Ширин Шафиева

Сны Ocimum Basilicum

© Шафиева Ш., 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Глава 1

Алтай

15–16 октября

Когда тётушку Хумар обнаружили мёртвой во дворе собственного дома, за убийство был арестован её сын, но среди обитателей Кубинки немедленно разлетелся слух, будто бы Хумар на самом деле задушила виноградная лоза, оплетавшая тело старухи так крепко, что тем, кому приспичило высвободить его, пришлось поработать секатором. Тётушка Хумар была чопчи. Жила она в небольшом, но добротном двухэтажном особняке, который построила после ранней кончины мужа на деньги, заработанные целительством, да и сбережений имела немало – то золота для потенциальной невестки прикупит, то в шкатулку пачку долларов припрячет. Словом, у взрослого сына-бездельника были куда более веские мотивы для расправы с матерью, чем у виноградника (посаженного ещё покойным мужем Хумар во дворе их старой хибарки, на месте которой возвели новый дом). И всё же…

– Я там как раз проходил, за хлебом шёл, – кудрявый таксист Юсиф делился с друзьями в чайхане небывалыми впечатлениями. – Смотрю – ворота к ней во двор открыты, народ стоит, этот хыйяр[1] бегает туда-сюда, орёт. Я так сначала подумал, у него ломка опять, снова мать избивает. Ну и зашёл. Хумар-хала там на земле лежала, а я даже не заметил сначала, потому что, я вам говорю, вся она была в винограднике, только голова торчала наружу. И лицо, знаете, такого цвета, как этот… как его… его мастера наши тут используют всё время…

– Купорос? – подсказал Алтай.

– Ага, порос… – задумчиво повторил Юсиф. – В общем, как будто задушил её этот виноградник.

– Месть ряхмятли[2] мужа, не иначе, – заключил Алтай с иронией. – Я слышал, он её всегда недолюбливал. Но тот факт, что сынок – наркоман безработный, не облегчит дело его адвокату.

Остальные закивали, задумчиво разглядывая светлые костяшки домино, выложенные перед ними на столе. Алтай подумал, что костяшки похожи на маленькие белые шоколадки. В чайхане, к сожалению, к чаю подавали только сахар и твёрдую карамель, способную выкорчевать пломбы, поставленные даже самым добросовестным стоматологом. Воспоминания о временах, когда он ещё готов был с радостью жевать эти противные конфеты, когда не было реставраций в игрушечных молочных зубах, потянули за собой другие, такие древние, что Алтай не мог понять, настоящие они, или это ему приснилось, или он сам придумал, что это ему приснилось, а оно и не снилось вовсе – сны свои он помнил плохо, с тех самых пор, как сходил в армию – и вот он уже сидит и, перестав следить за партией, вспоминает, как однажды в детстве бабушка отвела его к Хумар.

Итак, тётушка Хумар была известная на всю Кубинку – да что там, на весь Баку! – чопчи. Это значит, она зарабатывала на жизнь тем, что выдувала из хворых детей, приведённых к ней отчаявшимися родственниками, комки застрявшего в носоглотках сора – процедура с точки зрения отоларингологии вполне эффективная, но отнюдь не гигиеничная; а также «закрывала место чопа», что с точки зрения отоларингологии и здравого смысла – шарлатанство и выманивание денег у простаков. Пыл, с которым Хумар отдавалась делу, позволял ей извлечь из детских ртов иногда даже то, чего они туда вовсе и не клали, но всегда – что-нибудь сообразно сезону: ранней осенью – ошмётки яблок, поздней – комки гранатовых семян, а иногда даже тщательно пережёванные куриные кости. Клиентов на её сомнительные услуги находилось немало. Видимо, потому, что многим легче притащить ребёнка к целителю, чем следить, чтобы он не тянул в рот всякую гадость.

Однажды, когда четырёхлетнего Алтая необъяснимым образом настигли высокая температура и понос (а всех остальных в семье – не настигли), бабушка, распознав симптомы, отвела ребёнка к Хумар. Так и сказала, крепко взяв угрюмого Алтая за руку: «Сейчас пойдём к Хумар». Что такое «Хумар», мальчик не знал, однако слово его напугало. По дороге он дрожал и представлял себе разные ужасы, но Хумар оказалась всего лишь неопрятного вида женщиной с могучими волосатыми руками, торчавшими из цветастого сарафана так голо и вызывающе, словно говорили: «Вот, глядите, мы ничего не прячем в рукавах, и всё, что вылетит из вашего рта – настоящее». Этими самыми руками она принялась нещадно массировать горло Алтая, и это уже вывело его из терпения к тому моменту, когда она наклонилась, чтобы хорошенько дунуть ему в нос. Дело осложнилось запахом, а пахло от Хумар как от замоченной на ночь в раковине кастрюли из-под супа, и Алтай, до того дня считавшийся лёгким, спокойным ребёнком, вдруг со всего размаха пнул её ножкой в мясистую коленную чашечку и сбежал. Потом, у настоящего врача, выяснилось – в горле у него ничего не застряло, на самом деле он подхватил какую-то инфекцию, потому что бабушка кормила его немытым тутом с дерева…

Тема разговора не исчерпала себя и к полуночи, что неудивительно: поножовщина и странные происшествия с наркоманами на Кубинке – дело обычное, но вот растения-убийцы могли вдохнуть новую жизнь в криминальные хроники этой старой части города. Когда большинству участников собрания начали звонить возмущённые жёны, обсуждение пришлось прервать, и все поспешили по домам. Подняв воротник куртки и низко опустив голову (иначе холодный ветер дул в лицо, и можно было упасть в темноте в какую-нибудь яму), Алтай шёл домой и лицемерно радовался, что не женат и некому названивать ему на встречи с друзьями. Он жил в самом конце извилистого тупика, зажатого между осыпающимися до обнажённого камня одноэтажными домишками. При взгляде на эти строения посторонний наблюдатель мог бы вообразить, что в них живут очень бедные люди, но ошибся бы в большинстве случаев. Жители Кубинки были, скорее, упрямыми.

На подходе к дому Алтая встретило одно из прямых свидетельств этого упрямства: соседское мусорное ведро, перевёрнутое кошками, и содержимое ведра, разбросанное чуть ли не по всему переулку. Соседи и представители кубинской популяции кошачьих вели долгую бескровную войну, в которой главным оружием была непреклонная воля. Каждый день люди выставляли ведро, и каждую ночь кошки его опрокидывали. Никто и не думал найти для ведра другое место или хотя бы купить новое – с крышкой. Так и жили.

Ключ поворачивался туго, Алтай подумал, что пора бы сменить замок, да ещё и дверь покрасить – каждый, кто приходил к нему, считал своим долгом отколупать немного краски, из-за чего на железной двери образовалось ржавое пятно в виде птицы с пышным хохолком и раскинутыми крыльями, которую Алтай подсознательно определил для себя как феникса.

Дом встретил привычной сыростью, запахом прогнивших досок пола, а в холодильнике мертвецом в морге застыл позавчерашний обед. От голода у Алтая кружилась голова, но он всё равно долго стоял во дворе, страдал от грязного ветра и курил. Над ним угрожающе раскачивалась и роняла перекрученные высохшие листья старая шелковица. Виноградник-душитель, ну надо же… Жаль, он этого не видел.

Обезвреженный на неприкосновенное время, отведённое встрече с друзьями, телефон, оказавшись дома, самостоятельно присосался к сети Wi-Fi и начал исторгать из себя оповещения. Всем Алтай был нужен, всем, кто не был нужен ему. Пятнадцать сообщений от Анастасии, или «Нюсики», как она любовно саму себя называла. Первые шесть заканчивались многоточиями, с каждым разом точек всё прибывало и прибывало, а последнее охранялось частоколами из восклицательных знаков и злыми собаками – её коронное «Тебе совсем на Нюсики плевать?!!!!!@@@». «Спокойной ночи, милая», – написал Алтай, надеясь, что этого будет достаточно. В ответ Нюсики послала ему пикантное селфи в ночной сорочке на фоне рваных грязноватых обоев.

«Завтра будет очередной тяжёлый день, нужно лечь пораньше», – сказал себе Алтай, но ещё пару часов смотрел смешные ролики на Youtube, пока не заболели нестерпимо глаза. Только тогда он заполз под одеяло, укрывшись почти с головой, и уснул, убаюканный звуками крысиной возни под полом. В шесть утра, как и следовало ожидать, он проснулся совершенно разбитым, заткнул будильник и вывалился из кровати на пол в узкой комнате, похожей на могилу.

Всё шло не так. Стоял до странного холодный и дождливый октябрь, ветер посбивал с деревьев высохшие летом на жаре листья, превратив маленький двор его дома в одну большую постель для бродячих котов – Алтаю недосуг было разгребать всю эту растительную ветошь, и она толстым слоем устилала плитку пола, как в лесу, – да ещё этот непомерно амбициозный, масштабный проект… Детище, о котором он так мечтал, но которое оказалось крикливее, грязнее и прожорливее, чем ожидалось, и из-за которого Алтаю придётся теперь ездить по всей стране, терпя выходки четырнадцати неуравновешенных субъектов, каждый из которых уже возомнил себя звездой, и тупость своих собственных работников. А за день до съёмок первого эпизода во сне ему явилась покойная мать и предостерегла, но от чего именно – он, как обычно, не запомнил.

В семь ему предстояло выехать в Атешгях, где проходил второй день съёмок придуманной и продюсируемой Алтаем передачи под бесхитростным названием «В поисках сокровищ». Первый выпуск отсняли во Дворце Ширваншахов, чтобы зрители могли познакомиться с героями, отобранными для участия в игре. Отбирал их лично Алтай; ох, сколько же фриков пришло на кастинг, многие мечтали получить сто тысяч манатов, но ещё сильнее им хотелось засветиться на телевидении. Идея реалити-шоу была не бог весть как свежа, но для отечественного телевидения передача получилась достаточно внушительной, к тому же она поддерживала идею развития внутреннего туризма. Две команды отправились в увлекательный квест по стране, кое-как разгадав зашифрованные подсказки, которые сам Алтай считал унизительно примитивными. Иногда Алтаю казалось, что, пробивая этот проект, он постарел лет на десять – примерно столько времени пришлось провести в МЧС, Министерствах культуры, экологии и прочих, не говоря уже о переговорах со спонсорами. Самый главный из них пожаловал Алтаю семизначную сумму, первую часть которой должны были перевести на его рабочий счёт со дня на день.

Торопливо наглотавшись холодного чая, покрытого мутной плёнкой, словно болото ряской, Алтай обыскал сам себя, проверяя, не забыл ли чего важного, пятью взмахами щётки пригладил ненавистные, слишком непокорные волосы и выбежал навстречу злому миру, полному утомительной творческой работы.

Когда он сел в машину и уже собирался повернуть ключ зажигания, ему позвонила Нюсики.

– Доброе утро, малыш, – угрожающе произнесла она.

– Привет, – ответил Алтай, совершая попытки пристегнуться.

– Ты приедешь за своей Нюсики, да?

«О, чёрт, совсем забыл, ещё же надо за ней заехать», – ужаснулся Алтай и ответил:

– Да, конечно. Только мне надо сначала Меджида забрать.

– Не поняла?! Он что, не со съёмочной командой едет?! Чё он вдруг с тобой намылился? – Когда это не требовалось, Нюсики могла проявлять некоторую сообразительность.

– Ну, я его друг, а кое-кто из операторов его раздражает. Всё, буду у тебя через двадцать минут. – Прежде, чем Нюсики успела додуматься до ещё каких-нибудь каверзных вопросов, Алтай прервал звонок и тут же набрал номер Меджида. Пришлось до упора звонить дважды – его друг и по совместительству режиссёр передачи накануне пил и, возможно, забыл проснуться.

– Доброе утро, малыш, – передразнивая Нюсики, поприветствовал Алтай кряхтящего друга. – Ты мне очень нужен сейчас.

– Сейчас я сам себе не нужен, – возразил Меджид.

– Давай одевайся быстро. Я за тобой заеду.

– Я же с ребятами еду.

– Со мной увязалась эта. И мы останемся наедине на целый час. Ты представляешь, в каком состоянии я туда доеду? Если доеду вообще, а могу и разбиться по дороге.

Меджид был очень хорошим другом, к тому же сильно недолюбливал Нюсики, поэтому начал собираться быстро, как на войну.

Таким образом, Анастасии пришлось довольствоваться местом позади режиссёра, откуда она через салонное зеркало попыталась сыграть со своим возлюбленным в волнующую игру взглядов, но Алтай подвинул своё сиденье так, чтобы в поле её зрения попадал только его иссечённый тонкими морщинами лоб.

Подъезжая к храму, Алтай немного заблудился, свернул не в ту сторону и очутился на дороге, по одну сторону которой возвышались белые цистерны, словно принадлежавшие другому миру, где люди были по пять метров ростом. Нюсики тут же начала выговаривать ему за рассеянность, но именно в этот момент Меджид вспомнил забавный случай, произошедший с ним вчера, и заглушил бурчание с заднего сиденья.

Съёмочная команда, за исключением операторов и координаторов, сопровождавших участников шоу, собралась во дворе. Завидев приближающегося Алтая, все до единого повернули головы, напомнив ему стаю мелких животных, высматривающих хищника. Неподалёку от них с самым суровым и внушительным видом переминались с ног на ноги полицейские, пришедшие, видимо, проследить за тем, чтобы исторический памятник не пострадал во время съёмок. Или на случай, если игроки решат поубивать друг друга.

Меджид уже успел отжать у кого-то стаканчик кофе и опорожнял его в сторонке с видом человека, намеревающегося насладиться жизнью несмотря ни на что. Цокая неуместными в этом диком месте каблуками, к Алтаю подбежала Тарана, одна из ведущих шоу (да, ведущих было двое: мужчина – чтобы их не заподозрили в эксплуатации женской сексуальности, и грудастая брюнеточка Тарана – чтобы эксплуатировать эту самую женскую сексуальность).

– Алта-а-ай? Джаным, мы тебя тут все ждём, а я – особенно! – последние три слова она томно выдохнула, да так и осталась с приоткрытым распухшим ртом, напоминавшим Алтаю зад самки павиана в брачный период.

– Ты уверена, что сможешь скакать в этом по скале?

– Ты это про что?

– Обувь свою поменяй, – пояснил Алтай. – Здесь не Торговая, на копытах могут ходить только коровы и бараны.

Нюсики заулыбалась, ехидно щурясь на Тарану, но ведущая не заметила сигналов, ведь ей даже в голову не приходило, что между таким мужчиной, как Алтай, и его помощницей может что-то быть. Как не приходило ей в голову и то, что Алтай с ней сейчас не шутил, а был, напротив, раздражён. Если бы она знала его получше, то поняла бы это, когда он применил единственный известный ему метод отгородиться от неприятного собеседника – закурил, и сигарета воздвигла плотную ядовитую стену между ним и Тараной, которая пыталась сказать что-то в своё оправдание. Дым поглотил её слова, которыми она в очередной раз стремилась дать понять, что не против завести с ним роман.

– Мы снимаем передачу о путешествиях и выживании. Деревенский гламур, Тарана, оставь, пожалуйста, для других программ, – сказал Алтай, пропустив мимо ушей все намёки ведущей.

– Что эта сучка себе позволяет?! – зашипела Нюсики, едва разобиженная Тарана отошла. – Прямо при мне!

– А что – ты? – Искушение задать этот вопрос было слишком велико, хотя последствия были Алтаю известны.

Покрывшись малиновыми пятнами, Нюсики гордо уединилась в углу двора и начала делать селфи, призванные во что бы то ни стало доказать Алтаю, что она – Богиня.

Алтай обошёл по периметру храмовый комплекс, заглянул в каждую тёмную комнату, удостоверился, что помощники правильно подготовили всё для квеста, а актёры имеют должный вид и находятся на своих местах, и позвонил ассистенту, сопровождавшему игроков. Тот сообщил, что в Амираджанах на одну из команд напала стая диких собак, и, хотя это не было предусмотрено сюжетом, но, несомненно, добавило драйва готовящемуся выпуску (а бездомным зверюшкам – нежелательной славы).

– Никто из собак не пострадал, надеюсь? – спросил Алтай.

– Вроде нет, они просто отогнали их… Хотя Фархад этот е…нутый нашёл там какую-то железяку, хотел их… остальные его тормознули.

– Вот сука. Хорошо бы его пораньше выперли. Ладно, у нас всё готово, пусть не копошатся там.

Заскучав, Алтай достал ещё одну сигарету. Затем похлопал себя по карманам и обнаружил, что его зажигалка пропала. Недолго думая, он решил прикурить от священного огня, который нервно дёргался в центре каменного постамента. Папка со сценарием всегда была у него с собой, Алтай вытянул из неё лист бумаги, свернул тугой трубочкой и, улучив момент, сунул в огонь, но внезапный порыв ветра заставил языки пламени резко сменить направление, и Алтай, вскрикнув, отдёрнул обожжённую руку. Все вытаращились на него, а Нюсики с озабоченным видом поспешила, широко расставляя ноги, в его сторону.

– О-о, блин, любимый, милый мой, как ты так? – запричитала она, скрюченными пухлыми пальцами царапая пустое пространство там, где мгновение назад была его рука. – Дай посмотреть! Надо спиртом помазать!

– А ты всегда с собой спирт носишь, да? – сквозь стиснутые зубы спросил Алтай, подняв руку на высоту, недосягаемую для неё. – Я почему-то не удивлён.

– Дай посмотреть! Ты что, идиот?! Ты обязан дать Нюсики поухаживать за тобой! Я же твоя девушка!

– Мы неделю назад расстались, – напомнил ей Алтай.

– Это твой очередной закидон, – с умилением возразила Нюсики, словно речь шла о ребёнке, склонном устраивать дурацкие розыгрыши, к которым все уже привыкли. – Я же знаю, ты не имел это в виду. Нюсики навсегда в твоём сердце. Мы будем работать над нашими отношениями, вместе мы всё преодолеем!

На счастье Алтая в эту секунду ему доложили, что одна из команд прибыла на место, все засуетились, и это дало возможность, напустив на себя деловой вид, убежать прочь.

Он часто задавался вопросом: кто же в их с Нюсики бессмысленно-мучительной связи жертва, а кто – негодяй. Она налетела на Алтая, когда он, будучи свободным мужчиной слегка за тридцать, находился в состоянии дуализма, как какой-нибудь квантовый объект – одновременно хотел и жениться (обустроить уютный быт, обрасти детьми, кошками, собаками и комнатными растениями), и необременительно развлекаться со множеством весёлых красоток. Последнее с Нюсики не удалось, так как определение необременительной весёлой красотки ей не подходило, ну а для того, чтобы жениться на ней, требовались «слабоумие и отвага». Познакомились они банально: как-то раз Нюсики зашла на работу к своей подруге, в ту пору выполнявшей обязанности помощницы Алтая, и там увидела его, казавшегося таким успешным и уверенным в себе. Подобно психопатам, для которых чувство страха – неведомое и непостижимое понятие, она не имела даже отдалённого представления о стыде, поэтому в тот же день нашла его в Facebook и написала сообщение с предложением познакомиться. Как и любой нормальный мужчина в похожей ситуации, Алтай не посмел отказаться, тем более что на фотографиях времён прошедшей юности, когда лень и пристрастие к алкоголю и нездоровой пище ещё не сыграли свою роковую роль, Нюсики выглядела довольно неплохо. Они разговорились, Нюсики выяснила, что Алтай любит виски.

На следующий вечер она ввалилась к нему в офис с большой дешёвой бутылкой из ближайшего супермаркета. На её голове красовался чёрный парик, нахлобученный с целью продемонстрировать, какая Нюсики во всех отношениях неординарная девушка. А чтобы Алтаю сразу стало понятно, что она серьёзный и надёжный товарищ, а не просто «ну очень красивая тёлка», Нюсики предложила ему пить на спор. Напиваться Алтай совсем не любил, но отчего-то постеснялся отказаться и вскоре растёкся безвольной лужицей по собственному рабочему столу, с ужасом наблюдая за тем, как Нюсики глотает виски, кажется, прямо вместе с бокалами. Во всяком случае, свой бокал она засовывала так глубоко в глотку, плотно обхватывая кривоватыми губами, что он исчезал почти полностью. Парик съехал набок, создавая иллюзию, будто с Нюсики содрали скальп, она предложила показать Алтаю татуировку, явно спрятанную под одеждой. Тут Алтай вспомнил, что ему утром нужно быть в аэропорту, вызвал трезвого водителя и совершил тактическое отступление. Вскоре он совершенно забыл о Нюсики, тем более что на следующий день самолёт (который не был просто спасительной выдумкой) унёс его в далёкую, ещё более жаркую, чем Азербайджан, страну. Алтаю было невдомёк, что на не избалованную достойными знакомствами Нюсики он, со своими аристократичными манерами, гладкой речью, приятной внешностью, а, главное, душераздирающей историей жизни, произвёл неизгладимое впечатление, и мысленно она уже обставляла разнообразной бытовой техникой их будущую совместную квартиру и вываливала в Instagram их общие шикарные снимки. Над головой беспечно веселившегося за границей Алтая закручивалась зловещая спираль чёрных туч. Молния ударила уже по возвращении в Баку. При помощи всевозможных ухищрений, обмана и жалостливых рассказов о том, что её немощной старухе-матери (жовиальной, крепко сбитой женщине лет пятидесяти, любительнице пива и караоке) нечего есть, Нюсики выжила свою подругу с работы, и та написала Алтаю, что она вынуждена его немедленно покинуть, но очень рекомендует Анастасию на замену. С тех пор Нюсики при своём начальнике играла роль секретарши, курьера, немного уборщицы и младшего менеджера, себя же она важно именовала «партнёром».

Спустя месяц Анастасия, которую Алтай иногда брал с собой на рабочие встречи, но ни разу не сводил на обычное свидание, начала представляться всем, как его невеста. В конце концов, он узнал об этом, и в ходе устроенного им грандиозного скандала прозвучала клятва никогда, ни при каких обстоятельствах не жениться на подобной особе. Нюсики ревела и кричала в ответ, взывая к его совести, но не добилась ни сочувствия, ни даже формального извинения. Три дня она ходила на работу с выражением лица, вызывавшим раздражение не только у Алтая, но и у остальных в офисе, огрызалась на сотрудников и материлась, а на четвёртый день стала пугающе шёлковой. Она решила измениться, стать другим человеком и добиться любви Алтая, даже если для этого придётся отправить на заклание собственную мать.

С тех пор прошло два с половиной года. Нюсики и правда слегка изменилась, набрав с десяток килограммов (от переживаний, как она уверяла), объект её вожделения несколько раз официально разрывал их отношения (о чём незамедлительно сообщал всем общим знакомым), в открытую флиртовал с другими девушками, тщетно уповая на её гордость, увольнял Анастасию, но каждый раз она с достойным восхищения упорством приходила на работу и как ни в чём не бывало садилась за свой захламлённый бумагами и остатками еды стол, а девушкам Алтая писала гадкие письма, в которых обзывала их «шмоньками», разевающими рот на чужого без пяти минут мужа. На безымянном пальце её правой руки тусклым блеском намекало на силу их любви купленное в магазине бижутерии колечко. Близкие друзья и коллеги, наблюдавшие эту эпопею, посмеивались над Алтаем, сначала втихую, а затем, по мере нарастания нелепости происходящего, всё более и более открыто. На расспросы Алтай отвечал, что «не могу же я прогнать её из офиса пинками», что «каждый раз видя эти слёзы, мне становится её жалко», и главным аргументом: «помрут с мамашей от голода».

И они так ни разу и не сходили на свидание.

Каждая команда состояла из семи человек. Денег им не дали, лишь некоторое количество провизии, мобильные телефоны отобрали, что для большинства оказалось обстоятельством весьма болезненным. Первыми в Атешгях прибыли «Апшеронские Тигры», им посчастливилось остановить пустой грузовик, направлявшийся прямо в центр Сураханов. Лидер их быстро проявил себя – его звали Денис, и был он молодым, бородатым любителем путешествий и приключений, о чём вёл довольно популярный среди соотечественников блог в Instagram. Рассказывая о себе в первом выпуске, он упомянул работу на нефтяной платформе и заявил, что мечта его жизни – создать собственную передачу о путешествиях.

– Только деньги зря потратишь, – сказала за первым совместным обедом Самира – официальная красавица команды. – Кому надо смотреть про путешествия, посмотрят на российских каналах. Нашим зрителям одно интересно: как манысы[3] друг другу волосы выдирают в прямом эфире.

Возможно, она знала, о чём говорит, поскольку давно уже увязла в зловонном болоте шоу-бизнеса (типа-шоу-вроде-как-бизнеса), постоянно участвуя в конкурсах красоты, конкурсах моделей и тому подобных культурных мероприятиях, всеми силами стараясь обратить на себя внимание самых завидных женихов страны и подобрать себе мужчину с идеальным балансом богатства, глупости и смазливости. На смазливых пока не везло, но Самире минуло всего двадцать три года, так что отчаиваться было рано.

– А я считаю, что такие начинания нужно поддерживать, – пропищал миниатюрный, бледный Башир с неизменно приятной интонацией. Этот персонаж был настолько не похож на тех, кто обычно приходит на кастинги реалити-шоу, что Алтай и его редакторы взяли его в передачу – от неожиданности. Уж очень нестандартным он им показался.

– Возможно, чтобы появился спрос, нужно создать предложение, – наставительно прибавил он. – Мы – цвет молодёжи, и должны воспитывать народ.

Денис обвёл мрачным взглядом из-под суровых кустистых бровей упомянутый «цвет»: Самира выпячивала губы перед зеркалом, рефлекторно нажимая на него большим пальцем (невозможность делать селфи в течение двух дней слегка пошатнула её психику); Эльнур, молодой человек с лицом императора Тиберия и взглядом рыбы, пялился на неё и случайно укусил себя за пальцы, которыми держал бутерброд; пухлая Егяна, ссутулившись, кидала в рот кусочки огурца с виноватым видом, словно стыдясь, что столько народу начнёт осуждать её за излишне здоровый аппетит. Были там ещё две девушки – похожая на ощипанную деревенскую курицу Улдуз (сплошь упитанные мышцы, покрытые пупырчатой смуглой кожей) и Лейла, психолог и лесбиянка (впрочем, момент, где она рассказывала об этой пикантной детали своей жизни, из выпуска вырезали, чтобы не травмировать нежную психику консервативно настроенных телезрителей).

– Кажется, кто-то тут токсичный, – сказала последняя, неприязненно покосившись на Самиру. Лейла прекрасно понимала, что создателям передачи нужны скандалы и интриги, и великодушно решила предоставить им необходимое.

– Зато красивая, – рявкнула Самира, вспыхнув. – А не похожа на мужика или гусеницу!

Егяна чуть не заплакала и отложила кусочек огурца в сторону.

В кельях, окружавших алтарь со священным огнём, ждали актёры и испытания, пройдя которые, участники должны были получить ключевые слова, указывающие на следующее направление. Если бы одной из команд не удалось раздобыть достаточно подсказок, им пришлось бы голосованием выгнать одного человека, и только тогда они могли получить координаты следующей локации. Дальнейшую судьбу изгнанника решали телезрители. В случае, если СМС-голосование проходило не в его пользу, он покидал передачу навсегда. Если бы вдруг зрителям вздумалось спасти отщепенца, тот получал право (но не обязанность) вышвырнуть любого другого члена команды на своё усмотрение. Такая система была призвана обеспечить игре нужный психологический накал, а Алтаю и другим создателям передачи – тридцать процентов дохода от всех СМС.

Когда появилась вторая команда, «Непобедимые», на которую напали собаки, первая уже набрала нужное количество подсказок и совещалась в единственной комнате на втором этаже. Со своим заданием не справились Улдуз и Егяна, и теперь Самира (она не только разгромила актёра-противника, но и ухитрилась за то короткое время, что они стояли друг перед другом, разбить ему сердце) поглядывала на них с презрением.

Мужской состав «Непобедимых» – названия для команд игроки придумали сами – больше грызся, чем стремился к победе. Неуравновешенный Фархад, тот, что был готов отбиваться от собак куском железа, боролся за лидерство с Шаином – эрудитом и завсегдатаем всевозможных интеллектуальных игр, смахивающим лицом на сову (не хрустальную, увы). Оба отличались спортивностью и склонностью к скандалам, и Алтай радовался, что они оказались вместе – это сочетание было таким же удачным, как сошедшиеся в плей-офф футбольные команды Гондураса и Сальвадора в 1969 году. Двое других пока никак не проявляли себя – паренёк по имени Гасан из бедной многодетной семьи, которому деньги нужны были для учёбы за границей, и Чингиз, на кастинге зацепивший ногой шнур и поваливший часть аппаратуры в студии. Что же касается прекрасной половины человечества, то её у «Непобедимых» представляли Зара – начинающая актриса и модель, чьё карьерное продвижение сильно затруднялось её феминистическим настроем и высокими моральными принципами, Валида – жизнерадостная девчонка двадцати лет, заметная даже издалека благодаря синим и розовым дредам, и Мари, полное имя и национальность которой остались тайной даже для организаторов игры – вся она была сплошной загадкой, густо подводила глаза сурьмой, а губы красила карминно-красной помадой, что, как ни странно, очень ей шло.

– У нас там ЧП, – пропыхтел Меджид, подбегая к Алтаю, – тот вышел за пределы храмового комплекса и со скучающим видом разгуливал по пустынной площади. – Этот Фархад теперь подрался с актёром.

– В самом деле? – заинтересовался Алтай. – Крови много было?

– Да какая там кровь! – с досадой ответил Меджид. – Пихали друг друга, орали, и всё. Но подсказку он добыл. Мы засчитали.

– Ну правильно. Сегодня мне будет нужна информация о наших рейтингах.

Эта информация стоила больших денег, но Алтая, у которого в кармане лежал контракт на два миллиона долларов, расходы не страшили.

Вечером, после показа второго эпизода, выяснилось, что рейтинг передачи достиг семидесяти процентов. Алтаю захотелось поделиться радостью такого успеха, и он пригласил в ресторан Меджида, Тарану – предмет амурных грёз режиссёра, второго ведущего (из вежливости, хотя его никто не любил) и Анастасию, всё-таки худо-бедно помогавшую Алтаю добиваться своего.

На самом деле он испытывал такой душевный подъём, что с удовольствием позвал бы всю съёмочную команду, до последнего безымянного ассистента, но ресторанов, способных вместить компанию такого размера, у него на примете не было, да и значительная часть работников сейчас болталась где-то на пустошах между Апшероном и Сиазанью, ведя съёмку. Поэтому отмечать отправились малым – и довольно странным – составом.

Нюсики принарядилась, надев свою лучшую кофточку из синтетического гипюра с соблазнительно просвечивающим сквозь неё щедро украшенным бантиками бюстгальтером, и, довольная, уселась-таки на переднее сиденье рядом с Алтаем. Тот предавался мечтам:

– Это будет моя лучшая передача. Думаю, я на ней очень хорошо заработаю. Вот так. Стану на шаг ближе к своей мечте.

А мечтал он открыть свой собственный, посвящённый культуре канал на телевидении, который разительно отличался бы от прочего убожества. Там не будет лоснящихся от жира и дурного грима полуграмотных ведущих, ляпающих глупости в прямом эфире, не будет безвкусицы и уличных опросов, выставляющих народ кучкой невежественных болванов. Алтай обладал энергией и патриотизмом истинного реформатора, и это восхищало и одновременно изумляло Нюсики, которая никогда не пеклась ни о чьём благополучии, кроме своего собственного. И тем не менее, она, как полагается хорошей, любящей женщине, выказала свою поддержку:

– Ты такой молодец! Нюсики так гордится тобой! Ты долго к этому шёл! Нюсики всегда верила в тебя и помогала тебе!

Её настроение сильно испортилось, когда она увидела, что Алтай пригласил Тарану.

– Что эта прошманда здесь делает? – спросила она, с трудом удерживаясь от крика.

– Не говори так о ней, она ничего плохого тебе не сделала, – холодно ответил Алтай, а затем, смягчившись, сказал: – Я ради Меджида её позвал.

– Ну конечно, – саркастически протянула Нюсики и со свойственным ей видом человека, который знает все чужие грязные тайны, притворно посочувствовала: – Бедный Меджид, он не знает, что наша мисс Таранчик любит мужчин повыше ростом, и покрасивее… и побогаче.

Алтай представлялся ей настоящим финансовым воротилой. Однажды он даже расчувствовался и сделал ей довольно дорогой подарок на день рождения. Дома у своего любимого Нюсики не была ни разу, но по его скупым рассказам представляла себе роскошный особняк с собственным садом в центре города. В мечтах она перебиралась в этот дом женой и полноправной хозяйкой, стерев из памяти все воспоминания об однушке на окраине возле городского кладбища.

На последнее замечание Алтай ничего не ответил, в очередной раз притворившись, будто не догадывается, о чём говорит Нюсики, а она истолковала его молчание как подтверждение своим словам. В отместку она начала остервенело кокетничать с Ведущим № 2, хотя ей были противны его прилизанные чёрные волосы, и выщипанные брови, и блудливое выражение классически правильного лица. Никто никогда не спрашивал Ведущего № 2 о его сексуальной ориентации, но на всякий случай мужчины не здоровались с ним за руку.

Заказали водку. Меджид застонал, словно ему было в тягость бражничать вторую ночь подряд, но пил много и радостно, в отличие от Алтая, который произносил долгие, насыщенные сложноподчинёнными предложениями тосты, а водку отпивал мелкими глотками.

– Алтай джигалит![4] – восклицал Меджид в разгар застолья, игриво толкая в бок смущённую Тарану – она ничего алкогольного не пила. Зато Нюсики налегала и на водку, и на Ведущего № 2, надменно-тупое выражение лица которого никак не менялось, что бы за столом ни происходило.

– Пей нормально! Ты что, лимонад пьёшь?! – продолжал Меджид. Алтай только нежно улыбнулся. Утром ему нужен был свежий вид: он должен был зайти в NerGAL и подписать документы на перевод первой части денег.

Веселье, это унылое веселье тяжко работающих взрослых, у которых не осталось сил на захватывающие интриги и борьбу, веселье, о котором нечего потом рассказать, потому что всё, что оно оставляет – это похмелье и ощущение зря потраченного времени – шло своим чередом. Тарана пыталась есть кябаб ножом и вилкой в надежде, что её изящные манеры поразят Алтая, смеялась громко и слегка повизгивая, если он говорил что-то забавное, а половины тела Нюсики жили двумя отдельными жизнями: нижней она орудовала под столом, то пытаясь погладить ногу Алтая, то как будто нечаянно пиная Тарану коротким толстым каблуком. Верхняя часть тела Нюсики, включая её голову, была повёрнута к Ведущему № 2, который весь блестел от пота и усилий понять, какого чёрта он вообще здесь делает и что от него хочет эта «бухгалтерша» (так он определял про себя место Нюсики подле Алтая). Таким образом, весь их круглый стол напоминал посещённое не то шутниками, не то инопланетянами поле, где колосья растений уложены по часовой стрелке: Нюсики склонялась влево к Ведущему № 2, Ведущий № 2 – от ужаса и безысходности – к Меджиду, Меджид, всё более и более храбрый, пытался прильнуть к Таране, а её неумолимо кренило в сторону Алтая. И только Алтай, которому по логике кинематических законов их стола следовало нагибаться к Анастасии, сидел прямо и всё говорил и говорил, мало смущаясь тем, что его, кроме Тараны, никто не слушает, а Тарана и половины слов не понимала, тем более что в своих речах Алтай уже успел углубиться в историю древних веков. Его прервал истерический визг Ведущего № 2:

– Да от…сь ты от меня!!!

Нюсики, вся пунцовая, отпрянула от него и злобно ответила:

– Нах… ты мне нужен, возомнил тут из себя! – Она быстро пододвинулась к Алтаю, ухватила его под руку, склонила голову ему на плечо и начала упиваться ошеломлённым видом Тараны. Чтобы добить соперницу, она забрала стоявшую возле неё тарелку с соленьями и спрятала возле своего левого локтя. Соленья, как и Алтай, были для Тараны безвозвратно утрачены, и эта мысль грела Анастасию до конца вечера.

Когда заказали чай – было совсем поздно, они остались в ресторане последними посетителями – и за столом, наконец, воцарилась расслабленная тишина, Алтая вдруг что-то дёрнуло проверить почту.

Письмо от NerGAL повисло в самом верху списка, чёрное, жирное и непрочтённое. Алтай не ожидал от них посланий, и нехорошее предчувствие ударило его в горло ещё до того, как он открыл письмо.

«К сожалению, вопрос о спонсировании Вашего проекта откладывается на неопределённый срок. Бюджет текущего квартала израсходован, а в бюджете следующего квартала такие расходы не предусмотрены».

Алтай уставился на письмо. «Это что, какая-то глупая шутка?» «Они что, спутали меня с кем-то?» «У нас же официальный контракт!» Удивительно, как много мыслей могут прийти в голову одновременно. В моменты кризиса они поражают мозг ковровой бомбардировкой, не оставляя в нём ничего, кроме паники.

Впрочем, Алтай, привыкший полагаться на здравый смысл окружающих (подобно всем здравомыслящим) и на их порядочность (подобно всем честным людям), был уверен, что это не более чем недоразумение, временная заминка. Сумма для такой компании как NerGAL была ничтожной, не стоило ради неё позориться – всё равно что отобрать у ребёнка петушка на палочке и торжествовать по этому поводу.

По его отрешённому взгляду Нюсики поняла – случилось нечто неприятное. Она было сунулась носом в телефон, но Алтай резко убрал его в сторону и сказал:

– Я сколько раз тебя предупреждал, чтобы ты не лезла в мой телефон?!

Пару раз он нарочно оставлял его, не защищённым паролем, на видном месте без присмотра, зная, что Нюсики ни за что не упустит возможности прочитать его переписки. Он надеялся, что, уличив его в романтическом общении с другими девушками, она сама разорвет отношения, но Нюсики только устраивала скандалы, заканчивавшиеся рыданиями и обещаниями стать женщиной, достойной Алтая. Меджид смеялся и поддразнивал своего друга: «Это, наверное, настоящая любовь! Вот посмотришь: Анастасия – твоя судьба!» Алтай представлял себе такую судьбу и содрогался.

– Что случилось? Я же вижу, что какая-то херня случилась. Не скрывай ничего от своей Нюсики! Не смей, слышишь?!

– Потом расскажу, – процедил Алтай и попросил официанта принести счёт.

– Пошлите в караоке! – совсем повеселевший Меджид хотел продолжения.

– Завтра опять никакой будешь, – осадил его Алтай, стремительно мрачнея. – Выспись хотя бы один раз нормально.

Все поглядели на него с замешательством, а он надел куртку, давая понять, что празднование окончено.

– Что случилось? – шепнул Меджид, пока все собирались.

– Они отказались выдавать деньги.

– Что?! – Меджид очень громко и замысловато выругался.

Когда их развозили по домам, Алтай показал письмо Меджиду и Анастасии.

– И… что теперь будет? – растерянно спросила Нюсики. – Мы остановим передачу?

– Теоретически, я могу это сделать. Если хочу, чтобы больше ни одна телекомпания со мной не работала. – Алтай кусал себя за нижнюю губу, которая, не выдержав, лопнула по старому шраму и начала кровоточить.

– Это ты себя сглазил, – заявила Нюсики, разозлившись вдруг. – Не надо было заранее тут писаться от радости!

– Заткнись, – устало попросил Алтай. – А то как бы тебе не описаться, вон как налакалась. – Он не был любителем грубить девушкам, но иногда, в самые страшные моменты жизни, ярость заставляла его забывать обо всех принципах. С заднего сиденья послышались ожидаемые всхлипы. Алтай стиснул зубы, мечтая как можно скорее оказаться дома.

Темнота в доме показалась ему ещё более плотной, чем обычно. Зарываясь с головой в тонкое, местами начавшее рваться одеяло, Алтай подумал: «Наверное, не просто так мне мама приснилась. Ничего, завтра с утра я сам пойду к ним и поговорю лично. У меня на руках официально подписанный контракт. Это что-нибудь да значит».

Нюсики, засыпая (голова её приятно кружилась от водки), думала: «Когда происходит жопа, сразу становится видно хорошую, преданную женщину. Я докажу ему…» – и она заснула, а во сне увидела свадьбу Алтая, но не она была невестой, а почему-то её мать. Из-за этого всё следующее утро Нюсики бросалась на мать, ругая её последними словами, а та никак не могла понять, чем так насолила дочери.

Глава 2

Рейхан не шутит, говоря, что умеет летать. Это и правда даётся ей легко: слегка оттолкнуться от земли, зависнуть, затем взмахнуть руками – сущий пустяк, совсем не так, как плавать в воде, вода сопротивляется. Когда Рейхан летит вдоль городских улиц, ветви деревьев нежно бьют её по лицу. Иногда одного намерения взлететь недостаточно, и тогда она шагает из окон, прыгает с башен и обрывов, потому что ей ничего не стоит превратить падение в полёт. Главное в этом деле – убедиться, что ты действительно спишь. Иначе может выйти конфуз.

Стоя на покатом подоконнике, готовясь к прыжку, Рейхан строго напоминает себе, что она никак не может сейчас бодрствовать, поскольку на самом деле живёт в одноэтажном доме, стало быть, ей ничто не грозит. На всякий случай она просовывает руку сквозь оконное стекло, и стекло сначала упруго сопротивляется, словно сделано из мармелада, а затем исчезает.

Рейхан позволяет ногам соскользнуть с подоконника, но вместо ожидаемого короткого рывка, от которого желудок неприятно вздрагивает, как перед первым поцелуем или выступлением на публике, субстанция, заменяющая сновидениям воздух, подхватывает её невесомое тело огромными волнами, и Рейхан парит над городом, стараясь рассмотреть его во всех подробностях. Она пытается не дать эйфории захлестнуть себя, как случилось в самый первый раз, когда от перевозбуждения она проснулась через пару секунд после начала самого интересного.

С высоты человечьего полёта город очень красив – все эти типичные для подобных городов черепичные крыши, маленькие площади, кривые улочки. И вдруг Рейхан чувствует это. Это почти никогда не накатывает на неё вне сновидений, а в сновидениях сопровождает такие банальные события, что Рейхан не знает, что и думать. Если бы это можно было описать словами, то она назвала бы его «Предвидением Великих Перемен». Чаще всего оно посещает Рейхан почему-то в бессюжетных снах, где она отправляется в кафе или на прогулку, но интуиция так и заходится криком, словно в конце обыденного пути ждёт величайшее сокровище в жизни. Проснувшись, Рейхан со смутной надеждой повторяет свои перемещения из сновидений в реальности, но ничего не происходит.

А сейчас это велит ей приземлиться на одной из укромных площадей. На площади толпятся тени. Рейхан до сих пор не уверена: эти люди в сновидениях – реальны ли они, спят ли они так же, как и она, переносясь при этом в некое общее виртуальное пространство, или они – всего лишь декорации в её собственном театре? Вторая версия кажется ей более правдоподобной, потому что, когда Рейхан пытается поговорить с ними или взаимодействовать любым образом, эти существа ведут себя подобно персонажам компьютерной игры: набор их действий ограничен, а черты лиц – схематичны.

Рейхан оглядывает площадь. «Я – Рейхан, меня зовут Рейхан, – повторяет она не то вслух, не то мысленно (сейчас это – одно и то же), – мне почти тридцать лет, и я чрезвычайно умна и хороша собой. Да».

Первые этажи домов – сплошь аквариумы витрин, в одной из них Рейхан замечает большое старинное зеркало. Зеркала – редкий реквизит в сновидениях, и почти никогда не выполняют своих прямых обязанностей. Однажды Рейхан читала в интернете историю: во сне человек посмотрелся в зеркало, и увиденное так напугало его, что он больше никогда не смог заснуть. Это, скорее всего, выдумки. Но, тем не менее, общее мнение сновидцев таково: никогда не глядись в зеркало.

Рейхан идёт к зеркалу.

Сначала она видит в нём себя, и выглядит как обычно, лишь несколько красивее, как будто смотрит на себя глазами сильно влюблённого мужчины – длинные, буйно вьющиеся волосы цвета меди не спутаны, как обычно, а лежат аккуратными локонами, небольшой рот ярче, губы словно искусаны, смягчённая линия подбородка, в жизни тяжеловатого, придающего её лицу непреклонный вид. Демонстративно пожимая плечами, Рейхан собирается отвернуться от зеркала, но изображение в нём начинает меняться, открывая её глазам высокую фигуру на фоне неспокойного пламени. Фигура выдыхает дым, тонкая нить его змеёй выползает из зеркала и лезет в нос. Неожиданно Рейхан начинает кашлять и делает заметку у себя в голове: во сне сигаретный дым не менее гадкий, чем наяву.

– Эй ты! – кричит она, и фигура подходит ближе к зеркалу. – Ты в моём сне, давай туши свою никотиновую палочку, или, клянусь, я превращу её в римскую свечу!

Теперь персонаж с сигаретой совсем близко, и Рейхан пытается разглядеть его, но сосредоточенность стремительно покидает её. Широкие плечи, золотистые блики на пушистых каштановых волосах, вот и всё, что она успевает заметить. И его вопрос – «А что такое римская свеча?», прежде чем она выплывает к яркому свету.

Глава 3

Ом, поклонение почитаемому Ганеше.

Благополучие! В эру почитаемого царя Викрамадитьи для почитаемого огня портал построен.

Странствующий аскет Канчангир отшельник. Махадевы Котешвары, Рамадаты житель.

Восьмой день тёмной половины асоджа 1866 года.

Надпись на центральном алтаре храма Атешгях

Рейхан

17 октября

Кровать была поставлена у окна так хитро, что восходящее солнце будило Рейхан нежным розовым светом, падавшим прямо на лицо. Никаких тревожных сигналов с прикроватной тумбочки, никаких блужданий зимой во тьме. В пасмурную погоду она позволяла себе подольше оставаться в мире сновидений, к счастью, род её занятий не предполагал чёткого распорядка дня. Рейхан сунула ноги в тёплые домашние сапожки – отчего-то в этом году их смена наступила рано, если так будет продолжаться, то скоро придётся спрятать туфли и достать сапоги и ботинки – выбралась из постели, стараясь не разбудить дремлющего кота, пошла в кухню и поставила чайник на огонь. Пока он нагревался, Рейхан большой метлой собирала в кучу опавшие листья. Благодаря этому простому упражнению сонное оцепенение уступило место привычной бодрости, и она в своё удовольствие гоняла листья по двору, пока из распахнутого окна не донеслись первые посвисты чайника.

Некоторое время Рейхан разглядывала пучки трав и банки со специями, раздумывая, каким напитком ей хочется начать день, и пришла к выводу, что промозглым утром чай с имбирём, мёдом и лимоном будет к месту. Нарезая свежий имбирный корень, она думала о своём сне, а точнее, о персонаже, которого повстречала. Он был грустным, и, хотя Рейхан давно уже вышла из того возраста, когда грустные мужчины казались ей привлекательными (опыт научил её, что печальный образ – либо маска, скрывающая душевную пустоту и отсутствие чувства юмора, либо приманка, вроде червяка, на которую ловят сердобольных женщин), этот вызывал что-то вроде желания позаботиться о нём. Рейхан залила ломтики имбиря и лимона кипятком, бросила в заварной чайник – тёмно-оранжевый, толстобокий, радушный – щепотку красного перца, и, пока всё настаивалось, подробно записала свой сон в дневник. В тексте, обычно документально сухом, на этот раз сквозило странное сожаление. Но, помешивая мёд в чашке с чаем (девять кругов по часовой стрелке и стандартный утренний заговор на удачу и вдохновение), Рейхан совсем забыла свои ночные приключения, к тому же проснулся кот, потребовал завтрак, и новый день помчался галопом.

Главная клиентка ожидалась в девять утра. Она никогда не опаздывала, ведь была настоящей бизнес-леди. И если вторая часть слова вызывала у Рейхан определённые сомнения, то первая соответствовала действительности в полной мере, потому что Ясмин (для всех, кроме Рейхан, которая сама устанавливала правила, – Ясмин ханум) владела крупнейшей в городе сетью салонов красоты (или «эстетических клиник», как она любила их называть); главный филиал она открыла на деньги своего богатого мужа, но его успех и расширение до сети были уже её личной заслугой.

К девяти часам Рейхан заварила зелёный чай с жасмином – другого Ясмин не признавала, утверждая, что цветок, в честь которого её назвали, превращает горькое болотное пойло в божественный нектар, и Рейхан всегда находила эту своеобразную аутофагию забавной.

– Я опять себе чуть все ноги не переломала, – пожаловалась Ясмин вместо приветствия и, схватив Рейхан за затылок, страстно поцеловала её чуть ли не в губы. – Нет, серьёзно-э, ты почему в нормальном месте себе квартиру не возьмёшь? У вас здесь даже припарковаться негде. – Подобно всем людям, никогда не испытывавшим ни малейшего стеснения в средствах, Ясмин была горазда задавать нетактичные вопросы вроде: «А чего ты в отпуск никуда не едешь? Езжай в Париж, там клёво-э» и задавала такие вопросы всем подряд, даже своим собственным работницам, хотя прекрасно знала, сколько они получают. Может быть, ослеплённая достатком, Ясмин считала, что у всех мужья – миллионеры, а в салоне они работают исключительно из любви к красоте и созиданию.

– У меня свой дом с садом почти в самом центре города, – одним точным пинком Рейхан пресекла очередную попытку кота познакомиться с прекрасным миром за пределами дома и впустила посетительницу. – Мне нравится.

– К тебе по этим дорогам и лестницам пока допрёшь, ещё и на каблуках, сто раз упадёшь.

– Только отважным и непоколебимым покоряется путь ко мне, – усмехнулась Рейхан. – Если человек не в силах преодолеть дырявый асфальт и разбитые ступени ради изменений в жизни… значит, пусть остаётся там, где есть…

Ясмин уже не слушала её. Пройдя в процедурную комнату, она улеглась на массажный стол, вдруг напомнив Рейхан добровольца на капище. По её лицу скользили косые лучи света, пробивавшие себе дорогу от окна к полу сквозь взвесь магической мерцающей пыльцы и воздуха. (На самом деле пыль по комнате летала самая обыкновенная, бакинская, строительная, но в доме Рейхан всё в глазах её гостей приобретало таинственный и волшебный вид.)

Как ни странно, Ясмин была одной из самых простых клиенток Рейхан. Трудности, сопровождающие жизнь обычных людей, не омрачали её беспечного существования, и от Рейхан ей требовались лишь поразительные средства для ухода за кожей и умелые руки, избавляющие от последствий некоторых косметологических вмешательств, которыми владелица салонов красоты злоупотребляла с тридцати лет, когда первые признаки старения напугали её так, как не напугало даже осознание собственной смертности. Впервые увидев Ясмин, Рейхан, многое повидавшая и готовая ко всему, едва сумела сохранить нейтральное выражение лица. Потребовались героические усилия союзных войск, состоявших из фармацевтического образования Рейхан, её навыков массажистки и, конечно, особой силы, стоившей – в случае Ясмин – огромных денег. Полгода спустя Ясмин вернула себе человеческий облик, а ещё через пару месяцев стала похожа на себя двадцатилетнюю – зеленоглазую красавицу, в которую до беспамятства влюбился преуспевающий предприниматель из хорошей семьи. Ясмин посещала дом на холме ежедневно, за исключением времени, что она проводила на курортах. Эти взаимовыгодные визиты длились уже несколько лет, и всякий раз Ясмин повторяла свой монолог, так, что Рейхан казалось, будто она попала в чистилище, где вынуждена бесконечно смотреть один и тот же спектакль. Монолог неизменно начинался с жалоб на неудобное место жительства Рейхан, а заканчивался хвалами её искусству. На прощание Ясмин обычно хвастала: «У меня все подруги уже повылезли из лифчиков от удивления – как это я так хорошо выгляжу! А я им говорю – это всё процедуры в моих клиниках, а про тебя молчу. Ты – моё секретное оружие!» «Ах ты ж подлая старуха, – думала Рейхан, однажды ради интереса подсчитав, сколько денег могли бы принести ей другие жёны миллионеров, если бы Ясмин рассказала им о ней. – Лишает меня выгодных клиентов и ещё радостно сообщает мне об этом!» – и постоянно боролась с соблазном хорошенько её проучить.

Рейхан зашторила окно и зажгла ароматические свечи, десятками стоящие на полках с зельями и кристаллами розового кварца. По фиолетовым стенам заметались соперничающие друг с другом прозрачные тени, и процедурная стала похожа на тайное святилище, спрятанное в пещере. Все клиентки Рейхан были уверены, что такую атмосферу она создаёт для их комфорта, на самом же деле Рейхан зажигала свечи для себя – они помогали ей настроиться на нужный лад. Стоя в коконе дрожащего света и мистического запаха, она ощущала, как энергия, которую она копила в себе, собирая её повсюду, напитываясь ею под солнечными лучами и пепельным свечением луны, одалживая у растений, животных и драгоценных камней, преумножая медитациями и чудны́ми, если смотреть со стороны, упражнениями – вся энергия устремилась по её велению в кончики пальцев, и оттуда – в лицо женщины, лежавшей перед Рейхан на столе, с волосами, спрятанными под шапочку, какие обычно надевают на людей перед операцией, и из-за этой шапочки вид у женщины был униженным и беспомощным. Рейхан на мгновение задалась вопросом: а что, если она по какой-то причине откажет Ясмин в своих услугах? Станет ли та ломиться к ней в дом по ночам, моля и угрожая? «Вот был бы номер», – подумала Рейхан и резко выдохнула воздух, спрятав в этом выдохе смешок. Когда маленькое озеро масла согрелось в ладонях, она принялась за работу.

Кварталы, занимавшие холм, походили на очень старое, уродливое животное вроде Psychrolutes marcidus, рыбы-капли, распластавшееся по склону, и жилище Рейхан было одной из клеточек его тела. Эта клеточка так сильно выделялась из общей массы, что новые клиенты, приходившие к Рейхан в поисках лучшей доли, никогда не затруднялись найти нужный дом. Белоснежный среди примыкавших к нему грязных, облезающих лачужек, с бережно сохранёнными старыми окнами и ставнями из дерева, такими же синими, как дверь во двор, он выделялся своей опрятностью и скромным шармом. Кроме того, над входом были начертаны оберегающие символы. Дом смотрел фасадом на небольшой обрыв, поросший деревьями и мягкой травой, землю на своей части улицы Рейхан выложила аккуратной плиткой, а у самого края обрыва расставила большие горшки с растениями. Когда она только собиралась заселиться сюда (после смерти бабушки, оставившей ей дом в наследство), Рейхан поразилась опасно-кривому, разбитому асфальту, покрывавшему весь холм (хотя, уместнее сказать – «разбросанному по всему холму»), и прошлась по соседям с предложением собрать немного денег и отремонтировать дорогу, чтобы никто не падал и не подворачивал себе ноги. Соседи отнеслись к её предложению более чем холодно, а некоторые и вовсе не скрывали своего подозрительного отношения к молодой девушке, которая собралась жить рядом с ними одна, без родителей или мужа; никак проститутка или ещё хуже – просто любительница мужчин, за бесплатно. Но меньше чем через год к Рейхан валом повалили не мужчины, как ожидалось, а женщины, и к тому времени даже самые туго соображающие из соседей поняли, кто поселился в доме старенькой тётушки Солмаз, а Рейхан наняла мастеров, и они замостили участок строго перед её домом. Соседи старались не ступать на этот участок, предпочитая кривую, но свою, родную, не оплаченную дорогу в обход. Так Рейхан устроила себе маленький рай среди грязи и разрухи.

С Ясмин она закончила работать в десять. Как и всегда, та долго вертела лицом перед зеркалом, любуясь результатом, но в этот раз Рейхан отчётливо уловила особые вибрации в её настроении, каких раньше не было, неуверенность, несвойственную этой женщине.

– Вы хотите меня о чём-то спросить? – Рейхан не стала дожидаться, пока Ясмин решится или передумает – следующая клиентка должна была явиться в половине одиннадцатого, Рейхан всегда распределяла часы приёма так, чтобы её посетительницы не встречались друг с другом, в городе все знают всех, даже не состоящие в личном знакомстве люди шпионят друг за другом через соцсети, а потому лучше не рисковать.

Ясмин состроила было болезненную гримасу, но быстро опомнилась и похлопала себя по лбу, чтобы разгладить кожу.

– Ничего от тебя не скроешь, да? Ладно. Скажу. Мне вот что-то в последнее время кажется, что муж гулять начал.

– А, – вежливо ответила Рейхан, не особо удивившись. – Ясно. Я проверю.

– Я не точно уверена-э, – Ясмин принялась размазывать кучу лишних слов по убегающему полотну времени, отдавая себе отчёт в своей уязвимости и словно пытаясь оправдаться за неё. – Он вообще не такой, он меня любит, я, наверное, просто себя накручиваю, но ты же можешь проверить, да?

– Конечно, обязательно проверю, – пообещала Рейхан, которой смертельно хотелось выпроводить Ясмин и выпить первую за день чашку кофе (имбирный чай, это, конечно, очень полезно и многое говорит о выдержке употребляющего его, но Рейхан не могла долго лгать себе – нездоровая страсть к кофе была сильнее неё). – Не беспокойтесь. Это больше не ваша забота. – И она начала оттеснять Ясмин к двери.

– Я тебе за это отдельно заплачу, – Ясмин покровительственно тронула Рейхан за плечо, обретя былую уверенность, как только речь зашла о деньгах.

– Там видно будет, – небрежно ответила Рейхан, мысленно попросив мужа жены миллионера оказаться настолько неверным, насколько это было возможно при его сомнительной внешности. – Завтра в это же время, да?

Пока в медной турке с узким горлышком медленно вспухала, словно миниатюрный вулкан, шапка кофейной гущи, Рейхан позвонила своей подруге Джамиле. Помимо общих воспоминаний детства, Рейхан ценила Джамилю за то, чего сама Рейхан не имела – троих детей от разных отцов и автомобиль от неизвестного дарителя, а также специфический опыт, о котором подруга распространялась охотно, долго и подробно. Рейхан слушала эти рассказы с вежливым интересом инопланетянина, чей вид размножается вегетативно, а у третьей подруги, Эллады, эротические откровения Джамили вызывали лёгкую дурноту, хотя она сама уже пять лет как наслаждалась замужеством.

Сегодня Джамиля была нужна подруге в качестве персонального водителя. Три года назад Рейхан и сама получила права, но пару раз повстречав пешеходов, которые, словно олени, оказывались в совершенно неожиданных местах скоростных трасс, потеряла веру в правила дорожного движения и предпочла пользоваться преимуществами дружбы. И, хотя Джамиля позволяла себе красить губы посреди сложной развилки или щебетать по телефону, проезжая на красный свет, Рейхан, в первую их совместную поездку тайно подложившая в машину дорожный оберег, была спокойна. Несколько раз они чудом избежали аварий.

– Джама, ты ведь помнишь, что мы хотели поехать в Атешгях? – этим невинным вопросом Рейхан создала для Джамили иллюзию того, что поездка была их общей затеей, а не капризом самой Рейхан.

Мысль об этом паломничестве давно уже зрела в её голове, но как-то постоянно не хватало времени, однако, восстановив в памяти детали последнего сна, Рейхан решила, что место, явившееся фоном для незнакомца в зеркале, само зовёт её, и лучше бы ей оказаться там как можно раньше. Онейромантия никогда не была в числе её любимых искусств, но раз уж произошло такое совпадение, да и середина дня у неё выдалась свободная…

Если Джамиля и запланировала какие-то дела, то она не посмела сказать об этом Рейхан, предвкушавшей теперь небольшое путешествие, в которое они должны были отправиться сразу после того, как Рейхан закончит со следующей клиенткой.

Её звали Жаля, и она опоздала на сорок минут.

– Я ждала вас сорок минут назад, – прошелестела Рейхан холодным ведьмовским голосом, но, быстро просканировав взглядом потерянное лицо молоденькой девушки, решила не придуриваться и уже с человеческими интонациями пригласила её войти в дом.

Усевшись за стол в кухне, служившей одновременно и столовой, и гостиной, они молча воззрились друг на друга. Рейхан нетерпеливо стучала по полу ногой – Джамиля уже дважды звонила, спрашивая, не пора ли ей выезжать. Жаля, похоже, заговаривать первой не решалась.

В её безымянный палец впилось обручальное кольцо. Никто из замужних знакомых Рейхан не носил кольца: кто-то поправился и не влезал в него, кому-то оно просто действовало на нервы. «Из этого следует, – решила Рейхан, – она замужем не так долго и очень своим замужеством гордится. Гордилась раньше, теперь уже нет… раз она у меня. Вид у неё довольно цветущий, стало быть, никто из родни мужа джаду на неё не делал. Не может родить? Рано ещё отчаиваться, совсем молодая. Значит, виновник – муж!» И она спросила:

– Ну, что он сделал?

– А-а-а… – удивлённо протянула Жаля. – Как вы узнали?

– Мой девиз – cherche l’homme, – пробормотала Рейхан, обращаясь больше к себе, чем к ней.

– Что? Не поняла, – бедняжка, видимо, совсем не соображала под гнётом своих реальных или придуманных проблем.

– Почти во всех бедах, которые случаются с моими клиентками, виноваты мужчины, – растолковала ей Рейхан и слегка сдвинула брови. – Что многое говорит мне о женщинах… Так что натворил ваш… муж?

Непрерывно вращая на пальце кольцо, словно пытаясь содрать кожу, Жаля так низко опустила голову, что её подбородок чуть ли не вжался в грудь, и Рейхан поняла, что здесь не обойтись без располагающих к дружеской беседе средств.

– Так, Жаля. Будем на «ты», хорошо? – получив утвердительный кивок, Рейхан поднялась со стула и скользнула к плите. – Я сейчас вскипячу воду, налью тебе чай… Ты любишь зелёный с жасмином?

– Не очень, – прошептала Жаля. – Можно чёрный?

«Вот зараза».

Возясь с заварочным чайником (листья зелёного чая убрать в специальное ведро с компостом, заодно проверить, как там компост, не забыть подсыпать земли в горшок с гортензией, пожалуй, она сделает это прямо сейчас, а не то снова забудет), Рейхан залюбовалась красотой своего маленького садика и почти забыла про Жалю, без движения сидевшую на стуле, старом деревянном раскладном чудовище, чьё суровое сиденье Рейхан прикрыла мягкой лоскутной подушечкой.

От печенья и конфет Жаля отказалась, то ли из соображений «диеты», то ли потому, что на нервной почве у неё пропал аппетит, но горячая чашка в руках придала ей уверенности, и она наконец решилась озвучить суть дела:

– Меня вам подруга посоветовала… Ой! Наоборот. Тебе меня посоветовала… Ой! В общем, она сказала, что ты любые проблемы решить можешь.

– Не любые! – ужаснулась Рейхан, представив, что начнётся, если такие рекомендации достигнут ушей людей, привыкших понимать всё буквально. – Я решаю проблемы, которые в принципе можно решить. И только если человек сам готов что-то для этого делать.

– Мой муж хочет, чтобы я была… Ну… Ай да-а-а, не могу-э я об этом говорить. Хочет, чтобы я… ну, с его друзьями…

– Он хочет, чтобы ты стала sexwife, – помогла ей Рейхан, активная гуманистическая деятельность которой вынуждала её быть в курсе всех сексуальных трендов, желала она того или нет.

– Да, – пискнула Жаля и щедро посолила свой чай слезами стыда.

– А ты не хочешь?

– Нет, конечно!

– Что, страшненькие у него друзья? – не удержалась Рейхан. Жаля посмотрела на неё с непониманием.

– Так разводись. За эту консультацию я с тебя даже денег не возьму.

– Я хочу сохранить семью!

Настал черёд Рейхан смотреть с непониманием.

– У вас есть ребёнок? – осторожно спросила она.

– Пока нет. Но я очень хочу!

– От него или от его друзей? – фыркнула Рейхан, вызвав этим замечанием новую порцию слёз. Дождавшись завершения осадков, она задала ещё один вопрос: – А чем он аргументирует своё желание?

Жаля повела мучительно косноязычное и долгое повествование о своём замужестве. С женихом её познакомила мать, которая знала о кандидате всё, что было нужно: он из приличной, состоятельной семьи и отучился в Америке. Следующим пунктом обязательной программы успешной жизни значилась женитьба на скромной домашней азербайджанской девушке, и мальчика вернули домой. Мальчик вкусил свободы и возвращаться не хотел, но позволил себя заставить. Встречались будущие муж и жена только в присутствии родственников, на свадьбах, обрядах обрезания и днях рождения. На свидания жених Жалю не звал – не хотел, однако её это не смущало. Чтобы в кафе посидеть, у них вся жизнь будет впереди – так она считала. Хотя было одно двойное свидание: он притащил с собой друга, тоже учившегося где-то в Штатах, и его невесту. Вчетвером они сидели на диванчиках и пили чай, друзья болтали без умолку и смеялись над какими-то своими тайными шутками, а девушки молчали и изредка переглядывались, смущённо улыбаясь.

– Ты знала, что это его родители хотят, чтобы он женился, а не он сам?

– Нет, – Жаля ударилась зубами о чашку, да так, что Рейхан содрогнулась. – Мне сказали, что он хочет жениться. Он недавно только сказал мне, что не хотел.

– И ты, конечно, не знала, какие у него предпочтения? До свадьбы у вас ничего не было…

– Конечно, нет! – возмутилась Жаля. – Нельзя же так!

– Почему нельзя?

– Ну как… что он обо мне подумал бы?

– Ага, а сейчас он думает, что ты жена, которую можно подкладывать под своих друзей. Отличная репутация!

Жаля со стуком поставила чашку на стол.

– Вы если мне такие странные вещи говорить будете, я, наверное, пойду.

Одним взглядом Рейхан заставила её снова схватиться за чашку и сжаться в комок.

– Я могу тебе помочь. Но для этого ты должна строго выполнять мои указания.

– Хорошо. Я буду. Что мне делать?

– Иди домой. И ложись спать в десять часов. Оказавшись в затруднительном положении, всегда пораньше ложись спать.

– Но мы идём на свадьбу! Мне на маникюр ещё надо и на укладку с макияжем!

– Ты что, жениха отбить собираешься?

– Нет! – Жаля распахнула глаза, в шоке глядя на Рейхан.

– Тогда к чему такие усилия?

– Свадьба же…

«Конечно, свадьба, святое дело. Она, небось, и платье себе новое купила. А ведь это даже не её свадьба. Бессмысленно убеждать её не идти. Явно не из тех, кто себя любит».

– Ладно. Мне надо подумать. Я напишу тебе в Whatsapp.

– И всё? – спросила Жаля. – Вы – ты не погадаешь мне на Коране?

– Гадать на Коране – это оксюморон и святотатство. В исламе запрещены гадание и колдовство.

– А я знаю женщину, которая смотрит судьбу по Корану, – Жаля озадаченно нахмурилась.

– Она попадёт в ад, – заверила её Рейхан.

Этими краткими теологическими дебатами окончился сеанс Жали. Заперев за ней дверь, Рейхан почувствовала, что ей как никогда необходимо очищение огнём.

Усевшись на приятно пахнущее сиденье автомобиля, Рейхан поцеловала Джамилю (её щека была гладкой и мягкой, как кошачья пяточка, и Рейхан испытала тактильное удовольствие и гордость за свою работу, ибо это она приготовила для подруги все косметические средства, которыми та пользовалась) и сказала:

– Пожалей меня, ко мне опять пришла одна из этих. Тех, которые выскакивают замуж, не проверив жениха. А жених затейник оказался.

Джамиля расхохоталась.

Когда они приехали в Сураханы, немного распогодилось, ветер, с утра дувший так сильно, что у Рейхан, когда она шла к машине, создалось ощущение, будто её бьют тряпкой по лицу, улёгся, подобно дракону, который устал бесноваться, решив, что достаточно уже принёс разрушений. Рейхан глубоко вдыхала посвежевший воздух, думая, до чего же всё-таки приятно иногда выбираться из города, пусть даже в такое безжизненное место, как Сураханы. Здесь жил только огонь.

Широкую площадь перед входом в Атешгях оккупировали огромные автобусы. Из них непрерывным чёрно-белым потоком выходили индийцы.

– Если они все одновременно набьются в храм, я к огню не протолкнусь, – сказала Рейхан, наблюдая за их передвижениями. Собираясь плотными кучками, они поджидали своих гидов, чтобы двинуться к кассе.

– Скорее, за билетами! – воскликнула Рейхан и ринулась к киоску, пока толпа огнепоклонников и индуистов (ей представилось, как на протяжении многих веков, что бы ни происходило в мире, они не переставали приезжать, сменяя друг друга в кельях, где предавали себя аскезе и умирали, а тела их сжигали на священном огне, к большому негодованию зороастрийцев, должно быть) не перекрыла им с Джамилей вход.

– Смотри, здесь написано, что для граждан страны билеты стоят два маната, а для иностранцев – четыре. Какое милое гостеприимство. Должно быть, это оттого, что иностранцы нечестивы.

– Я тоже нечестива, – довольно заметила Джамиля.

– Но ты много страдала.

– Да, я всю жизнь страдаю за любовь.

(И это была правда. С первого класса Джамиля влюблялась в мальчиков, бегала за ними, покупала им в буфете запретные пирожки, жаренные во фритюре, булки и разноцветных животных на палочках, ходила счастливая несколько дней, потом случалась драма, мальчики раскрывали всё свойственное их полу подлое коварство, и Рейхан с Элладой утешали подругу, рыдающую в туалете. Время шло, девочки росли, а в отношениях Джамили с противоположным полом ничего не изменилось, разве что в какой-то момент она научилась не столько отдавать, сколько брать. Это Рейхан вправила ей мозги, убедив Джамилю, что если уж мужчины не могут подарить ей настоящей любви, то пусть хотя бы расплачиваются за её растрёпанные нервы чем-то существенным.)

Подруги прошли арки входного портала и оказались во дворе караван-сарая, разросшегося вокруг храма. По двору бродили туристы, кое-кто топтался перед священным огнём и фотографировал, но, когда Рейхан поднялась по ступеням квадратного в плане и открытого со всех сторон алтаря, все предпочли расступиться, и Рейхан беспрепятственно подошла и вгляделась в пляшущее пламя, не угасающее уже много веков. «Интересно, – подумала Рейхан, – обладает ли вечный огонь памятью?»

Играя воображением, она видела в огне то пляшущих саламандр, то бога Агни, то Бригитту, которая ободряюще улыбнулась ей. У Рейхан закололо в кончиках пальцев, затем в ладонях и ступнях, ей показалось, что она сейчас взлетит, совсем как во сне. На неё снизошло удивительное чувство влюблённости, ей захотелось танцевать или кричать, обрушиться проливным дождём на землю, совершить что-нибудь огромное и дикое, но она так и не смогла придумать – что, поэтому припрятала распирающую её энергию под сердце и начала спокойно, хотя и не сдерживая счастливой улыбки, смотреть по сторонам.

Группе индийских туристов наконец удалось попасть внутрь, и теперь они рассыпались по двору, заходили в молельни, с недоумением обнаруживая там крашеные гипсовые скульптуры, изображающие их самих столетия назад, заглядывали в ямы и колодцы, пробитые в скале, склонялись над маленькими кострами, горевшими по бокам главного храма, брали из них куски угля и с интересом вертели в руках. Один из них, немолодой, но статный, в белых одеяниях и белой чалме, поднялся к алтарю, обернулся на Рейхан, чуть не сразив её наповал красотой своих невероятных голубых глаз, и спокойно сунул руки в огонь. Рейхан, не скрывая любопытства, подалась вперёд. Руки брахмана (должно быть, он был брахманом, хотя Рейхан не особенно разбиралась в индуистских варнах) оставались невредимыми, он умывал их священным огнём, искоса посматривая на Рейхан, которая была удивлена больше этими быстрыми взглядами, чем его неопалимостью, хотя уже привыкла к тому, что в её обществе даже самые целомудренные мужчины начинали вести себя странно. Недолго думая, она тоже отдала свои руки на растерзание огню, и индиец отшатнулся, потрясённо воззрившись на то, как Рейхан держит руки в огне и не горит. И всё же она кое-что почувствовала. Это была боль, но боль принадлежала не ей и не являлась физической, скорее, эхо, отпечаток боли кого-то, кто нуждался в её помощи.

– Так, Рейхан, хватит рисоваться, – предостерегла Джамиля. – Они сейчас тебя отсюда не выпустят.

И правда, вокруг Рейхан и брахмана начала собираться толпа. Кое-кто уже навёл в их сторону прицел фотоаппарата. Подругам пришлось срочно выбираться из храма с напускным выражением безразличия на лицах, словно ничего особенного не произошло.

– Ну что, зарядила батарейку? – спросила Джамиля, когда они направлялись обратно в город.

– Да, хочется свернуть горы, но у меня нет гор. Приходи вечером, будем лепить гюрзу. Эллада тоже придёт.

Представив себе альтернативный вариант вечернего досуга (трое мелких пацанов будут верещать и бегать по потолку, а ей придётся выслушивать нотации матери), Джамиля согласилась.

На сегодня к Рейхан была записана ещё одна женщина, даже не рассказавшая в сообщении, что ей нужно, и объяснившая это тем, что её «могут читать». В своём планировщике, полном засушенных растений и заметок о специях-кристаллах-свечах, Рейхан отметила женщину как «15:30 – Преследуемая (?)». Ей как раз хватило времени, чтобы доехать до дома, слегка перекусить и выпить восстанавливающий силы травяной чай по её особому рецепту – чудодейственный массаж, который Рейхан делала Ясмин каждый день, а также еженощные эскапады в пространстве сновидений отбирали очень много энергии, поэтому Рейхан ела необычайно обильно, но оставалась стройной, на вкус некоторых – даже тощей.

Пока она отпирала дверь, на улицу вышла соседка с тазом, полным мокрого белья, и, увидев Рейхан, преувеличенно дружелюбно улыбнулась ей, а затем сообщила новость:

– Ты не слышала? Хумар-хала позавчера сменила мир.

– Да упокоит Аллах её душу, – механически ответила Рейхан, прикидывая, будет ли вежливо тотчас скрыться в доме или ей стоит остаться и послушать подробности.

– Говорят, её сын убил.

– О…

– Но на самом деле её виноградник задушил!

– Чего? – Такое известие определённо стоило внимания. Соседка затараторила, пересказав уже два дня как передаваемую из уст в уста легенду, и завершила свой репортаж словами:

– А ты что скажешь? Ты, наверное, в этом понимаешь.

Рейхан вдруг стало невыносимо стыдно оттого, что в криминальной психологии растений она совсем ничего не смыслила. Из растений-убийц ей были известны только росянка да венерина мухоловка. К тому же она не была склонна верить народной молве, которая когда-то утверждала, что Рейхан насылает на людей проклятья за деньги, пока первый из соседей, распустивший этот слух, не споткнулся (по чистой случайности!) на кривой земле (той, что Рейхан предлагала заасфальтировать) и не откусил себе добрую четверть языка.

– Не знаю, я её не видела. Нужно разбираться, – уклончиво ответила Рейхан и прошмыгнула во двор.

«Преследуемая» оказалась довольно молодой особой, явно не брезговавшей достижениями в областях пластической хирургии и косметологии. Её внешность Рейхан описала бы как балансирующую на границе между милой и устрашающей.

– Меня зовут Айка, – представилась она, переступая порог. – Какой у вас венок на двери красивый. – Действительно, недавно Рейхан, отмечая день осеннего равноденствия, сплела венок из колосков пшеницы и прочих даров природы. Айка с интересом оглядела и двор, наполовину скрытый в тени виноградника, цветущие розовые кусты и декоративные тыковки, увившие шпалеру.

– Какой красивый сад! – И она расплакалась.

«Беременная, – догадалась Рейхан, – вторая плачущая женщина за день, мне пора в отпуск».

– Проходите в дом или хотите во дворе останемся? Погода хорошая.

– Да, давайте во дворе. – Айка размазала косметику по лицу, утирая слёзы, и посмотрела на свою испачканную руку. – Э-э, как я теперь ходить буду?

Рейхан сбегала в дом, принесла ей зеркало, всё необходимое для снятия макияжа и стакан сока для успокоения.

Разобравшись с лицом, Айка рассказала банальную историю. Она связалась с женатым мужчиной; поначалу было весело, он дарил ей дорогие безделицы, водил по роскошным ресторанам, хотя им и приходилось сидеть по дальним тёмным углам, а потом ей захотелось большего, и обманным путём она забеременела.

– У них с женой нет детей? – спросила Рейхан.

– Есть. Два.

– Тогда почему вы решили, что он бросит двоих детей и жену ради вас с вашим ребёнком?

Этот вопрос застал Айку врасплох. Об этом она явно никогда не задумывалась.

– Так… эти дети его… они взрослые уже. Живут и учатся за границей. А тут маленький бябяшка…

Последнее слово заставило Рейхан до боли сжать челюсти.

– И вот я ему сказала, думала, он обрадуется, а он говорит «иди делай аборт». Скотина такая. Тварь!

– Так, и чего вы теперь хотите?

– Как это – чего? Пусть бросает эту свою и женится на мне!

– Ясно… – тихо сказала Рейхан.

– Вам, наверное, их фотография нужна? Вот, я принесла! – Айка откопала в сумочке распечатанную на принтере фотографию и положила перед Рейхан. Не взглянув на бумажку, та спрятала её между страниц своего планировщика.

К ней и раньше приходили с такими просьбами, хотя не слишком часто – как правило, изменники сами благополучно справлялись с развалом собственной семьи. Рейхан скептически относилась к идее магического вмешательства в уже сложившиеся окололюбовные отношения (помимо того, что убеждения не позволяли ей заниматься такими делами), но и упускать клиентку ей тоже не хотелось.

– Вы не знакомы с его женой?

– Нет, конечно! Я стала бы отбивать мужика у своей подруги?! У меня принципы есть!

«По крайней мере, она надёжная подруга и заслуживает шанса», – подумала Рейхан.

– Скажите мне, а вы хотите этого ребёнка? Или вам нужен его отец?

– Мне тридцать пять лет! Я хочу ребёнка, конечно!

– Работаете?

– Да, у меня хорошая работа… Вы что, не хотите мне помогать?

– Нет, почему. Но его жена…

– Она его не любит! Он сам говорил мне! Сказал, она только собой занимается целый день, а на него ей плевать!

– А вы его любите? – Рейхан пристально всмотрелась в лицо Айки.

– Люблю! – Айка страстно взмахнула волосами. – Очень люблю! Пусть он даже всё потеряет, все свои деньги, я сама его буду содержать! Пусть только мой будет!

Она не лгала, Рейхан невозможно было обмануть, во всяком случае – не так, поэтому она обречённо потёрла лоб и сказала:

– Хорошо, я сделаю всё возможное.

Айка засияла, а Рейхан отвлеклась, размышляя, почему всех любовниц женатых мужчин, о которых ей доводилось слышать, звали «Айками», (Аян, Айсель, Айнур, Айгюн или Айтекин и тому подобные); более того, у каждого её знакомого мужчины непременно имелась бывшая по имени Айка. Странное наблюдение о жизни под номером N – в жизни каждого мужчины должна быть Айка.

Пока Рейхан думала о всяких глупостях, Айка положила на стол купюру в сто манатов и спросила, смущаясь:

– Вот, этого хватит для начала? Если нет, вы мне скажите, я просто не знаю, я никогда…

– Да, конечно, всё в порядке! – Купюра составила приятную компанию фотографии в ежедневнике.

– Ещё что-нибудь нужно вам? Кроме фотографии?

«Вот ещё, мне и фотография не нужна».

– Нет, этого хватит. А хотя… Пришлите мне ваше фото, недавнее и в полный рост, вы там должны быть одна, конечно же.

Айка пообещала прислать. Женщины распрощались, Айка почему-то опять выразила бурные восторги по поводу садовой мебели и цветов, и после её ухода Рейхан на всякий случай окурила сад гармалой, сглаз-то не шутка.

– Рейхан, sənsən[5] или пожар у нас? – крикнули из ближайшего двора.

– Я, не бойтесь! – проорала в ответ Рейхан и пошла развеять пепел с обрыва.

В пять часов заявились Джамиля с Элладой, об их приближении Рейхан узнала ещё до того, как они успели постучать в дверь, и дело было вовсе не в её сверхъестественных способностях, а в том, что они очень громко и горячо спорили (если не сказать – ругались). Их междоусобица длилась уже больше двадцати лет, основывалась на глубоком различии во взглядах на жизнь и усугублялась большой взаимной любовью, побуждавшей каждую из подруг учить другую жизни в самых резких выражениях. Рейхан с её гибким умом играла роль миротворца.

– Привет, старая карга, – сказала Эллада и, отпихнув Рейхан с дороги, направилась в дом. – Где котик? Мне нужен котик для успокоения! Эта проститутка меня взбесила!

Следом грациозно вошла «эта проститутка» и жалобно попросила:

– Рейхан, скажи ей!

– Ничего я никому не скажу, – проворчала Рейхан. – Ты опять пытаешься доказать ей, что замужняя жизнь для дур, а она пытается заставить тебя выйти замуж! Вы мне надоели. Я несчастная одинокая женщина, я хочу есть гюрзу, оставьте меня в покое!

– Ой, несчастная она, скажите пожалуйста, – Эллада появилась в окне с котом в руках. – Ты сама как гюрза, змея которая. И одинокая ты потому, что мужиков жалеешь, от себя бережёшь. Помнишь, небось, что с Эмином стало!

Рейхан зловеще засмеялась. Единственный роман в её жизни, случившийся ещё во времена учёбы в институте, имел печальный финал: она поклялась никогда больше не вступать в отношения с заведомо не подходящими ей мужчинами, а её возлюбленный, получив отставку, бросил университет, уехал в Россию, крестился, приняв имя Вениамин, и, если верить фантастическим слухам, ушёл в монастырь где-то в глуши.

– Небось охотой на ведьм теперь занимается, – добавила Эллада и понюхала погрустневшего кота.

– Это не из-за меня. Ты что, не помнишь его мамочку? Сущая Баба-яга.

Они сняли со стола скатерть, обнажив столешницу, выглядевшую так, словно она пережила Великий потоп и Большой лондонский пожар. Рейхан быстро распределила обязанности: сама замешивала тесто, Эллада нарезала лук, Джамиля готовила фарш из баранины и следила за бульоном.

– Я не понимаю, ты же всем при помощи колдовства жизнь устраиваешь, почему себе не можешь любовь найти? – сердилась Эллада.

– Потому что любовь – это не утка какая-нибудь, которую можно манком приманить, – терпеливо объяснила Рейхан. – Все, кому я действительно нужна, сами находят меня. И он найдёт.

– А тебе прямо никто и не нужен? – недоверчиво произнесла Эллада.

– У меня есть я, лучше уже всё равно никого не будет. И вообще, пока я замешиваю тесто, говорите о чём-нибудь приятном.

Кухню наполнял странный аптечный аромат шафрана, предзакатный час окрасил воздух золотистым цветом, и Рейхан охватила тоска по странствиям.

– У вас когда намечается следующая поездка? – Эллада и её муж занимались организацией автобусных туров по стране, и Рейхан никогда не упускала случая посетить с ними какой-нибудь лес в горах или древнюю деревушку.

– А вот как раз завтра на Бешбармаг едем. – И неслыханно неуверенным для неё голосом Эллада призналась: – Я думаю, может, у меня забеременеть получится.

Она постоянно упрашивала Рейхан дать ей какое-нибудь средство, которое разрешит её проблему, а Рейхан, каждый раз раскладывая колоду Таро или вытягивая из мешочка ореховые руны, повторяла подруге то, что говорили врачи: нет никакой проблемы, всё произойдёт в свой срок. Она и сейчас не преминула напомнить ей об этом.

– Да прошёл уже «свой срок»! – начала кипятиться Эллада. – И так у меня в карточке уже напишут «старородящая»!

– А что, так до сих пор пишут? – спросила Джамиля, родившая первенца в восемнадцать лет. Они начали обсуждать осложнения беременностей, тернистые родовые пути и прочие злые измышления природы-матери, а Рейхан, которую эта тема вгоняла в уныние, занялась тестом.

Она любила ритуал замешивания теста, виделось ей что-то магическое в том, как из пары безрадостных и порознь не слишком съедобных продуктов получается нечто душистое, божественно вкусное – алхимия в действии. Именно поэтому она сама пекла хлеб; живая закваска обитала в холодильнике, и Рейхан раз в несколько дней подкармливала её порцией муки, а иногда и мёдом.

Не слушая болтовню подруг, но поминутно качая головой или говоря «угу», Рейхан сосредоточилась на стараниях вмесить в тесто для гюрзы очарование этого золотистого вечера, невообразимую широту мира, особенно остро ощущаемую в этот час, силы преображения, скрывающиеся в медленно плывущих облаках и цветущих растениях. Когда они съедят его, вся эта красота и дух волшебных превращений станут частью их.

Раскатывающей отдохнувшее тесто Рейхан охло[6] виделась ни много ни мало магическим жезлом, придающим куску бесформенной материи вид лепёшки, из которой женщины стаканами вырезали много кружочков.

– Хорошо вот так иногда собираться и заниматься вместе хозяйственными делами, – сказала Джамиля, накладывая жареный фарш в кусочек теста.

– Ага, – согласилась Эллада, загибая края своего кусочка внахлёст, чтобы получилась змейка. – Когда мы в последний раз вот так сидели втроём?

– В августе, когда варили дошаб, – немедленно отозвалась Рейхан. – С тех пор я одна мучаюсь.

– А зачем ты себя так любишь, что всё время всякие извращения готовишь? – хмыкнула Эллада. – Вот я: пока замуж не вышла, к плите близко не подходила.

– Тот дошаб моего Омарчика от кашля вылечил, – вспомнила Джамиля, и её хорошенькое лицо засияло нежностью, как всегда, когда она говорила о своём младшем, чьего отца особенно сильно любила.

Подруги быстро налепили гюрзы на несколько дней, отправили три порции вариться в бульон из баранины и шафрана, а остальные сложили на хранение в морозилку.

– Что-то ты сегодня притихшая какая-то, – заметила Эллада, подозрительно глядя на Рейхан, которая с задумчивым выражением лица мелко нарезала кинзу и мяту. – Случилось чего?

– Мята для процветания и защиты, – нараспев произнесла Рейхан. – Шафран для восстановления сил и очищения.

– А про кинзу у тебя что есть? – поинтересовалась Джамиля.

– Ничего, она просто вкусная.

– Отвечай, что с тобой такое, – не унималась Эллада. – Тебя как будто беспокоит что-то.

– А может быть, я влюбилась и не знаю, в кого?

– Влюбилась? Ты? Да ещё и чего-то не знаешь? Ну, это уж вряд ли.

– Ты придержи для меня на завтра одно место в автобусе, ладно?

– Конечно, придержу!

– Только сегодня же в Атешгях ездили, – удивилась Джамиля. – Ты что на месте сидеть не можешь?

Рейхан разложила готовую гюрзу по тарелкам, посыпала корицей и зеленью и расставила перед подругами.

– У меня были две клиентки с банальными личными проблемами, да ещё и Ясмин моя теперь вообразила, что ей муж изменяет. На что я трачу свои способности?!

– Все люди одинаковые, и траблы у них одинаковые. Даже если бы ты пошла работать в этот…

– Пфайзер.

– Пфайзер, да, если бы ты даже работала на них, ты всё равно по сути разгребала бы чьи-то идиотские интимные заморочки. Готовила бы виагру, например. Так у тебя хотя бы график свободный. Гюрза охренительная, кстати.

– А что за банальные личные проблемы? – оживилась Джамиля (её всегда очень занимала чужая личная жизнь). – Опять кто-то просит всякие гадости сделать?

– Да вот, одна тут сунула мне фотку своего любовника с женой.

Эллада громко присвистнула, а Рейхан взяла свой планировщик и, держа в правой руке ложку с гюрзой, левой перелистнула страницы, вытащила фотографию и взглянула на неё.

– Ой! – только и сказала она, уронив гюрзу в тарелку с бульоном и забрызгав весь стол и себя. С фотографии ей довольно улыбалась молодым лицом Ясмин.

Глава 4

Алтай

17 октября

Проснувшись, но ещё не окончательно разобравшись, где сны, а где явь, Алтай первым делом подумал: «Пожалуйста, пусть вчерашнее письмо мне привиделось!» Эта мысль пробудила его окончательно, и стало ясно, что всё очень плохо. К счастью для себя, Алтай обладал редким качеством: в критических ситуациях он не приходил в замешательство, а, наоборот, собирался и становился необычайно энергичным и твёрдым.

Поэтому ровно в девять утра он уже стоял перед дверью в приёмную, где могли решиться его затруднения, и, потрясая контрактом, ругался с секретарём и охраной.

– Я всё понимаю, – трусливо съёжившись перед высоким Алтаем, лепетал секретарь. – Но у меня разрешения не было вас пускать.

Охранник, которому не дали никаких точных инструкций относительно того, как следовало обойтись с Алтаем в случае его появления, поводил пузом, непрерывно раскрывая и закрывая рот, похожий на крупную рыбу в тесном аквариуме. Алтай ещё час пытался прорваться в приёмную, но больше времени у него не было, кроме того, он посадил себе голос. Ругаясь от беспомощности, Алтай поехал на съёмки, но он намеревался вернуться на следующее утро и добиться своего. О том, что произойдёт, если не добьётся, думать не хотелось.

Закрыть для съёмок объект, подобный Бешбармаг, так же, как они закрыли храм огня, было, конечно же, невозможно. Поэтому Алтай, посовещавшись с Меджидом и редакторами, решил, что будет даже интереснее, если игрокам придётся пробиваться на вершину с боем, сражаясь с толпами паломников. От трассы до скалы им предстояло добираться верхом на лошадях.

– Это что ещё такое?! – звенящим голосом спросила Зара, указав на довольно-таки измождённое животное, понуро жевавшее траву. Ещё тринадцать лошадок ожидали своих всадников неподалёку. Несколько чернявых мальчишек держали их под уздцы, периодически дёргая с тупым раздражением и лягая ногами по тощим бокам.

– Я на это не залезу! – по тону Зары было ясно, что она настроена «бороться за свои права», как это теперь называется (то есть попросту скандалить и создавать людям неудобства, мотивируя собственную невнимательность тем, что «меня о таком не предупреждали»). – Меня о таком не предупреждали!!!

Фархад, ухватившись за возможность поскандалить, распахнул свой огромный рот и принялся вопить:

– Я упаду и умру! Клянусь Аллахом, упаду и умру! На тупое животное залезать разве можно?

– Ну, кто здесь тупое животное – это ещё вопрос, – тонко усмехаясь, заметил Шаин, который, в сущности, и на передачу-то пришёл только затем, чтобы доказать всем остальным, какие они тупые животные. Фархад как-то по-птичьи вскрикнул и бросился на Шаина – не столько потому, что действительно был задет его замечанием, сколько потому, что на них смотрела Мари и ещё несколько сотен тысяч телезрителей. Драка развивалась по тому же сценарию, по какому развивается большинство местных драк: агрессор был моментально схвачен миротворцами и продолжал осыпать оскорблениями своего супостата, пользуясь тем, что и того крепко держат за локти и живот, и оба старательно делали вид, будто изо всех сил вырываются из рук, удерживающих их, и стоит им только освободиться, как они уж непременно покажут окружающим, что такое настоящее мочилово. Они бы ещё долго так петушились, если бы их не отвлекло появление Дениса и его команды. С воинственными визгами «Апшеронские Тигры» взобрались на лошадей, помогая друг другу, и быстро, хотя и неуклюже, двинулись вверх по дороге; кто похрабрее – галопом, кто – рысцой, а Егяна и Башир вдвоём на одной лошади – осторожным шагом, да и то они мало что решали, положившись исключительно на добрую волю животного.

– Уходят! Уходят! – поделившись со своими этим очевидным наблюдением, Чингиз взгромоздился на лошадь животом, словно влезая на любимую женщину, и, несмотря на предупредительные крики смуглых мальчишек, попытался в таком положении отправиться в путь. Путь он проделал недолгий – от лошадиной спины до земли – но очень захватывающий. Это происшествие словно привело всю команду в чувство, и они нехотя принялись осваивать предложенный им транспорт.

Пока внизу происходило то, что происходило, Алтай осматривал место главной съёмки – зная отношение своих соотечественников к любой задаче, он был вынужден перепроверять всё лично. Теперь выяснилось, что горе-работники забыли о главном: они не разместили подсказки в одном из условленных мест. Алтай поднял крик, но суетящиеся вокруг люди не смогли толком объяснить, у кого и где хранятся подсказки. В конце концов, он сам нашёл их среди сваленных в кучу вещей. Второго подъёма в гору за полчаса Алтай бы не пережил, но он не смог дозваться никого из ассистентов, поэтому рискнул поручить дело Нюсики.

– Внимательно слушай. Как поднимешься почти до самого верха, увидишь там дерево, на нём тряпки всякие завязаны. Тебе надо будет вот эти подсказки там прицепить на ветки, среди этих тряпок. Справишься?

Нюсики мрачно посмотрела на гору, которая показалась ей высотой до небес. В планы входила приятная романтическая поездка с «мужчиной её жизни», а вместо этого она получила двадцать минут жёсткой тряски по унылой грунтовой дороге, стукнулась макушкой о крышу машины, а теперь ей ещё светила зарядка, к которой тело Нюсики приспособлено не было. «А что, тебе самому гордость не позволяет это сделать?» – хотела сказать она, но вспомнила о своём обещании работать над отношениями и резко ответила:

– Справлюсь, не тупая же. Нюсики хорошая, Нюсики всё для тебя сделает.

– Рад это слышать, – ответил Алтай, сунул ей в руки пакет с подсказками, закурил сигарету и убежал что-то обсудить с Меджидом. Матерясь про себя, Нюсики запихала пакет в сумку и поплелась к каменной лестнице. У первой же ступени она совершенно неожиданно споткнулась, упала и расшибла колено о камень, да так сильно, что даже джинсы порвались.

– Ах ты ж ё…й ты на…й! – выкрикнула она, схватившись за ногу. Поглядела с надеждой на Алтая, который стоял вдалеке и как ни в чём не бывало трепался со своим другом-режиссёром, весь окутанный дымом, словно горная вершина в облаках. К огорчению Нюсики, он не услышал её возгласа, не заметил её падения, хотя, может быть, это и к лучшему, не следовало бы подпитывать его убеждение в том, что она – неповоротливая кулёма. Кое-как залепив рану пластырем, Нюсики взялась за металлический поручень и двинулась вверх.

Она не осилила и половины пути, когда на относительно ровном месте её нога подвернулась, рука соскочила с перил, и Нюсики повалилась на бок, теперь сильно ударившись бедром. Слёзы злости и боли брызнули у неё из глаз, сквозь их пелену Нюсики видела, что люди вокруг наблюдают за ней с кровожадным интересом. От души пожелав им ослепнуть, она поднялась и, хромая, продолжила свой крестный путь, только вместо креста её гнула к земле тяжесть ответственного поручения. Дойдя до середины и обернувшись, Нюсики увидела, как Алтай смотрит на неё, и это на время придало ей бодрости. Она решила сделать селфи на фоне приблизившейся горы, чтобы позже написать в Instagram об интересной командировке и о том, как легко было взбираться на Бешбармаг. Мечты о сотнях лайков убаюкали её и даже немного успокоили боль от падений. Достав из кармана телефон, она включила переднюю камеру и приняла привычную, отработанную тысячами селфи позу – рука несколько выше головы, взгляд коварной соблазнительницы снизу вверх, брови подняты, щёки втянуты и зажаты изнутри зубами для образования утончённых впадин. В таком ракурсе Бешбармаг совсем не попадала в кадр, но какая разница, рассудила Нюсики, главное – отметиться и в очередной раз явить миру свою экзотическую сероглазую красоту, а кому интересно на гору пялиться, пускай поедет да и пялится, сколько влезет. Напрочь забыв о срочном деле, порученном Алтаем, Нюсики фотографировала себя, слегка меняя позы – прикладывая руку к подбородку, чтобы был виден маникюр с красивым узором, который она рисовала несколько часов, сидя перед телевизором, улыбалась таинственной и чарующей улыбкой, склоняла голову так и эдак, чтобы впоследствии выбрать самый удачный снимок. Момент, когда она закинула голову совсем высоко, увидев над собой тяжёлые, близкие тучи, вдруг замер, растянулся до бесконечности, горизонт съехал набок, а покрытая маленькими хищными растениями земля замахнулась для удара, и Нюсики почувствовала, как злая сила подхватила её, словно она была не тяжелее воздушного шара, и швырнула навстречу земле, а небо навалилось сверху, и все вместе они образовали чудовищный сэндвич с бедной Нюсики посередине в качестве символической индейки или куска ветчины.

Придя в себя спустя вечность, Нюсики поняла, что у неё просто закружилась голова и она упала на траву, а сэндвич с ветчиной и индейкой пригрезился ей потому, что она, вероятно, проголодалась. Характерного посасывания в желудке она не чувствовала, но это ничего не значило, нельзя доверять глупому организму. Какие-то люди копошились вокруг неё, беззубые грязные хрычовки и просители милостей горы хватали её тело руками, пытаясь придать ему вертикальное положение. Нюсики позволила им поднять себя. Одна из старух быстро и обеспокоенно заговорила с ней по-азербайджански, но Нюсики разобрала лишь пару отдельных слов, которые ни о чём ей не поведали, поэтому вместо ответа только нетерпеливо дёрнула головой и вернулась на каменную лестницу, поклявшись себе любой ценой выполнить возложенную на неё миссию. Она злилась на всех за свои падения, во всём этом чудился какой-то гнусный заговор против их с Алтаем любви, но, немного придя в норму, она объяснила первый случай спешкой, второй – кривой лестницей (чтобы руки отсохли от жопы того, кто её построил!), а третий – кислородным голоданием (она помнила о существовании такого понятия, и оно точно было связано с горами, но чего Нюсики не знала, так это того, что высотная гипоксия начинается с двух тысяч метров над уровнем моря, а высота Бешбармаг всего триста восемьдесят два метра). «Надо глубоко дышать и медленней идти», – сказала она себе.

Гора вблизи показалась ей неприятной. Тысячи маленьких круглых отверстий в камне как будто скрывали в себе червей или насекомых с огромными жвалами, лишайники походили на ржавчину, а чёрный мох – на плесень. Ко всем телесным страданиям, испытываемым Нюсики, добавился ещё и непонятный звон в ушах, нараставший по мере её приближения к металлической лестнице. Она увидела съёмочную команду: операторы расставляли камеры, некоторые тащили громоздкую аппаратуру вверх, и никто не казался уставшим или напуганным. «Если эти бараноглазые могут, – со злостью подумала Нюсики, – то я точно смогу». И она ринулась вверх, громко топая и задыхаясь. В глазах у неё стало темно, и в этой темноте она различала страшные лица, похожие на голые черепа, скалящиеся с каждого камня, мох отрастил длинные щупальца, и они тянулись к горлу Нюсики, извиваясь, от звона в ушах, казалось, вот-вот взорвётся мозг, но она, повторяя мантру «Я добьюсь Алтая! Я заставлю его любить себя! Я всё для него сделаю!», продиралась сквозь сдавившую её скалу, пока на одной из площадок для отдыха у неё из носа не хлынула кровь, и она не потеряла сознание.

Очнулась Нюсики внизу, под крышей беседки. Какая-то тварь положила ей на лоб мерзкую мокрую тряпку. Брезгливо отбросив тряпку в сторону, Нюсики привстала, оглядела свою залитую кровью одежду и выругалась. Проверила сумку – ленточки с подсказками, как и следовало ожидать, оттуда забрали. Одна из ассистенток, бесившая Нюсики до дрожи вертлявая девчонка с дурацкой тощей шеей и унылыми коричневыми волосами, которые ей, очевидно, было лень красить, рассказала, что Алтай сам развесил подсказки на дереве и что съёмка уже началась.

– Принести тебе что-нибудь? – спросила ассистентка с искренним участием. – Мы так за тебя испугались! Принесли тебя всю в крови, такой ужас был, у меня чуть сердце не разорвалось! У меня есть в термосе сладкий чай, давай налью тебе.

Нюсики осклабилась окровавленным ртом, став похожей на только что полакомившуюся трупом гиену.

– Да, солнце, спасибо, – ласково сказала она. Ассистентка протянула ей влажную салфетку, а затем налила чай в пластиковый стаканчик. Заедая чай солёными крекерами с ароматом копчёной свинины, которые она всегда таскала с собой в сумке на всякий случай, Нюсики с ненавистью смотрела на непокорённую вершину, представляя, как распутные участницы игры соблазняют её Алтая прямо во время съёмки, чтоб им всем с горы попадать. Особенно её бесила эта Самира, сущая шлюха, весь Instagram в фотографиях голой задницы и букетов роз, таких здоровенных, что одним можно сшибить с ног крупного мужчину, если замахнуться посильнее. У Самиры было аж сто шестьдесят тысяч подписчиков, каковое достижение особенно не давало Нюсики покоя, так что на днях она даже купила себе пару тысяч подписчиков-ботов. Но почему-то на Алтая столь резко возросшая популярность его подруги не произвела должного впечатления. Иногда у неё возникало паршивенькое подозрение, что он вообще не смотрит её Instagram. Наверное, ей тоже стоит выложить несколько провокационных снимков в нижнем белье или можно даже частично без белья, пусть понервничает и поревнует… А потом Нюсики, насладившись его страхом потерять её, в очередной раз докажет, что она – самая верная женщина на свете, и, несмотря на несметные толпы поклонников, ей нужен один лишь Алтай.

Зашвырнув пластиковый стаканчик куда-то за пределы беседки – ничего, пусть старухи-попрошайки убирают, вон сколько сдирают с людей каждый день, за такие деньги и погорбатиться можно – Нюсики принялась высматривать Алтая. Наконец он появился – вертикальная складка между густых бровей говорила о том, что он был либо зол, либо чем-то озабочен – и сел рядом с ней.

– Ну как ты? – спросил он сочувственно, что, по его мнению, было естественным по отношению к любому живому существу, попавшему в положение Анастасии. Она же вся затрепетала от радости: как он о ней заботится!

– Нюсики больно, Нюсики плохо, – заныла она, чтобы усилить его тревогу. – Нюсики себе ножку разбила! – в доказательство она сунула окровавленное колено ему под нос.

– Фу, убери, – сморщился Алтай, вспомнив, что ему ни в коем случае нельзя снова попадаться в ловушку жалости.

– Не говори «фу» на Нюсики! Я тебе помочь хотела и пострадала из-за этого!

– Может быть, перестанешь уже мне помогать, если мы оба от твоей помощи так называемой только страдаем? Найди себе другую работу!

Пару секунд Нюсики расчётливо смотрела на него, выбирая между привычной и действенной истерикой со слезами в четыре ручья и успокаивающими словами. Плакала она сегодня уже достаточно, поэтому решила прибегнуть к магии слов:

– Нюсики понимает, что ты так говоришь только из-за того, что с тобой случилось. Это ужасно. Ты на взводе. Но Нюсики рядом. Вместе мы всё преодолеем. – Она твёрдо верила, что если женщина будет регулярно повторять эту фразу про совместное преодоление своему мужчине, то любые преграды, которые только может возвести жизнь на пути настоящего завоевателя, будут рассыпаться в прах. Алтай ошалело посмотрел на неё. В такие моменты ему казалось, что Анастасия – не живой человек, а какой-то робот, интегральной микросхеме которого скормили кучу информации о том, как должна себя вести Идеальная Женщина, и он прилежно всё запомнил, но понятия не имеет, что это вообще такое и для чего оно на самом деле нужно. Уж лучше бы Анастасия матом ругалась, это хоть звучало естественно. Алтай вскочил с покрытой занозами скамьи.

– Куда ты? Посиди с Нюсики!

– Я работаю!

Кто-то из координаторов замахал руками, призывая Алтая. На горе произошла свалка – как и предполагалось, паломники сцепились с игроками, и никто не собирался уступать дорогу к счастью.

Врагом оказался ветвистый клан во главе с матерью, чьим усам позавидовал бы любой генерал. Клан отчаянно нуждался в отдельной квартире и джипе для младшего сына, дочь засиделась в девицах, усатый матриарх собиралась заказать новый мебельный гарнитур (такой же точно, как у соседки с верхнего этажа, только обитый не серой рогожкой, а малиновым бархатом), да и остальным членам семейства было о чём попросить – высшим силам предстояла тяжёлая работа, за которую клан платил заранее, совершая всё более крупные взносы по мере своего вознесения к вершине. Но тут им помешали. Четырнадцать молодых нахалов ломанулись по горе, и лестница под ними сотрясалась и издавала звуки, похожие на удары гонга. Это было как сход лавины, только в обратную сторону. Сыновья семейства вцепились в перила, а прекрасная половина приготовилась удержать позицию любой ценой, ибо женщину, желающую утереть соседке нос, ни одна сила в мире не остановит.

Сражение произошло в закрытой со всех сторон и даже сверху расщелине, сквозь которую можно было пройти только по одному и только держась руками за холодные каменные стены. Денис, Эльнур и Самира из «Апшеронских Тигров» бежали в авангарде, как наиболее спортивные, ещё не зная, что в прохладной глубине скал таится чудище с голодным выводком. Один за другим искатели сокровищ юркнули в щель – сзади напирали конкуренты – и вдруг обнаружили, что проход закупорен чьим-то обширным задом. Противоположная сторона зада отдувалась и поносила узость лазейки и крутизну ступенек. Вокруг этого неожиданного препятствия толпились люди в количестве не менее восьми, и все они дружно вздыхали, причитали и призывали Аллаха, чтобы помог им в этом нелёгком пути.

– Какого хрена стоим?! – гаркнул прямо в ухо Самире Фархад – «Непобедимые» нагнали их и теперь рвались вперёд. Подпрыгнув на месте от неожиданности, Самира обернулась и ответила:

– Всяких джындыров[7] забыли спросить, что нам делать!

Уязвлённый этим остроумным ответом, Фархад изрыгнул месиво ругательств на двух языках, но никто больше не отвечал ему, потому что Денис совершил роковую ошибку: он вежливо попросил ворочавшуюся перед ними женщину посторониться и уступить дорогу. Услышав такую просьбу от молодого бородатого человека с оскорбительно длинными светлыми волосами, собранными в хвост, женщина продемонстрировала столь бурную реакцию, что можно было предположить, будто он, по меньшей мере, возложил руки на самую крупногабаритную часть её тела. Под выкрики «наглый», «нет совести», «совсем стыд потеряли», а также некоторые слова, непригодные для печати, обе команды и один несчастный оператор заполнили тесное пространство, пытаясь разобрать, что там впереди происходит и в чём суть конфликта. Оператору в суматохе заехали по морде – не то участники передачи, не то кто-то из паломников. К счастью, удалось уберечь камеру. Чингиза из «Непобедимых» пропихнули вперёд, где он (видимо, сегодня был не его день) каким-то непонятным образом очутился лицом к лицу с противником.

– Ты кто такой, куда лезешь?! – завизжала мать семьи, хватая Чингиза за тощую руку и впиваясь в неё острыми когтями, переливчато-зелёными, точно майские жуки. От боли и неожиданности несчастный рванулся в сторону, но в стороне, к сожалению, находилась твёрдая скала, и она никак ему не помогла, а женщина продолжала стискивать его руку, призывая на помощь мужа и детей.

Через несколько секунд, после особо сильной ругани и давки, лучевая кость Чингиза не выдержала и сломалась. Чингиз испустил вопль, который мог бы испустить Грендель, когда Беовульф вырвал тому руку из плеча, и этот вопль привёл в чувство матерь клана, и этот вопль напугал очередных паломников, только приблизившихся к подножию горы, и этот вопль достиг ушей Алтая, уже бежавшего к месту схватки, хотя он и не понимал, как может там пригодиться. Орущего без остановки Чингиза оттеснили назад, Шаин, Фархад, Денис и Лейла – квинтэссенция маскулинности обеих команд – выступили единым строем против богомольцев, протолкнув наконец мамашу и затоптав остальных. Другие игроки, кроме пострадавшего (он принял красивую позу перед камерой, разлёгшись на камне, и не очень красиво кричал), тоже бросились сквозь освобождённый проход, окончательно сметя злополучный клан, отдельные члены которого изрядно ободрались о скалу. За всё время своего существования Бешбармаг не видел такого побоища. В истории религий было множество войн, но едва ли когда-нибудь человеческая кровь проливалась за оролаторию. Впрочем, члены семьи, приехавшей просить у горы разных благ, никогда бы не стали анализировать произошедшее. Они просто решили, что на них напала толпа на редкость бесстыжих студентов. Зализав раны, они не спеша двинулись дальше, потому что уже раздали немало милостыни по пути, не пропадать же деньгам.

Чингиза подобрали санитары из кареты «Скорой помощи», сопровождавшей игроков в их путешествии.

– Этот выпуск всех порвёт, – удовлетворённо заметил Меджид.

– Не люди, а хрен знает что, – Алтай был настроен не так оптимистично; он не хотел проблем вдобавок к той, что уже имелась. В голову ему вдруг просочилась, словно извне, мысль: «После этой передачи я умру». Такое с ним было впервые, поэтому он испугался, заодно и вспомнив о своей неутешительной наследственности. Как-то раз одна увлечённая хиромантией знакомая сказала ему, что у него длинная линия жизни и нечего бояться, но Алтай больше верил в генетику, чем в хиромантию.

Дальше съёмки прошли без происшествий: «Непобедимым» не досталось нужного количества подсказок, и им пришлось принести жертву. Ею весьма предсказуемо стал Чингиз, чья сломанная рука всё равно не позволила бы ему продолжить игру. О том, сбылись ли желания клана, с которым у игроков произошла стычка, история умалчивает.

Назад в город Алтай возвращался под не умолкающее тарахтение Нюсики, с силой отбойного молотка пытавшейся внушить ему, что всё наладится, что «никто не посмеет так поступить с таким мужчиной, как ты», и что они могли бы посидеть где-нибудь вдвоём, расслабиться и выпить виски в память об их первой встрече. Алтай ответил, что должен ещё раз зайти к спонсору, а насчёт вечера он не уверен.

– Скорее всего, буду занят, – солгал он.

– Ты всегда занят для своей Нюсики!

«Пора бы уже сделать из этого какие-то выводы», – подумал Алтай и крепче сжал руль обеими руками – дорогу на север словно метеоритами побило. Он умирал от голода, но надеялся успеть ещё раз зайти в офис NerGAL и выяснить, куда девались обещанные деньги.

Успеть-то он успел, но его опять не пропустили, выдумав предлог настолько абсурдный, что под бурными волнами ужаса и негодования Алтай ощутил течение завистливого восторга – он бы не смог так топорно и нагло послать к чёртовой матери того, кому дал обещание и с кем подписал контракт. Для подобного надо быть поистине серьёзной и крупной организацией.

Направляясь домой, он почти не видел дороги – мир вокруг стал плоским и чёрным. Сознание Алтая словно расслоилось на две фракции: одна непрерывно кричала, как обычно кричат люди, понёсшие потерю, с которой они не могут смириться и силой крика пытающиеся отменить случившееся, вторая же спокойно, расчётливо перебирала в уме последовательность действий, призванных уберечь Алтая от полного краха. «Продать машину». «Взять кредит в банке». «Уволить некоторых ненужных работников». «Взять взаймы у всех, перед кем не так стыдно». Машина грустно пыхтела при торможении, словно предчувствуя разлуку. Она была уже немолода.

Зная, что одиночества ему сейчас не выдержать, Алтай собрал друзей в чайхане и рассказал им о катастрофе, разразившейся в его и без того не слишком радостной жизни. Друзья начали предлагать свою помощь; кто-то мог одолжить денег, кто-то имел связи в банке, кто-то знал, как выйти на другого спонсора, далеко не такого богатого, но это лучше, чем ничего. Они говорили всё громче, Алтай же думал о легендарном золоте своей семьи. По рассказам дядюшки, прабабка Алтая спрятала свои немалые сбережения (в те времена, когда все их прятали) в тайник где-то на Кубинке (тогда семье Алтая принадлежал не один дом, а весь квартал), но почему-то забыла указать потомкам, где тайник искать. Алтай легко поверил в этот рассказ, тем более что один случай обнаружения клада на Кубинке был известен ему лично и произошёл на соседней улице. Много лет назад это было, Алтай ещё ходил в школу – старый деревянный столб линии электропередачи наконец-то соизволили заменить на новый и в процессе замены нашли в земле казан, полный золотых николаевских рублей, закопанных, вероятно, каким-нибудь гочу.

На что только не понадеешься в моменты отчаяния – Алтай начал всерьёз задумываться: а не поискать ли ему пресловутое золото? Что, если оно спрятано не в доме, а где-нибудь в соседском дворе?

Ворочаясь в постели перед сном (Нюсики донимала его сообщениями с упрёками, так что пришлось отключить интернет и остаться без любимых снотворных роликов на Youtube), Алтай пытался вспомнить, не упоминал ли кто из старших родственников подсказок, опознавательных знаков. Мысленно он обошёл весь дом и приметил два места, где могло быть что-то сокрыто. Старая печь утермарковка – застрявший в перегородке между комнатами высокий цилиндр – давно не использовалась, при Алтае её уже покрыли толстым слоем краски, замуровав топочную дверцу, хотя, насколько он знал, печь была в рабочем состоянии. Дом отапливался масляными обогревателями. «Кто и зачем замуровал действующую печь?» – впервые задался вопросом Алтай, перекатываясь с боку на бок с возрастающей скоростью, и, в конце концов, так себя накрутил, что выпрыгнул из кровати, включил свет и, вооружившись инструментами, начал освобождать железный кожух печи от грязной белой краски. Он подозревал, что пожалеет об этом, когда ему придётся подметать пол, но надежда отыскать фамильные сокровища была слишком сильна. Чуть не надорвавшись, он открыл дверцу, запертую полвека назад, если не раньше, и посветил в топку фонариком.

В топке лежала мертвая полуистлевшая ворона. Алтай поёжился, глубоко вдохнул и внимательно осмотрел печь изнутри, но ничего похожего на клад не нашёл. Тогда он осмотрел железный кожух, но на нём не было видно следов повреждения, и вряд ли кто-то стал бы создавать тайник таким трудоёмким способом.

Вторым местом, вызывавшим подозрения, была ниша в стене маленькой комнатки, которую никогда почти не использовали, и оттого она всё больше захламлялась. Ниша стала нишей после того, как семье Алтая пришлось распродать весь квартал, а до того на месте неё находилась дверь в соседнюю комнату. Дверь превратили в стенной шкаф, пол в проёме заложили одним рядом камня, выше навесили деревянные полки, но между камнями и нижней полкой осталось пространство, вроде второго дна у шкатулки, назначение этого лишнего пространства всегда оставалось для Алтая загадкой, а при простукивании доски, прикрывавшей спереди промежуток между полкой и камнем, она издавала звонкий звук, сообщая, что внутри – пустота. Или не пустота. Алтай набросился на эту доску с топором, напугав, должно быть, соседей по ту сторону ниши грохотом ударов. Краска и щепки разлетались по комнате, Алтай совсем выбился из сил, но наконец ему удалось выдрать доску из ниши. Кровь ощутимо толкалась под кожей, пытаясь прорвать вены, словно он следил за шариком крутящейся рулетки, поставив все свои сбережения на чёрное. Он был почти уверен, что найдёт если не клад, то хотя бы что-то важное. Иначе зачем же делать этот тайник под полкой?

Внутри было пусто. Алтай выругался, поняв, что его предки не отличались логическим складом ума; как многие и многие люди, они покорно следовали по течению внешних обстоятельств и сиюминутных порывов, даже не задумываясь: «А зачем я это делаю? Может, существует другой вариант, и он лучше?» Они замуровали работающую печь просто потому что замуровали… так же как оставили пустоту между полкой и камнем просто потому, что какого-то дьявола начали навешивать полки сверху и неправильно рассчитали расстояние между ними.

Разочарованный, но несломленный, Алтай снова лёг спать, стараясь не думать о дохлой птице в двух шагах от кровати. Потолок утешающе вращался над ним – сказывалась усталость, – напоминая о детстве и катаниях на карусели. Ребёнком Алтай любил запрокидывать голову и смотреть, как кружатся облака, пока остальные дети, наворачивая круги, выискивали в толпе возле карусели оживлённо машущих им родителей.

Он уже почти заснул, когда вдруг прямо в его ухе прозвучал голос матери:

– Не там ищешь. Золото под старым тутовником.

Алтай вскочил, моментально покрывшись холодным потом. Волоски на его руках встали дыбом. В комнате никого не было. Тишину нарушали лишь топот кошачьих лапок по крыше да звук начинающегося дождя. Трясясь от холода и пережитого стресса, Алтай вышел во двор покурить – как был в трусах и майке, он курил, смотрел на тутовое дерево, и только после того, как замёрз окончательно, вернулся в кровать и заснул, крепко, словно умер.

«Непобедимые», потерявшие члена команды – далеко не ценного, но факт поражения бил по гордости – расселись вокруг импровизированного костра (огонь отражался в нацеленных на группку людей объективах камер, и Шаин подумал, что они как будто окружены в глуши стаей голодных зверей, пламя пляшет в их хищных круглых зрачках, но он сомневался, что кто-то ещё разделял его фантазию), жарили сосиски и совещались. Насколько они поняли, «Апшеронские Тигры» (что за тупое название, думал Шаин каждый раз, как при нём упоминали другую команду – когда это на Апшероне водились тигры? Львы ещё куда ни шло, но тигры!) тоже не торопились к следующей локации, оставив все свои силы на Бешбармаг.

– Нам необходима стратегия, – сказал Шаин, выделив последнее слово устрашающим выражением лица, расширившиеся круглые глаза сделали его ещё больше похожим на сову.

– Всем необходима стратегия, – многозначительно произнесла Мари, глядя на костёр из-под полуприкрытых век. Шаин озадаченно покосился на неё, но продолжения не последовало, и он, нахмурившись ещё больше, чем обычно, продолжил:

– Нас меньше на одного неуклюжего придурка – это плюс.

– И у них баба жирная в команде – это тоже плюс, – встрял Фархад. После их с Шаином «драки» он решил вести себя подчёркнуто доброжелательно – до поры до времени.

– Ты на себя посмотри! – Зара кинулась на защиту Егяны, хотя и сама мысленно ухмыльнулась, впервые увидев её. Но мужчина, по её мнению, не имел права считать кого-то «жирной», тем более такой мужчина, как Фархад.

– Что мне на себя смотреть? Я стройный, красивый.

– Стройный и красивый, как главные действующие лица фестиваля Манене, – снова напомнила о себе Мари и тотчас ушла обратно в свой мир.

– Да! – не разобравшись, воскликнул Фархад. Шаин довольно заухал, восхищённо глядя на Мари, остальные вообще ничего не поняли.

– Что за фестиваль? – встрепенулась Валида. Она обожала всяческие фестивали, устраиваемые представителями контркультур, и мечтала побывать хотя бы на одном. С её куртки скалил белоснежные зубы Боб Марли.

– Давайте к делу, – быстро сказал Шаин, не желая слушать очередные вопли Фархада. – Я придумал, как этих перехитрить.

Координаторы команды навострили уши. Всё, что не было запрещено уголовным кодексом, было разрешено правилами игры (кроме использования денег и мобильной связи, конечно). Негласно командам не возбранялось подставлять, обманывать и всячески задерживать друг друга. Просто никто не сказал им об этом. Алтаю было интересно, додумаются ли сами участники до бесчестных приёмов борьбы. Если бы не додумались, пришлось бы прибегнуть к старому доброму трюку с анонимными записками, которые координаторы подкладывали игрокам, чтобы затронуть самые уязвимые струны их душ. Получивший такую записку становился подозрительным, озлоблялся и начинал пакостить – не зная врага в лицо, на всякий случай – всем.

– Я тут по карте подсчитал, – сказал Шаин, энергичными движениями пронзая небо сосиской на шампуре, словно римским штандартом, – что от Бешбармаг до Хызы около пятидесяти километров. Это если по дороге. А ещё можно пойти напрямик.

– Через горы типа? – спросила Валида.

– Пятьдесят километров пешком гулять? – возмутился Фархад. – Они там совсем ох…ели, что ли?

– Марафонцы пробегают почти такое же расстояние, – увещевательно ответил Шаин.

– За два часа, – добавила Мари, снова вынырнув из дремоты, в которую её ввело созерцание потрескивающего хвороста.

– Если идти скорым шагом, доберёмся до гор за пять часов, может, даже меньше.

– Идти пешком пять часов?! – заорал Фархад.

– Ты же не во «Что? Где? Когда?» пришёл сюда играть, – презрительно бросил Шаин.

– Когда я была во Франции, я ходила пешком без остановки по семь часов, – похвасталась Зара.

– Ради справедливости надо заметить, что французские города и трасса Баку – Губа – это немножко разные вещи, – пробормотал Шаин и тут же сам себе заткнул рот сосиской.

– Что ты хочешь с этим говорить? – спросил Гасан. Он стеснялся подавать голос, но очень надеялся выиграть.

– Я хотеть с этим говорить, – ответил Шаин с издёвкой, – что мы можем разделиться, и одна часть команды уведёт «Тигров» по ложному следу, а другая тем временем… сделает то, что нужно.

– Что-то не так в этом плане, – сказала Зара. – А если те, кто по горам пойдёт, придут позже? Дорога – она ровная, по ней идти быстрее. И ещё – на фига «Тиграм» идти за нами? У них свои мозги есть.

– Откуда им мозги взять? Кроме того, ты недооцениваешь стадное чувство. И через холмы быстрее – здесь дорожки есть, местные жители проложили, а там, где их нет, нам посохи помогут. Для чего-то же их нам раздали.

– Я думал, это для того, чтобы бить тех, кого выгнали, – загоготал Фархад.

– Над этим мы задумаемся, когда тебя будем выгонять, – сказала Зара.

– Гялят сделаете![8] – злобно крикнул Фархад, стукнул себя кулаком по колену и тихо зашипел – переборщил с силой удара.

Они пререкались целый час, пока, наконец, не пришли к выводу, что им стоит воспользоваться методом, используемым в цивилизованном обществе – голосованием. В итоге «против» разделения проголосовали Зара и Гасан (первая – потому что была против обмана, второй – потому что не совсем понял суть спора), остальные проголосовали «за». Двое операторов, приставленных к «Непобедимым», переглянулись с кислым видом: первому предстояло прыгать в ночи по горам, второму, по имени Сулейман, – расстаться с Мари. Поменяться они не могли, так как первый контролировал съёмку с дрона, а она была нужнее среди гор, а не на трассе.

– Ну, давай прощаться, – сказал один другому.

«Апшеронские Тигры», воодушевлённые победой и тем, что им до сих пор удалось сохранить первоначальный состав команды, беззаботно отдыхали, выставив «дозорного», роль которого исполнял маленький Башир (он был так обходителен, что все в его присутствии чувствовали себя не в своей тарелке, и поэтому как-то не сговариваясь отправили его в почётный, но ненужный караул). Башир стоял на пригорке, с важным видом глядя вдаль, в темноту, а остальные, завернувшись в тёплые пледы, болтали, ненадолго забыв, что по сути они все соперники, и мечтали, что сделают с деньгами, если выиграют.

– Куплю квартиру и съеду от токсичных родителей, – сказала Лейла. «Токсичный» был одним из её любимых штампов, им она припечатывала всех, кто имел иное мнение о некоторых вещах и кто смел высказывать оное в её присутствии.

– Они знают, что ты… ну… это? – спросила Улдуз, воспитание которой не позволяло ей произнести страшное слово «лесбиянка».

– Я им не говорила, они не поймут! Наверное, о чём-то догадываются, мне всё равно. Я хочу съехать, чтобы они не мешали мне жить своей жизнью.

– Баб таскать к себе? – хохотнула Самира.

Лейла наградила её таким долгим изучающим взглядом, что видавшая виды «Мисс То-и-это» даже смутилась.

– Ты правда думаешь, что таким, как я, легко найти, как ты выразилась, «бабу»? Даже те, кто был бы не против, боятся осуждения окружающих и что скажут в семье.

Самира, чуть ли не ежедневно выставлявшая в Instagram крупные планы самых красивых частей своего тела и получавшая за это предложения о сотрудничестве от известных и не очень брендов, предложения более интимного характера от уродливых и не очень мужчин, а также поносящие её письма с фальшивых (а зачастую и настоящих) женских аккаунтов, услышав об «осуждении окружающих», лишь усмехнулась.

– А ты бы на что деньги потратила? – спросила она Егяну.

– Я уже сказала в первом выпуске, – ответила та, отводя глаза.

– Ничего конкретного не сказала. «Хочу изменить свою жизнь», бла-бла-бла. Типа кто-то не хочет? Вот ты как хочешь? Поедешь путешествовать? Ты похожа на такую, которая поехала бы куда-нибудь в Европу, по музеям ходить. – Поразительным образом Самире удавалось даже самую безобидную мысль преподнести в виде оскорбления. Поэтому Егяне почудилось, будто Мисс намекает на то, что для неё, некрасивой и неухоженной (она не питала иллюзий на свой счёт), стареющей девушке с немодным образованием филолога и специалиста по французскому языку нет места в дорогих ресторанах, бутиках и спа-центрах, и всё, что ей остаётся – замещать: личную жизнь – рассказами о жизни других людей, а любование собой – любованием шедеврами мировой культуры.

– Возможно, именно так я и сделаю, – размеренно произнесла Егяна, надеясь, что допрос на этом закончится.

– Не-е-е, что-то ты темнишь, – Самире было скучно.

– Да-э, да, темнит она! – поддакнул Эльнур, чтобы угодить красавице.

– Колись давай!

– Так, ребятки, оставьте её в покое, – вмешался Денис. Благодаря низкому голосу и внешности викинга всё, что он говорил, звучало как приказ. Самира, а вместе с ней и Эльнур решили, что лучше им уняться. Кроме того, Самира заметила, что Денис вроде бы неплох как мужчина, хотя и прискорбно беден.

– А я, если выиграю, хочу построить дом около моря, чтобы с видом на дождь и звёзды, – сказала Улдуз, хотя её никто не спрашивал.

– Детка, когда идёт дождь, звёзд не видно, – тут же ответила Самира. – А вообще, я, наверное, спать лягу. Ваши мечты такие скучные.

– Да, пожалуй, я тоже лягу, – сказала Егяна. – Нам всем нужно выспаться, чтобы завтра быть, так сказать, в форме.

– Нам через эти горки переваливать, – согласился Денис. – Советую всем ложиться.

– Эм… Народ! Я очень извиняюсь за беспокойство, но мне кажется, там что-то странное, – со своего поста подал голос Башир.

Команда неохотно собралась возле него, вглядываясь в место, куда Башир указывал своим коротеньким пальчиком. Внизу, где во тьме притаилась дорога, двигалась цепочка дрожащих огней. «Тигры» сразу догадались о происхождении этих огней – у них самих были такие же факелы, которые им раздали вместе с остальными вещами для похода.

– Это что ещё за фигня? – спросил Денис, обращаясь частично к судьбе, частично к координаторам. Те ничего не ответили – они, конечно, были в курсе планов другой команды, но не имели права помогать своей.

– Куда они идут ночью? – прошептала Лейла. – И почему по дороге?

Их команда была уверена, что запланированный организаторами игры маршрут пролегает через лежащие между Бешбармаг и Алтыагач холмы, добытые ими подсказки практически не оставляли сомнений в том, что следующие состязания пройдут в Карамельных горах. Теперь вид команды «Непобедимых», под покровом ночи уходящей в противоположную сторону, поселил сомнение в их сердцах.

– Надо пойти за ними, – сказал Эльнур. – Вдруг мы неправильно поняли?

– А вдруг это они неправильно поняли? – возразила Лейла, кусая тонкие губы.

– Что нам делать? – спросила Самира, невольно обратившись при этом к Денису, стоявшему на вершине пригорка с героическим видом, не хватало только развевающегося плаща и меча, прицепленного к чреслам.

– Я пока не знаю, честно, – отозвался он. – По-хорошему, мы должны все отдохнуть перед завтрашним испытанием. Оно начнётся в полдень. Если мы выйдем на рассвете, то как раз доберёмся до Карамельных гор к двенадцати.

– Это если мы всё правильно поняли и нам действительно надо в Хызы, – сказала Егяна.

– Я уверена, что мы всё правильно поняли, – ответила Лейла.

– Тогда куда прутся эти «Непобедимые»?! – Самира принялась грызть ноготь, но вспомнила, что её всё ещё снимают, и сделала вид, будто чешет губы. Губами своими она гордилась, это было их общее с косметологом детище.

– Ай-мама-а, ай-мама-а! – начала стенать Улдуз, ухудшая и без того напряжённую атмосферу. – Вдруг мы проиграем! Я не хочу проиграть!

– Мы пойдём за ними, – сказал Денис. Самира тотчас метнулась к стоянке собирать скудный запас вещей, Егяна нерешительно смотрела на координаторов, словно надеясь получить от них хоть какой-то тайный знак, а Лейла заговорила отрывисто, сопровождая речь взмахами рук, которыми она чуть не сбила Башира:

– Вы обалдели все, что ли?! Мы всё правильно угадали! Кто пойдёт ночью по трассе? Куда они пойдут? В Губу? Мы же нормально начали, давайте продолжим так же!

– А вдруг они знают что-то, а мы это упустили? – вежливо предположил Башир.

– А вдруг они отказались от участия в игре, и все пешком пошли в Баку?! – ответила Лейла.

– Ну, это вряд ли, – Башир не почувствовал сарказма.

– Если они выбрали неправильный путь, то он никуда не приведёт, и в худшем случае мы окажемся в равных условиях, – сказал Денис. После этих слов все, кроме Лейлы, начали торопливо собираться в путь, и ей, в конце концов, пришлось смириться.

Они запалили факелы и поспешили в сторону дороги, надеясь догнать «Непобедимых», сесть им на хвост и узнать, куда они направляются. Самира смотрела на звёзды и жалела, что не может поделиться ими со своими подписчиками. Лейла смотрела на Самиру и жалела, что не может прикоснуться к огненным бликам, танцующим на её волосах. Остальные жалели, что неожиданное обстоятельство помешало им вкусить заслуженный отдых.

Вскоре они вышли на трассу, которую им предстояло измерить собственными ногами; скачущие по ямам автомобили сигналили им, водители недоумевали, что за стая чудил шныряет ночью по дороге с камерами и факелами, а они били землю посохами, не спуская глаз с едва видимых вдалеке огоньков другой команды, кто-то затянул песню, но его быстро заткнули, и дальше они шли в молчании и смотрели сны наяву.

Заря занималась над Карамельными горами.

Глава 5

Есть у Рейхан одна тайная радость, о которой она никому не рассказывает, чтобы не услышать «Да делать тебе больше нечего!». Она выискивает объявления о продаже старых квартир и ходит на них смотреть. Ей нравится видеть, как живут разные люди, совершенно незнакомые, ей увлекательно разглядывать их вещи и дивиться, до какой степени обои могут не подходить к диванному покрывалу, и как это у хозяев ещё глаза не вытекли двумя кровавыми ручейками от такой дисгармонии. Но больше всего она любит узнавать, что скрывается внутри спокойных старинных особняков – абсурдно высокие потолки тесных комнат, рассохшиеся деревянные двери с массивными латунными ручками, широкие подоконники, потрескавшаяся лепнина, чаще лаконичная, но иногда, если повезёт – дивно затейливая, расписная, богатая – вся эта хрупкая красота, умирающая в руках равнодушных хозяев, мечтающих переселиться на -дцатый этаж вместительной новостройки подальше от аварийных лестниц, втиснутых в закуты санузлов и мрачных комнат-колодцев. У Рейхан довольно денег, чтобы купить и спасти одну из этих квартир, но она не любит расточительства. Не хватайся за всё подряд, и однажды ты порадуешься, что сохранила достаточно ресурсов для чего-то грандиозного – под этим девизом Рейхан поочерёдно отказывается от работы в аптеке, от свиданий с сокурсниками, от навязывающихся друзей и взывающих о спасении домов.

Часто эти квартиры становятся сценой для её сновидений, и там они подобны огромным зачарованным лабиринтам, маленькие особняки разрастаются до размеров дворцов, убранство в них так красиво, что даже в бесплотном мире сна дыхание перехватывает, и Рейхан бродит по ним, стараясь запомнить каждую деталь, каждый блёклый изысканный цвет.

В этот раз она ищет зеркало, которое, возможно, снова покажет… Не то чтобы ей так уж важно было снова увидеть обезличенного персонажа из прошлого сна (вдобавок имевшего, судя по всему, нездоровое пристрастие к курению – Рейхан повидала людей, евших во сне, но вот дымящих сигаретами она ещё не встречала). Просто ей не очень-то нравится, когда что-то, от неё не зависящее, вмешивается и обрывает знакомство в самом начале. Только сама Рейхан может решать, когда прерваться знакомству.

Зеркала она не находит, к тому же все статисты из её сна куда-то исчезают, оставляя её в полном одиночестве, и нет ничего страшнее этого, даже несмотря на то, что Рейхан знает: они – всего лишь манекены, они ничем не смогут ей помочь, да и что может случиться с ней внутри её собственной головы… или нет? Когда она, поддавшись нарастающему чувству паники, уже почти решает смириться и выйти из сновидения, проснуться, выпить стакан воды с лимоном и обо всём забыть, спиной она вдруг чувствует умиротворяющее тепло, и оно обещает ей безопасность. Повернувшись лицом к источнику этого тепла, Рейхан с облегчением, близким к экзальтации, узнаёт человека из зеркала. Она решает не растрачивать энергию на риторику, а вместо этого разглядеть его получше. Крепко потерев ладони друг о друга, чтобы усилить концентрацию, она направляет всё своё внимание на его лицо. Оно показалось бы ей красивым, если бы не по-детски наивное выражение глаз. «Такого человека, должно быть, легко обмануть, и он никогда не учится на своих ошибках», – выносит вердикт Рейхан. Изящно очерченные губы – нижняя глубоко рассечена посередине, словно персик.

– Я тебя нашёл, – довольным тоном произносит вдруг незнакомец. Голос низкий, некогда бархатный, но бархат протёрся от курения.

«Да кто дал тебе право открывать рот?» – мысленно возмущается Рейхан, а вслух говорит:

– А ты меня искал?

– Наверное. Я искал что-то, увидел тебя, и мне стало легче. Должно быть, я искал тебя?

Этот вопрос заставляет Рейхан задуматься. Что, если вовсе не она ему нужна и он, проговорив с ней минуту, сообразит это, да и отправится на поиски кого-то другого? До чего же глупо она тогда будет выглядеть!

– Как ты здесь оказался?

– Просто открыл одну дверь в доме у друга. Она была спрятана за шкафом, но я всё-таки протиснулся. Не знаю, зачем. Не думал, что это здание такое большое, снаружи оно было совсем не таким…

«Он и не подозревает, что спит», – думает Рейхан.

– Знаешь, мы уже встречались… однажды, – сказать «прошлой ночью» Рейхан как-то не осмеливается.

– Я помню! Ты посвящала меня в рыцари!

– Неужели? – Рейхан смущена; она словно обманывает ребёнка, никак не опровергая его веру в существование Деда Мороза или монстра под кроватью.

– Корона венчала твою голову! И ты была в этом же самом платье!

Рейхан в замешательстве оглядывает себя – во сне она никогда не обращает внимания на свою одежду, иногда ей кажется, что она вообще ходит голая, ведь это неважно. Выясняется, что она действительно облачена в белое платье средневекового покроя, подол, ворот и рукава искусно расшиты золотой нитью. «Как я, наверное, роскошно выгляжу», – думает она, но, к сожалению, эта самодовольная мысль усыпляет её внимание, развеивает силу её воли, и она, словно ловец жемчуга, забывший взять с собой камень, летит вверх, выталкиваемая неумолимой водой.

Глава 6

С природой одною он жизнью дышал: Ручья разумел лепетанье, И говор древесных листов понимал, И чувствовал трав прозябанье; Была ему звёздная книга ясна, И с ним говорила морская волна.

Евгений Баратынский «На смерть Гёте»

Рейхан

18 октября

Утро началось для Рейхан раньше, чем обычно, в неустойчивые минуты между ночью и рассветом, когда вроде бы уже и можно вылезти из постели, но темно, холодно и страшно, и кажется, что во всей Вселенной ты – единственное живое существо. Если от этой мысли становится совсем невмоготу, можно попытаться представить себе, как миллионы людей в других часовых поясах едят, бегают, совершают Сурья-намаскар, работают или занимаются любовью – словом, не лежат в темноте и не бездействуют. Не смакуют воспоминания о своих снах.

«Если он всё-таки настоящий, – думала Рейхан, уставившись во мрак потолка, который сейчас мог сойти и за войд, космическую пустоту, – то кто он? Где живёт? Что за посвящение в рыцари он имел в виду? И почему я вообще о нём думаю?!» Вместе с мыслями, обращёнными к нему, происходила утечка энергии, и Рейхан это совсем не нравилось.

Раннее пробуждение подарило пару дополнительных часов времени, и Рейхан употребила их на дела, до которых у неё никак не доходили руки. К концу подходило массажное масло, которым она удерживала Ясмин от стремительного падения в пропасть климактерических изменений, и Рейхан приготовила новое: миндальное масло в качестве основы, тридцать капель мистического, древесного эфира пачули, двадцать капель кричащего, одурманивающего жасмина, пятнадцать капель масла иланг-иланга, приторного и, на взгляд Рейхан, чересчур физиологичного, и десять капель масла розового дерева, строгий аромат которого немного уравновешивал всю эту тяжёлую сладость. Готовому средству следовало настояться под светом полной луны, до полнолуния оставалось три дня, и Рейхан надеялась, что сумеет растянуть остатки старого масла.

Ей не хотелось сегодня видеть Ясмин. Она уже знала, какой вопрос задаст, и примерно догадывалась, каким будет ответ, но боялась ошибиться (такое редко, но случалось). У неё даже мелькнула мысль, не позвонить ли Ясмин и не сказаться ли больной, но эта мысль не продержалась и секунды: ведьма не имеет права быть больной, это бы противоречило логике, вот Рейхан никогда и не болела, и все её знакомые об этом знали.

Так что Ясмин пришла в своё обычное время и, вместо того, чтобы по традиции роптать на неприступность домика на холме, набросилась на Рейхан с вопросами.

– Пока ничего точно не известно, – старательно сочиняла та. – Для того, чтобы точно истолковать знаки, мне нужны кое-какие дополнительные сведения.

– Какие ещё сведения? Я могу дать тебе любые сведения, – резко ответила Ясмин.

– Другие, не те, которые вы мне можете дать. Скоро я сама их получу. – Рейхан поставила перед ней чашку её любимого чая. – Вы любите своего мужа? – спросила она в лоб. Ясмин издала издевательский звук, что-то вроде «мэ-э».

– Ёх-бир[9]! Любить каких-то там мужиков, я? Пусть это они меня любят! Никогда никого не любила и не собираюсь!

Всё-таки Рейхан не ошиблась, и это сильно упростило задачу. Теперь она точно знала, что ей делать.

Она собиралась заняться треугольником с вершинами Ясмин – муж – Айка сразу после ухода первой, но железная дверь, выкрашенная в яркий и чистый оттенок синего, загремела, сотрясаемая решительными ударами. Так стучало только одно существо. Рейхан вспорхнула с пуфика и устремилась во двор, попутно думая о том, что если гостья и дальше будет колотить её дверь, то скоро ту придётся красить заново, а то и вовсе менять на новую.

К ней неожиданно, без предупреждения, вломилась давняя клиентка, Ханым ханым. Эта пожилая матрона была настоящей занозой в известном месте. Она скупала у Рейхан всевозможные кремы, мази и притирания в промышленных количествах и, как сильно подозревала Рейхан, втридорога перепродавала их на сторону, но больше всего хлопот доставляла маниакальная идея Ханым ханым отдать за-жену своего сына-переростка, который, как ей казалось, засиделся в женихах. Однажды она разоткровенничалась: «Я бы на тебе его женила, ты же знаешь, Рейханчик, как я тебя обожаю, но, честно говоря, мне нужна управляемая невестка, а ты, ну ты знаешь, ты же у нас такая… С характером!», словно Рейхан только спала и видела, как бы заполучить это мамочкино сокровище. «Тогда вам нужно на филиппинке какой-нибудь его женить, из них, говорят, получаются покорные, хорошие жёны», – порекомендовала ей Рейхан, и Ханым замахала руками: «Ай сяни[10], что ты такое говоришь, внуки косоглазые будут! Нет, я нашу девочку хочу». Рейхан только руками развела; она никогда не оспаривала право людей на собственные мнения и желания, даже таких людей, как Ханым.

– Салам, Рейханчик! А ты одна? – эта престарелая амазонка вытянула шею, чтобы обозреть двор, и протянула Рейхан пакет.

– Здравствуйте, Ханым ханым! – «Господи, и что это за люди назвали свою дочь «Ханым»? Это как в англоязычной стране назвать сына “Мистер”!» – подумала Рейхан и заглянула в пакет. Ну, так и есть, любезнейшая опять приволокла вино. Рейхан не имела ничего против алкоголя, особенно по Саббатам, но пить в рабочий день, с утра, да ещё и красное сухое, к которому Ханым была нежно привязана – поганая вяжущая кислятина, а ведь приходилось делать вид, что нравится, иначе старушенция смертельно обижалась.

– Ну вот, вы опять со своим напитком! У меня же такие наливки вкусные, домашние, а вы их никак не попробуете!

– Сладкие слишком твои наливки. Зайдём в дом, во дворе прохладно сейчас сидеть. Только убери эту свою кошку, она на меня прыгнет.

«Много чести, чтобы мой ненаглядный на тебя прыгнул, он даже ко мне на колени не идёт», – подумала Рейхан, но кота спрятала в спальне.

Они устроились в кухне, откупорили бутылку, и Ханым, залпом проглотив целый бокал, загрузила потихоньку потягивающую терпкое вино Рейхан целым ворохом своих проблем: мази и кремы, которые она купила в последний раз, закончились, со здоровьем опять начались проблемы, вдобавок ей кажется, что сестра мужа всё-таки делает на неё порчу, она всю квартиру обыскала, ничего не нашла, но от этого только страшнее, а сыну её Заурчику опять на свидании девушка не понравилась.

– Так с ним вообще никто скоро не захочет встречаться, уже все знакомые между собой говорят, что ему не угодить. Чего ему не нравится, не понимаю, я ему таких хороших девочек нахожу. – Ханым плеснула себе ещё вина. – Мне, говорит, её причёска не понравилась… Помоги, Рейханчик.

– Да что ж мне сделать?! – воскликнула раздосадованная Рейхан. – Разве я парикмахер или сваха?

– Ну что там обычно делают в таких случаях? Снимают венец безбрачия…

– Это на женщинах бывает венец безбрачия, и вообще – его не существует. Если человек не находит себе пару, значит, она ему не нужна.

– Нужна ему пара, нужна! – Вино опасно заплескалось в бокале потрясающей руками Ханым. – Как женится, я спокойна буду, что он в надёжные руки пристроен.

«Совсем как про бездомную зверюшку говорит, – подумала Рейхан. – Удушила всех мужчин в доме и ведь считает, что это нормально. Вот вам и угнетённые женщины Востока, а ведь она – одна из многих таких же предводительниц общин».

– Так, может, не хочет ваш Заур жениться.

– А кто его спрашивает?

«Действительно, – с недобрым весельем сказала себе Рейхан, – кто его спрашивает? Устрою я ему невесту».

– Ну хорошо. Допустим, я приманю в его жизнь девушку.

– Гузу кясим![11] Главной гостьей на свадьбе будешь! Внучку назовём в честь тебя, родная!

– Ну, там видно будет, – скромно отозвалась Рейхан. – Вы тут посидите, пока я для вас всё приготовлю?

Под этим благовидным предлогом она оставила раскрасневшуюся, но ещё далёкую от апоплексического удара Ханым наедине с её зелёной бутылкой, с её простодушной манией величия и спряталась в процедурной комнате, стиснув аптекарский пестик в ладони, как кинжал.

Спустя четверть часа Рейхан вернулась в кухню и принялась расставлять баночки и бутылки на столе перед осоловевшей Ханым ханым.

– Вот, всё, как обычно. А это – для вашего сына, – последним она выложила белый ситцевый мешочек с вышитым на нём красной нитью символом, в котором знающий глаз усмотрел бы несколько связанных между собой рун. – Положите ему под подушку.

– Не получится под подушку, он, когда спит, её всё время туда-сюда переворачивает, чтобы голова не потела.

– Ну, под матрас. Или туда, где он много времени проводит. Очень скоро он станет счастливым… хочется ему того или нет.

– Ой, спасибо тебе, Рейханчик! – обрадовалась Ханым. – Давай отметим. Садись выпей со мной.

– Я уже выпила целый бокал, – запротестовала Рейхан. – А мне ещё на Бешбармаг ехать.

Ханым ханым оживилась.

– Аллах гябул элясин![12]

«При чём здесь Аллах», – хотела огрызнуться Рейхан, которую эклектичность религиозных воззрений, свойственная большинству азербайджанцев, всегда повергала в недоумение, но вовремя вспомнила о тщетности любых попыток что-либо доказать дураку, к тому же она обещала себе быть добрее к людям, поэтому просто промолчала. Ей ещё пришлось ждать, пока Ханым прикончит бутылку. Только убедившись, что драгоценная жидкость вся перешла в надёжное место под сердцем, женщина собрала со стола свои покупки, расплатилась и, не переставая сулить Рейхан самое почётное место за столом на свадьбе и прочие сомнительные награды, отбыла. А Рейхан пришлось целый час медитировать под звуки поющих тибетских чаш, чтобы успокоиться – агрессивная энергетика Ханым всегда вступала в диссонанс с её собственной. Как это отражалось на Ханым, Рейхан не знала, но, возможно, именно это обстоятельство заставляло пожилую даму напиваться словно старому пирату.

После медитации Рейхан написала на картонной табличке «Меня нет дома» и подвесила её к осеннему венку на входной двери. Некоторые люди очень упорствовали в своём стремлении попасть к ней, даже если она не открывала по десять минут. Затем она приготовила в дорогу небольшой рюкзак и стала ждать Элладу с мужем, с которыми должна была доехать до пункта сбора туристической группы.

– Много народу собралось, – весело сообщила Эллада по дороге. – Все хотят свои проблемы уладить, наверное.

– Так чего они вас ждали, сами не ехали? – спросила Рейхан. Эллада не нашла что ответить.

Рейхан нравилось ездить в эти маленькие путешествия с Элладой и её мужем – они постоянно создавали новые маршруты, стараясь подтянуть местный туризм до такого уровня, чтобы даже самые небогатые граждане страны могли почувствовать всю прелесть жизни. Группы у них всегда собирались дружные, весёлые, семейная турфирма стала чем-то вроде клуба. Доход с такого бизнеса был небольшой, но зато оба супруга любили свою работу.

В этот раз автобус действительно набился полный. Гора Бешбармаг, также известная в народе как Хыдыр Зинда, считалась священным местом, где исполняются желания, но по какому-то странному стечению обстоятельств Рейхан ещё ни разу в жизни не побывала там. Лишь в детстве, когда в Набрани ещё не вырубили весь лес, чтобы застроить край однотипными безликими домами отдыха, Рейхан с родителями, отправляясь летом в деревню, проезжали мимо необычно выглядевшей скалы, росшей из высокого земляного холма, жёлто-серого от выжженной солнцем травы. В этом месте по обе стороны трассы теснились жутковатые кафе, где рисковали пить чай разве что проезжающие на север дальнобойщики, мелкие магазины и навесы, под которыми продавали варёную кукурузу, кябаб и, как гласила вывеска, «ПЕРАШКИ» – словом, все те удобства, которые может предложить главная остановка на длинном пути, включая туалет, куда Рейхан всегда боялась зайти, предпочитая терпеть до какого-нибудь живописного куста на укромном участке дороги. Теперь ей было интересно, как это всё выглядит сейчас, да и жизнь, полная путешествий, научила её главному правилу: никогда не пренебрегай туалетом, потому что куст может и не встретиться.

Трасса Баку – Сиязань начиналась чуть ли не у порога дома Рейхан и проходила через скучные места – справа лениво переливалось море, слева серели холмы, утомительное однообразие которых было кое-где разбавлено высокими ветряными мельницами и одинокими строениями. Совсем недавно высаженные вдоль дороги трогательные крошечные хвойные деревца испуганно топорщили свои иголки, похожие на цыплячий пух. Рейхан стало интересно, доживёт ли она до того времени, когда эта застенчивая поросль превратится в гордую тенистую рощу, или летний зной и засуха расправятся с ней раньше.

К мирно созерцавшей пейзаж Рейхан подсела бойкого вида женщина лет пятидесяти, светловолосая, коротко стриженная.

– Вы в первый раз так едете? – спросила она.

– Нет. Организатор – моя подруга, я с ними постоянно езжу.

– А я в первый раз. – Женщина устроилась поудобнее, явно затевая долгий разговор. – Думаю, может, нового мужа себе найду, – она весело засмеялась. – Старого-то, падлу, с соседкой я застукала в интересный момент.

– Классическая ситуация, – прокомментировала Рейхан. Попутчица её представилась Ольгой и рассказала подробности своей личной драмы, Рейхан вставляла дельные замечания, исподволь подготавливая собеседницу к идее о необходимости магического вмешательства профессионала. Если уж заводить новые знакомства, так с пользой. Эзотерика оказалась Ольге не чужда, и она с благодарностью приняла советы Рейхан по привлечению нового мужа.

– А ты сама замужем? – спросила вдруг она.

– Нет.

– Вот времена пошли. Такая красивая и умная, и не замужем! У меня таких подруг полно. Всё при них – а не то что мужей, вообще никаких кавалеров нет. Наверное, ты никак выбрать не можешь?

– Я поклялась выйти замуж только за того, кто без меня ну совсем не обойдётся, – честно ответила Рейхан. – Я слишком многое умею, чтобы просто так выйти за кого-нибудь, кто и без моего вмешательства не бедствует.

– За нищего, что ли, хочешь?

– Деньги здесь ни при чём. В другом дело… – Если бы Ольга спросила, в чём же дело, Рейхан не стала бы ей объяснять, но Ольга не спросила. Она начала болтать о пустяках, и так, за поверхностной беседой, они доехали до места. Рейхан прильнула к окну.

Со времён детства ничто не изменилось на перевалочном пункте, даже надписи и вывески остались те же, знакомые очертания пира Хыдыр Зинда с его слегка уплощённым куполом, но кое-что добавилось, и кто угодно мог этого не заметить, но только не Рейхан – где бы она ни была, её глаза всегда отыскивали место, где можно выпить кофе. Она смогла бы найти уютную кофейню даже в Антарктиде.

– Остановите! – завопила она, утратив присущую ей невозмутимость. – Там было написано «Кофе!».

– Ты что, забыла сегодня дозу принять? – спросила Эллада, но всё же дала водителю знак остановиться и объявила: – Друзья, мы уже почти на месте, сейчас сделаем короткую остановку, если кому-то надо что-то купить или посетить туалет, то у вас есть двадцать минут. – Люди в автобусе сонно зашевелились, вставая и разминая затёкшие от долгого сидения ноги. – Чего тебе везде кофе мерещится? Это же Бешбармаг, даже если тут есть кофе, то из пакетика «три в одном». Подожди меня!

Туристы ещё только вылезали из автобуса, а Рейхан уже изучала меню в уютной кофейне.

– Смотри, у них и моккачино имеется.

– А раньше здесь был какой-то стрёмный магазин, – вспомнила Эллада, подойдя к подруге, которая теперь разглядывала пирожные в витрине.

– Цивилизация добралась даже сюда. Как думаешь, это предвестие того, что постепенно убожество, грязь и уродство исчезнут вовсе, везде понаоткрывают кофеен, и мы будем наслаждаться плодами глобализации?

– Или терпеть её последствия. – Эллада, не обладавшая таким натренированным духом, как у подруги, смотрела на жизнь более мрачно. Рейхан оплатила свой заказ и почувствовала, что на этом этапе всё в её жизни идёт как надо.

Когда автобус съехал с асфальтовой дороги на грунтовку, которая, прихотливо изгибаясь между зелёных холмов, вела то вверх, то вниз, словно не по своей воле поднимаясь к Бешбармаг, Рейхан попросила высадить её и со словами: «Настоящее паломничество совершается пешком» – припустилась к «Пяти пальцам» (их она, кстати, так и не смогла различить – с какого бы ракурса ни глядела она на скалу, та напоминала разве что пальцы на ступне, да и то с большой натяжкой; воображение у людей древности, видимо, в отсутствие огромного множества визуальных отвлечений, работало гораздо лучше). Автобус позади неё пыхтел, запутавшись в своих колёсах. Рейхан прошла мимо отары разноцветных овец, послала десяток воздушных поцелуев шикарному алабаю, с важным видом разлёгшемуся на обочине. Воздух, для городского жителя непривычно лёгкий и благоухающий, как будто сам проникал в лёгкие, омывая их изнутри до первозданной чистоты. Рейхан быстро оставила тяжело ворочающийся в пыли автобус далеко позади и теперь шагала среди нежно-зелёных холмов, напомнивших ей ту самую заставку Windows XP, фотографию под названием «Безмятежность», но словно бы в исполнении Уильяма Тёрнера.

С блаженством прихлёбывая кофе и любуясь ландшафтом, Рейхан шла в гору почти час, а группа её так и не догнала. Она позвонила Элладе, и подруга сообщила, что автобус неожиданно встал, и почти все путешественники предпочли героически стоять вместе с ним вместо того, чтобы подняться в гору пешком. Элладе пришлось остаться с ними, а её муж вместе с небольшой кучкой спортсменов отправились своим ходом.

Последний поворот дороги вывел Рейхан к людям. В ложбине под зелёной от травы горой с выступающей из неё, подобно печной трубе из камышовой крыши, неведомо как очутившейся здесь скалой Бешбармаг, хаотично расположились мелкие здания, недостроенные и уже обветшавшие, прямоугольные беседки с деревянными скамьями, шиферные заборы. Стоило Рейхан приблизиться к первому дому, у которого имелись и окна, и крыша, как, откуда ни возьмись, к ней резво подбежали три очень древние старушки в пёстрых одеждах. Их цветущий и довольный вид полностью соответствовал представлениям Рейхан о том, как должны выглядеть люди, живущие в тишине на природе и зарабатывающие на жизнь сбором податей с многочисленных туристов и пилигримов. Она почти почувствовала, как зачесался её карман с деньгами.

Старушки наперебой начали желать Рейхан разных благ, намекая, что эти самые блага непременно снизойдут на неё, как только она принесёт им, старушкам, финансовую жертву. Добродушно ухмыльнувшись, Рейхан раздала им заранее подготовленные мелкие купюры и направилась к грубо сложенной из камня-известняка крутой лестнице. Двумя пролётами лестница карабкалась к подножью скалы, и весь вид её обещал хорошую тренировку для мышц и сердца. У первых ступенек стоял чёрный ящик для взносов «на благоустройство».

Быстро одолев первую половину лестницы, запыхавшаяся Рейхан остановилась, чтобы унять бурное ликование крови, перенасытившейся качественным кислородом, а заодно обозреть окрестности. Холмы оказались покрыты очень редкими, беспорядочно растущими деревцами, как будто мать-природа просто чихнула со ртом, полным семян. Высоко в небе летела большая стая птиц, похожая на язык огня. Гора, по которой Рейхан поднималась, вся была усеяна обломками речных камней, по мере приближения к остаткам древних крепостных стен их становилось всё больше. Укрепление, если верить историкам, принадлежало периоду Сасанидской империи и защищало страну от набегов воинственных племён массагетов, хазаров и гуннов, приходивших со стороны моря. Сейчас от него осталась лишь пара поросших мхом обломков, подобных муравейникам или башенкам из жидкого песка, вроде тех, что строят дети на пляже. Здесь, возле стен, в самом конце каменной лестницы, расположились на ступеньках ещё несколько старух, одетых в чёрное, более серьёзных, чем их товарки внизу – очевидно, по мере приближения к вершине Бешбармаг касты старушек повышались. Миновав этих стражей, Рейхан оказалась перед продолговатой скалой, в которой время и ветер прорубили множество сквозных расщелин. Возможно, Бешбармаг находился на одной из лей-линий, если, конечно, лей-линии вообще существуют. От него исходила великая сила, которую Рейхан почувствовала уже издалека, глядя на остроконечный силуэт с трассы, но сейчас, стоя у подножия, она ощутила эту силу в полной мере, чувствуя себя иглой возле большого куска намагниченного железа. У одного из больших камней осёдланная лошадь мирно пощипывала траву, она-то точно ничего необычного не замечала.

Внутри расщелин была проложена металлическая лестница. По ней паломники могли добраться почти до самого верха, где предприимчивые местные жители соорудили комнату для молитв.

Путь сквозь скалу оказался лёгким, но захватывающим. С каждой площадки попеременно открывались виды то на восток, где серая дымка стёрла границу между морем и небом так, что казалось, будто Земля – плоская и висит над заполненным туманом обрывом, то на запад, где горизонт скрывали синие горы, а зелёные холмы прорезала молочно-белая колея – единственное творение человека, не испортившее, а, наоборот, придавшее совершенства этой красоте. И, хотя Рейхан только что прошла этим путём, ей всё равно казалось, что на самом деле, в той реальности, которую не видит никто, кроме неё, дорога ведёт в бесконечные дали, где чудеса сменяются, одно невероятнее другого. Это была одна из любимых игр Рейхан в городе – представлять себе, что знакомые улицы тянутся вперёд до бесконечности, проходя сквозь другие страны и даже континенты, и что однажды, если сильно захочется, можно будет по ним уйти. В очередной раз посмотрев вниз, она увидела, что у беседок собрались туристы Эллады, Рейхан помахала им, но, конечно, они не могли видеть её, забравшуюся так высоко и скрытую в тени.

Несколько раз навстречу ей шли целые семьи, у некоторых – по пятеро детей (Рейхан надеялась, что они не пришли просить о плодовитости), она пропускала их, но, в целом, ей повезло, и народу в этот день было не так много, как обычно. Пройдя насквозь небольшую пещеру, где камни отполировали тысячи рук, Рейхан вышла к расщелине. Там рос инжир. На его ветвях колыхались ленточки и тряпицы, повязанные латентными язычниками, которые верили, что загаданные таким образом желания исполнятся. Одна из лент, самая красивая и новая на вид, почему-то приковала к себе внимание Рейхан, и она, повинуясь интуиции, осторожно спустилась к дереву, отвязала ленточку и увидела, что на ней выведена надпись «Карамель».

Словно сны двух минувших ночей настигли Рейхан после того, как она зареклась думать о них, расшифровывать их символы, идти по этому сомнительному пути преследования того, что и мечтой-то не было. Лента могла вообще ничего не означать. Но почерк казался знакомым. Рейхан видела его раньше или должна была увидеть в будущем.

Даже если он существовал в единственном известном ей материальном мире – вовсе не обязательно они жили в одной стране. Судя по его лицу и поведению, скорее нет. Но не проверить было бы глупо.

Рейхан сжала ленту в руке, прислонилась лбом к покрытому чёрно-бурыми пятнами Andreaea rupestris камню, закрыла глаза и отправилась в путешествие по его воспоминаниям. Это было тяжело, как идти в свинцовых сапогах по мокрому песку, но Рейхан упорно пробиралась сквозь долгую и потаённую память магической скалы ко вчерашнему дню. Каждая выемка, каждый шрам от ветра и воды хранили записи о мириадах растений, животных и микроорганизмов, человеческих прикосновений, надежд, страданий, смертей, рождений, всего, что в избытке есть у природы, и всё это прошло сквозь Рейхан, разорвав её душу на монады и превратив в единое целое с вечностью, но даже тогда её разум сохранил ясность и не забыл, что искал, и вот, спустя целую эпоху, время которой разрушило пять пальцев скалы чуть ли не наполовину, Рейхан смогла ухватиться за самый край обрывка воспоминания, для камней оно было не важнее остальных: группа людей, объединённых одной сильной, страстной целью, и во главе этой группы он, сознание его похоже на хрупкий серый цветок, забытый в вазе, его тонкие руки повязывают ленты на ветви инжира одну за другой, и его тоска так бездонна, что он даже не загадывает скалам никакого желания, он просто забыл, что они у него есть. Те люди потом забрали ленты, не заметили лишь одну, доставшуюся Рейхан. Отпрянув от камня, она несколько минут приходила в себя после бесконечного количества чужих прожитых жизней, сосредоточившись на собственном теле и моменте «здесь и сейчас».

Ступени уходили выше, а Рейхан была полна решимости добраться до самого конца. Она спрятала свой трофей в рюкзак, решив подумать о слове «карамель» по пути домой.

Следующей вехой стало узкое, с палец толщиной, русло, прорезанное водой в отвесной скале. К этому месту была прикреплена своя бабка, важная, как папа римский, и за очередную мзду она рассказала Рейхан, что здесь течёт (но исключительно по пятницам) целебный источник, силу которому передали слёзы пророка Хыдыра. Сама Рейхан читала множество разных легенд и о горе, и о возникновении источника, но ни одна из них не показалась ей убедительной. Однако считалось, что у дошедшего сюда сбудется заветное желание. Она приложила ладонь к камню. Через несколько секунд потрясённая хранительница источника увидела своими собственными глазами, как в субботний день по руслу побежала вода. Начав раскачиваться взад-вперёд, она заголосила, не то возмущённо, не то восторженно, на что Рейхан не обратила никакого внимания. Она вдруг поняла, что не хочет ничего просить у волшебной горы. Наоборот, ей хотелось кое-что горе дать. Неприкосновенность. Будь это в её власти, Рейхан сделала бы так, что никогда больше ни ветер, ни снег и дождь, ни толпы страждущих не глодали бы тело скалы, хрупкое от глубоких трещин, она поместила бы в состояние стазиса горную породу, и мхи, и лишайники, и каменные розы, запретила бы вход людям, постоянно чего-то алчущим и клянчащим, тем, кто строит мусульманские святилища в языческих местах силы, тем, кто совершает колдовские обряды и обращается к посредникам природы, скалам и деревьям, а затем целует Коран и делает взнос верховной карге, дающей инструкции (а её помощник может разменять вам крупную купюру, если у вас не осталось мелких для подношения). Чего стоят её эгоистичные мечты по сравнению с трагедией медленного умирания всего, что прекрасно в этом мире?

Рейхан добралась до конца проложенной дорожки, но не вошла в домик для молитв, хотя её туда настойчиво зазывали. В последний раз окинув взглядом необъятные просторы, она повернула назад. На обратном пути, пройдя мимо всё ещё сочащегося водой источника и стенающей по этому поводу старухи, она столкнулась с Элладой, за которой гуськом следовали её подопечные.

– Ну как тебе? Я там под одним камнем пролезла три раза, – тихо сказала Эллада. – Говорят, от этого все беременеют, даже бесплодные.

– Даже девственницы, – рассеянно ответила Рейхан.

– Вот от кого-кого, а от тебя не ожидала, – насупилась Эллада. – Что ты прикалываешься, ведьма? И, кстати, чисто технически девственница очень даже может забеременеть.

– Да будет у тебя столько детей, сколько захочешь, не переживай. А место здесь действительно магическое.

– У нас один чувак внизу остался, не смог подняться. Молодой совсем.

– Некоторых гора не пропускает, – сказала Рейхан. – Людей с нечистыми помыслами, а может быть, просто тех, кто ей не нравится. – Она подумала о толпе старушек-попрошаек – эти ежедневно сначала взбираются вверх, а потом спускаются вниз. – В общем, систему пропуска я не до конца поняла, но она точно есть. – Она посмотрела на восторженных туристов, которые фотографировали всё вокруг и ужасно галдели. Рейхан, уже успевшая привыкнуть к окутывающему гору безмолвию (к хорошему привыкают быстро), захотела оказаться подальше от них.

– Ну ладно, я буду ждать вас там, где высадилась. Не забудьте затормозить и подобрать меня! – И она быстрым шагом пошла прочь. Некоторые неодобрительно обернулись ей вслед, сочтя высокомерной – и чего это их общество показалось ей недостойным?! Кое-кто из молодых свободных мужчин попытался завязать с ней беседу, но Рейхан ещё не совсем вернулась в реальность, поэтому не смогла ответить ничего вразумительного.

Возвращаясь, она заметила на холмах кое-что странное. Она не догадалась захватить с собой бинокль, но цветные пятна возле одного из деревьев очень походили на палатки. Рейхан никогда не слышала раньше, чтобы кто-то занимался хайкингом на Бешбармаг, но, с другой стороны, вещи, о которых она ничего не знала, представляли собой бесконечное множество, и, исходя из этого, Рейхан могла допустить любой факт, даже то, что в палатках засели… ну, скажем, что-то совершенно нехарактерное для этой страны, например, наблюдатели за птицами!

«Успею ли я сбегать к палаткам, пока эти навопятся и нафотографируются вдоволь? – подумала Рейхан. – Хотя какая разница. Подождут. А если и нет, вернусь в Баку на попутке, что мне сделается».

Она резво сбежала вниз по лестнице, попрощалась с весёлыми старушками, наперебой выкрикивавшими ей вслед пожелания счастья, удачного пути и – на всякий случай – скорейшего наступления беременности, отыскала тропинку, которая, по её расчётам, должна была вывести к самим палаткам, и свернула на неё.

Идти было нелегко, но Рейхан отвлекала себя раздумьями о найденной ленточке с загадочной надписью. Она не могла отделаться от ощущения, что разгадка совсем близка и очевидна, стоит только как следует посмотреть по сторонам, а связано слово «карамель» с местом, не иначе, но с ходу ей удалось вспомнить только бывшую карамельную фабрику на Кубинке, и едва ли речь шла о ней.

Тропинка вывела Рейхан на вершину холма, откуда было видно палатки (теперь она ясно видела, что это именно палатки, пара красных, три белые и три синие). И вдруг, в окружении возвышенностей, Рейхан обратила свой взор к юго-западу, где почти от моря до заповедника Алтыагач протянулись агатовые горы района Хызы, слоистые многоцветные горы. Или, как их ещё называли, карамельные. Сердце Рейхан вздрогнуло, когда она поняла, что это и есть ответ. Если бы она ещё знала, каков вопрос!

«А не оставить ли мне идею с палатками и не уговорить ли всех поехать ещё и в Хызы, бонусом?» – эта мысль показалась соблазнительной, но и узнать, кто и почему разбил здесь лагерь, ей тоже хотелось. Она достала мобильный телефон. Связи не было. Солнце опустилось уже довольно низко, скоро должно было стемнеть, а значит, пока они доедут до карамельных гор, наступит кромешная тьма. Обстоятельства голосовали за то, чтобы она наведалась к палаткам.

Марш-бросок по нехоженой местности – змеи трепещущими лентами расползались в стороны от уверенных шагов, – и Рейхан оказалась у стоянки, где компания молодых людей разных национальностей уже разожгла костёр и приготовила прутики, унизанные зефиром. «Кто-то тут очень весело проводит время», – с завистью подумала Рейхан. Они заметили её – тонкую фигуру, возникшую из ниоткуда в подступающем сумраке – и, должно быть, всполошились. Одно из маршмеллоу встретило свой конец в костре. К Рейхан потянулся противоречивый запах палёного сахара, а следом за ним от костра к ней направился молодой человек, которого Рейхан отметила с самого начала среди прочих как не слишком красивого в классическом понимании этого слова, но крайне приятного. Он поздоровался с ней по-английски, Рейхан ответила, радуясь, что может попрактиковаться в языке.

Удивительно, но шуточное предположение Рейхан оказалось правдой: компания действительно занималась орнитологическими наблюдениями. Разговаривая с новым знакомым, которого звали Хельмут (ей пришлось по нраву его имя, напоминавшее одновременно о скандинавской богине царства мёртвых и о шлемах), она узнала, что Бешбармаг – перевалочный пункт не только для путешествующих на север и обратно людей, но и для миллионов перелётных птиц. Рейхан почти совсем не разбиралась в орнитологии, хотя знала, что залетевшие в дом воробей, голубь или ворона предзнаменуют смерть, а стриж или ласточка появляются к изменению семейного положения. Хельмут показывал отснятые его командой фотографии, и Рейхан поразилась разнообразию форм и расцветок, красочное оперение некоторых птиц напоминало о тропиках. Ей сразу же захотелось найти хотя бы одно ярко-зелёное или переливчато-синее пёрышко. В городе водились лишь невзрачные воробьи, наглые голуби да серые вороны с трогательно важными мордами, и последних становилось всё больше – их привлекал мусор.

Почти стемнело. Рейхан неохотно подумала о том, что Эллада, лишённая мобильной связи, должно быть, сбилась с ног, разыскивая её, и в следующий раз ещё, чего доброго, откажется брать подругу с собой в поездку. Оставив Хельмута, она с задранной рукой носилась из стороны в сторону, словно ребёнок, запускающий бумажного змея, пытаясь найти тот заветный пятачок, на котором телефон будет ловить сеть, но не преуспела в своих поисках.

– Моя группа, наверное, уехала, – беспечно объявила она орнитологам. – Я останусь тут на ночь у костра?

Тень робкого восторга промелькнула на лице Хельмута. Остальные казались ошарашенными, но у них не было причин ей отказать.

(Тем временем между Элладой и её мужем, ожидавшими Рейхан в условленном месте, произошёл такой разговор:

– Она уже должна была дойти до дороги, куда она пропала? – переживал муж.

– Не парься, это же Рейхан. Что ей сделается?

– Опасно ходить ночью в глуши одной.

– Опасность грозит тем, кто рядом с ней окажется.

– Ну да, я, конечно, видел всякое… Но всё-таки мне кажется, надо её поискать. Дозвониться не можешь?

– Нет. Начнём её искать – люди злиться начнут, а потом окажется, что она побежала за каким-нибудь красивым мотыльком или что-нибудь ещё в этом духе. Или вообще нашла себе другую компанию и с ними уехала. Давай, двигаемся.)

Звёзды начали загораться над Бешбармаг. Их было намного больше, чем в городе, словно по синему бархату рассыпали мерцающую пудру, но Млечный Путь так и не смог победить световое загрязнение от городов и посёлков. Несмотря на это небольшое разочарование, Рейхан не хотела отрывать жадных глаз от неба и опускала голову только для того, чтобы отхлебнуть горячего чая из эмалированной кружки или взглянуть на то и дело заговаривавших с ней любителей птиц. Среди них были и азербайджанцы – студенты, представители поколения, привыкшего поглощать огромное количество информации обо всём на свете и оттого небезразличного ко всему. Они посетовали на равнодушие местного научного сообщества и министерства экологии к вопросу о планируемом строительстве большой международной трассы рядом с горой. Бедные пташки будут попадать под колёса, утверждали они, но наши учёные настаивают на том, что это абсолютно безопасно, и Бешбармаг не нуждается в охранном статусе. Рейхан любила дороги. Они подхватывают тебя и несут прямиком в будущее, непременно счастливое (это настоящее и прошлое могут быть тяжёлыми и трагическими, но будущее – никогда). К тому же она не бралась спорить о том, чего не изучала, и всё же не смогла не вспомнить, как на устроенном для них, студентов медицинского вуза, международном семинаре, куда приехали читать лекции учёные фармацевты из Германии и Австрии, один из престарелых профессоров, которому какой-то тезис приезжих выскочек показался возмутительным, встал и, перебив говорившего, важно изрёк: «Вот вы тут такие вещи утверждаете… Но что такое вода? Вода – это хаш два о!» – и он победно посмотрел на своего оппонента, как будто только что увёл Нобелевскую по химии прямо из-под его длинного фашистского носа. На этом его речь завершилась. Перебитый лектор выжидающе смотрел на переводчика, заинтригованный коротким замечанием дряхлого старца, переводчик мялся, не зная, как поступить, а студенты бурными жестами выражали свой стыд и всячески пытались дать понять, что они – не такие, как этот. Словом, доверия аборигенные светила науки у неё не вызывали.

– Мы встанем на рассвете, – сказал Хельмут. – В это время можно увидеть самое интересное.

– Всегда можно увидеть самое интересное, если знаешь, куда смотреть, – ответила Рейхан, у которой случился приступ сплина, обычное дело, когда она встречала мужчину, и он ей нравился, но было ясно, что между ними никогда ничего не будет, даже если между ними будет всё. Она попыталась поговорить с Хельмутом о кино, о книгах или, на худой конец, о популярных мультфильмах для взрослых, но он ничем, кроме своих птиц, не интересовался.

«Мужчины – как цветы в поле, – думала Рейхан. – Все такие красивые и такие беспомощные, и хочется сорвать их все, унести с собой, чтобы они принадлежали только тебе, но какой от этого прок? Через несколько дней они станут неинтересны, перестанут радовать. Уж лучше пусть живут, нетронутые». Так Хельмут, сам того не зная, избежал участи быть соблазнённым и брошенным. Он даже и вообразить не мог, что такое с людьми иногда случается – в мире пташек всё было менее драматично.

Женщины уговаривали Рейхан переночевать с ними, но она отказалась, сославшись на желание полюбоваться красотой неба. Пришлось пообещать, что, если она замёрзнет или ей станет страшно, она не постесняется и залезет к ним в палатку.

Теперь вся ночь была в распоряжении Рейхан, и она могла заняться Ясмин и её бестолковой личной жизнью. Рейхан собиралась поступить по справедливости. Ясмин никогда не любила своего мужа, Айка же его обожала. Любая вещь, ставшая предметом спора, должна доставаться тому, кто больше всех её любит. Рейхан казалась себе мудрой, как царь Соломон. Нет, она не планировала притвориться, будто собирается разрубить мужа Ясмин пополам.

Магические книги уверяют, что для сотворения чудес вам непременно понадобится определённый набор инструментов: атам, ритуальный кубок, символы четырёх сторон света, свечи, травы, кристаллы, котёл. Но опытные колдуны знают, что идею до Вселенной можно донести и без посредников. Рейхан дождалась, пока все улягутся спать, и осталась наедине с догорающим костром и потусторонними звуками ночи. Она прикрыла глаза и сосредоточилась на отпечатке огня, медленно дрейфующем по обратной стороне её век. Постепенно ощущение закрытых глаз ушло, уступив место абсолютному зрению, которому была доступна изнанка мира. Человеческие жизни в ней выглядели как пульсирующая, постоянно меняющаяся паутина, оплетающая Землю подобно щупальцам медузы. Имея незыблемую волю, найти нужную было не так уж трудно, и Рейхан довольно быстро отыскала Ясмин – её жизнь выглядела почти монолитной и сияла ровным самоуверенным светом. Она напомнила Рейхан старое, тупое и мощное животное, которое вот-вот умрёт, но мнит себя бессмертным.

В ритуалах на привлечение любви начинающие ведьмочки используют розы и розовый кварц, красные свечи и сладкие благовония. Иногда – с успехом. Но предметы имеют не больше силы, чем даёт им сам человек. Любовь не является чем-то, что можно разглядеть даже внутренним зрением, и Рейхан не имела в своём распоряжении таких слов и терминов, которые могли бы описать это явление, каким оно представало перед её свободно парящим разумом. И тем не менее, она знала, как призвать эту силу и как, если можно так выразиться, натравить её на кого-то. Невозможно заставить человека полюбить, но можно устроить ему случайную встречу с тем, кого он полюбит. Ясмин мирно спала, аккуратно разместив голову на шёлковой наволочке, её глаза оберегала от ненужного света лиловая маска с кружевными оборками, рядом муж-миллионер украдкой печатал сообщения, готовый в любой момент удалить переписку, а Рейхан, временно приручив силу одной из самых странных и бессмысленных выдумок человечества, практически по-варварски перекраивала с её помощью, словно дробя кувалдой, чужую жизнь.

И Ясмин, чьи сны вдруг изменились, беспокойно зашевелилась, не просыпаясь – её охватило неясное предчувствие, грустное и нестерпимо прекрасное, словно скоро что-то изменится навсегда. Её муж быстро отбросил телефон и зарылся головой под одеяло, а перепуганная Айка ещё полночи писала ему: «Куда ты пропал? Что случилось?»

Рейхан открыла глаза. Костёр догорел. Она разыскала запас хвороста и снова разожгла огонь – не мёрзнуть же всю ночь. Она была почти уверена, что с Ясмин всё удалось. Спать не хотелось – нельзя закрывать глаза, когда на тебя смотрит полный чудес космос, поэтому она просто легла на спину, заложив руки за голову, и долго наблюдала за медленным вращением планеты в пространстве. Это кружение укачало её, и она всё-таки скользнула в дрёму, где играла в Бога, пока рассвет не позолотил небо и холмы.

Орнитологи проснулись как по команде – может быть, их разбудило пение птиц, торжествующих, что солнце снова взошло. Они посочувствовали Рейхан, окоченевшей и не выспавшейся, и начали её опекать, поднося бутерброды и горячий чай. Хельмут особенно старался, и Рейхан снова стало жаль – не его, а целой жизни, не состоявшейся из-за одного маленького принятого решения. Каждый выбор – это, по сути, аборт, убивающий несколько возможных будущих. Но стоит ли о них сожалеть, если их существует бесконечное множество?

Вместе со всеми она пошла смотреть на птиц. Иногда Хельмут давал ей свой огромный бинокль, и тогда Рейхан разбирал смех при виде птичьих физиономий, которым клювы разных форм придавали всевозможные выражения – от беззаботно-приветливого до сурового. Она даже нашла несколько разноцветных пёрышек, таких маленьких, что их почти не было видно в траве.

– Скучно смотреть на них издалека, – сказала Рейхан. Пусть им с Хельмутом суждено было расстаться навсегда, но чтобы он её забыл? Этого она не допустит.

– Они дикие. Близко подходишь – улетают.

Рейхан улыбнулась. Будучи моложе, она не раз проворачивала этот фокус. В познаваемом физическом мире Гаруды, индуистского бога и царя птиц, конечно, не существует, но в качестве образа он был более чем реален – однажды сформировавшаяся идея уже никуда не исчезнет, тем более, если подкрепить её веками массового поклонения. Нужно было лишь искреннее воззвание, и тогда сотни птиц, объединённые общей идеей, слетались на зов.

Произошедшее Рейхан позже объяснила себе тем, что растратила за сутки слишком много энергии, да ещё и провела бессонную ночь, чего с ней не случалось со времени учёбы в институте.

На её красиво раскинутые в стороны руки слетелись не пёстрые пичужки и не гордые ястребы, а только два десятка неизвестно откуда взявшихся чёрных воронов. Гордо взмахивая глянцевыми крыльями, они облепили Рейхан со всех сторон, и от неожиданности её первой мыслью было: «Я хотела, чтобы он запомнил меня Белоснежкой, а не… Одином! Хотя вряд ли он знает про воронов Одина…» И только потом она по-настоящему удивилась, хотя её удивление не шло ни в какое сравнение с тем, что испытал Хельмут. Однако стойкость духа, свойственная его народу, не покинула орнитолога, и он сделал несколько фотографий Рейхан и воронов. Птицы молчали, спокойно разглядывая призвавшую их. И ничего не происходило. Их появление не было ни знамением, ни символом, Рейхан чувствовала: это одна из тех вещей, которые просто случаются и в лучшем случае имеют логическое объяснение, но значения – никогда.

– Летите! – велела она. Вороны недовольно и без энтузиазма покинули её руки и плечи, им не понравилось, что их заставили прилететь неизвестно зачем и прогнали, ничего не объяснив. Рейхан почувствовала себя ужасно. Это последнее усилие совершенно опустошило её, оставив лишь одно желание – спать. Хельмут, оправившись от шока, попытался уговорить её побыть с ними ещё немного (при этом поражаясь самому себе, ведь до сих пор ни одна незнакомая женщина не нравилась ему настолько сильно, чтобы это побудило его к решительным действиям). Используя все доступные ему знания английского языка, он, обмирая от собственной дерзости, всё более и более прозрачно намекал Рейхан на их вероятное совместное счастье. В юном возрасте она восприняла бы это как весёлую игру, возможность самоутвердиться за счёт безответных нежных к ней чувств, но опыт чужих ошибок, на которых учатся мудрецы, велел ей строго взглянуть Хельмуту в глаза и открыто сказать:

– Ты – замечательный мальчик, и ты мне очень нравишься, и я уверена, женщине, которую ты полюбишь, очень повезёт, но у меня сейчас есть дела, которыми я не могу поступиться даже ради тебя. – Пока он не успел опомниться, Рейхан чмокнула его в губы, как целуют детей и котов, и пошла по пружинящей траве к дороге, что, возможно, вела к какой-то цели, для неё самой пока неведомой.

Глава 7

Алтай

18 октября

– Почему-то, когда я проснулся, у меня на уме вертелось слово «акколада», – сказал Алтай. Они вдвоём с Нюсики ехали в Хызы. Алтаю хотелось поделиться с кем-то странным впечатлением от сна, и, за неимением более понятливого собеседника, сгодилась Анастасия.

– Ха-ха-ха, пина колада тебе снилась! – взвизгнула Нюсики, донельзя довольная – Меджид сегодня отправился на съёмку самостоятельно.

– Кто о чём… – буркнул Алтай. – Акколада, а не пина колада, блондинка ты моя крашеная.

– Твоя! – быстро расставила акценты Нюсики.

– Акколада – это обряд посвящения в рыцари. Я не помню, что мне снилось, но с тех пор, как я проснулся, это слово просто преследует меня.

– Ты сейчас не об этом должен думать! – как всегда, при столкновении с непонятным, Нюсики разозлилась. – Ты сейчас в жопе, должен думать, где тебе столько денег взять!

– Спасибо, что напомнила, а то я забыл. Мне же ничего не стоит забыть про пару миллионов баксов.

– А откуда я знаю? Ты всегда где-то витаешь, в каких-то фантазиях.

– Совсем как ты по поводу наших отношений.

Как и следовало ожидать, остаток пути Алтаю пришлось мириться с истерикой и угрозами покончить жизнь самоубийством.

«Апшеронские Тигры» переживали кризис. Невыспавшиеся, они брели по обочине трассы, вздрагивая, когда мимо них проскакивали дребезжащие автомобили. «Непобедимых» они давно потеряли из виду и теперь вяло гадали, ушли ли те далеко вперёд или свернули незамеченными в ночи.

– Кажется, я вынужден признать, что всех нас подвёл, – сказал Денис. Самира подумала, что это слишком самонадеянно с его стороны – воображать, будто он принимает решения за всю команду, но указать на это означало бы затеять энергозатратную ссору. К тому же, хотя Самира и не хотела этого признавать, но Денис ей нравился.

– Наверное, ещё рано переживать, – примирительным тоном сказал Башир.

– Когда мы проиграем, переживать будет поздно, – резко ответила Лейла. – А я говорила – давайте придерживаться первоначального плана, но нет. Разве женщину надо слушать? Надо слушать мужчину, особенно если он большой и бородатый.

– Ты себя женщиной называешь? – Самира грубо засмеялась. – А, теперь ясно. Ты пытаешься стать большим бородатым мужиком, тогда с тобой считаться начнут.

– Я не пытаюсь никем стать или казаться, я такая, какая есть, – нехотя сказала Лейла, огорчённая тем, что вызывает у красавицы Самиры неприязнь. – Мне не нужно никому ничего доказывать, прыгая по конкурсам красоты.

– А ты, я смотрю, любишь диагнозы людям ставить, да? Я слышала, в психологи идут люди, которые хотят поставить диагноз в первую очередь самим себе. Теперь вижу, что это правда.

– Девочки, не ссорьтесь, – взмолился Башир.

– Да, – спокойно сказала Лейла. – Есть во мне какой-то надлом, у меня было трудное детство. И когда мне исполнилось шестнадцать, я решила выяснить, почему оно было таким. Видишь, я честна с собой и другими.

На это у Самиры не нашлось колкого ответа.

Нюсики твёрдо решила не разговаривать с Алтаем до конца первой половины этого дня. Жалкие пейзажи за окном её не занимали, она сгорбилась над телефоном и просматривала свои социальные сети. И вдруг увидела, что Алтай поставил лайк фотографии одной известной блогерши. «Что тебе так понравилось?» – хотела спросить Нюсики, но пришлось терпеть. Гнев, зародившийся в солнечном сплетении, добрался, как стремительно разрастающаяся плесень, до кончиков её пальцев, так что они дрожали, когда Нюсики крутила хронику блогерши, ведя учёт всех проставленных Алтаем отметок «нравится». Насчитав их пять или шесть, Нюсики поняла, что у неё появилась новая опасная соперница. «И что только нашёл в ней, – сокрушалась она, – жиденькие волосёнки, ножки тоненькие, вот-вот переломаются. Наверное, ему её тексты заумные нравятся». Ей пришло в голову выкрасть телефон Алтая, когда он оставит его без присмотра, и заблокировать блогершу, тогда он больше не сможет видеть её публикаций и забудет о ней. А пока у Нюсики нет возможности сделать это, она, как девушка умная, извлечёт урок из произошедшего и даст Алтаю то, чего он искал в другой женщине. Она тоже станет известным блогером. Заманчивое будущее предстало перед ней со всеми толпами сетевых поклонников, контрактами и подарками от разных брендов, мечтающих, чтобы она написала о них в своём блоге. А писать она будет обо всём на свете, но в основном – об отношениях! Об этом всегда интересно читать, и молодым девушкам обязательно пригодятся Нюсикины мудрые советы. Она даже начала улыбаться, замечтавшись.

Алтай заметил эту улыбку и подумал, что его недолюбовница-недоработница опять затеяла какую-то глупость или опять ей что-то показалось. Сам он продолжал размышлять над акколадой, настойчиво толкавшейся к нему в сознание и отбиравшей внимание у дороги, так что один раз они даже чуть не врезались в грузовик. Это было бы тем более некстати, что свою любимую машину он утром, перед отъездом, выставил на продажу, сожалея при этом о том, что нельзя продать в рабство Нюсики – к автомобилю он был привязан гораздо сильнее.

Горы предстали перед ним безжизненными и чуждыми, словно поверхность другой планеты. Алтай смотрел на людей, устанавливающих аппаратуру, и ему казалось, что они – первые колонизаторы, прилетевшие на этот незнакомый каменный шар, чтобы воплотить утопическую мечту человечества, но негостеприимная планета скинет их с себя, как только людишки решат, что она покорилась. Среди мелких камней, похожих на обломки глиняных горшков, коварной змеёй притаился ручей, в который Алтай по невнимательности чуть не наступил, когда пошёл проверить лично, всё ли на месте и готово к прибытию команд. К его удивлению, на этот раз ассистенты не облажались.

– Может быть, я обратно поеду, вы тут уже без меня справитесь, – сказал Алтай Меджиду. – Где там команды?

– Э… я вот как раз хотел сказать, – ответил один из координаторов. – «Тигры» идут почему-то по трассе, а «Непобедимых» осталось два человека.

– Как это – два?

– То есть Мари и Шаин идут через горы и скоро будут, а с остальными связь пропала. Наши ребята, которые с этими двумя, сказали, что команда разделилась, какая-то уловка, и половина наших пошли с ними, но мы звоним им, и они не отвечают.

«Конечно, что-то в этом роде должно было произойти», – подумал Алтай, испытывая труднопреодолимое желание утопиться в ручье. Уже вторые сутки он проклинал тот день, когда ему пришла в голову идея создать передачу. Слишком поздно явился ему с предостережением призрак матери – когда всё уже было запущено и не могло быть отменено.

На правах главного он наорал на нескольких ассистентов и потребовал, чтобы они делали, что хотят, но нашли остаток команды. Легче от этого не стало, только голос сорвал. Вокруг него усиленно имитировалась бурная деятельность, Нюсики с важным видом разъясняла всем, кто попадался ей, как нужно действовать в подобных ситуациях. Но на пропаже части команды «Непобедимых» злоключения этого дня не закончились.

– Что там ещё такое? – Алтай напряжённо всматривался в парочку, что увивалась вокруг Меджида, а тот шарахался от них, как здоровые животные шарахаются от больных и странно выглядящих. Парочка странно и выглядела: у него была сломана рука, а у неё, судя по испускаемым трагическим воплям, – вся жизнь. Он был Чингиз, а она – его мать.

– Алтай, разберись! – Меджид избежал страшной участи, коварно подставив друга. Алтаю пришлось идти и разбираться.

– Это что за безобразие? – На одинокого Алтая, словно вражеская конница, неотвратимо наступало нечто с голосом слона (пронзительный трубный глас с хрипотцой, в случае слона обусловленный строением гортани, в случае матери Чингиза – непрерывным криком, посредством которого она общалась с сыном с момента его рождения) и грацией носорога. – Вы почему моего сына с передачи выгнали?!!

Две оранжевые татуировки на месте бровей расходились от её переносицы крыльями готового к атаке кондора, а высокая причёска, созданная, возможно, не без помощи шиньона, наводила на мысль, что эта женщина надеялась «попасть в телевизор», но в таком случае она явно промахнулась с выбором реалити-шоу. Алтай подумал, что он смотрит какой-то сюрреалистический сон.

– Вы почему сына моего с передачи выгнали? – повторила она свой вопрос, приблизившись к Алтаю настолько, что он оказался в зоне поражения.

– У него сломана рука, – сказал Алтай, нутром почуяв, что молчать опасно. Длинный жилет из поперечных полос песцового меха, выкрашенного в бордовый цвет, придавал женщине вид гигантской мутировавшей гусеницы, и Алтай опасался, что она вдруг разинет пасть и проглотит его целиком.

– Я знаю! – ответила она вне себя от ярости. – И зачем вы моего сына выгнали?

– У него сломалась рука… – повторил Алтай с тоской в голосе.

– И это нормально, что на вашей передаче руки ломают?!

Чингиз стоял за спиной матери, ковырял гипс пальцем и с надеждой посматривал на подготовку к съёмкам.

– Да, такое возможно, – терпеливо ответил Алтай. – Перед участием все подписали контракт, что не имеют претензий к организаторам в случае получения травм…

– Какой контракт?! Какой контракт?! – наседала мать. – Почему я не видела?

– Потому что в игре участвовали не вы, а ваш совершеннолетний сын, – раздражённо ответил Алтай. Голос недовольной женщины вывел его из состояния оцепенения.

– Так, – провозгласила она тоном человека, привыкшего повелевать, – снимайте нас. Ты! – Она дёрнула за рукав куртки одного из операторов. – Снимай нас!

Оператор вопросительно посмотрел на Алтая, тот махнул рукой – не обращай внимания на сумасшедших. Этот жест ещё больше распалил мать Чингиза.

– Ничего!!! Я всё поняла!!! В этой стране всё одинаково решается! – она извлекла из сумки громадный кошелёк, похожий на малинового крокодила, облитого маслом, и выдернула оттуда купюру в сто манатов. – Вот, берите, и чтобы мой сын сегодня же вернулся в игру!

– Это. Что? – Алтай посмотрел на деньги, на женщину и почему-то на Меджида, наблюдавшего за ними из прикрытия. – Вы мне сто манатов предлагаете? Чтобы я вернул участника в команду, из которой он официально выбыл?

– Если сто манат мало, могу двести дать, – брезгливо ответила мать Чингиза, давая понять, что для неё это – не деньги.

– Пойдите вон, – сказал Алтай, глядя на женщину сверху так презрительно, как только мог. «И где их только производят таких», – подумал он с ужасом.

– Что это вы меня прогоняете?! Мало вам?! – она разразилась невнятными проклятьями, и тут Алтай не выдержал и велел четверым дюжим парням-грузчикам (двое из которых по совместительству были чемпионами по вольной борьбе) проводить подальше Чингиза и его родительницу. Она дала достойный отпор чемпионам по борьбе, но сказалось несовершенство техники, она проиграла и напоследок выкрикнула:

– Ничего, посмотрите вы у меня! Я знаю, к кому обратиться!

– Обратитесь к Богу, пока не поздно! – ответил Алтай. Его трясло, он и сам не мог понять почему. Происшествие было неожиданным и достаточно неприятным, но не особенно опасным и уж точно не уникальным – подобное происходило сплошь и рядом. И тем не менее во рту у него толпились ругательства, которые требовалось донести до ближайших ушей. Ими оказались уши Анастасии. Она терпеливо выслушала тираду Алтая, радуясь, что он делится с ней своими переживаниями.

С северо-востока, не ведая ничего об этих жутких событиях, шагали Мари и Шаин, отлично поладившие друг с другом. Шаин придумал использовать шаблон полифазного сна Uberman, и этот сверхчеловеческий режим позволил им остаться бодрыми без долгого привала на ночь. Оператор костерил свою работу и думал, что жена была права, – лучше бы он свадьбы снимал.

Таким образом, они явились на место даже раньше, чем планировали, не торопясь, прошли испытания и забрали сразу все причитающиеся двум командам припасы и подсказки, хотя мысли о сгинувших в неизвестности четверых соратниках омрачили им триумф.

– Тут одно из двух – или они попали в какое-то говно, или они просто придурки, что скорее, – сказал Шаин.

– Или ты неправильно рассчитал расстояние и время, – бесстрастно добавила Мари, изучая волнистую линию горизонта.

– Я не могу неправильно посчитать, женщина!!!

Мари только приподняла брови, имея в виду «как скажешь», – она гордилась тем, что родилась женщиной, и разборки с носителем жалкой одноногой Y-хромосомы были ниже её достоинства.

«Апшеронские Тигры», выбывшие из этого тура игры в полном составе, должны были пожертвовать как минимум двумя людьми, чтобы получить хоть что-то. Первым голосованием решили расстаться с Улдуз. Произнося последнее слово, она заикалась, плакала и просила зрителей вернуть её. Егяна тяжело дышала, сидя в стороне. Она понимала, что, скорее всего, будет следующей. Но, прежде чем они приступили ко второму голосованию, Денис выступил вперёд, повернулся лицом к команде и сказал:

– Это я убедил вас всех пойти за «Непобедимыми». Из-за меня мы оказались в таком положении.

Самира поняла, что он собирается сделать, и перебила:

– Много на себя берёшь! Мы вместе решили! Против была только наша психологейша!

– Да-да, давайте выгоним меня за то, что думала вразрез с командой, – сардонически произнесла Лейла. Эльнур, Башир и Егяна скромно молчали. Они все были бы счастливы, сделай Денис из себя добровольного козла отпущения.

– И всё-таки вы положились на моё слово. Я сказал, что ничего страшного не случится. Я ошибся. И поэтому я должен уйти. Второго голосования не будет. Я ухожу сам.

Самира вцепилась в свои волосы.

Загадочное исчезновение двух третей «Непобедимых» произошло на развороте Баку – Гилязи – Хызы – Алтыагач. Часть съёмочной команды, следовавшая за Фархадом, Зарой, Валидой и Гасаном, решила не мучиться понапрасну и вызвала себе транспорт, в котором с комфортом ехала за выбивающимися из сил путниками.

– Долбаный Шаин с его долбаным планом, – бубнил Фархад, плетущийся впереди. Хотя он и был постоянным посетителем спортивных клубов, где терроризировал невинных подснежников надуванием бицепсов и пучением бешеных глаз, ночной переход в почти полсотни километров дался ему нелегко. Что уж говорить об остальных. Девушки почти ползли, у них не осталось сил даже на то, чтобы ныть, Гасан, кажется, спал на ходу. Никто не был в состоянии обернуться и посмотреть, идут ли за ними «Апшеронские Тигры», да это и не волновало их. Больше всего на свете им четверым хотелось лечь и задрать кверху ноги.

– Что там ещё? – пробормотал Фархад, выйдя на вышеупомянутый разворот. Их оператор, держа камеру на плече, словно похищенную женщину, стоял перед инспектором дорожной полиции и степенно втолковывал ему что-то. Инспектор кивал головой, а потом заметил четверых игроков, направляющихся в их сторону, и лицо его засияло восторгом.

– А-а-а, Фархад-бей! – он раскинул руки, длинные, предназначенные для ловли нарушителей, сбора денежных взысканий и объятий с большой семьёй и друзьями.

– Это что ещё за хер с горы? – тихо спросил себя Фархад, по инерции движения направляясь прямиком в лапы представителя закона, и вдруг с ужасом обнаружил, что его тискают, как детёныша панды.

– Гасан-бей! – новый всплеск радости, и вот Гасан проснулся и не понял, почему его прижимает к себе незнакомый мужчина в форме.

– Зара-ханым, Валида-ханым, – их обнимать он не стал, но исполненным почтительности жестом приложил руки к сердцу.

Его звали Яшар[13], что вполне отражало цель, с которой он, по его собственному мнению, пришёл в этот мир. Не было в нём ни тщеславия, ни жажды наживы – как бы парадоксально это ни звучало, учитывая, что речь идёт об инспекторе дорожной полиции. Яшар любил свою родню, своих друзей, крупных весёлых собак и шумные застолья, а больше ему для счастья ничего не было нужно. Тихий перекрёсток у дороги в Хызы обеспечивал ему безбедное существование – водители никогда не включали там указатели поворота, а ещё ему не бывало скучно, потому что мимо него регулярно проезжали знакомые и, притормаживая, подолгу болтали с Яшаром.

Съёмочную команду он остановил по долгу службы, но, когда узнал, что они странствуют вместе с «людьми из телевизора», да ещё и из передачи, которую он смотрел уже три вечера подряд (и успел проникнуться драматизмом происходящего, особенно сражением при Бешбармаг), намерения его резко изменились. Яшар решил устроить для них знаменитый национальный «ейиб-ичмек»[14].

Измученным девушкам инспектор дорожной полиции показался доброй феей, повстречавшейся в дремучем лесу и предложившей зайти в её домик отдохнуть. Мужская половина пребывала в смущении, съёмочная команда пыталась отказаться – они понимали, что, если все не явятся вовремя на четвёртый этап состязаний, выволочки от организаторов не избежать.

– Уж вы сделайте мне уважение, – уговаривал Яшар, – будьте гостями. Сыновья мои обрадуются, жена обрадуется, соседи обрадуются. Стол накроем – пях-пях-пях. Вы всю ночь шли, отдохнёте.

– Мы должны быть на игре, – угрюмо возражал Фархад.

– Но там будут Шаин и Мари, – сказала Зара. – Они нас отправили непонятно куда, вот пусть вдвоём справляются. Проверим, был ли Шаин прав.

– Обоими руками «за»! – воскликнула Валида (будь Шаин рядом, он бы скривился и поправил её).

– Я хочу быть гостем, – сказал Гасан.

– Ну и ладно! – с надрывом произнёс Фархад. – Пусть Шаин там жопу рвёт один, умный самый нашёлся. А нам не запрещено принимать помощь, в гости там ходить, и всё!

Они погрузились в служебный BMW, который отвёз их к каменному дому с двускатной крышей в центре Гилязи. Координатор и прочие ехали следом, обсуждая, нужно ли им известить организаторов или не стоит.

– Если скажем, ещё скажут «давайте возвращайтесь», – встревожился координатор. – А мне кябаб хочется. – Хлебосольный Яшар пообещал им то, от чего ни один азербайджанец в здравом уме не откажется.

– А если щувян[15] поднимется?

– Ну, может, и не поднимется. – Мечта о жаренной на углях баранине придала координатору нездорового оптимизма. Остальные, поразмыслив, согласились. И отключили мобильные телефоны.

Во дворе яшарова дома сражались за жизнь несколько невысоких плодовых деревьев. Возле лужи играли с собакой четверо детей, чёрных и грязных, как цыгане. Зара даже удивилась, как это им позволено ошиваться во дворе у инспектора YPX, но позже выяснилось, что это его собственные дети. Заметив оператора Сулеймана с камерой, они оставили собаку и переключились на гостя. Тот бы с радостью оставил камеру, ставшую жертвой детской любознательности, в машине, но ему было предписано снимать всё, что происходит с игроками.

У лестницы, ведущей прямо со двора на второй этаж, их встретила непрерывно хихикающая от волнения хозяйка и, поприветствовав, велела разуться и влезть в резиновые гостевые тапки. «Это же не гигиенично!» – хотела сказать Зара, но, вспомнив детей, догадалась, что правила гигиены в этой семье трепетно соблюдаются по отношению к дому, но не к людям. В доме было очень чисто: белые стены – белели, отлакированный пол блестел. Их провели в просторную гостиную-столовую, где стояли два соединённых торцами длинных стола, окружённые мягкими стульями. Стулья все до единого были закрыты полиэтиленовыми чехлами, в каком виде их, вероятно, доставили в своё время из магазина. Жена Яшара бережно относилась к вещам.

Пока готовился обед, гостям подали чай и разнообразное варенье. Хозяин дома долго распинался перед камерой о том, как счастлив он служить своей Родине и какой он исполнительный и честный страж порядка. Делал он это без всякой задней мысли, а от простодушия. «Вот наивный, – думал Сулейман, – даже не догадывается, что при монтаже это всё вырежут». Игроки ёрзали на стульях, извлекая из закрытых упаковочной плёнкой сидений громкие шуршащие звуки.

– Барана зарезали, – отрапортовал кто-то из «челяди». Яшар, как ни хотелось ему остаться с гостями, убежал разжигать огонь в мангале.

– Для нас что, специально барана зарезали?! – вскричала Зара.

– А где, по-твоему, мясо для кябаба берут, – ответил Фархад. Они начали спорить, но потом женщины принесли закуски, хлеб и острый соус, домашние компоты из кизила и айвы, и челюстям Фархада и Зары нашлось более интересное занятие.

Когда весь барашек был съеден, снова принесли чай. Валида уснула на диване, а чумазые дети зачарованно перебирали её цветные дреды. Остальные вяло переговаривались. Пару часов спустя Яшар торжественно объявил:

– А сейчас будет главное блюдо для дорогих гостей. Моя жена его очень хорошо готовит! Кялля-пача!

В большой кастрюле внесли дымящуюся похлёбку серого цвета, которую затем разлили по тарелкам и расставили перед снова усевшимися за стол игроками. В отдельной пиале подали измельчённый чеснок с уксусом.

Сытые гости лениво принялись за суп. Валида, незнакомая с этим кушаньем, осторожно наклонилась над своей тарелкой, подглядела, как остальные приправляют похлёбку чесночным соусом, сделала так же и попробовала одну ложку.

– Вкусно. А что это такое?

Сидевший рядом Гасан охотно растолковал:

– Варёная баранья голова. И ноги…

– Г-голова? – Валида была личностью современной и к изыскам традиционной национальной кухни неприспособленной. – А что, её варят вот так, вместе со всякими там… зубами, мозгами?

– О да, – быстро сказал Фархад, – и ещё с глазами!

Тяжело задышав, Валида опустила взгляд и всмотрелась в бесформенные куски мяса. Она заставила себя проглотить ещё одну ложку кушанья и ещё, ведь ей вовсе не хотелось обидеть хозяев дома. От усталости, недосыпа и страха перед похлёбкой вся реальность исказилась, и вот померещилось Валиде, что из глубины тарелки, расталкивая все прочие мясные обрезки, всплыл, словно Кракен со дна морского, и уставился на неё мутным прямоугольным зрачком бараний глаз, обрамлённый редкими длинными ресницами. Валида вперилась в ответ обоими своими. Бараний глаз как будто бы вздохнул, нырнул в бульон и снова вынырнул – подмигнул ей.

Валида закричала, вскочила, опрокинув бесценный стул, и потеряла сознание.

Алтай сидел на складном табурете, почти упираясь коленями в лицо, и апатично перебирал в тонких пальцах всякий сор, рассыпанный по земле – мелкие камешки, доисторических моллюсков, засохшие травинки. Нюсики коренастым стражем стояла рядом и обдумывала свой первый блогерский шаг.

– Мы дозвонились! – К ним подбежала девочка-ассистентка. – Они идут.

– А зачем? Пусть остаются там, где были, – сказал Алтай. – Здесь их ничего хорошего не ждёт.

– Они же победили…

– Я не про команду. Я про этих пидоров, до которых мы дозвониться не могли. Кстати, почему?

– Э… – Ассистентка знала об отключённых телефонах, знала она также, что, если она доложит ему о них, то, по давно установившейся между гонцами и владыками традиции, влетит в первую очередь ей. – Мы не знаем. Придут – расскажут.

Когда они пришли, наполненные мясом и исполненные чувства вины, гнев Алтая встретил их, словно выставленные армией копья. Они сознались, что были соблазнены банкетом, и Алтай, не евший целый день ничего, кроме сигаретного дыма, сначала долго высказывал всё, что думает о них, затем прошёлся по их генеалогическим древам, комментируя отдельные гнилые, по его мнению, ветви, после чего, суммировав претензии, обложил всех людей страны, не умеющих и не желающих работать, а в конце прозвучало слово «постсовок». Наверное, он бы и дальше расширял круг виновных, пока сама Вселенная не была бы объявлена тупой ленивой эгоцентричной тварью, но после той части, в которой Алтай велел незадачливым координаторам убираться к чёртовой матери и больше не показываться на этом проекте, слушателей у него поубавилось, и вскоре он понял, что ворчит на меланхолично покачивающиеся травы.

– Выгнал их? – спросил подошедший Меджид, хотя весь район Хызы слышал, что выгнал. – Мне теперь новых надо искать.

– А мне по фигу! – ответил Алтай. – Устроили здесь папин дом!

– Совсем тебя не уважают, – сказала Нюсики, уверенная, что Алтая эти слова утешат.

После очередной неудачной попытки пробиться в офис человека из NerGAL, того мутного высокопоставленного типа, что посулил Алтаю золотые горы на улучшение отечественного телевидения, а затем исчез, как Злая Ведьма Запада после обливания водой, Алтай вернулся домой и отыскал коробку с письмами. Их было много, на некоторых чернила от старости совсем выцвели, и послания стали нечитаемыми – Алтай и сам не знал, для чего хранил их, разве что ради прикосновений, которые они помнили, ради отпечатков пальцев некогда любимых и давно ушедших из его или своей собственной жизни людей. Коробка пахла плесенью, по бумаге сновали микроскопические книжные сеноеды, работавшие в смертоносной диаде со временем против слов, воспоминаний и чувств. Алтай начал разбирать письма. Налево он отбрасывал конверты, надписанные девочками из эпохи его детства и юности, когда глобальная сеть ещё не опутала мир так крепко, не приблизила людей друг к другу на расстояние от глаз до дисплея, и уехавшие в другую страну родные становились чужими, а после самого последнего письма, оставшегося без ответа – мёртвыми. Направо отправлялась корреспонденция внутрисемейная, в которой могли содержаться какие-нибудь упоминания о сокровищах. Алтай вдруг подумал: до чего же иронично, что он так же, как и игроки его передачи, ищет сокровище, пытаясь разжиться подсказками или хотя бы намёками.

До наступления темноты он разбирал побледневшие строки, многословные описания погоды тех мест, где находился отправитель, банальные «весьма по вам скучаем», «надеемся на скорую встречу», и в конце концов Алтаю стало очень смешно: высокопарный стиль текстов наводил на мысль, что их писали дети, пытающиеся играть во взрослых. Чем больше он воскрешал в памяти образы своих родителей и их родителей, и их друзей, тем более наивными, по-детски весёлыми и легковерными казались они ему на фоне циничных и умудрённых чужим опытом миллениалов. Из писем было видно, как верили они, несмотря ни на что, в счастливый исход и светлое будущее. Алтай же верил, что его либо посадят за долги в тюрьму, либо тихо и мирно закопают где-нибудь между Сангачалами и Гобустаном. Хозяин X-TV был нежно привязан к своим деньгам, даже к обещанным.

Тусклый свет одинокой лампочки (Алтаю всё некогда было купить плафон или нормальную люстру, да и ради чего?) высасывал силы, словно лампочка работала не от электричества, а от жизненной энергии находившихся рядом людей. Чтобы взбодриться, Алтай закурил последнюю в пачке, драгоценную сигарету, одновременно просматривая одно из нескольких оставшихся писем, адресованное не ему, но попавшее в общую свалку. Строчки червями извивались в уставших глазах. «А что касается золота тёти Шарафат, то мне она сама перед смертью, Аллах ряхмят элясин, сказала, что…» Алтаю показалось, что он сейчас проглотил собственное сердце. Подавившись дымом, он уронил сигарету прямо на письмо. Резко дёрнул рукой, попытался смахнуть её с бумаги, она покатилась, рассыпая искры, и, несмотря на истошное «Нет!» и вопреки законам физики, эти искры, подобно крошечным семенам орхидеи, проросли в письме огненными цветами. Когда Алтай погасил начинающийся пожар одеялом, все слова в письме превратились в золу.

Он несколько раз проклял себя, обозвал такими словами, за которые другие точно поплатились бы, ударил кулаком по наличнику двери, разбил руку в кровь и стряхнул с притолоки длинноногого, как супермодель, паука. Тот решил, что стал жертвой землетрясения.

Нюсики занималась непривычным для себя делом. Она изучала теорию. Обычно ей это не требовалось, ведь благодаря врождённым талантам она и без примеров со стороны прекрасно знала, что и как делается. Но блогерство до сих пор оставалось за пределами круга её интересов, и Нюсики подписалась на все тематические страницы, которые ей удалось найти. Чем дольше она рассматривала красивые профессиональные фотографии из дорогих кафе и отелей на чужих берегах, где пляжи были чище, а море – сине́е, тем больше она завидовала хозяйкам этих аккаунтов, и тем сильнее хотелось ей заткнуть их всех за пояс. Нюсики внимательно просмотрела свой собственный профиль. Он показался ей неплохим, но слишком личным. Вот, например, трогательное фото упаковок с лекарствами от насморка и бумажных носовых платков. Лёгкая улыбка тронула ассиметричный рот Анастасии – они тогда с Алтаем оба заболели, жуткий грипп, температура и зелёная слизь из носа, но оба продолжали ходить на работу, и она размешивала для них в кипятке порошок от простуды. А потом они вместе его пили. Одна из немногих вещей, которые они делали вместе. Фотография наполнила душу Нюсики теплом. Ей даже показалось, что она снова ощущает во рту вкус того лекарства и тех выделений из носа.

Другая фотография – бутерброд с докторской колбасой, который она приготовила для себя как-то утром. Это была бы бессмысленная публикация, если бы не забавная изюминка: на колбасе Нюсики майонезом нарисовала улыбающуюся рожицу. Правда, она слишком поздно заметила, что в кадр также попали пластмассовая корзина с грязным бельём и край переполненного мусорного ведра, но ничего страшного. Кто бы это заметил, ведь майонезный смайлик на розовом кружочке колбасы был таким милым!

Ну и, разумеется, самая сильная сторона её аккаунта: селфи и профессиональные фотографии из модельного прошлого. Последних накопилось великое множество – ещё с тех благословенных времён, когда её приятель, мечтавший стать фотографом, был рад любой девушке, готовой бесплатно, ради искусства, раздеться перед камерой. Он снимал Нюсики не только в жанре ню, но были также фотосессии в стиле пинап, будуарные снимки и портреты. Что касается селфи, то в этом деле она была гуру и смогла бы придать своей голове выигрышное положение даже будучи растянутой на дыбе. На её селфи никому не было скучно смотреть, ведь она всегда придумывала что-нибудь новенькое: то парик, то любимые оптические очки без диоптрий – их она носила иногда на работе, чтобы выглядеть умной и серьёзной, – то ободок с игривыми ушками, то эротично обсасываемый леденец Chupa Chups во рту, а на случай, когда ей хотелось взволновать Алтая, у Нюсики имелись фотографии в костюмчике горничной. Мужчинам-подписчикам, знакомым и посторонним, костюмчик пришёлся по нраву, на эти снимки лайки пролились тропическим дождём, а ценители аэродинамических форм писали комментарии «а без костюмчика еще лудше» и «зачотный жопец», на что Анастасия, как девица интеллигентная и благовоспитанная, отвечала чинным «Благодарю».

Словом, Нюсики пришла к выводу, что у её Instagram хороший потенциал. Остался пустячок – научиться писать умные интересные тексты и работать в профессиональных фоторедакторах. Нюсики полезла в Google искать бесплатные уроки ретуширования.

Ветер растрепал шелковицу, обглодал её ветви, и Алтай стоял по щиколотку в гниющей листве, глядя на полуобнажённую крону так, словно перед ним был Иггдрасиль. Корни его расползлись под плиткой, которой выложили двор десять лет назад. Чтобы добраться до земли, нужно было разбить плитку и вгрызться в слой бетона под ней, и Алтай не был уверен, что справится самостоятельно. Вроде у Юсифа был перфоратор. Бог знает, зачем он ему потребовался. Алтай позвонил приятелю.

– Зачем тебе перфоратор? – удивился Юсиф.

– Хочу посмотреть, что во дворе под полом происходит. Мне кажется, там крысиные ходы и корни дерева землю съели, – отчитался Алтай по заранее продуманному плану.

– А, ладно, приходи забери. Как там твой спонсор, не пустил тебя?

– Нет, – пару минут Алтай сквернословил в ухо благодарному слушателю Юсифу.

– Я тут, брат, что подумал. Ты, может, к Рейхан пойдёшь?

– Кто такая Рейхан, что за Рейхан?

– Колдунья. Очень сильная. У всех всё исправляет. Помнишь, моя сестра с двумя детьми от мужа ушла? Этот ограш[16] потом тут ходил-ходил, орал, базарил?

– Она вроде вышла замуж и в Германию уехала?

– Да! Познакомилась с мужем через пять дней после Рейхан.

– Типичная систематическая ошибка выжившего, – пробурчал Алтай.

– Какая ошибка?

– А ты знаком с сотней женщин, которые приходили к этой твоей Рейхан и не вышли замуж?

– Нет-э-э.

– А они наверняка были.

Юсиф обиделся.

– Вот ты не веришь ни во что, поэтому так.

– Я поверил в то, что NerGAL мне деньги даст.

Пока они разговаривали по телефону, Алтай успел дойти до дома Юсифа.

– Вот тебе перфоратор. Ты всё-таки к Рейхан сходи, она живёт на холме, два квартала тебе пройти.

Алтай только скривил лицо: с него в детстве хватило Хумар, и других сумасшедших, охочих до денег старых ведьм видеть ему не хотелось.

Он нёс перфоратор, предвкушая, как отомстит соседке из смежного двора. Соседка не умела разговаривать по-человечески. Алтай даже подозревал, что у неё какой-то врождённый дефект голосовых связок, не позволяющий ей издавать звуки громкостью ниже ста десяти децибел. Когда утром рано он уходил к себе в офис, она орала на своего малолетнего сына. Когда он возвращался, она всё так же надсаживала глотку, в тёмное время суток выбирая объектом поражения мужа. Звук был такой, словно свинью обучили разным словам, а затем приковали к электростатической машине и подвергли непрерывной электрошоковой терапии. Однажды Алтай не поленился и в течение целой недели записывал визг соседки на диктофон, затем его работники склеили всё в один непрерывный звукоряд (это было просто, ибо пауз с тишиной в исходной записи оказалось не так уж много). Установив достаточно мощные колонки прямо перед окном, выходящим в соседский двор, Алтай врубил полученный саундтрек на полную громкость и ушёл, довольный. После этих мер соседка молчала целых три дня, но вскоре крик снова отыскал отверстие в её голове, подобно воде, которая всегда находит себе путь.

«Пусть теперь насладится звуками перфоратора», – злорадствовал Алтай, копошась под деревом с фонарём. Раньше двор освещала лампочка, но она давно перегорела. Алтай укрепил фонарь и врубил перфоратор. Инструмент трясся в его руках, стремясь вырваться на волю, серые плитки крошились, разбрызгивая вокруг себя твёрдые острые слёзы; Алтай уже второй день продолжал с ожесточением разрушать свой дом.

«Под тутовником» – такое размытое указание дала покойная мать, но Алтай решил, что «под деревом» означает возле его ствола. Тутовник рос в самом углу двора, между стеной дома и высоким каменным забором, и места под его стволом было не так уж и много. Перфоратор и соседка образовали очаровательный дуэт, радовавший округу до полуночи. Потом Алтай добрался до земли, а соседка, довольная тем, что переорала ударную машину, пошумела ещё немного, после чего улеглась спать.

– Ну, мама, – прошептал Алтай. И начал копать.

«Несколько дней назад, – думал он, отбрасывая в сторону вкусно пахнущую землю, – у меня словно крылья росли за спиной. А теперь я разламываю пол у себя во дворе, пытаясь найти то, чего, может быть, и не существует вовсе. И всё только потому, что я хотел честно и хорошо выполнять свою работу. А надо было обманывать, кидать, хапать. Как все».

Так, упиваясь жалостью к себе, он всё рыл и рыл яму. В итоге образовалась огромная дыра, в которой можно было бы спрятать тело. Алтай не нашёл ничего. «Вот и выкопал себе могилу», – подумал он и начал смеяться. Смех, усталость и шок сотрясали его тело, пока Алтай совсем не обессилел. Но сдаваться он не собирался. Во времена прабабушки у них было много дворов и много тутовых деревьев.

Пока Алтай трудился физически, Нюсики трудилась интеллектуально, и, надо сказать, непривычный вид активности давался ей тяжело. Photoshop был для Нюсики программой не более понятной, чем была бы программа управления космическим кораблём. Не помогло даже то, что она скачала русскоязычную версию. Видеоуроки – у новоиспечённой блогерши не хватало терпения досмотреть их до конца, и она останавливалась на середине, хватаясь за собственную работу – тоже не внесли ясности. Нюсики начинала злиться. Оказалось, работать блогером не так уж легко. После многих неудачных попыток, выпитой бутылки вина и трёх съеденных шоколадных батончиков Нюсики удалось кое-как нарисовать блестящую кофточку поверх фото в бюстгальтере. Гордясь своей работой, Анастасия позвала мать. Та пришла в восхищение, поцеловала дочь в макушку и сказала, что она очень талантлива и у неё всё получится. Настроение Нюсики улучшилось, и она, сочинив текст, сделала свою первую официальную публикацию как интернет-мыслитель. Она написала: «Зацените мою новую моднявую кофточку. Нам девочкам шопинг нужен аки воздух а ни что ни красит девочку так как блёски #нюсики #блогер #мода #умныемысли #горячаяштучка #няша #красотка #баку #азербайджан #fashionismyprofession #hot #bloger #nyusiki #beauty». Поделившись этой умной мыслью с миром, Нюсики отправила оригинал фотографии Алтаю (он был достоин видеть её в лифчике!) и, довольная собой, легла спать. Правда, сон не шёл: каждые две минуты она хваталась за телефон и проверяла количество набежавших отметок «нравится». Количество показалось ей недостаточно внушительным, и она добавила свой собственный лайк.

Посмотрев выпуск минувшего дня игры, зрители дружно проголосовали за то, чтобы вернуть Дениса в команду.

Глава 8

Море засунули в комнату. Маленькая комнатка, обклеенная безвкусными обоями, изодранными морским ветром. Рейхан бродит по берегу, пытаясь увидеть горизонт, но его нет – серые волны прибоя, чуть попробовав на вкус песок, катятся к противоположной стене, бьются об неё и, издав глухое бульканье, какое бывает, если слишком поспешно опорожнить бутылку, возвращаются назад. Рейхан думает, что в жизни не видела ничего более мерзкого. А потом на берег начинают выбрасываться мёртвые рыбы, сделанные из пластика.

– Спасибо, я оценила символизм, но, честное слово, я тут ни при чём, – говорит Рейхан в свойственной ей насмешливой манере, и, словно в отместку за такое непочтительное поведение, море начинает стремительно подниматься. Рейхан отлично плавает, но грязная, затхлая вода пленённого моря вызывает отвращение, она ни за что не может позволить ей коснуться своих ног, бежать некуда, а вода всё прибывает, и двери в комнате нет. Приплясывая, чтобы волны не достали её, Рейхан жмётся у стены, ждёт спасения; оно всегда приходит – либо в виде пробуждения, либо в виде резкой смены места действия, либо в лице самого настоящего спасителя. В тот миг, когда Рейхан думает, что соприкосновения с осквернённой водой не миновать, и крепко зажмуривается, чтобы проснуться, чьи-то прохладные руки сжимают её запястья и тянут вверх. Она оказывается на плоту из овечьих шкур, на гребне волны, и стен больше нет – бесконечный простор, и море не серое, а нежно-бирюзовое, как воронье яйцо.

Он сидит в центре плота, одной рукой боязливо вцепившись в шкуру, а второй выгребает воду, затекающую на плот.

– Оставь ты это дело, – добродушно советует Рейхан. – Лучше встань и посмотри, какая красота. Мы на вершине огромной волны, несёмся прямо в объятия мира.

– Больше миру не обмануть меня. Он раскрывает свои объятия только для того, чтобы пнуть меня посильнее.

– Значит, это то, чего ты хочешь. – Рейхан так стремилась увидеть его снова, но теперь, когда её желание исполняется, она поворачивается к нему спиной, оставив на расправу страху. Может быть, она и спасёт его… потом, когда он достаточно намучается, и тогда его благодарность будет безмерной.

– Я ничего такого не хочу! Я хочу только покоя.

– Обычно люди хотят счастья.

– Этого у меня уже не будет. Когда умерла мама, в мире словно образовалась дыра, в которую вытекает всё счастье.

– Красивое определение.

– Я не знаю, сам я его придумал или где-то прочитал.

– Сколько тебе было лет?

– Десять.

Рейхан смотрит на него с негодованием.

– Извини, но у тебя было никак не меньше четверти века, чтобы залатать дыру.

– Я пытался. Только в неё постоянно кто-то пролезал.

Рейхан позволяет лёгкому смешку вырваться из груди, но сразу жалеет об этом, и впервые касается его – он холодный, как лягушка, и конечности у него такие же тонкие и длинные.

– Принц-лягушонок, – говорит Рейхан, гладя его по щеке, ближе к шее, и эта ласка – чайный цветок, не погружённый в горячую воду, ей не суждено перерасти в нечто большее. Он смеётся и мотает головой, ему щекотно.

Плот на гребне волны, словно гальюнная фигура корабля, мчится к берегу так быстро, что от встречного ветра волосы Рейхан поднимаются параллельно земле и реют огненным флагом, и сила волны, обрушившейся на странные голубые дома и высокие деревья, – это сила Рейхан, и восторг бурлящей воды – её восторг. Она ныряет в прохладу и вдыхает носом, чувствуя, как вода омывает изнутри её лёгкие, насыщая их кислородом – человек не может знать этого ощущения, но, возможно, иногда просыпается память о тех временах, когда наши предки ещё жили в океане, лишь изредка осторожно ступая на неизведанную территорию суши. А он падает с плота и тонет. Рейхан наблюдает за тем, как смешно взмахивает он своими руками, пытаясь удержаться на поверхности.

– Лягушонок, – говорит она, – а совсем не умеет плавать.

Глава 9

Когда материя разлагается, распадается и чернеет, в то же время она зачинает и порождает, так как всякое разложение есть порождение, и эта её чернота для нас желанна. Она также представляет собой чёрный парус, при помощи которого корабль Тезея вернулся с победой от берегов Крита, что явилось причиной смерти отца Тезея, и смерть эта была необходима, потому что в конце концов из пепла старого Феникса возродится новый, и этот новый сын станет Королём.

Николя Фламель «Иероглифические фигуры»

Рейхан

19 октября

Кот, на всю ночь предоставленный сам себе, здорово обиделся. Возможно, он решил, что в этих краях закончилась еда, и его большая, лысая и несуразная мама-кошка ушла туда, где водится добыча, а его оставила, посчитав слабым и недостойным кормления. Как бывает всегда после возвращения из незнакомых мест, дом казался немножко чужим и странным. У Рейхан оставалась пара часов на сон перед приходом Ясмин. «Может быть, стоит отменить, – подумала она. – Позвонить и сказать, чтобы не приходила». Но усталость позволила легкомыслию одержать верх, да и было интересно узнать, почувствовала ли Ясмин что-нибудь необычное прошедшей ночью. И Рейхан завалилась спать. Тяжёлое одеяло придавило её к кровати покрепче любого чемпиона по греко-римской борьбе, надувшийся кот прижался сбоку, и через пять минут мир исчез.

В своё обычное время Ясмин начала осаждать дверь. Хозяйка, перепуганная резким пробуждением, побежала открывать, спросонья двигаясь зигзагами, словно уклоняясь от летящих в спину стрел.

– Я уже подумала, ты там заснула, – укоризненно произнесла Ясмин, пытаясь пролезть во двор мимо шатающейся Рейхан.

– Ну, я действительно спала.

Ясмин издала возглас досады.

– Что такое, заболела, что ли?

– Нет, просто так получилось, что всю ночь не спала.

– Ага, – Ясмин задумчиво осмотрела Рейхан и её домик, пытаясь распознать признаки присутствия мужчины, вот только ворсистая пижама с енотом, надетая на подозреваемую, как-то не подкрепляла версию.

– Проходите, – Рейхан неохотно посторонилась, но Ясмин неожиданно проявила чудеса деликатности.

– Знаешь, ты лучше выспись. Один день могу перерыв сделать, ничего со мной не будет. Завтра приду.

Обрадованная Рейхан рассыпалась в извинениях и вернулась в постель.

Ясмин была очень недовольна. Как и всегда, придя на сеанс, она отпустила своего водителя, он, должно быть, успел уже далеко отъехать, пока его начальница скакала по этим горным тропам словно коза. Уже запустив руку в сумочку за телефоном, чтобы вернуть его, Ясмин вдруг передумала. Вернее, даже не так. Какая-то сила буквально вытащила её руку обратно, а ноги сами понесли свою хозяйку по улочке, маневрируя среди луж. Спустя десять минут вяло удивляющаяся Ясмин начала испытывать удовольствие от этой прогулки: она никогда раньше не ходила пешком по таким колоритным местам.

«Надо же, в какой бедноте живут люди», – думала она, разглядывая двухэтажные кривобокие дома, которые держались и не рушились исключительно за счёт силы молитв их обитателей.

Остановившись возле устроенного в подворотне магазинчика с овощами и фруктами, Ясмин решила ознакомиться с миром растительной пищи: некоторые овощи и пучки зелени показались ей незнакомыми и дивными – готовить она не умела и очень гордилась тем, что по праву может называть себя бизнес-леди, а не бозбашницей[17]. Поэтому женщина, стряпавшая в их доме, невозбранно и с постоянством обманывала её, да и готовила откровенную дрянь, впрочем, Ясмин с мужем чаще питались в ресторанах (что иногда приводило к отравлениям, но Ясмин они были только в радость: после них уходили те самые лишние два килограмма, которые никому никогда не удаётся сбросить).

Она стояла и смотрела на разноцветные блестящие овощи и пронзительно-зелёные травы, и внезапно они показались ей красивыми. «Возьму и куплю их все», – подумала Ясмин, ибо не знала, что ещё можно сделать с понравившейся красивой вещью. Несколько бесформенных тёток в цветастом тряпье бросили перебирать товар и устремили всё внимание на Ясмин – таких женщин здесь видели крайне редко, и уж точно никогда не стояли они перед ящиками с картофелем и помидорами. Если бы Ясмин разбиралась в растениях, ей было бы известно, что два этих овоща принадлежат к одному семейству паслёновых, так же, как и дурман, пышными кустами прикрывающий внутренности разрушенного дома на противоположной стороне улицы. Ей бы понравились его крупные белоснежные цветы, похожие на юбку кружащейся танцовщицы фламенко, уже увядающие, чтобы дать жизнь округлым, шипастым плодам-коробочкам. И когда Ясмин безотчётно обернулась, чтобы понять, откуда неожиданно поднявшийся ветер доносит незнакомый приятный аромат, весь мир оказался заслонён высокой тёмной фигурой.

Сначала она разглядела пальто – лет десять назад это было отличное демисезонное пальто, а теперь оно не то чтобы состарилось и истрепалось, скорее, его уже коснулось тление, и по тонкому чёрному кашемиру моль рассыпала со своих крыльев волшебную пыльцу, ту, что позволяет летать, если ею натереться, и от этого ткань стала похожа на полную туманностей и галактик Вселенную. Ясмин обвела глазами Вселенную до верхних пределов и встретилась взглядом с мужчиной, настолько молодым, что он только недавно перестал зваться мальчиком. Он улыбнулся ей, и Ясмин забыла своё имя.

Она не поняла, как они разговорились. Кажется, он завёл беседу с такой непринуждённостью, словно всю жизнь только и делал, что успешно знакомился на улице с красивыми, дорого одетыми женщинами, и Ясмин не нашла предлога для того, чтобы ему не отвечать. Она поведала о себе гораздо больше, чем, как казалось ей, сама о себе знала, скрыв лишь детали, которые в тот момент показались ей пустыми и незначительными, а он рассказал, что его зовут Расим и он художник.

– Вы никогда не бывали в мастерской художника? – спросил он.

– Нет, – ответила Ясмин, которая и в музее-то ни разу не была: в родном городе её внимания требовало слишком много дел, а за границей она предпочитала посещать бутики и торговые центры. – Я не очень хорошо разбираюсь во всём этом, – прибавила она с неожиданной для себя откровенностью. – Но мне интересно посмотреть… если вы мне покажете.

И Расим повёл Ясмин в свою мастерскую. Идти до неё было полчаса в гору, поэтому очень скоро Ясмин, чьи ноги истерзала обувь на высоком каблуке, взяла под руку своего нового знакомого, и впервые это доставило ей истинное удовольствие – прогулки под руку с мужем причиняли только неудобство из-за их одинакового с Ясмин роста. Каждый шаг пронзал болью её ступни, не привыкшие к ходьбе по неблагоустроенным улицам, но где-то на уровне бёдер физическая боль плавно перевоплощалась в душевный восторг. Всю дорогу они болтали о всякой чепухе, как дети, и Ясмин не заметила, как они дошли.

– Мастерскую мне отец уступил, – сказал Расим, с трудом поворачивая ключ в замочной скважине потёртой двери. – Он тоже художник.

– Я его знаю? – спросила Ясмин.

– А ты много художников знаешь? – усмехнулся он, а Ясмин и не заметила, как они перешли на «ты».

Мастерская удивила её. Там странно пахло, не тем, к чему она привыкла, не ароматическими палочками и свечами, не дорогой косметикой и парфюмерией – запах был сладким, но удушливым. Рассохшиеся доски пола скрипели при каждом шаге, наверняка под полом жили мыши или ещё кто похуже. В дальнем углу под антресолью было что-то вроде маленькой кухоньки – пожелтевший холодильник, раковина с потрохами наружу, низкий шкаф, на нём переносная двухконфорочная электроплитка, а над ним – пара деревянных полок с банками. Со всех сторон на Ясмин смотрели картины. Они показались ей пугающими и грустными одновременно, сплошные пятна да случайные мазки, в которых Ясмин ничего не могла разобрать.

– Вот это – морской пейзаж, – объяснил ей Расим, показывая на широкое полотно, замазанное полосами всех оттенков синего и жёлтого. – А это – портрет женщины на берегу.

Ясмин посмотрела на «женщину».

– Они… красивые, – неуверенно произнесла она, внезапно почувствовав, будто в горле застрял тот самый плод дурмана, с шипами, и на глаза её навернулись слёзы. Чтобы скрыть своё смятение, Ясмин рискнула задать глупый вопрос:

– А ты умеешь рисовать… ну, по-обычному? Портреты там… Меня нарисовать сможешь? Только не в своём стиле, а типа как фотку?

Расим засмеялся, очарованный её милой непосредственностью и вопиющим невежеством.

– Смогу, конечно. Прежде, чем найти свой стиль, каждый настоящий художник сначала учится классическому рисунку. Хочешь, твой портрет нарисую?

Это было как в кино, и Ясмин не могла не согласиться.

– Но сначала мы позавтракаем! – радостно объявил Расим, а его новая знакомая начала гадать, собирается ли он заказать еду в мастерскую или отведёт её в ресторан. Но вместо этого он просто подошёл к холодильнику и вытащил из него несколько яиц и масло, а из морозильной камеры – свёрток слегка устрашающего вида. В свёртке оказался эстрагон, припасённый Расимом (он был очень хозяйственным молодым человеком) с весны.

– Любишь тархун? – Ясмин кивнула и следующие пятнадцать минут имела удовольствие наблюдать, как художник жарит кюкю[18] с тархуном, блюдо простое в приготовлении, но изысканное. Эта яичница показалась Ясмин вкуснее, чем всё, что им с мужем доводилось есть в ресторанах.

Пока Расим рисовал её, Ясмин, в такой позе развалившись на колченогой кушетке, словно это было изящнейшее канапе (она совсем не разбиралась в искусстве, но всегда знала, как вскружить голову мужчине), продолжала рассказывать о своей жизни и упомянула своего мужа, быстро прояснив ситуацию:

– Но я его не люблю. Никогда не любила.

– А зачем замуж вышла? – спросил Расим, явно шокированный таким заявлением, и тогда Ясмин осознала, насколько он молод. Ровно настолько, чтобы не понимать, как можно выйти замуж или жениться без любви. Он ожидал ответа на свой вопрос, а ей стало невыносимо стыдно – впервые в жизни. Сказать: «Он был очень богат и мог дать мне всё, что я хотела» – Ясмин вдруг показалось равносильным признанию в проституции. Наверное, у неё был очень испуганный вид, потому что Расим сказал:

– Да ладно, что ты? Не хочешь – не отвечай.

Пока шла работа над портретом, они продолжали понемногу узнавать друг друга, но Ясмин скрыла и то, что её муж был очень состоятельным человеком, и то, что ей принадлежала крупнейшая в городе сеть салонов красоты. Никогда раньше Ясмин, считавшей богатство поводом для гордости, не приходило в голову умалчивать о нём. Но потёртое пальто художника словно заткнуло ей рот.

Ей позвонили из главного филиала, и только тогда Ясмин вспомнила, что забыла пойти на работу. Конечно, как владелица, она могла бы этого и не делать, но ей нравилось держать всё под контролем и слушать сплетни, которыми обменивались работники во время краткого обеденного перерыва.

– Это с работы, – ответила Ясмин на вопрошающий взгляд Расима.

– Вот блин, ты на работу опоздала?

Прагматичный ум Ясмин усиленно заработал. С одной стороны, совсем не хотелось уходить, и она могла себе это позволить, но, с другой стороны, если она уйдёт сейчас и портрет останется незавершённым, то у неё будет повод прийти снова, ведь он может в следующий раз её и не позвать, к тому же ему не следует знать, что она – начальница.

– Ничего страшного. У меня гибкий график. Задержусь просто вечером попозже. Мне надо идти.

– А… да, ладно, – Расим выглядел расстроенным. – А завтра ты…

– Прийти? – Он кивнул. – Да, приду. Портрет закончим.

– Ты на чём поедешь, на автобусе? Давай я тебя провожу! – загорелся Расим. Ясмин переполошилась. Она понятия не имела, как добраться на общественном транспорте до салона. Кроме того, у неё не было транспортной карточки, зачем бы она ей понадобилась, при стольких-то живых личных водителях?

– Ой, нет, не надо! Я сама…

– Я провожу, – сказал он мягко, но стало ясно, что отказ не принимается. Ясмин ещё не встречала мужчин, которые смели бы ей перечить. У неё задрожали коленки.

– Только… я, кажется, забыла свою карточку.

– Ничего, я одолжу тебе свою.

– И я не знаю, какой номер едет отсюда до центра.

Расим повёл её через двор, щедро разрисованный остросоциальными граффити, на улицу, к остановке.

– Сядешь на четырнадцатый номер, доедешь до Бешмяртябя[19], оттуда надо пересесть… – она перестала слушать, потому что к «Пятиэтажке» собиралась вызвать машину и жадно смотрела на лицо молодого художника – тонкие черты и чуть раскосые глаза, придающие ему слегка экзотический вид. Он протянул ей транспортную карту, Ясмин рассеянно повертела её в пальцах, гадая, каким концом и куда придётся её засовывать. К несчастью, четырнадцатый номер подошёл почти сразу, так что им не удалось долго любоваться друг на друга.

– Жду тебя завтра! – крикнул Расим ей вслед, и Ясмин кивнула. Кто-то из нетерпеливых пассажиров, толпившихся позади, помог ей разобраться с турникетом, и она оказалась внутри автобуса. Усевшись на свободное место, Ясмин подивилась, какие все вокруг некрасивые и несчастные, неуверенно поджала под себя ноги и позвонила водителю. Потом вдруг поняла, что не уточнила, в котором часу ей прийти завтра, и даже телефонными номерами они не обменялись. Несмотря на это, Ясмин ни на секунду не усомнилась в себе: когда бы она ни пришла – молодой художник будет её ждать.

В салон Ясмин так и не поехала. Невозможно было представить себе, как она войдёт в это царство шума и суеты и начнёт что-то проверять, разбирать, обсуждать, а в это время в её красивой высокой груди будет биться, словно только что пойманная птица в силках, великая тайна. Тайна требовала свободы, тишины и уединения. Ясмин вернулась домой, нанесла на лицо медовую маску, приготовленную Рейхан, зажгла свечи и погрузилась в мраморную ванну-бассейн, полную ароматной пены и соли. И в этот-то момент она и поняла, что произошло.

Рейхан проснулась преисполненная силы, требовавшей направления и точки приложения, и очень голодная. В связи с голодом вспомнились ей и Карамельные горы, куда направила её незнакомая рука. Поиск в картах Google показал, что ехать до гор недолго. Если бы ещё Рейхан знала, что она вообще собирается там искать, конечно, кроме «чёртовых пальцев», из которых можно было сделать множество разных полезных снадобий и амулетов. Эти забавные штуковины в любом случае должны были покрыть расходы на дорогу.

Выше увесистых туч солнце, если оно всё ещё было на месте, а не ушло освещать более цивилизованные планеты, достигло зенита, когда Рейхан отправилась в путь. На этот раз её вёз знакомый таксист, чьими услугами она пользовалась, когда друзья были недоступны. Его звали, кажется, Юсиф, впрочем, Рейхан не очень-то утруждала себя запоминанием имён, зато благодаря его словоохотливости узнала, что он является наследником богатого отца, а извозом подрабатывает из любви к вождению. А ещё они приходились друг другу почти соседями, Юсиф жил ниже по улице и помнил бабушку Рейхан.

– Такая история со мной случилась вчера, – принялся за своё Юсиф, едва они отъехали. – Еду я, значит, ночью, и меня человек останавливает. Я даже не понял, мужик или женщина. И голос непонятный. Заднюю дверь открывает, значит, и говорит – до автовокзала за сколько отвезёшь? Я говорю – десять манатов. Слышу – задняя дверь хлопнула. Поехал я, значит, на автовокзал, говорю – приехали, повернулся – а там никого нет! Представляете? Этому… цена не понравилась, а я думал, что клиента взял! Просто так на вокзал смотался.

Несколько секунд Рейхан, нахохлившись, молчала, но вдруг отчётливо представила себе горькое недоумение Юсифа, подвёзшего отсутствующего пассажира, и залилась смехом. Он был доволен, что смог развеселить притягательную девушку, всегда казавшуюся задумчивой и молчаливой. Ему всё никак не хватало смелости позвать её на свидание, как он считал, хотя на самом деле виновата была вовсе не трусость, а чувство, которого он не мог ни понять, ни объяснить словами. Чувство это шептало подсознанию Юсифа: «Не твой уровень». Но плату с Рейхан он всегда брал символическую.

Совместный выезд на природу можно было считать почти свиданием, решил Юсиф. И вздумал почему-то рассказать про своего друга.

Рейхан была поглощена прерывистым бегом пейзажа за окном такси, и трагическая история какого-то простофили, которого умудрился кинуть на огромную сумму спонсор, мало её заинтересовала.

– Ну пусть обратится ко мне, я сделаю так, что этот вор сам приползёт к нему на животе, кем бы он ни был, – лениво посоветовала она, давая понять бесполезность дальнейшего обсуждения. Банальные денежные катаклизмы нагоняли на неё скуку, то ли дело любовные коллизии, истории о ревности и мести, о тайных плодах запретной любви и проклятьях до седьмого колена…

Юсиф подумал, что и правда надо бы организовать их встречу, по наивности полагая, что это безопасно, ведь мужчина с финансовыми трудностями вселенского масштаба ни одну женщину не заинтересует.

Горы Хызы были вовсе не горами, на вкус Рейхан, а круто изгибающимися холмами, наводившими на мысли о блинных тортах. Чем дальше они продвигались на северо-запад, тем более слоистыми, красочными и нездешними становились холмы. О присутствии в этих краях человека свидетельствовала лишь свежая дорога с несколько замусоренными обочинами. Рейхан не знала, что ищет, поэтому просто дождалась самого красивого холма и велела Юсифу остановиться.

Здесь, в предгорьях, мягко светило солнце, последним усилием согревая перед холодами небольшие клочки травы, сумевшие выжить на глинистой почве. Склонившись над красной растрескавшейся землёй, Рейхан искала обещанные интернетом залежи «чёртовых пальцев», как называют окаменевшие раковины белемнитов. От нечего делать и под воздействием туманного желания выслужиться Юсиф, приняв форму буквы Г, следовал за ней, высматривая неизвестно что.

Белемниты нашлись чуть дальше от дороги; целые россыпи их ростров, похожих на бронебойные пули, прощальный привет из мезозоя, и Рейхан слегка вздрогнула, представив себе, что десятки миллионов лет назад эту самую сушу покрывали тёмные глубины Моря. Перед ней словно прошли в параде смерти все существовавшие когда-то, а затем отправленные природой или человеком в нирвану виды жизненных форм – от трилобитов до стеллеровой коровы, огромные призрачные толпы существ, облик которых невозможно даже вообразить, пока их не увидишь. История мира развернулась перед Рейхан во всём своём ужасающем величии, и она, собирая останки вымерших моллюсков, чувствовала себя маленьким мародёром в исполинской гробнице.

Это оказалось захватывающим занятием, как и любое собирательство всего, что свободно лежит на земле или произрастает на ней и никому не принадлежит, и невозможно было остановиться. Сначала Рейхан поднимала все раковины, которые ложились ей в руки, затем, когда их стало слишком много, пришлось выбирать лишь самые крупные, те, у которых отсутствовали изъяны – из этих экземпляров она потом сделает украшения-обереги, оплетёт их серебряной проволокой, подвесит на кожаные шнурки, и они будут верно охранять своих владельцев от мелкого зла и ожесточённой усталости рабочих будней. Обломки пойдут на косметику и лечебные мази.

Всё выше уходила Рейхан по дну океана Тетиса, не оглядываясь на Юсифа – тот усердно собирал белемнитов, разглядывая их с изумлением, как дикарь – стеклянные бусы. Воздух вокруг Рейхан слегка дрожал, хотя никто не заметил бы этого – она пыталась отыскать хотя бы какие-то следы пребывания здесь людей, словно её тело было магнитной стрелкой, но полюса пропали, Рейхан потерялась и теперь испытывала страх и немного стыд за свою беспомощность.

Телефон в её сумке робко напомнил о себе сигналом, и она с облегчением откликнулась на этот зов, потому что это позволило ей отвлечься. Не дождавшись известий от увлечённой своими делами Рейхан, Жаля сама написала ей. Дела шли совсем скверно: на свадьбе Жалин муж, когда она набралась смелости тихо попросить его не пить слишком много, рассвирепел и заявил ей, что она «чушка отсталая», а ему нужна «раскрепощённая западная женщина», которая будет пить наравне с ним, и что надо было ему не поддаваться родительскому шантажу и не жениться. Бедняжка нашла утешение в телефоне и теперь слёзно умоляла Рейхан поторопиться, чем заставила её здорово понервничать, тем более, что сообщения на русском языке Жаля писала исключительно латиницей, что вкупе с её общей безграмотностью и нервными опечатками сильно затрудняло чтение. Рейхан пришлось проявить изворотливость настоящего политика, чтобы скрыть от клиентки неприглядную правду: она была убеждена, что помочь Жале может только пересадка головного мозга, либо ей, либо её мужу. Последний, будучи продуктом воспитания своей семьи и среды, в которой рос, понятия не имел о внутренней свободе, а потому, пожив некоторое время среди людей иного склада, в невежестве своём начал путать свободу с развратом и считать себя приверженцем совершенно другой системы ценностей, на самом деле оставаясь прежним. Жаля прислала целый отряд рыдающих смайликов, и Рейхан, вопреки своему ожиданию, расчувствовалась. К тому же она представила себе, что в окружении Жали наверняка обретается ещё немало несчастных поспешивших с замужеством женщин, которым та могла бы порекомендовать её услуги в случае успеха… Рейхан расстелила на глине толстый шарф, похожий на плед, элегантно уселась на него и достала из сумки термос с кофе. Болтавшийся неподалёку таксист, который, она была уверена, мечтал видеть её хозяйкой в своём доме, вызывал опасения – он мог решить, что Рейхан присела отдохнуть или, чего доброго, что она собирается поделиться с ним кофе. Прежде, чем Юсиф успел заметить её за складкой горы, Рейхан мысленно окутала себя защитными рунами, сделавшими её условно невидимой – когда бы таксист ни посмотрел в её сторону, фигура Рейхан проваливалась в слепое пятно его глаза.

Всякий раз, когда проблема на первый и даже второй взгляд казалась неразрешимой, Рейхан, после нескольких панических приступов, тратила на сосредоточенное обдумывание ровно пять минут и всегда находила решение. Поначалу это происходило само собой, затем Рейхан заметила закономерность и пришла в восторг. Она поделилась своими соображениями с подругами, и те, проведя несколько житейских экспериментов, подтвердили её теорию: ровно пять минут интенсивной мозговой деятельности выдавали в конечном итоге нужные идеи и верные решения для абсолютно всего. Это было одновременно прекрасное и удручающее открытие: выходило, что большинству людей просто лень всерьёз задуматься на каких-то ничтожных пять минут, за это короткое время они непременно отвлекутся на визуальную приманку вроде иконок Watsapp, Facebook и Instagram или целеустремлённая мысль их соскользнёт с края сознания в бессознательное, где медленно кипя побулькивает варево из мыслей-зародышей, недомыслей и таких продуктов разума, в существовании которых люди не хотят признаваться даже самим себе.

Отгородившись от возможных помех, Рейхан остановила взгляд своих светло-карих, почти жёлтых глаз на холмах вдали и задумалась. Прошло четыре с половиной минуты, Рейхан довольно хмыкнула и допила кофе. Осталось только найти то, за чем она пришла.

Однако на этот раз удача отвернулась от неё, да и трудно полагаться только лишь на удачу, когда не знаешь, что именно ищешь и где именно это искать. Рейхан облазила все горы, которые позволили ей такое с собой обращение, но везде были лишь глина, белемниты и клочки травы. Её догнал Юсиф, набравший полные карманы моллюсков, их таксист с гордостью ссыпал в её сумку и заметил, что она как будто погрустнела, но щепетильность не позволила ему спросить, в чём дело. Молчать он тоже не мог, поэтому заговорил с ней о чопчи Хумар, и тема живо заинтересовала Рейхан.

– Так сына её освободили?

– Да, у него это… альба была.

– Алиби?

– Да, точно, альби. Конечно, ему пришлось ещё мамины сорок тыщ отдать им… А я сам видел – её виноградник задушил!

– Прямо своими глазами?

Юсиф слегка смутился.

– Ну нет, это я не видел, как душил. Но видел, как она лежала. Вся в винограднике!

– Однажды, – припомнила Рейхан, – я проходила мимо её дома и видела, как она айлант, что возле её двери рос, кислотой поливает.

– Айлант что такое?

– Дерево, которое вонючкой называют.

– А, помню. Такой гыргын[20] был. Как забыть? Все сбежались смотреть, и я там был. Мы удивились, никто не думал, что вы можете так ругаться.

Рейхан скромно опустила глаза, испытывая одновременно стыд и гордость за то, что она может так ругаться.

– Я, вообще-то, миролюбивая. Но когда при мне природу обижают, я становлюсь беспощадной.

– А теперь Хумар-хала умерла загадочной смертью, – Юсиф сощурился и сложил рот утиным клювом.

– И поделом ей! – выпалила Рейхан. – Я тут ни при чём, такое лицо не делай.

– Ничего я не делаю, – испугался Юсиф.

День уходил на запад, тени от гор становились длиннее, и горы – розовый цвет их стал ещё глубже – словно выросли, сделались значительнее. Рейхан начала чувствовать себя неуютно, ей захотелось как можно скорее оказаться дома и лечь в постель; успеха здесь она не добилась, а во сне снова увидит его, в этом сомнений не было.

– Гони что есть мочи, – сказала она Юсифу, тот удивлённо покосился на неё, но приблизительно понял, что от него требовалось. Гнать он любил. Обгоняя разных лохов по встречной, он чувствовал себя крутым, как герой боевика. И впервые Юсиф встретил женщину, которая просила ехать побыстрее, а не помедленнее. И ничего не боялась.

Но она боялась. Не скорости, конечно, и не аварии. Рейхан боялась, что сны окажутся пустышкой, розыгрышем её развесёлого мозга, и лента с надписью «карамель» тоже не более чем одна из странных, не имеющих никакого смысла вещей. Полосатые горы не дали ей ничего, кроме останков вымерших моллюсков и ощущения, будто она погружается в густую чёрную глубину; эта тёмная масса тоже является остатками моллюсков и других созданий – спрессованные миллионами лет, вызывающие в людях вожделение, разжигающие войны в отместку за свою окончательную гибель, они сами стали прожорливыми, и когда Рейхан попадёт к ним, они уже не отдадут её.

«Чур меня, чур, – сказала про себя Рейхан, – прочь, депрессия». Такого упадка духа с ней, на её памяти, не случалось, разве что в подростковом возрасте, когда она только начинала изучать магию, и теперь это состояние вызывало у неё отторжение пополам с исследовательским интересом. «Что же такого случилось? Я пытаюсь найти какого-то мужчину, являющегося мне во снах, а ведь я даже не знаю, настоящий ли он… Неужели я стала такой же, как мои клиентки, которые в большинстве своём думают, что счастливой можно быть, только если рядом есть самец?» И Рейхан вдруг разозлилась на своих женщин.

Женщины, женщины, женщины… Они ходили к Рейхан одна за другой, одни и те же лица, одни и те же проблемы. Рейхан бы и мужчинам охотно помогала, но мужчины по своей природе не склонны принимать чужую помощь, они тычутся носом, как слепые щенки, а затем сетуют на жестокую судьбу, которой не существует…

Зато женщины питают пристрастие к тому, что называется этим липким словечком «саморазвитие», похваляются друг перед другом этим самым саморазвитием, записываются на курсы правильного дыхания, читают метафорические карты, колют и обжигают свои тела, становятся героями. Ради мужчин и в отместку им. Сколько ставят всем в пример историй о женщинах, которые, брошенные с грудным младенцем, восстали из пепла, похудели, выучили семь языков, освоили новую профессию и основали свою корпорацию. В этих историях их неверные возлюбленные спиваются в одиночестве и оканчивают жизнь где-нибудь в загаженном сквере. Рейхан силилась вспомнить хотя бы одну аналогичную историю, где героем стал бы мужчина, но не смогла. «Что за глупость, – одёрнула она себя. – Эти истории рассказывают женщины для женщин. Если бы я больше дружила с мужчинами, они бы тоже много чего порассказали». Рейхан взяла себя в руки, но всё равно ей было слегка не по себе. Что, если однажды и её жизнь начнут приводить в пример – вот, Рейхан до конца своих дней оставалась свободной и столько всего сделала для этого мира. Какое утешение всем одиноким дамам!

Высаживая Рейхан у лестницы, по которой можно было подняться на холм, Юсиф сказал:

– Ну, короче, я своему другу скажу про вас, чтобы пришёл.

– Давай, – ответила Рейхан, а сама подумала: «Да, придёт он, как же. Скажет, как все мужчины – что это за глупости и суеверия, или вообще об этом разговоре через пять минут забудет». И почему-то от этой мысли стало ей горько.

Только разбираясь с чужими горестями, Рейхан могла забыть о своих. Она написала Жале: «Пришли мне ссылки на профили фб всех кандидатов на сама-знаешь-что». «Za4en?» «Нужно. Я кое-что придумала. Не спрашивай – что, не скажу». Через пятнадцать минут Рейхан просматривала страницы второсортных мачо, ближайших друзей Жалиного мужа, на которых он почему-то был не прочь поглядеть в интимный момент их жизни. В поисках просвета внимательно вглядываясь в самодовольные рожи разной степени уродства, на сей раз она нашла что искала. Его имя было Наиль. Статус «без пары» вопил – жените меня скорее, я так больше не могу! Лицо тупое, как у барашка, и такое же грустное. Не страшила, но и не красавчик – сама Рейхан ни за что не узнала бы его на улице, но у таких, как эта Жаля, он вполне мог пользоваться спросом.

Наиль считал, в глубине души – хотя какая там глубина, душа его была скорее мелким озером, что в жаркое лето совсем пересыхает, – что Жалин муж её недостоин, и надеялся, что, если новоиспечённая жена всё-таки дрогнет и уступит требованиям супруга, то выберут они для участия в мероприятии именно его, а там уж… на «там уж» его воображение и стратегические способности заканчивались.

– Тебя-то мне и нужно, – пробормотала Рейхан вслух и захихикала. Звук получился такой, словно она уже пятьдесят лет как спятила от колдовства и одиночества, холм опустел, и остался только её домишко, к которому жители окрестности боятся подходить, потому что временами оттуда разносятся странные звуки и запахи, а окна светятся неестественным светом.

– Кхм. Ну и ладно, – упрямо сказала она вслух, давая Вселенной понять, что вовсе не боится стать чокнутой старой ведьмой. В конце концов, в этом есть стиль.

Рейхан вызвала Жалю, и та явилась через два часа.

– Я уже думала, ты не придёшь, – недовольно сказала Рейхан.

– Я попросила мужа отвезти меня на машине, а он сказал, что ему неохота, и я ехала на метро сначала, потом на автобусе, потом потерялась…

– Ладно, садись.

Рейхан прошептала пару слов над чашкой с чаем и поставила её перед Жалей, трясущейся от волнения за свою судьбу и благоговения перед ведьмой. Чай подействовал с первого же глотка – уверенность и надежда растеклись по венам Жали, и она заранее смирилась со всем, на что могла обречь её затея Рейхан. А та принесла карты Таро и шлёпнула колоду на стол.

– Сделаем простой расклад из трёх карт, – объявила Рейхан. – Выбирай любые три.

Когда Жаля поочерёдно вытянула Любовников, Смерть и Колесо Фортуны, Рейхан даже не удивилась.

– Ой, тут смерть! – задёргалась Жаля.

– Ничего, это как раз хорошо, – утешила её Рейхан и объяснила, что Любовники означают выбор, перед которым стоит Жаля, и сопутствующие ему страдания, а путь к избавлению от них лежит через действие столь смелое и неожиданное, что о нём Жаля и не помышляет.

– Что это значит? – спросила Жаля. «Да она и впрямь туповата», – подумала Рейхан, надув свои маленькие пухлые губы.

– Смерть, которая тебя так напугала, означает, что всё, изжившее себя, уйдёт из твоей жизни. У тебя начнётся новая.

– Я с мужем разойдусь, что ли?!

– Я этого не говорила. Но прежней твоя жизнь точно не будет. А что ты переживаешь? Разве сейчас ты счастлива?

– Кажется… нет.

– Зато потом будешь. Колесо удачи говорит об этом.

Жаля молча допила чай, не отрывая взгляда от карт. Рейхан сонно осматривала свой сад и аппетитно пахнущие розы и подумала, что хорошо бы завтра приготовить розовый шербет.

– А что мне теперь делать? – промямлила Жаля.

– Делай то, что хочет твой муж.

– Нет! – она вскочила, едва не опрокинув стул. – Я не хочу! Это мерзко!

– Не так мерзко, как ты думаешь, – холодно ответила Рейхан. – У тебя не было других мужчин, кроме мужа. Откуда ты знаешь, что все они – мерзкие?

Жаля села на место, хмурясь, как ребёнок, которого победили в споре.

– Сделай то, что хочет муж. Но на своих условиях. Скажи, что готова, но только с Наилем.

– С Наилькой? – Жаля вроде бы сильно удивилась. – Почему?

– Потом поймёшь.

– А если я скажу, что только с ним, а муж подумает, что это потому, что у меня… ну типа чувства какие-то к нему?

– Сразу объясни, что он кажется тебе наиболее порядочным из его друзей и не создаст проблем в будущем. Не будет хвастаться и болтать направо-налево. И что он не так противен тебе, как другие.

Жаля обрадовалась такому логичному объяснению, но потом снова помрачнела.

– А если кто-то узнает?

– Я сделаю так, что не узнают.

Жаля поверила. Впервые за последние два месяца она почувствовала, что её больше не швыряет, как кулёк по ветру, а словно держит чья-то крепкая, надёжная рука и ведёт за собой прямо в счастливое будущее. Они с Рейхан обговорили некоторые детали, Жаля ушла, и даже по её спине было видно, что она уже по-другому ощущает себя. А Рейхан снова как будто испачкалась в мазуте, он обволок её тело гигантской амёбой и высасывал душу.

«Кажется, стоит сделать перерыв в работе, – сказала она себе. – Я больше не могу копаться в этом навозе, он не годится даже на удобрения».

Через просвет в красных листьях виноградника во двор светила круглая луна, и Рейхан, как обычно, залюбовалась ею, но сейчас светило казалось ей равнодушным и далёким, луна как будто не хотела больше делиться своей силой, сосредоточившись на управлении огромной массой воды, покрывающей Землю. Рейхан вспомнила, когда в последний раз казалась себе настолько уязвимой и бесполезной – как-то раз во дворе её домика кошка бросила умирать хилого новорождённого детёныша, и Рейхан, конечно, приложила все усилия, чтобы его спасти, но, несмотря на тщательный уход и её собственные заклинания, не прошло и двух дней, как природа прибрала котёнка к своим морщинистым крепким рукам. Тогда Рейхан впервые ясно осознала, что некоторые события и явления неподвластны ей, и это самые неприятные и нежелательные события и явления. Гордость Рейхан была задета, и она некоторое время не разговаривала с природой, так несправедливо распорядившейся жизнью котёнка.

– Помоги, – попросила Рейхан луну. – Куда мне идти?

Глава 10

Алтай

19 октября

Проснулся Алтай уже в плохом настроении, что в последние дни стало обычным делом. Нет, он не подумал, что было бы хорошо умереть во сне. Но если бы это с ним произошло, то вряд ли его условную бессмертную душу это возмутило бы.

Ещё одно тутовое дерево, под которым могли скрываться сокровища, росло у дома той самой крикливой соседки, Гюльсум. Алтай за завтраком (сегодня съёмка начиналась позже, и он мог позволить себе такую роскошь) ломал голову над тем, как проникнуть в бывшие владения своей семьи и спокойно, без помех порыться под деревом. Вспомнив и собрав воедино весь похожий опыт героев из любимых приключенческих книг своего детства, Алтай кое-что придумал. Оказалось, что не зря он стоически выносил пытки, которым подвергала его соседка: благодаря своему терпению он был неплохо осведомлён о жизни всей её семьи, об их тяготах, а также и об их надеждах. Флагманом среди надежд шла мечта о смерти свекрови Гюльсум, женщины, так неосторожно передавшей лютой бабе бразды правления своим единственным сыном – сутулым затюканным существом, страдающим, как подозревал Алтай, синдромом Туретта. После смерти свекрови Гюльсум вступила бы во владение наследством, включавшем в себя дом с садом в Гахе. В городе Гюльсум была несчастной; жизнь в столице оставалась для неё чужой и непонятной, муж зарабатывал мало, а ребёнку, на которого она так злобно орала дни напролёт, явно недоставало для нормального развития кур, овец и пространства. Потому-то она и выражала громко и регулярно своё желание как можно скорее спровадить матушку своего благоверного в лучший мир. Муж не возражал, да и как бы ему удалось ввернуть хоть слово в селевой поток крика.

Алтай быстро подсчитал время, когда должен совершить звонок, чтобы соседи убрались перед наступлением ночи, и поставил напоминание на свой телефон.

«Непобедимые» и «Апшеронские Тигры», рассаженные по двум микроавтобусам, направлялись в село Талыстан у подножия южного склона Большого Кавказа. Там, на правом берегу речушки Агчай, на вершине горы, заросшей лесом, медленно таяла во времени крепость Джаваншира, где и были скрыты следующие подсказки и кое-какие нужные вещи.

«Тигры» все до единого глазели на Дениса так, словно тот восстал из мёртвых. «Люди его любят», – думала Самира, пытаясь убедить себя в том, что именно это обстоятельство и должно помешать ей самой любить его, ведь люди такие глупые!

Перед выездом в Исмаиллинский район командам дали небольшую передышку и возможность привести себя в порядок, так что теперь, с чистыми волосами, Самира чувствовала себя гораздо увереннее. Она обрушила на Дениса всю мощь своих женских чар, но любитель путешествий только прятал поджатые губы в бороде да мужественно хмурился. Ему было немного неудобно за своё возвращение, как будто он принёс себя в жертву богам, а те его выплюнули, едва распробовав. То ли потому, что он им сильно не понравился, то ли наоборот.

«Непобедимые» дружно ненавидели Шаина за то, что он принёс победу команде и был ею предан, что соответствовало природе человеческой благодарности. Про вклад в победу Мари все как-то забыли, на первый план всё равно выходили её огромные, обведённые кромешной тьмой глаза и алые губы, притягивавшие взгляды даже женской половины команды. Фархад всё мучил свой мозг в попытках придумать хитрый план по избавлению от треклятого умника, но политика не была его призванием, так что ничего умнее, чем «отлупить, пока спит», он не придумал. Шаин догадывался об отношении к нему команды и настороженно по-совиному вертел головой, разве что на двести семьдесят градусов её не поворачивал.

Автомобиль Алтая остался в мастерской, где его готовили к продаже подобно тому, как обряжают невесту перед свадьбой. Каждый раз, думая об этом, Алтай тяжело вздыхал. Они с Нюсики ехали в одном из микроавтобусов.

– У меня хорошая новость! – радостно сообщила Нюсики. – Я стала блогером!

– Это вроде того раза, когда ты хотела стать дизайнером украшений, накупила себе кучу всяких камней и бусинок, но так ни одного украшения не сделала?

– Умеешь ты поддержать свою женщину! – взбеленилась Нюсики. – Один негатив от тебя!

– Ну о’кей, – сказал Алтай, глядя в окно на деревья, по мере продвижения в горы становившиеся всё более и более осенними. Яркие краски не радовали его, хотя для жителя Баку красивая осень – невидаль; листья городских деревьев обычно скукоживаются и опадают, минуя стадию превращения в золото. Наверное, Алтай задремал с открытыми глазами, потому что на повороте, когда водитель сбросил скорость, ему пригрезилась среди деревьев медноволосая девушка, собирающая опавшие листья в букет, и почему-то она была одета в длинное белое платье. Он только успел удивиться – как она не мёрзнет, но тут Нюсики, изловчившись, штопором ввинтила свою руку под его плотно прижатый к телу локоть, и чудесное видение рассеялось.

Они остановились у огромного строящегося ресторана – в некоторых залах уже принимали посетителей, но на верхних этажах только начинались отделочные работы. Ресторан был сер и уродлив, зато деревянные беседки вокруг него выглядели вполне уютно. Со всех сторон на Алтая уставились горы, поросшие лиственным лесом, туманные и депрессивные. Возле ресторана прогуливалась бесхозная корова, она то и дело бдительно посматривала на большую шумную компанию людей, прибывших в автобусах.

– Ой, красота! – восхитилась одна из девушек, та самая ассистентка с тощей шеей, так раздражавшая Нюсики. – Нам туда, да?

Она показала в сторону деревянной изгороди. В изгороди были воротца, а информационный щит над ними предупреждал всех желающих войти в местный заповедник о том, что встреченных во время прогулки животных щупать не следует.

– Да, и местами путь довольно сложный, так что нам надо взять с собой палки, – сказал Алтай. Нюсики вперила страдающий взгляд в усыпанную оранжевыми листьями дорогу, которая, извиваясь среди неплотно растущих деревьев и кустарников, вела в необозримую даль.

– Ты не ходи, – взмолилась она. – На фига тебе чесать хрен знает куда в гору, давно не болел? Эти же не совсем тупые, без нас справятся один раз. Давай в беседке посидим, чаёк погоняем? Ну пожалуйста, ну ради меня!

Алтай прикинул риски и пришёл к выводу, что чаепитие – это вполне приемлемый подвиг, на который он готов пойти ради Анастасии. Тем более, что он всё равно уже один раз взобрался на крепость, и этого ему хватило, есть всё равно надо, а цены в местных ресторанах щадящие.

– Ладно, давай пообедаем, – сжалился он и широким шагом направился к беседкам, а радостная Нюсики поспешила за ним.

Смахнув случайные листья со скамеек, парочка уселась за стол, и каждый погрузился в изучение своего телефона. Нюсики не забыла прижаться к Алтаю, благо, они сидели на одной длинной скамье, а не на отдельных стульях. Постепенно Алтай отодвигался от неё, но, каждый раз, заметив, что он снова оказался слишком далеко, Нюсики подползала поближе, и, когда отодвигаться ему стало некуда, Алтай остался зажат между своей возлюбленной и краем сиденья, как между Сциллой и Харибдой. Со стороны они смотрелись немного курьёзно – двое жмущихся к углу за столом, рассчитанным на десятерых.

В ожидании заказа Алтай листал ленту новостей Facebook и вдруг чуть не выронил телефон.

– Охренеть, – только и смог вымолвить он посиневшими губами. Нюсики сунулась лицом в экран и увидела заголовок статьи на одном известном новостном портале. Они начали читать.

ЭКСКЛЮЗИВ: Мать участника популярной передачи: Моего сына выгнали и потребовали с нас деньги!!!

К нам в редакцию обратилась женщина, чей двадцатидвухлетний сын Чингиз принял участие в передаче, которая взорвала рейтинги телеканала X-TV за последние четыре дня – «В поисках сокровищ». Напомним, что победитель получает приз в сто тысяч манат, и по правилам участники вылетают из игры, если не могут добыть нужное количество подсказок.

Таковы правила, установленные, самим автором и продюсером передачи Алтаем Ахвердиевым, но про которые он, судя по всему, иногда может и забыть. Если речь идет о том, чтобы положить деньги в свой собственный карман.

В третьем выпуске действие происходило в святом месте Бешбармаг, и во время съемок в ходе возникшей потасовки Чингизу сломали руку. Это отдельный разговор, почему организаторы передачи допускают на своих съемках драки и почему гору не закрыли для посетителей на время игры. Но самый главный вопрос – это почему по итогу игры из команды выгнали Чингиза, выгнали, заметим, без всякого голосования, как само собой разумеется, попирая права человека. Не смотря на то, что, по правилам, участники должны устроить открытое голосование.

Когда Чингиз и Махбуба ханым – мать его – пришли на следующую съемку, чтобы поговорить с господином Ахвердиевым об этой несправедливости, то они наткнулись на стену непонимания, и, более того, хамства. Сначала, Алтай Ахвердиев упомянул какой-то контракт, согласно которому участники не имеют претензий к организаторам в случае получения ими травм. Удобно, не правда ли?! Интересно, есть ли такое в мировой практике?! А затем, на просьбу поступить по справедливости он вообще потребовал с Махбубы ханым деньги! Отчаявшись добиться честного решения, Махбуба ханым была вынуждена предложить господину Ахвердиеву те деньги, которыми она располагала на данный момент времени, но ее предложение было встречено гневом. И даже когда отчаявшаяся женщина удвоила сумму, хозяин этой коммерческой машины под названием телевиденьие прогнал ее, сказав на последок, чтобы больше она с такими смехотворными предложениями к нему не подходила. Очевидно, для того, чтобы иметь возможность выиграть сто тысяч манат, надо заплатить большие деньги…

Так обстоят дела в нашем отечественном шоу-бизнесе. А мы напоминаем, что наш портал всегда открыт для диалога, и если Алтаю Ахвердиеву угодно изложить свою версию этих событий, то он всегда может связаться с нами.

М. Худатова

– В этой безграмотной, лживой писанине несколько раз упомянуто моё имя? – прошептал Алтай. – Серьёзно? Серьёзно?! – и больше он не нашёл слов.

– Она предупреждала, что к кому-то обратится, – сказала Нюсики дрожащим от праведного гнева голосом.

– К какой-то второсортной журналистке из замызганного новостного сайта? – Алтай решил сделать вид, что статейка его только позабавила, но на самом деле он ужасно разнервничался: в последние дни жизнь его была похожа на затянувшийся кошмарный сон, о котором он забывал, только когда ложился спать. – Ты закажи что хочешь. Я не буду есть. Отойду покурю.

– Ты можешь курить здесь! – крикнула Нюсики ему в спину. Ответа не последовало.

«Ну, сейчас я этой М. Худатовой покажу», – подумала Нюсики, придушив пальцами свой телефон.

Алтай стоял и смотрел на гору, похожую на мохнатую крысу, когда сработало напоминание, поставленное утром. Не давая себе времени, чтобы засомневаться и пойти на попятную, Алтай набрал городской номер соседей и, дождавшись оглушительного рёва «А-а-ало!!!» из благоразумно отставленного подальше от уха телефона, призвал весь свой ораторский опыт ведущего:

– Здравствуйте, я говорю с Гюльсум-ханым? – Когда она в последний раз общалась с Алтаем, тот был значительно моложе, и голос его ещё не утратил мелодичности, так что сейчас она его не узнала. – Я принёс горестную весть…

Алтай лучше владел литературным азербайджанским, чем разговорным, поэтому Гюльсум не все употреблённые им слова поняла, но общий смысл до неё дошёл, и был он радующим.

– Ай Аллах, Аллах!!! – заорала она так, словно под стенами рая вызывала Аллаха на смертный бой.

– Мы ждём вас на похороны.

Гюльсум швырнула телефонную трубку на место и взревела:

– Твоя мать скончалась, пусть Аллах окажет милость!!! Собирайся, едем в Гах!!!

– Как скончалась? – робко удивился муж. – Она ничем не болела же…

– От старости скончалась!!!

– Человек в шестьдесят пять лет от старости разве умирает?

– Ты со мной спорить будешь, говна кусок?!!

Гюльсум, не переставая браниться, быстро снарядила в дорогу мужа и сына, собралась сама, и все вместе они рванули к автовокзалу, чтобы успеть на автобус до Гаха.

Оскалившись от напряжения, Нюсики сочиняла комментарий под статьёй. «Между прочим прежде чем разводить подобную димагогию узнали бы правду а не слушали бы не одыкватную женщину, которая приходила к нам и угрожала!!! Я там была и знаю о чем говорю!!! Она дала всего 100 манат, а потом 200 предложила, и тогда Алтай её выгнал. 200 манат это по вашему такие большие деньги?!» – написала она после долгих раздумий.

– Я заказала нам кябаб и садж, – довольно сообщила Нюсики вернувшемуся Алтаю.

– Ну ладно, – Алтай украдкой пересчитал деньги в кармане. – А что это ты так многозначительно ухмыляешься?

– Смотри, – не удержалась Нюсики и сунула ему под нос телефон. – Я этой гадине комментарий написала.

Алтай быстро пробежал глазами выдающийся образец адвокатской речи.

– Я, конечно, знал, что Бог не дал тебе мозгов, но ты же мой мозг выедаешь уже четвёртый год, и к тебе до сих пор не перешла его сила? – Он чуть ли не швырнул ей телефон.

– Что я опять не так сделала?!

Алтай открыл было рот, чтобы объяснить, но увидел, как побагровело её лицо, вспомнил, что им ещё обедать вместе, а главное, вовремя сообразил, что, будь у Нюсики хотя бы малейший шанс понять его объяснения, она бы ни за что не настрочила такой комментарий.

– Ничего. Забудь.

Пока не принесли заказ, они сидели молча. Как только официант разложил на столе сыр, зелень и сковороду с овощами и мясом, под которой на подставке тлели угли, Нюсики приободрилась и сказала:

– Давай сделаем фоточку вдвоём. Давно у нас не было совместных. А то люди подумают, мы расстались.

– Так я уже всем сказал, что мы расстались, – невозмутимо ответил Алтай.

– Зачем? Зачем опять? Сколько можно над Нюсики издеваться?! – Она всё-таки заплакала, пошёл дождь, еда стремительно остывала даже над горящими углями, и Алтай, с усилием затолкав в себя немного мяса и хлеба, выбрался из-за стола.

– Куда ты пошёл?!

– Прогуляюсь. Надо иногда с природой общаться, знаешь ли.

– Подожди Нюсики, вместе пойдём! Там же дождь, ты промокнешь! Ты совсем дурак?!

Алтаю казалось, что голос Анастасии кусает его за спину, за шею и пятки, и он прибавил шаг. Вскоре он оказался один на один с деревьями, замшелыми, дуплистыми, обросшими колониями грибов, которые походили на миниатюрные поселения инопланетян, диковинные мегаполисы. Названий деревьев он не знал – это не были привычные для жителя Баку чинары, тутовники или софоры, местные деревья с толстыми узловатыми стволами ветвились чуть ли не у самой земли, приземистые и растрёпанные. Алтаю показалось, что они относятся к нему с неприязнью – возможно, потому, что он снова закурил и портил им воздух. Противный мелкий дождь намочил его волосы, но Алтай упрямо шёл вперёд, прислушиваясь к белому шуму, под который леса засыпали до весны. По обеим сторонам дороги стали появляться ежевика и шиповник – почему-то всегда вместе, сплетённые в крепких объятиях, словно каждому было мало своих шипов. Кусты, обильно покрытые яркими плодами, притягивали внимание, пробуждали древний инстинкт: всё, что хорошо растёт, должно быть собрано и съедено. Алтай прогуливался без всякой цели, поэтому позволил ягодам завлечь себя. Обеими руками он набирал ежевику, целые горсти её, и съедал на месте. Алтай бы и плоды шиповника собрал, но их было некуда складывать, и некому было бы потом заварить их для него.

Сбор даров природы так увлёк Алтая, что он совсем позабыл о шипах. Попытка дотянуться до особенно плодоносной ветви закончилась тем, что острый розовый шип глубоко вонзился Алтаю в безымянный палец, и кровь залила лежащие на земле валуны, расцвела рубиновыми цветами на бледно-зелёных лишайниках. Алтай разозлился на куст, на свою инфантильную жадность, зашвырнул далеко в кусты уже собранные ягоды, окрасившие его ладонь в фиолетовый цвет, и принудил себя повернуть назад, к ресторану.

Поначалу это было даже приятно – идти по осенней дороге, каждый поворот которой охранялся каким-нибудь необыкновенно раскрашенным деревом. «Непобедимые» вырвались вперёд, потому что «Тигры» замешкались на входе, склонившись над картой и оценивая сложность маршрута. Что мешало им сделать это во время отдыха, «Непобедимые» не знали; сами они карту только развернули, просмотрели мельком и сложили, чтобы использовать на месте – карта была схематичная, скучная и не представляла особого интереса. Дорога вела их в одном-единственном направлении, туда они и шли, изредка останавливаясь, когда открывался особенно красивый пейзаж или попадался уж слишком густо усыпанный ягодами куст ежевики.

Но вот дорога расщепилась надвое.

– Нам налево, – сказал Шаин.

– А вот тут на карте нарисовано, что вроде направо, – возразила Зара.

– Не может такого быть!

– Да ты сам посмотри.

– Ты её, наверное, вниз головой держишь. Всем известно, что женщины ни хрена не разбираются в картах.

– Это ты ни фига не разбираешься в женщинах! – Зара сунула ему в руки карту с такой силой, что чуть не порвала её. – На, смотри!

Выражение превосходства на лице Шаина сменилось гримасой потрясения.

– Не может такого быть, – вырвалось у него.

– Ну раз не может, значит, нету, – злорадно ответила Зара. Вся команда начала изучать карту. Красные стрелки вели направо.

– Что за чертовщина, – убивался Шаин. – Я же точно помню, что путь вёл налево.

– Не переживай. Всем известно, что с эрудитами это бывает. Рано или поздно от лишних знаний случается этот… коллапс мозга, – подколола его Зара.

– Да пошла ты!

– Мне кажется, Шаин правильно сказал, – вмешался Гасан. – Там направо было. Я смотрел.

– Ты вверх ногами смотрел, – Фархад вообще не удосужился подойти, когда команда в комнате для отдыха впервые развернула карту, и теперь сомнения Шаина забавляли его.

– Нам надо в крепость Джаваншира, – гнул своё Шаин. – Я точно помню, что она на правом берегу реки. Река – вон она! – он махнул рукой влево. – Нам надо свернуть налево и перейти реку.

– То есть, пойдя налево, мы окажемся справа? – спросила Зара, всем своим тоном давая понять, что этим заявлением Шаин доказал свою невменяемость.

– Да, какие-то проблемы?! Река течёт от нас справа налево, значит, правый берег – там!

– Почему это? – поинтересовалась Валида.

– Да, почему? – сказал Фархад. – Может, надо смотреть не вниз реки, а вверх, и тогда правый берег – этот.

– Вы что, в школе даже не пытались учиться?! – завопил Шаин и в сердцах раскидал ногами опавшие листья.

– Ну, у нас, например, – очнулась Мари, – учительница географии не очень хорошо говорила…

– На каком языке?

– На всех.

Они ещё немного поспорили, затем Мари сделала разумное предложение:

– Может, просто подождём «Тигров» и посмотрим, куда пойдут они?

– Нет, – быстро сказал Фархад. – Мы не будем идти за этими п… – он покосился на камеру, – полосатыми.

– Да, лучше мы пойдём по неправильной дороге и попадём в медвежью берлогу, – ядовито сказал Шаин.

– Почему неправильной? Мы же вроде бы все согласились, что по правой надо, – весело заметила Валида. Шаин зарычал от бессильной злобы. Дальнейшие десять минут прошли в попытках доказать остальным (Гасан тоже начал сомневаться в том, что глаза его не обманули) необходимость идти по левой дороге. «Апшеронские Тигры» так и не объявились.

– Вниз по течению реки надо смотреть, когда берег определяешь! – орал Шаин, как буйно помешанный. – На правом сраном берегу сраной реки Агчай стоит сраная крепость сраного Джаваншира!

Все начали хихикать, даже операторы. И тут Шаин не выдержал и расплакался. Плакал он полноводно, бурно, глаза его мгновенно покраснели. Все опешили.

– Никогда не видела раньше рыдающего мужчину, – с вежливым интересом сказала Мари.

– Закатил истерику, как баба, – ударила по больному Зара, доказав тем самым, что сексизм – оружие обоюдоострое.

В ответ Шаин послал их матом, добавив, что они могут идти куда захотят и проиграть, если им так угодно.

– Ну, один раз мы послушали Шаина, – сказал Фархад, – и победили. Думаю, второй раз его слушать уже не надо.

– П…ц логика! – Шаин зааплодировал, и все согласились с Фархадом. В конце концов, кому верить – добытой в предыдущей игре официальной карте или никому не симпатичному умнику?

И они пошли по правой дорожке.

«Тигры» притаились в кустах. Они чуть не выдали себя смехом, наблюдая за скандалом в команде «Непобедимых» и нервным срывом Шаина. Когда же те свернули направо, все дружно «дали пять» Егяне, которая, ко всеобщему удивлению, ещё во время отдыха придумала, как отомстить «Непобедимым» за их выходку. План пришёл ей в голову, как только развернули карту – простой схематичный рисунок ничего не стоило подделать, а у Лейлы, взявшей с собой среди допустимых личных вещей набор для рисования мандал, нашлись фломастеры нужных цветов. Координатор связался с Алтаем, и тот велел, чтобы осуществлению дерзкой затеи тайно поспособствовали. Так в общей гостиной команды неведомым образом появилась бумага, точно такая же, как та, на которой была изображена карта. При помощи окна Башир (он был инженером по образованию и хорошо ладил с чертежами) перенёс карту на новую бумагу – до мельчайших деталей, только с развилки красные стрелки пошли не вверх, а вниз. Куда они отправили соперников – «Тигры» и понятия не имели. Возможно, в непроходимые заросли колючего кустарника.

Набычившись, Шаин шёл последним в цепочке – дорожка была узкой и позволяла идти только по одному. Начало моросить, игроки и съёмочная команда тут же упаковались в дождевики.

– А «Тигры» так и не появились, – подал голос Шаин.

Никто даже не обернулся на него. Шаин решил обратиться к зрителям и повернулся к камере, болтавшейся позади него:

– Итак, наши противники так и не объявились, хотя ничто не могло сильно задержать их в таком лёгком пути. Но мои, так сказать, сокомандники этот факт игнорируют, потому что они, очевидно, дегенераты.

– На себя посмотри, плакса, – не оборачиваясь, бросила Зара.

Они шли и шли, пока дождь не кончился, и тогда вдали послышалось позвякивание колокольчика. Вскоре они нагнали человека, который путешествовал в компании коровы.

– Куда ведёт эта дорога? – спросил его Шаин.

– Если будете идти достаточно долго, придёте в село Гююм, – ответил человек, уставившись на камеру, – казалось, вот-вот предложит обменять её на корову.

– А где крепость Джаваншира? – продолжил расспрашивать закипающий Шаин.

– Э, сзади осталась. Надо вам было реку перейти. А зачем камера?

Никто ему не ответил. Все повернулись в сторону реки, избегая смотреть на Шаина, который елейно произнёс:

– Ну что, пошли обратно?

Иногда приходится быть честной с собой, признала Нюсики. Требовалось нечто радикально новое, что могло бы навсегда привязать к ней строптивого Алтая. Видит бог, она не хотела доводить до этого, хотя сама Вселенная настойчиво подавала ей знаки, на каждом открытом Нюсики сайте в интернете подбрасывая ей рекламу, гласившую: «Как заставить мужчину ПОЛЮБИТЬ себя раз и навсегда», «Как привязать мужчину, чтобы не гулял», «Приворот – стопроцентная гарантия! Он больше не посмотрит на других!!!» К специалистам в интернете, как и к местным колдунам, Нюсики обращаться не собиралась, будучи уверенной в своих способностях. Когда Алтай бросил её в приятной, надо это признать, компании саджа и кябаба, Анастасия посвятила неожиданно освободившееся время поиску надёжных рецептов приворота. Ни один из ритуалов, приведённых на магических сайтах, не показался ей достаточно сильным для такого сложного случая, и, в конце концов, Нюсики надумала скомбинировать пару показавшихся ей убедительными способов. Вернувшемуся Алтаю она ничего не сказала, лишь подложила ему в тарелку еды, да и по пути в город вела себя образцово-показательно, в душе испытывая ликование.

Дома Нюсики сразу приступила к делу. Фотография Алтая, та, что стояла в рамке на трюмо среди скопления декоративной косметики и вдохновляла Нюсики рисовать иногда на глазах стрелки до ушей, была выдернута из-под стекла и использована для дела. Сверяясь с картинкой из интернета, Нюсики выводила на обратной стороне фотографии руны, названий и смысла которых не знала, но ведь ей были нужны не знания, а результат! Следующий шаг немного пугал: рунам требовалась кровь. Нюсики взяла в правую руку канцелярский нож, вытянула левую кисть и театрально замахнулась…

Прошло несколько минут.

Ещё несколько раз Нюсики била лезвием туда, где должен был находиться её палец, но в последнее мгновение убирала его. Ей не хватало смелости. Она никогда не причиняла сама себе физическую боль и не собиралась начинать. Правая рука Нюсики ходила ходуном, по загривку катился холодный пот; магический акт застопорился. «Может, дождаться месяков, тогда крови будет целый фонтан», – тоскливо подумала Нюсики. Руны выжидающе смотрели на неё. Она поняла, что не может тянуть две недели. Порезать себя тоже никак не удавалось. Тогда Нюсики решила прибегнуть к хитрости. У её соседки тёти Тани жил очень злой амбалистый кот.

– Тётя Таня, можно мне потрогать вашего кота? – попросила Нюсики, топчась на усыпанной окурками лестничной площадке.

– Он ж те руки пооткусает. Мне вон вчера чуть глаз не вытащил.

– А мне надо, чтобы пооткусал.

Тётя Таня поглядела на Нюсики с недоверием, но пропустила её в квартиру. Там поджидал жертву монстр с незатейливым именем Мурзик.

– Мурзик, Мурзик, – дрожащим голосом позвала Нюсики. С тёмного кресла донёсся предупредительный вой, блеснули двумя зеркальцами зелёные, как у ревности, глаза. Нюсики зажмурилась и протянула к ним руку.

Мурзик выполнил свою работу быстро и качественно, точь-в-точь медсестра, забирающая кровь для анализа. Правда, один из его когтей немного задел вену, но не вспорол её, и на том спасибо. Проскочив мимо озадаченной тёти Тани, Нюсики забежала домой и перемазала фотографию Алтая выступившей из глубоких царапин кровью.

Старое городское кладбище заволокло туманом. Нюсики пробиралась среди могил и искала ту единственную, которая могла ей помочь. Из рассказов Алтая – были времена, когда он ещё рассказывал ей о своей жизни – Нюсики знала, что в его семье традиционно чередовались два мужских имени, передававшихся от деда к внуку. Фамильный их участок находился где-то здесь, точнее Нюсики не смогла бы сказать, но надеялась, что удача улыбнётся ей хоть раз в жизни.

Проходя русскую часть кладбища, Нюсики вдруг наткнулась на могилу со своим именем – совпадало даже отчество. Невольно она остановилась и вчиталась в надпись. Даты на могиле поведали, что неведомая Анастасия скончалась, немного не дожив до тридцати лет, и произошло это аккурат в год рождения Нюсики, которую немедленно охватил лёгкий ужас. Вот бы знать, что с той девицей, полной тёзкой и ровесницей, случилось. С тяжёлым сердцем Нюсики пошла дальше. Тяжести у сердца добавляли две завёрнутые в тряпицу фотографии – Алтая и её собственная, а ещё она несла увесистый пакет с «откупом».

Если бы Нюсики имела немного больше тяги к познанию, она бы выяснила, что откупы оставляют нечистой силе, что собственный дед Алтая не станет помогать незнакомой женщине делать приворот на своего внука, что магия рун и кладбищенская магия живут в разных вселенных и многое другое, но она считала, что чем больше всего намешает в своё заклинание, тем результативнее оно будет. Так же она поступала и с лекарствами.

Раньше Нюсики никогда не гуляла по кладбищу, и его размеры повергли её в отчаяние. Даже если искать участок только в азербайджанской части – можно бродить целую неделю. Правда, существовали ещё местные жители, то есть действительно живые люди, знающие кладбище как свои пять пальцев. Нюсики не спешила прибегнуть к их помощи лишь потому, что не знала азербайджанского языка. Сделать заказ в ресторане или купить сигареты в киоске она ещё могла, но объяснить кому-то, что хочет найти могилу – разве что жестами. Интересно, что это могут быть за жесты?

– Ханым, вы что-то ищете? – спросили по-азербайджански у Нюсики за спиной, и она чуть не выронила пакет, но вопрос поняла и обернулась. Перед ней стоял довольно-таки отталкивающего вида старикашка. Нюсики интенсивно закивала, повторяя фамилию Алтая. Потом, сообразив, показала его фотографию. Старикашка просиял.

– А, знаю, часто сюда ходит. Идём.

К большой радости Нюсики, семейный участок Алтая был недалеко, потому что её проводник ни на секунду не затыкался, а ей приходилось делать вид, будто она всё понимает, и кивать, кивать. Наконец он отстал, и Нюсики осталась наедине с предками своего любимого.

«Вот я и познакомилась с твоей семьёй», – подумала Нюсики и со странным чувством начала прохаживаться вдоль могил.

Когда стемнело, Алтай прокрался по тупику к последней двери, которая вела во двор Гюльсум. Словно настоящий авантюрист-кладоискатель, он нёс на плече кирку и лопату – во дворе у Гюльсум доживал последние дни старый вздувшийся асфальт, и поднимать шум перфоратором было бы бессмысленно. Вот только фонаря с собой он не взял – на небе висела упитанная луна, и её света как раз хватило бы разглядеть сокровища, если они там были.

Алтай коснулся старой двери, похожей на сколоченный наспех из обломков кораблекрушения плот, и она отворилась с тихим скрипом. Поперёк двора висело стираное бельё, в спешке оставленное на потеху крепнущему ветру. Ни в одном из окон не горел свет, и благословенное беззвучие свидетельствовало об отсутствии Гюльсум в радиусе как минимум километра. Обойдя ряд больших протёртых женских трусов, Алтай оказался у ствола шелковицы, ещё более старой, чем та, что росла у него. В шелесте листьев ему послышался печальный упрёк. «Я очень надеюсь, что мне удастся не повредить корни так уж сильно», – подумал Алтай и взмахнул киркой. От первого удара асфальт раскололся, словно карамельная корка на крем-брюле. После вчерашних упражнений с перфоратором руки у Алтая ныли, и теперь с каждым подъёмом кирки мышцы кричали от боли, но боль приносила удовлетворение, Алтай вошёл в давно забытый спортивный раж и колотил асфальт так, что крошки летели во все стороны. Ему хотелось бы видеть физиономию Гюльсум в тот момент, когда до неё дойдёт, что свекровь жива и здорова, и когда она вернётся в Баку, в свой перерытый двор. Можно было не опасаться, что Гюльсум и её муж начнут выяснять происхождение беспорядка под деревом и вызывать полицию, ведь их жалкие пожитки никто не тронет, а лишний раз поднимать с места участкового означает вводить себя в ненужный расход.

Гюльсум и её семья не были единственными жителями двора. Как только Алтай толкнул дверь, в одном из окон с осторожностью приподнял уголок посеревшей от времени тюлевой занавески всеми забытый старик, мнительный и трусливый. Он жил здесь с незапамятных времён и знал прабабушку Алтая, который не то чтобы забыл о его существовании, но был уверен, что Озан – так звали старичка – давно пребывает в состоянии между жизнью и смертью, путает явь и сны, поэтому безобиден. Алтай не учёл привычку старых людей подолгу бодрствовать, которая, возможно, объясняется желанием подольше оставаться вовлечёнными в жизнь. Трясясь от страха, Озан наблюдал за действиями Алтая. «А вдруг мертвеца закапывает?» – думал он. Мальчика этого он помнил совсем маленьким и всегда очень уважал его семью, так что мысль о припрятанных трупах пришлось отложить подальше. Тем более, что, вглядевшись, Озан не увидел возле Алтая ничего, кроме двух инструментов для копания. И тут вспомнилась ему полузабытая легенда о драгоценностях Шарафат ханым. Поудобнее устроившись у окна, Озан подсматривал и с волнением ждал, что будет дальше.

Внутри автобуса дурно попахивало, так что Гюльсум и двое мужчин, которых ей приходилось терпеть, чувствовали себя как дома. На одной из остановок они купили шор-гогалы и коротали время, просыпая крошки себе на колени. Гюльсум угрюмо глядела в окно и мечтала о большом доме с черепичной крышей, где эти двое не будут вечно путаться у неё под ногами. Муж её был единственным сыном у своей матери, три его замужние сестры не горели желанием переселиться, а если он из города обратно в район переезжать не захочет – так кто его вообще спрашивает?!! Гюльсум даже думать умудрялась криком.

С каким волнением выгружали они свои тюки, прибыв на место! Уже стемнело, до дома пришлось добираться чуть ли не ощупью.

Свет лился из окон вперемешку с гулом голосов – очевидно, это люди пришли проститься с усопшей. Гюльсум вскинула голову, в знак траура покрытую чёрным покрывалом, и, бросив свои вещи в саду, вошла в дом, волоча за собой мужа и сына.

Под ноги им бросились какие-то дети, должно быть, подросшие племянники. Обругав их, Гюльсум вступила в главную комнату дома, где за накрытым столом сидела целая толпа.

– Ай Аллах, горе какое, горе!!! – завопила с порога Гюльсум, зажмурившись и покачиваясь в экстазе вперёд-назад. – Что с нами теперь будет!!!

– Ой, мама, мама! – вторил ей муж. Сын бессловесно мычал, симулируя плач.

– Ай, Тахмина-хала, такая молодая!!!

Разговоры резко прервались, и в тишине прозвучал знакомый голос:

– Молодая? Да ты что, с ума сошла, Гюльсум?

Покойная свекровь сидела во главе стола и с изумлением взирала на прибывших.

– Мама! – воскликнул муж Гюльсум и недовольно посмотрел на жену, а она впервые не нашлась, что прокричать. Теперь она заметила то, чего, спеша выразить свою скорбь, не заметила сразу: лица у гостей были весёлые, и одеты все были по-праздничному. Виновница торжества, в характере которого ещё предстояло разобраться, поднялась со своего места и что-то тихо сказала мужчине лет пятидесяти пяти, сидевшему возле неё.

– Добро пожаловать, сыночек, – сказала Тахмина-хала, явно смущаясь. – Добро пожаловать, Гюльсум, сердце моё. А куда побежал бабушкин сладкий мальчик?

– Мама! Что это такое?

– Свадьба это, сынок.

– Чья свадьба?

– Ой… Моя.

Гюльсум схватила себя за левую грудь.

Когда «Непобедимые» с треском проиграли, из команды они изгнали не кого иного, как Шаина. Они не смогли простить ему его правоту. И было совершенно непонятно, отчего он так бесится, ведь своей цели Шаин достиг: он пришёл на игру, чтобы доказать отсутствие даже каких-либо зачатков логики у большинства людей, и он доказал.

В незаметно наступившем завтрашнем дне Алтай стоял под луной над огромной пустой ямой и с отвращением представлял, что ему всё это ещё закапывать. Потом он наспех забросал яму землёй и пошёл домой.

– Э-э-э, ничего не нашёл, – разочарованно протянул Озан.

Глава 11

Рейхан приглашают прогуляться по древнему замку, и она, конечно же, не отказывается. Но сначала ей вручают для ознакомления большой альбом с фотографиями, посвящёнными истории замка. Первые страницы довольно безобидны: портреты владельцев, интерьеры – а затем идёт череда фотографий, которые даже привыкшую ко всякой жути Рейхан заставляют поёжиться. На чёрном фоне – белые, словно призраки или кости, фигуры неподвижно стоящих женщин, и, хотя глаза их открыты, Рейхан понимает, что все они мертвы. Как ей объясняют, один из владельцев замка имел весёлое хобби: он заманивал разных девушек, в основном служанок, в бескрайние подземелья замка, а затем оставлял их там, заперев единственную дверь. Про подземелья ей также рассказывают, что никто не знает их настоящего размера, никто не может составить их план. Именно туда они и пойдут. Рейхан думает – наверное, самое время уносить ноги, но почему-то соглашается на экскурсию по катакомбам.

И они спускаются в самое тёмное и страшное место, какое только может придумать воображение спящего человека. На этот раз Рейхан не одна, с ней целая толпа зевак; их интересуют высокие, как в соборах, каменные своды, пещерные лабиринты – множество проходов в эти пещеры открываются из рукотворных залов. Рейхан без особой надежды всматривается в лица участников экскурсии, но знакомого среди них нет.

– Конечно, – говорит она вслух, потому что так легче контролировать своё бодрствование внутри сна, – я найду его в самом противном месте, где он будет сидеть одинокий и miserable (это слово она намеренно произносит на французский лад – «мизег’абль», наверное, ему такое определение больше идёт).

Она оставляет ненужных статистов и входит в необъятный грот, где свет загадочного происхождения отражается в покрытом рябью озере. Скалистый островок – конечно, по классике жанра, посреди пещерных озёр непременно должны быть маленькие островки – пуст. Рейхан пересекает грот и вступает в царство страхов, обид и комплексов, во сне воплотившееся в запутанную сеть переходов. Она встречает одну из мёртвых служанок, затем призраки двух влюблённых, покончивших с собой и обречённых бесконечно повторять своё самоубийство в посмертном существовании. Под ногами Рейхан стремительно прокатывается маленькое серое существо и забегает в щель между полом и стеной. Это не мертвец, а один из местных жителей, давным-давно попавших сюда людьми и приспособившихся к условиям лабиринта. Рейхан хочется поскорее покинуть этот пакостный сон, но привычка не сдаваться слишком въелась в её характер. Найдя вполне по-человечески выглядящую дверь, Рейхан заходит в комнату, битком набитую разным барахлом, словно лавка старьёвщика. В комнате обитают два ярко одетых господина, похожих не то на средневековых шутов, не то на модельеров-гомосексуалистов. Они тепло встречают Рейхан, наливают ей чаю и вообще кажутся самыми нормальными в этом неприятном мире, по которому они бродят, собирая нормальные, «человеческие» предметы. Рейхан спрашивает их, не встречали ли они… не знает его имени, поэтому говорит:

– Ну, такого… красивого.

О, красивого они, безусловно, знают.

Пространственно-временные парадоксы – эта очаровательная особенность снов – позволяют находиться в подземельях башне. Вершину её медленно обтекают зловещие облака-asperitas. Над облаками застыла луна, здесь – не союзница, а бездушная декорация, вроде тусклой лампочки, имеющей назначение не столько давать свет, сколько делать видимыми таящиеся в сумраке ужасы. С ужасами Рейхан никогда не церемонится, давая волю сидящим в ней смертоносным инстинктам, подавленным эволюцией, но не сдавшимся, а вот что делать с её не-другом, не-знакомым, в нарочито красивой позе сидящим на каменном подоконнике, она не знает. Он смотрит в окно сквозь грязное стекло, но звук её шагов отвлекает его от скучного занятия.

– Смотри, как интересно, теперь ты меня нашла.

Рейхан чуть не просыпается от удивления. «Он помнит меня! Запоминает изо сна в сон!» – думает она и придвигается к нему, медленно, словно он – маленький дикий зверёк, вот-вот сорвётся с места и сбежит.

– Как ты попал сюда?

– Я не помню, – грустно отвечает он. – Мне здесь не нравится, я не помню, как сюда попал, и я не могу отсюда уйти.

– Что значит – не можешь? – резко спрашивает Рейхан – она терпеть не может людей, расписывающихся в собственном бессилии.

– Ну, попробуй, посмотрим, как у тебя получится.

– А вот это уже дерзость с твоей стороны.

Рейхан спокойно направляется к двери, только что впустившей её сюда. Но с каждым её шагом дверь отодвигается во тьму, и тьма наползает на Рейхан, словно гаснут один за другим невидимые источники света. Рейхан знает, что ничем хорошим такие явления во сне не заканчиваются, и поспешно отступает.

– Ладно, в конце концов, у нас есть окно, – говорит она.

– Грязное окошко, а за ним – паскудный пейзаж. Как нам это поможет?

Рейхан спокойно подбирает с пола большой камень, вызванный ею из небытия секунду назад, и швыряет в окно. Рама и стёкла беззвучно сыплются вниз, свежий воздух осторожно заглядывает в комнату.

– Зачем ты это сделала?

– Что ты теперь видишь там?

– Ну, горы. Горы, покрытые лесом.

– Красиво же, правда?

– Не знаю…

Встав в проёме окна во весь рост, Рейхан протягивает ему руку.

– Пойдём со мной, – приказывает она.

– Куда? Ты с ума сошла?

У них слишком мало времени, чтобы тратить его на объяснения и уговоры, да и в своём сне Рейхан сильнее всех, поэтому она просто поднимает его одной рукой за шиворот, крепко обхватывает за тонкое запястье и прыгает из окна.

Они проваливаются в воздушную яму, а затем Рейхан берёт управление на себя, и они летят, легко и плавно, словно самолёт, вышедший из зоны турбулентности.

– Как ты это делаешь? Как ты это делаешь?!!

Рейхан только смеётся, и в её смехе явственно слышится превосходство.

– Где мы, по-твоему? – спрашивает она, с любопытством изучая рельефы, проносящиеся под ними. Это вопрос, скорее, просто для поддержания беседы, но он без раздумий отвечает:

– В Исмаиллы. А вот развалины крепости Джаваншира.

Сердце у Рейхан начинает ощутимо колотиться, она перестаёт думать о полёте, и они идут на посадку.

– Как тебя зовут? – кричит она. – Назови мне своё имя!

Он отчаянно пытается вспомнить, хмурится и размыкает свои красивые губы:

– Я же… – И тает в воздухе.

Рейхан стоит по пояс в куче листьев.

– Ты безмозглая курица, Рейхан, – говорит она. – Конечно, вспомнив своё имя, он должен был сразу проснуться.

С досады она обрушивает горы.

Глава 12

Я расскажу, что об этом поведал Палладий:

Унцию ровно возьми лепестков багряных от розы

И сочетай их, очистив, ты с фунтом масла оливы;

Средство в сосуде стеклянном, закупорив плотно, под солнцем

Надо повесить, и так продержать в продолженье недели;

После его сохраняют как средство для случаев разных.

«De viribus herbarum»

Рейхан

20 октября

«Глупо считать, будто дело именно в нём, – Рейхан, попивая воду с ломтиком лимона, вела сама с собой поучительную беседу. – Сны – слишком сложный предмет, к их анализу нельзя применять привычную в физическом мире логику. Взять хотя бы время. Дремлешь пятнадцать минут, а событий за эти минуты происходит часов на семь. А обострённые эмоции? Допустим, восторг. В жизни человек, ощущающий его, испытывает параллельно ещё огромное количество других чувств. Где-то всегда свербит, солнце падает в глаза, холодно или жарко, затекла конечность, хочется хрустнуть шеей, необходимо поесть, приспичило в туалет, думаешь о том, что надо вынести мусор, не забыть поздравить кузину с днём рождения, помыть машину, шнурки порвались… конечно, весь этот пошлый мусор не даёт прожить в полной мере главную эмоцию. Сны избавляют нас от всех этих унизительных бытовых и физиологических проблем. Остаётся концентрат подлинных чувств. Ну, встретила бы я моего принца-лягушонка в реальности, подумала бы – какой милый, и сразу же переключилась бы на кремы для Ханым. Конечно, в мире, где кроме нас с ним и людей-то живых нет, ему достанется больше внимания. И всё-таки я должна найти его. Просто чтобы проверить…»

Она проснулась до восхода – солнце ещё только робко приподнимало плотную завесу туч, пригнанных ветром, и было ясно, что отодвинуть её сил ему не хватит. Крепость Джаваншира, упомянутая во сне, звала Рейхан издалека, но в такой ранний час ехать было неоткуда. От неба пахло дождём. Рейхан крадучись шла по собственному двору, стыдясь саму себя. Она сдалась. Всё, что угодно – розовый кварц, спатифиллум (который женское счастье), всё, ею рекомендованное девушкам, думавшим, что не могут выйти замуж. А в первую очередь – розовый шербет. Опытные хозяйки говорят, что его лучше всего варить из лепестков, покрытых утренней росой, но откуда в это холодное время взяться росе? Главное – намерение, и оно, соединившись в алхимическом процессе с символической силой, которой наделили его целые поколения людей, преобразуется в… нечто.

Несколько розовых кустов, высаженных вдоль стены ещё бабушкой Рейхан, покорно отдали свои цветы. Обрывая бледные осенние лепестки и роняя их в маленький котелок, Рейхан думала: «Я просто варю шербет. – Она залила розы водой и поставила на слабый огонь. – В этом нет ничего глупого, он вкусен и придаёт сил». Она процедила начавший кипеть отвар в другую кастрюлю с сахаром, пробормотав «Чтобы любовь сладкая была, как этот шербет. А ещё он помогает от головной боли, у меня, правда, не бывает головных болей, но теперь точно не будет». Так, продолжая оправдываться перед самой собой, Рейхан довела дело до конца и поставила готовый шербет охлаждаться, а сама уселась с книгой в кресло перед окном и начала ждать Ясмин, хотя у неё почти не было сомнений: жена миллионера не появится.

Ясмин не пришла. Кто-то на месте Рейхан заподозрил бы месть за вчерашний отменённый сеанс, но Рейхан знала, что причина в другом. «Вот и Ясмин обрела любовь благодаря мне. А я даже во сне не могу себе позволить роман». Воображение её начало баловаться созданием разных комических – или трагических – сценариев, в которых она набрасывалась во сне на своего незнакомца, а потом, в реальности, встречала его по дороге в булочную – вот это был бы номер! Или вот ещё: во сне у них всё складывается, как надо, а на самом деле он женат. И помирает от старости. Или, вообще, он – пятидесятилетняя домохозяйка с оригинальным альтер-эго («Вот это будет совсем обидно, хотя я, наверное, не успею огорчиться, сразу же помру со смеху»).

В своей странно пахнущей мастерской, где углы украшали мумифицированные пауками насекомые, а под полом сновали мыши и другие художники, юный Расим тоже ждал Ясмин, и ждал он её гораздо нетерпеливее, чем Рейхан. У него даже кости в ногах заныли – давно забытое чувство из детства, когда у себя дома он считал минуты до прихода лучшего друга, а время замедляло ход, и тот всё не приходил. Только теперь было хуже – время остановилось, и даже кружившая по комнате муха зависла в воздухе, словно мини-дрон перед окном спальни, где раздевается соседка. Но вот в дверь постучали, время ожило, а мастерская превратилась в сказочный дворец, потому что вошла королева.

Утром Ясмин так торопилась к своему новому знакомому, что забыла нанести на лицо и тело все зелья Рейхан, чего с ней не случалось никогда. Сложный выбор заставил её проворочаться почти всю ночь на шёлковых простынях: она никак не могла вспомнить, затрагивалась ли в разговоре с Расимом тема её возраста, и если нет, то солгать ли ему или признаться, что она ему в матери годится. «Посмотрю, как у нас с ним пойдёт, на месте разберусь», – сказала себе Ясмин, устав от сомнений, и, отпустив шофёра восвояси, сама повела машину сквозь сводящие с ума городские пробки к тихому пристанищу молодого художника.

Взглянув друг на друга сквозь символическую преграду дверного проёма, оба совершили неловкое движение, словно хотели поцеловаться, но вовремя одумались. Ясмин вступила в мастерскую и отметила, что здесь стало намного чище со вчерашнего дня.

– Я думал, ты уже не придёшь. Разве тебе не надо быть на работе?

– А ты у нас нетерпеливый мальчик? – игриво воскликнула Ясмин, проигнорировав его вопрос.

– Я не мальчик, – улыбнулся Расим.

– Для меня мальчик, – ответила Ясмин с достойным восхищения мужеством. – Мне же…

– Не меньше сорока. Я знаю.

Вид лица Ясмин в этот момент мог обратить неосторожного воина в каменное изваяние.

– Да? А мне никто больше двадцати пяти не даёт.

– И я бы не дал, – Расим улыбнулся ещё шире. – Но вчера ты неосторожно упомянула, что твоему старшему сыну двадцать два.

Рейхан отведала розового шербета и сидела, потерянная, ожидая неизвестно чего и прислушиваясь к шорохам за дверью дома, совсем как человек, выложивший в сеть умный провокационный статус и каждую минуту проверяющий обновления в надежде на комментарии. Она выяснила, что автобус в Исмаиллы отправляется в десять, поэтому у неё оставалось ещё совсем немного времени на страхи и сомнения: «А вдруг он там будет завтра? А вдруг он там был вчера? Или месяц назад? Или никогда, и только хочет там побывать?»

Парфюмерный вкус розового шербета на языке и мысли-тревоги ввели Рейхан в состояние, близкое к трансу, она совсем потеряла связь с реальностью и перепугалась, когда услышала грохот, как во время грозы. Разрушительный характер звука подсказал, что Ханым ханым осчастливила её своим визитом.

– Да чтоб тебя, – прошипела Рейхан, вовремя остановилась и закончила хорошо обдуманной фразой, – невестка не любила.

Отчего-то жар залил её конечности – верный признак гнева, охватывавшего Рейхан редко, но всегда со впечатляющим результатом. Чуть не опрокинув стул и всполошив кота, она подскочила к двери и распахнула её перед Ханым.

– Вам обязательно мне каждый раз дверь ломать?! – рявкнула Рейхан прежде, чем её гостья успела поздороваться. Ханым заметно обиделась.

– А вдруг ты не слышишь?

– А вдруг меня дома нет? Вы бы так и колотили? – продолжала наседать Рейхан, которую глупые возражения только ещё больше выводили из себя.

– Ты почему такая злая? – примирительно спросила Ханым, поражаясь своей реакции: в духе почтенной женщины было бы поставить на место дерзкую девчонку, а не оправдываться перед ней и пытаться усмирить её раздражение. Но почему-то вид Рейхан не вызвал в ней желания пререкаться и воспитывать. – Можно я войду?

– Я уже собиралась уходить. Так что ненадолго, – сухо сказала Рейхан.

– Так я, собственно, пришла пожаловаться, – заявила Ханым, уперев руки в бока, словно такая поза помогала ей вернуть утраченный авторитет. – Твоё средство сразу подействовало. Заурчик вчера с девушкой познакомился. Куда он качаться ходит, там. Сегодня на свидание идёт с ней.

– И на что вы жалуетесь?

– Она мне не нравится.

– Вы её даже не видели.

– У неё фотографии в «Инстаграме» нескромные.

Рейхан попыталась взглядом выразить всё, что думала по этому поводу, но Ханым была не из понятливых. Тогда Рейхан сказала:

– На её месте я бы тоже не стремилась связать жизнь с вашим сыном.

– Почему это?

– Алкоголизм – болезнь наследственная, и это не шутка. А вдруг их дети в вас пойдут?

Ханым раскрыла рот, но от возмущения мысли её не поспевали за артикуляцией. Наконец она выдавила:

– Ну, Рейхан. Я знала, что ты стерва, но чтобы ты мне такое сказала!

Если уж жечь мосты, так жечь, подумала Рейхан и ответила:

– А ещё я знаю, что вы на работе мои препараты продаёте в несколько раз дороже. Не очень красиво с вашей стороны.

– Да я у тебя в жизни больше ничего не куплю, – задыхаясь, пообещала Ханым и бросилась к выходу. – Чтоб я к тебе ещё раз пришла! Хаясызка![21]

– Не споткнитесь там, – напутствовала её Рейхан и с удовлетворением услышала характерный звук рухнувшего на колени тела, а затем ругань и проклятья в свой адрес. – Нда, люди ужасно неблагодарные, – пожаловалась Рейхан коту. – Крепкой будет любовь её сына и той девушки. Она ещё придёт.

К этому путешествию Рейхан подготовилась более основательно, чем ко вчерашнему, захватив с собой не только термос со стратегическим запасом кофе, но и коробку, полную бутербродов с тремя видами сыра, овощами и копчёной индейкой. Рейхан не видела причин голодать в дороге или отдавать деньги за сомнительную стряпню деревенских ресторанов.

Запирая дверь, Рейхан с лёгкой улыбкой кивнула соседкам, которые развесили бельё на просушку и теперь сторожили его. Женщины вернули приветствие, но натужность их «салам» не укрылась от Рейхан, считывавшей мельчайшие движения человеческой души так же точно, как электромиограф улавливает сокращения мышц.

Раньше такого не было: когда девушка только поселилась в этом доме, за ней наблюдали, но без недоброжелательства. Теперь же даже кончики медных волос Рейхан, словно крошечные антенны, уловили враждебные вибрации, источаемые соседками. «Что за вожжа им под хвост попала?» – спросила себя Рейхан, но вскоре забыла об эпизоде, увлёкшись более насущными вопросами.

До автовокзала она доехала на такси (в этот раз без Юсифа, а не то, не ровен час, он решил бы, что она нарочно ездит за город каждый день, лишь бы провести с ним время), а там села в автобус, вёзший в Исмаиллы по самым демократичным ценам и оттого под завязку набитый этим самым демосом. Рядом с ней усадили ребёнка, круглолицего, с монобровью, словно сошедшего с азербайджанской миниатюры. Ребёнок было раскапризничался, но Рейхан так посмотрела на него, что инстинкт выживания велел ему держать рот закрытым, а руки-ноги – крепко прижатыми к туловищу. Пока они ехали, Рейхан отмечала на распечатанной карте Азербайджана места, по которым провёл её незнакомец из сновидений (или по которым провели её беспочвенные фантазии), пытаясь отследить логику перемещений. Атешгях, Бешбармаг – всем известные места силы. Горы Хызы – место силы только для разбирающихся людей, для всех остальных – просто диковинка. Рядом с Хызы – Алтыагач, заповедник Шесть Деревьев. Пять пальцев, шесть деревьев… Рейхан ради забавы продолжила логический ряд в две стороны: четыре угла храма огня. Семь куполов усыпальниц Едди Гюмбяз где-то возле Шемахи. К сожалению, крепость Джаваншира в этот стройный числовой ряд никак не вписывалась. Лишь одно не вызывало сомнений: кто-то, за кем охотилась Рейхан, уходил в глубь страны неизвестно с какой целью.

Настойчивый взгляд атаковал её. Рейхан имела неосторожность потянуть за дрожащую между нею и неведомым соглядатаем нить и увидела почти молодого мужчину, сидевшего сзади по диагонали от неё. Тотчас он смущённо уставился на свои руки. Рейхан же невозмутимо изучала его лицо, некрасивое, но запоминающееся – будь он в розыске, эта особенность доставила бы ему проблем. Удостоверившись, что сможет при случае его узнать, она отвернулась и задремала. Проснулась она только в самом конце пути, когда в городе ей снова пришлось пересесть в такси, которое довезло её до границы Талыстанского заповедника.

«И здесь от строек спасу нет», – подумала Рейхан, почти перейдя на бег, чтобы как можно скорее оставить шум и пыль позади. Работники ресторана с недоумением проводили одинокую девушку глазами.

Рейхан шагнула за символический забор, собранный из длинных тонких брёвен, и звуки стройки словно отсекло. Запахло грибами и туманом. Под ольхой прохлаждалась корова с длинной белой шерстью. В этом месте кто-то словно раздвинул горы в стороны, чтобы сотворить долгую дорогу для прогулок, присутствие гор было ненавязчивым, но ощутимым: мазки растрёпанной кистью на белом небе – ауреолиновая, золотистая, киноварь и немного окиси хрома. Где-то внизу река пела тихую колыбельную уставшим лесам. Можно было представить, что людей не существует – Рейхан почти поверила, что вернулась в один из своих снов, такими расплывчатыми, нереальными выглядели жестокие колючие кусты и кутающиеся в мох деревья.

Не изменяя своей практичности, она принялась собирать, вооружившись секатором, плоды шиповника, такие же яркие и аппетитные, как кошачьи носы, и так же защищённые острыми кривыми когтями. Один за другим они сдавались и проваливались в холщовый мешок, когти не могли добраться до рук, в их грозной неподвижности не было силы. И Рейхан утратила бдительность. Шип вонзился в её руку с ненасытностью, свойственной людям, но не растениям. Она даже вскрикнула от боли, но в этот же миг нечто отвлекло её от физического проявления мира: Рейхан почувствовала, точно так же, как два дня назад в Атешгях в огне, чьё-то едва заметное присутствие, след его боли, и, проследив за собственными каплями крови, упавшими на большой камень, увидела крошечные бурые пятна.

«Это ничего не значит», – попыталась убедить себя она, глядя, как смешиваются кровь и (?) кровь. Но, как фармацевт и как ведьма, Рейхан знала, что два вещества нельзя соединить «просто так», всегда будут последствия.

Она ускорила шаг. Мягкие листья шуршали под ногами, рокот реки стал тише – дорога отдалилась от воды, то возносясь так, что загораживала горизонт, то, взяв высоту, расслабленно устремляясь вниз; вокруг стало больше деревьев, высокие тонкие дубы подступили к самой дороге, потеснив кусты и камни. Всё выглядело таким безмятежным, и невозможно было представить, что где-то в мире кто-то может быть несчастлив.

Рейхан дошла до особенно высокого каштана с раскидистой медной кроной. Под каштаном стояли покрашенные в яркий, глянцево-зелёный цвет стол и две скамьи. Недолго думая, Рейхан уселась за стол и разложила перед собой провизию. Во время еды её всё не покидало чувство присутствия поблизости человека. Присутствие не отдавало угрозой, наоборот, в нём даже был оттенок робости, но Рейхан не хотела делить прогулку ни с кем, ни с опасным, ни с робким. Как бы то ни было, пока она обедала, человек не появился, и Рейхан, спрятав всё обратно в рюкзак, начала осторожно спускаться к реке – в этом месте дорога так круто уходила вниз, что ни один опавший лист не удерживался на её скользкой почве. Опираясь на длинную крепкую палку, найденную среди деревьев, Рейхан добралась до бережка, представлявшего собой просто клочок ровной земли, зажатый между горой и рекой, здесь – совсем узкой. Рейхан перешла речку – всего в два шага – и огляделась. Туман, лимфой растекающийся по межклеточному пространству леса, стал плотнее, и дальние деревья уже выглядели так, словно Рейхан смотрела на них сквозь папиросную бумагу. Присев на мягкий от толстого слоя мха валун, она наблюдала, как тот, чьё присутствие она ощущала во время остановки под каштаном, неуклюже спускается к переправе. Значит, тот мужчина, что ехал с ней в автобусе от Баку, с самого начала направлялся туда же, куда и Рейхан (она была уверена в своей привлекательности, но не настолько, чтобы вообразить, что кто-то ради неё полностью поменяет свои планы прямо в ходе поездки, даже если он самый натуральный маньяк).

Ему удалось не упасть и перейти реку. При виде недавней попутчицы, спокойно сидящей на камне, как на пуфе, лицо его засияло таким неподдельным радостным удивлением, что Рейхан сразу же допустила, что он всё-таки красив. С утра внутри неё плескалось розовое любовное зелье, и под двойным воздействием его и силы самовнушения Рейхан могла бы найти очарование в любом мужчине, особенно в вышедшем из хмари осенних лесов.

– А я всё думал, почему я иду, а дорога духами пахнет, – сказал он, остановившись на почтительном расстоянии. Рейхан смутилась: она никогда не пользовалась духами, но все мужчины были убеждены, что чувствуют исходящий от неё притягательный запах. Некоторые особенно дерзкие даже спрашивали, какой у неё парфюм – может быть, чтобы подарить своим пассиям. Поначалу Рейхан честно отвечала, что парфюма нет, потом ей надоели обиды и неверие – её подозревали в самой обыкновенной вредности, – и она стала врать, измышляя названия воображаемых духов несуществующих марок.

– А я всё думала, почему я иду, а мне кажется, что за мной кто-то следует, – немедленно отозвалась Рейхан.

Он не сразу нашёлся с ответом – не мог понять, шутит Рейхан или разозлилась. Он назвал своё имя – Лачин, Рейхан ответила «угу», что в переводе с её лениво-невежливого означало «я запомню, приятно познакомиться». Он ждал, что и она скажет ему своё имя, но она упрямо молчала, увлечённая изучением проросшего сквозь медленно разлагающееся на земле бревно Xylaria polymorpha – гриба этого Рейхан раньше никогда не видела живьём, но знала, что в народной медицине его используют для увеличения количества молока у кормящих и в качестве мочегонного.

– На что вы там смотрите? – спросил Лачин, оказавшись в затруднительном положении: вроде бы девушка дала понять, что не заинтересована в знакомстве, но он уже представился, за этим должно было что-то да последовать, просто сказать «ну ладно, я пойду дальше» было бы глупо. К тому же она путешествовала совсем одна, и это бередило воображение, вызывало вопросы, на которые мучительно хотелось ответов.

– Интересное создание, Ксилярия многообразная. Её называют «пальцы мертвеца».

– Да? Больше похоже на кошачье дерьмо, – сказал он, приглядевшись, и сразу же пожалел.

– На финальной стадии развития – да. Жаль, мы не застали её во всей красе.

Лачин заметил, что не каждый день встретишь человека, разбирающегося в грибах, Рейхан снизошла и рассказала ему немного о себе, упомянув фармацевтическое образование и чудодейственные препараты для красоты, здоровья и «от некоторых проблем».

– Если у вас есть жена, – добавила она безо всякого стеснения, – можете порекомендовать ей меня.

– Я разведён, и эта ведьма уже вся сморщилась от злости, никакие кремы не помогут, – Лачин и сам брезгливо сморщился, упомянув бывшую.

– Надо же, – насмешливо протянула Рейхан. – А если перемотать назад – признания в любви, попойка на грандиозной свадьбе, тосты за вечное счастье, да? «Мы точно не разведёмся», «у нас точно будет не так, как у других».

Обиженное и в то же время виноватое выражение его лица свидетельствовало о том, что всё так и было.

Дорога превратилась в опасную узкую тропинку, серпантином карабкающуюся вверх по склону горы. С обеих сторон тропинки неистовствовала природа во всём её многообразии, Рейхан едва успевала вертеть головой, цепляясь взглядом за разноцветные, удивительных форм растения, захватившие тела других растений. Лачин, осторожно пробиравшийся позади неё, рассказал, хотя она не спрашивала, о себе: он историк и хочет кое-что отыскать.

– Вы не знаете легенду о подземном ходе? Местные жители говорят, что из крепости Джаваншира в Девичью башню… – увидев недоумение на лице Рейхан, Лачин быстро пояснил: – Ту, которая тут недалеко, в Исмаиллинском заповеднике, не ту, которая в Баку, конечно. Да, говорят, что ведёт тайный туннель из одной крепости в другую.

– Они его видели?

– Нет, его никто не может найти. Археологи искали – и не нашли. Я тоже пару раз осматривался тут…

– Почему тогда местные жители решили, что он есть?

– Ну… должно быть, легенда переходит из поколения в поколение…

Рейхан промолчала. Секретные туннели – совсем не редкость для крепостей, но за четырнадцать веков тайный ход должен был слиться с природой, стать домом для древесных корней и бледных подземных тварей.

– А ещё, как говорят, одна из жён Джаваншира любила растения и разводила здесь уникальные цветы, каких больше в мире нигде нет.

– И они до сих пор живы?

– Этого не могу сказать. И я не разбираюсь в цветах.

Глубокая царапина, пересекавшая холм Венеры на правой руке, уже не кровоточила, едва заметно пульсировала и действовала на нервы. Рейхан предвидела, что царапина ещё даст о себе знать, но нечто странное отвлекло её от боли.

В тумане по верхушкам деревьев, росших на горе пониже тропинки, шла высокая тёмная человеческая фигура расплывчатых очертаний, и вокруг головы её жизнерадостным нимбом висела радуга.

– Смотрите, ангел ЛГБТ, – Рейхан указала на тень. То был Брокенский призрак – явление нередкое, но впечатляющее. Рейхан впервые видела его и не так много о нём знала, и всё же она была уверена: если по дороге идут двое, то и тень должны отбрасывать двое. Она раскинула руки в стороны. Призрак повторил её движение.

«Значит, тень в туман не отбрасывает Лачин», – подумала Рейхан и поглядела ему под ноги. Освещение было слабым, но тень, обычная человеческая тень, у него всё-таки имелась. Однако призрачного двойника в тумане удостоилась только Рейхан.

«Повсюду знамения, знаки, символы, – размышляла Рейхан, осторожно ступая по тропе, становившейся всё более крутой и скользкой от сырости, – но кажется, я разучилась их читать. То, что призрак один – говорит ли это о предначертанном мне вечном одиночестве, или они дают мне понять, что не стоит Лачину быть рядом со мной? Да я, в общем-то, и не планировала». И она прислушалась к его дыханию. Оно было… красивым. Тяжёлый подъём заставил лёгкие работать с утроенной силой, но Лачин не пыхтел, не отдувался, как делали бы другие на его месте, его вдохи были почти бесшумны, а выдохи – словно полёт совы. Рейхан вдруг пришло в голову, что один из них мог бы спокойно столкнуть другого с тропы, в облачную пропасть с деревьями и рекой на самом дне, и это убийство никогда бы не раскрыли. Не посетила ли Лачина та же мысль? Возможно, что посетила, и теперь он идёт и думает – а не столкнуть ли мне её, пока ей не захотелось… Она играла в эту игру с бесконечными допущениями, пока всерьёз не испугалась. Мысленно отругав себя за ребячество, Рейхан присела на пенёк отдохнуть. Она делала вид, что смотрит на окружающие их деревья, а сама изучала историка, и всё больше его лицо казалось ей интересным. Мало того, что розовое опьянение ещё владело ею, так ещё и осенние леса дышали романтизмом, вызывавшим желание откинуться назад и быть подхваченной сильными руками. Как-то раз Эллада сказала ей (они поехали вместе на отдых, и за пятнадцать дней Рейхан влюбилась девять раз): «Ты совсем как ребёнок в магазине. Что видишь – то хочешь. Странно, что это у Джамили, а не у тебя толпа детей». Рейхан и не подумала обижаться, а лишь ответила: «Джамиля любит мужчин как типичная женщина – и не в лучшем смысле этого слова. Я же люблю их, как любят цветы. Безответственный человек сорвёт цветок и будет наслаждаться им дома, пока тот не завянет. Но я же ответственная. Как бы мне ни хотелось забрать их себе, приходится оставлять». Кажется, Эллада её не поняла.

– Никогда не видел, чтобы девушка одна вот так путешествовала, – дерзнул наконец Лачин. – Вам не… скучно?

Он хотел сказать «страшно», и сам не мог понять, почему в последний момент передумал.

– Как в лесу вообще может быть скучно?

Люди слишком часто удивлялись тому, что Рейхан любит бродить одна – как будто она настолько неинтересный, поверхностный человек, что ей для веселья непременно нужна большая шумная компания.

– Вы тоже один. Вам не страшно?

– Чего мне бояться? Я мужчина.

– Медведю всё равно, – ехидно ответила Рейхан.

– А здесь что, медведи есть?

Медведи наверняка водились – мелкие запуганные звери, скрывающиеся далеко в зарослях, чтобы не попадаться на глаза шумным, нечистоплотным, приставучим двуногим.

Всю оставшуюся дорогу Лачин высматривал медведей, хотя ни за что не признался бы в этом даже самому себе. А потом они добрались до вершины горы – туда, где крепость Джаваншира оборонялась от своего единственного несокрушимого врага – времени.

– И охота было кому-то на такую высоту камни таскать, – Рейхан с опаской задрала голову, рассматривая то немногое, что осталось от внешних стен. Ещё немного – и растения совсем захватят их, раздерут на куски и переварят, а ведь ни один враг ни разу даже не дошёл до этого укрепления – стоило ли так стараться? Саму себя она видела со стороны, как лишнюю деталь на совершенном полотне, изображающем победу жизни над человеческим стремлением к смерти. Если бы только, как во сне, она могла воспарить над горами бесплотным, совершенным наблюдателем.

Здесь не было и тени его – прекрасного принца-лягушонка, только шныряющий по местности историк. Сколько бы ни гналась она за своими снами, реальность всё равно оставалась жалкой подделкой.

Внутри крепости деревья и травы разрослись, как им хотелось, укрыв тенью остатки стен и башен. Лачин фотографировал всё подряд, Рейхан знала, что и её он запечатлел, словно бы случайно.

– Как они здесь жили? – спросила Рейхан не то себя, не то историка, не то саму крепость. Подъём не закончился за стеной, гора всё росла вверх, и склон был слишком крутым для человека.

– Тогда всё было по-другому.

Рейхан перевесилась со стены и поглядела вниз.

– И это всё, что осталось?

– Нет. Вот тропинка наверх, видите? Выше остатки внутренней крепости.

Рейхан ужасно надоело лазать по неприветливым зарослям, лет ей было уже не семнадцать, но она бы не успокоилась, если, пройдя такой долгий путь, не убедилась бы, что увидела абсолютно всё. Пробираясь вверх – кусты пытались удержать её, цепляясь колючками, – она почувствовала усиливающийся аромат чего-то съедобного, вкусного и, поискав глазами среди пышных трав, заметила побеги луговой мяты. Осторожно сорвав несколько листочков, Рейхан растёрла их в ладонях, глубоко вдохнула пряный запах и сразу почувствовала себя намного бодрее.

Совершив пару агонизирующих изгибов, тропинка пропала – ни у кого из немногочисленных посетителей крепости не хватало сил и духу добраться до вершины. На тлеющих остатках гордости династии Михранидов праздновал победу роскошный сад. Стены внутренней крепости едва выступали из-под земли. Рейхан насчитала пять полукруглых башен, когда-то поддерживавших углы. За двумя стенами гора резким обрывом спускалась к реке, круто повернувшей на северо-запад.

– И вы хотите найти подземный ход? – спросила Рейхан с сомнением. – Для этого надо было принести, как минимум, лопату.

Лачин опять не понял, всерьёз ли она, поэтому на всякий случай улыбнулся. Но в этот миг перекрывшие небо тучи пронзил острый луч солнца, и Рейхан, знающая, что в природе ничто не происходит просто так, проследила за лучом, а он, всколыхнув туман и пыль, нашёл покой на лепестках цветка, подобного которому Рейхан никогда не видела. Не обращая внимания на маленькие настойчивые колючки, она подбежала к цветку и присела на одно колено возле него.

По форме он напоминал пион, такой же роскошный, пышный и немного растрёпанный, но лепестки переливались невозможными для пионов цветами – бирюзовым и холодно-фиолетовым. Цветок был настолько красив, что Рейхан не могла поверить в возможность его существования. Начав осматривать заросли вокруг цветка, она увидела, что у северной стены раскинулась целая клумба таких пионов. Садоводческий азарт взыграл в Рейхан, и, с предвкушением пощёлкивая секатором, она полезла в самую гущу цветника, где, может быть, ждал её побег, пригодный для размножения черенкованием. Чего она не ожидала, так это того, что земля под очередным её шагом вдруг провалится. Рейхан взвизгнула самым жалким образом и уцепилась за ближайший куст. Куст, к счастью, оказался крепче, чем выглядел. Правая нога Рейхан свободно болталась в неизвестности, где могло происходить всё, что угодно. Левая, не потерявшая связи с землёй, оказалась неудобно подвёрнутой назад; не занимайся Рейхан йогой – непременно разорвала бы себе мышцу. Надпочечники, словно пара глупых друзей, удружили телу выбросом порции адреналина, и теперь его немилосердно и совершенно неуместно трясло. «Ну и идиотский же у меня сейчас вид, – подумала Рейхан, но сразу же нашла повод приободриться: – Зато, скорее всего, я нашла тайный туннель, и Лачин запомнит именно это, а не то, как я раскорячилась на земле. Вон он, поспешает мне на помощь. Какое у него смешное обеспокоенное лицо». Сопровождая каждое движение восклицаниями в духе «пепел на мою голову!», Лачин подбежал к Рейхан и помог ей выбраться из ловушки.

– Лучше не будем стоять здесь, – спокойно сказала Рейхан, подавив остатки дрожи. – Что-то подсказывает мне, что там ещё есть, куда проваливаться.

После короткого совещания Лачин с предосторожностями подполз к дыре и посветил в неё телефоном.

– Там ступени, – возвестил он. – Я почти уверен, что это ступени.

Ногами он разбивал землю, расширял провал, больше не думая об опасности, и скоро по лестнице уже можно было спуститься. Ступени, и в день своей постройки не отличавшиеся удобством, от времени и забвения превратились в скользкий, кривой пандус, и всё же это были ступени. Лачин пошёл первым, одной рукой опираясь на посох, за его вторую руку держалась Рейхан, она освещала им путь. Историк не затыкался ни на секунду:

– Столько раз… здесь был… все искали… и вот вы… удивительная… необыкновенная… – Словом, панегирики утомили Рейхан ещё до того, как они спустились до конца лестницы и двинулись по душному туннелю. Тут и там из стен торчали древесные корни. Реальность сделала реверанс в сторону последнего сновидения Рейхан, но цель её странствий по-прежнему ускользала.

Довольно долго они шли в молчании, и ничего не происходило. «Ты же не ожидала выскакивающих из стен отравленных дротиков или чего-нибудь в этом роде», – сказала себе Рейхан. Она уже привыкла к духоте и к тому, что Лачин так и продолжал, словно по рассеянности, держать её за руку, когда впереди вдруг возник столб света. Подойдя ближе, они увидели, что в этом месте потолок туннеля обвалился, оставив единственный путь – наверх. Скрывая разочарование друг от друга, они выбрались из подземелья на белый свет. Склон горы здесь был не таким крутым, вдобавок он был обитаемым: навстречу исследователям древней крепости из-за деревьев выехал всадник. Окинув их флегматичным взглядом, словно каждый день на его глазах в лесу из-под земли вылезали люди, он поинтересовался:

– Вы заблудились?

– Как нам попасть в Талыстан? – спросил Лачин.

Получив нехитрые инструкции, они поплелись по лесной дорожке обратно в деревню. Несмотря на усталость, энтузиаст истории испытывал небывалый прилив душевных сил: он совершил открытие, небольшое, но достаточное в масштабах страны и его личности, а ещё, как ему показалось, он нашёл любовь. После того, что они пережили вместе, было совсем не трудно попросить у Рейхан номер телефона. Без зазрения совести она продиктовала ему вымышленные цифры: хватит с Лачина и одного сотворённого ею чуда.

– Ждите не сегодня-завтра статьи во всех новостных порталах, и вас я тоже упомяну, если вы не против.

– Я против, – быстро сказала Рейхан, но вряд ли он воспринял это всерьёз, если вообще услышал.

Хотя наевшаяся бутербродов Рейхан не была голодна, они поужинали вдвоём в недостроенном ресторане, и Лачин заплатил за обоих, несмотря на её протесты, ведь он рассчитывал на продолжение знакомства. После этого они дождались автобуса и вернулись в Баку. Лачин порывался довезти Рейхан на такси до дома, но она не позволила – не хватало ещё, чтобы он узнал, где она живёт!

У дома, несмотря на поздний час и промозглую погоду, стайкой стояли соседки – к тем, что утром развешивали стираные вещи, присоединились товарки. Все они внимательно следили за перепачканной Рейхан, пока она искала в недрах сумки ключи и отпирала дверь. Переступив порог, Рейхан послала женщинам доброжелательную улыбку-предостережение, затем хлопнула дверью, громко протопала по двору к дому и бесшумно вернулась, прильнула к замочной скважине и вслушалась в тихий разговор, явно не начавшийся, а возобновившийся:

– От чопчи избавилась, а завтра ей чилдагчи помешает.

Рейхан жила в районе с плотной и разнообразной, как столичный салат, энергетикой. В одном квартале уживались престарелые бывшие воры в законе, дети профессоров, наркоманы, религиозные фанатики, колдуны и целители. Выше по улице обосновались цыгане. Рейхан было четырнадцать лет, когда она, навещая бабушку, увидела цыганку, идущую домой. Чёрная от постоянного пребывания под открытым небом и невероятно красивая, она вызвала у Рейхан живейший интерес. Бабушка рассказала, что цыганка эта промышляет предсказанием будущего, а вот старая её мать, по слухам, – великая колдунья. Затем она припомнила случай, произошедший с подругой: как-то раз той в дверь постучала цыганка, а подруга сдуру возьми да и открой. Цыганка начала болтать, быстро-быстро, как они это умеют, и жертва, загипнотизированная мёртвой зыбью цыганского речитатива, отдала ей все деньги и золото, что были в доме. Только когда посетительница потребовала новый костюм мужа, подруга упёрлась и костюм не отдала, потому что муж – это святое.

Рейхан, уже тогда не упускавшая возможность научиться магическим фокусам, открыла настоящую охоту на цыган. Сначала она пристала к гадалке, подкараулив её, когда та возвращалась со своего промысла домой. Гадалка вдруг поняла, каково это – оказаться по ту сторону баррикад: ты идёшь себе, никого не трогая, а странно одетая медноволосая бестия тащится за тобой и настырно не то чего-то требует, не то что-то предлагает.

Прознав, где живёт гипотетическая великая колдунья, Рейхан околачивалась возле её дома, что никому не понравилось, но её не трогали – может быть, оттого, что она была ребёнком, а может, и побаивались. Юная ведьма набивалась в ученицы старой цыганке, но та отказывала. Тогда Рейхан переселилась на время к бабушке и каждое утро в пять часов осаждала колдунью, противным тоненьким голосом распевая на весь квартал «Эдерлези». И, хотя азербайджанским гарачы[22] этот шедевр культуры балканских цыган был незнаком, да и языком своим они не пользовались и давно его забыли, а потому не оценили дружественного жеста Рейхан, девчонка им так надоела, что колдунья всё-таки согласилась поделиться с ней некоторыми секретами.

Цыганская магия Рейхан не впечатлила, она сочла её недостаточно научно обоснованной и вскоре навсегда оставила цыган в покое.

Система здравоохранения Кубинки была представлена упомянутой, а ныне покойной чопчи Хумар и чилдагчи Кямилем. Последний был чем-то вроде мастера акупунктуры, только без теоретических познаний и вооружённый вместо игл самокруткой из синей тряпицы. Этой скатанной в трубочку тканью Кямиль прижигал активные точки на теле людей, страдающих сильным испугом – в зависимости от тяжести испуга требовалось прижечь одну, семь или сорок точек. Говорили, что метод действенный, хотя Рейхан слышала историю о ребёнке, который перестал бояться фильма ужасов, но получил фобию синих тканей и маленьких цилиндрических предметов. Что ж, по крайней мере, родители ребёнка могли не беспокоиться по поводу курения.

Итак, кто-то рискнул породить слух, будто бы Рейхан избавляется от всех «конкурентов» в округе. У большинства людей напрочь отсутствует чувство реальности – можно подумать, кто-то из этих шутов действительно был конкурентом Рейхан! Она решила не придавать значения глупой болтовне, тем более, что возразить было особо нечего: чопчи действительно досталось несколько недобрых пожеланий за древоубийство, и Рейхан не была уверена, что это не они подействовали несколько радикальнее, чем она ожидала. Пришлось совершить терапевтический звонок Элладе.

– И ты думаешь теперь, что вдруг это действительно твоё проклятие сбылось? – спросила подруга, выслушав Рейхан.

– Если бы я могла убивать словом, вот так, просто от души пожелав… так же не бывает, да? Это было бы слишком… весело.

– Я вообще не понимаю, чего ты так взбесилась. Это же вонючка была обыкновенная, они где хочешь растут, у нас на балконе одна выросла, я её выдернула, а то она бы мне весь балкон расхерачила.

– Не одобряю. Кому вонючка, а кому Айлант высочайший, ценный медонос и лекарственное растение. Но, допустим, ты свой дом от разрушения спасала. А эта старая дрянь что? Я тебя уверяю, расти на месте айланта эльдарская сосна, она бы и её уничтожила. Просто потому, что эти мракобесы ненавидят природу!

– В любом случае, я не думаю, что у тебя вдруг появился дар убивать словом, – утешила её Эллада. – И я не верю в басню про виноградник. Просто убийство, виноградник – для отвода глаз, а сын-наркоша взятку дал. Обычное дело.

– Не слишком ли тонко для такого придурка – вплести в дело виноградник?

– У него было опиумное озарение.

Спорить Рейхан не стала, хотя точно знала, что сын Хумар ни в чём не виноват – на этот раз.

– Не грузи себя, – продолжала Эллада. – Посмотри на это дело так: если что-то действительно дало тебе такие силы, чтобы людей на тот свет усилием мысли отправлять, то все права на это тоже как бы прилагаются.

– Ну молодец! – возмутилась Рейхан, а сама подумала – хорошо бы.

Уже ложась спать, Рейхан вдруг почувствовала себя немного пьяной – кружилась голова, мысли утратили настойчивую остроту, стали мягкими, как вода, и она, даже не успев переварить многочисленные события минувшего дня, быстро уснула.

Глава 13

Алтай

20 октября

Поздним утром Алтай, вялый после глубокого сна, вошёл в пекарню купить на завтрак булочек с изюмом и вдруг заметил на себе странные взгляды. Было как-то неуютно. Стиснув в руке похрустывающий бумажный пакет с булочками, Алтай гордо поднял голову и, степенно здороваясь со всеми, кого знал, поспешил домой. Ему померещились перешёптывания.

«Неужели кто-то оказался в курсе моей вылазки вчера ночью?» – подумал он и в этот момент чуть не лёг на капот наехавшего на него автомобиля. Уже открыв рот, чтобы хорошенько обложить водителя, Алтай увидел за рулём Юсифа, который, высунувшись из окна, сказал:

– Я знаю, что ты меня любишь, но не надо на меня бросаться.

– Кто на кого бросается? – Алтай ещё не отошёл от испуга, поэтому потянулся за сигаретой. Закурил и подозрительно уставился на друга. – Новости есть?

– Какие новости? – осторожно спросил Юсиф.

– Ну, меня вчера с вами не было. Как там наш придурок с его женой? Всё ещё разводятся?

– Да вроде помирились.

– Слава богу. – Алтай снова вперил в таксиста пытливый взор. Тот сосредоточился на управлении стоящей машиной.

– Ладно, я пойду. До вечера.

Поведение Юсифа вызывало подозрение. Кудрявый наследник богатого отца был патологически неспособен ко лжи, а ещё он обожал всякого рода сплетни, байки и анекдоты. В любой другой день Алтаю удалось бы отделаться от него не раньше чем он выслушал бы получасовой монолог, в котором Юсиф подробно описал бы всё, что приключилось за минувшую ночь со всеми жителями Кубинки и лично с ним. То, что сейчас местный разносчик новостей отпустил Алтая прежде, чем тот выкурил три сигареты и начал закатывать глаза и смотреть на часы, было весьма недобрым знаком.

У тупика, под пышно разросшимся виноградником, медных дел мастер, приехавший из ремесленного села Лагич и по старой традиции обосновавшийся на Кубинке, сидел на корточках перед глубокой лужей, которую питал приток вод из прорвавшейся трубы, и мыл руки. Над ним навис Озан (если к столь малогабаритному существу, как он, применимо слово «навис») и о чём-то истово рассказывал, сопровождая рассказ аккуратными взмахами рук – он не хотел повредить себе какой-нибудь сустав. Лудильщик кивал, иногда восклицал, подбрасывая дров любопытства в костерок рассказа. Когда руки показались мастеру достаточно чистыми, он принялся умывать из лужи лицо. Протерев глаза после очередной порции освежающей водицы, он увидел, что в луже отражается некто.

– Доброе утро, – сказал Алтай и повернулся к Озану, которому, как аксакалу, полагалось индивидуальное приветствие: – Доброе утро, дядя Озан.

– А, Алтай! – обрадовался старик. – Я как раз о тебе тут говорю. Не нашёл ты вчера ничего в нашем дворе, да?

Второе потрясение за утро подкосило Алтая, и пакет с завтраком устремился к земле. Повезло, что ловкий мастер из горного села Лагич успел его поймать.

– Ты осторожно, – заботливо произнёс Озан. – Зачем булочку роняешь? Так ты искал золото своей прабабушки?

– Вы откуда знаете о золоте прабабушки?

– Мальчик мой, кто же не знает про золото тётушки Шарафат?! Я ещё мальчиком был, когда моя семья у вас квартиру купила, уже тогда говорили, что под тутом сокровища есть. Я тогда сам искал-копал, только так глубоко, как ты вчера, у меня копать не получилось.

– А… Гюльсум с семьёй не вернулась? – спросил Алтай слабым голосом.

– Нет, какой там вернулась. У мужа её мать скончалась, да проявит Аллах милость. А ты откуда знал, что они уехали?

– Никакая мать не скончалась. Я сам позвонил и сказал, чтобы их из дома выманить, – Алтай подумал, что в сложившихся обстоятельствах чистосердечное признание поможет ему хотя бы склонить Озана на свою сторону. – У меня ужасные проблемы. Меня на деньги большие кинули. Столько взять неоткуда, вот я и вспомнил про золото.

– Ой-ой, бедняга. Ну, я Гюльсум ничего не расскажу. Вредная она баба…

– Спасибо, – кисло ответил Алтай. – Только она всё равно увидит, что всё раскопано под деревом.

– А мы скажем, что это кошки в туалет ходили! – Озан радостно потрепал Алтая по плечу.

– До неё и так слухи дойдут. Вы же теперь ходите и рассказываете всем, да? – спросил Алтай, постепенно приходя в себя. В конце концов, это Кубинка, какой приватности он ожидал?

– Что ты, что ты! Да, рассказал одному-двум соседям, пусть тебе помогут, у себя поищут…

Озан ещё долго распинался о пользе коллективных поисков, пока Алтай не озверел и не попрощался с ним, прервав на полуслове.

Банк выдал Алтаю по знакомству кредит на двести пятьдесят тысяч манатов, больше пожертвовать не смогли. В полуобморочном состоянии Алтай расплатился с теми, кто был наиболее важен для передачи, и помчался на встречу с клиентом, изъявившим желание поглядеть машину.

Аккуратно объехав все ямы Кубинки, он с облегчением выбрался на свободную в это время дня широкую дорогу и, ласково гладя руль автомобиля, с которым ему, скорее всего, предстояло скоро распрощаться, слегка прибавил газу. Ветер шумел в открытом окне, бил по ушам, пытался добраться до барабанных перепонок и разорвать их. Алтай потянулся, чтобы включить музыку.

Женщина с коляской возникла неожиданно; ей неоткуда было взяться, до перехода оставалось метров пятьдесят, а тротуары от дороги с обеих сторон оберегали кованые ограждения с аляповатыми золотыми деталями. Словно из канализационного люка вылезла – на одной руке повис неопрятный дошкольник, второй она толкала перед собой коляску с младенцем, прикрываясь ею от проезжающих на полной скорости автобусов и внедорожников. Всё это Алтай успел заметить в последний момент, прежде чем резко вильнул в сторону и – чисто инстинктивно – вдавил в пол тормоз. Его машина и роскошная ограда стукнулись друг о друга, как скулы двух подружек, не рассчитавших силы приветственного поцелуя. Ремень безопасности ужалил Алтая в плечо. Вокруг него тормозили другие водители, с любопытством и сочувствием заглядывая в окно, смертница с детьми истошно вопила, ругая Алтая, который в этот момент жалел лишь об одном: что воспитание не позволяет ему бить женщин. Ногами. По голове.

Прошло не меньше часа, пока Алтай разбирался с полицией, эвакуатором и – он решил, что за свои страдания всё же заслуживает подарка – не стесняясь в выражениях, высказал виновнице происшествия всё, что думает о пешеходах, перебегающих дорогу в неположенном месте, и чего он таким пешеходам искренне желает, а после этого вернулся домой и вызвал Меджида, чтобы тот отвёз его на съёмки.

– На тебе как будто джаду какое-то, – сказал друг, выслушав историю несостоявшейся продажи.

– Да кому я нужен, – отмахнулся Алтай, а сам задумался: немало обозлённых конкурентов имели на него зуб, да и несколько женщин, строивших воздушные замки на зыбком грунте весёлого совместного времяпрепровождения, жестоко разочаровались. Вот только в магию он не очень-то верил. Вспомнилась ему колдунья, которую рекомендовал Юсиф – в другой ситуации Алтай, может быть, и сходил бы к ней, хотя бы ради того, чтобы было над чем посмеяться потом с друзьями, но теперь у него не было лишних денег на оплату эзотерических услуг.

– А эта с тобой не едет? – спросил Меджид.

– Она сказала, что ей «неинтересно шариться по могилам» и вообще надоело ездить. Думала, у нас будут увеселительные поездки с пикниками наедине.

– Ну хоть ты спокойнее будешь, – Меджид осуждающе покачал головой, давая понять, что до глубины души поражён неспособностью своего друга разорвать отношения с нелюбимой женщиной.

– Побыстрее бы всё это закончилось, – Алтай обратил молитвенный взор к небу, отделённому от него запятнанным дождями и птицами стеклом.

– Если ты про вашу любовь, то она никогда не закончится. – Меджид лихо обогнал с трудом тащившийся по скоростной трассе антикварный объект. – А если про передачу, то всё идёт неплохо.

– Ну да, ты же не должен хозяину X-TV почти два ляма. – Алтай отвернулся к окну, и внимание его растворилось в надоевшем ландшафте северного Гобустана, располовиненного дорогой на Шемаху.

В Шемахе на старинном кладбище стояли семь усыпальниц ширванских ханов. Разрушительное течение времени коснулось их с разной силой – четыре сохранились почти в том же виде, какой в начале девятнадцатого века придали им строители, остальные три лишь обозначались несколькими рядами камней по периметру. Алтаю было очень интересно побывать здесь, ведь он любил историю. Заброшенное состояние памятника огорчило его, и он решил проложить маршрут игроков именно отсюда, чтобы как можно больше зрителей могли познакомиться с малоизвестным наследием своей страны. Теперь Алтай не был уверен, что кому-то из потребителей отечественного телепродукта это понравится. Ему бы провести команды через торговые центры и ночные клубы. Впрочем, рейтинги передачи всё ещё оставались рекордно высоки: ловко смонтированные скандалы и недоразумения не могли оставить народ равнодушным. Меджид отлично знал своё дело.

Как говорится, на приворот надейся, а сама не плошай. Нюсики взяла отгул на один день, чтобы Алтай мог настрадаться в одиночестве, а то они слишком много времени проводят вместе. Кроме того, ей давно хотелось перекрасить волосы в ярко-рыжий цвет под стать своей страстной и хитроумной натуре. Нюсики долго искала по всему городу салоны, сулившие бесплатное окрашивание девушкам, согласившимся побыть моделями, и, наконец, нашла один. Заполучив желанный луковичный look, Нюсики подставила обновлённые волосы под камеру красившего её мастера, и, пока её волосы получали свою минуту славы, в голову, на которой они росли, пришла очередная удачная идея. Нюсики вспомнила, как весело и приятно было в восемнадцать лет подрабатывать промо-моделью, а позже служить фотомоделью для своего друга. Красоваться перед камерой ей всегда нравилось, её лицо отличалось изумительной фотогеничностью, особенно при правильно поставленном освещении, очень плотном макияже и, конечно, при условии, что фотограф не страдал аномалией расположения верхних конечностей. И, хотя за работу моделью ей никогда не платили – разве что за халтуру в промоушене, – перед Нюсики словно наяву продефилировали нынешние Insta-дивы с их смоки-айз и безупречными, одинаковой формы носами и губами, отборные цыпочки, среди которых она почувствовала бы себя наконец как равная среди равных! Надо только собрать портфолио (какое красивое слово – портфо-о-олио, оно уже звучит, как Санторини, просекко и Гуччи – как всё, что Нюсики было пока недоступно, но вскоре будет благодаря portfo-o-olio). Компьютер её хранил в себе несметное количество фотографий, достаточное для десятка портфолио. Нюсики провела пару счастливых часов, отбирая самые удачные. Собрав воедино все снимки, она отыскала в интернете несколько модельных агентств, показавшихся ей достаточно солидными, а также с десяток салонов красоты, которым не помешало бы сменить лицо, и разослала своё портфолио по всем доступным адресам. Чтобы не было скучно ждать ответа, Нюсики надумала привести в порядок фигуру: теперь у неё был хороший стимул. Она подписалась в Instagram на все страницы, посвящённые правильному питанию, здоровому образу жизни и фитнесу. Выбрала несколько понравившихся рецептов. Полезла в дырявый кошелёк – пересчитать деньги. Ей потребуется авокадо. Много авокадо.

Алтай чуть не наступил на гюрзу. Бесцветная, почти слившаяся с землёй, она заснула в тепле умирающего октябрьского солнца, беспечно, потому что не ожидала нашествия целой толпы людей. Алтай в последний момент отдёрнул ногу, и испугался он больше не за себя, но за змею – мог ведь задавить её насмерть.

– Странно, обычно в это время они прячутся, – сказал Меджид.

– Эта вылезла специально для меня. Как женщина сегодня на дороге. Как Чингиза мать.

– Ты всё-таки проверь на себе джаду.

Змея неохотно поползла прочь от съёмочной команды. Кто-то предложил убить её, чтобы не мешалась под ногами у игроков. Алтай сказал, что ещё одно подобное предложение закончится для инициатора увольнением.

– Раньше ты так легко людей не увольнял, – заметил Меджид.

– Мне надоело. Я начал уставать. – Он с отвращением оглядел место съёмки и суетящихся работников, у которых, как всегда, всё шло вкривь и вкось. Вид могил напомнил ему, что пора бы навестить родственников на кладбище. Обычно эти визиты приносили ему успокоение, ответы на многие вопросы находились сами собой.

Эльнур, прихрамывая (пешие переходы доконали его, по городу он передвигался не иначе как на подаренной отцом машине), волочился рядом с Самирой и играл с ней в известную игру «Я-Знаю-Ты-Только-Для-Вида-Ломаешься». Самира не держала Эльнура ни за человека, ни, тем более, за мужчину, поэтому искренне призналась, что считает его «нищебродом», а его лицом можно Сатану напугать (который сначала явится на его голос), и это окончательно убедило её воздыхателя, что она с ним напропалую заигрывает. В конце концов он ей так надоел, что был послан матом. Тогда Эльнур заявил, что приличные девушки матом не ругаются, и лишил Самиру своей компании, оставив мучиться от ревности и разбитых надежд, когда он перекинулся на Лейлу. Что Лейла лесбиянка – он не уяснил. Он не верил в существование лесбиянок, в его представлении девушка могла объявить себя любительницей других девушек только для того, чтобы хоть как-то оправдать свою непопулярность у противоположного пола, ну или, в крайнем случае, чтобы отвадить непонравившегося парня. Себя Эльнур не считал не способным понравиться. Впрочем, от Лейлы он сбежал ещё быстрее: при помощи пары изящных силлогизмов она доказала ему, что он испытывает сексуальное влечение к собственной матери, и всё это было снято на камеру. Эльнур всполошился и забросал психологиню наспех слепленными ругательствами, а затем потребовал изъять запись, уничтожить, чтобы ни одна сволочь никогда её не увидела. Оператор, невинно улыбаясь, заверил его, что этого эпизода, конечно, не покажут. Получив гарантии, Эльнур успокоился и решил попытать счастья с Егяной – эта уж точно не откажет, на неё вообще никто никогда внимания не обращал, уж тем более такой красавец, каковым Эльнур себя считал. Он заговорил с ней, и разговор действительно завязался, но внезапно Эльнур понял, что обращается с ней так, словно она – любопытная престарелая тётушка его друга, и диалог у них складывается далеко не романтичный.

– Это хорошо, что мы сюда пришли. На кладбище, в смысле. У меня тут дедушкина могила. – Весь вид Егяны вызывал желание поговорить о семейных древах, могилах и «вспомнить былое». – Дедушка сам из Шемахи. У него здесь сестра жила. Он половину времени с нами жил, а половину – у сестры. Тут умер, и его тут похоронили. Я давно к нему не ходил. Заодно пойду как раз.

– Да, это очень правильно, – поощряющим тоном преподавателя словесности произнесла Егяна, и Эльнур отпал, как пиявка, насосавшаяся крови.

Он и правда задержался у окраины кладбища, благо у них оставалось достаточно времени до начала состязания.

– Ну, что будет на этот раз? – озорно спросил Меджид. – Какие сюрпризы на наши головы?

– В основном на мою. – Алтай достал пачку сигарет, обнаружил, что она пуста, и смял её. – Твою мать. Кончились. У тебя не будет? – Меджид угостил его и заявил:

– Ты слишком много куришь. Это тебе уже я говорю.

– А что мне, бросить? Ради чего? Единственная радость в жизни.

– Есть ещё Анастасиюшка.

– Иди ты в жо… – Мы никогда не узнаем, куда именно Алтай хотел отправить друга, потому что его прервали подозрительные вопли, и они всё приближались.

– Началось, – не без удовлетворения сказал Меджид. – Ты, наверное, лучше спрячься, а я пойду разберусь.

– А мне плевать!!! А плевать мне!!! Дайте мне телефон!!! Мне нужно позвонить!!!

Вокруг заходящегося в крике Эльнура собрались все незанятые ассистенты и координаторы и Алтай с Меджидом.

– Дайте мне телефон! – требовал он.

– В чём дело? – вмешался Алтай. – По правилам у участников не должно быть телефонной и интернет-связи.

– Идите в глаза себе засуньте ваши правила! Мне надо позвонить бабушке!

– Бабушке? Если вы позвоните бабушке, или дедушке, или собачке своей – покинете игру.

Эльнур начал метаться среди могил, как таракан по картонному лабиринту, и, наконец, сделал свой выбор:

– Идите со своей игрой! Честь семьи!!! – испустив этот боевой клич, он выхватил у остолбеневшей ассистентки режиссёра телефон и поскакал с ним прочь, не переставая взвизгивать и причитать. Скоро он скрылся в глубине кладбища.

– Итак, все мы видели, как член «Тигров» почему-то добровольно ушёл из игры, – сказала Тарана в одну из камер. Алтай ухватился за плечо колышущегося от смеха Меджида.

Причины такого странного сольного выступления Эльнура стали ясны позже. Он-таки нашёл могилу дедушки, но по удивительному стечению обстоятельств в тот день его дедушку решил навестить кое-кто ещё. Женщина пятидесяти пяти лет, ровесница матери Эльнура, серое скромное существо, замотанное в платок, склонилась над могилой и по-хозяйски шебуршилась на ней, выдёргивала сорные травы, переставляла искусственные цветы. Сначала Эльнур смутился, подумав, что перепутал могилы, но вчитался в текст надгробия – ошибки не было. Тогда он предположил, что женщина – забытая родственница. Может быть, ещё одна сестра деда.

Она тоже не ожидала встретить здесь Эльнура, а потому участливо спросила:

– Ты здесь что-то ищешь?

– Это могила моего деда.

– Нет, не может быть. Ты перепутал. Это могила моего отца.

– Нет, – заупрямился Эльнур. – Это могила моего деда, отца моей матери и моего дяди, мужа моей бабушки. А вы кто?

– Что ты несёшь?! – Женщина разом растеряла свою доброту. – Здесь похоронен муж моей матери! И у него только один ребёнок – я!

– У него два ребёнка – мама и дядя!

– Что же вы тогда на похороны даже не приехали?!

– Мы в Турции отдыхали, не смогли приехать! Его сестра его хоронила! Мы дома все четверги справляли и сорок дней!

– А что же вы даже деньги на памятник не дали?! Я сама ставила!

– Его сестра сказала, что не нужны деньги на памятник, уже есть!

После непродолжительного скандала, сверенных дат и кое-каких фактов Эльнур и женщина выяснили для себя нечто неожиданное: у лежащего перед ними покойника было две жены, одна – в Баку, с ней он зарегистрировался в ЗАГСе, второй жене в Шемахе оказалось достаточно религиозного бракосочетания (скорее всего, она была уверена, что это и есть официальный брак). Обоим потомкам двоеженца стали понятны его постоянные метания между Баку и Шемахой. Эльнур был в ярости. Кодексы чести (успешно игнорируемые прежде и некстати объявившиеся теперь) требовали от него немедленно кого-нибудь зарезать. Но резать вроде бы было некого: дед уже умер, та женщина – Эльнур не мог произнести, даже про себя, слова «вторая жена» – жила неизвестно где. Можно было бы зарезать дочь от этой греховной связи, но после выяснения правды она приобрела такой свирепый вид, что Эльнур ни за что не осмелился бы наброситься на неё с ножом, даже если бы нож у него имелся. Не представляя, что ему делать, Эльнур трепетной, оскорблённой ланью припустился туда, где водились телефоны: если он не может отомстить за бабушкин позор, то пусть она хотя бы узнает о нём.

Нюсики потратила на авокадо целое состояние, но не жалела об этом – всем известно, что на красоте и здоровье экономить нельзя, и вложения в эти сферы всегда окупаются. Она выбрала рецепт салата, показавшийся ей самым интересным: в составе были жареная курица, бекон, варёные яйца, некоторое количество зелени, собственно, само авокадо и заправка из горчицы и уксуса. Горчицу Нюсики не особенно любила, поэтому заменила её майонезом. И пусть по калорийности блюдо могло обставить дневной рацион космонавта – главное, оно называлось салатом, следовательно, было исключительно полезным для здоровья и фигуры. Намешав в тазике всего побольше, начинающая супермодель сделала фотографию и немедленно выставила её в Instagram с пояснительной надписью: «Когда женщина любит готовить это прекрасно. Еще лучше когда женщина готовит не только вкусно но и полезно! Кому интересно девочки (и мальчики JJJ) могу поделится рецептиком! #нюсики #блогер #пп #правильноепитание #вкусняшка #фитонюсики #авокадо #будустройняшка #баку #азербайджан #bloger #nyusiki #tasty». Выполнив свой блогерский долг, Нюсики взялась за вилку и начала проедать себе путь к стройности, известности и богатству.

Тем временем честь её подвергалась опасности: Меджид пригласил Алтая и Тарану выпить. При выборе компании он руководствовался двумя соображениями: во-первых, Тарана ни за что не согласилась бы пойти с ним вдвоём, а вот присутствие Алтая стало отличной приманкой, во-вторых, ему хотелось хоть как-то отвлечь друга от всех казней, постигших его. Меджид не был ревнив. Он любил всех.

После съёмки Алтай отправился в свой офис проверить, как там справляются с мелкими заказами.

– Где наша Нюсики-ханым, заболела? – с надеждой спросил кто-то из ребят. Всем хотелось спокойно пожить несколько дней, без интриг и наушничества.

– Отгул взяла.

А Нюсики-ханым оказалась легка на помине и прислала сообщение: «Малыш как ты там? Может пойдем посидим где нибудь? Выпьем пивка или чего покрепче». «Нет настроения. И денег нет. Ты же знаешь». «Ну вот. Для Нюсики у тебя никогда настроения нету».

Алтай не хотел, чтобы вечно недовольное одутловатое лицо возлюбленной плавало в воздухе перед ним среди бутылок и стаканов, пока он будет напиваться. Ему смертельно хотелось напиться, пусть даже потом будет плохо. А плохо будет – его хрупкий организм всегда тяжело воспринимал алкоголь.

– А вы с этой… Анастасия, да? У вас что? – спросила Тарана, пока они прокладывали себе путь среди тесно расставленных столиков дешёвого, но очень популярного кабака. Сюда Алтай в лучшие времена иногда водил своих работников. Нюсики просто обожала это место.

Алтай взял и рассказал Таране, что у них с Анастасией, с самого начала. Он и сам не понял, с чего так разоткровенничался, ведь он даже не успел ещё ничего выпить.

– Тебе нужна другая девушка, – намекнула Тарана.

– Выбивать клин клином, да? – съязвил Алтай. – В любом случае, девушку я сейчас не потяну.

– Что значит – не потяну?

Она не знала. Алтай подождал, пока стол не заставят бутылками и холодными закусками, и, меланхолично жуя фиолетовый листик рейхана, поведал Таране о спонсоре, кинувшем его на деньги.

– Мне один человек, он его знает, да, он сказал, что Джабраил Велиев себе остров купил. На каком-то озере в каком-то районе.

– Вот кто прикарманил спонсорские деньги… Ну, ясно. Ждать чуда не стоит, контрактом я могу подтереться.

Алтай, конечно, знал, что мир несправедлив, но он никогда не думал, что мир может быть настолько несправедлив по отношению к нему. Ему казалось, что он уже испил приготовленную для него чашу страданий до дна, и больше с ним ничего плохого не случится, но у кого-то, кто режиссировал его жизнь, имелось своё мнение на этот счёт. Будущее своё Алтай описал бы двумя словами: «долговая» и «яма», а поскольку мыслил он образно, как всякий творческий человек, то и долговая тюрьма представлялась ему в буквальном смысле ямой, глубокой и широкой, вырытой в сырой земле, со всех сторон торчат белые корни, ползают дождевые черви и пахнет перегноем, а он сидит на дне и видит солнце раз в день, когда оно ненадолго заглядывает в яму, чтобы насладиться видом унижений Алтая. Он опрокинул в горло огненную воду. Таране стало скучно: совместные походы по гламурным лаунж-барам и магазинам нижнего белья отменялись, цена акций Алтая на бирже мужчин обвалилась, вкладчицы выбрасывались из окон. И как-то незаметно она начала уделять больше внимания Меджиду, он развлекал её байками из своей жизни, и вскоре они уже ворковали, как парочка влюблённых, предоставив Алтаю возможность спокойно поискать в интернете «акколаду» – он хотел сделать это ещё день назад, но богатая на невесёлые события работа отвлекла его.

Первой же картинкой Google выдал сцену в тёпло-красных тонах, и Алтай был почти уверен, что никогда не видел её раньше – живописное полотно Эдмунда Лейтона – он и имени-то этого никогда раньше не слышал! И всё же молодая женщина с волосами цвета осени была ему как будто знакома. Сколько он ни перебирал в памяти всех девушек, которых он любил и которые любили его, такой среди них не было. Она была похожа на воспоминание из прошлой жизни, по недосмотру стражей реальности просочившееся в жизнь текущую. Возможно, ей было суждено остаться одной из многих неразгаданных загадок. Алтай обречённо подцепил моток квашеной капусты, да так и уронил его, не донеся до рта: в коричневой массе людей взметнулись языком пламени рыжие волосы.

Долго сидеть дома Нюсики не могла – не знала, чем себя занять. Она нарисовала себе красивое вечернее лицо, наклеила ресницы и немного поснимала селфи, а затем – чего пропадать макияжу! – написала приятельнице по имени Динара. Все называли её просто Диной. Недавно Дина отметила свой день рождения в Таиланде, и Нюсики провела немало тяжких минут, рассматривая в Instagram её фотоотчёты из путешествия. Нюсики уверилась, что компания друзей – лишь прикрытие, а на самом деле Дина поехала туда с неким неизвестным женатым мужчиной, за его, разумеется, счёт, на что Нюсики не уставала намекать всем общим знакомым, готовым её выслушивать. А чтобы поставить подругу на место, в день её рождения Анастасия выложила на своей странице, сопроводив поздравительным текстом, их общую фотографию, на которой Дина получилась просто отвратительно, а она, Нюсики, вышла неописуемой красоткой. «Приветики солнц! С приехалом тебя! Как оно ниче?: D: D: D». Слово за слово, и они с Диной договорились пойти вместе в ресторанчик Kəklik[23], и, чтобы не скучно и было кому платить, позвали ещё одного приятеля. Приятель поволок за собой супругу, Нюсики это не понравилось, но пришлось терпеть.

Расположившись на месте, Нюсики отправила любимому сообщение: «А ведь мы могли бы сейчас вместе сидеть в Кяклике ☹☹☹ Но ты как всегда……»

Рыжеволосая голова явила Алтаю свой профиль, и с великим неудовольствием он узнал в ней свою вездесущую суженую. Как назло, именно этот момент Меджид выбрал, чтобы голосом, как из динамика, пожелать другу везения, а Тарана – чтобы рассмеяться чему-то своеобразным, словно у персонажа мультфильма, смехом. Прежде, чем Алтай успел определиться, пристойно ли в его возрасте прятаться под скатертью, Анастасия обернулась на голоса, и выражение её лица дало понять: не миновать очередного выяснения отношений. Меджид проследил за направлением внезапно помрачневшего взгляда Алтая и изрёк:

– Оп-па. Ну, брат, ты попал. – И, чтобы хоть как-то помочь, приобнял Тарану за талию, а она и не сопротивлялась.

– То есть для меня у тебя настроения нет, – Нюсики приблизилась к их компании, и глаза её перебегали с заставленного стола на Алтая и обратно; она не могла решить, чего ей хочется сильнее. – А для вот этих вот есть, да?

– Так, я не понял, что твоя секретарша себе позволяет? – «Вот этих вот» Меджид стерпеть не мог.

– Секретарша?! – проверещала Нюсики. – Я его девушка! Опять она с тобой?!

– Она со мной, – сказал Меджид.

На них уже, не скрываясь, глазело полресторана.

– Алтай, я тебя в последний раз предупреждаю… – Нюсики всегда называла «своего мужчину» по имени, когда злилась, обычно же она звала его «малыш», это определение Алтай находил унизительным и далёким от правды.

– Ты уже предупреждала меня в последний раз, – оборвал он её. – Сядь рядом и успокойся.

Нюсики не нужно было упрашивать. Она сразу же плюхнулась на протёртый стул возле Алтая и зыркала оттуда на режиссёра и ведущую, словно надеясь, что они расплавятся и стекут под стол.

Вечер, обещавший быть если не приятным, то хотя бы отвлекающим, превратился в продолжение дневных мук, и Алтай пил до тех пор, пока ему не стало всё равно. Он даже не был уверен, предложил ли Меджиду разделить счёт пополам или, парализованный желанием больше никогда и ни за что не отвечать, позволил ему расплатиться за четверых. Возможно, он даже подумал: «Ну и пусть, я всю жизнь только и делаю, что плачу деньгами и нервами за чужие радости». Кто-то запихнул Нюсики в такси, Меджид забрал с собой Тарану и Алтая прихватил – ему досталось почётное место сзади.

С облегчением повалившись на не заправленную с утра постель, Алтай заснул, надеясь, что желудок всё же безропотно примет отраву и не придётся вскакивать. А если всё сложится благополучно, то он вообще никогда не проснётся.

Глава 14

На парте нацарапано всякое – эти милые взрослеющему сердцу глупые петроглифы, наследие десятка поколений учеников, каждый из которых после краткого спора с собственной совестью сделал выбор в пользу самовыражения при помощи гравировки неприличных слов, или откровений, или абстрактных рисунков – ведь парта уже была испорчена до меня! Рейхан тщится рассмотреть подробнее эту вязь, но слова, рисунки и символы извиваются, переползают друг через друга, словно, перевернув трухлявую колоду, она обнаружила под ней тысячи червей, личинок и гусениц, в полную силу проживающих свою таинственную жизнь в земле. Она и не настаивает: если слишком напрягать внимание, пытаться воссоздать беспорядочный набор слов, вся энергия уйдёт на эту мелочь. Рейхан и так слишком уставшая. Из-за этого она ещё не вполне понимает, что происходит и почему она снова в школе. Одноклассники, все до единого, такие, какими Рейхан запомнила их в последний учебный год, сидят на своих местах, справа от неё, верная старой привычке, грызёт кончик шариковой ручки отличница Эллада, а в затылок ей томно вздыхает Джамиля.

– Какого чёрта мы делаем в школе? – спрашивает Рейхан Элладу.

– Ты что, с дуба рухнула? – подруга, как всегда, груба. – В тридцать лет все должны вернуться в школу. Наше образование ещё не закончено.

В этом есть какой-то подвох, но Рейхан не может сосредоточиться, у всех вокруг незнакомые ей учебники и тетради наготове, а она, естественно, заявилась в школу вообще без портфеля, и от этого ей совсем муторно.

– Смотри, новенький, – на весь класс шипит Джамиля, дёргая Рейхан за волосы. – Какой красивый. Надо от него родить.

Рейхан хочет сказать ей, чтобы заткнулась, если не может высказывать свои желания не так громко, но видит новенького, и ей уже нет дела до Джамили и её репутации. Входит учительница литературы, та, которую все всегда боялись и, судя по тому, как примолк и замер класс, до сих пор боятся, и новенький прилежно вытягивается, и все попытки Рейхан привлечь его внимание обречены на провал. Зато ей удаётся привлечь нежелательное внимание литераторши – видит бог, она любит книги, но всегда терпеть не могла уроки литературы в школе! После выволочки за отсутствие хрестоматии Рейхан велено пересказать часть произведения, а она даже не знает, какую неактуальную для современной жизни тягомотину они проходят на сей раз. Не понимая, за что ей весь этот позор, она оборачивается на новенького, только он выглядит как вполне себе старенький, даже седина видна, и вдруг он смотрит ей в глаза. Тогда-то Рейхан и понимает, что всё это – бессмыслица.

– Я – взрослая тридцатилетняя женщина, – говорит она. – Я уже закончила медицинский институт, я занимаюсь любимым делом и отлично зарабатываю, и мне ваша литература… – она старается придумать оборот достаточно сильный, чтобы передать, насколько ей безразличен урок, а затем, сдавшись, просто выходит из класса: у неё нет времени на попытки наповал сразить остроумием фантомов, живущих в её голове. – Иди за мной, – бросает она новенькому, и тот роняет с парты все ручки, книги и тетради, спеша за ней.

– Теперь мы не сдадим экзамен, – волнуется он. Рейхан идёт по коридору, точнее, проталкивает коридор сквозь себя; почему-то школа предстала ей в доремонтном виде, какой была в начальных классах, уютная и зловещая одновременно.

– Мы больше никому ничего не должны, – говорит Рейхан.

– С этим я бы поспорил, – отвечает её принц-лягушонок и устало приникает спиной к стене.

– Эй, ты что, женат?!

– Нет, разве по мне не видно?

Рейхан становится немного счастливее.

– А хотел бы?

Ответ на свой вопрос получить она не успевает: вместо школьного звонка с его невыносимым истерическим дребезжанием откуда-то сверху на них кузнечным молотом падает одинокий, округлый, бронзовый звук, и коридор стремительно наполняется людьми, как русло пересохшей реки – ливневой водой.

– На нас напали, – коротко сообщает литераторша и устремляется, как предполагает Рейхан, в оружейную.

– А ведь она могла отпугнуть напавших одним только своим криком, – говорит Рейхан, с ностальгией вспоминая дни, когда за отказ отвечать и самовольный уход с урока можно было поплатиться многими часами чистого стресса. Если бы человеку в глубоком детстве показывали краткое содержание предстоящей жизни, все треволнения школьных и студенческих лет воспринимались бы как славные глупости – сколько судеб тогда сложилось бы по-другому, без гнёта надуманных ужасов. Рейхан всегда завидовала хулиганам, тем, у кого хватало смелости дерзить учителям, срывать уроки или самовольно покидать неугодное занятие – теперь она понимала, почему именно они в большинстве своём добивались в жизни успеха. Ей самой потребовалось несколько лет глубоких философских размышлений и тренировок, чтобы достигнуть того уровня дзена, с которым школьные дебоширы рождались на свет.

– Идём, – говорит Рейхан и уже привычным жестом берёт своего лягушонка за руку. – Надо найти оружие, сейчас будет весело.

– Оружие? – Он вяло сопротивляется. – Откуда, мы же в школе.

– Ты как будто ребёнком никогда не был.

Один из покинутых в спешке классов полон оружия – здесь и ножницы, и циркули, и металлические линейки, длинные, как мечи.

– Это, по-твоему, оружие? – Рейхан замечает, что в вопросе прозвучала насмешливая интонация, которую раньше он себе не позволял.

– Будет, если в это поверишь.

– Ну да, буду я верить в разную чушь.

В этот миг школа сотрясается, топот множества ног становится всё ближе, и вот уже Рейхан в гуще сражения с восторженным исступлением рубит линейкой направо и налево. И лягушонок её – они стоят спина к спине – молотит врага стулом.

– Теперь веришь? – Она смеётся и тычет ему под нос запятнанной вражеской кровью линейкой.

– Один мой друг говорит, что на мне проклятие. – Рейхан надоедает битва, и они отступают в класс, где баррикадируются наспех придвинутыми к двери партами. – В последние дни меня преследуют проблемы – одна хуже другой.

Лёгкое прикосновение – словно концами волос по лицу – воспоминания, выброшенного за ненадобностью из головы, только, видимо, не до конца – щекочет Рейхан, но она отмахивается от него, привыкшая к тому, что во сне любая ерунда маскируется под нечто значимое.

– И ты ему не веришь?

– Я больше не знаю, во что верить. Недавно я видел маму. Она кое-что рассказала мне, но если она была всего лишь плодом моего воображения, то насколько я могу доверять тому, чем она со мной поделилась?

– Это решать тебе. Что будет, если ты поверишь? И что будет, если ты не поверишь? Кстати, что такое она тебе рассказала?

– Ну, она…

На сей раз их разъединили самым беспардонным образом. Ужасающий грохот возвестил о том, что их баррикада снесена, и Рейхан даже не успела взмахнуть «мечом» – её крюком выдернуло из сна.

Глава 15

Я встретил деву на лугу,

Она мне шла навстречу с гор.

Летящий шаг, цветы в кудрях,

Блестящий дикий взор.

Дж. Китс «La Belle Dame sans Merci»

Рейхан

21 октября

Грозу Рейхан всегда любила. Особенно осенью, когда такой роскоши от погоды редко дождёшься. Но в этот раз гроза пришла не вовремя, совсем не вовремя. Рейхан включила телефон, чтобы посмотреть на время – свет экрана резанул глаза не хуже молнии. Полчетвёртого (утра? ночи?). Её мутило, потому-то она и проснулась. Никакой гром не мог бы заставить её проснуться, не досмотрев важный сон.

«Вот уж воистину – в чужом пиру похмелье», – негодовала она, подхватывая с полок банки с необходимыми травами и пряностями. Такого омерзительного вкуса во рту у неё не было никогда.

«Хотела бы я на тебя посмотреть, хилое ты создание», – продолжала она сердиться, заваривая крепкий травяной чай и начитывая на него коротенькое заклинание.

«Не можешь пить – так не пей!» – Рейхан, морщась, влила в себя целебный отвар. Отменными вкусовыми качествами он, к сожалению, не обладал, но гадкие ощущения из тела прогнал сразу. Теперь можно было лечь досыпать – виновник её состояния, скорее всего, даже не проснулся благодаря принятым ею мерам. Она забралась обратно в тёплую норку между матрасом и одеялом, но уснуть так и не смогла. Тор, он же Зевс, он же Перун затеял перестановку мебели на небе, и рокот надёжно удерживал сознание на плаву. Промучившись целый час в бесплодных попытках уснуть, Рейхан смирилась с тем, что сегодня своего друга больше не увидит, и принялась думать.

Однажды она прочитала где-то, что увидеть во сне можно лишь лицо того человека, которого встречал наяву – вы могли даже не обратить на него внимания, но мозг-то, умный, запомнил. Рейхан считала, что это глупость. Как будто реально было доказать такое утверждение экспериментом!

Но теперь ей хотелось, чтобы неизвестный автор гипотезы оказался прав. Тогда всего лишь осталось бы вспомнить, где она его видела, и… Всего лишь! Сообразив, какие глубины памяти придётся избороздить среди запрятанных там чудовищ, Рейхан содрогнулась, словно случайно взяла голыми руками заплесневевший фрукт. Ну уж нет, лучше расслабиться и следовать за знаками, позволив всему произойти в свой черёд. Сейчас же лучше заняться работой, в погоне за предчувствиями она совсем забросила все свои дела.

Для начала – защитить Айку. Связавшись с чужим мужем, она не нарушила никаких божественных законов – у Природы нет морали, как и у мужей не бывает хозяев, поэтому у народа пирахан, единственного, сохранившего животный здравый смысл (который у более «цивилизованных» людей оказался полностью вымещен разумом), нет даже такого понятия, как ревность. Но это не могло оградить её от ударов человеческого высокомерия, ведь когда она получит своё, многие станут считать её воровкой, даже Ясмин, к тому моменту ушедшая от мужа к такому же, как Айка, вору. Рейхан распечатала на цветном принтере фотографию Айки, нанесла на неё сложный рунный став и упрятала в ящик, наполненный битым стеклом, кнопками, сушёной полынью, чесноком и крупной солью. Такой метод был грубым, но действенным.

На третий день знакомства с Расимом, собираясь на сеанс создания портрета, Ясмин впервые спросила себя: «Что ты делаешь?» Чтобы ответить на этот каверзный вопрос, ей пришлось произвести аналитическую работу, непривычную и пугающую. Она сказала себе, что ничего плохого в их встречах нет и быть не может – они просто едят, болтают и занимаются искусством. Ясмин просмаковала слово «искусство». Его редко можно было от неё услышать, оно казалось важным и серьёзным, почти как другое слово, которое Ясмин никогда не произносила – «политика». Итак, они занимались чем-то очень значительным. Это ведь не считается изменой. Да и откуда муж может узнать о её маленькой слабости?

Суть странного желания дошла до неё не сразу, только проезжая двухэтажный супермаркет, Ясмин зачем-то припарковалась возле него. Внутри она долго не могла выбрать между тележкой и корзиной; в конце концов, подхватив тележку, покатила её по проходам, удивляясь, сколько видов одного только растительного масла существует на свете. Ясмин никогда прежде не покупала продукты и теперь растерялась, совсем как муж, которого молодая жена впервые отправила за покупками с длинным списком. Вот только у неё даже списка не было.

После долгих мук выбора бизнес-леди купила: оливковое масло extra virgin, коричневый сахар, страшно дорогую маленькую упаковку итальянской пасты конкилье, баночку красной икры, пакет замороженных тигровых креветок, десяток перепелиных яиц, руколу, кусочек сыра рокфор, два манго, полкилограмма помидоров черри и стебель сельдерея, который просто понравился ей на вид. Складывая покупки в багажник, Ясмин чувствовала необъяснимую гордость.

Расим только хмыкнул, распаковав этот набор продуктов.

– Ну зачем ты так потратилась? – Он понял, что Ясмин, скорее всего, не имела никакого опыта в приготовлении пищи. Впрочем, для него это было неважно.

Оказалось, что их с Расимом посетила одна и та же идея: он тоже кое-что купил.

– Иди сюда.

Ясмин подошла к висевшему на стене зеркалу без рамы, с отбитым уголком. Художник протянул ей массивные серебряные серьги, украшенные хризопразами тёмного тона.

– Под цвет твоих глаз.

Ясмин никогда не носила никаких камней, кроме бриллиантов, о чём не преминула сразу же сообщить со свойственной ей прямотой.

– Они просто суперские, – быстро добавила жена миллионера, увидев, как Расим нахмурился. – Я имела в виду просто, что для меня это очень непривычный стиль. Мне так интересно, как я в них буду выглядеть.

Она вытащила из ушей серьги-капельки с крупными бриллиантами – те, что «на каждый день» – и надела подарок художника.

– А теперь собери волосы, – велел он. Ясмин послушно подобрала выпрямленные пряди наверх, скрутила узлом и закрепила двумя карандашами – так она когда-то делала в школе. – Ну как? – спросил Расим.

Ясмин поглядела в глаза своему отражению. Женщина в зеркале была не владелицей бизнеса – она была музой, дикаркой, которая могла бы разгуливать по берегу моря, одетая исключительно в серьги, свободная и счастливая, с морской солью и песком в волосах вместо средств для укладки, пахнущая свежим потом и жасмином, танцующая под звуки собственного пения. Такой она могла бы стать, если бы воспитывалась среди других людей и не продала себя замуж.

– Я… другая, – Ясмин уместила в короткой фразе все свои сложные переживания. Взяла бриллианты и забросила их на дно сумочки.

– Тебе понравились?

– Очень понравились, – прошептала Ясмин. – Спасибо, – и, положив ладони на щёки Расима, она впервые поцеловала его – лёгким и недолгим, но настоящим поцелуем.

– Ты весь покраснел!

– Это не от смущения, – уверил её Расим. Они оба захихикали как малолетки.

– Теперь давай готовить! – Ясмин похлопала ладонями. – Я как раз волосы собрала.

Расим немного подумал, потом выудил со дна холодильника половину головки чеснока и слегка увядший пучок петрушки, с полки снял банку с перцем и опустил на стол древнюю чугунную сковороду.

– На вот, почисть два-три зубчика.

Ясмин честно взялась за нож и попыталась почистить дольки чеснока так же, как чистят огурцы или картофель.

– О, нет. Нет, нет, нет. – Расим выхватил у неё чеснок, пока она окончательно не загубила его. – Ты что, никогда не готовила?

Ясмин гордо вскинула голову.

– Я всегда работала. У меня женщина готовит.

– Ну ладно, – весело сказал Расим. – Я люблю готовить и тебя научу. Это такое же искусство, как живопись!

Он включил плитку, поставил на неё сковороду и плеснул туда немного оливкового масла.

– Ну, воду в кастрюлю ты же сможешь налить.

Ясмин с оскорблённым видом выполнила поручение.

– Вот, пристрой её рядом. Подсоли воду. Когда закипит, всыпь пасту. – Ясмин послушно следовала инструкциям. – А пока займёмся салатом. Нужно помыть руколу и черри. Смотри, масло нагрелось, теперь нужно пассеровать две минуты чеснок и петрушку. Для этого блюда петрушку резать не надо.

– Что такое – пассеровать?

– Слегка обжарить, чтобы аромат и цвет перешёл из овощей в жир.

– Слово какое. Нельзя сказать – просто пожарить?

– Но это же совсем другое, – вздохнул Расим и прибавил: – А черри надо будет бланшировать.

– Ещё одно слово умное? А это что?

– Подержать немного в кипятке.

– То есть сварить?

– Нет, это тоже другое.

У Ясмин голова пошла кругом. Она думала, что в кулинарии всё намного проще. Расим сунул ей в руку бывалого вида большую ложку.

– Вот, слегка помешивай. – Ясмин запаниковала: поручение показалось ей слишком ответственным, но, когда она склонилась над сковородой, запах, исходивший из неё, поразил её воображение. Почему-то вспомнилась Рейхан и её кремы, хотя они имели более привычный аромат, но наверняка она стояла над плитой так же, вдохновенно помешивая бурлящую субстанцию. «Может, напрасно я никогда не подходила к плите, может, готовка и правда искусство?» – подумала Ясмин.

– Кажется, прошли две минуты, – сказала она.

Так вместе они приготовили два простейших блюда – пасту с креветками и черри и салат из руколы, черри и перепелиных яиц. Для Ясмин это стало откровением.

Потом они сидели рядом на кушетке, разложив еду на двух заляпанных краской табуретах, и уплетали бутерброды с икрой, и салат, и пасту, и сыр рокфор с грузинским вином – Расиму друг на днях как раз привёз пару бутылок, на десерт у них были манго, а из сельдерея Расим обещал приготовить завтра крем-суп.

– Есть то, что приготовила своими руками, намного приятнее, я тебе скажу, – заявила Ясмин и потёрлась носом о его щёку.

– Видишь, как много чудных открытий, – засмеялся Расим. – Будут ещё, это я гарантирую! – Он заглянул в лицо Ясмин, словно спрашивая разрешения, и поцеловал её. После третьего поцелуя, длившегося целую жизнь, Ясмин откинулась на разбросанные по кушетке подушки и притянула художника к себе.

– Только не дави мне на живот, – предупредила она.

Рейхан хотела дать себе отдых. Путешествовать четыре дня подряд – не шутки, да ещё последняя вылазка вышла такой экстремальной. Её тело, особенно ноги, молило о пощаде. Но душа и, что самое ужасное, разум (в кои-то веки решивший поддержать безрассудную душу) кричали, что она опять должна быть где-то в другом месте. При этом не давали никаких подсказок относительно расположения этого места. Лягушонок её во сне тоже ни на что не намекнул, не дал подсказок, хотя до сих пор, следуя за воображаемой путеводной нитью, Рейхан так ничего существенного и не нашла. И она по-прежнему понятия не имела, кого ищет.

Она открыла карту Азербайджана в интернете и мысленно отметила на ней места, где побывала – Сураханы на Апшероне, Бешбармаг у моря на севере, затем агатовые горы, что не доезжая до Бешбармаг, потом Исмаиллы – западнее Карамельных гор. Никакой системы. Можно было подумать, что кто-то просто объезжает все известные достопримечательности, но в какой последовательности? Куда ехать дальше, в Шеки? На Гёйгёль?

Рейхан вспомнила свою квазилогическую цепочку, в которой следующим пунктом должна была быть группа мавзолеев Едди Гюмбяз. У неё не было оснований думать, что туда ей и надо направляться, но ничего, кроме семи куполов, на ум не шло. На всякий случай она быстро смастерила маятник из дырявой раковины моллюска Rapana. Это был один из самых простых способов задать вопрос с ответами «да – нет»: подвесить груз на нитку или цепочку, зажать в ладони, загадать, какие ответы будут соответствовать вращению по часовой стрелке и против неё, и отпустить груз. Рапана заплясала по часовой стрелке. Это означало «да». На такой ответ Рейхан и рассчитывала.

Подвергать себя очередному рандеву с Юсифом она не стала и заказала такси по телефону. Только от встречи с Юсифом это не спасло. Они столкнулись нос к носу – он шёл от ларька с сигаретами, а она – к приехавшему за ней автомобилю. С видом крайне взволнованным таксист остановил Рейхан и снова начал досаждать ей сводками о многотрудной жизни своего упрямого друга.

– С ним каждый день какое-то несчастье случается. Может, всё-таки вы ему сама позвоните и скажете, чтобы пришёл?

Напрашивались два вывода: Юсиф – хороший друг, а ещё у него нет чувства реальности. Белый Nissan мигнул фарами у перекрёстка, и Рейхан постаралась отделаться от таксиста.

– Может быть, он должен отработать какой-то кармический долг.

Глаза Юсифа остекленели, всё его внимание направилось внутрь мозга, где закипела работа, и, наконец, он выдал:

– Да не-е-е, у него никогда раньше не было долгов, это сейчас появились.

– Я о другом дол… – Рейхан взяла себя в руки. – Он же не хочет ко мне идти. И денег у него нет.

– А разве всякие там целители деньги требуют за свой дар?

Рейхан взбесилась.

– Дар? Что это ты называешь даром? То, что двадцать лет я собирала книги, сначала по букинистическим, потом в интернете, и сначала читала их от начала до конца, потом проверяла опытным путём каждую строчку, потом зубрила результаты? То, что я училась медитировать, часами сидя без движения, пока не начинало болеть всё тело? Или то, что я тысячу раз спалила себе руки, пока не поняла, как нужно относиться к огню, чтобы он не обжигал?.. – Она ещё долго продолжала в том же духе, и, если бы Юсиф записал всё, что она вывалила на него в порыве гнева – получил бы полную инструкцию, как стать могущественным колдуном. Но он смог лишь испугаться. До него и без того начало понемногу доходить, что, наверное, не стоило позавчера вечером прилюдно вспоминать давний скандал Рейхан с чопчи Хумар, он чувствовал себя виноватым, а теперь ещё и обидел её.

– Извини, – зачастил он, – ну я же не знал, что это всё так трудно, откуда мне знать. Я думал, у тебя типа дар Аллаха. Ладно, пойду я. – Он убежал так быстро, словно ожидал, что Рейхан пустит ему вслед проклятие облысения или огненный шар.

«Надеюсь, тот тип, который за мной приехал, окажется немым», – подумала Рейхан. Ей повезло: немым он не был, но разговаривать не любил. Поэтому до Шемахи ехали спокойно, Рейхан даже удалось подремать. Проснувшись, она поняла, что замёрзла, а ещё забыла взять с собой кофе. Второй неприятности уже было бы достаточно, чтобы она вышла из себя, а уж в сочетании с первой отсутствие горячего напитка превратилось в катастрофу. Она попросила таксиста заехать куда-нибудь, где можно выпить чаю.

– Есть один ресторан тут на дороге, только к кладбищу потом вернуться надо будет, – сказал он.

– Ничего.

Они свернули с трассы и припарковались у ресторанной агломерации. В тени деревьев на обочине дороги, обозначая собой начало владений ресторана, возлежали два раскрашенных гипсовых льва со сросшимися бровями и глазами навыкате. Рейхан посмотрела на львов, улыбнулась, затем посмотрела на деревья и кусты роз – они ей понравились, затем – на покрытые клеёнкой столы, и они ей не понравились. Здесь было очень шумно и людно – ресторан был главной остановкой на трассе, пересекавшей всю страну. Они прошли в сад, уселись под навесом – таксист на приличном расстоянии, чтобы не дай бог не скомпрометировать свою пассажирку. Им принесли чай, очень чёрный и горький, и разноцветный фруктовый рахат-лукум, который Рейхан терпеть не могла. Чем дальше, тем сильнее она убеждалась, что сегодняшняя поездка удачной не будет. Словно в подтверждение её мыслей – или притянутый ими – за соседним столом разразился спор. Какой-то белобрысый мужик, здорово похожий на опоссума, ругался с официантом по поводу счёта. Мужик за столом был совершенно один, и он, судя по всему, не заказывал ничего, кроме чая с вареньем. «Что они там не поделили, один манат?» – подумала Рейхан. Внезапно «опоссум» понял, что за ним наблюдают, и махнул на официанта рукой со словами «э-э-э, иди отсюда, все мои деньги забери», после чего заискивающе улыбнулся Рейхан и начал оправдываться:

– Принёс мне счёт за два чайника, а я один заказывал.

– Да, такого прощать нельзя, – серьёзно ответила Рейхан.

– Вы туристка?

– В некотором роде.

Он пересел на самый край своего стола, чтобы оказаться поближе.

– А вы приезжая или из Баку?

– Из Баку.

– Я тоже, хотя по мне не скажешь, – «опоссум» оскалил зубки в радостной улыбке. – Куда держите путь?

«От человека, изъясняющегося по-книжному при незнакомцах, ничего хорошего не жди», – подумала Рейхан и неохотно ответила:

– Еду в Едди Гюмбяз.

– Какое совпадение! Я тоже. Вы там не бывали?

– Нет, хочу вот посмотреть, – Рейхан начала терять терпение и поискала глазами официанта.

– А я туда по делу. Потом нужно будет ещё кое с кем встретиться. Видите ли, я журналист. Вы позволите? – Не дождавшись, пока она позволит, он подсел за её стол. Таксист от такой наглости округлил глаза, но ничего не сказал. – Ильдырым. – Он протянул ей ладонь. Рейхан секунду смотрела на неё – это был самый неприятный для неё типаж ладони, недоразвито-пухлая и гладкая, почти без единой линии, словно у человека нет ни характера, ни судьбы, ни жизни, ладонь-пустышка. Скрепя сердце, Рейхан пожала её, оказавшуюся вдобавок ко всему ещё и влажной.

– Рейхан, – представилась она, очень незаметно вытирая свою пострадавшую от сырости руку о джинсы – журналист ей ещё ничего плохого не сделал, чтобы она вытирала её демонстративно.

– О, красивое имя. Я люблю рейхан!

Они помолчали, официант, наконец, подошёл, покосился на блондинистого скандалиста и взял у Рейхан деньги.

– Вы, наверное, читали в новостях о забавном казусе, который здесь вчера произошёл? – спросил Ильдырым.

– Я не читаю новости.

– Как, совсем? На передаче «Поиск сокровищ», на X-TV, с одним из участников…

– Я не смотрю телевизор. У меня его даже нет, – сказала Рейхан, не без злорадства ожидая следующего неизбежного вопроса.

– Ну, не могли вы не видеть. В «Фейсбуке» это все обсуждают со вчерашнего дня.

– Меня нет в соцсетях.

Ильдырым отпрянул от Рейхан.

– Вы, наверное, думаете, что через соцсети за нами за всеми следят власти, да? Поэтому не регистрируетесь?

Рейхан посмотрела на него, как на идиота.

– Нет, я так не думаю. Если властям надо будет за мной последить, они и без соцсетей справятся. Да и пусть себе следят на здоровье, мне скрывать нечего.

– Тогда почему?

– А зачем? Чужая жизнь меня, знаете ли, мало интересует, а те, кому я нужна, и так обычно меня находят.

Ильдырым сдался и начал рассказывать ей о молодом человеке, который, навестив могилу дедушки, выяснил, что у того была другая семья.

– Ну и в чём новость? Много ли мы все знаем о своих дедушках, – философски произнесла Рейхан. – Мне пора ехать.

– Давайте поедем вместе! Отпустите такси, я на своей машине!

– Нет, благодарю. Он уже настроился сегодня хорошо заработать.

Кивнув на прощание, она ушла.

На старинном кладбище были и свежие могилы, заставившие Рейхан задуматься о времени. В её представлении Шемаха была достаточно крупным городом и весьма древним, но кладбище оказалось совсем маленьким. Всех, кто умирал в городе, хоронили здесь на протяжении многих веков, и всё же могил было очень мало. Как же редко умирали люди, и как мало поколений сменилось за время, казавшееся таким долгим.

Кто-то до сих пор носил цветы на одну из могил ширванских ханов. Рейхан обошла все усыпальницы, но никакой стоящей информации в них не содержалось, лишь разноцветные ажурные надгробья, прах и немного сожаления. Рейхан подумала, что могла ошибиться и искать не те Едди Гюмбяз – эти были своего рода «ремейком» мавзолеев семнадцатого века, стоящих в нескольких километрах от Шемахи на окраине крошечной деревни Келеханы, окружённой пшеничными полями и виноградниками. Ещё немного растерянно побродив среди старинных могил – они представляли некоторый художественный интерес, Рейхан вернулась к поджидавшему её такси.

– Поедем в Келеханы.

Шофёр забил незнакомое название в навигатор, и они тронулись в путь.

Рейхан любовалась сменяющими друг друга полосами убранных полей и уже начавших пламенеть осенним окрасом виноградников. Навигатор завёл их в деревню Адналы, где уже не было никакого асфальта, и тут таксист затормозил.

– Ханым, вы меня извините, но дальше никак не проехать на машине, здесь дорога только для тракторов, ещё джип пройти может, но у меня не джип…

– Ничего, я и пешком дойду, – Рейхан начала вылезать из машины.

– Как пешком?! Там три километра!

– Ну и что, всего-то три километра, – сказала Рейхан. Она забыла, что для многих людей, особенно автолюбителей, пройти такое расстояние – уже проблема. – О, нет. Как он оказался здесь?!

Журналист Ильдырым широко улыбался, идя навстречу ей.

– И часа не прошло, как мы снова встретились, таинственная и необщительная Рейхан!

– Не слишком ли рано вы начали меня идеализировать? Как вы оказались здесь, кстати?

– Героиня моего репортажа живёт здесь.

– Там же вроде был герой, не героиня.

– Их несколько. Здесь живёт дочь того самого дедушки с сюрпризом. Эльнур с минуты на минуту будет здесь вместе со всей своей семьёй – хочет выяснять отношения.

– И вы тут в качестве летописца великого события?

– Я делаю то, за что мне платят. – Кажется, Ильдырым уловил иронию.

– Если бы мне платили за рассказы о чужих семейных дрязгах, я бы даже не давала себе труда выходить из дома – пара звонков самым болтливым друзьям, немного фантазии, и можно строчить по двадцать статеек в день.

– Это было бы недостойно настоящего журналиста.

– А, так вы боитесь замарать честь журналистики!

Ильдырым потерял терпение.

– Слушайте, думаете, мне самому приятно или интересно всю эту ерунду писать? Думаете, я, когда на журфак поступал, не мечтал о расследованиях, разоблачениях, о борьбе с несправедливостью и коррупцией?

– И что случилось? Не хватило смелости?

– Смелости, – со смешком повторил Ильдырым. – Да какая тут смелость нужна. Город у нас маленький. Нам расследования не нужны, все и так всё знают. Кого разоблачать? Взяточников? Что я нового об этом скажу? То ли дело новость – голубой стилист спел песню, пока ехал в своей новой машине… Или…

– Я поняла вашу мысль, – невежливо оборвала его Рейхан, которой совсем не хотелось обсуждать сейчас вкусы публики с несостоявшимся журналистом. – Людям нужно давать то, что им интересно.

– Именно. А, вот Эльнур идёт с родителями.

Рейхан увидела неприятного типа с ханжески поджатыми губками. Тип испачкал её масляным взглядом, в отместку Рейхан шепнула недоброе слово, и пролетавшая над ним птица прицельно нагадила ему на голову.

– А знаете, у меня полно свободного времени, я, может, посмотрю на этот балаган, – сказала Рейхан, пока Эльнур в ужасе надрывал глотку, словно на голову ему сбросили ядерные отходы, а его тощая, похожая на Рамзеса II матушка вытирала голову сына влажными салфетками, небрежно роняя использованные на землю.

– У себя дома тоже на пол бросаете? – поинтересовалась Рейхан.

– Ты кто такая? – хамским тоном спросила женщина.

– Я так понимаю, предлагать вам поднять свой мусор и донести его хотя бы до мусорки смысла нет, да? – ответила Рейхан.

– Пойдёмте уже, – Ильдырым погасил один зарождающийся конфликт ради другого – за этот ему не платили.

Выяснить, где жила незаконная дочь Эльнурова деда, было делом нехитрым – она и сама обмолвилась накануне, что живёт с матерью в Адналы, а в селе, которое можно объехать по периметру за десять минут – была бы только дорога, – нетрудно поспрашивать, где дом дочери такого-то.

– Какого эффекта они хотят добиться от этой встречи?

– Думаю, хотят наложить лапы на имущество. Подать в суд и всё такое.

Когда Эльнур добровольно покинул игру, ему здорово досталось от родителей. Чтобы хоть как-то компенсировать потерю ста тысяч манатов, семейный совет постановил отжать у сожительницы деда всё, что она от него незаконным образом получила, всё, чего недополучили мать и дядя Эльнура. И вот они притащились сюда, чтобы оценить причитающееся им богатство.

Дом второй жены и её дочери находился в другом конце села и ничем не отличался от прочих домов – непонятно из чего построенный, но довольно милый, с застеклённой деревянной верандой на сваях, вокруг – сад, сарай, курятник. Завидущим глазам Эльнура и его родни это весьма убогое жилище показалось роскошной усадьбой, а копающиеся в земле куры представились расхаживающими по парковым аллеям павлинами.

Во дворе дочь собирала хурму, а мать кормила гусей. Они очень удивились, когда перед ними остановилась целая делегация. Затем дочь узнала Эльнура и недовольно спросила:

– Ааа, что пришёл?

– Пустите, поговорить надо, – ответила за него мать.

– А это кто такие?

– Я дочь Агагюля, это его сын, мой брат, мой муж, а моя бедная мать прийти не смогла. Её сердце разбито. Вы две её опозорили.

– А эти кто такие? – хозяйка дома указала на Рейхан и Ильдырыма, которые явно не имели ничего общего с остальными.

– Я журналист. А это…

– Фотограф, – быстро сказала Рейхан.

– Фотограф? – подозрительно переспросил Эльнур. – Про фотографа мне ничего не говорили. Где ваша камера?

– Для вашей заварушки и телефона хватит, – отрезала Рейхан. – Давайте, устройте шоу. Продемонстрируйте нам все глубины мерзости человеческой души.

– Чего? – удивилась Рамзес II.

Рейхан молча уселась на неустойчивую скамейку под яблоней и приготовилась наблюдать. Если можно было бы представить скандал в виде графика, где ось x обозначала бы время, а у – накал страстей, то он имел бы вид параболы. Городские захватчики рассчитывали на численное превосходство и законность своих притязаний, но вторую жену известие о том, что она не единственная, вовсе не обрадовало, и это было заметно по остервенению, с каким она набрасывала овёс гусям. Поэтому терпела она недолго и со всей силой своей, взращённой на деревенских продуктах и свежем воздухе предгорий Большого Кавказа, дала отпор нагрянувшим родственникам. Дочь её тоже разрушила первое впечатление скромного и забитого существа. Была она бездетной вдовой, а потому только и ждала повода выместить на ком-нибудь злость. Очень скоро то, что начиналось как дипломатические переговоры, переродилось в кабацкий мордобой, а финальную точку в нём поставило надетое на голову Рамзесу II ведро с мусором. В этот момент Рейхан, довольная изяществом, с которым злодеяние матери Эльнура вернулось ей бумерангом, зааплодировала. Со стороны потерпевшей никто этого не заметил – они спасались бегством, а вдогонку им неслись гуси, щёлкая страшными зубастыми пастями. Последними место происшествия покинули журналист и «фотограф».

– Ну и люди, – сказал Ильдырым. – Между прочим, вы могли бы действительно сделать пару фотографий. – Он успел заметить, что Рейхан ни разу не обнажила телефон.

– Мне за это не платят. Хотя кадр с ведром на голове вышел бы шикарный. Такой рыцарь-тевтонец.

– Куда вы теперь, в Баку? – спросил журналист с надеждой, когда они вышли на нечто вроде главной улицы.

– Хочу пройтись до Келеханы, к старым Едди Гюмбяз.

Он и не знал, что существуют ещё и старые усыпальницы, и напросился пойти с Рейхан. Приятных чувств он не вызывал, но, отправляясь в незнакомое место, всегда лучше держать кого-то рядом, рассудила она.

Дорога – две полосы протёртой колёсами голой земли и травянистый вал посередине – вела сквозь убранное пшеничное поле; лишь на обочинах осталось немного колосков. Прогулка была лёгкой, поле нежно шелестело, и Рейхан подумала, что день, может быть, и не такой уж неудачный, к тому же она прибрала к рукам несколько спелых колосьев. Полчаса спустя они вышли к деревне, ничем не отличающейся от Адналы, обогнули её по краю, и перед ними на фоне полей и гор предстал прелестный ансамбль из двух полуразрушенных и пяти уцелевших мавзолеев, похожих на карандаши, растущие из земли.

– Эти мне нравятся больше, – сказала Рейхан. – Нет кладбищенского декаданса вокруг, только зелень и природа.

– Здесь уютнее, – согласился Ильдырым.

Рейхан сделала несколько фотографий на память и уже собралась заглянуть внутрь одной из усыпальниц, как вдруг из чёрного проёма выскочил, напугав их обоих чуть ли не до сердечного приступа, пожилой мужчина в лохмотьях, крича и взмахивая руками, точно ворона. Зубов у него во рту почти не осталось, и улепётывающие Рейхан с Ильдырымом с трудом разобрали, что он говорил. Он требовал, чтобы они убрались из его владений. Навстречу им из дома выбежала женщина, размахивая длинной палкой для взбивания шерсти. Миновав Рейхан и журналиста, она врезалась в маньяка из гробницы и начала колотить его так энергично, словно ковёр выбивала, приговаривая:

– Тебе сколько раз говорить, старый ты сын ишака, чтобы перестал там сидеть и людей пугать!

– Я потомок ширванских ханов, это моё право!

– Ты потомок змеи и собаки! Смотри, бедную девочку как напугал. – Рейхан и правда почему-то выглядела неважно, к тому же у неё стремительно начинала болеть голова – та самая, которая никогда не болела. – Вы не обращайте внимания, гуляйте где хотите, это мой брат, он ненормальный, думает, что он внук последнего из ханов, охраняет вот своих предков. С городского кладбища его выгнали, а то он и там…

Больше Рейхан ничего не услышала, потому что потеряла сознание.

Она очнулась под низким потолком, давно нуждавшимся в побелке. С потолка свисала жалкая пыльная люстра с тремя плафонами. Все тона зелёного хороши и радуют глаз, но тому, кто красил комнату, очевидно, повезло-таки отыскать единственно возможный омерзительный оттенок этого цвета. Рейхан снова закрыла глаза и сосредоточилась на оставшихся у неё чувствах. Подушка под её головой, судя по ощущениям в затылке, была набита сухими листьями и тонким хворостом.

– Вы очнулись! – раздался рядом голос Ильдырыма.

– Это вас на факультете журналистики научили так смело оглашать неприкрытую правду?

– Я о вас беспокоюсь, а вы издеваетесь.

Рейхан открыла глаза и увидела над собой озабоченного «опоссума». «Какой позор, – подумала она, – теперь он будет думать, что я обморочная барышня вроде тех, кто теряет сознание в переполненном метро или при виде собственного использованного тампона! А ведь это даже не мой обморок!» Она попыталась встать, но была ещё слаба.

– Может, «Скорую» вызвать? Только вот доедет ли она сюда?

Вошла та самая женщина, которая била братца палкой для шерсти. Она живо влила в Рейхан стакан какой-то гадости, та даже не успела оказать сопротивление.

– Часто с вами так? – спросил Ильдырым.

– Похоже на ишемическую атаку, – пробормотала Рейхан. – Нет, никогда не было ничего такого. Видимо, мой организм не приспособлен к скандалам. Мне пора домой.

– Останься, девочка моя, – сказала женщина. – Ты слаба.

– Я сильна! – вскричала Рейхан, но тут же овладела собой. – Нет, большое спасибо. Меня дома ждут. Будут беспокоиться.

– Я за ней присмотрю, – пообещал Ильдырым. – Здесь можно на чём-нибудь проехать через поле?

– Трактор есть, но он уехал.

Рейхан, невзирая на попытки отговорить её, пошла назад пешком. У такси, исправно дожидавшегося её, Ильдырым сказал:

– Давайте я подвезу вас до дома. Всё равно же нам по одной дороге ехать.

– Нехорошо так с таксистом поступать. Мы уже договорились, и он меня ждал.

– Ну тогда хотя бы оставьте мне свой номер телефона, я позвоню вам и узнаю, как вы доехали и как себя чувствуете, – умолял Ильдырым. Рейхан насмешливо посмотрела ему в глаза.

– А что скажет ваша жена, когда вы начнёте звонить неизвестной женщине?

Он словно спешил на распродажу и врезался носом в раздвижные стеклянные двери – они должны были сами открыться перед ним, но почему-то не открылись. Справившись с первой волной неловкости, Ильдырым осторожно спросил:

– А вы почему так уверены, что я женат?

– Хотите сказать, что нет?

После непродолжительного упрямого молчания он признался, что да.

– Я буду с нетерпением ждать вашей статьи, – сказала Рейхан на прощание. – Уверена, это будет новое слово в журналистике.

И она уехала.

Вернувшись домой, Рейхан позвонила Элладе и рассказала о своём путешествии и внезапном недомогании. Эллада примчалась к подруге через десять минут и притащила с собой тонометр.

– Ну ты чего, мне уже хорошо.

– Рейхан, ты пятнадцать последних лет даже простудой не болела, – Эллада нервно металась по кухне. – То, что произошло – это ненормально. Сейчас Джамка приедет.

– Ты Джаме сказала?! Я же тебе просто так… ладно.

Давление было образцовым. Рейхан дождалась второй подруги и выложила обеим всю правду – о своих снах, о причинах ежедневных поездок и о том, как её кровь на замшелом камне смешалась с кровью… предположительно, его.

– Ну, теперь всё понятно, – сказала Эллада. – Так, дорогая моя, завтра ты никуда не едешь.

– С каких пор ты это решаешь?!

– Я сделаю кофе, – Джамиля разумно устранилась.

– Ты, конечно, умная, и сама всё хорошо понимаешь, но иногда ты впадаешь в крайности. Ты похудела за эти дни, и тебе это не идёт! Останься завтра дома, что ты бегаешь по районам без толку, ты хоть какие-то его следы нашла?

Рейхан промолчала. Она не рассказала про ленточку с надписью, почему-то ей захотелось оставить в тайне хотя бы эту незначительную деталь. Каждый изгиб слова «карамель», старательно выведенный его рукой, был свидетельством его существования, каждая трогательная круглая завитушка.

– Я всё равно не знаю, куда мне завтра…

– Вот и сиди дома! Или я твоим родителям расскажу, что ты умирать собралась!

– Девочки, вам с молоком?

– Да, – сказала Рейхан. – Взбей в пенку и шоколадного соуса налей побольше. И присыпь корицей.

Эллада ведь не шутила насчёт родителей. Пожалуй, она и правда никуда завтра не поедет.

Глава 16

Алтай

21 октября

Озан, в полном соответствии со своим именем[24], разнёс по Кубинке весть о том, что Алтай приступил к поискам сокровища прабабки. Цель старый болтун поставил перед собой самую благородную: помочь Алтаю. Перфоратор Юсифа стал вдруг очень популярен; золото мечтали отыскать не только те из соседей, которые в своё время купили квартиры у семьи Ахвердиевых, но и все остальные, в чьих дворах росло хоть что-то, напоминающее тутовое дерево. У любого прохожего, случайно оказавшегося на алтаевой улице, могло сложиться впечатление, что он попал в гномью шахту: отовсюду раздавались звуки разбиваемых асфальта, плитки и даже стен. Один из особенно целеустремлённых кладоискателей – на Кубинке все звали его просто Сашка – так увлёкся, что разобрал пол не только в общем дворе, но и в своём доме. На это у него ушла вся ночь, но оно того стоило: дойдя до спальни, он обнаружил под черновым полом многообещающую пустоту. Вне себя от радости, Сашка позвал жену, чтобы та принесла фонарик. Вместе, пустив вперёд себя луч света, опустились они на колени и сунули головы в тайник. Два вопля ворвались в мирную симфонию раннего кубинского утра: на супругов пустыми глазницами смотрел человеческий скелет.

Об этом Алтаю рассказал взбудораженный Юсиф. Они оба присоединились к толпе любопытствующих, наблюдающих за перемещениями полиции и недоумевающего батюшки – его вызвали из Кафедрального собора святых Жён-Мироносиц очистить и освятить помещение: Сашка с женой никак не могли прийти в себя от ужаса, ведь оказалось, что каждый из их троих детей был зачат в метре от незнакомого мертвеца.

– Это всё из-за тебя, – сказал Юсиф, страшно довольный – будет чем занять клиентов такси в ближайший месяц, если не больше.

– Лучше было бы, если бы Сашка так и жил со скелетом? И не из-за меня это, а из-за того, что у кого-то вода в жопе не держится… Интересно, чей это скелет?

Вместе с остальными очевидцами события принялись обсуждать, вспоминать, кто проживал в том доме до Сашки, кто его построил и кто исчез без следа.

Казалось бы, после этого происшествия золотая лихорадка должна была закончиться так же стремительно, как началась, но вышло наоборот: весть пошла гулять по Кубинке, сокровища окутались романтическим флёром, начали поговаривать, что люди умирали за них, что золото непременно должно охраняться скелетом, и прочее, прочее. Припомнили даже старую историю Дома-с-мельницей, который теперь стоял в руинах, и маленькая деревянная мельница, украшавшая его крышу, сгинула без следа. В своё время событие стало сенсацией: один из двух хозяев дома убил своего брата-близнеца, чтобы единолично владеть во всех отношениях неприметной (если не считать странного украшения крыши) одноэтажной постройкой. Он напрочь забыл о неудобном свойстве убийств раскрываться, его же полиция поймала почти за руку, через пару часов после того, как он в приступе жадности перерезал горло своему зеркальному отражению. Итак, первый брат был мёртв, второй отбывал срок, а дом пришёл в упадок, и вскоре от него остались лишь наружные стены. Тогда никто, даже самые алчные и беспринципные, не могли понять смысла совершённого преступления. Теперь, когда по Кубинке пошёл гулять слух о баснословных сокровищах, многие начали склоняться к усложнённой версии событий: в доме, дескать, было спрятано золото, вот за него и убить, и отсидеть не жалко. Некоторые уверяли, что оно до сих пор где-то под руинами дома, но поискать смельчаков не нашлось – всё внутри развалин заросло сорняками, а местные наркоманы клялись, будто видели, как бродит по останкам дома убитый брат, зажимая полотенцем рану на горле.

Алтай попросил Меджида отвезти его на кладбище. Меджид, чья холостяцкая жизнь состояла в основном из череды бессмысленных перемещений по городу, всегда был к услугам друга.

– Ну как ты после вчерашнего? – сочувственно спросил режиссёр.

– Знаешь, на удивление хорошо. Вообще никакого похмелья. Я думал, подыхать буду среди ночи, но нет. И выспался отлично.

– Что это ещё за новости?! Где справедливость? Я вот вообще еле-еле встал.

– Стареешь, – подначил друга Алтай.

– Ага, а ты моложе становишься, – буркнул Меджид.

Так, обсуждая перипетии перепития, они доехали до кладбища.

На кладбище Алтая ждал очередной сюрприз. Кто-то превратил могилу деда в мини-бар. Алтай уже собрался помянуть лихим словом эксцентриков-алкоголиков, выпивавших на его участке, но заметил, что бутылки не пустые, почти полные. В основном – виски.

Они с Меджидом приблизились и внимательно изучили натюрморт.

– Бля, это что за х…ня?! – Меджид наклонился и выдернул вложенный между бутылок тряпичный свёрток. – Я говорил, на тебе джаду!

– Что ты руками тогда хватаешь, идиот?! – испугался Алтай. И сощурился: – Вообще-то, на джаду непохоже. Мне казалось, оно должно быть как-то объёмнее…

Меджид уже развернул ткань и таращился на две фотографии. Они размокли от дождя, но узнать людей на них всё ещё было возможно.

– Вот же гадина! – воскликнул Алтай.

Несчастная Нюсики и не подозревала, что приворожённый совершит внеплановый поход к родне. Она была уверена – колдовство её действует как надо, ему нужно только набрать обороты, и Алтай, отдав Тарану Меджиду, только подтвердил это. Но вчерашний инцидент в «Куропатке» не мог не всколыхнуть в ней новых опасений. Кипучая, деятельная натура её требовала принять радикальные меры. Один метод всегда её подводил, однако очень ей нравился, и она рассчитывала, что однажды он всё-таки подействует. Нюсики раздобыла номер старого друга-фотографа. Он таки сделал себе имя, и не без её участия, так что был кое-чем ей обязан.

Друг обрадовался призраку прошлого и охотно согласился поснимать свою «старую модель», как он имел неосторожность выразиться. Нюсики собрала вещи во вместительную сумку – чёрную кожаную портупею, такой же чокер с металлическим кольцом, в незапамятные времена купленные, но не ношенные алые лаковые ботфорты до середины бедра, кружевные стринги и белую мужскую рубашку. С этим набором настоящей леди Нюсики тряслась в автобусе, презрительно глядя на «сокамерников» – скоро, скоро она пересядет на личное авто, а вся эта убогая масса будет смотреть из грязных окошек лоховоза и завидовать!

Это было как вернуться в отчий дом после долгих скитаний – в фотостудии стоял знакомый запах пластмассы и пыли, старый деревянный паркет скрипел ровно так, как она помнила. Из высоких окон на белый бумажный фон, уже основательно затоптанный, падал мистический свет. Нюсики счастливо вздохнула: вот он, храм искусства, место, где во всём блеске раскрывается её красота! При Алтае она чувствовала себя скованно, он постоянно давал ей понять, что она недостаточно хороша для него, смеялся над любыми её попытками стать лучше, не замечал, когда она перекрашивала волосы и рисовала самые модные узоры на ногтях, и даже когда они занимались любовью в опустевшем офисе (до обидного редко, когда в последний раз? Она уже и не помнила, должно быть, три месяца назад), он всегда выключал везде свет и разворачивал её спиной к себе. Другое дело – объектив фотоаппарата! Вот кто был её настоящим любовником, щедрым и благодарным.

Несколько лет, что они с другом не виделись, поубавили на его голове волос, а на теле прибавили жира, но он остался всё тем же улыбчивым и слегка застенчивым – на удивление застенчивым для человека, специализирующегося в основном на эротической фотографии – лопоухим пареньком, каким Нюсики его помнила. Они радостно поцеловались.

– Я вот притаранила шмотья. – Нюсики помахала сумкой. – Реквизит же есть у тебя?

– Конечно!

Ни капли не стесняясь, она переодела трусы прямо при нём, набросила рубашку – несколько верхних пуговиц расстёгнуты – затянула портупею вокруг живота, а чокер – вокруг шеи, влезла в ботфорты. Они стиснули её лодыжки, как испанский сапожок, и не застегнулись до конца, но фотограф убедил Нюсики, что это легко исправить в фоторедакторе.

– Прошу, – жестом он пригласил свою модель на бумагу и зажёг студийный свет. – Это всё в твоём распоряжении!

Нюсики с восторгом обвела взглядом лестницу-стремянку, старинный стул, стоячее зеркало, хлыст, большой чёрный пистолет и непонятно как затесавшегося в компанию плюшевого медведя. Этим вещам предстояло быть изнасилованными.

– Ну что, теперь ты убедился насчёт джаду? – спросил Меджид, наблюдая, как Алтай с перекосившимся лицом кремирует над зажигалкой обе фотографии.

– Эта дура не джаду сделала, а, наверное, что-то вроде приворота.

– И как, ты ощущаешь себя пылко влюблённым? – заржал Меджид. – А я слышал, что если неправильно приворот сделать, то начинается жопа по всем фронтам.

Алтай вспылил.

– Что ты предлагаешь мне сделать?! – заорал он. – Убить её?!

– Убить нет, но прогнать можно, – спокойно ответил Меджид. – К тебе в офис заходить противно стало с тех пор, как она там. Нездоровая атмосфера.

– Я не могу её сейчас прогнать, – сказал Алтай. – От меня и так все сотрудники бегут. А она не бросает меня. Работает за всех.

– Это сейчас. А потом увидишь, какой она тебе выставит счёт, – со знанием дела заявил Меджид.

– Посмотрим, как она это сделает. Ладно, нам не пора ехать?

В дороге Алтай листал новости культуры в телефоне и в какой-то момент издал возмущённый возглас.

– Что там? – не отрывая глаз от дороги, спросил Меджид.

– Ты посмотри, через день после нас! В крепости Джаваншира нашли этот самый легендарный подземный ход!

– Де сян оль![25]

– Сейчас, вот… «В крепости Джаваншира, которая… так-так-так… молодой историк, член Академии наук и так далее… Лачин Агазаде случайно обнаружил секретный туннель, о существовании которого велись споры… Лачин Агазаде заявил, что подземный ход нашла туристка по имени Рейхан – интересно, мне часто встречается это имя в последнее время, – которую привлёк необычный цветок на развалинах – о цветах жены Джаваншира читайте в этом материале… пошла рассмотреть его получше, и земля под её ногой провалилась – тяжёлая, наверное, была туристка – так мы нашли пустоту. Я посветил туда фонариком и увидел нечто вроде ступенек…» Короче, эти двое разрыли вход в туннель и прошли по нему.

– Куда он привёл?

– Никуда, закончился завалом примерно на середине. Если бы этот балласт по кличке Нюсики не заставил меня сидеть на месте и жрать, туннель мог обнаружить я. – И Алтай так и эдак принялся обдумывать эту мысль, пока она не начала огорчать его даже сильнее, чем потеря машины.

Эпизод седьмой проходил сразу в двух недалёких друг от друга локациях: построенном у скалы мавзолее Дири Баба и миниатюрном пещерном городе в селении Сюндю. Мавзолей был местом упокоения святого (по преданию – нетленного) и объектом постоянного паломничества, поэтому не могло быть и речи о том, чтобы устроить игру внутри, тем более что там было тесно – на лестницах двоим не разойтись. Испытания ждали участников в небольших углублениях, выдолбленных в скале. В разные времена в этих укромных кельях останавливались паломники и прятались разбойники. Команды добирались пешком из деревни Адналы близ Шемахи – там их с великой радостью разместили в своих домах местные жители (жизнь в деревне не отличается разнообразием, а им ещё и заплатили).

Оператор Сулейман, следовавший за «Непобедимыми», наконец признался себе, что влюблён в Мари. Они часто болтали, когда команда просто перемещалась с места на место и не происходило ничего интересного, и, можно сказать, подружились. Ему нравилось снимать её, особенно крупным планом. Сейчас Мари стояла на возвышенности, напротив построенного в скале двухэтажного мавзолея – высокая, тонкая, короткие светлые волосы треплет ветер. Кадр получился эпический. «Закончится игра – точно позову её на свидание, – пообещал себе оператор. – Только бы она не победила. А то решит, что это я из-за денег».

Перед началом первого этапа испытаний им дали отдохнуть, накрыли стол в беседке. Одна только Мари изъявила желание осмотреть мавзолей, к которому вела лестница в пять пролётов, слегка осыпавшаяся, но всё ещё надёжная и безопасная. Влюблённый Сулейман, не расставаясь с камерой, но выключив её, последовал за Мари. Поднимаясь, она ни разу не обернулась, но он знал, что его присутствие не осталось незамеченным.

Декоративные решётки каменных окон были частично выломаны – так выразили свой протест против «идолопоклонничества» шииты, прознавшие о святом месте. На этом их религиозный запал иссяк; очевидно, известняк оказался крепче, чем они думали. Мари, не задержавшись, чтобы рассмотреть купольные потолки, изящную резьбу по камню и виды из окон, миновала два этажа и выбралась на крышу. С обратной стороны гробницы Сулейман ожидал увидеть устрашающий скалистый обрыв, но вместо обрыва перед ними расстилалась равнина с фермой и коровами.

– Ты меня не снимаешь? – спросила Мари.

– Нет. Надо?

– Не надо. Знаешь, зачем я здесь?

Все железы внутри Сулеймана затрепетали, настолько двусмысленно прозвучал этот вопрос.

– Здесь – это на крыше или вообще? – уточнил он, чувствуя себя донельзя глупо.

– В игре, – Мари подошла к самому краю крыши, вызвав у Сулеймана лёгкий приступ дурноты и онемения конечностей. «Кажется, сейчас будут страшные откровения с разоблачениями, но так не бывает в жизни, только в кино», – подумал он в панике и собрался с силами, чтобы достойно выдержать всё, что будет сказано.

– М… Собираешься выиграть сто тысяч?

– Мне нужно кое-что более ценное, – Мари уставилась большими зачернёнными глазами прямо ему в душу. И рассказала, как десять лет назад влюбилась в высокого, пригожего парня. Был он на два года старше, они проводили время в общей компании. Но, как ни пыталась она завоевать его любовь, ничего, кроме снисходительного объяснения, что она «не в его вкусе», не добилась.

– У чувака значит вообще вкуса нет! – не удержался Сулейман.

– Я тогда совсем другая была. Толстая и некрасивая.

– Разве в этом дело? Даже если бы ты сейчас на двадцать килограммов поправилась, это всё равно была бы ты.

Теперь Мари посмотрела на него по-новому, вроде бы даже оценивающе, но быстро одумалась.

– С тех пор я проделала большую работу над собой. Теперь уже вряд ли он сможет сказать, что я не в его вкусе. Он меня даже не узнал.

– Так вы виделись?

– Это – Денис.

Сулейман даже не сразу понял, о ком идёт речь, а потом ему внезапно стало очень холодно.

– Я собираюсь выиграть у него. Увести из-под его носа эти деньги. А потом спросить, действительно ли он не узнал меня! – В этот момент лицо Мари было даже пугающим. – И… я не знаю, зачем тебе всё это рассказываю. – Она протянула оператору руку. – Помоги мне спуститься.

Гроза, бушевавшая ночью в Баку, добралась до Маразы, но там она только накопила силу, чтобы обрушиться на всех, кто не успеет укрыться. На степных холмах спрятаться было негде, и съёмочная команда с беспокойством смотрела на тёмное, почти как ночью, небо. Все держали наготове дождевики.

Молнии сигнальными огнями замелькали вдалеке, долгий раскат грома оповестил о приближении опасности.

– Если мы не доберёмся до пещер раньше, чем гроза доберётся до нас, – сказал Денис, – то это будет очень и очень… хреново.

По сухой земле, сверяясь с компасом, идти было одно удовольствие, даже несмотря на отсутствие тропинок.

– Я дождя не боюсь, – похвасталась Самира.

– К твоему сведенью, гроза – это не столько дождь, сколько молнии, – сказала Егяна. – Если молния ударит в тебя, как думаешь, что случится со всем этим силиконом, из которого ты состоишь?

От неожиданности Денис и Лейла даже остановились. Башир семенил сзади и не услышал неожиданного выпада от сдержанной Егяны.

– А если в тебя ударит, то твой жир поджарится или расплавится? – Самиру было не так-то легко выбить из седла.

– Дамы, если в кого и ударит молния, то это в меня, потому что я самый высокий, – попытался разрядить обстановку Денис. Башир нагнал их и спросил:

– Почему мы остановились?

Никто ему не ответил. Они начали восхождение на очередной холм. Здесь то и дело попадались козьи тропки, узкие, бледные, словно шрамы от порезов лезвием, и «Апшеронские Тигры», когда могли, шли по ним. Становилось темнее, соло грома становилось громче и короче – гроза приближалась, и она двигалась быстрее, чем люди.

– Плохо, – бормотал Денис, имевший больше опыта, чем остальные, в подобных делах. – Очень плохо.

Когда они взошли на вершину холма, непогода настигла их. Тучи разродились, но не дождём, как все ожидали, а градом. Поначалу они не сообразили, что это град, но, когда удары его стали уж совсем болезненными, а земля побелела, словно заснеженная, путники поняли, что угодили под настоящий артиллерийский обстрел – градины были размером с пули девятимиллиметрового калибра. Дождевики не спасали от ударов.

Путешествие становилось всё экстремальнее. Им предстоял долгий спуск к речушке, но от града весь холм размок, почва превратилась в норовящее сбежать вниз болото, и идти стало почти невозможно. Только разбросанные по земле мелкие острые камни да росшая клочьями трава частично тормозили скольжение.

Скоро воды стало так много, что люди увязали в грязи по щиколотку. Первой шлёпнулась Егяна. Её подбирали Башир и Лейла. Самира даже не оглянулась, чтобы посмеяться – ей было не до смеха. Град лупил её по красивому лицу, совсем без уважения к вложенным в него деньгам, и она прикладывала все усилия, чтобы не упасть в грязь – красавице не пристало разгуливать с чёрным задом! Даже от посохов проку было мало, они тоже скользили.

– Я понимаю этих, – тихо сказал один координатор другому. – Они за сто тысяч манат страдают, а мы за что?

– За зарплату, – сумрачно ответил второй.

Зара, Валида, Мари, Фархад и Гасан слегка отстали от «Тигров», это их и спасло. Когда холмы накрыла гроза, они не сунулись в пасть стихии, а преспокойно спрятались в деревенской мечети и упрямо сидели там, пока всё не закончилось. Правда, Фархад пару раз порывался махнуть сквозь летящий лёд и молнии по холмам, но девушки и вставший на их сторону Гасан вырубили его побуждение с корнем. Фархад пробормотал что-то про «трусливых баб», тогда Мари нежно предложила ему пойти одному и добыть для команды победу единолично, как и подобает «настоящему мужчине». После этого Фархад сдулся.

– Мои колени разрываются от боли, – прохныкала Егяна. Башир, ковылявший рядом с ней, не ответил. Они поддерживали друг друга, но это не спасло их от ещё нескольких падений. Лейла шла впереди, не оборачиваясь. Первым по склону скользил Денис, иногда останавливаясь, чтобы убедиться в целости всех членов команды. Последней в месиве земли, травы и камней барахталась Самира. Никто не поддерживал её. Несколько раз она кричала, чтобы кто-нибудь пришёл ей на помощь, но шум грозы и града заглушал её пронзительный голос. Так тяжело искателям сокровищ ещё не приходилось.

Внезапно холм кончился – перед ними зияли метра три крутого спуска по тому, что в лучшие времена являлось тропинкой, а теперь представляло собою грязевый водопад.

– Мы не пройдём здесь! – застонала Самира. – Какой идиот вообще придумал идти отсюда?

На самом деле они все вместе решили идти через холмы, а не в обход, через деревню по главной дороге, даже не обсуждая.

– Пройдём. – Денис взял её за руки, и она вздрогнула. – Главное, не сходи с ума. Тут невысоко. Не бойся. Будем съезжать на попах, ничего страшного. Потихоньку. Я пойду первым. Потом вы все спустите мне свои вещи…

– Здесь даже стоять невозможно! – закричала Самира, заглушив на секунду очередной раскат грома. – Скользко, я упаду!

– Воткни посох в землю поглубже и не дёргайся, – сказала Лейла. Егяна и Башир стояли ни живы ни мертвы от усталости и страха. – Я после Дениса пойду.

Денис спустился, точнее, медленно упал, к весёлой маленькой речке и, как обещал, начал ловить рюкзаки остальных, стоя прямо в воде – терять ему уже было нечего – и перебрасывать их на другой берег, гораздо более пологий, поросший густым кустарником и укрытый отвесной скалой.

– Я иду! – предупредила Лейла и стремительно, с весёлым улюлюканьем, съехала вниз. – Видишь, не страшно! – подбодрила она Самиру, оказавшись в реке возле Дениса.

Со всеми возможными предосторожностями Мисс Купальник (именно так звучал официальный титул Самиры) опустилась на свои бесценные ягодицы и, непрерывно ойкая, поползла вниз, набирая скорость и тормозя пятками. Град бил её по глазам, ладони были исцарапаны и вымазаны в земле, она никогда ещё не чувствовала себя такой униженной, даже когда в приватном кабинете, куда должны были заходить все участницы конкурса красоты, один из жирных лысых мужиков – членов жюри, сально ухмыляясь, велел ей раздеться, чтобы они могли оценить и её тело тоже. На самом сложном месте не за что было уцепиться. Мелко дыша, Самира попыталась замедлиться или хотя бы остановиться, но обе её ноги поехали, она сорвалась вниз, пролетела мимо пытавшегося поймать её Дениса и упала лицом на камни реки. Бегущая вода поглотила её крик.

Лейла одним прыжком вернулась в реку, вдвоём с Денисом они подняли Самиру – всё её лицо было покрыто кровью, она не плакала и не кричала, но судорожно втягивала в себя воздух. Видимо, ей было слишком больно, и она была слишком напугана. Снова и снова она подносила руки к лицу, пытаясь вытереть кровь.

– Что там?! – ей, наконец, удалось произнести это, но прозвучали её слова странно, как будто она оставила в реке часть речевого аппарата. – Что с моим лицом?! Что с моим ртом?!

Видимо, Денису тоже стало интересно, что с ним, потому что он убрал её руки и наклонился рассмотреть её рот – и тут же отшатнулся с болезненной гримасой. Губы Самиры не выдержали одновременного напора биополимерного геля изнутри и речного дна снаружи и лопнули в нескольких местах.

– Погодные условия – Самира, счёт один – ноль, – сказала Егяна, аккуратно спустившись к речке. Несмотря на трагичность ситуации, Денис не сдержал смешка.

Когда Алтаю позвонили, в звуке сигнала ему почудилась такая тревога, что он даже дёрнул рукой, чтобы выбросить телефон куда подальше, а ответив на звонок, подумал, что лучше бы не сдержался и всё-таки выбросил. Ладно бы Самира просто разбила себе лицо и выбыла из игры, но эта сука теперь бегала по всему Сюндю и грозилась подать на него, Алтая, в суд. Но ведь их всех честно предупредили, что может быть тяжко. Почему неспортивная Егяна ничего себе не разбила? Значит, не такой уж непроходимый был маршрут. К тому же они сами его выбрали, сами решили идти под грозой.

Из телефона продолжали быстро говорить, но Алтай перестал слышать: у него внезапно потемнело в глазах, и он упал. Часть лица словно отрезало, как и левую руку. Люди грифами закружились над ним, они что-то спрашивали, и их клёкот отзывался страшной головной болью. Он хотел велеть им заткнуться, но не мог пошевелить губами.

Кое-как Алтая привели в чувство. Врач постоянно сопровождавшей съёмки «Скорой помощи» заявил, что это, вероятнее всего, микроинсульт – результат сильных стрессов, помноженных на многолетнюю привычку курить, и Алтаю в ближайшее время нужно пройти обследование и начать терапию.

– Конечно, у меня же сейчас столько свободного времени и лишних денег.

Врач только пожал плечами – его это не касается. Ассистентка, сидевшая возле Алтая (она же выхаживала Нюсики после несостоявшегося покорения Бешбармаг), сказала:

– Если у вас ни времени, ни денег нет, вы хотя бы пойдите помолитесь. Вот прямо здесь, на могиле святого. Вдруг поможет.

– Ну конечно!

– Давайте, – девушка была полна стремления помогать всем на свете. – Я тоже пойду. Если вам вдруг плохо станет, поймаю…

Алтай понял, что молча согласиться и одолеть пару лестничных пролётов будет проще, чем объяснить доброхотной девушке, почему он считает её предложение глупым.

Пока они поднимались, она успела поведать об одной своей подруге, которая каждый год ездит по святым местам и «не бедствует».

На втором этаже усыпальницы, перекрытом сферическим куполом, из северной стены зала открывался проём в маленький грот, вырезанный в скале. В гроте и был похоронен шейх. Теперь там застыл на коленях в молитвенной позе странно, анахронично одетый бородатый старец. Ассистентка снималась на фоне разломанных окон, откуда открывался заманчивый вид, и на коленопреклоненного богомольца не обратила никакого внимания. Но Алтай почему-то не мог отвести от него глаз. Девушке скоро наскучило щёлкать селфи, и она начала фотографировать интерьер; безо всякого стеснения, сунувшись в грот, запечатлела и старца. Вот только он не запечатлелся. Алтай увидел это, случайно заглянув в экран её смартфона. Ассистентка как будто ничего и не заметила.

– Ну что, вы помолились? – беззаботно спросила она. – Давайте спускаться?

– Ты спускайся. Я ещё немного тут побуду и тоже спущусь.

– Вы нормально себя чувствуете?

– Да, конечно, всё в порядке. Спасибо!

Она ушла, Алтай остался наедине с неподвижным, как восковая фигура, старцем. А тот вдруг открыл глаза, повернул лицо к Алтаю и произнёс:

– Я уже шесть веков так стою. Как же у меня колени болят!

В фотостудии было холодно, удавка чокера больно врезалась во второй подбородок, но Нюсики терпела, как самый настоящий герой. Она принимала соблазнительные позы, подсмотренные у моделей и придуманные самостоятельно, ставила ногу на стремянку, зажимала между ног плюшевого медведя, отклячивала зад.

– О, ты сделала татуху, – заметил фотограф.

– Давно ты меня не видел, – с кокетливым упрёком ответила Нюсики и повернулась к нему так, чтобы показать татуировку во всей красе. Несколько лет назад друг-татуировщик набил ей монохромную орхидею на правой ягодице. Орхидея походила на объевшуюся барбитуратов овцу, но Нюсики она нравилась, потому что досталась ей совершенно бесплатно. Орхидею Нюсики ассоциировала с собой: такая же красивая и уникальная.

– Сними крупным планом вот так, чтоб татуха была видна, – попросила Нюсики. – Ты потом обработаешь сам, да, как обычно?

– Конечно, не парься, – фотограф подумал, что работы тут будет намного больше, чем обычно, и в очередной раз пожалел, что от природы добр, мягок и не может отказывать людям. Обширные полушария Нюсики покрылись от холода гусиной кожей.

– Ты замёрзла, я кондиционер включу.

– Не надо! – Она гордо взмахнула волосами. – Я женщина горячая, ты же знаешь! Я не могу замёрзнуть.

Вечером температура у неё поднялась до тридцати восьми и двух.

«Малыш у Нюсики температура. Пожалей свою Нюсики», написала она. «А у меня был микроинсульт». «В каком смысле??? Что случилось???» Алтай в двух словах описал ей, как метавшуюся в истерическом припадке Самиру увезла в город «Скорая помощь» и как она грозилась подать в суд на него, на телеканал, на всё телевидение. «Мне эта сучка никогда не нравилась. Нюсики знала что от нее проблемы выйдут. Мне так жаль что ты там со всем этим один разгребаешься. Нюсики должна быть рядом с тобой».

Она надеялась, что переписка между двумя прикованными к постелям больными затянется допоздна, но Алтай опять слился, отписавшись пожеланиями выздоровления и спокойной ночи. Однако со дня похода на кладбище ночи спокойными не были – Анастасии всё время снились кошмары, от которых она несколько раз вскакивала в поту и терзаемая жаждой. Эта ночь не стала исключением. Нюсики отложила телефон, выпила на всякий случай несколько таблеток какого-то антибиотика, завалявшегося в аптечке, и впала в беспокойную горячечную дремоту. Вдруг в глаза ей лазерным лучом врезалась тонкая полоса света из приоткрытой двери.

– Свет, мам, свет! Я же сплю. Мозгов нет у тебя? Пойди купи, – посоветовала Анастасия сквозь сон. Света стало больше, а затем он вовсе исчез. «Ну наконец-то отвалила», – подумала Нюсики и вдруг почувствовала: перед диваном кто-то стоит и смотрит на неё. Мать такой привычки не имела. Нюсики вспотела, капля катилась по лбу и противно щекотала, но она не могла выпростать руку из-под одеяла и вытереть её – мешала уверенность, что как только она пошевелится и вытащит руку, тот, кто стоит перед ней… сделает что? Полусонная, Нюсики не успела напугаться по-настоящему и открыла глаза.

Взгляд в безумное зеркало – над нею стояла она сама, но истощавшая, запавших глаз не видно в двух тёмных провалах, бесцветные волосы клочьями, словно у залюбленной насмерть куклы. Двойник сделал шаг, и Нюсики пронзительно завизжала. Собственный крик разбудил её, тощая Нюсики сгинула, в комнату вбежала мама и щёлкнула выключателем. Раздался взрыв, непривычно тусклый свет наполнил комнату, осколки взорвавшейся лампы разлетелись по комнате, и женщины вскрикнули уже синхронно.

– Что случилось?!

– Мне просто… – Нюсики перевела дух, пытаясь перестать трястись. – Кошмар приснился, кажется. У меня осколки на одеялке.

– У тебя опилки в голове, вот что. Смотри, как температуришь. Опять голая позировала? Как будто ему это интересно. Хоть бы…

– Отъе…сь!!! – Нюсики чуть не сорвала голос, схватила с постели осколок лампочки и швырнула в мать. Та укоризненно покачала головой и ушла в кухню досматривать на ноутбуке сериал.

Глава 17

Рейхан прогуливается по бульвару. Миновав маленький дворец – здание кукольного театра – не доходит до моря, сворачивает направо, в аллею, тёмную от пышных высоких деревьев. Она помнит, что, если пройти дальше – будет бакинская Венеция, несколько каналов с позеленевшей водой, на островах – заброшенные рестораны фантазийной архитектуры, каменные мостики и длинный полуцилиндрический туннель, выложенный мозаикой. В детстве Рейхан не разрешали кататься на потёртых лодках, а она всё представляла себе, как плывёт сквозь туннель… Что же, сейчас у неё есть такая возможность.

Она садится в лодку и отталкивается от берега. Вода прозрачна, и под ней колышется спелая пшеница. Лодка сама по себе движется по каналу, Рейхан жадно, в спешке выстраивает ячеистые стены пустующих кафе, всматривается в каждую тень. В какой-то момент она понимает, что если не увидит его сегодня, то вообще перестанет спать. Назло снам, назло Вселенной.

– Помоги мне, я здесь застрял.

Рейхан резко тормозит лодку у одного из островков, и безымянный лягушонок запрыгивает в неё.

– Мы знакомы? – спрашивает он, усаживаясь на скамейку.

– Более чем, – усмехается Рейхан и кладёт ладони ему на плечи. Ощущает хрупкость ключиц под пальцами. Его пушистая макушка пахнет сладким мылом, а от кожи исходит запах старого табачного дыма – запах несчастий.

– Да, я вспомнил. Это твои медные волосы я ищу взглядом везде, где бываю. Но теперь почти в такой цвет покрасилась моя бывшая… или нынешняя? Чёрт её разберёт, я уже не знаю.

Рейхан быстро убирает руки, боится запачкаться воспоминанием о прикосновениях чужой женщины. Он задумчиво продолжает говорить:

– «Каждый народ имеет то правительство, которое заслуживает» – написал граф Жозеф де Местр, посланник Сардинского королевства при русском дворе. А каждый мужчина имеет ту женщину, которую… готов терпеть.

– Зачем терпеть?

Он не отвечает, только хмурится, и залом между бровями становится ещё глубже. Рейхан готова поспорить, что он и спит вот так, судорожно нахмурившись, и наверняка просыпается каждое утро с головной болью, происхождение которой для него неясно.

Лодка вплывает в туннель, с его потолка свисают томные влажные растения, развращённые темнотой.

– Есть такая короткометражка тысяча восемьсот девяносто девятого года, называется «Поцелуй в туннеле», – вспоминает зачем-то Рейхан и сразу же соображает, насколько двусмысленно это прозвучало. – Я ни на что не намекаю, – добавляет она, прежде чем успевает понять, что так обычно говорят, когда намекают на что-то. Ответом ей становится тяжёлый вздох.

– Если бы не эта…

– Хранишь верность своей бывшей? – Рейхан напрягает волю и сажает бескрайний тропический лес за пределами тьмы.

– Она до сих пор считает себя моей девушкой, и пока я не разорву отношения с ней окончательно… я ни на что не имею права.

– Легко жить по тобою же придуманным моральным законам?

– Не знаю. Я не задумывался…

– А ты, случаем, не дурачок?

Они выплывают из туннеля, становится светлее, но ненамного, деревья и лианы не позволяют свету проникать сюда – теперь они уже не в маленькой Венеции, а на середине тёмной, узкой и глубокой реки, потому что Рейхан хочется тьмы.

– Какое тебе дело до меня и моих страданий? Такие, как ты, всегда проходят мимо таких, как я, и не оборачиваются. Наверное, ты права, и я действительно дурачок.

Почему-то у Рейхан возникает потребность оправдаться.

– Я ведь не так ненавижу людей, как мне кажется. Я только думаю, что мне безразличны их печали. Но стоит кому-то рассказать мне о своих проблемах, как мой мозг начинает усиленно работать, придумывая способы им помочь. Может быть, это происходит от высокомерия, от сознания, что я лучше, умнее, мудрее других. Но может быть – в глубине души мне хочется верить в это – от доброты.

– Никто не сможет мне помочь, – он опускает руку в воду, прочерчивая на чёрной маслянистой глади исчезающий след. – Слишком много сил собралось против меня, а я один. Надеюсь, что всё это быстро закончится, и я заболею и умру…

Рейхан бьёт его по лицу, да так, что он отлетает в дальний конец лодки – во сне сила удара ограничивается исключительно воображением сновидца.

– Пройдёт год или два, и все твои несчастья останутся позади, но тело твоё не забудет, что сейчас ты пожелал умереть, и преподнесёт тебе сюрприз в самый неожиданный и неподходящий момент, когда твоя любимая жена будет ждать ребёнка, например. Такими мыслями ты оскорбляешь своих родителей, свою мать, которая в мучениях дала тебе жизнь, всех, кто тебя когда-либо любил и заботился о тебе, и даже всех животных, которым пришлось умереть, чтобы ты их съел.

– Ты не знаешь, что я чувствую! – выкрикнув это, он выпрыгивает из лодки и исчезает в зарослях. Рейхан, подперев подбородок рукой, продолжает плыть по чёрной реке.

Глава 18

Талисман следует вышить золотой нитью на зелёном атласе. Знаки следует выгравировать на внутренней стороне кольца.

«Эти кольцо и талисман не менее ценные. Они позволят тебе обнаруживать все существующие сокровища и гарантируют тебе владение ими. Надень кольцо на второй палец правой руки, зажми талисман между большим пальцем и мизинцем левой руки и произнеси Onaim, Perantes, Rasonastos».

Гримуар «Чёрная курочка»

Рейхан

22 октября

Новый день Рейхан решила посвятить себе. Ей многое предстояло обдумать. Последние годы она только и делала, что лепила, как скульптор, чужие лица, чужие судьбы, варила, дистиллировала, настаивала, сушила и растирала, гадала, расследовала, распутывала клубки и находила выходы. Для себя Рейхан оставила лишь то, что давало ей возможность поддерживать себя в форме, накапливать и сохранять силы.

«Всех денег в мире не заработаешь», – говорили ей близкие. «Но это не значит, что не нужно к этому стремиться», – отвечала она. Работа не была ей в тягость, вот только в последнее время люди с их заученной, вошедшей в привычку, пустившей метастазы во все сферы жизни беспомощностью начали утомлять.

Перебрав множество банок и мешочков, Рейхан заварила чай из сухих фруктов, ягод, мелиссы и цветов липы, уселась с чашкой на широкий подоконник в спальне и начала смотреть в сад, почти не видя его, – мысли и сами разрослись садом, каждая тянула воздушные корни, цепляясь ими за другие мысли, и, удобренный тишиной, сад разума превращался в дебри. Её дом был уютным и красивым (хотя кому-то со стороны он мог бы показаться жалкой лачугой, которую давно пора снести), здоровье не давало поводов для волнений, Рейхан занималась любимым делом и получала за него хорошие деньги, но счастливой себя она больше не считала. Пора было что-то менять. Она пока не знала, что именно, лишь чувствовала, что ей требовалось какое-то большое, сложное дело, то, которое бросит вызов её мастерству. Жизнь без приключений показалась непосильным бременем.

Чай, как всегда, заговорённый на удачу и вдохновение, прошёл сквозь неё, как через транзитный город, и свои чудесные свойства отдал кому-то другому. Рейхан обрадовалась: значит, связь действовала в обе стороны, и её можно употребить во благо.

Всё утро Рейхан плела венок из жёлтых листьев, собранных в Исмаиллы. Октябрь спешил подготовить землю к долгому сну, и Рейхан уже вовсю мечтала об огнях Самайна, о Солнце в десятом градусе Скорпиона, о тёмной половине года, когда душе можно большой недружелюбной рыбой уйти на дно и сосредоточиться на самой себе. Из всех праздников Колеса Года Самайн был у неё самым любимым.

Связывая вместе несколько коричневых дубовых листьев, она вдруг поняла, что через пять минут придёт Ясмин. Так что, когда заблудшая клиентка действительно явилась, вода в чайнике уже нагрелась до семидесяти пяти градусов, и чайные листья с цветами жасмина ждали на дне пиалы.

– Куда это вы запропастились? – притворно удивилась Рейхан, отметив про себя, что бизнес-леди выглядит ниже ростом: сменила каблуки на – подумать только! – небесно-голубые замшевые мокасины. – Уезжали куда-нибудь?

– Прости меня, я тебя не предупредила. – Ясмин покачивала в руках пиалу, подвергая чай опасности, – нервничала. – Но у меня такое произошло… Я в тот день, когда к тебе пришла, а ты спала, обратно пешком пошла. И встретила кое-кого…

Она, не таясь, рассказала о Расиме.

– Вот так и вышло. Я тебя просила узнать, не изменяет ли мне муж, а сама…

– Это должно было рано или поздно случиться. – Ясмин непонимающе посмотрела на Рейхан. – Ну, должны же вы были когда-то влюбиться. Радуйтесь, что это произошло, и, судя по всему, чувство ваше взаимно.

– Влюбиться, тоже сказала! – прежнее самодовольство не покинуло Ясмин, но, произнося эти слова, она испытывала неуверенность, в памяти всплыло вчерашнее желание готовить, и уж оно-то точно было признаком чувства, в существование которого Ясмин раньше не очень верила. – Теперь я не знаю, что делать, – жалобно произнесла она, отбросив свою надменность.

– Вы ещё не на том этапе отношений, когда надо думать о будущем, – заверила Рейхан отчаявшуюся жену миллионера. – Наслаждайтесь ими, пока можете. Любовь не бизнес, планы вам не потребуются.

– Я думала, планы в любви важней всего. Совместное будущее и всё такое…

– Не путайте любовь с браком.

Ясмин не выглядела удовлетворённой такими рекомендациями.

– Послушайте, – Рейхан сфокусировалась на чакре «третьего глаза» собеседницы, чтобы её речь приобрела большую убедительность: – Вы всю жизнь делали всё по плану, как надо. Если сейчас ваша жизнь полностью вас устраивает – продолжайте в том же духе. Но если вы хотите перемен – перемените стратегию поведения. Позвольте себе расслабиться и сделать то, чего никогда не делали.

– Я вчера весь день делала то, чего никогда не делала, – Ясмин прыснула, пиала затряслась в её ухоженных руках. – Готовила, вот что. И мне понравилось! Ужас какой-то.

Рейхан, даже с учётом её огромной веры в собственные способности, была в шоке от такого признания. «Наколдовала так наколдовала», – с восторгом подумала она.

– Вот, вам всё нравится, так что не вижу проблемы.

– Проблемы будут, если мой муж узнает.

«Так он сам скоро снова станет отцом, и на сей раз мать – не вы», – чуть было не ляпнула Рейхан, но вовремя сообразила, что этот козырь лучше приберечь на критический момент.

– Не узнает. В этих делах мужчины просто поразительно слепы. Особенно после стольких лет брака. Вы можете притащить любовника в супружескую спальню, пока он в туалете, и он всё равно ничего не заметит. У них, понимаете, туннельное зрение – и в прямом смысле, и в переносном. Они хорошо видят, но только если знают, на что смот-реть.

Ясмин в задумчивом молчании допила чай, а уходя, сказала:

– Как-то странно я его встретила. На улице, в таком месте. У овощного магазина, это вообще… Я бы поняла, если бы это один из друзей мужа был. Но тут прямо как в кино или в сказке какой-то. Как будто наколдовали.

«А она не глупа», – подумала Рейхан и с невинным видом ответила:

– Именно так и бывает с настоящей любовью… часто.

Ясмин упорхнула на свидание, а Рейхан, терзаемая завистью, решилась сделать для себя то, что она сделала для своей клиентки. Переключив телефон на режим полёта, она зажгла простую свечу и долго смотрела на неё, не мигая, затем легла на кровать, закрыла глаза и сосредоточилась на огненном пятне в темноте.

Проснулась Рейхан через час, совершенно разбитая и потерянная. Она уже много лет не засыпала во время практик медитации, но в этот раз тело почему-то восстало против власти души. Или душе тоже хотелось спать.

– Ладно, – промурлыкала Рейхан. – Если прямой путь не для меня, прибегну к полному ритуалу.

В конце концов, полные ритуалы, помимо эффективности, приносили ещё и эстетическое наслаждение, хотя, проводя их, Рейхан всегда чувствовала себя немного глупо, словно ребёнок, поставивший домашний спектакль для родителей. Ей казалось, что боги с умилением посмеиваются, глядя, как она, совершенно нагая, расставляет декорации и произносит нараспев слова воззвания, как будто недостаточно просто подумать. Если бы Рейхан удосужилась поразмыслить о причинах столь противоречивого отношения к ритуалам, она бы поняла, что в ней происходит борьба мужского начала, минималистичного и логичного, склонного отсекать всё лишнее, оставляя только суть магии – работу с энергиями, и женского, с его любовью к красоте, избыточности и усложнённости, со страстью ко всем этим растениям, запахам и пёстрым полудрагоценным камням. Во всех прочих сферах жизни Анимус и Анима прекрасно уживались в душе Рейхан, но, когда речь заходила о делах эзотерических, и без того противоречивых по своей природе, Инь шёл войной на Ян.

Любой ритуал нужно начинать с очищения. За минувшие пять дней через Рейхан прошло слишком много посторонней негативной энергии, поэтому сначала она вымылась мылом с ромашкой, гималайской солью и активированным углём, а после сто восемь раз пропела мантру «Ом намах Шивая» (будучи неоязычницей, она не гнушалась использованием любых духовных и магических наработок человечества), и к концу пения весь дом начал вибрировать вместе с её голосом. За этим последовала подготовка рабочего пространства – тщательно выметя пол в комнате с фиолетовыми стенами, Рейхан окурила её высушенным розмарином и ладаном, обошла все углы, звеня колокольчиком, чтобы его высокий чистый звук очистил помещение. Штора цвета ночной сини надёжно укрыла место проведения ритуала от дневного света, недостаточно таинственного и романтичного для той цели, что преследовала Рейхан.

Магический круг она очертила сушёными бутонами роз и молотой корицей, а на алтарь – маленький круглый столик в центре круга – возложила две большие свечи, слева – белую, посвящённую Богине, справа – красную, символизирующую Бога, пять срезанных в саду роз в глиняной вазе, несколько маленьких свечей с запахом яблока, ванили и апельсина, заговорённые чернила в стеклянной чернильнице, чистый лист бумаги, а в центре разместила самодельную свечу о трёх фитилях, нежно-розового цвета, отлитую из чистого пчелиного воска с добавлением мёда и эфирных масел, украшенную цветочными лепестками.

– О, древний дух Востока, воздух – дыхание всего сущего! Я приглашаю тебя в этот круг!

Всколыхнулась синяя, как небо после заката, штора, и пламя свечей задрожало, приветствуя стихию.

– О, древний дух Юга, огонь – сила всего сущего! Я приглашаю тебя в этот круг!

Затрещало пламя свечей, взвилось высоко, выпустив фейерверки искр.

– О, древний дух Запада, земля – плоть всего сущего! Я приглашаю тебя в этот круг!

Зашевелились корни растений в саду, и донёсся через открытое окно запах влажной почвы.

– О, древний дух Севера, вода – кровь всего сущего! Я призываю тебя в этот круг!

Небо вздохнуло и пролилось дождём, копившим силы всю ночь и всё утро.

Духи стихий пришли в магический круг, чтобы присутствовать на ритуале, наблюдать и помогать. Рейхан зажгла красную свечу и начала нараспев произносить имена Богини:

– Исида! Астарта! Диана! Геката! Деметра! Инанна! Исида… – так она пела, пока не почувствовала тёплое прикосновение к своей душе – Великая Мать ответила на зов. Рейхан зажгла белую свечу и призвала Рогатого Бога, Кернунноса, Хозяина всей природы. И он пришёл, от него пахло шерстью и лесом, под его ногами распускался плющ, а в глазах сияли звёзды. Боги благосклонно взирали на своё дитя, готовые выслушать просьбу.

Тогда Рейхан написала пару строк и подложила бумагу с желанием под розовую свечу, которая загорелась ярко и бурно, и ароматный дым её, извиваясь, принимал формы молодых папоротников со спиральными листьями, меандрирующих речных русел, ползущих змей. Рейхан не отпускала желанный образ, пока свеча не прогорела вся, оставив после себя восковую лепёшку с цветочным пеплом. Тогда Рейхан поблагодарила богов, плеснула в чашу для подношений немного ритуального медового напитка и заземлила остатки энергии, съев миндальное печенье.

После проведения ритуала полагалось забыть о нём напрочь, отвлечься любым способом, и, к счастью, Жаля выбрала именно этот момент, чтобы «забежать», как она выразилась по телефону.

С их последней встречи она стала значительно интереснее – беспросветная тоска в глазах и стеснённые, запуганные движения сменились мечущимся, даже каким-то бесноватым взглядом и размашистой жестикуляцией.

– Я это сделала! – заорала она с порога. Рейхан удивилась: всё-таки она не верила, что Жаля когда-нибудь пойдёт на такой экстравагантный эксперимент.

– Ну-ка, присядь и расскажи подробно.

Наиль был счастлив поучаствовать в игре, что Жалин муж списал на «современное мышление», к счастью, не догадавшись об истинных причинах такого рвения. А саму Жалю ждало невероятное откровение: Наиль ей понравился.

– Я такого с мужем никогда не испытывала, – призналась она, пылая всеми доступными взору частями тела. – Даже не думала, что может быть так. А ему не понравилось.

Да, муж вдруг выяснил, что на деле всё не так приятно и интересно, как ему казалось. В итоге он обвинил в этом саму Жалю.

– Назвал меня… гулящей женщиной. – Странно было видеть, как, рассказывая, Жаля не плачет, а злобно усмехается. – Сказал, что никогда не думал, что я соглашусь на такое. А мне и плевать! Сам виноват. Что хотел, то и получил. Пусть теперь ходит и радуется. Я ему сказала – я хорошая, покорная жена. Только, – она мгновенно помрачнела, – как теперь мы с Наилькой… Он теперь с ним общаться перестанет. А я с того дня о нём всё время думаю. Просыпаюсь – думаю, обед готовлю – думаю… Он мне пишет, но я боюсь, муж увидит.

– Любит он тебя, – сказала Рейхан. – Разводись с мужем и выходи за Наиля.

– Меня родители убьют, если я разведусь! Они столько сил приложили в этот брак!

– Ну пусть сами в нём и живут! – вспылила Рейхан. – Ты-то тут при чём?

– Не могу я. Такой позор! Ты мне специально всё время такие вещи советуешь?

– Ты же хотела исправить свою жизнь.

– Я думала, ты мне там наколдуешь чего-нибудь. А ты не колдуешь, только говоришь мне, что делать! И я иду и делаю. Лучше не становится!

– Хочешь, чтобы я колдовала? Допустим. Ладно. Сделать приворот на твоего мужа? Чтобы всю жизнь ты жила и знала, что его рядом с тобой держит только чья-то чужая сила? И что в любой момент мне может взбрести в голову прекратить это? Хочешь видеть рядом с собой безвольную марионетку и знать, что он любит тебя не за то, что ты – это ты, а только потому, что где-то лежит его чучело с утыканными иголкой причиндалами?

Такого натиска Жаля не ожидала. Она моментально превратилась обратно в старую версию себя, с дёргающимся подбородком и вжатой в плечи головой.

– Можно сделать что-то другое… – выдавила она.

– Запомни, дорогуша, если магией влиять на людей, ничего хорошего из этого не выйдет. Магия нужна, чтобы пришпорить обстоятельства, приманить удачу, повернуть Вселенную лицом к себе. Но она ничем тебе не поможет, если сама ты не готова действовать. – Тут Рейхан сообразила, что если она так и будет выполнять роль психолога и не сотворит какого-нибудь поистине впечатляющего фокуса, то денег ей могут и не заплатить.

– Ну хочешь, я покажу тебе, что будет, если ты последуешь моему совету и если не последуешь?

Жаля кивнула. Тогда Рейхан принесла из спальни бархатный мешочек винного цвета с золотым шнурком (он выглядел настолько волшебно, что Жаля буквально пожирала его глазами) и высыпала из него руны, вырезанные на ореховых дощечках и окрашенные алой краской.

– Подумай о разводе и вытяни любые три, – проинструктировала Рейхан Жалю. – А теперь ещё три на случай, если решишь остаться с мужем.

В первом ряду оказались руны Йера, Гебо и Отал, во втором – Иса, Хагалаз и перевёрнутая Перт. Рейхан высокомерно улыбнулась.

– Тут даже голову ломать не нужно. Руны в первом ряду означают последовательно благие перемены, равноценный обмен дарами и семейный очаг. Руны второго ряда – это лёд, разрушение и смерть. Смерть не обязательно в прямом смысле, но, думаю, суть ты уловила.

Было видно – Жалю всё ещё терзает неуверенность.

– Пожалуй, я дам тебе амулет на удачу. Чтобы родители не сжили тебя со света, и муж не упрямился.

– Да, можно? – приободрилась Жаля. – Я так себя буду более уверенной чувствовать.

Рейхан порылась у себя в ящике с мелким магическим хламом и нашла маленькую бутылку на цепочке, которую наполнила сердоликовой крошкой. Прошептав над ней несколько слов, Рейхан вручила бутылочку Жале и сказала:

– Носи на себе и будь смелой.

Жаля приняла амулет с трепетом, надела через голову и спрятала под кофтой, а затем спросила:

– А сколько я должна за это?

– Пока – нисколько. Будет результат – сама решишь.

Выпроводив Жалю, Рейхан созвала подруг. Элладе она сказала:

– Ты своего добилась, я сотворила колдовство на поиск любви. Теперь валяюсь на кровати, чувствую себя как сдувшийся воздушный шарик. Знаешь, что меня утешило бы? Питательный обед, приготовленный руками любящих подруг!

Эллада была совсем не прочь побыть кухаркой у Рейхан – ей безумно нравилась её волшебная кухня. Кухня Эллады ютилась в закутке, отвоёванном у коридора, и не позволяла кулинарным талантам хозяйки развернуться в полном масштабе.

– Мой накупил дохренища кутума, хочешь, принесу часть тебе, приготовим лявянги по-ленкорански?

Джамиля захватила с собой чудесное сладкое вино.

– Что отмечаем? – спросила Эллада, разглядывая этикетку.

– У меня новая любовь, – радостно сообщила Джамиля, но тут учуяла рыбу и скривилась: – Господи, ну и вонь! Я окно открою.

Эллада чистила кутума, а Рейхан, закутавшись в бежевый плед из верблюжьей шерсти на манер древнеримского гражданина, бродила по дому с сумрачным выражением лица, всем своим видом стараясь донести до подруг, что вот-вот умрёт от истощения.

– Чем кривляться, лучше начинку приготовьте! – рыкнула Эллада. Джамиля пожала плечами и начала резать грецкие орехи. Рейхан надоело изображать изнемогающую; сев за стол, она быстро нашинковала лук и почистила гранаты.

– У него несколько ресторанов в городе, вы, наверное, слышали – сеть Chef’s Barmaq, – поведала Джамиля.

– Трудно измыслить более идиотское название, – сказала потрясённая Рейхан[26].

– Я примерно то же ему и сказала, а он ответил, что хотел быть креативным. Но он хороший. Красивый такой. И дети мои ему нравятся.

– Ты ему уже дала? – спросила Эллада с вызовом.

– Ну а что мне терять? – безмятежно отозвалась Джамиля.

– И как он? – полюбопытствовала Рейхан.

– Да нормально. Только сказал, что ему нравятся женщины с большой грудью, моя маловата.

Эллада с размаху хлопнула ножом о стол и с негодованием уставилась на подругу:

– Так и сказал, да? И ты его не послала?

– Он мне слишком нравится, чтобы я его из-за такой мелочи послала. Лучше я себе грудь вставлю. У меня деньги есть.

– Ты мать троих детей, а мозгов у тебя нет! – закричала Эллада, размахивая ножом. – Мозги, мозги себе вставь, а не силиконовые сиськи!

– Это здоровая конкуренция, за качественных мужчин надо бороться, – заявила Джамиля. На это ей ответила Рейхан:

– Вот вы жалуетесь, что мужчины вынуждают вас насиловать себя, вставать на каблуки, деформирующие ваши ноги, краситься, чтобы создать иллюзию наличия достоинств, которых у вас на самом деле нет, носить лифчики пуш-ап или даже делать пластические операции, но это не они виноваты. Это вы, вы сами создали нездоровую конкуренцию, готовые идти на любой обман, чтобы показаться лучше, чем мнимые соперницы. Мужчины лишь довольствуются тем, что им дают, они ничего не выбирают, ничего не решают. И это всё безобразие началось ещё, небось, во времена палеолита – какой-нибудь женщине пришло в голову намазать щёки и губы соком диких ягод, чтобы привлекать больше внимания, чем остальные, и началась гонка вооружений, состязания во вранье, и никто не смог остановиться. А теперь, загнанные в ловушку собственной лжи, вами же созданных недостижимых стандартов, вы вздумали прикинуться жертвами мужской разборчивости? Серьёзно? Одно уже это словосочетание – мужская разборчивость – вызывает у меня смех. Кстати, эти ваши искусственные сиськи мужчинам даже не нравятся, говорят, неприятные на ощупь.

– Мне нравится, как ты весь этот свой обличительный монолог произнесла во множественном числе, как будто я тоже этим грешу! – возмутилась Эллада.

– Ты что, опять в настроении нести мудрость в массы? – хихикнула Джамиля, ничуть не задетая отповедью – за годы дружбы она и не такое слышала от обеих подруг.

– Ты не массы, вот что. Мне дороги твоё здоровье и твои деньги! Если кому-то не нравится твоя грудь, то это его проблемы, уж никак не твои! И вообще – он же не убежал с криками ужаса, когда ты разделась? Значит, проблем нет.

– Ладно, я подумаю ещё. Может, ничего у нас не получится.

– Ты, главное, не рожай от него, – пробурчала Эллада, с таким ожесточением вырезая внутренности кутума, словно это были Джамилины яичники.

Они начинили рыбу орехами, луком и гранатовыми зёрнами, полили растопленным маслом и отправили в духовку.

– У неё так и не получается, да? – одними губами спросила Джамиля, когда Эллада отвернулась. Рейхан отрицательно качнула головой.

Они разлили вино по хрустальным бокалам – хозяйке дома хотелось праздника, открыли банки с маринованным портулаком, баклажанами и оливками. Скоро подоспела и рыба.

– Ты уверена, что тебе пить можно? – спросила Эллада у Рейхан, прежде, чем они пригубили вино.

– Ой, поверь, уж со мной-то всё в порядке. Главное, чтобы тому, который на той стороне, спирт в голову не ударил. – Вспомнив о нём, Рейхан погрустнела. – Ну, пьём за то, чтобы я наконец нашла свою любовь.

– Вот тебе и самодостаточная женщина, – пробормотала Эллада, залпом влив в себя всё вино, что было в её бокале.

– Я вроде никогда и не отрицала, что против природы не пойдёшь.

Внезапно отключили свет, но Рейхан это только обрадовало, и они устроили ужин при свечах. Их приятный вечер прервало неожиданное вмешательство Айки.

Беременная страдалица позвонила Рейхан и дрожащим голосом попросила о поздней аудиенции. Рейхан привыкла к тому, что многие из её клиенток, придя раз, начинали таскаться к ней без внятных причин, просто чтобы поболтать, выплакаться или выпить чаю, кофе – всего, что так вкусно готовила Рейхан. Некоторые визиты она пресекала на корню, пока те не успели стать традицией, другие гостьи ей нравились, и их деловые отношения переходили в приятную дружбу. С Айкой, притащившей с собой в дом незримый груз проблем и комплексов, от которых штукатурка на стенах потрескалась ещё сильнее, Рейхан дружить не собиралась.

– У вас свечи, как красиво! Такая магическая прям аура.

– Просто свет отключили, – поспешила оправдаться Рейхан. – Идёмте в процедурную комнату, на кухне у меня гости сидят.

– Ой, тогда я, наверное, не вовремя! Вы зачем-э мне не сказали, что у вас гости?

– Не такие уж это гости, лучшие подруги, ничего страшного. Ну, что там у вас стряслось?

Смущаясь, Айка рассказала, какой казус с ней произошёл, когда она шла по Торговой. Как многим влюблённым, ей везде мерещился объект любви, к тому же она верила в закон притяжения и поэтому ничуть не удивилась, когда её любовник с женой вышли из магазина и под ручку, источая довольство, поплыли перед ней. Словно сомнамбула, Айка двинулась за ними. Они смеялись, поминутно чмокали друг друга в губы – словом, демонстрировали счастье и любовь. Все жидкости вскипели в организме Айки. Улица зазвенела, кровавые реки потекли под ногами гуляющих, плавились витрины магазинов и кафе. Замахнувшись розовой сумочкой от Майкла Корса, как гепард, Айка настигла парочку одним прыжком и обрушила могучий удар на спину своего неверного миллионера. Раздался громкий хруст – то ли барахло в сумочке смешалось, то ли треснула спина мужчины, а разъярённая Айка подкрепила наступательные действия акустической атакой:

– Ты клялся, что между вами ничего нет!!! – Люди начали останавливаться вокруг них, а обманутая любовница, произнеся несколько непечатных слов, занесла сумку для ещё одного удара и вдруг разглядела лицо мужчины. Это был совершенно незнакомый субъект, и женщину возле него Айка видела впервые. Сумочка, описав неполную дугу, дёрнулась и повисла. Незнакомка с исказившимся ртом смотрела не на Айку, но на своего спутника. К счастью, Айка, несмотря на своё нестабильное психическое состояние, сразу сообразила, что сейчас может сломать жизнь двум ни в чём не повинным людям, и затараторила:

– Ой, ой-ой-ой, простите, ради бога! Я приняла вас за другого. Вы со спины похожи были. Правда, правда! У меня зрение минус четыре, а я без линз из дома вышла. Извините меня, пожалуйста! Я ребёнка жду, у меня нервы! – не выдержав, она разрыдалась от унижения и поспешила прочь от пары, которая принялась бурно обсуждать произошедшее.

– Господи, надеюсь, они не расстанутся из-за этого, – сказала Рейхан, дёргаясь от еле сдерживаемого смеха.

– Но почему его отношение ко мне не изменилось? Вы что-то сделали?

– Невозможно за пять дней испуганного мужа, втихаря изменяющего жене, превратить в безрассудного влюблённого. Изменения должны быть естественными, – Рейхан внимательно изучила лицо Айки и поняла, что, возможно, в её случае пропаганда естественности направлена не по адресу.

– Я понимаю, – простонала та. – Но можно как-нибудь быстрее, да?

«Никто не понимает смысла магии, – удручённо подумала Рейхан. – И, если я попытаюсь объяснить, они просто решат, что я ни черта не умею и уклоняюсь от настоящей работы». И она решила подать Айке красивую легенду:

– Не хотела я вам говорить, но его жена тоже к колдунье ходит. Я провела диагностику, – «провела диагностику» звучало по-медицински солидно и неизменно производило на клиенток самое благоприятное впечатление, – и выяснила, что на их браке стоит защита, довольно сильная. А то он бы к вам давно ушёл. Но сами понимаете, там деньги. Его жена не готова так легко их упустить.

Айка прижала ладони ко рту и испачкала их помадой.

– Что же теперь делать?!

– Ничего страшного. Моё кунг-фу сильнее, – пошутила Рейхан, но Айка, видимо, считала, что такими высокими материями не шутят, или просто не уловила сути. Так или иначе, она даже не улыбнулась. – Нет, правда. То, что их скрепляет, – иллюзия. Там, где нет любви, нет силы. И тот, кто понимает это, можно сказать, всемогущий. Я с лёгкостью разрушу их искусственную защиту. Нужно немного подождать. Не переживайте. Ваш ребёнок родится в законном браке.

Айка не знала, что с того самого дня, как она обратилась к Рейхан, её любовника начали преследовать странные совпадения. Строго говоря, даже совпадениями назвать их было нельзя – скорее, он просто начал обращать внимание на то, что его раньше мало интересовало, а именно – на маленьких детей. Дети, как по заказу, попадались ему на глаза самые что ни на есть симпатичные – чистенькие, опрятные, забавные и улыбчивые, не те крикливые пунцовомордые монстры, какими он запомнил собственных наследников в их не лучшие времена. И как-то незаметно начала закрадываться в его голову идея о том, что дети – не такое уж наказание, они могут быть занятными. Со своими он провёл мало времени, но на подходе был ещё один, и, может быть, с ним или с ней, он сможет выполнить своё отцовское предназначение. Иногда эти мысли пугали его самого, настолько нехарактерны для него они были, словно ему их кто-то нашёптывал. Проезжая мимо детских магазинов, он невольно заглядывался на хорошенькие кроватки и игрушки. Рейхан не занималась внушением мыслей, считая это методом ненадёжным и опасным. Она всего лишь направила внимание объекта на нужные явления, скрыв другие, которые могли навредить. Пугающие идеи тоже принадлежали ему самому, они лишь прятались под наслоениями самовнушений, тревог и мелких повседневных рефлексий, откуда Рейхан их извлекла при помощи лёгкой операции. Айку он, конечно, не любил – не так, как когда-то любил свою жену, во времена молодости, гибкой и открытой для бурных душевных движений. Но он всё ещё мог полюбить своего собственного ребёнка.

– Какая стерва его жена! Не любит, а ещё колдовством при себе держит!

– Да, действительно. Алчность некоторых женщин не знает границ. Вы, главное, на людей больше не набрасывайтесь, – сказала Рейхан.

А затем она продала Айке «с хорошей скидкой» успокаивающий чайный сбор, полезный для беременных, масло для волос, обладающее радостным ароматом, и сваренное ею мыло на кокосовом масле, способное очистить не только физическое тело, но и энергетическое. Рейхан бы и волшебную свечу ей всучила, но у Айки закончились наличные – сегодня у неё был день активного шопинга. Пообещав забежать за свечой в ближайшую свободную минутку, Айка, умиротворённая вкусным чаем и упоительно пахнущими покупками, ушла из ведьминого дома с лёгкой улыбкой.

Глава 19

Алтай

22 октября

«Завтра всё закончится», – сказал себе Алтай, стоя перед зеркалом и пытаясь сделать важный выбор: бриться ему или и так сойдёт. Остановился на «и так сойдёт» – его никто не снимал на камеру, не показывал по телевизору, и на фоне всего, что ему приходилось терпеть, собственная внешность уже мало заботила Алтая. Он бы вообще с радостью эту самую внешность поменял и сбежал бы куда угодно, чтобы проживать чужую жизнь, а не это убожество, которое ему досталось. Как же так получилось? Он ведь делал всё как надо, много и хорошо работал, не на других – на себя, старался быть честным с людьми, он даже не изменял Анастасии, несмотря на то, что были и возможности, и желание. Вероятно, если бы Алтай не чувствовал ответственности за своих работников, он бы пустил всё на самотёк, прыгнул из окна какого-нибудь пафосного стеклянного отеля – ему даже казалось, что он не упадёт, а полетит, эта уверенность была зыбкая, сладкая и печальная, как полустёртое детское воспоминание о вкусе манной каши, о временах, когда была жива мама, когда он был счастлив.

Он сделал глоток своего обычного утреннего чая, того, что из одноразового пакетика, самого дешёвого, и чуть не поперхнулся от неожиданности. Чай, словно его подменили, ароматный, со сложным фруктово-ягодным букетом, праздничный, как бабушкин компот, мягко проскользнул в желудок и свернулся там тёплым котёнком. Алтаю вдруг стало легко и хорошо, даже мелькнула мысль: «Подумаешь, огромный долг, это же просто ещё одно приключение, я всё отработаю и стану сильнее, чем когда-либо». Он так воодушевился, что вскочил из-за стола и, поскольку на работу было ещё рано, пошёл и побрился. В приподнятом расположении духа он дожидался Меджида, но прошло время, и действие странного чая сошло на нет, Алтай снова оказался во власти минорных чувств и теперь гадал, что на него нашло и при чём тут подозрительный чай. На всякий случай он заварил себе ещё один пакетик. Получилась привычная бурда, он даже пить не стал.

Для предпоследнего, восьмого выпуска передачи Алтай приберёг самую знаменитую и пространную достопримечательность, и даже если бы ничего не произошло, ничего непредвиденного, как во всех предыдущих эпизодах, шоу должно было получиться замечательным – игрокам предстояло искать наскальные рисунки по карте, разгадывать шифры, посетить долину карликовых грязевых вулканов. Будь Алтай помладше лет на пятнадцать, такое зрелище точно не оставило бы его равнодушным.

Гобустан, когда он приезжал туда уже будучи взрослым, производил на Алтая самое гнетущее впечатление. Даже несмотря на его любовь к истории. Он помнил, что в детстве, гуляя с родителями среди гротов и диких трав, был очарован причудливыми скалами и петроглифами, а теперь не понимал, что он тогда во всём этом нашёл. Скалы оказались маленькими, высеченные на них рисунки – бледными и невразумительными. Сказать по правде, с его лёгкой близорукостью он их даже разглядеть не мог. Уже одна только дорога до Гобустана портила Алтаю настроение. Долгая монотонная езда, и на всём протяжении её этаким символом фатума возвышается гора, словно наполовину обрезанная острым ножом. Кичикдаш[27], кажется, впрочем, он не разбирался в названиях всех этих плато. А потом скалы надвигаются на тебя, и ты едешь мимо огромных грязевых вулканов, которые, если смотреть на них в Google Maps, похожи на кровеносную систему глаза или на растрескавшийся сосок, а когда оказываешься рядом, маленький и живой, ждёшь, что одна из этих жутких безжизненных припухлостей на теле Земли сейчас подползёт к тебе, изогнётся, засосёт целиком своим грязным кратером, и даже тела твоего не найдут, и оно будет медленно дрейфовать среди тел других таких же неудачников. Целую вечность.

Нюсики с самого утра не вылезала из постели, глушила литрами вкусные лимонные порошки от простуды и гриппа, разбрасывала вокруг себя испачканные бумажные носовые платки и скучала по Алтаю. Разлука с ним оказалась непредвиденно долгой. «Нюсики хочет консервированных ананасиков», – написала она ему в надежде, что он примчится к болеющей любимой с полными руками ананасов. Но он даже не просмотрел сообщение, только через час, когда она от скуки и грусти снова заснула, бросил одно лишь слово «Выздоравливай». «И ради этого я проснулась?!» – Нюсики отшвырнула телефон на кресло, но почти сразу об этом пожалела: ей захотелось посидеть в интернете, а тянуться за телефоном было неохота. Она попыталась снова заснуть, но тут услышала тихие шаги в коридоре. Нюсики решила, что это мать вернулась с работы пораньше или вообще не пошла сегодня и ходит тихо специально, чтобы не разбудить дочь.

– Ма-а-ам! – крикнула она. – Я хочу ананасы!

Шаги затихли. Квартира молчала. Только из крана в ванной комнате в подставленный таз капала вода – противно, как будто на макушке сидит маленький дятел и долбит клювом, пытаясь доклеваться до мозга. Нюсики вздумалось было встать и завернуть клятый кран, но ей вдруг стало нестерпимо страшно. А что, если шаги в коридоре ей не померещились? Что, если она выйдет из комнаты и нос к носу столкнётся с той… другой собой? Конечно, то была галлюцинация или сон, но вдруг всё же повторится? Мигом вспомнились страшные истории с посвящённых мистике пабликов, на которые она была подписана. Многие из них выглядели очень убедительно. Нюсики, потея, накрылась с головой и тихо заскулила.

Алтай стоял на площадке под большим белым шатром и курил. Ветер перебирал холодными пыльными пальцами его отросшие волосы – давно пора бы их подстричь, но где взять время? – и бесстыдно лез под куртку, пытаясь добраться до самого сердца. Только что вернувшись с вулканов, Алтай переваривал неприятный осадок от зрелища. Его основательно растрясло, пока на джипе он пробирался по размытой до жидкого состояния грунтовке, а вдоль дороги зловонным фимиамом курились подожжённые мусорные кучи. Посреди свалок, не обращая внимания на пламя, стояли коровы и пожирали мусор. Сама долина с вулканами напомнила Алтаю ад, если бы грешные души после смерти ссылались на другую планету. Там даже серой пахло, а вулканы – некоторые ему по колено, другие одного с ним роста, а то и выше – пускали пузыри, тяжко лопающиеся на поверхности вязкой грязи – ну точно зелье в котле злобной ведьмы. Здесь не было и не могло быть жизни, серая земля, покрытая трещинами, словно пятки старухи, круглое озеро с химическим запахом, и пыхтение вулканов, угрожающее, несмотря на их смехотворные размеры. На одном из этих попыхивающих холмиков Алтай заметил кристаллы с металлическим светло-золотистым блеском. Он собрал их полную ладонь и узнал в них пирит, золото дураков. «Вот ты и нашёл своё золото, дурак», – с горькой усмешкой сказал себе Алтай и швырнул кристаллы в кратер вулкана. Грязь чавкнула и поглотила добычу. Быстро проконтролировав работу ассистентов, размещавших подсказки и артефакты, Алтай сбежал.

Перед ним лежали скалы, похожие на раскрошившуюся глыбу подсолнечной халвы. Между скалами росли трава и кустарники, светлели проложенные для туристов деревянные дорожки. Алтай уже всё несколько раз перепроверил, и ему хотелось уйти, но идти было некуда – дома всё отдавало тленом, словно он жил на заброшенных развалинах, а в офисе работники напоминали ему об огромных долгах, напоминали не словами, естественно, но кисло-сочувственным выражением на лицах, обычно появляющимся при виде человека, которого постигло большое горе. Да ещё Нюсики слала и слала месседжи, описывая течение своей болезни со всеми неаппетитными подробностями, включая консистенцию и цвет текущей из носа слизи. Она надеялась вызвать жалость к себе, но добилась обратного эффекта: после очередного описательного сообщения Алтай, вообразив себе сцену во всех деталях, решил, что больше никогда в жизни не сможет поцеловать Анастасию, даже если будет очень пьян.

С уходом Самиры Егяна воспрянула духом. Лейла не могла составить ей конкуренции, так что теперь она, можно сказать, была самой красивой девушкой в команде. Надо было взять с собой больше декоративной косметики, а не одни только румяна десятилетней давности, сокрушалась она, но кто же знал, что у неё возникнет желание накраситься? Больше не довлел над ней ехидный взгляд Мисс Купальник, и Егяна больше не боялась разговаривать с Денисом. Говорили они в основном о путешествиях – прошлых и будущих. А Лейла грустила; ей нравилось любоваться Самирой.

На поле с вулканами команды зашли с юга. Мари так ринулась к указанному на карте месту, что за ней никто не поспевал.

«Ничего, – думал Фархад, злобно загребая ботинками мягкую грязь, – пусть торопится, сделает всю работу за меня. А завтра я ей покажу». Ни Гасана, ни тем более Зару с Валидой соперниками он не считал, а из «Апшеронских Тигров» его пугал только Денис.

Холмики вулканов все до единого напомнили Мари рисунок «Удав, который проглотил слона». Остановившись возле самого маленького, она сказала:

– Вот, кажется, здесь.

– Дай сюда карту! – Фархад вырвал лист из её рук. – Нет, надо залезть на тот большой.

Мари несколько секунд оценивала ситуацию, а затем нежно улыбнулась.

– Очень может быть. Ты ищи там, а я поищу здесь. А то я боюсь на него лезть.

Фархад снисходительно покачал головой: глупенькая девушка, вечно они всего боятся, что с неё взять? И направился в сторону моря, где поодаль от россыпи мелких сопок возвышался одинокий вулкан примерно в два человеческих роста.

Он взбежал на него с дерзким безрассудством, свойственным большинству молодых мужчин, не привыкших думать об опасностях и последствиях.

И случилось то, что ещё ни разу ни с кем не случалось, но теоретически могло, если верить предупреждениям министерства экологии: у самой вершины, где весело побулькивала грязь в кратере размером с детский бассейн, конус вулкана не выдержал тяжести фархадовых амбиций и провалился. Фархад с пронзительным писком погрузился в холодную грязь по самый копчик и замер. Сопровождавший его дрон описал над ним несколько издевательских кругов и улетел.

– Твою мать! – пролаял Фархад, попытавшись ударить вулкан кулаками, и погрузился до пояса. Через минуту появилась команда и увидела его, торчащего из вулкана, словно уродливая свечка в именинном торте тролля.

– Ну как, нашёл что-нибудь? – невозмутимо спросила Мари.

– Не задавай тупые вопросы, давайте доставайте меня отсюда! – прорычал Фархад.

– Для человека, оказавшегося в бедственном положении, ты слишком по-хамски себя ведёшь, – заметила Мари. – У нас может возникнуть искушение оставить тебя здесь.

– Да, так вам и дали оставить меня здесь!

– Строго говоря, мы не обязаны рисковать сейчас своими жизнями и вытаскивать тебя. Спасение участников игры – дело профессионалов. А ты нам не нравишься.

– Не нравишься, – зловещим хором повторили Гасан и Зара.

– Так что мы пойдём дальше. Кстати, подсказки были там, где я предлагала их искать. – И команда во главе с Мари отбыла, оставив Фархада спасателям. Когда они вытащили его, покрытого густой глинистой плотью вулкана, ставшего похожим на голема, он ещё пытался идти, оставляя за собой интригующего вида следы и потёки. Но вскоре кожа его начала чесаться, стянутая высыхающей грязью, к тому же он замёрз и стучал зубами так, что поначалу даже не мог ругаться. Фархаду пришлось смириться: финал игры будут снимать без него.

– Ё…ная тупая шлюха! – если бы злобные слова, направленные в идеально прямую спину Мари были копьём, то она уже лежала бы на изжелта-серой земле в луже крови. Но слова долетели до ушей Сулеймана, который, аккуратно отложив камеру, спокойно и без предупреждения левым хуком выбил Фархаду челюсть. На звук удара обернулась удаляющаяся Мари, а следом за ней и все остальные. Кто-то из съёмочной команды вполголоса заметил:

– Ну наконец-то.

Фархад грянулся оземь, и грязь от него разлетелась в стороны – прах к праху.

– Зачем ты это сделал? – спросила Мари.

– Он оскорбил тебя.

Мари подошла так близко, что у Сулеймана возникла безумная мысль – и тут же пропала, оставив на его лице красные пятна, как неосторожный преступник оставляет улики. Он перевёл дух.

– Ты что, думаешь, он может меня оскорбить? – И Мари взглянула на оператора с жалостью, словно он сморозил какую-то дикую глупость и даже не был в силах этого понять, но постепенно лицо её приобрело выражение глубокой задумчивости. – До сих пор ни один мужчина не бил никого ради меня.

– Приятно быть у тебя первым, – сказал Сулейман и дерзко посмотрел ей в глаза. Мари в ответ только фыркнула, тряхнула волосами и лёгким шагом направилась к дороге, увлекая за собой «Непобедимых».

– Это наконец случилось! – Меджид, торжествуя, поделился новостью. – Фархаду дали по морде!

– Кто? Девочки? – спросил Алтай.

– Не поверишь, Сулейман.

Алтай уже ничему не удивлялся.

– Увольнять его, наверное, поздно. И что, Фархад подаст на меня в суд?

– Никто не подаст на тебя в суд! – скривился Меджид. – И эта овца тоже не подаст. Она на всё про всё потратит больше бабла, чем с нас получит.

Алтай хотел бы позаимствовать немного оптимизма у своего друга – хотя легко быть оптимистичным, когда речь идёт о чужих проблемах.

– А если на принцип пойдёт? – с сомнением спросил он.

– Не пойдёт. Принципиальность – не наш конёк.

С этим утверждением Алтай не мог не согласиться.

К двум часам состязания окончились, материал для вечернего выпуска был отснят. Сам не зная почему, Алтай продолжал бродить по скалистым просторам, завидуя древним людям, жившим просто и недолго, и неожиданно вышел в небольшую долину, посреди которой нашёл выложенный из камней семиповоротный лабиринт. Притянутый странной, мягкой силой, исходившей от лабиринта, Алтай ступил на узкую травянистую тропу и бездумно следовал её изгибам и резким поворотам, сопровождаемый тихим шёпотом множества голосов – или это ветер шумел в расщелинах и перебирал длинную и шелковистую, словно конская грива, траву? – пока не очутился в центре. И там на него снизошло необыкновенное спокойствие. Словно кто-то положил тёплую ладонь на его спину и покровительственно шепнул: «Всё будет хорошо». И легко подтолкнул к выходу – задерживаться в центре Алтаю не полагалось. Он мог бы в несколько шагов покинуть лабиринт, проигнорировав дорожки, просто переступая через камни, но предпочёл проделать весь извилистый путь обратно.

Неподалёку от лабиринта «Непобедимые» – их осталось четверо – разбили лагерь. Гасан блаженствовал, оставшись наедине (не считая, конечно, приставленной к ним съёмочной команды) с тремя девушками, весело готовившими на костре ужин из добытых в бою с «Тиграми» продуктов. Эффектное выбывание скандалиста Фархада из квеста на всех подействовало ободряюще, и ужин прошёл весело. После они разлеглись на земле и обсуждали завтрашнюю игру, для которой им предстояло вернуться в Баку, в самое сердце его – Девичью башню. В разгар обсуждения Валиде приспичило посетить укромное место между скалами. Подсвечивая себе фонариком, чтобы не наступить на какую-нибудь неожиданность, она удалилась в темноту и, пока сидела на корточках со спущенными штанами, разглядывала от скуки похожую на хлебный мякиш скалу, изъеденную ветром. Вдруг свет фонарика упал на аккуратно сложенную из камней пирамидку. Валида справедливо решила, что пирамидка здесь не просто так, поэтому она торопливо оделась и сняла несколько верхних камней. Под ними лежал объёмный пакет. Валида обрадовалась, взяла пакет и принесла к костру.

– Что там у тебя? – поинтересовалась Зара.

– В скалах нашла. Наверное, нужная вещь для игры.

– Мне казалось, у нас уже есть всё, что нужно, – сказала Мари и протянула руку. Валида отдала ей свёрток. Все столпились вокруг. – Так… что тут у нас…

– Они должны были что-то ещё найти? – шёпотом спросил один координатор другого.

– Не помню. Кажется, нет.

– Я тоже не помню.

В пакете оказались какие-то сухие листья, целый ворох.

– Это чай? – спросил Гасан с надеждой – такой роскоши, как чай, игрокам не полагалось.

– На чай вообще не похоже. – Мари двумя пальцами подняла один сморщенный лист. Внимательно изучила, понюхала и рискнула попробовать на вкус. И тут же выплюнула. – Мерзость. Это точно не для еды и не для питья.

– Тогда это, наверное, можно курить! – обрадовалась Валида.

– А кто-то из нас курит?

– Я – нет, – призналась Валида.

– Тогда чего строишь из себя знатока? – рассердилась Зара.

Они передавали подозрительные листья друг другу, растирали между пальцами и нюхали, но ни к какому заключению так и не пришли. Тогда Гасан взял всю охапку и бросил в огонь – никто и пикнуть не успел.

– Зачем ты это сделал?! – закричали Мари и Зара.

– Не знаю, – сказал Гасан и закашлялся – дым от горящих листьев совершенно забил ему лёгкие. Что ответили ему, он уже не услышал – сознание провалилось в абсолютную черноту, какой он и вообразить не мог, а тело осталось где-то далеко, словно его никогда и не было. Гасана обуял ужас. «Я умер и даже не попрощался с семьёй», – успел подумать он, прежде чем, попытавшись вспомнить лица родных, понял, что больше не знает, как выглядит материальный мир, а через мгновение, длившееся вечность, он забыл, что являлся раньше человеком и что когда-то у него была семья. Он парил в неизбывной пустоте – он и сам был пустотой – и пытался рыдать, ибо ясно явилось ему осознание того, что так ему и дрейфовать точкой в пространстве, абсолютным нулём, до скончания времён, хотя здесь не было времени. А потом Гасан вдруг обнаружил, что у него есть ноги, до которых во что бы то ни стало нужно дотянуться. Всю оставшуюся силу духа он вложил в это стремление. Но чем отчаяннее Гасан пытался дотянуться – хотя бы взглядом – до ног, тем больше от него они удалялись, вытягиваясь, словно железнодорожные рельсы. Одновременно с этим они начали как будто гореть; поначалу стало тепло, и Гасан несказанно обрадовался этому свидетельству существования физической реальности, но жар нарастал и стал нестерпимым. У самого горизонта, где маячили его пылающие ступни, Гасан разглядел свет. Свет причинял боль, но в нём было избавление, в нём была жизнь, и Гасан потянулся той частью пространства, где предположительно должны были находиться его руки, к этому свету. И, должно быть, ему это удалось, потому что белое пятно ширилось, заполняя собой пустоту, и вот уже в нём стали различимы другие цвета – жёлтый и оранжевый. Гасан поймал свои ступни и перекатился на спину, принявшись раскачиваться враскорячку, как младенец. Он вспомнил, что существует. Затем он увидел небо, и освещённые огнём дрожащие скалы, и Валиду, Зару, Мари. Облегчение от того, что он вернулся в привычный мир, показалось Гасану самым прекрасным чувством на свете, и его не омрачил даже тот факт, что его ноги попали в костёр и его кроссовки подгорели и оплавились. Гасан перевернулся на живот и принялся неистово целовать холодную колючую землю.

Именно в тот момент, когда странные листья оказались в огне, Зара достала зеркальце и поднесла его к носу. Ветер плеснул ей пригоршню дыма в лицо. И мир распался. Тело Зары стало тяжёлым, словно она находилась не на Земле, а на Юпитере. Рука, удерживающая зеркало, исчезла, а само зеркало выросло до небес и многократно умножилось, заключив Зару в додекаэдр, и вокруг себя она видела только свои бесконечные копии, теряющиеся в зелёной глубине. Копии повторяли её движения, но с возрастающим по мере их удалённости опозданием, слово волна пробегала по многомерному океану во всех мыслимых направлениях. Ей захотелось выбраться оттуда; она резко обернулась и увидела свой собственный затылок. Отражения вдруг перестали подчиняться Заре. Корча ей жуткие рожи на прощание, они начали разбегаться в разные стороны, и каждое словно забирало с собой часть её души, пока Зара совсем не забыла, кто она и что здесь делает. Зеркала растворились, и Зара обнаружила, что по шею зарыта в землю, точнее, в вязкую массу, определения которой она никак не могла найти – словно её тело было какой-нибудь морковью. Кругом, насколько хватало глаз, простирались чудовищные грядки, засаженные другими Зарами – её точными копиями. Между грядками ходила исполинская женщина, иногда она наклонялась и выдёргивала из земли очередную кричащую, протестующую «Зару» за волосы. Настоящая Зара попыталась объяснить страшной женщине, что всё это ошибка, что она – единственная, других таких быть не может, что ей не место среди подделок. Женщина обернулась на её жалкий голос и со спокойной насмешкой начала объяснять ей, почему Зара вовсе не единственная и место ей именно на грядке. А затем схватила её за волосы и потянула. Вязкая масса неохотно отпустила её тело, но оно стало лёгким, Зара снова могла шевелить руками и ногами, а потом всё вернулось на место – свет костра, холодный воздух и трава под ладонями. Лицо Зары было залито потом, и её трясло, словно в лихорадке.

– П…ц, – простонала она, не заботясь, что этот момент снимут на камеру и все её родственники узнают, что она матерится. – Что это был за п…ц?!

Валида смотрела на огонь и думала о высеченных на скалах пляшущих человечках, когда всё произошло. Тускло освещённый участок, на котором они разбили лагерь, расширился, костёр отъехал вдаль, а пляшущие человечки обрели объём, и, надо сказать, оторванными от родной скалы, обретшими плоть они выглядели далеко не так мило. Валида нервно хихикнула, и человечки, все, как по команде, повернули к ней безликие головы. И, хотя лиц у них не было, повёрнутые в сторону Валиды головы транслировали недобрые мысли. Ей хотелось спрятаться от них, но её ноги словно приросли к земле. Чтобы отвлечься от неприятных ощущений, она сосредоточилась на беснующемся костре, в сердце которого возвышалась фигура, сложенная из других точно таких же фигур поменьше. «Я же на фестивале Burning man!» – подумала Валида и впала в панику: у неё не было ни подходящего к случаю костюма, ни произведения искусства, которое она могла бы представить. Она почувствовала себя чужой, отверженной и лишней, бездарной и ничтожной, как осколок стекла среди драгоценных камней. И вдруг её забросило в детство, ей снова было шесть лет и мама отвела её в музыкальную школу – Валиде очень хотелось играть на пианино и петь. Неприятная тётка попросила маленькую Валиду спеть какую-то известную песню, и Валида запела, так громко, как только могла, но не дошла и до припева, как тётка велела ей замолчать и заявила гордой матери: «У ребёнка нет слуха». Валида не знала, что это такое – нет слуха, но по тону женщины поняла, что это что-то очень позорное, и в школу её не возьмут. Она лила слёзы всю дорогу до дома, и мама купила ей в утешение куклу Барби с фиолетовыми волосами.

Сейчас мамы не было рядом, а Валида снова очутилась у костра, достаточно близко, чтобы разглядеть горящего человека. Но когда она попыталась разглядеть его лицо, взметнулись вверх розовые и синие волосы, и Валида поняла, что горящий человек – это она сама. Больно не было, но плоть ощутимо отваливалась от костей целыми кусками, как это бывает с мясом, если его слишком долго варить. Валида хотела выбраться из огня, но он не отпускал, он изъел её кости, сделал их хрупкими, и когда Валида открыла рот, чтобы закричать, её зубы раскрошились и выпали. А рот раскрывался всё шире и шире, словно кошелёк для монеток с застёжкой «поцелуйчик», и вся Валида вывернулась через рот наизнанку, провалившись в Ничто. Там она прозябала, пока мир не сжалился над ней и не вернулся в своём нормальном виде. Валида посмотрела на съёмочную команду и заплакала.

Какими видениями подозрительный дым одарил Мари – никто никогда не узнал, но очнулась от них она с блаженной улыбкой на лице и сказала, что Гасан – молодец, и лучшего применения листьям было не найти.

Организаторы так и не поняли, что произошло той ночью. Напуганные до полусмерти Гасан, Валида и Зара отказались от дальнейшего участия в игре, притом мотивация у всех троих была одна и та же, однако внятно озвучить её удалось лишь Заре. Она сказала:

– Все эти игры, деньги, слава – это всё пустое. Я теперь знаю, как всё есть на самом деле. Я была на той стороне. Не хочу тратить жизнь на фигню. Пойду обниму маму.

Съёмочная группа расположилась в стороне от костра и потому не попала под заклятие загадочных листьев, а наблюдала со стороны, как Мари улыбается, раскачиваясь, то и дело взмахивая руками, словно птица, набирающая высоту, как Гасан целых пять минут пытается вытянуть перед собой ноги, как Зара пялится в зеркало, зажав его в одеревеневших пальцах, как Валида медленно заваливается на бок и неразборчиво что-то бормочет и хнычет. Всё это длилось слишком недолго, чтобы операторы и координаторы успели испугаться и что-либо предпринять. Они успели только удивиться.

Алтаю, конечно, сразу же обо всём доложили. Несмотря на то, что свою сознательную жизнь он прожил на Кубинке и потому был неплохо осведомлён о действии многих удивительных веществ, описанных симптомов он не узнал, а воспоследовавшее прозрение игроков и их добровольный отказ от борьбы за деньги и вовсе поставили его в тупик. Кроме того, Алтай не знал, что делать, как объяснить завтра зрителям, почему «Непобедимые» почти в полном составе покинули проект. В одном сомнений не было: если они покажут всё как было, свалят на него – и тогда к долгу добавятся обвинения в распространении наркотиков, и доказать он ничего не сможет. Это было бы феерическим завершением всех его невзгод. Им с Меджидом пришлось крепко подумать и состряпать довольно глупую, но убедительную историю. Нужно было только уговорить «Непобедимых» сняться в постановочной сцене. Но трое из них пребывали в состоянии глубокой прострации, и, как вернуть им любовь к мирскому, Алтай не знал. На помощь пришёл оператор Сулейман, чьи ратные подвиги беспокоили Алтая до того, как произошла история похуже – он сказал, что поговорит с Мари, она была единственной, с кем дым неизвестного растения обошёлся дружелюбно, и в команде имела авторитет.

Мари удалось убедить сломленных «Непобедимых», что они сотворят благое дело, если помогут организаторам игры выбраться из затруднительной ситуации, в которой они не виноваты. Пострадавших отпоили густым горячим шоколадом и объяснили, что делать и что говорить.

Они отсняли сцену, в которой Гасану пришло в голову собрать и заварить вместо чая сорные травы, вызвавшие у всех, кроме Мари, отказавшейся это пить, неопасное, но несовместимое с продолжением игры недомогание. И пусть это было бесславное завершение их отчаянной борьбы за сокровище, выставлявшее их полными идиотами, пережитые галлюцинации примирили их со всеми невзгодами этого глупого и несправедливого, но такого уютного, привычного и понятного мира.

Нюсики всё-таки рискнула пройтись по квартире – страх страхом, а мочевой пузырь отговорок не принимал. Никого не было дома, и она успокоилась, решив, что шаги ей просто померещились или это ходил сосед за стеной – звукоизоляция в здании была ни к чёрту. К тому же обида на Алтая затмила все остальные чувства.

Порошки вроде бы подействовали, и Нюсики, ощутив в себе вялое шевеление жизненных сил, надумала заняться любимым делом. Телефон с настроенным таймером, подпёртый щербатой кружкой, успешно заменил камеру на штативе. Нюсики сменила пижаму на розовую комбинацию с чёрным кружевом – эту обновку она держала для особого случая, но случай всё не подворачивался – и начала фотографировать саму себя в развороченной постели. Развлечение не скоро ей надоело, за окном успело стемнеть, когда она захотела просмотреть снимки. Нюсики жадно пролистывала фотографии; первые ей, безусловно, удались, а на следующих произошло что-то странное. Чем дальше она листала, тем отчётливее на снимках проступал какой-то артефакт, поначалу выглядевший просто мутным пятном на забрызганной линзе камеры, но с каждой следующей фотографией становившийся всё чётче и яснее, пока Нюсики, приблизив изображение, не различила в нём кошмар последних дней – Другую Себя, пялившуюся прямо в кадр пустыми, прозрачными глазами из-за голого плеча настоящей Анастасии. От страха Нюсики даже не смогла закричать. Тихо потявкивая, она выбежала на лестничную площадку, как была, в парадном эротическом одеянии и мохнатых тапочках, и простояла там до прихода матери. Та, увидев голую дочь в подъезде, трясущуюся от холода и страха, заплакала, решив, что кровиночка её окончательно и бесповоротно спятила от неразделённой любви, и начала названивать Алтаю. Норовистый недотесть сначала сбрасывал её звонки, но мать, как и дочь, была настойчива, и ему пришлось ответить. Сбиваясь с рыданий на крик и наоборот, она рассказывала о плачевном состоянии дочери, затем раздражённая Нюсики вырвала у неё телефон и всё объяснила, и в подкрепление своих слов послала ему те самые жуткие фотографии.

Алтай ей не поверил. Он решил, что Нюсики сочинила очередную небылицу – на этот раз превзойдя саму себя: для привлечения его внимания нашла хороший повод прислать изображение своих сомнительных прелестей, а второе лицо прифотошопила. Но его жаждущий мести за приворот разум сразу же нашёл способ воспользоваться нелепой выдумкой.

– Не переживай. Завтра после съёмок я тебя отведу к одному человеку у нас на Кубинке, он знает, что делать, – сказал Алтай. «Любишь мистику – получи сполна. Только бы чилдагчи этот оказался на месте, а не съехал или умер». Вечером он спросил всеведущего Юсифа.

– К Рейхан пойти не хочешь, а к чилдагчи хочешь, да? – обиделся Юсиф.

– Это не для меня. Хочу одну отвести к нему, чтобы дурью не маялась, – туманно ответил Алтай. Но Юсиф не поверил и дулся на приятеля целых десять минут.

Вернувшись домой, Алтай первым делом позвонил целителю и договорился о приёме для Нюсики, предвкушая, как она будет визжать.

Глава 20

Рейхан гуляет по Старому городу, если точнее – она идёт по улице Кичик Гала вдоль крепостной стены. Через тонкую подошву сандалий чувствуется каждая округлая твёрдость каждого блестящего булыжника. Все здания с правой стороны окутаны белым саваном реставрационных ограждений, на которых распечатаны чертежи фасадов – издевательское утешение для туристов, приехавших полюбоваться городскими видами. Впереди в небо вонзается минарет, Рейхан невольно вглядывается в него, как в самую заметную деталь пейзажа, и видит, что на плоской крыше у минарета громоздкими воронами застыли камеры, осветительные приборы, а некто стоит среди всего этого, белый от слишком яркого света, и что-то вещает в камеру. И она узнаёт своего неуловимого приятеля. Ей почему-то кажется важным привлечь сейчас его внимание, Рейхан начинает подпрыгивать на месте и размахивать руками, словно невольный отшельник на необитаемом острове при виде проплывающего корабля, но он не замечает её и скрывается из виду. Пропадает за пятнадцатиметровыми распечатками фасадов. Рейхан, взявшая след, так легко добычу не упускает. Недолго думая, она находит прореху в щитах, охраняющих здания, – должны же рабочие как-то попадать внутрь. Но проход не выводит её, как ожидалось, к домам. Он вообще не думает кончаться, он ведёт вглубь неизвестно где скрывающегося пространства, петляя, изгибаясь и ветвясь, и становится всё уже. Рейхан останавливается, сообразив, что попала в лабиринт – излюбленную ловушку снов-кошмаров, или, как Рейхан их называет, «воспитательных снов», тех, что делают намёки, посылают знаки и испытания. Они неприятны, а иногда и страшны, но только неприятное и страшное закаляет душу. Поэтому Рейхан всегда принимает их с распростёртыми объятиями.

Лабиринт во сне не подчиняется правилу правой руки, не подчиняется он и законам логики, он весь – один большой пространственный парадокс, и победить его можно лишь усилием воли. Рейхан, зажатая белыми, словно изнутри светящимися стенами, заставляет один из проходов расшириться и вывести её куда-нибудь. Пыльный коридор с дощатым полом и единственной деревянной дверью, давно не знавшей краски – хоть что-то. Распахнув дверь, Рейхан встречается взглядом с удивлённым бригадиром, распивающим чай в компании рабочих. Значит, она всё-таки попала внутрь одного из реставрируемых зданий.

– Как мне выйти отсюда?

Бригадир объясняет, что ей нужно спуститься по лестнице до нижнего этажа, вот там-то и будет выход. Лестницу Рейхан находит на том самом месте, где минутой раньше был проход, который привёл её сюда. Лестница, как и всё здесь, пыльная, запущенная, спускается на три этажа.

«Это же подвалы», – не то чтобы с ужасом, но с некоторым содроганием думает Рейхан. Сон не перестаёт играть с ней. Подвал лабиринта – место, куда не стоит ходить никому. Никогда. И именно там – выход? Рейхан, не спускаясь до конца, с лестничного пролёта оглядывает тёмный коридор, засыпанный какими-то каменными обломками. «Ну уж нет, туда я не пойду», – решает Рейхан. После усердной работы последних дней у неё нет сил на подвиги. Она выбирает этаж повыше, не такой тёмный, а выбрав, понимает, что ошиблась. Он населён зубастыми, как аллигаторы, крысами размером с собаку и странными людьми, не приспособленными для диалогов. Рейхан устало бродит по этому сумасшедшему дому мягкого режима и постепенно смиряется с тем, что до конца сна ей отсюда не выбраться, страх крепко держит её, не позволяет пройти тёмным подвалом, где единственный выход, и того, кого ищет, она не найдёт.

Глава 21

Это как зеркало без рамы: некоторые вовсе не видят его; некоторые видят, но увиденное им не нравится.

Дэйл Пенделл «Pharmako/Poeia: Plant Powers, Poisons, and Herbcraft»

Рейхан

23 октября

Из всех мест силы Гобустан был у Рейхан самым любимым; возможно, потому, что хранил в себе следы её веры, являясь по сути одним огромным языческим алтарём, а возможно, из-за необычной красоты. Если уж Рейхан решила всерьёз взяться за изменение собственной жизни, то более подходящего места было не найти. Кроме того, ей нужно было похоронить где-то останки розовой свечи – так по правилам завершался ритуал, для этого требовалось цветущее либо плодоносящее дерево, а в Гобустане росли дикие гранаты.

– Это нельзя считать путешествием, – увещевала она разъярённую Элладу. – Считай, как в церковь смотаться. К тому же я не больна, от моих действий ничего не зависит. И, мне кажется, я научилась контролировать это. Работает в обе стороны. Если, когда ему плохо, мне плохо, это значит, что, когда мне хорошо, ему тоже хорошо.

– Большей чуши в жизни не слышала. Но я так поняла, ты всё равно поедешь. Давай тогда я с тобой.

– Если у тебя есть дела, не отказывайся от них ради меня.

В телефоне возникла секундная пауза, которой было достаточно для Рейхан, чтобы понять – Эллада немного смутилась.

– Я себе тоже дело найду. Там есть одна женщина…

– Ты же несколько дней назад на Бешбармаг была! – завопила Рейхан. – Ты что, хотела, чтобы у тебя сразу пузо выросло, как с горы спустишься?!

– На одну гору рассчитывать не стоит. Надо использовать все возможности. Ты же меня отшила.

– Не начинай опять! Я тебе уже сто раз объясняла!

– Ну да, точняк, что я рожу, когда время придёт. Видимо, когда ни здоровья, ни сил уже не будет. Просто тебе неохота заморачиваться, денег же за работу ты с меня потребовать не сможешь!

Рейхан чуть было не выругалась, но ей не хотелось лишаться компании, поэтому она ответила:

– Я понимаю, почему ты так сказала. Да, мне нравится зарабатывать, да, я слишком увлеклась и ничего не хочу делать бесплатно. Только к тебе и к Джаме это не относится.

– Я знаю, – сказала Эллада с облегчением – ей стало не по себе от того, что сболтнула лишнего. – Ну, я на всякий случай пойду к той женщине.

– А я, если повезёт, встречу Йылмаза. Он, конечно, не в себе, но вот как раз поэтому от него всегда можно услышать что-нибудь эдакое.

– Вы же на ножах.

– Да нет, наши разногласия остались в прошлом. В тот раз мы очень мило пообщались.

Рейхан никогда не призналась бы Элладе, что ради шамана она и собиралась в Гобустан, точнее, ради его Salvia divinorum, очаровательного и очень редкого растения с весьма любопытными свойствами. Шаман за долгие годы употребления шалфея прорицателей по прямому назначению так и не удосужился выяснить, запрещён ли он в стране или, в силу его экзотичности и специфичности, никто о нём даже и не знает. Поэтому на всякий случай Йылмаз прятал все свои запасы в тайнике близ лабиринта. Пару раз он делился шалфеем с Рейхан, которой почему-то не мог отказать. И с тех пор не мог отделаться от неприятного подозрения, что её путешествия были намного интереснее его невнятного околодуховного опыта. Она никогда не делилась переживаниями.

Эллада нашла какого-то таксиста, специализировавшегося на турах в Гобустан, знавшего, где именно искать «одну женщину», и бывшего, как догадывалась Рейхан, с ней в доле.

Начали с посещения официальной части музея под открытым небом, хотя делать им там было нечего, но Рейхан всё же прошлась по деревянным дорожкам, изучая петроглифы.

В чистоте линий примитивных рисунков, вырезанных на камнях, читался детский восторг – «Мама, мама, смотри, барашек!» – словно уже осознавая конечность бытия, они стремились запечатлеть жизнь такой, какой знали её. При всей своей наивности фигурки животных были изящны – тогда человек не видел ничего, кроме совершенных творений природы, и его художественный вкус не был испорчен неумелым креативом собратьев. Повсюду чувствовалось присутствие силы, спокойной и уверенной, мужественной, но не агрессивной.

Несмотря на холодное время года и суровый ветер, группы туристов с энтузиазмом бродили среди скал. Из-за них в самом крупном и богатом на рисунки гроте было не протолкнуться. Никто не счёл нужным проложить дорожки на плоскую и расчерченную линиями, как покерный стол, вершину горы, с которой открывался вид с одной стороны – на море, с другой – на заброшенный амфитеатр каменного карьера, и Рейхан быстро утратила интерес к слишком окультуренной достопримечательности. Её манила дикая равнина, этот сад говорящих камней, куда местные жители до сих пор ходили исполнять пронесённые через тысячелетия обряды. Иногда Рейхан находила свежие бараньи и коровьи черепа в потайных местах, отмеченных солярными символами.

Незамеченными они свернули с главной дороги и быстро затерялись среди скал. Эллада немного нервничала – боялась, что таксист не станет их дожидаться, если они надолго застрянут здесь. Ей было невдомёк, куда и зачем продолжает идти Рейхан, потому что остатки свечи она припрятала под первым же гранатом, увешанным мелкими плодами.

А Рейхан направлялась к лабиринту. Давно она не вверяла свою энергию уравновешивающей силе его тропы. Гобустанский лабиринт был «мужским» – первый поворот при входе уводил вправо, это значит, что он хорошо подходил для загадывания желаний и нахождения ответов на волнующие вопросы.

Не дойдя до лабиринта, они встретили Йылмаза. Высокий, худой и смуглый шаман сидел на краю жертвенного камня с видом ещё более глупым, чем обычно. Он не то поприветствовал Рейхан, не то посетовал на её несвоевременное появление бессловесным возгласом.

– Как дела в мире духов предков? – с усмешкой поинтересовалась Рейхан.

– Плохо! Куда-то пропали все мои запасы пипильцинцинтли.

– Охренеть! – сказала Эллада. – А он сможет повторить это слово ещё раз и не ошибиться?

Ни поглощённый горем шаман, ни потрясённая Рейхан не обратили внимания на её слова.

– Что, вообще ничего не осталось?

– Я немного носил с собой. – Под неумолимым взглядом Рейхан он медленно вытянул из кармана листья и покосился в сторону Эллады, которая всё ещё ничего не понимала.

– Ну всё, я теперь не одна, ты можешь пойти к своей… женщине, – разрешила Рейхан.

– Ну спасибо. – Эллада вдруг что-то заподозрила, и зрачки её заметались между подругой и шаманом – всё ещё достаточно молодым и, насколько дисциплинированный любовью к мужу разум позволил ей заметить, достаточно привлекательным. Рейхан правильно истолковала эту гимнастику для глаз и едва заметно скривила лицо в гримасе отвращения.

– Э… ладно, я валю, – сдалась Эллада и, сбитая с толку, оставила их наедине.

– Мне как всегда разжечь костёр? – кисло спросил Йылмаз.

– Конечно. – Рейхан обольстительно улыбнулась. – Курить я так и не научилась.

Пока шаман с будоражащей покорностью исполнял её прихоть, Рейхан вошла в лабиринт. Он звался тем же словом, что и кошмарная путаница тупиков и переходов со сжимающимися в спазмах стенами в её снах, но ощущения дарил прямо противоположные. В центре Рейхан поняла – он был здесь. Совсем недавно. Возможно, они разминулись на час или несколько часов. Рейхан бы разозлилась, но в таком месте это было невозможно. Она просто загадала желание и изъявила волю сделать всё, что потребуется для его осуществления.

Первобытный запах дыма призвал Рейхан вернуться к шаману, сидевшему перед костерком с листьями пипильцинцинтли наготове.

Мимо полузаброшенной деревни овцеводов по ухабистой дороге Эллада приехала к дольмену Гара-Атлы. Как и в других подобных местах, здесь царило оживление – перспектива как можно скорее после свадьбы произвести на свет наследника протёртого паласа, банковских кредитов и генетических заболеваний была невероятно заманчивой. Несколько женщин с головами, прикрытыми платками, заходили в обустроенную пещеру под многотонной каменной плитой. Вид этих женщин вызвал у Эллады запоздалый протест, но делать было нечего – не возвращаться же к Рейхан с её насмешливым, понимающим взглядом, да и таксист будет недоумевать. Подождав, пока пещера освободится, Эллада храбро шагнула внутрь. Там её встретили почерневший от солнца карлик и замотанная в тряпьё вроде как старушка, но Эллада, приглядевшись, подумала, что ей должно быть не больше пятидесяти. Посреди пещеры белела каменная могила, покрытая зелёной тканью с арабскими письменами. На вбитых в крупнопористые стены пещеры колышках висели миниатюрные детские люльки, некоторые даже сделанные из спичечных коробков. Эллада поёжилась, но пещерные обитатели уже взяли её в оборот – карлик постучал её камнем по спине, а колдунья ловко сплела кольцо из разноцветных ниток и принялась жонглировать им, точно уличный фокусник, то накидывая на голову оторопевшей Эллады, то заставляя её переступать кольцо. При этом она не переставая бормотала что-то. Окончив манипуляции с нитяным кольцом, колдунья навертела из подручного мусора чучелко запелёнатого младенца и сунула в руки Эллады, велев ей подвесить чучелко на стену.

– Вот и всё, через год с ребёнком приедешь, жертву принесёшь, – заявила женщина, и Элладе стало ясно, почему возле дольмена царит антисанитария, кишки и навоз повсюду. – Пятьдесят манатов с тебя.

– Мне говорили двадцать пять! – возмутилась Эллада.

– Манат упал – цены поднялись, – строго пояснила колдунья, ничуть не смутившись. – Разве за такие вещи можно торговаться? Если не дашь пятьдесят манатов, я плохое колдовство на тебя сделаю, живот узлом завяжу, вообще никогда родить не сможешь, и муж тебя бросит.

«Да подавись ты», – подумала Эллада, расставаясь с симпатичной новенькой полусотней.

– Не забудь пирамиду из камней построить и три раза вокруг пира обойти, – сказала женщина на прощание.

«Сходить с ума, так сходить», – решила Эллада и объявила время собирать камни.

Рейхан склонилась над костром и поймала носом вьющиеся пряди волшебного дыма. Задержала на несколько секунд в лёгких – и дыхание покинуло её. Она больше не была скована неуклюжим, нескладным телом. Ощущение деперсонализации не пугало её – в конце концов, именно это состояние было для неё рабочим: забыть о собственном Я, раствориться во Вселенной и черпать из её бездонного колодца силу, чтобы тут и там исправлять маленькие огрехи судьбы, латать незначительные для бесконечности, но бесконечно значительные для людей полотна жизни. Но, как бы сильно шалфей не пытался заставить Рейхан забыть саму себя, она чётко помнила цель и усилием воли заставила бесплотный мир движения преобразиться в нечто более осязаемое – это было всё равно что собирать конструктор из атомов. Теперь она парила над облаками, а под ней простирались ландшафты редкой красоты. Из них Рейхан выбрала тот, что был похож на леса Амазонии, и сразу же переместилась во влажное ярко-зелёное сплетение из стеблей и листьев. Отовсюду на неё смотрели пёстрые животные, а спустя мгновение всё это биоразнообразие вокруг пришло в движение, словно подтаяло, слиплось в один комок, как пластилин, и приняло форму женщины. Богиня явилась Рейхан такой, какой она подсознательно её себе представляла.

Рейхан не пришлось задавать свой вопрос вслух, даже не пришлось его думать. Богиня заговорила с ней её же собственным голосом, с доброй иронией.

– Хочешь моего совета? Как насчёт небольшой бескорыстной помощи? Думаешь, это удел слабых и безвольных?

– Тех, кто пытается хоть чем-то оправдать своё существование, – ответила Рейхан, не открывая рта.

– Ты отдаёшь, потому что можешь. Другие не умеют или не могут себе позволить. У них нет избытка, а у тебя есть. Разве это не возносит тебя над остальными?

– А мне не положено быть скромной и снижать чувство собственной важности?

– О, дорогая моя, мы же обе понимаем, что это невозможно. Взгляни на животных. Неужели для них существует что-то важнее их самих?

– Я понятия не имею, что происходит в головах у животных, – грустно ответила Рейхан, вспомнив необъяснимое поведение своего кота, ставшего единственным созданием, чью любовь она отчаялась завоевать. – В любом случае, я ничего не получу взамен. Даже никакой искренней благодарности, только гнев и упрёки, если в следующий раз помочь не смогу.

– Никогда не знаешь, в какой момент посаженные семена дадут всходы. Я не буду тебя уговаривать. Тебе же был нужен мой совет. Ну так вот он. Воспользоваться им или нет – решай сама. – Сказав так, Богиня распалась калейдоскопом листьев-ладоней, цветов-губ, бабочек пёстрых, как уличные девки, рептилий с глянцевой кожей – и все эти обитатели гилеи брызнули в разные стороны, словно Рейхан попала на Фестиваль красок.

И тогда она возвратилась к костру. Йылмаз неумело наигрывал на варгане – наверное, решил создать для неё атмосферу.

– А я удивлялась – что это там в лесу жабы так громко расквакались.

– Ты была в лесу?

– В том числе. Спасибо, мне пора, – Рейхан резко вскочила на ноги и отряхнула платье от травинок.

– Хотя бы один раз со мной посидела, – упрекнул её шаман. – Почему ты никогда ничего не рассказываешь? Как за листьями приходить, ты первая, а общаться…

– Я думала, ты только с духами общаешься.

Рейхан поторопилась уйти, пока он совсем не обиделся. Полученный совет показался ей слишком уж незатейливым. Кроме того, её мучили сомнения – действительно ли она говорила с высшей женской сущностью или это был просто разговор с самой собой. В конце концов Рейхан решила, что это, по сути, одно и то же, поскольку Бог во всём, и всё – в Боге.

Они с Элладой должны были встретиться возле музея, но почему-то Рейхан потянуло в сторону величественного вулкана, возвышавшегося у края земли.

Ясмин рискнула пойти с Расимом на свидание – в мастерской было необычайно уютно, но им захотелось поговорить друг с другом, что в интимной обстановке этой обители искусства оказалось затруднительно. Они отправились гулять в места, мимо которых Ясмин раньше только проезжала на автомобиле. Прошлись по Алее почётного захоронения, полюбовались осенними красками в ботаническом саду, дошли пешком до Нагорного Парка и спустились к бульвару на фуникулёре – Ясмин и не знала, что он снова работает. После такой долгой прогулки оба замёрзли и поэтому с облегчением заскочили в шумную переполненную кофейню. Тут Ясмин поняла, что они гуляли несколько часов и обошли чуть ли не весь город. И ей не было скучно ни секунды.

Она с интересом наблюдала за кипящей в кофейне жизнью, пока Расим стоял в очереди. Свободных мест за столиками не нашлось, и влюблённые собирались взять кофе с собой и продолжить прогулку.

– Ясмин! – взвизгнул знакомый голос откуда-то из угла. Женщина резко обернулась и увидела свою давнюю приятельницу – та сидела за столиком, заняв два кресла своими пакетами, на каждом из которых было написано название какого-нибудь бренда.

– Кама! – вот уж кого ей сейчас совсем не хотелось видеть. Ясмин подошла к привставшей для поцелуя подруге и сердито поставила ей два алых клейма на щёки. Она успела рассмотреть Каму с макушки до острых носиков туфель. К её каблуку-шпильке прилипла жвачка, но Ясмин не указала ей на это, потому что разозлилась на Каму – нечего было вмешиваться в тайное свидание.

– Что ты здесь делаешь? – поинтересовалась Кама.

– А ты что делаешь? Ты говорила, что нигде, кроме Мариотта, не пьёшь кофе.

Кама принуждённо засмеялась.

– Ну, знаешь, я тут по магазинам ходила, – жест, которым она указала на горы картонных пакетов, был уже лишним. – И холодно стало, я подумала, почему бы не поэкспериментировать, так сказать.

Как назло, подошла очередь Расима у кассы, и он, обернувшись спросить, чего Ясмин желает, не увидел свою возлюбленную на месте.

– Ясмин! Что тебе взять? – крикнул он, разглядев её у столика.

– Что-нибудь сладкое и вредное на твой вкус! – ответила Ясмин, внезапно ощутив противную слабость в ногах. Мысленно отругала себя за то, что не сделала вид, будто они не знакомы, и этот парень зовёт какую-то другую Ясмин.

– Ты, я смотрю, тоже экспериментируешь, – с противной понимающей улыбочкой заметила Кама.

– Это ты про что?

– Про того красивого мальчика, который тебе берёт сейчас что-то сладкое и вредное!

– Не всё время же диету держать. – Ясмин решила сделать вид, что её неполезный заказ и есть компрометирующая часть положения, в котором её застала Кама, а красивый мальчик так и вовсе обсуждений не стоит.

– Да, я знаю, муж тебя держит на голодном пайке, – хихикнула Кама. Вот за такое Ясмин её любила и иногда ненавидела – Кама читала умные книги, и её хорошо подвешенный язык всегда высказывал неудобную правду. По сути, это делало её надёжной советчицей, но иногда Ясмин просто бесилась от такой откровенности.

– Он просто знакомый, – холодно ответила Ясмин. – Обсуждали бизнес.

– Познакомишь нас?

– Мы торопимся.

Расим, оплатив заказ, подошёл к женщинам и вопросительно поглядел на Ясмин. Хорошо, хоть хватило ума не брать её за руку.

– Не представишь нас? – тихо спросил он, когда неловкий обмен взглядами затянулся.

– Не надо.

Бариста выкрикнул имя Расима, и тот ушёл забрать стаканчики с кофе.

– Расим, значит, – сказала Кама. – Ну ладно. Приятного вам дня!

– Пока! – Они снова поцеловались, и Ясмин, стараясь держаться уверенно, проскользнула в придержанную для неё Расимом дверь.

Расим ничего не сказал по поводу Камы, он пил кофе, держал Ясмин за руку и весело болтал, как и раньше, но интуитивно Ясмин чувствовала тень отчуждения, пролёгшую между ними. Автобусом они вернулись в мастерскую. Ясмин с облегчением прильнула к его тёплым губам – она противилась этому искушению несколько долгих часов. Он отстранился слишком скоро.

– Ты не захотела представить меня своей богатенькой подруге.

– Ну и что бы я ей сказала?!

– Правду. Я, конечно, понимаю, что у вас принято общаться только с людьми вашего круга…

– Я не… какого круга?

– Не переживай, я тебя не стыжусь, – ответил Расим с улыбкой и, засунув руки глубоко в карманы потёртого пальто – того самого, – начал изучать незаконченный портрет Ясмин. – Пусть ты не разбираешься ни в чём, кроме бриллиантов и дорогих ресторанов, – я люблю тебя такой, какая ты есть, и готов показать тебе весь мир.

– Что это ещё за оскорбления?!

– Почему ты не сказала мне про твои салоны? Или про мужа?

– А если бы ты подумал, что я не для тебя, и не захотел со мной общаться?

Расим перевёл недобрый взгляд с холста на настоящую Ясмин.

– Ты же не думаешь, что я собираюсь навсегда остаться бедным художником? У меня большие планы, скоро выставка и вообще… Рано или поздно тебе придётся рассказать всем о нас.

– Почему это? – Ясмин захотелось, чтобы этот разговор иссяк сам собой, рассосался, чтобы Расима накрыла вдруг волна страсти и он забыл все на свете слова, но он был настроен серьёзно. А она не привыкла говорить об отношениях, и каждая его фраза словно пригибала её к земле.

– Потому что, любовь моя, я не собираюсь тебя ни с кем делить!

Ясмин осеклась. До этого момента ни один из них не произносил слова на букву «л». Нужно было срочно что-нибудь сказать, что-нибудь отвлекающее. И она вспомнила:

– Откуда ты узнал про салоны и мужа?

– Я тебя умоляю. До женщин с вашим детективным гением мне далеко, но я в состоянии разузнать кое-что об интересующем меня человеке. Да и город у нас небольшой. Долго скрывать роман не получится.

После этих слов до Ясмин дошло, что сегодня полгорода видело их вместе, и вели они себя вовсе не как леди-босс и секретарь. Ей стало невыразимо страшно. Она представила себе, как расползается по городу отвратительным мазутным пятном слух, как её муж приставляет к ней людей – проследить, и они, прямо как в сериалах или фильмах, показывают ему фотографии, оскверняя своими циничными взглядами драгоценные моменты нежности между ней и Расимом, как муж подаёт на развод, и она теряет материальную поддержку, и даже если ей останутся салоны – вести малый бизнес в стране трудно, очень трудно, и кто знает, справится ли она без денежного донорства своего благоверного. А в худшем случае он может решить разобраться с художником… Ясмин задохнулась. Взрослая женщина, как она могла быть так безрассудна?! Чудесному сну пора закончиться.

– Мне кажется, – сказала она, – у нас разные цели. Я не хочу морочить тебе голову.

– Ты что, хочешь сказать, что мы расстаёмся?

Если бы Ясмин лучше владела искусством перевода неясных мыслей в слова, она бы сказала, что «расстаёмся» – это слишком сильное определение для завершения отношений, длившихся четыре дня. Ещё она сказала бы, что чувства, подобные тем, что захватили их, горят сильно, ярко, но недолго, совсем как фейерверк, и в этом их прелесть, и главное в такой страсти – вовремя поставить точку, пока всё не опошлилось разборками с разгневанным супругом и оскорблённой общественностью. Но отдельные слова метались в её хорошенькой просторной головке взбесившимися птицами, никак не хотели строиться в умные предложения. А её губы, ещё хранящие воспоминания о невозможных поцелуях, отказывались произнести то, что должно было навсегда лишить их этого волшебства. Всё её тело сопротивлялось расставанию, а разум словно кричал от страха.

– Ты столько жила без любви. Поживи для себя, – Расим не советовал – он просил.

– Я не могу! – хрипло выкрикнула Ясмин, кинувшись к двери. – Найди себе другую девушку!

Она сбежала.

Не дойдя до подножия морщинистого вулкана, Рейхан вдруг пошатнулась, одновременно её голову наполнил гул. Сначала ей показалось, что опять сработала странная двусторонняя связь. Но это земля вокруг гудела и тряслась. Вулкан задышал, как живое существо – никак иначе Рейхан не могла бы охарактеризовать изменение, произошедшее с горой в считаные секунды. Рейхан чуть было не побежала под напором инстинкта, но ей удалось – к добру ли, к худу ли, она ещё не знала – подавить страх и остаться на месте. Стадо овец, пасшееся на соседнем холме, двинулось прочь от вулкана.

Первый взрыв был таким громким, что едва не бросил Рейхан на землю. Вершина горы извергла фонтан грязи и оделась ревущим пламенем, чёрный дым воронкой поднимался в небо, стремясь слиться с облаками. И Рейхан завизжала от восторга, переполнявшего её, словно она сама была извергающимся вулканом, а крик был её огнём и лавой. Земля пошла стремительно расширяющимися трещинами, одна разверзлась у самых ног Рейхан, как будто она стояла на углу огромного приоткрывающегося рта. Словно ребёнок, устроивший истерику от избытка энергии, вулкан ревел и плевался всем, что скопилось в недрах земли, и, чем ближе Рейхан подходила к грохочущей горе, тем сильнее она ощущала эту впустую растрачиваемую мощь. Если бы кто-то, следящий за порядком, увидел, как беспечно она приближается к опасному явлению, ей бы пришлось платить немаленький штраф, но все, кто сейчас наблюдал извержение, снимали его на видео и гадали, кара ли это за их грехи и когда ждать конца света. А вулкан всё расплёскивал силу, и часть этой силы вливалась в Рейхан, как в сосуд, оставленный под дождём. Никогда прежде она не была так преисполнена сознанием собственного всемогущества, разве что в детстве, в том чудесном отрезке жизни, когда спать не хочется не только весь день напролёт, но даже и ночью, когда хочется бежать по школьным коридорам с диким криком, только для того, чтобы не разорваться изнутри, ибо всё будущее, необозримое, как Вселенная, сжатой пружиной таится в детской душе.

Столб огня достигал в высоту полсотни метров, сильно пахло газом, и Рейхан наконец насытилась. Со вновь обретённой лёгкостью она побежала вниз с горы, перепрыгивая через глубокие трещины, удивляясь себе – это надо же быть такой безрассудной, чтобы полезть смотреть извержение вулкана!

Элладе, злой после болезненного расставания с деньгами, она ничего не рассказала о своём походе на вулкан, а подруга, даже если и заметила, как светится лицо Рейхан, предпочла не задавать вопросов. Возможно, Йылмаз всё ещё был у неё на подозрении.

Ясмин выдернула из ушей серьги с хризопразами и швырнула их на мраморный туалетный столик. Он был тошнотворно белым – раньше ей это нравилось. Она сама руководила ремонтом, и спальня получилась вся бело-розовая, как она и мечтала, зефирно-приторная. Теперь Ясмин не хватало цвета. Ей вдруг захотелось шоколадных стен, бирюзового постельного белья, да хоть красного – только бы избавиться от этой лёгкой бело-розовой пустоты, спевшейся с пустотой в её собственной душе. Глядя на крупные серьги с кабошонами цвета воды в венецианских каналах (почему она вспомнила именно о них? Ах да, только сегодня утром она имела глупость мечтать, как они с художником будут рука об руку бродить по одному из самых романтичных городов мира, и он покажет ей все его тайны, ведь кто ещё так, как Расим, разбирается в искусстве, в красоте?!), Ясмин поняла, что больше никогда, никогда его не увидит. Плакать Ясмин не умела. Поэтому она просто повалилась на кровать, на розовое атласное покрывало, скользкое, как оправдывающийся изменник, и начала молотить его кулаками.

И вдруг она представила себе, что скажет Рейхан. Эта уж точно вздёрнет бровь и скажет что-то вроде «жизнь ваша, поступайте как хотите» с такой интонацией, что Ясмин станет стыдно и захочется солгать в свою защиту. Через пять минут Ясмин поняла, что всё это время вела мысленный диалог с воображаемой Рейхан, настойчиво отговаривавшей её от поспешно принятого решения. Ей просто нужно было, чтобы кто-то её отговорил. Ясмин соскользнула с кровати, подхватила сумочку, впрыгнула в туфли и выбежала из дома, на ходу набирая номер Рейхан.

– Нет, ты это видела?! – взволнованно тарахтела Эллада, пока они ехали домой. – Трындец какой! Я не знала, что они вообще могут так извергаться! Хорошо, что рядом никого не было.

Рейхан смущённо молчала и прислушивалась к своему телу. Ей казалось – ещё немного, и она заискрится как кошка, которую слишком долго расчёсывали пластмассовым гребнем. Эта сила была послана ей не зря, но Рейхан не представляла, что с ней делать. Звонок Ясмин отвлёк её.

– Глупая баба! – сказала она, выслушав клиентку и велев таксисту быстрее шевелить колёсами, чтобы той не пришлось слишком долго ждать Рейхан перед домом. – Как она смеет разбрасываться бесценными дарами…

Она так разгневалась, что даже не предложила гостье чай. Ясмин во всех подробностях поведала ей о прогулке, об отрезвляющей встрече в кофейне, о том, как трусливо она сбежала. И о том, что первые же часы жизни в новой реальности без художника доставили ей невыразимые мучения. И всё бы ничего, но, помимо банальных мук привязавшейся к молодому телу плоти, Ясмин испытывала совершенно не свойственные для неё муки совести.

– Он же не заслужил, чтобы я его так сразу бросила, – Ясмин постучала по столу длинными крепкими коготками и сконфуженно уставилась в окно, за которым ровным счётом ничего не происходило, кроме дождя.

– Так сразу? Бросить его потом было бы гуманнее? – Ядом в голосе Рейхан можно было бы отравить целое водохранилище.

– Ну… да… когда мы бы надоели друг другу, – пояснила Ясмин с сомнением.

– Я не понимаю, чего вы хотите от меня.

– Не знаю…Чтобы ты посоветовала мне что-то.

– Я похожа на человека с большим опытом счастливых отношений?

– Ты всегда очень умные вещи говоришь.

– Так вы хотите, чтобы я убедила вас, что вы поступили правильно, или чтобы я уговорила вас не рвать с Расимом?

Ясмин становилось всё неуютнее под твёрдым взглядом жёлтых глаз. Рейхан смилостивилась.

– Вы боитесь того, что о вас будут говорить знакомые? Или того, что останетесь без денег мужа и окажетесь в нищете? Или просто считаете себя недостаточно молодой и гибкой для того, чтобы радикально изменить свою жизнь?

Последний вопрос особенно уязвил Ясмин, помешанную на молодости.

– Может быть. Всё понемножку.

– Так вот, знакомые и так о вас говорят. И вы очень удивитесь, если узнаете, что именно. У меня есть две подруги, у одной нет детей, а у другой их трое. О первой говорят, что она эгоистка, вторую те же люди осуждают за то, что наплодила безотцовщину. Что бы вы ни сделали, вас будут обсуждать и осуждать. Даже странно, что вы дожили до своих… двадцати лет и так и не поняли этого.

Ясмин молчала, так сильно скривив губы и наморщив лоб (чего себе никогда не позволяла, опасаясь морщин), что сразу стала выглядеть на весь свой возраст. Видя её сомнение, Рейхан продолжила:

– Вам, по сути, нечего терять. Ваши дети уже выросли и живут своей жизнью. И муж ваш – просто деталь в интерьере. И, вынуждена заметить, далеко не самая эстетичная. Сейчас я ничего не могу сделать. Идите домой. Осмотрите все свои вещи. Всю мебель, технику, одежду и драгоценности. Решите, какая из этих вещей вам дороже, чем Расим. Если что-то и правда окажется дороже, значит, вы поступили правильно.

Чувствуя себя ребёнком, которого отчитали, Ясмин вернулась домой и, не вполне сознавая, что делает, действительно начала перебирать весь свой гардероб – а это было занятие не одного часа. На кровати и даже на вылизанном до блеска полу выросли горные цепи одежды – на многих вещах до сих пор болтались хвастливые бирки. Ясмин просто не хватало дней в году, чтобы надеть всё хотя бы по одному разу. Вся эта груда тряпья, в былые времена гревшая её сердце, теперь, казалось, душила свою владелицу. Без умысла Ясмин откладывала в сторону самые яркие, легкомысленные наряды, скорее подходящие для бунтующей девчонки, чем для успешной женщины – удобные, уютные и безразмерные, загадочным образом просочившиеся в напыщенную коллекцию, должно быть, в те моменты, когда внутренней, другой Ясмин удавалось ненадолго захватить её тело. Когда с разбрасыванием вещей по кучкам было покончено, выяснилось, что вся отложенная одежда вполне уместится в чемодан, и ещё останется место для разных мелочей и немногочисленной обуви без высоких каблуков. Как-то само собой вышло, что Ясмин приготовилась к побегу. Поняв это, она притормозила, отправилась в кухню, не вполне узнавая это место, потому что слишком редко здесь бывала, нашла в холодильнике большой кусок ветчины и съела его. Ветчина её немного приземлила. Ясмин представила себе реакцию мужа на вываленную из гардеробной комнаты одежду и оставленную на прикроватной тумбочке прощальную записку – о, это было бы так мелодраматично, но вполне приличествовало ситуации – и снова ощутила муки совести. Пусть муж и был для неё просто ходячим кошельком с досадным свойством иногда исторгать из недр своих не только деньги, но и противные звуки, именуемые «разговором», такого расставания он всё же не заслуживал. Если только её подозрения по поводу любовницы не были верными. Она совсем забыла спросить Рейхан об этом.

Рейхан сидела на ковре в позе лотоса и сама себе удивлялась. Одно её слово – и Ясмин получила бы индульгенцию на развод с неверным супругом. И всё же она не упомянула Айку. Иначе Ясмин так никогда бы до конца и не поняла, ушла ли она от мужа из любви к Расиму, настоящей любви, или из гордости. Для чистоты эксперимента владычица эстетических клиник должна была оставаться в неведении.

Последняя линия обороны была разбита, когда художник сам позвонил Ясмин. С неприятно участившимся сердцебиением женщина смотрела на экран телефона, где высветилось запретное имя, и боролась с собой, боясь того, что он может ей сказать. Но не для того она вырастила двоих детей и подняла известную на весь город сеть салонов красоты, чтобы вжимать голову в плечи из-за звонка какого-то мальчишки, поэтому, совладав с дрожью пальцев и голоса, вышла на связь.

Он сказал, что уважает любой её выбор и в любом случае желает ей счастья, но пусть она имеет в виду: чувство, охватившее их, бывает дано не каждому и только раз в жизни, пусть поверит, уж он-то знает, и едва ли в этом мире существует нечто важное настолько, чтобы отвергать этот бесценный дар. И тогда Ясмин впервые в жизни сдалась, и наморщила лицо, и с удивлением обнаружила, что её щекам щекотно от слёз, и её собственный, неузнаваемо-тоненький голос произносит – о ужас! – слова мольбы о прощении, и в довершение всего она заявила, что готова явиться к нему с вещами прямо сейчас. И тут же поняла, какую глупость сказала: Расим ведь жил не в мастерской, там невозможно было жить. Без сомнения, он жил с родителями.

Однако Ясмин зря волновалась. Её речь потрясла Расима. Он попросил возлюбленную потерпеть неделю, не дольше, пока он не найдёт подходящую съёмную квартиру.

– Не надо, давай я… – пискнула Ясмин, но он прервал её, сказав – «Даже и не думай», и Ясмин действительно перестала думать. Ей показалось удивительным, что они так скоро помирились и пришли к соглашению, она-то ожидала, что задетая гордость Расима встанет между ними огненной стеной. Бедняжка не знала, что между людьми, действительно предназначенными друг другу, всё всегда решается быстро и до скучного просто. Ясмин начала отбирать вещи, которые возьмёт с собой в новую жизнь.

Глава 22

Алтай

23 октября

Той ночью Алтай толком не спал. Было холодно, он включил обогреватель, закрыл все окна – так основательно подготовился, словно собирался проспать до весны. В результате в доме стало слишком жарко, Алтай прилип к простыне, сразился с одеялом и ворочался до запоздавшего рассвета, попеременно увязая то в нудной дремоте, то во влажной постели. Переживания о решающем выпуске тоже не добавляли спокойствия. Он и сам не понял, как вышло, что сон настиг его сразу после завтрака. Алтай просто прилёг на застеленную кушетку с телефоном в руках и смотрел все подряд рекомендуемые Youtube видео, а потом вдруг очутился возле своего спящего тела. В первый момент он испугался, что умер, потом страх сменился облегчением – теперь не придётся терпеть все издевательства судьбы, а за облегчением пришло разочарование, когда Алтай заметил, что его тело дышит.

– Не пришло ещё твоё время, – нежно произнесла за его спиной женщина. Алтай узнал голос матери и резко обернулся, но никого не увидел, а женщина сказала: – Ты отыщешь свои сокровища. Одно найдёшь ты, второе само найдёт тебя. Теперь просыпайся.

Алтай вздрогнул и открыл глаза.

– Спроси у старых… спроси о деревьях у тех, кто помнит, – прошелестел голос у самого уха. Тело Алтая оцепенело, но разум работал на удивление ладно. Он размышлял три минуты, а затем, убедившись, что действительно бодрствует, выбежал из дома, вломился к соседям, не обращая внимания на громкие протесты вооружённой веником Гюльсум, разгуливавшей по двору в рваной ночной рубашке, и начал колотиться к Озану.

– Алтай, сынок, что случилось?

– Я хотел спросить. А здесь раньше были деревья, которых сейчас нет?

Озан отчаянно закряхтел, словно кто-то включил старый-престарый, обросший пыльным коконом компьютер. Алтай уже был готов потерять терпение, когда лицо старика прояснилось и он заговорил, от возбуждения так тряся головой, что Алтай испугался – как бы изо рта у него не вывалились последние зубы:

– Как это я забыл! Позор мне, позор! Прости меня, мой мальчик! Раньше наши дворы-то были одним общим двором! Когда часть продали, дворы разделили и комнату с вашей стороны между ними построили… – Алтай уже всё понял, и только воспитание не позволило ему сорваться с места, не дослушав. – Вот где сейчас у вас новая комната, там раньше росло большое тутовое дерево…

– Спасибо! – выкрикнул Алтай, не в силах больше терпеть, и убежал. Теперь он точно найдёт золото, он в этом не сомневался. Были ли указания матери игрой его воображения или мистическим посланием с того света – не важно, ему в любом случае должно наконец повезти.

Вид комнаты немного охладил его пыл. Её он использовал в качестве летней спальни, потому что это была единственная проветривающаяся комната в доме. В холодное время она служила хранилищем всякого хлама, который Алтаю было либо жаль, либо недосуг выбросить, а ещё книг. Вся немаленькая библиотека за отсутствием книжных полок занимала значительную часть пола, стопки разной высоты громоздились, прижавшись друг к другу, как базальтовые колонны Дороги гигантов. Выгрузить эти литературные богатства представлялось делом не из лёгких, и Алтаю пришлось обуздать нетерпение и отправиться на съёмки последней серии многострадального проекта – благо на этот раз до места нужно было всего лишь пройтись полчаса пешком.

Денису удалось привести свою команду к финалу в количестве четырёх человек, включая его самого, и теперь он испытывал некоторое смущение, понимая, что в последнем бою ему придётся сражаться против бывших соратников. Особенно ему не хотелось играть против Егяны. Девушка казалась ему одинокой, не слишком счастливой, но заслуживающей счастья. Возможно, для неё победа в игре была чуть ни единственным шансом на лучшую жизнь, а у него, Дениса, и без того всё складывалось неплохо. Он не знал, что произошло с командой «Непобедимых», в каком составе они встретятся сегодня, но почти наверняка был уверен в своей победе. Проигрывать он как-то не привык, а тем более поддаваться. К тому же, уступи он Егяне, где гарантия, что остальные её не обойдут? Она, конечно, весьма умна и без труда разберётся с головоломками, но как быть с заданиями на силу или ловкость? Если бы только у них была возможность поговорить наедине, без Лейлы и Башира, они бы смогли договориться и действовать сообща, а приз разделить между собой. Но бледный червяк Башир и женщина, не любящая мужчин, но при этом стремящаяся выглядеть как мужчина, были начеку, словно подозревали, что Денис и Егяна спелись. И Денис решил положиться на удачу и высшую справедливость, в которую не верил, но поклялся поверить, если она как-то себя проявит.

Мари шла вперёд так уверенно, что у работников телевидения сложилось впечатление, будто они не сопровождают её, а следуют за ней. Уж Сулейман-то точно покорно пошёл бы за Мари, даже если ей вздумалось бы свернуть с маршрута и направиться не в Баку, а в Ленкорань.

Первые испытания и подсказки ждали игроков в Сангачальском караван-сарае – там же команды должны были прекратить своё существование, каждый участник получал (или не получал) свой ключ и становился самостоятельной единицей.

Поскольку скорость передвижения команды была равна скорости передвижения самого медлительного из её членов, «Апшеронские Тигры», шедшие со скоростью Егяны, сильно уступали Мари, которая, явившись в караван-сарай с отрывом, спокойно заполучила свой ключ и, что-то надумав, спустилась в один из двух колодцев-овданов, построенных недалеко от караван-сарая.

«Апшеронские Тигры» завладели ключами и, недоумевая, куда подевался их противник, уже собирались уехать, когда вдруг до них донёсся слабый, но отчётливый женский крик: «Помогите!»

– Это ловушка, – немедленно сказала Егяна.

– А если нет? – засомневался Башир.

– Точно ловушка, – сказала Лейла. – Если бы там кто-то попал в какое-то дерьмо, его бы и без нас вытащили.

Крик повторился, и почудилась в нём Баширу непреодолимая притягательность пения сирены.

– Я на всякий случай всё-таки пойду гляну, что там. Мало ли… – Башир посмотрел на Дениса, тот только пожал плечами, дав понять, что составлять компанию ему не собирается. И Башир пошёл один.

Довольно быстро он выяснил, что крик раздавался со стороны одного из двух странных древних порталов со стрельчатыми арками, одиноко стоявших в чистом поле – Башир не знал, что такое овданы и никогда их раньше не видел. Ему представились страшные подземелья, куда он должен спуститься, чтобы спасти красавицу (в том, что кричала именно красавица, он почему-то не сомневался). Приблизившись к порталу, Башир тихо окликнул незнакомку:

– Эй!

– Я здесь! – ответил жалобный голос. Башир оглянулся на оператора, снимавшего его маленькое отступление от запланированного хода игры, и смело шагнул в черноту проёма.

Смотрящей из тёмного колодца Мари Башир предстал в виде плоского силуэта, но, даже не разглядев его лица, она сразу поняла, что это не Денис – тот был по меньшей мере в полтора раза выше и шире в плечах. Сначала она удивилась: Денис, которого она некогда знала, ни за что не упустил бы возможность куда-нибудь сунуть нос и кого-нибудь спасти. А когда незваный гость открыл свой рот (Мари сразу же вообразила себе этот рот, маленький и похожий на клюв волнистого попугайчика) и что-то невнятно прогнусавил, долго сдерживаемая обида на судьбу поднялась в ней, как грабли из высокой травы, и, схватив «спасителя» за маленькую потную ладошку, Мари так резко рванула его на себя, что Башир, подворачивая ноги на ступеньках, полетел прямо в затянутую ряской затхлую воду. Пока он там барахтался, она выбежала из колодца и присоединилась к «Апшеронским Тиграм» в микроавтобусе. От злости и дерзости собственного поступка Мари слегка трясло, и она даже не стала смотреть на Дениса, опасаясь, что его безмятежный вид сподвигнет её на ещё одно безумие.

– Это ты кричала? – спросила Лейла.

– Нет.

– Где Башир?

– Не знаю.

Никто не стал допытываться, каждый из игроков решил, что если одним конкурентом стало меньше, то нечего поднимать из-за этого шум.

Башир, выбравшись из овдана, интеллигентно возмущался коварству прекрасной дамы, трясся, пока его пытались высушить пледами, и то и дело отплёвывался от попавшей в рот ряски. Он был полон решимости вернуться в микроавтобус и разоблачить Мари, которая, по сути, нарушила правило игры, запрещающее так уж грубо выводить участников из строя, а затем продолжить борьбу за сокровище. Но, пошарив по карманам, он с ужасом обнаружил, что потерял ключ, который, вероятнее всего, утонул в колодце. Вот тогда он разозлился по-настоящему и даже рискнул пригрозить Мари:

– Ничего, всё в этом мире возвращается бумерангом!

Просто он не знал, что бумеранги, попавшие в цель, не возвращаются.

По дороге в Баку Денис бросал на Мари заинтересованные взгляды – он был почти уверен, что это она приложила руку к исчезновению Башира. Мари отворачивалась, делая вид, что смотрит в окно. Сколько времени она представляла себе, как Денис узнаёт её, как он поражён и смущён, а теперь ей страшно и совсем не хочется, чтобы он её узнал, только не здесь и не сейчас.

Десять лет назад, когда Денис, необыкновенный, словно рыцарь из мрачной сказки – он уже тогда был таким – отверг Мари, это здорово ударило по её самооценке, у шестнадцатилетних девушек особенно хрупкой. Ей хватило мудрости уложить горький опыт краеугольным камнем своего роста, несчастная любовь не повергла её в пучину саморазрушения. Каждый взятый барьер должен был стать ещё одним поводом для раскаянья Дениса, когда Мари, чей невыразительный образ изгладится из его памяти, предстанет перед ним спустя годы во всём своём великолепии, преобразившаяся внешне и внутренне. Она выучила три иностранных языка, научилась прилично играть на гитаре, танцевать сальсу, печь трёхэтажные торты, ходила на уроки стрип-пластики, получила магистерскую степень по астрофизике – выяснилось, что жажда мести даёт даже больше сил, чем любовь. За её точёными плечами догорали пара серьёзных романов и кровоточило бессчётное множество разбитых сердец, но она никогда не забывала о Денисе. Теперь, как и всякий человек, протянувший руку слишком близко к жаркому огню своей мечты, она испытывала страх. Защитные покровы уверенности слетели, и Мари снова стала некрасивой обиженной девочкой, словно и не было этих десяти лет. «Какого чёрта?!» – подумала она с бешенством и, повернувшись лицом к Денису, посмотрела ему в глаза. Он быстро отвёл взгляд и начал болтать с Егяной тихо, и Мари, сколько ни прислушивалась, не смогла разобрать, о чём они говорили.

Их высадили у самого подножия Девичьей башни.

Тарана и Ведущий № 2 с лицами, исполненными такого драматизма, словно они объявляли стране о начале войны, поздравили всех добравшихся до финала и взяли у них короткие интервью. Участники нервно посматривали на башню. Брови Дениса рвались навстречу друг другу, как два мохнатых боевых пса, удерживаемые хозяевами; Егяна втянула голову в плечи так, что они чуть не касались ушей; Лейла искусала губу до крови. Даже Мари, всегда удивительно безмятежная, стиснула зубы и моргала слишком редко для нормального человека.

– Мне даже интересно, какой эксцесс у нас произойдёт сегодня, – сказал Алтай. Они с Меджидом стояли у входа в башню и пускали дым друг другу в лицо.

– Ещё часик, и нам ничего не угрожает, – утешил его Меджид. – Ах, Тараночка! Когда ещё вместе поработаем?..

– Что там у вас?

– Да ничего! Крутится что-то, изворачивается. Хочет, чтобы я за ней бегал.

– Ну так бегай.

Меджид был шокирован – от Алтая он такого совета не ожидал.

В башне было темно и очень тихо. Игроки растерянно озирались несколько секунд, но вот стальная винтовая лестница в центре комнаты зазвенела от тяжёлых шагов, и к ним спустился мрачный, одетый в национальный костюм актёр. Игра началась.

Егяна, к большому сожалению Дениса, не справилась с испытанием на четвёртом этаже, а Лейла в какой-то момент вырвалась вперёд, но на лестнице, торопясь, рассекла лоб о замковый камень арки, на рост нормального человека не рассчитанной, и ей пришлось присесть на ступени у окна, заливаясь слезами от боли и обиды поражения. Денис, проскочив мимо, бросил:

– Всё в порядке? – и, не дожидаясь ответа, взбежал на следующий ярус башни. За ним тенью летела Мари, не удостоившая Лейлу и взглядом.

После шестого испытания Мари обогнала Дениса. Её сердце замирало – победа казалась неизбежной, но от этого волнение разбушевалось в ней с такой силой, что на двух последних этажах Мари начала путаться и совершать ошибки, упустила драгоценное время и позволила Денису себя опередить. Оба они, цепляясь для надёжности за скользкие стальные перила, оставляющие на ладонях тревожный металлический запах, спешили к свежему воздуху, задувавшему с последнего, открытого всем ветрам этажа башни. В тот момент, когда перед глазами Мари мелькнули его ноги на последних ступенях – и исчезли – она отчаянно закричала:

– Стой! Денис! Стой!

Нельзя было останавливаться, до сокровища оставалось лишь дотянуться рукой. Но необъяснимая властность в голосе Мари подчинила его, и, если бы Денис знал, что уже больше десяти лет Мари каждый день в воображении своём говорила с ним, словно он уже принадлежал ей, привыкая к мысли, что он – её, он бы понял, почему остановился в шаге от заветного сундука: таким тоном с мужчиной говорят только две женщины, которых мужчина не смеет ослушаться – мать и жена.

– Не торопись, – сказала Мари, вырастая из перекрытия башни, как корабль, появляющийся из-за горизонта. – Ты уже победил. Но мне надо кое о чём тебя спросить.

Их обступали операторы в чёрных куртках, с чёрными камерами и микрофонами, но ни Мари, ни Денис не замечали этого кольца тьмы – они были одни, и только тяжёлое осеннее небо наклонилось пониже, прислушиваясь.

Любопытство одолело и Дениса. Эта странная девушка разговаривала с ним как человек, имеющий полное право на его, Дениса, безраздельное внимание.

– О чём ты хочешь меня спросить?

Мари выдержала необходимую паузу, приблизившись к сундуку на пару шагов, а потом задала свой вопрос:

– Ты меня совсем не узнаёшь?

Незначительных людей Денис не помнил. Он перебрал в уме всех знакомых девушек, листая память, как альбом с фотографиями, но так и не вспомнил ни одну по имени Мари.

– Прости. Нет.

Мари смешалась. В её мечтах этот разговор с самого начала должен был потечь по иному руслу, когда на лице Дениса, на его красивом лице северного воина проступили бы узнавание и удивление. Неужели перемены в ней настолько разительны?

– Я Мари… – «Глупо, как глупо, он и так знает моё имя». – Мы десять лет назад… э-э-э… тусовались в одной компании. – Ей стало неимоверно стыдно за такую беспомощную фразу, но все эффектные речи, припасённые для этого момента, в ужасе забились в отдалённые уголки мозга, точно струсившие солдаты, и отказывались подчиняться.

Денис чувствовал себя не менее глупо. Он всё ещё не мог вспомнить её, но теперь упорствовать в своей забывчивости было бы крайне невежливо. Столь велико было его смущение, что даже сундук с деньгами и близкая победа перестали казаться привлекательными. И он солгал, как лгут все люди, оказавшиеся в подобной ситуации:

– А, Мари! Теперь вспомнил! Конечно… Хм…

Она поняла, что он притворяется, и ей пришлось сказать то, чего она совсем не хотела говорить.

– Я была влюблена в тебя, а ты сказал, что я не в твоём вкусе.

Где-то за кадром тихо застонал Сулейман. А Денис вдруг вспомнил неприметное существо с уродливой чёлкой и плохой фигурой, таскавшееся за ним и искавшее его внимания. «Но этого не может быть», – подумал он, глядя на высокую тонкую красавицу с кроваво-красными губами. Всё сразу запуталось ещё сильнее, Денис не мог понять, зачем она сейчас пустилась в откровения, и знала ли она, что он будет участвовать в шоу, или это одно из тех странных совпадений, в которые не веришь до тех пор, пока они не произойдут с тобой, и что ей вообще, чёрт возьми, нужно.

– Отлично выглядишь, – выдавил он из себя, стиснув ключ в повлажневшей ладони.

– Спасибо, – Мари скользнула ближе к Денису (или к сундуку?). – Раньше ты так не считал.

– Ты очень изменилась, – ответил Денис, не сводя с неё глаз.

– Жаль, что мы не попали в одну команду. Мне этого очень хотелось. – Она была совсем близко.

– Попали – не попали, всё равно сейчас мы играем друг против друга, – резко возразил Денис.

– Победа меня мало интересует, – сказала Мари. – Больше меня интересуешь ты.

– Значит, не всё в тебе изменилось за десять лет.

Сулейману отчаянно захотелось сбросить Дениса с башни, и Мари, видимо, тоже – она вдруг одним прыжком преодолела расстояние, отделявшее её от вожделенного сундука, толкнула Дениса и взмахнула рукой, в которой сжимала ключ. Но её веса не хватило на то, чтобы сдвинуть соперника с места, а Денис уже давно держал ключ наготове. Он опередил её лишь на секунду, но эта секунда решила всё: ключ соперницы оцарапал кожу на его большом пальце и соскочил в никуда, Денис победил, а Мари – проиграла.

Напряжение последних минут взорвалось праздничной хлопушкой, только вместо серпантина на победителя полился дождь. Капли его, падая на застывшее лицо Мари, увлекали за собой тушь и подводку с её глаз и рисовали чёрные полосы на её щеках. На площадку выволокли Егяну и Лейлу (её запачканный кровью лоб украшали два пластыря), чтобы зритель мог полюбоваться разочарованными физиономиями всех трёх проигравших. Впрочем, одна из них вовсе не выглядела расстроенной.

Денис произнёс речь (которую продумал заранее, будучи уверенным в своей победе).

– И особенную благодарность, – такими словами эта речь заканчивалась, – я хочу выразить девушке, которая вдохновляла меня на протяжении всего пути. – Мари, всё это время упрямо глядевшая в пол, с иррациональной надеждой подняла голову. – Егяна! Это твоя доброта, твой ум, твоя сила духа поддерживали меня на этом пути. Ты стала очень дорогим для меня человеком, и я надеюсь, что сегодня наше знакомство не заканчивается, а только начинается.

Объективы камер нацелились на Егяну, никак не ожидавшую такого признания. Она робко улыбнулась, боясь показать зубы, и, собравшись с духом, ответила:

– Конечно! Ты не представляешь, как я за тебя рада! Я с самого начала знала, что это будешь ты.

На Мари было страшно смотреть, но никто на неё и не смотрел, кроме Сулеймана. Ведущие сказали последнее слово, съёмка закончилась, съёмочная команда погрузилась в приятную суету, сопровождающую завершение любого сложного проекта, Денис и Егяна приблизились друг к другу и начали ворковать, а Сулейман подошёл к Мари, неподвижно стоявшей у лестницы лицом к морю.

– Значит, я не в его вкусе, а она – да? Его вкус очень сильно изменился, и опять не в мою пользу, – сказала Мари, не оборачиваясь. Сулейман смущённо молчал – он не знал, как можно ответить, справедливо подозревая, что всё сказанное в эту минуту так или иначе обидит Мари. – Получается, я впустую потратила десять лет?

– Совсем не впустую. Ты стала идеальной!

– Идеальной… – Некоторое время Мари как будто обдумывала это слово, а затем, кинув последний взгляд в сторону Дениса и Егяны, осторожно начала спускаться по крутой лестнице.

Нюсики взвесилась и обрадовалась: за пару дней болезни она похудела на полкилограмма. Авокадо сработало! Алтай обещал зайти за ней, как только закончится съёмка передачи. Нюсики начала собираться с самого утра. Закапала сосудосуживающие капли в нос, чтобы не шмыгать постоянно, включила видеоурок от любимого бьюти-блогера и нарисовала себе сногсшибательные cat eyes, дополнив их веером накладных ресниц. Она так увлеклась, что чуть не опоздала, и, когда Алтай позвонил и сказал, что ждёт её внизу, натянула на себя то, что уже несколько дней валялось на стуле в ожидании стирки, сунула в карман дутика пачку бумажных платков и выбежала из дома навстречу любви.

Место, в которое Алтай её повёл, Нюсики не понравилось. Там не было ничего мистического – одна сплошная грязь и разруха, и Нюсики даже обрадовалась, что не успела надеть парадные туфли: дефилировать здесь на каблуках было бы чревато, а брать себя под руку Алтай почему-то не позволял. Чилдагчи Кямиль на героя историй из интернета тоже не тянул – ни тебе пирсинга, ни татуировок с магическими символами, ни даже зелёных волос. Это был неопрятный мужик средних лет с наружностью, примечательной своей типичностью, вдобавок по-русски он не говорил вообще, и Нюсики не поняла, что они так оживлённо обсуждали с Алтаем. Ей велели разуться и дали огромные резиновые тапочки, в которых её стопа ушла вперёд, свесившись наружу чуть ли не наполовину, затем провели в тесную комнату и усадили на стул. Алтай, не жаждавший близкого знакомства с гостевыми тапками, стоял в дверном проёме, привалившись к косяку и скрестив руки на груди. Нюсики несколько раз растерянно оглядывалась, ловила его ободряющую улыбку и раздувалась от гордости – вот как печётся о её душевном равновесии! Но тут ей стало не до радости, потому что Кямиль закончил читать молитву и ткнул горящим рулоном синей тряпки прямо Нюсики в лоб.

Ох и заверещала она!

– Б…ь! – стало первым членораздельным словом, произнесённым ею после исполненного короткого вокализа, сопровождавшегося метанием по комнате и попыткой вырвать чилик – так называлась горящая тряпочка – из рук опешившего Кямиля.

– Я вижу, она действительно очень сильно напугана, – сказал Кямиль. Он быстро вернул себе невозмутимый вид, ведь ему на Кубинке и не с таким ещё доводилось сталкиваться.

– Конечно, а я что говорил, – поддакнул Алтай. – Ей нужно никак не меньше сорока прижиганий.

– Что за херня?! – Нюсики подскочила к Алтаю и вцепилась в его куртку, точно питомец на приёме у ветеринара, жмущийся к хозяину в поисках защиты.

– Это для твоего же блага, – сказал Алтай. – Из тебя надо выжечь испуг.

– Я бы не пришла, если бы знала, что меня тут прижигать будут!

– Но это же так… магически. Ты у нас любишь магию, правда?

– Мне не испуг надо убирать, а ту фигню, которая у меня дома происходит! Мы уходим!

– Это просто игра твоего воображения. Если мы сейчас уйдём, нам придётся заплатить за полный приём. Ты хочешь, чтобы деньги впустую пропали?

Последний довод показался Нюсики убедительным. Отдав деньги, она непременно хотела получить что-то взамен, даже если этим «чем-то» будут следы ожогов.

Процедура прижигания сорока точек на теле Анастасии заняла целый час, потому что после каждого касания тлеющим чиликом ей требовалось не меньше минуты, чтобы откричаться и собраться с духом для следующего захода. К концу сеанса все трое изрядно устали, хотя Алтай получил моральное удовлетворение от вида Нюсики, так извивающейся на стуле, что, удумай она подобным же образом двигаться во время своих попыток похудеть или соблазнить Алтая, непременно добилась бы успеха. Вся пачка носовых платков ушла на вытирание слёз. «Кошачьи глаза» равномерно расползлись по всему Нюсикиному лицу, ресницы на правом глазу отклеились и встали вертикально. Наконец Кямиль отпустил Нюсики, всю в горошинах ожогов, и, принимая у Алтая деньги, сказал:

– Может быть, понадобится ещё сеанс, случай тяжёлый. У неё испуг по всему телу сидит.

Никак иначе, боль обострила лингвистические способности Нюсики, потому что эту фразу она поняла.

– Хера с два я ещё сюда приду! – крикнула она. Алтай поспешно выволок её из дома чилдагчи, после чего они поругались, и Алтай сбежал к себе, а Нюсики под начавшимся дождём потопала к автобусной остановке.

Выпив чаю с булочкой, отогревшись и успокоившись, она выбрала наиболее живописное место на своём теле, сфотографировала отметины чилика и поделилась этой красотой в Instagram, не забыв о тексте: «Так прошел мой день. Мой любимый мужчина обо мне заботиться. А у вас как дела мои хорошие?» Пост вызвал волну негодования и получил рекордное количество комментариев, суть которых сводилась к тому, что мужчина не имеет права тушить сигареты о священную плоть своей подруги и что Нюсики следует немедленно бросить негодяя и обратиться в полицию. Получив дюжину таких советов от разных людей, Нюсики вдруг поняла, что сделала что-то не то, и приписала к тексту пояснение о чилдаге, но его уже никто не прочитал. С тех пор среди её знакомых за Алтаем укрепилась слава абьюзера.

Конечно, Алтай об этом так никогда и не узнал, а если бы и узнал, то счёл бы такую славу гораздо менее компрометирующей, чем слава жениха Анастасии.

Довольный своей маленькой местью за кривой приворот, он шёл домой, посмеиваясь. Осталось последнее дело – разобрать пол в нежилой комнате и отыскать чёртов клад. Самым сложным оказалось разобрать книги: Алтай просто не смог заставить себя вынести их, не глядя, и, каждый раз, наткнувшись в куче книг на любимую, терял по полчаса, перечитывая её со случайно открытой страницы, и так несколько раз. Только когда день начал гаснуть и стало слишком темно для чтения – а единственная лампочка давно перегорела – Алтай расчистил часть комнаты от книг и приступил к поискам.

Вечно царившая здесь сырость изжевала доски пола, дух плесени в этой части дома был настойчивее, чем где бы то ни было; Алтай чихал и морщился от летящей во все стороны древесной крошки, пока не добрался до плотно утрамбованной, давно не видевшей солнца, не дышавшей свежим ветром земли. В земле разлагались корни, которым стало некого питать. Эта земля должна быть очень плодородной, подумал вдруг Алтай. Ещё он подумал, что не стоило вырубать целое дерево ради постройки, пригодной лишь для хранения никем не читаемых книг. А ещё – что это удивительно, как один и тот же запах человеком воспринимается по-разному в зависимости от места и обстоятельств: в детстве он любил аромат земли, напоминавший лес, засеянные поля и деревню, позже тот же запах стал ассоциироваться у него с могилами и смертью, а вот теперь… он был готов думать о чём угодно, только не о том, что золота и здесь не окажется.

Несколько раз из тайных катакомб под полом выныривали недоумевающие крысы, принимались метаться среди книжных столбов, ослеплённые светом фонаря, пока Алтай не открыл для них дверь во двор. Сам он выходил только раз – покурить. Болели руки, болела спина, помимо того его не покидало ноющее, неприятное чувство, какое бывает, когда понимаешь, что с тобой произошло нечто непоправимое, грустное, но не можешь вспомнить, что именно. Словно он нашёл кого-то важного – и сразу потерял.

Скоро к усталости присоединился холод, вгрызающийся прямо в кости. «Если я покопаю ещё немного – внешняя стена рухнет», – подумал Алтай. Как у молочного зуба нет корней, у одноэтажной хибары не было фундамента. Алтай ткнул в землю лопатой ещё пару раз и вдруг встретил серьёзное сопротивление. Он ударил ещё раз – сомнений быть не могло, лопата упёрлась во что-то твёрдое. Либо это был камень, либо…

Мгновенно взмокнув от волнения, Алтай начал расчищать твёрдую поверхность, и скоро стало ясно, что откапывает он самый настоящий ларь, деревянный, плохо сохранившийся, но увесистый. Алтай с грохотом отбросил лопату, сбив здоровенную стопку сочинений Бальзака, и исполнил дикий танец победы, аккомпанируя себе бессвязными возгласами. Успокоившись, он не без усилия поднял ларь из ямы и снял разваливающуюся крышку.

Тусклый блеск золотых монет и драгоценностей показался Алтаю прекраснее сияния звёзд в небе над высокими горами. Таким и должно быть завершение любой страшной сказки, в которой протагонисту приходится пережить множество ужасных испытаний, в итоге приводящих его к вознаграждению. Подавив искушение прямо здесь, в грязи и темноте, начать рассматривать сокровища, Алтай перенёс ларь в жилую часть дома и, усевшись с ним прямо на пол, приступил к методичному разбору.

Большую часть клада, как и следовало ожидать, составляли николаевские червонцы, потускневшие, но весьма недурно сохранившиеся. Их насчиталось девять сотен – старинный род, к которому Алтай принадлежал, был не только знатным, но и небедным. Помимо монет, прекрасных, однако не слишком интересных, в сундучке обнаружились золотые ювелирные изделия, которые Алтай раскладывал вокруг себя с особенным чувством – то была словно давно утерянная и неожиданно вновь обретённая связь с женщинами его семьи. Мысль о том, что всё это придётся продать, была невыносима. Драгоценности, нравившиеся ему сильнее остальных, он откладывал в сторону, чтобы продать в последнюю очередь, если его надежды не оправдаются и клад не потянет на миллион. Алтай не имел ни малейшего представления о ценах на антиквариат и золото.

Больше всего его поразил золотой гребень для волос, выполненный в стиле ар-нуво, – прихотливо изогнутые побеги с крупными листьями и выложенные мелким жемчугом соцветия-зонтики, напоминающие болиголов. Не сразу Алтай понял, почему представил себе этот гребень в осенних волосах белокожей красавицы, но затем вспомнил картину Лейтона, настойчиво требовавшую его внимания в минувшие несколько дней, написанную в то же время, на которое пришёлся расцвет модерна, и ассоциация стала ему очевидна. Он принял твёрдое решение не продавать гребень, что бы там ни было, и спрятал его в ящик тумбочки, где хранились самые важные мелочи.

Глава 23

Базилик и Золотая Гора

Недотыкомка серая

Всё вокруг меня вьётся да вертится,

То не Лихо ль со мною очертится

Во единый погибельный круг?

Недотыкомка серая

Истомила коварной улыбкою,

Истомила присядкою зыбкою,

Помоги мне, таинственный друг!

Недотыкомку серую

Отгони ты волшебными чарами,

Или наотмашь, что ли, ударами,

Или словом заветным каким.

Недотыкомку серую

Хоть со мной умертви ты, ехидную,

Чтоб она хоть в тоску панихидную

Не ругалась над прахом моим.

Фёдор Сологуб

Почти месяц прошёл с завершения передачи. Деньги от продажи клада покрыли значительную часть долга, но, чтобы заработать оставшуюся, Алтаю пришлось бы потратить не один год, и то при условии, что он не будет ни есть, ни пить, ни платить за коммунальные услуги. Как-то раз Алтай вышел из офиса – его арендодатель согласился потерпеть ещё немного, прежде чем выставить из помещения неудачливого съёмщика, для чего Алтаю пришлось применить силу убеждения и обаяние, остатки которого чудом сохранились в нём после всех скорбных событий – шатаясь от усталости, из-за нервов и недостатка питания похудевший так, что ветер чуть не сдувал его на проезжую часть. Он свернул за угол и был подхвачен под руки двумя мордоворотами архетипического вида и препровождён в огромный архетипический же чёрный внедорожник, где за рулём сидел третий верзила. У третьего на лице отражалось какое-то подобие мыслительных процессов, благодаря чему, видимо, ему и доверили управление этим катафалком. Алтай попытался выяснить у ребят, не охренели ли они часом, хотя догадывался, чьи интересы представляют эти три натянутые на промышленные холодильники костюма.

Поехали окольными путями, видимо, чтобы деморализовать жертву. На всякий случай посмотрев назад, Алтай выяснил, что за ними едет ещё один джип-двойник.

– Я польщён, что вы взяли на себя труд организовать целый кортеж для меня, – сказал он, желая, в свою очередь, деморализовать гвардейцев употреблением незнакомых слов и сложных речевых конструкций.

– А-а, много не говори-а, – ответил с угрозой тот, что сидел справа.

Удалившись от цивилизации на расстояние, показавшееся добрым молодцам достаточным, заехали на пустырь и выгрузились. Второй джип разродился ещё тремя пассажирами, такими же крупными. Алтай вышел и сразу закурил, сыпля искры в лица своих похитителей.

– Ты кто такой, что деньги не отдаёшь нашему ряису?[28] – спросил один, самый упитанный и высокий, пытаясь звучать грозно и агрессивно, но свойственное его народу ленивое миролюбие так и просвечивало из-под маски. Очевидно, этот здоровяк был главным.

– Я в последнее время много кому не могу деньги отдать. Вы от какого именно босса? Или у вас, судя по количеству, сборная команда? – Умирать – так с песней, подумал Алтай и решил немного поизгаляться над несчастными исполнителями.

Большого такой ответ, естественно, разозлил, и он начал рыться в багажнике джипа. Из любопытства Алтай тоже украдкой заглянул в багажник, где приметил бейсбольную биту. «Парни серьёзно подготовились», – подумал он. Дитя Кубинки, Алтай не особенно испугался, скорее, почувствовал себя как человек, которому предстоит нудное неприятное дело, грозящее вдобавок плохо отразиться на здоровье. Главный вынырнул из багажника с пистолетом.

– Это видишь? – он помахал перед носом Алтая оружием.

– Да у меня вообще зрение неплохое, – холодно ответил Алтай. – Кстати, я не так молод, как вам кажется, так что обращайтесь ко мне на «вы».

Главному с детства не нравилось, когда его воспитывали, и он ударил Алтая по лицу. Тот, услышав хруст, разъярился, поэтому сделал вид, что в приступе слабости прислонился к машине, нащупал в оставшемся открытым багажнике биту и вернул удар. Прицелиться как следует ему не удалось – в глазах было темно, – но куда-то он определённо попал. Биту у него тут же отобрали.

– Я тебя сейчас пристрелю! – завизжал главный, размахивая пистолетом. Другой, помельче и юркий, исполняя роль хорошего копа, начал приплясывать возле них, увещевая большого:

– Успокойся, не надо.

– Если ты меня пристрелишь, то я уже точно никому ничего не смогу заплатить, – заявил Алтай. Верзила обиженно насупился, но быстро нашёлся:

– А я тебе ногу прострелю.

– Успокойся-а, не надо, – читал заклинание юркий. Его коллега продолжал неистово встряхивать пистолет, словно пытался согнать севшую на него упрямую муху, и тут – никто не понял, как это случилось – оружие вырвалось из его руки и, вращаясь, влетело прямо в лоб одному из парней в костюмах. Раздался звук как от удара чугунным ядром по колоколу и вопль.

– Ты с ума сошёл?! – взвыл пострадавший, прижимая ладонь к ране на лбу.

– Прости, родной, ради Аллаха, сам не знаю, как это получилось, – сокрушался главный, пока Алтай давился нервным смехом.

– Крепче да держи его, – посоветовал кто-то.

Главный покрепче взялся за возвращённый ему пистолет, снова наставил его на Алтая и вернулся к прерванному диалогу:

– Я тебе сейчас ногу прострелю.

– Ну, тогда я буду долго лежать и лечиться, и денег точно не заработаю, – Алтай развёл руками.

– Он меня в живот ударил, дай я с ним поговорю, – сказал водитель и начал грозно надвигаться на пленника, но наступление было внезапно прервано ногой юркого, неизвестно как оказавшейся на пути водителя, и столкновение это имело плачевные последствия – водитель отведал пыли пустыря, а «хороший коп» завизжал, как может визжать только человек, ударившийся мизинцем. Главный от неожиданности снова выронил пистолет, и тот, упав особенно неудачно, самовольно выстрелил, поразив ляжку второго водителя, который немедленно сел на землю и начал почтительно ругаться (как бы там ни было, начальников слишком сильно ругать нельзя, даже если они вас случайно подстрелили).

– Сегодня какой-то неудачный день, – смущённо сказал главный своим ребятам, и все с ним согласились. Алтай подумал, что неведомая сила случая, помогающая ему, может иссякнуть, и решил закончить разговор, пока эти недотёпы случайно не поубивали друг друга – он ведь потом не докажет, что это не его рук дело.

– Я завтра сам пойду к вашему начальнику и поговорю с ним, – сказал он, безуспешно вытирая кровоточащую губу, которая после первого удара радостно лопнула по старому шраму и теперь пачкала любимую куртку. В обещании прозвучала угроза неясная и оттого ещё более страшная; в головы похитителей закралось неприятное подозрение, что они, может быть, чего-то недопоняли.

– Отвезите меня и высадите на том месте, где взяли, – потребовал Алтай, сплюнув кровь под ноги главному (не нарочно, тот просто стоял близко).

Снова расселись по джипам и в неловком молчании вернулись в город.

Покинув компанию, Алтай сунул в рот сигарету и, затянувшись, в сердцах воскликнул:

– Привет из девяностых, б…ь!

Вся эта ситуация и день ото дня усугубляющаяся подавленность Алтая, заставлявшая его срываться на Нюсики чаще обычного, были слишком тяжёлой ношей для одного человека. Поэтому Нюсики стала устраивать посиделки у себя в квартире, на радость соседям, которые, несомненно, ценили хорошее живое исполнение песен звезд российской эстрады в два часа ночи. Все бутылки, остававшиеся после этих маленьких концертов, Нюсики бережно собирала в шкафу, чтобы потом когда-нибудь украсить их и превратить в подсвечники. Несколько таких алко-подсвечников были припрятаны в офисе у Алтая, и она доставала их, когда хотела устроить романтический вечер после работы.

Как-то раз Нюсики проводила ночь в компании Динары и гея-стилиста Исмаила – своих ближайших на тот момент друзей. Программа началась с пива и закусок к нему, а потом страдающая Нюсики достала бутылку виски («У-у-у, это наш с ним напиток!»).

Скоро её развезло, и она, привалившись к костлявому плечу Исмаила, с подвываниями жаловалась:

– Уже всё зае…сь было. Я уже думала, мы денежку заработаем хорошую, начнём жить вместе, семью строить. Такой п…ц, п…ц! Я должна ему помочь. Может, кому-нибудь нужна суррогатная мать? Ты не в курсе, Смайл?

Исмаил мало интересовался дверьми, наглухо закрытыми для него, да и у Дины не было знакомых, неспособных самостоятельно родить. Втроём они начали думать, где достать денег.

– Я должна его спасти. Тогда он начнёт меня ценить, – бубнила Нюсики. – Тогда он поймёт, что ему без Нюсики никуда. Ему без Нюсики не жизнь. – И она вспомнила все известные ей приёмы заработка. К сожалению, лучшая схема, которую ей когда-либо удавалось провернуть, была такова: взять у Алтая денег на подарок для матери – взять подарок у знакомой, приторговывающей серебряными украшениями, пообещав заплатить позже – заблокировать знакомую во всех соцсетях и внести её номер телефона в чёрный список – оставить себе деньги Алтая. Для получения крупных сумм эта изящная комбинация не годилась. Надежды на блогерство тоже пока не оправдывались, количество подписчиков почему-то не росло, несмотря на регулярно выставляемые селфи в сопровождении текстов, лёгких и очаровательных в своей непосредственности (со словами вроде «чо», «щаз», «тыща», «сраться» etc). Посты, к сожалению, не могли похвастаться определённостью целевой аудитории, так как были инфантильны по содержанию и непристойны по форме, но Нюсики об этом не догадывалась.

– Краудфандинг… – задумчиво произнёс Исмаил.

– Это что за пое…та? – спросила Нюсики.

– Когда все тебе деньги дают. А что такое азербайджанский краудфандинг? Это свадьба!

При слове «свадьба» Нюсики воспрянула, представив себя невестой: роскошное белое платье и накладные ресницы до небес, а на голове – бриллиантовая диадема, и все падальщицы, что охотятся на Алтая, умылись кровью.

– Надо фальшивую свадьбу устроить! – объявил Исмаил.

– А это мысля! – обрадовалась Дина.

– Как – фальшивую? – занервничала Нюсики. – Почему фальшивую?

– Настоящая дорого стоит, это раз, – начал перечислять Исмаил, сохранивший, несмотря на выпитое, удивительную ясность ума. – Для настоящей у тебя нет жениха, это два.

«Это два» Нюсики не понравилось, но она промолчала, понимая, что сейчас-то Алтай точно не расположен жениться.

– И кто будет жених?

– Ну, я могу, – Исмаил ухватился за выгодную идею. – Мои уже что-то подозревают. Хотя ты не азербайджанка, это им не понравится. Но, по-моему, лучше что-то, чем ничего. И фоток, где мы вместе, у нас много. Так что они поверят.

– Возьмём самый дешёвый ресторан, – подхватила Нюсики с воодушевлением, – соберём кучу дебилов, и пусть несут нам деньги! – Она радостно засмеялась. – Это вдохнёт новое дыхание в наши отношения!

До самого рассвета они обсуждали план действий, пока не заснули вповалку на диване.

Операцию «свадьба» решили не откладывать. В тот же день Исмаил объявил матери и бабушке, что намерен жениться на своей давней любви Нюсики.

– Это которая в нижнем белье в интернет себя выставляет? – уточнила бабушка.

– Ну… – Исмаил не учёл, что его бабушка выпросила на свой день рождения смартфон, завела себе аккаунты во всех соцсетях и пристально следила за его знакомыми. – Она моделью раньше работала…

– Беля толстый модель олар?[29] – с убийственной непосредственностью спросила бабушка, которая также обожала рассматривать картинки в глянцевых журналах и неплохо разбиралась в индустрии красоты. Возможно, это именно её скрытый талант во всю ширь распахнул свои крылья за спиной Исмаила.

– Ну… – Исмаил подумал, что, будь он влюблён в Нюсики, такое замечание должно бы вызвать в нём негодование, поэтому он собрался и горячо ответил: – Совсем она не толстая.

– Ну, кябаб для всех гостей на свадьбе из её ног не сделаешь, но на один хороший хаш сгодятся, – отрезала бабушка.

Мать нажаловалась отцу, и в семействе Исмаила разыгралась буря. Отец в глубине души был рад, что особа, выбранная сыном для справления естественных потребностей, оказалась женского пола, но постеснялся сказать это вслух. И всё-таки он пытался смягчить гнев своей жены.

Надо сказать, Исмаилу повезло с родителями. Они были достаточно демократичны, о чём говорило и то, что они не возражали против выбранной им профессии. И всё-таки достойная жена – важнее хорошей профессии, так, во всяком случае, считала его мать. Нюсики, по её мнению, и знакомством-то для сыночка была неподходящим, но ввести эту особу в семью…

– Я себя убью, клянусь Аллахом, я себя убью! – кричала мать. – Она порог этого дома не переступит! Пойдёте жить где хотите! – это был последний, сокрушительный аргумент, призванный запугать Исмаила. Она не знала, что Исмаил давно ищет повод съехать от родителей, чтобы водить к себе любовника, а не прятаться с ним по случайным квартирам и непонятным притонам.

– Без проблем, – хладнокровно ответил Исмаил, вызвав у отца тщательно им скрытое чувство гордости, а у матери – очередной приступ крика. Бабушка сидела в уголке и радостно посмеивалась – такой аттракцион! Как всех старых людей, чужие невзгоды её не трогали, она жила лишь мыслями о себе, наконец-то научившись любить себя под конец жизни, после того, как позволила родне украсть всё своё время и всю отпущенную ей любовь. К тому же она знала, что решающее слово в любом случае остаётся за ней.

– Где деньги на свадьбу возьмёшь?! – разорялась мать. – У отца просить будешь?! Ничего он тебе не даст!

Отец робко приоткрыл рот, чтобы сказать, что, вообще-то, даст, но не успел.

– Я и сам хорошо зарабатываю, – сообщил Исмаил. Мать резко села на стул, помолчала, а потом сказала:

– Ноги моей на этой свадьбе не будет! – И, снова вскочив, проревела: – Я к ней домой пойду, с её матерью поговорю!!!

Тут отец стукнул по столу кулаком. Звук получился громким и значительным, так, что он даже сам испугался, но теперь, когда всеобщее внимание оказалось приковано к нему, ничего не оставалось делать, как сказать:

– Так, женщина. Не ты одна здесь всё решаешь, – он глубоко вдохнул, пытаясь поверить в свои слова. – Вот ты не знаешь, а моя мама тоже была против тебя. Если бы я послушал её и не женился?

– Так, да?! Лучше бы ты не женился! Нашла бы себе мужа получше! – и глубоко оскорблённая мать Исмаила убежала в спальню.

– Ну вот, обиделась, – удручённо произнёс глава семьи. – А ты что, прямо очень хочешь на этой… девушке жениться?

– Она мне самый дорогой человек на свете, – почти честно ответил Исмаил.

– Ну, ладно. Надо маму успокоить.

– Не подыхай, ослик, придёт весна, вырастет трава, – сказала бабушка, хранительница неистощимого запаса народных мудростей. – Пойду, поговорю с ней.

И она пошла к дочери, а мужчины остались стоять за дверью, словно спутники сказочного богатыря, которые не посмели войти в логово чудовища и теперь у входа в пещеру прислушиваются к звукам сражения.

В ходе переговоров бабушке удалось добиться результата даже более удовлетворительного, чем Исмаил ожидал: мать согласилась не препятствовать бракосочетанию, но знакомиться с невестой сына наотрез отказалась, кроме того, настояла на том, чтобы и остальные домочадцы не пытались с ней сдружиться. Исмаилу только этого и надо было.

– И пусть идут квартиру снимают где хотят! – крикнула она вслед выходящей бабушке.

– Вот так. А на тебя она теперь обижена, – сказала бабушка своему тестю. Тот обречённо опустил голову.

Обрадованный Исмаил позвонил Нюсики и сообщил, что теперь она может взять кредит в банке, а сам сел составлять список всех друзей и знакомых, которых можно было пригласить на свадьбу.

Несколько дней спустя они трое снова собрались у Нюсики дома, чтобы всё распланировать. Нюсики похвасталась выданным кредитом. Она вообще обожала брать кредиты на всё подряд: они казались ей непременным атрибутом жизни любого серьёзного, делового человека.

– Надо найти самый дешёвый шадлыг, – со знанием дела сказал Исмаил. Им пришлось обзвонить около сотни домов торжеств в Баку и его окрестностях, и, в конце концов, они нашли то, что искали: ресторан Эрида (хозяину понравилось звучание имени, но он понятия не имел о его происхождении. Хотя, если подумать, не так уж и нелогично дать месту, где связывают себя узами два таких малосовместимых существа, как мужчина и женщина, имя богини раздора и хаоса). Двадцать манатов за место на одного гостя, никакого спиртного, никакой рыбы, из закусок только сыр, колбаса, старые салаты да сырые овощи. На ближайшее доступное число они заказали зал, вмещающий пятьсот человек. Администратор ресторана, должно быть, удивился, что жених с невестой даже не изъявили желание посмотреть зал и получше ознакомиться с меню.

– Вот, от меня сто пятьдесят человек, больше не нашёл. Моих родственников не будет, – Исмаил протянул Нюсики список.

– У меня дох… знакомых, триста пятьдесят наберу без проблем, – ответила она. И начала припоминать всех одноклассников, бывших коллег, просто бывших, случайных приятелей, а также маминых подруг и их отпрысков.

– Офигеть, весёлая у меня жизнь, оказывается, – обрадовалась она, глядя на внушительное количество имён.

Решили обойтись без пригласительных – к чему дополнительные расходы, если можно всем написать в WhatsApp или Messenger. Среди своих многочисленных приятелей Нюсики обнаружила и ведущего с диджеем, которые пообещали прийти на свадьбу и провести её бесплатно в качестве подарка молодожёнам.

– Осталась самая приятная часть – выбрать платьишко для невесты! – сказала Нюсики, когда они разобрались с остальными пунктами. – Мейкап ты же мне захерачишь, да, Смайл?

– Конечно, солнце, говно вопрос!

На следующий день Нюсики отпросилась с работы и, окрылённая, отправилась на поиски платья, захватив с собой Дину.

– Одна моя подруга взяла напрокат платье, дёшево и очень красивое, хочешь, я сейчас у неё спрошу?.. – заикнулась было Дина, пока они шли по улице, но Нюсики воспротивилась:

– Ага, щаззз, напрокат, неизвестно, какая вшивая б…ь его до меня на себя напяливала!

– Да не, они совсем новые, при тебе его распаковывают, – возразила Дина, но Нюсики её не слушала.

– Мы ща дойдём до магазина, всегда мечтала туда зайти, только стрёмно было просто так зайти и на платья смотреть. Вот сейчас как раз зайду! – И она пошла быстрее.

Захлёбываясь воздухом от восторга, точно после первого в жизни шота текилы, Нюсики ворвалась в магазин свадебных платьев, так всколыхнув трубочки подвешенного над дверью талисмана «музыка ветра», что вместо нежного звона вышло что-то вроде звука средневековой битвы. Дина робко вошла следом за ней. Из глубины магазина, похожего на ледяную пещеру – сплошь оттенки белого и мерцание, – выбежала продавщица и сразу же пошла в атаку:

– Здравствуйте, ханым, вы для дочери платье хотите? – участливо обратилась она к Нюсики. В ответ на такое оскорбление Нюсики смерила её брезгливым взглядом, сделала в голове заметку сразу после свадьбы перестать общаться с Диной (ну или хотя бы убедить её поправиться килограммов на пятнадцать и подстричься под мальчика) и сказала:

– Нет, для себя. Это моя подруга.

Продавщица вздохнула, взяла себя в руки и попыталась исправить ситуацию:

– Ой, вы так похожи, я думала, ханым шестнадцать лет, а вы её молодая мама, вы обе так молодо выглядите… – окончательно запутавшись в своей лжи, несчастная бросилась к платьям, надеясь, что их красота спасёт положение.

– Вот это очень красивое платье, и недорогое!

– Мне нравится, – сказала Дина.

– А мне – нет, – отрезала Нюсики. – Слишком простое.

Продавщица бросила быстрый взгляд на её недовольное лицо и смекнула, что требуется слоновья порция лести. Она повела Нюсики во второй зал магазина, где был размещён товар для более богатых и требовательных невест, и указала ей на самое дорогое и красивое платье, надетое на манекен. Монументальное платье производило впечатление скорее архитектурного сооружения, чем одежды на продажу. И оно определённо было на три размера меньше, чем Нюсики.

– Это нереально красивое платье, ханым, – затараторила продавщица. – Все, кто приходит, сразу его хотят, но у него размер такой, что оно никому не идёт, но вам пойдёт, я вижу.

Нюсики вглядывалась в платье, а платье вглядывалось в неё. Соблазнительное декольте, способное создать видимость наличия части тела, по поводу отсутствия которой Нюсики всегда переживала (и это был не мозг), нагромождения кружева и расшитый цветами шлейф, который будет держать на расстоянии от прекрасной невесты всех этих глупых людишек, что придут на свадьбу. И размер XS, который она сунет в лицо Алтаю как последнее, неопровержимое доказательство своей великой красоты.

– Я померю, – заявила она.

– А сколько оно стоит? – спросила Дина, вытаращив глаза на это произведение портняжного искусства.

– Пусть ханым померит, – засуетилась продавщица, подозвала напарницу, которая скрывалась где-то на кухне, и вдвоём они принялись стаскивать платье с манекена, что для двух хрупких девушек было задачей не из лёгких.

Ещё труднее оказалось запихнуть Нюсики в корсет и зашнуровать его. Вся процедура заняла не менее получаса, под конец все четверо – и продавщицы, и невеста с подругой – выбились из сил и вспотели.

Нюсики подползла к зеркалу, с трудом волоча за собой по полу тяжёлую юбку. Корсет сдавливал её так плотно, что было трудно дышать. Кожа на грудной клетке, вытесненная лифом, задралась кверху двумя многозначительными бугорками. Жир на спине свисал над корсетом, словно отличное дрожжевое тесто, вылезшее из кастрюли. Нюсики чувствовала себя дамой из какого-нибудь исторического романа, и это было великолепно. Она крутила головой так и эдак – поворачивать корпус оказалось затруднительно – и нашла себя неотразимой.

– Идеально село, – наперебой запричитали продавщицы. – Точно, на вас как будто сшито. Очень красиво. Берите, ханым, не пожалеете. Вы в нём такая красивая!

– Ох…еть просто, – выразив этой ёмкой фразой весь свой восторг, Нюсики повернулась к двум шокированным продавщицам и задала главный вопрос: – И почём эта няшка?

– Четыре тысячи манатов, ханым, – как девушка ни старалась озвучить ответ небрежным тоном, словно бы цена для такого платья была незначительной, благоговейно выпученные глаза выдали её испуг. Дина прикрыла рот рукой. Нюсики задумалась.

С одной стороны, платье стоило почти как десять её месячных зарплат. С другой стороны, разве она не достойна лучшего? Она так прелестна в этом платье! Она мечтала о таком свадебном наряде с детства! И к тому же, когда она будет выходить замуж по-настоящему… Увидев её, Алтай зарыдает. А сейчас она просто возьмёт в долг чуть больше. Всё окупится. Всё будет просто расчудесно.

Она пошевелилась, платье тихо зашелестело, и в этом звуке Нюсики послышались слова: «Мы вместе навсегда, непобедимы, я и ты, прекрасная невеста».

– Хорошо, я беру его! – сказала она, и продавщицы с изумлением переглянулись. Только что они совершили лучшую торговую сделку в своей жизни и сами не могли в это поверить.

– Ты уверена? – осмелилась спросить Дина, пока Нюсики стояла перед зеркалом, не в силах оторвать взгляда от своего отражения, а продавщицы куда-то умчались, возможно, достать кофр для платья или принять валерьяновых капель. – Ты же хотела заработать на свадьбе, зачем тебе такое дорогое платье? Почему ты вообще не взяла платье напрокат?

– Потому что, – Нюсики загадочно уставилась на подругу исподлобья, – потому что я это платье одену не один раз.

– Ну-ка, ну-ка? – встрепенулась Дина. – А куда ты его наденешь во второй раз?

– Куда-куда. На свою настоящую свадьбу!

– О… – вымолвила Дина, осторожно подбирая в уме следующие слова: – А насчёт настоящей свадьбы всё уже решено?

– Конечно, – важно ответила Нюсики, растопырив руки, чтобы вернувшиеся продавщицы могли освободить её из тисков корсета. – Как только я решу все проблемы Алтая, мы с ним поженимся.

– А у меня сложилось мнение, – теперь Дина ещё осторожнее подбирала слова, – что он как-то… странно к тебе относится.

– Да прям, странно, – мгновенно ощерилась Нюсики. – Мнение у неё сложилось. Лучше бы у тебя личная жизнь сложилась! Алтай меня очень любит, просто он по натуре своей не романтичный.

Дина вспомнила стихи Алтая, которые как-то раз попались ей на глаза в Facebook (в его оправдание можно лишь сказать, что сочинил он их в годовщину смерти матери, день, когда его настигла меланхолия, и выложил в сеть, будучи не слишком трезвым), и Нюсикино определение жениха как «не романтичный» показалось ей весьма уязвимым для критики, но хамство подруги сильно разозлило её, и она решила не пытаться открыть ей глаза на реальное положение вещей. В конце концов, какое ей дело до Нюсикиных драм? Она всё равно никогда не слушала ничьих советов, очень уверенная в своём уме.

Нюсики расплатилась всеми наличными, что у неё были, и частично кредитной картой, так что Дине пришлось платить за такси. Продавщицы любезно проводили их до машины, не переставая поздравлять Нюсики с удачной покупкой и желать ей счастья в личной жизни, на что Нюсики только криво ухмылялась половиной рта, как человек, который знает забавную тайну, но не намерен делиться ею с доверчивыми окружающими.

– Ай Аллах, кого только замуж не берут, – сказала первая продавщица, когда они вернулись в привычную тишину и пустоту магазина.

– «Ох…еть просто», – процитировала вторая.

Дома Нюсики снова влезла в платье и, переползая из одного угла комнаты в другой, писала Алтаю. «У Нюсики для тебя сюрприз» – она решила нагнать таинственности. «Какой?» – спросил он. «Через несколько дней узнаешь». Теперь-то он точно ни о чём другом думать не сможет. Но Алтай ответил: «Давай, пожалуйста, без сюрпризов. Мне сюрпризов прошедшего месяца до конца жизни хватит». Нюсики ужасно хотелось ошеломить его своей фотографией в свадебном платье, но она знала, что жениху видеть невесту в платье до свадьбы – плохая примета. Поэтому она просто написала: «А у меня в субботу свадьба. Но ты на нее не приглашен JJJ». «Что? Какая еще свадьба? Что ты несешь?» «Не хами. Нюсики тебе помочь хочет. Нюсики для тебя денюшку зарабатывает». «Что-то мне страшно». «Не бойся глупенький. Мы со Смайлом липовую свадьбу устраиваем и деньги соберем. По нашим подчетам около 25 тыщ можно собрать. Ни богвесь что учитывая твои расходы но хоть что то».

Алтай несколько раз начинал набирать сообщение, стирал и набирал заново – он пытался как можно мягче отговорить Нюсики от этой затеи. «Оставь это. Никому из моих знакомых еще не удалось заработать на свадьбе. Ты только дополнительные проблемы создашь себе». «Почему ты мне не веришь?((((все уже готово все схвачено. Скоро Нюсики даст тебе 25 тыщ и ты увидишь что зря не верил в меня». Алтай прислал ей ещё несколько сообщений, всё более резких, в конце концов они поругались, и он написал: «Ладно, делай что хочешь. Я тебя предупредил. Твои расходы я на себя взваливать не буду».

В очередной раз настроение Нюсики было испорчено. Она полночи проплакала в подушку, и ей ещё более страстно захотелось заработать эти деньги.

Пять дней до субботы она питалась одними салатами – всё-таки пришлось признаться хотя бы самой себе, что платье доставляло неудобства – и даже пустила в ход велотренажёр, который купила пару лет назад, загоревшись идеей сделать себе пляжное тело, и который с тех пор стоял, собирая пыль и служа вешалкой для разной не убранной в шкаф одежды. Особого результата это не принесло, но совесть успокоило. За день до свадьбы Нюсики сделала маникюр, обклеила ногти стразами и пошла к Исмаилу – подкрасить корни волос.

– Ну что, женишок, готов? – спросила она, смеясь и обнимая своего голубого друга.

– К брачной ночи? – Исмаил хохотнул и усадил её в кресло. Нюсики заметила, что остальные служители красоты изучают их, почти не скрываясь: в салоне все долгое время гадали, кого же предпочитает их ведущий стилист, и вот он внезапно объявил, что женится, и пригласил коллег на свадьбу. Выбор невесты вызвал недоверие. Это недоверие не укрылось от Исмаила, поэтому он, словно бы в порыве чувств, наклонился и звонко поцеловал Нюсики в пухлое, усыпанное крупными родинками плечо. Невеста сахарно улыбнулась ему.

– А загс у вас уже был? Или завтра сделаете? – полюбопытствовала другая стилистка.

– Был, – быстро ответил Исмаил.

– Зачем от нас скрыл? Мы тебя даже не поздравили!

– А у нас совсем скромная церемония была, – встряла Нюсики. – В Асан Хидмете. Неделю назад.

Девушка задумчиво поглядела на них.

Когда Исмаил ушёл домой, работницы салона задержались, и та, что задавала вопросы, сказала:

– Она говорит, неделю назад поженились. А вы посмотрите его Instagram. Неделю назад он выставлял фотки с друзьями, они кальян курили. Никаких даже намёков на загс. – Она была очень умной, эта девушка. – И к его невесте так называемой я зашла. Она в тот день выложила фотку в лифчике, и статус такой грустный написала, типа «расставание нужно, чтобы понять, как мы важны друг для друга». Такое счастливая жена напишет?

– Зачем тогда свадьба? – женщины начали щебетать и пришли к общему выводу: всё-таки Исмаил предпочитает мужчин и женится на Нюсики для отвода глаз.

– Ещё и нас позвал, – возмутилась та, что провела расследование. – Чтобы я им деньги понесла? Вы как хотите, а я не пойду!

Посовещавшись, остальные тоже решили не ходить: одних оскорбило, что красивый и мужественный Исмаил, судя по всему, играл не за их команду, другие мудро рассудили, что на фальшивой свадьбе вряд ли будет весело и вкусно.

Знакомые Нюсики, о которых она не вспоминала с тех пор, как разошлись их дороги после школы и работы, были очень удивлены получить от неё приглашение на свадьбу. Одни думали, что она уже побывала замужем и развелась, другие были уверены, что она вообще эмигрировала, третьи вспомнили, что она должна им денег, четвёртые до сих пор не могли простить ей сплетни, неумело распускаемые ею за их спинами, и гадости, которые Нюсики любила говорить про людей потому, что считала себя очень честным и открытым человеком, не опускающимся до притворств и лести. Правда, честность эту она проявляла только за глаза. Большинство пришли к заключению, что в свой торжественный день она прекрасно обойдётся и без них.

В день свадьбы Исмаил, одетый в дешёвый, но яркий костюм, пришёл домой к своей невесте с чемоданом косметики и укладочных средств. Не менее двух часов колдовал он над лицом Анастасии, и в конце концов голова её стала похожа на мыльный пузырь, переливающийся всеми цветами радуги и увенчанный начёсом с тиарой. Вслед за этим последовал ритуал заталкивания Нюсики в платье, а за ним – ещё один, самый главный: фотосессия.

Разумеется, Нюсики снималась одна, без Исмаила. Не каждый день бываешь настолько красивой! Она нагибалась, чтобы лучше продемонстрировать декольте, и изображала воздушные поцелуи, адресованные зрителю. Исмаил терпеливо делал сотни кадров, потому что страдания Нюсики по Алтаю ему надоели, и он надеялся, что рано или поздно она уломает своего несговорчивого возлюбленного.

Они вошли в зал к гостям в семь часов. Играла традиционная Вагзаллы[30], Нюсики шла, повиснув на руке Исмаила, и визуализировала Алтая на его месте. Ей казалось, что она – принцесса, шествующая на собственную коронацию, тяжёлый шлейф платья тянулся за ней, будто королевская мантия. Она чувствовала сотни восхищённых взглядов на себе, но не удостоила гостей ни улыбки, ни даже поворота головы. Это была репетиция главного дня её жизни.

Они обошлись без первого танца жениха и невесты и уселись за свой главный стол на двоих, украшенный искусственными белыми розами. Только тогда Нюсики, укротив подол платья, смогла разглядеть столы.

Огромный зал на пятьсот человек казался пустым. Тут и там за круглыми столами сидели одинокие гости, явно чувствовавшие себя не в своей тарелке. Сглотнув, Нюсики принялась считать пришедших, несколько раз сбившись, насчитала восемьдесят с лишним человек.

– Где остальные? Они что, тупые совсем? Мы же сказали, что начало в шесть! – с негодованием сказала она Исмаилу. Тот развёл руками. Он знал, что его родственники не придут: мать пригрозила разорвать с ними все отношения, если им вздумается там появиться. Отец Исмаила позже тайком подошёл к сыну и предложил:

– Нехорошо, давай я приду, просто маме не скажем.

– Не надо, – великодушно ответил Исмаил. – Она узнает, поругается с тобой. Ничего страшного. Я не обижусь, и Анастасия всё понимает. Маму не обижай.

Даже с отсеявшимся кланом Исмаила гостей с обеих сторон, по его подсчётам, должно было хватить на неплохой доход со свадьбы. Нюсики всегда хвалилась своей популярностью среди друзей, и тем не менее большинство из них не пришло ни к семи, ни позже. Остальные поковыряли что-то в тарелках, вяло потанцевали под национальную музыку, некоторые сфотографировались с женихом и невестой, надутыми и недовольными, и лишь самые упёртые остались до разрезания торта в надежде наесться хотя бы им, но бисквит оказался чёрствым, а крем имел отчётливый привкус маргарина, так что и эти авантюристы почти сразу же разошлись.

После свадьбы Нюсики с Исмаилом отправились на съёмную квартиру, которую новоиспечённый муж арендовал на свои собственные деньги. Там, расположившись на полу (Нюсики – в одном исподнем, потому что измучившее её платье содрала с себя, едва переступила порог нового жилища), они быстро пересчитали все деньги, что им подарили, и выяснилось, что они не только ничего не заработали, но и попали в минус на шесть тысяч манатов.

– Если бы у тебя были мозги и ты взяла платье напрокат, а не вые…лась и покупала это за хрен знает сколько, мы были бы в минусе только на две штуки, – сказал рассерженный Исмаил.

– Ага, конечно! – вскинулась Нюсики. – Если бы твоя мамаша не крутила всеми мужиками вашей семейки, и вы не были такими тряпками…

Исмаил стукнул её по губам, не дав договорить. Между ними произошло что-то вроде драки, в которой обе стороны заботились не столько о том, чтобы нанести противнику урон, сколько о том, чтобы не дать нанести урон себе. При этом они непрерывно выкрикивали обвинения в адрес друг друга, и стало ясно, что каждый втайне думал о другом всё то время, что они дружили.

Устав, они уселись в разных концах комнаты, гневно схватились за телефоны и начали жаловаться: Исмаил – любовнику, а Нюсики – Дине. Правда, и на Дину Нюсики была в страшной обиде: та не пришла на свадьбу и не подарила ей деньги, словно бы считая это само собой разумеющимся, ведь она знала, что бракосочетание – фарс, но могла бы и прийти, ещё подруга называется. Пятидесяти манатов пожалела, мерзавка. Нюсики запомнит это.

Она была вне себя от ярости и проклинала всех виноватых – тех, кто не пришёл, Исмаила с его проблемными родственниками, ресторан с его неподъёмными ценами, даже своих друзей диджея и ведущего, которые решили, что провести вечер бесплатно будет достаточно для подарка новобрачным. А ещё она проклинала Алтая, ведь это он своим недоверием заставил всё так произойти, это он перепрограммировал Вселенную, и успех Нюсики обернулся крахом. Его неверие оказалось сильнее её веры. Словно он нарочно не давал ей возможности помочь себе, чтобы не быть обязанным.

Злость требовала выхода, поэтому Анастасия притворилась, что заснула на диване, а затем потихоньку взяла телефон Исмаила, когда он тоже отправился спать, и послала его матери сообщение, в котором рассказала всю правду о своём друге, его ориентации и их свадьбе, и заканчивалось письмо словами: «Я просто хотела чтоб вы тоже знали». После этого она отключила телефон, чтобы никто не мог дозвониться до Исмаила раньше, чем она уйдёт. Довольно посмеиваясь и представляя себе, какая сцена сейчас разыгралась в доме злополучного стилиста и что ему предстоит пережить завтра, Нюсики оделась в заранее приготовленную повседневную одежду, вызвала такси и, взвалив неподъёмное платье на спину, побрела на улицу.

Утром она проспала и опоздала на работу, где её, впрочем, никто и не хватился. Разбудили её звонки Исмаила. Он звонил долго и упорно, а потом, не дождавшись ответа, отправил несколько сообщений, в которых матерных слов было больше, чем обычных, и в довершение предупредил подружку, что и так пострадал из-за всей этой истории и подлости Нюсики, потому кредит пусть выплачивает сама как знает. Нюсики ответила: «Ну и пошел нах… заднеприводный XD XD XD», и быстро заблокировала везде своего теперь уже, очевидно, бывшего лжемужа. Так закончился самый короткий фиктивный брак за всю историю браков.

Алтай не стал добивать Нюсики излюбленной фразой всех правых: «А я тебе говорил». Он даже попытался проявить заботу – «что же ты теперь будешь делать?», но Нюсики взъерепенилась и обвинила во всём своего «жениха».

– Если бы ты верил в Нюсики, верил в свою любимую женщину, всё было бы хорошо!

– Но ты никогда не была моей любимой женщиной, – резонно ответил Алтай. В ответ Нюсики разревелась и показала пару мест из их переписки, в которых он неосторожно настрочил формальное «я тебя люблю» в ответ на её истерические, сдобренные восклицательными знаками требования написать это. «Ты жалкая, инертная тряпка, – сказал себе Алтай, – ты позволяешь жалости к другим убить любовь к себе самому, поэтому поделом тебе». Неожиданно тусклую апатию в нём сменила жгучая ненависть, захотелось ткнуть Нюсики носом в приворот, как щенка в лужу, но вместе с ненавистью в Алтае пробудилась давно дремавшая любовь к интригам и драматическим развязкам, приобретённая ещё в детстве за чтением исторических романов, так что разговор о привороте он решил оставить на самый конец.

– В общем, твоя глупость – твоя ответственность, я тебя пытался отговорить, у меня и без тебя проблем хватает. Шесть тысяч по сравнению с моими долгами – ничто, ты уже девочка большая, прямо-таки здоровенная, как-нибудь выкрутишься.

Нюсики попыталась сказать ему, что он подлец, альфонс, не мужчина, неблагодарная тварь, но Алтай развернулся и ушёл раньше, чем она успела озвучить первый из пунктов.

Волна поиска сокровищ докатилась до Холма. Там никто уже не знал правды – кто закопал золото, когда и кому оно принадлежит. Не знали и того, что сокровище уже найдено, хотя вряд ли бы это кого-то остановило, кладов в старых домах было много. Знали, что искать нужно под деревом. Рейхан с соседями не общалась, поэтому, когда однажды утром вышла на улицу и увидела остатки девяностолетней шелковицы, спешно убираемые тремя грязными мужиками с одной на троих бензопилой, она сначала удивилась такому бессмысленному злодейскому акту, а уж потом пришла в бешенство. На её глазах словно убивали ребёнка. Рейхан сама не заметила, как метла оказалась у неё в руках, и к месту преступления она примчалась так быстро, как если бы метла перенесла её по воздуху. Первый удар древком пришёлся по уху тому, который орудовал пилой – к своему счастью, он выключил её секунду назад, иначе разбитое в кровь ухо стало бы наименьшей его проблемой. Пока пилоносец завывал, придерживая ухо, Рейхан успела раздать несколько сокрушительных ударов его ошарашенным подельникам. Ей хотелось кричать и ругаться, но от злости она забыла все слова, и в каждом взмахе метлой ощущалась жажда убийства. Метла не была предназначена для сражений, и после очередной встречи с хребтом врага древко её с громким треском переломилось. Тогда Рейхан снова обрела голос, до этого момента словно заключённый в рукояти метлы:

– Если я ещё раз увижу вас на этой улице – вызову полицию!

В обеих руках она сжимала обломки своего оружия, острые, как копья, исходившую от неё ярость почувствовали все жители Холма – стёкла в их окнах загудели, вызывая нестерпимый зуд внутри головы. Избитая троица, протестующе попискивая, погрузилась в свой раздолбанный грузовик и стремительно покинула поле битвы. Рейхан осталась одна у погибшего дерева.

Свежий срез был светло-жёлтым, здоровым – это она заметила ещё издалека, потому и напала на убийц: они явно действовали не по закону, не спиливали опасное трухлявое дерево, а исполняли чей-то подлый заказ. Не все ветви они успели погрузить в машину и увезти, на месте бойни валялись части роскошной кроны. Над спиленными ветвями с горестными криками метались потерявшие гнёзда птицы. Рейхан медленно повернулась к домам. Она знала, что все соседи подсматривают за ней.

– Вы все думаете, что это я свела Хумар в могилу, – закричала она, и весь Холм её услышал. – Так вот, это не я! Но когда я узнаю, кто виноват вот в этом, – она указала на спиленное дерево, – клянусь, я сделаю так, что ваши обвинения станут не напрасными!

Рейхан хотела бы добавить что-нибудь ещё, финальную угрозу, страшную и эффектную, чтобы все содрогнулись в своих домах и принесли бы ей преступника в мешке, но от злости и горя ничего не придумала. Швырнув останки любимой метлы на землю, она покинула Холм. Стоило ей скрыться из виду, как Холм загудел.

Нюсики устала ждать. Она написала анонимное сообщение на женский форум, и там одна умудрённая годами и тремя удачными браками форумчанка посоветовала Нюсики разыграть маленький воспитательный спектакль. Артистическая натура Анастасии пришла в восторг от этой идеи. На следующий день она, состроив трагическую мину, вошла в кабинет Алтая и сказала:

– Нам надо серьёзно поговорить.

– Неужели?

– Да. Понимаешь, малыш, я не могу больше ждать, пока ты чё-то там сообразишь по поводу нас. Я тебе говорить не хотела, чтобы ты не нервничал, но я встретила одного мужчину… Он живёт в Германии, сюда приехал к матери в отпуск. Он умирает хочет на мне жениться. Перевезёт меня в Германию, говорит, родим детишек. Я тебя очень люблю. Но, наверное, мне придётся принять его предложение. Ты не ценишь свою Нюсики.

Алтай сразу понял, что она лжёт, ложью в большинстве случаев оказывалось всё, что она говорила. Но в этой лжи он нашёл кое-что весьма полезное для себя.

– Ну что же, думаю, для тебя так будет лучше, – сказал он скорбно. – Я сейчас не лучший вариант для счастливых отношений, сама понимаешь.

Нюсики гордо удалилась за свой стол.

На следующий день Нюсики явилась в офис, как всегда с опозданием. Она толкнула дверь, и в неё ударило звуковой волной. Все сотрудники, сгрудившись в центре комнаты, завопили:

– Сюрприз!!!

Под потолком висели разноцветные буквы, складываясь в надпись: «ДО СВИ НИЯ НЮСИКИ» (буквы «Д» и «А» отвалились за минуту до её прихода). Кто-то особенно ретивый швырнул ей в лицо пригоршню конфетти. Вместо компьютера на её столе стоял торт. Возле торта стоял Алтай, помахивая ножом.

Растерянную Нюсики начали хватать и передавать по рукам. Каждый коллега обнимал её, поздравлял и желал удачи в семейной жизни и на новом месте жительства. Тут только до Нюсики начало доходить, что Алтай принял новость о её вымышленном замужестве слишком близко к сердцу. Надо же, устроил ей прощальную вечеринку! Купил торт и кучу алкоголя. Он даже успел продать её компьютер! Это была настоящая истерика. Демонстративный акт оскорблённого мужчины. Последняя попытка показать, что ему всё равно, красноречиво вещавшая об обратном.

Конечно, теперь она временно осталась без работы, что в планы обременённой кредитом Нюсики не входило. Но какое это имеет значение, если скоро мужчина всей её жизни приползёт к ней на коленях, умоляя не выходить замуж, не уезжать из страны!

Пришлось ответить на кучу вопросов. Нюсики на ходу сочиняла подробности знакомства и развития отношений с женихом из «заграницы», путалась в деталях, выдавая себя, но никому не было дела до её вранья – к нему все давно привыкли.

Алтай с громким хлопком вскрыл бутылку шампанского, пена полилась в тонкостенные одноразовые стаканчики.

– Я хочу произнести тост, – сказал он, – за нашу дорогую сотрудницу. За мою незаменимую помощницу. Нюсики! Ты была рядом со мной долгих три года. – «Долгих и мучительных», – добавил он про себя. – Ты всегда очень мне помогала. – «Когда не мешала». – Может быть, я не всегда был добр к тебе, не всегда был внимателен, но твоё счастье для меня было очень важно. Ты стала родным для меня человеком. И теперь я рад, что ты обрела то, что искала. Весь наш коллектив надеется, что твой будущий муж будет по достоинству ценить твои лучшие качества, за которые мы тебя все любим! За тебя, милая! – И он отсалютовал ей стаканчиком. Нюсики показалось, что она видит слёзы в его глазах.

Они веселились весь рабочий день, и только Алтай не пил. Нюсики замечала на себе его быстрые взгляды, полные мольбы и неуверенности. Она торжествовала. Наконец-то Нюсики докажет своему несговорчивому возлюбленному, что он любит её! Если повезёт, то сегодня он устроит ей прощальную afterparty наедине, возможно, приложит все усилия, чтобы показать, насколько он лучше её жениха…

Когда все разошлись, Нюсики подошла к Алтаю, сжимая до хруста пластиковый стаканчик с виски.

– Ты ничего не пил, – тихо сказала она, протягивая ему стаканчик.

– Зачем мне лишний раз себя травить?

– Раньше ты так не думал.

– Да я вообще мало думал раньше. Сейчас вот начинаю потихоньку.

– И о чём ты думаешь? – Нюсики похлопала бледными ресницами, жалея, что не наклеила накладные, и вообще собралась на работу кое-как, но кто же знал, что это их «типа последняя встреча»?

– О том, что искренне желаю тебе счастья с твоим женихом.

Нюсики почудилась бешеная ревность в его голосе. «Теперь надо устроить прощальную ночь любви, чтобы освежить его воспоминания о том, как я хороша», – решила она и потянулась за поцелуем. Алтай отстранился.

– Ты что, решила изменить своему будущему мужу? Нет, я не допущу, чтобы этот прекрасный человек лишился чести из-за меня! – Алтай позволил лёгкой насмешливой улыбке коснуться губ. – Ты пей-пей. Дай бог, скоро беременная будешь ходить и пить станет нельзя. Бухай, пока можно.

«Он просто в ярости!» – в восторге думала Нюсики.

– Я просто хотела запомнить вкус твоего поцелуя, – сказала она. – Потому что я никого никогда не любила так, как тебя, – нужно было оставить ему надежду. А то ещё решит вдруг покончить с собой. – И тебя никто никогда не будет любить так, как я.

– И всё же ничто не вечно, – подыграл ей Алтай. – Может быть, именно это и делает нашу жизнь такой ценной.

Он покрутил в руке связку рабочих ключей.

– Я бы предложил подвезти тебя до дома. Но у меня машина ещё из ремонта не вышла, сама знаешь.

Они вышли на улицу. Немного разочарованная, но счастливая Нюсики смотрела, как Алтай запирает дверь.

– Тебя до дома жених проводит? – невинно поинтересовался он.

– Нет, я поеду на автобусе.

– Ну, думаю, это наша последняя встреча. Давай прощаться?

Нюсики победоносно взглянула на него. Затем встала на цыпочки и всё-таки чмокнула его в губы.

– Ну, бывай, – сказала она.

– Удачи, – ответил Алтай.

И Нюсики ушла, громко стуча каблуками, гордо подняв голову, не оборачиваясь, наслаждаясь своим триумфальным шествием, представляя, как Алтай липнет отчаянным взглядом к её удаляющейся фигуре, и он действительно смотрел ей вслед, пока она не растаяла в чёрной дымке автобусного выхлопа.

Кто-то подбросил дохлую кошку к двери Рейхан. Кошка была не первой свежести и явно не сама приползла умирать к дому опальной защитницы природы. Рейхан похоронила тельце во дворе под кустом гортензии и вывесила над входом коровий череп. Что-то надвигалось, ей даже не обязательно было раскидывать карты или руны, чтобы понять это. Рейхан затаилась в своём доме, как в крепости, и ждала. Поэтому, когда пару дней спустя после истории с деревом к ней постучали, Рейхан сначала оторопела, затем подкралась к двери и, только учуяв знакомый запах с доминирующей нотой жасмина, впустила гостью.

– Ясмин. Давно вас не было. – Рейхан внимательно разглядела свою старинную клиентку, её было не узнать: совсем молодая, без каблуков и укладки, вместо тонких, бледных и очень дорогих украшений – гроздья полудрагоценных камней в замысловатых серебряных оправах. – Вы теперь выглядите как настоящая ведьма.

– Спасибо! – Ясмин захохотала, запрокинув голову и показав все зубы.

За чашкой зелёного чая с жасмином – единственного пристрастия в её жизни, оставшегося без изменений – Ясмин рассказала, что развелась с мужем, миллионером и изменщиком. Себя она изменницей не считала.

– А мой этот бывший теперь со своей молодухой. Она, оказывается, беременная. И, представляешь, дорогая, я за них рада!

Рейхан похвалила себя за мудрое решение не выкладывать Ясмин всю правду о её муже. Всё-таки лучший козырь – это тот, которым так и не воспользовались.

– У нас с Расимом любовь. Теперь я знаю, что это такое. Ты не думай, я понимаю, я намного старше, ему, может быть, захочется потом детей, ну и всё такое. В любом случае, я для себя решила – пусть это продолжается столько, сколько возможно, я буду радоваться каждой минуте. Всё равно ничто не вечно.

– Разумный подход.

– У тебя научилась. Если бы не ты, я так бы и жила. Мне вообще кажется, что я только сейчас по-настоящему жить начала. И знаешь, – Ясмин слегка испуганно посмотрела на Рейхан, – я думала, что, когда к тебе перестану ходить – сразу стареть начну. Но не начала. Не начала же?

– Больше вам мои услуги не понадобятся, – честно ответила Рейхан. – Пока у вас любовь, пока настоящая жизнь – вы будете оставаться вот такой. Ну, разве что кремы мои вам надо продолжать мазать.

– Я вот что решила. Я всех своих подруг к тебе направлю. Пусть они тоже будут красивые, если захотят.

Жёны миллионеров гуськом прошлись перед мысленным взором Рейхан, осыпая её крупными банкнотами и поя хвалебные песни, словно в болливудском фильме.

– Ваше личико будет лучшей рекламой, – сказала она.

– Знаешь, они мне все завидуют. Вслух говорят, конечно – ты чего, от богатого мужа ушла к мальчишке нищему, ну и что, что муж изменял, подумаешь, большое дело, все изменяют, а сами завидуют. Я же вижу.

– Счастливым влюблённым не завидуют только счастливые влюблённые, – пробормотала Рейхан с едва уловимой тоской. Ясмин поцеловала её и сказала на прощание:

– Ты не переживай. У тебя тоже скоро всё будет хорошо. Я это вижу, я же сама стала немножко ведьмой.

После ухода Ясмин Рейхан собиралась принять ванну и уже успела открыть кран и набросать в воду ароматические травы, когда узнаваемый стук в дверь возвестил, что вернулась Ханым ханым, как Рейхан и предрекала. Вид у неё был сокрушённый.

– Всё-таки вам без меня никак? – ядовито спросила Рейхан. – Что же вы на этот раз без вина?

– Ой, Рейхан, родная моя, не сердись, я же в тот раз всё не от зла сказала. Бывает, да, так, близкие люди друг другу наговорят, обижаться не надо. Я на тебя не обиделась, а ты меня алкоголичкой обозвала.

– Что у вас произошло?

– Заурчик мой на этой своей жениться собрался.

– Вы же этого и хотели. Пристроить его… В добрые руки.

Ханым растерянно бегала глазами по кухне, словно впервые её видела.

– Так он теперь меня слушаться не будет. Только эту свою. Она на него точно приворот сделала! Исправь всё, Рейхан! Это твоё колдовство её приманило. Сделай всё как было! А то, клянусь, я всем скажу, что от твоих штучек только вред! Никто к тебе ходить не будет!

Кот вдруг вскочил со своей подушки на стуле и бросился на Ханым с жутким завыванием, какого от него доселе никто не слышал. Ханым заорала и взмахнула расстёгнутой сумкой; оттуда посыпались бумажные салфетки, монетки, огрызки карандашей для глаз, карамельки, блистеры просроченных лекарств и прочий хлам. Рейхан смотрела, как она на карачках, не переставая в страхе озираться на случай приближения дикого зверя, собирает это всё, и, когда Ханым тяжело вставала с пола, перехватила её взгляд и тихо произнесла:

– А теперь слушайте и хорошенько запоминайте. Вы оставите своего сына и его невесту в покое. Не будете препятствовать им, не будете пытаться ими управлять. А если попытаетесь – я узнаю, и я сделаю так, что вы окажетесь беспомощной и на иждивении у сына, на милости у его будущей жены. И тогда посмотрим, кто и кем будет управлять. Ну как, всё вам ясно?

Если Ханым и хотела что-то сказать, то не осмелилась, только кивнула и, прижимая к себе сумку, начала пятиться в сторону выхода, да так и вышла задом на улицу.

Когда Рейхан опустилась в ванну, над водой пошёл пар.

Последней, кто пришёл перед Событием, была Жаля. Она принесла деньги в роскошном белом конверте – Рейхан готова была поклясться, что это конверт из-под пригласительных на свадьбу Жали и её теперь уже, видимо, бывшего мужа. Обручальное кольцо Жаля сняла.

– Всё так, как ты сказала! Мы с Наилькой решили пожениться, – радостно поведала она. – Его мама меня обожает! Говорит, что я слишком хорошая девочка для такого придурка, как мой муж.

– Какая прогрессивная мама, – подивилась Рейхан, радуясь про себя, что догадалась в последний визит подсунуть Жале оберег, делавший её бесконечно привлекательной в глазах будущей свекрови. Жаля тем временем на все лады воспевала Рейхан и её мудрость и искусство. Поток восхвалений прервал громкий звук бьющейся посуды, донёсшийся с улицы. Рейхан примерно представляла себе, что увидит, когда бежала поглядеть, и не ошиблась. Кто-то бросил кусок строительного кубика и разбил глиняный горшок с самшитом, стоявший перед домом. Рейхан повертела головой, но никого не увидела, зато заметила нескольких работяг, занятых выкорчёвыванием корней недавно срубленного дерева.

– Ай да-а-а, как жалко, – сказала Жаля, указав на горшок.

– Ничего, – как можно громче, чтобы слышали все соседи, ответила Рейхан. – Если кто-то хочет, чтобы я уехала, я уеду. Но кое-что оставлю им всем на прощание. Такое, что они меня никогда не забудут!

– Что? – с простодушным любопытством спросила Жаля.

– Пожелания.

После ухода Жали Рейхан позвонила Элладе и попросила приютить её и кота хотя бы на пару дней. Подруга с удивлением согласилась.

– Соседи решили объявить мне войну, – объяснила Рейхан. – Они всё-таки думают, что это я натравила виноградник на Хумар, а в свете последних событий я, наверное, вообще представляюсь им кем-то вроде злого духа леса, который однажды выпустит против них целое полчище растений, жаждущих отведать их крови. Не хочу я сейчас там жить – воздух стал слишком густым.

– Правильно, в жопу их! Приезжай.

Собрав самые необходимые вещи, уместившиеся в одну большую дамскую сумку, Рейхан упаковала в переноску недовольного кота и перебралась в другой конец города.

– Вы меня извините, я не буду вам мешать, – сказала Рейхан, расположившись в гостиной. Кот пребывал в глубочайшей депрессии: золотистый ретривер Эллады только что попытался с ним познакомиться.

– Ничего, мешай. Можешь танцевать и жечь благовония.

Муж Эллады благоразумно удалился на весь вечер в пивную с друзьями, а подруги позвали Джамилю, и втроём они уютно провели время за косметическими процедурами, гаданиями, а также распитием вина и кофе.

Может, из-за алкоголя или из-за непривычной обстановки, а может, виной была обострённая интуиция, но Рейхан очень плохо спала ночью, увязнув в снах липких и надоедливых, не отпускавших её и изматывавших даже после того, как она несколько раз вскакивала, чтобы открыть окно, попить воды или умыться холодной водой. Проснулась она от того, что Эллада трясла её за плечо и очень испуганно ругалась.

– Что случилось? – Рейхан села на разложенном диване, готовая к любым неприятностям.

– Полный п…ц, Рейхан! Ночью был дождь… и на Кубинке случился оползень… на твоём холме. Все дома… – Эллада не смогла продолжить, её губы дрожали. Рейхан прислушалась к своим ощущениям, и ей стало ясно, что она ни капли не удивлена. Чего-то в этом роде она и ожидала.

– Ну, во всяком случае, мой котенька со мной, в безопасности, – сказала она. – А ведь я их предупреждала. Земля же на деревьях держится, как канапе на зубочистке. Кретины выкорчевали все корни.

Очень быстро она оделась.

– Я с тобой пойду, – сказала Эллада, глядя на неё, как на пациента, которому только что сообщили, что он не протянет до конца года.

– Лучше останься и следи за животными, – безмятежно ответила Рейхан.

На подступах к холму людей было намного больше, чем обычно – казалось, вся Кубинка вышла поглазеть на последствия катаклизма. Некоторые жалобно голосили – видимо, те, кто остался без домов.

– Погибшие есть? – спросила Рейхан у какого-то хмурого мужчины.

– Говорят, нет. Но нескольких человек увезла «Скорая».

Растолкав праздностоящих и убивающихся о потерянном имуществе соседей, Рейхан оказалась на месте оползня.

Асфальт дороги вздыбился крупными обломками, словно весенний лёд на реке. Сверху навалились мелкие дома, разорванные пополам, с обнажившимися убогими внутренностями, облезшей мебелью и утварью, проводами и трубами вперемешку, поваленные деревья. А над всем этим хаосом мирно белел лебяжьим пухом, цветком сакуры, куском сахара, как ни в чём не бывало, дом Рейхан, защищённый её заклинаниями, её любовью и заботой. Подойти к нему снизу было невозможно, поэтому она просто стояла и смотрела. Незаметно вокруг неё расширилось кольцо пустоты – никто из соседей не подошёл к страшной злой ведьме. «Лучше бы и моему дому хоть немножко да сползти, – подумала Рейхан. – Теперь эти невежи точно убедятся, что это я их приложила. Не надо было угрожать им, стоило сдержаться». Стало ясно, что придётся переехать, теперь уже точно. Интересно, в какой глухомани будут расселять обездоленных жителей холма? У неё-то хватит средств купить квартиру в центре города, но куда она денет свои растения? Всерьёз озаботиться этой проблемой ей ещё предстояло, но сейчас её отвлекли.

– Ой, Рейхан! Ай, Рейхан! – провыл кто-то за спиной. Обернувшись, Рейхан увидела всего лишь Юсифа – глаза его сверкали не то от слёз, не то от ожидания вечернего обсуждения событий.

– Мой дом цел, – сообщила она и, сурово глядя на поглупевшее от удивления лицо, добавила: – Я тут подумала, давай я всё-таки помогу твоему другу. Дел у меня в ближайшее время не будет.

– Он не хочет, – признался несчастный Юсиф. – Не верит он в магию.

– Это меня не касается, – отрезала Рейхан. – Мне не нужна его вера. Скажи мне, где он живёт, и я смогу его переубедить.

Юсиф боялся самолично принимать важное решение за своего друга, но страх перед силами, природу которых он понять не мог, победил, и он подробно объяснил Рейхан, как найти дом Алтая.

– В это время он обычно дома, – сказал Юсиф. Рейхан отрывисто кивнула ему и повернулась спиной к разрушенному холму и всем его жителям.

Торопясь увидеть последствия оползня, она даже – неслыханное дело! – не успела выпить кофе, её магистерий, великий эликсир, если уж не превращающий её в золото, то, по крайней мере, дарующий ей жизненную силу и, хотелось бы верить, молодость. Рейхан собиралась сначала позавтракать в ближайшей кофейне и лишь потом наведаться к юсифову другу, который наверняка был так же неинтересен, как сам Юсиф. Но вдруг она спросила себя – а что произойдёт, если один раз она самую малость пожертвует своими интересами ради другого человека? И стоило ей об этом подумать, как беспокоившее её до сих пор лишь во снах Предвидение Великих Перемен окатило Рейхан горячей волной, подхватило и понесло в противоположную от кофейни сторону.

Пока она шла – три с половиной сотни метров на юг по своей улице – ошеломление, вызванное постигшей холм катастрофой, отступило, оставив после себя пустоту в голове, тут же начавшую заполняться случайными воспоминаниями и мыслями, никак не связанными с оползнем – Рейхан смаковала самые яркие отрывки последних снов, убеждая себя, что Предвидение Перемен всегда обманчиво, что сны так и останутся снами, ничем более (но и ничем менее, и это тоже очень важно), и ей вдруг стало ясно, почему среди всех приснившихся мужчин так волновал её именно этот, последний. Он был красотой, которую нужно спасти. Такой же красотой, что взывала к Рейхан из каждой полузаброшенной квартиры в каждом старом доме, от каждого вырываемого с корнем растения или страдающего животного. Как и всякая красота, он был хрупок, гораздо менее долговечен, чем что-нибудь уродливое и основательное, и Рейхан, будучи служительницей красоты, не могла позволить ему пропасть в унылом аду, куда он по неведомой причине сам себя заточил. Нет, она не любила спасать людей, какой бы привлекательной ни казалась эта идея для разума, постоянно занятого поисками поводов для самолюбования; Рейхан искренне полагала, что каждый человек должен плыть сквозь бурю в одиночестве – только так и можно научиться плавать. Но она никогда не могла пройти мимо умирающей в пыли красоты.

«Я поклялась отдать себя тому, кому я больше всего нужна. Тому, кто без меня не обойдётся». На свете мог существовать только один такой человек. И каковы шансы, что они когда-нибудь встретятся? Если верить теории вероятностей, то они не встретятся, но любовь подчиняется иным законам, среди которых и теория невероятностей, и согласно этой теории тот, кого Рейхан искала среди засыпающих холмов и туманных гор, мог найтись в паре сотен шагов от её дома.

Следуя указаниям Юсифа, возле пропахшей металлом и химикатами медницкой мастерской, под переплетённым с электрическими проводами виноградником Рейхан свернула в долгий переулок, после двух поворотов заканчивавшийся тупиком. Краем глаза заметила поверженное кошками мусорное ведро и частично обглоданную тушку маленькой копчёной рыбки на земле. Она быстро отыскала нужную дверь – та сама непостижимым образом притягивала к себе внимание, и, приглядевшись, Рейхан поняла, почему. Посреди двери в грязно-белой краске выжег себя феникс, раскинул огненно-ржавые крылья, голова его была обращена к небу, словно он стремился вырваться из плена плоскости и воспарить над городом. Солнце растопило плотный покров облаков и обласкало лучами полотно двери, и ржавчина засверкала золотом, и осень вдруг запахла весной.

И когда Рейхан поднимала руку, чтобы постучать – осторожно, не потревожив бессмертную птицу, – она уже точно знала, кто откроет ей дверь.

Примечания

1

Дословно – огурец (оскорбительное слово).

2

Покойного.

3

Маныс – презр. певец. Употребляется в отношении мелкого представителя местной эстрады, паразитирующего преимущественно на свадьбах и исполняющего невообразимо отвратительные песни необычайно отвратительным голосом.

4

Джигалить – жульничать в игре, мухлевать.

5

Это ты.

6

Тонкая длинная скалка.

7

Джындыр – нищий, бродяга, оборванец. В более широком смысле – мелочный, низкий человек, достойный презрения.

8

Выражение, указывающее на совершённую роковую ошибку.

9

Вот ещё, ещё чего.

10

Ой тебя.

11

Барашка для тебя порежу!

12

Пусть Бог примет *твоё паломничество*.

13

Означает «живущий».

14

Пир горой.

15

Шум, паника.

16

Матерное ругательство, обозначающее человека, торгующего телом своей жены или сестры.

17

От названия супа – «бозбаш» – так презрительно именуется женщина, которая сидит дома и занимается только хозяйством.

18

Омлет с зеленью.

19

«Пятиэтажка».

20

Скандал.

21

Скандальная, быдловатая женщина.

22

Так называют местных цыган, слово означает попросту «чёрный».

23

«Куропатка».

24

«Озан» означает певец, народный сказитель.

25

Скажи, чтоб я умер!

26

Поскольку barmaq переводится с азербайджанского как «палец», сеть ресторанов, стало быть, носила название «Палец шефа».

27

Малая гора.

28

Ряис – босс, начальник.

29

Такая толстая модель бывает?

30

Свадебная мелодия.

Content

Ширин Шафиева
Сны Ocimum Basilicum

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Примечания