Вера Колочкова

Три жизни жаворонка

Светит солнце, воздух тонок.

Разыгралася весна,

Вьется в небе жаворонок —

Грудь восторгами полна!

Житель мира – мира чуждый,

Затерявшийся вдали, —

Он забыл, ему нет нужды,

Что творится на земли…

(С. Е. Раич «Жаворонок»)

Ей снилось счастье. Не картинки, не образы, которые обычно приходят во сне, а ощущение счастья. Просто ощущение. Просто чувство. А может, оно и не снилось, а давно жило в ней, заполнило ее всю, перекликалось с утренним пением птиц и нежным лучом солнца, огладившим щеку. А еще перекликалось с запахами мальвы, бурно растущей под окном, и чего-то съестного, сытного и ужасно аппетитного. Наверное, мама к завтраку блинчики с творогом затеяла. Даже проснуться захотелось. Но еще больше хотелось, чтобы сон все-таки не кончался…

– Настена, вставай! Завтрак готов! – ворвался в сон буднично сердитый голос мамы. – Сколько можно спать? Вставай!

Ну вот… Мама испортила все. Счастье испугалось и замерло внутри. Или совсем упорхнуло. Хотя чего бы ему вдруг совсем упорхнуть? Нет, оно живет в ней, хоть и съежилось до поры до времени. По крайней мере, до вечера. Вечером она снова увидит Никиту…

– Настя, ты встала? Не слышу?

Да что ж такое… Что за порядки у них в доме – обязательно всей семьей к завтраку собираться? Можно ведь и потом… После… Когда мама с папой на работу уйдут… Дисциплина, как в армии! Подъем, завтрак по расписанию!

– Я встала, мам… Ну, то есть почти встала…

– Что значит – почти? Не серди меня с утра, Настена, быстро вставай, умывайся и выходи к завтраку! Тем более у меня вопросы к тебе есть, ответить придется!

Вопросы, вопросы… Знаем мы эти вопросы. Где была, почему поздно пришла, а еще вспомни, сколько тебе лет… Как будто она может забыть, сколько ей лет! Ну, шестнадцать, и что? Разве человек в свои шестнадцать не имеет права быть счастливым? Тем более если человеку скоро семнадцать должно исполниться? Хотя маме все равно ничего не объяснишь и ничего не докажешь… Лучше слушать и во всем соглашаться. Молча. Чтобы счастье не вспугнуть.

Когда Настя вошла на кухню, мама с отцом уже сидели за столом. Мама пила крепкий кофе, отец – зеленый чай: ему кофе нельзя, сердце слабое. Мама не разрешает.

– Ну, наконец-то изволила… – ворчливо проговорила мама. – Садись, завтракай… Что будешь, чай или кофе?

– Кофе хочу…

– Тогда в кофе молока налей, черный не пей. Для желудка вредно. Вот тут блинчики с малиной, а тут с творогом… Ешь давай…

– Доброе утро, Жаворонок! – ласково приветствовал ее отец и тут же добавил насмешливо: – Хотя какой ты жаворонок, фамилию не оправдываешь… Ты скорее сова, чем жаворонок! Уж больно спать горазда!

– Так я ж себе фамилию не выбирала, пап… И погонялку мне в школе только из-за фамилии дали! Если Жаворонкова, значит, Жаворонок, и точка! Никого не волнует, в котором часу я просыпаться должна!

– Ну, не скажи, не скажи… Зачем зря на себя клевещешь? Я-то знаю, что ты у меня настоящий Жаворонок! Не только из-за фамилии…

– Хм… А что значит – настоящий?

– А то и значит… Жаворонок, он же вверх летит, к раннему утреннему солнышку, земли под собой не чует. И песню поет… Это ж особое свойство души – быть жаворонком, не каждому дано… Чтобы песню петь и вверх лететь, в небо…

– А я, значит, лечу и пою?

– Да, ты летишь и поешь. Душа у тебя такая, Настена. Поющая.

– Это я в тебя такая, пап…

– Ну, завели свою песню! Слушать невозможно, – тихо проговорила мама, быстро взглянув на часы на стене. – Прямо с утра в романтику ударились, что отец, что дочь… И как вам, бедным, тяжело со мной живется, с такой приземленной, а? Может, вас пожалеть надо?

Отец ничего не ответил, только плечами пожал, уткнулся носом в свою чашку. А маме только того и надо – понеслась с недовольством, не удержать:

– Ты бы лучше спросил, в котором часу твоя доченька домой опять заявилась! Говорю ей, говорю, все без толку… Еще молоко на губах не обсохло, а на уме одни ночные гуляния!

– И вовсе не ночные… – тихо проговорила Настя, чем только подстегнула маму к еще большему недовольству.

– А какие, по-твоему? Ты думаешь, я сплю и ничего не слышу, да? Ты ж опять во втором часу ночи пришла! Сколько это безобразие будет еще продолжаться, Анастасия? Хочешь, чтобы я на крайние меры пошла?

– Мам, ну зачем ты…

– А затем! Как еще с тобой поступать, если ты сама ничего не понимаешь? Или тебе надо объяснять, чем могут закончиться твои ночные гуляния? В подоле нам с отцом принести хочешь?

– Ирина, прекрати… – быстро вскинул на маму сердитые глаза отец. – Не надо с ней в таком тоне разговаривать, слышишь?

– Как считаю нужным, так и буду разговаривать! Она моя дочь, в конце концов! Если ты ничего не соображаешь, то у меня, слава богу, нормальная голова на плечах имеется! И я рассуждаю здраво! И говорю то, что думаю, без романтических экивоков!

– Да я совсем не против твоего здравомыслия, Ирин… Я просто хочу сказать, что нельзя в таком уничижительном тоне разговаривать…

– Как умею, так и разговариваю! И еще раз могу повторить – этим ночным гуляниям надо положить конец! И не спорь со мной, Егор!

– Да разве с тобой поспоришь… Себе дороже…

Настя вздохнула, подумав про себя, какие же они разные все-таки, мама с папой… И как только умудрились столько лет вместе прожить? Хотя говорят, милые бранятся – только тешатся? Но ведь бранится обычно мама, а папа молча выслушивает! И при этом как-то так получается, что мамина брань будто и не достает его вовсе… Он вообще по природе молчун. И очень добрый. И спокойный. И умный. А мама… Мама – огонь! Ей надо, чтобы последнее слово всегда за ней было! Причем это слово должно быть решительным и громким, хотя часто обстоятельства этого и не требуют. В общем, все, как у Онегина с Ленским – «Они сошлись, волна и камень, стихи и проза, лед и пламень»… И все бы ничего, и слава богу, что сошлись… Если не брать во внимание, конечно, чем там у Пушкина все это закончилось.

Нет, в общем и целом они замечательно живут, и в поселке их семью считают показательно образцовой. Дом хороший выстроили, двухэтажный. Сад вокруг дома, цветы. Папа бригадиром в леспромхозе работает, мама аптекой уже много лет заведует. Очень ее в поселке все уважают, потому как она любой совет может дать, какую болячку чем лечить. Фельдшер Тамара Филипповна часто шутит – хлеб у меня отбиваешь, Ирина Ивановна! Ты ж, мол, провизор, ты не можешь советы давать! Мама только усмехается понимающе – а что, мол, тебе еще остается говорить, если народ ко мне за советом тянется… Такой, стало быть, ты фельдшер, что провизору доверия больше.

– …Настя, я с тобой разговариваю или нет? Опять в облаках витаешь, не слышишь, о чем тебя спрашивают? – ворвался в ее тихие мысли мамин сердитый голос.

– Да, мам, прости… Я и впрямь задумалась… А о чем ты спросила?

– Я спросила тебя – даешь ли ты себе отчет, что с тобой сейчас происходит?

– А что со мной происходит, мам? Со мной все хорошо…

– Что значит – все хорошо? Да ты хоть понимаешь, что этот Никита просто развлекается с тобой от нечего делать? Ну что ты о нем знаешь вообще? Кроме того, что Никитой зовут?

– Я… Я все про него знаю, мам…

– И что же?

– Ну… Он студент…

– И где же он учится, очень интересно знать?

– Кажется, в политехническом… А может, в технологическом… Я точно не помню, мам.

– Ну вот! А говоришь, все знаешь!

– Но разве это так важно, где он учится? Я просто не запомнила, но он говорил…

– Понятно. А фамилию его хотя бы ты знаешь?

– Фамилию знаю! У него очень красивая фамилия, мам! Я даже не поверила сначала…

– Ну? И какая же эта замечательная фамилия?

– Ветер… Он Никита Ветер… Красиво звучит, правда?

– Ну, не знаю… Если у него и характер такой, как фамилия… Ой, не нравится мне все это, ужас как не нравится! Похоже, ты совсем голову потеряла, Настена! А вот он, Ветер твой… Кто знает, что у него на уме… Ладно бы, в нашего какого парня влюбилась, я б и не возражала! А тут – Ветер… Какой с ветра спрос, и концов не найдешь, если что…

Мама вздохнула, с тоской посмотрела на отца, словно ждала, что он поддержит ее сомнения. Он и поддержал. Только в обратную сторону, то есть проговорил вполне уверенно, слегка хлопнув ладонью по столешнице:

– Да ладно тебе, мать! Что ты бежишь впереди паровоза, будто Настене замуж за этого Никиту выходить приспичило! Ну, случилась у нее первая любовь… Настоящая… Не нам с тобой решать, кого ей любить, а кого нет! Пусть влюбляется на здоровье!

– Да как ты не понимаешь, Егор, господи… – снова вздохнула мама. – Ей же всего шестнадцать… Голова совсем дурная… Да мало ли что…

– Хм… А когда надо влюбляться, по-твоему? В сорок пять? Когда голова поумнеет?

– А если…

– А вот давай без «если»! Давай не будем заранее плохо думать о человеке! И вообще… Мне кажется, он хороший парень, этот Никита. Вишь, баклуши не бьет, работать подрядился на все каникулы, деньгу зашибает! Что, разве не так?

– Да так, пап, так… – опередила Настя маму с ответом. – Он мне говорил, что за учебу надо деньги вносить, а он у родителей брать не хочет…

– Ну! Я ж говорю, хороший парень! – благодарно глянул на нее отец и улыбнулся. – Да они там все молодцы, хорошая бригада подобралась, на совесть работают! Михалыч ими доволен… Думал, не успеют к сентябрю ремонт закончить… Но видать, все успевают. Директор недавно из отпуска приехал, Михалыч ему доложил…

– Ой, да твоего Михалыча вокруг пальца обвести – раз плюнуть! – небрежно махнула ладонью мама. – Такой же малохольный, как ты! Да что он понимает в строительстве, он же завхоз! Поди, директор долго на эту должность дурака искал, чтобы воровать сподручнее было!

– Ирин… Ну а Михалыча-то за что ты не жалуешь? Что он тебе плохого сделал?

– Да ничего не сделал! Просто оба вы… Один другого стоите… Как засядете на берегу с удочками, да как языками зацепитесь… Не мужики, а философы доморощенные, ни дать ни взять! Часами без дела можете сидеть да ерунду всякую молоть…

– Мы не философы, Ирин. Мы созерцатели. Природа у нас такая. Что не мешает нам и другими земными делами хорошо заниматься.

– Ну-ну… Смотри, созерцатель, как бы мимо носа дочкино счастье не пролетело! А то послушаешь – все-то у тебя хорошо, все правильно… Из любого дерьма конфетку готов вылепить, ага! Принесет дочь в подоле – тоже за счастье почтешь, да?

– Ну хватит, Ирина… Хватит… Сколько можно уже…

Мама снова махнула рукой, вздохнула, замолчала. В повисшей тишине было слышно, как ветка яблони робко стучит в стекло, как соседка Полина Петровна громко зовет по имени внука Кирюшку, опять запропастившегося куда-то. Вот скрипнула калитка, и вскоре послышался острожный стук в дверь. Мама проговорила громко, чуть обернувшись:

– Входите, открыто! Кто там?

– Это я, Ирина Ивановна, это я… – донесся из прихожей робкий женский голос. – Вы уж простите, что я к вам домой заявилась… Прибежала за лекарством, смотрю, аптека-то еще закрыта…

– Ну вы же знаете, Мария Никифоровна, что я с девяти часов открываюсь! А на часах еще без пятнадцати! – поднялась с места мама, с досадой отодвигая стул.

– Да я знаю, Ирина Ивановна, знаю… Но внук всю ночь температурил, вот я и не утерпела, прибежала…

Мария Никифоровна уже стояла в проеме кухни, робко оправляя на голове повязанный узелком назад платок. Улыбнулась сладко отцу и Насте, даже поклонилась слегка, проговорила почти заискивающе:

– Доброго вам утречка, Егор Андреич, Настена… Вы уж простите меня, что нарушила ваш покой… Шибко уж надо, внук сильно болеет… Простите…

– Пойдем, Мария Никифоровна, – решительно двинулась к выходу мама. – Какая у внука температура ночью была?

– Так я не меряла… Только шибко он был горячий… Я с вечера лекарство дала, и он уснул так хорошо… А ночью опять жаром подкосило, а лекарства-то больше и нету! Едва утра дождалась, да и к вам бежать…

Мария Никифоровна все кланялась, все тараторила подобострастно, пока мама в прихожей причесывалась и торопливо проводила по губам помадой. Потом они с отцом видели в окно, как она семенила сбоку от мамы и всплескивала руками, пока они шли по дорожке к калитке.

А мама шла к своей аптеке решительной поступью. Благо что аптека была через дорогу. Мамино царство-государство, плацдарм бытия. Потому и участок под строительство дома здесь был в свое время куплен, чтобы тылы были рядом с плацдармом.

– Ну что, дочь… Влюбилась, значит… – задумчиво проговорил отец, помолчав. – Ты уж прости нас с мамой, что мы так бесцеремонно эту тему обсуждаем…

– Да ничего, пап. Я же все понимаю. Вы с мамой за меня волнуетесь.

– Да, именно так, волнуемся. Ты ж у нас одна, за кого нам еще волноваться? И вот что я хочу тебе сказать, Настена… Ты уж меня прости…

– Да ладно, пап! Чего ты все время извиняешься? Все равно у меня сейчас настроение такое… Такое… Меня вообще ничем обидеть нельзя!

– Да я понимаю, Жаворонок. Я все понимаю. А только, знаешь… Мама ведь в чем-то права. Надо быть осторожной. Надо иногда со своей высоты вниз оглядываться, чтобы землю из виду не потерять. Ты ведь такая, я знаю… Ты жаворонок, ты чувствами вверх летишь. На землю не смотришь. И сейчас тоже… Я вижу… Ты здесь и не здесь… Будь осторожна, доченька. Смотри крылышки не обожги. Это я к тому, чтобы ты… Ну, чтобы… Уф, как это сказать, не знаю…

Настя смотрела на отца, улыбалась. И в то же время жалко было его до ужаса – понятно ведь, что он пытается ей сказать. Пытается, но не может. Потому что понимает – что бы не сказал, будет звучать немного пошло. Да и не надо ничего говорить, зачем?! Ведь все равно уже смысла не имеет… Потому что все у них с Никитой уже было. То самое и было, чего так боятся мама и папа и от чего пытаются ее предостеречь…

– Да не надо ничего говорить, пап. И вообще ты на работу из-за этих разговоров опоздал… Уже пять минут десятого, между прочим!

– Да? Ну, тогда ладно… Тогда я побежал… А ты давай домовничай. Цветы мамины не забудь полить… И это… Помидоры созревшие в теплице собери, ладно? И смородина вон опадает, жалко…

– Все сделаю, пап. Ты на обед придешь?

– Не знаю. Приду, наверное.

– Тогда я борщ сварю. Твой любимый.

– Спасибо, дочка. Ну все, я побежал…

Она смотрела, как отец быстро идет по дорожке к калитке, охлопывая себя по карманам рабочей куртки – не забыл ли чего. Как он сутулится немного. Вздохнула и решила про себя – не только борщ к обеду для него сварит, но еще и голубцов наделает. Папа так любит голубцы…

Потом ее мысли плавно перетекли в другое русло. В счастливое. Такое счастливое, что вздохнула и прикрыла глаза – скорее бы день заканчивался, что ли… Со всеми его заботами, помидорами со смородиной и борщами… И скорей бы вечер наступил, и скорей увидеть Никиту… Скорей, скорей… Никогда, никогда раньше с ней такого не бывало, чтобы время вперед гнала! Наверное, это и есть настоящая любовь, когда день тянется часами, а вечер пролетает одной минутой!

Хотя раньше она искренне считала, что любит Сережку Филиппова. Они с первого класса вместе за одной партой сидели. А в восьмом классе Сережка признался, что любит ее. И она ему ответила вполне себе сердечно: да, мол, и я тебя тоже люблю! Вот дураки они оба были, ага… Теперь и вспомнить смешно. Правда, Сережке сейчас не до смеха – говорят, сильно переживает, что она ему от ворот поворот дала. Даже уехал из поселка, чтобы в другом месте переживать. Благо бабушка в гости позвала, он и уехал. А с другой стороны, должен же он понимать, что никакой любви не было, что это всего лишь детская дружба…

А с Никитой у нее любовь. Самая настоящая. Та, о которой в книгах пишут. Когда друг без друга и дня прожить невозможно. Когда все родительские страхи и предупреждения кажутся такими смешными… Не торопись, мол, доченька, остерегайся, доченька… Ну ведь и впрямь смешно, честное слово! Как будто любовь можно ограничить рамками родительских страхов! Да когда Никита ее обнимает, сердце вообще на искорки рассыпается и голова такой звонкой и счастливой становится, что самой страшно! Не от «страхов» страшно, а от избытка счастья! И внутри что-то происходит такое… Чего и словами не расскажешь, да и не надо рассказывать… Разве можно счастье передать словами? Лучше лететь вместе со счастьем в небо, как жаворонок. Вдвоем с Никитой – в небо…

Хотя и жаль, что рассказать нельзя. Жаль, что мама и папа ее все равно не услышат. Потому что не понимают ничего. Разве у них все так, разве они способны улететь в небо? Нет, конечно. Только и делают, что ворчат друг на друга…

Каким бы ни был день длинным, но и он подошел к концу. И на всякий случай решила улизнуть еще до прихода родителей – вдруг маме придет блажь в голову ее из дома не выпускать? Нет уж, береженого бог бережет…

* * *

Дорога к озеру была знакома до мельчайших подробностей, и все они были милы сердцу, и глаз радовался то зарослям иван-чая, то перелеску с березовыми тонкими стволами, то звону ручья под хлипким мостком. Какие же красивые места здесь, хоть кино снимай! И воздух звонкий и чистый. Недаром когда-то место у озера было выбрано для строительства лесной школы. Чтобы больные дети там поправлялись. Правда, с тех пор ее все время переименовывали – то санаторием назовут, то оздоровительно-профилактическим центром, – но для жителей поселка эта усадьба у озера так и осталась «лесной школой». От поселка всего три километра по прямой дороге, многие там и работали, отмахивали каждый день пешочком туда-обратно.

У поселка было красивое название – Синие Камни (хотя никто толком не знал, откуда оно взялось: во всей округе вообще ни одного приличного камня не было, не то что синего). И озеро было рядом с поселком, но купаться ходили всегда на то, которое рядом с лесной школой. Оно и чище, и глубже. И вообще интересно было наблюдать с другого берега за жизнью воспитанников лесной школы. Как им купаться разрешают, например. Как они заходят в воду по свистку воспитателя и плещутся, и визжат от радости, бедолаги. И на берег – по свистку… Очень смешно было смотреть. И в то же время жалко их, да – все по режиму, никакой летней свободы.

А зимой, когда озеро застывало, эти бедолаги нарезали по нему круги на лыжах. Правда, очень медленно нарезали, с черепашьей скоростью. Как однажды объяснил папин друг Николай Михалыч, который завхозом в лесной школе работал, им вроде нельзя бегать-прыгать сколько захочется, надо сердце беречь. Болезненные они все, кто после операции, кто просто кислородом приехал подышать из города. И учебный процесс у них щадящий – всего по три-четыре урока в день.

А в это лето никто не приехал, потому как в лесной школе ремонт затеяли. Правда, нестыковка какая-то с этим ремонтом вышла, и бригада ремонтников пробыла там только полтора месяца и уехала, не закончив работу. Вот и пришлось Николаю Михалычу выкручиваться, срочно новую бригаду искать. И нашел. Студенты приехали из города, подрядились к началу учебного года закончить ремонт. Среди них был и он, Никита…

Познакомились они на поселковой улице. Он первый к ней подошел, спросил, где тут у них магазин. И почему-то добавил с извиняющейся улыбкой:

– Я не местный… Ребята меня отправили за продуктами… Мы тут, неподалеку устроились…

– А, вы ремонт будете заканчивать в лесной школе, я знаю! – тоже улыбнулась она. – А магазин на другой улице находится, не здесь. Это тебе надо в проулок свернуть…

– А ты меня не проводишь, случаем? Время есть?

– Да вроде есть…

– Вот хорошо! Тогда и с продуктами мне поможешь, я в этом ничего не понимаю! Тебя как зовут?

– Настя… А тебя?

– А я Никита. Ну что, Настя, идем?

– Что ж, идем…

Так и пошли рядом. Болтали о чем-то, весело было, легко. Потом она пошла его проводить немного, чтобы не заблудился, и сама не заметила, как прошла полдороги до лесной школы. Спохватилась, остановилась… Еще подумает, что специально за ним увязалась! А он только посмотрел удивленно – что случилось, мол? И предложил, как ни в чем не бывало:

– Пойдем, посмотришь, как мы устроились! Может, и с ужином мне поможешь? А то я сегодня дежурный… Как думаешь, что можно приготовить на ужин из того, что мы купили?

– Ну, не знаю… Можно гречку с тушенкой…

– Отлично! Я хоть научусь, а то не умею… Давай ты будешь мной командовать, а я буду сам все делать, хорошо? Ну, чтобы лучше запомнить…

– Давай…

Повар из Никиты и в самом деле был никакой. Но он старался, а она веселилась от души, отдавая команды. Да и чем там особо руководить, подумаешь, гречку сварить…

Потом, уже поздним вечером, ребята пришли, она со всеми перезнакомилась. Хорошие ребята, веселые, остроумные, хоть и смертельно уставшие за день. Все вместе поужинали, убрали посуду. Потом Никита пошел ее провожать…

– Как жалко, что завтра я не дежурю… Я бы снова в магазин пошел и снова бы тебя встретил… – вздохнув, произнес он на прощание.

– А разве надо обязательно в магазин идти, чтобы встретиться? – вдруг спросила она, сама от себя такой наглости не ожидая.

– Нет… Нет, конечно… – торопливо проговорил Никита. – Но я ведь допоздна работаю, у нас режим такой… Если медленно будем работать, не успеем ничего. А наряд нам по факту обещали закрыть…

– Да я понимаю, что ты. Но ты правда хочешь… Чтобы мы еще встретились?

– Конечно, хочу. Зачем спрашиваешь?

– Тогда я приду завтра. Как ты закончишь работу, я и приду. Если раньше приду, то посижу, подожду тебя…

– Я буду рад тебя снова увидеть, Настя… Тогда до завтра?

– До завтра…

Тогда она ушла, унося в себе неловкое чувство – получается, сама навязалась. А с другой стороны… Если бы не навязалась, то и не встретились бы они больше с Никитой? Нет-нет, об этом даже думать не хочется…

Наверное, она тогда сразу в него и влюбилась. В первый же день. И потому все случилось так быстро… Потом, на третий день, в стоге сена… И даже страшно не было, наоборот, было ощущение счастливой правильности происходящего. И луна светила так ярко, и теплый сладкий ветер дурманил голову, и не хотелось идти домой… Но надо было идти. Никите ведь утром вставать рано. Да и ее могли дома потерять… Хотя ей удавалось скрываться до поры до времени. Приходила ночью со стороны огорода, чтобы не стукнуть калиткой и не разбудить родителей, лезла в окно своей комнаты. Это уж потом мама что-то заподозрила, и она сначала врала ей, что с девчонками допоздна засиживается. Но поселок маленький – разве правду скроешь? Пришлось во всем признаться… То есть не во всем, конечно. Слишком уж мама боялась этого «всего». Даже пыталась ее в комнате закрыть, и пришлось поплакать немного от обиды. А когда мама спать ушла, все равно сбежала. Через окно…

Да что мама может понимать вообще! Наверное, она сама и не любила никогда, оттого папа всегда такой грустный…

Дорога свернула последний раз, и в низине у озера показалось здание лесной школы. Ну вот и пришла… И кажется, вовремя. Во всем здании – тишина. Значит, ребята на сегодня работу закончили…

Никита уже шел ей навстречу, улыбался, раскинув руки. Она подпрыгнула, с радостью понеслась в его объятия, ухватилась руками за шею. Боже, счастье-то какое…

– Ты чего так поздно? Я давно жду… – прошептал на ухо Никита, прижимая ее к себе.

– Почему поздно… Я всегда в это время прихожу…

– Да? Значит, это мы сегодня пораньше отстрелялись, вот в чем дело. Сегодня у Боба день рождения, ребята решили у озера пикничок устроить. Слышишь, как гуляют?

– Слышу, ага…

– Ну вот… А я сижу тут один, тебя жду.

– Ой, а я ж не знала про Боба… У меня и подарка нет… Ты бы предупредил заранее, что ли!

– Да ладно, Боб обойдется. И вообще я предлагаю к ним туда не ходить… Пойдем в комнату, пока они там… Я жутко соскучился по тебе, Насть! Пойдем… Они там долго еще куролесить будут…

Потом они лежали на узкой казенной кровати, молча улыбались в темноту. Она точно знала, что Никита улыбается. Она слышала его дыхание, как оно совпадает с ее дыханием. У них одно дыхание на двоих. У них одно молчание на двоих. У них одно счастье на двоих…

С озера доносились веселые хмельные голоса ребят, и музыка у них была тоже хмельная. И они выпевали в такт музыке дружным хором песню «Аргентина-Ямайка 5:0».

Никита чуть приподнял голову с подушки, поднял вверх ладонь, сжатую в кулак, подхватил яростным шепотом, смешно нахмурив брови.

Она не удержалась, тоже подняла кулак вверх, начала тихо подпевать, искоса взглядывая на Ни– киту.

И расхохотались оба тихо, и обнялись… А ребята за окном все больше входили в раж, уже не пели, а орали дурными хмельными голосами.

Громче всех пел Боб. Ему и положено – именинник все-таки. Да и на правах бригадира должен быть запевалой…

– А ты давно дружишь с Бобом? – тихо спросила она, касаясь кончиками пальцев щеки Никиты.

– Да я бы не сказал, что мы друзья… – задумчиво проговорил Никита. – Так, знакомые просто… Он же старше нас всех и женат давно, двух дочек воспитывает. Позвал поработать в его бригаде, я согласился. Лишние заработки никогда не помешают. А почему ты про Боба вдруг спросила?

– Ну как, почему… Я ведь ему очень благодарна… Если бы не позвал тебя, мы бы и не встретились никогда…

– А… Ну да. И впрямь бы не встретились.

– Никит… А ты любишь меня?

– Люблю, конечно. Ты же знаешь. Очень люблю.

– Но ведь ты уедешь, Никит… Скоро ремонт закончится, и ты уедешь…

– Да, уеду. Домой уеду. Но я вернусь, малыш… Обязательно вернусь. Это ведь неважно, что мы с тобой в разных местах живем, верно? Важно, что мы друг к другу чувствуем… Что любим… Любить можно и на расстоянии, а жизнь за нас сама все решит, что сделать с этими расстояниями… Правда, малыш?

Он вздохнул, прижал ее ладонь тыльной стороной к своим губам. Она медленно кивнула, размышляя над его словами, потом улыбнулась, проговорила робко:

– А я через год школу окончу… И поступать в институт буду, в город приеду…

– Ну, вот видишь! А я о чем тебе толкую! Да что такое год, это же сущая ерунда, правда? Через год ты поступишь, и мы снова будем вместе!

– Да, через год… – эхом откликнулась она и вздохнула: – Через год…

– Ну, что ты опять загрустила, глупенькая?

– Я не загрустила… Просто мне кажется, я не выдержу целый год… Я умру…

Он хмыкнул, хотел что-то ответить, да передумал, наверное. А ей вдруг вспомнилась бедная Наташа Ростова, ее отчаяние вспомнилось, с каким она говорила Болконскому, когда он отсрочил свадьбу на год, – я не выдержу, я умру… Почему год, какой год? Я не выдержу… Тогда, на уроках литературы в школе, ей эта Наташа ужасно смешной и нелепой казалась, а теперь она сама вслед за ней повторяет – я не выдержу, я умру! Она даже хотела поделиться этим сравнением с Никитой, но в последний момент одумалась – вдруг Никита смеяться начнет? Скажет – какой я тебе граф Болконский… Тоже придумала!

– Что-то ребята замолчали… Слышишь? Выдохлись, кажется. Скоро спать придут, наверное, – произнес Никита, глядя в темное окно.

– Ой, да… Мне уходить пора… – села она на постели, придерживая простынь у груди. – А который час, Никит?

– Сейчас гляну… О! Половина второго уже! Ничего себе, как время быстро пролетело!

– Половина второго?! Ой, мамочки… Тогда я домой побегу, Никит…

– Я провожу!

– Нет! Не надо. Правда, так лучше будет… Я лучше сама… Я бегом добегу… Вдруг папа меня на дороге ждет? Или мама… Они сейчас не ложатся спать, пока я не приду… А вчера мне настоящий допрос устроили, что у нас с тобой да как…

– И что ты?..

– А что я? Ничего… Гуляем, говорю… На луну смотрим… Не могу же я им рассказать, что… Ну, сам понимаешь…

– Понимаю. И не надо, и не говори. Сами разберемся. Правда?

– Конечно, сами разберемся. Просто их тоже можно понять… Они ж меня любят, волнуются…

– Я тоже люблю тебя, малыш. Очень. Погоди, не убегай… Я забыл тебе сказать… Я ведь уезжаю завтра утром.

– Уезжаешь? Куда?

– В город. Надо маман с днем рождения поздравить и в институт заскочить, может, преподавателя застану, за мной с летней сессии хвост остался… Так что вернусь через три дня, Боб меня отпустил.

– Через три дня?! – в ужасе переспросила Настя и села на край кровати, будто ноги перестали ее держать. – Ты сказал, через три дня?!

– Да перестань, малыш… Ну что ты так перепугалась? Подумаешь, три дня… Да мы ведь только что говорили об этом…

– Ну да… Говорили… Но как же… Целых три дня…

– Да они быстро пролетят, вот увидишь! Ты и соскучиться не успеешь! Ну хочешь, я тебе все время звонить буду? Через каждые полчаса – хочешь?

– Хочу…

– Ну, вот и договорились! Я буду звонить!

Она сидела, молчала, не в силах собраться с мыслями. За окном уже слышались голоса ребят – надо уходить быстрее.

– Малыш, сейчас ребята придут… – осторожно проговорил Никита, глядя на нее с тревогой.

– Да, да… Я иду… Иду…

– Может, тебя все-таки проводить?

– Нет, я сама…

Она поднялась, сделала несколько быстрых шагов к выходу. В дверях обернулась, глянула на Никиту с отчаянием…

– Всего три дня, малыш! Всего три дня! Я буду скучать…

Кивнула, заставила себя улыбнуться. И выскочила на улицу, бросилась бегом на дорогу.

Бежала долго, пока не запыхалась. Зато отчаяние стало не таким жгучим, и здравая мысль пришла в голову – ну что же она в самом деле… Подумаешь, три дня! Да переживет она эти три дня, ничего с ней не случится. А потом Никита вернется… И правильно он говорит – не имеют значения время и расстояния, если есть любовь…

* * *

– …Настена, вставай, завтрак готов! Ты слышишь меня, Настена?

– Да, мам, я слышу… Я уже не сплю… Сейчас приду, мам.

Она и впрямь не смогла уснуть этой ночью. Мысли в голове были грустные, сплелись в один комок отчаяния – три дня, три дня… Как она будет жить эти три дня? И не только три дня… Впереди очень долгое расставание – на год. И тут хоть плачь, хоть ужасайся, как Наташа Ростова, а от осознания неприемлемости времени, проведенного без Никиты, никуда не денешься. И не придумаешь ничего, чтобы избежать неприемлемости…

Ну что, что можно придумать? Из дома в город сбежать? Попросить Никиту, чтобы увез ее с собой? Но куда он ее увезет? Им ведь даже пожениться нельзя, ей только через год с хвостиком восемнадцать исполнится! Да и ему рано жениться, он же студент… Вон, даже с летней сессии долги остались…

Ничего не поделаешь, надо переждать этот год. Надо привыкнуть к ожиданию. Вернее, начать привыкать… И эти три дня будут тем самым началом. Ничего-ничего, вполне можно пережить эти три дня. Можно чем-нибудь полезным заняться, к примеру, чтобы время убить. Завтра же выходной, можно с папой на рыбалку сходить! Давно они не были на рыбалке… Да, это же так здорово, как же она забыла! Встаешь рано-рано, идешь к озеру, садишься в лодку… Папа на веслах, она на корме. По воде туман стелется, плывешь, будто на облаке летишь. И тишина, и воздух утренний такой вкусный, такой сладкий… И солнце из-за леса поднимается, и хочется раскинуть руки ему навстречу… И полететь, полететь вверх, как жаворонок! И петь свою счастливую песню! А папа будет смотреть на поплавок и улыбаться. Потому что на самом деле он вовсе не на поплавок смотрит, а на нее…

А еще обязательно нужно к Ольке сходить. Наверное, обижается на нее подружка, хотя и понимает, конечно, что сейчас ей не до дружбы. Она вообще очень понятливая, Олька. Хотя и жизнь у нее трудная. Без отца живет. Помогает маме двух младших братьев поднимать. Мама с утра на работу уходит, а весь дом на Ольке остается. И братьев накормить, и приглядеть за ними, и в огороде надо работать… Тем более сейчас у Ольки пора заготовок началась, наверняка с утра до вечера банки с соленьями-вареньями закручивает. А что делать? Зиму как-то зимовать надо. На мамину зарплату в магазин за всякой всячиной не набегаешься, и помощи ждать неоткуда. Отец у Ольки как подался три года назад на Север «деньгу зашибать», так там и увяз. Правда, сначала письма писал и действительно присылал деньги, а потом… Потом письмо Олькиной маме пришло – прости, мол, другую полюбил. Больше не вернусь. Живи как хочешь. Мама три дня после этого письма выла, как по покойнику… Сердобольные соседи ее наставляли – на алименты, мол, подай! С паршивой собаки хоть шерсти клок! А мама только отмахивалась – не надо нам ничего, сами проживем… Если захочет, то будет детям помогать, а не захочет, так не заставишь…

Олькин отец не захотел. Поговаривали, что у его новой возлюбленной двое детей имеется, вот им и помогает. И ничего с этим поделать нельзя, надо принять как факт. Хотя – как его примешь? Обиженному сердцу ведь приказ не отдашь. Надо как-то жить с этой обидой, работать, кормиться как-то. Вот Олька и старалась изо всех сил маме помочь…

Да, надо сегодня же к Ольке сходить. Поговорить, посоветоваться. Хотя наверняка ее проблемы не сравнятся с Олькиными, но все же…

– Настя! Да что это такое в самом деле? Сколько можно валяться? Выходи к завтраку, разговор есть!

От маминого голоса она вздрогнула, быстро подскочила с кровати. Задумалась, улетела мыслями, а надо ж было и впрямь к трудному разговору подготовиться! Сейчас же опять начнется: как тебе не стыдно, мол, опять ночью пришла… Мы с отцом глаз не сомкнули…

Умылась, вышла на кухню, села за стол. Мама молча намазывала масло на хлеб, на нее не смотрела. Зато всем видом показывала, что сердится. Вон как губы плотно сжаты, прямо наполнена вся недовольством, пыхтит, как самовар. А у папы взгляд, как всегда, осторожный. Папа всегда готов это недовольство на себя взять. Да уж… Посмотришь на них и подумаешь – неужели и они когда-то были влюблены? Ведь были же… И мама на свидания к папе выходила, и волновалась, и грустила, когда его долго не видела… Куда все это подевалось из их жизни?

Вот у нее с Никитой точно все не так будет! Она будет смотреть на него и улыбаться. Всегда улыбаться. Будет счастлива одним только его присутствием. И уж точно никакого недовольства себе не позволит…

– Ты опять ночью пришла, Анастасия. И не надо говорить, что это не так! Мы с отцом глаз не сомкнули, пока ты не заявилась. Хотели уже на дорогу пойти… Сколько это будет продолжаться, скажи?

– Мам… Я не знаю, что тебе сказать. Правда. Никита ведь поздно работу заканчивает… По-другому просто не получается…

– А что, он после работы не может сам к тебе прийти? Почему к нему бегаешь?

– Так он же устает очень сильно… Просто с ног валится… Да и что здесь такого, если я сама…

– Да как это – что такого? А где твоя девичья гордость? Получается, сама за парнем бегаешь! Это же стыдно, Анастасия! Не ожидала от тебя такого, да… Вроде мы с папой в других принципах тебя воспитывали…

– Да он скоро уедет, мам. Скоро никуда бегать не буду, дома сидеть буду! – со слезой отчаяния в голосе произнесла она, наливая себе чаю. – Скоро уже, совсем скоро…

– Ну ладно тогда… Только смотри у меня, Анастасия! Чтобы никаких сюрпризов нам с отцом…

– Да какие сюрпризы, мама! Ну зачем ты…

– Ладно, ладно. Только не убегай никуда, пока я с работы не приду. А то взяла моду – убегать, не дождавшись…

– Я сегодня весь вечер дома сидеть буду, мам.

– Ой, да неужели? Свежо предание, да верится с трудом!

– Правда, дома буду… Я ж сказала… Днем к Оле схожу, а вечером приду…

– А чего так? Поссорились, что ли?

– Нет. Просто Никита на три дня домой уезжает. Ему маму надо с днем рождения поздравить.

– Ишь ты, какой заботливый… Ладно тогда. Оле от меня привет передавай. И пусть матери скажет: в аптеку детские витамины завезли, дешевые, но очень хорошие. Я ей оставила парочку упаковок. Пацаны-то все время болеют, как осень начинается…

– Спасибо, мам.

– Да ладно… Спроси, может, еще чего надо… Я всегда рада помочь…

– Ладно, спрошу.

– Ну все, я пошла. Сейчас в аптеку народ потянется. Время-то заготовочное, перетрудились все на огородах… Всем что-то нужно, причем срочно да позарез…

Мама ушла, и отец спросил тихо, будто боялся ее спугнуть:

– Ты чего такая грустная, Насть? Ну, уехал на три дня и уехал, подумаешь… Уехал, значит, вернется…

– Ну да, это сказать легко… А мне без него очень плохо, пап. Понимаешь?

– Понимаю, дочка. Ничего, крепись. Первая любовь, она такая. Любая ерунда катастрофой кажется. С возрастом это проходит, Насть.

– А у меня не пройдет, не пройдет! У меня всегда так будет! Чтобы все только на самой высокой ноте! Я ведь жаворонок, я к самому солнцу должна долететь, чтобы быть счастливой! И не говори мне сейчас, что крылья можно обжечь, ладно? И пусть обожгу… Все равно у меня так будет – на самой высокой ноте!

Отец посмотрел на нее грустно и с пониманием, вздохнул, встал со стула.

– Ладно, пойду я на работу… Не след опаздывать…

– Ой, пап! Забыла спросить! А давай завтра утром на рыбалку пойдем! Давно не ходили!

– Что ж, пойдем… Тогда червей накопай сегодня, все приготовь…

– Да, я все сделаю, пап!

– Ну вот и хорошо, вот и умница. На рыбалку так на рыбалку. Ишь, как я тебя пристрастил к рыбалке-то, словно пацана… Пойдем, дочка, пойдем!

После того как отец ушел, она еще посидела за кухонным столом, уперев подбородок в ладонь. Потом вдруг сообразила – Никита ведь должен звонить! А телефон в комнате на столе оставила!

Подскочила, опрометью бросилась в свою комнату, глянула на дисплей… Нет ничего. Вообще ни одного вызова нет. И села на кровать в отчаянии – ведь обещал же! Хотя он еще и не приехал, наверное… Электричка до города два с половиной часа ползет, и не везде связь имеется. Да это и посчитать можно, наверное… Значит, первая электричка в семь утра… Значит, он приедет в город только около десяти… А сейчас на часах девять! Так что зря она обиделась, зря! Прости, Никита…

Он не позвонил и в десять. И в одиннадцать не позвонил. И это была уже катастрофа. Не позвонил, хоть и обещал!

Так и сидела на своей кровати, привалившись спиной к стене и сжимая телефон в руке. И можно хоть как себя утешать и успокаивать, и придумывать веские причины – отчего он не позвонил, а сердце все равно набухает отчаянием, да так, что кажется, сейчас до горла доберется и дыхание перекроет… А когда телефон все же вздрогнул вызовом, даже не поверила, что дождалась…

– Привет, малыш! Как дела?

– Никита… Никита! Ты почему так долго не звонил! Я же тут с ума схожу… Хотела сама тебе позвонить, но потом подумала – а вдруг ты в институт сразу с вокзала поехал, экзамен сдавать… Боялась тебе помешать…

– Нет, я еще не был в институте. Сейчас как раз туда направляюсь. О, а вот и мой автобус, малыш… Ну все, пока… Я потом еще позвоню, не скучай…

Все. Отключился. Но вспомнил же, позвонил! Значит, можно жить дальше… Можно теперь и к Оле сходить… Да, теперь можно жить, слава богу!

Оля встретила ее радостно, хотя сразу извинилась:

– Ни минуты свободной нет, Настька… Видишь, какой дым коромыслом? Третий день уже банки на зиму закатываю! Жалко, если овощи пропадут, вон их сколько…

Все кухонное пространство и впрямь занимали горы огурцов, помидоров, перца и всякого другого овоща, ожидающего своей очереди для хозяйского использования. Настя огляделась, проговорила весело:

– Так я тебе помогу, Олька! Давай руководи, что делать надо! Вдвоем быстро управимся!

– Да? – недоверчиво глянула на нее Оля. – Ну ладно, если так… Тогда давай нарезай капусту, перцы и морковь, и лук еще… А я все это хозяйство обжаривать буду. Зимний салат закатаем, банок десять точно получится. Зимний салат хорошо зимой идет, с жареной картошечкой… И суп заправлять тоже можно, только надо луку больше положить…

– Ты прямо как заправская хозяйка всему научилась, ага… – садясь за стол и придвигая к себе большую разделочную доску, с уважением проговорила Настя. – А я вот сама ничего такого не умею… Если только мама просит иногда помочь…

– Ну, чего сравниваешь-то? Ты у нас вообще неженка-белоручка, мать с отцом с тебя пылинки сдувают! А я… С меня пылинки сдувать некому, мама вон на двух работах мается… Работает, работает, а толку нету. В магазине уборщицей, в школе сторожем да опять уборщицей… Сама понимаешь, какая у нее зарплата. Мама говорит – слава богу, хоть такие деньги есть… Без денег-то ведь никуда не сунешься, на одной картошке да соленьях с огорода не проживешь. Раньше отец хорошо зарабатывал, мама дома была, хозяйством да детьми занималась… А теперь как хочешь, так и выживай. И чего отца на этот Север понесло, не понимаю? Хорошо ведь жили…

Настя слушала Олю, сочувственно кивала головой. Очень хотелось поделиться своими переживаниями с подругой, но что они есть по сравнению с Олиными трудностями? Как бы мама сейчас сказала – кому морковка сладка, кому жемчуг мелок…

– Ой, что я все о себе да о себе… – вдруг спохватилась Оля, глянув на Настю. – Как у тебя-то дела, расскажи? Мы ж с тобой давно не виделись, совсем забыла меня со своей любовью… Давай все-все мне рассказывай… Вы уже целовались, да?

– Да, Оль. И не только.

– В каком смысле?

Оля обернулась от плиты, где перемешивала томящиеся в подсолнечном масле овощи, да так и застыла с ложкой наперевес, в ожидании глядя на подругу.

– В самом прямом смысле и есть, Оль… – улыбнулась ей Настя и вздохнула счастливо, и снова улыбнулась. – Если б ты знала, как я его люблю… Какой он… Даже рассказать не могу, да это и невозможно словами сказать… Я так счастлива, Оль… Так счастлива…

– А он?

– А что он? Тоже меня любит, конечно.

– Но ведь он уедет…

– Да знаю, знаю! Мы уже говорили с ним об этом. Через год я в институт поступлю, и мы снова будем вместе. Может, и на зимние каникулы к нему съезжу… Там видно будет…

Мысль о зимних каникулах только что пришла ей в голову и показалась очень удачной. Почему бы и впрямь не поехать?

– А как ты поедешь? Тебя ж не отпустят… Да и где в городе жить станешь? У вас там родственников вроде нет…

– Ну, можно и в гостинице… Да что об этом сейчас говорить, ближе к делу что-нибудь придумается! Или Никита что-нибудь придумает… Я ему верю, Оль… Он любит меня! Любит!

– Хм… Ты так это сейчас говоришь, будто сама себя убедить пытаешься.

– Нет! Нет, конечно! Еще чего! Просто я точно знаю, что любит! И я его люблю! Ты что, мне не веришь?

– Верю, верю всякому зверю… А ты не боишься, Насть? Ну, то есть… Я хочу сказать… Залететь не боишься? Помнишь, как Танька Васильева в восьмом классе залетела, какой переполох был…

– Да ну тебя, Оль… Вечно как скажешь, хоть стой, хоть падай… – легкомысленно произнесла Настя и даже хохотнула коротко, отводя глаза.

И сама вдруг услышала, какой испуганный и неловкий хохоток вышел. Совсем неуверенный. А в следующую секунду и холодок пробежал по спине, и мысли побежали в обратную сторону, напрягая память, и нехитрый расчет вдруг сам по себе выстроился в голове…

О боже! Как ей это раньше в голову не могло прийти? Ведь точно, задержка две недели уже… Какая же она идиотка, господи! Так влюбилась, совсем голову потеряла! Боже, как страшно-то… Что же теперь будет…

Рука с ножом дрогнула, и лезвие прошлось по фаланге большого пальца. Сильно прошлось, кровь широко брызнула на мелко нарезанную капусту, и Оля вскрикнула испуганно:

– Ой, да ты что! Как ты так, Настька! Погоди, не шевели рукой, я сейчас перебинтую… Надо еще йодом намазать, или зеленкой… Погоди, я быстро…

Пока Оля возилась с ее пальцем, Настя немного пришла в себя от испуга. То есть сумела ухватиться за спасительную надежду – может, и зря она паникует? Может, еще и нет ничего, просто задержка… Бывает же…

– Ты чего такая бледная, Настька, крови испугалась? – озабоченно спросила Оля, глянув ей в лицо. – Может, нашатыря дать?

– Нет, не надо нашатыря… Я и впрямь испугалась немного… А вдруг я… Вдруг я и правда залетела, Оль? У меня задержка две недели…

– Ой, Настька… Да ты что… – тихо залепетала Оля, прикрывая рот ладонями. – Да ты что, Настька, не дай бог… Мать же убьет тебя… И Никиту твоего в тюрьму посадит… Ты же это… Вроде как несовершеннолетняя…

– Ой, да может, еще и нет ничего, Оль? Может, просто задержка? Я же не знаю…

– Так надо точно узнать, Насть! Чего догадками мучиться?

– А как? Как я узнаю?

– Надо тест на беременность в аптеке купить…

– Оль… Ну ты сама подумай, что говоришь-то? Я пойду к маме в аптеку тест покупать? Да ты что?

– Ну да, ты права… Тогда давай я схожу и куплю…

– Еще не лучше, ага! Хочешь, чтобы моя мама твою маму насмерть перепугала? У нее ж не задержится, ты знаешь! Сразу доложит! А тебе потом оправдывайся!

– Ну да… И что тогда делать?

– Не знаю…

– Ой, Насть! Я придумала! А давай мою соседку Маринку попросим в аптеку сходить! Она замужем, она пойдет и купит тест… И твоя мама ничего не заподозрит…

– А вдруг она проболтается, что не себе его покупала?

– Да ты что? Маринка – кремень, ни за что не проболтается! Тем более я ее предупрежу! Ну что, сбегать к ней, попросить?

– Давай… Только у меня денег с собой нет… Скажи, что вечером деньги занесешь, ладно?

– Скажу, не проблема… Ладно, сиди тут, а я побежала… За овощами на сковородке пригляди, ладно?

Оля ушла, а Настя осталась сидеть, испуганно прислушиваясь к самой себе. Неужели… Неужели правда?!

Внутри ничего особенного не происходило. Ничего не было внутри, кроме поселившегося испуга. Овощи на сковородке начали скворчать недовольно, и пришлось встать с места, пройти к плите и повернуть кран, выключая газ. Скорей бы уж Оля пришла… А вот она и бежит между грядок, торопится…

– Настька, тебе повезло! – не успев отдышаться, с порога объявила Оля. – У Маринки аккурат запасной тест оказался, она мне его презентовала! Правда, расспрашивать принялась, что со мной да как… Еле-еле отбилась! Теперь Маринка подумает про меня бог знает чего… Ну да ладно! Переживу как-нибудь! Сейчас мы все выясним, Настька… Тут инструкция есть, смотри…

Через двадцать минут Настя сидела за столом, съежившись, глядела в кухонное окно распахнутыми от страха глазами. Оля стояла над ней, беспомощно сложив на груди руки. Обе молчали. А чего было говорить? Тут уж никакими словами не поможешь…

– Я беременна, Оль. Я беременна… Нет, я поверить не могу, Оль… Что теперь делать-то, а?

– Я не знаю, Насть… Наверное, надо родителям сказать.

– Родителям?! Да ты что? Они же мне только и толкуют о том, что если… Да не дай бог… Чтобы я себя помнила, что я… Что жаворонок может обжечь крылышки и упасть… Выходит, я уже упала, Оль, да? И насмерть разбилась?

– Насть… Какая ты все-таки… И впрямь, будто не на земле живешь, а под небесами летаешь! Ну почему сразу упала, сразу насмерть разбилась? Ты ведь даже с Никитой своим не поговорила, не сказала ему ничего! А может, он обрадуется такой новости? Ты же говоришь, он любит тебя!

– Да, любит…

– Ну так пойди и скажи ему!

– Так он же уехал… На три дня…

– Подумаешь, на три дня! Вот приедет, и скажешь!

– Да, я скажу… Могу и по телефону сказать, он скоро позвонить должен…

– Нет, Насть, по телефону не надо.

– Ты думаешь?

– Да, лучше дождись его. Чтобы глаза в глаза…

– Да, ты права, Оль. По телефону не надо…

Ей вдруг очень захотелось услышать голос Никиты. Просто услышать, и все. Чтобы ухватиться за его голос, вдохнуть его в себя, как спасительный воздух…

Достала из кармана платья телефон, кликнула номер Никиты. Он ответил сразу, только голос был едва слышен – перекрывал шум городской улицы.

– Да, малыш, слушаю… Что-то срочное? Мне сейчас трудно говорить…

– Нет, ничего, Никит… Просто я очень скучаю! Я твой голос услышать хотела…

– И я скучаю, малыш! Скоро приеду! Целую тебя! Все, пока…

Нажала на кнопку отбоя, сунула телефон обратно в карман. Ну вот, можно и дальше жить… Глотнула немного воздуха.

Оля спросила тихо:

– Ну что?

– Говорит, что скучает…

– Вот и хорошо, что скучает, Насть. Да все будет нормально, не переживай! Может, он обрадуется… И даже ругать тебя станет, что сомневалась в нем…

– А я и не сомневаюсь, Оль. Просто я испугалась немного… Нет, теперь уже не сомневаюсь! Он же любит меня, я знаю…

– Ну вот и хорошо. И вообще тебе отвлечься надо… Работай давай, нарезай овощи! А я буду банки стерилизовать… Так и время пройдет быстрее!

* * *

Приехал! Рано утром проснулась от нежного пиликанья телефона – сообщение пришло… И сразу поняла, что оно от Никиты. Наверное, решил не будить ее звонком.

Села на постели, быстро сцапала телефон, даже не смогла прочитать сразу. Буквы прыгали перед глазами, горло перехватило волнением. Наконец прочитала: «Я здесь, жду вечером на нашем месте». Ура, ура! Приехал! Ждет вечером! На нашем месте!

«Нашим местом» была старая скамья у озера, спрятавшаяся в кустах орешника. Ни с берега не видно, ни с дороги. И это хорошо, что не видно… Незачем подглядывать за чужой любовью, она только для двоих избранных предназначена! Для нее и для Никиты…

Спать больше не хотелось. Подскочила с постели, потянулась. Почувствовала, что никакого страха внутри нет – Никита же приехал… И она ему все сегодня расскажет… И вместе они будут думать, что делать дальше. И обязательно что-нибудь придумают. По другому – никак…

Оделась, умылась, вышла на кухню. Родители еще спят… Надо им завтрак приготовить, вот что. Занять надо себя чем-то, иначе кричащее внутри счастье просто разорвет на куски! Никита приехал! Приехал! Ура!

Вскоре мама вышла на кухню, подпоясывая на ходу халат, встала в дверях, проговорила удивленно и чуть насмешливо:

– Это что же такое у нас тут делается, люди добрые? Не иначе в эту ночь что-то в природе волшебное произошло? Звезды с неба упали, реки вспять потекли? Да чтобы наша доченька, наша соня-засоня раньше всех поднялась да на кухне хозяйничала? Да быть такого не может…

– Ну, мам! – обернулась она к ней от плиты, смеясь. – Ты скажешь тоже, ага… Просто раньше всех проснулась, вот и все! Я вам с папой на завтрак яичницу с колбасой жарю… А еще гренки с сыром… И кофе сейчас сварю…

Папа тоже проснулся, встал в дверях рядом с мамой, моргал спросонья. Потом спросил осторожно:

– Что это у вас тут, девушки? Опять ругаетесь, что ли?

– Да какое там… – отмахнулась от его осторожности мама. – Представляешь, Егор, наша дочь встала раньше всех и готовит завтрак! Ты можешь в это поверить, нет? Мне, например, кажется, что я сплю… Ущипни меня, Егор!

– Да ты бы лучше похвалила ее, чем удивляться…

– Да я бы похвалила, но сглазить боюсь!

– Родители! Вы долго в дверях стоять будете? У меня все готово уже! Садитесь завтракать, остынет же все!

– Смотри-ка, Егор, она на нас еще и покрикивает… – тихо засмеявшись, проговорила мама. – И что такое с нашей доченькой творится, а? То ходила три дня темнее тучи, то вдруг засияла, как ясное солнышко… А! Кажется, я догадалась! Наверное, она с этим городским мальчиком сначала поссорилась, а потом помирилась! Правильно я догадалась, дочь? Значит, опять нам сегодня с отцом не спать полночи?

– Ну мам… Ну чего ты опять…

– Ладно, ладно. Я ж все понимаю, чего ты. Первая любовь у тебя, понимаю. Я ж тебе не враг… Просто я хочу тебе лишний раз сказать, чтобы ты себя помнила и глупостей не наделала… Хотя я тебе столько раз все это повторяла, что ты наизусть выучила, наверное! По крайней мере, надеюсь, что выучила и усвоила!

Настя напряглась изнутри, но виду не показала. И впрямь, не вываливать же на родителей сейчас всю правду… Надо сначала с Никитой обговорить… Главное – до вечера дожить, извести быстрее дневное время!

– Мам… Ты скажи, что мне сегодня сделать надо? Я все сделаю, мам… И огород полью, и ягоды соберу, и в магазин схожу… А может, салаты на зиму закрутить, а? Я умею… Я Оле помогала заготовки делать и всему научилась… Ты мне только скажи, где у нас банки, крышки…

– Ну все, час от часу не легче… – тихо проговорила мама, быстро глянув на отца. – Будто подменили нам дочь, Егор… Даже не знаю, что теперь и думать, чего бояться! К добру ли такие перемены, а? Да чтобы сама вызвалась банки закручивать…

– Да брось, Ирин! – как всегда, начал заступаться за нее отец. – Никогда она лентяйкой не была, всегда по хозяйству помогала! Да, в последнее время ей не до того было…

– А теперь что изменилось, не пойму? Любовь прошла, завяли помидоры?

– Ну, не нам судить да выводы делать, Ирин. Наше дело принимать все, как есть.

– Да ладно, не учи меня жить… И без тебя все понимаю…

Родители ушли, и начался долгий день. Даже работа его убить не могла, все тянулся и тянулся от утра к пополудни, и солнце, казалось, стоит на месте, не собираясь уходить за горизонт. Наконец и оно сдвинулось, и стрелки часов тоже милостиво сдвинулись к вечеру. Пора выходить из дома. Пусть немного раньше, но ведь можно на скамейке в орешнике посидеть… Просто сидеть, просто ждать Никиту… А вдруг сегодня ребята раньше свою работу закончат? Всякое может быть…

Были уже сумерки, когда она услышала его шаги. Ветки орешника раздвинулись, и сердце зашлось радостью – наконец-то! Наконец-то можно его обнять…

Ну вот и все. Теперь уже ничего не страшно. Вон какие сильные у него руки, как крепко он ее держит, как ласково шепчет на ухо:

– Как я соскучился, малыш… Как хотел тебя видеть, мой жаворонок… А ты? Ты без меня скучала?

– Конечно… Конечно, Никит… Я же так люблю тебя…

– И я тебя люблю, малыш…

Он целовал ее долго, долго. Было слышно, как заполошно колотится его сердце, и руки становятся смелее, смелее… Вот подхватил на руки, шагнул вместе с ней к скамье…

Она вдруг опомнилась – надо же сказать ему! Да, сначала сказать!

Уперлась руками ему в грудь, проговорила тихо, но требовательно:

– Никита, не надо! Я не могу… Мне надо тебе сказать…

– Почему? Почему не можешь? – проговорил он, задыхаясь. – Ну что еще за глупости, малыш… Потом скажешь… Я же так соскучился по тебе…

– Нет, сейчас! Мне сейчас надо сказать… Погоди, Никита!

– Да что такое, малыш…

– Я… Я беременна! Я сделала тест, все подтвердилось! И я хотела, чтобы мы… Чтобы мы решили…

Он замер, продолжая с силой прижимать ее к себе. Потом вдохнул в себя воздух так, будто ему очень трудно было это сделать. Руки его ослабли, дрогнули… И дернулся судорожно кадык, будто от сильного испуга…

Наверное, он и впрямь испугался. И она тоже хороша – вывалила свою новость, как ушат холодной воды на голову! А он оказался не готов… Да и вообще так нельзя, наверное. Надо было как-то по-другому сказать. Подготовить его как-то. Или время другое выбрать…

– Ты испугался, да, Никит? – спросила робко, заглядывая ему в лицо.

– Нет… Нет, что ты… – задумчиво проговорил Никита, но она ясно услышала за этой задумчивостью осторожную и пугливую озабоченность. И струсила немного. А вдруг он скажет сейчас – ничего, мол, знать не хочу? Это твои проблемы, решай их сама?

– Что же нам теперь делать, как думаешь, Никит?

– Не знаю пока, малыш. Думать надо. Но мы обязательно что-нибудь придумаем, не переживай. Вернее, я придумаю…

– Ты ведь не бросишь меня, правда?

– Ну что ты, дурочка… Как же я могу? И вообще… Как ты могла обо мне такое подумать?

– Нет, я не думала… Я просто… Просто испугалась… Я верю тебе, Никита. Конечно же, верю!

– Да. Ты верь мне, малыш. Я обязательно что-нибудь придумаю… А ты родителям своим ничего не сказала?

– Нет, что ты! Они ж с ума сойдут… У меня мама такая… Строгая и решительная! Ее в поселке все уважают… Да если она узнает! Я даже представить себе не могу, что будет! Хотя все равно ведь узнает… А еще знаешь, что совсем плохо, Никит?

– Что?!

– Мне же еще нет восемнадцати… Ты ведь знаешь, я тебе говорила… Нет, я не пугаю тебя, не бойся!

– Да я и не боюсь…

– А почему на меня так смотришь? Как чужой смотришь…

– Тебе показалось, малыш. Показалось… Все будет хорошо, малыш, вот увидишь. Мне надо все обдумать, все решить… Надо подготовить маман… Поговорить с ней… Хотя у меня тоже сложности в этом плане… Маман у меня тоже строгая и решительная. Но я думаю, мне придется ее убедить…

Никита замолчал, и она смотрела на него зачарованно. Ждала продолжения разговора. Но он долго молчал, и пришлось о себе напомнить…

– В чем ты хочешь убедить свою маму, Никит? Что нам надо теперь быть вместе?

– Ну да… В чем же еще, малыш? Только как все это будет, не знаю… А ты уверена, что хочешь родить ребенка? Может… Может, ты…

– О чем ты, Никит? Ты хочешь, чтобы я… Избавилась от него? Убила?

– Ну почему сразу – убила… Можно ведь и под другим углом посмотреть на эту проблему…

– Нет, но… Я не знаю, как все это сделать, Никит… Поселок у нас маленький, надо в город в больницу ехать. И все равно мама узнает в любом случае… И еще… Я не хочу… Я не хочу его убивать, Никит! Не хочу…

Она заплакала тихо, вжавшись лицом ему в грудь. Он гладил ее по спине дрожащими ладонями, говорил быстро:

– Не надо, не плачь, что ты… Я же сказал, придумаем что-нибудь… Вместе со мной уедешь, я поговорю с маман… Надеюсь, она поймет… Будем жить пока у меня… Квартира маленькая, конечно, но… Не плачь, малыш, не плачь, я обязательно все решу. Только родителям своим ничего пока не говори… Не скажешь?

– Хорошо. Я не скажу.

– Обещаешь?

– Обещаю. Да я и не смогу им сказать…

– Ну вот и договорились. Мы скоро тут все заканчиваем, работы осталось недели на две. А может, и раньше закончим. И тогда уже все решим. Обещаю.

– Значит, мы вместе отсюда уедем?

– Да. Конечно же, вместе.

– А что я родителям скажу? Мне ведь тоже как-то подготовить их надо…

– Я сам им все скажу, малыш.

– Правда?

– Правда. А как по-другому? Приду и все объясню… И поговорю… А потом… Потом мы поженимся… Только ты не выдавай себя раньше времени. Молчи пока. Договорились?

– Да… Договорились.

– Я все решу, малыш. Правда. Ты мне веришь?

– Верю, Никит. И я ничего не боюсь. Я тебе верю…

– Вот и ладно, умница ты моя. Мой малыш… Мой жаворонок… Все будет хорошо, я все решу, верь мне… Пойдем, я тебя домой провожу. Поздно уже…

– Да еще рано… Давай еще посидим немного!

– Нет. Сегодня прохладно, а ты в легком сарафанчике. Тебе нельзя простужаться. Пойдем…

* * *

И опять она не смогла сомкнуть глаз до самого утра. Убеждала себя – все же хорошо, все так, как она и предполагала… Никита хоть и не обрадовался ее новости, но и не испугался, обещал все решить…

Или все-таки испугался? Ведь если смотреть правде в глаза, ни о каком ребенке он и не задумывался. И о женитьбе не задумывался. Да, говорил, конечно, что для любви преграды нет, что ни расстояние, ни время им не помешают… Но ведь о том, что они когда-нибудь поженятся – ни слова! Или это само собой подразумевалось, вкладывалось в смысл того, что преграды для любви нет…

Но ведь он сказал – поговорю с мамой! А о чем в данном обстоятельстве можно говорить? Только о том, чтобы жить вместе, ребенка воспитывать вместе… Только так, а как же иначе…

К утру от всех этих мыслей разболелась голова, да еще и затошнило вдобавок. И погода к утру испортилась, дождь забарабанил в оконное стекло. Настя накрылась с головой одеялом, свернулась в клубок… Не хочется вставать, не хочется начинать новый день. Страшно… И мамин голос не хочется слышать…

– Настена, иди завтракать! Вставай! Или у тебя только на одно утро хорошего настроя хватило? Все, запал кончился, да?

– Ммм… Можно, я полежу? – выпростала она голову из-под одеяла, повернула к стоящей в дверях маме. – Что-то мне нехорошо как-то…

– А что такое, дочь? Что нехорошо? – быстро подошла к кровати мама, положила ей ладонь на лоб. – Температуры вроде нет… Где болит, скажи?

– Да нигде не болит… То есть болит, да… Живот немного крутит… Может, отравилась чем-то вчера…

– Чем ты могла отравиться?

– Не знаю. Но я есть не хочу, мам. Совсем не хочу. Я лучше полежу, ладно?

– Да лежи, лежи… Я сейчас тебе активированный уголь принесу. Может, и впрямь съела не то. Если будет хуже, сразу мне на работу звони, договорились?

– Да… Я позвоню, мам…

Вскоре в доме стало тихо – родители ушли на работу. Дождь по-прежнему барабанил в стекло, и мысли по-прежнему не давали покоя. Хорошо хоть тошнота отступила. Может, и активированный уголь помог, а может… Это совсем другого рода тошнота… Так ведь бывает на первых сроках беременности. Вон, Маринку, Олину соседку, все время тошнило, ничего есть не могла, даже в больницу хотели положить, да она отказалась. Господи, как же не хочется обо всем этом думать, как страшно обо всем этом думать! Сил никаких нет…

И лежать просто так сил нет. Сколько можно себя изводить? Надо вставать, надо что-то делать. Надо Никиту увидеть… Хоть на минутку, в глаза ему посмотреть… Как с такой тревогой на сердце жить до вечера? Нет, надо сейчас…

Быстро поднялась с кровати, быстро оделась, умылась. Выпила холодного чаю на кухне, с трудом сжевала бутерброд с сыром. Глянула на часы – половина одиннадцатого. Нет, ну куда она пойдет в такую рань, не надо, наверное… Вся бригада работает, им время дорого, а она Никиту отвлекать будет… А может, ему позвонить? Хотя бы голос услышать? Хотя он просил не звонить ему во время работы… Да и телефон он с собой наверняка не берет! У них с этим строго! Боб ругается, когда ребята на посторонние дела во время работы отвлекаются. Если только в обед можно Никиту увидеть…

Да, точно! В обед! Как ей сразу в голову не пришло! Ей же на пару минут всего надо, только в глаза ему посмотреть… Чтобы он улыбнулся и сказал: все будет хорошо, не бойся, малыш… Я все решу…

В половине первого она надела резиновые сапоги, ветровку, взяла зонтик, вышла из дома.

Дорогу, ведущую к лесной школе, совсем развезло от дождя. Лил, не переставая ни на минуту, и просвета в небе не видно. И на душе совсем тревожно стало… Странно, почему? Она же сейчас Никиту увидит…

Ребята сидели под навесом, обедали. Дежурный по кухне Володя первым ее увидел, улыбнулся, махнул рукой приветственно. Все подняли головы от тарелок, тоже посмотрели на нее. Как-то странно посмотрели… Или ей показалось?

Подошла ближе, отыскивая среди знакомых лиц Никиту.

Никиты не было.

Зашла под навес, встала у стола. Автоматически закрыла зонт. Хотела было спросить, где Никита, но Боб опередил ее, проговорил тихо:

– Он в город уехал, Насть… На двенадцатичасовой электричке. Ты совсем немного с ним разминулась. Да ты садись, садись! Кашу гречневую с тушенкой хочешь?

– Нет… Нет, спасибо… – ответила она одними губами, не в силах издать ни звука.

– Тогда чаю, может? Замерзла, наверное? Холодно сегодня… Погода так резко поменялась…

– Нет, я не хочу чаю, – наконец сумела громко произнести она. – Я просто… Я Никиту хотела срочно увидеть… Мне очень нужно было его увидеть… Почему он уехал? Что-то случилось, да?

– Случилось, Насть. Ему кто-то позвонил… Сказали, мать в больницу на «Скорой» увезли. Он собрался быстро и ушел на станцию.

– Маму на «Скорой» увезли? А что с ней?

– Не знаю… Он не сказал.

– А скажи, Боб… Он вчера звонил маме, не знаешь? Говорил с ней?

– Не знаю. Может, и говорил. Я не слышал. Я рано спать лег.

– Да… Да, он говорил с ней, наверное… – задумчиво пролепетала она себе под нос. – Обо мне говорил… И потому маме плохо стало, да…

– Что, Насть? Не понял…

– Да ничего, Боб. Это я так… Сама с собой разговариваю. Я сейчас позвоню Никите, узнаю все…

– Так не получится ему позвонить, Насть…

– Почему не получится?

– У него телефона теперь нет. Так уж получилось, ага… Представляешь, когда ему позвонили и сказали, что мама в больнице, он аккурат около бетономешалки стоял. Уж не знаю, как так получилось неловко… Может, он от волнения дернулся, может, поскользнулся… А только телефон из руки выскочил да упал прямо в бетономешалку! И все, и кранты! Затянуло моментально! Теперь новый надо покупать, ага… Вот не зря говорят, что пришла беда – открывай ворота! Все к одному, все к одному!

– Да… Да, ты прав… Все к одному… – тихо произнесла она, глядя в сторону.

Почему-то она не могла глядеть Бобу в глаза. Не потому, что не верила, а потому, что боялась не верить. И ребята, сидящие за столом, как-то странно молчали, уткнулись в свои тарелки, ели кашу сосредоточенно. Будто им неловко было.

– Но ведь… Он ведь еще вернется сюда, Боб? Что он сказал? Не помнишь?

– Да ничего не сказал, Насть. Оделся и убежал на станцию. Тут не до разговоров, знаешь…

– Но вещи свои он не забрал? Он вернется за вещами?

– Да какие вещи… Переоделся в чистое, да и все. У нас тут у всех вещей немного. Как говорится, нищему собраться, только подпоясаться.

– А… Вы еще долго здесь будете?

– Не знаю, как получится. Надеемся скоро закончить. Обещали наряд закрыть без задержки…

– Значит… Значит, Никита может и не приехать, так, что ли?

– Может, и приедет. Смотря, как там с мамой все обойдется… У него ведь, кроме мамы, и нет никого. Он ее очень любит, я знаю…

– Он должен приехать, Боб. Он приедет. Он… Он обещал мне…

– Да все будет хорошо, Насть! Если обещал, значит, сделает! Не переживай! Слышишь?

– Я не переживаю. Я знаю, что он приедет… Может, уже завтра приедет… Я завтра приду, ладно? Вдруг он уже завтра…

– Насть, давай так договоримся… Как только он приедет, я тебе сразу позвоню, хорошо? У него ж теперь телефона нет, сама понимаешь… Давай я запишу твой номер… – с готовностью полез Боб в карман штанов, чтобы достать телефон.

– Не надо, Боб. Я лучше сама приду. Мне нетрудно.

– Ну, как хочешь…

– Да, я приду. Я должна его увидеть… Обязательно увидеть… Он знает… Он приедет обязательно…

И опять она почувствовала, какая напряженная повисла тишина за столом. И постаралась отбросить от себя это неловкое чувство. Потому что… Потому что так надо. Потому что иначе нельзя. Иначе можно с ума сойти. Сейчас надо просто набраться терпения и не обращать внимания на эту… на эту неловкую тишину. Да и что эти ребята могут знать о них с Никитой?

Встала из-за стола, постаралась улыбнуться, произнесла почти весело:

– Пока, ребята! Успехов вам и трудовых подвигов!

– Пока, Насть… Пока… – ответили они нестройным хором.

Не помнила, как пришла домой. Разделась, забралась под одеяло. Только сейчас почувствовала, как замерзла. Дождь все барабанил по стеклу, и очень хотелось плакать.

Плакать она не стала. Почему-то казалось, что-то совсем плохое произойдет, если заплачет. Будто вслед за слезами хлынет уверенность, что Никита ее обманул…

Но ведь не обманул, не обманул! Он… Он приедет еще! Он же знает, что обязательно надо приехать! Надо же что-то решать… И он ей сказал: я все решу, малыш… Ведь не просто так он это сказал! И он не виноват, что обстоятельства так неожиданно сложились. Что мама заболела. Вот маме станет лучше, и он приедет!

Нет, не станет она плакать…

Надо просто ждать, и все.

Он вернется. Обязательно вернется…

Так и пролежала под одеялом остаток дня, до прихода родителей. Услышав, как хлопнула калитка, быстро поднялась, подошла к зеркалу, заставила себя улыбнуться. Не надо, чтобы мама увидела ее в таком состоянии. Не надо, ей сейчас ни к чему лишние расспросы. Надо вести себя так, будто ничего плохого не произошло. Ведь и в самом деле не произошло, все как-нибудь решится со временем! Надо только подождать, когда приедет Никита…

– О! Ты дома, что ли? А я уж не чаяла тебя увидеть… – насмешливо произнесла мама, отряхивая с плаща капли дождя. – Думала, ты уже навстречу своей любви унеслась, несмотря на погоду… Как в песне поется – по морозу босиком… А может, мы твоего мальчика в гости пригласим, а? Замерз там, наверное… А что, я бы скоренько пирог испекла… Давай позвони ему, скажи, пусть приходит!

– Он не придет, мам.

– Это почему же?

– Он уехал. У него мама заболела. В больницу на «Скорой» отвезли.

– А, вот в чем дело… А я уж думала, ты за ум взялась, перестала на свиданки бегать… Да и то, пора уже за ум взяться, первое сентября на носу! Такой ответственный для тебя год впереди! Надо все силы собрать и учиться, надо в институт поступить… Не передумала еще с медицинским? Правда, туда поступить трудновато, но учителя говорят, у тебя все шансы есть… Если только не станешь забивать голову ерундой всякой! Ну, чего ты от меня отворачиваешься? Не нравится то, что я говорю, да?

– Почему же… Правильно все говоришь, мам…

И сама не узнала своего голоса – такой он был противно покладистый. Наверное, когда врешь, всегда бывает противно. Хотя и правды сказать нельзя… Пока – нельзя…

После ужина отец ушел в гости к своему другу Михалычу, а они с мамой провели вечер у телевизора. Смотрели какое-то ерундовое ток-шоу, где участники то плакали, то кричали, то взывали о помощи. Мама то комментировала происходящее на экране, то со вздохом смотрела в окно, сокрушалась тихо:

– Ягоды не успели собрать, дождем на землю собьет… Плохие мы с тобой хозяюшки, дочка. И варенья на зиму почти не сварили, и заготовок не сделали. Ну да ладно, не последний кусок хлеба едим… Отец хорошо зарабатывает, я тоже не жалуюсь. Если еще и огородом в полную силу заниматься, никакого здоровья не хватит… Ты бы хоть Олю, подружку свою, позвала, пусть она себе заберет, что на огороде неубранным осталось. Вон огурцов сколько еще в теплице! И помидоры остались… Куда это все, пропадет же!

– Не, мам. Она ничего не возьмет, я даже и предлагать не буду.

– Ишь ты, не возьмет… Бедная, но гордая, да?

– Ага. Бедная, но гордая.

– А куда твоя Оля после школы поступать собирается?

– Так мы вместе решили… В медицинский…

– Ну, с тобой-то все понятно, допустим… А кто Олю будет учить, интересно? Мать не сможет ее столько лет тянуть, ей еще младших поднимать надо… Или Оля собралась на мизерную стипендию жить?

– Не знаю… Мы как-то не говорили с ней на эту тему…

– Да уж, завидую я вам! Эх, молодость, молодость… Легкомысленное счастливое времечко… Еще не знаете, что это такое – забота о хлебе насущном… Насчет Оли не могу утверждать, а ты у нас точно не знаешь. Растим тебя с отцом, как орхидею какую, в тепле, заботе да нежности. Доченька наша единственная, любимая…

Мама протянула руку, ласково ухватила ее за плечо, притянула к себе. И так вдруг жалко ее стало, хоть плачь… И стыдно ужасно! Мама так любит ее, а она… Каково маме будет узнать…

А с другой стороны – что такого постыдного она сотворила? Что время обогнала и рано полюбила по-настоящему, что ли? Ничего ведь страшного не происходит! Вот приедет Никита и сам маме все объяснит… И она уедет вместе с ним в город… А учебу можно и потом закончить. И в институт поступить – потом…

Хотя звучит, конечно, неубедительно. И маме будет неприятно, когда все узнает. Господи, скорей бы уж Никита приехал…

На крыльце послышались отцовы шаги, и мама пробормотала с веселым недовольством:

– У-у-у… По шагам слышу, наш папка навеселе пришел. Хорошо, видать, с Михалычем посидели. Душевно.

– Не ругай его, мам… – тихо попросила она.

– Да когда я его ругала, бог с тобой! – засмеялась мама, поднимаясь с дивана. – Я ж понимаю, мужику надо иногда расслабиться… Сейчас спать уложу, а утром и поругаю немножко для профилактики. Чтобы порядок знал. А ты смотри и учись, и запоминай все про нормальную семейную жизнь, пригодится… Еще не скоро пригодится, конечно… И все равно – учись да на ус мотай!

Мама ушла «укладывать» отца спать, а она еще долго сидела перед телевизором, не видя и не слыша того, что происходит на экране. На душе было маетно и тревожно, и пора было идти спать ложиться… Но что толку ложиться, если все равно не уснуть? Лежать, в темноту глядеть и гонять в голове испуганные грустные мысли? Лучше уж перед телевизором сидеть, все-таки отвлекает…

Утром она снова пошла в лесную школу. Дождь перестал, но дорогу совсем размыло, и пришлось идти очень медленно, оскальзываясь в грязи. Дул ветер, небо хмурилось, обещая очередную морось. И опять очень хотелось плакать…

Боб стоял на крыльце, разговаривал с кем-то из ребят. Увидев ее, печально развел руки в стороны, помотал головой – зря, мол, пришла, не приехал… Когда она подошла ближе, проговорил с досадой в голосе:

– Да в ближайшее время он не приедет, Насть… Ты бы не приходила зря, чего по такой погоде… Если он приедет, я его сразу к тебе отправлю, договорились?

– Хорошо… Спасибо тебе, Боб. Но я и сама могу… Понимаешь, мне очень надо его увидеть! Я лучше сама приду, ладно? И завтра приду…

– Что ж, твое дело. Но я еще раз тебе объясняю – так быстро он не приедет! Все-таки мама в больнице, это ж дело серьезное…

– Да я понимаю, Боб… Но все равно я завтра приду. А вдруг?!

Повернулась, быстро пошла обратно, словно испугалась чего. Будто Боб мог ее догнать и сказать что-нибудь ужасное.

Как прошли другие за этим дни, она плохо помнила. Делала что-то по дому, ждала родителей с работы, беседовала о чем-то, улыбалась… И ждала следующего утра, чтобы пойти в лесную школу. А вдруг?!

Вдруг сейчас она подойдет, а с крыльца сбежит Никита, и обнимет ее, и прижмет к себе, и станет шептать ей на ухо что-то ужасно виноватое – прости, мол, так получилось, маму не мог бросить…

В то утро все ей показалось обычным. Та же размытая дождем дорога, тот же холодный сырой воздух, то же озеро мелькнуло за пригорком. Все то же самое… Только ворота в лесную школу были закрыты. Прошла мимо них, нашла лазейку в заборе. Подошла к школьному крыльцу… Странно, и двери закрыты. И нет никого. Не слышно голосов ребят. И двор чисто убран, будто никакого ремонта и не было.

Подошла к дверям, начала изо всех сил стучать по ним костяшками пальцев, потом кулаками… И услышала голос сзади:

– Чего хулиганишь, девушка? Не видишь, закрыто?

Повернулась… И не сразу узнала, кто с ней говорит. Потом вспомнила – это же сторож, Иван Иваныч…

– Здравствуйте… А где ребята, не знаете? – спросила, почти задыхаясь.

– Так нет никого… Вчера вечером еще уехали…

– Как – уехали?!

– А что им здесь делать? Закончили ремонт и уехали. Аккурат к первому сентября, как обещали. Вчера и директор школьный приезжал, все одобрил, все бумаги подписал… Должно быть, и расчет вчера получили. А ты стучишь, пугаешь меня, проказница! И лицо мне твое знакомое… Уж не дочка ли ты Егора Андреича, случаем?

– Да… Дочка…

– Ишь, какая складная вымахала! Красавица! Что ж, уехали твои женихи… Закончили работу да уехали… И ты иди домой, не огорчайся шибко. На что они тебе сдались, городские? У нас в поселке и своих женихов хватает…

Сторож Иван Иваныч еще что-то говорил ей вслед – она уже не слышала. Шла по скользкой дороге домой, как сомнамбула. Два раза чуть не упала – чудом устояла на месте. Но лучше бы упала… И не вставала бы, так бы и осталась лежать на дороге, в грязи… И жить бы не стала больше… А зачем? А главное – как жить?

Вернувшаяся вечером с работы мама глянула на нее, испугалась, прижав руку к груди:

– Да что с тобой, Настена? На тебе ж лица нет, глаза совсем провалились… Что случилось, скажи?

– Ничего… Ничего не случилось… – только и смогла проговорить тихо и тут же заплакала, не удержалась.

Мама подошла, молча обняла ее за плечи, прижала к себе. Так крепко прижала – не шевельнуться. И шло от мамы такое тепло, такая сила… И говорила она так ласково и немного насмешливо…

– Кажется, я понимаю, что случилось, доченька… Кавалер твой так и не вернулся, да? Ремонт в лесной школе закончили, бригада уехала… Ну и бог с ним, и перестань… И хорошо, что не вернулся, забудешь быстрее…

– Он… Он все равно вернется, мам… Он должен…

– Да брось, доченька. Не жди. Чего ж ты так сильно влюбилась-то, глупенькая! Он же городской, у него свои дела в городе… Тем более первое сентября уже послезавтра! Поди, он тоже к учебе готовится! Не плачь, доченька, не плачь… Плюнь и забудь… И не жди понапрасну… Тебе ведь тоже не до любви скоро будет! Занятия в школе начнутся! Давай-ка мы лучше завтра в город поедем да обновок тебе к первому сентября всяких накупим… И всего, чего там в школу надо… Вот ты и отвлечешься обновками-то! Знаешь, какое самое хорошее лекарство при женском огорчении? Это покупка новых тряпочек! Я как провизор тебе говорю – лучше лекарства нету! Вот и будем тебя завтра лечить… Не плачь, не плачь! Утри слезы, влюбчивая ты моя! То ли еще в жизни будет, на все про все и слез не напасешься…

Потом, когда она уже спать собиралась, в дверь комнаты тихо постучал отец. Вошел, глянул на нее настороженно:

– Не спишь еще? Я на минутку…

– Да, пап, входи.

– Ну вот… Опять у тебя лицо насквозь проплаканное. Будет тебе, доченька, будет… Ну, уехал и уехал, подумаешь…

– Да, уехал. Но он вернется, пап. Я знаю, что он вернется.

– А ты бы не ждала, доченька, мама права. Ждать да догонять – самое неблагодарное дело. И знаешь, что я тебе хочу сказать… Это ведь у всех так получается, что первая любовь всегда печальной выходит… Оттого потом всю жизнь и поминаешь ее с болью в сердце. Надо смириться, дочка. Не горюй и не жди. Вчерашний день не догонишь…

– Он вернется, пап. Он должен вернуться.

– Ну, заладила… А я вот хотел тебе про свою первую любовь рассказать… Тоже ведь мучился, тоже ждал, что вернется… Так и не дождался.

– А я дождусь! Потому что я знаю… Я верю… Он любит меня… Он обязательно должен вернуться, пап! Иначе…

– Что иначе, Настена? Почему ты замолчала?

– Ничего, пап. Все хорошо. Иди, я спать буду ложиться.

– Что ж… Спокойной ночи, доченька.

– Спокойной ночи, пап!

* * *

– …Да ты что, Настька, не понимаешь? Он же сбежал! Он же просто кинул тебя, Настька! Это ж ясно как божий день!

Оля смотрела на нее, выпучив глаза от ужаса. Она ничего не могла ей ответить – каждое слово любимой подруги било наотмашь, отдавалось болью где-то внутри. Даже вдохнуть воздуха трудно было, не то что ответить…

– Ну что ты молчишь, Настька?! Не молчи, скажи что-нибудь! Ну?!

– Я… Я не знаю, что сказать, Оль… Я просто не верю, и все…

– Чему ты не веришь? Что он сбежал? Что бросил тебя?

– Но он не мог, Настя, не мог… Он же сказал, чтобы я не волновалась, что он все решит…

– Ох… – только и могла всплеснуть руками Оля. – Ну и дура ты, Настька… Наивная дура… Тебе что, пятнадцать лет, что ли? Тебе же почти семнадцать, голова по-другому должна соображать! Ой, да сейчас и пятнадцатилетней девчонке трудно такую лапшу на уши навесить, о чем я говорю! Ну как ты не понимаешь, Настька, как ты не понимаешь…

– Я все понимаю, Оль. Но ты же не знаешь Никиту… Ты же не можешь судить…

– Да я и не сужу. И незачем мне знать твоего Никиту, чтобы правильные выводы сделать из его поведения.

– Оль, но у него же мама заболела! Он вынужден был уехать, понимаешь?

– Да? А почему тогда не позвонил ни разу, как уехал?

– Да он телефон уронил в бетономешалку…

– Насть… Ты что, совсем ничего не соображаешь, да? Ага, телефон в бетономешалку… Смешно…

– Но мне Боб так сказал! Бригадир!

– А что еще тебе Боб сказал? Что Никита – внебрачный сын миллиардера и что приедет за тобой на белом лимузине? Неужели ты и впрямь ничего не понимаешь, Настька? Твой Никита договорился с этим Бобом, обсудил с ним всю эту лапшу, которую тебе повесили на уши, и сбежал в тот же час… И про больную маму договорились тебе навесить, и про телефон… А на самом деле он просто сменил симку, и все! И мама жива-здорова, и проблемы никакой нет! Тебя просто устранили, как большую проблему, Насть… Неужели ты сама не понимаешь?

– Оль, не надо… Не надо, прошу тебя… Мне так больно все это слушать, Оль…

– Да я понимаю, что больно. Правда, она всегда больно воспринимается. Ладно, не буду больше… Давай лучше подумаем, что делать теперь… Надо родителям сказать, Настька.

– Родителям?! Да ты что? Нет, только не это… Я представляю мамину реакцию, ты что…

– Ну да, это ж понятно… Реакция будет соответствующая. Но все равно ведь она когда-нибудь будет, если станешь молчать… Все ведь наружу вылезет… Лучше сейчас сказать, Настька! У мамы связи есть, она тебя в город в больницу отвезет…

– Я не смогу сказать, Оль. Я не смогу. Я боюсь.

– Ну давай я скажу, что ли?

– Нет, нет… Я лучше сама… Только не сейчас. Потом, чуть позже… Сейчас мне просто смелости не достанет. У меня внутри все дрожит от страха, Оль. Даже соображать не могу. Нет, я понимаю, что все это неправильно, что я ужасно себя глупо веду, но… Не могу я маме сказать, не могу! Поверь мне, Оль!

Оля вздохнула, посмотрела на нее с сочувствием. Но что-то еще было в этом сочувствии, что-то похожее на легкое презрение… Так смотрит сильный на слабого, попавшего в беду. Сильный, который знает, что сам никогда в такую беду не попадет. Потому что умный, потому что сто раз подумает наперед и спланирует эту беду, как счастье. Разумное счастье…

– Эх, Настька, Настька… Мы же с тобой поступать вместе хотели, в медицинский… А теперь что? Сама себе жизнь портишь, да? Жизнь матери-одиночки выбираешь? Оно тебе надо, Насть? Не поздно ведь еще… Иди сдавайся родителям, Насть! Пересиль себя, ты можешь!

– Да, Оль, все ты правильно говоришь. Я понимаю. Но… Я поверить не могу, что Никита… Что он меня бросил… Он не мог, Оля, не мог! Он же любит меня, я знаю…

– Ну, заладила! Может, и любит, разве я спорю? Да только любовь и рождение ребенка в данном конкретном случае не совмещаются, понимаешь? По крайней мере, для твоего Никиты…

– Но почему тогда он мне сразу этого не сказал? Что они не совмещаются? Он сказал, что с мамой поговорит… Что сам все решит…

– Да что он решит, Насть? Он же студент! Я так понимаю, что он пока и сам сидит на маминой шее? Что он может решить вообще? Для него это самый приемлемый вариант – просто сбежать… А тебя он с толку сбил, наговорил всякого, чтобы сбежать не мешала.

– Оль, ну ты же не знаешь ничего… И Никиту не знаешь… Почему ты так уверенно о нем говоришь?

– Да потому! Мне и знать твоего Никиту не надо, и так все ясно! Я ж в него не влюбленная, голова у меня на месте, слава богу! Ну вот скажи мне, к примеру… Он тебя просил родителям ничего не говорить? Просил?

– Ну да… Сказал, пока ничего не говори…

– Вот видишь! Ему просто надо было время выиграть, Настька! И наверняка он с этим Бобом все обсудил! Да и не только с Бобом, а со всей бригадой! Так и получилось, как они спланировали! Решили спасти его, дурака, потому что вляпался в историю с несовершеннолетней! Они ж прекрасно понимают, чем эта история попахивает… Ты пришла, а вся бригада – тю-тю! Уехали, не простившись! И чего теперь ждать? Ведь все ясно как божий день! Все я тебе по полочкам разложила!

– Да, Оль. Наверное, ты права. Но мне от этого не легче, Оль. Потому что… Потому что нельзя жить, если… Если тебя так обманывают…

– Ага, давай! Давай еще и руки на себя наложи! Пойди на станцию, под поезд упади, как Анна Каренина! Все проблемы одним махом решишь, и родителям ничего говорить не надо будет!

– Оль, ну зачем ты так… Ты ж моя подруга, Оль…

– А как еще, Настя?! Как с тобой говорить, если ты такая… наивно непробиваемая? Не я ж виновата, что тебя как нежную орхидею в семье растили, пылинки с тебя сдували… Ах, наша Настенька, ах, наш аленький цветочек! Жаворонок наш певучий, нежная душенька! Я, Насть, по-другому росла, сама знаешь. Я как чертополох, я нежностей не признаю и не понимаю. Мне вон мамке помогать надо, ребят растить, в огороде спину гнуть, чтоб зимой с голоду не загнуться! Да что я рассказываю, ты все равно не поймешь со своей колокольни…

Оля махнула рукой, отвернулась в сторону. Настя проговорила тихо:

– Да я все понимаю, Оль… Ты молодец, ты сильная и крепкая… А я другая, да… Но ведь я не виновата, что именно так все сложилось…

– Конечно, не виновата. Никто не виноват. Ты вон с мамой вчера в город поехала, нарядов накупила, во всем новом в школу пойдешь… А я, пока ты в город ездила, за швейной машинкой сидела, мамкино платье на себя перешивала. А что там было перешивать, что? Коряво получилось, конечно. Но я в этом платье все равно первого сентября пойду, и наплевать, что обо мне подумают… Потому что я чертополох, меня голыми руками не схватишь. А вот тебя схватишь, да, Настька! Схватишь, изомнешь, используешь и выбросишь! Потому что ты у нас аленький цветочек! Постоял какое-то время в красивой вазе, потом увял… Это я к чему тебе все говорю, Настька? Хватит быть аленьким цветочком, возьми свою жизнь в свои руки! Скажи матери, сделай аборт, отряхнись и живи дальше, в институт поступай… А любовей этих у тебя знаешь еще сколько будет? Считать замучаешься, при твоей-то внешности!

– Не будет, Оль. Я знаю, не будет. Я Никиту люблю. Это навсегда…

– Ох, ну вот как с тобой еще говорить, а? Хоть в лоб, хоть по лбу!

– И не надо больше, Оль, не говори ничего. Ты хорошая подруга, я тебя очень люблю, но не надо… Не говори ничего больше…

– Ладно. Не буду. Поступай дальше сама как знаешь. Жди своего Никиту, когда он за тобой вернется. Если сама мне предложила руки умыть, то что ж…

Оля замолчала, отвела глаза в сторону. Потом вздохнула, решительно поднялась с дивана, где они обе сидели, пождав под себя ноги.

– Ладно, Насть, иди домой… У меня еще дел по горло. Надо ребят на первое сентября собрать, надо ужин готовить… И мамка скоро с работы придет…

– Ты обиделась на меня, Оль?

– Да с чего бы мне обижаться? Это ведь у тебя проблемы, не у меня… Я просто пыталась тебе помочь как могла. И если ты решила по-своему… То что ж, флаг тебе в руки…

– Я еще ничего не решила, Оль. Я просто в растерянности. И мне страшно… Но, наверное, ты права, надо маме сказать. Набраться смелости и сказать…

– Так иди и скажи! Прямо сейчас скажи!

– Да. Да… Прямо сейчас пойду и скажу…

Настя поднялась следом за Олей с дивана, решительно направилась к выходу. И всю дорогу до дома несла в себе эту решительность, боясь расплескать.

Открыла калитку, вдохнула-выдохнула, вошла в дом…

Родители сидели за кухонным столом, ссорились. Подняли к ней разгоряченные лица, будто и не заметили, что она собирается им что-то сказать.

Наверное, и впрямь не заметили. Не поняли. Не до того было. Мама проговорила напористо, поведя головой в сторону отца:

– Нет, ты представляешь, Насть, что твой папочка удумал? Ему предложили место начальника участка в леспромхозе, а он отказался! И со мной не посоветовался, отказался, и все! Представляешь?

– Ирина, прекрати… Ну зачем ты… Да, я так решил, это мое дело! Не хочу начальником быть, пусть и мало-мальским… Не хочу, и все! Не мое это, понимаешь?

– Ну да, конечно… Я не хочу, я не буду… Только о себе и думаешь, эгоист несчастный! У тебя ведь семьи нет, один живешь, тебе дочь в институте учить не надо! И лишняя копейка в доме тебе не нужна! Сам себе принадлежишь, и только!

– Да, Ирин. Сам себе принадлежу. Имею право выбора. Не хочу, и все.

– А чего ты хочешь, скажи? Ни за что не отвечать, всю жизнь ходить и в небо глядеть? А что дочь в институте учить надо, тебя и впрямь не заботит?

– Отчего ж не заботит? Заботит… Поступит и будет учиться, что ж…

– А деньги? Лишние деньги нам помехой будут, по-твоему? Ты знаешь, сколько за учебу платить придется, если она на бюджетное место не поступит? Ты что ей – не отец, а чужой дядя? Не хочешь будущего для своей дочери?

– Да не такая уж там и большая прибавка к зарплате, Ирин… И потом, я и без этого хорошо зарабатываю, нам хватает.

– Тебе хватает, а мне не хватает! И дочери твоей не хватает!

– Ну пойми, не могу я выше своей головы прыгать… Я по природе своей не начальник, не умею я… Вот ты умеешь, а я не умею!

– А что ты умеешь, что?

– Просто работать, просто жить умею…

– Вот именно – просто жить! Отработал с девяти до шести и свободен, да? Можно в небо глядеть и созерцать движение облаков, слушать, как ветер шумит в кронах деревьев? Да всяк бы знал так-то жить, но только не у всякого совести хватает! Потому что у тебя еще и родительские обязанности есть, между прочим! Или ты хочешь, чтобы твоя дочь тоже одним созерцанием жила да в небо глядела? Это же ты ей все время повторяешь, что она жаворонок, что к солнцу летит! Лучше бы денег в дом больше приносил, чем всякие глупости ребенку в голову втемяшивать! Сам подумай, чему ты ее учишь? Какой она тебе жаворонок?

– Да пусть будет жаворонок… Что в этом плохого, не понимаю…

– А то! На землю глядеть надо, вот что! Потому что на небе хлеб не растет! Чтобы завтра пошел к начальству и сказал, что передумал, слышишь?

– Нет, Ирина. Никуда я не пойду.

– Да почему?!

– Потому! Не хочу и все! И хватит об этом!

Отец хлопнул по столу ладонью, встал со стула, сердито вышел из кухни. Мама моргнула, повернулась к Насте, проговорила со слезой в голосе:

– Ну что за мужик твой отец, а? Мямля, а не мужик… Созерцатель чертов… Не понимаю, как я с ним столько лет живу…

– Мам… Не надо ругать папу, пожалуйста. Знаешь, как он сильно переживает потом? Не надо…

– И ты туда же, отцова защитница! Да думаешь, я не знаю, как он переживает? Да лучше тебя знаю! Но я ведь не себе чего-то хочу, я о тебе думаю! Тебя ведь учить в институте будем! А ты… А, ладно, что теперь говорить… Садись давай, ужинать будем. Зови отца, где он там…

– Я не буду ужинать, мам.

– Почему? Обиделась на меня, что ли?

– Нет, не обиделась. Просто не хочу. Я к себе пойду, мам…

Не дожидаясь ответа, повернулась, быстро ушла в свою комнату. Легла на кровать лицом вниз, полежала немного и не заметила, как сон сморил…

А утром было первое сентября. У папы с мамой были примирившиеся спокойные лица, и голоса добрые, и глаза улыбчивые. И цветы в вазе стояли. Огромные бордовые георгины.

– С праздником, дочка! С началом учебного года! Вот, мы тебе букет приготовили… Смотри, шикарный какой…

Оля встретила ее немым вопросом в глазах – ну как, сказала родителям? Настя виновато пожала плечами, опустила голову вниз…

Оля только рукой махнула. Тем более и не до разговоров уже было – на школьное крыльцо вышла директор школы Светлана Петровна, начала свою приветственную речь:

– Дорогие мои ребята, поздравляю вас с началом учебного года…

* * *

Ранние сентябрьские дожди быстро закончились, и началось бабье лето. Настя очень любила эту пору, когда небо становилось высоким и прозрачным, и даже немного праздничным. Когда красота увядания казалась яркой, солнце светило по-летнему, а в воздухе стоял звон хрустальных колокольчиков, едва слышный…

А нынче все по-другому вышло. Нынче вроде и не замечала этой красоты. Глядела не на небо, а в землю, ходила, опустив глаза. И все время ждала. Ждала, когда откроется калитка и войдет Никита с виноватой и осторожной улыбкой на лице – как-то встретят?

А еще он мог поджидать ее около школы, например. И впрямь, не пойдет он сразу к ней домой, это же ясно! Вот кончатся уроки, она выйдет на школьное крыльцо, а там Никита…

Выходила. Каждый раз с надеждой. Никиты не было. И в калитку он не входил, и на дороге не встречался. Но она все равно так живо представляла их встречу, так верила в нее, что Никита стал почти бесплотным призраком, и казалось, она все время ощущает его присутствие рядом.

Но и сентябрь закончился. И октябрь подошел к концу. Яркость осенних красок увяла, небо поблёкло, начал сеять мелкий дождик.

Никиты не было. Не было, не было! Не приехал! И надо заставить себя смириться с тем, что он не приедет… И что жизнь ее пропала. А если пропала, теперь уж не все ли равно, что будет дальше…

Однажды ее так затошнило на уроке химии, что пришлось отпроситься домой. Пришла, легла на кровать лицом к стене, закрыла глаза, пытаясь облегчить состояние. Хотя это ведь полагается так, наверное… Это вовсе не болезнь, это ребенок внутри дает о себе знать…

Ребенок. Почему-то не думалось ей о ребенке. Без Никиты – не думалось. Вот если б он рядом был, они бы радовались этому нездоровью вместе, и он бы ее утешал и поддерживал… Ах, как бы она была счастлива, если бы…

Но Никиты не было. А значит, и счастья не было. Все равно теперь, все равно… Какая разница, что предстоит впереди…

Зашедшая после уроков Оля только вздохнула, глядя на нее. Проговорила тихо:

– Ну что ж ты, Настька, прямо не знаю… Ну что ты делаешь, Настька…

– А что я делаю, Оль? Лежу вот, перемогаю тошноту. Что мне еще делать-то, Оль?

– Не знаю я, что делать, что делать! Но и плыть по течению бревном тоже нельзя!

– Почему же нельзя? Как раз и можно. Все равно уж плыву, теперь куда вынесет, туда и вынесет.

– Да, теперь куда вынесет… Теперь уж и аборт делать поздно. Вот дура ты, Настька, честное слово! Какая же ты дура! Ведь говорила я тебе, говорила! Ну что ты такая безответственная-то, а? Сама, своими руками себе жизнь порушила! Это все оттого, что за спиной родительской живешь, сама за себя отвечать не научилась. Вот если бы я мамке такой сюрприз преподнесла… Да нет, я даже представить себе такого не могу… Я бы сама как-то выкрутилась, приняла бы сама все решения вовремя… Хотя о чем это я? Со мной бы точно никогда такого не произошло! А ты… Какая же ты, Настька…

– Оль, не надо. Я знаю, что ты молодец, да. А я не такая. Ты мне уже говорила об этом, Оль. Не надо больше, пожалуйста.

– Ну, не надо так не надо, извини…

– Не обижайся, Оль.

– Да что ты, я вовсе не обижаюсь! Не хватало еще, чтобы я в такой момент еще и обижаться начала! Я и без того очень паршиво чувствую себя, Настька. Надо было мне самой тогда пойти и матери твоей все рассказать… А теперь чего, теперь уж поздно. Теперь будешь рожать, Настька.

– Ну, рожать так рожать. Мне теперь все равно, Оль.

– Да что значит – все равно?! Что ты такое говоришь, да как тебе не совестно! Ведь ребенок все слышит, о чем ты говоришь! Да, я где-то читала, что дети в материнской утробе с самого начала все слышат и все чувствуют! Больше не говори так, поняла?

– Хорошо. Я не буду говорить.

– Ну чего ты ведешь себя как амеба? Просто повторяешь за мной, и все! Ты нормально можешь ответить?

– Хорошо! Я поняла тебя, Оль! Я больше не буду так говорить!

– Вот и молодец. Хоть какая-то эмоция в голосе появилась. И вообще пора уже как-то по-другому начинать свою жизнь рассматривать. Не лежать лицом к стене, а повернуться к своей проблеме. Фу, сама-то что говорю, к какой проблеме! Ребенок же услышит! Нет, вовсе это не проблема, а это… Даже не знаю, как назвать поприличнее, поласковее… Слово не могу подобрать… Это оттого, наверное, что в животе у меня урчит, слышишь? Я ж голодная, домой не заходила, после уроков сразу к тебе пошла… Давай чего-нибудь съедим, Насть, а потом уже думать начнем, что дальше делать… На голодный желудок вообще не думается. Вставай, Настька, вставай, пошли на кухню…

Настя застонала, оторвала голову от подушки, села на постели. Глянула на Олю жалобно:

– Да я на еду вообще смотреть не могу, Оль…

– А ты и не смотри, я сама на нее смотреть буду! Пойдем, а? Не могу же я без тебя на кухне хозяйничать! Ты просто посидишь в сторонке, а я съем что-нибудь этакое… Колбаса копченая у вас есть? Сто лет колбаски копченой не ела… Уж забыла, какая она на вкус…

– Есть, наверное. Я не знаю, надо в холодильнике посмотреть. Фу, меня опять затошнило, Оль… Ты сказала про колбасу, и меня сразу затошнило!

– Господи, вот не понимаю, ей-богу… Как это может от колбасы тошнить? Да если б у меня была такая возможность, я бы только одну колбасу и ела с утра до вечера…

– О-о-ль! Ну не надо про колбасу, пожалуйста!

– Все-все, молчу. Давай с тобой так поступим… Ты лежи пока, а я на кухню пойду, сама себе бутербродов настрогаю. Ну, чтобы ты за процессом не наблюдала. А потом тебя позову, ага? Ты будешь в сторонке сидеть, а я бутербродами наедаться.

– А без меня никак?

– Нет, ты что… Поговорить же надо. Я уже придумала кое-что, только мысль окончательно не сформировалась. Для этого надо мозги энергией напитать. Ладно, лежи пока, я тебя позову…

Настя успела задремать, когда из кухни послышался требовательный голос Оли:

– Все готово, иди сюда! Я тебе чаю сделала, Насть! Зеленого! Чай будешь?

Настя поднялась, вышла на кухню. Оля сидела за столом, ела сложный бутерброд с маслом и сервелатом, прищурив глаза от удовольствия. Показалось, она даже урчит слегка, словно кошка. Прожевав, Оля проговорила тихо:

– Век бы так жила да беды не знала… Не понимаешь ты, Настька, своего счастья…

– Зато ты не беременная, Оль, – с грустной усмешкой проговорила Настя, садясь подальше от стола, ближе к окну. От окна хоть свежим воздухом тянуло, не так мучили копчено-мясные запахи.

– Да, это точно. Зато не беременная. И вот что я придумала, Настька, между прочим… Только ты выслушай меня, не ерепенься сразу, договорились?

– Что ж, договорились… Давай выкладывай, что ты там придумала. Хотя чего тут можно придумать, не знаю…

– А я знаю. Надо сделать так, чтобы твой Никита про ребенка узнал, вот что.

– Так он и так знает…

– Ну, не скажи! Он ведь как думает, Настьк? Думает, что смылся, и ты из этого правильные выводы сделала и на аборт давно сбегала. И живет себе преспокойненько и думать о тебе забыл, сволочь такая… И поэтому ты должна его найти и все сказать! А то что же такое получается, а? Он будет жить дальше в своей уверенности, а ты одна за все отвечать должна? Ну уж нет… Пусть тоже как-то участвует… Согласна со мной, да?

– Не знаю я, Оль…

– Да что ж ты растяпа такая, Настька, все у тебя «не знаю» да «не знаю»! Так же нельзя, честное слово! Ведешь себя как страус, который голову в землю зарыл и думает, что его никто не видит! Да у тебя скоро пузо начнет расти, как на дрожжах, ты это понимаешь или нет? Хочешь, чтобы твоя мама своими глазами все увидела, да? Ты хоть представляешь ее реакцию на такое видение? Да ее же сразу кондратий хватит, и ты будешь в этом виновата!

– Ой, Оль… Не пугай меня, не надо. Мне и так плохо, даже думать ни о чем не могу… Да мне жить не хочется, Оль, ты это понимаешь или нет? Да я…

Настя вдруг замолчала, прислушиваясь к себе и напряженно сжав около рта ладони, потом подскочила и унеслась к выходу, чуть не вышибив из Олиных рук чашку с кофе. Оля только вздохнула, понимающе кивнув головой. Глянула в окно, еще раз вздохнула. Потом, будто опомнившись, деловито откусила от бутерброда, оглядела его со всех сторон, примериваясь, много ли еще осталось. И тихо пробормотала про себя:

– Как можно променять вкусную колбасу на такое… Хоть убей, не понимаю…

Настя вернулась, встала в кухонном проеме, опершись плечом о косяк, отерла дрожащей ладонью влажный лоб, проговорила с отчаянием:

– Плохо мне, Оль… Я пойду, полежу, ладно? Скоро родители придут… Надо в себя прийти…

– Они еще не скоро придут, Настька. Садись лучше, чаю с лимоном выпей. Говорят, лимон хорошо помогает. Тем более мы еще проблему не обсудили… Садись.

Настя послушно села, придвинула к себе чашку с остывшим чаем, положила в нее два лимонных кружка. Отпила глоток, прислушалась к себе.

– Вроде и впрямь полегче, Оль…

– Ну! А я что говорю! Давай дальше думать, как быть да что делать… Значит, наша задача-минимум – найти этого Никиту. Адрес его узнать. А потом уж обсудим задачу-максимум – как до него добраться.

– То есть зачем добраться? Разве я поеду к нему домой? Да я ни за что не поеду, Оль…

– Поедешь. Поедешь как миленькая. Вместе поедем, не переживай. Я тебя одну не оставлю. И разговаривать с ним буду сама, потому что знаю – ты опять разомлеешь или он тебе очередную лапшу на уши навешает… Я помогу тебе, Настька, слово даю. Я ж тоже виновата, что все на самотек пустила…

– Да ни в чем ты не виновата, Оль, сколько можно повторять! Мы ведь уже говорили на эту тему, Оль! И хватит уже!

– Ишь ты, голосок сердитый прорезался… Это хорошо, это замечательно просто. Значит, не совсем еще пропащее твое дело, жить будешь. А виновата я или нет, это уж мне решать, Насть… Это уж моей совести дело. Ведь могла же я сделать так, чтобы мама твоя все узнала! Могла! А я у тебя на поводу пошла, смолчала! А надо было тебя сдать с потрохами, и все дела! Хотя понятно, что мне бы несладко пришлось, доносчику всегда первый кнут достается… Зато бы результат был… Ну да ладно, что мы на этой проблеме застряли, теперь уж назад ничего не воротишь. Теперь давай думать, как нам адрес твоего Никиты добыть. Давай вспоминай, что он тебе рассказывал? Где он учится, например, мы можем вычислить?

– Да ничего особенного он не рассказывал, Оль… Говорил, что после летней сессии хвосты остались… Ой, а ведь адрес-то наверняка у Николая Михалыча есть, у школьного завхоза, Оль! Он же всю бригаду на работу принимал, значит, с паспортов с пропиской ксерокопии мог снять! Правда?

– Ну да, точно… Как мне это сразу в голову не пришло? Молодец, Настька! Соображаешь, когда надо! Может, прямо сейчас и рванем к Николаю Михалычу, а?

– Нет, лучше не сейчас… Лучше завтра. Я завтра сразу после уроков к нему и схожу… А сегодня подумаю, чтобы такое ему сказать, чтобы подозрений не вызвать. Он ведь папин друг, он с особым интересом к моей просьбе отнесется, сама понимаешь.

– Ну да, ты права… Но я ведь с тобой пойду. И сама у него про адрес буду спрашивать.

– Нет, мне лучше одной…

– Да ни фига не лучше, Насть! Тебе вообще лучше пока не светиться, если не хочешь, чтобы родители знали! Давай я одна схожу! Уж я точно адрес добуду, а ты опять или испугаешься, или передумаешь… Давай? А насчет меня у этого Николая Михалыча никаких подозрений точно не образуется!

– Ну давай… Может, ты и права, Оль…

– А то я не знаю! Конечно, права. Значит, прямо сейчас и схожу, чего время тянуть? Я быстро, одна нога здесь, другая там! Фиг ли мне на сытый желудок до лесной школы добежать… Жди меня дома, Настька! Держи оборону! Всех впускать, никого не выпускать! Прорвемся, Настька, не бойся!

Оля ушла, а Настя убрала со стола, вымыла чашки. Снова ложиться уже не хотелось, все равно не получится улететь в спасительное забытье. Подошла к окну, стала смотреть, как октябрьский ветер треплет ветки старой яблони, как от соседнего участка поднимается вверх облако белого дыма – картофельную ботву жгут… На душе было мутно и тревожно – может, зря все-таки пошла у Оли на поводу, зря затеяла историю с адресом? Ну вот как, как она будет стоять перед дверью квартиры Никиты, как будет нажимать на дверной звонок? А если мама его откроет? Что она ей скажет? Здравствуйте, я Настя, я жду от вашего сына ребенка? Боже, как ужасно звучит… Как глупо…

Интересно, Оля уже дошла до лесной школы или нет? Дошла, наверное. Она быстро ходит. Она вообще все делает очень быстро…

А Оля тем временем уже сидела в маленьком кабинете завхоза Николая Михайловича, излагая свою просьбу:

– Это же вы в июле бригаду строителей принимали, верно? Они в школе ремонт делали?

– Ну да, принимал… А что такое? Зачем тебе это знать понадобилось?

Николай Михайлович смотрел на Олю из-под очков очень доброжелательно и в то же время несколько настороженно. И уточнил на всякий случай:

– Ты ведь дочка Татьяны Кирсановой, которая у нас уборщицей работает? Тебя Олей зовут, правильно?

– Ну да, я ее дочка… А только это не имеет никакого отношения к вопросу, Николай Михайлович.

– К какому вопросу, не понял? Чего узнать-то хочешь?

– Да мне надо адрес одного из парней узнать, которые ремонт делали…

– И которого же из них тебе адрес понадобился?

– Да я фамилию его точно не помню… Его Никитой зовут. Красивый такой, высокий. На киноартиста Данилу Козловского похож. Помните такого, наверное?

– Да разве их всех упомнишь, актеров нынешних…

– Нет, я не про актера, я про Никиту… Помните такого парня?

– Ну? И что с того?

– Да я ж объясняю – мне его адрес нужен! Пожалуйста! У вас ведь наверняка есть адрес в каких-то бумагах!

– Да откуда у меня их адреса, зачем они мне сдались, что ты…

– Как это? Вы же их на работу принимали? Значит, и адреса должны быть!

– А я их на работу как раз и не принимал, они в отделе кадров не числятся. Это была разовая бригада на определенный вид работ, наряд на которые закрыли, и все… И поминай всю бригаду, как звали. Правда, я у старшого, у Бориса, забирал паспорт на время, было дело… Они его еще так смешно называли – Бобом… Пока работали, держал его у себя в сейфе. Так, на всякий случай, мало ли что. А потом обратно ему отдал, да.

– Что, и ксерокопию себе не оставили?

– Да зачем мне сдалась эта ксерокопия? Объясняю же тебе – работу сделали, наряд закрыли, подписи поставили, и до свидания!

– Но ведь это неправильно, наверное? Это ведь нарушение какое-то?

– А ты что, налоговый инспектор, чтобы нарушения у нас проверять?

– Да нет… – тяжело вздохнула Оля. – Просто мне жалко… В паспорте ведь прописка есть…

– Что-то я не пойму тебя, девонька… Тебе чей адрес-то нужен? Этого Боба или все-таки Никиты, который на киноартиста похож?

– Да какая разница, кого… Теперь уж все равно, если адресов нет…

– А зачем тебе адреса понадобились? Вроде ты ни с одним пареньком не женихалась, я вообще тебя ни разу тут не видел за все лето. Вот подружка твоя, Настена Жаворонкова, часто бывала, да… Иль ты для Настены стараешься адресок добыть, признавайся?

– Нет. Мне для себя нужно было. И вообще мне пора… Извините за беспокойство, я пойду… До свидания, всего вам хорошего…

Испугавшись дальнейших расспросов, Оля пулей вылетела из тесного кабинета, выскочила на школьное крыльцо, быстро пошла прочь.

Настя увидела в окно, как Оля открыла калитку, как быстро идет по двору. Лицо хмурое, глаза опущены вниз. Что ж, понятно, не удалось добыть адрес Никиты…

А может, и хорошо, что не удалось. И в самом деле, как бы она стояла под его дверью, как бы нажимала на кнопку звонка? Да она бы сознание потеряла от страха и стыда…

Нет, не будет она сама навязываться. Не будет. Если Никита не захотел ее больше видеть, то и она не будет его искать. У нее тоже гордость есть. Хотя ей ли сейчас вспоминать о гордости, в ее-то положении… Да и не гордость это вовсе, а отчаяние утопающего, у которого даже соломинки нет…

* * *

– …Насть, поговорить бы надо! Давай-ка садись, послушай, что скажу…

Голос отца был совсем тихим, едва слышным. Но разве ее обманешь? Давно уж научилась различать все оттенки отцовского голоса. Недаром же мама про них ревниво говорит, что дочь и отец одной пуповиной связаны. Чувствуют друг друга по-особому…

– Сейчас, пап. Я только капусту в борщ нашинкую, ее уже опускать пора. Если капусту не вовремя в борщ запустишь, все испортить можно. Я сейчас, пап…

– Сядь, Насть. Бог с ним, с борщом. Сядь!

Пришлось послушаться. Села напротив отца, вытирая руки о край фартука. Глаза боялась поднять. Уже знала, о чем сейчас пойдет речь. Но как он обо всем догадался, как?! Вроде ни словом, ни жестом себя не выдала. Держалась как могла. Даже недомогание свое научилась выдавать под желудочное расстройство и старательно пила по требованию мамы активированный уголь. Почему-то мама свято верила в целебную силу активированного угля, и хорошо, что более сильные препараты не заставляла ее принимать. А ведь могла из аптеки своей притащить что-нибудь этакое, уничтожающее дискомфорт в эпигастральной области, как она сама выражалась. Не станешь же ей объяснять причину этого дискомфорта вот так, между прочим… Надо же как-то по-другому – собраться с силами и объяснить…

Так и не собралась, однако. Теперь вот папе объяснять придется, ничего не поделаешь.

– Говори как на духу, Насть. Зачем тебе адрес этого Никиты понадобился? Говори!

Ах вот оно что… Теперь понятно, зачем папин друг Михалыч к нему вчера вечером приходил. Заложил ее с потрохами, значит. Понятно, отчего отец такой хмурый с утра ходит, такой задумчивый.

– Только не обманывай меня, Настя. Я уж давно понял, что с тобой происходит. Просто помалкивал, ждал, когда сама скажешь. Ты ребенка от этого Никиты ждешь, да?

Она медленно кивнула, все еще боясь глянуть отцу в глаза. И почувствовала, как слезы подступают к горлу. Уже другие слезы. Не слезы тихого самоистязания, а слезы правды. Наконец-то, наконец все откроется… Сил уже нет в себе носить, слишком тяжела ноша…

Закрыла лицо руками, вдохнула сильно, быстро закивала головой – да, да, да! И на выдохе дала волю рыданию, и сама почувствовала его преступную сладость – наконец-то, наконец! И пусть теперь делают с ней что хотят! Пусть презирают, пусть больше не любят, да пусть даже из дома выгонят!

Хотя и знала, что не выгонят. По крайней мере, отец – точно не выгонит. И презирать не будет. И любить будет по-прежнему. Да и мама тоже… Но с мамой – это потом… Сейчас надо папе все объяснить, он поймет… Он даст ей поплакать, а потом она все ему объяснит…

Она вдруг почувствовала, как тяжелая рука отца легла ей на голову. Даже почувствовала, как дрожат на его руке пальцы. И услышала его спокойный уверенный голос:

– Ну что ты, дурочка, не плачь… Успокойся, нельзя тебе так плакать. Ничего страшного не произошло, что ты…

– Да как же, папа?! Как же – ничего страшного! Да я же представить себе боюсь, как… Что будет, когда мама узнает!

– Ну, узнает, и что? И пусть узнает… Да, она эмоциями управлять плохо умеет, но она человек такой, ты это пойми. И научись не воспринимать слишком болезненно. Ведь я же научился как-то, и ты учись. Ничего, ничего… Срок-то большой уже, да? Давно ты себя уже истязаешь-то?

– Да, давно… Где-то с начала августа… То есть я догадалась обо всем в первых числах августа…

– Стало быть, больше трех месяцев. Понятно. А почему мне ничего не сказала?

– Я… Я не знаю, пап… Никита ведь мне сказал – не волнуйся, не переживай ни о чем, я все решу… Вот я и ждала, когда он…

– Так ведь он уехал раньше всех, мне Михалыч сказал!

– Ну да, уехал… У него маму в больницу положили.

– И что? Он даже не позвонил тебе ни разу?

– Нет, не позвонил. Он не мог позвонить, пап. Он свой телефон случайно уронил в бетономешалку, и тут как раз ему позвонили, что мама в больнице… И он сразу уехал…

– А как это ему позвонили, если телефон в бетономешалку попал?

– Ой, ну я не знаю… Может, ему до этого еще позвонили…

– Понятно. Что ж, все понятно, дочь… А ты, значит, все ждала его, все верила, что приедет…

– Да, пап. Я ждала. Я его так любила, пап…

– Да помню, помню, как ты любила… Что ж ты у меня такая доверчивая выросла, а? Если уж любить, то на всю катушку, ничего на запас не оставлять… Если уж лететь жаворонку к солнцу, то до последнего вздоха, пока крылышки не обожгутся…

– Да, пап. Выходит, что так. Обожгла крылышки, упала на землю и разбилась. Господи, папочка, если б ты знал, как мне тяжело все это время было… Жить с мыслью, что меня обманули и предали… Да мне и сейчас тоже не хочется жить, пап…

– А ну, перестань сейчас же, чтобы я этого не слышал больше, поняла? Ты не одна теперь, ты не можешь только о себе думать! Надо научиться убирать из головы плохие мысли, по крайней мере, надо стараться! А Никиту этого забудь, выкинь из головы, будто его вообще не было!

– Да, хорошо бы, пап, но я не могу, не могу… Ну почему он со мной так поступил, почему?! Что я ему плохого сделала?

– Да ничего ты ему плохого не сделала, дочка. Ты не виновата ни в чем. Просто он еще не повзрослел для настоящих мужских решений. Не научился еще ответственность на себя брать за свои поступки. Каждый мужик по-разному взрослеет, а некоторым, бывает, и вообще за всю свою жизнь не удается повзрослеть. Им сбежать легче, обмануть, спрятаться, не думать, забыть… Михалыч-то прав – ищи теперь ветра в поле! Он ведь тоже себя клянет, Михалыч-то. Говорит, проглядел. Говорит, надо было и впрямь адресочками на всякий случай запастись. Да чего теперь говорить на эту тему, только воздух зря сотрясать. И толку бы не было от тех адресочков, если правде в глаза смотреть. Тот, кто бежит, и дальше бегать будет, и ловить да привязывать его не надо. Зачем? Пусть бежит… Давай мы с тобой ни за кем бегать не будем, а перестанем горевать да радоваться начнем. А чего нам горевать в самом деле? Родишь нам с матерью внука, примем его с любовью да радостью…

– И мама?.. Ты думаешь, и мама тоже?..

– А куда она денется? И она примет… Ну да, погорюет немного, поплещет эмоцией, не без этого. А ты скрепись да не слушай, и представляй, что этот водопад где-то далеко от тебя падает. Просто пойми, что маме обязательно надо выплеснуться, иначе она не умеет…

– И что, пап? Мне вот прямо так ей и сказать, да? Прямо в лоб?

– Нет, в лоб не надо. Я сам ей скажу. Давай так с тобой поступим… Завтра воскресенье, завтра мама целый день дома будет… Ты уйди из дома завтра с утра, а я ей скажу. Пусть она поживет с этим знанием до вечера хотя бы. А вечером ты придешь, и уже последние всплески тебе достанутся. Договорились?

– Договорились, пап. Тогда я завтра с утра на целый день к Оле уйду. Ой, не представляю даже, что с мамой будет…

– Ничего, дочь, прорвемся. Не так страшен черт, как его малюют! Хотя чего я черта-то поминаю, прости господи… Это же мама твоя, жена моя… Погоди-погоди, пройдет время, еще и радоваться больше меня внуку будет… Или внучке… Прорвемся, Насть! И не плачь больше, хорошо?

– Да, пап… Как же хорошо, что ты у меня такой… Люблю тебя, пап! Очень люблю…

* * *

– …Ты чего такая взбудораженная, Настька? Чего тебя так лихорадит? Опять плохо себя чувствуешь?

Оля глянула на нее исподлобья, потом снова склонила голову к своему занятию – гречку перебирала. Настя пожала плечами, наблюдая, как она ловко орудует быстрыми пальцами, подумала про себя – вот ни в чем подругу не обманешь… Вроде сидят, вроде говорят о пустяках всяких, а Оля все равно ее состояние нутром почувствовала! Что ж, надо сказать, в чем дело…

– Папа сейчас говорит с мамой, Оль. А мне сказал, чтобы я ушла из дома на целый день. Ну, сама понимаешь… Знаешь ведь, какая у меня мама…

– Знаю. Я ее тоже побаиваюсь, Настьк. А я думаю, чего ты в облаках витаешь… Вроде говорю с тобой, а ты будто не слышишь!

– Почему же? Я слышу, Оль…

– Ну? И про что я тебе сейчас говорила? Вернее, про кого?

– И про кого?

– Вот видишь! А говоришь, что слышишь! А я тут наизнанку выворачиваюсь, думаю, тебе интересно…

– Так про кого ты мне говорила, Оль?

– Ладно, повторюсь, если такое дело. Я тебе про Серегу Филиппова рассказывала, как он ко мне вчера на перемене подошел… Или тебе неинтересно про твоего бывшего слушать? Вы же вроде с ним с восьмого класса неразлейвода…

– Ну? И что Сережка от тебя хотел?

– Да от меня ничего, к сожалению. Он про тебя спрашивал. Пристал как банный лист, что случилось да почему… Ты же просто отшила его, и все, и не объяснила ничего! Вот он теперь и мается в догадках, ищет причины, себя винит. Почему ты с ним нормально не поговорила, Настька? Что он тебе плохого сделал?

– Да я нормально ему сказала… Все, мол, Сереж, не ходи за мной больше… Извини, мол, что так получилось…

– И это ты называешь – нормально? Его же с середины лета здесь не было, на каникулы к бабушке уезжал! Только-только ты загуляла с этим Никитой, он сразу и слинял! Обиделся на тебя тогда… И кто бы не обиделся на его месте?

– Да, это хорошо, что он тогда уехал…

– Ага. Повезло парню – бабушка у моря живет… Такой классный к школе вернулся, такой загорелый… Красивый… И сразу – к тебе! Настенька моя, Настенька! Помириться с тобой хотел. Думал, просто поссорились. А ты ему раз – и все… Резкий облом… Нельзя было нормально все объяснить, да?

– Что я ему должна была объяснить, Оль? Всю правду рассказать? Про себя, про Никиту?

– Да я думаю, ему и без тебя наши доброхоты все рассказали. Ну что ты без него не скучала… Но ведь он все равно к тебе пришел, как ни в чем не бывало! Значит, готов был тебе все простить… А ты ему – не приходи больше, так получилось…

– Меня не за что прощать, Оль. Я ж не виновата, что Никиту полюбила. По-настоящему полюбила. Не так, как Сережку.

– Ага. Теперь вот расхлебывай последствия этого настоящего давай. А Сережка… Он же на тебя дышать боялся… И до сих пор ходит, переживает… Любит он тебя, Насть, вот что. Да я бы на твоем месте… Эх ты…

Оля вздохнула, замолчала грустно. А Настя вдруг вспомнила, как Оле нравился Сережка, как она сама признавалась ей в этом… Но когда Сережка начал проявлять симпатию к Насте, Оля восприняла это совершенно спокойно, никак своей обиды не проявила. Наоборот, дружба их еще более укрепилась – так Насте казалось… И Оля с удовольствием была поверенной в ее сердечных делах.

Да, тогда думалось, что это и есть те самые «сердечные дела». То, что происходило у них с Сережкой. Обязательные провожания после школы, прогулки в соседний поселок на дискотеку, долгие поцелуи в укромных уголках, робкие Сережкины руки, обнимающие ее за плечи… Просто обнимающие. Ничего больше. Сережка и не претендовал ни на что большее. Да она бы и не позволила… Ни за что бы не позволила.

А с Никитой сразу все было по-другому, да. Никита первый раз ее поцеловал, и голова закружилась, и внутри все закружилось, поехало. И себя уже не контролировала, и сам контроль казался глупостью несусветной. Любовь же, какой контроль! Такое было счастье – любить Никиту…

– Ты чего задумалась, Настьк? Ты хоть поняла, что я тебе сказала? – услышала она голос Оли и встрепенулась, улыбнулась ей навстречу.

– Поняла, Оль. Сережка переживает. Но что ж я могу…

– Он любит тебя, Настька. До сих пор любит. Я думаю, что даже если он всю правду узнает… Ну, что ты беременна… Он все равно тебя простит… Хотя тут не все так романтично, конечно. Сережка-то простит, если любит, но вот мама его… Она ж тоже хочет, чтобы Сережка в институт поступил! А у тебя ребенок… Сама понимаешь, что Сережкина мама не захочет такого счастья. Да и я бы на ее месте не захотела, чего уж говорить…

– Оль! А скажи мне честно… Тебе Сережка и сейчас нравится, да?

– А твое какое дело?

– Да я просто спросила…

– Вот и не спрашивай, чего не надо! Я сама себе хозяйка, я свои чувства при себе оставляю, понятно? Это же ты у нас такая открытая, ты у нас любить умеешь, а все остальные так себе, ни фига в любви не смыслят! Остальные только тем и должны заниматься, что за тобой бегать да внутри все переживать… А еще выслушивать, понимать и жалеть… Ты же у нас звезда, хоть и беременная! А звезде не положено думать о том, что другие чувствуют! Так что не надо мне задавать глупых вопросов, поняла?

Голос Оли все нарастал обидой, и было такое чувство, что она очень хочет остановиться, но не может. Настя слушала ее, удивленно распахнув глаза и втянув голову в плечи, искренне не понимала, что происходит с подругой. Ведь только что была такой близкой, такой понятной… Выходит, она вовсе не знает Олю? Дальше своего носа ничего не видит, Оля права?

Внутри от этого знания стало почему-то пусто, будто оборвалось что-то. И захотелось плакать. И даже не плакать, а скулить отчаянно, как щенок. Да почему же все так плохо, и нигде ей нет места… Дома сейчас мама от папиных слов из себя выходит, Оля тоже выплескивает свою обиду…

Не заплакала. Перемогла. Молча встала со стула, пошла к выходу.

– Насть, ты куда? – с досадой проговорила Оля ей в спину. – Ну извини… Сама не знаю, чего меня вдруг понесло… Насть, вернись, пожалуйста! Ты же хотела на весь день остаться! Нельзя тебе пока домой, слышишь?

Голос Оли будто подстегивал ее. Схватив курточку и сунув ноги в сапожки, выскочила на крыльцо, чуть не сбив Лешку, младшего брата Оли. Тот проводил взглядом ее удаляющуюся спину, покрутил пальцем у виска – сумасшедшая…

Потом быстро шла по улице, сердито глядя в землю и сунув руки в карманы. Плакать все равно хотелось, но не будешь ведь плакать на улице? Надо уйти куда-то, спрятаться, чтобы никто не видел…

– Насть! Насть, погоди… – услышала за спиной знакомый голос и остановилась, обернулась с досадой – вот этого сейчас только не хватало, ага…

Ее догонял Сережка Филиппов, еще и улыбался совсем по-дурацки, словно хотел рассказать какую-то веселую новость. Подошел, глянул ей в лицо, сразу перестал улыбаться, спросил испуганно:

– Что-то случилось, Насть, да? Ты почему… такая?

– Ну какая, Сереж? Какая? Ну что, что тебе от меня нужно? Я ведь все тебе уже сказала – не ходи за мной, не надо!

– А я и не хожу… Я случайно тебя увидел, как ты из Ольгиной калитки выскочила…

– Да не ври, Сереж.

– Ладно. Врать не буду. Я тебя ждал, да. Сначала у дома твоего ждал, видел, как ты вышла… Как к Ольге зашла…

– Зачем, Сереж? Ну зачем ты…

– Насть… Давай поговорим, а? Там за школой скамейка есть, помнишь? Наша скамейка, Насть…

Вот зря он сказал про «нашу скамейку». Зря. «Наша скамейка» могла быть только у нее с Никитой, а Сережка тут ни при чем. Нет у него права называть ту скамью у школы «нашей»…

Но все равно домой идти не хочется. Рано еще. Да и боязно… Не все ли равно, как тревожное время убить? Пусть и в неприятных разговорах и объяснениях. Да и чего там Сережке объяснять? Вовсе она не обязана ему объяснять…

– Ладно, пойдем на скамейку за школой. Посидим, поговорим. Только бы дождь не пошел…

Какое-то время сидели молча, и Настя чувствовала, как Сережка волнуется, как пытается подобрать правильные слова, чтобы начать… И пожалела его, заговорила первая:

– Сереж… Не надо ничего говорить, правда. Ты прости меня, что все так получилось, но… Как получилось, так получилось. Я другого люблю. Да ведь тебе все давно рассказали, наверное…

– Да. Рассказали. Ну и что? Он же уехал. Насть. Он же никогда сюда больше не вернется.

– Да ты-то откуда знаешь, что он не вернется?! Что ты вообще знаешь о нем, чтобы такие выводы делать?

– Ну, если до сих пор не вернулся…

– И что? Тебе-то какое дело?

– Не сердись, Насть. Не обижайся. Я ведь что хочу сказать… Я хочу сказать, что еще какое-то время пройдет, и ты его забудешь, совсем забудешь… А я подожду, Насть. Сколько надо, столько и подожду. Хоть полгода, хоть год… Да хоть всю жизнь…

– Не подождешь, Сереж… – грустно усмехнулась она, отворачивая голову в сторону. – Уверяю тебя, что не получится подождать…

– Да почему ты за меня решаешь, что не получится?!

– Потому. Обстоятельства определенные есть, потому и решаю.

– Что за обстоятельства могут быть?

– Могут, Сереж, могут… Скоро все узнаешь. Вернее, увидишь…

– Не понимаю… Что я должен увидеть? Загадками говоришь…

– Все, Сереж. Хватит об этом. Расскажи лучше, как ты у моря отдыхал. Я с родителями прошлым летом тоже к морю ездила – так здорово было! А этим летом не получилось – у папы отпуск по графику в декабре. А маме так вообще трудно в отпуск собраться – аптеку оставить не на кого. Так что давай рассказывай, а я тебе молча завидовать буду. Где ты хоть был-то? Где твоя бабушка дом купила?

– Да под Новороссийском, в небольшом поселке вроде нашего. От дома до моря минут пять всего. Да мы можем следующим летом вместе туда поехать, если захочешь…

– Сереж, опять ты! Мы же договорились!

– А что я такого сказал? Ничего такого… Ведь мы можем друзьями остаться, правда? И почему я своего друга не могу пригласить отдохнуть на море?

– Господи, Сережка… Ну какой ты, честное слово… Тебя в дверь гонишь, ты в окно лезешь…

– Да я просто люблю тебя, Насть, как ты не понимаешь? Люблю. Я только сейчас понял, как я тебя люблю.

– Ой… Вот только о любви не надо, пожалуйста… Очень тебя прошу…

– Но почему?

– Потому. Потому что дождь пошел, Сережа.

– Да при чем тут дождь…

С неба и впрямь начал сеять дождик, мелкий, назойливый. Настя накинула на голову капюшон, съежилась, просунула руки в рукава куртки. Сережа с готовностью принялся стягивать с плеч куртку:

– Возьми еще и мою, Насть… Замерзнешь…

– Не надо, Сереж. Хотя мне мерзнуть совсем нельзя, заболею. Я лучше домой пойду, ладно? Ничего не поделаешь, надо идти домой…

– Ты так говоришь, будто боишься идти домой.

– Боюсь, Сережа. Очень боюсь. Но надо.

– Я провожу тебя?

– Зачем? Я и одна дойду.

– Но мы так и не поговорили…

– Почему же? Как раз и поговорили. Все, Сереж, я пойду, иначе совсем промокну… Пока, Сереж…

Настя поднялась со скамьи, быстро пошла по дорожке. Знала, что он смотрит вслед. Ну и пусть смотрит. Домой, домой… Хоть и ноги домой не идут…

Дома был скандал, чего и следовало ожидать, конечно. Пахло валерьянкой. Мама сидела в кресле в гостиной, держа в руках стакан с водой, и он ходил ходуном в ее дрожащих пальцах. Увидев ее, мама издала рыдающий звук, наклонила корпус вперед и на этой же рыдающей ноте протянула громко:

– Да что ж ты сотворила с собой, доченька-а-а-а… И с собой, и с нами… Да что ж ты мне сразу-то не сказала, когда еще можно было все исправить… Ведь я говорила тебе, я предупреждала, а ты-ы-ы-ы… Да как ты могла, доченька-а-а-а…

Папа сидел в другом кресле, низко опустив голову и зажав ладони между колен. Когда она вошла, голову поднял и коротко глянул, так, будто приказал – держись, Настена… Но мама успела заметить, что он голову поднял, и тут же накинулась на него:

– А все ты, все ты со своей любовью да семейной демократией, это ты над ней вечно трясешься – то ей нельзя сказать, это ее слишком ранит! Вечно мне рот затыкал! Вот, получай теперь! Дождался, да? Доволен? Доволен?

Отец вздохнул, поднялся на ноги, молча взял у мамы из рук пустой стакан, пошел с ним к выходу из гостиной.

– Ты куда? Ты почему сбегаешь, Егор? Я что, одна должна эту проблему решать, да? – еще громче запричитала мама, смахивая со щек злые слезы.

– Да никуда я не убегаю, Ирин… – чуть повернул голову на ходу отец. – Просто хочу еще воды принести…

– Не надо мне воды! Сядь! Сядь на место, слышишь? Не выводи меня из себя еще больше!

– Да куда уж больше-то… Больше и некуда… – тихо проговорил отец, снова садясь в кресло.

Настя стояла ни жива ни мертва. Ужасно жалко было бедного папу. И маму жалко – совсем на себя не похожа… Лицо опухшее, красное от слез, глаза блестят обидой и злым отчаянием. Вот она с силой вдохнула в себя воздух и на выдохе запричитала со стоном:

– Да разве мы такой судьбы хотели тебе, доченька, разве такой… Да мы ж думали, ты в институт поступишь, что в люди выйдешь… Мы ж все для тебя сделали бы, все, что в наших родительских силах… А теперь что? Ни института, ни специальности, всего лишь горькая судьба матери-одиночки! Да что ж ты натворила с нами, доченька, что-о-о-о…

– Ну хватит, Ирина! – не выдержал наконец отец. – Что ты воешь, будто по покойнику! Опомнись, хватит!

Голос отца был тихим, но было в нем что-то такое, отчего мама действительно будто опомнилась. Всхлипнула коротко и замолчала, и огляделась вокруг себя в растерянном изумлении. Потом слегка дотронулась ладонью до мокрой щеки, будто получила пощечину. И заговорила уже другим голосом – приказным и строгим, и фразы получались короткими и хлесткими, как удары плетей.

– Так! Я думаю, надо найти этого парня! Даже не его самого, а его родителей! Это раз! И надо обязательно пойти в милицию и заявление написать! Это два! И пусть они знают, что мы этого так не оставим! Это три! Ты слышишь меня, Егор? Чего ты смотришь на меня так, будто я что-то ужасное говорю? Ты что, со мной не согласен?

– Нет, Ирина, не согласен. Не надо никого искать. Не надо.

– Да как это – не надо? Ты что говоришь такое? Нет, надо обязательно в милицию заявление написать, пусть этого парня найдут и отвечать заставят за содеянное! Между прочим, наша дочь несовершеннолетняя, и я законы знаю! Знаю, что за такое полагается! И если ты не хочешь, это твое дело, Егор! А я своего ребенка в обиду не дам, слышишь?

– Мам… – испуганно проговорила Настя, садясь рядом с креслом на корточки. – Не надо в милицию, мам… Пожалуйста…

– А тебя не спрашивают, Анастасия! Не лезь! Давай говори лучше, где этого Никиту искать? Адрес его знаешь?

– Нет… Не знаю я адреса, мам.

– А где он учится, знаешь?

– Не знаю…

– Да все ты знаешь, Анастасия! Хватит его покрывать! Я же все равно его найду, все равно заставлю ответить! А ты как думала, а? Ты вообще думала своей головой, когда подолом перед ним трясла? Сама к нему бегала, остановить не могли! Да разве мы тебя так воспитывали, чтобы ты себя не помнила и не понимала? Родители у тебя уважаемые люди, а ты себя ведешь как публичная девка!

– Ирина! – зло и очень хлестко бросил отец, так, что мама вздрогнула и уставилась на него удивленно. – Хватит, Ирина, перестань ее оскорблять! Я не позволю, слышишь?

Настя тоже смотрела на отца в недоумении. Никогда, никогда она не видела его таким… Лицо красное, почти багровое от едва сдерживаемого гнева, глаза, всегда такие яркие, вдруг поблекли. Вот он поморщился, потер грудь рукой, произнес с тихим стоном:

– Что-то плохо мне, Ирина… Сердце вдруг прихватило… Насть, принеси воды…

Настя ойкнула испуганно, поднялась с корточек, унеслась на кухню. А мама уже кричала ей вслед:

– Не надо воды, давай кусок сахара неси! Я сейчас нитроглицерин! Я быстро! Погоди, Егорушка, погоди… Сейчас легче станет, Егорушка… Вот, я уже нашла…

Вдвоем они уложили отца на диван, и вскоре он вздохнул свободно, улыбнулся, прикрыл глаза. И проговорил тихо:

– Кажется, отпустило… Жить буду, не помру, не бойтесь…

– Ну что ты такое говоришь, Егорушка! – Мама заботливо поправила подушку под его головой. – Ну что ты говоришь… Ты просто переволновался немного, вот и все… Тебе поспать надо сейчас…

Отец и впрямь вскоре уснул, задышал ровно и тихо. Они с мамой ушли на кухню на цыпочках, прикрыли за собой дверь.

– Ну что, довела отца, да? – с грустью спросила мама, глядя в окно. – Что, теперь моя очередь за сердце хвататься? Нитроглицерин в аптечке там, в шкафу в комнате, если что…

– Мам, ну не надо… Не надо, пожалуйста… – тихо заплакала Настя. – Ну прости меня, мам… Да, это я во всем виновата, прости…

– Ладно, не реви. Вредно тебе. Иди в свою комнату, оставь меня. Я так лучше успокоюсь. Иди…

Настя проплакала полночи, а наплакавшись, уснула крепко, как давно не спала. Проснувшись утром, вдруг поняла, что изменилось в ней что-то. Словно груз с души упал. Да, чувство вины осталось, но куда ж от него денешься, если впрямь сама во всем виновата?

– Настя, вставай! Иди завтракать! – услышала она голос мамы и улыбнулась ему радостно.

Обычный у мамы был голос. Такой, как всегда.

Подскочила с кровати, сама себе удивившись. Именно подскочила, как раньше, а не сползла потихоньку. Даже голод вдруг ощутила, чего тоже давно с ней не бывало.

Отец и мама уже сидели за столом, и мама тихо уговаривала отца:

– Нельзя тебе сегодня на работу, нельзя! После приступа надо полежать хотя бы дня три! Я поговорю с Тамарой Филипповной, она тебе больничный выпишет! И про таблетки не забудь, я в комнате на столе оставила, увидишь на блюдечке…

– Не забуду, не забуду… Доброе утро, Настена! Как спала?

– Хорошо, пап… Правда, хорошо спала…

Мама покосилась на нее сердито, насмешливо, ничего не сказала. Хотя было видно – очень хочет сказать что-нибудь этакое. И папа тоже увидел это ее скрытое желание и проговорил тихо:

– Ну все, Ирина, все. Давай будем учиться жить в новых для нас обстоятельствах. Смирись, Ирина.

– Ой, ну как же… – тихо начала мама и осеклась, осторожно глянув на отца.

– Да вот так же! Все равно уже ничего не изменишь, Ирина! Смирись! Пусть рожает, пусть выхаживает спокойно! Без этой суеты с милицией, с судами… Зачем девчонке нервы трепать?

– Значит, пусть этот подонок живет себе и радуется, да? А наша дочь…

– А тебе легче будет, если он в колонии окажется, да?

– Легче, Егор. Легче.

– Нет, Ирина, не легче, поверь мне. Только все силы уйдут на эту мстительную суету. Ничего никогда местью не решишь, Ирина, ты и сама это прекрасно понимаешь. Да и Насте от этого лучше не будет. Она ведь любила этого парня, это ведь тоже учитывать надо.

– Да что, что она понимает в любви, о чем ты? Она думает, что любила, а на самом деле… Да какая же это любовь, господи…

– Обыкновенная, Ирина. Просто любовь, и все. Она правилам да приказам не подчиняется. Ее просто уважать надо, какая бы ни была. И дети, которые от любви рождаются, они же ни в чем не виноваты… Наш будет внук, только наш! Или внучка… Смирись, Ирина, и начинай лучше радостью ожидания жить!

– Да я понимаю, Егор, я сердцем-то все понимаю. Но вот умом – не получается, хоть убей. Мы ж так хотели, чтобы наша доченька в институт поступила…

– И поступит, никуда не денется! Родит, потом поступит, пусть через год или два… А ребеночек с нами будет… А она пусть учится!

– А школа? У нее же выпускной класс!

– И школу окончит, пусть позже других, но окончит. Да все как-нибудь устроится, Ирина, не переживай так! Проживем как-нибудь!

– Так от людей же стыдно, Егор…

– А вот об этом вообще переживать не стоит, по-моему! Да и почему должно быть стыдно? На чужой роток не накинешь платок, так говорят, кажется? Не станем мы стыдиться, Ирин, не станем. Радоваться станем, внук у нас скоро родится!

– Господи… Какой ты у меня блаженный, Егор… И Настя такая же, вся в тебя уродилась…

Мама вздохнула, потом улыбнулась, глянула на нее быстро. Потом проговорила сердито:

– Ну, чего сидишь, глаза вылупила? Ешь давай! Творог ешь, сметану клади… Вот я тебе еще морковки с яблочком натерла… И в обед чтобы хорошо поела, поняла? И за отцом тут присмотри, чтобы лежал, не вставал и не колобродил… Я на целый день ухожу, у меня ревизия, ни минутки свободной не будет…

– Мам… Ты прости меня, ладно? – зачем-то попросила Настя, робко положив ладонь на мамино плечо.

– Да ладно, чего уж… Я ведь отходчивая, сама знаешь. Ничего, будем жить дальше. Не мы первые, не мы последние в таких обстоятельствах оказались, чего уж…

* * *

Перед Новым годом директриса Светлана Петровна вызвала Настю к себе в кабинет. Долго вздыхала, прежде чем начать разговор, теребила в руках авторучку. Наконец решительно отодвинула ее в сторону, сцепила пальцы в замок, чуть наклонилась корпусом вперед и произнесла осторожно:

– Я чего хочу спросить, Настя… Только ты пойми меня правильно, договорились? Вдруг мне показалось, а я…

Взгляд ее скользнул вниз, к Настиному животу. Живот и впрямь выпирал из школьного платья уже основательно. И никак его не скроешь. Вот если бы она полной была, к примеру, тогда бы незаметно было. А при ее природной худобе… Нет, не скроешь никак…

– Вам не показалось, Светлана Петровна. Я беременна. Вот уже и заметно, сами видите…

– Да ты что?! – ахнула Светлана Петровна, откидываясь назад в кресле. – Да не может быть… Да чтобы ты, Настя?! Вот уж от кого от кого, а от тебя я точно такого не ожидала… А кто же, прости, отец ребеночка? Неужели Сережа Филиппов? Ты ведь с ним дружила… Ну, то есть… С ним встречалась, да?

– Нет, это не Сережа.

– Ты уверена?

– Да. Абсолютно уверена.

– А кто же тогда?

– Вы… Вы его не знаете, Светлана Петровна.

– То есть… Он не из нашей школы, да?

– Нет. Не из нашей школы.

– Уф… Ну хоть в этом проблемы нет… То есть я хотела сказать, что… Да неважно, что я хотела сказать. В общем, давай решать, что дальше будем делать…

Конечно, Настя поняла, почему «в этом» для Светланы Петровны проблемы нет. Сережа приходился ей каким-то дальним родственником, и, конечно же, ей не хотелось быть в этой проблеме заинтересованным лицом.

– А что дальше делать, Светлана Петровна? Я не знаю. Буду в школу ходить, как обычно, вот и все.

– А когда тебе рожать?

– Где-то в конце апреля…

– Хм! И как ты собираешься в школу ходить, интересно? А впрочем, чего я тебя расспросами мучаю… Давай-ка завтра с мамой своей приходи, Настя. Все вместе и поговорим, и решим что-нибудь. А сейчас иди на урок, вон звонок уже дали… Надо же, огорошила ты меня… Убила, можно сказать… Такая девочка спокойная, тихая, такая воспитанная, вежливая и училась неплохо, да…

Настя вышла из кабинета директрисы, осторожно прикрыв за собой дверь. Тихо побрела по коридору, чувствуя, как все жжет внутри от стыда. И не стыда даже, а пристыженности, которая… Которая хуже стыда. Потому что стыд – чувство внутреннее, его и скрыть можно. А пристыженность – как дырявое грязное платье, которое приходится носить на себе, не снимая…

На другой день они с мамой вошли в кабинет Светлана Петровны. Лицо у мамы было непроницаемым, губы плотно сжаты. Светлана Петровна же, наоборот, выражала лицом полнейшее участие и разговор начала на тихой душевной ноте:

– Да вы не расстраивайтесь так, Ирина Ивановна, что вы… Ну, случилось и случилось, что теперь делать? Они ж такие, детки-то нынешние… Никогда не знаешь, чего от них ждать! Да и нет, по большому счету, ничего страшного, правда? В конце концов, ваша дочь не проститутка и не наркоманка, она всего лишь ошиблась немного, ведь правильно? А за ошибки детей кто отвечать должен, если не родители? Кто своему ребенку плечо не подставит да спасательный круг не кинет, правда?

Чем больше говорила директриса, тем больше расправлялось от напряжения мамино лицо. Вот уже и слезы в глазах проступили, и губы задрожали слегка. И голос у мамы получился жалким, чуть треснутым на выдохе:

– Спасибо… Спасибо вам, Светлана Петровна… Даже не знаю, как вас благодарить… Я думала, вы меня стыдить будете, а вы…

– Да за что мне вас стыдить, Ирина Ивановна, бог с вами! Что я вас, первый год знаю, что ли? Я ж помню, как вы за мою Танюшу радели, когда она заболела… Как лекарства дефицитные помогали добыть… Что вы, Ирина Ивановна, бог с вами! И все, и не будем больше, успокойтесь… Давайте лучше вместе подумаем, как нам устроиться в этой ситуации. Надо ведь как-то устраиваться, верно?

– Да, надо бы… Да, я тоже об этом думала, Светлана Петровна.

– И что же вы придумали, Ирина Ивановна? Что тут вообще можно придумать, если Насте рожать в конце апреля?

– Ну так и пусть… Она родит, я отпуск без содержания оформлю, с ребенком буду сидеть. А Настя в школу вернется и выпускные экзамены будет сдавать…

– Нет, так дело не пойдет, Ирина Ивановна. И как вы себе это представляете вообще? Как она будет за парту садиться на последних месяцах беременности? Это же школа, вы поймите! Муниципальное общеобразовательное учреждение! Никакой привязки к вопросам деторождения не подразумевается априори! А если мое начальство узнает?.. Да вы что, меня же уволят сразу! Нет, Ирина Ивановна, при всем уважении к вам я не могу, просто не могу…

– Но что же тогда делать, Светлана Петровна? Что же, моя дочь без аттестата останется?

– Да почему? Нет, конечно. Будет у нее аттестат, но позже. Ничего страшного. После Нового года она из школы уйдет и родит себе спокойно, а на следующий год вернется, аккурат к третьей четверти.

– Ой, целый год… А иначе никак нельзя, Светлана Петровна? Может, есть смысл на домашнее обучение ее перевести?

– Я думаю, не стоит… Пожалейте дочь, Ирина Ивановна. Это ведь не просто – ребенка на последних месяцах выносить, сами ж понимаете. Так что смиритесь и живите себе дальше, и пусть она родит спокойно… Кого ждете-то, мальчика, девочку?

– Да вроде мальчика…

– Ой, как хорошо! Мальчика! Счастливая вы, Ирина Ивановна! А у меня одни внучки… Значит, договорились, да? С начала Нового года я оформляю Насте пропуск занятий в связи с болезнью… Не буду в документах все как есть писать, хорошо? А со следующего Нового года – добро пожаловать…

Мама только головой кивнула, соглашаясь. Когда вышли из кабинета в коридор, проговорила тихим обиженным шепотком:

– Вот ведь какая, а… Могла бы и на домашнее обучение перевести… Проблем себе не захотела, за место свое боится. А чего бояться, все равно ведь скоро на пенсию попросят, годы не те. А я для ее дочки старалась, лекарства выпрашивала… Неблагодарные все-таки люди, ой, неблагодарные! Ладно, пойдем, чего уж теперь…

Остаток зимы Настя просидела дома, на улицу выходила редко. А если и выходила, то не дальше калитки, неприкаянно топталась по заснеженному двору. Потоптавшись, снова уходила в дом. Отец чуть не насильно пытался вытащить ее на прогулку, но она упорно отнекивалась:

– Да ну… Стыдно, пап… Я иду, а все на мой живот смотрят.

– Ну и пусть смотрят, Насть! А ты иди вперед и прямо перед собой гляди! Ты ни в чем и ни перед кем не виновата, запомни это! Сама себе внуши, постарайся, по крайней мере!

– Да я пробовала, пап, но не получается у меня, когда все смотрят! Они будто сквозь меня смотрят! Взгляды, как острые ножи!

– Но так же нельзя. Настен… Чем больше прячешься, тем больше твоя надуманная виноватость растет… Пойдем сейчас прогуляемся, хочешь?

– Нет… Я что-то плохо себя чувствую. Давай завтра, хорошо?

– А завтра снова что-нибудь придумаешь, да?

– Ну не могу я, пап, не могу…

– А ты смоги! Они ведь почему на тебя так смотрят? Потому что видят твой стыд и страх. Если не будет стыда и страха, и смотреть перестанут, неинтересно будет. И ты не будешь обращать внимания на тех, кто смотрит. Ну что ж ты у меня такая пугливая, доченька?

– Да отстань ты от нее, Егор… – вступила в их диалог мама, повернувшись от плиты. – Не хочет, пусть не выходит, пусть дома сидит. Отстань… Тем более холодно на улице, и весна, говорят, затяжной и холодной будет…

Весна и впрямь долго не начиналась. Только к началу апреля снег стал обильно таять, небо сделалось прозрачно-голубым, и прилетели первые жаворонки.

– Слышишь, Насть? – спросил отец, когда они сидели на скамье во дворе, щурясь на солнце.

– Что, пап?

– Жаворонок поет… А вот еще один… Слышишь?

– Да, слышу…

– Ну вот и дождались. Теперь все хорошо будет. Как ты? Не страшно рожать-то?

– Страшно, пап.

– Не бойся, Настена. Я с тобой. И мама с тобой. Оп… Опять что-то… Вдруг прихватило…

Настя повернула к отцу голову и обмерла – лицо его было синюшно-бледным, глаза запали, губы жадно ловили воздух.

– Что, пап? Опять сердце?

– Да, Насть… Принеси-ка нитроглицерин там, в аптечке… И сахар не забудь…

Настя опрометью кинулась в дом, придерживая большой живот. Руки тряслись, пока выворачивала наизнанку коробку с лекарствами. Потом бежала обратно к отцу, приговаривая испуганно:

– Я сейчас, пап… Я быстро… Вот, принесла… Ну что, лучше тебе, да?

– Да, все в порядке, Настена… Уже лучше.

– Ой, как я испугалась, пап…

– Не бойся. Все равно помирать не стану, пока внука не увижу. Не бойся… И матери ничего не говори, а то опять панику поднимет, в город меня потащит, в больницу.

– И правильно сделает, что потащит! Надо лечь в больницу и обследоваться, и полечиться!

– Ну, давай ты еще эту песню запой! Подумаешь, сердце слегка прихватило! Да и какая мне больница, если тебе рожать скоро? Как тут мама без меня справится?

– Ну пап… Все равно ж надо когда-то в больницу… Я маме все равно расскажу…

– Не надо ей ничего рассказывать. Давай мы с тобой лучше так договоримся… Ты родишь, я на внука гляну, подержу его в руках, познакомлюсь, а потом уж и в больницу. Идет?

– Обещаешь, пап?

– Обещаю.

– Ну, ладно тогда… Только ты нитроглицерин всегда с собой носи, хорошо?

– Хорошо, дочка. О, слышишь, снова жаворонок поет… И еще один, и еще… Значит, совсем тепло скоро будет. Весна…

Отец умер в конце апреля, за неделю до рождения внука. Настя сама и нашла его – упал прямо в сарайчике, когда инструменты готовил для работы в саду. Выскочила, позвала маму, но было уже поздно. Смерть наступила мгновенно, не дала времени ни на помощь позвать, ни заветное лекарство из кармана достать. Мама завыла в голос, прибежали соседи, пошла суета да горестная толкотня во дворе…

Настя не помнила, как добралась до своей комнаты, как легла на кровать, поджав ноги и обняв руками большой живот. Он и без того ходил ходуном – ребенку передалось ее состояние, когда вздохнуть полной грудью страшно, когда подумать страшно о том, что произошло…

А потом ее будто не стало. То есть присутствовала на похоронах, у гроба стояла, потом за поминальным столом сидела… Но будто это и не она была, другой кто-то. Даже ни одной слезинки не проронила, будто и слез внутри не было. Сидела как истукан, смотрела прямо перед собой и лишь без конца оглаживала руками свой шевелящийся живот.

– Ишь, беспокойный какой… – покосилась на ее руки соседка тетя Анюта. – Чует, значит, что дедушка его не дождался… Помер дедушка-то, ничего не поделаешь. А ты, Настена, поплачь, поплачь, не сиди сиднем!

– Я не могу, тетя Анюта… У меня пусто внутри, слез нет…

– А это бывает, бывает, что ж. Женский организм, который на сносях, он ведь умный, зараза. Охраняет свое зернышко, ждет, пока созреет. Вот когда созреет, когда народится ребеночек, тогда и наплачешься вволю. А пока что ж, пока терпи. Все правильно…

Схватки начались ночью, и Настя вышла из своей комнаты, крикнула в темноту:

– Мам! Началось, кажется!

Прибежала мама, испуганная, опухшая от ночных слез. Засуетилась, забормотала дрожащим голосом:

– Сейчас, сейчас… Я «Скорую» вызову… Через часок должны приехать… Чего ты рано так, по срокам через неделю только! Я ж хотела тебя завтра в роддом в Каменское отвезти, на сохранение положить… Уж и с заведующей договорилась… А теперь ждать надо, когда приедут! От Каменского до нас – не ближний путь! А может, пока фельдшера позвать, Тамару Филипповну? Вдруг ребенок быстро пойдет?

– Не надо, я «Скорую» подожду… Не надо Тамару Филипповну, ночь же сейчас…

– Да ты откуда знаешь, надо, не надо? Нет уж, я позову…

Тамара Филипповна прибежала через десять минут, запыхавшись. Осмотрела ее, вынесла свой вердикт:

– Не волнуйся, Ирина Иванна, скоро она не родит! Если только к обеду надумает! Так что спокойно жди «Скорую», дорога хорошая, дождя давно не было, быстро приедут! Но я пока побуду рядом на всякий случай, ты не переживай… Вон и без того едва живая ходишь, как Егора-то схоронила…

Настя слушала, как они говорят меж собой. И даже через нарастающие приступы боли испытывала чувство вины перед мамой. Она и впрямь еле живая ходит последние дни, еще и за дочь волноваться надо… Сколько из-за нее хлопот, сколько неприятностей всем! И папа умер… Тоже из-за нее… Очень переживал потому что. Хоть и говорил, что внук – это большое счастье, и что радоваться надо, и не обращать внимания ни на косые взгляды, ни на разговоры досужие. Но ведь одно дело – что говорить, а что – умом да сердцем переживать…

«Скорая» и впрямь быстро приехала, ее увезли в роддом в Каменское. А утром уже родила, и акушерка произнесла довольно, держа перед ней красное тельце ребенка:

– Отличный парнишка! Здоровенький! Молодец, хорошо справилась! И даже ни разу не вскрикнула, когда схватками мучилась! Все бы такие роженицы были, как ты…

Когда Насте первый раз принесли ребенка, она осторожно взяла его на руки, поднесла к груди. И сердце вдруг застучало быстро, и сдавило волнением горло – сынок… И плакать вдруг захотелось. Очень хотелось поплакать! Но ведь нельзя… Что же это она – будет кормить ребенка и тут же заливаться слезами? Нехорошо… Лучше потом поплакать, потом… После…

Мама забирала ее из роддома вместе с дядей Сашей, мужем тети Анюты. Помогли по-соседски, отвезли на дяди-Сашиной машине. Мама всю дорогу держала ребенка на руках, просила тихо:

– Ты потише езжай, Саша, потише… Не торопись… Видишь, дорога вся в колдобинах. Еще ребенка стрясем…

– Не стрясем, Ирина Ивановна, не бойся! Да и пусть привыкает, он же мужик! Как решили назвать-то? Придумали уже?

– Нет еще… Не придумали… – виновато произнесла мама. – Не до того было как-то, сам понимаешь…

– Что ж, понимаю… Хороший мужик был твой Егор, Ирина Иванна. Настоящий. Умный, спокойный. Рассудительный был… Жалко, что внука не дождался, ага.

– Мам… – тихо позвала Настя. – А давай его Егором назовем? В честь папы…

– А что, хорошая мысль! – полуобернулся назад дядя Саша, объезжая очередную колдобину. – Егор Егорыч, отлично звучит! И Егору там, на небесах, приятно будет, поди…

Мама ничего не ответила, заплакала тихо, глядя в окно. Потом повернулась к Насте, проговорила сквозь слезы:

– Да… Егором назовем, да… Егорушкой… Пусть будет в честь папы… Завтра так и объявим всем – Егорушкой назвали. Завтра ведь девять дней, люди придут поминать…

Поминки получились и не поминками вовсе, а знакомством с Егорушкой. Каждый хотел на него взглянуть, умилиться и улыбнуться, и слезу пустить не горестную, а романтически сентиментальную. Вот, мол, один Егор ушел, а новый Егор пришел… Лежит себе в кроватке, спит безмятежно. Наверное, отцу понравились бы такие поминки, если бы оттуда мог видеть… И день выдался солнечный, яркий. И небо было голубое, и жаворонки пели в саду.

Потом, когда гости ушли, мама устало опустилась на стул перед детской кроваткой, проговорила грустно:

– Так и не успел отец познакомиться с внуком… Знаешь, он ведь переживал за тебя очень, хотя и виду не подавал. Он вообще такой был – снаружи оптимист, а внутри… Все переживания носил внутри, это его и подкосило. Что же ты наделала, Настя, что же ты наделала… Как мне теперь эту жизнь тянуть без мужа… И тебя в люди не вывела, а теперь еще и о внуке думать надо… Не знаю, выдюжу ли… Что же ты наделала, Настя, что же ты наделала!

Настя хотела что-то ответить, но не смогла. Горло перехватило. Да и что можно на это ответить? Мама права. Это она виновата в том, что папа умер. Только она…

Подумала так – и будто теплым сквозняком по лицу повеяло. И захотелось вдохнуть глубоко и вместе с выдохом отпустить виноватые мысли. Наверное, это папа так хочет, да… Наверное, это папина душа прилетела, приказ дала. Не смей, мол, так думать, ты не виновата ни в чем! Если я не могу за тебя заступиться, сама теперь держись, не бери на себя чувство вины! И маму за это прости – она не со зла… Она просто не думает о том, что плохо тебе своими словами делает… Прости, слышишь?

– Да, пап… Я поняла… – произнесла она едва слышно. – Я буду стараться, пап… —

Мама глянула на нее удивленно, ничего не сказала, тут же повернулась к Егорушке, который зашевелился, закряхтел в своей кроватке. И вот уже кряхтение начало перерастать в требовательный крик…

– Ну-ну, мой маленький, не надо… – ласково склонилась над ним мама, беря на руки. – Не надо плакать, я слышу… Егорушка мой любимый… Сейчас Настя тебя накормит, все у нас с тобой будет хорошо…

Настя слегка удивилась этому «у нас с тобой» – как будто она и не мать вовсе, – но ничего не ответила. Не придала большого значения маминой оговорке. Молча взяла Егорушку на руки, села в кресло, расстегнула пуговички на блузке. Мама стояла рядом, смотрела, как она кормит. И тихо приговаривала себе под нос:

– Егорушка мой… На деда-то как похож… Счастье мое, Егорушка…

Так они и начали жить втроем, без отца. Мама по утрам уходила на работу, Настя оставалась на хозяйстве. Мама возвращалась вечером, первым делом бросалась к Егорушке, жадно возилась с ним, сидела у кроватки, пока он спал. Или выходила во двор с ним на руках, садилась на скамью, разговаривала тихо:

– Вот смотри, Егорушка, это наш двор… Там яблоня растет, там слива, а вот на том дереве вишенки летом будут расти, красные, спелые. А там вон, смотри, Настя, лопатой землю копает… Из этой земли потом цветочки вырастут, красиво будет… А огород копать нынче некому, придется нанимать кого-то. Настя ведь не пойдет огород копать, не оставит тебя одного в доме, правда? Ничего-ничего, мы соседа попросим, дядю Сашу, он нам огород вскопает… И дедушкин друг, Николай Михалыч, тоже придет огород копать… Огурчики там вырастут, помидорчики, лучок… Ух, какой горький лучок вырастет! Ух, горький!

Настя слышала мамино сюсюканье над Егорушкой, удивлялась тихо. Вроде никогда мама не была такой умильно-сентиментальной… И с ней особо не сюсюкала, когда она маленькая была. Видимо, что-то проснулось в ней к возрасту, особый какой-то инстинкт. Наверное, не зря говорят, что внуков больше чем детей любят. А может, это было другое что-то… Кто знает? А впрочем, и углубляться в эти мысли особо некогда, дел полно. В делах да заботах время бежит – не заметишь…

Не успела опомниться, как май пролетел, за ним июнь да июль. Егорушка хорошо ел, поправлялся, ночами спал спокойно. Не ребенок, а настоящий ангел, как говорила мама.

В начале августа к ней зашла Оля. Настя как раз уложила Егорушку спать, вышла во двор, чтобы развесить на веревке выстиранные ползунки с распашонками. Когда скрипнула калитка, обернулась… И страшно обрадовалась, увидев Олю. Соскучилась! Бросилась к ней, обняла…

– Олька! Какая ты молодец, что зашла! Дай хоть посмотрю на тебя, Олька…

– Ой, да чего на меня смотреть! – засмеялась Оля, отстраняясь. – Лучше накорми чем-нибудь вкусненьким, я ведь домой только на минуту заскочила, и сразу к тебе! Я только что с электрички, Настька! Я в институт поступила, сама свою фамилию в списках видела!

– А куда ты поступала? В медицинский?

– Конечно! Куда ж еще? Помнишь, как мы мечтали? То есть… Я хотела сказать… Да ты тоже поступишь, Настька… На следующий год и поступишь…

– Конечно, я поступлю. Хотя и не знаю теперь… С кем я Егорушку оставлю? Маме работать надо…

– Ладно, не заморачивайся пока, Настька. Там видно будет, как и что.

– Да, там видно будет… И я поздравляю тебя, Оль! Ты молодец! Пойдем, чай будем пить…

– Пойдем! А колбаса копченая есть?

– Ой, нету… Суп есть, грибной, очень вкусный.

– Ну, супа я и дома поем…

– Конфеты есть, Оль. Шоколадные. Целая коробка. Кто-то маме принес, я не помню… Мама конфеты не любит, а мне нельзя, Егорушке вредно, вдруг диатез будет? Хочешь конфеты к чаю, Олька?

– Давай! А где Егорушка-то? Покажи хоть!

– Да потом… Он спит, я только-только его уложила.

– Ну, потом так потом. Ладно…

Оля пила чай, с удовольствием поедая конфеты, а Настя сидела рядом, слушала ее рассказы. О том, как хорошо Оля сдала школьные выпускные экзамены. Как поехала в город, подала документы в медицинский. Как ей на время экзаменов дали место в студенческом общежитии. Как некогда ей было в город выйти – целыми днями и ночами сидела за учебниками, готовилась.

– Ой, да все бы ничего, Настька, но ведь мне еще одна забота на плечи легла, представляешь? Мама Сережки Филиппова очень просила меня присмотреть за ним там, в городе… Чтобы ерундой не занимался, а чтобы тоже сидел да к экзаменам готовился! Меня в общежитии на первый этаж поселили, а его на шестой! Вот я разрывалась пополам, бегала между этажами, как сорокапятка! Туда-сюда, туда-сюда… Представляешь?

– Представляю, что ж… А Сережка тоже в медицинский поступал, значит?

– Поступал, Настька! И поступил! Я ему и на экзаменах помогла, мы рядом в аудитории сидели! Теперь вместе учиться будем… Мало того, мне еще и все годы учебы приглядывать за ним придется, как его мать просила…

– И что? Будешь приглядывать?

– Буду. Конечно, буду. Прилеплюсь, как банный лист, куда он, туда и я. Честно говорю тебе, Настька, уж не взыщи.

– Да я и не думаю вовсе, чего ты…

– Думаешь, думаешь. Я знаю. Я ведь потому к тебе и пришла, чтобы сказать это самое. Да, вот так получилось, Насть, и я ни в чем перед тобой не виновата… Каждому свое, как говорится… Кому что в руки упало…

– Оль… Я правда за тебя рада, не говори так. И если у тебя с Сережкой все получится, я тоже буду рада.

– И что же, тебе прям нисколечко не обидно, да? Вот нигде прям не гложет, что все так получилось? Ну, если уж совсем честно, Насть?

Настя помолчала какое-то время, потом вздохнула, опустив глаза в землю, и тихо произнесла:

– Нет, института жалко, конечно… Но что делать, если так получилось…

– А я ведь тебе говорила тогда, говорила, помнишь? Говорила, что пожалеешь! Сейчас бы вместе поступили, вместе учились бы…

– Ладно, Оль… Зачем говорить о том, чего не случилось?

– А могло бы, Насть. Мне ведь тоже обидно за тебя, знаешь… Ты ведь гораздо способнее меня и училась лучше меня… А теперь получается, что у меня все будет, а у тебя ничего не будет! Ни-че-го! Надо было послушать меня тогда, Насть!

– Оль… Да как это – у меня ничего не будет? А Егорушка? Да если бы я тебя послушала тогда… Сказала бы маме, и она меня заставила бы аборт сделать… У меня бы теперь Егорушки не было, да? Получается, я бы убила его, что ли? Да как же это… Даже представить страшно… Нет, нет, Оль, все, ничего больше говорить не надо! Закрыли тему, все! Я счастлива, у меня Егорушка есть…

Оля тоже вздохнула, тоже опустила глаза в землю. Долго молчала, потом покачала головой, произнесла грустно:

– Вот вся ты в этом и есть, Настька, да… Земли под ногами не чуешь, подпрыгиваешь не знамо куда да по ветру несешься… А на земле-то надежнее стоять, Настька, поверь мне. Надо жить правильно, без лишних эмоций. И все к тебе само приплывет, прямо в руки.

– Ну что ж… Будем считать, Оль, что мое ко мне уже приплыло. Вон оно, в доме, в кроватке спит.

– Хм… Так и у меня тоже такое счастье будет, дай время! Всему свое время, Насть, вот о чем я! Только это время надо рассчитать правильно. А ты…

– Ну все, Оль, хватит! Поговорили, и хватит! Сколько можно об одном и том же? Все, Оль!

Она вдруг сама себе удивилась – услышала, как проскочили в голосе отцовские нотки. Он так же мог осадить, рубануть сердито с плеча. Вон как Оля на нее глядит удивленно и не знает, то ли ей обижаться, то ли и впрямь больше не возвращаться к этой теме…

Наверное, все-таки решила обидеться. Отодвинула от себя коробку конфет, поджала губы, поднялась с места.

– Ладно, пойду я, Насть… Я ведь еще ни мамку, ни братьев не видела, сразу к тебе побежала. А ты давай, что ж… Ты радуйся своему Егорушке, никто ведь не возражает, что ты. Каждому в этой жизни свое, Насть…

* * *

Осень наступила быстро, будто и лета не было. В конце октября мама пришла с работы грустной, взяла Егорушку на руки, села на кухне, глядела, как дочь накрывает на стол.

– Я сегодня рыбу запекла, мам… – осторожно проговорила Настя, чувствуя мамино грустное настроение. – Николай Михайлович утром свежей рыбы принес…

– Да, он молодец, Михалыч-то. Не забывает нас с тобой папин друг. Как хоть он живет, ничего не рассказывал?

– Да нормально вроде… Говорит, суставы к дождю болят…

– Знаю, знаю. Недавно Маруся, его жена, приходила ко мне за лекарством. И чего вдруг болеть вздумал? Ни заботы, ни горя у него нет… И переживать не о ком… Вон сын у него как хорошо в городе устроился. Институт окончил, женился… Молодец, что ж. Все по порядку, как у людей. Ничем родителей не огорчил.

Настя слушала, втянув голову в плечи, матери ни словом не возражала. Помнила, как говорил покойный отец – это она не со зла, дочка… Просто ей необходимо выплеснуть эмоции, и это надо перетерпеть… Понять и перетерпеть… Человек такой, ничего не поделаешь.

Наверное, мамин «выплеск» на этом и закончился, и в следующую секунду она уже запела-заворковала весело, подбрасывая Егорушку на коленях:

– По кочкам, по кочкам, по маленьким дорожкам, в ямку бух… Раздавили сорок мух!

Егорушке залился счастливым смехом, сжав кулачки, начал подпрыгивать у бабушки в руках – еще, еще!

– Мам, осторожнее… – испуганно проговорила Настя. – Он только-только сидеть начал…

– Ой, Егорушка, смотри, мамка твоя испугалась! Пугливая мамка, да? А ты ей скажи – нравится мне «в ямку бух»… Скажи – я уже крепенький, как грибок-боровичок… Да, Егорушка, да?

– Ешь, мам… – придвинула к ней тарелку с едой Настя. – Давай я его подержу.

– Давай… Я ж сегодня даже не перекусила толком, народ все идет и идет… Тамара Филипповна говорит, эпидемия гриппа уже начинается. Как бы мне эту заразу Егорушке не принести! Не дай бог!

– Ты оттого такая грустная, что сильно устала, да? – осторожно спросила Настя, забирая Егорушку на руки.

– Да нет, не оттого… Плохие я новости сегодня узнала, Насть. Очень плохие.

– Да что случилось, мам?

– Директрису вашу школьную, Светлану Петровну, инсультом разбило… Да и то, следовало ожидать, чего уж! Она ведь женщина в солидном возрасте, а все на работу таскалась! Всех денег не заработаешь, надо и меру знать! Теперь вот и думай, что дальше делать… Она ведь нам обещала, что с Нового года тебя обратно в школу возьмет, что аттестат летом получишь… А теперь что будет? Одному богу известно…

– Так может, она поправится еще, мам?

– После инсульта? В ее возрасте? Глупости-то не говори! Даже если чудо случится, и она поправится, кто ж ее обратно в школу возьмет? Нет, это уж дело решенное, говорят… Уж нового директора вроде как утвердили… Вострякову Аллу Михайловну, которая у вас математику вела.

– Аллу Михайловну? Так она ж только-только в школу пришла! Она только недавно после института!

– Да в том-то и дело, что недавно… Видела я эту вертихвостку, такая без мыла везде пролезет. И гордая такая, главное… Придет в аптеку, не здоровается даже. А лекарства просит таким тоном, будто мне одолжение делает! Будто она тут хозяйка, а я так, обслуживающий персонал! И чего ее к нам в поселок понесло, устраивалась бы где-нибудь в городе, при ее-то претензиях… Что теперь будет, Насть, не знаю! Нам ведь к ней придется на поклон идти, чтобы тебя в школу взяли… Сейчас уж конец октября, два месяца пройдет, не заметишь!

– Да все будет хорошо, мам…

– Дай бог, дай бог. А с нянечкой для Егорушки я уж договорилась, мне Маруся подсказала, жена Николая Михалыча. Это соседка их, бабушка Тая. Да ты ее знаешь, наверное, шустрая такая старушка! Она в силе еще и потому с удовольствием возьмется. И недорого возьмет…

Настя улыбнулась, инстинктивно прижав Егорушку к себе. Не хотелось бы, конечно, няньке его отдавать… И мама тоже заметила ее неуверенную улыбку, проговорила решительно:

– Ничего, ничего! Она хорошая, добрая старушка, я знаю! Да и что делать, если другого выхода нет! Мне с работы нельзя уйти – на что мы жить тогда будем? И тебе надо в школу ходить… Так что это прекрасный выход, я думаю. Ничего, ничего… Ты лучше на днях пойди к этой бабушке Тае вместе с Егорушкой, гостинца какого-нибудь унеси. Пусть он там у нее побудет, оглядится, к рукам ее немного привыкнет. Конечно, он маленький еще, жалко… Такой стресс для ребенка… Но что делать, коли выхода нет? Был бы жив папа, я бы с работы ушла, конечно… Сидела бы… Но что поделаешь, если…

Мама замолчала, сдерживая непрошеную слезу. Но быстро взяла себя в руки, продолжила вполне оптимистически:

– А к новой директрисе в начале декабря пойдем! Уже и времени-то всего ничего осталось…

Время и впрямь пролетело очень быстро, и морозным декабрьским днем, оставив Егорушку на попечение добрейшей бабушки Таи, Настя с мамой пришли в школу. Секретарша в директорской приемной тоже была новенькая, оглядела их с головы до ног, проговорила слегка надменно:

– Вы по какому вопросу к директору? Алла Михайловна сейчас очень занята.

– Ничего, мы подождем… – Мама села на мягкий диванчик, потянув за собой и Настю. – Сколько надо, столько и подождем…

– Ладно, я сейчас доложу… – встала из-за своего стола секретарша. – Ждите пока тут…

Докладывала она довольно долго, и Настя занервничала слегка. А мама проговорила тихо, наклонившись к ее уху:

– Они про тебя сплетничают, наверное… Прекрасно ведь знают, кто мы такие и зачем пришли… Ну ничего, пусть посплетничают, помоют нам кости. У этой Аллы Михайловны своих деток-то нет, отчего ж не потешиться над твоей ситуацией… Ладно, перетерпим. Ничего.

Наконец секретарша вышла из кабинета директрисы, слегка придержала дверь, проговорила холодно:

– Проходите. Алла Михайловна ждет.

У Насти почему-то обмерло все внутри. Что-то услышала в этом холодном и равнодушном голосе, отчего легкий морозец пробежал по спине.

Лицо у Аллы Михайловны тоже было холодным. И надменным слегка. Мама, по всему чувствовалось, тоже растерялась от такого холодного приема, заговорила низким просительным голосом, заглядывая в холодные глаза директрисы:

– Это моя дочь, Настя Жаворонкова, вы ее помните, наверное… Вы у нее математику вели…

– Да, я прекрасно помню вашу дочь. А еще я прекрасно помню, почему она перестала ходить в школу с прошлого года, да. Но я думаю, сейчас у нее все в порядке? Сейчас она воспитывает своего ребенка, правильно я понимаю?

– Да, но… Она ведь не закончила выпускной класс… И нам хотелось бы… Светлана Петровна нам обещала, что с этого нового года обратно возьмет…

– Ну, как видите, в этом кабинете сидит не Светлана Петровна. И я не знаю, что такое она вам обещала, извините. Я лично вам ничего не обещала.

– Но Алла Михайловна, как же так… Ведь ей же все равно надо школу закончить… Вы что, не дадите ей этого сделать, Алла Михайловна?

– Что значит – дам или не дам? По-моему, ваша дочь уже выбрала свой путь, она родила и воспитывает ребенка! Что вы от меня хотите, не понимаю?

– Значит, вы нам отказываете, я правильно поняла?

– Да, вы все прекрасно поняли, уважаемая. И прошу извинить, у меня очень мало свободного времени…

– Да как же так, что вы такое говорите! – не сдавалась мама, нервно теребя золотую цепочку на груди. – Да я жаловаться на вас буду, права не имеете ее обратно не взять!

– Ну, свои права я хорошо знаю, можете так не волноваться. Если хотите жаловаться – пожалуйста, никто вам не запрещает.

– Значит, не возьмете, да?

– Нет. Не возьму.

– Но как же так… Вы же… Вы же сейчас моей дочери судьбу ломаете, как же так-то… Да неужели вы сами этого не понимаете, Алла Михайловна…

– Да какую судьбу, бог с вами! Пусть в колледж идет на базе девяти классов! Там пройдет программу десятого и одиннадцатого классов! По-моему, прекрасный выход из положения, если уж вам так надо дочь обучить!

– Да как? Как она пойдет в колледж? Это же в городе жить надо! А у нее ребенок грудной!

– А как она в таком случае собирается в школе учиться, с грудным ребенком? За партой с ним сидеть будет, на переменах грудью кормить?

– Нет! Нет… Почему же… С ребенком няня будет сидеть… Ну, пока уроки будут идти…

– Ну вот послушайте себя, что вы сейчас такое говорите! Ну как могут между собой сочетаться такие выражения, как грудное вскармливание и школьные уроки? Вы себя слышите вообще, уважаемая мамаша? Лучше бы вы дочь в строгости воспитали, чем… Чем сейчас ходить и клянчить неизвестно о чем…

Директриса замолчала, сердито перебирая бумаги на столе. Мама тоже молчала, сидела как каменная. Потом вздохнула трудно, будто ей воздуха не хватало, проговорила тихо:

– Ладно… Пойдем отсюда, Настя… Понятно, что ж…

Настя встала со стула, пошла к двери. Если бы сейчас была у нее возможность провалиться сквозь землю, с удовольствием бы ей воспользовалась. Но проваливаться сквозь землю было никак нельзя, потому что дома Егорушка ждал. Ей даже казалось, будто слышит, как он плачет…

Всю дорогу до дома они молчали. Шли быстро, снег хрустел под ногами. Когда открыли дверь, из кухни вышла бабушка Тая, прижимая палец к губам:

– Тсс, тихо, спит еще…

– Плакал? – тихо спросила Настя.

– Ну, поплакал маненько, не без этого, да… – деловито развела руки в стороны бабушка Тая. – Рано ему ишшо без мамки-то, чего уж…

– Да, рано… – вдруг покладисто кивнула головой мама. – На этом пока и решим, что рано, пусть будет так. Пусть, пусть… Все, что ни делается, все к лучшему. И папа бы так сказал, наверное, правда, Насть?

– Да, мам… – тихо откликнулась Настя, снимая куртку.

– Пусть Егорушка нормально растет, ладно. При матери, при родной бабке. А там видно будет, как дальше жить. Пусть…

* * *

– …Вот, Егорушка, посмотри… Тут дедушка твой… Сейчас мы ему цветочки положим, поговорим, ему и хорошо будет…

Мама нежно огладила фотографию на памятнике, потом продолжила свою тихую беседу с мужем:

– Посмотри, какой у тебя внучок большой вырос… Через неделю три года будем отмечать! Время быстро идет, Егор, ой, как быстро… Трудно нам без тебя приходится, но ничего, справляемся как-то. Правда, Настя так школу и не окончила, не получилось у нас… Дома с Егорушкой сидит. Зато он здоровенький растет, крепенький, не болеет почти. Жалко его нянькам-то отдавать… Ты прости меня, Егор, что так получилось с Настеной, не виноватая я… Сделала все, что могла…

Мама заплакала тихо, и личико Егорушки тоже скуксилось – вот-вот зарыдает вслед за бабушкой. Настя взяла его на руки, прижала к себе, проговорила быстро:

– Не надо, мам… Он же не понимает еще ничего, зачем ты его пугаешь!

– Но ведь надо и мне поплакать, сегодня же годовщина смерти все-таки. И ты поплачь. И Егорушка если поплачет – ничего страшного. Это хорошие слезы, чистые, от них вреда не будет.

Настя промолчала, вздохнула только. В последнее время она вообще с мамой не спорила. Видела, как она устает. А еще мама в последнее время часто заводила разговоры о том, как ей одной тяжело тянуть на своих плечах всю семью, и становилось ужасно неуютно от таких разговоров. Будто она неблагодарная нахлебница какая, села на мамины плечи и сидит, ножками дрыгает. Да разве у нее нарочно так получается? Мама же прекрасно знает, что не нарочно…

– Ладно, пойдем домой. Погостевали у дедушки, и хватит. К вечеру люди придут поминать, надо же стол накрыть… А у меня, как назло, голова с утра прямо раскалывается…

– Так я все сделаю, мам! Сейчас придем с кладбища, я Егорушку спать уложу, и ты тоже ложись, поспи вместе с ним. Я сама стол накрою, не переживай!

– Справишься?

– Конечно, справлюсь! Оля обещала прийти, она мне поможет!

– А Оля здесь, что ли?

– Да, на выходные приехала.

– И что, как у нее дела?

– Да нормально… Учится, третий курс оканчивает…

– Да, молодец у тебя подружка. Без высшего образования не останется. А я как подумаю, Насть… Ведь и ты бы сейчас могла третий курс оканчивать… И тоже бы приехала домой на выходной… И папа был бы жив, да… Как подумаю…

Настя в очередной раз почувствовала, как болезненно отозвались мамины слова. И в очередной раз подумалось – ну вот зачем она так… Неужели не понимает, как ей больно? Был бы жив папа, он бы за нее обязательно заступился. Да и сейчас надо просто повторять про себя его слова – маму понять надо, она не со зла… И чувство вины в ней взращивает не со зла… И обижаться на нее не надо…

Да она и не обижалась, чего уж там. Понимала, жалела и не обижалась. И впрямь она не со зла. Она же мама.

Пока мама с Егорушкой отдыхали, они с Олей накрыли на стол. Да и чего там накрывать – Настя успела приготовить поминальное угощение заранее, осталось только салаты заправить да мясо с картошкой в духовке запечь. Оля глянула вдруг умоляюще, положив руку на живот, сдвинула брови домиком:

– Настьк… Давай съедим чего-нибудь, а? Пока гости не пришли… Я такая голодная…

– Господи, да поешь, конечно! Вон сколько всего! – улыбнувшись, развела руки в стороны Настя.

– А ты?

– Да я не хочу…

– Конечно, ты с детства закормленная, а я… Я из голодного детства сразу перепрыгнула в голодную студенческую юность, мне иногда за целый день не удается что-нибудь перекусить! Я ж еще в больнице по ночам дежурю, стипендии ни на что не хватает…

– А Сережа? Он тоже по ночам с тобой дежурит?

– Нет… Нет, конечно… А почему ты про Сережку спросила?

– Да так…

– Ну, если уж спросила… Тогда я тебе все как есть скажу, Настька. Правда, не хотела раньше времени, ну да ладно! В общем, мы заявление в загс подали, скоро свадьбу будем играть. Сережка сегодня своим родителям должен объявить… Не знаю, как они такие новости воспримут… Ой, я так волнуюсь, Настька, если б ты знала! Прямо дрожит все внутри! Оттого на меня и жор напал, наверное!

– Да ты ешь, Оль, ешь… Вот сервелат возьми, ты же любишь…

– А ты что, Насть, не рада за меня, да?

– Почему же? Рада.

– А я по голосу слышу, что не рада!

– Да ну… Не сочиняй давай. Вечно ты ко мне придираешься.

– Да я не придираюсь… Просто ты априори не должна радоваться. Ты даже не спросила, почему мы уже на третьем курсе пожениться решили.

– И почему же? Ой… Неужели, Оль?.. Неужели ты…

– Нет, я не беременная, и не надейся. Еще чего не хватало! Что я, с дуба рухнула, что ли? Нет, это все потом, после… Когда ординатуру пройдем, когда на хорошие места устроимся… А сейчас пока только свадьба! И ничего больше, Настька, ничего больше! Мы просто хотим жить вместе, вот и все! Засыпать вместе, просыпаться вместе! Мне надоело девчонок упрашивать, чтобы в кино сходили и комнату освободили хоть ненадолго, понятно? Потому что я знаю, что у Сережки таких, как я, может быть вагон и маленькая тележка! И пока он хочет просыпаться со мной, мне надо закрепить его на этом состоянии, чтобы оно не состоянием стало, а законным фактом! Что, я рассуждаю как глупая курица, да? Ты это хочешь сказать?

– Да ничего такого я не хочу сказать, Оль… Успокойся, все у тебя будет хорошо.

– Да, хорошо… А вдруг мама Сережкина в позу встанет? Скажет, рано вам еще жениться?

– Ну, ты же ей всегда нравилась…

– Нет, это ты ей нравилась, Настька. Ты же у нас девушка из хорошей благополучной семьи, а я так, голь перекатная. Меня Сережкина мама всего лишь просила присмотреть за Сережкой, вот и все. Вот я и присмотрела. Вот и пусть получает результат. Нет, я даже знаю, что она ему скажет… Она скажет – живите пока так, снимайте комнату… И даже денег на эту съемную комнату пообещает… Но я не хочу так, Настька, не хочу! Мне надо все сразу и целиком, без оговорок! Я вообще сначала думала, что никому ничего говорить не надо, сходить в загс да расписаться втихомолку…

– Да не переживай, Оль. Все у тебя будет нормально. Если Сережкина мама знает, как успешно ты за ним приглядываешь, чего она будет сопротивляться?

– Ты думаешь?

– Ну да… Не переживай, Оль.

Оля кивнула, молча дожевала бутерброд с колбасой. Глянув в окно, проговорила быстро:

– Ой, Настьк… Там уже гости на поминки идут. Иди быстрей, маму буди. А я пока мясо в духовке проверю…

Через неделю после поминок мама пришла домой сама не своя. Долго сидела в кресле, на Настины вопросы не отвечала, только раскачивалась в кресле да тоскливо глядела в окно.

– Мам, ну не пугай меня, пожалуйста… Что случилось, мам? Тебе плохо? Ты заболела? Ну, скажи, мам…

– Если б заболела, не страшно. Выздоровела бы. А так… Теперь и не знаю, что дальше делать, как жить…

– Ну скажи мне, мам…

– Да нечего говорить, Настя. Сегодня бумагу прислали – аптеку со следующего месяца закрывают. Нерентабельной оказалась аптека, видите ли. Всего одна аптека на весь поселок – и нерентабельная… Так что я скоро безработной буду, стало быть, и без зарплаты останусь. Как жить будем, Настя? Не знаю… Просто ума не приложу… До пенсии еще о-го-го сколько…

– Мама, ну что ты… Проживем как-нибудь!

– Как, Настя? Как? На твое пособие матери-одиночки? Да нам даже на хлеб не хватит…

– Давай я работать пойду, мам… Устроюсь куда-нибудь…

– Куда?

– Не знаю.

– А если не знаешь, зачем говоришь? Тоже, нашлась работница… Ладно, я пойду спать лягу. Голова совсем ничего не соображает, весь день сегодня белугой ревела. Давай завтра обо все поговорим, завтра выходной… Утро вечера мудренее…

Мама ушла спать, а Настя осталась наедине со своими мыслями. Егорушка играл, возил по полу машинку. Вот машинка въехала носом в ее ступню, Егорушка поднял голову, улыбнулся…

Она вдруг увидела, что улыбка у него папина. Да, он становится все больше и больше на деда похож… Не на своего биологического отца, а на деда. Надо же, как природа распорядилась, даже Егорушка ей не напоминает о Никите. Да и был ли в ее жизни Никита? Может, никакого Никиты и не было? И любви никакой не было? Ей показалось? И как же грустно это осознавать, и больно…

Потом проплакала всю ночь в подушку. Всех было жалко. И папу жалко, и маму жалко, и себя жалко. И Егорушку…

– Ты чего бледная такая? Не заболела? И глаза опухшие… Плакала, что ли? – встретила ее утром мама вопросами.

– Да все в порядке, мам… Ничего…

– Ну, ничего так ничего. Я тоже ночью плохо спала. Все думала, думала, как нам теперь быть, как жить… И вот что я надумала, Анастасия.

Мама глубоко вздохнула, помолчала немного, готовясь объявить о своем решении. Потом заговорила тихо, четко разделяя слова:

– Ты права, Насть. Знаешь, придется нам с тобой местами меняться, жизнь так распорядилась, я не виновата. Придется и впрямь тебе работу искать, а я с Егорушкой буду дома сидеть. Кому я нужна – безработная? У меня возраст, все равно мне никуда не устроиться… А ты молодая, у тебя все шансы есть. Вот хотя бы продавцом в магазин… Я поговорю с Любашей, с соседкой, она там давно работает. Вроде они еще одного продавца искали… Как ты на это смотришь, Насть?

– Да, мам. Я хоть куда пойду. Да я давно уже хотела с тобой поговорить об этом… Чтобы Егорушку в садик, а мне на работу…

– Нет, никаких садиков, что ты! Там же дети болеют все время! Я сама буду с внуком сидеть, что я ему, не родная, что ли? Я ж его и так редко вижу, все на работе да на работе… Скучаю без моего Егорушки… Нет-нет, не говори мне даже про детский сад! А с Любашей я прямо сегодня и переговорю…

Через месяц Настя уже работала в магазине. Любаша, добрая душа, замолвила за нее словечко перед хозяином, обещала научить новенькую всем нехитрым премудростям. Была Любаша девушкой в годах, незамужней. Говаривали, правда, что есть у нее некие интимные отношения с хозяином магазина, но это уже было дело десятое, никого не касалось. Главное – хозяин дал «добро», и Настю приняли как положено. И трудовую книжку завели, и зарплату положили. Небольшую, но все– таки…

А мама осталась дома, возилась с внуком с упоением. Так жизнь распорядилась, расставила всех по новым местам…

* * *

– …Какой ты красивый, Егорушка! Просто глаз не оторвать! И такой большой… Жалко, дедушка не видит, как мы с мамой тебя в первый класс провожаем…

Мама всхлипнула тихонько, но тут же и улыбнулась, и вышла за калитку, держа за руку внука. Полуобернувшись к Насте, проговорила деловито:

– Зачем с работы отпрашивалась? Неприятности ведь могут быть! Я бы и без тебя Егорушку в школу проводила…

Настя остановилась и только развела руки в стороны, тихо возмущаясь – ничего себе, рассудила мама! Сама бы она Егорушку в школу проводила! А она что, не мать ему? Чужая тетка?

И вообще у мамы довольно часто стало в разговорах проскальзывать – мы с Егорушкой, нам с Егорушкой, у нас с Егорушкой… Будто он только с бабушкой живет, а матери в его жизни не существует. Понятно, что мать целый день на работе, в магазине толчется с утра до вечера, почти без выходных… А как иначе? Иначе нельзя. Только начни для себя восьмичасовой рабочий день требовать – сразу уволят. И на ее место полно желающих прибежит, хозяин это прекрасно понимает… Потому что в поселке с рабочими местами трудно. Да, это понятно… Но ведь и мама тоже должна понимать, а не отстранять ее от материнских обязанностей!

Конечно, мама любит Егорушку. Любит самозабвенно, вся в этой любви растворилась. Егорушка для нее – свет в окошке и смысл жизни. Иногда Насте кажется, что мама ревнует к ней Егорушку, сознательно отстраняет ее… Мой внук, и все тут. А ты ему – никто и звать никак… И ужасно обидно становится. А с другой стороны – и понять маму тоже можно. У нее ведь ничего в жизни не осталось, кроме внука. Мужа нет, работы нет, и дочь не оправдала радужных ожиданий. Высшего образования не получила, в люди не вышла.

Ох, трудно все это по полочкам разложить… Да и некогда самокопанием заниматься, работать надо. И впрямь ведь с работы убежала, чтобы Егорушку в школу проводить. Нет, Любаша ее прикроет, конечно, если что… Придумает что-нибудь, если вдруг хозяин заявится…

Школьная линейка прошла торжественно, со всеми сентиментальными атрибутами. С песенкой из динамиков: «Буквы разные читать, тонким перышком писать учат в школе, учат в школе, учат в школе…», а еще старшеклассник пронес на плече девчонку-малявку, которая изо всех сил наяривала колокольчиком. И директриса Алла Михайловна торжественную речь произнесла, глядя в толпу родителей немного надменно.

– Ишь, как важничает… – тихо и зло произнесла мама ей на ухо. – И слова такие правильные говорит, прям заслушаешься! А тебя в школу не пустила, сволочь такая…

Егорушка, ступив вместе с другими первоклашками на школьное крыльцо, обернулся, помахал тяжелым букетом гладиолусов. Они тоже дружно вскинули вверх ладони – счастливо, счастливо…

– Мой-то внук лучше всех… – довольно проговорила мама, отирая с глаз счастливую слезу. – Такой чистенький, беленький, такой аккуратненький… И читать хорошо умеет, и писать… И стихов много знает…

– Да, он очень развитый, согласна, мам… – тихо подтвердила Настя, улыбаясь.

– Хм! Конечно, развитый! Еще бы! Я же с ним занимаюсь целыми днями!

И снова Настя услышала нотки ревности в мамином голосе. А может, ей показалось. Что в этом такого, когда бабушка гордится своим внуком? Наверное, все бабушки такие!

– Ты на работу не опоздаешь? До которого часа отпросилась-то? – не позволила ей погрузиться в свои мысли мама.

– Да, мне пора… Любаша там одна осталась, а еще товар должны подвезти…

– Так иди, чего стоишь! Иди!

– А ты Егорушку встретишь после школы, мам? Говорили, у них сегодня два урока всего…

– Да встречу, конечно! Как же не встречу? Это уж моя теперь забота, провожать его да встречать! Тебе даже и думать об этом не надо, занимайся своим делом. Да, кстати, у нас продукты кончаются, ты в курсе? Принеси-ка вечером чего-нибудь. Гречку, яйца, масло… Курицу хорошую выбери… И сахару, сахару побольше возьми! Варенье же надо варить! Егорушка любит вишневое варенье…

Любаша встретила ее недовольным взглядом, произнесла сердито:

– Чего так долго-то? Товар без тебя привезли, я одна принимала, пришлось магазин закрывать… Если хозяин узнает, влетит нам с тобой по первое число.

– Так линейка школьная позже началась, Любаш… Пока все собрались…

– Ладно, понятно. Слушай, чего посплетничать-то хочу… Мне тут одна сорока новости сногсшибательные на хвосте принесла… Оказывается, наш хозяин собирается магазин продать, представляешь?

– Как – продать? А нас куда? Нас что, уволят?

– Да не, не должны уволить… Он вроде как и покупателя уже нашел, из наших, из местных. Да ты его знаешь, наверное! Борис Волков, тот самый, который лесопилку у леспромхоза выкупил. Оборотистый мужик, да… Видать, лесопилка хорошие доходы ему приносит, если решил еще и магазин прикупить…

– Значит, нас не уволят?

– Да я откуда знаю? Может, этот Борис решит новых продавцов нанять? Он же недавно еще и заправку купил, ту, которая на въезде в поселок. Вот там он сразу всех уволил и новых взял… И заправщика, и кассиршу… Так что не знаю, что тебе и сказать! Может, уволит нас, может, и не уволит!

– Любаш… А когда это все известно будет, не знаешь?

– Не знаю. Хозяин ничего не говорит. Будем ждать, когда этот Борис к нам заявится. Да, кстати, надо бы полный марафет в магазине навести, показать ему, какие мы старательные. Окна надо помыть, в подсобке прибрать… Он, говорят, чистюля, во всем полный порядок любит.

– Кто говорит?

– Да кто его знает хорошо, тот и говорит… Да по нему сразу это видно, таким франтом всегда выглядит! Никогда не замечала, что ли?

– Да я его вообще плохо помню, Любаш… Может, видела случайно пару раз, и все…

– Ну да. Он же не в той возрастной категории, чтобы твой интерес возбуждать. Во как сказала красиво, а? Сама не ожидала! Вообще-то я очень способная, жаль, хорошего образования нет. И жизнь у меня не сложилась – сижу в этой лавке, торгую… И мужика у меня нет…

Любаша вздохнула, махнула рукой. Потом снова заговорила, вернувшись к интересной теме:

– А я его давно приметила, Бориса-то. Крепкий мужик. Себе цену знает. Я таких люблю. У меня одна знакомая у него дома работала… Ну, вроде как помощницей по хозяйству. Он же себе жену из города привез, фифу молоденькую, белоручку-блондиночку с коготками да волосами наращенными, вот и нанял эту мою знакомую, чтобы хозяйство вела да кашеварила. А потом эта блондиночка исчезла как-то в одночасье, очень быстро. Говорят, выгнал он ее. Узнал что-то нехорошее. То ли она в городе проституткой подрабатывала, то ли с криминалом каким была связана… В общем, исчезла она, будто и не было. Моя знакомая говорит – шибко он тогда психовал… С тех пор так и живет бобылем, больше никого в дом не приводит. А с другой стороны – так ему и надо, кобелю! Зачем ему эти молодухи сдались, от них одни неприятности! Мог бы кого и постарше найти, себе по возрасту… Вот я бы с ним, ох, закрутила…

– А сколько ему лет, Любаш?

– Да где-то сорок с хвостиком, наверное. Может, сорок пять… Для тебя он старый, это да. А для меня – самое то! Да и не старый он вовсе, выглядит хорошо… И для тебя тоже не старый, если уж на то пошло…

– Да ну… О чем ты?

– Да все о том же! Ишь, глаза вылупила! Все тебе молодых подавай… Где ты молодого-то себе найдешь, с довеском?

– В каком это смысле – с довеском? Это что же, Егорушка мой, что ли, довесок?

– А ты как думала? Конечно, довесок! Сама должна понимать!

– Ну, знаешь! Ты говори да не заговаривайся! Не смей так про моего сына говорить, слышишь?

– Ой, ой, поглядите-ка на нее, раскипятилась… Уж и сказать ничего нельзя! Да и что я такого сказала-то? Одну правду, как есть… А ты… Неблагодарная ты, Настасья, вот ей-богу, неблагодарная. Забыла, кто тебя на это место привел да всему обучил? Вместо того чтобы спасибо сказать, ты голос на меня повышаешь!

– Спасибо тебе, Любаша. Большое тебе спасибо, что помогла. Но сына своего обзывать все равно не позволю, уж извини.

– Да как, как я его обозвала-то, господь с тобой? Про всех баб так говорят, которые безмужние да с ребенком… С довеском, мол… Что ж тут обидного, не понимаю?

– Плохо, что не понимаешь. И все, закончим на этом.

Любаша хотела было ответить, но не успела – дверь магазина открылась, вошла покупательница. На этом их нечаянная ссора и прекратилась.

Покупательница ушла, а осадок от ссоры остался. Размолвка длилась несколько дней. А потом не до нее стало – события потекли слишком быстро.

Выяснилось, что хозяин и в самом деле продает магазин тому самому Борису Волкову. И даже сделка должна вот-вот состояться. Ждали это Бориса каждый день, когда ж придет решать, что с ними делать… То ли увольнять будет, то ли оставит дальше работать. И окна давно помыли, и в подсобке прибрали, и везде навели образцовый порядок.

И дождались…

Он явился однажды утром, вместе со старым хозяином. Закрылись в подсобке, долго сидели там, разговаривали. С ними Борис не поздоровался даже. Будто их и нет в магазине, одни манекены за прилавком стоят. Любаша спросила у Насти тихо, кивнув головой на дверь подсобки:

– Ну и как он тебе? Красивый мужик, правда? А подтянутый какой, заметила? Спортивный какой?

Настя пожала плечами, ничего не ответила. Какая разница, какой он с лица и фигуры, этот новый хозяин. Лишь бы работать позволил, прочь не прогнал. Как говорится, хоть горшком назови, только в печь не ставь. Но Любаша жаждала ответов на свои вопросы, смотрела на нее, подняв брови.

– Ну, чего молчишь? Заметила?

– Да он даже не поздоровался с нами, Любаш…

– Ох, да что с тобой говорить… Ничего ты не понимаешь в мужской красоте, Настасья… – тихо вздохнула Любаша. – Когда мужик видный, да еще умеет деньгу зашибить, ему все простить можно, все от него стерпеть… Не поздоровался он с ней, надо же! Да кто ты такая, чтобы он с тобой здоровался?

Новый хозяин их не уволил, оставил работать. Но оказался тот еще перец, иначе не скажешь. Молчаливый, суровый, и лицо все время недовольное. Если и говорил, то мало. Выдавал короткие фразы, похожие на военные приказы. Настя его побаивалась и старалась как можно меньше попадаться на глаза, а Любаша, наоборот, отчаянно заигрывала, несмотря на грубовато равнодушное обращение.

– Да у него просто характер такой, что ты! – будто оправдывалась она перед Настей. – Любит, чтобы везде порядок был, разве это плохо? У настоящего мужика всегда и во всем должен быть порядок… Жаль, конечно, что я не в его вкусе, а то бы…

– Будто ты знаешь что-то о его вкусах, Любаш! – коротко усмехалась Настя.

– Так я ж тебе рассказывала вроде про эту его… которую из города привез… Худая была такая, беленькая… Вот ты как раз в этот расклад вписываешься, ты тоже такая. А я нет… Хоть на диету садись да волосы перекрашивай, честное слово!

– Так в чем дело, Любаш? Давай…

– Ага! А лишние годы я куда дену? Ему ж молоденьких подавай, я так понимаю… Это у тебя все шансы есть, а у меня… Я б на твоем месте вовсю бы хвостом вертела, а ты стоишь за прилавком как истукан! Он заходит, а ты не улыбнешься даже!

– Да бог с тобой, какие улыбки, какие хвосты… Я его боюсь, что ты.

– Да ему наоборот нравится, что ты боишься! Я же вижу! Мне кажется, он к тебе это… Вроде как присматривается, Насть. Вроде как наблюдает за тобой со стороны.

– Да ну, не говори ерунды…

– А вот погоди, посмотрим! Посмотрим…

На беду, Любаша оказалась права. Настя и сама чувствовала на себе цепкий взгляд Бориса и не знала порой, куда от него спрятаться. Сразу морозец по спине пробегал, внутри холодело все, съеживалось. И руки становились неловкими, движения неуклюжими. Однажды дорогую бутылку с вином разбила, да так, что осколки разлетелись по всему магазину. Полезла за этим вином на верхнюю полку, обернулась и увидела, что Борис как раз в магазин зашел и стоит, на нее смотрит… Бутылка и выскользнула из рук. Борис ничего не сказал, ухмыльнулся только. И ушел сразу. Любаша проводила его глазами, проговорила тихо:

– Вот если б я эту бутылку разбила, с меня бы три шкуры содрал… А тебе ничего, все с рук сошло. Говорю же, он глаз на тебя положил, Настасья!

Настя ничего ей не ответила, но задумалась. А вдруг и впрямь? Вдруг приставать начнет, что тогда? Ведь если откажешь – уволит и глазом не моргнет. А как выходить из этой ситуации, интересно? И даже посоветоваться ни с кем нельзя, вот в чем дело. Любаша ей точно не советчица, а маме про такое разве расскажешь? Вот если бы с Олей поговорить… Но Оля в городе, домой сейчас редко приезжает…

Однажды Борис настиг ее в подсобке. Вошел вслед за ней, повернул ключ в замке. Она так испугалась, что отступила к стене, вяло замахала руками – не подходите, не трогайте… А ему будто очень понравилось, как она испугалась. Улыбнулся довольно, растопырил руки, прижал к стене и будто замер, будто ждал, что она станет делать.

– Пустите… Пустите меня… Вы что?! Пустите, я закричу сейчас… Вы что делаете?!

– А что я делаю? Ничего я пока не делаю. Просто стою…

– Но вы же… Вы же не пускаете меня! Дайте мне выйти! Отпустите меня, слышите?

Она уперлась ладонями ему в грудь, принялась отталкивать от себя изо всей силы. Он вдруг поддался, отступил на шаг, и она выскользнула ужом, бросилась к двери, попыталась провернуть ключ в обратную сторону. Ключ все никак не поддавался – руки сильно тряслись, как в лихорадке. Будто это были не ее руки, чужие.

– Да погоди… Не трону больше. Слышишь? Погоди, говорю, что сказать хочу… Я ж по делу, не просто так!

Настя уже открыла дверь, торопливо шагнула в коридорчик и уже оттуда, с безопасного расстояния, повернулась к нему всем корпусом:

– Что вы хотели мне сказать… По делу?

– А то и хотел… Стало быть, в руки мне не даешься, да? Что ж, молодец… Ладно… А если уволю? Не боишься?

– Увольняйте. Ладно.

– Даже так? Что ж, тоже ответ… А замуж за меня пойдешь?

– Что?! Я не… Не понимаю…

– А что тут понимать? Замуж за меня пойдешь, спрашиваю?

– Нет… Нет, что вы… Зачем вы…

– А ты не отвечай сгоряча. Я ж серьезно тебе предлагаю. Нравишься ты мне. Не балаболка, тихая, скромная. И не гулена – вон как меня ладонями-то отталкивала, чуть грудную клетку не выдавила! И красивая к тому же… Да если тебя приодеть… Да выхолить… Та еще куколка будешь, как с журнальной обложки… Так что сама подумай – нет тебе резону отказываться. Можно сказать, я тебя в другую жизнь приглашаю. В счастливую. И за прилавком стоять не надо тут с утра до вечера. Другая бы обрадовалась да на шею ко мне кинулась, а ты! Стоишь, глазами хлопаешь… Не врубаешься, что ли? Чего молчишь?

– Я… Я не могу выйти за вас замуж, Борис. Спасибо, конечно, но я… Не могу. Простите.

– Это что же, ты мне отказываешь, что ли?

– Да. Отказываю.

– Ты? Мне? Да брось… Ты еще не поняла до конца, видимо. Не осознала. Так что это… Сознавай быстрее, даю тебе время до вечера. А вечером свататься к твоей матери приду, все честь по чести. Часиков этак в девять, раньше не смогу, извини… И ты давай отправляйся домой сейчас, Люба и без тебя справится. Пеки пироги… Иди, иди, чего стоишь?

– Но я же… Я же вам ответила уже…

– Вечером еще раз и ответишь. Иди домой, говорю! Вот же упрямая какая, а? Ее домой отпускают, а она стоит, глаза вытаращила… Тебе хозяин говорит – иди уже, иди! Ну?

Насте ничего не оставалось, как и впрямь пойти домой. Время было полуденное – мама и не ждала ее. Возилась в саду, собирала граблями сухую траву и опавшие с яблони листья. Егорушка помогал ей – тоже деловито возился с маленькими грабельками.

– О… А ты чего так рано пришла? Мы тебя и не ждали… – удивленно проговорила мама, укрывая глаза ладонью от осеннего солнца. – Я Егорушку из школы забрала, мы пообедали, теперь вот поработать немного решили… Что случилось-то, Насть?

– Даже не знаю, как сказать, мам… Наверное, мне уволиться из магазина придется. Но это не по моей вине, просто так получилось…

– Что значит – получилось? Давай-ка объясни толком!

– Да хозяин наш… Сказал, чтобы я домой шла. И еще сказал, что вечером к нам придет… Сказал, в девять часов.

– В девять? А чего так поздно? И зачем он к нам придет? Ты что-то не так сделала, да? У тебя недостача вышла? Да говори, господи! У меня сейчас сердце от волнения выскочит!

– Да нет у меня никакой недостачи!

– Ну, слава богу… А чего тогда? Зачем твой хозяин к нам придет?

– Мам… Только ты не сердись, ладно? Он это… Он вроде как предложение мне сделал… А я…

– Погоди, погоди! Я не поняла – что за предложение?

– Замуж за него выйти…

– Что?!

– Мам, ну не сердись, что ты… Я же не виновата, что он… Я ему сразу отказала, а он… Вечером, говорит, приду… А сейчас уходи домой, говорит… Да я сама ничего не понимаю, мам!

– Так! Так… – задумчиво проговорила мама, отбрасывая грабли в сторону и глядя куда-то мимо нее. – Значит, предложение сделал, говоришь… А ну, пойдем-ка в дом, чего мы тут будем, при ребенке…

Егорушка стоял, переводил удивленные глаза с материнского лица на бабушкино. Потом спросил тихо:

– А предложение – это что, мам? Это когда в тетрадку пишут предложение? Мы в школе такого еще не проходили, мы только буквы и отдельные слова пишем…

– И как, сынок? Получается у тебя? – шагнула к сыну Настя, положила руки ему на плечи. – Ты ж у меня такой молодец…

– Пойдем, пойдем! – заторопила ее мама, поднимаясь на крыльцо дома. – Егорушка один пока погуляет! Ведь погуляешь, Егорушка? – обернулась она к внуку. – Только со двора – ни ногой… Договорились? А мы с мамой поговорим пока…

Когда зашли в дом, мама проговорила нетерпеливо:

– Ну, рассказывай! С самого начала все рассказывай! Как он тебе это сказал?

– Да так и сказал, мам… То есть спросил, пойду ли я за него замуж…

– А ты что ответила?

– Нет! Нет, конечно!

– То есть вроде как отказала?

– Ну да…

– А он что?

– А он… Он странно так отреагировал… Я и не поняла толком ничего. Разговаривал со мной как с дурочкой бестолковой. Будто я и впрямь ничего не понимаю…

– То есть? Он на тебя обиделся, что ли?

– Нет. Мне показалось, не обиделся. Он просто сказал, чтобы я подумала до вечера. А вечером он придет…

– За ответом придет, что ли?

– Нет, не за ответом… Сказал, к тебе придет… Свататься… Какая-то глупая ситуация получается, правда, мам? Ему отказали, а он придет, чтобы свататься… Очень глупая ситуация! Это что ж получается – мне два раза придется отказывать? Я думаю, он меня завтра уволит, мам. Обидится… Но он же сам эту глупую ситуацию придумал… Я же не виновата…

– Да не ситуация глупая, Насть. Это ты глупая, вот в чем все дело. Не поняла ничего. Ну да… Что ты на меня уставилась исподлобья? Человек через себя переступил, проглотил твое «нет» и даже не обиделся. Понял, что ты это «нет» произнесла, совсем не подумавши… Знаешь, я его уже уважаю, если честно. Только умный мужчина на такое способен. Умный и проницательный.

– Я не поняла, мам? Ты хочешь сказать, что мое «нет» не имеет никакого значения? Что я подумаю, опомнюсь и скажу «да»?

– Правильно. Именно это я и хочу сказать, доченька. Ты ведь просто не осознаешь до конца, что сейчас с тобой происходит, не видишь, не чувствуешь. А я все вижу, да…

– И что же ты видишь такое, мам?

– А то! Я вижу, что судьба наконец-то лицом к тебе повернулась, а не другим местом! И слава богу, что повернулась! Должна же она была когда-нибудь это сделать!

– Ты что же хочешь сказать… Что мне замуж за него надо выходить, что ли?

– Конечно! А как еще по-другому? Ты ж не собираешься судьбу гневить, правда? Она ведь второго шанса не даст, учти!

– Да я ж его совсем не люблю, мам… Ты что… Я вообще ничего к нему не чувствую, кроме страха! Он на меня смотрит, а мне неприятно, сразу хочется свернуться в клубок, сжаться… О чем ты вообще говоришь? О каком таком шансе?

– А тебе еще и любовь подавай, значит? Не много ли ты хочешь от жизни-то, Насть? Откуда ты ее возьмешь, любовь-то? Утром по дороге в магазин повстречаешь? Нет, моя дорогая, и не надейся. Годы пройдут, сама не заметишь… Потом жалеть будешь, что свой шанс упустила…

– Да какой шанс, мам? Жить с нелюбимым?

– Нет. Просто – жить… Хоть узнать, какая она, женская-то жизнь, на самом деле. Или ты хочешь всю жизнь рядом со мной прожить? Тянуть эту лямку безденежья да безысходности? Щи лаптем хлебать, один пуховик по три зимы носить? А сына ты как поднимать собираешься, образование ему давать – как? На свою мизерную зарплату?

– Но мам…

– Ладно, хватит. Чего зря воду в ступе толочь? Ничего больше тебе говорить не буду – лучше сядь сама да подумай. А я пойду и впрямь тесто для пирогов поставлю – надо же гостя встречать… По всей видимости, этот Борис – человек деловой, зря слов на ветер не бросает. Если сказал, что придет, значит, придет. А ты сиди, думай пока… Думай, Настя, думай…

– Хорошо, я буду думать. Но пироги-то зачем? Это ж получается, что мы ждали, готовились! Он же это по-своему истолкует, мам!

– Да пусть хоть как истолкует, твоя какая забота? Я ж не заставляю тебя пирогами заниматься, я сама… Почему бы не накормить вкусно человека, который с добрыми намерениями в дом пришел? Иди давай, не мешай мне… Пригляди там за Егорушкой, вдруг со двора убежит…

– Да пусть бежит, мам. Он большой уже. По-моему, ты его слишком опекаешь. Шагу самостоятельно ступить не даешь.

– Господи, Настя! Да что с тобой такое? С чего бы тебе вздумалось вдруг мать критиковать? То молчишь, слова из тебя не вытянешь, а то вдруг ни с того ни с сего вредничать начинаешь, слова поперек не скажи! Я что, плохая бабушка своему внуку? Я ему зла желаю? Смотрю за ним плохо? Да я всю себя отдаю, без остатка!

– Да я не говорю, что ты плохая, мам…

– Вот и не говори! Мне ж для себя ничего не надо, у меня только одна забота на уме, чтобы внука поднять… Да и твою жизнь хоть как-то устроить… Стараешься, стараешься, крутишься как белка в колесе, а доброго слова все равно не услышишь…

Мама настроилась даже всплакнуть немного, махнула рукой, отвернулась к окну. Настя подошла, обняла ее за плечи, проговорила виновато:

– Не обижайся, мам… Просто не надо стараться устраивать мою жизнь, пожалуйста… Все ведь и так устроилось, правда? Ты с Егорушкой дома, я работаю… Живем же как-то, мам…

– Вот именно – как-то! – сердито пробурчала мама, освобождаясь от ее рук. – А если этот Борис тебя завтра уволит? Ему ж, поди, обидно будет каждый день смотреть на женщину, которая ему отказала! Ведь он же не просто так, с глупостями всякими, он же замуж тебя позвал! А мужская обида, она, знаешь, злая бывает. Мстительная. Он не последний в поселке человек, запросто может так сделать, что вообще никуда устроиться больше не сможешь. Ты об этом подумала, Насть?

– Мам, но я не хочу за него замуж! Да он вообще мне не нравится, нисколечко! Я его боюсь!

– Да брось! Чего бояться-то? Перестань… Просто погляди на него другими глазами, и все… Разложи у себя в голове все по полочкам… Это жизнь, Настя, всего лишь жизнь. В ней не всегда романтическая любовь присутствует. Надо просто порядок уметь наводить в своей жизни, делать что-то, вперед идти, а не топтаться на одном месте, не ждать манны небесной да любви неземной… Была уже у тебя такая любовь, хватит. Один раз обманулась, теперь будь умнее.

– И расчетливее? Это ты хочешь сказать?

– Да! И расчетливее! И ничего плохого я в расчете не вижу! Лишь бы расчет был правильный!

– Мам… А ты за папу по любви или по расчету вышла?

– Да то и другое во мне присутствовало, дочка… – со вздохом ответила мама, грустно улыбнувшись. – Да, мне папа очень нравился… Но то, как он меня любил, мне нравилось больше. А это ведь тоже своего рода расчет… И потому я тебе еще раз говорю: подумай, Насть. Очень хорошо подумай… И не говори мне сейчас ничего, молчи лучше! Иначе я и впрямь расплачусь… Иди, Настя, иди… Иди, пригляди за Егорушкой…

Настя не стала возражать, вышла во двор. Егорушка сидел на скамейке, болтал ногами, щурясь, смотрел на солнце.

Увидев мать, спросил с улыбкой:

– А ты всегда теперь так рано будешь с работы приходить, мам?

– Нет, Егорушка. Как же я уйду, если тетя Люба без меня не справится? Так ведь нечестно будет…

– Ну да. Просто ты уходишь всегда рано, а приходишь поздно, когда мне уже пора спать ложиться… Вот я и спросил…

– Ты скучаешь по мне, да?

– Скучаю, мам. Очень скучаю.

– И я по тебе скучаю, Егорушка… Но что делать, работать тоже надо.

– Вот и бабушка тоже говорит, что маме надо работать… А кто сегодня к нам в гости придет, мам? Я слышал, вы с бабушкой говорили…

– Да так, дяденька один…

– А он хороший?

– Не знаю, Егорушка. Наверное.

– А он будет со мной играть?

– Так он поздно придет, ты уже спать будешь. Тебе рано завтра в школу вставать.

– Ну вот… – слегка надул губы Егорушка.

– Ладно, сынок, не обижайся. Да и зачем тебе этот дяденька? Он все равно придет и уйдет очень быстро…

Настя отвела взгляд в сторону и повторила задумчиво, скорее для самой себя, чем для Егорушки:

– Да, придет и уйдет… Очень быстро…

В окно было видно, как мама шустро передвигается по кухне. Наверное, и впрямь затеялась пироги печь. Если чего задумала – не остановишь.

– А хочешь, я тебе свои рисунки покажу, мам? – спросил Егорушка, и Настя улыбнулась ему в ответ радостно:

– Хочу, конечно! Пойдем в дом… И рисунки мне покажешь, и школьные тетрадки…

В общении с сыном время пролетело незаметно. Настя глядела на Егорушку и понимала, как же он вырос без нее, повзрослел, как сильно она по нему скучает… Вот так бы сидела с ним и сидела рядышком, и разговаривала, и рассматривала его тетрадки с рисунками, и все бы мало было…

В доме меж тем уже вовсю пахло пирогами, и за окном успели набежать скорые осенние сумерки. В комнату к ним заглянула мама – раскрасневшаяся, с косынкой на голове, сквозь которую топорщились бигуди. Скомандовала ласково:

– Ужинать пора, Егорушка… Пойдем со мной, милый… А после ужина мультик посмотришь и сразу спать! Договорились?

Глянув на Настю, мама и ей дала команду тем же ласковым тоном:

– А ты тоже без дела не сиди, давай собой займись! Причешись, оденься поприличнее. Платье голубое погладь, оно к твоим глазам идет!

– Да зачем, мам… – недовольно отмахнулась Настя.

– Ну, как знаешь. Я ведь как лучше хочу… Идем, Егорушка, идем! Идем с бабушкой… Пусть мама тут одна посидит, подумает…

Калитка звякнула в десятом часу, и Настя увидела в окно, как Борис неторопливо идет по дорожке к крыльцу. Мама уже встречала гостя в прихожей, улыбалась приветливо:

– Здравствуйте, Борис… Как вас по батюшке, не припомню?

– Можно и без батюшки, уважаемая Ирина Ивановна. Я не в обиде.

– Ну вот и хорошо, вот и ладненько… Да вы проходите, Борис, проходите в комнату… Настя сейчас выйдет… Проходите, будем чай пить! Я как раз и пироги испекла… Настя мне сказала, что вечером гости будут, так отчего и не расстараться для хорошего человека… Проходите, Борис, не стесняйтесь! Да вот сюда садитесь, здесь самое удобное мес– то, да!

Настя слышала, как мама рассыпается горохом, морщилась и не могла заставить себя встать с места. Но вставать надо было. Все равно не отсидишься здесь, в дальней комнате.

Вышла, увидела, что мама с Борисом уже сидят за столом. Они повернули к ней головы, глянули так, будто она невольно помешала их беседе. Вроде того – и без нее бы обо всем сговорились. Села за стол, не зная, куда девать руки.

Помолчали немного. То ли мама немного смущалась, то ли Борис не знал, с чего начать важный разговор… А пауза надолго затянулась, однако. Неловкая, томительная.

Наконец Борис заговорил, глядя на маму с улыбкой:

– А я ведь мужа вашего знал, Ирина Ивановна… Хороший был мужик, спокойный, деловой. Мы вместе на лесопилке какое-то время работали.

– Да что вы говорите? – слишком оживленно спросила мама, радуясь продолжению разговора. – Да, Настин папа был таким, его уважали, да… Очень приятно слышать, знаете ли… Столько уж лет без хозяина в доме живем… Да вы угощайтесь, Борис, угощайтесь пирогами, не стесняйтесь, пожалуйста! Вот этот с мясом, а этот с грибами… А тут вот сладкие пироги…

– Спасибо, Ирина Ивановна. Очень люблю пироги, спасибо.

– Правда? А Настенька очень славно печет пироги… У нее даже лучше получаются, чем у меня!

– Ну, так это же замечательно, Ирина Ивановна! И уж позвольте, я сразу к делу, хорошо? И без того припозднился! Слишком дел много, хоть разорвись на все!

– Да, конечно… Слушаю вас, Борис…

Мама быстро стрельнула в Настю глазами, поджала губы, а под столом еще и на ногу ей наступила. Наверное, ей не нравилось, что дочь сидит с каменным лицом, не подает признаков радости. Хотя Бориса, похоже, ее каменное лицо ничуть не задевает… Даже и не глядит в ее сторону, будто ее и нет совсем.

– Я ведь свататься к вам пришел, Ирина Ивановна. Отдадите за меня дочь замуж? Со своей стороны обещаю любить ее, беречь… Ну и все остальное прочее… Как там еще в таких случаях говорится?

– Что ж, спасибо за честь, Борис… – торжественно склонила вниз голову мама, опять наступив под столом Насте на ногу. – Я буду рада, если моя дочь устроит свою судьбу с таким человеком, как вы… Я знаю, как вас уважают в поселке… Не каждому в наше время удается крепко встать на ноги, сами понимаете!

– Да, не каждому, – согласился Борис, немного снисходительно улыбаясь. – Поверьте, Ирина Ивановна, ваша дочь ни в чем не будет нуждаться. Дом у меня большой, хозяйкой там будет. Машину ей куплю. Прислугу найму. Все, все у нее будет, и даже больше… Только у меня одно условие есть, Ирина Ивановна. И даже не условие, а вроде как большая просьба меня понять правильно… Я сразу хочу быть честным перед вами, никакого греха не утаить. Не люблю придумывать про себя то, чего во мне нет. Дело в том, что… Как бы это сказать правильно, чтобы вы не обиделись…

– Да говорите как есть, Борис… – осторожно произнесла мама, нервно теребя пальцами чашку с чаем. – Говорите как есть…

– Тогда я повторюсь – я просто хочу быть честным, только и всего! За честность ведь не наказывают, правда? Дело в том, что… В общем, я детей не люблю. Да, такой вот я, ничего о себе не скрываю. Вот совсем не люблю, понимаете? И я не хочу, чтобы…

– Вы не хотите, чтобы Настин сынишка жил вместе с вами? – подавшись корпусом вперед, помогла ему мама.

– Да. И простите меня за прямоту, лучше уж сразу все по своим местам расставить. Нет, я вовсе не против, чтобы Настя общалась с сыном, это ради бога, это сколько угодно! А мое участие в воспитании будет обозначено только материальной заботой. Материальную сторону я полностью беру на себя, ответственности не снимаю. У ребенка все будет, все самое лучшее. Образование ему оплачу, помогу потом на ноги встать… Тоже материально. Я думаю, это тоже не лишнее, верно? А Настя пусть любит своего сына на здоровье, я вовсе не против…

Настя сидела и тихо удивлялась. Как странно они меж собой беседуют, будто ее вообще здесь нет. Говорят о ней в третьем лице… И такие вещи говорят – просто мороз по коже! Детей он не любит, надо же! Можно подумать, поразил до глубины души своим откровением! А мама еще и головой кивает – понимаю, мол, понимаю… А ее отношение к происходящему их не волнует, похоже… Может, встать и уйти, и они даже не заметят?

Борис словно прочитал ее мысли, повернул голову, глянул ей прямо в глаза. И проговорил тихо:

– Да, вот так… Какой есть, такой есть, прости. Что, пойдешь за такого?

Она хотела было ответить что-нибудь вежливо-извинительное, но все слова вдруг пропали куда-то. Да, надо было сказать твердое «нет». А с другой стороны – и впрямь какое-то замешательство происходит… Как откажешь человеку, который так вдруг открылся, себя с не очень хорошей стороны показал? Это ж еще как-то произнести такое надо – детей не люблю! Хотя никто и не просил его любить Егорушку! И свататься тоже никто не просил…

Замешкалась, подбирая слова и придумывая, как бы аккуратнее обосновать свое «нет». А мама уже летела с ответом, решила все за нее:

– Так Егорушке и со мной хорошо живется, Борис, что вы! Да я бы в любом случае его от себя не отпустила! Он ведь отрада моя, ради него и живу только… Нет-нет, без Егорушки я и не смогу… Он со мной будет жить, только со мной…

– Ну, вот и хорошо. Значит, закрыли вопрос, – удовлетворенно кивнул Борис и, глянув на нее, заговорил вдруг так, будто и Настя уже дала свое согласие: – Может, сразу и переберешься ко мне, а? Или подождешь, когда распишемся?

И опять Настя не успела ответить – опять мама ее опередила! Проговорила быстро, будто извиняясь:

– Лучше бы расписаться, конечно… Да она и не готова, Борис, чтобы вот так, сразу, сами ж понимаете… Слишком уж все быстро, чтобы вот так, сразу…

– Что ж, понимаю. Тогда я сам обо всем договорюсь, чтобы нас расписали. Останется только с документами подъехать в тот день, когда… Когда готова будет… А сейчас я пойду, поздно уже. Спасибо вам за угощение, пироги вкусными были…

Он быстро поднялся с места, и мама поднялась следом за ним, чтобы проводить до двери. Настя осталась сидеть на месте, совершенно обескураженная, так до конца и не понимая, что же произошло…

А что, собственно, произошло? Да ничего не произошло! Она же не дала своего согласия, в конце концов! Не сказала главных слов Борису: я рада, мол, счастлива просто! Он же сам должен понимать…

Мама вернулась, села за стол, глянула на нее с упреком. Но упрек был робкий, чуть настороженный. Словно мама замерла, ждала, что она скажет.

– Мам… Я не хочу выходить за него замуж. Не могу. Я совсем не люблю его, мам…

– Ну, начинается! – воздела к потолку руки мама и вздохнула страдальчески. – Сначала молчит, будто воды в рот набрала, а как только человек ушел – заговорила, значит! Что ж ты при нем-то молчала, не говорила, что не хочешь, не можешь, не любишь?

– Да ты ж мне слова сказать не дала, мам! Без меня на все вопросы ответила! Я ж растерялась! Я же привыкла его в магазине побаиваться…

– Ну, знаешь! Лучше бы спасибо сказала, что я таким образом всю ответственность на себя взяла и решение за тебя приняла! А что еще мне оставалось делать? Ты вообще представляешь себе, что такое материнская ответственность за ребенка? За его судьбу?

– Представляю, мам. Не забывай, что я сама мать. Я тоже несу ответственность за Егорушку.

– Да нет, никакой ответственности ты не несешь и даже не понимаешь, что это такое, моя дорогая! Потому что, если бы в тебе была эта ответственность, ты с радостью бы за этим Борисом побежала и ждать бы не стала, когда он тебя расписываться повезет! Потому что за этим Борисом стоит будущее твоего ребенка, понимаешь ты это или нет?! Образование его, нормальная в бытовом плане жизнь. Или ты хочешь, чтобы он рос неприкаянным безотцовщиной, болтался по поселку в стайке таких же подростков из нищих семей? Ну, чего молчишь? Ответить нечего, да?

– Значит, ты хочешь, чтобы я… Только ради Егорушки…

– Нет, не только ради Егорушки! Но и ради себя тоже! И ради меня, в конце концов! Я ведь тоже за тебя эту ношу несу… Ношу ответственности за твою судьбу… Знаешь, как она тяжела, эта ноша? Когда ребенок не устроен, у матери ни сна ни покоя душевного нет… Да и на сколько меня хватит, кто знает? Вон сердце то и дело прихватывает… А вдруг заболею и слягу, как будешь меня тянуть?

– Мам, не говори так, пожалуйста…

– А как? Как я должна с тобой разговаривать, если ты не понимаешь ничего? Ты вроде и вины своей не понимаешь, не чувствуешь… Да если бы отец из-за тебя так не переживал тогда, может, и не умер бы от сердечного приступа…

Настя глянула на маму с ужасом, ничего не ответила. Да и не смогла бы ничего ответить. Вдруг стянуло все внутри холодом, в голове стало пусто и звонко, и лишь эхом продолжали звучать последние мамины слова – отец из-за тебя… Может, и не умер бы…

– Хорошо, мама. Я выйду за него замуж. Я согласна, мама.

Ей казалось, что эти слова вылетели сами собой, и мамино лицо вдруг поплыло перед глазами. Губы у мамы шевелились, она говорила что-то… Быстро и виновато говорила, будто очень торопилась сказать…

– …Другого шанса у тебя не будет, Настенька, и ждать нечего… Ты же слышала, он обещал обеспечить материальную сторону… Для Егорушки… А как бы мы с тобой Егорушку поднимать стали? Да ради него только… Мне ведь самой и не надо ничего, я только о вас думаю…

– Да, мам, да. Я все поняла. Я выйду за него замуж.

– Да и у меня впереди – что хорошего? – продолжала говорить мама, будто и не слышала ее. – Нищая старость, болезни? Да я даже приличную пенсию себе заработать не успела… Да и ты тоже… Что хорошего в жизни увидишь? Такой шанс тебе выпал… Самый состоятельный человек в поселке, хозяин жизни…

Мама говорила и говорила, будто сама себя убеждала в правильности происходящего. Потом резко замолчала, прижала ладонь к губам, помотала головой из стороны в сторону. Настя подумала отстраненно – сейчас плакать будет…

– Я пойду, мам. Мне завтра на работу вставать рано.

– Иди… – будто даже с облегчением произнесла мама, не глядя на нее. – Иди, Настенька, иди… Я со стола сама уберу… Спокойной ночи, доченька! И прости меня, если обидела чем…

– Ты меня не обидела, мам. Все хорошо.

– Ну вот и ладненько, доченька. И правильно. Мать ничем обидеть не может, мать ведь только во благо хочет, как лучше… Вот и ладненько, вот и хорошо, доченька! Иди, спать ложись. Утро вечера всегда мудренее…

* * *

Через неделю они с Борисом расписались. Свадьбы не было – Борис не захотел. Да и она сама не хотела никакой свадьбы. Мама, правда, огорчилась немного, вздохнула грустно – так хотелось на тебя в подвенечном платье посмотреть, Настенька… Но настаивать ни на чем не стала, наоборот, поддакнула Борису покладисто – и правильно, мол, и конечно… Зачем нам свадьба, в загсе расписались и ладно. Посидим тихо, по-семейному…

«По-семейному» тоже не получилось. Борис просто перевез ее к себе, и все. Маму даже в дом не пригласил. Будто сразу стену поставил – что мое, то мое, теперь уже на законных основаниях.

Так же и первой супружеской ночью распорядился – на законных основаниях. Слов лишних не говорил, нежностью не утруждался. Просто и деловито взял свое, заснул потом, крепко обняв ее сильными жилистыми руками. Словно и во сне утверждал свое право – мое, законное, привыкай!

Настя долго не спала, боялась пошевелиться, не разбудить его ненароком. Уговаривала себя, что ничего плохого с ней не произошло. Обычное дело произошло – исполнение супружеского долга. Она ведь теперь и есть супруга. Жена то есть. Надо привыкать. Теперь это с ней каждую ночь будет происходить, наверное. Как со всеми супругами происходит, с мужьями и женами.

Под утро только забылась… Но ненадолго. Борис первым проснулся, еще раз потребовал исполнения супружеского долга. Целовал ее жадно горячими со сна губами, был нетерпелив и ненасытен. Даже шептал что-то в ухо, какие-то нежности. Потом подскочил быстро с кровати, засобирался.

– Ну все, кругом уже опаздываю, дел полно! Разнежился тут с тобой… Я побежал, а ты можешь спать хоть до обеда. Я ближе к вечеру только приду…

Ушел. Настя слышала, как хлопнула внизу входная дверь. Дом был двухэтажным, спальня на втором этаже. Окно в спальне большое, за окном дождь идет. Самая сонная погода, но сна нет. Хотя и можно спать до обеда – так Борис сказал. То есть муж. Да, надо привыкать… Муж сказал…

Пролежала еще какое-то время, закрыв глаза, но так и не уснула. Все равно все чужое пока. Чужой дом, чужая постель. Интересно, как там мама с Егорушкой? Под зонтом, наверное, в школу пошли…

Села на постели, закутавшись в теплое одеяло, прислушалась. В доме тихо. Только слышно, как дождь стучит по стеклу. Надо вставать, надо жить как-то. Привыкать, осваиваться. Душ принять. Умыться. Зубы почистить. Чемодан разобрать, вещи в шкафу разложить. Надо, надо…

Когда глянула на себя в зеркало ванной – не узнала. Лицо было прежним, но что-то изменилось в нем неуловимо. А что – непонятно… То ли смирение во взгляде, то ли застывшие слезы. И внутри тоже – будто слезы застыли холодным стеклом. Наверное, сквозь него теперь ничего не услышать… И жаворонка весной не услышать. Все. Умер в ней жаворонок. Да сама она теперь… Вовсе не Жаворонкова, а Волкова. Фамилия у нее теперь такая, да. Вот и надо учиться по-новому жить – не Жаворонковой, а Волковой.

Долго стояла под горячим душем, согревалась. Потом растерлась насухо, оделась, вышла из ванной, прошлась по дому.

Хороший дом у Бориса, добротный. Как спустишься с лестницы – в гостиную попадешь, большую, с камином. И кухня тоже большая, светлая, хорошо обустроенная. Пол под ногами теплый, ступням непривычно. Диваны в гостиной мягкие, уютные, а телевизор – просто огромный… Она раньше и не видела таких телевизоров. Даже включать страшно. Да и незачем… В тишине лучше с домом знакомиться.

Из большой прихожей дверь ведет еще в одну комнату – поменьше. В ней тоже диван, стол письменный, на нем компьютер. Стало быть, это кабинет Бориса. А вот еще одна, маленькая совсем… А она для чего? Надо будет потом у него спросить…

Вернулась в гостиную, села на диван, подобрала под себя ноги. Дождь все барабанил в стекло, и непонятно было, что делать дальше. Может, надо пойти на кухню, кофе себе сварить, съесть чего-нибудь? Почему она сидит на диване, как гостья, боясь потревожить тишину дома? Это ведь теперь и ее дом тоже, не надо его бояться… Ее дом, ее жизнь.

А может, надо для мужа обед приготовить? Он придет, а она его накрытым к обеду столом встретит… И впрямь, чего сиднем сидеть? Давай, новоиспеченная жена, принимайся за дело!

Сварила щи, запекла мясо с картошкой в духовке. Борис пришел, глянул на стол, кивнул удовлетворенно:

– Осваиваешься, хозяюшка? Молодец… Только давай мы сразу на берегу договоримся – кухней и хозяйством больше заниматься не будешь. Я для этого дела женщину нанял. Прислугу, в общем. Или как правильно сказать? Помощницу по хозяйству? В общем, я в этих тонкостях не разбираюсь. Завтра утром она придет, познакомишься.

– Да зачем, не надо. Я и сама все могу…

– Я знаю, что можешь. Знаю, что ты не белоручка. Но ты моя жена, а не домработница. Запомни это раз и навсегда. И задача у тебя, как у жены, совсем другая.

– А какая… Какая задача?

– Да обычная! Ты ж понимаешь, что я человек не бедный. Но и не молодой. Сорок пять – это уж не мальчик, правда? Поэтому я хочу иметь в доме молодую жену-красавицу. Чтобы всегда ухоженная была, чистенькая, в красивом платьице, с глазками, ноготками, улыбочкой… Чтобы всем и всегда довольна была… А главное – чтобы меня любила. Ну, то есть принимала бы мою любовь с радостью… Чтобы безо всяких этих женских капризов да отговорок – голова, мол, болит или настроения нет… Поняла, о чем я?

– Да. Поняла.

– Ну и хорошо, если поняла. Давай начинай новую жизнь. Для начала надо бы выхолить тебя хорошенько… Но это уж ты сама, я в этих делах ничего не понимаю.

– Да я тоже как-то не очень… Не до того мне было…

– Знаю, знаю. Работала в магазине с утра до вечера – когда тебе было собой заниматься? Но вроде у нас в поселке недавно этот открылся… Салон красоты… Там ведь из женщин красавиц делают, правильно?

– Ну да…

– Значит, туда и пойдешь. И денег на себя не жалей, пусть отрываются по полной программе. Чтобы и волосы красивые были, и ноготки, и кожа гладкая… В общем, привыкай к новой жизни, к новым задачам! Не такие уж эти задачи неприятные, верно?

– Да. Я поняла. Так обедать будете… То есть будешь? Не могу еще привыкнуть, что надо на «ты»…

– Ничего, привыкнешь. И это… Давай уже, гляди на меня повеселей как-то! А то смотришь, будто я тебя арестовал и в одиночную камеру посадил… Другая у тебя теперь жизнь, слышишь, ягодка? Другая! Счастливая у тебя теперь жизнь, беззаботная! Все у тебя теперь будет, на что пальчиком с красивым коготком покажешь! Только люби меня, и все будет… Ну, улыбнись хоть мне, что ли…

Настя кивнула, послушно растянула губы в улыбке. Видимо, улыбка все же получилась некачественная, то есть не такая, которую ожидал Борис. И потому он вздохнул, сел за стол, принялся с удовольствием хлебать щи, откусывая от хлебного ломтя крупными зубами. Настя метнулась к плите, торопливо положила на тарелку картошки с мясом, поставила перед ним на стол.

– Ммм… Молодец, вкусно готовишь. А сама почему не ешь?

– Не хочу…

– Понятно. Фигуру бережешь, значит. Опять же молодец. Только еще раз повторяю: готовка – не твое теперь дело. Жена-домработница мне не нужна, мне куколка нужна, красивая да ласковая. Кстати, иди-ка собирайся, пока я чай пью… Сейчас в город поедем. Одевать тебя будем, ягодка. Все самое модное да нарядное купим, что найдем. А со временем за руль тебя посажу, машину куплю, сама в город до магазинов будешь ездить, я человек занятой, некогда мне. Одно только условие – чтобы к вечеру дома была да меня встречала во всей красе да улыбке. Ничего, со временем разберешься, что к чему, во вкус войдешь… И благодарна мне за такую жизнь будешь… Ведь будешь благодарна, а, ягодка? Иди сюда, шепни мне на ушко…

Он вдруг с силой ухватил ее за руку, притянул к себе, усадил на колени. Жадно провел руками по талии, по груди, по плечам. С шумом втянул в себя воздух и жарко забормотал в ухо:

– Да хотя успеем еще в город съездить… Успеем… Я уже соскучился по тебе, ягодка… Пойдем наверх… А в город завтра поедем. Я завтра к обеду приду, и поедем…

И опять она долго не могла заснуть ночью. Лежала, слушала, как всхрапывает во сне Борис, боялась пошевелиться – вдруг разбудит нечаянно? Разбудит, и он опять станет ее терзать…

Хотя он и не терзал ее вовсе. Наоборот, старался быть ласковым, нежным. А ей все равно думалось, что терзает. И надо было как-то отогнать от себя эту привязчивую мысль про «терзание», потому что несправедлива она была, по большому счету. Да, умом она это понимала, но тело капризничало, ныло и будто сердилось на нее, что не отталкивает от себя мужчину… И не убедишь его, что это не просто мужчина, это же муж! Может, со временем удастся убедить, и оно смирится, и с радостью примет эти объятия? Даже и мудрость народная есть такая – стерпится, слюбится!

Утром проспала долго – сказалась ночная бессонница. Проснулась от шума, идущего снизу, с первого этажа – кто-то настойчиво звонил в дверь. Подскочила, быстро натянула на себя домашний короткий халатик, помчалась по ступенькам лестницы вниз.

Открыла и удивилась радостно:

– Тетя Маруся, вы? Здравствуйте, тетя Маруся!

Перед ней стояла жена Николая Михайловича, дяди Коли, папиного друга. Смотрела на нее довольно странно – то ли отстраненно слегка, то ли с непривычной настороженностью.

– Здравствуй, Настя. Вот, пришла я, стало быть. Теперь я буду в доме работать помощницей по хозяйству. Тебя Борис Иванович предупредил, наверное?

– Нет… То есть да… Он говорил, что нанял кого-то… Но я не знала, что это вы, тетя Маруся!

– Ну, теперь, стало быть, знаешь. Теперь приказы мне будешь отдавать, что да как сделать. Ты теперь в этом доме хозяйка.

– Да какие приказы, теть Марусь, что вы…

– Ну, не приказы, так распоряжения всякие. Что скажешь, то и буду делать. Можно пройти-то, чего ж мы на пороге стоим?

– Да конечно, конечно… – торопливо отступила от порога Настя, все еще спросонья моргая глазами. – Проходите, тетя Маруся… Чаю хотите? Я сейчас, я только умоюсь…

– Да не надо чаю, я дома позавтракала. Лучше я обедом займусь, Борис Иванович ведь обедать придет, верно? А потом уборку влажную сделаю, не возражаешь? И машину стиральную заведу… А если на руках что постирать надо, ты скажи, я замочу пока…

– Ой, теть Марусь… Мне даже неловко, честное слово. Ну что же это получается такое, а? Вы будете всю работу по дому делать, а я… Я что, сидеть и смотреть буду?

– Почему ж смотреть? Ты мной командовать станешь! Сердиться да гневаться на меня, если что вдруг не так!

– Я? Гневаться? Да вы что…

– Да шучу я, Настенька, шучу… Надеюсь, мы с тобой хорошо поладим. Если честно, я ведь в другой дом-то и не пошла бы… К другой-то хозяйке… Это мама твоя меня надоумила – иди, мол, к Борису Иванычу, Настена уж точно тебя не обидит… Вот я и подумала – а ведь правда! Отчего ж денег не заработать, если такая возможность есть? Мама твоя и словечко за меня Борису Иванычу замолвила… Так что все хорошо, Настенька, будем жить душа в душу, каждая при своих делах! Ты бездельничать будешь, как барыня, – твое теперь право, замужнее! Я работать буду по совести да без боязни укору… Это ведь большое дело, когда не боишься, что хозяева тебя унижать станут! Согласись, есть в этом для меня резон?

– Не знаю, теть Марусь… Есть, наверное. А только все равно как-то странно со стороны выглядит…

– А чего странно, почему странно? Наоборот, очень даже хорошо все получилось! Лишние деньги никогда не помешают, было бы место, где их заработать! А деньги нам нужны, ой, как нужны… Сынок-то наш ипотеку в городе взял, теперь мается с семьей, ни на что не хватает… Своим деткам всегда ведь помочь хочется, за любую работу возьмешься… А тут такая оказия подвернулась, и Борис Иваныч хорошо платить обещал! Так что не сомневайся во мне, Настенька. Все хозяйство на себя возьму, тебя без заботы оставлю, живи себе барыней! Эка счастье-то тебе подвалило, правда? А уж как мама твоя довольна, и не передать… Ты как сегодня-то, целый день дома будешь иль планы какие есть?

– Да Борис вроде бы в город хотел меня повезти, после обеда…

– Ага! Понятно! Значит, я скоренько обед готовлю, а как вы уедете, сразу уборкой да стиркой займусь, чтобы под ногами лишний раз не болтаться. Чего на обед-то сготовить, Настенька? Чего Борис Иваныч больше всего любит?

– Не знаю пока, теть Марусь…

– Ну, тогда борща наварю. Какой мужик борщ не любит, правда?

– Наверное, теть Марусь…

– Да ты не будь квелой такой, иди, занимайся своими делами! Время-то уж к обеду идет… Иди, иди, я уж тут сама буду осваиваться…

К обеду Борис шумно вошел в дом, потянул носом воздух, проговорил громко:

– Чую, борщом пахнет! Со шкварками! Аж голова закружилась от запаха!

Тетя Маруся выглянула из кухни, заговорила быстро и ласково:

– Правильно угадали, Борис Иванович, борщ у меня! А на второе – котлетки вкусные! Садитесь, садитесь, сейчас я вам все подам…

– А где хозяйка моя?

– Так наверху, должно быть…

– Эй, хозяйка! – призывно крикнул Борис, обернувшись назад. – Давай спускайся вниз, обедать будем!

Настя показалась наверху лестницы, проговорила тихо:

– И правда очень вкусно борщом пахнет, теть Марусь…

– Давай-ка, хозяйка, пообедаем быстро да поедем! – скомандовал ей Борис, проходя на кухню. – В город поедем, по магазинам, как и обещал вчера. Я тут подумал – надо бы и шубу тебе прикупить, зима на носу… Самую лучшую выберем, самую дорогую, какую найдем! Будешь у меня лучше всех… Пусть завидуют!

Настя видела, как тетя Маруся быстро обернулась от плиты, как на нее глянула. Будто уже своим взглядом продемонстрировала ту самую зависть, о которой сказал Борис. Потрафила своему хозяину…

* * *

Настя быстро шла по дороге, опустив глаза в землю. Казалось, что на нее смотрят из всех окон близлежащих домов, и не просто смотрят, а усмехаются – вырядилась-то, вырядилась…

Неловко она себя чувствовала в новой красивой одежде. В теплой курточке тончайшей кожи, в длинных щегольских сапогах, в коротком узком платье. Нет, вещи красивые и модные, ничего не скажешь… Борис сам выбирал, осматривал ее критически. Потом советовался с девочками-продавцами, как на ней обновки сидят, хорошо ли. Девочки отвечали ему дружным хором – очень даже хорошо, просто замечательно! Вашу девушку невозможно узнать, как преобразилась! Борис вскидывал брови, вертел ее и так и сяк, будто она была манекеном в его руках. В конце концов, остался доволен…

Много он ей красивой одежды купил. Много. Она такого и не носила никогда. Впрочем, и не особо хотела как-то, не до этого было. Как вышла из школьной строгой одежды, так и ходила в джинсах да свитерах. Удобно потому что. Летом вместо свитера надевала трикотажную майку, вместо зимних теплых ботинок – кроссовки да легкие текстильные тапочки. А чтобы вот так… В платье с фактически голыми ногами, в длинных сапогах и фасонистой курточке… Ужасно непривычно! Кажется, все смотрят из окон домов и удивляются, и головой качают…

Нет, она понимала, конечно же, что, по большому счету, никому до нее дела нет, все своими проблемами заняты. И свою неловкость она сама себе придумала. И даже более того – зря придумала. И все надо делать наоборот. То есть не идти, ссутулившись и уперев глаза в землю, а гордо распрямить спину и шагать вальяжной походкой от бедра – смотрите, мол, на меня все, какая я красивая! Да только где же взять эту походку от бедра, если ее отродясь у нее не было? Особенно в последние годы, когда шныряла по этой дороге в магазин каждое утро и каждый вечер. Туда-сюда, туда-сюда… А иногда и бегом…

А вот и калитка родного дома. Открыла, зашагала по дорожке к крыльцу. В окне мелькнуло лицо Егорушки и тут же исчезло – встречать побежал, наверное… А вот уже и на крыльцо выскочил, побежал к ней навстречу в одних носочках – даже ботинки не успел надеть! Схватила его, прижала к себе, подняла над землей, потащила в дом – тяжелый какой стал…

Ввалились в дом, заговорили, перебивая друг друга:

– Я еще вчера тебя ждал, мам… Почему ты вчера не пришла?

– Я не могла, Егорушка, прости… Мы в город ездили, почти целый день там пробыли…

– А я тебя все равно ждал… Ты же обещала, что каждый день приходить будешь!

– Да, конечно, каждый день… Я постараюсь, Егорушка…

Она и не заметила, что в проеме двери стоит мама, опершись плечом о косяк и сердито уперев руки в бока. И улыбается тоже сердито, будто не очень довольна их разговором.

Вздохнув, мама заговорила и впрямь сердито:

– Ну что ты как маленький, Егорушка, честное слово! Только маленькие за мамкин подол держатся, а ты совсем уже большой, пора своей головой рассуждать! Я ж объясняла тебе, что мама теперь в другом доме жить будет, а мы с тобой здесь, вдвоем… Тебе разве плохо со мной, Егорушка?

Мальчик поднял глаза сначала на бабушку, потом перевел их на мать, пожал плечами озадаченно. А у Насти вдруг сердце перехватило жалостью, опять схватила сына за плечи, прижала к себе, глянула на маму с укоризной – зачем ты так…

– Ой, ой… Смотрите, какие телячьи нежности! – развела руки в стороны мама. – Еще заплачьте оба у меня сейчас, ага! Пойдемте лучше чай пить, я пирог с яблоками испекла! Заодно и нарядами новыми похвастаешь… Дай-ка я курточку твою рассмотрю, руками пощупаю…

Мама долго мяла в руках тонкую кожу куртки, цокала языком, удовлетворенно качала головой:

– Знатная вещица, ужасно дорогая, наверное… Как сейчас говорят – брендовая… Только ведь скоро холодно в ней будет, хоть и подкладка меховая… Да и коротка больно для зимы…

– Борис мне шубу купил, мам. Да и не одну, а две сразу. Одна длинная, другая короткая.

– Норковые?.. – восторженно выдохнула мама, глянув на Настю со священным ужасом.

– Ну да…

– Что значит – ну да? Ты так это произносишь, будто он две телогрейки тебе купил! Ты хоть понимаешь, сколько денег он на тебя потратил?

– Не знаю. Много, наверное.

– Наверное, наверное… – передразнила ее мама, аккуратно и даже с благоговением пристраивая куртку на плечики. – Понимала бы чего, наверное… Да отпусти уже Егорушку, что ты его к себе прижимаешь, будто сто лет не видела! Я его целый день тискаю да целую, ты еще пришла… Ему и без тебя ласки с лихвой хватает, не думай. Лучше пойдем-ка за стол, я тебе кое-чего расскажу… Вернее, тоже похвастаюсь…

Сели за стол, мама разлила чай по чашкам, разрезала пышный пирог. Остро-сладко запахло печеными яблоками – мама та еще была мастерица сладкие пироги печь. Настя откусила, зажмурилась от удовольствия – ммм…

– Угощайся, дорогая гостьюшка, угощайся. Всегда рады тебя в доме видеть.

– А почему ты меня гостьюшкой называешь, мам?

– А кто ты есть? Гостья и есть. У тебя теперь свой дом, у нас с Егорушкой – свой. Разве не так?

Настя только вздохнула тихо, ничего не ответила. Да и чего здесь ответишь, если сама согласилась гостьей быть в родном доме…

– А мы с Егорушкой тоже можем похвастать покупками, вот! – перекрывая неловкую паузу, радостно провозгласила мама. – Через два дня нам новый компьютер привезут, вот! Я тоже времени не теряла, сгоняла вчера в город и все оформила, и деньги заплатила уже! Сразу и помчалась в город за компьютером для Егорушки, как только Борис деньги на карточку перечислил… Он ведь карту на мое имя оформил, ты знаешь?

– Да, он говорил…

– И сумма пришла немаленькая, я даже удивилась, глазам своим не поверила. Он ведь сказал, что первого числа каждого месяца будет перечислять, а вчера аккурат первое число и было. Вот я и рванула в магазин… Теперь у Егорушки новый компьютер будет, самой последней модели! Ни у кого в Егоркином классе такого нет! А ты что, не рада, что ли? Смотришь, будто удивляешься…

– А зачем ему компьютер, мам? Он же еще первоклассник…

– Да ты что, это же так надо, Настя! Да сейчас все дети с пеленок уже умеют пальцами в клавиши тыкать! А наш чем хуже, скажи? Нет уж… Пусть с малолетства растет продвинутым в этих вопросах, иначе никак нельзя… Уж я все сделаю, чтобы он хорошо развивался! Костьми лягу, а внука выведу в люди! Если Борис станет так помогать, то что ж… В ножки ему кланяться за это буду…

– Мама, не надо так говорить… Не надо, пожалуйста! – нервно вздернула голову вверх Настя, мельком взглянув на мать.

За столом повисла неловкая напряженная тишина, и мама повернулась к Егорушке, проговорила деловито и в то же время ласково:

– Ну, ты покушал, внучок? Иди в комнату, включай телевизор, сейчас мультик про черепашек-ниндзя начнется… Расскажешь мне потом, чем очередная серия закончилась! Давай, давай беги…

Егорушка ушел, и вскоре на кухню прилетели звуки включенного телевизора. Мама встала, прикрыла дверь, села напротив Насти, положив руки на стол и сцепив пальцы в замок.

– Вот не понимаю я твоего нервного настроения, хоть убей! Вот что, что я такого сказала, не понимаю? Чего ты вдруг так взъерепенилась? Не понравилось, что я твоему Борису в ножки собралась кланяться, что ли? Так ведь есть за что кланяться-то… Ты пойди, найди себе другого кого, чтобы ребенку твоему так помогал… Или я не знаю чего, Насть, а? Так ты скажи… Он что, обижает тебя, да?

– Да нет, что ты, мам… Все нормально…

– А чего тогда? Что-то я не пойму тебя никак… Всем ты недовольна, смотрю! То тебе не так, это не этак! Другая бы жила да радовалась, а ты! Даже по дому делать ничего не надо! Вон я и Марусю к тебе пристроила… Вчера вечером она ко мне заходила, рассказывала, как да что. Говорит, дом у Бориса – загляденье. Так вот и узнаю все подробности от чужих людей, ты разве чего расскажешь? Только и умеешь, что кукситься…

– А чего мне рассказывать, мам? Сама бы пришла да посмотрела.

– Я? В дом к Борису?

– Ну да…

Мама посмотрела на нее странно – с грустью немного. Как показалось Насте, стояла за этой грустью то ли обида, то ли борьба против этой обиды. Наверное, все же победила борьба, потому что мама произнесла с уверенностью, выставив ладонь вперед, как щит:

– Ну уж нет, ноги моей в доме твоего мужа не будет! И не предлагай больше! Я ж все понимаю, не дурочка! Зачем ему теща, ему жена нужна! Молодая, красивая, чтобы хвостов за ней не было! Нет, нет… Уж пусть как твой Борис хочет, так все меж нами и установится… Кстати, тебе самой-то не пора ли домой?

– Нет… Борис только вечером придет… – медленно помотала головой Настя. – Я с Егорушкой до вечера побуду… Скучаю я по нему, мам! Душа у меня болит, понимаешь? Не так все, не так, неправильно…

– Да что опять у тебя неправильно, что? Тебя послушать – прям бедная несчастная сиротинка! Голос такой, будто тебя в неволю отправили, а сына силком оторвали!

Настя подняла на нее большие, полные непролитых слез глаза, спросила взглядом – а разве не так, мам? На что мама рассердилась еще больше, хлопнула себя ладонями по бокам, заговорила сердито:

– Фу ты, господи, опять двадцать пять по одному и тому же месту! Да кто у тебя сына-то отбирает, кто? Он что, дома сидит один целыми днями, есть ему нечего, босиком по улице бегает? Я же при нем все время! Каждый час, каждую минуточку! Я, родная бабушка! Да кто еще так ухожен, обласкан, вовремя и вкусно накормлен, как не твой сынок? Ты ведь знаешь, как я к нему всем сердцем привязана, как я его люблю… Вот и не беспокойся понапрасну, и живи со своим мужем, и нечего сюда к нам все время шастать! Да другая бы радовалась, что такое счастье ей привалило, а тебе все не слава богу…

– Да какое счастье, мам! Не жить рядом со своим сыном – это счастье, что ли?

Мама махнула рукой, поджала губы, запыхтела сердито. Потом проговорила тихо, махнув рукой в сторону двери:

– А ты вот выйди сейчас за калитку, да у любой бабы спроси, согласна ли она на такое-то счастье… Да на тебя ж как на дурочку блаженную посмотрят, а то и обругают на чем свет стоит! От зависти к тебе и обругают! Да не смотри на меня так, для многих твои страдания непонятными будут, уж поверь! Ну что с того, что Борис твой детей не любит, эко большое горе! Иной мужик ни своих, ни чужих не любит, но все равно при них живет, потому как выхода другого у него нет! Этак-то лучше, по-твоему, да? Лучше, чем ребенок с родной бабкой в любви живет? Подумай своей головой-то, порассуждай здраво! А то смотрите-ка, бежит к сыну, глаза от ужаса выпучила… Будто я внука любимого обидеть посмею…

– Но он же скучает, мам! Я знаю, что он скучает! Тебе не признается, конечно, но я знаю…

– Ничего, привыкнет! Ты же не на северный полюс уехала, тебе ж вон только свистни – сразу бегом примчишься!

– Да, мам, бегом. Именно, что бегом!

– Вот потому я и пытаюсь тебе сейчас втолковать – не надо сюда попусту бегать, не надо… Будет в тебе необходимость – я позову… И сейчас тоже… Чего зря сидеть? Давай-ка иди домой… Вдруг твой Борис раньше вернется, а тебя и дома нет? Иди, иди, не думай ни о чем! Живи да радуйся новой жизни. Тебе будет хорошо, и мне хорошо, и Егорушке тоже… Да если нам так от твоего Бориса каждый месяц будет перепадать, это ж не жизнь, а сказка получится! Знаешь, я даже думаю, что надо будет откладывать понемножку… На черный день, мало ли что… С деньгами-то нынче как-то бойчее живется, а без денег совсем плохо, без денег-то мы с тобой нажились… Так что иди, Настена, иди! Нечего тут высиживать! Надо при муже быть, если он того требует!

– Хорошо, мам, я пойду. Посижу немного с Егоркой и пойду.

– Да ему сейчас не до тебя, он мультик смотрит! И знаешь еще что, моя дорогая? Давай-ка мы с тобой договоримся, что ты к нам каждый день шастать не будешь. И Борис будет доволен, что ты дома его ждешь, и Егорушка быстрее привыкнет. А что делать? Теперь уж дороги назад нет, теперь только так…

– Как – так, мам? Думаешь, новый компьютер Егорушке мать заменит, да?

– Может, и не заменит. Но у него еще и бабушка есть, уж сотый раз тебе это повторяю, а ты не слышишь никак. Бабушка, которая его любит, всю себя ему отдает. Да в Егорушке вся моя жизнь, чего уж там… И потом, сама посуди! Разве лучше бы было, как раньше-то? Когда ты вынуждена была на работе пропадать целыми днями, а о новом компьютере мы бы только мечтали, но купить бы вряд ли смогли? Да и не только компьютер… Вся дальнейшая Егорушкина жизнь от денег Бориса зависит… И вообще хватить спорить, Настен! Чего мы воду в ступе толчем, когда уже дело сделано? Ты замужем теперь, ты должна идти к мужу… Вот и иди, а нам с Егорушкой, как мультик досмотрим, еще стихотворение надо выучить к завтрашнему уроку. Иди, Настена, иди…

И опять она шла по дороге, втянув голову в плечи и неуклюже переступая ногами в модных сапогах. И было уже все равно, смотрят на нее из окон или нет. Слишком уж на душе было холодно. Холодно и неприютно. Будто из родного дома выгнали и сказали в спину – дорогу обратно забудь, нам и без тебя хорошо…

* * *

Настя проснулась от холода, залезла глубже под одеяло, свернулась в комочек. Отчего ж так холодно-то? Наверное, окно забыла закрыть. Понадеялась, что апрельская ночь будет теплой. Потому что весь день теплым был, и вечер… Такая ранняя весна в этом году! Вроде на дворе апрель, а солнце шпарит по-летнему! Но ночи-то все равно обманчиво холодные…

Услышала из-под одеяла, как хлопнула входная дверь. Тетя Маруся пришла. Надо бы встать, выйти к ней, поздороваться. Но вставать не хочется… Да и тетя Маруся не обидится нисколько, если она не разбежится с реверансами. Сама всегда говорит: спи сколько душа пожелает, если торопиться некуда…

Очень хорошо к ней относится тетя Маруся. Три года уже существуют они бок о бок, встречаются каждое утро, и ни разу меж ними черная кошка не пробежала. Тетя Маруся ловко и привычно делает свое дело, а она даже не вмешивается, «хозяйских» указов не дает. Привыкла уже. Поначалу, конечно, страшно неудобно было сиднем сидеть, когда тетя Маруся все за нее делала, а потом все равно стало. Если все и всех в таком положении дел устраивает, то что ж? Бориса устраивает, тетю Марусю устраивает… Вот и пусть все идет как идет.

Еще бы поспать, да не спится уже. В голове сам собой день планируется, обычный ее день, полный кипучей бездеятельности. Сначала завтрак, потом поехать на массаж, потом к косметичке и на маникюр… Оказалось, не простое это дело – в красоте да в ухоженности себя содержать! Массу времени требует! И запускать себя нельзя – Борис сразу заметит, недовольство выразит. Хочется ему, чтобы молодая жена выглядела на все сто, чтобы лучше всех выглядела. Иногда ей даже казалось, что только для этого она в его жизни и присутствует, чтобы лучше всех быть… Три года уже прошло, а она все вертится и вертится по этому кругу – салон, массаж, тренажерка, косметичка, маникюрша… А еще в город на шопинг постоянно мотается. Ни минуты свободной нет, одним словом. Вот и сегодня в город надо успеть… Но уже не на шопинг, а за продуктами надо – мама просила продуктов хороших привезти. В четверг будет годовщина смерти папы…

Это хорошо, что в четверг, а не в субботу или в воскресенье. В четверг можно целый день у мамы с Егорушкой провести, допоздна засидеться. А Борис, если на поминки не придет, то дома один поужинает. Хотя и не любит один… Но ничего, один-то раз и одиночеством обойдется!

Снизу вкусно запахло кофе и блинчиками – тетя Маруся уже завтрак изладила. Надо вставать, что ж…

А Борис никогда утром не завтракает, даже кофе не пьет. Говорит, сам себя так приучил. От завтрака, мол, организм разленится и думать не захочет. А утро для делового человека – самое хорошее время. Все важные дела делаются только утром… Потому он всегда приходит домой на поздний завтрак, часов в одиннадцать. И любит завтракать в одиночестве. А ужин – это совсем другое дело. На ужин ты, дорогая жена, будь добра, во всей красе мужу явись, чтобы глаз на тебе отдыхал и душа радовалась. И чтобы на ночные удовольствия своим прекрасным видом настроила…

– Доброе утро, Настенька! – приветствовала ее с улыбкой тетя Маруся. – Как спалось? Я тебе блинчики на завтрак испекла…

– Спасибо! Я просто обожаю ваши блинчики, вы ж знаете! Сейчас позавтракаю и в город поеду!

– Что ж, давай… Тебе сливки в кофе добавить?

– Да, можно… Кофе у вас тоже всегда очень вкусный получается, теть Марусь!

Тетя Маруся довольно улыбнулась, поставила перед ней чашку с кофе. Настя мельком подумала – а ведь она привыкла уже к тому, что ей под нос все подставляют… Да, за три года успела привыкнуть. Ушла та неловкость первого времени, которую испытывала перед тетей Марусей.

Да и вообще ко многому успела привыкнуть, чего уж там… И к своему новому образу «ухоженной куколки» успела привыкнуть. И машину научилась водить, и даже полюбила свою голубую «Рено», аккуратненькую и очень удобную. Только вот в глаза Егорушке все равно больно было смотреть, когда от него домой уходила. Хотя мама по-прежнему проявляла недовольство и гнала ее чуть не силой домой:

– Ты лучше о муже думай, а нам с Егоркой и без тебя хорошо живется! Приходишь, только тоску на парня нагоняешь!

– Я же не могу совсем сына не видеть, мам…

– А кто говорит – совсем? Я ж про то тебе толкую, что часто не надо… Раз в неделю навестила – и хватит! Чего сюда бегать-то? У нас и без тебя все хорошо…

Мама недовольно поджимала губы, обводила рукой пространство, в котором и впрямь «все было хорошо». Например, новый большой телевизор в комнате. Новый мягкий диван у стены. Новый холодильник на кухне, готовый распахнуть свое сытое, набитое хорошими продуктами нутро. И сама мама являла собой подтверждение, что у них «все хорошо». Да, она очень изменилась за эти три года, совсем другая стала… Располнела слегка, но это ее не портило, наоборот, придавало облику некоторую вальяжность. И на лице отпечаталось полное довольство жизнью, исчезла из него прежняя нервозность, и жесты стали плавными, исполненными неторопливого достоинства. Мама словно предъявляла себя дочери каждый раз – посмотри, мол, как я довольна жизнью, как я вся ушла в заботы о твоем сыне и его счастливом благополучии… Чего ж тебе еще надо, сама подумай? Все очень удачно сложилось, всем хорошо…

Да, наверное, все так. Всем хорошо. Да только от грустных Егоркиных глаз никуда не скроешься. Он тоже вырос и повзрослел за эти три года, и понимать стал больше, чем раньше. И наверняка сам себе вопросы задает, почему мама живет с чужим дядей, а его в свою жизнь не берет. Не объяснишь же ему открытым текстом, что «чужой дядя» не хочет, чтобы он жил на его территории! Хотя ничего такого объяснять и не приходится, потому что Егорка не спрашивает… Просто молчит и смотрит на нее грустно, когда она приходит. А ей от этого плакать хочется. А еще очень хочется обнять его и никуда не уходить, все время быть рядом… Ежечасно, ежеминутно присутствовать в его жизни…

Мелодия мобильника отпугнула налетевшие грустные мысли, и Настя поспешила ответить:

– Да, Борис… Я слушаю…

– Ты где?

– Я дома пока. Сейчас позавтракаю и в город поеду.

– Завтра в город поедешь. Будь дома, я к обеду приду.

– Но я хотела сегодня в город… Я успею… Мне надо маме продуктов привезти, завтра же годовщина смерти по папе…

– Ничего, твоя мама и в моем магазине хорошо отоварится, необязательно за продуктами в город ехать.

– Но я хотела на рынок… Мясо свежее купить…

– Я не понял… Ты не слышала, что я сказал? Мне надо, чтобы ты была дома! А если твоей маме нужно свежее мясо, пусть сама в город на рынок едет. Или у меня в магазине возьмет. Конечно, у меня мясо мороженое, но какая ей разница… И таким обойтись можно! В общем, ты меня услышала, надеюсь. Будь дома. И да, вот еще что! Я не один приду, с гостями. Сделку обмывать будем. Скажи там своей Марусе, чтобы расстаралась с обедом. И закусок, закусок побольше… Ну, как она умеет… Грибочки там, огурчики-помидорчики… И сама чтобы при полном параде была! Чтобы все чики-пуки, чтоб конфеткой смотрелась, поняла?

– Да, поняла…

– Ну, тогда действуй. Все, некогда мне разговоры разговаривать, давай…

Борис отключился, и Настя со вздохом положила телефон на стол, произнесла грустно:

– У нас аврал, тетя Маруся. Я в город уже не еду.

– А что такое, Настенька?

– Борис к обеду с кем-то там придет, сделку обмывать будут. Сказал, чтобы все было чики-пуки.

– Это как же, не поняла?

– Ну то есть полный парад во всем… Обед с закусками и я в лучшем виде… Тоже как закуска, наверное.

– Ну, зря ты так, Настенька… Что в том плохого, если муж тебя при полном параде хочет видеть?

– Ладно, теть Марусь. Вы тут хозяйничайте, а я пойду наверх, к параду готовиться. Если так мой муж хочет…

Когда снизу послышались голоса, она была уже готова. Накрашена, одета, причесана и даже милую улыбку на лице изобразила – ни к чему не придерешься. Прелестное создание, дорогая хозяюшка. Глазки голубые, волосики белокурые, платьице на тонкой фигурке сидит как влитое. И пошла спускаться по лестнице медленно, и пошла… Здравствуйте, дорогие гости, а вот и я!

Дорогими гостями оказались два дядьки, лысых и толстых, словно под копирку вылепленных. Брюшки под пиджаками, сальные глазки, вежливо-снисходительные улыбочки. Деловые люди, одним словом. Купи-продай, хитрую прибыль в карман положи.

– А это жена моя, Настенька, прошу любить и жаловать… – с гордостью простер руку в ее сторону Борис. Настя видела, как он ревниво глянул на лица этих дядек – ждал завистливого одобрения, стало быть.

– Ой, какая у тебя тут Настенька, надо же… – то ли хрюкнул, то ли хохотнул один из дядек. – Всем Настенькам Настенька…

– Шикарная, одно слово… Видать, красоту любишь, Борис… – подхватил другой дядька, с умильной улыбкой разглядывая спускающуюся по лестнице «красоту» и вытягивая губы смешной трубочкой.

– Да уж, другого не держим… – небрежно ухмыльнулся Борис, пожав плечами. – Как в той песне поется, помните, мужики? «Гоп-стоп, Канада, старых баб не надо[1]»…

Они засмеялись втроем громко, одобрительно. Настя по этому смеху поняла, что со своей задачей справилась. Ярмарка тщеславия прошла успешно, можно уйти в тень. То есть сесть за накрытый стол и сидеть, помалкивать, скромно опустив глазки, но в то же время и сохранять милую улыбку на лице. Сохранять, пока ее продолжают рассматривать. Потом, когда первые рюмки будут выпиты, можно лицо слегка отпустить. А потом, когда гости и совсем раззадорятся, можно и наверх уйти – никто не заметит.

А там, наверху, можно и поплакать, если сильно захочется. Говорят, со слезами из сердца тоска вытекает. Ведь она там есть, проклятая тоска, никуда от нее не денешься! Тоска от осознания того, что она всего лишь товар… Товар, которым хвастают. Показатель успешности. Телка безмозглая. Кукла голубоглазая. И это ее счастливая жизнь, о которой твердят все кругом? Это и есть та самая «дольче вита»? Этому надо так сильно радоваться, да? Этому? Этому?!

Но и слезам тоже надо знать меру, иначе лицо опухнет, покраснеет. Тем более обед деловых людей, кажется, подходит к концу. И потому еще одна мучительная процедура ей предстоит – последний выход к гостям для прощания.

– Настя! Настя, ты где? Спускайся сюда, слышишь? Провожай гостей…

Голос у Бориса был хмельной, тягучий. Стало быть, обед прошел успешно, гости остались довольны. Быстро смахнула слезы, подпудрила щеки, нацепила на лицо сытую бездумную улыбку. Моргнула длинными ресницами, последний раз глянула на себя в зеркало. Вперед, куколка, знай свое дело…

Один из дядек долго мусолил ее руку галантным прощальным поцелуем. Настя руку не выдергивала, стояла, терпела, мило улыбаясь. Другой дядька руку мусолить не стал, послал ей воздушный поцелуй, томно прикрыв хмельные глаза.

Фу. Противно. Зато можно снова уйти наверх. И стянуть с себя наконец это обтягивающее платье, тоже противное. И косметику с лица смыть… А еще лучше – встать под душ и стоять под тугими струями долго, долго…

Когда была в душе, не слышала, что Борис поднялся вслед за ней в спальню. Вышла, увидела его… Стоит лицом к окну, перекатываясь с пятки на носок. По его спине Настя поняла – недоволен…

Обернулся. Так и есть, лицо сердитое. И сразу вопрос недовольный – в лоб:

– Почему лицо опять было зареванное, когда гостей провожала? Думаешь, я не увидел? Или думаешь, мои гости ничего не увидели, да? Ты чего меня позоришь, а? Говори, чего рыдала опять?

– Я… Я не рыдала…

Сказала и снова чуть не заплакала, губы задрожали предательски. Борис фыркнул, отвернулся к окну. Но тут же снова обернулся к ней, спросил тихо, но с гневливым напором:

– Ну что, что опять не так, Настя? Ну скажи, чего тебе не хватает? Живешь как барыня, ни в чем отказу нет… Можешь ты мне хотя бы раз объяснить внятно, что с тобой не так? Обидел я тебя чем? Бью смертным боем? Голодом морю? Из дома не выпускаю?

– Нет… Нет, Борис, нет…

– А что тогда? Объясни!

– Я… Я просто по сыну скучаю, Борис. Я думала, сегодня увижу его…

– Можно подумать, ты за тридевять земель от своего сына живешь! Каждый ведь день туда бегаешь, я знаю! Только не понимаю – зачем… Зачем такие страдания, когда ты знаешь, что он за бабкиной спиной как за каменной стеной… Или я денег для твоих родственников жалею, скажи?

– Нет… Что ты…

– Громче скажи!

– Нет! Не жалеешь!

– Вот именно – не жалею! Другая бы радовалась да благодарила, да страданий бессмысленных не устраивала, а ты… Как курица за яйцом носишься, будто и без тебя то яйцо некому высидеть… Нет, я понимаю, конечно, материнский инстинкт и все такое… Но не до крайней же степени! Надо ведь и разумную меру знать! Тем более если тебя просят… Разве я много от тебя хочу? Ну что, что тебя не устраивает, скажи?

– Меня все устраивает, Борис. Я больше не буду плакать, обещаю. Я постараюсь. Можно, я на кухню пойду, помогу тете Марусе убраться?

– Еще чего… Зря я деньги ей плачу, что ли? Сама все уберет. Или ты от меня сбежать хочешь?

– Нет, что ты…

– Да знаю, что хочешь. Знаю, не любишь меня, просто терпишь. Ну и терпи на здоровье, что ж… Меня все устраивает…

Он шагнул к ней, с силой притянул к себе, дохнул в лицо коньячным хмельным духом. И проговорил с тихим довольным смешком:

– Хоть и курица ты безмозглая, ни любить толком, ни ценить мужика не умеешь, а все равно – тянет меня к тебе… Может, потому и тянет, что ты не шибко со мной ласкова, а?

Он грубо повалил ее на кровать, развязал жадной рукой пояс халата. И проговорил в ухо, почти задыхаясь:

– Расслабься, ну! Я ведь не гордый, меня твои переживания не волнуют… Главное, что меня к тебе тянет, а нравится тебе это или не нравится… Как говорится, спи, моя красавица…

Потом, уже отвернувшись от нее и засыпая, он проговорил тихо, почти ласково:

– Да, совсем забыл сказать, Настен… В воскресенье моя мать приезжает… Так что порешай заранее все свои дела, поняла? Вместе поедем в аэропорт ее встречать!

Настя вздохнула про себя – о-о-о… Мама Бориса – это уже отдельная песня. Но ничего не поделаешь, надо и маму вытерпеть. Слава богу, приезжает она ненадолго, дня на три-четыре всего. У мамы слишком много своих дел, чтобы в гостях прохлаждаться. Да, дел у нее много!

А главное свекровкино дело – это борьба со старостью. Неустанная, кропотливая и жестокая борьба. И успешная, надо сказать. Потому что Нине Кирилловне ни за что нельзя дать ее законных семидесяти с большим хвостом, а вполне можно дать шестьдесят с маленьким хвостиком. Как медаль за заслуги в борьбе. Правда, эти заслуги дурно повлияли на ее характер, но это уже детали, можно сказать. Да и понять можно Нину Кирилловну в самом деле! Легко ли ей терпеть в невестках молоденькую совсем женщину?

Нет, совсем нелегко. Потому и оглядывает ее Нина Кирилловна при каждой встрече с пристрастием, и вопрос задает один и тот же:

– Не понимаю я Бориса, хоть убей, не понимаю… И что он в тебе нашел? Хотя, конечно, главного козыря у тебя не отнимешь… Молодость может все, чего только не пожелает, да… Надеюсь, ты счастлива, что приличного мужа себе отхватила?

– Да… Да, я…

– Можешь не отвечать, и так все ясно. Конечно, счастлива. Вон тебе даже и рожать больше не придется, фигуру не испортишь.

– Почему не придется? – спросила Настя чисто автоматически и тут же прикусила язык, ожидая, что Нина Кирилловна неправильно истолкует ее вопрос. Но та неожиданно вздохнула, проговорила с тихой грустью:

– Бореньке в этом плане не повезло, он «свинкой» переболел в детстве… Врачи сказали, детей у него не будет. Поэтому он и чужих детей не любит, таким образом защищаясь от этого знания… Но это уже чистой воды психология, тебе не понять, конечно. Да, это моя беда… Никогда мне бабкой не быть, своих внуков не нянчить. А если бабкой нельзя, значит, буду вечно молодой оставаться, назло судьбе-злодейке! Хотя, если бы эта судьба мне выбор дала…

Настя тогда промолчала, но от души пожалела Нину Кирилловну. И потом всегда старалась не обращать внимания на ее нападки.

В воскресенье утром они с Борисом встретили Нину Кирилловну в аэропорту, привезли домой. Отобедали, Борис уехал по своим делам. Нина Кирилловна глянула на нее насмешливо, произнесла свое сакраментальное, ставшее уже привычным:

– Не понимаю… Что он в тебе нашел?

– Да я и сама не понимаю, Нина Кирилловна! – ответила Настя почти весело.

– Ладно, хватит о грустном… Отвези-ка меня лучше в косметический салон, Анастасия! В вашем захудалом поселке есть хоть какой-то салон? Мое лицо привыкло к ежедневному уходу, сама понимаешь!

– Да, есть салон. И очень приличный.

– Ну уж, приличный… – недоверчиво фыркнула Нина Кирилловна. – Но все равно – поехали, что ж теперь… Чего сидим, кого ждем?

Все воскресенье пришлось провести в обществе Нины Кирилловны, ничего не поделаешь. И понедельник тоже. И вторник. Слава богу, в среду уехала. И опять Настя бежала к сыну, неся в себе чувство вины, ног под собой не чувствовала…

* * *

Тот сентябрьский день сразу ей показался особенным. Хотя ничего сверхвыдающегося не происходило, день как день. Но было что-то в нем все же особенное, предчувствие какое-то… То ли счастья, то ли беды. И сердце ни с того ни с сего вдруг начинало колотиться в бешеном ритме, а потом ухало в пропасть, и тело становилось почти невесомым – только оттолкнуться ногами да взлететь… Давно с ней такого не было. Давно. И к чему бы это?

Обедать не стала, решила к своим сходить. Но из дома выйти не успела – поймал телефонный звонок, огорошил тревожным маминым голосом:

– Настя, Егорка не у тебя, случаем?

– Нет… Откуда? Он же сюда никогда… А что случилось, мам?

– Да уехал со двора на велосипеде и пропал, неслух этакий! Я ж намедни ему новый велосипед купила на свою голову… Вот он и гоняет теперь, не уследишь!

– Так приедет скоро, наверное… Не волнуйся так, мам.

– Да как это не волнуйся, когда его уже два часа дома нет! За два часа можно десять раз весь поселок объехать!

– А он один уехал, мам? Может, с кем-нибудь из ребят?

– Да обежала я всех ребят… Ванюшка соседский говорит, что видел, как он в сторону озера поехал… Того, что у лесной школы… Может, ты сбегаешь туда, Насть, а? А то у меня больше сил нет… И ведь не звонит, поганец такой, а? Знает, что я волнуюсь, и не звонит…

– А телефон он точно с собой взял?

– Ну да… По крайней мере, дома его нет, я проверила. Сама звоню – не отвечает… Сбегай, Насть, до озера, посмотри! Вдруг с ним по дороге что-то случилось! Там у ручья такой мосток хлипкий…

– Все, мама, бегу… Будь на связи, я позвоню… И ты звони, если Егор объявится!

Заскочила обратно в дом, чтобы переобуться – в легких модельных туфельках бегом бежать несподручно. Сунула ноги в кроссовки, снова выскочила на крыльцо, но до калитки добежать не успела – снова услышала телефонный звонок. Глянула на дисплей – Егорка! Нашелся, слава богу!

– Да, сынок! Слушаю! Ты где? Мы с бабушкой тебя потеряли…

– Не волнуйтесь, с мальчиком в общем и целом все в порядке… – услышала она в трубке незнакомый голос и напряглась испуганно. – Он в овраг упал неудачно, ногу повредил… А вы мама, да?

– Да, я мама… А вы кто? И что значит – в общем и целом? Где он сейчас? То есть… Где этот овраг, куда он упал?

– Да не волнуйтесь вы так, все же обошлось… Я сейчас ему трубку дам, сам все расскажет.

– Але, мам… – тут же услышала она в трубке дрожащий голосок сына. – Со мной и впрямь все в порядке, чего ты… Только идти очень больно… И велик жалко, новый ведь велик-то… Бабушке не говори пока, ладно? Она ругаться будет…

– Господи, сынок… Ты где сейчас, скажи мне, ради бога! Куда мне бежать, в какую сторону? В сторону лесной школы, да?

– Ну да… Только бежать уже не надо, мам. Мы рядом совсем, недалеко от дома. То есть… Недалеко от твоего дома… По дороге идем… Ой, больно, мам… Говорить и одновременно идти больно… Но мы рядом уже…

Настя сунула телефон в карман, бросилась бегом по дороге. И вскоре увидела вдалеке сына, а рядом с ним какого-то мужчину, который одной рукой вел покореженный велосипед, а другой придерживал Егорку за предплечье. Егорка сильно хромал, шел очень медленно. Хотя когда Настя подбежала, постарался улыбнуться, как ни в чем не бывало:

– Да ничего страшного, мам… Только ногу перевязать надо. Ты не волнуйся, я дойду… А ты бабушке уже сказала, что я упал?

– Ой, забыла…

Настя тут же достала телефон, кликнула мамин номер, заговорила торопливо:

– Нашелся, мам! Не волнуйся!

– Где он? Что с ним? Что-то случилось, да? Упал? Разбился?

– Ну да, упал… Но ничего страшного, просто ногу немного повредил…

– Да откуда ты знаешь, много или немного? Ты что, врач? Немедленно веди его ко мне!

– До тебя далеко, мам… А мы тут, около моего дома. Сейчас мы зайдем, и я все посмотрю, и ногу ему перевяжу…

– Что значит – зайдем? А если Борис придет?

– Ну, придет и придет… Ладно, мам, все, отключаюсь! Мы уже почти пришли!

Около калитки она повернулась к мужчине, проговорила торопливо:

– Ой, спасибо вам большое, что помогли… Спасибо… Я дальше сама…

– Да вы ж на крыльцо его не затащите, что вы! – деловито-возмущенно проговорил мужчина, и Настя впервые глянула на него внимательно.

Впрочем, разглядывать там было, в общем, и нечего. Мужчина был молодой, но внешне совершенно непримечательный. Тот самый типаж, который с первого взгляда совсем не запоминается, и даже со второго взгляда не запоминается. Разве что глаза… Да, глаза добрые. Распахнутые, доверчивые. Но опять же – серого цвета, совершенно непримечательного…

– Сынок, поднимешься на крыльцо? Сможешь? – обратилась она к сыну, и тот в ответ лишь простонал, сжав зубы от боли.

Вместе с мужчиной они заволокли Егорку в дом, уложили на диване в гостиной. Мужчина закатал штанину на ноге мальчика, проговорил тихо:

– Щиколотка сильно опухла… Как бы вывиха не было. Врача бы надо… Где-то в округе можно врача найти?

– Нет… Нет врача. У нас амбулаторию закрыли недавно… Все теперь в город в поликлинику ездят… – тихо пролепетала Настя, будто именно она была виновата в том, что закрыли амбулаторию.

– Да? Ну что ж… Тогда я сейчас Жеке позвоню, он быстро придет! Сейчас… – полез за своим телефоном мужчина в карман джинсов.

– А кто это – Жека? – осторожно переспросила Настя, держа Егорку за руку и нервно перебирая его пальцы.

– Да это наш врач из лесной школы… Мы вместе три дня назад приехали, работать здесь будем. Я учитель математики и физики, а Жека только-только медицинский окончил, ординатуру в детской больнице прошел. Вообще-то он отоларинголог по специальности, но я думаю, вывих вправить сможет…

Настя не успела ничего ответить, а он уже торопливо рассказывал в трубку о случившемся тому самому Жеке:

– Да пацан ехал на велосипеде, в овраг свалился… Мне кажется, ногу вывихнул… Давай, жду, ага. Куда идти? Да дом такой, на выезде из поселка… Большой такой, двухэтажный, с балконом… Приметный дом, не ошибешься. Забор бетонный, в воротах калитка железная сбоку… Да я встречу тебя на дороге, не волнуйся! Давай…

Мужчина сунул телефон обратно в карман джинсов, глянул на Егорку, улыбнулся весело:

– Держись, герой, сейчас подмога придет! Поставим тебя на ноги, не бойся!

– Велосипед жалко… Новый был… – тихо проговорил Егорка и сморщился, превозмогая боль.

– Да починю я твой велосипед, не переживай! Возьму с собой да починю на досуге!

– А вы что, умеете?

– Ну, я же учитель… Я все должен уметь.

– А как вас зовут?

– Александр Викторович. Будем знакомы, что ж.

– А это моя мама, ее Настей зовут… Красивая она, правда?

– Правда.

Учитель Александр Викторович глянул на Настю, улыбнулся и вдруг смутился совсем по-мальчишечьи, так, что порозовел кончик носа. Отводя взгляд, проговорил деловито:

– Ну, я пойду Жеку встречать… Вдруг и впрямь не туда уйдет…

Оставшись вдвоем с матерью, Егорка спросил:

– Мам, а твой муж не заругается, что мы все тут?.. И Александр Викторович, и врач еще… Он тебе ничего плохого не скажет?

Настю будто по сердцу резануло – столько пугливой осторожности было в голосе сына! Пугливой и унизительной для нее, для Егоркиной матери!

– Он ничего не скажет, сынок. Не думай об этом.

– Но бабушка говорит, что…

– Ну и пусть говорит. Главное, ты знаешь, что я у тебя есть. И я тебя очень, очень люблю… Ведь знаешь, правда?

– Ага, знаю… Ты меня больше любишь, чем этого своего… Который муж… Правильно?

– Конечно, правильно. Это даже не обсуждается. Пить хочешь, сынок? Воды принести?

– Нет… Лучше посиди со мной рядом.

– Хорошо, я посижу… Потерпи немного, сейчас Александр Викторович врача приведет…

– А он классный, этот Александр Викторович, мам! Когда по дороге шли, он все время смешные истории рассказывал, чтобы меня отвлечь! Я хотел сразу тебе позвонить, а он говорит – не надо… Мол, подойдем к поселку, тогда и позвонишь, потому что незачем заранее волновать близких. То есть тебя и бабушку незачем заранее волновать. Говорит, близких надо беречь… И он тоже немного хромает, ты заметила?

– Нет… Ничего не заметила.

– Да, он с детства хромает. Он сам так сказал. Вот бы он и вправду велик починил, ага? И почему он в лесную школу приехал работать, а не в нашу школу, поселковую? Был бы у нас вместо нашей математички… Жалко, правда?

На крыльце уже слышались шаги, и вскоре в гостиную вслед за учителем Александром Викторовичем ввалился доктор по имени Жека. Именно ввалился, потому что было в его манере что-то медвежье – неуклюжее, косолапое. Еще и носом сопел, когда долго ощупывал толстыми пальцами Егоркину щиколотку.

– Ну, никакого вывиха тут нет, просто ушиб очень сильный… – задумчиво вынес свой вердикт доктор Жека. – Надо холодные компрессы делать и тугую повязку на ночь… Завтра денек поваляется, потом вставать можно будет. Ничего страшного, до свадьбы заживет…

– До чьей свадьбы? До моей? – испуганно округлил глаза Егорка.

Все дружно засмеялись, и Настя не услышала, как снова открылась входная дверь. И вздрогнула очень сильно, когда за спиной раздался удивленный голос Бориса:

– Что это тут?.. Что происходит, Настя? Я не понял…

По тональности этого «я не понял» Настя догадалась, что Борис очень недоволен. Даже возмущен немного. И кинулась к нему с объяснениями, что именно тут происходит.

Слишком быстро объясняла. Слишком торопливо. Слишком испуганно. Будто и впрямь виновата была в том, что Егорка упал с велосипеда в овраг. И что ногу ушиб – виновата. И что чужих людей в дом приглашать пришлось – виновата… Сама слышала эту проклятую виноватость в своем голосе, и стыдилась, и ничего не могла с ней поделать! Вот же как въелась в нее, зараза… Как чернила, которые ничем не отмоешь…

Борис поморщился слегка, будто ему тоже были неприятны ее торопливые объяснения, подошел к дивану, где лежал Егорка, проговорил хмуро:

– Что ж, понятно… В овраг, значит, с велосипеда спланировал… Герой!

– Да я не хотел, так получилось… Там коряга на дороге была… Я хотел объехать, а колесо вильнуло… Да у меня уже нога не болит, я сейчас домой пойду! К бабушке! Я сам… Я могу…

Егорка хотел было подняться, но Борис остановил его, махнув рукой:

– Да лежи уж, чего там… Зря, что ли, столько народу вокруг тебя собралось… И учителя, и врачи! Лежи, лежи…

– Ну, мы пойдем тогда… – тихо проговорил врач Жека, увлекая за собой учителя Александра Викторовича. – Нам пора, уж не обессудьте!

Настя видела, с каким сочувствием глянул на нее Александр Викторович. Добрыми и умными глазами глянул. Понимающими. Так, что плакать вдруг захотелось. Сесть рядом с Егорушкой на диван, обнять его и заплакать навзрыд…

Ничего такого она, конечно же, не сделала. Только почувствовала почему-то, что взгляд этих серых глаз останется в ней. Навсегда останется.

Вечером за Егоркой пришла мама, долго извинялась перед Борисом за доставленные неудобства. Даже заискивала слегка.

– Простите меня, не углядела… Уж возраст такой подошел, не углядишь, неповоротлива стала совсем… И зачем я ему этот велосипед купила, сама не знаю! Хотела как лучше, а получилось вон что, смотрите-ка… Носится на нем по поселку, как ветер! Вы уж простите меня, Борис, не углядела…

– Да ладно… Нормально все! – отмахнулся от ее объяснений Борис. – Пусть выздоравливает, что ж. В другой раз осторожнее будет.

– Да я его сейчас заберу, что вы…

Борис ничего не ответил, ушел наверх. Мама подошла к дивану, где сидели Егор с Настей, спросила осторожно:

– Ты как, Егорушка? Сможешь идти?

– Смогу! – поднялся с дивана мальчик и чуть поморщился, но тут же оправился лицом, улыбнулся: – Уже не болит почти! Так, самую малость…

– Ну, тогда пойдем домой потихоньку?

– Да, бабушка, пойдем…

Настя сунулась было их проводить, но мама зашикала на нее испуганно:

– Сами дойдем, сами! До калитки проводи, и ладно! Видишь, он вроде сердится… – подняла она глаза к потолку. – Сами дойдем, без тебя обойдемся, слышишь?

Настя потом смотрела от калитки, как они идут по дороге. Егор чуть прихрамывает, опираясь на бабушкину руку. На душе было так плохо, что не хотелось возвращаться в дом. Совсем не хотелось. Еще и вспомнились, как назло, эти глаза… Серые, добрые. Как на нее посмотрел этот учитель, будто сказать что хотел! Очень хорошее что-то сказать… Не жалостливое, нет. Что-то другое…

* * *

– Мам, смотри! Как новенький!

– Это что же, тебе Александр Викторович уже успел велосипед починить?

– Ага… Я вчера в лесную школу сбегал, нашел его там…

Егорка с радостью демонстрировал перед ней велосипед и не услышал, как сзади подошла бабушка, прокомментировала сердито:

– Совсем неслух стал… Представляешь, Насть, я его вчера потеряла, а он, оказывается, в лесную школу ходил! Какой-то там учитель ему велосипед ремонтировал…

– Не какой-то, а Александр Викторович, бабушка! – поправил ее Егорка. – Тот самый, который меня из оврага достал и помог до мамы дойти!

– До мамы, до мамы… А бабушке ты не мог позвонить, да? Неужто я бы к тебе не прибежала?

– Так мамин дом совсем близко был…

– Ну и что? Сколько раз я тебе говорила, что нельзя ее… Нельзя к ней…

– Не надо, мам! – оборвала ее на полуслове Настя. – Не надо меня отстранять до такой степени! Не надо, понятно?

Мама ничего не смогла ответить, только смотрела на нее исподлобья, поджав губы. Обиделась. Непривычно для нее, что дочь позволяет себе такую категоричность. Не обиделась, оскорбилась даже.

– Да делай что хочешь, мне-то что… – Мама сердито махнула рукой, отворачиваясь и уходя в дом. – Стараешься для тебя, стараешься, жизнь свою кладешь, а ты об нее ноги вытираешь, как о половую тряпку…

Около входной двери мама на секунду застыла, словно ждала, что дочь бросится к ней с извинениями. Не дождавшись, с силой потянула на себя дверь, переступила порог и хлопнула ею что есть силы. Настя с Егором вздрогнули, посмотрели друг на друга испуганно.

– Ну, ты даешь, мам… – прошептал Егорка, втягивая голову в плечи. – Так сильно бабушка еще никогда не сердилась…

– Да что я такого сказала… Ничего особенного и не сказала… – растерянно проговорила Настя, разведя руки в стороны.

– Ну да, мам… Ничего особенного… Знаешь, какой у тебя голос был злой? Я никогда не слышал, чтобы у тебя был такой голос! Особенно, когда ты с бабушкой разговариваешь!

– Да он не злой, Егорка. Просто… Просто я не могу больше…

– Чего ты не можешь, мам?

– Не знаю, как тебе объяснить… Да и не надо, наверное, ничего объяснять, ты маленький еще, не поймешь… Давай лучше о чем-нибудь другом поговорим, ладно? Расскажи, как ты к Александру Викторовичу сходил? Как он тебя встретил?

– Да нормально встретил… Сначала спросил, как моя нога, потом велик мне отдал… Да он торопился куда-то, все время на часы смотрел. А еще сказал, чтобы я просто так к нему приходил… Ну, как бы в гости… Что у него пока мало знакомых на новом месте, и он рад будет… А давай и правда сходим к нему в гости, мам? Вместе? Хочешь?

– Ну, он же тебя приглашал, не меня… Хотя знаешь, ты прав… Надо и впрямь к нему сходить, отблагодарить как-то. Человек старался, велик твой чинил.

– Так я отблагодарил… Я спасибо ему сказал…

– Нет, Егорка. Спасибо – это хорошо, конечно, но… Давай мы ему лучше какой-нибудь подарок купим. И подарим его от души. Так и отблагодарим человека за доброту и помощь.

– Ух ты, здорово… А что мы ему подарим?

– Не знаю еще. Не придумала. А у тебя какие-нибудь идеи есть?

– Нет, мам… Я тоже не знаю… Может, конфеты купить какие-нибудь самые вкусные? Или торт?

– Да ну… Торт мы и так купим, с собой принесем. А насчет подарка я подумаю… Зайду сегодня в магазин, присмотрю чего-нибудь. А завтра я тебя встречу после школы, и пойдем… Только бабушке ничего не говори, ладно? Пусть это будет наша тайна…

– Да, я понял, мам… Завтра после школы…

– Ну все, договорились. А сейчас я пойду с бабушкой мириться.

– Ага… А я уроки делать пойду…

Позже, зайдя в магазин, она долго выбирала подарок для Александра Викторовича. Вернее, не выбирала, а никак не могла решить, что вообще можно дарить малознакомому человеку. Рубашку? Как-то слишком интимно получается. Галстук? Тоже не то… А что тогда? Не кастрюлю же ему дарить! И не вазу! И нельзя, чтобы слишком дорогой был подарок, потому что дорогой он не возьмет! Скажет – с чего это ради?

В общем, измучилась вся. И в то же время было что-то ужасно волнительное в этих муках, ужасно неловкое. Но и приятное тоже…

Наконец остановила свой выбор на настенных часах – очень оригинально выглядели, забавно даже. Циферблат – как раскрытая тетрадь в клеточку, а стрелки – как школьные линейки с прорисованными на них миллиметрами и сантиметрами. А главное – в тему подарок-то получился! Как раз для учителя математики!

Егорка потом тоже одобрил ее выбор. После уроков она его встретила, и они сразу отправились в лесную школу. Благо мама с утра в город уехала и должна была только к вечеру вернуться. В последнее время она полюбила ездить в город за покупками…

День стоял погожий, осенний. Самый разгар бабьего лета. И дорога была знакомой – сколько по ней ходила… Даже не ходила, а бегом бегала, несла в себе свое счастье, свою любовь. Пусть она и обманной была, но тогда… Какой она счастливой была тогда! И папа был еще жив, и любил ее, и оберегал как мог… Сейчас, наверное, смотрит с неба на них с Егором, улыбается. Папа, папа…

– Мам, ты чего? Я спрашиваю, а ты не отвечаешь… – услышала она обиженный голос сына.

– Ой, прости, я задумалась…

– О чем, мам?

– Да так… А о чем ты меня спросил?

– Да я хотел узнать… То есть посоветоваться с тобой… Если Александр Викторович сказал, что я просто так могу к нему приходить… Ну, когда захочу… Он это из вежливости сказал или и вправду к нему приходить можно?

– А зачем ты хочешь к нему приходить?

– Ну… Просто поговорить… Он такой классный, с ним интересно…

Сердце у Насти обожгло жалостью – как же сыну не хватает мужского общения! Даже не знаешь, что ему и ответить…

– Я думаю, ты можешь к нему приходить, конечно. Только не очень часто. Ты же понимаешь, у него работа, дел много.

– Понял… Я часто приходить и не собираюсь. Но ведь иногда можно…

Настя вздохнула, улыбнулась грустно. Простите, Александр Викторович, что так вольно распорядилась вашим временем… Разрешила сыну искать общения с вами. Простите…

А вот и здание лесной школы показалось с пригорка. Никого во дворе нет, ребятня отдыхает после обеда, наверное. Тихий час. Здесь же режим особый, почти санаторный.

Александра Викторовича нашли быстро – он как раз выходил из школьной столовой. Увидел их, обрадовался:

– О, да ко мне гости пришли, оказывается! Я рад, очень рад! Что ж, пойдемте ко мне в комнату, чай будем пить… Правда, у меня беспорядок, к переезду готовлюсь…

– К переезду? – удивленно спросила Настя. – Вы что, уезжаете? Уже?

– Да нет… Я просто домик в поселке снял. Комнату мне при школе дали, но в своем доме как-то лучше, правда? Можно утром во двор выйти, на небо посмотреть, на солнце… Завтра утром и перееду. Завтра суббота, уроков в школе нет…

В комнате у Александра Викторовича и впрямь был беспорядок, но он как-то очень ловко освободил стол, придвинул его к окну, выудил откуда-то три чашки и коробку с чайными пакетиками, и даже початая коробка конфет нашлась. И все время при этом говорил в радостном возбуждении:

– Ничего, рассядемся как-нибудь… Вы на стулья садитесь, а я на подоконник… У меня два стула всего… Правда, сахару у меня нет, но вот конфеты…

– А у нас торт есть! Мама купила! – радостно сообщил Егор и тут же добавил: – А можно, я на подоконник сяду? Так прикольнее… А вы с мамой на стулья…

– Ну, если прикольнее, то можно, – улыбнулся Александр Викторович. – А за торт спасибо, я люблю сладкое.

– И я! И я люблю! – радостно подхватил Егор. – А еще у нас подарок для вас есть… Тоже прикольный…

– Подарок? Какой подарок?

– Да ничего особенного… Вот, просто безделушка… Я думаю, вам понравится… – тихо залепетала Настя, срывая с подарка обертку. – Вот, пожалуйста… Это от нас с Егоркой…

Александр Викторович взял в руки подарок, хмыкнул удивленно. Поднял глаза на Настю, улыбнулся, проговорил тихо:

– Что ж, спасибо… Мне приятно… Повешу на стенку в новом жилище, буду смотреть на эти часы… Спасибо! И что вспомнили про меня и в гости пришли – тоже спасибо…

Короткий стук в дверь прервал неловкую паузу, и в комнату ввалился тот самый Жека, которого звал на помощь Александр Викторович.

– Ну что, Саш, собрался уже? Тебе помочь? Ой, да у тебя гости…

– Да, Жека, у меня гости! Входи! Ты этих гостей тоже знаешь!

– А, ну да… Как же, как же… – расплылся в улыбке Жека. – Рад снова видеть… Только имя забыл…

– Меня Настей зовут. А это мой сын Егор, помните? – немного смущаясь, проговорила Настя. – Вот, пришли в гости к Александру Викторовичу, да не вовремя… Он сборами занят… Чай будете с нами пить? Мы торт принесли…

– Буду, конечно! – покладисто согласился Жека. – Сейчас только стул принесу…

Он быстро шагнул за дверь и вскоре вернулся, уселся на принесенный стул, вожделенно глянул на шоколадный торт, пошевелил пухлыми пальцами:

– А можно я сам себе кусок отрежу? Я же большой, я Карлсон… Хоть и в меру упитанный, но все равно мне самый большой кусок надо…

Все рассмеялись, и Настя протянула ему нож, проговорила торжественно:

– Командуйте, Жека! Торт в вашем распоряжении! Только мне не надо, я сладкого не ем…

– И не ешьте, нам больше достанется! – радостно согласился Жека.

И тут же без всякого перехода обернулся к Александру Викторовичу, проговорил грустно:

– Зря ты с этим переездом затеялся, зря… Чего тебе здесь не живется, скажи? Вон комната какая приличная… А там вообще неизвестно что – избушка на курьих ножках! Да хоть вы скажите ему, Настя…

– А где вы сняли дом, Александр Викторович? На какой улице?

– Да на самой околице, у дороги в лесную школу… У него еще такая крыша занятная, островерхая, с флюгером-петушком.

– А, знаю этот дом, знаю! – радостно проговорила Настя. – Да, он давно уже пустым стоит… Там старушка раньше жила, очень добрая. Она вроде знахарки, всех травами лечила.

– Точно! Я, когда зашел, так сладко травами на меня пахнуло… И вообще там место очень хорошее, я сразу это почувствовал. Дом старый, конечно, но место… Как бы это сказать… Намоленное. Вы понимаете, о чем я?

– Да, понимаю… Прекрасно понимаю… – задумчиво кивнула головой Настя. – Сын этой старушки хотел продать дом, но покупатели все не находились… Значит, он вас ждал, этот дом…

– Ну, это все махровая романтика, я так считаю! – произнес с набитым ртом Жека и смачно облизнул палец с остатками крема. – Травы, знахарки, место намоленное – полная чепуха! Я вот посмотрю на тебя, Сашок, как ты зимой будешь от этого дома до школы бегать, когда всю романтику себе отморозишь!

– Ничего, добегу и по морозу. Для здоровья полезно. Бешеной собаке семь верст не крюк!

– Ну, если только бешеной… А я собака нормальная, мне и здесь хорошо. Не люблю бегать, ленюсь. Да и по мне видно, что я ленивый…

Он хлопнул себя по пузу, сыто отвалился назад и, подмигнув Егорке, проговорил назидательно:

– А ты не слушай меня, парень, неправильно я все делаю… Ты с вот с него пример бери, он правильный, а я нет! Понял меня, да?

– Понял… – серьезно ответил Егорка. – Я тоже хочу, как бешеная собака… Которой семь верст не крюк!

Все рассмеялись, и Настя вдруг почувствовала, как ей хорошо, как легко… Как замечательно сидеть в этой комнатке с беспорядком, как приятно слушать эту мимолетную перепалку, как хорошо просто смеяться, откинув назад голову… Хорошо, и все тут!

И потом, когда шли с Егоркой обратно, она все оборачивалась назад, все улыбалась своему внутреннему настрою, и замедляла шаг, и снова оборачивалась… Будто боялась, что сразу расплещет себя по возвращении домой. Хотя и без того ясно – все равно расплещет… Но хотя бы сейчас, пока идет по этой дороге, можно быть человеком, которому просто хорошо! Человеком, а не куклой…

А когда обернулась в очередной раз, увидела Александра Викторовича. Он быстро шел по дороге, слегка прихрамывая. Догонял их. Увидел, что она обернулась, махнул рукой. И сердце вдруг задрожало радостью – да, этого она и хотела! Чтобы он их проводил! Только попросить стеснялась…

– А я решил с вами до поселка пройтись… Не возражаете? – спросил он, подходя ближе. Дышал тяжело. Видно было, что быстрая ходьба дается ему с трудом.

Впрочем, Александр Викторович и сам поторопился с объяснениями:

– Не умею быстро ходить, больная нога мешает… Прямо житья не дает, будь она неладна. Но все равно вас догнал… Очень старался…

– А что у вас с ногой? – спросил Егорка, и Настя прикусила губу, глянула на него с досадой – что за бесцеремонность такая!

Но Александр Викторовия, кажется, не обратил на это никакого внимания, объяснил деловито:

– В детстве полиомиелитом переболел, в легкой форме… С возрастом все прошло, только хромота небольшая осталась. Да и ее бы не было, если б я с велосипеда не упал, колено не повредил.

– С велосипеда? Как я? – удивленно уточнил Егорка.

– Э нет, брат… Твое падение – ерунда сущая, ушибся, и только. Мне в этом смысле меньше повезло. Из-за этой хромоты мне многое пришлось в жизни пересмотреть, да… То есть жизнь сама за меня все пересмотрела. Знаете, я ведь в детстве мечтал летчиком стать… Но вам неинтересно, наверное? Что это я вдруг принялся вам жаловаться, не понимаю?

– Нет, нам интересно! Что вы! Нам все про вас интересно! – выпалил Егорка и даже выбежал немного вперед, повернувшись к ним лицом. И смотрел при этом так преданно, что у Насти опять сжалось сердце.

– Да, Александр Викторович, нам очень интересно… – тихо проговорила она, тем самым пытаясь сгладить Егоркино рвение. – А почему вы мечтали стать летчиком? Вы небо любите, да?

– Люблю. Мне раньше казалось, что я не живу, а будто к полету готовлюсь. И обязательно полечу когда-нибудь… И буду смотреть вниз с высоты птичьего полета. Посмотрю немного, а потом опять полечу вверх…

– И песню петь буду…

– Что?

– Ой, извините. Я просто хотела добавить… Буду лететь вверх, и петь песню… Как жаворонок… Я ведь тоже когда-то жила и в небо смотрела, да…

Настя вздохнула, а Александр Викторович посмотрел на нее очень внимательно. Помолчал, потом проговорил тихо:

– А потом я понял, что жить можно и на земле. Главное, чтобы душа была свободна и счастлива, понимаете? Несмотря ни на какие обстоятельства, счастлива…

– Значит, вы счастливый человек, да?

– Очень счастливый. А отчего нет? Я занимаюсь хорошим делом – детей учу. Я сам распоряжаюсь своей судьбой, своим временем, я никому ничего не должен, и мне никто ничего не должен. Наконец я приехал сюда, в это красивое место…

– А вы… действительно хотели приехать сюда, или просто в городе места работы не нашлось?

– Хм… А почему вы спросили?

– Так вроде наоборот… Все в город стремятся уехать…

– А мне здесь понравилось, да. Здесь так много воздуха, так много неба… Живи – не хочу, и будь счастлив! А хотите, я покажу вам свое новое жилище? Я и ключ от входной двери с собой взял… Зайду, да там и останусь. А вечером мне Жека на машине вещи привезет. Хотите?

– Хотим! Хотим! – радостно запрыгал Егор, будто новый знакомый пообещал ему невесть какое развлечение.

Насте ничего и не оставалось, как согласиться. Что она и сделала с плохо скрываемой радостью. Хотя подоплеку этой радости толком не поняла. То есть изо всех сил сопротивлялась и понимать не хотела. Потому как не пристало ей радоваться времяпрепровождению с чужим мужчиной, это же ясно.

Избушка, в которой Александру Викторовичу предстояло жить, являла собой жалкое зрелище. Почти сказочный атрибут, только что «курьих ножек» не видно было. Так и хотелось сказать, глядя на нее – избушка, избушка, повернись ко мне передом, к лесу задом… И оконца подслеповатые хмуро смотрят, и забор совсем завалился, и бурьян в палисаднике хозяйничает… Да как тут жить, господи?

Александр Викторович словно услышал ее мысли, проговорил бодро, доставая из кармана ключ:

– Ничего, ничего! Это с виду неказист домик, а на самом деле весьма крепенький! Забор я починю, по бурьяну косой пройдусь… Зато в доме печка хорошая! Красавица, а не печка! И колодец во дворе есть, вода там – чистейшая… Никогда ничего вкуснее не пил!

Открыли калитку, вошли… Двор неожиданно оказался очень уютным, поросшим кудрявой ромашкой. В углу росла береза, еще гладкая, молоденькая. Под навесом – большая поленница, дрова аккуратно сложены, будто в линеечку.

– Как думаете, на зиму хватит? – задумчиво спросил Александр Викторович, кивнув головой в сторону поленницы.

– Не знаю… – пожала плечами Настя. – Я никогда не жила в доме с печным отоплением… Я думала, и здесь тоже центральное отопление есть, как везде в поселке!

– Нет. Я зимой буду печку топить. Пока не очень умею это делать, но научусь. Интересно же!

– Вы думаете, это такая романтика, да? Это же очень трудно… Представьте, что пришли вы с работы вечером, а дом остыл… Пока натопите, сто раз такую романтику проклянете!

– Не прокляну. Знаете, я ведь только недавно осознал смысл этого выражения – чем хуже, тем лучше… Только плохие условия заставляют человека двигать жизнь вперед. Там, где нет борьбы за жизнь, и самой жизни нет, то есть перестаешь ее ценить по-настоящему. Перестаешь видеть то, что нужно видеть, просто необходимо… Вот эту поленницу, этот колодец, эту березу… Перестаешь видеть небо, в конце концов!

– Да… И песню петь перестаешь… – тихо сказала Настя. Так тихо, что он переспросил, наклонив голову:

– Что вы сказали, я не расслышал?

– Да это я так, не обращайте внимания. Это я о своем, о грустном…

И снова он очень внимательно посмотрел на нее. Так внимательно, что она засмущалась, проговорила быстро:

– А вы нам еще хотели печку показать, Александр Викторович! Исключительно замечательную!

– А, ну да… Печку, конечно же… Пойдемте в дом, покажу!

Ступеньки крыльца сердито скрипнули под их ногами, будто не хотели пускать в дом. И ключ никак не хотел проворачиваться в большом амбарном замке, скрежетал строптиво. Наконец замок поддался, дверь отворилась. Александр Викторович умудрился стукнуться лбом о притолоку, тихо помянув черта. Миновали небольшие сенцы, вошли…

И сразу напустился на них, окутал паутиной терпкий травяной дух, и будто голова от него закружилась поначалу, а потом стала легкой, как перышко. И сама обстановка дома показалась уютной – и домотканые дорожки на полу, и старый пузатый буфет в углу, и круглый стол с вязаной скатертью, и оранжевый абажур над столом…

– И правда, здесь хорошо… – тихо сказала Настя, дотрагиваясь пальцами до абажура. – Надо же, чудо какое… Я такой только в старом кино видела…

– А то! Я ж вам говорил, здесь пространство особенное! А печка! Да вы поглядите, какая красавица!

Печка была и в самом деле красавицей, иначе и не назовешь. Манила к себе теплым светом изразцов, переходами от голубого к бледно-зеленому, от охристого-теплого к неожиданно-багряному, от ярко-синего к нежно-сливочному. Казалось бы, небрежное смешение красок должно вызывать недоумение, но ничего такого как раз не случилось, наоборот, сочетание радовало глаз, притягивало к себе. Хотелось подойти, потрогать руками, постоять рядом, задумавшись…

Александр Викторович шагнул к выключателю, зажег свет. Изразцы вспыхнули новыми красками, да и все пространство будто преобразилось, заиграло в оранжевом свечении абажура. Сказка, а не пространство…

– Я вижу, вам понравилось, да? – с тихой улыбкой спросил Александр Викторович, и Настя кивнула медленно, как завороженная.

Потом ее взгляд перетек к окну… Оно было почему-то сиреневым. Неужели уже сумерки на дворе? Как быстро время прошло… Очень быстро.

И здравая мысль будто вырвалась на свободу из плена, завопила сердито: да, сумерки на дворе, моя милая! Вот именно, сумерки! Твой муж домой вернулся, ждет тебя, а ты… Зависла в чужом пространстве, про свое и забыла совсем! Пора выбираться, пора и честь знать!

Глянула на часы – снова удивилась. Восемь уже! И впрямь, куда ж так время быстро утекло?

– Егор, нам пора… – потянула решительно сына к выходу. И, обернувшись к Александру Викторовичу, пояснила торопливо: – Поздно уже, нас потеряли, наверное…

– Мам… Ну давай еще немного здесь побудем! Я бабушке позвоню, скажу, что со мной все в порядке!

Словно в ответ на его просьбу зазвонил телефон у Насти в кармане куртки. Выхватила его торопливо, глянула на дисплей… И даже не успела ничего ответить, сразу окунувшись в реальность. В ту самую реальность, в которой давно жила.

– Ты где? – коротко и сердито бросил Борис.

– Да здесь, недалеко… Я сейчас… Я скоро буду!

– Сколько раз я тебя просил быть дома к моему приходу!

– Извини… Я Олю встретила, заболталась… Я уже бегу, Борис! Извини!

Хотела опрометью ринуться к выходу, увлекая за собой сына, но вдруг остановилась как вкопанная. Отчего-то стыдно стало своей торопливой пугливости. Да еще и Александр Викторович смотрел на нее так же, как в прошлый раз… Будто сочувствовал. Или жалел, может…

– Идемте, я вас до калитки провожу… – произнес он очень тихо и мягко, будто сам же извинялся за свое сочувствие. А может, ей показалось, что извинялся.

– Да, идемте… – ответила так же тихо, не глядя на него.

У калитки они постояли еще немного. Смотрели молча друг на друга. Ничего не хотелось говорить, просто стоять вот так, и все. Даже Егор притих, глядел на них удивленно. Потом Настя улыбнулась, развела руки в стороны, вздохнула тихо – пора…

Когда отошли уже довольно далеко, Егорка обернулся, проговорил с радостным недоумением:

– Мам… Александр Викторович так и стоит у калитки, в дом не уходит… Почему, а?

– Ну, не знаю… – задумчиво ответила она сыну. – Может, ему захотелось воздухом подышать…

– Да нет, мам! Вовсе нет! Я думаю, он в тебя влюбился, вот что!

– Егор, не говори ерунды…

– Да точно, точно! Я же видел, как он на тебя смотрел! Когда Вовка Симонов из нашего класса в Дашку Сидоренко влюбился, он так же на нее смотрел! Меня не обманешь, мам!

– Ну, так уж и не обманешь… Все, беги давай к бабушке. Она тебя давно потеряла, наверное… Давай, давай!

– А ты завтра к нам придешь, мам?

– Приду… Конечно, приду.

– А тебе… Тебе тоже сейчас попадет, да?

– Ничего, сынок, отобьемся. Мы же с тобой вместе – это сила, правда?

– А то… Вот если бы только всегда вместе… Тогда конечно…

– Все, сынок, беги. До завтра, сынок.

– До завтра, мам…

* * *

С того вечера у Насти началась другая жизнь. То есть по форме она была та же самая, а по сути – совсем другая. И сама она казалась себе другой. Среди бела дня вдруг задумывалась и улетала куда-то, и будто сверху смотрела на себя, на свою жизнь… Или вдруг вопросом задавалась, оглядываясь вокруг себя – что она делает в этом доме, рядом с этим человеком, который ей чужой совсем? Зачем бездумно передвигается целый день по одним и тем же адресам – массаж, салон, тренажерный зал, маникюр… Конечно, результат получается красивый, тело ухожено, лицо гладко, волосы как шелк… А на душе-то все равно пусто, душа ничему не радуется, песен не поет. Молчит душа-то. Молчит или плачет тихо…

– Ты не заболела, часом? – однажды спросил Борис, хмуро на нее глядя. – Ходишь последнее время, как вобла вяленая. Сходила бы к врачу, что ли. Не больно-то интересно мужику на больную жену каждый день глядеть. Надоесть может.

– Я не больна. Со мной все в порядке, – ответила односложно и отвернулась, пряча глаза.

– Ну, если все в порядке, так улыбайся мужу, ластись к нему… Глядишь, и он для тебя расстарается… Неужели тебе ничего от жизни больше не хочется?

– Да нет вроде… Не знаю…

– А ты подумай, раскинь мозгами! Женщинам ведь всегда всего мало, я знаю! Неактивная ты какая-то, неохотная! Вот взяла бы да уговорила меня, к примеру, в жаркие страны съездить… Приласкалась бы, ублажила… Неужель тебе никуда неохота?

– Ну давай съездим, если хочешь…

Борис вздохнул, махнул в ее сторону рукой. Потом изобразил кислую гримасу на лице, повторил за ней писклявым голосом:

– Давай съездим, если хочешь… Фу, не баба, а словно кисель овсяный, честное слово! Сама своей выгоды не понимаешь! Да другая бы меня пользовала бы да раскручивала, только бы шум стоял! Я ж мужик щедрый, мне ж ничего не жалко! А ты… Ладно, пойдем спать, мне завтра вставать рано…

Проснувшись утром, она снова почувствовала ту самую тоскливую неустроенность и застонала глухо, уткнувшись в подушку. И правда, что с ней такое? Может, и впрямь заболела? Хотя чего самой-то себе глупые вопросы задавать, и без того все ясно… Не может она больше так жить. Сил нет. Не может каждый день видеть Бориса, не может ложиться с ним в одну постель… Потому что душа давно в другом месте живет. Рвется, тянет за собой, хоть плачь. Туда тянет, где пахнет сухими травами, где старый абажур висит над столом, где печные изразцы играют светом от голубого к бледно-зеленому, от охристого к багряному, от ярко-синего к нежно-сливочному… Наверное, и печка к ночи натоплена, дышит жаром. И хозяин сидит за столом, склонившись над тетрадями в клеточку…

Да, она все время о нем думала последние дни. И все время повторяла его имя. Только не полное, а короткое имя – Саша. Оно ему больше шло. И к глазам шло, серым и внимательным, и ко всему облику, на первый взгляд неказистому. И даже хромота его вписывалась в нежность этого имени – Саша…

В какой-то из дней не утерпела, медленно прошла мимо той самой избушки, заглянула через забор во двор. Никого. Тот же самый амбарный замок висит на двери. И обругала сама себя – зачем сюда притащилась? Он наверняка и думать о ней забыл. Да и ей не мешало бы вспомнить про свое замужнее положение и не мучиться ожиданием… Надо просто взять себя в руки и жить по-прежнему. И быть такой, какой ее видит муж. Куклой безмозглой. Потому что она такая и есть, и нечего себе там что-то придумывать про другую жизнь…

И даже показалось, что получилось взять себя в руки. Показалось, договорилась сама с собой. Пока однажды не пришла в магазин и не увидела Сашу. То есть Александра Викторовича, конечно. И первой мыслью было – зачем она вообще в этот магазин притащилась? Все продукты ж тетя Маруся сама покупает… Зачем?!

Александр Викторович уже направлялся с полным пакетом к двери, когда она вошла. Увидел ее, остановился, моргнул растерянно. И она тоже растерялась, даже вежливое «здравствуйте» выдавить из себя не могла. Так и стояли, как два соляных столба, глядели друг на друга долго. Целую вечность, наверное. Хотя, может, прошла минута всего или того меньше. Она чувствовала, как наливается жаром лицо, как сковало ее изнутри смятение неожиданности – столько думала об этой встрече, и вот… И что теперь, как быть-то? Улыбнуться, кивнуть головой и мимо пройти? Да только где силы взять на эту улыбку…

Он первым пришел в себя. Первым проделал то, что и нужно было. Улыбнулся, кивнул головой, тихо поздоровался и прошел мимо. Она слышала, как за спиной взвизгнула входная дверь, за ним закрываясь.

Уф… Теперь можно вздохнуть наконец. Оказывается, она не дышала, когда он стоял рядом, смотрел на нее. Можно поднять холодные руки, прикоснуться пальцами к горячим щекам. И вспомнить наконец зачем пришла…

– О, какие люди, какие люди! – приветствовала ее из-за прилавка Любаша, расплываясь в улыбке. – Молодая хозяюшка к нам пожаловала! Чего изволите-то, хозяюшка?

– Да хватит тебе, Любаш… – отмахнулась с улыбкой, подходя к прилавку. – Я и сама не помню, зачем пришла…

– Да видела я, видела, как ты память свою потеряла, как пялилась на этого мужичка… Слушай, а это новый учитель в лесной школе, да? Я правильно поняла? Уж который раз в магазин приходит, а спросить неудобно как-то…

– Да, это новый учитель, Александр Викторович. Математику и физику преподает.

– О, ты даже имя знаешь… И каким боком ты с ним знакома?

– Да случайным… Случайным боком, Любаш. Мой Егорка недавно с велосипеда в овраг упал, так он помог ему до дома дойти… Егорка ногу повредил, вот он и помог.

– И все? – хитро прищурив глаза, удивленно спросила Любаша.

– И все… А что ты еще хочешь услышать?

– Ну, не знаю… Ты так на него смотрела, я ж видела… Аж загорелась вся! Тут, знаешь, можно всяко подумать… Ты что, на него глаз положила, да? Признавайся!

– Да брось… Скажешь тоже!

– Ой, ой… А чего взгляд отвела? Хотя да, там вроде и глаз положить не на что… Больно уж неказистый этот твой учитель… Как бишь его…

– Александр Викторович.

– Ну да, ну да… Борис Иваныч хоть и старше этого, а в сто раз красивше! Ох и повезло тебе, Настька, ох повезло… Такого мужика отхватила… Живешь теперь, как сыр в масле катаешься! И сама стала такая вся, как яйцо пасхальное… Гладкая, нарядная, хотя телом будто жердина вытянутая… Но Борис Иваныч любит таких, я знаю. Чтобы как модель из журнальной картинки… Эх, и почему мне природа такой худобы не дала? Уж я бы все от такого мужика взяла, живой бы не остался…

Любаша вздохнула, потом деловито поправила лямку фартука на мощной груди, спросила хмуро:

– Ну? Вспомнила, чего взять-то хотела?

– Да, я вспомнила! – торопливо произнесла Настя, почему-то оглянувшись на дверь. – Я томатного сока хотела… Так вдруг захотелось томатного сока, просто сил никаких нет!

Любаша хмыкнула, ушла в подсобку, вернулась с упаковкой томатного сока, протянула Насте:

– На… Последняя коробка осталась. Пакет нужен?

– Да, пожалуй…

Любаша бросила коробку в пакет, протянула его Насте:

– Пей на здоровье, хозяюшка. Всегда рады услужить.

– Спасибо… Спасибо, Любаш… – торопливо проговорила Настя, хватая пакет и пятясь к двери. – Спасибо…

Выскочила из магазина, пошла быстро по улице, не разбирая дороги. Назад не оглядывалась, но знала, что Саша идет за ней. И не удивилась, когда услышала за спиной:

– Погодите, Настя… Постойте…

Встала и замерла на месте. Дышать почему-то было трудно, казалось, даже сердце в груди перестало биться.

Саша подошел, и Настя услышала, как он тяжело дышит. Ему ведь трудно идти быстро, а она неслась по улице, будто испуганная лань… И надо бы сказать ему об этом, то есть объяснить, почему она так бежала… Нет, нет, не это объяснить! А что? Как обозначить словами то, что с ней сейчас происходит?

Саша заговорил первым и произнес именно то, что она хотела сказать, но не сумела бы вот так просто, как у него это получилось:

– Настя, послушайте меня… Я должен вам сказать… Может, вы рассердитесь, но я все равно должен. Дело в том, что я все время о вас думаю… Каждую минуту, каждую секунду… Я не знаю, что со мной происходит… Нет, я, конечно, знаю, да. Я люблю вас, Настя. И мне очень нужно, чтобы вы об этом знали. Просто знали, и все. Я понимаю, вы замужем, и я вовсе не хочу вас компрометировать, но… Вы знайте это, Настя…

Она выдохнула так счастливо, будто разом ушло из нее мучительное напряжение последних дней. И улыбнулась, и даже глаза закрыла, пытаясь продлить это счастливое состояние. Господи, как хорошо… Так бы и стояла рядом с ним целую вечность, улыбалась, и не надо ничего больше… Хотя ведь надо что-то ему ответить… Он ждет, наверное… Надо ему сказать, что тоже его любит! Да, именно это сказать…

Она открыла глаза, глянула на Сашу и вместо заготовленных слов вдруг выпалила торопливо:

– Иди домой, Саш… Иди… Я сейчас к тебе приду. Не по улице, а со стороны озера… Там тропинка должна быть… Иди, я приду…

Он молча кивнул, двинулся с места, пошел вперед, не оглядываясь. Настя повернулась, пошла в другой переулок. Сначала медленно шла, потом почти побежала. Странное у нее внутри было ощущение. Будто сделала сейчас что-то ужасное и непристойное, но в то же время это было правильно, и это должно было случиться, и так этому и быть…

Остановилась вдруг, испугавшись, – куда она так быстро бежит? Сашин дом совсем в другой стороне… А дом Бориса вот он, рядом. Да, надо зайти, чтобы успокоиться, чтобы привести мысли в порядок. И дать себе время. Может, разум победит, и глупое сердце его послушает…

Забежала в дом, сразу понеслась наверх, в спальню. Тетя Маруся выглянула из кухни, удивленно посмотрела ей вслед. Потом подняла голову, спросила громко:

– С тобой все в порядке, Настенька?

– Да, теть Марусь, все в порядке…

– Обедать будешь?

– Нет, нет…

– Может, чаю тебе принести?

– Ничего не надо, теть Марусь! Я… Я сейчас посижу немного и снова из дому уйду… Да, я уйду, теть Марусь…

Села на кровать, попыталась успокоиться. Ну вот, решение и принято, кажется. Сама его словами обозначила – из дому уйду… И тут же обожгла другая мысль, осторожно-испуганная – а вдруг Борис узнает? Это же ужас будет, если он узнает… Да он просто убьет ее, и все! И Сашу убьет… Значит, все это не нужно, нехорошо все это, неправильно…

В сумке заверещал мобильник, и она автоматически вытащила его дрожащими пальцами, глянула на дисплей. Мама. Как подтверждение той мысли, что все это ужасно неправильно. И голос у мамы был такой, словно она хотела ей сказать – неправильно, неправильно!

– Ты где, Насть? Ты дома? С тобой все в порядке?

– Да, мам, я дома. И со мной все в порядке.

– А ты мне не врешь? Что-то вдруг сердце так захолонуло тревогой… Будто с тобой случилось что…

– Ничего не случилось, мам. С чего ты взяла?

Странно, как легко у нее получалось врать. И голос откуда-то взялся нежно-воркующий. И вопрос этот наивно возмущенный – с чего ты взяла?

– С чего взяла, с того и взяла, – сердито ответила мама. – Я ж все-таки не чужая тебе, я же мать! Я сердцем чувствую, когда с тобой что-то не так происходит! Может, у тебя с Борисом какие нелады пошли? Так ты скажи, я тебе посоветую, как себя вести да как подход к нему найти…

– Мам, да все хорошо! И с Борисом тоже все в порядке!

– А ты мне точно не врешь?

– Точно, мам.

– Ну, ладно тогда… Пойду Егорке обед разогревать, он сейчас из школы придет… Давай, пока!

– Пока, мам…

Потом она еще долго сидела, глядя в одну точку, и теребила телефон. А может, и недолго совсем. Может, пару минут. Время тянулось странно, как мед из ложки, и все никак не получалось принять решение – то ли сорваться и бежать бегом, то ли сидеть и ждать, когда время-мед вытечет без остатка…

Наконец поднялась с кровати, пошла в ванную. Захотелось почему-то в зеркало на себя взглянуть – может, там увидит чего.

Зеркало отобразило совсем незнакомое лицо. Счастливое. Другое. Живое. И глаза блестят счастьем так, будто это и не ее глаза вовсе… А еще глаза сказали – иди. Не смей передумать. Иди. То, что сейчас видишь в зеркале, – это ты есть на самом деле. Иди…

И с той секунды больше ни о чем не думала. Вышла из ванной, спустилась вниз, пошла к выходу. Тетя Маруся что-то спросила – она не расслышала. И остановиться не могла, чтобы переспросить.

К дому Саши пробиралась тайком, по тропинке от озера, меж заборов чужих усадеб. А вот и Сашин дом, кажется… И в заборе лазейка есть, можно огородом во двор пройти.

Он сидел на крыльце, опустив голову и сцепив пальцы в замок. Увидел ее, вскочил на ноги, шагнул навстречу, произнес тихо и хрипло:

– Настя… Я думал, ты не придешь… Я так измучился, Настя…

Он обнял ее так сильно, что голова закружилась. Еще пытался что-то сказать, но она проговорила быстро, почти задыхаясь:

– Молчи, Саш, молчи… И держи меня крепче, пожалуйста… Иначе я упаду…

* * *

– …Ты где была? – тихо, но яростно спросил Борис, когда она заявилась домой поздним вечером.

– У Оли была… Она только на один день приехала, и мы засиделись как-то… Заболтались… Я и не заметила, как время прошло!

И опять она врала так легко, будто всю жизнь только это и делала. Казалось, вранье было летучим и невесомым, и неслось из нее на одном дыхании. Даже Борис поверил, только хмыкнул и пробурчал недовольно:

– В следующий раз на часы-то смотри… Сколько уж тебе повторяю – чтобы к моему приходу дома была, чтобы встречала с улыбкой! А тут не только улыбки, а и самой тебя нет… Смотри, я ведь и рассердиться могу. Ты меня еще злым не видела, куколка. Накажу, мало не покажется. Поняла?

– Да, поняла… – ответила тихо, проскальзывая мимо него наверх.

Но проскользнуть все же не удалось. Голос Бориса раздался у нее за спиной:

– А ну, вернись! Я еще не все сказал!

Вернулась, присела на краешек дивана, не осмеливаясь поднять глаза. Потому что он обязательно увидел бы в ее глазах то, что не должен был видеть. Приготовилась слушать смиренно. Да она хоть что бы сейчас сделала, только бы глаза на него не поднимать! Пусть хоть что говорит, пусть хоть что делает с ней… Все равно уже. Лишь бы о самом главном не догадался.

– Ты меня услышала, надеюсь?

– Да, Борис, я услышала.

– Учти, я ведь могу в любую минуту спонсорство свое прикрыть… Тебя содержать буду, поскольку ты моя законная жена, а твои родственники пусть сами кормятся, как хотят. А то ишь, благодетеля нашла… Да разве я о многом тебя прошу? Что, так трудно мужа вечером дома встретить да ублажить? Или мне твоей мамаше пожаловаться, чтобы воспитательную беседу с тобой провела? Уж она-то стружку с тебя снимет, расстарается… Она-то в жизни больше понимает, чем ты… Ну, чего молчишь, глаза опустила?

– Прости, Борис… Я все поняла, да…

– Ну, то-то же. Ладно, иди…

Потом, стоя под душем, она дала себе выдохнуть наконец. И вспомнить все, до мельчайших подробностей. Еще раз пережить свое счастье, пусть и ограниченное временным пространством – от того момента, как переступила порог Сашиного дома и до того, как ушла от него уже в сумерках. Пока бежала домой, совсем стемнело…

Да, это было счастье. Несколько часов украденного у жизни счастья – это очень много, наверное. Ей надолго хватит. И Сашиной нежности надолго хватит. И слов торопливых, и жадных губ, и гулкого биения сердца – одного на двоих… И она совсем не поняла, что вместе они уже несколько часов! Казалось, это не часы, а минуты…

Счастье, счастье. Казалось, она вся заполнена счастьем. И завтра будет новый день, будет новое счастье. Когда уходила, Саша все не мог ее отпустить… Стояли в темных сенцах, вжавшись друг в друга, и страшно было оторваться от него и шагнуть к входной двери.

– Завтра придешь?

– Приду… Конечно, приду…

– У меня завтра всего четыре урока, я рано буду дома… В двенадцать часов…

– Я тоже рано приду, Саш…

– Я тебя встречу у озера?

– Нет, увидят… Я сама… По той же тропинке… Ну все, мне надо идти!

– Погоди… Погоди еще минутку…

– Все, до завтра… До завтра, Саш!

Да, в ее счастье присутствует это спасительное «завтра», и потому ей ничего не страшно! И что дальше будет, и вдруг Борис узнает – не страшно. И что мама рассердится и будет стыдить – не страшно. Пусть…

– Эй, ты не умерла там, случайно? – услышала она голос Бориса за дверью. – Полчаса уже плещешься! Давай выходи, спать пора! Мне завтра вставать рано!

Настя содрогнулась слегка: как все-таки ужасно это звучит у Бориса – спать пора. То есть пора ей выходить из ванной и отдавать супружеский долг, быть послушной куклой в его руках. Он рьяно сделает свое мужское дело, отвернется и заснет, довольный. Возьмет то, что ему положено. А она будет лежать полночи и смотреть, как темные тени гуляют по потолку, и чувствовать себя куклой. Пластиковой игрушкой, внутри у которой ничего нет, одна пустота.

Да, раньше была пустота. А теперь – нет! Теперь у нее внутри счастье поселилось. И что же теперь делать с этим счастьем? Как быть? Как совместить его с исполнением супружеского долга? Разве это возможно вообще?

А может, выйти сейчас из ванной и выпалить ему прямо в лицо: не люблю, мол, тебя и никогда не любила! И не хочу никакой долг отдавать, хоть убей! Он удивится, наверное, или хмыкнет насмешливо, и скажет что-нибудь такое, в своем духе… Вроде того: зачем мне твоя любовь, куколка, вовсе она мне не нужна. От тебя мне другое надобно, сама знаешь. Чтобы ты мне послушной была. Чтобы ухоженной была, улыбчивой, сытой жизнью довольной. Чтобы другие смотрели да мне завидовали…

Выключила воду, тряхнула волосами, вздохнула тяжко. Ничего она такого Борису не скажет, конечно же. Испугается. И долг свой отдаст, как и положено. Потому что она ему жена. Сама замуж за него пошла, на веревке никто не тянул. Не маму же обвинять, что уговорила тогда…

Зато завтра она снова увидит Сашу. И надо об этом думать сейчас, этим жить. С этим счастьем внутри все, что угодно, пережить можно. И даже пресловутый супружеский долг.

И утром проснулась – счастливая! Поднялась с постели, глянула в окно, а там первый снег выпал. Глянула на часы – девять всего. До полудня еще далеко… И надо бы осторожнее тайными тропками бегать – на первом снегу следы останутся. И одеться неприметнее надо – из каждого окошка любопытные глаза смотрят… А впрочем, к черту осторожность, пусть будет как будет! Наверное, счастье не признает никакой осторожности, а может, и обижается даже! Надо будет подумать потом над этим…

А сейчас думать не получается. Сейчас очень хочется, чтобы время быстрее прошло. Быстрее, быстрее…

Еще не было двенадцати, а она уже умчалась из дома. Путь был прежний – пройти две улицы, свернуть в переулок, спуститься к озеру… А от озера тропкой меж огородов, меж заборов – к Сашиному дому. Вот и она, заветная лазейка… Доска отодвинута чуть-чуть, и если ее пошевелить, совсем отойдет, и можно проскользнуть змейкой. Еще несколько шагов, и она во дворе… А Саша уже входит в калитку и торопится к ней, и лицо у него такое… Видно по нему сразу, что тоже часы и минуты до встречи считал. И можно не спрашивать, так это или не так, и можно вообще ничего не говорить, а только стоять, обнявшись крепко.

– Ты замерзла, да? Дрожишь вся…

– Я не замерзла, это я от счастья дрожу.

– Люблю тебя, люблю… Я вчера говорил, что люблю тебя?

– Нет…

– Не может быть! По-моему, сто раз повторил вчера…

– Наверное, я не слышала, Саш. Я рядом с тобой становлюсь глухой, слепой, бездумной и ужасно счастливой. Просто до неприличия счастливой. Ты мне еще раз повтори, что любишь, ладно? Сто раз повтори…

– Пойдем в дом, замерзнешь, счастливая ты моя. Надо печку затопить, там холодно.

– Пойдем…

Никакую печку они не затопили, конечно же. Не смогли оторваться друг от друга – какая там печка… Саша затопил печку потом, когда стало совсем холодно. И чайник вскипятил. И принес ей чаю, проговорил чуть насмешливо:

– Полагается кофе, конечно, но у меня кофе нет. Потому я буду оригинальным, принесу любимой чаю в постель.

Она села, укутавшись в одеяло, взяла в руки кружку с чаем, проговорила тихо:

– Спасибо… Мне никто никогда не приносил кофе в постель… И чай тоже…

– Да ну! Не может быть.

– Почему?

– Но ты такая… Такая красивая… Я даже не думал, что… Ты со мной… Не рассчитывал на взаимность…

– Да я самая обыкновенная, Саш. Просто мой муж хочет, чтобы я такая была… А на самом деле… Ты же ничего не знаешь обо мне, Саш!

– Так расскажи…

– Все-все рассказать? Всю правду?

– У тебя глаза такие сейчас, Насть… Она что, такая ужасная, эта правда?

– Да. Наверное. Но какая есть, такая есть. Правда в том, что я вышла замуж по расчету. Что я мужа своего не люблю. Что сына своего маме отдала… Вернее, променяла его на материальное вознаграждение.

– Не понял… Как это – променяла на вознаграждение?

– Да очень просто, Саш. Мой муж не захотел видеть в своем доме моего ребенка. За то, чтобы его не видеть, он платит моей маме деньги. Правда, это называется очень прилично… Это называется участием в его воспитании. То есть мама воспитывает моего ребенка на деньги моего мужа… Ужасно это слышать, да? Но в этом и есть правда…

– А зачем… Зачем ты это сделала, Насть? Ведь ты любишь Егорку, правда? Я же видел, что ты его любишь!

– Да. Очень люблю. А зачем я это сделала… Я не знаю, как ответить на этот вопрос, Саш. Наверное, духу не хватило тогда на своем настоять. Маме уступила. Мама очень хотела, чтобы я вышла замуж за Бориса, чтобы красиво устроила свою жизнь… И мама очень любит Егорку. Ей просто не хотелось его делить со мной. Вот и все. Я ведь очень рано его родила, я даже последнего школьного класса не окончила! Вот мама и решила, что она ему больше мать, чем я…

– Ну, мало ли, что мама решила!

– Понимаешь, не все так просто… Мой папа очень переживал всю эту ситуацию… Ну, когда я забеременела в шестнадцать лет… Нет, он меня очень поддерживал, но все равно переживал! Он умер за неделю до рождения Егорки…

– А, ну да! Я теперь понял! Мама обвинила тебя в смерти отца, правильно?

– Ну, не совсем обвинила… Но чувство вины во мне есть, да.

– И мама в нужный момент вытащила его наружу и очень удачно манипулировала, да? Я знаю, как это просто – держать человека на чувстве вины… Самый изысканный способ манипуляции, между прочим.

– Да, все так, наверное… Знаешь, я впервые говорю об этом вот так, легко и открыто. Очень трудно носить все в себе. Это как тяжкий груз, который не можешь сбросить… А с тобой все получается так легко… Будто ты – это и есть я… И я знаю, что ты меня слышишь и понимаешь…

– Понимаю, Насть. Конечно же, понимаю. Я ведь и сам…

Саша замолчал, вздохнул едва слышно. Настя подождала, когда он продолжит, потом спросила тихо:

– Что – сам? Ты сказал – я ведь и сам…

– Да, у меня с мамой тоже не просто складываются отношения. Очень не просто. Она не хотела, чтобы я сюда уезжал… То есть от нее уезжал. Так не хотела, что мы рассорились, и она мне не звонит. И мои звонки сбрасывает. Ни разу не разговаривали с тех пор, как я сюда приехал.

– Это что же, с августа месяца?!

– Ну да… Она у меня такая, непоколебимая. Властная очень. Хотя я знаю, что очень любит меня. И понимаю, как много она для меня сделала. Все мое детство носилась с моей болезнью, про личную жизнь забыла. А я уехал… Получается, я плохой для нее сын. Неблагодарный.

– А почему ты уехал?

– А иначе никак нельзя было, Насть. Надо было как-то оторваться от маминого чувства собственности, самого себя в этой жизни определить. Я же мужчина, я должен сам жить… А любовь к маме я не отменяю, я очень люблю ее и буду любить всегда. Но жить должен – сам… Без чувства вины и без манипуляций, только сам…

– Да, ты молодец! А я вот не смогла… Я сдалась, уступила. Теперь не своей жизнью живу, а кукольной… Я ведь всего лишь кукла для моего мужа, Саш. Красиво одетая, причесанная, ухоженная. Он даже гостям своим демонстрирует меня, как дорогую куклу, как домашнюю достопримечательность…

– Но ведь это ужасно, Насть… Жить в этом – ужасно.

– Да, ужасно. Но что делать? Он не даст мне уйти, слишком много в меня вложено, как он сам говорит. Он меня сломает, как куклу, или… Или убьет…

– И все равно, ты должна от него уйти, Настя. Только не спрашивай – куда! Ты должна уйти ко мне, это понятно?

– Что, вот так взять и уйти? Но мы же…

– Хочешь сказать, мало знаем друг друга? Ну так давай узнавать больше, я не против… Иди сюда… Какие руки у тебя теплые стали, согрелись… Как же я люблю тебя, за что мне такое счастье, и сам не понимаю… Настя…

Она успела мельком глянуть в окно – его уже начало заволакивать сумерками. Надо бы на время посмотреть… Не опоздать бы домой, к приходу Бориса… Но теперь уже точно опоздает, наверное. Потому что нет сил встать и уйти… И ее самой нет, и ничего нет! Ничего, кроме омута счастья, в котором она опять тонет. И пусть…

Хорошо, что Бориса не было дома. Тетя Маруся сразу сообщила ей об этом, выглянув из кухни:

– А хозяина нет… Он тебе звонил?

– Нет… Не знаю. Может, и звонил, но я не слышала.

– Ой, ну как же ты так… Опять ведь рассердится на тебя… И у меня спрашивал, дома ли ты да почему на звонки не отвечаешь… Я сказала, что ты к маме, наверное, пошла. Ты ведь у мамы была, да?

– Нет, не у мамы…

– А где? Вроде все закрыто уже…

– Что он сказал, теть Марусь? Когда вернется?

– Да говорит, в городе по делам до ночи задержится. Но ты все же держала бы телефон-то рядом с собой… Зачем дразнишь мужика? Знаешь ведь, какой у него нрав…

– Знаю, тетя Маруся. Прекрасно знаю. Мне ли не знать?

Видимо, последняя фраза получилась у нее непривычно нахальной, потому что тетя Маруся глянула как-то странно, пожала плечом и пробурчала себе под нос недовольно:

– Странная ты какая-то сегодня, Настена… Блаженная будто. Или хмельная, может? Где-то с подружками посидела, винца выпила?

– Нет. Ни капельки.

– Так может, случилось что? Ты скажи…

– Нет, ничего не случилось. Все у меня хорошо, отлично просто.

– А мне показалось…

– Вам показалось, теть Марусь.

– Ну ладно, что ж… Не хочешь говорить, не надо… Да и кто я такая, чтобы со мной откровенничать? Ты хозяйка, а я всего лишь прислуга…

Настя сунулась было возразить относительно «прислуги», произнесенной затаенно-обиженным голосом, но тетя Маруся опередила ее, быстро вскинув глаза:

– Ужинать будешь?

– Нет, не хочу. Спасибо.

– Тогда я домой пошла. Проголодаешься – сама разогреешь.

– Да, тетя Маруся. До свидания. До завтра.

– До завтра, дорогая хозяюшка, до завтра…

И опять Насте послышалось что-то затаенное в певучем голосе тети Маруси. Что-то вроде того – вот погоди, муж-то вернется из города, будет тебе ужо… Но отвлекаться на это «затаенное» вовсе не хотелось – мешает. Мешает думать о Саше, мешает вспоминать его руки, его голос, его глаза – серые, внимательные и очень добрые. Так хорошо глядеть, глядеть в эти глаза, не отрываясь, и чувствовать себя любимой! Просто любимой, и все. Просто женщиной. Человеком. Не куколкой. Какое счастье… И завтра будет счастье, потому что будет новый день, и будет новая встреча…

Так и продолжалось до середины зимы, и она все бежала и бежала по той тропинке от озера. Тропинку заносило снегом – новую вытаптывала. Удивительно, что ни разу никого на той тропинке не встретила, не вызвала досужих подозрений. Хотя чего тут удивительного – кто ж зимой огородными задами бегает? Желающих не найдется. Вот если летом, то да…

Но была зима, снежная, холодная, вьюжная. Маленький домик пыхтел трубой, печка исправно топилась. Стало быть, не только изразцами была примечательна. Дрова потрескивали сухо, уютно, и не хотелось ни о чем думать, и домой идти не хотелось… Почему-то в тот день особенно домой идти не хотелось. Она так и прошептала, прижавшись к Сашиному плечу:

– Не хочу уходить, не хочу…

– Так не уходи. Оставайся. Давно пора решиться, Насть. Вот прямо сегодня и останься!

– Нет, что ты… Я боюсь, Саш. Да и неправильно это как-то… Надо же поговорить с Борисом, объяснить ему…

– Это все отговорки, Насть. Ты их сама себе придумываешь. Не бывает так, чтобы всем в сложившейся ситуации было хорошо, понимаешь? Кому-то обязательно должно быть плохо. И вынужденное лицедейство того, кому хорошо, только оскорбляет того, кому собираются сделать плохо.

– Лицедейство?

– Ну да… А как еще назвать твое состояние? Ведь ты двумя жизнями живешь, согласись? В одной жизни ты любишь и любима, в другой лицедействуешь, притворяясь любящей и любимой… Не надоело тебе еще? Так ведь долго не протянешь, с ума сойдешь. Так что давай решайся, Насть…

– Да, Саш. Ты во всем прав, конечно же. Я очень, очень хочу жить своей жизнью. Счастливой. Рядом с тобой.

– Рядом со мной в этом доме? Я ведь ничего другого предложить тебе не смогу.

– И не надо мне ничего предлагать… Да я и в шалаше жить согласна, только рядом с тобой! Помнишь, как в пословице говорится?

– Там говорится про рай в шалаше.

– Да, все именно так. Именно рай.

– И ты готова принять такой рай?

– Саш, ну о чем ты говоришь… И что значит – готова? Да я счастлива его принять… Просто мне смелости не хватает с Борисом поговорить, вот и все. Я его боюсь…

– Тогда я сам с ним поговорю, хочешь?

– Ой, нет… Он же убьет тебя, что ты…

– Не убьет. Никого он не убьет. Не бойся. Надо решаться, Настенька.

– Да, я скажу ему… Сегодня же и скажу…

– Кстати, я тебе не говорил… Ко мне тут наследник приходил, предложил у него купить этот дом. Он даже на долговременную рассрочку согласен. Что ты на этот счет думаешь?

– А что, хороший дом… Я думаю, надо соглашаться!

– Да, дом хороший, если его подремонтировать немного. Места мало, но я летом пристройку сделаю. Я тут с одним рукастым мужичком познакомился, в доме напротив живет, и он обещал помочь… Тогда у Егорки будет своя комната, представляешь?

Настя подняла голову, глянула ему в глаза благодарно. И переспросила тихо:

– У Егорки?..

– Ну да… – подтвердил Саша, будто очень удивился ее вопросу. – Он же с нами жить будет, а как иначе? Я ему буду хорошим отцом. Буду очень стараться, по крайней мере.

– Спасибо, Саш… Спасибо тебе…

– Да за что ты меня благодаришь, не понимаю? Разве может быть иначе, что ты? Ведь если любишь женщину, то всю ее прошлую жизнь любишь, и детей ее любишь… Это же так очевидно, Насть… Ну так что, покупаем этот дом у наследника? Как думаешь, вытянем такую нагрузку? И рассрочку, и пристрой летом?

– Вытянем! Я работать пойду, конечно же. Вместе мы все вытянем, Саш! Легко! Счастливым ведь все по плечу!

– Нам будет трудно, Насть… Материально трудно. Не боишься? Ты ведь привыкла жить по-другому…

– Нет, не боюсь. Я сама жить хочу, своей жизнью. Пусть трудной, я трудностей не боюсь. И вообще… Любовь всегда дороже денег, как ни банально это звучит. Я сегодня же поговорю с Борисом, Саш… Не буду больше бояться…

Однако никакого разговора не получилось. Пришла домой, застала Бориса больным. Лежал в спальне, дышал тяжело, держась за сердце. Тетя Маруся взмахнула заполошно руками:

– Ну где ты ходишь опять, а? Он уже с обеда дома, плохо ему… Звоню тебе – телефон не отвечает!

– Так надо «Скорую» вызывать, быстрее!

– Да я вызвала уж… Пока они приедут… Тридцать километров по зимней дороге…

– Я сейчас маме позвоню! Она знает, что в таких случаях делать!

Мама тут же ответила на ее вызов, дала четкие указания, что предпринять. Да и «Скорая» уже подоспела, сигналила у ворот. Тетя Маруся помчалась открывать, вернулась с доктором – пожилой женщиной сурового вида. Пока она обследовала Бориса, они с тетей Марусей стояли с другой стороны кровати, замерев. Наконец суровая доктор сняла стетоскоп, проговорила устало:

– Инфаркта нет, просто сердечный приступ… Сейчас медсестра укол сделает, я рецепты выпишу. Больному необходим абсолютный покой, постельный режим и диетическое питание. И никаких стрессов извне, и телефонные переговоры желательно исключить… Вы жена, да? – обратилась она к тете Марусе, немало ее смутив.

– Нет, что вы… Я помощница по хозяйству… Вот его жена… – указала она рукой на Настю.

– Что ж, понятно… – многозначительно хмыкнула докторша. – Тогда еще раз повторяю – никаких стрессов, больному нужен полный покой… Вы меня поняли, надеюсь?

Докторша говорила так, будто стыдила ее за что-то. Будто она была виновата в том, что у Бориса случился сердечный приступ. Или… В самом деле виновата? Вдруг он давно уже обо всем догадался и болезненно переживает ее измену? Хотя о чем это она… Если бы он догадался, молча сносить бы не стал…

Тетя Маруся ушла провожать докторшу, а она присела на краешек постели, спросила тихо:

– Ну как ты? Лучше тебе, да?

– После укола вроде лучше стало… А то хоть с жизнью прощайся, так сильно приперло… Видать, и впрямь отдохнуть пора, много работать вредно. На тот свет все заработанное с собой не возьмешь, все здесь останется. У тебя же и останется, ага? – подмигнул он ей то ли сердито, то ли насмешливо. – Хочешь, поди, молодой обеспеченной вдовой остаться? Говори как на духу, ну?

– Перестань, Борис… Что ты…

– Да ладно, шучу. Все равно завещание на маму оформлено. Хотя и тебе кое-то перепадет, если заслужишь… Да и помирать я не собираюсь, не дождешься. Лучше посплю немного, что-то сморило меня…

Он прикрыл глаза, и Настя поднялась торопливо, собираясь выйти из спальни. Но тут же была остановлена строгим окликом:

– Ты куда?

– Так я пойду… Чтобы не мешать…

– Не уходи, будь здесь. Ложись рядом и лежи тихо. Мне так спокойнее, когда кто-то живой рядом.

– Хорошо… Я буду рядом, Борис.

– Конечно, будешь… Ты же моя жена, ты должна быть рядом… Как там говорится-то… И в горе, и в радости, и в болезни… Вот и будь рядом… И чтобы ни на шаг… Рядом, слышишь? Рядом…

Голос его становился все тише, речь замедлилась. Наконец сон совсем сморил, дыхание стало ровным, легким. Настя послушно легла на свою половину кровати, свернулась клубочком и подумала про себя – как собачка домашняя… Сказали быть рядом – она и рядом. Больного хозяина стережет. Еще одно перевоплощение получилось – из куколки в собачку… И ничего с этим не поделаешь, что же. Не станешь ведь про это лицедейство Борису сейчас говорить и ничего объяснять не станешь…

Уже поздним вечером она тихо поднялась, тихо спустилась вниз. Нашла свою сумку, вытянула из нее телефон, кликнула номер Саши. Он ответил тут же, будто ждал ее звонка. Хотя и впрямь ждал, наверное…

– Ну что? Как ты, Насть? Поговорила с мужем?

– Нет, Саш… У него сильный сердечный приступ. Я не могу, сам понимаешь… Я теперь долго не смогу выйти из дома, он меня ни на шаг от себя не отпустит… Я потом с ним поговорю, когда будет совсем здоров… Я не могу пока. Ты ведь понимаешь меня, да?

– Конечно, понимаю. Держись. Я люблю тебя.

– И я тебя очень люблю…

Ей вдруг показалось, что наверху произошло какое-то шевеление, и отключилась быстро, даже не попрощавшись. Прислушалась к тишине – и впрямь показалось… Но все равно, надо пойти наверх, быть рядом с Борисом. А вдруг ему опять плохо будет?

Ночь почти не спала, лежала на спине, смотрела в потолок. Борис тихо посапывал рядом. Заснула только под утро, ненадолго. Разбудил голос Бориса, бодрый, напористый:

– Хорош спать, жена! Помоги-ка встать, мне до туалета дойти надо! Чего-то страшно самому вставать, а вдруг опять прихватит…

Не прихватило, слава богу. Путешествие до туалета завершилось вполне благополучно. Настя предложила деловито:

– Я вниз спущусь, завтрак тебе приготовлю…

– Не надо, здесь оставайся! Сейчас Мария придет, все сделает! А ты давай развлекай меня как-нибудь, что ли… Сказки рассказывай, как Шехерезада… Все равно мне ничего пока нельзя – ни на работу нельзя, ни с тобой покувыркаться. Вся жизнь вмиг обнулилась, вот ведь как бывает… Буду лежать в полном покое, как доктор прописал. Раз надо, значит, надо. Пожить еще хочу. И не просто пожить, а хорошо пожить. Полноценно. Слышишь меня, куколка?

– Слышу, Борис.

– А чего молчишь, не отвечаешь мне?

– А что мне нужно отвечать? Все правильно ты говоришь… Надо лежать, раз доктор так велела. Соблюдать полный покой. Да, она еще советовала телефон отключить…

– А где он, телефон-то? Кажется, я его внизу оставил. Иди-ка, принеси!

– Борис… Врач ведь сказал…

– Тихо, куколка! Я своим домашним покоем сам командовать буду, поняла? Пару звонков сделаю, и баста. Иди, неси телефон…

Борис провел дома ровно неделю, не вставая с постели. Она все время была рядом, как верная преданная жена. Или собачка. Или куколка. Не поймешь. Еще и странные приступы тошноты начали мучить. Однажды и впрямь сильно вырвало, аккурат после обеда. Тетя Маруся всполошилась – что, что? Все продукты такие свежие, ни к чему придраться нельзя…

А она вдруг поняла, что это. Как-то враз осенило. Да и торопливо произведенные расчеты подтвердили догадку – да, да…

Поняла, и сразу легче стало. И смелость пришла – такая, что все нипочем… И поговорить с Борисом захотелось сразу, немедленно. Тем более он уже здоров был, собирался выехать по делам. Сидел у телевизора в гостиной, лениво переключал каналы, ворчал, что «опять показывают всякую ерунду, смотреть совсем нечего».

Села напротив, сложила руки на коленях, выпрямила спину, проговорила на выдохе:

– Я поговорить с тобой хочу, Борис!

– Ну, говори… – протянул он лениво, не отрывая взгляда от экрана.

– Я хочу развестись, Борис. У меня есть другой мужчина. Я его люблю.

Борис чуть нахмурил брови и напрягся лицом, глянул на нее слегка недоуменно:

– Что-то я не понял, куколка… Или ослышался… Ты чего сейчас такое пробормотала?

– Я хочу с тобой развестись…

– Ну это я услышал, да… А остальное? Кто у тебя есть, я не понял?

– У меня другой… Другой мужчина…

– Что?!

В наступившей гнетущей паузе некстати заверещала из телевизора веселая мелодия заставки к очередному ток-шоу, и Борис, бросив сквозь зубы короткий матерок, нажал кнопку отключения на пульте. Помолчал еще немного, потом произнес тихо и злобно, не поднимая глаз:

– Ну это я буду решать, куколка, разводиться тебе или нет. И с другим мужчиной тоже я буду разбираться. Сначала с ним, а потом – с тобой. Сразу предупреждаю – даже не знаю, что с тобой сделаю. Но свое ты получишь по полной программе. Говори, кто он? Ну?

От его тихого злобного голоса у нее по спине пробежал холодок и горло сдавило спазмом. Да и не могла она издать ни единого звука… Тем более имени Саши не могла назвать.

– Ну? Я слушаю! Кто он?

– Я… Я не скажу… – проговорила с натужной хрипотцой.

– Так я ж все равно узнаю, лучше сама скажи. Боишься меня, да? Правильно, бойся меня, куколка… Я с тобой добрым был, но, видать, ты не поняла моей доброты, не оценила. Я думал, ты умнее… Да, не зря говорят, что бабу надо изредка поколачивать для острастки… А я все с добротой – куколка да куколка! Ни в чем отказу не давал, выхолил змею на свою голову! Отъелась на вкусных харчах, обнаглела! И вот они, черти в тихом омуте, повылазили! Ну ничего, придется тебе показать твое место в доме…

– Я не останусь у тебя в доме, Борис. Я ж тебе объясняю – нам надо развестись…

– А я тебе объясняю, что это мне решать, поняла? Да плевать мне на твоего хахаля, я в два счета с ним разберусь! А с тобой… С тобой все ясно, куколка… Ты же никто по сути, пустое место, поняла? Ты всего лишь мясо, молодое да нежное! А я люблю молодое мясо, это да… Нравится мне тебя под себя подминать, а кого ты там любишь – не любишь, мне неинтересно! Так что здесь останешься, ублажать меня будешь! И всю оставшуюся жизнь ублажать будешь, и прощения у меня просить будешь! На коленках ползать, пока мне не надоест! А вот когда мне надоест, тогда и выкину, к чертям собачьим…

– Отпусти меня, Борис. Пожалуйста. Дело в том, что я… Я беременна!

– Что?! Что ты сказала, не понял?

Борис помолчал немного, потом сорвался с его губ привычный короткий матерок. Содрогнувшись от отвращения, произнес тихо:

– Фу, мерзость… Это что же значит… Это значит, я с беременной бабой последние дни сплю? Фу… А ну, давай быстро пошла отсюда, чего расселась? Давай-давай, чтобы духу твоего тут не было! Фу…

Настя поднялась на ватных ногах, шагнула прочь. Обернулась, хотела что-то сказать, но он выдохнул из себя резко и злобно:

– Брысь отсюда! Пошла, пошла!

Она вышла в прихожую, автоматически набросила на себя шубку. Хотела было сунуть ноги в сапоги, но услышала за спиной голос Бориса:

– А ну, оставь! Давай-давай, снимай шубу, она не твоя! Как пришла голая-босая, с тем и уйдешь! И сапоги тоже оставь, не протягивай руки! Ничего отсюда не возьмешь, не надейся!

– Но как же я пойду… Зима ведь…

– А босиком и пойдешь! По морозцу, по морозцу! Если любви захотелось, то добежишь и по морозцу! Давай, давай… Пошла отсюда, ну?

Он подошел, распахнул дверь, грубо подтолкнул ее к порогу. Она вдруг увидела на одной из полок в прихожей шерстяные носки домашней вязки – тети-Марусины. Она любила ходить по дому в шерстяных носках… Говорила, так шагов не слышно, хозяину не мешает.

Успела схватить эти носки, пока Борис выталкивал ее за порог. Вытолкнул, с силой захлопнул дверь. Она выскочила на улицу – босиком… Торопливо натянула на себя носки, прижала локти к бокам, чувствуя, как морозец тут же пробрался под легкий трикотажный костюмчик. Потом подхватилась и побежала.

Почему-то бежать было легко, хоть и холодно. Будто она парила по этому холоду, ничуть его не страшась. На улице в эту пору было уже темно, ни одного прохожего, во многих домах не горели окошки.

Она бежала быстро, очень быстро. Так ей казалось. Носки оказались ей великоваты, быстро скукожились от снега, заледенели. Но ступни холода не чуяли, даже странно.

А еще надо было прикрывать ладонями живот. Прижимала к нему пальцы, просила тихим шепотом – потерпи, милый, потерпи… Я быстро добегу, не бойся… Ты не успеешь замерзнуть, я быстро… Видишь, как я бегу? Даже ветер в ушах свистит…

Когда подбегала к Сашиному дому, вдруг вспомнилась, закрутилась в голове залихватская народная песенка – «По морозу босиком… к милому ходила»… И самой смешно стало. Наверное, это маленький так ее поддержал, послал ей песенку. Мол, не бойся, со мной все в порядке, я выдержу! Потом расскажешь мне, мамка, эту историю, как по морозу босиком до милого папки бежала! Погоди, мамка, это еще нашей семейной легендой будет…

Прибежала, заколотила пятками в дверь, не отрывая ладоней от живота. Когда дверь открылась, упала Саше на руки и расплакалась запоздало. И так хорошо было плакать, отогреваясь в его руках, в жарко натопленном доме…

Саша испугался, конечно. Уложил ее в постель, обложил одеяло горячими бутылками с водой, заставил выпить чаю с травами. С теми самыми, что висели сухими гроздьями в сенцах – наследство бабушки-знахарки.

– Пей… Я, правда, не знаю, какая трава от чего помогает… Отщипнул от каждого пучка помаленьку. Надеюсь, там и от простуды трава была. Сейчас я тебя еще спиртом разотру…

– Не надо спиртом, Саш. Я не заболею. Я знаю. Теперь уже точно не заболею.

– Что ж, будем надеяться… А чего ты раздетая из дома выскочила?

– Так Борис захотел… Мол, в чем пришла, в том и уйдешь.

– Вот сволочь…

– Да он бы вообще меня из дома не выпустил, если бы… Если бы я не сказала ему…

– Что? Что бы не сказала?

– Что я беременна, Саш. Да, я беременна… И это твой ребенок, я знаю… Он твой, Саш…

– Тихо, тихо… Ты чего так разволновалась, вон даже руки из-под одеяла выпростала! А ну, спрячь… Тебе хорошенько согреться надо! И ребенку тоже согреться надо! Все-таки сволочь этот Борис, определенно сволочь…

– Это твой ребенок, Саш! – почему-то упрямо твердила она, глядя ему в глаза, хотя видела, что они были совершенно счастливыми. – Он твой, Саш… Твой…

– Ну все, успокойся. Давай чаю глотни. Тебе нельзя волноваться… Теперь я буду за всех волноваться, хорошо? И за тебя, и за нашего ребенка… Ты знаешь, я даже осознать пока не могу, как я счастлив…

– Это твой ребенок, Саш! – упрямо твердила она. – Ты мне веришь, правда?

– Конечно же, верю. Я тебе верю в любом случае, что ты. Да если бы даже этот ребенок был не мой… Все равно он мой, понимаешь? И я в любом случае счастлив…

– Я люблю тебя, Саш. Очень люблю. Только почему-то спать захотелось… Будто проваливаюсь куда-то…

Она тут же и уснула, свернувшись клубком под одеялом. Спала крепко и долго. Всю ночь спала и все утро. Проснулась совершенно здоровая и счастливая. Потянулась, села на постели… Увидела на тумбочке записку, прочитала, улыбнулась. «Буду к трем часам, обязательно пообедай. Целую. Люблю».

Часов около трех хлопнула калитка во дворе, Настя сунулась к окну, увидела, как Саша входит во двор. И не один, еще с кем-то. Да это ж Егорка! Боже, радость какая!

Они вошли в дверь, улыбающиеся, раскрасневшиеся с мороза. Егорка затараторил радостно:

– Мам, меня Александр Викторович около школы встретил! Сказал, чтобы я тебе какую-нибудь одежду дома нашел! Вот, я взял твой старый пуховик, еще ботинки вот, джинсы, рубашка… Все, что нашел… Хорошо, что бабушки дома не было, она ушла куда-то! Я принес всю одежду Александру Викторовичу, он меня на улице ждал… И мы к тебе пошли… А ты теперь здесь будешь жить, да? Вместе с Александром Викторовичем?

– Да, сынок… И мы хотим, чтобы и ты жил с нами.

– То есть… Александр Викторович будет моим папой?!

Егорка выпалил свой вопрос и оглянулся на Сашу в священном ужасе, будто испугался его реакции. Саша подошел к нему, положил руки на плечи, заглянул в глаза, проговорил тихо:

– Да, я этого очень хочу, Егорка. Очень хочу быть тебе отцом.

– Что, правда? – Мальчишка все еще не верил в случившееся.

– Правда. Правдивей быть не может. Как думаешь, поместимся мы тут все вместе? Мы тебе пока угол за печкой выгородим, там будешь спать и уроки делать… А летом мы с тобой будем вместе дом расширять, чтобы у тебя своя комната была.

– Ух ты, здорово… Тогда я домой побегу, вещи свои соберу, ладно? Я быстро…

– Да погоди, Егорка! Вместе потом пойдем… – попыталась остановить Настя сына. – Мне ведь еще и бабушке надо все объяснить…

Но Егорку было уже не остановить. Выскочил за порог, помчался по двору на улицу, даже калитку за собой не запер.

– Ты обедала? Суп нашла в холодильнике? – заботливо спросил Саша.

– Да нашла, нашла… А чего ты не раздеваешься, Саш? Уходишь куда-то?

– Да, хочу в магазин сходить… Продуктов купить, ну и тебе тоже… Многое чего надо… Вон, ботинки-то Егорка принес легонькие, осенние. Ты в таких сразу замерзнешь.

– Ну, если я почти босиком бежала и не замерзла…

– Ну уж нет, больше таких подвигов повторять не надо! Я сейчас схожу и куплю теплые ботинки! Какой у тебя размер?

– Тридцать седьмой.

– Да, и шапку еще… В общем, на месте сориентируюсь. Жди меня, и я приду! Только очень жди! Все, я побежал…

Егорка пришел первым. Стащил с плеч пухлый рюкзак, бухнул на пол:

– Уф, тяжелый получился… Вроде все учебники и тетрадки забрал. И школьную сменку еще… И две рубашки взял новые… Остальное потом принесу, как понадобится. А где Александр Викторович, мам?

– В магазин ушел. Скоро придет.

– А можно, я его сразу буду папой называть? Я же еще ни разу никого не называл папой…

– Можно, сынок. По-моему, ему приятно будет. А вот и он идет, кажется… Слышишь, калитка стукнула?

Саша вошел в дверь, и она отшатнулась испуганно. Лицо его было перепачкано кровью, губы разбиты, один глаз заплыл кровавым отеком. И сам он еле стоял на ногах, пошатывался, болезненно припадая на больную ногу.

– Господи, Саш… Что с тобой? Кто тебя так? – бросилась она к нему, помогая пройти в дом и на ходу стягивая с него куртку. Обернулась к Егорке, скомандовала быстро: – Принеси воды… Кружку на кухне найди…

– Я не успел до магазина дойти, Насть… Из переулка вышли трое, я даже лиц не разглядел. Сбили с ног, пинали ботинками… Один все в лицо попасть норовил, гад. Кажется, зуб выбил… Потом я вроде сознание потерял… Очнулся – люди какие-то вокруг… Помогли мне до дому дойти…

– Это все из-за меня, Саш… Это из-за меня… Это Борис их подослал… У тебя есть чем раны обработать? А может, Жеку позвать, а?

– Да не надо… Сами справимся. Я там, в шкафчике, вроде бинты видел… Йод… Еще что-то…

– А с глазом что? Надо же, чтобы врач посмотрел!

– Да видит глаз, заплыл просто. Я как мог закрывался руками. Ничего, Настенька, ничего, до свадьбы заживет… Мне бы прилечь только, голова сильно кружится…

До вечера Настя с Егоркой крутились вокруг Саши. Настя обработала раны, перевязала бинтами. Егорка сам заварил на кухне чай, как сказала Настя – с травами, что висели пучками в сенцах. И не удержалась, пошутила неуклюже:

– Сегодня твоя очередь распробовать эти травы на вкус… Ну как, нравится?

– Да ничего… Вкусно даже… – улыбнулся распухшими губами Саша. – И вообще хватит уже суетиться, сядьте рядом со мной, посидите спокойно!

– Так мы ж за тебя испугались… Папа.

Егорка смутился чуть-чуть и тут же улыбнулся довольно, словно распробовал заветное слово на вкус. И чтобы не затягивать неловкую паузу, спросил деловито:

– Это тебя за маму избили, да, пап?

– За маму, сынок. Выходит, что так. Но я все равно никому ее не отдам. Потому что я очень люблю твою маму.

– Ну да, я понял… Только бабушка почему-то очень плохо про маму говорит… Мне даже стыдно было слушать, что она говорит…

– Погоди, сынок… – опешила Настя. – Бабушка разве дома была? Ты ж сказал, что она не видела, как ты собирался!

– Ну да, не видела. Сначала ее не было, потом пришла… Но меня и не заметила будто. Она по телефону разговаривала, и у нее голос был такой… Жалкий какой-то… Наверное, ей муж твой звонил, мам. А потом она долго плакала и тебя ругала последними словами… Я даже повторять их не буду, мне стыдно. Знаешь, бабушка даже не поняла, что я ушел.

– То есть… Ты ей ничего не сказал?

– Почему? Я сказал… Но я ж говорю, она не услышала. Сказала – отстань от меня, делай, что хочешь. Почему она о тебе так плохо говорила, мам? Я даже слушать не мог…

– Так и не слушал бы! – встрял в их разговор Саша, отставив от себя кружку с чаем. – Ты ведь любишь свою маму, правда?

– Да, очень люблю…

– А это самое главное и есть, понял? А бабушка со временем все поймет…

Егорка кивнул, улыбнулся доверчиво. Потом погладил себя по животу, проговорил тихо:

– Я бы съел чего-нибудь, мам… Проголодался…

Настя подхватилась, понеслась на кухню. Разогрела суп, накрыла на стол, крикнула в комнату:

– Идемте ужинать, все готово! Саша, тебе помочь?

– Не надо, я сам… Егорка, сбегай в сенцы, там брусника моченая есть. С чаем очень вкусно…

Поужинали, потом еще долго сидели за столом, пили чай. Егорка вдруг подхватился:

– Кажется, у меня телефон звонит… Это бабушка, наверное, меня потеряла!

– Давай я сама с ней поговорю! – решительно предложила Настя. – Неси сюда телефон!

Мамин голос в трубке был плаксивым, почти горестным:

– Егор, ты где? Почему тебя до сих пор дома нет? Я что, по всему поселку за тобой бегать должна?

– Он у меня, мам. Не волнуйся, с ним все в порядке.

Мама замолчала, потом разразилась негодованием:

– То есть как это – у тебя? Где это – у тебя? Скажи ему, пусть немедленно идет домой. У него свой дом есть, между прочим. Это у тебя своего дома больше нет, как выяснилось, а у него – есть, слава богу!

– Он останется со мной, мам. И будет жить со мной.

– Где жить? В подворотне?

– Ну, зачем ты так… Ты ведь не знаешь ничего…

– Да и знать не хочу! Что, что я должна знать, по-твоему? Что ты приличному человеку в душу плюнула, променяла его на невесть кого? На косого-хромого нищеброда? У тебя где голова была, когда ты такое творила? Где, я спрашиваю? Чего молчишь, ответить нечего, да? Можешь и не отвечать, мне и без того все ясно! Дай трубку Егору, слышишь?

– Не дам. Не дам, если ты в подобном тоне с ним разговаривать собираешься. Егор останется со мной, мама. Он мой сын, ты не забыла?

– Ах ты… Ах ты дрянь неблагодарная… Да я… Я же всю жизнь на тебя положила… Да я приду сейчас, разберусь, кто чей сын, я быстренько тебя на место поставлю! Думаешь, не знаю, в какой подворотне ты сейчас обитаешь? Сейчас приду…

Экран телефона мигнул, телефон замолчал. Настя без сил опустила руки, произнесла испуганно, глядя на Егора с Сашей:

– Мама сказала, сейчас придет сюда… За Егором…

– Не бойся, Настя! – уверенно произнес Саша. – Слышишь, не бойся!

– Она скандал устроит, Саш… Я ее знаю…

– Пусть устроит. А ты не поддавайся, будь спокойна и уверена в себе.

– Мам, я сам поговорю с бабушкой, ладно? – глянув на Сашу, неожиданно твердо произнес Егор. – Я ей просто объясню, что хочу жить с вами, и все… Что я, маленький, чтобы меня силой уводить? Не бойся, мам!

Саша кивнул, одобрительно глянув на Егора. Тот вздохнул, пояснил тихо:

– Вообще-то бабушка хорошая, добрая… Просто сегодня она не в настроении, я сам видел. И она вас будет сильно ругать… Вы уж не обижайтесь, ладно?

– Конечно, она хорошая и добрая, – поддержал его Саша. – И еще ей время надо, чтобы привыкнуть к новым обстоятельствам. Принять их, осознать. Далеко не каждый человек может быстро сориентироваться в новых обстоятельствах, притормозить, подумать, принять решение. Надо это понимать. И мы это понимаем, правда? И обижаться не будем. Давай-ка лучше чаю заварим к приходу бабушки!

Настя только хмыкнула, слушая их диалог. И готовилась к худшему. Знала, какой может быть мама, если что-то идет не по ее плану…

Вскоре они услышали, как взвизгнула открываемая калитка, и топот шагов по крыльцу, и вот уже входная дверь отворилась нараспашку, будто по ней изо всей силы поддали ногой.

Настя глянула в лицо вошедшей маме, отступила на шаг, инстинктивно прикрывая собой сидящих за столом Егора с Сашей. Такой она маму еще никогда не видела – глаза яростные, лицо пошло красными пятнами, крылья носа дрожат в гневе.

Впрочем, мама на нее и не глянула вовсе. Она ни на кого не глянула, лишь произнесла коротко:

– Егор, идем! Одевайся, быстро! Я жду!

– Он никуда не пойдет, мам! – так же коротко и решительно ответила Настя. – Он останется здесь! Я его мать! Он мой сын! И давай не будем с тобой сейчас при ребенке…

– Да какая ты мать, никакая ты ему не мать! Одна и заслуга, что родила, а больше ты ни на что не способна! Да я ему в сто раз больше мать, чем ты, я его вынянчила, я в него всю душу вложила! Он мой, только мой! И я его никуда от себя не отпущу, и не надейся! И тебе не отдам, слышишь? Живи с кем хочешь, валандайся в нищете, а внука своего я тебе не отдам! Он мой!

Она шагнула к Насте, собираясь решительно отодвинуть ее с пути, но тут со своего стула встал Саша, произнес твердо:

– Егор будет жить с нами, Ирина Ивановна. Это его выбор, и его надо уважать. Он не игрушка, он вполне зрелая и самостоятельная личность, чтобы сделать осознанный выбор. Я понимаю, конечно, как вам сейчас трудно, очень понимаю… Но давайте сядем за стол, успокоимся, выпьем чаю…

– Да кто ты такой, чтобы я с тобой чаи распивала? – раздраженно отмахнулась от него мама. – Ты мою дочь с толку сбил, из хорошего дома увел… А что ты ей можешь предложить, что? Вот эту убогую избу? Рай в шалаше, да? И внук мой в этом раю должен жить, по-твоему? Да никогда этого не будет, слышишь? Никогда! Я не позволю! А ну, подпусти меня к ребенку, не стой на дороге!

– Бабушка, не надо… Пожалуйста, бабушка! – вдруг отчаянно крикнул Егор и залился слезами. Но слезы были не жалкими, а сердитыми скорее. Крупные капли ползли по щекам, и он смахивал их тыльной стороной ладони – тоже немного сердито. Ведь мужчины не плачут. И вполне зрелые и самостоятельные личности тоже не плачут. Которые сделали свой осознанный выбор.

Мама замолчала, Настя с Сашей смотрели на Егора в растерянности. А он продолжал выкрикивать сквозь слезы:

– Я здесь хочу жить, бабушка! Прости меня, пожалуйста! Я тебя очень люблю, но и маму я тоже люблю… А к тебе я могу хоть каждый день приходить, хочешь? Пожалуйста, бабушка…

Мама чуть прикрыла глаза, выдохнула скорбно. Потом посмотрела на Настю, произнесла почти угрожающе:

– Что, настроила ребенка против меня, да? Успела? Ведь знаешь, как я к нему сердцем приросла, знаешь… И кто ты мне после этого, скажи? Дочь разве?

– Да. Я твоя дочь, мама.

– Нет… С этого дня ты мне больше не дочь. В самое сердце мне плюнула, знать тебя не хочу… Живи со своим этим… А про меня забудь. Нет у тебя больше матери, все…

Мама повела рукой, будто навсегда отгораживаясь от нее, повернулась, молча вышла из дома. Егорка снова заплакал, и Настя бросилась к нему, обняла, зашептала на ухо:

– Не бойся, сынок, не бойся… Бабушка успокоится, придет в себя, все будет хорошо…

– Но ведь она от тебя отказалась, мам! Как же это, ведь так не бывает! Это она из-за меня от тебя отказалась! Это я виноват…

– Ни в чем ты не виноват, сынок! Просто у нашей бабушки такой характер… Но мы ведь все равно ее любим, правда?

– Да… И еще мне бабушку жалко очень…

С трудом они с Сашей успокоили мальчишку, уложили спать. Насте и самой хотелось поплакать, но приходилось держаться, пока Егор не уснул. На душе было очень уж неуютно после жестокого приговора, вынесенного мамой: «Ты мне не дочь»…

– Ну почему она так, почему? Я не понимаю, Саш… Ты можешь мне объяснить? – тихо спросила она, размазывая по щекам слезы.

– Могу, конечно. Только сначала перестань плакать. Нельзя тебе плакать, Настя. Успокойся.

– Хорошо, я не буду… Но все равно – объясни!

– Да ничего тут сложного нет, Насть. Почти все родители наступают на эти грабли, не каждому хватает мудрости в себя заглянуть. И не каждый умеет отличить любовь от чувства собственности, а уважение к ребенку – от чувства долга. Ведь осознавать ребенка как свою собственность – это так заманчиво, так сладко… И долг свой понимать как святое предназначение – тоже сладко. Вот любовь и уважение и не могут выбраться из этой сладости, вязнут в них. Тем более что это ведь большую над собой работу надо проделать – чтобы научиться уважать и любить… Это отказаться от сладкого надо. Многие за всю жизнь так и не могут…

– А твоя мама тоже не смогла, Саш? Ты говорил, вы не общаетесь…

– Да, моей маме тоже трудно. Она не смирилась с моим отъездом, восприняла его как неблагодарность и предательство. Хотя я и уехал отчасти только ради нее… Чтобы она поняла и приняла… Чтобы увидела меня со стороны, уже не как свою собственность, а как самостоятельную личность. Ей трудно, я понимаю… Она много в меня вложила из-за моей болезни… Она ждет от меня благодарности как платежей по векселям, причем неосознанно ждет… Я должник, который должен пожизненно сидеть в долговой яме, понимаешь? А вне этой ямы я для нее вроде как и должником не считаюсь. Вне – это значит на свободе. Не приемлет она такую свободу. Пока – не приемлет…

– Так и моя мама тоже, Саш… Я ведь в семнадцать лет Егора родила, даже школу не успела окончить. Мама с тех пор и принимает меня как крест, который ей нужно нести пожизненно. Да, теперь я многое понимаю. Долг убил в маме уважение, а чувство собственности убило любовь… И что теперь со всем этим делать? Так и жить с этим – «ты мне не дочь»?

– Твоей маме просто нужно время, Настя. Она поймет. Когда собственность уходит, а объекта для исполнения долга нет, наступает прозрение. Вот тогда любовь и уважение выйдут наружу и глянут в глаза твоей маме. Это непременно произойдет, Настя.

– Ты думаешь?

– Уверен. Как уверен в том, что и моя мама поймет меня. Будем ждать, Настя. Не будем ни в чем сомневаться, потому что мы правы. И будем жить…

* * *

И начали жить – довольно счастливо. Может, в тесноте, но не в обиде. Права народная мудрость. И про «рай в шалаше с любимым» тоже права. Может, кому как, а у них все срослось и сложилось. Да еще и весна наступила рано, растопила снег. И солнце так щедро дарило раннее тепло…

Настя любила утром выйти из дома, сощуриться на яркий свет, ненадолго присесть на крыльцо. Почувствовать свое счастье… А вчера еще и жаворонков услышала! Прилетели, родименькие, окликнули – жива ли, Настена? Не забыла, что и ты жаворонок? Могла ведь и забыть – в прежней-то жизни…

В один из дней, когда сидела вот так на крыльце, во двор вошла Оля. Настя обрадовалась, кинулась ей навстречу, обняла, закружила:

– Олька! Олька! Как же я соскучилась! Давно тебя не видела, Олька!

– Да… Я тоже тебя давно не видела… – довольно сдержанно откликнулась Оля, озираясь вокруг. – Значит, здесь теперь обитаешь…

– Да, здесь! Это наш двор, видишь? А это колодец… А крыльцо какое удобное, смотри!

– Крыльцо как крыльцо… Чему так радуешься-то, Настьк? Вроде на Версаль не похоже… Пойдем лучше в дом, чаю попьем. Чай у тебя найдется, надеюсь?

– Конечно! Очень вкусный, с травами! Помнишь, в этом доме бабушка-знахарка жила? После нее столько сушеных трав осталось…

– Ну-ну! Я вижу, ты вроде окосеть после бабкиных трав успела. Глаза сияют, как будто веселящего зелья на грудь приняла. Где хоть твой новый муж, познакомила бы…

– Так он же на работе, Оль… А Егорка в школе… Только к обеду оба дома появятся.

– А ты, значит, на хозяйстве осталась? На работу не ходишь?

– Нет пока… В поселке с работой трудно, сама знаешь. Да и еще есть одно обстоятельство…

Настя было хотела сказать – какое, но прикусила язык. Не захотелось почему-то рассказывать Оле про тайное свое и счастливое обстоятельство.

Но Оля и уточнять не стала. Прошлась по дому, заглянула во все углы, погладила рукой печные изразцы, хмыкнула озадаченно.

– Так вот, значит, в какие хоромы ты перебралась… И на это вот самое ты променяла свою красивую благополучную жизнь? Мне когда Любаша, продавщица из магазина, про тебя посплетничала, я сначала и не поверила… Ну, Настька, ты даешь, однако… Одним махом свою жизнь поменяла, значит! Кто в хорошую жизнь как одержимый стремится, а у тебя, значит, все наоборот! Я думаю, природа тебя особым талантом наградила – умением испоганить собственную жизнь…

– Оль, перестань! Ты зачем ко мне пришла – чтобы обидеть? Так не старайся особо, все равно ничем не обидишь… Потому что я счастлива и вполне довольна своей жизнью! Не надо со мной в таком тоне разговаривать, Оль!

– Да в каком?!

– В уничижительном. Будто ты больше про меня знаешь, чем я про саму себя.

– Да не обижайся, Насть, что ты… Я ж не со зла… Просто мне обидно, когда чувства разум побеждают. Так ведь быть не должно… Ты знаешь, кстати, что твое место уже занято, а? Мне вчера Любаша поведала. Твой бывший уже успел из города какую-то юную профурсетку привезти, теперь она в его доме живет и на машине твоей гоняет. И вид у нее довольный и счастливый. Понимаешь ты или нет, что вообще произошло? Профурсетка там, а ты теперь здесь?

– Да бог ей в помощь, Оль, что же. И за Бориса я рада, пусть… А мне и здесь хорошо, и ни за что я свои чувства на разум не променяю. Пусть буду глупой, но счастливой. Это мой выбор, Оль… Я очень, очень люблю своего Сашу, он у меня такой… Такой…

– Да самый обыкновенный твой Саша, видела я его как-то. Правда, толком не разглядела, но точно не Джонни Депп и не Леонардо ди Каприо. Так что умерь свой влюбленный пыл, подруга. Еще неизвестно, насколько его у тебя хватит.

– Оль… У тебя что-то случилось, да? С Сережей что-то не так?

– Да с чего ты взяла, все у нас нормально! Просто я так считаю – любовь в жизни не главное. Это глубокое мое убеждение. Хотя я знаю, ты думаешь по-другому.

– Да, я думаю по-другому, Оль.

– Да ну тебя, Настька… С тобой говорить, только душу себе выматывать…

– Да что у тебя случилось, Оль? Расскажи…

– Да нечего мне рассказывать… Просто… Просто она… Такая ненадежная вещь, эта любовь… Ты делаешь на нее ставку, а потом – опля… И все… И ставок больше нет, господа… Сережа ведь скоро меня бросит, я знаю.

– Да ну…

– Вот тебе и ну! Есть у него кто-то, точно есть! Бросит он меня, и что? Как дальше жить, ради чего? Ради медицинского диплома? Всю жизнь потом пахать на этой неблагодарной ниве как проклятая? Да я за всю жизнь не заработаю и доли того, что ты имела, будучи замужем за Борисом… Так что ты бы подумала своей головой, Насть, прежде чем чувствам-то отдаваться. Без них как-то надежнее, знаешь ли. Вот погоди, пожалеешь потом, вспомнишь, что я тебе говорила…

– Оля, Оля… – вздохнула Настя, ласково взглянув на подругу. – Сколько я тебя знаю, столько ты меня и жизни учить пытаешься, с самого детства… И этот твой призыв – головой думать, а не сердцем, – сколько раз я от тебя слышала… И мама за меня думала, и ты тоже… А теперь я сама хочу за себя думать. Я буду любить от сердца, буду жить так, как хочу. И не учи меня больше, не надо. Счастливого учить – только портить. Это я сама так пословицу перефразировала – здорово получилось, правда?

Оля ничего ей не ответила. Обиделась почему-то. Поджала губы, глянула сердито, потом тихо произнесла:

– Да живи как хочешь… Если ты во мне больше не нуждаешься, то что ж?.. Ладно, пойду я, некогда мне тут с тобой…

– Оль, а чай?

– И чаю мне твоего не надо. Еще напьюсь твоего травяного зелья да тоже умом повернусь, всякие глупости делать начну! Нет уж, не надо мне этого… Пойду я. Счастливо оставаться, подруга.

– До свидания, Оль… Ты приходи…

Оля только рукой махнула, не обернулась даже. Настя вздохнула, глядя ей вслед…

Но грустила она недолго. Вскоре пришел Саша, и по лицу его Настя поняла, что случилось что-то очень хорошее. По крайней мере, глаза у Саши блестели радостью, а губы непроизвольно складывались в улыбку.

– Что случилось, Саш? Что-то хорошее, да?

– Ну, как тебе сказать… Может, и ничего особенного, а для меня – большая радость. Мама моя позвонила, Насть! Наконец-то! И разговаривала со мной так, будто никакой обиды на меня никогда не держала! И знаешь, у меня камень с души упал… Все-таки это нехорошо, когда родной человек не хочет с тобой общаться…

– Да знаю, Саш… Знаю про этот камень. Мне ли не знать!

– Будем надеяться, что и твоя мама поймет тебя… Ей просто время нужно, понимаешь? Время увидеть в себе любовь… Она ведь есть, никуда не делась. Она увидит, Насть…

– А что, что мама тебе сказала? Может, мы ее в гости пригласим? Шашлыки во дворе пожарим…

– Нет, Насть. Это мы едем к маме. Она пригласила нас на день рождения.

– Кого это – нас? И меня тоже?

– Да! И тебя, и меня, и Егорку!

– Ты что, рассказал ей… про нас?

– Ну да. С удовольствием поделился счастливыми новостями. Так что едем в гости к маме, Настя! Егор когда из школы придет?

– Где-то через час должен…

– Вот и отлично! Как раз на электричку успеем! Тем более завтра выходной! Собирайся, Насть!

– Саш, но у меня даже нарядного платья нет… Все-таки день рождения…

– В городе платье купим! Я как раз и зарплату получил! Собирайся!

Прибежавший из школы Егор с удовольствием принял новость, что они едут в гости к Сашиной маме. И тут же закидал Сашу вопросами:

– А она добрая, твоя мама?

– Да. Очень добрая.

– А она нам обрадуется?

– Конечно, обрадуется.

– И мне тоже обрадуется?

– А тебе – в первую очередь! Она всегда мечтала о внуках, вот ты и будешь ее первым внуком!

– И она меня будет любить?

– А разве можно тебя не любить, Егорка? И вообще хватит приставать с расспросами, иначе на электричку опоздаем! Все, идем…

До прихода электрички оставалось минут десять, когда они вышли на перрон. Прогуливались по нему неспешно, пока Настя вдруг не услышала за спиной мамин голос. И обернулась в недоумении – показалось?

Нет, не показалось… Мама шла по перрону очень медленно, будто долго бежала перед этим и очень устала. Пальто ее было расстегнуто, вязаная шапка съехала назад, обнажив прилипшие ко лбу влажные пряди. Вот она медленно потянула к ней руки и произнесла хрипло:

– Настя-а-а-а…

Испугавшись, Настя бросилась к ней, на ходу выкрикивая:

– Мама! Мамочка! Что случилось?

Подбежала, и мама обняла ее крепко, и начала оседать на землю, пока Настя не подхватила ее. Подоспевший Саша помог довести маму до ближайшей скамьи, и она осела на нее грузно. Настя все никак не могла прийти в себя, все спрашивала:

– Что случилось, мам? Что случилось?

– Я… Я к вам пошла… Хотела поговорить, помириться… А соседка сказала, вы собрались да на станцию пошли… Доченька, Егорушка… Вы уезжаете, да? Совсем от меня уезжаете? Да как же так, доченька… Да прости ты меня за те слова, что я в злобе тебе сказала… Не уезжайте от меня, доченька, Егорушка… Я все поняла, я виновата… Я все приму, только не оставляйте меня одну… Не уезжайте…

– Мам, да что ты такое говоришь! Никуда мы не уезжаем! Мы ж только на выходной, Сашина мама нас на день рождения пригласила! В воскресенье вернемся! Ты что, мам…

– Правда? Вы не уедете?

Мама все еще мелко дрожала, цеплялась за ее руку, будто хотела удержать около себя. Другой рукой она пыталась дотянуться до Егорки, но тот смотрел на нее испуганно. И все же проговорил довольно весело:

– Бабушка, да как ты могла про нас такое подумать? Чтобы мы насовсем уехали? Ты что, мы же любим тебя…

Мама задрожала губами, собираясь заплакать, но преодолела себя героически. Глянув на Сашу, проговорила тихо:

– И вы тоже простите меня, Александр… Что неуважительно к вам отнеслась…

– Ну что вы, Ирина Ивановна, я и не думал обижаться! Все хорошо, Ирина Ивановна…

Он что-то еще говорил, но ворвавшаяся на перрон электричка заглушила его слова. Когда электричка остановилась, открыв с шипением двери, Настя поднялась со скамьи, погладила маму по плечу:

– Нам надо ехать, мам… Успокойся, пожалуйста, ладно? Все хорошо, мам…

– Да, Настенька, да… Поезжайте с богом, конечно… К Сашиной маме… Я вас ждать буду к воскресенью… А может, сразу ко мне, а? Дом такой большой, пустой стоит… Я там совсем одна… – И, повернувшись к Саше, снова повторила, обращаясь уже к нему: – Александр, пожалуйста… Живите у нас, я рада вам буду… Дом такой большой… Я рада буду…

– Мам, ну все, нам надо идти! – заторопилась Настя, испугавшись, что двери электрички вот-вот закроются. – Мы побежали, мам…

Они и впрямь еле успели заскочить в электричку – двери за ними сразу закрылись.

В окно было видно, как мама идет по перрону, как машет им рукой. Егор тоже махал ей старательно, а потом, когда электричка миновала перрон, вдруг заплакал. И сам же пояснил причину своих слез, не дожидаясь расспросов:

– Бабушку жалко… Она там совсем одна… Ей, наверное, страшно одной в большом доме… Вот если бы мы все вместе жили…

– Не плачь, сынок, – обняла его за плечи Настя. – Конечно, бабушке без нас трудно, кто ж спорит? Она ведь очень любит нас, сынок…

– Ну, значит, на том и порешим! – вдруг тихо сказал Саша, тоже обнимая Егорку за плечи. – И то правда, чего ж бабушка будет одна маяться? Будем жить вместе, одной семьей… Какое ж это семейное счастье – без тещи? А свекровь твою, Настенька, будем в гости к себе приглашать… Все будет у нас хорошо, Егорка, не плачь!

Настя посмотрела на него с благодарностью и вдруг ощутила легкий толчок в животе. Первый раз дал о себе знать… Тоже радуется, наверное. А вот еще толчок… И еще…

Она положила ладонь на живот, издала странный звук, похожий на всхлип. Егорка и Саша, испугавшись, спросили одновременно:

– Ты что, плачешь?

– Нет, что вы, я вовсе не плачу! Это я так смеюсь. Или пою, может… И это самая счастливая моя песня! Песня вернувшегося издалека весеннего жаворонка…

1

Песня Семена Канады.

Content

Вера Колочкова
Три жизни жаворонка

1