Галина Романова

Грешница в шампанском

Глава 1

С раннего утра небо заволокло низкими тяжелыми облаками. Она как раз шла из магазина и все дивилась про себя, потихонечку: ну будто вечер наступил, в самом деле. Ну что за метаморфозы!

Ни одна женщина не имела права на такое количество капризов, которое могла себе позволить природа. Вчера эта самая капризница пригнала откуда-то, с Лапландии быть может, пронизывающий ветер. Еще в начале девятого вечера все казалось тихим и засыпающим, и тут как началось, ветер как взялся метаться меж домами, как начал лопатить редкие горбатые сугробики, которые смастерили трудолюбивые дворники. Вмиг разогнал с неба плотные залежи тихого вечернего ненастья, обнажил мерзнувшие в далеком стылом небе звезды и наобещал на утро такого трескучего мороза, что ей пришлось искать в нижнем ящике комода теплые шерстяные носки.

Любимый Сережка назавтра собрался с мужиками в лес за елками. Говорил, что ненадолго. Что и разрешение у егеря на столе уже неделю лежит. И что будто бы им в лесничестве уже и деревья выбрали, осталось лишь подъехать, чиркнуть бензопилой и уложить все в машину. Мог бы кто-то это сделать и из его подчиненных, но…

Но традиция у Сережки и его друзей была такая – самим ездить в лес за елкой. У кого ведь какая! Кто в баню ходит в канун Нового года. Кто на охоту отправляется или на рыбалку, а они вот за елками ездят. Часа два, говорит, это займет, не больше. Даже озябнуть, мол, не успеет. Да как же, не озябнешь тут при таком-то ветре и морозе!

Утром Сережка на нее руками замахал и отослал куда подальше с шерстяными носками.

– Да у меня, – говорит, – и сапоги-то на них не налезут, чего удумала-то? Ты на термометр посмотри, милая. Какой мороз?!

Термометр и правда показывал всего пять градусов мороза. Может, неисправен? За окном все казалось совсем не таким. И деревья, запрокинув ветки в небо, метались с неистовым деревянным стоном. И солнце, неоновое декабрьское солнце, слепило в бледно-голубом небе именно так, как бывало только в крещенские морозы. А тут – всего лишь минус пять! Как-то не верится…

Носки все же тайком всунула в рюкзак, к дежурной фляжке с коньяком и жестяной коробке с бутербродами. Ничего, если промерзнет, не дай бог, найдет – лишь обрадуется. Невелика ноша, да и не на себе нести. Все на машинах, которые больше танки ей напоминали.

Мужа проводила, сверила новогодний список с содержимым холодильника и шкафов и засобиралась в магазин. Пора было покупать мандарины и копчености, до праздника оставалось три дня, самое время.

Все купила в магазине неподалеку, без очередей, без гвалта, без нервотрепки, хвала небесам и правительству. Она считала, что именно так все и обстоит, что только оттуда все блага, не особо прислушиваясь к гневной критике оппозиции и атеистов.

Вышла из магазина, направляясь домой, и тут как раз и поволокло на небо этот серый холодный сумрак. Не будь ниже нуля, так бы и подумала, что дождь сейчас польет. И снова тихо сделалось. Будто город их кто решил ватным тампоном прикрыть. Огромным ватным тампоном грязного серого цвета. На душе тут же сделалось неуютно так, и захотелось скорее домой. Где просторные теплые комнаты, красивый пол с подогревом, толстые ковры, где дорогая удобная мебель и очень дорогая посуда, мыть которую она в первое время отчаянно боялась: как бы не разбить. Сережа посмеивался и советовал не бояться, мол, еще купим. А она все равно опасалась. Да чего там посуда! Она и по полу-то в первое время с опаской ходила. Все удивлялась, что это за пол такой, из щелей которого не сквозит?! А вместо этого приятно греет ступню, и можно даже зимой ходить по нему босиком и без опасения развалиться на нем перед камином.

Сережка так часто делал, подкладывая под голову огромную мохнатую игрушку-собаку. Заваливался на пол и смотрел сквозь ленивую дрему на пламя. Он на пламя, а она на него. Что красивого в пламени том? Насмотрелась она на него в детстве и юности. Костры через день жгли во дворе, чтобы картошки напечь, чтобы просто согреться, и от нечего делать жгли. Чем еще-то себя занимать было? Не в подвале же на трубах клей нюхать, пока мать на смене? Уж лучше возле костра…

– Здравствуйте, Надежда, – чопорно поприветствовала ее консьержка.

Тут же покосилась на нее с противным значением из-за стеклянной перегородки своей конторки и снова уткнулась в вязание.

«И что можно было вязать так долго и так постоянно?» – с раздражением подумала Надежда, неторопливо подходя к лифту. Ведь смена за сменой, день и ночь через двое, вяжет и вяжет, вяжет и вяжет! И ладно бы что-то разное, а то все одного какого-то грязного серого цвета, как те вздувшиеся ватные облака теперь на улице. Может, вяжет, потом распускает, и снова вяжет, а? Чем не занятие для старой перечницы?

Консьержка ее не любила. Надежда спинным мозгом, всеми своими жилами это чувствовала. Не любила не за что-то, а просто так, из желчной зависти, что девке этой – Надежде то есть – вдруг повезло выйти очень уж удачно замуж, а кому-то – более достойному, может, даже ее дочке, внучке и так далее, не повезло. Мыкаются в девках, бедные, а могли бы вполне и в шубах таких же щеголять, и уши с пальцами украшать камушками сверкающими.

Надежде всегда казалось, что эта пожилая женщина постоянно думает о ней именно так. Как вот только остановится ее мутноватый, заезженный постоянным вязанием взгляд на ней, так и вспыхивают в старческом мозгу воспаленные завистью мысли.

Ах, да ну что там говорить о посторонней тетке, если своя собственная родня злобится и шипит время от времени за ее спиной! Мать и та неделю назад, когда они встретились случайно у метро, оглядела ее с прищуром, пощелкала пальцем по пуговице на новой меховой куртке и проговорила с укором:

– Богатая ты, Надька, стала. Смотри, как бы не зажраться тебе!

– Ма, ну ты чего, а? – Надежда сразу расстроилась. – Мам, ну ты-то чего? Ладно другие…

– Да так я. У Стаськи сапоги разорвались вдрызг, новые купить не на что, а ты на каждый день недели разные меха надеваешь. Нехорошо, дочка. Надо родне-то помогать. К кому, кроме родни, потом придется голову приклонить? Помогать надо родне.

– Ма, ну как?! Ну ты-то чего, а?!

Стаськой звалась ее младшая сестра Таисия. Была она всего на три года младше Надежды, но намного выше и намного красивее ее, как считала сама Таисия. Но вот везением ее бог обделил. А сестрища удачливая все чего-то с помощью медлила и все никак не хотела вникать, что с богатого мужа нужно тянуть, тянуть и тянуть, пока он еще любит, дорожит и все такое.

А Надежда не могла тянуть, не хотела вникать и считала, что помогать за счет Сережи своей родне – это очень неприлично. Он работает от зари до зари, а Стаська вместо того, чтобы о своем будущем думать, скитается непонятно где.

Мать ладно, она вне упреков. Работала всю жизнь медсестрой в хирургическом отделении. Ишачила иной раз подряд по три смены за приработок. Так урабатывалась, что однажды труп от живого человека не могла отличить. Чуть с работы не вылетела, когда хотела покойнику после остановки сердца капельницу поставить. Оставили из жалости и уважения к многолетней пахоте доработать до пенсии.

А Стаська…

Поступила в институт, бросила через год. «Не мое», – говорит. Поступила в колледж какой-то, снова бросила. Снова не ее. Устроила ее мать на работу, к какому-то уважаемому богатому бывшему пациенту, оперировавшемуся в их клинике. Выдержала три месяца. И теперь мотается где-то целыми днями, обувь рвет, как считала Надежда. Толку-то, толку-то никакого не было от ее мотаний и скитаний. Одни амбиции и желания неуемные. Да и еще зависть к более удачливой сестре.

– Денег я просить у Сережи не стану, – категорически заявила Надежда в ту последнюю встречу с матерью. – Это неприлично, ма. Я и для себя-то ничего у него не прошу!..

Мать повернулась и ушла, и больше не звонила, а когда Надежда сама позвонила и начала осторожно выведывать у нее про их с сестрой планы на новогоднюю ночь, категорически отрезала:

– Наши планы с вашими никак не пересекаются, дочь.

И бросила трубку. А Надежда, если честно, первый раз вздохнула с облегчением. Ну наконец-то! Наконец-то ей не придется разрывать себя между любимым мужем и своей родней за праздничным столом. Не нужно будет отвлекать Сережу, когда Стаська вдруг нечаянно или нарочно рыгнет. Не нужно будет бояться скользких, неприятных тем и смеяться наигранно, когда мать примется собирать со стола кости и объедки для своего кота. А потом, после их ухода, не нужно будет лихорадочно искать ответы на недоуменные Сережины вопросы.

Они встретят вдвоем этот Новый год. Так они решили. Правильнее, втроем. Но их третий еще очень, очень крохотный. Он только успел зародиться внутри нее. И зарождение его стало для них такой неожиданностью, таким счастьем, что они решили ни с кем этой праздничной ночью не делиться. Только она и он, только вдвоем, только вместе.

– А все остальное пусть катится к черту! – счастливо смеясь, проговорил Сережа, целуя ее живот. – Всё и все, Надюша! Только мы, и больше никого! Мы даже говорить никому ничего не станем. Пока не станет заметно. Идет?

Она кивала, соглашаясь.

– Как станет заметно, тогда и скажем всем, а пока, тьфу, тьфу, тьфу, чтобы не сглазили!

«Чтобы не сглазили, чтобы не испортили счастья», – добавила она тогда про себя. А потом будь что будет!

Бронированная дверь их квартиры мягко щелкнула, закрываясь за ее спиной. Вот она и дома, хорошо. Сейчас повесит шубку в шкаф, сапоги поставит в тумбу для обуви, уложит мандарины и копчености в холодильник. Вскипятит чайник, встанет у окна и будет смотреть на широкий двор. Можно взять печенье из вазочки. Нет, лучше не надо. Его следует есть над столом, нароняет крошек на пол возле окна, босиком не пройтись. Только пол протерла перед уходом. Ничего, обойдется одним чаем, без печенья. Из той самой кружки, которую на такой вот одинокий случай держала в самом дальнем углу шкафа.

Кружка была дешевой и большой, в нее не приходилось доливать кипятка, и за нее не страшно. Если разобьется, так ничего, это не чашка из дорогого фарфорового сервиза.

Надежда поставила чайник кипятиться и пошла переодеться для дома.

Темные трикотажные брюки, легкая кофта с рукавами, под нее тонкая футболка. Домашние туфли на небольшом каблуке. Все это, может, было ни к чему, она понимала, да и Сережка посмеивался. В доме было очень тепло, и можно вполне щеголять в шортах и шлепать босиком, но…

Это было частью ее ритуального домашнего счастья. Именно так были одеты красивые женщины из рекламных роликов, которые потчевали своих дорогих мужчин в дорогих своих и ухоженных домах. И именно так, она решила давно, она будет выглядеть, если все у нее такое состоится.

Состоялось. И теперь, хотелось ей того или нет, марку нужно было держать. Обещала же самой себе, зарок надо держать, чтобы, тьфу-тьфу-тьфу, ничего другого худого не случилось.

Чай в ее дешевой большой кружке был очень дорогим и ароматным. И он, благоухая, словно укорял ее за то, что она подобрала для него недостойную керамическую оправу. Его следовало подавать непременно в дорогом фарфоре. Того требовали правила, о том гласил ритуал. А она…

Она бунтовала тихонько и с непонятным легким злорадством всякий раз заваривала его именно в той самой дешевой огромной кружке, о существовании которой Сережка не подозревал. И наблюдала с удовольствием, как отдает кипятку свой цвет и аромат капризный дорогой чайный лист.

Все ведь можно было смешать, все условности и правила, стоило только захотеть, не так ли! Ее Сережке тоже жужжали в уши, когда он собрался жениться на ней – на простой студентке без роду и племени. Десятки раз проводя сравнительный анализ явно не в ее пользу. У него Гарвард, а у нее?! У него знание четырех языков, а у нее один со словарем?! У него четыре небольших преуспевающих строительных фирмы и два строительных магазина, а у нее лишь пара осенних ботинок с оборвавшимся шнурком на одном. У него элитная квартира в центре города и недостроенный дом за городом, а у нее с матерью и сестрой проходная двушка в хрущевке. Наконец, его родители были потомками знатных родов, а у нее мать – совсем простая женщина!

Оправа должна была соответствовать драгоценному камню, и наоборот! А в ее случае – битое бутылочное стекло, вспыхивающее лишь в луже…

Она все это выдержала. И жужжание за их спинами, и откровенные укоризненные взгляды его родителей, и непринятие ее во многих домах. Все выдержала с достоинством, продолжая кротко улыбаться в искореженные гневом физиономии, хотя хотелось орать, рычать и рвать эти лица в клочья.

И ведь победила, черт побери! Заставила и принимать ее в тех самых домах, куда раньше вход был заказан, и улыбаться ей в лицо заставила, и шепот приглушила со временем за их спинами.

Упорство и труд все перетрут, не так ли? И она упорно трудилась для того, чтобы стать тем самым ограненным алмазом, способным соответствовать ее Сережке. Нет, не так. Она не стала им, она просто научилась им казаться, вот! И заставила всех видеть это, как заставляла всякий раз распускать дорогой чайный шлейф капризного напитка в дешевой глиняной посуде.

Пусть думают о ней теперь именно так, как ей хотелось. И пусть думают, что ее действительно приводят в восторг подлинники великих живописцев, когда она с умильным интересом смотрит на них и щебечет об этом и щебечет.

А ее, черт побери, совершенно другое приводит в умильный восторг, совершенно другое! Суетливая возня пожилых соседей с их половиками во дворе способна скорее прослезить ее, чем поворот головы застывшей на холсте много веков назад герцогини.

Она рассуждает, как плебейка? Она и есть плебейка, ну и что! Зато какого мужика ухитрилась отхватить, как скрипнула бы зубами Стаська. За ним стадо невест ходило, а пленить одной только Надьке и удалось. Что он в ней рассмотрел, интересно?

«А может, то и рассмотрел, – думала Надежда про себя, – что она способна, как вот теперь, смотреть на суетливые движения стариков во дворе и с умилением мечтать».

Вот пройдет много-много лет, и они с Сережкой так же, как эти двое – тетя Шура и дядя Володя – в канун Нового года выйдут в их двор и станут трясти гобеленовые покрывала, ухватившись артритными пальцами за четыре конца. А затем постелют на снег половички из ванной и туалета и станут швырять на них снег и сметать его потом веником, деловито подгоняя друг друга.

Хотя швырять теперь снег не было нужды. С толстых хмурых облаков посыпало так густо, что через пять минут Надежда уже не смогла рассмотреть крошечные фигурки пожилых соседей со второго этажа их подъезда.

Чай в ее кружке закончился, а она все не уходила от окна, наблюдая за снегом.

Он валил крупными хлопьями, будто кто-то сидел сейчас там наверху и неистово рвал от огромного ватного тампона куски и сбрасывал их на землю. Ей даже захотелось открыть окно и потрогать рукой летящий с неба снег, так он походил на ватные комочки. Такими ее мать обычно унизывала их новогоднюю елку, притащив с работы вату. Она становилась подле елки на табуретку, поднимала руки повыше с зажатым в них ватным куском и принималась отрывать от него крохотные комочки и швырять их беспорядочно на игольчатые лапы.

Сейчас снег летел с неба строго упорядоченно. Она даже не смогла заметить, чтобы один снежный комок налетел на другой или столкнулся с ним, и ложились они очень ровно, без суеты и хаоса. Подоконник за их стеклом очень быстро обрастал снеговой шубкой.

Все ровно, методично и по порядку…

Так именно все должно было быть и в их с Сережкой дальнейшей жизни: всегда ровно и по заведенному порядку, без хаотичного мельтешения, без болезненных суетливых взрывов. И если уж им и суждено под Новый год что-то вместе обметать на снегу, то пускай это будет меховая подстилка их огромного пса, охраняющего их огромный загородный дом. Никакой гобеленовой дешевой пошлости.

Это она так, чуть расчувствовалась под методичный снеговой полет. Умиляли ее, конечно, старики, слов нет как умиляли, что дожили вместе до золотой свадьбы, что без нервов и без упреков занимались вдвоем предновогодней уборкой, и о золотой свадьбе с Сережкой она тоже мечтала, но…

Никакой больше нищеты! Никакой и никогда! Она сделает все ради этого, и на многое пойдет, и станет хранить в своем сердце любые страшные тайны, лишь бы больше никогда не дуло из-под пола ей на пятки. Лишь бы не обворачивать ступню целлофановым мешком, когда протекают сапоги. И чтобы не драться со Стаськой из-за прожженной ею дырки на твоей новой кофте.

Никогда! Ни за что! Она готова ради этого на многое, если не на все…

Глава 2

Эта выскочка с красивым гордым профилем снова торчала возле своего окна, прихлебывала чай, и снова ее безмолвное спокойное созерцание приводило Александру в тихое глухое бешенство.

Что она возомнила о себе, интересно? Эта девка без роду и племени, достоинством которой была одна-единственная смазливенькая молодость, что она о себе возомнила?!

Ходит по их двору, с достоинством королевы таская на плечах дорогие шубы, никого и ничего перед собой не замечает, здоровается так, будто одно ее слово стоит целого состояния! Без особой нужды трясет левым запястьем, посматривая на часы, для чего?! Для того, чтобы все видели три ее бриллиантовых кольца и золотые часики на золотом браслете?! Целует своего мужика на виду у всех возле его машины, для чего?! Для того, чтобы ей все завидовали? Для того, чтобы уколоть кого-то?

А вот смотрите, как я счастлива, смотрите, как у меня все отлично, смотрите, как мы любим друг друга…

Так, что ли? Для этого, что ли, весь этот дешевый театр под их окнами в их общем дворе разыгрывается?

Господи, какое дерьмо! Какое откровенное дешевое дерьмо!

Она – эта девка – откровенно полагает, что заполучила такого удачливого мужика себе в мужья на всю оставшуюся жизнь?! Что они станут жить долго и счастливо и умрут в один день?! И что и в радости и в горе будут вместе, пока смерть не разлучит их?! Она – эта дешевка с красивым гордым профилем – в самом деле думает, что так всегда и будет?!

Идиотка!!! Пустая напыщенная идиотка!!! Идиотка, не способная понять, что… что так не бывает в этой говенной жизни! Не было еще ни с кем и никогда ни у кого не будет! И Сереженька ее не станет всю оставшуюся жизнь тискать в своих сильных красивых ручищах только одно тело! Тискал до жены сотни других и столько же станет тискать после! Нет, может, он ее и не бросит – девку-то свою. Может, и проживет с ней до старости, и будет спать и пердеть с ней под одним одеялом еще много-много лет, но…

Но что изменять своей молодой жене он станет уже очень скоро, Александра не сомневалась.

Ну ладно, может, и не очень скоро, когда-то еще на личике его Надьки появятся первые признаки увядания. Но вот когда появятся, и когда он впервые обратит на них внимание, тогда берегись, симпатичная молоденькая тварь. Тогда-то и придет конец твоему счастливому щебету.

Года два-три, максимум четыре нужно на все это дерьмо.

На какое?

Да на такое, когда у мужика вдруг обнаруживается сонливая пресыщенность одним телом. Когда ей из кожи вон надо вылезать, чтобы у него на нее встал. Тут много всяких средств бывает нужно: от ажурного белья до плетки. И приходится выдумывать, изворачиваться.

Вот вылезает она, стало быть, вылезает из кожи вон, стараясь расшевелить его окаянный отросток, бьется над ним, бьется, а того не знает, что и это исчерпает себя уже очень быстро. Что и кружево ее надоест ему, и что задницу под плетку всякий раз подставлять ему западло станет, и что напиток ее любовный наутро изжогу вызывать будет. И захочется ему простую дешевую девку прямо в коридоре на подоконнике, прямо в кабинете на столе, прямо все равно где, лишь бы ЧУЖУЮ и МОЛОДЕНЬКУЮ!

А после понеслось, поехало, возрастной ценз на секс давно уже опустился до самого нижнего предела. Стало быть, моложе той молодой будут еще моложе, и так далее, и так далее, и так далее.

Все это Александра уже проходила и пережила. Обо всем этом знала не понаслышке. А ведь и старалась, и мудрила, и хитрила, и ужом извивалась, все бесполезным оказалось! Все равно выселил свою начавшую дряхлеть и покрываться морщинками супругу ее муж с модного шоссе в эту пускай и элитную, но трехкомнатную квартиру.

– Муся, ты же умненькая девочка, – бормотала лысая скотина, периодически заваливая к ней под утро после девок. – Ты же понимать должна, что в доме тебе не место! Там мои цыпочки день и ночь ножками дрыгают. Они станут тебя раздражать, мешаться. Живи тута, Муся…

Она и жила. Не роптала. И стол к его приходу накрывала. И даже спать укладывала, когда лысая скотина вдруг способна была ее возжелать.

А как возмутишься-то, если она целиком и полностью от него зависела? Просрала в свое время состояние отца, передоверив мужу – этой лысой скотине – ведение всех семейных дел. Он и подгреб все под себя. И оставил ее пускать слюни на глупое молодое прошлое: могла бы в руках его держать, как бы не была такой дурой, упустила шанс, теперь чего же…

Об этом всегда говорил ей его отвратительно проникновенный взгляд, когда он совал ей в руки конверт с содержанием на неделю. Об этом в один голос говорили ей ее подруги.

Хотя какие к хренам подруги! Суки одни рядом, а не подруги. «Ты, – говорят, – Санька, сама виновата. Ни к чему было тебе, – говорят, – так перед ним стелиться да любовь свою ему дарить всю без остатка. Пресыщаются, мол, они очень быстро – мужики-то».

Нет бы поддержать ее в тяжелую годину. Нет бы поныть так же да поскулить, сидя рядышком с ней на ее мягких кожаных стульях в ее столовой.

Что ты! Им только дай заклеймить да на путь истинный направить. Тоже еще наставницы! У одной мужик – в четвертом поколении алкаш, пропивает почти все, что зарабатывает. Кому такой нужен? Кто на такого позарится? Только одной жене и маяться и век доживать с ним.

У второй – уже шестое дело открывает, да всякий раз разоряется. На такое счастье тоже не много желающих.

Вот им и всласть ее поучить, как с мужиками надо управляться, а за глаза-то небось злорадствуют, что ее благополучию конец наступил. Одно дурам невдомек, что она из своего поражения вышла если и не с достоинством, то, во всяком случае, не нищей. А они что? Они по-прежнему копейки считают и мужей своих с попоек ждут до утра до самого. А ее скотина лысая…

Будто услышав, он тут же позвонил на мобильный и зажурчал, гад, зажурчал:

– Муся моя, привет.

– Привет, любимый, – приглушив скрежет зубовный, кротко ответила Александра.

– Чем занимаешься?

– Чем я могу заниматься, душа моя? Жду тебя!

– Ждешь? – он недоверчиво хмыкнул, что-то сострив тут же про деньги.

– Конечно! Я всегда тебя жду. Тебя и только тебя, ты же знаешь!

Здесь она мало врала даже самой себе. Кроме ее муженька, ей вряд ли теперь кто был нужен. С ним было привычно, удобно, и если приходилось притворяться, то тоже привычно, без особых изысков. Он, хоть и понимал прекрасно всю игру жены, принимал ее и ценил по-своему. Считал, что лучше уж пускай своя выкручивается, чем чужая.

– Слушай, Муся… – лысый хрен отвратительно замолк на минуту, не иначе пакость какую-то очередную для нее уготовил. – У тебя какие планы на новогоднюю ночь?

– Ох, ну какие у меня могут быть планы, любимый? – она коротко хихикнула, тут же насторожившись и соврав: – Дома сидеть буду возле телевизора с бутылкой шампусика.

На самом деле она собиралась кое-куда наведаться, и даже платье уже приготовила и записалась на прием к косметологу и парикмахеру, выложив за предварительную запись неслыханную по ее теперешним доходам сумму.

– Ага, – муженек тут же обрадовался. – Коли никаких планов у тебя на встречу Нового года нет, хочу тебе кое-что предложить.

– И?

В душе заныло, ох как в душе тут же заныло! Неужели свершилось?! Неужели пресытился старый кот молоденькими кисками? Неужели захотелось домашнего уюта в домашних тапках и пижаме под ее обворожительный треп про его необыкновенные достоинства? Да она…

Да она прямо хоть сейчас! Прямо сию минуту в сапоги впрыгнет и пешком до дома попрется, куда ей теперь путь был заказан.

– Есть один человек, он… Как бы получше высказаться… – муженек замялся, не зная, как подступиться и поделикатнее изложить ей свою просьбу. Потом со вздохом сказал, как есть: – Короче, мне нужно, чтобы ты взяла на праздник шефство над ним.

– Оп-па! – не хотелось, да просквозила в ее возгласе насмешка. – Что так, милый? Ему что, сто два года?

– Почему сто два? Нет. Ему даже чуть меньше, чем мне. На пяток лет даже, пожалуй.

– Ну!

– Чего «ну», Муся?! Чего «ну»?!

И он тут же с раздражением начал выговаривать ей, что не так часто просит ее о чем-то. Что за те блага, которыми он ее осыпает, она могла бы и не рассуждать.

А ведь совсем забыл, гад, что эти блага изначально были ему ее папкой дадены. И что если бы не отцовский бизнес, который они унаследовали, сидеть бы ему по-прежнему в своем селе под Рязанью. И жрать картошку с бочковыми помидорами и селедкой ржавой из местного сельмага.

Да разве скажешь! Обидится. Она раз сказала, и чем это закончилось? Выселением, вот чем. Выселением ее в эту квартиру. А ведь и сказать-то тогда посмела…

Нет, не сказать. Поставить ультиматум она ему посмела: или я, или твои проститутки! Он ухмыльнулся паскудно и послал ее вон, предпочтя тех самых, о ком она высказаться посмела с презрением.

Так что лучше уж принимать все его условия, причем с благодарностью.

– Да я ничего, любимый, – заворковала она с волнующей игривостью. – Просто удивляюсь…

– Удивляется она! – фыркнул благоверный, перебивая. – Чему удивляешься-то, Муся?

– Ну как… Вам же все молодых и загорелых подавай. А я что?

– А ты что?

– А я – помятый изрядно второй сорт. – Александра с печалью глянула на себя в большое зеркало на стене, потеребила начавшие обвисать щеки. – Причем очень изрядно помятый, милый.

– Да ладно тебе, Муся. – Супруг заметно расслабился, хохотнул утробно. – Ты в полутемной комнате да на кроватке еще очень даже ничего.

– А мне что, с ним спать придется?! – снова ахнула она, изменив их общим правилам.

– А ты против? – изумился лысый хрен, совершенно, причем, искренне. – Чё такого-то, Муся? От тебя убудет, что ли? Давно уже без мужика, а тут так подфартило. Чё ты?

– Нет, ну ты ваще… – горький комок жгучей обиды встал в горле, хоть реви в голос.

Дожила, что называется! Ее муж, который даже не удосужился с ней развестись до сих пор, хочет положить ее в чужую постель!

– Ты же знаешь, что я ни с кем, кроме тебя, любимый! – проникновенным шепотом соврала она. – Как я могу?! Он что, извращенец?

– Почему?

– Нет, ну мне сколько лет?

– Не так уж и много, сорок пять всего лишь.

– Ну! И ему столько же, если верить тебе. Почему тогда ему с молодыми кокотками не трахаться?! Чего его на старух потянуло?! Извращенец, я спрашиваю?

– Ну ты и сказала, – неуверенно рассмеялся ее муж. И тут же начал выкладывать карты на стол. – Понимаешь, мне его нужно во что бы то ни стало заполучить как компаньона. А он неприступен! Выпал случай вместе отметить Новый год. Он вроде не против, только при условии, что для него пригласят женщину-ровесницу. Говорит, от молодых жоп оскомина. А у меня никого из знакомых твоего возраста. В том смысле, что никого, кто так шикарно для своих лет выглядит, Муся! Ну выручай!

Подобный комплимент от него дорогого стоил. Артачиться дальше значило поссориться. А этого допускать было нельзя.

– Черт с тобой, старый хрен, – проворчала она, вспоминая былую манеру их общения, когда еще можно было назвать так друг друга в шутку, ничуть не обидев. – А чего же дожили-то до такого, мужики? Почему так молодухи-то надоели? Глуповаты или уже не получается с ними ничего, нужно, чтобы тетушка постаралась?

– У меня все получается, – тут же надулся он. – И мне не надоели. Но тебя прошу об услуге. Поверь, озолочу!

– Кстати, насчет озолочу. А в чем мне идти? И куда? Куда мне отправляться в гости?

– Насчет в чем, не беспокойся. Заеду через час, завезу деньги и визитку оставлю одного модного нынче стилиста, подберет что-нибудь тебе по вкусу и возрасту. А насчет куда?… – муженек подозрительно помедлил с ответом, потом огорошил: – Придется тебе, милая, в свой бывший дом в роли гостьи пожаловать.

– В дом?! Бывший?! Гостьей?! – огромное зеркало тут же подло поймало глубокие скорбные складки вокруг ее рта. – А… А как же… А кто же там в роли хозяйки выступит, милый?!

– Нет, ну какая тебе разница, Муся?! – так заорал ее муженек, что у нее ухо тут же заложило. – Кто в роли хозяйки?! Мне без разницы, чей подол будет возле моих коленок трепаться в эту ночь, поняла?!

– Поняла.

– Так ты согласна или нет? Мне заезжать? – уже чуть тише уточнил он.

– Заезжай.

За час, предшествующий его приезду, она успела вымыть волосы, взбить их и уложить наверх, как он любил когда-то. Хотела подкраситься, потом передумала. Зачем? Ему-то зачем? Переодеваться тоже не стала, оставшись в домашнем халате. Шелк все же, не старый сатин в цветочек. Поставила на огонь чайник, наделала бутербродов с черной икрой. Любил ее лысенький побаловать себя икоркой, считал, что мужских сил с нее прибавляется. И хотя силы эти не на нее были рассчитаны, она исправно потчевала его икрой. На его же деньги было куплено, ей жалко, что ли?

Явился, как всегда, минута в минуту. Швырнул на изящный столик в прихожей свой объемистый портфель, выдохнул с усталостью изможденной в борозде лошади и тут же поинтересовался ворчливо:

– Пожрать есть что-нибудь?

– Конечно, дорогой.

Она пошла в кухню, завиляв по привычке бедрами, хотя знала, что до ее кривляний ему нет никакого дела. Особенно когда он такой вот – смурной и брюзгливый.

Дождалась с его плеч пиджака себе на руки, повесила на спинку стула. Поцеловала в лысую маковку и принялась хлопотать. Чай непременно в стакане и бронзовом подстаканнике, фишка у него такая осталась с нищенских рязанских времен. Бутербродики с икоркой, тонкие ломтики твердого сыра и прозрачные лепестки сырокопченой колбаски. Ничего сладкого либо мучного ее муженек не признавал и признавать не собирался впредь. Говорил, что пирогами с детства у него вся требуха была забита, потчевали мать с бабкой.

Сграбастал стакан, отхлебнул с протяжным хлюпаньем и тут же впился ровными крепкими зубами в бутерброд, замычав и замотав головой от удовольствия.

– Молодец, – похвалил он минут через десять, насытившись. – Кстати, неплохо выглядишь, Муся.

– Спасибо. – Александра села к нему вполоборота, спустив полу халата с коленки, и тут же затрясла ногой, пытаясь сдвинуть ткань еще выше. – Итак, любимый, если ты насытился, может, ответишь мне на пару вопросов?

Любимый набычился сразу, засопел и глянул так, как глядел в прежней жизни наутро после загула. Отвалила бы ты, мол, и не лезла в стонущее с похмелья нутро.

– Чего надо-то? – молвил он наконец, слегка отпустив галстук и ремень на брюках.

– Кто он? Только вот не надо так брови делать, Вить! – прикрикнула она на него, заметив деланое изумление на его лице. – Кто этот хрен, под которого ты собрался подложить свою старую, брошенную тобой жену, ну?!

Витя поморгал белесоватыми ресницами, пожевал полногубым ртом, подергал заматеревшими плечами и проговорил нехотя:

– Между прочим, ты мне потом, может, еще и спасибо скажешь.

– Да ну! Это за что же?!

Все, халатик с ноги сполз окончательно, обнажив ее неприкрытую бельем плоть. Не носила она белья дома, дура, что ли! Кто ее тут видит? А Витька давно уже все рассмотрел и охладел давно. Правда, нет-нет да косился, похотливый козел. Как вон теперь. Стоило телу ее оголиться, тут же глазами и носом повел.

– Так за что я тебе должна спасибо сказать, Витек? – Александра шутливо шлепнула его по протянутой к ее ноге руке.

– Эх, Муся… – он сунул руки себе в карманы брюк. – А спасибо скажешь. Поверь мне. Мужик в порядке. Видный. Правда, усталый какой-то, издерганный. С женой у него, что ли, проблемы.

– У вас у всех с женами проблемы! – фыркнула она весело и подмигнула ему. – И все вы от них устаете со временем. Пока они молоды, так все в порядке…

– Ну, завела ту же песню, – перебил он ее с усталой мимикой. – Да молодая у него жена, молодая.

– Почему тогда? Деньги с него теребит?

– И деньги сама делает. У нее самостоятельный бизнес. И красавица, хоть завтра на обложку. А вот что-то не то! Я однажды при их встрече присутствовал, так со стороны и то заметил, как у него скулы свернуло от ее поцелуев. Я-то тебя, к примеру, до сих пор целую с удовольствием, Муся, – его глаза снова зажглись похотливым огнем. – Может, чего придумаем, а, детка?

Ну не отказывать же было родному мужу, тем более что конверт с деньгами он пока не торопился выуживать из своего надутого портфеля. Пришлось тащить его в спальню и предаваться бурной страсти, которой за минувший месяц скопилось хоть отбавляй. «Не убудет», – всегда думала она, лаская предателя. Сегодня, правда, не одним этим ее мысли были заняты в процессе представления под названием «Я все еще люблю тебя, милый». Сегодня без конца и так не ко времени выскакивали шальные мыслишки о том, а так ли уж хорош ее новогодний мужик? А сумеет она ему понравиться или нет? И сможет ли потом действительно сказать лысому хрену спасибо за такое-то знакомство?

Тот, хрыч старый, будто в мозгах ее ковырялся, пока в постели тискал. Только успел отдышаться, тут же проворчал с неудовольствием:

– Еще ломается, пенек вологодский! Он мне еще за тебя калым заплатить должен! За такую-то жгучую бабу!

– Это кто, Вить? – спросила она словно сквозь усталую дремоту, а сама напружинилась тут же до остановки дыхания.

– Да про этого… Про Митьку Кагорова. С которым ты должна будешь под елкой плясать.

– Он Дмитрий, стало быть? Дмитрий Кагоров, так? Вологодский молочный король?!

– Он это, голубушка, он самый! Знаешь, что ли, его?

– Да нет, слышала просто. Кто же в наших кругах лясы не точит про конкурентов и соратников! Вот и о нем пару раз с девчонками разговор вели.

– Да? И что они о нем сказали тебе, Муся? – будто бы с ревнивыми нотками в голосе спросил Виктор.

– Красив, как ангел. Зол, как тысяча чертей. И беспощаден.

– Вот-вот, в самую точку, – он даже чуть всхлипнул, или снова показалось. – А беспощадность его мне ой как не нужна, Муся! Иначе мне кранты. А за мной и тебе. Так что ты уж Митеньку-то ублажи, будь ласкова. Уж постарайся, Муся! Хорошо постарайся…

Глава 3

Он старался! Он изо дня в день старался искренне, честно и преданно любить свою жену! Каждое утро он просыпался раньше нее, подолгу лежал без движения и смотрел, как она спит.

Наблюдал беспристрастно, честно! И красоту ее не мог не видеть, и придраться вроде бы было не к чему. Ведь даже спала она очень красиво и утонченно. Аристократизма было, ложками черпай, в том, как осторожно вздымалась ее грудь от дыхания, как располагались ее нежные пальчики поверх одеяла, а уж в каком порядке лежали ее белокурые пряди на подушке – любой стилист и фотограф расплакался бы от умиления. Ну просто расчехляй камеру и снимай сонную нимфу.

Придраться было не к чему, одним словом, а он придирался! Мало того, он почти ненавидел ее и за красоту, и за аристократизм ее долбаный, и за утонченность. Сначала ее ненавидел, потом начал ненавидеть уже и себя.

Хотел ведь? Хотел всего этого, когда рыскал по России в поисках супруги? Хотел, да как!

Сколько хороших девчонок тогда отверг, сколько партий великолепных похерил, идиот! Такие огненные штучки ему попадались, кровь в жилах просто закипала от одного взгляда на них, от одного прикосновения. Нет, осторожничал. Считал, что для семейной жизни, для прочной семейной жизни такого огня не нужно. Спалит он все к чертовой матери. А на пепелище какое счастье?

Долго искал, очень долго. И среди образованных, и среди умных, и среди молодых искал. Ничего его не цепляло. Никто не заставлял призадуматься. Пока на одном из званых вечеров, очень нужных ему в то время для делового подъема, его не познакомили то ли на счастье, то ли на беду с Лилией Леиной.

Ох, как он тогда, идиот, возрадовался, как возликовал. «Вот она! – думал он, сверля загоревшимися глазами ее нежный затылок. Она – девушка его мечты и долгих поисков».

Все ему понравилось в ней: ум, образованность, красота, утонченность, нежность. Даже имя ее с фамилией звучали напевно и нежно, как звук арфы. Хотя и арфы-то толком никогда не слыхал, но вот втемяшилось в башку, что звучат ее имя с фамилией, как звук арфы, и хоть умри, так и мямлил потом и мял в мыслях, что все так, и быть иначе уже не может.

Он весь вечер не отходил от Лилии, отбивая всех возможных мастеров разговорного жанра. Сам-то он в светской беседе был не мастер. Нукал через слово, вставлял без особой нужды «как бы» еще чаще, мычал в ответ что-то нечленораздельное, когда она его спрашивала о живописи и театре.

А что он сказать-то ей мог? Вся его живопись – это этикетки на продукцию, которые следовало менять периодически, чтобы глаз потребителю не намозолило и чтобы продукцию его с прилавков хватали. А весь театр для него – это его бизнес, в котором иногда такие представления разыгрывались, что хоть святых выноси. Там и артистов, и режиссеров, и сценаристов хватало, будь уверен!

Вот и мычал, и нукал возле нее весь вечер, не зная, как подступиться и утащить ее в темный уголок какой-нибудь, да потискать там, как бывало частенько на таких вечерах. Так, впрочем, и не решился. Слишком уж она холодно глянула на него, когда застукала его блудливые глаза на своем декольте. Он аж отпрянул, настолько холодно она посмотрела.

«Какая недотрога! Какая порядочная девушка!» – пускал он в ту ночь слюни по дороге домой. Если она от одного его взгляда так оскорбилась, то уж допускать до себя всякого-разного точно не станет. Таким морозцем из ее прекрасных голубых глаз пробрало по спине, что сделалось холодно до пяток!

Знал бы он тогда, придурок, что за тем за всем сокрыто было! Э-эх, как бы знал бы…

Бежал бы тогда точно без оглядки от Лилии Леиной – самой прекрасной из прекрасных женщин с лебединой шеей, походкой и статью аристократки, голубыми льдистыми глазами и холодной плотью Снежной Королевы.

Не убежал, первые пять лет искренне надеясь растопить ледяное сердце и стылое тело своей жены. Все делал скидку на ее молодость, неопытность, стеснение и усталость. У его же Лилии был свой бизнес! Из-за этого-то, может, и брак их не удался, треща по всем швам. Из-за этого, может быть, и валилась она в постель не чуя ног. И руки его с себя спихивала. И ныла всякий раз под ним…

Дмитрий Кагоров, который для закадычных друзей всегда был просто Митяем, с неприязнью покосился на свою спящую жену.

Господи! Ну за что ему такое наказание?! Почему он должен каждую ночь ложиться в постель именно с этой женщиной и каждое утро с ней же просыпаться?! Она и не женщина вовсе. Она…

Она огромная замороженная рыбина! У нее даже кожа поблескивает в полумраке спальни, как покрытая инеем рыбья чешуя! Кагорову порой было страшно руку протянуть и коснуться ее, так и казалось – под пальцами стеклянно хрустнет ледок и к ладони чешуя примерзнет.

Все думал, все надеялся, что родит Лилия ребенка, и все изменится. Надеялся, что устроит им крохотное чадо вместе с полуночным ревом такой ледоход, что своды спальни не одни его стоны станут отражать. Что очнется наконец его Снежная Королева, сбросит ледяные одежды и полюбит его по-настоящему. И встречать у порога будет, и по утрам будить поцелуями, а не в столовой, сидя за столом, приветствовать своим аристократичным: «Доброе утро, дорогой».

Тьфу-тьфу-тьфу на ее домашнюю вышколенную позу. Обрыдла так, что хоть волком вой!

На стульчик упасть мы не можем, мы с прямой спиной непременно сядем. На диван с ногами? Ни-ни! Ноги раздвигать чрезмерно широко тоже неприлично, даже если ты дома и в брюках. Разве пристало настоящей светской женщине сидеть, как хабалка?

А пристало ли ему день за днем наблюдать ее манерность?! А может, ему хоть раз в жизни хочется увидеть ее растрепанной, с лихорадочным румянцем и размазанной помадой по щекам, когда он ее врасплох… прямо в прихожей… прямо на маленьком столике…

Нельзя, мать ее! Нельзя ни в прихожей, ни на столике, и растрепаться нельзя, и уж тем более позволить губной помаде размазаться! Все должно быть в рамках приличия!

А он вот плевать хотел на ее рамки, рвать и ломать хотел их с треском! Варварски! Как захватчик, как насильник!

Позволил себе как-то раз подобное, что тут было!!! Она его едва в психушку не отправила, подключив папины связи. Еле-еле друзья-приятели отбили от этой замороженной стервозины.

– Ты че, Лилька, – говорят, – ополоумела совершенно? Мужика в психиатрическую клинику собралась уложить только за то, что он тебя трахнуть посмел по-человечески?!

Мужики заявились с бодуна, глазищи красные, от перегара окна во всем доме запотели, манеры…

Какие к чертям манеры, если из ста их слов девяносто девять матом! Они же не дипломатические работники, они деловые партнеры, ёлки! Бизнесмены российские! А у них как? У них от всякого рода неудач и заморочек в бизнесе одно спасение – слово! Да такое, чтобы позабористее! Они и не церемонились особо с его Лилией.

Так чем закончилось? Она и для них хотела палаты забронировать. Ну не сука?! Сука! Да еще какая! С этого-то дня и началось ему всеобщее одобрительное со всех сторон сочувствие. Если раньше его считали капризным и зажравшимся, то после этого случая преклонили колени и хором благословили на все возможные грехи.

Он и пошел по бабам! Да так разошелся, что и впрямь едва к психиатру не загремел. Потому как запивал на неделю, а то и на полторы. И девок менял без счета. В голове и перед глазами все смешалось от голых сисек и задниц. Срыв и случился, когда он, напившись, чуть девицу молодую не задушил. Еле-еле оторвали его от нее. Хорошо не один был в бане, а еще три пары тусовались рядышком, а то бы труба дело.

Девицу щедро наградили за молчание. А его потом тайком приводили в чувство в какой-то частной клинике. Лильке соврали, что в отъезде он. Все надеялись, что она не узнает.

Узнала, сука! Узнала, но на удивление ни словом не упрекнула в многочисленных изменах и недельных пьянках, хотя и коробилось иногда ее совершенное личико от его амбре.

Более того, как-то спустя месяц после этого происшествия присела на краешек кровати, где он читал на сон грядущий отчет коммерческого отдела, и говорит:

– Дима, нужно поговорить.

Вкрадчиво так говорит, погано. Он сразу заерзал, заподозрив подвох. Отложил отчет на тумбочку в изголовье, спустил на кончик носа очки и произнес:

– Ну-ну, говори.

И она такое понесла, что его едва не стошнило прямо ей на подол. Прямо на сверкающий шелк ее пеньюара.

– Ты, – говорит, – если не способен насытить свою плебейскую сексуальную похоть, то можешь завести себе постоянную девку. Только здоровую желательно и без претензий на будущее. В обязательном порядке контрацептивы. Я могу даже посодействовать в поисках. У меня есть на примете хорошие девочки, ты же помнишь, где я тружусь.

– Ты чего городишь, Лиля?!

Дмитрий тогда привстал на локтях, глядя в совершенное лицо и отчаянно горюя, что нельзя сейчас съездить по нему кулачищем. Как всякой простой зарвавшейся бабе, которая знать не знает, что городит. Была бы она такой вот – попроще-то, съездил бы ей в ухо, отправив в угол за шкаф, да и продолжил бы отчет читать.

А нельзя! Потому как мы благородные! И в жилах у нас не просто кровь, а с голубоватым отливом. И кость у нас почти слоновья. Тьфу ты, господи!

Вместо всего этого Дмитрий прошипел:

– Ты предлагаешь мне шлюху в обмен на то, чтобы я тебя не трогал? Так, что ли?

– Наша с тобой жизнь – это ведь не только секс, не так ли? – она изумленно поморгала. – Это ведь бизнес, дружба, долголетняя причем, понимание, в конце концов! Это много больше, чем отвратительные телодвижения двух вспотевших пыхтящих людей, Дима!!! Ну что ты на меня так смотришь, как будто я…

– Я смотрю на тебя, как на фригидную дуру, Лиля.

И он ведь тогда не выдержал и спихнул ее с кровати так, что она упала на свою совершенно безупречную попку и расплакалась. А он оделся, хотя спать собирался, и ушел. Долго колесил по городу. Хотел напиться, потом передумал и резко газанул от бара, возле которого приостановился. А потом…

Потом все как-то неожиданно получилось… Девчонка попалась ему на обочине. Он притормозил, решил, она работает. Обрадовался и подумал даже: надо же, такая нарядная, неиспорченной выглядит, а на дороге. Наверное, недавно в деле.

Оказалось все совершенно не так. Она просто ловила попутку, потому что ехала куда-то. Куда, он так и не спросил. Да и она потом позабыла. И они проговорили с ней часа четыре. Не взахлеб, не перебивая. Все было очень трогательно и великолепно. Мило и с пониманием. Глаза – в глаза, душа – в душу.

Да, они переспали под финал своей беседы. Ей это было необходимо для чего-то, он не запомнил. Ему – без комментариев. И так это получилось у них… как бы само собой. Словно логическим завершением их душевной близости явилось их «отвратительное телодвижение», как сказала бы эта ледяная сука – его жена.

Сказать кому, что после этого он недели две порхал, земли не чуя, не поверил бы.

Как?! Секс со случайной партнершей?! Да как так можно?! Да мало ли что!! И что в этом особенного?

Да ничего в этом особенного не было, понятное дело. Но вот что странно: пела душа, и все! Казалось бы, ну излил он душу случайной девчонке, ну трахнулся с ней, ну прочувствовал все так, как будто впервые женщиной обладал.

Почему так все? Потому что она слушала его внимательно? Потому что соглашалась со многим, кивая? Черт его знает! Может, просто потому, что ему было с ней хорошо и незатейливо, без обязательств и рамок всяких идиотских.

Спит вот она рядом, та, которая должна была стать ему родным человеком, и даже не подозревает, насколько сильно он ее ненавидит. Дима вздохнул, переводя взгляд на оконный проем, за которым забрезжило мутное декабрьское утро.

Пора! Пора было решаться на что-то. Дальше так продолжаться не может, ежу понятно. Жизнь проходит, ему уже сорок пять, а ни детей, ни семьи фактически. Аквариум у него, а не семья. Холодная баба рядом, без тела, без души, без чувств. Ребенка родить то ли не может, то ли не хочет. Несколько раз пытался завести разговор, даже настаивать пытался, все без толку.

Глазами заморгает по-щучьи, изящные руки красиво на великолепной своей груди сложит и головой мотать начинает отрицательно.

– Я не самка.

Так она отвечала ему всегда, мотивируя свой отказ. И ведь искренне считала при этом, что она права. Но он так не считал. Он-то детей хотел, семьи настоящей. Где и поскандалят, а потом помирятся. Где от детского визга порой уши закладывает, и отдохновение наступает лишь, когда детишки сопеть начинают под своими одеялами. Где утренники в детских садах с непременными костюмами и стишками. Подарки под елкой, беспорядок в гостиной и фантики в потайных складках кресел и дивана. Чтобы висли на нем со всех сторон, когда он домой возвращался бы, и в уши шептали:

– Па, а ты никому не скажешь?

– Па, а ты купил мне, что обещал?

– Па, а у Сашки, знаешь, какие роликовые коньки!..

Он хотел всего этого до судорог! У друзей все это видел и хотел. А Лилия Леина считала все это откровенной пошлостью. И дети, как она объясняла, лишь усложняют жизнь. Сначала портят фигуру, а потом и все остальное, включая интерьер. Дети не входили в рамки ее понимания счастья.

Сука!! Холодная эгоистичная сука! Надо же было так вляпаться! Все искал, перебирал, копался. Все хотелось ему чего-то необыкновенного, сказочного. Вот и получил Снежную Королеву. Боялся обжечься, а его заморозить решили на веки вечные.

Не-ет, дорогуша. Так не прокатит. Жизнь у него одна. И он уж постарается остатком ее распорядиться так, чтобы не стыдиться потом самого себя.

Детей он хочет – раз.

Желанным быть желает – два.

И… тарелки обыкновенного супа он хочет под собственной крышей – три. Не ресторанного замысловатого пойла, пусть и приготовленного каким-нибудь прославленным поваром, а своего, домашнего, над которым час колдовала его собственная жена!

Должна его баба, хоть она и снежная, оправдывать свое предназначение или нет, черт побери?! Должна! А раз не хочет, то…

То придется ему от нее избавляться.

О разводе в их случае и речи идти не может, слишком много делить придется. А он за свой бизнес кому угодно в горло вцепится. Все лучшие годы свои на него положил. Значит, выход из его семейного кризиса только один.

Он уберет Лилию, сотрет ее с лица земли, уничтожит жену так, что комар носа не подточит. И сделает это уже скоро.

Он ее убьет!

Глава 4

Все ее милые, душевные планы на новогоднюю ночь летели к чертовой матери. Она так хотела посидеть за семейным столом вместе с Сережкой. Чтобы только она и он, чтобы никого между ними, чтобы никакой светской суматохи, словесного мусора, натянутых улыбок. Никакой чтобы ноющей спины, потому что ее придется напрягать, держать струной, стоишь ли, сидишь ли.

Она уже и меню их праздничного позднего ужина обдумала и решила, что со всем справится сама, хотя блюд с таким названием никогда не пробовала и уж тем более не готовила. «Ничего, – думала она, – не боги горшки обжигают. Кто-то же их готовит, кто сказал, что у нее не получится?»

А Сережка…

Установил елку, с которой явился домой почти под утро, объяснив, что в сугробах они буксовали. Ну буксовали так буксовали. Не станет же она истерики ему закатывать и подозрением оскорблять. Уложила спать, старательно задерживая дыхание, чтобы не мутило от его перегара. Выспался, поел, установил елку. Они вместе нарядили ее. С умильной дурашливостью попрыгали вокруг. А потом он и говорит:

– Малыш, нам придется планы на праздник чуть откорректировать.

Она вопросительно уставилась на него, научившись не тиранить своего мужа лишними вопросами.

– Интересы дела заставляют, понимаешь, – Сережка виновато улыбнулся. – Хотел отбрыкаться, про наш с тобой секрет ни гугу, конечно. Так, пытался усталостью аргументировать и все такое, но все бесполезно. Один наш с пацанами общий знакомый заполучил себе на Новый год нужного нам мужика.

– И чем же он нужный? – осмелилась она все же на вопрос, хотя внутри все тут же сразу запеклось от жгучей обиды.

Опять! Опять ей толкаться среди локтей и голых спин жен и спутниц деловых партнеров ее мужа, слушать сплетни, восторгаться чем-нибудь, ужасаться в тему, в то время как мужья, оседлав стулья в какой-нибудь бильярдной или курительной комнате, станут решать свои проблемы. В другое время ладно, но ведь новогодняя ночь! Ну что за необходимость?!

– У мужика денег – куры не клюют. Он вообще-то молочный король, и у него империя в порядке, но вроде собирается строить новые корпуса, расширяться, это по слухам. Вот нам и нужно его заполучить, пока он кого-нибудь еще не нашел. У нас строительная фирма, понимаешь? А парень сейчас начнет искать подрядчиков.

– У тебя что, все так плохо?! – она заволновалась. – Какие-то проблемы в бизнесе, милый?!

– Да нет, Надя, все в порядке.

Сергей досадливо поморщился. Он не любил ее посвящать в тонкости своего дела, справедливо полагая, что не женского ума оно. Начнет волноваться по пустякам, кудахтать, путаться под ногами со своим женским нелепым сочувствием. А ему это надо?! Да у него за год чуть не каждый квартал критические финансовые авралы, и ничего, выбираются, даже с прибылью пока что, тьфу-тьфу-тьфу…

И такой вот вариант с этим благополучным Дмитрием Кагоровым он упустить не мог, даже в угоду своей молодой семье. У них еще много впереди праздников, успеют наверстать, пошептаться под едва слышное потрескивание свечей. Все еще будет – и счастье, и благополучие, а вот чтобы оно непременно случилось, необходимо заложить фундамент.

– Просто хочу, Надюша, до появления малыша перебраться в дом. – Сережа привлек ее к себе. – Не хочу, чтобы он начинал ходить по пыльному городскому асфальту. А там!.. Там же красота! Весной трава, цветы. Ты насажаешь цветов? В дом хочешь переехать? Ну вот! А для этого надо еще немного поднатужиться. И господин Кагоров нам в наших потугах поможет. Уж придется пожертвовать новогодней ночью, прости.

– Я все поняла, – она закивала с понимающей улыбкой, затолкав поглубже обиду. – Может, мне лучше остаться дома, Сережа?

Она всегда его об этом спрашивала, а потом с замиранием сердца ожидала ответа. И загадывала всегда: вот если согласится с ней, значит, ему безразлично, рядом она или нет, а если захочет, чтобы она с ним была, значит, любит, все еще любит.

– Ты чего, Надюш? Как же я без тебя? – Сережа тут же подлез под ее локоток и пристроил голову на ее коленках, и замурлыкал, замурлыкал. – Я выгляну из-за чьего-нибудь плеча, а там ты! Красивая такая, родная… Мне сразу теплее на душе, сразу и дела спорятся. А так что? Новый год, а я там один! Не-ет, малыш, ты со мной. Уж потерпи ты этих рысей… Один, без тебя, я не пойду!..

– Один, без меня, ты не пойдешь!

Кагоров с удивлением повернул голову в сторону разгневанной супруги. Это было что-то новенькое. Какой-то непонятной оттепелью тронулся ее ледяной панцирь, что-то человеческое проглянуло сквозь сверкающие рыбьи доспехи. На нежные щеки Лилии, от рождения покрытые благородной бледностью, выползли два красных пятна, губы задрожали. И это было непривычным для него и совершенно непонятным. Лилия обычно равнодушно воспринимала его приглашения, и если таковых не случалось, без лишних слов оставалась дома. А тут!..

– Что так? – Кагоров снова вернулся к столу, хотя уже поужинал и собирался лечь спать. – Что вдруг произошло?

– Почему непременно что-то должно произойти?! – фыркнула она в несвойственной ей манере. – Что ты находишь странного в том, что я хочу встретить Новый год со своим мужем?!

И она даже ладошкой по столу пристукнуть посмела, во как! Совсем позабыла, что это неприлично?

Она вообще сегодня ему другой, неузнаваемой показалась еще с самого утра. Проснулась раньше его. Это в первый-то раз за столько лет их безрадостной семейной жизни. Он глаза привычно распахнул, скосил взгляд на нее. Хотел по привычке ее порассматривать, поругать и поненавидеть втихаря, а она на него уже таращится совсем даже не сонными глазенками. А потом и вовсе удивила. Полезла с поцелуями, по волосам принялась гладить и что-то шептать начала умильное. Он даже не слышал ее, настолько внутренний его протест оказался громогласным и оглушительным.

Чего это она?! Чего лезет?! Приснилось что-то?! Или прочувствовала своим женским подсознанием, что он собирается от нее избавиться?! Так не станет он от планов своих отказываться из-за неожиданных ее порывов. Ни за что не станет! Он уже все продумал, уже даже знает, когда и где это произойдет. И тут вдруг…

Весь день потом названивала ему, придумывая совершенно дурацкие предлоги. Затем заикнулась что-то про ужин в ресторане, мол, не были давно, пора бы возродить традицию. Кагоров отказался. И причин тому было множество. А самой главной и первой причиной была та, что он не собирался ничего возрождать. Все в нем умерло, угасло, не кровоточило и не стреляло искрами.

Домой вернулся позже обычного, почти в одиннадцать. Очень надеялся, что его королева-жена давно почивает на своей половинке кровати и ему не придется с ней разговаривать. Вошел в дом и обомлел. Лилия на пороге в нарядном платье, в туфлях на каблуках, и из столовой потягивает чем-то вкусным и явно мясным.

– У нас гости? – он сделал вид, что не заметил ее щеки, подставленной для поцелуя, тут же принявшись снимать с себя куртку.

– Почему гости? Нет. – Ладонь жены стала расправлять пиджак на его лопатках. – Почему ты спросил?

– Действительно, почему! – он разозлился нелепости ее вопросов и повысил голос: – Супруга в вечернем туалете встречает меня на пороге, в доме пахнет мясом. И это в то время, когда почти полночь!

– Вот именно, дорогой, – вежливо укорила она его. – На часах скоро полночь, а тебя все нет. Мясо разогревала уже трижды.

– Зачем?

– Для тебя!

– А-а, а платье? – ему пришлось повернуться к ней, хотя бы для того, чтобы она не ерзала больше по его спине своими ладонями. – Платье тоже для меня?

– Конечно!

Лилия скованно улыбнулась. Впрочем, она всегда так улыбалась, так и не научившись голливудской улыбке, которую выколачивала из начинающих моделей.

– Ну, ну…

Он не нашелся, что еще сказать, и нехотя пошел за ней следом в столовую. Сервировка – высший класс. Мясо, конечно же, из ресторана. Салат оттуда же. Глупо было бы ожидать, что госпожа Кагорова опустится до того, чтобы самой кромсать овощи. А домработница на конец декабря взяла отпуск.

– Выпьешь? – она застыла возле раскрытого бара.

– Нет, спасибо. Не хочу.

Выпить-то он выпил бы, но не с ней и не то, что она ему сейчас начнет бодяжить. Хрени какой-нибудь намешает из трех бутылок, а его потом изжога заест, да в висках начнет стрелять. Водки он бы выпил сейчас с радостью. Хороший стакан, до самых краев. Да нельзя, Лилия не приветствовала крепкие напитки. Станет носом крутить да сопеть укоризненно.

Она впорхнула на свое место за столом, взяла изящными пальчиками столовые приборы, и они начали ужинать. Все тихо, спокойно, мирно вполне. Обменивались новостями, цена которым была – пять рублей мешок. Ни он, ни она никогда не были друг с другом откровенны, оба знали об этом, жили с этим, и это их устраивало. Все выглядело вполне пристойно, пока она не затеяла разговор о встрече Нового года у кого-то из ее знакомых за городом. Он пожал плечами и сказал, что не против. Раз ей так хочется, то пусть едет к ее знакомым за город, хотя они сами тоже не в центре города живут, а на самой окраине. Но раз ей так хочется, пусть. Тем более что у него на эту ночь свои планы имеются.

Вот стоило ему об этом заявить, как тут же началось. Вилочка с ножичком аккуратно были уложены крест-накрест на тарелочку, и без того не согбенная спина супруги выпрямилась еще сильнее, того и гляди зазвенит от натуги, а глазки гневно заискрились.

Скандалить она, правда, не умела, как миллионы других нормальных женщин. Не могла повысить голос, не могла позволить себе оскорбить его, накричать, замахнуться. Не могла запустить в него тарелкой. Как можно?! Это неприлично, да и сервиз жалко. Но вот шею выгнула, как гусыня. Это вот у нее получалось всегда бесподобно. Шею выгнет, вытянет вперед, ну ни дать ни взять гусыня. Потом ноздрями подергает. Следом точеный подбородок начинает лезть вверх, а веки принимаются порхать, вроде как слезы смаргивают. Только слез-то не бывало никогда. Так, пару раз за всю их совместную жизнь. Не было у нее слез и быть не могло!

Ан нет! Сегодня парочка дорогостоящих слезинок все же скатилась по холеным щекам, и красные пятна бледную кожу разукрасили. А потом и вовсе чудеса начались. Голос повышаем, по столику ладошкой хлопаем! Скажите, пожалуйста, как пробрало! С чего это вдруг такая страстность из супруги поперла? Уж не перед близкой ли кончиной такие метаморфозы? Говорят, люди чувствуют подсознательно приближение своей кончины. Может, в этом причина?

– Дима, я не пущу тебя! – прошептала она гневно. – Это… Это в конце концов неприлично!

– Ага! Ну наконец-то!

Он даже обрадовался. Ну слава богу, все прояснилось. А он-то уж напридумывал себе историй. Никаких метаморфоз. Рамки! Чертовы рамки трещат по всем швам у его высокообразованной великосветской супруги.

– Что, наконец?! Ну что, наконец?! – послышалось едва ощутимое всхлипывание. – Ты считаешь это нормальным: в новогоднюю ночь отираться в одиночестве в компании солидных бизнесменов и их жен? На тебя там, знаешь, как станут смотреть?!

– А мне плевать, как там на меня станут смотреть, дорогая, – настроение у Кагорова пошло по нарастающей. – К тому же… Кто тебе сказал, что я там буду в одиночестве?

– А… – ее веки, выдавив две драгоценные, стоившие целого состояния, слезы, недоуменно запорхали. – То есть как?… Ты что хочешь этим сказать?! Что потащишь в общество приличных людей свою шлюху?!

Она не рассчитала своих голосовых возможностей и в финале засипела, а потом закашлялась. Тут же грациозно подхватила бокал на длинной тонкой ножке и принялась пить воду крохотными осторожными глотками. Эффектного выхода не получилось. Это ее сбило с толку и смутило донельзя.

А Кагоров с небывалым наслаждением продолжал веселиться. Что-то будет дальше?

Утопив свой неожиданный сип в негазированной минеральной воде, Лилия несколько минут собиралась с силами, потом сказала:

– Дима, я осознаю свою ошибку.

– Которую? – решил он уточнить на всякий случай. – Ты их, дорогая, знаешь, сколько наделала за эти годы? Нет? О-о-о, недели не хватит, чтобы все перечислить. Так которую ты имеешь в виду, дорогая?

– Ну… Я сама как-то тебе предложила завести девку, когда ты… Вел себя не совсем…

«Вот если она сейчас скажет – неприлично, то он точно даст ей в лоб», – загадал Кагоров со злым удовлетворением. Но Лилия назвала его поведение неадекватным. Молодец! Вовремя прочувствовала.

– Я была не права, признаю, – покаялась она, с достоинством задрав подбородок. – Я долго думала и поняла… Нам надо что-то менять в своей жизни… Может, нам и в самом деле приобрести ребенка, Дима?

– Ребенок не недвижимость, Лиля! – рявкнул он, с ненавистью глядя в ее потрясающе прекрасное лицо. – Его рожают, а не приобретают! Его рожают, любят, холят, лелеят, наказывают, за него боятся до усрачки, переживают! С ним ночей не спят, когда у него режутся зубы или он болеет! Его кормят кашей, даже если он отворачивается и плюется! И еще за ним убирают говно, представляешь!!!

– Прекрати говорить гадости, Кагоров! – она снова повысила голос, успев передернуться брезгливо от его последних слов.

– Это не гадости, дорогая! – он выскочил из-за стола, свалил стул и даже не подумал его поднять. – Это жизнь! Реальная жизнь, без твоих гребаных рамок, понимаешь!!! Она, эта жизнь… Она не ванильная, не хрустящая, не стерильная, мать твою! Она всякая!!! И кровоточащая и зловонная порой, и обжигающая и воспламеняющая! Ты такой жила хоть раз?! Хоть когда-нибудь ты чувствовала ее настоящий вкус?! Ты же… Ты же мертвая при жизни, Лилька!!! Ты заледеневшая! Черствая, как твои хлебцы, которые ты хрумкаешь с утра!!! И такая же безвкусная, как твои овсяные хлопья, которыми ты набиваешь свое неживое нутро каждый день!!! Хоть бы раз встряхнулась, хоть бы раз вышла из того круга, которым себя очертила! Ах, Димочка, не нужно так высоко задирать мне ноги, это некрасиво! Ах, не нужно меня целовать туда, это негигиенично! Ах… Да ты вся из этих ахов! Я теперь понимаю, почему твой бизнес процветает. Это ведь так в твоем стиле: лепить из нормальных девчонок полусинтетические манекены, заставлять ходить их строем, клеить им на физиономии резиновые улыбки, выбивать из них души, заставлять ненавидеть друг друга. Сука ты, Лилька!!! Отвратительная утонченная сука!!!

И он ушел, с наслаждением пнув стул, опрокинувшийся на пол. Заперся в громадной ванной комнате и валялся в горячей воде почти час. И плевать ему было на то, как его жена расценит его слова. Ведь она скоро не будет его женой, так? И вообще ничьей не будет. Он ее убьет, сделав все так, что комар носа не подточит. А что касается новогодней ночи…

Да черт с ней, пусть идет вместе с ним, если еще не передумала. Хочется ей там коротать время в полном одиночестве – ее дело.

Ему не до нее. У него вполне деловая встреча с нормальными реальными мужиками, которые в нем заинтересованы. Хозяин дома, правда, мерзавец, и есть у Кагорова к нему парочка претензий, но тот обещал познакомить его со своей бывшей женой. И даже более того, обещал посодействовать, чтобы бабенка не ломалась и была посговорчивее. Если Витек все так устроит, Кагоров согласен ненадолго прикрыть глаза на его мудачества. Потом разберутся и с ним, и с его закидонами. Но в новогоднюю ночь никаких разборок, эта ночь принадлежит ему и его планам на бывшую жену Виктора – Александру.

А ее Кагоров хотел! Да так, что она ему приснилась без ничего совсем. И они такое вытворяли, что он проснулся оттого, что застонал. И ведь даже знаком с ней не был лично. Видел пару раз. Один раз с Витьком, второй раз в пробке стояли в соседних рядах. И вот после этого…

А почему так разобрало? Да все объяснимо. Огня в этой бабе было – на три стихийных бедствия вполне хватило бы. Черноволосая, смуглая, резкая. Когда с Витькой он их увидел в первый раз, они скандалили.

Ох, это было зрелище! Кагоров думал, она Витька убьет точно. Все хотел узнать причину. Как потом оказалось, в тот день Витек ее за дверь выставил, предпочтя какую-то молоденькую шлюшку. «Дурак», – подумал тогда про него Кагоров. И на время позабыл и о ней и о нем.

А потом в пробке как-то…

Застрял минут на сорок. Психовал так, что воротник рубашки, казалось, задымится. Сначала все за телефоны хватался. А толку-то? Кто поможет? Вертолет, что ли, за ним вышлют и машину подцепят? Потом взгляд в сторону скосил, а там жгучая та красотка, бывшая Витькина жена. Сидит себе и поет, головой в такт своему пению качает и плечами так поводит зажигающе. Он начал гадать: так просто поет или подпевает кому-то? Может, диск? А что, если радио? Начал в эфире искать песню, к которой бы ее телодвижения и шевеление губ подошли. И загадал даже: если найдет, то даму эту он точно заполучит. А нет…

Нашел!! Нашел на своей любимой волне эту песню, и ведь тоже запел. И только хотел ей посигналить, чтобы спеть дуэтом, как длинная пробка из автомашин нервно дернулась, заурчала, и движение возобновилось.

Все мечтал, все гадал и думал: ну как, где ему с этой Александрой пересечься. И тут вдруг Витек подлез к нему с этим приглашением на встречу Нового года. Про дела свои как бы вскользь. У-уу, образина! В другое время Кагоров послал бы его куда подальше, да про его сволочные выходки напомнил бы. А тут обрадовался, хотя и вида не подал. Начал ломаться, выеживаться. А потом про Александру тему-то и задвинул. Если, мол, обеспечишь меня на ночь своей бывшей, то без вопросов. А если нет – то пошел бы.

Удивительно, но у Витька губенки задрожали. Аж рубашка под мышками вспотела. Неужели взревновал? Зачем тогда из дома выгонял? Такую-то бабу! Подрожав и попотев, Витек все же согласился и снова начал юлить про свои дела. Кагоров тогда тему быстро отодвинул, пояснив, что недосуг. Что, мол, ночь новогодняя длинная, будет когда поговорить. Только не станет он разбавлять удовольствие Витькиными проблемами. У него другая тема на эту ночь и другие – далеко идущие – планы…

Ах, годы – гады, годы – гады! Что делаете с плотью нашей!

Александра с тоской осмотрела себя в огромном зеркале, безжалостно обнажившем ее возраст, увеличивающем все ее мелкие и глубокие морщинки. Три часа колдовала над ней молоденькая девчушка в хрустящем белоснежном халатике, но все будто напрасно. Ничего не подтянулось и не исчезло.

– Вот видите, как все хорошо, – мелодично ворковала девочка, осторожно снимая с ее лба и шеи марлевые повязки и воротнички. – Цвет кожи великолепный. Веки подтянулись, глазки выразительные, шейка просто лебединая. Сейчас еще прическу вам сделают и – королева просто!

Шея лебединая! Откуда ей взяться, если и смолоду ее не было, коротковата для лебедушки-то. Ей из лебединого только песня и осталась. Ах, как бы задалась она в ночь грядущую, как бы задалась! Понравиться бы ей этому Митьке Кагорову, да так, чтобы у него на нее виды серьезные возникли. Чтобы он жену свою молоденькую и красивенькую ради нее – увядающей – оставил да ее в свои хоромы забрал. Она бы тогда…

Да она для него на все тогда была бы готова! На все!!! Сказал бы – в пропасть прыгнула, попросил бы – в огонь шагнула. Лишь бы при мужике ей свой век доживать, лишь бы не в одиночестве. Подлая ведь она штука – одиночество, ох и подлая. С виду так вроде и ничего. И обустроена, и не нищая. Открой шкаф: тряпья – полк нарядить можно. Открой холодильник: неделю толпа мужиков харчиться может. Никто не кричит, не понукает, не обижает, не унижает. А с другой стороны: от тишины такой порой удавиться хочется. И даже – смешно признаться – порой и ругани простой человеческой хочется.

Кагоров, болтают, крут, суров и до жути обаятелен. Такой может и в зубы дать, и приласкать потом. А чего ей еще надо? Она бы нрав его крутой стерпела, кошкой бы ластилась и с блуда его ночного ждала бы. Лишь бы не одной…

– Волосы как будем укладывать?

На смену одной молоденькой красавице явилась другая. Нарочно они ей, что ли, их сегодня подсовывают? Для контраста, что ли? Она и так не дура, видит, насколько далеко ушла от их нежной свежести. Ее теперь массируй, не массируй, укладывай, не укладывай – моложе не станет. На ночь одну лицо и прическу ей смогут сделать, чуть приукрасив, а потом что? А потом наступит утро, мать его, с отекшими мутными глазами, помертвевшим поблекшим ртом, нездоровой рыхлостью под подбородком.

Ах, годы, годы! Ах, Митя, Митя, как поздно ты захотел зрелую женщину, коей ей надлежит быть для него в эту ночь! Пяток лет назад у нее еще была бы надежда на охмуреж и дальнейшее продолжение их неожиданного романа. Пять лет назад она по утрам еще очень даже ничего выглядела. А теперь…

Разве сможет он своей свеженькой красавице предпочесть ее – Александру? Вряд ли. Один шанс на миллион.

– Прическу станем делать? – девчушка нетерпеливо переминалась за ее спиной.

– Станем, – вздохнула Александра, углядев возле уха нерастертый тональный крем, схалтурила предыдущая милашка.

– Что бы вы хотели? – девушка принялась перебирать пряди ее волос заученными движениями. – Может, оголим шейку? Вот так повыше приподнимем волосы и…

– Девушка, разве вас не учили, что открывать шею в зрелом возрасте не очень хорошая идея, не очень профессионально это с вашей стороны, – зло оборвала ее Александра, выдергивая прядку из ее пальцев. – Накрутим и рассыплем волосы по спине и плечам в беспорядке. Вот так и вот так… Все понятно?

– Да, – девушка покраснела. – Извините.

Было видно, что мастера Александра обидела. Ну и пускай! Пусть не лезет со своими глупыми советами. Волосы она ей поднимет. Чего открывать-то? Расплывчатую линию щек и подбородка? Гусиные лапки от глаз к вискам? Возраст ее обнажать вместе с шеей? Дура! Молодостью своей кичится, видали! Будто не быть ей такой, как Александра сейчас. Думает, что притирками своими и примочками остановить сумеет времени ход. Нет, милашка, не остановить его – время-то. Легкое торможение только и возможно, и то до поры до времени. А потом, как с ручника-то оно сорвется и помчится во всю прыть, то что ни день, то отпечаток его на своем лице и теле станешь обнаруживать.

Девчонка старалась изо всех сил. Прическа вышла удачной. Александра даже пожалела, что платья сразу не надела, и теперь придется корячиться и натягивать его через голову со всеми возможными ухищрениями и предосторожностями, изворачиваясь змеей. Ничего, ради такого выхода она не то что в платье, в замочную скважину вползет. У нее сегодня две темы на ночь: окрутить Митяя Кагорова и наставить рога Витьке-подонку.

Ох, как ей не терпелось увидеть его искривленную от злости физиономию, когда Кагоров поведет ее наверх. Ох, как мечталось ей в мозгах его в тот момент поковыряться. Что этот мерзкий лысый козел думать станет, собственноручно укладывая в чужую постель свою жену, с которой до сих пор развода не оформил? Малолеток он вокруг себя собрал, скажите, пожалуйста! Они тебе еще покажут, эти малолетки. Они тебе еще…

Ах, ну да черт с ним, с Витькой этим! Может, правда, что с Кагоровым срастется? И если любви между ними не вспыхнет, то хоть на одну ночь она от одиночества отдохнет и нужной и желанной себя почувствует. Витька-то даже в ее присутствии раньше не стеснялся под чужие юбки лазить, никем особо не брезгуя.

Она ему покажет, козлу лысому! Она ему покажет…

Глава 5

Деловой части вечера не суждено было состояться. Уединиться им не дали. И кто бы, вы думали? Их собственные жены, которым в эту ночь будто кто кнутом под хвост стеганул. Как вцепились им в рукава, как повисли на шеях!.. То за стол, то танцы! То проводить старый год, то встретить новый! То фанты, то жмурки! Как с цепи посрывались, что ты будешь делать! Дошло до того, что друг с другом танцевать принялись медленные танцы. Словно устыдить мужчин таким вот образом пытались. И некоторых очень задело, когда их жены обниматься принялись и ворковать под всеобщее улюлюканье.

Потом и вовсе веселье началось. Кто-то кому-то приглянулся, причем совершенно эта симпатия оказалась незапланированной. Вроде все было расписано, даже сценарий составлялся хозяином дома. Кто с кем идет наверх. Кто кого в этот момент отвлекает. Кто кого развлекает, а кто тискает. Все перепуталось, все перемешалось. Пойди разберись, отчего за столом у соседа, у того, что слева от тебя, брови у переносицы домиком сошлись. С чего он на жену шикает, а у той губы дрожат, того и гляди разревется? А те соседи, что справа разместились, вдруг начали друг друга за ляжки пощипывать, выдавливая при этом на физиономии скупые вежливые улыбки. Хозяин дома так и вовсе чернее тучи сидел. Пойди разберись, что его так расстроило? То ли то, что все пошло не по его плану, все наперекосяк. То ли то, что он – правообладатель двух женщин – вдруг бац и сразу обеих лишился?

Короче, напились все ближе к двум часам ночи почти непотребно и потихоньку начали разбредаться из огромной гостиной, где был накрыт роскошный стол.

– Ты не должна со мной так поступать! Ты – маленькая гадкая дрань! – шипел кто-то свистящим шепотом в крохотном коридоре между ванной комнатой и входом в сауну. – Я же могу тебя уничтожить, ты хоть понимаешь это?!

– Да, понимаю, – отвечала маленькая дрянь.

И дураку понятно было, что с упрямством отвечает, без раскаяния, значит. Понятно стало и тому, кто наскакивал, потому что тут же свистящий шепот продолжил угрозы:

– Я вот сейчас выйду и все всем про тебя расскажу! Как тебе такое?

– А я о тебе!

– А мне плевать! Плевать, понятно?!

– Да уж, плевать! Можно подумать! А как же статус?

– Все изменится после сегодняшней ночи, все! И твоя и моя жизнь тоже! Так я иду?…

…А под лестницей, которая вела в левое крыло дома, где наверху располагался зимний сад, и вовсе было интересно.

– Ты чего, медведь! – сдавленный жаркий смешок тут же прервался стоном. – Платье! Черт, платье!

– К черту платье! Я хочу тебя!!! Я так давно этого хочу!

– Сюда могут войти, между прочим, – выдохнула женщина.

– Сюда?! Под лестницу?! Что ты несешь, дуреха? Кто сюда пойдет! – возразил нападавший.

Несколько минут слышалось лишь шуршание одежды и возня, и минут через пять женщина снова простонала:

– Ну ты и медведь!!!

– …Я, сука, тебя сгною! Просто возьму и переломлю тебе позвоночник, понятно или нет?! – плевался слюной гость в зимнем саду.

Тот, кто слушал его по телефону, что-то начал говорить в ответ, в чем-то убеждать, но стало только хуже. Человек упал в плетеное кресло, несколько минут массировал левую сторону груди, потом с мученическим выражением лица прошептал еще раз:

– Убью суку! Просто возьму и убью!..

…В локоток, задрапированный нежным шелком, вцепились жесткие пальцы, процарапав ногтями кожу даже сквозь ткань.

– Мне больно! – женщина попыталась выдернуть руку, сморщилась от боли.

– Ничего, потерпишь! Ты мне лучше скажи, что ты здесь делаешь?! Что ты тут забыла?! Ты это специально все подстроила, да?! Чтобы мне досадить, да?! Ты знала, что мне это будет неприятно – видеть тебя среди нас, и ты все равно притащилась! Гадина!!! Какая же ты гадина!!! Ты все время стоишь у меня на пути! Все время стараешься досадить!

– Ничего подобного. Я здесь… Я не знала, что ты сюда тоже прикоптишь! Вот!

– Не знала она. – Хватка чуть ослабла, послышался вздох: – А, черт с тобой, с потаскухой. Как хочешь! Тебе все равно ничего уже не изменить. Ничего!..

…Странно, как это ему удалось этой ночью попадать сразу туда, куда нужно?! Куда ни завернет, оп-па, новая тема! Где нога за ковер ни зацепится, где ни оступится, оп-па, снова тайна, да какая! Он как Фигаро этой ночью, то тут, то там, и все не мимо, все в яблочко. Это же все не просто так, это же какой повод, какая почва для раздумий и для того, чтобы потом плод своих размышлений употребить себе во благо.

Вот те раз! Кто бы думал, кто бы гадал! Многое непонятно, конечно, но на то и мозги нам дадены. Во всем разберется, во всем! И даже… так, так, так…

Если сейчас вон та милая дамочка сделает именно то, о чем он подумал, то все его планы срастутся! Все тогда произойдет именно сегодня, а не потом! И тратиться даже не придется. Вот так удача, кто бы подумал!!!

К столу начали сбредаться минут через двадцать после его метаний по дому. Помятые физиономии, сонные глаза после полумрака закоулков дома. «Кое-кому не мешало бы и макияж освежить», – похихикал он мысленно и ручки невольно потер.

Ай да людишки! Ай да подарок судьбы!

Кто-то и поплакать даже успел. А что так? Что не получилось? Ух ты, боже правый! Да не стоит так переживать-то, все он исправит, все сделает по тому сценарию, который неожиданно и так на руку созрел в его голове. Итак, господа, приступим?…

Глава 6

Ах вы, сытые ублюдки! Ах вы, сволочи! Что наделать удумали?! И когда?! В новогоднюю ночь!!! У нее только-только после всех тостов и застолий хоть что-то наметилось в личной жизни, только-только…

И тут вдруг этот злополучный телефонный звонок! И так ведь некстати, так не вовремя!

– Не бери трубку, я прошу тебя! – взмолился Никита, успев уже снять с себя рубашку и залезть к ней под платье. – Наталья, не бери трубку, обойдутся без тебя, вот увидишь!

– Не могу, – едва не плача, пожаловалась она, одергивая подол и слезая с дивана. – Не могу, договоренность имеется, что я на связи, вот… Вот так у меня, Ник, и в праздники и в будни, так что, пока не поздно…

– Поздно, Наталья Евгеньевна, поздно, – вздохнул он с печалью.

Сел, закинул руки за голову, не без самодовольства демонстрируя ей, наверное, совершенно не подвластные возрасту мышцы. Тарзан, тоже еще, нашел время! Наталья поспешно отвернулась, схватила телефонную трубку с аппарата. Все еще надеялась, смешная, что это ее кто-то из знакомых решил поздравить с наступившим Новым годом. Думала, что кто-то еще не успел угомониться, напиться и свалиться к этому часу, и вот вдруг вспомнил о ней. Наивная!

Нет, поздравить, конечно, поздравили. И пожелали и того и сего, а потом велели скоренько собираться и выходить под снегопад из дома, машина, мол, уже вышла.

– Ты останешься или как? – выкрикнула она из спальни, где со злостью сдирала с себя вечернее платье и обряжалась в привычную робу свою выездную: джинсы, свитер, носки потеплее.

– А ты скоро? – свой вопрос Ник сопроводил протяжным зевком.

– Не знаю, как получится.

Она вышла из спальни совершенно преображенной. Совсем не такой, какой Никита увидел ее впервые. А поскольку впервые он увидел ее только сегодня, в канун Нового года, то лицезреть ее мог лишь в нарядном платье, с красивой прической и в туфлях на шпильках. А тут свитерок в тусклую, неприметную полосочку, потертые джинсы, носки вместо каблуков. Да и волосы пришлось забрать в резинку, к чему же локоны-то на выезде.

– Какая ты… – не удержался ее гость от оценивающего возгласа.

– Да, такая вот, обыденная.

Она скуповато улыбнулась ему, хотя в душе все рвалось и металось от желания выругаться.

Нет, ну почему именно сегодня им приспичило умереть?! Не могли до утра подождать, господа? Что за блажь такая, что за привилегия?

– Нормальная ты, Наташ. Более чем нормальная. – Никита подался вперед, вытянув руки. – В платье я тебя даже побаивался немного.

– Почему? – она послушно пошла навстречу его распахнутым рукам, уселась ему на колени.

– Такая неприступная вся. Высокая… – он вздохнул, потеревшись щекой о ее плечо. – Едва не выше меня.

– Комплексуешь?

– А как же! Мало того, что ты в должности и звании выше меня, так еще и ростом будешь выше! Непорядок, Наталья Евгеньевна. Непорядок…

Он начал снова целовать ее, отвлекая от происшествия, на которое ее только что вызвали. Но нельзя было отвлекаться, ёлки-палки! Надо было собрать все мысли в кучку, настроить себя на то, что вот сейчас, минут через двадцать, ей придется осматривать место происшествия, труп, накрытый чем-нибудь, дабы не смущать присутствующих…

Вот черти полосатые! Ну почему именно сегодня?! Да еще и за городом где-то! Тащись теперь туда, трясись в старой милицейской кибитке, мерзни, потому что печка барахлит. Потом смотри на очумевшие от потрясения и водки физиономии, опрашивай. А будет ли там с кем разговаривать? Может, все уже вповалку к этому часу, время-то уже за три перевалило.

– Ник, мне пора. – Наталья вцепилась в его ладони, которые тот положил ей на грудь. – Ты остаешься ждать меня или домой пойдешь?

– А тебе бы как хотелось? – он снова зевнул. – Если ты не против, я бы остался. До дома неблизко, я без машины, такси не поймать, а городской транспорт еще не ходит. Остаюсь?

– Валяй.

– А с тобой никак нельзя? – он попытался удержать ее за локоток. – Я же тоже работник прокуратуры. Что такого-то?

– Нельзя, – коротко ответила она.

Наталья чмокнула его в кончик носа, соскочила с его коленей и почти бегом в прихожую. Схватила с вешалки куртку, шапку, на ходу начала одеваться, захлопнув дверь. К выходу из подъезда последняя кнопка на куртке была застегнута, даже перчатки успела натянуть. На ступеньках пришлось минут десять потоптаться, пока машина подошла.

– Всем привет, – поздоровалась она с наигранной веселостью. – Всех с наступившим.

– Ага, наступил, что называется, – проворчал Вова Лесовский, пыхнув по салону машины новогодним перегаром. – Все люди как люди, а этим приспичило! Что конкретно, не знаешь, Наташ?

– Сейчас приедем и узнаем. Труп женщины. Вроде отравление.

– Нормально! – развеселился Лесовский. – Они водки обожрались, а мы едем! «Скорую» бы вызвали!

– Так врач «Скорой» и позвонил, – пожала она плечами. – Отравление вроде бы не водкой, а ядом.

– Оп-па! – он нервно завозился. – Сейчас приедем, там толпа народу. Все затолкли, изляпали, бабу отравили, а ты разбирайся, кто и за что! Это же полное… извините, господа.

Наташа с тоской уставилась в окно, за которым бесновалась новогодняя метель.

Лесовский прав. Народу наверняка много. Трезвых раз, два и обчелся. Начнут пытаться вспоминать, кто с кем танцевал, кто с кем выпивал, кто с кем уединялся. Наверняка напутают. Информации будет много, причем пустой и ничего не стоящей. Попробуй отыскать среди подвыпивших гостей отравителя.

Вот послал ей бог ночку! И это именно тогда, когда у нее начало что-то вырисовываться на личном фронте.

Как обидно, черт побери, как обидно! А Ник теперь, наверное, принял ванну, улегся на ее кровать и спит, разметав сильные руки по подушкам. Она ведь даже не знала сегодня, ожидая гостей, что ее подруга с мужем ей еще одного гостя приведут. Поступали какие-то намеки, и не более того. Она все отшучивалась и просила Деда Мороза с бородой и мешком подарков. А пришел добрый молодец Никита с бутылкой шампанского, пакетом апельсинов и тортом.

Ох, как она растерялась и обрадовалась. Как заколотилось у нее в груди, когда Светка ей на кухне шептала, что он давно уже просил ее познакомить с ней – Натальей. Что, мол, на работе к ней подойти невозможно. Строга и неприступна. А в быту, может, оттает. Вот и оттаяла, да настолько, что забыла о приличиях и позволила ему залезть себе под платье. И оставила в своем доме малознакомого мужика, и дожидаться вроде и не просила, а намек прозвучал в ее вопросе. А дождется ли он ее?…

Дом, куда они приехали, был огромным, очень красивым и очень дорогим. Высокий забор. Ворота и калитка на замке, домофон. Хоть одно утешает: посторонний проникнуть в дом не мог. Стало быть, если это не несчастный случай, а убийство, то преступник в доме.

Ладно, разберутся, что там и кто.

Врач «неотложки» курил на ступеньках, бесстыдно усыпая окурками дорогой мрамор. Хмуро с ними поздоровался, выразительно посмотрел на часы. Наталью его неудовольствие нисколько не тронуло. Тоже еще пострадавший! У него, между прочим, дежурство, а вот у нее…

А у нее, может, личная жизнь только-только начала устраиваться, а кому-то тут отравиться приспичило. А кто-то еще недоволен тем, что ждать пришлось. Конечно! Мог бы сидеть себе в ординаторской, пялиться в ящик и тискать за коленки какую-нибудь сестренку медицинскую, а вместо этого ждет вот тут в метель. Приблизительно это сквозило из хмурых глаз врача «неотложки».

И он в пострадавших, скажите, пожалуйста! А она?! Она нет?! У нее, между прочим…

Господи, ну что она заладила, в самом деле! Личная жизнь, личная жизнь! Настраиваться она у нее начала! Могла бы давно уже и определиться к ее-то тридцати пяти годам, могла бы и с мужем жить, если бы не взбрыкивала в свое время. А то он начнет возмущаться тихо, что любимую супругу из-за праздничного стола выдернули, а она в психоз ударялась. И орала, как ненормальная: не нравится – до свидания! Не нравится – пиши рапорт!

Все думала, что он ее, такую мудрую, красивую и длинноногую, не оставит. Что так и будет терпеть всю жизнь и работу ее, и характер вспыльчивый, и полуфабрикаты в холодильнике, которые сам либо жарил, либо разогревал.

Ан нет, Наталья свет Евгеньевна, не выдержал ее благоверный. Сбежал к заместителю главного бухгалтера в фирме, где работал программистом.

Сбежал постыдно, поджав хвост, когда она на очередной вызов уехала посреди ночи. И не было-то ее всего полтора часа, не больше, а он все успел. Успел и вещи собрать, и одеться, и записку прощальную к холодильнику пришпилить. И даже постель успел заправить, умник!

Она потом поняла, что все заранее было подготовлено: и сумка с вещами упакована, и записка написана. Глодал лишь болезненный интерес: как долго зрело в нем это решение, когда он начал ей изменять с этой бухгалтершей? Не просто же так он посреди ночи к ней завалил с пожитками? Здрасьте, примите?…

Нет, конечно! Крутил интрижку, еще живя с ней – с Натальей. Бухгалтерша, видимо, начала деликатно наседать, манить, зазывать. У супруги ума и интуиции не хватило все это вовремя почувствовать и среагировать. Это в работе она ас, каких мало. А в сердечных делах – дура дурой. У нее под носом изо дня в день совершалось предательство, завершившееся бегством, а у нее даже и тени подозрения не возникло. Да и не вязались как-то личностные характеристики ее благоверного с человеком, способным на измену. А способен оказался, мерзавец, еще как способен! И ведь даже не позвонил ни разу после того, как удрал. Даже не извинился! А на развод додумался со своей бухгалтершей притащиться.

На соперницу Наталья почти не смотрела, первым молниеносным взглядом оценив, что засиделась тетка в одиночестве, ей все равно кого заполучить. В рукав куртки удравшего от Натальи мужа вцепилась мертвой хваткой. Так и ходила за ним, как близнец сиамский. Только раз лишь отпустила, когда тому в туалет приспичило. Рукав-то выпустить выпустила, но возле двери в мужской туалет торчала как телохранитель.

«Ну и ладно», – решила тогда Наталья, подписав все бумаги. – Живите долго и счастливо. Живите и размножайтесь». А она себе и не такого найдет, она же умница и красавица, она же состоявшаяся и самодостаточная! У нее хорошо оплачиваемая работа, квартира, машина.

Храбриться получилось лишь до порога собственной квартиры. Стоило его переступить, как слезы брызнули из глаз, будто на макушку надавил кто могучей железной лапой. Ревела очень долго и очень горько, как на маминых похоронах десять лет назад. Потом еще месяц нет-нет да всхлипывала. Затем понемногу начала успокаиваться, костенеть и работать, работать, работать на износ. Досрочно получила повышение по службе, кучу благодарственных представлений, а вот найти себе «еще и не такого» так и не получалось.

Светка ругалась, плевалась и шипела, что она себя на этой работе хоронит, что давно пора было бы и мужика себе завести, а уж если не хочет замужеством себя опять связывать, то хотя бы ребеночка родила.

– А как же я одна с ребенком-то, Свет? – недоумевала Наталья. – Что я ему скажу, когда он вырастет? Что папа был летчик или геолог? Как же, Свет?

– А так! Как все, так и ты! Знаешь, какое это счастье!!!

Она не знала и рискнуть не решилась, хотя детей любила очень. И продолжала пахать как вол. Год, другой, третий. Все как-то нормально шло, без особой радости и без особых разочарований. Уставала порой так, что наслаждалась своим одиночеством. Упивалась им, когда в выходной, если он случался, не нужно было никуда спешить, ни с кем не разговаривать, ни для кого не готовить, не стирать. А можно было просто валяться на диване с горой любимых журналов и пакетиком любимых пряников с начинкой и ничегошеньки не делать.

Упивалась…

А потом в один прекрасный момент вдруг – бац!

Моментом стать довелось дню ее рождения, тридцать пять ей тогда стукнуло. Гостей было в доме – не протолкнуться. В основном коллеги, конечно. Ну и Светка с мужем. Стол ломился от закусок и выпивки. Стены дрожали от смеха и песен. Она буквально на седьмом небе была от счастья: так все удалось. Все порхала, порхала, а потом вдруг – тишина! Когда все ушли и когда она осталась совсем одна, наступила такая тишина, что она даже уши тереть принялась, подумав, что оглохла. Кинулась мыть посуду, со стола Светка помогла все стаскать в кухню. Нарочно гремела так, что как фарфор выдержал – непонятно. Все равно, невзирая на грохот посуды, тишина давила. Она лопатками ее чувствовала – гнетущую, ледяную и плотную, обступившую со всех сторон, будто сугроб кто за спиной нагреб, пока она посуду мыла.

И знала, что никто не подойдет сзади, не обнимет за плечи, не уткнется губами в шею, не скажет: «Давай оставим все до утра». Так бывало у нее с ее бывшим мужем. Он подходил к ней сзади и тихонько целовал в шею, уговаривая бросить все к чертовой матери до утра.

Она злилась на него тогда, дуреха. И язвила, что, мол, вместо глупых советов взял бы да перемыл все. Что утром ей будет, как всегда, некогда. Что она может и ночь недоспать и утро пропустить со своей работой. Тут он давал еще один глупый совет, мол, брось свою работу. И начиналось! Она злилась и фыркала, он обижался и замыкался в себе. Потом они дня два не разговаривали, затем мирились, а после… он ее бросил. И она осталась один на один с жуткой тишиной пустого неуютного дома. Начала вдруг прислушиваться к советам любимой подруги, только стало с чего-то казаться, что поздно уже все. Что молодость ее прошла, время упущено, что не нужна она теперь никому в свои тридцать пять лет, да и ребенка рожать поздно.

– Ну и дура ты, Наташка! – ругалась Светлана, ее жалеючи. – Люди и в пятьдесят рожают и жизнь начинают с нуля, а она в тридцать пять себя в старухи записала! Вы, Наталья Евгеньевна, немного того, зажрались! Молодая ты еще и очень красивая. Ты теперь даже лучше, чем в молодости. Правда-правда, есть такая категория женщин, которая к тридцатнику только расцветать начинает. Это про тебя!..

Она ей верила и ждала. Ждала и верила. Только все проходило как-то мимо. На пикник поедут толпой, там все парами. Пригласят холостых, так либо ростом ей по плечу оказывается, либо идиот круглый.

– Тебе не угодишь, – обижались сослуживцы, решившие во что бы то ни стало устроить ее личную жизнь. – Смотри, Наталья, засидишься в девках!

Она отмахивалась и все чаще и подолгу стала просиживать по выходным перед зеркалом. То седой волосок обнаружит, то морщинку новую, то цвет лица ей безжизненным покажется.

А потом у них в прокуратуре появился Никита. Симпатичный такой, заводной и не заносчивый. Женский состав, не охваченный узами брака, мгновенно встрепенулся, а Наталья, как-то однажды внимательно оглядев его со спины и в профиль, со вздохом поняла: парень не ее романа. Слишком пригож для того, чтобы…

А он возьми и пристань к Светке: «Познакомь да познакомь. Сам, – говорит, – ни за что не осмелюсь, слишком горда и неприступна. Ее мужики боятся». А Светка ему: «Ты-то, – говорит, – не боишься». Он говорит: «Вроде нет, но первый шаг сделать все равно боязно». Вот и напросился с четой ее друзей к ней в гости встречать Новый год. И жгли глазами друг друга все то время, пока друзья не ушли. А потом все само собой получилось. Прямо как в кино про любовь. Закрыли за друзьями дверь, повернулись друг к другу и…

А потом раздался злополучный звонок. И что теперь будет, Наталья не знала и даже боялась себе представить. А Никита ей понравился.

– Ошибки быть не может? – пробубнила она в спину сердитому доктору, ведущему ее и всю группу к трупу. – Точно отравление ядом? Может, водки паленой господа объелись? А что? Сейчас такие мастера, любую марку подделать способны.

– Вы не можете себе представить, как я был бы рад за вас, случись такой исход, – язвительно отозвался доктор, не оборачиваясь. – Но увы! Разочарую вас! Самый настоящий яд, цианистый калий!

– Это откуда же такая уверенность? Усопшая подсказала или отравитель?

– Зря вы так, – обиделся эскулап и чуть повернул голову в ее сторону. – Я в институте доклад готовил по ядам. Долго готовился, увлекло, до сих пор все самое новое из этой области собираю, в смысле сведения. Характерный запах у данного зелья имеется, запах горького миндаля. Может, я, конечно, и ошибаюсь, но вряд ли. Ладно, ваш эксперт – опытный товарищ. Он разберется…

Да плевать ей было на обиды доктора и тон, которым он ей все это выговаривал! Она его видит первый и, возможно, последний раз в своей жизни! Не плевать было на то, что не вернуться ей домой, по всей видимости, ни через час, ни через два. И Никита проспит в ее кровати в одиночестве и уйдет утром, не дождавшись. А ей предстоит работать, работать, работать, гостей-то в доме ого-го сколько, яблоку упасть негде.

Итак, господа хорошие, приступим! Кому же из вас помешала эта красавица, тело которой кто-то предусмотрительно накрыл чистой скатертью? Кто хотел, чтобы ее великолепные глаза, стеклянно глазеющие теперь в накрахмаленную материю, закрылись навсегда?

Муж? Любовник? Соперница? Конкуренты?

Муж вряд ли. От такой красоты добровольно только дурак откажется. Так же и с любовником, пожалуй. Тот скорее мужа травить станет, чем любимую. Вот соперница могла запросто. И конкуренты, если дама предпочла ведению домашнего хозяйства бизнес какой-нибудь.

Да, надо прочесать все вокруг дома и осмотреть сантиметр за сантиметром сам дом. Откуда-то этот яд взялся. Отравитель – не дурак, склянку из-под зелья при себе держать не станет. А если в мусорку и выбросил, то отпечатки уничтожил. Это если он не дурак опять же.

Хотя на дураков никто из присутствующих не смахивал. Все сливочно-глянцевые господа и их спутницы. Все преуспевающие. Смокинги, запонки с бриллиантами, вечерние платья стоимостью – страшно представить какой, опять же блеск каменьев. Все пристойно, чинно, даже их потрясение. И все столпились возле дивана, на котором сидит, закрыв лицо ладонями, мужчина.

Уж не вдовец ли? Да, судя по всему, он единственный в одиночестве и единственный, кто подобным образом реагирует на происшествие. У остальных присутствующих непременная напарница и вежливый столбняк.

Нет, еще одна дама, кажется, без пары. Курит нервно одну за другой, хозяйски развалившись в большом кожаном кресле у окна. Может, она его жена? И они поругались?

Ладно, гадать нечего, надо начинать. И начинать надо…

– Господа, я хотела бы узнать, что здесь произошло?

Ах, как все пристойненько в их гламурном мире! Ах, как все правильно! Никто не загалдел, не начал жестикулировать, не стал переговариваться между собой. Вперед вышел невысокий мужчина с обширной лысиной. Представился хозяином дома, назвался Виктором Ивановичем, сказал:

– У нас страшное горе, Наталья Евгеньевна!

– Это что, ваша жена, Виктор Иванович?

Она решила начать цепляться сразу же. Почему нет? Они ей новогоднюю ночь испортили, а она что? Она не может быть добренькой. К тому же ей всегда доставалась роль злого следователя. Вовке Лесовскому – роль доброго, а ей злого.

– Тьфу-тьфу-тьфу, что вы! Упаси господи! – он суеверно перекрестился.

– Что так, Виктор Иванович? Покойная была ужасной особой?

– Помилуйте, что вы такое говорите?

Он смутился и примолк ненадолго, а лысина тут же покрылась крупными каплями пота. Как будто кто-то с мороза втащил в дом огромный бильярдный шар, и от тепла он…

Господи, ну о чем она думает?! Что в голову лезет?!

– А от чего же вас должен уберечь господь? – снова пристала она к хозяину дома.

– От такого страшного горя! Это же очевидно!

Вот тут по глянцевой толпе прокатился вполне обоснованный ропот недовольства. Это так господа гневаться изволили.

Приехала, называется! Пристает к приличным людям, вместо того чтобы просто установить личность погибшей и задать один-единственный вопрос.

А она его оставила на потом, как вам, господа хорошие?! Вы сегодня не дали ей завершить эту ночь по задуманному сценарию, и она вам отплатит тем же. Она станет говорить с каждым, и говорить жестко, едко, по-другому с ними было нельзя. Вероятно, и можно, но ей не хочется.

– Вы были с потерпевшей близко знакомы, Виктор Иванович?

– Нет. Никогда. Не скажу, что вижу впервые, но в такой вот обстановке – впервые.

– А где ваша жена, Виктор Иванович? У вас ведь есть жена?

Она устала гадать и спросила напрямую, потому что перекрестие взглядов двух женщин – той, которая курила в кресле, и той, что висела на его руке, очень ее насторожили.

– Моя жена? – капли пота на лысине высохли, будто кто их языком слизнул, и на ней появились красные пятна. – Моя жена… Она… Она вот… Вот в кресле, курит!

Раздался сдавленный вздох молодой женщины, что цеплялась за его рукав. Прямо как бухгалтерша за ее бывшего, честное слово. Она откачнулась от неверного, видимо, предавшего ее, сожителя. Всхлипнула неестественно громко, как-то неподобающе обстановке, потом отчетливо прошептала:

– Гадина лысая…

И убежала куда-то по лестнице на второй этаж.

А та дама, что сидела возле окна и курила тонюсенькие черные сигаретки, вдруг захохотала. Это было неприлично. Это поняли все, даже жестокосердная следовательша из прокуратуры скривила рот. Но даме, видимо, было все равно, что о ней подумают. Она нахохоталась, выудила из красивой коробочки очередную сигаретку, прикурила, затянулась и сдавленно промурлыкала сквозь затяжку:

– Спасибо, милый…

Интересно…

Ее самодовольный смех вывел из горестного клинча и вдовца, если это, конечно, был он. Ладони поползли вниз, руки упали на растопыренные коленки, невероятно красивое лицо мужчины казалось помертвевшим, но глаза при этом оставались сухими. Сухими и растерянными какими-то. И почему-то, когда Наталья вошла, он не сидел подле трупа жены, не рыдал, не бесновался, он сидел на диване в окружении гостей Виктора Ивановича. Почему? Уже успел насидеться подле умершей жены? Его от нее оттащили и силой усадили на диван? Или он вообще не подходил к телу?

Интересно…

Одной из присутствующих явно было нехорошо. Она была сильно бледна и с трудом удерживалась на ногах. Ей бы присесть, но мест свободных почти не было. Кресло возле окна занимала жена хозяина. К стульям возле стола нельзя было подойти, не перешагнув через труп. На втором кресле громоздились какие-то коробки, может, подарки, может, еще что. Оставался наполовину свободным диван, где горевал вдовец. Мог бы и подвинуться, и усадить с собой рядом молодую женщину, которой было плохо. Мог бы, и труда ему это не составило бы, но…

Но спутник дамы, которой было нехорошо, очень крепко держал ее под руку. Наталья поклялась бы, что он своей хваткой даже делает той больно. Она подметила: как его рука шевельнется, так женщина вздрагивает и кривит губы.

Это что же? Не пускает на диван? Почему? Потому что мужчина, занимающий добрую его половину, теперь вдовец? Потому что тот – очень красивый вдовец? Или вообще желал держаться подальше от всей этой грязной истории с отравлением?

Интересно…

Еще одна молодая пара привлекла внимание Натальи. «Они не были мужем и женой», – почему-то сразу подумала она. И не потому, что на их безымянных пальцах отсутствовали обручальные кольца, а потому что вели себя эти двое очень уж странно.

Как шкодливые подростки вели они себя. Всех поочередно оглядывали, тут же делились мнением, шушукались беспрестанно, прыскали в кулаки. Что же их так могло забавлять? Поведение окружающих? Или их неожиданному веселью способствовал тот факт, что Вова Лесовский в туалете наткнулся на бычки с травкой? Кто они хозяину дома? Почему они здесь? Их возраст много ниже всех здесь присутствующих, чего тогда они тут забыли? Кстати, эта веселящаяся девушка похожа на одну из дам, здесь находящуюся. И почему она подмигивала вдовцу, стоило его ладоням сползти с лица?

Интересно…

– Господа, я попрошу вас пройти в соседнее помещение и ждать там. Я буду вызывать вас по очереди. Виктор Иванович, вы поможете гостям?

– Идемте в бильярдную, господа!

Хозяин призывно распахнул двери смежной комнаты, тут же подскочил к курившей возле окна жене, поправил бретельку на ее платье, прикоснулся к голому плечу губами и проворковал, не особо стесняясь присутствующих:

– Муся моя, следуй за мной, дорогая.

«Ладно, пускай ведет ее», – решила Наталья. Поговорит с ней позже. Женщина, похоже, не добрая и не в меру цинична, эта – если не замешана в преступлении – спуску никому не даст, по всем частым гребнем пройдется. И к ее информации надо быть подготовленной. Хотя бы узнать, кто с кем пришел и кто кому кем здесь приходится…

Пока она допрашивала гостей и хозяев дома, Вова с оперативниками из райотдела осмотрел весь дом и территорию вокруг него, насколько это позволяла сделать темнота приближающейся к финалу новогодней ночи.

– Чисто, – шепнул он ей на ухо удрученно. – Ничего! Ни пузырька подозрительного, ни пробирки, ни пакетика с остатками кристаллического вещества.

– Не умничай! – одернула его Наталья. – В мусорный контейнер заглядывали? В почтовый ящик, тот, что на заборе?

– Обижаешь! Первым делом. – Вова с сожалением осмотрел новогодний стол с закусками. – Сколько жрачки пропадает, а, Наташ?

– Ну-ну, хочешь рядышком улечься с погибшей, отведай, пожалуй, – она ухмыльнулась, провожая взглядом вдовца, разговор с которым оказался совершенно безрезультативным. – Никто ничего не видел, не знает, не слышал и не заметил. Все веселились, пили, смеялись, танцевали, и только! Никто никого не хотел отравить! Самое странное знаешь что?

– Что?

– Никто из гостей до последней минуты не знал, что погибшая будет здесь этой ночью. Вдовец собирался прийти один.

– Да ну!

– Вот тебе и «да ну»! Он сам сказал, что мотива убить ее ни у кого не могло быть. А если и был, то… То никто не мог знать, что она здесь будет. Значит, не мог заблаговременно запастись ядом.

– Он-то знал! – возразил Лесовский.

– Он знал, выходит, что он один только и знал. Зачем он мне тогда сказал об этом? И даже сказал, что ему другая женщина была приготовлена на эту ночь. Как думаешь, кто?

– Не знаю. Все вроде парами были.

– Все, да не все. Жена хозяина дома пришла одна.

– Пришла? Как это пришла? Она же хозяйка!

– Была когда-то! А теперь ее место молоденькая девчурка заняла, видал давеча, как вспыхнула, когда Виктор Иванович своей супругой назвал ту, которую сам же и выгнал.

– Выгнал? – эхом отозвался Вова. – Вот это треугольник! Может, ошибочка с отравлением-то вышла, а, Наташ? Может, эти две дамы, соперничая за лысого, друг друга хотели травануть, а попалась вот эта красотка?

– Может, ошибка, а может, и нет. Конечно, личную неприязнь этих двух соперниц со счетов сбрасывать нельзя, но… Не дает мне покоя спокойствие этого Кагорова.

– Это у нас вдовец?

– Он самый. Ну, такой уравновешенный. Такой стойкий. Его жена отравлена, а ему будто и дела нет. Знаешь, могу поклясться, что в тот момент, когда я поймала его взгляд, обращенный на покойную, в нем таилась брезгливость. И ничего более! Словно бы ему хотелось, чтобы она поскорее исчезла с глаз долой!

– Думаешь, он? – Вова недоверчиво покачал головой. – Глупо, Наташ! Он один знал, что придет с супругой, раз ему женщину приготовили на ночь. Он один тогда, выходит, мог заранее запастись ядом. Не голуби же почтовые его сюда поставляют, правильно?

– Мог быть запас и у хозяев дома.

– А чем им эта Кагорова помешать могла?

– Могла мешать и не Кагорова вовсе, а сам Кагоров. Могли желать отравить именно его, а она случайно попалась. Он что-то сумбурное нес насчет того, как все это произошло. Говорит, что был произнесен тост, собрались выпить. Все подошли к столу взять свои бокалы с шампанским.

– Шампанское пить собирались? Странно, под финал-то празднества. Обычно к этому часу уже все…

– Ты тоже обратил внимание на это? – Наталья одобрительно улыбнулась Лесовскому. – Я тоже! Спрашиваю, кто разливал напитки?

– И кто же?

– Не помнит! Говорит, что занят был. Спрашиваю, чем, кем? Жмет плечами и отвечает, что отвечать не обязан. Это, мол, его личное дело.

– Жена бездыханная, а у него личные дела. С кем это?

– Заметил парочку, что хихикала?

– Пара обкуренных придурков? – Вова кивнул, снова подошел к трупу, приподнял край скатерти, долго смотрел в широко распахнутые глаза, потом сказал: – Странно, Наташ. Такое ощущение, что в ее мертвых глазах застыло удивление… Красивая женщина. Очень жаль, очень!.. Так что там с этими идиотами? Я ведь не удержался и карманы у паренька обшарил. Ну, думаю, если сейчас хоть крошку травы найду, все…

– Не нашел?

– Нет. Он даже не понял, что я его обыскиваю, начал нести что-то про свою ориентацию, что, мол, не такой. Еле в зубы ему не дал, идиоту! Так что с ними?

– В какой-то момент, когда они вовсю веселились и перешептывались, Кагоров убрал ладони с лица, и девица ему подмигнула, представляешь?!

– Ну и что? Если она под кайфом, то…

– Так-то оно так. Могла всем подряд подмигивать, но он-то ей ответил! Еле заметно, но ответил. Я очень удивилась, Володь, очень. Может, эта юная наркоманка и есть его личное дело, о котором он не хочет говорить?

– Может быть. Итак, кого мы имеем в подозреваемых, Наталья Евгеньевна?

– Первый в списке подозреваемых – сам Кагоров.

– Да, – согласился Вова Лесовский. – Он один знал, что жена пойдет с ним. После ее смерти ведет себя не очень… Не убивается, одним словом. И девицам всяким сомнительным подмигивает. Кстати, а кто ее пригласил? Что по этому поводу говорит хозяин дома?

– Хозяин дома их не приглашал. Это гости его молоденькой пассии. Она побоялась, что ей станет скучно, и испросила разрешения. Он не отказал… Итак, номер один – Кагоров. Номер два…

– Жена хозяина дома и ее соперница. Кто из них кого решил отравить – вопрос. Но если яд принесла в дом одна из них, значит, произошла чудовищная ошибка, и вместо одной из них погибает Кагорова, – подхватил Вова Лесовский, перебравшись от трупа к столу и рассматривая теперь, как работают эксперты, колдуя над бокалами с недопитым шампанским.

– Номер три – молодая девица, которая, возможно, была подругой Кагорова и которая желала смерти его жене. – Наталья пожала плечами. – И последняя версия, самая невероятная, это самоубийство.

– Да, самая невероятная. – Вова охотно покачал головой. – Такой женщине при таком мужчине и при таких бабках и желать себе смерти?! Тут должны быть серьезные отклонения в психике, Наташ. А по виду не скажешь.

– Разберемся, – пообещала она, в душе тоскуя по Никите и загубленной ночи, которая повторится, нет ли, кто знает. – Продолжим опрос. А тебе, Володя, нужно сейчас произвести осмотр личных вещей всех присутствующих. Пускай, мать их, выворачивают сумки, портмоне, карманы. А кто начнет квохтать о нарушении процессуального порядка, гони ко мне, я им все объясню. Действуй!..

Муся, она же Александра Заболотнева, вошла в собственную гостиную теперь уже не как гостья, а как самая настоящая хозяйка. Окинула скорбным взглядом труп под скатертью. С неудовольствием покосилась на экспертов, не особо церемонящихся с ее дорогой посудой. С ее, заметьте, Витька сам сказал!..

Потом подсела к Наталье на диван, достала свои тошнотворные сигаретки и милостиво позволила:

– Спрашивайте!

Наталья и спросила:

– Как думаете, кто отравил Кагорову Лилию?

– О как! – Заболотнева поперхнулась дымом и конфузливо кашляла несколько минут, забыв, правда, при этом потушить сигарету. – Мало ли что я думаю. Скажу что-нибудь сейчас, а мои слова вы потом к делу подошьете! А я не права буду, и кто-то пострадает.

– Как видите, говорим мы сейчас со всеми без протокола. Просто говорим. И ваши слова и догадки я не собираюсь использовать кому-то во вред, и уж тем более вам.

– Мне?! – темные красивые глаза Заболотневой тревожно забегали по комнате. – А я-то тут при чем? Что мне с ее смерти?! Скажете тоже! Я тут лицо вообще самое незаинтересованное!

– Не скажите, – Наталья противно ухмыльнулась, как могла делать только она в их отделе, за эту ухмылку преступники окрестили ее ехидной. – Я слышала, сегодняшнюю ночь вы должны были провести с Кагоровым, Александра? Будто Виктор Иванович пригласил вас к себе для того, чтобы вы окрутили гостя, который очень даже ему полезен, важен и нужен.

– Вот лысая скотина, а! – Александра звонко хлопнула себя по бедрам. – Решил меня подставить! Сейчас все там вон за закрытыми дверями ворковал: Муся, Муся, а сам уже растрепать успел! Ну и должна была, и что с того? А Митька не один, а с женой притащился. И что мне теперь, травить ее за это прикажете? Я с ним даже знакома не была, чтобы на что-то с его стороны надеяться. Так что устранять конкурентку в лице его жены не стала бы точно. Согласитесь, глупо.

Конечно, это было не умно, но кто знает…

К тому же, не переставая ехидно кривить свой рот, Наталья порадовалась втихую, что ей удалось зацепить госпожу Заболотневу. Теперь станет языком мести, не особо заботясь, отразят ее слова на бумаге или нет. Никого не оставит без внимания, это точно.

– А кто мог желать ей смерти, как думаете?

– Я-то откуда знаю! – воскликнула Александра, не задумавшись ни на минуту. – Я же говорю, что не была с ними знакома. Слышала, да, слышала! Про самого Дмитрия Кагорова слышала. Про жену его…

– Можно подробнее?

– Ну что умница, красавица, бизнес у нее модельный. Все круто, на уровне, одним словом. Что мужа, мол, обожает. А он от нее нос воротит, или что-то типа того. Надо было такой блажи взяться: женщину ему ровесницу захотелось в новогоднюю ночь.

– Это про вас?

– Ну да! – фыркнула Александра, закидывая ногу на ногу. – Я как дура весь день по стилистам, массажистам, парикмахерам, а он…

– А он что? – поторопила ее Наталья, потому что Заболотнева внезапно замолчала.

– Да он в мою сторону даже и не взглянул ни разу.

– Ну правильно, он же с женой был, не один.

– Ай, да ну хватит вам! Будто дело в этом!

– А в чем?

– Вот в чем, – Александра собрала пальцы обеих рук в щепоти и потрясла ими возле своей переносицы. – Видите вот это?

– А что там?

– Там, уважаемая, морщины! Это возраст! Вам этого пока не понять, но поверьте, эта дрянь не за горами!

– Которая? – Наталья поежилась под ее проницательным взглядом, женщина словно внутрь ей заглядывала, будто все в душе ее как с листа читала.

– Старость! И не биологическая, что такое сорок? Сорок пять – это же не так много, правда? А физиономическая старость! Когда наша плоть начинает дряхлеть… И вот господин Кагоров из непонятно какой блажи как меня возжелал, так от меня и отказался, стоило ему тут отыскать парочку хорошеньких молоденьких ножек, которые легко можно раздвинуть, извините уж меня за такую прозу жизни! И жена его, упокой, господи, ее ангельскую душу, была тут совершенно ни при чем. Просто, когда он вошел с ней и мой супруг начал нас друг другу представлять, он уже ее заметил.

– Кого?

– Ну, эту молоденькую лихоманку, которая под руку с юным наркоманом тут хихикали. Хороша, сказать нечего! И мало того, что внешне хороша, в ней еще есть что-то такое… Что-то изнутри пышет, чего не понять ни за что, а покоя лишишься. Так ведь?

– Не знаю.

Наталью ее философские рассуждения окончательно расстроили. Неужели через несколько лет она станет так же убиваться по поводу своей подступающей старости, которая накроет ее морщинами и климаксом? Неужели станет завидовать безмятежной юности, когда всяк входящий, обежав тебя взглядом, выберет только ее?

– А я знаю, уважаемая, о чем говорю, – заверила ее Заболотнева, доставая холеными пальцами очередную сигаретку. – Так вот, наш Кагоров, как только вошел, сразу впился глазищами в эту девчонку, и потом возле нее только и вился. А когда его жена начала тут из ревности ли, из блажи какой великосветской фортели вытворять, он с этой девчонкой под лестницу улизнул.

– В смысле?! В каком смысле под лестницу? А что там?

– А там у нас тихое укромное местечко. – Александра утробно хохотнула. – У меня садовника в свое время молодого не было, а то с ним только там и уединяйся. Это же мой дом, я знаю в нем каждую щель, и знаю, что говорю. Там тебя никто врасплох не застанет, сама раньше увидишь. А тебя при этом никто. Вот он эту девчонку туда и увлек. Зачем ему я-то?

– То есть вы хотите сказать, что господин Кагоров пренебрег знакомством с вами?…

– Нет, почему же, он познакомился, поулыбался вежливо, а потом слинял, – перебила ее Заболотнева. – Сначала все пристойно было, а потом, как выпили раз, другой, третий, и понеслось. Кто под лестницу, кто куда.

– А вы где были в это время?

– Я? – она повернулась к окну, где пустовало теперь кресло, и потыкала в его сторону сигаретой. – Я там вон сидела. И с сарказмом умилялась вакханалии, которая здесь разворачивалась.

– А можно подробнее?

– Мне не жалко, – пожала оголенными плечами, несколько тяжеловатыми для такого фасона платья, госпожа Заболотнева. – Когда мы только за стол усаживались, все просто мармеладные были. Друг с другом воркуют, пылинки с лацканов и ушей сдувают. Я-то была на тот момент одна, сами понимаете, внимание никем не занято, сиди и наблюдай. Я и наблюдала. Семейная парочка напротив меня сидела: он – Сергей, солидный, с хорошими корнями, образованием и будущим великолепным. Она – Надька, без роду и племени, без гроша за душой, выскочка, не знаю, откуда, но такая вся из себя гордая. Такая… Одним словом, молодость, что тут поделаешь! Так вот, они напротив. От умиления сопли пустишь, честное слово! Сюси, пуси, через слово милый, милая, дорогой, любимая. Думаю, беременная она. Он ей пару раз ладонь на живот клал и затаивался, как если бы слушал. А она лыбилась при этом так, как могут улыбаться только беременные бабы!

– А у вас с Виктором Ивановичем дети есть? – не удержалась от вопроса Наталья.

– При чем тут мы-то?! Нет у меня детей, да теперь уже и не будет. Годы… Ладно, о чем я? Ах да, думаю, этот Серега любит свою Надежду, очень любит. И ревнует ее, как черт!

– Она дала повод?

– Да не то чтобы повод, но… Был медленный танец. И эта молоденькая нахалка, которой я обязана тем, что Кагоров от меня уплыл, пригласила на танец свою подружку, с ней Витька мой теперь спит. Ох они и покривлялись. Им орут, аплодируют. Витька мой тоже улыбался, но вижу, не по себе ему. Не очень он, знаете, лесбиянок жалует. А тут еще его пассия взялась такое вытворять… Короче, не по себе ему было. Так и надо, между прочим… О чем это я? Ах да! А когда Серегина Надежда начала с женщиной танцевать, то вообще… Я думала, он кинется на нее с кулаками.

– На кого, на жену?

– Да нет, на нее! – и Заболотнева неучтиво стряхнула пепел в сторону трупа, накрытого скатертью. – Надька-то смущалась, конечно. А покойница разошлась не на шутку! Ее-то муженек к этому моменту уже под лестницу молодую девчонку потащил, а она наверняка видела. Вот и выделывала тут! Шоу было еще то, поверьте! До поцелуев дело дошло. Бедный Серж еле сдержался, а когда танец закончился, ушел наверх. Даже с женой разговаривать не стал, хотя она и порывалась.

– А что потом? Что было потом?

– Потом?…

Александра задумчиво постучала себя костяшкой пальца по оголившейся коленке, выражение лица у нее при этом сделалось какое-то странное. Было непонятно, то ли она в самом деле пытается вспомнить, что было потом, то ли пытается мысленно отсортировать все то ненужное, о чем следователю знать совершенно не надобно. Наталья поняла ее задумчивость именно так. Но торопить с ответом не стала, терпеливо ожидая.

– Потом все как-то разом собрались здесь. И она предложила всем выпить шампанского.

– Кто она?

– Она! – палец снова указал на труп Кагоровой.

– То есть когда все вернулись… Кстати, а откуда вернулась госпожа Кагорова?

– Она вернулась с Надеждой вместе. У той глаза были на мокром месте. А Кагорова радовалась чему-то. Ну уж не тому, что ее муженек вернулся с девкой в комнату и у той помада по физиономии размазана – это точно! Может, ей позвонил кто? Может, с Надьки долг какой давний стребовала, наконец, кто же знает, что там было у них? А может, радовалась тому, что Сергей наверх ушел, а Надежда расплакалась. Все не у нее одной плохо. Сами знаете нас, женщин. Всем же важно, чтобы не у нее одной дела говенными были.

– А они ушли вдвоем?

– Да, это точно. Ушли вдвоем после танца, уже после того, как Серж наверх поднялся. И так же вдвоем вернулись. И Лилия Кагорова держала Надьку за локоть, ну или чуть ниже, но за руку держала.

– Хорошо, так что было дальше? Кагорова предложила выпить шампанского и?…

– Все как-то загалдели разом, засуетились, начали к столу подходить.

– А кто разливал?

– Витька мой разливал. Это совершенно точно. Он и бутылку открывал. Одной не хватило, он вторую открыл.

– А бокалы стояли на столе в тот момент, когда он их наполнял?

– Нет. Ему их покойная подносила, а потом собственноручно из рук в руки отдавала гостям.

– Стало быть, бокал с ядом она сама себе преподнесла? Чушь какая-то! – не удержалась и выпалила вслух Наталья. – Получается, это самоубийство? Шампанское все пили?

– Да. До конца, не до конца, не скажу, но пригубили все.

– Значит, в бутылках яда не было. Он был в бокале. Так? Помогайте, Александра, помогайте! Нужно вспомнить все до мельчайших подробностей, а то у всех полный провал в памяти. На вас вся надежда!

Да! И польстить иногда не мешало допрашиваемому. И дать ему понять, что без его помощи ну никак! Может, следователь Заболотнева и не добра, и цинична, и жизнью поколочена, но в наблюдательности ей не откажешь.

– Получается, что она сама себя отравила? Яд самой себе всыпала? – Александра замотала головой. – Нет, этого быть не может. Тем более что она готовилась тост какой-то сказать или сообщение какое-то сделать. Значит, жить собиралась, точно! Не могла она взять и уйти из жизни при такой-то молодости, красоте и таланте! А главное – при таких деньгах!!

– Значит, кто-то ее отравил! Кто был с ней рядом? Кто держал ее бокал в своих руках прежде, чем она взяла его? Кто-то же мог его держать в руках, она могла кого-то попросить подержать, так?!

– Ну… Д-да… Кажется, так… Там какая-то суматоха произошла… – Александра снова примолкла, будто боялась сболтнуть лишнего. – Я не видела из-за спин, что произошло, но рядом с ней были…

– Кто?!

– Надька, мой Виктор и… сам Кагоров был! И знаете, я могу, конечно, что-то путать, все-таки тоже выпивала, ночь не спала, но… Последним, с кем чокнулась Лилия, был ее муж! А потом она умерла…

Глава 7

– Итак, подведем итоги, Наталья Евгеньевна! – Вова Лесовский с воодушевлением и радостью теребил завязки на папке с только что открытым делом.

– А не рано ли? – Наталья поежилась.

Вернулась домой почти в десять утра. Никиты не было. Постель аккуратно заправлена. Кажется, он ее и не разбирал. Значит, ушел, как только она за дверь вышла? Может быть и так. Спрашивать она уж точно не станет. Тем более что Никита ни записки не оставил, не позвонил ей на мобильный. А ведь мог бы! Разве трудно?

Не позвонил. Не написал. Просто ушел, хлопнув дверью. Значит, не судьба?

Она расстроилась, конечно, но не так остро и болезненно, случись это не после бессонной ночи. А сейчас же просто сил не осталось на душевные мытарства. Еле доплелась до ванны. Быстро вымылась, надела халат в ядовито-зеленую больничную полоску. В нем и рухнула на кровать, не разобрав ее. Надо было хотя бы немного поспать. К трем собирались в прокуратуре. Назавтра опрос свидетелей назначен, и уже под протокол. Теперь уж никаких доверительных бесед и никакой снисходительности, тем более что подозреваемый задержан. Правильнее, не подозреваемый, а подозреваемая. И задержана с поличным, что просто наградой явилось за испытания в такую-то ночь! Новый год все же, да…

А Никита ушел, и не позвонил, и не написал ничего. Обиделся? А на что? Разве не знает, какая у них работа? Что праздники с выходными не для них в календаре помечены. Что на личную жизнь ни часа, ни минутки. А он ушел!..

– Наталья, ну почему рано-то?! – Вова сердито засопел, рассматривая в маленьком зеркале, прикрепленном к стене за его спиной, морщины под глазами. – Не выспишься как, ну просто дед дедом. Как ты ухитряешься так выглядеть? Поделись секретом, Наташ? В молоке купаешься, да?

– Это ты к чему? – она рассеянно слушала его, без конца поглядывая на мобильник, лежащий на столе перед ней.

– К тому, что вместе с тобой ночь не спали, а ты свежа и прекрасна, а у меня под глазами что? А мы ведь с тобой почти ровесники! Я даже чуть моложе, между прочим.

– Спасибо, – фыркнула она, решив просмотреть сообщения.

Может, Никита что и присылал, а она просмотрела. Телефон старинный, доставка сообщений высвечивается минут десять, а потом с экрана пропадает. Может, что и есть, а?

– Да нет, ты не обижайся. Я, наоборот, тебе комплимент делаю… – Вова отвернулся наконец от зеркала и слегка пододвинул папку к краю стола. – Так что тебя смущает в нашей подозреваемой, Наталья Евгеньевна?

– Она же не признает своей вины. От всего отказывается. Рыдает, как ненормальная, в грудь себя кулаком бьет.

– А нам надо было, чтобы она на первых минутах признательное нам подписала, так, что ли? – его рот расплылся в широченной улыбке. – Ну ты даешь! Она же прямо мне в руки попалась, когда от пузырька из-под яда собиралась отделаться. Я в холл следом за ней, когда всем было приказано личные вещи предъявить к осмотру, а она по карманам порылась и на цыпочках к выходу. Я ее окликнул, она поворачивается, а в руках-то… Конечно, она сразу его на пол швырнула, головкой замотала. Я, мол, не я и вещица не моя. Но, Наталь, все же ясно! Сама же говорила!

– Что я говорила?

Наталья нахмурилась. Сообщений никаких в телефоне не было. Кроме Светкиного позавчерашнего, насчет торта и мандаринов. Не удосужился, стало быть, наш Добрыня Никитич, как за глаза звали его дамы в их ведомстве, не счел нужным. Ну и пускай!

– Соберитесь, Наталья Евгеньевна, – шутя прикрикнул на нее Лесовский. – Вы сами говорили мне, что подозреваемая и наш вдовец подмигивали друг другу, так?

– Допустим, – она согласно наклонила голову.

– Хозяйка дома утверждает, что видела, как эти двое уединялись под лестницей, так?

– Ну!

– Если хозяйка дома это видела, это мог видеть еще кто угодно. Покойная могла это заметить, к примеру? Могла. Могла девице предъявить? Запросто! А девица ее взяла и…

– Но никто, кроме Кагорова, не знал, что его жена будет на праздновании Нового года, – задумчиво обронила Наталья.

– Если знал Кагоров, могла знать и его любовница. Даже наверняка знала!

– А она его любовница? Я к тому, что она его постоянная любовница? Хозяйка дома утверждает, что Кагоров изначально был уготован для нее. А когда вошел, то…

– Ах, да ладно вам, Наталья Евгеньевна!

Когда Вова Лесовский раздражался и у него что-то не стыковалось, или начальство не желало с ним соглашаться, он всегда начинал ей «выкать» и обращаться по имени-отчеству. Она давно привыкла и не обижалась. Истина, как известно, всегда рождается в таких вот спорах.

– Если эти двое были в сговоре, неужели не попытались обзавестись алиби? Конечно, и изумление разыграли бы, и то, что не знакомы. Он затребовал себе жену хозяина дома.

– Он не требовал ее. Он просто хотел женщину-ровесницу, – перебила его Наталья.

– Вот и я о том же! Он захотел вдруг старушку, а потом переметнулся на молодую.

– Именно!!! – обрадовалась она, поняв, что ее коробит в Вовиных рассуждениях. – Именно! Как ты утверждаешь, они хотели обзавестись алиби и он заказал себе женщину, но потом-то!..

– Что?

– Потом-то какого черта не придерживаться выбранной линии поведения? Какого черта он потащился с ней под лестницу? И вился вокруг нее, и подмигивал! Какой тут сговор?! Не дураки же, в самом деле, чтобы так светиться, так обнародовать свои отношения перед тем, как отправить жену и соперницу на тот свет?!

Наталья покачала головой. Не нравилось ей абсолютно это бытовое преступление. Эти лощеные господа вели себя уж очень глупо.

– А может, они и не так умны, Наташ? – в подтверждение ее мыслей откликнулся Вова, снова развязывая тесемки на папке. – Может, действовали спонтанно? Спонтанно собрались, так же необдуманно решили воспользоваться ситуацией и убрать с дороги человека, который…

– Да! Вова, да!!! – снова подхватила она, ударив кулаками по столу. – Коли уж убирать, то самого Кагорова. Птица такого полета! Он наверняка многим как кость в горле. И насчет спонтанности… Хозяйка дома обмолвилась, что люди собрались малознакомые друг другу. Согласись, странно?

– Почему?

– Да потому, что Новый год! Это такой праздник, который празднуют с самыми близкими, с родными людьми…

Сказала и осеклась тут же. А как же Никита? Он-то ей кем приходится: близким или родным? По сути ни тем ни другим, а она его едва в постель не запустила. И запустила даже, без своего, правда, там присутствия, но запустила. Только он не воспользовался ситуацией. Но это уже другой вопрос.

– Ах, Наталь, неужели ты про этих деловых людей ничего так и не поняла?! – Вова надул щеки и тут же с шумом выдохнул, это он так негодовал по поводу чужого непонимания. – У них что Новый год, что Рождество, что Восьмое марта, что Вознесение! Им же все равно, пойми, по какому поводу собраться, лишь бы возможность была интерес свой поглубже протолкнуть!

– Молодец, Вовчик! – похвалила она с улыбкой. – Просто расцеловать тебя хочется за сообразительность!

– Валяй… – расцвел Лесовский, чуть приподняв зад от стула и вытянув в ее сторону шею. – Только за что?

– Малознакомые люди собрались на празднование традиционно семейного праздника. Люди, чьи коммерческие интересы очевидны. Самой внушительной фигурой является Кагоров, остальные помельче. У хозяина дома, слышала, и вовсе проблемы. Этот глумливый парень под кайфом что-то такое бормотал о долгах Виктора, о том, что вот решил дед прогнуться, и то не получилось. И?

– И?

– И надо выяснять, Вовчик!

– Ну зачем, скажи, если у нас есть подозреваемая, которая попалась с поличным буквально! – вспылил сразу Лесовский.

Он мгновенно с тоской осознал, что Наталья не отступится теперь, и ему придется таскаться по городу, опрашивать, опрашивать, опрашивать.

– Поверь, это не криминальный раздел коммерческих интересов! Это обыкновенная бытовуха! Девица захотела избавить своего любовника от жены, а сама пожелала занять ее место, вот и все! Выждала удобный момент и…

– Почему она тогда сразу от пузырька не избавилась, Володя?! Зачем ждала, когда милиция с прокуратурой приедут, начнут обыск, опрос и все такое?! Времени у нее было навалом и чтобы пальчики свои с мензурки стереть, и чтобы выбросить куда подальше. Доказывай потом ее причастность без единого отпечатка! Кстати, что там еще? Больше ничьих отпечатков нет?

– Наташ, побойся бога! Первое января, кто тебе станет на работу выходить и из-за чего? Девица с пузырьком в руках, что еще-то?!

– А девица утверждает, что пузырек не ее. Что она к нему никакого отношения не имеет.

И Наталья даже ему язык показала, так не хотелось соглашаться. И не из вредности вовсе, и не потому, что Никита не позвонил и от этого подленько ныло в груди, а просто потому, что не нравилась ей эта история. Люди не нравились, отравление это дурацкое не нравилось. А больше всего не нравилось то, что глупая деваха попалась как кур в ощип с этим злополучным пузырьком.

– Нет, она скажет, что ее! – фыркнул раздосадованный Вова и тут же прицепился: – Ты чего вообще злишься-то, Наташ? Не выспалась или по какой другой причине? Что, не позвонил?

– Кто?!

– Тот, кого ты ночью в своей квартире оставила! – Лесовский глумливо погрозил ей пальцем. – Я же видел, что свет в квартире горел, когда ты на улицу вышла, и кто-то у окна в гостиной у тебя маячил.

У, черт глазастый! Все рассмотрит, все поймет. Оттого и любила с ним работать в паре, что по пять раз объяснять ничего не нужно было. Тут вот только что-то стопорит, не иначе прав, а она и правда злится и цепляется непонятно за что. То одно ей не нравится, то другое.

Логики нет, скажите, пожалуйста! А разве есть логика в том, чтобы на глазах у своей жены в укромный угол молодую девчонку тянуть?! А потом над трупом своей жены с ней перемигиваться? Так умные люди себя не ведут. Хотя…

Хотя и преступники не ведут себя так тоже. Это значит сразу навлечь на себя подозрение, и все. Сразу как вывеску на себя повесить: вот, мол, смотрите, как я радуюсь смерти своей жены.

– Ладно, оставим сейчас все как есть. После заключения экспертов по отпечаткам поработаем, а пока…

– Пока что? – Лесовский аж голову в плечи вогнал, ожидая указаний.

– Пока по домам давай отправляться. И, Вова, как бы тебе ни хотелось, все-таки наших коммерсантов-бизнесменов пробить нужно. Непонятно, с какой целью они там собрались. И одна из присутствующих, Надежда, сказала мне, что вообще собирались дома праздновать. Говорит, муж в самый последний момент ее в гости потащил. Что заставило их собраться под одной крышей? Выяснишь, Володь?

– Выясню, – прокряхтел он, выбираясь из-за своего стола. – Подвезти, что ли?

– Да уж подвези. Моя в сервисе. Масло меняют третий день!

– А ты вздумала масло под праздник менять. Ох и женщины! Пусти вас за баранку!..

Они ехали до ее дома, болтая о вещах, ничего не значащих. Что погода молодец, не подкачала, настоящую зиму преподнесла в праздники. Что на лыжах бы неплохо за город выбраться. В лес не в лес, так хоть по полю поскользить бы, похрустеть снежком, припорошившим наезженный лыжный след. А потом можно было бы и на даче у кого-нибудь притормозить, мяса пожарить. Да хоть и у Лесовских, к примеру.

Правда, жена ревнует его к Наташе, хоть плачь. Считает, что раз она не замужем, то Вова непременно должен будет к ней со временем уйти.

Нормально?

И если организовывать выезд к ним на дачу вместе с супругой, то что получится? Нужно будет вести себя, как на очной ставке: ни бровью ни глазом не повести. Чтобы, не дай бог, не заподозрила, не додумалась до того, чего нет.

Нет, к ним не стоит. Вот у Наташки было бы неплохо. Хоть и дом не отремонтирован, и окна по большей части щитами пока закрыты, зато из старых сосен шатер какой! А теперь под заснеженными лапами и вовсе укрытие – лучше не придумать. Хоть спать укладывайся.

– Ну и поехали! – разохотилась Наталья.

– Когда? – с иронией вздохнул Вова, подруливая к ее подъезду. – Работы столько, что… Да и не отпустят тебя теперь с нами наверняка.

– Кто? – не поняла Наталья, ткнув шутливо его в плечо. – Кому я нужна-то, Вова?

– Хм-м… – он кивнул куда-то себе за спину. – Одного вот точно вижу. Никита не тебя дожидается, нет?

Вот курица! За разговорами о несбыточном отдыхе проглядела мужчину своей одинокой маетной мечты. Интересно, давно он ее ждет? Наверное, давно, раз ходит методично от одного подъезда к другому. Замерз, вероятно.

– Так я пошла? – не глядя на Лесовского, негромко проговорила Наталья, дергая ручку двери.

– Иди, матушка, иди. Иди и помни! – Вова поднял указательный палец кверху и потряс им.

– О чем?

– О том, что если у тебя с Никитой ничего не выйдет, то… – глаза у Лесовского сделались ну просто бесовскими. – То должна будешь уйти ко мне.

– Володя!

– И жена моя так говорит, и я опять же не против, – он захихикал, заводя машину. – Иди, а то Добрыня наш молодец окочурится совсем…

Глава 8

Ее задержали по подозрению в убийстве человека! Нет, даже не так все обстоит! А все гораздо хуже и страшнее! Они – эти серые протокольные прокурорские мыши – уверены на все сто, что именно она убила человека! Отравила! Нашли Медичи, придурки! Да она…

Да она аспирин от глюкозы отличить не сможет ни за что, хотя и среди медработников все детство тусовалась. Не интересно ей это просто было всегда, и все! И от дурева проку не видела, и бежала от всего, что было связано со шприцами и зельем этим, как черт от ладана. Другое дело – травки пыхнуть. Тут еще можно было за компанию, но чтобы вены себе дырявить или порошок ноздрей со стола собирать, боже упаси! Ей с таким же успехом можно было дорожку из муки натрусить, она бы втянула и разницы бы не почувствовала.

Да и не стала бы, если честно. Не по принципиальным убеждениям, а потому, что красоту свою берегла и уповала на нее, как на единственный свой божий дар. Ставку, то есть, делала. Больше-то не на что было, только на нее, родимую, от которой мужики млели, как асфальт под солнцем. В такого расплывшегося втыкай каблучок поглубже, и все, он твой. Она, конечно, не злоупотребляла. Все выбирала, перебирала, ждала. Ждала своего звездного часа, когда в такого вот спекшегося можно будет коготки поглубже вонзить, дождаться, пока все схватится, заматереет, а потом уже…

Дождалась, что называется!

Дождалась пригожего, который и спекся, и все с собой делать позволил, и даже наобещал кучу всего. А потом возьми и подставь ее по такому крупняку, что теперь лет через десять минимум ей только и выйти придется.

Хотя его винить тоже сложно. Он и сам знать не знал, что она его спасать бросится. Послал ее в холл, попросил поискать в его карманах визитку. На кой черт, спрашивается, она ему в тот момент была нужна?…

Так, стоп, минуточку!

А ведь действительно?! На кой черт она ему в тот момент вдруг понадобилась?! Жене на грудку остывающую пришпилить? На, мол, дорогая, возьми с собой в мир иной. Может, представишь там меня кому-нибудь. Или у господа прощения за меня попросишь. А он потом пускай позвонит или сообщение по e-mail пошлет, что, мол, за все прощает и в гости пока не ждет…

Попалась, идиотка?! Попалась, как последняя дура!!! Он ведь специально ее туда послал и по карманам попросил пошарить. Знал, иуда, что она на пузырек наткнется. Знал, что все сразу поймет, что за него испугается и прикрыть попытается.

Ну, нет! На костер она ни за кого идти не собирается.

Хотя кто ей теперь поверит? На пузырьке наверняка его отпечатков нет. Только ее. И это ведь просчитал, иуда!

Нет, ну все равно, черт побери!

Она вот возьмет и все сразу завтра расскажет про него этой прокурорской ехидне с потрясающими внешними данными.

И чего было идти туда работать, спрашивается, с такой-то внешностью?! Образование есть, красоты немерено, умная, стерва, аж страшно. Чего туда-то потащилась? Шла бы на подиум или в кино сниматься, взяли бы без вопросов. Там бы и мужика себе нашла, а то все по чужим глазами ерзала всю ночь. Все на себя, небось, примеряла, подойдет ей или нет. Да кто же с ней жить станет, с такой умницей?! От такой, блин, ничего и не скрыть, и не загулять даже. Она же следователь! Она вмиг вранье раскусит и статью припечатает, что не отмыться. А что? У них это запросто! Возьмет и подкинет пакетик порошка неверному в капюшон, а потом сама и позвонит, настучит. Неверный только за порог, а ему руки за спину. Шасть в капюшон, а там в нем шесть лет строгача…

Нет, вот о чем она сейчас думает, а?! Нужна ей эта длинноногая прокурорская стерва? Нужна ей ее холостяцкая озабоченность? Нет, дорогуша, не нужна. Тебе теперь надо о собственных ягодицах печься, на которые ты приключений таких нашла, что в голове пусто и холодно от перспективы ближайшего десятка лет.

– Слышь, курить нету?

Соседка по камере смотрела на нее мутными от алкоголя глазами. Что-то болтала в первый час знакомства, что будто бы ждет суда за непредумышленное убийство собственного ребенка. Что будто бы поставила щи вариться на плиту и ушла в магазин, а ребенка спать в кровати оставила. Пока в очереди простояла, пожар начался, ребенок и сгорел. И ей теперь срок корячиться. Все жалости и понимания к себе просила, проскулив полдня. И не виновата, мол, и дитя ей жалко, и кто ее теперь пожалеет и все такое.

Вот даже смотреть в ее сторону не хотелось, не то что жалеть. И не потому, что неизвестно еще кто здесь в жалости нуждался, а потому что тетка глубоко ею презираема была.

Алкашка, во-первых. Врунья, во-вторых. Кто же ей поверит, что в очереди простояла она, забыв про плиту и малыша? Их, очередей-то, теперь почти нет. Разве что только в пункт приема стеклотары. Да и там, по слухам, все быстро. Пила наверняка где-нибудь в подворотне. Да и щей тоже, небось, не было. Скорее гора бычков незатушенных, из-за которых потом и пожар начался.

– Слышь, курить нету? – уже с каким-то даже вызовом повторила товарка по камере.

– Нет, – головы в ее сторону даже не повернула, отвратно было глядеть на нее. – И отвали, поняла? Не до тебя!

– Ты смотри, шалава, а то я как рассержусь! – тетка начала ругаться матом. – Развесила тут ножищи-то! Как в морду вцеплюсь ваще!

– Слушай, ты, вонючка, – она приподнялась на локте на цветастом матрасе. – Я здесь, между прочим, по подозрению в убийстве.

Та ойкнула и притихла. А ее вот как прорвало.

– И убила я молодую, красивую и богатую, не тебе чета! Так что заткнись и помалкивай, пока я тебя о чем-нибудь не спрошу. Понятно?!

Та кивнула грязной лохматой башкой и затихла. А она подобрала ноги, которыми болтала в воздухе, свесив со второго яруса нар, и едва не заревела.

Нет, ну что вот она сейчас сказала, а?! Из-за нервов своих только что в убийстве, которого не совершала, призналась! И перед кем? Перед пропойцей! А если она ментам стучит? Если ее сюда специально к ней в камеру подсадили, что тогда? Она вот возьмет и за сигарету сдаст ее. Скажет, да, мол, граждане начальники, девка убийца. Сама мне сказала, что убила и все такое. А вы, мол, теперь жмите, раскручивайте ее до конца. Рано или поздно сознается.

Ах, ну как же ты так, Митя! Как же ты так мог поступить, а?! Ведь когда вошел в гостиную, увидел, узнал, то…

Нет, она могла поклясться в тот момент, что у него эрекция. Он даже пиджак принялся запахивать и руки в карманы брюк совать, чтобы скрыть. Так многие на нее реагировали, он не был исключением. Глаза моментально загорелись и жгли ее и жгли все время. А потом и вовсе он ухватился за нее и под лестницу потащил. А там такое говорил и делал, что она и правда поверила: все, готов! Когти она в него все же запустила. И радовалась жутко. Ведь не думала, не гадала, что новогодняя ночь ей такие сюрпризы преподнесет. Принимать приглашение не хотела поначалу. Думала, чего ей среди старперов делать? А когда его увидела и реакцию проследила…

А оно вон как все обернулось! Что теперь будет, что будет? Помощи ждать неоткуда, передачки тоже. Никто корки хлебной не притащит. Мать обомрет, как узнает. С давлением свалится. Где на нее рассчитывать? Там ведь, наверное, не все так просто. Надо с адвокатом что-то будет мутить, деньги платить, разрешения требовать, чтобы к дочери непутевой допустили. Нет, мать – не боец. Она не сможет. И не от нежелания, а просто от немочи своей душевной и телесной. Сестра…

Вот та могла бы. Запросто могла. Да только не будет она пятнать себя и муженька своего. Только войти успели, сразу поймали момент, увлекли в холл, чтобы никто не видел и не слышал. И зашептали, зашептали. И не столько Серега, сколько Надежда. И давай ничего не станем усложнять. И давай сделаем вид, что не знакомы. И потом как-нибудь, если возникнет необходимость.

Нет, Надька точно за нее не вступится и корки не принесет. Сережа у нее! А у Сережи того родня чрезмерно важная. Еле-еле Надьке в семью позволили протиснуться, а тут еще вдруг сестренка. Да с такой вот удивительной биографией. Да они оба отвернулись от нее, когда ее из дома в слезах увозили. Отвернулись, сволочи, и даже попыток о чем-то спросить или переговорить не сделали.

Нет, на Надежду никакой надежды.

Кто тогда?! Кто способен ей помочь, посочувствовать хотя бы или пончик засохший принести?

Никто! Нет таких.

Митька? Нет, этот не станет. Раз он ее подставил, то и помощи от него ждать странно. Не в его это интересах. В его интересах было от супруги избавиться.

Кстати, а почему? Чем она ему мешала? Такая шикарная женщина! Когда она ее увидела рядом с ним, то не хотела, да восхитилась. Дама самого высшего качества, самой высшей пробы, самой чистой слезы! Да с такой каждую ночь в постель ложиться – счастье. Произведение искусства, ёлки! А он взял и отравил ее. Может, из-за денег? Подруга, та, что пригласила на праздник, болтала, что у Кагоровой бизнес модельный, очень раскрученный. Кстати, ее лично вот за тем и пригласили. Подруга говорила, что великолепный шанс на подиум протиснуться. И если не туда, мол, возраст уже нужный рубеж перешагнул, то работой обзавестись престижной вполне можно. Главное – даме приглянуться. У нее, мол, глаз весьма наметанный.

Приглянулась! Только не даме, а ее мужу. И с какой целью!

Козлы все же мужики, как ни крути. Ведь лопотал бог знает что, когда платье ей задирал. Договорился даже до замужества, да! Говорил, скоро буду одиноким.

Так, стоп, снова!

Почему же это она не уточнила у него в тот момент, с какой стати он станет одиноким, а?! Почему не поняла потом, когда жена его уже туфли на ковер отбросила? Все перемигивалась с ним, как дура последняя. Не до того было? Самое главное из ее мозгов кровяной напор вытеснил, вот ведь.

А надо было спросить! Еще как надо! С чего, мол, Митенька, ты одиноким должен стать, а? Развестись собрался? Так браки, замешанные на таких деньгах, редко в загсах расторгаются. Все чаще через кладбище. Дележ проблематичен, все по активам, акциям и прочее.

Значит, все-таки он свою красавицу приложил. Значит, он! И как сумел? Вот если все вспомнить…

Когда все вернулись в гостиную, его жена начала верещать, мол, давайте шампанское пить. Она-то лично еще подивилась тогда: пили кто водку, кто вино, кто коктейли, а теперь снова «шампунь»? Это же бодун стопроцентный на утро обеспечен. Как-то не по протоколу.

А она – Лилия эта – по гостиной скачет с бокалами. Да, именно она и хлопотала. Как Митька изловчился ей в руки втиснуть бокал с ядом? Вот бы вспомнить, кто там как стоял, кто с кем чокался! Все мельтешили, как в муравейнике.

Нет, напрячься все же стоило. Ведь для себя! Следователи, правда, ей ни за что не поверят, но хотя бы для себя!..

Бутылки кто открывал? Правильно, хозяин дома. Лилька покойная, не дав пене опуститься, хватала бокалы и в руки всем лично раздавала. А свой из рук не выпускала, это стопроцентно. Да, точно! Это запомнилось. Она по два бокала таскала, один свой, второй гостю, а потом…

Все мелькает… В какой-то момент Кагорова оба бокала отдала. Кому – не так важно, но оба. Это было…

Да, да, да!!! Она себе налила, потом еще кому-то. Отдала один бокал. Затем еще один, свой из рук при этом не выпускала. Или у нее уже было налито шампанское? Что-то смутно как-то, не запомнилось. Потом какая-то заминка случилась. И ей пришлось бокалы отдать. Это произошло в тот момент, когда почти у всех уже руки были заняты. Она замешкалась. И… и отдала бокал свой. Кому?! Кому-то она отдала его, точно!

Вспоминай, Таисья, вспоминай, умница! Это ведь важно! Кому она отдала его?! Не Митьке, точно! Кому-то еще!

Вспомнила!! Вспомнила, хвала небесам!!

Хозяину дома она его отдала, попросила подержать. «Вы, – говорит, – Виктор, не будете ли столь любезны?» А он был любезен, потому как к тому времени уже все шампанское из бутылок разлил. И бокал ее держал. А потом и еще один у него в руках оказался. И Лилька у него из рук оба бокала взяла. Один оставила себе, а второй мужу отдала. Виктор себе взял со стола. И очень внимательно потом за ними следил.

Да! Молодец! Только не придумай теперь ничего лишнего, а вспоминай все точно. Это же вопрос жизни и смерти! Смерть, правда, уже случилась. И сейчас это вопрос свободы и заключения под стражу.

Итак…

Он оба бокала отдал. И следил за ними, как кот за мышами. Сам он пить не стал, это точно. А за ними наблюдал. И когда Лилия проговорила, что у нее есть важное сообщение, а потом пригубила и буквально через мгновение побелела и упала на ковер, он…

Да! Он очень изумился! Глазками так зырк-зырк: на Митьку, на его упавшую на пол жену, на Митьку, на жену. Такое ощущение, что все не так должно было произойти.

Так, хорош на сегодня. А то точно что-нибудь изобретет нереальное.

Изумлением, допустим, у всех глаза были полны. Даже страха поначалу ни у кого не возникло.

Во-первых, не успели испугаться. Ну упала и упала, может, голова закружилась у великосветской дамы. Они ведь – дамы эти – до обмороков охочи.

А во-вторых, все, кроме Надьки, были уже здорово выпивши. Кстати, она тоже не пила «шампунь» и бокал свой, подержав в руках, на стол поставила. И к слову, почему-то показалось тогда, что ее родная сестра Надежда выдохнула с облегчением, когда великолепные локоны Кагоровой по ковру рассыпались.

Так что же получается? Кто подсыпал яд покойной? Митька не мог! Не он открывал бутылки. Не он разливал. Ему уже готовый бокал с шампанским подали. Он же не мог своей жене в бокал яд ссыпать с ладони, когда с ней чокался, в самом деле?! Рискованно, заметить могут. И самому можно отравиться, яд, говорят, ужасный, быстродействующий.

Кто тогда? Виктор?

А что, почему нет?! Этот лысый боров запросто мог. Он над шампанским вместе с покойной суетился. Он и бокалы потом помогал держать. И он, кстати, последний, кто к бокалам супругов прикасался. В его руках они были. Лилия ему давала подержать. Кстати, давала ему один подержать, а у него из рук уже два приняла. Мог в общей суете как-нибудь незаметно все это дело и обстряпать.

Да, но как потом пузырек из-под яда в кармане у Кагорова оказался, черт побери?! Витек подбросил? Тоже вариант. Времени у него было навалом, чтобы все это дело провернуть. Когда Кагорова на пол упала и когда все присутствующие, включая ее мужа, поняли, что она мертва, тут такое началось!..

Кто в слезы, кто в истерику, кто брови хмурить, кто бледнеть. У всех реакция была, будь здоров, кроме разве что Павлушки. Ну, с ним все понятно, он уже пару раз нюхнуть успел. Ему от всего было весело. А тут чужая тетка на ковре прямо под ногами скончалась. Прикольно…

И Надеждина реакция ее тогда удивила. Потом подзабылось как-то. Не до того. То вопросы, то ответы, затем и вовсе забрали и увезли. А вот теперь под храп убийцы собственного ребенка картинка и складывается.

Надька не охала, не ахала, бровей не хмурила, не плакала. Просто смотрела тупо на тело, пока его не накрыли, и думала о чем-то. Напряженно думала. Уж о том, как родная сестренка может напряженно размышлять, Таисия знала не понаслышке. Вместе росли, вместе жили.

Что-то такое гоняла в голове ее родная сестра – Надежда. Что-то сопоставляла, о чем-то думала. О чем? И о чем она с покойной шепталась до горьких слез, когда все по углам разбрелись, а? Она что, с ней знакома была?

О-о-о, дела-то какие неважные! К Виктору уже и соучастник, правильнее, соучастница, напрашивается.

Надька в какой-то теме была с покойной. В какой именно? Что их связывать могло? Да, и еще вспомнилось! Когда Кагорова сказала, что сейчас сделает важное сообщение, у Надьки аж спина напряглась, аж губы побелели.

Боялась? Чего?

Да и Серж вел себя довольно-таки странно весь вечер. В сторону четы Кагоровых косился едва ли не с ненавистью. Зачем тогда пришли? Мать болтала, что они дома должны были остаться. А ведь пришли, с какой такой целью?!

Уф, нагородила, называется! Сейчас получится, что все по щепотке яда в бокал Кагоровой сыпанули. Что все ее смерти ждали с нетерпением. А сыпанул ведь кто-то один. И этот один потом пузырек в карман Митьке сунул. Или он сам его оттуда не убрал? Спросить бы, но как?…

Ранние зимние сумерки в зарешеченном окне под самым потолком сгустились до чернильной густоты. Может, пять уже, а может, и все восемь вечера. Нет, восемь вряд ли. Ужинать еще не приносили. Ага, кажется, несут, дверь гремит.

Но вместо ужина ее вдруг повели куда-то.

– На допрос? – спросила она, повернувшись по команде лицом к стене.

– Оставить разговоры! – тявкнули сзади.

Да, здесь ее очарованию умиляться было некому. Все расшибается вдрызг о шероховатый бетон гадко выкрашенных стен. И охранники такие же: грубые, серые, с шершавыми казенными душами.

Остановил ее без лишних объяснений возле какой-то двери с глазком и странно тихим голосом пробормотал:

– У вас пятнадцать минут, ни секундой больше!

Ох, неужели?! Неужели Надежда или мать свидание выпросили?! И пожрать ей чего-нибудь вкусненького принесли? Хоть кусок колбаски бы к тем слипшимся макаронам, которые здесь дают. Хоть печенья полпачки к той бурде, которая в этом месте чаем зовется!

Дверь лязгнула. Таисия шагнула через порог и застыла с широко распахнутыми глазами.

В тесной казенной комнате за письменным столом сидел Кагоров Дмитрий и смотрел на нее жадными виноватыми глазами.

– Ты?! – выдохнула она, забыв совсем, что можно подойти к столу поближе и присесть на второй стул, который рядом с ним стоял, так и замерла возле двери, что мгновенно захлопнулась за ее спиной.

– Я, – кивнул он. – Иди сюда, ко мне. Я тут тебе поесть принес. Горячего, Стась! Мяса… Иди скорее, детка.

И она как расплачется. Как бросится к нему на колени, как вопьется в воротник пальто, и реветь, реветь, и шептать сквозь слезы:

– Как ты мог?! Как ты мог меня так подставить?! Я пошла за твоей долбаной визиткой, а там этот гадкий пузырек. И… И они теперь говорят, что это я!

– Тсс-сс, – зашептал он ей в ухо, поглаживая по коленкам. – Тише, Стась, тише… Не кричи, а то время сократят…

– Время?! Сократят?! А ты знаешь, какое мне теперь время грозит за твою жену?! А я ее… Я ее не убивала!! Я даже видела ее в первый раз, понимаешь?!

– Нет. – Кагоров поднял ее лицо за подбородок двумя пальцами, глянул с печалью и повторил: – Нет, я ничего не понимаю.

– Что ты не понимаешь?

– Вообще ничего! Не понимаю, кому, кроме меня, она мешала? – он едва слышным шепотом говорил ей на ухо. – Не понимаю, кто, кроме меня, желал ей смерти…

– А ты желал?! – ахнула Таисия, перебивая его.

– Желал, – признался он честно. – Даже продумал все, понимаешь, как избавлюсь от этой замороженной стервы! А она возьми и умри прямо на моих глазах, да так еще некстати. Кто?! Кто, как думаешь, Стась?!

– Тот, кто потом тебе в карман пузырек из-под яда подсунул, – всхлипнула она, прижимаясь к нему крепче.

– Мне?! В карман?? Ты что городишь?! – от неожиданности он даже с коленей своих ее сбросил и уставился, как на больную. – Ты чего несешь, Таисия?! Очумела совершенно?! Ты хочешь сказать, что пузырек из-под яда лежал у меня в кармане?!

– А почему, по-твоему, я здесь?!

– Да, кстати, а почему?

Этот вопрос не давал покоя Кагорову вторые сутки. Он даже подготовкой к похоронам не мог заниматься, настолько волновал его этот вопрос. Сначала сидели все в бильярдной, всех вызывали по очереди, опрашивали. Потом он послал Стаську за визиткой, надо было врачу «Скорой» ее отдать, чтобы он ему позвонил и сообщил, когда можно будет забрать тело и все такое. Денег при этом не забыл ему сунуть, чтобы мужичок подсуетился и не заставлял самого Кагорова бегать и надрываться. Таисия пошла в холл, где гости оставили свою верхнюю одежду, а потом…

Потом все как-то разом пришло в движение, засуетилось, забегало. Милиционеры и прокурорские подобрались, зашушукались и начали тут же сворачиваться. А Таисию увезли. Это было такой неожиданностью для Кагорова, можно даже сказать, ударом!

Он потихоньку курил тогда в бильярдной и мечтам предавался. Вот, мол, сейчас вся процессуальная бодяга закончится, всех отпустят, он Стаську в охапку и куда-нибудь с ней. Чтобы никто не мешал, чтобы никто не мог войти. Чтобы только он и она, и то, что между ними искрит, и то, отчего все жилы вздуваются, и сердце словно кузнечный молот колотит, колотит…

А ее взяли и увезли в милицейской машине с решетками. Сначала ненавистную покойницу увезли, отчего он только вздохнул с облегчением. А потом эту девчонку. Как? Почему? За что? Никто ничего понять не мог. А на перешептывания и догадки ни у кого уже просто сил и желания не оставалось. Все побыстрее принялись собираться и разъезжаться.

И он уехал домой. Надо было бы, может, в больницу ехать. Да не поехал, обо всем с врачом договорившись. Чего лицемерить, прыгая возле морга? Ничего, кроме облегчения и тайной радости, он не испытывает. Да, и еще огромной признательности тому, кто выполнил за него то, что он давно в мозгах вынашивал. Не без этого, конечно же.

И тут вдруг Таисия такие новости преподносит.

– Итак, почему ты здесь?

– Я пошла за твоей визиткой, помнишь, ты меня попросил?

Он уже успел сунуть ей в руки огромный кусок жареного мяса с хлебом, и она ела теперь, откусывая большими кусками. И бубнила с набитым ртом, сонно моргая.

– Начала шарить по карманам.

– Зачем по всем-то? Я же тебе сказал, что визитки во внутреннем должны были быть.

– Ага, должны быть, да не было! И твое счастье, что их там не было. Я по всем карманам, а там пузырек этот, – от воспоминаний сделалось горько, и она плаксиво закончила: – Даже сообразить ничего не успела. Я с ним к двери, думаю, сейчас выброшу на улицу в снег, а тут этот следователь из прокуратуры меня за руку. Вот и… С поличным, короче, меня. По подозрению в отравлении твоей жены. А я ведь…

– А ты, малыш, хотела меня спасти, да?! – он стиснул затылок Таисии и притянул ее набитую щеку к своим губам. – Маленькая моя! Из-за меня… Что же делать-то теперь?

– Что делать, что делать? Надо все рассказать как есть.

– То есть? – Кагоров заметно нахмурился.

– Ну, что ты послал меня за визиткой, и я этот пузырек в твоем кармане и…

– Ни в коем случае!! – зашипел он страшно, сдавив пальцами ее затылок так, что она сморщилась от боли. – Никаких моих карманов не должно фигурировать, милая!! Ты просто вышла за помадой, пудрой, да за чем хочешь! И…

– И что?! В своем кармане, что ли, нашла этот пузырек, да?! Дура я, что ли?!

Она даже жевать перестала, уставившись на Кагорова с обидой. Она-то думала, он выход какой-нибудь из этой ужасной ситуации придумает, а он придумал, что называется! Сначала покормил, а потом недвусмысленно намекает на то, чтобы она все на себя взяла. Так получается? Пришел покормить перед казнью, так? Задобрить решил, чтобы она все на себя взвалила?

– Стася, Стася, погоди, малыш! – Кагоров поймал ее за запястье, больно стиснул и потянул ее на себя, суетливо принялся шептать: – Погоди, не горячись! Что с того, скажешь ты им, что в моем кармане нашла или еще в каком? Я же не призываю тебя сказать, что ты из своего кармана вытащила этот злополучный пузырек! Скажи, из чьего-нибудь еще.

– Из чьего, к примеру?

– Ну…

И Кагоров сказал первое, что на ум ему пришло. Назвал людей, которых мало знал и дальше продолжать знакомство с ними не имел ни малейшего желания.

– Я не могу, сдурел, да?!

– Почему?

– Да потому, что это моя родная сестра с мужем!

– Да ты что! – ахнул Кагоров, удивленно качнув головой. – Вот это номер… А чего же вы за весь вечер парой слов не обмолвились тогда? Ты мне не врешь?

Но он и сам заметил, что девушки действительно имели внешнее сходство. И это беспокоило его подсознание, пока они веселились и выпивали праздничной ночью. А только теперь понял, что именно беспокоило. Как раз их внешнее сходство и не давало покоя.

– Я не вру. – Таисия зашуршала пакетом, где еще оставалась добрая дюжина жареных мясных ломтей, не отобрал бы в сердцах. – Надька – моя родная – сестра, а Серж – ее муж.

– А почему вы там не общались? Ни разу даже не подошли друг к другу, не поговорили.

– Почему не поговорили? Поговорили в самом начале. Вас с женой еще не было. – Таисия с горечью улыбнулась. – Знаешь, о чем?

– Ну?

– Чтобы я родства своего с ней не обнародовала. Незнакомы, мол, и незнакомы.

– А с чего это вдруг?

– Ну… Непутевой меня считает. – Таисия впервые за минувшие сутки беспечно рассмеялась. – Считает, что запятнать ее может родство со мной. Как тебе?

Кагоров помолчал, переваривая, а потом спросил:

– А в чем твоя непутевость, Стась, выражается?

– А как ты считаешь? – она взяла его ладонь и приложила к своей щеке. – Приличная девушка может отдаться первому встречному в машине через два часа знакомства?

– А-а-а, ты об этом! – он вспомнил их знакомство. – Так то было… Это как-то иначе называется.

– Как?

– Внезапно вспыхнувшим интересом, страстью, если хочешь. В чем же тут твое беспутство? Не согласен.

Он с сожалением глянул на часы, потом на свою подружку. Время свидания, за которое ему пришлось очень щедро заплатить, подключив влиятельных знакомых, неумолимо подходило к завершению.

– Тебя сейчас уведут, Стась, но ты должна помнить. – Он не выдержал и поцеловал ее в губы. – Ты должна помнить, что я не убивал жену. И говорить на допросах ты должна так, как я тебе скажу.

– И как?

– Ты нашла пузырек… Тут на выбор: либо у себя в кармане, либо у кого-то еще. Но лучше, думаю, тебе сказать, что у себя нашла.

– Почему?

– А как ты объяснишь то, что шарила по чужим карманам, малыш?

Объяснения не находилось, сколько она ни пыталась придумать, наморщив лоб.

– Вот видишь, а я что говорю, – подхватил он, заметив ее замешательство. – Не логично, понимаешь. А так скажешь, что тебе его подбросили, и все.

– Что все?! Что все, Дим? Это просто взять и собственноручно дверь камеры за собой закрыть! Они же не поверят мне ни за что и никогда! Я же не выберусь в одиночку, понимаешь?!

– А вот за это ты волноваться не должна, милая. Я помогу тебе. Ты же мне помогла.

– То есть? – она совсем запуталась и не поняла, о чем он говорит ей с таким чувственным блеском в глазах.

– Если бы не ты, то сейчас на тюремной койке валялся бы я…

Глава 9

Они поругались! Впервые за все время, что прожили семьей, они поругались. Вернее, ругался Сережа. Она молчала и плакала. Она так и не могла понять, в чем конкретно виновата. Дошло до того, что он начал материться и швырять посуду! Это с его-то воспитанием. Ей было бы простительно – дочери медицинской сестры. Но ему!

И что она такого, собственно, сказала?! Просто попросила за Стаську. Попросила помочь с ней увидеться, передать что-то из вещей. И тут такое началось!

– Я не желаю, поняла?!!

Они еще лежали в постели, когда она попросила его об этом. Нежились, как всегда, мило мурлыкали, хотя в нем уже чувствовалась напряженность. Она сделала скидку на тяжелую ночь, на неожиданную смерть их новой знакомой, но никак не могла предположить, что вся его напряженность как-то связана была с ней лично.

Он выкрикнул про свое нежелание, пока не пояснив, какое именно. Вскочил с кровати, не очень нежно скинув ее голову со своего плеча. И заметался по огромной спальне, пиная пуфики, тапки. И орал, орал…

– Ничего общего не желаю иметь ни с семейством Кагоровых, ни…

– Сережа, а при чем тут Кагоровы? – не сразу поняла она, перебивая. – Я же не о них говорю. Тем более что он теперь один.

– Ах, тем более! Да, действительно! Он же теперь один!!

Он вдруг прервал свои метания. Повернул к ней рассерженное лицо. И сощурился с подозрением.

– А чего это ты вдруг про его теперешнее одиночество вспомнила, а?!

– Да ничего. Просто к слову.

Нужно было тоже выбираться из кровати. Она почти никогда не оставалась в ней одна. Вставала всегда даже раньше мужа. Так принято было у них. А тут получилось как-то некрасиво. Муж поднялся, а она продолжает лежать. И спрятаться под одеялом хотелось с головой. Никогда не видела его таким прежде: гневным, подозрительным, крикливым.

– Ах, к слову она! К какому слову, Надежда?! С какой стати ты вдруг слова нашла про Кагорова? Ответишь, нет?!

Он выругался и ушел в кухню.

Чуть повременив, она поднялась, надела красивый шелковый халатик, что особенно нравился Сереже. И пошла за ним следом. Пора было подумать о завтраке, хотя время уже перевалило за полдень.

На завтрак Сережа любил омлет, блинчики с апельсиновым джемом и кофе с мохнатой молочной пенкой. Все это она подавала ему к тому моменту, как он выбирался из душа.

Свежевыбритый, душистый, с полотенцем на шее Сережа садился к накрытому столу в одних трусах, она садилась напротив и любовалась. У него был хороший аппетит по утрам. Он почти все съедал, умильно улыбался ей, корчил смешные рожицы, ронял капли джема на стол, подбирал их пальцем и слизывал. А она пыталась поймать его руки и вытереть салфеткой. Такой вот у них был милый утренний ритуал.

Сегодня все пошло прахом.

– Не нужны мне твои блинчики! Я колбасы съем, – огрызнулся он, когда она попросила его подождать и не пить кофе, пока она не приготовит завтрак. – Сходи лучше в ванную и причешись.

Это прозвучало очень оскорбительно, но Надежда не подала вида, что обиделась, молча ушла в ванную и минут пять чесала со злостью волосы, больно корябая кожу головы.

«Непричесанной она ему не понравилась», – носилось обидное в голове.

Это с каких таких пор? Сам по утрам всегда был противником того, чтобы она до его ухода шла в душ. Всегда говорил, что она со сна пахнет ребенком и локоны у нее в таком прекрасном беспорядке по плечам лежат, что ни одному парикмахеру такого эффекта не добиться.

А теперь вот не понравилась ему. И все из-за чего?! Из-за того, что попросила за Стаську. Первый раз за все время попросила. Никогда ведь не лезла к нему со своим семейством, сколько бы мать ее ни укоряла. И деньги у него не таскала для сестры. И ни просила за нее никогда, сегодня вот только впервые. А он начал ни с того ни с сего со своим Кагоровым к ней цепляться.

Сергей сидел за столом и пил растворимый кофе из громадной кружки. Из той самой дешевой глиняной, из которой она всякий раз пила свой дорогой чай. На столе перед ним стояла тарелка, на которой горкой дыбились большие куски колбасы.

Он хватал кусок за куском, жадно откусывал, почти не жуя, проглатывал и звучно прихлебывал из кружки.

Не иначе как бунтом его завтрак она расценить не могла. Не могла только взять в толк, чем обусловлено его такое мятежное состояние. Неужели все только из-за того, что она осмелилась впервые его о чем-то попросить?

– Так нормально? – проведя рукой по причесанным волосам, Надя присела на краешек стула напротив мужа.

Он даже не глянул на нее, продолжая уничтожать колбасу. Надежда могла поклясться, что слышит, как поскрипывают у супруга зубы от злости. Знать бы еще причину ее.

– Сережа, – осторожно начала она, когда он с присвистом выхлебал остатки кофе из кружки. – Давай поговорим.

– Говори, – позволил он и посмотрел на нее с настороженностью.

– Я чувствую себя виноватой, только не пойму причины. Но… – И она заторопилась тут же, заметив, как гневно взметнулись его брови. – Но если я в чем-то виновата, то прошу прощения. Просто…

– Просто все у нее! – фыркнул он. – Как, милая, у тебя все просто! Ты хотя бы понимаешь, что произошло?! В какую страшную ситуацию мы все попали по вашей милости!

– По чьей по вашей?

– По милости твоей родной сестренки и твоей, Надюша!

Ее имя было им произнесено с интонацией ругательства, и от этого ей стало совсем худо.

Ну чего, в самом деле, взъелся на нее? В ее-то положении разве можно терпеть такое обращение? Ей и так нехорошо, и тошнит сегодня с утра жутко. И в голове туман. А тут он еще со своей необъяснимой враждебностью и колбасой, от запаха которой ее мутит.

– Сережа, не надо так, пожалуйста, – попросила она, сглатывая слезливый комок. – Таисия, может быть, ни в чем не виновата. Поэтому и прошу о помощи.

– О какой?

– Ну, я не знаю. Адвокат ей, наверное, потребуется. Мама… Она же не сможет позволить себе этого. И навестить бы сестру не мешало. Хотя бы узнать все. И что-то передать из личных вещей. Мы же не чужие, Сережа.

– Вот именно! – он потряс пальцем у нее перед лицом. – Именно, что не чужие с человеком, подозреваемым в убийстве!

– Откуда ты знаешь?! – ахнула Надежда, хватаясь за сердце.

– Поговорил кое с кем, когда ее уводили и когда вы там толпой угрюмой стояли. Мне и сказали, что девчонка с пузырьком из-под яда попалась.

– Не может быть!!

Чтобы усидеть за столом, пришлось ухватиться за край. Все закрутилось перед глазами, сделавшись дурно-серым и вязким.

– Может, еще как может! А ты просишь за нее! Так мало этого!..

Он даже не замечал, что ей плохо, продолжал бесноваться, вскочив теперь из-за стола и с грохотом кидая посуду в посудомоечную машину.

– Мало того, что подозреваемая в убийстве – твоя родная сестренка, так вы обе знакомы с Кагоровыми!

– Я не…

Она хотела замотать головой, хотела отрицать все, но он даже не обратил внимания.

– Не смей мне врать, Надежда! Не смей мне врать никогда!! – посыпался гнусный мат. – Я не терплю этого! Ты знакома с Кагоровыми – это факт. А теперь я хотел бы услышать от тебя, как и при каких обстоятельствах произошло это знакомство? Что вас связывало?

– Кого? – шепнула она, даже не успев испугаться того, что он мог все узнать от кого-нибудь.

– Тебя и Дмитрия Кагорова!

Слава богу! Слава богу!!

Слезы хлынули из глаз водопадом. Слезы облегчения. Даже тошнота отступила, дурнота вытеснена была этой благодатной волной.

Сережа не знал и не догадывался ни о чем! Ее тайна погребена теперь будет в могиле. И никто на свете не заставит ее открыть эту тайну ему.

– Сережа, – прорыдала она, поймав его за руку. – Я клянусь тебе нашим ребенком! Я не знала Кагорова до минувшей ночи. И не видела его никогда, клянусь!

Он замер и сник как-то так внезапно, будто иссяк весь его запас ярости. Смотрел, как она плачет, со странным выражением недоверия и острой жалости, потом вздохнул и пробормотал:

– Ладно, не плачь. Пусть время все расставит по своим местам. Пускай оно теперь распоряжается…

Глава 10

К допросу с подозреваемой она не подготовилась, как стыдно! Первый раз за всю свою следовательскую практику она не продумала, что и как будет спрашивать, какую линию поведения изберет с наглой красивой девчонкой. И на работу явилась с шальными глазами и припухшим ртом, что моментально Вова Лесовский заметил, заметил и захмыкал со значением. Пришлось сердито хмурить брови и поджимать губы, чтобы он до пакостных вопросов не опустился. Отвечать ему было бы невмоготу. Правду – нельзя, врать – невозможно.

Ну да, не спала почти всю ночь, прокувыркавшись с Никитой на шелковых простынях.

Надо же, долежался подаренный Светкой комплект до славных теперешних времен. Подруга, когда дарила еще, мурлыкала что-то о любовном ложе и все такое. Наталья отфыркивалась, смеялась скованно, а комплект постельного шелкового белья убрала на самую верхнюю полку в шкафу. Вчера достала, застилая постель. И Светку про себя с благодарностью вспоминала.

Было что-то в этом шелке необыкновенное. Какое-то страстное волнующее дополнение к рукам Никиты, скользящим по ее телу.

Может, и сложится у них все, а? Может, и будет все хорошо, хотя боялась верить, чтобы не сглазить. Слишком уж все было хорошо и необременительно. Никита не задавал лишних вопросов, не требовал особого к себе отношения, не заставлял ее под себя подстраиваться, да и сам, кажется, не ломал себя ни в чем. Оставался самим собой без лишних реверансов. Это-то и подкупало. Это-то и пугало. А как привыкнет?! И еще страшнее, а ну как влюбится? Как же ей тогда?…

Она вот после одной ночи никакая на работу явилась. У нее серьезный допрос по плану, а перед глазами другие глаза, из которых, как из омута, не выбраться.

– Володя, что по экспертизе? Есть еще чьи-нибудь пальцы?

– Нет, Наталь Евгеньевна. Пальчики только нашей подозреваемой и больше ничьи. – Вова удовлетворенно улыбнулся, крутясь в кресле. – Так что…

– Что?

Она нахмурилась еще сильнее, чувствуя себя очень неловко под все понимающим взглядом Володи.

Весь вид его снова говорил ей о том, что преступник готовый найден, что не нужно ему теперь мотаться по городу, собирать информацию о местных бизнесменах. Пробивать их возможные мотивы и так далее.

Не нужно искать новых фигурантов! Чего огород городить, когда все и так ясно!

– Что, Володя? – поторопила она его с ответом, поскольку Лесовский не торопился с ним. – Хочешь сказать, что больше в разработку ни одной версии пускать не станем?

– Зачем? – он пожал плечами.

– А подозреваемая согласна с твоим мнением? – язвительно поинтересовалась Наталья, посмотрев на часы.

Та, о которой говорили, должна была вот-вот переступить порог кабинета.

– Ой, да ладно, Наталь! Соседка по камере рассказала, что наша девчушка будто бы даже угрожала ей. Я, говорит, даму светскую убила, и тебя, мол, на тот свет отправлю.

– Она так сказала?! – изумилась Наталья, быстро глянув на свой мобильный, там высветилось сообщение.

– Да! Это, конечно, к делу не подошьешь, но иметь в виду надо.

– Она могла это в запальчивости брякнуть, и только.

Незаметно от Лесовского она открыла сообщение и прочла. Ой не нужно было этого делать, ой не нужно! Писал Никита. Непотребно много писал и все о том, от чего женщин обычно в краску бросает. И она не исключение. Она тоже покраснела. А Вова моментально заржал, и пальцами щелкнул, и тут же бормотать принялся что-то про ушлых коллег, которым счастье подвалило…

– Так, Лесовский! Прекрати! – прикрикнула она на него и снова на часы посмотрела. – Ее сейчас приведут, я стану говорить, а ты послушай. И не предвзято слушай, понял?!

– Понял. – Он меланхолично пожал плечами. – Одного не пойму, почему тебе так не хочется признавать ее виновной? Понравилась она тебе чем-то или какая еще причина имеется?

– Никто мне не понравился, просто… – Наталья прислушалась к себе, пытаясь высказать вслух то, что ей не давало покоя. – Простовата она как-то для такого серьезного дела, Володь.

– Простовата?! – он резко приподнялся в крутящемся кресле, на котором сидел, развалившись. – Ничего себе простушка! Вхожа в такой дом! Не успела войти, сразу отхватила себе самого крутого бизнесмена! Крутила с ним на глазах у его жены! Стало быть, ни стыда ни совести у нашей простушки. О моральных принципах речи, стало быть, не идет. И какое уж такое серьезное дело – отравить соперницу, стоящую на пути? Проще простого! Вот киллера нанять, дорожную аварию устроить, несчастный случай какой-нибудь, это да! Это серьезно, требует затрат времени и денег. А яда в бокал насыпать дурак сможет.

– Его еще надо где-то взять, заметь! – возразила Наталья.

– Взять сейчас можно лешего с рогами, милая Наталья Евгеньевна. Были бы деньги!

– А они у нее есть?

– А папик на что?! Он-то и проспонсировал. Он-то мог и яд добыть.

– Что я слышу, Вовик? У нас еще один подозреваемый появляется? Или я что-то путаю?

Лесовский тут же сердито засопел, поняв, что брякнул лишнего и что теперь ему этих бизнесменов точно изучать под микроскопом придется. Прощай, личная жизнь, что называется!

А Наталья тут же оседлала конька и зачастила, зачастила.

– Не могла эта девчонка в одиночку провернуть такое дело. На глазах такой толпы незаметно ото всех всыпать яд в бокал погибшей. Кто-то должен был в этот момент отвлекать народ. И яд подобный достать очень сложно, ты согласен?

– Ну… – Вова скептически ухмыльнулся. – Народ даже гранатометы имеет. А уж яд… Но про отвлекающий маневр не согласиться не могу. Ладно, послушаем, что она нам скажет. Кажется, ее уже привели.

Дверь к этому моменту чуть приоткрылась, потом шире. Ввели подозреваемую. Следом вошел охранник, снял с нее наручники и замер возле двери.

– Присаживайтесь, Таисия, – Наталья указала ей на стул возле своего стола и тут же предложила: – Чаю хотите?

– А кофе можно? И сигарету… Если можно… – Таисия скованно улыбнулась. – Извините.

– Ничего-ничего, – подбодрил ее Володя и тут же полез за сигаретами. – Курите.

«Какие добрые», – подумала Таисия, жадно затягиваясь и осматриваясь по сторонам. И кофе и сигареты к ее услугам, лишь бы раскололась. Лишь бы сейчас им созналась во всем.

А вот черта лысого вам, господа! Никаких признательных показаний она подписывать не станет. Она все расскажет, как…

Как велел ей Кагоров. И то опять не факт, станет ли она выгораживать его. Все будет зависеть от того, как тут с ней после угощения господа следователи себя поведут.

– Итак, приступим. – Наталья пододвинула к себе бланк протокола допроса. – Фамилия, имя, отчество, год рождения, род занятий…

Минут десять ушло у них на заполнение всех формальностей и выяснение ее рода занятий. А она вот ничем таким не занималась. Не определился он у нее – этот род занятий.

– А на что вы жили? – тут же последовал резонный вопрос.

Пришлось рассказывать, как пыталась учиться, как искала и находила работу. Как все время не везло с руководителями, которых медом не корми, дай забраться к ней под юбку.

И к этому ведь прицепились, решив, что она проститутка. Снова подыскивала слова, чтобы подоходчивее объяснить этим умненьким и правильным, что не то у нее в этой жизни предназначение.

Ага! Будто и говорить с ней больше не о чем, будто только для того ее сюда и привели, чтобы в душе ее ковыряться да изъяны находить. Но не так она проста и наивна, чтобы выворачивать им все наизнанку. Взяла и брякнула, что мечтает продолжить обучение, что хочет быть бизнес-леди. И зачем выдумала подобную чушь, спрашивается? Ведь эта прокурорская красивая стерва тут же прицепилась, тут же впилась клещом.

– Знакомство с Кагоровым было для вас путевкой в новую жизнь?

И глазами сверлит, сверлит. Кажется, до самых почек уже добралась. И зачем брякнула про бизнес-леди, идиотка?! Лучше бы сказала, что врачом хочет стать. Хотя…

Скользкая тема. Врачом хочет стать? Стало быть, тягу имеет к медицине. А тяга к медицине подразумевает разносторонний интерес, среди которого и интерес к медицинским препаратам. А там уж и до ядосодержащих медикаментов рукой подать.

Нет, лучше уж пускай бизнес-леди будет. Хлопот с ней меньше.

Таисия глянула на мужчину, не сводившего с нее глаз, и слегка улыбнулась.

– Кто же знал, что он Кагоров-то? Просто познакомилась, и все.

– Как? При каких обстоятельствах состоялось ваше знакомство?

– Голосовала как-то на обочине. Он остановился, принял за проститутку.

– …Она тут же прикусила язык, вспомнив их пристальное внимание к роду ее деятельности. – Потом извинялся. Но подвезти вызвался. Вот и познакомились.

– Он что же, не представился?

– Нет, почему. Назвался Дмитрием. Я свое имя ему сказала. Но фамилий никто ни у кого не спрашивал. Зачем? Если виделись первый и последний раз в жизни?

– То есть вы хотите сказать, что ваше знакомство не имело продолжения? – аккуратная левая бровь следовательши полезла вверх.

– Нет.

– Хм-м… – она недоверчиво скривила красивый рот. – Позволю себе вам не поверить, Таисия. По имеющимся у нас сведениям, ваше знакомство не было одноразовым. Оно имело продолжение, и логическое его завершение состоялось как раз в новогоднюю ночь.

– Что вы хотите этим сказать?! – Таисия растерянно заморгала.

Тут же перепугалась, спохватившись. Сейчас как начнут орать на нее и говорить, что в этом кабинете вопросы задают они, а ей не позволено. Так обычно ведь бывает, разве нет? Но на удивление следователь снизошла до пояснений.

– Вы продолжали встречаться с Кагоровым после вашего с ним знакомства на дороге. И встречи ваши носили постоянный характер. И даже более того, подозреваю, что между вами было все очень серьезно.

– Это не так! – перебила ее Таисия, забыв о протокольных приличиях. – Когда он зашел со своей женой в гостиную в новогоднюю ночь, я увидела его во второй раз в своей жизни!

– И прямо во второй раз увидев его, вы тут же поспешили с ним уединиться под лестницей? Прямо на глазах у изумленной публики и его жены? – голос красивой стервы в погонах сделался сухим и жестким, как щелчок запора на двери ее камеры. – Что скажете?

– Не было никакой изумленной публики! – огрызнулась Таисия, с сожалением отодвигая чашку с кофе, к которой так и не успела прикоснуться, ограничившись сигаретой. – Все к тому времени уже рассосались по углам.

– Все – это кто?

– Да все! И его жена в том числе!

– А она с кем уединялась?

– Она?…

Таисия закусила губу. Вот и поставили ее перед выбором. Выбирать оказалось сложновато. Предстояло выдать свою сестру, которую увлекла в крохотный коридор Кагорова. С которой потом и вернулась оттуда. После чего у Надьки глаза оказались заплаканными. Ведь начнут тогда и к Надьке цепляться наверняка. И неизвестно еще, что нацепляют. А сестрица может еще и пригодиться. Хотя…

Хотя сестрица-то до сей поры не нашла времени, средств и возможности навестить ее в тюрьме. А могла бы, между прочим. Еще как могла, имея такого крутого муженька. Не захотела? Конечно, не захотела. Сначала не захотела обнародовать их родство, а потом и вовсе отвернулась, когда ее уводили из дома.

Зачем же теперь-то Надька станет ей помогать, когда она в тюрьме?

Вывод напрашивается? Да, конечно. Зачем ей, Таисии, помогать сестре, которая не захотела помочь ей?!

– Так с кем уединялась жена Кагорова? – нетерпеливо повторила Наталья Евгеньевна, не подозревая о душевной ломке Таисии.

– Она… Она уединилась с моей сестрой.

– С кем?!

Это ахнул у нее за спиной тот самый мужчина, который любезно предложил ей сигарету. Он же и уточнить решил, спросив:

– У вас среди приглашенных и сестра нашлась?

– Она и не терялась. Она сама по себе пришла, с мужем, я сама по себе. Меня подруга хозяина дома пригласила.

– С какой целью?

– Повеселиться и…

И вот тут Таисия вдруг решила, что все, хватит изворачиваться, пора начинать говорить правду, иначе эти двое из нее всю душу вытряхнут. Она тогда запросто может запутаться, и они тоже из-за ее вранья вылепят, мама не горюй…

– И этой даме погибшей она меня представить собиралась.

– Кто? Кто собирался представить?

– Подруга хозяина. Я же без работы пока. А у Кагоровой модельный бизнес. Ленка мне и говорит: «Приходи, есть шанс». Потусуешься в толпе, подкатишь к ней, может, понравишься, пристроит тебя куда-нибудь. На подиум поздновато уже вроде, но в офисе каким-нибудь референтом запросто. А там и в рост пойти можно будет.

Она не поняла, почему прокурорская дама с таким торжеством глянула на своего коллегу. Но подумала, что это знак хороший, и продолжила говорить.

– Я и решила, если не развлекусь, то, может, будущее себе обеспечу. Обеспечила, что называется. – Таисия с горечью вздохнула. – Они когда вдвоем вошли, ну, эти Кагоровы, я обмерла просто. Думаю, ничего себе! Я с этим Митькой в машине…

Она запнулась, вспомнив, что всячески пыталась предстать перед следователями вполне приличной девушкой. А тут взяла и проговорилась.

Конечно, ее последняя фраза не прошла незамеченной.

– Вы с ним в машине что? Можно поподробнее?

Поподробнее? Им?! Да что они поймут-то?! Что станет им ясно из сказанного ею? Где им проникнуться тем моментом, когда они с Кагоровым, не помня себя, набросились друг на друга после двухчасового знакомства? В их жизни все правильно и скучно наверняка. Все по протоколу, которые пишут ворохами и которыми заполняют свою скучную жизнь. У них такого быть не может, потому что не должно, потому что это неправильно.

– Ну да, да! Когда он подобрал меня на дороге, у нас был с ним секс. Прямо там же, в машине! Сначала мы проговорили с ним часа два, а может больше, времени никто не засекал, а потом… Потом все и случилось. Вам этого не понять! – Таисия с вызовом подняла подбородок и пододвинула кофе к себе поближе.

– Ну да, ну да, нам не понять, мы не любили! – фыркнул за спиной мужчина. – Стало быть, вы имели с Кагоровым половую связь в первое знакомство, а после ни разу больше не встретились? Я правильно понял?

– Да, правильно, – она кивнула и в два глотка опорожнила крохотную чашку. – Так вот в моей жизни, понимаете?!

Познакомилась с мужиком на дороге, трахнулась с ним в машине. Потом ушла, не оставив телефона. Да он и не спрашивал, если честно. А на Новый год нас с ним снова судьба свела. Я собиралась с его женой сблизиться, а пришлось опять с ним. И вот ведь… Я же не знала, что он – это он! Я ждала ее, честно!

Наталья Евгеньевна, все прилежно записав, сложила красивые руки на столе, будто школьница, улыбнулась ей ободряюще и спросила:

– Хорошо, тут все мне более-менее понятно. Теперь давайте вернемся к вопросу о вашей сестре.

– Давайте, – обрадованно подхватила Таисия.

Наконец-то к ней перестанут приставать. А про Надьку она скажет что угодно. Лишь бы всех их это устроило: и следователей, и ее. А Надька?

А Надька пускай сама выкручивается. У нее муж крутой, за нее есть кому заступиться.

Глава 11

Странно, но на душе после похорон скребли кошки. Почему? Лильку ему совсем не жалко было. Ну, вот нисколько, честно! Ничего, кроме облегчения, после ее смерти не испытывал. Да еще, быть может, раздражения.

Нет, ну как все затянули, а! То тела не отдавали без разрешения милицейского. Потом приезда ее родственников ждать пришлось. Точного дня им долго не сообщали, а когда пришло время, то у них какие-то сложности вдруг обнаружились с приездом.

Кагоров думал, что никогда уже не сможет избавить себя от трупа своей жены. Что он так и будет лежать до скончания века в морозильной камере морга и добивать его сознание своим присутствием на земле.

Злился, раздражался, орал на кого придется. Все больше на организаторов похорон, когда все разрешения оказались на руках. Окружающие полагали, что это он от горя так бесится. А он бесился от невозможности ускорения процесса. Была бы его воля, он вообще никаких панихид бы не устраивал. Была бы его воля, он бы…

Ладно, помог ему кто-то умный, избавил от ненавистной красавицы, теперь уж недолго осталось. Подождет. Потерпит.

Когда последний венок улегся на могильный холм, хлюпающие носами родственники, опечаленные друзья и ухоженные модели из ее агентства потянулись с кладбища, он наконец-то перевел дух. И даже поблагодарил покойную шепотом. Поблагодарил за то, что все так своевременно получилось и что ему самому не пришлось рук пачкать об ее смерть. И его теперь никто не обвинит, хотя…

Хотя теперь многое, если не все, зависит от шальной девчонки Таисии. Теперь он в ее руках. Возьмет вот и скажет следователям, что пузырек из его кармана достала. И хотя веры ей мало и его отпечатков пальцев на этом чертовом пузырьке из-под яда нет, неприятности у него могут быть, если она раскроет рот.

Он, конечно же, станет отказываться и ставить под сомнение не только ее слова, но и ее вменяемость. Соврет, что обольщала его девчонка всеми мыслимыми и немыслимыми способами, что проходу не давала и просила в жены взять. Он будто бы отказал ей, и она теперь мстит ему вот так пакостно.

Но это только в том случае, если она расскажет, как было на самом деле. А вот если будет молчать, то он, в свою очередь, сделает все, чтобы помочь ей выбраться. И на адвоката не поскупится, и связи свои подключит.

Тянуло его к ней! Очень сильно тянуло! И если бы не стечение обстоятельств, то сейчас была бы подле него, а то дом совершенно пустым и неуютным кажется после похорон.

Мог бы, конечно, прямо с кладбища какую-нибудь Лилькину модельку к себе домой потянуть. Девчонки были хороши как на подбор. Но почему «как»? Они же действительно прошли тщательный отбор. И ножки, и попки, и мордашки, – все на глянец тянуло. Уж выбрать было из чего, тем более что алчными глазенками в его сторону не одна поблескивала. Он же теперь вдовец, к тому же весьма обеспеченный. Мало ему своих денег, так теперь и Лилькины в его собственность перешли. Вряд ли его покойная женушка собиралась уйти из жизни так рано. Потому и не позаботилась о том, чтобы ее счета ему не достались. А там, на этих счетах, ого-ого сколько!

Вот и заглядывались на него девчонки из агентства, вот и надеялись на что-то. Помани пальцем, стаей сорвались бы прямо там, на кладбище. И помчались бы наперегонки, расталкивая друг друга локтями. Они же привыкли таким вот образом себе успех добывать.

А ему нельзя! Приличия надо было до конца соблюсти. Он же теперь вдовец! Убит должен быть горем. И если слезы из себя он выдавить не мог, как ни старался, то хотя бы суровая печаль на лице должна быть.

Дмитрий подошел к окну и с тоской уставился за стекло. Сильный ветер трепал ветки берез, которыми была обсажена аллея от подземного гаража до ворот. Чудом уцелевшая с осени редкая листва осыпалась наконец, простегав снег будто ржавыми пуговицами. И от вида этих ржавых пятен на девственной белизне сугробов Кагорову было еще противнее.

Не должно быть в его саду никаких червоточин. И в жизни его теперь так же. Все должно теперь быть в ней без изъяна. Все теперь он станет обдумывать в ней с такой же тщательностью и осторожностью, как и в бизнесе. И бросаться ни на кого не станет, и узами себя связывать тоже, какой бы львицей великосветской ни была претендентка. А их ведь скоро подле него будет пруд пруди.

Нет, дамочки, все. Хватит с него одного гламурного брака с красавицей и умницей, от которой не чаял, как избавиться.

Хвала небесам и случаю, что помогли!

Польститься он теперь сможет разве что на настоящее сильное чувство, которое кто-то когда-то назвал любовью. Да, следующую свою жену он должен горячо и страстно любить. И никак иначе.

И детей еще очень хотелось Кагорову. Никто представить себе не мог, как он мечтал о ребенке. Чтобы тот цеплялся за него, висел на его шее, брызгал в него мыльной пеной, когда он станет его купать. Чтобы плевался кашей и капризничал, чтобы ночью засыпал, запрокинув кверху ручки с крепко сжатыми крохотными кулачками. А потом вдруг взял и назвал его папой. Это же счастье такое!

Интересно, Таисия захотела бы от него ребенка или нет? Родила бы ему, нет?

Вряд ли. Девчонкам с такой расхристанной душой ничего, кроме секса и денег, не нужно. Заполучи она его в качестве супруга, тут же что начнется!

То в Париж ей приспичит укатить, то на Багамы, то колье подари ей бриллиантовое, то машинку новую скоростную. Она же ничего этого в жизни своей не видала, все ей будет в диковинку и в охотку. Станет она себя детьми связывать? Нет! Она будет спешить все перепробовать. Станет хватать все и ртом, и очаровательным своим упругим задом.

И тряпки, тряпки, тряпки. Вороха тряпок и обуви. Всем этим она будет обрастать. Потом, зажравшись, перестанет ценить. Затем станет забывать, кому всем этим обязана. А там господину Кагорову и до рогов ветвистых недалеко.

Такое часто случается с девчонками, подобными Таисии.

Нет, рожать она не станет, она станет хлебать жизнь полной ложкой, пока не поперхнется или не пресытится.

А вот…

А вот Витькина бывшая жена смогла бы от него родить, стопроцентно. Она всю школу с великосветской сверкающей суетой давно прошла. Да и рождена была с серебряной ложкой во рту. Ее удивить блестящими доспехами сложно. Она теперь уже наверняка о душе подумывает. О нормальных человеческих отношениях и о детях, которых так и не успела родить.

Интересно, она до сих пор у Витьки или домой вернулась, в свою квартиру? Как он лихо дал от ворот поворот молодой шлюшке, которая у него на руках висла в Новый год. И стоило ситуации запахнуть жареным, сразу запел, запел: Муся, Муся…

Имя-то какое поганое для жены придумал. Не имя, а кличка кошачья. Наверняка и отношение к ней, как к кошке. А она молодец, Александра-то. Вела себя с достоинством. Ни лишних тебе вопросов, ни лишней болтовни, ни выяснения отношений. Могла бы Витьку этого запросто при всех послать. Все же знали, что он ее из дома выставил, а сам с молодой подстилкой резвится.

Умная баба! И выглядит очень прилично. Ему понравились и прическа ее и платье. И как бы не Таисия, на которую его организм предательски среагировал, стоило ее увидеть, он бы точно с Александрой ту роковую ночь провел.

Да, ночь и в самом деле случилась роковая. Кому еще, кроме него, отравляла жизнь его холодная красавица Лилия? Кто же так ненавидел ее, что решился на преступление на глазах у такого количества народа?

Черт! А может, и не ее вовсе хотели отравить, а его?! Может, перепутали бокалы? Не просто же так потом пузырек из-под яда в его кармане оказался. Это же явная подстава. Не отравили, так за решетку отправить решили. Так, что ли, получается?

Да, есть над чем задуматься и поразмышлять.

Кто мог быть в его смерти заинтересован, если принять за веру тот факт, что Лилька умерла по ошибке?

Кому он перешел дорогу? И перешел так серьезно, что человек решился на преступление?

Семейная пара – молодой бизнесмен Сергей и его жена, которая оказалась к тому же сестрой Таисии, – вела себя той ночью как-то обособленно. Сидели за столом, вцепившись в руки друг друга, будто перед расставанием. Она не пила совершенно, может, беременная? А может, вообще не пьет, не в пример ее сестренке. Он…

Он был несколько напряжен и скован, но тут все вполне объяснимо. У Сергея строительная фирма. И он хотел заполучить Кагорова в качестве богатого клиента. Но опоздал. Кагоров документы с другой фирмой подписал. Подписал в канун Нового года. Сергей и скуксился сразу, отсюда и напряжение.

Но ведь за это же людей не травят, не так ли?

Нет, с этой стороны вряд ли мог быть преступный замысел.

Еще две семейные пары были приглашены, как понял Дмитрий, просто для встречи Нового года, и все.

Кто остается? Виктор?

Да, у него одного подлый интерес в смерти Кагорова имеется. Потому как должен Кагорову крупную сумму. И товар у него брал на реализацию, да испоганил. Срок реализации вышел, товар пропал. Снова долг за Витьком повис.

Унижался, ужом извивался, все просил отсрочить. Даже в новогоднюю ночь не удержался и снова эту тему поднял. Не отсрочит ли, мол, Кагоров ему возврат долга? Вот-вот, мол, все у него должно будет измениться, и он сразу все отдаст сполна. А откуда было взяться деньгам у него? Тетушка в Бразилии с миллионным состоянием помереть должна?

Пожалуй, он единственный, кто мог желать отправить Кагорова на тот свет. Он и с бокалами суетился. И в холл выходил неоднократно. Что ему могло помешать, к примеру, сунуть пузырек из-под яда Кагорову в карман? Отравить не получилось, так сиди же, братец, в тюрьме! Так, что ли, получается?

Да, надо бы понаблюдать за Витьком. Придется подключать ребят из своей охраны. Пусть поездят за ним несколько дней. А сам он тем временем начнет жену Витька окучивать. В новогоднюю ночь пролетел, так теперь наверстает. Пока Таисия в тюрьме, не простаивать же ему, в самом деле. С кем с другим встретиться было бы неприличным. Только-только овдовел все-таки.

А вот с Александрой в самый раз. Они оба присутствовали при трагедии, им есть что обсудить. Не так ли?

Кстати, она на похоронах была. Вела себя очень достойно. Ему понравилось. Излишне не скорбела. А когда кто-то обращался к ней и начинал охать и причитать, пуская при этом слезу, она лишь кивала и прятала подбородок в высоком воротнике норковой шубы. Не подхватывала, как наседка, чужие квохтанья. Просто молчала. Молчала с достоинством.

А вот Стаськина сестра Кагорова удивила. Надо же, только теперь об этом вспомнил.

Она стояла под руку с Сергеем, который, невзирая на утраченный к Кагорову интерес, тоже притащился на похороны. Из вежливости, конечно, по какой же другой причине. И вроде как связал их всех этот страшный случай.

Так вот, в отличие от мужа, сурово сведенные брови которого тоже подразумевали вежливое соболезнование, его жена, Надежда, кажется, Кагорова удивила.

Она смотрела в гроб на покойную с ненавистью. Да, точно! Причем ненависть была изрядно разбавлена брезгливостью. Почему? За что она могла ненавидеть Лилию? Они были разве знакомы? Что-то не припоминает он ее среди гостей своей покойной жены. Надо порыться в вещах усопшей. И в ящики рабочего стола заглянуть, и в компьютере поискать.

Узнать, чем жила его снежная королева, о чем хотела сказать, но так и не успела?…

Глава 12

– Сынок, сынок, а что мы тебе все говорили?! – не утратившее красоты лицо матери жалостливо сморщилось.

– Ну что вы говорили мне все, мама, что?!

Сергей сидел в отцовом кресле возле камина и тискал любимого кота Ибрагима. Котище был черен, как ночь. Коварен и мстителен, как горец. Отсюда и кличку получил. Единственно, на кого не распространялось его кошачье коварство, кому Ибрагимка прощал все грехи, это Сергею. Он не бросался на него из-за угла и не спрыгивал со шкафа на спину, даже если тот под горячую руку ему и наподдаст когда или на хвост по неосторожности наступит.

– Мы говорили тебе, держись подальше от этой девицы, милый. Это мезальянс! А ты что?! – прекрасные глаза матери наполнились слезами.

– А я что? – повторил Сергей.

Они всегда так разговаривали с матерью. Она задавала вопрос, он его повторял и тут же получал ответ, который знал заранее. Это было для него своего рода душевным истязанием, самобичеванием – всякий раз слушать, как мать вещает о недостатках его молодой жены. Не нужно было по сути, а он все равно слушал. Хотя и он, и мать, да и все их семейство знали, что недостаток у Надежды один-единственный – это ее происхождение. Во всем остальном ее сложно было упрекнуть. Она была почти безупречна.

До недавнего времени, конечно. О том, что произошло, Сергей не знал, как сообщить своим родителям. Чтобы они выслушали, чтобы не впали в кому от его новости и чтобы потом позволили ему все исправить.

Не сообщить, скрыв все, было нельзя. Им скоро и так все станет известно, и тогда они ему не простят его молчания.

Потому и явился в первый выдавшийся выходной, оставив Надежду в недоуменном одиночестве. Она-то хотела за город съездить, посмотреть, как продвигается строительство дома. А он, встав, с утра оповестил, что уезжает к родителям. Она, возможно, и обиделась, но возразить не могла. Она никогда с ним не спорила, не перечила ему. Теперь тем более. Затаилась после случая с ее сестрицей и молчит. Все ждет от него великодушия. Не станет он ничего делать для этой девицы. И пальцем не шевельнет, чтобы ей помочь.

А Надежду было жалко, но он все равно уехал, не сказав, когда вернется.

Он и не знал, когда. Во-первых, мать с отцом ждали его и готовили воскресный обед с жаренным на углях мясом, бутылочкой дорогого коллекционного вина, с огромным тортом, который мать готовила два дня.

До обеда еще два часа, а после обеда тоже неловко сразу срываться. Вот он и день закончился. И это не учитывая того, что он собирался им сообщить. А как скажет, что тогда?! Они могут и не выпустить его отсюда. Могут посадить под родительский домашний арест.

Да, натворили сестрицы дел, что-то теперь будет…

– А ты слушать никого не хотел, милый, – продолжала мать истязать его и себя. У него любовь! Да не любовь это.

– А что? – лениво поинтересовался Сергей, хотя прекрасно знал, каким именно словом мать сейчас назовет его былое восторженное чувство.

– Это похоть, и только! – не обманула она его ожиданий. – Ты увлекся первой встречной кокоткой…

– Мама!

Сергей поморщился. Оскорбляла мать жену его очень редко, в исключительных случаях. Сейчас был как раз такой случай. Она ведь только что узнала о том, что случилось в новогоднюю ночь. И кого именно увезла милиция в качестве подозреваемой?!

Сестру ее невестки. Родную сестру! Это же…

Это позор какой! Это так ужасно! Что теперь скажут их знакомые и друзья?! Как воспримут эту новость?! Наверняка станут с преувеличенным сочувствием охать и ахать, злословя и злорадствуя втихаря за их спинами. Особенно те, чьим дочерям Сергей предпочел Надежду. Те, чьи ожидания он обманул, спутавшись с простолюдинкой.

Вот матушка и опустилась до оскорблений. И это она пока самой главной новости не слышала. Что-то будет потом?

Сергей все никак не мог решиться. Все ждал. Да и отец что-то на улице возле мангала задерживался. А он не хотел начинать разговор без него, чтобы потом не повторять все снова-здорово. Это так болезненно.

– Что мама?! Ну что мама, Сереженька?! – мать всхлипнула, приложив кружевной платочек к глазам. – Вас ведь могут вызвать на допрос, ты понимаешь?!

– На допрос нас вызовут независимо от того, состоим мы в родстве с преступницей или нет, – возразил он матери совершенно без энтузиазма, потому что прекрасно представлял, какой именно будет ее реакция.

Он не ошибся и в этом.

Она округлила прекрасные глаза, часто-часто заморгала и выдохнула:

– Милый, неужели ты не понимаешь всей серьезности ситуации?!

– Мама, я тебя умоляю, – заныл он и захныкал, как делал это маленьким мальчиком. – Не усугубляй!

– Да как же это!.. Как же не усугублять?! Эти следователи – не идиоты, они сразу поймут, что эта девчонка не могла в одиночку провернуть такую сложную операцию с отравлением. Они сразу поймут, что у нее были сообщники. А кого она могла привлечь в роли сообщников, как не родственников?! Это ужасно!..

И мать заплакала.

Она делала это очень изящно и красиво, впрочем, она все делала очень изящно и красиво.

– Мама, ну успокойся, пожалуйста. Все не так страшно, поверь!

Сергей спихнул с коленей Ибрагима, встал с кресла, подошел к дивану, на котором мать роняла драгоценную влагу в кружевной носовой платок. Уложил ей голову на колени и замурлыкал, поглядывая на нее снизу вверх просительно и виновато.

Это всегда действовало. Мать обычно, погладив его по волосам, принималась смеяться. Причина конфликта на время забывалась. Мир между родителями и сыном водворялся до следующего его визита.

На этот раз не прокатило. Мать продолжала плакать, забыв потеребить его макушку.

– Ма, если честно, то мы даже не разговаривали с ней в эту ночь ни разу. – Сергей потерся гладковыбритой щекой о ладонь матери. – Ну чего ты, не плачь.

– Как такое возможно? – не поняла она. – Как возможно не разговаривать с родной сестрой?

– В самом начале вечера мы с Надеждой подошли к ней и попросили не афишировать наше родство. Видишь, как все просто.

– Да ты что?! – испуганно ахнула мать. – Вы подошли и попросили?… О, боже мой, какой ужас!!

Еще несколько пар бриллиантовых слезинок упало в кружевной квадратик. Мать подняла его голову за подбородок, оглядела любовно и спросила с болезненной миной на лице:

– Ты всерьез полагаешь, что это гарантированно защитит вас от неприятностей?

– Ма, ну не нужно так драматизировать, – попросил ее Сергей.

А сердце тут же предательски сжалось. Что-то с ней будет, когда он перейдет к главной новости дня? Если разрыдалась из-за происшествия, к которому они никакого, даже косвенного отношения не имеют, то что станется с ней…

– Да это же можно расценить как сговор, дружок!! – вторгся в его предательски-трусливые мысли голос матери. – Вы договорились с преступницей не афишировать вашего родства. Никто не знал, что она сестра твоей Надежды, до тех пор…

Она нарочно сделала паузу, ожидая его вопроса. Она всегда так поступала, чтобы напустить трагизма. Чтобы сгустить атмосферу до состояния удушья. Да, мать знала свое дело. Он наконец-то проникся и забеспокоился. Сел у нее в ногах, прислонившись к диванному валику головой, и задумался. А она между тем продолжала:

– Никто не знал этого до тех пор, пока не было совершено преступление! До тех пор, пока преступница не была поймана с поличным! И у следователей возникнет резонный вопрос: а почему это было скрыто?! Никто не поймет ваших светских ужимок! Все воспримут это как сговор! А если был один сговор, почему не случиться другому?! Ах, я этого не переживу, дорогой! Я просто не знаю, что делать?! Ты видишь выход из этой страшной ситуации?! Ты готов отвечать на вопросы следователя?!

Нет, он готов не был. Он не знал, что именно и как станет говорить. Не знал, как поведет себя, когда его спросят о чете Кагоровых. К покойной он вообще никакого отношения не имел. А вот к ее мужу…

Да, с некоторых пор Сергей стал ненавидеть Кагорова! И ведь обнаружилось все только в новогоднюю ночь, черт побери! Все: и вся правда, и внезапная ненависть!

Когда он увидел однажды, как его жена садится в машину к незнакомцу, как потом разъезжает с ним по городу, как стоит в тупике, непонятно чем занимаясь за тонированными стеклами, он готов был повеситься. Нет, сначала он готов был повесить этих двоих: свою жену и ее хахаля, выбив самолично скамейки у них из-под ног. А потом уже готов был повеситься и сам. Кто станет жить со всем этим?! Сможет ли?!

Он тогда не ночевал дома, соврав жене что-то про неожиданную командировку. Соврал по телефону, не в силах явиться домой. И пил в недостроенном доме двое суток, валяясь немытым и небритым на старой кровати без матраса. Он хотел, очень хотел понять, чтобы простить ее.

И понял ведь. Понял чуть позже, когда Надежда сообщила ему о беременности.

Вот зачем ей нужна была эта случайная встреча! Она хотела ребенка и села в машину к первому встречному, выбрав машину побогаче. Это было у нее всего один раз, и ни за что не будет иметь продолжения. А у них будет ребенок! И не важно, кто был человеком, оплодотворившим ее яйцеклетку. Важно то, что малыш появится на свет, и станет звать его – Сергея – папой.

Важно только это! А все остальное… условности подлого мироздания, сделавшего его бесплодным.

Надежду можно понять, она о его бесплодии не знала, носилась по квартире с тестами на беременность, все ждала и ждала, не понимая, что ждет невозможного чуда. Потом, видимо, поняла и сделала то, что сделала.

Сергею было очень больно, и сил понадобилось много, чтобы не сорваться, чтобы не начать выбивать из нее страшную правду о зачатии их ребенка.

Выдержал, хвала небесам. Выдержал и решил, что пусть все будет так, как будет. Установил за ней наблюдение, щедро заплатив ребятам из частного детективного агентства. Те регулярно докладывали, что жена ему верна. Что никаких связей, порочащих ее, не имеет. Никаких лишних телефонных звонков.

Он и успокоился, решив, что будет самым лучшим отцом ребенку, которого зачал какой-то незнакомец. Он ведь нарочно не пробивал того мерзавца по номерам машины, хотя и записал их. Знал же, что, установив его личность, уже не успокоится. И натворит что-нибудь страшное.

А потом он узнал, кто это! Узнал сначала его машину, когда они подъехали в новогоднюю ночь к дому Виктора. Потом понял по внезапной бледности его жены, что не ошибся.

Ох, как она помертвела, когда их представляли Кагоровым! Как перепугалась, сжалась вся! Она ведь тоже узнала отца ребенка, которого носила под сердцем. И даже плакала потом, спрятавшись где-то от мужа. А после вдруг внезапно успокоилась. То ли потому, что Кагоров ее не узнал, а он не узнал, Сергей специально следил за его реакцией. То ли потому…

Она ведь успокоилась в тот момент, когда умерла жена Кагорова, так? А не потому ли, что Дмитрий Кагоров теперь остался один и может стать настоящим отцом своему родному ребенку? Потому или не потому?! Почему эта вероломная сука – его жена – вдруг так неожиданно успокоилась, кто ответит?? И может быть, его мать не так уж и не права? Может, отравление Кагоровой – это дел рук Таисии и ее сестры?!

Что ему делать?! Что ему делать со всеми своими открытиями?! Начать убивать всех подряд?! Сначала жену, эту змею, пригревшуюся на его несчастной груди, убить! Потом Кагорова убить! Ну почему не он выпил шампанское с ядом?! Почему погибла его милая жена, которая никому не сделала ничего дурного?! Она мешала этим двоим, так ведь? Она стояла у них на пути, потому и умерла…

– Сынок, не стоит так убиваться. Мы с папой что-нибудь придумаем, – мать нежно улыбнулась, слегка отодвинув опустевшую тарелку. – Подключим влиятельных людей…

– Ну, Ирочка, не стоит так торопиться, – забубнил отец, укрывшись за бокалом с вином. – Может, этого и не потребуется. При чем тут наш с тобой сын?! Пускай хоть вся родня этой бесприданницы по тюрьмам сядет, при чем тут наш Сережа?! Он никакого отношения к этой мерзавке не имеет. А то, что его жена – ее родная сестра… Это может быть плохо лишь для нее!

И вот тут он возьми и скажи:

– Она беременна.

– Что?! – ахнула мать, уронив на пол нож и вилку.

– Не может быть!! – это отец отозвался, глянув на сына.

– Я знаю все, что вы хотите и можете сказать, – Сергей вскочил из-за стола, аккуратно сложил подле тарелки салфетку и направился к выходу, продолжая говорить и лишая их возможности вставить хотя бы слово. – Я знаю все! Но это ничего не меняет. Она родит этого ребенка. Я дам ему свое имя! Он будет моим ребенком, мама и папа!

– Бедный, бедный мальчик, – охнула ему в спину мать. – Если бы ты только знал, как…

– Молчи, Ира! – визгливым фальцетом воскликнул отец и заорал ему вслед: – Ублюдку не будет места в моем доме!! Запомни это, рогоносец!!

– Слава, опомнись, что ты говоришь! – мать вскочила из-за стола и кинулась следом за Сергеем. – Подожди, сыночек, подожди, не уходи! Нам… Нам надо поговорить, обсудить…

– Ма, я все решил, – он лихорадочно одевался, не попадая в рукава куртки. – Ничего уже не изменить. Этот ребенок будет моим, все! И Надежда не знает о том, что знаю я. И вы ей ничего не скажете! Все, до свидания, я ушел…

Он почти бежал до машины, оставленной во дворе возле ворот. Он боялся родителей, себя и поэтому бежал, скользя ботинками по обледенелой дорожке.

Они могли его остановить. Конечно могли. Могли начать уговаривать, умолять не делать еще одного опрометчивого шага. А он мог сдаться, вот в чем беда! Он мог сломаться, поддаться уговорам, пойти на поводу у вкрадчивой матери, напористого отца.

Он бежал, потому что у них бы все получилось, останься он там. И он предал бы свою Надежду, предал бы ребенка, которого решил сделать своим и который не виноват ни в чем. Ни в том, что он зачат был случайным человеком на заднем сиденье автомобиля, ни в его – Сережиной – болезни был не виноват.

Он бежал и от себя тоже! Ведь уговори они его, он бы…

Он убил бы их: Надежду, ее случайного попутчика, оказавшегося скучающим миллионером. И их общего ребенка убил бы. Он бы не простил им их счастья на троих. Счастья, которое стало бы ему вечным укором.

Бежать! Надо было бежать от родителей поскорее. К Надежде бежать, к ее малышу, к своей семье бежать. В ней и в них его спасение. А с болью он как-нибудь справится. Он задавит ее, задушит, зальет литром водки один на один с неоштукатуренными шершавыми стенами. Он станет пить и выть на эти стены. Выть и пить. А после этого вернется домой, где его будет ждать его семья. Он любит ее – свою семью. Очень любит! А когда так сильно, почти до судорог любишь, простить легко. Да, он прощает их всех, да, прощает…

Глава 13

Сука из прокуратуры вымотала ему все нервы. От собственной вежливой улыбки ныло лицо, так нелегко давалась она ему. Играть устал смертельно. Играть пришлось сначала скорбь, потом недоумение, затем веселость. А что было делать, пришлось! Эта сука…

Эта проницательная сука жгла его своими красивыми демоническими глазищами и не верила, не верила, не верила ни одному его слову.

Сначала она взяла под сомнение его скорбь. Ухмылялась, дергала выразительными бровками, такими аккуратными, что они казались приклеенными к ее гладкому прекрасному лицу.

Интересно, сколько ей может быть лет, этой стерве? Двадцать пять? Тридцать? Или все сорок? Двадцать пять не могло быть, слишком умна для такого возраста. Слишком умна, слишком проницательна, слишком коварна. Как она расставляла ловушки, как плела паутину допроса! Одно неосторожное слово, и все! Все пропало! Ты попался в липкую мохнатую сеть.

Нет, не двадцать пять – это точно.

А для сорока слишком свежа. Наверное, все же тридцать ей, этой прокурорской бабе. Тридцать или чуть больше.

Кольца нет, не замужем, стало быть. Если и был мужик, сбежал давно. Да кто же выдержит такую инквизицию с утра до ночи?! Кто способен на такой мазохизм, когда тебя день-деньской жгут этими глазищами, заставляя признаться. Все равно в чем, но правду и только правду!

Сука! Красивая высокомерная сука, выедающая печенку. Можно представить, как ее ненавидят настоящие преступники. Можно представить, какой длинный шлейф проклятий волочится за ней.

Она не поверила, что он скорбит по поводу неожиданной безвременной смерти своей жены. Мало этого, она начала ему откровенно хамить. Стала задавать вопросы: чем он занимался с подозреваемой в ту ночь под лестницей, и все такое.

Нет, ну чем там можно было еще заниматься с девчонкой, подобной Стаське, как не сексом?! Не энциклопедию же читать. Не о морали рассуждать, в самом деле.

– Она ваша постоянная любовница?

И не вопрос даже, а утверждение. Так это у нее прозвучало. И принялась тут же на столе в бумагах рыться. Будто констатировала, и все, а ты как хочешь. Хочешь – отказывайся и бей себя кулаком в грудь, хочешь – соглашайся. Она-то уже все за него для себя решила. Она-то все уже знает.

А знает ли, вот в чем вопрос?! Что Таисия сказала ей по этому поводу? Тут лучше не врать, решил Кагоров и сказал все, как есть.

– Я однажды принял ее за проститутку и взял с обочины. После этого не виделись ни разу. Я ее подвез, и только. А когда увидел на празднике, захотел как женщину. Это преступление?

– Что вы?! – красивая сука выгнула свои бровки дугой, того и гляди извиняться начнет. – Другое поражает.

– И что же?

– При такой жене-красавице уединяться под лестницей с весьма примитивным созданием. Непонятно…

Она пожала плечами и скорчила свой ротик как-то так, что мгновенно сделалась похожей на покойную Лильку. «Наверняка такая же хладнокровная ледяная сука», – подумал мстительно Кагоров, рассматривая Наталью Евгеньевну в упор. И кожа ее наверняка так же отливает по-рыбьи в темноте спальни, когда она спать укладывается.

Непонятно ей! Где уж тебе понять, дура! Не твоего это фригидного ума дело, почему хватают с обочины девок, имея дома гламурных красоток, от совершенной красоты которых с души воротит.

– У моей жены на этот счет было несколько другое мнение, – соврал Кагоров, решив валить на покойницу все, что только станет возможным. – Она мне позволяла некоторые шалости.

– В каком смысле? Она позволяла вам пользоваться услугами продажных женщин? – снова не поверила Наталья Евгеньевна, продолжая выделывать бровями черт знает что.

– И это тоже, – он высокомерно ухмыльнулся. – А вас это удивляет?

– Нет, но… Мне кажется, при таком положении вещей вы не очень должны убиваться по своей жене. Она вам, должно быть, и мешала порой?

– Это вы сказали! То есть, уточняю, вы хотите сказать, что я желал от нее избавиться? – он попытался проделать со своими бровями то же, что и она, но вышло так себе. – Ах, зря я не взял с собой адвоката! Мы так с вами, пожалуй, можем договориться бог знает до чего. Еще и обвините меня в чем-нибудь.

– Упаси меня, господи!

Она впервые за все время улыбнулась, но лучше бы она этого не делала. Оскал смерти у его Лильки был более пригожим, чем улыбка этой суки.

– Я вам предъявлять обвинение не собираюсь, хотя… – она пошерстила гору папок на столе, открыла самую верхнюю и потыкала в одну из подшитых страниц пальцем. – Подозреваемая утверждает, что пузырек из-под яда она достала из кармана вашего пальто, господин Кагоров. Будто вы послали ее за визиткой, собираясь вручить ее доктору из «Скорой помощи». Кстати, он подтвердил ее слова, разговор шел при нем. И он слышал, как вы просили Таисию сходить и достать у вас из кармана визитную карточку. Так вот, она говорит, что порылась в ваших карманах и наткнулась в одном из них на тот злополучный пузырек, где прежде хранился яд, которым и была отравлена ваша супруга. Что скажете?

– Бред какой-то!

И вот тут ему пришлось вылезать из кожи вон и изображать веселость. Даже расхохотался до слез, искренне полагая, что выглядит при этом убедительно. И начал нести полнейший вздор о том, что Таисия – девочка очень впечатлительная, эмоциональная, что решила, видимо, отомстить ему за то, что он отказался на ней жениться.

– А вы собирались? – едко поинтересовалась стерва.

– Нет, конечно! Я же женат… был еще.

– А потом что же, не успели сделать ей предложение, когда овдовели?

Она снова расставляла ему ловушки. Ох, как он ее ненавидел! А вместе с ней и Стаську, вероломную шлюху. Ведь просил же, чтобы держала язык за зубами. Нет, выложила всю правду-матку при первом же допросе.

Зачем?! Что, думает, если оговорит его, то ей срок скостят? Или вообще выпустят под подписку? Так залог заплатить надо будет, а кому теперь этим заниматься? Кто выложит кругленькую сумму за нее, безбашенную? Родственники не спешат. Ему теперь тоже без надобности. Пусть сама выкручивается. Шалава продажная. А он еще мечтам предавался, что она ребенка ему родит.

– Я не собирался ей делать предложения, поверьте. Просто когда у нас с ней… Ну, под лестницей… Она просила, чтобы я взял ее в жены.

– Это при живой-то еще жене? Она что же, всерьез полагала, что вы способны на развод ради нее? – Наталья Евгеньевна глянула на него как на убийцу по меньшей мере сотни человек. – Для этого нужно, я так думаю, встретиться не два раза. Не так ли? А то что получается: раз ее подвезли, второй раз… под лестницей уединились, а она уже и о замужестве размечталась. При всей ее наивности она вряд ли могла на это рассчитывать. Если только…

– Если только что?! – он понял, конечно, куда клонит эта дрянь из прокуратуры.

– Если только она заранее не знала… – пауза, в течение которой ее брови интенсивно плясали, и следом: – Что вы овдовеете через какой-нибудь час. Заранее, так сказать, столбила территорию. Метила ее. Вы ведь не были с ней в сговоре, нет?

– Наталья Евгеньевна, так, кажется? Я не ошибся?

Он перебросил ногу на ногу. Смахнул с колена несуществующую соринку, нахмурился, чем вгонял обычно своих подчиненных в нервический ступор. И заговорил, очень сильно растягивая слова:

– Если вы желаете предъявить мне обвинение, то я звоню своему адвокату. Но настоятельно прошу вас занести в протокол, что никакого отношения ни к каким пузырькам я не имею. И если глупой девчонке втемяшилось в голову оговорить меня по какой-то причине, то это проблемы только ее, ну и, быть может, ваши. Но никак не мои. С таким же успехом она могла указать на кого угодно.

– Но почему она указала на вас?!

– А как она еще объяснит тот факт, что лазила по чужим карманам? А тут причина нашлась: я сам послал ее за визиткой. Но никто больше не просил ее шарить по их карманам. Только я. Вот она и указала на меня, когда попалась с пузырьком. Это же очевидно. Странно, что вы упустили этот факт. Не профессионально, признайте…

Наталья нервно дернула подбородком. Она расстроилась. Она не произвела на этого сноба ни малейшего впечатления. Все ее психологические приемы, вся ее мимика были им восприняты как нечто незначительное, досаждающее, как детское трюкачество и не более того.

Он не воспринял ее всерьез! Впервые это с ней произошло. Таких ведь матерых преступников способна была уложить на обе лопатки, а тут полный провал. Теперь еще, чего доброго, и нажалуется на нее. А у Вовки Лесовского повод для лишнего укора появится. Скажет, не лезла бы, куда не надо, и проблем бы не было.

Скорее всего этот холеный ублюдок никакого отношения к смерти своей жены не имеет. И даже если и имеет, доказать это будет невозможно, пока подозреваемая упрямо молчит. А то, что она сказала, что будто бы из кармана Кагорова достала пузырек, это просто блеф.

Тут с Кагоровым нельзя не согласиться. Тут он прав на все сто. Она могла с таким же успехом достать этот пузырек из любого кармана, включая свой, а оговорить его из мстительного мелкого чувства. Не хочешь жениться – получай!

И очень он умный – этот миллионер молочный. Не стал бы он пузырек из-под яда держать в своем кармане, его к нему мог кто-то подкинуть из сволочных каких-то соображений.

Ох и дельце! Докладывать начальству пора, пора предъявлять девице официальное обвинение, а у нее концы с концами не сходятся.

Это ведь только Лесовскому все понятно и ясно. Есть девица, которая попалась с уликой в руках. Ничьих больше отпечатков на пузырьке нет, только ее. Виды на Кагорова имела, стало быть, и мотив налицо – устранила соперницу. Он хоть сейчас готов дело отправлять в суд. И то, что в тот момент, когда разливали шампанское, подозреваемая находилась далеко от стола и, соответственно, от всех бокалов, для него практически значения не имеет. Изловчилась, говорит, и все. Никто, говорит, там друг за другом не следил, все были здорово выпивши, кто там что запомнил? Могла мимоходом и сыпануть яда в бокал потерпевшей.

Все-то у него просто, все-то ему понятно, но ведь есть одно существенное «но»!

Со слов подозреваемой, оба бокала – свой и своего супруга – погибшая приняла из рук хозяина дома. Кто-то подсыпал ей в бокал яд. Кто? Хозяин дома? Или кто-то еще?

Никто ничего не запомнил. Никто в суете новогодней не придал значения манипуляциям с бокалами. А отравителю это было только на руку. Кто он? Кто?!

Кто же все-таки отправил на тот свет его Лильку? Если сука из прокуратуры так его домогалась, такие па выделывала своими бровками, к таким психологическим трюкам прибегала, пытаясь его подловить на чем-нибудь, стало быть, Стаська на роль подозреваемой слабо тянет.

Да и то рассудить, какая из нее отравительница? Что она может-то, кроме того, что ноги раздвинуть? Вот сестренка ее – да. Та темная лошадка. Все молча, с угрюмым видом, ни один мускул на лице не дрогнет. Та запросто могла яда сыпануть Лильке в бокал. Вопрос: за что? Где их интересы пересеклись? Уж не Сергей ли, начинающий и вполне успешный бизнесмен, стал причиной дикой ревности его супруги, из-за чего и отправилась возможная соперница – Лилия то есть – на тот свет?

А что? Версия, между прочим, имеющая право на существование. Почему-то он всегда думал, что его жена не изменяла ему. Почему? Потому что считал ее холодной или потому что себя считал необыкновенным? Тем самым мужиком, которому невозможно изменить. Самонадеянно, но факт. Он ни разу не усомнился в ее верности. Ни разу не заподозрил ее в измене, а ведь она могла иметь любовника на стороне! Почему нет-то?! Другие-то имеют. Запросто могла. Потому, может быть, и его не хотела никогда. То устала, то голова болит, то занята, то пойди найди себе кого-нибудь.

Ох и сука! А ведь и впрямь все, наверное, так и было. Она его отвергала, считала сиволапым, а сама хвостом трепала среди равных себе. Ему было невдомек, он считал ее фригидной, а на самом деле…

И почему тем самым козлом, с которым она наставляла ему рога, не мог быть этот сопливый бизнесмен? Он запросто мог им быть, и был им наверняка. Потому и ушла во цвете лет на тот свет красавица Лилия Леина. Почему, спросите? Потому что такого красавца-мужа, точнее, преуспевающего красавца-мужа ни одна женщина за просто так не отдаст. Не собиралась с ним расставаться Надежда, сестра Таисии. И чтобы положить конец бурно развивающемуся роману, она устраняет соперницу.

Возможен такой вариант?

Лилька повела себя в канун новогодней ночи весьма странно. Никогда прежде не рвалась так идти с ним вместе на праздник, а тут прямо на дыбы встала. Может, причина как раз в том, что там ее милый дружок собирался быть? Милый дружок Сереженька? Да! Все так! А чем еще объяснить тот факт, что жена Сергея Надежда так побледнела, когда их представляли друг другу? Не внезапной же дурнотой в связи с возможной беременностью. На Кагорова никогда еще ни у кого токсикоза не было. А Надежда сделалась мертвецки бледной в тот самый момент, когда их знакомил Виктор. И даже за мужа своего ухватилась. Это ли не инстинктивное желание защитить его и их семейную жизнь от посягательств соперницы.

Вот вам, Наталья Евгеньевна, и готовая соучастница преступления. Стаська наверняка ей помогала. Хотя бы вот даже с тем же пузырьком. Может, из кармана у сестры вытащила, чтобы ее спасти, а тут как раз и мент подкрался. Что было делать, что говорить? Придумала первое, что в голову пришло. Раз Кагоров посылал ее за визиткой, стало быть, в его кармане и пузырек нашла.

Ай да сестренки! Ай да мастерицы!

Ну ничего, он их быстро на чистую воду выведет. Одной теперь пускай прокуратура занимается. А второй он сам займется. Прямо с завтрашнего утра и приступит. Уж он-то знает, как развязывать языки таким хитроумным бабам. Справится…

Глава 14

Павлушка открыл глаза и несколько минут испуганно моргал. Все плавало перед глазами, перекатывалось, искрилось и играло всеми цветами радуги. Какого черта, а? У него что, опять? Так не было ничего у него уже давно. Ни травки, ни того, что посерьезнее. У него и денег ни на что нет. Вчера вечером пили спирт в подвальчике на Крушининой. Сначала пацаны заказали водки, а потом уже под столом начали в стаканы спирта подливать. Пили до посинения, пока охрана не заметила и не выкинула их вон. Так то же спирт, не дурь, что тогда с глазами?

Он снова зажмурился и полез под толстое ватное одеяло. Надо еще немного полежать, проснуться как следует, собраться с мыслями, и, может, тогда все наладится? Может, тогда поймет, где он?

Павлушка подтянул коленки к подбородку. На коленках явно что-то мешалось, что-то было на них, помимо его кожи. Джинсы! Точно! Он в джинсах валялся в кровати. Уже хорошо, уже соображает. Едем дальше…

А в чью кровать он упал? Под чьим одеялом мучается страхами и слепотой?

Павлушка с шумом втянул носом воздух, но ничего, кроме запаха своего немытого тела и грязного белья, не почувствовал. Снова откинул одеяло, зажмурившись. Полежал так и начал медленно открывать глаза.

Господи! Ну конечно! Он дома! А искрится и слепит его зеркальный шар под потолком. Он сам сделал его, обклеил осколками зеркал свой школьный глобус. Зеркала доставал из калейдоскопов, скопившихся у дядьки на заброшенном складе какой-то разорившейся фирмы. Осторожно разбивал их, стараясь, чтобы осколки были по размерам идентичны. А потом, намазав клеем, лепил на глобус. Затем повесил под потолком, мечтая, что станет водить к себе в комнату девок и удивлять их.

Было это лет десять назад. Точно, ему тогда только пятнадцать исполнилось. Самое время помечтать о дешевом сомнительном удовольствии, потискать молодую телочку на собственной койке. Тогда еще можно было удивлять и акустикой, и зеркальными бликами, плывущими по потолку и стенам. Теперь этих гиен глобусом, обклеенным зеркальными осколками, не удивишь. Им теперь острова подавай, тачки, шмотки, дурь…

А где все это взять, если бабла нет?! Не работать же идти, в самом деле! Чё заработаешь-то, кроме профзаболеваний?

Одно спасало Павлушку – его привлекательная внешность и бесподобная манера влезать к людям в доверие. Он в невероятно короткие сроки мог расположить к себе кого угодно, будь то управляющий банком, куда он явился с намерением провернуть очередную аферу, или строгая дворничиха, во владениях которой он только что нагадил.

Если его красивые серые глаза не были замутнены дурью или алкоголем, то успех любой операции был ему обеспечен.

Еще Павлушка с беззастенчивостью прожженного альфонса мог обирать своих бывших подружек, не способных забыть его умопомрачительные постельные кульбиты. От него, как правило, подружки перекочевывали к папикам, оплевав перед уходом Павлушкину паскудную рожу закоренелого изменника. При папиках затихали умиротворенно. Наслаждались жизнью и благами какое-то время, а потом принимались скучать. И восемь девиц из десяти набирали телефонный номер Павлушки и предлагали…

Он, между прочим, ни разу никому не отказал. Он исправно зализывал их душевные раны, вскрывшиеся как-то вдруг в их новой жизни. Он позволял им стенать и плакать на своей великолепной груди, ну и… И позволял им оплачивать его услуги. При этом он великодушно позволял им самим определять величину вознаграждения. Нет, был, конечно же, у него нижний предел, но вот чтобы постоянная какая-то такса – нет, этого не существовало.

Случались и проколы. Как во всяком деле. Попадались ревнивцы, грозившие ему расправой, и Павлушке тогда приходилось уходить в глубокое подполье. Попадались и крохоборы, требующие от своих подруг полного отчета о тратах. Попадались и просто мудаки. Способные из нормального праздничного застолья сделать полное говно.

Ладно, допустим, тебе не повезло, у тебя не прет, бывает. При чем тут окружающие?!

Ленку вот взять, к примеру. Она-то была при чем?! Нормальная девчонка. Щедрая, шикарная. Пупочек такой, ум-мм, прелесть просто. А когда она туда еще и брюлик вставляет, то можно кончить, не начиная.

А папик взял и опустил ее при всех. Ну, кто так делает?! Взять бы этому лысому козлу, нащелкать по его обширной лысине. Пользовал-пользовал Аленку, а потом вдруг взял и выставил вон. И старую свою клячу домой назад позвал. Она, правда, не торопится, Ленка вчера в телефонном разговоре обмолвилась. Старуха после новогодней ночи в свою квартиру вернулась, но что это меняет? Ленку-то этот старый боров и знать больше не хочет. И девчонке пришлось назад в материну «двушку» возвращаться. А там уже ее как члена семейства и не рассматривают. Там решили, что она так и останется в особняке жить и ждать, когда ее папик окочурится. А он вон что выкинул.

«Надо бы Ленке сегодня позвонить», – вяло подумалось Павлушке. Сходить куда-нибудь, посидеть, выпить, за жизнь поговорить. Потом можно было бы прийти сюда, в кровати время скоротать.

А, черт! Денег же нет! Куда он ее поведет без гроша в кармане?! Она теперь тоже на мели и не станет, как прежде, на него тратиться.

Вот жопа, а! Просто полная жопа, а не жизнь! Позвонить, что ли, этому кренделю и на шантаж его развести? А что, почему нет?

– Ма! – заорал Павлушка, отшвырнув одеяло и обнаружив к неудовольствию своему, что он еще и в ботинках на кровати.

Надо же было так ухандокаться вчера этим палевом. Угостили тоже! Да, халява сладкой не бывает. Пора, пора зарабатывать по-крупному, пускай даже вот и шантажом.

– Ма! Ты дома?!

Мать пнула ногой дверь его комнаты, выросла на пороге суровым изваянием вселенского укора и спросила, поджимая губы:

– Чего орешь, очухался, скотина?

– Ма, телефон дай.

– А твой где?

– В Караганде, где! У меня на нем минус полтинник. Дай домашний, ма, будь человеком, – заныл Павлушка, сосредоточив в своих мутных глазах все свое очарование.

На мать его трюки давно не действовали, но телефон она ему подала, попутно упрекнув, что за него он не платит тоже, а у нее зарплата не резиновая. Он кивал, умильно скаля зубы, не забывая, правда, указывать ей на дверь.

Как только мать ушла, Павлушка быстро по памяти набрал номер и замер в ожидании. От того, что ему сейчас ответят, как воспримут то, что он скажет, зависело многое в его жизни. Он ведь мог очень круто взлететь, да. И мог потом начать жить по-другому. Не так, как сейчас. Разве дело: просыпаться в ботинках под одеялом и себя не помнить?!

– Да, – ответили ему.

– Добрый день, – вкрадчиво произнес Павлушка и не сдержался, паяц хренов, ляпнул: – А я знаю, что вы сделали прошлым летом…

– Пошел ты!

Трубку бросили. А кто бы сделал по-другому? И чего выпендрился? Зачем сказал именно так? Голливудские страсти покоя не дают? Идиот! Жить он по-новому, по-серьезному собрался. Начал уже, что называется!

– Да! – снова проговорили в трубку, когда он повторил звонок.

– Прошу прощения, я оговорился, – заспешил Павлушка, нервно покусывая губы.

– Ну!

– Я хотел сказать, что я знаю, что именно вы сделали в ту роковую для многих из нас новогоднюю ночь.

– Что за ерунду ты несешь, придурок?! – на другом конце трубки тяжело задышали.

– Это не ерунда! Я все видел своими глазами. На меня ведь мало кто обращал внимание. Все ходили, суетились, трахались, скандалили, выясняли отношения и… кое-что еще. Не так ли?… До меня никому не было дела. Кому нужен придурок-наркоман, без причины хихикающий? А хихикал я не зря. И над вами тоже посмеивался.

– С какой стати?

В голос откровенно просочился испуг, и это радовало. Это обнадеживало, это заставляло грезить о той самой жизни, начать которую было просто необходимо. Рубеж старой подступил уже к самому горлу, хватал за кадык и душил.

– Потому что я видел, что вы делали с тем самым пузырьком, который потом оказался в руках у той глупой курицы, на которую все валят. Но мы-то с вами знаем, что она ни при чем.

– То есть?

– Она никого не отправляла на тот свет. И склянка из-под яда оказалась в ее руках случайно. Так ведь? – он с гаденькой улыбкой выпростал из-под одеяла обутые в ботинки ступни, посмотрел и начал разуваться, сдвигая с пяток. – А почему вы не спрашиваете меня, чего я хочу? Вопрос-то закономерен, не так ли?

– И чего ты хочешь?

– Честно?

– Разумеется.

– Денег! Я хочу очень много денег!

– А если я скажу, что у меня их нет?

– Я не поверю! – Павлушка захихикал, с облегчением пошевелив высвободившимися из кожаного плена ботинок пальцами ног. – И… И меня, если честно, это совершенно не заботит. Мой секрет стоит очень дорого. И вы заплатите мне. Готовы?

– Допустим, – осторожно согласились на том конце провода. – Сколько и когда?

– Завтра в десять утра в подвальчике на Крушининой, – он назвал адрес, не забыв указать сумму, от которой, разумеется, ахнули. – Не опаздывать! Да, и… Скажу вам сразу, мои показания хранятся у нотариуса, и если со мной что-нибудь случится… Ну, одним словом, вы меня понимаете…

Его поняли отлично и на встречу согласились, предупредив, что могут задержаться. Сумма была немалой, и надо было изрядно подсуетиться, чтобы ее собрать.

– Собирайте, – милостиво позволил Павлушка, сыто улыбаясь в предвкушении. – Можете и задержаться немного, это не принципиально.

– Вы мне мобильный свой на всякий случай продиктуйте, вдруг возникнет необходимость с вами созвониться.

Испуганный голос абонента сделался просительным, и Павлушка смилостивился, продиктовал. Опустил трубку домашнего телефона и тут же почесал сальную макушку. Придется у матери стольник выпрашивать. Мобила в минусах, а абонент сказал, что может позвонить ему. Придется выпрашивать у матери. Скандалить примется, точно. Ладно, умаслит, пообещает ей отдать долг сполна. Она поверит. Он не раз ей крупные куски отваливал.

– Ма, чего стряпаешь?

Павлушка вышел на кухню после ванны человек человеком. Волосы аккуратно зачесаны назад. Чистенькие спортивные брюки, рубашка с короткими рукавами в тон. И парфюм даже нашелся в дальнем ящике. Завалялся с лучших альфонсовских времен, теперь вот пригодился. Побрызгал им на свежевыбритые щеки.

Никогда не думал, что доживет до постыдного шантажа. А ведь даже машину приличную имел и золотые часы. Все спустил, все прогулял. Но теперь!.. Теперь категоричное «нет» всем порокам. Получит большие деньги и вложит их куда-нибудь. В какой-нибудь бизнес. Или акции купит и будет на проценты жить. А мать надо куда-нибудь отправить отдохнуть. Устала, измоталась в своей фирме главным менеджером. Ни сна, ни отдыха, ни выходных. Отправит точно на какой-нибудь прославленный курорт. И ей хорошо, и ему… квартира свободная. Можно будет и отпраздновать начало его новой жизни. Ленку, к примеру, позвать. Еще парочку подружек, с которыми зажигал раньше. Они теперь тоже вроде на нуле после своих обманутых папиков, вот он и их порадует.

– Кашу будешь, Паша? – мать одобрительно улыбнулась.

Она любила своего непутевого сына. Любила, когда он чистил перышки и представал перед ней эдаким щеголем, за которого было не стыдно. Может же мальчик держать себя в руках, еще как может. А то, что не определился пока, так то вопрос времени.

– Паша кашу будет, – он поцеловал мать в плечо. – Никуда не хотела бы съездить на отдых на пару недель, а, ма?

– Не хотела бы! – мать покосилась на него со смешком. – Кто же не хочет?! Только туда, куда я хочу, знаешь, сколько денег нужно?

– А если я тебе денег дам? – Павлушка сел за стол и принялся грызть сухую баранку, валявшуюся в сухарнице недели две. – Просто возьму и дам тебе денег, ма. Что скажешь?

– Откуда у тебя такие деньги, непутевище мое? – она любовно потеребила его влажные кудряшки. – Ешь лучше кашку. Твоя любимая, рисовая.

– Ма, я серьезно насчет отдыха. Нет, ты подумай. А деньги… Деньги будут уже завтра. Много денег, ма. И опережая твой вопрос, скажу сразу: я не собираюсь грабить банк, вообще речи нет ни о каких преступлениях.

– Да? – мать посерьезнела, сложила руки на столе, наблюдая за тем, как сын, обжигаясь, хватает кашу ложка за ложкой. – А откуда тогда тебе такое богатство привалит, а?

– Кое-кто мне должен вернуть очень крупную сумму денег. Я долго ждал и дождался, только и всего.

– Это не шантаж?! – глаза матери наполнились тревогой. – Смотри, это так опасно… Шантажисты обычно добром не заканчивают. Слышишь, Пашуня!

– Ма, да слышу я, слышу.

Он увел взгляд в сторону, боясь выдать себя с головой. Не выпустит ведь тогда из дома и сотню на мобильную связь точно не даст. А ему же надо позарез, его просили быть на связи.

А мать у него умная женщина. С лету все понимает. Не зря такой большой пост в своей конторе занимает. Как она лихо про шантаж догадалась, надо же. Жаль, что мужики ее стороной обходят. Могли бы вполне счастливо жить за такой-то бабой. И умница, и привлекательна еще. А то, что сына имеет непутевого, так то временно. Сынок-то скоро тю-тю отчалит. Он ведь за те деньги, которые затребовал, и квартирку себе может позволить. Пускай не в самом центре, но и не в глухом пригороде точно.

– Сынок, скажи честно, что ты затеял? – голосом старшего менеджера снова прицепилась мать. – Если тебе нужны деньги, и весь этот разговор ты затеял, чтобы взять у меня в долг, то я… Я пойму и дам тебе денег.

– Правда дашь? – он тщательно выскреб остатки сладкой каши с тарелки.

– Правда, – кажется, мать выдохнула наконец с облегчением. – Сколько тебе нужно?

– Сотню.

– Так, погоди, – она наморщила лоб, бросив взгляд в сторону прихожей, где на вешалке у нее болталась сумка. – А я и не знаю, есть ли у меня сотня-то? А давай в рублях дам тебе две с половиной, Павлуш?

– Ма, ты не поняла. Мне не сто долларов, мне всего сто рублей нужно.

Он кротко улыбнулся, очень сильно гордясь собой. Мог бы с матери под настроение и больше сорвать, а вот не станет. Не станет пользоваться ситуацией и ее непониманием. Нужно же свое скотство хоть немного благородством разбавить. Пора уже. В канун-то новой жизни…

Он положил сто рублей себе на телефон и тут же, не удержавшись, позвонил Ленке. А та ревет, носом шмыгает. Все, говорит, закончено. И жизнь, и счастье, и любовь. И она сегодня возьмет и с моста городского в реку бросится.

– Ты чего, старуха, офигела, что ли? – присвистнул Павлушка, дико ей сочувствуя. – С моста всегда успеется. Лучше раздобудь где-нибудь денег на бутылку и тащись ко мне. Мать на работе, теперь за полночь еле живая явится. Хата в нашем с тобой полном распоряжении. Так как?

Ленка ненадолго задумалась, потом пробубнила со вздохом:

– Все бы ничего, но в кармане, Павлуш, вша и та удавилась. Меня же без выходного пособия выбросили. Даже подарки не дал взять и тряпки не позволил забрать, которые покупал. Прикинь?!

И она снова горько расплакалась.

– Я с этой скотиной спала-спала, хотя и с души воротило, а теперь что?! А теперь он снова свою Мусю окучивает. Только что-то не очень она торопится к нему вернуться. Я поначалу-то думала, что это ее рук дело. Мы с ней той ночью в темном коридорчике поцапались немного, высказали друг другу все… Ну, думаю, эта старая карга нарочно притащилась, чтобы между мной и Витюшей клиньев набить. Потом, когда он перед ментами начал ее своей законной супругой называть, я в этом окончательно уверилась. А после… Все как-то неправильно у них… Слышь, Павлуша, а может, он еще передумает, а? Может, снова позовет меня?

Павлушу аж передернуло.

Ну что за народ эти глупые длинноногие телки? Ленка хоть и своя в доску, но тоже мозгов с наперсток. Неужели она и впрямь думала, что этот лысый ее на всю жизнь возле себя поселил? Он вот лично никаких иллюзий на этот счет не питал. Правда, не думал, что Витек назад свою старую супругу позовет, думал, что Ленкино место следующая телка займет…

А Виктор – не дурак, вовремя сообразил, что старый друг лучше новых двух. И потому попер Ленку из дома, начав старую жену умасливать. С ней-то оно надежнее, с ней-то спокойнее. И необременительно.

– Значит, никак, да, Ленок? – подвел черту под стенаниями подружки Павлуша.

– Я бы с радостью, Павлуш, но денег ни копейки, – снова плаксиво пожаловалась она.

– Ладно, тогда жди завтра и молись, – обронил он со значением. – Завтра все может в корне измениться, подруга!

– Что ты хочешь этим сказать? – воскликнула она с надеждой.

– То, что сказал. Жди до завтра. Начнем зажигать новую жизнь, старуха! И все у нас будет тип-топ, поверь.

– А-а-а, ну-ну, давай-давай, зажигай. И про старых подружек не забывай. Позвонишь? Или мне самой тебе позвонить?

– Лучше приходи, Ленок. Прямо к обеду подваливай ко мне.

Встреча была назначена на десять. Так что он к обеду успеет домой вернуться с полным мешком денег. И матери отстегнет, и с Ленкой позажигает, и на новую жизнь останется с лихвой.

– Приду, Павлуш, обязательно приду, – застрекотала Ленка, и слез как не бывало. – Мы же с тобой всегда были очень… Короче, ты понял. Приду! Пока-пока…

Павлушка довольно улыбнулся, мгновенно поняв свою подружку. Наверняка решила, что теперь его доить станет, раз с папиком не вышло.

Нет, дорогуша. Нет! Ему бы вот мать на дорогостоящий престижный курорт отправить. Квартиру себе купить. Машина тоже нужна. Купит. Оставшиеся деньги в дело вложить.

А эта сучка корыстная пускай и не надеется. Больше, чем на выпивку и закуску, с него она не поимеет.

Павлушка дошел до подъезда, с сожалением посмотрел на часы. Времени еще двух часов дня не набежало, до завтрашнего утра как до Пекина ползком, а ему уже и делать нечего. Домой идти и глаза таращить на зеркальные блики на потолке? Фу, неохота. В телик глаза лупить он никогда не любил. Дисков новых не было. Комп уже полгода в ремонте, все недосуг было забрать. В гости затесаться было не к кому. Ленка прокатила, та тоже на мели, как и он.

Вот не нужно было в благородство играть. Давала мать сотку баксов, и брал бы. А то хвост распушил, порядочность с языка брызжет: ах, не надо, ах, не надо. Чем вот теперь себя занять? В бар, что ли, пойти, может, вчерашние пацаны там снова зажигают?

Можно было попробовать, могло повезти, как и вчера.

И взяв резкий разворот от подъездных дверей, Павлушка трусцой двинулся к подвальчику на Крушининой.

Сегодня все прямо с самого утра сговорились его облагодетельствовать, честное слово! Господу, наверное, надоело наблюдать его мытарства, он и взялся посылать ему мецената за меценатом. То мать вызвалась сначала, теперь вот ребята знакомые решили его напоить и накормить за свой счет.

Они кутили часов с двенадцати дня, заставив два сдвинутых стола выпивкой и закуской. Халяву, как всякий русский, Павлушка боготворил. Он даже сытым сел бы за накрытый стол, если ему платить при этом не пришлось бы.

Посыпались тосты один за другим, он ведь сегодня был в ударе. Толпа одобряюще улюлюкала. Хлопала его по плечам и просила все новых и новых приколов. Он и старался до хрипоты.

Пустые бутылки относили, ставили полные. Горы мяса на огромных глиняных блюдах исчезали как по волшебству. Следом несли раков, потом снова мясо, затем плов. И так до бесконечности.

Потом кто-то предложил забить косячка, и охрана резко всполошилась. Начала напористо намекать, что ребятам уже хватит.

Пацаны начали спорить с охраной. Кто-то даже схватил бутылку со стола и жахнул ею о бетонный пол, ощерив в сторону охранника зубчатый острый край. Кто-то принялся хлопать себя по карманам в поисках кастетов. Кто-то по телефону вызывал подмогу, решив, что одним им с пятью вооруженными охранниками не справиться. Ситуация стала накаляться, и только Павлушка не принимал участия в общем гвалте.

Почему?

Да потому что он его не касался вовсе. Он прекрасно убил время. Часы над барной стойкой к этому моменту уже показывали начало одиннадцатого вечера. Он сыт и пьян. Ему весело и вольготно. И он сейчас встанет и пойдет домой. Он не хочет принимать участия в пьяных склоках. У него совершенно другие планы, до которых и осталось-то чуть меньше половины суток. А эти глупые разборки не для него. Еще, чего доброго, нос сломают или ребро. Этого допускать было нельзя, он своей внешностью дорожил. Она у него дорогого стоила при хорошей оправе.

Ничего, оправа скоро будет.

Незаметно так, незаметно, вдоль стеночки, стилизованной под булыжник, он пробрался к выходу и начал подниматься по ступенькам. К этому времени за столиком, откуда он сбежал так благополучно, уже звенели цепями и разбитой посудой.

Плевать!

Пускай полосуются. Ему не до них.

Из-под оцинкованного козырька с красивой вывеской он выходил очень осторожно. Шапки не взял из дома, а снег валил стеной, зима все же.

Всю дорогу до дома он почти бежал, отчего-то почувствовав себя очень неуютно. То ли снег на волосах начал подтаивать и сбегать ручейками за воротник куртки, холодя неприятно кожу. То ли хмель рассеивался, и, трезвея, он отчетливо вдруг услышал настойчивый скрип шагов за спиной, который заставлял его нервничать. Но как-то противно моментально сделалось на душе, и он еще быстрее побежал! И тот, кто за его спиной поскрипывал снегом, почему-то тоже побежал. Может, его тоже мысли неприятные терзали, заставляя спешить? Может быть…

Глава 15

Наталья с утра пребывала в отвратительном настроении. Мало того, что сегодня был последний день предварительного заключения под стражу подозреваемой, проходящей по делу об отравлении в новогоднюю ночь. И сегодня надо было либо предъявлять девчонке обвинение, либо отпускать ее. Так еще с утра громадный герпес на подбородке вылез, а у нее Никита ночевать остался. Пока-то он еще похрапывал на ее кровати, пока-то он еще ее не видел. А когда проснется! Да глянет на ее вздувшийся покрасневший подбородок!..

Ой, как неприятно, как не ко времени.

Уставившись в зеркальный шкафчик в ванной на свое хмурое отражение, она начала осторожно маскировать пузырьковые высыпания пудрой.

Это ей вчера из форточки надуло, точно. Противный Лесовский вечно ее открывает, высовывается в нее и курит. Ведь просила же вчера, говорила, что ветер дует к ним в окна и даже снега намело на подоконник. А он все похохатывает и злословит, что это в ней неудовлетворенное профессиональное самолюбие вредничает. Что хотела отыскать в этом плевом бытовом убийстве какой-то криминальный интерес, какой-то раздел сфер влияний и еще что-нибудь повычурнее, а не вышло.

Господа все сплошь оказались добропорядочными, чистыми и не замешанными ни в чем. У хозяина дома, правда, долги к Кагорову имеются. И долги, болтают, немалые. Ну и что? Сам-то Кагоров жив-здоров, и даже чувство юмора не растерял, и это несмотря на траур.

Так что все ее неудовольствие ходом дела придется подавить, и девчонке предъявлять официальное обвинение.

И Наталья Евгеньевна вдруг взяла и смирилась.

Ах, да черт с ними со всеми! Так, значит, так! Пусть оно так и будет, раз все против ее сомнений. Раз не хотят слушать ее и подозреваемую, которая до вчерашнего дня била себя кулаком в грудь, плакала и вины своей не признавала.

Так Наталья решила, выбираясь вчера вечером из здания прокуратуры на морозный чистый воздух. Хватанула его полными легкими, поперхнулась плотной прохладой, начала спускаться по ступенькам крыльца и едва не споткнулась о ботинок Никиты, который он шутливо выставил.

– Домой? – спросил.

– Домой, – ответила она.

– Поехали.

Даже спрашивать не стал: а можно, а не против ли, а не желает ли она. Просто скомандовал, и она, как ни странно, подчинилась. Села в его машину безропотно. Потом так же безропотно позволила ему остановиться возле супермаркета. И пошла следом за Никитой в этот магазин, хотя никакой нужды в продуктах не испытывала.

Ходила с ним между прилавков, вместе с ним толкая перед собой тележку. Хватала что-то с полок, читала этикетки. Они швыряли в тележку все подряд, обнимались и целовались тайком за стеллажами, когда никого не было поблизости. Камер видеонаблюдения не стеснялись, даже помахивали руками в сторону нацеленного на них сурового стеклянного глаза.

Проплутали по магазину час точно, даже не заметив, как время прошло. А потом на кухне суетились, распихивая по полкам шкафов и холодильника всю несносную ерунду, которую накупили.

Ужин готовили снова с суетой, толкотней. Что-то приготовили, что-то ели, потом пили чай с лимоном и тортом.

Наталья запоздало раскаялась. Она же никогда так не распускалась, никогда не ела столько сладкого вообще, а на ночь тем более. А тут расшалилась, раздурачилась под одобрительный смех Никиты…

Пора кофе варить и одеваться. Не ровен час, позвонит кто в дверь или по телефону. Мало ли, может, что-то экстренное, а она еще в трусах и майке.

Неспокойно как-то на сердце, хоть убей, поймала себя на мысли Наталья, допивая уже вторую чашку кофе, пока Никита спал.

То ли из-за Таисии этой, симпатией к которой прониклась совершенно неожиданно. То ли из-за прыща этого отвратительного, раздувшего ее подбородок. То ли оттого, что вчера так хорошо было, так радостно, как в праздник. А утро наступило – и бац, все лопнуло, все подернулось серой будничной дымкой. Может, это оттого маета непонятная гложет, что Никита еще не проснулся. Он вот спит себе, а она терзается, не знает, как он себя поведет, когда глаза откроет?

Черт его знает, отчего внутри скребется лохматая тревога.

– Наташ! – громко позвал ее из спальни Никита. – А ты где?

– Кофе пью, вставай, – тоже громко, как и он, отозвалась она.

– А сколько времени, мы что, опаздываем?

Он не всполошился, он усомнился, и это было правильно.

Это она вскочила ни свет ни заря, задев во сне рукой по подбородку и проснувшись от зудящей боли. А времени до работы было предостаточно. У них даже еще будильник не прозвенел. Их общий, между прочим, на двоих будильник, на одно и то же время поставленный.

Интересно, а как бы они делили очередь в ванную? Толкались бы, как вчера, смеялись и спотыкались о тапки друг друга? Зря она так рано поднялась, надо было бы посмотреть, попробовать на вкус суету будничного утра. Кто знает, случится такое еще раз или нет…

Никита ввалился в кухню босиком, в одних трусах, сонный и взъерошенный. Сразу сунулся в кофейник, удовлетворенно улыбнулся, налил себе чашку и тут же понес ко рту, кофе с сахаром он не любил. И говорил, что крепкий несладкий кофе хорошо поможет с утра проснуться.

– Чего такая, а?

– Какая?

– Как струна. Прямо загудишь сейчас, даже тронуть боюсь. – И тут же тронул, тут же затормошил, разлохматил аккуратно причесанные волосы, и конечно, тут же заметил лихорадку на подбородке, прищурился. – Это тебя Лесовский простудил, Наташ. Вызову на дуэль, точно! Вечно он сует свою морду в форточку и курит, будто в курилку ему четыре версты топать. Прижигала?

Она кивнула и покраснела так, что хоть прикуривай от ее щек. И чего пристал? Неловко же!

– А у меня всегда на носу вылезают. Такой кошмар! Как на свидание соберусь, так непременно на носу дрянь какая-нибудь вскочит, – пожаловался он, усаживаясь за стол напротив.

Давно напротив нее не сидел мужчина так вот по-семейному, в одних трусах, с небритой физиономией и заспанными глазами.

– Ну… Если сейчас у тебя на носу прыщей не видно, то, значит, у нас с тобой не свидание?

Ох и дура! Ох и ляпнула! К чему, зачем!

Чего, спрашивается, ждала в ответ? Что он начнет нести всякую чушь про серьезность его намерений, что пора свиданий у них уже канула в прошлое, уступив место чему-то большему? Что он готов хоть сегодня…

Ей ли было не знать, как мужики боятся всякого рода таких вот идиотских намеков. Когда их целенаправленно и настойчиво толкают в двери загсов. Когда давят на них, когда заставляют принимать решения, к которым они вовсе не готовы.

Она покраснела еще сильнее и пробормотала извинение. Что тоже было лишним, что тоже могло быть расценено не верно.

– Наташ, ну чего ты, а? – он рассмеялся и, протянув руку над столом, погладил ее по полыхающей стыдом щеке. – Прямо как тургеневская барышня, краснеешь, смущаешься. Чего ты?

– Да так… – она поймала его ладонь и подбородком прижала к своему плечу. – Еще подумаешь, что я… Ну… Намекаю на что-то…

– Ага, ты, пожалуй, намекнешь, – фыркнул Никита. – От тебя, пожалуй, дождешься. А прыщи не вылезают, потому что надеяться боятся, во!

– Надеяться на что?

– Да на все, Наташ! Ты же у нас… ненадежная.

Он издевался сейчас над ней или как? Он что имеет в виду? Глаза смеются, рот жует, а что там в сердце? Может, ей сделать вид, что обиделась? Не показывать своей растерянности?

– Какая?! Ненадежная?! Ты что, Никитос?! О чем ты?!

– О том, что на тебя надеяться невозможно, Наташ, – пожаловался он непонятно кому и кивнул на ее злосчастный герпес: – Болит?

– Ты мне зубы и лихорадку тут не заговаривай! – прикрикнула она, отодвигаясь. – Это почему же на меня надеяться нельзя? Прыщи у него, видите ли, на меня не вылезают. Отвечать!

– О, прямо как на допросе. – Он откинулся на спинку стула и замахал испуганно руками, потом прикрыл голову, заныв: – Гражданин начальник, не виноватый я!

Кажется, он не воспринимал ее всерьез, так? Кажется, глумился над ней под утреннее свое настроение. Позавидуешь…

– А если откровенно, то боюсь я на тебя надеяться, Наталья Евгеньевна. – Он навис над столом и глянул на нее без тени издевки, а вполне по-человечески и серьезно. – Мне так нравится все… Все, что между нами складывается, что надеяться боюсь. Боюсь, что однажды утром ты подойдешь к кровати и скажешь: встать и на выход с вещами. Вот так… И насчет свидания… Тебе же их назначать бесполезно, милая. Тебя же прямо в новогоднюю ночь из-за стола выдернули. Какие уж тут свидания? Тебя можно только вот так вот: без предварительной договоренности, наскоком, не дав опомниться. А то начнешь анализировать, копаться в себе, во мне, найдешь кучу разных причин и недостатков, которые могут помешать нам быть вместе.

– А ты хочешь?

Господи! Она бы и впрямь начала анализировать и выдумывать причины для отказа. А если бы их не нашлось, то стала бы предполагать, куда их эти отношения могут завести. Как далеко и как надолго? И что с ней будет, если никакого продолжения не случится, а оборвется все на какой-нибудь высокой ноте? Как долго она станет переживать и зализывать раны?

– Хочу чего? – Никита встал из-за стола и полез в холодильник за колбасой. – Колбасы хочу, вот. А ты, Наташ, колбасы хочешь?

– Ты хочешь быть со мной вместе?

Ох, какой тяжелый для нее разговор. И сама ведь затеяла, сама. Обвинять некого. Пускай все было бы так, как было. Нет, дай поковыряться в чужой душе, дай правду на свет вытащить. Вот профессия, а! И в личной жизни покоя не дает.

– Извини, можешь не отвечать. Это я что-то с утра не в себе. Извини, Никита. Колбасу буду. Тонкий ломтик на белый хлеб. Сделаешь?

– Не вопрос. Сделаем!

Снял доску с крючка, шмякнул на нее батон «Докторской» колбасы и принялся резать тонкими розовыми кружками. Сложил все хаотично на тарелку. Нарезал хлеба. Поставил все на стол, пододвинув к ней поближе. Посмотрел, потеребив мочку левого уха, водилась за ним такая привычка. И говорит:

– А я отвечу, Наташ. Не под протокол. Не для того, чтобы ты все это фиксировала в памяти своей и выдвинула когда-нибудь мне потом обвинение… Мне очень хорошо с тобой. И мне все нравится. Все нравится и в тебе, и в том, как все у нас складывается. Просто я не хочу торопиться. Не потому, что в себе не уверен. А потому что боюсь тебя спугнуть. Ты же боишься всего.

– Чего?

– Боишься обжечься. Боишься душевной боли. Сердца разбитого боишься. А не надо, Наташ! Не надо ничего этого бояться. В этом жизнь и заключается. В ней всего вперемешку. Не может быть так, как в твоей работе: белое – это белое, черное – это черное. В отношениях между мужчиной и женщиной свой кодекс, свои правила. Причем у каждого свои, заметь. Помнишь, как у Толстого: все счастливые семьи похожи друг на друга, а несчастливые… Хотя я не согласен. И счастлив ведь каждый по-разному. Так ведь?

– Возможно.

Он так хорошо, так правильно сейчас все говорил, что плакать хотелось. Прямо под каждым его словом готова была свою замысловатую подпись поставить, хотя и говорил он с ней не для протокола.

– Кому-то счастье – машина, кому-то любимые глаза напротив. Кому-то худой мир – в радость, а кто-то без доверия друг другу не станет жить. Так что… – он сграбастал с тарелки сразу несколько тонких колбасных колечек и отправил их в рот, забыв про хлеб. – Я знаю одно – мне с тобой очень хорошо. И если дальше все будет так, как сейчас, даже не лучше, а все именно так же, то я… Я могу считать себя вполне счастливым человеком. Что скажешь?

Он жевал, допивал кофе и смотрел на нее без прежней веселости. Очень серьезно смотрел, оценивающе почти. Или ждал ее оценки собственному откровению.

– Все так, Никита. Но…

Где-то в глубине квартиры зазвонил-таки телефон, чего она ждала и боялась одновременно. И не успела она до него добраться, позвонили в дверь.

– Привет, – Лесовский с кислой миной, не дождавшись приглашения, ввалился в квартиру. – Смотрю, ты уже готова. Позвонили уже?

– По поводу?

Наталья встала спиной к кухне, пытаясь загородить собой голую спину Никиты. Когда Володя пребывал в таком отвратительном расположении духа, его медом не корми, дай поприставать. А тут тема благодатная, как жирный чернозем после дождя, кидай и кидай в него зерна, проклюнутся мгновенно и плодоносить примутся.

– Смотрю, у тебя был повод подняться пораньше, – скривил Лесовский вялые губы. – Завтрак добру молодцу в постель надо было подать, да?

– Что дальше? – Наталья вздохнула и взяла с обувной полки высокие ботинки на толстой подошве.

Если Лесовский притащился к ней домой, да еще и цепляется, стало быть, у них труп. Да к тому же еще и криминальный, стал бы он забывать о субординации, будь то бытовое преступление. А тут ведь и униматься не думает, решил развить тему.

– Вы не поженились, Наталья Евгеньевна? Нет? – Дождался ее отрицательного жеста и заорал: – Никитос, выйди поздороваться-то, не чужие, чай!

Это могло быть перебором в любом другом случае, но только не в случае с Лесовским, который хоть и вредничал по непонятной причине, но был хорошим, надежным товарищем. Тем самым, на чьи крепкие простреленные в двух местах плечи Наталья всегда могла рассчитывать. И закроет ими в случае опасности, и подставит, чтобы на них поплакали. Она не часто этим пользовалась, но знала, что всегда может. Потому и объяснила для себя утреннее хамство своего коллеги и поняла его без лишних обид.

Ну не выспался человек, подняли его чуть свет, может, как раз в тот момент, когда он жене под ночную рубашку полез. А труп криминальный – это головная боль и новое дело, которых и без того полно. Ну похамил немного, с кем не бывает.

– Ревнуешь, что ли, Володь?

Никита вышел с кухни в прихожую, скрестил огромные ручищи перед грудью, и взгляд его был таким колючим и холодным, что Наталья даже поспешила встать между ними. Мордобоя ей с утра в собственной квартире только и не хватало.

– Чего мне ревновать, у меня жена есть для таких эмоциональных встрясок. Просто интересуюсь. Женитесь или как? – забубнил Лесовский, не меняя выражения лица и интонации. – Мне же не безразлична судьба любимой моей коллеги, сам понимаешь! Я же в каком-то роде за нее в ответе…

Что же стряслось такого, что он оттаять никак не может до сих пор?

– Надо будет, и женимся, – уже с явной угрозой ответил Никита.

Обнял ее за плечи и уткнулся губами в шею под ворот свитера. Вот, мол, Вова, тебе! Прими как есть и нервничать не смей. Теперь по-другому уже и не будет.

Наталья деликатно высвободилась из сильных рук, чтобы и Лесовскому незаметно было, и Никите не обидно. Надела куртку, натянула шапку, убрала руку, выставила Володю аккуратно за дверь, успев подставить Никите щеку для поцелуя, и только на лестнице спросила:

– Ну давай выкладывай, что случилось?

– Что и всегда. А то непонятно! – пробурчал он, вяло перебирая ногами к дверям лифта. Не упал бы от бессилия такого нервического. – Труп. Криминальный.

– Огнестрел?

– Нет, ножевое. – Он вздохнул, старательно отводя от нее взгляд, потом не выдержал и спросил: – У вас что же, все так серьезно?

– А что?

– Да так… Уходишь, его в квартире оставляешь. Прямо как муж уже.

– Доверяю, – коротко ответила Наталья, затаскивая Лесовского за рукав куртки в лифт. – А что?

– Да так, – он дернул плечами, отворачиваясь. – У него их знаешь сколько?

– Кого?

– Баб! Чего ты, Наташ, как будто не знаешь! Разобьет тебе сердце, а мне потом раны зализывай!

– Откажешься? – она наигранно рассмеялась, замечание про баб больно ударило по сердцу.

– Я-то нет. Я-то верный. А вот он… – Лесовский вздохнул, поелозив ботинком по полу кабины лифта. – Чего, попроще не могла себе найти, Наташ? Непременно ей первого красавца подавай. Морока с ними одна, с красавцами-то.

– Так и я не уродина, – на подъеме возразила она.

Настроение совсем упало.

– Что нам стоит-то, Володь? Кстати, он тебя на дуэль собирался вызвать за то, что ты куришь в кабинете и форточку открываешь. Вот простыла, лихорадка на подбородке выступила. Красота…

Он помолчал, потом повернулся, глянул на нее побитой собакой и попросил жалобно:

– Ты прости меня, Наташ.

– За что?

– За Никитоса. Нормальный он! И нет у него никого, он не из таких, чтобы по пять любовниц иметь и головы им крутить. Не сердцеед, одним словом. Нормальный он, Наташ! Прости, а! – и Лесовский полез к ее щеке с виноватым поцелуем, приложился дрожащими губами и снова заныл: – Прости, Наташ. Вредничаю я просто. Так погано, так погано! Моя с утра завелась. Семьей я не занимаюсь, скотина я, ее почти не замечаю и забыл совсем, что у нее молния на сапоге третий день сломана. А я что, сапожник, что ли?! Куда я ее сапог, в прокуратуру, что ли, приволоку?! Прости меня, Наташ!..

– Да ладно тебе, Володь. Проехали.

И тут же жалость к Вовке Лесовскому вдруг затопила сердце.

И чего жена его изводит? Понятно, что времени у него ни на что не хватает, и ведь знала, за кого замуж шла. Не могла же думать, что он грядки с картошкой станет окучивать в положенные выходные и летним отпуском. У них их и не случается почти.

– Так что случилось-то, может, расскажешь? Или мне так и ждать до места происшествия? Ну! Что тебя в такое смятение ввело, коллега? Колись!

Лифт благополучно довез их до первого этажа, с раздраженным скрипом распахнул двери, они вышли из подъезда, и вот тут Лесовский и преподнес ей сюрприз, в предчувствии которого и маялась ее душа с самого утра.

– Кого порезали?! Того самого наркомана?! Оп-па… А ты говоришь! – Наталья сжала губы, покачав головой. – Примерное время? Очевидцы? Что там участковый докладывает?

– Участковый землю носом роет, и уже, кажется, что-то нарыл, но… – Вова виновато засопел. – Но что-то не верится мне в его версию.

– А она у него какая?

– Вчера до позднего вечера наш улыбчивый парень Павлушка, тот, что прохихикал остаток новогодней ночи под кумаром, пил с группой таких же отморозков в баре на Крушининой улице. Есть там полуподвальчик, вполне приличное заведение, кстати. Охраны на каждого посетителя по два человека почти. И почему это место полюбило всякое отребье, ума не приложу.

– Дальше что, Вова? Не распыляйся! Пил он там, и что?

– Потом парни решили косячка забить, охрана на дыбы. Попросила их покинуть заведение. Говорят, группа этих ребят сидела с обеда с самого, а время уже к полуночи шло. Завязалась потасовка, которая потом переросла в дикую драку. К парням подмога подтянулась с других районов. Так вот, наш погибший, вроде бы в разгар сражения, взял и покинул место боя. Ну вот… Собственно, и все. Утром Павла на углу его дома в сугробе мертвым нашли с ножевым ранением в область сердца.

– Думаешь, что кто-то догнал его и…

– Да не думаю я так, Наташ! В том-то и дело, что не думаю, – прохныкал задавленный обстоятельствами Лесовский. – Кому надо в разгар драки бежать за ним следом? Для чего? Там каждая пара рук на счету, станут ли догонять труса?

– Всяко бывает. Драчунов задержали?

– Еще ночью. Не всех, правда. Многие разбежались. Но основные зачинщики сидят. Там дел хватает. Холодное оружие, травка по карманам, у одного и порошка на три дозы. Ребята нарвались по-крупному.

– А что наш хохотун?

– У него карманы чистые. Ни денег, ни травы, ничего. Участковый говорит, что и пьян тот не особо был, в отличие от остальных, когда уходил из бара. Его охранник запомнил.

– Мог и потом где-нибудь добавить. У них это запросто.

Лесовский помог ей забраться в машину. Приткнулся на сиденье рядом. Сел, нахохлившись огромной недовольной птицей. Какое-то время молчал, пока ехали, а потом проговорил со вздохом:

– Что-то чудится мне, не в драке тут дело, Наташ. Назови мое наитие как хочешь. Но что-то не нравится мне это.

– Хочешь связать его смерть с новогодней ночью?

Тут же поняла она, куда он клонит. Себе самой она вот так скоропалительно мыслить не позволила. Она вчера еще заставила себя поверить, что Таисия и есть та самая роковая отравительница, решившая во что бы то ни стало заполучить Кагорова себе в мужья.

Пусть будет так, как требует от нее начальство, как настаивает Вова Лесовский. Пусть будет так. Может, они и правы, а она из глупой женской солидарности упрямиться решила.

И тут вдруг бац, когда она совсем уж было успокоилась, Вова берет и запросто так от своей версии отказывается. Он же сам копытом землю рыл, настаивая, что ничего, кроме бытовых интересов, в этом деле нет и быть не может. А теперь что?

– Хочу, не хочу, но согласись, странное какое-то совпадение, – неуверенно начал Вова. – Тут еще участковый с матерью погибшего успел переговорить, так вот та убивается и все кричит, что предупреждала сына, чтобы он был осторожным. О чем предупреждала? В чем тот должен был проявить осторожность? Пока не ясно, но настораживает.

– Выясним, – пообещала Наталья. – Все, выметайся, кажется, приехали…

Эксперты уже сворачивались, закончив осмотр места происшествия. Зеваки тоже расходились, устав ждать душещипательных новостей. Тут же сновал челноком молодой безусый участковый, деловито отдающий указания дворнику и жильцам из угловой квартиры с первого этажа, под чьими окнами и совершено было убийство.

– День добрый, – поприветствовал он приехавших Наталью и Лесовского и доложил: – Мать покойного у себя дома. Нехорошо ей, с ней врач. Жильцы квартиры, чьи окна выходят за угол, вот они.

– Спасибо. Разберемся, – поблагодарила Наталья участкового.

– Следов на месте происшествия никаких не обнаружено?

– Так с утра снег во дворе чистили, за угол свозили. Слава богу, что хоть покойника не завалили, а то пролежал бы до весны, – деловито доложил участковый.

– Кто его обнаружил?

– Вот мужчина, – участковый ткнул пальцем в толстой перчатке в сторону супружеской пары. – У них окна туда выходят. Его звук снегоуборочной машины разбудил. Он к окну подошел, штору откинул, а там…

– Уже светло было? – спросила она.

– Нет. Кажется, нет. Машина в полседьмого начала работать. А светает после восьми. Еще темно. Точно темно.

– Как же он сумел рассмотреть? Свет от фонаря туда не достает.

– Но свет из его окна, наверное, ему позволил рассмотреть. От фонаря-то туда действительно не достает.

«Или не просто так мужик в окно с утра решил попялиться, – подумала про себя Наталья Евгеньевна. – Может быть, слышал что-то ночью, звуки борьбы или скандала, вот и решил с утра пораньше в окошко выглянуть. Что там и как? Как же он при свете из окна тело рассмотрел в утренних сумерках? Не прожектор же у него на подоконнике установлен.

Как-то не вяжется».

– Идемте, представьте меня им, – скомандовала Наталья Евгеньевна участковому.

– Сахаров. Сахаров Сергей Васильевич, – с заметной маетой во взгляде представился ей жилец квартиры, чьи окна выходили как раз на место происшествия. – А это супруга моя – Сахарова Вера Васильевна. Отцы у нас были тезками.

– Я поняла, – осадила его заискивающий юмор Наталья. – Расскажите, как вы обнаружили тело?

– Я не обнаруживал! – перепугался Сергей Васильевич, попятился, успев бросить на участкового осуждающий взгляд.

Вот, мол, помогай вам после этого. Не надо было лезть. Пускай бы парня под снегом похоронили. А весной с ручьями и нашли бы.

– Я в окно выглянул с утра, а Пашка лежит.

– Кто он? Вы знали погибшего? Вы узнали его?

Она могла быть въедливой сукой, что делать, издержки профессии. Об этом утверждал взгляд Кагорова, когда она с ним беседовала. В этом сейчас красноречиво упрекал ее и взгляд Сахарова.

– Господи, откуда же мне было знать-то?! – возмутился он и глянул на жену, ища поддержки. – Валяется кто-то на снегу, а тут машина снег убирает, мы тревогу и забили с Веруней. Потом вот милиция приехала, посмотрели, а это Пашка. Что вы хотите-то от нас?

– Я хочу посмотреть из вашего окна.

– То есть?! – Сахаров Сергей Васильевич заметно побледнел.

– Я хочу из вашего окна взглянуть на место происшествия. Вы мне это позволите?

Вера Васильевна Сахарова вымученно улыбнулась, подергала мужа за рукав и что-то прошептала ему на ухо. Тот цыкнул на нее, свел брови домиком и указал Наталье на подъезд:

– Идемте…

Ей понадобилось три с половиной минуты, чтобы понять: Сахаров безбожно врет и ей и участковому. Из того окна, из которого он якобы увидел труп, можно было увидеть лишь тропинку и часть сугроба. И это в светлое время суток, а не в кромешной темноте. А само тело, где оно было обнаружено оперативниками, как ни извивайся, рассмотреть было бы невозможно из их окна. Хоть на подоконник вставай, хоть в форточку по пояс вылезай. Она ведь и вылезла, чтобы потом им доказать, что они врут.

Она увлекла хозяина из спальни, которая выходила окном на злосчастный сугроб, в кухню. Нахально попросила кофе, уселась к столу и, сунув руки в карманы куртки, принялась наблюдать за хозяином.

Он нервничал. Чайником дважды о кран ударил, пока воду наливал. Потом растворимый кофе просыпал на стол, принялся сдувать его, и сахар тут же из мелкой сахарницы полетел в разные стороны. Вспотел, напружинился, плеснул кипятка в чашку, шмякнул ею об стол и буркнул неприветливо:

– Пожалуйста, пейте.

– Спасибо. – Наталья принялась медленно побалтывать ложкой в чашке, не сводя своих подозрительных глаз с Сахарова. – Да вы присаживайтесь, Сергей Васильевич, присаживайтесь. Поговорить нам с вами есть о чем.

– Я уже все сказал! – сказал, как отрезал, Сахаров, но на табуретку послушно опустился. – Мне добавить нечего.

– Понятно, – она пригубила кофе, он оказался не таким уж отвратительным на вкус, одобрительно причмокнула и добавила как бы вскользь: – Непонятно другое… Почему вы мне врете, Сергей Васильевич?

– Я?! – его негодование зашлось тут же кашлем, а по лицу поползли красные пятна. – Я вру?! Да как вам не стыдно, уважаемая! Я всю свою жизнь охранником в заводской проходной отработал! У меня грамот одних – пять стен обклеить можно! И награды имеются, а вы со мной так! Нет… Нет сейчас никакого уважения ни к возрасту, ни к заслугам… Дожили!..

Дверь кухни чуть приоткрылась, и в щель просунулось побледневшее лицо Веры Васильевны. Наверное, услыхала, как муж буйствует, решила вмешаться.

– Сереженька, держи себя в руках, я тебя прошу! – взмолилась она, успев извиниться перед Натальей Евгеньевной за вторжение. – У тебя давление, тебе нельзя волноваться. Я прошу тебя.

– Вера, закрой дверь немедленно! – прикрикнул на нее домашний тиран, шарахнув по столу кулаком так, что даже Наталья испуганно вздрогнула.

Жена, вздохнув, исчезла.

А он, вперив гневный взгляд в нахальную прокурорскую сучку, елейно поинтересовался:

– В чем же, по-вашему, я соврал, а? В чем я провинился? В том, что исполнил гражданский долг и вызвал милицию, да?!

– Да нет, – она поставила чашку на стол и улыбнулась ему со значением. – А почему вы не вызвали ее ночью, Сергей Васильевич?

– Ночью? С какой стати мне было вызывать милицию ночью? Мало ли кто под моими окнами шляется, что же мне, всякий раз милицию из-за этого вызывать?

Ага! Стало быть, слышал ты все, голубок. И звук шагов слышал, снег в ночной тишине скрипит так, что и при закрытой форточке слышно станет. А она у вас наверняка открыта была. Пенсионеры не любят духоты, и без того бессонница покоя не дает.

Слышал ты, стало быть, и драку – если она имела место быть, и разговор какой-нибудь или ссору, в результате чего Павлушка получил удар ножом в сердце.

Она рассмеялась догадливо и, поиграв бровями, проговорила:

– А они ссорились?

– Кто?! – хотел было он снова возмутиться, но тут же смолк под ее все понимающим взглядом, сгорбился и рукой махнул, досадливо крякнув.

– Сергей Васильевич, я ведь все прекрасно понимаю, – начала Наталья вкрадчиво. – Ночь. У вас первый этаж. Тут самим бы не схлопотать, коли вступишься. Так ведь?

Он лишь еще сильнее сгорбился, опустил руки между коленок и голову отвернул к стене.

– Да и на улицу выходить после всего, что случилось, опасно. А ну как убийца не один, а ну как их целая банда. Слышали, что натворили на Крушининой? Говорят, весь бар разметали. Погибший, говорят, там тоже отдыхал прошлым вечером.

– Один он был, – обмякнув как-то сразу, обронил Сахаров Сергей Васильевич.

– Кто был один?

– Убийца! Кто-кто!..

– Вы его рассмотрели?

– Нет. Лица не рассмотрел. Одежда темная, шапка на глаза надвинута сильно. Походка еще такая смешная, словно катится он…

– Он что же, потом на свет выходил? За домом-то тьма кромешная.

– Так машина у него там стояла! – Сахаров глянул на нее, как на дурочку.

Ну что, в самом деле, непонятливая такая. Он рассказывает ей все, как было, а она вопросы наивные задает.

– Понятно, – проговорила она, улыбнулась ему. – Кофе вы отличный готовите, Сергей Васильевич. Можно еще чашечку?

– Да жалко, что ли! – он заметно расслабился.

Раз прокурорская дамочка лыбится и кофе еще просит, стало быть, ничего к нему не имеет, никаких претензий. Да и в чем его вина-то? В чем?! В том, что перепугался насмерть? В том, что решил до утра подождать и подстраховаться? И не из-за трусости опять же, а из природной осторожности. И Верку жалко. Он с весны как уедет на дачу, так к осени только и возвращается. А она одна тут, на первом этаже, с окнами на пустырь. Подходи любой, каменюкой по окнам, и делай со старухой, что хочешь.

А долг свой гражданский он выполнил! Пускай и не сразу, а подождал, пока народ начнет по двору сновать. Но ведь не дал же парня снегом-то засыпать, не дал! А то искала бы его мать до первой оттепели. Убивалась бы!

– Итак, давайте все по порядку, Сергей Васильевич. Что заставило вас выглянуть в окно этой ночью? Вы ведь не спали еще?

– Дак бессонница, провалиться бы ей! Да и привычка многолетняя. Ночные вахты – они, знаете ли, бесследно не проходят. Днем вот порой разморит так, что хоть в очереди в магазине засыпай. А ночью бесполезно! Верка спит до храпа. Позавидовать можно, а я нет. Она вот как рассопится, иной раз даже зло берет. Она спит, а я по квартире мотаюсь.

– Что вас насторожило? И в котором часу это было? – решила направить его в нужное русло Наталья.

Не останови его, станет сейчас еще и про таблетки со снотворным рассказывать, которых перепробовал тьму-тьмущую.

– Около двенадцати ночи. Я встал как раз, что-то сердце жмет и жмет, походил, на кухню сходил водички попить. В окно глянул, Пашка по двору бежит.

– У вас окна на три стороны выходят? – уточнила она на всякий случай.

– Да, во двор выходят окно кухни и спальни маленькой, детская раньше была. Старшему принадлежала, сейчас-то…

– На пустырь – ваша спальня? – снова прервала она его.

– Да, на пустырь – наша. А на проспект гостиная выходит окнами. Трехкомнатная у нас, если успели заметить. Хорошая квартира, правда, кухня маленькая. Что вот это за кухня? Так, скворечник! А комнаты хорошие…

– А что Павел во дворе делал, вы говорите?

Да, Сергей Васильевич любил, по всей видимости, отвлекаться. Не останови его вовремя, начнет и молодость вспоминать, и спортивные успехи своих детей, а там и до истории знакомства с Верой Васильевной недалеко.

– По двору бежал, голову вверх задравши.

– А голову зачем задирал, как думаете?

– На окна свои небось смотрел. Мать его небось ждала, а он, может, с ней видеться не хотел. А может, и обнюханный какой был. Хоть о покойниках или хорошо, или ничего, но… – Сергей Васильевич немного пожевал губами, старательно подбирая слова. – Дурная молва о нем шла. И то ведь верно! Малому двадцать пять лет, а он нигде не работал. На что жил?! Машина у него одно время была шикарная, так пропил, болтают. А потом и вовсе про него бабы говорили, что он наркоман.

– И долго он был во дворе?

– Да нет, не очень. Он за угол пошел. Такое меня зло взяло, просто жуть! Квартира под боком, а они за угол! Ну, все углы обоссали, прости господи. Вы меня, конечно, извините, но вот иной раз просто кипятком хочется из окна плеснуть в места их непотребные.

Наталья выразительно посмотрела на него.

– Да не стал я никакого кипятка наливать, – слегка покраснел Сергей Васильевич. – Не успел бы. Его ведь, кипяток-то, канистрами наготове нужно держать, столько желающих обоссать наш угол. Шугануть просто Пашку хотел, зашуметь то есть. А пока дошел, пока занавеску пристроил. Сама-то жуть как ругается, когда я шторку тереблю. У нее ведь складочки, петелька к петельке висит, на равных расстояниях, вот как! Шумит на меня!

– Итак, вы влезли на подоконник, открыли форточку, выглянули, и что дальше?

Наталья бесцеремонно перебила Сахарова. Ей нужно было выудить из этого охранника со стажем как можно больше информации. Не всякий раз так везет! Не всякий раз такой свидетель попадается. Мало того, что в своем уме и им на руку бессонницей страдающий, так еще и наблюдательность в нем контролерским ремеслом взращена, на зависть каждому. Надо доить мужика по полной программе!

– Пока старые кости взгромоздил на подоконник, Пашка уже за сугроб сиганул. Думаю, подожду мерзавца, когда возвращаться станет. Голову в окно высунул, глаза к темноте попривыкли, видать стало совсем хорошо. От снега, луна опять же, хоть и убывающая, но яркая. Так я еще очки прихватил по дороге.

– Долго ждать пришлось?

– Нет. Я его через минуту увидал.

– Кого? Павла?

– Нет, второго. Убийцу, значит. Смотрю, идет еще один зассанец! Ну, думаю, я тебе щас… А потом что-то меня в нем насторожило, знаете. Как-то шел он…

– Как? Осторожно?

– Крался он будто бы. У нас так на заводе вдоль заборов несуны обычно крались. Сопрут, прости господи, моток шерсти и к забору. А там, на другой стороне, у них уже стрелка. Там уже их броса ждут. Они уж изучили, во сколько охрана объезд делает. Вот и в промежутках, значит, ловчились. Только ведь и мы не дураки. Мы их повадки тоже досконально изучили. Как глянем, какой вдоль забора крадется, так…

– Значит, второй человек, тот, что шел за Павлом, шел крадучись, и вас это насторожило, так?

Она понемногу начала приходить в тихое бешенство. Разговаривают уже пятнадцать минут, а все не с места. Все топчутся на теме естественных потребностей его соседей. И до убийства, кажется, так и не дойдут.

– Конечно, насторожило! Чего это, думаю, он так осторожничает в сугробе-то? Уж не извращенец ли какой? Пашка по нужде пошел, а этот подглядывать удумал? Стою, голова в форточке аж замерзла, а молчу. Думаю, что дальше будет.

– И что же дальше?

– А потом он услыхал, как Пашка возвращается, и замер за выступом. Там ведь этот сугроб, что айсберг! Одни торосы и сталактиты… – Он снова хотел было уйти от темы, но вовремя спохватился, наверное, поймал ее умоляющий взгляд. – Так вот этот в шапке так притаился, значит, и ждет. Думаю, может, Пашка ему и не нужен. Может, он просто стесняется при нем. А может, думаю, и присесть решил под моими окнами. Ну… Вы понимаете, о чем я?

Она понимала и кивнула, стиснув зубы.

– Ох, какое меня тогда зло взяло. Ну, думаю, тебя-то я уж точно кипятком оболью, как присядешь. А потом… Пашка как протопал мимо окна, этот за ним следом шасть. И прямо бегом. Тот дурачок еще у угла притормозил, а этот на него как бросится. Ножа-то я не видал, не рассмотреть. А вот то, что Пашка после этого упал и не шевельнулся больше, это видно было.

– И что было дальше? Как вам удалось рассмотреть того человека? Его машину?

– Так я, себя не помня, с подоконника-то соскочил и бегом в кухню. Ах ты, думаю, падла! Вы уж извините, бога ради, но хоть Пашка и говнюк был, но не убивать же за это… – Он кивнул куда-то вверх и проговорил с печалью: – Мать-то теперь без памяти. Один он у нее был. Все для него. Вот и избаловала…

– Вы успели на кухню вовремя?

– Да. – Сергей Васильевич с азартным блеском в глазах понизил голос до шепота. – Тот человек замешкался. Руки об снег вытирал. Или то, что в руках у него было. Потом вприпрыжку до машины, сел и уехал. А я до утра не спал! Чуть начал народ по двору шастать да снегоуборочная заработала, сразу в милицию и позвонил. Думаю, ведь засыплют сейчас парня. Душа-то болит!..

А если бы Павел был жив после того, как убийца нанес ему удар? А если бы удар был не смертельный и тот медленно умирал потом на морозе, теряя кровь? А если бы установили, что он умер от переохлаждения, а не от того, что нож точно вошел в сердце, скользнув меж ребрами?

Как тогда бы ты себя чувствовал, Сергей Васильевич, выполнивший свой гражданский долг с опозданием почти в восемь часов?

Загаженный пустырь покоя ему не дает. Собственная пенсионерская безопасность волнует. Складки опять же на портьерах должны лежать симметрично и красиво, а то супруга гневаться станет. Воспоминания о несунах, крадущихся вдоль заводских заборов, нет-нет да кольнут в сердце: а сколько их там теперь без него не поймано. А то, что молодого парня мать не дождалась домой и он пролежал на снегу без движения всю ночь, волновать стало ближе к утру. И то потому, что снегом того завалить могли. И он лежал бы там, под толщей погребенный, стал бы разлагаться и вонять потом. Ни форточку не открыть, ни в окно выглянуть…

Наталье Евгеньевне стало горько и обидно.

Сидит вот напротив убеленный сединами, крепкий еще мужик. Где ему было ломаться-то? На проходной? Или когда за несунами бегал? Сидит и поводит сверкающими очами по сторонам, победно поводит. Он ли не герой? Благородно же поступил, по-человечески. Позвонил, сигнализировал, пускай и с опозданием…

– Номер и марку автомобиля, на которой скрылся убийца, не запомнили?

Расточать улыбки Сахарову больше не хотелось.

– В марках плохо разбираюсь. Такая большая, мордатая, черная. Может, темно-синяя, а может, темно-коричневая или бордовая, ночь же. От фонаря какой свет? – начал вспоминать Сахаров, насупившись от ее сухости, и это вместо «спасибо». – Номер тоже не запомнил…

И глянул на нее с паскудной ухмылкой, из чего она сделала вывод: все он рассмотрел и запомнил. Но теперь станет жилы с них тянуть или письмо благодарственное с премией за помощь в поимке особо опасного преступника.

Всю-то информацию ему не сокрыть и не переврать, а ну как кто-то еще ту машину из окна видел. Ведь пойдут с опросом по квартирам. Кто-нибудь возьмет и ляпнет, что стоял темно-вишневый джип «Тойота» у них во дворе, и номерные знаки такие-то и такие. А лучше вот так вот на дурачка проскочить. И так много чего сообщил, почти за руку к убийце привел. Пускай теперь сами свой хлеб отрабатывают. А то скуксила физиономию молодуха в штанищах, будто он не понял, с чего ее воротит.

Не ко времени он в милицию позвонил. С духом собирался долго. А он мог и вообще не звонить. Его могла Наташка-дворничиха найти вместо него.

– Так что с номерами?

– Вот точно не помню, – фальшиво покаялся старый вохровец и даже руки к груди приложил, в которой билось лживое сердце. – Помню, что первая вроде единица была, а может, четверка, а последняя семь. Точно, семь последняя. А больше ни-ни…

Ищите, умники! Лопатьте базы свои компьютерные, не спите ноченек! Не ему же одному не спать из-за наркоманов всяких, задумавших сдохнуть под его окнами. Ищите, а он понаблюдает со стороны, как быстро у вас это получится без его помощи.

Приблизительно такое гаденькое торжество читалось сейчас на самодовольной физиономии Сахарова Сергея Васильевича.

И была бы ее воля…

А нет ее, воли-то! Ни уличить его было не в чем, ни предъявить ему было нечего.

Понимали это оба. Простились сухо, взяв и дав обещание явиться в прокуратуру по первому зову.

Вова Лесовский с унылым видом ждал ее возле машины, засыпав снег под ногами дюжиной окурков.

– Чего столько куришь, Володь? – она потрепала его по плечу. – У матери погибшего был?

– Был.

– И?

– Пусто! Рыдает, ничего не знает, ничего знать и слышать о гибели сына не желает. Шок, одним словом. А у тебя? Есть что-нибудь?

– Что-нибудь есть. Наблюдательный, мать его, наш господин Сахаров, видел убийцу собственными глазами.

Не удержавшись, выругалась. Хотя сама штрафовала ребят за выражения и даже баночку из-под кофе для этой цели поставила на подоконник. Та редко когда пустовала, но ее взносов туда почти не поступало. А сейчас вот не выдержала, оскорбилась за погибшего, пускай и непутевого Павлушку.

– Да ну! Поехали, расскажешь по дороге…

Глава 16

Удача улыбнулась Кагорову лишь на третий день его безуспешных попыток отыскать в биографии своей покойной супруги грязное пятно.

Ну не могла она быть безупречной, его прекрасная покойница, даже после неожиданной кончины своей не дающая ему покоя. Потому что не бывает идеальных людей. Не бывает безупречных. У каждого свой скелет в шкафу. Лилька тоже должна была его иметь. Непременно. За что-то же ее отправили на тот свет! Кому-то дорогу она перепахала своей неподражаемой выдержкой и самообладанием. Кому, как не ему, знать, в какое бешенство мог привести ее ледяной взгляд, тон, укоряющий тебя в несовершенстве. Ей даже лишних слов произносить не нужно было. Достаточно было этого вот поганого взгляда из-под порхающих густых ресниц.

Сука! Ледяная отвратительная сука, до сих пор не дающая ему покоя.

И даже не в ревности дело было, это на тот случай, если она ему изменяла при жизни. И даже не в том, что его продолжали трепать прокуратура и милиция, вызывая через день.

На первое ему было наплевать… почти. А от второго он как-нибудь отделается, потому что не было у правоохранительных органов на него ничего.

Итак, он начал с ее домашнего компьютера и бумаг в столе ее кабинета. Что пытался найти, и сам не знал. Может, письма какие-нибудь. Может, фотографии или подарки…

Ничего не нашел. Никакого компромата. В компьютере даже музыкальных файлов не было, какие уж тут фотографии. В столе образцовый порядок, даже противно, будто в морге, честное слово.

Тогда Кагоров начал копаться в ее шкафах с тряпьем. Может, хоть там что-то найдется! Может, кожаные трусы или наручники, ошейник. Накидал в спальне кучу-малу из ее тряпок. Ничего! Ни единого намека на то, что Лилия тайно грешила, да еще с извращениями.

Непогрешимая сука! Фригидная непогрешимая сука!!!

Примерно так думал о ней Кагоров, переворачивая свой дом вверх дном. Измучился от бесплодных поисков, разозлился и наорал на домработницу, которая начала Лилькины тряпки обратно по шкафам распихивать.

– Ну что вы делаете, Ада Георгиевна?!

– А что?

Она испуганно прижала Лилькины лифчики к своей впалой груди. Ведь и домработницу нашла себе под стать – тарань таранью, будто нарочно где ее высушивала, а потом в дом привела.

– Зачем, спрашиваю, вещи моей покойной жены в шкаф суете?

Он стоял, похлопывая себе по ляжке свернутой газетой, где снова наткнулся на большую статью о новогоднем происшествии. Думал, что уже позабыли. Думал, что пора бы уже позабыть. Он-то старается! Ан нет.

Писака каких только предположений не делал, ноги бы ему выкорчевать. Додумался даже до самоубийства страдающей запущенной формой лейкемии несчастной госпожи Кагоровой. Не могла, мол, она позволить страшной болезни исказить ее совершенное тело и лицо. Взяла, мол, и отравилась.

Ну брехня же! Такая брехня, что стошнить может!

Лилька с каждой новой родинкой, с каждым крохотным прыщиком в больницу неслась. Раз в месяц сдавала все анализы, строго контролировала свой вес, уровень холестерина и сахара в крови. Массаж, обертывания, целебные травы. О какой запущенной форме страшной болезни речь идти может?!

Вскользь была затронута тема ревности. Молочный король, мол, хоть и обладает несметным богатством, но так до уровня покойной супруги и не поднялся. И это не давало ему покоя, это выводило его из себя, вот он, мол, и отравил несчастную.

Здесь Кагоров частично признал правоту бумагомарателя. Не так уж и не прав тот был, предполагая подобное. Только не рвался он к уровню покойной Лильки. Ему и на своем было комфортно. А ненавидел он ее совсем за другое. За то, что…

Кстати, а за что конкретно он ее ненавидел? За то, что дистанцию между собой и им держала все эти годы? За то, что жизни не признавала настоящей, выдумав себе изысканно-фарфоровую с золотой каемкой? За то, что ни разу за эти годы не захотела от него ребенка и ни разу не заорала на него, не заорала под ним?

Да много за что он ненавидел ее…

И травить он ее не собирался, это точно. Собирался устроить ей несчастный случай, продумав все детально и взвесив все до мелочей.

А что подумают, если будет вот так…

А что будет, если получится так, а не этак…

Все варианты были у него отработаны. Все нюансы. И травить он ее не собирался точно.

Это мороки одной сколько. Где-то надо взять яд. Как-то потом его ей подсыпать прилюдно, чтобы никто не заметил. Не дома же ее за завтраком было травить. Это же вообще идиотизм.

А вот кто-то с этим очень успешно справился, между прочим. Узнать бы кто, да…

Да руку ему пожать и поблагодарить сердечно. Он ведь теперь свободен, и еще как! Он теперь свободен и от брачных уз, и от необходимости совершать убийство, которое, может, до смерти бы его замучило, повторяясь в его снах.

– И куда же мне все это, Митенька?

Ада Георгиевна продолжала прижимать к себе Лилькино белье.

– Сложите все в коробки и поставьте к дверям, я отвезу.

– Куда?! – ужаснулась домработница, решившая, что он собирается все это выбросить на свалку. – Здесь же все такое дорогое! Шубы… Костюмы… Разве можно такие вещи выбрасывать?!

– Не собираюсь я ничего выбрасывать, Ада Георгиевна! – снова повысил голос на домработницу Кагоров.

Она его раздражала уже одним тем, что была нанята покойной супругой. Ну и, разумеется, тем, что не являлась обладательницей пышных форм и прелестной мордашки. С такой-то он бы теперь на груде этого барахла покувыркался…

Черт, а ведь и правда! У него давно уже не было женщины. Очень давно! В новогоднюю ночь только и получилось со Стаськой под лестницей, а потом все. Потом как отрезало.

Лилька преставилась. Менты нервы треплют. А тут он еще и в поиски какие-то ударился. А переспать теперь с кем-нибудь не помешало бы. Совсем даже нет.

– Собирайте все в коробки и быстро, – скомандовал Кагоров, решив проехаться до модельного агентства своей покойной жены.

Там он поговорит с заместительницей Лилии, попросит ее пристроить по комиссионкам тряпки. Не раздаривать же, в самом деле, такое добро. Ну и заодно девчурку себе там какую-нибудь сцапает.

Нет, для начала он, конечно же, в Лилькин кабинет наведается. Там все прошмонает. Может, что-то да натолкнет его на мысль о возможном отравителе. Потом соберет их всех, устроит поминки, вчера как раз девять дней было. Посидит, понаблюдает. И чья мордашка меньше всего будет изображать скорбь, ту он и поимеет.

Не нужны ему скорбящие, скука с ними будет, слюни, сопли.

Ах, как такое могло случиться! Ах, как нам без нее тут туго, плохо, гадко! И почему судьба оказалась так несправедлива!..

Нет, такой расклад его не устроит. Ему нужна развязная циничная стерва вроде Таисии. Которая и притворяться не станет, что ей горько и больно за умершую. Которая и удовольствие доставит и себе и ему. Которая и проговориться сможет, пролив хоть какой-нибудь свет на предысторию печальных событий.

Коробок набралось много, пришлось микроавтобус из гаража выгонять. Нажила за его счет, сука! Аж в машину не влезло! Ну ничего, теперь он хотя бы часть потраченных впустую денег вернет.

Подстегиваемый мстительными мыслишками, Кагоров стаскал в микроавтобус коробки. Оставил распоряжения насчет ужина хныкающей Аде Георгиевне, сказав, что у него могут быть гости и чтобы приготовила на троих человек.

Девчонка-то могла быть не одна. Их могло быть двое. Все зависело от того, насколько сильно они ненавидели свою бывшую работодательницу. Так же сильно, как и он?…

Странно, но плакали по Лильке почти все. Не навзрыд, конечно. Без сморкания в платок и причитаний. Очень красиво и пристойно плакали, но почти все. За исключением, может быть, ее заместительницы – Стешиной Катерины Ивановны. Та сидела особняком ото всех, занавесившись сигаретным дымом. Посматривала на шмыгающих носами моделек и время от времени тяжело вздыхала, колыхая дымовую завесу. То ли сочувствовала, то ли балаган с поминками ее утомил.

Его он утомил тоже. И давно бы уже свернулся, но девки засиделись, без конца вспоминая, какой прекрасной и милой была Лилия Кагорова. Восьмая бутылка коньяка закончилась очередным всплеском слезливых воспоминаний, и Стешина не выдержала.

– Все, сворачиваемся, девоньки. Все на сегодня свободны. Завтра как обычно. Да, Каныгина, с какой стати ты сегодня столько шоколада сожрала? Считаешь, что тебе все позволено?

Дело было не в шоколаде вовсе, а в том, что эта самая Каныгина, проплакав все то время, пока они поминали, не забывала таращиться на обеспеченного вдовца зазывающе и многообещающе. Другие тоже ели его глазами, но брюнетка Каныгина больше остальных.

От Стешиной Катерины Ивановны, изучившей своих девочек досконально, это не укрылось, конечно же. И почему-то это не привело ее в восторг.

Неужели тоже виды на него имеет? Скажите, пожалуйста, как он популярен. Но не настолько он проголодался, прости господи, и не за тем сюда прибыл, чтобы на такую, как Стешина, позариться.

«Сухопарая кобыла», – брезгливо подумал о ней Кагоров, рассматривая почти в упор неулыбчивое лицо, длинные спортивные ноги, маленькую, как у юноши, попку и крохотную, явно перекачанную на тренажерах грудь. Ничего-то в ней не было женственного, ничего-то мягкого и плотского, куда хотелось бы погрузиться и тонуть, тонуть. Все поджаро, мускулисто, жестко даже на вид.

– Вы извините, – не глядя на него, пробормотала Стешина, направляясь прочь из кабинета Лилии, где теперь Кагоров восседал хозяином. – Девчонки немного перебрали.

– Все нормально, Катюша, – он улыбнулся.

– Не называйте меня Катюшей! – вдруг очень агрессивно перебила она его, вернулась от двери к столу и, упершись совершенно не женскими ладонями о его край, процедила сквозь идеальные зубы: – Если хотите знать, то я не верю в случайность ее гибели!

– Случайность? А кто, извините, Катерина Ивановна, – он специально выделил интонацией ее отчество, – говорит о случайности? Это убийство! И по подозрению в нем сидит сейчас под следствием девушка…

– Это вздор! – снова перебила она его неучтиво, совершенно забыв, что он теперь ее работодатель. – Ее не за что было убивать. Либо хотели убить вас, либо…

– Либо? – поторопил он ее.

– Либо это вы убили Лилию!

– Я?!

«Еще одна сука!» – подумал он с раздражением. Еще одна сука из модельного агентства. Сидела, жрала и пила за его, между прочим, счет. Он вот даже охрану свою отпустил, сам и коробки таскал, сам и пакеты с продуктами в кабинет заносил. Старался! А эта сухопарая кобыла взяла и вот так ему в глаза!

– А вы не боитесь, что я вас…

– Уволите? Увольняйте! Все равно без нее ничего не сохранить. Все равно без нее все рухнет! Все растащат по кускам и клочкам. Включая вас, между прочим! На вас еще не началась охота?

– В смысле?

– Вы же теперь такой завидный жених! Правда, любить вас не за что.

Так вот прямо и сказала!

– Да? А вот жена меня любила и жила со мной вполне счастливо, – соврал он, не моргнув глазом.

Не всех же Лилька посвящала в их неурядицы. Не того была воспитания.

– Может, Лилия и жила с вами, – медленно произнесла она. – Но… Но она вас не любила никогда!

– Да ну!

Странно, но ему сделалось обидно от ее слов. Надо же, даже заместительница знала о его покойной жене что-то такое, чего не знал он и что сейчас пытался раскопать. Эта засушенная тренировками баба что-то знала про его Лильку, а он нет. Твою мать, а!..

– Я вам не верю, – решил подначить он ее. – Мы жили с ней счастливо. И она любила только меня.

– Нет.

Стешина покачала головой и снова полезла за сигаретой. И как это ей удавалось сочетать свои тренировки с такой обвальной тягой к никотину, непонятно.

– Нет, – опять проговорила она, затягиваясь. – Она не вас любила. Она любила совершенно другого человека. И очень страдала от этой любви.

– А почему это? – ему давно уже свело рот от желания выматериться, но он улыбнулся ей коротко и сухо. – Почему она страдала?

– Тот человек был не свободен! Все. Больше я вам ничего не скажу, Дмитрий.

И ушла, неумело виляя мальчишеской задницей.

А он остался, пытаясь стереть с души громадный плевок, который только что запустила в его сторону судьба устами Стешиной.

Что?! Что она только что брякнула?! Что Лилька всю свою жизнь страдала от неразделенной любви к человеку, который был несвободен?!

Кажется, так… Кажется, так он и думал, пытаясь отыскать среди гостей кого-то, кто хотел избавиться от его жены. И когда в столе он наткнулся на фотографию, которая все моментально расставила по своим местам, то почти не удивился. Он ведь так и думал.

Каныгина ждала его в холле. Она нарочно замешкалась возле огромного зеркала, будто бы подправляя макияж. Но он-то понял, выходя из лифта, что она его ждет. Застучала каблучками, торопясь, чтобы вместе с ним на улицу выйти, чтобы успеть заговорить и чтобы он предложил ее подвезти. Все в соответствии с законами жанра.

Только сейчас Кагорову вдруг стало не до чего. И расхотелось тащить к себе домой кого-либо и утехам плотским предаваться на кровати, где им пренебрегали все эти годы. Он-то обвинял жену в холодности, а оно вон как…

Он всю совместную с ней жизнь считал ее фригидной, а она, оказывается, все это время страдала от неразделенной любви. Она ложилась с ним спать, потом просыпалась под его испепеляющим ненавидящим взглядом каждое утро, старательно ему улыбалась, а за этой улыбкой…

За ней скрывались дикие страдания? Так, что ли?!

«Вот это номер! Вот это высший пилотаж, Лилечка! Ты достойна восхищения, – сказал бы он! – Достойна восхищения твоя выдержка, – добавил бы еще. – Равных нет тебе по притворству и умению солгать».

А он-то!..

Придурок тупоголовый, вот он кто! Ухитряется управлять такой империей, стратег всегда и во всем, безжалостный каратель, когда того требуют обстоятельства, и… рогоносец. Причем все наверняка это знали, а он нет!

– Ой, как холодно! Надо же, снова мороз! – глупым голосом пропищала где-то сбоку от него Каныгина.

Да, деточка, да. Зима на улице. Второй месяц уж как зима. Ты же не могла думать, выходя на улицу, что там соловьи вдруг запели! Нет, до майского ливня еще ой как далеко.

– Вы на машине? – усилила она захват, когда он оставил ее писк без внимания.

– Да. – Кагоров открыл водительскую дверь микроавтобуса.

– Не подбросите? – совершенно обнаглела девица. – Холодно очень, а у меня сапоги на тонкой подошве.

– Мне в другую сторону, – буркнул он неприветливо.

– Ой, какой вы… – она обнажила зубы заученно и профессионально, сдула со щеки черную прядку, выбившуюся из-под берета. – Вы же не знаете, в какую мне!

– Я знаю, что нам не по пути. Вопросы есть? – он сел и повернул ключ в замке зажигания.

Настырная Каныгина не уходила. Как бы под колеса не бросилась, с нее станется. Потом объясняйся с властями, что не маньяк, уничтожающий красивых женщин, а всего лишь жертва, на которую началась охота.

– У меня к вам вопросов больше нет, Дмитрий, – она улыбнулась с холодком в глазах. – У вас могут быть ко мне.

– Да ну! У меня к вам вопросы? – он начал тихонько катить машину назад, Каныгина шлепала рядом с открытым водительским окошком, положив ладонь на дверную ручку. – Извините, не знаю вашего имени…

– Натали.

– Очень приятно. Так вот, Натали, все, что мне нужно было знать, я уже знаю. И вопросов у меня больше никаких нет. Все понятно?

– Понятно, – она закусила губу в досаде, отпустила ручку автомобиля, вздохнула и пробормотала напоследок, перед тем как он вдавил педаль газа: – Ну что же… Если вопросы все-таки появятся, приезжайте, звоните. Вот моя визитка…

Он сморщился, ну что за прилипчивая особа. Хотя, может, так и надо пробивать себе дорогу в жизни. Именно так вот: хватаясь за дверь автомобиля, ломать ногти, зубы, набивать себе шишки, сорить вокруг себя визитными карточками.

А вдруг повезет? А вдруг когда-нибудь скучающему магнату попадется на глаза этот тисненый клочок картона, он вспомнит и позвонит?

Визитка Каныгиной спланировала куда-то ему под ноги. Он даже не соизволил ее поднять.

– Всего доброго, – промямлила она, заметив, что он не проявил никакого интереса к ее визитной карточке.

– Всего доброго.

Он нажал кнопку стеклоподьемника, и стекло медленно поплыло вверх. Последнее, что он услышал, как Каныгина снова с заискивающими нотками в голосе произнесла:

– Если вдруг вам понадобится информация о вашей жене, позвоните. Думаю, я смогу пролить свет на некоторые события.

Да пошла она со своим вкрадчивым враньем! Что угодно скажет, лишь бы к нему в штаны залезть. Такие, как она, точно не станут страдать от неразделенной любви. Такие и про любовь-то знают лишь понаслышке. А вот Лилька его…

Та знала. И страдала, пронеся свое неразделенное чувство через всю свою недолгую жизнь. Черт, а ведь это даже достойно уважения. При всей своей к ней неприязни не признать, что это – поступок, Кагоров не мог.

Но одно дело, когда твои страдания живут только в тебе. Они то медленно угасают, то вспыхивают с новой силой и не причиняют вреда никому, кроме тебя. И совсем другое, когда это приносит страдания другим людям и толкает их на преступление!

Ведь какой силы должна быть ненависть того, кто подсыпал ей яд! Как остро, глубоко и сильно должен был этот человек чувствовать и страдать от этой ее гребаной неразделенной любви.

Да и ревновать еще. Ревность – страшная штука. Это он теперь по себе знает. Ведь что-то похожее точит его изнутри второй час. Точит, точит, отказываться не станет. И не сколько Лильку он к мужику тому ревнует, сколько к жизни ее тайной, оставшейся для него за семью печатями.

Сука! Сука малохольная! Скольким людям жизнь попортила! Ему вот, к примеру, и тому, кто яд ей всыпал. Правильнее не тому, а той, конечно. Интересно, а она мучается сейчас, отправив его жену на тот свет? Или облегчение дикое испытала? Надо бы спросить.

А он и спросит! Прямо сейчас поедет и спросит ее об этом. И пускай только попробует отпереться, он тогда…

Глава 17

– Она выпущена под подписку о невыезде, Володя. Родственники внесли за нее залог. И хватит уже об этом! – Наталья сердито посмотрела на своего коллегу. – Что сегодня не так? Снова молния на сапоге сломалась?

– Нет, – пробурчал он, отворачиваясь от нее к стене, прямо как ребенок маленький. – Сегодня с сапогами все нормально. Сегодня начальство меня с утра перехватило и к себе в кабинет привело. А там… Ты-то припозднилась, а я вовремя под раздачу попал. Да как?! Да почему? Да такой влиятельный человек, а вы не можете среди узкого круга людей найти убийцу! Как могли так долго продержать родственницу еще одного влиятельного лица? А они там, блин, все влиятельные, куда пальцем ни ткни! Убийцу мы найти не можем! Найди его, как же! А девчонку почему выпустили?

– Ну, во-первых, муж сестры вмешался, а он человек в городе не последний. А во-вторых, что у нас на нее, кроме этого пузырька в ее руках? Ничего! В момент, когда покойная носилась с бокалами, Таисия на другом конце комнаты стояла. Ни к бутылкам, ни к бокалам не подходила. Если кто и может попасть под подозрение, так это хозяин дома – он разливал шампанское, муж потерпевшей – он рядом стоял, и сестра нашей подозреваемой, с которой покойная уединялась для разговора. Все эти люди находились в непосредственной близости от покойной и имели доступ к ее бокалу. И есть еще кое-что…

Наталья замолчала и принялась тереть щеки. Так она делала всегда, когда очень уставала, и ей казалось, что кожа на лице начинает отмирать. Просто деревенело все от подбородка до висков, и движущиеся при разговоре губы казались чужими, а не ее.

Неделя выдалась нелегкой. Начальство трепало их, как могло, за убийство Кагоровой, а теперь еще появился труп незадачливого наркомана. Опросили многих из его окружения, ни у кого никаких предположений. Оставалась надежда на мать погибшего, но та все никак не могла прийти в себя. Все время плакала и мотала головой, отказываясь говорить. Врачи посоветовали дать ей немного времени, определив ее в стационар.

Сколько?! День? Два? Неделю?

Да их за этот срок живьем съедят. Все же прекрасно знают, что убийство, не раскрытое по горячим следам, грозит перейти в разряд «висяков», нераскрытых преступлений. Правда, час назад был обнадеживающий звонок из кардиологического отделения, где лежала мать Павлушки. Но Наталья даже верить боялась.

И с отравлением этим… Ну просто хоть бери и сажай всех до тех пор, пока кто-то из них не начнет каяться.

– Что, Наташ? Не томи!

– Я тут попросила Федора Ивановича Малышева провести повторную экспертизу.

– Чего это вдруг?

– Пузырька этого из-под яда, – пояснила Наталья, будто и не слыхала его вопроса. – Имелись у меня подозрения, что, зная, в чьих руках оказался пузырек, эксперт наш немного схалтурил. Там ведь этот Новиков, глаза бы мои его не видели!

Новиков не был новичком в своем деле, он давно работал, но…

Но делал свою работу этот не новичок в своем деле из рук вон плохо. Уже неоднократно из следовательского отдела на стол руководству ложились рапорты с жалобой на нерадивого эксперта, перепутавшего что-то с чем-то. Но тот все равно продолжал работать. Ходили слухи, что у Новикова в покровителях ходил сам окружной прокурор. Может, да, может, нет, но рапортам никто никогда не давал ходу. Следователи потихоньку смирились с таким положением вещей, и если дело того требовало, экспертизу повторяли, на коленях умоляя старенького Федора Ивановича Малышева. Тот уже раз двадцать уходил на пенсию, но всякий раз возвращался, уступая просьбам. Вот кто действительно был богом в своем деле. К нему и обратилась Наталья.

– Что вы, Наташенька! О чем вы говорите?! – замахал поначалу на нее Малышев руками. – На меня тут кое-кто из коллег и так уже косо смотрит. Нехорошо это, обезличка какая-то получается. Поймите!

«Кое-кто» наверняка был Новиков. Тот с большой неохотой позволял повторную экспертизу, считая себя в отделе главным. Ревностно отслеживал результаты, и если они разнились, бросался в яростный спор. Виноватым он, конечно же, считал не кого-нибудь, а Малышева, искренне полагая, что дед его подсиживает.

– Федор Иванович, ну в последний раз! – начала она клянчить потихоньку, чтобы Новиков не слышал. – Понимаете, стоим на месте, никаких сдвигов. Девчонка отказывается, да и нестыковки кое-какие имеются. А тут еще парня убили, который был в той компании. Вот и не знаем, как все это связать. Федор Иванович, миленький, ну пожалуйста!..

– Согласился? – недоверчиво хмыкнул Лесовский.

– А то!

– Меня-то в последний раз послал куда подальше. То есть к Новикову, а там гиблое дело. И что наш Федя? Нашел что-нибудь?

– Нашел, представляешь! – Наталья подперла кулаком подбородок, пробормотав устало: – Только не знаю: радоваться этому или нет.

– Не томи, Наташ! – заныл Лесовский. – И так тошно от всех этих нагоняев, тут ты еще жилы тянешь! Что там?!

– На крышке пластиковой, Иванович говорит, есть след от большого пальца. Не очень четкий, но есть. Федор Иванович сначала даже на Новикова грешил. Мог, говорит, тот изляпать, с него станется. Бывали случаи. Потом проверил, нет, не его палец.

– А чей?!

– Хороший вопрос, Володя, – хмыкнула Наталья. – Этим и займись.

– Но как?!

– Как хочешь! Вызывай всех по очереди, подсовывай им стаканы, авторучки, но отпечатки сними. Только хочу предупредить, – она свела брови. – Делай все предельно осторожно и не оскорбительно, иначе скандала нам не избежать. Сам же говорил, люди все влиятельные. Так что…

– А ты куда?

Он сразу переполошился, заметив, как Наталья начала собирать со стола телефон, авторучку, бумагу в свою сумку.

– А у меня назначена встреча, Володя. Как думаешь, с кем?

– Не стану и пытаться. С кем?

– Позвонила медсестра из больницы, куда в кардиологическое отделение положили мать нашего Паши. Больная немного пришла в себя и хочет поговорить. Причем срочно. Боится, что до суда не доживет. Очень ей плохо. Так что действуй, Володя! А я побежала…

Кардиологическое отделение их областной больницы Наталья знала, как собственную квартиру. Пару лет назад сюда попал Светкин муженек, распсиховавшись на подчиненных, а за компанию и на супругу бессовестную, не ту рубашку ему с утра выгладившую.

У него случился микроинфаркт, и Наталье со Светкой пришлось по очереди таскать ему передачки: горячий бульон, свежие домашние котлетки, блинчики с творогом, окрошку и салаты. Он, видите ли, питаться больничной едой не мог, полуфабрикатов тоже не признавал, капризным в еде был и здоровым, а тут представился случай вполне обоснованный похныкать. Вот он жилы из них два месяца и тянул. Если бы Наталья не разделила с подругой все тяготы по уходу за ее сварливым супругом, то кто знает, не улеглась ли бы Светка на соседнюю с мужем койку с аналогичным диагнозом.

Вот за эти-то два месяца Наталья и изучила вдоль и поперек кардиологическое отделение. Многих из медперсонала знала в лицо и по имени, а уж высокий порог у входа, через который они обе спотыкались через раз, никогда забыть не сможет.

Снова об него споткнувшись, она взяла белый халат и бахилы из рук санитарки, узнала, в какой палате лежит мать погибшего Павлуши, и пошла, на ходу кивая знакомым медсестрам.

– Зачем это?! – моментально насторожилась женщина, когда Наталья поставила на тумбочку пакет с гостинцами. – Не нужно мне ничего, я не нищая! С работы были, принесли очень много всего. Или это…

– Или что «это»? – подтолкнула Наталья больную осторожной улыбкой.

– Или это подкуп?

– В каком смысле? – улыбка заледенела на лице, превратившись в оскал.

Это что еще за новости?! Что себе позволяет эта женщина?! Ну да, горе у нее. Она понимает. Но до оскорблений-то опускаться не нужно. Она, между прочим, не из железа сделана. И устает так же, как многие другие, а то и побольше. И две сотни сейчас собственных денег потратила уж вовсе не для того, чтобы оскорбления выслушивать.

– В том, что заведомо расписываетесь в собственном бессилии, – зло произнесла женщина, едва шевеля синюшными сухими губами. – В том, что не найдете никакого убийцу и искать не станете!

– Так…

Ах, как же хотелось сказать этой несчастной и озлобленной даме, распластанной обстоятельствами на больничных серых простынях, и об усталости своей, и о том, что вымоталась до такой степени, что кожа на лице мертвеет. И что домой хочется, в ванну горячую, потом в халат и в кровать потом, в мягкие подушки лицом…

– Так… – снова медленно выговорила Наталья, подавив в себе желание накричать. – Давайте с вами договоримся… Я стану задавать вопросы, а вы на них отвечать, если сможете. Никаких ваших домыслов по поводу ведения или неведения нами дел я слушать не желаю! Извините, если кажусь вам грубой…

– Ох, господи! – женщина закрыла лицо ладонями и пробубнила: – Извините и вы меня. Я совсем осатанела от горя. И за гостинцы спасибо, хотя и не нужно было. Не ем я ничего. Не могу! Он там… А я жрать стану??

– Что вы можете сказать по поводу гибели вашего сына? – тут же поспешила вцепиться в нее Наталья, пока убитая горем мать еще способна была говорить. – Ему кто-то угрожал? В его поведении появилось что-то странное? К нему кто-то приходил? Ему кто-то звонил? Или он кому-то звонил? С кем вообще он встречался? Говорите все подробности, все до мелочей. Иногда это может оказаться очень важным, понимаете?

Женщина кивнула, очень внимательно выслушав ее вопросы. Потом приподнялась, усаживаясь, подтянула одеяло повыше на грудь, подумала и проговорила:

– Ни с кем он особо не дружил. Никого в дом, кроме шалав своих, не водил. Последней была Ленка. Фамилии не знаю, ни к чему мне было фамилии их знать. Она за крутого какого-то будто бы замуж собиралась, а он ее выгнал. Павел еще на Новый год к ним в гости ездил. Вернулся под утро сам не свой, мне показалось, что под кайфом. Все еще хихикал, там, говорит, такое было… А что такое, так и не рассказал. Не успел… Вы знаете… Мне кажется, что он собирался кого-то шантажировать.

– Поподробнее, пожалуйста, – насторожилась Наталья. – Откуда такие догадки? Что заставило вас так думать? Важна каждая мелочь!

– Я понимаю, – женщина вздохнула, улыбка чуть тронула посиневшие губы. – Только я мало что знаю. В тот день… В тот, когда его… Не могу, простите! Не могу выговорить…

– В день его гибели?

– Да. Он с утра проснулся, начал орать сразу: «Мать, давай телефон, звонить буду».

А пришел накануне, прости господи, в чем был, в том и на кровать завалился. Не разулся, ни штанов не снял. Я телефон ему дала, еще поругалась, говорю, звони с мобильного. У меня тариф на стационарный телефон тоже поминутный. А он и говорит, мол, в минусе я, мать. Давай телефон. Я ему принесла телефон, дверь закрыла. О чем и с кем он говорил, не знаю, но потом его будто подменили. В ванную сходил, побрился, волосы привел в порядок. Сел завтракать и вдруг завел разговор о деньгах. Скоро, мол, скоро их у нас будет много. Обещал меня на курорт отправить. И это с чего, спрашивается?!

– А он как объяснил?

– Да никак. Я его еще поругала, говорю, смотри, шантажисты плохо заканчивают.

– А с чего вы решили, что речь шла о шантаже?

– А чего же еще мой оболтус мог выкинуть, господи ты боже?! Заработать он не мог. В должниках у него никто не значился, хотя он и начал мне врать, что ему должны вернуть крупную сумму, такую крупную, что на все хватит. Только врал он! Я это сердцем почувствовала, – женщина приложила руку к левой стороне груди. – Оно тогда еще у меня зашлось в тревоге. Как ухнуло куда-то. Говорю, Пашка, не смей! А он льнет, смеется… А вижу, фальшивит. Мать же, она свое дитя лучше любого другого поймет… Долг, мол, отдадут и все. И тут же денег начал у меня клянчить, представляете!

– А зачем?

– Мать, говорит, дай на мобильный. Должны, мол, мне позвонить, а я в минусе. А это важно. И Ленке, кажется, звонил потом. Все не расслышала, но что-то такое и ей болтал, про новую жизнь. Вы уж найдите эту сволочь, прошу вас! Доживу до суда, нет, не знаю, но найдите его!!!

Наталья быстро все занесла в протокол, записала номера их телефонов: домашний и мобильный. Уклончиво пообещала сделать все возможное и через пять минут уже выходила на улицу.

Как же она устала!! От работы рутинной бесконечной! От горя человеческого, выплескивающегося на нее. Она не может больше, точно! Она тонет! Вязнет в этих больно ранящих страданиях, как в острой стеклянной крошке, которую ни руками не развести, ни отплеваться. Она задыхается от чужой ненависти, сочившейся из чужих холодных глаз и раздувающейся, как воздушный шар, с каждой новой буквой в протоколе допроса.

Она больше не может! Она сейчас просто упадет вот в этот сугроб, зароется в снег лицом и…

– Садись!

Она ничего не понимала. Откуда возле больницы вдруг взялся Никита на машине? Почему он посмотрел на нее как-то очень уж серьезно, потом со вздохом полез со своего места на улицу? Почему хватает ее под локоток и почти силой усаживает на сиденье? Интересно, откуда он взялся? Как узнал, что она здесь и что ее непременно надо забрать?

Ах, Лесовский! Ну да, да, он сказал, понятно. Увидал, что она устала? Послал специально? Надо же, какой заботливый!

Потом Никита очень громко, как-то даже больно хлопает дверцей. Усаживается за руль. Трогается с места и начинает говорить такие вещи… От которых ей вдруг становится так себя жалко, что она начинает плакать. Сначала потихоньку, а потом уже всерьез, роняя слезы в мохнатую перчатку, наверняка оставляющую на лице цветные шерстяные волокна.

И зачем ему непременно надо ей это все говорить? С чего это его пробило на такие саднившие душу слова? Очень хотелось посмотреть на нее плачущую? На вот, смотри!

Он не смотрел. Он вел машину, продолжая говорить, специально, чтобы она плакала. Да! Он прямо так и повторял через слово:

– Ты поплачь, поплачь, Наташ. Это хорошо! Это освобождает…

Может, да, а может, нет. Легче уж точно не становилось. Напротив. Внутри все разбухало и множилось, и тоска какая-то внезапная, и сострадание ко всем, включая себя. Лицо, которого она весь день не чувствовала вовсе, без конца растирая щеки, теперь пламенело.

А он все:

– Ты поплачь, миленькая, поплачь… А хочешь, брось эту работу к чертовой матери, а!

– А что я буду делать?! Что я умею?!

– Детей станешь рожать, – тихонько подсказывал ей Никита, медленно переезжая с улицы на улицу. – От меня станешь рожать детей.

– Так я не умею! – ревела она.

– Так никто не умеет, а рожает. Научишься, Наташ.

Он улыбался. Ему было весело! А она…

– Смейся, смейся! – новая пурпурная волна плеснула ей на щеки. – А вот возьму и рожу, что тогда?

– Ничего. Стану воспитывать.

– И рожу!

– И роди!

– Вот только… Вот найду отравителя и тогда…

– Бедная моя, бедная. – Никита покачал головой. – Неспроста говорят, как Новый год встретишь, так его и проведешь.

– Это ты о чем? – шевельнулось в ней нехорошее предчувствие.

– Ты, наверное, целый год станешь разгребать это гадкое дело.

– С отравлением?

– Если бы с ним одним! – Никита свернул в какой-то незнакомый ей переулок. – Меня ведь чего за тобой Лесовский-то послал…

– Чего?!

– У нас очередное нападение на участника той веселенькой вечеринки. – Никита глянул на нее с жалостью. – На этот раз пострадала та самая девушка, которую ты освободила из-под стражи…

Глава 18

Он пил всю ночь, чокаясь с портретом собственной жены. Пил и не пьянел, что странно. Время от времени выходил из дому, подставлял лицо ледяному ветру, чтобы остудило, чтобы выветрило из него жгучую ярость, которая выкорчевывала из него все его убеждения о том, что он не ревнивец. Не получалось.

Он же никогда прежде не думал, что способен был ревновать, черт побери! Он же никогда не ревновал Лильку при жизни, никогда! А тут так прихватило, что хоть вой в глухую темень морозной ночи. И что еще страшнее было: чем больше он смотрел на ее портрет, обрамленный по уголку траурной ленточкой, тем красивее она ему казалась. Во как! При жизни Лильки, проснувшись раньше нее, рассматривал жену подолгу, и ничего, кроме надменной рыбьей холодности, в ней не находил. Ничего! А тут все просто выворачивалось при мысли, что ее лицо мог трогать кто-то чужой. Прекрасное лицо, чего уж…

Думать про ее постельную возню с кем-то он просто не мог, он с ума сошел бы тогда, точно. Или дом спалил, или убил бы кого-нибудь. Правда, никого под рукой не было. Домработница ушла при его появлении. Скользнула в холл сушеной крысой, прошуршав, что ужин на три персоны она приготовила и даже стол накрыла. И ушла. А то, попадись она ему под горячую руку, неизвестно что было бы.

Ближе к утру температура на улице резко начала подниматься, пошел снег, постепенно переходящий в дождь. Огромные стекла в гостиной зашлись ледяными слезами, и Кагоров заплакал тоже. Зло плакал, судорожно, сквернословя, без конца опрокидывая в себя водку, и не ел почти, хотя домработница расстаралась. Отключился как-то незаметно прямо за столом. Очнулся почти в девять. Мотнул тяжелой головой, застонал. Болело не только под черепушкой, но и в груди, в ногах, в руках. Будто он всю ночь не пил, заходясь в безумной бессильной ревности, а вагоны разгружал, как когда-то в студенчестве.

Вытянув руку, нащупал бутылку с минералкой. Жадно припал к горлышку, плеснул потом себе в лицо, а остальное вылил на голову. Надо, надо было приходить в себя. У него на сегодня столько дел! Вчера планировал разобраться кое с кем, да не вышло. Не помнил, как к дому свернул, как машину возле гаражных ворот бросил, как пить принялся едва ли не с порога столовой, забыв раздеться.

Нет, сегодня он точно все доделает, что не успел. Для начала Витьке позвонит, про долг напомнит, а заодно и адрес точный его супруги Александры спросит. По слухам, не осталась она у него, к себе вернулась. Ведь прежде чем снова себе на больную мозоль наступать, следовало немного психологически разгрузиться. А Александра для этого подходила как нельзя лучше. Вот что-то подсказывало ему, что с этой бабой можно и за жизнь поговорить, и на груди ее выплакаться. Это не Стаська и не Натали Каныгина, которые станут жеманиться и тут же в штаны полезут. Это реальная тетка, способная выслушать, а то и совет дельный дать.

Телефон у лысого мерзавца был с определителем, и тот долго не подходил, узнав кагоровский домашний номер. Локти кусал? Последние волосы на своей плешивой башке рвал? Его проблемы. Попал на бабки, будь добр платить.

– Алло, Дима? Приветствую тебя, – сразу заюлил, заюлил, хитрый лис. – Как ты? С горем справляешься? А то подъеду, посидим вместе…

– Сесть еще успеешь, – брюзгливо пошутил Кагоров. – Как наши дела, Витек? Когда собираешься долг отдавать?

– Ах, вон ты о чем! – тот делано рассмеялся. – Так все уже в порядке. Завтра встречаемся и…

– Ну-ну, смотри, а то я не посмотрю на твой преклонный возраст… Кстати, Саша твоя где сейчас обитает?

– Саша?

– Да, да, Саша!

– К-какой Саша?

Виктор вдруг начал заикаться, и не понять было: прежний ли испуг от вновь затребованного долга тому виной или упоминание о супруге так его разволновало.

– Не какой, а какая, – терпеливо пояснил Кагоров, догадливо ухмыльнувшись.

Понятно, хвостом крутит старый лысый лис. Кто же добровольно от такой бабы откажется? Только такой идиот, как он, предпочтя старому проверенному другу молокососку безмозглую.

– Я про жену твою, Виктор. Где она живет?

– Ты про Мусю, а я-то… – он снова наигранно хохотнул. – Так она у себя на квартире. Я вот решил спальню нашу отремонтировать, ну, сам понимаешь, после всего, что случилось, ей как-то не очень приятно в ней ночевать. Вот она и решила пока у себя пожить. Не любит ремонтной суеты, да…

Врал сивый мерин. Врал стопроцентно. В доме этих спален было… Могла бы Сашенька и в любой другой переночевать, пока их супружеская реставрировалась и отмывалась после мужниного блуда. Не захотела почему-то под крышей своего дома оставаться. В квартиру вернулась.

– Адрес квартиры дай, – безо всяких реверансов потребовал Кагоров.

– Адрес?! – переполошился Виктор. – Адрес зачем?!

– Тебе-то что, Витек! Или про уговор наш забыл? Мог бы ее еще на Новый год полыхнуть…

– Так там у тебя эта мокрощелка была! – возмущенно перебил его Виктор. – Как там ее… Таисия, кажется. Подруга моей Ленки. Ее потом вроде по подозрению и загребли. Разве не так?

– Ну и что! Была, да сплыла! Сам же говоришь, загребли ее. Адрес диктуй.

Виктор нехотя промямлил ему адрес квартиры, где жила Александра. А потом вскользь так и говорит:

– Дим, не пойму, зачем тебе Муся моя, когда цыпа твоя у тебя под боком?

– Какая цыпа? – не понял Кагоров.

– Как какая?! Та самая, которую ты в новогоднюю ночь под моей лестницей грел!

– Так она же в тюрьме!

– Отпустили ее! – воскликнул обрадованно Виктор. – Вот я и говорю, зачем тебе Муся-то?…

– Как отпустили? Когда?

Кагоров лениво прикидывал в уме: если Стаська на свободе и не позвонила ему, стало быть, злится на него за то, что не помог ей. А как помогать этой паскуде, если она его сдала с этим гребаным пузырьком?! Может, не звонит, потому что боится? Чувствует грех за собой, вот и затаилась?

– Уж когда и во сколько, не знаю. Но отпустили точно. Так что ты…

– Ну отпустили и отпустили, бог с ней, – перебил его Кагоров. – Позвонит, если нужно.

– Да, Дим, а тебя больше не вызывали? – осторожно поинтересовался Виктор и почти шепотом добавил: – В связи с отравлением твой жены не вызывали больше?

– Да пошли они с этим дерьмом куда подальше! – вспылил Кагоров, с досадой вспомнив, что послезавтра его снова вызывают в прокуратуру. – Я вообще к этому шампанскому не прикасался. Мне мой бокал в руки вложили, вот так вот! Ты с Лилькой над бокалами колдовал, вот с вас и спрос! Может, это ты ее отравил, вот!

– Митя-а, Митя-а… Да что ты такое говоришь-то?? – тот почти задохнулся от страха. – Да как ты можешь-то?? Я за свою жизнь таракана не раздавил, а ты… Сестриц это дело, поверь мне! Эти две лярвы безродные руку к смерти твоей жены приложили.

– С чего это вдруг такая уверенность? – насторожился сразу Кагоров, вспомнив про фотографию во внутреннем кармане пиджака.

– Я, когда ты младшую под лестницей хайдокал, кое-что слыхал, между прочим, – голос Виктора судорожно прерывался, то ли от страха, то ли от важности момента, которым тот был преисполнен.

– И что же ты слыхал, дорогой?

– Жена твоя этой старшей – Надежде, кажется, – она угрожала ей, вот!

– Как это?!

– Угрожала, а насчет чего, я не понял. За локти ее хватала, к себе разворачивала, за подбородок трепала и все что-то говорила и говорила сердито.

– А Надежда что же? Просто молча стояла и терпела это?!

Ночной ревностный спазм снова скрутил все внутри с такой силой, что Кагоров, прикрыв трубку рукой, застонал.

– Она не терпела, она плакала, Митя! Плакала и просила ее о чем-то! А потом твоя говорит: я вот сейчас выйду и скажу об этом всем! Та снова просить. А твоя, помнишь еще, прежде чем упасть, произнести успела, что у нее важное сообщение какое-то или что-то в этом роде. Помнишь?

Да что он помнил?! Что он слышать мог в тот момент, с трудом оторвавшись от молодого упругого горячего тела? Выпил опять же немало. Когда вернулись со Стаськой, в гостиной гвалт стоял. Он на Лильку в тот момент если и смотрел, то плохо видел. Если и слушал, то не слышал вовсе.

– Не помню я, – признался с неохотой Кагоров. – Может, и помнил, да забыл.

– Вот! А она собиралась, между прочим, что-то объявить. А ты на меня, Митя! Нехорошо это, несправедливо.

– А справедливо долг не возвращать, Витек? – взорвался тут же Кагоров, которому был бы повод сейчас, дай только сорваться. – Короче, смотри, завтрашний вечер – последний срок, потом пеняй на себя. Ты меня знаешь…

И стоило телефонной трубке лечь на рычаг, тут же сорвался с места, боясь передумать и снова начать страдать. Сел в машину и покатил к Александре. Вот к какому роднику стоило теперь припасть. Вот кто отрадой и утешением способен для него стать. К ней, и только к ней!..

– Вы?!

Она перепугалась объявившемуся на ее пороге Кагорову до страшной бледности. Попятилась, чуть не упала. Тут же вспомнила, что не накрашена и на голове после ночи еще беспорядок. Рот вялый и бесцветный, а на пальцах крошки от панировочных сухарей, потому что котлет вдруг ей захотелось.

Дура старая! Она чуть не заплакала, без конца дергая халат и поправляя его под поясом. В кои-то веки сам Кагоров к ней в гости пожаловал, а она как замарашка.

А потом разозлилась вдруг.

А чего это ей так расстраиваться, спрашивается? Он же к ней не как к женщине любимой явился, а как к человеку, которого тоже без конца таскает милиция на допросы, как к человеку, который был свидетелем смерти его жены. Так что ему до ее прически и бесцветных губ…

– Пройти можно? – спросил Кагоров, тут же начав расстегивать пальто и снимать кашне.

– Проходите, правда, я не одета.

– Ничего страшного. Так даже лучше.

– Как?

– В домашней обстановке, миленько… А чем это пахнет, Саша? Что вы готовите?

Котлеты! Тривиальные котлеты, черт побери, она готовит. Ничего изысканного, необыкновенного, способного удовлетворить его капризный вкус. Вкус-то наверняка капризный. Наверняка его Лилия к завтраку ему что-нибудь из французского ресторана подавала. И домработница приходящая была именно на такую кухню натаскана, как борзая на дичь. А у нее вот запросто все сегодня, хотя она и сама не прочь была вкусно и хорошо поесть. А сегодня…

Все ведь как нарочно, да. И халат не самый лучший на ней. И спала плохо ночью, встала с одутловатым лицом и синяками под глазами. Волосы едва причесаны. И тут Кагорова разожгло на визит.

– Котлеты?!

Он глянул на нее как-то странно, со смесью непонятного недоверия и удивления.

– Да, котлеты, а что вас удивляет, Дима? – Александра с вызовом тряхнула головой, как делала это давным-давно, когда еще мужчины смотрели ей вслед. – Хотите котлет, Дима?

– Хочу, – ответил он запросто. – Еще как хочу! Я их тысячу лет не ел. И только сейчас понял, как соскучился именно по котлетам. Накладывайте!

Он съел пять штук, поочередно макая котлету то в горчицу, то в хрен, то в китайский сладкий соус. Потом попросил еще одну и съел ее уже без хлеба и соуса. Вымыл руки, отер рот салфеткой и говорит:

– Вам кто-нибудь говорил, что вы бесподобно готовите?

– Случалось, – осторожно ответила Александра, все еще не понимая, зачем он к ней пришел. – Понравилось?

– А то! – Кагоров снова уселся к столу и попросил кофе со сливками.

– Не вопрос, Дима.

Она засуетилась, обрадовавшись возможности встать к нему спиной. Сидеть напротив окна, из которого бьет пускай и тусклый, но дневной все же свет, было то еще испытание.

Хлопотала, спиной чувствуя, как он ее рассматривает, будто приценивается. Потом Кагоров встал, подошел к окну и спросил:

– Слышала, Саша… Ничего, что я на «ты»?

– Нормально, – пожала она плечами, просыпав кофе на стол.

Переполошилась, дуреха. Подумала, что он сейчас подойдет к ней сзади, обхватит за плечи и начнет целовать. Или говорить что-нибудь завораживающее. А она раскиснет, растечется грязным кофейным пятном, что замучилась оттирать с плиты. И поверит ведь сдуру, на старости лет, что счастье ее не проскочило мимо.

– Слышала, что Стаську отпустили? – продолжил он, не подойдя к ней и не обняв, а просто уставившись в окно.

– А Стаська у нас кто? – изобразила она непонимание, хотя прекрасно поняла, о ком речь.

– Ну эта девчонка… Таисия ее зовут… Та, с которой я на Новый год… Да ладно тебе, Саш, будто не поняла, о ком речь? – разозлился Кагоров своему смущению.

Вот не думал, что так трудно будет объясняться ему с этой простоволосой чужой женщиной. Ничего в ней особенного не оказалось при близком пристальном рассмотрении. Обычная баба, увядающая к тому же. Он бы мимо прошел и не взглянул. Но…

Но вот чувствовал он в ней какую-то непогасшую тлеющую сердцевину. И понимание молчаливое ее слышал, будто она о нем вслух говорила. И упрямство даже ее чисто женское, когда он про Стаську речь завел, осознал мгновенно. Она словно дополняла его, вот так.

– А-а-а, это которую ты трахал под моей лестницей?

Она кивнула с ухмылкой, то ли осуждала, то ли ревновала запоздало, что он ею тогда пренебрег.

– Ну да. Про нее речь, – не стал он финтить.

– Так что с ней?

– Отпустили ее.

– Да ну! Кто сказал? Она к тебе явилась прямо из тюремных застенок? – съехидничала Александра, ненавидя себя за этот внезапный ревностный выпад.

– Да нет. Муж твой сказал – Виктор. Я ему позвонил, а он сказал.

– А чего ему звонил? Извини, это, конечно, не мое дело…

– Да нет, все нормально. Звонил, адрес твой узнать хотел.

И вот тут он все-таки подошел к ней сзади и через мгновение пристроил руки на ее плечах.

– А зачем адрес? – она и зажмурилась-то всего на мгновение, а проклятое кофейное пятно тут же зашипело, запузырилось на чистой поверхности плиты. – Зачем он тебе? Подробности про Таисию узнать хотел? Так не знаю я ничего. Сестра ее вон напротив в доме живет, а про нее…

– Тс-сс, Саша, Саша, ты чего затараторила-то?… А у вас молоко убежало! – кривляясь, пробубнил он ей на ухо, просунул руку под ее локоток, ловко сдернул турку с огня и выключил газ. – Правда, не молоко, а кофе… Адрес мне твой нужен был не из-за Стаськи.

– А зачем?

Она даже дышать перестала, ожидая его ответа. Вот как скажет сейчас что-нибудь противное и холодное, как ей потом с этим жить? Или в постель потащит со смешком самодовольным, что еще гаже. Наверняка считает, что ей за счастье с таким красавцем переспать. У нее ведь давно уже никого не было. Витьку она послала, когда он пытался ее в доме оставить после новогодней ночи, и до тела больше ни разу не допустила, как он ни просил. Что-то подсказало ей тогда, что из подлой трусости он ее оставляет в доме. Только из страха перед разоблачением каким-то. Аж подбородок трясся, когда он ее при всех женой назвал. И потом заискивал: Муся то, Муся се.

А она возьми и взбунтуйся. Не могу, говорит, так сразу. Время мне нужно, говорит. И ведь невзирая на страх потерять ежемесячное пособие взбунтовалась, вот как! Невзирая на ненависть к своей сопернице, прыгающей по ее диванам и кроватям, не осталась в доме.

Девку-то Витька выгнал. И вроде больше не пустил в дом. И звонит он ей теперь каждый день, и через день наведывается. Продолжает звать обратно. А она…

– Саш, а вот ты ребенка бы мне родила, а?

Вот те раз! Вот это номер! Что же ему, родить его некому, что ли?! Что же, никого, кроме стареющей тетки, и не нашлось? Хотя молоденькие-то, они не очень сейчас торопятся фигуру свою портить. Может, Кагоров ее в роли суррогатной матери решил использовать или что-то в этом роде? А что? С него станется, с толстосума.

– Как это – тебе?

Она все еще стояла к нему спиной, боясь поворачиваться. Вдруг как глянет в его глаза, так и поймет все. Вдруг прочтет в них: вот вам, Александра Заболотнева, конкретное коммерческое предложение, что скажете в ответ? Да вы не спешите отказываться, я вам хорошо заплачу.

Ну, или что-то в этом роде.

Она же тогда его просто выставит вон, а потом проплачет остаток дня, с удовольствием себя жалея и проклиная всех на свете мужиков. Вот и стояла, переминаясь с ноги на ногу, то и дело наступая на длинные полы халата. Угораздило же надеть именно его…

– Ну мне и себе еще, – пробубнил Кагоров ей в шею куда-то. – Смогла бы родить, Саш? Я вот до сорока пяти дожил, состояние нажил, а ребенка нет. Не в детском же доме его брать, в самом деле. Я еще и сам смогу! Поможешь, Саш?

Вот тут она не выдержала и повернулась к нему, и едва в физиономию ему не вцепилась оттого, как именно он на нее смотрел. Хорошо ведь смотрел, мерзавец. Как и следовало смотрел. А ей что теперь – верить прикажете?!

– Мить, ты хоть соображаешь, что несешь? – она слегка ткнула его кулаком в лоб. – Пил наверняка всю ночь, перегаром за версту. Додумался до чего! Дети-то чем виноваты, скажи мне?

– То есть? – он стоял и слушал ее, и даже на ее тумак не обиделся.

– Дети разве виноваты, что ты таким вот образом самоутвердиться хочешь? Ты его заимеешь, а потом что?

– Воспитывать станем, растить. Ты ведь не боишься подгузники менять?

– Знаешь, не пробовала. Так ты что же… Предложение мне, что ли, делаешь?

– Типа того, – он улыбнулся. – А чё, не согласишься, что ли? Ты смотри, какой хороший!

– Ага, хороший, – фыркнула Александра. – Без пяти минут арестант! Дадут тебе за отравление собственной жены пожизненное, что я одна с ребенком тогда стану делать?

Чего несла, сама не знала! Да разве же станет он жениться на ровеснице, когда за ним стадо молоденьких девчонок скачет? И уж тем более детей на свет производить не станет с ней – с перестарком. Так у него это – блажь минутная, порыв похмельный.

– А чё это я арестант-то? – он стиснул ее, прижав к себе. – Какая ты аппетитная, Сашка!.. Так почему это я сяду пожизненно, ты так и не сказала?

– Ну как же, Таисию отпустили, убийца твоей жены не найден. А у кого, кроме тебя, мотив может быть? Кому она еще была нужна, кроме тебя?

– А вот тут ты ошибаешься, Саня, – нахмурился Кагоров, моментально вспомнив про фотографию в кармане пиджака. – Я тут такое нашел!.. К тому же ее заместительница разоткровенничалась со мной и кое в чем просветила.

– И?

Ой, как хорошо ей было в его руках! Ой, как тело влилось в тело. Бывает же: начнешь целоваться – то нос, то подбородок мешает. На коленки сесть соберешься – то сползешь, то неловко, то жестковато. Под руку пойдешь, и опять что-то не то, будто и локоток в бок упирается, и с шага сбиваешься. А с Кагоровым все как-то сразу и в гармонии полной. И разговор вяжется, и в объятиях не тесно и не душно.

– Лилька мне изменяла, – сказал он, тут же прислушавшись к себе.

Нет, не болело вроде ничего теперь. Словно стороной пронесло. Может, оттого все, что Сашка рядом: теплая такая, надежная. И все ведь так удачно ложилось в его руки, будто им самим и вылеплено было. Все подогнано было именно под него природой!

– Да ты что?! – ахнула Саша, еще теснее прижимаясь лицом к его плечу. – Такому мужику и изменяла?

– Какому такому? Обычный я мужик, – пробормотал он, конечно же, польщенный. – И вот представь себе – изменяла!

– С кем, знаешь?

– А то! Мало того, теперь почти догадываюсь, кто отравил ее. Так что насчет арестанта и детей-сирот, это того, перебор. Так что ты не очень долго думай, соглашайся, Саня.

– Да я согласна вроде, только…

– Что только? Витьку, что ли, боишься? – Кагоров самодовольно хмыкнул, показав ей кулак. – Вот он у меня где, Витька твой. Пикнуть не посмеет, поверь.

– Да не про Витьку я, Митя. Детей на свет пускать надо, закончив все.

– Это ты о чем?

– Это я о том, что завершить нужно все с милицией, дознаниями, допросами, подозреваемыми. Разве не так?

– Оно верно, – согласился он, подумав. – Вот я этим сейчас и начну, пожалуй, заниматься.

– Чем?

Он отошел, а ей тут же сделалось пусто и холодно и не верилось уже ни во что. Ни в слова его надежные, ни в счастье, которое он обещал им на двоих. Будто из теплого дома ее снова выгнали в метель и стужу.

– Есть у меня предметный разговор к твоим соседям, Саня. Очень даже интересный и предметный разговор. Вот после него… Думаю, что все и разъяснится. Я сейчас пойду, где, говоришь, живут эти голубки-то?…

Она сказала, вспомнив окно, в котором обычно маячила Надежда с кружкой.

– Так я пойду, а ты сиди и жди меня. Вся наша с тобой договоренность в силе. Может, мы с тобой, конечно, и не любим друг друга пока. Но это только пока, так ведь? Но что-то такое между нами есть… Удобство какое-то природное… Не находишь?

– Нахожу, – она улыбнулась.

– Вот! Отсюда и танцевать станем…

Глава 19

– Надежда ушла, Сергей на работе. Нет их никого, так что вам и подниматься к ним смысла нету.

Консьержка за своей перегородкой уставилась на него ну просто с ненавистью. И чего он ей сделать успел? Задал всего лишь пару вопросов о жильцах, а она зашипела, зашипела в своей конуре стеклянной, как змея в террариуме. «Старая сука», – подумал с раздражением Кагоров, вновь выходя на улицу. Ничего, он подождет. Он терпеливый теперь, он подождет. Когда-нибудь эта Надежда должна будет вернуться. Не век же ей по магазинам шастать. Он в машине посидит, музыку послушает, а заодно и подумает. Подумать было о чем: он, кажется, в горячке своей только что женщине предложение сделал. Малознакомой женщине, между прочим. А ведь зарекался! Зарекался, да как! И что спешить не станет, и что обдуманно теперь к этому серьезному делу подойдет, и что…

А ведь едва овдоветь успел, как снова голову в ярмо сует. «Ох и остолоп», – сказала бы про него мать. Остолоп и есть. Ладно, ничего. Сашка – баба правильная. В меру сарказма в ней, страсти на троих, внешность еще ого-го, при хороших условиях еще лет двадцать может цвести. Да и что говорить: он-то мальчик, что ли? Тоже под полтинник. Он же не из тех мудаков, что любят к старости себе в жены малолеток брать? Не из тех. Он знает теперь, чего стоит разница лет в двадцать. Он вот возьмет и удивит всех, взяв в жены окопную подругу. Пускай зубы точат, пускай сплетничают. А он вот постарается с ней жить долго и счастливо. Получилось бы…

Надежда вынырнула из-за угла дома как-то неожиданно. Вроде ждал, должен был подготовиться, а стоило ей появиться, как растерялся. С чем к ней подойдет? Какими вопросами огорошит? Она ведь может просто-напросто взять и послать его к чертовой матери.

Так почти все и вышло. Увидев его выбирающимся из машины, Надежда напружинила походку, перехватила пакеты поудобнее, будто собиралась пустить их в ход, обороняясь от него, и пошла мимо так, мимо.

– Эй, девушка, – пришлось Кагорову ее окликнуть. – А я ведь вас дожидаюсь.

Она не прореагировала, не услышав своего имени. Как шла, так и продолжала идти, не глядя в его сторону. Догнал он ее уже у подъездных дверей. Схватил под локоток и придержал, повторив зло и с нажимом:

– Я что, неясно выразился?! Я сказал, что жду тебя! Оглохла?!

– Пустите, мне больно! – попыталась Надежда выдернуть у него локоток, но безуспешно. – Мне закричать?!

– Да, да, кричи, и погромче! А особенно громко про то, что ты отравила мою жену! Одна или на пару с сестренкой своей замороченной…

– Вот как? – не выдержала Надежда, скользнув по нему насмешливыми глазами. – Она стала замороченной? С каких это пор? Уж не с новогодней ли ночи, когда вы ее, господин Кагоров, трахали под лестницей? Не с того ли момента?

– А вот это не твое дело, сучка!

Он давно уже понял, что в общении с ней будет не до церемоний. Что нужно гнуть, ломать, переть напролом, иначе он так и уйдет без капли информации.

– Не мое, – на удивление быстро согласилась Надежда и сделала еще одну попытку вырваться. – Так я могу теперь идти?

– Конечно! – оскалился Кагоров сатанинской улыбкой. – Но чуть позже. Сначала ты ответишь мне на несколько вопросов, а потом вали на все четыре стороны. Пускай тобой менты занимаются. Иди к машине, быстро! Не на руках же тебя туда тащить на глазах у всего двора. А то я могу!

– Не надо. Я сама, – быстро закивала Надежда, разворачиваясь к Кагорову. – Только прошу вас, не надо никакого шума. Идемте…

В салоне машины она сразу отодвинулась от него к самой двери, загородившись пакетами со своими покупками. Будто он и правда мог причинить ей вред. Это им-то с муженьком? После всего, что они накуролесили? И это после того, как в корне изменили его жизнь?

– Узнаешь? – Кагоров достал фотографию и швырнул ее ей на коленки.

На цветном глянцевом снимке его жена Лилия летним днем сидела на скамейке в сквере, закинув ногу на ногу. Она очень гневалась, это было видно по ее сведенным бровям и нервным губам. И гнев ее был направлен на женщину, которая сидела рядом с ней. Понять было не сложно, потому что женщину эту она одной рукой крепко держала за плечо. Нежное, оголенное сарафаном плечо Надежды. Чуть вдалеке, возле палатки с мороженым, маячил и муж Надежды – Сергей. Он не смотрел в сторону женщин, что было и понятно. По уши виноват, чего влезать в женские разборки, не так ли?…

– Узнаю, – очень тихо ответила Надежда, едва взглянув на снимок, и тут же стряхнула его с коленок, Кагорову пришлось нагибаться и доставать его. – И что с того?

– А ничего! Это ведь ты отравила ее, не так ли?!

– Я? Почему я?

Она посмотрела на него с затравленной усталостью, будто молила не теребить этого страшного для нее воспоминания. Сочувствия, ясное дело, не дождалась. Помолчала, потом спросила с тяжелым вздохом:

– Ну почему сразу я-то?

– Но как же! – Кагоров продолжал ухмыляться. – А кому еще она так навредить успела, как не тебе? Ты же ее ненавидела!

– Ненавидела, – вдруг быстро согласилась она, не дав ему закончить свою мысль. – Ее ведь трудно было любить, не так ли?

Теперь он не знал, что сказать. Повисла пауза.

Надежда пошуршала пакетами, поставила их на пол, поправила шубку на коленях и снова спросила:

– Вы ведь тоже не любили ее? Правильнее, вы тоже ненавидели ее? За ее холодность, надменность, за то, что ее невозможно было понять… Она ведь ускользала всегда. Ускользала, будто боялась, что если ее поймут, то сразу все пропало. Вся жизнь под откос, если она кому-то откроет свою душу!

– Не скажи, дорогая, – вспыхнул тут же Кагоров. – Нашелся-таки один прекрасный человек, которого она полюбила всем сердцем и которому открыла всю себя! Разве не так? Она способна была любить, оказывается! Способна! Ты-то это узнала много раньше, а я вот – идиот, только теперь! Что скажешь?

Она ежилась минут пять, не решаясь ответить. Потирала руки в перчатках, будто стояла на морозе трескучем, а не в жарко натопленном салоне автомобиля сидела. Прятала подбородок в воротник шубы, надвигала поглубже шапочку. И все молчала и молчала. Кагоров не выдержал первым:

– Что скажешь, Надя? Ты ведь знала о ее любви?

Она неопределенно дернула плечами, пробормотав едва слышно:

– Что вы хотите этим сказать, Дмитрий? Я вас не понимаю.

Опять двадцать пять!

– Я хочу сказать, что у моей жены был роман с твоим мужем! – рявкнул он, начав лупить по баранке руля. – Они… Уж не знаю его чувств к ней, но она-то любила его, и еще как! Все ее подруги в модельном агентстве осведомлены о ее великом чувстве! Все, кроме меня!.. Так вот, ты узнала и решила от соперницы избавиться. Разве я не прав? Отвечай! Это ведь ты отравила ее?!

– Оставьте меня в покое, – очень медленно выговаривая каждое слово, произнесла она, едва открывая рот. – Я не убивала вашей жены, клянусь вам. Обо всем остальном… Я не желаю с вами разговаривать. Все! Я ушла…

И ушла ведь, оставив Кагорова с носом. Просидев остолбеневшим идиотом, которого оставила с носом какая-то вертихвостка, Кагоров решил вернуться к Саше и обсудить с ней все. Баба умная, дельная, авось сообща они с ней что-нибудь да придумают. Только-только заглушил машину, как в кармане завопил мобильный.

Номер был незнакомым, отвечать не хотелось, и все же он, помедлив, ответил:

– Да!

– Митек, привет, – раздался в трубке женский голос, показавшийся знакомым.

– Привет, а кто это? – он честно силился вспомнить, но, расстроившись встречей с Надеждой, так и не смог. – Кто звонит?

Он только успел, покопавшись в памяти, подумать о надоедливой Каныгиной, как ему представились:

– Это Стаська, Мить. Привет, – она виновато задышала в трубку. – Злишься на меня, да?

– Ах, вот кто обо мне вдруг вспомнил! – протянул он с обидой в голосе. – Вот кто решил мне позвонить! А что вдруг? Совесть заела? Или соскучиться успела на нарах?

– Ага!

– Что «ага»?

– И то и другое, Мить. И совесть заела, и соскучилась. Не приедешь сейчас ко мне?

– С чего это вдруг?

Кагоров сразу насторожился. Он дал себе зарок держаться от сестер подальше. Вот прямо как старшая из сестер выбралась из его машины, так зарок и дал. Но забыл, что жидковатым он был на зароки. Жениться-то ведь тоже не собирался, а уже успел предложение сделать.

Так и теперь. Стоило Стаське начать канючить, как она по нему соскучилась, какой сволочью себя считает после всего, что произошло, как жалеет его, сердечного, и Кагоров размяк, поплыл, тут же забыв обо всем. И про зароки свои забыл, и про то, что жениться вроде уже как собрался и детей завести.

– Соскучилась она! – проворчал он уже много мягче. – А о моих проблемах думала, когда сдавала меня с потрохами? Кстати, как номер мой мобильный раздобыла?

– Митенька, ты совсем как ребенок. – Стаська зазывно рассмеялась, а у него внизу живота тут же все судорогой свело. – Кто меня за визитками посылал? Вот я тогда одну для себя и припасла, милый. Приезжай, а! Мать я сейчас куда-нибудь спроважу, покувыркаемся. Кто знает, может, в последний раз! Запоминай адрес.

«Конечно, в последний раз», – раскаялся он запоздало. Он же жениться собрался, ему теперь не до девок вроде Стаськи. В первый и последний раз он едет к этой взбалмошной девице. И ехать-то куда! Чуть ли не в другой конец города! Когда-то он туда еще доберется? Может, пока доедет, окончательно опомнится и повернет обратно, а?

Не опомнился и не повернул, хотя и ехал целых сорок минут, без конца застревая на светофорах. Поднимаясь по лестнице к квартире Таисии, поздоровался поочередно с тремя тетками: между первым и вторым этажами, между третьим и четвертым и на лестничной клетке, где жила Стаська. «Будет теперь у старых перечниц тема для сплетен», – со шкодливым смешком подумал Кагоров. Ой, сколько разговоров будет! Ведь последняя старуха видела, как он, не позвонив в дверь, сразу открыл ее и вошел. Она же не знала, что уговор у них со Стаськой такой имелся. Она так и сказала ему:

– Входи, дверь запирать не стану. Буду в ванне отмокать, тебя дожидаясь…

Где же тут было ему передумать и повернуть обратно! Всю дорогу только и делал, что представлял ее – нагую, в мыльной пене.

Переступил порог, прикрыл дверь за собой. Подумал и повернул ключ в замке. Больше они никого не ждали. Не так ли?

– Стась, ты где? – крикнул громко, прислушиваясь к звукам в квартире. – Э-эй! Отзовись!

Она не могла его слышать, потому что в ванной шумела вода. Ну да. Она же сказала, что будет в ванне ждать его. Кагоров сомлел вовсе и даже хотел сразу в прихожей начать раздеваться и под теплый голый бочок к молодой бестии…

Как одумался, черт его знает! Пальто только на вешалку с пиджаком швырнул, ботинки снял. И пошел в ванную.

– Любишь ты… – начал он громко, распахивая дверь в ванную. – Придумывать…

Все остальные слова застряли у Кагорова в горле, стоило ему войти в ванную. Он оглох, ослеп, едва не умер, стоило ему увидеть Таисию в мыльной воде…

Красивая головка лежала на бортике ванны с распахнутыми широко глазами, в которых – он поклялся бы – застыло жуткое изумление, и ничего более. Ни страха, ни сожаления, ничего! Она очень удивилась – эта красивая молодая девчонка, – прежде чем умереть.

Умерла от ножа, рукоятка которого торчала из хлопьев мыльной пены, с левой стороны груди. Удар был нанесен мастерски, потому что крови в воде было очень мало.

Об этом Кагоров минуты три спустя подумал, когда к нему вернулась способность соображать. А вот следующим побуждением его было – бежать. Бежать как можно дальше и быстрее отсюда!

Он и рванул, не помня, как схватил с вешалки свои вещи, как судорожно надевал ботинки, как отпирал дверь. Опомнился с трудом на лестнице. И то из-за чего? Из-за того, что старая карга продолжала торчать возле двери в свою квартиру и тут же впилась в него подозрительными заплывшими глазками.

– А вы кто такой? – сразу прицепилась она к нему. – Чего тут шастаешь? Вошел, не позвонил, уходишь тут же! Вор, что ли?! Чего это по-хозяйски тут шастаешь, а?!

Прокляв свою похоть, что пригнала его в этот дом, Кагоров помчался вниз по лестнице, забыв одеться. Так и влез в свою машину с охапкой в руках. Швырнул все на заднее сиденье, с третьей попытки завел машину и помчался домой.

Вот что?… Что ему теперь делать, идиоту?? В милицию звонить? Сообщать о том, что нашел труп девушки, которую подозревал в убийстве своей жены? Так это же…

Так его тут же схватят! Тут же на нары кинут. Скажут, он убил! А кто еще? Она ему позвонила перед смертью? Позвонила. Проверят. Он приехал? Конечно! Видели его как минимум трое. Одна так вообще видела, как он входил в незапертую дверь. Как потом выбегал оттуда. Мотив у него имелся? Наверняка и мотив придумают. Скажут, решил избавиться от нежелательного свидетеля, который нашел в его кармане пузырек из-под яда.

– Черт, черт, черт!! – орал Кагоров всю дорогу. – Ну надо было так, а?! Зачем поехал?! Зачем?!

Он загнал машину в гараж. Влетел в дом, тут же наткнулся на домработницу с пылесосом, наорал на нее и отослал прочь.

– Так я же уборку еще не закончила, – начала было она.

Но он перебил ее:

– К черту твою уборку! Уходи! До завтра… Все завтра…

И тут же тоска легла на сердце: а будет ли у него завтра?! Случится ли оно у него?! Где гарантия, что завтра на него браслеты не наденут? Надо, надо звонить адвокатам. Звонить куда-нибудь, что-то делать, не сидеть сиднем.

А сам сидел! И снова пил, уставившись в одну точку. Пил и понимал, что жизнь его и успешная карьера, наверное, закончились. Закончились в тот момент, как он переступил порог квартиры Таисьи. Не нужно было ему туда ехать, не нужно! А поехал.

Допился до таких чертей, что начало казаться, будто за ним уже приехали. И машины какие-то под окнами остановились будто бы. И ходил будто кто-то вокруг дома, заглядывая в окна. Жуть такая взяла, хоть милицию вызывай, в самом деле. Подумал так и тут же захихикал. Чего ее вызывать, если она уже тут. Сорвался с места, выбежал на улицу, начал метаться по дорожкам и орать:

– Вот он я! Берите меня! Берите!!!

Никто не спешил ему навстречу. Не заламывал рук, не кидал мордой в землю. Метался над землей мокрый снег. Поскрипывали стволы берез, да тускло светились окна соседних домов.

Продрогнув до костей в одной рубашке и носках, в которых, забыв обуться, выскочил на улицу, Кагоров, сильно пошатываясь, побрел обратно к дому. Сумасшествие, видимо, и впрямь грозило исковеркать его сознание, потому что он тут же услышал шаги за своей спиной. Никого же не было, когда он орал и бесновался в своем дворе, а тут стоило ему сделать шаг, другой, как сразу постороннее присутствие за спиной ощутил. Либо допился, либо…

«Либо души умерших мне теперь покоя не дают», – решил он спьяну. И тут же принялся неистово креститься, плохо помня, в какой последовательности кладется православный крест на душу. Поднялся по ступенькам, глянул на свои носки, промокшие на снегу, взялся за ручку двери и вдруг упал на колени. Он сразу даже не понял, почему. Подумал, что поскользнулся. И боли не почувствовал сначала. Лишь второй и третий удары по голове пронзили его очень остро и болезненно. Но он все еще продолжал держаться за дверную ручку. Чувствовал теперь, что сзади кто-то есть. Кто-то очень сильный и озлобленный. И этот кто-то решил добить его. Кровь уже заливала лицо, а удары продолжали сыпаться.

– Все… – прохрипел Кагоров, разжимая пальцы и падая лицом вниз. – Все, я больше не могу…

Глава 20

– Я из-за тебя, дрянь, убил человека!! Ты понимаешь, что я натворил?! И зачем только… Зачем я на тебе женился?? Господи, что теперь будет??

Сергей сидел в ванне, полной до краев давно остывшей воды, и рыдал. Он не подпускал Надю близко к себе, не позволял открыть кран с горячей водой, не позволял вытащить его из ванны. Он просто орал на нее, проклинал тот день и час, когда в нее влюбился, и плакал. Жутко плакал, подвывая, плескал себе в лицо мыльную воду и не подпускал жену к себе…

Надежда, внутри у которой все замерло, застыло, окаменело еще с новогодней ночи, не знала, что может и должна делать теперь. Она металась с полотенцем и его халатом из ванной в кухню, где готовила ему горячий кофе чашку за чашкой и все пыталась напоить его. Три разбитые чашки уже валялись на кафельном полу в ванной. А она все продолжала готовить кофе как заведенная. Глупо было, конечно, она это понимала. Но просто стоять и смотреть на то, как рушится ее семейная жизнь, да и вся ее жизнь вообще, она не могла. Ей, как воздух, необходима была сейчас ее суета. Если бы она остановилась хоть на мгновение, то умерла бы точно. Просто упала бы и не поднялась больше.

– Не носи мне кофе, дура!!! – взвизгнул Сергей, разбив еще одну чашку, выхватив ее у нее рук и швырнув об пол.

– А что ты хочешь?

– Водки! Принеси мне водки, гадина! Вероломная гадина!!! И зачем я только…

Он выпил залпом из горлышка почти половину бутылки и минут через пять затих. Обмяк как-то сразу, задрожал всем телом. Потом глянул на нее со скорбью, как на умершую, и пожаловался:

– Надь, мне холодно.

– Идем, Сереженька, идем отсюда.

– Куда? Куда идти? – захныкал он пьяно, попытавшись подняться. – Помоги мне! Помоги мне, Надя! Я пропадаю… Я пропал, понимаешь?! Я пропал из-за тебя!!!

– Понимаю, – шептала она, подхватывая его под руки и помогая выбраться из остывшей воды, хотя ничего совершенно не понимала. – Идем, мой хороший… Идем!

Она ничего не понимала. Совершенно не понимала, почему он ворвался домой поздним вечером весь в крови, с трясущимися руками и страшным взглядом, не видящим ничего перед собой. Он даже и ее не увидел сразу, начав бегать по квартире и стенать, и заламывать окровавленные руки. Потом вдруг принялся срывать с себя одежду, забрался в ванну, и началось…

Она уложила его в кровать, укутала одеялом, подоткнув его со всех сторон, потом сунула в ноги грелку, правда, Сергей тут же взбрыкнул и сбросил грелку на пол. И снова помчалась в кухню готовить кофе.

Эту чашку, восьмую, наверное, по счету, Сергей принял с благодарностью. Выпил одним глотком и попросил еще. Потом долго лежал, уставив немигающие глаза в потолок. А затем произнес со вздохом:

– Надя… Невзирая ни на что, я все равно люблю тебя. Вот сейчас лежал и думал, думал и понял, что… Это сильнее меня, оказывается… Что за гадкое чувство, а?! Я ведь даже простить тебя готов, понимаешь?!

– Да, – она сидела у него в ногах, боясь шевельнуться, боясь очередного приступа его истерики. Но все же не выдержала и поинтересовалась с осторожностью: – Только за что меня прощать, Сережа?

– А то ты не знаешь! – фыркнул он с вновь пробудившейся злостью. – Хватит, Надь, святошу из себя корчить! Знаю я про тебя все!

– Что все? Что все, Сережа?! Ты хотя бы скажи мне! Так же нельзя!

– Как нельзя?! А так, как ты, можно?! – неожиданно он снова всхлипнул. – Думаешь, мне легко было все это время делать вид, что…

– Что?

– Что я и правда верю, что это наш ребенок! – он ткнул пальцем в сторону ее живота.

– А-а чей же он, Сереженька?! – ахнула она, качнулась на кровати и тут же вцепилась в край простыни обеими руками, чтобы не сползти на пол. – Чей же он?! Это… Это наш с тобой ребенок!

– Ложь!! Ты мне лжешь! – снова заорал он с прежней силой. – Ты изменяла мне! С этим… С этим поганым Кагоровым! Я все знаю, можешь не отрицать!

Но она стала отрицать, стала. И тоже принялась кричать, хотя и сил на это не было.

– Ты не смеешь, понял! – кричала она сквозь слезы. – Не смеешь обвинять меня в такой подлости! Я бы никогда… Я бы ни за что не стала обманывать тебя.

– Да? – он передразнил ее. – Не стала бы? Но обманула!

– Да с чего ты взял-то? С того, что я поговорила с ним во дворе? Так он все убийцу своей жены ищет. Не знает, к кому придраться. Он, между прочим, мне сказал, что его жена была твоей любовницей, вот!

– Ой, да ладно тебе, Надюша, сочинять, – пробормотал он, слегка озадаченный ее сообщением.

– Спроси у него, если не веришь.

– Ага, легко… – он вдруг зашелся мелким истеричным смешком, чем снова перепугал ее насмерть. – Легко спросить у того, кого уже нет в живых.

– Что ты городишь?! Кого нет в живых? Кагорова?! Но он сегодня… С чего ты взял?

– А ты не догадываешься? – он продолжал хихикать мелко и страшно. – Я ведь убил его! Убил, понимаешь? Убил твоего любовника и отца твоего ребенка.

– Нет!! Ты не мог!..

– Еще как смог! – оборвав смех, он посмотрел на нее сурово. – Не смей мне больше говорить, что этот ребенок мой. Поняла, Надюша? Я его признаю, когда он родится. И он никогда не узнает, что я не родной ему отец, но мне врать не смей.

– Это твой ребенок, дурак!! – закричала она, поднялась, добралась на негнущихся ногах к нему в изголовье, наклонилась и снова повторила: – Это твой ребенок и ничей больше. Я готова сделать анализ ДНК, если это так необходимо. Я готова на что угодно, лишь бы тебе это доказать, но ребенок твой!

– Ага. Интересно, стала бы ты с такой убежденностью говорить об этом, если бы знала, что я не могу иметь детей.

Уф-ф, он сказал ей наконец об этом. Он признался в своей неполноценности, от сознания которой очень долго, скрытно страдал. Теперь между ними нет и не может быть никакой недосказанности. А что касается Кагорова…

Никто ведь не видел, как он следил за ним. Как поехал следом от своего дома. Как наблюдал его странное поведение возле дома своей тещи. Как потом долго сидел в машине под окнами его дома. Как ходил вокруг да около и все не решался ворваться к нему и надавать как следует, сразу за все, и за свой телесный недуг в том числе. Все собирался с силами и не мог. Кагоров сам помог ему. Выскочил на улицу и начал орать как умалишенный. И такую волну ненависти поднял в душе Сергея своим сатанинским кличем, что тот схватил с заднего сиденья машины заранее приготовленный отрезок металлической трубы и выбрался на улицу, и пошел за ним, а потом…

– Кто тебе сказал, что ты не можешь иметь детей? – Надежда застыла над ним, опершись в его подушку кулаками. – Кто тебе сказал, отвечай?! Ты проходил медицинское обследование? Когда? Почему ты скрыл от меня? У меня мать – медик, она порекомендовала бы нам специалистов, способных поставить правильный диагноз.

– Это ты к чему, не понял?

– К тому, что все ваши медицинские светила, помешавшиеся на коммерции, врут очень часто, для того чтобы…

– Никакого обследования я не проходил, – он снисходительно похлопал ее по руке. – Этот диагноз я вытащил из детства. Об этом мне сообщили мои родители, дорогая.

– О чем?

– О том, что я не могу иметь детей.

– Ложь! – она ударила кулаком в подушку очень близко с его щекой, так что Сергей вздрогнул. – Это ложь! Наверняка твоя высокородная мамаша затеяла это, чтобы досадить тебе, нам… Чтобы снова выставить меня сволочью! Собирайся! Собирайся, едем!

– Куда? Не хочу!

Сергей попытался удержать одеяло у подбородка, но Надежда тянула на себя и сдернула-таки его с него, тут же начав спихивать мужа с кровати.

– Мы сейчас едем к твоим родителям, собирайся! – прикрикнула на него, швырнув ему в лицо чистые джинсы.

– Зачем?!

– Кое-какие вопросы у меня к ним имеются, – она скрипнула зубами, разозлившись так, что и про дурноту свою позабыла, и про головокружение, а ведь еще минут десять назад готова была в обморок упасть.

– Какие вопросы, Надя? Опомнись! Какие вопросы?!

– Какие вопросы, говоришь? Вот хочу спросить у них, если их сын бесплоден, то как я ухитрилась от него забеременеть, черт побери!

– Не ругайся, – сморщился он, нехотя вдевая ноги в штанины.

– О непорочном зачатии речи быть не может, – продолжала она буйствовать, собираясь. – Тогда как? Если я мужу не изменяла…

– Если! – фыркнул он, правда, без былой убежденности.

– Не изменяла! И не смей меня подозревать! – заорала она и продолжила: – Если я не изменяла моему мужу и ухитрилась от него забеременеть, то почему его родители сообщили ему о его бесплодии?! Нет, Сереженька, никаких соображений? А анализ ДНК я все равно сделаю, когда родится НАШ малыш. Ты готов?!

Сергей теребил в руках свитер, неуверенно поглядывал на жену и лихорадочно перебирал в памяти события того дня, когда родители сообщили ему о его недуге. Там что-то было такое скользкое, вязкое, они как будто на болотных кочках толклись оба. Как-то неуверенно начала мать, потом подхватил отец, они переглянулись, словно искали поддержки друг у друга. Он-то тогда счел, что им тяжело сообщать ему такое, а дело-то могло быть и не в этом. Они ведь запросто могли ему соврать, чтобы отговорить от женитьбы, чтобы при случае выставить Надежду в невыгодном, страшном для него свете. Это могло быть? Могли они пойти на это ради того, чтобы разорвать их союз?

Запросто! Он похолодел душой и телом. Они могли сотворить это зло, не понимая, что оно начнет плодиться и множиться, что найдет выплеск в том, что он убил человека…

– Зачем же я тогда его убил, Надя?! За что?! – он без сил рухнул на кровать, уронив руки меж коленок, и зажмурился. – Зачем же я тогда убил его?!

– А вот этот вопрос я тоже хотела бы задать твоим родителям.

Выдержка изменила ей окончательно, голос сделался противным, едким, прорвалось-таки сквозь приличия истинное отношение ее к его родителям.

– И пусть они ответят мне, пусть! Все, едем!!!

Глава 21

Родители, увидев их вместе на пороге своего дома в столь поздний час, не обрадовались. Причем недовольства своего и не пытались скрыть. Мать Сергея тут же подобрала губы, плотнее запахнула халат на груди и начала срывать бигуди с волос.

– Позвонить было нельзя? – скроил недовольную мину отец, вздохнул и отступил от двери. – Ну проходите, коли явились.

Надежде и приглашения было не нужно. Она бы штурмом взяла эту неприступную крепость, если бы их не пустили. Сейчас или никогда, решила она. Пусть куксятся и возмущаются сколько угодно. У нее семья рушится, какие могут быть условности?

– Ты пьян?! – ахнула мать, поцеловав сына в щеку. – Сереженька, что стряслось?! Ты пил?

– Да, ма, я пил, – с вызовом произнес он, виновато посмотрел на жену, ища у той поддержки. Та промолчала, пришлось выкручиваться самому. – Я давно уже взрослый мальчик и могу позволить себе рюмку-другую.

– Но ты же за рулем! – возмутился отец, открывая перед ними двери гостиной. – Ездить пьяным за рулем – это преступление!..

– Не самое страшное, поверьте, – вдруг не совсем учтиво перебила его Надежда.

– Что вы хотите этим сказать? – чопорно отозвался отец, даже не глянув в ее сторону.

Он почти всегда называл Надежду на «вы», тем самым обозначив для нее раз и навсегда определенную дистанцию. Вот – ты, а вот – мы, как бы подчеркивал он, и дальше этого рубежа тебе хода нет.

– Я хочу сказать, что это не самое страшное преступление, которое может быть совершено им, вами…

– Милый, что такое говорит эта женщина?! – ахнула мать, непонятно к кому обращаясь, «милых» для нее в этой комнате было теперь двое. – Как она может говорить с тобой в таком тоне?!

Ага, стало быть, к мужу обращалась, не к сыну. Тот, к слову, упорно, держался за спиной супруги, даже за руку ее держал. Словно боялся, вот выпустит ее из рук, и все – и решимости ноль, и сил также. Либо убежит отсюда, либо упадет.

– А в каком тоне я должна говорить с людьми, которые натворили столько бед? С людьми, которые не думали, когда…

– Надюша, погоди, не гони лошадей, – шепнул ей на ухо Сергей, подергав за пальцы. – Присядь, пожалуйста.

Мать тут же рухнула в кресло, ухватившись за сердце. Тут же затребовала воды, лекарства и начала причитать, вспомнив все. И его неудачную женитьбу. И то, что они его предупреждали. Уговаривали не торопиться. Они ведь так и знали, что хорошего ждать не приходится в таком мезальянсе, и вот оно стряслось.

Отец ей подыгрывал, так же уронив себя в кресло напротив, правда, держал обеими руками голову, будто та норовила расколоться на части от такой вопиющей наглости со стороны невестки.

Мыслимо ли? Ворвалась к ним в дом в неурочное время. Ведет себя вызывающе, не позволяя им вставить слово. Да еще и обвиняет их в чем-то.

– Дорогая, может, вызовем «Скорую»?! – обеспокоился глава семейства.

«Дорогая» продолжала разыгрывать сердечный приступ. Стенала, хватала из рук сына стаканы с водой, мензурки с лекарством. Театрально стучала зубами о стекло, смахивала с глаз несуществующие слезинки. Доигралась до такой степени, что сын перепугался. Трясущимися руками выгреб из секретера коробок с лекарствами и начал шарить в упаковках, пытаясь найти что-то, что способно было спасти мать от смерти.

Надежда какое-то время безучастно наблюдала за всем этим представлением. Потом поймала мужа за рукав, дернула, усадила на диван и крикнула во весь голос так, что все присутствующие вздрогнули:

– А ну хватит ломать комедию, черт вас побери!

– Надюша! – ахнул Сергей, пытаясь подняться. – Так нельзя, маме плохо!

– Сережа, сядь на место! – не понижая голоса, приказала она ему. – А с мамой твоей ничего не случится. Она пока еще ничего не знает, от чего ей стоило бы впадать в истерику.

– Да, кроме того, что моя сноха – недостойная женщина, – с пафосом произнесла свекровь, выпрямляясь в кресле и мгновенно забывая про свой недуг.

– Не более недостойная, чем вы! – огрызнулась Надежда, пропустив мимо ушей их возмущенное аханье. – Хватит манерности, господа. Мы здесь по очень важному делу. Уж извините, что вторглись в вашу обитель в столь неурочный час, но дело не терпит проволочек.

Отец, стиснувший свой череп в ладонях, на пример супруги выпрямился и проговорил с явной брезгливостью:

– Господи, Сережа, с кем ты живешь?! Как она разговаривает?!

– Как? – Надежда едко хмыкнула.

– Как… – встряла мать Сергея, чуть посмаковала слово за стиснутыми губами, а потом выпалила с ненавистью: – Как хабалка ты себя ведешь, Надежда! Хабалкой была, ею и останешься.

– Ах, вон что! Ничего, переживу как-нибудь. Кем там я еще значусь: плебейкой, простолюдинкой, какие еще существуют слова для женщины, недостойной вашего сына и вашего внука?

И вот тут повисла такая тишина, что у нее в ушах зазвенело. Все стоны и возгласы прекратились. Стакан с водой так и не был донесен свекровью до рта. Она, вытаращив глаза и не мигая, смотрела на сына. Ее муж смотрел на него же. А Сергей смотрел на жену. С надеждой, между прочим, он смотрел на свою Надежду.

– Предложит кто-нибудь чая беременной снохе или нет? – окончательно обнаглела она.

Будь что будет, решила. Ей все равно не подняться в их глазах, как бы она ни старалась. Лучше так вот: нагло и с вызовом, как сестра ее Таисия. Та – молодец, та не позволила бы себе на горло наступать. Она тоже может, она сильная. А дай слабину, прежнее смятение снова все застопорит. Так бывало всегда.

Всегда ее сбивала с толку их нарочитая манерность в общении с нею. Начнут опять обволакивать ее словами, как паутиной, она и завязнет в них, как глупая муха. С виду вроде все пристойно выглядело, вежливо, а на самом деле очень унизительно. Даже то, как ее в этом доме обедом угощали, было унизительным.

– Ах, Надежда, вы ведь наверняка к этому блюду не привыкли…

– Ах, простите, мы не знали, что приготовить, у вас ведь совершенно другой вкус…

– Ах, ну как можно есть это блюдо так быстро и такими крупными глотками пить это вино? Это же надо смаковать…

А ей в их доме кусок в горло не лез, потому и спешила проглотить все побыстрее. Отказываться тоже было нельзя, сразу вставал вопрос о ее дурном, унаследованном от простых родителей, вкусе.

Дура! Мягкотелая дура! Нельзя было позволять подобного обращения. Не случилось бы тогда такой беды, в которой они с Сережкой оба оказались.

– Чая? Беременной снохе? – как попугай повторила свекровь, посидела, повертела в руках стакан с водой, осторожно поставила его на столик. – Хорошо, я принесу чай. А ты, сын, сиди и смотри, как твоя жена над твоей матерью измывается.

– Ма!

– Ну что ма, что ма?! Эта безродная дрянь мало того, что хочет тебе на шею ублюдка повесить, так еще и распоряжаться начала в моем доме и…

– А вот про ублюдка поподробнее, пожалуйста, – с сухим смешком перебила ее Надежда. – И по порядку.

– Что? – свекровь будто не поняла, быстро переглянувшись со своим мужем.

– Я хочу услышать от вас про бесплодие вашего сына. Его вы в это посвятили, теперь я хочу знать об этом во всех подробностях. Я имею на это право. Разве не так?

Свекровь вскочила с кресла, словно ее подбросила износившая от времени пружина. Тут же позабыв о сердечном приступе, оповестила, что идет готовить чай для всех, и ходко отправилась на кухню. А свекор, побагровев лицом, снова уставился на сына. Нехорошо смотрел, недобро. Потом откашлялся и произнес нехотя:

– Раз вам так интересно, то можете обратиться к его педиатру. У которого Сережа наблюдался в детстве.

– Мне интересно. Только к педиатру я не пойду. Я сделаю анализ ДНК и докажу вам всем… – она с обидой глянула на Сережу, – что ваш сын вполне здоров. И что ребенок, которого мы ждем, его.

Свекор помолчал, переваривая услышанное. Потом зашелся приступом кашля. После возвращения жены с благодарностью принял из ее рук чашку с чаем. Дождался, пока она снова займет свое место, и предложил Надежде повторить то, что она только что сказала.

Она повторила. Не без удовольствия понаблюдала за очередным шутовством со стороны свекрови. Та начала по обыкновению своему снова квохтать про боли в сердце, не забывая пройтись по снохе нелестными отзывами. Потом уткнулась в чашку с чаем и затихла.

– Ну, раз вы все выяснили, то пора, как говорится, и честь знать, – минут через пять всеобщего молчания пробубнил свекор и привстал.

– А мы еще ничего не выяснили, – пожала плечами Надежда. – Я еще и чая не попила.

Свекровь ее демонстративно обнесла, когда раздавала чашки. Понятно, много чести для простолюдинки, чтобы такая дама ее удостаивала вниманием.

– Так вот, господа… – Надежда отпила из чашки жасминовый чай, сморщилась. – Гадость какая… Так вот, господа, что-то подсказывает мне, что вы оба лжете. Лжете намеренно, имея цель развести нас с Сережей.

– Да как она смеет, Сережа?! – почти в один голос воскликнули супруги. – До каких пор ты будешь это позволять?! Она нагуляла ребенка, а ты…

– Я не изменяла своему мужу! – крикнула Надежда, выплеснув остатки чая на дорогой ковер. Нарочно сделала, чтобы досадить им обоим. – Я всегда была верна ему! И я беременна! И ребенок это его! И ваше упорство в вашей лжи ни к чему хорошему привести не может.

– Оно уже привело, – потухшим голосом обронил Сережа. – Ма, па, случилось ужасное.

– Что такое? – надменно подняла брови мать. – Ты перестал нас уважать за то, что думаешь, будто мы соврали тебе?

– Конечно, он считает, что мы ему солгали. Разве за такое уважают? – сказал его отец.

– Не в уважении дело, – перебил их Сергей. – Если вы и в самом деле солгали, то нет вам прощения, потому что из-за вашей лжи я… Я убил человека сегодня…

– Что-о??

Вот тут обоим сделалось дурно по-настоящему. Надежда могла поклясться, что еще немного, и у свекрови пена пойдет изо рта, так она билась в руках мужа и сына. Потом сделалось плохо отцу. Мать к тому времени уже лежала на диване с мокрой тряпкой на лбу, провоняв всю комнату корвалолом, от которого Надежду и прежде тошнило, а что говорить теперь. У отца резко поднялось давление, и Наде пришлось делать ему укол. Научилась у матери в свое время. Мало-помалу все затихли, истеричный приступ миновал, лекарственными препаратами оба родителя были напичканы под завязку. Где-то через час наступило время откровений.

– Прости нас, сынок, – простонала мать слабым голосом, крепко вцепившись в его руку. – Прости! Мы не думали… Мы хотели как лучше!!

– Значит, это ложь? – он быстро глянул на жену, виновато вздохнул и попытался высвободить свои пальцы из рук матери. – Но разве так можно, мам?! Вы понимаете, что вы натворили?! Я же… Я убил его! Теперь меня посадят.

– Не смей так говорить, – отец слабо охнул, как его ни пыталась удержать Надежда, выбрался из кресла, навис над сыном. – Давай все обсудим. Не стоит торопиться. Тебя кто-нибудь видел?!

– Нет. Никто меня не видел. Было темно, безлюдно. Я был осторожен. Но это ничего не меняет, па! Человека теперь нет!

– Ну вот! – отец его будто и не слышал. – Видишь! Погоди заранее себе приговор выносить. А я… А мы с матерью что-нибудь придумаем.

– Спасибо! – не удержавшись, фыркнула Надежда. – Вы уже придумали!

Ее сарказм на этот раз прошел незамеченным. А потом родители начали просить прощения, каяться, плакать на пару. Закончилось все тем, что сына и сноху оставили ночевать, обещав с утра подключить все возможные связи.

– Не было бы счастья, да несчастье помогло, – воскликнул с горечью Сергей, уложив спать жену в комнате для гостей.

– Ты о чем?

– Я о том, что они, кажется, пересмотрели свое отношение к тебе. Теперь все должно быть хорошо. Все и будет хорошо, милая!

– Да… Если только тебя не посадят…

Утро подняло их с кровати отчаянной капелью за окном и непрекращающимся звоном мобильного.

– Чей? – сонно поморгал Сергей, высвобождая руку из-под подушки.

– Кажется, мой. Интересно, кто так рано?

– Лежи, я принесу, – он вылез из теплой постели, нашел ее сумку, достал мобильный и, посмотрев, удивился. – Мать твоя звонит, Надь. Почему так рано? Случилось, что ли, чего?

– Почему обязательно что-то должно случиться! – с суеверным страхом воскликнула она, выхватывая мобильник у него из руки. – Да, ма, ты чего так рано?

Она, кажется, даже не поняла ничего из истеричных всхлипываний матери. Догадалась, скорее, пообещала скоро быть, сжалась в комок под одеялом и молчала непозволительно долго, хотя Сергей и тормошил ее. Потом резко сбросила одеяло, села, поглядела на него с диковатым блеском в глазах и прошептала:

– Сережа, Стаську кто-то зарезал…

Глава 22

– Я от всего этого либо с ума сойду, Володь, либо в декрет уйду, точно! – хныкала Наталья, ухватившись за голову. – Конца и краю не будет этому гиблому делу, точно! Не успели отравителя найти, как трупы посыпались, да какие! Все сплошь из гостей той жуткой новогодней ночи! Маньяк просто какой-то орудует, тебе не кажется?

– Ладно тебе, Наташ, так убиваться-то. – Лесовский звучно хлебал растворимый кофе из громадной чашки, покачиваясь на стуле. – Чем больше трупов, тем меньше у нас с тобой остается кандидатур в подозреваемые. Будем действовать методом исключения. Убийца, сам того не подозревая, играет нам на руку.

– Фу, Лесовский, фу! Как цинично! Твой метод исключения отвратителен и негуманен. Люди гибнут, понимаешь! Это трагедия… – она со вздохом потеребила бумаги на столе, полистала папку с делом. – Нашему Павлуше звонили с телефона-автомата, тут пробел невосполнимый. Остается одна надежда на автомобиль, который видел наш свидетель Сахаров. Ох и противный мужик! Наверняка видел, что за машина. Почему не говорит? Из вредности, полагаю. Так что с машиной?

– Ищем. Знаешь, сколько в нашем городе темных джипов, то ли бордовых, то ли коричневых, то ли синих… Номера у которых начинаются то ли на единицу, то ли на четверку, а заканчиваются на семь?

– Представляю!

– Что грязи их, Наташа! А уж про цифровые комбинации и вовсе молчу.

– Ты молчать-то молчи, – построжела она, – но дело делай. Что по отпечаткам?

– Дело я делаю, Наташ, – поспешил Лесовский обидеться. – Но вот с отпечатками… Трое из опрошенных мною пришли со своими авторучками. От кофе и чая отказались. Подписи ставили очень осторожно, даже за край стола и до спинки стула не дотронулись. То ли нарочно так осторожничали, то ли так получилось. Не могу же я начать с них отпечатки снимать в официальном порядке?! Нас за эту самодеятельность знаешь как взгреют! И за то, что повторную экспертизу попросили провести, и за то, что влиятельных людей подвергаем… Н-да, сейчас адвокатам сущее раздолье. Короче, нет у меня ничьих пальцев, Наташ.

– Надо быть поизобретательнее, Вова, – попеняла ему Наталья. – Что там с Кагоровым?

– С Кагоровым? – Вова тут же затараторил, обрадовавшись возможности сменить тему: – Парень родился либо в рубашке, либо со стальным основанием черепа. Врачи говорят, что после таких ударов мало кто остается в живых. А у него несколько рассеченных ран на голове, сотрясение, а как же без него. И все, представляешь! Он даже в сознании.

– Слава богу! – выпалила она. – Одним трупом меньше!

– И одним подозреваемым больше, Наталья Евгеньевна. – Лесовский демонически хохотнул. – Все указывает на то, что это именно он был в квартире погибшей. Его видело, страшно сказать, сколько народу!

– Вот это как раз и настораживает, Володя. – Наталья покачала головой. – Стал бы он так светиться, если бы решил убить свою бывшую любовницу. Что-то не очень он похож на маньяка.

– Ну вот, опять! – Лесовский скроил недовольную физиономию. – Что тебя постоянно настораживает, не пойму?! Все как раз мотивировано! Он вместе со своей любовницей отправляет на тот свет ненавистную жену, получает долгожданную свободу, прекрасное наследство…

– Он и сам далеко не нищий, – перебила его Наталья.

– Пусть так, – продолжил стоять на своем Володя. – Но факт остается фактом. Эти двое убивают жену. Потом он убивает любовницу как нежелательного свидетеля. По-моему, все логично.

– Ага! Логично у него! И для того чтобы ее убить, он не нашел лучшего времени, как самый разгар дня, когда и во дворе, и на лестнице есть вероятность столкнуться с кем-нибудь. Он же не дурак, Володь!.. И опять… Кто ему-то по башке надавал?!

– Да мало ли кому он насолить успел! Не забывай, что он давно и прочно в бизнесе. Знаешь, сколько у него может быть врагов и конкурентов?

Володя сидел, надув губы, и щелчком пальцев передвигал теперь пустую чашку по столу, на Наталью он не смотрел, считая ее немного замотанной и поэтому вредной. Нет, ну все же очевидно, чего огород городить!

– Знаю, потому и странно, что враги и конкуренты Кагорова не нашли лучшего способа избавиться от него, как бить его по голове. И к тому же, Вова… Не стоит забывать про убитого наркомана. Его-то зачем Кагорову убивать?

– Шантаж! Он же там среди гостей крутился, мог что-то видеть. Вот и… Еще, короче, один нежелательный свидетель. Чего непонятного?!

«Все!» – хотелось ей сказать. Все непонятно. Ладно, убит наркоман, которому вздумалось шантажировать, по всей видимости, отравителя. Это ей более или менее ясно. Но за что пострадала Таисия? Девушку отпустили, лишнего она ничего не сказала. За что ее убили? Почерк убийства идентичен тому, которым был убит Павлуша. Стало быть, убивал один и тот же человек. Не он ли потом нанес несколько сокрушительных ударов по голове Кагорову?

– Ладно, не дуйся, – примирительно пробормотала Наталья, собирая бумаги со стола в кожаную папку. – Я к начальству, вызывают по этому делу. А ты созвонись с травматологией и договорись с лечащим врачом Кагорова. Ну… Когда можно с ним поговорить будет?

– А когда нужно?

– Еще вчера, Вова! Еще вчера!..

В травматологическое отделение Наталья прибыла в самом скверном расположении духа. Просто зубы сводило от желания выругаться. Начальство песочило и кроило их методы работы на всевозможные лады. И работать они не могут, и засиделись на хлебных местах (да, так прямо откровенно и намекали на возможное понижение в должности). Тут Никитос еще озадачил. Она позвонила ему, а он отказался говорить, вежливо, правда, но с какими-то нехорошими ужимками. Тут же паршивые мысли в голову полезли про посторонних женщин и возможные с ними свидания… Потому и гнев свой весь, тайно ото всех сокрытый, обрушила на старшую медсестру травматологического отделения.

Та, понятное дело, уже охраной и помощниками Кагорова была прикормлена. Тащила в руках увесистый пакет с разномастным презентом. Наталье удалось рассмотреть лишь бутылочное горлышко, залепленное сургучом, и хвостик ананаса.

«Пошлость какая», – подумала она брезгливо. За сто долларов, потраченных на нее лично, теперь готова судно выносить за Кагоровым. Сейчас еще и выделываться начнет, медицинскую заботу свою демонстрируя.

– Вам нельзя к нему, понимаете! – двинула на Наталью плоской грудью старшая медсестра. – Человек перенес серьезную травму черепа! Он в тяжелейшем состоянии!!! А вы с допросом…

– Этот человек подозревается в тройном убийстве, – казенно бесцветным голосом снизошла до объяснений Наталья, на ходу вдевая руки в белый халат, предложенный ей на входе. – И на вашем месте я бы так не радела за него. Даже… – она выразительно глянула на увесистый пакет с гостинцами в руках старшей медсестры. – Даже невзирая на мзду. В какой палате он лежит? Проводите меня.

Той показалось неудобным снова возвращаться в палату к Кагорову с презентованными ей ананасом и бутылками, она заметалась, заметалась. Потом решила, что из коридора никто ее пакет не унесет – не посмеет, поставила его на пол, поправила халат, скользнула по Наталье ненавидящим взглядом и кивком головы предложила идти за ней.

Надобности в ее сопровождении, конечно, не было. Присутствие Кагорова на этаже угадывалось по двум дюжим молодчикам, маетно слоняющимся возле двери в палату. Здесь же был и дежурный милиционер, которого приставили не безопасности ради, а чтобы пресечь возможную попытку бегства Кагорова.

Это Наталья из вредности попросила медсестру. Не ей же одной на себе сегодня начальствующий прессинг терпеть. Пускай и еще кто-нибудь попробует его на вкус. Она хоть и не начальник для этой худощавой медсестры, но как-никак представитель власти. А с властью считаться надо.

Палату Кагорову выбрали самую лучшую. Превосходный ремонт, на окнах дорогие шторы, на полу ковер. Хотя ковер могли и охранники приволочить, чтобы скрасить своему боссу больничный интерьер. Все-таки его травма – это их грех, их недогляд, правда, он сам отпускал их в последнее время все чаще и чаще. Не надо было слушаться. Надо было охранять, раз приставлены. Ароматизатор даже какой-то воткнули над дверью, хотя больничными правилами это и запрещено. Цветы на столе, тумбочке и подоконнике.

«Ну прямо как на кладбище», – недовольно поморщилась Наталья. Вечно эти толстосумы выпендриваются. Если больничная палата, то непременно люксовая. Если цветы, то охапками и непременно подороже. Сейчас еще молоденькая медсестра в халатике размером с детскую распашонку тележку с лекарствами либо с обедом вкатит. И не уродиной она должна быть, а девочкой словно с обложки гламурного журнала. Потом фотокорреспонденты толпой: Кагоров – герой дня, то есть пострадавший, а никак не преступник.

«Так, стоп», – одернула она себя, подсаживаясь к кровати и доставая из портфеля планшет с протоколом допроса. Еще ничего не доказано, так что будь добра умерить свой пыл и поганое настроение.

Пыл пригасить удалось, а вот что касается настроения, с этим было сложнее…

– Явились, стало быть, по мою душу, – слабым голосом проворчал Кагоров, глянув на нее сквозь полуопущенные ресницы. – Только прежде чем вы начнете задавать мне свои дурацкие вопросы, сразу хочу сказать: я ее не убивал.

– Кого?

– Ой, да ладно вам, Наталья Евгеньевна, непонимание изображать. Таисия позвонила мне. Очень хотела увидеться, – принялся рассказывать Кагоров, вовсе закрыв глаза.

– С целью?

– Говорила, что соскучилась. А как там на самом деле, кто же теперь узнает!.. Вы записывайте, записывайте, – неожиданно посоветовал ей Кагоров, распахнув глаза и заметив, что она сидит неподвижно и рассматривает рисунок ковра под ногами. – Второго случая может не представиться.

– Почему?

– Потому что могу умереть. Доктора могут решить оперировать меня, а что там со мной после операции станет, неизвестно. Может, дурачком сделаюсь совершенным… Хотя умным бы был, не поехал бы к Таисии.

Нет, пора ей все же работу менять. Точно пора. Вот должна быть беспристрастной, так ведь? А она не может. Она к Кагорову что-то вроде симпатии чувствует. Столько всего свалилось на человека. Сначала смерть жены. Потом смерть любовницы. Теперь вот и сам чудом остался жив.

Конечно, Лесовский сейчас моментально саркастически заметил бы: а так ли уж реально чудо это? Может, все очень удачно было подстроено? Может, кто-то из своих руку к его черепушке приложил, чтобы подозрения с Кагорова снять. Вот, мол, я тоже в пострадавших, какой из меня убийца?…

Но то Лесовский, а то она. Она так, как он, не может рассуждать. Она для начала соберет факты, проанализирует их, а потом уже начнет стряпать обвинение.

– Итак, вы утверждаете, что она сама позвонила вам?

– Легко проверить. Она звонила с мобильного на мобильный. Берете распечатку и проверяете. Все-то вас учить… – хмыкнул Кагоров с ехидством. – Конечно, вам бы хотелось, чтобы это я ей позвонил. Ан нет. Она!

– Так, хорошо. – Наталья быстро записывала. – Как вы вошли, если утверждаете, что она к тому моменту была уже мертва?

– Дверь была не заперта. Я ее открыл и вошел.

Про это Наталья знала. Соседка убитой утверждала, что мужчина даже не позвонил в дверь, будто был уверен, что она открыта. Просто толкнул и вошел. А потом спустя какое-то время выскочил как ошпаренный. Вещи в охапку, глаза сумасшедшие. Маньяк, да и только! Так именно охарактеризовала Кагорова пожилая женщина. Сколько он пробыл там, она точно не скажет. Может, минут пять, а может, больше. Она площадку подметала, на часы не смотрела. За пять минут можно человек десять зарезать, не то что одну беззащитную девушку…

– Откуда была такая уверенность, что дверь окажется незапертой?

– Так Стаська сама и сказала, что не закроется. Мать, говорит, выпровожу и в ванну залягу. Дверь запирать не стану. Ты, говорит, входи и…

– И?

– И присоединяйся, ну или что-то в этом роде. Она была великой выдумщицей в плане сексуальных забав. – Кагоров слабо улыбнулся. – Без комплексов, короче.

– Если она была столь беспринципна…

Наталья нахмурилась, с досады закусив губу, вспомнила про странное поведение Никиты.

Может, он тоже теперь с какой-нибудь красоткой без комплексов забавляется? Может, Наталья кажется ему не столь раскрепощенной и сексуальной за всеми своими заботами и усталостью? Может, его и потянуло к такой вот разухабистой любви.

– Если она была столь беспринципна, – снова повторила она, еле сдержавшись, чтобы не захныкать, – то, возможно, у нее, кроме вас, был кто-то еще? Я о сексуальных партнерах.

– Да понял я. – Кагоров вздохнул, тут же вспомнив про вероломные чувства своей покойной жены. – Кто ее знает-то? Может, и был. Да наверняка был! Мы с ней всего три раза и виделись. Первый раз, когда на дороге ее подобрал. Второй – в ту самую роковую для всех нас ночь. А третий раз уже в тюрьме.

– Вы были там?! – удивилась Наталья, поднимая глаза от протокола допроса. – С какой целью?

– Ну… Жалко ее стало. Поесть ей привез. Поговорить захотелось. А она возьми и признайся мне, что когда доставала визитки из моего кармана, я их врачу «Скорой помощи» дать хотел, то на пузырек из-под яда наткнулась.

– Как же она догадалась, что это пузырек непременно из-под яда?

– Да интуитивно, скорее всего, – слабо шевельнул плечами Кагоров, моргая с великим трудом, веки будто свинцовыми сделались. – Сами посудите, милиция все вокруг перерыла, ничего не нашла. А тут в моем кармане какой-то пузырек. Зачем он мне, так ведь? Она смекнула, что тут что-то нечисто, пузырек в руки и к двери, а здесь ваш коллега прыткий. Дальше вы знаете.

Дальше она знала. Все знала, кроме одного: кто же убийца?! Кто убил Лилию Кагорову, в девичестве Леину? Кто потом начал избавляться от нежелательных свидетелей в лице молодого наркомана Павлика и его подружки Таисии? Кто потом совершил нападение на самого Кагорова? И было ли то покушением, а не умелым заметанием следов…

Ох-ох-ох, не найдет убийцу до конца недели, с работы ее выгонят, как было заявлено сегодня в кабинете прокурора области. Или сама уйдет, коли понизят ее. Да и не в угрозах начальства дело, если уж честно. Самой хотелось разобраться.

Как же так, черт побери?! До сих пор подозреваемого так и нет. А что, если…

Морозом по спине от неожиданной ее идеи так вдарило, будто гадюка ледяная по позвоночнику проползла.

Боже мой! Почему же она раньше об этом не подумала, а?! Что мешало эту версию взять в разработку? Хватка ослабла? Или рассеянной стала из-за внезапно вспыхнувшей любви своей к красавцу Никите?…

Вот это да! Вот это момент прозрения!

– Так, хорошо, давайте мы с вами предположим, что у убитой был кто-то еще. Мог этот кто-то до вашего прихода побывать у нее в гостях?

– Да запросто!

– Почему вы так решили? С момента звонка до вашего приезда много времени минуло?

– Прилично. Минут сорок добирался.

– Откуда вы добирались? Насколько мне известно, в фирме вы в тот день не появлялись. От вашего дома, если ее звонок застал вас там, до дома убитой значительно дольше добираться нужно. Где вас застал ее звонок?

– Я был возле дома ее сестры. Говорил с ней, – нехотя признался он.

– О чем? – моментально прицепилась Наталья, заметив, что теме этой Кагоров не рад.

– О чем, о чем? Обо всем! – он чертыхнулся едва слышно, снова прикрывая глаза. – Вы бездействуете, вот решил свое собственное расследование устроить.

– Вы ее допрашивали?! Почему ее?!

А это было уже интересно, потому что ее вопрос попал точно в цель. Кагоров даже отвернуться от нее попробовал лицом к стене. Не получилось, потому как слаб был и немощен. Тут же застонал, сморщился, осторожно вернул себя в прежнее положение. Помолчал немного, затем проговорил:

– Допрашивал, потому что подозревал.

– В чем?

– В убийстве моей жены. Ну, в отравлении то есть.

«Сейчас начнет душу из меня вынимать», – с тоской подумал Кагоров. Придется выкладывать все, обнажать все потайные углы, а как не хочется. Что ей до жизни его – этой красивой прокурорской бабе?! Ей же плевать! У нее в разработке до двух десятков дел. У нее фигурантов этих – как она называет и Кагорова в том числе – воз и маленькая тележка. Она выйдет из палаты этой и забудет о нем через полчаса максимум. А он останется лежать на этой койке и будет чувствовать себя полным говном, оказавшимся неспособным удержать в себе все то, что выносить на свет божий не хотелось.

– Вы подозревали сестру Таисии Надежду в отравлении вашей жены?!

Наталья, мало того, что удивилась, она не смогла сдержать своего удивления, не смогла его скрыть перед человеком, перед которым должна была оставаться беспристрастной.

– Но с какой стати?! То есть я хотела сказать, почему она желала смерти вашей жены?! У Таисии куда больше мотивов.

– Да ну! И какие же?

– Ревность, к примеру, – Наталья совсем забыла сказать ему, что вопросы здесь задает она, настолько оказалась растерянной.

– У Надежды тоже был повод ревновать. Да еще какой!

– Ревновать?! К вам?! То есть вы хотите сказать, что успели переспать с обеими сестрами?! Ну, вы и…

– Да при чем тут я, Наталья Евгеньевна!! – у Кагорова засаднило в висках с такой силой, что хоть выть начинай от бестолковости этой прокурорской бабы. – У Надежды, между прочим, муж имеется. Молодой, красивый, преуспевающий, с хорошей родословной, которой сама Надежда была лишена. Зато моя жена обладала теми же качествами, что и Сергей, в полном объеме. Вот они и…

– Вы хотите сказать, что у вашей жены и мужа Надежды – Сергея был роман?!

– Именно это я и хочу сказать, – и рука Кагорова потянулась к кнопке в изголовье кровати. – Вы меня извините, я вызываю медсестру. Дико болит голова. На сегодня достаточно?

– Простите ради бога, – не хотела, да застыдилась Наталья. – Но еще буквально два вопроса. Можно?

– Валяйте. Только два вопроса, и до свидания.

Кнопку он все же нажал и принялся закатывать рукав пижамной куртки для инъекции. Кололи ему только в вену. Кололи что-то очень дорогое и дефицитное даже для теперешних времен. Утверждали, что с ним все в порядке, что последствий последней травмы не будет никаких и что он родился в рубашке. С чего же так дико разрывается от боли голова?! Если не от травмы, то от чего? От бабы этой приставучей? От того, что Стаську глупую жалко, которую кто-то, будто поросенка, зарезал в собственной ванне? Или от того, что противно вспоминать про жену-изменщицу, столько лет разыгрывавшую из себя неприступную добродетель…

– Ваша жена состояла в интимной связи с Сергеем, я правильно вас поняла?

– Да. Это первый вопрос, – он кивнул. – Жду второго, и прощаемся.

– Надежда в новогоднюю ночь уединялась с вашей женой, плакала и о чем-то долго и на повышенных тонах разговаривала с ней. Думаете, что это как-то связано с ее мужем Сергеем?

– Думаю, да. Тем более что Лилька перед тем, как упасть замертво, хотела сообщить о чем-то… Что-то сообщить пыталась всем. Думаю, собиралась обнародовать их отношения.

– И вы считаете, что у обманутой жены не оставалось иного выхода, как устранить соперницу? Думаете, сестра помогала ей?

– Это уже третий и четвертый вопросы. Какая вам разница, что думаю по этому поводу я? Я – обманутый муж, вдовец теперь уже. Могу ли я быть объективным? А сейчас так и вовсе рассуждать здраво не могу в силу своей частичной утраты дееспособности. Какая вам разница, что думаю по этому поводу я?! Спросите сами у убийцы!..

Из его палаты Наталья вышла совершенно обессиленной. Она ведь услышала такое! Она и мысли не могла допустить, что Лилия Кагорова могла быть не верна своему мужу. Никто никогда не усомнился в ее порядочности и верности, так, кажется, отрапортовал Лесовский, вернувшись из модельного агентства, которым владела покойная.

«Вот мерзавец», – покачала головой Наталья, выбираясь на улицу. Он уже заранее для себя решил, кто убийца, когда Таисия была заключена под стражу. Успокоился, землю копытом не рыл, как говорится. Потому и к ее поручению переговорить с подчиненными Кагоровой и моделями агентства отнесся наплевательски. Если вообще туда ходил. Он ведь мог сделать вид, что был там. А на самом деле…

– Разорву! – прошептала она, метнувшись к стоянке такси. – Разорву мерзавца!

Надо было восполнять пробел, допущенный Лесовским. Она теперь уже была почти уверена, что он не был в модельном агентстве. И не говорил там ни с кем, иначе кто-нибудь да сообщил бы ему о том, что у хозяйки есть кто-то еще помимо мужа.

В женском коллективе ведь как? Там все на виду. Там ничего не скрыть. Ни того, кто тебя иногда подвозит. Ни того, кто тебе порой звонит или забирает у парадного крыльца. Тут сразу поползут слухи. А коли машину подали к черному входу, то подозрений прибавится.

Хочешь скрыть? Кого? Чего? Почему?

О чем не знают, то додумают.

Не был там Лесовский. Счел нецелесообразным…

– Вам Катерина Ивановна нужна, наверное?

Три девушки, одна другой краше, проводили ее до кабинета исполняющей обязанности директора модельного агентства – Стешиной Екатерины Ивановны. Пощебетали что-то про то, как они соболезнуют, как им не хватает госпожи Кагоровой, и тут же удалились, с достоинством переставляя удивительной красоты ноги.

Тут не захочешь, а уродиной себя почувствуешь. Наталья с печалью вздохнула. Где же тут мужчинам устоять против такого-то совершенства. Все неровности и шероховатости сглажены и отутюжены умелыми руками массажистов и косметологов. Ванны, солярии, мази, кремы, притирки, пилинг.

«Столько всяких великолепных чудес творят с этими красавицами», – не без зависти подумала Наталья, а у нее лишь три тюбика с обычными кремами. Один ночной, второй дневной, третий для рук. И теми зачастую забывает пользоваться, когда без сил в койку падает. Или с утра неурочный подъем случается.

И снова вспомнила про Никиту…

Стешина встретила ее очень сухо. Односложно ответила на вопросы. Да, нет, не знаю, не помню, не замечала. Вот, собственно, и все, что услышала от нее Наталья. Запоздало даже попеняла себе, что Лесовского заранее обругала. Если тот на эту стерву наткнулся, то мог тоже уйти ни с чем.

Попрощавшись, Наталья вышла из кабинета, прошла по коридору, заглядывая в студии. Везде кипела работа. Красавицы изгибались, строго следуя указаниям фотографов, надували губки, выставляли грудь напоказ, широко улыбались. На нее никто не обращал внимания. Девушка, которая оказалась незадействованной в съемках и к которой Наталья обратилась с вопросом, неопределенно пожала плечами и пробормотала:

– Я не сплетничаю о личной жизни своих работодателей.

Вот, собственно, и все. А она-то Лесовского загрызть была готова.

– Эй, подождите.

Красивая высокая девушка догнала ее уже на улице. Быстро подошла к ней, улыбнулась так, как все они там улыбались. Представилась Каныгиной Натальей и вызвалась проводить до стоянки такси.

– Вы к Катьке, что ли, ходили? – спросила Каныгина.

– Катька – это…?

– Ну Стешина! И.о. теперь.

– Ах, ну да, я была у нее.

– Зря ходили. Она ничего не скажет. – Натали Каныгина на всякий случай оглянулась и чуть понизила голос: – Это такая, пардон, сука! Лилька покойная была сукой, а эта… Скорее бы господин Кагоров погнал ее отсюда.

– А должен?

Наталья чуть повеселела. Наконец-то, кажется, она попала на ту жилу, которую жаждала здесь отрыть.

– А то! Он ведь был здесь. Устроил поминки по жене своей. Умереть, не встать! Знал бы он про нее, вряд ли стал бы поминать! А так… Даже визитки моей не взял. Красивый мужик! – неожиданно закончила сумбурный рассказ Натали Каныгина и добавила: – А вот с женой ему не повезло.

– Да?! А у меня сложилось другое мнение. И все тут в один голос утверждают, что лучше, чище и милее человека не было и нет.

– Катьку боятся! – пояснила Натали, подходя к стоянке такси и закуривая. – Она всем строго-настрого приказала рта не раскрывать. Увольнением грозилась. А что такое уволиться с позором из модельного бизнеса, представляете?

– С трудом, – качнула головой Наталья.

– Это поставить крест на своей карьере. Тут хоть и конкуренция жесткая, но если нужно кого затравить, то корпоративной солидарности лучше не найти. Затравят и в угол загонят!.. О чем это я? Ах да! Так вот, про Лильку никто вам ничего не скажет. Все Катьку боятся.

– А вы? Не боитесь?

– Я? Я – нет. Я скоро на берег списываюсь, возраст уже. Возраст в нашем деле – вещь серьезная. Серьезнее, чем у балерин и летчиков. – Каныгина вздохнула с печалью. – Осталась одна надежда.

– На что?

– Замужество удачное. Только… Я в прошлый раз тут вокруг Кагорова хвостом крутила, крутила, да все без толку. Все по Лильке своей убивается. А по ком убиваться-то?! По этой стерве малокровной?! Такая тварь, прости господи… Знал бы он, что она здесь творила!

Каныгина глубоко затянулась, поперхнулась дымом и долго кашляла. Но даже с покрасневшим от натуги лицом она не казалась дурнушкой, настолько совершенной была ее красота. И тут Наталья из солидарности ли женской или в благодарность за то, что девушка догнала ее и разговорилась, рассказала ей про нападение на Кагорова.

– Так что у вас есть шанс записаться к нему в сиделки и растопить лед в его сердце, Наташа, – улыбнулась она ей ободряюще.

– Офигеть!! – Каныгина запустила окурок куда-то в сторону, хотя урна стояла в метре от нее. – Митьку по башке?! Это Надькин муж, больше некому! Серега это, точно! Больше некому, поверьте. Митька, он же осторожный бизнесмен, он куда зря не полезет. А Серега ревнивый очень…

– Скорее уж жена его могла быть убийцей, – возразила Наталья, уточнив для начала, о какой Надежде речь. – У нее мотивов для покушений больше.

– Ой, да ладно вам! Ей-то с чего?! У нее в жизни все срослось, все сложилось, – не поверила Каныгина, скорчив смешную гримаску. – Вот кому из нас повезло так повезло. Она нам всем примером стала.

– В какой связи? – не поняла Наталья. – Кому вам? Каким примером?

– Таким, что замуж выскочила прямо «с языка», да так удачно! Серега этот ее почти с показа в загс увез.

– Надежда работала в вашем агентстве?!

Эта новость добила ее окончательно. Прав был Кагоров, съязвив, что работу за них выполнял, пытаясь найти убийцу своей жены. Тысячу раз был прав, упрекая их в бездеятельности. Крутились вокруг да около, да заблудились в трех соснах…

– Конечно, работала. И замуж вышла так удачно только благодаря подиуму. Серега часто здесь бывал. С некоторыми из наших роман крутил, но до серьезных отношений ни с кем не доходило. А с Надькой моментально все по нужным рельсам покатилось.

– Почему? Почему она?

Наталья и впрямь была удивлена. Да, Надежда была прехорошенькой, но тут таких – штабелями укладывай. И многие – из прекрасных семей, с образованием, полученным за границей. А он вдруг ее всем на свете предпочел.

– Знаете, она была… – Каныгина на мгновение умолкла, вспоминая. – Она была вечно такой задумчивой, молчаливой. Печальной даже. Это ей очень шло. Серега ей даже стихи Блока читал. При мне дело было. Все остальные только зубы скалят, улыбку отработанную демонстрируют. А Надька со своим печальным образом всех переплюнула. Вот как бывает.

– Скажите, а Лилия Кагорова тоже была знакома с Сергеем? – Наталья, заметив недоумение на лице собеседницы, поспешила уточнить: – Я хотела сказать, у Сергея был роман с вашей покойной хозяйкой?

– Нет, конечно! – презрительно фыркнула Каныгина.

– Как же так? – растерялась Наталья. – А Дмитрий Кагоров утверждает обратное! Он уверен, что у его покойной жены с Сергеем была любовная связь. И все было очень серьезно и…

– Да? – Каныгина снова оглянулась на модельное агентство, покачала головой, потом выпалила с досадой: – Утверждает он! Да что он знает-то про свою жену! Поминки тут устроил… Визитками разбрасывается. Ладно, раз вы тоже не в теме, расскажу я вам кое-что. Только придется вас меня обедом угостить. Раскошелитесь?

– Не вопрос! – с энтузиазмом подхватила Наталья.

– Идемте. Знаю великолепное местечко. Не дешево, сразу предупреждаю. – Каныгина заторопилась, красиво идя рядом с Натальей. – Но то, что я вам сообщу, сразит вас наповал, это стоит всяких затрат. Так в какой больнице, говорите, лежит Митяй Кагоров?…

Глава 23

– Ты не поверишь, Наталья Евгеньевна, чьи пальцы оказались на пластиковой крышке того самого пузырька, из которого…

– Высыпали яд в бокал Кагоровой, – подхватила Наталья, с неудовольствием поглядывая на своего помощника. – А ты не поверишь, что я откопала в модельном агентстве Кагоровой Лилии, мой дорогой Вован! Странно, что ты этого не узнал! Очень странно, почему эта информация осталась от тебя сокрытой? Уж не потому ли…

– Хочешь сказать, что я там не был, – с кислой миной перебил ее Лесовский. – Был я там, Наталья Евгеньевна. Еще как был. Только говорить со мной там никто не стал. Ты видала тамошних красоток?

– Ну видела, и что?

– А то, что с типами, подобными мне, они говорить не очень-то желают. Им олигархов подавай, тогда взор мгновенно становится масляным и многообещающим. А я… Ну, порывался поговорить с одной, другой, третьей. Все как заведенные одно и то же твердят: хозяйка была великолепной женщиной, никого никогда не обижала. Ни с кем особо не конфликтовала, разве что в интересах дела. И так далее и тому подобное. А та перекачанная стерва, что сейчас ее обязанности исполняет, и вовсе затребовала повестку, а так, говорит, в приватном режиме болтать, у нее, мол, нет времени.

Наталья сменила гнев на милость. Был все же Лесовский в модельном агентстве, не слукавил, когда отчитывался, что ничего там не узнал. Зато у нее информация сродни разорвавшейся бомбе. Кто бы подумал, кто бы подумал…

– Так чьи на крышке пальцы, Вова? – спросила она безо всякого, впрочем, интереса.

Ничего нового отсюда она не ждала, но когда Лесовский сказал ей, чьи отпечатки пальцев оказались на крышке, и положил на стол официальное заключение повторной экспертизы, Наталья просто дара речи лишилась.

– Я не знаю, что теперь думать! – с плаксивой ноткой пожаловалась она своему помощнику. – Ну просто змеиный клубок какой-то! На колу висит мочало, начинаем все сначала! Что делать, Володь?! Если к концу недели не найдем преступника, то все…

– Что все? – Володя смотрел на нее хитрющими глазами, катая по столу карандаш.

– Можем смело с тобой писать рапорт об увольнении.

– Это мы еще посмотрим, Наталья Евгеньевна. Это мы еще посмотрим. Тут ведь еще кое-что имеется…

– Ну! Не тяни, мерзавец! Думаешь, мне легко, что ли?! – Наталья тут же снова вспомнила про Никиту, он так и не позвонил ей больше.

– У меня, можно сказать, вся личная жизнь под откос летит с этими господами!

– Ну, это ты загнула малость, Наталья Евгеньевна. Думаю, что все как раз наоборот, если твой Никитос…

Карандаш у Лесовского упал со стола и закатился под батарею, и он вместо того, чтобы объяснить ей, что такого он узнал про Никиту, полез за ним. Пыхтел там, согнувшись в три погибели так, что рубашка из брюк полезла, обнажив его спину почти до лопаток.

– Вова, сейчас пинка получишь! – пригрозила Наталья, подлетая к его столу. – Что там с Никитой?

– С Никитой? – он достал наконец карандаш, поднялся, шумно отдуваясь, начал заправлять рубашку в брюки, а сам все посмеивался. – С Никитой, Наталья Евгеньевна, все в порядке. И у вас с ним, думаю, все в порядке, раз он свою мать из соседнего района вызвал.

– Мать?! – ахнула она и попятилась. – Да ты что?! Зачем?!

– Ну как зачем? Думаю, познакомить вас решил. А если мужчина знакомит свою мать с женщиной, стало быть, у него на нее самые серьезные взгляды и намерения…

Вот почему он так странно разговаривал с ней, когда она ему позвонила. Вот оно, объяснение. Он встречал свою мать. И возможно, в этот момент был с ней на вокзале или в машине ехал, вез ее домой к себе. Или к ней? Он же мог и к ней ее привезти, раз пять дней в неделю ночует в ее квартире.

О боже мой! А она сегодня как раз постель не заправила. И на диване в гостиной скомканный халат оставила. Как выскочила из ванной, сбросила его с себя, помчалась в спальню одеваться, так он там и остался лежать.

Нормально! Вот свекровь посмотрит, порадуется, какая неряха ей в снохи достанется. Черт! И ведь в раковине три тарелки грязные остались. Две с ужина, одна ее утренняя из-под творога.

Нет, Никита не мог привезти свою мать к ней, к Наташе. Он не мог так сделать: без предупреждения, внезапно. Это… Это нечестно. Это подстава, как сказал бы Лесовский…

А тот тут как тут, начал пальцем у нее перед глазами поводить туда-сюда, как психолог. И что-то говорит, говорит.

– Ну, чего тебе, Володя?! – воскликнула она, оттолкнув в сердцах от своего носа его руку.

– Машинку, кажется, нашли, – скромно потупил он глаза, в которых вовсю сновали бесы.

– Какую машинку?

О чем она могла теперь думать, кроме как не о Никите и его матери. Только эти два человека сейчас занимали ее сознание, все остальное неразрешимое и загадочное отодвинулось куда-то очень, очень далеко.

Вот вернется она с работы, а они в ее квартире. Что делать-то?! Что говорить? Как вести себя? И надо бы что-то купить по дороге. А что? Она совершенно не знает, как вести себя в этой ситуации, совершенно! Ну, Никитос, ну устроил сюрприз! Неужели предупредить не мог?! Хотя, если бы предупредил, было бы еще хуже. Она за неделю, а то и за месяц начала бы трястись и изводить его вопросами.

Нет, ну молодец все же, а! С ней еще ни о чем таком не говорил. Предложения не делал, а уже маму притащил. Так, по дороге из кардиологического отделения до дома, где убили Таисию, что-то говорил про детей и все такое, но конкретного-то предложения ей не делал. А она вот возьмет и не пойдет за него…

– Еще как пойдешь, – хихикнул Лесовский возле самого ее уха.

Она что же, уже вслух начала говорить?

– Куда пойду? – встряхнулась Наталья и полоснула по Володе суровым взглядом, чтобы неповадно было, заодно не грех и о субординации напомнить.

– Замуж за Никитку своего пойдешь, Наташенька, – совсем не испугался ее суровости Лесовский. – Потому что любите вы друг друга, и жить вам вместе надо.

– Любите! – фыркнула Наталья, возвращаясь за свой стол. – Много ты знаешь! Я-то может и люблю, врать не стану. А вот он…

– Да он с ума по тебе сходит! – закричал Лесовский, тут же опомнился, опасливо покосился на кабинетную дверь и чуть понизил голос. – Да он совершенно голову потерял, Никитос твой. Если на телефон долго не отвечаешь или уехала на вызов, он места себе не находит.

– Кто говорит?

– Разведка доложила, Наташ. Девки бесятся. Его же каждая холостая здесь на себя примерить успела, а ты всем нос утерла. Молодец, что сказать. – Лесовский уселся на стул, покрутился на нем, потом с преувеличенной радостью заявил: – Мне-то теперь как хорошо. Хоть спать начну спокойно.

– Ты-то тут при чем? – рассмеялась она.

– Как при чем, неблагодарная?! Как при чем?! – возмутился он притворно. – Жена теперь от меня отстанет…

Она рассмеялась в полный голос, запустив в него веером стопку чистых листов бумаги. Потом опомнилась, по примеру Лесовского покосившись на дверь, и спросила:

– Так что там про машинку ты мне говорить начал? Нашли?

Машина имелась в виду та, что засветилась возле дома, где был убит Павел. До последнего момента результаты поиска были плачевными. Марок машин темного цвета и с похожими номерами было множество. У большей половины владельцев на момент убийства не оказалось алиби. Да и кто заморачивается, укладываясь спать, что твое присутствие в собственной кровати должен кто-то засвидетельствовать, чтобы потом подтвердить. Но вот что интересно…

– В процессе поисков я наткнулся на темно-вишневый джип «Тойота». Государственный номер четыреста двадцать семь. Владелец в настоящий момент за границей.

– В угоне, что ли, машина? – перебила его нетерпеливо Наталья, потому что Лесовский в обычной своей манере начал тянуть слова, нагнетая интерес.

– Нет, не в угоне. Стоит у друга в гараже на сохранении. То есть под присмотром. Как думаешь, у кого?

Лесовский противно захихикал, закатывая глаза, и, по всей видимости, не собирался спешить ей говорить.

– Володя, сейчас как дам по башке! – не выдержала она. – Ну! У кого в гараже стоит этот чертов джип?!

– Фу, Наталья Евгеньевна! Фу! Что за выражения? Что за слова? К вам сегодня, можно сказать, потенциальная свекровь в гости прикатила…

– Лесовский, говори немедленно, а то я за себя не ручаюсь! – прикрикнула она на него и ладонью по столу прихлопнула. – Лишу премиальных, так и знай!

– Моих бедных детей лишите, не меня, Наталья Евгеньевна, – заныл Лесовский, но потом все же сжалился: – У Заболотнева Виктора Ивановича стоит в гараже этот джип, Наталья Евгеньевна. У него, сердешного. Друг попросил присмотреть, не особо надеясь на гаражный кооператив, где, по слухам, и угоны случались, и пожары. А у друга гараж на пять машин. Все под сигнализацией. Опять же садовник имеется, или как там он у него числится, не знаю. Вот он и…

– Ничего себе!! Нет, ну ничего себе!! – простонала она, обессилев мгновенно от новости такой. – Володя, я с ума сойду точно! Еще один!! Сколько же их у нас еще будет?! Куда ни ткни, всяк подозреваемый. У этого-то какой мотив может быть?!

– Он Кагорову должен хрен знает сколько денег. И по сведениям, еще не вернул. В больничку-то не он его спровадил?

– Моя свидетельница утверждает, что это мог быть только муж Надежды, Сергей. Ревнивый, мол, и импульсивный. Если брать в расчет, конечно, что покушение совершил кто-то из участников новогодней вечеринки.

Прямо клубок змеиный.

– Что делать станем со всем этим, Володь? – Наталья подхватила со стола и потрясла в воздухе экспертным заключением и распечаткой сведений о машинах, которые Лесовский, кривляясь, с поклоном положил ей на стол. – Как нам всех их на чистую воду вывести? Кто-то отравил, кто-то двух человек потом ножом прикончил, потом четвертого хотел на тот свет спровадить. Ты что думаешь, кто это?!

– Я что думаю? А думаю я, Наташ, что это все разные люди.

– Как это?!

– А вот так! Отравил один… или одна. Убийства ножом совершил уже другой… А покушение на Кагорова – третий.

– С чего такая уверенность?

Она ничего не соображала сейчас, зная, что в ее квартире теперь могут быть гости. Надо было внимательно слушать помощника, а у нее все мысли вокруг Никиты и его матери.

А какая она? Строгая? Веселая? Молодящаяся или измотанная жизнью? Как воспримет тот факт, что ее сын собрался познакомить ее с женщиной, уже побывавшей замужем?

– Почерк, Наташ, – пробормотал Лесовский.

– А? Что почерк? – ей пришлось встряхнуться.

– Почерк убийств разный. Отравление ядом предполагает что?

– Что?

– Что человек долго готовился, все обдумал, просчитал все до мелочей. Так ведь?

– Ну да.

– Здесь действовал кто-то очень хитрый, изощренный и подлый. В случае с ножом… Оба убийства, думаю, совершил один и тот же человек. Да и не только я так думаю, такое же мнение и у экспертов.

– Ну да… Ну да…

– Так вот, здесь действовали спонтанно, но так, чтобы наверняка. Пистолет – слишком громко. Да и где его еще взять? А нож всегда под рукой. Как только возникла необходимость им воспользоваться, я хочу сказать. – Лесовский, окрыленный ее пробудившимся вниманием, с воодушевлением продолжил: – А что касается нападения на Кагорова, то здесь… Тут прямо хулиганская выходка какая-то.

– Или выходка человека, доведенного до отчаяния. Знаешь, может, ты и прав. Если Кагоров настойчиво требовал с Заболотнева возврат долга, то это мог быть и он. Загнали в угол и… Так, а как же тогда с машиной быть? С той, что в его гараже стояла?!

– Наталья Евгеньевна, Наталья Евгеньевна… – покачал головой Лесовский. – Совсем ты со своей любовью соображать перестала.

– Извини, Володь, – покаялась она. – Правда, что-то того, замоталась я. И мать Никиты все из головы не идет. Какая она? Как себя с ней вести?

– Как ни веди, все равно не понравишься, – авторитетно заявил Лесовский и полез за сигаретами в стол. – Я покурю в форточку, Наташ?

– Валяй, – расстроившись его заявлению, позволила она. – А почему это я ей не понравлюсь? Что во мне такого не такого?

– Да все так, просто ты сына уводишь со двора, это и есть самая объективная причина для нелюбви. Замужем побывала, а опыта не обрела. Эх ты!

Лесовский распахнул форточку, и по кабинету мгновенно пополз промозглый холод. Не хватало ей снова простуду подхватить! Наталья поежилась и ушла от окна подальше. Ну почему Никита не звонит ей? Почему?…

– Так что ты там надумал, Володя? Кто, кроме Виктора Ивановича Заболотнева, мог иметь доступ к «Тойоте» друга и кто мог иметь мотив для двойного убийства и одного неудавшегося покушения?

– Мы с тобой, Наташ, совсем упустили из вида двух женщин. Первая – Заболотнева Александра, бывшая хозяйка дома. Вторая… Это отвергнутая Заболотневым пассия – Елена. И одна и вторая имели доступ к гаражу. И могли воспользоваться чужой машиной. И если у первой – то есть у Заболотневой, мотива не просматривается, то у отвергнутой любовницы он очевиден.

– Месть?! – ахнула Наталья.

– Именно! Почему не отомстить старому козлу, извини уж за прямоту, который выставил ее из дома буквально на глазах у всех? Почему не подставить его? Вот она берет машину его друга, едет к Павлу, предварительно, допустим, договорившись о встрече…

– Постой! Но ведь Сахаров Сергей Васильевич утверждал, что убийцей был мужчина.

– Или переодетая женщина. Нацепи-ка на себя лишних тряпок килограмма на четыре, чтобы толще выглядеть…

– Ну да, ну да.

– И убиты ножом, не стоит упускать это из виду, как раз ее друзья. Таисия и Павел были друзьями Елены. Это она их пригласила в новогоднюю ночь в дом к Заболотневу. Была с ними близка, знала их привычки…

– Могла беспрепятственно войти в квартиру, – подхватила Наталья, вспомнив слова Кагорова о том, что дверь в квартиру Таисии была не заперта.

– Что? – Лесовский выбросил окурок в форточку и поспешил ее закрыть.

– Так я ничего, Володя. Мотив у нее? Да – месть. Взяла машину, что стояла в гараже у бывшего любовника, подставила его тем самым. Что станем со всем этим делать? Фактов много, но все разрозненные, подозревать можно каждого участника, каждого гостя, оставшегося в живых. И даже Кагоров не снят с подозрений. Мог покушение на себя и подстроить. Так ведь?

– Да запросто! – обрадовался Лесовский, наконец-то она услышала его, наконец-то согласилась. А то все против и против.

– Что делать станем? Сроку у нас с тобой три дня осталось.

– Два из которых уйдет на сватовство, – поглумился Лесовский с кислой миной. – А давай-ка мы им всем очную ставку устроим.

– То есть ты хочешь сказать…

– Именно! Соберем всех в доме Заболотневых. Воссоздадим ситуацию новогодней ночи. И начнем подпирать их фактами. Такой прием, между прочим, срабатывал неоднократно.

– Думаешь, начнут валить друг на друга, и правда все же всплывет? А начальство? Пойдет на это?

– Так убеди его! А так мы с тобой не то что за три дня, за три месяца эту бодягу не расхлебаем. У меня еще, между прочим, полторы сотни машинок по списку. А у проверенных алиби почти ни у кого нет. Можно смело всех подряд подозревать. Давай, Наташ, действуй. Или так, или никак…

Глава 24

Александра стояла на пороге дома, вернуться в который когда-то рвалась, и с тоской смотрела на дорогу. Вот-вот должны были привезти Митьку Кагорова из больницы. Почти все уже собрались, а больничной машины все не было.

Она его очень ждала, очень. Так много хотелось сказать ему. И главное, убедить, что она совсем не обиделась, застав возле его больничной постели молоденькую дрянь. И что вовсе не ревнует его к Таисии, хотя и не давала покоя тошнотворная мысль о том, чем он мог там с ней заниматься, застань он ее в живых.

Она заведомо прощала ему все, лишь бы он снова повторил то, что шептал ей в ее кухне.

Виктор как на грех был сама любезность. Такой предупредительностью даже в медовый месяц не страдал. А ее с души воротило от его «Муси».

– Александра меня зовут, понял! – не выдержала она минут через двадцать общения с ним. – Не Муся я, не Дуся, а Саша!

– Хорошо, хорошо, ты только не нервничай, Му… милая, – быстро поправился ее бывший муж, с которым до сих пор так и не успели оформить развода.

Пассия Витькина, между прочим, тоже заявилась. Расфуфыренная вся, будто на презентацию явилась, а не на очную ставку.

Вот дура. Думает Витьку назад вернуть? Так бесполезно это. Александра, когда слонялась без дела по дому, приехав раньше всех, зашла в свою бывшую спальню и тут же наткнулась на чужое нижнее белье в кресле возле окна. И размеры этого белья ну никак не подходили к худосочной Ленке. Стало быть, Витек в одиночестве не страдает. Новую утеху себе нашел. А она – Ленка эта – с ночи, наверное, кудри завивала и над макияжем трудилась.

Ну-ну, может, кто и позарится из присутствующих. Милиционеров много, опять же представителей из прокуратуры. Кое-кто и с адвокатом явился. Можно и ему себя предложить, профессия денежная.

Кстати, а чего это они, правда, с адвокатом притащились – эти голубки? Сели поодаль, как вошли в гостиную. Адвоката рядом усадили, и все, ни гу-гу. Кивка головы от них Александра не добилась, когда на правах хозяйки предложила им выпить.

Черт с ними, пусть как хотят. Ей бы вот только Митеньку дождаться и переговорить с ним. А то тоже, старая дура, дверью в больнице так хлопнула, что охранник возле Митькиной палаты подпрыгнул.

Ну подумаешь, девчонка там у него возле кровати сидела. Что такого-то? Глупо было думать, что его теперь на части рвать не станут. Он же ей – Александре – обрадовался. Аж на локтях привстал и заулыбался, хотя видно было – и то и другое дается ему с трудом. А она психовать. Не умно, гражданка Заболотнева, совсем не умно.

Гражданка…

Сегодня господа из прокуратуры и милиции ко всем так обращаются. Нехорошее это слово, Александра поежилась. Дистанцию сразу устанавливает между ними всеми и представителями власти! Просто семь пар железных сапог износишь, пока ее преодолеешь.

Машина «Скорой» вынырнула из-за поворота, следом за ней два громадных джипа. Александра с облегчением вздохнула. Наконец-то. Едут.

«Скорая» и джипы юрко нырнули в распахнутые ворота, подкатили к самому крыльцу, задев край бордюра. В былые времена у нее с сердцем бы плохо стало от такой неаккуратности. Теперь было все равно. Витькино здесь все, не ее заботы и печали. Пускай сам и за порядком следит.

Из джипов повыскакивала охрана Кагорова, парни без лишней суеты опустили из больничной машины кресло-каталку, на котором сидел Кагоров, с замотанной бинтами головой, и…

И вот тут ее будто под дых ударили. Следом за Кагоровым, бережно спускаемым в кресле на землю, из машины выпрыгнула та самая молоденькая красивая девчонка, из-за которой разозлилась Александра в больнице. Скользнула взглядом по ней, погасила победную улыбку на пухлых, великолепно подкрашенных губах, встала за спиной Кагорова и, отстранив охрану, сама покатила кресло ко входу.

Ну, вот и все. Александра тут же полезла за сигаретами, хотя давала себе зарок не курить – вредно для деторождения. Теперь какие, к черту, дети? Не от кого их рожать и не для кого.

Коляска с Кагоровым и его сопровождающими скрылась за дверью. Она выкурила подряд две сигареты и тоже пошла в дом.

Экзекуция начиналась…

– То есть вы хотите сказать, что в тот момент, когда разливали шампанское, находились далеко от стола? – Наталья в упор смотрела на побледневшую Надежду. – Но вот трое из присутствующих утверждают обратное. Как быть?

– Я… Я, может быть, и стояла рядом со столом, но я… Я не убивала Лилию. У меня не было повода желать ей смерти!

– Ложь! – крикнул со своего места Кагоров, хотя кричать ему было больно. – Ты ревновала своего мужа к ней, как кошка!

– Ну почему? – это уже Сергей встрял, досадливо оглядываясь на адвоката, который все пытался удержать его за рукав пиджака. – С какой стати моей жене ревновать меня к вашей жене?!

Кагоров фыркнул, потрогав бинты на голове.

– С какой стати? С той самой, что ты трахался с моей Лилькой. Собирался уйти к ней, а твоя жена противилась этому вашему решению. В новогоднюю ночь все это достигло апогея. Где ты был, когда они разборки устраивали вон в том коридоре? – Кагоров ткнул в сторону двери, ведущей в крохотный коридорчик. – Куда ты подевался? Струсил, сбежал, тем самым предоставив возможность двум бабам разбираться между собой? Они и разобрались! Одна сказала, что сейчас объявит всем присутствующим о своем решении, – это была моя жена. А вторая взяла и отравила ее – это уже твоя жена!

– Во-первых!.. – начал Сергей дребезжащим от потрясения голосом и тут же снова отцепил от своего рукава цепкие адвокатские пальцы. – Отстань!.. Во-первых, у меня никогда не было романа с твоей женой, Кагоров! Уж раз на «ты», значит, на «ты»! Во-вторых, в ту ночь я ушел звонить наверх по важному делу, когда, как ты выражаешься, наши с тобой жены делили меня. А дело было в том, что ты мне сказал, что уже заключил договор с другим подрядчиком. Вот и надо бы вздрючить нерадивого помощника, который эту информацию проморгал. А в-третьих…

– Ну, ну! – с недоверчивой ухмылкой подначил его Кагоров. – А в-третьих что?

– А в-третьих, это я как раз думал, что у моей жены роман с тобой. И я даже думал, что она рожать собралась от тебя!

– Охренеть! – Кагоров застыл с раскрытым ртом, потом покрутил пальцем у забинтованного виска. – Ты чего, того, да?! С какой стати?!

Пришлось Сергею при всех присутствующих рассказать свою историю. О том, как он однажды случайно увидел, как его жена садится в машину к Кагорову. Как катается с ним по городу, как стоит потом с ним часа два в тупике малолюдном. И как после объявила ему, мужу бесплодному, что ждет от него ребенка.

– Я же не знал тогда, что мои родители мне наврали! Специально наврали, чтобы при случае развести нас!.. – он уже не обращал внимания на адвоката, который истерично охал за его спиной. – Но я не мог ошибиться! Это была моя жена!.. Она садилась к тебе в машину!

– Это была ее сестра, – тихо произнесла Наталья Евгеньевна. – Это была Таисия.

– Но… Но на ней была куртка с капюшоном такая, как…

– Сережа, Сережа, – всхлипнула Надежда. – Я отдала эту куртку Стаське. Она свою где-то посеяла. Приехала ко мне в одном свитере на такси. Начала клянчить денег. Я ей денег не дала. Отдала куртку. Она не новая была. Вот ты и обознался!

– То есть вы никогда не… – Сергей потыкал поочередно пальцем в свою жену и Кагорова. – Не были любовниками?!

– Нет! – одновременно выпалили оба.

– Но в тот день, когда убили твою сестру, вы ведь встречались?! – снова с подозрением глянул он на Надежду. – Я сам видел вас в нашем дворе! Я ехал за ним потом…

– Господин Кагоров решил, что я из ревности убила его жену.

– Именно! Потому что господин Кагоров был уверен, что у вас… – тут Дмитрий уже ткнул пальцем в сторону Сергея, – с моей женой роман. После смерти жены я нашел фотографию, где на ней моя Лилька, твоя жена и ты чуть в стороне. Как всегда устранился, дав возможность бабам разбираться между собой! Так я думал! Потом еще Лилькина подруга рассказала мне о какой-то великой любви, от которой страдала моя жена. Что человек этот, мол, не свободен. Она и страдает. Чего тут огород городить? Все же ясно! Ясно, кто в этом треугольнике: ты, твоя жена и моя жена.

– Хм-м… – Сергей потеребил волосы за ухом, глянул на Надежду и пробормотал: – Так вот откуда все его подозрения! На основании какой-то случайной фотографии?

– Да, и на основании напряженного разговора между нашими женами, и на основании того, что твоя жена вздохнула с облегчением, когда моя упала замертво… Оснований-то много! – продолжал надрываться Кагоров, время от времени болезненно морщась, голова, несмотря на обезболивающие, болела. – Что скажешь, Сереженька?!

– Чушь какая-то! Вот что скажу! Ты думал, что я гулял с твоей женой. Я думал, что ты гулял с моей! А что было на самом-то деле?!

– А на самом деле ваши жены гуляли друг с другом! – вдруг открыла рот Каныгина, выступив из-за кресла, в котором корчился от боли Кагоров. – Разве, Митенька, ты не знал, что твоя жена была лесбиянкой?!

– Что?!

Он застыл с открытым ртом, забыв повернуть голову на говорившую. На ту, что никак не мог отогнать от себя, как ни старался.

– Нет, Наташа, замолчи! – расплакалась Надежда. – Я прошу тебя! Молчи!!

– С какой это стати я должна молчать, Надь? Дура ты, что ли?! – Каныгина вышла на середину гостиной, глянула на Наталью Евгеньевну, дождалась от нее одобрительного кивка и, указав на Надежду, проговорила: – Эта женщина была любовницей твоей жены, Митенька. Не муж ее, нет! А она!

– Заткнись!! – заорала Надежда, беспомощно глянув на остолбеневшего Сергея. – Ты же знаешь, как все было!!

– Знаю. И догадываюсь даже о причине твоих слез в новогоднюю ночь, – беспечно дернула прекрасными плечами Каныгина, не думая умолкать. – Наверняка госпожа Кагорова снова начала тебя шантажировать. Она же тебе прохода не давала. И ты, Сергей, не думай ничего такого про Надьку. Она ни при чем. Это Лилия ее взнуздала. Она ей прохода не давала, влюбилась, как кошка. И пользовала, пока ты Надьку в загс не утащил. Она тут затихла, страдала сильно, но молча. А в новогоднюю ночь, думаю, когда ее муженек девку под лестницей трахал, ее чувства с новой силой вспыхнули. Она и наехала на тебя, так ведь, Надь?

– Так, – кивнула та, закрыв лицо руками.

– И уверена, что именно об этом она собиралась рассказать всем присутствующим. Слышала, будто она тут медленный танец с тобой очень откровенный танцевала. Специально провоцировала и подставляла. Сука она была, не так ли?

Все настороженно молчали. И тогда Каныгина продолжила:

– Думаю, что сообщение она готовила для вас, господа. – Натали перевела взгляд с Сергея на Кагорова. – Хотела обнародовать тайну. Хотела освободиться наконец и от мужа, и от соперника…

– Тем больший повод для убийства, – проворчал со стоном Кагоров, не зная, куда девать себя от такого унижения.

Тяжким грузом легло на душу известие, что жена ему изменяла при жизни. Что любила не его и страдала не из-за него. Но это еще куда ни шло. Не он первый, не он последний.

А тут что ни день, то новости. Теперь она еще и лесбиянка! Изменяла ему с женщиной, уйти собиралась к женщине. Как же его так угораздило?! Куда смотрел, когда выбирал?!

– Я не убивала ее, – прошептала Надежда, отрывая руки от заплаканного лица. – Я не убивала ее, хотя и ненавидела. Ненавидела люто! Она была… Очень подлая и гадкая… Она принуждала меня… Она хотела в ту ночь объявить всем, что у нас с ней был роман и что она меня любит. Но я не убивала ее! Ее… Ее вообще никто не убивал!

Все присутствующие, даже те, кто не принимал участия в событиях новогодней ночи, а были здесь и такие, возмущенно зароптали. Молчаливыми оставались лишь представители власти и Виктор Заболотнев, который о чем-то напряженно думал, глядя в пол себе под ноги.

– Объяснись, пожалуйста! – потребовал Сергей, совершенно раздавленный услышанным.

Он теперь просто не знал, что ему делать, как поступить с женой, со всей его жизнью. Все настолько перемешалось и казалось одной чудовищной ошибкой. Ошибкой того памятного вечера, когда на подиум вышла прекрасная девушка с пронзительно печальными глазами.

– Вы хотите сказать, что это было самоубийство? – вдруг подал голос Виктор. – Я ведь не просто так спрашиваю. Я… Я видел в ту ночь кое-что.

– Да?! И что же?! – это уже Наталья встрепенулась.

– Я видел, как госпожа Кагорова со своим бокалом выходила в холл, как доставала что-то из своего кармана, сыпала потом в бокал, затем снова убирала в карман что-то совсем крохотное, – нехотя признался Заболотнев.

– Почему же вы молчали все это время?! – ахнули все, кроме его жены Александры.

Она лишь глянула в его сторону с презрительной ухмылкой, и все. На что, на что, а на мелкие пакости Витенька всегда был способен.

– Почему-почему?! Я мог ошибаться! Выпил немало. Бабы опять же мои тут бучу устроили. Мало ли что могла Кагорова там из кармана доставать?!

– Ты врешь! – прошипел Кагоров и даже попытался встать, спасибо охраннику – удержал за плечо. – Лилька не могла покончить жизнь самоубийством! Она слишком сволочной была бабой, но… Но жизнь любила! И эту вот, как оказалось, тоже любила. И не могла она, собираясь начать жить заново, взять и уйти из нее! Это не было самоубийством!

– Да, не было, – тихо произнесла Надежда.

Головы всех присутствующих тут же повернулись в ее сторону.

– Она не собиралась убивать себя, Дмитрий, – ее подбородок опустился на грудь. – Она собиралась убить вас!

– К-как это?! – кажется, четверо из всех, кто был в комнате, произнесли это в один голос.

– Она сказала мне, что вы, Дмитрий, не выйдете из этого дома живым. Что теперь она станет свободной. Она вот сейчас объявит всем о том, что любит меня и… – Надежда зажмурилась, всхлипнув горько. – Она просто обезумела тогда! Она говорила, что смерть мужа не вызовет ни у кого подозрений, ведь все подумают, что вы, Дмитрий, от позора покончили с собой. Никто даже разбираться не станет!

– Сука!! – простонал Кагоров, скрипнув зубами. – Сука подлая… Подлая… Меня ведь чуть не посадили из-за нее!! Ах, сука!! Постойте… А как же тогда?… Как же тогда она подохла, если мне яд приготовила?!

– Перепутала она бокалы, Мить, – снова встрял Заболотнев. – Она все свой из рук не выпускала, когда я разливал. Свой в руке держит, а второй отдает. А когда очередь твоя настала, она мне их дала подержать. А потом, видимо, перепутала.

«Все так примерно и было», – подумала Наталья, внимательно следя за всеми. Отпечаток большого пальца на крышке пузырька принадлежал Кагоровой. Если она действительно хотела убить своего мужа, а в результате перепутала бокалы и умерла сама, тут все ясно – несчастный случай.

А если и покончила с собой из-за страданий однополой любви, то состава преступления тут нет, и обвинения предъявлять некому. Но…

Но как быть с другими двумя убийствами? Здесь уже на несчастный случай и на самоубийство не спишешь. Это уже страшное преступление, двойное причем!

– Убил кто-то из вас, господа, – резким, сухим, как щелчок затвора, голосом произнесла Наталья.

Может, и нарушала она процессуальный порядок, а что было делать? Сейчас они все разойдутся и разъедутся, и снова начнется канитель. Лучше уж тут их всех к стенке припереть, чтобы они друг друга сдавать начали, пока не прошло потрясение.

– Кому могли помешать эти двое, а?!

– А вот ему и помешал наш Павлушка!

Расталкивая всех локтями, на середину комнаты вышел Сахаров Сергей Васильевич, которого Наталья пригласила сюда. Подбоченился, прищурился в сторону набычившегося Заболотнева и спросил с нажимом:

– Чем же тебе, падла, малый наш помешал, а? Пускай оболтусом был, но не убивать же за это!

– Что он несет?! Это вздор!! – взвизгнул Виктор Иванович, побледнев до синевы. – Уйди с глаз моих, алкоголик!

– Это я-то алкоголик?! – Сахаров выкатил глаза и задышал глубоко и шумно. – Да я таких сук, как ты, всю свою жизнь давил! У меня глаза… Я тебя сразу же узнал, как вошел сюда. Только молчать мне прокурорша велела, я и молчал до поры. А узнал я тебя сразу, иуда! Ты Пашку ножом завалил в сугробе, а потом сел в машину и уехал. Он это был, Наталья Евгеньевна, он! За что же ты его, а, сука?? Мать же теперь одна осталась! Рыдает день и ночь!!! За что?…

Тягучая тишина заполнила комнату. Все до единого смотрели на хозяина дома и ждали. Он молчал. Дошел до кресла возле окна, в котором в новогоднюю ночь сидела его жена, упал в него и молчал, бездумно глядя в одну точку перед собой.

– Пашка видел что-то в ту ночь, – пробормотала Лена, на которую до этого момента никто не обращал внимания. – Он звонил мне в день своей смерти. Все про деньги большие нес что-то. Про то, что матери отдых устроит. Про то, что новую жизнь начнет. И какая-то фраза у него проскользнула тогда… Я не придала значения, настроения не было, особо и говорить не хотелось с ним. Знаете, когда тебе западло, а кому-то хорошо, это ничего, кроме раздражения, не вызывает. А он просто ликовал…

– Что за фраза? – перебила ее Александра. – Не тарахти без дела, детка. Что проскользнуло в его разговоре?

– Он брякнул что-то насчет того, что иногда и глазами можно заработать, или что-то типа того. Я не помню! Не обязана! Пашка мог и под кайфом быть…

– Он не был под воздействием наркотиков, – перебила ее Наталья. – Экспертиза установила, что, кроме спиртного, Павел в день своей смерти ничего не принимал.

– Мне-то что! – фыркнула Лена. – Короче, Пашка что-то видел в ту ночь, за это его и убили! А раз про деньги болтал, значит, шантажировал кого-то. Теперь понятно кого.

– Понятно им! Докажите сначала! – заверещал Заболотнев, заметавшись в кресле. – Докажите!

– А чего доказывать, я сам тебя видал!! – заорал Сахаров. – И машину твою видал! И не только я видал ее, еще две бабы из нашего дома ее видели. Опознают, если что. Доказательства ему нужны, понимаешь! Ты убил Пашку, ты!!

Поднялся шум, который Наталье пришлось долго унимать, настолько народ разошелся. Когда все мало-помалу улеглось, Кагоров вдруг подал голос.

– А я знаю, что видел тот парень, – как-то даже весело произнес Кагоров. – Хочешь, угадаю, Витек?

– Попробуй! – Заболотнев с ненавистью скользнул взглядом по креслу, на котором сидел Дмитрий.

– Он наверняка видел, как ты мне пузырек из-под яда в карман укладывал. Это ведь ты мне его подбросил, не так ли?! Ты, ты, больше некому. Можешь отрицать сколь угодно.

– А я и не стану отрицать, Митя. – Заболотнев вдруг зашелся мелким истеричным смешком. – Глупо было бы не использовать такой удачный повод для подставы. Бизнесмен убивает свою жену, которая оказалась лесбиянкой. Я видел у Лильки пузырек. Сначала не понял. Потом, когда она умерла, сразу догадался, что к чему. Взял пузыречек-то и сунул тебе в кармашек. Пусть, думаю, товарищи в погонах разбираются. Тебя посадят, ты про долг и забудешь. Мне же нечем его тебе возвращать, Митя. Нечем!!

Он вдруг согнулся пополам в кресле, обхватил голову руками и завыл, как бродячий пес.

Никто не пожалел его. Все настороженно молчали. Старались даже в сторону его не смотреть. Одна Лена – бывшая его пассия – глядела на него с непонятным каким-то интересом и все будто порывалась что-то сказать.

– У вас есть что-то еще? – подтолкнула ее Наталья, для которой еще многое в этой истории оставалось тайной.

– Да. То есть я хотела спросить, на какой машине он приезжал убивать Пашку?

Тут Лесовский подсуетился, назвав марку и номерные знаки. Очень уж ему девочка понравилась, в новогоднюю ночь не до того было, а сейчас он просто глаз с нее не сводил.

– Ах, вон в чем дело!! – ахнула Лена, взмахнув руками в испуге. – А я и смотрю…

– Что?!

– Понимаете, когда Стаську хоронили, одна из соседок ко мне подошла и говорит: «Чего ж, мол, ты подружку не уберегла?» Я в непонятках. А она говорит, ты, мол, с хахалем своим в тот день приезжала, прямо перед тем, как убийца к ней приехал. И вот не уберегла. Говорю ей, не была я у Стаськи в тот день. А она, как же, говорит, я машину эту приметила. Ты же на ней Стаську перед Новым годом забирала. А ведь и правда! Я за подругой как раз на «Тойоте» приезжала перед той новогодней ночью. Друг Витькин ему доверенность оставил, вот мы ею и пользовались время от времени. И если в день убийства я на этой машине к ней не приезжала, значит, на «Тойоте» к Стаське приезжал Витька. Это… Это что же значит?! Ты и Стаську убил?! Ее-то за что?!

Надежда рыдала уже в полный голос, и Сергею пришлось увести ее в машину, благо что никто из представителей власти этому не воспротивился.

– За что, за что?! – пробормотал странно тихим голосом Заболотнев, мгновенно оборвав свои подвывания, присмирев. – Я приехал к ней просто так. Просто поговорить хотел. О чем там ее следаки спрашивали, почему отпустили? Раз отпустили, значит, снова кого-то начнут трепать. Так ведь? Вот и хотел мосты навести. А она – лярва – в ванну при мне полезла. Разделась догола и полезла в ванну. И Митьке прямо при мне начала звонить. Приезжай, говорит, порезвимся. Прости, мол, что про тебя разболтала. Про пузырек, значит. У меня в голове просто помутилось все. Думаю, раз она про пузырек рассказала, а Митьку не арестовали, значит, следаки на это не повелись. Митька снова вне подозрений. А долг на мне как висел, так и висит! И он мне про него напоминает регулярно!.. Да и отступать уже было поздно после наркомана этого поганого. Я и воткнул ей нож в сердце. Сходил на кухню, взял подходящий и… Думаю, Митька сейчас приедет, его увидят, звонок телефонный опять же отследят. Вот и закроют мужика. Теперь-то уж сам бог велел, думаю!! Помутнение просто какое-то! Денег-то нет у меня, а он все требовал и требовал… Все получилось. Я еще потом постоял и подождал в сторонке. Видел, как Кагоров приехал, как потом из подъезда словно сумасшедший выскочил с охапкой одежды и в машину садится. Все, думаю, дело сделано. А он опять в пострадавших, мать его!! Тебя-то кто, Митек, приложил?! Нарочно, что ли, подстроил?

– Я! – раздалось зычно от входа. Это Сергей вернулся из машины, где оставил жену на адвоката. – Это я тебя, Дим. Можешь простить, можешь в суд подать на меня. Но причина у меня была, сам понимаешь…

– И чем же все закончилось?! – мать Никиты с широко распахнутыми ясными, как и у сына, глазами смотрела на сноху, раскатывающую на столе тесто на пельмени.

– Закончилось-то? А чем? Все хорошо закончилось, если можно так выразиться. Ма, давай перца добавим, Никита любит.

– А тебе можно перец-то, Наташ? – свекровь глянула на округлившийся живот снохи. – Вряд ли. А Никита перебьется. Так давай, рассказывай, чем закончилась эта страшная новогодняя история?

А новогодняя история все же закончилась.

Кагоров Сергея простил и заявления писать не стал. Виктора Заболотнева увели в наручниках прямо из дома, и ему было предъявлено обвинение сразу в двух умышленных убийствах. Скоро суд.

Александра после ареста мужа осталась в своем доме. И долго и безуспешно дожидалась к себе Кагорова. Только Натали Каныгина так прочно в него вцепилась, что шансов у Заболотневой просто не оставалось. Она смирилась потом и, по слухам, уже пару раз навещала мужа в тюремной камере.

Наталья не узнавала специально, не интересно было.

Сергей и Надежда остались вместе, поставив жирный крест на прошлых своих грехах. Недавно столкнувшись с Надеждой в женской консультации, Наталья узнала, что у супругов будет мальчик. Сергей очень доволен.

– А у вас-то кто, Наташ? Или рано еще?

Свекровь лукавила. Никита давно ей проболтался. Но очень уж хотелось услышать это еще и из уст Натальи.

– У нас-то? У нас, ма, будет Дашка и Наташка.

– Да ты что?! Так врачи говорят?! – делано удивилась свекровь.

– Никита так сказал, – рассмеялась Наталья. – А как Никита сказал, так и будет…

Content

Галина Романова
Грешница в шампанском

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24