Обер Брижит

Цикл"Элиза Андриоли". Триллеры. Компиляция. 1-7

Брижит Обер

Лесная смерть

Человеческая жизнь — сплошная агония.

Смерть постоянно следует вместе с человеком, таясь в очертаниях его фигуры.

Поговорка народов Берега Слоновой Кости

1

Идет дождь. Очень сильный — крупные капли дождя стучат по оконным стеклам. Мне слышно, как от бешеных порывов ветра содрогаются двери и окна. Иветта бегает по дому туда-сюда, закрывает ставни, запирает окна на задвижки. Потом она принесет мне ужин. Я вовсе не хочу есть и не стану. Она примется упорствовать, настаивая на своем. Начнет сердиться. И наверняка скажет: «Ну же, Элиза, вы ведете себя просто глупо: для того чтобы восстановить силы, вам непременно нужно поесть». Идиотизм. Единственно действующие в моем организме функции — дыхания и пищеварения — вряд ли требуют так уж много сил. Что же до прочего, то я не в состоянии хотя бы сдвинуть с места свое кресло. Ибо я есть не что иное, как существо, страдающее тетраплегией.[1] Казалось бы, одного этого уже вполне достаточно, так нет — меня угораздило переплюнуть всех себе подобных: потеря зрения и способности говорить — ни дать ни взять вышедший из строя телевизор. Я нема, слепа и абсолютно неподвижна. Короче — без пяти минут живой труп. В комнату входит Иветта — я слышу ее быстрые шаги.

— Пора ужинать!

Ужин обычно состоит из некоей жидкой смеси овощей с протеинами, которую мне запихивают в рот при помощи чайной ложечки. «Ужин» оказывается слишком горячим, я пытаюсь уклониться, как могу. Воображаю себе: Иветта, надо полагать, отчаянно злится. Я хорошо помню ее круглое, сливочно-белое лицо в ореоле светлых волос. Вдова железнодорожника, будучи весьма крепкого телосложения, в свои шестьдесят полна сил и жизненной энергии. В нашей семье Иветта работает уже почти тридцать лет. Мою маму она помнит куда лучше, чем я сама. Правда, мне было всего пять лет отроду, когда мама «вознеслась на небеса». А семь лет назад умер отец, и я переехала сюда вместе с Иветтой — она по-прежнему выполняла всю работу по дому, с той лишь разницей, что это был уже мой дом. И вот теперь ей пришлось стать еще и моей нянькой. Профессиональная сиделка научила ее всем необходимым навыкам обращения с подобными больными. Бедная Иветта, вынужденная меня мыть, кормить, приводить в порядок, выносить за мной горшки — сколько раз она, наверное, искренне желала моей смерти. А сколько раз того же желала я сама?

Интересно: уже стемнело или еще нет? Сейчас конец мая. Я не помню, когда в конце мая темнеет: в семь или в восемь. И не могу спросить этого у Иветты. Я ничего ни у кого не могу спросить. Что поделаешь: центральный процессор не работает.

Это произошло прошлой осенью, во время поездки в Ирландию. Я была там с Бенуа. 13 октября 1994 года. Я хорошо помню, как он был одет в тот день: брюки цвета морской волны, с большим вкусом подобранный к ним пуловер и синие полукеды. А я была в джинсах и белом свитере. На ногах — новенькие белые кроссовки. Теперь я всегда обута в домашние тапки, а одета по большей части в ночную сорочку. И какого она цвета, увы, сказать вам не могу, ибо для меня самой это полный секрет…

Тогда, путешествуя, мы с Бенуа решили добраться аж до Северной Ирландии. Мостовая Гигантов,[2] Белфаст. Тем утром, в Белфасте, мы отправились в банк, чтобы получить деньги по дорожным чекам. Никак не могу вспомнить, какая в тот день у меня была сумка. Синяя кожаная или разноцветный рюкзак? Такого рода вещи меня страшно раздражают. Ведь видела же прекрасно — и умудрилась забыть! А теперь мне так не хватает того, что можно увидеть.

Короче, мы подошли к банку, и я уже толкнула застекленную дверь. Тут-то все и началось. Взрыв. Взорвалась какая-то машина, метрах в десяти от нас. Водитель, разумеется, — насмерть, четверо пассажиров — тоже. И Бенуа. Сначала раздался оглушительный грохот, затем — страшной силы взрыв; и одновременно — такое ощущение, словно прямиком угодил в пекло. Бенуа схватил меня за руку и швырнул на землю. Мы оказались в каком-то водовороте из кусков металла и стекла. Я видела, как взрывается машина, слышала крики, но не могла понять — действительно никак не могла уразуметь того, что все это происходит на самом деле, причем со мной — Элизой Андриоли. Какие-то люди кричали не своими голосами. Я увидела, как осколок стекла впивается в горло Бенуа, как кровь — поняла ли я тогда, что это была кровь? — вырывается оттуда фонтаном. Я тоже вопила не своим голосом. Потом что-то ударило меня по голове. Я закрыла глаза. Как выяснилось — навсегда.

Около двух месяцев я пребывала в коме. Когда пришла в себя, оказалось, что я уже во Франции, в Париже. До меня не сразу дошло, что мое теперешнее состояние — явление отнюдь не временное. Что я никогда уже не смогу увидеть что бы то ни было, встать на ноги. Не смогу разговаривать с медсестрами и врачами. Всю тяжесть нынешнего своего положения я поняла лишь постепенно, из разговоров, которые они вели между собой. Я никак не хотела в это поверить. И тем не менее…

Прежде чем прийти к выводу о том, что хотя спинной мозг, судя по всему, поражен не так уж безнадежно, двигательные центры все-таки серьезно повреждены, они очень долго обследовали меня. «Кора головного мозга… центр регуляции мозжечка… нельзя исключить кататоническое состояние…» Короче, полная катастрофа. В отношении глаз картина примерно та же: зрительный нерв не задет, но, по всей вероятности, основательно пострадала соответствующая область головного мозга — так что трудно сказать, смогу ли я когда-нибудь вновь обрести зрение. Врачи не уверены в моей способности что-либо слышать и понимать, поэтому разговаривают со мной как со слабоумной. А все остальные следуют их примеру, за исключением Иветты, которая с редкостным — и, между прочим, совершенно оправданным — упрямством свято верит в то, что я прекрасно сознаю все, что происходит вокруг меня, более того — в то, что в один прекрасный день я восстану из своей инвалидной коляски, словно Лазарь — из гроба…

Вот такие дела. Мне тридцать шесть лет. Когда-то я каталась на лыжах, играла в теннис, любила ходить пешком, плавать; любила солнце, прогулки, путешествия, любовные истории. Любовь… А теперь я похоронена заживо в мертвой оболочке своего тела и каждый день молю Бога лишь об одном: чтобы он дал мне наконец возможность умереть по-настоящему.

Когда я слышу, как Иветта суетится вокруг меня, я частенько вспоминаю один фильм, который как-то вечером показывали по телевизору. Главный его герой являл собой нечто вроде меня теперешней — только руки и ноги у него были еще и ампутированы; этакий обрубок человеческого тела, слепой и немой; он все пытался изыскать какой-нибудь способ общения со своей сиделкой в надежде на то, что ему удастся убедить ее его убить. Мы с Бенуа тогда едва не расплакались. Здоровые, счастливые, удобно устроившиеся на диване с парой стаканчиков спиртного под рукой. Вполне способные пустить слезу по поводу чужого несчастья.

Иветта меня ругает. Я пытаюсь проглотить проклятую кашицу. Сделать это не так-то просто. Каждый божий день я ломаю голову над одним и тем же вопросом: почему одни мускулы у меня работают, а другие — нет? Почему мое сердце продолжает стучать, а мозг — размышлять, причем вполне логически? Почему моя кожа не утратила чувствительности и способна даже покрываться мурашками? И каждый божий день — с тех пор как пришла в сознание — я пытаюсь собрать всю свою волю в кулак, чтобы любым способом достичь заветной цели: способности двигаться. Шевелиться, вертеться. Два месяца назад мне впервые удалось моргнуть, а в прошлом месяце я научилась чуть приподнимать указательный палец левой руки. Еще я могу мотать головой, но, увы, это совершенно бессознательные движения, контролировать которые я не в силах. Рэйбо, мой лечащий врач, говорит, что все это — колоссальный прогресс. И спокойненько отправляется заниматься серфингом. Рэйбо отнюдь не относится к разряду людей чересчур чувствительных. Он полагает, что мне самое место — в каком-нибудь специальном заведении для подобных больных. Этаком стерилизованном приюте для умирающих, оборудованном по последнему слову техники обиталище живых трупов.

Ну вот, с ужином покончено. Иветта все убирает. Потом включает телевизор и принимается мыть посуду. Передают новости. «В Бур-ан-Брес башенный кран рухнул на жилой дом». Звуки сирен, крики, комментарии. Взволнованный голос диктора. Потом еще круче: страшная оплошность полицейского в Лилле. «По ошибке застрелен молодой человек, повинный лишь в угоне автомобиля… Министр внутренних дел…» И как нас угораздило тогда оказаться возле этого проклятого банка? Или в самом деле существует нечто, именуемое «судьбой»? «В Ивелине полиция продолжает поиски пропавшего мальчика — Микаэля Массне…» А если это — моя судьба, значит, надо как-то с ней примириться? Ведь сколько себя ни жалей, лучше от этого не станет, правда? «Антициклон с Азорских островов…» Теперь — реклама. Я слушаю, как чьи-то восторженные голоса на все лады — и очень громко — воспевают достоинства подгузников, матрасов, моющих средств, автомобилей, туалетной бумаги, электрических батареек, духов, сыра и быстрозамороженных продуктов. Все это мне теперь кажется очень-очень далеким. Ну вот наконец — начинается программа, выбранная Иветтой: дискуссия на тему об употреблении наркотиков и роста преступности среди школьников. Я выслушиваю ее почти с благоговением.

Конец дискуссии. Каждый остался при своем мнении, однако все друг друга благодарят. Иветта вздыхает и катит мое кресло в спальню. Ловко перемещает меня на постель. Завтра должна прийти массажистка. Она будет дергать во все стороны мои мертвые руки и ноги, натирать их маслом, до бесконечности мять и месить, мысленно задавая себе вопрос о том, чувствую ли я при этом хоть что-то. А я не смогу ей ответить.

— Спокойной ночи, — говорит мне Иветта.

Спокойная или беспокойная — ночь, она и есть ночь.

Сегодня утром Иветта берет меня с собой в супермаркет — с тех пор, как погода стала достаточно теплой, она делает так каждую субботу. Это совсем недалеко, и она ходит туда пешком, толкая перед собой мою коляску. Дивная Иветта, упорно считающая меня существом мыслящим. Мне еще здорово повезло: меня можно поместить в сидячее положение. Благодаря чему я могу хотя бы испытывать удовольствие, ощущая солнечные лучи на своем лице, слушая птичий щебет, автомобильные гудки, вдыхать выхлопные газы и аромат свежеподстриженной травы, пытаясь представить себе тот живой разноцветный мир, что меня окружает. Иветта водрузила мне на нос черные очки. Она утверждает, что солнце способно повредить моим глазам. Но я лично подозреваю, что делает она это всякий раз по несколько иной причине: чтобы детей на улице не напугал мой неподвижный взгляд. Повредить моим глазам… Как будто им еще можно чем-то повредить! Иногда, подшучивая сама над собой, я думаю о том, что больше всего я страдаю теперь от невозможности увидеть свое отражение в зеркале. Ерунда, конечно, но все же интересно: я по-прежнему хорошенькая? Нормально ли я причесана? Парикмахерским талантам Иветты я что-то не слишком склонна доверять.

Иветта поставила мою инвалидную коляску под деревом, о чем незамедлительно мне сообщила. Здесь очень спокойно, и совсем рядом стоит на посту полицейский — это на тот случай, если каким-нибудь малолетним хулиганам стукнет вдруг в голову мысль меня похитить. Воображаю себе заголовки в газетах: «Прекрасная паралитичка изнасилована группой малолетних подонков». Иветта ушла за покупками. Я остаюсь ее ждать. Люди говорят о погоде, о предстоящих выборах, безработице и т. п. До того как я стала тем, чем являюсь теперь, я была владелицей маленького кинотеатра под названием «Трианон», расположенного на самой окраине — пардон, в Зоне Нового Городского Строительства. Три зала, заново отремонтированные. Отцовское наследство. Специализировалась на высокохудожественных и экспериментальных фильмах, благодаря чему нередко получала приглашения на кинофестивали и довольно часто ездила в Париж.

Кино, театр — все; об этом и думать теперь нельзя. Нет, я ни в коем случае не должна вновь впадать в жалость к собственной персоне.

Что-то упало мне на руку. Нечто влажное. Где-то наверху слышится воркование. Проклятый голубь. Мне делается противно при мысли о том, что на руке у меня — дерьмо. Собственное бессилие, полная неспособность распоряжаться своим телом начинает казаться все более и более невыносимой…

— Почему ты не вытрешь себе руку?

Похоже, со мной кто-то пытается заговорить. Какой-то ребенок. Тоненький застенчивый голосок. Я, естественно, молчу.

— Мадам! На тебя голубь накакал.

Это маленькое существо, должно быть, теперь ломает голову над тем, почему я ничего не говорю. Затем оно подходит ближе: я чувствую его дыхание где-то совсем рядом с собой.

— Ты что — больна?

Сообразительный, однако, попался малыш! Собрав в кулак всю свою волю, я приподнимаю указательный палец на левой руке.

— Ты не можешь говорить?

Нет, не могу. И поэтому опять приподнимаю палец. При этом я даже не знаю, понял ли мои знаки малыш.

— Меня зовут Виржини.

Значит, девочка! Определенно, мне еще не удалось достичь того необыкновенно развитого слуха, которым обычно обладают слепые. Она кладет свою руку на мою, и я чувствую ее маленькую свежую ладошку. Что она такое делает? А, вытирает мне руку — я чувствую, как к ней легонько прикасается носовой платок — не то хлопчатобумажный, не то просто бумажный.

— Я вытираю тебе руку, мадам. Ты живешь где-то недалеко?

Я приподнимаю палец.

— Когда ты поднимаешь палец, это означает «да»?

Я поднимаю палец.

— Я тоже живу совсем рядом. Мы с папой пришли сюда за покупками. Вообще-то он запрещает мне разговаривать с незнакомыми людьми, но ведь ты — совсем другое дело: ты же парализованная. Это из-за какого-нибудь несчастного случая?

Я приподнимаю палец. Мой первый разговор с человеком за долгие месяцы. Интересно: сколько же ей лет?

— Папа у меня работает в банке. Мама — библиотекарь. А я хожу в школу в Шармий. Мне уже семь лет. Хочешь, расскажу тебе одну интересную историю?

Я — в задумчивости — поднимаю палец. Семь лет. Вся жизнь у нее еще впереди. И подумать только: мне ведь тоже когда-то было всего семь лет; я тогда клятвенно обещала себе сотворить массу великих дел…

— Жил-был один маленький мальчик по имени Виктор — сын продавца из табачной лавочки. Он был очень злым; и вот, в один прекрасный день в лесу — где, между прочим, ему запрещали гулять — его настигла Смерть.

Что она такое плетет?

— Приехала полиция, но не нашла никаких следов. А потом, после Виктора, Лесная Смерть забрала Шарля-Эрика, сына той дамы, что работает на почте. Его нашли в кустах — он тоже был весь в крови. Приехала полиция, но не нашла никаких следов. Потом пришла очередь Рено. А вчера, на берегу реки, Смерть забрала Микаэля.

Девчонка, похоже, просто сумасшедшая. Ну придет же ребенку в голову выдумывать подобные истории! Опершись рукой на мое предплечье, она шепчет мне на ухо:

— А я-то знаю, кто их всех поубивал.

Что? И вообще — откуда она взялась? Где ее отец?

— Потому что я видела убийцу. Ты слушаешь меня?

Я поднимаю палец. А вдруг все это — правда? Нет, так думать — просто смешно. Должно быть, девчонка из тех, кто слишком много времени проводит у телевизора.

— С тех пор мне все время страшно. Поэтому я теперь плохо учусь, а они все думают, что это — из-за смерти Рено. Ведь Рено был моим старшим братом, понимаешь?

Я приподнимаю палец. У девочки просто патологически развито воображение.

— Когда это произошло с Рено, я все видела. Это случилось в маленькой хижине в глубине сада. Знаешь, есть такие детские хижины — из тряпок, с нарисованными окнами; Рено как раз там играл, и…

— Виржини! — вдруг раздается мужской голос, глубокий и мягкий. — Я ищу тебя уже четверть часа. Тебе же было сказано никуда не отходить от киоска. Надеюсь, мадемуазель, она не слишком вам тут надоедала? О, простите ради Бога…

Люди почему-то всегда извиняются, когда до них доходит, в каком я пребываю состоянии.

— Попрощайся же с дамой, Виржини.

— До свидания, мадам. Мы, между прочим, приезжаем сюда за покупками каждую неделю.

— Виржини! Хватит, пожалуй! Извините нас…

Голос у него молодой. Очень впечатляющий. Я сразу же представляю себе этакого высоченного мужчину с коротко подстриженными волосами, в джинсах и тенниске фирмы «Лакост».

— Что-то не так?

А это уже Иветта.

— Нет, нет; просто Виржини тут немного поболтала с мадам; надеюсь, она не слишком ей надоела.

Да, действительно: Виржини и в самом деле — самая ничтожная из возможных в моей жизни бед. Иветта что-то тихонько шепчет. Представляю, что она там ему рассказывает. «Чудовищный несчастный случай, и т. д. и т. п., полный инвалид, вдобавок лишилась зрения и способности говорить, просто ужасно и т. д. и т. п., такая молодая, а жених ее и вовсе тогда погиб; бедняжка, никакой надежды, со стороны врачей — полный пессимизм, все-таки жизнь — такая несправедливая штука…»

Виржини шепчет мне на ухо:

— Если ты будешь здесь в следующую субботу, я расскажу тебе продолжение.

— Ну ладно, идем! Скажи даме «До свидания».

Я хорошо представляю себе, как отец нетерпеливо тянет ее за руку, спеша поскорее избавиться от нас.

Иветта укладывает мне на колени пластиковые пакеты, в которых полно каких-то остроконечных предметов, прикрепляет их к ручкам коляски, и — вперед. На ходу она разговаривает со мной — она всегда так делает, вывозя меня на прогулку. К такого рода монологам она давно уже привыкла, и они нисколько не смущают ее. Рэйбо она сказала, что, по ее мнению, я прекрасно все понимаю. И это правда. Однако Рэйбо лишь посоветовал ей не слишком обольщаться и не строить иллюзий. И — бегом на серфинг! Мой случай в самом деле мало интересует его. Слишком удручающий. Единственным, кто проявил настоящий интерес к моей персоне, был нейропсихиатр из той больницы, где я лежала — профессор Комбре. Он — специалист по хирургии мозга. Через три месяца меня должны снова ему показать. Поэтому иногда я принимаюсь мечтать о том, что он решится-таки на операцию — ведь это мой последний шанс. Но как убедить его пойти на такое? Иветта болтает без умолку.

— И подумать только: они опять подняли цену на камбалу. Скоро свежая рыба будет доступна только миллиардерам. Я, конечно, понимаю, что вам глубоко наплевать на эту камбалу, но все равно — чистое безобразие.

Не знаю почему, но Иветта всегда обращалась ко мне исключительно на «вы». К моим родителям, в свое время, обращалась лишь в третьем лице, а я уже тогда была для нее «мадемуазель Элиза». Этакое ретро — кусочек прошлого века в современной действительности. Теперь она говорит о Виржини.

— Да, девочка на редкость хорошенькая. И отец у нее тоже — парень довольно симпатичный. Вполне приличные люди, сразу заметно. Малышка хорошо одета, чистенькая такая, вежливая. А он — очень элегантный: бледно-зеленая тенниска, чистые джинсы — по-современному элегантный, понимаете? Какая жалость, что к вам теперь никто не приходит. Я, конечно же, знаю: вам это наверняка не доставило бы никакого удовольствия, но все-таки… Вот так вдруг оказаться совсем одинокой… ах, все ваши друзья вас, можно сказать, попросту бросили. Что поделаешь; я не раз уже вам об этом говорила: теперешние люди способны любить кого-то лишь тогда, когда он им чем-то полезен.

Мои друзья… У меня никогда не было много друзей — на одной руке пальцев хватило бы, чтобы их пересчитать. И — как назло — все они живут не здесь: Френк и Джулия — в Париже; Сирила недавно перевели по службе в Гренобль; Изабель и Люк живут в Ницце — совсем рядом с моим дядюшкой. С тех пор как я познакомилась с Бенуа, я и с ними почти перестала видеться, а наши — тоже весьма немногочисленные — общие знакомые все живут в Париже. Сначала друзья звонили мне. Под воздействием шока, наверное. Как же: Бенуа погиб, я осталась калекой… А потом звонить стали все реже и реже. Впрочем, я хорошо их понимаю: все это, должно быть, очень тягостно, и они предпочли просто забыть обо мне.

— А я не забыла купить «Аякс» для мытья окон? — внезапно спрашивает Иветта.

Затем принимается вслух перечислять свои покупки. Я ее уже не слушаю. Я думаю о том, что рассказала мне малышка Виржини. Теперь, призадумавшись над ее болтовней, я вдруг во всех деталях вспоминаю историю, происшедшую с Виктором, сыном продавца из табачной лавочки. Тогда все только об этом и говорили. Его нашли задушенным неподалеку от канала. Случилось это, по меньшей мере, лет пять назад… А еще вспоминаю и второго мальчика — того, с двойным именем — мы еще обсуждали это с Бенуа. Кажется, его тоже задушили. Полиция тогда подозревала в содеянном одного из его родственников, однако, как выяснилось, совершенно напрасно. Но ведь такого рода вещи случаются довольно часто… О них обычно много говорят, но по прошествии некоторого времени забывают. Да, но этот малыш Микаэль? Похоже, я что-то слышала о нем совсем недавно? Кажется, не далее как вчера вечером, когда передавали новости? Непременно нужно послушать передачу новостей сегодня. Если, конечно, Иветта, как вчера, оставит меня в гостиной. Иногда она закатывает мою коляску в спальню и бросает меня там — словно куль с грязным бельем — до самого ужина. Считается, что я должна побольше отдыхать. Не пойму вот только — от чего. В таких случаях она включает обычно радио или магнитофон — какую-нибудь музыку. Роется наугад в моих компакт-дисках, решительно отвергая все, что кажется ей недостаточно гармоничным, и нещадно пичкает меня исключительно классической музыкой и исполняемыми на аккордеоне вальсами. Наверное, я уже не одну сотню раз прослушивала «Рикиту, прекрасный цветок Явы»: частенько мне очень хочется просто удавить эту Рикиту и растереть ее в порошок.

Иветта убрала покупки. Меня она оставила в гостиной, на солнышке. Постепенно мне становится даже жарко; Иветта распахнула окна — я чувствую, как легкий ветерок касается моего лица, ощущаю доносящийся снаружи запах цветов. Мне не удается разобрать, каких именно, но я чувствую запах весенних цветов, вдыхаю его полной грудью, жадно впитывая в себя солнечные лучи.

Кто-то звонит у входной двери. Массажистка. Предстоит очередной публичный сеанс средневековых пыток.

И тут мне неожиданно улыбается удача. В поте лица трудясь над моим распростертым телом, Катрин — так зовут массажистку — вдруг кричит Иветге, занятой в кухне своими делами:

— Вы уже слышали? Пропавшего мальчика нашли — задушенным.

— Что? — переспрашивает Иветта, закрывая кран над раковиной.

— Нашли Микаэля Массне, малыша из Ла Веррьер. Его мать — моя пациентка, у нее нелады с позвоночником. В прошлом году она сильно ударилась затылком. Так вот: его только что нашли в лесу. Задушенным.

Раздается голос Иветты — теперь уже гораздо ближе. Я представляю себе, как она появляется в дверях, вытирая руки о хлопчатобумажный фартук из набивной ткани — на нем изображены весенние цветы пастельных тонов. Пребывает она в явном возмущении:

— Ну и времена! Сколько же лет ему было?

— Восемь. Очень хорошенький светловолосый малыш с чудными кудряшками. Я только что слышала обо всем в трехчасовой передаче новостей. Тело лежало на берегу реки, его нашел какой-то рыбак, возвращавшийся к своей машине — в полдень. А смерть наступила, по меньшей мере, сутки назад. Можете себе представить, какой шок, должно быть, получил этот рыбак? Если бы у меня были дети, я бы вовсе их сейчас на улицу не выпускала. Ведь за последние пять лет это уже четвертый.

— Четвертый?

— Ну конечно! Сначала, правда, они не видели никакой связи между убийствами, но теперь…

— И они уже напали на след преступника? У них есть какие-нибудь улики? — перебивает ее Иветта; она у меня большая любительница литературы детективного жанра.

Услышав это, наша Екатерина Великая, должно быть, корчит презрительную гримасу:

— Скажете тоже! Да они вообще застряли на месте: ни туда ни сюда. Вот совсем как она, — произносит массажистка, ущипнув меня за ногу.

Должно быть, Иветта бросает на нее укоризненный взгляд, ибо Екатерина Великая тотчас уточняет:

— Но, между прочим, даже она постепенно сходит с мертвой точки, это просто потрясающе!

Однако Иветта не дает ей отклониться от интересующей ее истории с убийством:

— Скажите, а этот Микаэль Массне, часом, не тот самый хорошенький мальчик, что играл на пианино в Центре культуры?

— Увы, это он. Слишком уж хорошенький и слишком уж развитой для своего возраста.

Они еще какое-то время продолжают муссировать эту тему; я жадно ловлю каждое слово. Микаэль Массне, ученик второго класса школы в Шарми — новой школы, расположенной в Зоне Нового Городского Строительства. Отец — инструктор автошколы, мать — секретарь. Хороший ученик, дружная семья. Определенно, это преступление совершил какой-то садист — к такому выводу приходит Иветта.

А теперь я уже лежу в постели. Иветта выключила телевизор. Сейчас, должно быть, где-то около одиннадцати вечера. Часа в три ночи Иветта непременно заходит ко мне узнать, все ли в порядке: может быть, мне слишком жарко, или я хочу пить, или еще что-нибудь…

Святая Иветта. Надеюсь, по крайней мере, мой опекун достаточно щедро оплачивает ее услуги. Опекун — это дядюшка Фернан, брат моего покойного отца. Он руководит каким-то строительным предприятием неподалеку от Ниццы и относится к той категории людей, которых обычно называют порядочными.

Однако сейчас меня больше всего волнует вовсе не это. А дело об убийстве. В восемь вечера мы внимательно прослушали новости. К счастью, если какой-то сюжет предстоящих новостей страстно интересует Иветту, она обычно не отвозит меня в спальню, дабы иметь возможность высказать хоть кому-то свои соображения по поводу услышанного. Разумеется, львиная доля передачи оказалась посвящена малышу Массне. Он был задушен. Теперь это преступление связывают с другими, более ранними, совершенными на территории радиусом около пятидесяти километров: в 1991 году в Баланса был задушен Виктор Лежандр; в 1992 году неподалеку от Нуази — Шарль-Эрик Гальяно; в 1993-м та же участь постигла Рено Фанстана — он был задушен в саду, возле собственного дома в Сен-Кантене. Ни одно из преступлений не было раскрыто. Более того — подчеркнул диктор — над каждым из дел работали совсем разные группы полицейских: в двух первых случаях — жандармерия, в третьем — бригада по расследованию убийств. Короче, убийство Микаэля Массне стало основательным толчком к возобновлению поисков убийцы. Иветта, слушая новости, издавала то возмущенные, то горестные восклицания, беспрестанно ругая на все корки и полицейских, и сексуальных маньяков — последних, по ее мнению, нужно в обязательном порядке подвергать лоботомии. Где-то вдали раздается крик совы. Мне хотелось бы повернуться на бок, надоело лежать на спине. Так нет: одну ночь мне полагается спать на спине, другую — на боку. Иветта каждый раз обкладывает меня со всех сторон подушками, сует мне специальные маленькие подушечки между колен и под щиколотки — как рекомендовал Рэйбо: дабы избежать пролежней. Должно быть ужасно утомительно возиться со мной вот так каждый вечер. Стоп; я не испытываю ни малейшего желания терзаться по поводу собственной горькой участи. Значит, эта девчонка вовсе ничего не напридумывала. В округе было убито несколько мальчиков, и в их числе, похоже, действительно оказался ее брат. Это просто ужасно. Я понимаю теперь, что она испытывает необходимость поговорить об этом с кем-нибудь. Но тот довольно непринужденный тон, которым она говорила об этих убийствах, внушает мне некоторое беспокойство. Наверное, она немножко не в себе от пережитого несчастья… Мне бы очень хотелось увидеться с ней еще раз… то есть я имею в виду… услышать ее. Школа в Шарми? Кажется, она говорила мне, что учится именно там? В той самой огромной стекляшке, окруженной «деревьями», которым еще только предстоит вырасти?

Я было уже задремала, но вдруг весь сон с меня как рукой сняло. Откуда она могла знать про Микаэля Массне? Ох уж эта малышка Виржини. Ведь она сказала мне вполне ясно: «А вчера, на берегу реки, Смерть забрала Микаэля». А моя Екатерина Великая слышала в новостях, что тело нашли лишь сегодня в полдень. Каким же образом девчонка могла знать об этом уже в десять утра?

Ответ один: она видела его. Тело убитого ребенка.

Или само убийство.

И поэтому оказалась в курсе дел раньше всех корреспондентов и полиции. Гуляла где-нибудь поблизости и все видела! И вовсе не лгала, утверждая, что знает убийцу! А я даже толком не знаю, кто она, Виржини. Я судорожно роюсь в памяти. Работая в кинотеатре, я видела целые толпы детей, но теперь уже понастроили массу новых домов, и чуть ли не каждый день сюда приезжают какие-то новые люди. Единственной Виржини, которую мне удалось вспомнить, была толстушка лет десяти, вечно обжиравшаяся конфетами. А эта сказала, что ей всего семь лет, так что тут концы с концами не сходятся. Вдобавок та Виржини, которую я помню, обладала на редкость пронзительным голосом, а у этой голосок мягкий, спокойный. И хладнокровный.

Если девчонка видела убийцу, нужно непременно что-то предпринять. Но что? Я ведь абсолютно неспособна сообщить об этом в полицию. И даже если бы каким-то поистине волшебным способом мне удалось это сделать, что я смогла бы им сказать? Что следует искать семилетнюю малышку по имени Виржини, которая неизвестно даже где живет — то ли здесь, то ли в одном из тех «жилых массивов», что расположены вдоль опушки леса?

Хочу только одного: чтобы как можно скорее настала следующая суббота.

2

И вот великий день наступил. Проснулась я очень рано. Я знаю об этом по той простой причине, что мне довольно долго пришлось дожидаться, когда явится Иветта, поднимет меня, умоет, сунет под меня судно, оденет меня. Я очень довольна, что не утратила способности более или менее контролировать процесс мочеиспускания. Это придает мне уверенности в себе. И вселяет надежду: а вдруг в один прекрасный день мне удастся вновь обрести хоть какие-то частицы своей былой независимости. Я вполне удовольствовалась бы возможностью двигать руками, качать головой, улыбаться. Да Бог с ним, со всяким там сексом. И пусть бы даже я по-прежнему не могла ничего сказать. Но видеть мне очень хотелось бы. Снова видеть. Снова общаться с людьми. Ну почему никто не предлагает приобрести для меня какой-нибудь говорящий электронный прибор? Ох; да потому, что я вовсе не богата, не знаменита, не гениальна — и хватит витать в облаках.

Моя кровать оснащена специальным приспособлением, с помощью которого Иветта может с относительной легкостью переместить меня в коляску. Ну вот, теперь я уже в ней сижу. Когда мы намереваемся выбраться на улицу, Иветта одевает меня — операция весьма трудоемкая. Футболка вечно скручивается где-то на спине. Юбка, сверху нее — плед. Затем следуют вечные черные очки; уверяя меня, что на улице довольно свежо, Иветта обматывает мне вокруг шеи шарф. Я подыхаю от жары. Наконец мы выбираемся из дома. Дом наш, по счастью, окружен небольшим садиком. По счастью, ибо это — одна из тех маленьких деталей, благодаря которым я не угодила-таки в специализированное лечебное заведение. А еще — благодаря тем деньгам, которые удалось выручить дядюшке от продажи кинотеатра, — именно он управлял им во время моей болезни. Я хорошо помню его последний ко мне визит — в конце января. Он положил мне руку на плечо и тем особым тоном, к которому прибегал лишь в самых серьезных случаях, произнес: «Слушай, малышка, я долго думал, прежде чем принять такое решение. Ты нуждаешься в хорошем уходе, а, стало быть, в деньгах. Поэтому я решил продать кинотеатр. Думаю, что Луи был бы солидарен со мной в этом вопросе. (Луи — мой покойный отец, основатель нашего семейного бизнеса.) Я хорошо знаю, как ты дорожила им. Но кинотеатр можно и выкупить. А твои ноги — нет. Поэтому необходимо сделать все возможное для твоего выздоровления. А это стоит денег, и немалых. Я хочу, чтобы ты прошла все возможные курсы лечения. Самые лучшие. Чтобы у тебя была самая хорошая инвалидная коляска и все такое прочее. Понимаешь? Ну вот — я подумал и продал его. Жану Боске». Я была просто в ярости. Боске! Этой жирной сволочи, что разъезжает на «Ягуаре», сколотив себе состояние на порнофильмах еще в 70-е годы. У него самые дрянные и старые кинотеатры. И что же он сотворит с моим «Трианоном»?

Коляску слегка встряхивает — значит, мы выехали на тротуар; это отвлекает меня от воспоминаний. Иветта трещит, как сорока, комментируя все подряд: новый плащ мадам Берже, местной учительницы — ей лучше бы отказаться от столь длинных нарядов, ибо в них она и вовсе на бочку похожа. Определенно неудачную прическу этой несчастной малышки Сони: бедняга явно полагает, что сертификат маникюрши дает ей нечто вроде статуса начинающей кинозвезды, и т. д. и т. п.

Кое-что из ее болтовни все же привлекает мое внимание.

— О! Это же несчастная мадам Массне, мама того бедного малыша, Микаэля, вы, конечно же, помните — того самого Микаэля, тело которого в прошлую субботу нашли в лесу — кудрявый такой светловолосый мальчик, он был всегда очень вежлив со всеми… До чего же у нее печальный вид! И круги под глазами. Храбрая женщина — все равно отправилась за покупками. Я на ее месте теперь стала бы ходить в какой-нибудь другой супермаркет. Ну вот, приехали; тут я вас и оставляю. Полицейский дежурит совсем рядом, сейчас схожу попрошу его, чтобы приглядывал за вами на всякий случай. Ну, пока.

Я слышу, как она удаляется, что-то бормоча себе под нос — видимо, отыскивая мелочь для оплаты тележки.

А я мгновенно настораживаюсь, вся обратившись в слух. И чувствую, как при малейшем звуке шагов где-то поблизости мускулы у меня на шее резко дергаются. Придет ли она?

Совершенно внезапно она оказывается совсем рядом со мной.

— Добрый день, мадам! Ты хорошо себя чувствуешь?

Я поднимаю палец.

— Хочешь, расскажу тебе продолжение моей истории?

Я дважды поднимаю палец.

— Полиция нашла Микаэля. В лесу. Он был совсем уже мертвый. Я знала, что они ищут его, но не могла им сказать, где он: ведь они обязательно спросили бы у меня, откуда мне это известно, понимаешь?

Еще как понимаю!

— А я знала об этом потому, что мы с ним вместе пошли играть в рыбаков. Это когда удят не по-настоящему, а просто привязывают веревочку к палке и делают вид, будто ловят рыбу. Его мама не хотела, чтобы он ходил играть к реке, но мы ей всегда врали, будто собираемся покататься на велосипедах. А потом мне надоело играть в рыбаков, потому что он говорил, будто у него все время клюет, а у меня — нет, и я сказала, что пойду домой. И пошла, только по пути мне попался очень красивый гриб, а когда я подняла голову, то увидела, что он уже встретил ее.

Меня охватывает острое желание схватить ее и как следует встряхнуть. Кого, черт побери, он там встретил?

— Тогда я поняла, что он тоже сейчас умрет, как и все остальные, потому что в таких случаях всегда происходит одно и то же. Сначала я хотела уйти, но потом все-таки осталась, спрятавшись за дерево. Мне захотелось посмотреть.

Этакий невинный тоненький голосок. Совершенно спокойно исполняющий какую-то нескончаемую песнь ужасов.

— Сначала Микаэль вежливо поздоровался, а потом я увидела, как внезапно изменилось выражение у него на лице, он отступил на шаг назад, потом — еще на один, а потом упал. И это, как ты понимаешь, был конец: он, разумеется, попытался подняться, но было уже слишком поздно. Руки Смерти схватили его за шею, они трясли его со страшной силой, лицо у него сильно покраснело, потом стало и вовсе фиолетовым, а потом изо рта у него вывалился язык, и он вновь упал на землю — с широко раскрытыми глазами. Я замерла, ни разу даже не шелохнувшись; знаешь, мне было очень жарко, я сильно вспотела, но понимала, что шевелиться нельзя; Смерть наконец разжала руки и…

— А ты опять здесь, маленькая болтушка? Никак не можешь оставить эту даму в покое?

Судя по всему, ее отец стоит совсем рядом. Запах туалетной воды. Аромат свежести с каким-то пикантным оттенком. А еще я больше не ощущаю солнца у себя на лице — значит, он стоит прямо передо мной; теперь голос его звучит совсем уже близко и — с неожиданной мягкостью, почти что с нежностью:

— Послушайте, я вовсе не против того, чтобы она с вами разговаривала, просто я не уверен в том, что она не надоедает вам своей болтовней… О, добрый день, мадам… Виржини втихаря сбежала от меня, дабы опять явиться сюда…

— Ничего страшного. Мадемуазель Элиза всегда очень любила детей. Не думаю, что теперь она относится к ним как-то иначе. Она обычно очень радовалась, когда дети приходили к ней в кинотеатр смотреть мультфильмы. В «Трианон» — вы, может быть, слышали о таком…

— Да, я знаю этот кинотеатр. Мы ведь раньше жили в Сен-Кантене и только совсем недавно переехали в Буасси — это в Меризье.

В Сен-Кантене! Малыш Рено, о котором упоминали в новостях, был убит именно там!

— Но это же совсем рядом с нами! Выходит, мы — соседи! Надо же, какое совпадение! Знаете, а ведь мадемуазель Элиза в свое время была владелицей «Трианона».

Ну зачем ей нужно что-то рассказывать обо мне, да еще под таким вот углом? Теперь он будет считать меня этакой зацикленной на чужих детях старой девой, которая в своем кинотеатре пичкала их эскимо на палочке и нежно трепала по головкам.

Пакеты уже у меня на коленях. Коляска трогается с места. Однако разговор между Иветтой и отцом Виржини продолжается. Гениально!

— Ваша дочка такая миленькая!

— Да, с виду — сущий ангел, а на самом деле — настоящий бесенок; не так ли, Виржини?

— У вас есть еще дети?

— Я… Да, у меня… У меня был сын; ох, простите — вот и моя машина. Так что нам с вами придется сейчас расстаться. Послушайте, мне страшно жаль, что я не могу предложить вам подбросить вас до дома — из-за коляски, она явно не влезет…

— И тем не менее было очень любезно с вашей стороны хотя бы подумать об этом. В любом случае немножко пройтись пешком совсем невредно, — тактично замечает Иветта.

— До свидания, Элиза, до субботы! — раздается мелодичный голосок Виржини. — До свидания, мадам.

— До свидания, Виржини. Я полагаю, Элиза будет очень рада опять пообщаться с тобой… Если, конечно, вы, месье, ничего не имеете против…

— Ну что вы, я вовсе не против! Ну-ка, Виржини, поживей. Мама, наверное, нас заждалась. До свидания.

Слышно, как захлопываются дверцы машины.

Мы с Иветтой вновь трогаемся в путь.

— Не знаю, что он там собирался сказать о сыне, но все это как-то странно: такое впечатление, будто он вовсе не хотел о нем говорить; наверняка эта семья пережила какое-то страшное несчастье. Ну а малышке-то вы явно понравились. Всегда приятно видеть таких вот добрых детей. Я, например, помню один случай…

Иветта ударяется в пространные рассуждения о тех злых и неискренних детях, с которыми ей пришлось столкнуться в жизни. Я перестаю ее слушать. Я размышляю. Виржини утверждает, что в числе других погиб и ее брат. Несколько странное поведение ее отца невольно наталкивает на мысль о том, что это — правда. Что свидетельствует уже в пользу девочки. Остается лишь узнать, как звали ее брата — Рено? Но ведь в том случае, если Виржини действительно является свидетельницей смерти Микаэля, ей грозит реальная опасность. Убийца наверняка решит устранить и ее. Хотя, конечно, он мог и не заметить девочки. Но как об этом узнать? Ненавижу свою беспомощность. Мне словно не хватает воздуха, я буквально задыхаюсь — такое ощущение, будто на меня напялили смирительную рубашку и теперь я должна все время умолять доктора снять ее с меня, заранее зная, что сам доктор — сумасшедший. Никто никогда меня не освободит. Мне хотелось бы завыть. И поднять руки. Просто поднять эти проклятые руки.

— О ля-ля! Как вы, однако, вспотели! Подождите минутку: сейчас я сниму с вас шарф.

Вот, вот — сними его, сделай на нем хороший скользящий узел и повесь меня на ближайшей же ветке — пусть я хотя бы умру стоя, осточертело мне сидеть да лежать! Ох. Нельзя позволять себе такого рода мыслей. Надо как-то цепляться за реальность, ведь она все же существует. Вот Виржини, например — она вполне реальна. И у нее куча неприятностей. Причем очень серьезных. Нужно непременно узнать, кто ее отец, узнать фамилию этого человека. Я должна как-то вмешаться во все это. Нужно любым способом себя расшевелить!

Моя Екатерина Великая приходит ежедневно, щедро тратя на меня свою поистине неуемную энергию. Они — высокая блондинка… Стройная, спортивного телосложения; занимается аэробикой, волосы обычно стягивает на затылке в «конский хвост» и носит синтетические брюки в обтяжку. До того, как со мной случилось это несчастье, я не раз видела ее — в кинотеатре, с каким-нибудь очередным приятелем. Приятели менялись довольно часто, но все они были одинаковы — этакие здоровенные детины с очень коротко подстриженными волосами и толстыми ляжками, трущимися друг о дружку при ходьбе. Лично я с ней не была знакома, ибо не нуждалась в ее услугах, да и вообще она мне казалась не слишком-то симпатичной. Неприятно думать о том, что теперь мое тело полностью отдают в ее распоряжение, более того — возможность реабилитации моих несчастных конечностей целиком зависит ог этой длинной глуповатой девицы, мнения которой по любым вопросам столь же однозначны, как красный сигнал светофора, а все разговоры, похоже, сводятся к пересказу последних телевизионных новостей.

Однако в данном случае она оказывается весьма полезной. Почти незаменимой. Ибо совершенно неспособна молчать более пяти минут. Таким образом я оказываюсь в обществе двух величайших болтушек. Разговор для них — все равно что наркотик. Просто благодать! Хотя, наверное, благодарить Всевышнего за то, что он создал таких вот неисправимых сплетниц, способны лишь люди, попавшие в положение вроде моего. Ибо — в противоположность общепринятому мнению — у меня нет ни малейшей тяги к благородной тишине, позволяющей отстраниться от окружающего мира, дабы предаться размышлениям о материях космического масштаба. Нет — я хочу жить. Ибо я еще жива!

Так вот, наша Екатерина Великая — неиссякаемый источник информации. На пару с Иветтой они вполне способны заменить самую бойкую «газету-сплетницу» местного значения. От них я непременно узнаю, кто такая Виржини.

— Смотрели новости? — спрашивает Екатерина Великая, попутно выкручивая мне предплечье.

— Нет, а зачем? Сегодня такая хорошая погода, что мы обедали в саду.

— Надо полагать, накормить ее — задачка не из легких, — тихо и задумчиво произносит Екатерина Великая, разминая мне трехглавую мышцу.

Да, представь себе, девочка моя: ее еще и кормят, эту дебилку. Так что прими мои соболезнования, если это сколько-нибудь ранит твою безмерную чувствительность.

Далее она, разумеется, продолжает говорить, но теперь уже отнюдь не шепотом:

— Там снова рассказывали о погибшем малыше. Все то же самое, что и на прошлой неделе: лес, нашедший тело рыбак и прочее; но теперь уже они уверены в том, что это — дело рук какого-то маньяка. По всей вероятности, всех четверых он и убил! Ведь в общей сложности погибли четыре мальчика, каждому из которых было именно восемь лет! И все это — в радиусе пятидесяти километров! Подумать только: он спокойненько разгуливает на свободе, где-то совсем рядом!

— А они так ничего и не обнаружили? Ну, скажем, отпечатки следов или шин, клочки одежды? — живо включается в разговор Иветта, уже готовая чуть ли не начать расследование.

— Ничего. У них нет ровным счетом ничего! Кроме того факта, что все четверо несчастных были удушены.

— А… гм… как насчет следов насилия?

— Нет; даже этого нет. Просто задушены.

— Странное дело, — бормочет Иветта; все это время она беспрестанно снует по комнате (должно быть, «занимается пылью»). — Ведь детишек такого возраста убивают, как правило, по сексуальным мотивам.

— Правда? Но как бы там ни было, об этом они не говорили. Хуже всего то, что, по крайней мере, с тремя из матерей я неплохо знакома. Одна из них работает на почте в Ла Веррьер. Вторая — продавщицей в табачной лавочке Леклерка. Третья — мадам Массне; как я уже говорила, она — моя пациентка.

— А что за семья у четвертого?

— Об этих людях я вовсе ничего не знаю. По телевизору сказали, что отец убитого мальчика работает в банке. Сниматься они отказались.

Ну конечно же, это они! Вот если бы только наша Екатерина Великая и с ними была знакома… Впрочем, разве от этого что-нибудь изменилось бы? Вряд ли она когда-нибудь сообразит, что я не просто какое-то бревно. Ведь для этого нужно было бы как следует в меня вглядеться. Но даже если бы такое вдруг случилось, мне и самой трудно представить, каким образом я попыталась бы передать ей столь непростую иноформацию…

Пришел доктор Рэйбо. Он осматривает меня — куда более внимательно, чем обычно. Явление вполне объяснимое: на улице хлещет дождь, так что сегодня на доске по озеру не покатаешься. Он ощупал меня всю, с головы до ног, а я, воспользовавшись случаем, принялась демонстрировать свое достижение с указательным пальцем на левой руке, поднимая и опуская его много раз подряд. Доктор позвал Иветту и спросил, часто ли я такое делаю. Она ответила, что понятия не имеет. Он велел ей внимательно проследить за этим явлением. Я сощурила глаза и попыталась было повернуть голову, однако желаемого результата мне достичь не удалось. Доктор решил, что у меня нечто вроде судорожного припадка, после чего они дружно удерживали меня в кресле — до тех пор, пока мне не стало «лучше». В заключение Рэйбо заявил, что я, похоже, начинаю вновь обретать какие-то частицы двигательных способностей. В ближайшее время он поговорит об этом с профессором Комбре. «Однако в данном случае не стоит питать особых надежд», — под занавес заметил он. Вполне возможно, что это всего лишь рефлекторные явления сугубо механического характера — так называемая «хроническая судорога».

Вот уже почти восемь месяцев я живу словно в каком-то бесконечно темном туннеле. Вот если бы… Нет, ни в коем случае нельзя тешить себя пустыми надеждами.

— Мадемуазель Элиза! Ку-ку! Это я!

Успокойся, Иветта, никакого чуда не произошло. Я по-прежнему сижу в своей коляске, словно куль с мукой.

— Ни за что не догадаетесь, кого я только что встретила! Как раз возле почты. Виржини с родителями! Как жаль все же, что вам пришлось лишиться кинотеатра, — мы могли бы вручить им пригласительные билеты. На этой неделе там идет «Книга джунглей».

Такое ощущение, будто стадо слонов неспешно протопало по моему сердцу.

— А поскольку мы были совсем рядом отсюда, я показала им наш дом… Жену зовут Элен. Очень хорошенькая женщина: стройная брюнетка с огромными голубыми глазами. И очень белой кожей. А мужа зовут Поль. Поль и Элен Фанстан.

Точно они! Виржини сказала правду: ее брат действительно был убит.

— Такой элегантный мужчина, и лицо у него очень красивое — в духе Пола Ньюмена; причем на редкость симпатичный, — продолжает Иветта. — И очень мужественного вида. Ну совсем как… ладно… чего уж там говорить…

Прекрасно понимаю: ты хотела сказать: «совсем как Бенуа». Разве такое возможно? Бенуа был просто уникален. К тому же он походил скорее на Роберта Редфорда, так что…

— Мы поболтали немножко о том о сем, а потом я предложила им зайти к нам как-нибудь вечерком пропустить по рюмочке. Соседи все-таки! И знаете? Они согласились! Они зайдут к нам в среду вместе с малышкой.

Браво, Иветта! Могу себе представить, до какой степени она, должно быть, разжалобила их моей несчастной участью, коль скоро ей удалось заманить их к нам в гости!

— И насчет его сына я оказалась права!

Тут Иветта несколько понижает голос и говорит так, как если бы мы с ней оказались вдруг в церкви:

— Его сын умер два года назад. Он — один из тех несчастных мальчиков, которых нашли задушенными, представляете себе?! Мать Виржини сказала, что они предпочитают не затрагивать эту тему, так что — сами понимаете — я и не стала больше ничего расспрашивать… Потерять ребенка — всегда тяжело, но если он вдобавок был еще и убит…

Да уж, действительно — вряд ли кому-либо приятно распространяться на подобную тему. Рено Фанстан. В девяносто третьем я почти постоянно была в разъездах, меня частенько избирали членом жюри какого-нибудь очередного кинофестиваля, а кроме того — уж не помню, почему — это был период, когда мы с Бенуа как-то плохо ладили между собой. Разумеется, поэтому мне тогда и дела не было до всяких там убийств. Элен и Поль Фанстан. Поль. Имя, которое очень подходит к его голосу. Мужчина, явно уверенный в себе. Интересно, а какие у него глаза — светлые или темные? Брюнет он или блондин? Мне почему-то кажется, что брюнет. А Виржини — блондинка с длинными волосами; похожа на маленькую хорошенькую куклу. Неужели они — красавец Поль со своей дочуркой — и вправду способны прийти к нам в гости? Что-то я в этом не слишком уверена.

Среды я дожидалась в каком-то поистине лихорадочном нетерпении. Ощущение было такое, будто время вовсе остановилось. Подобного состояния я не испытывала, пожалуй, со времен наших первых встреч с Бенуа.

И вот — наступила среда. Я чувствую себя так, словно сижу на электрическом стуле. Смех, да и только.

Иветта с самого утра с головой ушла в какие-то хлопоты по хозяйству. Насколько я ее знаю, она, должно быть, готовит легкую закуску, вполне достойную Букингемского дворца. Меня она уже умыла, одела и — о ужас! — причесала; я, надо полагать, теперь основательно смахиваю на школьницу перед церемонией вручения диплома. По всей форме приведенная в полный порядок, в летнем хлопчатобумажном платье (остается лишь надеяться, что не в платье Иветты) сижу в своей коляске в гостиной возле распахнутого окна. Интересно бы знать, как я сейчас выгляжу. Ну, волосы, наверное, все же по-прежнему темные, и, пожалуй, я все такая же маленькая и худенькая; но вот щеки у меня, должно быть, ввалились — от этого нос всегда кажется длиннее, — а цвет лица, скорее всего, основательно напоминает таблетку аспирина. Ох, а те идиотские волоски, что вечно вырастали у меня под подбородком? «Но они же абсолютно незаметны», — говаривал в свое время Бенуа. Как же — теперь они, надо полагать, отросли до самых колен. Да, гостям будет на что посмотреть: этакий скелет с бородой до пупа, обряженный в платье из клетчатой (или полосатой?) парусины. Где-то неподалеку залаяла собака. Ну и что — эти дурацкие собаки то и дело где-то лают. Звонок в дверь.

Иветта бросается открывать. Я сглатываю слюну. Страшно хотелось бы сейчас иметь возможность увидеть себя в зеркале, чтобы точно знать, на что я все-таки похожа. Шаги — чьи-то медленные, а чьи-то — очень быстрые. Кто-то кидается ко мне бегом. И раздается тонкий нежный голосок:

— Здравствуй, Элиза.

Я приподнимаю указательный палец. Виржини кладет свою ладошку на мою руку. Ладошка у нее очень теплая. В этот момент в комнату входит кто-то еще.

— Здравствуйте.

Низкий, глубокий голос. Это он. Поль.

— Здравствуйте.

Другой голос — нежный и спокойный. Должно быть, Элен.

— Прошу вас, садитесь пожалуйста, — произносит Иветта, вкатывая слегка позвякивающий посудой сервировочный столик.

Слышится тихий вздох кожаного диванчика. Должно быть, они сели. Представляю себе, как они сейчас — как бы случайным — взглядом окидывают комнату. Широкие и глубокие кожаные кресла, большой сундук черешневого дерева от Меме, буфет, новейшей модели музыкальная система, телевизор, деревянный журнальный столик, забитые книгами полки, бюро с круглой крышкой, где я храню все свои бумаги… Слышу легкие шаги — это Виржини с интересом обходит всю комнату.

— Только ничего не трогай, Виржини!

— Нет, мама, я только смотрю. Тут есть полное собрание «Бекассины».

Мне оно досталось от отца. Я сохранила его в надежде на то, что когда-нибудь буду читать его нашему с Бенуа ребенку. Однако судьба распорядилась иначе.

— Мне можно почитать одну из них?

— Ну конечно, цыпленок. Вот, держи; да садись-ка сюда.

Иветта усаживает ее в огромное кресло совсем рядом со мной.

— Надо же, дом у вас, похоже, просто колоссальный! — замечает Элен.

— О да, он довольно большой. Идемте, я покажу вам его.

Болтая о каких-то пустяках, они удаляются. Виржини тут же вскакивает с кресла, подходит ко мне. И шепчет мне на ухо:

— Учительница в школе отругала меня за то, что я не знала урока. Но я не могу теперь ничего толком выучить: мне страшно. Понимаю, что это глупо — убивают вроде только мальчиков, но ведь всякое может случиться. А вдруг Смерть передумает и возьмется за девочек тоже? Ты видела фильм, который называется «Смысл жизни»? Папа брал напрокат видеокассету. Там есть такой момент, когда Смерть приходит к людям, которые съели отравленный пирог, чтобы объяснить, что им действительно предстоит умереть.

Она имеет в виду фильм Монти Пайтона. Еще бы я его не видела! Да это был один из наших любимых фильмов, и в моем кинотеатре он шел, по меньшей мере, раз десять. Девочка наклоняется еще ближе ко мне, я чувствую ее легкое теплое дыхание.

— Вообще-то я боюсь Смерти. У нее такое ужасное лицо. Мне бы очень хотелось жить в Диснейленде, в замке Спящей Красавицы.

Даже если бы я и знала, что ей на это сказать — все равно бы не смогла. Иветта с гостями возвращаются: четко слышны их шаги на ламинированном паркете. Беседуют они о погоде, об очередном повышении цен, о домах. Ничего интересного. Виржини умолкла. Судя по всему, вновь взялась за «Бекассину» — то и дело до моего слуха доносится шелест переворачиваемых страниц. Оттого, что она, наговорив мне таких ужасных вещей, столь мирно принялась за чтение, от спокойной болтовни Иветты с гостями в душе у меня возникает чувство нереальности происходящего. Мне и в самом деле трудно поверить, что то, что она рассказывает мне — правда. Внезапно, застав меня врасплох, в мои размышления вторгается теплый голос Поля:

— Мы еще не очень утомили вас своим присутствием?

Похоже, он обращается ко мне?

— Нет, что вы; я уверена, что она, наоборот, очень довольна. Мадемуазель Элиза всегда любила принимать гостей, — вместо меня отвечает Иветта.

Поль вздыхает — так, словно его охватила внезапная грусть. Может быть, мне суждено превратиться в этакий романтический персонаж? И ночью, в тот час, когда луна заливает небо призрачно-белым сиянием, он, лежа в своей постели, вдруг начнет размышлять обо мне? Уж я-то, во всяком случае, почти уверена, что буду думать о нем — о том образе, который сама себе выдумала: стройный худой брюнет с коротко подстриженными волосами, длинными ногами, решительным лицом и светлыми глазами… Наверное, потому, что его голос вызывает доверие, придает мне уверенности в себе… Ведь я чувствую себя такой одинокой. И Элен тоже, судя по всему, женщина довольно симпатичная. Люди, с которыми я наверняка с удовольствием бы общалась — прежде…

Элен, Поль и Иветта весьма оживленно беседуют о политике, о новых городских властях.

Виржини встает, чтобы положить на место книгу. И тут же оказывается совсем рядом со мной — так близко, что я ощущаю тепло ее маленького, благоухающего пенкой для ванны тела.

— Мне кажется, Смерть не очень-то любит свою работу. Но, понимаешь, она вынуждена ее делать, — шепчет мне на ухо девочка. — На нее как бы находит временами нечто, совершенно внезапно — бац, и ей обязательно нужно убить ребенка. Есть один полицейский, его называют комиссаром; так вот он уже много раз меня расспрашивал. По-моему, он очень похож на клоуна: у него пышные желтые усы, а волосы на голове — как солома: я называю его Бонзо. Ему явно очень хочется, чтобы я рассказала о том, что знаю, но я молчу. Никому не могу рассказывать об этом, кроме тебя; ты ведь — совсем другое дело.

Да уж и вправду — нема, как могила. Так значит, полиция все-таки заинтересовалась Виржини. Как, впрочем, наверное, и всей малышней в округе — любой из них мог случайно что-то увидеть.

— Рено ничего не знал о Лесной Смерти, поэтому был очень неосторожен — и тогда Смерть настигла его. Я-то ему говорила, чтобы он не ходил играть в ту хижину. Потому что прекрасно видела, что Смерть так и вьется вокруг него, то и дело расточая улыбки… Но он и слушать меня не стал. Ты-то хоть меня слушаешь?

Приподнимаю указательный палец. Я немного ошеломлена тем, что мне только что рассказали.

— Виржини, что ты там делаешь?

Голос Элен — несколько встревоженный.

— Разговариваю с Элизой.

До моих ушей доносится смущенное покашливание.

— Хочешь чаю? Или шоколада, радость моя? — спрашивает Иветта.

— Нет, спасибо, мадам.

— Виржини, подойди-ка сюда на пару секунд, пожалуйста.

Это Поль.

Виржини замученно вздыхает:

— Ну ни на минуту в покое оставить не могут!

Я улыбаюсь. По крайней мере, у меня такое ощущение, будто я улыбаюсь. Ибо ни малейшего представления не имею о том, отражается ли хоть что-то на моем лице.

— Вам нездоровится, мадемуазель Элиза? — обеспокоенно спрашивает Иветта.

Ну вот вам и результат моей «улыбки».

— К сожалению, нам пора. Друзья ждут нас к ужину. Виржини, ты готова идти с нами?

— Непременно заходите почаще. Знаете… — тут Иветта несколько понижает голос, — у меня такое впечатление, что, с тех пор как она познакомилась с вами и вашей малышкой, она стала чувствовать себя гораздо лучше; ей ведь так одиноко… Мы обе будем очень рады, если вы опять как-нибудь к нам заглянете.

— Ну что ж, постараемся. Конечно… если муж… он всегда очень занят на работе, не так ли, Поль? Во всяком случае, большое вам спасибо. Мы очень мило провели время. Ты не забудешь попрощаться, Виржини?

— До свидания, мадам.

Она бегом бросается ко мне.

— До свидания, Элиза. Мне очень понравился твой дом. И сама ты — очень-очень милая.

Она звонко чмокает меня в щеку. Я сглатываю слюну.

— А как ты считаешь, я тоже хорошая?

Я приподнимаю палец.

До моего слуха доносятся какие-то перешептывания. Затем — тяжеловесные шаги Иветты.

— Мадемуазель Элиза?

Я поднимаю палец.

Тут она склоняется ко мне и очень громко, отчетливо произнося каждое слово, говорит:

— Вы слышите меня? Если слышите, поднимите палец дважды.

Я поднимаю палец дважды.

— Силы Небесные! Значит, это правда! Она слышит нас! А доктор еще сомневался! Но я-то сама, я-то знала, точно знала, что она все понимает!

— Невероятно, — шепчет Элен.

Ох, как бы мне хотелось сейчас вскочить с этого кресла, дабы принять участие во всеобщей радости.

— Что случилось? — спрашивает Виржини.

— Мадемуазель Элиза, оказывается, все слышит. Слышит и прекрасно понимает!

— Ну разумеется; иначе как бы я, по-вашему, разговаривала с ней?

— Послушайте, Иветта, нам и в самом деле пора бежать, к тому же… я хочу сказать, что все мы очень рады за вас обеих…

Опять голос Элен. Поль, похоже, вдруг стал что-то очень застенчив.

Шум голосов — уже из прихожей. Звук закрывающейся двери. Иветта бросается к телефону. Повесив трубку, она торжествующим тоном объявляет:

— Нынче вечером зайдет доктор.

Я отнюдь не терзаюсь угрызениями совести оттого, что вечер у этого типа будет явно испорчен.

Явился Рэйбо. И живо умерил охватившую было Иветту бескрайнюю радость. Тот факт, что я произвожу впечатление человека, способного слышать и понимать, вовсе не означает: 1) что я, как и прежде, соображаю на все сто процентов, 2) что мои двигательные способности и в самом деле постепенно восстанавливаются. По его словам, история медицины знает немало случаев, когда люди на протяжении лет этак тридцати так и двигали слегка либо пальцем руки, либо пальцем ноги. Да, Рэйбо всегда найдет, чем «утешить». Короче, он может посоветовать лишь пройти еще одно обследование по поводу моих нервных клеток.

Алле-гоп! До свидания, приглашен на ужин, друзья, понимаете ли, так что опаздывать просто неприлично; сей тип — все равно что сквозняк. Я даже не знаю, какое у него лицо. Представляю его себе этаким волосатым культуристом в водонепроницаемом комбинезоне с висящим на шее стетоскопом.

Иветта открыла маленькую бутылочку шампанского, влила мне в рот ровно каплю, а теперь на радостях хлещет остальное, названивая на Юг, моему дядюшке, дабы сообщить приятную новость.

Ночью я плохо спала. Наконец-то… Худо-бедно, но все же я могу «разговаривать». Однако думать я сейчас способна лишь о другом — о том, что рассказала Виржини. А еще о Поле и Элен. Должно быть, я вызываю у них лишь отвращение. А еще никак не могу понять, почему Виржини так упорно избегает называть преступника по имени. Ведь теперь я уверена, что девочка нисколько не лжет: она действительно знает, кто он. Но почему-то защищает его. Потрясающее явление!

3

Моя жизнь сильно переменилась. Нельзя, конечно, сказать, что произошло настоящее чудо, но тем не менее — просто фантастика. Во-первых, профессор Комбре высказал мысль о том, что причиной моего плачевного состояния вполне может оказаться отнюдь не повреждение каких-либо двигательных центров, а последствия перенесенного мною шока — поскольку клетки спинного мозга нисколько не повреждены. Он вовсе не склонен внушать мне пустые надежды, однако, по его мнению, я имею вполне реальный шанс на частичное восстановление двигательных функций моего организма — со временем, разумеется. Теперь мне назначен усиленный курс реабилитации. Подчас у меня бывает такое ощущение, будто я вся вибрирую — словно самолет, готовый вот-вот оторваться от земли.

Кроме того, к нам последнее время довольно часто заходит Элен — вместе с Виржини. Похоже, эта женщина чувствует себя очень одинокой. Она не раз уже жаловалась на то, что Поль слишком много работает. Он занимает весьма ответственную должность в банке и проводит там страшно много времени. А она явно скучает. Обычно она устраивается в кресле возле меня в гостиной, и ее нежный голос звучит, не умолкая. Элен рассказывает мне о погоде, о созревающих фруктах, распускающихся цветах, о том, какого цвета небо, о том, как движутся облака. У меня такое чувство, будто я обрела подругу. А Виржини обычно торчит в кухне, возле Иветты. Мне она больше ничего не рассказывает и, похоже, избегает меня. По-моему, в данном случае мы имеем не что иное как великолепный образчик самой обычной ревности.

Не знаю, как бы мне исхитриться предупредить Элен о том, что Виржини, вполне возможно, грозит опасность. Хотя в лучах нежного послеполуденного солнца все эти истории об убийствах кажутся невероятно далекими. Может быть, Виржини и в самом деле страдает избытком воображения.

Как бы там ни было, но когда Элен сидит рядом со мной, время уже не тянется так мучительно долго. А сегодня я одна. Воображаю, будто разлеглась в кресле возле бассейна, чтобы позагорать. Но мне трудно сконцентрироваться на этих мыслях, ибо вчера вечером в Париже произошло какое-то жуткое преступление.

Мне тогда очень хотелось, чтобы Иветта выключила звук, — я слышала взволнованные голоса свидетелей, сирену «скорой помощи»; думала о лужах крови, о терроризме, о том, что люди неспособны понять друг друга. Я думала о себе. Об охватившем меня паническом состоянии. Думала о Бенуа, о его так внезапно оборвавшейся жизни. Любая информация такого рода вновь и вновь погружает меня в прошлое, а ведь мне так хочется оттуда вырваться. Кажется, я начинаю понимать тех, кто и слышать ничего не желает о плохих новостях.

Звонок в дверь.

Вот так сюрприз! Явился тот самый комиссар, о котором мне рассказывала Виржини. Иветта вводит его в гостиную. Трудно понять, что он делает дальше, ибо воцаряется полная тишина. Наверное, он просто меня рассматривает.

— Мадемуазель Андриоли? Я — комиссар Иссэр из бригады по уголовным делам.

Ага — значит, этого «Бонзо» на самом деле зовут Иссэр. Голос у него звучит довольно холодно, чуть претенциозно. И почти без всякого выражения.

— Я же вас предупреждала: она не в состоянии что-либо ответить вам, — напоминает ему Иветта.

Однако комиссар, невзирая на ее предупреждение, продолжает:

— Я не знал, что вы больны, поэтому прошу простить мне мой неожиданный визит.

Определенно, он совсем недурно воспитан — для этакого-то типа с клоунским лицом.

Иветта, мой ангел-хранитель — она, должно быть, топчется рядом с ним — не выдержав, наконец поясняет:

— Комиссар пришел в связи с расследованием по делу об убийстве малыша Массне. Я уже сказала, что мы не были с ним знакомы.

Мне слышно, как комиссар негромко произносит, обращаясь к ней:

— Уверяю вас, мадам: если мадемуазель Андриоли нас слышит — а лично я в этом абсолютно уверен, — мой голос она услышит точно так же хорошо, как и ваш. Поэтому, если вы не возражаете, я бы предпочел на минуту остаться с ней наедине.

— Как вам будет угодно, — отвечает Иветта и тут же выходит, хлопнув дверью.

Негромкое покашливание. Я жду. Вполне возможно, что этот тип — единственный, кто способен как-то помочь Виржини.

— Вам, безусловно, известно, что в настоящее время мы заняты расследованием убийства Микаэля Массне, равно как и другими, несколько ранее совершенными убийствами восьмилетних мальчиков; напасть на след убийцы на данный момент нам так и не удалось. Вы располагаете каким-нибудь способом отвечать на мои вопросы?

С этим типом определенно можно иметь дело! Я приподнимаю палец.

— Прекрасно. Теперь я буду называть имена, и если они вам о чем-то говорят — приподнимите палец.

Он перечисляет имена убитых мальчиков. Когда он доходит до Рено Фанстана, я приподнимаю палец.

— Вы были знакомы с малышом Фанстаном?

Мой палец остается недвижим. Комиссар опять покашливает.

— Так, понятно. Небольшая проблема в способе общения. Вы просто имели в виду, что слышали о нем?

Я приподнимаю палец.

— Из телевизионного репортажа?

Мой палец остается недвижим.

— От кого-то из его родственников?

Я приподнимаю палец.

— Может быть, от матери?

Никакого движения с моей стороны.

— От отца?

Палец мой остается недвижим. Беседа грозит принять несколько утомительный характер.

— От малышки Виржини?

Я приподнимаю палец.

— Вы знакомы с Виржини Фанстан?

Наконец-то! Лицемер несчастный! Тебе ведь прекрасно известно, что мы с ней знакомы, и ею ты интересуешься куда больше, чем мной. Правда — нужно отдать должное, — к счастью.

— Послушайте, мадемуазель Андриоли, я вовсе не намерен злоупотреблять вашим временем, ходя вокруг да около. Напротив, я хочу задать вам вполне прямой вопрос: создалось ли у вас впечатление, будто Виржини что-то знает об этом деле?

Я уже было собралась поднять палец, как вдруг меня остановила одна мысль. А вправе ли я выдавать секреты Виржини? Но если ее жизнь действительно в опасности? И я решаюсь-таки приподнять палец.

— Она говорила вам о том, что знает, кто совершил все эти преступления?

Я приподнимаю палец.

— И назвала вам имя убийцы?

Мой палец остается недвижим.

— А вам не показалось, что у девочки имеют место некоторые нарушения психики?

Внезапно — с некоторым ошеломлением — я начинаю понимать, куда он клонит. Решил, что Виржини — сумасшедшая! Мой палец остается недвижим.

— Поймите меня правильно. Да, девочка просто очаровательна, однако она получила в свое время тяжелейшую душевную травму, обнаружив труп своего сводного брата.

Сводного? А вот этого я не знала.

— Когда Элен Сиккарди вышла замуж за Поля Фанстана, Рено было уже два года. Первая жена Поля Фанстана умерла в 1986 году от рака. Новая мадам Фанстан всегда очень трогательно заботилась о Рено, как, впрочем, и о Виржини; но девочка ведет себя очень необщительно, директор школы считает даже подобную замкнутость в ее возрасте несколько ненормальной. Общаясь со мной, она моментально как бы захлопывается, словно устрица, мне и слова из нее вытянуть ни разу не удалось. Именно поэтому я взял на себя смелость вот так явиться к вам. Мне кажется, что если девочка и в самом деле хранит в душе какую-то тайну, то поведать ее она способна скорее всего вам. Она сообщила вам хоть что-то, что способно помочь установить личность преступника?

Мой палец остается недвижим.

— А утверждает ли она, что была свидетелем одного или даже нескольких убийств?

Если я отвечу на этот вопрос — они тут же объявят ее сумасшедшей? И разлучат с родителями? Чтобы через сеть сиротских служб поместить в психушку? Если из-за меня Виржини окажется в подобном заведении… Черт, я совсем растерялась. И палец мой буквально прирос к месту.

— Подумайте хорошенько. Ведь вы, безусловно, единственный человек, способный помочь Виржини, ну и, разумеется — нам.

Вот это номер! Если они рассчитывают на меня, то им еще долго придется расхлебывать неприятности! Палец мой даже не дрогнул.

— Ну что ж. Очень благодарен вам за содействие. Теперь, если вы не возражаете, я уйду. Похоже, мне крайне необходимо еще раз навестить малышку Виржини. До встречи, мадемуазель Андриоли. Желаю вам скорейшего выздоровления…

Дверь за ним закрывается. Кретин! Можно подумать, что я больна каким-нибудь гриппом! «Скорейшего выздоровления!» Да тебе самому впору пожелать скорейшего выздоровления. Может быть, мне все-таки следовало ответить на его последний вопрос? И почему я решила хранить молчание? Я просто дура. И спохватилась слишком поздно.

Жара стоит удушающая. Самый настоящий июль. Я лежу в тени, в обвитой зеленью беседке, заботливо устроенная на специальной, поглощающей влагу, подушке. Иветта собрала мне волосы на затылке в «конский хвост» — терпеть этого не могу, но она не потрудилась поинтересоваться моим мнением на сей счет. У меня такое ощущение, будто я страшно похудела. Так что с убранными назад волосами, бледным, измученным болезнью лицом я, должно быть, куда больше смахиваю на вампира, нежели на топ-модель.

Однако, судя по всему, у Поля мой вид отнюдь не вызывает отвращения. Ведь он тоже заходил к нам несколько раз — приносил фрукты, испеченный Элен пирог; приводил Виржини, которую Иветта обещала сводить в кино… А вчера он положил мне руку на плечо и тихонько сказал: «Понимаю, что мои слова могут показаться жестокими, но иногда я завидую вашему одиночеству, ибо подчас меня охватывает желание точно таким же образом уйти от этого мира». Прекрасно, просто потрясающе — давайте-ка поменяемся местами, да поскорее! Увы, подобное невозможно. Я так и осталась сидеть, прикованная к своей инвалидной коляске, а он встал на ноги, дружески сжал мне плечо и ушел.

И вот теперь я вспоминаю об этом, изнывая от жары под зеленым сводом беседки. Иветта занята приготовлением фруктового супа. Мы приглашены на вечеринку с жареным на вертеле мясом, и она не хочет идти туда с пустыми руками.

Да, дела обстоят именно так: я теперь отнюдь не персона, исключенная из общества — Элен и Поль познакомили меня со своими друзьями; это молодые супружеские пары из тех, что имеют свой земельный участок с бассейном и обожают играть в теннис; они дружно приняли меня в свою компанию. Отныне я Новый Фетиш Зоны Нового Городского Строительства Буасси-ле-Коломб. Понятия не имею, почему эти люди так мило ко мне относятся. Может быть, терпеливо снося мое присутствие, они начинают чувствовать себя добрыми и милосердными? Тот факт, что выгляжу я не так уж омерзительно, безусловно, сыграл во всем этом немалую роль. Я не пускаю слюну, не дергаюсь в конвульсиях и не имею привычки дико вращать глазами. Скорее, нечто вроде Спящей Красавицы, навеки прикованной к своему «трону». Поэтому они повсюду таскают меня с собой и частенько даже ко мне обращаются. Так — маленькие фразы, сказанные как бы между прочим, за которыми кроется дружеская забота. Я уже научилась узнавать их по голосам и мысленно составила себе их «портреты».

В числе самых близких друзей Фанстанов — супружеская чета Мондини, Клод и Жан-Ми; он — инженер, она — член католической благотворительной организации. Когда я слышу ее голос, то представляю себе энергичную жизнерадостную молодую женщину, чуть скованно ведущую себя на публике; еще мне почему-то кажется, что она регулярно бегает трусцой. А энтузиазм, который неизменно звучит в голосе Жан-Ми, наводит на мысль о том, что он желает производить впечатление человека простого и симпатичного. Голос у него довольно красивый — на досуге он поет в хоровом обществе. У них трое очень воспитанных детишек — два мальчика и девочка. А еще одна пара — Бетти и Маню Кэнсон — совсем другого рода: они «живут в ногу со временем», то бишь обожают тяжелый рок, знают все рок-группы, употребляют исключительно наимоднейшие словечки, увлекаются лечением морским воздухом и купаниями, буерным спортом и макробиотикой — то есть диетами, способствующими продлению жизни. Маню занимает какую-то весьма ответственную должность в «Эр-Франс», Бетти содержит лавочку роскошных подержанных вещей неподалеку от Версаля. Маню, как мне кажется — маленький коренастый бородач. А у Бетти, наверное, этакое «кошачье» лицо, пышная кудрявая шевелюра; еще, по-моему, она имеет привычку носить довольно просторные платья. Особое место среди друзей Фанстанов занимают Стеф и Софи Мигуэн. Их семьи особенно близки. Стефан — предприниматель в области строительного бизнеса, Софи нигде не работает. По словам Элен, их вилла — самая роскошная в наших краях. Низкий голос Стефана — настоящий бас — звучит весьма впечатляюще, а от взрывов его хохота я едва ли не вздрагиваю. Он всегда все опрокидывает: бутылки вина, бокалы, тарелки — ну прямо какое-то огромное животное; то и дело слышишь: «Стеф, в настоящий момент ты стоишь на моей ноге, и она вот-вот превратится в лепешку», или: «Стеф, ты не мог бы поиграть с детьми в „коммандос“ где-нибудь в другом месте, а не под столом?» Софи куда более сдержанна, у нее несколько жеманный голос; я воображаю ее себе этакой кривлякой, всегда одетой в костюмы «под Шанель», с безупречно подкрашенным заостренным лицом. Хотя я и не имею возможности участвовать в их разговорах, я все же отнюдь не скучаю в этой компании. Развлекаюсь тем, что подбираю лица к голосам. Всякий раз, будучи приглашена на очередную вечеринку, я меняю им глаза, волосы — как если бы мне нужно было составить их фотороботы.

Виржини вот уже две недели как в детском лагере отдыха. Сегодня она должна вернуться. Элен рассказала мне о том, что комиссар Иссэр явился было в очередной раз порасспрашивать Виржини, но та уже ехала в автобусе по направлению к Оверни. Он сказал, что в таком случае повидается с ней по ее возвращении. Надо полагать, это было не так уж и важно. Теперь я сама не знаю, что и думать по этому поводу. Все эти истории с убийствами кажутся сейчас такими далекими. Несмотря ни на что все вокруг думают лишь о том, как бы получше развлечься, воспользовавшись наступившим летом.

Да и я тоже, наверное, развлекаюсь — на свой лад. Ибо после долгих месяцев постоянного и поистине кошмарного пессимизма у меня наконец возникло такое ощущение, будто я вновь оживаю. Я слушаю, как другие о чем-то говорят, смеются — и это немножко похоже на то, будто я сама делаю то же самое. Причем все они очень мило ведут себя с этой набитой опилками куклой Андриоли. Элен, например, даже сказала, что Софи Мигуэн не на шутку страдает ревностью с тех пор, как Стеф — ее муж — как бы между прочим заявил, что я — «самая восхитительная особа в этом дрянном городишке». Наверняка он тогда был в достаточной степени пьян, но все равно приятно.

«Вот увидите! Вы еще немало натворите бед, когда выздоровеете!» — шепнула мне как-то Элен. Скажет же тоже — «Выздоровеете»! Но ведь я отнюдь не больна, нет; я — вне игры, полный аут, ни на что не годна; никакими улучшениями пока что и близко не пахнет. Палец, палец — и ничего, кроме пальца. При мысли, что этот несчастный палец — все мое будущее, мне просто худо делается. Нет, долой плохие мысли, подумаю-ка лучше о предстоящей вечеринке.

По вискам у меня струится пот. Иветта — в кухне. Сама я никак не могу вытереть его, а это ужасно неприятно. Ну вышла бы оттуда хоть на минутку — взглянуть на меня.

Ага! Слышу шаги! Наконец-то. А то я уже буквально задыхаюсь здесь от жары.

Но что это? Такое впечатление, будто она тихонько подкрадывается ко мне — чуть ли не на цыпочках.

Внезапно резко звонит телефон.

— Алло? Да, конечно же, к семи…

Иветта разговаривает по телефону. Иветта… Но если Иветта у телефона, то кто же тогда подкрадывается ко мне по садовой дорожке?

Элен? Поль? Мне решили устроить какой-то сюрприз?

Кто-то щекочет мне шею сорванным с дерева листком.

Ненавижу такого рода шутки. Чувствую чье-то разгоряченное тело — совсем рядом. Запах пота — незнакомый мне запах. Иветта все еще болтает по телефону. Меня охватывает страшное раздражение. Ненавижу розыгрыши; тем более, они неуместны по отношению к человеку, оказавшемуся в положении, подобном моему. Мне совсем не смешно — мне почти уже страшно.

Что-то касается моей руки. Нечто тонкое, с заостренным концом. Похоже на остро заточенную палочку или… Неужели иголка?

Что еще за идиотские выходки?

Эта острая штуковина вроде бы рисует что-то на моей руке. Но это же… Да, точно: это буква «Ш». Буква «Ш». Следует пауза, затем — еще одна буква. «Л». Да, я вполне уверена: «Л». А теперь — «Ю». Ш. Л. Ю… «Шлю привет»? Ничего подобного, ибо теперь это — «X»! Ш. Л. Ю. X. — Господи, что все это значит? Иветта, где же ты, Иветта! Я слышу чье-то дыхание. Тяжелое дыхание. Отвратительно! Мне омерзительна эта идиотская игра! Ну вот: теперь, как и следовало ожидать — буква «А»; ну-ну, очень весело!

Ой! Он уколол меня! Этот негодяй меня уколол, и очень больно! Иголка, наверное, вошла мне в кожу на сантиметр — не меньше! Мне страшно. Неужели он так и будет меня колоть? О, нет! Теперь он проводит иголкой по моему предплечью, по щеке… нет, нет! А-а-а-а!

Он уколол меня в плечо, мне больно, не хочу, чтобы меня так кололи; прекрати же наконец, мерзость ты этакая; если бы я только знала, кто ты, я бы…

Он легонько проводит иголкой по моей груди — о Боже, нет! Только не в сосок, нет! Можете себе такое представить?! Он останавливается, переводит дух — как бы мне хотелось сейчас заорать не своим голосом! — иголка скользит по моему платью вниз, замирает на животе, опускается еще ниже… это же просто псих, какой-то ненормальный напал на меня! А-а-а!

Он вонзил иголку мне в бедро — ой, как больно! А теперь приставил ее к самому интимному месту — нет, пожалуйста, только не это.

— Нам непременно нужно туда пойти! Они ждут нас к семи!

Иветта! Иветта! Скорее сюда!

Запах пота и разгоряченного тела исчезает — остается лишь едва слышный звук быстро удаляющихся шагов. Иветта наконец выходит из дома, напевая «Мадрид, Мадрид!» Душа моя от гнева и ужаса буквально захлебывается в рыданиях; Иветта уже возле меня:

— Боже ты мой, вы же вся в поту! И совсем красная вдруг стали!

Она промокает мне лицо носовым платком — я так никогда и не узнаю, были на нем следы слез или нет.

— Ну и жарища сегодня! О-ля-ля! Да вас еще и комары искусали!

Она катит мое кресло в дом. Сердце у меня все еще бьется как сумасшедшее. Я ощущаю смутную боль от уколов. Однако сердце так колотится отнюдь не из-за нее. А от жутких воспоминаний: ведь я оказалась полностью во власти этого типа, причем хуже, чем связанная по рукам и ногам — он легко мог сделать со мной все что вздумается.

Никак не могу поверить, что кто-то способен оказаться настолько жесток, чтобы вот так «забавляться», терзая калеку.

Переодевая меня, Иветта все время ворчит. Она ведь тоже страдает от жары. Она обтирает мне тело влажной махровой рукавичкой, смазывает лосьоном «комариные укусы», потом идет тоже переодеться — и вот мы уже готовы отправиться на вечеринку.

На душе у меня очень тревожно. Такое ощущение, будто мне приснился кошмарный сон. Неужели действительно существует некто, причем, судя по всему, хорошо меня знающий, способный писать на моей коже слово «шлюха» и испытывать удовольствие от того, что пугает меня чуть ли не до смерти?

Иветта выкатывает коляску из дома и запирает дверь. Мы пускаемся в путь.

— Все в порядке?

Мой палец остается недвижим.

— Да, мне тоже очень жарко. Ну ничего, там нам будет лучше.

Но дело-то совсем не в жаре. Однако как мне объяснить ей это? Как заставить людей услышать меня?

Вечеринка в самом разгаре. Солнце уже скрылось за горизонтом; стало чуть прохладнее. Элен сказала мне, что они поставили в саду два больших стола — в качестве стойки с закусками; мангалом занимается Поль.

Я слышу взрывы смеха, звон тарелок, бокалов. Элен устроила меня в уголке, дабы обеспечить мне максимально возможный в таких условиях покой. Гостей, судя по всему, собралось, как минимум, человек двадцать, и всем им, похоже, очень весело. Бетти невероятно пронзительным голосом рассказывает об их недавней прогулке с Маню на катамаране при ветре восемь метров в секунду. Клод Мондини читает — уж не знаю кому — целый доклад об успехах новых течений в области Закона Божьего. И подумать только: ведь совсем недавно я так радовалась, что попаду на эту вечеринку! Теперь от былого восторга и следа не осталось — я беспрестанно думаю лишь о том, кто же из присутствующих здесь людей способен получать удовольствие, втыкая иголку в слепую калеку? По всему саду с визгом носятся дети. Внезапно я вспоминаю о том, что и Виржини тоже, должно быть, тут!

Однако вместо того, чтобы хоть немного успокоить меня, эта мысль леденит мне душу. Ибо появление Виржини означает неизбежный возврат к бесчисленным вопросам, на которые нет ответа. А нынче вечером мне только этого и не хватало для полного «счастья».

Ну конечно — я уже слышу ее тоненький спокойный голосок:

— Добрый вечер, Элиза. У тебя все в порядке?

Я приподнимаю палец, хотя это — явная ложь. У меня отнюдь не все в порядке.

— А я в лагере каталась на настоящем пони! Просто класс! С удовольствием осталась бы там до конца лета, но они не захотели. А ведь там гораздо лучше. Спокойнее.

До нас доносится голос Поля:

— Виржини, твои котлеты сейчас остынут!

— Уже иду!

Однако прежде чем убежать, она быстро склоняется и шепчет мне на ухо:

— Будь поосторожнее!

Я остаюсь одна. Есть совсем не хочется. Я искренне сожалею о том, что вообще познакомилась с Виржини.

Кто-то опускает руку мне на плечо, и я — мысленно, разумеется — одним прыжком отскакиваю метров на десять.

— Все в порядке, Лиз?

Это Поль.

Палец мой остается недвижим. Если еще кто-нибудь спросит меня, все ли у меня в порядке, меня, наверное, просто вырвет.

— Слишком много народу?

Мой палец остается на месте. Пожалуй, это самая забавная игра на свете. Ибо она может длиться часами.

— Вы чем-то встревожены?

В самое яблочко. Я приподнимаю палец.

— Хотите вернуться домой?

Палец мой даже не дрогнул. Только не домой.

— Поль, так ты покажешь нам эти знаменитые фотографии или нет? — совсем рядом с нами раздается громоподобный голос Стефа.

Из-за того, что голос Стефа всегда звучит в высшей степени мужественно, я неизменно воображаю его себе этаким подобием образцового игрока в регби: длинные светлые волосы, ярко-синие глаза и большой рот с пухлыми губами. Поль выпрямляется, убирает руку с моего плеча — от нее остается лишь легкий теплый след.

— Пока, Лиз.

Поль переименовал меня в «Лиз». «Элиза» ему не нравится. Он утверждает, что это имя вызывает у него ассоциацию с занудной барышней, способной лишь бренчать на фортепьяно. Ну а мне совершенно не нравится «Лиз». Сразу же начинаю чувствовать себя столетней старушкой, да еще почему-то в этакой пышной накидке — вроде тех, что носили в довоенные времена маленькие девочки. Как бы там ни было, но теперь я для всех — Лиз.

Почему Виржини велела мне быть поосторожнее? Нельзя не отметить, что ее предупреждение прозвучало как нельзя кстати. Музыка орет просто оглушительно — какая-то суперсовременная группа, которой я не знаю. Гости, чтобы услышать друг друга, вынуждены кричать не своими голосами. Слава Богу! Кончилось. Босанова куда меньше режет слух.

— Знаете, Лиз, Поль частенько выглядит настоящим бабником, хотя на самом деле он очень преданный муж.

У меня перехватывает дыхание. Кто сказал мне эти слова? Эта зараза Софи? Я не очень уверена в том, что узнала ее голос. Можно подумать, будто… я с Полем… или Поль со мной… В моем-то состоянии? Пожалуй, мной как женщиной теперь способны заинтересоваться разве что какие-нибудь лурдские[3] паломники либо их санитары…

Постепенно я начинаю уставать. Меня покормили: пюре из экзотических фруктов. Иветта даже дала мне выпить немного шампанского — она счастлива до безумия: ее фруктовый суп произвел здесь настоящий фурор. А я, кажется, уже начинаю клевать носом. Давно уже отвыкла от всякого рода вечеринок, к тому же из-за прописываемых Рэйбо лекарств нередко теперь впадаю в непреодолимую дремоту.

Интересно, который час? Веки у меня совсем отяжелели. Все вокруг явно порядком подвыпили. Стеф во все горло распевает песенки весьма игривого содержания. Гости потихоньку начинают разъезжаться — я слышу, как захлопываются дверцы машин. Иветта болтает с матерью Поля — дамой лет шестидесяти, когда-то работавшей на почте; она приехала сюда на несколько дней погостить. Обе они, ни малейшего внимания не обращая на всеобщий шум, неистово вопят, обсуждая одну карточную игру; их слишком уж пронзительные голоса невольно выдают тот факт, что дамы слегка под мухой.

— До скорого, Лиз!

— Пока!

Гости прощаются со мной, непринужденно похлопывая меня по плечу. Интересно, а что они на самом деле думают обо мне — о моем молчаливом, неподвижном участии в их пирушке? Зеваю так, что челюсть того и гляди отвалится — по крайней мере, мне кажется, что зеваю.

— Мама, Иветта! Помогите-ка нам занести в дом столы.

— Сию минуту!

Обе бросаются на помощь, на ходу продолжая спорить, хихикая, словно школьницы. Должно быть, уже очень поздно. Ибо я самым натуральным образом засыпаю.

Просыпаюсь я внезапно, словно от толчка. Где я? Разумеется, как всегда в кромешной тьме — но где?

Очень тихо. Я лежу. Но это не моя кровать. Какой-то диван? Похоже на то. Тихое мерное гудение — явно какая-то бытовая техника. Холодильник, что ли? Может быть, мы остались ночевать у Фанстанов? Нет, это просто невыносимо — не иметь возможности открыть глаза и оглядеться. Успокойся, Элиза; успокойся и расслабься, да дыши поглубже. Наверняка ты в доме Поля и Элен. Наверное, Иветта слишком устала для того, чтобы тащить меня домой.

Шаги, я слышу шаги. Легкое шлепанье чьих-то босых ног. О нет, это не должно повториться, я…

— Элиза! Ты спишь?

Виржини. Я испытываю неимоверное облегчение. И совершенно машинально приподнимаю палец.

— Вот обманщица! Как же ты можешь меня слышать, если спишь?

Теперь я уже не приподнимаю палец. Жду продолжения.

— Иветта подвернула ногу, когда шла в туалет, и тогда папа сказал, что вам обеим придется переночевать здесь, потому что ей было очень больно. Нога у нее совсем распухла. Папа обложил ее пластиковыми пакетами со льдом, они с бабушкой велели ей так и лежать — со льдом на щиколотке; а тебя уложили на диван в гостиной. Ты спала, как младенец. А теперь вот я вдруг проснулась и подумала о том, что ты, может быть, тоже проснулась — совсем одна, да еще в полной темноте — вот я и пришла тебя проведать. Я сама частенько просыпаюсь точно так же — в темноте, совсем одна — поэтому знаю, что в такие моменты становится вдруг страшно.

Славная малышка. А Иветта, значит, подвернула ногу. Надеюсь, это не слишком серьезно, ибо в противном случае… Что-то я плохо себе представляю, как мы смогли бы поладить с новой — совершенно мне чужой — нянькой. Да, видимо, так и должно было случиться — именно теперь… Виржини продолжает — совсем уже тихонько, едва слышно, — шепча мне в самое ухо:

— Знаешь, что? По-моему, Лесная Смерть вновь вынуждена будет взяться за работу, и довольно скоро. Ведь Смерть не может долго сидеть сложа руки, понимаешь? Мне кажется, что она приревновала меня к тебе из-за того, что я с тобой разговариваю. Ей хотелось бы, чтобы я только ею и занималась. Но я очень тебя люблю. И каждый день молю Бога о том, чтобы она тебя не трогала. Я даже оставила ей записку — целый список имен всяких разных детей, чтобы она подумала о чем-нибудь другом.

Я чувствую себя так, словно вдруг похолодела — вся, с головы до ног. Нет я и в самом деле похолодела. Мысли проносятся у меня в голове со скоростью сто километров в час. Одно из двух: либо этот ребенок — совсем чокнутый, либо — где-то здесь, совсем рядом, гуляет на свободе очень опасный псих. Она написала ей целое послание! Этой Лесной Смерти! Внимание, дамы и господа: если раньше в лесах орудовал Робин Гуд, отбирая деньги у богатых в пользу бедных, то теперь там обосновалась Лесная Смерть; она отбирает у людей жизнь, помогая таким образом им перебраться прямехонько в рай! Ну полный бред! И тем не менее, я вся похолодела. Ибо Виржини не могла выдумать место и дату убийства Микаэля Массне, к тому же…

— Мне пора наверх, мы и так слишком рискуем попасться!

Эй, погоди! Быстрые легкие шаги вверх по лестнице. Рискуем попасться? Кому? Или кто-то за нами следит? Интересно: они хотя бы позаботились о том, чтобы входная дверь была как следует заперта? Виржини, вернись, не оставляй меня одну! Вернись! Поразительно, до чего же я часто и громко мысленно кричу — я, по натуре своей человек довольно тихий.

Внимательно вслушиваюсь в окружающее пространство. Негромко мурлычет холодильник. Мерно тикают настенные часы. Снаружи дует ветер. Слышно, как шелестят листья, взлетают в воздух какие-то бумажки. А еще слышно, как бьется у меня сердце. Нет. Если бы здесь был еще кто-то, Виржини ни за что не оставила бы меня одну.

Наверняка ясно лишь одно: девочка попала в очень сложное положение. Ведь она, можно сказать, в определенной степени является сообщницей преступника.

Нет, я — полная идиотка. Дату и место убийства Микаэля Виржини может знать просто потому, что случайно наткнулась на труп. Да плюс еще страшная гибель ее брата… Она отключилась от реального мира, а все остальное — Лесную Смерть и прочее — элементарно выдумала.

Но кто же тогда развлекался, втыкая в меня иголку?

Не хочу даже думать об этом. Я…

Здесь кто-то есть, совсем рядом.

Совсем рядом со мной.

Я четко слышу чье-то дыхание.

У меня вдруг делается как-то худо в животе. Жуткое ощущение — будто я вот-вот описаюсь. Что-то касается меня. Рука — это просто чья-то рука. Она легко пробегает по моей шее, по плечам, по груди. Не грубо, нет — скорее, нежно. Широкая мужская ладонь. А теперь эта рука расстегивает пуговицы у меня на платье. Может, я сплю? Что все это значит? Да что же… О…

Он ласкает меня. Я чувствую, как его рука нежно ласкает мою грудь. А может, это — тот самый тип, что истязал меня иголкой в беседке? Чего не знаю, того не знаю. Но этот очень нежен со мной. Дышит он тяжело и часто. Господи, неужели же мне суждено позволить какому-то незнакомому мужчине овладеть мною прямо здесь, на этом дурацком диване? А если это — Поль?

Это — рука Поля? Не знаю. Но — помимо моей воли — ее ласковые прикосновения взволновали меня. Хочу, чтобы он немедленно прекратил это. Хватит, я все же не кукла..

Ведет он себя уже просто непристойно.

Мне приятно, но я не хочу так. Я приподнимаю палец. Его ладонь тотчас накрывает мою руку и нежно сжимает. Его рот впивается в мои губы. Затем, опустившись ниже, он принимается целовать мне грудь. А рука по-прежнему сжимает мою. Сердце у меня колотится как бешеное. То извращенец с иголками, то нежный безмолвный насильник — многовато все же за какие-то сутки. Мужчина довольно тяжелый; я чувствую прикосновение грубой джинсовой ткани к моим голым бедрам, неужели же он сейчас?..

Но тут он вдруг резко распрямляется. Буквально задыхаясь. Поспешно застегивает на мне платье и уходит — так же молча, как и пришел.

Конец сексуальной сцены.

Я же — в каком-то полубредовом состоянии — естественно, продолжаю лежать; все тело горит как в огне. Спасибо, месье: вы напомнили мне о том, что я — все же женщина; но это, скорее, жестоко по отношению к человеку, обреченному на вечное одиночество.

Неужели Поль? Разве такое возможно?

Ну кто поверит, что почти растительное существование может оказаться настолько волнующим?

Внезапно просыпаюсь от каких-то громких звуков: включили телевизор, там идет мультфильм — Бэмби о чем-то спорит с Панпаном. Так же внезапно — совсем рядом со мной — раздается спокойный голос Элен:

— Элиза, вы проснулись?

Я приподнимаю палец.

— Хотите апельсинового сока?

Я опять приподнимаю палец.

Она уходит. Слышно, как Виржини весело хохочет, сидя перед телевизором. Потом — по всей вероятности, из кухни — доносятся голоса Иветты и матери Поля. Иветта — обращаясь, надо полагать, к Элен — спрашивает:

— Она проснулась?

— Да. Хочет выпить апельсинового сока… Нет, нет; не беспокойтесь, я сама ей сейчас отнесу. Что она обычно ест по утрам?

— Кашу из овсяных хлопьев.

Пауза — Элен явно в некотором замешательстве.

— Ох! Ну что ж, тогда… у меня есть кукурузные хлопья. Их можно растолочь в молоке. Такое годится, нет?

— Конечно, годится. Мне в самом деле страшно неловко оттого, что я доставила вам столько хлопот… И угораздило же меня так глупо споткнуться об эту ступеньку… Похоже, становлюсь уже самой настоящей старой идиоткой… К счастью, мне уже гораздо лучше, а иначе просто не представляю себе, что было бы с мадемуазель Элизой… Если бы вдруг мне пришлось лечь в больницу…

— Не волнуйтесь; все будет хорошо.

Элен возвращается ко мне. Ощущаю прохладное прикосновение стакана к губам. Жадно пью сок. Просто прекрасно — он очень холодный.

— Вы, должно быть, ломаете себе голову над тем, что происходит! Вчера вечером, уже собираясь уходить, Иветта подвернула ногу, и, поскольку вы уже спали, мы решили, что лучше всего будет оставить вас здесь. Надеюсь, все это не слишком выбило вас из привычной колеи…

Ну конечно же нет; это было просто великолепно — масса впечатлений. Что у нас дальше в программе?

— Опухоль у нее на ноге уже спала; думаю, скоро все будет в порядке. Мы отвезем вас домой; если вдруг возникнут какие-то проблемы, Иветта нам позвонит — моя свекровь только рада будет ей помочь.

А у меня нет даже возможности как-то поблагодарить ее.

— Это — кукурузные хлопья; надеюсь, вы их любите.

Содержимое ложки перекочевывает ко мне в рот — этакая кукурузная размазня, причем слишком уж сладкая. Терпеть не могу все эти злаковые. Ну почему Иветта ни разу не вспомнила о том, что на свете существует йогурт? Я ведь просто обожаю йогурт по утрам. И — куда уж тут денешься — прилежно поглощаю кукурузные хлопья.

Кто-то пробегает мимо.

— Виржини, ты куда?

— В сад! Привет, Элиза!

— Не уходи слишком далеко, слышишь?

— Разумеется!

Хлопает дверь. Интересно: куда же девался Поль? Словно услышав этот немой вопрос, Элен говорит:

— Поль со Стефом отправились бегать трусцой.

Да, конечно же: нашему дорогому Полю просто необходимо держать себя в надлежащей форме, дабы не лишиться возможности нападать в ночи на подвернувшихся под руку паралитичек.

А если это был вовсе не он?

Элен вдруг вспоминает о том, что вообще-то люди по утрам и в туалет наведываются. Я слышу, как женщины тихонько перешептываются. Наконец Иветту осеняет: можно использовать для этой цели обычную пластиковую миску — слава Богу, возникшую идею они воплощают в жизнь немедленно. Все делают вид, как будто для них это — вполне нормальное явление; что же до меня, так я уже давно к подобным вещам привыкла. Сначала — еще в больнице — мне удавалось проделывать это с большим трудом, но ведь человек ко всему привыкает. Покончив со столь деликатного свойства проблемой, Элен обтирает мне лицо влажной махровой варежкой, затем причесывает меня.

Тут распахивается дверь и раздается поистине неповторимый бас — это Стеф:

— Привет, милые дамы! Ну что там наша нога, — надеюсь, получше? Нельзя так много пить, если ноги уже плохо держат!

Он раскатисто хохочет. Иветта возмущенно протестует:

— Да я почти ничего и не пила, просто нога у меня вдруг подвернулась!

И так далее и тому подобное — целый поток остроумных шуточек; я же, естественно, покоюсь на диване, словно мешок с картошкой. Наконец все приходят к единому решению: Поль отвезет сейчас Иветту к нам домой на машине — чтобы она понапрасну не мучила свою покалеченную ногу, — а Стеф тем временем прикатит меня туда же в моей коляске. Может быть, Поль теперь избегает меня?

Две пары могучих мужских рук поднимают меня с дивана и усаживают в инвалидную коляску. Пытаюсь распознать среди них те руки, что совсем недавно касались меня, — но тщетно.

На улице, оказывается, очень жарко, воздух тяжел и неподвижен. Стеф прилежно катит мое кресло, насвистывая «Море». Солнца я не ощущаю — должно быть, погода пасмурная. Сильно пахнет травой. Какая-то птица — словно в отчаянии — заливается пением. Стеф перестает насвистывать.

— Я как-то странно себя чувствую, когда думаю о том, что вы меня никогда не видели.

Лично я нахожу странным совсем другое: что за дружба может быть между Полем — человеком деликатным и тактичным — и таким вот грубым животным.

— Интересно, каким вы меня себе представляете? Ну, к примеру… тощим или толстым?

Идиотский вопрос — разве я в состоянии ответить на него? Однако Стеф тут же осознает свою ошибку.

— Ну, скажем… толстым и большим?

Я приподнимаю палец. Вряд ли я разочарую тебя, приятель.

— Точно! Я вешу девяносто кило, а рост у меня — метр восемьдесят.

Интересно: он намерен ознакомить меня со всеми своими параметрами или как?

— Виржини вас очень любит.

Наверное, только этот тип способен вот так вдруг менять тему беседы: сходу на сто восемьдесят градусов.

— Смерть брата сильно потрясла ее. То есть ее сводного брата. А потом еще все эти остальные убийства детей… Не понимаю, почему Поль не попросил на службе перевести его куда-нибудь в другое место. Все это, должно быть, просто ужасно для Элен. Они, конечно, переехали — но всего на каких-то пятнадцать километров от того жуткого места… А вы, по-моему, просто восхитительны.

Это уже, пожалуй, поворот на все триста шестьдесят градусов.

— Меня в свое время очень удручала мысль о том, что мне придется с вами познакомиться: при виде инвалидов всегда делается как-то не по себе. А потом, я даже не знаю, как это вышло… в общем, все оказалось просто замечательно.

Ну-ну, рассказывай!

— До такой степени замечательно, что Софи закатила мне потом настоящую сцену ревности, представляете? Наверное, вы пробуждаете во мне те чувства, что может испытывать, пожалуй, дикий индеец, которому подвернулась возможность похитить потерявшую сознание белую женщину.

Я тут же представляю себе, как этот Кинг-Конг, взвалив меня на спину, трусцой устремляется за хребты Сьерра-Невады!

— И я очень ревную вас к Полю. Терпеть не могу, когда он к вам прикасается.

Псих. Еще один псих. Мозг у меня вдруг срабатывает быстрее микроволновой печи, в которую сунули пиццу: та иголка… может, это был он? Однако сия мысль так же внезапно обрывается, ибо кресло мое неожиданно замирает на месте. За спиной у меня раздается какой-то глухой звук — словно что-то рухнуло на землю. Набитый песком мешок? Что он там такое замышляет?

Полная тишина. Совсем рядом со мной, радостно щебеча, пролетает какая-то птица. Стеф? Что-то мокрое шлепается мне на предплечье. Я чувствую, как по всему телу пробегают мурашки. Еще одна капля. От страха я покрываюсь гусиной кожей. Где-то вдалеке гремит гром; я облегченно вздыхаю — это всего лишь гроза. Но Стеф? Удалился в кустики по малой нужде, что ли? Почему он больше не разговаривает со мной? Дождь постепенно усиливается — он вот-вот превратится в настоящий потоп. Мне становится не по себе. Я ведь даже не знаю, где мы. Могу лишь предположить, что уже успели проехать через Видальский «лес» — зеленый массив с тщательно расчищенными дорожками для прогулок; это самый короткий путь к моему дому от жилища Фанстанов.

Молчание Стефа начинает всерьез беспокоить меня.

Ну вот — мы наконец снова трогаемся в путь, ибо коляска сдвигается с места. Тем не менее мог бы и объяснить мне причину столь внезапной остановки. Я приподнимаю палец, пытаясь дать ему понять, что хотела бы услышать хоть что-нибудь. Напрасный труд. Но что это на него вдруг нашло? Он гонит коляску на бешеной скорости, по каким-то кочкам, я трясусь всем телом, словно кусок приготовленного на желатине воздушного десерта. Этот тип и в самом деле — псих.

Ох, не нравится мне все это, совсем не нравится. Моя коляска катится все быстрее. Уже и ветер в ушах свистит. Дождь теперь хлещет по-настоящему. Крупными каплями, буквально заливая мне лицо. Ох, ну конечно же! Я просто дура самая распоследняя. Он всего лишь бросился бегом, чтобы спасти меня от этого дождя! Боится, что я насквозь промокну. И все-таки мог бы хоть что-то сказать. Резкий поворот вправо — совсем как на ралли в Монте-Карло, и у меня вдруг создается такое впечатление, будто меня бросило вперед. Стало быть, теперь мы катимся вниз.

Однако по дороге к моем дому нет никакого спуска.

Точно! Этот парень — чокнутый! Коляска натыкается на что-то, я едва не вываливаюсь из нее. То и дело приподнимаю палец, но — никакой реакции, коляска по-прежнему летит куда-то вниз. Теперь я хорошо понимаю, как чувствовал себя тот младенец, что лежал в знаменитой коляске из фильма «Броненосец „Потемкин“». Как только мы вернемся домой, я… ну… при первом же удобном случае… если вдруг кто-то примется меня расспрашивать… О, черт! Я не могу даже пожаловаться на него, я, черт побери, вообще ни на что не могу пожаловаться!

Коляска по-прежнему катится куда-то вниз. Насколько я помню, единственным спуском вниз в этом парке является тропинка, ведущая к пруду. Не понимаю, зачем…

Ой! Так и есть: я вываливаюсь из кресла — ведь знала же, что все это плохо кончится, ведь… вода; это — вода, я упала в воду, этому идиоту удалось свалить меня прямо в пруд; кругом вода, я не чувствую дна и ухожу под воду — что же такое он вытворяет?! Стеф, Стеф, я тону, я ухожу под воду, мне не хватает воздуха, но я хочу дышать, хочу… О, нет, нет, нет!

4

Умерла я, что ли? Боль в груди — обжигающая боль. Ох! Кто-то надавил мне на грудь, прямо на сердце; и вот опять, снова; вода фонтаном вылетает у меня изо рта, я слышу собственный кашель, страшно тошнит, я…

— Вы слышите меня? Эй, вы меня слышите? Черт, нужно поскорее повернуть ей голову набок, похоже, ее сейчас вырвет…

Вырвало. Наконец вдыхаю полной грудью воздух — делаю большой, страшно болезненный, но упоительный вдох, отчего все мое тело словно огнем обжигает сверху донизу. Вода струится у меня по лицу: дождь хлещет как из ведра.

— Не шевелитесь. Сейчас вам станет лучше.

Безропотно повинуюсь — шевелиться-то я в любом случае не могу. Чьи-то руки приподнимают меня и усаживают.

— Вам здорово повезло, что я умудрился забыть здесь коробку с рыболовными крючками — пришлось вернуться; дождь сегодня льет как из ведра, так что в парке — ни единой живой души.

Мужской голос звучит чуть ворчливо — наверное, этому человеку где-то около пятидесяти.

— А еще вам повезло, что я в свое время занимался спасением утопающих. Таким количеством воды, что вы проглотили, впору хороший пожар затушить. За коляску свою не беспокойтесь, она цела: зацепилась за корни деревьев у самой воды. Вы хотя бы слышите меня?

Тут я наконец понимаю, что должно быть «смотрю» на него неестественно пустым взглядом, лишившись своих черных очков. И — приподнимаю палец.

— Вы не можете говорить?

Я вновь приподнимаю палец.

— Прекрасно, тогда слушайте… Сейчас я отнесу вас в свою машину, а потом мы вызовем полицию, о'кей?

Я приподнимаю палец.

Он подхватывает меня на руки; я чувствую запах мокрой шерсти, ощущаю прикосновение к телу непромокаемого плаща. Мужчина с трудом карабкается наверх по раскисшей земле. Дождь хлещет вовсю, вода ручьями стекает с нас обоих.

— Ну вот и добрались!

Одной рукой он открывает дверцу машины, я едва не соскальзываю на землю, однако в последний момент он успевает-таки меня удержать, и вот я уже в машине — по всей вероятности, на заднем сиденье, ибо я лежу.

— Я сейчас вернусь.

Мне хочется окликнуть его, попросить, чтобы он не оставлял меня одну; чудовищно болит голова, мне холодно, я вся дрожу — наверное, чисто нервная реакция. Но что же все-таки случилось? И где сейчас Стеф? Скорей бы только этот славный человек вернулся… Ох, ну почему у него нет телефона прямо здесь, в этой тачке? И подумать только: жизнью своей я обязана какой-то несчастной коробке с крючками… Дождь с силой лупит по крыше машины, заглушая все звуки вокруг; я совсем одна, я словно выпала из жизни, я существую лишь внутри себя, плавая в какой-то замкнутой оболочке, я совершенно не понимаю того, что со мной происходит — хотя создается такое впечатление, будто события цепляются одно за другое, с бешеной скоростью превращаясь в единую цепочку.

Сижу в тепле, в своей гостиной, закутанная в пуховое одеяло; на ногах — сухие носки. Спаситель мой пьет кофе с Иветтой, а я беседую с комиссаром Иссэром — то бишь с тем самым типом, которого Виржини окрестила «Бонзо». Явившиеся на вызов полицейские первым делом препроводили меня в больницу. А там — просто невероятное везение — мы попали прямиком на Рэйбо. О везении я говорю лишь потому, что в противном случае на установление моей личности потребовалась бы уйма времени. Короче, наш славный Рэйбо меня осмотрел, объявил, что все в порядке — утопленницы в лучшей форме он в жизни не видел, — поэтому меня можно везти домой. Ума не приложу, кто мог оповестить о происшедшем Иссэра, но он явился ко мне час спустя.

Мой спаситель — его зовут Жан Гийом, работает он водопроводчиком — настоял на том, чтобы ему позволили сопровождать меня до самого дома. Иветта просто рассыпалась в благодарностях, рассказала ему о своей несчастной ноге — и вот они уже вовсю болтают, уютно устроившись на кухне. А Иссэр, судя по всему, уселся на диванчик и теперь сверлит меня своими — как мне представляется, поросячьими — глазками. Я очень устала, мне хотелось бы побыть одной. И уснуть. Хватит с меня на сегодня. Однако его негромкий любезный голос не дает мне покоя — словно крошечная, но очень противно саднящая ранка.

— Значит, вы не можете объяснить, каким образом оказались в этом пруду, причем именно в единственном его месте, где глубина достигает двух метров?

Нет, не могу; а, стало быть, никаких тебе пальцев. До моих ушей доносится тяжкий вздох.

— Домой вас повез в коляске Стефан Мигуэн, так?

Я приподнимаю палец.

— Он был оглушен ударом какого-то тупого предмета, чуть не проломившего ему затылок. Его нашли в кустах; лежал там весь в крови и без сознания. Он утверждает, что ничего не помнит.

Стеф! Так значит, его оглушили! Но ведь тогда получается, что все происшедшее — вовсе не несчастный случай… Тогда это уже…

— Покушение на убийство — иначе я никак не могу квалифицировать то происшествие, жертвой которого вы стали, мадемуазель Андриоли. Причем покушение более чем странное, ибо убить пытались инвалида, не заключавшего страхового договора на случай своей смерти в чью-либо пользу, более того — даже неспособного кому-то о чем бы то ни было рассказать. Вы, должно быть, понимаете, до какой степени я озадачен.

А я? Да что же я такое? Судьба лишает меня рук, ног, зрения, дара речи, а теперь еще кому-то понадобилось и вовсе меня убить? Что я должна сказать, если даже и завыть-то не могу — могу лишь, словно набитая песком боксерская груша, до бесконечности сносить какие-то непонятные мне удары? Я ненавижу вас, комиссар, ненавижу ваш сладенький вежливый голос, ваши мягкие манеры, то упорство, с которым вы изображаете из себя этакого Эркюля Пуаро; убирайтесь, оставьте меня в покое; и не только вы — все!

— Я полагаю, что вы страшно устали и вам очень хочется отдохнуть. Должно быть, вы считаете мое поведение весьма назойливым. Но поверьте: если я и надоедаю вам, то действую исключительно в ваших же интересах. Ведь это не меня сегодня утром пытались убить. И отнюдь не меня хоть завтра вполне возможно еще раз попробуют устранить, вы понимаете?

Я поднимаю палец. Мерзкий тип. И совершенно зря теряет время, пытаясь нагнать на меня страху: я и так уже достаточно напугана.

— Должен вам сказать, мадемуазель, что факты, как правило, подобны деталям игрушки-головоломки: их всего лишь нужно расставить по своим местам. Если же они упорно не складываются в единую картинку, значит, среди них есть одна поддельная, подсунутая специально. Отсутствие логики в человеческих действиях — вещь страшно редкая. Однако в том, что случилось с вами, ни малейшей логики я не вижу. Тут разве что можно усматривать некую связь между происшедшим и вашей дружбой с малышкой Виржини, которая, если я не ошибаюсь, не далее как вчера вернулась из летнего лагеря…

Вот змея. Значит, все это время ты за нами шпионил.

— Так что я просто вынужден предположить, что Виржини — возможно, и сама того не понимая — поделилась с вами какой-то информацией, представляющей потенциальную опасность для некоего третьего лица, причем опасность настолько серьезную, что с его точки зрения гораздо лучше ликвидировать вас, нежели изо дня в день рисковать тем, что эти сведения могут быть преданы огласке. Вы располагаете какой-то информацией подобного рода, мадемуазель?

Бред какой-то. Если я правильно поняла, Иссэр полагает, что покушение на меня совершил тот, кто убивает детей, буквально-таки потеряв голову при мысли о том, что Виржини рассказала мне о нем нечто, способное выдать его с головой. Однако позвольте заметить, ваша честь, что, если бы он действительно боялся подобных вещей, то почему бы ему тихо-мирно не убить саму Виржини вместо того, чтобы нападать на меня — заранее зная, что уж я-то никому ничего рассказать не способна?

— Позвольте напомнить, что я задал вам вопрос.

Ах да, действительно.

— Виржини сообщила вам нечто важное относительно убийства маленького Микаэля?

Мой палец остается недвижим. И я нисколько не лгу. Ведь она не сказала мне ровным счетом ничего относительно личности убийцы. Всего лишь поведала о том, что была свидетельницей убийства Микаэля и своего брата Рено. Если бы Иссэр знал об этом, он смог бы расспросить Виржини как следует и, несомненно, вытянул бы из нее все ее секреты. А чтобы об этом узнать, он должен задать мне вполне конкретный вопрос. Так должно быть, этот комиссар — ясновидящий, ибо именно это он тут же и делает:

— Мадемуазель Андриоли, во время нашей с вами предыдущей встречи я так и не получил ответа на вопрос о том, утверждает ли Виржини, будто ей довелось стать свидетельницей одного или даже нескольких убийств. Возьму на себя смелость повторить этот вопрос. Говорила она вам что-то в этом роде?

Теперь уже мне деваться некуда — приподнимаю палец.

— О ком из убитых детей шла речь?

Он последовательно перечисляет имена жертв. Я поднимаю палец, услышав имена Рено и Микаэля.

— Отлично. Любопытные шуточки подчас играет с нами наша память, не правда ли? Во всяком случае, я очень рад, что на сей раз она вас не подвела. Но, к сожалению, данная информация вряд ли нам сколько-нибудь поможет. Видите ли, дело в том, что Виржини солгала вам. Она не могла быть свидетельницей смерти брата. Ибо когда это произошло, она была с матерью — они вместе варили варенье. На этот вопрос Элен Фанстан ответила со всей возможной категоричностью: Виржини в то утро никуда не выходила из дому, так как была больна гриппом, к тому же на улице шел дождь. И относительно убийства малыша Микаэля Виржини опять солгала вам: они действительно какое-то время катались вместе на велосипедах, но Элен Фанстан запретила девочке выезжать за пределы их земельного участка — вы, конечно, понимаете, что после того, что случилось с Рено, она стала крайне осторожна и внимательно приглядывала за девочкой… Виржини не пошла с Микаэлем к реке, а вернулась и стала играть в саду возле дома. Вы понимаете, о чем я говорю? Она солгала вам.

Но это невозможно. Откуда же тогда она могла знать, где именно лежит тело Микаэля? И с чего бы вдруг ей заявлять о том, что он мертв, когда и тела-то еще не нашли? Ответ возможен лишь один: наверное, мать все-таки недостаточно бдительно присматривала за ней.

— Утром двадцать восьмого мая Элен Фанстан, запретив Виржини идти с Микаэлем к реке, сначала заставила ее поиграть на фортепьяно, а потом они вместе наводили порядок в саду. Так что нельзя предположить, будто Элен Фанстан недостаточно внимательно приглядывала за дочерью: девочка и на минуту никуда не отлучалась.

Должно быть, Элен все же ошибается. Ведь достаточно было ей отвлечься на каких-нибудь несчастных четверть часа…

— Рассказываю я все это отнюдь не просто ради удовольствия с вами поболтать; я хочу, чтобы вы осознали, что с Виржини не все ладно, девочка получила тяжелую душевную травму, причем очень и очень серьезную. Причина ее довольно странного поведения кажется совершенно необъяснимой, но, на мой взгляд, она очень проста: Виржини не видела собственно убийств, но почему-то считает, будто ей известно, кто именно их совершил.

А вот это уже полная чушь, Иссэр; ведь если она «почему-то считает, будто ей известно, кто именно их совершил», с чего вдруг убийце так приспичило отправить меня на тот свет? Нет; она знает убийцу, и тот боится, как бы она не выдала мне его имя. А Виржини он не может убить лишь потому, что все полицейские в округе буквально глаз с нее не спускают.

— Как бы там ни было, но я вас очень прошу крайне внимательно выслушивать все, о чем говорит вам Виржини. Ведь это жуткое дело мы сможем распутать лишь в том случае, если будем действовать сообща. Мадемуазель, были убиты и чудовищно изуродованы дети; вас саму пытались убить, а вашему другу, Стефану Мигуэну, едва не проломили голову; речь идет отнюдь не о какой-то игре, речь идет о жизни и смерти. Могу я рассчитывать на вашу помощь?

Разумеется, я приподнимаю палец: никак нельзя отказать человеку, способному на столь пламенные речи о добре и зле. Не говоря уже о том, что я отнюдь не удручена тем фактом, что сей комиссар намерен присматривать и за мной, ибо ситуация как-то выскальзывает у меня из-под контроля… И тут наконец до моего сознания вдруг доходит то, что он только что произнес: «чудовищно изуродованы». Никто ни о чем подобном ни разу не упоминал! Ох, если бы я только могла говорить, задавать вопросы — до чего же невыносимо быть немой! Я поднимаю палец.

— Вы что-то хотите уточнить?

Я опять поднимаю палец.

— Так, придется мне немножко поломать голову. Посмотрим, что у нас получится… Это имеет отношение к тому, что я только что вам говорил?

Я поднимаю палец. Что бы там ни утверждали, но порядок и методы ведения расследования имеют свои преимущества.

— Тот момент, что трупы были изуродованы?

Черт возьми, да этот тип просто медиум! Ему бы на ярмарке работать ясновидящим — кучу денег загребал бы играючи. Я поспешно приподнимаю палец.

— Этот факт мы утаили от журналистов. Да и вам я раскрыл эту тайну лишь потому, что знаю: вы никому ее не выдадите.

Разумеется!

— Да, жертвы были не просто задушены, — тут он придвигается поближе ко мне и понижает голос, — они были еще и изуродованы с помощью какого-то режущего инструмента — по всей вероятности, ножа с очень острым лезвием. Увечья нанесены самого разного характера: от ампутации кистей рук в случае с Микаэлем Массне до энуклеации трупа Шарля-Эрика Гальяно.

Энуклеация. Это слово очень медленно прокладывает путь к моему сознанию, и наконец до меня доходит его значение. Мальчику вырезали глаза. Замершее в страшных судорогах маленькое личико с пустыми глазницам. А вслед за тем в мой несчастньй мозг проскальзывает и «ампутация кистей рук», что, собственно, ненамного лучше. Я тут же начинаю сожалеть о том, что Иссэр решился рассказать мне все это!

— Что же до Рено Фанстана, то мы в свое время были немало удивлены, обнаружив, что труп скальпирован. Ибо понять это было просто невозможно.

Я мысленно цепляюсь за звук голоса Иссэра, за свои рассуждения и умозаключения, ибо умозаключения — это логика, совершенно надежная штука, в которую вовсе не укладываются такие вещи, как «энуклеация», ибо они противоречат ей, а стало быть, невозможны. Но ведь если трупы были искалечены, то полицейские уже со второго убийства должны были понять, что тут орудует какой-то маньяк!

— Я знаю, что вы хотите мне сказать: каким же образом мы не обратили внимание на сходство почерка убийцы уже в двух первых случаях? Дело в том, что в первом случае — когда жертвой стал Виктор Лежандр — имело место лишь удушение. Теперь я склонен думать, что убийцу просто кто-то спугнул, и поэтому он не успел завершить своей работы. Во втором случае — я имею в виду убийство Шарля-Эрика Гальяно — имело место не только удушение, но еще и… гм… отсутствие глаз. И лишь когда был убит Рено Фанстан, мы стали усматривать некую связь. Удушение, скальпирование — и никаких следов изнасилования. Совокупность удушения, удаления какой-либо части трупа при отсутствии следов изнасилования — это уже явный «почерк» преступника. Мы решили не предавать эти сведения огласке, так как они способны сыграть огромную роль в ходе допросов. Убийство маленького Массне, в котором четко просматривается по всем трем позициям все тот же «почерк», окончательно убедило нас в том, что речь идет о маньяке. Мы до сих пор не знаем, кого именно разыскиваем, зато нам точно известно, что он собой представляет. Это — индивидуум с явными и очень глубокими нарушениями психики, действующий либо сознательно, либо совершенно не отдавая себе в том отчета. Ладно. Надеюсь, я не слишком надоел вам, приводя все эти подробности; а теперь мне, пожалуй, пора двигаться дальше. Служба, знаете ли. До скорой встречи, и спасибо за помощь.

Четкие звуки шагов по паркету, дверь за комиссаром закрывается; я остаюсь одна, в полном ошеломлении от лавиной обрушившейся на меня информации. Определенно, в качестве вместилища чужих секретов я пользуюсь немалым успехом. Наверное, в конце концов ко мне явится и маньяк собственной персоной — тоже склонится над моим милым маленьким ушком, а потом отрежет его и унесет к себе домой, чтобы говорить в него всю ночь напролет, поверяя свои тайны? Представляю, как отреагировала бы Иветта, узнай она, что трупы были еще и изуродованы.

Но зачем люди творят подобные вещи? Глупый вопрос, Элиза: вспомни-ка о казненном недавно «милуокском мяснике» — черепа своих жертв он как следует чистил, кипятил, любовно расписывал и аккуратненько раскладывал по полочкам стенного шкафа у себя дома. Вы способны понять, зачем? А вот ему это было очень нужно. Его приговорили к смертной казни не только за убийства, но и за то, что он проделывал половой акт с некоторыми из отрезанных им голов. Попробуйте хотя бы вообразить себе, как он «развлекается» подобным образом, попробуйте представить, что все это происходит в реальности… Нет, поверить в такое просто невозможно. И тем не менее такого рода вещи существуют.

Из кухни доносится смех. Звон кастрюль, звук откупориваемой бутылки. Похоже, месье Жану Гийому предстоит получить приглашение отужинать с нами. В конце концов Иветта вот уже десять лет как овдовела — самое время ей найти себе кого-нибудь. Но, по правде говоря, интересует меня сейчас отнюдь не личная жизнь Иветты. А тот факт, что где-то совсем рядом бродит убийца, примериваясь, как бы получше отправить меня к праотцам; тот факт, что Виржини мне солгала, что жизнь ее тоже в опасности, а я не знаю, что предпринять. Точнее — не могу ничего предпринять. Разве что попытаться хоть что-то понять.

Почему Виржини сказала мне, что своими глазами видела оба убийства? Я все больше и больше склоняюсь к мысли о том, что она просто случайно наткнулась на трупы, и, пожалуй, все-таки согласна с Иссэром: она кого-то сильно подозревает, и это до такой степени повлияло на ее психику, что все остальное ей просто привиделось.

Кому вдруг взбрело в голову поразвлечься, пугая меня этой дурацкой иголкой?

Почему кто-то (несомненно, все та же самая личность) оглушил Стефана, чтобы затем утопить меня в пруду, пустив коляску под откос? Кто и зачем пытался убить меня?

И кто ласкал мое тело той ночью?

Как говорит Иссэр, все эти факты — словно детали головоломки — должны непременно сложиться во вполне ясную картинку. Их просто нужно крутить и так и этак, сопоставляя друг с другом до тех пор, пока между ними не начнет просматриваться совершенно бесспорная связь.

Человек, забавлявшийся с иголкой; мужчина, который явился среди ночи — не стоит бояться этого слова — лапать меня, и тот, что пытался меня убить — одно и то же лицо? Рассуждая логически — да. Но я так не думаю. В том, который явился ночью, не было ни злобы, ни ненависти. Ему было не по себе, он чего-то боялся — да, я чувствовала тогда, что он боится, — к тому же он пребывал в явном смущении. Он действовал, повинуясь внезапно охватившему его непреодолимому желанию, и от этого ему было очень стыдно; он не был со мной ни жесток, ни даже груб. Значит, возле меня крутятся два мужчины. Один — тот садист с иголкой — он, скорее всего, и пытался утопить меня в пруду; другой — помешанный на сексе псих, избравший меня объектом своей страсти.

Да, по части любовных побед хотелось бы чего-нибудь поприличнее…

До моего сознания постепенно доходит, что меня действительно хотели убить. И в данную минуту мне надлежало бы быть уже мертвой. Бр-р… А как же Стефан? Интересно: если бы я умерла, его могли бы обвинить в убийстве? Ему повезло, что его оглушили так сильно. Да, здорово повезло, ибо приди он в чувство немного раньше, при полном отсутствии свидетелей он выглядел бы форменным убийцей. Стефан… Вел он себя вообще-то довольно странно. А не мог ли он сам себя огреть какой-нибудь дубиной по голове? А потом симулировать потерю сознания? Почему бы нет? Кровеносные сосуды на голове расположены очень близко, повредить их — пара пустяков, а могучие спортсмены вроде него обычно не боятся боли. Но если допустить, что это он столкнул мою коляску в пруд — то бишь пытался меня убить, — то следует также допустить, что и с иголкой ко мне явился он. А человек, совершивший оба эти поступка, скорое всего, и есть тот, кто убивает детей. Стефан? Да, Виржини с ним дружна и очень его любит. О-ля-ля, голова у меня, похоже, совсем уже одурела; да еще и горло болит — я предпочла бы сейчас, чтобы явилась Иветта и уложила меня в постель. Мне страшно. Если бы я хоть понимала, за что меня хотели убить. Знать, что кто-то желает твоей смерти — само по себе уже достаточно страшно; но если ты вдобавок совершенно неспособна себя защитить — это просто кошмар. Неужели он еще раз попытается отправить меня на тот свет?

— Все в порядке? Вам не холодно? Надеюсь, вы не успели подцепить простуду. Ну кто бы мог подумать, что месье Стефан способен вот так позволить кому-то стукнуть себя по голове в этом парке? А то, что ваше кресло покатилось вниз — самое настоящее невезение. Дайте-ка я потрогаю ваши руки. Нет, все у нас в порядке — они достаточно теплые.

У меня жутко болит горло, а если руки горячие, то это означает, что я подхватила-таки простуду.

— Вы проголодались? Хотите пить?

Мой палец остается недвижим.

— Но все-таки вам непременно нужно немного поесть. Месье Гийом останется с нами ужинать, он ведь оказался так любезен и мил по отношению к нам. Вы только представьте себе: а вдруг бы он там не появился в нужный момент…

Знаю. Сейчас бы меня со всех сторон с аппетитом поедали головастики.

— Я приготовила тушеное мясо и равиоли; думаю, вы сможете есть равиоли.

Проблема с моим питанием возникает из-за того, что я неважно владею челюстями: мне трудно скоординировать их движения, а потому ни о каком пережевывании пищи и речи быть не может. Вот меня и кормят в основном жидкими кашами, всяческими пюре да соками — то есть тем, что можно просто проглотить. А я люблю мясо, причем с кровью, пироги, пиццу. Испанскую копченую колбасу с красным перцем. Кружочек колбасы, зеленые оливки и хорошее холодное пиво…

Иветта уже ушла. Я слышу, как она возится на кухне. Ко мне подходит Гийом.

— Ну как, теперь получше?

Я приподнимаю палец.

— Это дело нужно отпраздновать как следует. Сейчас схожу куплю шампанского!

— О нет, право, не стоит! — протестует Иветта.

— Непременно стоит! Из лап смерти люди отнюдь не каждый день вырываются!

А со мной это, между прочим, происходит отнюдь не впервые. В первый раз это случилось в Белфасте. Бенуа… Я чувствую, как на меня тут же накатывает приступ глубочайшей тоски; не хочу думать о Бенуа, но это сильнее меня: поневоле накатывает волна воспоминаний, захлестывая все остальное в моем несчастном мозгу — я вновь вижу, как мы с Бенуа, растянувшись на кровати у него дома, просматриваем проспекты, разбросанные прямо на смятых простынях; мы собираемся в путешествие… В определенном смысле я счастлива оттого, что мать Бенуа не продала его квартиру. Во вселенной еще существует уголок, где хранятся вполне осязаемые следы — следы Бенуа в этой жизни. Иветта сказала мне, что она оставила там все так, как есть. Просто приказала закрыть ставни. Мать Бенуа — очень старая и больная женщина, живет в Бурже, в доме престарелых; после смерти единственного сына она утратила всякий вкус к жизни. А я — смысл существования. Впрочем, Элиза, тут ты лжешь — потому что он умер, а ты — нет; и ты вовсе не собираешься покончить жизнь самоубийством.

Слышно, как закрывается входная дверь. Иветта — быстрыми точными движениями — накрывает на стол.

— Он такой милый, этот человек.

О ком это она? Ах да! О Гийоме.

— И так любезен! В наши времена, когда люди стали на удивление грубы, очень приятно встретить человека, который умеет вести себя прилично. И притом совсем недурен собой. Не очень высокий, зато сильный и крепкий. Он продемонстрировал мне свой брюшной пресс — ну прямо как бетон.

Вот это да: похоже, моя Иветта развлекалась тут вовсю. Разве такое прилично — ощупывать брюшной пресс совершенно постороннего мужчины, да еще в моей кухне? Создается впечатление, будто в этом августе все просто с ума посходили.

— А что комиссару от вас опять потребовалось? — продолжает болтать Иветта. — Уж на этот экземпляр рода человеческого природа явно не расщедрилась. А он еще и нос задирает! Чем часами напролет торчать здесь, лучше бы убийцей детишек занялся!

Совершенно согласна с тобой, Иветта; но меня гложет весьма неприятное ощущение, будто этот самый убийца как-то связан со мной.

Ужин у нас получается великолепный. Сначала Иветта кормит меня, затем усаживает рядом с ними, и тогда ужинают и они. Месье Гийом рассказывает всякие смешные истории, рассказывает он их мастерски, и Иветта вовсю хохочет; а я вдруг осознаю, что крайне редко мне доводилось слышать ее смех. Потом он рассказывает о своей жене. Пять лет назад она его бросила: ушла к его лучшему другу — тот работает токарем широкого профиля на одном из заводов Рено. Иветта, в свою очередь, рассказывает о муже. Он ее оставил десять лет назад — дабы после тридцати лет верной и честной службы на железной дороге уйти в мир иной. Фамилия у него была Ользински — родом он из Польши; у них трое сыновей. Иветта рассказывает о сыновьях, один из которых живет в Монреале, другой — в Париже, а третий — в Ардеше. У Гийома детей нет: его жена была бесплодной. Я рассеянно слушаю все это, думая совсем о другом — о том, что со мной случилось совсем недавно, напрочь разрушив мое рутинное существование «больной», внезапно разорвав тот сотканный из бесконечной скуки и тоски саван, в котором я уже начинала задыхаться.

Звонит телефон.

— О-ля-ля, опять телефон! И минуты спокойно посидеть не дадут! — ворчит Иветта. — Алло? Да… Это вас, Элиза.

Меня? Надо же: впервые за последние десять месяцев мне кто-то звонит. Мою коляску подкатывают к телефону, Иветта подносит трубку к моему уху.

— Алло, Элиза?

— Продолжайте, она вас слышит! — что есть силы кричит Иветта где-то у меня над головой.

— Элиза, это Стефан.

Не знаю почему, но сердце у меня вдруг начинает громко бухать в груди. Говорит он довольно тихо — в трубке звучат отнюдь не те громовые раскаты несколько пропитого голоса, к которым я привыкла.

— Элиза, я хотел сказать вам, что крайне огорчен случившимся. Не знаю, как это произошло: я себе спокойно шел, и вдруг — бац… У меня буквально искры из глаз посыпались! А потом — полная тьма. Когда мне рассказали о том, что произошло с вами…

Где-то вдалеке слышатся шаги; затем женский голос плаксиво произносит:

— Стеф, что ты там делаешь? Все остынет!?

Стефан поспешно продолжает:

— Надеюсь, сейчас с вами уже все в порядке. Завтра зайду вас проведать. Целую.

Он вешает трубку. Иветта тоже кладет трубку на рычаг.

— Все в порядке?

Я приподнимаю палец.

— Несчастный парень; он такой милый. Жаль только, что в жены ему досталась настоящая мегера. Я о том парне, что вез Элизу нынче утром. Его зовут Стефан Мигуэн.

Поняв, что теперь уже она обращается к Жану Гийому, я вновь погружаюсь в свои размышления. Действительно ли мне хочется, чтобы Стефан завтра пришел? А Поль и Элен? Почему они не позвонили? Могли бы, по крайней мере, поинтересоваться, как я себя чувствую. Так — с головой уйдя в свои мысли — я сижу до самого десерта, вновь и вновь перебирая в уме все события последних дней — до тех пор, пока не раздается громкий хлопок: Гийом открыл бутылку шампанского. Иветта кудахчет, как курица, вино в бокалах тихо потрескивает; оказывается, я тоже заслужила право выпить бокал — это здорово, хорошо освежает; у входной двери раздается звонок.

Иветта идет открывать, а Гийом тем временем накладывает себе в тарелку вторую порцию фруктового салата.

Вот так сюрприз! Семейство Фанстанов решило нагрянуть к нам без всякого предупреждения, да еще в полном составе! Виржини бегом бросается ко мне, звонко целует меня в обе щеки. Иветта знакомит гостей с Жаном Гийомом, следует обмен всякого рода любезностями, предложение выпить — Поль тоже принес шампанское — и т. д. и т. п.; постепенно мне становится ясно, что все это было задумано заранее. Они, конечно же, предупредили Иветту, что явятся к десерту, а Иветта ничего мне не сказала, желая устроить для меня приятный сюрприз. Элен ласково обнимает меня и спрашивает, все ли в порядке. Мать Поля обнимает Иветту и спрашивает меня, все ли в порядке. Поль никого не обнимает, но тоже спрашивает, все ли у меня в порядке. К счастью, Гийом раздает им бокалы с шампанским и — произнеся тост за мое здоровье — они наконец умолкают, дабы выпить.

Оказывается, вернуться из мертвых иногда бывает не так уж и плохо: все живо начинают интересоваться тобой.

Обе бутылки шампанского выпиты; Иветта разливает кофе. Поль садится рядом со мной.

— Я заходил проведать Стефа; вся голова у него забинтована и вид ужасно смешной. Бедняга никак не может прийти в себя, не понимая, как такое могло случиться.

Тут в наш разговор вклинивается Элен:

— Я тоже не понимаю, как Стеф, на редкость сильный парень, мог до такой степени глупо дать кому-то себя оглушить! Вот уж никогда бы не подумала, что с ним может случиться что-то подобное.

Я тоже.

Вновь звучит голос Поля:

— А вы, месье Гийом, не заметили там кого-нибудь подозрительного?

— Как я уже сказал полицейскому, инспектору Машену, дождь лил как из ведра, поэтому я надвинул капюшон на голову как можно глубже и бежал, глядя исключительно себе под ноги, так что… даже если мимо меня кто-то и проскользнул, то, учитывая, что мокрая трава приглушает звук шагов… Единственное, что я могу сказать точно, так это то, что увидел вдруг опрокинутую инвалидную коляску и мадемуазель под водой. Из пруда торчали только ее ноги, а сама она уже пускала пузыри. Я бросился вперед и схватил ее за щиколотки. К счастью, она оказалась совсем легонькой!

— Должно быть, вы и в самом деле чуть-чуть разминулись с преступником, — замечает Поль.

— Он вполне мог спрятаться где-нибудь в кустах, подождать, пока я уеду, и спокойно улизнуть.

— Может быть, поговорим о чем-нибудь другом? — предлагает Элен. — Элизе, наверное, не так уж приятно выслушивать всю эту историю еще раз! Кстати, Элиза, все очень волновались за вас, спрашивали у меня, как вы себя чувствуете; я их успокоила как могла. Клод собирается завтра зайти проведать вас.

— Кто хочет фруктового салата? — произносит Иветта. Маленькая ладошка ложится на мою руку и — среди всеобщего шума, которым было встречено предложение Иветты — я слышу, как детский голосок нашептывает мне на ухо:

— Предупреждала же я тебя, что нужно быть поосторожнее. Смерть все заметила и на тебя рассердилась. И еще, знаешь, я думаю, что скоро будет наказан еще один ребенок.

Наказан?

— Матье Гольбер — мы учимся с ним в одной школе, вечно он поднимает шум из-за какой-нибудь ерунды, а Смерть считает, что он очень хорошенький. Это — дурной знак. Лично я, когда Смерть говорит, что я — хорошенькая, всегда прячусь куда-нибудь подальше: я то знаю, к чему это ведет. И жду, пока у нее пройдет, понимаешь?.. Ой, я тоже хочу фруктового салата!

Нет, подожди, Виржини; постой! Что за имя она мне назвала? Матье, Матье Гольбер; да, я помню этого мальчика, его мать — владелица парикмахерского салона; они часто ходили в кино; очень миленький малыш с огромными синими глазами. Что же мне делать? Нужно предупредить Иссэра. Если только Виржини и на сей раз не солгала… Ох, не знаю, что и думать; эта девчонка — сплошные странности!

Чья-то рука опускается мне на плечо, и я — внутренне, конечно — подскакиваю от неожиданности. Широкая, крепкая ладонь. Поль. Он ничего не говорит. Лишь слегка пожимает мне плечо. Большим пальцем руки нежно касается моего затылка. Это длится всего лишь несколько секунд, затем он убирает руку. У меня такое ощущение, будто я покраснела. Однако окружающие как ни в чем не бывало продолжают болтать. Значит, нынче ночью ко мне являлся он. Надо же — нынче ночью! А у меня такое впечатление, будто все это было много недель назад. Похоже, за последние сутки мне довелось пережить больше, чем за все предыдущие десять месяцев.

Они ушли. Я лежу в постели и чувствую, что скоро усну. В голове у меня проносятся образы — Виржини, Поль, Стефан, Элен, Иссэр, Жан Гийом… Люди, которых я могу лишь воображать себе, сама придумывая им лица, фигуры, движения — нечто вроде цветных фотороботов. Если вдруг в один прекрасный день я прозрею, то наверняка буду несколько ошарашена, увидев их настоящие лица. Матье Гольбер. Непременно нужно что-то предпринять, чтобы спасти его…

5

Дождь льет, не переставая. Сильный, веселый летний дождь — неугомонный, словно молоденькая собака. Иветта дождя, вообще-то, терпеть не может, но в данный момент она слишком занята для того, чтобы хоть сколько-нибудь обратить на него внимание. Иветта обдумывает меню завтрашнего ужина, устраиваемого ею в честь месье Жана Гийома, ибо он вновь приглашен.

После вчерашнего взрыва насилия сегодня вновь воцарилось спокойствие. Томительное спокойствие, в котором мне чудится скрытое коварство. Такое ощущение, будто я нахожусь в центре циклона. Проснулась я с мыслью о Матье Гольбере. И все то время, пока Иветта проделывала со мной обычные утренние процедуры, я беспрестанно думала о том, что же я могу сделать; но так ничего и не придумала. У входной двери кто-то звонит. Я чувствую себя актрисой какого-то бульварного театра, исполняющей роль в пьесе, где все прочие персонажи только и делают, что входят и выходят. Из прихожей доносится изумленное восклицание Иветты:

— О, Боже! Как вас всего бинтами-то обмотали! Рана все еще болит?

Голос Стефана:

— Нет, нет; все в порядке… Элиза дома?

«Нет; как всегда в это время, она отправилась заниматься в танцевальную студию», — мысленно отвечаю ему я.

— К вам месье Мигуэн, мадемуазель.

Тяжелыми шагами он подходит ко мне. Я сижу в домашнем платье, волосы стянуты где-то сзади, на носу — черные очки. Стефан замирает, стоя передо мной. Мне слышно, как он дышит. Иветта уже удалилась на кухню. Так что мы остались втроем — он, я и дождь.

— Элиза…

Странный какой-то у него стал голос — немного надтреснутый, звучащий почти по-детски.

— Я и в самом деле страшно огорчен. Если бы я только слышал, как тот тип подкрадывается ко мне… Вы, наверное, были так напуганы…

Он берет мою руку, сжимает ее в своих огромных лапах — я представляю их красноватыми, густо поросшими волосами. Мелькает мысль о том, что, вполне возможно, эти самые лапы удавили четверых детишек, и в желудке у меня тут же становится как-то худо.

— Вы, должно быть, думаете, что я немного чокнутый…

Я приподнимаю палец.

— Я и сам не знаю, что со мной такое творится. Я… С тех пор, как познакомился с вами, я только о вас и думаю.

Между прочим, этот тип совсем меня не знает: он ни разу не слышал моего голоса, понятия не имеет о том, какого рода мысли могут таиться у меня в голове; он что — влюбился в этакую тряпичную куклу?

— Вы выглядите такой нежной.

Я? Да я сущая ведьма. Злобная, сварливая, визгливая мегера; Бенуа всегда говорил, что хуже характера, чем у меня, во всем Северном полушарии не сыщешь.

— Я люблю ваше лицо, Элиза, очертания ваших губ, затылка, ваши плечи… Я — несчастный человек; совершенно не понимаю, что со мной творится, и живу словно в каком-то кошмарном сне. Он переводит дыхание. — Вряд ли я могу надеяться на то, что вы разделяете мои чувства…

Мой палец остается недвижим. Напрасно он так старается, упражняясь в красноречии — я и пальцем не шевельну.

— … Но я хочу, чтобы вы знали: я — ваш друг. Настоящий друг. И никому не позволю причинить вам ни малейшего зла.

Ну разумеется… Как вчера, к примеру…

— Катрин пришла! — сия весьма прозаическая фраза, произнесенная Иветтой, избавляет меня от дальнейших излияний.

Стефан поспешно выпрямляется.

— Пока, Элиза. И не забывайте о том, что я вам сказал. О, привет, Кати!

— Стеф! Вот это да! Да вас здорово покалечили…

— Пустяки, скоро пройдет.

— И вы все-таки придете в воскресенье на турнир?

— Обязательно; а сейчас убегаю: очень спешу, уже опаздываю; до свидания.

Турнир? Ах да, он же играет в теннис. Я не знала, что они с моей Екатериной Великой знакомы. Она опускает спинку коляски, приводя ее в горизонтальное положение, и начинает разминать мне колени.

— Я не знала, что Мигуэн — друг Элизы, — громко, чтобы было слышно на кухне, произносит она.

— Нас с ним познакомили Поль и Элен Фанстаны. На редкость славный парень.

— А что с ним такое случилось?

— Как? Вы разве не в курсе?

Далее следует едва слышный шепот. Во время которого, надо полагать, Катрин вводят в курс вчерашних событий. Она так увлечена рассказом, что даже перестала выворачивать мне коленные чашечки, в силу чего у меня появилась возможность вновь спокойно уйти в свои мысли.

Любопытно, к примеру: как так получается, что в отсутствие Виржини никогда никаких ужасов не случается? Нет, Боже упаси: я вовсе не собираюсь приписывать несчастному ребенку какие-то дьявольские наклонности; но что может связывать ее — а такая связь явно существует — с этой самой «Лесной Смертью»? Хватит ли у ребенка сил для того, чтобы убить другого ребенка? Стоп. Не туда меня понесло. Ни одного семилетнего маньяка-убийцы наш мир еще не породил. Но что же тогда неладно с Виржини? Ведь что-то точно неладно, я это хорошо чувствую. Она никогда не говорит напрямую. Слишком умна, всегда настороже, а голос ее звучит слишком уж спокойно. Конечно, скажете вы, принимая во внимание то, что она видела… или не видела — лично я ни в чем уже не уверена. Ой, эта идиотка Катрин, похоже, решила во что бы то ни стало вывихнуть мне левое плечо. Непременно нужно будет как-нибудь привлечь к себе внимание Иветты и попытаться дать ей понять, что я хочу поговорить с Иссэром. Как только Катрин уйдет, сразу же этим и займусь.

Катрин ушла, но Иветте сейчас явно не до меня; в преддверии визита месье Гийома она надраивает весь дом так, словно к нам намерен явиться президент французской республики. Время от времени — когда я слышу, что она где-то поблизости, — я приподнимаю палец, но все без толку: Иветта, наверное, в данный момент способна видеть лишь пыль. Хуже всего то, что она поставила мне кассету, принесенную нам Элен из городской библиотеки — пардон, медиатеки, — и теперь я вынуждена слушать, как чей-то голос восторженно читает Бальзака. Конечно же, сделано это из самых лучших побуждений; но, во-первых, я терпеть не могу, когда мне читают вслух, а во вторых, эту книгу я читала много раз и знаю ее чуть ли не наизусть. Однако… не могу же я всю жизнь только и делать, что ныть да себя жалеть.

Ну вот! Конец первой части. Сейчас она подойдет, чтобы перевернуть кассету. Я слышу ее шаги — скорее: палец, палец, палец.

— Да, да; я поняла, уже бегу.

Нет, Иветта, нет — я опять, как сумасшедшая, принимаюсь поднимать и опускать палец.

— О-ля-ля, одну минуточку; до чего же вы нетерпеливы, иногда вы становитесь почти невыносимы!

О, черт!

Опять Бальзак — да на полную мощность; наверное, я прекрасно слышала бы каждое слово даже сидя в самом отдаленном уголке сада. А Иветта, что-то ворча себе под нос, опять куда-то исчезает. Что ж, остается лишь ждать более подходящего момента.

Внезапно я просыпаюсь. Оказывается, я уснула, убаюканная восторженным голосом чтеца. Где же Иветта? Я внимательно вслушиваюсь в окружающий меня мир, пытаясь выяснить ее местонахождение. Ага, в саду. С кем-то разговаривает. Узнаю голос Элен, она говорит: «До свидания». Иветта наконец возвращается.

— Вам везет: Элен принесла целую кучу кассет.

Просто класс. Не иначе как полное собрание сочинений — триста шестьдесят шесть томов.

— Хотите послушать одну из них прямосейчас?

Мой палец остается недвижим.

— Хотите пить?

Палец по-прежнему недвижим.

— Может быть, есть хотите?

Палец словно прирос к ручке кресла.

— Или вам надо пописать?

Никакой реакции.

— Вы хотели повидаться с Элен?

Палец недвижим. Я чувствую, что Иветта уже начинает нервничать.

— С кем-нибудь другим?

Я приподнимаю палец.

— С Виржини?

Палец остается недвижим.

— Это как-то связано со вчерашним несчастным случаем?

Я приподнимаю палец.

— Значит, вы хотите поговорить с полицией?

Я приподнимаю палец. Иветта, ты просто умница. Как только мне станет получше, я прибавлю тебе жалованье, я сделаю тебя своей наследницей, я…

— Вы хотите, чтобы я пригласила этого длинного зануду-комиссара?

Я приподнимаю палец.

— Хорошо, раз уж вам это может доставить удовольствие.

Она направляется к телефону. Прекрасно. Все идет как надо. Я вполне могу держать ситуацию под контролем.

— Комиссар в Париже, вернется только в понедельник. Ох, совсем забыла: у меня же кролик в духовке!

Она поспешно бросается в кухню — звук такой, будто проскакал целый полк всадников. Остается лишь надеяться, что Иссэр вернется не слишком поздно; либо на то, что Виржини просто сочинила очередную небылицу.

Звонят в дверь. Наверное, мне стоило бы нанять еще и горничную — исключительно для того, чтобы она открывала дверь и как в театре — трижды стучала палкой.

На сей раз явилась Клод Мондини. Целует меня в обе щеки — очень быстро: чмок, чмок; от нее пахнет туалетной водой с ароматом жимолости.

— Бедная моя Элиза! Какое счастье, что все так хорошо закончилось! Я всегда говорила, что этот лес — опасное место. И запрещаю детям там играть. Жан-Ми тоже шлет вам привет и поцелуи. Ой, у вас чем-то так вкусно пахнет. Что у вас там в духовке, Иветта?

— Кролик в горчичном соусе.

— Наверное, просто божественное блюдо! Ну а теперь, бедняжка моя Элиза, надеюсь, у вас все в порядке?

Я приподнимаю палец.

— К сожалению, не могу посидеть с вами подольше: нужно еще заняться подготовкой к прогулке на каноэ, которую мы устраиваем в воскресенье для ребятишек из Турбьер. Я знаю, что вам нелегко живется, Элиза, но если бы вы только видели этих несчастных малышей… их детство проходит в столь удручающем окружении… Ладно; чмокаю вас в щечку и убегаю… Иветта, если вам понадобится какая-нибудь помощь, вы нам непременно позвоните, хорошо?

— Да, конечно, спасибо.

— До свидания, Элиза, до встречи!

Она уходит, оставив после себя лишь легкий весенний аромат жимолости. Я остаюсь сидеть в некотором ошеломлении: интересно, сколько она здесь пробыла — три минуты или четыре? Тем не менее я чувствую некоторое облегчение, ибо в глубине души основательно побаивалась, как бы она не убедила Иветту в необходимости возить меня по воскресеньям к утренней мессе — чтобы я «тоже имела доступ к духовным ценностям».

По воскресеньям мы с Бенуа обычно валялись в постели до одиннадцати, болтая о всяких пустяках… Мне очень тебя не хватает, Бенуа.

Пять дней полного спокойствия. Просто великолепно. Никто меня не лапает, не колет иголкой, не пытается убить. Два часа Бальзака в день, превосходная погода, сочная клубника, вдобавок Рэйбо расхваливает меня на все лады. Ибо похоже, что вслед за указательным пальцем вся моя левая рука начинает понемногу оживать. Господи Боже мой, если бы только это оказалось действительно так! Если бы она вновь обрела способность двигаться, я бы научилась писать левой рукой, могла бы помахать ею в знак приветствия или прощания — и вообще подавать уйму разных знаков: два пальца в виде буквы «V» — победа; кружочек из пальцев — полный ноль по всем позициям; большой палец вниз — знак недовольства, а вверх — о'кей, все в порядке; я могла бы скрестить пальцы, отгоняя дурную судьбу, и вообще — делать все, что человек может делать рукой! Теперь я целыми днями упражняюсь, как безумная. Я овладею этой проклятой рукой, более того: вот так — кусочек за кусочком — я заставлю работать все свое тело; клянусь — заставлю, причем до такой степени, что в один прекрасный день смогу встать и вырубить эту осточертевшую мне кассету!

Должно быть, сам Всевышний услышал меня, ибо вдруг воцарилась-таки тишина. Ах да: наверное, уже час дня и Иветта хочет послушать новости. Бу-бубу, сначала — новости из-за рубежа… новый план по борьбе с терроризмом… возмущение фермеров… премьер-министр… война тут, война — там… наводнение на Юго-Востоке — до этого, помнится, там была засуха… первый сдвиг в расследовании убийства Микаэля Массне — полиция разыскивает некоего свидетеля… Что?

— Элиза, вы слышали? — восклицает Иветта; последняя новость явно повергла ее в состояние крайнего возбуждения.

Я приподнимаю палец.

— Сейчас позвоню Элен. Может быть, она знает чуть больше, чем они сказали.

Я вся обращаюсь в слух, но новости на этом и заканчиваются. Теперь передают прогноз погоды: солнечным дням скоро придет конец, синоптики предсказывают довольно холодную осень и раннюю зиму — конец развлечениям, первое сентября уже на носу. Иветта возвращается:

— Она тоже слышала новости, но совершенно не в курсе, о чем именно идет речь. Похоже, сообщение не на шутку взволновало ее. Вообще-то комиссар мог бы лично ей рассказать и подробнее: как-никак ее это касается самым непосредственным образом… Тем более что, работая на полставки, она не может целыми днями не сводить глаз с Виржини.

Первый сдвиг… Мне не терпится поговорить с Иссэром. Бедная Элен! Она ведет себя всегда так сдержанно, что люди частенько забывают о том, какую страшную драму ей довелось пережить. Ни она, ни Поль никогда даже не упоминают о Рено; Иветта как-то сказала мне, что все его вещи они отдали какой-то католической благотворительной организации. Кажется, только в столовой у них висит его фотография. Симпатичный такой темноволосый мальчонка с голубыми глазами, весело оттопыренными (по словам Иветты) ушами и веснушками на носу. Он совсем не похож на Виржини — та, как выяснилось, действительно блондинка, однако с подстриженными каре волосами и карими глазами. Иветта говорит, что девочка просто восхитительна — «ну прямо куколка»; я же, однако, подозреваю ее в некоторой предвзятости.

Не переставая проклинать всякого рода убийц, нынешние времена, налоги, сетовать на сокращение продолжительности жизни и поистине преступное безразличие ко всему перечисленному со стороны Всевышнего, Иветта убирает со стола. Затем возвращается ко мне и объявляет, что день сегодня слишком хорош для того, чтобы сидеть взаперти. Она уже позвонила Элен и предложила вместе со мной взять на прогулку Виржини. Элен согласилась — у Иветты даже возникло впечатление, что та будет рада на какое-то время остаться одна.

Виржини весело скачет рядом с моей коляской. Иветта предпочла и носа не совать в Видальский «лес», так что прогуливаемся мы по площади возле торгового центра. Насколько я помню, там много скамеек и целая куча уличных торговцев сандвичами. Мимо нас со свистом проносится молодежь на роликовых коньках и прочих приспособлениях для быстрой езды — то бишь на досках. Где-то чуть поодаль слышатся равномерные удары по мячу. Визг и писк явно перевозбужденных детей — тут я вспоминаю, что в центре площади расположен большой квадратный бассейн, украшенный причудливо изогнутыми металлическими трубками фонтана, куда малышня вечно бросает все, что более или менее способно плыть.

Фонтан работает — слышен негромкий шелест водяных струй. Мы останавливаемся. Иветта облегченно вздыхает — судя по всему, она опустилась на скамью.

— Виржини, не уходи далеко!

— Нет, я только поиграю у бассейна.

На какой-то момент воцаряется полный покой; мы обе сидим: я — вслушиваясь в живые звуки окружающего мира, Иветта — явно погрузившись в какие-то свои мечты. Тонкий голосок Виржини внезапно вырывает меня из оцепенения:

— Можно мы с ним сходим купить «Малабар»?

— Конфетами очень легко испортить себе зубы.

— Это вовсе никакие не конфеты, а жвачка.

— Все равно. Кстати, как тебя зовут, малыш? Или ты язык проглотил?

— Мама всегда покупает мне жвачку. А его зовут Матье.

Нет, этого не может быть!

— Ладно, вот тебе пять франков, да смотри не потеряй. А где твоя мама, Матье?

— Вон там, в парикмахерской.

— Его мама — парикмахер. А сюда он пришел со своим старшим братом, — поясняет Виржини.

— Ах так! Ну хорошо; ступайте за своей жвачкой, но смотрите не задерживайтесь и ни с кем посторонним не разговаривайте!

Надо же: это он, Матье Гольбер. И что такое Виржини задумала? О Господи! Неужели она… поставляет жертвы убийце? Нет, просто бред какой-то; такие мысли надо от себя гнать. А что моя Иветта — она хотя бы приглядывает за ними? Почему их так долго нет — разве это нормально? До моего слуха доносится шелест бумаги, и я понимаю, чем сейчас занята Иветта: она мирно читает газету. Ох, неподходящее же ты времечко выбрала для того, чтобы читать, Иветта!

— Не понимаю, почему такой, соблазнительного вида мужчина — принц Альберт — до сих пор не женился…

Иветта! Да плюнь ты на этого принца! Посмотри-ка лучше, где там наши малыши!

— До чего же они надоели со своим спортом; просто невероятно: в какую газету ни загляни — сплошной спорт, страница за страницей…

Иветта, милая, ну пожалуйста, оторвись же ты от своей газеты да поищи глазами малышей!

— Я купила целых пять жвачек!

Виржини! Слава Богу!

— Вот увидишь: если и дальше будешь поглощать конфеты в таком количестве, у тебя все зубы испортятся.

— Наш дантист — очень милый человек.

— Все равно это неразумно. Дантист стоит бешеных денег. Кстати, куда подевался твой дружок?

— Пошел к своему старшему брату. Им пора домой.

— Вот как? Послушай, может, посидишь немного с нами? Могу дать тебе посмотреть комиксы, если хочешь.

— Да, с удовольствием.

Помимо моей воли меня вдруг охватывает какая-то глухая тревога. Появление Матье — именно здесь и сейчас — начинает мне казаться довольно-таки странным совпадением. А его внезапное исчезновение — еще более странным.

— Я вам не помешаю? — вежливо спрашивает дамский голос с заметным северным акцентом.

— Нет, ну что вы. Садитесь. Подвинься немного, Виржини.

Теперь Виржини сидит почти вплотную с моим креслом. Иветта и подсевшая к нам дама принимаются болтать о каких-то пустяках.

— Элиза, ты слышишь меня? — внезапно шепчет Виржини.

Я приподнимаю палец.

— Я боюсь за Матье.

Я тоже.

— По-моему, он сейчас умрет.

О, нет, нет! Ох, если бы я могла схватить эту девчонку да встряхнуть как следует, заставить ее выдать все свои тайны…

— Я ведь видела ее, Смерть. Там, неподалеку от стоянки.

Мне становится жутко — такое ощущение, словно в желудок мне влили расплавленного свинца. Будь оно проклято, мое идиотское лицо, неспособное выразить ни малейших эмоций, будь проклят мой дурацкий рот, неспособный кричать! Должно быть, вид у меня все-таки становится несколько странным, ибо Иветта внезапно прерывает свою болтовню:

— У вас такой беспокойный вид… Что-то не так?

Я приподнимаю палец. Все не так.

— Хотите вернуться домой?

Мой палец остается недвижим.

— Хотите еще немного прогуляться?

Да, пожалуй, лучше прогуляться: может быть, мы случайно наткнемся на Матье. Я приподнимаю палец.

— Ну что ж, — смирившись, вздыхает Иветта, — тогда поехали. До свидания, — расстроенно бросает она своей недавней собеседнице; представляю, как та, должно быть, ошарашенно уставилась сейчас на меня.

Коляска трогается с места. Виржини тихонько напевает. Проходит какое-то время прежде чем я осознаю, что именно она напевает. «Жил-был маленький кораблик». Виржини как раз дошла до того момента, когда юнга вот-вот погибнет, и мне это кажется очень дурным предзнаменованием.

Так мы «гуляем» еще некоторое время; у Иветты явно испортилось настроение: коляску она толкает очень небрежно, рывками. Какие-то ребятишки заговаривают с Виржини; должно быть, мы совсем близко от фонтана — шелест водяных струй слышен теперь куда сильнее. Я уже начинаю убеждать себя в том, что просто-напросто во мне взыграл избыток воображения. Вдруг раздается голос Иветты:

— Виржини! Поди-ка сюда на минутку!

— Что?

— Это что за парень, с которым ты только что разговаривала? Тот, высокий, в красной каскетке?

— Какой еще высокий парень?

— Эй, молодой человек! — кричит Иветта. — Да, вы! В красной каскетке!

Наклонившись ко мне, она шепчет мне на ухо:

— Кто знает, может, это — один из тех, которые пичкают детвору наркотиками…

При других обстоятельствах мне, наверное, стало бы очень смешно.

— Ну вот он я, и что?

— Чего вы хотели от этой девочки?

— Я всего лишь хотел узнать, не видела ли Виржини Матье, моего младшего брата…

Я чувствую, что на нас вот-вот обрушится настоящее несчастье.

— Но он же все это время был с вами! — удивляется Иветта.

— Да нет; они вместе пошли покупать жвачку, а теперь он куда-то запропастился. Не знаю, где можно болтаться столько времени, но попадись мне сейчас этот балбес…

— Послушайте, мне бы не хотелось вас пугать, но Виржини он сказал, что пошел к вам.

— Он так и сказал, Виржини?

— Да; он еще добавил, что иначе вы будете очень ругаться.

— Вот черт… Проклятье, если я только его отловлю…

— Месье полицейский! — что есть мочи вопит Иветта. — Месье полицейский!

— Да нет, вряд ли стоит поднимать панику: наверняка он сейчас дурака валяет где-нибудь в закоулке!

— Что тут происходит? — спрашивает мужской голос с ярко выраженным парижским акцентом.

Должно бьть, полицейский.

Но тут раздается жуткий крик. Где-то совсем рядом, за нашими спинами. Такой громкий, что того и гляди барабанные перепонки лопнут.

— Это еще что такое? — восклицает окончательно сбитая с толку Иветта.

Сердце у меня в груди бьется, как бешеное. Еще один крик — не менее жуткий. Вопит какая-то женщина. Резкий звук полицейского свистка, топот бегущих ног.

— Виржини, стой на месте!

Шум собравшейся толпы, удивленные восклицания.

— Нет; ты останешься здесь, и сейчас же возьмешь меня за руку! — громоподобным голосом произносит Иветта.

Вокруг нас то и дело раздаются чьи-то голоса; такое ощущение, будто я попала в водоворот голосов и буквально тону в каком-то море звуков. Свистки, сирена скорой помощи, сирена полицейской машины и мое собственное сердце — похоже, оно бьется уже где-то в висках.

— Освободите проход! Ну же, расступитесь, пожалуйста!

— Что случилось?

— Я знаю об этом не больше вашего. Ну отойдите же наконец, пропустите меня.

Испуганные перешептывания:

— Похоже, нашли труп.

— Вон там, на стоянке.

— Одна женщина на него буквально наткнулась.

— Да какой там труп — это же ребенок.

— Простите, месье, вам известно, что там такое случилось? — явно вне себя от охватившего ее беспокойства спрашивает Иветта.

— На стоянке нашли труп ребенка.

— О, Господи! А вы не знаете… уже известно, кто он?

— Да нет, не думаю.

Внезапно в толпе раздается душераздирающий вопль. Все тотчас умолкают. На сей раз звучит голос подростка — полный ужаса:

— Матье! Нет! Матье! Нет, черт возьми!

Совсем рядом со мной раздаются какие-то странные, тихие, шмыгающие звуки, и я понимаю, что это Виржини — она плачет.

— Ну, ну, не плачь, моя дорогая! Господи, до чего все это ужасно! Ох; Элиза, вы слышали?

Я приподнимаю палец. Слышала; да так хорошо, что, по-моему, меня сейчас наизнанку вывернет. Этого не может быть; это — сон; или — галлюцинация. Не может быть, чтобы Матье умер.

— Его брата сажают в полицейскую машину, — комментирует происходящее Иветта. — Ох, бедный парень, бедный парень…

Какой-то мужской голос измученно кричит:

— Да разойдитесь же вы, Боже мой; говорят вам: не на что тут смотреть! Позвольте пройти.

Вокруг стоит такой шум и гам, царит такая оживленная толкотня, что впору подумать, будто мы попали на ярмарочное представление. Я воображаю себе тело убитого — совсем маленькое тело, брошенное на носилки… Виржини по-прежнему тихо плачет.

— Нужно рассказать им то, что нам известно, — решительно заявляет Иветта.

Моя коляска трогается с места. Мы то и дело натыкаемся на людей. Иветта все время извиняется, Виржини уже рыдает в голос. Иветта упрямо движется вперед; не реагируя на сыплющиеся на нее со всех сторон оскорбления и насмешки, она толкает мою коляску, волоча за собой рыдающую Виржини.

— Месье полицейский, месье полицейский!

— В чем дело? Я занят.

— Малышка совсем недавно играла с ним.

— С кем это — с ним?

— Ну… с жертвой!

— Откуда вам известно, о ком идет речь?

— Говорю же я вам: мы с ним знакомы. Его зовут Матье. Вон его старший брат сидит в вашей машине.

— Пройдемте-ка со мной. Расступитесь, пожалуйста, пропустите эту даму. Нет, месье, ваша помощь не понадобится, пропустите нас, да поскорее…

Мы продвигаемся вперед.

— Эта дама говорит, что малышка совсем недавно играла с погибшим.

Молодой, но очень по-мужски звучащий голос:

— Вот как? Минуточку; отойдемте-ка в сторонку. Ну, малышка, как тебя зовут?

— Вир… жи… ни.

— Почему ты плачешь?

Виржини — явно с трудом — произносит:

— Мама…

— Наверное, у нее шок, — вмешивается Иветта.

— Ты совсем недавно играла с Матье?

— Они вместе отправились купить себе конфет, а вернулась она уже одна. С тех пор ни его брат, ни мы его не видели, — вместо Виржини отвечает Иветта.

— Значит, вы пошли покупать конфеты?

— Нет, жвачку… — всхлипывая, с трудом произносит Виржини.

— И куда потом направился Матье? Он разговаривал с кем-нибудь из посторонних?

— Я не знаю. Он сказал, что пойдет к брату.

— Ты не видела, чтобы он еще с кем-то разговаривал? Я имею в виду — с кем-то из взрослых?

— Нет.

Мерзкая маленькая лгунья. Ты ведь видела убийцу и сама мне об этом сказала; ты видела его, но теперь ничего не говоришь. Но почему, почему?

— Ладно, слушай… Если что-нибудь вспомнишь, скажешь об этом маме.

— Это не моя мама, это — няня Элизы.

— Я — компаньонка мадемуазель Андриоли, — обиженно уточняет Иветта.

— А мадемуазель Андриоли — это вы? — спрашивает меня инспектор.

— Она — жертва очень тяжелого несчастного случая, так что ответить вам она не в состоянии.

— Ах вот как? Простите. Хорошо. Сейчас я запишу ваши фамилии и адреса.

— Иветта Ользински, улица Карм, дом 2; это в Буасси. Мадемуазель Элиза Андриоли — живет там же. Малышку зовут Виржини Фанстан, ее адрес — проспект Шарля де Голля, 14, это в Меризье.

— О'кей. Вот моя визитная карточка. Я — инспектор Гассен. Флоран Гассен. Вам нужно будет прийти в участок, чтобы оформить официальные показания.

— Мы хорошо знакомы с комиссаром Иссэром.

— Да? Он в Париже. Простите, мне пора. Ты хорошо меня поняла, Виржини? Если что-нибудь вспомнишь, непременно попроси вызвать меня. Это очень важно…

Виржини молча шмыгает носом. Инспектор Гассен уходит. Иветта, толкая мою коляску, тихонько шепчет:

— Это ужасно: они погрузили тело на носилки в пластиковом мешке, совсем как по телевизору показывают; надеюсь, Виржини этого не видела.

Наше возвращение домой выглядит весьма печально. Иветта молча толкает мою коляску. Мне грустно, ужасно грустно, и я совершенно растеряна. Ведь подумать только: наверное, Матье вполне можно было спасти, если бы Виржини решилась рассказать о том, что знает… Но как она плакала! Несчастная девчонка, должно быть, совсем уже потеряла голову. Только что я была страшно зла на нее. А теперь не знаю что и думать: мне ее жаль. Матье убили. Она сказала мне, что его убьют — и его убили. Может, она просто-напросто обладает даром предвиденья?

В гостиной холодно. К вечеру воздух заметно — и почти по-осеннему — посвежел. Иветта проводила Виржини домой; затем принялась гладить белье, как всегда болтая со мной при этом:

— Несчастные Фанстаны: для них это такой страшный удар. Должно быть, только о том и думают, что убийца Рено бродит где-то совсем рядом. А Виржини — она же так и плакала, не переставая ни на минуту, когда я оставила ее там! Просто чудовищно. По-моему, было бы куда лучше, если бы в такую минуту Поль остался дома, но ему срочно потребовалось встретиться с каким-то клиентом — или что-то в этом роде. А возвращаясь, я случайно повстречала Стефана Мигуэна. С него уже сняли бинты. Велел непременно передать вам привет. Он очень спешил на строительную площадку.

Ах да, он ведь — владелец строительного предприятия. Насколько я помню, с Полем они познакомились вроде бы в банке. Да, точно: он — клиент того банка, в котором работает Поль, и тот — в качестве заместителя директора — сам лично занимался его счетами. А потом уже они обнаружили, что оба — страстные любители бега трусцой. И теперь у них общая тайная мечта: принять участие в Нью-Йоркском марафоне. Поэтому они буквально помешались на своих тренировках. Лично я в свое время не очень-то любила бегать, особенно по асфальту. Ну вот! Иветта включила новости… Все время — одно и то же… Ах нет, на сей раз — не совсем…

«В одном из парижских пригородов совершено чудовищное убийство. Девятилетний мальчик, Матье Гольбер, был найден задушенным на автостоянке возле торгового центра сегодня, во второй половине дня. Это жуткое преступление — наверняка дело рук все того же, очевидно, психически ненормального убийцы, что два месяца назад задушил восьмилетнего Микаэля Массне. Все население Буасси-ле-Коломб охвачено ужасом. Наш специальный корреспондент, Мишель Фалькон, находится сейчас там. Слушаем вас, Мишель…

— Здравствуйте. У микрофона Мишель Фалькон. Сейчас в Буасси-ле-Коломб, где менее чем за три месяца были убиты двое детей, царит подавленное настроение. Тот факт, что данное преступление лишь подтверждает ранее выдвинутую гипотезу, согласно которой два последних убийства самым непосредственным образом связаны с совершенными ранее и до сих пор нераскрытыми аналогичными преступлениями, вряд ли способен сколько-нибудь успокоить проживающих в этом районе мирных граждан. Население Буасси-ле-Коломб повергнуто в состояние, близкое к панике; кое кто поговаривает о необходимости формирования добровольческих отрядов самообороны. Дивизионный комиссар Иссэр, на котором лежит ответственность за расследование данных преступлений, решительно отказывается от каких-либо комментариев, однако утверждает, что в деле все более четко просматривается некий вполне определенный след».

Далее передают краткий перечень предыдущих убийств — наверняка в этот момент на экране показывают фотографии погибших мальчиков. Потом — опрос населения: какой-то пенсионер, домохозяйка, владелец гаража высказывают свое мнение. Потом — крики, рыдания, звук захлопнувшейся двери, и — мужской голос: «Оставьте нас в покое». Это, конечно же, семья убитого Матье, «которая, судя по всему, все еще находится под воздействием шока от случившегося несчастья, а потому явно не в состоянии принять нашу съемочную группу».

Звонит телефон. Иветта, бормоча себе под нос проклятия, поднимается с места. Диктор рассказывает уже о парусных гонках в Средиземном море.

— Алло? Ах, это вы, Жан. Добрый вечер. Да, это ужасно, не правда ли? Мы обе страшно взволнованы. Нет, что вы, не беспокойтесь. Спасибо, очень мило с вашей стороны… Да, конечно — завтра, как и договаривались. Хуже всего то, что мы сами там были, возле торгового центра… Да, и представьте себе: Виржини играла с этим самым малышом как раз перед тем, как он пропал!.. Да…

Довольно трудно одновременно слушать разговор Иветты с Жаном Гийомом и новости. Опять звонок — на сей раз во входную дверь. Определенно, это уже слишком. Иветта извиняется, вешает трубку и бежит открывать.

— Мадемуазель Андриоли дома?

Иссэр! Должно быть, бросив все, примчался из Парижа.

— Проходите. Мы как раз ужинаем.

— Простите, что помешал. Приятного аппетита. Добрый вечер, мадемуазель.

Я приподнимаю палец.

— Я вернулся сразу же, как только узнал о том, что здесь произошло. Если позволите, я хотел бы поговорить с мадемуазель Андриоли наедине.

Алле-гоп! Он тут же выкатывает меня в вестибюль: чувствую запах мастики, с помощью которой Иветта утречком надраивала здесь пол; и — с места в карьер — произносит:

— Странное совпадение, не так ли? Я имею в виду тот факт, что вы с малышкой Виржини оказались практически на месте преступления. А известно ли вам, что подобные цепочки совпадений мне совсем не нравятся? Что же до Матье Гольбера, то на сей раз убийца вскрыл своей жертве грудную клетку и вырезал сердце. Уже после того, как ребенок умер, разумеется.

Разумеется. Интересно: вырвет меня сейчас или нет?

— Тело лежало между двумя машинами. Чтобы орудовать вот так: среди бела дня, на достаточно оживленной автостоянке, убийца должен обладать изрядной долей легкомыслия — либо он просто был в бессознательном состоянии; правда, если присесть на корточки между машинами, то в видеокамеры не попадешь — я сам это проверил… Маловероятно, чтобы преступник скрылся бегом с места убийства, засунув сердце жертвы себе в карман. Знаете, что я по этому поводу думаю? Что он и приехал, и уехал на машине. А с автоматическими стоянками у нас вечная беда: тамошний служащий, как правило, почти не обращает внимания ни на водителей, ни на сами машины; однако раз на раз не приходится. Как видите, я с вами совершенно откровенен. Виржини что-нибудь известно?

Мне просто дурно уже от этого типа. Говорит с бешеной скоростью, единым духом обрушивает на меня целую кучу информации — да он буквально оглушил меня. Известно ли что-нибудь Виржини? Понятия не имею. Однако — так, на всякий случай — приподнимаю палец.

— Она видела, как кто-то уводил Матье?

Приподнимаю палец, но только наполовину. То бишь — в полусогнутом виде.

— Она видела кого-то из знакомых ей людей?

Я приподнимаю палец.

— Кого именно? Вы знаете этого человека?

Палец мой остается недвижим. Я вздыхаю.

— Любое преступление имеет вполне определенный мотив. Будьте внимательны: ни о каком разумном мотиве, доступном нашему сознанию, в данном случае и речи быть не может. Нет, тут кроется некий мотив сугубо личного характера. К примеру, убийца решил собрать коллекцию ушей. Или же непременно отправлять на тот свет любого субъекта ростом метр восемьдесят два, обутого в желтые мокасины. Или — как тот, всем известный английский преступник — душить своих любовников, когда они уснут, чтобы потом смотреть телевизор, лежа рядом с трупом. Вы понимаете, что я имею в виду? Если мы примемся искать убийцу, исходя из того, что им движет некий «разумный» мотив, мы пустимся по ложному следу. Но если мы вообразим, что он действует наугад — просто из удовольствия кого-нибудь убить, — это тоже будет грубой ошибкой. Ибо если бы в его действиях отсутствовала всякая логика, то жертвы у нас были бы совсем разными. Такое встречается крайне редко. В девяносто девяти процентах случаев убийца-психопат уничтожает людей одного и того же типа. Он упорно преследует лишь ему известную цель и чувствует себя удовлетворенным, лишь убивая людей вполне определенного типа, причем одним и тем же способом. Однако я, должно быть, основательно поднадоел вам своими речами. Вообще-то я направлялся к Фанстанам, а к вам завернул так, на всякий случай. С вами всегда очень приятно побеседовать. Ну что ж, мне пора, милая мадемуазель Андриоли. И прошу вас: постарайтесь поменьше переутомляться; по-моему, последнее время ваша жизнь приобрела уж слишком бурный характер.

Предатель! Он вновь закатывает мое кресло в гостиную и исчезает с такой скоростью, что Иветта даже не успевает попрощаться с ним. Совершенно невероятный тип. Убийца спокойненько себе разгуливает где-то у нас под боком, а комиссар полиции с физиономией клоуна тем временем читает мне лекции о психологии преступников. Иветта, ворча, раскладывает еду по тарелкам.

А я вновь думаю о Матье. Несчастный малыш. По телу у меня пробегают мурашки. В больнице, когда я поняла, что Бенуа мертв, мне все время хотелось волком выть. И еще очень долго потом я не могла поверить в то, что он никогда больше со мной не заговорит, не рассмешит меня чем-нибудь — что его вообще не будет больше рядом. Наверное, матери Матье нынче вечером тоже хочется волком выть. А Элен — всегда спокойная, улыбчивая Элен — как она, должно быть, боится за Виржини! Хотя Виржини, вообще-то, — девочка. А все жертвы на данный момент — исключительно мужского пола. Наверное, убийцу почему-то тянет именно на маленьких мальчиков. «Он чувствует себя удовлетворенным, лишь убивая вполне определенного типа людей», как сказал этот «Бонзо»-клоун. Очень хотелось бы выбросить все это из головы. Но — не могу; не могу взять и вот так просто сказать себе: «Забудем об этом». Ну если бы я хотя бы не слышала голоса Матье, если бы для меня это было всего лишь некое имя, произнесенное диктором с экрана телевизора. Я так в свое время радовалась знакомству с Фанстанами, а теперь вся эта гадость и путаница…

6

Сегодня утром хоронят Матье Гольбера. На похороны отправились все: Мондини, Кэнсоны, Мигуэны. Полчаса назад ушли Иветта и Поль. Элен отказалась участвовать в церемонии. Я слышу, как она листает какой-то иллюстрированный журнал — листает так нервно, словно сидит в приемной врача. Когда Иветта узнала о том, что Элен не хочет идти на похороны, ее осенила блестящая мысль: предложить ей прийти к нам, дабы составить мне компанию, а самой таким образом получить возможность пойти на кладбище. «Это поможет Элен избавиться от тех черных мыслей, что неизменно будут мучить ее, останься она дома в полном одиночестве», — пояснила Иветта. Виржини со своими куклами играет в саду. В данный момент она устроила одной из них весьма основательную порку: «Вот тебе, противная, вот тебе; ты как следует этого заслужила» — и так далее: шлеп, шлеп, шлеп; не знаю уж, с кем именно девочка таким образом сводит счеты, но делает она это явно от всей души.

Похоже, сегодня на редкость хорошая погода: небо чистое, ни ветерка. Я представляю себе, как под ярким солнцем вдоль пожелтевших уже полей медленно движется мрачная похоронная процессия. Но никак не могу представить, что Бенуа тоже лежит в могиле, на этом самом кладбище. Основано оно было в одном симпатичном, заросшем зеленью местечке, насколько я помню, в 1976 году — так что среди прочих кладбищ его до сих пор можно считать почти новехоньким. Надо же: я лишена возможности даже сходить на могилу Бенуа. Иветта сказала мне, что Рено тоже там похоронен. Поэтому я хорошо понимаю, что Элен просто не в силах идти на похороны совсем еще маленького мальчика, которого закопают чуть ли не бок о бок с сыном ее мужа. Интересно: а пошел ли на похороны убийца? В фильмах такое нередко случается.

Элен со мной почти не разговаривает. Лишь пара фраз о погоде, о том, который час; спичка чиркает о коробок — по комнате разливается запах табачного дыма. Шелест слишком быстро переворачиваемых страниц. И ее дыхание — частое. Что-то чересчур уж частое.

— Хуже всего бывает, когда думаешь о том, что его положили в этот маленький ящик. О том, что твой ребенок лежит теперь в ящике. Как… как какая-то почтовая посылка. В совсем маленьком… ну… вроде ящика из-под вина, например. Забавно, а?

Элен явно нехорошо. Я с трудом сглатываю слюну. Голос у нее дрожит. Лишь бы только ей не вздумалось сейчас заплакать. Я ведь и раньше совершенно терялась при виде плачущих людей.

— А Полю, видите ли, захотелось пойти на похороны. Непонятно зачем: мы совсем не знаем этих людей; но нет, он решил непременно там быть — из солидарности, понимаете ли. Красивое слово — «солидарность». Но ведь это не вернет им их сына. Я была против того, чтобы он туда пошел, но если ему что-то втемяшится в голову… Мне совсем не хотелось оставаться в одиночестве, в такой-то день. Простите меня, Элиза; наверное, я уже надоела вам своей болтовней.

Да нет, это вовсе не так, Элен; как же мне вам объяснить? Как сказать о том, что я хорошо понимаю ваше состояние? Проклятое мое тело — наотрез отказывается мне служить. Слава Богу — явилась Виржини.

— Можно попить воды? Мама? Мама, что с тобой?

— Ерунда, дорогая; ничего страшного. Иди попей на кухне.

— Это из-за Матье ты стала печальная?

— Да, мне немного грустно.

— Но ведь с Матье ничего страшного не произошло: он наверняка доволен, что попал прямиком в рай.

— Да, конечно. Ну, беги же на кухню и попей.

Девочка убегает — легко и быстро.

— До чего же я распускаюсь, когда на меня такое находит. Просто смешно. Счастье еще, что Поля здесь нет — он терпеть не может моих нервных припадков.

И это наш славный Поль, который определенно производит впечатление просто-таки образцово терпеливого человека. Теперь я лучше понимаю, почему Элен кажется обычно такой грустной и отрешенной. Виржини вихрем вылетает из кухни и с дикими воплями бросается в сад. Похоже, смерть ее маленького приятеля вовсе никак на ней не отразилась. Выглядит это довольно странно, если вспомнить, как отчаянно плакала она в тот день, когда он погиб. Наверное, ей каким-то непостижимым образом удалось затолкать все мысли о происшедшем в самый дальний уголок своего сознания и запретить себе вспоминать об этом.

Интересно, который теперь час? Элен снова делает вид, будто читает журнал. Атмосфера в доме какая-то нездоровая; я напряжена до предела: нервы — точно струны у скрипки.

— Мне ни в коем случае не следовало в тот день разрешать Рено играть в саду. Ведь это неизбежно должно было случиться. Неизбежно.

Судя по всему, у нее сейчас начнется истерика; и что же мне делать в такой ситуации?

На всякий случай я приподнимаю палец.

— Heт, Элиза, я знаю, что все произошло по моей вине, я прекрасно это знаю; вам вряд ли удастся убедить меня в обратном.

Я вновь приподнимаю палец.

— Я знала, что это случится, знала; я все чувствовала и ничего не сделала, чтобы это предотвратить, ничего. Его нашла Виржини. Она позвала меня; он лежал на животе, а вокруг — столько крови! Я подхватила Виржини на руки и бросилась к дому — вызвать «скорую помощь». Я не хотела, чтобы Виржини опять его увидела, поэтому вернулась туда и прикрыла его махровым полотенцем — оно почти тут же стало совсем красным… ненавижу красное. Никогда ничего красного не ношу.

Интонации ее голоса постепенно приобретают явно нездоровый оттенок. У садовой калитки раздается звонок. Уфф.

— Добрый день, Виржини; все в порядке, дорогая моя?

Иветта. Наконец она входит в гостиную.

— Ну как, Элен, все в порядке? Мы не слишком задержались? Поль ждет вас в машине, он куда-то очень спешит. Да что с вами, Элен?

— Уже иду. Просто искала в сумке носовой платок: что-то насморк на меня напал.

— Насморк? Должно быть, это сенная лихорадка: такая жара на улице.

— Наверное. Ну что ж, пора мне бежать. До свидания, Элиза, до свидания, Иветта; до скорого. Виржини, мы уходим!

— До свидания.

— До свидания, кроха!

Дверь за ними закрывается.

— О-ля-ля, до чего же это было чудовищно! — восклицает Иветта, принимаясь накрывать на стол. — Если бы вы только видели! Мать хотела броситься в могилу, на гроб — пришлось удерживать ее силой. Поль страшно побледнел. Клод Мондини разрыдалась; ее муж едва не сделал то же самое. Что же до Кэнсонов, то они, похоже, явились туда исключительно для того, чтобы покрасоваться. На Бетти была шляпа с вуалеткой — смех, да и только; а Манюель напялил белый костюм. Мы вроде бы не в Китае живем, чтобы на похороны-то в белом ходить! Иссэра там не было, зато пришел этот молодой инспектор — Флоран Гассен; симпатичный парень, и вид у него очень серьезный — немножко похож на Патрика Брюеля, представляете?

Еще один красавец-мужчина на мою голову. Может, хватит — я и так уже не знаю, что с ними делать!

— Стефан тоже там был, с женой. Вот уж эту дамочку приятной особой никак не назовешь! А у него здоровенный синяк в пол-лица, причем ужас какой распухший. Куда я подевала эту масленку? А, вот она! К тому же жара была такая, что у всех пот буквально ручьями струился. Кюре — молоденький такой, говорил не то с южным акцентом, не то еще с каким — короче, никто ничего толком и понять не смог; а что до последних слов утешения, так я уже что угодно готова была отдать, лишь бы оказаться подальше оттуда. Как только официальная церемония закончилась, Поль кивнул мне, и мы быстренько уехали.

Да, похороны, похоже, выглядели и в самом деле совершенно чудовищно. Любопытно: неужели Поль даже не остановился возле могилы сына? Иветта открыла кран на кухне. Теперь голос ее доносится издалека:

— Жан не захотел пойти туда. Он считает это нездоровым явлением.

Жан? Ах да: Жан Гийом. Значит, они уже чуть ли не на «ты»… А насчет «нездорового явления» я с ним вполне согласна. Похороны… Наверное, идеальным случаем были бы похороны без покойника; но, увы, такое случается крайне редко.

— Вот; все готово!

Иветта подкатывает мое кресло к столу. Я чувствую запах… Ну-ка, подумаем… Кукурузное пюре? Точно. Значит, мои органы чувств постепенно восстанавливают свою способность восприятия окружающего. Я изо всех сил стараюсь жевать. Внезапно чувствую чью-то руку на своем запястье и тут же замираю.

— Надеюсь, полиция скоро отловит этого монстра; вещи творятся и в самом деле слишком ужасные. Представьте себе, у меня даже аппетит пропал от этого зрелища.

Проглотить прожеванное мне стоит несколько большего труда, чем обычно. Однако лично я проголодалась весьма основательно. Может быть, это и звучит совершенно чудовищно, но аппетита я отнюдь не утратила. Увы — Иветта уже яростно убирает со стола. Может, она предложит мне что-то на десерт? Нет — никакого тебе десерта. Я слышу, как она наливает себе кофе. Аромат кофе дразнит мое обоняние, хороший крепкий кофе — хоть бы ложечку… Но, конечно же, права на кофе я лишена. Сижу себе в своей коляске, как куль с песком, а в животе урчит от голода. Остаток дня проходит в весьма гнетущей атмосфере — Иветта «потрясена до глубины души». От нечего делать вновь и вновь прокручиваю в голове пленку происшедших за последние месяцы событий:

1) Я встречаю Виржини; девочка утверждает, что ей многое известно о совершенных в округе убийствах детей.

2) Правдивость ее рассказа подтверждается последующим обнаружением трупа Микаэля Массне.

3) Я знакомлюсь с ее родителями, Полем и Элен Фанстан, и их друзьями: Стефаном и Софи Мигуэн, Манюэлем и Бетти Кэнсон, Жан-Мишелем и Клод Мондини.

4) Кто-то непонятно почему пытается меня убить!

5) Виржини предсказывает близкую смерть Матье.

6) Матье убит.

И что же из этого следует?

Виржини явно находится в центре событий. Но я-то тут при чем?

Разве я могу сыграть хоть какую-то роль в этом чудовищном спектакле, будучи более чем инвалидом — почти ничем?

Похоже, погода переменилась: дело явно идет к дождю. Небо сейчас, наверное, весьма основательно смахивает на состояние моей души — такое же неспокойное, раздраженное и… замершее в нерешительности.

Уже за полдень. Сижу в гостиной и слушаю «Козу господина Сегена». Не подумайте, пожалуйста, что я внезапно впала в детство; просто пришла Виржини — она и принесла кассеты.

— В «Парке Юрского периода» тоже используют козу как приманку, — внезапно сообщает мне она.

«А в Буасси-ле-Коломб в качестве козы, похоже, используют меня», — ответила бы я ей, наверное, если бы могла.

— Волков нельзя винить в том, что они убивают баранов. Им ведь тоже нужно что-то есть.

Что правда, то правда. Более того — я чувствую, к чему ты клонишь, продолжай.

— А иногда то же самое происходит и с людьми. Они делают какие-то вещи потому только, что так нужно. Даже если это — очень плохие вещи.

Виржини, ангел мой, ты пытаешься решить эту проблему самостоятельно, а я, к сожалению, ничем не могу тебе помочь: во-первых — потому, что не в состоянии говорить, а во-вторых — я и не знаю даже, что сказать тебе на это.

— Ну да, она прекрасно все слышит.

Что? Я не совсем поняла, о чем речь. «Ну да, она прекрасно все слышит»? Кто слышит? Я? А с кем же она тогда разговаривает? С Иветтой? Но Иветта как раз и оставила Виржини здесь посидеть со мной, чтобы сбегать в аптеку. Уходя, она даже закрыла все окна и проследила, чтобы девочка заперла дверь изнутри.

— Да нет, честное слово: она все слышит, но говорить не может совсем.

Что еще за игру она затеяла? Пленка с записью «Козы господина Сегена» останавливается. Судя по звукам, Виржини, должно быть, вставляет другую кассету. Ага — Чайковский, «Петя и волк».[4] Теперь — из-за музыки — мне приходигся напрягать слух, пытаясь понять, что же происходит в гостиной.

— Она очень милая. Не надо ее обижать!

Виржини? Виржини, дорогая моя, что ты там такое плетешь? Я приподнимаю палец.

— Не волнуйся, Элиза, я ему все объяснила.

Объяснила что? И кому? Чувствую, что нервы у меня постепенно начинают напрягаться. А вдруг это вовсе не игра? Вдруг она и в самом деле с кем-то разговаривает?

— Он считает, что ты очень хорошенькая.

О, нет! Я изо всех сил прислушиваюсь, пытаясь уловить постороннее движение или хотя бы дыхание в этой комнате, но проклятая музыка заглушает все.

— Он часто ко мне заходит. Ему ведь там страшно, понимаешь?..

Но кто? Кто, черт побери?

— Стой! Я же сказала, что ты не должен ее трогать!

Нет, это не игра. Девчонка вовсе не играет невесть во что. Она и в самом деле с кем-то разговаривает. С кем-то, кто стоит сейчас здесь, в гостиной, и разглядывает меня. Этот кто-то все время молчит. Да еще считает меня хорошенькой. И хочет прикоснуться ко мне. Стоп! Я чувствую, как по бокам у меня заструился холодный пот. Неужели она — сейчас, здесь — разговаривает с «ним», то бишь с убийцей? Эта мысль вызывает у меня такой гнев, что, кажется, меня того и гляди на кусочки разворвет от злости. Ну, говори же, мерзавка ты этакая, говори!

— Мама не хочет, чтобы я с ним разговаривала. Она считает, что это плохо.

Что? Так значит, и Элен с ним знакома? Справа от меня едва слышно скрипнул паркет… что это? Что еще за звуки? Кто-то тихонько подходит ко мне?

— Но я-то знаю, что ему просто страшно там — одному, да еще в темноте. Поэтому и позволяю ему иногда приходить ко мне.

Я действительно слышала чей-то вздох или мне почудилось? Я слышала вздох, причем где-то совсем рядом со мной? Виржини, умоляю тебя: прекрати все это.

Уведи его отсюда — вон, на улицу! Я много раз подряд приподнимаю палец.

— Значит, ты тоже не веришь мне? Никто мне не верит, но это правда: Рено здесь, он пришел повидаться со мной.

Рено? Ничего не понимаю. Рено? Неужели… Господи, неужели она и вправду считает, что ее брат сейчас здесь?

— Ему страшно лежать в гробу, поэтому он и приходит навестить меня, когда я остаюсь одна. А с тобой я все равно что одна — ты ведь ничего не видишь.

Так; она всерьез верит в то, что покойный брат время от времени к ней приходит. Иссэр оказался прав: у девочки явно не все в порядке с психикой. Несчастная малышка, как бы мне хотелось обнять тебя сейчас покрепче и… Я испытываю колоссальное облегчение. Да, конечно: омерзительно с моей стороны радоваться тому, что ребенок болен, но, откровенно говоря, это куда лучше, нежели присутствие убийцы в гостиной. Тело мое сразу же делается словно ватным: реакция на перенапряжение.

— Он говорит, что если бы знал заранее, как это все будет потом, то ни за что бы не позволил убить себя.

Тоненький детский голосок звучит очень спокойно. А я думаю о том, каким же она воображает себе его, своего умершего брата. На манер тех классических зомби, что показывают в кино? Не слишком приятный образ — лично я предпочла бы даже не вспоминать ни о чем подобном; я ведь тоже в свое время не раз смотрела фильмы ужасов, так что и мне не так уж сложно «увидеть» его: полусгнивший, он стоит рядом с моим креслом, улыбаясь этакой, навеки замершей, широченной улыбкой — словно уголки рта к ушам пришиты…

— Виржини! Ну-ка, убавь звук, да немедленно! Иначе оглохнешь от такой музыки! Пришлось задержаться: там было столько народу!

О! Если бы я не утратила способности подскакивать от неожиданности, то, наверное, подскочила бы так, что стукнулась головой о потолок. Иветта! Мой штатный ангел-хранитель! Она направляется прямо к нам: четко слышны ее шаги по паркету.

— Я ведь велела тебе ни в коем случае не открывать дверь.

Почему она говорит об этом? Дверь никто и не открывал.

— Виржини, сейчас же отложи эту книгу и изволь ответить на мой вопрос, — продолжает Иветта. — Почему ты открыла входную дверь?

— Я забыла в саду своего Билу.

Билу — одна из ее игрушек. Любопытно: я совсем не помню, чтобы слышала, как она выходит. Она отлучилась лишь однажды — чтобы сходить в туалет. Или девочка просто воспользовалась этим предлогом, чтобы тихонько проскользнуть в сад? И кого-то впустить в дом? Но ведь призракам-то двери вовсе не нужны. Значит, это вполне мог быть и не призрак. Ну что я такое плету? Судя по всему, у меня тоже «крыша поехала». Да, это вполне мог быть некто вполне реальный, из плоти и крови, и Виржини ему открыла дверь… О-о-о, дело совсем дрянь! Элиза Андриоли на грани кровоизлияния в мозг — алло, алло, доктор Рэйбо, вашу пациентку (причем самую терпеливую) следует немедленно поместить в какое-нибудь очень спокойное специализированное заведение — и как можно дальше от Буасси-ле-Коломб.

— Ладно, идем перекусим; полдник. А вам, Элиза, я приготовлю травяной отвар.

Виржини встает и послушно следует за Иветтой. Однако, прежде чем уйти, быстро шепчет мне на ухо:

— Я не могла не открыть ему дверь. Он ведь еще не умеет проходить сквозь стены. Это, знаешь ли, совсем непросто…

Ну разумеется, если он не научился еще проходить сквозь стены… Она уходит. А я остаюсь — с таким ощущением, словно в голове у меня белка в колесе крутится: кррак-кррак — это что еще за бардак? Крраккррак… Нужно попытаться хоть что-то понять.

Травяной отвар слишком горячий — что-то вроде липового цвета; не хочу я никакого отвара, хочу кальвадоса — хорошую порцию кальвадоса, разжигающего огонь в желудке. А травяной отвар вызывает у меня лишь отвращение. Однако я прилежно его проглатываю. Виржини что-то рисует — слышно, как движутся по бумаге карандаши.

— Что это ты рисуешь, куколка моя? Огородное пугало?

Голос Иветты полон материнской заботы, однако звучит он несколько озадаченно.

— Нет, это просто мальчик!

— Какой-то странный у тебя получается мальчик. Прямой, как палка, руки — в стороны, да еще и совсем зеленый…

— Такой, какой он есть!

— О-ля-ля, вряд ли стоит так сердиться! Мне вообще-то все равно; это я так, исключительно для тебя сказала… Еще немного отвара?

Мой палец остается недвижим.

— Ну и ладно. Виржини, ты поможешь мне вымыть посуду?

— Конечно!

Много бы я готова была отдать за то, чтобы взглянуть на этот рисунок: прямой как палка и совсем зеленый мальчик! Боюсь, что сознание Виржини со дня на день запросто способно перекочевать в мир иной. Смерть брата, да плюс еще все эти недавние события… А Иссэр, похоже, решил сидеть, сложа руки!

Звонок в дверь.

Явился Флоран Гассен — тот молодой инспектор. От него пахнет кожей, табаком и туалетной водой. Я представляю его себе в куртке типа «пилот» и вылинявших джинсах.

— Надеюсь, что не слишком побеспокоил вас своим приходом… Дело вот в чем. Комиссар Иссэр просил меня зайти к вам. Он хотел бы уточнить кое-какие детали относительно совершенного на вас не так давно нападения.

Я приподнимаю палец. Должно быть, инспектор чувствует себя немного неловко, ибо все время переминается с ноги на ногу. Мне слышно, как потрескивает паркет.

— Знал ли кто-нибудь о том, что вас повезут именно такой дорогой — через лес?

Мой палец остается недвижим. Зачем спрашивать это у меня? Или он уже задавал те же самые вопросы Стефану?

— Может быть, отправляясь к Фанстанам и возвращаясь от них, вы всегда выбираете этот маршрут?

Ты, красавчик мой, по всей вероятности, имеешь в виду, что его выбирают те, кому на долю выпало толкать мою дурацкую коляску? В таком случае, пожалуй, да. Приподнимаю палец.

— Вы полностью потеряли сознание?

Я вновь приподнимаю палец.

— А когда пришли в себя, рядом с вами был Жан Гийом?

Приподнимаю палец. Господи, какое занудство!

— В тот момент, когда ваша коляска покатилась вниз, дождь уже шел?

Я опять приподнимаю палец. Ну при чем тут дождь?

— Отлично, благодарю вас.

Звук захлопнувшегося блокнота. Тут в гостиной возникает Иветта:

— Хотите чего-нибудь выпить?

— Гм… Нет, спасибо; я очень спешу. Кстати, ходят слухи, что Стефан Мигуэн и его жена надумали развестись — это правда?

— Мне лично об этом ничего не известно! Я не имею привычки выслушивать всякие сплетни, — почти с королевским достоинством отвечает Иветта. — Вы закончили?

— Да, я уже ухожу. Похоже, его жена ревнива до безумия. По крайней мере, люди так говорят. Ну что ж, до свидания, мадам.

Если я правильно поняла, эту мегеру Софи готовы заподозрить в том, что она, оглушив собственного мужа, сбросила меня в пруд — из ревности… А почему бы нет? При нынешнем положении дел любая версия может пригодиться.

— А он очень мил, этот инспектор, — в очередной раз приводя в порядок что-то в комнате, произносит Иветта. — Совсем не похож на своего начальника — тот не слишком-то хорошо воспитан… Но я не совсем поняла, чего он пытался добиться этими своими вопросами. В конце концов… Виржини, кроха моя, тебе пора домой. Собирайся — сейчас папа за тобой приедет.

Звонок у входной двери. Папа уже здесь.

— Здравствуйте, Иветта; здравствуйте, Лиз. На улице здорово похолодало. Виржини, ты уже собралась?

— Заходите, Поль. И простите — мне срочно нужно бежать на кухню, там кастрюля на огне…

Иветта исчезает.

— Папа, хочешь, покажу тебе свой рисунок?

— Да, но только побыстрей. Все в порядке, Лиз?

Я приподнимаю палец. Голос у Поля довольно усталый.

Быстрые легкие шажки Виржини.

— Вот, смотри.

Резкий звук пощечины. Что происходит?

— Опять ты за старое, прекрати это, слышишь, Виржини? Забудь об этом навсегда!

Произносит он это негромко и как-то глухо — должно быть, не на шутку взбешен. Звук разрываемой на куски бумаги. Виржини тихо хнычет.

— Все, нам пора, идем. До свидания, Лиз. До свидания, Иветта.

Тепла в его голосе не больше, чем в хорошей морозильной камере. Я просто ошеломлена. Поль — всегда такой невозмутимый и спокойный… Нельзя, конечно, сбрасывать со счетов тот факт, что Виржини сунула ему под нос портрет, на котором изображен Рено в виде зомби… И тем не менее, несчастная девчонка нисколько не виновата в том, что получила столь серьезную душевную травму. Чего, похоже, в упор не понимают в этой семейке. Скоро ее начнут бить за то, что ей снятся кошмарные сны. Я-то хорошо знаю, что это такое — кошмар: мне довелось испытать это на себе. Как будто и без того у меня мало неприятностей, как будто я и так недостаточно несчастна… Нет; жалеть себя нельзя — ни в коем случае. И подумать только: я не имею возможности даже в стельку напиться, чтобы все это забыть.

Расследование зашло в очередной тупик. Погода какая-то мрачная. Я тоже. Холодно, дождь все время моросит. Иветта уже принялась убирать летние вещи и доставать зимние. Только что — после очередного сеанса массажа-болтовни — ушла наша Екатерина Великая. Она сообщила нам, что чета Мигуэнов и в самом деле собирается развестись. Об этом она узнала от самого Стефана на теннисном корте. А еще, похоже, у Поля с Элен тоже не все гладко. Может, виной тому погода? Вчера Элен заходила повидаться со мной, и у меня создалось такое впечатление, будто она все время плачет. Единственная пара, у которой, судя по моим ощущениям, все в порядке, — это Жан Гийом с Иветтой. Вчера, к примеру, они вместе отправились в кино — именно поэтому Элен и приходила посидеть со мной. Они смотрели последний фильм Клинта Иствуда. Я всегда так любила кино. Черт побери. Чертова жизнь, чертова смерть, чертов мир.

7

Веселая прогулка на машине за город. Воскресенье. Поль повез нас в Эссон — «конец лета — это так красиво». Меня устроили на переднем сиденье, пристегнув ремнем безопасности. На заднем сиденье — Элен с Виржини. Иветта, воспользовавшись случаем, решила «навестить двоюродную сестру» — разумется, на пару с Жаном Гийомом. Стекло слегка опущено; я чувствую запахи сельской местности, аромат мокрой травы. Спутники мои дружно молчат. Лишь Поль время от времени произносит какую-нибудь фразу — типа: «Ты заметила церковь? Она просто великолепна»; или: «Видела эту старую ферму? Потрясающее здание»; на что Элен неизменно отвечает: «Да, это очень красиво». Виржини читает «Клуб Пятерых», ни на кого и ни на что не обращая внимания.

— Вам не холодно, Элиза? — осведомляется Поль; он, как всегда, очень предупредителен.

Палец мой остается недвижим. Ибо я просто подыхаю от жары: Иветта нарядила меня так, словно мы отправляемся на Северный полюс.

— Как ты думаешь, ей не холодно? — спрашивает Поль, обращаясь к жене.

— Если бы ей было холодно, она непременно ответила бы тебе, разве не так? — несколько раздраженно замечает Элен.

На семейном горизонте явно сгущаются тучи — предвестники грядущей ссоры. Машина резко сворачивает влево; я опрокидываюсь на дверцу.

— Мог бы и поосторожнее! Только сумасшедшие вытворяют такое, сидя за рулем! — вдруг срывается на крик Элен.

Ну вот: началось!

— Ох, прекрати! Как будто с тобой такого никогда не бывало! Ты что — не видела, что он чуть не прижался к нам?

— Ну разумеется: у тебя всегда на все есть вполне разумное оправдание!

О, Господи! Я уже почти совсем свалилась набок.

— До чего же ты бываешь смешна, когда тебя вот так разбирает.

— Зато ты умеешь быть на редкость неискренним! Я прекрасно знала, что все к тому и идет: ты начал злиться, когда мы еще только садились в машину!

— Что?! Это ты начала злиться: молчишь весь день, словно воды в рот набрала!

— А что ты хочешь от меня услышать? Что я впадаю в восторг от каждой кучи старых камней на обочине? Извини, но на свете существуют куда более приятные способы времяпровождения, нежели езда по грязным дорогам под дождем — развлечение, достойное разве что пары стариков.

— Ну конечно! Тебе всегда все нужно представить в самом черном свете! Вот проклятье!

Машина резко тормозит; меня бросает вперед. Громко хлопает дверца.

— Куда это папа пошел?

— В кустики, пописать.

— Я тоже хочу!

Хлопает еще одна дверца.

— Мерзкий идиот, — тихо произносит Элен у меня за спиной.

Я совсем уже сползла куда-то вправо, но никому до этого и дела нет. Жаль, ибо если и дальше мы двинемся вот так, меня наверняка вырвет. Передняя дверца напротив меня открывается.

— Надеюсь, месье наконец успокоился?

— Слушай, кончай все это, о'кей? Сейчас не самое подходящее время для подобных разговоров, Элен; замолчи, хорошо?

— Это почему же?

— Счастье твое, что ты — женщина; иногда бывают такие моменты, что я…

— Помнится, совсем недавно ты выступал вот так гораздо реже, а? Когда я была тебе нужна!

— Ну ты!..

Звук пощечины. Определенно, Поль последнее время весьма склонен давать волю рукам.

— Да как ты смеешь?!. Совсем, что ли, голову потерял?

Хлопает дверца машины. Какие-то вопли.

— Мама, папа, прекратите сейчас же! Хватит вам!

Мне бы очень хотелось сейчас получить возможность поднять голову. И вообще я предпочла бы оказаться сию же секунду где-нибудь в другом месте. Ненавижу такого рода ситуации. Хлоп-хлоп-хлоп — все вернулись в машину. Мертвая тишина. Поль включает радио, и кабину тут же заполняют звуки музыки — Бетховен. Мы трогаемся с места — слишком резко, пожалуй. И едем. Я болтаюсь из стороны в сторону, словно мешок с овсом, подвешенный на гвоздь. Да, прогулка что надо. Интересно, а что она имела в виду, так добив его этим своим «когда я тебе была нужна»? Ох, не мое это, разумеется, дело, но я, собственно, почти ничего не знаю о них. Не понимаю даже, с какой стати моя персона оказалась способна их так заинтересовать. Ведь я, в конечном счете, представляю собой компанию далеко не из самых приятных — нечто вроде испанского придорожного трактира, где каждый ест то, что принес с собой. Словом… Виржини, похоже, вновь уткнулась в книжку. Если вдобавок ко всему прочему ее родители еще и ссорятся то и дело вот так, вряд ли это пойдет ей на пользу. Теперь я понимаю, почему она воображает себе, что брат ее все еще «жив». Бр-р.

Музыка обрывается, уступая место передаче новостей. Бу-бу-бу — все одно и то же. «Полиция ищет возможных свидетелей: в связи с расследованием чудовищного убийства в Буасси-ле-Коломб, жертвой которого стал Микаэль Массне, восьмилетний ребенок, полиция просит немедленно откликнуться тех, кто, возможно, видел 28 мая, в субботу, около 13 часов на шоссе Д-91 в районе Ла Фюретьер белый или светло-бежевый „ситроен“-универсал… Сараево: сербская артиллерия…»

Поль переключает приемник на другую программу, теперь звучит рок-музыка.

— Универсал — это как у нас?

— Да.

— И у нас тоже машина белая, — продолжает Виржини.

— Спасибо; но нас там не было, — ворчливо замечает Поль.

— Таких машин, как у нас, полным-полно, — поясняет Элен. — У месье Гийома, к примеру, — тоже белый универсал.

В голове у меня начинают вертеться разные мысли. Иссэр говорил, что никаких зацепок у них нет. А выходит, что это не совсем так. Белый или светло-бежевый автомобиль. Как у Фанстанов или Жана Гийома. Тут есть над чем призадуматься. В конце концов именно Жан Гийом почему-то оказался у пруда в тот самый момент, когда я пошла ко дну. А ведь быстрее всех туда мог попасть лишь тот, кто и столкнул меня в воду? Нет, я какой-то вздор несу: бедняга Жан вовсе не тянет на убийцу. И потом: если это был он, то с чего бы вдруг ему меня спасать? Чтобы втереться в доверие, дабы получить возможность держать под контролем Виржини… Нет, нет, нет — хватит, абсурд сплошной получается.

Поль явно по-прежнему взвинчен: ведет машину так, что меня то и дело бросает из стороны в сторону — автородео, да и только. Желудок мой протестует изо всех сил. Наконец машина тормозит и останавливается.

— Надо же, сколько болванов решило, оказывается, прогуляться на природе, — бормочет Поль, закуривая сигарету.

— Почему мы остановились?

— Потому что твоего папу угораздило попасть в пробку… От этого дыма я просто задыхаюсь…

— Можешь просто-напросто опустить стекло.

Да, милая атмосфера царит в семейке Фанстанов. Долго еще я буду вспоминать эту прогулку. Очень медленно, но мы все же продвигаемся вперед; в машине царит гробовое молчание. Затем Элен вдруг громко восклицает:

— О, смотри-ка — Стеф! Вон там… В белом «ситроене».

— У него не «ситроен», а БМВ.

— Говорю же тебе: это он. Уж Стефа-то я ни с кем не спутаю!

— Да, пожалуй. Прости, но я нигде не вижу никакого «ситроена».

— Разумеется: он только что свернул вправо. Там, наверное, можно срезать путь. Стеф прекрасно знает местные дороги. И не настолько глуп, чтобы часами торчать в этой проклятой пробке.

Поль включает приемник погромче — мощные децибелы ударяют в барабанные перепонки. Наконец пробка рассасывается, и мы снова едем. Воображаю себе сотни семей, которыми набиты движущиеся друг за другом машины: все они отчаянно ссорятся под звуки орущего радио, то и дело перекрываемые автомобильными гудками. Бр-р.

Приехали! Все выходят! Иветта помогает Полю извлечь меня из машины и усадить в коляску.

— Ну как, хорошо прогулялись? — спрашивает Иветта.

— Очень хорошо, просто отлично. А теперь извините, у нас еще куча дел. До завтра! — произносит Поль и быстро уезжает, увозя с собой свое семейство.

— Ну и дела: видок у него такой, словно он репей проглотил, — удивляется Иветта, вкатывая мою коляску в дом.

Репей? Куда там — целую горсть репьев; и, по-моему, это только начало: Элен, похоже, завелась не на шутку!

Дождь, дождь, бесконечный дождь. Честно говоря, я люблю вслушиваться в его мерный шум — хоть какое-то занятие. Однако прочий мир только и делает, что ругается да проклинает все на свете. И в первую очередь — Иветта, которую замучил ревматизм.

Аромат кофе. Иветта садится рядом со мной, разворачивает газету. Дождь за окном явно усиливается.

— Вы только послушайте, что я вам сейчас прочту! «Неожиданный поворот в расследовании убийств, совершенных орудующим в Буасси-ле-Коломб садистом. Вчера в жандармский участок Сен-Кантена позвонил не пожелавший себя назвать человек и посоветовал служителям закона заглянуть в сарай в Вильморенском лесу на пересечении аллей Ж-7 и С-9. В этом сарае, где обычно хранятся инструменты, необходимые лесникам для поддержания порядка в зеленой зоне, полиция обнаружила запачканную кровью мужскую одежду. Остается лишь ждать информации о результатах проведенного сегодня ночью анализа». Вы что-нибудь поняли, Лиз? С чего вдруг убийце вздумалось прятать эту одежду в сарае вместо того, чтобы спокойно сжечь ее или утопить в реке? Чепуха какая-то.

Я совершенно с тобой согласна, Иветта. Тем не менее причина тому, безусловно, есть. Что ж, подождем результатов анализа.

Звонит телефон. Иветта с трудом поднимается с места.

— Алло? А, здравствуйте, Стефан. Да, она здесь. Да, да, сейчас я передам ей трубку. Это Стефан, он хочет поговорить с вами.

Довольно быстро трубка оказывается у моего уха.

— Алло, Лиз?

Поскольку я, естественно, ничего на это ответить не могу, он продолжает:

— Я хотел вам сказать… Не верьте тому, что вам будут обо мне говорить. Послушайте, я не могу вам сейчас всего объяснить, но у меня, оказывается, есть враги, и мне придется срочно уехать. Так что целую… Я… я люблю вас, Лиз. Прощайте.

И все — он повесил трубку.

— Он повесил трубку? — осведомляется Иветта, честнейшим образом все это время державшаяся на некотором расстоянии, дабы не подслушивать наш разговор.

Я приподнимаю палец.

— Все в порядке?

Я опять приподнимаю палец. Хотя все явно не в порядке — что он такое имел в виду? Я определенно ничего не понимаю. А мысль о том, что этот чокнутый еще и влюблен в меня, кажется мне малоутешительной.

Сегодня ночью я плохо спала. Внезапно поднялся ветер — сильный, порывистый — словно черти разгулялись. Так что всю ночь я вновь и вновь прокручивала в голове известные мне факты, а в результате лишь схлопотала хорошую мигрень.

Ну как сказать «у меня болит голова», если только и умеешь что приподнимать палец? Да никак. А значит, никакого тебе аспирина. Значит — глухая боль во лбу, шум дождя за окном и завывания ветра; все это здорово сгодилось бы для какого-нибудь фильма ужасов. Хлопает входная дверь.

— Ну и погодка! Я промокла насквозь! Сейчас приготовлю нам обеим хороший горячий травяной отвар.

Фу, гадость какая.

— Хороший, крепкий отвар вербены… Это придаст нам сил.

Фу, гадость. Умоляю: рюмку кальвадоса!

— Специально купила газету, чтобы узнать, нет ли чего новенького. По телевизору никаких подробностей век не дождешься.

А вот это неплохо! Я вся обращаюсь в слух.

— Так, воду на огонь поставила. Ну-ка, посмотрим… Где же мои очки?

Уверена — они, как всегда, висят у тебя на груди, на шнурочке.

— Совсем сдурела! Вот же они, у меня на груди.

Значит, я оказалась права. Иветта принимается просматривать газету:

— Наводнения… Боснийские сербы… Матч Франция-Болгария… План Вижипирата… Реконструкция собора… А, вот! «Неужели Микаэль Массне был убит в том самом сарае? Не исключено, что дело обстояло именно так. Ибо результаты срочно проведенных анализов свидетельствуют о том, что найденная в сарае одежда (см. вчерашний выпуск нашей газеты) запятнана кровью малыша Массне. Что же до самой одежды (серый шерстяной свитер, джинсы и черные кожаные перчатки), то она принадлежит мужчине с очень крупными кистями рук, ростом примерно метр восемьдесят пять, носящему одежду сорок шестого размера. „Все, что я могу вам сказать, — заявил комиссар Иссэр, — так это то, что следствие, сдвинувшись с мертвой точки, сделало поистине гигантский шаг“». Ну вот, — продолжает Иветта, — теперь они действительно имеют шанс его поймать. Тем более что на свитере наверняка найдут его волосы: сейчас их лаборатории оборудованы такой аппаратурой, что по одному-единственному волоску можно узнать целую кучу вещей — возраст, цвет кожи; да мало ли что еще; о, надеюсь, они быстро его сцапают. Рост метр восемьдесят пять — это примерно как выглядит? Почти как месье Стефан. Да. Намного выше Жана и даже на добрых полголовы выше Поля. Сейчас прочитаем, что они там дальше пишут. «Помогут ли эти новые сведения пролить наконец свет на тайну чудовищных убийств, совершенных в Буасси-ле-Коломб за последние несколько лет и до сих пор остающихся безнаказанными? Напомним: 11 июня 1991 года — Виктор Лежандр. 13 августа 1992 года — Шарль-Эрик Гальяно. 15 апреля 1993-го — Рено Фанстан. 28 мая 1995-го — Микаэль Массне. А 22 июля преступнику удалось коварно выманить из-под бдительной опеки любящих родственников последнюю свою жертву — Матье Гольбера. Чудовищная серия преступлений, положить конец которым у следствия теперь появилась реальная надежда». В завтрашнем номере, надо думать, они дадут еще какие-нибудь подробности. Сейчас позвоню Элен — узнать, не приходили ли к ним полицейские.

Иветта поспешно бросается к телефону. Бедная Элен! Все эти новые преступления и поднявшийся вокруг них шум, должно быть, вынуждают ее вновь и вновь переживать гибель Рено. Нечто вроде бесконечно повторяющегося кошмарного сна. И с родителями других жертв наверняка происходит то же самое. А хуже всего то, что человек, совершивший все эти преступления, действительно существует. Ведь за без конца повторяемым словом «садист» скрывается некое вполне реальное существо: оно разговаривает с людьми, ест, шутит, работает — как ни в чем не бывало. Человеческое существо, способное задушить ребенка и вырвать у него глаза или сердце! Ну зачем Иссэр рассказал мне об этом? Я прекрасно обошлась бы и без таких подробностей!

— К ним сегодня заходил инспектор Гассен. Попросил зайти в участок завтра утром взглянуть на найденную одежду — вдруг они ее опознают. Вообще к следователю — мадам Бланшар — вызвали родителей всех жертв. А еще инспектор попросил Фанстанов назвать имена всех их друзей, подходящих под описание преступника, приведенное в газете. Им пришлось назвать Стефана. Элен, похоже, вконец вымотана. Сказала, что ей хотелось бы, чтобы все поскорее кончилось. Следует заметить, что я хорошо понимаю ее.

Пять убийств в течение пяти лет: Виктор, Шарль-Эрик, Рено, Микаэль, Матье. Тела четверых чудовищно изуродованы. До последнего времени интервалы между убийствами были довольно длинными. С 93-го по 95-й — ни единой жертвы, и вдруг… Что же такое произошло за последние шесть месяцев? Убийца словно с цепи сорвался. Почему? Неужели из-за моего знакомства с Виржини? Да, Виржини определенно являет собой нечто вроде ключа к этой тайне, знать бы только, в какую замочную скважину вставить этот ключ. А еще эта одежда, брошенная в сарае… Убийца непременно должен был подумать о том, что ее там довольно скоро найдут. И кто звонил в жандармерию? Ведь тот пресловутый телефонный звонок был, между прочим, анонимным… Так кто же все-таки звонил? Некий свидетель, видевший, как убийца входил в сарай? Или кто-то случайно обнаруживший эту одежду и не пожелавший оказаться впутанным в расследование уголовного дела? Как все-таки гнусно не иметь возможности задавать вопросы. Мне не терпится дождаться завтрашнего вечера, чтобы узнать, что же потребовалось следователю от несчастных родителей.

Этот день никогда, наверное, не кончится! Я буквально извелась уже от нетерпения. Даже дождь сегодня почему-то не идет. Явился Жан Гийом: принес Иветте пару прекрасных форелей, выловленных им самолично; теперь они на пару играют в белот. Слышно, как они смеются. Иветта мне как-то сказала, что Жан похож на ее двоюродного брата Леона. Леона я помню, он работал водителем грузовика — этакая гора мускулов с поистине великолепной физиономией типичного француза образца 1900 года. Он неизменно присутствует на всех фотографиях из семейного альбома Иветты — вплоть до того времени, когда он погиб в автокатастрофе где-то под Льежем. Я всегда подозревала Иветту в том, что она питала определенного рода слабость к своему двоюродному брату Леону — непревзойденному шутнику. Я знаю, что Жан Гийом небольшого роста — Иветта сама сказала. Итак: мысленно приклеиваем голову знаменитого Леона к невысокому квадратному туловищу штангиста и — дело в шляпе. Все это время я напряженно прислушиваюсь в надежде на то, что позвонит Элен.

Иветта:

— Который час?

Жан Гийом:

— Четыре…

— Если они не вернутся вовремя, мне нужно будет забрать Виржини из школы.

— Не хотел бы я оказаться на их месте. Интересно, с чего вдруг их всех вызвали к следователю… Комиссар ничего не говорил вам по этому поводу?

— Да мы его даже и не видели! Внимание: иду с козырной карты!

— А этот парень, Мигуэн, похоже, рискует схлопотать большие неприятности. Высокий, крепкий, вместо рук — просто кувалды какие-то; к тому же именно он вез Элизу, когда ее сбросили в пруд…

— Стефан? Вы что — шутите? Почему именно Стефан? К тому же он отнюдь не со всеми убитыми детьми был знаком…

— Человек, занятый в строительном бизнесе, где только не бывает. Мне, например, сказали, что именно он занимался строительством дома Гольберов. Хотите — верьте, хотите — нет, а слухи по городу всякие сейчас ползут. Ну вот, так и есть — вы опять выиграли!

— По радио говорили, что ищут белый или светло-бежевый «ситроен»-универсал, а у Стефана — темно-синий БМВ.

— Да я знаю; однако сменить машину совсем несложно.

Обратный кадр: «О, смотри-ка — Стеф! Вон там… В белом „ситроене“! — У него не „ситроен“, а БМВ». Стефан, который вдруг сообщает мне по телефону, что у него есть враги, и о нем непременно будут говорить какие-то вещи, которым я не должна верить. Стефан… О котором я с самого первого дня знакомства так и не составила себе четкого представления. Психологи в таких случаях говорят: «Доверьтесь вашей интуиции». Я доверяюсь, доверяюсь — и понимаю, что уже никому и ничему доверять не в силах.

Иветта отправилась за Виржини. Жан опускается на диванчик возле моего кресла. Вздыхает.

— Гадость вся эта история, куда ни круги… А как вы, Элиза — в порядке?

Я приподнимаю палец.

— Слушайте, вчера, проходя мимо лавки Ромеро, я сразу же вспомнил о вас.

Ромеро торгует всякой техникой для машин «скорой помощи», медицинских пунктов, инвалидов и т. п.

— У них там продается электрическое кресло. Теперь, когда вы научились двигать пальцем, вы, наверное, вполне смогли бы разъезжать на нем самостоятельно — там только кнопки переключателя немножко переделать придется. Хотите, я расскажу о нем Иветте, чтобы она переговорила на этот счет с вашим дядюшкой?

Электрическое кресло? Но я же буду натыкаться в нем на все подряд! Хотя если научиться им пользоваться в пределах дома… Господи, да это же… Это будет… настоящая революция в моей жизни!

Я приподнимаю палец.

— Вот и правильно. Вряд ли стоит в ожидании выздоровления так и сидеть день за днем, словно тряпичная кукла… Уверен: не так уж трудно смастерить кучу всяких штуковин, которые здорово облегчат вам жизнь.

Милый мой, дорогой Жан Гийом с лицом двоюродного брата Леона! И у меня еще, помнится, на какой-то момент мелькнула мысль о том, что ты вполне можешь быть убийцей! Давай же, старина, действуй, да поскорее! Переделывай, мастери — вытащи меня из этого бесконечного черного туннеля, где я вот-вот сгнию заживо!

Виржини сидит перед телевизором. С экрана доносятся чьи-то пронзительные вопли, крики, грохот и шум: межзвездные войны. «Нам никак нельзя их упустить. — Но, капитан, мы не можем увеличить степень плавления нейтроглицерона:[5] в противном случае нас разнесет на куски!»

Пуфф — явно вселенского масштаба взрыв; на кухне Жан помогает Иветте чистить форель. Интересно, который час?

Звонок в дверь. Ну наконец-то!

— Иду, иду! А, здравствуйте, Элен; здравствуйте, Поль! Заходите; Виржини смотрит «Звездные войны». Ну и что там с вами делали? Хотите чего-нибудь выпить?

— С удовольствием выпил бы пива, если у вас найдется. Я буквально умираю от жажды, — отвечает Поль.

— Это тянулось так долго, невыносимо долго… хотя следователь произвела на нас весьма приятное впечатление… Мне только стакан воды, пожалуйста, — говорит Элен.

— Садитесь, я сейчас. Жан на кухне возится с форелью: принес нам пару великолепных рыбин.

— Добрый вечер, Элиза.

— Привет, Лиз.

Я приподнимаю палец.

Они садятся. Поль вздыхает. Кто-то из них нервно трещит суставами пальцев.

— Вот и я. Надеюсь, пиво достаточно холодное. Ну, рассказывайте!

Я мгновенно превращаюсь в одно большое-пребольшое ухо. Поль, должно быть, отхлебывает пива — слышно, как он глотает — затем отвечает на вопрос Иветты:

— Следователь… в самое ближайшее время… намерена произвести… гм… эксгумацию. Она полагает, что, поскольку раньше никому и в голову не приходило усмотреть какую-либо связь между убийствами, необходимо вновь провести подробнейшее обследование трупов. Никто, конечно, особой радости по этому поводу не выказал, но что тут поделаешь?

— Эксгумацию? О… Значит, они, вероятно…

— Они полагают, — перебивает ее Элен, — что Микаэль был убит возле реки, а убийца потом переоделся в сарае. Ведь в это время года туда практически никто не заглядывает.

— Но… но как же тогда об этом кто-то узнал? — весьма кстати спрашивает Иветта.

— Этот «кто-то» просто видел его. И теперь боится за свою шкуру, а потому не хочет выдавать себя, — произносит Поль, допивая пиво.

Виржини? Да нет: полицейские вполне способны отличить детский голос от взрослого… Значит, убийцу видел кто-то еще?

— Это вполне мог быть какой-нибудь бродяга: сунулся туда в надежде обрести себе пристанище, да наткнулся на окровавленную одежду, — перекрывая треск и шипение жарящейся рыбы, кричит из кухни Жан Гийом.

— Бродяга ни за что не стал бы звонить в полицию, — усталым голосом возражает Элен.

Короче, опять полный тупик. Вот если бы этот засранец Иссэр явился ко мне сейчас — ведь раньше, когда мне этого и не хотелось вовсе, только и делал что прибегал невесть зачем…

Эксгумация… От одного лишь слова мороз по коже пробегает. Раннее серенькое утро, выкопанные из влажной земли гробы, разлагающиеся трупы — лохмотья одежды, пряди волос, полусгнившие лица, где уже, поблескивая, проступают голые кости… Стоп, Элиза: о таких вещах думать не следует. И ты не будешь больше об этом думать.

— Как все ужасно. Надеюсь, что они его скоро поймают, — вздыхает Иветта.

— Жаль, что они не поймали его раньше, — сквозь зубы произносит Поль. — Ладно, нам пора, у меня за это время накопилась куча работы…

— Да, конечно; понимаю… А на когда это назначено? То есть… Я имею в виду…

— Эксгумацию? Она состоится послезавтра утром, — отвечает Элен. — Ну, Виржини, ты, надеюсь, идешь с нами, мы ведь уходим…

— Уже? Но я же еще не досмотрела…

— Ну-ка поторапливайся, да без разговоров!

— До свидания, Элиза, до свидания, Иветта, до свидания, дядюшка Жан.

Вот и пойми — с чего вдруг ей вздумалось так называть Жана Гийома: «дядюшка Жан». Все прощаются. Лишь мешок с картошкой — то бишь я — спокойно остается на месте, предаваясь размышлениям.

Во всей этой истории постоянно концы с концами не сходятся. Ни одна деталь головоломки не подходит к другой. Словно кто-то постоянно — и очень ловко — все путает. Как будто некто, прекрасно знающий, что являет собой картинка головоломки в целом, режет детали на кусочки, чтобы никто и никогда не смог поставить их на надлежащее место.

— Бедняга Поль! Не хотелось бы мне оказаться на его месте. Знать, что послезавтра выкопают из земли твоего погибшего мальчишку… — доносится из кухни голос Жана.

— Ох, не надо об этом: меня от таких мыслей просто трясти начинает. Нет, вы представляете себе, Элиза?

Я приподнимаю палец.

— Что ни говори, а есть люди, на долю которых выпадает горя куда больше, чем положено простому смертному на этой грешной земле, — продолжает Иветта.

Уж я-то с этим совершенно согласна.

— У бедняги совсем замученное лицо, — замечает Гийом. — Временами оно меняется так, словно он в один миг лет на десять состарился.

Невольно я начинаю думать о том, а что бы я испытала, если бы мне сказали, что послезавтра откопают из могилы Бенуа. Бенуа, которого я никогда не видела мертвым; Бенуа, на похоронах которого меня не было… Бенуа, навсегда оставшегося в моей памяти безмятежно улыбающимся на фоне ирландского неба, по которому вечно бегут облака. Бенуа, превратившегося теперь, наверное, в самый обычный скелет, над которым хорошо потрудились могильные черви. Нет, это слишком несправедливо; подчас мне хочется взять да и раздавить этот мир в руках, словно стакан — так, чтобы кровь из ладоней хлынула.

— А Элизе можно есть форель?

— Сейчас растолку ей кусочек пополам с картошкой…

Отлично — совсем как корм для свиней. Похоже, нынче вечером настроение у меня более чем отвратительное!

Ну вот — я получила-таки ее! Новую электрическую инвалидную коляску! И уже восседаю на ней, словно императрица на троне. Вчера утром Иветта позвонила моему дядюшке, а днем это чудо было доставлено нам из магазина. Жан тут же принялся за работу, и с нынешнего утра она принадлежит мне! Коляска, способная передвигаться по моей воле, без всякой посторонней помощи. И — чудо из чудес — мне не надо теперь ничего ни у кого просить, чтобы сдвинуться с места, просто нажимаю кнопку указательным пальцем левой руки. Жан собрал все четыре кнопочки вместе, разместив их в виде креста: вперед, назад, направо, налево. В данный момент мне доступны лишь две из них: вперед и назад — направо и налево пока не получается. Рэйбо, с которым, естественно, не преминули проконсультироваться по этому поводу, счел, что наше приобретение может лишь способствовать восстановлению двигательных функций моей руки, и от души пожелал мне упорства в освоении нового кресла. Такое впечатление, будто я стараюсь только для того, чтобы угодить ему! Ну да ладно… Катаюсь взад-вперед по гостиной (Иветта освободила мне достаточно места для этого занятия, расставив всю мебель вдоль стен) и должна вам признаться: после долгих месяцев полной зависимости от окружающих, вновь обретенная способность передвигаться самостоятельно — пусть даже всего на каких-нибудь три метра в пределах гостиной — кажется просто чудом из чудес.

А между тем, пока я тут развлекаюсь со своей новой игрушкой, полицейские проводят эксгумацию трупов погибших мальчишек. В присутствии их родителей — по одному человеку от каждой семьи. От Фанстанов, я полагаю, туда отправился Поль. Да и от прочих семей явились скорее всего отцы умерших. Тесный кружок мужчин — с сухими глазами, с комом в горле — стоят сейчас на холодном ветру и смотрят, как могильщики раскидывают лопатами землю. Паршиво, что ни говори. Иветта утверждает, что сегодня стоит на редкость хорошая погода. Она распахнула окна — оттуда тянет влажной осенней землей. Кажется, я где-то слышала, что люди, вскрывающие гробы, надевают специальные маски — как у хирургов — не столько из-за запаха, сколько из-за ядовитых трупных испарений. Ведь в гробах происходят определенные химические процессы. Иногда некоторые из них даже взрываются. Господи, ну зачем я все время позволяю себе впадать в такого рода мысли! Вперед-назад, назад-вперед; не хочу думать ни о каком кладбище, не хочу воображать себе эти сморщенные, искореженные детские тела; вперед-назад.

— В конце концов вы проделаете посреди гостиной пару хорошеньких бороздок!

Да, моя добрейшая Иветта; вперед, назад — бороздки, траншеи, рвы, могилы… стоп!

Звонит телефон.

— Алло? А, здравствуйте, Катрин. Простите? Нет, нет — ничего страшного, придете завтра; да, понимаю… Ну раз уж вам надо к дантисту… Что?.. Да что вы говорите?.. Но это просто невозможно!.. А вы откуда узнали? А… А он, что он говорит по этому поводу?.. Что? Просто безумие какое-то!.. Но почему?.. И все-таки это недостаточно веская причина… Да, да, понимаю, спасибо, что предупредили; до завтра… Элиза, это просто ужасно: жена Стефана… Она… покончила с собой! Катрин была в больнице как раз в тот момент, когда ее туда привезли…

Что? Да что же это творится?

— Проглотила целую кучу каких-то снотворных; пришла горничная и обнаружила ее лежащей на полу… Она умерла, Элиза!

Умерла? Жена Стефа? Покончила жизнь самоубийством? Но почему, черт возьми?..

— Катрин считает, что все из-за того, что он хотел уйти от нее. Как бы там ни было, но убивать себя только поэтому… И представляете: никто не знает, где он сейчас, его не смогли отыскать… Представляете: его жена умерла, а он даже не знает об этом? Пытались до него дозвониться — у него телефон есть в машине, но никто не берет трубку. О-ля-ля, воистину ужасные вещи творятся вокруг нас; представить себе не могу, что такое происходит, знаю только одно: этому конца и края не видно!

Да уж точно! Софи мертва! А я-то всегда считала, что снотворными по-настоящему отравиться невозможно. И где же Стеф? У меня такое чувство, что его в ближайшем времени ждут неприятности, причем довольно крупные. Что же означал его последний телефонный звонок — «враги» и все прочее… Словно он предвидел то, что случится потом… Стеф, которого видят за рулем невесть откуда у него взявшегося белого «ситроена»… Стеф, жена которого умирает так кстати… Стеф, который утверждает, будто влюблен в меня. Тип, способный влюбиться в этакий куль с песком, никак не может быть совершенно нормальным человеком. Опять звонит телефон. Так и есть: не будет этому цирку ни конца, ни края.

— Алло? Здравствуйте, Элен… Да, я уже слышала; Катрин мне все рассказала; ужас какой-то… Что вы говорите?.. Но я не понимаю, почему… Ах да, конечно… А сами-то вы как?.. Да, представляю себе… Но вы прекрасно знаете, что всегда можете зайти к нам, когда чувствуете себя одиноко… Так что заходите на чашечку кофе… Договорились, до встречи. Это Элен. К ней заходил инспектор Гассен. Спрашивал, не знает ли она, где Стефан. Они разыскивают его. Она сказала, что понятия не имеет — наверняка на какой-нибудь из своих строительных площадок. Похоже, она в сильной депрессии: они были довольно близкими подругами с бедняжкой Софи, и узнать такое, да еще именно сегодня утром… Поль — на эксгумации, Виржини — в школе; Элен сидит сейчас дома совершенно одна, поэтому я предложила ей зайти к нам на чашечку кофе. Она согласилась — на работу ей сегодня не нужно. Все это и в самом деле отвратительно!

Звонок в дверь.

— Ну и дела… Кому теперь мы понадобились?

Иветта идет открывать.

— А! Здравствуйте, инспектор; заходите. Его здесь нет!

— Новости, как я вижу, распространяются со скоростью света. Простите меня… Здравствуйте, мадам.

Это, вне всяких сомнений, адресовано мне. Я приподнимаю палец.

— Значит, вам уже известно, что мадам Мигуэн скончалась?

— Да, мы только что узнали об этом от Катрин Римье, массажистки Элизы.

— В настоящий момент мы разыскиваем месье Мигуэна. Вы случайно не знаете, где его можно найти?

— Месье Мигуэн не имеет привычки ставить нас в известность о своих планах на день: это всего лишь обычное знакомство…

— Знаю; но мне необходимо опросить всех на этот счет.

— В любом случае, рано или поздно, он вернется домой. Зачем же брать на себя заведомо лишние хлопоты, разыскивая его?

— Простите, что побеспокоил вас по такому ничтожному поводу… До свидания, мадам.

Слышно, как за инспектором закрывается входная дверь. Действительно: зачем брать на себя заведомо лишние хлопоты? Да еще посылать на поиски пропавшего вдовца сотрудника в ранге инспектора… Такую работу поручают обычно простым полицейским… Определенно, я была права: для Стефана дело принимает дурной оборот…

— Интересно, с чего вдруг полиция так засуетилась из-за какой-то ерунды, — замечает Иветта. — Сварю-ка я кофе.

Вперед-назад; если бы я только могла сдвинуть этот проклятый палец хоть на миллиметр в сторону, если бы только… Я чувствую, как он весь напрягся и дрожит — когда-нибудь у меня это получится!

— Знаете, о чем я думаю, Элиза? О том, что она, должно быть, приняла их ночью, эти таблетки — иначе горничная непременно поспела бы вовремя, когда было еще не поздно. Наверное, она наглоталась их, пока он спал. Ужасно, правда: он спокойно спал себе рядом с женой, а она тем временем умирала!

И, проснувшись, он даже не заметил, в каком она состоянии? Решил, что ей вздумалось поваляться в постели подольше, и тихонько, на цыпочках удалился? А почему бы и нет? Но тогда каким же образом она оказалась на полу? Результат последнего проблеска сознания? Все это можно будет узнать лишь в том случае, если его удастся отыскать. Ибо лично у меня такое впечатление, что малыш Стефан просто-напросто смылся куда подальше. И все же странно… Мне и в голову бы никогда не пришло отнести Софи к категории женщин, способных покончить жизнь самоубийством. С ее-то характером… Впрочем, все мы вот так иногда ошибаемся в людях.

Пришла Элен. Пьем кофе. То есть — они пьют. А меня поят неким великолепно действующим на пищеварение травяным отваром. С жадностью вдыхаю восхитительный аромат кофе. До смерти хочется хорошего крепкого сладкого кофе; мысленно проклиная Иветту, глотаю пресловутый отвар — слишком горячий и совершенно безвкусный.

У Элен слегка дрожит голос — такое с ней бывает лишь в самые худшие дни. Судя по всему, она очень намучилась за последнее время. Иногда я думаю о том, что для нее все это вполне может обернуться тяжелейшей нервной депрессией. Ибо день ото дня она, по-моему, становится все грустнее и печальнее.

— Они до сих пор так и не отыскали Стефана. Побывали на всех строительных площадках — никто его и мельком не видел. Как на ваш взгляд — разве это нормально? И самоубийство Софи… Да, конечно, они со Стефом давно уже разлюбили друг друга — но почему бы им тихо-мирно не развестись? Я знакома с ней уже пять лет; она очень помогла мне, когда… в общем, когда Рено… Стоит мне только подумать о том, что они сейчас делают с Рено… Поль из-за всего этого просто с ума сходит, он стал совершенно невыносимым…

Раздаются тихие всхлипывания. Иветта произносит какие-то слова, пытаясь утешить Элен. Похоже, иногда стоит только радоваться тому, что ничего не видишь.

— А у Виржини очередной кризисный период! Не лучший момент она для этого выбрала. Да, я понимаю, что ее вины тут нет, но просто уже даже не знаю, как вести себя с ней; она настолько замкнута в себе… Изображает послушного ребенка, но делает лишь то, что взбредет в голову ей самой. Оценки из школы приносит все хуже и хуже, но наотрез отказывается поговорить об этом. Иногда вообще создается впечатление, будто она пребывает в каком-то ином мире и просто-напросто не слышит, что ей говорят. Ни в чем не противоречит, улыбается, но ощущение такое, словно внутри у нее совершенно пусто. Я ходила с ней к школьному психологу; он говорит, что это — нормальное явление: девочка получила слишком тяжелую для ее возраста душевную травму, вдобавок убийства Микаэля и Матье заставили ее как бы вновь пережить гибель брата… лишь время способно залечить такие раны. Но я не могу сидеть и ждать, сложа руки; я вообще не могу больше ждать; вечно все тебе велят ждать, говорят, что со временем все пройдет, все будет хорошо — но ведь это чистейшей воды ложь. Ничего не проходит, нисколько не становится лучше, а наоборот: того и гляди станет еще хуже!

— Не надо так говорить, Элен. Просто вы очень устали, вам слишком тяжело переживать то, что сейчас происходит, но вот увидите… в один прекрасный день все это вам покажется очень и очень далеким. И вы снова обретете веру в будущее…

По-моему, ты слишком уж разволновалась, Иветта… Ну да ладно: ты ведь исходишь из самых лучших побуждений. И вообще: что еще ей можно сказать? Да, дочь у вас совсем чокнулась, муж вас явно терпеть уже не в силах, ваша лучшая подруга предпочла отправиться в мир иной, а ее муж, вполне вероятно — и есть тот самый тип, что убил вашего пасынка; «а в остальном, прекрасная маркиза»?..

— Да, вы, наверное, правы… Поживем — увидим, — без всякого энтузиазма в голосе отвечает Элен. — А как вы, Элиза, у вас-то хоть все в порядке?

Я приподнимаю палец.

— У Элизы новая электрическая коляска.

— Ах, ну конечно же! Я даже не заметила. Простите, но сейчас я в таком состоянии…

Да плевать ей в данный момент и на мою коляску, и на меня саму!

— Электрическая. Ее можно катать, как обыкновенную, но вдобавок Элиза может передвигаться в ней совершенно самостоятельно.

— Но это же потрясающе! Покажите-ка!

Впервые в жизни слышу, чтобы это слово — «потрясающе» — было произнесено таким убитым голосом. Ладно; как бы там ни было, но я прилежно демонстрирую возможности своей новой коляски: вперед — назад…

— О! Элиза! Просто гениально! Вы ведь теперь сможете делать самостоятельно кучу самых разных вещей!

Да, конечно: кататься от стенки к стенке.

— А все Жан Гийом: увидел эту коляску в витрине у Ромеро, да тут же и сообразил, как ее можно переделать для нашей Элизы.

— А вы, Иветта, похоже, питаете определенного рода интерес к месье Гийому, — несколько вымученно пытается пошутить Элен.

— Он довольно симпатичный человек, этого нельзя не признать; к тому же в хозяйстве мужчина всегда сгодится. Еще немного кофе?

— Нет, спасибо! Я и без того уже достаточно взвинчена. Поль не звонил?

— Поль? Нет…

— Ну да, конечно: он сказал, что перезвонит домой; но, поскольку я ушла оттуда, то подумала, что он, может быть, звонил сюда — как раз пока я к вам добиралась…

— Наверное, у него много работы…

— Да, работой его сейчас просто-таки завалили. Я позвонила ему, чтобы сказать, что Софи… У него была какая-то деловая встреча, вдобавок и полиция уже успела туда явиться — этот молоденький инспектор, Гассен; в итоге Полю оставалось лишь сказать мне, что он перезвонит чуть позже… А сегодня, оказывается, на редкость хорошая погода!

— Хотите, прогуляемся немножко?

— Почему бы и нет? А потом я зайду в школу за Виржини.

— Ну, тогда я только сбегаю за пледом для Элизы.

Значит, мне вновь предстоит подыхать от жары.

Элен теперь где-то совсем рядом со мной — я чувствую аромат ее духов.

— Стефан не убивал своей жены, — быстро шепчет она мне на ухо.

Тем лучше; но мне вообще-то и в голову до сих пор не приходило, что…

— Вы ведь знаете всю правду, не так ли?

Какую еще «всю правду»? О чем это она?

— Ну что, идем? — внезапно произносит словно из-под земли возникшая Иветта, закутывая мне ноги пледом, — ей-богу, он весит сто кило, не меньше.

«Всю правду»… Хотела бы я ее знать, эту правду… На улице тепло, воздух вкусно пахнет осенью; Элен, должно быть, думает о Рено, которого сейчас разделывают на части в провонявшей формалином комнате, о Софи, лежащей в больничном морге. «Стефан не убивал своей жены»… Значит что — ее убили? Убийство, замаскированное под самоубийство? Нет, хватит; хватит думать, размышлять, измышлять! Радуйся неожиданно выпавшей на твою долю прогулке, девочка моя, и не думай ни о чем!

Правда… Почему, интересно, я непременно должна ее знать? А Элен — она что, ее знает? Или Элен просто думает, будто Виржини что-то знает? И что Виржини рассказала мне это? Хватит, Элиза; прекрати же, наконец, иначе с ума сойдешь. Ладно, прекращаю.

Стефана до сих пор так и не отыскали. Хотя прошло уже три дня. Похороны Софи назначены на завтра. Поль, конечно же, хочет пойти на кладбище, а Элен — нет. Инспектор Гассен считает, что Софи, возможно, наложила на себя руки по той простой причине, что муж ушел от нее. То бишь ее бросил. Сбежал — в полном смысле этого слова — причем раз и навсегда. Он снял деньги со всех банковских счетов, привел все свои дела в порядок и — алле-гоп! — отправился невесть куда начинать жизнь заново. Своего рода «предумышленный» отъезд. Интересно, откликнется ли он на адресованное ему обращение полицейских по радио с просьбой немедленно с ними связаться. По-моему, ему абсолютно все равно, что там могло случиться с его женой. К тому же им решительно не в чем его обвинить: если ей и вздумалось покончить жизнь самоубийством, то вряд ли он сколько-нибудь в этом виноват. Однако мне почему-то кажется, что смерть жены — лишь предлог: им непременно нужно задать ему и какие-то другие вопросы. А вот еще одна гипотеза: как бы вы поступили, внезапно обнаружив, что ваш муж — убийца? Ну, скажем, узнали бы в описанной журналистами одежде принадлежащие ему вещи? Интересно, из-за этого можно покончить жизнь самоубийством?

Звонок в дверь. Иветта поспешно бросается открывать.

— О, здравствуйте…

В голосе ее звучиг явное разочарование.

— Здравствуйте, мадам Ользински. Мадемуазель Андриоли, я полагаю, дома?

— Где же еще ей быть? Она в гостиной. Как туда пройти вы знаете.

— Да, спасибо.

Иссэр! Спокойные шаги по паркету. Пытаюсь представить себе, как он одет. В безупречно сидящий на нем костюм-тройку? Пахнет от него одеколоном.

— Здравствуйте, мадемуазель.

Я приподнимаю палец.

— Проходя мимо, решил нанести вам визит. Только не беспокойтесь: я ни о чем не намерен вас расспрашивать. Хочу, знаете ли, просто сообщить вам кое-какую информацию. Ибо убежден в том, что вы некоторым образом принимаете участие во всей этой печальной истории. В ходе лабораторного исследования на вороте найденного в сарае свитера обнаружено несколько волосков. Светлых. Принадлежат они Стефану Мигуэну. Был проведен сравнительный анализ с волосами, снятыми с расчески у него дома. Вот об этом-то я и намерен был вам сообщить.

Значит, это правда?

— Кроме того, похоже, и с кончиной мадам Мигуэн дело обстоит не так уж и ясно. По-моему, не исключено, что ее насильно заставили наглотаться этих таблеток. Подтверждением тому может служить обнаруженный у нее на нижней челюсти синяк; хотя, конечно, он мог образоваться и от удара об пол — в тот момент, когда она упала с постели. Мне говорили, что месье Мигуэн проявлял к вам немалый интерес.

Пауза. Я жду. Он тем временем, должно быть, наблюдает за мной. Затем продолжает:

— А еще я слышал, будто его видели за рулем белого «ситроена».

Поль и Элен! Только они могли сказать ему об этом!

— Вообще мне наговорили о нем столько всего, что я вынужден выписать ордер на его арест. Поэтому в том случае, если вы способны хотя бы предположить, где именно он может находиться в данный момент, я буду очень признателен, если вы сочтете возможным сообщить мне об этом. Ибо таким образом всем нам удастся выиграть массу времени.

Опять он за свое! Этот тип определенно считает, будто весь город только тем и занят, что бегает откровенничать со мной! Если бы я знала, где сейчас Стефан, то первая сообщила бы ему об этом. Во всяком случае, попыталась бы как-нибудь растолковать.

— Вам известно что-либо о его местонахождении?

Мой палец остается недвижим.

— Как вы полагаете: малышка Виржини может быть привязана к месье Мигуэну до такой степени, чтобы хранить в тайне то, что, возможно, она о нем знает?

Виржини? Привязана к Стефану? Да еще до такой степени, что он у нее на глазах убивает ее брата, а она об этом никому и слова не говорит? Нет, совершенно исключено; разве что… разве что… Господи, ну конечно же! Разве что в том случае, если Стефан — любовник Элен! Тогда, разумеется, Виржини вряд ли посмела бы рассказать об этом кому бы то ни было! Но Элен любит Поля. И с чего бы, черт побери, ей вдруг ложиться в постель со Стефаном? А Стефан любит меня. Фу, ерунда какая-то…

— Вы понимаете, что Стефану Мигуэну будет предъявлено обвинение в убийстве малыша Массне?

Я приподнимаю палец.

— Как вы полагаете — это преступление и в самом деле совершил он?

Но что такое навоображал обо мне этот инспектор? Что я ему — Дельфийский оракул? И вообще: с каких это пор полицейских так заботит мнение всяких паралитиков?

Да, кстати, каково же все-таки мое мнение на сей счет? Вряд ли я решусь поднять палец в данном случае. Ибо прекрасно осознаю, что не могу поверить в то, будто Стефан убивал детей. Да, я способна думать об этом, но поверить — нет.

— Спасибо. Мне очень важно было узнать, что подсказывают вам ваши чувства. Я, мадемуазель Андриоли, знаете ли, очень склонен доверять вашим суждениям — хотя вы, надо полагать, придерживаетесь на сей счет противоположного мнения.

Вот уж чего никак не ожидала услышать! Я ведь и слова ему не сказала, но он, видите ли, очень склонен доверять моим суждениям! Ну прямо как во сне! Этот фараон тоже явно, что называется, «не в себе»! Вокруг меня — одни чокнутые. Не исключено, что я каким-то образом оказалась в сумасшедшем доме — просто никто не потрудился сообщить мне об этом.

— На том позвольте откланяться. Будьте здоровы.

Само очарование. Спасибо, и вам всего хорошего.

Следующий, пожалуйста! Наша психушка всегда открыта для посетителей! Неспешные шаги по паркету — инспектор удаляется. Уверена, что обувь он носит исключительно высшего качества — сшитую на заказ.

— Он ушел? — надменным тоном спрашивает Иветта.

Я приподнимаю палец.

— Ну и высокомерный же тип! — добавляет она, прежде чем опять исчезнуть в кухне.

Вперед — назад: я размышляю. Никогда в жизни мне не приходилось так много думать. Прежде все было очень просто. Я — как, впрочем, и все — сетовала на свою жизнь; но стоит лишь подумать о том, насколько это было легко по сравнению с тем, что выпало на мою долю сейчас… Вперед — назад… Может, взять да и въехать в стену со всего размаху? «Полностью парализованная женщина в электрической инвалидной коляске пробивает стену собственной гостиной, врезавшись в нее на скорости 250 километров в час, вдребезги разбив себе при этом голову!» Вперед — назад; внимание, дамы и господа: вы наблюдаете великие гонки в Буасси-ле-Коломб с участием несравненной Элизы Андриоли. Бурные аплодисменты! К счастью, никто не знает, о чем я думаю в данный момент, иначе бы мне стало очень стыдно. Мой покойный отец всю жизнь пытался понять, как я могу смеяться над всем подряд — даже когда ситуация складывалась не самым лучшим для меня образом. Наверное — дар природы. Правда, есть на сей счет и еще одна гипотеза: просто я полная идиотка. Ладно, попробуем подумать серьезно; куда же все-таки скрылся Стефан? Почему он сбежал? Почему он заранее решил сбежать — ведь он снял все деньги со счетов и т. д.? А главное — неужели он настолько глуп, чтобы бросить испачканный в крови Микаэля свитер в каком-то сарае? Конечно, он отнюдь не Эйнштейн, но все же…

8

Еще одни похороны. Но на сей раз на них буду присутствовать и я. Поскольку погода стоит хорошая, Иветта решила взять меня с собой. И мы спокойненько отправились пешком. Поль с Элен предлагали подбросить нас на своей машине, но Иветта предпочла прогуляться. Сказала, что уже совсем скоро наступит зима, поэтому таким теплым денечком нужно непременно воспользоваться. Вот мы и пользуемся.

Когда дорога прямая и на ней никого нет, Иветта позволяет мне нажать на заветную кнопочку, и я качусь сама по себе. Р-р-р, поехали! Хуже всего то, что этот процесс приводит меня в неописуемый восторг. Шорох шин по асфальту, шум листвы, теплые лучи солнца на руках — так приятно, что я почти забываю о цели нашей прогулки.

На подъезде к кладбищу Иветта вновь берет бразды правления в свои руки, сказав мне коротко: «Приехали». Конец буколической интермедии.

— На кладбище целая толпа народу собралась, — тихонько говорит Иветта.

Чуть ли не весь город явился, слухи, как известно, разносятся быстро. Поскольку родственников у Софи нет, похоронами занимается мэр. Этот добрейший Фербе — за которого я, между прочим, не голосовала — мечется из стороны в сторону, пожимает руки, проверяет, в порядке ли букеты цветов… Надо сказать, работенки у него хоть отбавляй — если он и в самом деле рассчитывает в самый последний момент поправить дела нашего городишки…

Похоже, здесь присутствует и инспектор Гассен — с двумя полицейскими. Несомненно, в надежде на то, что вдовец хоть на похороны-то явится. Поль по секрету сообщил нам, что жилище родителей Стефана — престарелой четы фермеров, проживающих в департаменте Эр, — находится под постоянным наблюдением полиции.

— Здравствуйте; все в порядке? — шепчет нам Элен. — Поль вон там, с Фербе. Ни родители Микаэля, ни родители Матье не пришли. Они были знакомы с Софи, но учитывая то, какие разговоры ходят теперь о Стефане…

Наконец священник приступает к исполнению своих обязанностей. Откуда ни возьмись вдруг принимается дуть ветер. Этакий типично осенний ветерок — не сильный, но пронизывающий до костей. Я чувствую, как он обдает мне холодом затылок, щеки. И впервые искренне благодарна Иветте за то, что она укутала меня, словно младенца. Голос священника едва слышно, да и звучит он как-то вяло и неубедительно. Ветер, пожалуй, поднялся весьма кстати: иначе, наверное, все бы попросту уснули.

Земля с глухим звуком падает на уже опущенный в могилу гроб. Шарканье ног, покашливание, люди быстро молча проходят мимо свежей могилы, затем постепенно оживляются, возвращаясь к своим делам; ну вот, все кончено: Софи Мигуэн обрела себе вечный покой.

Звучный, жизнерадостный голос мэра.

— А! Наша Элиза! Ну, как дела? Выглядите вы просто прекрасно!

Уж тут ты явно перехватил, милейший Фербе; прости, но если ты надеешься таким образом завоевать мой голос на следующих выборах…

— Мадемуазель Андриоли достигла немалых успехов в деле выздоровления…

Надо же: Рэйбо! Причем его явно распирает от гордости за «свое детище».

Естественно, оба тут же забывают обо мне, оживленно заговорив на другую тему. Ну и прекрасно. Я вслушиваюсь в суетливую болтовню живых, только что опустивших в землю покойника. Имя Стефана буквально с языков не сходит — каждому не терпится высказать свою версию его исчезновения. Добрая тысяча гипотез: тут тебе и некая любовница, и финансовая катастрофа, постигшая его предприятие, и убийства детей, и наркотики — так они, пожалуй, скоро придут к выводу о том, что он вообще — глава мафии и член террористической группы. Кто-то трогает меня за плечо.

— Мадемуазель Андриоли, я — Флоран Гассен. Попрежнему никаких новостей от нашего друга?

Палец мой остается недвижим. Определенно, эта тема стала у них чем-то вроде навязчивой идеи.

— Жаль. Простите за беспокойство.

Толпа начинает понемногу рассеиваться: холодный и резкий ветер отнюдь не способствует долгому общению. Иветта берется за ручку моей коляски.

— Бедняжка Софи… И подумать только: совсем недавно, в понедельник, мы с ней встретились случайно в мясном отделе… она покупала эскалопы. А теперь… Господин мэр пригласил Поля с Элен на обед; я сказала им, что мы возвращаемся домой. Ветер такой холодный… Ну, поехали.

Коляска трогается с места. Стефан так и не появился; хотя кто-то, может быть, и ждал, что он — со всклоченной головой, весь в поту — вдруг выскочит невесть откуда, вопя во все горло: «Софи!», дабы дать им ключ к разгадке всех тайн.

Поль с Элен обедают у Фербе; жизнь продолжается. Жизнь всегда продолжается. Для тех, кто остался жить.

По дороге домой Иветта ведет себя на удивление молчаливо.

Тем лучше: это позволит мне спокойно обдумать самые свежие новости. А для начала — небольшое резюме.

Кто-то в округе убивает детей. Предположительно убийца разъезжает на белом «ситроене» с кузовом «универсал». В лесу, в сарае для инструментов, находят свитер, выпачканный в крови одной из его поистине невинных жертв. На вороте свитера — волосы Стефана Мигуэна. Вышеупомянутый Стефан Мигуэн был однажды замечен за рулем белого «ситроена». И он же, предварительно сняв деньги со всех своих банковских счетов и ликвидировав все свои деловые предприятия, внезапно исчезает — причем в ту самую ночь, когда его жена кончает жизнь самоубийством. Обвиняемый заслуживает пожизненного заключения!

Теперь — слово адвокату:

Ваша Честь, я прошу вас все же принять во внимание следующие факты:

а) О местонахождении сарая, в котором была спрятана окровавленная одежда, полиции стало известно из анонимного телефонного звонка. Ну а если кто-то просто подбросил ее туда? А заодно позаботился и о том, чтобы на вороте свитера оказались волосы Стефана Мигуэна?

б) Малышка Виржини Фанстан утверждает, что невольно стала свидетельницей одного — или даже нескольких — убийств. Однако она никогда не упоминала в этой связи имени Стефана Мигуэна — хотя, судя по всему, не испытывает к нему какой-то особой привязанности.

в) И наконец: неужели Стефан Мигуэн настолько глуп, чтобы вот так бежать, заранее зная, что это навлечет на него все возможные подозрения?

Требую полного оправдания за отсутствием доказательств вины.

Ваше мнение, господа присяжные? Виновен или не виновен? Ваш вердикт?

Я так увлеклась разыгравшимся у меня в голове судебным процессом, что даже не заметила, как мы вернулись домой. Ясно одно: у адвоката есть лишь один шанс на успех — каким-то образом заставить Виржини выложить все, что она знает. Все; времени для колебаний больше нет, я должна сообщить это Иссэру.

Тут невольно возникает еще один вопрос: если бы Стефан и в самом деле был убийцей, а Виржини знала бы об этом — оставил бы он ее в живых или нет? Хороший вопрос; похоже, я начинаю уже гордиться своими успехами на этом поприще. Но вот как все объяснить комиссару? Языком пчел, что ли — вырисовывая на паркете круги и восьмерки при помощи своего дурацкого кресла? Вот если бы Бенуа был жив… если бы только… На меня мигом накатывает великая хандра, в горле появляется какой-то противный ком, и я чувствую, как мои губы начинают дрожать. Я плачу. Такого со мной со времени того несчастного случая ни разу еще не случалось. Надо полагать, что это — улучшение; мускулы мои, наверное, начинают потихоньку оживать. Я плачу. Черт возьми, я даже чувствую, как слезы сбегают по щекам и попадают в рот. Мне трудно дышать: грудь сдавило; я просто задыхаюсь. Реву, как белуга, из-за всей этой идиотской путаницы — и при этом просто счастлива, что реву. Да, бывают в жизни моменты, когда человеку хватает совсем немногого.

— Элиза? Господи, что это с вами?

Иветта — чистым платком она вытирает мне слезы.

— Вы из-за похорон так расстроились? Постарайтесь дышать поглубже — сразу станет легче. Вот увидите: вы непременно выкарабкаетесь, я уверена в этом; и не стоит плакать…

Иветта что-то нежно лепечет мне на ухо, но я ее не слушаю: я сейчас очень далеко, далеко-далеко, вместе с Бенуа — в тех временах, которых уже не воротишь; я чувствую, как слезы текут рекой, а река эта устремляется к морю — вечно теплому морю воспоминаний…

Сейчас я дома совсем одна. «Прогуливаюсь» по комнате: вперед — назад. И чувствую себя очень спокойной. Все тревоги и беды выплеснулись наружу вместе со вчерашними слезами. А наш маленький городок тем временем буквально кипит от самого разного свойства чувств. Цепочка происшедших у нас трагических событий сделала свое дело: теперь мы известны на всю страну — о нас постоянно упоминают по телевизору, о нас пишут в определенного сорта газетах. Ничего не слышно лишь о бригаде по расследованию убийств; такое впечатление, будто полицейские и жандармы тут и вовсе ни при чем.

Известно только, что молоденький инспектор Гассен не на шутку разобижен. Ибо появление Иссэра в наших краях ему, оказывается, всегда было не по нутру. Элен он сказал, что вовсе не склонен думать, будто такого рода спущенный свыше «десант» способен разобраться во всех тонкостях подобных дел. Что же до самого Иссэра, то… без комментариев.

Последние известия я прослушала с полным безразличием.

Фото Стефана периодически демонстрируют по всем каналам телевидения. Его объявили в розыск. Однако на данный момент Стефу явно удалось от них ускользнуть.

Результаты эксгумации тел погибших детишек лишь подтвердили версию о том, что все они являются жертвами одного и того же убийцы. Ничего, что могло бы свидетельствовать против Стефана, или, наоборот — оправдать его, обнаружено не было.

Отец Матье Гольбера набил морду какому-то журналисту, жаждавшему во что бы то ни стало взять у него интервью, и растоптал его фотокамеру.

Но важнее всего, пожалуй, то, что результаты вскрытия тела Софи Мигуэн позволяют основательно усомниться в том, что снотворные были приняты ею добровольно. Вероятнее всего ей какое-то время силой удерживали рот открытым, и просто вынудили ее их проглотить. Это мне стало известно от Элен, а она узнала об этом от очаровательного инспектора Гассена.

На улице холодно. Идет дождь. Иветта уехала в универсам за покупками — точнее, Жан Гийом повез ее туда на своей машине. Звук дождя за окнами похож на беспрестанные удары сотен теннисных мячиков. Звонит телефон. Иветта включила автоответчик — она так делает всегда, отлучаясь из дому. Я замираю, чтобы лучше слышать.

— Здравствуйте; к сожалению, в настоящий момент мы не можем ответить вам; если хотите, после звукового сигнала запишите свое сообщение…

— Элиза? Слушайте, у меня совсем мало времени.

Стефан!

— Ваша жизнь в опасности, Элиза, это очень серьезно; вам нужно немедленно уехать из города; мне некогда объяснять вам все в подробностях, но поверьте мне на слово — здесь задействован чудовищно хитрый замысел; все, мне пора вешать трубку, я люблю вас, прощайте… я… нет, отпусти меня, нет, нет!

Резкий удар, что-то стукается о стенку телефонной кабины — и все. Чье-то учащенное дыхание. Затем — короткие гудки.

Да что же это такое, черт побери! Может, я просто уснула и видела сон? Но этот сдавленный крик, а потом — тишина… Неужели все это означает, что Стефана только что… прямо там? В тот самый момент, когда он разговаривал со мной? Снаружи внезапно доносится какой-то звук; я вздрагиваю — нервы напряжены до предела. «Ваша жизнь в опасности… уезжайте из города…» А ведь кто-то потом повесил трубку… Нервно разъезжая по комнате из угла в угол, я мысленно повторяю сказанное Стефаном. Дождь вовсю барабанит по крыше. Что же означает этот телефонный звонок? Как все-таки омерзительно, когда не можешь ни с кем ни о чем поговорить! Господи! Да ведь его слова записаны на пленку — это уже как-никак, а улика. Причем свидетельствующая в пользу Стефана! Если, конечно, все это не было весьма ловко разыгранной сценкой… Но куда же запропастилась Иветта? Нужно, чтобы она как можно скорее вернулась, прослушала эту проклятую пленку и вызвала полицию! Замирая от нетерпения, я прислушиваюсь к малейшему звуку, доносящемуся снаружи. Время уподобилось для меня плохо закрытому крану: минуты похожи на капли воды — ведут себя так же безнадежно неторопливо, хоть и размеренно.

Ну вот! Гравий на ведущей к дому дорожке заскрипел под чьими-то шагами! Я уже собираюсь двинуться к входной двери, но дверь почему-то не открывается. Я хорошо слышу, как кто-то вертит ручку снаружи, но — без толку. Не хватало еще, чтобы Иветту угораздило потерять ключи. Шаги — кто-то идет вдоль стены, за которой расположена столовая. Шаги замирают. Почему она не окликнет меня? Она непременно должна меня окликнуть, объяснить мне все. Я, между прочим, живой человек, а не какая-нибудь тряпичная кукла! Разве что: там — вовсе не Иветта… а тот, кто знает, что Стефан мне звонил…

Снова шаги. Кто-то упорно бродит вокруг дома под дождем. И, наверное, смотрит на меня через окна. Да, точно: я собственной шкурой чувствую, как чье-то лицо почти прижимается к оконному стеклу. Я ощущаю себя так, словно совсем голая; откатываюсь подальше, к самому сундуку — глупо, конечно: как будто у меня есть возможность спрятаться от этого невидимого взгляда; взгляда, который представляется мне совсем холодным — в нем светится только спокойный интерес охотника, уверенного, что очередная жертва уже у него в руках… Стефан! Ну позвони еще раз! Скажи, что это — всего лишь глупая игра, кошмарная дурацкая шутка; ну позвони же, Стефан!

Снаружи снова доносится скрип шагов по гравию… Мысль о том, что эти глаза, которых я не вижу, на меня смотрят, просто невыносима. Мне страшно. Холодный, покалывающий страх проникает в кровь, пронизывает меня до самых костей.

Интересно, эта проклятая дверь и в самом деле как следует заперта?

Кто-то снова во все стороны вертит дверную ручку. У меня пересохло в горле. Чьи-то пальцы скребутся в окно, скользят по стеклу — я хорошо представляю их себе: длинные, скрюченные нетерпеливые пальцы…

Затем вдруг — полная тишина. Неужели «он» ушел?

Ох! Такого я вовсе не ожидала. Звон разбитого стекла о паркет — как раз напротив меня. Сейчас «он» просунет руку в дыру и откроет шпингалет. Я буквально каменею от ужаса; горло пронзает внезапная боль — так сильно мне хочется закричать; кто разбил окно в моем доме? Кто хочет влезть сюда? Уходите, убирайтесь, кто бы вы ни были; оставьте меня в покое! Сжальтесь!

Кто-то уже проник в гостиную. Битое стекло тихо поскрипывает под его осторожными шагами. Я вновь откатываюсь в своем кресле назад, подальше от него; до моих ушей доносится приглушенный смешок. Виржини? Кто-то проходит совсем рядом со мной. Если бы я могла протянуть руку или хотя бы видеть… Я сжимаюсь в комок в своей коляске, ожидая удара, булавочного укола или чего-нибудь похуже…

Какой-то металлический звук.

Внезапно в комнате раздается голос — лишь через пару секунд до меня доходит, что это включили автоответчик.

Снова шаги; теперь они приближаются ко мне. Нет, не хочу… Хуже всего это неумолимое молчание; просто непереносимо… А вдруг он сейчас воткнет в меня нож — прямо в мое тело, в невидящие глаза, в рот, неспособный даже кричать… Он может сделать со мной все что угодно; я…

Автомобильный гудок. Совсем рядом. Три коротких, хорошо мне знакомых гудка. Жан Гийом! Поспешные шаги — бегом — к окну; потом — по гравию. Слышно, как снаружи, за домом, захлопывается дверца машины. Я испытываю такое облегчение, что, похоже, со мной вот-вот случится обморок.

— Это что еще такое? Вы видели, Жан? В гостиной разбито окно…

— Ну-ка, что там… Сейчас посмотрим. Ничего удивительного — вот! Этим самым камнем его и разбили… Счастье еще, что он не угодил бедняжке Элизе прямо в лицо!

— Опять эти мерзкие маленькие хулиганы, что вечно ошиваются возле вокзала…

— Я сегодня же заменю вам стекло, иначе весь пол зальет, при таком-то дожде.

— Как вы, Элиза? Наверное, очень испугались…

Да уж, струхнула я не на шутку. Чувствую себя теперь примерно так же, как сдувшийся, похожий на резиновую тряпочку воздушный шарик. Иветта что-то убирает, на все лады проклиная расплодившихся в округе хулиганов. Я пытаюсь наладить дыхание, как-то справиться с довольно мерзким ощущением, будто мне не хватает воздуха. Жан Гийом возится с разбитым окном. Внезапно до меня наконец доходит, ради чего недавний таинственный гость ввалился в мой дом: чтобы стереть с пленки запись звонка Стефана. Но если у него хватило времени на то, чтобы… что-то сделать со Стефаном, а потом прибежать сюда, значит, Стефан, когда звонил, был где-то совсем рядом. Или же они действовали на пару. Что там такое Стефан говорил? «Чудовищно хитрый замысел». Да уж, похоже, так оно и есть. Но меня-то зачем во все это вмешивать?

Как бы там ни было, но я опять — единственный свидетель.

Вот уже два дня я очень внимательно слушаю передачи новостей — буквально каждую секунду ожидая сообщения о том, что обнаружено тело Стефана Мигуэна; однако ничего подобного: о нем по-прежнему никаких известий. Дождь льет, не переставая; нервы у всех на взводе, люди, похоже, взвинчены до предела. За слишком короткий отрезок времени произошло слишком много всего; а теперь каждый — в тревоге и нетерпении — ожидает развязки. Виржини к нам почти не заходит больше: родители записали ее на вечерние занятия, чтобы она наверстала упущенное. Подчас, когда я прислушиваюсь к разговорам Элен с Иветтой, мне кажется, что у Элен несколько заплетается язык. Может, она принялась пить? Поль, судя по всему, по уши завален работой, домой возвращается поздно, уезжает на работу слишком рано и при этом постоянно пребывает в дурном расположении духа. Даже Жан Гийом с Иветтой умудрились поссориться из-за рецепта приготовления петуха в вине — поклонник Иветты ушел, даже не выпив кофе, что-то сердито ворча себе под нос. Выглядит это довольно смешно, однако как нельзя лучше отражает настроение, охватившее, надо полагать, весь город: крайнее раздражение и постоянное ожидание невесть чего, что вот-вот обрушится на наши головы. Почему до сих пор не отыскали Стефана? Или ему просто вздумалось устроить мне этакую веселенькую шутку? Ничего себе шутка… Способный на такие «шутки» парень вполне заслуживает смирительной рубашки, причем немедленно.

Вот так — вымученно и натянуто — мы сейчас и живем.

Между тем Екатерина Великая считает, что мне стало намного лучше. Она обнаружила у меня в мышцах некое напряжение и подрагивание — в результате чего Рэйбо незамедлительно назначил мне новое обследование. Больница. Запах формалина, эфира, запах лекарств. Меня долго катят по холодным коридорам, где эхом отдаются вечно живущие в любых медицинских учреждениях металлические звуки. Затем меня укладывают на стол, втыкают мне в тело какие-то иголки, к груди и вискам прикрепляют электроды. Прослушивают легкие, усаживают меня и резиновым молотком стучат по суставам — звук такой, словно кто-то то и дело произносит: «гм… гм…», явно пребывая в сомнении. На это уходит весь день. Под занавес — томограф. Ну вот: результаты обследования будут немедленно положены на стол профессора Комбре, который в настоящее время пребывает в Соединенных Штатах, на конгрессе. Меня одевают, вновь усаживают в мою бесценную коляску, и мы уезжаем.

— Ну что? — спрашивает приехавший за нами Жан Гийом.

— По мнению здешнего заведующего, есть вполне определенное улучшение. Теперь нужно ждать, что скажет профессор — решится он предложить нам операцию или нет.

Жан Гийом понижает голос, чтобы я не услышала, но я, тем не менее, все прекрасно слышу:

— А если операция пройдет успешно, насколько это облегчит ей жизнь?

— Они и сами этого толком не знают; возможно, она снова станет видеть, а еще у нее восстановится двигательная способность верхних конечностей…

Душу мою охватывают весьма противоречивые чувства: безграничное отчаяние и поистине яростная надежда. Отчаяние — от сознания того, что до конца дней своих мне предстоит разъезжать на этой коляске; надежда — от перспективы вновь увидеть мир и обрести способность хоть чуть-чуть двигаться.

Теперь остается только ждать.

9

Вот невезение! Иветта поскользнулась на мокром тротуаре и вывихнула ногу — причем именно ту, которую ее угораздило подвернуть этим летом.

Я уже воображала себе, как меня определяют в какое-нибудь насквозь простерилизованное заведение, предназначенное для таких вот мешков с картошкой, как вдруг Элен с Полем любезно предложили приютить меня на то время, пока Иветта будет лечиться. «На это уйдет недели две», — сказал врач.

И вот — Иветта переехала к своей двоюродной сестре. А меня устроили в одной из комнат в доме Фанстанов. О том, что касается ухода за мной, Элен получила от Иветты подробнейшие инструкции. Так что у меня есть все шансы выжить.

Пребывание в этом доме поневоле заставляет меня вспомнить ту «восхитительную» ночь после вечеринки, когда некий мужчина изволил тискать меня на диване. Остается лишь надеяться, что развлекался таким образом отнюдь не Поль — ибо в противном случае я, надо думать, угодила прямиком в волчье логово.

Сейчас ночь. Меня уложили спать. Постель довольно узкая. Тяжелая перина давит мне на ноги. Я уверена, что нахожусь в комнате Рено. Здесь пахнет пылью и вечным мраком. Представляю себе, как на меня сейчас пристально смотрят своими пустыми глазами выстроенные на этажерке игрушки. Нужно как-то постараться уснуть. Когда впервые ночуешь в чужом доме, уснуть всегда нелегко. Элиза, девочка моя, расслабься. Две недели — это же совсем недолго. Ну что может случиться за две недели — парочка убийств, несколько самоубийств, одно изнасилование — и только-то?

Интересно — сейчас полнолуние? И я лежу на детской кроватке, окутанной нежным светом луны? Как в каком-нибудь фильме ужасов?

Нет, я непременно должна расслабиться. Должна думать об операции. Должна мобилизовать все свои силы, чтобы вырваться из этого небытия. Сконцентрироваться на этом. И уснуть. «Ночь всегда беременна; кто знает, что она родит на рассвете?» — так говорят персы. Аминь.

Жизнь понемножку налаживается. Довольно любопытно оказаться вдруг почти что членом этой семейки. Утром Элен встает в семь пятнадцать, будит Поля, готовит завтрак, будит Виржини. Поль чуть ли не бегом носится по квартире, постоянно при этом ворча: он, якобы, сегодня непременно опоздает на работу. Виржини еле двигается, чем, естественно, навлекает на себя родительский гнев. В восемь десять Поль с Виржини уходят. В восемь пятнадцать Элен уже у меня. Умывание, судно, одевание. Потом она обычно отвозит мою коляску в гостиную и включает телевизор, а сама хлопочет по хозяйству. Я лениво слушаю утренние передачи. В одиннадцать Элен делает перерыв, чтобы выпить чашку кофе. И — сама себе поверить не могу — здесь я тоже имею право на кофе, просто гениально! Впервые за столь долгое время ощутив упоительный вкус кофе на губах, я просто расцеловать была готова нашу бедняжку Элен!

Пока мы пьем кофе, она со мной болтает: сообщает о том, какие слухи ходят в городе, насколько продвинулось следствие; высказывает свое беспокойство за Виржини или жалуется на поведение Поля. Поскольку заведомо ясно, что противоречить ей в чем-либо я не в состоянии, она чувствует себя со мной в полной безопасности. Хорошенькие же вещи я от нее узнаю. Ощущение такое, будто передо мной вдруг открывается совсем иной, доселе неведомый мне мир. Я, словно какой-то исследователь на подводной лодке, опускаюсь в глубины мозга самой обычной домохозяйки. Настоящий Везувий. Неужели и я в свое время испытывала по отношению к Бенуа такие же приступы запоздалого гнева, питала те же невысказанные подозрения и была так же переполнена злобой? Что-то я такого не припомню.

В половине второго мы отправляемся в библиотеку. Элен отвозит меня туда и устраивает где-нибудь в уголке. Я слушаю шелест переворачиваемых страниц, скрип паркета под чьими-то шагами, шуточки, которыми перебрасываются подростки. Без пятнадцати шесть мы отправляемся домой, попутно забирая Виржини из школы. Затем — приход Екатерины Великой, царицы всех калек: массаж, выкручивание суставов, натирание маслом — час, посвященный борьбе против образования пролежней. В семь или семь тридцать — когда как — возвращается с работы Поль. Обед — в восемь. Виржини ложится спать в девять. Ничего не скажешь: просто-таки образцово-показательный распорядок дня.

И я тоже вскоре оказываюсь в постели — в комнате покойника, в его маленькой узкой кроватке. Виржини оказалась настолько «любезна», что подтвердила мои подозрения: да, меня поместили в комнате ее брата. Она еще и описала мне эту комнату во всех подробностях. На стене рядом с кроватью — плакат с изображением черепашек-ниндзя; на противоположной стене, над маленьким письменным столом — плакат с изображением знаменитого баскетболиста Мэджика Джонсона. На столе — книги из «Розовой библиотеки», тетради, мешочек с шариками и коробки с незаконченными моделями конструктора.

Под кроватью — большой выдвижной ящик, набитый игрушками. Виржини никогда к ним даже не прикасается. «Мальчишечьи игрушки», — с некоторым оттенком презрения в голосе поясняет она. Единственная вещь, которую она отсюда взяла, — игровой компьютер «Нинтендо». И теперь часами напролет играет на нем в своей комнате, нападая на воображаемых врагов и побеждая их одного за другим.

А еще Виржини рассказала мне об отметинах на стене — в том месте, где измеряли рост ее брата. Обычные карандашные черточки, последняя из них — на высоте метр тридцать от пола: других уже никогда не будет.

Спать в этой комнате мне совсем не нравится. Призраков я не боюсь, однако не совсем приятно осознавать, что ты лежишь в кроватке умершего ребенка, да еще в окружении некогда любимых им вещей… К счастью, последнее время я все-таки сплю — глубоким, тяжелым сном; не хотелось бы мне вдруг проснуться здесь посреди ночи.

Просто невероятно, до чего же быстро люди забывают о моем присутствии. Разговаривают между собой так, словно меня и вовсе не существует. Я слышала, что точно так же — достаточно быстро — во время кинорепортажей люди забывают о том, что их снимают на пленку, что на них постоянно направлена камера. Ну, я-то, конечно, не камера, однако за постоянно включенный магнитофон вполне могу сойти. Сижу себе тихонько и слушаю. Нынче утром, к примеру, в доме разразилась настоящая гроза — впору вести стереофоническую запись с помощью оптической дорожки.

Элен:

— Хватит, слышишь; мне надоели твои вечные упреки.

Поль:

— А мне, по-твоему, что — не надоело? Или ты думаешь, что это меня забавляет? Ведь он был моим сыном — это хотя бы ты понимаешь?

— Есть еще, между прочим, и Виржини; но нет — тебе на нее наплевать, хотя она жива и очень даже нуждается в твоем внимании!

— Проблема вовсе не в этом; проблема в том, что ты явно начинаешь сдавать — да возьми же себя в руки, черт побери! — рычит Поль.

— Тебе легко так говорить: тебя вечно нет дома и тебе наплевать на все; если в один прекрасный момент мы вдруг вовсе исчезнем, то ты этого даже не заметишь!

Звон стекла — разбилась какая-то посудина.

Поль:

— Черт возьми! Дай-ка мне метлу.

— Ты и сам прекрасно можешь ее взять.

— Папа, мы опаздываем.

— Ступай в гостиную, Виржини, и собери свой портфель.

— Но я уже собрала его, папа…

— Прекрасно; тогда идем.

— Поль! Нам непременно нужно поговорить!

— Не сейчас.

— Но когда? Скажи мне: когда?

— Ты должна извинить меня, Элен: я действительно уже опаздываю. Виржини! Не забудь пуловер!

— Значит, ты и в самом деле не понимаешь, что я уже до ручки дошла? Поль! Поль!

Дверь за Полем и Виржини захлопывается.

Я невольно съеживаюсь, лежа в постели. Из кухни доносятся какие-то яростные удары, что-то падает. Нечто стеклянное? Двери в доме то и дело хлопают со страшной силой: там, внизу, явно идет уборка, но такая, словно ею занимается полк солдат. Потом — совершенно внезапно — полная тишина. Похоже, Элен плачет. До моих ушей доносятся какие-то обрывки фраз. «Мальчик мой… Мой маленький… Ну почему они отобрали его у меня?.. Ничего не понимают…». Вновь — довольно надолго — воцаряется тишина. Затем в коридоре раздаются шаги — она идет ко мне.

— Доброе утро, Элиза, надеюсь, вы хорошо выспались?

Голос ее звучит четко, почти язвительно. Не дожидаясь ответа, она приподнимает меня, чтобы подсунуть судно. Затем пересаживает меня в кресло и, ни слова больше не говоря, катит в ванную. Обтирает мне влажной рукавичкой лицо, шею, туловище; натягивает на меня майку.

— Ну вот. Теперь можно и позавтракать.

Кухня. Меня явно провозят по разбитому стеклу. Пахнет кофе и чем-то горелым. Элен подносит чашку к моим губам, но так резко, что кофе — чуть ли не кипящий — выплескивается мне на подбородок.

— Ох, простите, нынче утром я немножко разнервничалась…

Как же, знаю; тем не менее, мне от этого не легче: меня весьма основательно ошпарили. Элен принимается вытирать с меня пролитый кофе, да так яростно, что сия забота причиняет мне боль куда сильнее, чем сам ожог. Надеюсь, ее хотя бы не угораздит воткнуть мне ложку в глаз вместо рта.

Нет, все в порядке. Я прилежно пережевываю ненавистную мне кашу из витаминизированных злаковых культур. Еще глоток кофе — на этот раз вполне удачный.

— Мы с Полем немножко поссорились…

Это еще — мягко выражаясь… Очередная ложка мерзкой каши во рту. Когда я думаю о всей той несчастной малышне, которую пичкают подобной гадостью каждое утро…

— Поль считает, что Стефан убил свою жену. А я уверена, что нет. Стефан не способен на такое. Да, он не любил Софи, но он ее не убивал. Я-то знаю, кто на самом деле в этом виноват.

Интересные новости. Послушаем, что последует дальше.

— Ее любовник. Софи давно уже изменяла Стефану. Однажды я зашла к ней как раз в тот момент, когда она разговаривала с кем-то по телефону. И услышала следующее: «Он вернется только завтра, так что встретимся на нашем обычном месте…» Тут она несколько смутилась, заметив меня, и — совсем уже другим тоном — добавила: «Хорошо, я перезвоню вам позже»; и сразу же повесила трубку. Я никогда никому не говорила об этом, ведь это не мое дело, правда? Но, между прочим, я уверена в том, что убил ее именно тот тип, с которым она тогда разговаривала по телефону. А вовсе не Стефан. Наверное, они поссорились, или, допустим, он был женат, а она взялась угрожать, что все расскажет его жене — в общем, что-то в этом роде. Софи обладала довольно злобным характером; у всех от нее были одни неприятности.

Элен умолкает на некоторое время, задумчиво начищая какую-то посудину в раковине. Самый момент обдумать полученную информацию. Выходит, Софи изменяла Стефану. А почему бы нет? И Софи убита своим любовником. Опять же — вполне возможно, не так ли? В конечном счете я, похоже, давно уже считаю, что в этом городе возможно все. Скажи мне кто-нибудь, будто мясник торгует мясом убиенных детей, или что во главе торговой сети «белым товаром» — то бишь женщинами — стоит полиция, я, наверное, вполне могу оказаться способной поверить и такому. Значит, с Софи свел счеты ее любовник… а что — обычное дело… Элен убирает посуду — слышно, как позвякивают столовые приборы.

— Я много думала о том, с кем же именно она говорила тогда по телефону, но мне так и не удалось этого узнать. Она ни разу ничем себя не выдала. Когда мы собирались всей компанией, я внимательно наблюдала за тем, как она разговаривает с каждым из мужчин, однако все мои попытки вычислить его оказались безрезультатными. Наверное, он нездешний.

У меня, между прочим, есть идея получше. Вдруг любовник Софи и есть убийца малышей? А Софи как-нибудь случайно об этом узнала? Ну разве не подходящий мотив для ее устранения — тем более что в этом случае можно попытаться все свалить на беднягу Стефана? Да, но зачем тогда убивать и самого Стефана — я ведь буквально шкурой чувствую, что его тоже отправили на тот свет? О, я точно это знаю, я абсолютно уверена в этом! Тело «покончившего жизнь самоубийством» Стефана вот-вот где-нибудь обнаружат — а вместе с ним и письмо, в котором он «во всем сознается»! Дело тогда будет закрыто, и настоящий убийца сможет жить припеваючи. Единственным препятствием у него на пути останутся лишь Виржини и… я. Но почему же, черт побери, он до сих пор и пальцем не тронул Виржини? Откуда такая уверенность в том, что она его не выдаст? Поневоле возвращаюсь к своему первоначальному — и единственно возможному — выводу: Виржини хорошо знает его и очень любит. Так выходит, и он тоже любит ее! Да, конечно же: любит, лишь поэтому и не причинил ей до сих пор ни малейшего зла! Если бы только я могла все эти свои рассуждения… прекрасно; я вполне могу довести их до конца, ибо вывод напрашивается сам собой: единственное, кроме матери, существо, которое Виржини любит больше всех на свете, это…

Поль?

Поль — любовник Софи? Поль — убийца восьмилетних мальчиков? Поль — близкий друг Стефана, а, стало быть, он всегда в курсе всех его дел… Столь переменчивый, как выяснилось, в своих настроениях Поль… И вдобавок он разъезжает на белом универсале…

Возможно ли это?

— А теперь я думаю о том, что, может быть, следовало рассказать об этом полиции; позвонить и все рассказать, — говорит вдруг Элен. — Как вы думаете, я должна это сделать?

Я приподнимаю палец. Да, я думаю, тебе следует сделать это. И как можно скорее.

— Однажды я сказала Полю о том, что у Софи, похоже, есть любовник. Он страшно рассердился, обвинил меня в том, будто я вечно за всеми шпионю и постепенно превращаюсь в сварливую мегеру. В мегеру. Наверное, так оно и есть. У меня такое ощущение, словно я беспрестанно злюсь. Все время чем-то недовольна. Все время злюсь. И не знаю, как с этим справиться. Рэйбо прописал мне транквилизаторы. Сначала вроде помогло, а теперь мне постоянно требуется увеличивать дозу, иначе я просто не могу уснуть. Но если мне даже и удается уснуть, то просыпаюсь я совершенно отупевшей. А Виржини… Виржини — это такое бремя, такая ответственность… Подчас мне страшно хочется изменить свою жизнь — как в сказке: в один миг, с помощью волшебной палочки — и оказаться где-нибудь далеко-далеко от всех, совсем в другом мире, причем совершенно одинокой.

Ну, это я познала на собственной шкуре. Когда в свое время оказалась вдруг в совсем ином мире, далеко-далеко от всех, и совершенно одинокой; настолько одинокой, Элен, что тебе этого даже не представить — и уверяю тебя: положение отнюдь не из завидных. Я, наверное, поменяла бы его охотно даже на твою жизнь — да, предпочла бы пережить смерть ребенка, терпеть измены мужа, — чем пребывать в таком вот состоянии: лишенная собственного тела, лишенная чувств.

— Ладно; нужно хоть немного привести в порядок дом, к тому же у меня накопилась целая тонна неглаженого белья.

Тяжело вздохнув, Элен отвозит меня в гостиную. Затем включает пылесос. По телевизору идет научно-популярная передача о море; я добросовестно слушаю рассказ какого-то ученого о миграции медуз, размышляя при этом о Поле, Стефане, об убитых детях… и об их изуродованных телах. Какой смысл был их так жутко калечить? Отрезать руки, снимать скальп, вырвать сердце, глаза — зачем все это? Чтобы глаза никогда больше не смогли увидеть убийцу, а руки — коснуться его? Чтобы их бьющиеся сердца, их волосы — такие мягкие и красивые — не влекли его больше к себе?

Элен выключает пылесос, и в комнате четко звучит голос ведущего передачи новостей: «… экстренное сообщение. Полиция только что обнаружила тело Стефана Мигуэна, одного из свидетелей, разыскиваемых в ходе расследования серии убийств, совершенных в Буасси-ле-Коломб. По полученным, нами сведениям, Стефан Мигуэн, припарковав свою машину на площадке для отдыха в Этрэ — шоссе А-12, — выстрелом в голову покончил с собой. Найденное рядом с ним — на сиденье водителя — письмо, по всей вероятности, содержит в себе объяснение подобного поступка, тем более что полиция объявила Мигуэна в розыск отнюдь не без веских на то причин…»

— Что он такое говорит? Стефан?

Элен подбегает к телевизору, делает звук погромче, но — слишком поздно: уже вовсю идет реклама.

— Я ничего не перепутала? Стефан мертв?

Я приподнимаю палец.

— Он покончил с собой?

Я вновь приподнимаю палец. Все произошло в точности так, как я и предполагала. И разумеется, рядом с трупом лежало письмо. Бедняга Стефан. Он говорил мне о каком-то чудовищно хитром замысле. И оказался абсолютно прав.

— Но это же, наверное, означает… Что он и был убийцей!.. О… Нужно немедленно позвонить Полю.

Конечно же! Хотя, по-моему, он уже в курсе. Поскольку моя версия, похоже, оборачивается истиной. А если это так, то твой муж — не кто иной, как убийца и Стефана, и Рено! Но разве может человек убить своего собственного ребенка? В Англии, правда, арестовали совсем недавно одну супружескую пару, подозреваемую в убийстве собственной дочери, но все-таки… Поль… И тем не менее кто-то же сделал это. Все вокруг выглядят совершенно невинно, но ведь один из них…

— Алло; будьте добры, я хотела бы поговорить с месье Фанстаном… да, жена… Алло, Поль, ты слышал новости? Они нашли Стефана — мертвым; он покончил с собой… Что? Только что по телевизору об этом сообщили… он оставил какое-то письмо… Пустил себе пулю в лоб; ну да, я вполне в этом уверена; говорю же тебе; по телевизору передавали; ладно, хорошо, считай, что я уже успокоилась; да, хорошо, понимаю, пока… Поль?

Судя по всему, он уже повесил трубку.

— Поль попытается разузнать подробности. У него там сейчас какая-то деловая встреча, он перезвонит попозже.

Отличное все же оправдание — эти бесконечные деловые встречи. Благодаря им так легко отделаться от неприятного телефонного разговора. Внезапно я осознаю, что вполне хладнокровно рассматриваю в данный момент гипотезу, согласно которой муж моей лучшей подруги — просто чудовище. И тем не менее продолжаю думать об этом. Пожалуй, всему виной — мое вынужденное одиночество. Постоянно мусолю в голове какие-то свои мысли о том мире, которого видеть мне больше не дано — вот, наверное, и стала совсем бесчувственной. Элен, продолжая хлопотать по хозяйству где-то у меня за спиной, беспрестанно что-то бормочет. Смерть малыша Массне, потом — Гольбера, самоубийство Софи, а теперь пришел черед Стефана. Четыре насильственных смерти меньше чем за полгода… Я уверена, что Стефана могли убить лишь в тот момент, когда он мне звонил. Убийца вошел в кабину и оглушил его. Потом затащил тело в машину, выстрелил ему в голову и ловко замаскировал убийство под самоубийство. А как же письмо? Ведь эксперты непременно установят, действительно ли оно написано Стефаном. Если да — в таком случае мне останется лишь признать себя побежденной.

Звонит телефон.

— Алло! Да! Ну и…? Кто?.. Прости, в трубке что-то трещит, я плохо слышу… Это ужасно… Знаю, но все равно… Представить себе, что Стефан… О, Поль, неужели ты не понимаешь, что… да, хорошо; пока.

Она медленно опускает трубку на рычаг.

— Звонил Поль. Он разговаривал с Гиомаром, каким-то начальником из жандармерии. Они хорошо знакомы — у того счет в банке, где работает Поль… Тело Стефана нашли сегодня, около восьми утра, на четвертой площадке для отдыха. Он выстрелил себе в голову из своего карабина. И оставил письмо, в котором просит простить его за то, что он сделал с детьми… безумие какое-то!

Голос у нее вдруг срывается — похоже, дело принимает дурной оборот. Я слышу, как она поспешно бросается вон из комнаты — наверняка для того, чтобы поплакать. Стефан с пулей в голове… Выпущенной из его же карабина. Выходит, он все это время таскал его с собой? Ибо в противном случае его мог взять лишь тот, кто имел доступ в его квартиру, а значит — любовник Софи? Все сходится в одной точке. Либо Стефан действительно виновен и сам над собой свершил акт правосудия, либо все подстроено убийцей с целью отвести от себя какие бы то ни было подозрения. А в этом случае опять приходит на ум только Поль — хоть он и был его лучшим другом… Так или иначе — в самом ближайшем будущем все прояснится.

В дневных новостях дают довольно длинный репортаж по интересующему нас вопросу. Краткая биография Стефана, пересказ истории с самоубийством его жены, перечисление цепочки совершенных убийств, найденный в сарае свитер, двухнедельной давности приказ о розыске, интервью с Гиомаром… В какой-то момент репортаж перекрывает крик Элен:

— Ничего себе! Видеть это тело на носилках, знать, что там, под простыней, лежит Стефан… да еще эта окровавленная машина… Они не должны были показывать такого…

Она умолкает, услышав голос инспектора Гассена. «… Ничего не могу вам на данный момент сказать по этому поводу. — Письмо, найденное возле тела Стефана Мигуэна, содержит в себе какие-либо признания? — К сожалению, ничего не могу вам ответить на этот вопрос. — Но следствие по делу закончено? — Послушайте: у нас действительно были определенные основания подозревать Мигуэна; на настоящий момент все выглядит так, что, вполне вероятно, наши подозрения подтвердятся; однако прежде, чем высказаться по этому вопросу со всей уверенностью, нам необходимо получить результаты экспертизы… Простите, но меня ждут дела…»

Ну вот: все как и следовало ожидать! Великолепный номер! Браво, Лесная Смерть! Однако возникает вопрос: как же теперь вы намерены изворачиваться, дабы утолять свою жажду крови? Ведь если Стефана Мигуэна официально провозгласят виновным в убийствах детей, он не сможет и дальше убивать их, ибо он теперь мертв… Да, действительно: даже я об этом до сих пор как-то не думала. Он что, решил на том закончить свою карьеру, наш славный убийца? Тихонько удалиться на покой, свалив всю вину на другого? Увы: такого рода маньяки крайне редко способны сами остановиться.

— Ох, совсем забыла о времени; а мы, оказывается, уже опаздываем…

Элен убирает посуду, выключает телевизор, и вот мы уже на пути в библиотеку: я — со своими вечно бегущими по кругу мыслями, и она — со своей вечной тоской и тревогой.

В библиотеке все только и говорят, что о Стефане. Большинство посетителей абсолютно уверены в том, что он действительно был убийцей; эту тему обсуждают на все лады.

— Надо же: всегда такой приятный с виду человек…

— Ну кто бы мог подумать… А он ведь еще и детским футбольным клубом занимался…

— Такой веселый, все время шутил…

— С ума сойти можно: пятерых на тот свет отправил!

— Да просто сексуальный маньяк… Его жена не раз жаловалась, что он требует от нее в постели довольно-таки необычных вещей…

— Мне всегда казалось, что в нем есть нечто странное…

— По гороскопу он был Львом, родившимся в час, когда правит созвездие Рыб: двойственная натура, обреченная на душевный раскол…

Они пытаются шептаться по поводу Элен, но получается у них это плохо: от избытка эмоций голоса невольно звучат громче, чем им хочется; уж больно волнующая тема разговора — настоящий убийца, который жил здесь, среди них, в этом городе, к тому же не абы кто, а всем известный предприниматель… Коллега Элен предлагает ей уйти домой, обещая подменить ее на всю оставшуюся часть дня, но Элен отказывается. Просто говорит, что лучше пойдет разбирать архив, а Марианна — так зовут коллегу — пусть займется читателями.

Я же остаюсь в своем углу и продолжаю слушать все это. Думаю о том, как, должно быть, разволновалась сейчас бедняжка Иветта. И о том, что будет с Виржини, когда она узнает о случившемся.

Элен приготовила фрикадельки с картофельным пюре, очень быстро. Виржини — судя по всему, она еще не в курсе происшедшего — играет у себя в комнате. Поль смотрит по телевизору местные новости. Когда он вернулся с работы, Элен тут же бросилась к нему. Похоже, он обнял ее, ибо какое-то время они молчали. Потом он сказал: «Пожалуй, мне стоит пропустить стаканчик; чувствую себя вконец измотанным». Слышно было, как булькает виски, как падают в стакан кусочки льда. Затем — мягкий звук: его тяжелое тело опустилось на диван.

— Ну как, Лиз, можете вы себе такое представить? Вот уж никак не ожидал… Просто невероятно…

Подчас я чуть ли не рада бываю своей неспособности говорить. Ибо она дает мне возможность оставаться бесстрастной. По телевизору идет тот же репортаж, что и днем. Элен хлопочет на кухне.

— Виржини! Пора ужинать!

— Ты рассказала ей? — тихонько спрашивает Поль.

— Нет, храбрости не хватило.

— Нужно все-таки сказать ей об этом.

— Но Поль, если только она узнает, в чем обвиняют Стефана…

— Нельзя скрывать правду от детей.

— О чем это вы тут шепчетесь? А, папа?

Виржини уже тут как тут — прибежала вприпрыжку из своей комнаты.

— Послушай, дорогая, мы должны сообщить тебе кое-что про Стефана.

— Он вернулся?

— Не совсем так. Он… с ним произошел несчастный случай, — произносит Поль тем особым мягким голосом, которым имеет обыкновение разговаривать с дочерью, именно этот голос и пленил меня в самом начале нашего знакомства.

— Он в больнице?

— Он умер, дорогая: теперь он уже на небесах.

— Вместе с Рено? В таком случае, ему здорово повезло!

Воцаряется тишина: родители явно озадачены реакцией ребенка. Когда же наконец они решатся признать тот простой факт, что девочке крайне необходима помощь специалиста-психолога?

— И что за несчастный случай с ним произошел?

— Дорожная авария.

— А ребята в школе говорят, будто это он убивал детей…

— Что? — изумляется Элен.

— Да, но я-то знаю, что это — неправда, поэтому мне наплевать на их болтовню. А что у нас на ужин?

— Пюре с фрикадельками, — машинально отвечает Элен.

— Классно!

И все мы принимаемся лениво жевать фрикадельки — за исключением Виржини, которая отсутствием аппетита явно не страдает.

После ужина она подбирается ко мне, чтобы пожелать спокойной ночи, и тихонько шепчет:

— Сегодня вечером я позову Рено, чтобы узнать, встречался ли он уже со Стефаном. А то, может быть, ему нужно помочь вознестись на небеса… Спокойной ночи!

Если в один прекрасный день я вновь обрету способность двигаться, то первым делом схвачу эту девчонку покрепче и буду трясти ее до тех пор, пока не вытрясу из нее всю правду.

Интересно, который час? Почему-то я вдруг проснулась. Но кажется, сейчас еще отнюдь не утро. Уж слишком тихо вокруг. Что же могло меня разбудить? Я внимательно вслушиваюсь в окружающую тишину.

— Элиза!

Сердце мое на мгновение замирает, однако почти тут же я осознаю, что голос принадлежит Виржини.

— Элиза, если ты проснулась, то подними палец.

Я поднимаю палец.

— Рено говорит, что Стефана убила Лесная Смерть. Чтобы наказать его за то, что он вмешивался в ее дела. Ты меня слышишь?

Я вновь приподнимаю палец.

— Рено сейчас здесь, со мной. Он говорит, что ты очень хорошенькая. А еще говорит, что если бы ты была мертвой, то из тебя получилась бы очень хорошенькая покойница.

Я тут же представляю себе склонившуюся надо мной Виржини, замерший у нее за спиной призрак умершего брата, сама же она — очень бледная, в белой ночной сорочке, сжимает в руках огромный нож, намереваясь вонзить мне его прямо в сердце, приговаривая при этом: «очень хорошенькая покойница»… Нет, эта девчонка определенно сведет меня с ума — вот уже и мурашки по телу побежали.

— Рено проголодался, ему очень хочется того шоколадного торта, что приготовила мама. Сейчас я отведу его к холодильнику.

Вот-вот: уведи его поскорее, убирайся отсюда!

— Все будут говорить, будто детей убивал Стефан, но это неправда. Рено знает это, и ты тоже; только мы трое и знаем об этом. По-моему, это очень даже хорошо, потому что Рено — мертвый, я — живая, а ты — и не совсем мертвая, и не совсем живая; нечто среднее… Ну ладно, мы пошли. Я только хочу сказать тебе еще одну вещь… Не надо бояться умереть: Рено говорит, что это не так уж и плохо…

Спасибо, я просто в восторге. Легкие, почти неслышные детские шаги удаляются. Пытаюсь дышать поглубже. Несчастная девчонка разгуливает ночью по дому в бредовом состоянии. Что ж. Забудем эту ночную интермедию. Нужно немедленно уснуть, иначе все эти мысли опять меня одолеют.

— Виржини, это ты?

Голос Элен.

— Я ходила пописать, мама.

— Быстро ложись в постель!

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, дорогая. Это Виржини, — добавляет она тихонько.

— Не нравится мне, что она вот так бродит по ночам… — замечает Поль.

Оба они говорят шепотом, но в ночной тишине до меня отчетливо доносится каждое слово.

— Элен…

— Что?

— Элен, нам нужно поговорить.

— Сейчас слишком поздно для разговоров…

— Элен, ты хотя бы отдаешь себе отчет в том, что Стефан умер?

— Что это на тебя вдруг нашло? Черт, издеваешься ты надо мной, что ли?

— Потише, пожалуйста, иначе Элизу разбудишь.

— Наплевать, мне уже порядком надоело, что она тут болтается; уверен, что она все время за нами шпионит.

— Однако этим летом ты не очень-то был похож на человека, которому она сколько-нибудь надоела…

— Да ты просто дура!

— Ну почему? Или ты хочешь сказать, что на самом деле она тебе не нравится? И полагаешь, будто я в упор не замечала твоих маленьких хитростей — когда ты, к примеру, нежно поглаживал ее затылок или еще что-нибудь в том же духе?

Значит, это был он! Теперь-то я совершенно уверена: тогда, на диване, это был он, грязный извращенец!

— Ради всего святого, Элен: неужели мы не можем поговорить серьезно?

— Мы уже говорим, разве не так?

— Ох, ну ладно; считай, что я вообще ничего не говорил, забудь об этом.

Должно быть, они закрыли дверь, потому что мне ничего больше не слышно. О чем же хотел поговорить с женой наш порочный Поль? Во всяком случае ясно одно: как женщина я ему уже больше не интересна. Конец всем «дружески» ласковым прикосновениям и любезным словам. Чувствую себя этакой навязавшейся в гости престарелой тетушкой: все ждут не дождутся, когда же она наконец изволит свалить из этого дома.

Остается лишь лежать да считать баранов.

10

— Доброе утро, Элиза, надеюсь вы хорошо выспались?

Я резко просыпаюсь. Заснула я, кажется, на три тысячи двести пятьдесят пятом баране, поэтому чувствую себя так, словно только что свалилась с луны.

— Погода сегодня просто чудесная. Прекрасный осенний денек, — продолжает Элен, открывая ставни.

Не понимаю, зачем она попусту тратит время, открывая и закрывая их, — ведь для меня от этого ничего не меняется.

Звонок в дверь.

— Ох, там кто-то пришел. Я скоро вернусь.

Надеюсь, что очень скоро: страшно хочется писать.

Снизу доносится мужской голос, и я невольно прислушиваюсь. Флоран Гассен. Интересно.

— Искренне сожалею, что пришлось побеспокоить вас в такую рань, но мне крайне необходимо задать несколько вопросов — и вам, и вашему мужу.

— Муж уже уехал: прежде, чем отправиться в банк, он отвозит в школу Виржини.

— Вот как; ну что ж. Послушайте, это вовсе не официальный визит; просто мне хотелось бы знать, не доходили ли до вас слухи о том, будто Софи Мигуэн изменяла мужу…

— Хотите кофе?

— Гм… Нет, спасибо.

— Садитесь, прошу вас. И извините, ради Бога: мне нужно отлучиться на минутку; я скоро вернусь.

— Гм… Да, пожалуйста.

Элен вихрем влетает в мою комнату.

— Вот наконец и судно. Пришел инспектор Гассен, и я не знаю, как мне быть: он хочет, чтобы я ему сказала, известно ли мне, что у Софи… Как по-вашему, мне следует ему все рассказать?

Я приподнимаю палец. Элен извлекает из-под меня судно.

— Я скоро вернусь.

Она возвращается в гостиную.

— Ну вот, теперь я полностью в вашем распоряжении.

— Так что… насчет Софи Мигуэн… — произносит инспектор; он явно не на шутку смущен.

— Да, разговоры об этом мне и в самом деле доводилось слышать…

— И они соответствовали действительности?

— Думаю, да. Я сама однажды слышала, как, разговаривая по телефону с каким-то мужчиной, она назначила ему свидание…

— Вам известно, с кем именно она говорила?

— Нет. Но даже если бы мне это и было известно, я не сказала бы вам об этом. Софи умерла, Стефан — тоже; вряд ли есть какой-то смысл теперь ворошить их грязное белье.

— А вам не кажется, что есть смысл установить один простой факт: виновен Стефан Мигуэн или нет?

— Не понимаю, при чем тут Софи.

— Следователь не совсем уверена в том, что смерть Мигуэна действительно была самоубийством. Она хотела бы внести абсолютную ясность в вопрос о том, не идет ли здесь речь об убийстве с целью свалить ответственность за всю серию совершенных убийств.

А эта мадам — следователь — отнюдь не дура; нам явно повезло, что дело ведет она!

— Но ведь Стефан оставил письмо?

— Да, и по-моему, оно является бесспорным фактом. Того же мнения придерживаются эксперты. Письмо отпечатано на машинке — на той самой машинке, которой он пользовался для деловой переписки; значит, оно было отпечатано еще до его отъезда, к тому же и подпись его сомнений не вызывает.

Отпечатано на машинке! Да это же все в корне меняет! Как будто такой человек, как Стефан, способен долго и старательно печатать целую исповедь! Нет, так поступил бы разве что какой-нибудь интеллектуал. Стефан же, насколько я его знаю, просто снял бы колпачок со своей ручки с золотым пером и — с прилежанием школьника — написал бы несколько строк на двойном листочке тетрадки в клетку…

— Почему вы рассказываете мне об этом?

— Потому что мне кажется, что это касается вас самым непосредственным образом. Все же ваш приемный сын… то есть, я хочу сказать… простите, но…

— Рено мертв, инспектор; ничто не в силах вернуть его нам. Я очень устала от всех этих историй, и мне хочется лишь одного: покоя.

— Но путь к покою лежит через познание истины, мадам; вы сможете успокоиться лишь тогда, когда узнаете всю правду…

— Да что вы в этом понимаете? Знание подчас куда больнее полного неведения — особенно, если правда оказывается просто невыносимой. А та правда, которую преподносите мне вы, действительно непереносима.

— В таком случае вы можете придерживаться версии следователя, хотя не думаю, чтобы она подтвердилась.

— Вы закончили? У меня еще много работы.

Голос Гассена звучит смущенно… Он молод, огорчен, а потому говорит как-то сбивчиво:

— Хорошо, я ухожу. Искренне огорчен, что так расстроил вас…

— До свидания, инспектор.

— До свидания, мадам, я…

Громко хлопает дверь. Какой-то шум внизу.

— Паршивый идиот! Все вокруг — идиоты паршивые! Оставьте же меня наконец в покое, черт подери! Да провалились бы вы сквозь землю, к чертям собачьим!

Элен вопит не своим голосом, стуча кулаками по мебели. А я — без всякой надежды на помощь — лежу на этой дурацкой кровати словно рыба, выброшенная из воды. Еще некоторое время она так и бушует там, внизу, затем воцаряется тишина. Должно быть, она наконец выдохлась. Гнев быстро истощает силы человека, горе — тоже. Мне в свое время было очень тяжело — когда я наконец поняла, в каком положении оказалась — именно оттого, что не могла я ни кричать, ни выть, ни плакать; не могла рвать на себе волосы, расцарапать щеки до крови, колотить кулаками по чему ни попадя; я не могла дать выход своим эмоциям, не могла даже напиться с горя; я оказалась как бы запертой в своем собственном мозгу, неумолимо и беспрестанно терзавшем меня — и терзающим до сих пор — какими-то мыслями и образами, от которых мне, может быть, хотелось бы и избавиться…

Грохот внизу прекратился. В воцарившейся наконец тишине до меня доносится лишь какой-то приглушенный вой — бесконечный и очень горестный; я представляю себе, как Элен, обхватив голову руками, тихо воет от горя, похожая при этом одновременно и на раненое животное, и на беззащитного ребенка. Невозможно остаться равнодушным, оказавшись вдруг невольным свидетелем прорвавшегося вот так наружу чужого горя. Я сглатываю слюну. Вой внизу не прекращается, наоборот: становится все громче, пронзительнее и — вдруг резко переходит в хриплые рыдания; те глухие, внезапные рыдания, что застревают в горле, буквально раздирая его на части; потом — тишина.

Шаги. Отворяется какая-то дверь. Звук бегущей из крана воды. Звук воды прекращается. Шаги в направлении моей комнаты.

— Он ушел. Они уверены, что Стефан виновен во всем. Только следователь еще немного сомневается. Ну и гадость же все это. Вспоминаю, с какими мыслями семь лет назад мы решили перебраться сюда. Покой, сельская местность, красивая жизнь… Сплошной идиотизм.

Некоторое время она молчит — похоже, размышляя о чем-то, потом продолжает:

— Знаете, я много думала о том, чем будет заниматься мой сын, когда вырастет. Не знаю почему, но, в результате, я всегда видела его за штурвалом парусника — с развевающимися на ветру волосами…

Она говорит: «мой сын» — значит, действительно была привязана к этому ребенку как к родному.

— … И в то же время где-то глубоко в душе у меня таилось предчувствие — жуткое предчувствие грядущего несчастья. Может быть, просто потому, что он был мальчиком. Мальчики намного слабее девочек, поэтому и умирают они чаще. А вообще я всегда боялась за него, боялась так, словно знала, что нечто злое — очень злое — постоянно наблюдает за ним, спрятавшись в темном углу. И это оказалось правдой. Его отобрали у меня.

Теперь уже она дышит заметно ровнее. Наверное, понемногу успокаивается.

— В один прекрасный день вдруг понимаешь: твоя жизнь — сплошные развалины, в которых ты совершенно запуталась. Но что тут поделаешь? Никто не властен над своей судьбой, ведь так? Вот вы, например: разве вы могли когда-нибудь хотя бы представить себе, что с вами такое случится? Этот город приносит несчастье — вот в чем вся беда. Нужно уехать отсюда. А Поль говорит, что это невозможно. Боится что где-то в другом месте уже не сумеет получить такой хорошей работы. Хоть душу Дьяволу продаст, лишь бы зарплаты своей не потерять. Ничего-то он не понимает. Решил, что в глубине души я ненавижу его. Пожалуй, так оно и есть: с некоторых пор я действительно его ненавижу. Так ведь часто случается, правда? Человек думает, будто очень любит кого-то, и вдруг осознает, что просто ненавидит его. Интересно, который час? Ужас, как быстро бежит время, когда впадаешь в отчаяние. Ну-ка, пора нам с вами одеваться.

Теперь — неумело одевая меня — она тихонько напевает какую-то мелодию; напевает так быстро и нервно, что я не в состоянии ее распознать. Должно быть, в силу своей неподвижности я кажусь ужасно тяжелой. Предпринимаю попытки хоть на миг стать полегче. Это жалкое пение — несчастная попытка изобразить веселость — удается ей плохо; бедняга Элен явно сдает, что называется, на глазах. Ну вот — я одета. Теперь мы едем в столовую.

Завтрак проходит в довольно угрюмой обстановке; остатки вчерашнего пюре и рыбные палочки. К счастью, я не слишком голодна. Элен совсем не разговаривает со мной — по-прежнему напевает уже порядком надоевший мне мотивчик, запихивая мне ложку с едой в рот. Я чувствую, как она взвинчена, напряжена, и меня никак не оставляет ощущение, будто она вот-вот сделает мне больно. Стараюсь жевать как можно быстрее, чтобы поскорей покончить с этой тяжелой работенкой. Никакого сыра, никакого десерта — кофе. Черный, крепкий, вкусный, но слишком горячий. Я обжигаю рот, не имея возможности даже выразить свой протест по этому поводу. Алле-гоп — и мы уже едем в библиотеку.

Мне очень не терпится, чтобы Иветта поскорее выздоровела, и я смогла наконец вернуться домой. Особенно после того, как услышала, что Поль считает, будто я за ними шпионю. Внезапно моя коляска замирает на месте. Что еще такое?

— Элен! Я как раз собиралась вам позвонить!

Ну надо же: мисс Совершенство, то бишь Клод Мондини собственной персоной; очень быстро и тихо она добавляет:

— Сегодня утром ко мне заходил инспектор, дабы узнать у меня подробности личной жизни Софи… Я, конечно же, сказала ему, что абсолютно не в курсе этих подробностей. Ведь каждый вправе жить так, как ему нравится, правда? Но обвинять Стефана в подобных вещах!.. Я сегодня ночью вообще не могла уснуть, так что Жан-Ми был вынужден заставить меня принять снотворное. Нет, это просто ужасно!

Затем она наконец перестает шептать и произносит вполне нормальным голосом:

— Значит, и о Лиз теперь заботитесь вы?

— Иветта подвернула ногу…

— Ах да, действительно; совсем забыла из-за всех этих событий, к тому же в воскресенье для подростков приют Сен-Жана устраивает игру с поисками сокровищ — обязательно нужно сходить, это будет просто превосходно; послушайте: если хотите, я могу немного покатать Элизу на свежем воздухе в качестве прогулки, а потом доставить ее к вам в библиотеку?

— Почему бы нет? Как вы смотрите на то, чтобы немножко прогуляться, Лиз?

С этой несносной болтуньей? Нет, спасибо. Я и не подумаю поднимать палец.

— Наверное, она уснула. Слушайте, я все-таки оставлю ее вам. Спасибо, и пока, мне пора бежать: уже опаздываю, — произносит Элен.

На по-о-о-о-о-мощь!

— Элиза? Эй, Элиза, это я — Клод; вы меня слышите?

Смирившись со своей участью, приподнимаю палец.

— Сейчас мы с вами устроим себе веселенькую прогулку! Благо дождя сегодня нет. К тому же мне непременно нужно пройтись, уж очень нервная я стала последнее время… А у Элен и вовсе изможденный вид, она буквально лет на десять состарилась. Жан-Ми вчера вечером встретил Поля, так тот очень обеспокоен ее состоянием: боится, как бы у нее не началась самая настоящая депрессия… Просто в голове не укладывается: Стефан был их лучшим другом и сделал такое… с несчастным малышом Рено… и с остальными тоже… И надо же: я ведь не раз видела его за рулем той самой проклятой белой машины, но у меня и в мыслях никогда не было что-либо заподозрить… Полиция говорит, что обычно этой машиной пользовался его бригадир, когда ездил на строительные площадки. И все считали совершенно естественным, что он тоже ездит на ней. На стройплощадках всегда столько грязи — не мыть же ему было свой БМВ каждый день… А еще инспектор сказал мне, что их эксперты сейчас тщательнейшим образом осматривают этот «ситроен». Особенно багажник… Жан-Ми не хочет разговаривать со мной на эту тему: считает, что я слишком впечатлительна — но какой смысл закрывать глаза на неприятные вещи, коль скоро они все равно существуют. Да еще бедняжка Софи… из-за нее мне даже пришлось солгать.

Тут — театр, да и только! Она вдруг переходит на шепот:

— Да, вам я, конечно же, могу признаться: я знала, что у нее есть связь на стороне.

Значит, я оказалась права! Я опять оказалась права! Но, черт возьми, поведайте же мне скорее подробности!

— Однажды я видела ее — она сидела в своей машине. В том лесу, что за Ля Фютэ. Сама я туда приехала в поисках подходящей местности для велосипедных гонок в вербное воскресенье. Это было где-то часа в три или четыре дня. Сначала я заметила только машину, припаркованную за небольшой рощей, и тут же подумала о том, что напоролась на парочку влюбленных. Поэтому, естественно, постаралась вести себя потише, дабы не испортить им настроения. А потом вдруг заметила, что это — машина Софи. Ничего дурного мне и в голову тогда не пришло, однако все это выглядело несколько странным — у меня, знаете ли, даже мурашки по коже побежали… Солнце било прямо в стекла, так что внутри ничего не было видно. Естественно, мне вроде бы следовало подойти и поздороваться с ней… но что-то удерживало меня — наверное, так называемое «шестое чувство», у меня ведь страшно развита интуиция; и представьте себе: в этот самый момент дверца с правой стороны машины отворяется, выходит он, на ходу приглаживая волосы рукой, и отправляется к ближайшему дереву, чтобы справить малую нужду, — по-моему, это так вульгарно! И вообще: что он мог там делать, запершись посреди леса в машине с Софи? Именно в таких случаях поневоле приходишь к определенным выводам, нисколько не желая опорочить ближнего своего, правда? Поэтому я, разумеется, затихла, как мышь под метлой. Он вернулся в машину, та почти сразу же тронулась с места; они проехали совсем рядом со мной, так меня и не заметив: я присела на корточки в густых зарослях крапивы — представляете, как эта крапива искусала меня; короче, я видела их, и вполне отчетливо! Блаженно улыбающуюся Софи и его — с чисто животным удовлетворением на лице… Никогда не думала, что он на такое способен.

Кто «он», черт побери?

— Я ничего не стала говорить Жан-Ми, чтобы не огорчить его, но устроила все так, что постепенно мы стали встречаться с ними все реже и реже. Я же вовсе не обязана становиться сообщницей того, что они творят. И подумать только: Софи и Маню — безумие какое-то…

Маню? Она сказала: «Маню»? Но он-то тут при чем? Ведь это должен быть вовсе не Маню, а Поль! Да ты, наверное, ошиблась!

— Кстати говоря, наша бедняжка Бетти вполне могла бы уделять мужу побольше внимания — вместо того, чтобы пытаться заполнить свою духовную пустоту пророщенной пшеницей. А он — с этой черной бородой и пронзительным взглядом — всегда казался мне похожим на какого-нибудь Распутина… Брр… Однако я все болтаю и болтаю — наверное, надоела вам уже до смерти…

Ничего подобного: в кои-то веки ты говоришь именно о том, что меня действительно волнует; ну же, продолжай!

Но нет: теперь она рассказывает мне о деревьях, о том, как с них падают листья, о грядущей зиме и о том, что, судя по кожице лука, эта зима будет довольно суровой; о войне в Югославии, о голодающих народах Африки, о тех трудностях, с которыми ей приходится сталкиваться, собирая одежду и медикаменты для нуждающихся семей, о людском бесчувствии и равнодушии, а я тем временем беспрестанно повторяю про себя: «Маню и Софи, Софи и Маню» — словно некую мантру, способную привести меня к Откровению. После такого вот «веселенького» денечка, естественно, хочется покоя, и мне не терпится поскорее вернуться домой — тем более, что Поль, как выяснилось, считает меня шпионкой. Теперь он уже не жаждет потискать меня втихаря среди ночи — прошли те времена. Или у нашего дорогого Поля появились другие, более увлекательные занятия? К счастью, вчера вечером звонила Иветта: она уже совсем выздоровела и послезавтра заедет за мной на машине — разумеется, в сопровождении Жана Гийома. А здесь обстановка по-прежнему накаляется; Поль и Элен ссорятся чуть ли не беспрестанно. Она без конца принимает транквилизаторы, а он после этого кричит на нее. И все время твердит ей о том, что она нуждается в помощи врача. В данный момент мою коляску припарковали в столовой. Виржини — как ни в чем не бывало — смотрит телевизор.

— Виржини! Будь добра, убавь громкость! — рычит Поль.

Виржини включает звук еще громче. Дело явно идет к очередной семейной сцене.

— Ты что, не слышишь? Сделай потише этот проклятый звук, и немедленно!

Никакой реакции. Пингвин продолжает орать не своим голосом на Бэтмэна.

— Да черт возьми! Издеваешься ты надо мной, что ли?

— Ой, отпусти меня! Мама! Мама!

Шлеп-шлеп — возвратно-поступательное движение, причем с немалым приложением силы — Виржини в ответ на это издает жуткий вой, подобный звуку пожарной сирены. Немедленное вмешательство Элен — она явно вне себя от возмущения:

— Отпусти ее сейчас же, негодяй ты этакий; и впредь не смей к ней даже прикасаться, ты не имеешь никаких прав по отношению к ней!

— Будь повнимательнее к тому, что ты говоришь, Элен!

Ситуация осложняется. Должно быть, он отпустил-таки Виржини, ибо теперь откуда-то из угла доносится лишь тихое шмыганье носом.

— Я говорю то, что хочу, и тебе меня не запугать!

— Прошу тебя: прекрати все это!

Я «вижу», как они стоят сейчас друг напротив друга словно пара петухов перед дракой: смертельно бледные, с раздувшимися ноздрями, плотно сжатыми губами — как и всякая супружеская пара, охваченная гневом друг на друга. Затем Поль вдруг решает выйти из боя:

— О, к черту все; я ухожу.

— Поль! Ты куда?

— Тебе-то какая разница? Займись лучше своей дочерью.

Громко хлопает дверь.

— Мама!

— Да, дорогая, мама тут, с тобой…

— А когда мы будем ужинать?

— Сходи на кухню, там есть пицца.

— А можно я буду есть и смотреть «Бэтмэна»?

— Да, если хочешь; только постарайся ничего не испачкать.

Военные действия на сегодня закончены: временная передышка. Виржини — со своей пиццей — все еще хлюпая носом, вновь устраивается перед телевизором. Я ощущаю какое-то движение у себя за спиной. Это Элен — она берется за кресло и отвозит меня в кухню.

— Хотите немного пива?

Я приподнимаю палец. Разумеется, еще бы — глоток хорошего холодного пива…

Слышно, как она открывает банку, как булькает пиво, наполняя стакан; у меня уже слюнки текут — ну совсем как в баре. Наконец-то. Этого глотка доброго, хорошо охлажденного пива я ждала целый год… Элен дает мне еще немного выпить, затем наливает и себе.

— Поль прав, я принимаю слишком много таблеток. Но ведь все из-за того, что я не могу уснуть. И нет больше сил часами ворочаться в постели с боку на бок, думая обо всем этом. У меня создается впечатление, будто мой брак, что называется, «выдохся». А вам, должно быть, кажется, что оба мы просто рехнулись…

Мой палец остается недвижим.

— Знаете, я сейчас скажу вам одну вещь, которой я никогда никому не говорила. — Она понижает голос почти до шепота. — Поль Виржини — не отец.

Тут я просто каким-то чудом не подавилась очередной порцией пива.

— Когда мы с ним познакомились, Виржини была младенцем. Он женился на мне, удочерил ее и обещал заботиться о ней, как о родной. Он сдержал свое слово. Я прекрасно знаю, что сама во всем виновата: постоянно срываюсь — как сегодня, например… Виржини не знает, что он ей не отец, я никогда не говорила ей об этом. Как бы там ни было, но того, другого отца, она никогда не увидит. Еще немного пива?

Я приподнимаю палец. И мы снова пьем.

— Теперь кажется, что все было так давно… это уже — в прошлом. Я была очень молода. И очень глупа. Знаете, детство на мою долю выпало довольно тяжелое. О, совсем не то, что вы, наверное, подумали: я выросла во вполне обеспеченной семье, но отец мой, скажем так: отнюдь не страдал избытком нежности к своему семейству. А мать… она всегда молчала, потому что боялась его. И пила — чтобы хоть как-то забыться. Тридцать лет подряд он ее бил. Когда отец умер, это, казалось бы, должно было принести ей настоящее облегчение, но она пережила его совсем ненадолго. Умерла от рака полгода спустя. Настоящая мелодрама! Остается лишь заметить, что хорошую взбучку получала, как правило, не только она. (В голосе Элен звучит несколько саркастическая горечь.) Никогда не забуду своего, исполненного достоинства, отца — он, между прочим, был врачом; и нас с матерью — всегда бледных, в красивых платьях, под которыми скрывалась масса синяков… Почему я вдруг взялась рассказывать вам об этом? Ах да, чтобы объяснить, что когда я познакомилась с Тони… Если бы я только могла предвидеть, что за этим последует… Опять голова разболелась: всякий раз, когда я завожу речь о своих родителях или о Тони, у меня сразу же начинает болеть голова. Да и вообще время уже позднее, пора мне укладывать Виржини в постель. Еще немного пива?

Я приподнимаю палец. И — почти машинально — глотаю пенистую жидкость. Так значит, Поль — не родной отец Виржини. Да, но разве это что-то меняет? Ровным счетом ничего. А Тони… Что же он сделал такого, чтобы она упоминала о нем теперь лишь подобным образом? Может быть, он ее бил? И где он теперь? В тюрьме? Нет, хватит; я, похоже, уже романы сочинять принялась. Любопытно: а они действительно уверены в том, что Виржини ничего не знает? Ребятне подобного возраста известно подчас куда больше, чем предполагают взрослые. Как бы там ни было, мое пребывание здесь оказалось далеко не бесполезным. За это время я получила столько информации, что хватит, наверное, на целую неделю размышлений. Стоит только представить эту «благопристойную» буржуазную семейку с папашей-садистом, как меня охватывает глубочайшее омерзение… Элен возвращается минут через десять:

— Ну вот, дело сделано. По телевизору передают какой-то репортаж из Колумбии, хотите послушать?

Я приподнимаю палец. Почему бы нет? Это позволит мне немножко отвлечься, переключиться на что-то другое. Что ж, поехали — послушаем про знаменитый зеленый ад, наркокартели и вершины прекрасных гор, хотя я все же предпочла бы прослушать полный репортаж о том человеке, что является настоящим отцом Виржини!

— Добрый день! О, да вы прекрасно выглядите! Здравствуйте, Элен! Все было нормально? Не слишком много работы мы на вас взвалили?

Иветта! Моя Иветта! Ох, с каким удовольствием я расцеловала бы ее сейчас!

— Нет, что вы; никаких проблем. А как ваша нога? — спрашивает Элен.

— В полном порядке; до чего все же глупо было с моей стороны ее подвернуть…

— Как поживает месье Гийом?

— Он ждет нас в машине; вы же знаете, каковы эти мужчины: вечно они куда-то спешат…

— Вот как… Ну что ж, тогда не будем заставлять его ждать; вещи Элизы уже собраны.

— У вас очень усталый вид, Элен. Вы действительно не слишком перетрудились из-за нас?

— Нет, нет; просто последнее время я плохо сплю… Я провожу вас.

Меня выкатывают из дома; я очень довольна тем, что возвращаюсь к себе, но все же мне немного жаль покидать жилище этой «веселенькой» семейки, ибо, судя по всему, Элен почти созрела для того, чтобы поведать мне некие весьма интересные подробности своей жизни.

Меня грузят в машину, кресло кладут сзади.

— Здравствуйте, Элиза!

Жизнерадостный голос Жана Гийома. Моя правая ладонь вдруг оказывается в его руках: он дружески пожимает ее.

— Вы, как всегда, просто неотразимы!

Смех, обмен любезностями, до свидания, до скорой встречи, созвонимся. Машина трогается с места. Иветта тотчас принимается во всех подробностях расписывать мне свое пребывание у двоюродной сестры: ничего примечательного, пустая болтовня.

Сильно похолодало, пора включать отопление. Иветта прочищает батареи, проверяет котел, браня при этом небеса и столь ранние заморозки. Переодевает меня — снимает хлопчатобумажную футболку и натягивает вместо нее шерстяной свитер. Я рассеянно слушаю сводку погоды, и вдруг осознаю, что говорит диктор: «Завтра, 13 октября…» 13 октября! Значит, прошел уже год! Целый год! Завтра исполнится ровно год с того момента, когда я коснулась стеклянной двери банка в Белфасте, год с того момента, как Бенуа… Год с тех пор, как я превратилась в этакий полутруп… Да как же это? Неужели время способно бежать с такой скоростью? Ведь ощущаю я себя так, словно только что вышла из комы. Но нет — были же эти убитые малыши, мои новые знакомства; просто лето промчалось как-то слишком уж быстро… и мой мозг работал не переставая, будто какая-то турбина. А теперь мне пора научиться двигаться! Я должна двигаться, я этого хочу; если мне удалось начать шевелить этим проклятым пальцем, значит, я способна и на большее. Целый год! Хватит! Хватит мне думать — с завтрашнего дня буду не думать, а действовать!

Похоже, дело идет на лад. Екатерина Великая пребывает в полном изумлении.

— Знаете что, мадам Иветта? У меня такое ощущение, будто ее мускулы время от времени напрягаются… нет, ей-богу, как будто она делает это намеренно. Идите-ка сюда, сами убедитесь.

Если бы ты только знала, чего мне это стоит, сколько сил уходит на то, чтобы напрячь эти разнесчастные мускулы — да у меня того и гляди вены лопнут!

— Потрогайте — здесь и вот здесь; обязательно расскажу об этом Рэйбо; лично я уверена в том, что в данном случае речь может идти только о самом настоящем улучшении состояния, причем довольно значительном!

Предпринятые усилия вконец измотали меня. Пот буквально ручьями катится по всему телу. Однако Катрин и не думает его вытирать. Вместо этого она громко объявляет:

— Они обнаружили следы крови в багажнике машины Стефана…

— Да что вы говорите?

— Да! Сегодня утром об этом сообщили по радио. Кровь группы AB — точно такая же была у малыша Массне.

— Тогда он, выходит, убил Микаэля в сарае, а уже оттуда отвез к реке? — взволнованно спрашивает Иветга.

— Вот уж не знаю; по радио сказали только про кровь. Расследование-то не закончено. А еще там обнаружили пятна крови группы 0 — как у Матье Гольбера, но, похоже, что и у самого Стефана кровь была той же группы; так что лично мне кажется, что выглядит все это несколько запутанно…

Что ж, поразмыслим немного. Если — я подчеркиваю: если Стефан невиновен, это означает, что убийца мог пользоваться его машиной. А это, в свою очередь, означает, что он достаточно близко был с ним знаком, чтобы попросить у него машину на время — но под каким предлогом? Тут я поневоле вновь возвращаюсь к вопросу о том, кто же все-таки был любовником Софи. Поль или Маню? Или все мужское население нашей деревеньки — почему бы нет?

— Ну же, Элиза, еще чуть-чуть — сделайте над собой усилие, напрягитесь…

Фу, опять я ушла с головой в свои мысли и совсем забыла о теле. Хорошо ей говорить: «напрягитесь» — мне и так уже кажется, будто я превратилась в металлический карниз для занавесок.

Наконец эта пытка заканчивается. Я получаю возможность отдышаться — на что уходит довольно много времени. Иветта включила отопление — слышно, как вода побежала по трубам. Если я считаю, что любовник Софи — убийца, то почему же им не может быть Маню? Да потому, что если это — Маню, с какой стати Виржини стала бы хранить его имя в тайне? Вот если это — Поль, тогда понятно: она ведь считает его своим отцом; но разве может она питать хоть какую-то привязанность к Маню? Остается лишь предположить, что между Виржини и Маню существует некая порочного характера связь. Полный идиотизм. Так можно что угодно навоображать. И тем не менее в нашем городе существует некто, способный убивать детей и уродовать их тела, сохраняя при этом вид вполне добропорядочного гражданина. А такого даже я вообразить не способна, ибо это куда хуже самой безумной из моих фантазий. Бенуа, помнится, говорил: «На свете чего только не существует; случиться может все, что угодно — стоит лишь раскрыть любую газету, и ты в этом убедишься».

В свое время я прочитала целую кучу детективных романов, так что, надо полагать, из меня получился бы неплохой детектив-любитель. Причем в одной из самых последних прочитанных мной книг — еще в ту эпоху, когда я никоим образом не смогла бы претендовать на победу в конкурсе «Мисс Человекообразное растение» — речь шла как раз о расследовании агентами ФБР серии убийств, совершенных маньяком. Там еще было написано, что, хотя все убийцы такого рода совершают преступления под воздействием внезапно возникающего у них непреодолимого желания, тем не менее в целом их можно разделить на две категории: одни прекрасно понимают, что творят, более того — испытывают немалое удовольствие, успешно водя за нос полицию и прочих сограждан; другие же, совершив очередное злодеяние, начисто забывают о нем — так что могут вполне искренне клясться в своей невиновности. Ибо убийства совершает их второе «я», о существовании которого они даже не подозревают. Следовательно, если исходить из предположения, что Стефан пал жертвой настоящего убийцы, замыслившего некий вполне конкретный план, то наш убийца — из тех, кто прекрасно отдает себе отчет в своих действиях. А значит, в данном случае речь идет не просто о больном человеке, но о некоем извращенце, который еще и получает немало удовольствия, наблюдая, как все мы путаемся, теряясь в догадках. Об извращенце, способном наслаждаться моим страхом. И почему бы не об извращенце, имеющем самую непосредственную власть над Виржини?

Мне вдруг становится стыдно за свои мысли.

Но…

Кто-то звонит у входной двери.

— Здравствуйте, господин комиссар. Проходите. Мы только что вернулись в свое жилище.

Я улавливаю в голосе Иветты едва заметные нотки неодобрения. Бедняга Иссэр ей и в самом деле несимпатичен. Что же до меня самой, то я очень рада его появлению.

— Здравствуйте, мадемуазель.

Я приподнимаю палец.

— Пойду на кухню, — бросает Иветта, удаляясь.

— Прошу принять мои извинения за то, что не известил вас заранее о своем намерении нанести вам визит, однако обстоятельства дела…

Следует небольшая пауза.

— Вы, разумеется, в курсе последних подробностей расследования.

Я приподнимаю палец.

— И знаете, что в машине Стефана Мигуэна обнаружены следы крови.

Я опять приподнимаю палец.

— Результаты экспертизы, похоже, свидетельствуют о том, что более старые пятна — это кровь Микаэля Массне, а более свежие — Матье Гольбера. Кроме того, служащий стоянки возле торгового центра с полной уверенностью подтвердил, что он видел, как большая белая машина выезжала со стоянки примерно в то самое время, когда было совершено убийство Матье Гольбера. Теперь уже никто не сомневается в том, что убийца — Стефан Мигуэн. Хотя возможен и другой вариант: кто-то воспользовался его машиной, а точнее говоря — машиной, принадлежащей строительной компании, — без его ведома. Впрочем, сделать это мог лишь тот, кто достаточно близко знаком с Мигуэном. Ибо у всех работников строительной компании — безупречное алиби. Поэтому я вынужден задать вам один вопрос: у Софи Мигуэн был любовник?

Я приподнимаю палец.

— Вам известно его имя?

Я опять приподнимаю палец — но на сей раз в полусогнутом виде.

— Хорошо. Сейчас я назову вам несколько имен. А вы приподнимите палец, услышав то, которое вам кажется наиболее подходящим. Жером Леклерк. Жан-Мишель Мондини. Люк Бурдо. Кристиан Маран. Манюэль Кэнсон.

Я приподнимаю палец.

— Ну и ну. Определенно, от вас не ускользает никакая информация. Я ни разу еще не потратил времени зря, нанося вам свои визиты. Да вы просто мисс Марпл наших полулесных дебрей; я почти уже уподобился лисице из известной вам басни, ибо уверен, что рано или поздно пресловутый кусок сыра окажется во рту именно у вас — если уже не оказался! Вся беда в том, что в момент убийства Манюэль Кэнсон был достаточно далеко от этих мест. А именно — в Париже, на стажировке. Так что весь день он провел на совещании в обществе еще двадцати пяти представителей высшего руководства своей компании. Я потратил немало времени, проверяя алиби всех лиц, имеющих хоть какое-то отношение к семейству Фанстанов, алиби Виржини и даже ваше. Ибо уверен, что виновник убийств вращается именно в этом достаточно узком кругу. И единственными людьми, действительно имевшими возможность совершить убийства, являются Жан-Мишель Мондини, Поль Фанстан и Жан Гийом. Вот и вся тройка претендентов, если можно так выразиться. Разумеется, не забывая и о покойном Стефане Мигуэне. Выглядите вы сейчас несколько озадаченной, и я прекрасно вас понимаю. Не слишком-то приятно размышлять о том, что кто-то из близких вам людей психически болен да к тому же еще и опасен. Впрочем, следствие по этому делу будет закрыто в самое ближайшее время. Мы просто вынуждены признать Мигуэна виновным, так как все факты свидетельствуют против него. Однако меня подобный результат отнюдь не удовлетворяет. И я хочу, чтобы вы об этом знали. Ибо искренне убежден в том, что, поступая подобным образом, мы оставляем резвиться на свободе самое настоящее чудовище, действительно совершившее все эти преступления. И мне лично, — продолжает он своим хорошо поставленным голосом, — было бы намного спокойнее, если бы вы уехали куда-нибудь на зиму. Допустим, к вашему дядюшке. Хотя, разумеется, это вам самой решать. Что ж, очень приятно было с вами пообщаться. А теперь мне пора.

Несколько странное, пожалуй, представление о человеческом общении; ну да ладно, вряд ли стоит привередничать.

— До свидания, до скорой встречи. До свидания, мадам, — бросает он в сторону кухни, не получив оттуда, впрочем, никакого ответа.

Слышно лишь, как за инспектором закрывается дверь. Я остаюсь одна; в голове у меня вертятся три только что названных имени. Жан-Ми, Поль, Жан Гийом. Один из них — убийца. И он по-прежнему на свободе. Поль! Все свидетельствует против него!

Если бы я только не была прикована к этому креслу, если бы я по-прежнему была сама собой, то покопалась бы как следует в их прошлом, ибо уверена: разгадка кроется именно там. Не может человек просто так — ни с того ни с сего — стать маньяком-убийцей.

Жан-Мишель Мондини — смех, да и только. Но, между прочим, именно его жена рассказала мне о любовной связи Софи с Манюэлем. А вдруг она солгала? Вдруг на самом деле это был Жан-Ми?

— Вы не забыли о своих упражнениях? — спрашивает Иветта, отвлекая меня от моих размышлений.

Екатерина Великая составила мне целый комплекс упражнений — я должна проделывать их три раза в день по полчаса. Мне следует полностью сконцентрировать мысли на своем теле — постепенно, кусочек за кусочком, — а потом попытаться ощутить его; представить себе пальцы на ногах, ступни, икры, бедра и т. д. и на каждом этапе постараться почувствовать, как кровь бежит по венам; «увидеть» свои мышцы, кожу, мысленно посылая приказ: «Шевелись, двигайся». Ну-ка, попробуем.

11

Жан Гийом с Иветтой пьют кофе и смотрят концерт, который передают по первому каналу. Я слышу, как Жан Гийом то и дело смеется над шуточками какого-то пародиста. У него славный, добрый смех. Вряд ли психопаты-маньяки способны так смеяться. Интересно, они с Иветтой держатся сейчас за руки? Или вообще сидят в обнимку? А может, и вовсе любовью занимаются? Они все что угодно могут вытворять прямо у меня под носом — ведь я их не вижу. Иветта и Жан Гийом, яростно слившиеся в объятиях прямо на столе, посреди грязных тарелок, время от времени искоса поглядывают на некую видимость человеческого существа, покоящуюся совсем рядом в своей инвалидной коляске… Нет — моя Иветта на такое не способна. Она непременно позаботилась бы о том, чтобы сначала отвезти меня в мою комнату, в этом я уверена. Я рассеянно слушаю доносящиеся с экрана телевизора шутки; за пародистом выступает какая-то певичка — поет она на английском, причем страшно пронзительно, испуская звуки не менее противные, чем скрип мела по школьной доске.

— Еще стаканчик? — спрашивает Гийом.

— Нет, спасибо, мне, пожалуй, хватит, — решительно протестует Иветта; она вообще очень мало пьет.

— А вы, Элиза? Хотите глоточек красненького?

Я приподнимаю палец. Еще бы — уж я-то артачиться не намерена.

Чувствую прикосновение стакана к губам, и вино — красное, совершенно восхитительное — проникает в рот, лаская десны, язык, нёбо; после долгих месяцев воздержания от спиртного оно опьяняет, наверное, нисколько не меньше, чем хорошая доза ЛСД. Внезапно раздается звонок у входной двери — очень властный. Гийом вздрагивает от неожиданности — вино потоком устремляется ко мне в рот, я судорожно глотаю, задыхаюсь; вот черт — подавилась-таки; сейчас совсем задохнусь, черти бы меня драли; изо всех сил стараюсь наладить дыхание — уф! Наконец откашливаюсь. И вдыхаю полной грудью.

Звонок раздается снова. Вокруг меня — мертвая тишина. Что это с ними? Почему они не идут открывать дверь? Я опять откашливаюсь — вместе с кашлем из моих бронхов выходит попавшее туда вино. Ну что за дела? В дверь опять звонят. Пошевеливайтесь же, черт побери, этот резкий звук жутко действует мне на нервы.

— Элиза…

Голос Иветты — он звучит так мягко, словно она намеревается сообщить мне о том, что кто-то умер.

— Ваша рука…

При чем тут моя рука?

Моя рука. Оказывается, я поднесла ее к лицу. Я подняла руку. Я подняла-таки эту проклятую левую руку! Вот так вдруг — взяла и подняла, даже сама того не заметив. В дверь по-прежнему отчаянно звонят.

— Иду-иду! — кричит Иветта.

И бегом бросается открывать.

Я смогла поднять руку.

— Попробуйте-ка еще разок, — звучит рядом со мной добрый, вселяющий уверенность голос Гийома.

Я замираю в нерешительности. А вдруг это движение было чисто рефлекторного характера? Нечто вроде мышечного спазма? Ну же, оставь свои страхи, подними ее!

Чувствую, как по запястью пробегает дрожь, изо всех сил стараюсь представить себе самолет на взлетной полосе, и — гоп! — готово; она поднимается; не торопясь, но поднимается — милая моя, хорошая левая рука; поднимается аж сантиметров на десять прежде чем снова закостенеть.

— Попытайтесь пошевелить пальцами, — шепчет Гийом.

Пошевелить пальцами? Я сглатываю слюну. Какието голоса у входа в комнату — я их просто не слышу. Я полностью сконцентрировалась на своей руке. На сухожилиях, нервах, маленьких, хорошеньких фалангах пальцев. Потом — очень резко — командую: «Ну-ка, сожмитесь!» Но они и не думают сжиматься.

— Попробуйте еще!

Я стараюсь успокоиться. Наладить дыхание. Потом опять пытаюсь сжать их. Безрезультатно. Лишь легкая боль в среднем пальце. Ну и ладно, подумаешь; раскисать по этому случаю я вовсе не намерена. Моя рука приподнялась — просто невероятно. А с пальцами разберемся потом.

— Я уверен, что очень скоро у вас и это получится, — шепчет Гийом.

Внезапно до моего сознания доходит, что Иветта с кем-то разговаривает — причем этот кто-то говорит очень громко.

— Мне непременно нужно ее отыскать, понимаете?

Я узнаю голос Поля — встревоженный, полный едва сдерживаемого гнева.

— Но я понятия не имею, где она сейчас, — возмущенно отвечает Иветта.

— Что случилось? — поднимаясь с места, спрашивает Гийом.

— Поль с Элен поссорились, и она ушла неизвестно куда, хлопнув дверью.

— Не беспокойтесь понапрасну, она скоро вернется; такое в любой семье иногда случается, — подходя к ним, уверенно произносит Жан Гийом.

— Мне непременно нужно найти ее: она была так взвинчена, да и вообще последнее время с нервами у нее совсем плохо — боюсь, как бы она…

Внезапно он умолкает на полуслове.

— Даже так? — удивляется Гийом.

— Она явно в депрессии, и я сильно обеспокоен за нее, — произносит Поль.

В голове у меня мелькает жуткая мысль: может, он и ее решил отправить на тот свет? «У моей жены была сильная депрессия… в результате чего она бросилась с моста…» Я поднимаю руку.

— В чем дело, Элиза? Вы хотите нам что-то сказать? — спрашивает Гийом.

— Элизе удалось научиться поднимать уже всю руку, — гордо сообщает Иветта.

— Потрясающе, — машинально произносит Поль, которому явно наплевать на мои достижения.

Затем его внезапно осеняет:

— Лиз, может быть, вам известно, где сейчас Элен?

Судя по тону, он готов схватить меня и трясти, как грушу, добиваясь ответа. Однако благодаря своей слегка ожившей руке я обладаю теперь совершенно гениальной возможностью: сказать «нет», едва заметное, но все же — «нет»: слегка покачивая запястьем справа налево.

— Вот черт… Послушайте, если она вам позвонит, скажите ей, что я очень сожалею о том, что произошло, и жду ее дома. А если вдруг зайдет, предложите ей посидеть у вас и сразу же позвоните мне. Пойду домой — Виржини там совсем одна.

И он уходит — так же стремительно, как и пришел.

— Ну и дела! — в один голос восклицают Жан Гийом с Иветтой.

— Элиза, это же просто чудесно! — почти тут же добавляет Иветта.

— Бедняга Элен, — замечает Гийом.

— Надеюсь, она не наделает каких-нибудь глупостей. Я давно уже заметила, что с ней последнее время не все в порядке. Выглядит ужасно. Под глазами — огромные круги.

— Жить с ним, надо полагать — не сахар. Обычно мужчинам свойственно проявлять солидарность по отношению друг к другу, но в данном случае…

— Зато хотя бы у нас все хорошо. Ох, Элиза, дорогая моя, я так рада! Теперь-то уж профессор Комбре наверняка захочет сделать вам операцию!

Твои бы слова да Богу в уши, Иветта. Если б могла, непременно скрестила бы сейчас пальцы на всякий случай. Однако мысль о том, что Элен в данную минуту бродит в одиночестве по пустынным улицам, несколько омрачает мою радость. Мне было бы куда спокойнее, если бы кто-нибудь отправился ее поискать. Словно прочитав мои мысли, Гийом вдруг объявляет:

— Проедусь-ка я немножко по округе — глядишь и отыщу Элен… Так будет спокойнее: в этой жизни всякое может случиться. Я скоро вернусь.

— Да, вы абсолютно правы; хорошая мысль. Езжайте, а я вас подожду.

Жан Гийом уходит. Иветта включает телевизор погромче — как обычно, когда она чем-то озабочена и не имеет охоты болтать. Сидя в полном молчании, мы слушаем, как ведущий эстрадной программы отпускает довольно плоские шутки. Я знаю, что концерт закончится в 22.30. Значит, стрелки часов еще не доползли до этой отметки. Развлекаюсь тем, что поднимаю и опускаю руку — просто так, для себя. Люди быстро привыкают к чудесам. Так быстро, что я почти уже забыла о том, что всего лишь каких-нибудь четверть часа назад эта проклятая рука совершенно меня не слушалась. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Движение отзывается болью по всей руке, но даже это мне нравится. Ощущать боль оттого, что двигаешься — приятно. Приятно отгонять от себя ужасный призрак пролежней и струпьев. Поэтому я беспрестанно еще и приказываю пальцам: «Сгибайтесь; да сгибайтесь же вы, болваны несчастные!» Наверное, им не очень-то нравится, когда их оскорбляют. Ладно; тогда попробуем иначе: «Ну, хорошие мои, постарайтесь же хоть чуть-чуть порадовать свою мамочку…» Как же — плевать они на меня хотели, сволочи неблагодарные; забыли уже те времена, когда я их нежно намыливала, смывая с них грязь, старательно покрывала ногти красным лаком, как погружала их в теплое море, в горячий песок… да, конечно: стирку, мытье посуды, ледяную воду, снег, грязь и всякий мусор тоже со счетов не сбросишь — я хорошо понимаю: они имеют полное право на забастовку! Чувствую себя очень веселой и глупой; ни дать ни взять — полная идиотка: по логике вещей мне сейчас следует беспокоиться об Элен, а я хочу смеяться от радости. Хлопает входная дверь.

— Без толку. На улицах вообще никого нет. Дождь льет как из ведра; в такую погоду хороший хозяин и собаку за дверь не выставит.

— Не трудно представить: вон как вы промокли! Сейчас приготовлю травяной отвар.

С экрана телевизора раздаются оглушительные вопли рекламы. Кто-то убавляет звук. Звонит телефон. Иветта снимает трубку.

— Алло? Ах так; очень хорошо, рада за вас. Спокойной ночи.

Она вешает трубку.

— Это Поль: Элен только что вернулась, — поясняет она. — Мне сразу стало как-то спокойнее.

Мне тоже.

— Ну что ж, значит, все прекрасно, — подводит итог Жан Гийом. — Травяной отвар у вас просто великолепный…

Сегодня утром, едва успев проснуться, первым делом вспомнила о своей руке. А вдруг она опять откажется подниматься? Тут же — с бешено бьющимся сердцем — пытаюсь ее приподнять. И чудо повторяется вновь. Если бы могла — наверное, сплясала бы от радости. Боль в среднем пальце ощущается все отчетливее — такое впечатление, будто он начинает потихоньку сгибаться. Когда появилась Иветта, я вовсю наслаждалась достижениями своей — можно, пожалуй, сказать: «новой» — руки.

— Скоро зайдет Рэйбо. Мне удалось отловить его буквально на лету: он как раз собирался ехать в больницу.

Затем она как-то странно откашливается.

— Нынче ночью произошел несчастный случай.

Я ощущаю спазм в желудке.

— Сын Каброля. Жорис.

Жорис Каброль. Я вспомнила его сразу же. Паренек лет двенадцати, слишком маленький для своего возраста. Страстный любитель детективных фильмов. Он частенько бывал у меня в кинотеатре — иногда один, а иногда — с отцом. Его мать уже довольно давно сбежала от семьи с каким-то коммивояжером.

— Упал на железнодорожном пути. И на него наехал поезд, — продолжает Иветта.

«Какой ужас!» — мелькнуло у меня в голове. Но уже секунду спустя я подумала: «Но как такое могло случиться?» Однако Иветта уже принялась расписывать мне все в подробностях:

— Вчера вечером он ходил в кино… Вы, наверное, помните, что его отец работает санитаром — три раза в неделю он дежурит в больнице по ночам. Так что вчера мальчик остался один и пошел смотреть очередной фильм со Сталлоне; а когда возвращался, ему почему-то вдруг взбрело в голову пройти через сортировочную станцию и направиться вдоль железнодорожных путей. Может, он шел прямо по рельсам и потерял равновесие? Как бы там ни было, десятичасовой экспресс шел на полной скорости, когда Жорис вдруг возник перед самым локомотивом. Машинист даже на тормоз нажать не успел; несчастный мальчишка погиб мгновенно! Об этом только что сообщили по радио. Определенно, несчастьям в нашем городе конца и края не видно! Пойду вылью это; скоро вернусь.

Она вышла, а я осталась лежать, чувствуя себя так, словно внезапно и вовсе окаменела.

Чудовище вновь взялось за работу — в этом я уверена. Слишком уж все очевидно. Опять ребенок — на сей раз словно бы случайно изуродованный поездом так, что никто никогда не узнает, какие страдания ему пришлось пережить до этого. Ребенок, ростом намного меньше своих сверстников; убийца вполне мог ошибиться, решив, что он гораздо младше — то бишь принять его за восьмилетнего, ведь, как известно, наш монстр предпочитает мальчиков именно такого возраста. И — опять же как бы случайно — Поль вчера вечером «вынужден» был скитаться по городу. И Жан Гийом — тоже. С какой великой поспешностью оба они бросились разыскивать Элен! Как бы узнать, в котором часу Поль вернулся домой? Ну-ка прикинем: к нам он явился где-то в половине десятого. Гийом вернулся в половине одиннадцатого — как раз в тот момент по телевизору закончился концерт и пустили рекламу. Так что оба они в десять вечера вполне могли быть на вокзале — на машине туда можно добраться минут за пять, если не меньше. Но ни один из них не мог знать, что Жорису вздумается бродить по железнодорожным путям. Разве что… разве что убийца сначала на малой скорости проехал мимо кинотеатра, выбрал в толпе выходящих оттуда зрителей свою будущую жертву, а потом тихонько последовал за ней, выжидая наиболее подходящий момент.

Гийом вернулся промокшим чуть ли не насквозь. Почему? — у него, вроде бы, не было никакой необходимости выходить из машины. А Поль — интересно бы знать: тот тоже промок? Определенно я напала на след и, по-моему, очень близка к разгадке!

Возвращается Иветта; пока она приводит меня в порядок, я по-прежнему продолжаю размышлять.

Звонок в дверь. Явно Рэйбо. Торжественная демонстрация движущейся руки. Искренние поздравления. Рэйбо ощупывает мне пальцы, ладонь, чуть ли не вывихнув мне при этом большой палец.

— Хорошо; просто прекрасно; я очень вами доволен…

Спасибо, шеф!

— Сегодня же поговорю об этом с Комбре. На мой взгляд, это хорошее предзнаменование. Я, конечно, не пророк, но коль скоро частичное восстановление двигательных способностей произошло самопроизвольно… Теперь нужно заставить работать эти пальчики: уверен, они почти готовы уже начать сгибаться! Думаю, можно будет назначить курс электростимуляции… Посмотрим, что у нас получится дальше…

Он сосредоточенно пишет — ручка скрипит по бумаге. Иветта радостно пожимает мне плечо. А я — точь в точь как хорошо выдрессированная собака, способная хоть сто раз подряд с неубывающим восторгом приносить хозяину брошенный мячик — все еще поднимаю и опускаю руку. Интересно: а что такое на самом деле Рэйбо? Может, и он способен убивать детей? А потом вонзать скальпель в их мертвую плоть? Жуткие видения — изуродованные детские трупы — вновь встают у меня перед глазами; сделав над собой усилие, я мысленно задергиваю большой черный занавес, избавляясь от этих, поистине невыносимых, образов, и все свое внимание переключаю на собственные пальцы. Вот так. Дурные мысли уходят прочь.

— Хорошо; о любых изменениях немедленно сообщайте мне. До встречи, — произносит в этот момент Рэйбо.

И уходит.

— Я так счастлива! — говорит Иветта, целуя меня в щеку.

У меня же в голове совсем другое: скорей бы дождаться передачи новостей.

Время еле ползет. Каждую секунду я жду, что вот-вот появится Иссэр, Элен или хоть кто-нибудь еще, но ничего подобного не происходит. Наконец — новости. «Поистине чудовищный несчастный случай… тело смогли опознать лишь благодаря браслету с гравировкой… убитый горем отец… Но что же могло привести Жориса в это, пользующееся дурной славой, местечко, совершенно безлюдное в столь поздний час, да еще в проливной дождь? Машинист поезда пребывает в состоянии, близком к шоку… движение на железной дороге было перекрыто в течение двух часов… А теперь — о погоде: наконец-то грядут солнечные дни!»

Мы едим, пребывая в весьма мрачном настроении. Телячья печень с зеленым горошком. Для меня — в тщательно растолченном и перемешанном виде. Потрясающее лакомство. Я теперь очень хорошо понимаю тех малышей, что воротят нос от еды.

Жорис Каброль. Шестая маленькая жертва безумного убийцы. Да неужели никто даже не подозревает об этом? Или это я начинаю впадать в бредовое состояние?

— Немного солнышка нам совсем не помешает, — бормочет Иветта, убирая со стола.

А вдруг Поль вернулся домой раньше десяти? Ответить на этот вопрос могла бы только Виржини, но никому и в голову не придет задать его ей. А я не в состоянии о чем бы то ни было ее расспрашивать. И почему я в свое время не выбрала себе профессию полицейского? Дивизионный комиссар Элиза Андриоли. Суперспециалист. Интересно, что бы сказал на это Бенуа? Стоило только этому имени — Бенуа — мелькнуть у меня в голове, как из глаз вдруг фонтаном брызнули слезы. И тут же потоками побежали по щекам.

— Что такое? Бедная моя Элиза! Да, я понимаю: это очень тяжело, — успокаивает меня Иветта, промокая мне лицо бумажным носовым платком.

Конечно, со стороны все это выглядит просто смешным, но глупый, бессмысленный рев приносит мне огромное облегчение. И я реву, как белуга — оплакиваю саму себя, Бенуа, то, что с нами случилось — не переставая при этом поднимать и опускать свою несчастную руку. Такое ощущение, будто мне четыре года от роду, и я демонстрирую классический детский номер под названием «птички полетели».

Наконец я перестаю плакать и принимаюсь усиленно сморкаться. Иветта едва успевает вытирать мне нос — на это уходит аж три бумажных платка. А убийца тем временем спокойненько разгуливает на свободе.

В дверь звонят. Иветта бросается открывать. Я пытаюсь придать себе хоть сколько-нибудь сносный вид. Входит Элен, а с ней — Виржини.

— Привет, Лиз! Я получила за диктант девять из десяти.

Я поднимаю руку.

— Ох, вот это класс! Ты видела, мама: она уже может двигать рукой! Ну-ка сделай так еще раз!

Я с удовольствием повинуюсь. Элен подходит поближе:

— Просто гениально! Очень рада за вас, Лиз. Хоть у кого-то в этом городе дела идут на лад.

Ощущение такое, будто что-то упало и разбилось.

— Хотите чего-нибудь выпить? Фруктового сока? Пива? — спрашивает Иветта, стараясь как-то разрядить атмосферу.

— Пива! — радостно вопит Виржини.

— Еще чего! — обрывает ее Элен. — Фруктовый сок — Виржини, а мне — стакан пива.

Иветта в сопровождении весело щебечущей Виржини выходит на кухню. Элен поворачивается ко мне:

— Вы уже в курсе? Я имею в виду несчастный случай с маленьким Жорисом?

Моя рука взлетает в воздух.

— На этом городе лежит какое-то проклятие. Я не шучу, Лиз; здесь творится что-то совершенно ненормальное. Все эти несчастья, происходящие одно за другим… когда я думаю о них, у меня мороз по коже пробегает. Как вам известно, я уже испытала в своей жизни нечто подобное и никогда… никогда даже представить себе не могла, что мне предстоит еще раз пережить такое. Похоже, злой рок преследует меня. Конечно, если только…

Она склоняется надо мной, прижавшись почти вплотную; я чувствую, как она вся дрожит, ощущаю ее влажную кожу, ее губы возле самого моего уха?

— Если только Тони…

Опять этот таинственный Тони! Вероятно, в комнату входит Иветта, ибо Элен вдруг быстро отстраняется от меня.

— Свежее холодное пиво! Один стакан! И великолепный грейпфрутовый сок для Виржини и для вас, Элиза.

Разумеется я, как и Элен, с удовольствием выпила бы пива, однако придется мне глотать сок. К счастью, грейпфрутовый меня вполне устраивает. В отличие от виноградного, которым пичкала меня Иветта по утрам и вечерам — «он способствует восстановлению сил, Элиза» — до тех пор, пока я не принялась всякий раз его выплевывать.

Виржини забирается ко мне на колени.

— Ты что такое творишь? Прекрати сейчас же! — возмущается Элен.

Я дважды приподнимаю руку, тем самым пытаясь дать ей понять, что мне это не причиняет ни малейших неудобств.

— Она вам не мешает?

Я вновь приподнимаю руку.

— Скоро ты сможешь шевелить и руками, и ногами, и всем-всем-всем! — говорит мне Виржини. — И мы пойдем гулять все вместе: ты, я и Рено, — последнее она добавляет, перейдя на шепот. — А еще — Жорис. Все думают, что он попал под поезд, но я-то знаю правду. Лесная Смерть столкнула его под колеса. Бух — и он уже там.

Ну что она может об этом знать? Она ведь дома сидела. Однако если убийца — Поль, а она видела, как он выходил из дому, она могла просто-напросто догадаться… Да, моя версия, похоже, становится все более и более правдоподобной.

— Ну какая же я дура! Забыла у булочника свою «Теленеделю»! — внезапно восклицает Иветта. — Элен, вы можете задержаться у нас еще на пять минут?

— Никаких проблем.

— Подожди, я с тобой! — кричит Виржини, спрыгивая на пол.

Едва за ними успевает закрыться дверь, как Элен вновь подходит ко мне почти вплотную. От нее пахнет пивом, и у меня вдруг мелькает подозрение: похоже, у нас она сегодня выпила отнюдь не первый стакан.

— О существовании Тони — отца Виржини, ее настоящего отца — не знает никто… Мы с ним не были женаты, и малышку он не удочерял. Тони заперт в психиатрической лечебнице. Он очень опасен для окружающих. Однажды он сломал мне руку. Вы можете себе такое представить? Всего лишь потому, что я осмелилась оказать ему сопротивление. Именно поэтому я совершенно не переношу, когда Поль повышает голос или ведет себя со мной грубо. Мне слишком хорошо известно, к чему это в конце концов приводит. Я видела, как отец нещадно колотил мать, бил ее ногами в живот, да и меня тоже… и все из-за сущих пустяков, из-за каких-то глупостей… он привязывал меня к ножке своего письменного стола, и стоило мне издать хоть какой-то звук… Иногда в результате мне даже было больно ходить, но никто и не подозревал ни о чем подобном: ни в коллеже, ни во время уроков фортепьяно… Мой отец был тяжелобольным человеком, его следовало навсегда запереть в психиатрической клинике; у Тони тоже было не в порядке с головой. Психиатр потом объяснил мне, что это вполне нормальное явление: женщины, на долю которых выпало тяжелое детство, довольно часто связывают потом свою судьбу с мужчинами, похожими на их отцов — с алкоголиками и грубиянами. А после, когда мне уже казалось, что я вырвалась-таки из этого кошмара навсегда, случилось несчастье с Рено — и все началось сначала. Надо мной висит какое-то проклятие, Лиз; у меня нет больше сил терпеть что бы то ни было, а Поль меняется буквально на глазах. Он стал очень злым, много пьет, я уже начинаю бояться его…

И вполне возможно, что ты абсолютно права… Кстати, а этот Тони — почему же его все-таки заперли в психушку? Сломать человеку руку… Брр… Да, не слишком нежный ей попался парень. Вся жизнь несчастной Элен — сплошная мелодрама. Впечатляет до такой степени, что я почти уже забыла о своей собственной участи…

— Если он хоть пальцем тронет Виржини, я вызову полицию. На днях вечером я так ему и сказала: и речи быть не может о том, чтобы весь этот кошмар повторился снова. Больше я такого не потерплю.

Мне хочется крикнуть ей: «Да расскажи мне о Тони наконец!»

— Иногда мне в голову приходят самые разные мысли. Я никому не могу довериться, но подчас я думаю о том… что, может быть, Тони… но это совершенно исключено: он в Марселе, его никогда не выпустят из лечебницы — он ведь в отделении особо опасных больных, понимаете? Но если вдруг… он сбежал оттуда? И явился сюда, чтобы отобрать у меня свою дочь? Он в свое время сказал, что непременно убьет меня, если отыщет; что убьет всех, кто осмелится встать у него на пути.

Чем дальше, тем лучше. Мало нам было убивающего детей маньяка, так теперь еще на горизонте вырисовывается психически больной экс-супруг.

— Именно за это его и заперли навсегда в лечебницу. За убийство. А теперь…

— А вот и мы! Надеюсь, мы не слишком надолго запропастились?

Напротив, Иветта: вы слишком рано пришли! Элен уже поднялась с места:

— Нет, что вы; мы тут поболтали немножко. А теперь нам с Виржини пора: мы ведь решили заглянуть сюда буквально на минутку, просто проведать вас. Ну что, Виржини, идем? Спасибо за угощение, Иветта. До завтра.

— До завтра! И приятного вам вечера.

— Будем надеяться! — саркастическим тоном бросает Элен, ступая за порог.

— Все в порядке? — спрашивает у меня Иветта.

Я приподнимаю руку. Голова моя работает вовсю, старушка Иветта, ибо у нас, представь себе, появился новый персонаж — некий Тони; и он, похоже, не совсем здоров. Ведь кого Виржини могла бы защищать даже больше, чем Поля, а? Своего настоящего папу! Так что вот он вам и готовенький убийца, преподнесенный прямо-таки на блюде! Однако пока я тут столь блестяще делаю выводы, могильщики копают яму, в которую людям предстоит опустить еще один труп ребенка — тело Жориса. В жизни все выглядит куда менее забавно, чем в романах.

А исходя из собственного опыта я бы даже сказала, что жизнь эта подчас — сущее дерьмо.

Так может быть, я предпочла бы умереть? Ну уж нет, должна вам признаться. Даже если жизнь — штука довольно дрянная, печальная, жестокая и несправедливая, я все-таки предпочитаю ее прожить.

Ладно; пофилософствовали с четверть часа и хватит. Вернемся, как говорится, к нашим баранам. Элен, между прочим, упомянула об убийстве! Стало быть, настоящий отец Виржини оказался в психиатрической клинике из-за совершенного им убийства! А вдруг он сбежал оттуда, и Виржини узнала его… это стало бы объяснением всему: и причинам, по которым она скрывает убийцу, и ее… Но какого черта Иссэр даже не подумал о такой возможности? Да знает ли он вообще о существовании Тони? Минутку, девочка моя: каким же образом Виржини могла узнать отца, которого не видела с тех пор, как лежала в пеленках? Да и как он сам смог бы ее найти? Ведь Элен, надо полагать, не извещала его всякий раз, когда переезжала куда-нибудь, сообщая свой новый адрес…

Ладно; допустим все же, что он как-то сумел его раздобыть… Нет, лучше так: представим себе, что он сбежал из клиники и явился сюда совершенно случайно. Поселился здесь, как и все прочие люди, а потом вновь почувствовал непреодолимое желание убивать и принялся за детишек. В один прекрасный день он попадается на глаза Виржини и… Heт; никуда не годится: она никак не может узнать его. Разве что он каким-то образом умудрился узнать ее… Да; не исключено, что, будучи еще в клинике, он окольными путями навел справки, получил ее фотографию — короче, что-то в этом роде. А потом, встретив ее на улице, рассказал ей, кто он, и Виржини после этого уже не могла выдать его — вот так! Остается лишь написать слово «конец» и заняться поисками издателя.

Мне совсем не трудно выдвигать какие угодно теории: ведь для меня эти люди — всего лишь голоса да мною же выдуманные лица-фотороботы; я никогда не видела, как они улыбаются, как смотрят на тебя; не знаю, как они движутся, жестикулируют, какая у них кожа…

Если мне удастся-таки полностью овладеть рукой, я смогу задавать вопросы… смогу писать. И подумать только: были времена, когда необходимость нацарапать пару открыток казалась мне чуть ли не каторжной работой! Теперь я, наверное, тысячами рада была бы их писать — даже если при этом мне пришлось бы наклеивать такое же количество марок, предварительно еще и облизывая их языком.

Иветта закончила уборку в кухне: я слышу, как она роется в буфете.

— Ну и где же оно, это обещанное солнце? У меня страшно болит спина; из-за бесконечных дождей опять ревматизм разыгрался… Что-то Катрин запаздывает…

Вот черт — еще и Катрин; увлекшись своими умозаключениями, совсем забыла о ней! В ту же минуту раздается звонок в дверь.

— Простите, я немного опоздала.

— Да, я только что сказала об этом Элизе…

— По дороге случайно столкнулась с Элен Фанстан, вот мы и заболтались немножко; сами знаете, как это бывает… — продолжает она, перемещая меня на массажный стол. — Ну, дела у нас, похоже, идут все лучше и лучше? Теперь мы уже и рукой шевелим? Очень хорошо!

В тот день, когда я по-настоящему овладею этой рукой, моя дорогая, клянусь: первым делом я как следует врежу тебе по физиономии — с присущей мне «деликатностью», решаю я про себя.

— Выглядит она что-то совсем плохо — я имею в виду мадам Фанстан, — сотрясает воздух зычный голос Катрин; остается лишь предположить, что Иветта в данный момент находится в соседней комнате. — У меня даже, знаете, мелькнула мысль о том, не слишком ли она увлеклась спиртными напитками…

— Элен? — возмущенно восклицает Иветта.

— Да, да, — пивом от нее несло, как из бочки!

— Полчаса назад она действительно выпила пива — у нас, один-единственный стакан, — с явным облегчением поясняет Иветта.

— Тем не менее вид у нее был довольно-таки странный. Если тому виной не выпивка, то наверняка — наркотики. Знаете, в наши времена все возможно… В любом случае она наговорила мне целую кучу каких-то несусветностей. По поводу своего мужа. Он, якобы, очень нервный, подчас ведет себя так, что это не на шутку пугает ее, что ему непременно нужно бы обратиться к доктору… А по-моему, ей самой к доктору пора… Поль Фанстан — отличный парень, всегда такой приветливый, улыбчивый… Хотя судьба к ним обоим оказалась не слишком-то добра… Кстати, вы смотрели новости — про малыша Жориса? Какой ужас!

Она переворачивает меня — точно блин на сковородке — и со всей своей недюжинной силой принимается мять мне спину. Справедливости ради следует отметить, что старания ее не проходят даром: я чувствую себя так, словно все мое тело разом охватывает очень болезненный спазм — хороший признак. Пальцы Катрин решительно и жестко вонзаются в мою вялую плоть, а ее пронзительный голос ни на секунду не умолкает:

— Нет, вы можете себе вообразить, во что превращается человек, по которому проехал поезд? А его отец еще вынужден был отправиться на опознание тела! Сейчас определенно все у всех плохо! У Карбонеля — сплошные увольнения, где-то совсем рядом с нами разгуливает на свободе псих-убийца, все везде разладилось и идет наперекосяк… Совсем как у бедняги Стефана в свое время… А он ведь был по-настоящему классным парнем, наш Стефан. Наверное, даже чересчур милым. Другой на его месте, наверное, повнимательнее пригляделся бы к своей жене. Не люблю злословить, но стоит лишь подумать о том, что… Пожалуй, самоубийство — лучшее из всего, что она сделала за всю свою жизнь!

— Катрин! Как можно говорить такое! — возмущается Иветта.

— Успокойтесь; я знаю, что говорю. В любом случае Стефан Мигуэн не мог натворить того, в чем его обвиняют; нет, это совершенно исключено — его просто подставили.

Ну надо же: «великие умы», похоже, и в самом деле сходятся! Коль скоро наша Екатерина Великая придерживается того же мнения, что и я, мне непременно нужно будет еще раз все обдумать самым основательным образом — и как можно скорее.

— Причем подставил его один из любовников Софи; уж в этом я нисколько не сомневаюсь!

— Вряд ли стоит придавать такое большое значение тем сплетням, что сейчас в ходу, — возражает Иветта.

— Но это вовсе не пустые сплетни! Я своими собственными глазами видела ее в Сен-Кантене, в блинной, с Манюэлем Кэнсоном.

Опять Маню! Да уберите же как-нибудь со сцены этого несчастного Маню, он путает мне все карты! Куда проще бы все оказалось, если бы ее любовником был Поль!

А Катрин уже переходит к моим пальцам: сгибание, растягивание — приходит время продемонстрировать ей свои достижения.

— Вот черт! — с почти детской непосредственностью изумляется она. — Никогда бы не поверила, что вам когда-нибудь удастся это сделать! Значит, теперь пора разрабатывать фаланги, ну-ка…

Ощущение такое, будто внутрь мускулов просунули обжигающе горячую проволоку: каждое движение отдается жгучей болью в запястье.

— Ну же: сжимаем — разжимаем! Раз-два! Раз-два!

Горячая проволока превращается в настоящий фитиль: вся моя рука — сплошная боль: восхитительная, живая боль. Живая.

Ну вот; моим пыткам приходит конец. Екатерина Великая собирает свои причиндалы, забрасывает меня назад в кресло, вытирает мне пот с лица.

— Она пропотела как следует, а это лишний раз доказывает, что дела идут на лад! — напоследок сообщает Иветте Катрин. — Ну, я пошла! До завтра!

Я остаюсь одна. Развлекаюсь, катая кресло по комнате; теперь это у меня получается куда лучше, чем прежде. Ибо я могу поднять руку и со всей силы нажать на кнопку — просто гениально. Кресло буквально бросается — то вперед, то назад.

Слышу, как у меня за спиной грустно вздыхает Иветта — и тут же чувствую себя чем-то вроде ребенка лет четырех от роду. Вокруг меня все рушится, гибнут целые семьи, а я вроде как расту, постепенно выкарабкиваясь из мрака. Да, я явно не вписываюсь в царящую вокруг меня атмосферу, но разве я виновата в этом? Неужели из-за всеобщих неурядиц я должна наложить себе запрет на радость и надежду?

12

Малыша Жориса похоронили. Очередная жертва отошла в мир иной. Еще один маленький гроб опустили в землю. При одной мысли об этом мне делается худо. И никто ничего даже не заподозрил!

На улице страшный ветер. Ощущение такое, будто там разрезвился какой-то гигант, шутки ради раскачивая деревья. Шум мокрых листьев кажется мне зловещим. Иветта ушла за покупками, предварительно поставив мне кассету с записью «Человека-зверя» Золя. Я очень люблю Золя и вполне довольна — невзирая на то, что в сложившихся обстоятельствах название книги звучит несколько удручающе. Кассета — подарок Гийома. Он принес ее на днях вечером. Я обрадовалась подарку. Хотя в голове у меня невольно мелькнула мысль о том, что он, вполне возможно, и есть убийца, а, стало быть, кассету с таким названием преподнес мне исключительно для того, чтобы надо мной поиздеваться. Но что такое вдруг? Надо же: запись оборвалась, причем на середине фразы! До чего же подобные вещи меня нервируют! Я ведь ничего не могу сделать сама, придется ждать возвращения Иветты. А, похоже, кто-то пришел! Нет, ошиблась. И что же такое вытворяет теперь магнитофон? Издает какие-то непонятные звуки. Гадкая машина. Ага: запись пошла снова.

«Это не было ни развлечением, ни игрой; это было необходимостью — ужасной необходимостью; их нужно было убивать, нужно было прижимать к себе крепко-крепко — до тех пор, пока они не перестанут дергаться, до тех пор, пока не угомонятся…»

Странно: что-то не припоминаю я такого у Золя…

«… внимательно вглядываться в толпу, чтобы выбрать в ней подходящие жертвы… представлять себе их маленькие нежные тела — такие нежные — тесно прижатыми к моему сердцу; слышать, как они кричат — в тот самый момент, когда жизнь покидает их, и они превращаются в жалкую кучку тряпья, делаясь совершенно неподвижными; как такое возможно, как может человек умереть? Быть теплым, гибким — и вдруг стать холодным и негнущимся? Неужели люди на самом деле умирают?..»

Что все это значит?

«… Как узнать, что происходит с ними на самом деле? А только так — устроившись здесь, в тихом, спокойном местечке, жить, как все, болтать с людьми о нескончаемых дождях или о хорошей погоде, исправно платить членские взносы в муниципальный клуб, регулярно подстригать газон возле своего дома и улыбаться, глядя на себя в зеркало, — улыбаться запятнанной кровью улыбкой, перебирая свои сокровища; бесценные сокровища, изъятые у маленьких моих ангелочков… Моих маленьких доноров…»

Господи! Да это же другая кассета! И голос совсем другой. Хрипловатый, глухой, ненастоящий какой-то; да — какой-то электронный голос; а то, о чем он вещает… Нет, это совершенно невозможно; и тем не менее…

«… Люди, конечно, скажут, что это — садизм, что мною движет ненависть; нет, я любила их всех. Хотела любить, держать в руках, крепко обнимая и прижимая к себе, но они почему-то всякий раз не хотят этого: отбиваются, пытаясь вырваться; они не понимают, что я-то как раз хочу помочь им обрести мир и покой…»

Нет! Я не желаю больше слушать! Кто сунул такую гадость в мой магнитофон?

«… Никто меня не понимает. Приходится все время прятаться. Прилежно катить коляску с этой несчастной Элизой Андриоли, думая о том, как сладостно было бы всадить ей в брюшную полость скальпель, погрузить в открытую рану руки, заранее зная, что она не сможет ни отбиваться, ни кричать; а потом — не торопясь, глядя, как рот ее постепенно наполняется кровью — вырвать ей сердце и увидеть, как она умрет — экая ирония, вот так: глядя слепыми глазами прямо в лицо своему убийце… Я ненавижу тебя, Элиза. Тех, других, я не ненавидела, нет, я любила их, любила так сильно; но тебя — тебя я ненавижу…»

Да остановите же кто-нибудь эту мерзость!

А кто вообще поставил кассету? Кто выключил Золя, чтобы заставить меня выслушать все это? Леденящая душу мысль пронзает мой мозг: он здесь, он здесь, где-то совсем рядом со мной, слушает собственные речи и беззвучно смеется — я уверена в этом; слушает, глядя на меня и сжимая в руках свой скальпель.

«… Да, именно так и нужно сделать — убить ее, освободиться от этого совершенно бесполезного создания; причинить ей страшные муки, как следует наказать ее за все…»

Но за что? Что я такого сделала? Голос на кассете умолк. Теперь я слышу лишь чье-то дыхание. На пленке или — в комнате? Не знаю; я не в силах уже ничего понимать, меня охватил жуткий страх, я… ну вот — опять… опять этот электронный голос…

«Привет. — Злавствуйте».

О нет; только не это, я не хочу этого слышать.

«Что ты тут делаешь? — Ежевику собилаю, для мамы. — Если хочешь, я тебе помогу… А знаешь, ты очень хорошенький… — Мне пола домой… — Подожди немного… побудь со мной… — Нет, мне надо идти, я и так уже слишком долго гуляю… — Иди ко мне! Я преподнесу тебе один маленький сюрприз. — Нет! — Подойди же ко мне, кому говорят — подойди! — Нет! А-а-а! А-а-а!»

Детский крик жутко звенит у меня в ушах; я больше не могу, не могу, остановите же это наконец! Пленка останавливается. Этот негодяй все записывал на магнитофон! Записывал все совершенные им убийства, а вечерами, должно быть, прокручивал записи у себя дома, дабы вновь пережить полученное им наслаждение! Это просто чудовище, его нужно убить, и… и в данный момент он находится здесь…

Чья-то рука ложится мне на предплечье. Теплая. Настоящая. Все это — отнюдь не сон; мое немое тело кричит от ужаса, да так, что создается впечатление, будто мои голосовые связки вот-вот порвутся; чья-то рука сжимает мне горло, затем я чувствую прикосновение еще чего-то — чего-то холодного, скальпель, Господи, это же — скальпель; он вонзается в мою плоть, мне больно; пожалуйста, кто-нибудь, помогите; скальпель опять вонзается в мое тело — я ощущаю нечто вроде ожога; пожалуйста, помогите, умоляю вас, помогите! Нет, какой негодяй — собрался живьем разрезать меня на кусочки; да я тебя убью, сволочь! Получи, негодяй, вот тебе — прямо в морду…

— Мадемуазель Андриоли? Вы дома?

Иссэр! Скорее же! Скорей!

— У вас открыта дверь, и никто не откликается, вот я и взял на себя смелость войти…

Да замолчи же ты и пошевеливайся, скорей сюда!

— А, вот вы где… Я хотел побеседовать с вами по поводу… Но что случилось?

Иссэр! Он здесь! Этот псих — здесь; должно быть, спрятался где-нибудь в уголке; будь осторожен — он вооружен! Почему я не могу говорить, черт возьми!

— Сейчас я вызову «скорую». Все будет хорошо.

Нет, ошибаешься, все будет совсем плохо: сначала он убьет тебя, потом — меня; разрежет меня на кусочки, а я и пикнуть даже не сумею — вот что он сейчас с нами сделает, как прежде — с детьми… Я чувствую, что по щекам у меня уже катятся слезы — слезы ярости и страха.

— Не плачьте, теперь все будет хорошо, вот-вот приедет «скорая». Вам известно, кто с вами это сделал?

Мой палец остается недвижим. Как же сказать ему о том, что убийца все еще здесь… если, конечно, он не спрятался за дверью и не улизнул в тот самый момент, когда Иссэр переключил все свое внимание на меня… Если бы только…

Внезапно я ощущаю, что по руке у меня медленно стекает что-то теплое.

— Постарайтесь поменьше шевелиться. Отвечая на вопросы, вам достаточно будет только чуть-чуть приподнять палец. Вы сидели тут одна?

Я приподнимаю палец.

Кассета. Он непременно должен прослушать ее. Невзирая на боль, я поднимаю руку и пытаюсь ткнуть пальцем в сторону магнитофона.

— Тихо, вам нельзя шевелиться… Что вы имеете в виду? Что-то из мебели?

Я опускаю руку.

— Нет, мебель тут явно ни при чем. Стена? Ваза? Картина? Стереосистема?

Я приподнимаю палец.

— Что-то там, внутри?

Я приподнимаю палец.

Слышно, как он подходит к магнитофону, осматривает его.

— Внутри пусто, здесь только кассета с записью «Человека-зверя», но она лежит возле магнитофона.

Значит, этот негодяй вынул ее еще до прихода Иссэра! Где-то вдали, постепенно нарастая, раздается звук сирены «скорой помощи»; меня охватывает слабость, мне холодно. Иссэр дружески обнимает меня одной рукой за плечи; от него пахнет одеколоном.

— Вот и «скорая» приехала. Они быстро приведут вас в порядок, не унывайте…

И с чего бы мне вдруг, спрашивается, унывать?

Шум шагов, какие-то голоса; меня кладут на носилки, поднимают и несут; немного кружится голова и очень холодно — неужели я потеряла много крови? Захлопываются дверцы машины, мне что-то говорят, потом делают укол. В ушах у меня звучит спокойный голос Иссэра: «Не унывайте…»

Просыпаюсь я уже на кровати. В лежачем положении. Вокруг довольно тихо, лишь слева от меня раздается какой-то тихий гул. Пахнет цветами. На миг в голове проносится жуткая мысль о том, что я лежу в гробу, в траурном зале для прощания с умершими; затем я окончательно прихожу в себя. Должно быть, это — больница. Правая рука почему-то кажется мне очень тяжелой. Вытянутая вдоль тела, она лежит поверх одеяла. Левая согнута в локте и покоится у меня на груди. Только бы она не утратила своей способности двигаться… Я пытаюсь ее приподнять — получается, однако это движение тут же чудовищной болью отдается во всем теле. Слышно, как открывается дверь.

— Тихо, тихо, не шевелитесь! Вам только что наложили швы!

Голос женский, не слишком молоденький — ей, пожалуй, где-то около сорока; разумеется — медсестра.

— На правой руке у вас был десятисантиметровый порез, довольно глубокий; на левом предплечье — множественные порезы, полученные вами, судя по всему, в тот самый момент, когда вы его ударили.

Ударила? Я кого-то ударила?

— А с бедром и вовсе почти порядок: рана совсем неглубокая, так что и беспокоиться не о чем. У вас даже шрамов не останется.

Неужели я смогла ударить его? В палату входит кто-то еще.

— Ну и напугали же вы нас!

Инспектор Гассен. Он устраивается где-то совсем рядом: я чувствую запах чего-то кожаного.

— Ну так что же все-таки произошло?

Он что — вообразил, что коль скоро я драться научилась, то и говорить уже могу? Однако инспектор тут же продолжает?

— Ваша Иветта упала в обморок, когда ей сообщили о происшедшем. Она возвращалась с покупками и вдруг увидела отъезжавшую от дома «скорую»… Теперь уже все в порядке — она здесь, ждет, когда ей разрешат повидаться с вами. А еще пришли ваши друзья — чета Фанстанов. А что касается расследования случившегося, то оно идет своим чередом. Эксперты из нашей лаборатории исследовали чуть ли не каждый сантиметр вашей гостиной. Результаты будут известны завтра. Этот тип говорил вам что-нибудь?

Можно сказать, что и говорил — да вот как объяснить?

Я приподнимаю руку.

— И сказал, чего он хочет?

Я опять приподнимаю руку.

— Он хотел… он пытался совершить над вами насилие как над женщиной?

Моя рука остается неподвижной. Внезапно до меня доходит, что все случившееся он считает самым банальным нападением, ни в коей мере не связанным с убийствами детей. Может быть, даже и сам Иссэр не понял, в чем тут дело. В результате они дружно сочтут это за работу какого-то неизвестного любителя нападать на одиноких женщин — только и всего. Как бы там ни было, но я все равно не смогу дать им прослушать ту кассету, на которой он записал… Стоит мне лишь подумать о ней, как в желудке начинаются какие-то спазмы. Что? Что он такое сказал?

— … позволить вам наконец отдохнуть. Я непременно загляну к вам еще раз завтра.

А Иссэр? Он-то куда подевался? Я хочу, чтобы пришел он: лишь он один способен понять во всем этом хоть что-то!

Но Гассен, разумеется, спокойненько уходит, так и не услышав моей беззвучной просьбы.

— Элиза! Малышка моя!

Иветта! Я знаю, что она плачет.

— О Господи, до чего же я испугалась! Думала, что и вам уже конец пришел!

Я тоже, Иветта.

— И все по моей вине: хоть и была уверена, что как следует заперла дверь на ключ, да, видно, совсем уже старая стала, — лепечет она, то и дело шмыгая носом.

Да он все равно бы влез в наш дом. Бедная Иветта! Мне страшно хочется обнять ее и утешить.

— Счастье еще, что вы снова научились орудовать хоть одной рукой. Явись он на неделю раньше — непременно бы вас убил. Полиция нашла этот проклятый нож на полу; должно быть, вы так хорошо съездили ему по морде, что он даже выронил его…

Медсестра, помнится, тоже сказала, что я его ударила. Да, теперь смутно припоминаю: меня буквально захлестнул гнев, и возникло такое ощущение, будто я кого-то бью изо всех сил…

— Полиция надеется, что вы тоже сумели поранить его до крови. Они взяли образцы крови везде, где она была, все обсыпали специальным порошком, чтобы найти отпечатки пальцев — ну прямо как в кино. Поль с Элен тоже пришли навестить вас, но медсестра не хочет их пускать. Говорит, что вы нуждаетесь в отдыхе — из-за перенесенного шока: давление у вас сильно упало, вы были совсем бледной… Ох, до чего же я рада, что в конечном счете все оказалось не так уж и страшно…

В порыве чувств она склоняется надо мной и звонко целует меня в обе щеки. Неужели я плачу? Не исключено: щеки у меня почему-то мокрые.

— А теперь — отдохните как следует; я зайду завтра утром! — произносит Иветта, уходя.

Я втягиваю носом воздух. Цветы, должно быть, принесла она. Или Фанстаны? А может быть — Гийом? Гийом… Ведь это он принес мне кассету с записью Золя. Может, в нее был просто вклеен тот кусок… Нет, ерунда: ведь Иссэр видел ее. Впрочем, это ни о чем не говорит — видеть-то видел, да не прослушал… Черт, опять меня разобрало: снова все эти мысли — как белка в колесе. Боль в руке потихоньку отпускает. Значит, они нашли на полу нож — тем лучше; искренне надеюсь, что мне удалось сломать этому мерзавцу нос, надеюсь, что я сделала ему очень больно — как и он мне; о, если бы я только могла, я бы его просто… Как бы там ни было, но в качестве терапевтического средства испуг, похоже, имеет колоссальный успех! Если при каждой попытке меня убить будет восстанавливаться хоть одна из утраченных мною способностей, я определенно потребую, чтобы глухими ночами меня прогуливали в самых опасных местах.

Он приготовил эту запись специально для меня — значит, ему было нужно, чтобы я непременно ее прослушала. Он хотел напугать меня до смерти — значит, он очень любит пугать свои жертвы. Подобная жестокость и одна только мысль о том, что он записал все свои убийства на пленку… да неужели человеческое существо способно на такое? Наверное, вы скажете мне на это, что нацисты, между прочим, спокойно снимали на кинопленку свои злодеяния в концлагерях… Быть может, единожды преодолев какой-то определенный барьер, человек становится способен на что угодно… Наверное, он изменил свой голос с помощью одного из тех приспособлений, которые можно теперь заказать по почте; в свое время я видела, как их рекламировали по телевизору: какой-то парень, радостно улыбаясь, говорил по телефону, приставив к трубке этакую маленькую штучку: «Удивите ваших друзей, использовав модификатор голоса, — узнать вас не сможет даже родная мама». Я еще тогда подумала, что такого рода изобретения способны осчастливить разве что каких-нибудь телефонных маньяков — любителей запугивать мирных граждан.

Хочется спать. Должно быть, мне вкололи снотворное. Похоже, я уже засыпаю. Уж здесь-то я — в полной безопасности. Здесь ничего дурного со мной не произойдет. Ведь это — больница.

— Элиза! Проснитесь же наконец, Элиза!

У-у-у, что еще такое?

— Слушайте меня внимательно!

Внезапно я осознаю, что действительно проснулась на все сто процентов. Это — Иссэр. Склонившись надо мной, он крепко держит меня за плечи.

— У меня мало времени. Проведенные в лаборатории анализы оказались безрезультатными: в вашей гостиной обнаружены лишь отпечатки пальцев Иветты, Гийома и четы Фанстанов. А на ноже — вообще никаких отпечатков… Кстати говоря, это был очень остро отточенный «Лагиоль».[6] Вся обнаруженная кровь — ваша. Напавший на вас человек наверняка был в перчатках.

Как и вы в данный момент. Сквозь тонкую ткань больничной рубашки я четко ощущаю грубую кожу ваших перчаток.

— Мы в полном тупике. Никто не желает даже допустить мысль о том, что нападение на вас имеет непосредственную связь с убийством детишек. Все предпочитают придерживаться той версии, согласно которой предыдущие преступления были совершены Стефаном Мигуэном. А следовательно, подлинный убийца может спокойно творить все, что ему вздумается. Легально я уже не могу разыскивать его. Так уж сложились обстоятельства. Поэтому слушайте меня внимательно: теперь я буду действовать иначе, однако не стоит беспокоиться по данному поводу — обещаю вам, что буду постоянно за вами присматривать.

Но что он такое плетет? В партизаны решил податься, что ли, спрятавшись в местных кустах?

— И вы и я точно знаем одно: это очень близкий вам человек. Вам и Виржини. И он совсем рядом — я знаю это; я чувствую, что напал на его след и буквально на пятки ему наступаю; поэтому-то он и впадает в такую ярость, теряя над собой контроль: ему страшно. Я просто ощущаю уже запах его страха.

Так; похоже, и у этого уже, как говорится, «крыша поехала»… Опомнитесь, Иссэр, вы же просто воплощение логики!

— Знаете, почему любая тайна всегда всплывает наружу? Да потому, что не бывает замочной скважины, к которой нет ключа, как и не бывает ключа, к которому не нашлось бы замочной скважины. А чтобы придумать какую-нибудь загадку, совершенно необходимо иметь разгадку к ней, иначе весь смысл теряется. Достаточно знать это — и любой страх сразу же улетучится.

Из того, что он говорит, я не понимаю ровным счетом ничего.

— Вам известна легенда об Изиде и Озирисе?

Изида и Озирис? Древний Египет времен фараонов? И я должна еще что-то помнить — вот так, едва успев проснуться?

Иссэр поднимается с места.

— Пока, Элиза.

Легкий сквозняк пробегает по палате — и все. Комиссар растворился в воздухе. Наверное, он превратился в летучую мышь и теперь парит в предрассветном небе. Интересно, который час? Вокруг так тихо.

Внезапно отворяется дверь. Звук шагов. Я замираю, затаив дыхание. Кто-то склоняется надо мной, поправляет простыни; я поднимаю руку.

— А, да вы проснулись? Это никуда не годится, нужно спать: сейчас еще только три часа ночи! И не беспокойтесь ни о чем, я заглядываю сюда каждый час.

Медсестра почти бесшумно уходит.

Три часа ночи. Иссэр в моей больничной палате — в три часа ночи. Может, у меня слуховые галлюцинации? При этом он называет меня просто по имени и несет какую-то околесицу. Может, он наркоман? Или мое поистине роковое очарование лишает рассудка всех мужчин подряд? Изида и Озирис… Насколько я помню, Озирис был убит и расчленен, а Изида пыталась вновь его воссоздать, разыскивая разбросанные чуть ли не по всему свету части его тела, дабы потом вернуть его к жизни. Что-то не усматриваю никакой связи с убийствами, совершенными здесь, в Буасси-ле-Коломб, да еще в нашем-то двадцатом веке… Силы Небесные! А куски! Глаза, волосы, кисти рук, сердце… но кого же он хочет воссоздать? Рено? Поль лишился рассудка после убийства Рено и теперь пытается собрать его по частям? Но первое убийство случилось еще до гибели Рено! Нет, эта египетская история, определенно, все только еще больше запутывает.

И при чем тут я? На меня-то ему зачем нападать? Какая может существовать связь между мной и убитыми детьми? Или здесь орудуют два убийцы? Два маньяка в одном городе, да еще таком маленьком?

«Нужно спать» — хорошо ей так говорить, этой славной женщине: не к ней же среди ночи являются полностью свихнувшиеся комиссары полиции, вдобавок в тот момент, когда и суток еще не прошло с тех пор, как ее кромсали ножом… Вместо того чтобы так вот «шутить», ей бы следовало вколоть мне какой-нибудь хорошенький укольчик, от которого сразу же засыпают… засыпают, не чувствуя больше ничего… Когда я была маленькой и мне никак не удавалось уснуть, я представляла себе резиновый мячик: как он прыгает по коридору, потом — вниз по лестнице; я мысленно провожала его взглядом и невольно пускалась вслед за ним, постепенно соскальзывая в сон… сон…

Страшно болит голова. Я лежу в постели; сиделка только что умыла меня, подсунула под меня судно, сменила повязки. Она сказала, что на улице пасмурно и очень холодно. Раны мои, похоже, зарубцовываются совсем неплохо. Этот негодяй раскроил мне всю правую руку и правое бедро — неплохо раскроил: раны в добрый сантиметр глубиной. А на левом предплечье — том самом, которым я с размаху ударила его в лицо, — лишь небольшие царапины: тут он меня толком поранить просто не успел. Вообще-то боли в конечностях я совсем не испытываю: наверное, мне дают успокоительные средства.

Интересно: какого дьявола Иссэр вдруг ворвался ко мне в палату посреди ночи? Это здорово напоминает тот телефонный звонок Стефана — когда он внезапно объявил, что вынужден сбежать. Медсестра спрашивает, не включить ли телевизор; я поднимаю руку — хочется отвлечься от своих мыслей. Она долго переключает каналы — до тех пор, пока я не делаю выбор: научно-популярная передача, предназначенная для молодежи. Так, по меньшей мере, я получу хотя бы шанс узнать об этом мире что-то новое. С полчаса я внимательнейшим образом слушаю передачу, затем дверь в палату отворяется.

— Элиза! Ну, как у вас дела?

Иветта. Я поднимаю руку. Тут — откуда-то из-за ее спины — раздается еще один голос:

— Здравствуйте, Элиза.

Элен.

— Тебе уже лучше?

Виржини.

— Потише, Виржини, Лиз еще очень слаба.

Поль. Они пришли сюда — все трое. Паршивцы поганые. Господи, ну почему я вдруг награждаю их такими эпитетами? Понятия не имею: само собой как-то получилось.

— До чего же вы нас напугали! — говорит Элен.

— Тебе очень больно? — спрашивает Виржини.

— Довольно милая палата, здесь очень спокойно, — произносит Поль; по всей вероятности, он сейчас неловко переминается с ноги на ногу — так почему-то делают все мужчины, навещая кого-нибудь в больнице.

Я поднимаю руку — на всякий случай, дабы успокоить всех сразу.

— Я сказала инспектору Гассену, будто абсолютно уверена в том, что заперла дверь на ключ, а потом вспомнила, что меня в этот момент отвлек звук упавшей с дерева ветки… Вы же знаете, как дурно действует на меня такой сумасшедший ветер, — виноватым голосом замечает Иветта.

— А комиссар умер, — внезапно объявляет Виржини.

На какой-то миг у меня перестает биться сердце в груди.

— Виржини! — разгневанно одергивает ее Поль.

Иссэр мертв?

— Он скончался от сердечного приступа, вчера, около девяти вечера, в своей парижской квартире, — разбивая повисшую в палате напряженную тишину, поясняет Элен. — Об этом сегодня утром нам сообщил инспектор Гассен. Впрочем, с комиссаром мы встречались не так уж и часто — раза два или, может быть, три…

Все мое тело — с головы до пят — мгновенно леденеет. Если комиссар Иссэр скончался вчера около девяти вечера в своей парижской квартире, то кто же разговаривал здесь со мной в три часа ночи? Или мне все это приснилось?

— Следует заметить, что он вообще-то выглядел не очень здоровым человеком… — добавляет Поль. — К тому же было очевидно, что он слишком много пьет…

Иссэр? Но от него никогда не пахло спиртным… Интересно: что за люди сейчас со мной разговаривают? Они вполне реальны или так — очередная галлюцинация? Да и сама-то я — реальное существо? Моя рука судорожно сжимает простыню. Похоже, простыня вполне реальная. Моя рука. Она сжимает простыню. И я чувствую, как крепко сжата в ней эта простыня. Просто фантастика.

— Смотрите-ка: Элиза сумела сжать руку! — раздается ликующий голос Виржини.

— Нужно немедленно сообщить об этом Рэйбо. Сестра!

Иветта — в крайнем волнении — выбегает из палаты.

— Мне очень жаль комиссара, но в любом случае, по словам Гассена, работать ему оставалось совсем недолго. Через несколько месяцев он должен был уйти на пенсию. И, честно говоря, у меня сложилось такое впечатление, будто Гассена не совсем удовлетворяла его работа: похоже, он считает, что комиссар, как говорится, уже несколько «утратил хватку».

Иссэр? Тогда, выходит, ему было где-то под шестьдесят? И это с таким-то молодым голосом?

— Я велела медсестре как можно скорее сообщить о происшедшем доктору Рэйбо. Все эти ужасные истории совершенно выбивают всех нас из колеи, — тихо и грустно произносит Иветта. — Теперь еще и комиссар…

Такое впечатление, будто над нами нависло какое-то проклятие!

— Ну, вряд ли стоит сгущать краски; все образуется, иначе и быть не может; после полосы несчастий и злоключений всегда наступает некий поворотный момент, и все идет к лучшему, — заявляет Поль; в голосе у него явно звучат покровительственные нотки. — К тому же комиссар — совсем другое дело: в таком-то возрасте… Это вполне естественно — должно быть, работа вконец измотала его.

— И правда: усы у него были совсем желтые — он, наверное, к тому же еще и курил слишком много, — соглашается Иветта.

Но от него никогда не пахло табаком. Это совершенно невозможно. Они определенно говорят не об Иссэре, а о ком-то другом.

Я поднимаю руку.

— Да, Элиза? Вы хотите нам что-то сказать? — спрашивает Поль.

Я сжимаю и разжимаю кулак, размахивая при этом рукой. Я хочу карандаш! Бумагу и карандаш. Моя рука — непреклонная в своем движении, словно само правосудие — вдруг наталкивается на какие-то штуки, которые со страшным грохотом опрокидываются.

— Осторожнее! Лиз!

Звон разбитого стекла. Перешептывание посетителей: «Впала в нервное состояние… не следовало ей рассказывать о комиссаре… нужно позвать медсестру…»

Вот-вот: позовите ее, да поскорей! Черт возьми, но должна же я как-то понять, что такое происходит!

Появляется медсестра; что-то убирает, вытирает и делает мне укол.

— Вам нужно быть поосторожнее. Нельзя возбуждаться до такой степени.

В ее голосе я отчетливо слышу скрытую угрозу: «Иначе мы вынуждены будем вколоть вам хорошенькую дозу успокоительных».

— А теперь уходите; я полагаю, что ей необходимо побыть одной — она явно нуждается в отдыхе.

И они уходят — молча, словно на похоронах. Рука у меня болит. Я еще пару раз сжимаю и разжимаю кисть левой руки. Представляя себе, что сжимаю в ней шею того мерзавца, который искромсал меня ножом; на душе становится немножко легче. Если эта проклятая рука сумела бы удержать карандаш, я наконец обрела бы возможность по-настоящему общаться с людьми. Внезапно на меня накатывает усталость — наверняка укол подействовал… Чувствую, как невольно расслабляюсь, проваливаясь в сон…

Я просыпаюсь, снова засыпаю; мне снятся какие-то кошмары, от которых тело покрывается холодным потом; в результате, похоже, получаю дополнительную дозу транквилизаторов: судя по всему я уже дня два словно ватой окутана — все звуки доносятся до меня приглушенно, словно издалека. Смутно слышу, как чей-то голос произносит:

— Вам прислали посылку.

Посылку? Я не могу ее открыть, я слишком устала; интересно, который час? Ночь сейчас или день? Мне холодно. Мне жарко. Я хочу проснуться, пошевелить ногами, почесать пятку. Я хочу побегать! Чувствую себя абсолютно тупой. Хочется спать. Спать, и не видеть никаких снов. Спать.

Сегодня голова у меня более ясная. Я не сплю и веду себя очень спокойно: руку приподнимаю лишь в тех случаях, когда ко мне обращаются с вопросами, — и это, похоже, приносит положительный результат. Мне дают попить — много-много воды; меня усаживают в постели — с помощью подушек и специального ремня. Проделывают все необходимые процедуры против образования пролежней — к ним я давно привыкла и совершенно спокойно их терплю; по команде сжимаю и разжимаю ладонь, поднимаю руку. Меня ласково хвалят и наконец оставляют в покое. А я, собственно, тут же вновь погружаюсь в свои мрачные мысли.

Иссэр. Иссэр умер. Совершенно исключено. Ибо не мог он тут разговаривать со мной, будучи уже мертвым. В противном случае Виржини абсолютно права: мертвые бродят вокруг нас, внимательно за нами следя. И все умершие дети столпились сейчас возле моей постели, глядя на меня пустыми глазницами… И Бенуа — с перерезанным горлом… Он смеется надо мной; все они смеются… И Иссэр — длинный мертвец с длинными, как у пианиста, пальцами и мягким голосом. Нет, такое невозможно. Карандаш. Если бы только у меня был карандаш…

— Хотите, я открою ее?

Эта идиотка-медсестра напугала меня чуть ли не до смерти! Я ведь совсем отключилась от действительности, уйдя в свои мысли. Но о чем это она?

— Вам прислали посылку; хотите, я открою ее?

Значит, то был не сон? Посылка — мне? Какие-нибудь лакомства, присланные дядюшкой? Я поднимаю руку — в знак согласия.

— Секундочку… И почему они вечно лепят на посылки столько скотча…

Хруст разворачиваемой бумаги.

— Ну вот. Здесь у нас… что еще такое? Ага — мужские очки в толстой роговой оправе, пара черных кожаных перчаток, а это… желтые усы — накладные, разумеется, и еще какая-то непонятная штуковина — ах да, ну конечно: парик; парик из желтовато-седых волос. Довольно странная посылка, но вам, надо полагать, известно, что все это значит…

Да нет, малышка, — я понятия не имею о том, что все это значит. Как-то не посылали мне до сих пор подобных штук — я ведь не самый большой любитель розыгрышей. Может, просто какой-то клоун ошибся адресом, отправляя посылку? Клоун. Желтые усы. Черные перчатки. Иссэр! Боже мой, Иссэр был ненастоящим! Фальшивый комиссар целых четыре месяца совершенно безнаказанно шлялся по городу! Так вот, значит, почему он явился ко мне среди ночи сообщить о том, что исчезает! По той простой причине, что настоящий комиссар Иссэр умер! Лишив его тем самым возможности и дальше навещать меня время от времени. Но тогда… кто же он, этот фальшивый Иссэр? Как ему удавалось быть в курсе всех подробностей происходящего? И я-то ему зачем была так нужна?

— Ну — пока; я вас оставлю ненадолго.

Ладно, до скорого. В голову мне вдруг приходит одна — более чем неприятная — мысль. Иссэр явился именно в тот момент, когда этот гнусный тип кромсал меня ножом. Причем я не слышала, как Иссэр вошел в дом. А вдруг… вдруг именно он и развлекался все эти четыре месяца, играя со мной, словно кошка с мышью?

Но как предупредить остальных? Как растолковать им все это?

Однако если Иссэр — убийца, зачем ему тогда было являться ко мне среди ночи? И почему он не воспользовался столь подходящим случаем, чтобы меня убить?

Довольно, хватит — надоели мне эти бесконечные вопросы! Хотелось бы наконец получить на них ответы!

Я чувствую, как от бессилия, от сознания собственной неполноценности на глазах у меня выступают слезы. Пальцы левой руки яростно вцепляются в простыню.

— Ну, Элиза? Похоже, дела у нас с каждым днем идут все лучше и лучше!

Рэйбо.

— Но это просто великолепно! Никогда бы не поверил, что…

Тут он умолкает — якобы вдруг закашлявшись.

— Я договорился о консультации с нейрохирургом на следующей неделе. Слишком уж обольщаться, конечно, не стоит: не исключено, что ваш организм остановится на достигнутом, но ведь и это уже совсем неплохо, не так ли?

Потрясающе. Уверена, что ты был бы страшно рад подобному обороту событий.

— Ну что ж, а пока — отдыхайте как следует; я непременно загляну к вам еще и завтра.

Хоп — и его уже здесь нет: ушел.

— Здравствуйте.

Гассен!

— Я побеспокою вас совсем ненадолго. Полагаю, что относительно комиссара вы уже в курсе…

Я поднимаю руку. Если бы ты только знал, мальчик мой, до какой степени я в курсе!

— Может быть, вам знаком тот нож, который был обнаружен на месте преступления? Нож типа «Лагиоль» с желтой черепаховой ручкой и лезвием сантиметров десять длиной — довольно изящная штуковина; это не напоминает вам ни о чем?

Я замираю в раздумье. Нет. Вертится что-то в голове — что-то довольно смутное — но что? У дядюшки есть «Лагиоль», однако ручка у него — темного дерева. Но тот, о котором он говорит… Моя рука так и остается лежать на постели.

— Жаль. Это непременно вывело бы нас на владельца… Тот тип, что напал на вас, должно быть, следил за домом из сада; он видел, как мадам Ользински ушла, и решил воспользоваться ее отсутствием. Судя по всему, тот факт, что вы оказались способны поднять на него руку, явился для него полной неожиданностью, и он сбежал, даже не помышляя довести свой замысел до конца. Однако во всем этом есть один совершенно непонятный момент. Кто же вызвал «скорую»? Врачи и санитары утверждают, что когда они прибыли на место происшествия, с вами был какой-то мужчина: ростом примерно метр восемьдесят пять, очень худой, волосы и глаза — черные.

Иссэр! Настоящий! Безо всяких париков и усов!

— Этот человек сказал им, что останется в доме дожидаться полицию. Больше никто о нем даже ничего не слышал. Вам известно, о ком идет речь?

Да, конечно. Но как мне поступить в этой ситуации? Я поднимаю руку и слегка отвожу ее в сторону.

— Хм… Постойте-ка… Вы хотите мне что-то показать?

Я снова поднимаю руку.

— О'кей, но что именно? Оно находится здесь, в палате?

Я опять поднимаю руку и вновь отвожу ее в сторону.

— Ммм… Коробка — это там?

Я поднимаю руку. Душа моя просто ликует. Слышно, как инспектор проходит в другой конец палаты, роется в коробке.

— Черт побери! Это еще что за штуки! Можно подумать, будто… Вот дьявол, но это же совершенно невозможно…

Да нет, миленький мой, очень даже возможно. Слышно, как он что-то достает, затем раздается электронный сигнал — должно быть, радиотелефон.

— Алло, это Гассен. Позови-ка Мендозу, да поскорей. По какому еще маленькому делу отлучился?! Я его никуда не посылал… А… Ну, коли так, ладно — подожду.

Мы ждем в гробовой тишине; инспектор нервно барабанит пальцами по спинке кровати.

— Мендоза?.. Слушай, мне, честно говоря, на это наплевать: я тут кое-что похлеще нашел… Я сейчас в больнице, у Андриоли… Да, именно. Ну так вот: как ты помнишь, «скорую» вызвал некий неизвестный субъект. Слушай дальше: у нее тут лежит посылка, доставленная… погоди-ка, сейчас посмотрю, кем… «Срочные почтовые отправления, площадь Тьер, 25, Сент-Амбуаз»; а в посылке — парик, усы и очки в роговой оправе. И знаешь, что интересно? Это те самые очки, что носил наш шеф! И те же усы… да нет, мне совсем не до шуток. Ты сейчас быстренько пошлешь кого-нибудь в эти «Срочные почтовые отправления», понял?.. Нет, она никак не могла этого знать, она ведь слепая… Что? Да никто его толком не знал, комиссар полиции — это тебе не кинозвезда какая-нибудь. Тут было достаточно и весьма приблизительного сходства. О'кей, пока!

Прежде чем заговорить со мной, инспектор выдерживает паузу.

— Простите, мне необходимо было сообщить о находке своим коллегам. Посылку вам принесла медсестра?

Я поднимаю руку.

— Все же это просто невероятно! И надо было такому случиться именно со мной — со смеху помереть можно! Теперь я, разумеется, стану всеобщим посмешищем в участке; вы понимаете: это же не выдерживает никакой критики!

Он умолкает, затем — явно пребывая в крайней ярости, но сдерживая себя, — прочищает горло.

— Ну что ж, так или иначе, однако мне пора; коробку я забираю с собой. Непременно пришлю сюда полицейского — он будет охранять вашу палату: никогда нельзя заранее знать, что может случиться.

Ага — теперь, похоже, до него доходит наконец, что речь идет не о каком-то случайном нападении.

— Я буду сообщать вам о ходе расследования.

Инспектор выходит, слышно, как в коридоре он весьма сухим тоном что-то разъясняет медсестре.

Мог ли тот человек, что выдавал себя за Иссэра, убивать детей? Мне очень нравился его голос, интонации, которые в нем звучали. Так неужели же я не почувствовала бы ничего подозрительного?.. О нет, ни за что не стану больше предаваться подобным мыслям — этим можно заниматься до бесконечности. Теперь расследование наверняка сдвинется с мертвой точки и пойдет наконец как положено.

Высокий, темноволосый. Почти таким я его себе и представляла. Возможно, я не так уж сильно ошибаюсь, мысленно рисуя портреты людей по их голосам.

Больше ко мне нынче утром никто не приходит. Какое-то затишье. Я совершенно спокойна. И погружаюсь в мечты. Представляю себя на Карибских островах — лежу, растянувшись во весь рост на мягком, нежном песочке, ощущаю жаркие солнечные лучи на своей загорелой коже, слушаю, как волны лениво набегают на берег и откатываются прочь. Где-то вдали, посреди моря, маячит белый парус; ноздри ласкает запах жареного лангуста… О! Закажу-ка я себе стаканчик чего-нибудь стабилизирующего. Алле-гоп! В левой руке — как следует охлажденный стаканчик со смесью фруктовых соков, в правой — детективный роман; хорошо… Обжигающий полуденный зной; послеобеденный отдых — и все это далеко-далеко от серых предместий Парижа, где беспрестанно, словно муравьи, снуют туда-сюда полчища безумных человечков, в головах у которых таится тьма поистине ужасных вопросов и совершенно чудовищных ответов на них… Хочу навсегда остаться на Карибах!

Только вот беда: ничего из этого не выходит. Солнце вовсе не греет меня. Никакого плеска волн — я слышу лишь тихий звук какого-то аппарата, стоящего на ночном столике, а вместо охлажденного сока получаю немного теплой воды — в дополнение к трем таблеткам, которые мне приходится глотать каждые два часа.

Раз уж остаться на Карибах мне не дано, я вновь возвращаюсь к своим бесконечным размышлениям: а вдруг Жан Гийом принес мне кассету, куда уже был вклеен тот ужасный кусок? В таком случае убийца — он. Только никак не могу понять: при чем здесь я? Комиссар Иссэр был фальшивым комиссаром. Как же так вышло, что настоящий комиссар ни разу меня не посетил? По-видимому, с его точки зрения моя персона не представляла собой ни малейшего интереса для следствия. И только лже-Иссэр усматривал некую связь между мной, Виржини и убийствами. Тогда сам собой возникает вопрос: а зачем ему вообще понадобилось выдавать себя за Иссэра? Кто же он такой на самом деле, этот тип? Или — убийца собственной персоной, или… или кто? Какой-нибудь журналист, забредший в наши места в поисках сенсационного материала? Частный детектив, нанятый родственниками одной из жертв? Ясно одно: убийца никак не может быть одновременно и Жаном Гийомом и Иссэром. Вот если бы хоть кто-то удосужился прослушать ту проклятую кассету… Но с какой стати инспектору Гассену подозревать, что на ней может быть записано нечто совершенно ненормальное? Ведь убийца во всех своих действиях по отношению ко мне опирается на одну простую, но не подлежащую сомнениям истину: я никому не способна что-либо сообщить по собственной инициативе. А если вдруг ко мне вернется дар речи? Или я хотя бы научусь писать? Тогда он вынужден будет убить меня, ибо все те маленькие факты, о которых я могу поведать, непременно погубят его. Вывод прост: мне следует до предела сконцентрироваться и все свое время посвятить упражнениям по разработке двигательных способностей пальцев на левой руке.

13

Медсестра заканчивает меня расчесывать, приводя в порядок основательно спутавшиеся волосы. Несколько болезненная процедура. Затем она проверяет, все ли на мне в порядке, застегнут ли как следует жилет. Довольно симпатичная особа; зовут ее Ясмина — это она сообщила, меняя мне повязки. Так что теперь мне известно, что отец ее — родом из Алжира, а мать родилась во Франции, в департаменте Па-де-Кале. А еще я знаю, что она завалила экзамены на степень бакалавра из-за семейных неурядиц: ее мать — алкоголичка. Ясмина решила стать медсестрой — для того чтобы посвятить себя людям, попытаться им как-то помочь; однако платят здесь сущие гроши — местным профсоюзам следовало бы действовать поактивнее. Она — брюнетка с длинными вьющимися волосами; у нее есть приятель, его зовут Людовик — он тоже работает в больнице. Не знаю почему, но стоит только кому-либо остаться со мной наедине, как он тут же начинает откровенничать. Должно быть, я невольно напоминаю людям детство: вот так разговаривать можно, наверное, лишь одевая и причесывая любимую куклу…

— Ну вот; теперь вы красивее всех на свете! — объявляет Ясмина, усаживая меня в инвалидную коляску. — Уже десять — значит, они вот-вот придут. Надеюсь, к нам вы больше не попадете — разве что в глубокой старости!

Я тоже. Хотя мое недолгое пребывание в больнице было не таким уж и неприятным… во-первых, я отдохнула как следует, несмотря на все постоянно грызущие меня вопросы, во-вторых — сознание того, что у дверей постоянно дежурит полицейский, здорово успокаивает. Успокаивали меня здесь, правда, еще и транквилизаторами: меня ими теперь пичкают беспрестанно — ну что за мерзкое у них пристрастие к этому зелью — я вынуждена дрыхнуть три четверти суток!

Шаги в коридоре; дверь отворяется.

— А вы совсем неплохо выглядите! — восклицает Иветта, обнимая меня. — Поль ждет нас внизу. До свидания, мадемуазель, и спасибо за все!

— Не за что! До свидания, Элиза!

В знак прощания я поднимаю руку и трижды подряд сжимаю и разжимаю пальцы — что, по-моему, вполне может сойти за довольно сносное дружеское «до свидания».

Иветта берется за кресло и катит меня к лифту, по пути рассказывая последние новости. Я начинаю чувствовать себя чем-то вроде гоночного автомобиля, после короткого отдыха выруливающего на очередной этап соревнований.

— Ох, бедняжка моя, за это время столько всего случилось! Во-первых, инспектор Гассен обнаружил, что комиссар Иссэр не был настоящим комиссаром — вы можете себе такое представить? Все это время мы имели дело с каким-то самозванцем! Жан поменял в доме все замки, а я велела еще поставить задвижку на окно в ванной. В наше время уже нигде нельзя чувствовать себя в полной безопасности: это надо же — фальшивый комиссар! Не исключено даже, что именно он на вас и напал; или поубивал ни за что ни про что всех этих несчастных детишек! Инспектор Гассен сказал мне, что они уже вышли на след преступника: судя по всему, он оставил отпечаток пальца на кассете… и знаете, на какой? На той самой, которую принес вам Жан.

Лифт, чуть вздрогнув, останавливается, Иветта вывозит меня оттуда, и мы оказываемся в холле, среди людей: пахнет больницей, то и дело раздаются телефонные звонки. Отпечаток пальца. Лже-Иссэр оставил на кассете отпечаток пальца… Он что, был настолько взволнован? Или это фальшивый отпечаток, специально на ней оставленный? Тут возможно все что угодно. В любом случае ясно одно: сама кассета не содержит в себе ничего ненормального: Гассен наверняка прослушал ее.

— Здравствуйте, Лиз! Выглядите вы просто прекрасно!

Поль. Я приподнимаю руку. Меня грузят в машину, дверца захлопывается. Поехали.

Вот мы и дома.

Въезжаю я в свое жилище не без некоторой доли страха. Оно теперь кажется мне каким-то оскверненным и не слишком надежным. Словно стены его источают запах насилия и опасности. Иветта вкатывает мое кресло в гостиную и сразу же начинает суетиться по хозяйству. Поль опускается на диванчик рядом со мной.

— Ну вот. Теперь, надеюсь, все будет хорошо.

Он склоняется ко мне и произносит, понизив голос:

— Мы не знаем, как нам поступить. Следует ли рассказать полиции о настоящем отце Виржини? Ведь Элен говорила вам, что я — не родной отец девочки, не так ли?

Я приподнимаю руку. Совершенно внезапно — не знаю почему — мне становится противен его слишком уж мягкий голос, само его присутствие, хочется, чтобы он как можно скорее ушел.

— Этот тип был настоящим негодяем, кстати, вы еще не знаете самого главного: Элен мне призналась, что…

— Хотите чего-нибудь выпить, Поль?

— Нет, спасибо, Иветта, вы очень любезны, но мне пора: у меня назначена деловая встреча. Пока, Элиза. До свидания.

Просто невероятно, до чего же бесцеремонно ведут себя подчас люди по отношению ко мне. Выкладывают какие-то сведения — кстати, никогда не спрашивая на то позволения, — а затем вдруг обрывают свои речи на полуслове, будто разговаривали сами с собой; так поступают обычно лишь те, кто привык вести монологи в компании своей любимой собаки или кошки. Что же такое поведала ему Элен об отце Виржини? Должно быть, нечто не слишком приятное — судя по тому, каков был этот субъект…

Я остаюсь в гостиной одна, пытаясь убедить себя в том, что нужно хоть немного вздремнуть, но и часа не проходит, как у входной двери раздается решительный звонок. Ну конечно же, все как обычно: цирк Андриоли всегда открыт — и днем, и даже ночью, и для малышей, и для взрослых!

— Она в гостиной.

— Спасибо. Мне нужно с ней поговорить наедине.

Решительные шаги по направлению к гостиной.

— Здравствуйте. Мне необходимо с вами поговорить, это очень важно.

Гассен. За последних два дня этот тип, похоже, ощутил себя персоной весьма значительной. Я слышу, как он плотно прикрывает за собой дверь.

— Вы помните о той посылке, которую прислали в больницу?

Я могла бы забыть о ней, дорогой инспектор, разве что в том случае, если бы мне сделали лоботомию. Естественно, я поднимаю руку.

— Прекрасно. Инспектор Мендоза, мой коллега, навел справки в «Срочных отправлениях». Послал ее вам очень высокий и худой брюнет. То есть тот же человек, что вызвал вам в свое время «скорую помощь». Имя и адрес он, естественно, указал не свои: в документах на посылку значится адрес и имя Стефана Мигуэна.

О-ля-ля, вот это путаница. И при чем здесь несчастный Стефан?

— Из этого следует, что мы имеем дело с человеком, прекрасно осведомленным о происходящих здесь событиях; более того: в вашем случае речь идет явно не о каком-то банальном нападении… К счастью, он допустил оплошность, одну-единственную: оставил отпечаток большого пальца на аудиокассете, лежавшей возле вашей стереосистемы — «Человек-зверь». Мы запросили центральную картотеку и — получили грандиозный сюрприз! Знаете, кто выдавал себя за комиссара Иссэра? Кто послал вам посылку? И — вполне вероятно — сам же и напал на вас тут, а потом вызвал «скорую»?

Прежде чем продолжить, он пару секунд молчит, словно испытывая мое терпение.

— Некий Антуан Мерсье — или же просто Тони — тридцати восьми лет от роду, арестованный в 1988 году за убийство, признанный судом невменяемым и отправленный в психиатрическую лечебницу Сен-Шарль в Марселе.

Тони! Значит, Иссэр — это Тони! Хорошенькие новости!.. Любитель ломать беззащитным женщинам руки, переодевшийся полицейским! Тони, запертый в психушку за убийство!

— Погодите, я еще не все вам рассказал, — взволнованно продолжает Гассен. — Попробуйте-ка догадаться, кто он, этот Тони Мерсье! Тони Мерсье — родной отец Виржини; Элен Фанстан только что сообщила нам об этом. Он встречался с мадам Фанстан, начиная с 1986 года вплоть до своего ареста. А знаете, за что он был арестован?

Инспектор склоняется ко мне так, что я чувствую его слегка отдающее мятой дыхание.

— За убийство восьмилетнего ребенка, совершенное в том самом квартале, где он тогда жил. Полиция получила анонимное письмо, изобличающее его. Наши марсельские коллеги произвели обыск у него на квартире и обнаружили веревку, подобную той, с помощью которой был связан мальчик, а также волокна шерсти с его пуловера.

Я чувствую, что все тело у меня как-то вдруг обмякло. А Гассен с немалым энтузиазмом продолжает:

— Тони Мерсье прослыл к тому времени существом весьма неуравновешенным, а полицейское досье на него было уже достаточно увесистым: угоны машин, кражи со взломом и тому подобное. Нередко он ввязывался в драки, да и детство на его долю выпало несладкое: родители-алкоголики, лишенные родительских прав, приют, неоднократные побеги оттуда — вряд ли стоит излагать все в подробностях. Он был безработным, сильно пил, прошел несколько курсов лечения от алкоголизма, но безрезультатно. Всем было известно, что он постоянно избивал Элен, а как-то даже сломал ей руку… Короче, даже если он и не был виновен в убийстве, дальнейшая его судьба была предрешена. Адвокат настаивал на его невиновности, утверждая, что кто угодно мог подбросить в квартиру Мерсье фигурировавшие в деле улики, дабы свалить на него содеянное. Эксперты-медики объявили, что он неспособен отвечать за свои поступки. И его поместили в психиатрическую лечебницу. Но это еще не все: начиная с 1991 года Тони Мерсье получил право на краткосрочные отпуска и два года назад бежал из лечебницы!

Произнося последнюю фразу, Гассен едва не сорвался на крик — до такой степени нервы у него сейчас взвинчены. Хорошо понимаю его, беднягу: обнаружить, что подозреваемый в совершении убийства псих выдавал себя за твоего шефа и весело скакал по всему городу, проводя свое собственное расследование, да еще и оказался родным отцом девчонки, которой, похоже, известно довольно многое, — радости мало…

Тип, способный сломать руку собственной жене, конечно же, вполне мог спокойнейшим образом втыкать в меня иголки или кромсать мое тело ножом… Судя по всему, наша тайна близится к разгадке… Тони-Иссэр, по-моему, вполне тянет на роль виновника всех наших бед. Этим объясняется и упорное молчание Виржини: должно быть, он объяснил ей, что является ее настоящим отцом. Он-то и убил Мигуэна, чтобы все свалить на него! Но как же Элен не узнала его сразу же? А по той простой причине, что он никогда с ней и не встречался — к Фанстанам приходил настоящий Иссэр! А я прилежно выслушивала треп этого самозванца, в то время как сам он, надо полагать, со смеху в душе помирал, прикидывая, когда и как лучше отправить меня на тот свет… Я еще дешево отделалась.

Гассен внезапно хватает меня за руки?

— Я полагаю, что Тони Мерсье и есть тот самый преступник, что убивал детей. Сюда он явился в поисках дочери и той женщины, которую по-прежнему считает своей женой. Вся полученная нами информация свидетельствует о том, что в нем крайне развито чувство собственника, к тому же он нередко высказывал угрозы в адрес бывшей жены. Едва вырвавшись на свободу и поселившись здесь, он оказался не в силах противиться своим болезненным инстинктам и вновь принялся убивать детей. А для того чтобы иметь возможность постоянно быть в курсе событий, он стал переодеваться, выдавая себя за Иссэра. И подло разыгрывал вас, да и всех нас тоже. Этот человек страдает тяжелым психическим заболеванием, он очень опасен; поэтому я боюсь, что вас — равно как и Элен Фанстан — вполне может постигнуть самая незавидная участь. Я не хочу, чтобы вы и дальше оставались здесь. Будет куда лучше, если вы уедете к своему дядюшке. Мужа Элен я уже предупредил: он примет все необходимые меры. Поймите же: на данный момент я ничего не могу доказать; у меня нет еще даже официальных полномочий, позволяющих вести расследование, однако я абсолютно уверен в одном: вашей жизни грозит серьезная опасность!

Он встает. Уехать на время к дядюшке? А собственно, почему бы нет? Уехать подальше от всего этого. Не стать свидетельницей ареста этого несчастного Тони, не слышать ни рыданий Виржини, ни яростных воплей Элен, ни желчных комментариев происходящего.

— Вы согласны уехать?

Я поднимаю руку.

— Хорошо; сейчас же поговорю об этом с мадам Ользински. До свидания.

Он отправляется в кухню, на переговоры с Иветтой. Охвативший инспектора гнев, надо полагать, уляжется не скоро. Наверное, он чувствует себя страшно униженным из-за этой истории с поддельным комиссаром. И следует заметить, что… Иветта запирает за ним входную дверь на засов. Затем — почти бегом — проносится где-то у меня за спиной: наверняка бросилась проверять, как следует ли заперто на задвижку окно в ванной. А теперь что она такое делает? Ага — кому-то звонит. Десять против одного — моему дядюшке. Так и есть: выиграла. То, се, пятое, десятое — мы приезжаем завтра вечером. Затем она вновь набирает какой-то номер. Ну конечно: должна же она поговорить с Фанстанами.

— Алло; добрый вечер, это Иветта; простите, что беспокою вас… Да, он ушел с минуту назад… Просто ужас какой-то: ну кто бы мог подумать?.. И какая мука для вас, бедняжка моя! А как Виржини? Надеюсь, она ничего не знает… Да, конечно, так будет гораздо лучше… К свекрови?.. Вы абсолютно правы. До сих пор не могу поверить… Нет, я ничего не знала… Да, понимаю. Вряд ли кому-то может быть приятно рассказывать о подобных вещах… А как Поль?.. Да, он — мужчина надежный, вам с ним очень повезло… Ну, у нас-то все в порядке… Что вы говорите? Хорошо, тогда не стану больше отнимать у вас время; завтра перезвоню.

Тихий щелчок — Иветта опускает трубку.

— Я говорила с Элен. До чего все-таки ужасная история… Надо же: отец Виржини! Псих! Да еще сбежавший из психушки! И куда только, спрашивается, все мы катимся! Они собираются отправить Виржини к бабушке. Элен уезжать не хочет, решила остаться с Полем — вы же знаете, в каком она сейчас состоянии. Да, теперь я куда лучше ее понимаю: поневоле станешь слишком нервной, если отец твоего ребенка — убийца…

Это уж точно. Хорошо, что они решили отправить Виржини подальше отсюда. Я пребываю в полном ошеломлении. Вместо того чтобы радоваться — ведь вроде бы забрезжил свет в конце туннеля: Тони Мерсье наверняка скоро арестуют, — я чувствую себя подавленной. Слишком уж все это отвратительно.

Интересно, который час? Никак не могу заснуть. Если бы я могла двигаться, то, наверное, беспрестанно вертелась бы сейчас с боку на бок. А коль скоро делать этого я не в состоянии, приходится довольствоваться тем, на что способна: без конца сжимаю и разжимаю свою несчастную руку, причем довольно нервно. Иветта уложила меня в постель где-то около десяти вечера, а у меня такое ощущение, будто сейчас уже, по меньшей мере, два часа ночи. Однако уснуть я никак не могу.

Если Тони Мерсье давно уже здесь поселился, то он должен был сделать это под каким-то вполне определенным именем. Явился он сюда отнюдь не в виде лже-Иссэра. Сначала он, наверное, поселился здесь как и все прочие граждане, затем начал убивать, и только потом решился орудовать под личиной Иссэра.

Но зачем ему было убивать Мигуэна? Почему именно его, а не Поля? Будь я обезумевшим от ревности психически больным человеком я, наверное, подстроила бы все так, чтобы в убийствах обвинили мужа моей бывшей жены, а отнюдь не какого-то постороннего, да к тому же еще и довольно славного парня…

Исключая разве что следующие варианты: 1) У Стефана возникли какие-то подозрения на мой счет; или же 2) Стефан оказался любовником моей бывшей жены… То бишь Стефан оказался любовником Элен…

Да, тут, пожалуй, возникают совсем новые варианты…

Не исключена даже комбинация гипотез первой и второй.

И подумать только: я докатилась в свое время до того, что подозревала в содеянном мужа своей лучшей подруги и жениха своей преданной компаньонки! Поля Фанстана и Жана Гийома.

А Софи? Играет ли какую-то роль во всем этом труп Софи? Может, в данном случае имело место и в самом деле самоубийство? По самой что ни на есть банальной причине — из-за супружеской измены? Или она поссорилась с Маню? Или же Тони убил Софи, дабы умножить количество улик, свидетельствующих отнюдь не в пользу Стефана? Интересно: беглому сумасшедшему доступна подобная степень коварства? Ответ: да. Ибо в противном случае он вряд ли сумел бы столь мастерски выдавать себя за комиссара полиции.

С другой стороны, как сказал Гассен, даже в том случае, если бы он оказался ни в чем не виновен, у него — с его-то прошлым — нет ни малейшего шанса остаться на свободе.

А вдруг вовсе не он совершил то убийство в Марселе? Но тогда зачем ему приезжать именно сюда? Зачем выдавать себя за комиссара? Нет, куда ни крути, а убийца — он: другого хотя бы мало-мальски разумного объяснения случившемуся и быть не может. А я почему-то упорно ищу черную кошку в темной комнате, заранее зная, что ее там нет.

Но тем не менее: почему о нем не вспомнили сразу же, как только это началось? Ведь если приемная мать одной из жертв довольно долгое время состояла в интимной связи с убийцей, даже жила с ним под одной крышей… Нет, я определенно идиотка какая-то: они же ни о чем не знали; Элен никогда никому не рассказывала о Тони; кроме того, она искренне полагала, что он навсегда заперт в психиатрической лечебнице — у нее и в мыслях не было, что он мог оттуда сбежать; естественно, она не видела ни малейшего смысла в том, чтобы вновь выворачивать публично все это старое грязное белье.

— Погода сегодня просто превосходная! — объявляет Иветта, открывая ставни.

Не помню, удалось ли мне вообще сегодня уснуть: такое впечатление, будто я размышляла всю ночь напролет.

Иветта приступает к ритуалу приведения меня в божеский вид, затем кормит завтраком. Сегодня она довольно молчалива — тем лучше, ибо на душе у меня как-то мрачно. Иветта устраивает меня в гостиной, возле окна — чтобы я погрелась на бьющем сквозь стекла солнышке. Я и в самом деле ощущаю тепло на своем теле. Сама же она теперь, должно быть, хлопочет, собирая наши вещи в связи с предстоящим отъездом. Интересно: как скоро они поймают Иссэра? Если целых полгода он ловко водил их за нос, работенка, надо думать, им предстоит не из легких. Тем более что юному Гассену придется еще как-то убедить и следователя, и вышестоящее начальство в правильности своих весьма неординарных выводов…

Звонит телефон.

— В полдень Элен с Виржини зайдут попрощаться с нами, — сообщает Иветта, повесив трубку.

Если бы в тот майский день Иветта не оставила мое кресло под деревом на стоянке возле супермаркета, я никогда бы не познакомилась с Виржини, и обо всей этой истории знала бы лишь то, о чем сообщали в телевизионных новостях. А так я оказалась в самом водовороте событий, страстей и опасностей… Если бы… Если бы… Если бы да кабы. Прошлого уже не воротишь.

Иветта все время ворчит себе под нос: боится что-нибудь забыть, по сто раз подряд проверяет, все ли необходимое уложено в чемоданы.

Звонок в дверь. Приветствия. Детские ручонки обнимают меня за шею.

— А я уезжаю к бабуле!

— Вообще-то, сначала принято здороваться, Виржини.

— Здравствуй, я уезжаю к бабуле!

Я поднимаю руку, сжав пальцы в кулак. Виржини просовывает туда свой пальчик.

— Вот это класс! Мама, посмотри, она может держать меня за палец!

Если я могу удержать в руке ее палец, то, наверное, с таким же успехом смогу держать и карандаш? От Виржини пахнет яблочным шампунем; я представляю себе ее шелковистые, тщательно расчесанные волосы.

— Если хотите, мы можем подбросить вас в аэропорт, когда повезем Виржини к бабушке, это ведь почти по пути, — предлагает Элен.

— О, нам вовсе не хотелось бы причинять вам лишние хлопоты, — протестует Иветта.

— Собственно, сама идея принадлежит Полю… Мы можем заехать за вами к пяти.

— Право, я даже не знаю…

— Но не на такси же вам туда добираться. Это было бы просто глупо!

— Мы очень тронуты такой заботой о нас. Виржини, хочешь яблочного пирога?

— Ага!

— Да, спасибо, — усталым голосом поправляет ее Элен.

Иветта быстро удаляется, Элен следует за ней, что-то шепча ей на ходу. Что еще за секреты у них завелись?

— Теперь, когда комиссар умер, им ни за что не поймать Лесную Смерть, — шепчет мне тем временем Виржини. — А у бабушки ее не будет, поэтому я очень рада, что уезжаю туда. И Рено тоже. Он всегда любил бабушку. А ты знаешь, что было два комиссара? Настоящий и фальшивый? Маме об этом рассказал тот молодой полицейский. Он довольно милый: угостил меня клубничной жвачкой. А еще спрашивал, знала ли я этого поддельного комиссара. Глупее вопроса и не придумаешь. Конечно же, знала, ведь это был комиссар. Вообще он целую кучу разных вещей у меня спрашивал, обо всех — о родителях, о тебе, о Жане Гийоме, об Иветте, Стефане, обо всех тех детях; мне ужасно все это надоело, и я совсем не понимала, чего он от меня добивается своими вопросами. Можно подумать, будто я способна взять да и выложить ему все как есть! А Рено все это время стоял у него за спиной и строил мне всякие рожи — очень смешно у него получалось.

Представляю себе, как полуразложившийся Рено строит рожи. Да уж — «смешно».

— В конце концов я сказала ему, что устала. Он рассердился и заявил, что, если я скрываю какие-то вещи, меня могут отправить в тюрьму; но мне нечего скрывать: никаких вещей я ни у кого не воровала. К тому же теперь Лесная Смерть будет вести себя очень тихо, я уверена в этом.

— А вот и большой-пребольшой кусок пирога!

Виржини бросается к Иветте; та усаживает ее за стол. Интересно, почему вдруг именно теперь Лесная Смерть (ну и дурацкое все же имечко) будет вести себя очень тихо? Наверное, потому, что о существовании Тони Мерсье и его присутствии в городе стало известно, а значит, он вынужден будет прекратить свою хитрую игру. Да — тут все сходится.

— Нет, спасибо, я не хочу пирога, — произносит Элен.

Похоже, бедняга сильно нервничает. Внезапно она кладет руку мне на плечо и тихо шепчет:

— И подумать только: этот мерзавец все время был здесь, совсем рядом! Как будто мало того, что он натворил в свое время в Марселе… Когда я думаю о том, что он, должно быть, постоянно тайком подсматривал за нашей семьей, шпионил за Виржини… да, он, надо полагать, получил немало удовольствия! Надеюсь, уж теперь они схватят его очень быстро!

В голосе у нее звучит такая ненависть, что у меня даже мурашки по коже пробегают. Еще какое-то время Элен болтает с Иветтой, затем уходит вместе с Виржини. Пока, до встречи, привет.

— Бедняга Элен ужасно выглядит: ей-богу, краше в гроб кладут!

Выражение, конечно, не из приятных, однако лучше, наверное, и не скажешь…

— Разумеется, это совершенно невероятно, но иногда мне приходит в голову…

Некоторое время Иветта явно колеблется, но затем все-таки продолжает:

— Я наверняка неправа, но подчас у меня складывается такое впечатление, будто она пьет немножко больше пива, чем следовало бы. Да еще эти большие черные очки… Теперь ведь уже отнюдь не лето, а такие очки обычно надевают, пытаясь скрыть от окружающих тот факт, что выглядишь ты не лучшим образом… Одна из моих двоюродных сестер питала слабость к спиртным напиткам и, теряя равновесие, вечно падала — то на лестнице, то в душе; так вот она потом надевала именно такие очки — чтобы синяков под ними не было видно…

Хотелось бы мне знать, что тому виной: в самом деле злоупотребление спиртным или скорая на расправу рука Поля? Мне ведь уже приходилось слышать, как он отпускает ей пощечину. Может быть, те, кого в детстве часто били, и вправду подсознательно умудряются построить свою супружескую жизнь по образу и подобию родительской семьи — ведь ее первый муж, Тони, помимо того, что оказался убийцей, был еще и алкоголиком, нещадно колотившим ее? Ну прямо какой-то роман в духе Золя!

Нет, нельзя мне вспоминать ни Золя, ни «Человека-зверя», ни что бы то ни было в том же роде.

Когда чего-то ждешь, время тянется невероятно медленно. Это вгоняет в тоску и одновременно волнует. И действует на нервы. Вперед, назад, вправо, влево — с помощью своего кресла я выписываю на паркете самые невероятные фигуры, лишь иногда прерываясь для того, чтобы поднять руку и сжать в кулак. Ни дать ни взять — Долорес Ибаррури в инвалидном кресле. «Буасси-ле-Коломб: безобидного вида калека на самом деле оказалась опаснейшей террористкой». Вперед, назад — исполняем «Мазурку паралитиков».

Страшно надоело ждать. Хочется, чтобы время бежало быстрее; хочется, чтобы позвонил Гассен и сказал: «Все в порядке; мы его поймали».

Звонят.

— Все в порядке! Считайте, что он уже у нас в руках!

Черт побери! Гассен!

— Я получил ордер на арест Тони Мерсье. На всех дорогах — наши посты, вокзал и аэропорт мы предупредили. Теперь ему никак не уйти!

Все же лучше, чем совсем ничего.

— Знаете, я не один раз говорил Иссэру — настоящему, я имею в виду, — что следовало бы побольше обратить внимания на эту девочку, Виржини Фанстан. Но он и слушать ничего не хотел. Считал это сущей ерундой. Ну так вот: теперь я вполне уверен в том, что был прав: я же чувствовал, что тут существует некая связь; а сейчас мы имеем и неопровержимое доказательство тому — Мерсье оказался родным отцом Виржини. Черт возьми, до чего же обидно, что мы не раскопали этого еще тогда, когда смерть постигла малыша Рено! Если бы только Элен Фанстан сразу же рассказала нам об этом Мерсье! Теперь она говорит, что хотела перечеркнуть свое прошлое, была уверена в том, что он по-прежнему находится в лечебнице, что в глубине души полагала, будто ее просто преследует какой-то злой рок, нечто вроде проклятия… Нет, ну надо же! Вы можете себе такое представить?

Я хорошо знаю лишь одно: все всегда оказывается намного сложнее, чем выглядит на первый взгляд. Гассен вздыхает.

— Желаю вам хорошенько отдохнуть в гостях у дядюшки. А когда вы вернетесь, с этой историей будет уже покончено.

Однако он большой оптимист, наш юный инспектор. В знак прощания я поднимаю руку. Гассен — в обнимку со своим ордером на арест — удаляется со сцены. Интересно, с какой стати он решил прийти и сообщить мне все это. А вдруг со мной разговаривал сейчас не настоящий, а поддельный Гассен? В конечном счете подобную игру можно продолжать до бесконечности. И вдруг я сама — поддельная Элиза? А настоящая в данный момент резвится где-нибудь на лугу, собирая маргаритки…

Снаружи доносятся два коротких автомобильных гудка. Это, должно быть, Элен с Полем приехали!

— Сейчас, сейчас, — кричит Иветта в окно. — Где мои очки? И ваша шерстяная шаль? Ведь уверена была, что положила ее сюда…

Она вихрем проносится вокруг меня, выбегает вон; вернувшись, бросается на кухню, затем наконец хватается за мое кресло и вывозит его из дома.

— Простите, я немного задержалась, — произносит Элен, запихивая меня на сиденье в машину. — Кресло мы положим в багажник.

— Где же Поль?

— Он ждет нас в банке.

— А Виржини?

— В школе. Мы заберем ее по пути, — отвечает Элен.

Иветта устраивается сзади — я слышу, как, глубоко вздохнув, она тяжело опускается на сиденье. Элен тоже садится в машину, склоняется ко мне, пристегивая ремень безопасности. Затем включает зажигание. Шорох шин по гравию. В салоне царит гробовая тишина. Элен поворачивает ручку приемника — раздается оглушительный грохот рэпа, ненавижу рэп: никогда не удается разобрать слов — поневоле замотаешь головой, точно верблюд.

Машина останавливается. Элен выходит. Ах да, мы же должны были сначала заехать в банк! А Иветта по-прежнему молчит — и слова за всю дорогу не вымолвила! Может, уснула? Задняя дверца открывается.

— Здравствуйте, Лиз, — сквозь звуки рэпа доносится до меня голос Поля.

Дверца захлопывается. Потом открывается и захлопывается и передняя.

— Ну, поехали дальше, — произносит Элен, и машина трогается с места.

Едем мы что-то очень долго. И где же она находится, эта дурацкая школа? Наверное — та, которую построили совсем недавно возле шоссе. Все молчат. Вот если бы и рэп наконец умолк…

— Черт возьми! — не своим голосом кричит вдруг Элен.

Что случилось?

— Н-е-е-е-т!

Сердце у меня начинает колотиться на бешеной скорости, машина, напротив — резко тормозит, тут же ее куда-то заносит, меня бросает вперед, и, сильно ударившись обо что-то головой, я теряю сознание.

Дико болит голова. Такое ощущение, словно она вдвое увеличилась в объеме. Адская жажда. Во рту тоже как будто все распухло. Где я? Вроде бы сижу. Причем в своей инвалидной коляске, ибо мой палец привычно ложится на вмонтированную в ее ручку электрическую кнопку. Слышно, как где-то неподалеку капает из крана вода. Машина, в которой мы ехали, попала в аварию. Должно быть, авария оказалась не слишком серьезной, раз уж я не в больнице — уверена, что не в больнице: в противном случае я лежала бы в постели, да и пахло бы совсем иначе — антисептиками. Где же остальные? Я прислушиваюсь. Тишина. Боль в голове с каждой секундой становится все сильнее; наверное, у меня преогромная шишка где-то на затылке — там, где пульсирует, постепенно набирая силу, эта проклятая боль. Хоть бы воды кто-нибудь принес. Или просто поговорил со мной. Объяснил бы толком, что же такое произошло…

Здесь пахнет деревом. Такое впечатление, будто я нахожусь в деревянном доме. В каком-то шале? Но с чего вдруг? Дядюшка мой живет на вполне современной вилле, оборудованной и разукрашенной всем, чем только можно — ведь он как-никак строительным бизнесом занимается. К тому же у него в доме никогда не бывает так тихо.

Ну-ка, подумаем немножко. Мы ехали по шоссе, намереваясь забрать из школы Виржини. Потом попали в аварию. Вполне возможно, что нас подобрали и временно приютили у себя какие-то люди. На редкость молчаливые — ну, допустим, и вовсе немые. А может быть, только я и осталась в живых? Черт. Это просто невозможно.

Нажимаю пальцем на кнопку — кресло медленно движется вперед. Судя по звуку, пол здесь паркетный. Бум! Стена. Пускаю кресло назад, проходит секунды три и — бум! — другая стена. Крохотная комнатушка в три секунды шириной. И похоже, даже без мебели. Прихожая, что ли?

— Не волнуйтесь, все в порядке!

Господи! У меня волосы на голове дыбом встали, прежде чем я узнала голос Иветты.

— Элен скоро придет.

А Поль? Почему она ничего не говорит о нем? Почему вообще она не торопится объяснить мне все толком?

Что-то касается моих губ. Стакан. Вода. Спасибо, славная моя Иветта. Я пью очень долго, не в силах оторваться от стакана. Вкус у воды довольно мерзкий, но все равно мне становится намного лучше. Чувствую себя страшно усталой. Хочется, чтобы Иветта как можно скорее объяснила мне… Но проклятая боль в голове усиливается… усиливается, заставляя забыть обо всем…

Почему я ничего не вижу? Хочется открыть глаза. Я хлопаю веками, но совершенно напрасно: полная тьма. Хочется пить; меня по-прежнему терзает жажда. Ощущение такое, словно губы раздулись до невероятных размеров. Иветта, помнится, напоила меня водой. Иветта. Дорожная авария. А не вижу я ничего, потому что слепая. Просто на какой-то момент забыла об этом, — очнулась, пребывая мысленно в тех временах, когда все еще было в порядке. Поднимаю руку. Никто не откликается на мой молчаливый зов. Я попрежнему сижу. Очень болит затылок — он словно одеревенел. Наверное, какое-то время я спала. А сейчас страшно хочется оказаться в лежачем положении.

Я выпила воды и уснула. Но где же все остальные? Еще раз поднимаю руку. Ну не могли же они все исчезнуть!

— Все в порядке.

Опять Иветта — и все так же неожиданно. Со свету меня сжить решила, что ли? Ведь обычно-то ее за версту бывает слышно — она же ходит, как слон!

— Сейчас я приготовлю отличный пирог.

Да плевать мне на твой пирог! Где Поль и Элен? Расскажи же, наконец, что такое с нами случилось!

— Вашего дядюшку я предупредила.

Отлично, но — о чем? А тут еще эта проклятая головная боль, не утихающая ни на секунду, чем больше я нервничаю, тем сильнее она дает о себе знать: ощущение такое, будто вместо головы у меня — настоящий паровой котел, в который какой-то безумный кочегар без конца подбрасывает угля. Ну прямо человек-зверь: швыряет лопату за лопатой, хотя череп мой уже дымится от перегрева; ох, если бы я только владела обеими руками — поймала бы Иветту, сжала изо всех сил и трясла бы до тех пор, пока она не расскажет мне, где мы.

— Поль звонил.

Поль? Значит, он не здесь? Или она хочет сказать, что он звонил куда-то в другое место? Чтобы вызвать необходимую нам помощь? Иветта! Я поднимаю руку и много раз подряд сжимаю и разжимаю кулак. Ты что, не видишь уже привычного тебе знака?

— Поль звонил.

Поняла, я ведь не глухая. Ради всего святого, Иветта, постарайся же меня понять. Господи, может, она ранена и лежит у моих ног, бормоча в предсмертном бреду… но нет — голос-то у нее вполне нормальный: она нисколько не задыхается, говорит, как обычно.

Как обычно. Причем совершенно спокойно. А вдруг… нет, это невозможно, но все же… вдруг Иветта утратила рассудок? Эта довольно странная для нее манера произносить очень короткие фразы, да еще таким спокойным голосом — словно ничего и не случилось… Возможно, ей довелось испытать слишком сильный шок. В голове у меня тут же возникает сценарий катастрофы: Поль и Элен мертвы — или бьются в предсмертных судорогах — а Иветта, затащив меня в какую-то придорожную лачугу, что называется «съехала с катушек»: вообразила, что мы с ней — дома, и теперь «хлопочет по хозяйству»; стало быть, мы с ней здесь довольно скоро и окочуримся: я — прикованная к своему креслу, она — воображая, будто готовит пирог.

Однако на самом деле все не так — она вовсе не «хлопочет по хозяйству». Она вообще не шевелится. Если бы она хоть на миг пошевелилась, я бы непременно услышала это, тем более на паркетном полу.

Вопрос: где же тогда Иветта?

Качусь в своем кресле вперед — снова стена. Назад — стена. Вправо — стена. Влево — стена. Катаюсь крестнакрест — сплошные стены.

А где же Иветта? Я ни разу ее даже не коснулась. Равно как и не слышала каких-либо посторонних звуков. Я вообще слышу лишь гулкие и частые удары собственного сердца. Ну пошевелись же, Иветта; пожалуйста, пошевелись.

— Поль звонил.

Я буквально леденею с головы до ног. Точно: она сошла с ума. Но где же она? Ее голос звучит откуда-то справа. Качу кресло на голос. Никого.

— Поль…

Далее следует какой-то совершенно механического характера звук. Что еще за ерунда? Тридцать лет я знаю Иветту, однако подобных звуков она никогда не издавала. Черт возьми… Кажется, я начинаю понимать, что означают эти короткие фразы в полной тишине…

Это — не Иветта, это — магнитофон.

А значит, я попала-таки в лапы к нашему чудовищу…

Он похитил меня.

Спровоцировал автокатастрофу и похитил. А это означает, что Поль, Элен и Иветта мертвы — иначе бы они вызвали полицию.

Похоже, я совсем спятила. Да нет, не спятила… Ведь если я и в самом деле спятила, то где же они все, и почему Иветта, словно испорченная пластинка, все время повторяет одну и ту же фразу?

Мой дядюшка непременно забеспокоится, если мы не появимся у него. Станет повсюду звонить. Нас начнут разыскивать. И найдут. Всего лишь вопрос времени. Как в «Синей бороде».

Кому понадобился этот магнитофон? Зачем пытаться убедить меня в том, что Иветта — здесь? Чтобы я не беспокоилась? А тот стакан воды? Выпив ее, я тут же уснула — вне всяких сомнений, в воду что-то подсыпали, чтобы усыпить меня — но зачем? Почему бы не убить меня сразу же? Хотя, честно говоря, у меня нет ни малейшего желания узнать ответ на последний вопрос.

— Элиза?

Элен! Ее голос прозвучал так неожиданно, что с перепугу я ударилась рукой о стену — ужас, как больно. Элен!

Интересно, а она — настоящая?

— Элиза! Вы здесь! О, Господи, если бы вы только знали!

Настоящая — ибо она бросается ко мне и сжимает меня в объятиях.

— Поль… он…

Она рыдает так сильно, что можно подумать, будто она хохочет. Мне, по-моему, уже не надо ничего объяснять. Я нервно сглатываю.

— Он мертв…

Я пытаюсь поднять руку.

— У него насквозь пробит затылок… — на едином дыхании произносит она.

А Иветта? Что с моей Иветтой? Сердце у меня колотится, как сумасшедшее.

— Иветта — в коме. Когда я пришла в сознание, то увидела, что все вокруг в крови; а потом увидела вас и Тони: он тащил вас с собой — усадил в коляску и куда-то ее повез; я совсем растерялась…

Она на мгновение умолкает, переводя дыхание; я напряженно вслушиваюсь, ожидая продолжения. Значит, Иветта моя — в коматозном состоянии…

— Взглянув на Поля, я тут же поняла, что он мертв… Потом остановила на шоссе какую-то машину, попросила водителя вызвать «скорую помощь» и полицию, а сама побежала за вами, и вот я здесь — в том самом сарае.

В том самом сарае? Но это же совсем в другой стороне от школы… Ну что ж, как бы там ни было, хорошего в этом мало. Значит, я — в том самом сарае, где был убит Микаэль?

— Он только что вышел — минут десять назад, сел в белый «рено» восемнадцатой модели и куда-то уехал. Воспользовавшись этим, я и решилась пробраться сюда. Нам нужно уходить, и как можно скорее.

Тони Мерсье был здесь? Он похитил меня? Мне вдруг делается совсем худо; не хватало еще сознание потерять — в такой-то момент! Мне хотелось бы сказать Элен о том, что она страшно рисковала, пробираясь сюда, поблагодарить ее, но я не могу — остается лишь поднять руку и сжать ее в кулак. Я даже не в состоянии понять, как она могла ради меня бросить посреди дороги тело Поля. Поль мертв… А Иветта…

Снаружи доносится звук приближающейся машины.

Элен. Где же Элен? Должно быть, пошла взглянуть, кто там приехал…

Машина останавливается.

Шаги.

Кто-то входит в сарай.

Медленно подкрадывается ко мне.

Во рту у меня так пересохло, что возникает ощущение, будто там и вовсе все намертво слиплось.

Чья-то рука ложится мне на плечо.

— Не бойтесь, я с вами.

Волосы у меня на голове встают дыбом, ибо голос говорящего мне отлично знаком — это голос Иссэра, фальшивого Иссэра; голос Тони Мерсье; голос убийцы.

— Стой!

Голос Элен — громкий, но чуть дрожащий.

— Оставь ее, Тони. Отойди!

— Элен…

— Отойди, тебе говорят!

Он повинуется — слышно, как скрипит паркет у него под ногами. Должно быть, у Элен в руках какое-то оружие.

— Зачем ты сделал это, Тони? Зачем ты вернулся?

— Ты прекрасно знаешь, зачем. Мне нужно было увидеть Виржини.

— Да ты совсем с ума сошел! Сейчас я расскажу вам одну небольшую историю, Элиза. Жил-был на свете один молодой человек; у него был маленький сын. В восьмилетнем возрасте мальчика убили два накачавшихся наркотиками юных подонка. Отец так и не смог пережить этого: он потерял интерес ко всему окружающему, ушел от жены. А при виде маленьких мальчиков, сколько-нибудь похожих на его сына, начал испытывать непреодолимое желание их уничтожить. Его новая жена довольно быстро сообразила что с ним творится, и хотела от него уйти. Тогда он сломал ей руку. А потом реализовал свои мечты. И был приговорен судом к пожизненному заключению. Жена уехала в Париж, начала там новую жизнь, но ему удалось-таки бежать из психиатрической лечебницы, и он явился сюда, дабы продолжить свою «великую миссию»: убивать, убивать и убивать.

— Красивая история. Малость, пожалуй, грешит отсутствием реальных фактов, но в целом звучит впечатляюще… А Элиза? При чем здесь, по-твоему, она? — усталым голосом спрашивает Тони-Иссэр.

— Элиза? Вы, Элиза, не знаете одной маленькой детали; вы очень на меня похожи: тот же рост, та же фигура, тот же цвет волос — то бишь женщина вполне в его вкусе, один к одному. Вот он и выбрал вас объектом для вымещения своей злобы — в вас как бы воплощен мой образ, к тому же вы очень дружны с Виржини, а Виржини знала, что он тут вытворял!

— Лжешь! Она ничего не знает!

— Да нет, она, конечно же, знает все. И вообще: что ты о себе возомнил?

Элен вдруг рассмеялась — но как-то горько.

— В конце концов она — моя дочь…

— Элен, опусти пистолет.

— Ни за что! Я сейчас убью тебя, Тони; уничтожу — только так и следует поступать с опасными животными вроде тебя. Поэтому сейчас я тебя пристрелю.

Нет! Нет, Элен, не делай этого! У нас с тобой нет права вершить суд! Я поднимаю руку, неистово сжимая и разжимая кулак.

— Слишком поздно, Элиза. Другого решения тут быть не может.

Ну как же так: есть и другое решение. Нужно просто вызвать полицию. Даже если Мерсье и сумасшедший, он все равно имеет право, как и положено, предстать перед судом. А Элен уже готова выстрелить — судя по тому, как звучит ее голос. Что же делать?

Я слышу щелчок — щелчок взведенного курка. Страшно хочется крикнуть: «Нет!»

— Если ты нажмешь на спуск, то никогда больше не увидишь Виржини, — спокойным голосом замечает Тони.

— Что ты такое плетешь?

— Ты думала, я пришел сюда, никак не обезопасив себя при этом? Виржини сейчас находится в одном укромном местечке, из которого ей никак не выбраться самой. Если ты убьешь меня, она тоже умрет — от голода, холода и жажды. Ибо, кроме меня, никто не знает, что это за местечко. И кричать она не может — у нее кляп во рту.

— Лжешь! — кричит Элен не своим голосом.

— Я встретил ее у школы, когда уроки закончились. Сказал, что работаю вместе с Полем. Она мне поверила. И пошла со мной. Так что, если ты убьешь меня, она тоже умрет.

Вот негодяй! Посмел связать своего собственного ребенка, да еще и кляп ему в рот засунуть!

— Ну что ты раздумываешь; давай же — стреляй! — вызывающим тоном произносит Мерсье.

— Где она? — кричит Элен.

— Там, где ей холодно, страшно; там, где нет больше ни души. Устраивает тебя такой вариант?

— Мерзавец!

— Опусти пистолет.

— Ни за что!

Не уступай ему, Элен; он убьет нас обеих. А что, если я на полной скорости наеду на него своим креслом? Может быть, мне удастся сбить его с ног. Только нужно быть предельно внимательной, чтобы с абсолютной точностью определить его местонахождение по голосу.

— Я все равно убью тебя. Думаю, ты просто блефуешь, — внезапно заявляет Элен.

— Позвони в школу — сама убедишься.

— Здесь нет телефона.

— Лови.

Судя по звуку, он что-то ей бросил — наверняка радиотелефон: я слышу, как она нажимает на кнопочки.

— Алло; с вами говорит мадам Фанстан; я немного задерживаюсь и не смогу вовремя заехать за Виржини… Что? И вы отпустили ее? Да вы просто рехнулись!

Глухой удар — должно быть, она швырнула на пол телефон.

— О'кей, сволочь ты этакая; где она?

— Брось пистолет.

— Только не это. Знаешь, что я сейчас сделаю? Сначала я прострелю тебе обе ноги — я продырявлю их вдрызг; потом — обе руки…

— А потом ты вырвешь мне глаза?

— Слушай внимательно: если ты не скажешь мне, где Виржини, я выстрелю в Элизу, понял?

Что? Нет, но как же так…

До моих ушей доносится тяжелый вздох Тони; затем — усталым голосом — он произносит:

— Она в квартире Бенуа Дельмара.

Резкая, свинцовая тяжесть в желудке. Бенуа? В квартире моего Бенуа? Наверное, я постепенно лишаюсь рассудка. Ну при чем здесь Бенуа?

Кто-то решительно берется за мое кресло сзади.

— Спасибо, Тони, и прощай…

Оглушительный выстрел, запах пороха, болезненный стон, глухой звук рухнувшего на пол тела! Она выстрелила! Она все-таки выстрелила!

Меня весьма энергично катят к выходу; снаружи холодный дождь хлещет меня по щекам; коляска, подпрыгивая, быстро катится по колдобинам. Она выстрелила — убила она его, или он только ранен? И при чем тут Бенуа? Похоже, голова у меня вот-вот разорвется на мелкие кусочки! Ну откуда же у Тони-Иссэра могли оказаться ключи от квартиры Бенуа?

Негромкий щелчок — открывается дверца машины, ай! Она просто-таки швыряет меня на пол, хлоп — мое кресло оказывается рядом со мной, наполовину меня придавив; машина, словно взбесившийся зверь, резко срывается с места; наверное, Элен воспользовалась машиной Тони; Господи, а как же моя Иветта — вызвал ей кто-нибудь «скорую» или нет? Мерсье сейчас истекает кровью на полу сарая для садовых инструментов, Иветта лежит где-то посреди дороги, окровавленный труп Поля покоится на сиденье разбитой машины — для меня это уже слишком; такое ощущение, будто мне сделали укол адреналина: страшно кружится голова.

При чем тут Бенуа…

Машина резко тормозит. Дверца открывается, громыхает мое кресло, Элен — с весьма неожиданной для столь хрупкого создания силой — хватает меня в охапку и швыряет в кресло; я оказываюсь в крайне неудобной позе, все время куда-то соскальзываю, однако она, не замечая этого, уже быстро — и довольно резко — катит коляску, ни на секунду не переставая бормотать себе под нос: «Негодяй распоследний, все — негодяи, негодяи и воры»; я, как могу, стараюсь удержаться в коляске, ухватившись за нее здоровой рукой; мы проезжаем по какому-то коридору и оказываемся в лифте; рука Элен в нетерпении нервно похлопывает о стену кабины; я сжимаюсь в комок; если только с Виржини что-то случилось, это будет ужасно. Неужели может быть нечто еще ужаснее того, что уже произошло?

С легким шипением дверь лифта отползает в сторону. Коридор. Я узнаю его по запаху — это коридор, ведущий к квартире Бенуа. Никогда бы не поверила в такое. Надо же: узнать запах коридора. Сколько раз я проходила через него, весело смеясь. К горлу тут же подкатывает какой-то ком, и мне становится трудно дышать. Коляска останавливается. Звук поворачиваемых в замочных скважинах ключей. У нее есть ключи от квартиры Бенуа. Господи, но в силу какого волшебства они оказались у нее? Дверь — со зловещим скрипом — отворяется. Холодно. Запах давно непроветриваемого помещения.

— Виржини? Дорогая моя, ты здесь?

В ответ — ни звука. Бросив меня посреди гостиной, Элен мечется по комнатам. Квартира не так уж и велика: спальня, гостиная, кухня, ванная. А в спальне — большая-пребольшая кровать. У меня вдруг делается так худо в животе, что того и гляди вырвет. Здесь пахнет не только давно непроветриваемым помещением, но и чем-то еще. Причем пахнет совершенно отвратительно. Чем-то гниющим, разлагающимся. Протухшим мясом.

— Он солгал, ее здесь нет!

Что же способно так жутко вонять? В мозгу у меня проносится кошмарный образ: полусгнивший труп Бенуа на кровати. Но нет — Бенуа похоронили, об этом я знаю от Иветты. А вдруг… нет, это слишком ужасно, о таком и думать нельзя; но тем не менее… Дети… Те части тел, что были изъяты у трупов… вдруг убийца спрятал их здесь? В нежилой квартире, куда никто уже не приходит?

— Он солгал! — не своим голосом вопит Элен, швырнув при этом что-то о стену.

Звон разбитого стекла. Может быть, это та самая фотография, на которой Бенуа, улыбаясь, выходит из бассейна?

— Придется вернуться туда.

Нет, Элен: нужно просто вызвать полицию! Бах! Мне это мерещится, или входная дверь и в самом деле захлопнулась? И она бросила меня здесь? Стук каблуков удаляется по коридору. Я нажимаю на кнопку — кресло катится вперед; натыкаюсь на что-то твердое, поднимаю руку и нащупываю какую-то гладкую поверхность. Буфет? Черт побери, Элен, не бросай меня здесь!

Прислушиваюсь: ни звука. Она уехала. А я осталась одна в квартире Бенуа. Наедине с его призраком. Наедине с призраком нашей любви. Наедине с мерзким запахом протухшего мяса. Элен сейчас вернется в сарай и прикончит этого несчастного психа, а мне остается только ждать — здесь, в кромешной тьме, пропахшей пылью, где вдобавок еще и что-то разлагается, испуская жуткую вонь! Нет, Элен, ты просто не вправе так поступать.

Эту квартиру я знаю не хуже собственного дома. Так почему бы мне не попытаться открыть дверь? Если удастся перевалиться набок и повернуть ручку… Впрочем, сначала нужно сориентироваться. Еду вперед — натыкаюсь на журнальный столик; теперь назад — сундук; все отлично: теперь нужно повернуть направо; ну вот: я уже достала кончиками пальцев до деревянной поверхности двери; вслепую неловкой рукой шарю по гладкой поверхности и наконец натыкаюсь на ручку; она круглая; изо всех сил сжимаю ее в кулаке и пытаюсь повернуть. Ничего не получается. Делаю вторую попытку. Безрезультатно. Эта идиотка заперла дверь на ключ! А замок — слишком высоко, мне ни за что до него не дотянуться! Я не хочу оставаться здесь. Это ведь все равно что оказаться брошенной в холодную могилу Бенуа.

Я должна отсюда выбраться. Развернуть кресло к двери. Нажать на кнопку. А потом — со всего размаху бить в эту проклятую дверь; бить и бить — до тех пор, пока не всполошатся все жильцы этого дома. Бум! Ну же, выходите из своих квартир! Бум! Да я сейчас ее попросту выломаю, эту дверь!

И вдруг она отворяется — сама.

Желудок у меня как-то странно сжимается.

Элен? Глухой звук — как если бы кто-то опустился на диван. И вроде бы кто-то шевелится слева от меня? Я так разволновалась, что почти ничего не слышу, кроме собственного — тяжелого и частого — дыхания.

Нет, определенно меня хотят рассудка лишить. Я разворачиваю кресло и принимаюсь кругами ездить по комнате — кто же прячется здесь, в темноте? Натыкаюсь на стол. Немного отъезжаю назад. И тут я натыкаюсь рукой на ноги. Ноги. Чьи-то ноги в брюках. Кто-то сидит на диване. Это заставляет меня взвыть от ужаса, — в душе, разумеется. Отъезжаю еще чуть-чуть. Опять ноги. Но уже не в брюках. В чулках. Ибо пальцы мои явно скользят по нейлону. Нет. Этого просто не может быть. Еще немного проезжаю вдоль дивана — снова ноги. Но куда более тоненькие. И намного короче.

Все трое сидят на диване. И я мгновенно понимаю, кто именно — о да, я абсолютно уверена, что не ошибаюсь: Поль, Иветта и Виржини. Я хорошо представляю себе, как они сидят, уставившись на меня невидящим взглядом ставших вдруг пустыми глаз — взглядом мертвецов, обращенным в небытие; но каким же образом Элен умудрилась их не заметить?

Дыхание. Кто-то дышит. Я вновь подкатываю кресло к сидящим на диване. Приходится сделать над собой сверхчеловеческое усилие — чтобы поднять руку и вновь их коснуться. Вновь коснуться тех, кто там сидит. Людей, похожих на неодушевленные предметы. Первый абсолютно недвижим. И холоден как лед. Рубашка у него липкая. Пальцы мои касаются крохотного крокодильчика, вышитого на левой стороне груди. Поль. Это — Поль, и он мертв. Второй объект моего поиска тоже не подает признаков жизни, но кожа у него чуть теплая. Ощупываю рукой шерстяной жилет. Иветта. Без сознания. Третье сидящее на диване существо оказывается просто-таки горячим. Я протягиваю руку к его груди. Тут раздается веселый взрыв смеха и детский вопль:

— Браво, Элиза!

Я проваливаюсь во тьму.

14

— Элиза, нужно, чтобы ты развязала меня! Скорее!

Кто это говорит со мной? Где я? Не хочу; не хочу просыпаться, не хочу слышать этот пронзительный детский голос, что звучит где-то совсем рядом. Я не хочу снова оказаться здесь!

— Элиза! Развяжи меня, иначе мы обе очень скоро умрем. Рено говорит, что мешкать нам никак нельзя.

Ну и что? Помнится, мне в свое время казалось, что умереть было бы просто замечательно? Разве теперь я придерживаюсь другого мнения? Да что ж это со мной творится? Нашла время сводить счеты с ребенком! Не говоря уже о том, что несчастная девочка сидит на диване рядом с трупом Поля, да еще связанная, причем связанная своим родным отцом. Но почему в квартире Бенуа? Этот вопрос неотвязно преследует меня, словно зубная боль. Некогда думать о таких вещах. Цель номер один: выбраться отсюда. Если мне удастся освободить Виржини, она без труда сможет открыть дверь и, в свою очередь, освободить меня; только действовать следует как можно быстрее.

— Мне так спать хочется…

Вот уж чего мне совсем не хочется, так это — спать.

— И как же ты будешь развязывать меня?

Если бы я сама это знала… Подъезжаю вплотную, ощупываю ее ноги и натыкаюсь на прочный нейлоновый шнур, которым связаны щиколотки. Развязать узел мне явно не удастся: он, должно быть, совсем маленький и стянут достаточно туго, а пальцы мои не так уж хорошо меня слушаются. Я откатываюсь назад. Хорошо бы не наткнуться на огромное кожаное кресло, в котором Бенуа так любил уютно устраиваться с какой-нибудь книжкой. Если не ошибаюсь, кухня должна быть где-то слева, дверь в нее расположена сантиметрах в пятидесяти от дивана. Еду вперед.

— Элиза! Куда ты? Я же здесь!

Чтобы как-то успокоить ее, я приподнимаю руку. Ну вот. Теперь я должна находиться как раз напротив двери; еду вперед очень тихо; хорошо, еще немножко; ну вот: кресло мое натыкается на что-то — должно быть, это плита. Разворачиваю кресло, проезжаю вдоль посудомоечной машины — стоп. Сейчас я нахожусь рядом с кухонным столом. Сумею дотянуться до стены или нет? Да. Раньше там у Бенуа была специальная рейка, на которую он вешал ножи. Тут, к счастью, все на месте. Нащупываю круглую рукоятку. Сжимаю в руке. Вынимаю из отверстия. Я достала его! Большой нож для разделывания мяса. Большой нож, которым резал мясо Бенуа. Опускаю руку и — вся в поту — возвращаюсь в гостиную.

— По-моему, я сейчас сделаю «бай-бай».

Вот уж об этом и речи не может быть! Несмотря на все свое желание действовать как можно быстрее, я очень медленно подкатываюсь к дивану: не хватало еще по неосторожности со всего размаху всадить Виржини в ноги тридцатисантиметровое лезвие ножа. Журнальный столик, ноги Поля, ну вот — приехали. Теперь я касаюсь юбки Виржини.

— Что это ты надумала? Хочешь на кусочки меня искромсать, что ли?

Самое худшее заключается в том, что она, по-моему, отнюдь не шутит, задавая подобный вопрос. Изо всех сил сжав в кулаке рукоятку ножа, я опускаю руку, вплотную прислонив ее к креслу — так, чтобы лезвие торчало под прямым углом, острием вверх, надеясь, что Виржини наконец-таки поймет мои намерения. Я точно знаю, что лезвие повернуто режущей стороной в нужном направлении: на рукоятке есть специальные выемки для пальцев — ошибиться невозможно. Эргономическая рукоятка — так написано на ее пластиковой поверхности. Виржини то и дело зевает.

— Ты хочешь перерезать веревку?

Я приподнимаю руку и тут же привожу ее в прежнее положение.

— Но ты же ничего не видишь, ты только ноги мне сейчас изрежешь вместо веревки!

Именно поэтому ты должна действовать сама, Виржини; ну же, подумай-ка хорошенько.

Шаги в коридоре? Нет, ложная тревога. Зато Виржини, похоже, сумела-таки сообразить что к чему: я чувствую, как подошвы ее туфель касаются моей руки.

— Не шевелись, я сама ее перережу!

Занятие совершенно безопасное. Она опускает связанные щиколотки так, чтобы нож оказался между ними, и начинает взад-вперед двигать ногами. Мне остается лишь изо всех сил удерживать нож, чтобы, не дай бог, не уронить его. Оказывается, это так приятно — держать в руке нож; никогда бы не подумала, что это может придать столько уверенности в себе, так успокаивать — нож для разделывания мяса, зажатый в руке. Нейлоновый шнур наконец разлетается пополам.

— Ура! А теперь — руки…

Она поднимается с дивана, разворачивается ко мне спиной, садится на корточки и, ни на минуту не переставая отчаянно зевать, проделывает ту же процедуру, что и с ногами. Шнур вот-вот лопнет — готово: лопнул; так что пока у нас все идет нормально. Теперь нужно, чтобы ты открыла дверь, Виржини. Ну же, давай…

Чтобы помочь ей побыстрее меня понять, я откатываю свое кресло к самой двери. И слышу, как девочка ходит по комнате.

— Папа… Иветта… Элиза, тут еще папа с Иветтой, но они почему-то сидят совсем тихо, даже не шевелятся; здесь так темно, что я почти ничего не вижу… сейчас открою ставни…

Нет, только не это!

— Не получается: закрыты намертво. Папа… Папа, скажи же что-нибудь! Прекрати на меня так смотреть, скажи что-нибудь!

Мороз пробегает у меня по коже; я молю Бога о том, чтобы ей не вздумалось взобраться к нему на колени, зная, что она наверняка это сделает, а потом… Кто-то внизу вызвал лифт; слышно, как он спускается. Виржини, дорогая, умоляю тебя!

— Нужно вызвать доктора, папа сильно поранен, и Иветта тоже!

Она подбегает ко мне, я слышу, как ее проворные пальчики нащупывают замок; вот она уже отыскала его — но что такое вдруг, что такое она делает? Виржини! Ее уже нет рядом со мной. Виржини, где ты? Не время сейчас в прятки играть! Какие-то смутные звуки — и ничего больше. Стараюсь дышать как можно спокойнее, медленно считаю до двадцати. Какое-то движение справа от меня, в районе кресла. Ну что еще за игры? Когда человек лишен дара речи, самое худшее заключается в том, что он не может наорать на людей, не в состоянии ничего им приказать, облаять их как следует, наговорить гадостей… Именно этого мне сейчас не хватает больше всего: возможности на кого-то наорать, кого-то оскорбить, отругать. Какое-то движение воздуха справа от меня — ах! Дверь все же открывается и…

— Что вы здесь делаете? — спрашивает Жан Гийом, откатывая мою коляску, загородившую проход.

— Она ждала нас здесь, — отвечает Элен, закрывая дверь.

Ее рука ложится на спинку кресла — и вот уже неспешно закатывает меня назад, в комнату. Ничего не понимаю. Зачем Элен привела сюда Жана Гийома? И что такое с Виржини? Почему Элен ничего не говорит ей?

— Иветта! — внезапно взволнованным голосом восклицает Гийом. — Иветта!

— Она вас не слышит, — спокойно поясняет Элен.

— Нужно немедленно вытащить ее отсюда. И Поль — Господи Боже мой!

— Всем оставаться на местах, — поистине замогильным голосом приказывает вдруг Тони-Иссэр.

От неожиданности я цепенею. Каким образом он тут возник, словно из воздуха? И вообще: кто они все такие? Что им понадобилось здесь — в квартире Бенуа? А моя Иветта? Они, что же — так и оставят ее подыхать на этом проклятом диване? Несчастная моя голова, похоже, вот-вот разлетится на кусочки.

— Садитесь.

Смутное движение в комнате: кто-то тяжело опускается на диван — должно быть, Жан Гийом; Элен, наверное, села в одно из кресел. А Виржини? Почему все они дружно не замечают ее? Она все же, надо полагать, не прозрачная!

Я по-прежнему сжимаю в руке нож. Он плотно прижат к колесу моего кресла. Интересно бы знать: Иссэр стоит сейчас рядом со мной? Сам он, однако, тем временем разглагольствует:

— Прежде чем стрелять, Элен, тебе следовало бы проверить, заряжен ли пистолет боевыми патронами. Выходит, ты не знала, что Бенуа держал его заряженным исключительно только холостыми?

Опять Бенуа! Ну да: я прекрасно помню лежавшую у него в одном из ящиков ночного столика «Беретту» — мы еще чуть ли не поссорились по этому поводу. Я терпеть не могу, когда в доме хранят огнестрельное оружие, и он, желая меня успокоить, сказал, будто пистолет заряжен холостыми патронами — я, помнится, заявила, что в таком случае и вовсе не вижу ни малейшего смысла его здесь держать… Но с какой стати вообще у нее оказалась в руках «Беретта» Бенуа?

— Молчишь? — продолжает Тони; он явно чувствует себя, что называется, хозяином положения и очень этим доволен.

Я представляю себе, как он — с виду весьма элегантный — стоит сейчас перед нами, держа всех на мушке: сгорбившегося в уголке дивана Гийома, обезумевшую от ярости Элен, не способный уже ни на какое возмущение труп Поля, пребывающую в коматозном состоянии Иветту и меня — прикованную к инвалидному креслу калеку. Душераздирающее зрелище.

«Беретта» в ящике ночного столика, на котором стоял электронный будильник…

— Отпустите нас. Иветте срочно нужна медицинская помощь, — упрашивает Гийом.

… и — стеклянная плошка, в которую Бенуа клал свои наручные часы, а рядом…

— Я уже вызвал «скорую», — заявляет Тони. — Вы чувствуете, какой тут запах?

… свой карманный нож типа «Лагиоль» с желтой черепаховой ручкой!

— Вы просто отвратительны, — бормочет Гийом. — Неужели вы не видите, что Поль…

— Поль тут решительно ни при чем. Я имею в виду некие реликвии, что хранятся вон в том футляре.

— В футляре?

Голос Гийома звучит как-то сдавленно.

— Да, да — в том самом футляре черного дерева, который стоит на сундуке.

Я помню его: продолговатый футляр, внутри которого, на атласной подкладке, хранится японская сабля. Реликвии? Что он имеет в виду, говоря о каких-то «реликвиях»? Мне страшно даже подумать об этом.

— Элен, а ты не хочешь открыть этот футляр?

— Идиот несчастный.

— Элен всегда умела находить на редкость разумные возражения. Этот футляр, дорогой мой месье Гийом, хранит в себе память о совершенных убийствах: кисти рук, некогда принадлежавшие Микаэлю Массне, сердце Матье Гольбера, пенис Жориса Каброля…

— Жориса Каброля?

— Да: кастрировал его отнюдь не поезд… Я продолжу перечень: скальп Рено Фанстана и черные глаза Шарля-Эрика Гальяно — глаза, на сетчатке которых, возможно, все еще сохранился отпечаток искривленного в язвительной усмешке лица убийцы.

Гийом с трудом подавляет подступившую к горлу рвоту и тихо — почти шепотом — произносит:

— Замолчите!

— Вряд ли будет какой-то толк от того, что я замолчу, — возражает Тони, — ведь некоторые вещи существуют на свете, никуда от них не денешься — даже если речь идет о таком вот «подарочке». Вы никогда не замечали, что большая часть убийц имеет в своем поведении много общего с людьми, страстно увлекающимися магией? Они довольно часто изымают кусочки кожи или плоти своих жертв или уносят с собой хоть чуть-чуть пролитой ими крови.

Неужели карманным, ножом Бенуа вырезали чьи-то глаза?

— Вы лжете; такое невозможно, — слабо протестует Гийом; он явно пребывает в полной растерянности.

— Ну почему же? Возможно. Откройте футляр — сами убедитесь.

— Да вы просто сумасшедший!

— Может быть. Откройте же его!

Тишина. Негромкий щелчок. Затем — глухое восклицание.

— Господи! Мерзость какая! Элен, все эти штуки и в самом деле — там… Чудовище! Как вы могли такое натворить? Ох, до чего же мне хотелось бы убить вас сейчас собственными руками!

— Все мы в той или иной мере склонны верить в магические обряды, правда? Верить в то, что, уничтожая кого-то другого, мы можем продлить себе жизнь, отобрав у него ее частицу; или, как древняя богиня Изида, верить в то, что, собрав кусочки человеческих тел, можно воссоздать утраченное нами любимое существо…

Опять Изида!

— Это глупо! — обрывает его Элен.

— Вот как? Но даже если и глупо, это еще не значит, что подобных вещей не существует. Ритуал, с помощью которого можно добиться воскрешения любимого существа, подробно описан в «Пособии по сатанизму» Льюиса Ф. Гордона — вполне достойном уважения опусе, который можно найти в любой приличной библиотеке. Хотя, на самом деле, мало кто воспринимает эту книгу всерьез, разве что какая-нибудь жалкая кучка психически больных людей.

К чему он клонит? Хочет как-то оправдать себя?

«Лагиоль», которым так гордился Бенуа, вонзающийся в орбиты глаз маленького личика с посиневшими губами…

В действительности применение колдовских обрядов нередко имеет одно преимущество: это удобный способ скрыть подлинные мотивы, движущие существом, к ним прибегающим. Так, желание женщины приворожить своего возлюбленного есть не что иное как скрытое стремление к синкретичному разрушению и деспотизму, замаскированное под желание любить. Сам процесс колдовского обряда направлен исключительно на успешное достижение поставленной цели. И, поскольку характер он носит сугубо эгоистический, страдание другого — то бишь просто-напросто инструмента достижения цели — ему абсолютно безразлично. Почти так же ведут себя, как правило, так называемые «серийные» убийцы: для них другой человек — не более чем объект для достижения цели.

Избавь нас от этой лекции. И вообще: как он может спокойнейшим образом рассуждать в такой-то ситуации? Идиотский вопрос: как сумасшедший может быть сумасшедшим? Не слышно больше ни Гийома, ни Элен — ни один из них и слова не вымолвил; должно быть, совсем обалдели от его речей.

— И кто может сказать, где в действиях серийного убийцы пролегает граница между простым неосознанным стремлением пролить чужую кровь и магией — желанием восстановить утраченную им вселенную?

Давай, давай — говори дальше: теперь уже я куда лучше представляю себе, где ты: совсем рядом со мной — так что, подняв руку, я, наверное, смогу всадить тебе нож в бедро, и… да: он потеряет равновесие и даже если начнет стрелять, все равно это наш единственный шанс на спасение…

— В конечном счете, моя теория сводится к тому, что серийный убийца, сам того не понимая, всегда действует, как колдун; но в данном случае это не главное.

Считаю до трех и…

Раз, два, три.

Лезвие ножа легко, как в масло, входит в человеческую плоть; лицо мне обдает какими-то горячими брызгами; с криком, в котором звучит не только боль, но и безграничное удивление, Тони-Иссэр падает; одновременно раздается выстрел. Топот бегущих ног.

— Спокойно, не дергаться! — решительно произносит Элен.

Из чего я делаю вывод, что ей удалось-таки завладеть оружием; уфф!

— Ну зачем вы это сделали, Элиза? — где-то совсем рядом со мной тихо произносит Тони.

Я представляю себе, как он, оправившись от боли, лежит на полу, зажимая руками рану.

Зачем я это сделала? Да просто чтобы не сдохнуть в этом, насквозь провонявшем безумием и смертью жилище — вот зачем!

— Жан, свяжите-ка ему руки за спиной его же галстуком, — спокойно говорит Элен.

Гийом повинуется. Я сижу в своем кресле, по-прежнему сжимая нож в руке.

— Отдайте мне эту штуковину, Элиза, а то еще пораните кого-нибудь ненароком, — произносит Элен, хватаясь за рукоятку ножа.

Но у меня нет ни малейшего желания расставаться с ним, и я еще крепче сжимаю пальцы: мне нравится это ощущение — нож, зажатый в руке.

— Ну что же вы, Элиза; это выглядит уже почти смешно.

— Не отдавайте его, — изменившимся от боли голосом говорит Тони.

Определенно: более чокнутого психа на всем свете не сыщешь.

Я замираю в нерешительности. Он тихо шепчет:

— Элиза, вы помните, что я рассказывал вам по поводу сходства тайн с игрушками-головоломками?

Да что он ко мне прицепился со своими загадками?

— Виржини не знала, что я — ее отец.

Ну и что это меняет?

Это меняет все. Виржини ни за что не стала бы защищать совершенно незнакомого ей человека… В памяти у меня вдруг всплывает детский голосок — совсем недавняя фраза: «Папа весь изранен». Значит, Тони не лжет и, следовательно… как же я могла оказаться до такой степени глупой!

Я резко поднимаю руку, намереваясь защититься, но — слишком поздно: рукоятка пистолета резко обрушивается на мою голову, а голос Элен — как всегда, очень любезный — произносит:

— Ну и долго же до вас все доходит!

Оглушенная внезапным ударом, я выпускаю нож из руки. Слышно, как шумно, с присвистом дышит Гийом — такое ощущение, будто ему не хватает воздуха.

— Не стойте здесь, как вкопанный, Жан. Сядьте рядом с Иветтой и протяните-ка мне руки… вот так. Да будьте поосторожнее, не дергайтесь лишний раз: мне вовсе не хотелось бы, чтобы прекрасный лоб Иветты получил в качестве дополнения хорошенькую дырку — этакий третий глаз. Итак, все здесь? Не хватает лишь маленькой вишенки на вершину торта. Виржини, дорогая моя, где ты? Виржини?

При звуке ее голоса — голоса довольной хозяйки вполне благополучного дома, голоса, весело разливающегося по комнате, — у меня мороз пробегает по коже: внезапно я понимаю, до какой степени страшной может быть эта штука — безумие.

— Элен, я ничего не понимаю… Что все это значит? — ошеломленно спрашивает Гийом.

— Это значит, что ты сейчас же заткнешься и будешь сидеть тихо-тихо.

— Элен! Но этого не может быть! Скажите мне, что это — неправда!

— Их всех убила она! — произносит Тони, голос которого звучит где-то на уровне колеса моего кресла.

— Это правда? — недоверчиво переспрашивает Гийом.

— Ну что за глупый вопрос, мой дорогой Гийом. Кто же еще мог это сделать? Ваша ненаглядная Иветта, что ли?

— А Поль? Что случилось с Полем?

— Поль был слишком неучтив по отношению ко мне. Он не сумел по достоинству оценить содержимое футляра. Не понял, какую ценность имеет моя коллекция. Принялся кричать, говорить про меня совершенно ужасные вещи… А я не люблю, когда на меня кричат.

— А Стефан? При чем здесь оказался Стефан? — спрашивает Тони. — Он ведь никогда не делал тебе ничего плохого!

— Стефан? Начиная с определенного времени, он стал помехой. Хотел, чтобы я принадлежала только ему. Бедняжка Стефан. Как будто я вообще могу кому-то принадлежать… Элиза, вы когда-нибудь задумывались над тем, до чего же тупы бывают мужчины в своей самоуверенности? Вдобавок ко всему он начал бояться. Как только услышал, что полиция разыскивает белый «ситроен»-универсал, несчастный болван чуть ли не в панику ударился. Он ведь знал, что я частенько брала его машину. Вот и начал, если можно так выразиться, пытаться задавать всякие вопросы. Однако ему и в голову не приходило, что полицию по его следу пустила именно я. Да, это я позвонила жандармам, предварительно вымазав в крови его старые шмотки и бросив их в том лесном сарае, где я занималась Микаэлем. Мне нужно было найти виновного, чтобы — словно кость собакам — бросить его полиции, ну а в результате… гудбай, Стефан.

— А Софи? Разве Софи?.. — с трудом произносит вконец ошеломленный Гийом.

— Ну да; это — тоже моя работа, дорогой Гийом. Закройте рот, у вас и без того вид достаточно глупый. Софи слишком много знала. Она была в курсе истории с Бенуа.

В курсе чего? Я совсем уже растерялась и запуталась. Элен продолжает:

— Страшная болтунья, эта Софи. Закоренелая сплетница. Ну нельзя же было позволить ей таскаться по всей округе, направо и налево болтая вещи, очерняющие взятую мною на себя роль.

Роль. Она всего лишь играет роль. Интересно, а существует вообще настоящая Элен?

— Вдобавок проще всего было бы, если бы она покончила жизнь самоубийством, правда? — задорным тоном продолжает Элен.

— Не понимаю, — бормочет Гийом. — По-моему, я чего-то не понимаю… Послушайте, Элен, это же совершенно невозможно… Дети, Стефан, Софи, Поль — в общей сложности девять человек!

— Заткнись, дерьмо несчастное!

Жан Гийом тихо вскрикивает — наверное, она тоже ударила его тем же, чем меня — скорее всего, рукояткой пистолета. Я прекрасно могу представить себе, как она — небрежным жестом — выбивает ему часть зубов.

Звук чиркающей о коробок спички. Запах свечи. Что она делает? И как я могла позволить себе расстаться с ножом?! Кровь стекает мне на глаза — должно быть, ударив меня, она рассекла мне кожу на голове. Я не могу вытереть себе лицо, чувствую привкус крови на губах — металлический привкус крови; мне это противно, и вообще все происходящее бесконечно противно; я чувствую себя совершенно потерянной, запуганной до предела и скованной ужасом.

— Они не имели права отбирать у меня Макса.

Теперь еще и Макс. И кто же он такой, этот Макс?

— Я так любила его, — продолжает Элен, и в голосе у нее появляются уже явно мстительные нотки, — он был для меня всем. С его помощью я надеялась все исправить, забыть побои, страх, сменить страдание на любовь.

— И ты полагаешь, что зверски расправляясь с чужими детишками, успешно решала именно эту задачу — сменить страдание на любовь? — издевательски спрашивает Тони.

— Ну до чего же ты все-таки вульгарен! До сих пор не понимаю, что могло привлечь меня к такому существу, как ты — несчастному алкоголику, шизофренику, подонку. Что ты вообще понимаешь в любви? Мать никогда не заботилась о тебе, отец был почти бродягой… Что такое для тебя любовь, Тони? Больничная койка? Профессиональная улыбка вечно куда-то спешащей медсестры? Плошка горячего супа в холодную погоду? Ты изо всех сил цепляешься за свое существование в надежде, что в один прекрасный день все как-то устроится и наладится; но жить — означает страдать. Жить — это значит все время терпеть боль, бесконечную боль. Ты говоришь о том, что я убивала их, я же скажу иначе: я избавляла их от страданий, даровала им покой — сладостное отдохновение от холода этого мира. Как бы там ни было, я вовсе не требую от вас понимания. Мне плевать, понимают меня люди или нет. Я вольна делать все что хочу. И ваши дурацкие нормы нравственности и морали нисколько меня не касаются. Если бы они и в самом деле что-то значили, Макс был бы сейчас со мной… А с ним у меня все было бы иначе. Я смогла бы забыть насилие, горький вкус насилия, вкус страха во рту; однако этого не произошло, все обернулось совсем по-другому…

— Но кто такой этот Макс? — удивленно спрашивает Гийом.

— Ангел. Макс был ангелом. Ангелом-искупителем. Он умер для того, чтобы искупить страдания людей.

— Нечто вроде Христа, что ли? — продолжает допытываться Гийом; по-моему, он просто пытается заставить ее все время говорить, чтобы как-то оттянуть момент развязки.

— Ну, если вам доставляет удовольствие видеть все в подобном свете… — с заметной иронией в голосе произносит Элен. — Ладно, хватит о Максе, закроем эту тему. А теперь…

Она — словно в раздумье — на мгновение умолкает.

— А теперь? — хрипло повторяет за ней Гийом.

— Теперь мне пора уходить. Очень жаль, но вас, друзья мои дорогие, я не могу взять с собой.

В душе у меня всколыхнулась безумная надежда: она уходит? Она и в самом деле уходит?

— Но и оставить вас здесь вот так я тоже не могу… Однако не стоит расстраиваться: огонь дружбы соединит нас навеки.

Огонь дружбы? Спичка… Свеча… О, черт…

— Сейчас я возьму этот футляр — характер его содержимого наш Тони растолковал вам просто блистательно — и уйду. Ну вот; очень рада была знакомству с вами. Надеюсь, Элиза, мучиться вам предстоит очень сильно: я всегда ненавидела вас. Кстати, позвольте заметить, что прическа у вас совершенно ужасная.

Смешно. Она собирается всех нас тут сжечь живьем, и при этом не находит ничего лучше, чем сказать мне, что прическа у меня безобразная! Можно подумать, я сейчас заплачу от обиды!

— Никогда не понимала, что он в вас такого нашел.

Он? Что еще за «он»? Не собирается же она утверждать, будто…

— Наш дорогой и нежный Бенуа… Он решил во всем признаться вам сразу же после той поездки в Ирландию, но, увы, у него не хватило на это времени; так что последние мгновения его жизни достались-таки вам!

Признаться в чем? Не хочу больше ничего слышать. Бенуа не мог…

— Я стала его любовницей через несколько месяцев после того, как освободила душу Шарля-Эрика. Он хотел, чтобы я бросила Поля, и мы вместе куда-нибудь уехали. Но я не могла этого сделать: Рено вот-вот должно было исполниться восемь, он улыбался точно так же, как Макс, а волосы… они были такими мягкими, такими блестящими… Как вы понимаете, мне просто необходимо было им заняться… Поэтому я никак не могла уехать с Бенуа — несмотря на все его мольбы.

В душе у меня — полное смятение. Просто буря какая-то. Она убила Рено — убила сына своего мужа. Вдобавок Бенуа с ней… Бенуа обманывал меня, Бенуа мне лгал, Бенуа, мой Бенуа с этой…

— Не слушайте ее! Бенуа любил только вас, а от нее он не знал, как отделаться: вечно норовила присосаться к нему, точно пиявка, — небрежно бросает Тони.

— Заткнись!

Звук удара.

— Я просто счастлива оттого, что умереть вам предстоит вместе с Тони. Мне даже трудно понять, кого из вас я ненавижу больше — Тони с его лекциями или Элизу — само обаяние и очарование…

— Элен! Ты понимаешь хотя бы, что убила этих детей? Ни за что убила! Понимаешь, что они мертвы — их уже не воскресишь, теперь от них остались лишь жалкие кусочки ни на что уже не годной плоти, — четко, чуть ли не по слогам произносит Тони, — кусочки человеческих тел, способные лишь разлагаться и гнить!

— Ты огорчаешь меня, Тони, дорогой, очень огорчаешь: ты всегда так благоразумен… И ровным счетом ничего не понимаешь… (Тут в ее голосе начинают проскальзывать пронзительные нотки.) Ты вообще никогда ничего не понимал, они не умерли, слышишь, они просто обрели покой, они теперь со мной, во мне — навсегда, теперь они принадлежат только мне — мне, а не этому грязному, насквозь прогнившему миру!

— Они мертвы, Элен, понимаешь: мертвы, а мертвецы никому уже не могут принадлежать.

Элен переводит дыхание, и голос ее становится пугающе мягким.

— Бедняга Тони, боюсь, не поздоровится тебе сейчас.

Она подходит ближе, раздается звук удара, какой-то треск; Тони негромко и коротко вскрикивает, потом — еще раз.

— Тони, дорогой мой, полагаю, что я сломала тебе нос… Надеюсь, тебе не слишком трудно дышать? Хотя, как бы там ни было, у тебя скоро вовсе отпадет в этом необходимость.

Она смеется — да так, что более жуткого смеха мне никогда в жизни не приходилось слышать.

— А вы, Элиза, ничего не хотите сказать? Неужели и рта не раскроете даже в столь исторически важный момент?

Бенуа меня предал.

Сейчас я умру, сожженная заживо.

— Вы, конечно, слышали о том, как это происходит… Сначала человек умирает от удушья. Вспомните-ка Жанну д'Арк. Как-никак — национальная героиня. И подумать только: ее друг, Жиль де Рэ, был приговорен к смерти за убийства — убил больше полусотни детей. Забавная параллель, вам не кажется?

Очень забавная, просто уморительная. Элиза д'Арк и Элен де Рэ. Фильм получился бы просто грандиозный. Но это неправильно! Я все же не хочу погибнуть вот так!

— Виржини? Перестань прятаться, выходи, куколка моя. Маме пора уходить.

Где же она? Ей ни в коем случае нельзя обнаруживать себя. Элен свяжет ее и оставит вместе с нами гореть ясным пламенем — даже по голосу чувствуется, что она перешла уже в некое другое измерение, где нет места человеческим чувствам. Умоляю тебя, Виржини: сиди тихо, не вздумай выходить.

— Виржини! Мама сейчас рассердится, а ты хорошо знаешь, что бывает, когда мама сердится.

Я чувствую, как по щекам у меня катятся слезы. И слышу, как кто-то еще тихо плачет. Наверное, Жан Гийом. Иветта ведь так и не пришла в чувство. Пожалуй, ей повезло: умрет, даже не заметив этого.

— Ну что ж; тем хуже для тебя, Виржини: мама уходит. Ах, чуть не забыла свои кассеты. Вас позабавили мои записи, Элиза? Знаете, очень интересно было делать их — пользуясь таким маленьким карманным аппаратом… ну, из тех, что сами включаются на голос…

Она, должно быть, вертит в руках магнитофон, ибо затем раздается знакомый мужской голос: «Уже поздно; нам, пожалуй, пора. До свидания, Иветта; до свидания, Лиз; до свидания, Жан».

Голос Поля. Странно слышать, как говорит только что умерший человек. Тем более что сказанное им звучит столь уместно — принимая во внимание ситуацию, в которой мы оказались. Пленка на большой скорости прокручивается дальше — теперь наступает черед Иветты: «Как мило, что вы зашли. Звоните нам почаще, Элен».

— Непременно! — издевательским тоном произносит Элен. — Ну вот; сейчас огонь всех вас освободит от жизненных трудностей: Элизу — от инвалидной коляски, Тони — от психушки, Жана — от избытка холестерина в крови… Итак, до свидания… Нет, Жан, это никуда не годится: прекратите же плакать! Соберитесь с духом, проявите хоть немного храбрости! А мне пора; предстоит еще кое-какая работенка…

Тихое потрескивание огня. Никаких сомнений: так потрескивать может лишь разгорающееся пламя; запах чего-то горящего.

— Виржини! У тебя есть ровно десять секунд, чтобы выйти-таки из своего укрытия!

— Она подожгла оборки чехла на диване, — изменившимся из-за разбитого носа голосом сообщает мне Тони.

— Я же велела тебе молчать, грязная свинья!

Я чувствую, как нечто слегка касается меня на лету, — она бьет Тони ногой прямо в лицо. Голова несчастного ударяется о стену. Он сносит это без единого слова, но от стона удержаться не может. Треск пламени становится все сильнее; я уже чувствую его — оно настоящее: от него веет жаром; сейчас мы все тут умрем. НЕ ХОЧУ! Кулак мой плотно сжимается, рука взлетает наугад и с размаху утыкается во что-то мягкое — должно быть, прямо ей в живот; она невольно сгибается пополам, я нажимаю на кнопку «ВПЕРЕД», и кресло подскакивает, резко ударившись о ее ноги; она падает — я слышу, как она, взвизгнув от ярости, падает, как с грохотом обрушивается на пол опрокинутый столик; я продолжаю движение вперед, колеса моего кресла буксуют, наехав ей на лодыжки — и тут она внезапно испускает жуткий вопль.

— Господи, волосы… — шепчет Гийом.

Элен кричит. Сильный приток воздуха, запах паленого. Она вертится вокруг моего кресла.

У нее загорелись волосы.

— Немедленно назад! — кричит мне Тони.

Я откатываюсь назад — так что кресло с размаху довольно сильно стукается о стену.

И тут раздается нечто вроде глухого взрыва. Элен испускает вопль, похожий на крик разъяренного животного.

— Платье, — объявляет мне Тони; голос у него такой, словно он комментирует какой-то спортивный матч на Кубок мира. — У нее загорелось платье. Теперь она пылает вся, словно факел.

Образы буддийских жрецов, приносящих себя в жертву огню… Но нет — это здесь, совсем рядом, в двух шагах от меня; это воет женщина, настоящая женщина из плоти и крови; жар пламени охватывает нас со всех сторон, а в ноздри бьет запах — запах горящей человеческой плоти… Нужно что-то делать. Я подъезжаю к двери и принимаюсь отчаянно бить в нее своим креслом — ну есть же в этом доме хоть кто-то, способный откликнуться на шум! Мне просто не вынести этих криков!

— Эй там, хватит бузить, иначе мы вызовем полицию! — откуда-то снизу доносится раздраженный голос.

Ну давай же скорей! Вызови ее! Жар пламени растекается по комнате, огонь время от времени чуть касается меня, затем — все чаще, он уже обжигает местами; Элен с воем мечется по гостиной, натыкаясь на мебель; я чувствую ее, она налетает мне на руку — жжет страшно — я чувствую, как шипит, вздуваясь пузырями, ее кожа, я ощущаю ее отчаяние — ну вмешайтесь же хоть кто-нибудь!

Кто-то слегка трогает меня за ногу.

— Элиза, я подобрал нож, возьмите его, скорее! — тяжело дыша, произносит Тони.

Слегка приподнявшись, он кладет мне на колени нож. Моя рука вновь сжимает знакомую рукоятку.

— Негоже Элен бросать в таком состоянии. Держите нож прямо, я перережу галстук.

Да, он прав: может быть, ему удастся дотащить ее до ванной, открыть душ… Второй раз за какие-нибудь полчаса я опять, словно какой-то автомат, держу нож; Тони явно торопится, но галстук оказывается очень прочным — а эти крики, о, Господи, эти КРИКИ!

Наконец галстук распадается на две части; Тони встает, опираясь на спинку моего кресла, сдавленным голосом произносит: «Элен» — и я понимаю, что он пытается ее схватить.

— Элен! Не могу — слишком горячо! Нужно снять куртку.

Ну поторопись же! Крики Элен не прекращаются, меняясь лишь по своей интенсивности: они переходят в какой-то почти непереносимый визг — такого рода пронзительные звуки ассоциируются уже вообще с чем-то совершенно нечеловеческим; мне кажется, будто у меня вот-вот лопнут барабанные перепонки, я изо всех сил стискиваю зубы, рискуя в один миг превратить их в сплошное крошево; и при этом, словно безумная, все еще сжимаю в кулаке ручку ножа; интересно, сколько же все это длится? Две секунды? Три? Или три столетия? Крики парализуют меня, пламя лижет уже со всех сторон, мне очень хотелось бы подняться и завыть — я ведь тоже сгорю; волосы — вот уже загораются волосы, я судорожно поднимаю руку, призывая на помощь: помогите, помогите же мне; Элен по-прежнему вертится вокруг моего кресла, обжигая меня, она меня сожжет — она упала на меня, и я тоже начинаю гореть! Я горю!

Что-то на голове — мне прикрыли голову; с меня сбрасывают пылающее тело Элен, бьют меня какой-то тряпкой — курткой Тони, надо полагать, — она мгновенно тушит охватившее было меня пламя; все; я спасена, спасена…

В комнате тихо. Элен больше не кричит. И даже не шевелится.

— Она сама напоролась, когда упала, — едва слышно произносит Тони. — Слава Богу, сама.

Упала и напоролась? На меня, что ли?

— И что? — поспешно спрашивает Гийом.

— Мертва, — отвечает Тони. — Лезвие вошло прямо в сердце.

Лезвие? О, нет… Нож, зажатый у меня в кулаке — лезвием кверху. Я убила Элен. Я, Элиза Андриоли, убила человека. Этот самый нож, который я все еще держу в руке, вонзился в человеческую грудь. Лезвие в крови, и вся рука — тоже… Я вовсе не хотела сделать этого…

В воцарившейся тишине становится слышно, как потрескивает пламя.

— Нужно скорее сматываться отсюда! — говорит Гийом.

Тони кладет мне что-то на колени, затем открывает дверь, и я с наслаждением вдыхаю слегка отдающий запахом цемента воздух, потоками устремившийся из коридора в комнату; Тони выкатывает меня из квартиры, Жан Гийом тоже выходит — ноги Иветты слегка касаются моей щеки — и почти бегом бросается к лифту. С поистине чудесным шипением растворяются двери кабины. А там, сзади, вовсю уже бушует настоящий пожар. Внезапно в голове у меня проносится леденящий душу вопрос: а Виржини? Неужели она осталась в квартире? Обезумев от ужаса, я резко поднимаю руку.

— Она здесь, у меня на руках; она спит, — отвечает на мой немой вопрос Тони, заталкивая кресло в лифт.

Спит? В квартире такое творилось, а она спит?

— Я сделал ей укол гексобарбитала. Так что проснется она теперь лишь через несколько часов. Я не хотел, чтобы она стала свидетелем того, что должно было произойти. Гексобарбитал — очень эффективное средство. Мне его кололи шесть лет подряд. И я был таким спокойным! Она и вообще-то не должна была просыпаться в этой комнате, но в первый раз, боясь переборщить, я ввел ей слишком маленькую дозу. Я рылся в квартире Бенуа в поисках его охотничьего ружья…

А, вот, значит, чем Элен разбила мне до крови голову…

— … и как раз наткнулся на тот проклятый футляр с его жутким содержимым, когда она вдруг проснулась; но в тот момент я никак не мог изменить ситуацию: не хотел, чтобы вы догадались о моем присутствии в квартире. Ведь для того, чтобы Элен во всем созналась, мое появление должно было оказаться совершенно неожиданным. Я слышал, как Виржини с вашей помощью перерезала веревки, затем — пока она открывала дверь — тихонько подкрался сзади и сделал ей второй укол.

Только теперь я начинаю кое-что понимать. И угораздило же меня тогда вообразить, будто она затеяла игру в прятки… Да: большей дуры, чем я, наверное, на всем свете не сыщешь.

Но где же она была все это время? Как так получилось, что никто ее даже не заметил? Ох, должно быть, этот воистину невероятный человек и в самом деле обладает «шестым чувством», ибо отвечает он мне так, словно вопрос был задан вслух:

— Когда она потеряла сознание, я спрятал ее за большим кожаным креслом, что стоит возле стены. Ваша коляска постоянно загораживала его.

Ну конечно: все так просто, что проще и не придумаешь. И что может быть нормальнее, чем спокойненько уйти из горящей квартиры, где пламя пожирает тем временем два трупа?

Я даже и не заметила, что мы уже в лифте. Гийом с невероятной настойчивостью все время шепчет имя Иветты. Двери лифта раздвигаются. Ну вот мы и на улице. Идет дождь — мелкий холодный дождь. Восхитительно холодный. Внезапно я начинаю ощущать боль в обожженных местах. И одновременно слышу звук сирены — он стремительно приближается. Представляю себе, как мы сейчас выглядим, стоя под моросящим дождем возле этого дома: Тони с дочерью на руках, Гийом, прижимающий к себе Иветту, и я — вся в пузырях от ожогов. Да еще с какой-то непонятной штукой на коленях, которую положил туда Тони.

— Пойду вызову полицию, — произносит Тони своим странным, каким-то приглушенным голосом, — здесь на углу есть телефонная кабина.

— Пламя уже из окон наружу выбирается, — сообщает мне тем временем Гийом.

Затем — без всякого логического перехода — спрашивает:

— Как вы думаете: она выкарабкается?

Я догадываюсь, что он имеет в виду Иветту. Откуда же мне знать, если я не видела, насколько серьезны у нее раны.

— Если выкарабкается, я на ней женюсь.

Хорошо, когда есть возможность строить планы на будущее. Лично я ощущаю себя старой ненужной тряпкой, случайно забытой на стуле. У меня в этой жизни было только одно: воспоминания о Бенуа, а теперь… теперь нет даже этого: Бенуа мне изменял; целый кусок моей жизни оказался сплошной ложью. Бенуа мертв, я — совершенно одинока, каким-то чудом только что избежала страшной смерти в огне пожара, моя лучшая подруга развлекалась тем, что убивала детей, а Иветта, может быть, в скором времени умрет… мы стоим под дождем возле дома и слушаем, как бушует огонь в квартире Бенуа… Невероятно. «Скорая» уже совсем рядом — Тони не солгал: он действительно вызвал ее.

— Полиция вот-вот будет здесь, — возвращаясь, сообщает он. — Кто-то туда уже звонил.

Наверняка тот тип снизу. Еще несколько мгновений мы молча ждем, пока — оглушительно завывая сиреной — подъедет «скорая». А тем временем тело Элен горит там, наверху… Разве могла я вообразить, что квартира Бенуа в один прекрасный день превратится в погребальный костер для четы Фанстанов? Значит, с Элен он познакомился в девяносто третьем. Теперь я понимаю, почему мы тогда все время ссорились. А может быть, она просто-напросто рассчитывала использовать Бенуа в своих целях? Хотела свалить на него собственные злодеяния, как сделала это со Стефаном? И только потому, что Бенуа погиб, она и выбрала в качестве козла отпущения Стефана? Бенуа. Мой Бенуа вполне мог оказаться обвиненным в целой серии убийств! Мой лжец, предатель и изменник Бенуа. Негодяй.

«Скорая» тормозит, останавливаясь возле нас. Шум и гам. Все говорят одновременно. Из дома выскакивают люди — всеобщее смятение, сутолока.

— Где мы только вас не искали: адрес оказался записан неточно.

— Что случилось? Почему здесь «скорая»?

— Господи, пожар! Жак, там пожар!

— Где раненые?

— Черт, там, наверху, действительно вовсю горит! Вызови пожарных.

— Дамы и господа, отойдите, пожалуйста, в сторонку…

— В той квартире остались люди?

Вдалеке вновь раздаются звуки сирены.

— Да, два трупа.

— Черт возьми!

— Уверен, что именно они и устроили все это безобразие.

Я узнаю голос господина Шалье, пенсионера, когда-то служившего на почте — он живет на третьем этаже. Однако не думаю, чтобы и он оказался способен меня узнать — вот уж вряд ли.

— Малышка ранена?

— Нет, ей просто сделали укол гексобарбитала.

— О'кей, никаких проблем — мы заберем ее с собой. Носилки! А что с вашим носом?

— Все в порядке…

Резко тормозят еще какие-то машины, хлопают дверцы; вопли, крики, брань.

— Что еще за бордель? Мерсье, у меня на руках ордер на ваш арест. Положите ребенка на землю, иначе я живо вам дырок в черепе наделаю!

Гассен! Вне себя от ярости.

— Ошибаетесь, инспектор: он тут ни при чем, — говорит Жан Гийом. — Поосторожнее, санитар, она без сознания.

— Мы хорошо знаем свою работу, месье!

— Ни при чем? Вы что — издеваетесь надо мной? — рычит Гассен.

— Нет; поосторожнее, пожалуйста, это — моя жена… Нет, инспектор; виновата Элен Фанстан, она сама призналась нам во всем.

— Элен Фанстан? Вы хотите сказать, что Элен Фанстан совершила все эти убийства? А может, вообще — Золушка на пару со своей тетушкой? Нет, ты слышал, Мендоза? А не соизволите ли объяснить мне все это поподробнее?

— Куда вас ранило?

— Она не может ответить вам, она — немая.

— Она вся в ожогах. Скажи-ка им, чтобы вызвали ожоговую бригаду. А что это за футляр у нее на коленях?

Футляр? Значит, этот негодяй сунул мне на колени не что иное как проклятый футляр?

— Это для инспектора Гассена. Берите, инспектор, — произносит Тони голосом хозяина, предлагающего гостю коробку с конфетами, — да откройте-ка его.

— Если это какая-нибудь дурацкая шутка, Мерсье, то, клянусь вам, я… Черт побери! Ну вы и… Вы же знали, что там внутри!

Ну я-то хотя бы никогда не увижу содержимого злосчастного футляра. Но может быть, воображать его еще хуже? Маленькие скрюченные пальчики, студенистые глаза…

— Я полагал, что это вас заинтересует, — очень непринужденно произносит Тони.

— Где вы это нашли? — заметно изменившимся — теперь уже куда более серьезным — голосом спрашивает Гассен.

— Простите, инспектор, но всех их нужно срочно отвезти в больницу скорой помощи…

— Что будем делать с квартирой, шеф? Там, наверху, два трупа…

— Вы видели, какой у вас нос? У этого человека сломан нос, инспектор.

— В конце-то концов хоть кто-нибудь соизволит ответить на мой вопрос? — вопит Гассен.

— Через пять минут я вам все объясню, а сейчас… признайтесь-ка честно, инспектор: у вас не найдется чего-нибудь выпить? — спокойно произносит Тони.

15

Опять больница. Совершенно не представляю себе, который теперь час. Раны мои промыли, перевязали, дали мне легкое успокоительное. Гассен отобрал у меня нож. Мне было очень трудно разжать пальцы. Теперь уже я чувствую себя получше. Похоже, огонь основательно потрудился над моей прической. Зрелище, надо полагать, восхитительное. Забинтованная со всех сторон мумия с клочком торчащих на макушке волос.

Иветтой сейчас занимаются врачи. Перелом черепа. Ей собираются делать томографию. Остается лишь Богу молиться. Гийом ждет под дверью операционной — словно часовой, ходит взад-вперед по коридору. Виржини все еще спит, ее поместили в отдельную палату; остальные собрались в зале ожидания: Гассен, я, дежурный полицейский и Тони. Ему наложили шов на бедро — в добрый десяток стежков, — а затем занялись и сломанным носом. Наверное, у него теперь огромная повязка поперек лица. Лица, которого я никогда не видела. Когда он шевелится, слышно, как позвякивают наручники. На него навесили целую кучу обвинений — всякую ерунду типа «присвоения чужого имени», «подделки документов и их использования», «оскорбления полицейского при исполнении служебных обязанностей», «сокрытия улик» — не говоря уже о том, что над ним до сих пор висит вынесенный семь лет назад приговор суда о помещении в психиатрическую лечебницу.

— Как же вам удалось догадаться? — закуривая сигарету, спрашивает у него Гассен.

— Да ни о чем я не догадывался, — отвечает Тони. — Только в самом конце до меня начало постепенно доходить, что к чему. Видите ли, вся беда в том, что я понятия не имел, виновен ли я в убийстве, за которое осужден, или нет — ведь я действительно не знал, убил того ребенка я или кто-то другой.

— Как же так?

— Сейчас я объясню вам, как такое получилось. Дело было в 1988 году; я в те времена каждый день напивался до беспамятства; поэтому, когда за мной явились полицейские, я честно сам себе задал вопрос: неужели это сделал я? Элен говорила, что да, полицейские — тоже, психиатры придерживались такого же мнения; а что же я сам? Просто не знал, ничего не мог вспомнить. Однако боялся, что все же сотворил это, пребывая во вторичном состоянии.[7] Я ведь уже не раз черт знает что выделывал, а память напрочь отшибало. Драки. Какие-то безумные выходки. Половину своего отрочества я находился под наблюдением психиатров. И в определенной степени к этому привык. А потом, после того как попал в клинику и прошел курс дезинтоксикации, я начал размышлять. Произошло нечто совершенно непонятное, но — действительно я задушил того ребенка или нет — назад, в прошлое, уже не вернешься. Мне не хотелось до конца дней своих так и жить в лечебнице. Я хотел увидеть Элен, увидеть свою дочь — я боялся за нее. В ходе лечения я узнал о том, что люди, в детстве постоянно подвергавшиеся насилию, нередко имеют склонность проявлять насилие по отношению к другим. Я немало размышлял в этом плане о себе. У Элен детство тоже было достаточно тяжелым. Я знал, что у нее случаются иногда внезапные порывы к насилию. Виржини довольно часто плакала безо всяких на то видимых причин и успокаивалась лишь тогда, когда я брал ее на руки…

Дежурный полицейский покашливает. Тони прерывает свой рассказ, затем продолжает:

— Нередко мне приходилось видеть синяки на теле девочки; Элен в таких случаях говорила, что ребенок упал. А потом в один прекрасный день я пришел домой и увидел, что Элен пьет виски, а малышка кричит не своим голосом. Элен ничего не делала для того, чтобы успокоить ее — она просто смотрела на девочку, и вид у нее при этом был какой-то странный, как бы отсутствующий. Я подошел к ребенку и увидел, что в кожу малышки воткнута булавка, которой обычно скалывают пеленки. Элен повернулась ко мне и совершенно спокойно на меня посмотрела. «Ей больно», — вот и все, что она тогда сказала. Дрожащими руками я вытащил булавку, успокоил девочку, а потом — в полной ярости — вновь повернулся к Элен. Она принялась упрекать меня в том, что я из всякой ерунды делаю настоящую драму, обозвала меня истеричным пьянчужкой. Я никак не мог прийти в себя от изумления. Она спокойно смотрела, как ребенок мучается, а теперь меня же обвиняет в полной безответственности! Я не сумел удержаться от гнева: взял ее за плечи и встряхнул как следует; Элен начала меня оскорблять — целый поток грязных ругательств; она была вне себя. Мы подрались. В тот вечер я сломал ей руку. Потом она говорила мне, что сама не понимает, отчего вдруг на нее такое нашло — настоящий приступ безумия; а еще сказала, что после смерти Макса у нее иногда случаются помутнения сознания. Но ничего подобного она больше не делала — ни разу.

— Что еще за Макс?

Да, действительно: кто такой этот Макс?

— Ее сын. Ей было семнадцать, когда она его родила.

— Сын? Но ни о каком сыне и речи никогда не было!

— Разумеется: он ведь умер.

— Ну-ка поподробнее, а то я ничего не понимаю.

— Хорошо; тогда я расскажу вам все с самого начала. Когда мы с Элен познакомились — это было в 1986 году, — я проходил курс дезинтоксикации, а она только начинала приходить в себя после третьей попытки самоубийства. Мы вместе проходили лечение — сеансы групповой терапии; там я и узнал, что в семнадцать лет она неизвестно от кого родила ребенка, а два года назад он умер. Мальчику было тогда, наверное, лет восемь. Насколько я понял, он погиб в результате несчастного случая. Было заметно, что она никак не может справиться с постигшим ее горем. Она считала, что этот ребенок непременно бы все изменил в ее жизни: с ним она забыла бы все то зло, что довелось ей испытать в детстве. Но он умер.

— Просто невероятно! Эта информация не фигурирует ни в одном из досье! — возмущается Гассен.

— Наверное, вы просто не попросили у Элен ее семейную книжку?[8]

— Странно! Мы, представьте себе, внимательнейшим образом изучили все подробности жизни лиц, так или иначе имеющих отношение к убийствам.

— Тогда я вижу лишь одно возможное решение проблемы: ребенок не был зарегистрирован.

— Но каким образом такое возможно?..

— Она запросто могла родить его сама, без всякой посторонней помощи и постоянно держать при себе — так он принадлежал только ей одной. Это вполне в ее характере.

— А как же школа и все прочее?

И тут меня озаряет: если Элен родила в семнадцать лет и по каким-то соображениям не хотела, чтобы люди узнали об этом, ей оставалось лишь уговорить мать зарегистрировать ребенка как своего собственного… Ну конечно! Очевидно, ни одному из моих блистательных «собеседников»-мужчин такое и в голову прийти не может. Гассен принимается поспешно нажимать на кнопки радиотелефона.

— Привет, это я. Запроси в архиве досье Сиккарди… Да, именно. Внимательно просмотри его и отыщи там что-нибудь по поводу Макса Сиккарди. Если ничего не найдешь, позвони в Марсель, срочно… Да, и как только что-то будет, сразу же перезвони мне.

Инспектор раздраженно захлопывает радиотелефон.

— Так на чем мы с вами остановились?

— На том, как я познакомился с Элен. Мы быстро прониклись симпатией друг к другу. Оба мы были несчастны, оба имели за плечами тяжелое детство, поэтому каждый из нас воспринимал другого как очень близкого ему человека; потом Элен забеременела; она не хотела ребенка, но я настоял, чтобы она сохранила его: думал, что так будет лучше, что новый маленький человечек способен заменить в ее душе другого… Господи, если бы я мог предвидеть, как все обернется, если бы хоть тень догадки мелькнула тогда у меня в голове…

Гассен нервно покашливает.

— Продолжайте.

— Ну, родилась Виржини, и все у нас было почти хорошо — до того момента, пока Элен не познакомилась с Полем. Он в то время работал в Марселе.

— Что — он тоже?

— Клянусь вам: я тут нисколько не виноват. Жена Поля умерла от рака, и он один воспитывал двухлетнего сынишку, Рено. С Элен они познакомились в банке — он тогда служил простым кассиром.

Совсем молоденький, элегантный Поль влюбляется в юную, всегда печальную женщину, пытавшуюся покончить жизнь самоубийством… И надеется на то, что она поможет ему вырастить сына… Если бы он только знал…

— И что же за этим последовало?

— А вы как думаете? Элен сразу же — и не на шутку — им увлеклась. Нормальный, уравновешенный, серьезный мужчина. Она явно испытала удовольствие, сообщив мне, что они стали любовниками. Однако почему-то никак не могла принять окончательное решение, выбрав из нас двоих кого-то одного. Так наша совместная жизнь продолжалась — почти по-прежнему; почти — потому что я начал страшно напиваться: не мог я вынести того, что Элен спит с Полем и ведет себя подчас так, что жуть берет. Но я был без ума от нее!.. Для меня она стала чем-то вроде наркотика: она постоянно возвращала меня в прошлое — в привычную боль минувших лет.

Говорит он очень быстро и отрывисто — словно в голове у него теснится столько воспоминаний и образов, что на все не хватает слов.

— Она рассказала мне все свои секреты о полученных в детстве синяках и побоях; о том, каково это — ощущать себя почти вещью, с которой может случиться все что угодно, причем в любой момент: когда спишь, когда ешь — когда угодно на тебя может обрушиться внезапный удар — кулаком, ремнем; тебя могут отстегать, порезать, запереть в стенном шкафу наедине с твоим страхом, голодом и прямо под себя справленной малой нуждой… Вам приходилось когда-нибудь голодать много дней подряд?

— К сожалению, нет, — отвечает Гассен. — Так что же было дальше?

— Когда мной вплотную занялись фараоны, она меня бросила; я умолял ее мне помочь, сказал, что люблю ее — до нее у меня вообще никого не было в этой жизни; но она заявила, что между нами все кончено, что она меня больше не любит…

Вдохнув побольше воздуха, Тони продолжает:

— Она согласилась выйти замуж за Поля, тот удочерил Виржини, и они уехали: Поля перевели по работе куда-то в другое место. В своей, обитой со всех сторон мягкой тканью, палате я много размышлял обо всем этом. Глупо, наверное: я думал о том, что Элен способна плохо обращаться с Виржини, причинить ей боль, но мне и в голову никогда прийти не могло, что убить того ребенка в нашем квартале могла она. Когда меня стали иногда отпускать, я принялся разыскивать их, и мне это удалось, причем самым примитивным способом — с помощью телефонного справочника. Правда, сначала мне пришлось просмотреть телефонные справочники всех департаментов. Но я их нашел. А дальше все оказалось проще простого. Приехал сюда, нанялся на работу в одну из строительных бригад Стефана Мигуэна и вскоре узнал, что он с ней довольно близко знаком. Это было нечто — жить вот так, совсем рядом с ними… Иногда я видел Виржини в парке — с Полем Фанстаном. Она называла его папой… Нет, я вовсе не собирался вмешиваться в их жизнь — мне хотелось только видеть их время от времени. Это давало мне как бы иллюзию семьи. А на самом деле я, наверное, чувствовал себя страшно несчастным. И жутко ревновал.

Я хорошо представляю себе длинную печальную фигуру среди деревьев — он смотрит, как Виржини смеется, гуляя с другим мужчиной, которого считает своим отцом. Несчастный беглец, которому некуда больше податься, жадно глотающий случайно оброненные крошки чужого счастья…

— А потом я узнал, что Рено, сын Поля, убит. Попробуйте представить себе, до какой степени меня ошеломило это известие! Более того: выяснилось, что он был не первым ребенком, задушенным в здешних местах, — причем началось это как раз с того времени, когда меня стали отпускать из лечебницы! У меня возникает ощущение, будто я вновь погружаюсь в уже забытый кошмар. Но на сей раз я был абсолютно уверен в том, что не совершал этих преступлений! Или я действительно — настоящий стопроцентный сумасшедший, не способный отдавать себе отчет в своих действиях? Чтобы избавиться от терзавших меня вопросов, необходимо было выяснить правду.

Мимо нас, позвякивая, проезжает какая-то тележка; в зале гулким эхом отдаются чьи-то печальные голоса, с едва слышным шипением отворяются двери лифта. Тони продолжает:

— Вскоре я узнал, что Элен изменяет мужу с Бенуа Дельмаром, хотя всем было известно, что он — близкий друг, почти жених владелицы «Трианона».

Эти простые, спокойным тоном произнесенные слова больно ранят меня в глубине души.

— Инспектор Гассен, — раздается вдруг какой-то женский голос, — вас там просят на минутку.

Какой-то невнятный гул в конце коридора. Дежурный полицейский — он по-прежнему стоит возле нас — негромко откашливается.

— Вообще-то вы меня частенько видели в «Трианоне», Элиза, — негромко произносит Тони. — Кино я обожаю, к тому же у меня тогда была уйма свободного времени. А на вас я обратил внимание потому, что выглядели вы, на мой взгляд, довольно соблазнительно.

Хотите — верьте, хотите — нет, но я внезапно краснею — уж такая я, видно, дура. Мы только что пережили совершенно ненормальный денек, а я, понимаете ли, краснею оттого, что какой-то сбежавший из психушки тип сообщает мне, что я — в его вкусе. Точнее — была в его вкусе.

— Не знаю, почему она остановила свой выбор именно на Бенуа. Познакомились они на вечере, организованном «Лайонс Клубом».

На том самом вечере? Бенуа очень хотел затащить меня туда, сам он просто обязан был туда явиться, я же предпочла остаться дома — посмотреть по телевизору какой-то фильм. И подумать только: из-за такой ерунды ей удалось с ним познакомиться!

— Вернемся же к нашему расследованию, дорогой коллега, — иронически произносит Гассен, вновь садясь рядом с нами. — Вы рассказывали мне об Элен и Поле.

— Да; я решил разузнать, какой образ жизни они ведут, и принялся почти что шпионить за ними. Мне очень больно было заниматься этим. Видеть Элен совсем рядом с собой, знать, что она живет с Полем, что на своей хорошенькой вилле они вместе воспитывают моего ребенка… В то время как я приговорен судом к пожизненному заключению за убийство. Я начал ненавидеть Поля… Ведь я, собственно, ничего о нем не знал. Всегда любезный, приветливый — гладкий, словно отполированный морем камушек… Я полагал, что Поль, скорее всего, и есть тот самый убийца, по вине которого погибли дети. И не только здешние… Ведь там, в Марселе, я вполне мог оказаться жертвой обмана, будучи ловко подставлен правосудию настоящим убийцей! Кто же еще мог проникнуть ко мне в дом, не взломав дверей, чтобы подбросить улики? Кто еще мог ненавидеть меня до такой степени? И подумать только: я много размышлял на эту тему, но мне никогда и в голову бы не пришло заподозрить хоть в чем-то Элен! Я не способен был даже представить себе, что вообще какая-либо женщина может вытворять подобные вещи.

— Да, женщины довольно редко становятся убийцами, но, когда с ними такое случается, убивают они чаще всего детей, — тоном профессионала замечает Гассен. — А что Виржини — вы ведь и за ней наблюдали тоже?

— Выглядела она неплохо: сразу видно, что ее хорошо кормят и правильно воспитывают, но все-таки вид у нее был несколько странный — какой-то отсутствующий, что ли. Этакая куколка — всегда вежливая, хорошо причесанная, улыбающаяся… Мне сразу же пришла в голову мысль о том, что, если Поль действительно замешан в этой грязной истории, то и она, вполне возможно, располагает какими-то сведениями о совершенных убийствах. А потом нашли труп Микаэля. Мне не раз доводилось видеть этого парнишку. Я знал, что они были очень дружны с Виржини. А еще я знал, что Виржини познакомилась с Элизой — а ведь только с ней она, пожалуй, могла поделиться той весьма интересной информацией, которой, судя по всему, располагала. Так — сама собой — возникла необходимость что-то придумать, чтобы получить возможность ее расспросить, то бишь — начать собственное расследование.

— Именно тогда вы и решились, так сказать, «дублировать» Иссэра?

— Да. Так было намного удобнее, к тому же я знал, что Элиза не сможет догадаться о моем мошенничестве.

Да уж, конечно: несчастная, набитая опилками кукла в инвалидной коляске…

— Вот я и пошел на этот спектакль с переодеванием, пытаясь собрать улики против Поля. Я тогда был почти уверен в том, что убийца — он. До тех пор, пока в поле моего зрения не попал новый персонаж — Жан Гийом. Я навел справки и выяснил, что у него есть родственники в Ла Сиота, и они с женой ежегодно проводили там отпуск. В 1988 году — как раз в то время, когда произошло убийство, в котором обвинили меня — он был в Марселе… Это совпадение несколько ошеломило меня. Теперь я имел дело уже с двумя подозреваемыми.

— И что же потом?

— Потом… Я продолжал вести расследование, постоянно держа Элизу в курсе своих последних открытий…

Премного благодарна.

— Я подумал, что слишком уж, наверное, зациклился на личности Поля, и поэтому решил последовательно подвергнуть подозрению всех подряд; должен сознаться, что Стефан являл собой в этом отношении фигуру чрезвычайно привлекательную. Однако что-то все же смущало меня: почему Элизу сбросили в пруд? Ну какого черта Полю, Стефану, Гийому — или вообще неизвестно кому — понадобилось вдруг избавиться от вас? Кто же мог злиться на вас до такой степени? Или этот некто злился на Стефана, и все содеянное было направлено против него, а вас, если можно так выразиться, задело рикошетом? Я тогда совсем запутался. Дошел даже до того, что решил было, будто Гийом вас и утопил — чтобы получить возможность выступить в роли спасителя… А кроме того, разумеется, существовала более чем вероятная возможность причастности ко всему происшедшему Элен. Элен ревновала вас к Бенуа, Элен, несомненно, люто вас ненавидела… Однако тот факт, что Элен ненавидела вас и даже пыталась лишить вас жизни, вовсе не свидетельствовал о том, что она может быть каким-то образом причастна и к убийствам детей. Ну скажем, я просто не хотел даже рассматривать такую возможность; хотя мысль о ней то и дело возникала у меня в голове — я упорно отбрасывал ее, как нечто несуразное и глупое.

— Я вовсе не хочу подгонять вас, но все же нельзя ли чуть побыстрее? Ведь для начала достаточно обрисовать все в общих чертах, правда? — предлагает Гассен несколько чересчур уж любезным тоном.

— Простите, я и в самом деле слишком ударяюсь в подробности. Удивительно, до какой степени человек может увлечься копанием в собственной жизни…

— Когда вы начали всерьез подозревать Элен?

— Когда Элизу порезали ножом. Я пришел совершенно неожиданно и застал ее всю в крови, чуть ли не обезумевшую от ужаса. Нож валялся рядом, на полу. «Лагиоль» с желтой ручкой. В тот момент у меня была одна забота: как можно быстрее вызвать «скорую». Как только Элизу увезли, я тихонько улизнул оттуда. Моросило — шел мелкий, но упорный холодный дождь; я шагал под этим дождем до тех пор, пока не оказался у пруда. Нож сильно обеспокоил меня. Форма лезвия, его размеры — все совпадало с результатами экспертиз, проведенных после осмотра трупов. Значит, человек, напавший на Элизу, и убийца детей — одно и то же лицо. А по логике вещей это могла быть только Элен.

Гассен вздыхает. Наверное, он думает о том, что и сам вполне мог бы прийти к такому выводу.

— Ощущение было такое, словно мне на голову ушат холодной вода опрокинули, — продолжает Тони, — или будто вдруг очнулся после двадцатилетней пьянки. Я вспомнил о Максе, о его фотографии, которую Элен постоянно таскала с собой; о Максе, смерть которого сделала ее наполовину сумасшедшей. Вспомнил тот ее совершенно пустой взгляд, что ловил иногда на себе или на Виржини — ее «взгляд во тьму», я так его мысленно называл, потому что возникало ощущение, будто она видит перед собой лишь непроглядный мрак. Вспомнив и сопоставив все детали, я впервые всерьез подумал о том, что это и в самом деле может быть она. Возникшее подозрение было для меня воистину чудовищным — ведь в таком случае именно она вполне умышленно подвела меня под обвинение в Марселе; кроме того, это означало, что она не просто убийца, а порочное и дьявольски коварное существо. Необходимо было получить какие-то реальные доказательства, чтобы все окончательно выяснить.

— Не понимаю, — удивляется Гассен. — Вы были почти уверены в том, что ваша бывшая жена — убийца, и не сообщили об этом полиции? По-прежнему продолжали прятаться и ждать, когда она убьет еще одного ребенка?

— А что еще я, по-вашему, мог сделать? Заявиться в комиссариат, чтобы меня оттуда тотчас прямиком препроводили в психиатрическую клинику, навесив на меня вдобавок все совершенные в округе убийства? Чрезвычайно опасный преступник совершает побег, и — словно бы случайно — его находят именно в том самом месте, где каким-то маньяком один за другим убиты несколько ребятишек! Вы что — полагаете, будто в полиции меня бы встретили с цветами и почестями? Да еще поверили бы моим обвинениям в адрес всеми уважаемой мадам Фанстан? А кроме того, я страшно не хотел, чтобы это и в самом деле оказалась она. Нечто, затаившееся где-то глубоко в душе, все еще пыталось вернуть мне веру в ее невиновность… Все же она — мать моей дочери, понимаете?

— Продолжайте, — со вздохом произносит Гассен.

— Мысль о том, что это может быть она, буквально с ума меня сводила, но в то же время я чувствовал, что так оно и есть.

— И вы не боялись того, что в один прекрасный день она прикончит Виржини?

— Нет. Если я и боялся за Виржини, то по несколько иным причинам. Ведь все жертвы — исключительно мужского пола. Кем бы ни был убийца, его явно интересовали только мальчики восьмилетнего возраста. Сей факт навел меня на мысль о том, что, если это и в самом деле — Элен, то, может быть, она убивает детей, похожих на Макса. Но Макс был брюнетом с черными глазами, а если Шарль-Эрик и был брюнетом, то Микаэль — блондином; у Матье волосы были каштановые, хотя у Рено — черные — и так далее; глаза у них тоже были разного цвета. Я оказался так глуп, что никак не мог уловить тут вполне определенной последовательности.

— Последовательности?

— Черные волосы Рено, черные глаза Шарля-Эрика, руки Микаэля, сердце Матье, половые органы Жориса…

— Новый восьмилетний мальчик… — бормочет Гассен.

— Именно. Воображаемый мальчик.

Аккуратно упакованный в красивый футляр… скрюченные ручки, маленькое сердце, положенные на кусочек бархата глаза — вынутые из глазниц, они гораздо крупнее, чем выглядят на лице человека. Господи, спасибо тебе за то, что ты лишил меня возможности видеть все это!

— И что же дальше? — в нетерпении спрашивает Гассен.

— Дальше? Все части головоломки постепенно начали занимать свои места. Я был в полном отчаянии, жутко хотелось сбежать куда-нибудь подальше от всего этого, но в то же время я чувствовал себя обязанным остаться здесь, чтобы помочь уничтожить эту женщину — ту самую женщину, которую когда-то так сильно любил; женщину, явно страдающую очень опасным для людей психическим расстройством…

— A как в эту историю оказался замешан Мигуэн? — спрашивает Гассен, в голосе которого уже проскальзывают нотки раздражения и отчаяния.

— Стефан Мигуэн подозревал Элен в том, что она изменяет Полю. Он вообще довольно странно относился к ней. Стефан полагал, что именно поэтому она и позаимствовала у него как-то «ситроен». На самом деле она спала и со Стефаном. Половой акт был для нее лишь средством приобрести над мужчиной власть. Учитывая это, можно предположить, что переспать она успела со всеми парнями в округе. Хотя, скорее всего, она была абсолютно фригидна. Знаете, ведь отец насиловал ее много лет подряд. К тому же я уверен, что и отцом Макса был он.

Вот это да! Гассен, должно быть, поражен не меньше моего, ибо он молчит. Слышно только, как он нервно сглатывает — и все. Ну да! Конечно же! Такая сволочь, как ее отец, наверняка еще насиловал девчонку; в один прекрасный день выяснилось, что она беременна, и тогда, чтобы избежать скандала, они подстроили все так, что получалось, будто мать ребенка — мадам Сиккарди… Уверена, что не ошибаюсь.

— На чем бишь я остановился? — произносит Тони. — Ах, да: Стефан. Она сама призналась нам в том, что сделала все необходимое, чтобы виновным сочли его. И разумеется, она же оглушила его тогда в парке и столкнула Элизу в пруд. Она ненавидела вас — из-за Бенуа; ведь Бенуа предпочел вас ей. Он с ней порвал. Это он мне сам рассказал.

Он ему об этом сам рассказал?

— Да, я был знаком с Дельмаром. Как-то нам поручили подремонтировать одно здание. Коридоры, лифты и прочее. Именно в этом доме и жил ваш Бенуа, Элиза. Он спросил, не смог бы я, раз уж я и так здесь, заодно перекрасить стены и у него в квартире — за определенную плату, разумеется. Я согласился. На ночном столике у него стояла ваша фотография; я заговорил с ним о вас, мы быстро прониклись симпатией друг к другу, он предложил мне выпить пива и чисто по-мужски поделился секретами своей жизни. Он ведь не мог поговорить об этом ни с кем другим… Представляете, что бы началось, узнай кто-нибудь вдруг о его отношениях с Элен!

Да, я хорошо помню: Бенуа тогда целую неделю ночевал у меня, потому что в его квартире ужасно пахло краской; рассказывал он мне что-то и про маляра — «симпатяга-парень и совсем не дурак». Но видела ли я сама того маляра? Нет; наверное, нет.

Так значит, Бенуа с Элен порвал. Странное испытываешь ощущение, узнав одновременно, что твой парень обманывал тебя с другой, но — порвал с твоей соперницей. А если вспомнить о том, что это и послужило причиной… Ужасно горько понимать, что погиб он в тот самый момент, когда выбрал именно меня.

— Попробуйте только представить себе, какие чувства испытала Элен, когда Поль привел ее к вам в гости и она узнала вас. Попробуйте вообразить всю силу ее ненависти и — одновременно — чувства торжества, внезапно одержанной победы. Ведь вы, ее соперница, оказались вдруг поверженной и совершенно беззащитной! Должно быть, она вволю позабавилась, обманывая вас.

Позабавилась? По-моему, не самое подходящее слово в данном случае. Неужели она всего лишь забавлялась, желая мне зла, пугая меня чуть ли не до смерти, убивая детей? Не думаю. Наверное, ей было очень плохо, постоянно, все время — даже когда она веселилась, ей все равно было плохо. Невольно я вспоминаю ее жалобы на жизнь, внезапные перепады настроения, приступы тоски и отчаяния… Отдавала ли она себе отчет в том, что вытворяет? Я даже в этом не уверена. Зато почти уверена в том, что бывали моменты, когда она вполне искренне ощущала себя самой обычной домохозяйкой, которую просто преследует какое-то невезение. Никогда она мне не казалась торжествующей, нет; скорее, бесконечно несчастной. Даже в самый последний момент, когда она собралась всех нас убить, в голосе ее звучал все тот же душевный надлом… Что такое там говорит Тони?

— Не думаю, чтобы она была в состоянии владеть собой — это было сильнее ее: стоило ей увидеть мальчишку, чем-то похожего на Макса, как она тут же испытывала непреодолимое желание уничтожить его, прижав к себе изо всех сил…

— Вы были свидетелем каких-то из ее преступлений? — негромко спрашивает Гассен.

— Если бы я был свидетелем ее преступлений, у меня, надо полагать, вряд ли бы сохранились хоть какие-то сомнения относительно ее виновности… — парирует Тони.

Слышно, как Гассен — что-то чересчур уж поспешно — листает страницы своего блокнота.

— Она призналась вам в том, что убила Софи Мигуэн…

— Совершенно верно. Не знаю, было ли это частью задуманного ею плана, но бегство Стефана неплохо сыграло ей на руку…

Последний телефонный звонок Стефана… Он тогда уже понял, что стал жертвой какой-то чудовищной интриги. Если бы только он обратился в полицию!

— Кстати, по поводу Софи Мигуэн… Мне удалось-таки раскрыть ее тайну, — довольным голосом произносит Гассен. — Она состояла в довольно близких отношениях с Манюэлем Кэнсоном.

Тоже мне — тайна…

— Однако в основе этих близких отношений лежало вовсе не то, о чем вы сейчас думаете; нет, — продолжает он. — В действительности он всего лишь снабжал ее кокаином.

Маню — продавец наркотиков? Софи, набивающая себе ноздри подобной гадостью? А впрочем — почему бы нет? Меня уже ничем не удивишь — все резервы способности удивляться давно исчерпаны: скажи мне сейчас кто-нибудь, что совсем рядом произошел ядерный взрыв, я бы, пожалуй, и бровью не повела.

— Вот, значит, почему у нее всегда был такой возбужденный вид, — тихо произносит Тони.

— А Поль Фанстан? Какую он играл роль во всей этой истории?

— Роль мужа, — спокойно поясняет Тони. — Вы, надо полагать, понимаете, что я имею в виду: надежность, респектабельность, материальный достаток…

— Он мог быть ее сообщником?

— А вы сами встали бы на сторону женщины, которую подозреваете в том, что она убила вашего сына?

Гассен в ответ лишь бормочет нечто невнятное. Поль знал гораздо больше, чем ты думаешь, комиссар Иссэр, даже если и сам не подозревал о том, что знает это! Я невольно вспоминаю обрывки случайно услышанных разговоров. Внезапные вспышки гнева обычно такого спокойного Поля, его неожиданные нападки на Элен. Он относился к ней последнее время с явной неприязнью — потому, должно быть, что просто нутром, как говорится, чувствовал — а точнее: знал — чудовищную правду… Но предпочитал все же обманывать самого себя. В точности как и вы, дорогой мой Тони.

Скрип стула, шарканье подошв; от куртки дежурного полицейского сильно пахнет основательно промокшей шерстяной тканью.

— А вы никогда не боялись, что Элен заметит и узнает вас?

— Знаете, когда она видела меня в последний раз, я весил на десять кило больше, лицо у меня было одутловатым, а кроме того — борода и длинные каштановые волосы. Явившись сюда, я купил себе поляризованные очки, постригся очень коротко, выкрасил волосы в черный цвет и старался не попадаться ей на глаза — вот и все.

— Опасная игра.

— Нисколько не опаснее, чем разгуливать по городу, переодевшись комиссаром Иссэром. Если человек месяц за месяцем сидит взаперти без малейшей надежды когда-либо выбраться на свободу, вынужденный горстями глотать таблетки, разрушающие его организм, не говоря уже о смирительной рубашке, электрошоке и долгих часах психотерапии — причем выносит он все это отнюдь не за собственные грехи, понятие «опасность» становится для него весьма и весьма относительным.

Опять покашливание. Такое ощущение, будто мы находимся в туберкулезном санатории.

— Я так и не понял до сих пор, что за план она вынашивала в голове, заезжая за Элизой, чтобы подбросить ее в аэропорт.

— К этому моменту мое присутствие в городе уже ни для кого не было тайной. Я стал наиболее подходящей кандидатурой на роль преступника — лучше и не придумаешь; однако я уже следовал за ней по пятам, а в этом хорошего было мало. Вот у нее и возникла необходимость исчезнуть. Я думаю, она решила для начала избавиться от всех возможных свидетелей — в первую очередь, от Поля — и где-то в другом месте в очередной раз начать жизнь заново. Действовала она при этом, как мне кажется, отнюдь не повинуясь рассудку — скорее всего, ею опять овладело непреодолимое желание все разрушать.

Слышно, как чиркает спичка о коробок.

— Вы видели, как ее машина попала в аварию?

— К несчастью, нет. Во второй половине дня я зашел к Элизе — заперты и двери, и ставни. Тогда я двинулся к дому Фанстанов — картина та же, плюс отсутствие машины. В итоге я принялся наугад разъезжать по близлежащим шоссе, надеясь наткнуться на них хотя бы случайно. И точно — как раз на выходе из поворота в Велини я увидел на обочине врезавшуюся в дерево машину. В ней никого не было.

— Никого? — восклицает Гассен, в голосе которого звучит явное недоверие.

— Никого. Кровь на заднем сиденье. И следы колес на траве — я тотчас подумал об инвалидной коляске Элизы. Направившись по этим следам, я вскоре оказался возле того сарая в лесу. В окно я увидел Элизу. Она, похоже, была вне себя от ужаса: разъезжала, как сумасшедшая, от стенки к стенке. Элен стояла в дверном проеме и с усмешкой наблюдала за ней… От этого зрелища у меня мороз по коже пробежал. Затем Элен подошла к Элизе со стаканом воды в руках — та жадно выпила и почти тотчас уснула. Я видел, что вы живы, Элиза: ваша грудь мерно приподнималась и опускалась. Но я не знал, как мне поступить. Войти? Но чего бы я этим добился?

— Немедленного спасения жизни мадемуазель Андриоли, надо полагать, — желчно замечает Гассен.

— Да, но никак не ареста Элен. Необходимо было предпринять что-то такое, в результате чего она сама бы во всем созналась, причем при свидетелях, иначе никто никогда бы мне не поверил. Внезапно я вспомнил о Виржини. Посмотрел на часы: без пятнадцати пять; затем подумал о том, что коль скоро Элен всего лишь усыпила вас, Элиза, значит, в ее планы вовсе не входит убивать вас тотчас же.

Тем не менее, вы, наверное, несколько рисковали, поставив на карту мою голову, а, дорогой Тони?

— Я бросился в школу, забрал оттуда Виржини, представившись коллегой Поля; сказал, что родители попросили меня зайти за ней, поскольку их машина попала в аварию, а девочку нужно срочно отвезти к бабушке. Насчет поездки к бабушке учительница оказалась в курсе, и моя осведомленность в семейных проблемах Фанстанов убедила ее в том, что мне вполне можно доверить ребенка. Я посадил Виржини в машину. Разумеется, никак нельзя было допустить, чтобы она видела то, что произойдет дальше. Я всегда имел при себе шприц и ампулы гексобарбитала: уходя из лечебницы, я прихватил с собой целую кучу коробок с этим лекарством — на тот случай, если у меня начнутся приступы болезни… Короче, захватив Виржини врасплох, я быстренько сделал ей первый укол, связал ее и спрятал в багажнике. Потом вернулся к сараю, где вновь застал их обеих — и Элен, и Элизу. Не знаю, что именно замышляла Элен — возможно, просто намеревалась вволю поиздеваться над Элизой…

— Но где же были Поль с Иветтой?

— Уже в квартире Бенуа, надо полагать.

— Непостижимо.

Я рассуждаю в одиночку: раз Элен усыпила меня, то, наверное, для того, чтобы при помощи моей коляски перевезти в квартиру Бенуа тела Поля и Иветты. Нет — тогда ее непременно кто-нибудь бы заметил за этим занятием… Хотя… Если двигаться по прямой, то от поворота на Велини до дома Бенуа совсем близко — каких-нибудь триста метров… Да! Нужно только ехать по той аллее, что идет вдоль дорожки для игры в гольф. Однако все же трудно представить себе, что она дважды подряд проделала этот путь, постоянно рискуя наткнуться на кого-нибудь из гуляющих в парке.

И тут мне в голову приходит одна мысль. Правда, несколько, что называется, «притянутая за уши», но зато вполне способная объяснить, почему никто не видел, как машина Элен попала в аварию. Да потому, что никакой аварии и не было!

Когда она за нами заехала, в машине она была одна. Одна — по той простой причине, что Поль был уже мертв! И труп его уже сидел на диване в квартире Бенуа! Остановка возле банка? Элементарный обман. Я ведь слышала только, как хлопнула дверца машины и Поль меня поприветствовал. Это приветствие она когда угодно могла записать на свой карманный магнитофон.

Да, я уверена: все так и было. Под каким-то предлогом заманив Поля в квартиру Бенуа, она убила его. Потом заехала, чтобы забрать нас с Иветтой. О черт, Иветта! Она-то непременно увидела бы, что никакого Поля в машине не появилось… Хотя, нет; ну надо же быть такой дурой: Иветту она вырубила сразу же, еще возле нашего дома; тот самый странный вздох, который донесся до моих ушей, когда Иветта села в машину, означал, что Элен просто-напросто проломила ей голову. Отсюда и кровь на заднем сиденье. Затем она делает вид, будто заехала за Полем, изображает некое подобие аварии и оглушает меня, стукнув по голове. Вот и все хитрости. Когда мы с ней оказались в сарае, она усыпила меня, воспользовавшись моей коляской, отвезла Иветту к Бенуа, а затем вернулась — чтобы помучать меня немножко; но тут, к счастью, появился Тони Мерсье. И Элен вообразила, что более удобного случая убить двух зайцев сразу и не придумаешь — нисколько не колеблясь, она выстрелила в Тони. Затем отвезла меня к Бенуа, бросила там и отправилась за Жаном Гийомом. Только вот зачем, спрашивается?

— Ее жизнь вне опасности, — в этот самый момент произносит низкий — и чуть дрожащий — голос Гийома.

Иветта спасена!

— Ну хоть одна хорошая новость, — говорит Тони. — Присядьте-ка, старина, а то вид у вас что-то совсем уж бледный.

— Посмотрел бы я, как вы бы выглядели на моем месте. Врачи опасались, что у нее вполне может быть поврежден мозг…

Ох, нет: нашей семье и одного живого трупа с лихвой достаточно! Гийом буквально рухает на один из пластиковых стульев — они тут наверняка оранжевые; стул жалобно скрипит под тяжестью его тела.

— Вы в состоянии ответить на кое-какие вопросы? — осведомляется Гассен, которому явно не терпится закончить все это поскорее.

— Ну, если вам так важно что-то узнать…

— Почему вы пошли с Элен Фанстан в квартиру Бенуа Дельмара?

— Но я шел туда вовсе не с ней! Я же сантехник, меня вызвали туда проверить трубы в туалете: они вроде бы давали протечку. А когда я подъехал, то увидел, что она выходит из машины; вид у нее был очень взволнованный; я поприветствовал ее, спросил, с какой стати она оказалась возле этого дома — тем более что машина была не ее, а какая-то серая «хонда»…

— Она приехала на моей машине, — поясняет Тони.

— Элен в некоторой растерянности заморгала, затем бросилась ко мне и попросила меня пойти с ней: это очень срочно, Полю вдруг стало плохо, она даже боится, что он умер… Я тогда подумал, что они зашли в этот дом навестить кого-то из друзей; да и думать-то особенно мне было некогда: она бросилась бегом, я — за ней, мы поднялись на лифте, она открыла дверь, и тут — бац! — я буквально налетаю с размаху на Элизу, сидящую в своей коляске; стою дурак дураком, ничего ровным счетом не понимая, прохожу в комнату — Элен уже успела запереть за нами дверь; ставни закрыты, тьма тьмущая, и тут во мраке я вдруг вижу Поля и Иветту; он — мертв, это сразу понятно: весь в крови, глаза остекленело открыты; а Иветта — с закрытыми глазами, но едва дышит, и при этом у нее из ушей и из носа течет кровь… Мне едва плохо не стало… А что было дальше, вы уже знаете…

— Вернемся немножко назад, — тихо произносит Гассен, переворачивая страницы своего блокнота. — А скажите-ка, Мерсье, как вам удалось так быстро оказаться в квартире Бенуа Дельмара, не имея машины?

— Пешком: по той аллее, что идет вдоль дорожки для гольфа; таким образом можно значительно срезать путь — получается не больше трехсот метров. До тех пор, пока машина не отъехала от сарая, я прикидывался мертвым, потом встал и быстро пустился по этой самой аллее. Кстати, заметил попутно, что на ней дважды отпечатались следы колес — колес инвалидного кресла Элизы. Хотя Элизу Элен только что увезла вместе с креслом в моей машине. Оставалось лишь прийти к выводу, что Элен до этого успела воспользоваться коляской Элизы, так? Но кого же она могла на ней перевозить? Разумеется, того, чьей кровью было запачкано заднее сиденье ее машины.

Естественно, моя теория оказалась верной! Жаль только, что я не могу сообщить им об этом!

— У вас были ключи от квартиры Дельмара?

— Да, я сделал себе дубликаты, когда еще был занят ее ремонтом — так, на всякий случай…

— На удивление предусмотрительный субъект, — замечает Гассен, вновь листая свой блокнот.

— Да; если не хочешь вновь угодить в западню, приходится быть очень предусмотрительным.

— А можете вы мне объяснить, почему вы заявили Элен, что Виржини находится в квартире Дельмара, тогда как на самом деле она лежала в багажнике вашей машины?

— Обычный блеф. Первая попавшаяся в голову более или менее правдоподобная версия. К тому же, благодаря этому, я точно знал, куда именно отправилась Элен, прихватив с собой Элизу, после того как выстрелила в меня. Ей и в голову прийти не могло, что на самом деле Виржини лежит в багажнике той самой «хонды», на которой она отправилась к Бенуа!

Так вот почему, явившись в квартиру, Элен не нашла там Виржини… Лишь Поль с Иветтой бок о бок сидели на диване… Господи, ну и путаница!

— Который час? — спрашивает Гийом; судя по голосу, ему глубоко наплевать на процесс расследования.

— Двадцать два ноль-ноль, — произносит какой-то хриплый голос, принадлежащий, по всей вероятности, дежурному полицейскому.

— Итак, если я все правильно понял, вы, Мерсье, в свою очередь, тоже примчались в квартиру Дельмара, — несколько нервным тоном продолжает Гассен.

— Именно так. Я заметил «хонду» на стоянке; дождь лил как из ведра, поэтому вокруг не было ни души; я открыл багажник — ключ от него все это время оставался у меня — и вынул оттуда Виржини. А потом едва успел спрятаться за мусорными контейнерами: Элен вихрем вылетела из дома, вновь села за руль и рванула с места, как сумасшедшая — если, конечно, мне позволено употреблять такие сравнения…

— Ради Бога, пожалуйста. Что же было потом?

— Я все еще так и не придумал, как же мне поступить дальше. Наконец решил подняться в квартиру Бенуа; дверь я открыл совсем тихонько. И почти сразу же увидел.

— Что именно?

— Там было очень темно, но все же мне удалось разглядеть две человеческие фигуры, совершенно неподвижно сидящие на диване. Я подошел поближе и, когда глаза привыкли к темноте, узнал Поля — тот был явно мертв, и Иветту — живую, но без сознания. А еще там была Элиза в своей инвалидной коляске. Я усадил Виржини на диван рядом с Иветтой и решил дожидаться возвращения Элен. Уж на этот-то раз у меня были все шансы вывести ее на чистую воду!

— А как же девочка? Вы считали совершенно нормальным, что Виржини — ваша дочь — станет свидетелем этого?

— Нет, конечно; поэтому-то я и вколол ей гексобарбитал… Но она проснулась… в данном случае вряд ли стоит вдаваться в подробности. Короче, я вынужден был усыпить ее снова, а потом спрятал, как мог — за большим кожаным креслом, а сам притаился за дверью.

— Ну прямо роман, которому ни конца, ни края не видно; разве что Фантомаса только и не хватает… И именно в этот момент мадам Фанстан вошла вместе с вами в квартиру — так, Гийом?

— Да, — подтверждает Гийом. — Я сейчас с удовольствием выпил бы кофе.

— Любопытно, не правда ли? Вы всегда появляетесь вовремя, причем там, где вас вовсе не ждут… То — в Марселе, то — на берегу пруда, а теперь — на удивление кстати — вас вызвали чинить трубы в доме Дельмара! Кто именно вас вызвал?

— Да мне просто позвонили и попросили срочно явиться в дом Б, в квартиру месье Дельмара.

— Вы что — тоже надо мной издеваться вздумали? Или заранее сговорились об этом?

— Ничего подобного. К тому же я понятия не имел, что фамилия погибшего жениха Элизы — Дельмар.

— Тем не менее мне совершенно непонятно, для чего мадам Фанстан могло понадобиться вызвать вас туда… — произносит Гассен, как бы размышляя вслух.

— Естественно, ибо это я позвонил Гийому, — спокойно и мягко произносит Тони.

— Вы? — почти хором восклицают Гассен с Гийомом.

— Прежде чем подняться в квартиру Бенуа я дважды позвонил из телефонной кабины возле дома, — поясняет Тони. — Сначала — в «скорую», ибо имел все основания опасаться, что кто-то получил весьма серьезные ранения. Потом — чтобы вызвать Жана Гийома. Мне нужен был надежный свидетель, показания которого не вызовут ни малейших сомнений: я боялся, что свидетельские показания Элизы… вызовут массу трудностей в плане понимания, — тактично замечает он.

— Но из-за вас меня запросто могли убить! — возмущается Гийом.

— Вообще-то подобный оборот событий казался мне абсолютно невозможным. Я был вооружен и точно знал, что у Элен никакого оружия нет. Естественно, я никак не мог ожидать, что Элизе взбредет вдруг в голову вмешаться в это дело…

Да уж: идиотка, каких еще свет не видывал — взять да и всадить человеку нож в бедро! Во-первых, я запросто могла угодить ему прямиком в артерию, а во-вторых, едва не обрекла нас всех на верную смерть… Впредь, Элиза Андриоли, вам определенно следует быть поскромнее и не спешить брать на себя роль этакой супермыши — спасателя всех обиженных и угнетенных.

— Сестра, у вас не найдется аспирина? — спрашивает Гассен.

Но прежде чем медсестра успевает ответить, кто-то быстрым шагом подходит к нам.

— Есть новости? — хриплым голосом человека, выкурившего слишком много сигарет подряд, осведомляется Гассен.

— Тела Фанстанов только что доставили в морг. Не слишком приятное зрелище… вам доводилось когда-нибудь видеть сосиски, вовремя не снятые с мангала? — произносит какой-то человек, явно пребывающий в дурном настроении.

— Пожалуйста, без подробностей: у меня и так уже голова раскалывается. Что экспертиза?

— Результаты будут завтра утром. Куда прикажете определить этого негодяя Мерсье?

— Полегче, Мендоза; вряд ли стоит оскорблять свидетелей. Мерсье сейчас поедет с нами.

— С чего это ваш парень так ополчился на Мерсье? — спрашивает Гийом.

— А просто он у нас слишком самолюбив, наш Мендоза… так ведь, Мендоза? В данный момент он просто в ужасе пребывает, ибо у него есть все основания опасаться за собственную шкуру. Знаете, каким образом Мерсье удавалось постоянно быть в курсе самых мельчайших деталей расследования? Исключительно благодаря Мендозе.

— Да ладно вам, черт возьми! — восклицает Мендоза, уже удаляясь от нас. — Пойду лучше выпью кофе.

— Каждое утро они встречались в баре, чтобы обсудить последние спортивные новости… Так что вы, Мерсье, имели возможность досконально изучить все тонкости игры в футбол! — усмехается Гассен.

— Когда я понял, что Мендоза — полицейский, да еще занимается в числе других расследованием интересующего меня дела, я сделал все возможное, чтобы познакомиться с ним поближе! Впрочем, это оказалось совсем несложно. Достаточно лишь все время гладить его по шерстке.

— Только не вздумайте когда-нибудь сказать такое при нем, — советует Гассен. — Ну что ж; уже довольно поздно, нам пора.

Слышно, как открывается какая-то дверь.

— Ваша дочь проснулась, месье.

— Как же вы теперь ей все объясните? — взволнованно спрашивает Гийом.

— Не знаю. Скажу, что я — ее настоящий отец. А Поль и Элен погибли при пожаре.

— Но ведь она знала, что убийцей была Элен, я уверен в этом! — произносит Гассен, поднимаясь со стула.

— И что с того? Или вы намерены привлечь ее к суду за соучастие?

Он направляется к палате, где Виржини сейчас, наверное, тщетно пытается понять, что же произошло. Не хотела бы я оказаться на ее месте. Наверняка ей потребуется серьезное и довольно длительное лечение. Не могла она пройти через все это и нисколько не пострадать.

Вернувшийся Мендоза небрежно спрашивает:

— А с ней что делать?

Таким тоном человек может говорить разве что о заблудившейся собаке, из чего я прихожу к выводу, что речь идет обо мне.

— Я уже распорядился, чтобы известили ее дядюшку. Вы, мадемуазель, останетесь пока здесь: он либо сам приедет, либо сообщит нам, что с вами делать дальше.

Да, уж, конечно. Останусь я здесь или меня переведут в какое-то другое место — мне абсолютно все равно. Теперь мне есть о чем думать: огромный запас размышлений на много лет вперед. Только что закрылась дверь за Тони. Медсестра катит мое кресло в палату.

Где-то у меня за спиной раздается характерный гудок радиотелефона инспектора — в тиши больничного коридора он кажется непривычно громким.

— Слушаю… Что? Черт, могу себе представить… О'кей. Чао.

— Какие-то новости? — спрашивает Гийом, догоняя его.

— Да нет, не совсем: только что пришел телекс из Марселя. По поводу Максима Сиккарди… родился 3 июля 1976 года; отец — сорокавосьмилетний Рене Сиккарди, мать — тридцатидевятилетняя Жозетта Сиккарди!

Браво, Элиза: ты оказалась абсолютно права!

— Что? — бормочет так ничего и не понявший Гийом.

— У Элен был сын, которого официально зарегистрировали как ребенка ее родителей. Есть все основания полагать, что ее папаша, этот самый Рене, и в самом деле — его отец.

— Но это же чудовищно! — возмущается Гийом.

— Пожалуй… Но это еще не все: знаете, отчего умер ее сын? Его насмерть замучили в каком-то подвале два накачавшихся наркотиками подростка… Господи, в каком же мире мы живем… Вот и удивляйтесь после этого, что она вдруг свихнулась!

Последние слова я слышу уже довольно смутно: мы с медсестрой сворачиваем в другой коридор. На меня внезапно наваливается усталость. Тяжелая, непреодолимая усталость. Непреодолимая…

ЭПИЛОГ

Дождь льет, не переставая; его тяжелые капли, словно слезы, скатываются по оконным стеклам.

Я лежу в своей палате, в чистой удобной белой постели. Завтра, в восемь утра, профессор Комбре приступит к операции, которая решит мою дальнейшую участь! Дядюшка мой позаботился обо всем. Так что мне остается лишь ждать и надеяться. Но даже если операция не принесет никаких результатов, я все равно знаю, что впредь буду воспринимать свою жизнь отнюдь не с самой мрачной ее стороны.

Вскрытие останков Поля показало, что он скончался от множественных — около двух десятков — ранений, нанесенных ножом с очень тонким лезвием.

Их с Элен похоронили на прошлой неделе — на том самом участке, который Поль приобрел на местном кладбище после гибели Рено.

Все были несколько шокированы тем, что тело женщины, убившей собственного мужа и его ребенка, положили в могилу бок о бок с ними, однако официально они состояли в браке, к тому же на момент похорон не было вынесено решения суда, согласно которому Элен была бы признана виновной. Более того: это всех вполне устраивало, ибо в значительной мере сокращало расходы по похоронам. Гнусные подробности, о которых всегда забывают, хотя именно благодаря им люди быстро возвращаются к нормальной жизни с ее маленькими неприятностями и большими радостями — или наоборот.

Едва Иветта очнулась, выйдя из комы, как Жан Гийом предложил ей выйти за него замуж. И представьте себе: прежде чем снова потерять сознание, она успела ответить ему согласием.

Виржини сейчас находится в детской больнице, под наблюдением врачей. Внешне она ведет себя совершенно нормально, что несколько необычно для ребенка, перенесшего такого рода душевную травму. Как считает психиатр, слишком уж нормально.

«В кои-то веки в нашей семье хоть один нормальный человечек появился.» — сказал Тони.

Кстати, о Тони… Инспектор Мендоза с нетерпением дожидался, когда он — благодаря показаниям Жана Гийома — выйдет от следователя свободным, как воздух, — чтобы как следует набить ему морду. И они от души подрались — прямо на ступеньках дворца правосудия. Поговаривают, будто у Мендозы разбиты обе губы, а Тони теперь демонстративно разгуливает с отличнейшим фингалом под правым глазом.

Он и сейчас все еще отпускает шуточки по этому поводу — присаживаясь в изголовье моей кровати и пожимая мне руку.

Его большая рука обхватывает мою — маленькую, и наши пальцы переплетаются.

И что за черти меня тянут связываться с этим психом?

Не знаю, но никаких угрызений совести я при этом не испытываю. Я плыву по жизни, и прошлое оказалось уже где-то сзади, на стремительно удаляющемся от меня берегу, а вместе с ним и Бенуа — смутная, постепенно тающая в тумане фигура.

Я — живая, и я живу.

Живу.

И уже завтра утром узнаю, успешно ли прошла операция.

1996 г.

Брижит Обер

Снежная смерть

Пролог

Льет дождь. Тяжелые струи барабанят по стеклу…

Нет! Это слова из романа. Из книги, описывающей драму, которую мы пережили в Буасси-ле-Коломб два года назад. Жестокие убийства детей. В то время это произвело сенсацию! Журналисты налетели на Буасси, словно мухи на кучу отбросов. Поскольку я сыграла определенную роль в разгадке этой тайны, у меня брали интервью, и я даже выступала по телевидению.

А потом я продала свою историю некой авторше детективных романов, и ее опубликовали под названием «Лесная смерть».

Какая суета!

Теперь в городе опять все спокойно. Мы залечиваем раны. Мы стараемся забыть. Но стоит какому-нибудь ребенку задержаться на пятнадцать минут, и у его матери обрывается сердце.

На мысль о книге меня навел дождь. Сильный дождь… Довольно!

Я подъезжаю на кресле к окну и прижимаюсь лбом к прохладному стеклу. На дворе январь. Если за ночь дождь не прекратится, он может перейти в снег. Мне так хочется почувствовать запах снега. Я радуюсь, думая о том, что через несколько дней мы уедем в горы.

Я хотела бы увидеть сад. Я так люблю зимний сад под проливным дождем.

Но я ничего не вижу. Те, кто читал книгу, знают, что три года назад я оказалась одной из жертв теракта в Ирландии и осталась парализованной, лишенной зрения и речи. До прошлого года я могла общаться с окружающими только с помощью указательного пальца левой руки, что отнюдь не облегчало жизнь.

Благодаря последней операции я полностью владею левой рукой. Но зрение ко мне не вернулось. И речь тоже.

— Что это вы делаете у окна? Вы же простудитесь! — восклицает Иветт за моей спиной.

Я поднимаю руку, чтобы успокоить ее.

— Ну, как хотите! Звонил месье Тони, — добавляет она. — Было очень плохо слышно, на море волнение. Он вас целует.

Иветт не любит Тони. Она упорно называет его «месье». Что до Тони, то ему наплевать, любят его или нет.

Я представляю его стоящим на палубе среди бушующих волн. Во всяком случае, я представляю себе человека, которого знаю только на ощупь.

Я так и не знаю, как он выглядит, потому что мы познакомились уже после случившегося со мной несчастья.

Забавно думать, что так много людей видели меня по телевизору, а я отвечала на вопросы, поднимая или опуская руку, словно в игре «Голубь летит».

Элиз Андриоли, звезда на стальных протезах, противостояла натиску журналистов: «Как вам удалось разгадать эту тайну, оставаясь прикованной к инвалидному креслу?», «Готовится ли к изданию серия „Железная женщина“?», «Выйдете ли вы замуж за Тони Мерсье?».

Нет, я не вышла за Тони. Мне не хотелось бросаться в новый роман, не убедившись во взаимности наших чувств, — совет из рубрики для дам. Да Тони и не просил меня об этом. Он вернулся к тому, чем занимался до того, как начал пить: к работе моряка торгового флота, и теперь все время где-то плавает. Его дочка Виржини учится в Париже в специальном интернате для детей, перенесших тяжелые потрясения и нуждающихся в наблюдении психологов.

Иветт, моя компаньонка, тоже не вышла замуж за водопроводчика Жана Гийома, хотя они прекрасно ладят друг с другом. «Зачем идти в мэрию, в нашем-то возрасте? К тому же мне нравится быть независимой», — сообщила она мне по секрету. Жана, покладистого по натуре, к тому же со своими холостяцкими привычками, вполне устраивает существующее положение дел: Иветт по-прежнему живет со мной, они проводят вместе все свободное время, а раз или два в неделю Жан ночует у нас.

Сейчас его нет. Ему подвернулась выгодная работа в Бретани: надо отремонтировать целую ферму, со старинной черепицей из сланца и соответствующим водопроводным хозяйством.

О! Звонит телефон.

— Это вас! — кричит Иветт.

Я подъезжаю на своем электрическом кресле к аппарату. Иветт прикладывает трубку к моему уху.

— Здравствуйте, Элиз. Это Б*А*.

Надо же! Вот так совпадение! Моя авторша!

— Я осмелилась вас побеспокоить, потому что получила письмо, которое вас касается. Отправляю его по факсу, — говорит она.

Я ударяю по трубке пальцем один раз, что значит «хорошо». Два удара значат «нет».

— Надеюсь, у вас все в порядке. Всего доброго, мне надо бежать. Обнимаю вас.

Конечно, обнимаешь, со всеми-то деньгами, которые ты на мне заработала… Но кто из нас чуть было не погиб, не сгорел заживо, не истек кровью? Это была я! А ты только взяла ручку, и оп-ля… давайте мне денежки!

Скрип факса. Иветт отрывает листок и пробегает его глазами.

— Ничего не понимаю, — бормочет она.

Я «дергаюсь». Интересно, решится ли она прочесть мне его? Или опять скажет, что факс не прошел? Я уже научилась разбираться в происходящем вокруг меня.

— Я вам прочту.

Не очень-то она торопится!

— «Дорогая мадемуазель Андриоли! Может быть, Вам удалось обмануть общественность, но не меня. Стоило мне увидеть Вас по телевизору, я понял правду. Вы — ангел».

Надо же! И как он догадался?

— «Один из ангелов, посланных Богом, чтобы сразиться с легионами зла. Я всегда узнаю их по глуповато-удовлетворенному выражению лица».

Нет, вы только послушайте…

— Вы что-нибудь понимаете? — бормочет Иветт и продолжает: — «Я не могу устоять: стоит мне увидеть ангела, как я чувствую, что у меня в душе пробуждаются все мои демоны. Они оседлывают и погоняют меня, а самый властный из них зовется Желанием. Надеюсь, что Бог укажет мне путь к Вам. Уважающий Вас Д. Вор». Ненормальный какой-то, — заключает Иветт, комкая письмо.

Я хватаю блокнот, постоянно лежащий у меня на коленях, и быстро пишу: «Пожалуйста, перезвони Б*А* и спроси, откуда пришло это письмо».

— Как скажете. Но если обращать внимание на всех идиотов, которые вам пишут…

Я осторожна, я предпочитаю все проверять. Я не испытываю ни малейшего желания стать жертвой бредовых идей какого-то шизофреника, вырвавшегося из психушки.

— Алло, здравствуйте, это Иветт Ольцински, я хотела бы переговорить с Б*А*, будьте любезны… Ах, так, ну что же… Спасибо, до свидания.

Иветт кладет трубку.

— На пять секунд опоздали: она звонила вам в ожидании такси, она уезжает в Японию. Цикл встреч с читателями. Ну, так… Может быть, чайку?

Я рассеянно киваю головой. «Д. Вор». Мне кажется, он чем-то странно озабочен, этот гражданин Д. Вор.

Мы молча пьем чай. Иветт не в духе, потому что Жан поставил крупную сумму на скачках и все проиграл. Жан — настоящий фанатик тотализаторов. И всяких моментальных лотерей. Он постоянно покупает мне карточки «Блек-Джек». Я еще ни разу не выигрывала. Ах нет: один раз выиграла десять франков и отдала их Виржини.

Я не нахожу себе места (!) от одной мысли о поездке в горы. Нет, я не собираюсь участвовать в Олимпийских играх по слалому в инвалидных колясках, просто мой дядя Фернан, живущий в Ницце, любезно предложил воспользоваться его домиком в Кастене, этаким маленьким семейным курортом в провинции. Чистый воздух, солнце, прогулки в кресле по свежему снегу… Мы уезжаем через два дня. Мужчины и Виржини присоединятся к нам в феврале, на каникулах. Я сгораю от нетерпения. Иветт уже три раза перекладывала чемоданы, чтобы убедиться, что мы ничего не забыли. Варежки, носки, термобелье — мы готовы к восхождению на Аннапурну.

Нет, это идиотское письмо вовсе не кажется мне смешным. Иветт права, конечно, это просто шутка. Читатели детективов всегда считают себя такими хитрыми, вот один из них и решил: «Ну-ну, я ее достану, эту бедняжку, калеку… Посмотрим, хватит ли ей силенок…». Я прекрасно представляю себе этого типа, с врожденными комплексами, с аккуратно повязанным вокруг шеи белым шелковым шарфом, обутого в добротные башмаки, как у священника, с кожаной сумкой, набитой неразборчивыми рукописями. Он сидит в парижской пивной, курит паршивые сигареты, ковыряет болячку на губе и злобно хихикает, читая о моих приключениях. Он смотрит на меня свысока. Но ведь меня-то показали по телевизору, а он считает мелочь, чтобы расплатиться за гадкий кофе, «робусту», уже дважды пропущенную через кофеварку. Жизнь несправедлива…

1

Ну, началось. Я, словно королева, восседаю в кресле у подножия горы, закутанная на славу: можете положиться на Иветт. На мне мой старый сине-зеленый комбинезон, на ногах ярко-красные сапоги-луноходы, одолженные дядюшкой, на голове черная меховая шапка. В цигейковых наушниках очень жарко, я истекаю потом. Несмотря на яркое солнце, и речи быть не может о том, чтобы расстегнуть хоть пуговку. Иветт не теряет бдительности и, стоит моему пледу сползти на миллиметр, она тут же поправляет его, не забывая комментировать происходящее вокруг:

— Ну вот, свалился, красавчик, чуть-чуть в дерево не врезался… А другой, на сноуборде, это же опасно для окружающих… Хотите еще чайку?

Я отказываюсь жестом. Мы сидим на террасе Канадского шале, своего рода стратегического центра курорта. Все двуногие, обитающие в округе, так или иначе должны пройти мимо него. Я украдкой тянусь левой рукой к шапке, но сразу же раздается резкий голос Иветт:

— И не думайте! Холод входит через уши. То-то порадуетесь, если грипп подхватите!

У меня нет гриппа, а на градуснике +5, я слышала это по радио, но объяснить Иветт, что мы не в сибирской тундре, — это выше моих сил. Мне не хочется спорить.

Все вокруг наполнено металлическим звяканьем подвесных подъемников, я слышу, как люди смеются, окликают друг друга, как кричат дети. Какой-то ребенок заплакал. Мать пытается убедить его, что он вовсе не плачет. Мне хорошо. У меня ощущение, что я наполняюсь чистым воздухом. Я загорю, буду хорошо выглядеть. Я нашариваю чашку и подношу ее к губам.

— Элиз Андриоли! Ведь вы — Элиз Андриоли, правда? — восклицает женщина за моей спиной.

Я вздрагиваю и проливаю чай.

— Я — Франсина Ачуель, из ГЦОРВИ, — продолжает она.

ГЦОРВИ? ЭТО ШТО ЕЩЕ?

— Ваш дядя рассказал, что вы должны приехать. Я вас сразу же узнала.

Это нетрудно, не думаю, что в этих краях можно увидеть толпы прелестных слепых девушек в инвалидных креслах.

— Извините, но мадемуазель Элиз не может вам ответить, — вступает Иветт тоном «Марии-Антуанетты, объясняющей плебеям, что им надлежит прийти в часы приема».

— Я знаю, знаю, мсье Андриоли мне объяснил. Он такой милый, ваш дядя! Он — один из самых щедрых наших спонсоров.

О чем это она?

— Он заверил меня, что вы, безусловно, будете рады посетить Центр и познакомиться с нашими постояльцами. Вы подаете им такой пример… А вы, вероятно, мадам Ольцински, — обращается она к Иветт, — преданная помощница!

— Да, совершенно верно. Я не думала, что… — восклицает польщенная Иветт.

— Но о вас все слышали! Вот я, например, давала читать книгу всем друзьям. Какая жуткая история! Еще более жуткая, если знаешь, что речь идет о реальных событиях! Б-р-р, вам пришлось пережить страшные минуты! Ох, простите меня, за мной пришли, мне пора бежать. Я оставлю вам свою карточку, позвоните, мы назначим встречу. Ну, пока!

— Она ушла, — сообщает мне Иветт. — Садится в зеленый микроавтобус с желтой надписью, отсюда мне не разглядеть. Она оставила визитку… Посмотрим… Ага: «Франсина Ачуель, директор», а внизу — «Горный центр отдыха и развлечений для взрослых инвалидов», и номер телефона.

Я начинаю понимать. Эта славная женщина хочет представить меня своей пастве в качестве иллюстрации того, чего можно добиться, несмотря на увечье. А у моего чертова дядюшки не хватило смелости предупредить меня. В любом случае, это идиотизм: я не могу говорить и не собираюсь проводить им семинар на языке глухонемых.

— Она вроде симпатичная, — замечает Иветт, — но немножко… м-м-м… взбалмошная. И эта куртка с розовыми цветами, честно говоря, ее не украшает: она ее толстит, а поскольку она и так не худенькая… Что скажете насчет тортика с черникой?

Я делаю отрицательный жест. Мы уже съели по два блина каждая, а я делаю недостаточно упражнений, чтобы позволить себе так набивать живот.

— Ну ладно, а я все-таки съем кусочек! От горного воздуха аппетит разыгрывается, — решает Иветт и встает.

Наконец мне удается отпить глоток холодного чая. Смеющиеся голоса молодежи. Возня, крики. Будучи подростком, я тоже носилась по этим склонам, красная от мороза и удовольствия. Я еще чувствую напряжение в лодыжках, сотрясение на пригорках, опьяняющее ощущение скольжения. Мы с Бенуа любили кататься на равнине. Прогулки по сияющему снегу. И бесконечные круги на катке. В подвале еще должно лежать совершенно новое снаряжение, мы купили его незадолго до… несчастного случая. Все кончено. Как будто меня приговорили к пожизненному заключению, а камера — это мое собственное тело. Ну, хватит, долой грустные мысли, не буду же я хныкать на людях.

— Элиз…

Слева от меня голос, мягкий, шепчущий. Еще один неожиданно объявившийся знакомый?

— Элиз…

Я помахиваю рукой в знак того, что услышала.

— У меня для вас подарок, — продолжает голос с ласковыми интонациями.

Поклонник? Я чувствую, как к моей руке прикасается чужая, сухая и горячая, кто-то зажимает мои пальцы на ручке пластиковой сумки.

— Увидимся позже…

Я так и сижу с сумкой в руке.

— Ну вот, зря вы отказались: на вид очень вкусно!

Иветт тяжело усаживается.

— А что это у вас?

Я протягиваю ей сумку и пишу в блокноте: «Ты видела, как кто-то со мной говорил?»

— Но… если с вами кто-то говорил, вы должны это знать! — отвечает она с набитым ртом. — Нет, я никого не видела, тут вокруг столько народа… Так что же это такое?.. Подарочный пакет! Вам кто-то сделал подарок?

Я пишу быстро, как только могу: «Да, но я не знаю кто. Открой».

Шум разворачиваемой бумаги.

— Ну, вот еще! Полный бред! Кусок мяса в целлофане! Что за глупость — заворачивать мясо как подарок! И что за глупость дарить мясо!

Кусок мяса?

В недоумении осведомляюсь: «Что за кусок мяса?»

— Ну, как для бифштекса, красный, с кровью, толстый. Надеюсь, это французское мясо. Знаете, лучше его выбросить. Отдадим собакам: не люблю я есть мясо, если его неизвестно кто принес. Кусок мяса! Нет, честное слово…

Я чувствую, как все мои нервы напрягаются. Кто-то не поленился прийти, чтобы подарить мне кусок мяса, не назвавшись и воспользовавшись отсутствием Иветт. Значит, этот кто-то хочет остаться неизвестным. Но в чем смысл этой шутки, если он вообще есть?

Или же мне хотят передать некое послание. Ребус, первым элементом которого является этот кусок мяса. Да, на лыжных курортах полно веселых шутников, которые с радостью подсунут трехмерные головоломки бедным скучающим калекам. Их оплачивает инициативная группа по созданию атмосферы отдыха. Задача выполнена, я больше не скучаю. Я, скорее, возбуждена.

— О, тут есть наклейка! — восклицает Иветт. — «Ваш мясник желает Вам приятного отдыха». Честное слово, в наше время ради рекламы на все пойдут!

Уф, вот загадка и разрешилась. За два года я исчерпала свой лимит приключений, и все, что выходит за рамки обыденного, способно вывести меня из равновесия, как говорит мой Психоаналитик.

Этот Психоаналитик — существо практичное: я могу брать его с собой повсюду. Однажды, когда мне действительно хотелось сдохнуть, я представила себе его. Высокий мужчина в белом халате, с соответствующей бородой, нечто среднее между Богом и Дедом Морозом, сидит в глубоком кожаном кресле и слушает меня внимательно и доброжелательно. Ведь с ним я могу говорить. Слова слетают с губ, как прежде. И еще я вижу. Я вижу его, я вижу окно за его спиной, синее небо, облака. И я двигаюсь. Я закидываю ногу на ногу. Я одергиваю юбку. Я шевелю пальцами в туфлях. А Психоаналитик отвечает мне, ободряет меня и просит меня не отчаиваться. Спасибо, доктор.

Иветт вырвала меня из мира грез, сообщив, что пора возвращаться, солнце уже садится. Если ее послушать, после захода солнца здесь страшнее, чем в Трансильвании: все неосторожные пешеходы рискуют замерзнуть насмерть или стать жертвами стад оборотней, наводняющих округу. Но, к счастью, мы будем в безопасности в нашем домике, перед жарким камином.

Приятно потрескивает пламя. Я чувствую легкую усталость. Вечер пролетел незаметно. Настало время для мышечной гимнастики, а потом Иветт затеяла игру в «Цифры и буквы». Я играю в блокноте. Иветт всегда выигрывает. Задаюсь вопросом, на что похож мой почерк, вернее, мой новый почерк, ведь мне пришлось заново учиться писать левой рукой, не имея возможности следить за собственными успехами. Бесконечные часы упражнений. Вначале Иветт, казалось, недоумевала. Но в один прекрасный вечер она воскликнула: «О, у вас получается! Я могу это прочитать! Вы хотите есть? Ну, ничего, еще не время».

Я улыбаюсь. Мне хорошо.

Наконец, после успешной проверки вкусовых качеств, мы поужинали тем самым бифштексом с отварной картошкой и вполне приемлемым вином. Иветт моет посуду. Звонит телефон. Поскольку я сижу возле столика, мне удается нащупать трубку.

— Ангел мой…

Тони! Радость охватывает меня, но тут же проходит: это не его голос. Зто тот же самый слащавый голосок, который я уже слышала сегодня днем.

— Ангел мой, ты его попробовала? Он был вкусный? Нежный, сочный? Такой же, как твое сердце?

— Кто это? — спрашивает Иветт.

— До скорого.

Он повесил трубку. Я корчу гримасу в сторону Иветт, чтобы показать, что не знаю, с кем разговаривала.

— Наверное, ошиблись, — успокаивает она меня. — Ну, пойду, приготовлю постель.

Пришлось специально оборудовать комнату, чтобы я могла существовать там без проблем. Кровать, противопролежневые подушки, ванна, перекладина, чтобы я могла подтягиваться и садиться… Настоящий дворец для инвалида.

Но кто это может быть? Ясно, что это не мясник, не славный толстяк с зычным голосом. Можно ли считать простым совпадением, что несколько дней назад я получила истеричное послание, подписанное «Д. Вор», в котором слово «ангел» казалось скорее оскорблением, что сегодня мне подарили кусок мяса, а потом позвонили и назвали «ангел мой»? Какова вероятность подобного совпадения? А если это не совпадение, значит, господин Вор идет по моим следам. Значит, он знаком со мной. Он знал, что я собираюсь здесь отдыхать. Он следит за мной.

И он страстным голосом называет меня «ангел мой». После несчастного случая люди постоянно говорят, что любят меня. Можно подумать, что, когда я могла нормально двигаться и выражать свои мысли, я наводила на них ужас.

Не нравится мне этот телефонный звонок, но что поделать?

2

После завтрака Иветт вывозит меня на главную улицу, где приступает к процессу закупок. Я чувствую себя императрицей, принимающей парад гвардии. Мы быстренько добираемся до мясной лавки, и Иветт припарковывает меня перед витриной. Ясно представляю себе, как я выгляжу между бычьей и кабаньей головами. Детишки с громкими криками играют в снежки. Это мило, но весьма опасно, и я боюсь… Бац! Так и есть, мне залепили снежком в физиономию. Маленькие бандиты убегают. Струйки талого снега стекают по моим щекам, по подбородку, я утираюсь здоровой рукой.

— Это не он! — восклицает Иветт, берясь за кресло. — Он понятия не имеет о том куске мяса. Ой, говорила я вам, не стоило его есть! Все эти гепатиты, бешеные коровы…

Перед моим мысленным взором возникает образ Иветт, совершающей дикие прыжки и издающей нестройное мычание.

— Что вы смеетесь? О, это вчерашняя дама, помните? Та, что из дома для инвалидов…

— Здравствуйте, дорогая мадам Ольцински, здравствуйте, мадемуазель Андриоли! — раздается высокий голос. — Надеюсь, вы окажете нам честь и выпьете с нами чаю сегодня вечером. В пять часов, хорошо? Рассчитываю на вас. Нам это доставит такое удовольствие.

Иветт ждет распоряжений. Я прячу улыбку и царапаю в блокноте: «Охотно».

— О, так вы можете писать, это же прекрасно! Тогда ровно в пять, договорились? Вас встретят возле бюро обслуживания туристов. До свидания!

Иветт бормочет что-то насчет людской бесцеремонности и довозит меня до маленького магазинчика. Там она застрянет минимум на четверть часа, у меня есть время насладиться солнышком.

Слева от меня тяжелое дыхание, шершавый язык лижет мои руки.

— Тентен, стоять! Он еще молодой, понимаете… Его нельзя брать в магазин, вам не помешает, если я его тут оставлю? — спрашивает очень нежный женский голос.

Молчание. Я ищу ручку, упавшую мне на колени. Женщина догадывается.

— Ой, простите меня, я не видела, что… ну, я хочу сказать… Ничего, я привяжу его к загородке. Это лабрадор, — добавляет она, — черный.

Почему в ее голосе столько грусти?

Я поднимаю руку, нащупываю густую шерсть, влажный нос.

Женщина отходит, ее шаги скрипят на свежем снегу. Собака кладет морду мне на колени и протяжно вздыхает. Да, старина, такова жизнь! Надо ждать на улице и быть паинькой. Я почесываю ему голову, он лижет мою руку. Вдруг мне захотелось иметь собаку. И кошку. И попугая, который мог бы со мной разговаривать. Надо будет «сказать» об этом Иветт.

Ох, я уже больше не чувствую солнца. Собака напряглась и тихо рычит. Ну, мне только этого не хватало. Единственный лабрадор-пожиратель калек на всем курорте. Я медленно отвожу руку, он успокаивается. Снова ощущаю солнечное тепло на коже. Может быть, у этого зверя аллергия на облака? Я опасаюсь снова прикоснуться к нему, но он настойчиво втискивает морду мне в ладонь.

Совсем рядом раздается голос пожилого мужчины:

— Мир сошел с ума, говорю вам.

— Вроде бы она была членом какой-то секты, — отвечает другой мужской голос, немного дрожащий.

— И думаете, поэтому ее и распяли? Сатанистское жертвоприношение?

— Да это точно наркоманы! Они же не отдают себе отчета в том, что делают.

Пожилые люди удаляются, продолжая разговор. Я погружаю пальцы в мех Лабрадора, я твердо решила, что не позволю портить себе настроение всякими ужасами.

— Я уж думала, что застряла там навсегда! Что вы тут делаете с собакой?

В тот же момент вступает и грустный голос:

— Спасибо вам! Надеюсь, я не очень задержалась. Пошли, Тентен, мы уходим. Всего вам доброго.

Собака издает радостное «гав» и удаляется. Иветт наклоняется ко мне и шепчет:

— Это одна из девушек, что работают в дискотеке, блондинка с волосами до пояса и в мини-юбке. Это зимой-то! Я уж вам не рассказываю, на кого она похожа! Прошлой ночью в Антрево совершено убийство, — продолжает она возбужденно. — Я купила газету, сейчас присядем где-нибудь.

Антрево — это небольшой городок неподалеку отсюда, тихое местечко, где сообщение об убийстве еще много дней будет на первой полосе местной газеты. Я вспоминаю услышанный разговор двух старичков и готовлюсь к худшему.

Мы останавливаемся у основания подъемников, я сижу в своем кресле, Иветт присела на цементный барьер. Шелест разворачиваемой газеты.

— Это на первой странице: «Тело распятой молодой женщины найдено в заброшенном доме. Жертва, личность которой пока не установлена», — наверняка бомжиха, — «была распята», распята, вы представляете! — «на листе фанеры толщиной двадцать пять миллиметров с помощью семидесятимиллиметровых шурупов»… наверное, он использовал дрель с отверткой, их сейчас как раз рекламируют… «По предварительным данным, смерть наступила два или три дня назад и была вызвана тем, что жертву насильно напоили жавелевой водой». Нет, что за ужас! Как такое возможно? И тут, совсем рядом!

К горлу подступает тошнота, когда я представляю себе эту несчастную, распятую, а затем отравленную. Напрасно Иветт прочитала мне эту заметку. Дело не в том, что я стремлюсь закрыть глаза на происходящее вокруг, но на мою долю и так пришлось достаточно преступлений. С еженощными кошмарами и холодным потом, в течение шести месяцев. Ненасытная Иветт продолжает: «И это еще не конец кошмара: после смерти несчастной убийца срезал» — хорошо, хоть так! — «большие куски мяса с ее бедер, судя по всему, электропилой. Вполне понятные настроения в Антрево… жандармерия приведена в состояние готовности… дом, вернее — жалкая, много лет назад заброшенная лачуга, неоднократно становился местом обитания нелегалов… следствие склоняется к тому, что преступление было совершено под воздействием одурманивающих веществ». Что-то я плохо представляю себе наркоманов, покупающих фанеру, шурупы и все прочее… Эти ребята не обдумывают убийство заранее, — комментирует Иветт. — По-моему, это сумасшедший. Ничего удивительного, при такой безработице!

Потом она разражается длинной обвинительной речью против правительства и расположения планет. Я пытаюсь сосредоточиться на теплом солнце и на детском смехе, но из головы не выходит образ молодой женщины, отчаянно кричащей в то время, как в ее запястья ввинчиваются семидесятимиллиметровые шурупы…

Нет, я отказываюсь думать об этом.

Надо думать о собаке. О собачьем носе, о теплой шерсти. Мочевой пузырь не выдерживает… полный ужас… жужжание пилы, кромсающей плоть… Нет! Я хватаю ручку, я с трудом удерживаю ее, но все же ухитряюсь написать: «Хочу купить собаку».

— Собаку? Но от животных столько грязи! Заметьте, хозяйством-то не вы занимаетесь. Ну, в конце концов, что это я… Конечно, с собакой вам будет веселее. Милая маленькая зверюшка, которую можно взять на колени. Я бы связала ей пальтишко на зиму, у нас же все время дожди.

Уф, мне удалось сменить тему разговора! Иветт начинает перечислять всех собак, живущих по соседству с нами, и тут я слышу громкий крик: «Осторожно!». Иветт тоже кричит, меня толкают, что-то с силой налетает на меня, кресло срывается с тормоза, скользит, налетает на бугорок, и вот я уже лежу на земле вверх ногами, а это еще более неудобно, чем сидеть. Расстроенный мужской голос:

— Мне так неприятно, я хотел обойти упавшего мальчугана, и вот…

— Если не умеете держать равновесие, катайтесь медленнее, — огрызается Иветт, пытаясь поднять меня.

— Мне правда так неловко. Постойте, я помогу вам.

И, не успев охнуть, я оказываюсь на руках незнакомца, благоухающего лосьоном после бритья. Его волосы щекочут мне лицо, наверное, они у него длинные. Судя по всему, он сильный, он даже не перевел дух, поднимая меня. Иветт торжественно подвозит кресло. Мужчина осторожно усаживает меня.

— Это, наверное, ваше — блокнот и ручка.

Он кладет их мне на колени.

— Поверьте, мне ужасно неприятно. Могу я пригласить вас к обеду, чтобы искупить вину?

Ну вот, еще один! Мое неотразимое очарование свело его с ума! Я пишу «Да, спасибо» еще до того, как Иветт успевает отказаться. Я говорю себе, что, по крайней мере, за обедом, хотя мне всегда затруднительно есть на людях, мы не будем говорить об этом ужасном убийстве.

Я ошиблась. Если в какие-то моменты они с Иветт и перестают говорить об этом, то лишь когда у них набит рот. Того, кто налетел на меня, зовут Ян, он работает воспитателем и тоже прочел газету. И от его взволнованных комментариев у меня холодеет в животе. Ну почему людей интересует только плохое? Почему не поговорить о цвете скатерти, о пении щеглов в брачный сезон или о пользе оливкового масла? Попробуйте-ка оценить вкус раклетт под такой аккомпанемент:

— Я просто уверена, что он резал ее еще по живому! Это садист!

— Может быть, вы и правы. Еще сыра, Элиз? Знали бы вы, чего я насмотрелся на стажировке в психиатрической клинике… Кровь в жилах стынет. Чтобы распять человека, уже надо быть в определенном состоянии. Безусловно, мистический бред. Или это одна из сатанинских сект…

— А жавелевая вода? Она же все сжигает! Элиз, я налью вам немного белого вина, — предлагает мне Иветт.

— Ритуал очищения… Не знаю, — неуверенно бормочет Ян. — Самое главное, что совсем близко от нас на свободе разгуливает опасный преступник.

Вот от таких слов вам гарантировано ощущение покоя на весь день! Я залпом опустошаю бокал.

— А может быть, даже здесь, на курорте, — возбужденно продолжает Ян. — Где еще спрятаться, если не среди разношерстной толпы на лыжном курорте? Куртка, шапка, очки: здесь все друг на друга похожи.

В любом случае, никто ведь не знает, как выглядит убийца. Ему нет нужды прятаться. Он может спокойно продолжать свое дело. Я мрачно и без всякого аппетита жую салат.

— А вы тут отдыхаете? — спрашивает его Иветт.

— Нет, я тут работаю. В центре для инвалидов.

Ушам своим не верю!

— В ГЦОРВИ? — Иветт реагирует быстрее, чем в «Вопросах для чемпиона».

— Откуда вы знаете?

Объяснения, смех, «ну и ну, вот ведь совпадение!», заказываем кофе, все довольны, кроме Элиз, этой вечной противницы радостей, охваченной мрачными предчувствиями. Десять против одного, что если в округе бродит какой-то мерзавец, его дорожка пересечется с моей…

Кофе, рюмочка после кофе, помещение гудит от оживленной болтовни лыжников. Иветт болтает обо мне, рассказывает о моих несчастьях, о книге, о событиях прошлого года, а я сижу, словно экспонат на выставке. Ужасно, когда о тебе снова и снова говорят, как будто тебя тут нет. Еще немного, и я дерну на себя скатерть и опрокину все, что стоит на столе. Ян, наверное, понял это, потому что я вдруг чувствую его руку на своем запястье.

— Элиз, а эта внезапная известность не очень мешает вам жить?

Блокнот: «Мне наплевать. Уходим?»

— Ох! Я ошибаюсь, или у вас действительно испортилось настроение? Да нет, вы правы: сидеть тут, когда на улице так хорошо. Попытаюсь спуститься по дорожке, никого не опрокинув. Счет, пожалуйста. Нет-нет, и речи быть не может, я вас пригласил.

На улице поднялся ветер. Ян крепко жмет нам руки и уходит. Иветт сообщает мне, что на нем серые спортивные брюки и свитер в серую, черную и оранжевую полоску. У него длинные светлые волосы, перехваченные лентой. «Он похож не на воспитателя специального заведения, а на тренера по лыжам», — благодушно добавляет она. Судя по всему, Яну удалось завоевать расположение моего дракона-компаньона.

Мы спокойно направляемся к облюбованной нами террасе, где Иветт погружается в свежий номер «Арлекина», а я начинаю заниматься счетом в уме. Я совсем недавно придумала себе такое занятие, оно меня развлекает. Длинные примеры на сложение, умножение, правила трехчлена и т. д. Когда мне становится совсем скучно, можно включить плеер и послушать музыку или радио. Проблема в том, что я не принадлежу к числу меломанов и не особенно люблю радио. Люди говорят, а я скучаю. Вот если бы я могла почитать хорошую книгу, это меня порадовало бы. Но я уже «прочла» все свои книги, написанные азбукой Брайля, и теперь надо ждать новых поступлений.

Тысяча триста пятьдесят шесть плюс две тысячи четыреста семнадцать равняется… — не могу думать ни о чем, кроме несчастной убитой молодой женщины. Семьсот пятьдесят два умножить на двести тридцать пять, это, значит двести на семьсот равно ста сорока тысячам, плюс тридцать, помноженное на пятьдесят, равняется… — и еще этот Ян, который не поймешь откуда взялся и работает все в том же ГЦОРВИ. Может быть, дело в том, что я замурована в собственном теле, но мне всюду мерещатся заговоры. В свою защиту могу сказать лишь то, что уже после теракта, обрекшего меня на растительное существование, на мою жизнь несколько раз покушались. От подобного человек не становится более доверчивым…

Надо пользоваться солнцем. Надо расслабиться. Попытаться немного подремать. Триста шестьдесят пять овец по двадцать восемь раз перепрыгивают тридцать шесть барьеров за тринадцать минут. Сколько барьеров перепрыгнет каждая овца за сорок две минуты?

Меня трясут за плечо. Я широко зеваю. Вот уж действительно, подремала! Чувствую себя совершенно одуревшей.

— Без десяти пять, — сообщает Иветт. — За нами приехали.

— Здравствуйте, меня зовут Юго! — произносит хриплый голос мужчины лет пятидесяти. — Давайте-ка, девушка, я вас устрою.

Машина специально оборудована для перевозки инвалидов. Я оказываюсь на своеобразной платформе. Иветт садится спереди, рядом с Юго, а тот сообщает нам, что он — медбрат в Центре, а еще там есть медсестра.

Мы едем по извилистой дороге.

— Карабкаемся вверх от деревушки, — просвещает меня Иветт, — к большому каменному дому.

Большой каменный дом, как она его называет, это строение XIX века, возвышающееся над деревней. Здесь его по-прежнему называют «санаторий», хотя он уже лет сорок как закрыт. Когда я была маленькой, он уже стоял заброшенным, и дядя строго-настрого запрещал мне туда ходить. После чего я, конечно, не преминула проникнуть в дом через разбитое окно и оказалась в просторном зале с паркетным полом и сводчатым потолком; там было темно и воняло мочой. На полу валялись банки из-под пива. За дверью, наполовину сорванной с петель, виднелась большая комната, выложенная белым кафелем, с огромной черной плитой, наводившей на мысль о чересчур любопытных детях, сваренных улыбающейся людоедкой. В углу валялась голая кукла без рук и без ног. Мне страшно захотелось по-маленькому. Где-то хлопнула дверь, и я в ужасе убежала.

Больше я никогда не бывала в этом доме, тем более, что, когда я подросла, пребывание в Кастене стало мне казаться все более и более «отстойным». В шестьдесят восьмом году я предпочитала Лондон и, как многие вокруг меня, мечтала о Катманду…

Остановка. Юго ставит мое кресло перед пандусом для инвалидных колясок. Он бородат, жесткая щетина колет мою руку, и он сильный, я ощущаю его мощный бицепс. Стук каблуков по бетону. К нам устремляется Франсина Ачуель:

— Я так рада, что вы смогли приехать! Спасибо, Юго, я сама. Итальянская архитектура начала девятнадцатого века, — поясняет она Иветт. — Вначале в здании размещались казармы пьемонтцев, потом, в двадцатых годах, его превратили в «воздухолечебницу», а в пятидесятых забросили.

— И его выкупил Фонд? — вежливо осведомляется Ивэтт.

— Да, ГЦОРВИ. Четыре года назад. Знаете, в этих местах очень здоровый воздух, а теперь, после ремонта, здесь великолепно!

Колеса моего кресла скользят по приятно пахнущему воском паркету, мы следуем за ней в большую гостиную, «наше фойе», где нас в полной тишине ожидают постояльцы.

— Добрый вечер всем! — провозглашает г-жа Ачуель. — Это Элиз и ее компаньонка Иветт.

Кудахтанье, топот, неразборчивое бормотанье. Иветт нервно покашливает.

— Я вас представлю, они немного стесняются, — продолжает Франсина. — Вот Магали. Инфантильный психоз, — шепчет она нам.

Я протягиваю руку в пустоту, короткий смешок, чье-то неловкое пожатие. Потом неровные шаги и кто-то молча прикасается к моему плечу.

— Леонар де Кинсей, — тоном церемониймейстера объявляет мадам Ачуель. — Леонар — это наш астроном. — Шепот мне на ухо: — К сожалению, поражение моторных функций.

Леонар удаляется.

— Кристиан, — продолжает она.

— Зд’австуйте, ма’музель! — раздается зычный голос. — Зель-зель-зель, на кухне кисель!

— Не говори глупостей! Кристиан страдает легкой степенью дебильности со склонностью к эхолалии, — шепчет Франсина. — Летиция, иди же сюда, милая.

Странное скольжение. Ах, это по паркету скользят ходунки.

И это продолжается около четверти часа. Их восемь человек, у всех психические или моторные нарушения: Центр принимает всех. Жан-Клод, двадцать восемь лет, страдает болезнью Шарко, ведущей к прогрессирующему и неизлечимому параличу, помешан на видео и не выпускает из рук камеру. Бернар, двадцать пять лет, полностью асоциален, у него «диагностировали синдром Ганзера» (это что еще такое?) и НКН (это я понимаю — навязчивые компульсивные нарушения: страдающие ими люди по сто раз моют руки или по шестьсот раз проверяют, закрыт ли газовый кран). Эмили, тридцать два года, страдает трисомией. Клара, сорок три года, олигофренка. Эмили считает Клару идиоткой, но, судя по всему, они друг друга стоят.

От их странных голосов у меня начинается головокружение, я путаю имена и, когда дело доходит, наконец, до чая, уже чувствую себя усталой. Чаепитие проходит с определенными сложностями, так как обслуживают нас сами больные под присмотром двух воспитателей, Юго и Мартины.

— Вам, наверное, интересно, как мы выглядим, — любезно говорит мне Юго. — Ну так вот, Мартина похожа на старшую сестру в «Полете над гнездом кукушки», — продолжает он со смехом.

— А ты — на капитана Хэддока, только рыжий! — парирует она.

Франсина Ачуель пускает вокруг стола кекс, «испеченный нашими постояльцами», и настаивает, чтобы мы брали куски побольше.

Иветт вполголоса спрашивает у Юго, что такое «олигофрения».

— Под этим словом подразумевают умственную отсталость, — отвечает Юго.

— Люди, которых раньше называли «невинными», — вторит ему Мартина. — Различают тех, кто может говорить и обучаться на элементарном уровне чтению и письму, тех, кто могут только говорить, и тех, кто не способен даже овладеть речью, — добавляет она, одновременно ругая Клару, которая пытается вырвать чашку из рук Эмили.

— Что касается синдрома Ганзера, — снова вступает Юго, — то страдающие им люди, вроде Бернара, систематически дают неправильные ответы на вопросы, хотя прекрасно понимают (так, во всяком случае, считается), что им говорят.

— Сколько весит Бернар? — спрашивает Иветт еще тише.

— Сто двадцать килограмм при росте метр семьдесят, — отвечает Юго.

Толстяк. Они продолжают болтать. Я рассеянно вслушиваюсь в разговор, я чувствую напряжение, мне не нравится находиться в компании незнакомцев, рассматривающих меня в то время, как я их видеть не могу. И, — я знаю, что это чувство не делает мне особой чести, — общество «отсталых» всегда меня тяготило. Ощущение, что ты не отвечаешь их ожиданиям, их потребностям. И определенное отвращение перед физическим контактом, к которому они почти всегда стремятся. Я не получаю удовольствия от физических контактов, за исключением сексуальных. Бенуа часто укорял меня за холодность. Как я теперь изменилась, Бенуа! Как я зависима!

Внезапно раздаются радостные крики в ответ на чье-то бодрое: «Привет всей честной компании!». Ян. Судя по всему, пациенты его любят. Эмили восторженно повторяет его имя, Магали с энтузиазмом трясет меня за руку, Кристиан громко сопит.

Франсина хочет представить нас друг другу, но Ян объясняет ей, что мы уже познакомились.

Не прошло и пятнадцати минут, как разговор свернул на страшное убийство в Антрево. Ян узнал свежие новости от одного «дружка»-горнолыжника, который одновременно возглавляет бригаду местной жандармерии, ведущую расследование. Как только он начинает рассказывать, Франсина громко кашляет, и Ян замолкает.

— Юго, еще не пора смотреть сериал? — спрашивает она. — Кто хочет посмотреть сериал в игровой комнате, могут пойти туда с Юго.

— Вы позволяете им смотреть «Блюз городской полиции»? — удивляется Иветт (она знает программу наизусть).

У меня в памяти всплывают резкие звуки, выстрелы, ругательства, сцены погони в машинах под визг тормозов, тяжелое дыхание спортсменов и/или влюбленных…

— Они же взрослые! — отвечает Франсина Ачуель.

— Мы, знаете ли, не сахарные! — бросает Петиция. — Ну все, я пошла, обожаю это кино!

Шарканье ног, кто-то звучно чмокает меня в щеку.

— Это Магали, — объясняет Франсина. — Она никогда не пропустит серию, она обожает мигалки.

Прикосновение к моей руке.

— Это Кристиан.

— Пин пон, пин пон, йи-и-и-и!

Другие выходят, не попрощавшись. Слышу, как Бернар бормочет сквозь зубы: «Надо вымыть обе руки, завтра суббота».

— Ян, я буду вам весьма признательна, если вы не станете обсуждать такие болезненные темы при наших больных! — восклицает Франсина, когда все уходят. — Вы же знаете, насколько они чувствительны.

— Но вы же усаживаете их перед телевизором! — огрызается Ян.

— И что же? Что сказал ваш жандарм? — перебивает их Иветт, снедаемая любопытством.

— Ничего приятного. Информация точна: девушку распяли заживо, а потом силой влили в рот литр чистой жавелевой воды, очевидно, через воронку.

Возмущенные возгласы. Я сжимаю зубы и отдаю себе приказ: не давать волю воображению.

— А потом? — это снова Иветт, изменившимся голосом.

— С ее бедер срезали добрых два фунта мяса, словно хотели приготовить хороший бифштекс!

— Ян! Немного уважения! — с возмущением восклицает Франсина.

Мне кажется, она недооценивает его спортивное образование.

— По первым оценкам, женщине было около тридцати, это брюнетка с длинными волосами, синими глазами, без особых примет, — спокойно продолжает Ян. — Они уже связывались с ТССПД, но пока без особого успеха.

— С чем связывались? — спрашивает Франсина. — Вы можете ясно изясняться?

— С Технической службой судебного поиска и документации, — расшифровывает Ян. — Филипп очень верит в научные методы. Он стажировался в НЦУСП и ИКИ, — добавляет он с удовольствием. — В Национальном Центре усовершенствования судебной полиции и в Институте криминалистических исследований.

— Ну и ну! — шипит Иветт сквозь зубы. — И они что-нибудь нашли?

— Ничего. Они собираются показать фотографию жертвы по телевидению.

— Ясное дело, какая-то бомжиха, нарвалась случайно на садиста в здешнем сквере, — провозглашает Иветт.

— Садист, который заранее купил весь инструментарий… По-моему, он ее туда завлек, он заранее готовился убить ее, — отвечает Ян.

— Или просто убить женщину, все равно какую! — шепчет Франсина Ачуель. — Господи, меня просто трясет! Надеюсь, они его быстро поймают.

— А я так не думаю. Гм-м, какой вкусный кекс! У них абсолютно никаких зацепок, — отвечает ей Ян, и в его голосе слышится какое-то удовлетворение. — Он явно был в перчатках. Ах да, я забыл, они нашли кусок пластиковой пленки, покрытый кровью бедной девушки. Наверное, он закрывался ею, чтобы не испачкать одежду.

— Хватит, меня уже мутит! — протестует Франсина.

— Как угодно. Что этот тип с санками — позвонил? — спрашивает Ян.

— Да, завтра к десяти утра все будет готово. Ян организовал санные прогулки для наших подопечных, на собачьих упряжках, — объясняет нам Франсина.

— О, это, должно быть, великолепно! — восклицает Иветт.

— Так поехали с нами! — с энтузиазмом предлагает Ян.

Эта идея мне, в общем-то, нравится. Если хорошо закутаться, прогулка на свежем воздухе, под задыхающееся сопенье хаски… Как на Дальнем Севере… Я сжимаю руку Иветт в знак согласия.

Мы назначаем встречу на завтра, потом Иветт дает сигнал к отъезду.

В машине разговор, конечно, заходит о больных. Юго рассказывает нам, что Жан-Клоду осталось жить считанные годы.

— У него симпатичное лицо, но он такой худой! — сочувственно замечает Иветт. — А астроном — так просто красивый парень, — добавляет она после короткой паузы, а потом грустно заключает: — Как это грустно!

— Он очень страдает из-за своего состояния, — говорит Юго, — он его стыдится. Ему очень тяжело. Я постоянно проверяю его лекарства.

— Вы боитесь, что он может покончить с собой? — восклицает Иветт.

— А кто знает? Все на свете считают его дебилом, а ведь он — дипломированный математик. Такое нелегко пережить, вы понимаете.

Да, я-то понимаю. Я помню, как после случившегося со мной несчастья всем казалось, что я обречена на чисто растительное существование. Жуткое чувство беспомощности, когда ты не можешь быть услышанной, не можешь показать, что все понимаешь. Эти воспоминания наводят меня на мысль о том, что в начале февраля мне предстоит новое обследование в Париже. А потом, может быть, новая операция. Кто знает? Если после каждого хирургического вмешательства я буду становиться хоть на чуть-чуть более самостоятельной, быть может, лет через десять я сыграю «Чижика».

— Ну, а что касается Леонара, — продолжает Юго, — когда он учился в последнем классе и готовился к поступлению в Политехнический институт, в его школе случился пожар. Погибли пятнадцать его соучеников. Он был в страшной депрессии и долгие годы находился под наблюдением психиатра. Мадам Ачуель сочла нужным рассказать нам об этом, если знаешь историю болезни, то легче помогать человеку.

Да, мрачноватая история. Юго мягко переключает скорость. Рев мотора соседней машины, гудок, скрип тормозов.

— Людям нравится бросаться под колеса! — комментирует Юго.

Добавляет со смехом:

— Знаете, когда мы выводим наших на прогулку, это просто цирк! Вчера вдруг пропала Магали, я нашел ее в магазине. А Бернар чуть не попал под автобус. Решил перейти улицу, чтобы посмотреть на пирожные в витрине булочной.

— Вы позволяете ему есть, сколько он хочет? — спрашивает Иветт.

— Вообще-то ему предписан строгий режим, но… Бернару трудно вписаться в коллектив, он долго жил вдвоем с матерью. Он одновременно глупый и хитрый, слишком покорный. Именно такие способны внезапно перейти к действиям и наделать глупостей.

— А Кристиан? Он меня немного напугал, — признается Иветт. — Это настоящий великан, — поясняет она мне.

— С Кристианом дело другое. В детстве он страдал от дурного обращения, его пришлось забрать из семьи. Он парень импульсивный, обожает играть словами и созвучиями. Вовсе не глуп, но чрезвычайно инфантилен. Ребенок ростом метр восемьдесят пять и с телом регбиста.

— Да все они немного дети, переодетые во взрослых, — шепчет Иветт. — Заброшенные дети, оставленные один на один со своими несчастьями.

— Эге! А нас, воспитателей, вы не считаете? Мы заменяем им недостающих родителей.

— Простите, я вовсе не хотела усомниться в вашей преданности делу. Нам сюда, направо!

Визг шин, санитарную машину слегка заносит на скользком шоссе, этот разговор навел на меня грусть.

Дома Иветт, ворча, устремляется к телевизору: ее передача уже началась. Я подъезжаю на кресле к приоткрытому окну. Уже поздно, я слышу, как скрипит снег под ногами возвращающихся с лыжной прогулки, слышу позвякиванье цепей проезжающих машин. Поднялся ветер, влажные хлопья падают на окно, на мой нос, щеки, губы, от них прохладно и свежо. Иветт раздраженно спорит с какой-то репликой ведущего. Я тихонько улыбаюсь, но тут же вспоминаю о замученной молодой женщине, и мне больше не хочется улыбаться. Прошлая ночь была такой же тихой, как сегодняшняя, но в этой тишине в страшных мучениях умирал человек.

— Элиз…

Я вздрагиваю. Мне показалось, или за окном кто-то действительно шепотом произнес мое имя?

— Элиз…

Нет, не показалось. Кто-то зовет меня. Ян? Здоровой рукой я пошире открываю окно и задеваю за что-то. Это лицо? Да, наверное, лицо. Я протягиваю руку, но она повисает в пустоте. Потом в мои пальцы вкладывают мягкий пакет.

— Для тебя, любовь моя, — шепчет голос.

Опять!

Скорее, скорее, где мой блокнот? «Кто вы?» — я протягиваю листок в окно.

Короткий неприятный смешок. Ощущаю прикосновение чьей-то горячей руки к своей и отдергиваю руку. Звук удаляющихся шагов. Мой таинственный гость ушел! Я подъезжаю к Иветт, которая ничего не заметила. В недоумении ощупываю небольшой пакет, нюхаю его. Как я и подозревала, пахнет мясом. Поставщик бифштексов снова заявил о себе!

Кусок мяса. О, Господи! Бифштекс! Ощущение, словно меня ударили кулаком в живот. «Срезали … словно … хороший бифштекс…». Я разжимаю пальцы, пакет падает на пол.

— Что такое? Ой, да что же это? Опять кусок мяса? Откуда вы их берете?

Как будто я нарочно это делаю! Рука дрожит, но я заставляю себя написать: «Кто-то передал мне через окно».

— Ну, это уже полный бред!

Шелест разворачиваемой бумаги.

— Точно, мясо! Хорошее красное мясо, как в прошлый раз. Честное слово, не понимаю…

«Позвони Яну».

— Не понимаю, какое отношение к этому мясу имеет Ян, ясное дело, он так шутить не станет.

«Позвони Яну».

— Ладно, ладно, как скажете, — ворчит Иветт, снимая трубку.

Пока она довольно бессвязно излагает ему нашу проблему, я подсовываю ей записку.

— Подождите, сейчас прочту… Элиз просит узнать, не может ли ваш друг-жандарм отдать этот кусок мяса на анализ… Блажь какая-то, не знаю, что на нее нашло… Нет проблем? Вы так любезны. Завтра утром я вам принесу… Да, в холодильник. Доброй ночи, еще раз спасибо. Мы выглядим смешно! — протестует Иветт, вешая трубку. — Надо было выкинуть это мясо в помойку, вот и все!

Звонок телефона прерывает ее воркотню: это Жан, ее друг. Я стараюсь не слушать их долгую болтовню. Мне не терпится узнать результаты анализа. Только бы не то, о чем я думаю! Я скрещиваю пальцы, прекрасно понимая, что это ничего не даст.

3

С самого утра меня бьет нервная дрожь, я в нетерпении, я взволнована. Иветт передала мясо Яну, а тот — через почтальона — своему приятелю из жандармерии. Потом мы снарядились, как для поездки на полюс. Машина, присланная из Центра, доставила нас в Северный лагерь.

Больные, возбужденные перспективой прогулки, подняли страшный галдеж, собаки тоже не сидят спокойно. Летиция их боится и жмется ко мне, а Магали испускает нечленораздельные возгласы. Юго и Мартина не позволяют Кристиану валяться в снегу, удерживают Эмили и Клару, которые хотят сунуть руку в собачью пасть, раздают конфеты. Бернар спрашивает у всех, который час, и объясняет нам, что время — это деньги. Конечно, у меня не выходят из головы чертов бифштекс и принесший его таинственный незнакомец, но я слишком поглощена происходящим, чтобы всерьез думать об этом.

Жан-Клод взял с собой видеокамеру и снимает нас без остановки. Ему, практически полному инвалиду, нравится фиксировать движение. При этом он все время твердит: «Это сохранится надолго!», как будто консервирует события.

Хотелось бы мне увидеть себя на пленке! Узнать, как я выгляжу. Увидеть, как я поднимаю руку, словно автоматическая кукла Барби.

Собаки лают, завывают протяжно, как волки, ворчат, огрызаются друг на друга — им не терпится тронуться с места. Ян устраивает всю компанию, о чем-то спорит с проводниками, тремя молодыми людьми с сильным южным акцентом. Похолодало, поднялся ветер. Иветт помогает мне застегнуть воротник комбинезона и натянуть шапку. Юго поднимает меня. Чувствую узлы мышц на его руках, его подстриженную шкиперскую бородку, исходящий от него запах лекарств. Он сажает меня на деревянную скамеечку, обитую мехом, рядом с Петицией. Напротив нас — Магали и Кристиан. Иветт забирается в санки последней и приваливается ко мне, шепча: «Это не для моего возраста». Юго садится с Эмили, Кларой и Бернаром. Мартина — с Жан-Клодом и Леонаром. Ян распределяет толстые пледы, дает всем полезные советы, всех ободряет, встряхивает поводьями. Другие проводники дружно кричат: «Ю-у-у!» Санки трогаются, набирают скорость. Мы мчимся по лесу, я чувствую сильный запах хвои.

— Как красиво! — восклицает Иветт. — Можно подумать, мы в Канаде!

Ветер сечет мне лицо, свист деревянных полозьев по снегу напоминает мне о лыжных прогулках — минутное чувство сожаления, потом я беру себя в руки, слушаю, как Летиция восторгается всем вокруг. Подростком она попала в автомобильную катастрофу, после которой осталась наполовину парализованной, и сейчас, в двадцать четыре года, впервые оказалась в горах. Она радостно смеется, ей просто хорошо ехать в санях.

Я спрашиваю себя, часто ли она вспоминает время, когда могла нормально владеть ногами. Ей было пятнадцать лет в момент аварии, сказала мне Иветт — она уже знает практически все о прошлом больных, потому что подружилась с Мартиной. Они даже обмениваются рецептами картофеля, запеченного в сливках. Картофель, запеченный в сливках, — это один из камней преткновения между домохозяйками. Он может стать причиной страшных ссор! Попробуйте-ка приготовить его, если вы пригласили к обеду лучшую подругу. Она скорее умрет, чем признает, что вы готовите его лучше. И лучше не думать, что случится, если ее муж скажет с полным ртом: «Видишь, милая, вот как надо готовить картошку в сливках!». Мне-то легко думать о таком трагическом случае разногласия между подругами, мой бывший, Бенуа, это блюдо ненавидел. Что до Тони, я не знаю. Тони все равно, что есть. К тому же, поскольку мне так трудно общаться посредством записок, мы избегаем обсуждать незначащие темы.

— Собака!

Это кричала Магали, она явно возбуждена. Иветт рассеянно поддакивает.

— Собака, собака, собака, собака!

— Да, тут много собак, мы видим, — соглашается Иветт. — Садись, ты можешь упасть.

— Собака! Большая собака!

— Магали, перестань шуметь! — ворчит Ян, повернувшись к ней.

— Маг, успокойся, посмотри, какой снег, — ласково говорит Летиция.

— Ах, я поняла! — вступает Иветт. — Она говорит вон о той большой черной собаке, о лабрадоре!

Лабрадор? Уж не тот ли, что поздоровался со мной вчера утром у магазина… Но вряд ли его хозяйка в мини-юбке станет выгуливать его в лесу!

Но Иветт трясет меня за руку:

— Это собака той девушки, из ночного клуба! Ну, знаете, большая, черная. Но девушку я не вижу…

Отчаянный лай.

— Да что с этой собакой? Она бежит прямо к нам! Ой-ой, а тут эти хаски, вот сейчас…

Иветт не успела закончить фразу, а хаски уже завыли и натягивают постромки; лабрадор бежит рядом с нами и оглушительно лает.

— Пошел вон! Пошел вон! — надрывается Ян.

Щелканье кнута, надеюсь, не по спине лабрадора. Ох, как же меня раздражает невозможность увидеть и спросить, что происходит!

— Собака! Иди сюда! — кричит Магали.

— Тихо ты! Замолчи! — внушает ей Летиция.

— Ав! Ав! Ав! — распевает Кристиан.

— Меня тошнит, — стонет Жан-Клод сзади нас.

— Сейчас опрокинемся, — пророчествует Иветт, хватая меня за руку.

И точно, я чувствую, как санки кренятся набок.

И вдруг что-то огромное падает мне на колени, у меня даже дыхание перехватило. Все кричат, санки все-таки не опрокинулись, большой шершавый язык лижет мое лицо, а хаски просто безумствуют.

— Собака! — удовлетворенно говорит Магали.

— Нет, ну что за мерзкий пес! — констатирует Ян, останавливая упряжку.

— Осторожно, Магали, не трогай его за шею, он, может быть, злой! — заклинает Иветт.

— Добрый, — возражает Магали, — он меня любит.

— Судя по всему, ты права, — вздыхает Ян, а в это время хвост лабрадора, повернувшегося, чтобы облизать Магали, весело хлещет меня по лицу.

Собака переходит от одного к другому, и вот уже пятидесятикилограммовый лабрадор всеми четырьмя лапами прыгает по нашим животам с громким лаем, что вызывает определенное замешательство.

Потом раздается встревоженный голос:

— Тентен! Тентен! Где ты? Ко мне! Рядом!

Мощное «гав», последнее сотрясение, и Тентен удаляется, а вдогонку ему несутся злобные завывания хаски.

— Вы не должны спускать собаку с поводка, у нас могли быть неприятности, — в бешенстве кричит Ян.

— Извините, он обычно не убегает. Наверное, узнал эту даму, — добавляет голос, уже ближе, все такой же нежный и грустный.

— Вы дружите с этой собакой, Элиз? — спрашивает Ян не без сарказма.

Я, конечно, ничего не отвечаю.

— Мы познакомились вчера утром у магазина, — объясняет Иветт.

— Мне правда очень неприятно, — говорит нежный и грустный, такой женственный голос.

— Ничего страшного…

Ну-ка, ну-ка! Интонации Яна изменились. Раздражение куда-то улетучилось. Из этого можно сделать вывод, что на обладательницу голоса приятно смотреть.

— Я вас не узнал, — продолжает Ян. — У вас все в порядке?

— Вы так считаете? — отвечает девушка, что кажется мне весьма странным. — Пошли, Тентен, — говорит она собаке, — мы уходим! До свиданья!

Конец эпизода «нападение дикарей». Начало комментариев. До того, как мы трогаемся с места, слово «собака» звучит не менее трехсот пятидесяти восьми раз.

Почему она сказала: «Вы так считаете?» Что, Яну известно, что у нее не все в порядке? Или что-то будет не в порядке? У нее рак? Это могло бы объяснить грусть в ее голосе.

— Вы с ней знакомы, Ян? — спрашивает Иветт.

— Немного. Она работает в «Мунволке».

— Да, мы знаем, — отвечает Иветт, а потом пускается в длинные рассуждения относительно безмозглых барменш. — Вот, к примеру, кузина моей матери, которая работала в одном доме в Барбесе…

Я пытаюсь сосредоточиться на скрипе полозьев, на чуть слышном шорохе снега, падающего с перегруженных веток. Мне нетрудно сосредоточиться на этом звуке, ведь только что мне на голову свалился целый сугроб. Иветт меня отряхивает, а Магали хохочет. Кристиан зловеще бормочет «снежн’ человек, снежн’ человек». Что за чудесная прогулка!

Но, как все хорошее на свете, она заканчивается, и мы возвращаемся на стоянку. Гордые путешественники выходят из саней, Ян поднимает меня и без малейшего усилия переносит в кресло. От него пахнет одеколоном, а о мою щеку трется колючий подбородок. Надо признать, это весьма приятно. Психоаналитик ворчливо грозит пальцем, шепча: «Тони», а я возражаю Психоаналитику, что в его задачи входит не взывать к моей совести, а преданно анализировать все, что со мной происходит.

Снова садимся в машину, едем в Центр на вполне заслуженный ужин. И я обнаруживаю, что даже с одной рукой можно прекрасно съесть десяток блинов, не отстав от других. Внезапно я замечаю, что мне весело, я расслабилась, мне хочется смеяться, я наслаждаюсь мягким теплом горящего камина и шоколада. Даже молчаливый Юго шутит с нами.

— Вижу, что вам эта прогулка понравилась! — в третий раз повторяет Франсина Ачуель, которая не решилась растрясти свой жирок в деревянных санях. — Надеюсь, что никто не простудился! Иветт, немного ежевичного варенья? А вам, моя милая Элиз?

Нет, спасибо, моя милая Франсина.

— Жизнь так прекрасна, если уметь наслаждаться ею! — замечает Мартина.

— Мартина — настоящий кладезь премудрости, — шепчет мне Ян.

Звонит телефон.

— Ян, это тебя: старшина Лорье! — кричит Юго.

И вдруг я глохну. Ни шепота, ни криков, ни звяканья приборов, ни потрескивания дров в очаге — ничего не слышу. Только решительные шаги Яна к телефону.

— Алло, Филипп?.. Да, привет. Ну?.. Что?.. Ты уверен?.. Мразь!

— Ян, послушайте! — одергивает его милая Франсина.

— Но это отвратительно! Что?.. Да, конечно, но это нелегко, она немая… Ладно, мы вас ждем.

Я сжимаю запястье Иветт. Немая — это я, значит, жандармы хотят со мной увидеться, значит… Ян возвращается ко мне: звук шагов, потом прикосновение его волос к моей щеке.

— Это звонил мой приятель из жандармерии. Он отдал это мясо на анализ. Ну, и, м-м-м…

— Бешеная корова! — восклицает Иветт. — Так я и знала!

— Это не корова, — шепчет Ян.

Я чувствую, как все блины сбиваются в ком у меня в желудке.

— Элиз, в это трудно поверить, но, в общем, речь идет о…

— Свинина? Невозможно! Свинину-то я уж как-нибудь отличу! — протестует Иветт.

Ян прижимается губами к моему уху.

— Это… м-м-м… человеческое мясо. Они приедут, чтобы расспросить вас. Они будут здесь через час.

Человеческое мясо.

Иветт, с ноткой тревоги в голосе:

— Что вы сказали, Ян? Я не расслышала.

— Жандармы вам объяснят, — отвечает ей Ян, сжимая мое плечо.

— О чем вы? — интересуется Франсина.

— Ни о чем, небольшая проблема с питанием, — отвечает Ян.

Человеческое мясо.

Я его ела. И Иветт тоже.

Человеческое мясо, безусловно, срезанное с трупа молодой женщины…

Блинный ком устремляется наверх, к выходу, и вот уже меня вывернуло прямо на собственные колени.

Хор возбужденных голосов, кудахтанье больных, мне вытирают рот, колени, уверяя меня, что «ничего страшного, моя милая, ничего, со всеми бывает!». Подразумевается: особенно со всеми не вполне дееспособными. Иветт причитает:

— С ней никогда такого не случается. Наверное, это из-за прогулки…

— Не говорите глупостей, дайте мне влажную салфетку, да шевелитесь же! — командует Ян.

— Нечего истериковать! — возмущается Иветт, повинуясь.

Ну вот, наконец я чистая. Юго и Мартина увели милых постояльцев смотреть телевизор, милая Франсина наливает нам еще очень милого чая.

Психоаналитик убеждает меня, что я дура, если стыжусь случившегося. Что моя реакция совершенно нормальна, если принять во внимание ситуацию.

Но я-то себя не считаю нормальным человеком. Я кажусь себе чудовищем, мне постоянно надо доказывать, что меня можно «выводить в свет», чтобы быть принятой действительно нормальными людьми.

Звонок в дверь.

Юго идет открывать и бесцеремонно сообщает о приходе «легавых».

— Жандармы, у нас? Но, Господь всемилостивый, что происходит? — удивляется Мартина.

— Не знаю. Можно подумать, что это в связи с бифштексом, — бормочет совершенно обескураженная Иветт.

— Старшина Филипп Лорье! — произносит весьма женственный голос. — Мадемуазель Андриоли здесь?

— Так точно! — отвечает обожающая военных Иветт. — Мадемуазель Андриоли лишена возможности речи, господин старшина!

— Так, так.

Я представляю себе молодого безбородого блондинчика, только что выпущенного из унтер-офицерской школы, который в смущении почесывает кончик носа.

— Мне хотелось переговорить с глазу на глаз с мадемуазель Андриоли и ее переводчиком, — заявляет он наконец своим тоненьким голоском.

Иветт везет меня в маленькую комнату, примыкающую к столовой. «Мой будуар», — поясняет Франсина Ачуель замирающим голосом. Может быть, старшина из тех ангелочков, от которых млеют зрелые дамы?

За нами закрывается дверь. Старшина прокашливается, Иветт тоже. Я не делаю ничего. Лорье начинает:

— Один из сотрудников ГЦОРВИ передал нам для анализа кусок красного мяса, который ранее получил от вас. В связи с этим мой первый вопрос: как к вам попало это вещественное доказательство?

— Вещественное доказательство? Мясо было отравлено? — удивляется Иветт.

— Прошу отвечать на вопрос.

— Ну, мадемуазель Элиз сидела у окна, а когда я вернулась с кухни, у нее на коленях уже лежал этот сверток.

Я на ощупь ищу свой блокнот и начинаю писать. Потом протягиваю листок старшине.

— Значит, человек, передавший вам это мясо, не представился?

Снова пишу. Чувствую дыхание Иветт, склонившейся над моим плечом.

— «И он уже приходил накануне, — читает молодой человек, — … аналогичный кусок мяса, который мы съели». А, дьявол!

Вот-вот, точно!

В этот момент дверь приоткрывается, и Ян спрашивает, все ли в порядке.

— Ну, учитывая, что эти дамы, без сомнения, употребили в пищу часть жертвы, вряд ли можно утверждать, что все идет как следует, — сухо комментирует старшина Лорье.

— Жертвы? Какой жертвы? — изумляется Иветт.

Лорье прокашливается.

— Молодой женщины из Антрево. Убийца срезал с трупа куски мяса… А «бифштекс», переданный мне Яном… Ну, что там… это соответствует…

Ну вот, я так и знала…

Шум падения прерывает мои немые рыдания. До Иветт дошло случившееся, и она тут же грохнулась в обморок. Мужчины суетятся, зовут Мартину, просят рома, мятных капель…

Филипп Лорье покашливает, выжидая, пока восстановится спокойствие, то есть пока не смолкнут причитания Иветт «этоГосподиневозможно», посвистывает, под стенания милой Франсины «ноэтоужаснорасскажитенамвсе!», постукивает ногой.

— Я веду всех в игровую, — говорит Юго.

— Ведите, ведите, — отвечает ему Франсина, — и закройте дверь, спасибо. Ну, так что же, капитан…

— Старшина Лорье.

— Как вам угодно. Итак, убийца этой несчастной, если я правильно поняла, прислал куски ее тела моим бедным подругам. Какая трагедия! Они могут отравиться?

— Не знаю. Надо дождаться окончательных результатов вскрытия, чтобы выяснить, не была ли жертва чем-нибудь больна.

— Так мы еще и рискуем подхватить какую-то гадость! — стонет окончательно пришибленная Иветт.

— Да нет, — говорит Ян, — вы же поджарили мясо.

— А-а-ах! — у Иветт перехватывает дыхание.

Судя по всему, старшина чувствует, что теряет контроль над ситуацией, и поэтому он повышает, или, во всяком случае, пытается повысить, голос:

— Пожалуйста, успокойтесь, давайте все по порядку. Прежде всего, мне нужны все сведения о вас. Затем мы соберем ваши показания. Шнабель, бланки.

— Слушаюсь, шеф! — отвечает голос, рокочущий, как барабан.

После того, как Шнабель приготовился записывать наши ответы, старшина Лорье начинает допрос. Он приносит мало информации: не установленный неизвестный говорил со мной и дважды передавал мне куски мяса, срезанные с тела жертвы преступления.

— Убийца ли это? — вслух размышляет Ян. — Может быть, безобидный сумасшедший, который нашел труп и затеял такую мрачную игру?

Не знаю почему, но я ни на секунду не могу в это поверить. Тип называл меня «любовь моя» с нежностью, которую может испытывать каннибал при виде аппетитной женщины…

— … немного похожа, — говорит Лорье.

Погрузившись в мрачные размышления, я отвлеклась от разговора и не понимаю, почему Иветт восклицает:

— Но, значит, ей грозит опасность!

Кому? Милой Франсине? Я хватаюсь за блокнот, чтобы задать этот вопрос.

Тишина. Потом Лорье прочищает горло и говорит своим девчоночьим голосом:

— Я просто говорил о том, что вы немного похожи на жертву. Цвет волос, глаза, фигура…

Ясно, мне не нужно описание, я поняла. Безумный убийца шляется по деревне, натянув теплые варежки на обагренные кровью руки, и выжидает момента, когда сможет отправить меня к праотцам. Это напоминает сюжеты многих скверных фильмов.

Но ведь и убийцы ходят в кино. Несколько минут в комнате царит напряженное молчание. Ян уходит проведать Мартину и Юго. Слышно, как за окном завывает ветер. Потом раздается звонок телефона. Франсина Ачуель снимает трубку:

— Простите? Говорите громче, я не слышу! Кто вам нужен? Что? Ах, не вешайте трубку! Это нашу милую Элиз, — объясняет она.

— Кто знает, что вы здесь? — сразу же спрашивает Лорье.

— Да никто… — отвечает Иветт.

— Я возьму отводную трубку! — решает он.

— Нет трубки, это новый радиотелефон… — объясняет Франсина.

— Но, черт возьми! Дайте же ей телефон! — перебивает ее вернувшийся Ян и прижимает трубку к моему уху.

Мерзкий вкрадчивый голосок сюсюкает:

— Здравствуй, любовь моя.

Мурашки по коже. Я поднимаю руку, показываю на телефон, складываю большой и указательный пальцы в кольцо.

— Это он! — соображает Лорье. — Что можно сделать?

— Нажмите на клавишу «плюс», — нервно шепчет Франсина.

Палец, ищущий клавишу, усиливающую звук, задевает мою руку, а тем временем мерзкий вкрадчивый голосок продолжает:

— Ты еще хочешь кушать? Хочешь еще подарочков?

Теперь в абсолютной тишине голос слышен на всю комнату.

— Я готов на все, чтобы порадовать тебя, любовь моя. А ты готова всем пожертвовать ради меня?

Щелчок. На этом зловещем вопросе связь прерывается. У меня забирают трубку. Я вдруг чувствую, что у меня взмокла ладонь, вытираю ее о плед.

— Шнабель, предупреди штаб! Он, может быть, тут рядом! Знать бы, откуда он звонил!

— Посмотрите на дисплей, номер, откуда звонили, высвечивается в течение тридцати секунд, — бросает ему Франсина.

— Раньше не могли сказать! — вопит Лорье.

— Но мне не дают слова сказать! — протестует Франсина. — Кроме того, есть клавиша «входящие»!

Никто ее не слушает, все толпятся вокруг телефона, их суета вызывает у меня воспоминания о матче по регби.

— 04. 93. 78. 77. 79, — выдыхает Лорье. — Шнабель, быстро, штаб! Позвони из машины, вдруг он перезвонит сюда!

Шнабель убегает: судя по сотрясению пола, могу заключить, что он далеко не худ.

— Снег идет, — замечает Франсина.

Никто не отвечает ей, кроме Иветт, которая не может удержаться от замечания: «Коли луна в облаках, день недобрым будет». Милая примета, как раз к случаю! Ян ходит взад и вперед, с остервенением насвистывая один из латиноамериканских хитов прошлого лета. Я пытаюсь привести мысли в порядок. Зачем какому-то убийце-садисту впутывать меня в свои преступления? Откуда он меня знает? Откуда узнал, что сейчас я нахожусь именно здесь? Мне бы так хотелось позвать на помощь Тони, но он не может примчаться из Гренландского моря. Да и вообще, я вне опасности, если этот тип делает мне подарки.

«Не лги себе, Элиз, — шепчет мне на ухо Психоаналитик. — Ты в опасности. Разве ты не чувствуешь этого по той дрожи, которая пробегает по твоему телу? По его слащавому, тошнотворному голосу? Доверяй своей интуиции, моя маленькая Элиз. Уезжай из Кастена».

И куда же мне ехать? Если меня преследует какой-то душевнобольной, то я вовсе не хочу привозить его домой. А теперь, когда за дело взялись жандармы, я чувствую себя защищенной.

Лорье входит в будуар с криком:

— Он звонил из автомата напротив магазина! Меньше, чем в ста метрах отсюда! Едет подкрепление.

Я заранее знаю, что они приедут напрасно. Неизвестный лыжник звонит из автомата и растворяется в ночи, маленькая фигурка, исчезающая под снегопадом.

Еще полчаса все строят разные предположения. Милая Франсина предлагает нам остаться поужинать. Иветт соглашается. Лорье, естественно, отклоняет приглашение и уходит, посоветовав нам быть осторожными.

Я пишу записку — спрашиваю, который час. «Пять», — отвечает Ян и выходит из комнаты. Больным пора делать гимнастику.

До ужина еще два часа, в течение которых мне предстоит слушать треп Франсины и Иветт.

Если бы только я тоже могла в раздражении мерить шагами комнату, высказывать свое возмущение, обхватить голову руками или вглядываться в сгущающиеся сумерки, но я могу только сидеть в постоянно окутывающем меня мраке.

Перед ужином, на который все собираются в большой столовой — «нашей милой трапезной», как выражается Франсина, — все больные имеют право посмотреть по телевизору местную новостную программу.

А там снова рассказывают об убийстве в Антрево и о следствии, «которое ведется хорошими темпами».

Ко мне обращается Летиция:

— Я не люблю слушать, когда рассказывают о неприятных вещах, — сообщает она, присаживаясь возле меня. — Я хотела бы, чтобы жизнь всегда была полна радостных красок…

Я тоже, дитя мое! С меня бы и одной хватило.

— А больше всего на свете я хотела бы кататься на лыжах. Я знаю, что это невозможно. Но мне часто снится, что я катаюсь на лыжах. Я скольжу по снегу. Я видела по телевизору Олимпиаду для инвалидов. Я говорила отцу, что хочу тренироваться, заниматься спортом. Но он не хочет. Он считает, что это опасно.

Она понижает голос до шепота:

— Вот Ян меня понимает. Он мастерит для меня специальный аппарат. Об этом никто не должен знать, это секрет!

Честное слово, у меня впечатление, что Яна просто тянет к несчастным женщинам. А ведь я даже не представляю себе, как он выглядит!

— Зачем сюда приезжали жандармы? — снова шепчет Летиция.

Я не знаю, что ответить, поэтому пишу неопределенно: «Административные причины».

— Я вам не верю. Они выглядели очень взволнованными. А их начальник, красивый блондин, похожий на девушку, у него даже верхняя губа вспотела. Это признак нервозности.

Значит, у Лорье утонченная внешность. Не повезло старшине!

— Знаете, Элиз… Я могу называть вас Элиз?

Может, тем более что она все равно не услышит моего ответа.

— Все разговаривают со мной, как с умственно отсталой. Но мне только передвигаться трудно, мозги у меня в порядке, как у вас или как у мадам Ачуель..

Не очень-то мне приятно, когда мои мозги сравнивают с мозгами мадам Ачуель!

— Мне кажется, что жандармы приезжали в связи с убийством в городе. Они думают, что здесь кто-то что-то знает.

Она, наверное, прочитала удивление на моем лице. Потому что продолжает со смехом:

— Я не медиум! Честно говоря, я слышала, о чем этот Шнабель, большой такой, говорил по телефону со штабом.

Она наклоняется ко мне, я чувствую ее дыхание на своей щеке:

— Это правда, что вы съели кусок жертвы?

Ну, так, началось! Я пишу: «Увы, да».

Она присвистнула от удивления и недоверия.

— И какой он был на вкус? Я имею в виду: какой-то особенный?

Я пытаюсь ответить искренне. Могу ли я сказать этой юной любознательной особе, что вообще-то было очень вкусно? Как же наши желудки не взбунтовались при соприкосновении с человеческой плотью? Я чувствую, как при воспоминании о нежном и вкусном мясе к горлу снова подступает тошнота. Летиция сжимает мою руку.

— Ой, простите меня, вы прямо побелели! Но это так… так… вы понимаете… Нечасто встретишь…

Людоедов. Черт, черт, еще раз черт! Меня передергивает от злости. Если бы этот мерзавец Вор — а я уверена, что это он, — оказался тут, я…

А что я? Он мог бы съесть меня живьем, и я бы не оказала сопротивления. Меня и связывать не нужно. Я привязана к этому креслу узами куда более прочными, чем колючая проволока.

Вор. То письмо, что я получила. Я пытаюсь точно вспомнить текст. Он называл меня ангелом. Тон такой, словно нам предстоит битва. Он представлял силы Зла. Но, в таком случае, зачем делать мне эти чудовищные подарки? Зачем называть меня «любовь моя»? Или же это не имеет к нему ни малейшего касательства. Вор — несчастный псих, у него мания писать письма известным людям, а убийца — это другой несчастный псих, у которого мания влюбляться в известных людей. Я всегда нравилась маньякам. Ни разу не могла проехать в метро, чтобы кто-то не похлопал меня по заднице.

— Все к столу! — вдруг объявляет Франсина Ачуель, прерывая бессвязный ход моих мыслей.

Ужин проходит кое-как, все взбудоражены. Постояльцы Центра бормочут, перебрасываются шариками из хлеба, хихикают, бесконечно кашляют, рыгают. Сидящая рядом со мной Магали все время кудахчет и хватает меня за руку. Иветт и Франсина играют в «шесть степеней удаленности» и уже нашли общую внучатую двоюродную племянницу в Австралии, в Сиднее. Клара и Эмили ссорятся из-за резинки для волос. Жан-Клод слушает на своем плеере беседы Трюффо с Хичкоком. Летиция сравнивает преимущества двух линий косметики. Я нервно ковыряюсь в тарелке. Ян уговаривает меня поесть. Слава Богу, на ужин нет ничего мясного, только раклет, блюдо, которое я всегда очень любила. Бернар уверяет нас, что «кто пил — будет пить, кто ел — будет есть, а колбасы не осталось?». Ян добродушно замечает ему: «Ты слишком много ешь, пузанчик!». Юго и Мартина вполголоса обсуждают конференцию по уходу за умирающими. Весело! Кристиан, сидящий напротив, нервно пинает меня ногами под столом и с равномерными интервалами выкрикивает: «Кар-тошка! Кар-тошка!». К счастью, за десертом все успокаиваются и дружно погружают ложки в шоколадный мусс домашнего приготовления.

После этого нас знакомят с мадам Реймон, кухаркой, дородной семидесятипятилетней деревенской женщиной с южным акцентом. Она также убирает в доме. Представляю себе Реймю[9] в женском обличье, без усов: всякий раз, когда мне надо представить лицо незнакомого человека, я призываю на помощь один из тех образов, которые накопились у меня в мозгу до несчастного случая. Конечно, запас их ограничен, но выбора у меня нет. Я составляю фотороботы окружающих людей и корректирую их в зависимости от интонаций, запахов, шагов, прикосновений.

Крепкий черный кофе. Сахара маловато, но мне неохота браться за блокнот, чтобы написать «сахар». Я чувствую себя усталой, грустной и усталой, я хочу поскорее оказаться в постели.

4

Который может быть час? Я проснулась, и мне никак не удается снова заснуть. Вокруг тишина. Можно подумать, что лежишь в могиле. Попрошу, чтобы на день рождения мне подарили говорящий будильник. С улицы не доносится ни малейшего шума. Ни самого тихого шуршания шин, ни обрывка разговора. Сколько бы я ни напрягала слух, я ничего не слышу. Только шелест занавески на приоткрытом окне.

Надо заснуть. Совершенно не собираюсь раздумывать над зловещими событиями двух последних дней. Совершенно не собираюсь вот так лежать неподвижно во мраке, представляя, как господин Вор бродит вокруг меня со скальпелем наготове. Что он, посмеиваясь, смотрит на меня. Что он склоняется над моим лицом, что его окровавленные губы приближаются к моим… Нет, и речи быть не может! Я считаю овец, множество овец, они толстые, грязные, вонючие, с большими глупыми глазами, бе-е-е, бе-е-е, давайте, овечки, прыгайте! Раз-два, раз-два, растрясите свой жир, волка тут нет, никто не будет кусать вас за ляжки, никого тут нет, говорю вам!

Кошка прыгает на пол, слышу ее тихие шажки… Кошка? Какая кошка? Наверное, я задремала. Мне приснилась моя кошка, умершая четыре года назад. От опухоли печени. Ну, ладно, не буду же я оплакивать мою кошку. Да, разболтались нервишки. Попрошу Иветт купить витамины. Но шум? Я точно слышала шум. Легкое «шлепх» на пол.

Разве Иветт не закрыла окно перед сном?

Я затаиваю дыхание, чтобы лучше слышать. Слева от меня шорох. Такой тихий… Сердце бьется слишком сильно, только его и слышу. Ощущаю дуновение на лице, это сквозняк или чье-то дыхание? Я резко поднимаю руку, пытаясь ударить наугад, натыкаюсь на что-то, звон разбитого стекла замирает в ночи.

— Что такое? — вскрикивает Иветт в соседней комнате.

Она тяжело поднимается.

— Элиз? Все в порядке?

Жалостное посвистывание. Оно мне не снится, я слышу его. Тихое посвистывание рептилии. Скрип паркета. Порыв холодного ветра. Он ушел, мерзавец ушел, я спугнула его!

— О! Вы опрокинули ваш стакан с водой! Стекла повсюду!

Кто это был? Кто проник ко мне среди ночи? Зачем?

— Вам, наверное, приснился кошмар. Я тоже плохо сплю. Все время просыпаюсь. Скоро уже утро! Наверное, я забыла закрыть окно. Такой ветер, оно все время стучит. Ох, бедняжка!

Кто бедняжка?

— Наверное, умер от холода… Упал на пол, под отоплением…

Кто? Что? Ради Бога, Иветт…

— Воробушек, совсем окоченел…

Моя бабушка утверждала, что птицы, умершие на пороге дома, предвещают несчастья. Глупое крестьянское поверье?

— Ладно, отнесу его в помойку. Ну, постарайтесь немного поспать.

Иветт выходит.

Умерший от холода воробей. Упал прямехонько в мою комнату через открытое окно. Конечно, такое возможно. Он мог и на голову мне упасть. Или сделать этакую петлю и приземлиться ко мне на постель. Но если воробья принес таинственный посетитель, что это может означать? Должна ли я что-то понять из этого послания? Стукнуть себя по лбу и сказать: «Ах да, воробей — это, безусловно, значит…»

Я дрожу. Мне холодно. Мне страшно. Мне нехорошо. В этом домике мы одни, Иветт и я, пожилая женщина и калека. А садист-убийца бродит в ночи совсем рядом. Вдруг я начинаю надеяться, что он действительно влюблен в меня, что он не желает мне зла. И меня просто мутит от двусмысленности этого желания.

— Опять снег!

Иветт подносит мне таз и комментирует неблагоприятный прогноз погоды. После туалета она усаживает меня в кресло с электроприводом и везет на кухню. Омлет, кофе, грейпфрутовый сок. После года отваров и корнфлекса, «которые легко жевать», этой зимой я решила перейти на твердую пищу, и, впервые в жизни, Иветт меня послушалась. И даже последовала моему примеру, без малейших угрызений совести отказавшись от шестидесятипятилетней привычки к тостам с вареньем. По воскресеньям мы даже позволяем себе сосиски и блинчики с кленовым сиропом.

Я тщательно жую. Пахнет чем-то неприятным, я принюхиваюсь.

— Это воробей. Я положила его в пластиковый пакет, но запах все равно идет. Когда буду выходить, выброшу его в контейнер. Не знаю, брать ли вас за покупками. Кресло вряд ли поедет по такому снегу.

Я быстро пишу: «Мне хочется подышать свежим воздухом».

— Подышать, подышать, — ворчит она. — Вот перевернется кресло, окажетесь в двухметровом снегу, тогда порадуетесь…

А вдруг меня спасет Брюс Уиллис, почему бы нет?

«Просто подышать воздухом на крыльце».

— Вы всегда все по-своему хотите сделать! Ума не приложу, чего ради я так стараюсь.

Звонок в дверь. Это Ян, запах свежего снега, глоток холодного воздуха. Слышу, как он топает по половику.

— Сегодня не жарко. Обещают приличную метель.

— А Элиз упирается и хочет выйти, — сообщает обиженная Иветт.

— Она права. Если ожидается ухудшение погоды, лучше ловить момент. Если хотите, я могу вас сопровождать, я сегодня утром свободен.

Меня укутывают, нервные поиски кошелька, ключей, очков Иветт, все в порядке, все на месте, можно идти.

По некоему молчаливому соглашению никто не упоминает о вчерашних событиях. Мое кресло, подскакивая, едет по дорожке, направляемое твердыми руками Яна, который комментирует происходящее вокруг. Проехала снегоуборочная машина. Перед нами тащится грузовик с солью для дороги. Девочка поскользнулась на льду. Подвесную дорогу остановили, потому что подросток прицепился к кабинке. Перед заправкой длиннющий хвост: выдача бензина ограничена, дорожные рабочие по-прежнему блокируют шоссе, по которому идет снабжение юго-восточных областей. Иветт зашла в булочную. Ему самому надо купить марки… и вдруг тишина.

Ау, Ян! Ты превратился в снежную бабу? Не успеваю я задать себе этот вопрос, как что-то горячее и мокрое прижимается к моей щеке. Язык. Не могу поверить, чтобы Ян… Язык лижет мой нос, я чувствую прикосновение шерсти и запах дыхания собаки — увы, не самый приятный. Все объясняется. Это мой приятель Тентен. И, полагаю, Ян раскланивается с его хозяйкой. Угадала, теперь до меня долетает аромат «L’Air du temps».

— Элиз, это Соня, — произносит Ян таким тоном, словно извещает: «это китайская императрица». — Соня Овар, из «Мунволка».

— Мне кажется, что Тентен вас очень любит, — говорит Соня своим мягким печальным голосом.

— Элиз все любят! — добродушно заверяет Ян.

— Если ты ее любишь, ты должен сделать так, чтобы она уехала подальше отсюда, — отвечает Соня.

Обращение на «ты» показывает, что они знакомы куда ближе, чем пытались показать вчера.

— Увези ее, Ян, — продолжает она настойчивым тоном. — Ты знаешь, что здесь будут твориться жуткие вещи.

— Ты о чем?

— О безумии, о разрушении, о зле, вот о чем.

Я дрожу. Она говорит так убедительно, Ян, кажется, встревожился:

— Ты что-то знаешь?

— Тентен, пошли!

— Соня! Подожди! Ты не можешь наговорить такого, а потом взять и уйти. Соня!

Скрип удаляющихся шагов. Я остаюсь одна.

— Ну, а где же Ян? — спрашивает Иветт. — Забегу за газетами, — добавляет она. — Все в порядке? Вам не холодно?

Слева от меня тихое тявканье. Я нажимаю кнопку моего кресла и проезжаю метр или два в направлении звука. Голос Сони, тихий, сдержанный. Настойчивый голос Яна. Я продвигаюсь еще немного, моля небо, чтобы ни во что не врезаться.

— Отстань от меня, мне от тебя ничего не надо!

— Послушай…

— Ты знаешь, что если силы зла вырвались наружу, их ничто не остановит. Они уже в пути, Ян. Они уже нанесли удар, ведь так?

— Но…

— Нет, молчи. Ты еще не усвоил, что слова ничего не значат?

— Это глупо. Соня, доверься мне!

— Доверие — это непозволительная для меня роскошь. Пусти меня, я ухожу!

Голос Яна становится еще более настойчивым:

— Я хочу снова увидеть тебя.

— Может быть.

— Нет. Сегодня вечером.

— Сегодня вечером я работаю.

— После закрытия. Надо поговорить.

— Отпусти, ты мне делаешь больно!

— Договорились?

— Да. Тентен, пошли!

Я перевожу дыхание. Ян бормочет что-то непонятное. Потом:

— А, вот вы где! А Иветт?

Не дожидаясь ответа, он берется за кресло, и мы снова выезжаем на главную улицу.

Не претендуя на лавры Шерлока Холмса, я все же могу заключить из услышанного, что Соне что-то известно об убийстве в Антрево. Не следовало Яну отпускать ее. Даже если речь идет лишь о глупых подозрениях, надо, чтобы она поделилась ими с жандармами… У меня создается впечатление, что мы ведем себя, словно все случившееся — это сказки, словно на самом деле не погибла молодая женщина, словно мы с Иветт не съели по куску ее тела, словно убийца не разгуливает на свободе по Кастену. Может быть, мы пребываем в шоковом состоянии и поэтому отрицаем реальность происходящего? Или же просто мое ощущение действительности изменилось из-за того, что я вынуждена существовать, замкнутая в самой себе?

— Я купила «Нукс вомика», это улучшает пищеварение, — сообщает Иветт. — Ян, с вами все в порядке? У вас какой-то странный вид. Хотите немного «Нукса»?

— Нет, спасибо. Мы только что встретили Соню, и она показалась мне… очень … взволнованной.

— Молоденькая барменша?

Видимо, Ян кивнул, потому что Иветт продолжает:

— Молочница мне сказала, что она всегда была милой девочкой, но немножко… немножко легкомысленной, скажем так. По сути дела, иногда она зарабатывает своими прелестями. Это племянница старого Моро, неграмотного пастуха, который никогда не спускается с горных пастбищ. Он ее и воспитал. В жизни не поверишь, хорошенькая, модная девушка, и все такое… и выросшая на козьем молоке!

— Вы тут живете всего неделю, а я — всю жизнь, и вы уже столько знаете про всех жителей! — восклицает Ян.

— Уж не хотите ли вы сказать, что я — сплетница?

— Нет, конечно! Тонкий психолог, только и всего.

Пораженная Иветт дает сигнал к отправлению.

Чувствую, как снежинки падают мне на щеки, на лоб, наверное, я уже покрыта тонким слоем снега. Статуя сидящей женщины, конец двадцатого века. Итак, Соня занимается проституцией. Уж не общалась ли она с убийцей? Вдруг он — один из ее клиентов? Клиент, который запугал ее до такой степени, что она ничего не хочет рассказать. Или это ее дядя? Дикий пастух, который спускается с гор, чтобы распинать порочных женщин? Боже мой! Почему Ян отпустил ее?

Я роюсь под пледом, достаю блокнот с привязанной к нему ручкой и пишу: «Соня, должна поговорить с полицией!».

— И как, по-вашему, я смогу ее заставить? — мрачно огрызается он.

«Это не игрушки!»

— Да знаю я! Лорье показывал мне фотографии трупа, можете себе представить? Я чуть не облевал его фуражку.

Значит, Лорье ниже Яна. А какого роста Ян? Ох, Элиз, какое это имеет значение?

Мы молча возвращаемся домой. Ян сразу же уходит. Мрачный день тянется долго. Обедаем без аппетита. Иветт испускает вздохи, от которых, кажется, трескаются поленья. Кофе, рюмочка после кофе, телесериал, я закипаю от скуки! Вдруг гудок автомобиля, потом звонок.

— Иду, иду! Вот ведь, в середине «Веселого круиза»!

— Ку-ку! А мы решили заехать поздороваться!

Милая Франсина! Иветт торопливо бормочет «здрасьте» и выключает телевизор, а Франсина оккупирует гостиную.

— Я позволила себе привезти нашу милую Летицию, которой так нравится общество нашей милой Элиз, и Жюстину, она только что приехала. Жюстина Ломбар. Надеюсь, мы вам не помешали? Я сегодня совсем не спала после этих ужасов. Жюстина, познакомьтесь, это Иветт и Элиз.

— Здравствуйте, — говорит Жюстина чувственным голосом а-ля Марлен Дитрих.

— Летиция, будь добра, подведи Жюстину к дивану.

Подведи Жюстину? Она что, слепая? Ходунки Летиции скользят по паркету.

— Я всю ночь думала о вас, — заверяет меня Летиция. — Вот, Жюстина, дошли, можешь сесть. Жюстина не видит, — подтверждает она мои подозрения.

Забавно, должно быть, мы выглядим: сидим напротив друг друга и обе ничего не видим. Небольшая пауза, прерываемая аханьем Франсины, которая решила помочь Иветт приготовить чай. Летиция покашливает. Жюстина прочищает горло. Я сжимаю пальцы на своей шерстяной юбке. Наверное, мы похожи на трех ярмарочных уродов в кукольном домике. Внезапно Жюстина прерывает молчание:

— Я знаю, что вы не можете разговаривать. Летиция мне объяснила. Мне так жаль…

Мне тоже.

— Я, вроде бы, светлая блондинка, у меня веснушки, рост — метр шестьдесят восемь, вешу пятьдесят восемь кило. Мне пятьдесят два года. Я вам это рассказываю, чтобы вы могли меня представить.

— Жюстина немножко похожа на Грейс Келли, — уточняет Летиция.

Грейс Келли с голосом Марлен, ничего себе! Хорошо, что здесь нет Тони!

— Летиция описала мне вас. Я перевела это описание на свой манер. Я слепая от рождения, — поясняет мне Жюстина.

Я хватаюсь за блокнот: «Как Жюстина составляет представление о людях?»

Протягиваю блокнот в направлении Летиции, она вслух читает вопрос Жюстине:

— Не знаю, трудно объяснить. Я ощущаю массы, объемы…

— Чай подан! Как они втроем мило болтают! — восторженно восклицает Франсина.

Иветт подает чай, ворча по поводу собачьего холода. Франсина тут же заявляет, что от жары умереть можно. Пытаюсь взять чашку, ничего не опрокинув, но это мне не удается, потому что Жюстина говорит:

— Летиция мне рассказала об этом ужасном происшествии.

Франсина покашливает. Жюстина продолжает:

— Стоило мне переступить порог Центра, как я ощутила ненормальное напряжение. В воздухе чувствовались плохие вибрации. Надеюсь, виновного скоро поймают. Человек, способный на такое насилие, не остановится на полпути!

Увы, с этим я согласна!

— Я виделась с капитаном Шнабелем, — сообщает Франсина, — к сожалению, у них нет ничего нового!

— Он интересный мужчина… — шепчет Иветт.

Перевожу для себя: метр восемьдесят с чем-то, центнер веса, усы, красные щеки.

— Мне почему-то кажется, что ему должны нравиться хорошо одетые женщины, — мечтательно продолжает она.

— Вы так думаете? — спрашивает Франсина. Время идет. Все старательно избегают темы преступления. Летиция болтает обо всем и ни о чем — о кинозвездах, топ-моделях, светской тусовке, — она веселится, как и подобает девушке ее возраста. Жюстина говорит мало, но сообщает мне, что зарабатывает на жизнь выставками своих картин. Я довольно невежливо прошу ее повторить. Вмешивается милая Франсина:

— Да, наша милая Жюстина — художжжжница…

Представляю себе кружевные салфеточки и плетеные подставки под тарелки, которые покупают дамы из благотворительных организаций.

— … она выставляется в разных галереях, в Барселоне, в Токио, в Париже…

Что? Международные галереи макраме?

— … краска-сырец, на основе сырца, эффект объемов…

Ну, приехали! Не будь я уже немой, я бы лишилась дара речи в эту минуту. Значит, Жюстина действительно художница? Задаюсь вопросом, как могут выглядеть полотна, написанные слепорожденной, не имеющей ни малейшего представления о цвете. И самое обидное — я рискую так никогда и не узнать этого, потому что я и сама ничего не вижу. Сладко-горький вкус ситуации так хорошо сочетается с чаем…

Вдруг рука Жюстины касается моих волос; она говорит мне:

— Летиция рассказала мне, что вы оказались замешаны в эту историю с убийством… Будьте осторожны. Я чувствую вокруг вас много красного.

Красного? Милочка, да откуда ты можешь знать, что это красное, а не серое или синее? Блокнот, злость: «Что значит красное?»

Летиция читает вопрос Жюстине:

— Для меня красное — это имя страдания. Когда я подношу руки к вашему лицу, я чувствую вашу ауру. Она красная. Страдание окружает вас, словно нимб.

Слепая художница-мистик! Дорогой Психоаналитик, хочу тебе напомнить, что началось все с того, что я просто поехала провести несколько дней на зимнем курорте. Правильно? И хотела бы этим и ограничиться! Ах, ты не Господь Бог? Ну что же, жаль. А тут еще эта, морочит мне голову своей аурой страдания, окружающей нимбом мое прекрасное лицо южанки. Я мрачно нахохливаюсь в своем кресле. Иветт и Франсина играют в рами, по сантиму за очко. Летиция принимается описывать Жюстине постояльцев Центра. Я прислушиваюсь, потому что любая новая подробность позволяет мне добавить мазок к портрету каждого из них, складывающемуся перед моим внутренним взором.

— Кристиана не надо бояться, — объясняет она Жюстине, — он с виду грубый, но очень славный. Похож на дога, который все время лает.

— Сколько ему лет?

— Думаю, около сорока…

А я-то представляла себе подростка!

— И потом Бернар, — продолжает она. — Он очень толстый и всего боится. Говорит только пословицами, очень смешно. Еще есть Эмили и Клара, лучшие подруги на свете. Эмили черненькая, лицо — как у всех даунов.

— Я ни разу их не видела, — мягко напоминает Жюстина.

— Ах, да… Ну, у Клары каштановые волосы, она не очень красивая, немножко косит, и у нее всегда открыт рот. Магали очень хороша, у нее роскошная грива рыжих волос. С виду не догадаешься, что у нее ум пятилетнего ребенка. Это замечаешь, когда она начинает говорить и если поймать ее взгляд. Знаете, он… не знаю, как описать… какой-то не такой. Она всю жизнь провела в разных приютах. Родители не хотели ею заниматься.

— Правда? Как это печально! Я тоже рано стала жить в приютах, у меня родители умерли. А вы, Элиз? — спрашивает Жюстина.

Что ответить? Что я счастливо жила с родителями, потом замечательно училась, с удовольствием снимала фильмы, страстно любила Бенуа? Что сейчас кажусь самой себе проходящей через какой-то туннель? Царапаю слово «нормальная». Летиция переводит.

— Так приятно встречать нормальных людей, — по голосу Жюстины понятно, что она улыбается.

Замечание звучит странно, будучи адресованным парализованному, слепому и немому человеку. Летиция продолжает:

— Жан-Клод симпатичный, но ему кажется, что он все на свете знает. Думаю, что, поскольку он не может двигаться, он пытается доказать свою значимость.

А я тоже такая? Мне кажется, что все вокруг глупые, а я всегда права? Нет, Элиз, девочка моя, ты другая! Ты же такая скромная…

— У Леонара проблемы с моторикой, он дипломированный математик. Говорит он мало: ему трудно. Да он и не интересуется нашей болтовней. Его страсть — это астрономия, поэтому он сюда и приехал. Из-за неба. В городе хуже видны звезды.

— А я приехала из-за звуков. В горах они чище, отчетливее. Слышно, как потрескивает кора на деревьях. Мне кажется, что я хожу по хрустальному замку, — объясняет Жюстина.

А мне кажется, что я увязла в грязи, не дающей мне пошевелиться. Тише, тише, нужен позитив! Представим, что я нахожусь внутри межпланетной капсулы, летящей среди этих чертовых звезд, которые я больше не смогу увидеть…

— Еще чайку, девочки? У вас такой вкусный чай, Иветт!

Вот уж кто сплошной позитив! Сколько же в ней оптимизма, в этой мамаше Ачуель! Ей следовало бы носить имя Апчхи-чуель, ходить в красном колпачке и распевать: «Хей-хо! Хей-хо! С работы мы идем…»

— Вы сами пекли крендельки? — продолжает она. — Надо бы сделать такие нашим милым постояльцам, они такие вкусные…

Кто они, постояльцы? Ну, так не они одни. Господин Вор тоже такой вкусный. Гадкая игра слов, Элиз. Зловещая и вульгарная.

— Ну, и потом Мартина… она строит из себя этакую монашенку, но на нее можно положиться, — продолжает неутомимая Летиция. — А с Юго надо быть начеку, он не любит симулянтов. Иногда мне кажется, что между ними что-то есть, — заключает она, понизив голос.

Вечер проходит в тихой болтовне под свист чайника. Когда я владела своим телом, то ненавидела сидеть взаперти. От одной мысли провести несколько часов за чайным столом у меня начиналась крапивница. Я нуждалась в движении. В свежем воздухе. Я бы взяла лыжи, носилась бы по склонам… Закидала бы Тони снежками. Даже в минуты грез мне трудно представить себя с Тони, ведь когда мы познакомились, я уже была прикована к этому креслу и никогда не видела его лица, его тела. Я представила себе, как он выглядит, ощупав его, я знаю, что он худой и мускулистый, как боксер, что у него прямой нос и квадратный подбородок, что волосы на его висках уже поредели. Но я никогда не видела его. Поэтому в коротеньких фильмах, которые прокручиваются у меня в мозгу, я чаще всего бываю одна.

Вдруг до меня доходит, что Франсина уже подала сигнал к отправлению. Она трясет мою руку, Жюстина сжимает мое плечо, Летиция меня целует. Иветт провожает их до двери и возвращается с почтой. Много писем для меня. После того, как мои приключения описали в книге, мне приходит много писем от читателей. Их всегда интересует, до какой степени авторша приукрасила факты. Увы, ей пришлось только связно пересказать всю грустную правду. Если бы она знала, что в данный момент вокруг меня снова разыгрывается драма… Издатель будет доволен. Поменьше цинизма, Элиз, ведь речь идет о человеческих жизнях. Элиз Андриоли, героиня детективов в инвалидном кресле, просто обязана быть политически корректной.

Вечер медленно подходит к концу. Иветт смотрит передачу о школьном рэкете, потом дебаты о насилии в школах. Я рассеянно прислушиваюсь. Разве не эти самые дебаты шли и год, и два года назад? И с теми же гостями в студии? Я засыпаю. Голоса гудят, как ветер в ветвях…

5

Я просыпаюсь, как от толчка, в собственной постели. Наверное, меня уложила Иветт. Который час? Слышу, как она копошится недалеко от меня. Что она делает — ложится или встает? Дверь в мою комнату бесшумно открывается. Я поднимаю руку, чтобы показать, что не сплю.

— А я-то думала… Вы вчера вечером просто свалились! Сейчас еще совсем рано, только-только пять часов, но я уже не засну. Пойду приму душ и вернусь.

Пять часов. Что за странность — вставать в такую рань. Сейчас, наверное, еще совсем темно. Честно говоря, для меня это ничего не меняет… Иветт проходит в ванную. Я широко зеваю, вытягиваю здоровую руку, тру глаза. Потом делаю серию вращательных движений. Моя утренняя зарядка. Звонит телефон, и я внутренне содрогаюсь. Включается автоответчик, звучит голос моего дяди:

— Здравствуйте, вы позвонили в шале Монруж. Оставьте свое сообщение после звукового сигнала.

— О, Боже мой, помогите мне, помогите, умоляю! Он меня… О, нет, нет!

Кровь застывает у меня в жилах. Девушка с грустным голосом! Да что же это…

— Нет! О! Он здесь! Он здесь! Я не хочу! Умоляю, помогите…

Я словно окаменела, я в столбняке, я слышу шум воды из ванной, я слышу этот насмерть перепуганный голос, и я не знаю, что делать.

— Ради Бога, помогите, я не хочу…

Фоном возникает шум. Какое-то жужжание. Жужжание электрической дрели. Болезненный спазм в желудке. Я сплю, скажите мне, что мне это снится, что это неправда.

Теперь Соня кричит, кричит, как одержимая, а жужжание все приближается, я слышу, как захлопывается дверь, а потом удары в эту дверь. Отчетливые, сильные удары. Я подкатываюсь к телефону, хватаю трубку здоровой рукой, но я не могу говорить, я не могу спросить, где она, а Иветт все не идет, она ничего не слышит, и позвать ее я тоже не могу! Я бросаю трубку, подкатываюсь, как безумная, к ванной, натыкаясь на мебель, бью креслом в перегородку — раз, другой, а в это время на другом конце провода дверь вдруг поддается, я слышу треск дерева, а потом — снова рев дрели…

— Да что случилось? Что на вас нашло?

Крик в гостиной, полные ужаса мольбы. Иветт выходит, из ванной тянет паром и запахом мыла.

— Что случилось?

Я протягиваю руку к трубке, откуда доносятся нечленораздельные стоны вперемежку с призывами на помощь.

Иветт бежит к телефону, шлепанье босых ног по полу.

— Алло? Кто говорит? Алло?

— Слишком поздно… — бесконечно печально шепчет Соня. — Слишком… поздно…

— Кто говорит? Где вы? Где вы?

— Собака… Мне удалось спасти собаку… пожалуйста…

— Где вы? Что происходит?

Тишина. Тишина, прерываемая звуком дыхания двух человек. Один дышит тяжело, со свистом, другой — медленно и глубоко.

Щелчок. Трубку повесили. Гудки «занято».

— Вроде бы девушка с собакой! Вызову жандармов! Может быть, это и шутка, но…

Не думаю, что это шутка. Думаю, что Соня действительно умерла только что, на другом конце линии. Что, если бы она позвонила кому-то другому, ее бы могли спасти.

Иветт звонит в жандармерию. Лорье нет на месте, ее соединяют со стажером Морелем. Она бессвязно рассказывает, что произошло. Вешает трубку.

— Они поедут к ней домой. И в ночной клуб. Им не сообщали об исчезновении человека, значит…

Трудно сообщить об исчезновении, пока кто-то не исчезнет.

Жужжание дрели. Всеми своими нервами я ощущаю его. Я сжимаю челюсти с такой силой, что зубы скрипят. Иветт ходит взад и вперед, причитая:

— Но это же невероятно! Эти крики, молодая женщина… Это шутка, такого не может быть, и потом собака, она сказала, что собака в безопасности… Не могу поверить, что…

У Яна было назначено свидание с Соней. Он собирался встретиться с ней после закрытия клуба. Что могло случиться? Ян… Нет, невозможно.

Так проходит полчаса, я сижу, прижавшись лбом к холодному оконному стеклу, Иветт яростно драит кухню.

Телефон.

Иветт хватает трубку после первого же звонка.

— Да… О, нет! Вы уверены?.. Да, простите меня… Нет, нет, мы на месте.

Щелчок. Рука Иветт на моем плече.

— Ее нашли. В подвале дискотеки. Она… она умерла.

Я сжимаю кулак так, что ногти врезаются в кожу.

— Они сейчас приедут, — продолжает она.

Мы долго молчим. Иветт включает радио и слушает новости. Авиакатастрофа в Малайзии: двести двадцать пять погибших. Расследование против депутата. Новые положения в системе школьного образования: решено вернуться к старой модели. Четвертый день блокады поставок горючего в Пюже-сюр-Аржан. Ожидается нехватка бензина.

Бензин. Люди едут на работу, садятся в машину, слушают те же новости одновременно с нами, закуривают или дают себе клятву бросить курить. И неподвижное тело в подвале.

— Но почему она позвонила сюда? — вдруг спрашивает Иветт.

Я задаю себе именно этот вопрос. Почему, если ее преследовал безумный убийца, она стала искать номер телефона, по которому можно связаться с немой? Нет, Элиз, ты рассуждаешь неверно. Может быть, она хотела связаться именно с нами, с Иветт или со мной. Может быть, она набрала номер, который знала наизусть. Номер моего дяди. Что, дядя ходил в «Мунволк»? Поставим вопрос ребром: не был ли мой дядюшка одним из Сониных «клиентов»? В конце концов, он уже двадцать лет вдовеет. И при этом полон жизни. Ему всего шестьдесят три года, когда я видела его в последний раз, он был в полном порядке, если не считать пуза, — густые седые волосы, высокий, лицо римского патриция.

Мои размышления прерывает приезд запыхавшегося Лорье. Не успев поздороваться, он спрашивает:

— Ян здесь?

— Ян? — переспрашивает Иветт. — Здесь? В шесть утра?

— У Яна было свидание с Соней Овар прошлой ночью, так ведь?

— Понятия не имею! — протестует Иветт.

— Элиз! Ответьте!

Я поднимаю руку, я не понимаю, почему Лорье так возбужден.

— Если это сделал он, я убью его!

Иветт икает:

— Что?

— Ничего! Он не имел права пытаться снова увидеться с ней!

— Вы в порядке, старшина? Может быть, немного кофе?

— Она умерла! — кричит он в ответ. — Если бы вы видели ее тело, если бы вы видели, что сделал с ней этот подлец! Кровь повсюду… на стенах… на потолке… и ее живот… О, Господи…

— Ну… успокойтесь… Вот, горячий…

Видимо, она имеет в виду кофе. Лорье шумно дует. Он успокаивается, глубоко вздыхает.

— Простите меня.

Не могу удержаться, пишу: «Вы были близки с Соней?» и наугад протягиваю листок.

— Да, — отвечает он неожиданно усталым голосом. — О, да… мы год были вместе. Мы собирались пожениться. Это был сон, прекрасный сон, вот и все. Она не могла отвыкнуть от дури. А чтобы достать деньги … ну, вы понимаете. Мы порвали больше полугода назад. Ян знал, что… что я был очень привязан к ней. Мне в голову не могло прийти, что он… в общем, что он…

«Что он решит за ней приударить?»

— Да. Хотя мне следовало бы догадаться. Ян не может устоять перед хорошенькой девушкой. Он бабник.

Убийца, которого мы ищем, тоже бабник. Я барабаню по подлокотнику кресла, я раздражена, желудок разрывается. Иветт пьет кофе, старшина тоже; я слышу, как они глотают.

Итак, офицер, ведущий расследование, спал с жертвой и, судя по всему, до сих пор влюблен в нее. Его лучший друг накануне вечером назначил жертве свидание, а потом исчез.

— Я должен прослушать ее звонок, — резко бросает он сквозь зубы.

— Это невозможно слушать, — протестует Иветт.

Он не отвечает, нажимает кнопки на аппарате, и комнату заполняет полный ужаса голос Сони. Я знаю, что слышу голос уже умершей женщины, я слышу, как она умирает вновь и вновь.

Он не произносит ни слова, но, когда звучит сигнал отключения, он хрустит пальцами и с трудом выговаривает:

— Цифровой автоответчик. Кассеты нет. Не стирайте запись, я перепишу ее.

— Хотите еще кофе? — жалобно предлагает Иветт.

Он не отвечает ей и продолжает:

— Ее нашли в туалете, в подвале. Наверное, пыталась закрыться, дверь выломана.

Тишина. Кашель Иветт.

— Она лежала на полу, телефон — сантиметрах в тридцати от лица. Радиотелефон, — добавляет он машинально.

Именно в этот момент звонит наш телефон, и я опять внутренне подпрыгиваю. Иветт бросается к телефону:

— Это вас, старшина, — говорит она.

— Старшина Лорье у телефона… Где?… В стельку пьян?! Да, сейчас буду… Десять минут…

Он кладет трубку.

— Яна нашли. В снегу, у подножия горы. Алкогольная кома. Полузамерзший. Его привезли в больницу. Рядом с ним нашли бутылку водки. Мадемуазель Андриоли, мне нужно быстро получить ваше заявление. Можете ли вы написать все, что вам известно о событиях этой ночи?

Я повинуюсь и описываю встречу с Соней, свидание и так далее.

Он перечитывает вслух, потом хлопает листком по бедру:

— Она что-то знала! Почему же ничего не сказала мне? Почему?

Мне в голову приходят десять тысяч причин, но я не рискую излагать их. Иветт молчит, видимо, на нее подействовал кофе. Лорье дает мне подписать заявление, потом выходит большими шагами. Иветт вздыхает:

— Что-то голова побаливает. Бедная малышка… И как вспомнишь, что мы слышали… Ох, боюсь, что мне…

Она бежит в туалет. Мне тоже не по себе. Слишком много кошмаров, очень хочется выйти из игры. Иветт возвращается, извиняется. Предлагает мне стакан миндального молока. Потягиваю его маленькими глотками, оно освежает. Снимает чувство жжения в пищеводе.

— Надо нам вернуться в Буасси, — вдруг предлагает Иветт.

Блокнот: «Не думаю, что это возможно. Мы — свидетели».

— Ну и что, а мне наплевать! — восклицает она. — Пусть приедут туда нас допрашивать. Я позвоню Жану. Невозможно оставаться здесь, когда этот псих на свободе, все эти убитые женщины, влюбленный жандарм, Ян в больнице… Вам нравится играть в детектива, а мне — нет. Во всяком случае, не тогда, когда люди по-настоящему умирают.

Она идет в гостиную. Опять слышу радио: перебои с бензином. Кто отвезет нас в аэропорт, даже если выяснится, что летчики не бастуют? Каждое мое перемещение — это целая история, и я избегаю длинных переездов в поезде или в автобусе из-за проблем с туалетом. Да и в Буасси мы не будем в полной безопасности. Пока что мне не хотелось бы уезжать далеко от наших друзей-жандармов.

Иветт возвращается на кухню, начинает перетирать посуду, как всегда, когда сердится.

— В департаменте нет бензина, «Эр Интер» предупредила, что послезавтра начнется забастовка. А на поезде — двенадцать часов и три пересадки. Честное слово, в двухтысячном году ездить по Франции сложнее, чем в Средние века! — вдруг взрывается она.

Блокнот: «В любом случае, там, совсем одни…»

— Я думала, что Жан мог бы вернуться, учитывая эти обстоятельства, но нет, Их Высочеству надо закончить работу, ему совершенно плевать, что нас тут убивают! А когда я сказала, что мы могли бы приехать к нему, он вроде как растерялся. Растерялся! В хорошеньком мире мы живем! И вроде бы трубы ненадежные, холод собачий… Можно было бы остановиться в гостинице…

«А как добраться до Кемпера? Наймем лимузин с шофером?»

— Что, рука у вас не устала… Обычно пишете: «Есть! Пить! Выйти!», а тут времени не жалко, все так подробно!..

Блокнот: «Прости меня, думаю, что мы обе просто нервничаем».

Одобрительное ворчание. Посуда убирается в буфет.

— Ну, если я правильно поняла, мы тут застряли. Жан пообещал звонить каждый вечер. Мужчины, мужчины… никогда нельзя на них рассчитывать!

Почему же. Можно, когда речь идет об убийстве. О разрушении. Не скрывается ли в примитивном сексизме моего замечания тайная рана? Внимательный взгляд больших бровастых глаз Психоаналитика. (Я настаиваю на авторстве слова «бровастые»). Пошел вон, Психоаналитик! Ты такой же подлый мужик!

Телефон. Звонки начинают действовать мне на нервы. Включается автоответчик:

— Говорит старшина Лорье!

Иветт сразу берет трубку.

Долгое молчание, прерываемое «как же это?» и «правда?».

К счастью, у дяди телефон старой модели. Иветт прикладывает трубку к моему уху.

Голос Лорье — усталый, невыразительный.

— Я сказал мадам Ольцински, что вы, наверное, удивлены, почему Соня, — он переводит дыхание, — позвонила в дом вашего дяди?

— Верно! — подтверждает Иветт.

— Соня рассказывала мне, что у нее есть крестный, который иногда подкидывал ей деньжат. Пожилой человек, из местных, в свое время пел в хоре с ее дядькой Моро. Некто Фернан. До сегодняшнего утра я о нем и не вспоминал. Как зовут вашего дядю?

— Фернан Андриоли, — отвечает Иветт.

— Шнабель так мне и сказал. Вот и объяснение ее звонку. Этот номер был первым в записной книжке ее мобильника.

Он добавляет еле слышно:

— Наверное, нажала кнопку, когда пыталась убежать.

Потом громче:

— У вас есть номер, по которому можно найти господина Андриоли? Это единственный близкий ей человек, Моро Овар умер шесть месяцев назад.

Иветт диктует ему номер дядиного мобильного и уточняет, что он — предприниматель, связан со строительством и сейчас находится в Польше на торговой выставке. Потом кладет трубку и восклицает:

— Вот еще! Ваш дядюшка был крестным этой Сони! Вы представляете?

Представляю ли я… Дядя был крестным отцом Сони. Странно, что он никогда не говорил мне об этом. Странно также, что все кругом связаны со второй жертвой, тогда как о первой никто ничего не знает. Да, такое впечатление, что об анонимной жертве все забыли. А если убийц двое? Если убийство Сони было «классическим» убийством из ревности, ненависти или из-за денег, а ее убийца просто воспользовался сложившимися обстоятельствами в надежде, что все спишут на безумного…

Но какое отношение ко всему этому имеет Вор? Думай, Элиз, заставь работать твои серые клеточки, как сказал бы Пуаро. Вор — влюбленный в меня психопат. Он распинает одну несчастную и дарит мне куски ее тела. Параллельно с этим кто-то убивает электродрелью Соню Овар. Жестокость, с которой совершены убийства, вроде бы, указывает на одного автора, поэтому второй убийца считает себя вне подозрений. Ну что же, эта гипотеза имеет право на существование. Но она ни в коей мере не объясняет мне ни кто такой Вор, ни кто этот имитатор.

Телефон!

Иветт, чье терпение явно на пределе:

— Алло! А, Франсина, здравствуйте… Да, я знаю… Увы, мы первыми узнали об этом… Я вам объясню… Что?… Ох! Какой ужас!.. Да, конечно, до скорого.

Вешает трубку.

— Бригадир Шнабель приезжал в Центр, чтобы уточнить расписание Яна. Он был совершенно вне себя. Он сказал, что и представить невозможно, как это чудовище с его дрелью надругалось над бедной девочкой. Шнабель признался Франсине, что его чуть не стошнило, а ведь он прошел Алжир…

Слава Богу, Иветт замолкает. Я была бы очень признательна, если бы она не пересказывала мне подробностей того, что выпало на долю Сони! Предпочитаю думать о чем угодно, кроме этого. Например, о Шнабеле. Предположим, в шестьдесят первом ему было восемнадцать лет, сейчас у нас твухтысячный год, значит, ему лет пятьдесят семь. Не очень-то, наверно, весело ему быть под началом у совсем молоденького парнишки.

— Франсина пригласила нас приехать…

Она перебивает саму себя:

— Где мой кошелек?

«На чашечку чая?»

— Как вы угадали? Нам сейчас только на пользу оказаться среди людей. Я пошла в булочную. Никому не открывайте!

Не буду, и километровый кросс тоже не побегу, не бойся. Щелкает замок. Наконец немного покоя и тишины. Придвигаюсь к окну. Интересно, снег идет до сих пор? Идут ли по улице люди, видят ли меня, сидящую у окна? Вор, например. Я отодвигаю кресло. Иветт забыла разжечь камин. Жалко, мне было бы приятно послушать, как трещат дрова. Я сижу посередине гостиной, вслушиваюсь в тишину и пережевываю свои невеселые мысли.

Моя гипотеза о втором убийце не вписывается во вчерашний разговор Сони с Яном. Только вчера! Судя по этому разговору, она знала, что ей угрожает беда. Если она думала, что находится в опасности, то, ясное дело, она боялась каких-то действий со стороны того, кто убил первую девушку. Значит, убийца только один. О, Боже! Что она знала? Почему не сбежала, если боялась? Ее дрожащий голос: «Здесь будут твориться жуткие вещи». И эта страшная смерть… Вор, Д. Вор, тот кто ворует чужие жизни.

Настойчивый звонок в дверь. Наверное, Иветт опять забыла ключи! Еду к входной двери, кончиками пальцев веду по стене коридора. Поднимаю руку, чтобы открыть замок. По ту сторону двери — тишина. Сама не зная почему, не довожу движение до конца.

Он там, он там, с той стороны двери, я в этом уверена! Проходят несколько секунд. Потом я слышу, как поднимается клапан почтового ящика, и что-то падает внутрь. Если даже я открою, я не узнаю, кто это был. Даже если я могла бы закричать: «Задержите этого человека!» — мой крик ушел бы в пустоту. А может быть, это почтальон, и я буду выглядеть идиоткой. Или это он, и тогда он вернется и зарежет меня. Я не открываю. Мне страшно.

Я ощупываю изнутри почтовый ящик, моя рука наталкивается на маленький квадратный пакетик. Если это опять кусок… Я не решаюсь развернуть упаковку. Давай же, Элиз, будь смелее! Кое-как срываю бумагу, под ней деревянная коробочка размером с пачку сигарет. Поднимаю крышку, шарю внутри. В коробочке лежат два круглых влажных предмета, вроде резиновых мячиков. Что это, шары для снятия напряжения? Нажимаю на них легонько, чтобы не повредить. Шоколадки? Нюхаю, они ничем не пахнут… нет, есть какой-то аптечный запах. Кажется, эфир? Что же это может быть?

Дверь внезапно распахивается, входит Иветт, проклиная снег, который никогда не прекратится, копушу-булочника и всех этих старушек, которым лишь бы поболтать, когда и так людей полно…

— Такими темпами можно все новости пропустить! Правильно вы сделали, что не пошли со мной, такая погода… А-а-а-а-а-х!

От дикого вопля Иветт я цепенею. Что такое?

— О, Боже! Глаза!

Что, мои глаза? Представляю себе огромного волосатого паука, тянущего свои лапы к моим глазам… Да говори же!

— Глаза… у вас в руке! — ахает Иветт.

Что? У меня в руке глаза? О, не-е-ет! Эти желеобразные шарики! Сердце уходит в пятки. Разжимаю пальцы, слышу два негромких «плюх!» на полу. Это невозможно. Наверное, я не так поняла. Пытаюсь подъехать к Иветт. Новый вопль:

— Стоп! Вы их раздавите. О, скорее, жандармов, скорее! Откуда вы взяли эти глаза?

Можно подумать, я специально ходила искать их, чтобы подшутить над ней! Я пишу дрожащей рукой «в почтовом ящике», у меня ощущение, что я — персонаж какого-то сюрреалистического фильма.

— В почтовом ящике, — мрачно повторяет Иветт. — Этот ненормальный знает, где мы живем. Он придет и разрежет нас на кусочки. Мы не можем тут оставаться. Алло, мне нужен старшина Лорье, это срочно!.. Что значит «занят»?.. Говорю вам, это срочно… Почему? Потому что у меня на полу в гостиной лежат два голубых глаза, вот почему!.. Нет, молодой человек, я не шучу и я не пьяна! Скажите, чтобы он немедленно приехал в шале Монруж! И не тяните!

Она швыряет трубку.

— Ваше счастье, что вы этого не видите… О, Боженька мой, как же я пойду в кухню? Я не могу перешагнуть через эти… это! Элиз, главное, не двигайтесь с места. Представляете, если вы на них наедете?

Представляю. Резиновое колесо кресла давит голубой глаз, как яйцо, сваренное в мешочек… Довольно думать об этом, надо думать о птичках на деревьях, у них такие маленькие черные глазки, как виноградинки, они вот-вот лопнут, нет, о бабочках, вот-вот, о бабочках, порхающих над зарослями цветов. Глаз. Человеческий глаз. Бычий глаз в кабинете биологии. Огромный. Мертвый. Мертвый. Мертвый.

Иветт нервно роется в сумке, шуршат бумажные пакеты. Замечаю, что я вцепилась в подлокотник кресла, как в спасательный круг.

— Да, напугали вы меня!

Я? А сама я не напугалась? Знать, что я держала в руке глаза, что я их щупала, давила на них, чуть в рот не положила! Глаза трупа!

— Вы думаете, это глаза бедной Сони? — спрашивает Иветт, понизив голос.

Увы, это не исключено! А когда Лорье это увидит… Звонок. Я еще сильнее сжимаю подлокотник. Иветт смотрит в глазок, потом открывает.

— Ох, старшина, это ужасно… Посмотрите…

Два шага в мою сторону. Вздох. Потом глухой удар.

— Старшина Лорье! Он в обмороке!

Иветт быстро похлопывает его по щекам. Дверь открывается, струя холодного воздуха, низкий голос Шнабеля.

— Старшина сказал, чтобы я шел… Что с ним? — спрашивает он с изумлением.

— Он увидел глаза, — коротко объясняет Иветт.

— Глаза? Какие глаза?

— Глаза, вон там…

— Ого! Мать твою! Это чьи?

— Я-то откуда знаю? — взрывается Иветт. — Наверное, бедной Сони! Помогите мне, положим его на диван.

Шнабель повинуется, бормоча:

— За тридцать лет службы впервые такое вижу!

С дивана доносится слабый стон, потом дрожащий голос Лорье:

— Глаза Сони…

— Шеф, я свяжусь с ребятами из лаборатории. Повезло, они остались на обед в Альп д’Азюр.

— Повезло? Роже, ты это видел? Ты видел, что сделала эта сволочь? — вопит Лорье, вскакивая с дивана.

— Успокойтесь, шеф, успокойтесь! Мадам Иветт, у вас не найдется немного водочки?

— Если я накрою этого сукина сына, я ему оторву …! — голос Лорье дрожит от ненависти.

— Вот, выпейте, вам полегчает, старшина. Это настоящий полынный ликер.

Буль-буль. Слышу, как наполняют рюмки. Что до меня, я бы тоже не отказалась от чего-нибудь покрепче, но мне не предлагают. Шнабель звонит в ресторанчик, где обедают эксперты-криминалисты. Лорье меряет шагами гостиную. Иветт накачивается полынным ликером. А я так и сижу одна в коридоре возле этих проклятых глаз и не решаюсь тронуться с места, чтобы не наехать на них.

— Шнабель, сними показания с госпожи Ольцински, — вдруг говорит овладевший собой Лорье. — Я займусь мадемуазель Андриоли. Блокнот при вас? Напишите, что произошло, — приказывает мне Лорье.

Его голос кажется тверже, в нем звучат злость и отчаяние. Он читает мои короткие записи.

— Мерзавец пришел и принес это к вам домой. Да чего же он хочет, в конце концов? Можно подумать, что он с нами играет!

Мне приходят в голову кошки, приносящие добычу хозяевам. Может быть, он действительно играет. Может быть, он хочет показать мне, как он силен, хитер, безжалостен. Но почему именно мне? Неужели я его знаю? Блокнот: «Может, мы были с ним знакомы… еще до моего несчастья».

— Точно. Я об этом не подумал. Это могло бы объяснить, зачем от приносит вам свои… свои охотничьи трофеи, этот козел!

Никогда не встречалась с жандармом, который изъяснялся бы таким языком. Почти как в американском сериале, где от всех легавых в коротких курточках только и слышно что «мать твою».

Звонок. Вваливаются эксперты — они ругаются, что им не дали закончить обед, и сразу начинают посыпать своим порошком все вокруг. Треск вспышки. Голоса:

— Передай мне пластиковый пакет.

— Смотри, этот прилип к паркету, давай осторожненько…

— Не думал, что там такие крупные связки сзади…

— А как, по-твоему, это держится?

— Секундочку, последний снимок, вот так.

Я медленно сглатываю. Лорье скрипит зубами. В буквальном смысле слова. Новая струя холода.

— Ну, Лорье! Что тут еще? Я даже кофе не допил.

— Сами посмотрите, доктор.

— Бог мой, ваш приятель не в игрушки играет!

Наверное, он нагнулся, я слышу, что он тяжело дышит.

— Восемьдесят из ста, что это от нашей утренней клиентки, у нее были выколоты глаза, — произносит он. — Когда видишь такое, действительно не по себе… Ладно, ребятки, делайте что положено, я к вам присоединюсь.

— Надо шевелиться, если хотим добраться до лаборатории вовремя. Снег так и валит, сегодня вечером точно дорогу перекроют. Шеф, завтра мы позвоним! — говорит кто-то, обращаясь к Лорье.

Они уходят так же поспешно и шумно, как пришли. Час пути до Антрево и до цивилизации. Доктор постукивает по чему-то, наверное, по трубке. Угадала! Сладкий запах голландского табака заполняет коридор.

— Грязная это история… Есть идеи?

— Честно говоря, нет.

— Убийца женщин в Альп-Маритим?

— А вы как думаете?

— Характер ран не позволяет мне дать точную оценку, но, судя по общему впечатлению, мы имеем дело с одним и тем же человеком. Довольно странный тип, между прочим. Это напоминает мне… — начинает он, явно собираясь перечислить все интересные случаи, с которыми имел дело.

— Этого я достану, уж поверьте! — перебивает Лорье, охваченный яростью.

Доктор недоверчиво вздыхает, выбивает трубку.

— Надеюсь! Вам за это деньги платят! Ладно, я составлю для вас предварительный отчет. Думаю, что судья потребует проведения полного вскрытия в Марселе.

Лорье соглашается. Доктор прощается. Шнабель и Иветт присоединяются к нам, в воздухе разливается аромат ликера. Лорье протяжно вздыхает. Шнабель покашливает. Иветт сморкается. Я чешусь. Наверное, мы похожи на грустных и растерянных животных.

— Мне не удалось связаться с господином Андриоли, — вдруг говорит Лорье. — Мобильный временно недоступен. Вам нельзя здесь оставаться одним, — добавляет он решительно. — Госпожа Ачуель, ваша приятельница, могла бы приютить вас?

— О, я не знаю… Мы об этом не думали… Не хочу ее беспокоить, — бормочет застигнутая врасплох Иветт.

— Обсудите это с ней и держите меня в курсе.

Он выходит вместе со Шнабелем, и мы остаемся наедине с малопривлекательной перспективой пребывания в ГЦОРВИ.

6

Ну, вот!

Нас устроили в двух маленьких комнатках в мансарде, обшитых сосновыми панелями, с видом на горы, как поведала Иветт.

Милая Франсина устроила нам очередной небольшой исторический экскурс, напомнив, что в начале века Кастен собирались сделать термальным курортом, потому что тут был серный источник, к настоящему времени иссякший. Именно в то время в здании Центра организовали интернат для больных, хилых, несчастных детишек: недоедание, анемия, туберкулез и все такое. Их отправляли в горы, тогда это называли «воздухолечение». Внутреннюю отделку старой казармы обновили, приспособив под нужды больных постояльцев. Лечебные кабинеты, кабинеты для водных процедур, и так далее. Три этажа здания обслуживаются большим, недавно модернизированным лифтом.

Милая Франсина дала мне план здания, напечатанный азбукой Брайля, а Юго провез меня по всем помещениям, чтобы я могла хоть как-то ориентироваться самостоятельно. Жюстина, Летиция и Леонар живут на том же этаже, что и мы. Такое соседство не должно меня беспокоить. Самые подвижные постояльцы размещены на втором этаже, рядом с воспитателями. Жан-Клоду выделена специальная комната на первом этаже, напротив комнаты Яна.

Я объезжаю на кресле свои новые владения: кровать, комод, шкаф, откуда приятно пахнет лавандой. Окно находится выше моей головы; подняв руку, я могу дотянуться до задвижки. Стук в дверь. Я не кричу «войдите!», но кто-то входит.

— Элиз? Вы тут?

Это Жюстина. Я медленно еду на ее голос, натыкаюсь на вытянутую руку.

— Здравствуйте! Надеюсь, я вам не помешала. Я просто зашла узнать, что новенького.

Я, понятное дело, сижу молча, а писать смысла нет — она все равно не может прочесть. Я просто быстро стучу три раза по ободу колеса.

— Вы знаете азбуку Морзе? — спрашивает Жюстина как бы между прочим.

Ответа нет.

— Я вас научу, это просто. Так мы сможем общаться.

Это заменит мне палец и блокнот.

— Я пошла. До вечера.

Она натыкается на косяк двери, хихикает, потом уходит по коридору. Где-то хлопает дверь. Она еще плохо освоилась с помещением, ей, наверное, трудно тут ходить. А мне, честно говоря, легче, ведь меня чаще всего везут. Не всегда туда, куда я хочу, но…

Пользуюсь минуткой покоя, чтобы попытаться расслабиться. Долгий вдох, выдох, и так раз десять. Стараюсь освободиться от мыслей. Сосредотачиваюсь на образе острого горного пика, покрытого снегом, на гробовом спокойствии вершин. В сияющем голубом небе взад и вперед с протяжными криками летают чайки. Ладно-ладно, я знаю, что в горах нет чаек, но в моих медитациях они есть. Снег и соль сверкают одинаково, горизонт виден так же отчетливо. Белое, голубое. Голубизна радужной оболочки на белой роговице. Ах, дьявол, все напрасно! Стук в дверь, я вздрагиваю.

Дверь открывается. Неуверенные шаги. Кашель. Мужской кашель. Я нервно сжимаю обод колеса.

— До-б-ро… по-жа-ло-вать… — с трудом выговаривает низкий голос.

Мужчина замолкает, слышу свистящее дыхание.

— Со-се-д… Ле-о-нн-ар.

А, знаменитый Леонар! Сумрачный молодой ученый, утративший дар речи. Я наугад протягиваю руку. Теплые пальцы на моей кисти. Легкое пожатие, и он выпускает мою руку. Неловкие шаги, тишина, дверь закрывается.

Ну вот, грустно не будет, теплая дружеская компания по вечерам мне обеспечена. Один видит, но не говорит. Вторая говорит, но не видит. И я — не говорю и не вижу. Пытаюсь восстановить ход мыслей. Снова дать волю образам. В мозгу бурлит поток резких и ярких видений. Чайка клюет пустые глазницы трупа, брошенного у подножия горы.

Старшина Лорье с длинными белокурыми локонами воет на луну. Ян в черных очках, его клыки окрашены кровью. Успокойся, Элиз. Рассуждай.

Убиты две женщины. Почему? Кем? Мне принесли два куска от тела первой, глаза от второй. Что это — какая-то схема? Нагнетание страстей? Старшина Лорье, ведущий расследование, был влюблен во вторую жертву, Соню Овар. Эта самая Соня, девушка далеко не строгих нравов, была крестницей моего дяди. Ее собственный дядя был неотесанным пастухом и жил в горах. Соня утверждала, что ей что-то известно о первом убийстве, жертвой которого стала неизвестная нам женщина. Итак, Соня — единственное связующее звено между всеми элементами. Если бы я могла нарисовать диаграмму или воспользоваться волшебным компьютером, как в кино… Туда можно было бы ввести все данные, которыми я располагаю, и — раз-два! — зал, затаив дыхание, смотрит, как на экране, расчерченном квадратами, медленно выплывает лицо убийцы.

А поскольку я ничего не вижу, то останусь единственной, кто так и не узнает, о ком идет речь.

Ян вышел из больницы. Мы как раз наслаждались вкуснейшим-милейшим чайком Франсины, когда он вошел. Франсина приняла его весьма холодно, и он пустился в оправдания: Соня не пришла на свидание, он напрасно ждал, потом безрезультатно стучал в служебную дверь и, наконец, решил напиться, благо в багажнике у него была бутылка водки.

Тут Франсина спросила: что, это у него привычка такая, держать в машине бутылки с водкой, а он ответил, что купил ее вечером, надеясь, что Соня пригласит его выпить. Со стороны Франсины донеслось «хм-хм», со стороны Иветт донеслось «хмхм», и Ян разозлился. Если хотят, чтобы он уволился, пусть так и скажут, а что он делает в свободное от работы время, касается только его, ну, и так далее.

— Признайте, что вы ставите меня в неловкое положение, — посоветовала ему Франсина.

После этого обмена мнениями все успокоились. Ян извинился: больным пора заниматься гимнастикой. Он быстро вышел.

— Мог бы и побриться! — резко заметила Франсина.

— У него глаза еще красные! Наверное, у него страшно болит голова! — сказала Иветт.

— Мне очень неприятно. Я, конечно, ни в коем случае не подозреваю, что Ян мог… Но, знаете ли… у него ведь нет никакого алиби, правда?

— Ну, не думаете же вы, что Ян способен…

— Иветт, милая, если бы вы знали, на что бывают способны люди…

— О! Уж мы-то знаем, правда, Элиз?

Тут ты права. В прошлом году мне довелось испытать на своей шкуре людское двуличие. Можно сказать, что мы с Иветт — единственные уцелевшие из экспедиционного корпуса, отправленного в рейд по горящим дебрям безумия. И говоря «горящие», я имею в виду буквальный смысл этого слова, ведь мы чуть было не сгорели заживо. После огня — лед. Может быть, нас попытаются заморозить насмерть под какой-нибудь елкой?

Знаю, Психоаналитик, знаю. Отрицание собственных чувств путем насмешки над собой приводит к саморазрушению. Но я всегда была такой. Я всегда нервно смеялась на похоронах. Я пряталась за непреодолимой стеной юмора. Это моя система, у нее есть недостатки, но другой я не знаю. И к тому же, чем она может помешать сейчас, когда я не могу по-настоящему общаться с кем бы то ни было? Я больше не рискую никого обидеть.

Наверное, Франсина включила радио. Рекламные песенки. Поскольку я не собираюсь отправиться в Сингапур с «Транстуром», сменить скутер на «рейнджровер» или купить упаковку «Док Персил», слушаю довольно рассеянно. Монотонный голос диктора:

«… Торнадо в Полинезии… Брюссель: так и не достигнуто согласие по поводу размера бананов… Убийство в Антрево: жертва опознана! Это Марион Эннекен, без определенного места жительства, обретавшаяся в Дине примерно три года…»

— Я же говорила — бомжиха! — ликует Иветт.

«… молодая женщина регулярно питалась в одном из приютов, и заведующий удивился, что она не приходит…»

Марион Эннекен. Покойся с миром, Марион. Какова вероятность, что Марион, лицо без определенного места жительства из Диня, и Соня, барменша из Кастена, были знакомы? Чем занималась Марион до того, как оказалась на улице? Надеюсь, что Лорье что-то расскажет нам о ней.

Шаги, смех, воркотня: пансионеры возвращаются с занятий гимнастикой.

— Умираю! — со смехом заявляет Летиция. — Ян нас уморил.

Шутка звучит немного неуместно, и милая Франсина торопится в кухню, чтобы присмотреть за полдником. ГЦОРВИ: Горный центр обжорства и развлечений для взрослых инвалидов. У меня впечатление, что я ем целыми днями. Кончится тем, что я стану похожа на бочку, лежащую на этажерке.

Малышка Магали, которая относится ко мне с большой нежностью, прыгает ко мне на колени с воплем: «Спорт — это супер!». Я называю ее «малышкой», потому что ее голос и поведение пятилетнего ребенка никак не позволяют мне осознать, что на самом деле ей уже двадцать два года. Я глажу ее по голове. Она начинает заплетать мне косички. Она обожает меня причесывать. Тут она попала в точку, я обожаю, когда возятся с моими волосами. Мне всегда хотелось, чтобы Бенуа расчесывал их, а он вечно отвечал, что почесаться я и сама могу… Эти слова вызывали у нас дикий хохот. Когда я представляю, что он шутил со мной, а сам в это время думал о своей любовнице! Когда я вспоминаю, что он умер… Взрыв, летящие куски битых стекол, крики, паника, острый осколок вонзается в его шею, его недоверчивый взгляд. Полный ужаса и удивления. Последний взгляд, который я увидела, перед тем как очнулась слепой. Еще несколько месяцев назад воспоминание об этой сцене, когда рухнула вся моя жизнь, неизбежно вызывало у меня приступ рыданий. Теперь это стало похоже на выцветшую кинопленку. Мне надо сделать усилие, чтобы заново «увидеть» все подробности. Честно говоря, я этого избегаю.

— … Марион Эннекен, бездомная… — рассказывает Иветт.

— Забавно, это мне что-то напоминает… — бормочет Ян.

— Слово «забавно» тут не подходит! — поправляет его внезапно вернувшаяся Франсина. — Ну, пришло время нам подкрепиться. Милый Леонар, вы не поможете мне отнести этот поднос?

Ворчание. Представляю себе, какое это испытание для человека, неспособного координировать свои движения. Звяканье сталкивающихся чашек. Только бы он не перевернул весь поднос.

— Хорошо, Лео’ар, молодец! — Кристиан подбадривает его, хлопает в ладоши.

Умственно отсталый поздравляет дипломированного математика с тем, что тому удалось поставить поднос на стол. Что чувствует при этом Леонар? И что значит весь мировой интеллект, если тело отказывается тебе повиноваться? Я вспоминаю одного мальчика в Буасси, он часто ходил в кино. Когда он шел, то его руки и ноги дергались в разных направлениях, как у эпилептика, а голова раскачивалась от одного плеча к другому. Он зарабатывал на жизнь тем, что продавал цветы в ресторане, у метро… Ему было очень трудно говорить. Люди часто прогоняли его, как собачонку. Он раздражал, он пугал, при взгляде на него делалось стыдно. В то время я еще была зрячей и однажды прочла в местной газете интервью с этим мальчиком, — его напечатали в рамках исследования проблемы бездомных, и т. д. Он объяснял, что думает и чувствует точно так же, как все остальные люди, и не хочет жить в приюте и получать помощь, предпочитая не прятаться от чужих взглядов и зарабатывать, как «нормальный» человек.

После случившегося со мной я часто думала об этом мальчике. Мне повезло: у меня есть средства к существованию, у меня есть Иветт, крыша над головой, дядя. Я свободна, независима. Как переносила бы я свое увечье, оказавшись запертой в подобном Центре в окружении всяких милых Франсин? Ну, ну, Элиз, дорогая, что это у нас сегодня такие мрачные мысли? Согласна, дорогой Психоаналитик, но происходящее не располагает к веселью, хотя, конечно, я понимаю…

Ближе к вечеру звонит телефон. Лорье: исследование в лаборатории судебно-медицинской экспертизы подтвердило, что глаза, подброшенные в мой почтовый ящик, действительно принадлежали Соне Овар. Убийца вырезал их посмертно с помощью ножа для устриц, найденного на месте преступления. Отпечатков пальцев нет.

Снег больше не идет. Курорт залит ярким солнечным светом, и кажется, что с хорошей погодой вернулось и спокойствие. Больше никаких звонков, никаких зловещих «подарков», никаких изуродованных трупов. Два дня покоя. Я наслаждаюсь ими, вдыхая полной грудью свежий и сухой воздух. Ветви елей шелестят на легком ветерке. Я начинаю эгоистично надеяться, что убийца отправился в другие края.

Я сижу на террасе, нависающей над главной улицей, под моими ногами — крыши деревенских домов. Доносятся приглушенные звуки. С карканьем пролетает ворона. Мартина завернула меня в плед из шотландской шерсти, так, что только нос торчит.

— Ах, видели бы вы, какой прекрасный сегодня день! — сказала она, уходя. — Просто рай земной!

Через приоткрытую застекленную дверь гостиной позади меня я слышу оживленные восклицания Иветт и Франсины, предающихся общей страсти — игре в рами. Они играют каждый день допоздна. Утром я угадываю, кто выиграл, по ликующему или раздосадованному голосу. Сейчас Иветт везет, она кудахчет от удовольствия.

Ян увел ходячих пансионеров на прогулку вдоль холмов. В программе прогулки — игра в снежки и катание на санках.

Летиция и Жюстина пошли в сауну. Они предложили мне составить им компанию, но я отказалась. Никакого желания задыхаться между деревянными досками. Хочется свежего воздуха и солнца. Хочется представлять себе острые сверкающие горные пики, летающих ворон, зайца, бегущего среди заснеженных склонов. Если я как следует сосредоточусь, я почти что вижу их!

Шаги. Кто-то поднимается по лестнице, ведущей на террасу. Уже Мартина? Тень на моем лице. Ищу блокнот, надо сказать Мартине, что я хочу еще немножко посидеть на воздухе.

— Почему ты не любишь меня так сильно, как я тебя?

О, нет! Меня словно ударили ножом в живот. Я сжимаюсь, сердце колотится. Иветт и Франсина так близко, за занавесками. Они могут его увидеть. Он не попытается ничего сделать, нет. Мой блокнот!

«Чего вы хотите? Кто вы?»

Смешок, гадкий смешок испорченного ребенка.

— Чего я хочу? Тебя. Кто я? Я — это я. Ты и я, мой ангел, мостик между Добром и Злом.

Можно подумать, он рассказывает выученный наизусть текст. Невозможно — чувствовать его так близко и не знать, что уготовили мне его руки. Снова шепот:

— Тебе понравились мои подарки?

«Нет».

Пока я пишу, я слышу его частое дыхание, ощущаю его щекой, от него исходит странный пряный запах. Это перец!

«Зачем вы убили этих девушек?»

— Зачем светит солнце? Зачем приходит ночь? Ты задаешь идиотские вопросы.

Его голос становится жестче:

— Думаю, ты дура. Думаю, что я ошибся в тебе. Думаю, мне придется полюбить кого-нибудь другого, — заключает он с очевидным ликованием.

Шепот становится быстрее, его губы касаются моих, я чувствую неприятный запах из его рта и не могу сдержать отрыжку. Его рука хватает меня за волосы, как лапа хищника.

— Ах ты, маленькая дрянь! Думаешь, тебе все позволено? Да ты ничто, кусок мяса на коляске! А я жру мясо!

Чувствую, как все мое тело покрывается холодным потом. Неужели Иветт не может поднять голову от своего рами? А Мартина, почему бы ей не прийти сюда, напевая? Сердце бьется так сильно, как будто вместо него в грудь вставили барабан.

Что-то холодное касается моего лица. Я сразу понимаю, что это: нож. В прошлом году мне уже довелось испытать подобное, я знаю, каково это, когда рассекают твою плоть. Я знаю, что такое боль. Я знаю, что такое страх. Я знаю, что такое ненависть. Ненависть и злоба поднимаются во мне, почти заглушая страх. Но я не могу ничего сделать. Лезвие приставлено к моему горлу. Я задыхаюсь от его вонючего дыхания. Он убьет меня? Зарежет в этот прекрасный зимний день?

Мое кресло сдвигается вперед. Лезвие по-прежнему прижато к моей сонной артерии. Куда он везет меня? Страх вновь и вновь сжимает сердце. Если он похитит меня, я буду в его власти, во власти типа, который распинает женщин или насилует их электродрелью.

Он толкает меня вперед. Значит, не к лестнице. Нет. К пустоте. Он скинет меня с террасы, я разобьюсь на дороге. Кресло замирает. Ветер усилился. Лезвие отодвигается.

— Знаешь, что такое прыжок ангела, лапочка? Ты будешь прекрасно смотреться!

Я умру. Я умру через несколько секунд. Как глупо, в десяти метрах от Иветт! Я разобью голову об обледеневший асфальт. Из-за этой мрази! Я закидываю назад здоровую руку, пытаюсь схватить его, но он только хихикает.

— Считаю до трех, ангел мой! Раз…

Нет, нет, это неправда!

— Два…

Я не хочу! Это слишком глупо!

— Ррррр…

Глухое, низкое, страшное ворчание. Это он? Удар в спину, сдавленный крик. Что, неожиданно вернулась Мартина? Я нажимаю кнопку «назад» на кресле, натыкаюсь на что-то на полу, ворчание становится громче, собака, это собака! А потом собака издает стон. Быстрые удаляющиеся шаги. Собака жалобно лает.

— Что это тут творится?

Иветт, наконец-то!

— Но это же Сонин пес! Франсина, посмотрите!

— Еще не хватало! И что он тут делает?

Он спас мне жизнь! — хотела бы я заорать. Храбрый Тентен.

— Ой, да у него кровь! У него рана на боку!

— Надо позвать ветеринара, вроде глубокая. Лежи тихонько, малыш, мы тебе поможем. Я дам ему попить, — говорит Иветт, — он, наверное, хочет.

Я остаюсь одна с Тентеном. Он кладет мне на руку свою горячую морду, я глажу его по голове. Этот мерзавец ударил его ножом. Надеюсь, пес успел его как следует укусить.

Иветт возвращается, приносит собаке воды.

— И давно он тут? Надо было постучать в стекло.

Точно. И как я не подумала? Мне надо было вежливо попросить нападавшего подождать пару минут, а уже потом кидать меня в бездну! Я устало хватаюсь за блокнот и описываю произошедшее прыгающими буквами.

Восклицания Иветт, призывы вызвать жандармов. Франсина, разобравшись в происходящем, заводит свои причитания. Потом приходит очередь Мартины, которая сто раз повторяет мне, как она расстроена, что, если бы она знала, и так далее, и тому подобное. Я стараюсь ровно дышать, повторяю себе, как это прекрасно — остаться живой. Входят Жюстина и Летиция, и Франсина посвящает их в случившееся.

— О! Моя бедная Элиз! — восклицает Жюстина, сжимая мои руки в своих. — Я вас предупреждала! У вас так нарушена аура…

Она резко выпускает мои руки, словно они обожгли ее.

— О! Оно тут, оно совсем рядом с вами!

Что — оно? Это просто смешно!

— Зло… оно окутывает вас, словно саван, — шепчет она настойчиво. — Берегитесь, ваша душа в опасности.

Моя душа? Не беспокойся за мою душу, это мое тело чуть было не превратилось в котлету на обочине дороги.

— Ну, что тут происходит? Пропустите, прошу вас.

Лорье! Все начинают говорить хором, и, в конце концов, он восклицает:

— По одному, прошу вас!

— Держите, — говорит Иветт. — Элиз все записала.

Мертвая тишина. Наверное, он читает. Потом он подзывает Юго и уединяется с ним в уголке, а затем переходит к Иветт и Франсине. Покашливания.

— Итак, если я правильно понял, мадам Мартина Паскали, медсестра, работающая в Центре, устроила мадемуазель Андриоли на террасе, чтобы она «попользовалась солнышком». Потом она ушла в основной кабинет, чтобы «заполнить бумажки». В это время не установленный человек напал на мадемуазель Андриоли и попытался сбросить ее вниз. Ему помешала собака, черный лабрадор, в котором опознали собаку покойной Сони Овар, — (он переводит дух) — каковую собаку неизвестный ранил в правый бок. Мадам Ольцински и мадам Ачуель прибежали на место происшествия и увидели там раненую собаку и мадемуазель Андриоли в состоянии шока.

Ну, состояние шока — это он преувеличивает. По-моему, я держусь отлично.

В общем гвалте шуме никто не замечает появления ветеринара, и ему приходится повысить голос, чтобы привлечь к себе внимание. Пока он оказывает первую помощь Тентену, я еду на голос Лорье и протягиваю ему листок из блокнота:

«Вы знаете Тентена?»

— Конечно, я сам подарил его Соне. Она возвращалась домой поздно, я думал, что собака ей будет кстати…

Его голос срывается. Нас перебивает ветеринар: рана у собаки не очень глубокая, ни один жизненно важный орган не задет. Он увезет его в лечебницу, чтобы наложить швы, а завтра его можно будет забрать. Забрать?

— Проблема в том, что владелица собаки скончалась, — говорит Лорье, овладев собой.

— Оставить здесь! — звучит детский голос Магали.

— Ну, дорогая, я не знаю…

— Но ведь он спас жизнь Элиз! — восклицает Жан-Клод.

— Верно, это храброе животное, — подтверждает Иветт, и по ее тону я понимаю, что она задается вопросом: что сказал бы Жан-Гийом, увидев, что она вернулась не только с чемоданами, но и с пятидесятикилограммовым лабрадором.

Милая Франсина наконец сдается. Эмили издает громогласное «Bay!», от которого Клара, неизвестно почему, начинает рыдать. Магали кричит: «Не плакать! Не плакать! Не будет десерта!». Бернар торжественно заявляет, что должен принять ванну и что хорошую собаку сразу видно. «Авантю’ист!» — кричит Кристиан и начинает лаять.

Я чувствую, что рядом со мной стоит Жюстина. Она, как и я, воспринимает эту сцену только через звуки. Интересно, она воспринимает ее так же, как я? Может быть, плачет не Эмили, а Клара. Может быть, лает не Кристиан, а Леонар. Может быть, Иветт не везет меня в помещение, обещая мне чашечку восстанавливающего настоя, может быть, на самом деле Тентен не вмешался, я умерла, а в моем мозгу, сохранившем свои функции на несколько секунд, еще продолжают формироваться знакомые изображения?

Нет. Тошнотворный запах настоя может существовать только в реальном мире.

Тентен вернулся. Он повсюду ходит за мной. Его присутствие ободряет, мне нравится, что, протянув руку, я могу погладить его жесткую шерсть. Его балуют все, от кухарки до пансионеров, закармливающих его домашними пирогами. Милая Франсина частенько хлопает своими белыми ручками, чтобы призвать постояльцев к порядку. А этот звук возбуждает собаку. Во всем этом гвалте я снова и снова пытаюсь найти путь к разгадке, а вслепую это не так-то легко. Грустная игра слов, Элиз.

Шнабель подтвердил своей подружке Иветт, что в то время, когда меня пытались разобрать на кусочки, Ян действительно гулял с пансионерами. В любом случае, сейчас я уже достаточно знаю Яна, чтобы узнать его на ощупь, по запаху, по голосу. Напавший на меня человек был ниже, у него плохо пахло изо рта, а от тела исходил странный запах перца… Лорье спросил, откуда я взяла, что он был ниже Яна. Я объяснила, что до сих пор рефлекторно поднимаю голову к собеседнику. Я могу приблизительно установить, с какого уровня идет звук, и, следовательно, уровень рта говорящего. Голос Вора звучал сантиметров на двадцать выше моей головы. Лорье быстро подсчитывает:

— Так, учитывая, что вы сидите в кресле и ваша макушка находится в… Шнабель, сантиметр!.. В метре тридцати двух сантиметрах от пола, значит, рот человека расположен приблизительно… Шнабель!.. две трети лица, так, следовательно, рост человека примерно метр семьдесят два.

— Да вроде вас, — замечает Франсина. — Кому еще чаю?

Я начинаю представлять милую Франсину в виде огромного говорящего самовара. Лорье отказался довольно… ну, скажем, довольно нетерпеливо и убежал составлять отчет, оставив нас под охраной Шнабеля, за которым, в свою очередь, присматривает Иветт.

Метр семьдесят два. По словам Летиции, Ян выше метра восьмидесяти. Ох! Ну, почему я так упорно подозреваю беднягу Яна? Он не был знаком со мной до моего приезда, он не мог прислать мне тот факс накануне отъезда!

Накануне моего отъезда. Ну да, Вор связывался со мной. Значит, он не мог оказаться в Кастене одновременно со мной по простому совпадению. Стало быть, он следил за мной или знал о моем приезде. От кого? Ответ: в курсе был только мой дядя. Новая теория: Вор живет где-то здесь. Это психопат, он на мне зациклился. От дяди он случайно узнал, что я проведу здесь какое-то время. И пришел, чтобы напасть на меня. И убил одну за другой бомжиху и крестницу моего дяди.

Отсюда гипотеза: может быть, кто-то имеет зуб на дядю? Крестницу убили, племянницу пытаются убить… Какой-то житель Кастена, тайно ненавидящий дядю? Но зачем, в таком случае, убивать Марион Эннекен? Чтобы запутать следствие? Может быть, я нащупала что-то важное.

— Утром я нарисовала ваш портрет.

Я задумалась, голос Жюстины заставляет меня вздрогнуть. Мой портрет?

— Невероятно, так хорошо! — говорит Летиция и тут же спохватывается: — О, простите, я не имела в виду…

— Неважно, — перебивает ее Жюстина.

Блокнот: «Как вы это делаете?»

— Я руководствуюсь красками, — отвечает она после того, как Летиция читает ей мой вопрос. — Их текстурой на моей коже. Я рисую пальцами. Вот поэтому я так часто трогаю людей. Чтобы ощутить их материальную конфигурацию.

Говоря это, она касается моего подбородка, висков, бровей. Мне кажется, что меня задевает воронье крыло.

— Не бойтесь меня, — говорит Жюстина красивым низким голосом, — я не ведьма.

Я пытаюсь захихикать, чтобы показать, что совершенно не боюсь ведьм, а Летиция шепчет мне на ухо:

— Хотите в туалет?

Мотаю головой. Если по моему лицу нельзя понять, что оно выражает — скепсис или желание помочиться, значит, не стоит и пытаться продолжать общение.

— А, вот вы где, Жюстина! Я вас искал. Время ваших занятий, — в нашу маленькую группку вторгается Ян. От него пахнет снегом, свежевымытыми волосами и табаком.

— Жюстина впервые встанет на лыжи! — объясняет Летиция. — Пошли, посмотрим?

Иветт немножко раздосадована: она как раз добивает Франсину, но Летиция не может толкать мое кресло — она сама передвигается на ходунках.

И вот мы на заснеженной улице. Тентен семенит рядом со мной, время от времени ласково тычется головой мне в ляжки. Иветт с силой, совсем не по-дружески, натягивает мне на голову вязаную шапку.

— Занятия лыжами! — бормочет она. — То-то наглядимся. Бедная женщина себе все лицо разобьет…

— Да нет же, смотрите!

Летиция склоняется ко мне:

— Ян держит ее за талию, он спустится вместе с ней. Это чтобы она почувствовала скольжение, вы не представляете, как это чудесно — скользить!

Я снова представляю себя, скользящую к краю террасы.

— Почувствовала, почувствовала… все-таки это не очень прилично, — ворчит Иветт, превратившаяся под влиянием высокогорья, сельской жизни и страсти к игре в хмурую дуэнью.

Холодно. Несколько снежинок опускаются мне на щеки и тают. Трещат ветки.

— За то время, пока они пешком поднимутся на холм, мы окоченеем, — бормочет Иветт.

— Ой, белка! — вскрикивает Летиция.

Я представляю себе пушистый хвост, скачущий под деревьями. Тентен издает неуверенное «буф». Бежать за этой мохнатой зверюшкой или не бежать? Я треплю его по голове, он садится.

— Пошли! — говорит Ян где-то очень высоко над нашими головами.

Шелест лыж. Я старательно наблюдаю за зрелищем, которое не могу увидеть. Смех Жюстины. Грудной, словно сыпется жемчуг, очень женственный. Жюстина в могучих руках Яна. Шнабель и Иветт пыхтят в хлеву. Милая Франсина, затянутая в черную кожу, с хлыстом в руке, наблюдает за ласками Мартины и Юго. Ох-ох, неизбежный приступ либидо, а Тони рядом нет!

— Ну, вот и все!

— Супер! — говорит Летиция. — Вы даже не упали!

— Ян — замечательный учитель, — признает Жюстина. — Я почти поверила, что катаюсь на лыжах!

— Может быть, пора домой, уже по-настоящему холодно, — бормочет Иветт.

— А вы, Иветт, не хотите попробовать? Небольшая разминка — и я вас запускаю на трассу для мастеров!

— Ян, милый мой, да по вашей трассе впору малышам на санках кататься!

— Вы хотите сказать, что владеете горными лыжами? — с насмешкой спрашивает Ян.

— Есть немного, сынок! Мой отец был почтальоном.

Удивленное молчание.

— В горах, в Юра. Я все детство за ним бегала, помогала разносить почту на окрестные фермы. Мы не на машине ездили.

— Вот как! Экая вы скрытная!

И экая лгунья! Ее отец был начальником почтового отделения, что-то я плохо себе представляю, чтобы он бежал через лес, с сумкой через плечо и с Иветт на прицепе.

— … показать? — говорит Ян, по-прежнему поддерживая Жюстину за талию.

Летиция напевает. Тентен сопит, я слушаю, не вслушиваясь, меня приятно убаюкивает скольжение колес по свежему снегу.

Вечер у огня. Я медленно потягиваю коньяк, предложенный мне Яном после еды. Летиция играет Шопена на цифровом пианино. Жюстина, растянувшись на ковре, делает упражнения для релаксации. Франсина и Иветт: сражение в карты. Магали, Кристиан и другие устроились в игровой комнате и смотрят телефильм о «различиях» (на выбор: классовых, половых, идеологических, по росту…).

Звук шагов по явно хорошо навощенному паркету.

— Коньячку, Леонар?

— Н’ет. К-ко-ка.

— Ну, бери.

Свистящее дыхание, ощущение неуверенно движущейся массы, шипение открываемой бутылки, звон разбивающегося стакана.

— Не страшно, сейчас уберем, — говорит Ян.

Леонар молчит.

— А что это ты мокрый? Ты выходил? — спрашивает Ян.

— … Зве-з-ды. Сего-д-ня ве-чером…

Пауза. Тяжелое дыхание.

— Ми-зар и А-ль-кор… ве… вели…

— … колепны! — заканчивает за него Жюстина. — Здесь такой чистый воздух!

Можно подумать, она хоть раз в жизни видела звезды! Выучила названия созвездий просто, чтобы выпендриваться!

— Идите сюда, Леонар, садитесь со мной, — продолжает она, похлопывая по диванным подушкам.

Летиция берет слишком громкий аккорд. Ян наливает мне еще коньяку, я слышу, как он одним глотком осушает свою рюмку.

— Боже мой! — вдруг произносит он. — Если бы я мог понять!

И я тоже…

— Ян, Ян! Иди смотреть лыжи, телевизор, иди!

В комнату врывается Магали, возбужденная, радостная.

— Повторяют мужской финал по сноуборду в Ла Колмиане, — объясняет Юго.

— Ммм, — рассеянно соглашается Ян.

Он встает, уходит тяжелой походкой.

— Лиз, иди смотреть, телевизор, лыжи, иди!

— Магали! Ты прекрасно знаешь, что Элиз не может смотреть телевизор! — резко говорит Летиция между двумя триолями.

— Жалко! Твой друг в телевизоре!

Друг? Какой друг?

— Твой друг тебе дает подарки. Подарки, подарки, красивые подарки, спасибо.

Мой друг, который дает мне подарки? Уж не хочет ли она сказать, что… Вор? Скорее, мой блокнот: «Пожалуйста, попросите Магали пусть покажет вам моего друга на экране!».

Я наугад протягиваю листок перед собой. Летиция, обернись! Жюстина не может читать!

— Ле-ти-ция… — произносит Леонар. — Ле-тиция…

— Да?

Наверное, она увидела листок. Вздох.

— «Пожалуйста, попросите Магали…» О-ля-ля, ничего не разобрать!

Скорее, Бога ради, скорее!

— «…пусть помажет вам»? Нет, бессмыслица какая-то, вам… А! «покажет… моего друга на экране». Ну, не очень понятно…

Блокнот: «Попросите ее!»

— Магали, можешь показать мне друга Элиз в телевизоре?

— Друг дает подарки. Почему не Магали?

— Ты мне покажешь?

Лязганье ходунков, кудахтанье Магали, я напрягаю слух.

— Ушел! Ушел!

Судя по всему, Магали смотрела лыжные соревнования, но какие и где? Я пишу этот вопрос и снова протягиваю мои каракули наугад.

— Во что это вы играете? — спрашивает Иветт, оторвавшись на полсекунды от своих чертовых карт.

Я в ярости царапаю: «Магали видела по телевизору Вора!», борясь с желанием скатать бумажный шарик и запустить ей в голову.

— Что? Но, послушайте, Магали не знает, кто такой Вор! Где она могла его видеть?

Хороший вопрос. Конечно, в моем обществе, потому что она говорит о нем как о друге, приносящем мне подарки. Но когда? Ох, а может быть, я чего-то не поняла?

— Магали, кого ты видела по телевизору? — спрашивает Иветт.

— Господина. Господин друг Лиз. Господин с террасы.

— С террасы? — спрашивает Иветт уже не так беззаботно.

— Господин играть с Лиз на террасе. Почему не играть с Магали? Магали хочет играть кресло! Сейчас!

— Прекрати! — прерывает ее Франсина — Кресло Элиз — не игрушка, и ты это прекрасно знаешь. Как выглядит этот господин?

— Не знаю. Не помнить.

— Магали! Вернись!

Бессвязные выкрики удаляются.

— Она нам устроит сцену, — предупреждает Мартина, — она такая чувствительная.

— Она видела убийцу! — восклицает Франсина. — Наплевать на сцены! Найдите ее.

— Но… мадам Ачуель… — протестует Мартина, обескураженная такой резкой вспышкой.

— Франсина права, — вмешивается Иветт, — это уже не игра. Мадемуазель Андриоли чуть не убили, в конце концов! Надо предупредить Лорье.

Телефонный разговор. Вернувшийся Ян спрашивает, что происходит. Летиция объясняет.

— Но разве Магали не гуляла с вами во время этого ужасного происшествия на террасе? — спрашивает Жюстина.

Ян задумывается на несколько секунд.

— Лорье сейчас будет, — говорит Франсина, вешая трубку.

— Крис-тиан… У-шел… — вдруг произносит Леонар.

Ян ударяет себя кулаком по ладони.

— Точно! Мне пришлось побежать за Кристианом, который съезжал с холма на заднице. Магали могла на несколько минут от нас сбежать. Теперь я вспоминаю, что она не хотела идти, говорила, что у нее голова болит.

— Она могла присутствовать при нападении на Элиз, а потом спокойно вернуться к вам? — удивляется Жюстина.

— Давай заходи! — приказывает кому-то (наверняка Магали) Мартина. — Не съедят тебя!

Неудачные слова, учитывая обстоятельства.

— Простите, я слышала, о чем вы говорили, — продолжает Мартина, — и думаю, что у меня есть ключ к этой загадке. Выходя из кабинета, я увидела Магали перед гаражом и отвела ее к остальным. Ян был за холмом, внизу, и тащил на себе Кристиана. Я поспешила вернуться, потому что пора было заниматься Жан-Клодом.

Итак, a priori, Магали не лжет. В этот момент появляется Лорье в сопровождении Шнабеля. Им объясняют ситуацию: Магали утверждает, что видела напавшего на меня по телевизору, во время повтора мужского финала Европейского кубка по сноуборду в Ла Колмиане, это километрах в пятидесяти отсюда. Лорье спрашивает, что заставляет нас думать, будто «друг Элиз» — это обязательно Вор, а не кто-то из обитателей деревни. Ему объясняют про «подарки». Он приходит к тому же выводу, что и я: Магали видела, как человек подходил ко мне, еще до эпизода на террасе. Все поворачиваются к Магали, а та начинает плакать и жаловаться на головную боль.

— Если девушка плачет, солнце крылышки теряет, — говорит ей Шнабель.

— У солнца нет крылышек! — протестует Магали капризным голосом.

— Вот как? А как же оно летает по небу, а?

Пока Магали заинтересованно думает над вопросом, Франсина бормочет:

— Не хватало только забивать ей голову этими глупостями!

— Хочешь конфетку? — снова вступает Шнабель.

— С чем?

— С волшебным напитком. От него голова проходит.

Шелест целлофановой обертки.

— Ну, лучше?

Неуверенное «да» Магали. Шнабель продолжает на одном дыхании:

— Ну, так что, ты меня видела по телевизору?

— Неправда, не тебя! Друга Лиз!

— Я тоже друг Лиз, — подыгрывает ей Шнабель.

— Ты очень толстый! Твоя голова слишком высоко! — кричит Магали. — Ты не был по телевизору, врешь!

— Но у меня волосы светлые, — отвечает опытный стратег Шнабель.

— Черные! — вопит Магали. — Друг Лиз как собака! Тентен! Тентен!

Короткое тявканье.

Темноволосый человек, ниже ростом и не такой упитанный, как сержант Шнабель.

— Ладно, ладно. А что он делал, этот друг Элиз? На лыжах катался?

— Фу! Глупый! Он смотрел, как мы!

Вор, анонимный зритель соревнований, пойманный камерами. Невероятная удача! Лорье звонит по своему радиотелефону, работающему на специальной частоте. Все бурно обсуждают события. Магали требует еще одну волшебную конфетку, теперь от боли в животе. После получасовых переговоров со своими коллегами из Ла Колмиана и организаторами соревнований Лорье наконец связывается с одним из членов съемочной группы Монакского телевидения, уже собиравшейся отправиться домой. Запись передачи можно просмотреть только на их аппаратуре. Лорье назначает встречу на завтра, на девять утра.

— В семь тридцать я заеду за Магали. Надо, чтобы с нами кто-нибудь поехал.

— Я поеду, — отвечает Ян, опередив остальных.

Я никак не могу поверить, что завтра мы узнаем, как выглядит Вор! А я-то вечно критикую вездесущих папарацци… Все мы страшно возбуждены, пансионеры, наверное, недоумевают, спрашивают друг друга, что порисходит… Шнабель дает еще одну конфету Магали, после чего господа жандармы уходят.

— Шампанского! — кричит Ян.

— Не говори гоп… — начинает Иветт.

— Ивет, дорогая, до чудесного вмешательства Магали я был главным подозреваемым в этом деле. Нет, не возражайте, Лорье терпеть меня не может!

— Это ваш лучший друг. Что вы такое говорите!

— Я думал, что он мой друг. Но я заметил, что он так и не пережил разрыва с Соней. С тех пор, как я начал проявлять к ней интерес, он меня не переваривает.

Что до меня, то выводы Яна представляются мне верными.

— Не надо трясти свое грязное белье на людях, Ян, прошу вас, — пронзительным голосом требует Франсина. — А шампанского у нас нет. Сожалею, но у нас — лечебное заведение, а не дискотека.

— А вы не могли бы отвести меня посмотреть на звезды, Леонар? — выразительно говорит Жюстина.

— Небо в тучах! — возражает Летиция.

— Нет, все тучи разошлись, — простодушно замечает Мартина.

— Можно подумать, Жюстине не все равно! — бросает Летиция.

— Звезды испускают и другие вибрации, кроме световых волн, — отвечает Жюстина, — но лишь немногие опытные люди могут их ощутить.

Летиции нечего ответить.

Я чувствую, как мимо меня проходит Леонар: его легко узнать по разболтанным движениям, а сразу за ним ощущаю запах духов Жюстины.

— Я счастлива за вас, Элиз, — говорит она на ходу, — надеюсь, в конце концов это создание лишат возможности докучать вам.

По ее интонации можно подумать, будто она говорит о сверхъестественном существе, о ком-то вроде кладбищенского оборотня.

Дверь закрывается.

— Вибрация звезд! Чушь какая-то! Наговорят же люди! — бормочет Летиция.

Блокнот: «Леонар красивый?»

— Хм… Ну, если вам нравятся люди с очень темными волосами, худые, с пристальным взглядом зеленых глаз…

— Дракула, пораженный пляской святого Витта, — подтверждает Ян.

— Ян! Ну, знаете! — восклицает Франсина.

— Да, знаю.

— Вы меня прекрасно поняли! — взрывается Франсина. — Юго, разве нашим питомцам еще не пора укладываться? Последняя партия, Иветт, или ваши финансы не позволяют? Наша милая Иветт сегодня только проигрывает, — добавляет она для нашего сведения.

— А что, если пойти в деревню и пропустить по стаканчику? — предлагает Летиция.

— Думаю, что я тоже пойду спать, — отвечает Ян. Настроение у него изменилось. — Ладно, спокойной ночи.

— Ну, атмосфера просто супер! — комментирует Летиция. — Ну, вам-то на это плевать! — добавляет она в мой адрес, а потом, в свою очередь, выходит.

Я остаюсь бессильно сидеть у очага, ожидая, пока Иветт вспомнит о моем существовании. Я не скучаю, мне есть о чем подумать. Я так хочу, чтобы уже наступило завтрашнее утро и мы все узнали!

7

Я все время зеваю. Заснула, Бог знает когда, а утром — подъем в семь часов, чтобы присутствовать при отъезде Магали. Ее другу Шнабелю пришлось применить всю силу убеждения, чтобы заставить ее сесть в перевозку: она боялась, что ее повезут в тюрьму. Вновь помогли волшебные конфетки. Учитывая раннее время, перевозка уже должна доехать до побережья. Я уже «вижу», как защелкиваются наручники на запястьях Вора. На костлявых и волосатых запястьях, исцарапанных ногтями жертв.

Юго отвез меня в гостиную, и там мы позавтракали. Милая Франсина и мадам Реймон составляют список необходимых продуктов. Мартина и Юго занимаются туалетом пансионеров. Жан-Клод рассуждает о концепции повествовательной структуры кинематографиста Абеля Феррара. Леонар не вышел к завтраку, он работает у себя в комнате. Бодрая Жюстина объясняет Летиции последние теории кварков и квазаров, а Летиция просит Иветт передать ей масло. «А я лежу на бреге тишины, где нарушает тихий плеск волны мои меланхолические сны» (Элиз Андриоли, Нобелевская премия за поэзию, 2000 год).

Утро тянется медленно, пока не раздается телефонный звонок. Иветт, оттолкнув Юго, хватает трубку:

— Алло? Да, здравствуйте, старшина… Да, отлично слышу… Как?.. А… Наверное… Конечно… Да, до скорого.

Она кажется разочарованной.

— Что он сказал? — нетерпеливо спрашивает Летиция.

— Магали показала им мужчину.

— Мужчину? — хором повторяют Мартина и Юго.

— Мужчину в красном лыжном костюме.

— В лыжном костюме? — переспрашивает милая Франсина, выходя из кухни.

— В костюме инструктора лыжной школы в Кастене. Он был в черном шлеме, в очках и перчатках.

— Но как же, в таком случае, Магали могла узнать его? — спрашивает Летиция.

— Она просто узнала инструктора, — говорит Жюстина.

Мой блокнот: «В любом случае, это значит, что напавший на меня был одет, как инструктор».

— А может быть, он и в самом деле инструктор, — добавляет Иветт.

Инструктор из Кастена, спокойно перемещающийся по деревне, настолько примелькавшийся, что никто не обращает на него внимания. Или Вор, переодетый в инструктора? В шлеме и очках любой человек может оказаться кем угодно, или наоборот. Браво, Элиз, после поэтической премии ты только что заслужила Гран-При по современной философии, присуждаемый профессором Ла Палисом!

Итак, Лорье перенесет свое расследование в лыжную школу. Но что-то я сомневаюсь, что Соня или Марион Эннекен когда-либо брали там уроки.

Франсина пытается припомнить всех местных инструкторов и приходит к выводу, что они почти всегда ходят в зеркальных очках, с лицами, разукрашенными, по последней моде, разноцветными полосками, а волосы у них обычно спрятаны под повязками или шапочками.

— Вообще их обычно различают по голосам, — заключает она.

— Опять красное, — вздыхает Жюстина. — Видите, Элиз, я была права, зло красного цвета и рыщет в белизне, словно голодное животное.

Мне и впрямь было бы интересно увидеть ее картины. Острое разочарование наполняет меня при мысли, что я больше никогда и ничего не увижу. Неужели это возможно? Почему именно я, которой так нравилось видеть, смотреть, наблюдать?

Наверное, я сжала кулак, потому что Франсина шепчет мне:

— Надо вытянуть пальцы, чтобы выпустить стресс.

Да, сейчас я бы очень хотела вытянуть пальцы, чтобы вцепиться ими тебе в лицо и заставить тебя замолчать. Мне и так гадко, а тут меня еще будут учить. Интересно, хоть кто-нибудь понимает, что я вынуждена постоянно все держать в себе, словно боксер, отупевший от града ударов?

— Не могу понять, — говорит Летиция, — почему Вор отправился смотреть соревнования в Ла Колмиане, переодевшись в форму инструктора?

— Может быть, это вовсе не Вор. Магали просто решила, что узнала друга Элиз, — отвечает ей Жюстина тоном терпеливого, но доведенного до крайности учителя.

— Мы каждый день видим инструкторов в деревне, и она никогда ничего такого не выдумывала, — замечает Летиция.

Потому что Магали, как и все мы, воспринимает человека в целом — его комплекцию, его рост, его манеру держать себя, и ей не обязательно подробно рассматривать его лицо, чтобы понять, кто перед ней. Когда я была зрячей, то могла узнать человека по плечу, по руке, по походке и так далее. Значит ли это, что на пленке — действительно Вор? А если он носит форму инструктора, значит ли это, что он — действительно инструктор? Такое впечатление, что я бесконечно задаю себе одни и те же вопросы. Как хорошо, что это не я писала о деле Буасси, читатели умерли бы со скуки.

И тут я думаю о том, как будет счастлива моя авторша, узнав, что я снова влипла в дело об убийствах. Алле-гоп, предвидится хороший тираж! Новые приключения мешка с картошкой на колесиках. Можно выпустить целую серию: «Элиз в Конго», «Элиз в Сербии», «Элиз и сигара сторонников интеграции», «Кто наступил на Элиз»…

А если я умру, цифры продаж только увеличатся. «Подлинная и трагическая история Элиз Андриоли, заживо съеденной снежным каннибалом!». В привлекательной обложке.

К счастью, никто не догадывается, о каких ужасах я думаю, сидя одна-одинешенька в своем уголке. Я чувствую такую горечь, словно выпила хинную настойку. Или, учитывая место действия, настойку из корней горечавки.

— Мадам Франсина, — говорит вдруг мадам Реймон, — пришел отец Клари, по поводу масла и сыра.

— Иду.

Отец Клари? Священник продает молочные продукты?

— Пойдемте со мной, Иветт, — продолжает Франсина, — он привозит с пастбища натуральные продукты. Молоко, и альпийский мед, ослиную колбасу…

Так он пастух! Как и дядя несчастной Сони? Я нажимаю на электрический рычаг кресла и еду на голоса. Я постепенно привыкаю к новому помещению и уже могу передвигаться в нем самостоятельно. Преодолеваю порог кухни без особенных неприятностей (синяк на колене). Поток свежего воздуха — наверное, открыта балконная дверь. Они разговаривают. Хрипловатый мужской голос с сильным акцентом. Восторженный голос Иветт, она выражает готовность питаться козьей простоквашей с лавандовым медом до конца своих дней. По крайней мере, без подарков мы не вернемся. Если мы вообще вернемся.

Слышу, как отец Клари говорит:

— А для бедной дамы? Возьмите ей немного молодого козьего сыра с зеленым перцем, ей пойдет на пользу.

Я понимаю, что речь идет обо мне, и, пока меня еще не накормили молодым сыром, хватаюсь за блокнот: «Вы знаете Моро?»

— Ах! Вы к тому же и не говорите! Ну, впрочем, учитывая, что чаще всего мы говорим глупости…

Я снова трясу листочком.

— Ах, да, бедняга Моро! — лаконично отвечает он.

— Кажется, он умер полгода назад? — спрашивает Иветт.

— Скоро семь месяцев. Он ушел со стадом в сторону Эгюий. Через неделю овцы вернулись обратно с собаками. Без Моро.

— Ну, а вы сообщили в полицию?

— Какая полиция? Я не спускался. Я искал две недели. Я знаю горы получше жандармов.

— И…?

— Он упал в расселину. Умер на месте, бедный старик. Его наполовину обглодали волки.

— Волки! — восклицает Иветт.

— Ну да, тут недавно появились волки, пришли из Италии. Эти мерзавцы у меня десяток овец сожрали. Когда я спустился, я сообщил и полиции, и его племяннице, этой шлюшке.

— Господин Клари!

— Что, «господин Клари»? Шлюшка — она шлюшка и есть. Пусть даже и славная шлюшка, как эта малышка, упокой Господь ее душу.

Думаю, что он крестится, а я тем временем пишу, как могу быстро:

«Мой дядя, Фернан Андриоли, был ее крестным».

— Вы племянница Фернана? Еще не хватало! Ну, он и прохвост! Мы вместе славно погуляли, когда были помоложе. Теперь этот Фернан настоящий господин. Да вы и вправду похожи!

«Соня получила какое-то наследство?»

— Ага! Я принес ей от старика фетровую шляпу и резную палку из оливкового дерева.

Это движимое имущество вряд ли может считаться достаточным поводом для убийства. После обмена любезностями Клари откланивается: его ждут другие клиенты. С ним уходит целая жизнь — выжженные солнцем альпийские луга, серые камни, катящиеся по плотному снегу. О, воспоминания о прогулках по горам, о ледяных горных речках, о дрожании воздуха, наполненного пением цикад!

Иветт складывает покупки. Я переезжаю в гостиную, устраиваюсь перед большим окном. Это мой любимый уголок, мне кажется, что отсюда я вижу, что происходит, что здесь я ближе к свету. Как угнетает вечный мрак! Как будто находишься в комнате с вечно закрытыми ставнями. Там пахнет затхлостью, болезнью. Я делаю несколько глубоких вдохов.

— Ку-ку! Они дали мне кассету! «Счастливчик Люк. Быстрее собственной тени»!

Магали сует что-то мне под нос, чуть не раздавив его.

— Потише, юная барышня! — говорит Шнабель, отодвигая ее. — Она перевозбуждена, — объясняет он мне.

— Макдо! — кричит Магали. — Много, много!

— Хм, пришлось остановиться в Макдональдсе, малышка умирала с голоду.

— Картошка! Три порции для генерала!

— Вы скрыли от нас повышение, Шнабель! — усмехается Лорье.

Шнабель бормочет что-то неразборчивое.

— Она ничего не будет есть за обедом, — сетует Франсина. — Где Ян?

— Ему захотелось побыть в тишине, он пошел скатиться разок с горы, — отвечает Лорье уже без смеха. — Не очень-то мы продвинулись, — объясняет он мне. — Иветт вам объяснила?

Я поднимаю руку.

— Я послал двух своих людей в лыжную школу, чтобы они взяли списки всех служащих и их фотографии, — продолжает он. — Но не думаю, что это нас куда-то выведет.

Блокнот: «Где можно раздобыть форму инструктора?»

— Ну… Думаю, что ее можно сделать и самостоятельно. Достаточно вышить синим «Лыжная школа Кастена» на спине красного комбинезона и приклеить эмблему на рукав.

Я плохо представляю себе, чтобы Вор мог сам сделать такое. Он что, пошел к вышивальщице? Надо бы выяснить. Пишу свой вопрос.

— Вы правы, это надо проверить. Кроме того, я забыл вам рассказать об отчете, касающемся этой Эннекен. Она из Антрево. Ей двадцать девять лет. Урожденная Гастальди. Из очень хорошей семьи банкиров. В девяностом — девяносто втором годах была замужем за неким Эннекеном, каковой Эннекен в конце девяносто второго года умер от передозировки. Он и Марион пили и постоянно кололись. В девяносто третьем ее уволили с должности кассирши. Со всех дел она перестала оплачивать квартиру, и через шесть месяцев ее выселили. После этого она исчезла из города, и ее следы теряются.

И через шесть лет ее находят мертвой в Антрево.

Блокнот: «Что говорят ее родители?»

— Они умерли. Гастальди-отец — от болезни Альцгеймера в прошлом году. Что касается госпожи Гастальди, она умерла в девяносто седьмом, так и не повидавшись с дочерью. Соседи говорят, что при Эннекене в семье постоянно были ссоры.

«Профессия Эннекена?»

— Компьютерщик. Женился на Марион, будучи безработным. К этому моменту он уже прошел два курса детоксикации. Они познакомились, когда оба проходили лечение метадоном.

Сегодняшняя романтика. Вместо санаториев наших пра-пра-дедушек.

Лорье уходит, а за ним следуют Шнабель, благодарящий Иветт за чашечку кофе, и кудахчущая Магали, которую приходится задержать в комнате. Исход сил правопорядка. Пришло время беспорядочных мыслей. «В голове моей полный бардак, ничего не поймешь, всюду мрак». Мелькает мысль о том, что эта композиция, пропетая с помощью синтезатора голоса, могла бы занять ведущее место в хит-параде, я снова впадаю в мрачную меланхолию, преследующую меня с самого утра.

Умерли две молодые женщины. Какой-то человек пытался убить меня. Кто? За что? Или за кого? Может быть, Вором кто-то управляет? Лорье следовало бы навести справки о неуравновешенных людях, недавно выпущенных из психбольниц.

Марион Гастальди. Соня Овар. Кто были родители Сони? Явно не богатые банкиры. Я записываю вопрос в блокноте. Надо еще спросить у Лорье, кому достанутся деньги Гастальди, если Марион умерла.

— К столу! — кричит Франсина прямо над моим правым ухом, от чего я подпрыгиваю до потолка.

И, не дожидаясь моего ответа, она катит меня к длинному столу, который, надо полагать, ломится от яств. Пансионеры входят толпой, как обычно, очень шумно. Я оказываюсь рядом с Мартиной.

Я шарю по столу, чтобы найти свою тарелку, наполненную копченостями и отварной картошкой, а в это время Мартина шепчет молитву. Внезапно я почему-то чувствую себя страшной грешницей. И ужасно пугаюсь, когда она вдруг предлагает:

— Как насчет того, чтобы в воскресенье пойти к мессе? У нового кюре такие ободряющие проповеди.

Гоп-ля, я притворяюсь глухонемой, поглощенной жратвой. Она не настаивает. Щелканье челюстей, довольное бормотанье.

— Где наша милая Жюстина? — спрашивает Франсина.

— Смотри-ка, она действительно не спустилась, — замечает Мартина.

— И Леонар тоже! — говорит Юго. — Пойду поищу их.

— Хотелось бы, чтобы порядок и дисциплина Центра не очень пострадали из-за драматических событий, которые мы переживаем, — сухо произносит Франсина.

Кристиан начинает испускать сладострастные вздохи.

— Кристиан! — кричит Мартина.

— Ах, ах, ах, Леон’ар, Жю’тина. Ах, ах, ах. Что за бяка!

— Где бяка? — спрашивает Эмили. — Какашки?

— Какашки, какашки! — подхватывают все остальные, колотя по столу своими приборами.

— Хватит, хватит, успокоились! — приказывает Франсина. — Иначе не получите десерта.

Мгновенная тишина.

— Это Кристиан! — говорит Магали.

— Ни слова больше! Мартина, будьте любезны проверить, чтобы Кристиан принял все, что надо, я нахожу его очень… возбужденным.

Мартина шепчет мне на ухо:

— У Кристиана бывают скачки тестостерона. Я часто застаю его, сами понимаете за чем. Я молилась за него и удвоила ему дозу, но природа оказалась сильнее. Меня это немного беспокоит, представьте, вдруг он примется за девочек? Эти невинные души!

Я представляю. Так же хорошо, как представляю себе Леонара и Жюстину. Возвращение Юго прерывает мои фантазии.

— Ну что? — спрашивает Франсина.

Он прокашливается.

— Они не хотят есть.

— Ни тот, ни другая? — удивляется она.

— У Леонара приступ мигрени, а у Жюстины болит желудок. Они предпочитают не вставать.

— Могли бы предупредить, — говорит Петиция. — В конце концов, мы все — одна команда.

— Именно так! — подтверждает Франсина. — Еще немножко ветчины, милая?

Летиция отказывается и просит разрешения выйти из-за стола. Она забыла капли в своей комнате.

— Я тебе принесу, — предлагает Юго.

— Не стоит, я сама справлюсь.

— Правильно. Покушайте, Юго, все остынет. Летиция вполне дееспособна.

— Я тебя провожу, — говорит Мартина.

— Уж я как-нибудь знаю, где моя комната! — протестует Летиция.

— Я оставила у себя журнал «Вуаси», а мне хотелось бы почитать на террасе, — объясняет Мартина, хотя никто ни о чем ее не спрашивает.

— Вы покупаете такое? — удивляется Франсина.

— Из-за кроссвордов, — уточняет Мартина.

— Это последний номер? — интересутеся Иветт. — Там, где Ричард Гир в кальсонах?

Летиция уже вышла. Я не сомневаюсь, что она полным ходом катит свои ходунки к комнате Жюстины или Леонара. Мартине наконец удается отделаться от Иветт, и она тоже выбегает из столовой. После драмы — водевиль.

Следующие десять минут проходят относительно спокойно. Потом где-то на этаже хлопает дверь, и молодая женщина злобно кричит:

— Как ты можешь? Она тебе в матери годится!

— Летиция! — успокаивает ее Мартина.

Еще один хлопок двери. Тишина. Судя по всему, моторная дисфункция Леонара распространяется не на все части тела. Все, Элиз, это конец, это шикарно, это так изысканно!

Возвращается Мартина. Слышу, как она что-то шепчет, а Франсина отвечает:

— Так я и думала. Позже разберемся. Без паники, переходим к десерту.

Я выпила две чашки кофе, очень крепкого и очень сладкого, как я люблю. Иветт читает светскую хронику в журнале и вслух комментирует заметки. Франсина совещается с мадам Реймон, Юго проводит креативные занятия: паззлы и игры на внимание. Мартина наводит порядок в аптечке. На этаже вроде бы все спокойно. Я разрабатываю мрачную версию: сначала убили старого Моро, а уже потом — его племянницу. Убийцей руководит кровная месть, распространяющаяся также и на семью Гастальди. Может быть, это сын некогда ограбленного фермера, некогда обманутого влюбленного, вора, некогда ставшего жертвой шантажа? Однако, если существовала вендетта, противопоставившая друг другу разные кланы, можно предположить, что о ней стало бы известно людям, да и от полиции это вряд ли укрылось бы. Я временно ставлю крест на своей гипотезе, но меня не покидает ощущение, что темные корни всех убийств уходят очень глубоко в жесткую землю этих мест.

— Я, наверное, пойду вздремну, — говорит Иветт, откладывая еженедельник. — Хотите подняться и немного отдохнуть, Элиз?

Я киваю. Лифт. Мне удается самостоятельно выехать из него, и я еду по коридору. Открывается дверь.

— Это вы, Элиз? — спрашивает Жюстина. — Я услышала звук кресла.

— Да, это мы, — отвечает Иветт. — Хотим немножко отдохнуть.

— Зайдите на пять минут, — предлагает Жюстина.

— Нет, спасибо, вы очень любезны, но я и вправду устала, — отказывается Иветт.

Я поворачиваю кресло на голос Жюстины и медленно еду вперед.

— Ну ладно, я вас оставлю, — говорит Иветт. — Думаю, вы сумеете добраться до комнаты. Это вторая дверь направо от Жюстины.

Я проезжаю еще немного вперед и натыкаюсь на какое-то препятствие.

— Это моя нога, — говорит Жюстина. — Я отхожу, следуйте за мной.

Мы медленно преодолеваем порог ее комнаты. Она закрывает дверь. Пахнет ладаном. Жюстина берется за спинку моего кресла и толкает его через комнату, считая вслух:

— Раз, два, три, четыре. Вот, теперь вы стоите прямо перед своим портретом. На высоте ваших глаз, на стене.

Я поднимаю руку, тянусь, дотрагиваюсь до полотна. Слой краски. Я провожу по нему пальцами. Полотно. Краска. Длинная черта. Извилистая линия. Осязаю небольшие различия в толщине слоя краски и изменения направлений мазков. Горизонтальные, вертикальные… Большое овальное пятно, написанное вертикальными мазками. Мое лицо?

— Вам нравится? — спрашивает Жюстина.

Что за невозможная особа! Она что, думает, будто я вижу кончиками пальцев?

— Я одела вас в фиолетовое платье. Цвета грозового неба.

Рисунок, который я нащупываю пальцами, следуя за направлением мазков, имеет форму перевернутого Г.

— И вы, конечно, сидите. Сидите в межзвездной пустоте, — восторженно добавляет она.

Прелестно! И с кроваво-красным ореолом Зла, обвивающимся вокруг моей головы, я полагаю. И потом — откуда она знает, что нарисовала меня в фиолетовом платье? Может быть, она ошиблась и сделала его желтым. Солнечно-желтым. Желтое так идет брюнеткам.

— Я начала рисовать Леонара, — продолжает она. — Он тут недавно приходил позировать.

Вот именно, позировать, и, я полагаю, обнаженным.

— Я провела руками по его лицу, по его телу…

Надо же!

— … чтобы поймать суть, которая потом ляжет на полотно.

Не знаю, кто и где уж там лег, но…

— А Летиция нам помешала, это очень обидно, в такой хрупкий, в такой деликатный момент.

Сдерживаюсь, чтобы не фыркнуть.

— Столько злости в таком юном, таком невинном сердце… Иногда мне кажется, что, хотя она может видеть и двигаться, она страдает из-за своих недостатков больше, чем вы или я. Вам следовало бы с ней поговорить.

Ага, с помощью моего компьютера, воспроизводящего голос Каллас.

— Сказать ей, что ее молодость должна оградить ее от всякой ревности. Леонар ее очень любит…

О’кей, но ведь это с тобой он…

— Он ее уважает.

Ну, эти слова я слышала три тысячи раз. Если парень уважает девушку, значит, он не хочет ее, и точка.

— Вы знаете, что Леонар был знаком с мужем молодой погибшей женщины?

Муж молодой погибшей женщины? Эннекен?

— Он учился с ним на втором курсе в Ницце. По словам Леонара, настоящий мерзавец.

Но, может быть, Леонар был знаком и с Марион? Я хватаю блокнот, пишу «Предупредить Лорье», протягиваю листок перед собой… вслепую и только потом вспоминаю, что Жюстина не может читать. Ее рука натыкается на листок.

— Ах, вы хотите что-то сказать мне! Подождите, я вам дам чашку с песком.

В голове мелькает глупая мысль — лоток для кошки, но тут она ставит мне на колени прямоугольную коробку, наполненную тонким песком.

— Пишите на песке, тогда я смогу прочесть.

Для краткости я пишу «жандармы». Жюстина водит пальцем по буквам.

— Жандармы? Вы действительно думаете, что им это будет интересно? Шапочное знакомство между студентами, еще до женитьбы Эннекена?

Я стираю надпись и пишу: «Точно тот Э.?»

— Думаю, да. Леонар говорит не очень длинными фразами, как вы знаете. Эннекен — не такая уж распространенная фамилия, а Эннекен, занимающийся информатикой… В любом случае, какая тут связь с этими ужасными убийствами?

А почему Леонар решил рассказать тебе об этом? Тем более что ему так трудно говорить.

Она берет коробку с песком. Визит закончен. Я потихоньку продвигаюсь туда, где, по моим расчетам, находится дверь. Бум! Я машинально вытягиваю руку. Смятая простыня. Кровать. Я отъезжаю назад. Бум!

— Боже мой! — безнадежно восклицает Жюстина.

Потом, взяв себя в руки, продолжает:

— Вы недостаточно пользуетесь своим внутренним сонаром, Элиз. Тем, что я называю нашим инфракрасным зрением, позволяющим нам различать в темноте формы. Тепловые массы. Твердые объемы. Надо, чтобы ваш сонар постоянно обшаривал окружающее пространство, и вы увидите, вы у-ви-ди-те!

Она снова начинает считать вслух и везет меня к двери. Оказавшись в коридоре, я веду рукой по стене, чтобы ориентироваться. Вторая дверь направо — моя. Открываю. Наверное, я оставила включенным радио, контр-тенор поет Гайдна.

— Кто… ам? — говорит радио.

Леонар? В моей комнате!

Я действительно ощущаю тепловое излучение этой жестикулирующей массы.

— Ч-то хо-ти-те? — спрашивает он.

Именно этот вопрос я собиралась задать ему. Беседа обещает быть трудной. Блокнот: «Вы знали Эннекена?»

— Да. У-чи-лись.

«А его жену, Марион?»

— Не-ет. Э-лиз… при-нять душ.

Это он изящно намекает, что от меня воняет? У бедняги крыша поехала, или что?

— Вый-ти, по-жа-луй-ста.

Да что он несет? Я поднимаю руку, чтобы возразить, и натыкаюсь на живот. Голый. Волосатый. Я отдергиваю руку, словно засунула ее в муравейник. Живот, со своей стороны, отскакивает назад. Он голый, в моей комнате! Представляю, как Леонар, напевая Гайдна, насилует под душем меня, подвешенную за волосы к карнизу для пластиковой занавески.

— Вый-ти, — повторяет Леонар.

Если ты собираешься зверски овладеть кем-то, то не станешь просить объект своего вожделения уйти. У меня появляются определенные подозрения. Блокнот: «Где мы?»

— Мо-я ком-на-та.

Да, я всю жизнь путала право и лево. Рассыпаюсь в немых извинениях и со всей возможной поспешностью покидаю комнату. Пересекаю коридор. Наконец, моя дверь! Открываю, въезжаю и — бум! Натыкаюсь на две ноги в теннисных туфлях.

Две ноги в теннисных туфлях? С опаской поднимаю руку и ощупываю препятствие, чувствуя, как моя температура падает на несколько градусов. Да, именно так, на высоте моего лица медленно покачиваются ступни, щиколотки, ноги. О, нет! Нет! Я даю задний ход, врезаюсь в дверь. Только бы Летиция не… О, Господи! Коридор. Предупредить Иветт, скорее! Стучусь в ее дверь.

— Я не хочу никого видеть! — кричит нервный голос.

Летиция! Я стучу еще. И еще. Распахиваются две двери.

— Это вы тут шумите? — спрашивает сонная Иветт.

— Элиз, я хочу побыть одна! — кричит Летиция.

Блокнот: «Моя комната, скорее!»

Иветт, готовая к самому худшему, бежит в мою комнату, за ней спешит Летиция в своих ходунках. Крик, вырвавшийся у Иветт, подтверждает мои опасения. Открываются еще две двери.

— Что случилось? — с тревогой спрашивает Жюстина.

Летиция тоже кричит.

— Летиция? — восклицает Жюстина. — Что происходит?

— Магали! Магали! — повторяет Летиция, как автомат, а Иветт командует:

— Помогите мне, держите ее за ноги, надо перерезать веревку!

— Но я не могу! — говорит Летиция. — У меня не хватит сил.

Иветт хватается за мое кресло и подвозит меня под теннисные туфли. Я вздрагиваю от отвращения, но выбора у меня нет. Я слышу, как она подтаскивает стул, забирается на него и командует:

— Жюстина, зовите кого-нибудь, скорее! Леонар, передайте мне эти ножницы!

Леонар задевает меня, чувствую махровую ткань. Летиция издает тихие нечленораздельные звуки, что-то между всхлипываниями и криком. Теннисные туфли задевают мое лицо, запах кожи и земли. Что-то дергается, потом сверху на меня падает тяжесть, у меня перехватывает дыхание. Пытаюсь поддержать тело здоровой рукой, мне помогает Леонар, я чувствую запах его одеколона. Нащупываю волосы, лицо, мне сводит руку, но я заставляю себя провести ею по этому лицу. Широко раскрытые глаза. Странное впечатление от ресниц, щекочущих мою ладонь — все это похоже на дурной сон. Я провожу пальцами по переносице, по холодным мягким губам, по высунутому влажному языку… внезапный позыв к рвоте… я спускаюсь ниже, ищу сонную артерию. Ничего. Запыхавшаяся Иветт:

— Ну?

Она бьет по щекам, трясет безжизненное тело, повторяя: «Дыши, Бога ради, дыши!». Я не шевелюсь, я застыла, все звуки и запахи приобрели невероятную остроту. Магали лежит на моих коленях, как большая неподвижная кукла. Я знаю, что она мертва. От нее больше не исходит тепло, река жизни больше не течет под ее кожей. Теперь это всего лишь масса твердых частиц, как стул или мое кресло.

Беготня по коридору.

— Это немыслимо!

Юго торопится, вырывает тело из моих рук, пытается сделать массаж сердца. Его кулаки стучат по грудной клетке. Теперь Летиция беззвучно плачет. Леонар застыл рядом со мной. Он дрожит. От холода? От эмоций? Мне тоже холодно.

— Но как она смогла?.. — стонет Иветт. — Как ей пришло в голову взять бельевую веревку и перекинуть ее через балку? Наверное, видела в одном из этих проклятых фильмов! Мой троюродный брат умер именно так, играл, что вешается на радиаторе отопления.

Блокнот: «Где был стул?»

— Валялся, опрокинутый, — отвечает Иветт. — Ну, Юго?

— Думаю, это конец, — говорит он, задыхаясь. — Черт возьми! Где же «скорая»?

Топот в коридоре.

— Это там, — говорит Франсина.

Низкий голос:

— Нас вызывали на перелом ноги. Отпустите, отпустите! А, черт! Давайте, кладем! Раз, два, три, оп-па, подвиньтесь!

— Вы думаете…? — спрашивает Иветт.

— Ничего я не думаю, дамочка, доктор вам все скажет. Но, честно говоря…

Снова топот. Удаляющийся звук сирены. Юго уехал с ними.

— Она умерла, да? — спрашивает Летиция, сморкаясь.

— По-моему, да, — говорит Иветт.

— Но что делала Магали в вашей комнате? — спрашивает Франсина.

Я задаю себе тот же вопрос. Франсина выходит, чтобы расспросить Мартину, бросив на ходу:

— Не одеться ли вам, Леонар?

Иветт кладет руку мне на плечо. Я прикрываю ее своей рукой. Магали было 22 года. Кажется, она была рыжая. Я до сих пор ощущаю ее лицо под своими пальцами. Ее глаза, не моргавшие под моей ладонью. Я ни на секунду не могу допустить, что она покончила с собой. Даже играя. Играя во что? И в моей комнате? Какая-то бессмыслица. Я совершенно разбита, я не могу вздохнуть полной грудью.

— Не надо здесь оставаться, — говорит Иветт, везя меня к лифту.

Все спускаются. Франсина предлагает нам чаю, а я бы охотно швырнула чайник ей в физиономию. Иветт позволяет себе откупорить бутылку коньяка и, никого не спрашивая, наливает нам по рюмке. От алкоголя ледяной кулак, сжимавший мне желудок, немного ослабевает. Шаги в коридоре. Узнаю походку Лорье, его манеру стучать каблуками.

— Жандармы, — тут же сообщает Жюстина.

— Приветствую дам, — говорит Лорье.

— Она…? — спрашивает Иветт.

— Умерла более получаса назад. Ничего сделать было нельзя. Мадам Ачуель, будьте любезны, сообщите бригадиру Шнабелю все необходимые сведении для составления акта. Надо также известить семью.

— Все у меня в кабинете. Пойдемте со мной, бригадир.

— Что делала Магали одна в комнате мадемуазель Андриоли? — продолжает Лорье.

Наверное, все взгляды обратились к Юго, потому что он бормочет:

— Я… я не знаю. У нас были креативные занятия, Магали их очень любит, вырезать, складывать паззлы…

— Вы не заметили ее отсутствия? — ледяным тоном обрывает его Лорье.

— Все были заняты делом, спокойны, я только дошел до кухни послушать результаты матча, минут на пять, не больше… — внезапно признается он.

— Какого матча? — спрашивает Лорье.

— По теннису. Женский финал.

Магали замечает напавшего на меня человека во время соревнований по сноуборду и умирает во время теннисного матча. Не знаю почему, но это кажется мне особенно жалостным.

— А когда вы вернулись? — интересуется Лорье, похлопывая себя записной книжкой по бедру.

— Я услышал, как Жюстина зовет из коридора, пошел посмотреть и вот… — устало бормочет Юго.

Он должен был отсутствовать добрых десять минут, чтобы у Магали хватило времени подняться в мою комнату, завязать бельевую веревку и…

— Мне нужно расписание всех присутствующих, поминутно, с завтрака до сего момента! — гремит Лорье. — Бригадир Мерканти запишет ваши показания. Кроме того, мне нужно расписание всех больных.

— Пансионеров, — машинально поправляет Мартина.

— Как вам угодно. Теперь с вами! — говорит он, кладя руку на мое плечо. — Можно подумать, что вы притягиваете смерть, как мед притягивает мух!

Блокнот: «Глупо и зло».

— Вы правы. Простите меня, но я немного нервничаю. Теперь еще эта девочка… И все же, это произошло в вашей комнате!

Он замолкает, думая неизвестно о чем. Так мы сидим некоторое время, молча, прислушиваясь к допросам, которые ведет бригадир Мерканти. Хорошо поставленный новый для меня голос свидетельствует о методичном холодном уме.

В предполагаемое время происшествия, то есть в конце обеда, Иветт прилегла вздремнуть. Петиция дулась у себя в комнате. Мартина беседовала с Франсиной. Леонар собирался в душ. Жюстина принимала меня у себя в комнате. Юго слушал матч по радио. А его подопечные? Жан-Клод лежал и смотрел телевизор, а об остальных ничего не известно. Существует пятнадцатиминутная «дырка». Они утверждают, что не выходили из игровой. Видел ли кто-нибудь, как выходила Магали? Нет, никто. «Магали не вы’адила!» — кричит Кристиан; наверное, он боится, что Магали будут ругать.

— А когда вышел Юго? — настаивает бригадир Мерканти.

— Юго не вы’адил! — кричит Кристиан. — Это ты вы’адил!

Бригадир вздыхает. Кристиан лает.

Остаток вечера проходит в мрачном смятении. Ян появляется около пяти, со сноубордом под мышкой, внося с собой аромат свежего воздуха, и каменеет, увидев наши помертвевшие лица. Его вводят в курс дела, спрашивают, где он был. Он ругается как извозчик, перечисляет трассы, имена приятелей, которых встретил в горах. Но около двух часов, нет, он не может точно сказать, где находился. Наверняка где-то в районе Собачьей головы. Он не умеет кататься, уткнувшись носом в циферблат, тем более что часы у него закрыты перчаткой. Мерканти записывает без комментариев.

Закончив давать показания, Ян бросается на диван рядом со мной, предлагает мне коньяку. Я отказываюсь. Хочу сохранить ясность мыслей. Я как солдат под бомбежкой из фильма про войну. Идти вперед, медленно, шаг за шагом, выйти любой ценой. Я знаю, что Джонни только что убили, что у Фрэнка оторвало обе ноги, что лейтенант погибнет, я знаю это, мне от этого больно, но я должна идти. К спасению. А в данном случае — к правде.

По полу скользят ходунки.

— Ее родители пришлют своего юриста для всех формальностей, — говорит Летиция. — У них гостиница в Фор-де-Франс, а сейчас разгар сезона. У них просто нет времени заниматься трупом своей дочери!

— Мать Магали ни разу не захотела увидеть ее с тех пор, когда поняла, что девочка не будет нормально развиваться, — объясняет мне Ян. — Довольно редкая реакция отторжения, впрочем, не настолько редкая, как думают. Мартина вам скажет, что таким матерям кажется, будто они родили чудовище, и один вид ребенка бесконечно пробуждает в них невыносимое чувство вины. Тут уж лучше, чтобы они сдавали детей в специальные заведения. В противном случае дело часто доходит до детоубийства, замаскированного под несчастный случай. Или до настоящих несчастных случаев.

А смерть Магали — это настоящий несчастный случай?

Блокнот: «Откуда она взяла бельевую веревку?»

— Хороший вопрос, — звучит холодный голос бригадира Мерканти. — Хозяйственные принадлежности обычно лежат на чердаке, постоянно запертом на ключ. У каждого сотрудника есть дубликат этого ключа.

«Оттуда пропала веревка?»

— По словам мадам Реймон, нет, — отвечает он. — Моток, который она хранит про запас, так там и лежит.

«Это та же самая веревка?»

Вздох.

— Точно. Такую марку продают в здешних супермаркетах. Прошу прощения…

Он уходит.

«Что за человек Мерканти?»

— Снулая рыба, — говорит Иветт. — Весь бежевый, глаза светло-голубые. Этакий робот, переодетый жандармом.

Я опять погружаюсь в свои лихорадочные мысли. Если веревка не пропала, значит, Магали где-то нашла ее. Трудно представить, чтобы она отправилась покупать ее в супермаркет! Значит, ей ее дали. Отсюда можно заключить, что ей накинули веревку на шею… но тогда она бы кричала, отбивалась, ведь она была довольно крепкая! Если только ее не убедили, что это такая игра. «Встань на стул, вот увидишь…». Не очень убедительно. Я замечаю, что вся дрожу. Кладу здоровую руку на радиатор отопления: обжигающе горячий.

— Ян, — говорит Жюстина, — не выведете меня глотнуть свежего воздуха?

Ян соглашается без малейшего энтузиазма, но тем не менее Ян встает. Скрип дивана.

— Видели бы вы ее! — шипит мне в ухо Летиция. — Вечно жеманничает, прямо смех! Мадам Ачуель говорила, что она, может быть, уедет раньше, чем собиралась, на выставку в Берлине, по-моему, ну, и тем лучше! Пусть заберет свою мазню и оставит нас в покое.

«Мне показалось, что мой портрет удачен».

— Да, согласна, он как-то выделяется из ее работ, сила какая-то, не знаю, но это не мешает ей оставаться… оставаться настоящей потаскухой! — бросает напоследок Летиция.

Перевожу: очень соблазнительная женщина. Которая постаралась завлечь меня к себе в комнату как раз в тот момент, когда Магали… Безупречное алиби. То же в отношении Леонара, ведь я собственноручно удостоверилась, что в роковой час он находился у себя в комнате в костюме Адама. Вы скажете, что он не просил меня ошибаться дверью. Значит, он не мог предвидеть моего прихода. Значит, он действительно раздевался и при этом пел.

Пел? Черт, я и забыла. Он пел! Как любой другой человек. Совершенно чисто. Красивый контр-тенор, мне даже показалось, что это радио. Разве человек, который так заикается при разговоре, может петь без запинок? Человек, знавший мужа первой из жертв.

«Пожалуйста, позовите Лорье».

Летиция выполняет просьбу. Приходит Лорье.

— Здесь чересчур жарко. Вы хотели меня увидеть… э-э… поговорить… э-э… мне сообщить?

«Леонар де Кинсей был знаком с Эннекеном, мужем».

— Да, я знаю. Шапочное знакомство по лицею. У Кинсея никогда не было много друзей — из-за болезни и из-за того, что он учился гораздо лучше остальных.

«Эннекен знал Соню?»

— Не вижу связи…

Я тоже. Но надо вытащить на свет божий все тайные связи. Где-то все эти люди связаны между собой. Может быть, что-то в их прошлом. Но это всего лишь интуиция, это слишком сложно изложить в письменном виде.

— Были ли знакомы Марион и Соня? — продолжает размышлять вслух Лорье. — Надо проверить.

Он удаляется, я слышу, как он зовет Леонара.

— Уже темно, — говорит Иветт.

Темно и холодно, как в могиле.

8

Сияет солнце. Я ощущаю его тепло на щеках. Мы устроились у подножия горы, рядом с нами — Тентен. Я написала Иветт, что мне необходимо побыть на свежем воздухе, вырваться из удушающей атмосферы Центра. Там даже бесконечные тортики с черникой не приносят удовольствия.

Врач отправил тело Магали в Ниццу, оттуда его перевезут на Мартинику, к ее родителям. Результаты вскрытия показали, что она умерла от удушения. Я испытываю все большую уверенность, что речь идет об убийстве. Может быть, Магали действительно узнала Вора по телевизору. Он убил ее и повесил у меня в комнате — как наказание, предупреждение или послание?

— Я схожу в туалет, — сообщает мне Иветт.

Полицейские опросили всех инструкторов лыжной школы, а также весь персонал. Выяснилось, что только у трех человек нет алиби ни на ночь убийства Сони, ни на время нападения на меня. Только трое и целых трое: два инструктора — Эрве Пайо и Вероник Ганс, и один отвечающий за выдачу лыж — Кевен Дестрей. А что касается убийства Марион, тут все чисто: Дестрей утверждает, что был в клубе в Ницце, провел ночь в машине и только к полудню вернулся и вышел на работу. Пайо говорит, что играл в покер до трех утра с какими-то курортниками. А Ганс провела ночь в постели прекрасного незнакомца по имени Сэмми, с которым познакомилась в клубе и которого с тех пор больше не видела. По своим габаритам и Пайо, и Дестрей вполне могут быть Вором. Ганс вне подозрений. Потому что Вор разговаривал со мной, и я на 70 % уверена, что это мужчина.

— Ну, конечно, мыла там не было! Слава Богу, я в прошлый раз взяла влажные салфетки из ресторана! — возмущается вернувшаяся Иветт.

А если ты ошибаешься, Элиз? Если Вор — женщина? Он всегда говорил со мной шепотом. А стеганый лыжный костюм на худенькой и мускулистой спортсменке запросто мог сбить с толку Магали. Так, Веронике Ганс около тридцати лет, то есть примерно столько же, сколько было Соне Овар и Марион Эннекен. Это ее подруги? Но зачем убивать двух молодых женщин с жестокостью, больше присущей убийце-мужчине? Согласна, Психоаналитик, это замечание необъективно. Но плевать я на тебя хотела, ведь ты мне не помогаешь, ведь мне плохо, мне трудно, мне страшно, я сыта этим по горло! По горло! Я хочу стать прежней Элиз! Я так больше не могу!

— Элиз!

Ян.

— Никому не рассказывайте, но я сбежал.

— Какой глупый! — смеется Иветт. — Хотите кофе?

— Спасибо, лучше «Сюз»[10] — отвечает Ян. Судя по всему, он в хорошем настроении. — Знаете, — продолжает он, — я много думал. Никто не мог знать, что Юго пойдет послушать репортаж. Значит, никто не мог предвидеть, что Магали забредет к вам в комнату. Значит, кто-то за ней следил. Кто-то, кто находился в доме, — заканчивает он мрачно.

— О! Но это невозможно! — восклицает Иветт.

Ян рассуждает правильно. Никто не мог знать, что Магали поднимется ко мне в комнату. Значит, убийца был там, готовый действовать в любой момент.

Напрашивается не самый приятный вывод.

— В любом случае, — говорит Иветт, — это не проясняет вопроса о том, что это — несчастный случай или самоубийство.

— Но ведь кто-то должен был дать ей бельевую веревку! — отвечает Ян.

— Вы развели целую историю с этой веревкой! — возражает Иветт. — Она могла подобрать кусок где угодно. Вот вернулся же недавно Кристиан со старой выхлопной трубой. Он говорил, что это его труба. Магали могла принять бельевую веревку за прыгалку. Вы же знаете, что она вела себя как маленькая девочка.

— Мне надо вернуться, — вздыхает Ян, — или нам влетит от мамаши Ачуель.

— Франсина принимает очень близко к сердцу все, что касается Центра. Она очень волнуется за всех нас, — холодно говорит Иветт.

— Она больше всего волнуется за репутацию своего заведения. Люди, которые избавляются от своих близких, сплавляя их в подобные места, вряд ли обрадуются слухам, что отправляют их туда на убийство.

Этого я пропустить не могу. Блокнот: «Думаете, у всех есть необходимое время и деньги, чтобы целыми днями заниматься инвалидами?».

— О-ля-ля, что за речи! Простите, но мне немного не по себе, и потом вы, наверное, заметили, что большой любви у нас с Ачуель нет. Я жду не дождусь, когда закончится мой контракт! Мне действительно пора! — заключает он и встает.

Фырканье и короткий лай Тентена. Судя по всему, ему уже надоело пить чай. Я треплю его по голове. Блокнот: «Может, немного пройдемся?»

Иветт со вздохом поднимается. Мы медленно идем по залитой солнцем главной улице. Два варианта: либо кто-то тайком пробрался в дом, чтобы убить Магали, как только представится возможность, либо убийца — один из обитателей Центра. Воспитатель или пансионер. Разве трудно разыграть из себя неполноценного человека? Конечно, это не относится к самой Магали или, скажем, к Жан-Клоду. Но кто может сказать, что Жюстина на самом деле слепая? А Леонар инвалид? Контр-тенор Леонар. Голый в комнате, собирается принять душ. Чтобы смыть рыжие волосы Магали?

Но почему собака не узнала убийцу своей хозяйки, если он живет в Центре?

Перец! Запах перца! Чтобы заглушить его запах!

А если так, значит, это действительно один из нас.

Вернемся назад.

Перед отъездом на отдых я получаю письмо с угрозами, подписанное «Д. Вор».

Вскоре после моего приезда убийца-садист убивает Марион Эннекен, двадцати девяти лет.

В тот же день я знакомлюсь с Соней Овар, барменшей и по совместительству проституткой, крестницей моего дяди.

Почти одновременно я знакомлюсь с Яном, воспитателем Центра для инвалидов.

Мне дарят кусок мяса, на самом деле — кусок Марион. Я его съедаю.

Потом мне дарят второй кусок мяса. Мы отправляем его на анализ.

Вскоре после этого убивают и Соню.

У Яна было назначено с ней свидание.

Жандарм, ведущий расследование, был любовником Сони.

Нет, нет, так не пойдет. Надо построить диаграмму, иначе я не разберусь. С одной стороны Марион, с другой — Соня, и все связи. Попробуем нарисовать в уме.

— Пойду куплю газету.

О’кей. Так где я остановилась? Ох! Слишком много вопросов, слишком много фактов для сопоставления, все путается. Например, две жертвы оказались расчлененными. Но по-разному. В этом кроется какой-то смысл? Мне дарят кусок ляжки. Чтобы я пошла. Два глаза. Чтобы я увидела? Стоп, Элиз, это уже бред. Убийца не настолько примитивен, чтобы призывать тебе на помощь столь экзотические силы: он попытался сбросить тебя с террасы! Может быть, чтобы ты полетела?

— Тут про вас!

Невозможно думать под непрерывный шум словесного потока. Что?

— Небольшая заметка о смерти Магали. «Кастен: Трагическая смерть в ГЦОРВИ. Магали Дельгадо, молодая обитательница Центра, погибла в результате несчастного случая в комнате Элиз Андриоли. Элиз Андриоли — та самая мужественная молодая женщина-инвалид, которая два года назад, будучи прикованной к креслу, смогла найти ключ к страшным убийствам детей в Буасси-ле-Коломб». Обо мне ни слова. Даже не написали, что мне пробили голову, когда я пыталась помочь вам!

Ну вот, еще пять минут, и я окажусь виноватой во всем! Я заставляю людей убивать и расчленять себе подобных. Что, Психоаналитик? А если это правда? Если от меня действительно исходит злая сила, та кровавая аура, о которой говорила Жюстина, незрячая ясновидящая? Спасибо, Психоаналитик, меня это ободряет. Отныне помалкивай, пока тебя не спросят.

Еще некоторое время мы гуляем в молчании, и вдруг Тентен издает глухое ворчание. Тяну за ошейник, но он не прекращает, он замер, шерсть встала дыбом.

— Да что это с собакой? — удивляется Иветт. — Наверное, кошку увидел.

По-моему, хищника покрупнее кошки. Блокнот: «Где мы?»

— Возле лыжной школы.

«Кто вокруг нас?»

— Ну… Семья. Два мужчины. Человек только что припарковался. Жандарм регулирует движение. Детишки возвращаются с лыж…

«Куда смотрит Тентен?»

— На паркинг.

«Много людей?»

— Порядочно!

Тем хуже. Я отпускаю пса. Но он не трогается с места. Он прижимается ко мне и дрожит. Ему страшно.

«Иветт, Вор здесь, точно».

— Потому что Тентен увидел кошку?

«Он боится не кошек, а того, кто ударил его ножом!»

Я пишу так быстро, что ручка царапает бумагу. Иветт читает, заглядывая мне через плечо.

— Вы думаете?! Боже мой, на нас смотрит какой-то человек. Старик с порочными глазами. Ах, нет, он ждал свою жену. А два инструктора? — шепчет она мне. — Пойду, посмотрю поближе.

Она уходит. Слишком поздно, собака уже не ворчит. Вор сбежал. Я разочарованно барабаню пальцами по подлокотнику кресла в ожидании возвращения Иветт.

— У них на эмблемах вышиты имена: Эрве и Вероник.

Звучит пугающе. Именно те два подозрительных инструктора!

— Я спросила у них расценки за час занятий, и при этом наблюдала за Тентеном: он не реагировал.

Верно. Если бы он решил, что Иветт в опасности, он бы бросился на них, несмотря на свой страх.

— Это вы Элиз Андриоли? — внезапно спрашивает меня молодой, уверенный женский голос.

— Что вы хотите? — вмешивается Иветт.

— О вас написано в газете, — говорит мне молодая женщина, не обращая внимания на вопрос. — Из-за вас нас тут жандармы достают!

— Это мадемуазель Ганс, — объясняет мне Иветт. — Лыжный инструктор.

Мадемуазель Ганс склоняется надо мной:

— Если я потеряю работу…

Тоже мне, крутая! Блокнот: «Простите, что меня пытались убить».

— Может быть, тут вы и не виноваты, но эта идиотка, что покончила с собой, сказала легавым, что на вас напал инструктор!

«А в этом виновата я?»

— О! Ну ладно-ладно. Пока суд да дело, все на нас косо смотрят. Нам задавали кучу вопросов относительно нашего расписания в день убийства Сони и бродяжки. Ну, вам-то в вашем кресле можно не беспокоиться, вам-то что до этого!

Какая милая молодая женщина! Живая, энергичная, общительная.

Иветт угрожающе произносит: «Ну, хватит уже!». Я очень опасаюсь, что Вероник Ганс в самое ближайшее время получит сумочкой по голове. А сумочка Иветт весит добрых килограмма три.

Блокнот: «Если вам не в чем себя упрекнуть, вы ничем не рискуете».

— Легко сказать! Легавые — они же как собаки, уж вцепятся, так не отпустят.

«Сдайте одного из ваших, так вам будет спокойнее».

— Ну, насмешила! Чертова мумия!

Бум. Сумочка.

— Я сказала: хватит!

— Да она спятила, старая галоша! Да я ее убью!

Гр-р-р.

Глухо, утробно, очень впечатляюще.

— Прочь с дороги, или я спускаю собаку! — кричит Иветт.

— Тебе это так не пройдет! Я буду жаловаться! От души желаю, чтобы этот тип нашел вас!

Вокруг нас шепчутся возбужденные зеваки. Иветт хватается за кресло и рывком сдвигает его с места.

— Эта Ганс просто сумасшедшая! Подумать только, люди ей своих детей доверяют!

Сумасшедшая или нет, не знаю. Перепуганная — это точно. Может быть, раньше ей уже приходилось иметь дело с полицией, этим можно объяснить такую бурную реакцию.

— Не сердитесь на Вероник, она сейчас действительно не в себе, — говорит нам мужской голос с южным акцентом. — Я — Эрве Пайо, продолжает он, — я тоже инструктор. Один из тех, у кого нет убедительного алиби, — заключает он с горечью. — Знаете, на маленьком курорте, вроде этого, все друг друга знают. Малейшее сомнение в вашей моральной устойчивости, и вы потеряете всех клиентов. А тут вдруг убийства!

«Очень сочувствую».

— Не сомневаюсь. Вероник прекрасно знает, что вы тут ни при чем. Но ей нелегко, она только-только начала приходить в норму, так что…

— О чем вы говорите? — спрашивает Иветт.

— Видели бы вы ее два года назад, — шепчет нам Пайо, — вы бы ее не узнали. Тощая, как скелет, глаза безумные… К счастью, она потеряла сознание на улице, ее тут же госпитализировали, это ее спасло.

— Наркотики?

— Мне не следовало бы вам говорить, но это может объяснить… Знаете, она действительно завязала, снова стала заниматься спортом, железная дисциплина, она снова нашла работу, она даже к травке не притрагивается, и вдруг, здрасьте, жандармы. Это тяжело.

— Но не причина, чтобы хамить! — взрывается Иветт.

— Ее надо понять, — говорит Пайо. — Она прошла через ад.

А я по-прежнему в самом аду, я там уже целых три года и, думаю, проведу еще лет двадцать-тридцать. Но это вряд ли утешит нежную Вероник.

— Это полный абсурд, — продолжает Пайо, которому, «по всей видимости», хочется поболтать. — Как будто кто-то из нас убийца! Как будто кто-то из нас мог убить Соню! Она была такая красивая, и потом, такая… настолько… Короче, никакой причины для убийства!

— Вы были с ней близко знакомы? — спрашивает его Иветт тоном, из которого можно ясно понять, какого рода знакомство она имеет в виду.

— Было разок, в начале сезона, — отвечает он без обиняков, — но вы же не будете кричать об этом на всех углах, а? Тем более что старшина на нее здорово запал, это все знали. И Вероник тоже ничего не знает, — добавляет он, еще сильнее понизив голос, — я предпочел помалкивать, если вы понимаете, о чем я, да и потом, она Соню не любила, потому что Соня видела ее во время лечения. Она постоянно боялась, что Соня проболтается. Можно подумать, это было в ее стиле…

«Соня проходила курс детоксикации?»

— Нет, она навещала подругу, и — бац! — наткнулась на Веро! Вы бы видели лицо Веро, когда она мне об этом рассказывала!

Давай, рассказывый дальше, милый, разговорчивый молодой человек!

«Кого навещала Соня?»

— Понятия не имею. Это не важно, важно то, что…

— Эрве!

— Черт, это Веро! Все, я пошел, до скорого!

— Вот ведь трещотка! — восклицает Иветт. — Я уж думала, он не остановится. Ого, видели бы вы, как она его песочит!

Нет, я не вижу. Я занята тем, что прокручиваю в голове пленку с показаниями господина Пайо. Два года назад Соня навещала подругу, проходившую курс детоксикации. Марион Эннекен? Как это узнать? От Лорье. Он может проверить больничные архивы. Наконец у меня появляется ощущение, что мы сдвинулись с места и что угроза ослабевает.

Но даже если мне удастся нащупать связи, существовавшие между жертвами, какое отношение это может иметь ко мне?

Мы возвращаемся в ГЦОРВИ. Атмосфера мрачная. Трагическая смерть Магали произвела на пансионеров сильное впечатление. Для некоторых, таких, как Эмили, понятие смерти слишком абстрактно, и невозможность осознать окончательное отсутствие повергает их в состояние прострации. Другим, вроде Жан-Клода, уход Магали напоминает о собственных болезнях, чреватых неизбежным концом.

К тому же, как ни странно, нам не хватает веселья и энергии Магали. Летиция постоянно корит себя, что находилась в соседней комнате и ничего не слышала. «Я включила радио на полную мощность, техно», — сказала она мне. Но, как бы то ни было, перегородки между комнатами тонкие, так что если бы Магали кричала или вырывалась, она услышала бы ее, несмотря на музыку. Это укрепляет меня в мысли о том, что Магали ничего не заподозрила и не боялась человека, убедившего ее подняться в мою комнату.

Если только она не пришла туда сама, а за ней туда не последовал некто неизвестный. Но что ей могло там понадобиться? Она хотела увидеть меня?

Ты ходишь по кругу, Элиз, ты, как белка в колесе, стачиваешь зубы и когти о решетку жестких рассуждений, не менее жесткие, чем решетка. «Посмотри» по-другому. Подумай иначе. Если я считаю, что убийство — это условие задачи, я должна научиться читать его. Потому что решение скрыто в условии. Спрятано за темными формулировками.

— Я закончила портрет Леонара, хотелось бы, чтобы ты мне сказала свое мнение, Летиция. И вы, конечно, тоже, Элиз.

Я медленно выплываю из своих размышлений. Мускусный запах Жюстины. Летиция, читающая статью об альтернативном роке, нервно шелестит страницами.

— Я совершенно не разбираюсь в живописи, — сухо отвечает она.

— Но мне не нужно мнение профессионального критика, я просто была бы очень рада узнать твое мнение о моей работе. Чисто по-человечески.

Очко в пользу Жюстины. Летиция вздыхает: «О’кей». Меня везут к лифту.

Комната Жюстины. Внутри кто-то есть. Ощущается тепловое присутствие.

— Они пришли посмотреть твой портрет, Лео. Чай еще остался?

— До-б-рый в-е-чер.

Тонкие пальцы Летиции больно сжимают мое плечо. Леонар шарит среди посуды, ударяя одним предметом о другой. Этакая демонстрация. «Посмотрите на животное, вот оно у меня, я его приручила».

— Будь так любезен, можешь повернуть полотно?

Она не произносит слово «дорогой», но оно явно подразумевается.

— Ну вот! — говорит Жюстина, которая в любых обстоятельствах ведет себя так, словно она все видит.

— Боже мой! — шепчет Летиция. — Какое… какое насилие! Все эти цвета, черный и зеленый… такие темные!

— Глубина пропастей межзвездных пространств, кипящих в черепной коробке нашего Лео! — театрально восклицает Жюстина.

— У ме-ня г-ла-за зе-леные, — лепечет Леонар, видимо, для моего сведения.

— Но они такие холодные, такие непроницаемые! — ахает Летиция. — Можно подумать, два камня на дне пруда!

— Леонар полон льда, — объясняет Жюстина, — льда, который трещит и двигается и под которым прорастают весенние цветы.

— Ну, я не знаю, я… Честно говоря, меня эта картина приводит в замешательство.

— Все, что не действует по нормальным законам, приводит в замешательство, тебе не кажется? Ты, я, Леонар, Элиз — все мы чудовища. Ах, чай, спасибо. Дай же чашечку Элиз.

Дрессированная собачка из астрономического цирка ставит чашку мне на колени, я обхватываю пальцами огненно-горячий фарфор и, неожиданно для самой себя, выпускаю чашку. Она разбивается.

— Что такое? — спрашивает Жюстина. — Чашка упала? Ничего страшного. На этажерке есть тряпка. Летиция, мне бы очень хотелось написать твой портрет до отъезда, — продолжает она.

— Когда вы уезжаете?

— Кажется, в следующую субботу. Франсина должна заняться билетами на самолет. Юго отвезет меня в Ниццу, в аэропорт. Я еду в Берлин, на пре-пассеистическую выставку.

— Хм… пре-пассеистическую? — повторяет Летиция.

— Да, постмодернизм себя изжил. Надо идти дальше. Возвращение к традициям, реакция. Мы находимся на рубеже между после-пост-модернизмом и началом завтрашнего дня.

Я представляю себе Жюстину в образе комиссара полиции с целыми бригадами инспекторов, находящихся под действием прозака. «Но скажите, вы убили его, чтобы забрать его жизнь, или вы жили, чтобы украсть его смерть?»

— О, — восклицает Летиция, — «ПсиГот’ик»!

О чем это она?

— Вы знаете этот журнал? — с удивлением спрашивает Жюстина.

— Нет, но выглядит он забавно.

— Не знаю, забавно ли, но он интересный. Это журнал по искусству, занимающийся вопросами связей между расстройствами личности и креативностью, — объясняет Жюстина. — Я сделала для них одну или две выставки и подготовила несколько концептуальных статей об экспериментальном искусстве.

Расстройства личности. Выражение, довольно часто повторяемое кровожадным Вором.

— А кстати, который час? — вдруг спрашивает Жюстина.

— Шесть часов, — отвечает Летиция.

— Ах, мне надо позвонить, — извиняется она. — Где-то тут должен лежать мой мобильный.

— Вот он. Мы уходим. До свидания.

Мы выходим, Леонар тоже.

— Осторожно, Леонар, — говорит ему Летиция. — Жюстина пытается похитить твою душу.

— У ме-ня н-ет д-ду-ши, — очень спокойно отвечает Леонар.

Он, прихрамывая, уходит к себе. Мы спускаемся.

— Если бы вы это видели, — шипит Летиция, везя меня в салон. — У меня мороз по спине пробежал. Черные линии, пересекающие полотно во всех направлениях, и пятна почти что минерального зеленого цвета, как будто открылась дверь, а за ней что-то ужасное.

Блокнот: «А мой портрет?»

— Он мягче. Вы сидите в синем небе, как большой подсолнух, а ваши волосы развеваются в виде ореола. Можно сказать, Офелия, перенесенная на картину Ван Гога.

Офелия, тонущая в синем альпийском небе.

«Ты будешь ей позировать?»

— Не знаю. Боюсь, что я буду глупо выглядеть, позируя кому-то, кто не может меня видеть. Все эти ее штучки медиума меня нервируют. А с другой стороны, мне было бы довольно любопытно увидеть, что она может из меня сделать, — мечтательно добавляет она. — Так и вижу, что она одевает меня во что-то коричневое, как гусиные какашки, и добавляет немного грязно-белого в виде глаз.

Прелестный девичий юмор…

— Простите меня, Элиз, — вдруг шепчет она возбужденно, — но Леонар только что спустился и подает мне знак!

Все, оставим мамочку в ее кадиллаке и бросимся со всех ног к чудовищу с зелеными глазами. Я кажусь самой себе маленькой креветкой в большой корзинке крабов. Появление Лорье действует на меня, как глоток свежего воздуха. Протягиваю ему листок, где записала волнующие меня вопросы. Он читает их вслух. Потом прочищает горло.

— Итак, что касается пункта номер один, могу вам сразу ответить. Гастальди держал в своих руках нити управления биржей. Его жена сделала отличную партию, выйдя замуж за наследника семейного банка. Их сбережения, — по самым скромным подсчетам, там два миллиона в новых франках, — в соответствии с классической схемой, переходят их потомкам. Поскольку их единственная дочь Марион умерла, нотариус занят поисками возможных живых родственников, могущих претендовать на наследство.

Что касается пункта два, я проверю, находилась ли Эннекен в клинике одновременно с Вероник Ганс. Вы думаете о возможных связях, имеющих отношение к наркотикам? Сведение счетов?

Я ничего не думаю. Я задаю вопросы, как будто забрасываю крючки, и жду, кто клюнет.

— Соня также прошла курс детоксикации два или три года назад, — продолжает Лорье, треща пальцами. — Соня, Марион Эннекен, Вероник Ганс…

«А Ян, его пребывание в клинике?»

— Вы предполагаете, что… Он мог с ними встретиться во время пребывания в клинике? — тихо спрашивает он сам себя. — Я вас оставлю, мне надо пойти и многое проверить.

Он уже ушел. В моей голове вертятся имена. Соня. Марион. Вероник. Их связывают наркотики? Или Ян? Или и наркотики, и Ян? Может быть, Ян — дилер? Представим себе, что Соня и Марион обманули своих поставщиков и те их заказали. Что Вор — всего лишь профессиональный убийца. Отлично, но тогда при чем тут я? Чтобы запутать следы? А Вероник Ганс, она тоже в опасности? Голова распухла от вопросительных знаков. Никогда раньше не отдавала себе отчета в том, насколько важен этот чертов знак. Если бы он взял и вдруг исчез из французского языка, я не смогла бы думать. Представим себе детектив без вопросительных знаков: нет вопросов, нет и ответов. Без вопросительных знаков мои мысли стали бы похожими на море во время штиля. Неподвижными. Как я сама.

В первый день моего пребывания здесь Ян в буквальном смысле слова свалился на меня. Случайная встреча? (Ну вот, еще один вопросительный знак. Со мной производители вопросительных знаков стали бы миллиардерами. Для равновесия постараюсь ставить побольше знаков восклицательных). А если Ян нарочно спровоцировал эту встречу!!! (Пиф-паф, сразу три.)

А вот кое-что похуже: что, если убрать точку, как в латинских надписях? Смогут ли эти типы ясно мыслить без знаков препинания? Боже мой, я, кажется, брежу. Синаптическое короткое замыкание. Скорее, пожарники, Элиз горит, скорее, пожарники, Элиз вот-вот сгорит. Элиз, как это слово похоже на эллипс. Замкнутая кривая мерзости. Знаю, Психоаналитик, я не должна так принижать себя.

Я достойна уважения не меньше, чем любой другой человек. Я должна любить себя. Тут ты прав, старик, потому что если я не буду любить себя, то кто же будет.

— Бедная сучка, — подтверждает мой Психоаналитик слащавым голосом.

Что?!

— Бедная маленькая сучка, как же тебе будет плохо!

Великий Боже! Он здесь!

Вор там, снаружи, за окном, скорее, смотрите, шевелитесь! Я быстро отъезжаю назад, врезаюсь в стол, ай, что-то вонзилось мне в плечо, это жжет, очень сильно, как бывает, если наступить на гвоздь, а-а-а, еще, прямо в живот, поднять руку, защитить сердце, а-а-а, в запястье, да что же это… а-а-а-а, моя щека, о, мне действительно больно, в мою щеку воткнулось что-то большое и твердое, это режет мне десну, словно скальпелем, назад, назад, этот чертов стол меня не пускает, по моим губам что-то течет.

— Вам не кажется, что пахнет кровью?

Жюстина!

— Кровью? — спрашивает Иветт.

Мои глаза, прикрыть глаза, вдруг когда-нибудь…

— Элиз, все в порядке? О, нет! Нет!

Суета. Опять рука, прямо в кость, это вибрирует. Я хочу стиснуть зубы, мысленно я слышу, как кричу от боли.

— Окно! Отойдите от окна, Жюстина!

— Где окно? — спрашивает Жюстина.

— О, моя бедняжка, моя дорогая бедняжка! — причитает Иветт, толкая меня.

Она тянет за то, что воткнулось в мою плоть. Болезненные сотрясения, глубокие, обжигающие.

— Юго! Мартина!

— Черт! Да что же… — восклицает Юго.

— Кто-то обстрелял Элиз дротиками! — кричит Иветт. — Вот, через окно!

Топот.

— Мартина, нужны повязки, спирт, — продолжает Иветт изменившимся голосом. — Ничего, вроде не очень глубоко.

Может быть, но мне очень больно. Особенно болит щека. Рот наполнился горьким вкусом крови. Я кое-как вытираюсь, Иветт умоляет меня держаться спокойно.

Вернувшийся Юго говорит, что никого не видел. Иное меня бы удивило. Меня протирают спиртом, вытирают кровь, текущую отовсюду, Жюстина задает вопросы, на которые никто не отвечает, я пребываю в шоке. Я сужу по тому, что дрожу и ничего не чувствую. Пустота. Ужасающее ложное спокойствие. У меня ощущение, будто слой ваты отделяет меня от остального мира. Тишина в тишине. Они говорят, мечутся. Элиз Андриоли, мишень в ирландском пабе! Какая ирония судьбы, после ирландской бомбы, превратившей мою жизнь в ничто. Или почти в ничто.

— Лорье в Дине, он вернется не раньше сегодняшнего вечера. К нам отправили Мерканти, — сообщает Франсина.

Мерканти приезжает почти сразу и задает точные вопросы по существу. Он говорит мне, что врач осмотрит меня и даст медицинское заключение. «Вам потребуется не меньше двух недель постельного режима…», — начинает он, потом вдруг замолкает и добавляет жалкое «э-э…». Быстро овладев собой, он спрашивает, почему не вмешалась собака. «Он был на улице с Летицией и Леонаром», — отвечает Иветт. «Месье де Кинсей, мадемуазель Кастелли, вы ничего не видели? — Нет, мы были с другой стороны, там, где холм, перед амбаром. Оттуда не видно ни балконную дверь, ни дорожку, — объясняет Летиция. — Мы забавлялись тем, что кидали Тентену палку». И этого тоже Вор предвидеть не мог. Если только он не наблюдает за домом. Может быть, он постоянно следит за нами в бинокль, спрятавшись в лесу. Я сжимаю кулак, от этого снова начинает болеть запястье.

Появившийся доктор ворчит, что он сыт по горло.

— Ну, давайте посмотрим… О-ля-ля, бедненькая моя! Ну, ничего, это не очень серьезно, я сделаю вам противостолбнячный укол на всякий случай, передайте мне сумку, спасибо, и еще укольчик для десны, нам инфекция ни к чему, рот — это всегда опасно, обстрелять калеку, ну, знаете, что за люди! Наверное, местные ребятишки, бездельничают на каникулах, ну вот, все готово, я пошел, простите, зайдете расплатиться со мной в кабинет.

9

Я лежу в постели, между коленей у меня — противопролежневый валик, спину подпирают подушки, на запястье — пузырь со льдом, на щеке — холодный компресс. Наверное, сейчас поздно. Не слышно ни звука. Ни пения птиц. Ни далеких гудков машин. Ничего. Только ветер слегка шумит в ветках. На завтра предсказывают сильные снегопады. Слышу через стенку, как храпит Иветт. Мне снилась Магали — она плакала, стоя босиком на снегу, потому что ей было холодно, а она не хотела надевать просторную белую ночную рубашку, которую протягивала ей Франсина Ачуель. Ее рыжие волосы сияли в ночи, а Летиция заставляла ее есть снег, говоря, что это волшебный напиток; она отбивалась, она задыхалась, она отплевывалась от снега, она была переполнена снегом, она тонула в снегу, и я, проснувшись, видела перед собой ее вращающиеся, полные ужаса глаза.

Я вспотела. Слишком жарко. И одеяло весит целую тонну. Меня как будто похоронили заживо. И почему мне так нравилось читать «Падение дома Ашеров»? О! Сесть, просто откинуть одеяло и сесть.

Взбить подушку. Нагнуться, чтобы взять книжку. Читать. О, читать! Переворачивать страницы. Вдыхать запах страниц. Читать быстро, бездумно, зная наверняка, что сможешь читать столько, сколько захочешь, когда захочешь. Читать.

О чем думала Магали, когда напрасно билась ногами в пустоте, когда начала задыхаться? Что она почувствовала? Ночная тишина угнетает тебя, Элиз. Лучше представь себя в красивом платье, желтом как подсолнух, развевающемся в чистом горном небе.

Я никогда не восторгалась этой картиной, «Подсолнухами». Подсолнух. Так и слышу Жюстину: «Я одела вас в фиолетовое платье. Цвета грозового неба». После несчастного случая моя слуховая память стала надежной, как магнитофон. Летиция, наверное ошиблась. Или Жюстина меня обманула. Или Летиция. Завтра попрошу Иветт пойти посмотреть картину. Иветт — единственный достойный доверия источник информации об окружающем мире, которым я располагаю.

Неужели эта ночь никогда не кончится? Я не хочу спать. У меня болит рука, болит во рту. Я хочу повернуться на бок. Посмотреть на луну в небе. Интересно, сейчас полнолуние? Юго трижды проверял, хорошо ли заперты все ставни. Без лестницы в мою комнату влезть невозможно. А в коридоре спит Тентен.

Внизу кто-то ходит. В голову внезапно приходит мысль о голой и дрожащей Магали, я отгоняю ее. Кто-то ходит. Я в этом уверена. Может, Тентен отправился рыться в помойке? Нет, невозможно, все двери заперты на два оборота. Дикий зверь в поиска пищи? Это не зверь. Характерный скрип сапог, погружающихся в снег. Это бродит человек. Юго обходит дом? Ну да, конечно. Он идет медленными, размеренными шагами. Так и есть, я дурочка, вечно паникую по пустякам.

Я прекрасно знаю, что это не Юго. Мне хочется по-маленькому. Ищу здоровой рукой судно, кое-как пристраиваю его.

Кто-то насвистывает «Маринеллу». Невозможно помочиться, все зажато. Это не сон, я точно узнала первые такты, хотя их просвистели совсем тихо. Значит, это Юго. Убийца не такой кретин, чтобы тихонько прогуливаться под нашими окнами, насвистывая «Маринеллу».

«Маринелла, что за штуки, это ноги или руки, а когда я разобрал…» Боже правый, Элиз, да что с тобой, девочка моя? Неужели меня незаметно накачивают наркотиками? Укол, сделанный доктором. Или еда. Настой. Опухоль мозга. Асбест в колесах кресла. Эй, там, на улице, вы еще будете свистеть? Я больше ничего не слышу. Шаги пропали. Иногда люди не осознают, что спят. Может быть, я на несколько секунд провалилась в сон, и мне все это приснилось. Завтра все выяснится. Пока все спокойно. Не люблю я покой. Не люблю я такой покой.

Гадкий вкус во рту, нужен крепкий кофе. Я действительно плохо спала. Спрашиваю у Иветт, не слышал ли кто-нибудь этой ночью чего-то необычного. «Юго сказал, что примерно в час обходил дом и ничего не видел». Значит, это и в самом деле был современный вариант «Спите, добрые люди!» в исполнении Юго.

— Снег идет, — вздыхает Летиция. — Говорят, это дня на три.

— Зимы без снега не бывает! — восклицает Мартина своим неизменно жизнерадостным тоном, который начинает действовать мне на нервы.

— Сделаем снежную бабу! — решает Ян. — Мадам Реймон, мне нужна морковка, две картофелины и помидор. Эмили, иди с мадам Реймон. Кристиан, ты будешь помогать Эмили. А Тентен поможет Кристиану.

Смех. Собака с тявканьем идет за людьми, когти стучат по полу.

— А что мне делать? — спрашивает Жан-Клод, который переключает каналы с документального фильма о животных на документальный фильм по географии.

— О, ты нам пригодишься, приятель, — отвечает Ян. — Неужели я забыл сказать, что это тебя мы закатаем в снег!

Жан-Клод издает какое-то кудахтанье. Летиция простудилась, она не хочет выходить. Франсина рекомендует горячий чай с медом, Иветт — тминную настойку, мадам Реймон — гоголь-моголь. Летиция отвечает, что у нее есть свои лекарства, спасибо.

— Я написала отцу, — говорит она мне, бросаясь на диван. — Я здесь больше не хочу оставаться. Лучше поеду в Штаты, во Флориде есть институт, где плавают с дельфинами. Я хорошо плаваю с помощью рук. Папа раскричится, потому что это очень дорого, но в конце концов он всегда делает то, что я хочу. Он чувствует себя страшно виноватым после катастрофы. Он ехал слишком быстро. Это из-за него я стала инвалидкой. С тех пор я всегда получаю все, чего хочу!

И именно поэтому тебя так укололо, что Жюстина увела Леонара. Укололо. Укол. Я машинально подношу руку к щеке, она страшно болит. Щупаю языком десну, там все распухло.

— Можно подумать, что у вас крутое яйцо за щекой, — со смехом говорит Летиция. — Причем красное, ведь вся щека вымазана йодом.

Она снова прыскает. Бездумная веселость молодости. Звук быстрых шагов.

— У меня кое-что новенькое!

Не дав мне опомниться, Лорье поворачивает кресло и отвозит меня в сторонку.

— Марион Эннекен находилась в клинике одновременно с Вероник Ганс! И регистраторша в клинике узнала на фотографии Соню. «Очаровательная девушка, которая регулярно навещала кузину». А так называемая кузина, это была не кто иная, как Марион. Они были знакомы!

Он так возбужден, что двигает мое кресло взад и вперед.

— Она говорила мне, что ходит туда к своему психотерапевту. А на самом деле она навещала эту Эннекен! Но зачем?

Кажется, я слышу, как он грызет ногти.

— И еще одно: именно в это время Ян проходил стажировку по психиатрии. Сегодня утром я вспомнил, как Соня говорила, что один раз увидела его там и спряталась, потому что не хотела, чтобы он ее заметил.

А я припоминаю, как Ян говорил мне, что имя Марион Эннекен ему вроде бы знакомо.

— Наконец, наконец дело сдвинулось! Я прижму психа, который сделал это, клянусь вам! — внезапно заверяет меня Лорье.

Его голос дрожит от желания отомстить. И от тайного желания, чтобы виновным оказался Ян. Я уверена, что он задается вопросом, не в клинике ли познакомился Ян с Соней, и не встречалась ли она с ними обоими — с Яном и с самим Лорье — одновременно. У демона ревности самые цепкие когти и самые острые клыки. Уж я-то кое-что знаю об этом, я натерпелась от него не так давно, когда узнала, что Бенуа…

Вы лелеете память о мертвом, вы хотите найти убежище в идиллическом прошлом и вдруг обнаруживаете, что этот мерзавец обманывал вас в течение двух лет! Никогда не пожелаю подобного Лорье!

— Списки поступивших и выписанных больных того времени внесены в компьютер, но девушка, которая им занимается, будет только завтра. Попытаемся найти больных. И просеять весь персонал.

Блокнот. Из-за моих ран писать ужасно больно. Поэтому — только самое главное:

«Если Соня и Марион правда кузины?»

— Я выяснял у нотариуса. Вроде бы между Гастальди и Оварами нет никаких связей. Но, может быть, они кузины в здешнем понимании: какие-нибудь пятиюродные сестры или что-нибудь в этом роде.

«Может, знает мой дядя?»

— Я еще раз пытался связаться с ним, — вздыхает он. — На сей раз я имел дело с автоответчиком его мобильного. Я попросил перезвонить.

Ладно. Теперь остается только ждать.

— В супермаркете продают наборы для дартса, — продолжает Лорье. — Но на этой неделе никто их не покупал. Я настоял, директор проверил склад: одного набора не хватало.

Вор разгуливает по деревне, немного скучает, замечает дартс: «Ну-ка, а что, если вместо мишени будет старушка Андриоли?»

— А, вот вы где!

Мужественный голос Яна над моей головой.

— Привет, Филипп. Я искал Элиз, может быть, ей захочется пойти подышать воздухом.

Филипп Лорье захлопывает свою тетрадь.

— Есть минутка, Ян?

— Меня ждут больные…

— Ровно на минутку. Ты помнишь, как стажировался в психиатрической клинике?

— Конечно.

— Ты там встречал наркоманов?

— Ты имеешь в виду Соню? Не помню, чтобы я ее там видел.

— Ты не ответил на мой вопрос.

— Конечно, я с ними там сталкивался, у них проходили сеансы групповой терапии в телевизионной комнате отделения психиатрии. Почему ты спрашиваешь? А, черт! Понял! Марион Эннекен! Вот где я ее видел!

Снова хлопок тетради.

— Поподробнее рассказать можешь?

— Погоди, я должен вспомнить.

Мертвая тишина. Потом:

— Да, припоминаю. Она отличалась от других больных. Холодная, сдержанная, очень бледная кожа, темные волосы, словно с картины эпохи романтизма. Дама с камелиями, умирающая от истощения среди героин-зависимых. Ну вот, может, она и была бродяжкой, но классной. Она отказывалась от общения. Сидела в уголке. Отшивала любого, кто пытался ей помочь.

Девушка из хорошей семьи до самой смерти.

Блокнот: «Лорье говорит, я на нее похожа».

Он задумывается на мгновение, потом восклицает:

— Да, точно, вот вы сказали, и теперь я это вижу. Но вы так загорели с тех пор, как приехали, что уже не выглядите больной.

Галантный Ян.

— Вообще-то, по-моему, вы больше похожи на Соню, — продолжает он. — Слушайте, это любопытно, но Соня была похожа на Марион. Ты думаешь, это может иметь какое-то значение, а, Филипп?

— Не будем отвлекаться. Марион кто-нибудь навещал? — спрашивает Лорье безразличным тоном.

— Понятия не имею. А, один раз я видел, как она разговаривала с посетительницей. С девушкой, Кажется, с блондинкой. Я видел ее со спины, проходя по коридору. А что… подожди минутку! Подожди, эта девушка, это была Соня?

Сегодня Ян соображает быстро.

— Я не имею права отвечать на этот вопрос, — говорит Лорье.

— Ладно, кончай, ты всем на свете рассказываешь о расследовании!

— Элиз — не все на свете. Это потенциальная жертва. О, простите меня, я хотел сказать, о…

Я поднимаю руку, как бы говоря: «валяйте дальше».

— А я — потенциальный обвиняемый, да? — в голосе Яна слышится агрессия.

— Ты свидетель, вот и все.

— Но я ничего не видел!

— Ты видел Марион Эннекен.

— Чистое совпадение!

— Больше пока никого не сможешь опознать?

— Это все-таки был не курорт!

— Ладно, но если вдруг что-то вспомнишь… пока.

— Да что он себе напридумывал? — бормочет Ян, когда Лорье уходит. — Что я и с Марион, и с Соней? Что я их убил, потому что они хотели меня продинамить? Как подумаю, в каких переделках мы с ним побывали вдвоем, а теперь он в этой чертовой форме!

Блокнот. Я спрашиваю: «Давно дружите?», и при этом у меня такое впечатление, будто я играю в «Тарзане».

— Мы учились вместе в лицее. Потом ненадолго потеряли друг друга из вида, а потом, когда я приехал тут горбатиться, опять подружились.

«Он тогда с Соней?»

— Нет. Я даже не знал, что они встречались. Об этом ни слова не говорилось. Я узнал от одного инструктора, Пайо. Он сказал мне, что Лорье был в жуткой депрессии из-за барменши из «Мунволка». Роман, о котором судачила вся деревня. Жандарм и шлюха. Теперь, как подумаю, это странно, что она знала Марион, и что обеих убили в течение недели. И, самое главное, не вижу, какая связь с вами. Кроме физического сходства. Ну ладно, хоть они там с собакой, но мне все равно нужно пойти туда, правда. Вас отвезти?

Знаком отказываюсь. Я не хочу двигаться. Уточнение: я не хочу, чтобы меня двигали. Мне кажется, что от малейшего толчка я рассыплюсь на кусочки. Рука ноет, щеку тянет, грудная кость горит. «Моя селезенка стала как у слоненка…». Элиз, звезда комического варьете. Ох, как бы это было здорово! Плясать в марсельском «Альказаре» полураздетой, в страусовых перьях, распевая дебильные куплетики. Я еду наугад в гостиную, выписывая восьмерки, как пчела.

— Звонит ваш дядя! — кричит мне запыхавшаяся Иветт.

Наверное, она нажала на клавишу для усиления звука, потому что сквозь треск я слышу голос дяди.

— Где вы? — спрашивает у него Иветт. — Мы неделю пытаемся с вами связаться!

— Я был в Кракове, теперь я в Италии, в Карраре, по поводу заказа мрамора. Я тоже пытался, вам дозвониться много раз, но все время попадал на автоответчик! — сердито добавляет он.

Черт, никто не додумался сказать ему, что мы переехали из его дома!

— Как там Элиз? — спрашивает он.

— Хм… хорошо, все в порядке, ну, то есть…

— Мне звонил малыш Лорье из жандармерии. Судя по всему, что-то серьезное.

Иветт путается в невнятных объяснениях. Я царапаю в блокноте: «Скажи ему все!» Она протяжно вздыхает и подчиняется. Дядя слушает молча, пока она не доходит до смерти Сони.

— Да, я в курсе, — говорит он тихо. — Расследование как-то продвинулось? — добавляет он.

— Увы, нет! — Иветт приходится кричать, поскольку связь плохая.

— Ничего не слышу! — надрывается он, а в это время я, превозмогая боль, поспешно записываю вопросы, которые хочу задать ему.

Многократные «алло!», и наконец связь нормализуется.

— Я позвоню в жандармерию, — говорит дядя. — И приеду как можно скорее.

Подожди! Быстрее, я протягиваю листочек Иветт.

— «Вы часто виделись с Соней?» Это Элиз хочет, чтобы я у вас спросила, — уточняет она.

— Она иногда звонила, когда я приезжал на выходные. Она чувствовала себя очень одинокой, — добавляет он изменившимся голосом.

— Я продолжаю читать вам вопросы Элиз: «Вы знали, что она употребляет наркотики?»

— Конечно! Все это знали. Я и убедил ее пойти лечиться.

— «Вы знали Марион Эннекен?», — читает Иветт.

Короткая пауза в трубке. И дядя продолжает подозрительно беззаботным тоном:

— Нет, не знал. А что, должен был знать?

— Понятия не имею! — протестует Иветт.

— Слушайте, меня ждут поставщики, да и счетчик крутится! Перезвоню завтра! Элиз, никаких глупостей!

И с этими словами он вешает трубку.

— Он звонил из Италии! Да уж, это ему влетит в копеечку! — с неодобрением говорит мне Иветт.

Я раздраженно комкаю листок с вопросами, оставшимися без ответа. Корочки на ранах трескаются.

— Ну вот, умудрились кровь себе пустить! Боже мой, в четыре года с вами было меньше хлопот!

Ясное дело, тогда я еще верила в Деда-Мороза.

Иветт идет за спиртом и ватой. Готова дать здоровую руку на отсечение — мой дядя знает что-то, о чем мы не догадываемся. Иветт возвращается и относительно ласково промокает мне кисть и предплечье. «На сей раз Франсина продулась!» — сообщает она, убегая к ломберному столику в соседнюю комнату. Кто бы мог подумать, что Иветт превратится в страстную картежницу? Скоро дойдет до того, что меня будут резать в метре от нее, а она не выпустит из рук свое каре тузов.

— Элиз, вы тут?

Нет, я кувыркаюсь на лыжне.

— Элиз? Если вы тут, постучите по колесу кресла, — продолжает Жюстина.

Какой-то злой дух заставляет меня застыть не шевелясь, почти не дыша. К счастью, шум пылесоса мадам Реймон перекрывает звук моего дыхания. Теперь мне приходится напрягать слух, чтобы понять, где в комнате находится Жюстина.

— Тут никого нет?

Если представить себе комнату в виде циферблата, а меня — в виде стрелки, указывающей на двенадцать часов, она сейчас на цифре три, справа от меня.

— Не время для шуток! — напряженно добавляет она.

Я полностью согласна, но мне ужасно хочется побыть злючкой. Я только опасаюсь, что кто-нибудь, кого ни одна из нас не может увидеть, наблюдает за нами с порога. Вот тебя и раскусили, любезная Элиз! Ну, я всегда смогу сделать вид, что дремала.

Жюстина сделала шаг, на что-то наткнулась. На большой низкий стол.

— Ой, ну и наплевать мне!

Она еще немного выжидает. Тишина, ворчание пылесоса в коридоре. Потом — «бип-бип-бип». Телефон! Она, как и я, запомнила расположение кнопок и сейчас набирает номер.

— Алло? Да, это я. Я не могу долго разговаривать… Нет, я еще не уверена, это не так легко! … Хорошо, завтра, в четыре.

Она вешает трубку.

Проходит совсем рядом со мной, я чувствую запах ее духов, вжимаюсь в сиденье, словно хочу слиться со стеной.

— Я знаю, что тут кто-то есть! — вдруг говорит она.

Мое сердце подскакивает метра на три. Она идет вперед, я уже готова к тому, что ее коготки сомкнутся на моей шее, и вдруг она вскрикивает от боли. Столик с мраморной столешницей. Все на него натыкаются. Чертыхаясь сквозь зубы, она нащупывает дорогу.

— О! Мадам Ломбар! Вы ушиблись?

Догадливая мадам Реймон.

— Ничего страшного, я налетела на стол, — спокойно отвечает Жюстина.

— Вот, держитесь за руку, я вас проведу.

Голоса удаляются, а я тем временем еду к телефону, нащупываю его, он летит на пол, я ловлю его на лету. Кнопка «повтор». На моем она справа внизу. Оп-ля! Номер, который она набирала, наверняка высвечивается на дисплее. Но что мне с этого? Я поворачиваю кресло, включаю движок и еду в гостиную. Первая попытка не удалась: врезаюсь в стену. Вторая чуть лучше: я врезаюсь в кого-то.

— Ай! Осторожно!

Юго. Я протягиваю телефон, как нищенка — свою кружку.

— Хотите кому-то позвонить?

Начинается! Я трясу телефоном перед его носом, скорее! Номер вот-вот погаснет. Он берет трубку, машинально читает: «06. 09. 18. 26. 33». Я записываю номер в блокноте.

— Хорошо, я вам наберу… О, не отвечает, там автоответчик. Хотите оставить сообщение?

Протягиваю руку, давая ему понять, что хочу послушать. Он прикладывает трубку к моему уху Электронный голос сообщает, что абонент недоступен, и что я могу оставить сообщение. Отдаю трубку Юго.

— В другой раз попробуем, — говорит он. — Извините, я должен подготовить сеанс гидротерапии для Жан-Клода.

Он уходит с трубкой. Я по-прежнему еду вперед, ориентируясь на голоса Иветт и Франсины, яростно спорящих по поводу каких-то очков. Наверняка я придаю слишком большое значение этому телефонному звонку. Но настойчивость, с которой Жюстина пыталась понять, есть ли кто-нибудь в комнате, беспокоит меня. И, с другой стороны, если она хотела спокойно позвонить, почему она не воспользовалась мобильным у себя в комнате? Потому что не хотела, чтобы ее вычислили по списку входящих звонков ее адресата? Кстати, о Жюстине, я вспомнила, что так и не попросила Иветт пойти посмотреть картину. Я пишу записочку и подъезжаю к карточному столику.

— Извините, милая Иветт, но вы два раза взяли прикуп! — говорит в это время милая Франсина.

— Неправда! Посмотрите, у меня всего шесть карт!

— Уверяю вас, что… Да, Элиз?

Я протягиваю записку.

— Думаю, это вам, — говорит Франсина, хватая ее.

— 06. 09. 18. 26. 33, — читает Иветт.

А, черт, я перепутала бумажки.

— Вы хотите позвонить дяде? — продолжает она.

Меня как по голове ударили! Жюстина звонила моему дяде! Ох, но, но… Что это может значить?

— Вам не кажется, что его и так уже достаточно задергали? — спрашивает Иветт. — Завтра позвоним. Ну, мой ход!

— Да нет же, вы ошибаетесь! — протестует Франсина.

— Я прекрасно знаю, что мой! — стоит на своем Иветт.

Я медленно даю задний ход. Жюстина и мой дядя. Соня и мой дядя. Что происходит? Кто эти люди? Может быть, все кругом разыгрывают какую-то комедию? Это актеры, которым платят, чтобы они меня дурачили? Мне грозит паранойя, Психиатр, я знаю, но… мой дядя и Жюстина!

А если и Лорье в игре? Если все это всего лишь игра? Кто мне докажет, что преступления действительно совершались, а мне не просто рассказывали о них? Нет, в игре людей не забрасывают дротиками. И ведь это Иветт первая прочла мне в местной газете об убийстве в Антрево. Иветт не может участвовать в заговоре!

Успокойся. Отдышись. Не позволяй смятению овладеть собой. Поймай конец нити и держись за него. Ты держала в руках безжизненное тело Магали. Холодное, без пульса. Тебя ранили по-настоящему. Иветт видела в твоих руках человеческие глаза. Или Иветт лжет, или все происходит на самом деле. От одной мысли о том, что Иветт может мне лгать, холод пробегает по телу. Она — единственный костыль, на который я могу опираться, чтобы существовать в этом мире. Но что со мной происходит? Мне так нужны стабильные и осязаемые ориентиры, а тут все крутится и ускользает из рук.

Струя холодного воздуха пробегает по рукам. Следуя за ней, я подъезжаю к окну, прижимаюсь лбом к холодному стеклу, вдыхаю свежий воздух через щель. С лужайки доносятся возбужденные крики пансионеров и радостный лай собаки.

— Эмили, одолжишь мне свой нос для снеговика? — спрашивает Ян.

— Нет! Нет! — вопит Эмили. — Это морковка!

— Ладно, согласен. Жан-Клод, передай мне нос Эмили.

— Нет! Нет!

Я невольно улыбаюсь. Совсем рядом садится птица и издает несколько веселых трелей. Ее-то не волнует человеческая жестокость. Ну, разве что в охотничий сезон.

— Я у-с-тал.

Леонар. Совсем близко. Внизу, под окном. Прислушиваюсь.

— Я тоже устала. Все устали!

Летиция. Говорит тихо, настойчиво. Я почти что слышу, как бьется ее сердце.

— Я… я…

— Да? — подбадривает его Летиция.

— Не-в-возмож-но. М-мер-зко.

— Не надо так говорить. Надо идти вперед. Нельзя позволять, чтобы они тебя доставали своей проклятой нормальностью!

Значит, Жюстина была права, когда говорила, что она стыдится своего состояния, что она не признает его.

— Ча-сто… хо-т-ел б-бы… по-кончить…

— Ты не имеешь права так говорить! Мы все тут, с тобой!

Они оба задыхаются. Движение, звук шагов.

— О, Леонар! — шепчет она.

Я представляю, как она прижимается к нему, как Леонар неловкими руками пытается обнять ее.

— Ну что, парочка, все воркуете? — раздается жизнерадостный голос мадам Реймон. — Берегитесь, как бы в голубков не превратиться!

Она удаляется, смеясь над собственной шуткой.

— До скорого, — говорит Летиция, без сомнения, покраснев.

Леонар отвечает каким-то ворчанием. Шаркающие шаги. Нагибаюсь вперед, насколько могу. Десять секунд тишины. Чиркает спичка. Запах табака. Я не знала, что Леонар курит. А может, это Юго или Мартина. Ну, думаю, пора закрыть окно.

«Маринелла»! Кто-то насвистывает «Маринеллу»! Как раз под окном. Человек, который курит.

— Осторожно, не простудитесь! — говорит мне Юго, проходя через комнату.

Юго. Здесь. В комнате. То есть не под окном. То есть это не Юго свистел прошлой ночью. Леонар? Поющее и свистящее животное, не способное сказать трех слов подряд? Идея! Я беру плед, лежащий на моих коленях, кое-как сворачиваю его в комок и бросаю в окно.

— Что такое?.. — ворчит Лорье. — А, это вы, Элиз? Вы уронили одеяло! Сейчас принесу.

Дьявол! Зачем ему понадобилось идти там именно сейчас! В тот момент, когда я почти разоблачила Леонара. Я вынуждена отъехать от окна и ждать.

— Вот, держите. Не понимаю, как это оно упало у вас с колен. Относительно окна… я хотел бы тут кое-что проверить. Позволите?

Чисто формальный вопрос, меня ведь уже отвезли через всю комнату почти до столовой.

— Посмотрим… Мадам Ольцински, прошу вас.

— Да? — недовольно откликается Иветт.

— Где точно стояло кресло мадемуазель Андриоли, когда ее закидали дротиками?

— Примерно вот тут, — отвечает Иветт, поднимаясь и указывая место.

— Шнабель, запишите. В метре от окна и двух метрах пятидесяти сантиметрах от стола, за которым вы, дамы, как я полагаю, играли в карты.

— Хм, ну да.

— Кресло стояло не прямо напротив середины окна, а немного правее. При этом все раны находятся на передней поверхности тела, и концы дротиков вошли в плоть под прямым углом, а не наискось, что подтвердил врач.

— И что? — с недоумением спрашивает Франсина.

— А то, что метатель дротиков находился прямо перед мадемуазель Андриоли.

— И что? — не понимает Иветт.

— Смотрите сами. Если я выйду на террасу (Шнабель, следуйте за мной), вы увидите, что, для того, чтобы мои дротики летели по траектории, перпендикулярной мишени, я должен стоять в левой части террасы, вот по такой диагонали.

— И что? — спрашивают уже хором Иветт и Франсина.

— Зорро прише-е-л! — насмешливо бросает Ян. — Во что это вы играете?

— В разоблачение убийцы, — холодно отвечает Лорье. — Я продолжаю. Если вы признаете, что этому человеку непременно надо было стоять вот тут, чтобы именно таким образом ранить Элиз, значит…

Он возвращается, за ним остальные.

— Значит, любой человек, сидевший здесь, непременно должен был его видеть! Кто сидел на этом месте?

— Хм… по-моему, я, — колеблется Франсина, — но…

— Постарайтесь вспомнить!

— Я не обратила внимания, мы играли в карты, все было спокойно.

— Может быть, вы увидели кого-то знакомого, настолько хорошо знакомого, что вы не обратили на него внимания, но у вас в подсознании обязательно сохранилась эта информация?

В течение минуты Франсина молча пытается извлечь информацию из своего подсознания. Лорье прав. Каждый передвигается, как ему вздумается, трудно точно вспомнить, где кто находился в тот или иной момент. Франсина вполне могла заметить знакомый силуэт, не осознав этого.

— Нет, — наконец говорит она, — очень жалко, но я не помню, чтобы смотрела в окно.

— Солнце! — восклицает Иветт. — Вы пожаловались, что вам солнце светит в глаза! Вспомните, я вела, триста против ста двадцати… Вы пошли и задернули одну штору.

Час от часу не легче. Я-то думала, что сижу лицом к горе, а на самом деле созерцала тюлевое полотнище, а Вор смог спокойно подойти и прицелиться в приоткрытое окно.

Лорье топает ногой, как обычно, когда нервничает. Тук-тук-тук, носок башмака быстро и ритмично стучит по паркету. Шнабель прокашливается. Постукивание прекращается.

— Ладно, — снова заговаривает Лорье, — где Летиция Кастелли и Леонар де Кинсей?

— Мы тут, — отвечает запыхавшаяся Летиция.

— Вы заявили, что находились внизу с другой стороны, возле сарая, и не могли видеть террасу. Верно?

— Я полагаю, вы говорите про нападение на Элиз?

— Нет, о ярмарке в Сен-Жане.

— Очень смешно. Да, я была возле сарая, с Леонаром и собакой.

— Мне казалось, вам трудно перемещаться.

— Я пользуюсь ходунками или костылями. Конечно, мне требуется больше времени, чем вам, но я уже привыкла. Я не собираюсь провести всю жизнь взаперти.

— А вам никогда не случалось падать? На снегу…

— Случалось. А бывает, что так и остаюсь лежать. Вот, на днях, пришлось ждать, чтобы Юго поднял меня, снег был слишком глубокий.

— «Спит земля под снежным покрывалом, / Спит спокойно, что ей наши крики…»

— О, мадам Ломбар! — восхищенно вздыхает Лорье. — Кажется, вы нас скоро покинете?

— Если погода не помешает, в следующую субботу. Что происходит? Есть новости?

— Если исходить из того, что никто никогда не входит дважды в одну и ту же воду, можно сказать, что новости есть всегда, не правда ли? — сухо отвечает ей Лорье.

Общее замешательство. Наверное, все мы очень устали, все нервничаем. Жюстина просит стакан воды, Летиция спрашивает, нельзя ли ей присесть, Франсина интересуется, можно ли отдать распоряжения мадам Реймон относительно обеда.

— Вы не на допросе! — взрывается Лорье. — И что до меня, так вообще можете все убираться…

— Ушам своим не верю! — возмущенно вскрикивает Франсина. — Я сообщу вашему начальству.

— Тем лучше! Единственное, о чем я прошу — чтобы меня отстранили от этого дела. Я сыт по горло этим сумасшедшим домом!

Долгое напряженное молчание, тем более что возвращаются пансионеры. Наконец голос милой Франсины:

— Хорошо. Прошу прощения у господ полицейских, но, по-моему, настало время обеда.

— По’иция! — восклицает Кристиан! — По’иция! Дей’мо!

— Дерьмодерьмодерьмо… — хором повторяют три восторженных голоса.

— Послушайте, я сорвался, — говорит Лорье.

— Вовсе нет, — возражает Летиция, — вы даже не сказали «паноптикум».

— Это дело так отличается от других… Соня…

Голос у него дрожит. Это покруче любого «реалити шоу».

— Дерьмодерьмодерьмо.

К хору примешивается лай Тентена.

— Довольно! Юго, сделайте что-нибудь!

— Кому портвейна? — примирительным тоном предлагает Иветт.

— Не думаю, что сейчас нужно спиртное, господа на службе, к тому же спешат! — вмешивается потерявшая терпение Франсина.

— Я бы не отказался от стаканчика молодого игристого винца, — говорит Лорье.

— Скажешь мне свое мнение, это от старика Клари, — говорит Ян, откупоривая бутылку.

— Натуральное игристое? — интересуется Жюстина.

— Совершенно натуральное. Хотите попробовать?

— Думаю, что я, как совершеннолетняя, тоже имею право попробовать, — говорит Летиция.

— Ну конечно, все попробуем!

— Пробоватьпробоватьдерьмопробоватьдерьмопробовать.

— Даже Элиз!

Я чувствую себя, словно в каком-то бреду. Может быть, они тут все сумасшедшие. Но, когда я думаю об этом, мне кажется, что им слишком легко дается такое странное поведение, я имею в виду, странное по сравнению с комедией положений.

Слышится громкое причмокивание. От игристого воздержалась только Франсина. Предполагаю, что она стоит, держась за ручку двери, в ожидании, когда уйдут эти невоспитанные солдафоны. Что с нами будет, если уберут нашего следователя? Его сменит бригадир Мерканти? Или какой-нибудь тип из Ниццы. Волосатый Мегрэ, пахнущий чесноком и пирогом из нута. Жалко, мне так нравился наш малыш-жандарм. Я все время представляю его себе этаким храбрым Мальчиком-с-Пальчик, упрямо отыскивающим путь по своим камешкам, твердо решившим убить людоеда и его чудовищ. Я даже вижу его в большой остроконечной шапке, как в детской книжке с картинками. Такой колпачок с колокольчиком, нет, в нем ходил Да-Да, он был такой славный, этот Да-Да. Коварная вещь это игристое, если пить на пустой желудок. Это непозволительно.

— До свидания, спасибо, что зашли.

Мне надо отъехать? Почему кресло не движется?

— Перестаньте стучать в стену! Это действует на нервы!

А, это Ян. Дамский угодник. Тот, кто укладывает их в могилы? Тихо, Элиз. У меня кружится голова. Ян подливал мне два раза, не скупясь. Ему надо было бы стать барменом.

Телефон. Очень резко.

— Алло-о? — говорит Иветт, судя по всему, тоже перебравшая игристого. — Да… да, он тут — ик! — бедняжка, о-ля-ля, у меня икота, сейчас — ик! — я вам его дам… А — ик! — шеф, это вас, это дядя Э — ик! — лиз.

Наверное, Лорье взял трубку и вышел, я слышу его голос, но слов не различаю. Спроси у моего чертова дядюшки, зачем ему звонила Жюстина! Где мой блокнот? Дьявол, потеряла! Быть не может. А, нет, он тут, под пледом. Ручку. А теперь — к Лорье.

— Элиз, сколько можно! Вы кого-нибудь задавите! Куда вам надо?

Ну, так пойди и посмотри, где я и куда еду, милая Франсина. Вперед, глупое кресло!

Иветт, сотрясаемая икотой, громко спрашивает:

— Вы хотите — ик! — пи-пи?

— У’а! — вопит Кристиан.

Я размахиваю блокнотом в знак отрицания. Блокнотом, на котором написано имя Лорье. Может быть, кому-то придет в голову передать ему листок? Судя по всему, нет. Ладно, я врезаюсь в толпу.

— Да хватит же, наконец! Что на нее нашло?

— Она слишком много выпила, — говорит моя двуличная Иветт, — не надо ей давать столько — ик! — спиртного, Ян, это не годится. Давайте сюда!

Она заталкивает меня в угол. Я трясу блокнотом, как будто у меня болезнь Паркинсона.

— Хотите — ик! — написать? Вот ваша ручка! — Иветт дергает за шнурок, висящий у меня на шее.

Она что, не видит, что я уже написала? Я так резко поднимаю руку, что попадаю ей по лицу, чувствую, что прямо по носу.

— Ай! Я ваш блокнот в окно выкину! Вы мне чуть нос не сломали! Надо же, теперь у меня икота прошла, кто бы мог подумать. Не могу рекомендовать этот метод, но… Так, можно узнать, почему вы размахиваете этим блокнотом, как ненормальная? Посмотрим, посмотрим… я не понимаю, там ничего не написано. Вы и впрямь налакались!

Иветт уходит. Я совершенно уверена, что написала: «Спросите у моего дяди, знаком ли он с Жюстиной». Дьявол! Значит, кто-то вырвал листок из блокнота.

Пытаюсь собраться с мыслями. Сосредоточиваюсь. Надо создать мысленную защиту против изощренных атак спиртного. О чем это я должна подумать? Ах, да! Листок. Кто взял листок? Самым очевидным был бы ответ: Жюстина. Но для этого она должна была бы прочесть написанное. То есть быть зрячей. А будь она зрячей, она бы увидела меня сегодня утром в гостиной, когда зашла позвонить. Значит, это не Жюстина. А если не Жюстина, значит, ее собрат. То есть сообщник. Кто-то, кто прочитал записку, адресованную Лорье, и хотел защитить Жюстину. Но какой в этом смысл? Я могу задать вопрос снова, в любой момент. Если только не умру в ближайшие пять минут. Отравившись игристым. Смейся, смейся, Элиз, тебе сейчас есть, над чем посмеяться! Разве у меня не жжет странным образом желудок? И в горле щиплет. Мне больно глотать. Иветт, где ты? Мне кажется, что меня поставили в угол. Ой-ой-ой, может быть, меня раздуло, а на лице выступили красные пятна? Язык у меня распух, в этом я уверена.

— Ну как, Элиз, вам лучше?

Отлично, дорогой Ян, меня просто немножко отравили цианидом.

— Это ваше? — продолжает он. — «Лорье, прошу, спросите у моего дяди, знаком ли он с Жюстиной»!

Тишина в комнате.

— Это валялось смятое на полу, кто-то явно наступил.

— Дай мне! — приказывает Лорье.

— Ваш дядя? — спрашивает Жюстина при общем молчании. — Но, бедный друг мой, я даже не знала, что у вас есть дядя!

— Вы отрицаете, что знакомы с господином Фернаном Андриоли? — официальным тоном спрашивает Лорье.

— С Фернаном? Ну, конечно, с ним я знакома! Именно он порекомендовал мне ГЦОРВИ!

Вот тебе на!

— Фернан Андриоли — дядя Элиз, — объясняет ей Лорье.

— Вот как? Очень приятно, — машинально отвечает она.

— Я должен задать вам ряд вопросов, мадам Ломбар, — говорит Лорье. — Будьте так любезны, не подойдете ли сюда?

— Охотно, дайте мне руку, бригадир.

Наверное, Шнабель подводит ее к Лорье, стоящему возле меня.

— Не выйдете ли в другую комнату, дамы-господа. Шнабель, проводи их.

Все уходят. Меня никто не трогает. Я пытаюсь превратиться в китайскую вазу. Лорье прочищает горло.

— Могу ли я попросить вас уточнить природу ваших отношений с господином Андриоли, мадам?

— Их природа вполне естественна, господин Лорье.

— Иными словами, он ваш любовник?

— О, какое грубое слово! Прежде всего — он мой друг, а иногда больше чем друг. Мы знакомы уже лет десять, знаете ли.

А он мне никогда о ней не рассказывал!

— Я встретилась с ним в одной из своих поездок по Италии. Я отдыхала у друзей, он ехал в мраморный карьер, и моя машина врезалась в его.

Лорье подскакивает:

— Ваша машина? Вы что, еще и водите?

— Если у меня есть машина, это не значит, что я за рулем. Вел машину мой шофер.

— Неважно. Продолжайте. Ваши отношения с господином Андриоли.

— Замечательные.

Лорье вздыхает.

— Он было начал кричать, — продолжает Жюстина, — а потом понял, что я…

— Слепая?

— … француженка, и успокоился. В тот же вечер он пригласил меня поужинать, и вот так мы подружились. Я встречаюсь с ним время от времени, он посещает мои вернисажи, все такое.

— И он ни разу не говорил с вами о своей племяннице?

— Однажды он упомянул, что у него есть племянница. Он очень мало рассказывает мне о своей семье. Это очень скромный человек, он много путешествует, он никогда ни о чем не спрашивает.

Можно подумать, она описывает шпиона или наемного убийцу. Неужели дядюшка Фернан, у которого всегда наготове хорошая шутка, ведет двойную жизнь?

Лорье умолкает.

— Если я вам больше не нужна… — говорит Жюстина.

— Да, пожалуйста. Шнабель!

— Вы не обижены, что я не почувствовала вашего присутствия сегодня утром? — довольно холодно бросает мне Жюстина. — Может быть, вы начинаете дематериализовываться…

Болтай-болтай, предательница, укравшая моего дядю! Да еще и обманывающая его с Леонаром!

Она уходит, держась за Шнабеля, перестук ее высоких каблуков, топот грубых башмаков.

Лорье задумчиво покашливает, постукивая ногой.

— Прогнило что-то в королевстве ГЦОРВИ, — говорит он наконец. — Слишком много совпадений. Слишком много людей, знакомых друг с другом. Можно подумать, какое-то семейное сборище! И эти совершенно бессмысленные убийства! И тут еще вы. Судья начинает проявлять нетерпение. Завтра он уезжает в отпуск, вернется через неделю и, конечно, хочет к этому времени получить какие-то результаты. Опять начнут вешать всех собак на жандармов, на этих жуков-навозников в фуражках. Будут говорить, что дело надо доверить настоящему следователю, этакому Наварро с «Эйр Макс». А Соню это не вернет.

У него дрожит голос. Только бы он не заплакал, плачущие мужчины — это ужасно, у меня от этого сразу горло перехватывает.

Что-то влажное падает мне на руку. Так и есть, плачет! Я чувствую, как мои собственные глаза наполняются слезами, а он тем временем тихонько всхлипывает. Молюсь про себя, чтобы никто не вошел и не застал его плачущим, это совершенно ни к чему. Он кладет руку мне на плечо и судорожно сжимает его.

— Я ничтожество! — бормочет он. — Я даже никогда не умел разбираться в женщинах, можете себе представить!

Черт бы его побрал, он доведет меня, я разревусь!

— Даже не знаю, почему я пошел в жандармы. Честь, родина, правосудие, знали бы вы, как мне все это сегодня опостылело! Мир полон грязи, люди отвратительны, жизнь такая страшная, а мне надо во всем этом наводить порядок? Защищать их от собственной злости, жадности, глупости? Так они же все равно сдохнут, разинув рот, раздавленные на скорости двести в час за рулем своих гробов на колесах, они все равно будут жечь свои тормоза, разбивать свои мотоциклы, убивать своих старух, жрать свои пестициды, они и без меня будут кончать с собой!

— Все в порядке? — спрашивает издали Шнабель.

— Угу. Иду! — отвечает ему Лорье. — Мне легче от разговора с вами, Элиз.

Он уходит, а я остаюсь переваривать все то, что он на меня вылил. Элиз, помойка для чужих эмоций. Движение души, слишком много забот? Давайте, вываливайте все в Элиз, она — как чемодан, крышка закрывается, и все, вы уходите налегке. А я наполняюсь грустью, переживаниями, страданиями, в один прекрасный день меня с головой захлестнет этот черный прилив. Меня надо было бы привозить в палаты для безнадежно больных, возить между кроватями, я бы слушала исповеди, предсмертный бред, я лучше священника, потому что священники разговаривают. А мое преимущество в том, что я всегда помалкиваю.

И Фернан. Фернан, который уже десять лет спит с этой женщиной и никогда не говорил о ней со мной, а обо мне — с ней, Фернан, который должен был понимать, что мы тут встретимся. Что это значит? Ох, может быть, я вечно пытаюсь найти смысл в вещах, которые этого смысла лишены. Найти смысл в мире идиотов. Можно подумать, что я заразилась пессимизмом от Лорье.

— Ну, что она рассказала, ваша Жюстина?

Рядом со мной возникает Иветт. Я беру ручку.

— Уже десять лет! — восклицает она, закончив читать. — Ну-ну, скажите пожалуйста, ну и скрытный же у вас дядюшка! Мы ему всю душу раскрываем, а он за нашей спиной делишки обделывает! Кто знает, может быть, он с этой Соней… — продолжает она в запале, но тут же берет себя в руки: — Ну, в конце концов, он взрослый и в своем уме, как говорится, и вполне еще живчик.

«Соня была его крестницей».

— Да, это он так говорит. Сколько таких старых любезников красуются с племянницами, кузинами, крестницами!

Да, правда, это он нам сказал, и ни старый Моро, ни Соня уже не смогут его опровергнуть. Образ дяди, превратившегося в Джеймса Бонда, в парике, окруженного порочными созданиями, выводит меня из равновесия.

Иветт вывозит меня на террасу, теплые лучи солнца, как приятно вдыхать свежий воздух! Тентен следует за нами, покусывая мои башмаки. Я пытаюсь вспомнить слова Жюстины: «Нет, нет, это не так просто…» Тут может идти речь и о любовном свидании, и о плане. О каком-то заранее обдуманном деле. А в данной ситуации — о заговоре. Молю Бога, чтобы дядя не оказался замешанным во все это. Я так люблю дядю. Он подбрасывал меня на коленях, он катал меня на лодке, он учил меня понимать толк в вине. Катал на лодке. Как-то зловеще звучит эта фраза.

— Я говорила с Жаном по телефону, — рассказывает в это время Иветт. — Прошлой ночью была такая гроза, часть желобов сорвало, он провел ночь на крыше, промок до костей, пытаясь закрепить черепицу и при этом удержаться самому. Я не осмелилась просить, чтобы он приехал. Он вас обнимает и просит быть осторожнее, если вы хотите, чтобы про ваши приключения и дальше писали!

Славный Жан, я с ним полностью согласна. Нет у меня более страстного желания, чем стать вечно возвращающейся героиней, из тех, кто никогда не умирает. Но в данный момент у меня на теле с десяток дырок, что не дает оснований для безумного оптимизма.

Блокнот: «Тебе не обязательно оставаться. Мной может заняться Франсина».

— Да чтобы я вас бросила! А бедняжка Лорье, ему ведь тоже нужна поддержка, а? Ведь у него невесту убили!

«Бывшую».

— Чувства в один день не умирают, — с достоинством отвечает Иветт.

10

В четыре часа! «Завтра, в четыре», — вот что сказала по телефону Жюстина. А вот это завтра наступило, превратилось в сегодня. Сегодня мой дядя должен с ней увидеться. Но он не сообщил нам, что приезжает. Впрочем, может быть, речь идет о телефонном свидании. Надо поручить Иветт следить за ней. Если она будет передвигаться бесшумно, Жюстина не заметит.

Но может ли Иветт передвигаться бесшумно?

— Приятного аппетита! — восклицает Франсина радостным тоном, как в рекламе завтраков.

Вокруг меня все жуют. Я не очень голодна. Мне опять снилась Магали, и я проснулась с тяжестью в желудке. Как странно, когда снится кто-то, чье лицо ты никогда не видел. Я знала, что это Магали, но у нее были черты боттичелливской Венеры, множество веснушек и волосы до пят, такие длинные, что они путались вокруг ее щиколоток и мешали ей ходить, а я отступала, как только она приближалась ко мне, потому что боялась, что она до меня дотронется, я знала, что она мертва, а ее глаза — это всего лишь две черные и пустые дыры. Интересно, ведь я не сидела в кресле, нет, я ходила. О! ощущение ходьбы, такое подлинное, такое сильное, я почти готова поверить, что мне достаточно встать и…

И ничего.

Металлическое лязганье, это Жан-Клод в аппарате, позволяющем ему стоять и немного перемещаться. Последние дни его почти не было видно: он очень страдает и не выходит из своей комнаты.

— Улыбайтесь, вас снимают! — призывает он.

— И не осточертело тебе ходить, приклеившись глазом к этой камере? — спрашивает Летиция.

— Я свидетель современности. Итак, как продвигается расследование?

— Расслед-след-лед!

— Кристиан! Замолчи! — кричит Мартина.

— Мне кажется, что силы правопорядка несколько переоценили свои возможности, — насмешливо замечает Франсина. — Боюсь, что нашего старшину, — с ударением произносит она, — скоро заменят кем-то, более компетентным в сфере раскрытия преступлений.

— Коломбо? — хихикает Ян.

— Любопытно, я что-то не припоминаю, чтобы нанимала вас за остроумие, — отвечает Франсина, стараясь держать себя в руках. — Как там насчет прогулки на снегокате?

— Сейчас же займусь этим.

— Этой ночью я перечитал все газеты, — возобновляет разговор Жан-Клод. — Если этот Вор действительно хотел убить Элиз, он бы это давно сделал. Такую дичь, как мы, выследить нетрудно.

— Жан-Клод! О таких вещах за столом не говорят! — протестует Франсина.

— Лучше уж говорить об этом за столом, чем на кладбище, — не может удержаться Ян.

— Жан-Клод прав, — вдруг говорит Летиция. — Элиз не прячется. Вору было достаточно прицелиться в нее из ружья с оптическим прицелом или не знаю из чего.

Неприятно думать, что притаившийся в углу Вор говорит себе: «А что, неплохая идея!»

— Так какую же цель он преследует? — спрашивает Ян, кроша хлеб между пальцами (я слышу, как ломается корочка).

— Запугать нас? — предполагает Франсина.

— Манипулировать нами! — говорит Жан-Клод. — Отвлечь наше внимание, пока он совершает какую-то мерзость. Как иллюзионист.

— Нельзя сказать, что он просто делает вид, будто причиняет зло Элиз, — замечает Ян.

— Да, но ничего серьезного, — отвечает Жан-Клод, которому в шкуру не воткнули дюжину дротиков.

— И потом, от чего он отвлекает наше внимание? — продолжает Ян. — Мерзости свои он, в любом случае, совершает.

— И тем не менее, — настаивает Жан-Клод, — перед нами человек, отвратительным образом угрожающий Элиз, жестоко убивший двух женщин — и все! Молчание в эфире. Если это маньяк, он снова примется за дело. Зачем наводить нас на свой след этими провокациями против Элиз?

— Ты хочешь сказать, что он просто притворяется маньяком? — заинтересованно спрашивает Ян.

— Угу, — соглашается Жан-Клод с набитым ртом. — Именно поэтому он устраивает весь этот цирк с письмами, мясом и так далее. А на самом деле он преследует совершенно четкую цель.

— Превратить Элиз в карпаччо? — усмехается Ян, чем вызывает возмущенные протесты присутствующих.

Он с силой сжимает мое плечо в знак извинения за шутку более чем сомнительного вкуса. Самое интересное, что, если бы речь шла о ком-то другом, это меня рассмешило бы. Интересно и то, что от него исходит едва уловимый, но явный запах горечавки.

— А, по-моему, это настоящий сумасшедший! — говорит Иветт. — Как подумаю об этих глазах в руке Элиз… Человек, способный расчленить женщину, это уж точно не шутник.

— Садист не означает сумасшедший, — упорствует Жан-Клод. — Ну, мы увидим, продолжит ли он.

Это — самый подходящий момент, чтобы вошел Лорье со словами: «Он продолжил!». Я приготовилась услышать его быстрые нервные шаги в сопровождении тяжелых шагов Шнабеля, и, когда в действительности слышу, как открывается входная дверь и два человека быстро идут по коридору, задаюсь вопросом, не начались ли у меня галлюцинации.

— Вероник Ганс здесь? — еще пронзительнее, чем обычно, спрашивает Лорье.

— Вероник — как? — спрашивает Франсина.

— Одна из инструкторш по лыжам, — поясняет ей Ян. — С чего бы Вероник быть здесь? — обращается он к Лорье.

— Я только что заходил в лыжную школу, чтобы задать ей несколько дополнительных вопросов. Кевен Дейстрей сказал нам, что она отправилась в ГЦОРВИ, чтобы встретиться с кем-то, кому она хотела сообщить нечто важное.

Я представляю себе, как все обмениваются подозрительными взглядами.

— Так ее никто не видел? — снова спрашивает Лорье.

Все остаются такими же безгласными, как я. Шорох балконной двери.

— Здрав-ствуй-те.

— А, господин де Кинсей! Я ищу Вероник Ганс.

— Я ее н-не зна-ю.

Шум отодвигаемого стула, падает стакан, Леонар садится.

— Может быть, она поднялась к мадам Ломбар? — предполагает Лорье.

— Меня спрашивают?

Шуршание закрывающихся дверей лифта, из которого вышла Жюстина.

— Вы, случайно, не виделись с Вероник Ганс? — в четвертый раз осведомляется Лорье.

— Я не знакома с этой особой, — охрипшим голосом отвечает Жюстина, — а что касается того, виделась ли я с ней…

Она изящно не договаривает фразу и проходит передо мной, оставив за собой след фиалковых духов и мятного ингалятора.

— У меня такой насморк! — говорит она мне, усаживаясь.

— Шнабель, поднимись и посмотри наверху! — приказывает Лорье.

— У вас есть ордер? — немедленно квакает Франсина.

— Ордер на что? — ласково возражает Лорье. — Мы ищем человека, который сказал, что идет сюда. Надеюсь, вы не сочтете неудобным, если мы проверим, не заблудилась ли она в коридорах?

— Или не роется ли в комнатах, — сухо говорит Иветт.

Я щиплю ее за руку, чтобы она замолчала.

— О, можете щипаться сколько угодно! Эта особа способна на все! Отвратительная хамка!

— Вижу, что вы, по крайней мере, с ней знакомы! — говорит Лорье.

Над нашими головами грохочут шаги Шнабеля. Мы слышим, как шумно открываются и закрываются двери.

— Мне не очень нравится, что ваш подчиненный вот так разгуливает по частным комнатам моих милых постояльцев, — говорит Франсина.

— А что именно он там ищет? — спрашивает Жюстина между двумя приступами кашля.

— Он ставит везде микрофоны, — отвечает ей Ян.

Летиция прыскает. Бульканье жидкости, запах «Сюз». Ян с удовольствием причмокивает губами. В соседней комнате Юго достал пластилин и дает указания милым постояльцам. Взрывы смеха, бормотанье, возгласы звучат резким контрастом с нашим молчанием и с шагами Шнабеля, разносящимися по дому.

— Хорошо, Клара, хорошо, твоя дама очень красивая. Нет, Бернар, это не едят, ты же знаешь. Мне все равно, пусть колбаса будет белая, как снег. А ты, Кристиан? Что хорошенького ты нам сделал? Таксу? Но у твоей собаки нет лап!

Шаги на лестнице.

— Я ее не нашел, шеф, — говорит запыхавшийся Шнабель.

— Хорошо. Извините, что помешал вам завтракать. Если Вероник Ганс объявится, буду признателен за сообщение.

Мой блокнот: «Почему вы ее ищете?»

— Ее алиби не подтверждается, — шепчет Лорье мне на ухо.

— Может быть, мы вам мешаем? — ледяным тоном спрашивает Франсина.

— Не больше, чем обычно, — отвечает ей Лорье и тщательно прикрывает за собой дверь.

— Вот ведь зануда! — бросает Франсина.

— Филипп всегда принимал себя слишком всерьез, — говорит Ян. — Ну так, я хочу еще стакан.

— Вам не кажется, что от старшины пахнет эдельвейсами? — спрашивает Жюстина.

— Мне кажется, что он стоит на краю профессиональной пропасти! — смеется Франсина. — Кто-нибудь хочет еще чайку? Элиз, гренок?

Делаю отрицательный жест. Почему Вероник Ганс сказала, что должна зайти сюда? Зачем она сказала это другому инструктору, если это неправда? Я предпочла бы, чтобы Шнабель нашел ее роющейся в моих вещах. Рассеянно прислушиваюсь к общему шуму.

— Ну, Клара, покажи мне. Да нет же, лапочка! Голову человечку надо поставить на плечи, а не рядом! Кристиан, попробуй для разнообразия сделать что-нибудь еще, кроме бананов и апельсинов.

— Я забыла наверху плеер, — говорит Летиция.

— Пожалуй, поставлю мольберт на террасе, там такое ласковое солнышко, — воркует Жюстина.

— Парень, занимающийся снегокатами, позвонит через час. Надо будет предусмотреть привалы, — бормочет Ян немного сонным голосом.

— Да нет же, Клара, я тебе только что говорил, что голову надо приделывать к плечам, слышишь меня! Ты же не носишь голову под мышкой, а?

— Я пошла наверх! — заявляет Летиция.

Звук ходунков. Шуршание открывающихся дверей лифта. И крик, от которого у меня кровь стынет в жилах. Кто-то толкает меня на бегу, переворачивается стул, возглас Жюстины: «Что происходит? Что происходит?», Франсина и Иветт тоже начинают кричать, я лихорадочно сжимаю свой плед, двери лифта открываются и закрываются, открываются и закрываются, Летиция икает, Ян, мужественный голос Яна, произносит в телефонную трубку:

— Предупредите Лорье, немедленно! Пусть он немедленно вернется в ГЦОРВИ!

— Что происходит? Может кто-нибудь мне объяснить?

Толкотня. И эти бесконечно хлопающие двери.

— Юго, закрой двери игровой! — кричит Ян.

Беспорядочные выкрики.

— Ничего не трогайте! — снова орет Ян.

— Но…

— И заблокируйте эту гребаную дверь!

— Ян!

— Господи, Ачуель! Вы не видите, что мы имеем дело с убийством?! Что кто-то убил эту девушку в то время, пока вы подавали нам этот проклятый чай?!

Убили. Девушку. Вероник Ганс. В лифте. О Боже!

— Кого убили? Леонар! Леонар, где ты? — кудахчет Жюстина.

— Я тут. Инс-трук-тор-ша мер-т-вая. Без-без…

— Что ты хочешь сказать? Успокойся, дыши ровно. Ну, продолжай.

— Без-без…

— Без одежды? Ее изнасиловали?

— Го-…

Мне в голову приходит странная мысль о том, что он хочет помолиться.

— Без го-ло-вы, — на одном дыхании заканчивает Леонар.

Я правильно расслышала?

— Но это кошмар! — восклицает Жюстина. — Я вам говорила, что Зло где-то здесь, Элиз, совсем близко! Весь этот красный цвет, весь этот красный цвет!

Вероник Ганс обезглавили в лифте. Последний, кто пользовался лифтом, это ты, подружка. Ты и твой проклятый кроваво-красный цвет.

— О, бедняжка моя, милая! — лепечет Иветт, сжимая меня в объятиях. — Какое счастье, что вы не можете видеть все это! Она лежит в глубине кабинки, а голова между щиколоток. Он отрезал ей голову! У нее широко открытые глаза, она смотрит на нас, и там полно крови, она еще течет!

Потоки крови, изливающиеся из лифта. «Сияние» Стенли Кубрика. Останься в реальном мире, Элиз, сосредоточься. Вероник действительно пришла в ГЦОРВИ с кем-то повидаться. С кем-то, кто убил ее в лифте. Без шума. В лифте, которым воспользовалась Жюстина, чтобы спуститься к завтраку. Она не почувствовала теплового присутствия тела? Такого острого запаха крови? Забыла включить свой сенсорный детектор? Видение гримасничающей и растрепанной Жюстины, с ловкостью дровосека орудующей мясницким ножом. Да, кстати, а где орудие убийства?

Рядом со мной Иветт по-прежнему бормочет свои безответные «как» и «почему». Франсина Ачуель требует две упаковки аспирина и предлагает его всем подряд. Летицию усадили на диван, Иветт дает ей пососать кусочек сахара, кладет ей мокрую салфетку на лоб. Мадам Реймон вышла из кухни и чуть не упала в обморок. Она вцепилась в мое кресло и стонет: «О, Божмой, о, Божмой!». Сейчас я счастлива, что ничего не вижу. Что я слишком далеко, чтобы почуять запах смерти. Что не прикасаюсь к коченеющему телу, к ледяной коже. Что я жива и не испытывала к умершей нежности, от которой меня охватила бы непреодолимая грусть. Просто сострадание, положенное каждому умершему, каждому из нас, кто покидает ряды живущих и возвращается в небытие.

Шаги, сбивчивые объяснения, голоса нескольких мужчин. Лорье, Шнабель, Мерканти и другие.

Мерканти собирает нас в углу комнаты. Лорье руководит техническими работниками уголовного отдела, которые не могут удержаться, чтобы не обменяться замечаниями. Четыре насильственных смерти за такой короткий промежуток времени в этом тихом местечке не могут не вызвать шока. Воспользовавшись тем, что Шнабель углубился в беседу с Иветт, я выезжаю вперед, чтобы лучше слышать.

— Мне нужна полная экспертиза, — говорит Лорье. — А, доктор! Увы, мы тут вам снова нашли работенку.

— Да, вижу. Боже правый, этому должен быть положен конец! Кто эта девушка?

— Вероник Ганс, одна из лыжных инструкторш.

— Ах да, я узнаю ее, она занималась с моим внуком. Слушайте, это же мясник какой-то! Начиная с малышки Овар, и теперь тут… Впервые за тридцать лет вижу такое! Обычно приходится иметь дело со сломанными ногами, в крайнем случае — с переломами позвоночника или с дорожными авариями, и эти аварии — зрелище малоприятное, но это же просто отвратительно! Можете посветить получше? Спасибо.

— Как давно она умерла?

— Тело еще теплое. Полчаса? Час от силы. Видите края раны, вот тут?

— Да. Очень неровные.

— Именно. И такие же следы с другой стороны. Это любопытно. Вы нашли орудие?

— Пока нет.

Доктор молча углубляется в работу. Кто-то толкает меня, молодой голос произносит: «Мне нехорошо…» И кого-то рвет прямо возле меня.

— Черт возьми, Морель, аккуратнее! — замечает Мерканти.

— Простите, бригадир, — извиняется тот, кого назвали Морелем.

— Я склоняюсь в пользу инструмента с двойным лезвием, типа кустореза, — говорит в это время доктор.

— Простите? — переспрашивает Лорье.

— Плоть не распилена, а искромсана, так что я склоняюсь в пользу кустореза или ножниц по металлу, словом, какого-то крупного инструмента, из тех, которыми пользуются, чтобы срезать замки, перерезать металлические прутья и так далее.

— Это трудно спрятать под одеждой.

— Не труднее, чем пилу. Да к тому же под дутой курткой…

Все та же песня. Совсем рядом со мной жужжит муха.

— Не давайте ей сесть на жертву, это ужасно, — лепечет Морель.

— Она просто занята своим делом, — отвечает доктор. — В любом случае, через сорок восемь часов тело уже будет во власти червей.

— Вы действительно считаете, что кто-то вошел в лифт одновременно с жертвой, вынул из-под куртки кусторез, зажал ее шею между лезвиями и — крак! — сжимал их, пока голова не отделилась от шеи? — недоверчиво спрашивает Лорье.

— Посмотрим, что вам скажут в лаборатории.

— И она не кричала?

— Может быть, перед этим ее оглушили. Исследование покажет.

Шум шагов.

— Судя по всему, никто ничего не знает, никто ничего не слышал, как обычно, — тихо говорит Мерканти.

— Она действительно вошла в дом. Кто-то или ждал ее здесь, или шел за ней. Вы уверены, что после мадам Ломбар никто не пользовался лифтом?

— Судя по собранным нами свидетельствам, никто. Шнабель, проверявший, не прячется ли где-нибудь Вероник Ганс, поднимался и спускался по лестнице.

— А если она была там, в кабине лифта? В котором точно часу спустилась мадам Ломбар?

— В девять шестнадцать, по словам медбрата, который утверждает, что в этом время посмотрел на часы, — уточняет Мерканти.

— Он смотрит на часы каждый раз, когда открываются двери лифта? — ворчит Лорье. — А кто спускался перед ней?

— Клара Ринальди, Эмили Доменг и Кристиан Леруа — в восемь сорок вместе с медбратом. Мадам Ольцински, мадемуазель Андриоли и мадемуазель Кастелли — примерно в восемь пятьдесят.

— А где Кинсей?

— Он спустился раньше, примерно в восемь пятнадцать.

— Но его не было за завтраком? — спрашивает Лорье таким тоном, словно хочет сказать: «Но у него на руках была кровь».

— Он вышел погулять. Ему не хотелось есть. Проблемы с желудком, — отвечает Мерканти.

— Так-так, — бормочет Лорье.

— Хм, простите, шеф, но…

Он что-то шепчет. Потом кто-то берется за мое кресло и везет меня к остальным. Черт! С чего это он проявляет такое рвение? Ну вот, я ничего не слышу. К тому же вокруг все говорят одновременно. Пытаюсь сосредоточиться. У убийцы было примерно полчаса с момента, как спустились мы, до того, как Жюстина воспользовалась лифтом в обществе трупа Вероник Ганс. Отсутствовал ли кто-то за завтраком? Откуда я могу это знать? А Леонар? Странное отсутствие. Еще один вопрос: почему Вероник Ганс поехала на лифте? У нее была назначена встреча где-то на верхних этажах?

Кусторез. Я с трудом заставляю себя представить, как может выглядеть человеческая шея, зажатая между двумя острыми лезвиями кустореза. Каков диаметр шеи? Ну, примерно, как расстояние между моими большим и указательным пальцами, даже немного меньше. Значит, сантиметров двадцать. Да, не такая уж толстая. Ее, безусловно, перед этим оглушили. Если только… Может ли человек кричать, когда два стальных лезвия врезаются ему в шею, пережимая сонную артерию и трахею?

— Все в порядке, Элиз? — спрашивает Летиция. — Это было такое жуткое зрелище, — продолжает она, не дожидаясь моего ответа. — Они только что положили ее в пластиковый мешок. Они ее унесут. Я больше никогда не решусь пользоваться этим лифтом, попрошу мадам Ачуель дать мне комнату на первом этаже. Там все забрызгано кровью. Иветт стало дурно. Мадам Реймон дала ей понюхать уксус. Они все расспрашивали нас, кто ездил на лифте и в котором часу и кто что сегодня делал, начиная с семи утра. Хорошо, что мы спускались все втроем. Представляете Жюстину, которая стоит в кабине, не подозревая, что прямо за ней находится обезглавленное тело? И, может быть, убийца! — добавляет она в крайнем возбуждении.

При мысли о человеке, забрызганном кровью, скорчившемся позади Жюстины, с горящими безумными глазами, у меня холод пробегает по спине. Нет, лифт оставался на первом этаже, тогда бы все увидели, как он выходит. Внимательно, Элиз, подумай. Никто не видел, как Вероник вошла в лифт. Значит, она поднялась наверх до того, как мы все собрались внизу на завтрак. Бумагу, ручку, поразмыслим.

Лифт находится в холле, из которого можно войти и в гостиную, и в столовую, отделенные друг от друга только аркой. Из каждой комнаты «зрячие» могут видеть двери лифта и, следовательно, того или тех, кто им пользуется.

Завтрак подают с восьми сорока пяти до девяти пятнадцати, потому что до этого пансионеры совершают утренний туалет с помощью Мартины и Юго. Ян спит на первом этаже, как и Жан-Клод, в комнатах, расположенных за игровой и за кухней, откуда лифт не виден. Предположим, что Вероник пришла около восьми тридцати. Она подстерегает момент, когда в гостиной нет никого. Заходит в лифт и едет на свою загадочную встречу.

Что она делает до восьми пятидесяти, до того момента, когда мы вошли в лифт, где, как мы знаем, ее тела не было?

Она находится в какой-то комнате. Где ее оглушают, потом затаскивают в лифт, блокируют двери и убивают. Потом убийца спускается по лестнице, выходящей в темный уголок холла, откуда можно войти в гостиную через постоянно открытую боковую дверь, и вместе с нами ждет, когда обнаружат труп. Ход, достойный игрока в покер, предполагающий, что никто не решит подняться за чем-то к себе в комнату и что Жюстина спустится не раньше девяти пятнадцати, по своей привычке, вечно раздражающей мамашу Ачуель. Значит, убийце известны привычки Жюстины.

А где был во время завтрака наш бравый Леонар? Гулял.

Тело Вероник грузят в машину «скорой помощи», и та медленно отъезжает.

Черный катафалк, мчащийся по заснеженной Трансильвании к темным башням готического замка, безжизненно-белое тело несчастной молодой женщины бьется о стенки гроба. Нет, все куда менее поэтично. Вместо гроба — пластиковый мешок, вместо черного катафалка — красно-белая машина «скорой помощи» с сиреной, усталый и раздраженный водитель. Единственная константа — это хищник: создание, обреченное убивать, чтобы выжить. В первом случае, чтобы избежать разрушения своего физического тела; во втором — чтобы предотвратить взрыв своей психической сущности. Видишь, Психоаналитик, скоро я займу твое место: ты будешь лежать на кушетке и пересказывать мне свою жизнь. Сколько раз в день ты ковыряешь в носу, и символизирует ли это желание обладать собственной матерью, и все такое.

— Они перерывают весь дом, — сообщает Летиция, вторгаясь в сумятицу моих мыслей. — Нам запрещено покидать гостиную.

— Сумерки опутывают нас своими длинными ледяными пальцами, — гнусаво-пророческим голосом сообщает Жюстина, — говорила же я вам, весь этот красный цвет, вся эта ненависть, собранная воедино, сосредоточенная, готовая к броску…

— У нее было совершенно белое лицо, — добавляет Летиция, — как из воска, и она смотрела на меня… Я все время думаю об этом… Простите меня.

Ходунки скользят по полу.

— Лицо смерти всегда бледно, как лед, — продолжает Жюстина, прочистив нос. — Когда человек умирает, температура падает, и вся атмосфера становится хрустальной.

Вот именно! Расскажи это людям, подыхающим в тропиках, среди мух и вони.

— Мадам Ломбар, мы нашли вот это в одном из карманов жертвы, — говорит Мерканти тоном школьного учителя.

— Что — вот это? — спрашивает его Жюстина.

— Пощупайте, — отвечает бригадир.

Короткое молчание. От Мерканти пахнет дешевым лосьоном после бритья и клубничной карамелькой.

— Ну, это похоже на портсигар… — произносит наконец Жюстина.

— Проведите по нему рукой и скажите, какие там выгравированы инициалы.

— Ф. и А., — неуверенно произносит она.

— У вас есть такой портсигар?

— Да, мне подарил Фернан, — быстро отвечает Жюстина, — но…

Чувствую легкий укол злости и детской ревности в сердце.

— Как это может быть? — продолжает она.

— Судя по всему, Ганс украла его у вас. Вы заметили исчезновение этого предмета?

— Нет, я бросила курить полгода назад.

— Разрешите, я должен забрать его на время. Спасибо, это все.

Нет, не все! Если Вероник стащила портсигар, значит, она побывала в комнате Жюстины! А Жюстина спустилась только в девять пятнадцать! Жюстина должна была заметить, что кто-то роется в ее комнате!

— Говорила я вам, что она воровка, наркоманы всегда воруют, — говорит Иветт.

— Эта девушка была наркоманкой? — спрашивает Жюстина.

— Да, как Марион Эннекен и Соня Овар. Наверное, мода тут такая. Все колются!

— И всех убивают, — говорит Жан-Клод, о приближении которого возвестило лязганье его металлических доспехов. — Думаю, что если бы я мог двигаться, я нашел бы лучшее занятие, чем истреблять себе подобных.

Ну, судя по выпускам новостей, половина населения земного шара не разделяет твоей точки зрения, Жан-Клод. Кто-то рядом со мной наливает себе выпить. Опять Ян? Это, по меньшей мере, его шестой стакан, а ведь еще нет и полудня. Жюстина сморкается, потом шумно вдыхает что-то, пахнущее мятой и сосновой смолой.

— Я прослышала, что Соня и Марион были знакомы? — говорит она.

«Прослышала»! «Я прослышала»! Нет, ну, в самом деле! Кто это сегодня может «прослышать»?

— Все они знали друг друга! — отвечает ей Иветт. — Говорю вам, целая деревня ненормальных!

— Это время ненормальное, — мрачно комментирует Лорье; я и не слыхала, как он вернулся.

Мерканти устало вздыхает.

— Скажите, мадам Ломбар, — продолжает Лорье без всякого выражения, — вы не слышали, чтобы кто-то заходил в вашу комнату сегодня утром?

Наконец-то!

— Ко мне никто не приходил, — отвечает ему Жюстина.

— Никто не открывал дверь? Вы не слышали никакого подозрительного шума? Ведь у вас такой острый слух…

— Ничего. Если только кто-то не вошел, пока я принимала душ… за шумом воды… Я люблю пускать сильную струю, подобную сверкающему водопаду, который изгоняет тени из…

— Спасибо, мадам Ломбар, — прерывает он. — Вы записали, Мерканти?

— Он снова в форме, — шепчет мне Иветт.

— Где Шнабель? — добавляет Лорье.

— Шеф! — именно в этот момент кричит Шнабель. — Шеф!

Топот башмаков, тяжелое дыхание.

— Скорее сюда!

— Что еще случилось? — спрашивает Франсина.

— Идите в комнату большого дебила, — настаивает Шнабель.

Они убегают. Иветт, попытавшуюся последовать за ними, останавливает один из жандармов.

— Извините, мадам, — произносит юный голос Мореля, — отсюда никто не должен выходить, такова инструкция.

— Кого еще пришили? — спрашивает Ян заплетающимся языком.

— Я не могу ответить вам, месье. Извольте подождать здесь.

— «Извольте подождать здесь», — передразнивает его окончательно захмелевший Ян и добавляет: — Мне осточертел ваш говеный цирк!

— Простите, месье? Боюсь, я не расслышал.

— Прекрасно расслышали: говеный цирк. Чем нас тут мариновать, лучше бы поймали убийцу.

— Советую вам успокоиться, месье. Настоятельно советую вам успокоиться.

— А я тебе советую пойти куда подальше!

— Ваши документы! — рявкает Морель.

— А в фуражку тебе не поссать?

— Что?!

Морель призывает на подмогу своих коллег, шум потасовки, протесты Иветт, Франсины и Летиции, ругань, вопли Яна.

— Устраивать такой спектакль, когда только что погибла женщина, — говорит мне Жан-Клод, — это, по-моему, отвратительно. Неужели у них нет ни капли уважения к покойникам?

— Вы прекрасно знаете, что современный человек отрицает идею смерти. — Жюстина спокойна, будто бы рядом с ней не происходит драка.

— Я тоже отрицаю идею, но своей смерти, — тем же тоном отвечает ей Жан-Клод. — Но это не мешает мне испытывать сострадание к смерти других.

В то время, как они продолжают свой философский диспут, мне на колени падает фуражка, потом на меня валится Ян. О, Боже! Прямо на мои раны. Его поднимают, я получаю удар в живот, топот, Тентен лает, Летиция кричит «ай!», шум падения, Жюстина вцепляется мне в волосы, «это вы, Элиз?», нет, это золотая рыбка, «они меня пугают!» да не тяни же так, зараза! Глухие звуки ударов. Сухое лязганье наручников.

— Это что за бардак?! — орет Лорье. — Сто-оо-ять!

— Этот человек нас оскорблял и набросился на нас! — объясняет Морель.

— Потом разберемся, — отрезает Лорье. — Мадам Ачуель, где пансионеры?

— В игровой комнате, с медбратом, если вы этого не заметили.

— Благодарю за сотрудничество. Морель, утрите кровь из носа и идите за мной.

— Засранцы! — вопит Ян. — Немедленно снимите с меня наручники!

— Заткнись, Ян! — бросает Лорье. — С меня довольно твоих штучек!

— Тварь несчастная, да какое ты имеешь право! Я свободный гражданин!

— Отведите свободного гражданина в фургон, пусть протрезвеет.

— Одиннадцать утра, а он уже пьян! Куда мир катится? — вздыхает Франсина, которую утреннее пьянство ее сотрудника явно шокирует больше, чем обнаруженный в лифте обезглавленный труп молодой женщины.

— Понятно, почему Соня гуляла от тебя со всеми инструкторами! — снова кричит Ян.

Мертвая тишина. Кто-то откашливается. Яна выволакивают наружу. Захлопывается входная дверь.

— Меня это не удивляет, — шепчет мне Иветт. — Она не отличалась строгостью поведения.

Отмахиваюсь от сплетен Иветт, как от роя надоедливых мошек. Находка Шнабеля интересует меня куда больше, чем пьяные разглагольствования Яна.

Открывается дверь игровой, возмущенный голос Юго:

— Но это же смешно, в конце концов, он вам скажет что угодно, лишь бы привлечь к себе внимание!

— Мадам Ачуель, — заявляет Лорье, — мне придется увезти этого человека в участок. Буду признателен, если вы уведомите семью.

— Да что он сделал, бедный Кристиан? — негодует Иветт. — Вы что, не видите, что это невинный человек!

— Невинный, в чьей комнате нашли орудие убийства! — отвечает ей Шнабель.

— Шнабель! Ни слова! — приказывает Лорье.

— Слушайте, Кристиан и мухи не обидит! — кричит Франсина. — Никто из наших дорогих постояльцев не представляет опасности!

— Скажите это Вероник Ганс, — советует ей Лорье. — Пошли, в машину!

— Ве’оник, ник-ник! — распевает Кристиан.

— Такого сорта люди иногда действуют под влиянием непреодолимого импульса, — говорит нам Лорье. — Никогда не читали «Мыши и люди»?

— … Ник ник ник твою ма-а..

— У него довольно порочный вид, — замечает Мерканти голосом благочестивого пастора.

Лорье обращается к Кристиану:

— Пошли, старина, мы зададим тебе несколько вопросов. Мерканти, скажите людям, чтобы сделали наверху все необходимое. Пусть все мне там прочешут.

— Я поеду с вами, — говорит Мартина. — Он перепугается, если окажется один среди вас, к тому же я одна его понимаю.

— Ну, пока что тут все довольно ясно, а, шеф? — хихикает Морель.

— Хватит, Морель! Идите за перевозкой.

— Напоминаю вам, что я с ним спускалась в лифте в восемь сорок, это входит в мои обязанности, — заявляет Мартина. — Я не представляю, каким образом он мог кого-то убить, поскольку в восемь пятьдесят никакого трупа в лифте не было. Недоброе это дело — терзать беззащитную душу.

— Он мог подняться обратно во время завтрака. Судя по всему, наблюдение в Центре не на высоте, — отвечает коварный Лорье.

— Знаете, — добавляет Мартина, — у бедняги привычка подбирать все, что попадается на глаза.

— И прятать под матрацем?

— Иногда бывает. Он придумывает для предметов иные функции, нежели те, к которым мы привыкли.

— Нам важно узнать, не почему он спрятал улику, а откуда он ее взял.

— Вы полагаете, что эта неуправляемая сила нашла безжизненное тело молодой инструкторши? — спрашивает Жюстина.

Лорье понимает, что «неуправляемая сила» представляет собой эвфемизм «безмозглого животного», раньше меня.

— Есть три гипотезы, мадам Ломбар, — отвечает он тоном суше, чем пустыня Гоби. — А. Он действительно нашел труп и украл улику; Б. Он совершил убийство и решил спрятать предмет, которым воспользовался для удовлетворения своей злобы; В. Кто-то спрятал орудие убийства в его комнате. Отсюда вы должны понять, почему мне необходимо допросить его.

— Шеф, шеф, нам проткнули шины!

— Вы что, издеваетесь надо мной, Морель?

— Все четыре, шеф, это невероятно…

— Где Ян?

— Пьянчуга? Внутри. Поет непристойные песни.

— Он не мог выйти?

— Нет, он прикован к разделительной решетке.

— Нет, теперь я уже действительно сыт по горло, — исступленно вопит Лорье, — вы немедленно вызовете подкрепление и отправите всю эту милую компанию в центр для допросов! Шуткам конец!

— и’ и’ и’ она хи хи!

— Кто смеялся, Кристиан? — спрашивает Мартина.

— Девушка, к’асно го’лышко! Пока, уеха’а!

— Куда уехала? На лифте?

— Да’еко на небо, ’мете с Мага’и.

— Откуда он может знать, что кто-то умер? — спрашивает Жан-Клод, прежде чем Лорье успевает вставить слово.

— Кла’а. — Кристиан вдруг расхныкался. — Кла’а.

— Он хочет сказать «Клара», — объясняет нам Мартина. — Клара что-то видела? Скажи нам, что она видела.

— Не виде’а, не слыша’а!

— Он очень нервничает.

— Где эта Клара? — спрашивает Лорье.

— Тут, рядом, — отвечает Юго. — И вот теперь я припоминаю, что она странно себя вела сегодня утром.

— То есть? — вздыхает Лорье.

— Мы занимались лепкой, и она упорно клала голову своего человечка рядом с телом.

— Рядом?

— Да, возле ног.

Поспешно удаляющиеся шаги. Очевидно, все побежали за ним, я остаюсь одна, в компании Жюстины и Жан-Клода.

11

— Мне кажется, это расследование ведется не по всем правилам искусства, — замечает Жан-Клод после небольшой паузы. — Такое впечатление, что жандармы очень нервничают, с персоналом Центра совершенно не считаются, наш Ян утратил тормоза, а постояльцы более чем потрясены.

— Помощь извне принесла бы нам всем большую пользу, — соглашается Жюстина.

Не волнуйся, — усмехаюсь я про себя. В четыре часа приедет дядюшка. Может быть, его направил сюда Скотланд-Ярд, и именно дядюшка в два счета решит все проблемы.

— С самого начала я почувствовала, что что-то идет не так, — продолжает Жюстина между двумя приступами кашля. — Разрозненные пятна материи, никакого слияния, постоянное разрушение. Мы находимся в центре масштабного духовного потрясения, и паника может только ускорить процесс.

Отлично, но довольно трудно сохранять спокойствие, когда убийца, прячущийся во мраке, истребляет молодых женщин одну за другой! Звуки голосов в соседней комнате, истерический плач.

— Думаю, это Клара, — сморкаясь, говорит Жюстина. — Куда я положила свое лекарство?

Ну, конечно! Вот почему она ничего не почувствовала в лифте! Она прыскала себе в нос «Вике Вапоруб»! Отличное объяснение.

Кто-то бежит к нам в сопровождении тявкающего Тентена.

— Элиз! — кричит совершенно запыхавшаяся Иветт. — Клара видела, как Вор убивал эту Ганс.

— Невероятно! — восклицает Жан-Клод. — Сейчас перезаряжу камеру и сниму вас, Иветт.

Тентен, в восторге от суеты, лает все громче.

— Замолчи! — кричит на него Иветт. — Юго вспомнил, что около девяти она попросилась в туалет, — продолжает она. — На самом же деле она хотела подняться к себе в комнату и там украдкой поесть конфет. Эмилия нам рассказала, что она там прячет конфеты. Тогда Клара принялась плакать и во всем призналась. Она хотела поехать на лифте, но он был заблокирован, она поднялась на третий этаж пешком и там еще раз нажала на кнопку. Двери открылись, и она увидела! Она видела!

— Что видела? — нервно спрашивает Жюстина.

— Тело несчастной, распростертое на полу, и убийцу с ее головой в руке! Он держал ее, как голову Иоанна Крестителя! Он повернулся к ней со страшной гримасой и приложил палец к губам, дескать «тише!». И щелкнул в ее сторону огромными ножницами! Она описалась от страха, спустилась бегом и ничего никому не сказала. Сейчас у нее настоящий нервный срыв, Мартина делает ей укол.

— Но на кого был похож убийца? — сдавленным голосом спрашивает Жюстина.

— На вампира! — шепчет Иветт. — Мертвенно-бледный, завернут в широкий черный плащ, с окровавленными зубами и выпученными глазами!

— Это смешно, — с сомнением говорит Жан-Клод. (Он выписывает «Рассказы из склепа»).

— Она уверяет, что точно видела вампира! — уверяет Иветт.

— Вор — истребитель всего живого, — шепчет Жюстина. — Вы привели за собой чрезвычайно жестокого и могучего демона, Элиз.

Конечно, это моя специальность — приводить демонов, расчищать путь Антихристу, готовить Апокалипсис…

— Вы действительно верите, что речь идет о сверхъестественном создании? — спрашивает у нее Жан-Клод.

— А что мы знаем о Вселенной? — вопросом отвечает Жюстина и снова сморкается.

— Пф-ф-ф! Все знают, что вампиров не существует! — возражает Иветт.

— Вы можете поклясться в этом головой Элиз? — коварно спрашивает Жюстина.

Иветт молчит.

— Это бы все объяснило, — говорит Жан-Клод.

Не очень понимаю, что именно, но согласна.

Меня интересует, правда ли, что Клара видела убийцу на месте преступления в девять часов, ну, пусть в пять минут десятого. В то время, как Лорье допрашивал нас внизу. В девять двадцать Шнабель пешком поднялся наверх, чтобы обыскать помещение. Единственным человеком, вышедшим из лифта, была Жюстина — в девять пятнадцать. Если убийца не спустился на лифте, значит, он шел с третьего этажа по лестнице. Тогда он должен был столкнуться со Шнабелем. Если только не притаился в одной из комнат. Нет, Шнабель никого не нашел. Так каким же путем он прошел? Не мог же он испариться!

Если только это не Жюстина. Эта мысль не дает мне покоя. Жюстина оставляет одежду и орудие убийства в комнате Кристиана, как раз на третьем этаже, а потом спокойно присоединяется к нам в девять пятнадцать. Ну же, Элиз, говорит мне Психоаналитик, теребя свою бородку, из-за того, что Жюстина спит с твоим дорогим дядюшкой, ты не должна видеть в ней убийцу-садистку!

Шум голосов. Высокий голос Лорье перекрывает все остальные:

— Ну, Морель? Что там с подкреплением?

— Проблема в том, что Жандро и Поллен дежурят на магистрали. Они сейчас закончат составлять протокол на черномазого нарушителя и приедут.

— Вампир, — гремит Лорье. — Куда этот ненормальный мог сунуть свой наряд?

— Вы не могли бы следить за речью в присутствии наших дорогих постояльцев? Вы все-таки представляете силы правопорядка страны!

— Ха-ха-ха! — смеется Лорье. — А вы не могли бы помешать вашим дорогим постояльцам орать? У меня от них голова скоро лопнет.

— Они потрясены, и это неудивительно! — протестует Франсина, полностью выпустившая коготки. — И все проблемы, между прочим, от вашей некомпетентности!

— Она вас оскорбляет, шеф.

— Спокойно, Морель. Мерканти, я хочу, чтобы дом вторично прочесали сверху донизу.

— Чтобы найти резиновую маску и плащ, как в «Крике»? — спрашивает Морель, разбирающийся в кино.

— Вот именно. Как там свидетельница?

— Она успокоилась, — отвечает Мартина, — но, по-моему, лучше немного подождать, прежде чем везти ее на допрос.

— А что делать с Леруа, шеф? — проявляет рвение Морель.

— Видно будет. Он не убежит.

Тихий обмен мнениями между Лорье и Мерканти.

Неуверенные шаги двух пар ног — к нам присоединяются Летиция и Леонар. Обмен замечаниями. Взрыв восклицаний, полных ужаса и недоверия. Впечатление, что находишься в вольере.

Кто проткнул колеса полицейского фургона? Вопрос оглушил меня, как залп ракетной установки. Мне вдруг начинает казаться, что ответ на него, пусть даже неожиданно безобидный, сможет разрешить все загадки.

Шум открывающейся входной двери, запах влажной ткани, жандарм сообщает, что, по прогнозу, непогода усиливается, и дорога, ведущая в деревню (она извилистая и проходит через глубокие ущелья), будет перекрыта из соображений безопасности.

— Какая непогода? — спрашивает Лорье.

— Ну… старшина, с раннего утра возобновился снегопад. На Изолу уже не проедешь.

— А мне-то что с того?

— Э-э-э… Только что звонили Жандро и Поллен, они застряли внизу, на магистрали, там надо регулировать движение. На дороге полно туристов. Так что, соответственно, подкрепления не будет, и у нас могут быть сложности с доставкой свидетелей в жандармерию.

— А машина экспертов?

— Там уже и так четверо, шеф.

— Думаю, в Центре есть микроавтобус? — спрашивает Лорье.

— Так точно, — с готовностью отвечает Юго. — Он в гараже.

Лорье берет у Франсины, проявляющей непривычную для нее сдержанность, ключи и приказывает Морелю привести машину. Морель бегом отправляется исполнять приказ. Мне интересно, как он выглядит. Я представляю себе его этаким долговязым простофилей с оттопыренными ушами. На ум приходит дворняга, которая очень хочет сойти за овчарку. Шнабель — это дог, крупный, серьезный; Мерканти видится мне питбулем; а Лорье? Лорье маленький, черно-белый, с острой мордочкой и большими ушами, живыми глазами и мокрым носом. «Голос его хозяина», не помню, как же называется эта порода собак.

Мысли о снежной буре возбуждают меня. В зрелище бушующей природы есть что-то захватывающее, грандиозное. В общем… нечеловеческое.

— Я даже не заметила, что идет снег, — как раз говорит Летиция. — Со всеми этими делами…

— Я совершенно выбита из колеи, — говорит Иветт. — Пойду, приготовлю отвар. Кто-нибудь хочет?

— Шеф, шеф, вы не поверите!

— Что еще? — ворчит Лорье.

— Шины! Все четыре! Гвоздями!

— А, чтоб тебя!.. — ругается Лорье.

Потом, овладев собой:

— Ничего страшного, мы прекрасно можем устроить тут временную штаб-квартиру. Я реквизирую эту комнату.

— Но для этого нужен письменный ордер! — кричит Франсина. — Речи не может идти о том, чтобы я разместила в своей гостиной десяток жандармов, от которых несет мокрой псиной!

— На войне как на войне, — отрезает Лорье. — Потом мы узаконим положение. При расследовании преступления по горячим следам офицер судебной полиции, коим я являюсь, обязан принять необходимые меры для прекращения очевидных нарушений общественного порядка, а мы можем считать, что убийство и умышленная порча шин являются очевидными нарушениями. Морель, пусть три человека охраняют дом, никто не должен ни входить, ни выходить.

— А ребята из лаборатории?

— Пусть остаются здесь. Не исключено, что они нам еще понадобятся.

— Они разорутся, — замечает Морель. — Кроме того, начальство не особо любит сверхуроч…

— Мне плевать! Речь идет об убийствах, Морель, об убийствах во множественном числе, а не о продаже марок на почте!

— Ну, нам не намного больше платят, — бормочет Морель сквозь зубы, как бы подразумевая: «знал бы, не пришел бы».

— Ян там окоченел, наверное, в вашем фургоне, — говорит Иветт.

— Ничего, протрезвеет, — сухо отрезает Лорье. — Мерканти, соберите всех в столовой. Который час?

— Двенадцать двадцать.

— Шнабель, скажи кухарке, чтобы дала нам что-нибудь поесть.

— Так-так, разворовываете мои запасы, это грабеж, вы просто варвары! — огрызается Франсина.

— Вам возместят убытки.

— Очень рассчитываю на это! Мадам Реймон!

Торопливый перестук каблучков в направлении кухни. Мной овладевает какая-то усталость. Все время такое ощущение, что я, сама того не зная, участвую в театральной постановке. А может быть, так и есть? Мы играем в пьесе, написанной Вором, и дергаемся, как марионетки, пока он наслаждается спектаклем Обед проходит весьма необычно. Следователи с одной стороны комнаты, пансионеры — с другой, мы с Иветт посередине. Обе группы стараются не общаться друг с другом, Иветт без конца передает туда и обратно соль и горчицу. Лорье приказал отнести Яну бутерброд, но тот швырнул его в лицо жандарму.

— Тебе следовало заставить его жрать с земли, — как обычно, невозмутимо заявляет Мерканти.

В необычных ситуациях раскрываются истинные характеры. Мерканти — это не просто холодный и хорошо выдрессированный питбуль, это еще и питбуль в черном кожаном пальто.

Быстро покончив с едой, жандармы снова обретают активность, они похожи на муравьев, преследующих непонятную на первый взгляд цель, а пансионеры, окружив милую Франсину, делают вид, что развлекаются, не обращая внимания на муравьев. Время от времени кто-то с извинениями передвигает мое кресло. Наверное, я нахожусь на важнейшей стратегической линии.

Эмили бродит вокруг меня, спрашивая, нравится ли мне тип, чье имя я слышу впервые, и вдруг принимается пересказывать мне во всех подробностях какой-то телесериал. Когда она в десятый раз кричит мне в ухо: «Штетошкоп! Скорее, скорее! В ринимацию! Приготовьте мне раствор раствора!» и принимается возить меня взад и вперед на полной скорости, я понимаю, что речь идет о «Скорой помощи». Вдруг, в тот момент, когда дело доходит до сложного «удаления селезня» (селезенки?), она восклицает «какая вонь!», отпускает кресло и убегает.

Приходится признать, что она права. Руководствуясь собственным нюхом, я медленно еду в направлении источника запаха. Протягиваю руку — передо мной пустота. Слева: металлическая стенка. Лифт, он так и стоит с открытыми дверями. Неужели никому в голову не пришло, что его надо вымыть? Там, наверное, везде кровь, лохмотья плоти и костей прилипли к стенкам? Бр-р-р! Я пытаюсь дать задний ход, слишком поздно, кто-то хватается за кресло и бесцеремонно толкает меня в другую сторону.

— Сюда запрещено! Вернитесь к остальным! — раздраженно приказывает мне Морель.

Отъезжаю, исподтишка делая неприличный жест пальцем.

— Что? Что?!

Разоблачена! Скорее, блокнот: «Пи-пи».

— Пи-пи? — недоверчиво читает он.

Я подтверждаю: «Мне нужно пи-пи. Помогите мне».

Безошибочный прием, чтобы обратить в бегство приставал: он тут же испаряется. Еду на звук и присоединяюсь к остальным.

Рядом со мной возникает Бернар и сует мне в руку книгу. Он обожает, чтобы ему читали романы для юношества. Особенно «Фантометту». Я возвращаю книгу. Он настаивает. Бесполезно писать ему, что я ничего не вижу, поскольку он не умеет читать. Можно сказать, что в данном случае все коммуникативные проблемы слились воедино. В конце концов он уходит со своей книгой, бормоча: «Незачем бежать, лучше вовремя уйти, в любом случае, Фантометта всегда побеждает». Тем лучше для нее. Элиз тоже всегда побеждает, правда, Психоаналитик? Подъезжаю к Иветт.

«Который час?»

— Десять минут четвертого, — рассеянно отвечает она. — Так вы говорите, что для утки с апельсинами…

«Где Жюстина?»

— Жюстина, вас ищет Элиз.

Да нет же, черт тебя дери!

— Где вы, Элиз? — спрашивает Жюстина.

— Она здесь, — отвечает Летиция, — возле окна.

Надо же, я постоянно оказываюсь возле этого проклятого окна, словно бабочка, летящая на свет. Это присуще всем существам-однодневкам? Жюстина подходит ко мне.

— Мне тоже надо с вами поговорить, — тихо говорит она. — Вы мне понадобитесь.

Она умолкает, словно ждет моего ответа, потом продолжает:

— Мне нужен вектор для общения с высшими силами.

Кажется, она начинает действовать мне на нервы.

— Своего рода соединение с небом. Неподвижная энергетическая масса, пронизываемая мощными токами.

Она хочет пропустить через меня электричество?

— Через вас я смогу установить связь с существами потустороннего мира и получать от них ответы. Ваш поврежденный мозг позволит волнам распространяться более свободно.

Мой «поврежденный мозг»! Я делаю вид, что путаю кнопку, и с наслаждением наезжаю ей на ногу.

— Ай! Вы иногда бываете настолько…

Ее слова прервал приступ кашля.

— Летиция и Леонар согласны участвовать. Пока мадам Реймон отдыхает, мы устроимся в кухне.

И вот она уже хватается за мое кресло и, не спрашивая моего мнения, катит меня вперед. Налетев несколько раз на что-то, правда, без серьезных последствий, мы оказываемся в жарко натопленной кухне: пахнет жарким, розмарином, чесноком и шоколадным кремом. Кухня людоедки. Иветт говорила мне, что она оформлена в старинном стиле, выложена черной и белой плиткой, там стоит плита с шестью конфорками и большая печь XIX века в рабочем состоянии. Может быть, ощущение ужаса, испытанное мной при первом посещении этого здания, было пророческим. Может быть, я предчувствовала дурные события, которым суждено было тут свершиться.

Кто-то постукивает кончиками пальцев по длинному столу в центре кухни.

— Перестань, Лео, — говорит Жюстина. — Летиция здесь?

— Я тут, на конце, — отвечает Летиция. — Рядом с Леонаром.

Жюстина, толкая кресло, осторожно двигается вперед вдоль стола, поворачивает кресло, чтобы я оказалась лицом к остальным, берет мою здоровую левую руку и кладет ее на стол. Правая так и лежит у меня на коленях, как ее положила сегодня утром Иветт.

— Ну, вот.

Она отходит назад, звук придвигаемого стула, она садится.

— Ставни закрывать не будем? — спрашивает Летиция.

— Нет, позволим стихиям излить на нас свою злобу! Позволим белому покрову снега поглотить ужас и кровь.

Возвращаюсь лет на тридцать назад, к спиритическому сеансу в школе. Мне это всегда казалось смешным. Я вздыхаю. Никто не обращает на это внимания.

— Начнем. Летиция, дайте руку Леонару. Леонар, твою руку. Элиз, дайте вашу руку.

Я неохотно поднимаю руку, ощупывание, ее пальцы, сухие и горячие, с силой сжимают мои.

— А теперь сосредоточимся! — приказывает она нам.

Несколько секунд все молчат. Жюстина глубоко дышит и шепчет какие-то фразы на непонятном для меня языке, медленно и ритмично. Меня обволакивает теплая истома, покой кухни, благотворное тепло, вкусный запах домашней еды, шорох снега, который все идет… снег… идет… что скрывается за тайной проколотых шин?

— О, силы иного мира, о, блуждающие души, придите к нам!

Я вздрагиваю, я уже засыпала. Жюстина повторяет свое замогильное заклинание, я подавляю зевок.

— Сме-е-е-рть, — шепчет детский голосок.

Что?

— Вы слышали? — спрашивает Летиция с паническими нотками в голосе.

— Т-с-с! — шикает на нее Жюстина. — Да, мы слышали. Приди, не бойся, передай нам твое послание!

Вдруг я осознаю, что мне уже не жарко. Мне холодно. И в помещении пахнет уже не кухней, а увядшими цветами.

Мне страшно.

— Сме-е-е-рть, — повторяет голос, напряженный, слабый… — Сме-е-е-рть. Все ме-е-е-ертвы!

Что это еще за фокус? Рука Летиции сжимает мою неподвижную руку так сильно, что кости вот-вот треснут. Леонар ерзает на стуле.

— Смерть? Кто будет «мертв»? — тихо спрашивает Жюстина.

— Все-е-е-е!

— О, Боже мой! — лепечет Летиция.

— Тихо! — снова приказывает ей Жюстина. — Дух, о чем ты говоришь?

Дух не отвечает. В комнате воцаряется физически ощутимое напряжение. Жюстина сдавливает мои пальцы.

— Дух, призываю тебя ответить!

Смех. Грязный и порочный смех.

Что-то касается моего лица, что-то, похожее на крыло или паучью лапку, но, поскольку я не могу кричать, я просто сглатываю слюну. В комнате запахло чем-то еще. Неприятный запах. Тухлое яйцо. Сера. Сера связана с присутствием дьявола. Нет! Я понимаю это в тот самый момент, когда Жюстина повторяет свой вопрос, а ребенок отвечает свое «все-е-е» с извращенным смешком.

Я резко подаю кресло назад, Летиция выпускает мою руку, я по-прежнему держусь за Жюстину, которая издает вопль, я крепче сжимаю ее пальцы, звучат несколько оглушительных выстрелов, остро пахнет дымом, вопли Летиции, я продолжаю пятиться, не выпуская руку Жюстины. Окно, я натыкаюсь на стекло, дым сгущается, совсем рядом с нами происходит беспорядочная борьба, Жюстина спотыкается, я, напрягшись изо всех сил, поднимаю ее кистью одной руки, Летиция продолжает вопить, теперь вперед, взять разбег, а потом снова задний ход, скорее!

От удара стекло разбивается с громким треском, похожим на пушечный залп, холодный воздух, горячий воздух, я улетаю! Все кружится, я опрокидываюсь, слышу, как надо мной кричит Жюстина, я зависла в пустоте, кресло, где мое кресло? Я лечу, приземление в снегу, сверху на меня падает чье-то тело, острая боль в раненой руке, моя щека, чувствую, что раны открываются, вкус крови, запах огня, наверху горит, крики, глухой удар, запах горелой плоти, крики Летиции, резкие, совсем близко, потом тишина, тяжелое дыхание, треск пламени. Наконец, включается пожарная сирена.

— Мои волосы, мои волосы, — стонет Летиция.

Жюстина опирается на меня, чтобы подняться, а я не могу закричать. Я слышу, как она шарит в снегу.

— Летиция? — зовет она надтреснутым, еле слышным голосом.

— Мои красивые волосы…

Снег валит. Ледяные хлопья колючие, как занозы. Какой-то странный шум. «Клак-клак-клак». До меня доходит, что это я стучу зубами. В доме беготня во все стороны, до нас доносятся приглушенные, но ясно различимые слова: «Огнетушитель сюда!», «Черт! В этом дыму ничего не видно!». Иветт многократно выкрикивает мое имя. Жюстина пытается ответить, но ее «Мы тут!» звучит не громче, чем мышиный писк. Мне страшно холодно. Такое впечатление, что я потерпела кораблекрушение в Арктике, а на борту корабля, до которого я не могу добраться, по радио передают какой-то спектакль.

— Все в порядке, ситуация под контролем.

Узнаю Мерканти.

— Шеф, шеф, тут в коридоре один из идиотов.

Морель.

— Де Кинсей! Де Кинсей! Вы меня слышите? Что случилось?

А это уже Лорье.

— Б-б-бом-ба, — удается выговорить Леонару.

— Кто-нибудь ранен? Кто бросил бомбу?

— Ш-ш-лем…

— Он скапустился! — констатирует Морель.

Жюстина по-прежнему старается крикнуть, но безрезультатно. Летиция повторяет: «Мои волосы». Я прижимаю к себе руку в ожидании, пока нас найдут, горячая и липкая кровь течет между пальцев, рот тоже полон крови, это отвратительно, я сплевываю, я захватываю ртом холодный снег, пальцы у меня разжимаются, холод обжигает щеки.

— Шеф, посмотрите! — кричит Морель. — Коробка с серой, она и взорвалась, наверное, самовозгорание, эти штуки крайне опасны, надо быть полным кретином, чтобы держать такое в кухне!

— От взрыва вылетели стекла, отсюда и такой приток воздуха! — заключает Мерканти.

Проходит пара секунд:

— А, дьявол, они тут, внизу!

— Кто? — интересуется Лорье и тут же кричит: — О, нет, это немыслимо! Быстро за ними! Мы идем! — кричит он нам.

Никто не отвечает.

— Дорогая, дорогая, где ты? — вдруг раздается громкий голос.

Дядюшка! Наконец! Топот, толкотня, несколько мужчин, задыхаясь, бегут по снегу.

— Пропустите меня! Жюстина, ты здесь? Все нормально?

У меня останавливается сердце. Кровавые слезы.

— А ты, Элиз, малышка моя, все в порядке? Что тут случилось? О, Боже мой, на вас смотреть страшно! А та девочка, займитесь ею, у нее вся голова облезла!

— Подвиньтесь, месье, вы мешаете.

Меня вытаскивают из сугроба, поднимают, одеяло, сильные руки несут меня в дом. В доме пусто, и внутри меня пустота, какие-то образы проплывают передо мной, как в замедленной съемке, дядя обнимает Жюстину, ненормальные, я ей жизнь спасла, твоей Жюстине. Приносят Летицию, у нее сгорели волосы, к счастью, глубокий снег, в который она упала, погасил огонь, это Леонар швырнул ее вниз, он пытался драться с человеком в шлеме, притаившимся в большом камине, но у него не хватило сил, он выбрался из комнаты, а тот, другой, удрал. Каким путем он удрал? Лорье трясет обалдевшего Леонара, а тому говорить еще труднее, чем обычно.

— Куда он убежал? — вопит Лорье.

— Послушайте, парень в шоке! — говорит ему мой дядя.

— А к вам у меня еще будут вопросы! — огрызается Лорье, с трудом сдерживаясь. — Мерканти, усади господина в игровой, я сейчас приду.

— Я не оставлю этих дам, — твердо отвечает дядя. — Во всяком случае, пока им не будет оказана необходимая помощь.

— «Скорая» проехать не может, там дорогу завалило! — кричит Шнабель, и я слышу, как в его руке потрескивает радиотелефон.

Лорье с молниеносной реакцией спрашивает у дяди:

— Кстати, а вы как сюда поднялись?

— Я договорился с вертолетом горно-спасательной службы, я давно дружу с летчиком.

— Наш вертолет! — рычит Морель. — Шеф, он угнал вертолет!

— Он должен был лететь за мальчиком, который поранил голову, и его надо было срочно доставить в Ниццу. Перелом черепа, — объясняет дядя, не теряя самообладания. — Ну… а как насчет того, чтобы заняться нашими ранеными?

— По-моему, со мной все в порядке, — говорит Жюстина.

— Элиз, а ты в норме?

Отлично, дядюшка! А то, что я вся с ног до головы вымазана чем-то красным, так это клубничное варенье!

— Вы отлично видите, что она ранена! — восклицает примчавшаяся Иветт.

— А, Иветт!

— Соболезную по поводу вашей крестницы, — заявляет Иветт, неизменно заботящаяся о приличиях, даже под прицельным огнем.

— Спасибо. Больно говорить на эту тему, — вполголоса отвечает дядя, и я тут же вспоминаю его неизменное стремление скрывать собственные переживания. — Я рад вас видеть, — продолжает он. — Вы нисколько не изменились!

— О вас этого не скажешь. Вы так похудели!

— Я сидел на диете, надо было вернуть форму.

Светские любезности, а я истекаю кровью, и всем наплевать, слава Богу, тут есть Юго и Мартина, они все сделают. Мартина говорит, что займется Летицией, ожоги у нее поверхностные, надо только смазать «Биафином». Она уводит ее в медицинский кабинет, шепча что-то утешительное. Летиция плачет: «Я лысая, это ужасно». Раздается громкий крик Франсины, и Иветт снова убегает. Юго убеждается, что у Леонара нет ничего серьезного, кроме небольших ушибов, полученных во время драки с нападавшим в маске.

— Справимся подручными средствами, — заверяет он нас. — Элиз, я вас сейчас заново перевяжу.

Давно пора! Он промокает мои раны чем-то, от чего ужасно щиплет, заставляет меня прополоскать рот чем-то еще, от чего щиплет еще больше, марля, пластыри, мумия на колесиках отреставрирована, и он оставляет меня, чтобы заняться Леонаром. Энергичный язык лижет мне руки, это Тентен, совершенно ошалевший от дыма и суматохи. Я треплю его по голове, он хочет залезть ко мне на колени, но где же я сижу? Это мягкое и кожаное — диван! Где же мое кресло? Тентен прыгает мне на живот, сворачивается клубочком, прижимается ко мне.

— Ты подобрала Сонину собаку? — взволнованно спрашивает дядя.

Смотри-ка, он помнит о моем существовании!

— Пойду принесу вам воды. Надо попить после такого потрясения, — говорит он. — Жюстина, садись тут.

Она устраивается рядом со мной. Тентен извивается, добиваясь ласки.

— Ах, это собака? Я думала, это ваше старое одеяло. Мне так жаль, — добавляет она. — Я не думала, что…

Как? Ты не прочитала в хрустальном шаре, заменяющем тебе мозг, что появится Вор и бросит в нас бомбу? А что он делал в кухне? Не мог же он прятаться там с утра, мадам Реймон увидела бы его. Если только Вор — это не мадам Реймон. У меня трещит голова. А если Лорье — дедушка Магали? А милая Франсина — травести, злоупотребляющая героином? Мой ум открыт для восприятия, валяйте.

Дядя Фернан возвращается с двумя стаканами тепловатой воды. Я жадно пью. Он поглаживает меня по голове, как будто я — это Тентен, жалко, что я не могу повилять хвостом. Чувствую под рукой вельвет его брюк. Словно бы я опять увидела его, в вечных вельветовых штанах, в поплиновой рубашке летом, в свитере с высоким воротником зимой. А вместе с ним возвращается аромат детства, смеха и семьи.

— Вы не можете тут оставаться, — говорит он, — это слишком опасно. Завтра же увезу вас в Ниццу. Три убийства! И одно — сегодня утром! А теперь еще и бомба!

Кашель Жюстины надрывает душу. У меня больше нет ни блокнота, ни ручки. Ну и влипла же я!

— Как там Леонар? — спрашивает дядя; судя по всему, энергии в нем — хоть отбавляй.

Леонар издает «о-о».

— Герой в отличной форме! — отвечает за него Юго. — Завтра будет как новенький!

— Если бы Элиз не выбила окно, мы бы все погибли, — замечает Жюстина.

Иногда я очень люблю Жюстину.

— Элиз у нас из тех, что в огне не горят, в воде не тонут, — дядя расхваливает меня, не замечая двусмысленности своих слов.

— Месье Андриоли, извините, что прерываю трогательные семейные излияния, но прошу вас последовать за мной, — перебивает его Лорье.

— Пока, девочки! Будьте умницами!

Тентен спрыгивает на пол и уходит с ним. Пока дверь не закрылась, я слышу голос дяди:

— Кого будете первым допрашивать, меня или собаку?

— Он очень беспокоится, — говорит мне Жюстина. — Когда он нервничает, он всегда дурачится.

Знаю, спасибо. Звук приближающихся шагов.

— Ле-ти…

— С ней все в порядке. Она пошла прилечь, — говорит Мартина. — И тебе бы не помешало.

Леонар что-то бормочет.

— В гостиной настоящая паника, — продолжает Мартина. — Клара спряталась под столом, Эмили заперлась в туалете, Бернар жует свою книгу, а Кристиан залез с ногами на диван и прыгает. У меня нет сил заставить его спуститься.

— Иду, — вздохнув, говорит Юго.

— А Франсина уронила любимый чайник.

— Вот это уже драма! — с этими словами Юго уходит в сопровождении Леонара и Мартины.

Мы с Жюстиной снова остались одни. Жандармы носятся взад и вперед, бормоча что-то в свои рации. Эксперты-криминалисты словно обалдели от всего происходящего и начинают всерьез переругиваться. Все пропитано запахом дыма. Вместе с запахом снега это создает иллюзию романтического лесного костра. А я с успехом играю роль полена.

— А вы знаете, что Дед Мороз — это на самом деле очень древний скандинавский демон? Именно поэтому он одет в красное, — вдруг сообщает Жюстина.

Наверное, все дело в усталости, но на меня вдруг нападает дикий нервный смех. Я слышу собственное глупое гоготанье, а остановиться не могу, и чем настойчивее Жюстина спрашивает меня, все ли в порядке, тем больше я икаю. Дед Мороз! Тот, что по вызову приходит в камины, зажав в зубах нож! Коммунистический демон, Дед Мороз, приехавший из Сибири, ох! Живот болит…

Камин. Камин! Огромный камин в кухне! Вот каким путем он ушел! Вор! Я хватаю Жюстину за руку и трясу ее, бумагу, ручку, живее!

— Фернан! — пищит Жюстина неуверенным голосом.

Потом, поскольку я продолжаю трясти ее, «Фернан!» звучит уже громче.

— Что тут еще? — спрашивает Лорье, приоткрывая дверь.

— Пропустите меня, послушайте, — протестует дядя, прокладывая себе путь. — Я тут, все хорошо!

— Нет, не совсем, по-моему, Элиз очень… хм… устала, — бормочет Жюстина.

Я отпускаю ее руку, поднимаю свою и тщательно изображаю движение, будто пишу. Лорье мгновенно понимает и протягивает мне свои блокнот и ручку — ну, наконец!

«Проход через камин».

— Боже правый! — восклицает он. — Морель, возьмите двоих людей и пойдите проверьте камин. Пусть кто-нибудь поднимется на крышу!

— На крышу? Но там жутко скользко, столько снега!

— Плевать! Я хочу знать, можно ли пройти через камин в кухне и есть ли следы на снегу на крыше! Действуйте, быстро!

— Ловко, Элиз, — хвалит меня дядя. — Ей всегда удавались головоломки, — добавляет он, подкрепляя мою легенду. — Она разгадывала все загадки в «Журнале Микки».

Мне кажется, я слышу, как ржет Мерканти. После чего все мы остаемся сидеть, словно незнакомые друг с другом люди в приемной дантиста. Странная атмосфера осадного положения, царящая в ГЦОРВИ, судя по всему, уже начала действовать и на дядю. Все по очереди покашливают. Кто-то трещит пальцами. Мерканти скрипит башмаками. Жюстина напевает «Падает снег…», дядя насвистывает «Мадлон». Мерканти, сам того не осознавая, начинает ему подсвистывать. Несколько нот, потом такт, потом два. Потом подключается Лорье. И вернувшийся Морель видит двух слепых женщин, прижавшихся друг к дружке на диване, и трех мужчин, которые, вместо того чтобы поддерживать их, высвистывают каноном «и принеси нам винца…».

— Э-э… Простите, шеф…

— А, Морель! Что-то вы быстро!

— Шеф, Дюпюи упал с крыши.

— Дерьмо!

— Ну да, шеф, снег очень скользкий, и там его много…

— Он ранен?

— Нет, шеф, он приземлился в цистерну, полную ледяной воды.

— Так все в порядке?

— Нет, шеф, потому что мы его не сразу вытащили, так что он весь синий и стучит зубами, как будто у него во рту кастаньеты.

— Скажите женщинам, чтобы дали ему выпить какой-нибудь отвар, уложили у огня под одеялом, ноги пусть сунет в таз с горячей водой, — приказывает Лорье.

— Каким женщинам, шеф?

— Старушкам, Морель. Черт возьми, вы же видите, что остальные недееспособны!

Морель идет к выходу.

— Стойте!

Скрип каблуков.

— На этой чертовой крыше следы были?

— Да, шеф, возле трубы. Кто-то там недавно ходил, и следы вели к желобу, и вот как раз, когда Дюпюи нагнулся, чтобы получше их рассмотреть…

— Ясно, хватит!

Морель убегает.

— Значит, моя племянница была права! — ликует дядюшка. — Именно оттуда этот тип и проник в дом, и оттуда он и смылся, убив бедную Вероник.

— Вы знали Вероник Ганс?

— У вас что, замедленная реакция? Да, разумеется, я знал Вероник Ганс. Как и все тут. Не очень-то симпатичная девушка. Она поругалась с Соней из-за Пайо.

— Пайо? — повторяет Лорье.

— Да, инструктор. Ему нравилась Соня, а Вероник это не нравилось. Ну, это с вашим делом никак не связано. Мы говорили о каминной трубе.

Я почти что слышу, как скрипят зубы Лорье, когда он отвечает:

— Точно.

— Вот только, — задумчиво продолжает дядя, — он не мог пробраться через трубу этим утром, пока мадам Реймон готовила завтрак. Она бы его заметила. Значит, он должен был войти прежде, чем она принялась за работу. Когда она начинает?

— Мерканти, в котором часу кухарка начинает работать с утра?

— В семь тридцать, старшина.

— И где же он прятался полтора часа? — спрашивает дядя.

— Он мог затаиться на лестнице, там никто не ходит, — предполагает Мерканти.

Или в комнате. В комнате Леонара, отправившегося на прогулку. В комнате Жюстины, которая не слышала, как вошла Вероник и украла ее портсигар. А, кстати, что за странная идея — своровать такую штуку! А кто-нибудь проверял, не унесла ли она чего еще? Я шевелю пальцами, Лорье снова дает мне блокнот. Пишу свой вопрос.

— «Вы проверили, не украла ли Вероник Ганс у Жюстины что-то, кроме портсигара?», — вслух читает дядя. — Какой портсигар? Ты же не куришь?

— Я больше не курю, — поправляет его Жюстина.

— Портсигар, который вы ей подарили, — отвечает Лорье одновременно с ней.

— А! — говорит дядя.

— Честно говоря, со всей этой суматохой я и не подумала проверить, не исчезло ли что-то еще, — объясняет Жюстина. — Пойдешь со мной, Ферни?

Ферни! В жизни не слышала ничего глупее! Ферни! А почему не Фефе? Всем на свете известно, что уменьшительное от Фернана — Нану, во всяком случае, моя тетя звала его именно так.

Ферни и его Дульцинея уходят вместе с Тентеном. Я тычу пальцем в кожаную подушку, словно хочу провертеть там дырку. Нет, я вовсе не представляю себе, что это — глаз Жюстины. В любом случае, зачем ей глаза, этой лгунье. Почему лгунье? Ах, да, портсигар! Дядя словно с луны упал. Внимание, Элиз, напрашивается важный вывод: если дядя не подарил ей портсигар, Вероник не могла его украсть. Но он был при ней. Вернее, у нее нашли портсигар с инициалами моего дяди.

— Больше воды не хотите? — приветливо спрашивает Лорье.

Он меня сбивает! Машу рукой.

— Ладно, я вас на минутку оставлю. Постарайтесь отдохнуть.

О’кей, чао! Так на чем я остановилась? Ах, да: а) Если Вероник не украла у Жюстины портсигар, почему Жюстина утверждала обратное? б) принадлежал ли этот портсигар моему дяде? в) почему он находился у Вероник Ганс в то самое утро, когда она пришла в ГЦОРВИ, чтобы увидеться с кем-то, кому она должна была сообщить «нечто важное»? г) украла ли она портсигар у моего дяди? Если да, то мы возвращаемся к пункту а); д) дарил ли дядя тяжелый серебряный портсигар Вероник Ганс? е) неужели я переберу весь алфавит, а ответа так и не найду?

Мне надо поговорить с дядюшкой с глазу на глаз.

Хорошо было бы получить обратно кресло, тогда я смогла бы передвигаться. Пока что я кажусь сама себе старой тряпичной куклой, которую забыли на этажерке. Жандармы ходят взад и вперед, не удостаивая меня и словом. Эй, я здесь, я живая! Может быть, я стала невидимкой? Призраком. Как подумаю о напыщенной речи Вора, изображавшего дух… Но зачем? Почему?! Почему! Есть же какая-то подоплека у всего этого кошмара. Людей не убивают просто для забавы. Бомбы не бросают для развлечения. Он действительно хотел всех нас уничтожить? Или, согласно теории Жан-Клода, он просто пускает пыль в глаза?

Почему Тентен все время ходит за дядей?

Пытаюсь передвинуться на диване, приказываю этим проклятым ногам сдвинуться в сторону. Напрасный труд. А, есть идея: я цепляюсь за спинку здоровой рукой и пытаюсь подтянуться, напрягая кисть. Бах, неловко валюсь обратно на подушки. Интересно, на что я похожа, лежу тут, наполовину перевернувшись, с вывороченными ногами. Судя по всему, волнует это только меня.

12

Сколько же времени я так лежу, скорчившись, на этом диване? Может быть, Вор уже убил всех. Не шути с этим, Элиз. «Вор». Что это такое, «Вор»? Концепция. Абстракция. Олицетворение Зла. Невозможно даже представить себе существо из плоти и крови, достаточно сказать «Вор», это то же самое, что сказать «пугало». Не понимаю смысла этого спектакля в кухне. Жан-Клод прав: если бы этот тип хотел всех нас убить, это не составило бы для него труда. Ну и что тогда?

Ах, наконец, кто-то пришел! Кто-то падает на диван возле меня, со стороны моей плохой руки. Сейчас меня усадят. Нет, меня не усаживают, кто-то медленно дышит. Запах табака. «Житан», как у Тони. На мгновение представляю себе, что Тони решил сделать мне сюрприз и приехал.

— Вы должны понять одну вещь, — шепчет мне незнакомый голос, о котором я даже не могу сказать, женский он или мужской, — одну вещь: жизнь — это бутерброд с дерьмом.

Потом человек, курящий «Житан», встает. Шаги удаляются в сторону двери. Эй, постойте! Дверь закрывается. И я так и остаюсь лежать носом в подушках. Я совершенно не представляю, кем был этот таинственный посетитель. И не могу сказать, что его юмор ободрил меня. Как же эта цитата звучит полностью? «Жизнь — бутерброд с дерьмом, и каждый день вы откусываете следующий кусок». Еще один моралист! Ну, хватит, сколько мне я еще тут корячиться! Барабаню пальцами по стене. Снова дверь. Если это еще кто-то собирается произнести идиотскую цитату…

— Что это вы тут изображаете? Выставили трусы напоказ! — отчитывает меня Иветт.

Все нормально, я изображаю индюшку на диване. Иветт хватает меня и, кряхтя, усаживает.

— Замерзший жандарм начинает отогреваться, — говорит она. — Мы сняли с него промокшую одежду и надели пижаму Яна. Кстати, о Яне: учитывая холод, Лорье разрешил запереть его в доме. Его привязали к отоплению в столовой, смешно смотреть. Ваше кресло подняли, оно в порядке, хотите, чтобы вас туда посадили?

Сжимаю и разжимаю пальцы — это наш с Иветт условный знак, обозначающий «да», у нас полно подобных сигналов.

— Пойду, найду кого-нибудь.

Итак, неизвестный визитер имел возможность обозревать мои трусики. Надо полагать, это его не слишком развеселило. Тем не менее я надеюсь, что не это грустное зрелище вдохновило его на такие рассуждения о жизни!

Иветт возвращается с Морелем, и они вдвоем усаживают меня в любимое кресло. Любовно ощупываю подлокотники, колеса. О, милое кресло, какое счастье вновь обрести тебя, твои хорошенькие кнопочки, твой запах стали и больницы! Ты — стремительный жеребец, на котором я гарцую по миру, теперь одинокий ковбой Элиз снова может отправиться на поиски приключений! Пользуюсь возможностью врезаться в ноги Мореля, который не решается вскрикнуть. Старея, я становлюсь шутницей. Вот подождите, доживу до болезни Альцгеймера, тогда повеселимся!

Иветт довозит меня до столовой. В игровой по телевизору идут мультфильмы. Я слышу, как смеется Клара.

— Мадам Реймон и Франсина пошли подсчитывать убытки, — сообщает Иветт. — Ну как, бригадир, приходите в себя?

Мужской голос бурчит:

— Понемножку.

— Сделаю вам еще грогу.

Я бы тоже с удовольствием выпила грогу, мне холодно. Поднимаю руку, но Иветт меня не замечает. Бригадир Дюпюи сморкается и чихает каждые десять секунд. В камине потрескивает огонь. Приближаюсь к очагу. Приятное тепло, приятный успокаивающий запах. Иветт возвращается с грогом и снова деловито убегает. С завистью вдыхаю запах горячего рома.

— О, ты здесь! Мы тебя искали!

Дядя.

— Вроде бы в комнате Жюстины все на месте.

Конечно: трудно представить, чтобы Вероник что-то украла, а жандармы, обыскивавшие тело, ничего не нашли.

— Я видел твой портрет — замечательно! И портрет Леонара — очень впечатляет. И фотографии симпатичные, кто это снимал?

— Какие фотографии? — спрашивает Жюстина.

— Что значит «какие фотографии»? Те, которые ты пришпилила над кроватью.

— Я не пришпиливала никаких фотографий.

— Да? Ну, может быть, Иветт или мадам Ачуель. Там Элиз, сидящая в своем кресле на террасе и перед окном в гостиной, за занавеской… очень художественный снимок. И рыженькая девушка со скакалкой.

— О чем ты рассказываешь? — недоумевает Жюстина.

— И скадрировано весьма удачно. Я не знаю, кто эта рыжая девушка, довольно хорошенькая, лет двадцати, с роскошными волосами. Но взгляд у нее странный…

— Магали… — бормочет Жюстина. — Фотография Магали над моей кроватью?

— И Элиз тоже, я только что сказал. Очень четкие, явно сняты с приближением.

Моя фотография на террасе. Моя фотография за окном. Перед тем, как нападать, он меня фотографировал. И потом вывесил эти снимки у Жюстины, зная, что она не может их увидеть. Но Леонар, он-то что? Ручку.

«Леонар видел эти снимки?»

— Откуда я знаю! — возмущается дядя.

— Что она написала? — спрашивает Жюстина.

«Спроси у Леонара».

— Чего ради? — в голосе дяди звучит недоумение.

— В чем же дело? — нервничает Жюстина.

— Ох! Жюсти, пару минут, прошу тебя.

Жюсти! «Жюсти и Ферни на лодке катались…»

— Элиз хочет, чтобы я спросил Леонара, видел ли он эти чертовы фотографии, — со вздохом объясняет он.

— Не груби, Ферни, тебе не идет. Если бы Леонар их видел, он бы мне сказал, я думаю.

— А разрешения пописать он у тебя тоже спрашивает? — усмехается дядя.

— Ферни!

— Да с чего это вы обе так завелись из-за этих фотографий?

— Надо понять, кто их снимал, — объясняет Жюстина. — Ферни, будь добр, сходи за фотографиями и позови старшину.

— Что за чушь!

— Нет, не чушь. Элиз меня прекрасно поняла. Сделай, как я прошу, пожалуйста. Рыжая девушка, это, конечно, Магали, та, что вроде бы повесилась на бельевой веревке. А ты говоришь, что она сфотографирована со скакалкой.

— Дьявол! Я сказал «скакалка», там какая-то пластиковая веревка, она держит ее перед собой, я и подумал…

— Милый, довольно думать, сходи за фотографиями.

Дядя поспешно уходит. Я кашляю, Жюстина кашляет, Дюпюи кашляет.

— Я слышал ваш разговор, — говорит он нам, — … и правда, тут будешь гадать, кто же это снял, понимаете, о чем я?

Да, в наши дни даже жандармы с трудом выражают свои мысли!

Он сморкается, чихает и продолжает:

— Тухлая тут атмосфера, что-то нечисто. Я-то сам из Оверни, я такие вещи чую. Тут не полицию нужно вызывать, а изгонять дьявола. Тут много народу померло, еще когда лечебница была, а это всегда несчастье приносит.

Я вспоминаю маленькую куклу без одежды, валявшуюся в заброшенном Центре, свое ощущение, будто меня подстерегает людоедка.

— Эгрегоры… — вздыхает Жюстина, — парящие над нами эгрегоры очень зловредны. Мы выделяем слишком много злости, слишком много горечи.

— Когда я был там наверху, на крыше, я увидел эти следы, они вели к краю…

Он понижает голос:

— Я наклонился и увидел белое лицо без глаз и черный плащ, летевший по ветру, у меня сердце в пятки ушло! И тут этот говнюк Морель заорал, я подскочил — и ба-бах!

Он на мгновение умолкает… наверное, размышляет над тем, какой говнюк Морель?

— А когда меня из цистерны вытащили, я посмотрел наверх и ничего не увидел! Nada![11]

— Вы рассказали об этом своему начальнику? — интересуется Жюстина.

— Да, он сказал, что это убийца так переоделся. Но я-то не уверен, что это маскарад. Может быть, это холодный ночной ветер превратился в него. Может быть, его и поймать-то невозможно.

Ну вот, ряды мистиков множатся.

— Знаете, — продолжает бригадир, — когда я свалился в ледяную воду, мне показалось, что я скольжу по туннелю, гладкому, как желе, а в конце его горел свет.

— Без всякого сомнения, вы потеряли сознание, — говорит Жюстина, — и перед вами промелькнула жизненная сила.

— Может быть, но только я уверен, что на дне цистерны что-то было, да и кто знает, случайно ли я туда упал?

— Убийца мог что-то спрятать в цистерне? — вслух размышляет Жюстина.

— Вот фотографии, — кричит дядя, влетая в комнату. — Где малыш Лорье?

— Не советую вам говорить о шефе в таком тоне, — говорит ему пробегающий мимо Шнабель. — С виду он мальчишка, но, поверьте, он способен на многое! Он чемпион по кикбоксингу!

Какая досада, что кикбоксинг бессилен против ночного ветра, вооруженного кусторезом!

— Вы меня искали? — Лорье внезапно входит в комнату.

— Я нашел эти фотографии в комнате Жюстины, и она настаивает, чтобы я показал их вам, — объясняет дядя.

— Я не знала, что эти снимки висят над моей кроватью, я не подозревала об их существовании, — уточняет Жюстина.

— Посмотрим… Элиз, опять Элиз, Магали с… о, нет! Она в вашей комнате, Элиз, я узнаю обои, и она держит в руке бельевую веревку; она не видела, что ее снимали, она смотрит на что-то в окно.

— Она кого-то подстерегает? — предполагает дядя.

— Вы назначили ей встречу в своей комнате? — спрашивает меня Жюстина.

Я машу рукой.

— Что ответила Элиз? — спрашивает Жюстина в пустоту.

— Кто-то мог сказать Магали, что она должна ждать Элиз в ее комнате… — бормочет Лорье.

— А зачем она должна была принести веревку? — спрашивает у него дядя.

— Этот тип мог ей что угодно наболтать.

Ручку. «Магали узнала Вора по телевизору, она думала, что это мой друг».

— Да, вполне вероятно. Он убеждает ее подняться, идет за ней, фотографирует и убивает ее, — мрачно заключает Лорье. — Так же, как он сфотографировал Элиз, прежде, чем напасть на нее. Тут, на террасе, на солнышке, и тут, возле балконной двери. Ишь, наладился! Вообще-то, я был прав насчет переодевания. Дюпюи видел плащ, зацепившийся за желоб.

— Он сказал нам, что не смог его поймать, — говорит Жюстина.

— Его там уже не было! — протестует Дюпюи.

— Наверное, ветром унесло. Позже найдется на дереве или где-нибудь еще.

«Почему он не унес кусторез?»

— Хороший вопрос, Элиз. Кто-нибудь хочет ответить?

— А что за вопрос? — спрашивает Жюстина.

Лорье читает вслух.

— Он хотел, чтобы его нашли в комнате Кристиана, — говорит она.

Зачем? И еще одна вещь меня мучит: не мог он, переодевшись вампиром, спрятаться в камине после убийства Вероник, потому что мы все находились внизу, а мадам Реймон стояла у плиты. Значит, он принес свой костюм позже. Следовательно, главный вопрос в следующем: почему он не оставил его в комнате Кристиана вместе с кусторезом?

Мысли постепенно начинают выстраиваться. Он убивает Вероник, прячет орудие убийства, прячет плащ и маску под свитером, спускается по лестнице и присоединяется к нам за завтраком, не привлекая внимания, потому что он — один из нас. Например, Юго, Ян или Леонар.

Все эти версии мельтешат в уме, сталкиваясь друг с другом, как автомобили, и мне кажется, что мне сверлят мозги бормашиной. Надо перестать думать, хотя бы на десять минут. На две минуты. На минуту. Мне нужна минута мысленной тишины!

Все. Больше не могу, задыхаюсь, мне надо думать!

Ой, а куда это они все подевались? Они оставили меня одну с взбудораженным овернцем.

— Бедная вы моя дамочка, — говорит мне в эту минуту мистик в фуражке, — вам, видать, невесело так жить-то. Мой отец был мастером порчу снимать. Он вам, может быть, помог бы.

Если он знал заговор против ирландских бомб, то почему бы нет? Но сейчас мои мелкие невзгоды отходят на второй план. Главное — остановить бойню. Не бери на себя функции Бога, говорит Психоаналитик, который мне уже порядком надоел. Да не беру я на себя ничьих функций, огрызаюсь я в ответ. Кроме того, Бог никогда еще не останавливал бойню. Психоаналитик ворчит и дергает себя за бородку.

Иветт, не изменяющая своему призванию сиделки, приносит добавку грога, и Дюпюи с жадностью его лакает. Я облизываю губы в тишине.

— Вот это здорово! — говорит Дюпюи. — Похожий грог я пил у старика Моро.

— Вы знали Моро?

— А то как же! Трех месяцев не прошло, как мы вместе выпивали. Знаете, — продолжает он, снова понизив голос, — Моро мне открыл один секрет относительно этой девчушки, Овар.

У меня уши встают торчком, как у охотничьей собаки. Придвигаю кресло так близко, что могу прикоснуться к волосатой лодыжке и к влажному одеялу.

— Эй, Дюпюи, когда выпьешь все здешние запасы рома, тебя не затруднит нам помочь?

Голос Шнабеля звучит резко, грубо. Дюпюи извиняется, с трудом встает, чихая и ворча что-то в бороду, и идет за формой, высушенной и выглаженной Иветт. Я так и остаюсь сидеть, вдыхая оставшийся после него аромат рома, я почти что щелкаю зубами, словно кот, упустивший птичку.

Ко мне кто-то подходит, запах абсолютной свежести: это Мерканти, и он испускает короткий, полный сарказма смешок.

— Вы мне напоминаете паука в центре паутины, — бросает он. — Неустанно прядете свою нить, расставляете ловушки, и вам совершенно наплевать, что может случиться с другими.

Ну и ну, это уже чересчур! По какому праву он так говорит со мной? Что, по его мнению, мне следует делать? Кричать? Я не могу. Бегать взад и вперед и рвать на себе волосы? Я не могу. Плакать двадцать четыре часа в сутки? Это я могла бы, но беда в том, что не такой у меня характер. Страстное ожидание будущего всегда возобладает над грустью настоящего.

— Но это не имеет значения, — продолжает он, положив ледяную руку мне на голову, — мне больше нравятся такие упрямые малышки, тем приятнее заставить их подчиняться.

Что может быть сильнее «чересчур»?

— Когда холодно, ваша блузка выглядит весьма откровенно, — шепчет он мне на ухо, — это может навести людей с дурными намерениями на нехорошие мысли.

Моя блузка. Черт, черт, черт, я чувствую, что соски у меня напряглись от холода. Я нашариваю пуговицы: ну, конечно, одна расстегнулась, неловко застегиваюсь, он кладет руку на мою и, пользуясь моментом, похотливо поглаживает мое тело.

— Я вам помогу, вот так, умненькая девочка, застегнулась как следует!

Уберите от меня этого типа, или меня стошнит. К счастью, из другой комнаты зовет Ян.

— Зараза! Я подыхаю от жажды, дайте попить, говнюки!

— Долг призывает меня, до скорого, куколка!

И он уходит, проведя перед этим длинными холодными пальцами по моим губам. У меня мороз по коже от этого мерзавца. За стеной слышится разговор, но слов не разобрать. Надеюсь, он не прикончит Яна. Тентен глухо ворчит, Ян приказывает ему замолчать. Быстро удаляющиеся шаги Мерканти.

Я подъезжаю к двери, на ощупь ищу ручку, поворачиваю. Никакого эффекта. Заперта на ключ! Меня охватывает паника. Я стучу в дверь. Никто не приходит. Снова стучу.

— Какого черта вы хотите въехать в шкаф? — неожиданно раздается усталый голос Иветт.

Я растеряла все ориентиры, я слишком взволнована, надо успокоиться. Позволяю ей подвезти меня к камину, надеть на меня свитер и выслушиваю ее опасения. Недавно стемнело, жандармы расположатся тут на ночлег, со сменой караула и так далее. Теперь здесь все, как фильме про войну.

— Ваш дядя вышел на улицу с Жюстиной, — Иветт продолжает изливать на меня бесконечный поток слов, — им хотелось подышать. Жандармы обыскивают дом в поисках костюма убийцы. Ребята из лаборатории засыпали всю кухню своими порошками, теперь надо все чистить. Постояльцы сидят в игровой с Мартиной и Юго, даже Летиция пришла: Лорье не хотел, чтобы она сидела одна в комнате. У нее на голове толстая повязка, вроде чалмы, прямо индуска!

Гадаю, какой же секрет о Соне знал старый Моро. Может быть, на самом деле она была его родной дочерью? Или подкидышем?

— Совсем недавно я себе говорила, что лучше бы мы поехали в Северные Альпы, но как посмотрю на все эти лавины, — продолжает Иветт, — мы могли оказаться погребенными под снегом или сгорели бы в туннеле… В целом, тут тоже неплохо. По крайней мере, мы знаем, что находимся в опасности, а всех этих несчастных людей застигло врасплох — раз и все! — они никак не могли ожидать такого, это, наверное, ужасно.

Вот ведь оптимистка!

— Я вас оставлю, мне надо помочь мадам Реймон! К тому же ей не очень хочется оставаться одной в кухне, — тихо добавляет она.

Иветт выходит, Франсина входит. Новый поток слов.

— Я больше не могу, — говорит она, падая на застонавший диван, — какой страшный день! Мне следовало понять, что все пойдет наперекосяк, когда Иветт вчера выиграла. Я сломалась! И эти подвыпившие гусары в моем заведении! Счастье ваше, что вы не можете видеть все это, тоже бы волком взвыли! Хорошо еще, если они не запрут нас в погребе и не посадят на воду и хлеб — по куску на человека! Как подумаю, что они могли заподозрить несчастного Кристиана! И даже Клару! Почему бы уж не меня, в таком случае? Лучше бы занялись Яном. С самого начала это говорила. Ну, надеюсь, что ваш дядя сумеет достучаться до их рассудка. Как вы насчет чая? Я поставила воду. Потому что, как я всегда говорю, нельзя поддаваться обстоятельствам!

Подавальщица чая выходит. Верчу головой вправо-влево, гадая, кто появится следующим.

— Шины продырявили портативной аккумуляторной дрелью-отверткой.

Так, послушаем Лорье!

— Ее только что нашли. Угадайте, где? В цистерне. Дюпюи вспомнил, что видел что-то блестящее на дне, под водой. Мы час потратили, чтобы выловить ее, сделали что-то вроде удочки. И знаете что? Я уверен, что именно с ее помощью распяли Марион Эннекен. А почему ее спрятали здесь? Потому что здесь живет ее владелец! Все следы ведут в этот треклятый Центр. Ответ кроется здесь, в этих старых стенах. С завтрашнего дня я завязываю! Всю дирекцию задержать. После этого — подать прошение об отстранении от расследования, и пусть кто-то другой тут надрывается. А потом — две недели отпуска на Балеарах.

Он встает и выходит. Интересно, который час? Я не голодна, но это ничего не значит: в подобные моменты мне обычно не до еды. В соседней комнате лает Тентен, потом раздается голос Яна:

— Есть кто-нибудь?

Ориентируясь на звук, еду к нему.

— Элиз! Рад вас видеть.

Я подъезжаю к нему поближе, протягиваю ему руку, он сжимает ее своими, закованными в наручники.

— Вы такая милая. Я подам жалобу на жестокое обращение со стороны полиции. Они не имеют права бить меня и держать в цепях. Я повеселился, когда узнал, что кто-то продырявил шины, пока я сидел, как зверь в клетке, в их идиотском фургоне. А бомба, может, ее тоже я бросил? У них нет никаких оснований так обращаться со мной!

— Кое-кто думает иначе, — заявляет неслышно вернувшийся Лорье.

— Пайо! — восклицает Ян. — А ты тут какого черта?

— Он пришел на лыжах, — объясняет нам Лорье, — он нашел дневник Вероник в корзине с грязным бельем.

— Сволочь, — внезапно, словно не в силах больше сдерживаться, кричит Пайо, — ты меня хорошо сделал!

— Не понимаю… — не слишком уверенно протестует Ян.

— Мне все известно, слышишь? Сколько раз, когда и как! Она все записала!

— Слушай, Эрве, не драматизируй!

— Я не драматизирую, ты поимел Вероник за моей спиной! Сначала трахал Соню, и она умерла, а теперь очередь Веро!

— Что вы сказали о Соне? — похоронным голосом осведомляется Лорье.

— Да гонит он! — отвечает Ян. — Гонит, и все.

— Я гоню? А ты скажи, что Вероник была вруньей!

— Кокаинистка и врунья! — с презрением бросает Ян.

— Что?! Нет, вы слышите?! Осторожнее, я кое-что знаю!

Пока они переругиваются, я хватаюсь за ручку.

«Вероник пишет о своем пребывании в клинике?»

— Да, пишет, — вопит Пайо после того, как Лорье читает ему вопрос, — именно там она встретилась с этим психом, психом, ясно? Она пишет, что Соня часто приходила навестить свою кузину, Марион Эннекен, и этот гад, вы что думаете, он не знал Марион? Ее ты тоже имел, а?

— У меня впечатление, что вы тут все сдвинулись на этой почве, — замечает Ян.

— Да я бы тебе шею свернул! — орет Пайо.

— Что тут происходит? — спрашивает мой дядя. — Ваши крики слышны в игровой.

— Эрве Пайо — друг Вероник Ганс, — говорит ему Лорье, как будто это все объясняет.

— Вероник была весьма несдержанной девушкой, — говорит дядя.

— Я думал, вы с ней почти не были знакомы? — удивляется Лорье.

— Я познакомился с ней, когда навещал Соню во время лечения. Вероник приходила туда на сеансы психотерапии.

Надо же, а я думала, что все было наоборот.

— И Марион Эннекен вы тоже знали? — во внезапно наступившей напряженной тишине спрашивает Лорье.

— Да, я знал Марион, — отвечает дядя надтреснутым голосом. — Бедные, бедные девочки, это так дико!

— Что дико? — вдруг спрашивает Лорье. — Что вы их убили?

— Я убил? Да что вы несете? Вы думаете, что я мог убить собственную дочь?! — кричит дядя.

Соня! Вот он, секрет!

— Но у вас же не было детей! — восклицает вошедшая в этот момент Иветт.

— А вы что об этом знаете? — огрызается он. — Моя жена была бесплодна, а я… я был бабником, — бормочет дядя. — Я не мог устоять перед хорошенькой женщиной (прошу прощения, Жюсти), ну и, иногда… несколько раз оплошал, чего уж там.

— Несколько раз?! — с нажимом спрашивает Лорье.

— Раньше таблеток не было! — протестует дядя. — А что до презервативов, то я…

— Ферни! Может быть, ты обсудишь это со старшиной Лорье с глазу на глаз? — решительно предлагает Жюстина.

— Ты права.

— А черт, только нам стало интересно! — восклицает Ян.

— Сволочь! — повторяет Пайо. — Когда я поговорю со старшиной, тебе станет не до смеха.

— Тихо! — командует Лорье. — Морель, отвяжите подозреваемого, дайте ему пить и наблюдайте за ним. Пайо, следуйте за мной, я должен задать вам ряд вопросов.

Хлопает дверь.

13

— Никогда бы не подумала! — во вновь наступившей тишине говорит Франсина. — Такой примерный человек…

— У мужчин одно на уме, — заявляет Иветт. — Ну… конечно, я не имею в виду моего Жана…

— Мне вас жаль! — говорит Ян. — У меня совершенно затекли руки! Кто-нибудь, дайте мне попить, пожалуйста.

Я рассеянно слушаю их разговоры. Мой дядя — отец Сони! Ладно. Но кто же мать? Жюстина? Нет, у Жюстины не было никаких причин бросать своего ребенка, она не замужем, и ее мало волнуют сплетни. Значит, какая-то замужняя женщина.

— И в котором же часу мы, со всем этим кошмаром, сможем поесть? — причитает Франсина. — Мне хотелось бы вначале покормить пансионеров.

— Надо дождаться распоряжений шефа, — отвечает ей Морель.

— Не смешите меня, мальчик мой. Я не стану дожидаться его разрешения, чтобы накормить моих постояльцев!

— Насколько я понял, вы все находитесь под арестом! Так что с этого момента — затычка!

— Затычка? — повторяет Франсина. — Какая затычка?

— Он хочет сказать «заткнитесь»! — объясняет Ян.

— Ах, вот оно что! Я не позволю какому-то провинциальному жандармишке меня запугивать! — восклицает Франсина. — Все за мной, на кухню!

Она устремляется к кухне, за ней — Ян, с восторгом поддержавший идею восстания, Иветт и постояльцы, наслаждающиеся суетой, а Морель призывает на помощь. Вбегают Мерканти и Шнабель.

— Малыш, если ты еще раз дернешь нас из-за ерунды, отправишься доучиваться на техника, это я тебе обещаю! — огрызается Шнабель, выслушав его. — И убери пушку, она не из шоколада сделана!

— В наше время нормальный персонал не найти! — комментирует Мерканти. — Элиз, все в порядке?

Я сжимаю в кулак руку, лежащую на колене. Он приподнимает мой подбородок, от его руки пахнет чистящим порошком.

— Устало выглядите. Хотите, чтобы я помог вам лечь в кроватку?

Да я скорее сдохну. Трясу головой, чтобы освободиться, он сильнее сжимает мой подбородок.

— Командир ждет! — кричит ему Шнабель. — Шевелись.

Он оставляет меня, словно с сожалением, и бурчит так тихо, чтобы Шнабель его не услышал: «Ладно, жирный боров, иду». Этот тип мне отвратителен. Спрошу Иветт, нельзя ли мне спать в ее комнате.

Пока повстанцы весело колобродят в кухне, Морель ходит взад и вперед, бормоча что-то сквозь зубы. Жалко, что у меня нет резинового мячика, чтобы бросить ему, это его отвлекло бы.

Что-то не дает мне покоя. Что-то, о чем я должна вспомнить. Какие-то обрывки фраз. То, что Лорье говорил мне о Марион? Или то, что сказал Ян? Нет, это Лорье, еще в самом начале расследования: «Я просто говорил, что вы немного похожи на жертву. Цвет волос, глаза, фигура…» И Ян: «Вообще-то, по-моему, вы больше похожи на Соню. Кстати, забавно. Но Соня была похожа и на Марион…». Почему я думаю о сходстве между Соней и Марион? Между Соней, Марион и мной. Соня — дочь моего дяди. Моего дяди и… Ну да! Я хватаюсь за ручку.

Стук каблуков, входят два человека. Морель бросается к ним с криком: «Шеф, шеф!» Лорье слушает его секунд пять, потом велит выйти и посмотреть, все ли готово. Морель выходит, он счастлив, что получил задание.

— Элиз, мы не так уж плохо продвинулись, — говорит мне Лорье. — Пайо ждет меня в кабинете мадам Ачуель, поэтому буду краток. Ваш дядя признал ряд фактов…

Не дав ему закончить фразу, я гордо потрясаю листком из блокнота:

«Соня и Марион были сестрами».

— Откуда ты знаешь? — спрашивает потрясенный дядя.

— Откуда она знает что? — подозрительно осведомляется Жюстина.

Он ей не отвечает. Я царапаю так быстро, как могу:

«Дедукция. Соня похожа на Марион, потому что у них одна и та же мать, но Соня похожа на меня, а я на тебя, следовательно…»

— Эта девчушка не перестанет меня удивлять! — говорит дядя куда-то в сторону. — Да, правда, у меня было кое-что с Марсель, хм… я хочу сказать, с мадам Гастальди, когда она вышла замуж. Вообще-то когда она забеременела Марион, все сошло нам с рук, шито-крыто, но потом у ее мужа начались серьезные проблемы с простатой, а она, к несчастью, вновь забеременела, на сей раз Соней, и ребенок не мог быть от него, а делать аборт она не захотела…

— Что?! — вскрикивает Жюстина. — Что ты нам плетешь, Ферни?!

— Тогда на такие вещи смотрели иначе, вспомни, Жюсти! — отвечает дядя. — Марсель была уважаемой женщиной в маленьком провинциальном городке, замужем за богатым и влиятельным человеком, ясно? Тогда Марсель поехала на «термальные источники», — продолжает он, — а потом оставила ребенка, дав ему другую фамилию. Я… это все-таки была моя дочь, я признал ее и поручил заботам Моро. Вот и все.

— «Вот и все»! — повторяет Жюстина. — Но, Ферни…

— Нет, не «все», — говорит Лорье своим резким голосом. — Продолжайте.

— Это все случилось почти тридцать лет назад. У нас с твоей тетей, Элиз, не все было ладно. Я… хм… у меня было порядочно женщин….

Не все ладно? А я-то помню дружную, всегда во всем согласную пару. «Повезло этой Югетт, — говорила моя мама, — Фернан носится с ней, как с королевой». У королевы вместо короны были рога, бедная ты моя мамочка. Вдруг мысль о том, что мама и Фернан могли… тайком от папы, и что я… Сердце колотится, ну, хватит, Элиз, кончай свои фантазии, это твое вечное стремление быть героиней в придуманном фильме просто смешно!

Фернан продолжает:

— Это довольно сложно. Вкратце, лет десять назад я встретил Жюстину, я овдовел, поумнел, у нас все хорошо, мы стали добрыми друзьями. В прошлом году она поехала в Венецию с группой людей с ограниченными возможностями, а по возвращении сообщила, что идут слухи, будто я — основатель ГЦОРВИ и что у меня есть сын, который здесь живет!

Я поднимаю руку, дядя опускает ее.

— Дойдем и до этого. Да, я основал Центр, и я настоял на том, чтобы мое имя не упоминалось, сейчас поймешь почему, Элиз. Как-то раз я получил письмо. Самое обычное письмо, извещавшее меня о том, что у меня есть сын. Мать, тогда еще совсем юная, попыталась избавиться от ребенка самостоятельно, можешь себе представить, каким образом. Его удалось спасти, но он остался неполноценным. Что-то там с мозгом, я точно так и не узнал, она отказалась увидеться со мной и назвать мне имя ребенка. На меня словно прозрение снизошло, я ужаснулся, я решил по мере возможносткй исправлять свои ошибки.

У меня голова идет кругом. Все эти младенцы, появляющиеся ниоткуда, как кролики из шапки фокусника, мой дядя в роли терзаемого муками совести производителя, толпы двоюродных братьев и сестер с такими же черными волосами и внушительным носом, как у меня, да что это — издеваются надо мной, что ли?

— И вот сейчас мне говорят, что этот сын находится здесь!

— Х-м-м, — произносит Лорье, явно взбудораженный этой запутанной семейной сагой, — извините, но я должен вернуться к Пайо.

— На чем я остановился? — вслух спрашивает дядя сам себя (и я его понимаю). — Ах, да, — соображает он, — на ГЦОРВИ. Мадам Ачуель думает, что я просто щедрый спонсор, и я предпочел бы, чтобы она оставалась в этом заблуждении. Я не стремлюсь выдвинуться, понимаешь?

Да, ты уже и так много сделал… Элиз! — гремит Психоаналитик. Меа culpa.[12] Но этот мальчик? У меня есть кое-какие соображения на этот счет.

— Так сколько же у тебя всего детей, если точно? — пронзительным голосом спрашивает Жюстина.

— Уф… Не знаю. Слушай, Жюсти, я никогда не хотел обременять тебя своими семейными историями…

— Должна признать, что они весьма пикантны! — взрывается она. — Как в скверном бульварном романе… Все эти тайны!

— Нет нужды их хранить теперь, когда моей бедняжки Сони не стало! — устало заключает дядя.

Я представляю себе, как он сидит, обхватив голову руками, погрузившись в скорбные размышления. Жюстина нервно барабанит пальцами по мраморному столику, ей явно далеко до ощущения полноты дзен. Мимо нас все время кто-то ходит. Жужжит камера Жан-Клода. Он не должен ничего упустить. Конечно, это отличается от фильмов о животных. Хотя… и там, и здесь действует закон джунглей. «Люди — это не более чем животные, Элиз!» — внушает мне Психоаналитик. Согласна, но это обидно, потому что, в отличие от других млекопитающих, они истребляют себе подобных!

Меня толкают, не извиняясь, как будто я мебель.

— Элиз, у тебя что-то упало, — вдруг говорит дядя.

Ощупываю себя, ах да, нет блокнота. Слышу, как дядя нагибается, поднимает его.

Что он делает? А, наверняка читает мои записи. Он откашливается. Он должен понять, в каком кошмаре мы живем.

— Ага! — восклицает он. — Но тогда…

Он резко замолкает. Вошел Морель, я узнаю его по юношеской походке.

— Ну, что, Ферни? — интересуется Жюстина.

— Ничего, ничего, — бормочет дядя.

— Не стесняйтесь меня, — бросает Морель. — Судя по всему, я тут для мебели! Я же в жандармерии временно, — добавляет он, — да мне плевать!

— Вся проблема заключается в скоплении отрицательной энергии, — шепчет мне Жюстина, — это мешает разглядеть что-то сквозь тени. Ты бы пошел что-нибудь съесть, Ферни, — говорит она громко, — и принес бы бутерброд Элиз.

Он уходит, бормоча: «Ну и история, нет, надо же, ну и история!», а Морель идет за ним и задает вопросы о профессии предпринимателя. Жюстина кладет руку мне на плечо.

— Теперь я понимаю, почему он хотел, чтобы я выяснила, кто его сын! Когда он узнал об убийстве дочери Гастальди, он, разумеется, был в шоке, но когда он узнал, что и Соня… совпадение было слишком очевидным! Две сестры, в одной и той же местности! А здесь его сын!

Боялся ли он, что и его тоже убьют? Или же… ответ поражает меня своей очевидностью: кому выгодно преступление? Последнему выжившему родственнику, кем бы он ни был. Он получит два миллиона франков Гастальди, не доставшиеся Марион, не доставшиеся ее сестре Соне, и, следовательно…

— Ужасно, — вдруг говорит Жюстина, — но я себе говорю, что Марион была единственной наследницей Гастальди, у нее не было родственников, кроме Сони, а у самой Сони не было родственников, кроме этого единокровного брата, о котором говорил Фернан. Надеюсь, что это не он…

Она не договаривает фразу.

Я мысленно заканчиваю ее: убийца.

Но, если это действительно Леонар, о котором все говорят, и если он действительно калека, как же он мог совершить эти преступления? Марион убили в Дине, а Соню в подвале дискотеки. Я быстро пишу вопрос, — ах, черт, она же не может прочесть, я так и остаюсь сидеть с бумажкой в руке, пережевывая бесконечные вопросы.

Ничего не выстраивается.

И, по-моему, дядя не проявляет особенного горя по поводу убийства девушек, которые, как выясняется, были его родными дочерями!

Мелькает мысль, что он лжет, но я не очень понимаю, ради чего он мог такое придумать. Жюстина тяжело дышит. Ей, наверное, нелегко переварить такие новости.

Я чувствую себя как-то странно, словно меня накачали наркотиками. Такое случалось со мной лишь однажды, в Буасси, когда меня похитил убийца детей. Тот же гадкий вкус во рту и ощущение полной сумятицы.

Что-то не ладится. Все не ладится.

— Можно подумать, что вышло солнце, — вдруг говорит Жюстина.

Точно. Я ощущаю тепло на плечах. Значит, буря закончилась?

Но в семь или восемь часов вечера солнца не бывает.

— Интересно, что там делает Ферни? И куда они все подевались?

Мне послышался какой-то смешок. Жюстина, наверное, тоже что-то услышала, потому что я чувствую, как она резко поворачивается.

— Тут кто-нибудь есть?

Ответа, как и следовало ожидать, нет. Я хватаю ее руку и нащупываю говорящие часы. Надо будет сказать Иветт, чтобы она мне купила такие же.

— Хотите узнать время?

Она нажимает на кнопочку, и часы пищат с японским акцентом: «Двадцать часов две минуты четыре секунды».

— Боже мой! Уже! — восклицает Жюстина.

В восемь вечера солнца нет, Жюсти, проснись! Наверное, полицейские включили прожекторы. Ясное дело, ищут одежду, в которую переодевался Вор. Но почему прожекторы направлены в окна дома?

— Подождите меня здесь, пойду посмотрю, что делает Фернан, — продолжает она.

Ах, так ты хочешь, чтобы я ждала здесь одна. Я вцепляюсь в ее руку, и ей приходится идти, волоча меня за собой.

— Но, послушайте, отпустите же меня! Я не могу вас тащить, это смешно! Мне нужны обе руки, чтобы нащупать направление.

Снова смешок.

Теперь мне становится по-настоящему страшно.

Жюстина пытается вырваться, я крепче сжимаю ее руку, мне кажется, что мои пальцы превратились в орлиные когти, сомкнувшиеся на ляжке ягненка.

— Фернан! — блеет она и устремляется вперед.

Мое кресло скачет за ней, я натыкаюсь на все подряд, Жюстина тоже. «Фернан! Фернан!», — никакого Фернана. Жюстина резко поворачивает, кресло накреняется, я выпускаю ее руку и врезаюсь головой в стену.

Ба-бах, что-то падает на меня, что-то обжигающее, лампа, кто-то кричит: «Осторожно!», меня толкают назад, звон разбитого стекла. «Вы постоянно делаете глупости!», — говорит мне Мерканти, проводя своими мерзкими пальцами по моей груди, слышу свой немой крик: «Дядя!», вид Мерканти, насилующего и убивающего Марион и Соню, внезапно кажется мне чудовищно правдоподобным. Его ласки становятся все более откровенными, я беспомощна, рот раскрыт, но безгласен, сейчас он надругается надо мной прямо здесь, пока все остальные жрут на кухне, а жандармы суетятся на улице. Мне удается высвободить руку, я поднимаю ее, вытягиваю большой и средний пальцы, молниеносно тычу в его лицо, зажимаю его нос, он шипит: «Сучка», я соображаю, где глаза, отпускаю нос, и вот мои напряженные пальцы втыкаются в его глазницы, что-то мягкое, он кричит, хватает меня за запястье, сильно выворачивает его, вот подлец! Шаги, два человека, скорее! «Прекратить! — орет Шнабель. — Немедленно прекратить! Ты сдурел или что?!» Я из всех сил внушаю себе: «Все в порядке». Вот бы Шнабель случайно нажал на курок и всадил две пули в колени этому подлюге Мерканти. Сладкий сон!

— Набить бы тебе морду! — добавляет Шнабель в наступившей тишине.

— Что делать будем? — бормочет сопровождающий его жандарм.

— Шнабель! Фаззи! — вдруг зовет с улицы Дюпюи. — Сюда, быстро! Смотрите!

Бросив: «Мог бы и подождать!», Шнабель убегает вместе с Фаззи.

— Ох, у вас опять кровь идет, раны открылись, — обращается ко мне Франсина. — Позову Мартину.

— Что такое? — спрашивает Мартина, словно она только этого и ждала.

Я не слушаю, что отвечает Франсина. Я прислушиваюсь к хорошо знакомому шуму. Жужжание камеры Жан-Клода. Почему жандармы разрешают ему снимать все это? Что-то пытается сложиться в моем затуманенном сознании, но я никак не могу выстроить мысли. Я позволяю Мартине заниматься собой, не реагируя, мысленно я пытаюсь сдавить свое мозговое вещество, чтобы выжать из него истину.

Тррррррах! Я подскакиваю, Мартина тоже.

— Свет! — кричит Франсина.

— Все взорвалось! — издали отвечает Ян.

— Это, безусловно, из-за грозы, — кричит Лорье из соседней комнаты. — Эй, снаружи, в деревне свет есть?

— Нет, командир! — вопит Морель.

Слышу, как на улице Шнабель отчитывает Дюпюи.

— Ну, Эжен, и где этот проклятый плащ?

— Опять улетел!

— Шнабель, в машине есть аварийные фонари? — спрашивает Лорье, заходя в комнату.

— Пойду посмотрю! — отвечает Шнабель через окно.

— Что делать? — тихо спрашивает Мартина, обращаясь непонятно к кому.

— На время остановимся, — тем же тоном отвечает Мерканти.

— Вот уж невезуха, — говорит Франсина.

Это замечание так не похоже на Франсину. Мне вдруг остро хочется оказаться рядом с Иветт, с моим дядей, даже с Жюстиной, потому что мне кажется, что я теряю рассудок. Я слышу голоса, я строю в уме абсурдные диалоги, я схожу с ума.

Слышу, как люди суетятся в темноте, как их возгласы сливаются в общий хор. Без света зрячие быстро впадают в панику. А для меня, переживающей вечный сбой в подаче электричества, это ничего не меняет.

— Что мне с остальными делать? — спрашивает Мартина.

— Пока ничего, — отвечает ей Мерканти. — Она мне чуть глаза не выдавила, эта сука, — громко и внятно добавляет он.

Слуховые галлюцинации. Я сжимаю подлокотник кресла. Он, вроде бы, настоящий.

— Ладно, в любом случае мы почти закончили, — говорит Мерканти. — Продолжение посмотрим завтра.

Кто-то берется за мое кресло, меня везут, если это опять Мерканти…

— Что за бред! — шепчет мне на ухо голос, пахнущий «Житан», и мое кресло ставят возле стены.

— Вот фонарь, командир! — раздается мощный голос Шнабеля. — Я использовал универсальный источник энергии, — продолжает он, тщательно артикулируя, — мне удалось связаться с казармой. Для спецтехники дорога уже проходима, нам вышлют подкрепление. Они приедут ночью.

После этих слов наступает тишина. Топот башмаков Лорье.

— Хорошо. Собери людей, пусть поедят, а потом распределим дежурства. Мерканти, пойди скажи мамаше Реймон, пусть чего-нибудь им состряпает.

— В темноте? — дерзко отвечает Мерканти.

— У нее есть керосиновая лампа и свечки, устроится.

— Ладно, — бурчание Мерканти удаляется.

Уф, наконец-то!

— Сейчас вернусь, — говорит Лорье, выходя. Щелчок зажигалки, вдох, запах «Житан», человек рядом со мной закуривает.

— Что мы теперь будем делать? — спрашивает он, а я не понимаю, к кому он обращается.

— Самое необходимое, — отвечает ему Мартина, закрывая двойную раму окна. — Погаси этот рассадник рака, с ним ты отличная мишень.

— Мишень для кого? — удивляется мой сосед.

— А ты забыл, что там психопат на воле разгуливает?!

— Он нападает только на женщин, — беззаботно отвечает курильщик.

— Будущее только Богу известно!

— Вас понял! — мрачно буркает мужчина.

Ну, этот явно не инвалид. И Мартина с ним на «ты»! Почему не возвращаются дядя с Жюстиной?

И что делает Жан-Клод? Я слышала звук камеры, но за все это время он не произнес ни слова.

— А, вот и снова свет! — радостно восклицает Мартина. — Хвала Всевышнему!

Серия взрывов. На улице. Как будто один за другим хлопают глушители. Но глушители не кричат. Я действительно услышала крики? Шум бури все заглушает. Я что, единственная, кто услышал крики?

— Все в порядке, — заявляет Мерканти, открывая дверь. — Шнабель пытается завести фургон.

Ох, каким же фальшивым тоном он говорит это! Я уверена, что он лжет. На улице что-то случилось, что-то серьезное. Может быть, это были выстрелы? Но, в таком случае, зачем Мерканти будет врать?.. Если только… О, Боже мой!.. Если это он, если он — это Вор, и он убил их всех?! Ручку, скорее!

«Вы уверены в Мерканти?» — читает курящий, глядя через мое плечо.

Черт!

— Ясное дело! — отвечает он. — Мы четыре года знакомы. Мерканти, он надежный, на него можно положиться.

Нет, вы ошибаетесь, он порочен и лжив! Но как это доказать? Если я напишу: «Мерканти меня лапал», то заранее представляю комментарии: «Ну и фантазии у этой дуры! Она что, себя не видела?» и прочие любезности, привычные в нашем мире, где бал правят мужчины.

Дверь резко распахивается, порыв ледяного ветра, до меня долетают хлопья снега.

— Все в порядке, — говорит Мерканти хорошо поставленным голосом, так непохожим на тот, которым он обращался ко мне.

— А Леонар?

— В своей комнате.

Значит, они действительно подозревают Леонара.

— В котором часу должно прийти подкрепление? — опять спрашивает Мерканти.

— Ночью, думаю, часа через три-четыре, снег, гололед, им придется ползти.

Разговор вполголоса. Напрасно я напрягаю слух, я ничего не слышу. Мой сосед потягивается, слышу треск суставов, потом говорит в сторону:

— А если пойти пожевать? Потом времени не будет.

Они проходят передо мной в направлении кухни, я внимательно слушаю, но не улавливаю в комнате признаков чьего бы то ни было присутствия. Судя по всему, я одна. Нажимаю кнопку кресла и очень медленно еду вдоль стены, останавливаясь, как только встречаю препятствие. Если ехать вдоль стены, обязательно приедешь к двери. Потом попадешь в коридор. А там и к входной двери.

Мои плечи напряжены в ожидании, что на них вот-вот ляжет рука, а полный ненависти голос скажет: «Ку-ку!» Но я без проблем выбираюсь в коридор. Еще метр, пятьдесят сантиметров, я протягиваю руку, чтобы открыть дверь, но она и так открыта и ходит взад-вперед в такт неравномерным порывам ветра. Отодвигаю створку, въезжаю на пандус, предусмотренный для инвалидных колясок, снег обрушивается на меня, хлещет меня крутящимися зарядами, но после спертой атмосферы комнаты холод приносит мне облегчение.

Я спускаюсь по пандусу, но не представляю, что делать дальше. Я слышу только завывание ветра в лесу. Кресло с трудом продвигается в толстом слое свежевыпавшего снега, а снегопад все не прекращается. Я не очень представляю, куда ехать, поэтому еду прямо перед собой. Никаких голосов. Где же постовые? Вдруг мне остро захотелось по-маленькому, волоски на коже встают дыбом. Мне знакомо это ощущение. Это страх. Настоящий страх. Страх идти в темноту, зная, что там тебя подстерегает чудовище.

А-ах! Кто-то дотронулся до меня! Большая мокрая рука! Издаю вопль, которого никто не слышит. Рука мягко скользит вдоль моей шеи, по плечу — Мерканти? — отодвигается, и большая пыхтящая масса падает рядом со мной, преграждая путь креслу.

Наклоняюсь, насколько могу. Мои пальцы нащупывают грубую влажную ткань с нашитыми пуговицами. Форменная куртка. Без паники, спокойно! Куртка надета на тело мужчины. Куртка порвана, мои пальцы цепляются за неровные края дыры, и струя жидкости ударяет мне в лицо, запах меди, о, Боже мой! Запах крови, кровь заливает меня фонтаном, а я не могу даже уклониться. Трясу головой как сумасшедшая, кровь хлещет, она горячая, ужасно горячая, меня охватывает неконтролируемый ужас, чувствую, что мочусь под себя, а удержаться не могу, горячая моча на ляжках, горячая кровь на щеках, наконец мне удается сдать назад!

Нет, я должна знать, жив ли этот человек. Снова еду вперед, приподнимаюсь, насколько могу, сбоку, сердце колотится до боли, ну же, пальцы, вперед, смелее, куртка, массивный торс, мясистый подбородок, густые усы, похожие на влажную собачью шерсть. Шнабель!

Трогаю его губы. Дыхания нет. Ни малейшего дыхания. Шнабеля убили! Он только что умер, здесь, перед моими бесполезными глазами! Я зачем-то сую пальцы в рот, откуда не исходит дыхание, трогаю зубы, язык, абсурдное ощущение, что этот рот вот-вот укусит меня, скорее убрать пальцы, но рот не только не кусает, рот и не дышит.

Задний ход! Предупредить Лорье! Отъезжаю, разворачиваю кресло, медленно еду вперед, теперь я различаю запах металла и бензина от полицейского фургона. И запах крови. Веду рукой вдоль колеса. Они здесь, под моими пальцами. Тела. Лежат вповалку. Минимум пять или шесть. Бригада Лорье.

О, нет! Невозможно, чтобы все они были мертвы! И я с ними, одна, а может быть, кто-то смотрит на меня, может быть, дуло пистолета нацелено мне в голову? Гусиная кожа, волоски на теле встают дыбом. Скорее, вернуться в Центр, черт, я ошиблась, кресло делает рывок вперед, — ай — я наткнулась еще на какое-то препятствие, оно дергается, валится мне на колени и так и остается лежать на них.

Вытягиваю вперед руку. Отдергиваю ее, как будто нащупала паучье гнездо. Я дотронулась до волос. На моих безжизненных коленях лежит чья-то голова.

Я с отвращением приподнимаю ее, чтобы освободить себе путь, а она бормочет мне:

— Пощадите!.. просто хотел найти… работу…

Морель! Морель жив!

Я держу его за волосы, как держат отрубленную голову, его тело сотрясает дрожь, отдающаяся в моей руке, я не знаю, отпустить его или нет, что мне делать?

— … надо было остаться… в институте! — лепечет Морель.

Потом с всхлипом добавляет: «Мама!».

Он изрыгает на мои колени жидкость, от которой насквозь промокает плед, я чувствую, как по моим щекам катятся слезы, слезы страха, отчаяния, сострадания? Я ничего не понимаю, я знаю, что он вот-вот умрет, мне нужна помощь, а я не могу ни позвать, ни оставить его. Оставить его? Отправиться за помощью? «Мама!» — повторяет Морель, потом умолкает, обмякает и валится назад, звук удара обо что-то металлическое, понятно, о фургон.

Мне кажется, что снег идет уже и внутри меня, переполняет мое тело, его становится все больше, он затвердевает, он становится опасно твердым. Запах свежей крови и мертвых тел смешивается со свежим запахом снега. Я больше не чувствую влаги на своих ляжках, я больше не чувствую слоя крови на своей коже, я чувствую только овладевающую мной страшную злость.

Кто же убил этих людей, Мерканти?

— Вы и впрямь слишком любопытная, — раздается приветливый голос, словно бы в ответ на мой вопрос.

Но это не Мерканти. Это Дюпюи. Храбрый овернец.

Металлический предмет упирается мне в висок. Дуло пистолета-автомата?

— Это оружие не сверхъестественное, — говорит он мне на ухо, а потом хихикает: — Ну что, хорошо мы с тобой тогда поболтали?

Мысль о том, что Дюпюи и есть Вор и что он здорово посмеялся надо мной, окончательно выводит меня из равновесия. Понятное дело, он нашел дрель, ведь это он и закинул ее в цистерну! И как же он, наверное, веселился, рассказывая нам про маскарадный наряд на крыше! Резко, как пощечина, всплывает фраза: «Трех месяцев не прошло, как мы вместе выпивали…» Три месяца назад старый Моро был уже мертв. Как же я глупа!

— А знаешь, что это за «секрет старика Моро»? — шепчет он. — А то, что старик был грязным развратником! Овец трахал, старый козел. Заметь, — добавляет он, — ты и сама немножко вроде овцы, такая перепуганная и защищаться не можешь…

Он проводит стволом пистолета у меня по носу, по подбородку, вот-вот, веселись. Незаметно для него я сжимаю кулак на колесе кресла, я в таком отчаянии, я так хотела бы ударить его! Нащупываю что-то у колеса. Под моими пальцами кожа. Кожа. Влажная ткань. Тело.

Он разжимает мои губы, просовывает ствол между моих стиснутых зубов. Интересно, что бывает, когда стреляют вот так, прямо в рот? Пуля прокладывает себе дорогу через небо, раздирает мозг, а человек осознает это? Чувствую холодную сталь на губах. «Соси, — говорит он — соси, или я выстрелю». Сумасшедший, сумасшедший!

Рукой ощупываю тело, лежащее у моих ног, кожа, ремень, я сосу ледяной металл, мои пальцы скользят по коже ремня, сантиметр за сантиметром, вот! Вот она, рукоятка, надежная, твердая, пальцы, возьмитесь за нее покрепче, выньте ее из кобуры, вот так. «Вот так, хорошо, умница!», — говорит мне Дюпюи, давай, указательный палец, просунься под курок, да, вот так.

Звук раскрываемой «молнии». «Знаешь что? Думаю, ты мне покажешь, что умеешь делать!». О, да, ты увидишь, что я умею делать, он убирает пистолет, он уже не считает нужным целиться мне в голову, я слышу, как он убирает его, он быстро и громко дышит, хватает меня за голову, пальцы безжалостно вцепляются мне в волосы, он притягивает меня к себе, теплая плоть, пахнущая жиром, прижимается к моим губам, мой палец на спусковом крючке, я поднимаю руку вдоль бедра, согнуть локоть под прямым углом, холодная сталь касается его горячей мошонки, он подскакивает, — слишком поздно, бригадир!

Странное ощущение в ту долю секунды, когда ты переходишь к действию. И вот уже само действие осталось в прошлом.

Он вопит. Как Соня на автоответчике. Как Марион в заброшенном доме. Удушливый запах пороха. На его крики, безусловно, кто-то прибежит. Я спокойно слушаю, я надеюсь, что он умрет. Я не знала, что я так жестока. Я не знала, что могу оставаться безразличной к крикам боли. Он со стоном падает, может быть, он тоже выстрелит в меня, я отъезжаю на пару метров, поворачиваюсь: вернуться в дом, пока он не собрался с силами.

— Но… но что же… — бормочет кто-то на крыльце. — Что же это все значит?

Лорье!

Я слышу, как он бежит, бросается к куче тел. Так проходит несколько секунд, Дюпюи по-прежнему кричит.

— Но они мертвы, все мертвы! — потрясенно произносит Лорье. — Все, кроме Дюпюи…

— Мать честная! — кричит еще кто-то возле нас.

Мерканти.

Он пробегает мимо меня с криком:

— Она сошла с ума!

О, нет! Нет! Ручку, скорее. Я кладу пистолет на колени и пишу:

«Дюпюи — это Вор!»

Лорье откашливается:

— Дайте мне это оружие, вы рискуете кого-нибудь поранить, — говорит он, забирая пистолет.

«Он напал на меня! Он их всех убил!»

Я не знаю, прочел ли он это, потому что он шепчет:

— Шнабель, малыш Морель и остальные, Боже мой! Это невероятно!

Не думает же он, в самом деле, что… Как бы я смогла? Первый слепой чемпион по стрельбе!

Слышу, как Мерканти успокаивает Дюпюи:

— Держись, тобой займутся, все будет в порядке.

— Я сдохну, — отвечает Дюпюи, — эта сука меня укокошила!

— Да что на вас нашло? — спрашивает меня Лорье. — Что на вас нашло?

Он не видит груду трупов у себя под носом?! Я пишу с таким нажимом, что ручка прорывает бумагу:

«Ваших людей убил Дюпюи! ОН — ВОР!»

— Надо предупредить Мартину! — кричит Мерканти. — Он истекает кровью!

Лорье убегает, оставив меня в снегу слушать, как умирает Дюпюи. За моей спиной начинается суматоха. Меня толкают. Перепуганный голос Мартины:

— Надо наложить жгут!

Голос Летиции в доме:

— И тогда?

— И тогда Элиз выстрелила в Дюпюи! — зловеще отвечает Мерканти.

— Он тяжело ранен?

— Плохи его дела.

Дюпюи больше не кричит. Несколько секунд тишины. Потом Мартина:

— Господь прибрал его…

Я только что убила человека. Я первый раз в жизни убила человека. Я должна была бы ощущать ужас. Может быть, отсутствие зрения притупляет чувствительность. Может быть, если бы я видела, как он умирает, меня бы вырвало или я бы расплакалась. Но я чувствую себя холодной и сухой, как камень на плато Ларзак.

Слышу, как волокут тело. Бросают его на другие тела. Скорбное поле брани для жандармов, погибших на боевом посту. Узурпатору тут делать нечего.

Запах «Житан». Курильщик вышел на пандус, я слышу, как потрескивает его сигарета. Другие шаги, голос Мартины:

— Бедный Дюпюи, он был такой веселый!

А эти ребята, на земле, они не были веселыми? Ты что, полная идиотка?

— Но почему он показался вам подозрительным? — продолжает она.

— Подо-зри, подо-сри, сри, насри! Насри!

— Ох, замолчи! — это она Кристиану.

Я и не слышала, как он подошел. Почему Дюпюи показался мне подозрительным? Ну, что же, представь себе, что на земле валяется куча трупов, а вооруженный Дюпюи угрожает мне, и вот я, в силу необъяснимого психического отклонения, нахожу это немного подозрительным!

— Присмотри за ней, — добавляет Мартина, не дожидаясь моего ответа, — я сейчас вернусь.

Присмотреть за мной? Дальше некуда! Я остаюсь кипеть от возмущения в обществе неизвестного курильщица и Кристиана, под не слишком надежным прикрытием металлического навеса.

Мерканти чем-то занимается. Интересно, что никто другой не вышел посмотреть, что происходит. Безусловно, это Лорье помешал выйти пансионерам. Нет нужды травмировать их еще больше. Кристиан, наверное, удрал. Он совершенно спокоен, это меня удивляет. Чирканье спички, запах табака.

Кто-то насвистывает «Маринеллу». Первые такты.

«Маринелла, что за штуки: это ноги или руки, а когда я разобрал…»

— В зад тебя поце’овал! — взвизгивает Кристиан. Свист продолжается, потом Кристиан вопит:

«Ма’инелла, ты воняешь, рот твой пахнет табаком!», после чего снова раздается свист, а потом меня пронизывает холод, еще более леденящий, чем настоящий, зимний мороз.

Когда Кристиан поет, никто не свистит. Когда кто-то свистит, Кристиан не поет.

Значит, мы тут вдвоем — он и я? И это он курит «Житан»? Он курит «Житан» и изъясняется совершенно нормально?

— А вы знали, что Дюпюи звали Альфонсом? — спрашивает меня курильщик.

— Альфос — длинный нос! — лающий голос Кристиана.

— А вы знали, что второе имя Франсины — Тереза?

— Тереза — Тереза, коза-дереза! — вопит Кристиан.

— А вы знали, что я прозвал вас «Ночной колпак»? — спрашивает он, понизив голос еще больше.

Его губы касаются моего уха.

— Колпак — дурак! — произносят губы, касающиеся моей мочки.

Если бы я могла закрыть глаза. Ничего больше мысленно не видеть, не слышать, не понимать. Не представлять себе смеющегося Кристиана, склонившегося надо мной, не слышать, как он говорит мне: «Хорошо я вас поимел, а?», не понимать, что я ничего не поняла!

Кристиан! Не Леонар! Кристиан!

Но какое отношение ко всему этому имеет Дюпюи?

— Хотите, я вам немножко почитаю? — предлагает мне Кристиан.

Требуется какое-то время, чтобы его слова дошли до моего слуха. Он уже начал читать, запинаясь:

— «Примечания автора: можно ли сделать так, чтобы Вор пытал Иветт, не влияя на эмоциональное восприятие читателя? Обратить внимание на реакции отторжения в ответ на крайности! Не превращать в фарс!»

Что?!

Он уже продолжает:

— «С другой стороны, следует найти способ сделать Элиз менее скучной. Любовник? Пусть она спит с Вором?» Вор и Элиз, ха-ха-ха! — задыхается он.

Я чувствую, что у меня пересыхает во рту. Шелест быстро переворачиваемых страниц. Он читает дальше:

— «Глава 2: Элиз встречает грустную молодую девушку, которая что-то знает… Глава 4: Иветт и директриса играют в карты. Элиз дремлет возле террасы… Глава 8: Элиз входит в комнату и находит там тело повесившейся молодой калеки…» Ну как, Элиз души моей, нравится вам это?

Элиз с раскрытым ртом, с опущенными руками уставилась в пустоту. Пустота перед глазами, пустота в голове.

Так, значит, все было написано?

14

— Пошли, пора возвращаться, — заключает Кристиан.

Он везет меня в дом.

Как все это могло оказаться предвиденным? Появляется абсурдная, но пугающая мысль о том, что на самом деле я — персонаж книги. Может быть, я не существую? Но нет, иначе какие же у меня могут быть ощущения? Хотя, честно говоря, у меня нет никаких ощущений, кроме того, что я — ком студня, мягкого и безвкусного, колышущегося на инвалидном кресле.

Люди внутри о чем-то спорят. При нашем появлении все замолкают. Кто-то прибегает, под его шагами вибрирует паркет.

— Элиз! — кричит дядя. — Где ты была?

— Она пришила бригадира Дюпюи, — бросает ему Мерканти.

Дядя смеется. Да, он СМЕЕТСЯ.

— Ну, это уже, пожалуй, чересчур! — добродушно отвечает он.

Он что, выпил?

— Говорю вам, что ваша сука племянница…

— Я вам запрещаю! — гремит Фернан.

— … только что убила Альфонса! — чеканит Мерканти.

— Что?! Но как это могло случиться? Это не были холостые выстрелы? — дрожащим удивленным голосом спрашивает дядя.

Студень оказывается у меня между ушей, расплывается по всему телу. Замерзшие синапсы отказываются передавать мысли. Хочется рвать на себе волосы и орать: «Не врубаюсь!».

— Но в фильмах не используют боевые патроны! — возмущается дядя. — Это шутка!

Ага, фильм, и статисты, они там лежат в снегу и ждут, когда им заплатят… Фильм. Слово медленно вплывает в мое паническое настроение, прокладывает себе путь среди смятения. И за ним другое — «статисты». И жужжание камеры Жан-Клода.

Статисты? Эти мерзавцы снимали фильм?! Надо мной издевались?! Да, точно как в том фильме, где герой — единственный, кто не подозревает, что его снимают? Значит, ощущение, что я играю в пьесе, было правильным?! Ну да, эти ремарки, которые читал Кристиан! Сценарий! Злость смешивается с облегчением, я почти готова рассмеяться.

— Кто вам рассказал про фильм? — говорит в это время Мерканти моему дяде.

— Да Элиз, — растерянно отвечает тот. — В записке, упавшей на пол?!

Слышу, как он роется в карманах. Потом говорит:

— Должен честно сказать, что по приезде я был очень расстроен из-за Сони и сильно волновался. Повсюду полиция, рассказы об убийствах, о бомбе, о раненых, как в театре! Кстати, отличная постановка. Дошло до того, что я рассказал всю свою жизнь тому, кто играет старшину.

Я цепляюсь за его слова, как альпинист за истрепанную веревку.

— Да, тут вы меня здорово обставили! — с восхищением говорит он. — Хотя мне показалось довольно жестоким, что вы заставили меня поверить в смерть моей крестницы. Ну вот, я чувствовал себя весьма неуютно, а потом нашел записку Элиз, вот, слушайте: «Дядя, не волнуйся, это все кино! На самом деле все в порядке. Но это тайна, никому не рассказывай, даже Жюстине. Пожалуйста, веди себя так, как будто ты ничего не знаешь, как можно более естественно. Позже я тебе все объясню, рассчитываю на тебя. Элиз».

Но я никогда не писала этого! — беззвучно ору я.

— Мне показалось, что все это довольно странно, — продолжает дядя, — но я испытал такое облегчение! Элиз всегда любила тайны, так что я сказал себе, что надо подождать несколько часов, что вы закончите съемку вашего эпизода, а потом я получу более внятные объяснения.

Летиция прыскает.

— Я была уверена, что это сработает! — заявляет она, и от этих слов меня передергивает.

— Потом, когда я узнал, — добавляет дядя, — я понял, что все это комедия: старшина, который больше похож на девочку, суетящиеся жандармы, эпизод взрыва в снегу с Леонаром, который выглядел, как будто только что из гримерки, Иветт, бегающая взад и вперед, медсестра с камерой на плече, мадам Ачуель с ее театральной декламацией, короче говоря… я даже подумал, что все играют из рук вон плохо, мне хотелось смеяться.

— Ну, вот что, дорогой месье Андриоли, на самом деле, это не художественный фильм… — начинает Ян.

Ян! И ты туда же!

— Скорее документальный, — продолжает Летиция.

— Документально-художественный, — уточняет Франсина.

Я до крови вжимаю ногти в ладонь, от этого мне становится легче.

— Видите ли, была мысль сделать продолжение приключений Элиз, — снова вступает Ян.

— Я прекрасно понял! — восклицает дядя. — Знаете, молодой человек, я не идиот!

— Да, но продолжение настоящее, — продолжает Ян, — чтобы написать второй том о приключениях вашей племянницы.

— Отлично, идея хорошая.

— Итак, мы все договорились, — подтверждает Франсина. — Так о чем шла речь в первом томе? — спрашивает она тоном школьной учительницы.

— Хм… об убийствах детей в Буасси и о том, как Элиз расследовала все это, — бормочет дядя.

— И вам не кажется, что успех книги вызван тем, что это не какой-то банальный детектив, а рассказ о пережитом?

— Разумеется.

— Значит, вы поймете, что мы решили следовать тому же modus operandi.[13] Следовательно: а) чтобы написать бестселлер на основании реально пережитой истории, прежде всего надо, чтобы герой — или героиня — пережил ее. Вы по-прежнему согласны со мной, месье Андриоли?

— Э-э, да… — еле слышно лепечет дядя.

— Итак? б) именно это мы и организовали, дорогой мой! — победно восклицает Франсина. — По сути дела, все началось, когда Б*А* отправила это электронное послание в свое издательство, — уточняет она.

Где же Иветт и Жюстина? Давайте идите скорее сюда, посмейтесь с остальными.

— Она ошиблась адресом, и письмо пришло к нам, в «ПсиГот’ик».

— Куда? — переспрашивает дядя.

— «ПсиГот’ик». Журнал тотального искусства. Форма признания полиэкспрессивного искусства. Психо-Искусства, уничтожающего старые концепции и вышедшие из моды предрассудки и берущего начало в подсознательных синаптических передачах каждого из нас.

Я с горечью думаю, что главным редактором такого журнала должна быть Жюстина… Кстати, я вспоминаю, что Летиция нашла у нее в комнате один экземпляр. Права я была, что не доверяла ей.

— Б*А* провела конференцию в ходе организованного нами коллоквиума, мы прониклись симпатией друг к другу, и я дала ей свои координаты, — поясняет Франсина. — Отсюда и ошибка при отправке. Взмах крыла бабочки породил ураган.

— Какой ураган? — спрашивает Кристиан. — Урагана не предвиделось.

— Это метафора! — бросает Ян. — Не перебивай Франсину, все и так достаточно сложно.

Кристиан бормочет сквозь зубы: «Сложно — ложно — все можно».

— И вот что Б*А* писала редактору своей серии, — продолжает Франсина. — «Дорогой Р*П*, мне неприятно беспокоить вас, и я понимаю, что очень запаздываю со сдачей „Элиз-2, Снежная смерть“, но у меня возникла куча проблем, и мне приходится выплачивать большие суммы за дом, который я купила в Каннах. Я была бы бесконечно признательна, если бы вы согласились выплатить мне существенный аванс, чтобы поддержать меня на плаву. В любом случае, не волнуйтесь, все идет хорошо, думаю, что закончу месяца через два. Прилагаю канву нового романа».

— Ничего удивительного, что она забуксовала, — хихикает Франсина. — Страх чистого листа. Это нормально: первая книжка была написана на основании реальных событий. И Элиз — это не персонаж, это реальный, никому не принадлежащий человек, вы следите за ходом моих мыслей?

— Разумеется, — повторяет мой дядя в полной растерянности. — Так что это за канва?

— Синопсис, если вам так больше нравится.

Не думаю, что ему это нравится больше, но он говорит «ага, ага», и Франсина возобновляет свой рассказ, словно только этого она и желала в течение долгих месяцев (видимо, так оно и было):

— Я вам читаю.

— Что вы мне читаете? — спрашивает уже совершенно сбитый с толку дядя.

— Текст Б*А*.

— Но вы мне его уже прочли.

— Нет, тот текст, который определил последовательность событий, приведших к тому, что мы здесь сейчас имеем.

Дядя уже ничего больше не спрашивает.

— Итак, я вам читаю! — твердо повторяет Франсина. — «Зима. Элиз должна уехать на зимний курорт Кастен в Приморских Альпах. К своему дяде».

Судя по всему, это ей сказала Иветт.

— «В Кастене она поселится в заведении для взрослых инвалидов», это, — объясняет она нам, — я рассказала ей, что возглавляю ГЦОРВИ и что, по забавному совпадению, он находится в деревне, откуда родом дядюшка Элиз! Представьте, как это должно было повлиять на писательницу! Ну что же, в конце концов, все черпают вдохновение из реальной жизни, — мечтательно шепчет она, а затем продолжает: — «Элиз находит друзей среди пансионеров. Вскоре после этого происходят ужасные убийства, приписываемые Д. Вору».

— Мне всегда казалось, что это слабая отправная точка! — с презрением говорит Мерканти.

— Может быть, но все-таки это была хоть какая-то основа! — возражает Франсина. — Далее сюжет развивался довольно запутанно, и мы решили воплотить его в жизнь в буквальном смысле этого слова. А потом дописать продолжение и сорвать большой куш! — продолжает она.

— Но для этого нам нужен был достойный сюжет! — говорит Ян.

— Нечто захватывающее! — поддакивает Летиция.

— Реальная история, которую Элиз действительно пережила бы, в ходе которой писала бы свои коротенькие записочки. А для того, чтобы она действительно пережила ее, нужно было, чтобы ни Элиз, ни Б*А* не знали о происходящем! — Франсина произносит это громко и внятно, как будто мой дядя глухой или выжил из ума.

— Ну ладно, тут я с вами вполне согласен! — отвечает он.

— По-моему, вы не совсем поняли, — говорит Мерканти. — В фильме играют актеры. А мы решили сделать инсценировку романа с участием непрофессионалов, чтобы действие получилось более реалистичным, до вас доходит?

— Непрофессионалов? — переспрашивает дядя.

— Речь идет о триумфе воображаемого над инертной материей реальности! — восклицает Летиция. — Мы, в буквальном смысле этого слова, перевоплотились в героев романа. Мы переписали жизнь в прямом эфире!

— Чью жизнь? — спрашивает дядя.

— Да всех! Вы знаете, что такое «снафф-муви»?[14] — возбужденно восклицает Ян. — Это фильм, в котором людей убивают по-настоящему. Это стоит миллиарды. А мы сделали «снафф-бук».

— Это омерзительно, — говорит дядя. — Да кто вы такие? — резко добавляет он.

— Мы вам только что сказали: персонажи романа! — парирует Мартина.

— Я имею в виду: вы действительно актеры? — настаивает дядя внезапно изменившимся голосом.

— Да, синьор! — отвечает Франсина. — Мы — актеры театра «Комедия делла Вита»! Друзья Искусства, с большой буквы И, Исполнительства, Истории, Истомы.

— Изничтожения, — с гордостью добавляет Кристиан.

— Я пытаюсь объяснить вам, месье Андриоли, — вновь заговаривает Франсина, чеканя слова, — что мы поставили реалити-шоу. В котором участвуют Элиз, вы сами, Иветт, Жюстина и наши дорогие постояльцы, исполняющие роли самих себя.

— С этим все ясно. Но как понять это, все эти… эти…

— «Снафф-муви», — повторяет Кристиан. — Снафф-снафф-снафф-чхи!

— Как я начала объяснять вам, — пронзительным голосом продолжает Франсина, — мы решили подставить плечо автору, испытывавшему недостаток вдохновения… Кристиан, помолчи пару секунд, прошу тебя…

— Ра-ра-ра — радости любви, они не длятся вечно, — запевает Кристиан фальцетом.

— Ах-ах, как смешно! Итак, я говорила, что мы искали ключевую линию, чтобы бросить Элиз на борьбу с пресловутым Д. Вором.

— Да кто это такой — Д. Вор? — спрашивает дядя.

— Убийца, придуманный Б*А*. Но одного убийцы мало, еще нужен сюжет. Тихо, не перебивайте меня, слушайте! По счастливому стечению обстоятельств, в тот день, когда Леонар приехал в клинику в Ницце, где должен был проходить лечение, он услышал, как какая-то наркоманка назвала себя Марион Эннекен. Фамилия достаточно редкая, и он подумал, что она может быть родственницей его одноклассника по лицею. Он разговорился с ней и выяснил, что она действительно вдова Эннекена. Они понравились друг другу, и Леонар представил ей Яна, секретаря юго-восточного отделения нашей ассоциации. Конечно, Марион не устояла перед чарами Яна. И тут новое совпадение — оказалось, что буквально в это же время ее посетила наша прелестная Соня и рассказала, что они сестры: старый Моро выболтал ей секрет! Вот тут-то у нас и завязалась интрига! От рук кровавого убийцы погибает Марион, потом ее сводная сестра, но автор обоих преступлений не сумасшедший, а их сводный брат, рассчитывающий на наследство! Сводный брат, живущий в ГЦОРВИ и убивающий под именем Д. Вора! Улавливаете, дорогой мой? — развязно добавляет она, обращаясь к моему дяде.

Значит, я правильно угадала… сценарий. Горькое удовлетворение!

Недоверчивый голос Фернана прерывает самодовольное молчание:

— Но ведь вы не… Соня… Марион… Они не … Или они…

Он не заканчивает фразу, этот рассказ совершенно выбил его из колеи.

— Вы что, не читали газеты? — спрашивает его Мартина.

— Я был в Польше! А оттуда поехал прямо в Италию, где и получил сообщение на мобильный.

— А наша милая Жюстина? Она вам ни о чем не рассказывала?

— Именно что рассказывала! И я с ума сходил от беспокойства, — резко возражает Фернан, — но тут записка Элиз убедила меня в том, что я приехал в самый разгар съемок и что Жюстина сама не была в курсе дела!

Меня бросает в жар и холод. Мне плохо. В голове мелькают воспоминания: да, он приехал после того, как увезли труп Вероник Ганс. Он действительно ничего не видел. Даже взрыва в кухне.

— Вы же не хотите сказать мне, что на самом деле убили их? — внезапно кричит он.

— Конечно же, мы их убили! — восклицает Кристиан.

— И вас тоже убьют и продадут съемку сцены вашего искупления на телевидение! — вдруг вмешивается Мартина. — Они заплатят миллионы, чтобы пустить это в новостях!

— Вся красота именно в том, что нет никаких трюков! — загорается Летиция. — Я действительно калека.

— А я действительно сумасшедший! — подает голос Кристиан.

Смех. Где же остальные пансионеры? Эмили, Клара, Леонар, Жан-Клод, Бернар… Мертвы? А эксперты из лаборатории? Они что, всех убили?

— Вы сказали мне, что Элиз раскроет тайну в прямом эфире, что на этом можно заработать кучу бабок! — растерянно бормочет дядя.

— Так мы и заработаем кучу бабок! — вопит Кристиан — Бабки-бабки-бабки, тапки-тряпки!

— Нечего делить шкуру неубитого медведя! — осаживает его Мерканти. — Мы еще не придумали развязку.

— Мы сто раз об этом говорили! — перебивает его Франсина. — Слушай: «Элиз обнаруживает, что Леонар — сын Фернана и, следовательно, сводный брат Сони и Марион и что он убил их, чтобы заполучить наследство Гастальди!»

— «И, прежде чем удрать, он убивает Элиз», — уточняет Мартина.

— Вы забыли, что этот психованный Леонар больше ни о чем не желает слышать, — замечает Мерканти.

Леонар отказывается участвовать в их безумной игре? Лучик надежды.

— Да плевать. Его все равно можно как-то использовать! — ледяным голосом отвечает Ян.

— Кто вы? — повторяет дядя, как пьяный попугай. — Кто вы? Скажите мне, что это шутка, а это же шутка, правда?!

— Верно, мы не представились! — вскрикивает Летиция, хлопая в ладоши. — Ян, давай!

— Хорошо. Дамы и господа, — декламирует он зычным голосом, — вы только что смотрели «Снежную смерть», в роли самой себя — наша международная звезда в инвалидном кресле Элиз Андриоли!

Аплодисменты.

— В роли Франсины Ачуель — Тереза, литературный редактор «ПсиГот’ик». Ах, Тереза! Наша муза и вдохновительница! Кроме того, будучи специалистом по воспитанию глубоко умственно отсталых, по совместительству еще и директриса ГЦОРВИ. Тереза тайно ведет изыскания в области скульптуры из живых материалов.

Скульптура из живых материалов… О, нет!

— … и, как страстная любительница театра, она разработала концепцию «маленьких пьес из пережитого», как она их называет, то есть пьес, где все происходит на самом деле, по примеру тех древнеримских спектаклей, в которых приговоренных действительно пытали.

Смысл этой фразы доходит до меня через несколько долей секунды.

— В роли героини-любовницы: Летиция!

Смех.

— В пятнадцать лет Летиция получила свою первую роль в «Элен и ребятах», но из-за недостойного алкоголика-отца, севшего в пьяном виде за руль, ей пришлось распрощаться со всеми мечтами. Тогда Летиция потрудилась над тем, чтобы расставить все по местам: она всерьез занялась тормозной системой автомобиля аморального отца, и тот в буквальном смысле слова слился с природой. После четырех лет обезличивающего лечения она смогла присоединиться к нам.

Несостоявшаяся героиня молодежной комедии, воплощение злопамятности. Четыре года заключения, прежде чем она научилась играть роль нормальной, излечившейся молодой девушки. У меня в ушах все еще звучит ее радостный голос, рассказывающий об отце. Об отце, которого она убила.

— В роли Дюпюи, — продолжает Ян с ноткой грусти в голосе, — выступал наш дорогой Жежен, бомж, сумевший подняться до вершин поэзии. Он описывал состояние своей души на коже своих собратьев с помощью битых бутылок.

— Мир праху его! — сюсюкает Мартина тоном матери-настоятельницы.

Я вспоминаю, как меня поразил далекий от «военного» лексикон вышеназванного Жежена. Но я не сделала из этого выводов, которые могли бы спасти нам жизнь. «Элиз, ты всего лишь жалкая сучка!» — в моей стиснутой болью голове все еще звучит его крик.

— В роли безумного ученого: Леонар! — провозглашает Ян. — Предтеча американских школьников, осуществлявших воздействие на массы. Леонар — специалист по преобразованию энергии тканей путем сжигания. Он дал пятнадцати своим соученикам возможность освободить всю совокупность их телесной энергии, подпалив лицей в год своей подготовки к поступлению в Политехнический институт. Акт научной отваги, за который он был вынужден заплатить десятью годами вредоносной групповой терапии!

Я тут же вспоминаю, как Юго рассказывал нам о пожаре в классе Леонара. Но он не знал, что сам Леонар и поджег его!

— В роли преданной медсестры выступает посланница небес, — продолжает Ян, явно получающий удовольствие от своего мрачного панегирика. — Мартина подтирала задницы старикам в богадельне, когда Господь послал за ней. Она работает с Ним напрямую, выискивая гибнущие души и вырывая их из нашего грязного мира, чтобы отправить в безопасное место рядом с нашим общим Отцом. Она работала во многих больницах, прежде чем познакомилась с Франсиной в центре для детей-аутистов.

Свихнувшаяся медсестра, отправляющая своих подопечных на тот свет.

— В роли Кристиана, жертвы нормализующего тоталитаризма: Кристиан. Проведший всю свою жизнь в приютах, потому что его мать была шлюхой и наркоманкой. Печальный жизненный опыт вдохновил его на создание романа, который нормально мыслящие отвергли. Тогда Кристиан занялся решением проблемы реального женского искупления и добился определенных успехов. И наконец, — продолжает он, — в роли Мерканти — великий артист, я назову его ди-джей КаО, наш акустик. Этот профессионал в области электронной и конкретной музыки, опередивший свое время, не получил заслуженного им признания от тупой публики. Неустанно продолжая свои изыскания, он ведет работу над частотами и звуками, издаваемыми при деформации тел, в частности, детских.

Деформация тел. Меня тошнит.

Кристиан изображает барабанную дробь, все аплодируют.

Опасные психопаты, не удовлетворившие свои «артистические» амбиции. Объединившиеся вокруг журнала по искусству, якобы ниспровергающего авторитеты. Идеи которого они используют, чтобы насытить свои извращенные инстинкты.

И мы, сами того не зная, присутствовали при представлении их великого произведения: «Элиз и Снежная смерть».

Произведения, которому еще не хватает концовки.

И нет сомнения, что о хэппи-энде и речи быть не может.

А Ян? Он кто такой? И каким образом Мерканти и Дюпюи смогли внедриться в жандармскую бригаду? Я с удивлением констатирую, что блокнот и ручка все еще лежат у меня на коленях. Мои пальцы так дрожат, что на какое-то мгновение мне становится страшно: вдруг я не смогу писать.

— Эге, теперь хочет высказаться наша любимая Элиз! Посмотрим… «Ян?» И дальше: «Кате Мерканти и Дюпюи жандармы?», — читает Ян. — Нам тут надо кое-что уладить, а Мерканти вам пока расскажет.

Тихий разговор. Я слышу, как передвигают предметы, хлопают дверями. Мерканти подходит совсем близко. Запах клубничной жвачки.

— Лапочка моя, — шепчет он, не замечая моего отвращения, — я самый настоящий Мерканти! На свете полно священников-педофилов, так почему же жандарму не быть убийцей? Главное — остаться внешне чистеньким. Что касается настоящего бригадира Дюпюи, он покоится на дне пропасти, и в довольно плачевном состоянии, ха-ха-ха! Благодаря Леонару, сумевшему проникнуть в компьютер казармы, мы узнали, что он должен присоединиться ко всей честной компании, куда, замечу в скобках, мне, по просьбе нашей милой Франсины, недавно удалось получить назначение благодаря подложному приказу о переводе. Жежен сделал вид, что попал в аварию на горной дороге. Его будущий двойник остановился, чтобы оказать помощь. Я выскочил из-за кучи камней, держа его на прицеле. Мы вырезали ему красивую улыбку, которая никогда не сойдет с его лица.

Я слушаю с омерзением, а сама пытаюсь понять — кто это только что вошел, хромая, и теперь дышит совсем рядом со мной. Жюстина? Нет, я уверена, что это мужчина.

— Франсина, можешь передать мне новую тетрадку? — спрашивает Ян.

Мне на колени кладут тетрадь.

— Не будем лишать себя советов профессионала! — усмехается он.

Я размахиваю ручкой, как церковный служка колокольчиком. Все то же неизменное желание выиграть время.

«Вор: вся группа по очереди переодевалась в его костюм?»

— Нет. Подумайте немножко! — велит мне Франсина.

Если эту одежду носили все по очереди, Магали ни за что не смогла бы узнать кого-то конкретного. Следовательно, эту роль почти все время играл кто-то один. И, следовательно, это не может быть кто-то из обитателей Центра, иначе Магали назвала бы его имя, значит, это кто-то извне, то есть, Дюпюи или Мерканти, потому что Магали никогда не видела их в Центре, она умерла до того, как они прибыли под видом жандармов. И, учитывая голос и рост Вора, я склоняюсь в пользу Мерканти.

«Мерканти».

— Угадали! Вы и впрямь очень талантливы.

— Где Жюстина? — внезапно спрашивает мой дядя растерянным голосом.

— Там, где ей и следует быть! — отвечает ему Ян безапелляционным тоном. — Ну, теперь за работу: как мы закончим?

— Надо оставить, как задумано: Леонар убивает всех, — предлагает Кристиан.

— Фу, — фыркает Мерканти, — это пошло! Что она там напридумывала, эта Б*А*?

— Да ничего особенного. «Один из пациентов видит по телевизору убийцу…»

— Да, нам уже пришлось попотеть с этим! — восклицает Летиция. — Надо было пропустить этот эпизод, он никому не нужен: девочка видит по телевизору человека и узнает его, но на самом деле не узнает, потому что на нем шлем! Браво, неожиданный поворот!

— Кроме того, я чуть не задохнулся в этом шлеме! — ворчит Мерканти.

— «Элиз обстреливают дротиками для дартса…», — дальше читает Ян.

— Магали не хотела идти на террасу, чтобы посмотреть, как ты будешь толкать Элиз, мне пришлось ее на себе тащить! — кричит Мартина. — В первом эпизоде Элиз уже кололи иголкой, — продолжает она. — Это однообразно.

— Ты не заметила, что авторы детективов всегда пишут одну и ту же книгу, пусть и по-разному? — парирует Летиция. — Вот они-то и есть настоящие психи! Невротики с навязчивыми идеями!

От их беседы у меня мурашки по телу бегут. Потому что я, безусловно, их пленница, но еще и потому, что их бред не лишен известной логики. Это не сумасшедшие, это существа с совершенно извращенной психикой. А мы для них — объекты для эксперимента и развлечения. И, может быть, даже вызываем у них отвращение.

Нет, они не безнравственны, им чуждо само понятие нравственности. Они не более безумны, чем вожди Третьего рейха. Своего рода последователи теории евгеники. Они удерживают нас в своей власти и радуются при мысли, что могут подвергнуть нас самой жестокой казни. Абсолютный кошмар. Оказаться связанными по рукам и ногам среди вооруженных садистов, мнящих себя непризнанными творцами.

Снова ручка. Каждая истекающая секунда — это дополнительная секунда жизни, секунда передышки перед болью. Что бы такое спросить? Ах, да.

«Элиз ест человеческое мясо?»

— Ах, это! Чудесная идея нашей милой Франсины! — радостно отвечает мне Ян.

— Что-то свеженькое, — подтверждает Франсина.

— Еще был эпизод, когда под креслом Элиз взрывалась ракета фейерверка! — кричит Кристиан. — Это было бы так красиво!

— Бред! — возражает Франсина. — Мы заменили это взрывом на кухне.

— Бред! — отвечает ей Кристиан. — Бредовина-хреновина…

— Кристиан! — механически одергивает его Мартина.

Спрашиваю себя: может, лучше бы у меня под задницей взорвалась ракета, чем оставаться здесь, во власти этих экспериментаторов, в роли подопытного животного. Думаю о Павлове, о его работах над животными и экспериментальными неврозами. Чудовищно. Рационально обоснованная пытка. А теперь в клетке я сама.

— Почему Вор ее не трахнул? — опять спрашивает Кристиан.

— Я собирался, но нам помешал Шнабель, — объясняет Мерканти, от чего у меня по телу пробегает дрожь.

— Легавые приедут через два часа. Тянуть больше нельзя! — нервно бросает Ян.

— Отпечатки пальцев Элиз на пистолете бедняги Дюпюи? — спрашивает Мартина.

— Стерли, — отвечает Летиция.

— Прекратите эту дурацкую игру! — внезапно приказывает мой дядя с вымученным оптимизмом приговоренного к смерти, пытающегося убедить себя, что все происходящее ему только снится.

— Пойдите на улицу и посмотрите, игра это или нет! Мерканти, уведи его!

Не обращая внимания на протесты дяди, который вдруг кажется мне совсем старичком, Мерканти выволакивает его из комнаты. Я пишу:

«Где Иветт?»

— В холодке, в цистерне! — хихикает Ян. — Да нет, успокойтесь, она с остальными, с ее головы еще и волосинки не упало, — говорит он мне, подчеркивая слово «еще».

«Что вы с нами сделаете?»

— Мы же вам сказали, все закончится очень красиво! Так же грандиозно, как было в Вако! Двадцать человек, погибших во время пожара в Центре, тогда как на самом деле Леонар убьет вас перед камерой незадолго до последней атаки штурмовой группы Национальной жандармерии, — с энтузиазмом объясняет мне Франсина. — Эксклюзивный материал для «ПсиГот’ик», для книги, для фильма, продажа живой записи всего случившегося. Вы отдаете себе отчет, что сейчас мы пишем страницу Истории? И к тому же захватывающую страницу!

С улицы доносятся крики, ругань, я сжимаюсь в ожидании выстрела, дверь резко распахивается, на пол падает чье-то тело.

— Этот сукин сын попытался удрать, пришлось ему вмазать, — говорит Мерканти, явно имея в виду моего дядю.

— Ты, наверное, сильно ударил. Кровь так и льет, — замечает Кристиан.

— У стариков кровь близко, — отвечает Мерканти. — К тому же она у них воняет. Не то что у малышни. Детская кровь — это вроде как ангел пописал.

— Этому дурному Лорье только и надо, что всадить пулю дядюшке в башку, — продолжает Кристиан. — Элиз плачет, все такое… Мать твою, это будет сильно!

Лорье! Я совершенно забыла о нем. Неужели он тоже входит в банду?

— Не надо приносить правдоподобие в жертву рейтингу! — говорит в это время Летиция. — С чего вдруг Лорье будет убивать дядюшку Элиз?

Кристиан обиженно бормочет: «Я ничего не знаю». Я неслышно вздыхаю. Психопаты обучаются писательскому искусству. Наши жизни подвешены на ниточке их сценария. Накладываясь на страх и злость, порыв ненависти создает горькую, невыносимую смесь, и мне кажется, что я сейчас взорвусь.

— А почему не получается то, что мы придумали? — спрашивает Кристиан.

— Мне все это кажется слащавым, — говорит Мерканти, — нет никаких неожиданностей. И от Элиз практически никакого толка. Это все же героиня!

— Ну, так надо просто оставить эпизод, в котором она находит тела жандармов. Она догадывается, что виновник всего — Леонар, — предлагает Кристиан.

— Почему? — перебивает его Мартина.

— Я не знаю! Потому что он — дядин сын!

— А откуда она это узнает? — настаивает Мартина своим медоточивым голосом.

— Вот дерьмо! Оттуда, что она героиня, иначе для чего она нам нужна, а?! — протестует Кристиан.

И еще секунд десять они напрягают свои мозговые извилины.

Блокнот: «Я догадываюсь, потому что догадываюсь. Посмотрите мои записки. Дедукция».

— Вот, она догадалась, потому что догадалась! — устало одобряет Ян. — Здорово, вы просто догадались?!

— Но о чем же она догадалась, если догадываться не о чем? — надрывается Кристиан.

— Она догадалась, какой именно догадки мы от нее ждали, — объясняет ему Франсина. — Наша милая Элиз действительно замечательный детектив.

— Ладно, хорошо, — говорит Кристиан. — Она догадалась, после этого она вызвала легавых и…

— Она — не — может — говорить! — скандирует Летиция.

— Ах да, я забыл! Надо признаться, она не облегчает нам задачу, — бормочет он. — К тому же она не очень-то сексуальна. Почему мы не взяли Памелу Андерсон?

— Хватит об этом! — отрезает Ян. — Так получилось, что через Франсину мы познакомились с дядей Элиз, а не с дядей Памелы Андерсон.

— Такой милый человек, этот господин Андриоли, — мурлычет Франсина.

«Кому еще налить чайку?»

— У нас мало времени! — восклицает Ян, которого нервирует игривое настроение труппы убийц.

— Есть идея, — говорит Мартина, — просто гениальная штуковина: оказывается, что убийца — сама Элиз!

— Ах, вот как? — удивляется Кристиан. — И она убивает своим инвалидным креслом?

— Нет, она заказывает убийства, она пользуется услугами профессионального киллера, чтобы пережить новые приключения и заработать приличные деньги.

— А профессиональный киллер, это кто? — с интересом осведомляется Ян.

— Леонар! Таким образом мы возвращаемся к исходной позиции.

— Никто мне так и не сказал, каким образом Леонар мог убить всех этих людей! — бурчит Мерканти. — Я хочу сказать: он не настолько подвижен…

— Люди с ограниченной подвижностью способны устранять ближних не хуже других! — в бешенстве парирует Летиция.

— А вообще — дерьмовая твоя идея! — говорит Кристиан Мартине в это время.

— Я тебе запрещаю!

— А я говорю, что убийца — это Лорье! — настаивает он.

— Да. Это прекрасно! Это ниспровергает все догмы! Закон против Порядка! — Франсина хлопает в ладоши в знак одобрения.

— А Элиз пристрелит Лорье! — с энтузиазмом восклицает Ян.

— А кто же пристрелит Элиз? Нельзя оставлять свидетелей! — с досадой возражает Франсина.

— А если убийцей оказался дядюшка? — предлагает Мерканти.

— Он слишком стар! — отвечает Летиция. — В Лорье больше сексуальности.

— Нам нужен метод! — кричит Франсина. — Без метода нам не выпутаться! Слова влияют на форму, а форма определяет слова! Нам необходимо эстетическое кредо!

Недолгое молчание. Такое впечатление, словно я слышу, как по всей комнате носятся их безумные мысли. Мозговой штурм — или шторм — в самом прямом смысле слова. А, кстати, если Франсина лечилась в психбольнице, то каким образом ей разрешили руководить оздоровительным центром? Я царапаю в блокноте: «Франсина была в психушке?»

— Наша добрая Элиз интересуется психическим здоровьем милой Франсины! — объявляет Ян.

Чья-то рука хватает меня за подбородок, поднимает мне голову, от этой руки пахнет дезинфицирующей жидкостью. Губы, холодные и влажные, как слизняки, касаются моей щеки. Я задыхаюсь от кисловатой отдушки жевательной резинки. Дрожь отвращения пробегает по коже.

— Это длинная история. Франсине чуть было не пришлось испытать на себе опыт заключения, — шепчет он, прижимаясь губами к моему уху, — но ее вовремя спасли…

Я пытаюсь отстраниться, но он усиливает хватку и лижет меня кончиком языка; мне кажется, будто мне в ухо пытается заползти огромный червяк.

— Это случилось в центре для детей-идиотов. Директор, настоящий блаженный, разволновался по поводу каких-то нарушений и хотел выдать ее властям. Но, прежде чем бедняга успел сделать это, с ним случилось несчастье. Передозировка. Знаешь, ангелочек, врачи очень часто оказываются наркоманами… Осознавая возложенную на нее миссию, Франсина-Тереза оставила свою должность и основала журнал. В каком-то роде она — наша Святая Мать, — добавляет он, проводя языком по моей щеке, моим глазам, моим судорожно сжатым губам.

Запретив себе вздрагивать от его прикосновений, я царапаю в блокноте: «Мой дядя?»

— О, тут ты никогда не догадаешься, моя конфетка! Жюстина познакомила его с Франсиной на каком-то вернисаже. Он искал кого-то, кто мог бы возглавить Центр. А у нее были все необходимые рекомендации. Видишь, как тесен мир, — иронизирует он, пытаясь втиснуть свой змеиный язык мне в рот.

— А что, если, пока у нас не готов последний эпизод, мы сложим всех жандармов в фургон, чтобы с первого взгляда никто ничего не заметил? — вдруг предлагает Летиция. — Это будет забавно: приезжает полиция: «Ничего необычного, мой командир!», и вдруг кто-то открывает дверь фургона и — раз! Музей плотских фигур мадам Бью-Всё. Поэтично и эффектно!

— Бью — что? — спрашивает Кристиан.

Летиция с гордостью объясняет ему придуманную ею игру слов.

— Да, небольшая постановочная работа не повредит, — соглашается Мартина, — это даст нам время для размышлений.

Шум, хлопанье дверей, смех, восклицания.

— До скорого, лапочка! — вставая, бросает мне Мерканти, и обещание, звучащее в его голосе, пронзает меня, словно скальпель, вонзающийся в беспомощную плоть.

Дядя, лежащий у моих ног, дышит с трудом. Рядом со мной находится еще какой-то человек, до сих пор он не произнес ни слова, а теперь заговорил:

— Я понял слишком поздно.

Лорье!

— Когда я увидел валяющийся на земле прожектор и Мартину с камерой Жан-Клода на плече, сам не знаю почему, я почувствовал неладное… А когда Шнабель передал мне МГНД, я окончательно понял, что мы в ловушке.

«МГНД?»

— Мобильная группа не доступна. Код, означающий, что радиопередача нарушена. Это значит, что он не смог ни с кем связаться. Кавалерия не подойдет, Элиз.

В наступившей тишине я перевариваю информацию.

— Я подумал, что не стоит возбуждать подозрений у того или тех, кто все это устроил. Я старался казаться спокойным. Когда я вышел, я увидел вас, всю в крови, с пистолетом в руке, своих убитых людей, у меня все в голове смешалось, я вернулся за помощью и напоролся на автомат Шнабеля, нацеленный прямехонько мне в грудь. «Хорошая машина, — сказала мне Летиция, — она делает такие славные дырки, я только что испробовала ее на Эрве Пайо». И тут все стало ясно. Происшествия, которые постоянно приводили меня в ГЦОРВИ. Ощущение, что мною манипулируют, что я окружен людьми, проговаривающими заученные тексты, что все совпадения чересчур прямолинейны… Жизнь не может быть настолько похожей на роман, с запрограммированными появлениями и авторскими ремарками.

Да, у меня было то же самое ощущение. Но я не доверилась ему. А теперь все мы за это заплатим. Лорье продолжает говорить голосом, лишенным всякого выражения:

— Всех остальных они заперли в подвале. На меня надели мои же наручники, сковали руки за спиной.

«А Юго?»

— Думаю, он мертв.

Судя по его тону, он в этом уверен, но не хочет мне говорить. Как будто я могу испугаться еще больше!

— Они показали мне экземпляр своего творчества, «ПсиГот’ик», журнала Тотального Искусства. Можно сказать, идеи Жюстины, но вывертов еще больше. Кстати, на первой странице был отчет об одной ее выставке. По словам Пайо, — продолжает он, внезапно меняя тему, — Вероник кого-то шантажировала. Именно поэтому она и пришла сюда утром. Сегодня утром! Боже мой! Можно подумать, это было сто лет назад! Пайо думал, что это как-то связано с ее пребыванием в психушке, куда ее пришлось поместить после приступа острого бреда.

Это пресловутое пребывание в психиатрической клинике, где и познакомились основные действующие лица: Марион, Соня, Вероник, Ян. Три девушки мертвы. А Ян ненормальный, это очевидно. И конечно, там он был не в качестве врача, а в качестве пациента. Доктор Джекил и мистер Ян, двуликий соблазнитель. Шизофреник. Нет, по-моему, его, скорее, можно назвать паранойяльным психопатом: сверхоценка собственного «я», авторитарность, мания преследования и упертость… О’кей, Психоаналитик, все это чушь, и у меня нет времени анализировать их состояния!

Но, все же, каким образом ему удалось манипулировать Лорье?

«Ян болен?»

— Я понятия не имел! Он рассказывал, что учился на воспитателя и часто стажировался в психиатрических клиниках. Он не говорил мне, что сам был пациентом! — с горечью отвечает он.

Топот, возгласы, порывы холодного воздуха: они вернулись. Стадо вырвавшихся на свободу психопатов бегает по этому проклятому Центру, словно воплощая в себе мои детские страхи.

— Смелее! — шепчет мне Лорье.

Да, смелость мне потребуется.

— Какие они оба миленькие! — взвизгивает Летиция.

Подлая шлюшка.

— Предложение Кристиана принято единогласно, — сообщает мне Ян, его длинные волосы, обманчиво пахнущие свежестью, елозят по моему лицу. — Убийцей окажется Лорье, вы убьете его, а потом погибнете на пожаре.

Вести диалог. Заставить их потерять время. Мой блокнот.

— «Опять пожар! Это уже было в первом томе», — громко читает Ян.

— Она права, — замечает Мартина, — мы повторяемся. И потом, у Корнуэлл есть такая книга, «Сожжение».

— А если она покончит с собой, увидев, что все убиты? Перед камерой, а на шее будет табличка: «Мир — всего лишь куча нечистот»? — предлагает Мерканти.

— Какашки-какашки, кака-кака-говно! — вопит Кристиан.

— Придумала! — восклицает Летиция. — Она захлебнется в снегу!

— Она захлебнется в снегу? — повторяет Франсина. — Да, весьма романтично. А вокруг нее все эти тела, наполовину засыпанные снегом, с руками, воздетыми в мольбе о помощи, этакий альпийский «Титаник». Мне это нравится.

Мой сон, в котором Магали захлебывалась снегом… Магали.

«Магали?»

— О, это все я, — говорит Мартина. — Все думали, что я разбираю шкафчик с медикаментами, а я вдруг заметила, что Юго пошел послушать матч. Тогда я сказала Магали, чтобы она быстренько поднялась к вам в комнату, что мы вам приготовим сюрприз. Она была так счастлива, что скоро увидит Иисуса благодаря волшебной веревке!

— А Вероник? — спрашивает Лорье, и его голос дрожит от ненависти.

— Надо же, наш красавчик старшина заговорил! — насмешливо говорит Франсина.

— Вероник моя! — заявляет Кристиан. — Вот поэтому вы и нашли кусторез под моей кроватью. Правда, гениально? Орудие убийства у убийцы. Блин! Вот славная была девка! Я ее сперва здорово отымел, уж поверьте!

— Марион Эннекен?

— Тут мы все, — говорит Ян. — Эта мерзавка выкобенивалась, не так, как в больнице. Хорошо позабавились. Но она недолго продержалась. Не то что Соня.

— А Соню — ты? — Лорье пытается придать твердость голосу.

— Ну да! Не напрасно ты меня подозревал. Зря щенок в фуражке не доверился своему нюху!

У меня в памяти вдруг всплывает разговор, но теперь в другом, зловещем свете. Грустный голос Сони, обращающейся к Яну: «Ты знаешь, что скоро случится что-то ужасное. — Да о чем ты? — О безумии, о разрушении, о зле, вот о чем. — Тебе что-то известно?» И дальше: «Ты знаешь, что если силы зла вырвались наружу, их ничто не остановит. Они уже в пути, Ян. Они уже нанесли удар, ведь так? — Но… — Нет, молчи. Ты еще не усвоил, что слова ничего не значат? — Это глупо. Соня, доверься мне! — Доверие — это непозволительная для меня роскошь. Пусти меня, я ухожу!».

Соня знала! Она знала, что он сумасшедший! Она подозревала, что это он убил Марион, вот что она хотела сказать, но при этом слишком боялась!

— Я пил всю ночь, чтобы утром меня нашли без чувств, — объясняет Ян специально для Лорье. — Но это не помешало мне красиво поработать. Знаешь, я думал о тебе, это меня подхлестывало.

Слышу приглушенный всхлип. Конечно, это Лорье.

— Смотрите, этот кретин плачет! — хихикает Кристиан.

Они будут нас пытать. Пытать, поджаривать на медленном огне, вырезать свои грязные фантазии на нашей хрупкой плоти. Надо выиграть время!

«Почему Соня не убежала?»

— Она была готовенькая, — ржет Ян. — Наколотая по самое не могу. Я доставал ей все, чего она хотела, у нее уже не оставалось воли, к тому же она была больна. Она знала, что ей недолго осталось.

— Врешь! — кричит Лорье.

— Если о чем-то мне и незачем врать, то как раз об этом. Она не хотела умереть в хосписе, превратиться в кучу костей, вот из-за этого тоже она не убежала. Она знала, что это конец, и она любила меня. Так почему же не дать мне выступить в роли Милосердной Смерти?

— Мразь! Ты пытал ее до смерти, в этом твое милосердие?

— А знаешь сказку про скорпиона и лягушку? — спрашивает Ян.

Смутное воспоминание о скорпионе, который клянется, что не ужалит лягушку, а потом убивает ее и извиняется, говоря что-то вроде: «Такая уж у меня натура, неужели ты думала, что она не возьмет свое?»

— Ну, ладно… — начинает Мерканти, потрескивая своими гуттаперчевыми пальцами.

Скорее!

«Собака? Не узнала Яна?»

— А! Прекрасный вопрос, Элиз! — восклицает Ян. — Он подтверждает, что мы имеем дело с профессионалом! Когда в тот вечер я пришел в дискотеку, я, ради такого случая, нарядился в комбинезон инструктора, в шлем и в перчатки «Вора». Пес не почуял мой запах. И, прежде чем я успел им заняться, эта сучка Соня вышвырнула его в окно. Поэтому он и бросился на Мерканти, переодетого Вором, на террасе. Он узнал силуэт «Вора».

Еще один вопрос.

«ПсиГот’иК?»

— Это сокращение, от слов «Психопат», этого навязанного нам смешного названия, и «Готика», в смысле жанра романа ужасов XVIII века, — отвечает мне утонченная Франсина.

Кажется, мой дядя приходит в себя, он двигается, поднимается, произносит несколько неразборчивых слов.

— Заткнись, папаша! — прикрикивает Кристиан.

Потом тишина. Наверное, он снова ударил его.

Только бы сердце выдержало.

— Ну, вернемся к нашим баранам, — говорит Мерканти.

— Бе-е-е, бе-е-е…

— Замолкни, Кристиан! — кричит Летиция.

— Сама замолкни!

— Время поджимает! — в очередной раз напоминает Ян. — Вопрос номер один: что делать со вспомогательными персонажами?

— Уберем постепенно. Сперва займемся основными! — предлагает Мартина.

— Идея насчет того, чтобы оставить экспертов так, как будто они снимают улики, с аппаратурой и все такое, остается в силе? — спрашивает Летиция.

— Угу, это мило! — поддерживает Кристиан.

— А остальные? — говорит Франсина.

— Люблю дебилов, — говорит Мерканти. — Прямо как дети, умирают с глазами, полными упрека.

Как я жалею, что это не тебе я разрядила пистолет в яйца!

— Надо всех укокошить! — вопит Кристиан. — Укокошить как следует, и тогда мы это продадим на видео и получим кучу денег.

— Деньги — это не единственная мотивация! — восклицает Франсина. — Мы стремимся достичь невиданного ранее уровня экспрессии!

— Уж в этом, — усмехается Мерканти, — доверьтесь мне. Вы слышите? — вдруг спрашивает он.

Тихие возгласы, легкие шаги. Узнаю резкий голос Клары.

— Вроде бы девушки вышли погулять! — продолжает Мерканти.

Звяканье металла. Звук удаляющихся шагов.

Я со страстной надеждой представляю себе, что обе молодые женщины спаслись, что они бегут по лесу, подальше от них, к свободе, к жизни.

Кристиан напевает «Радости любви». Мерканти возвращается со словами:

— Смотрите, что я нашел в игровой!

Слышу, как Эмили тоненьким голоском протестует, а Клара спрашивает, где Юго.

— Он улетел в небеса вместе с Магали, — шепчет Мартина. — Не расстраивайся, скоро ты их догонишь, дорогуша.

— Я тоже хочу на небо! — кричит Эмили. — Я первая!

— Ну, если тебе это доставит удовольствие, сокровище мое, — отвечает Мерканти. — А пока что будь умницей, хорошей девочкой, ангел мой, — добавляет он. — Да, ты будешь умницей…

И он продолжает тем же слащавым голосом, шорох сминаемой одежды, протесты Эмили, кудахтанье Клары.

— Вы считаете нормальным, что эта сучка Эмили выпендривается? — вдруг спрашивает он. — Разве глина может сопротивляться тому, чтобы ее лепили?

— Бог мой, если она тебе нужна, бери! Но только чтобы это не тянулось вечно! — ворчит Ян.

— Я тоже хочу! — требует Кристиан.

— Вы не могли бы уйти и заняться этим в сторонке? — натянутым тоном спрашивает Франсина.

— Ох, уж эти женщины! — шепчет Мерканти. — Филу, голубчик, пошли с нами. У тебя больше нет причин отказываться.

Он тянет его за собой. Слышу, как подошвы упирающегося Лорье царапают паркет.

— Давай шевелись!

— По-моему, это такое ребячество, — говорит мне Мартина, — вся эта плотская возня.

— Ах ты, сука! — вдруг орет Мерканти за стеной.

И почти сразу же раздаются вопли Эмили. Настоящие вопли, как в самых страшных кошмарах. Все более и более пронзительные. Я стараюсь не слушать. Я заталкиваю кулак в рот так глубоко, что почти задыхаюсь, и прикусываю его. Франсина покашливает. Летиция листает журнал. Теперь Эмили издает только протяжный, бесконечный стон, она стонет на одной ноте, как человек, дошедший до предела страданий.

Выстрел. Стон резко обрывается.

Мартина начинает напевать: «Все ближе к тебе, Господь мой, все ближе к тебе…». Отчаянное желание наехать креслом ей на голову, раздавить ее.

— С плохим материалом хорошего результата не добиться, — замечает вернувшийся в комнату Ян. — Иди, придурок! Этот сукин сын попытался стукнуть Мерканти головой, тоже мне, герой, наш малыш-жандарм! — объясняет он нам.

Куртка Лорье задевает мою щеку, удар, он шатается, почти валится на меня, запах рвоты, потом мятный запах жвачки Яна, град ударов сыплется на Лорье, не издающего ни звука, его голова бьется о колесо моего кресла, сотрясая его, я слышу, как хрустят кости на его лице.

— Этот кретин потерял сознание! — ворчит наконец Ян, и теперь от него несет потом, кислым потом, словно безумие и жестокость обладают особым запахом.

— Где моя малышка Клара? — спрашивает Мартина.

— Тут, рядом, тянет за руку подружку, чтобы та поднялась! — ржет Кристиан.

— Ну, ладно, кончайте уже свои забавы! — приказывает Франсина. — Я считала, что мы здесь делаем нечто такое, что войдет в историю Искусства! Вы думаете, что изнасиловать и убить несчастную идиотку — это нечто значимое? Это субкультура дерьмовой провинции. Приведите лучше других главных персонажей, не стойте на месте! Группами по четыре человека, — добавляет она.

Насытившиеся мужчины послушно выходят. Мне впервые в жизни кажется, что я понимаю ощущения, которые должны были испытывать подопытные в медицинском блоке концлагеря.

Абсолютное бессилие и страх.

О! Боже мой, верни мне мои глаза, мои пальцы, дай мне оружие, только на секунду, на одну секундочку, и больше я никогда ничего не попрошу у тебя, клянусь!

Конечно, никто мне не отвечает. Разве кто-то когда-то отвечал на крики, испускаемые перед разверстой могилой, перед стеной, испещренной пулями, на пороге камеры пыток?

Внезапно мой слух пронзает резкий голос Франсины:

— Вот, я закончила писать наше заявление. Манифест «ПсиГот’ик»! Послушайте, девочки: «Мы, группа „ПсиГот’ик“, объявляем войну нормальности, рациональности, всему обществу, подчиненному уравниванию в соответствии с нормой. Мы отстаиваем свое отличие и свое право использовать людей, как мы считаем нужным, во имя представляемой нами высшей расы, свободной от любых моральных преград. Да здравствует Убийство! Да здравствует Преступление! Да здравствует Свобода!»

— Ты забыла «во имя великой славы Нашего Вечного Отца, благодаря которому мы поднялись над стадом», — шелестит Мартина.

— Я думала, что это можно прочесть перед камерой, а в качестве фона использовать горящего заживо жандарма.

— Аутодафе Правопорядка… Неплохо, — одобряет Летиция, а потом восклицает: — На костер Лорье!

Я чувствую, как меня сотрясают спазмы ненависти.

Шум голосов в коридоре, остальные возвращаются. Я так напряжена в стремлении не упустить ничего из происходящего, что мне кажется, будто мои уши выросли раза в три. Малейший звук имеет значение. Может быть, моя жизнь, наши жизни зависят от ничтожной детали, которую мне удастся уловить. Входят четыре первых «персонажа».

— Вот уж когда не вовремя, тогда не вовремя, — говорит Бернар, — а сорокам нравится все, что блестит.

— Слава Богу, вы целы! — восклицает Иветт, а потом испускает крик ужаса, увидев, я полагаю, в соседней комнате тело Эмили и рядом с ним Клару, издающую нечленораздельные звуки.

Мадам Реймон повторяет за ней:

— Бедная малютка, бедная малютка!

Две сухие пощечины: Иветт икает, мадам Реймон сдавленно всхлипывает и лепечет:

— Но, мадам Франсина…

— Нет больше никакой мадам Франсины, жирная сука! — орет Кристиан. — Мы сейчас тебя поджарим в твоей дерьмовой печке!

— Т-с-с, Кристиан! Никаких грубостей! — увещевает его Франсина. — Наши бедные слуги и так достаточно травмированы.

Жюстина зовет: «Фернан? Фернан?», и Мерканти со смехом передразнивает ее. Слышу, как Жюстина спотыкается, потом пронзительно кричит:

— Кровь, здесь кровь! Тут на полу человек, весь в крови!

— «Ферни! Ферни!» — хнычет Мерканти.

— Ферни! Нет!

— Кончай ныть, или я его прикончу! — рявкает Мерканти. — Ненавижу истерики.

Жюстина остается возле дяди и тихо разговаривает с ним.

— Почему наш брат Леонар не с нами? — вдруг спрашивает Мартина таким голосом, как будто жует облатку.

— Хороший вопрос! Пойду посмотрю! — отвечает Мерканти.

— Нас заставили спуститься в подвал под дулами автоматов. Они отняли у Жан-Клода его аппарат, а мальчиков из лаборатории заперли в пустых бочках, — шепчет мне Иветт. — А Юго умер! Они повесили его на лестнице! — добавляет она с истерическими нотками в голосе.

Вдохновение. Спокойствие. Ручку:

«Тентен?»

— Он на чердаке, они его били, рана опять открылась. Но зачем они все это делают? — продолжает она в отчаянии. — Франсина, Ян, малышка Летиция, все такие милые, и вдруг стали настоящими монстрами! Только что ваш дядя рассказал нам какую-то запутанную историю, вроде бы это артисты, но артисты не убивают людей!

— Разные бывают артисты! — замечает Кристиан, услышавший ее слова, и смеется над собственными словами. — Артисты-садисты! — продолжает он. — Идите сюда, милая Иветт, я вам все объясню.

Он тянет ее к себе, я слышу, как Иветт вскрикивает после каждой фразы, слышу громкий смех Кристиана. Остальные переругиваются вокруг нас.

Слышу, как сердце колотится в горле. Очень быстро. Странное и двойственное ощущение, будто я нахожусь под общим наркозом и одновременно в состоянии обостренного бодрствования.

— Элиз?

Жюстина.

— Что они сделали с Фернаном?

Ты хочешь, чтобы я тебе ответила? Но как?

— Кто эти люди? — продолжает она. — От них пахнет злом! Я узнаю их голоса, но не их души. Я их слышала, они убьют нас, но за что? Это что, демоны, вышедшие из ада?

В каком-то смысле, да.

Блокнот. «ПсиГот’ик».

Вернувшаяся ко мне Иветт читает вслух.

— «ПсиГот’ик»! — восклицает Жюстина. — Но я же делала с ними выставки! Очаровательные люди! На вернисаже подавали огурчики в соусе из ревеня!

Наверное, она понимает, что это — не самый верный критерий, чтобы судить о людях, потому что на мгновение умолкает, а потом говорит тихо:

— Фернан мне все рассказал, перед тем как его увели. Они снимали фильм, тайком от нас. Он узнал из вашей записки. Он же обожает разыгрывать комедии, вы знаете.

Ага, но он-то думал, что разыгрывает комедию, а на самом деле разыграли его самого.

— Но это не шутка, нет? — продолжает Жюстина.

Почему же, шутка, в определенном смысле этого слова, жестокая шутка, а мы в роли вышучиваемых.

В моей голове проносится все, что случилось после нашего приезда в Кастен. Я заново слышу каждую фразу, я заново вижу каждый жест, в новом свете, в свете заговора. Все эти нестыковки, все слова, произнесенные без выражения, это ощущение, что никто по-настоящему не грустит. Факты громоздятся друг на друга, как элементы конструктора. Вдруг я цепляюсь за факт, остающийся для меня неясным.

— «Портсигар?» — читает Иветт.

— А! — говорит Жюстина. — Это Фернана. Я не понимала, каким образом он мог попасть к этой Вероник, я боялась, что будут искать связь между ним и жертвой, вот я и сказала, что она его у меня украла.

— А каким образом он к ней попал? — спрашивает Иветт.

«Может быть, Фернан дал Соне, а Соня Вероник?» — царапая это, я понимаю, что долго ломала себе голову над тем, что и гроша ломаного не стоит.

Иветт читает эти слова Жюстине, та соглашается.

— Вполне вероятно, но в тот момент я уже ничего не понимала.

Мы обе не понимали.

Внезапный звук шагов. Двое мужчин. Один гремит каблуками, второй словно все время спотыкается. Леонар.

— П-п-ус-ти м-ме-ня!

— Где ты был, Лео? — слащаво спрашивает Мартина.

— Ус-с-т-ал… — бормочет Леонар.

— Бедняжка! — бурчит Кристиан. — А мы, думаешь, не устали с этими сучками, которые все время трещат?

— Это ты о ком? — холодно вопрошает Летиция.

— Не будем ссориться! — отрезает Ян. — Леонар здесь, а это главное! И мы отпразднуем его возвращение! — добавляет он скверным голосом.

У Мерканти вырывается зловещий смешок.

— Видел Эмили, а, Леонар? — спрашивает он. — Там еще немножко осталось, если тебе это что-то говорит…

— Я не имел в виду Эмили, деловых людей не интересуют трупы! — перебивает его Ян. — Нет, я думал о нашей милой Жюстине.

— Вы с ума сошли! — кричит Иветт.

— Ты, старая карга, заткнись! — орет Кристиан. — Угу, слепая и паралитик, вот будет классно!

— Пустите меня! — вдруг кричит Жюстина. — Вы мне делаете больно!

Я кручу головой во все стороны, ориентируясь по звукам. Топот, тяжелое дыхание, по полу шаркают ноги, двигают стулья, другую мебель.

— Первой, кто пошевельнется, я разнесу голову! — кричит Кристиан.

— Ну, нравится она тебе, твоя шлюха? — спрашивает Летиция у Леонара. — Нравится она тебе голышом, приятно вспомнить?

— Пусть примет наказание через то, чем грешила! — заявляет Мартина.

— Точно, — соглашается Ян. — Передай-ка мне кочергу, ту, что раскалилась добела.

— Ох! Вы, часом, не спятили? — кричит мадам Реймон.

Пощечина и резкий удар головы о стену.

— Валяй, Лео, вставь ей потверже и погорячее! — ворчит Кристиан.

Летиция кудахчет.

— Леонар? Леонар? — лепечет Жюстина. — Леонар, что происходит?

— Бери кочергу! Говно! — орет Ян.

— Н-нет! — внезапно вскрикивает Леонар. — Н-нет!

— Что?! Не хочешь? — спрашивает Ян с угрозой в голосе.

— Д-до-воль-н-но м-мер-зос-с-т-ей! — с трудом выговаривает Леонар. — Б-боль-ше н-не хо-чу!

Я вдруг вспоминаю, с какой странной интонацией он сказал Летиции, что ему мерзко.

— Леонар? — снова потерянно зовет Жюстина.

— Нет, вы посмотрите на эту старую шлюху! — призывает Летиция.

— Т-ты, д-дрянь! — бросает ей Леонар.

— Ничтожество! — парирует Летиция. — Недочеловек!

— Знаешь, что ждет предателей? — продолжает Ян с пафосом третьеразрядного актера.

Они веселятся! Они постоянно разыгрывают то или иное чувство, а подлинных эмоций у них нет. Или, точнее, у них нет никаких эмоций, кроме связанных с их драгоценным «эго».

— Леонар, возьми себя в руки! — шепчет Мартина, которую я представляю себе исключительно в виде таракана в рясе.

— М-мне н-на в-вас пле-вать! — ясно выговаривает Леонар. — Я сво-б-бод-ный ч-чело-век!

— Имеешь полную свободу сдохнуть, как последнее дерьмо! — неожиданно высоким голосом отвечает Ян.

Сверхчеловек не терпит, чтобы его убийственные догмы подвергали сомнению.

— Изменение в сценарии! — резко добавляет он. — Элиз думает, что Леонар — это Вор, и убивает его!

Он прикладывает ствол своего пистолета к моему виску, потом разжимает мои пальцы и снова сжимает их на рукоятке из рифленого металла. Что? Что такое сказал Ян? Я чувствую, как кровь стынет в жилах. Не могут же они, в самом деле, хотеть, чтобы я…

— Леонар стоит прямо перед тобой, любовь моя, ты не промахнешься! — шепчет мне Мерканти, и теперь его кислое дыхание перебивает запах жевательной резинки. — Видела бы ты его, можно подумать — святой, готовый к мукам!

— Господь отторгает нерешительных! — убежденно произносит Мартина.

Я разжимаю пальцы, пистолет падает на пол.

Пощечина. Такая сильная, что теперь я слышу только какой-то резкий свист. Потом внезапно — голос Яна, кажущийся мне громовым:

— Мерканти, если она продолжит в том же духе, займешься милой Иветт. Спецкурс с массажем дрелью.

Меня снова хватают за руку, снова мои пальцы сжимают на металлической рукоятке. Мой указательный палец кладут на спусковой крючок. Этот указательный палец, который я столько времени разрабатывала. Не зная, что из орудия освобождения он может превратиться в орудие убийства. А если бы я это знала, интересно, я бы еще сильнее хотела жить?

У меня три возможности:

1) Выстрелить в сторону Яна. Что это изменит? Убью я его или не убью, это станет сигналом к страшной бойне.

2) Выстрелить в себя.

3) Нажать на курок. Это спасет Иветт? Не думаю.

Три, а не четыре возможности. Не думаю, что выстрел в Яна или в кого-то еще принесет пользу. Убить себя у меня не хватит мужества. А принять третий вариант я не в силах.

Полное отчаяние.

— Стреляйте же, Элиз. Леонар ждет. Ему не терпится воссоединиться со своим создателем, — ласково говорит мне Мартина.

Кто-то начинает петь. Контр-тенор. Гендель. «Lascia ch’io pianga».

— Настоящее чудо! — восклицает Мартина. — Господь вернул ему голос! О! Какой прекрасный из него выйдет ангел!

— Подождите, это надо снять! — говорит Летиция.

Жужжание камеры Жан-Клода.

Меня тошнит.

— «Смерть Леонара», единственный дубль! — объявляет Летиция.

Жюстина бормочет что-то на непонятном языке. Мадам Реймон без конца сморкается. У меня так дрожит рука, что я еле удерживаю пистолет. И меня тошнит.

— Что мне делать? Начинать со старухой? — нетерпеливо спрашивает Мерканти.

— Давай.

Иветт стонет. Настоящий, полный боли и испуга стон.

Я не знаю, что делает с ней этот мерзавец, но я знаю, что ей больно. Я не хочу слышать, как она стонет. У меня еще на слуху убийство Эмили. Я не МОГУ слушать это.

Гендель заполняет тишину, пахнущую кровью и ужасом. Голос с легкостью выводит мелодические линии, голос становится кристально чистым, как живая вода, как бьющий родник, как дыхание ангела.

Рвота подступает к горлу.

Верещание дрели.

Спазм, отрыжка, горячая и липкая жидкость стекает по подбородку, по рукам…

— А, чтоб тебя, сучку рвет! — вопит Кристиан. Вопль Иветт.

Настоящий вопль.

Вопль, вопль, вопль…

Мой палец нажимает на спуск.

Взрыв.

Голос запинается, захлебывается, умолкает.

Шум медленно падающего на пол тела.

— Прямо в яблочко! — восклицает Ян, похлопывая меня по плечу.

Прежде, чем я успеваю подумать о том, чтобы выстрелить еще и еще раз, во все стороны, оружие вырывают из моей руки. Нервная судорога пробегает по векам, по щекам, по груди, я чувствую, как меня захлестывает, сотрясает, как игрушку, волна ужаса, я задыхаюсь, я пытаюсь дышать, слизь в горле, помогите…

Я убила Леонара.

Моя рука обтирает рот, нос, я провожу рукавом по мокрым губам. Жуткий вкус. Жуткий холод внутри. Ко мне возвращается способность думать — так же ясно, отстраненно, объективно.

Я, которая чувствовала себя виноватой, если убивала муху, я только что добровольно нажала на спусковой крючок огнестрельного оружия, чтобы защитить Иветт, за два часа я убила уже второго человека.

С Дюпюи речь шла о правомерной защите. Но сейчас я совершила убийство.

В этот момент мне становится ясно, что я принадлежу к расе выживающих, тех, кто готов на все, лишь бы выжить. Да, мое желание жить всегда пересилит все остальное.

Из тупого замешательства меня выводит голос Яна:

— Пошли, давайте все на улицу!

15

Кто-то хватается за мое кресло. Это Иветт, она плачет, ее горячие слезы капают на мои холодные руки. Мне бы очень хотелось расплакаться. Освободиться от наступающего ледника, неумолимо заполняющего мои вены и легкие.

— Простите меня, — говорит она, непрерывно сморкаясь, — но он начал резать мне ляжку насадкой для бетона. Мне так жалко этого бедного мальчика, я не хотела кричать… Но я не смогла… Он придвигал дрель все ближе к моему животу, и…

Это я виновата. Это я выстрелила.

Я слышу, как стучит зубами Жюстина, она совсем раздета.

— Возьмите мою кофту, — говорит ей Иветт, — вы меньше меня, она вас укроет.

Рядом со мной Бернар, он дышит слишком громко, он тучный, и его эмфизема при стрессе усиливается. Он бормочет: «Ночью надо спать. Шоколад вреден для зубов», как будто повторяет мантры.

— Как же ты иногда противен, бедный мой Бернар, — шепчет ему Франсина. — Мне понятно, почему от тебя все отказались.

— Мне надо мыть руки. А семья — это навсегда!

— Ох, заткнись! — огрызается Мартина. — Давай иди! Как подумаю, что мне столько времени пришлось возиться с этой жирной свиньей! Побыстрее бы Господь прибрал его!

— Господь любит блаженных! — смеется Мерканти.

— Господу нравится иметь их рядом с собой, наверху, он собирает их, как Отец непоседливых детей, — елейным тоном отвечает она.

Мерканти ржет. Мартина бормочет сквозь зубы: «Нечестивец!». Если существует жизнь после смерти, надеюсь, что в ней я увижу, как ты подходишь к Святому Петру, лживая твоя глотка. Увижу, как он низвергнет тебя в адскую бездну.

На какое-то мгновение меня пронзает мысль, что, может быть, именно жестокие люди и угодны Господу, а в аду окажусь я сама.

Доказательство: я и так уже в аду.

Они выпихивают нас в ночь и холод, подгоняя ударами, потому что мы двигаемся слишком медленно. Бьют рукояткой пистолета, ногами. К ударам привыкаешь. Эта ночь достаточно красива, чтобы умереть? Буря улеглась. Наверное, на небе звезды.

Они спорят, в каком виде следует расположить наши тела на снегу. Надо ли нас раздеть? Надо ли оставить нас умирать от холода, или убить, а потом закопать в снег, словно мы погибли под лавиной?

— Все-таки пожар в доме — это было бы лучше! — ноет Кристиан.

— Говорят тебе, это уже было! — огрызается Летиция. — Ты и впрямь недоумок!

— Никогда не говори так! Ясно?

— Недоумок!

— Сука, вот я тебе переломаю эти ходунки!

— Стоп! — орет Ян.

Но его никто не слушает.

Рядом со мной Бернар безостановочно что-то бормочет. Быстрее, блокнот.

— «Спасайтесь, они всех нас убьют!» — вполголоса читает Иветт. — Я вас не оставлю!

— Мне надо помыть руки, — говорит Бернар, — когда воды в бочке нет, надо ее наполнить.

— «Пусть Бернар уйдет!» — читает она дальше напряженным голосом. — Да, тебе надо уйти, уходи, быстро! Иди прямо в деревню! Беги!

— Я грязный, — говорит Бернар. — Я такой грязный, мне надо в ванную. В минуте шестьдесят секунд.

Он уходит! Он уходит! Только бы они не заметили! Кто-то натыкается на меня, рука шарит по моим коленям.

— Ах, это вы, — говорит Жюстина. — Легионы тьмы объединились, они рычат, словно закованные в цепи титаны. Вся эта область будет во власти Зла!

— Надо помолиться, — предлагает Иветт. — Отче наш, иже еси на небеси…

Ужас насущный даждь нам днесь…

— Да святится имя твое, да придет царствие твое…

Царствие Зверя, вот что придет к нам. Жюстина присоединяется к Иветт. Потом вступает мадам Реймон, и когда она произносит «и остави нам долги наши, яко же и мы оставляем должникам нашим», ее акцент уже не кажется мне таким забавным.

Слышу, как прыскает от смеха Летиция.

— Вот уж точно, как овцы, блеют!

А Мартина восхищается:

— В самые трудные моменты жизни люди чувствуют себя ближе всего к Господу!

— Где жирный? — спрашивает Кристиан.

Нажимаю на кнопку, и кресло делает рывок вперед.

— Эй ты, спокойно! — кричит он. — Она меня чуть не повалила! — говорит он в сторону, а потом повторяет: — Где жирный?

Еще один рывок вперед, меня бьют прямо в лицо, чувствую, как нос сплющивается от удара, из глаз брызжут слезы.

— Тихо, тебе сказали! — рявкает Ян.

— Подожди, сейчас я ее угомоню, — бурчит Мерканти, приподнимая меня.

Пытаюсь отбиваться, но это ничего не дает, он кидает меня в снег, хихикая, ложится на меня, только бы Бернар ушел подальше, из носа течет кровь, заливает мне рот, я захлебываюсь, я… Слышу, как кричат Жюстина, Иветт и мадам Реймон, Мерканти что-то ворчит надо мной, я уже не здесь, мыслями я далеко, гремят выстрелы, с каждым из них к горлу подступает тошнота, мне остается только радоваться тому, что я слышу их крики, жалобные крики ужаса, означающие, что они живы. «Эй, эй!» — кричит Кристиан, наверное, они забавляются тем, что заставляют их бегать по снегу, краткое ощущение боли где-то внутри меня, поворачиваю голову, чтобы не чувствовать это пахнущее тухлятиной дыхание, Мерканти поднимается с довольным ржанием, поднимает меня, говорит: «Ну, счастлива?», швыряет меня в кресло. Мне наплевать!

Мой блокнот. Не сдаваться. Никогда не сдаваться.

«В чем смысл всех, — я сморкаюсь, резко вытираю нос, — этих убийств? Я думала, что Леонар убивает, чтобы получить наследство. На самом деле это несчастный идиот».

Протягиваю листок перед собой. Кристиан, запинаясь, читает вслух:

— Э, да она нас оскорбляет!

— Вовсе нет, она права! — говорит Мартина. — К чему вся эта мясорубка?

— Ну, если это убийца, это нормально, чтобы он убивал! — кричит Кристиан.

— Но не кого попало, дебил! — осаживает его Летиция.

— Ах ты! Я тебя предупреждал!

Звук пощечины, способной свалить быка. Летиция издает пронзительный вопль. После которого следует выстрел. Один-единственный. Сухой. Его эхо долго звучит в маленьком дворике. Уже такой знакомый запах сгоревшего пороха! Кристиан кричит от боли, и этот крик все усиливается, словно сирена.

— Ты что, больная? — рычит Ян. — Ты видела, что натворила? Кристиан! Кристиан! Она разнесла ему колено!

— Мне больно! — визжит Кристиан. — Ой, как мне больно!

— Надо успокоиться, — примиряющим тоном школьной учительницы говорит Франсина. — Надо успокоиться. Кристиан, перестань кричать, пожалуйста! Крик, как ты мог заметить, никогда еще не облегчал боль.

— Будет знать, как бить даму! — восклицает Летиция.

— Сучка! — орет Кристиан.

— Хватит вам! — кричит Мартина.

Совсем рядом со мной Иветт, Жюстина, мадам Реймон, они дрожат, они до смерти испуганы, я ловлю руку Жюстины, Иветт шепчет мне: «Надеюсь, они перебьют друг друга». Есть такой шанс. Но что до нас, нам надо воспользоваться собственными шансами. Я продвигаю кресло вперед, совсем чуточку. Слава Богу, Иветт понимает мое намерение и поворачивает меня в нужную сторону. Мы перемещаемся сантиметр за сантиметром, волоча за собой, как хвост, сморкающуюся Жюстину.

«Готические психопаты» орут друг на друга, с жаром обсуждая свои психо-артистические теории, а Кристиан скулит, как раненое животное.

— Основной вопрос — это мотивация! — вопит Ян. — Мотивация, мать ее!

— Логика — это императив нормы! — парирует Франсина. — Да здравствует анархистское искусство! Долой диктатуру разума!

— Вы самые настоящие дилетанты, — сокрушается Мерканти, — любители чертовы! Чтобы творить искусство, нужны не теории, а яйца!

— Ведь нашей целью было поли-экспрессивное произведение! — провозглашает Летиция.

И некоторое время они спорят. Мне вдруг вспоминаются занятия в университете: «В объединении злоумышленников извращенцы слишком часто находят помощь и конкуренцию, которые расширяют поле их деятельности и усиливают причиняемый ими вред». Закрытый клуб кровавых убийц.

Франсина ходит взад и вперед, декламируя обрывки фраз:

— Наши дорогие постояльцы… еще немного чаю… Вкусная еда так дорога, моя дорогая, что нам будет дороже…

Ян спрашивает, не сошла ли она с ума.

— Я повторяю свой текст, это для жандармов, — объясняет она.

— Но мы не станем дожидаться жандармов!

— Говори за себя! А я не знаю. В конце концов, судимостей у меня нет, так что не имею ни малейшего желания скрываться с такими поклонниками нормы, как вы.

Пока они обмениваются этими репликами, мы продолжаем уходить. Вот и пандус для колясок, Иветт ведет нас в дом. Нет! Надо было убегать в лес, в снег, под прикрытие деревьев и темноты. Что она делает? Шарит возле стены, скрип металла, это почтовый ящик? Она берет мою ручку, по чему-то ударяет, треск электричества, дикие крики:

— Опять вырубился свет!

— Ничего не видно!

— Надо подождать минутку, луна выйдет из-за облака.

— Осторожно, не стреляйте наобум!

— Ребята, не бросайте меня тут!

— Я устроила замыкание, — шепчет мне Иветт. — Так, теперь слушайте: тут сбоку, рядышком, идет спуск к лесу. Жюстина, садитесь на колени к Элиз, мадам Реймон будет вас толкать.

А она сама? Речи не может быть, чтобы она принесла такую жертву, я…

— А я пойду за Лорье и вашим дядюшкой, — добавляет Иветт. — Мы не бросим своих за линией фронта.

Иветт — героиня фильма о войне! Не будь ситуация так трагична, я бы улыбнулась.

Она поворачивает кресло к склону, Жюстина садится ко мне на колени, тяжесть холодной плоти, клацающие зубы. Мадам Реймон читает вперемешку «Аве, Мария!» и «Верую», ее назойливое бормотание напоминает жужжание мухи, бьющейся о стекло.

— Фернан, надо вытащить Фернана, — лепечет Жюстина.

— Я займусь им! — отвечает Иветт. — Ну, мадам Реймон, толкайте!

Мощное сотрясение. Я тут же нажимаю кнопку ускорения, мы начинаем спуск.

— Эй, там! Остановитесь, стоп! — кричит Ян. — Я видел что-то движущееся в темноте, — объясняет он своим сообщникам.

— Где заложники? — спрашивает Мартина.

— Вот дерьмо, они удрали! — восклицает Летиция. — Это все из-за цирка, который устроил Кристиан.

— Посмотрел бы я на тебя на моем месте, недоделанная! — стонет Кристиан.

— Знаешь что? Я сниму, как ты подыхаешь! — огрызается она.

— Ясное дело, если не следить за персонажами, мы рискуем не дописать книгу! — недовольно замечает Мартина. — Если бы Господь так поступил с Творением…

Их голоса все удаляются.

Склон становится круче, Жюстина цепляется за мою шею, она буквально душит меня, кресло подскакивает, это напоминает мне другие головокружительные спуски, другие падения, другие страхи, с которыми я надеялась никогда больше не столкнуться. Кресло накреняется, мы едва не опрокидываемся, потом оно выпрямляется, на что-то налетает, и мы катимся кувырком по метровому слою свежевыпавшего снега.

— Элиз! Элиз! — шепчет Жюстина.

Я машу рукой, чтобы удержать голову над снегом, не желаю играть в их «Альпийский Титаник», цепляюсь за что-то жесткое и узловатое, это ветка, еловые иголки покалывают кожу. Жюстина совсем близко, она цепляется за мое плечо, слышу, как она шарит, хватается за ветку, мы остаемся лежать, скорчившись, задыхаясь, наполовину утонувшие в снегу, стуча зубами и вслушиваясь в ночь.

Скрипит колесо кресла. Где оно? Ползу, как могу, утыкаюсь в металл и кожу, поднять руку, остановить это колесо, пальцы попадают в спицы. Иногда это хорошо, что не можешь кричать. Мне удается вытащить руку, колесо больше не скрипит.

— Они забаррикадировались, говорю вам! — кричит в это время Ян. — Может кто-нибудь починить свет?

Интересно, куда подевалась мадам Реймон?

— Предохранитель сгорел! — кричит Мартина Яну. — Ничего не поделаешь. Надо взять фонари у легавых.

— Нас всех повяжут! — мрачно предрекает Франсина. — «Может быть, чаю, комиссар?»

— Прости меня, Господь, ибо я согрешила…

— Мадам Реймон! Мы тут! — шепчет Жюстина. — Скорее, сюда!

— Бедняжка ты моя, я в снегу по уши, я уж останусь тут, под деревом.

До нас четко доносится звонкий голос Летиции:

— Их надо прикончить. Свидетелей оставлять нельзя.

— Боже мой, нам почти все удалось! — негодует Ян. — Первая живая книга!

— Да с одними фотками мы бы взорвали фанклуб Элиз! — замечает Кристиан между двумя стонами.

— Мы упустили Гонкуровскую премию! — сокрушается Франсина.

— Дилетанты! — ворчит Мерканти.

— Где Лорье? — вдруг спрашивает Ян.

— В доме, с Андриоли, — отвечает Мартина.

— Пойду туда. Дай мне полный магазин.

Мы с Жюстиной прислушиваемся к шуму, к самым тихим звукам, время остановилось в ту минуту, когда Ян вернулся в дом, чтобы убить Лорье и моего дядю. Смогла ли Иветт вытащить их? Секунды тянутся вечность, я замечаю, что скрестила пальцы, а Жюстина непрерывно шепчет: «пожалуйста, пожалуйста».

— Их там нет! — орет Ян. — Берите фонари, надо их найти! Кто увидит — стрелять!

Тяжелое дыхание слева от меня. Кто-то идет с трудом, ветки трещат под ногами. Жюстина впивается ногтями в мое запястье. Кожа от страха так съежилась, что, кажется, вот-вот задушит меня.

— Вы тут?

Иветт! От облегчения кожа расслабляется.

— Фернан! — шепчет Жюстина.

— Он еще без сознания. Пришлось потрудиться, чтобы взвалить его на спину нашему бедняжке-старшине, у него руки скованы, я не смогла найти ключ от наручников! — одним духом выпаливает Иветт.

— Фернан? — повторяет Жюстина, шаря кругом.

— У… подножья дерева… — невнятно говорит Лорье. — Челюсть сломана… не могу…

— Не напрягайтесь, мой мальчик! — ласково говорит Иветт, стуча зубами.

Холод. Я и забыла, что мне холодно. Жюстина дрожит, как работающий генератор. Наверное, мы забавно выглядим, растерзанные, забившиеся в чащу, рядом с мужчиной в наручниках и в драной форме, и с другим, лежащим без сознания у наших ног.

— Где мадам Реймон? — спрашивает Иветт.

— Да тут я, ухватилась за ветки, лежу, не шевелюсь, а то в снег уйду!

— У них фонари! — ахает Иветт. — Они нас найдут. Надо было спуститься в деревню.

— Мы не можем оставить Фернана! — возражает Жюстина.

— Молчите! — сквозь зубы приказывает Лорье.

Сколько же их идет по нашим следам? Летиция, естественно, осталась наверху. Кристиан выведен из строя. Остаются Ян, Мартина, Франсина, Мерканти.

— Они размахивают фонарями, — шепчет мне на ухо Иветт.

Вдруг совсем рядом с нами раздается голос Мартины:

— Они не могли уйти далеко, тем более с Элиз, — говорит она невидимому собеседнику.

Я задерживаю дыхание. Она действительно совсем рядом. Треск веток, сучьев. «Крак-крак», — скрипят сапоги по снегу. Сердце бьется слишком громко. Она услышит. Она большая и сильная. Как Лорье сможет нейтрализовать ее, ведь у него скованы руки?

— Иветт! — шепчет Лорье. — Бросьте… камень… вправо… сильнее!

Иветт шарит вокруг нас, потом я слышу звонкий удар камня о дерево справа от нас. Автоматная очередь, за ней крик удивления и боли.

— Что такое? — спрашивает Франсина, обнаруживая тем самым свою позицию: выше и слева от нас.

— Эта штуковина мне чуть руки не оторвала! — восклицает Мартина. — Я услышала шум справа, метрах в десяти!

— Черт, кончайте орать! — приказывает Мерканти. — Они нас обнаружат!

— Можно подумать, вы сами не шумите! — кричит Летиция сверху. — Пойду посмотрю, может, в фургоне есть осветительные ракеты.

Неужели я считала ее симпатичной?

Мы слышим их глухие шаги, они ведут себя как охотники, устроившие облаву на крупную дичь.

Кто-то идет в нашу сторону. Быстрым и мощным шагом. Треск кустарников, громкое дыхание, я чувствую тепло от луча света на коже, стараюсь превратиться в корень, что-то двигается возле меня, надеюсь, что Иветт и Лорье убежали, такое впечатление, что я насекомое, попавшее в ловушку, и я не знаю, кто это приближается, я не знаю, не целится ли этот некто мне в голову, я не знаю, не прогремит ли выстрел, не истекает ли последняя секунда моей жизни. Я прикована к мраку и ощущаю только этот свет на своей коже…

— Привет, сердце мое! — восклицает Мерканти. Он наклоняется ко мне, теплое дыхание, ствол его пистолета касается моего виска.

— Мы рады снова увидеть папочку Мерканти? — снова говорит он. — Мы знаем, что сейчас нас до смерти затрахают?

Единственное, чего я хочу — чтобы ты выстрелил, давай же, кончай с этим!

— Оф-ф-ф!

Звук сдувающегося воздушного шарика, что-то твердое падает мне на голову, пистолет! Слышу бормотание Мерканти, глухие удары, как будто кто-то лупит по мешку с песком, потом сильный треск, и он умолкает.

— Старшина двинул ему ногой в грудь, повалил и оглушил ударами головой — восхищенно шепчет мне Иветт. — Ох! Видели бы вы, как он его ударил носком ботинка! Как только грудину ему не проломил!

— Наручники… привязать… — лепечет Лорье.

— Сию минуту!

Иветт приковывает Мерканти к дереву его же собственными наручниками, и мы снова ждем.

— Его пистолет у меня. Пусть только шевельнется, я разобью ему череп рукояткой, — шепчет Иветт.

Надеюсь, он шевельнется.

Мы слышим, как Мартина, введенная в заблуждение нашей уловкой, рыщет справа от нас. Скверные из них партизаны. Не очень представляю себе, как Франсина ковыляет на своих каблучищах. Самый опасный — это Ян. Он в горах, как у себя дома, к тому же натренирован.

Выстрел!

Такое впечатление, что я ощутила ветерок от пролетевшей пули.

И тут же рядом, слишком близко, голос Мартины: «Ничего страшного! Я поскользнулась! Он сам выстрелил!», и кто-то левее и выше меня испускает протяжный вздох.

— Мадам Реймон? — шепчет Иветт в сторону вздоха.

— Ох, а я уж думала, что померла! — с удивлением отвечает та.

Тишина. Шум ломающихся веток, как будто кто-то падает. Летиция кричит сверху:

— Я нашла ракеты!

— Не надо привлекать внимание деревни! — кричит в ответ Ян.

— Но это будет такой красивый финал, перестрелка под вспышками салюта! — ветер искажает голос Летиции.

— Верно, — поддакивает Франсина, бродящая по склону где-то над нами, — это будет грандиозно!

— Дуры несчастные! — ревет Кристиан. — Это просто наведет на нас жандармов, и все тут.

— Как жалко, что не хватает света для съемки! — опять ноет Летиция.

Раскат грома мешает мне расслышать ответ Яна. Недалеко вспыхивает молния. Я не успеваю мысленно сказать «раз».

— Опять гроза! — кричит Мартина, и по ее голосу мне кажется, что она боится гроз.

Гром. Молния. Эти подлые молнии заменят им ракеты! И грохот перекрывает все: мы ничего не слышим. Опять начался снегопад.

— Я не чувствую ни рук, ни ног, — говорит Жюстина. — Посплю немножко, что ли.

— Нет! Нет! Спать нельзя! Растирайтесь! — говорит Иветт.

Я тоже не чувствую своих конечностей. И правда, так хочется поспать. Отдохнуть, как дядя…

Наверное, я на несколько секунд задремала. Все тихо. Неужели наши мучители ушли? Неужели все кончилось?

— Привет честной компании!

Ян! Я поднимаю голову так резко, что сильно ударяюсь о ветку. От боли просыпаюсь окончательно.

Он подошел сзади, разумеется, он понял, где мы находимся, и обошел нас. Чувствую его дыхание на своем затылке, волосы встают дыбом. Под его «луноходами» скрипит снег.

— Иветт, бросьте пистолет, который вы и держать толком не умеете, или мне придется выстрелить в голову Элиз, что не пойдет на пользу ее дикции! — ржет он.

Глухой звук предмета, падающего в снег. Пропал наш последний шанс.

— Да они все тут, мои славные персонажики! — присвистывает он. — Отважная Компаньонка, Подстреленный Дядюшка, Красавица со Спящими Глазами и, last but not least,[15] Бен-Гурионша без танка. О, я чуть не забыл… Доблестный Рыцарь. Мерзкая у него рожа, у этого Доблестного Рыцаря. Ты мне доставил массу хлопот, Филипп, — продолжает он с явным наслаждением. — Я-то думал, что оказываю тебе услугу, избавляя тебя от этой шлюшки Сони. Она тебе наставляла рога со всеми подряд. Ты мне даже как-то сказал: «Я бы ее убил!», но, как все слабаки, ты не способен перейти к действию. Вот в чем ты отличаешься от нас. Мы выражаемся действием. Наши слова — это поступки Мы пишем плотью по плоти. Ох, а потом это уже никому не нужно, никто никогда не поймет.

Звук взводимого курка.

— Ну, кого пришить первым?

— Вы просто подонок! — бросает ему Иветт.

— Ой, как страшно, старая дура!

— У вас гнилая душа! — говорит Жюстина.

— А, свирепый огурец в маске! Валяй, кладезь шуток. Да, совсем забыл сказать… я придумал действительно замечательный конец. Элиз разгадывает тайну: безумный убийца — это Лорье, и она его убивает. А сама остается в живых! Разве плохо? В таком случае она нам еще разок послужит. Вы мне скажете: «Но она же вас выдаст». Как бы не так, козочки мои! Потому что перед смертью Лорье отрубит ей обе руки. Вот ведь сволочь! Таким образом, наша храбрая Элиз нема и лишена своих культяпок, так как же она теперь нас выдаст? Тем более что Иветт умерла и у нее теперь новая компаньонка. Чертовски симпатичная и весьма, весьма стильная.

— Хотите чайку, Элиз? Кипяточку или холодненького?

Франсина.

— Мы с вами не соскучимся! — добавляет она с обычной жеманностью. — Долгие годы! Ну, чтобы вернуться к настоящему, мой милый Ян, по-моему, настало время поставить точку в приключениях наших героев. По порядку: Андриоли, Жюстина, Иветт и на закуску красавчик Лорье, — слащаво заключает она.

— А Мерканти? С ним что делать? — в голосе Яна звучит сомнение.

— Он попытался изнасиловать дядюшку, и наша милая Жюстина размозжила ему башку! — не без сарказма предлагает Франсина.

Перекрывая раскаты грома, сверху доносится голос Летиции:

— Что вы там возитесь?

— Идем! — кричит в ответ Ян. — Мы их нашли!

— Как вы собираетесь уйти? — несмотря на сломанную челюсть, удается выговорить Лорье.

— А? Ну, проблем нет, снегокаты, помнишь? Дойдем до Сей, а там возьмем внедорожник.

Неужели они так и не поймут, что подкрепление запаздывает?

— Алло, алло, вызывает Земля! — внезапно завывает мегафон. — Танго-Чарли, перехожу на прием!

Шутница эта Летиция.

— Ветер может донести звук до деревни! — свирепеет Ян. — Пойди скажи ей, чтобы прекратила.

— Сам иди, я без сил! — возражает Франсина.

Где-то в лесу, одновременно далеко и близко, слышен голос Мартины:

— Ау, ау, где вы? Ничего не видно!

Надо действовать, но я напрасно ломаю голову, и хоть от этого зависит моя жизнь, я ничего не могу придумать. Главное — ничего такого, что я могла бы привести в исполнение. Я даже не знаю, чем они вооружены, на кого нацелено их оружие. Думаю, на Иветт и на Лорье.

Кто-то приближается. Кто-то грузный, от его тяжелых шагов с веток осыпается снег. Судя по всему, это слышу только я, потому что Ян и Франсина продолжают спорить. Проблеск надежды: вдруг это жандармы в специальных костюмах, со штурмовым оружием наготове.

— В ванной не было света. Горбатого могила исправит.

О, нет! Бернар!

— Гадкий мальчишка, — добавляет он. — Не получишь сладкого.

— Эге! Это что еще такое?

Напряженный голос Яна.

— Это автомат, который жирный кретин нацелил тебе в правое ухо, — тихо объясняет Франсина.

— У Яна все руки в крови, он должен помыть руки, — говорит Бернар менторским тоном. — В Рождество принято есть «полено».

— Ладно, только опусти это чертово ружье, это опасно, — отвечает ему Ян.

— Я хочу, чтобы включили свет! — протестует Бернар. — Не люблю темноту! Почему мы не идем в кино?

— Все будет, как ты хочешь, правда, Франсина, дорогая?

— Ну, конечно. Бернар, милый, дай ружье тете Франсине, и мы все пойдем в кино.

— «Жирный кретин, жирный кретин», — вопит Бернар, передразнивая ее интонации. — Вызов полиции — семнадцать!

— Мартина! — зовет Франсина, пытаясь сохранить достоинство. — У нас тут небольшая проблема с Бернаром.

— С Бернаром нет проблем! — кричит он в ответ. — Бернар не дебил!

— Конечно, нет! — подтверждает Франсина.

— Бернар, — вдруг говорит Жюстина своим спокойным, глубоким голосом, — ты ведь знаешь, Ян говорит, что ты жирный и что от всех жирных воняет.

— Сука! — бросает ей Ян.

— Не двигаться! — приказывает ему Бернар. — Имел я его мамочку! Хочешь, Ян, я тебе вымою рот? — добавляет он.

— Она врет! — уверяет его Ян. — Давай положи ружье.

— Бернар, — говорит Иветт, — а хочешь, мы все разденемся и выкупаемся в снегу? Скажи, чтобы они положили свое оружие.

— Да! — восторженно кричит Бернар. — Все голышом в снегу! Раздевайтесь! Яблочный пудинг гораздо вкуснее.

— Нет, ты что, спятил? — отвечает ему Ян. — Ты что, не видишь, что идет снег, что это тебе взбрело в голову, ты, кусок сала? Ну, клади ружье!

Ян говорит властным тоном, голосом предводителя, он играет ва-банк.

Бернар колеблется. Он всегда такой послушный. Но сейчас он должен смутно ощущать, что обладает властью, что другие боятся его. Боятся его, жирного и вонючего, над которым Ян так часто смеется, конечно, дружелюбно…

Трещит ветка. Кто-то тихо подбирается к нам. Запах приторных духов матушки всех психов, Мартины. В тот момент, когда я судорожно пытаюсь придумать, как бы предупредить Бернара, она пронзительно восклицает:

— Бер…

— И-и-и! — взвизгивает Бернар, и я, в буквальном смысле этого слова, слышу, как он подскакивает.

Оглушительный выстрел.

Удивленный крик боли.

Недоверчивый смех Бернара.

— Ян, ты видел? Бах! Бах! В кино все понарошку.

— Мартина? — неуверенно говорит Франсина. — Мартина?

Ответа нет.

— Ты что, не видишь, что жирный кретин в нее попал? — рычит Ян. — Это невероятно! Начинается какой-то кошмар!

— Я так и знала, что все кончится плохо, — холодно отвечает ему Франсина. — Никто никогда не хочет всерьез задуматься над глубиной наших художественных замыслов. Вы — всего лишь банда мелкобуржуазных преступников.

— По-моему, я забыл закрыть кран, — говорит Бернар. — А два плюс два всегда будет четыре.

— Я пойду с тобой, — говорит Иветт, — я тебе помогу.

— Ладно, пошли. А потом оба выкупаемся.

Иветт проходит мимо меня, ее ледяная рука касается моей в знак ободрения. Да-да, иди, спасайтесь.

— Мы тоже можем пойти? — спрашивает Ян.

— Нет. Быть собаке битой, найдется и палка, а летом все ходят на пляж.

— А я? — с надеждой спрашивает Франсина.

— Ты, — огрызается Бернар, — ты отправляйся и вымой свой поганый рот снегом. Сейчас же!

— Речи быть не может…

— Сейчас же! И на десерт я хочу сливочное мороженое!

Вдруг их голоса перекрывает грохот. Сноп молний озаряет небо. Радостные вопли Бернара: «Салют, салют!» Потом все взрывается. Когда возвращается тишина, запах гари кажется очень близким. Наверное, порох попал на какое-то дерево в нескольких метрах от нас. В ушах у меня стоит гул, все звуки я слышу как через вату. Откуда-то из-за окутавшего меня кокона доносится:

— Бог недоволен! Бог вами недоволен! — проповедует Жюстина голосом медиума.

— Бог недоволен Бернаром? — спрашивает слабый встревоженный голос.

— Бог недоволен Яном и Франсиной! — кричит Жюстина. — Бог хочет, чтобы ты убил их!

— Тварь! — орет на нее Ян.

Курок щелкает вхолостую. Патронов больше нет. Патронов для кого? Жюстина бросается ко мне, а Ян кричит, явно обращаясь к Франсине: «Дай мне ствол с земли!» Пистолет Мерканти!

— Ты видишь, что Господь сделал выбор! — кричит Жюстина. — Стреляй, Бернар, стреляй! Бах! Бах!

— Бах! — повторяет Бернар и нажимает на курок. — Бах! Бах! Бах!

Выстрелы, вопли, ответные выстрелы, можно подумать, что мы на поле боя, свист пуль в ушах, голоса перекрывают друг друга, сливаясь в оглушительную какофонию. С каким-то странным любопытством я жду, когда одна из пуль вонзится в мое тело… Мне кажется, что я так долго жду смерти, что уже и страх улегся, мое сердце заледенело.

Ах, дьявол! Ах, дьявол! Ах, дьявол, как же больно! Там в плече, я чувствую, там дырка, я ее чувствую, я могу засунуть туда палец. Ох! От одной мысли подступает тошнота, я уверена, что пуля прошла через плечо, что там, в моей плоти, круглая дыра, мне трудно поверить в это, но ведь мне так больно, и…

Шум прекратился. Раскаты удаляющейся грозы. Назойливый запах пороха. Стоны. Ощущение ватных тампонов в ушах, я сглатываю, чтобы уши разложило, но безуспешно. Чей-то голос сквозь вату.

— оооо тааааа гууууу?

Вата внезапно разрывается, и тогда я слышу:

— Какого черта мы валяемся в снегу?

Неуверенный голос дяди в оглушающей тишине.

— Жюстина? Боже мой, Жюстина! Но, но что случилось? Лорье! Вставайте, приятель! Это же настоящая бойня! Эй, кто-нибудь, помогите!

Далекий голос:

— Иди в задницу-у-у-у, старый хре-е-ен!

Летиция. Они с Кристианом застряли там наверху. Забились, как крысы. Сейчас дядя с ними разберется, и…

Это бред. Мы не в компьютерной игре. Боль возвращается, меня захлестывает кипящая волна, и в то же время звуки становятся яснее, я слышу, как дядя трясет Жюстину, повторяя ее имя, потом бежит к Иветт.

Иветт.

— Все в порядке, — лепечет она, и я начинаю рыдать от счастья, — все в порядке, месье Фернан, займитесь остальными.

— Но они мертвы! — кричит дядя. — Мадам Реймон лежит ничком в снегу, у Яна снесено все лицо, у мадам Ачуель все внутренности наружу, Лорье без сознания, у другого жандарма только полголовы, а толстый паренек…

— От тараканов помогают инсектициды…

— Он жив! — с облегчением восклицает дядя. — Мальчик мой, ты ранен? Пошевели руками-ногами.

— Не могу, — отвечает Бернар, — нога какая-то странная. На похороны одеваются в черное.

— Дай-ка посмотреть… Ох, черт! Не шевелись, слышишь, главное — не шевелись! Он может полежать спокойно? — спрашивает у нас дядя.

— Непонятно почему, — объясняет Иветт, — но он не очень чувствителен к боли.

Слышу, как дядя быстро переходит с места на место, становится на колени возле меня.

— Иветт, — зовет он взволнованно, — у Жюстины широко раскрыты глаза, она не моргает, и…

— Она слепая! — шепчет Иветт. — Это нормально, что она смотрит в никуда! Пощупайте пульс! На сонной артерии.

— Бьется! Еле-еле, но я чувствую! Слава Богу, надо идти за помощью.

— Наверху, перед домом, еще двое, Летиция и Кристиан. Они вас убьют.

— Ах, вот как? — отвечает дядя. — Это мы посмотрим. Я заберу оружие у этих.

— Думаю, что магазины пусты. Они стреляли, пока не кончились патроны.

— Силы зла разгромлены! — удовлетворенно говорит Бернар. — Но у меня болит нога.

— Мы тобой займемся. Оставайся здесь с Элиз.

Стон. Женский стон.

— Я хочу пить, дайте мне чаю, — еле слышно шепчет Франсина.

— Вот дерьмо, она еще жива! — бормочет дядя. — Но как это возможно… в таком состоянии..

— Положите ей в рот немного снега, — советует Иветт.

— Вы очень добры к этой погани!

— Она все равно умрет, месье Андриоли, к чему заставлять ее мучиться еще больше.

— Я не умру, — говорит Франсина, — я не умру, помогите мне засунуть все это на место!

Ее голос срывается на дикий крик, я зримо представляю себе, как она держит в руках собственные кишки.

— Я не умру…

— Нет, умрешь! — заверяет Бернар. — И пойдешь в ад! Весной лед тает.

— Да здравствует воскрешение разума! — вопит Франсина с поразительной силой. — Да здравствует Горный Центр Освобождения Разума для Взрослых Инвалидов!

ГЦОРВИ.

На последнем слове она иссякает. Тишина.

— Конец, — сухо констатирует дядя. — Как подумаю, кому я доверял! Это кашемировое пальто ей уже ни к чему, — добавляет он, — я прикрою Жюстину и пойду.

— Куда пойдете?

— За помощью. Передайте мне куртку Яна, накинем на плечи Элиз. А вы возьмите мою. Как голова болит! Ладно, сейчас я подниму кресло, вот так, оп-ля!

Он, кряхтя, поднимает меня, кое-как усаживает, прикрывает промокшей курткой, пахнущей порохом, горелым мясом и кровью. Что это влажное у меня на шее, куски мозга? Подавляю тошноту.

Иветт проверяет, дышит ли Жюстина.

— У нее жуткая рана на голове, — сообщает она нам, — и еще на плече. Приложу снег, чтобы кровь остановилась. Видели бы вы все это, — можно подумать, мы в вестерне! Они стреляли все разом, и при этом казались такими счастливыми. Бернар не хуже Яна с Франсиной. Они улыбались. Пули врезались им в тело, а они улыбались. Даже Мерканти открыл глаза, когда все началось, и в тот момент, когда ему снесло макушку, он мне улыбался во весь рот. Никогда и никому этого не скажу, но от этого у меня мурашки по коже пробежали, они были словно бы не люди, вы понимаете…

А может, и вправду не люди. Как знать?

— Лорье явно плох, — замечает дядя.

— Ян стрелял в него сверху. В ноги, в спину… Думаю, что если помощь еще задержится…

Она не договаривает фразу.

— А он, там, у него нога в клочья… Надо наложить жгут, — тихо говорит дядя.

Я понимаю, что он имеет в виду Бернара.

— Я прошла курсы оказания первой помоши, — отвечает Иветт, — я им займусь.

— Но вы тоже ранены!

— Ерунда, ничего серьезного. Просто большой палец сломан, по-моему, на левой руке, — уточняет она. — Я уже ломала его в пятьдесят шестом, когда собирала грибы.

— Такое впечатление, что вы подорвались на мине! — возражает дядя.

— У нас в семье все крепкие, за меня не бойтесь. Со мной все проще, чем в тот раз.

Да, в тот раз был перелом черепа.

Благотворное тепло от куртки распространяется по венам, от него оживает боль в плече, пульсирующая, острая. Кончики пальцев горят, как в огне. Но я уже меньше дрожу. Я представляю, как те двое, наверху, готовятся встретить нас ружейным огнем. О, чудо, мой блокнот запутался в пледе, а ручка по-прежнему висит на шнурке на шее.

«Они тебя ждут, будь начеку. Ян говорил о снегокатах. Взять один, поехать за подмогой».

Протягиваю листок, Иветт берет его и читает.

— Элиз права. Кристиан ранен, Летиция убежать не может. Лучше вам пойти за подмогой.

— Где снегокаты?

— Возле гаража. Метрах в тридцати, надо подняться до откоса и повернуть налево. Но вам придется пройти через открытое пространство.

— Выбора у меня нет, — говорит дядя.

Он нагибается, целует меня в макушку, склоняется над Жюстиной, потом прощается с Иветт.

— Мужайтесь! — говорит он нам, а потом добавляет: — Прости меня, Элиз.

Я еще не осмыслила его слова, а он уже уходит.

И снова ожидание, снова желудок сжимается от страха, сердце колотится. Иветт суетится вокруг Бернара, а тот напевает «Здравствуй, Дедушка Мороз».

Я медленно считаю до двадцати.

Автоматная очередь. Тишина. Новая, длинная очередь. Тишина.

Тишина.

Потом радостный вопль Летиции. Торжествующий. Варварский.

Это невозможно.

Невозможно.

— Зачем Ян надел маску на лицо? — спрашивает Бернар. — Думаю, завтра будет хорошая погода. А мне можно будет сделать пластмассовую ногу? Мне нравятся ноги, как у мамы.

Никто ему не отвечает. Он начинает стонать. Я безнадежно вслушиваюсь в тишину. Иветт кладет мне руку на плечо. Слышу ее прерывистое дыхание.

— Пойду посмотрю, — говорит она дрожащим голосом.

«Нет. Слишком опасно».

— Если он ранен, надо, чтобы за помощью отправился кто-то другой. Иначе мы все погибнем.

— Ты не моя мать! — кричит Бернар. — Иисус умер за наши грехи.

— Пойду, — опять говорит Иветт.

Она уже ушла. Я и пальцем пошевелить не успела.

Я знаю, что дяди больше нет. Я знаю это так же точно, как если бы мне вырезали это на коже.

Я не плачу. У меня больше нет слез. Я опустошена. Полностью опустошена.

Я жду очереди, которая сразит Иветт. Иветт, с ее сломанным пальцем, петляет между деревьями, как десантник. Это смешно.

Очередь. Трескучая. Такая знакомая. Сердце на мгновение останавливается. Новая очередь, уже длиннее.

— Завтра будет хорошая погода, — говорит Бернар. — Вода для душа должна быть нагрета до тридцати девяти градусов.

Шум мотора.

Шум мотора!

Спасибо! Спасибо!

Снегокат удаляется. Сколько нужно времени, чтобы добраться до деревни? Четверть часа? А чтобы вернуться с подкреплением? Полчаса?

Гроза ушла в соседнюю долину, ее грохот звучит как под сурдинку. Я мысленно считаю секунды, я сбиваюсь, я так устала. Ой! Светлячок, нет, не здесь, слишком холодно, наверное, я на секунды задремываю, нельзя…

Легкое скольжение.

Что, мне это показалось? Вслушиваюсь до боли в ушах.

Ничего. Наверное, просто от страха.

— Почему она прячется за деревом? — вдруг спрашивает Бернар.

Последний подскок сердца перед апоплексическим ударом. Потом:

— Ку-ку, кретины! — восклицает Летиция.

Невозможно! Как она смогла сюда спуститься?

— Помните, какую штуку смастерил мне Ян? — говорит она, словно подслушав мои мысли. — Что-то вроде санок с лыжами, с ручным управлением. Ну вот, она классно ездит! Можно одной рукой вести, а другой держать ствол. Черт! — вдруг вскрикивает она. — Ян! Мамаша Ачуель! Мерканти!

Потом берет себя в руки:

— Что тут произошло? Я слышала столько выстрелов…

Я начинаю писать, все равно, что:

«Ян их убил…»

— Сволочь! — ахает она. — Вечно говорил нам о групповом сознании, сила в единстве, «каждый из нас — это луч судьбоносной звезды», можешь себе представить!

«Иветт пошла за подмогой».

— А мне-то что до этого? Я лично никого не убивала. Или… может, в приступе бреда? Я забыла. Я провела четыре года в психушке. У меня во-от такая толстенная история болезни! Я много чего делаю и забываю. Не потому, что я такая дрянь, а потому, что я сумасшедшая. Что, разве сумасшедшим быть запрещено?

«Запрещено убивать невинных».

— Невинность — это устаревшая концепция, — парирует она. — Концепция слабых. Я эту невинность каждый день на завтрак ем. Искусство никогда не бывает невинным. Искусство — это вина в чистом виде.

«В чем ты виновата?»

— В том, что страдаю, — грустно отвечает Летиция. — Если бы мне было наплевать, что отец меня не любит, я бы его не убила. Я слишком чувствительная, — заключает она. — Не такая, как вы. Я знала, что мы правильно сделали, когда выбрали вас героиней, — добавляет она. — Вы непотопляемы! Какое у вас последнее желание?

«Выжить».

У Летиции вырывается невеселый смешок.

— Валяйте, задавайте мне вопросы, если у вас есть. Знаете, последний разговор между злым и добрым, прежде чем злой выстрелит.

Ей хочется говорить. Она разочарована, что не стала звездой. Она знает, что настал ее звездный час, и он будет недолгим. Она играет одновременно в Пассионарию и в Бонни, но без Клайда.

«Зачем Вероник пришла в ГЦОРВИ?»

— Чтобы шантажировать Яна, Пайо правильно угадал. Она узнала в нем одного из пациентов психиатрического отделения, одно из лучших произведений психодраматической мастерской. Она знала, что он не может быть воспитателем.

«Как все встретились?»

— Через журнал. Однажды проводили коллоквиум на тему «Детектив, кожа и искусство». Там мы и познакомились. Очень захватывающе. Мы быстро подружились. Было столько общих интересов. И потом, на этом коллоквиуме мы узнали и о вашем существовании. Б*А* вела одну дискуссию. «Женское тело и самосознание при травматических состояниях». Конечно, речь зашла о вас. Это нас поразило. Ваше тело воплощает в себе то состояние заточения, которое навязывают нашим душам. И когда этот текст по ошибке пришел на электронный адрес журнала, мы увидели в этом нечто большее, чем просто совпадение. Ян сказал нам, что в слове «инвалид» слог «лид» — это от «лидера», мы способны стать лидерами в осуществлении перемен, изменить существующий порядок вещей. А вы стали бы символом. Здоровый дух в больном теле. Подверженном всем тяготам существования. Мы описали бы вашу жизнь, сделали бы из вас всемирную звезду! Мы все поехали бы на Каннский фестиваль!

Ее жалкий бред действует мне на нервы. Как же такие опасные люди могут одновременно быть такими гротескными? Как же эта девочка-подросток смогла убить моего дядю, испытав при этом не больше эмоций, чем если бы она раздавила таракана? Неужели пустота — это прелюдия к моральной тупости?

— Самое смешное, — продолжает она, — что во время этого коллоквиума проходила выставка работ Жюстины. Ее этюдов на тему «звукового диссонанса душ». Я была просто потрясена, когда она сюда приехала! К счастью, риска, что она нас узнает, не было.

Увы! Тогда бы их дьявольский план сорвался, и столько людей остались бы в живых.

Она кашляет. Садисты-убийцы кашляют, чихают, смеются или плачут. Мне кажется нечестным, что внешне они человекообразны, что мы считаем их себе подобными. Конечно, все мы — лишь мешки кожи, наполненные плотью и костями, с одинаковыми отверстиями, и в наших черепах скрыт компьютер, который позволяет нам думать. Но только у них он заражен вирусом разрушения. Без сожаления, без отдыха, без ремиссии.

Когда я думаю, что ты прохлаждалась в кроватке, слушая музыку техно, пока Мартина вешала Магали в соседней комнате… Магали, которую заставили увидеть Вора. Я пишу первое, что приходит мне в голову, ручка рвет промокшую бумагу.

«Кухня?»

— Идиотская идея Мартины, это все ее склонность к спиритизму…

«Мерканти-Вор в камине?»

— Хм-м-м. Этот идиот нам чуть все дело не испортил, он неправильно рассчитал взрывчатую смесь. Я хотела сама этим заняться, но вы же знаете, что это за типы, старомодные мачо! Слава Богу, вы разбили окно! Должна вам кое в чем признаться, относительно Вора: его не существует, но…

— Вор существует, я с ним встречался! — перебивает Бернар.

— Ты путаешь его с Богом, солнышко! — насмешливо отвечает Летиция.

— С Богом я тоже встречался! — подтверждает Бернар.

— Вот-вот! — разражается смехом Летиция. — Именно это я вам и хотела сказать: даже если Вора не существует — Бернар, молчи! — он все же был задуман, и притом не нами.

«Я знаю: рукопись Б*А*».

— Нет, не только. Ваша продажная авторша придумала то же, что и мы: вовлечь вас в новую авантюру. Мы говорили об этом на ужине после коллоквиума. О влиянии реальности на художественный вымысел и наоборот. Мы все немножко поддали, и она сказала, что думает создать для вас виртуального противника, чтобы посмотреть на вашу реакцию, на то, что из этого получится.

И она сделала это! Она прислала мне дурацкий факс.

— Вот она удивилась, наверное, эта святоша, если узнала, что выдуманный ею Вор принялся резать людей! — со смехом добавляет Летиция.

Со стороны Бернара доносится бормотанье:

— Мама святая! А груди надо класть в лифчик.

— Твоя мать умерла! — бросает Летиция. — И она была полная дура! Она тебя четырнадцать лет из дома не выпускала! Вот славная была парочка!

— Мой отец предпринимательный, — кричит Бернар. — А предпринимательные строят дома для своих глупых детей!

Очень долгая пауза, нарушаемая только бормотанием Бернара.

— Что именно ты хотел сказать нам, Бернар? — дрожащим голосом спрашивает Летиция.

Смех. Там, правее и немного ниже меня, болезненный смех, переходящий в кашель.

— Это Бернар, а не Леонар! — удается наконец выговорить Жюстине. — Имеющий уши да слышит!

— О, нет, только не надо этой собачьей галиматьи! Объяснитесь! — приказывает Летиция.

— Сын Ферни — это он, Бернар! — шепчет Жюстина, и ее ледяная рука прикасается к моему колену. — Я только что поняла, это как озарение. И он унаследует состояние Гастальди!

Бернар — сын моего дяди. Бернар мой двоюродный брат. Встреча с черной дырой. С другой стороны кружится Земля, маленький ребристый шарик для игры в петанк, брошенный через всю Вселенную в направлении созвездия Большого Поросенка. Элиз Андриоли хочет скакать верхом на Земле, чтобы волосы развевались по ветру, а звезды мерцали в мозгу. Но черная дыра не принимает меня, я возвращаюсь обратно, и теперь, в этой мерзкой грязи времени, где стирается реальность, я возвращаюсь к логически выстроенному кошмару. Элиз, возьми себя в руки. Послушай, как Летиция шипит сквозь зубы: «Но это же всего лишь роман!», а Жюстина чеканит:

— Реальность не так-то легко переделать, детка! Вы думали, что достаточно вывести Элиз на сцену вашего театрика и столкнуть ее с другими персонажами, чтобы история, которую вы сочинили, написалась сама собой. Неправда! История — это как музыка, ее нельзя написать без молчания… без лжи, без пропусков…

— Заткнись!

— Вы хотели сделать из Элиз настоящую героиню, — гнет свое Жюстина, — но вы забыли, что герой прежде всего принадлежит автору. Я уверена, что вы получите огромное удовольствие, когда будете читать о ее новых приключениях в своей камере для буйно помешанных, — добавляет она без всякого выражения.

Летиция несколько минут переваривает услышанное, потом вопит:

— Это чушь! Это мы все придумали!

— Слишком надуманно! — восклицает Жюстина. — Вроде как «перебор»: вы вышли за рамки!

— Б*А* тоже сядет! — в отчаянии кричит Летиция.

— За что? Она извлечет пользу из зла, содеянного вами. «Чужое добро впрок не идет», но «на чужих ошибках учатся»! — поучительно произносит Жюстина.

— Я вас сейчас убью, пристрелю, как двух сучек, и никто не извлечет пользы из приключений Элиз! — надрывается Летиция. — А этому сынку старого козла, я ему башку размозжу, я…

— Не советую вам и пальцем трогать мальчика! — раздается женский голос из-за деревьев.

Иветт! Ей удалось! Трам-та-ра-рам! Звените, горны, гремите, трубы!

— А что…? — потерянно лепечет Летиция.

— Я капитан Бертран, штурмовая группа Национальной жандармерии! — мужской голос, усиленный мегафоном, звучит неестественно сухо. — Вы окружены! Сдавайтесь!

Кавалерия! Наконец-то!

— Я вооружена, у меня заложники! — орет Летиция. — Я прикончу их!

— У вас есть три секунды, чтобы положить оружие! — отвечает капитан Бертран. — Вас держат на мушке четыре элитных снайпера. И я не в лучшем настроении. Раз!

В кино так переговоры не ведут. Надеюсь, он знает, что делает.

— Требую вертолет, или я убью их! — опять кричит трясущаяся от бешенства и отчаяния Летиция.

— Меня зовут Марк, — произносит другой, не менее холодный голос. — У меня в прицеле ваш правый глаз. Только что были обнаружены тела наших товарищей, — добавляет он, — мы действительно не расположены шутить. Если честно, мы надеемся, что вы откажетесь сдаться, тогда мы получим законное право нажать на спуск.

— Два!

— Время — деньги, — говорит Бернар.

Она подчинится или выстрелит? В кого она целится? В Жюстину? В Бернара? В меня? Имею ли я право надеяться, что она держит на прицеле одного из них? Я аморальна, если всеми силами души надеюсь, что это не моя голова разлетится на куски?

— Три…

— Ладно, сдаюсь! — кричит Летиция. Точно как в вестерне.

От облегчения я икаю.

— Хорошо. Поднимите руки! — командует капитан Бертран. — Выше!

— Сволочи! — бормочет Летиция. — Идите все в задницу!

И тут же начинает хныкать: «Они меня заставили, я не хотела, я не понимала, что делаю…» — и так далее, а нашу маленькую полянку вдруг заполняют десятки мужчин с суровыми голосами.

Совсем рядом оглушительно завывают сирены «скорой помощи», возгласы, слова, беготня вокруг дома, наверху, мужские голоса, протесты Кристиана («она в меня выстрелила!»), что-то очень тонким голосом пищит Клара, истошный лай, треск вспышек, шум вертолета, Иветт бросается мне на шею. Я изо всех сил сжимаю ее старую руку в узлах вен.

— Элиз, вы в порядке? — спрашивает знакомый голос.

Голос, задающий мне вопросы, спрашивающий о моих впечатлениях, возвращающий мне чувства, ощущения, голос, возвращающий мне мой голос, голос моей авторши.

— Когда издатель позвонил мне и сообщил об убийствах, якобы совершенных Вором, — ей приходится говорить очень громко, чтобы перекричать шум, — я бросилась на первый же рейс.

Нормально, автор должен спасать свою героиню!

— Кто-то воспользовался моей рукописью! — продолжает она. — Я связалась с судебной полицией, и только мы приехали в деревню, как в участок явилась Иветт.

Я чувствую себя смертельно усталой, звонки, гудящие моторы, «гав!», что-то тяжелое и мохнатое плюхается на мои ноги, я прижимаю это тяжелое и мохнатое к себе, вдыхаю вкусный горячий запах живой собаки, «Собака ранена», — говорит кто-то, Бернар плачет, Жюстину уносят на носилках, а она вдруг спрашивает:

— Где Фернан? Скажите ему, что я в порядке!

Никто ей не отвечает.

— Скажите ему, что я в порядке, — повторяет Жюстина, — он, наверное, умирает от беспокойства!

И эта фраза открывает все шлюзы, плотина трещит, тонны слез, слез бешенства выливаются на мои щеки, они идут откуда-то из глубины, так что мне кажется, что меня вывернули наизнанку, как перчатку, и что я изойду слезами, жандарм что-то говорит мне, а у меня вырывается только «о, о!» между двумя всхлипами, я слышу, как пытаются определить, жив ли Лорье, кислородная маска, его срочно уносят, я плачу, я плачу, мне кажется, что я плыву по соленым волнам.

Иветт пытается успокоить меня, похлопывая и поглаживая, я продолжаю рыдать, а Тентен сидит, положив морду мне на колени. Жандармы не особо церемонятся с Летицией, она что-то пищит, мое кресло поднимают, нет, это меня вынимают из кресла, запах лекарств, руки в перчатках крутят меня в разные стороны, марля, повязки, маска, и все начинается сначала, меня укладывают, говорят мне разные слова, иголка в руку — зачем, я же не больна!

Эпилог

Старшина Лорье был посмертно награжден медалью Национальной жандармерии. Он умер, так и не придя в сознание. Стало быть, он не знает, чем завершилась вся эта история. Всем сердцем желаю ему, чтобы где-то там, на далекой звезде он встретил свою любимую Соню и они вместе вечно вдыхали бы аромат звездной пыли. Сегодня утром его хоронят со всеми воинскими почестями. Мы, Иветт, Жюстина и я, присутствуем на церемонии, одетые в те же темные костюмы, что и накануне, на похоронах моего дяди Фернана.

Красивые похороны. Снег скрипел под ногами, солнце ласкало кожу, собралось множество людей. Старый Клари пришел со своим стадом, и когда все мы отправились на маленькое кладбище, нас сопровождали звон колокольчиков, блеянье ягнят и пыхтение Тентена.

На похороны пришла Б*А*, а также Бернар, Жан-Клод и Клара в сопровождении воспитательницы из управления по социальному и санитарному надзору.

Клара все время плакала. После смерти Эмили она отказывается разговаривать и целыми часами пребывает в прострации. Жан-Клод записался на курсы видеомонтажа. Через неделю он уезжает в Бордо.

— Бернар тоже в кресле! — закричал Бернар, увидев нас. — А гипс используют при строительстве домов.

Мой двоюродный брат Бернар.

Будет проведен анализ ДНК, чтобы установить или опровергнуть наличие родственных связей между Марион и Соней, моим дядей и Бернаром.

Б*А* принесла нам соболезнования перед гробом дяди.

— Люди, которых любят, никогда не умирают! — сказала Жюстина.

— Тогда любите его очень сильно! — ответила писательница.

А потом добавила:

— Элиз, когда придете в себя, передайте мне ваши записки.

— Надеюсь, вы не собираетесь из этого сделать роман? — возмущается Иветт. — Из драмы, унесшей жизни двадцати человек! Это было бы просто неприлично!

Двадцати? Я быстро считаю в уме: Марион, Соня, Магали, Вероник, Юго, Пайо, Эмили, мадам Реймон, Франсина, Мартина, Ян, Леонар, мой дядя, Лорье и шесть жандармов. Двадцать внезапно оборвавшихся жизней.

— Я лишь летописец людского безумия! — ответила Б*А* вкрадчивым тоном, характерным для авторов детективов. — Я заеду к вам, Элиз, поговорить по поводу контракта. Знаете, имея деньги, мы сможем продолжить дело вашего дяди, я имею в виду ГЦОРВИ, и все такое. Уверена, что из Жюстины получилась бы отличная директриса!

Берегитесь, как бы вам не вывернули горячий чай на колени!

Это ужасно, но я еще могу смеяться. Наверное, это такой генетический изъян. Хорошо, что никто об этом не знает.

Мы все пожимаем друг другу руки, мы чувствуем себя этакими заговорщицами или обломками кораблекрушения, а потом Бернар целует меня в обе щеки со словами:

— Прости, но я не хочу на тебе жениться. Не потому что ты ненормальная, — добавляет он, — но я предпочитаю ванильное мороженое.

Все разходятся, а мы так и остаемся там, словно Три Грации, нарисованные воскресным мазилой. Тентен жмется к моим ногам.

Ну вот, круг замкнулся. Я действительно пережила приключения, придуманные моим автором. Я стала персонажем романа. Может быть, из-за этого я чувствую себя совсем другой. Не такой, как все. Как вы. Вы, способные ходить, танцевать, петь, кричать, гасить свет и откладывать книгу. Вы, подвижные актеры движущегося мира.

Может быть, мое состояние, в котором объединились неподвижность смерти и скорость живой мысли, превращает меня в некий переход, некое послание, некий мостик между реальным и воображаемым. В экран, на который проецируются ваши галлюцинации (Элиз, «Философские мысли», том 28).

Может быть, вся наша жизнь состоит в том, что мы хороним своих мертвецов? Неустанно пытаемся обмануть собственные страхи и собственные горести.

В хрустальном воздухе Альп звонко поет горн. Поднимается флаг, звенят сабли, и, наконец, остается только одна, самая чистая нота, она отрывается, словно мыльный пузырек, и уплывает в бесконечный эфир в поисках будущего.

Брижит Обер

Четверо сыновей доктора Марча

1

Пролог

Дневник убийцы

В первый раз… Нет, сначала я хотел бы с вами поздороваться. Здравствуйте, дорогие друзья, мои дорогие новые друзья! Здравствуй, дорогой секретный дневничок! Здравствуй, дорогой тайный я, который сегодня решил рассказать о своей жизни и о жизни нашей семьи!

Но больше всего мне хотелось бы рассказать про «это».

В первый раз мне было… Впрочем, нет смысла уточнять, сколько лет: скажу только, что я был ребенком. Очень милым ребенком. И она тоже была маленькой девочкой. Она носила платье из красного акрила красивого яркого оттенка. Я знал, что акрил чертовски хорошо горит — не хуже факела.

Когда я поджег ее платье, она закричала, потом загорелась. Я смотрел на нее, пока она не сгорела до конца. Она вся раздулась, глаза вылезли из орбит. Я по-прежнему очень хорошо все помню, хотя тогда был совсем мальчишкой. Но у меня всегда была прекрасная память.

Мне очень понравилось смотреть, как она горит. Я знал, что она умрет. Мне очень это нравилось. И сейчас нравится. Приносить смерть. Смерть…

Так это было в первый раз. Потом прибежала мама и обняла меня. Мама очень любит нас всех. Она очень милая, очень нежная. Она плакала. Я спросил себя, из-за того ли она плачет, что знает.

Я не хотел делать маме больно.

Я выскользнул из ее рук, которые были влажными от пота, и убежал, а она осталась там, плача. Потом я вернулся вместе с остальными. Мама все еще плакала, сидя на земле. Она ничего не сказала. Она ничего не говорила и потом, когда я начал снова.

Мне страшно хотелось об этом рассказать. Мне все время хотелось об этом говорить. Я проделывал это много раз. Это доставляло мне столько удовольствия — ты знаешь, мой дневничок, что мне всегда доставляло удовольствие убивать. Они говорят, что это плохо. Плохо причинять боль. Что они в этом понимают? Это хорошо — причинять боль. Это прекрасно. Мне это нравится.

И, во всяком случае, я не могу помешать себе это делать. Не потому, что я сумасшедший. Но потому, что я страстно этого хочу: я стал бы очень несчастным, если бы мне пришлось от этого отказаться. Мне это необходимо.

Но так же необходимо проявлять осторожность. Потому что теперь я уже взрослый. Они взяли меня к себе. Мама не могла им помешать. К тому же она состарилась и поглупела.

Я улыбаюсь, потому что представил себе, что кто-то может прочитать мои записи. Я хорошенько спрячу дневник. Правда, всегда найдутся любопытные. Но они непременно попадутся. Берегитесь, проныры, враг подстерегает вас!

Я не так глуп — я пишу, только когда остаюсь один. И я не собираюсь описывать себя, называть свое имя и все такое. Нет, я не оставлю никаких примет, по которым можно было бы меня узнать. Я — тот самый скелет, который прячут в шкафу.

Я знаю, что писать обо всем опасно. Но мне ужасно этого хочется. Я больше не могу хранить все это в себе, и потом… мне так же сильно хочется рассказать о нас, о нашей семье.

Узнать, что это я… они не смогут.

Я не могу ни с кем говорить. Это естественно, потому что я — никто. «Воспоминания Никого» — забавное было бы название.

Нас в семье четверо. Четыре брата. Папа — врач. Мы — Кларк, Джек, Марк и Старк. Это маме пришла затея так нас назвать. Мы очень похожи. В этом нет ничего удивительного — мы близнецы. Четверняшки, так сказать. Да, мы все родились в один день. Тогда мы стали сенсацией для всех газет… Четверо красивых парней. Мы высокие, сильные, с темными вьющимися волосами и большими руками. Мы похожи на отца. Мама хрупкая. У нее розовая кожа, непослушные каштановые волосы, которые она осветляет, и голубые глаза. У папы тоже голубые глаза. У нас у всех одинаковые глаза. Мы — одна семья.

Я знаю, что, если чем-то отличишься, рискуешь себя выдать. Я убиваю — не важно кого, не важно чем. Я не маньяк. Единственное, что имеет значение для меня, — как они умирают. Когда они умирают, мне приходится сдерживаться, чтобы не смеяться от радости и не плакать от наслаждения. Меня охватывает дрожь. Даже сейчас, когда я об этом думаю, у меня дрожат пальцы.

Кларк собирается стать врачом. Джек учится в консерватории. Марк стажируется в адвокатской конторе. Старк пишет диплом по электронике.

А я — я один из них.

И мои руки обагрены кровью.

Забавно. И вправду забавно. Это как игра. Ищите ошибку. Я очень хорошо замаскировался.

Кларк играет в футбольной команде медицинского факультета. Он здоровенный, сильный, грубый — настоящий бычок. Джека ничего не интересует, кроме его пианино, он застенчивый, мечтательный. Марк, наоборот, спокойный и серьезный. Честный. Он хочет быть юристом и не любит шутить. Наконец, Старк — чокнутый. Вспыльчивый, беспорядочный, рассеянный. Странный. Он занимается информационными системами и всякими электронными штучками.

У каждого из нас своя комната. У каждого свои привычки, свои «пунктики». Но когда мама на нас смотрит, то кажется, что она любит нас всех одинаково. Я тоже ее очень люблю. По крайней мере, я так думаю. Это не самое главное — любить.

Время проходит быстро. Нужно убрать дневник. Спрятать. Посмотрим… Ах да! Папа вот-вот вернется: сейчас 19.42. Мне и правда было очень приятно поговорить с тобой, дневничок. Я чувствую себя более спокойным.

Дневник Дженни

Это невозможно, я не могу в это поверить! Я снова думаю об этих записях, и во мне все переворачивается.

Я одна у себя в комнате, все спят.

Все вышло из-за того, что я приводила в порядок вещи в ее комнате. Она была внизу, смотрела телевизор. Мне захотелось примерить ее шубу. Глупо, конечно, но держать в шкафу шубу, если никуда не ходишь, тоже ведь глупо, правда? А она после своего приступа никогда не выходит из дому. Как раз из-за этого им и понадобилась горничная — ей нельзя переутомляться. Шуба хорошо на мне сидела, хотя была немного тесна и коротка. Я сняла ее и посмотрела, нельзя ли ее чуть-чуть отпустить. Понимаю, что это было глупо — она ведь все равно не моя. Я сделала это машинально. Внизу за подкладкой что-то было. Я решила посмотреть. Это было ужасно. Я положила это обратно. Если он заметит, что кто-то это трогал…

Я спустилась вниз. Они все были там. Мистер Сэмюэл велел мне принести бренди. Если бы я могла сама его выпить! Она сидела в стороне и вязала. Мне кажется, она немного не в себе. Те четверо смотрели телевизор. Ужасно было знать обо всем и видеть их, таких спокойных, у телевизора… Что мне теперь делать?

Сматываться отсюда, вот что. Если я влезу в то, что меня не касается… Хотя все-таки нужно что-то сделать. Но выдавать кого-то копам… Я не могу. Мне нельзя с ними связываться, потому что я два года провела за решеткой.

Сволочь, подонок, мерзавец! Меня всю трясет от страха. Он узнает, что я раскрыла его тайну, и убьет меня. Он сожжет меня заживо, засунет в центрифугу! Я заперла дверь на ключ. К счастью, они не слишком мной интересуются. Я слышу шаги… Нет, мне показалось. Нужно все обдумать. Прежде всего, узнать, кто это. Нет. Нет. Закрыть глаза. Выбросить все это из головы. Будь что будет. Не пойман — не вор.

Но я не могу оставить все как есть, ничего не узнав. И зачем только я приехала в эту чертову глушь? Конечно, невозможно было там оставаться после того, что случилось. У меня и в самом деле нет никаких шансов. По крайней мере, я не стану показывать этот «дневник» доктору. Чего доброго, он выставит меня за дверь, чтобы отучить рыться в их грязном белье. Все, ложусь спать.

Дневник убийцы

Сегодня я расскажу про Джека. Джек — мягкий, не очень разговорчивый. Глаза у него словно затуманены. Он постоянно краснеет. Много думает о девушках, но не осмеливается с ними заговорить. Друзей у него нет. Скрытный, замкнутый, закомплексованный. Все признаки убийцы налицо. Но судите сами. Он сочиняет грустные мелодии. Очень мил с мамой и с Дженни (это наша горничная). По-моему, славная девушка. Пьет несколько больше, чем следует. Но очень услужливая.

Пока что я сохраняю спокойствие. Но желание снова подступает. Я чувствую его приближение. Надо кого-то найти. Я как раз подумывал о Дженни. Но она слишком близко. Я не хочу возбуждать подозрения. Это было бы глупо. Нужен кто-то другой. И побыстрее. Но кто?

Джек ростом метр девяносто пять. Он худой, с довольно длинными волосами. Носит пестрые шарфы, а под мышкой у него всегда какая-нибудь книга. Когда он был маленьким, его дразнили «девчонкой». Но он совсем не слабак. Мы все очень крепкие. Это о Джеке.

(Мне не по себе.)

Кларк, конечно, тоже очень высокий. Поскольку у него еще и великолепные мускулы, его можно назвать настоящим гигантом. Он громко разговаривает, много двигается, легко поддается эмоциям. Он отнюдь не страдает от комплексов. Но любая мелочь может вывести его из себя.

Мне кажется, если кто-нибудь из любопытства однажды прочтет этот дневник, он будет очень сильно напрягать мозги, но все равно никогда не узнает правду.

«Я убийца, а не дурак». Мне очень нравится эта фраза.

Мама все больше и больше заговаривается. Она совсем отупела от своих таблеток. Папа вечно рассеян. Как и Старк. Всезнайка Старк. Я люблю говорить о нас. Люблю думать о нас. Об одном из нас. Надежно спрятанном, улыбающемся, приветливом. Об убийце. Мне очень нравится называть себя так: убийца.

Мама хочет, чтобы мы съездили навестить тетю Рут. Это довольно далеко отсюда. По дороге я, возможно, найду с кем поразвлечься.

Дневник Дженни

Они уехали сегодня утром, очень рано. Завтракать будут у своей тети.

Я поднялась к Старухе, заглянула за подкладку пальто и прочитала, что он собирается сделать это во время путешествия. Старуха что-то напевает в ванной.

Я прислушиваюсь, чтобы понять, все ли с ней в порядке. Никогда не знаешь наверняка… Бедная женщина… Совсем не такая, как эта гадина — мамаша Флик!.. С этими ее деньгами, разбросанными повсюду, на которые вечно натыкаешься… Я же не железная, в самом деле!

Надо было бы помешать их поездке. Доктор сегодня вернется поздно. Он идет на поэтический вечер. Поэтический вечер — с ума сойти! Можно подумать, его все это не касается! Мальчишки позвонили и сказали, что вернутся только завтра, — они решили сделать остановку на обратном пути из-за проливного дождя. Должно быть, они сейчас где-то около Демберри. Скорее всего, там и остановятся, чтобы перекусить.

Боже мой, боже мой! Это невыносимо, надо что-то делать! Я тщетно пытаюсь убедить себя, что это правда, я не могу в это поверить! Это не может быть Джек — он такой милый! А громила Кларк слишком грубый, слишком простой. Хотя это ничего не значит: Мишель тоже была простая женщина, но преспокойно задушила трех своих ребятишек…

Ясно одно — он сумасшедший.

Ему приходится быть вежливым и все такое… по необходимости. Но глаза… Почему по его взгляду ничего не заметно? Теперь я боюсь смотреть мальчишкам в глаза — вдруг этот псих догадается, что мне что-то известно… Но все же… Все же, по-моему, это я — ненормальная. Ведь я могла бы жить с каким-нибудь хорошим парнем за тысячу километров отсюда. Я молода, хороша собой — какого черта я делаю в этом логове убийц?! Оказывается, я еще могу шутить. Это меня раздражает. Нужно серьезно обо всем подумать.

Дневник убийцы

Свершилось! Как хорошо! Я сделал это.

Я помню все очень четко от начала до конца. Вчера вечером мы остановились в Демберри. Дождь лил как из ведра. Мы умирали от усталости. Разложили сиденья в машине, чтобы спать на них, и пошли ужинать. Там была девушка. Хорошенькая. Совсем одна. Совсем одна за столом. Мы стали с нею заигрывать. Кларк пригласил ее присоединиться к нам. Девушка отказалась. Она мне понравилась. Очень привлекательная. Потом Старк сказал, что дождь кончился. Мы вышли. Устроились в машине на ночлег. Скоро почти все заснули. Один из нас тихо поднялся. Очень тихо.

Я зашел в телефонную кабинку. Попросил соединить меня с закусочной. Я наблюдал за девушкой сквозь стекло. Она ела хот-дог. Хозяин подозвал ее к телефону. Я пригласил ее выпить по стаканчику. Она спросила, кто я. Я ей объяснил. Она спросила, откуда я звоню. Я ответил. Она посмотрела сквозь стекло и улыбнулась. Итак, я добился своего.

Она расплатилась и вышла. Я ждал ее на углу. Снова пошел дождь. Очень сильный. Мы побежали. Спрятались под навесом. Там было темно. Эти маленькие городишки такие тихие по вечерам. На улицах — ни души.

Я нащупал отвертку во внутреннем кармане куртки, обнял девушку, и мы немного поласкали друг друга. Мою кожу словно покалывало иголками. Она потрогала мой… она потрогала меня влажной от дождя рукой, и я вонзил отвертку ей в живот по самую рукоятку. Я прижал ее ртом к своему плечу, ощутил ее зубы. Все ее тело одеревенело, но я крепко держал ее. Она все еще сжимала меня неподвижной рукой, это было приятно. Я кончил в ее руку, и она умерла. Я отпустил ее.

Она упала. Я поднял воротник, вытер отвертку о ее юбку и ушел. Вернулся к машине. Кто-то из остальных окликнул меня: «Эй, в чем дело?» Я ответил: «Выходил отлить». Было темно, как в гробу. Сегодня утром мы вернулись, и вот я дома.

Я чувствую себя совершенно счастливым.

Мне не терпится прочитать в газетах о ходе расследования. Но черта с два они что-нибудь найдут! Отвертку я выбросил. Я чист как младенец.

Должно быть, мама что-то почувствовала. Она посмотрела на меня и вздохнула. Бедная мама… Я ее люблю. Немножко.

Дженни тоже какая-то странная. Может быть, она пьяна? Она сидела в тюрьме. Она думает, что никто об этом не знает, но я знаю. И знаю еще кое-что о ней. Однажды, когда она думала, что осталась в доме одна (папа повез маму к кардиологу, а я был здесь, в маминой комнате, и разглядывал ее платья), я услышал, как она говорит по телефону. Она сказала, что должна скрываться. Она боялась полиции. Говорила о какой-то миссис Флик, «старой суке, набитой деньгами». Она просила того, с кем говорила, не писать ей и не звонить. По-моему, она и тогда была пьяна. Я подумал и решил, что она воровка. Впрочем, по моим наблюдениям, держится как ни в чем не бывало. У нас здесь не любят воров.

Но сегодня я слишком доволен, чтобы быть строгим. Если еще на обед подадут картошку фри, это вообще будет самый счастливый день в моей жизни. Я готов расцеловать вас всех — глупцов, которые никогда этого не прочтут!

Дневник Дженни

Он это сделал. Он совершил убийство.

Они все ели с большим аппетитом. Я приготовила курицу с жареной картошкой. Это она велела мне приготовить такое блюдо. Она… Для него — ее монстра! Она знает, кто он, и любит его. Холит и лелеет. Он вспарывает несчастным девушкам животы, а она готовит ему картошку фри!

О господи, если у тебя нет на сегодня других более важных дел, сделай так, чтобы они умерли! Все четверо! На пожаре. Я сама подожгу этот притон! Впервые в жизни я перепугалась чуть не до обморока, когда увидела свое имя в дневнике сумасшедшего. Сумасшедшего, который за мной наблюдает, потому что я воровка. А он… да ему место в психушке!

Нужно пойти в полицию. Рассказать им об убийстве. Начнется расследование. Займутся братьями. А заодно и мной. Меня поместят в безопасное место. За казенный счет. Годика на два-три. Или даже больше — с рецидивистами особо не церемонятся. Ничего не остается, как сидеть тихо. У меня связаны руки. Вот что меня сильнее всего бесит: руки связаны. А он — он ведь будет продолжать? Сколько еще жертв останется на его пути?

Каждый раз, когда я поднимаюсь наверх, сердце у меня бешено колотится. Мне кажется, что он идет за мной по пятам, заносит надо мной руку, я оборачиваюсь — и в горло мне вонзается нож, и я вижу перед собой глаза безумца. Глаза Кларка, или Марка, или Старка, или Джека. Глаза того, кто любит картошку фри. То, что он любит картошку фри, — это хоть какой-то след, это…

Я размышляю. Жаль, что все они так похожи.

Кларк любит картошку фри. Да, я в этом уверена: он вечно таскает из кухни. Впрочем, они все тащат из холодильника всё подряд, стоит лишь мне отвернуться, — можно подумать, им не хватает того, что подают за столом! Только вернутся с учебы, как сразу принимаются за свое! А кто сегодня утром выбросил пустые молочные пакеты и упаковки из-под хлопьев? Хороши, нечего сказать!

Так, на чем мы остановились? Картошка фри. Джек два раза просил добавки — нет, три. Он пожирал ее огромными порциями, поливая кетчупом. Потом он напустил на себя мечтательный вид человека, который наслаждается концертом, полным изысканных созвучий, что не помешало ему набивать живот и дальше! Старк сказал: «Картошка фри — просто класс!» Он похрустел пальцами, потом обнял свою мать — в знак благодарности? Марк был более сдержан. Но он тоже попросил добавки. И выпил вина. Обычно он не пьет. Может быть, он скрывает свои пристрастия? Может быть, он все время притворяется, на случай, если… Он выпил вина. Чтобы отпраздновать что-то? Доктор на этот раз был доволен. Смеялся. Должно быть, вчерашний вечер поэзии удался на славу.

Скопище мерзавцев! Надо выпить чего-нибудь покрепче. Но я боюсь спускаться вниз. Я уверена, что по ночам он рыщет повсюду, с грязными мыслями в голове, с запятнанными руками. Это вгоняет меня в дрожь. Чего бы я выпила, так это немного джина!

Дневник убийцы

Скучно. В газетах больше не пишут о той девушке. Поскольку сейчас каникулы, мы все сидим дома и бьем баклуши. Мы проводим каникулы вместе, как одна семья. Мама довольна. Она напевает, вяжет и улыбается мне с грустным видом.

Папы вечно нет дома. Кларк говорит, что он завел любовницу. Марк при этом выглядит сконфуженным. Он застенчив, наш Марк. Джек играет на пианино и сочиняет песни. Старк все время сидит у себя в комнате, что-то мастерит. Мы ведем себя как паиньки. Смотрим телевизор. Дженни говорит, что телевизор превращает людей в идиотов. Ей-то, по крайней мере, можно этого не бояться.

Джек сказал папе, что мы останавливались в Демберри в тот вечер, когда было совершено убийство. Кларк подтвердил: да, в самом деле, и мы могли бы подвернуться под руку этому маньяку. Старк сообщил, что мы видели ту девушку в баре, а Марк добавил, что она выглядела очень соблазнительно. Все выглядели опечаленными. В глубине души я смеялся. Я смотрел на их головы, подобающим образом склоненные в знак скорби, и смеялся.

Но кто же я? Кто?

Копайте глубже, грязные ищейки! Но я не такой дурак, вы никогда меня не найдете!

Дневник Дженни

Надо просто взять эти записи и отнести в комиссариат. Ничего особенного. Ох, Дженни, ты настоящая рохля, мокрая курица, преступница!

Я слишком много пью, нужно остановиться. Тем более что этот джин — уцененный и на вкус отвратительный.

Они все торчат дома и смотрят этот гребаный телевизор! Не четверняшки, а какие-то сиамские близнецы! Всегда держатся вместе — парни, которым вот-вот стукнет по восемнадцать! Вечно толкутся у меня за спиной, чтобы вдруг неожиданно объявиться — думаешь, что кто-то справа, а он выныривает слева, — и каждый раз я чуть не подпрыгиваю на месте от неожиданности. Старуха вяжет. У доктора много работы. Когда он возвращается домой, то брюзжит и требует еды. Я кручусь как сумасшедшая. Им всем постоянно что-то надо. Доктор сказал — ему, мол, кажется, что бренди убывает слишком быстро. Нужно немного притормозить.

Эта история не выходит у меня из головы. Она сведет меня с ума! Но что может сделать полиция? Сборище недоумков! Только и годятся на то, чтобы сажать бедных девушек в тюрьму! Мне стоило бы снова туда вернуться. Взять отвертку, порешить всех и прикарманить их деньжата. Черт знает что я несу!

Нужно спрятать эту тетрадь. Вдруг кому-нибудь взбредет в голову порыться в моих вещах? Конечно, проще было бы вообще ничего не записывать, но я не могу носить это в себе. Когда я пишу, события проясняются. Когда мы сидели с Мартой в камере, то писали обо всем, что у нас происходит, о том, как мы проводим время, и все такое. Прояснить события — вот что нужно сделать. Подумать, перечитать написанное, сделать какие-то выводы. Я перечитываю то, что написала.

Прежде всего, у меня сложилось впечатление, что он нападает только на женщин. Это уже кое-что. По крайней мере, те две жертвы, о которых он говорит, — женщины. Девочка и привлекательная девушка. Девушка, которая ему нравится…

Интересно, а я ему нравлюсь? Ну разумеется, нет. Я не сексапильна, неряшлива, скорее похожа на фермершу: непривлекательная, невозбуждающая… Хотя… Стоп, это все в прошлом. Я хочу сказать, что я и в самом деле не его тип жерт… женщины. Вот и все.

Стоило бы прочесть пару брошюрок о психических расстройствах. В местной библиотеке наверняка что-нибудь найдется. Хорошая идея! Нужно выяснить, почему он это делает. И предотвратить то, что он собирается сделать. Если я смогу ему помешать, можно будет обойтись и без копов.

Да нет же, я совсем спятила! Я, кажется, собираюсь лечить этого типа вместо того, чтобы сматывать удочки! Дженни, дорогуша, тебе самой нужно лечиться! Я не знаю, что делать. Я в полной растерянности. Как та девица из сериала, которая все время говорит: «Я в полной растерянности, Энди, милый!» Так вот и я тоже… милая!

Надо еще чуток хлебнуть… то есть в смысле курнуть. 3-звините, мэм.

Дневник убийцы

Эти каникулы никогда не кончатся! Сегодня я почувствовал сильное желание. Вышел посмотреть, не найдется ли чего интересного.

Конечно, есть одна девчонка, которая живет по соседству, но она мне не очень нравится. Этакая симпатяшка с косичками. Мелковата для меня. Теперь я мужчина и не испытываю возбуждения, убивая малолеток. Предпочитаю девушек своего возраста. Они отлично знают, чего хотят. Как та, в Демберри.

Когда я испытываю желание, то беру свой нож и провожу им у себя под одеждой, пока мне не становится лучше. Однажды я вот так убью кого-нибудь. Возьму нож и всажу его в ее тело изо всех сил. Кровь потоком хлынет у нее изо рта. Мне нравится рассказывать себе об этом.

У мамы грустный вид. Она не слишком следит за собой.

Марк пишет научную работу. Кларк повторяет экзаменационные билеты. Джек сочиняет мелодию. Старк чинит компьютер. Папы часто нет дома, а когда он возвращается, то от него пахнет духами. Но я не могу только и делать, что утешать маму.

Завтра наш день рождения. Будет куча подарков. Я знаю, что могло бы быть хорошим подарком, замечательным подарком, «королевским лакомством», как говорит папа, обозревая девиц на пляже.

Но только не кто-то вроде Дженни. Эта деваха довольно неотесана и всегда пьяна. Не понимаю, как ее держат в доме. Когда я обзаведусь семьей, то буду нанимать только хорошеньких девушек, чтобы прислуживали за столом, — хорошо сложенных, улыбчивых. А не воровок, вышедших из тюрьмы.

Мне нужно найти что-то забавное в этот день рождения, чтобы повеселить себя, пока остальные будут есть торт и нахваливать маму. У меня есть идея.

Маленькая свежая идейка.

До свиданья, дневничок, мне пора приниматься за дело.

Дневник Дженни

Какую еще мерзость он задумал?

Они все ушли в кино. Я одна со Старухой. «Симпатяшка с косичками» — это, должно быть, Карен, дочка Блинтов. Нужно позвонить им и сказать… Сказать: «Извините, я ошиблась номером» — еще до того, как начать пороть всякую чепуху, пока они не вызвали санитаров из психушки.

Может быть, это я у него на уме? Нет: к счастью, я ему не нравлюсь. Маленький грязный ублюдок! К счастью, он находит меня дурнушкой. А на себя-то он смотрел? Все четверо — не бог весть какие красавцы, если не считать мускулов, конечно… Четверо грубых самцов — как и их развратник-папаша.

Надо было пойти с ними, не упускать их из виду, помешать ему это сделать. Я — сообщница, вот кто. Как тот тип в «Холокосте», который пытался доказать, что управлял не концлагерем, а центром по восстановлению работоспособности — как же! И я не лучше, чем он! Этот джин ударяет мне в нос — какая гадость! Ты трусиха, Дженни, дешевка и пьянчужка, ты, черт подери, и пальцем не шевельнешь, чтобы помешать этому психу поубивать всех девчонок, что попадутся ему под руку… Ты меня разочаровываешь, дорогая моя, сильно разочаровываешь.

Дневник убийцы

Добрый день! Мама собирается печь пирог. Звонил папа: он опоздает к ужину. Конечно, из-за того, что покупает нам подарки.

Сегодня утром соседская малышка сказала мне «Привет». У нее порочный и нездоровый вид. Кривая улыбочка. Маленькая шлюха, которая «заводит мужиков», как говорит папа. У меня не было времени заняться ею, но я собираюсь хорошенько над этим поразмыслить… Моя идея накрылась. Они уехали со своим младенцем в деревню. Жаль.

У меня чертовски плохое настроение. Толстуха Дженни действует мне на нервы своей грязной манерой шпионить. Нужно устроить так, чтобы папа вышвырнул ее за дверь. Вчера, когда она прислуживала за столом, от нее пахло спиртным. Ее красные глаза действуют угнетающе. Я люблю веселых людей. Надо бы туда сходить.

До скорого, мой тайный дневничок — маленький бумажный Я.

Дневник Дженни

Пусть только попробует вышвырнуть меня за дверь, старый развратник! Младенец, младенец… Должно быть, малыш Бири.

Дрянным мальчишкам устроили потрясающий день рождения. Засыпали подарками… Если они ждали, что и я им что-то подарю… Паршивцы!.. Папаша приехал с опозданием. Хотела бы я взглянуть на рожу его потаскухи! Пока этот скот бегает за шлюхами, его ублюдки вырежут весь квартал!.. Ненавижу эту ручку — сплошные кляксы.

Надо успокоиться. Я смотрю, как моя рука пишет эти слова, и пытаюсь выровнять почерк и навести порядок в голове.

Вот так-то лучше. Дженни, девочка моя, ты должна разработать план действий. Пункт первый: малышка Карен. (Да, это правда, она испорченная девчонка.) Вопрос: как ее спасти? Ответ: выследить убийцу. Браво, какой великолепный план! Дженни, ты меня поражаешь!

Сегодня, когда я читала дневник, кто-то поднялся по лестнице. Я одним прыжком оказалась в ванной и сделала вид, что надраиваю никелированные краны… Но никто не вошел, и это-то как раз меня напугало… Ужасно напугало.

Я решила, что этот дневник мог бы послужить свидетельством. Буду записывать все, что происходит, до тех пор, пока не прищучу этого сукина сына. Нет, хватит грубостей, будем выражаться изящно: Дженни, дорогуша, тебе предстоит стать новым Шерлоком Холмсом, и для начала ты перестанешь дымить как паровоз.

Итак, надо наблюдать за Карен. Он не осмелится прийти, если я все время буду торчать поблизости. С него станется поджечь меня, раз уж я не слишком хороша собой, чтобы проткнуть меня отверткой. Как бы то ни было, я увижу того, кто будет ошиваться вокруг дома.

Иногда я думаю… что, если это розыгрыш? Нет. В газете писали о девушке, убитой в Демберри, на следующее утро после их возвращения, а я к тому времени уже прочитала об этом в его дневнике. Мне ужасно хочется приобрести пушку… В саду какой-то шум. Пойду посмотрю.

Внизу скользнула чья-то тень. Но, может быть, это собака? Полночь. Надо ложиться спать. Шума больше не слышно. Скорее всего, действительно собака.

Карен мертва.

Сегодня утром приезжала полиция. Ее нашли в саду. Возле мусорных ящиков. Говорят, на тело было страшно смотреть. На него набросили покрывало. Мать так кричала — я в жизни не слышала ничего подобного. Отец потерял сознание, когда ему об этом сообщили. Ее нашел Боб, мусорщик. Его вывернуло наизнанку. Потом он стал звать на помощь. Ему тоже пришлось делать успокоительный укол.

Идет дождь. Конечно, глупо об этом писать сразу после смерти девочки. Но идет дождь, я замерзла. Я так хотела бы уехать отсюда. Но мне кажется, я должна остаться.

Почему он об этом не написал? Почему, почему, почему?!! Прекрасный день рождения… Какой ужас! Да, он устроил себе прекрасный день рождения!

Вот уже два часа я сижу здесь, курю и смотрю на дождь. В доме ни звука. Все разошлись по своим комнатам. Вчера вечером я была пьяна. А сегодня утром Карен мертва.

Старуха даже не шелохнулась. Покачала головой и что-то пробормотала. Она вяжет покрывало на диван в гостиной. Впрочем, на самом деле она не старая. Лет на пятнадцать постарше меня, вот и все. Но не дай бог я через пятнадцать лет буду похожа на нее!

Я не знаю, что делать. Нужно с кем-то поговорить. Со священником? Нет, я не доверяю священникам. Тюремный священник был настоящей скотиной!

Когда приехали копы, я ужасно сдрейфила. Они пристально посмотрели на меня. «Если вы что-то видели, — сказал старший из них, — нужно рассказать об этом». — «Я ничего не видела». — «Что ж, тем хуже…» Ничего хорошего этот разговор мне не сулит. Если они наведут справки, мне крышка.

2

Позиции

Дневник убийцы

По-моему, кто-то читает мои записи. Эй, кто бы ты ни был — если ты снова собираешься читать, берегись! Берегись, потому что я тебя достану.

Дорогой мой дневничок, тебе ведь не слишком понравилось бы, если бы в тебя заглядывали без моего разрешения? Чтобы кто-то проводил пальцами по бумаге и чернильным строчкам, ласкал грязными руками следы, оставленные мною в тебе. Дорогой дневничок, крепко прижимаю тебя к себе, к своему… Никто тебя не тронет.

Сегодня я доволен, очень доволен. Я отнес топор в гараж. Он вычищен до блеска.

В нашем квартале все хнычут. Говорят, что преступник был садистом. Когда она умерла, я взял рукоятку топора и вбил в нее так глубоко, как только смог.

Если ты собираешься читать, обернись — может быть, кто-то стоит у тебя за плечом. Может быть, я здесь и вот-вот перережу тебе глотку. Ха-ха-ха!

Этой ночью, когда я проходил по саду, я увидел в окне Дженни. Вечно лезешь куда не надо, да, Дженни?..

Потом я еле слышно поскребся в окно к девчонке. Она поднялась и вышла. Глаза у нее сияли. Она демонстративно выставила грудь, обтянутую короткой ночной рубашкой…

Мама подарила нам красивые блейзеры цвета морской волны, с позолоченными пуговицами. Джек играл на пианино, мы аплодировали.

Мы спели «С днем рожденья всех нас!», и я подумал о Карен. Когда свечи потухли, я принял решение.

Мне и в самом деле неприятно думать, что кто-то читает мой дневник.

Дневник Дженни

Полицейские вернулись. Снова всех допрашивали, в том числе и меня. Мне кажется, они запутались. Мать Карен плачет днем и ночью. Вместо нее домашними делами занимается соседка. Что до меня, я не плачу. Мои глаза сухи. Вот уже по меньшей мере лет десять, как я перестала плакать.

Сегодня утром, чистя картошку, я пыталась размышлять. Не понимаю, как получилось, что я стала читать эту мерзость, которую он называет своим «дневничком». Когда я думаю, что он себя им… Итак, буду ли я читать дальше? Я не могу оставаться здесь, не узнав, что у него еще на уме. С другой стороны, буду я знать или нет, все равно ничего не смогу сделать.

Сегодня я не выпила ни капли. У меня дрожат руки. Я перечитываю свой дневник, и у меня такое ощущение, что я сошла с ума. Если бы я могла взять те записи и сфотографировать… Какая же я дура! Мне нужно всего лишь порыться в их тетрадях и посмотреть, чей это почерк! Дженни, детка, ты ведь можешь соображать, когда захочешь! Но если кто-то увидит, как ты роешься в их вещах… Хорошо, а что потом?

Отнести в полицию записки и образец почерка («образец» звучит шикарно, не правда ли, Дженни?). Только если я туда пойду, я таки огребу свои два года, а этого мне совсем не хочется. Я не хочу возвращаться в тюрьму. Значит, пусть невинные девочки погибают?..

Я не знаю, что делать. Я боюсь пойти в ту комнату, потому что он, наверное, подстерегает меня там. Два года как минимум: старая карга Флик впаяет мне на всю катушку. С моей-то судимостью… Но, может быть, отправить по почте…

Кто-то стоит за дверью. Я в этом уверена. Я слышу дыхание. Слышу чье-то дыхание за моей дверью. Но она заперта на ключ, и я в безопасности. Нет, больше ничего не слышно. Должно быть, показалось. Куда бы мне спрятать эту тетрадь? Нужно найти новый тайник.

Завтра похороны Карен.

Дневник убийцы

Сегодня мы ходили на похороны. Даже мама пошла. Кладбище — единственное место, куда она ходит и всегда приносит цветы. Было много народу, и все хныкали. Мы надели наши новые красивые блейзеры и галстуки. Но никто из нас не плакал, мы же мужчины. Мама опиралась на Марка. Кларк подхватил ангину и все время кашлял. Ему даже пришлось на какое-то время уйти. Старк смотрел на свои ботинки, заляпанные грязью. Джек грыз ногти. Папа выглядел очень достойным, очень красивым и держал за руки остальных членов семьи. Потом все начали бросать землю на крышку гроба. Я тоже. Я-то знал, что там, под ней. В каком виде… Ну что, читатель, ты доволен? Я тебя не разочаровал?

Ты же хочешь, чтобы я сообщал тебе все подробности, да? Кричала ли она и все такое? Отрубил ли я ей сначала руки или ноги? Ты слишком любопытен, друг мой. Сходи сам и посмотри, она не так уж далеко. Нужно лишь немного разрыть землю, и все. Она тебя ждет. Она больше не шевелится. Теперь она больше никого не возбудит.

Во всяком случае, я никогда не забуду ее взгляда. Но, в конце концов, она одна из многих. Я слышу, мама зовет нас обедать. Иду мыть руки.

Дневник Дженни

Я прислуживала им за столом. Дженни то, Дженни се… Доктор выпил бутылку красного вина, громко говорил и выступал против коммунистов. Не понимаю, какое это имеет отношение к Карен.

Мадам была любезна, хвалила приготовленное мной жаркое. У нее совсем не было времени чем-либо заняться из-за этих похорон. Любезна? Она старается спрятать своего монстра, вот что! Я сегодня еще ничего не пила. Но сейчас у меня слишком сильная жажда, и я имею право на капельку бренди. Мертвецы вселяют в меня ужас. Нужно немного подсластить жизнь, чтобы прийти в себя.

Выпила. Теперь получше. Я выкраду его дневник и отошлю в полицию. А потом сяду в двенадцатичасовой поезд, идущий на юг. Пока, Дженни! Но они устроят облаву, чтобы разыскать меня для дачи показаний и всего прочего… и какой-нибудь пьяный фермер всадит пулю мне в голову. Нет, Дженни, не надо себе лгать, тебя будут разыскивать как свидетеля. Может статься, что тебя не найдут. Как бы то ни было, ты спасешь жизни многим славным девушкам. Я стану национальной героиней. Суперженщина Дженни, возлюбленная дочь Америки! Этот бренди и вправаду хорош.

Жарко, я задыхаюсь. Открыла все окна, но все равно можно умереть от жары. Эти порывы ветра сводят меня с ума.

Дневник убийцы

Привет! Ветер стих, идет дождь. Дождь над кладбищем. Неплохой у меня урожай на этом кладбище. По крайней мере четыре. Плюс один. Четырьмя потаскушками на свете меньше. Копы зашли в тупик. Я не боюсь копов. Они никогда ничего не найдут. Они никогда не заподозрят примерных сыновей доктора. Они ищут хулиганов, бродяг, психов. Они думают, что у психов на лбу написано: «Осторожно, псих!» Хорошие копы, славные песики, берите след, ищите, ищите — вы не найдете никого, кроме приятного молодого человека, хорошо воспитанного, никогда никому не причинившего вреда, никогда и мухи не убившего, — мама не любит, когда делают больно просто так. Грязные псы, нюхайте хорошенько дерьмо убийцы, мерзкие трупики здесь и там, их не найти вовеки вам! Мне нравится эта песенка.

В последнее время, с тех пор как я начал вести дневник, я больше не думаю ни о чем, кроме этого. Раньше я надолго обо всем забывал, но сейчас, сам не знаю почему, я думаю об этом все время, и это меня раздражает. Происходит так: все снова возникает у меня перед глазами, и я опять испытываю желание. Каникулы слишком долгие. К счастью, скоро мы снова вернемся к работе. Вот и завтрак готов. Я слышу, как Дженни гремит кастрюлями…

Сегодня утром я видел, как она шла сюда, чтобы прибраться. По-моему, она находилась здесь слишком долго.

В сущности, она могла бы быть недурна собой, если бы привела себя в порядок.

Не знаю почему, но мне кажется, она нас боится.

Не ты ли это шпионишь, Дженни? Не ожидал от тебя. Пока!

Дневник Дженни

Что ж, пора принимать экстренные меры. Бежать. Я сваливаю. Салют, мальчики! «Дженни, по сути, недурна, эта шлюха, я бы хотел перерезать ей глотку, мерзавке…» С меня хватит. Прощайте, доктор Джекил, всего хорошего! Найдутся и более сексапильные девушки, чем я, чтобы настрогать их ломтями!.. Звонят. Иду открывать.

Это снова копы. Держались очень вежливо. Здесь ведь приличный дом. Поскольку у мадам головная боль, пришлось мне угощать их чаем. Подавать бисквиты копам — вот до чего я докатилась!.. Смейся, Дженни, пока еще можешь. Они расспрашивали меня о том вечере, когда произошло убийство. О дне рождения этих ублюдков. С безучастным видом интересовались, где были молодые люди, знали ли они Карен.

Дай бог, чтобы эти растяпы вышли на след. Поскольку мальчишки все были дома, я не осмелилась ничего сказать. Вдруг «он» подслушивал наш разговор?

Я сказала: да, все знали Карен. Сказала, что видела чью-то тень в саду, но не различила, кто это. Может быть, это была собака. Но я назвала точное время. Пусть делают свою работу. Я знаю, что этот сумасшедший следит за мной и опасается меня. Я должна обеспечить себе защиту.

Одиннадцать вечера. Писать не о чем. Сегодня никаких новых записей в его дневнике. Монстр спит.

Марк снова занялся своей работой. Старк ездил в город покупать детали для своей новой игрушки. У Джека были занятия музыкой. Кларк был на тренировке, готовясь к воскресному матчу. Доктор, кажется, счастлив. Со всей этой суматохой вокруг убийства он получил возможность жить в свое удовольствие: приходит и уходит, когда хочет. Навещает свою телку, я думаю. Он сказал мне: «Вы молодчина, Дженни, я вами доволен», — как будто сам Бог Отец похлопал меня по плечу.

Может быть, все уляжется. Может быть, он насытился и больше не возьмется за старое. Но такое спокойствие не внушает доверия. Это как в тот раз…

Сегодня утром, разбирая в шкафу летние вещи, я нашла картонную коробку. Я открыла ее. Внутри, завернутый в шелковую бумагу, лежал маленький детский костюмчик, сшитый из бархата цвета морской волны, а сверху — засохший букетик фиалок. Так печально было видеть этот маленький костюмчик — словно детский трупик. На нагрудном кармашке были вышиты буквы «3» и «М». Моя бабушка точно так же хранила костюм для первого причастия моего дяди, умершего в двенадцать лет. Я быстро закрыла коробку и поставила ее на место.

Это глупо, но у меня такое ощущение, что за мной наблюдают. Иногда я резко оборачиваюсь, потому что мне кажется, будто кто-то стоит у меня за спиной. Сейчас покурю и лягу спать. Я плохо сплю. Мне снятся кошмары, и я просыпаюсь в поту. Когда я выпью, то, по крайней мере, сплю как колода.

Насчет револьвера пока не знаю. У меня есть один знакомый в городе, может быть, я смогу что-то раздобыть. Но чтобы туда поехать, нужен повод. Посмотрим.

Дневник убийцы

Дождь не прекращается. Сегодня мы отвезли Дженни в город. Ей нужно было сделать покупки, а поскольку мы туда все равно собирались, то взяли ее с собой.

Я проходил мимо папиной наемной квартиры и позвонил, но никто не ответил. Должно быть, у него свидания где-то в другом месте.

Потом мы все встретились у фонтана. Марк пришел с работы, Кларк — с тренировки, Старк — с лекций, Джек — из консерватории. Мы очень любим собираться вместе. Отличная команда. Надежная.

Девчонки часто на нас засматриваются. Марк и Джек от этого немного смущаются, но Кларку и Старку это нравится. Кларк разглядывает журналы с обнаженными девицами, а у Старка уже была подружка. Марк иногда ходит выпить по стаканчику с секретаршей своего начальника. Джек влюблен в свою преподавательницу музыки. Между собой мы часто говорим о девчонках. Но в кругу семьи держимся паиньками.

В газете пишут, что полиция напала на след. «На след садиста…» Садист очень хорошо себя чувствует, спасибо.

Я спрашиваю себя: какие у Дженни могут быть дела в городе? Она вернулась с небольшим коричневым бумажным свертком, который прижимала к себе. Может быть, купила спиртное? Женщины, подобные ей, часто пьют сверх меры. А потом обычно говорят глупости. Слишком много говорят. Но я не думаю, что Дженни так делала бы. Я не думаю, что она в самом деле разглядела что-то в окно. Она слишком хитра, чтобы об этом рассказывать. Слишком себе на уме, как настоящая грязная воровка, каковой она и является. Воровка и шпионка — минус два очка, Дженни-лохушка. А это много.

Дневник Дженни

Мальчишек нет. Я заходила в их комнаты и просматривала бумаги. Ни один почерк не совпадает с тем, что в дневнике. Ничего не понимаю. Я смотрела очень внимательно, но ни один почерк не подошел. Должно быть, он изменил свой, когда писал.

Я чувствую себя увереннее, потому что купила у Джо пушку. Она стоила мне двух третей жалованья, но сейчас она лежит у меня под подушкой заряженная. Еще я купила брошюрку по психологии. Ее трудно читать, она для специалистов. Но как бы то ни было, я прочитаю одну-две главы. Может быть, пригодится. Теперь, маленький засранец, я готова с тобой бороться.

Брошюрка очень увлекательная. Я только что узнала, что у психов часто бывает раздвоение личности — иначе говоря, у них в голове как будто живут два разных человека, и один не знает о существовании другого. Но это не его случай, поскольку ему известно, что он убийца и в то же время — примерный сын доктора. Еще я узнала, что у сумасшедших иногда бывает один почерк в обычной жизни и другой — в приступах безумия, «припадочный почерк», так это можно назвать. Я выпила полный стакан джина, чтобы это отпраздновать. Стало жарко, потянуло в сон. Голова немного кружится.

Ничего не скажешь, полезная инструкция, правда, Дженни, детка? Впрочем, если бы ты окончила университет, тебе не нужно было бы за гроши стирать чужое грязное белье. В газете пишут, что полицейские, расследующие преступление, вышли на след. «На след садиста»! Этот дождь действует мне на нервы. В доме так спокойно без мальчишек. По крайней мере, нет ощущения, что мне в спину нацелен револьвер. Они пошли на концерт. Какая-то рок-команда играет неподалеку.

Хозяин на сей раз дома. Читает медицинский бюллетень. Она вяжет для Кларка нечто ужасное горчичного цвета.

Мне нужно вспомнить все с самого начала. Наверняка был какой-то просчет. Достаточно за ним понаблюдать. И ничего не упускать из виду.

Дневник убийцы

Команда Кларка выиграла матч. Чтобы это отпраздновать, отец купил нам билеты на концерт. Мы ходили туда вчера вечером. Неплохо. Нам понравилось. Вокруг бесновались симпатичные девчонки. Но Кларк устал, к тому же ему нужно было изучить какую-то историю болезни. Поэтому мы долго не задержались. Джеку тоже нужно было заниматься. Что до девчонок, мне на них наплевать. Они мне неинтересны. Я не понимаю, что за удовольствие — тискать это сырое мясо. Я предпочитаю общаться с тобой, даже на расстоянии, мой дорогой дневничок. Ты такой послушный, мягкий и свежий.

Я могу сказать тебе все, что захочу, могу сжимать и ласкать тебя, разорвать, если пожелаю, мять тебя в руках, прикасаться к тебе языком, тереть тобою свой… вплоть до того, чтобы… Ты не потный, как девчонки, ты не заставляешь меня делать всякие гадости. Ты — как милый младший братик, ты целиком принадлежишь мне.

Кто-то идет по коридору. Это не мама. Она вяжет пуловер для Кларка. Каждый из нас сидит в своей комнате в ожидании обеда. Наверное, Дженни запаздывает. Придется теперь обедать черт знает когда.

Этой ночью мне приснилась Карен. Снилось, что моя комната залита кровью. Было холодно, земля покрылась льдом. Мама плакала. Отец хотел зарубить меня саблей. Еще там была Дженни, которая назвала меня грязным мальчишкой и показала на что-то подо льдом, красным от крови. Я увидел, как бьются жилки на ее шее, и проснулся.

Дженни кричит, что все готово. Спускаемся вниз.

Дневник Дженни

Сегодня вечером во время еды я внимательно наблюдала за всеми. Раньше я не замечала, что у Кларка мутный взгляд, как у наркомана. Однако он спортсмен и к тому же здоровяк: было бы странно, если бы он баловался наркотиками. Джеку отец дважды сделал замечание, потому что тот не слышал, о чем его спрашивали. Он смотрел в пустоту и чему-то улыбался. Марк рассказывал какие-то дурацкие истории про свою контору, из которых следовало, что он один тащит на себе всю работу. Старк все время молчал. У него болел живот, он два раза уходил в уборную, а потом набрасывался на еду и ел за четверых, не говоря ни слова.

Доктор, обращаясь к ним, произнес речь о правильности возвращения к учебным занятиям, об усилиях, которые нужно приложить, чтобы добиться успеха в жизни, и все такое. Старуха показала Кларку бесформенное нечто горчичного цвета, связанное ею. Он мило улыбнулся ей и поблагодарил. Я все жду, когда кто-нибудь из них придушит ее с такой же милой улыбкой.

Револьвер лежит у меня на коленях. Я все еще не приняла решение. Боже мой! Сделай же усилие и помоги мне, я такая же овца в твоем стаде, как и остальные, пожалуйста, приведи меня в овчарню!

Вот что еще я заметила: он пишет, как мальчишка, хотя им всем уже по восемнадцать! Действительно, с ними склонны обращаться, как с мальчишками. Тоже мне герои комиксов! Настоящие сыновья Супермена.

Сейчас немного почитаю. Снова полил дождь, сверкают молнии.

Помогите! Кто-то царапается в мою дверь и насвистывает. Пойду открою. Нужно открыть дверь и узнать, кто это. Но я не могу пошевелиться. Я навожу револьвер на дверь. Но ведь нельзя выстрелить, не зная, кто или что там. Я слышу, как кто-то шепотом произносит мое имя — да, я уверена в этом — и трогает дверную ручку в темноте, а тут еще гремит гром…

Убирайся, убирайся, прошу тебя, убирайся! Он хочет испугать меня, но почему я должна бояться, почему я должна бояться, если я ничего не знаю? Он хочет выяснить, что мне известно, он знает, что я боюсь и подозреваю…

Он зовет меня, он прямо там, за дверью, и зовет меня. Надо открыть дверь и всадить ему пулю в голову, надо закричать, позвать на помощь, надо… Я больше ничего не слышу, кажется, он ушел. Прислушиваюсь. Никого нет. Больше никакого шума. Я смотрю на револьвер, зажатый в моей руке.

Нельзя спать.

3

Стратегии

Дневник убийцы

Этой ночью я пошел прогуляться. Я ходил по дому в темноте. Я слышал их сонное дыхание. Папа храпел. Я подошел к комнате Дженни. Посмотрел на ее закрытую дверь. И ощутил страстное желание ее убить.

Я тихо произнес ее имя. Очень тихо. Я прижимал к себе нож. Кухонный нож. Длинный нож для мяса. Мяса Дженни, пропитанного алкоголем. Она, должно быть, спала. В ночной рубашке, смятой, задравшейся, мокрой от пота. В дешевой ночной рубашке. В грязном, нестираном нижнем белье.

Папа говорит, что нужно быть начеку с девицами из бедных кварталов. С фабричными девчонками. Они посмеиваются над вами исподтишка. Хихикают. Будьте осторожны, если хотите… не важно… Меня это не интересует. Я совсем не хочу подцепить у них какую-нибудь грязную заразу. Грязные рты, полные заразы…

Не знаю, почему я остановился там и звал Дженни. Я не мог пошевелиться. Нужно было, чтобы она открыла дверь. Увидела меня… Я себя неважно чувствую. В газетах больше не пишут о Карен. Полицейские не возвращались. И не вернутся.

Сегодня я придумал одну штуку… Но я не могу рассказать тебе об этом, мой дневничок. Пока что не могу…

Дневник Дженни

Пошла на кухню посмотреть. Нож для мяса оказался на своем месте. Ну разумеется, он не унес бы его к себе в комнату. Револьвер со мной, в кармане фартука. Может быть, это смешно, но я ужасно напугана. Через час мне нужно будет снова спуститься, чтобы приготовить чай.

Старуха спросила, нравится ли мне здесь. Я ответила, как подлиза: «Да, конечно, работа совсем несложная». Она сказала, что я почти член семьи. Я не осталась в долгу: «О, ваши мальчики такие милые». Она улыбнулась и ответила: «Спасибо». Странно. Казалось, она готова меня обнять. Я предупредила, что ненадолго поднимусь к себе, а потом приготовлю чай.

Когда я сегодня утром убирала ее комнату, то изо всех сил прижимала к себе револьвер. Мне не нужно было читать, но это оказалось сильнее меня: я должна была узнать, увидеть… Дженни, детка, не ввязывайся в эту игру, иначе плохо кончишь.

Эта история воняет все сильней и сильней. Я спрашиваю себя: почему он так собой доволен?..

Если верить брошюрке, люди, которые слишком сильно любят свою мать, зачастую ненормальные. «Подавленные». Интересно, способен ли он любить?

Наступает ночь. Сегодня полнолуние, настоящая ночь оборотней. М-да, звучит обнадеживающе. Но если я увижу волка, то всажу ему пулю в голову. Пиф-паф!

Что это за «штука», о которой он писал? Что он еще задумал?

Дождь льет как из ведра. Все остальные звуки приглушены. Я приготовила чай и снова поднялась к себе. Сегодня вечером они не ужинают дома — идут с отцом в театр. Она унесла поднос к себе в комнату.

Мне кажется, я слышу какой-то разговор, но, должно быть, это Старуха разговаривает сама с собой…

Я чувствую себя лучше, когда их нет дома. Хоть немного покоя. Прочитала две главы из брошюрки. Слышу, как подъезжает автомобиль…

Смотрю в окно. Да, конечно, это их автомобиль с кузовом «универсал». У них довольный вид, они смеются. Значит, пьеса была хорошая. Я вспоминаю тот единственный раз, когда ходила в театр с Джеки — тогда мы тоже смеялись. Как все это далеко… Я слышу, как они разговаривают внизу. Забавно, насколько их голоса похожи. У меня пересохло в горле. Кажется, уже сто лет я не опрокидывала хорошенький стаканчик джина… Отлично. Мой отец не ложился спать, не выпив свою порцию джина. Он говорил, что те, кто пьет воду, не доживают до старости. Сам он тоже не дожил, упокой, Господи, его душу.

Дневник убийцы

Привет, любимый мой дневничок! К тебе пришел самый хитрый мальчик в городе! Погода чудесная. Вчера вечером мы ходили в театр. Спектакль был забавный — «Десять негритят» по Агате Кристи — и нам очень понравился. Папа любит нас куда-то вывозить. Он нами гордится. Он думает, что я не заметил ту женщину в зале, которая делала ему знаки, но я ее видел. Блондинка, пухленькая, с большими сиськами. Надо получше разузнать о ней.

Я говорил тебе, драгоценный мой дневничок, что вчера я кое-что придумал. Вот что: я приклеил волос между твоих листочков в четверть обычного формата, и — подумать только! — сегодня я увидел, что волос порван, а стало быть, тебя прочитали. Глаза какого-то грязного шпиона ползали по тебе, и когда он будет читать эти строчки, он узнает, что разоблачен! Привет, шпиончик! Обернись-ка! Быстро, очень быстро!

Ты, конечно, не папа, грязный шпион; может быть, ты — мама? Мама, это ты? С чего вдруг ты стала такой любопытной?.. Или ты — один из нас, Марк или Джек, Кларк или Старк? Кто-то из невиновных? Я не слишком люблю невинных проныр, я это уже доказал… Или это ты, Дженни? Моя толстушка Дженни?.. До чего же ты неблагоразумна в таком случае!.. Как мало ты дорожишь своей жизнью!.. Ремесло шпиона не из легких, не правда ли? Но будь спокоен, дорогой читатель: я найду, чем тебя занять… Пока!

Дневник Дженни

Случилось то, что должно было случиться. Я собираю чемодан и готовлюсь к отъезду. Сяду на первый же автобус, уеду куда-нибудь подальше и забуду обо всем. Конечно, я смогу найти работу в другом месте. Такие б…ские игры не для меня!

Когда я прочитала, что он все знает, у меня был настоящий шок. Я выпила три стакана бренди один за другим, чтобы прийти в себя. Скоро хозяин опять заметит, что бутылка пустеет… Меня зовут. Иду.

Две новости:

1. Поскольку мальчишек нет дома, я пошла посмотреть, не появилось ли чего новенького. Оказывается, появилось. Ксерокопия газетной страницы. Черт его знает, что за газета. От 12 марта прошлого года. С моей фотографией и фотографией той старой гарпии перед пустыми шкафами. Как же он узнал об этом, маленький гаденыш? Кроме этого, больше ничего. Только ксерокопия. Что он хочет этим сказать? Что собирается послать газету копам? Он что, читал мой дневник? Мне нужно носить его с собой. Я пьяна. Ручка выскальзывает из пальцев.

Когда я пью, спиртное ударяет мне в голову. Но если бы я не пила, я бы не смогла уснуть. А поскольку я сплю, вместо того чтобы размышлять, я уверена, что скоро снова окажусь за решеткой… Но мне этого совсем не хочется. «Совсем не хочется, Лизетта!»

2. Старуха приглашает свою племянницу приехать на месяц погостить. У той родители попали в автокатастрофу и сейчас лежат в больнице. Ей самой пятнадцать лет, и, как я полагаю, она хорошенькая… В общем, понятно, что будет дальше. К счастью, я уже ничего не увижу. Хоть бы Бог вмешался в это!.. Спокойной ночи всем, и мне в том числе. Засыпаю.

Дневник убийцы

Сегодня утром мама сказала, что к нам в гости на месяц приедет Шерон. Она брюнетка с черными глазами. Как-то раз мы ездили к ней на каникулы. Я играл с ней в прятки в подвале, и мне захотелось толкнуть ее в паровой котел. Но она оказалась сильнее и колотила меня головой об пол до тех пор, пока не пошла кровь.

Мы ничего никому не сказали — ни я, ни она. Предупреждаю тебя, дорогой шпиончик: бесполезно расспрашивать мою мать или братьев, потому что я тебя перехитрю, и они ничего об этом не узнают…

Единственного человека, который мог бы просветить тебя на этот счет, уже давно жрут черви. (Ты знаешь, что такое ОЗЗЧ? Общество защиты земляных червей, и меня избрали в члены-дарители этого общества.) И потом, если ты будешь задавать такие вопросы, я ведь узнаю, кто ты, не правда ли? (Нужно все ему сказать, этому шпиону.)

Во всяком случае, это хорошая новость. Теперь-то я сведу счеты с этой грязной маленькой недотрогой!

Кстати, Дженни, а что ты сделала с деньгами и цацками? Спрятала? Удачного дня!

Дневник Дженни

Ну и везет же мне — забастовка на транспорте! Я пошла наверх убирать комнаты, и мне попалась газета, в которой говорилось о забастовке. Я позвонила на автовокзал, и мне ответили, что не могут сказать ничего определенного, что весь транспорт стоит, к тому же вчера были стычки с полицией, и теперь все дороги заблокированы. Я смотрю на свой чемодан и не знаю, что делать. Мальчишки уехали на своей машине, все четверо. Доктор поехал кататься на велосипеде. Он говорит, что нужно поддерживать форму. Наверняка та бабенка считает, что ее ангелочек слегка обрюзг… Раз уж мне никуда отсюда не деться, пойду хотя бы посмотрю, есть ли продолжение у моего занимательного чтива. Старуха внизу, занимается цветами.

Схожу в ее комнату и вернусь.

Час от часу не легче! Черт возьми, это же немыслимо! «Спрятала цацки!» Ну да, спрятала — в широкий карман мистера Бобби! «Встретимся завтра в 12.30 в „Шератоне“. Побрякушки я захвачу с собой, так надежнее». Да уж. Я проторчала в «Шератоне» до четырех часов! А Бобби уже давно свалил куда подальше. Рассказывайте мне после этого о любви! Когда я собралась уходить, меня задержал портье, приняв за шлюху. Сплошное невезенье!

Начал идти снег. Грязно-серый снег, который все укроет и заглушит звуки — но, может быть, по крайней мере, помешает девчонкам шляться по ночам.

Плохое время для убийц.

Я раздумывала над последней записью в дневнике этого маньяка. На сей раз Дженни, как примерная девочка, не была пьяна и спокойно все обдумала. И вот что я себе сказала: вряд ли я осмелюсь навестить по отдельности каждого из братцев и прошептать им на ухо: «Это ты, дорогой, хотел бросить Шерон в паровой котел?» — поскольку я рискую быть искромсанной на куски и разбросанной по всему коридору. Но зато я наверняка смогу поговорить об этом с самой Шерон. Кто был тот умерший человек, который дал бы мне нужные сведения? Свидетель? Да, скорее всего. Боюсь, у меня есть все шансы разделить его судьбу.

В брошюрке написано, что сумасшедшие очень любят говорить о себе. Часто таким образом вычисляют убийц. Нужно вызвать их на откровенность. Анонимность их угнетает, они жаждут славы. Возможно, я смогла бы сыграть на этом. Нужно поразмыслить. Кажется, это слово встречается у меня чаще всего.

«Толстушка». Вот еще! Я им покажу «толстушку», этим вечно жующим безмозглым верзилам! Четверо огромных младенцев, лопающихся от мяса и денег, четверо грязных хнычущих ковбойчиков… В бога вашу мать!.. а если Бог чем-то недоволен, пусть напишет мне: Дженни-Которой-Все-Это-Осточертело, дом № 0, улица Надежды в Городе Дерьма, Северный Полюс. Такой адрес легко запомнить. Я жду!

Забавно, но с тех пор как я узнала, что не могу уехать, я чувствую себя смирившейся. Я не верю в судьбу, но, может быть, разоблачить убийцу — в этом мое предназначение? И что потом? Убить его? Я не смогу этого сделать. Но, возможно, придется… Сейчас возьму сигарету и спущусь вниз за спичками.

Дневник убийцы

Итак, толстуха Дженни все еще здесь. Должно быть, она нас очень любит. Я подумал было, что у нее хватит ума убраться отсюда, но нет. Она осталась. Может, побоялась, что полицейские схватят ее за задницу? А учитывая размеры ее задницы, они уж точно не промахнутся. Но как же она не подумала, что с таким же успехом они могут явиться за ней сюда? Очень даже легко. В конце концов, кто здесь станет ее защищать? Им достаточно увидеть газетную вырезку… Но кто до этого додумается? Здесь ведь живут только приличные мальчики. И одна гадкая Дженни.

Ладно, оставим это, дневничок. Сейчас идет снег. Красивый снег, белый, как борода Санта-Клауса… Я так люблю подарки. Я счастлив, заполучив Шерон в качестве подарка на Рождество.

Сегодня у меня закружилась голова. Впервые. Я лежал в постели и думал обо всем таком — о Карен и о девушке из Демберри, а потом поднялся, чтобы взять пуловер, и тут почувствовал головокружение. Все вокруг поплыло. Я ухватился за кровать, и оно прекратилось. Но мне это не понравилось. У такого человека, как я — сильного, уверенного в себе, как-никак профессионала — не должно быть всяких девчоночьих хворей.

Теперь шпион может быть доволен — он узнает обо всех наших недомоганиях. Видишь, шпиончик, я о тебе забочусь. Но поскольку я знаю, что ты не можешь ничего со мной сделать, что никто не может ничего со мной сделать, то зачем мне от тебя что-то скрывать?..

Я люблю тебя, шпиончик, я так тебя люблю — тебя, каждый день лихорадочно читающего мой дневник, спрятавшись здесь, в маминой комнате, уткнувшись носом в ее юбки… Мерзкий шпион, ты читаешь быстро, еще быстрее, а тем временем — вот сейчас, сейчас, пока ты склоняешь голову — я поднимаюсь по лестнице… И не с пустыми руками, ты это знаешь… Я останавливаюсь за дверью, ты оборачиваешься так резко, что голова у тебя едва не слетает с плеч… Теперь ты не осмелишься читать дальше… Убирайся! Убирайся вон!

Я убью тебя. Я так решил. Когда мне надоест играть с тобой, я тебя убью. Я найду что-нибудь, способное сделать тебе больно — действительно очень больно. За то, что ты осмелился противостоять мне. Нужно быть сумасшедшим, чтобы противостоять мне.

А пока я буду сообщать тебе некоторые свои приметы. Славные лакомые приманки, которыми ты сможешь вволю насладиться у себя в комнате. Кстати, заперта ли она на ключ, твоя комната? Ха-ха-ха! Ты слышишь мой бумажный смех? Итак, очень важная примета: я единственный из всех, кто любит репу. Пока!

Дневник Дженни

Сегодня днем я думала, что умру от страха. Этот гаденыш написал, как он поднимается по лестнице, и я на мгновение в это поверила. Я поверила, что, обернувшись, увижу, как сверкает топор — именно топор пугает меня больше всего, — и представила, как он разрубает меня пополам!

Сегодня я приготовила жаркое из ягненка. Все вышло как нельзя лучше — другой еды не было, доктор разозлился, остальных тоже надо было видеть! Когда они уехали, я тут же отправилась к Старухе и спросила: «Не приготовить ли сегодня на ужин репу?»

Она как-то странно посмотрела на меня — может быть, потому, что от меня немного пахло вином? Не знаю. «Репу? — спросила она, усмехнувшись. — Странная идея. Вы что, решили похудеть, а заодно и нас посадить на диету?» — «Нет, мэм, но у себя дома я часто ее готовила, и мои братья были в восторге», — ответила я с самым идиотским выражением лица.

Она слегка улыбнулась натянутой, фальшивой улыбкой, и у меня по спине пробежал холодок. «Мои сыновья ее не любят». — «Ни один?» — «Ни один. Я никогда не могла заставить их ее есть». И она снова вернулась к вязанию очередного кошмара, желто-голубого (на сей раз для Старка).

Отсюда я заключила, что мальчишка меня дурачит. Это немного ободряет.

Позвонила на вокзал: по-прежнему ничего. Как бы то ни было, обещают снежную бурю. Думаете, я удивилась? Нисколько. Мне все это уже осточертело.

Но зачем же ему понадобилось писать про эту гребаную репу? Может быть, это какой-то символ? «В подсознании больного репа символизирует поникший пенис отца, кем он восторгается, — вот почему он, заняв место матери, убивает бедняг, подозреваемых в том, что те им обладают». В широком смысле плоды репы символизируют мужчин, и, значит, этот псих, который не просто псих, а господин Убийца, — гомосексуалист.

Браво, Дженни, брошюрка тебе и в самом деле помогает. Я дочитала ее сегодня вечером.

Надо будет купить еще одну.

Дневник убийцы

Привет, Дженни.

Я видел тебя во сне.

И то, что ты делала, было не слишком-то порядочно.

Постыдилась бы!

Сука!

Сука! Сука! Сука! Я взвинчен и разгорячен. Не надо продолжать эту игру, Дженни, слышишь? Слышишь, дочь шлюхи? Думаешь, я не знаю, чем занималась твоя мать? Не стоит меня недооценивать, Дженни. Я не ребенок, я мужчина. Настоящий мужчина. И я покажу тебе, что это значит, самодовольная шлюха! Папа всегда говорил, что есть такие потаскухи, которых надо учить багром. «Багром» — почти как «топором», да? Потаскушки вроде Карен и ей подобных.

Я весь в поту, рука прилипает к бумаге — не думай, что это слезы. Я никогда не плачу. У меня нет времени плакать. Слишком много нужно сделать. Столькими шлюхами надо заняться! Сейчас я постоянно употребляю грязные ругательства, и мне это нравится, хоть это и плохо. В городе, когда люди со мной разговаривают, я улыбаюсь, а про себя произношу всякую похабщину, и они об этом даже не догадываются.

Я не Марк. И не Кларк. И не Старк, и не Джек. Я не знаю, кто я. Не знаю, понимаешь?

Но я очень люблю репу.

Дневник Дженни

А если это правда? Если он действительно не знает? Если он пишет дневник только во время помешательства, когда не помнит, кто он? Он знает только, что он один из них. Но кто? Для этого он и пишет. Он надеется вспомнить. В конце концов он узнает.

Звонят. Иду открывать.

Угадайте-ка, кто это был? Снова копы! Задавали те же вопросы, что и месяц назад. Кажется, кто-то что-то видел. Силуэт человека в клетчатых брюках. (Если так, это уже не силуэт.) Да в нашем квартале полно народу в клетчатых брюках! Полосатых точно ни у кого нет. Но, по крайней мере, это хоть немного сужает круг подозреваемых. Хотелось бы верить, что его все-таки найдут. О'кей, Дженни, ты заслуживаешь чашечку чая с бренди. А почему бы и не две?

Дневник убийцы

Мама сказала, что Шерон приедет через три дня. Папа уехал с Дженни, которой понадобилось зайти в книжный магазин. Снег валит вовсю. Хочется раздавить что-нибудь в руках. Они у меня сильные. Я могу убивать животных одними руками. Даже собак. Собаку Франклинов, например. Грязную псину, которая все время тявкала. Я проломил ей затылок Я очень сильный. Совсем как Кларк, дорогой шпиончик, — я о тебе не забыл. Попроси Кларка показать тебе, какой он сильный. Красивый и сильный.

Кстати, как там репа?

Хочется пить. Такое ощущение, что язык распух и скоро меня задушит. Приходится держать рот полуоткрытым. Сегодня ночью я сделал это в кровати. Проснулся от сырости и быстро сменил простыню. Теперь она лежит вместе с другими, но ты можешь пойти порыться в корзине с грязным бельем, если тебе интересно…

Это ведь не говорит о повышенной чувствительности, не так ли? Как у Джека, например? У грязного писуна нервный, артистический темперамент. Из-за того, что я сейчас устал, из-за распухшего языка во рту у меня все время жажда, и я слишком много пью, но это мое дело, слышишь, и все мои поступки — это только мое дело, а с теми, кто в этом еще не убедился, я скоро разберусь…

Мне снилась Шерон.

Я спрашиваю себя: зачем ты ездила в город, Дженни? Не лучше ли тебе было остаться здесь, в теплом уголке? Ты ведь не собираешься нас покинуть, правда? В такой снегопад тело заметет за пару часов. Маленький белый сугробик на обочине… Видны только каблучки туфель… Это было бы так красиво… И лужица мочи, медленно застывающая у головы заснеженного трупа… Я спрашиваю себя, почему я по-прежнему храню тебя здесь, дневничок. Я слишком добр к шпионам.

Дневник Дженни

Много новостей. Во-первых, я купила книжку о психопатах. Доктор спросил меня, что я собираюсь делать в городе. «Накупить детективных романов». — «Неужели вы читаете подобную чепуху?» — процедил он. «Да, иногда, это расслабляет». Ему-то какое дело, жирному борову? Конечно, я же не могу устроить себе постельных развлечений в кружевном нижнем белье!

На улице хорошо — дышишь морозным воздухом, чувствуешь себя посвежевшей. Я невольно повеселела, несмотря на серьезность ситуации.

4

Угрозы

Дневник Дженни

Кажется, я начинаю понимать тактику этого ублюдка. Он делает все, чтобы заставить меня подозревать всех по очереди, в надежде, что я запутаюсь, идя по ложным следам.

Я снова думаю о тех недомоганиях, которые все больше и больше его одолевают. То ли это плохой признак, указывающий на приближение кризиса (Дженни, детка, ты говоришь, как профессор медицины!), то ли хороший признак, свидетельствующий о том, что он начинает сдавать. Эта жажда… Жажда крови, вот что это такое! Свежей крови. Я думаю об этой девушке, что должна приехать, о Шерон. Он видел ее во сне. Если бы она смогла убить его! Высокая и сильная девушка смогла бы свалить его с ног хорошим ударом по башке!

Еще я думала о клетчатых брюках. Его брюки должны быть испачканы кровью. Если только он не выстирал их той же ночью, вернувшись домой.

Кстати: я порылась в корзине с грязным бельем, и конечно же там оказалась грязная простыня. Может быть, спросить у Старухи, кто из четверых мочится в постель или делал это в детстве? Не знаю.

Удивительно, насколько разные эти близнецы! Но, с другой стороны, не слишком весело видеть одного и того же человека в четырех экземплярах. Было бы забавно, если бы каждый из нас смог выразить различные черты своего характера в существах из плоти и крови. У меня получились бы Дженни-воровка, Дженни-влюбленная, Дженни-служаночка, Дженни-авантюристка…

Интересно, что я буду делать, если у меня возникнет бесспорная догадка — иными словами, если я увижу, что кто-то собирается следить за мной: Джек со своими красивыми глазами, Марк, одетый в мрачный деловой костюм, Старк, всегда готовый позубоскалить, или Кларк, вечно жующий арахис?

Во всяком случае, я не буду, как Карен, болтать с парнем, у которого в руке топор. Но она ведь об этом не знала… Я тоже могу только предполагать, что мое тело найдут под снегом в глухом захолустье, где из-за забастовки не ходит транспорт, а в ближайшем доме живет убийца с лицом ангелочка и с 46-м размером обуви…

Сегодня я пишу и пишу, никак не могу остановиться. Меня даже не тянет выпить. Я закуриваю сигарету, это приятно. Смотрю сквозь заснеженное стекло на окна Бири напротив.

Где-то лает собака. Все выглядит умиротворенным, как на рождественской открытке. Я вспоминаю о том, что на этой неделе Старуха вместе с кем-то из сыновей отправится выбирать елку. «Нужен мужчина, чтобы ее донести», — сказала она. Можно подумать, я сама не смогла бы притащить елку!

Попытаюсь заснуть. Каждый день приносит свои заботы. Проверяю, близко ли револьвер, заперта ли дверь на ключ, закрыто ли окно. Спокойной ночи.

«Дженни идиотка! Она заслуживает хорошей порки!» Прекрасно, детка.

Сейчас 14.30. Я понимаю, что если он дошел до открытых угроз, то, значит, уже не чувствует себя в безопасности. Он не может мне ничего сделать и от этого бесится. Итак, он мне угрожает. Пытается заставить меня уехать. Потому что он знает, что я могу его прищучить. И в то же время он не хочет, чтобы я уезжала. Почему? Почему он этого не хочет? Возможно, потому, что нашел кого-то, с кем можно поиграть.

Сегодня вечером — исключительный случай в этом жилище Франкенштейна! — у них ожидаются гости. Семейная пара, муж — тоже врач. Я приготовила роскошное тюрбо, а Старуха испекла торт. Детишки будут довольны… Хотя здесь нет детишек. Есть четыре здоровенных лба. Хотя они немного неуклюжи, нет никого, кто не умел бы говорить или вел бы себя как ребенок. Это приводит меня в замешательство. Мне не удается угадать его по разговору. Потому что этот тип не похож ни на одного из четверых. Как будто кто-то из них мысленно возвращается в то время, когда был ребенком.

Домашние мальчики. Спаянная команда. Настоящая семья. Просто патриотическая реклама!

Снегопад все такой же сильный. Не знаю, придут ли гости. Надо снова надеть фартук. Толстуха-замарашка Дженни надевает фартук в хорошенькой прачечной, наверху, возле комнаты хозяйки. Если я в течение дня буду заходить туда, я вполне могу увидеть его, направляющегося в комнату матери… Нет, глупо. Он унесет дневник с собой, вот и все. Я трачу силы на идиотов! Кстати, о силах: где эта чертова бутылка джина, чтобы согреть мои старые кости? Осточертело мне все это, пойду вздремну.

Дневник убийцы

Сегодня к нам на ужин придет доктор Милиус с женой. Я с ними незнаком. Он — папин коллега. Мама велела Дженни навести порядок на кухне и выглядеть прилично. После обеда все отправились спать. К трем часам все разойдутся: Марк должен встретиться с клиентом, Старк пойдет покупать компьютерную программу, Кларк отправится на занятия, а у Джека экзамен по сольфеджио. Кларк, может быть, станет капитаном своей команды. Он доволен. Марк тоже, потому что его начальник собирается рекомендовать его в крупную адвокатскую контору после того, как он защитит диплом. Старк целыми днями корпит над учебниками: через месяц у него экзамены. Джек сыграл нам свою последнюю композицию — это было неплохо, может быть, чересчур сентиментально, но его не переделаешь.

Перейдем к серьезным вещам. Похоже, полиция разыскивает молодого человека в клетчатых брюках.

Если папа проверит гараж, он увидит, что в куче старых тряпок не хватает клетчатых брюк, которые он надевает, когда возится с машиной. Скорее всего, мама их выбросила, потому что они были изъедены молью. Ну, из этого не получится раздуть историю…

Такое впечатление, что Дженни прячет в кармане фартука что-то тяжелое. Но что? Решила поиграть в Джеймса Бонда? Это револьвер? Базука? Нет, только не Дженни, моя обожаемая шлюха, которую я приберегу для себя до самого финала… Как-то раз я видел по телевизору, как убивают свинью: вспарывают ей брюхо по всей длине. Это было нечто!

Я замечаю, мой дневничок, что я отошел от своего первоначального намерения, которое состояло в том, чтобы написать о членах нашей семьи и о своих поступках, гнуснейших злодеяниях, как сказал бы прокурор, — и все из-за этого подлого шпиона, играющего с огнем…

Ты и в самом деле принимаешь меня за дурака?

Итак, как я и обещал, я буду рассказывать тебе о нас все больше и больше.

Младенец Бири плачет и мешает мне сосредоточиться. Это так раздражает! Я не люблю детей, и этого ребенка тоже.

Марк всегда носит очень элегантные и дорогие галстуки, он даже немного кокетлив. Кларк любит широкие спортивные куртки и бейсболки. Джек предпочитает классические свитера, любимые старые растянутые пуловеры и замшевые ботинки. Мои братишки. Я вдруг ужасно растрогался при мысли о нас, братики.

Мне плевать на Супермена и других супергероев с их дерьмовыми историями. Я — настоящий супергерой! Не в космосе, нет — здесь, на Земле. И жертвы у меня настоящие — маленькие шлюшки, при жизни мерзкие и опасные, как банда взбесившихся инопланетян. Я и мои братья — вот настоящие асы. Папа нас зовет, я сматываюсь. Чао, дорогой дневничок, чао, грязная шлюха!

Дневник Дженни

Прелестная вечеринка. Доктор Милиус — высокий красивый пожилой мужчина, очень достойного вида, не слишком занимательный собеседник, но тем не менее… Его жена — пухлая сияющая блондинка, очень довольная собой и тем, что вокруг нее такие славные мальчики и все такое, с целой тонной бриллиантов на груди — красивые цацки, да и грудь тоже что надо, судя по глазам моего хозяина, чуть не вылезающим из орбит. Одним словом, «мой дневничок», вечеринка чудесная. «Все хорошо, прекрасная маркиза».

Прежде всего, тюрбо имело большой успех. Затем я сделала несколько наблюдений: Кларк невероятно много пил, и я подумала о той ужасной жажде, о которой было написано в дневнике. Старк попросил вторую порцию жареной картошки — об этом пристрастии я тоже не забыла. Я прислуживала молча и незаметно — настоящая домовитая мышка. Они лопали вовсю — ам-ням, чавк-чавк — и одновременно: «Итак, дорогой коллега, что вы думаете о полихромной греческой живописи?» (Глоток бургундского.) «Что ж, дорогой коллега, я считаю, что ее переоценили. (Три картофелины исчезают одна за другой.) Но если говорить о наскальной живописи третьего тысячелетия до Рождества Христова в юго-западной части Абиссинии — вот это действительно интересно». Затем — писклявый голосок набитой дуры блондинки, которая во что бы то ни стало хотела принять участие в разговоре: «А где находятся коренные зубы?» — «Ах, дорогая, ты все о своем… Она хочет поставить себе коронки, но я не разрешаю — у нее пока и без того хорошие зубы. До чего хорош этот торт — сразу видно, что домашний. Просто потрясающе!» (Жует.)

Так-так, еще один быстрый похотливый взгляд нашего доктора на жену коллеги. Старуха сегодня выглядит не такой уж старой — подкрасилась, приоделась. В конце концов, она неплохая женщина, изысканная, я бы даже сказала, утонченная. Четыре монстра — в костюмах, очень элегантные… Подумать только, кто-то из них до сих пор мочится в постель!

Внешне все четверо держались весьма непринужденно. Ни по одному из них нельзя было сказать, что он что-то скрывает. Блондинка пыталась заговорить об «этой бедняжке Карен», но хозяин возразил, что не хотел бы обсуждать эту тему за столом, в присутствии детей (каких еще детей?).

Нужно перечитать все записи с самого начала… Может быть, сделать ксерокопию? Вообще-то вести дневник — дело нелегкое, потому что есть столько вещей, о которых надо рассказать, помимо тех, что происходят в действительности или приходят в голову… А поскольку я пишу медленнее, чем думаю, то по ходу дела о многом забываю.

Прочитала новую брошюрку, из которой ничего не поняла. Так странно читать книжечки и ждать, пока тебя убьют… Скорей бы уж что-нибудь случилось!

Дневник убийцы

Ночь. Я сижу в своей комнате и пишу. Ручка шуршит по бумаге, гладкой глянцевой бумаге цвета топленого молока. Все спят. Я не сплю. Я бодрствую.

Прислушиваюсь, как они дышат во сне.

5

Опыт

Дневник убийцы

Сегодня вечером мама ушла спать вместе с папой. Представляю, что они сейчас вытворяют. Ласкают друг друга, лижутся и, наверное… Нет, не хочу об этом думать, у меня вспотели руки, и я вытираю их о пижаму, проводя ими совсем рядом с… Я не должен его трогать, после этого мне захочется писать.

Никто не догадывается, что я узнал ее — блондинку из театра. Да, позвать ее к нам — это было сильно. Сейчас я уверен, что они с отцом… Если бы мама об этом знала!

Я смотрю, как падает снег. Очень красивое зрелище. На этой неделе пойдем выбирать елку. Все должно быть готово к приезду Шерон.

Мне хочется пройтись по коридору, прислушаться к звукам, доносящимся из-за дверей, порыться везде. Я люблю бродить по ночам: кажется, будто это совсем другой дом — мир папиных бумаг, кухонных ножей, закрытых дверей, храпа, поскрипывающих лестниц, потрескивающего паркета… Словно это замок вампиров, а я — его хозяин, мастер ритуальных церемоний, великий жрец черных месс… Ветер бьет в окно, я смотрю и улыбаюсь ему.

Я решил пойти прогуляться. Никто не узнает. Иногда по чьей-то беспечности дверь в доме остается незапертой. Случается, что чей-нибудь ребенок гуляет слишком поздно в темноте и никогда не возвращается домой, или кошка по глупости подойдет потереться о ваши ноги… Беру пуловер — на тот случай, если пойду на улицу. Надеваю вязаные тапочки — не могу точно определить их цвет, но они очень уютные. У всех нас пары разного цвета. Это мама нам их связала.

Хорошенькая прогулка. Очень тихая. Осторожная. Я все время начеку. Смотрите не заблудитесь здесь, кто бы вы ни были, потому что я не дремлю и поджидаю вас.

Пять часов утра. Благодаря моей находке в кабинетном шкафу я приготовил сюрприз для шпиона. Нужно скорее идти спать. Я замерз. Ее дверь закрыта. Не повезло. Кладу бритву на место.

Дневник Дженни

Я дрожу как осиновый лист и пишу вкривь и вкось. Никогда еще я так не боялась за свою жизнь. Если кто-то найдет эту тетрадь, пусть не удивляется кое-как нацарапанным строчкам, ведь я действительно боюсь! Настолько, что не могу сразу перейти к делу… Сначала я расскажу об этой ночи.

Сегодня ночью я почувствовала, что кто-то стоит за дверью — как в прошлый раз. Я буквально подскочила на кровати. Дверная ручка слегка зашевелилась. Я сказала: «Берегись! У меня револьвер!» — негромко, но отчетливо. И тогда чей-то голос за дверью произнес: «Все равно я тебя убью». Он произнес это совсем тихо: «Все равно я тебя убью». Я бросилась к двери — сама не знаю почему, словно в приступе безумия — и открыла ее. Но там никого не было. Только какой-то странный запах стоял в коридоре. Запах мочи.

Итак, это было ночью.

А утром после завтрака, когда они уехали, я поднялась наверх. По крайней мере, я так думала — что все они уехали. Я приподняла шубу, порылась в подкладке и вытащила уже довольно пухлый блокнот. Затем присела на корточки у шкафа и тут услышала шорох. Это не могла быть Старуха — она напевала где-то неподалеку. Внезапно раздалось посвистывание, и я ощутила чье-то дыхание за спиной. Тяжелое и прерывистое. Я едва не умерла от ужаса и сняла с предохранителя курок револьвера. Только не шевелиться! Никаких резких движений. Он позади меня, он заносит нож, я выхватываю револьвер и оборачиваюсь. Никого. Я бросилась к двери в ванную и толкнула ее ногой так, что она ударилась о стену, — никого. Но я все еще слышала чье-то дыхание. Я слышала!

Я обернулась, держа пушку наготове. На ночном столике — только будильник и снотворные таблетки Старухи. Я посмотрела на широкую кровать, на розовое покрывало с бахромой, свисавшей до пола.

И снова услышала дыхание, теперь короткое и учащенное. Как будто кто-то сам себя… или испытывал страх. Я стояла возле кровати. Я должна была поднять покрывало и посмотреть. Нужно же наконец узнать… Я осторожно подкралась поближе. Что за игру он ведет? Черт возьми, что он еще задумал? У меня не хватило духу приподнять покрывало, и я застыла с протянутой рукой. И тогда вместо дыхания послышался голос, шепчущий голос из прошлой ночи, тихий и угрожающий, который несколько раз произнес мое имя. «Дженни, Дженни, — шелестел он, — ну давай же!» Я услышала странный шум — это мои трясущиеся колени стучали друг о друга. «Поторопись же, мне не терпится! Ха-ха-ха!» Его резкое хихиканье лишь отдаленно напоминало смех, оно было скрипучим, как кашель, — словно это был смех старика.

Я смотрела на эту хихикающую кровать. Снизу, с улицы, донесся гудок машины мясника, но здесь было тихо. Вдруг я поняла, что больше не слышу пения Старухи. Казалось, дом совершенно опустел.

Смех умолк. Ни звука. Ничего. Скрипнула ступенька. Я резко обернулась, потом так же быстро повернулась к кровати. Вдруг пронзительно зазвенел дверной звонок. Неожиданно для себя я подскочила к кровати, навалилась на нее всей своей тяжестью, и она сдвинулась с места. Ковер собрался в гармошку, кровать отъехала в сторону на половину своей ширины, но под ней никого не оказалось. Не было слышно и дыхания. Вообще ничего. Только какой-то шелест.

Может быть, я схожу с ума? «Дженни!» Я подскакиваю. «Дженни, чем вы там занимаетесь? Скоро уже одиннадцать часов! Дженни?» Пронзительный голос словно сверлит мой мозг. «Пришел мясник, Дженни, вы спускаетесь?» — «Да, мэм, иду!» Как странно звучит мой голос — словно у меня песок в горле. «Иду!» — кричу я снова, уже громче. Вокруг ни звука. Тогда я резко наклоняюсь и поднимаю покрывало, ожидая получить удар ножом, но там никого нет. Только маленький черный магнитофончик, бесшумно перематывающий пленку.

Я и сейчас все еще дрожу… Я взяла магнитофон и спустилась. Не знаю, зачем я его забрала, это было глупо. Можно подумать, пропажу не заметят! Но, в конце концов, он не вполне уверен в том, что я читаю его дневник.

Может быть, он и не клал туда волос. Может, это просто игра, которую он затеял, чтобы получить удовольствие, а на самом деле ничего не знает. Это получилось случайно, понарошку, неумышленно. А вот теперь он точно узнает, что кто-то взял магнитофон. Но уже поздно, все дома, и я не могу вернуться и поставить его на место. Я спрятала магнитофон у себя в комнате, в шкафу под бельем.

Они собираются садиться за стол, моют руки и все такое. Магнитофон… Этот тип развлекается. Дурачит меня. Так, значит, вот что он нашел в кабинете… Я раздумываю, не забрать ли его дневник в качестве вещественного доказательства. Глупо, конечно, но выражение «в качестве вещественного доказательства» немного подбадривает меня. Звонят. Иду вниз.

Дневник убийцы

Она забрала его! Я заглянул под кровать и ничего не нашел!

Как же ты, должно быть, напугалась, бедняжка Дженни! Наверняка решила, что настал твой последний час. Но ты ошиблась. В жизни так часто бывает. А теперь нужно вернуть этот магнитофон, ведь он не твой. Слышишь, Дженни? Нужно поставить его на место. Завтра приезжает Шерон, и надо, чтобы в доме был порядок. Окажем гостье честь. Итак, ты вернешь магнитофон, и тогда, может быть, я тебя прощу.

Это просто шутка, Дженни, милая шутка. До скорого!

Дневник Дженни

Нет, я не верну его. Не дождешься. Ты сделал большую ошибку, грязный придурок, и ты за нее заплатишь. Потому что теперь у меня есть доказательство. Доказательство того, что в этом притоне имеется полоумный маньяк.

«Да, мисс, несомненно, это очень скверная шутка, но ведь она все равно остается шуткой, не правда ли? Если бы мы арестовывали всех людей, которые устраивают подобные розыгрыши… Ха-ха-ха!» Мне плевать. Все равно я его сохраню.

Не знаю почему, но я возлагаю большие надежды на приезд Шерон. У меня будет союзница. Кто-то, с кем можно поделиться всем этим. Хоть кто-то нормальный, кто поможет мне выбраться отсюда.

Пойду схожу в туалет.

Пользуясь случаем, я заодно заглянула в бар. Чуть-чуть согреюсь. Всего один стаканчик.

Я боялась, как бы доктор не спустился, но он, должно быть, читал свою медицинскую газету.

По правде говоря, два стаканчика… Ну и что? Мне нужно хоть немного прийти в себя. Посмотрела бы я на вас на моем месте!

Дневник убийцы

Я купил Дженни подарок. Он очень ей понравится. Отдам завтра. Не прямо в белы руки, конечно. (Тем более что Дженни и белые руки — вещи несовместимые.) Найду какой-нибудь способ. Совсем недавно я видел, как она спустилась, потом снова поднялась, вытирая губы. Наверняка лазила в бар. Она не заметила слегка приоткрытой двери: была слишком поглощена тем, как бы не попасться на глаза папе. Дура! Она бы увидела прекрасные голубые глаза, следящие за ней повсюду, словно глаза ангела.

Дневник Дженни

Подарок? Что-то он неразговорчив. Это меня беспокоит. Но сейчас не время для придирок. Я слышу, как подъехала машина. Должно быть, это Шерон, на такси.

Черт, как же я не подумала о такси! Но, с другой стороны, они ведь не ездят далеко. Тем более что я без гроша в кармане. Да и выследят потом запросто.

Ладно, иду вниз. Я немного нервничаю. Язык словно прилип к нёбу.

Три часа дня.

Шерон — очаровательная молоденькая девушка, брюнетка с живыми черными глазами. Высокая и стройная. Она вежливо поздоровалась со мной, поцеловала тетушку в уголок губ и пожала дяде руку.

Мальчишек не было дома. Они явились только к полудню, все взмокшие. Обнялись с кузиной. Немного стеснялись. У Марка под мышкой была папка — наверняка, чтобы выглядеть посолиднее. Кларк подхватил Шерон и поднял в воздух, чтобы продемонстрировать свои накачанные мускулы. Доктор был вежлив, но не более того. Особого восторга не проявлял. Шерон ему чужая, дочь брата жены, и это чувствовалось. Я внимательно следила за мальчишками, но ничего подозрительного не заметила.

Сама Шерон не проявила настороженности ни к одному из них. Может быть, она забыла случай с паровым котлом? Или считает, что это все в прошлом?

Ну ладно, оставим эту игру: «Может, сплю, а может, нет — ущипни, и дам ответ». Дженни, да ты становишься настоящей писательницей!

Семейный обед прошел достаточно спокойно. Ничто не указывало на присутствие Джека-потрошителя. Джек-потрошитель… Имя, предначертанное судьбой… Над этим стоит поразмыслить. Может быть, Джек?..

Надо бы еще попытаться ненавязчиво расспросить Шерон. А что, если она рассмеется мне в лицо?..

Снег перестал. Теперь, наверное, установится хорошая погода.

6

Размен

Дневник убийцы

Гремите, трубы Апокалипсиса! Обрушьтесь, стены Иерихона! Предательница Шерон прибыла к нам! Идолопоклонница в наших стенах!.. Только что я посмотрел по телику «Самсона и Далилу». Забавно. Каждый из нас наверняка обладает тайной силой, которую скрывает от других, чтобы ее не украли. Во всяком случае, от этих шлюх.

Что до меня, я бы никогда не дал себя отыметь. Ни Далиле, ни Шерон, никому. Ты единственный, кому я доверяю, дорогой дневничок. Ты меня никогда не предашь. Шпиона я не считаю доверенным лицом, он — зритель. И, так сказать, временный зритель, очень недолговечный, ха-ха! Как и любой другой, кто захочет встать на моем пути. Пятое колесо в телеге. На выход, зритель!

С Шерон я был очень мил. И постоянно чувствовал взгляд Дженни, которая за всеми шпионила. Я всегда очень вежлив с дамами. Мы все такие. Женщину нельзя ударить «даже цветком», как говорит мама. Я ни разу не ударил женщину. Я их устраняю, вот и все. Шучу, шучу, мой дневничок. Мне весело. Я — прекрасный убийца в расцвете сил, юный охотник на тропе войны, охотник, который только что почуял манящую добычу. Но теперь, друзья, нужно смотреть в оба! Учитывая, что копы все время ошиваются поблизости, придется совершить невозможное!

Разумеется, шпиончик, ты попытаешься мне помешать. Удачи тебе!

У меня воняют ноги. Это неприятно. Представляю, как я раздеваюсь в одной комнате с девчонкой, а она говорит: «Фу-у!» — и я знаю, что она имеет в виду мои ноги, влажные и разгоряченные, от которых поднимается ужасный запах.

Я не люблю запахи. Они меня душат. Заставляют думать о всяких гадостях.

Черт, совсем забыл о подарке для Дженни. Вручу его немедленно, иначе она подумает, что я не держу обещаний.

Дневник Дженни

Итак, он опять играет со мной в ту же игру. Маленький самодовольный ублюдок. Говорит, что у него воняют ноги. Комплекс неполноценности. Это элементарно, Ватсон, достаточно прочитать соответствующие научные труды. Проблема в том, что я, Дженни-всезнайка, не очень-то верю в то, что авторы книжек разбираются в подобных вещах и могут выведать всю подноготную человека, которого даже не знают.

Шерон грозит опасность. Он собирается ее убить, я знаю. Он уже чересчур расхвастался и теперь обязан это сделать. Он сам убедил себя в том, что должен это сделать, — почему? Потому что боится усомниться? Потому что не так уж этого хочет? Далила… Шерон… Может, он влюблен в нее? Чувствует, что пойман ею в ловушку?

Я заметила, что трачу больше времени на то, чтобы понять мотивы его действий, чем на то, чтобы выяснить, кто он. И чувствую, что разгадка буквально у меня под носом, но все равно продолжаю искать ее, предаваясь размышлениям.

Сегодня вечером разговор зашел о несчастном случае с родителями Шерон. Ничего особенно серьезного. Шерон хочет работать в области информатики, как и Старк. Его это привело в восхищение, и он попытался увязаться за нею после ужина. Доктор открыл бутылку шерри. Мальчишки, в отличие от отца, не любят спиртное, мать выпила капельку, а я — две. Они обычно предлагают мне выпить, когда пьют сами, чтобы я не чувствовала себя существом второго сорта. Так что, если не считать того, что кто-то из мальчишек собирается меня укокошить, все в порядке.

В мою дверь постучали. Три раза, не слишком громко. «Кто там?» Нет ответа. Неужели никто не поднимется, чтобы посмотреть, что здесь происходит?

Чей-то кашель за дверью.

Ну же, пусть кто-нибудь пойдет в туалет и, проходя мимо, скажет ему: «А, это ты, братец, какого хрена ты здесь торчишь?» Пусть это случится, только это, больше ничего, это ведь совсем нетрудно, черт возьми! Слышны удаляющиеся шаги, потом стук закрытой двери. Я слышу, как щелкает замок и поворачивается ключ в замочной скважине, — они все здесь запираются на ключ. Достаю револьвер и иду к двери. Может быть, за ней — труп Шерон? Поворачиваю ключ. С той стороны ни звука. Поколебавшись с минуту, я открываю.

Бутылка джина. У меня под дверью стоит бутылка джина. Полная. Подарок для Дженни. Что это значит? Я должна ее выпить и околеть? Или он хочет завязать со мной отношения — более тесную связь, чем посредством дневника — и посмотреть, приму ли я эту игру. Подчинить меня. Так или иначе, я не выпью отсюда ни капли. Я не доставлю тебе такого удовольствия, малыш.

Но ты определенно стараешься, маленький безмозглый монстр — безголовый и бес…вый, ха-ха-ха! Ты не знаешь покоя, мерзкий змееныш. Все, что от меня требуется, — не заходить в ту комнату. Просто перестать туда ходить. Поломать всю игру. Решено. С этим покончено.

Но как же Шерон?

Уехать? Иногда я забываю, что должна уехать. Ах, я не знаю, опять все то же самое! И эта бутылка, которая словно смеется надо мной, — и что только удерживает меня от того, чтобы вышвырнуть ее в окно?!

Дневник убийцы

Сегодня утром за завтраком появилась кузина Шерон. Съела овсяные хлопья и блинчик. Она учится в лицее Шелли. Мадам Блинт отвезет ее туда по дороге на работу. Может быть, они поговорят о Карен. Мать Шерон — еврейка. Папа сказал об этом маме. Он сказал: «Даже не подумаешь, что она еврейка, — совершенно не похожа на мать».

Я ничего не имею против евреев. Не из-за этого я хочу ее убить. Еврейские девушки ничем не отличаются от остальных. Та же хрупкая плоть. То же горло, чтобы кричать. Те же вылезшие из орбит глаза.

Вчера вечером я слышал, как Дженни открыла дверь, чтобы забрать сюрприз. Должно быть, она довольна. Ты довольна, Дженни?

Малышка Дженни, о которой я нежно забочусь, словно о рождественском гусе… Соберись с силами, Дженни, и попытайся хоть что-то сделать, чтобы помешать мне убить маленькую черноглазую евреечку.

В прежние времена люди из ку-клус-клана сжигали черных. На огромных кострах. Не хотел бы я быть черным. Из-за вашего цвета кожи или происхождения люди запрещают вам делать некоторые вещи. Папа говорит, что в нашей стране все равны, но это неправда. К сиротам, например, относятся с пренебрежением. И к инвалидам тоже — они вызывают насмешки. Они как бы недочеловеки, и все их презирают.

А меня все любят. Я делаю для этого все возможное. Поэтому меня все и любят. Кроме Дженни.

Дневник Дженни

Ты очень хочешь, чтобы все тебя любили, да? Но как же можно тебя любить, если о тебе никто не знает, если ты не существуешь? Ты хоть понимаешь, что тебя нет? С того момента, как ты начал маскироваться, ты перестал существовать, стал просто призраком. Даже несмотря на то, что ты убиваешь людей. Это не ты их убиваешь, это призрак. А тот, кого все любят — это другой призрак, а ты, заключенный между ними двумя — просто ничто, переход, гнилой мостик.

Сейчас перепишу это и отнесу наверх. Положу рядом с его дневником. Так, подумаем немного. Если я сделаю это, то тем самым скажу: «Хорошо, я играю». Но я не хочу играть.

Однако, может быть, это смогло бы что-то изменить. Поговорить с ним. Убедить его. Объяснить ему. Зацепить, в конце концов.

Забастовка кончилась. Я могу уехать, когда захочу. Нужно просчитать мои шансы. Если он меня выдаст, успею ли я удрать?

Решено, я попытаюсь. Я уеду. Оставлю Шерон письмо, в котором расскажу обо всем. Пусть она тоже убирается отсюда. Его дневник я возьму с собой. Это его напугает, я знаю. Заберу дневник завтра утром, когда они все уберутся из дома.

Сегодня вечером соберу чемодан.

Шерон,

вы, без сомнения, решите, что я сумасшедшая, но это не так. В этом доме есть человек, который болен и очень опасен. Я знаю, что он убил многих людей, в том числе и малышку Карен, нашу соседку, — он зарубил ее топором.

Я не знаю, кто он. Я знаю только, что он безумен, потому что нашла его дневник. Я не могу вам его оставить, мне нужно забрать его с собой. Но прошу вас, поверьте мне и уезжайте отсюда, потому что этот человек хочет убить и вас. Он написал об этом в дневнике. Не думайте, что это шутка, умоляю вас. Уезжайте и ждите, когда я сообщу в полицию.

Я не смогу сделать этого до тех пор, пока не буду в безопасности. Но, повторяю еще раз, вам необходимо уехать, иначе вы тоже погибнете. Человек, который собирается вас убить, — это тот, кто хотел бросить вас в паровой котел, когда вы оба были детьми. Это все, что мне о нем известно.

Остаюсь вашим другом и надеюсь, что вы поверите мне, хотя все это может показаться бредом сумасшедшего.

Ваша Дженни.

Это письмо я оставлю Шерон. А теперь начну собираться.

Дневник убийцы

Шерон должна умереть, и ничто этому не помешает.

Ты поняла?

Дневник Дженни

Он снова сделал запись в дневнике — должно быть, прошлой ночью. Это ужасно. Можно подумать, он прочел мои мысли. Однако я уверена, что он не мог прочитать мой дневник, который я все время ношу с собой.

Все уехали, кроме Старухи. Она в гостиной, слушает по радио религиозную передачу. Шерон еще спит, она уезжает на занятия только в 9 утра. Моя сумка собрана. Сейчас 7.30. Прощай, грязный притон!

Прощай, кошмар!

Я доеду автостопом до города, а потом — куда глаза глядят! Сяду на первый же автобус — и чао! Само это слово уже пахнет солнцем. Я уезжаю. Бутылку джина оставляю здесь. Пусть этот ублюдок получит свой подарок обратно. Заодно оставляю жалованье за последний месяц — в виде бесплатного приложения. Жаль, но черт с ним. Я уезжаю.

Письмо я положила Шерон в карман пальто — значит, она прочтет его по дороге в лицей. А я распахну дверь — и привет! Исчезну. Они прочтут об этом в газетах. Но как бы мне не опоздать. Итак, прощайте!

Ну вот. Снег превратился в дождь. Противный серый дождь, который льет как из ведра. А я — я снова вернулась в свою тюремную камеру.

Я уже сидела в автобусе, который должен был отправиться на юг. У меня в руках был билет. Шофер залез в кабину и начал заводить мотор. Было 11 утра. До этого я ждала на вокзале, забившись в угол. Я замерзла, и мне было страшно. Я боялась полицейских, своих хозяев, всех. Меня бросало то в жар, то в холод.

Итак, я уже сидела в автобусе, с сумкой на коленях, и вдруг, взглянув в окно, увидела миссис Блинт с большой продуктовой сумкой и в желтой лыжной шапочке. Я сразу же узнала ее шапочку. Рядом с ней стояла Шерон, и они о чем-то разговаривали. Шерон держала руки в карманах куртки. Я какое-то время смотрела на них, и вдруг до меня дошло, что Шерон в куртке! Не в своем голубом пальто, а в зеленой непромокаемой куртке с капюшоном, принадлежащей Кларку, которая висела рядом с ее пальто (ее я тоже видела сегодня утром) и, конечно, была теплее.

И тут я поняла, что раз она не надела пальто, значит, не прочитала и моего письма. Они с миссис Блинт направились к автомобилю, припаркованному чуть дальше и уже засыпанному снегом, который шел не переставая.

И я, изобретательная Дженни, со всеми своими блестящими идеями, не знала, что делать.

Шофер крикнул: «Отправляемся!» Я подумала: наверняка Шерон найдет мое письмо, вернувшись домой; мне не нужно больше об этом беспокоиться. Да, но если этот маньяк его украдет, никто ничего не узнает. Никто ничего не узнает, и моя нерешительность обернется роскошным гробом из мореного дуба.

Представьте себя на моем месте. Я закричала: «Минуточку!» — вскочила и выбежала из автобуса. «Эй, так вы едете или как?» — рявкнул шофер. «Нет, я остаюсь!» — эти слова, помимо моей воли, сами слетели с языка. Я обошла автобус кругом и увидела Шерон и миссис Блинт, идущих впереди меня. Я встряхнула головой. Мне нужно было их догнать и сказать Шерон: «Я должна с вами поговорить!» Этого было бы достаточно.

Я побежала за ними, разбрызгивая грязь, и тут увидела машину мальчишек, припаркованную у тротуара, и Шерон, которая, смеясь, залезала внутрь. Они уехали. Я крикнула: «Миссис Блинт!» Но та меня не слышала.

Тогда я закричала громче, и миссис Блинт обернулась. Я подошла к ней. «А, это вы, Дженни, здравствуйте». У нее, как всегда, были печальные глаза. «Здравствуйте, миссис Блинт, я ездила за покупками к Рождеству, не могли бы вы подвезти меня домой?» — «Да, конечно». Мы сели в ее машину. Там было жарко и пахло мокрой собачьей шерстью. Я сказала: «Она хорошенькая, эта Шерон». — «Да, она напоминает мне мою бедную Карен». Вот так. Всю оставшуюся дорогу я держала рот на замке. Потом вышла и поблагодарила миссис Блинт. В саду ребята играли в снежки. Я вошла в дом. Старуха тут же набросилась на меня: «Дженни, где вас носит, в самом деле? Дети уже вернулись!» Я сняла пальто и потащила сумку к себе в комнату.

Старуха крикнула снизу: «Объяснитесь, наконец!» — «Извините, мэм, я вспомнила, что у моей матери день рождения, и решила отправить ей телеграмму». — «Вы могли бы меня предупредить, вам не кажется?» — «Я это сделала, мэм, но вы, должно быть, не услышали меня из-за радио. Извините». — «Вечно у этих девиц какие-нибудь заскоки», — пробормотала она, возвращаясь в кухню. Я спустилась и сказала: «Давайте я вам помогу», роясь в карманах пальто Шерон. Но там ничего не было. Мое письмо исчезло.

«Я приготовила фрикасе», — сообщила Старуха. «Очень хорошо, мэм». — Голос у меня был хриплым, как кваканье лягушки. Позвонили в дверь, и я пошла открывать. Вошла Шерон, раскрасневшаяся и смеющаяся, затем Марк, Джек, Старк и Кларк, взмокшие и возбужденные, за ними доктор, приглаживающий волосы.

Черт, нет времени продолжать, я должна идти вниз. Черт знает что за день! Как же мне все обрыдло!

Дневник убийцы

Утром все разошлись кто куда. Папа ушел в свой кабинет, Марк отправился в контору, Джек и Старк — на свои гребаные занятия, а Кларк — в больницу на вскрытие.

Я какое-то время размышлял, куда бы пойти мне (в адвокатскую контору, больницу, университет или консерваторию), но потом решил: раз уж выдалась передышка, надо отдохнуть.

У каждого из нас есть ключ от машины. В прошлом году мы все вместе получили права. Я завел двигатель и вернулся домой. Мне было как-то не по себе. Видишь ли, дневничок, сейчас я немного опасаюсь Дженни. Она выглядит растерянной, а значит, способна делать глупости.

Я поставил машину за домом. В это время все уже были в городе или у себя в комнате, как мама. Я тихонько открыл ее дверь и услышал радио и голос мамы, которая напевала. Затем бесшумно поднялся на второй этаж. Я всегда хожу бесшумно, как кошка. Подергал дверную ручку Дженни, но никто не ответил. Прислушался повнимательнее, но опять ничего не услышал, кроме голоса мамы.

Времени у меня было мало. Я достал нож и открыл дверь. Комната была пуста. Непочатая бутылка джина стояла на столе. Других вещей не было. Я сразу понял, что Дженни уехала. Она что, считает меня дураком? Дженни, как же ты могла бросить бедняжку Шерон на произвол судьбы? Я считал тебя более порядочной, более добродетельной, вечно морализирующей… Честное слово, я разочарован. По крайней мере, ты хоть как-то попыталась предотвратить опасность, нависшую над ней? Ты попыталась провести меня, Дженни?

Ты ведь попыталась, правда? Но, как говорится, небеса против тебя, старушка, потому что я перехватил твое письмо и собираюсь убить Шерон. До скорой встречи! Пока!

И я уже знаю, как, где и когда.

Дневник Дженни

Прежде чем вернуться к себе в комнату, я зашла к Старухе и прочитала его дневник. Он украл мое письмо. И собирается убить Шерон.

Днем все пообедали с большим аппетитом. Я ни на минуту не могла остаться наедине с Шерон. Постоянно кто-то путался под ногами. Они все так и вьются возле нее, словно мухи над мясным прилавком.

Меня беспокоит, что он вернулся сегодня утром. Это значит, что он способен пойти на риск, и еще — что он болтается повсюду, а его никто не видит и не слышит. Значит, порой, когда мне кажется, что я одна, на самом деле я, может быть, вовсе и не одна. Не исключено. У меня по спине пробегает холодок.

Я остаюсь. В сущности, мне нечего терять — кроме жизни, но есть вещи, которые нельзя оставлять на произвол судьбы. Не знаю… Я застряла. Влипла.

Может быть, он собирается меня отравить? Подсыпать мне что-нибудь в еду? Нет, это невозможно. Когда они дома, я почти все время на кухне. А что, если эта бутылка с джином отравлена? Надо попробовать… Нет.

Я открыла бутылку и понюхала ее.

Пахнет хорошим джином, и ничем другим. Я набрала содержимое в рот и проглотила. Подождала немного.

Ничего. Просто джин. Не понимаю. Закончила читать вторую брошюрку. Сейчас шесть часов, они скоро вернутся. Ничего нового.

Все те же загадки. И старая усталая Дженни.

7

Смэш

Дневник убийцы

Сегодня за ужином Шерон спросила, не пойти ли нам покататься на лыжах. Папа ответил: «Конечно, сходим в воскресенье, если снег не растает». Она улыбнулась.

Она хорошенькая, когда улыбается. Это естественно — улыбка служит ей для того, чтобы завлекать всяких простофиль.

Со мной этот номер не пройдет, малышка.

Я наблюдал за тобой, Дженни. Ты шпионишь за всеми нами, пока прислуживаешь за столом со своими красными распухшими ручищами фермерши. На мгновение ты задержала взгляд на мне, прежде чем перейти к следующему из нас. Ты смотрела на меня, я видел, что ты смотришь на меня, разглядываешь мое лицо, мои глаза, но за этими глазами был другой я — другие горящие глаза, которые тебя пожирали и которых ты не видела.

Вообще-то ты меня забавляешь, бедняжка Дженни. Но ты не умеешь разглядеть то, что скрывается за внешней оболочкой.

Возвращаясь к Шерон — завтра, дорогой дневничок, мы все вместе идем в кино. Восхитительная темнота кинозала, полная различных шорохов: хруст поп-корна, глотки из бутылок, стон девушки, которую пронзают ножом…

Пока, Дженни, пока, дневничок. Мне хочется спать. Надеваю пижаму и ложусь в постель.

Дневник Дженни

Сейчас 16.30. Мне решительно не везет. Я не смогла подняться наверх сегодня утром, потому что Старуха приболела — мигрень или еще что, не знаю — и все время оставалась в своей комнате.

До полудня с Шерон невозможно было поговорить с глазу на глаз, потому что они все вместе играли в скраббл. Сейчас мальчишки уехали. Вечером они не вернутся к ужину, потому что идут с Шерон в кино. Доктор тоже с ними. Нельзя сказать, что мальчишкам многое позволяется, но в конце концов… Тем лучше, посмотрим по обстоятельствам.

Старуха спустилась вниз смотреть телевизор, так что я успею заскочить к ней в комнату.

Черт подери, сукин сын! Я должна сегодня вечером быть в кинотеатре! Но неужели он осмелится, сидя рядом с отцом?.. Может быть, он блефует, чтобы напугать меня? Чтобы я вся взмыленная прибежала в кинотеатр, а он смеялся про себя «за этими глазами», как он выражается.

Но я ничем не рискую, идя туда, — нужно только соблюдать осторожность. А Шерон даже в большей безопасности, чем я. Попрошу у Старухи отгул на этот вечер — все равно дома никого не будет. Лишь бы не случилось какого-нибудь подвоха!

Дневник убийцы

Дура! Ну и вид у тебя был, когда ты сидела чуть в стороне от нас в своем убогом пальтишке! К счастью, никто из окружающих не знал, что ты — наша горничная, иначе мне было бы стыдно. Папа слегка кивнул тебе, но было ясно, что он недоволен.

Шерон сидела в самом конце ряда, у стены, рядом с папой. Так что, даже если бы ты и не пришла, это все равно состоялось бы не сегодня. Извини, толстушка, что зря тебя побеспокоил. Но фильм все-таки был хороший, а? Разве что немного кровавый. В наши дни в любом фильме непременно увидишь несколько замечательных, аппетитных убийств. И знаешь, старушка, по-моему, это и есть прогресс. И мне это нравится.

Если ты не будешь отвечать, я заставлю тебя заговорить. Я перепрячу дневник в другое место.

В воскресенье мы идем кататься на лыжах. Нам предстоит прекрасная прогулка. Обрывы, слетающие крепления, сломанная шея… Тра-ля-ля, Дженни, с…л я на тебя!

Дневник Дженни

Мне наплевать, я иду с ними. Хоть я и не умею кататься на лыжах, но смогу за всеми наблюдать. Нельзя, чтобы он отделялся от остальных.

Ответить ему… Я уже думала об этом, но мне страшно. И потом, разве это не сделает меня сообщницей?

В кинотеатре было полно народу. Доктор заметил меня и кивнул. Сидел рядом с малышкой, старый боров. Сынок, должно быть, не предусмотрел, что папаша не захочет ни с кем ее делить. Я зря потратила время, тем более что фильм был паршивый — какая-то бодяга про гангстеров, которые в конце концов, разумеется, угодили за решетку. Мне больше нравятся комедии. Но к чему зря тратить время на рассказы о себе?..

Хотя времени я уже и так потеряла немало. Сегодня утром они все уехали слишком быстро, но вечером я обязательно поговорю с Шерон. И заодно спрошу доктора насчет лыж. Он не сможет отказать. Слишком уж он любит разыгрывать из себя гранд-сеньора. К тому же мне можно поручить устроить пикник. Я уже говорила об этом со Старухой. Если и она тоже поедет, это решит все. Настоящая семейная прогулка…

Дневник убийцы

Дженни начинает мне мешать. Она постоянно вертится вокруг Шерон. За столом она осмелилась спросить папу, можно ли ей в воскресенье поехать с нами. Какая наглость!

Если она думает, что сумеет помешать мне осуществить мой план, то сильно ошибается.

Сегодня вечером Шерон как-то странно смотрела на меня. Я сделал как можно более невинное выражение лица. Мне не понравился ее взгляд. Она как будто что-то подозревает. Но это невозможно! Она не может меня опасаться, потому что это было так давно… Не может догадаться, что я…

Однако она словно инстинктивно чувствует, что я ломаю комедию. Мне это не нравится. Шерон опасна для меня. Ее нужно уничтожить. Когда она на меня смотрит, мне так и хочется отвести глаза.

Что касается тебя, Дженни, то держись от меня подальше. Я больше не хочу играть.

Дневник Дженни

Отлично, дружок, но я-то не собираюсь выходить из игры, по крайней мере сейчас.

Сегодня вечером много чего произошло. Перед ужином мне удалось поговорить с Шерон наедине в вестибюле. Мальчишки смотрели телевизор, и дверь в гостиную была прикрыта. В моем распоряжении оказалось несколько минут. Я слегка кашлянула: «Шерон, мне нужно поговорить с вами. В этом доме творится неладное». — «Что вы имеете в виду?» — «Я хочу сказать, что здесь есть один человек, который кое-что скрывает. Кое-что серьезное. Один из близнецов совершает ужасные поступки, о которых никому не рассказывает. Но я прочла его дневник». — «Какие поступки?» — «Вы мне не поверите, Шерон, но уверяю вас, что это правда — он убивает людей».

Шерон как-то странно взглянула на меня и слегка отодвинулась.

«Я не пьяна, поверьте мне, прошу вас, я забочусь о вашей безопасности». — «Не понимаю. Если вам об этом известно, почему вы никому ничего не скажете?» — «Дело в том, что я не знаю, кто это». — «Но вы же сказали, что прочли его дневник!» — «Да, но он не называет там своего имени. В общем, это долго объяснять. Все, что я о нем знаю, что это тот мальчик, с которым вы подрались в детстве и который хотел бросить вас в паровой котел. Вы помните, кто это был? Скажите, пожалуйста, Шерон, как его звали — это все, о чем я вас прошу». — «Как его звали?» — «Да, как его имя? Скажите мне, даже если вы считаете меня сумасшедшей, назовите мне его имя!» — «Послушайте, Дженни, вы меня озадачили. Все это звучит так странно!»

В этот момент появился доктор, возвращавшийся из погребка, и спросил Шерон, любит ли она белое вино. Та сказала: «Да». Старуха открыла дверь кухни, и оттуда пахнуло жареным. «Дженни, Дженни, идите сюда скорее!» — «Я зайду к вам попозже», — прошептала Шерон, уходя следом за доктором, который рассказывал ей о виноградниках Калифорнии. Я вернулась в кухню.

После ужина, пока я убирала со стола, они ушли в гостиную — смотреть вестерн. Только бы Шерон им ничего не сказала! Должно быть, она приняла меня за помешанную.

Я у себя в комнате. Жду. Может быть, она придет. Я выпила уже порядочно джина. Нет, не пришла. Ну что ж…

У меня кончились сигареты. В коридоре послышались чьи-то шаги. Кто-то вышел из своей комнаты и направился в туалет… Спустил воду, возвращается, проходит мимо моей комнаты, останавливается, царапается в дверь. Пойду открывать.

Просто невероятно! Неужели она и вправду не может вспомнить?

«Послушайте, Дженни, никто никогда не пытался бросить меня в паровой котел». — «Но он же написал об этом, я это читала!» — «А дневник у вас с собой?» — «Нет, тот человек делает в нем записи почти каждый день». — «Ах да, конечно». (Она снова пристально посмотрела на меня.)

Я рассказала ей обо всем — о Карен, убитой ударом топора, об остальных… Ведь по крайней мере убийство Карен я не выдумала!

Как это ни ужасно, но я начинаю сомневаться в самой себе. Я сомневаюсь в том, что прочитала. А что, если?.. Нет, не может быть!.. Что, если я сама спятила и выдумала все это? Что, если я придумала себе двойника, который вместо меня… Нет, нет, не хочу забивать себе голову такими глупостями.

Шерон прошептала: «Я постараюсь вспомнить, обещаю вам. В самом деле постараюсь. Не думайте больше об этом, успокойтесь».

Но, боже мой, я не сумасшедшая! Нет, Дженни, детка, больше никакого джина, ну разве что еще капельку, от этого особого вреда не будет… У-у-у-х, хорошо пошло! Я не спятила. Я была совершенно спокойна, когда рассказывала обо всем Шерон. Даже дала ей послушать магнитофон.

«Непонятно, кто это так шепчет, — сказала она. — Это может быть и женский голос, и детский — он такой писклявый…» Я догадываюсь, Шерон, что ты на самом деле хочешь сказать: что я выжившая из ума старая дева, которая пудрит тебе мозги, опасная сумасшедшая или даже хуже. Ты собираешься навести справки обо мне, и, думаю, они не изменят твое мнение к лучшему.

А что, если Шерон сообщит в полицию? Я не могу так рисковать. Скажу, что пошутила… Как все запуталось!..

Черт, посадила кляксу. Терпеть не могу кляксы! Итак, закрываю дневник и забираю оставшийся джин с собой в постель. Спокойной ночи, Дженни.

Дневник убийцы

Послезавтра — снег, лыжня, тра-ля-ля, как счастлив я! Тебе нравится стишок, старая корова? Как ты уже могла заметить, я больше не пишу здесь ничего интересного, разве что всякую ерунду, чтобы хоть немного тебя занять. Не завести ли мне другой тайник? Каким никудышным биографом ты станешь, когда я умру, сколько неточностей возникнет при раскрытии моей утонченной индивидуальности!

Ладно, больше нет времени болтать с тобой. А жаль!

Дневник Дженни

У меня все еще болит голова. Я проснулась словно от толчка, с привкусом джина во рту. Будильника не слышала. Поплелась вниз. Шерон собиралась завтракать, как и Марк, — он просматривал бумаги, жуя тост. Кларк допивал молоко из бутылки. Мне показалось, что он бросил на меня недобрый взгляд, но это произошло так быстро… «Вы что, Дженни, не слышали будильника? Нам пришлось управляться самим», — сказала Старуха, надо признать, довольно вежливо.

Казалось, по моему языку проехала бронетанковая дивизия. «Извините, мэм, я немного устала». — «Завтра отдохнете», — сказала Старуха. «Хорошо, мэм», — ответила я так же любезно и принялась убирать посуду.

Шерон встала, чтобы поставить в мойку свою чашку. Кларк вышел, за ним Марк. Мы с Шерон остались одни.

«Знаете, Дженни, — сказала она, передавая мне остальные чашки, — я подумала над тем, что вы мне вчера рассказали. Не скрою, в это трудно поверить, но, с другой стороны, здесь и вправду происходит что-то странное. Может быть, вы стали жертвой розыгрыша?» — «Нет-нет, это вовсе не розыгрыш! Карен действительно мертва!» — «Я хочу сказать, может быть, здесь есть человек, который… скажем так, немного не в себе, которому нравится воображать, что он совершил все эти… все эти убийства, но это не значит, что так оно и есть на самом деле. Он просто хочет заставить вас в это поверить, вот и все». — «Да нет же! О девушке в Демберри я прочитала в его дневнике до того, как об этом написали газеты! До того, понимаете?» — «Но послушайте, Дженни, ведь вы хорошо знаете всех четверых — это же невозможно, чтобы один из них был убийцей!» — «Тогда почему вы сказали, что здесь происходит что-то странное?» — «Не знаю… Иногда у меня появляется такое чувство, будто за мной наблюдают, шпионят, — понимаете, что я хочу сказать? Но это все от излишней впечатлительности. Знаете, я не доверяю своему воображению».

Я в упор посмотрела на нее: «Вы и в самом деле не помните ту историю, Шерон? Это настолько серьезно, что я не понимаю, как вы могли ее забыть!» Казалось, Шерон заколебалась. Потом, понизив голос, сказала: «Я не люблю вспоминать о тех каникулах, потому что как раз после них бедняжка Зак…» — «Зак?» — «Тс-с-с, никогда не произносите его имя здесь!» — «Но кто это?» — «Захария, их брат», — прошептала она мне на ухо. «Что?!» — «Да, их брат. Он умер, когда ему было десять лет, сразу после этих каникул. Для моей тети это было ужасным потрясением! Он пошел на озеро кататься на коньках, и лед под ним проломился. Когда прибежали остальные, было уже слишком поздно… (Шерон посмотрела на часы.) Ой, я опаздываю, мне надо бежать! (С улицы донесся гудок автомобиля миссис Блинт.) Я не вернусь сегодня к ланчу — пойду в библиотеку».

Меня словно пыльным мешком огрели. Улики, словно тараканы, лезут изо всех щелей. Теперь понятно, почему Старуха съехала с катушек. Этот маньяк и ее свел с ума. Лицемер, он не все рассказал в своем дневнике, он умолчал о Захарии. Словно не хотел о нем говорить… Стоп, что-то припоминаю… ну да, буквы «З.М.» — это был его детский костюмчик! Нужно будет побольше разузнать об этой истории, но сейчас более срочная проблема — Шерон. По крайней мере, я чувствую, что она мне поверила. Это ощущение, что кто-то за ней наблюдает… Просто удивительно, как у нее развита интуиция! Славная девушка. Я уверена, она скоро все вспомнит. Уверена! И тогда все разрешится. Никак не могу в это поверить.

К полудню мальчишки заскучали — было видно, что им не хватает Шерон. Конечно, ее присутствие здесь к лучшему — разряжает здешнюю атмосферу.

Да, вот еще что: я снова рылась в их комнатах, чтобы посмотреть, нет ли там недостающих страниц. Разумеется, я ничего не нашла. Как в той истории о поисках письма, которое лежало на столе, на самом видном месте.

Я быстро пролистываю свой дневник. А что, если бы он тоже писал в моем дневнике?.. Нет, что за дурацкая идея! Как только такое могло прийти мне в голову!

Дневник убийцы

Ну что, шпионка, вы снюхались с Шерон, как две сучки! Ты думаешь, никто не замечает ваших перешептываний? Вбей в свою тупую башку, что я всеведущ! Но ты даже не знаешь, что это значит. О чем тебе наболтала Шерон? О нашем счастливом детстве? О своем дорогом и любимом Заке? Говорю тебе, я знаю все.

И держи свой длинный нос подальше от Зака! Зак был святым. Он источал благородство изо всех пор. Всегда любезен, всегда готов оказать услугу. Одним словом, он был само совершенство. Рядом с ним всегда казалось, что у тебя нелепый и неряшливый вид. Наш Зак был просто сокровище! Я притворялся плачущим, когда он умер, — тебе-то я могу в этом признаться. Жизнь так несправедлива! Ты знаешь, а ведь он мог и не родиться: он шел последним, и акушерка подумала было, что он мертв. Но он прожил целых десять лет — не так уж плохо. «Какой храбрый малыш!» — сказала мама. Настоящий ангелок. Разве что слишком любопытный. Постоянно таскался за мной, когда я отправлялся делать глупости. Например, в тот раз, когда мы пошли с Шерон в погреб, он притаился и подглядывал за нами. Когда я поднялся, я увидел его. Он посмотрел на меня глазами обличителя. Просто живой упрек. А я, знаешь ли, Дженни, предпочитаю мертвые упреки. И вот бедный, несчастный Зак… Мир его праху! Но в самом деле, что за дурацкая идея — пойти кататься на коньках на замерзшее озеро, сунуть голову в прорубь и держать ее там до тех пор, пока не остановится дыхание! Только не говори, что так ему и надо — ты же добрая христианка, Дженни!

Дневник Дженни

Он сделал это! Он убил своего собственного брата! Шерон, скорее уноси отсюда ноги, у него нет никакой жалости, никакой человечности — ни капли! Я заговариваюсь. Он рассказывает это затем, чтобы напугать меня. Наверняка это был несчастный случай. Скорее всего. Но как узнать? Не могу же я напрямую расспрашивать Старуху…

Конечно, именно брата он имел в виду, когда говорил о «другом шпионе», о «недолговечном зрителе»… Воистину, пятое колесо в телеге… Вот почему Старуха выходит из дому только на кладбище. Чтобы положить цветы на могилу своего сына, которого другой сын… Я просто с ума схожу от всего этого!

Дневник убийцы

Когда ты прочтешь эти строчки, Дженни, будет уже поздно!

Дневник Дженни

У меня нет времени, чтобы подняться наверх и посмотреть, не написал ли он сегодня днем чего-нибудь еще. Тем хуже. Меня сморил сон. Я выпила вербены перед тем, как подняться: они приготовили отвар, пока я убирала посуду после обеда. В результате заснула буквально на ходу!

Но в противовес этому у меня есть отличная новость, просто замечательная! Перед обедом Шерон зашла ко мне на кухню и прошептала: «Мне кажется, я вспомнила. Меня словно осенило сегодня на уроке математики. Вспомнила, как мы подрались и что я была очень зла. Я оттолкнула его изо всех сил, я была по-настоящему разъярена. Тот, другой, закричал и начал отбиваться. Я вспомнила открытую дверцу топки, красную и раскаленную, вспомнила, как оттуда пахнуло жаром. Но я не вспомнила того, кто меня толкнул. Все это очень странно, как во сне… Понимаете, я не знаю… Может быть, это всего лишь мое воображение… В детстве ведь часто с кем-то дерешься…» — «О, прошу вас, Шерон, постарайтесь вспомнить!» — «Поговорим об этом завтра, когда поедем в горы, а сейчас успокойтесь». Потом она открыла рот, словно собираясь добавить что-то еще, и вдруг передумала: «Нет, это невозможно!» — «Что невозможно?» — «Так, ничего. Увидимся завтра». Тут появилась Старуха: «Ну что, девочки, секретничаете?» У нее был веселый вид. Тем лучше для нее. Я пошла искать блюдо для мясного ассорти. Скорее бы завтра! Я уверена, что узнаю все!

Поскольку я засыпаю, ручка выска-а-а-альзывает у меня из па-а-альцев. Забавно, я чувствую себя слегка обалдевшей, а ведь я ничего не пила, только отвар вербены. Но, может быть, от него тоже можно опьянеть? Сейчас мне даже не хочется джина, только спать, спать… Завтра нужно быть в форме, в наилучшей форме, а сейчас — в постель…

Это серьезно. Это очень серьезно. Я иду предупредить полицию и, разумеется, сюда уже не вернусь. Но я не могу поступить иначе. Сейчас полдень, я у себя в комнате. Старуха возится в саду. Это просто катастрофа, которую я не могу объяснить.

Может быть, кто-то когда-нибудь это прочтет, поэтому я буду точной. Я проснулась еле-еле, с дикой головной болью, с заплывшими глазами и с тошнотой. Я встала и посмотрела вокруг: день был уже в самом разгаре! День — а ведь должно было быть только семь утра! В это время года в семь утра и солнца-то еще нет!

Я бросилась к двери: меня заперли, заперли! Но нет, дверь открылась. Открылась в спокойный, тихий, почти безмолвный дом — только снизу доносилось бормотание радиоприемника. Я чуть не кубарем скатилась по ступенькам и как безумная выбежала в холл: «Что случилось? Что происходит?» Старуха округлившимися глазами взглянула на меня, не выпуская из рук лейки: «С вами что-то не так, Дженни?» — «Где все остальные?» — «Вы прекрасно знаете, что они поехали в горы. Дженни, вы больны?» — «Но ведь я должна была поехать вместе с ними, и вы это знали!» Она отступила на шаг, и в ее глазах промелькнуло беспокойство. Немного воды из лейки пролилось на ковер. «Почему вы меня не разбудили? — завопила я. — Почему?» — «Видите ли, Дженни, вы сами оставили записку в кухне…» — «Что?! Я?»

Я шагнула к ней в своей залатанной ночной рубашке, с упавшими на глаза волосами. Она оперлась о стол. «Записка в кухне… Дженни, вам плохо?» Я побежала в кухню. На столе лежал листок бумаги. Белой бумаги. Я остановилась, глядя на него. Затем приблизилась. Протянула руку. Я видела, как тянется моя рука, и странно — она была совсем белой. На клочке бумаги было всего две строчки:

К концу недели я слишком устала и лучше подольше посплю. Извините. Надеюсь, вы хорошо повеселитесь.

Дженни

Две строчки, написанные моим почерком.

На самом деле не совсем моим, но очень похожим. Я положила листок бумаги на стол и обернулась. «Извините, мэм», — пробормотала я, обращаясь к Старухе. Я вдруг тоже почувствовала себя старой. Поднялась наверх, вошла в ее комнату… «Когда ты прочтешь эти строчки, будет слишком поздно…» Сволочь, ублюдок! Я испытывала огромное желание заплакать, но сдерживалась — я не плакала даже тогда, когда меня бил отец. Я не плакала, когда мне сказали, что меня осудили на два года тюрьмы. Но сейчас мне ужасно хотелось плакать. Какое ужасное ощущение! Как я устала!

Звонит телефон. Мне страшно. Старуха снимает трубку. Я ничего не слышу. Мой желудок скручен в узел. Она кладет трубку. Зовет меня. Боже, только не это…

Шерон упала с обрыва. С двухсотметровой высоты.

Она мертва.

У меня подкосились ноги, и я упала. Но сейчас мне лучше, хотя я и чувствую себя совсем слабой. Они еще не вернулись, но скоро должны быть. Старуха заламывает руки и хнычет. Должно быть, она звонила в госпиталь, чтобы предупредить родителей Шерон. Не хотела бы я оказаться на ее месте. Это настоящая трагедия, у меня нет других слов.

Но я не позволю, чтобы так продолжалось и дальше. Я уезжаю, теперь уже точно. Шерон была славной девушкой, умной и отважной. Я решила, что ее смерть не должна остаться безнаказанной. И я не собираюсь вмешивать копов в свои дела. У меня свой счет к этому маленькому ублюдку, и я разберусь с ним без посторонней помощи. Раз и навсегда, да простит меня Бог.

Я перечитала написанное и была потрясена обуявшей меня жаждой мести. Мне нужно поразмыслить. Звонят в дверь. Это они. Слышны и другие голоса — должно быть, прибыли полицейские.

Дневник убийцы

Я сделал это. Я это сделал! Она приблизилась к краю обрыва, чтобы взглянуть на городок сверху. Она каталась лучше всех нас и выбрала обледеневшую лыжню, идущую через лес. Сгустился туман, слава Боженьке, отличный туман — плотный, тяжелый, и, разумеется, мы все потеряли друг друга из виду.

Сделав разворот, она на мгновение остановилась, совсем близко к пропасти, и чуть наклонилась, чтобы полюбоваться прекрасным видом… Я бесшумно подъехал к ней — был слышен только шорох снежинок, летевших сквозь туман… Это был восхитительный миг. Я навсегда запомню белый снег, падающий с белого неба, и на его фоне — красный силуэт Шерон.

Она обернулась, увидела меня и, подняв палку, помахала ею в знак приветствия. Ее волосы, припорошенные снегом, взметнулись на ветру. Она улыбалась — улыбалась мне. Она была рада меня видеть.

Я приблизился, чувствуя, как мои губы улыбаются в ответ и как напряглись мускулы вокруг рта. Я чувствовал холодок на зубах, продолжая улыбаться, но она вдруг опустила руку, и ее лицо стало резким и напряженным, а еще через несколько секунд — тревожным, словно от внезапного испуга.

Она протянула руку, чтобы оттолкнуть меня, а я все улыбался, и ее глаза расширились от страха.

Я на полной скорости поехал прямо на нее. Она попыталась отъехать в сторону, ее лыжная палка нацелилась мне в лицо, но я выхватил палку и бросил ее на землю. Я улыбался. «Нет, нет!» — раздался ее голос. Потом она закричала: «На помощь! Я его узнала!» И снова повторила: «Я его узнала!» Ее лицо было так близко от моего… Я изо всех сил толкнул ее назад, ее занесло в сторону на обледеневшем снегу. «Нет, нет!» — закричала она, но лицо ее по-прежнему оставалось горделивым. Она отбивалась руками, глаза ее были полны ужаса.

Я удержался на самом краю обрыва, а она — она с долгим криком полетела вниз, в своей лыжной куртке похожая на птицу. Она рассекала туман в течение нескольких секунд. Больше я не стал задерживаться там — ее уже не было видно. Она падала в окружении снежинок, а ее лыжи оставались параллельны земле, когда она летела все ниже и ниже… Оттолкнувшись от края обрыва, я поехал назад, в лес. Я вернулся к началу маршрута — к подъемнику для горнолыжников, поднялся, а потом мы все отыскали друг друга по следам и катались до тех пор, пока папа не забеспокоился.

Ее нашли практически сразу, потому что катавшиеся внизу лыжники проезжали рядом с ней. У нее оказалось множество переломов. Странно было смотреть на многочисленные прямые углы ее изломанных конечностей. Папа отправился на опознание.

Мы ждали его в баре. Люди показывали на нас пальцами и выражали сочувствие. Мы были печальны. У Марка в глазах стояли слезы, и на некоторое время ему пришлось выйти на улицу. Старк беспрерывно хрустел пальцами. Кларк выпил коньяку — он был весь белый. Джек грыз ногти, уставившись невидящим взглядом в пустоту.

Вернулся папа в сопровождении полицейских. Ну разумеется, несчастный случай. Из-за тумана она не смогла вовремя свернуть, никаких предупреждающих знаков не было, по ледяной лыжне в плохую погоду кататься запрещено, она слишком понадеялась на себя — да, вот именно — и сорвалась.

В машине никто не проронил ни слова. Папа кусал губы, он вел машину быстро и неаккуратно. Люди всегда плохо владеют собой в непредвиденных ситуациях, нервы у них никуда. Что касается меня, внутренне я был спокоен. Я насвистывал про себя, в то время как на глазах у меня были слезы, как и у остальных.

Дома началось что-то несусветное. Дженни плакала, мама тоже. Должны приехать родители Шерон. Она теперь в морге, где ее подготовят к похоронам.

А тебя, Дженни, там не было.

Почему тебя там не было? Она ведь могла бы остаться в живых, и ты это знаешь.

Дневник Дженни

Полиция, расспросы, трагический несчастный случай… Я плачу не переставая даже сейчас, когда первый шок прошел, прямо на виду у мальчишек. Старуха не отходит от телефона, сюда звонят десятки людей… Доктор только и делает, что наливает себе бренди и курит сигареты. Я реву. Копы сказали, что это и в самом деле дурацкий несчастный случай, после чего быстренько смотались — ведь сегодня воскресенье!

Я поднялась наверх и просмотрела его бумаги. («Бумаги» — словно в полицейском рапорте!) Поскольку я плакала, на них остались кляксы, но мне плевать. Если он сумел напичкать меня снотворным, то сможет устроить и что-нибудь похлеще. Думаю, оно было в травяном отваре. А я-то боялась, что оно окажется в бутылке джина, которую он мне подарил! Какая же я была дура! Из-за слез я ничего не вижу и пишу как попало.

Они оставили лыжи в коридоре. Мне нужно отнести их в гараж — и лыжи Шерон тоже.

Я знаю, это моя вина, и когда я произношу ее имя — Шерон, то плачу еще сильнее. Нужно остановиться, иначе я сойду с ума. Я выпила стаканчик, чтобы заснуть, закрыла дверь на ключ и легла в постель с револьвером. Утро вечера мудренее. Я должна его найти и убить.

Я отнесла лыжи в гараж. Поставила их вдоль дальней стены. Там же была свалена старая одежда для работы в саду. Среди прочего я нашла брюки. Клетчатые. Все в пятнах машинного масла, но без следов крови. Значит, он солгал. И пока я думала над этим, он успел их отчистить. Он играет со мной, как кошка с мышкой. Врет прямо как дышит. Я должна научиться читать между строк.

Лыжи Шерон меньше, чем остальные. Я поставила их немного в стороне. Одна из них сломана.

Похороны Шерон послезавтра.

Сегодня утром здесь мрачная обстановка. Мальчишки бродят по всему дому. Никто не разговаривает. Прошлой ночью мне снились кошмары. Снилось, что кто-то душит меня под простыней. Я закричала и проснулась. Волосы слиплись от пота. Я поднялась наверх посмотреть, нет ли чего нового в его дневнике. Ничего не было. На обед я приготовила куриный бульон.

Дневник убийцы

Я наблюдал через приоткрытую дверь, как Дженни готовит. Разглядывал ее красные руки, ее фартук, ее ноги, ее толстенные бедра. Голоден я не был.

Мы все очень устали. Нам нужно передохнуть. В последнее время события разворачивались слишком быстро. Мы же не роботы, в самом деле. Мне приснилась Шерон, накрытая белой простыней, она кричала. Я бил ее до тех пор, пока она не замолкла.

Снег перестал. В три часа дня уже смеркалось. Послезавтра похороны Шерон. Мы заказали красивый венок из белых и красных цветов и ленту с надписью: «Нашей малышке Шерон». Хочу, чтобы поскорее настал день похорон. Во-первых, потому, что на мне будет красивый костюм, во-вторых, потому, что устроят торжественное шествие, будут по очереди подходить к могиле и бросать землю на гроб, а потом петь церковные гимны. Меня это приводит в восхищение. Родители Шерон никак не могли договориться: мать хотела устроить похороны по еврейскому обряду, а мамин брат — по католическому. В конце концов матери пришлось уступить… Видишь, от этой девчонки, даже мертвой, одни проблемы.

Не знаю, зачем я продолжаю с тобой разговаривать, Дженни. Разве что по доброте душевной. Мне не слишком нравится, что ты читаешь мой дневник. Советую тебе больше этого не делать.

P.S. Я назначил дату твоей смерти.

Дневник Дженни (магнитофонная запись)

Ужасно хочется удрать отсюда. Кх-м, я решила наговорить это на магнитофон из-за того, что… кх-м… это удобно и не нужно держать ручку. К тому же магнитофонную запись можно стереть, и вдобавок я хочу отплатить ему той же монетой. Нужно только научиться пользоваться этой штукой.

Моя идея заключается в том, чтобы поставить магнитофон в комнате Старухи и записывать все, что там происходит. Может быть, он заговорит или сделает что-нибудь еще — засмеется, кашлянет — в общем, как-то себя выдаст…

Вот я и снова здесь. Прошу прощения, я слегка хлебнула для согрева.

Так странно разговаривать с магнитофоном — чувствуешь себя полной идиоткой. Эй, мистер Магнитофон, вы меня слышите? Это меня забавляет… А сейчас — алле-оп, и в постель! Спокойной ночи, механический болван!

Так странно думать о том, что я жива, но скоро умру. А все эти брошюрки, что я вбивала себе в голову, ничуть не помогут. Револьвер, который я купила, тоже не поможет. Я даже не могу упиться в стельку. Пьяна-то пьяна, но удивительно, что все еще начеку. Предупреждаю вас, королевские солдатики: королеве на все наплевать, ей тепло в своем Бекингемском дворце, она ест овсянку. Старая выпивоха! Назначил дату моей смерти! Как бы не так! Этот молокосос считает, что все ему позволено! Надо задать ему взбучку… Голова кружится. Спать.

Дневник убийцы

Я в маминой комнате. Мама внизу, разговаривает с полицейскими. Дженни тоже внизу. Это ненадолго. Полицейские пришли по поводу Карен. Они время от времени заходят проверить, нет ли чего нового. Вынюхивают повсюду, словно старые псы. Все эти загадочные убийства в закоулках не дают им покоя. Но нельзя же обвинить весь город, а? Так что нюхайте хорошенько, песики, разрывайте сгнившие кости… Домашние все заняты: Марк просматривает очередное досье, Джек надраивает свой саксофон, Старк дорабатывает компьютерную игру, Кларк упражняется с гантелями. Папа изучает новую статью.

Я особенно прислушиваюсь к голосу Дженни. Видишь, Дженни, как я к тебе неравнодушен? Ты мне еще напишешь? Как знать… Ты такая скромная…

Знаешь, чего бы мне хотелось? Открыть дверь твоей комнаты и сказать: «Привет, Дженни, это я. Привет, Дженни, это Я!» Хорошо бы прозвучало. Спокойно. Сдержанно. Не как у тех слюнявых придурков, которых показывают в кино. Ты бы пробормотала: «Я не понимаю…» А потом умерла бы, прижавшись ртом к моему… умерла бы, повизгивая, словно течная сука, моя рука сжала бы твой затылок, и тебе бы это понравилось, а? тебе бы это понравилось… шлюха, я вызываю у тебя отвращение! Мне нужно вымыться, сменить белье. Я слишком разгорячен. Может быть, я болен?

Нет, я не болен, я знаю. Я хорошо себя чувствую, и с головой у меня все в порядке. Меня не лихорадит. Почему ты не убила меня, Шерон, почему? Ты сжимала мою голову в руках и колотила ее о пол, паровой котел шипел… Почему ты не убила меня? А ты, Зак, почему ты на это смотрел? Мне больше не хочется вести этот дневник, мне вообще ничего не хочется, я раздражен, слишком раздражен, я всех вас ненавижу!

Дневник Дженни

Отчет за прошедший вторник:

2 часа дня: прибыли копы. Я чувствую, они что-то подозревают. Они спросили, не ездили ли мальчишки куда-нибудь в последнее время. «Нет», — ответила Старуха, поджав губы. А я вдруг выпалила: «Как же, мэм, они ездили в Демберри». Она резко перебила меня: «Да нет же, Дженни, не в Демберри — они ездили к своей тете в Скоттфилд». Я промолчала. Для того чтобы попасть в Скоттфилд, нужно проехать через Демберри. Коп записал все в блокнот. Все эти ежедневные записи надоели мне до тошноты. Пирожные, чай — и копы отвалили.

5 часов дня: пока все ходили покупать рождественскую елку, я поднялась наверх, чтобы забрать магнитофон. Да уж, даже смерть Шерон не отбила у них охоту к развлечениям. Одновременно я бегло прочитала новые странички из его дневника и положила их на место нарочно скомканными. Это только начало.

11 часов вечера: я собираюсь прослушать магнитофонную запись и изложить свои впечатления. Устанавливаю минимальную громкость. Нужно купить наушники, которые рекламируют по телевизору. Незаменимая вещь для подобных случаев.

Отчет о прослушанной записи:

Слышно, как открывается дверь. Потом чьи-то шаги по ковру. Кто-то открывает дверцу шкафа, которая слегка скрипит. Звуки едва слышны. Очевидно, он трогает шубу…

Ага, вот оно… Шорох бумаги. Он расправляет страницы. Потом скрип пера — он пишет чернильной ручкой… Останавливается. Он часто останавливается — должно быть, размышляет между фразами. Дышит все тяжелее. Должно быть, занимается теми гадостями, о которых рассказывал… О, он что-то говорит!

Я отматываю пленку назад и слушаю снова: он говорит очень хрипло, почти шепчет: «Привет, Дженни, это я». Он повторяет это дважды, медленно, и начинает тяжело дышать, почти задыхается, что это с ним? Ах, какая я дура — конечно, о-ля-ля, тяжело ему приходится! «Шлюха!» Он произносит это отчетливо, уже не детским голосом, а скорее голосом какого-то ужасного монстра, который рычит: «Шлюха!»

До этого голос у него был шипящий, мученический — такой звук издает скрученное отжатое белье, которое резко встряхивают. Теперь он успокаивается, хрустит пальцами, глубоко вздыхает, снова складывает бумажные листки, выравнивает их. Затем — звуки быстрых шагов, стук закрываемой двери. Наша захватывающая передача «Убийцы в прямом эфире» окончена.

Теперь, по крайней мере, я знаю, что это действительно голос сумасшедшего, а не кого-то притворяющегося сумасшедшим, чтобы напугать меня. Голос монстра, спрятавшегося под маской молодого человека, с ужасным голосом, ужасными желаниями, ужасными намерениями. Монстра, почти полностью уничтожившего того славного паренька, каким он когда-то был.

Завтра в восемь часов мы отправляемся на кладбище. Отец Шерон тоже будет там (мать все еще в больнице — у нее перелом тазовой кости, и она не может двигаться).

Я приняла решение: я отвечу на его вызов. Нужно принять его игру, чтобы суметь победить его. Отец говорил мне по поводу дзюдо: «Нужно воспользоваться силой противника. Сделать вид, что помогаешь ему, чтобы вывести его из равновесия». Но сам он никогда не занимался дзюдо…

Дневник убийцы

Чудесная прогулка на кладбище. Следы похоронной процессии на белом снегу. Море цветов, толпа людей — как все это печально, бедная семья, столько несчастий сразу! Мы выглядели безукоризненно — такие красивые, такие вежливые, словно четверо юных новобрачных. Обрученных со смертью. Все четверо такие сильные, но такие бледные, неподвижно стоявшие в течение всей церемонии…

Мама совсем обессилела, мы ее поддерживали. Папа во весь голос пел церковные гимны.

Были здесь и родители Карен. Похоронить собственную дочь им показалось недостаточно — они пришли посмотреть, как хоронят чужую! Был и отец Шерон — в кресле-каталке, сопровождаемый медсестрой, которой пришлось сделать ему укол. И двое полицейских, расследующих дело об убийстве Карен. Последнее мне не слишком понравилось.

Но, не считая этого, все прошло хорошо. Я чувствовал, как мне на волосы падают снежинки. Я это очень люблю. Гроб осторожно опустили в могилу. Он был из светлого дерева, как и у Карен, — прекрасный белый гроб для девственниц…

Мы склонили голову в знак скорби и сострадания, и священник завел свою обычную болтовню. Дженни тоже стояла с опущенной головой — плакала, конечно, только ради того, чтобы продемонстрировать всем свой красный распухший нос. Все-то ты плачешь, Дженни. Хочешь, я изо всех сил сожму тебя в объятиях, чтобы утешить?

Небо было совершенно черным. Горели фонари. Я не слишком люблю фонари — думаешь, что вечер, а на самом деле утро. Словно настала тьма египетская, о которой говорится в Библии, и мне захотелось, чтобы все поскорее закончилось. Я, как и остальные, зачерпнул горсть снега и бросил его в могилу. Снег упал на крышку гроба — шлеп, и все. Шерон под землей, она никогда оттуда не выйдет, ей никогда не исполнится ни восемнадцать, ни двадцать, она навсегда останется такой, какой была, со своим заливистым смехом и черными волосами, запертая в гробу, абсолютно прямая… Интересно, в чем ее похоронили — в красной лыжной куртке?

Потом мы ушли. Проходя мимо могилки бедного Зака, я увидел, что мама бросила на нее печальный взгляд. На могилке были свежие цветы. Мне захотелось их растоптать. «Холодновато», — сказал папа. «Какой печальный день!» — отозвалась мама. «Бедная девочка», — подхватил Марк. «Просто не верится», — добавил Кларк. «Вы видели ее отца? — спросил Джек. — Бедняга!» — «Она была такой хорошенькой», — вздохнул Старк.

Дневник Дженни

Вечером, пока они пили аперитив, я поднялась наверх. Новая запись в дневнике уже появилась. Я написала поверх нее: «Ты ведь очень любил Шерон, правда?» — и быстро ушла. Посмотрим.

Ненавижу это гнилое место, ненавижу этот холод и тишину. Особенно тишину, которая мешает услышать крики. Такое ощущение, что ничто не поможет защититься и любая попытка заранее обречена на провал… Просто удивительно, как по мере заполнения тетради улучшается мой стиль. По крайней мере, мне так кажется. Ведь всегда приятно поговорить о себе.

На похоронах я плакала. Чувствовала, как слезы замерзают на щеках. Четверо мальчишек были молчаливы и враждебны. Не знаю, почему мне пришло в голову это слово: «враждебны». На обратном пути мы прошли мимо детской могилки, и я увидела высеченную на мраморе эпитафию: «Захария Марч, ушедший на десятом году жизни, к великой скорби своих близких, да почиет в мире». Старуха сгорбилась, проходя мимо, и схватилась за сердце. Мальчишки прошли, даже не повернув головы. Неужели все четверо его ненавидели?

Мне не терпится узнать, что сделает он, увидев, что я осмелилась писать в его священном дневнике! И это только начало, дорогой!

Я снова подумала про репу. Дело проще пареной репы, как говорил отец. Сегодня вечером я решила побродить по дому, чтобы изучить его как следует. Жду, пока все заснут.

Я заглянула в корзину с грязным бельем и обнаружила там запятнанные джинсы. Но вчера они все были в джинсах. Одной и той же фирмы, конечно, с простроченными налицо швами, как носит молодежь. На самом деле джинсов в доме полно. Даже у доктора они есть. Даже у Старухи. Вот что значит реклама.

В этом доме вся обстановка как из рекламы. Можно подумать, здесь изо дня в день ждут приезда репортеров с телевидения и все должно выглядеть безукоризненно.

Ни малейшего шума. Пойду. Возьму с собой револьвер и магнитофон на случай, если…

Хочу повнимательнее осмотреть лыжи — может быть, на них остались следы.

Дневник убийцы

Я в своей комнате. Снаружи слышен шум. Кто-то идет по коридору. Я наверняка знаю, кто это… Конечно же одна неосмотрительная особа. Но уверяю тебя, сегодня вечером ничего не случится. Можешь шпионить в свое удовольствие, дорогая, удачи тебе. Ты видела могилку своего предшественника-шпиона — вот что с ним стало.

Разумеется, она идет в гараж.

Я не любил Шерон. Я вообще никого не люблю. И никогда не любил. Я не слабак, слышишь? Тоже мне геройство — пачкать мой дневник отвратительными посланиями. Я запрещаю тебе это делать, старая дура, толстая корова, ты ни черта ни в чем не понимаешь!

Я хочу пить. Ты надеешься, что я попадусь в твою ловушку, надеешься загнать меня в угол. Ты что, принимаешь меня за несмышленого младенца? Я остаюсь здесь, весь взмокший, пока ты теряешь время, бродя по дому.

Ты никогда не думала о том, что я могу оказаться Дьяволом?

Дневник Дженни

Уф, ну и прогулка! Я осмотрела лыжи — они все ободраны и исцарапаны. Кроме этого, придраться не к чему. Никаких засохших струек крови ни на одной из них. Какая жалость, что все происходит не в полицейском романе.

Вернувшись, я зашла в библиотеку, чтобы отхлебнуть глоток докторского бренди. Не люблю эту комнату. Она какая-то мрачная, затхлая, пропахшая табаком. Здесь хозяин работает.

Я села за его письменный стол. Роскошный стол из темного дуба.

Хочешь верь во все это, хочешь нет — разницы никакой. Должно быть, мой путь предначертан. (Как звучит! Это слово я выучила в тюрьме. Мишель всегда говорила: «Раз я убила своих ребятишек, значит, это мне было предначертано судьбой!» Бедная Мишель, сидеть ей там еще десять лет!)

Я провела рукой по крышке стола — сверху, потом снизу. Я люблю дерево. Погладила розовую промокательную бумагу, на которой остались отпечатки строк, очевидно, написанных недавно (интересно, сочтут ли меня хорошей рассказчицей те, кто прочтет мои записи?). Я вгляделась повнимательнее — люблю читать отпечатки на промокашках, они словно тайные послания.

Надо признать, я не была разочарована. Всего несколько слов: «Следующий будет твой». Конец письма. Его письма. Он заботливо просушил его, прежде чем отнести наверх. Значит, сегодня после обеда, пока в доме царила суматоха, он пробрался сюда и преспокойно написал все, что хотел.

И конечно же теперь я не могу вспомнить, заходил ли сюда кто-нибудь днем или нет.

Но это еще не все. Прочитав обрывок послания, я начала рыться в бумагах на столе. В какой-то момент я услышала шорох на лестнице и, перепугавшись, выхватила револьвер, но ничего не произошло.

Я замерла, ожидая услышать дыхание или посапывание, потому что ступенька могла заскрипеть, но не вздохнуть. Но нет, ничего такого. Я снова стала перебирать бумаги. Потом засунула руку по локоть под крышку стола (однажды я видела нечто подобное в фильме про секретные службы, и там это сработало) и нащупала твердый и плоский предмет. Я вытащила его. Это была небольшая книжечка в черном переплете с узором из красных листьев вдоль обреза, похожая на молитвенник. Очень изящная. Она была приклеена скотчем под крышкой стола.

Я открыла ее. Это оказался не молитвенник. Это был кошмар.

Ряд портретов, набросанных карандашом. Маленькая девочка, потом — мальчик, показавшийся мне знакомым, потом другие дети, потом Карен, Шерон и, наконец, я.

На всех лицах — застывшие улыбки. Рисунки превосходные. Только глаза на всех выколоты — то есть бумага разорвана, так что на каждом портрете видишь глаза следующего.

Я — последняя. Под моими пустыми глазами — красная промокашка. У меня красные глаза, и я улыбаюсь. И на каждом лице (их чуть ли не дюжина) — отпечаток руки, тоже ярко-красного цвета, словно кто-то ласкающим движением провел по щеке, но если присмотреться, то замечаешь, что это не человеческая рука, а тощая и когтистая рука Смерти.

На моем лице — такой же отпечаток Смерти. Ни у кого другого не может быть такой руки — с тремя длинными костлявыми пальцами. Она пытается коснуться моих губ.

Внезапно я понимаю, почему лицо мальчика кажется мне таким знакомым: это же один из близнецов! И тут я припоминаю, что нигде не видела их детских фотографий. На всех фотографиях, которые есть в доме, им не меньше двенадцати.

Что же здесь происходит? Я снова прилаживаю альбом на место липкой лентой — надеюсь, будет держаться. Я вся дрожу. Револьвер упирается мне в бедро. Кто-то играет со смертью и ее орудиями — кто-то, в своем безумии потерявший человеческое лицо.

8

Удары слева

Дневник Дженни

Когда они ушли, я поднялась наверх и прочитала его дневник, «…могу оказаться Дьяволом?» Словно он знал, что я нашла в письменном столе. Я никогда не верила в этот вздор, не верю и сейчас. Он хочет запудрить мне мозги, вот и все, просто запудрить мозги, а из-за бренди я вижу монстра вместо обычного психа.

Просто он услышал, как я брожу по дому, и подумал, что я могу найти его «молитвенник». Тогда-то он и написал всю эту чушь о дьяволе, чтобы произвести на меня впечатление. Он как фокусник — всегда показывает не то, что есть на самом деле, чтобы отвлечь мое внимание. Отвлечь внимание от своего лица, которое у меня на виду, всякими трюками, дешевыми трюками цирка-шапито. Но утром у меня была ясная голова, сэр, никаких алкогольных паров, и я еще в состоянии рассуждать здраво!

В его дневнике я написала: «Почему ты боялся Шерон? Почему ты боишься женщин?» — и обвела эти слова жирной линией. Пусть он меня возненавидит. Тогда посмотрим, сможет ли он улыбаться мне за столом. Я хочу заставить его выдать себя. Не давать ему покоя.

А что, если это правда? Что, если кто-то здесь и впрямь занимается черной магией? Может быть, он действительно считает себя Дьяволом? Нужно будет съездить в город и поискать что-нибудь на этот случай. Если он верит, что одержим, значит, должен верить и в экзорцизм. Я имею в виду — если я заставлю его поверить, будто изгоняю из него беса, он, может быть, вновь станет самим собой — потому что он, конечно, не Дьявол, это невозможно.

Попрошу доктора отвезти меня в город якобы за подарками к Рождеству.

Дневник убийцы

Она в городе. Ты в городе. Роешься повсюду, ищешь, вынюхиваешь. Ну и что? Ты ничего не найдешь. Я недосягаем. Я знаю, что ты заглядывала в Книгу. Ты осмелилась в нее заглянуть. Как же ты осквернен, мой дорогой дневничок! Нечестивица! Богохульница! Ты совершаешь одно святотатство за другим! Я здесь Господь Бог, ты еще не поняла? Господь Бог! Шерон тоже этого не поняла. Бедная Шерон… Я — Бог, а вы — мои игрушки. И ты осмеливаешься смотреть мне в лицо, когда все остальные падают ниц? Мир потрясен до основания.

Пришлось разорвать те листки, которые ты осквернила, они стали отвратительными, они воняли — воняли, слышишь? Они воняли страхом. Такой же запах был у других, когда они понимали, этот ужасный запах, который ты носишь в себе и который только и ждет возможности освободиться, выйти из плоти, распространиться — ужасный запах, который заточают в гробы, в глубокие ямы, чтобы нам, живым, можно было снова дышать.

Мне плохо, плохо, я не хочу, чтобы ты существовала, не хочу с тобой играть, не хочу с тобой играть!

Ничто не помешает мне начать сначала. Еще и еще. Сколько захочу. Я скажу тебе когда. И где. И ты ничего не сможешь поделать. Потому что я — Бог.

Дженни

Вместо того, чтобы говорить о себе, ты бы лучше продолжил рассказ о жизни своей семьи. Это более интересно. Например, о похоронах твоего брата — должно быть, это стало очень важным событием…

Дневник убийцы

Опять эти гадости в моем дневнике… Что с тобой происходит, ты спятила? Чего ты добиваешься? Ты хочешь действовать мне на нервы, заставить меня разозлиться и подтолкнуть к тому, чтобы в гневе я выдал себя? Ты что, считаешь меня дураком? Может, ты надеешься, моя славная простодушная Дженни, что я вдруг опрокину стол с криком: «Черт подери, Дженни, почему ты продолжаешь писать в моем интимном дневнике?»

Ты идеалистка, Дженни… Думаешь, если я выхожу из себя (точное выражение), то не умею владеть собой? Думаешь вывести меня из равновесия, прожужжав мне все уши этим недоноском Заком? Твои выводы поспешны. Посмотри, как я спокоен. Я предвижу все твои шаги… С самого начала предвидел. Я даже позволил тебе найти Книгу. Я знаю, что ты порадовалась, когда ее нашла. К тому же она дала тебе пищу для размышлений.

Постарайся же хоть иногда заглядывать в суть вещей… О, чуть не забыл — в конце концов, ты ведь просто убогое создание, и с этим ничего не поделаешь…

Дневник Дженни

Похоже, диалог ему более интересен, чем собственная бредятина. Еще бы — целых восемнадцать лет не разговаривать ни с кем, кроме того психа, что живет в нем! Если бы меня не было, ему бы пришлось меня выдумать! Впрочем, примерно это он и сделал, заведя свой мерзкий дневник — выдумал что-то или кого-то, с кем можно поговорить…

Вчера я купила в городе одну книжонку о колдовстве и еще одну — об экзорцизме. Удивительно, что в таком маленьком городке есть спрос на подобную литературу… «У меня постоянные клиенты», — сказал мне продавец с таинственным видом.

Я проштудировала все: формулы заклинаний, случаи одержимости и прочую дребедень. Чувствую, скоро у меня вырастут копыта!

Зато я нашла прекрасный обряд экзорцизма, весьма подходящий к случаю — для особо непокорных и буйных демонов. Нужно придумать, как воплотить его в жизнь. Но не будем спешить.

Я не оставила ему послания. Вместо этого изрезала листки дневника на мелкие кусочки. Я просто не могла удержаться — так и хотелось дать ему по физиономии! Но теперь я немного боюсь. Придется спать как можно меньше.

Дневник убийцы

Я тебя ненавижу.

Ты уничтожила мой шедевр, мои слова, мой голос — ты уничтожила все это, разрезала своими проклятыми ножницами — клац-клац! Тебе захотелось меня убить, я знаю, мне знакомо удовольствие, которое доставляют ножницы — клац-клац! — разрезающие плоть, мою бумажную плоть. Ты совсем как те психи, которых показывают по телику, — маньячка-убийца, вот ты кто, уродливая старая маньячка, я тебя ненавижу!

Мне нужно… Нет, этого ты не прочтешь. Но мне тем не менее это нужно. А ты пока можешь и дальше отъедаться за наш счет.

Вчера мама говорила о Шерон. Она слегка всплакнула, как всегда. Я ее утешил. Мы были одни, и я сказал: «Не плачь, они ее обманут, ну, не плачь…» Она посмотрела на меня странным взглядом… И я понял, что внушаю ей ужас. Я не хочу, чтобы мне пришлось… нет, только не маму, конечно, я никогда этого не сделаю. Но это была моя первая ошибка. Она может оказаться серьезной, очень серьезной.

Дневник Дженни

Идиот! Возможно, он выдаст себя. Он нервничает сильнее, чем старается показать. Почему я не поднялась туда, ну почему?

Для изгнания беса я воспользуюсь магнитофоном.

После смерти Шерон весь мой страх улетучился. Есть люди, которые кажутся более близкими, чем остальные. Шерон была для меня как раз такой. И хватит об этом.

Его мать все знает и молчит. Его мать. Их мать. Вот оно, уязвимое место. Слабое звено. Отсюда и надо начать.

Нет. Он только этого и ждет. Чтобы получить мотив ее убить. Потому что он хотел этого с самого начала — убить ее. И виновник будет совершенно очевиден: его отец! Кажется, я брежу. Когда читаешь все эти книжки про психов, начинаешь строить гипотезы одну бредовее другой.

Я в тупике.

Ничего удивительного.

Дневник убийцы

Ты решила остановиться, а? Это хорошо. Значит, я смогу заняться более важными делами.

Джек получил «А» за свою контрольную по музыке. Команда Кларка выиграла матч. Марку дали блестящую служебную характеристику. Старк — лучший в своем классе. Потрясающе, правда?

Мне кажется, мы все очень хорошие. Трудно уличить нас в чем-то неблаговидном. Похоже, мы — воплощенное совершенство. Сколько же лет может потребоваться для достижения такого совершенства?

Папа сказал, что мы отпразднуем наши достижения шампанским. Он гордится своими сыновьями.

Шерон значит уже не больше, чем прошлогодний снег. И ты, Дженни-неудачница, ничего не сможешь сделать в доме доктора Марча — ты, злобная проныра!

Дневник Дженни

Я подловила Старуху в кухне и заговорила с ней о погоде, о жизни, а потом плавно перешла к мальчишкам. Как они опечалены смертью Шерон… какой ужасный случай… (я чистила лук, и слезы пришлись очень кстати). «Может быть, приготовить на ужин пудинг, мэм?» — «Почему бы и нет?» — «Кстати о мальчиках: один из них мочится в постель. Странно, что это могло сохраниться до такого возраста». — «Они очень рано перестали мочиться в постель. Должно быть, это случайность, приснился какой-то сон… такое с каждым может случиться. Передайте мне муку». — «Сюда нечасто заходят молоденькие девушки, ваши сыновья живут достаточно уединенно…» — «О, я не думаю, что они умышленно сторонятся девушек, просто им хорошо в семье, и потом, они еще слишком юные, чтобы ухаживать за девушками. Когда-нибудь это случится, всему свой черед». («Слишком юные, чтобы ухаживать за девушками» — эти-то здоровенные быки!)

«Сделать шоколадный пудинг или с изюмом, мэм?» — «Шоколадный с изюмом». — «Вчера я видела, как Джек пытался вас утешить, когда вы плакали из-за Шерон. Он очень милый мальчик». — «Джек? Думаю, вы ошиблись». — «Ах, я, должно быть, спутала — они все так похожи, к тому же я видела его мельком, проходя по коридору…» — «Нет, я не…» — «У вас был такой печальный вид…» — «Нет, Дженни, вам, должно быть, и в самом деле показалось, девочка моя! Ох, смотрите, сейчас подгорит!» (Вранье.) Конец разговора. Полный провал.

Нужно еще раз побывать в кабинете доктора. Сегодня после обеда пойду туда стереть пыль — это и впрямь давно пора сделать.

Спускаюсь вниз — кто-то звонит.

Дневник убийцы

Только что позвонили в дверь. Я слышу, как Дженни спускается. Кто бы это мог быть в такой час? А, это мать Карен, я узнал ее писклявый голос. Чего ей надо? Она уходит… Дженни поднимается наверх тяжелыми коровьими шагами. Заходит в свою комнату.

Сейчас время послеобеденного отдыха. У нас дома принято отдыхать после обеда. Расслабляться, размышлять. Я расслабляюсь. Размышляю.

Днем у мамы был странный вид. Интересно, что ты ей устроила, Дженни? Наверняка выспрашивала у нее всю нашу подноготную. Зачем ты это делала, Дженни? Хочешь, чтобы мама заболела?

Ты уже довела Шерон до дурацкого несчастного случая со своей манией всюду совать нос. Это ты виновата в том, что Шерон умерла, слышишь? Так что будь поосторожнее в своих махинациях, Дженни. Не будь такой настойчивой, детка, если не хочешь, чтобы твой путь был усеян трупами… А убивать предоставь мне, не будь такой завистливой — согласись, это ведь не женская работа.

Отдых располагает к шуткам, но нужно готовиться и к серьезным делам.

Да, кстати, Дженни, по поводу матери Карен: тебе не кажется, что она может покончить с собой от горя?

Дневник Дженни

Грязный мерзавец! Ты думаешь, что, обвиняя меня в чужой смерти, заставишь меня в это поверить? Ты принимаешь меня за девочку из церковного хора? (Этот джин просто огонь — так обжигает… хотя… второй глоток — и уже гораздо лучше.)

О'кей, оставлю твою мать в покое. Я не дам тебе подходящего предлога, чтобы… предпочитаю уступить. Но не смей трогать мать Карен, иначе… Иначе — как обычно, ничего. Я чувствую себя совершенно беспомощной.

У меня гениальная идея! Нужно действовать методом исключения. Отсекать. Я порежу одному из них правую руку, потом другому — чик! — до тех пор, пока не перестанут появляться записи в дневнике или не изменится почерк.

Просто как мычание и совершенно безопасно — можно свести все к неосторожности: «Ох, боже мой! я уколола вашу руку вилкой! Честное слово, я нечаянно!» Ох! лестница слишком сильно натерта воском, чашка разбита, нога сломана! У машины отказали тормоза? Ах, какая жалость! Но коммунисты тут ни при чем, просто несчастный случай! Всем крышка? Ах, какое горе для доктора! Что? Доктору тоже крышка? Ах, какая потеря для страны! Такая известная семья, награжденная посмертно орденами Великих Притворщиков! Сам президент прибывает на похороны. А Дженни? Она прекрасна, вся в черном, держится прямо, волосы уложены в узел, она стискивает руки президента — бедные, несчастные мальчики, такие милые, такие неиспорченные, слишком хорошие для нашего мира… Мать убита горем — нет, мать покончила с собой, сунув голову в духовку, где тушилась рождественская индейка, ужасно!..

Кто-то стоит у меня под дверью. Ставлю стакан на стол, он не хочет стоять прямо… Не могу ничего разглядеть на часах — моих наручных часах с тремя стрелками. Они что, сломались? Надо бы подойти к двери и посмотреть… Но я не могу подняться со стула. Меня шатает из стороны в сторону. Странно… Может быть… может быть, я устала?

Вся эта сумятица у меня в мозгу… слишком много думаю, а прислуга из меня никудышная, прислуга на все руки больше ни на что не годится…

Вздохи и шепот, потом поворачивается дверная ручка — да-да, я вижу, как она поворачивается, — ха-ха-ха, дверь заперта на ключ. Забавно, я перечитываю то, что написала, и вижу, что все это написано по-китайски — а я и не подозревала, что знаю китайский…

Ну все, хватит, надо кончать этот базар. Стул чуть не упал, где мой револьвер? а, вот он, на кровати, такой хорошенький… впрочем, мне нужно не начищать его, а перезарядить, иначе я наверняка окажусь в большой опасности.

Кто-то скребется в дверь, словно большая кошка. Это действует мне на нервы. Пойду открою. Моя дверь — не плетеный коврик.

Дорогие читатели, настает момент истины! Неужели? минуточку, он что, принимает мою дверь за кровать? Ну, сейчас я тебе покажу!

Дневник убийцы

Это застало меня врасплох. Я не мог сопротивляться. Я должен был туда пойти. Ощущение было таким сильным… словно меня что-то подталкивало. Я поднялся.

На цыпочках прошел по коридору, даже не заметив этого, покачивая бритву на кончиках пальцев. Она была тяжелой, словно набухшей от крови — как другой мой отросток, еще одно мое продолжение.

Под дверью виднелась полоска света, хотя было уже поздно. Она не спала, она ждала меня — я сразу понял, что она меня ждала. Вот что меня разбудило — не кошмар, а твое притяжение, твой зов в ночи: чтобы я пришел и сделал с тобой то, что должен сделать.

Я стоял там и дрожал — я всегда дрожу в такие моменты ожидания. Я застыл вплотную возле двери, я слышал тебя с той стороны, совсем один в темном коридоре, с бритвой, прижатой к бедру. Это мгновение было твоим, Дженни…

Я звал тебя, я шептал, приникнув губами к двери и царапая ее: «Ответь, ответь мне, прошу тебя…»

Я прижался к двери всем телом, буквально прилип к ней, я скребся в нее, словно кот в ожидании ласки, терся о нее животом в полосатой пижаме, проводил по ней бритвой, и та мягко врезалась в дерево… Я хочу, чтобы ты вышла, хочу, чтобы ты вышла и напоролась на лезвие, открой дверь, открой же! Ты умрешь так быстро, что даже не успеешь этого понять — только моя нежная улыбка и ужасный жар, сжигающий изнутри…

Я услышал, как ты поднялась, а потом вдруг раздался этот шум, невероятно громкий — почему от тебя столько шума? Словно в твоей комнате рухнул потолок. До меня донесся голос папы: «Что здесь происходит?»

Потом я слышал, как он постучался к тебе: «Что случилось, Дженни?» И твой хриплый голос: «Все в порядке, сэр, я упала с кровати, вот и все…» И твой смех, совершенно безумный… Папа сказал нам: «Отправляйтесь спать». Мы разошлись. Я лег ничком и наконец заснул…

Сейчас я вдруг резко проснулся. Снова. Мне приснилось, что Дженни подкралась ко мне сзади и начала душить меня шарфом. Я чувствовал, что умираю, а она беспрерывно смеялась…

Что за глупый сон… Шарф извивался, а потом превратился в змею, которая заползла мне в рот, скользкая и липкая, и я проснулся.

Сейчас я спокоен. Какую глупость я чуть было не сделал! Мне нужно серьезно следить за собой.

Дневник Дженни

Боже праведный! Бутылка пуста! Нужно ее потихоньку вынести. После вчерашнего переполоха мне лучше держаться тише воды, ниже травы. Все издевательски поглядывают на меня… На скуле у меня здоровенный синяк, и еще один — на бедре.

Я перечитала все написанное, потому что ничего не помню. Как полезно все записывать… Черт подери, какая же я дура — я ведь могла умереть! Когда я об этом думаю, голова у меня начинает болеть еще сильнее. Сейчас выпью аспирин.

Должно быть, я свалилась, пытаясь встать из-за стола, потому что стул опрокинут, а тетрадь раскрыта. Проснулась я на полу, вся продрогшая. О боже, алкоголь — действительно большой грех, тут ты была права, мама!

Они только что ушли. Пойду спущусь в библиотеку. Вчера я не могла этого сделать, потому что Старуха загрузила меня по полной программе на целый день.

Ну разумеется, можно было не проверять: Книги больше нет. Он ее забрал. Я обшарила все — никакого толку. Можно и впрямь поверить, что она мне приснилась. Или в ней прибавилось еще одно лицо, которого я не должна видеть?

Совсем забыла — принесли елку. Этакое гигантское чудовище с растопыренными колючими лапами. Сегодня вечером ее будут украшать шарами и гирляндами. Скоро Рождество. Как подумаю об этом мерзавце Бобби, который проведет Рождество под солнцем Акапулько, в то время как я, может быть, послужу поленом в камине… Если бы этот ублюдок не смылся с деньгами и побрякушками, я бы тоже сейчас была там — разгуливала по пляжу в бикини, босиком…

Между прочим, я еще ни разу не обыскивала комнату доктора… А стоило бы.

Пойду туда прямо сейчас.

Дневник убийцы

Принесли елку! Она великолепна! Мы украсили ее шарами и позолоченными гирляндами, и она вся сверкает. Какое удовольствие — украшать рождественскую елку! Мама напевала, папа залез на самый верх стремянки, чтобы укрепить на елке блестящую звезду. Рождество предстоит поистине великолепное, особенно для меня!

Кроме этого, нужно порепетировать рождественские гимны, чтобы спеть их вечером, поскольку мама пригласила немало народу, чтобы нас послушать. Кларисса будет играть на пианино. Она всегда нам аккомпанирует. Она очень хорошая аккомпаниаторша.

У всех нас красивые сильные голоса, хорошо поставленные и, кажется, волнующие. Поэтому мама любит, когда мы все четверо стоим рядом, плечом к плечу, в белых рубашках, и поем во славу Господа. И когда нам аккомпанирует Кларисса, а не Джек, мы составляем настоящий хор ангелов. Тебе вскоре предоставится возможность это услышать.

Вот увидишь, Дженни, какое славное у нас будет Рождество!

Дневник Дженни

Я в недоумении. (Ну и ну, никогда бы не подумала, что буду использовать подобные выражения… По правде говоря, я никогда бы и не подумала, что смогу сделать и много чего еще.)

Я нашла Книгу, спрятанную в ящике под нижним бельем доктора. И вот теперь я в недоумении. Кто же ее туда положил? Доктор, чтобы отвести подозрения от сына? Или же сам доктор и есть… Нет, это полная чушь…

Однако теперь у меня появилась дополнительная информация. Я всегда считала, что Старуха полностью в курсе дел. А может быть, и доктор тоже?

Такое ощущение, что со мной играют в кошки-мышки.

Вчера вечером украшали елку. Я совершенно выдохлась, без конца залезая на стремянку. Сегодня утром прочла его очередную тарабарщину. Этот подонок готовит себе веселое Рождество! Нужно узнать, кто такая эта Кларисса. Сколько женщин можно безнаказанно убить в этом чертовом захолустье?!

Я написала ему записку:

Страшись произносить имя Господа, потому что ты обагрен кровью. Перст Господень укажет на преступника и обратит его в прах.

Это мне нравится. Напоминает тюремные проповеди. Вот была потеха! Иду, Старуха меня зовет. Предстоит морока с глажкой и починкой одежды.

Дневник убийцы

Господь дурно пахнет, Он грязен. Он воняет затхлостью и мокрыми подгузниками. Ты, Дженни, — всего лишь рабыня, трепещущая перед заповедями этого дряхлого старикана. Что же касается меня, то я свободен, как космический пришелец, который пересек Вселенную, смеясь над богами, я — Обладатель Книги, Летописец Смерти, тайное лицо Бога, которое улыбается тебе всеми своими зубами, такими здоровыми и белоснежными… Мои зубы уничтожают все, что внизу — все, к чему я ими прикасаюсь, чернеет и гниет, мои зубы полны червей, и все, что попадает мне на язык, приобретает вкус серы и начинает вонять…

Думаешь, Кларисса — шлюха?

И вообще, Дженни, чем ты занимаешься? Ты что, заснула? Тратишь время на всякую ерунду и не замечаешь знаков. Очнись, девочка моя, очнись!

Иногда мне кажется, что я слишком хорошо тебя знаю…

Дневник Дженни

Да, это верно, он меня знает. Порой я даже думаю, что он мне подражает.

Утро очень хлопотное. Уборка, доставание из кладовки рождественской мишуры, стирание пыли и прочее. Завтракали все с большим аппетитом. Старуха с воодушевлением говорила о «гр-рандиозной р-рождественской вечер-ринке»: иными словами, они будут обжираться и славить Господа, принося ему дары: например, какую-нибудь Дженни или Клариссу. В тюрьме у нас была одна француженка, она называла меня «Дженнисс», у нее выходило «Женнис», и это ее забавляло — было похоже на кличку коровы.

Днем по телику показывали фантастический фильм — про существо, которое принимало облик разных людей, чтобы завладеть ими. И нельзя было узнать, в кого это существо вселилось: в вас или в меня… или в него?

Конечно, глупо верить в такую чепуху, но я подумала: а вдруг кто-то действительно превратился в человека — некто, жаждущий крови, — и играет со мной, направляя по ложным следам: черная магия, невроз, шизофрения… убийство в Восточном экспрессе — надо же хоть как-то развеселиться!..

Сегодня вечером господин доктор-р тор-ржественно обер-рнет свер-ркающую гир-рлянду вокр-руг р-рождественской елки!

Заходила мать Карен — передать шапочку, забытую Шерон у нее в машине… Я положила ее к себе в шкаф.

Я вынуждена признать свою ошибку: у меня не получается поверить в то, что убийца — член семьи. Я зациклилась на переписке с ним и не пытаюсь побольше узнать о других, а ведь он — один из них.

Никогда бы не поверила, что моя бедная голова будет забита подобной ерундой. Видишь, папа, не такая уж я дура… Хотя и позволила заманить себя в Пряничный домик Людоедки… Ладно, надо возвращаться к работе.

Дневник убийцы

Сегодня днем я встретил эту толстую блондинку — папину телку. Она взяла меня под руку, и некоторое время мы шли вместе. От нее пахло духами. Я попытался было отстраниться, но она еще крепче прижала меня к себе, и я увидел, как вздымается ее грудь, ощутил ее дыхание. Не могу поверить, что папа с этой женщиной…

Мне было бы противно заниматься этим с ней. Не понимаю, почему они все время только об этом и думают. По крайней мере, никто не видел нас вместе. Я всегда обращаю внимание на такие детали. Она показала мне, где живет. Приличный меблированный дом. Без консьержки.

Она хотела, чтобы я поднялся к ней выпить по стаканчику, но я отказался. Ее муж в это время принимал больных. Она, наверное, нимфоманка. Попросила меня поцеловать папу за нее. Мне стало противно от ее грязной улыбочки. Пусть сама с ним лижется! Мерзость какая!

Слышу, как мама спрашивает Дженни, зачем приходила мать Карен. «Просто отдать мне кое-что», — ответила та. Что ты от меня скрываешь, дорогая моя Дженни?

Дневник Дженни

Пока все сидели внизу и смотрели телевизор, я поднялась в комнату доктора и взяла Книгу. Вырвала ту страницу, где было нарисовано мое лицо, сделала из нее голубя и посадила его на шкаф. Я так ненавижу этого ублюдка, что уже не могу сдерживаться.

Теперь Книга спрятана у меня. Не скажу где. Этого никто никогда не узнает. На бумажном голубке я написала: «Я пришла изгнать Зло». И начертила несколько знаков из книжки про черную магию. Затем записала на пленку заклинание, изгоняющее дьявола (Дженни Морган в «Возвращении экзорциста-4»!), произнесенное зловещим голосом сквозь прижатый ко рту платок, — что-то древнееврейское, но звучит впечатляюще. Без перевода, разумеется. Пусть поломает голову.

Еще я написала анонимное письмо толстой блондинке, чтобы та не вздумала встречаться с сыновьями доктора. Пусть лучше она будет напугана, но останется в живых: «Шлюха, мало тебе отца, ты хочешь получить еще и сына!»

Надеюсь, все будет хорошо. Одна досада — выпить нечего! Нужно купить чего-нибудь согревающего. Стало еще холоднее. Без топлива не обойтись. Ну, спокойной ночи, малыши.

Завтра утром поставлю магнитофон в кабинет. Странно, что мне это не пришло в голову раньше.

Вспомнила еще одну вещь: в прошлый раз магнитофон, по-видимому, включили буквально за мгновение до того, как я вошла в комнату. Значит, этот тип знал, что я должна прийти…

Отсюда следует, что он принес магнитофон в комнату, когда я убиралась в ванной… совсем рядом.

Отсюда следует… что?

Дневник убийцы

Она порвала Книгу!

Я развернул ее дурацкого бумажного голубя и несколько раз изо всех сил проткнул его ножом. Ничто не изгонит отсюда Зло, ничто, я здесь у себя дома, ты слышишь? у себя дома! Я пронзил ножом твои щеки, твой рот — особенно рот, изрыгающий оскорбления, я разрезал твои сжатые губы лезвием ножа и проткнул твой язык между зубами, превратив его в рыхлое красное месиво, чтобы ты заткнулась, слышишь?!

В ту ночь у тебя был шанс, ты знаешь это, но другого уже никогда не будет. Я терпелив и настойчив. Вера движет горами, и она вонзит мой нож в твое брюхо…

Сегодня утром ты отдала почтальону письмо. Мне не очень нравится, что ты пишешь письма. Тебе что, больше нечем заняться?

Дневник Дженни

Я так и не включила магнитофон в комнате Старухи — не было возможности. Во время сиесты я услышала, как скрипнула чья-то дверь. Я приоткрыла свою. Мимо прошел Кларк, направляясь в туалет. Я на всякий случай оставила дверь приоткрытой, сжав в руке револьвер (представляю, что началось бы, если бы меня увидели). Короче, затем открылась другая дверь, я украдкой взглянула в щелку: Марк. Он вошел к Джеку. Еще одна дверь: на сей раз Старк, он спустился вниз и вернулся со стаканом молока (у них у всех просто мания пить молоко — наверное, никак не могут забыть детские бутылочки с соской). Марк вышел из комнаты Джека. Вернулся к себе. Кларк вышел из туалета с книжкой в руке. Больше никто не выходил. Потом появился доктор и завопил: «Подъем, подъем!»

Услышав это, я закрыла свою дверь. Началась суматоха, все спустились вниз. Старуха осталась в гостиной вязать перед телевизором. Вот и хорошо.

Вечером, прежде чем они вернулись, я нашла его записку:

CQFD[16]= это из области магии!

По-моему, он издевается надо мной.

С магнитофоном я придумала вот что. Завтра доктор не вернется к полудню — поедет в больницу. Как только закончу с уборкой, скажу Старухе: «Я пойду убраться в ванной, мэм». Там я могу услышать, как они расходятся по своим комнатам — предаваться священной сиесте. Включу магнитофон в ее комнате и закрою свою дверь, нарочно хлопнув ею посильней. Я уверена, что он появится.

Он непременно обшарит весь этот бардак, чтобы найти свою Книгу, но она надежно спрятана.

Что ж, посмотрим. А теперь спать. Я одолжила бутылку шерри у матери Карен.

Надо сказать, неплохое шерри.

Дневник убийцы

Сегодня утром я наткнулся на поджидавшую меня толстую блондинку. Я сказал, что тороплюсь, но она настояла, чтобы мы выпили по стаканчику. У нее дома. Я согласился. У меня было свободных полчаса, так что времени хватало. Мы отправились к ней.

Порой приходится заставлять себя делать подобные вещи, чтобы окружающие ничего не заподозрили: они не должны знать, какое отвращение я при этом испытываю. Едва мы вошли, она предложила мне виски — я его ненавижу, но этого никто не знает. Я выпил, и она тоже: «Расслабьтесь». Она сняла туфли: «Мой муж делает операцию в больнице, он встречался с вашим отцом…» Она вертелась и так и сяк. Ах, будь у меня нож…

Я вспотел, я чувствовал запах пота из своих подмышек, она хотела, чтобы я сделал это, невозможно было уклониться, я приблизился к ней и поцеловал ее в губы — кажется, слишком сильно — она отстранилась и простонала: «Эй, полегче, верзила!» Я схватил ее и снова начал целовать, она отбивалась… Что хотела, то и получила.

Когда я уходил, она стонала и извивалась, как осьминог. Я был очень мил и утешал ее: «Простите, я не мог с собой совладать, вы были так соблазнительны…» («Жирная свинья, — добавил я про себя, — было бы лучше, если бы я вспорол тебе брюхо ножом? Ты должна на коленях благодарить меня, что я соединил свою плоть с твоей!») Потом я нежно улыбнулся ей — по крайней мере, постарался… Она пошмыгала носом, потом снова оделась. На самом деле она вовсе не была недовольна.

После этого еще будут говорить, что я — ненормальный!

Вернувшись домой, я долго отмывался.

А теперь посмотрим, что здесь творится. Я знаю, моя малышка Дженни ждет от меня новостей… Она только что хлопнула дверью. Я иду.

Дневник Дженни

Странно, ни одна дверь не открылась. Я ничего не слышу. Старуха внизу играет на пианино, репетирует какой-то рождественский гимн. Крик. Я что, в самом деле слышала крик?

Нет, все тихо. Наверное, я задремала. Интересно, что он делает?

Дневник убийцы

Я у себя в комнате. Дневничок, дневничок, ты мой единственный друг, я совсем один, мне страшно…

Какой-то голос что-то говорит, он говорит со мной, рычит и шипит, произнося непонятные слова, он раздался у меня за спиной, когда я поглаживал мамину шубу. Голос, как у гадюки, — свистящий и пришепетывающий. У гадюки, которая подползает и хочет укусить, — но я вырву у нее клыки!

Я не мог разобрать слов, но они были жестокими, они хотели меня ранить, это были магические слова — как те, что я шептал, заполняя Книгу… Я не боюсь этого голоса, я хорошо знаю, что он твой, твои слова не имеют власти надо мной. Хочешь поиграть в Господа, да? Но ты не можешь, голос у тебя фальшивый и слова тоже фальшивые… Ты все еще не поняла, что твой план провалился?

Я оставил тебе послание.

Дневник Дженни

Наконец-то они ушли. Я посмотрела им вслед. Спокойные, улыбающиеся. Джек вернулся за шарфом. Кларк грыз шоколадку. Старк шутил с Марком по поводу какой-то девицы…

В его дневнике ничего нового. Но магнитофон стоит на кровати. Какая неосторожность! А если бы Старуха захотела подняться к себе отдохнуть?..

Магнитофон был выключен. Я включила его. Промотала свою запись и услышала: «Infandum, regina, jubes renovare dolorem. Abyssus abyssum invocat!»

Что еще за тарабарщина?

Произнесено его резким, страстным голосом чародея. Может быть, это проклятье? Нужно пойти к продавцу книг, он, судя по всему, в этом разбирается Пойду посмотрю, не собирается ли мать Карен поехать в город. Если да, попрошу меня подвезти.

9

Размышления

Дневник Дженни

Сегодня мать Карен отвезла меня в книжный магазин. Я попросила продавца перевести мне две фразы, которые я будто бы встретила в книге и не смогла понять.

Он улыбнулся, заглянул в словарь латинских «фразилогизмов» (или как там это пишется?) и перевел: «Ты приказываешь мне, о Владычица, возобновить ужасные мучения». И дальше: «Бездна притягивает бездну!»

Согласно толкованию продавца, это означает, что одна ошибка влечет за собой другую.

То есть он хочет сказать, что вскоре последует череда новых убийств, или что моя ошибка (попытка остановить его) повлечет за собой его ошибку (новое убийство), или, может быть, что, напоминая о его болезни, я ускоряю ход событий? Или, или, или — что? Что мне делать? Просто голова идет кругом.

Сегодня вечером, после ужина, я отнесла доктору его почту в кабинет и решилась на один трюк. С самым невинным видом я спросила, умеет ли он читать по-гречески и по-латыни. «Разумеется, что за вопрос! Знание прошлого — дорога в будущее», бла-бла-бла. Пришлось выслушать получасовую проповедь, прежде чем я смогла наконец улизнуть.

Единственная интересная вещь, которую я узнала, — доктор очень сожалеет, что ни один из его сыновей не хочет идти этим путем, у них математический склад ума. Ему удалось вдолбить им в головы некоторые азы, но…

Надо признать, уроки славного доктора прошли бесследно не для всех его сыновей, судя по тому, что один из них не забыл латыни.

Интересно, получила ли та глупая курица мое письмо?

Такое ощущение, что вскоре что-то произойдет.

Дневник убийцы

Привет, Дженни, хорошо спалось? Сегодня нет никаких посланий для меня? Ладно, тогда до скорого.

Дневник Дженни (магнитофонная запись)

Тебе не выбраться оттуда. Разве ты не видишь, что заблудился? Еще есть время вернуться назад. Видишь, я говорю своим обычным голосом. Я оставлю магнитофон включенным. Послушай: кто бы ты ни был, в этом мире найдется место и для тебя. Нужно только, чтобы ты прекратил все это, понимаешь? Ты совсем не так плох, как сам о себе думаешь.

Дневник убийцы (магнитофонная запись)

Дорогая моя Дженни, тебе здесь платят не за проповеди, а за мытье посуды. Я предоставил тебе слишком много свободы, и ты этим злоупотребляешь.

Сегодня папашина телка заявилась ко мне: ей нужно было сообщить мне что-то важное. И она сообщила.

Я все думаю, кто мог написать подобную гадость… На сей раз телка сказала, что не хочет больше со мной встречаться. Печально. А я уже представлял, как буду с ней развлекаться, и тут ты испортила мне все удовольствие… Как глупо! Может быть, стоит заняться тобой вместо нее? Что ты на это скажешь?

Ты никогда не узнаешь мой голос, Дженни, потому что это не мой голос.

Дневник Дженни

Он оставил магнитофон у меня под дверью. Когда я открывала ее, то чуть не споткнулась. Странно, что я не услышала, как он его туда ставил — должно быть, задремала, я сейчас так плохо сплю по ночам, вся извелась… Звонят.

Мать Карен покончила с собой. Сунула голову в духовку. Ее муж несколько дней отсутствовал, и она не вынесла одиночества. Такова версия полицейского, который нас об этом известил. Ее нашел садовник — почувствовал запах газа. (К тому же чуть было не произошел взрыв.) Мальчишки в городе вместе с отцом. Старуха плачет — у нее, должно быть, огромный запас носовых платков… Трагедии здесь становятся обычным делом. По крайней мере, на этот раз я не думаю, что это его рук дело… Хотя, может быть, во время сиесты?.. Кто-то поднимается по лестнице… Нет, мне показалось, нервы разыгрались не на шутку.

Однако он предвидел эту смерть. Но неужели он осмелился? Так скоро? Когда все были дома? Для этого он должен был окончательно спятить.

Слышу, как они входят в дом. Я на кухне. Смех, толкотня, запах снега, запах Рождества… Бедная малышка Карен, несчастная семья… Какой ужасный рок!

А я — что делаю я во всей этой истории?

Дневник убийцы

Мать Карен покончила с собой. Какое печальное известие! Она убила себя сильным ударом по голове, а потом эту же самую голову засунула в духовку и открыла газ на полную мощность… Бедная женщина, она не вынесла своего горя…

Видишь, Дженни, я все предвидел. Я ведь говорил тебе, что с ней случится несчастье. И потом — с чего это она впустила меня в дом? Такая же дура, как и ее дочь… Могла бы догадаться, что в такой снег ее никто не услышит. Так тихо, когда идет снег и заглушает все звуки, правда?

Долго еще ты будешь вмешиваться в мои дела? Ты уже не можешь оставаться в стороне? Тебе нравится, когда я убиваю, тебе ведь это нравится, правда, Дженни?

Дневник Дженни

Он блефует, я уверена. Он ее не убивал. Это случайное совпадение. Я не куплюсь на такую дешевку, слышишь, ублюдок? Подумать только, эта несчастная женщина совсем недавно одолжила мне бутылку шерри, а бутылка уже пуста — вот так все и бывает, верно? От всех этих потрясений у меня пересохло в горле. Нужно подумать о какой-нибудь ерунде, поспать, посмеяться — когда я смеялась в последний раз? Ужасно хочется пить, надо выпить воды…

От воды меня чуть не стошнило. Такое ощущение, что у меня хроническая жажда. Пойду проверю, хорошо ли закрыто окно.

Снова пошел снег. Слышу, как они поют там, внизу. У доктора сегодня был мрачный вид, и пил он как лошадь. Видно, поссорился со своей милашкой.

Как же я глупа! Как гусыня, как две гусыни, как стадо гусей! Нужно пойти к этой потаскушке и спросить, с кем она… Нет, неудобно спрашивать напрямую, нужно узнать окольным путем… К тому же если он заметит, что я кручусь возле нее, то ей наверняка придет конец. Ох, черт подери! Надо бы поспать.

Посвящу свое расследование матери Карен, которая столько выстрадала.

Дневник убийцы

Сегодня утром я видел, как папаша зашел в дом своей потаскухи. Если бы он знал, что мы с ней… Что ж, я тоже мужчина. Мне нужно удовлетворять свои потребности… У него был озабоченный вид. Бедный старый папаша! Наверное, они с мамой больше этим не занимаются… Нет, не хочу думать о таких вещах.

Я немного подождал, чтобы посмотреть, как он выйдет. Надеюсь, эта шлюха не сказала ему обо мне. Если папаша когда-нибудь вызовет меня в свой кабинет и спросит… Конечно, я буду все отрицать. Но все это очень скучно. Было бы идеально, если бы она уехала из города. Если бы я только мог, эта старая падаль… Но нет, это могут связать с Шерон и остальными. Тебе повезло, старая жаба, одно воспоминание о которой вызывает у меня желание блевать.

А ты, Дженни, отвяжись от меня, у меня нет настроения шутить.

Дневник Дженни

Вчера вечером я опять слишком напилась. Это входит в привычку… Ну да, я знаю, эта привычка у меня уже давно.

Пора подвести кое-какие итоги. Сделаю это очень тщательно, а потом приму решение.

Что мы имеем:

Осталось пять дней до Рождества. (Кроме того, они собираются репетировать с этой Клариссой, которая аккомпанирует им на пианино.)

Семья состоит из шести человек:

— отец — доктор;

— мать — сердечница, немного не в себе — она потеряла сына;

— Марк — стажер в адвокатской конторе;

— Кларк — университетский футболист;

— Старк — пишет диплом по информатике;

— Джек — занимается в консерватории.

Убийца — один из четырех сыновей доктора Марча.

Признаки убийцы:

— убивает исключительно женщин;

— судя по всему, испытывает сексуальное возбуждение, когда их убивает;

— любит репу;

— любит картошку фри;

— иногда мочится в постель;

— страдает недомоганиями: головокружениями, дрожью, приступами жажды;

— ненавидит виски;

— любезен, часто улыбается;

— знает латынь (или у него есть сборник латинских цитат);

— его почерк не похож на почерк кого-либо из членов семьи;

— впадает в «мистическое» исступление;

— его голос неузнаваем;

— предвидит все мои мысли;

— ему нравится играть;

— ему нужно, чтобы им занимались;

— хотел бы убить свою мать;

— спит с любовницей отца;

— убивает всегда разными способами;

— ему снятся кошмары;

— у него хороший аппетит;

— совсем или почти не пьет спиртного (никто из них не употребляет спиртное слишком часто);

— очень гордится своей семьей;

— ненавидит, боится и презирает меня;

— бесшумно передвигается;

— знает все о моем прошлом;

— обожает лгать;

— в детстве пытался убить свою кузину Шерон (ему это удалось десятью годами позже);

— вынуждает верить, что убил также одного из своих братьев;

— убивает все чаще и чаще;

— в последнее время всегда пытается найти оправдание убийствам (раньше, наоборот, гордился тем, что убивает только ради удовольствия).

Таков его облик. Сейчас перечитаю свои заметки, чтобы проверить, не забыла ли чего.

Другие наблюдения:

— убийца прячет свой дневник за подкладкой шубы своей матери, которая висит в шкафу в ее комнате;

— у него есть некая магическая Книга, в которой он рисует лица своих жертв, перечеркивает их и разрывает;

— единственное сексуальное приключение, о котором он упоминает, — то, которое было у него с любовницей отца;

— мать убийцы, скорее всего, знает, кто он, или догадывается об этом (знает ли она, что он, несомненно, убил другого ее сына?);

— владелец книжного магазина сказал мне, что у него постоянная клиентура, приобретающая книги о магических ритуалах;

— убийца много раз пытался заставить меня среди ночи открыть мою дверь;

— однажды он подсыпал мне снотворного;

— он занимался всякими гадостями, прижавшись к моей двери;

— я его никогда не видела (точнее, видела, сама о том не подозревая);

— за то недолгое время, что я здесь, он убил (или хвалится, что убил): девушку из Демберри, Карен, Шерон, мать Карен. Четверых. И собирается убить любовницу доктора. Если бы он с самого начала убивал так часто, то обязательно навлек бы на себя подозрения. Значит, такое неистовство овладело им совсем недавно. С тех пор как я сюда приехала?

А что, если это я?.. Я люблю репу и картошку фри, я ненавижу виски… Но я не спала с любовницей доктора! Просто чушь какая-то…

Продолжим наш «check-list» (хорошо звучит, прямо как в аэропорту):

— в гараже обнаружились клетчатые брюки, принадлежащие доктору, а убийца Карен был в клетчатых брюках;

— убийца хорошо катается на лыжах;

— я никогда не видела, чтобы он (или кто-то) был подавлен этими убийствами (за исключением случая с Шерон).

Довольно, у меня уже голова идет кругом.

Почему же мне не удается действовать решительно? Судьба у меня такая, что ли? Я ужасно хочу сжечь его Книгу. Но это лишит меня одного из доказательств.

Ох! И последнее: они близнецы. «Четверняшки». Их можно отличить по одежде и прическам, но лица у всех совершенно одинаковые. Это, само собой, не упрощает ситуацию.

Он знает, что я пью. Нет смысла скрывать это от себя — я пью. И он это знает. И пользуется этим.

Бросить пить.

Всегда одни и те же решения. Вот уже три года, как я принимаю одни и те же решения, но ничего не меняется.

10

Перерыв

Дневник убийцы

Гениально! Слышишь, старушка, — гениально! Копы схватили убийцу Карен! Есть повод посмеяться. О, мой старый славный Боже, Ты всегда вознаграждаешь своих верных слуг, правда?

Видишь, Дженни, ты оказалась на стороне побежденных, а я — на стороне победителей, на стороне свободы и удовольствия — не тех отвратительных штучек, которыми вы занимаетесь, «туда-сюда-обратно» — это просто развлечение, — нет, на стороне истинного удовольствия, что граничит со Злом, Скорбью, Плотью, удовольствия от открытой кровоточащей раны… Видишь, Бог тебя не любит, это меня Он любит и вознаграждает!

Они нашли его, нашли убийцу, ха-ха-ха! Сегодня утром, когда мы завтракали, огромный коп позвонил в дверь и сообщил об этом. Дженни вся побледнела — должно быть, решила, что пришли за мной. Дура набитая! Потом ее лицо стало удивленным. Хорошая новость! Это сделал какой-то юный псих — бездомный бродяга, дебил, который околачивался поблизости… Впрочем, его подозревают в причастности и к другим преступлениям, еще не раскрытым, несмотря на пресловутый профессионализм наших полицейских…

Этот придурок сказал, что ничего не помнит. На нем были клетчатые брюки, а на рубашке — следы крови. Он скверно воспитан, и кто-то видел, как он избивал ногами собаку… Кажется, он рискует попасть на электрический стул — туда ему и дорога. Когда делаешь такие ужасные вещи, получаешь по заслугам — не так ли, дорогая?

Когда полицейский рассказал все это, Дженни побледнела еще больше — не слишком приятно было на тебя смотреть, дорогая, ты обвела взглядом всех нас, одного за другим, но увидела лишь свежие лица, гладко выбритые щеки и довольные улыбки — о, еще какие довольные! Мама тоже облегченно вздохнула — все то время, пока этот ужасный садист бродил поблизости, у нее на душе было неспокойно. Папа, с легким покашливанием, сказал: «Отлично, отлично» — и, поскольку нам уже надо было спешить, мы поблагодарили лейтенанта, и тот ушел.

Мы надели свои каскетки и шапки и вышли. Марк сел за руль. Мы видели, как коп разговаривает с отцом Карен. Папа включил радио.

Больше никаких посланий для меня. Любовь моя, ты почиешь на лаврах?

Дневник Дженни

Сегодня утром пришел коп — высокий, худой и усатый. Кажется, лейтенант. И сказал, что убийца схвачен… Ничего себе известие!

Я наблюдала за ними всеми. Они заканчивали завтрак и говорили: «Тем лучше, еще не слишком поздно» — и прочее в таком духе. В какой-то момент мне показалось, что Старк улыбается — когда он пошел за своей сумкой, — но когда он вернулся, то взглянул на меня, и выражение его лица было обычным. Старуха вздохнула — надо сказать, с явным облегчением.

Потом они уехали. Я услышала, как отъезжает их автомобиль. За рулем сидел Марк — я видела в окно. Еще я увидела лейтенанта, говорившего с отцом Карен. Тот размахивал руками и отталкивал копа. Бедняга — лишился и жены, и дочери…

Я торопливо вышла на улицу, даже не набросив пальто, и тут же замерзла. «Мистер, мистер!» — крикнула я. Коп обернулся: «Да, мисс?» — «Вы уверены, что это он? Почему вы в этом уверены?» — «Не волнуйтесь, он сознался. Но если вы еще что-то знаете, то должны нам рассказать». — «На его одежде была кровь Карен?» — «Еще не выяснено, мы ждем отчета из лаборатории. Я сообщу вам, не беспокойтесь».

Потом он сел в машину, кивнул мне на прощанье, слегка улыбнулся и уехал. У него приятная улыбка. Если бы это не было невозможно, я сказала бы, что он мне приглянулся. Кроме шуток!

Пойду посмотрю, нет ли известий от моего маленького поганца. С утра не было времени подняться наверх. Да и желания особого не было. Хочется просто закрыть глаза и ждать…

Маленький гаденыш! Паразит! Раздавить его, расплющить ему физиономию ботинком! Стоп, хватит, успокойся, девочка моя, сделай глубокий вдох, затяни потуже фартук и жди, пока не расквитаешься с ним. Если только кровь окажется кровью Карен, а все остальное — злой шуткой!..

Вот спасибо так спасибо — лейтенант только что позвонил мне и сказал, что это кровь Карен, спасибо, они в самом деле схватили настоящего преступника, этого Эндрю Черт-Знает-Кого, он действительно убийца, а все остальное — шутка, дурацкая шутка, и я проплакала все это время! О-ля-ля, я и сейчас реву. Сегодня вечером, за ужином, объявлю эту новость. Но до чего же дурацкая игра, до чего дурацкая игра! Я наскоро побрызгала лицо холодной водой и теперь должна спешить — я уже опаздываю.

Дневник убийцы

Это и вправду кровь Карен. Как же иначе? Убийца — славный малый по имени Эндрю. Тайна раскрыта. Браво, Дженни, ты выиграла. Тебе, конечно, помогли, но ты выиграла. Здорово я тебя провел, а? Когда ты возвестила эту новость за столом, ты вся сияла. И мама с папой тоже были довольны — просто день всеобщего веселья! В честь этого сегодня вечером мы пели как ангелы. Наша маленькая игра закончена, не так ли? А жаль, я славно позабавился. Так весело было развлекаться с девушкой из Демберри, с Шерон и прочими, пока эти идиоты копы не поломали мне все удовольствие!

Сходи на кладбище — уверен, все они восстанут из гробов, чтобы отпраздновать такое радостное известие. Может быть, они даже заявятся этой ночью к тебе в комнату, чтобы вместе распить бутылочку шампанского.

Доброй ночи, Шерлок Холмс! Спи спокойно, все в порядке. Vade retro,[17] дурные мысли, убийца в тюрьме. Аллилуйя, аллилуйя!

Не нравится мне эта Кларисса с ее презрительной миной, опущенными глазами и поджатыми губами. Наверняка в постели она не такая недотрога… А ты что об этом думаешь, старая кляча?

Дневник Дженни

Больше ты меня не проведешь. Я слышала, как ты поднимался по лестнице пятнадцать минут назад, пока твои родители разговаривали внизу. Я не могла пойти посмотреть, потому что именно в это время разговаривала с Клариссой (она зашла ко мне в комнату). Я готова была задушить эту дылду! Разумеется, когда я открыла дверь, в коридоре уже никого не было. Все двери закрыты. Я быстро зашла в комнату Старухи, нашла его дневник и прочитала. Оставила ему записку:

Хватит шутить. Ты достаточно повеселился, я тоже, а теперь пора это прекратить. Как бы то ни было, Эндрю Мэшин сознался во всех убийствах — кроме убийства Шерон, конечно. Но с Шерон произошел несчастный случай, и ты это знаешь, даже если отказываешься с этим смириться, потому что ты ведь любил ее, правда? (Последние слова я зачеркнула, словно сожалея о том, что написала их.) Может быть, теперь открыто посмотрим друг другу в лицо (если, конечно, тебе не слишком стыдно)?

Наконец-то я засну спокойно — без страха, без дрожи, без револьвера под подушкой — ах, как славно! А он-то думал напугать меня Клариссой — просто смешно!

Не тот ли сумасшедший убил и мать Карен? Я забыла спросить об этом у копа.

Да нет, это было самоубийство, вот и все. Обычное совпадение. И поскольку он не может нести людям смерть, ему нужно приписать себе эту способность, показать, что он властен над ней, как Бог, а я поддалась на эти бредни! Спать, спать — столько было бессонных ночей!

Внизу слышен какой-то шум. А вдруг это вор? Может, спуститься? Нет, ложусь спать. Сию же минуту. Но нужно все-таки забрать магнитофон. Пусть он запишет мой вздох облегчения.

Алло, алло! Смешно, конечно, шептать в микрофон посреди ночи, под снегом, нигде ни огонька — забавно смотреть на дом снаружи, я замерзаю, никого не видно, нужно побыстрее возвращаться, эта прогулка хорошо меня взбодрила, ла-ла-ла, я пою целый день, и мне петь не лень, мне холодно, бр-р, ветер на меня дует, снег меня засыпает. Дженни в ночной рубашке ловит ночных воров — самое подходящее занятие для нее, ха-ха!

Скорее, скорее назад, в дом, эта чертова дверь все время захлопывается, но что это с ней? Кажется, ее заклинило… Мать твою, а холод-то собачий, извини, магнитофончик, но холод действительно собачий, она откроется когда-нибудь, эта гребаная дверь? Ручка не поворачивается… Можно подумать, что они ее заперли на задвижку, эти…! Придется звонить.

Они что, оглохли? Нет, в самом деле! Они хотят, чтобы я вышибла дверь? Черт возьми, похоже, пока я этого не сделаю, никто не шелохнется!

Мне холодно… Сейчас, должно быть, уже около десяти вечера, и мне в моем халате долго не продержаться… Но в конце концов, что происходит? Вот так, вот так, вот так — это их разбудит, глухих тетерь, я готова взорвать проклятую дверь, ну откройте же, прошу вас, откройте… Он убил их всех, а меня оставил околевать на холоде: «Еще один несчастный случай, сожалею, лейтенант…» Идея: найти телефон и позвонить отцу Карен.

Но его машина не стоит возле дома, стало быть, он уехал. Я больше не чувствую ни рук, ни ног, кажется, я сейчас упаду, пусть они откроют, поскорее откроют, я сейчас потеряю сознание, меня всю трясет, слова застывают на губах, от этого больно, откройте же дверь, черт подери!

Дневник убийцы

Этой ночью очень холодно. Кажется, какая-то зверушка скребется в дверь и скулит. Бедняжка, на улице такой мороз! Несчастное создание! Прощай, Дженни!

Дневник Дженни

«Дженни, вы с ума сошли — устроить такой тарарам! — это сказал доктор, открывая мне дверь. — Вы же понимаете, мы ничего не могли услышать у себя наверху за закрытыми дверями…» — «Но кто запер входную дверь на задвижку?» — «Не знаю. Идемте, уже поздно. Спокойной ночи». — «Спокойной ночи». Старый козел! Если бы только я могла спуститься вниз! Прослушала свой голос, записанный на магнитофон, — он так смешно дрожит… Действительно смешно, если найти в себе силы смеяться.

Я выпила горячего грога. Если бы только мне удалось найти подонка, который запер дверь! По-моему, я простудилась.

Чихаю не переставая. Меня бьет озноб. Кажется, поднялась температура. Я провела ужасную ночь, ворочаясь с боку на бок и потея, как корова. День был уже в разгаре, когда я проснулась и спустилась вниз. Как же плохо здесь топят!

Дневник убийцы

Я слышу, как Дженни спускается по лестнице. Кашляет, бедняжка. Должно быть, простудилась. Что за дурацкая идея шляться ночью под снегом! Эти женщины воистину непредсказуемы!

Я слышу твой кашель, дорогая, и это причиняет мне боль… Хочешь, я обниму тебя, чтобы утешить?

Дженни

Я не сплю с неумелыми мальчишками, дорогой мой, так что продолжай дрочить в одиночестве — твоему возрасту это больше подходит.

Дневник убийцы

Дрянь! Вот увидишь, что я с тобой сделаю, — я изо всех сил схвачу тебя за горло, чтобы твой гадючий язык вывалился изо рта!

А пока прими лекарство от простуды — надоело слушать, как ты все время кашляешь. Особенно это противно за столом.

На Рождество я убью Клариссу. Когда она играет, то открывает рот, и мне внушает отвращение эта черная вонючая дыра, которая мешает сосредоточиться на пении гимнов. Сама она пахнет, как течная сука, — так же как и ты, дорогая.

Знаешь что? Я готов проявить великодушие: убить тебя вместо нее. Выбор за тобой. Ты ведь так любишь делать добро.

Не забудь — в ночь перед Рождеством. Через четыре дня.

Дневник Дженни

Опять он за свое! Нет, в самом деле, я просто диву даюсь. Знает ведь, что полоумный Эндрю в тюрьме и теперь его дурацкие шуточки потеряли всякий смысл. Больше не буду ему отвечать и перестану обращать на него внимание.

Целый день носилась вверх-вниз по лестнице. Скоро каникулы, и мальчишки снова будут под моим присмотром. Во всяком случае, я уже решила, что снова буду за ними следить и, надеюсь, в конце концов его вычислю. Теперь я ничем не рискую. Рождественский вечер: как трогательно! Тебе надо будет принарядиться, детка моя.

Да, но как же Книга?.. О, у меня идея: запишу ему одно маленькое сообщение на магнитофон и отнесу в комнату Старухи. После обеда я демонстративно (еще одно трудное слово!) поднимусь наверх. Как только я спущусь, он в свою очередь поспешит туда. Тогда я снова поднимусь и застану его врасплох… Если бы у меня не был так сильно заложен нос, я бы пела от радости!

Дневник убийцы

Дженни только что поднялась наверх, я видел ее — она хитро ухмылялась. Что ты нам готовишь, Дженни? Надеюсь, кое-что получше, чем твоя стряпня? Пойду посмотрю. Взгляну на маленькую ловушку, устроенную глупой горничной. Но все же приму некоторые меры предосторожности. Старых обезьян не надо учить гримасничать, а я старая обезьяна, меня не проведешь…

Ах, вот оно что. Ты думаешь, меня это сильно заденет? Да мне плевать на то, что ты собираешься ее сжечь, поняла? Мне плевать! Я слышу, как шуршат страницы, как они потрескивают в огне… Моя Книга, моя Книга — о, ты даже не понимаешь, что ты наделала! И прекрати бормотать это дурацкое заклинание! Ты хочешь отнять у меня жизнь, выпить всю кровь…

Я остановил запись и теперь говорю с тобой. Ты слышишь меня? Слышишь мой голос? Ты только что подписала себе смертный приговор. Гнусная тварь! Твои слова бессильны против меня, я очертил мелом круг, я защищен, я защищен, noli me tangere.[18] Видишь, Дженни, я тоже знаю слова, которые могут поражать и ударять, как камни. Ты отняла жизнь у Книги, дура, но одновременно погубила и свою — она уходит из тебя под шипение пламени, разожженного тобой… Ты злая, злая… Кто-то пришел, кто-то стоит за дверью, я чувствую, что это ты — о, это действительно ты, я слышу, как ты хрипишь…

Дневник Дженни

Он был там! Я чуть было его не поймала! Он наклонился над магнитофоном и шептал что-то в микрофон — я слышала этот голос безумца, тихий и злобный… Он стоял ко мне спиной… Нет, не так, начну с самого начала.

Я бесшумно поднялась наверх и услышала голос, который звучал то громче, то тише — словно разговаривали два человека. Я постояла за дверью, задержав дыхание, затем распахнула ее и увидела человека в накинутой сверху шубе, стоявшего ко мне спиной и говорившего в микрофон. Я смотрела на это буквально секунду, поднятый воротник шубы скрывал опущенную голову, и я подумала: «Это она, это она!» — ничего другого в тот момент не пришло мне в голову. Она резко обернулась, и я увидела на ней маску — ухмыляющуюся маску, из тех, что надевают в Хэллоуин.

Я сделала шаг вперед, она тоже, я выхватила револьвер, но не решилась выстрелить, и тут мне на голову набросили шубу. Я стала отбиваться, револьвер упал на пол, и в то же мгновение меня сильно ударили в живот. Я согнулась пополам, и меня чуть не вырвало. Кто-то по-прежнему не давал мне сбросить шубу, и я закричала: «Хватит, иначе я выстрелю!» — револьвер лежал на полу совсем близко от меня, но тут чья-то рука схватила его, и я снова закричала: «Нет! Нет!» — «Дженни! — это был голос Старухи. — Дженни, где вы?» Меня толкнули, я упала и наконец сбросила шубу. Револьвера не было. Я как ошпаренная выскочила в коридор и сбежала вниз по лестнице, но внизу остановилась.

Старуха собиралась разливать чай, доктор читал газету, Марк включал телевизор, Старк рылся в груде журналов, Кларк смотрелся в зеркало у входной двери, Джек, сидя за пианино, играл начало «Star-Spangled Banner».[19] У меня перехватило дыхание, и я закашлялась. «Дженни, да что это с вами?» — спросил доктор поверх газеты и убавил громкость телевизора.

На миг мне показалось, что они все улыбаются исподтишка, что они смеются надо мной. Но я отомщу, черт подери, я отомщу!

Теперь у меня больше нет револьвера. Он его забрал. Что же мне делать? Он меня прикончит? Нет, ведь убийца не он, а Эндрю… Кашель меня совсем замучил, я устала… Я снова поднялась наверх, чтобы повесить шубу на место. У двери лежала та самая маска с Хэллоуина. Я перегнулась через перила второго этажа и крикнула вниз: «Чья это маска?» Все пожали плечами, и я выбросила ее в мусорное ведро. Потом взяла магнитофон, отмотала ленту назад и стала слушать его голос, снова и снова. Несчастный сумасшедший!

Потом я вымела пепел, оставшийся от Книги, — теперь все это больше не нужно. Мне никогда не узнать, кто это был, я прекращаю свое расследование. В конце концов, главное — что весь этот кошмар закончился.

11

Возобновление

Дневник Дженни

За последние два дня ничего не случилось. Тишь да гладь. Все семейство спокойно готовится к празднику. Я сложила в стопки книжки, которые купила. Уеду после Рождества. Вряд ли он донесет на меня: это тоже было всего лишь частью игры. Жаль, что я не разгадаю эту загадку до конца. Мне немного грустно. Возможно, оттого, что я чувствую: этот период моей жизни завершен и нужно снова уезжать куда-то в чужие края. Я ведь по натуре не путешественница, в отличие от моряка или коммивояжера. Ладно, хватит ныть, пойду помогу расставить все по местам.

Интересно, почему он больше не ведет дневник? Скорее всего, для него эта игра тоже окончена. У меня синяк на животе — в том месте, куда он ударил. Огромный синячище, который к тому же болит. Такая жестокость… наверное, он все же был немного не в себе.

Скорее бы начать укладывать чемодан. Прозвенел телефон. Кто-то снял трубку. Который час? Одиннадцать вечера. Поздновато для звонка… Кто бы это мог быть?.. Пойду узнаю. Минуточку…

Любопытно. Докторская шлюха не вернулась домой. Ее муж обеспокоен. Доктор тоже — он весь побледнел. Пытался скрыть свое состояние, но оно слишком очевидно.

Старуха что-то бормочет, а мальчишкам на все в высшей степени наплевать. Старк смастерил новую видеоигру, и они веселятся как ненормальные. Интересно, куда же подевалась эта толстая розовая хрюшка? Впрочем, меня это не касается.

Но у меня нехорошее предчувствие.

Дневник убийцы

Она не вернулась домой, ее муж волнуется… Что ты об этом думаешь, дневничок? Плохо дело… Как бы какой-нибудь подонок не испортил ей праздник… Например, у моста, где все время грохочут поезда и никто ничего не услышит… совсем неподходящее место для прогулки одинокой женщины… Бедной беззащитной женщины.

Какая забавная эта видеоигра, которую придумал Старк. Команда Кларка выиграла все матчи, Марк одолел самый тяжелый отчет, Джек держится приветливо, но слегка рассеянно. Ладно, иду спать. Завтра будет трудный день.

Дневник Дженни

Сейчас около трех часов ночи. Холодно. Я все время кашляю. Глаза слипаются, но заснуть я не могу, потому что начинаю задыхаться. Закуталась в одеяло и размышляю. (Сейчас возьму магнитофон — так будет легче, потому что пальцы у меня окоченели.)

О чем я думаю? Даже не знаю. Надо высморкаться. Ну и звук — как у иерихонской трубы. Кто-то спускается вниз. Наверное, один из мальчишек захотел пить. Скоро я сяду в автобус, который поедет через все штаты и привезет меня к солнцу. Там я куплю мексиканскую шляпу, и — оле! — начнется настоящая жизнь!

Звонит телефон. В чем дело? Почему никто не снял трубку? Мне не хочется идти вниз в такое время, совсем не хочется. Сердце начинает колотиться… Ну наконец-то кто-то спустился и телефонные звонки прекратились. Но сердце колотится по-прежнему.

Ничего не слышно — значит, дело плохо… «Дженни, Дженни, идите скорее сюда!» Это голос доктора. Что ему от меня нужно, он что, совсем спятил?! Три часа ночи! Где мой халат? «Дженни, случилось несчастье, приготовьте мне чай, мне нужно ехать!» Что, он сам не может заварить себе чай? Где же эти чертовы шлепанцы? А, вот они. «Иду, сэр, иду!»

Дневник убийцы

Зазвонил телефон. Сейчас 3.15 ночи. Папа снял трубку. Только я собирался побродить внизу, как пришлось снова бежать наверх — еле успел. Из комнаты Дженни доносилось какое-то странное шушуканье. Потом папа стал звать Дженни, она поспешила на кухню, папа оделся, разбудил маму, которая ничего не слышала (после того как она примет снотворное, ее из пушки не разбудишь), и она, зевая, вполголоса спросила, в чем дело. Мы все насторожились — было ясно, что случилось какое-то несчастье. Да, нам в последнее время действительно не везет… Я увидел снаружи свет мигалки — должно быть, приехала полиция. Неужели папа сделал что-то плохое? Жаль, если его отправят в тюрьму…

Я прошел мимо комнаты Дженни. Дверь была приоткрыта, и я вошел. На столе у окна лежала какая-то тетрадь. Я взял ее. Она оказалась весьма занятной — твоя тетрадь, Дженни. Бедная девочка, несчастная дуреха, теперь у тебя больше нет никаких тайн от меня — ни тайн, ни оружия. Что у тебя осталось? Только толстая задница!

Папа уехал в полицейской машине. Мама и Дженни о чем-то разговаривают. Я слышу, как завозились остальные. Итак, собираемся вместе и спускаемся вниз.

Дневник Дженни (магнитофонная запись)

Я совершенно измотана. (Моя тетрадь исчезла, поэтому я говорю в микрофон.) Когда я спустилась вниз, то оставила дверь открытой. Должно быть, он воспользовался этим и забрал тетрадь. Он все прочтет. Теперь он узнает все, что я думаю, все, что я хотела скрыть, все мои планы — в том числе дату моего отъезда и причину, по которой я оказалась в тюрьме. В самом деле, отличная вечеринка! Он что, никогда не бросит эту игру, придурок?

Переходим к другим новостям, еще более веселым.

Толстая курица исчезла. Точнее, ее уже нашли. У моста, за железной дорогой, ведущей к фабрике. Она лежала внизу, у насыпи, со множеством переломов, как Шерон, — упокой, Господи, ее душу! У нее нашли мое письмо. Полиция приехала за доктором. Муж был уже там — представляю, какая разыгралась сцена… Может быть, копы подумали, что это муж ее убил? А что, если так оно и есть? Или она покончила с собой — от страха, или от стыда, или от чего-нибудь еще?.. Вдруг муж обо всем догадался, найдя мое письмо? Нет, пусть лучше окажется, что ее убили, я не хочу быть виновной в ее смерти… Боже, что такое я несу!..

Я знаю, что тот тип скоро прочтет обо всех моих самых глубоких тайнах, и чувствую себя изнасилованной. Какое-то странное ощущение свободного падения… Помню, когда я была совсем маленькой, отец подбрасывал меня над головой и было то же ощущение пустоты в животе… Меня бесит, что приходится говорить в микрофон, я ощущаю себя чокнутой, играющей в «Звездные войны»… Интересно, доктор вернется? Я с нетерпением жду телефонного звонка. Прошло четыре часа.

Я сходила на кухню выпить чаю, это меня немного успокоило.

Постараюсь заснуть. Я у себя в комнате, дверь заперта на ключ. Оставлю магнитофон включенным и немного вздремну. Это глупо, но я чувствую себя увереннее, когда слышу его тихое жужжание…

Телефон зазвонил! Нет, это звонок в дверь. Иду открывать.

Что еще за шутки? На коврике у двери лежала маска, которую я недавно выбросила в помойку. Под ней оказалась записка. Я вернулась к себе в комнату. Который час? Шесть утра! Не буду ее читать… Зажгу свет.

Что ж, Дженни, твои наблюдения — это очень интересно. Если бы ты только знала, дорогая, как ты близка к истине… Но увы, у тебя не будет времени этим воспользоваться.

Твой возлюбленный в смерти

Ради этого разбудить меня в шесть утра!.. Доктор все еще не вернулся — наверняка его задержали. Он был ее любовником, стало быть, он один из первых в списке подозреваемых… Автомобиль, я слышу автомобиль!.. Он останавливается. Старуха поднимается, проходит мимо моей комнаты (я узнаю ее шаги по шарканью ночных туфель). Звонят в дверь. Неужели это доктор, который забыл ключи? Все остальные тоже спускаются, и я следом (на сей раз закрываю дверь на ключ). Я так часто бегаю вверх-вниз по этой гребаной лестнице, что вполне могла бы участвовать в Нью-Йоркском марафоне!

Дневник убийцы

Папу не задержали. Везунчик… Кто-то послал злобное письмо этой несчастной курице, и она бросилась с моста, преследуемая страхом и угрызениями совести… Конечно, папа прочитал это письмо и теперь знает, что один из нас трахнул его любовницу, а кто-то еще об этом проведал — наверняка он думает, что его разоблачила мама или эта сука Дженни… Но, папа, не нужно брать на себя труд прогонять ее: она и сама скоро уйдет, в полном одиночестве, далеко, очень далеко, так что не беспокойся.

Копы, само собой, заявятся сюда, чтобы отыскать этого блудливого сына, который делил любовницу с отцом… Правильно ли я поступил, не уничтожив это письмо?

Она-то думала, что я проболтался, понимаешь? Она хотела объяснений, и мы условились о встрече в спокойном месте, где нет любопытствующих и случайных прохожих…

Мы начали разговор. Она нервничала, а мне хотелось быть вежливым, но времени уже не оставалось. Она схватила меня за руку, я попытался освободиться; тогда она сильнее сжала мою руку, и я, больше не раздумывая, сильно ударил ее кулаком в живот. Она согнулась пополам, и ее вырвало. Я думал только об одном: теперь она слишком много знает. Она узнала, что я вовсе не тот милый молодой человек, каким казался, что я могу сделать больно, очень больно, а об этом никто не должен был знать — ты же прекрасно понимаешь, что никто не должен увидеть мое истинное лицо.

Она поднялась и хотела закричать, уже раскрыла рот, но я схватил ее за волосы и приподнял, она с криком уцепилась за парапет, но я толкнул ее… Бум! Оглянулся — ни одной живой души. Фабричный поезд уже прошел, и я спокойно отправился домой, зная, что, упав с такой высоты, она ни за что не выживет. Но я не испытывал никакого удовольствия: это произошло слишком быстро и слишком… чисто. Внезапно я почувствовал сильную жажду чего-то более серьезного: случившееся разожгло мой аппетит.

Ну что, Дженни, опять не веришь, что это сделал я? Думаешь, в этом виноват какой-то несчастный простофиля Эндрю Мэшин? Бедняга! Наверное, вырыл труп Карен, чтобы проделывать с ним всякие штучки… Он же больной, это всем известно.

Итак, дорогая, ты по-прежнему не веришь, что я единственный настоящий автор этой жестокой серии убийств? Тогда слушай хорошенько, или, точнее, читай внимательно своими поросячьими глазками, покрасневшими от бессонницы. (Ты нашла мою записочку? Быстро же ты открыла дверь, едва не застала меня врасплох!) Так вот, грязная пьянчужка, завтра утром читай внимательно газету: уже на первой странице будет убоинка. Я даже могу тебе сказать, что на этой были розовые брюки в обтяжку. Теперь твой ход. У меня пять очков из пяти.

P.S. Я сказал тебе, что испытываю неудовлетворенность… Нужно наверстать упущенное. Не ревнуй, тебе тоже кое-что останется… Целую.

Дневник Дженни (магнитофонная запись)

А-аапчхи! Черт, проклятый дасборк! Сейчас три часа дня, у бедя заложен дос, я у себя в кобнате, лежу под покрывалом и говорю в этот дурацкий багнетофон. Бде все хуже и хуже. У бедя озноб и, кажется, поднялась темберадура. Старуха велела бде пойти поспать, я проглотила горсть асбирина, надеюсь, будет лучше.

Теперь я гораздо лучше подибаю, что происходит… Божет быть, у бедя был бред… Сегодня утром я просдулась одним рывком в восебь часов — бде всю дочь сдились кошбары про то, что броисходило дакадуде.

Когда доктор вердулся, все спустились вниз. Он выглядел неваждо и объяснил, что у этой шлюшки нашли письмо — в дем говорилось, что у дее была куча любовников и она, вне всяких собдедий, покончила с собой, чтобы избежать скандала.

Почебу вызвали его — деподятдо: про дего в записке де было ди слова. Оди вызвали бужа, чтобы его допросить. Доктор, кажется, вде подозредий, до теперь од здает, что кто-то из его отпрысков спал с его любовдицей… То ли еще будет… Потом доктор ушел даверх спать, а за дим и остальдые. Плюс еще записка от этого психа и предстоящая рождестведская вечеридка! Черт, у бедя больше дет сил!

Да, вот еще что: встав сегодня утром, я пошла проверить дневдик сопляка и обдаружила довую запись — я ее еще не читала, не было вребеди. Сейчас оди все разбрелись кто куда. И потом, мне даплевать: только и делаю, что лежу и сборкаюсь… На завтрак ничего не ела: хотелось блевать… Пойду прочитаю запись… Посмотрим…

Будь ты проклят! Дадо посботреть сегодняшдюю газету… Это девозбожно!

Я де хочу, чтобы все это дачидалось сдачала, я де хочу, прошу тебя, Господи, сделай так, чтобы это было просто совпадедием, я де хочу, де хочу, с бедя хватит!

Проклятая газета! Девушка себдадцати лет, всего себдадцати — ты слышишь, Господи? С перерезаддым горлом — ты здаешь, как себя чувствуют с перерезаддым горлом? В тюрьбе у дас была одна девчонка, которая зарезала своего бужа. Ода все вребя кричала: «Кровь, кровь так и брызжет, кровь!» — и ей давали успокоительдое.

Да убитой девушке были розовые брюки — так даписадо в газете, ей было себдадцать лет, ее звали Джоби, ода работала на фабрике. Огробдый заголовок: «Садист убивает сдова». Еще таб говорится, что, божет быть, теперь отпустят Эндрю — полиция считает, что это убийство совершил тот же человек, который видовад в предыдущих. О, пусть полиция придерживается этой версии и да этот раз действует более эффективдо, чем радьше!

Как он сбог узнать об этом еще до того, как вышла газета? Как? Я здаю как. Но я де хочу, де хочу!

Если придут полицейские, я иб все расскажу, и да побожет бде Бог!

Божет быть, он поднялся чуть свет, потихоньку ушел и купил первый выпуск газеты? Ду да, ибенно так — когда все сдова засдули, он вышел, увидел эту газету и решил воспользоваться случаем, чтобы нагдать да бедя страху. Так и есть! Какая же я дура! Чуть де даступила да те же грабли! Ох, дадо опять высборкаться! Вот теперь лучше… Кодечдо, все ибенно так и было… А теперь спать!

Дневник убийцы

Какой замечательный день! Все небо серое, в мрачных тяжелых тучах. Я так люблю, когда небо затягивают тучи и вот-вот пойдет град…

У папы сегодня странный вид. Он смотрит на все мутным взглядом. Все удивлены, никто не понимает, что это с ним (кроме меня, конечно). Думают, что виной всему волнение и усталость после прошлой ночи, расспросов в полиции… А папочка наверняка думает о том, кто же из нас оседлал его любимую кобылку… Несчастный…

Мама тоже какая-то странная. Держится напряженно, словно что-то подозревает. Тем более что сегодня утром звонили из полиции — представляю, что они ей наговорили… Бедная мама… У Дженни течет из носа, и она непрерывно чихает как одержимая.

Утром я слышал, как ты рылась в шкафу, но я знаю, что ты еще не прочла газету, потому что она лежит в библиотеке, склеенная почтовой лентой.

Понравился тебе мой сюрприз? Поняла теперь, кто здесь Господь Бог? Никогда не забывай, Дженни: ты здесь затем, чтобы прислуживать нам, чтобы избавлять нас от хлопот. Я не шучу, просто объясняю тебе твое положение, но знаю, что ты, как всегда, не обратишь на мои слова никакого внимания и, как всегда, получишь по носу.

Если бы ты, по крайней мере, не совала этот нос в мои дела!

Дневник Дженни

Слишком поздно!.. Ты забываешь о том, малыш, что я наткнулась на твой дневник совершенно случайно, потому что моя работа — не убирать дерьмо за маленькими придурками вроде тебя, а… А что, в самом деле? Грабить богатых старух — да, вот именно, обворовывать богатых старух, но не трупы, ясно?

Вечер прошел мрачно. Во-первых, я прочла его писанину. Потом, прислуживая за столом во время ужина, созерцала каменное лицо доктора и Старуху, напряженную, как натянутая струна. Приходила Кларисса на последнюю репетицию. Мальчишки пели с большим аппетитом… ох, что это я?.. с большим удовольствием, как будто ничего не произошло. Впрочем, убитая девушка им совершенно чужая… Не знаю, что ему написать. «Хватит играть, довольно, это уже не смешно». Разумеется, это глупо, но тем хуже — ничего другого не приходит мне в голову.

Убийца

Полночь. Я только что прочитал твою записку, Дженни, — как раз перед тем, как мама зашла в свою комнату. Дурацкая записка.

С чего ты взяла, что это игра? Разве твоя жизнь, или жизнь Шерон, или Карен, или девчонки в розовых брюках, или Клариссы — это игра?

И с чего ты взяла, что это уже не смешно? Если это не смешно, тогда что ты здесь делаешь? Почему не уедешь куда-нибудь подальше, чтобы наслаждаться там своей праведностью?

Нет, это и в самом деле дурацкая записка, сочиненная дурой.

Лучше попытайся помешать мне убить Клариссу.

Вот это будет забавно.

И бросай, наконец, пить. Алкоголь убивает рефлексы. Но я-то убью не только твои рефлексы, дорогая.

Тебе нравится, что я называю тебя «дорогая»? Так ведь, дорогая? А знаешь почему? Ты что, язык проглотила? Потому, что ты моя невеста! Помнишь Мэри Пикфорд? Ее называли «маленькой невестой Америки». А ты — маленькая невеста Смерти, это ведь еще лучше, правда? В самом деле, клянусь тебе: все мои старания — для тебя! Я положу эту записку тебе под дверь. (Кстати, я тут перечитал кое-какие отрывки из твоего дневника — они весьма недурны. Знаешь, толстуха, тебе следовало бы их издать!)

Дневник Дженни (магнитофонная запись)

Не могу заснуть. Все-таки меня беспокоит эта история… Только что хлопнула чья-то дверь. Шаги… Кто-то идет сюда. Решено, я открою!

Никого. Коридор пуст. Но я уверена, что слышала шаги. Это не призрак. Просто он успел скрыться. Ясное дело, он спрятался. Но куда? Под комод? Надо посмотреть. Нет, это уж слишком.

Единственное объяснение — что здесь никого не было. Единственное объяснение — я не могу его увидеть, потому что его не существует. Потому что виной всему — я сама. Я сошла с ума и все это выдумала. Может быть даже, это я и убила их всех.

Я еще подождала, но никто не появился. И никаких признаков того, что здесь кто-то был. Может, он спрятался в туалете? Или в том конце коридора, где комнаты родителей? Если только не прошел сквозь стену… Пойду проверю. В конце концов, что мне терять?

Жизнь?

Я говорю тихо, потому что не хочу, чтобы меня подслушали. Только что я побывала в комнате Джека, и она пуста! Кровать разобрана, но его самого нет! Я заметила, что двери других комнат чуть приоткрыты, и обошла их все, но нигде никого нет! Это невероятно! Двери комнат доктора и его жены, напротив, закрыты, и я не осмелилась их открыть.

Где же мальчишки? Что вообще здесь творится по ночам? Думаю, они внизу, но боюсь спускаться — может быть, это глупо, но я боюсь! С другой стороны, это единственный способ узнать… Не знаю, как поступить… Чьи-то шаги внизу… Зажегся свет, они поднимаются, я вижу их тени… Быстро запереть дверь на задвижку! Они приближаются, я слышу, как они хихикают… Что они задумали? Проходят мимо моей двери, что-то касается моей ноги — сложенный листок бумаги, его подсунули под дверь — они или он, как узнать?

Не нравится мне все это. Кларисса… Нельзя допустить, чтобы это случилось. Что они делали внизу? Мне необходимо поспать, с такой температурой надо отдыхать как можно больше… Даже если это шутка, нужно найти какую-то защиту для Клариссы и принять меры предосторожности… Эта головная боль сведет меня с ума!

Дневник убийцы

Я уверен, что ты была на верху лестницы. Не так ли, грязная ищейка? Я видел твою тень, когда ты быстро шмыгнула в комнату… Почему ты нас боишься, мой кухонный ангел? Просто смешно! Когда мы все вместе, я не опасен, и тебе это хорошо известно.

Я думаю, ты просто растерялась и сама не понимала, что делаешь. Сегодня канун Рождества, и вечером в честь этого мы зарежем индейку — ее зовут Кларисса. Я уверен, что ты снова останешься в дураках!

Дневник Дженни

Не такая уж я дура, как тебе кажется, мой зайчик. Я спросила у твоей мамы, не могу ли я пригласить кого-нибудь на Рождество, и она не стала возражать — вы все слишком хорошо воспитаны, чтобы отказывать какой-то задрипанной горничной вроде меня, — итак, сегодня утром, прочитав твою писульку, я кое-кому позвонила, пока вы вчетвером барахтались в снегу во дворе.

Помнишь того лейтенанта из полиции — немного худощавого, очень вежливого? Я спросила у него, не хотел бы он провести рождественский вечер вместе с нами. Я заметила, что немного ему нравлюсь (да, такое случается и с толстухами вроде меня!), а он сказал, что он здесь новенький и пока ни с кем не знаком. Еще он сказал, что, к сожалению, у него служба, но он зайдет пропустить стаканчик после ужина, чтобы послушать, как вы поете, — это стоит того. Вот тебе мой сюрприз на Рождество. Ну что, доволен, подонок?

Я на кухне. Эту записку я нацарапала на обратной стороне списка покупок и собираюсь отнести к нему наверх. Ужасно стыдно было приставать к бедному лейтенанту: должно быть, он принял меня за нимфоманку… Впрочем, он ничего — правда, немного тощий, но знаешь ли, папа, не все мужчины должны весить по сто кило. По крайней мере, он не похож на бурдюк с пивом… И потом, какая мне разница — в данный момент он просто должен выполнить свою миссию…

Что бы мне надеть сегодня вечером?.. Новый фартук? Да уж, весьма соблазнительно… Или повесить на шею плакат: «Коллекционная модель с обновленным кузовом ищет бесстрашного шофера»?

Дневник убийцы

Мы все вместе поехали в город за подарками… Дженни осталась дома одна. Должно быть, все перерыла. Хорошо порылась, Дженни? Для тебя никаких подарков не будет — ты не член семьи. Мы разделились и пошли по магазинам каждый сам по себе — ведь если знать заранее, какой подарок получишь, это уже не интересно. В одной из витрин была джинсовая куртка с позолоченными пуговицами. Шерон говорила, что хотела бы такую на Рождество, но Бог призвал ее к себе…

Впрочем, плевать мне на Шерон.

Я пошел в оружейный магазин.

Сейчас мы в своих комнатах упаковываем подарки.

Для мамы с папой устроен славный сюрприз, мы подготовили его сегодня ночью.

Я прочел твою ерунду насчет лейтенанта Как-Его-Там. С каких это пор полиция может помешать садистам убивать где и как им угодно? С каких это пор Дженни-воровка просит копа о помощи? Есть над чем посмеяться..

Торговец оружием продал мне охотничий нож с выдвижным лезвием, хорошим, острым лезвием. Очень острым. А теперь, моя дорогая, я покидаю вас, потому что мне предстоит еще очень многое сделать… Уже пять часов! Как летит время… До вечера!

Дневник Дженни

5.30 вечера. Я быстро сбегала наверх, чтобы проверить, прочел ли он мое письмо. Да, прочел. И я тоже прочла его дневник. Что-то здесь не стыкуется. «Очень острое лезвие». То есть он хочет сказать, что явился в оружейный магазин с открытым лицом, без всяких предосторожностей? Да если он кого-нибудь убьет этим ножом, его сразу вычислят! Он и в самом деле принимает меня за дуру! Зачем понадобилось это вранье? Я обшарила их комнаты — нужно сменить простыни, вчера на это не хватило времени…

12

Удар ниже пояса

Убийца

Ты перерыла все комнаты, перелапала все бумаги и все перевернула вверх дном! Что же ты искала? Ах да, нож! Знаешь, будь ты хоть чуть-чуть поумней, то искала бы только в одной комнате. Раз уж я об этом говорю, значит, само собой, в моей — въезжаешь?

Ты скажешь, что я не могу знать, рылась ли ты в других комнатах.

Но разве я ошибаюсь?

Дневник Дженни

6.15. Я только что поднялась к себе в комнату, чтобы взять капли, и нашла под дверью клочок бумаги. Откуда он знает, что я перерыла все комнаты? Блефует? Или постоянно наблюдает за мной, делая вид, что занят разговором с другими?

И что за сюрприз они приготовили для Старухи? Электрический стул?

Где же мои капли? А, вот они. Сегодня вечером придется носить магнитофон с собой. Мало ли что.

Ладно, хватит твердить одно и то же. Спускаюсь вниз.

Дневник убийцы

Все в приподнятом настроении. Елка сияет всеми своими огнями, и это так здорово! Мама пошла наводить красоту, а папа — надевать парадный костюм. На ужин придут отец Карен, чета Бири со своим младенцем, Кларисса и доктор Милиус — бедняга, нельзя оставлять его одного после этого (совсем недавнего) кошмара!..

А в чем буду я? Не пытайся угадать, Дженни, я не так глуп, чтобы описывать свою одежду. Я буду прекрасен — это уж точно. Мы оба будем прекрасны — мое лицо и я.

Ты когда-нибудь слышала о такой штуке, которая поселяется в людях и гложет их изнутри? Может быть, я собираюсь сожрать тебя, Дженни, и ты станешь частью меня прежде, чем успеешь это осознать. Не хочется ли тебе убить меня?

Мама сказала, что ты ужинаешь с нами, потому что сегодня Рождество. Как это мило, не правда ли? После еды споем рождественские гимны. Будет и твой коп. И на десерт — труп Клариссы… Ти-ихая ночь, свята-ая ночь! Блейте, стадо глупых баранов, вашему пастуху на вас плевать, и звезда, которую вы видите в небе, — лишь отблеск моего ножа в ваших глазах!

Дневник Дженни (магнитофонная запись)

Пять минут отдыха. Нос у меня весь красный — какой ужас! Времени в обрез — успею лишь принять душ и переодеться.

Только что приняла душ.

Еще одна записка… Всегда одно и то же! Я думаю, он боится прихода лейтенанта. Надену красное платье — оно красивое, и к тому же другого у меня нет.

Может, он нарочно уводит мои мысли в сторону Клариссы, чтобы легче было расправиться со мной?

Интересно, магнитофон будет выпирать из кармана? Нет, все в порядке, я самый элегантный секретный агент в стране!

Нужно бежать на кухню, а то эта несчастная индейка (настоящая!) подгорит. Ах! поставить побольше свечей на стол!..

Счастливого Рождества! Я в туалете, шепчу в микрофон. Вечеринка удалась: сначала Милиус и Блинт сидели молча и, казалось, готовы были разрыдаться, но потом благополучно напились. Доктор, всегда очень тактичный, много шутил и рассказывал сальные истории. Мальчишки выглядели шикарно, прямо как женихи. Старуха казалась обеспокоенной, у нее подергивались веки. Правда, если учесть, сколько таблеток она принимает… Парочка с ребенком очень мила. Они уложили малыша в комнате Старухи, а сами болтали и пили вместе с нами. Я выпила лишнего, и мне захотелось в туалет.

В какой-то момент мне показалось, что за мной наблюдают. Я повернула голову, но никого не увидела… У меня началась икота. Если бы не она и не распухший нос, меня можно было бы назвать вполне сексуальной!

О, я и забыла рассказать о сюрпризе мальчишек.

Это заводная игрушка: рождественские ясли с младенцем Иисусом, а вокруг них все остальные — волхвы, бык и так далее. Если ее завести, все начинают двигаться и играет музыка. Мальчишки сами смастерили ее — должно быть, потратили уйму времени. Это ее они относили ночью вниз, когда я подумала, что они вызывают дьявола! Звонят в дверь — это лейтенант! Скорее, черт подери, скорее вниз!

Дневник убийцы

Веселого Рождества! Веселого всем Рождества! Я выпил шампанского, и у меня кружится голова. Самое время нацарапать это коротенькое сообщение. Все идет хорошо. Пришел коп, и Дженни красуется вовсю. У Клариссы постоянно открыт ее здоровенный рот. Соседи пришли с ребенком, он спит наверху… Папа с мамой очень довольны нашим подарком — это была хорошая идея, правда? Неудобно писать, прижимая дневник к стене. Возвращаюсь к остальным. Главное — сделать это незаметно.

Дневник Дженни (магнитофонная запись)

В конце концов, не такая уж плохая вечеринка. Лейтенант, Боб, Сисси, доктор и Старуха играют в карты, а Милиус и Блинт продолжают напиваться. Кларисса и мальчишки развлекаются с игровой приставкой, а я пошла якобы поправить прическу (на самом деле здесь и расчески-то нет!), поднесла микрофон ко рту и говорю в него. На самом деле все уже изрядно пьяны, даже мальчишки беспрестанно хихикают и болтают глупости, иногда отлучаются, потом снова приходят. Поскольку они сегодня причесаны и одеты одинаково, Кларисса постоянно их путает, и это всех веселит. Они хорошо спели, что верно, то верно. Очень красиво. Жаль только, что я все время икала…

Даже не верится, что это тот же дом — обычный дом с обычными людьми, у которых обычные шутки! Нет больше этого ужасного ощущения, что находишься в логове людоедов!

Помнишь, папа, ты пугал меня историей про девочку, которая попала к людоедам и не знала, что они людоеды, а они ее откармливали, чтобы съесть… Я не хотела, чтобы в конце ее съели, а ты сказал: «Да это же просто сказка». Спускаюсь вниз, а не то они подумают, что у меня прихватило живот. Ох, ну и качка! Выправить штурвал, вперед!

«Долог путь до Типперери…»

Дневник убийцы

Меня тошнит.

Дженни смертельно пьяна: я видел, как она шла пошатываясь. Мы играем в загадки, и она думает, что я пишу отгадку. Но нет, Дженни, это тебе я пишу, как всегда… Мне слишком жарко, меня подташнивает. Мы хорошо спели, это было здорово, а теперь Кларисса прижимается ко мне и улыбается — она тоже пьяна… Воспользуйтесь этим и развлекитесь хорошенько, я приготовил вам сюрприз… Со мной заговаривают, нужно отвечать. Только бы не ошибиться при ответе.

Дневник Дженни (магнитофонная запись)

Теперь сюда, простите, простите, милорд, где крышка этого гальюна? Слушай хорошенько, магнитофончик, слушай внимательно. Говорит Дженни. Все идет хорошо, юнга, лейтенант положил на меня глаз… С моей головой творится что-то ужасное, язык еле ворочается, мэм… Конец связи, я возвращаюсь в гостиную, они собираются перейти на ликеры. Не забудьте про меня, ребята, я иду!

Дневник убийцы

Все начали расходиться, уже поздно, мы устали… Клариссу решили проводить. Как тебе повезло, Кларисса! Я слышу, как муж с женой ищут своего младенца. Все зашевелились. Сколько сейчас времени? Наверное, очень поздно. Гости шумят, слишком шумят, зачем столько шума из-за какого-то грязного младенца?..

Дневник Дженни (магнитофонная запись)

Пора расходиться, все поднялись из-за стола, супружеская чета отправилась наверх за ребенком. Это ужасно, у меня темно в глазах, я ничего не вижу — и все из-за того, что я напилась… Обо мне все забыли… Но кто-то смотрит на меня, я чувствую его недобрый взгляд… Кларисса, Кларисса, подойди ко мне, не оставляй меня одну… Кажется, я в коридоре. Чувствуется запах шуб, я упала на них, нужно идти в другую сторону…

Что случилось, почему такой шум? Они топают, как стадо слонов, и кричат, да, кричат во весь голос. С ума, что ли, сошли?

Слишком поздно, уже нельзя шуметь. Эй, слышите? Замолчите! Они меня не слышат, я ничего не понимаю — так хорошо повеселились, и вот теперь… Мне нужно протрезветь и пойти туда посмотреть, я хочу посмотреть, я в темноте, меня могут схватить и сделать со мной что угодно… Нет, не трогайте меня, не трогайте меня, я все расскажу, у меня все записано, полиция, полиция!..

Говорят о ребенке… они и в самом деле говорят о ребенке? Ребенок болен, и я тоже… Ох, они сказали, что… Неправда, это не несчастный случай, здесь никогда не бывает несчастных случаев… Ребенок упал, у него проломлена голова — о боже! — проломлена голова, какой кошмар! Они все бегают и толкают меня. «Эй, что случилось?» — это доктор… Женщина плачет — да, конечно, ведь ее ребенок пострадал… А почему он не плачет? Если ему больно, он должен плакать… Я плачу во весь голос, но я не ребенок…

Я НЕ РЕБЕНОК! Помогите мне выйти из тьмы, где выход? Где выход? Женщина рыдает… Я боюсь упасть — если я отойду от стены, я упаду… Сирена, я слышу звук сирены, мне режет глаза яркий свет с улицы… Я в ванной комнате. О, какое правильное заключение, молодец, Дженни, умная собачка!.. Где этот чертов кран с холодной водой?

Вот так лучше, я вижу уже почти нормально, правда, все предметы двоятся, но я их вижу. Я боюсь открыть дверь, боюсь этих криков. Голова у меня прояснилась, но тело все еще нетвердо стоит на ногах. Где лейтенант? Что я ему говорила? Сирена — это «Скорая», ее вызвали для ребенка, я должна открыть дверь, должна все рассказать…

Дневник убийцы

Какой ужасный ветер! «Скорая» увезла ребенка. Лейтенант велел нам подписать свидетельские показания: нашли Дженни (ну да, старушка, тебя собственной персоной!), которая лежала в бесчувственном состоянии за дверью ванной комнаты. От нее вовсю разило спиртным. Мама сказала: «Боже мой, лейтенант, только бы не выяснилось, что она захотела взять ребенка на руки и уронила..»

Лейтенант посмотрел на нее, но ничего не сказал. Отец молокососа поднял голову: у него были красные глаза и пробивающаяся щетина, как в фильме ужасов. Потом они все поехали в больницу. У ребенка, без сомнения, перелом основания черепа. Должно быть, сильно ударился о стойку кровати — за этими младенцами всегда нужен глаз да глаз.

Тебе обязательно устроят допрос, Дженни. С твоей стороны не очень-то умно было убивать этого ребенка, когда здесь собралось столько народу. Особенно если обнаружат некоторые странички из твоего дневника… Те самые, где ты спрашиваешь себя, не страдаешь ли ты раздвоением личности… Я давно тебя предупреждал…

Но все же я дам тебе шанс. Попробуй разоблачить меня до завтрашнего вечера. И учти — это крайний срок!

Дневник Дженни

Сегодня утром позвонили из комиссариата и вызвали меня к двум часам на допрос. Старухе пришлось расталкивать меня, потому что я спала. За одну минуту я осознала: кажется, меня нашли вчера в ванной, я звала на помощь и толкала дверь, тогда как нужно было потянуть ее на себя… Младенец умер сегодня утром. Доктор сообщил нам об этом в полдень с мрачным видом, стараясь не смотреть на меня…

Я плохо помню, что было той ночью — только отдельные моменты, между которыми черные провалы. Прослушала магнитофонную запись, и мрачные события урывками начали возвращаться… У меня такое чувство, будто по голове стучат молотком, так что я поскорее допишу эту фразу и пойду прилягу…

В полиции мне задавали кучу вопросов. Лейтенант тоже был там, очень смущенный, но, отвечая, я обращалась не к нему. Очевидно, на данный момент они ничего не нашли и думают, что произошел несчастный случай, в котором, возможно, виновата пьяная горничная, — и это все. Я сказала, что не поднималась наверх и не видела, чтобы поднимался кто-то другой. Но готова спорить на что угодно — они мне не поверили. Они постоянно твердили, что я должна попытаться вспомнить случившееся и что после этого мне станет легче. Я чувствую себя полной идиоткой. Абсолютно не помню, чтобы я карабкалась вверх по лестнице. Да и зачем? Боже мой! что, если я… ведь я была так пьяна… Нет, это невозможно. Не понимаю, почему они так уверены, что это я.

Я спросила у толстого копа, считает ли он нормальным, что вокруг обычной семьи один за другим появляются трупы? «Вот именно…» — процедил он, пристально глядя на меня. И больше ничего не сказал. Может, они не такие дураки, как кажется?..

С меня взяли подписку о невыезде.

Убийца

Дженни-Мерзавка-на-том-свете-будет-завтра… Привет, дорогая, как дела? Сегодня никаких нежных посланий? Слишком увлечена болтовней с лейтенантом? Жаль, очень жаль, мой ангел, но, мне кажется, тебя видели поднимающейся по лестнице к ребенку… Анонимное письмо уже отправлено твоим дружкам копам… В нем я сообщаю, что видел, как ты поднялась на второй этаж, пробыла там добрых десять минут, а потом спустилась с очень странным видом. А еще — что не могу назвать свое имя из страха перед тобой — вдруг ты одержима манией убийства? Я и сам чуть не прослезился — настолько это было правдоподобно! Письмо напечатано на пишущей машинке в публичной библиотеке.

Возможно, когда-нибудь лейтенант и явится по мою душу, но ты к этому времени будешь так глубоко под землей, моя замарашка, что ничего об этом не узнаешь. И никогда не услышишь, как произносят мое имя. Ты уже догадалась, как я собираюсь тебя убить?

Сейчас восемь часов, пора садиться за стол, я слышу, как Дженни нас зовет: «Идите есть, все остынет!» Я нахожу это чрезвычайно забавным… Неужели я так нравлюсь тебе, дорогая? Прошло уже столько времени с тех пор, как ты бегаешь за мной, что ты вполне можешь в этом признаться…

Дневник Дженни

Мне нужен покой, мне совершенно необходим покой, об абсолютном покое говорил тот, тот… Я… У меня под дверью записка. Еще три минуты назад ее здесь не было, я уверена в этом. Посмотрим…

У меня болит голова, я больше не хочу играть. Хочу вернуться к себе, не важно куда, в другое место, хочу, чтобы это закончилось, чтобы ребенок воскрес…

Возможно ли все то зло, все это зло, которое здесь обитает, возможно ли, чтобы я боролась со всем этим кошмаром, этими немыслимыми преступлениями? Это что, наказание? Разве я его заслуживаю? Не может этого быть. Всего лишь за несколько побрякушек и не такие уж большие деньги? Нет. Избавьте меня от этого, прошу вас…

Час моей смерти все ближе. И я ничего не могу с этим поделать. Я даже никогда не видела моря… Я…

Дженни, прекрати сейчас же, что это за цирк? Ты не умрешь, Дженни, ну, давай же, будь умницей, ты ведь не хочешь умирать и не умрешь. Ты будешь жить, девочка моя, ты украдешь все их деньги и отправишься прямиком на Багамы!

Нужно спуститься вниз поесть.

Убийца

Сегодня вечером у Дженни был невеселый вид… Такая печальная мордашка… Еда, впрочем, оказалась довольно сносной.

Нам подарили новые пижамы в белую и голубую полоску, и со своими руками, обагренными кровью (той благородной кровью, что льется благодаря мне), я сияю, как национальный флаг! Боже, благослови наше отечество и смерть, которую я несу на его изобильную землю!

Мне очень нравится моя новая пижама.

Нужно все как следует подготовить. Нельзя допустить, чтобы мой замысел сорвался. Понимаешь, Дженни, теперь вопрос стоит так: или ты, или я.

Как глупо было с твоей стороны купить револьвер!

Если сейчас, когда ты читаешь эти строчки, ты откроешь дверь, тебя будет ждать сюрприз…

Дневник Дженни

Лжец! Он пришел и подсунул мне под дверь записку. Я обернулась (как раз собиралась надеть ночную рубашку), увидела ее и подняла… В конце было написано, что, если я открою дверь, меня будет ждать сюрприз. Я заколебалась, но открыла дверь нараспашку — и ничего не увидела, кроме темноты, кроме ночи, разве что… разве что он стоял там в темноте и смотрел на меня, слившись с ней… Я изо всех сил захлопнула дверь и заперла ее на ключ…

Я вся в поту, мне плохо, у меня кружится голова — может быть, это от того стакана джина, который я выпила внизу, но мне это было необходимо, я так больше не могу, поэтому я его и выпила.

Когда они ужинали, зазвонил телефон. Это опять из полиции. Завтра утром я должна снова туда явиться.

13

На старт!

Дневник Дженни

Неужели это моя последняя ночь на земле? Я что, и вправду живу последнюю ночь? Я часто думала о приговоренных к смерти, которые вот так же ждут, не в силах ничего поделать — даже если они очень хотят изменить свою участь, это невозможно, все кончено… Я думаю, самое главное здесь то, что нельзя вернуться назад, нельзя убежать, нельзя ничего изменить… В самом деле чувствуешь себя пленницей — самой себя, обстоятельств, своего окружения, своего тела…

Даже если я сочту все происходящее глупостью, даже если захочу убежать — уже слишком поздно, все предначертано, и то, что должно случиться, случится. Как в кино, когда с одной стороны мчится поезд, с другой — неисправный автомобиль, въезжающий на рельсы ему наперерез, а потом — столкновение. Вот так и сейчас — я чувствую, что это надвигается, но ничего не могу поделать.

Он что, хочет застрелить меня из револьвера? Но это же идиотизм — никто не поверит в несчастный случай… Или?.. Ну да, конечно… Подонок, подонок, зачем мне себя убивать? Из-за чего люди себя убивают? Понятное дело, из-за чего: из-за того, что убила ребенка, хотя и нечаянно, потому что была пьяна… Ведь так? Угрызения совести?.. «Ее замучила совесть, и она покончила с собой…»

Итак, я нигде не могу чувствовать себя в безопасности, и особенно в своей комнате. С другой стороны, не может ведь он сломать замок. Весьма подозрительно выглядит самоубийца, который взломал собственную дверь…

Убийца

Дженни мне больше не пишет, Дженни больше со мной не разговаривает, Дженни дуется… Ты ведь дуешься, толстуха? Скоро все твои грехи будут наконец-то отпущены — все оскорбления, святотатства, презрительные взгляды. Наша семья освободится от присутствия того, кто хотел моей погибели…

Однако погибнешь ты сама… Меня знобит, кажется, я подхватил насморк. У тебя сейчас ужасное лицо, Дженни, с огромными кругами под глазами — лицо дурной женщины, которая славно повеселилась. Ты ведь славно повеселилась, Дженни? Проломила ребенку голову?

Не надейся, что я буду терпеливо ждать, пока ты закончишь все свои темные делишки. Я Господь, и это моя игра.

Ты спишь? Пойду посмотрю, спишь ли ты… Или ты пишешь? Или шепчешь в магнитофон? Или снова напилась?

Дневник Дженни

Слышу, как открывается дверь. В коридоре темно. Кто-то приближается, я слышу его дыхание… Стук в мою дверь. «Кто там? Это вы, доктор?» Нет ответа. Но я уверена, что стук мне не померещился. Быстро подхожу к двери, открываю… Снова записка! Никак не отстанет от меня… Тебе меня не хватает, а? «Ты спишь?.. Или снова напилась?» Вот сволочь! Конечно, тебя бы больше устроило, если бы я напилась!

Забыла повернуть ключ… Так, готово… Даже если он будет звать меня, не буду отвечать. Где эта чертова ручка? Выпить бы стаканчик джина, всего стаканчик… Где бутылка?.. Глоток, один глоточек… Сразу полегчало. Обжигает, конечно, но все равно так лучше.

У меня есть идея. Надо перейти в наступление.

Мелкий сопляк, я убью тебя завтра, прежде чем настанет полночь. Все будут рады, когда ты умрешь.

Другая идея: оставить эту записку в коридоре, он выйдет, увидит ее, наклонится, и тут я шарахну ему по голове бутылкой… Да-да, вот именно, спрячусь в туалете, а дверь оставлю приоткрытой. Он ничего не заподозрит. Итак, я его достану! Скорее!

Привет, Дженни! Твое здоровье!

Это не я написала. Это написано на клочке бумаги, лежащем на моей кровати.

Он побывал здесь. Вошел сюда, трогал мою постель, мои вещи, опрокинул бутылку джина на мое платье — и все это так быстро! Он что — бесплотный дух, а не человек?

Вот что произошло. Я вышла в темный коридор. Свет зажигать не стала, опасаясь, что он подстерегает меня с пистолетом… Свою записку положила на комод (я знала, что он не появится, пока не услышит, что дверь снова закрылась и в замке щелкнул ключ). Пошла в туалет, открыла дверь, заперла задвижку. Тишина…

Потом я услышала, как приоткрылась чья-то дверь, и начала осторожно отодвигать задвижку. Послышались шаги, и кто-то снаружи подергал ручку: «Там есть кто-нибудь?» Это был голос доктора. «Да, это я, Дженни». Он нервно хмыкнул. Я спустила воду и вышла. Коридор был освещен, и, кроме доктора, больше никого не было. Я сказала: «Добрый вечер, доктор». — «Добрый вечер, Дженни», — сухо ответил он. На нем были полосатые пижамные брюки. Разумеется, двери по обе стороны коридора были плотно закрыты, а на комоде в моей комнате записки больше не было. Моя дверь не была заперта на ключ, и он вошел. Хватался здесь за все своими грязными лапами. Зачем он испортил мне платье? И что теперь прикажете надевать завтра на очередной допрос? Халат для уборки?

Мне расхотелось спать. Немного подташнивает — джин подступает к горлу. Мысли слегка путаются — я так устала. Но что-то крутится у меня в голове, крутится без остановки, как белка в колесе, которая должна крутиться и крутиться, чтобы не искусать саму себя, чтобы не сойти с ума.

Убийца

Я уже не получаю такого удовольствия, как раньше. Убивая их, я не испытываю того ощущения, как в былые времена. Я больше не испытываю… этого, а только прихожу в ярость — дикую ярость, и мне нужно их убить, нужно избавиться от них, иначе она начинает душить меня — я все время задыхаюсь, словно у меня слишком тесный воротник, понимаешь?

Но что касается тебя — я испытаю удовольствие, глядя, как ты умираешь: я слишком долго ждал тебя. Тебе хотелось бы, чтобы я привязался к тебе, чтобы я полюбил тебя, чтобы пощадил. Ты надеялась соблазнить меня, получить власть надо мной, навязать мне свои законы. Но я не ребенок и никогда тебе не подчинюсь!

Как глупо, должно быть, ты себя чувствовала, столкнувшись с папой на пороге туалета! Твоя комната пахнет, как нечищеное стойло коровы, ты воняешь, твои вещи воняют, от платья разит джином. Я взял магнитофон, чтобы послушать, что ты там наговорила. Я верну тебе его, чтобы ты могла записать свои последние слова, прежде чем сдохнуть, как бродячая собака. Моя маленькая Дженни, тебе бы хотелось, чтобы я занялся с тобой этим, а? Может быть, если будешь умницей, я сделаю это с тобой, пока ты будешь умирать…

Дневник Дженни

Я только что обнаружила, что он забрал магнитофон.

Вероятно, уже поздно… Два часа ночи, а мне вставать в семь — нужно поспать, чтобы с утра была свежая голова… Но если я умру завтра вечером, какой смысл спать?

Из коридора снова доносится какой-то шум — это ужасно, это никогда не кончится! Я не хочу слушать… Похоже на шепот, кто-то говорит еле слышно, как больной (интересно, я одна это слышу?) или как пьяный… Я узнала этот голос, эту манеру говорить. Неужели этот псих там, в коридоре? Надо бы выйти посмотреть — может быть, там кто-то при смерти… Может быть, он их всех убил?

Или это его мать? Похоже на женский стон, такой жалобный… Но почему никто из них не реагирует? Прямо за дверью… Как пение сирен… Отец часто рассказывал мне сказку про поющих сирен. Я не хочу слушать, я… Но это же мой голос! Это я разговариваю за дверью, это я, я жалуюсь… Нельзя, чтобы кто-нибудь это услышал…

Ну вот, магнитофон снова у меня. Нужно послушать запись…

Ты здорово повеселился, слушая мои стоны, наверняка смеялся вовсю в своей комнате — в одной из этих комнат. Достаточно было бы распахнуть все двери, и я бы тебя увидела: ты сидишь за столом в своей полосатой пижаме и пишешь, я увидела бы твою мерзкую бледную физиономию с твоей настоящей улыбкой, твои настоящие глаза — вперившиеся в меня глаза безумца… Тебе смешно слушать, как я плачу, когда пьяна? Все равно как если бы он меня изнасиловал — как и в тот раз, когда он украл мой дневник. Мне хочется его убить, так хочется его убить!

Я так рада, что магнитофон у меня! Мне приятно говорить громко, слышать свой голос, свои размышления вслух. Это избавляет меня от чувства, что все случившееся мне померещилось.

14

Матчбол

Дневник Дженни

Идет снег. Целые тонны снега. Небо серое, низкое, мрачное. Темно. Пару слов перед тем, как спуститься… Холодно. Мне хочется спать, у меня болит голова, я нервничаю. Я плохо спала — все время вздрагивала и резко просыпалась. Совсем забыла, что такое нормальный сон… Слышу шаги Старухи. Сейчас иду!

Дневник убийцы

Идет снег. Крупный пушистый снег. Он начался ночью и шел почти весь день. Похолодало. Слышу, Дженни зашевелилась, мама тоже. Они спустились на кухню. Я приготовил для Дженни записку:

Привет, Дженни. Посмотри, какой снег! Прекрасный день, чтобы умереть! Небо тебя ждет, саван тебе ткет… Видишь, я делаю успехи в поэзии. Ты меня любишь? Подумай хорошенько обо мне, когда будешь в комиссариате, и попроси, чтобы тебя посадили в тюрьму…

До скорого.

Дневник Дженни

8.45: собираюсь в комиссариат.

Мальчишки спустились завтракать к восьми. Когда через десять минут я снова поднялась к себе, то нашла под дверью записку. Он преспокойно оставил ее там, прежде чем спуститься. (На завтрак они поглощали блинчики с вареньем, все вокруг им заляпали. Они всегда едят как звери — как будто умирают от голода. С перемазанными вареньем губами они были похожи на голодных людоедов. Это выглядело отвратительно. Особенно отличился Старк: словно его два дня морили голодом. Он слопал шесть блинчиков до того, как отправиться в сортир, и еще шесть после возвращения! Интересно, может, у психов бывает такой ненормальный аппетит?)

Не знаю почему, но я почувствовала что-то враждебное. Мне захотелось убежать, бросить все и спасаться бегством.

Конечно, он думает обо мне, и, разумеется, я это ощущаю — его ненависть, его желание причинить мне зло. Я чувствую, что он повсюду бродит, высматривает, размышляет… Пусть лучше меня посадят в тюрьму и я окончу свои дни там — лишь бы не здесь!

Мальчишки зовут меня. Они уже уходят. Доктор заводит машину. Мне нужно идти. Я разорвала его записку и бросила обрывки в коридоре — в конце концов, какая разница? Сейчас, сейчас спущусь!

Дневник убийцы

Мы отвезли Дженни в город, к копам. Я наблюдал за ней, пока папа вел машину (очень осторожно — из-за гололедицы), — она была очень бледна. Должно быть, еще не пришла в себя после смерти ребенка.

Как и большинство женщин, она готова в лепешку расшибиться ради детей. Я могу преспокойно убить половину города, но только не прелестного невинного младенца с огромными пустыми глазами и противным слюнявым ртом.

В самом деле, люди ничегошеньки не понимают: я уверен, что если бы меня поймали, то гораздо серьезнее наказали бы за ребенка, чем за всех остальных, тогда как это единственное убийство, которое я совершил без всякого удовольствия, просто чтобы сбить всех с толку.

Папа был мрачен. За всю дорогу он не сказал ни слова. Мы болтали о том о сем: о погоде, о футбольном матче, о занятиях, которые скоро начнутся. Джек рассказал сальную историю о своем преподавателе музыки. Дженни внимательно смотрела на него — бедняжка, она пыталась догадаться… Марк выглядел озабоченным, листал какие-то бумаги. Кларк показал нам фотографии своей команды, на которых он с мячом выглядел полным идиотом. Мы здорово посмеялись. Старк решил купить новую программу, мы обсудили цену и все такое прочее. Только папа и Дженни все время молчали. Может быть, папа грустит из-за того, что его телка умерла?

Сейчас полдень. Сижу в кафешке, ем яичницу. Я очень люблю выбираться в город. Здесь ужасно вульгарная официантка, в слишком короткой юбке, с грязными коленками. Она улыбается мне. У нее большой ярко-красный рот. Девчонки всегда бегают за мной, это так скучно. Я пишу, не глядя на нее. Нарочно скорчил недовольную физиономию.

Из окна видно комиссариат. Мы должны забрать Дженни в час дня, если ее к этому времени отпустят. Если нет, папа отвезет нас домой. Полчаса назад он вошел в комиссариат, чтобы узнать, как там дела.

Эта сука официантка действует мне на нервы! Я становлюсь грубым. Мама этого не любит. Нужно следить за собой. Меня словно распирают изнутри грубость и злость. Кажется, будто зубы превращаются в клыки, и хочется кусать всех вокруг.

Официантка приносит мне счет и как бы невзначай задевает меня ногой. Я быстро отодвигаюсь — не люблю, когда меня трогают. Она непрестанно пялится на меня. Наверное, думает, что начну к ней клеиться, потому что на ней обтягивающий пуловер… Дура несчастная, я не такой, как другие! Она не видит, что я не такой, она хочет, чтобы я ей показал, на что способен, — вот чего ей надо. Нет, не сейчас, сейчас это слишком опасно. Нужно подождать, немного подождать. Когда умрет Дженни, будет гораздо легче. Тем более что они задержали этого Эндрю. Когда его приговорят, будет поспокойнее.

Дженни и папа только что вышли из комиссариата и направляются к машине. Сейчас я к ним присоединюсь.

Дневник Дженни

Смотрите-ка, у меня в кармане пальто записка. Значит, он сидел рядом со мной в машине? Я сидела между Марком и Джеком, а потом шла к дому между Старком и Кларком, так что они тоже вполне могли это сделать, если учесть, какие большие карманы у моего пальто…

Кроме того, меня собираются обвинить в непредумышленном убийстве.

Я предъявила фальшивые документы. Но, думаю, копы быстро выйдут на след. Надо сматываться отсюда. Лейтенант очень расстроен. Он сказал, что пытался меня защитить, но его начальник убежден в моей виновности. Они думают, что это был несчастный случай, и поэтому меня отпустили. Они собираются снова всех допросить, но никогда не узнают истины, поскольку все были пьяны… Мне посоветовали обратиться к адвокату — какому-то типу из города. Как будто этот несчастный адвокатишка поможет мне спастись!

Итак, он сидел в забегаловке. Она находится на площади справа от комиссариата. Джек появился слева, и следом за ним, через три минуты — Кларк. Это было ровно в час. Затем с противоположной стороны площади показался Старк в наушниках от плейера, а сзади к нам подошел Марк с портфелем в руках. Ни один из них не появился со стороны кафе — значит, ему пришлось сделать крюк и только после этого присоединиться к остальным.

В машине Джек рассказывал о своих занятиях. Они закончились в 12.30, так что он никак не мог быть в кафе в полдень.

Старк тоже был на занятиях. Потом он пошел на каток и взял билет на 11.30. Я вспомнила об этом, потому что он сказал, что пришлось купить билет на два часа — ему столько было не нужно — и что ужасно глупо не продавать билеты на меньшее количество времени… Но я не знаю, когда он на самом деле ушел с катка.

Марк до последней минуты был с клиентом. Проверить это я, разумеется, не могу. Доктор находился в комиссариате — вот кто вне всяких подозрений. Что касается этого быка Кларка, он сказал, что тренировка продолжалась дольше обычного из-за воскресного матча, но это тоже ничем не подтверждается.

И потом, если он написал, что сидел в кафешке, это вовсе не значит, что так оно и было. С таким же успехом он мог быть на углу улицы или в кабинке общественного туалета.

Дневник убийцы

Сегодня на обед мама приготовила мясо с гарниром из моркови — очень вкусно, на сей раз хорошо прожарилось, не то что мясо, которое готовит Дженни, — оно всегда с кровью.

Скоро Дженни будет предъявлено обвинение. Папа сказал нам об этом, когда она открывала дверь, а мы все еще толпились вокруг машины. Он сообщил об этом быстрым шепотом. Причиной тому стало анонимное свидетельство. Интересно, кто же тот лжец, который его написал?

Дневник Дженни

Я спросила лейтенанта, не приходило ли в полицию анонимное донесение. Он замялся: «Расследование продолжается…» — «Но вы подозреваете кого-то, кто мог его прислать? Пожалуйста, скажите мне — вы не представляете, как это важно для меня!» (Я держала его за рукав, и он весь покраснел, бедняга.) «Но ведь вы и в самом деле были пьяны…» — «Скажите мне, кто это написал, только назовите его имя, и я вам все объясню».

Тут вошел капитан. «Я вам позвоню, — шепнул мне лейтенант, — позвоню, как только смогу. Рассчитывайте на меня».

И вот я жду.

Когда я была маленькой, то всегда думала про себя: случись мне противостоять хоть целой армии (полицейских, врачей, пожарных), чтобы спасти человека, которого я полюблю (только бы это скорее произошло, только бы мне дали его увидеть!), я сделаю все, что угодно, я буду вламываться в их кабинеты, буду кричать, буду с ними драться, пока они не уступят… А сейчас, когда мне нужно спасать саму себя, я ничего не могу сделать.

Звонит телефон. Может, это лейтенант?.. Кто-то снял трубку. Пойду посмотрю.

Дневник убийцы

Звонит телефон. Кто-то взял трубку. Я слышу, как Дженни спускается — бум-бум-бум, — словно стадо слонов с грохотом несется вниз по лестнице. Внизу разговаривают. Может быть, нам тоже спуститься? Дженни возвращается наверх. Проходит мимо моей двери. Заходит в свою комнату. Целый день в ожидании. Я начинаю испытывать нетерпение. Надо еще раз все проверить.

Дневник Дженни

Звонил отец Шерон. Он разговаривал с доктором. У доктора смущенный вид.

Я приняла решение. После ужина пойду в гараж, тайком выведу машину и уеду. Завтра буду уже далеко. Раз уж мне светит тюрьма, не грех попробовать смыться. Если ехать всю ночь, к рассвету можно добраться до какого-нибудь аэропорта, сесть в самолет и улететь — все равно куда.

Но на какие шиши? Дженни, голова дана затем, чтобы думать — так думай, черт тебя подери!

Доктор прячет деньги в шкафу, в ящике с носками (у людей просто мания — прятать деньги под нижнее белье!). Забрать их — и привет, друзья!.. Ключи от машины, кажется, во встроенном шкафчике в холле, вместе с остальными ключами. Надо проверить. И собрать сумку. Только самое необходимое.

Проблема — в нем. Как его провести? Наверняка он догадывается, что я не буду смиренно ожидать своей участи, словно жертвенный агнец. Значит, он будет следить за мной. Надо изобрести какой-нибудь ложный трюк. Чтобы ему показалось… что? Сейчас подумаем.

Убийца

Скучно. День слишком затянулся. Снег падает все гуще и гуще. Подходящий снежок, чтобы замести следы. Если ты решила спасать свою шкуру, Дженни, по такому снегу ты сможешь далеко убежать, прежде чем нападут на твой след. Но ты не побежишь в лес — ты женщина, поэтому сядешь на поезд, на автобус, на самолет, в машину… В машину?..

Неужели ты правда сделаешь это, Дженни, неужели ты со мной так поступишь? Ты, такая честная — и вдруг решила удрать, несмотря на то, что полицейские будут гнаться за тобой по пятам и стрелять, едва завидев? А потом — на какие деньги? Куда это ты собралась без денег, а?

Ах, ну да, я и забыл: ты же воровка… Грязная воровка! А я предупреждал, я все время говорил: она нас ограбит, утащит все наши деньги… Какая неосторожность, доктор, хранить их в шкафу!..

Но ничего, мы ее схватим и изобьем. Бейте ее, эту грязную суку, она убила ребенка, она украла деньги — забейте ее до смерти!..

В конце концов, я могу предоставить свою работу другим. Так вернее. Что ты об этом думаешь, жертва? Нет, все-таки это мое дело, которое я должен завершить. И потом, я слишком долго этого ждал. Я хочу видеть, как ты подыхаешь, слышишь? И рыдать над твоим еще не остывшим телом, мой ангел… По крайней мере, ты наденешь чистое белье, чтобы достойно предстать перед Богом?

Дневник Дженни

Ну вот, опять… Еще одно послание — он просовывает их под дверь совершенно бесшумно.

Это сам дьявол! Как он мог прочесть мои мысли? Как он мог думать о том же, что и я, в то же самое время?

Ненавижу эти вопросы, на которые нет ответов.

Я не могу изменить свой план. Не могу остаться здесь. Завтра мне предъявят обвинение: бегство с места преступления, никакого освобождения под залог, максимальный срок за ребенка — и вот я в тюрьме. Ты об этом не подумал, а? Ты не подумал о том, что если веревку натянуть слишком сильно, она лопнет? Теперь мне больше нечего терять — это твоя ошибка, господин тайный осведомитель…

И еще одно: теперь он почти не бывает в комнате матери. Он пишет лично мне, и я единственная, кому адресован его дневник.

Дневник убийцы

Дженни, дорогая моя бегемотиха, ты что, серьезно собираешься убить меня? Но сегодня утром ты не оставалась одна, а значит, не могла купить оружие. Или собираешься воспользоваться кухонным ножом?

Я перечитал твое смешное письмо. Кого ты хочешь запугать? Ты не можешь убить меня. Нельзя убить того, кого не существует. Нельзя убить бумагу, слова, тайные передвижения — зато все это вполне может убить тебя.

Идет такой густой снег, что ничего не видно. Как на полюсе. Мы — словно полярная экспедиция, заблудившаяся где-то в Арктике и ждущая помощи, которая все не приходит.

Поймают ли меня когда-нибудь?

Нет, это невозможно — я слишком хитер.

Дневник Дженни

Лейтенанту Лукасу.

Лейтенант, не я убила ребенка, и не Эндрю убил тех девушек, и Захария Марч погиб не в результате несчастного случая. Убийца находится здесь, это один из сыновей доктора. Я нашла его дневник, где он сам рассказывает обо всем, но он забрал его у меня. Умоляю вас, проведите расследование, и вы увидите, что я говорю правду. Я готова поклясться, что он сумасшедший и собирается убить меня, — поэтому я вынуждена спасаться бегством. Вам хорошо известно, что меня вот-вот арестуют. Следовательно, мне нечего терять и все, что я вам говорю, правда. Повторяю: у меня нет доказательств, но я это знаю. Обыщите дом, допросите всех — и вы убедитесь, что я не лгу.

Тот, чью тайну я узнала, и есть убийца девушки из Демберри, Карен, матери Карен, Шерон, любовницы доктора, ребенка и даже собственного брата, и других, о ком мне неизвестно, — я готова поклясться в этом перед Богом.

Мне очень жаль, что я доставлю вам кучу неприятностей, когда убегу, но это мой единственный шанс. Простите меня.

Дженни

P.S. Прилагаю к этому все его письма, находящиеся в моем распоряжении. Прочтите их внимательно!

Ну вот, готово. Микки (почтальон) придет забрать почту из ящика в шесть утра, и если он увидит это письмо, — десять против одного, что он отнесет его прямо к копам и те через пять минут будут здесь. Устроят они обыск или нет, но меня заберут в любом случае! Лучше я отправлю его при отъезде — так надежнее. И, может статься, лейтенанта повысят в должности…

А если вдобавок написать фальшивое письмо для копов и оставить его валяться на столе…

Он подумает, что поскольку это (фальшивое) письмо не отправлено, то я еще не уехала. Тогда зачем брать из шкафчика ключи от машины, рискуя, что кто-нибудь это обнаружит (например, доктор, у которого будет срочный вызов)? Нет, раз я не отправила письмо, он ничего не заподозрит: не могу же я сбежать, не отослав в полицию свое единственное орудие мщения. Браво, Дженни, ты на верном пути, продолжай… Правда, это слишком уж топорно — оставлять письмо прямо у него под носом, нужно его спрятать… Так, подумаем… Я «забуду» закрыть дверь и оставлю письмо среди бумаг, разбросанных на столе. Или нет, лучше суну его за подкладку пальто. Надо, чтобы краешек высовывался наружу… Итак, за работу!

Я поднимусь наверх так, чтобы он смог за мной проследить, потом снова спущусь и потихоньку удеру, когда они все после ужина перейдут в гостиную, оставив меня на кухне мыть посуду.

Конечно, весь этот план шит белыми нитками. Я не могу убежать без вещей, без всего… А деньги? Что, если доктор забрал их из шкафа? Не проверить ли сейчас?.. Правда, это рискованно — он сейчас здесь, внизу…

Придумала!

Я спущусь и положу фальшивое письмо на стол рядом с завтрашней корреспонденцией для отправки. После еды они уйдут в гостиную, я утащу ключи от машины, а деньги заберу из шкафа еще раньше, перед тем как сесть за стол. Потом поднимусь в свою комнату — сумка готова — и выберусь через окно. Да-да, именно так, я свяжу простыни и спущусь по ним. Отлично. А потом — в гараж, и прощай, моя радость!

Из-за снега и ветра они ничего не услышат. Тем более что улица идет под уклон, и я смогу спуститься на нейтральной передаче… Дженни, я уверена, у тебя все получится! Проблема только в том, что именно этот вечер он выбрал для того, чтобы убить тебя, — наверняка у него тоже есть какой-то план… Разумеется, он будет за тобой следить. Если бы только он отложил свой план на завтра, если бы что-то заставило его так поступить…

Дженни, у меня отличная идея!..

Слушай, маленький придурок, у меня есть новость для тебя — лейтенант сказал мне, что с Эндрю сняты все подозрения.

Они держат это в секрете, чтобы схватить настоящего убийцу, и уже вышли на след. Ты считал себя очень хитрым, а? Как видишь, ты ошибся. Тем более что в разговоре с лейтенантом я сообщила ему кое-что и это его весьма заинтересовало… Мы с ним теперь друзья, и он ждет только подходящего случая, чтобы явиться сюда с обыском. Впрочем, меня это не касается. Ну что, доволен, паршивец?

Теперь — собрать сумку и связать простыни.

Убийца

Ах, Дженни, Дженни, ты меня огорчаешь. Ты слишком болтлива. Слишком лицемерна, слишком зла… Все время пытаешься мне чем-нибудь досадить…

Ты прекрасно знаешь, что я не могу позвонить в полицию и спросить, действительно ли Эндрю признан невиновным. Я ведь должен сохранять спокойствие, не так ли? Пытаешься спасти свою шкуру, малышка? Забавно. Твои отчаянные движения меня развлекают. Как будто я сунул тебя головой в воду, а ты дергаешься — это напоминает мне бедняжку Зака…

Конечно, это хорошо разыграно. Стало быть, я не должен рисковать? Мне следует дождаться, когда тебя арестуют и ты окажешься в безопасности? А потом меня повесят?

Тебе не кажется, что это глупо?

Ты хочешь получить отсрочку? Ну и когда же станет известно, что ты беглая воровка? Не завтра, так послезавтра… Если бы на тебе не висело столько грехов (воровка, лгунья, а теперь еще и убийца!), я бы еще мог немного подождать, но теперь это невозможно, Дженни. Ты должна понять, что я не могу поступить иначе…

Отсрочки не будет.

И не оставляй больше записок на комоде. Это действует мне на нервы.

Дневник Дженни

Отсрочки не будет. Итак, больше никаких перерывов на чашку кофе… Дженни, тебе осталось только превратиться в призрак, чтобы избежать смерти. Так просто, правда?

Уже пора готовить ужин. Я слышу, как они зашевелились. Старуха включила телевизор, следом хлопнули четыре двери, раздались громкие голоса, и вся ватага спустилась вниз. Второй этаж пуст, и до окончания ужина никто туда не поднимется. Деньги! Самый подходящий момент…

Готово. Они у меня.

Почему он позволил мне их взять?

Я не стану дожидаться, пока они заснут. Уеду после ужина, когда все рассядутся перед телевизором. Когда они поймут, что я сбежала, я буду уже далеко. К тому же идет снег — есть шанс ускользнуть незамеченной.

Спускаюсь. Связанные простыни готовы. Сумка тоже. И фальшивое письмо. Настоящее — у меня в кармане. Нервничаю, как никогда.

15

Нокаут

Дневник убийцы

Фантастика! Все идет даже лучше, чем я предполагал! Ей крышка! Тебе крышка! Я слишком возбужден, чтобы писать. Теперь я тебя прикончу. И сожгу все эти листочки. «Грабли сгребают мертвые листья…» и мертвую Дженни. Игра окончена.

Дневник Дженни (магнитофонная запись)

Помогите! Помогите! Мне плохо, я… я едва могу говорить. Дверь заперта на ключ, но я чувствую, что он там, он стережет, ждет… Я не хочу терять сознание… я так плохо себя чувствую…

Они заставили меня ужинать с ними, доктор подливал мне вина, очень крепкого, и шампанского, и ликеров… «Давайте, Дженни, — говорил он, — соберитесь с силами, мы не дадим вас в обиду, мы с вами…» — и наполнял мой бокал снова и снова… Потом я испугалась — вдруг стало темно, все погрузилось в темноту, потому что отключили электричество — из-за снежной бури, но мне плевать, я все равно уеду! Я оставила одно письмо внизу, другое сейчас у меня, я крепко держу его, оно без марки, но все равно дойдет по назначению… Мне нужен маленький пластиковый пакетик… «Пейте, пейте!» — и я пила… Но холод приведет меня в чувство.

Кто-то скребется в дверь… Давай-давай, мне наплевать, все равно не откроешь! Нет времени… Сумка, где же сумка? Ни черта не видно… Но я здорово их провела — сделала вид, что лыка не вяжу…

Он, видимо, думает, что я уже ни на что не способна. Ошибаешься, дорогуша, я привыкла быть пьяной и вполне могу себя контролировать… Превосходно! Проблема только со зрением: я еле вижу в темноте, все очень смутно и расплывчато… Ш-ш-ш, слышны громкие голоса, что они говорят?.. Это доктор…

Он сказал, что поедет в город — у него срочный вызов…

Теперь у меня совсем мало времени. Плохо дело — машины не будет. Плевать, тем хуже для них. Я позвоню лейтенанту и скажу, чтобы срочно прислали копов с обыском. Полиция! Арестуйте меня за воровство, я опасна, скорее отвезите меня в тюрьму! Я больше не хочу здесь оставаться ни секунды! Но из-за бури телефонная связь тоже повреждена… Итак, я вынуждена спасаться бегством, утопая в снегу…

Слышится смех… Какие-то люди смеются, они разыграли шутку и теперь смеются во все горло…

Кто же это смеется? Скорее в окно, пожар! Нет, никакого пожара, что это я говорю…

Думали меня напоить, идиоты… Даже, может быть, подсыпали таблеток… Он поднимается по лестнице, хохоча, — но кто это? Кто сюда идет? Кто смеется прямо за дверью? Это оборотень, оборотень, я должна спешить, должна собраться с силами! Кто-то поворачивает дверную ручку — дверь заперта на ключ, поворачивает ручку — я это знаю, я не сумасшедшая!

Я не подхожу к двери. Сейчас спущусь через окно. Я умру там от холода, останусь лежать в снегу… Простыни — нужно крепко держаться… Стучат в дверь, снова и снова. Я спускаюсь. Я тебя перехитрила, ублюдок!

Вот я и внизу. Холодный ветер ударил в лицо, и я чувствую себя лучше, больше нет желания блевать, и вижу лучше, но снег такой густой… Я… Кто-то показался в моем окне, я вижу силуэт в оконном проеме… Какое счастье, что мне удалось сбежать — он бы меня убил… Садовая калитка… Мне холодно… Где она? Неужели никто не придет мне на помощь, неужели никто… Бегом к калитке!

Ах!

Мне больно. Больно. Болит в груди, все кругом почернело, я… Снег холодный, я в снегу, я лежу в снегу… Что-то горячее стекает мне на пальцы… Это несправедливо, я не должна была проиграть… Нечестная игра, папа… Это не моя вина… Я сейчас… Нет, не хочу… Слышится шум… Мое лицо все в снегу… Шум совсем близко, кто-то идет — это он!

Сейчас я узнаю… Смех… Это он, его дыхание, сейчас я узнаю… и умру… я не хочу, еще один шанс, дайте мне еще один шанс!.. Идиот, меня же найдут в снегу и поймут, что это было не самоубийство, тебя арестуют и повесят, тебя повесят!

Там, возле машины… Позвать, скорее позвать их… Они не слышат меня из-за бури… Оставь меня, подонок, оставь меня! Там, рядом с доктором… НО ЭТО НЕВОЗМОЖНО! ИХ ЧЕТВЕРО!

— Прощай, Дженни, надеюсь, ты веришь в загробную жизнь…

Так вот о чем говорила Шерон!.. Какая же я дура, и всегда была дурой, и всегда знала… А теперь слишком поздно… Прощай, Дженни, прощай… Если бы я смогла выбежать на улицу… Нет, бесполезно. Конец, конец…

Утром 28 декабря тело Дженни Морган, 31 года, горничной, было найдено без признаков жизни в ее комнате. Судя по всему, молодая женщина покончила с собой выстрелом в грудь.

Расследование установило, что причиной самоубийства стал приговор, который ей вскоре должны были вынести. Дженни Морган разыскивалась за кражу со взломом, а также подозревалась в убийстве шестимесячного ребенка, совершенном в состоянии алкогольного опьянения.

Дженни Морган была похоронена на кладбище небольшого городка, в котором и разыгралась вся эта драма.

Во время похорон бушевала ужасная снежная буря. Гроб из черного дуба, купленный семьей, в которой служила мисс Морган, несли четверо сыновей доктора Марча.

Осталось множество фотографий с похорон, сделанных репортером местной газеты. На них можно увидеть доктора, его жену и четверых молодых людей, которые, склонив головы, слушают заупокойную службу.

Среди них есть одна довольно любопытная: доктор, его жена и сыновья одновременно подняли головы и повернулись к объективу. Из-за странной игры света и тени кажется, что все они улыбаются.

Эпилог

Человек, лицо которого было едва различимо в сумерках, улыбнулся. Затем слегка постучал пальцами по досье и положил его обратно на стол. Я спросил:

— Ну и каково ваше мнение?

Он, не раздумывая, ответил:

— Я считаю, это полная чушь… Совершенно очевидно, что сыновья доктора Марча не могли быть причастны к гибели этой девушки. Скажите, где вы это взяли?

— Мне прислал это один мой друг. А почему вы считаете, что это чушь?

Он хрустнул пальцами.

— Потому что, видите ли, у доктора Марча нет сыновей: ни одного, ни двух, ни пятерых. Они давно мертвы. Дженни была их нянькой. Преданная девушка, но психически неустойчивая. Алкоголичка в последней стадии…

В одно прекрасное утро они пошли на озеро кататься на коньках. Она напилась… и забыла о них. Они заигрались и оказались в той части озера, где было запрещено кататься. Лед проломился… Пятеро близнецов, прекрасных ребятишек… Вы знаете, это очень редко бывает, когда рождаются сразу пятеро. Им было по двенадцать лет, кажется, и они утонули.

Горе родителей было безмерным. Бедная миссис Марч… Доктор тоже стал немного странным, но сильнее всего это отразилось на Дженни. Мне кажется, ее помутившийся рассудок не смог вынести тяжкого бремени вины. В своем безумии она вообразила, будто дети по-прежнему живы, что они преследуют ее… И тогда она принялась убивать снова и снова…

— Это как-то неправдоподобно, вам не кажется? Выходит, все, о чем здесь говорится, — ложь?

— Все. Впрочем, сравните почерки… И потом, то, что касается человеческой души, всегда немного неправдоподобно, не так ли?

Я кивнул. В этом он был чертовски прав. Он откинулся на спинку кресла с удовлетворенной улыбкой.

Стало прохладно. Наступила ночь. Я убрал в портфель журналистское удостоверение «Детективной хроники» и поднялся. Прежде чем выйти, я обернулся, сделал прощальный жест рукой и тихо сказал:

— До свиданья, Захария.

Он не ответил.

Я всматривался в это лицо, освещенное восходящей луной. Блестящие глаза были устремлены в одну точку. Ярко-красные губы искривились в жестокой гримасе, обнажившей зубы. Его руки дрожали.

Я повернулся к доктору Смиту. Он пожал плечами:

— Ну вот. Это все, что можно из него вытянуть.

— Однако у него спокойный вид.

— Не доверяйте внешнему спокойствию. Он крайне опасен. Ни в коем случае нельзя оставаться с ним наедине.

Я был озадачен:

— И он в самом деле?..

— Убивал? Да, он убил более двадцати человек, самым жестоким образом… пока наконец Дженни Морган, несчастная девушка, не начала о чем-то догадываться… Вы слушали магнитофонную запись? Полная неразбериха!

Почувствовав резь в глазах, я отвел их от мертвенно-бледного лица.

— Да, я читал и ее дневник… Она не ожидала нападения настоящего убийцы — она считала его мертвым…

— Он поочередно принимал вид каждого из братьев, и это позволяло ему свободно бродить повсюду, оставаясь неузнанным. Софистическая версия четырехсотметровой эстафеты… Вот почему исчезала еда: он тайком ел по ночам, когда не мог сесть за стол с остальными. В самом деле, для того чтобы открыто появиться на людях, ему приходилось ждать, пока один из братьев не захочет уступить ему свое место. Он менял прическу, одежду — и играл чужую роль. Но он ничего не мог сделать, живя своей собственной жизнью. Он мог только играть роли, написанные для других. Он становился свободным лишь тогда, когда убивал.

Я на мгновение вообразил этого человека, который был пленником доброй воли каждого из «четверняшек». Ненависть и злопамятность, накопившиеся в его больном мозгу… Потом перевернул страницу записной книжки:

— А как ему удавалось скрываться в доме?

— Он жил в маленькой каморке, смежной с комнатой его матери. Он попадал туда через шкаф, в котором не было задней стенки.

Мысль о том, что этот кровожадный маньяк с застывшей улыбкой наблюдал за Дженни Морган сквозь дверцы шкафа, заставила меня вздрогнуть. Подумать только, как часто он находился на расстоянии вытянутой руки от нее…

Доктор Смит снова заговорил:

— Видите ли, когда его мать поняла, что он ненормальный — после убийства девочки, сожженной заживо, и других садистских развлечений в том же духе, — она решила спрятать его, пока его не схватили и не поместили в психиатрическую лечебницу на всю оставшуюся жизнь. Она была готова на все, лишь бы его защитить, — может быть, потому, что он едва не умер, появляясь на свет? Как бы то ни было, они подстроили фальшивый несчастный случай на озере: объявили, что тело якобы вмерзло в лед, а потом, когда лед начал таять, его унесло течением. Но об этом Дженни Морган, конечно, не знала. Они похоронили пустой гроб, и Зак начал свою тайную жизнь.

— Но зачем они пустили к себе Дженни?

— У миссис Марч был сердечный приступ. Ей потребовалась помощница по дому. Они полагали, что недалекая девушка не заметит присутствия в доме еще одного, скрытого обитателя. Они не знали, что Зак начал вести дневник, который и обнаружила Дженни… Для него самого появление Дженни стало кошмаром: до сих пор он был мертв только для внешнего мира, а теперь он не мог открыто появляться даже в собственном доме, в кругу семьи! Должно быть, из-за этого его психика еще сильнее расшаталась, отчего и возросла потребность в убийствах. Тому, что он настолько ассоциировал себя со своими братьями, есть простое объяснение: он не мог существовать иначе, как через них. Впрочем, он ведь писал Дженни: «Я не существую…»

— А что стало с братьями?

— Они оправдывались тем, что не знали о преступлениях, совершенных Заком. Они уверяли, что считали его просто немного странным. Суд признал их невиновными. Доктор и его жена покончили с собой. Он повесился, она наглоталась таблеток.

На самом деле, если бы Лукас, шеф полиции — тогда он еще был лейтенантом, — не поймал убийцу, тот продолжал бы убивать до бесконечности. Поведение мисс Морган показалось лейтенанту странным, так же, как и частота убийств в таком ограниченном пространстве. Разумеется, в то время он еще не знал о существовании дневников и магнитофонных записей…

— А где они были? — перебил я.

— Их нашли в кабинете доктора после его смерти. Должно быть, он пытался защищать сына до самого конца, пока не сломался, но я не знаю, почему он их не уничтожил…

Но не они помогли лейтенанту обнаружить убийцу. В конечном счете это удалось ему лишь благодаря бедняжке Дженни.

В ту ужасную ночь, когда Дженни попыталась убежать, выбравшись через окно, а Зак ее застрелил, она перед самой смертью нашла средство предупредить Лукаса. У нее было с собой письмо, адресованное лейтенанту, которое убийца похитил. Но у нее был еще маленький комочек бумаги, завернутый в пластик — такими пользуются для переписки в тюрьме или в школе. Держите — это копия того, что было на нем написано.

И он протянул мне листок бумаги, который я быстро пробежал глазами:

Лейтенанту Лукасу.

Не слишком приятно думать о том, что, когда вы прочтете это, я буду мертва, но ничего не поделаешь, такова жизнь.

Я знаю, что не очень-то красиво использовать собственный желудок вместо почтового ящика, но это единственное место, куда убийца не доберется.

Теперь вы знаете, что это не самоубийство.

Отомстите за меня.

Прощайте навсегда, я должна идти.

Ваша Дженни

На миг мне показалось, что Дженни Морган здесь, совсем рядом. Потом это ощущение исчезло. Я вернул листок доктору Смиту, который добавил:

— Когда она поняла, что вот-вот умрет, она проглотила эту бумажку. А ведь нет более дотошного человека, чем судебно-медицинский эксперт… Ах ты боже мой, вы только посмотрите на него! Он прекрасен, не правда ли? Улыбающийся, спокойный, любезный… Умиротворенное лицо совершенного безумца… Нежная улыбка Тьмы…

Преступник постепенно сливался с окружающей темнотой — был виден лишь его темный силуэт в сумерках. Сидя абсолютно неподвижно, он тихонько напевал церковный гимн.

Снаружи было лето. Я вздохнул полной грудью, чтобы избавиться от ощущения этого плотоядного взгляда, вперившегося мне в спину, и мир снова показался мне теплым, радостным и живым.

Теперь я снова мог в него окунуться. Моя статья была готова.

Брижит Обер

Карибский реквием

Боже мой! Боже мой! Внемли мне! Для чего Ты оставил меня?

Далеки от спасения моего слова вопля моего. Боже мой!

Я вопию днем – и Ты не внемлешь мне, ночью – и нет мне успокоения.

Псалтырь, псалом XXI

Глава 1

Девушка сидела напротив Дага, затянутая в узкое зеленое платье, которое удивительно шло ее глазам. Острые ноготки с ярко-красным лаком выделялись на смуглой коже. Пренебрежительно посматривая вокруг, она потряхивала своими длинными африканскими косичками. Он проследил за ее взглядом и подумал – уже в который раз, – что давно пора заново покрасить стены унылого больнично-зеленого цвета и заменить разваливающийся на глазах металлический шкаф. За его спиной в астматических конвульсиях задыхался кондиционер. Даг наклонился, чтобы вылить за окно наполненную до краев миску с водой, прежде чем вновь подставить ее под протечку. Увидев, как носик посетительницы сморщился от отвращения, он зачем-то поспешил оправдаться:

– Знаете, этому кондиционеру столько же лет, что и мне…

– И уже подтекает?

Даг счел за лучшее ответить рассеянной улыбкой. Да за кого эта высокомерная девица себя принимает? Соизволила сюда заявиться с видом топ-модели, и теперь он должен пол вылизывать, чтобы, видите ли, соответствовать ее представлениям о чистоте? Он посмотрел ей прямо в глаза, красивые зеленые глаза, узкие, как у кошки.

– Полагаю, вы явились сюда не для того, чтобы обсуждать модели кондиционеров?

– Ваши дедуктивные способности поистине блистательны, – не осталась она в долгу и принялась внимательно рассматривать свои безукоризненные ноготки.

Затем, решив, что ссориться не в ее интересах, поспешила приступить к делу:

– Я обратилась к вам, потому что мне нужно найти одного человека.

– Какого человека? – деловито осведомился Даг, а про себя продолжал размышлять о том, будут ли сегодня вечером достаточно высокие волны, чтобы можно было заняться серфингом.

– Моего отца, – сухо ответила молодая женщина.

Даг приблизительно этого и ожидал. Почти треть проблем, которыми ему приходилось заниматься, касалась именно поисков людей. К сожалению, большинство подобных расследований не заканчивалось ничем. Безответственные родители проявляли поистине чудеса изобретательности, когда речь шла о том, чтобы скрыться от своих отпрысков.

– Вы имеете представление о том, где он может находиться? – без особого энтузиазма осведомился он у посетительницы.

– Ни малейшего. Я не знаю ни его имени, ни того, как он выглядит. Как только моя мать забеременела, он исчез и больше не подавал признаков жизни.

Хорошенькое начало. Он просмотрел краткие сведения, которые она сообщила ему по прибытии в контору: ее звали Шарлотта Дюма, жила она в Мариго, французской части острова Сен-Мартен[20]. Бюро расследований «Мак-Грегор» располагалось в Филипсбурге, голландской части. Когда она только вошла, Даг спросил у нее по-голландски, не желает ли она вести беседу по-английски, на что она ответила по-английски, что предпочитает использовать французский. «Если это вас не смущает», – добавила она, одергивая платье. Даг поспешил упокоить ее, заявив, что это не составит для него никаких проблем. Его отец, франкоязычный луизианец, как таких называют, «кажён», женился на черной карибке из Сент-Винсента[21], а поселились они на Дезираде[22], на французской территории.

– Так что, хотя я и американец, до восемнадцати лет в Соединенных Штатах не был, – зачем-то счел нужным объяснить он ей.

Она вежливо улыбнулась и рассеянно бросила:

– Очень трогательно…

После чего Даг почувствовал себя полным кретином.

Он взял лист белой бумаги, свою любимую ручку – «Паркер» с толстым пером – и записал: «Понедельник, 26 июля», – в то время как Шарлотта неодобрительно следила за ним взглядом. И зачем она сюда явилась? Агентство «Мак-Грегор» имело прекрасную репутацию, но тип, сидящий в данный момент перед нею, никак не соответствовал сложившемуся у нее образу частного детектива: на нем была длинная футболка с пестрой надписью «Король Сильвер», мятые хлопчатобумажные брюки и грязные башмаки. Его выбритая от затылка до висков голова, примитивная татуировка на узловатых предплечьях дополняли портрет, более похожий, по ее мнению, на изображение какого-нибудь хулигана из Бронкса, чем на серьезного здравомыслящего следователя, которому больше подошел бы костюм от Хьюго Босса, шелковые подтяжки и туфли от Версаче.

Даг закончил свою писанину, размышляя о том, почему она так его рассматривает. Он поднял на нее глаза и произнес, не особенно стараясь выглядеть любезным:

– А что если начать сначала?

Начало – это было двадцать пять лет назад, на СентМари[23].

Даг не сумел подавить вздоха. Сколько лет прошло с тех пор, как он в последний раз был на Сент-Мари? Двадцать? Двадцать пять? Несмотря на это, он почти наизусть мог воспроизвести текст буклета туристического агентства: «Гористый остров в обрамлении райских песчаных берегов, лежащий зеленым бриллиантом в Карибском море, в пяти километрах к северозападу от Гваделупы, с населением 15 000 жителей на 140 квадратных километров». Место, совершенно нетипичное, тем не менее достаточно хорошо воспроиз-водило то, что гиды именовали «разнообразием Карибского пейзажа». Он услышал свой собственный голос:

– Сестра моей матери держала сувенирную лавочку в городке Вье-Фор[24]. В детстве я проводил там все каникулы.

– Именно там я и родилась.

Что касается Дата, то он родился на Дезираде, уже тому сорок пять лет назад. Неужели сорок пять? Это невозможно: должно быть, паспорт лжет. Он чувствовал себя таким же сильным и здоровым, как в юности.

– Дыра дырой, – добавила Шарлотта с презрительной гримасой.

Даг придерживался иного мнения: в его детстве не было времени более приятного, чем то, что он провел в этом маленьком сонном городишке. Нет, в самом деле, почему он больше никогда туда не наведывался? Он внезапно вспомнил строптивого подростка, каким был в то время, и о том, какое его вдруг охватило презрение к этой «крысиной норе». В последний раз он оказался там после смерти отца, чтобы навестить тетку, его единственную оставшуюся к тому времени родственницу, которая продолжала писать ему письма по-креольски на разлинованных листах бумаги, надушенных фиалкой. Два года спустя и она в свою очередь отправилась в мир иной: она слишком много ела, артерии не выдержали, тетку нашли скрючившейся за кассой своей лавочки, рука сжимала набитое соломой чучело игуаны.

– Итак, я в вашем распоряжении, – заявил он с наигранной бодростью.

Она бросила на него презрительный взгляд, как если бы услышала непристойное предложение, и продолжила свой рассказ.

Ее мать, Лоран, француженка, вышла замуж за одного высокопоставленного чиновника из Сен-Мартена, отставника из почтового ведомства. Он был гораздо старше ее, но очень богат, они жили на роскошной вилле. Прямо как в сказке. В 1970 году «сухой сезон» – так в тех местах называется лето, с декабря по апрель, – был удушающе жарким. Целые дни напролет Лоран проводила на пляже и смертельно скучала. Там она и встретила соблазнителя из местных, и у них случилась любовь под кокосовыми пальмами на побережье: десять километров белого песка и укромных бухточек, где при желании можно было отыскать немало потаенных мест. В результате девять с половиной месяцев спустя на свет появилась Шарлотта. Произведя на свет очаровательного шоколадного младенца, Лоран оказалась выброшена старым пенсионером из дома. Лишенная собственных средств, хрупкая и совершенно выбитая из колеи, она сняла хижину неподалеку от городка Вье-Фор и жила кое-как на небольшие деньги, которые ей удалось отложить за время замужества. Она пристрастилась к алкоголю и в конце концов повесилась на веранде осенью 1976 года, в разгар сезона дождей. Конец сказки.

Маленькая Шарлотта, которой в ту пору было чуть больше пяти лет – и которую старый отставник категорически отказывался видеть, – была отправлена в приют, на содержание сестер монахинь, и двадцать лет спустя отправилась на поиски своего настоящего отца. Все, что знала Шарлотта, она почерпнула из пьяного бормотания мамаши: та часами могла произносить монологи, потягивая свой пунш.

Даг записывал рассказ, используя свое собственное изобретение: помесь стенографии с одному ему понятными значками-сокращениями, думая о том, что мисс Дюма, должно быть, и не догадывается о том, до какой степени ее рассказ задевает его больные точки. Ему было приблизительно столько же лет, когда его собственная мать, чернокожая карибка родом с Виргинских островов, умерла от рака груди, не успев подарить ему братьев и сестер. Его отец, который был белым и который поменял нищету родной Луизианы на призрачную райскую жизнь на островах, маленький человечек, сухой, как палка, с голубыми глазами в красных прожилках, с заросшими щеками и мрачным юмором, никогда не демонстрировал любви к сыну. Ребенком Даг относился с опасением к этому ни в чем не похожему на него человеку и который всегда смотрел на него так, будто упрекал за эту непохожесть, тем более что в карибском мире, где любой расовый нюанс имеет значение, Даг принадлежал к числу тех, кого называют «конголезскими неграми», то есть к самым чернокожим из всех. Как и Шарлотта, он страдал из-за цвета своей кожи, и особенно оттого, что не мог понять, почему она может быть препятствием при его общении с другими. И только после смерти отца он понял: тот злился на него не потому, что он был черный, а потому, что он вообще появился на свет.

С улицы донесся пронзительный звук клаксона. Даг чуть было не подскочил на стуле. Зачем это он все опять пережевывает? Преждевременный старческий маразм?

Он заметил, что давно уже установилась тишина, и поднял глаза на молодую метиску. Она коварно улыбнулась ему:

– А я думала, вы заснули…

Эта маленькая змеюка за словом в карман не лезла. Он встряхнул ручкой:

– Простите, тут с чернилами что-то.

Она шумно вздохнула, словно говоря: «И какого черта я здесь делаю?» Надо сказать, что агентство внешне выглядело довольно непрезентабельно. Но они с Лестером были лучшими, об этом говорили повсюду. Он направил на нее ручку, как какой-нибудь актер из сериала:

– А если я помогу вам найти отца, что вы сделаете?

– Яйца ему оторву.

– Неплохая программа, – ответил он, инстинктивно сжимая под столом бедра. – Я думал о чем-нибудь более сентиментальном.

– Ну да, разбрасывать сперму направо и налево, чего уж сентиментальнее.

Так тебе и надо, дураку. Он поторопился перевести разговор на нейтральную почву:

– Вам когда-нибудь приходилось общаться с мужем вашей матери?

– Эта старая сволочь сдохла от инфаркта восемь лет назад. Я никогда его не видела.

– А почему вы думаете, что ваш отец по-прежнему живет здесь, на Карибах?

– Я не знаю. Надо же с чего-нибудь начинать.

– Но почему бы вам не обратиться в какое-нибудь местное агентство?

– Мне сказали, что вы самые лучшие. Мне нужны результаты, я не хочу бросать деньги на ветер, – заметила мисс Дюма, не улыбнувшись.

Даг бросил короткий взгляд на свои записи. Их можно было резюмировать в двух коротких словах: на ветер. Эта юная неучтивая особа явилась сюда именно для того, чтобы выбросить свои деньги на ветер, точнее не скажешь.

– Если я вас правильно понимаю, все, что вы знаете о человеке, благодаря которому появились на свет, это то, что он находился на острове Сент-Мари летом тысяча девятьсот семидесятого года и что это был чернокожий, как девяносто процентов населения… что-нибудь еще? Может, у него, к примеру, имелось четыре руки, это весьма облегчило бы нашу задачу…

– Ну хватит! Вы уж слишком-то не зарывайтесь. Если вас это дело не интересует, я пойду в другое место.

– Я вас не задерживаю.

Мисс Дюма начинала действовать ему на нервы. В его-то возрасте терпеть подобное обращение от какой-то наглой девчонки.

– Если вы так ведете свои дела… – бросила она ему с разочарованным видом.

– Я просто не нахожу здесь темы для разговора.

Она кинула на него язвительный взгляд.

– Ах вот как? А это что, для красоты? – прошипела она, указывая на медную табличку на двери, которая все это время оставалась открытой: «Мак-Грегор, расследования всех видов».

– Это табличка частного детектива, – ответил ей Даг с самым невинным видом.

– И что?

– А то, что меня бы это, разумеется, касалось, будь я частным детективом, но поскольку я просто пришел кофеварку починить…

– Вы в самом деле идиот или прикидываетесь?

Она поднялась и в ярости с размаху швырнула свою сумочку на письменный стол перед самым его носом.

– Вы были так растеряны, и я просто подумал: нельзя вас оставлять в таком состоянии, – произнес он с самой приятной улыбкой.

– Нет, ну какой ублюдок, а? Да я…

– Что здесь происходит? – внезапно осведомился по-английски хриплый голос Лестера, и сто десять килограммов его мышц возникли в дверном проеме. Он, по обыкновению, посасывал свои рыжие усы.

– Мадам хотела тебя видеть, – любезно пояснил Даг. – Она из Мариго, – зачем-то добавил он, как будто это могло служить извинением.

Шарлотта молниеносно повернула к нему свою хорошенькую головку, как встревоженная гадюка.

– А это еще кто? Уборщица?

– Лестер Мак-Грегор… – запротестовал Лестер своим красивым низким голосом.

Потом продолжил, старательно выговаривая французские слова:

– И чем я могу вам быть полезен, мадемуазель…

– Дюма. Шарлотта Дюма. Вы и в самом деле Лестер Мак-Грегор?

– Это правда.

– А этот тип? Вы что, ему платите, чтобы он клиентов распугивал?

– Это мой помощник, – ответил Лестер, хлопая Дата по плечу. – Он любит шутить.

Вполне довольный собой, Даг как можно любезнее улыбнулся Шарлотте. Девица, желающая оторвать яйца собственному отцу, заслуживала того, чтобы ее поставили на место.

В данный момент она смотрела на Лестера одобрительным взглядом, как и большинство сестер Евы. Даг вздохнул. Он никогда не мог понять, почему женщины обожают эту гору бледных мышц, покрытую рыжей растительностью и усыпанную веснушками. Может, все дело в усах?

Лестер продолжал:

– Перед вами суперсыщик. Он знает Карибы как свои пять пальцев. Вы можете ему полностью доверять. О'кей, я вас оставляю. У меня назначена встреча. Рад был познакомиться, мадемуазель.

Он разве что руку ей не поцеловал, прежде чем его туловище покинуло контору под восхищенным взглядом мисс Дюма. Наконец она соизволила повернуться к Дагу и с недоверием оглядела его с ног до головы.

– Суперсыщик… Хотелось бы верить.

– Девиз нашей конторы: если вы недовольны результатом, мы вернем вам деньги.

– Ну и как вас зовут, суперсыщик? – вздохнула Шарлотта, вынужденная смириться с обстоятельствами.

– Леруа Даг.

– Даг?

– Дагобер.

Она взглянула на него так, будто у него к физиономии прилипла какашка.

– Вас зовут Дагобер?

– Леруа Дагобер[25], к вашим услугам.

– Очередная идиотская шутка?

– На этот раз это шутка моего папаши. У него было несколько своеобразное чувство юмора.

– Поиски, которые будут мне стоить кучу денег, я должна доверить какому-то типу, которого зовут Леруа Дагобер!

– Это был вполне приличный король.

– Да плевать мне! Ладно, слушайте, мы попробуем, суперсыщик Дагобер, но предупреждаю вас: в ваших интересах вкалывать серьезно.

Она была очень хорошенькой. Даг послал ей свою самую соблазнительную улыбку, но, похоже, она видала таких много, потому как это нисколько ее не смягчило. Итак, он решил все-таки приняться за работу.

И это было ошибкой.

Из конторы они вышли вместе. Было время обеда. Даг не стал ее приглашать. Она бы все равно отказалась, к тому же он испытывал потребность остаться одному. Какое-то время они шли вместе по солнечной стороне. Стояла жара, сильная, впрочем, как обычно. Она внимательно разглядывала улицу. Ринг-роуд была пустынна. Под синим небом на солнце блестели бензоколонки и железные ворота складов. В развалинах здания, разрушенного ураганом «Луи», нежились кошки.

– Ну разумеется, ни одного сраного такси! Просто бедлам какой-то. Какому кретину пришла мысль арендовать помещение в этом вонючем квартале!

– Здесь спокойно, – ответил Даг, медленно потягиваясь. – Простите, но у кого вы научились этим ругательствам, в приюте у монашек?

– А вы что, президент Лиги добропорядочных граждан? Нет, у Васко Пакирри, если вам это интересно.

Ему это было интересно, даже очень. Сбежав из лагеря в Венесуэле, где за его голову была назначена неплохая награда, Васко Пакирри стал одним из лидеров наркотрафика в Карибском бассейне. Уникальный экземпляр в своем роде. Новый тип главаря, ни тебе золотых украшений, ни волосатой груди. Классический греко-римский торс и скрученные жгутом иссиня-черные волосы до пояса способствовали его репутации сердцееда. И самое главное, он был чертовски богат: деньги у него прямо из ушей лезли вместе с наркотой.

– Вы хорошо знаете Васко? – осведомился Даг, пока она оглядывала пустую улицу, словно такси вот-вот могло появиться здесь, посреди самого убогого квартала Филипсбурга, в поддень, при тридцати градусах в тени, просто чтобы доставить ей удовольствие.

– Это как посмотреть. Он приятель Джо, фотографа из агентства.

А, ну да, она же позирует для модных журналов. Кокосовые пальмы, белый песок, синяя лагуна и очаровательная шоколадная попка. Она дотронулась до его руки своим острым, безукоризненной формы ноготком:

– А сами-то… Эту татуировку вам в семинарии сделали? Что это?

Она указала на серфингиста в маске, выколотого на его левом предплечье.

– Серебряный серфингист, – ответил ей Даг. – Герой комикса пятидесятых годов, межгалактический серфингист. Космический служитель правосудия.

– А вы скорее комический служитель правосудия, – прыснула она, но, быстро приняв серьезный вид, поинтересовалась: – Занимаетесь серфингом?

– Немного. Стараюсь, – сухо ответил Даг, задетый за живое.

– Я как-то фотографировалась с серфингистами в Гас-Шамберс, в Пуэрто-Рико. Классные ребята. А у Васко как раз стащили автомагнитолу, он был в бешенстве… А это, – продолжала она, – кулак с обвитой вокруг змеей? Это знак Вуду? Великий Змей Вселенной?

Она демонстративно рассмеялась. Ради чистой провокации он небрежно бросил:

– Нет, это знак СС.

Она недоверчиво подняла изумрудные глаза к полувыбритому черепу Дага.

– Вы служили в СС?

Он почувствовал, что у него зачесались руки. Она полагает, что у него арийский тип внешности? И девятый десяток пошел? Он уже собрался высказать ей все, что о ней думает, но как раз в этот самый момент заметил такси. Зеленое, страшное, обшарпанное, но это, без сомнения, было самое настоящее такси. Должно быть, потрудилась какая-нибудь волшебница. В этой дыре он не видел ни одного такси уже много месяцев. Она уселась на сиденье, как Золушка в свою карету, и бросила ему «чао» с такой же сердечностью, с какой бросают двадцатипятицентовую монетку попрошайке.

Даг смотрел, как удаляется такси. Пакирри… Дилер устроил себе жилище на яхте «Максимо», великолепном «траулере», стоявшем на якоре острова Барбуда, входящего в состав Антигуа, с великолепными песчаными и абсолютно безлюдными берегами. И наряду с Антигуа – это традиционный перекресток наркотрафика.

Он просмотрел свои записи, сминая листочки записной книжки влажными пальцами. Номер телефона, оставленный ему очаровательной Шарлоттой, начинался с кода острова Барбуда. Этот красавчик Васко ей просто друг? Даг пожал плечами и решил, что пора отправиться пропустить стаканчик к Тью. Если немного повезет, от острого перца он вспотеет, и пот поможет ему освежиться.

Он очень любил ходить к Тью, потому что тот практически не разговаривал. Тью отправлял заказ и тут же возвращался слушать свое радио. Он жил с ним двадцать четыре часа в сутки. Радио стало продолжением его организма, словно искусственная почка, которая фильтровала мировые новости. Прежде чем набрать номер агентства на своем сотовом телефоне, Даг сделал заказ.

– Детективное агентство «Мак-Грегор» к вашим услугам, – услышал он пленительный голосок Зоэ, верной-и-очаровательной-секретарши, разумеется душой и телом преданной своему импозантному патрону.

– Попроси Лестера, – бросил ей Даг, обозревая окрестности.

Зоэ, с ее ужимками, подсмотренными у секретарши Джеймса Бонда, сильно действовала ему на нервы.

– Попроси Лестера, пожалуйста, – пропела Зоэ.

– Пожалуйста. Спасибо.

– Немного воспитания тебе бы не повредило, Дагобер.

Результат тайной связи кюре из Сан-Фелипе с кухаркой, Зоэ была весьма сильна в правилах хорошего тона.

– Yeah! – бросил Лестер, явно куда-то спешащий.

– Мне нужно ехать на Сент-Мари. Это обойдется дорого.

– Она платить может?

– Да. Она мне выписала чек на пятьсот американских долларов. Попроси Зоэ проверить в банке, кредитоспособен ли счет.

– Сейчас.

Даг подождал у телефона несколько минут.

– Все в порядке, никаких проблем. Кстати, не так плохо, что ты собираешься переменить обстановку. Прошел слух, что Мордожопый тебя заказал.

– Умеешь ты сообщать приятные новости. Ладно, буду держать тебя в курсе.

Даг задумчиво разъединился. Выходит, этот самый Мордожопый, настоящее имя Фрэнки Вурт, постоянный телохранитель Дона Филипа Мораса, его не забыл. Это был один совершенно отмороженный бандит, которого он лет шесть назад отправил за решетку, по правде сказать, почти случайно. Странная была история. В то время он работал на некоего клиента, подозревавшего, что обзавелся рогами. По прошествии нескольких дней слежки Дату удалось установить местонахождение меблированной комнаты, где неверная супруга предавалась запретным наслаждениям. Дом свиданий в китайском квартале, отель, в котором номера сдавались на час и на ночь. После многих часов, проведенных в укрытии, он смог наконец сфотографировать объект преступной страсти мадам: маленький толстощекий и усатый человечек с острым, как у ищейки, носом.

Это и был вышеупомянутый Вурт, он же Мордожопый, разыскиваемый полицией за темную историю с убийствами: что-то такое, связанное с крэком и рэкетом. Они организовали карательную экспедицию против индусов Фронт-стрит, а закончилось все настоящей резней. Вурт принадлежал к числу ублюдков, которые просто обожали смерть, всегда готовы были нажать на курок. Даг без малейших колебаний выдал его нидерландской полиции. Легко можно было догадаться, что Мордожопый не пылал к нему любовью. Ну да ладно, не о нем сегодня речь. Нынешняя тема дня – мисс Шарлотта Дюма. Надо сосредоточиться на этом.

Он и сосредоточился, глядя на море, в то время как острый перец сверлил ему желудок. Волны с ровным рокотом накатывались на берег, топорща свои пенные гребешки, и все такое – прямо как в рекламе. Идеальный день, чтобы прогулять работу и заняться серфингом «под волной», набрав максимум скорости. Глотком пива он прогнал эту соблазнительную мысль.

Итак, что мы имеем: из-за того, что двадцать пять лет тому назад прекрасная Лоран Дюма не устояла перед чарами темнокожего красавца, Дагу теперь предстояло покупать билет до Сент-Мари, куда не ступала его нога со времен армейской службы. В общем, намечался отпуск. Имелся лишь один шанс на миллион, что ему удастся отыскать папашу Шарлотты. Ни имени, ни описания, некий эбеновый фантом, который мог сейчас жить где угодно, в Соединенных Штатах, во Франции, в Великобритании… Да и, собственно говоря, зачем? Этот тип даже не знал, что у него имеется дочь. Но, как говаривал этот пуританин Лестер: «Когда вам платят за работу, надо эту работу делать». Даг допил свою огненную воду, как еледует пропотел и отправился покупать билет в «СентМа'и», как это звучало по-креольски, поскольку в те времена невольники имитировали произношение многочисленных моряков и колонистов – уроженцев Ко[26].

Возвращение в Сент-Мари. Возвращение в начальную клеточку, ха-ха-ха! Его больше ничто там не ожидало, впрочем, как и везде.

Его отец скончался в 1969 году, как раз в тот год, когда циклон опустошил их остров. Даг тогда уже больше не жил на Дезираде. Он всегда был непоседой. Не было и речи о том, чтобы окончить свои дни в семейной бакалее между бутылками скисшего томатного соуса и мятыми коробками с кока-колой. Мальчишкой он видел себя скорее капитаном крейсерской яхты, стоящим за штурвалом: весь в водяных брызгах, взгляд устремлен вдаль, что-то в этом роде. Вот вам итог: потаскавшись всласть по всевозможным сборищам серфингистов, он решил податься в морской флот. Он вряд ли смог бы членораздельно объяснить, чем был обусловлен его выбор в разгар эпохи хиппи. Желание оказаться в элитных войсках? Стать частью «корпорации»? Доказать отцу, что он мужчина? Во всяком случае, если он и хотел попутешествовать, ему удалось это сполна. Десять лет он утюжил моря от Майами до Фолклендских островов. Пока не решил, что оставаться на новый срок он не станет.

После многодневной пьянки, одним прекрасным утром он оказался в Филипсбурге, со своим морским ранцем за плечами и галунами старшего сержанта, болтающимися на рубашке, заляпанной засохшими рвотными массами. Он нашел работу в порту, на судостроительной верфи. Да так там и остался надолго. В Филипсбурге он и познакомился с Лестером – когда подновлял его старую посудину под названием «Камикадзе», двенадцатиметровый двухмачтовый парусник, избороздивший весь Мексиканский залив. Лестер, бывший полицейский, только что открыл агентство «Мак-Грегор», вдобавок он баловался контрабандой, и ему нужен был моряк, умеющий держать язык за зубами. Даг ему подошел. Понемногу Лестер оставил свой подпольный промысел и ночные прогулки, но Дата при себе придержал.

Даг тем временем все еще с большим удовольствием пережевывал старые воспоминания, прокладывая себе дорогу в привычной сутолоке Фронт-стрит. Туристы беззаботно фланировали, разглядывая витрины магазинов taxefree. Он пересек Руж-э-Нуар, где толпы людей сгрудились возле игральных автоматов, и добрался наконец до своего дома, старого дома, постройки еще семидесятых годов. На первом этаже располагались итальянский ресторанчик и итальянская же бакалея, а на втором – секс-шоп.

Одышливый лифт доставил его на четвертый этаж и крякнул, остановившись. Даг прошел по коридору до обитой коричневым дерматином двери, на которой стояли только его инициалы. Он открыл ее и вздохнул: давно пора сделать там генеральную уборку. Постель разобрана, повсюду валяется одежда, на столе громоздятся груды бумаг, доска для серфинга занимает половину ванной комнаты. Даже афиши боксерских матчей, закрывающие стены, кажутся пыльными и пожелтевшими. Он машинально стряхнул пыль с афиши, гласившей: «Мухаммед Али, чемпион, против Джо Фразье, претендента», поспешно снял пару пустых стаканов с телевизора, кофейную чашку с края ванной и полную пепельницу, каким-то чудом удерживавшую равновесие на подушке. Мигнул автоответчик. Даг прослушал сообщения, одновременно заталкивая в сумку несколько чистых рубашек. Звонок от кузена Макса – приглашение на партию в покер; коммивояжер предлагал новую модель стиральной машины; малыш Жед провопил, что наконец-то у него получился штопор; кто-то не стал говорить и просто повесил трубку. Звонка от Элен не было.

Он бросил взгляд на свое захламленное жилище и подумал, что она, наверное, больше не позвонит. Уж слишком Элен щепетильна в отношении порядка. В отношении покера тоже. Не говоря уже об игральных автоматах, спортивных газетах, татуировках и святящихся презервативах… Щепетильная во всех отношениях эта Элен. Но сексапильна, вынужден был он признать, доставая свой пистолет «Кугар-8000», компактная версия «Беретты-92 FS», которая в армии США проходила под грифом М-9. Приобретен по совету Лестера, заряжен, готов к употреблению. Даг не был фанатиком оружия, но ему приходилось регулярно упражняться в специальном клубе, тем более что тот находился возле Ойстер-Понд, пляжа для серфингистов. Так, разрешение на ношение оружия, паспорт; он застегнул сумку, в последний раз бросил взгляд на комнату, уже погруженную в сумерки, проверил, хорошо ли заверчены газовые конфорки на плите, и вышел.

Моторы оглушительно жужжали, когда самолет набирал высоту в аэропорту Эсперанс-Гран-Каз и кружил над искрящимся, бирюзово-прозрачным морем. Даг смотрел в иллюминатор и ничего не видел. В голове теснились воспоминания о Сент-Мари. Мальчишкой он почти все каникулы проводил там, у своей тетки. Ему казалось, что он до сих пор чувствует запах ванили и слышит шелест ее сатинового платья. Вкус кокосового леденца, купленного после мессы… Население острова, преимущественно чернокожее, на девяносто процентов – католики. У индийских коммерсантов, так называемых кули, свои культовые места, они так и не интегрировались окончательно. Государство стало независимым в 1966 году, после того как было последовательно испанским, французским, английским, датским, снова французским, членом Французского союза, затем Французского сообщества; остров познал огромную волну иммиграции с Кубы и Гаити. Наблюдалось взаимопроникновение традиций без какого бы то ни было ущерба для населения. Юридическая и уголовная системы изначально следовали французской модели, но затем свернули куда-то влево. Наряду с официальным французским в ходу были также испанский и английский языки. Антильские традиции здесь всегда тщательно поддерживались, большинство населения продолжало говорить по-креольски. Даг улыбнулся, вновь подумав о своей тете, которая находила французский скучным и очень плоским. Он заставил себя встряхнуться и достал из красивой желтой пластиковой папки прихваченное с собой досье. Это уже становилось серьезным. Маленький самолетик раскачивался на сильном ветру, от соседки пахло мелиссой, все шло прекрасно: он находился на работе.

Глава 2

Самолетик мягко приземлился на полосу аэропорта в Гран-Бурге. Государство Сент-Мари. Даг терпеливо дождался, пока соседка извлечет из кресла свои девяносто килограммов розовой плоти, и вскоре сам ступил на землю. Можно было подумать, что самолет никуда и не думал перемещаться: та же жара, те же деревья, то же небо, те же приземистые домишки. Только хлопающий на ветру национальный флаг – желтая звезда на ярко-синем фоне – и таможенник, который равнодушно прихлопнул печатью его паспорт, указывали, что он уже в другом государстве.

Снаружи вереница помятых такси ожидала пассажиров в тени каменных деревьев. Горячо любимый президент Макарио, чей сын был единственным дистрибьютером автомобилей на острове, будучи человеком рассудительным и дальновидным, подписал соглашение с иностранными производителями о возможности воспользоваться выгодными ценами на автомобили, которые вышли с завода с незначительными дефектами. Поскольку автомобильный парк пополнялся по мере того, как сбывалась очередная партия, Даг с трудом залез в машину, явно принадлежавшую к числу первых. Он дал адрес приюта, где воспитывалась очаровательная Шарлотта. Так сказать, припасть к истокам.

К счастью, дорога Пти-Бур не пользовалась большой популярностью, потому что шофер явно заключил компромисс между своим рулем, которому судьбой было предназначено вертеться только вправо, и законом, который предписывал катить влево: он решительно занял середину дороги. К огромному облегчению Дата, навстречу им попалась только одна упряжка, при этом быки благоразумно двигались строго по обочине. В противоположность некоторым своим соседям, охваченным лихорадкой модернизации, Сент-Мари из принципиальных соображений жила за счет тростникового сахара, а также экспорта бананов и рома. По пути встретились еще машины, груженные тростником, а если бы посетить какие-нибудь перегонные заводы, создалось бы ощущение, что вы вернулись на сто лет назад.

Пейзаж прокручивался перед глазами, и у Дата, который узнавал щиты по обочинам, ёкало в животе. Морн-Сен-Жан, с полями зеленой фасоли, Анс-Мариго, где он ловил крабов… Даже сам запах острова – сухой и резкий аромат цветов и йода – воскресил в нем множество воспоминаний, казалось бы давно уже забытых. Бурлящее клокотание воды внизу, под скалами. Тетина лавка, где всегда царили полумрак и прохлада и длинными цветными спиральками свисали клейкие полоскимухоловки. Вкус супа, который тетка ему готовила: крабы, зеленый горошек, плоды хлебного дерева и бананы. Кудахтанье в небольшом огороженном курятнике… Посылая его на поиски своего отца, Шарлотта, сама того не зная, увлекла его на путь по следам собственного прошлого.

– Приехали, патрон!

Даг попросил у шофера подождать его и двинулся по направлению к приюту. Это было большое белое здание, совсем недавно заново выкрашенное известью. Строгое и с виду солидное. Вполне мирное. Даг покачивал сумкой, стоя перед воротами с ухоженным садом за ними в ожидании, пока кто-нибудь ему откроет. Какая-то коротконогая монахиня наконец приковыляла к нему, бросая недовольные «Каsaye?!. Он протянул ей свою визитную карточку, украшенную девизом «Vitamimpenderevero» (посвятить жизнь истине), пояснив, что желал бы переговорить с матерью настоятельницей. Она внимательно оглядела его с ног до головы, затем удалилась, переваливаясь с боку на бок и покачивая головой, тряся в воздухе его карточкой, как пылающей головешкой.

Опять ожидание у решетки. Чтобы как-то убить время, он попытался определить, что за растения и кусты его окружают. По правде сказать, занятие было не слишком забавное: он ровным счетом ничего не смыслил в ботанике, к тому же начинал уже подыхать от жажды. Монахиня вернулась, вся запыхавшаяся, и сообщила ему на этот раз, что «paniproblem», мать Мари-Доминик ждет его. Он проследовал за ней по прохладному коридору, выложенному красной плиткой, мечтая об автомате с напитками. Учительница младших классов вела занятия, и звонкие детские голоски что-то повторяли за ней нараспев.

Мать настоятельница сидела за письменным столом розового дерева с резными выдвижными ящиками. Это была красивая женщина лет шестидесяти. Смуглая кожа, черные холодные глаза, которые, казалось, прямо говорили: «Поторопись-ка, сынок, делать мне нечего, только с тобой возиться!» Даг подождал, пока она предложит ему сесть, и только тогда начал:

– Мне очень неловко, что я вынужден вас побеспокоить, но у меня поручение от одной вашей бывшей воспитанницы, Шарлотты Дюма…

– Дюма… Да, понимаю, – оборвала его настоятельница, возвращая служебное удостоверение.

Даг посмотрел на ее полные приоткрытые губы, позволяющие видеть безукоризненно белые зубы, и у него появилось ощущение, что он рассматривает содержимое холодильника. Он вынужден был сделать усилие, чтобы продолжить:

– Мадемуазель Дюма поручила мне найти ее отца, я хочу сказать… настоящего отца.

– И какое это имеет к нам отношение? – спросила она, спокойно скрестив на груди руки.

Нет, ну в самом деле! Почему люди прикладывают всегда столько усилий, чтобы скрыть ту малость, которую они знают? Он с трудом подавил улыбку.

– Поскольку она воспитывалась у вас, я подумал, что вы могли бы сообщить мне какую-нибудь информацию

– По правде сказать, господин…

– Леруа.

– Месье Леруа. Прежде чем покинуть нас, Шарлотта попросила у меня свое досье. Я всегда придерживалась того мнения, что ребенок имеет право знать правду. И я рассказала ей все, что знала. Вот, Шарлотта Дюма.

Она протянула ему картонную карточку.

– Я знала, что вы придете. Шарлотта меня предупредила. Ученицей она была блестящей, но с очень плохим характером, такая упрямая, строптивая. Очень злопамятная. Это никогда ни к чему хорошему не ведет.

Даг молча выразил свое согласие: ему кое-что было об этом известно. Он взял карточку и быстро прочел:

ДЮМА Шарлотта:

– родилась 3 января 1971 года в г. Вье-Фор, Сент-Мари

– отец: неизвестен

– мать: Лоран Мальвуа, урожденная Дюма, родилась 8 февраля в По, департамент Жиронда; скончалась 4 октября 1976 года в г. Вье-Фор, Сент-Мари.

Вье-Фор. Черные свиньи, привязанные к кокосовым пальмам. Запах дикого антуриума, который обвивал фасад лавочки тети Амели…

– поступила в приют Святого Семейства: ноябрь 1976

– покинула: январь 1989.

И это все. Он уставился на мать настоятельницу Мари-Доминик, которая, казалось, позировала для статуи Терпения и Благовоспитанности, и прочистил горло.

– Все это мне уже известно. Мадемуазель Дюма мне об этом рассказала. Я надеялся узнать кое-что более существенное.

– Например?

– Ну, например, точные обстоятельства смерти ее матери. Или что в то время говорили о предполагаемом отце. В такого рода ситуациях, как правило, ходят всякие сплетни. Я, правда, не знаю, были ли вы уже в этой должности в те времена…

Она улыбнулась ему лукавой улыбкой мамаши, которая понимает все ухищрения сыночка, но провести себя не даст.

– Что касается сплетен, то на меня можете не рассчитывать. Я никогда их не слушаю. Про самоубийство ее матери я знаю лишь то, что мне в свое время рассказала сотрудница учреждения социальной помощи, мадемуазель Мартинес, если память мне не изменяет. Не знаю, жива ли она еще.

– Но вы вспомнили имя социального работника двадцать лет спустя! Почему?

– Может быть, просто потому, что у меня хорошая память на имена. Или, возможно, у нее было какое-нибудь необычное лицо. Или потому, что я не слишком много слышала таких печальных историй про маленькую девочку, которая однажды дождливым днем находит свою собственную мать повесившейся на балке веранды и долго сидит на корточках возле ее ног, ожидая, что кто-нибудь пройдет мимо и ее заметит. Если вам нужны подробности, свяжитесь с этой самой Мартинес, это все, что я могу вам в этой ситуации посоветовать. Она работала в Центре социальной помощи.

– Благодарю вас за помощь, – сказал он, поднимаясь и собираясь уходить.

Она смотрела на него, насмешливо сощурив глаза.

– Вы не слишком довольны, я вижу. Вы надеялись, что я выну фотографию из потайного ящика, как фокусник на арене? Увы, бедняжка, папа Шарлотты отнюдь не из таких кроликов, каких фокусник достает из шляпы. Боюсь, что вам предстоит проделать еще немало работы. Как у нас говорится: «Siouhatmoin,oukabamoinpagnien роиpotedleau».

«Корзиной воду не вычерпаешь. Я понял», – вздохнул он.

– Благодарю вас за напутствие. Не беспокойтесь, я найду дорогу.

Он взялся уже было за ручку двери, когда она добавила:

– Он называл себя Джими. Это мне Шарлотта рассказала. Ее мать все время говорила о Джими. Счастливо, господин детектив.

Он закрыл за собой дверь и покачал головой. Милейшая дама. Теперь ему оставалось только где-то отрыть мадемуазель Мартинес, которая в 1976 году была социальным работником. Направление: Центр социальной помощи и всякие административные хлопоты, то есть семьдесят пять процентов его работы.

Джими… Джими. В те времена этих Джими было как собак нерезаных, так же, впрочем, как и Бобов. У первых имелись взлохмаченные нечесаные шевелюры метр в диаметре и привязанные к шее гитары, у вторых антильские косички, тоже метр длиной, и привязанные к шее гитары. Все называли себя Джими или Бобом. Это было все же лучше, чем Туссен, Родриг или Дагобер, когда все девицы валялись на полу, слушая двойной альбом Вудстока[27]. Итак, будем искать Джими…

Прежде чем добраться до места назначения, Дату пришлось полчаса потеть в такси. Табличка на трех языках сообщала публике часы работы. Ему оставалось переждать два пива, один сандвич и три сигареты, спрятавшись под тентом, который из-за количества дырок больше походил на дуршлаг. Хозяин лавчонки слушал местную музыку, подпевая вполголоса. Местное пиво, дьяблес, имело острый привкус, и Даг пил его мелкими глотками, вновь погрузившись в воспоминания о бурной эпохе всех этих Джими и Бобов, когда наркотический кайф длился несколько дней подряд, и ради того, чтобы заполучить косячок, юные девицы заставляли вас поверить, будто вы – пуп земли и особа, вокруг которой вертится мир.

На бескрайних пляжах Сент-Мари он тоже познакомился с одной «метро», как называли французы жителей метрополии. Но у нее не было ни богатства, ни мужа. Зато она годилась для чего угодно, и звали ее Франсуаза. Он не стал ей признаваться, что только что завербовался в морской флот, это было бы плохо воспринято в то время, он предпочел путешествовать налегке. Франсуаза… Он почувствовал легкий озноб, предвещающий приступ тоски по прошлому, и посмотрел на часы. Ура, в последнюю минуту он оказался спасен: пора. Направление: учреждение с кондиционерами.

Кондиционеров оказалось даже слишком много. Им следовало бы раздавать куртки при входе. Ему казалось, что он медленно покрывается ледяной коркой, в то время как девица в приемной, белая, с красными пятнами на лице, притворялась, будто слушает его, пялясь кроткими, безразличными глазами. Он наклонился вперед.

– Послушайте, вы не могли бы позвать управляющего? Это позволило бы нам выиграть время, а то я скоро превращусь в айсберг.

– Господин Бэкер занят.

– А вы не можете позвонить ему по этой штуке, а?

Она смущенно заерзала на стуле.

– Его нельзя беспокоить.

Понятно, кофе пьет. Или сидит в сортире, или скачет на своей секретарше.

– Когда можно будет его увидеть?

– Нужно договориться о встрече.

– Именно. А что, по-вашему, означает: «Когда можно будет его увидеть?»

– Нужно договориться о встрече.

Черт побери! Ему попался исключительный экземпляр клинической идиотки. Он ломал голову, как ему выпутаться из этой ситуации, когда какой-то толстый тип, втиснутый в рубашку, такую же белую, как его отвислые щеки, нервной припрыжкой вошел в холл.

– Господин Бэкер! – заголосила девица с выражением потерпевшей кораблекрушение, наконец-то заметившей какое-то судно.

– Что? Я спешу! – изрыгнул толстяк, вытирая платком потный лоб.

– Тут один месье, он хочет договориться с вами о встрече.

Бэкер прошелся по Дагу взглядом, который очень хотел сделать резким и колким, но, похоже, он как следует наклюкался пунша.

– Чего ему от меня надо? – пробормотал он.

– Детективное агентство «Мак-Грегор», – ответил Даг, поспешно вытаскивая и показывая свою карточку. – Я бы хотел получить информацию об одной из ваших служащих.

– Сейчас?

– Почему бы и нет? Я займу у вас всего несколько минут.

Явно успокоенный последним заявлением, Бэкер сделал Дагу знак следовать за ним и ловко лавировал впереди до самого своего кабинета.

– … дите, Мак-Грегор.

Даг не стал его разочаровывать и погружаться в долгие бесполезные объяснения. Бэкер рухнул в кресло, которое явно привыкло к такому обхождению, и посмотрел Дагу прямо в глаза, затем перегнулся через стол и прошептал:

– Вам не кажется, что кондиционер слабоват?

– Как промышленная криогенная установка – пожалуй, а если просто хочется замерзнуть, так в самый раз.

Бэкер какое-то время переваривал это здравое суждение, затем на всякий случай решил с ним согласиться:

– Да, да… Так что? Что вы расследуете?

– Я разыскиваю мадемуазель Мартинес, которая работала здесь в тысяча девятьсот семьдесят шестом году.

– А, понятно. Посмотрим картотеку.

Он нажал на какую-то клавишу своего навороченного телефонного аппарата – такая модель, похоже, выдавалась только особо ценным кадрам – и отдал пару приказов, следует признать, почти связных.

– Работка…

– Да уж.

Бэкер выпятил грудь колесом.

– Вы даже себе не представляете! На нас висит более двух тысяч дел, и это только по району Гран-Бург, а? Потому что Вье-Фор – это совсем другое дело.

– Да что вы говорите?

– Да, да, совсем другое. Здесь у нас Гран-Бург. А там Вье-Фор, да, да.

Кошмар. Даг не знал уже, как заставить свои губы улыбнуться этому проспиртованному гиппопотаму, когда вошла секретарша. Крупная темнокожая мулатка с короткими волосами произвела на него впечатление вполне адекватной особы, и это обнадеживало.

– Здравствуйте. Вот карточка мисс Мартинес.

– Спасибо, Бетти, спасибо, да, да… Но скажите-ка, у вас имеется официальный ордер?

Ну вот, здрасьте!

– Нет, мне просто нужна информация, ничего официального.

– Так-то оно так, но я не знаю, могу ли я вам сообщить данные об одной из наших служащих, если у вас нет ордера. Это частные сведения, понимаете, месье.

Даг опустил голову.

– Я должен связаться с мадемуазель Мартинес по поводу семейного дела. Ее племянник, живущий сейчас в Соединенных Штатах, хотел бы ее отыскать, но потерял адрес.

Это пришло само собой: он питал слабость к импровизированной лжи.

– Ну, да-да… Что вы об этом думаете, Бетти? – поинтересовался толстяк, потряхивая щеками.

Бетти явно думала о том, что дело затягивается, а у нее болят ноги, сам попробовал бы взгромоздиться на пятнадцатисантиметровые каблуки.

– Я не думаю, что мадемуазель Мартинес упрекнет нас, если мы поможем ей встретиться с племянником.

– Да-да… Послушайте, господин Мак-Грегор, решите этот вопрос с Бетти. У меня назначена встреча, мне пора идти.

Встреча с загубленной предстательной железой, поставил диагноз Даг, следя, как Бэкер, равномерно покачиваясь, идет в направлении двери. Он повернулся к Бетти и улыбнулся ей.

– Так можно познакомиться с карточкой?

– Вы из полиции?

– Детективное агентство «Мак-Грегор», – вздохнул он, в который раз вытаскивая свои документы.

– Фальшивка. Так что вы хотите от этой несчастной Мартинес?

– Я вам уже сказал.

Она скептически усмехнулась и уставилась своими красивыми карими зрачками прямо в черные глаза Дата.

– Ну ладно. Элоиза Мартинес, не замужем, родилась в тысяча девятьсот пятнадцатом году на Доминике. На пенсии с тысяча девятьсот восемьдесят пятого года. Живет в Сент, на Тер-де-О. Авеню Кей-Плат, дом сто пятнадцать. Надеюсь, вы не насильник пожилых дам.

– А что, похож?

Она улыбнулась:

– По правде сказать, непонятно, на что вы похожи.

Он размышлял над ее словами, спускаясь по ступеням лестницы, ведущей в уличное пекло. Оказавшись снаружи, он сел на скамейку, чтобы дождаться такси, и стал думать. Он всегда полагал, что кажется красивым мужиком: возраст немного за сорок, ни одного седого волоса, почти правильные черты лица, в нем что-то есть от эфиопского императора, и вот на тебе: это невинное создание поселило в нем сомнения. Правильно ли он представлял себя самого? Задав себе этот мучительный вопрос, он решил отправиться пешком до центральной площади и попытаться поймать такси там. Ну так вперед! Сумка колотила по спине, как в незабвенные времена всяких Джими. Ощущение, что за ним кто-то идет, заставило его несколько раз оглянуться, но ничего особенного он не приметил. Профессиональная паранойя, решил он, ускоряя шаг.

Дубль второй: болтающаяся кабина, красные потные туристы, маленький аэропортик, поджаренный на солнце, как булочка на противне. Это и есть Сент. Крошечный архипелаг в двухстах сорока километрах от Сен-Мартен. Тер-де-О, шесть километров в длину и три в ширину, единственная проезжая дорога, машин практически нет.

Как и все, первым делом он, вытирая лоб, направился в прокат мотороллеров. Четверть часа спустя он уже тормозил возле довольно крепкого домишки. В окружении цветущих гибискусов, он весь был розово-голубым: голубые стены, розовые ставни, на краю дороги припаркована старая «четырехсотка», подкрашенная суриком. Да, похоже, Элоиза Мартинес не являлась фанаткой «Мира автомобилиста». Даг пристроил мотороллер под пальмой и потянулся к звонку обитой дерматином двери.

Ответа Даг не дождался. Он обошел домик, но занавески были опущены. Он позвонил снова. Элоизе Мартинес исполнилось уже семьдесят. Сейчас было около семи вечера, темнело, должно быть, Элоиза где-то неподалеку, тем более что свою машину она оставила возле дома. Даг внимательно осмотрелся вокруг направо, метрах в двухстах, какая-то полуразвалившаяся хижина, вся увитая бугенвиллеей, семейство собралось на лужайке перед домом и резалось в карты; направо деревянный дом с наглухо закрытыми ставнями, растения оплели его сверху донизу. Оставалось только ждать. Он оперся на дверь и чуть было не растянулся на пороге, когда дверь вдруг поддалась под его весом и широко распахнулась.

Но открыла ему отнюдь не Элоиза Мартинес. Ему вообще никто не открывал. Он вслепую протянул руку, пытаясь нащупать выключатель. Брызнул свет, осветив большую комнату, заставленную мебелью из ивняка, диван в цветочек, забитые безделушками этажерки, низкий столик с плоским телевизором, вазу, в которой еле помещался огромный букет ярко-желтых гибискусов. На стенах фотографии в рамках, постер рекламы зубной пасты с красивым загорелым мужиком на водных лыжах. Не было только самой Элоизы Мартинес.

Но потом он увидел и ее. Она лежала на полу, за диваном, и ее ноги, обутые в белые сандалии, конвульсивно дергались. Он бросился к ней. Маленькая хрупкая женщина с седыми волосами. Она посмотрела на него уже стекленеющими глазами и прошептала:

– … таблетки…

Он проследил направление ее взгляда и, схватив флакон пилюль с этажерки, рывком открыл его. Пожилая дама дрожала, ее пальцы были влажными. Ему удалось наконец подцепить две пилюли и втолкнуть их ей в рот. Она прикрыла веки, словно желая поблагодарить, затем, резко дернувшись, привстала, застыла и с глухим стуком упала на пол, ее бесцветные глаза оставались открыты. Слишком поздно. Он тупо смотрел на ее приоткрытый рот и желтоватую искусственную челюсть, неподвижные зрачки, тонкие седые волосы, которые колыхались от сквозняка. Он осторожно приподнял ее руку, старясь нащупать пульс. Ничего. Никаких сомнений не оставалось: она мертва.

Вот уж повезло так повезло. Ни капли крови, никакой раны, типичный сердечный приступ. Наверное, она слышала, как звонят в дверь, надеялась на помощь, а он, как последний идиот, прогуливался вокруг домика, теряя время. Черт. Явись он на несколько минут раньше, она осталась бы жива. Наверное, это глупо, но он чувствовал свою вину.

Он поднялся, злясь на самого себя и заодно на жизнь. Ему позарез нужно было как-то подкрепить силы. Видеть, как она умирает прямо у него на руках, хотя он и не знал ее, оказалось очень тяжело. Он заметил ряд бутылок на низком столике и наклонился, чтобы рассмотреть этикетки. Ром, конечно, и снова ром, ром уже стоял у него поперек горла! А, вот и бутылка хереса. Он откупорил ее и уже приготовился хватить изрядный глоток, когда вдруг звук клаксона раздался так близко, что он подпрыгнул от неожиданности. Струя хереса из бутылки оставила широкий след на его рубашке. Просигналившая так некстати машина, рыча, проследовала своей дорогой, ее молодые пассажиры горланили во все горло. Даг отыскал крошечную кухню, что по коридору направо, и открыл кран с горячей водой, чтобы привести себя в порядок.

Закрывая кран, он их и увидел. Два стакана. Не вымыты. Он втянул носом запах. В обоих был ром.

Хороший. Край одного из стаканов запачкан бледнорозовой губной помадой. Даг вернулся к трупу. На губах Элоизы Мартинес оставались розовые следы. Она пила из одного стакана, а из второго пил кто-то еще. Подруга? Друг? Любовник? Он пожал плечами: ну и что это могло ему дать? Она имела право принимать кого угодно. Он реагировал как типичный коп, дурацкая привычка. Кстати, о полицейских, самое время им позвонить. Но сначала следовало провести небольшой обыск по всем правилам. Никогда не знаешь, что пригодится.

Для начала он бросил взгляд на фотографии в рамочках и сразу же ее узнал: светлые глаза и личико с острым подбородком, в тридцать, сорок, пятьдесят лет, часто в окружении ватаги ребятишек. Он задержался на самых старых из них, внимательно рассматривая детей на снимках, и не был разочарован: Шарлотта действительно оказалась на одном из них, она испуганно вцепилась в юбку мадемуазель Мартинес, длинные волосы заплетены в косички, зеленые глаза, кошачий взгляд. Ну и что дальше? Оторвавшись от фотографий, он направился к бюро с круглой крышкой, стоявшему в глубине комнаты. Он осторожно обошел тело и приблизился к столу. На поверхности ничего, кроме стакана с карандашами и ручками и журнала кроссвордов, уровень пятый. В ящиках педантично разложенные картонные папки с крупными буквами на обложках: «Электричество», «Вода», «Налоги», «Пенсия», «Личное».

Он жадно схватил папку с этикеткой «Личное».

Там оказались письма. Вскрытые, расправленные и разложенные в хронологическом порядке. Письма от родственников, живущих в самой Франции, письма от подруг и тому подобное. Чтобы разобрать их все, понадобился бы не один час; он ограничился лишь тем, что быстро пролистал, бросая взгляд на подпись, когда вдруг одно из них привлекло его внимание: подписано оно не было. Обычный листок в клеточку, на котором неловкой рукой начертано несколько слов: «Она не покончила с собой. Ее убил дьявол. Не говорите об этом никому, или он убьет и малышку». Дата тоже не указана. Дрожащий почерк читался с трудом, почерк алкоголика.

Элоиза Мартинес вложила его между двумя другими письмами: от сентября и декабря 1976 года. Значит, она, должно быть, получила его уже после смерти Лоран Дюма. Да, никаких сомнений, это письмо имело отношение к Лоран. Рокот мотора прервал его размышления. Имело ли смысл ему дальше оставаться здесь? В конце концов, насколько мог он судить, Элоиза Мартинес скончалась от сердечного приступа, и помочь ей он никак не мог. Он сложил письмо, засунул его в карман брюк, поприветствовал труп кивком головы, перешагнул через подоконник, бесшумно скользнул в темноту и добрался до дороги. Сотни крабов тулулу выползли на свой традиционный вечерний променад, и он слышал, как под его подошвами хрустели их скорлупки. Отвратительно. И разумеется, фара мотороллера не работала.

По засаженной акациями улице он медленно доехал до самого центра города, уселся за стол в маленьком ресторанчике, украшенном бамбуком, заказал пиво и Коломбо, мясное рагу с рисом, по-прежнему ломая голову над тем, что ему удалось узнать.

Итак, кто-то решил, что Лоран не покончила с собой, а была убита. Бред соседа-алкоголика? Кто бы мог это ему теперь рассказать? Элоиза Мартинес скончалась так некстати. После того как это произошло, ему только и оставалось, что вернуться в Филипсбург, сообщить Лестеру, что он потерпел фиаско, и возвратить деньги Шарлотте. Может быть, вначале позвонить, чтобы узнать, что ему теперь, по ее мнению, делать? Он порылся в своем отощавшем кошельке и извлек смятый клочок бумаги, на котором он тогда записал телефон мисс Дюма. Было 9 часов. Вполне вероятно, она находилась дома, а он – вот уж повезло – догадался захватить с собой мобильник. Но – вот уж не повезло, – набирая номер, он заметил, что нервно пульсирует сигнал «батарейка садится». А он внезапно вспомнил, что забыл зарядное устройство у себя в кабинете.

– Алло?

Какой-то тип. Голос мрачный.

– Я хотел бы поговорить с Шарлоттой Дюма.

– А кто это?

Акцент явно южноамериканский.

– Леруа, Даг Леруа, это срочно. На моем телефоне садятся батарейки, и…

На том конце провода какое-то шушуканье. Сигнал садящейся батарейки начинает мигать сильнее.

– Алло, Леруа?

Шарлотта. Он предпочел обойтись без приветствий:

– Я звоню из Сент. Сейчас все объясню. Послушайте, похоже, след оборван. Я могу продолжать, но надежды немного. Я хотел бы знать ваше мнение.

Приглушенный мужской голос на том конце:

– Что еще за Леруа? Что он там нарыл?

– Заткнись. Вы все еще здесь, суперсыщик?

– Сейчас отключится…

– Мне нужно его найти, это очень важно для меня, понимаете?

– Так да или нет?

– Продолжайте. Еще четыре дня. Ни одним больше. У меня нет денег…

Отключилось.

Даг бросил бесполезный отныне аппарат в сумку. Четыре дня. И зачем они ему? Он доел свое Коломбо, переперченное и уже остывшее. Разумеется, милая Шарлотта поддерживала с Васко Пакирри куда более тесные отношения, чем желала в этом признаться. Ну и дальше-то что? Это ничего не добавляло к тому факту, что Элоиза Мартинес мертва, а сам он валится с ног от усталости. Остается только поискать гостиницу и на своей шкуре убедиться, действительно ли утро вечера мудренее.

Шарлотта повесила трубку, по ее лицу невозможно было догадаться, о чем она думает. Мужчина, стоящий за ее спиной, пожал плечами:

– И зачем это все, только время теряешь, киска.

– Это мои деньги, что хочу, то и делаю.

Васко Пакирри красноречиво воздел глаза к потолку. Эта метисочка совсем сбрендила! Растранжирить свои монеты, чтобы найти козла, который когда-то трахнул ее мамашу! Можно подумать, он сам знал, кто его отец… Он переместил девяносто пять килограммов своих золотистых мышц к трельяжу, который украшал угол большой каюты, отделанной красным деревом, и уселся на маленький атласный пуфик. Неподвижно стоя возле большой кровати, застланной покрывалом из такого же атласа, Шарлотта нервно кусала ногти.

Дождевые струи лениво колотили по белому корпусу яхты.

– Ты все грызешь себя, а что от этого изменится?

– Тебе не понять. Ты просто жирный кретин, ублюдок, которому на все плевать. Мать твоя была шлюхой, так что, конечно…

Васко адресовал сам себе в зеркало ослепительную улыбку, потом ответил по-испански:

– Не пытайся вывести меня из себя: нет у меня сегодня настроения.

Он схватил щетку, стал расчесывать густые черные волосы, которые падали у него до пояса, попутно любуясь игрой своих выпуклых мускулов, бронзовым оттенком маслянистой кожи и красивым лицом, достойным вождя ацтеков.

– Сукин сын! Ты даже не знаешь, что это значит: выйти из себя. Ты вообще не мужчина, ты просто вонючий импотент!

Шарлотта приблизилась к нему и рассматривала презрительным взглядом.

Он поднялся, со щеткой в руке.

– Ты меня достала, Шарлотта, сейчас ты у меня получишь!

– Давай, ну давай, ублюдок, слабо? Хоть что-нибудь сделай, мешок с костями!

Она с силой толкнула его обеими руками в грудь. Он не сдвинулся с места ни на сантиметр и, продолжая все так же улыбаться, резко хлестнул ее щеткой по лицу. Она, не удержавшись на ногах, навзничь упала на кровать, ее шелковый белый халатик задрался, открыв голые ноги. Он, по-прежнему улыбаясь, склонился над ней.

– Vetealinfiemo![28] Мерзкое ничтожество! У меня завтра фотосессия. Думать надо! Из-за тебя у меня теперь будет черт знает что, а не физиономия! – проорала она, поднеся руку к огромной гематоме, которая начинала уже наливаться синевой между глазом и виском.

Медленно помахивая щеткой, Васко приблизился к ней и другой, свободной рукой развернул лицом вниз. Он задрал халатик, обнажив округлые ягодицы Шарлотты, и, склонившись над ней, провел жесткой щетиной щетки по нежной коже, затем прошептал на ухо:

– Ну сколько?

– Раз пятьдесят… – промурлыкала Шарлотта, уткнувшись лицом в простыни.

Васко выпрямился, грациозным движением откинул голову, отчего пышная шевелюра, мешавшая ему, плавно взлетела назад, поднял руку и начал хлестать.

Глава 3

Даг внезапно проснулся. Ему приснилось, что перед ним стоит Элоиза Мартинес. Ее мертвое лицо ему улыбается, пустые глаза смотрят на него, не видя, а морщинистая рука нежно гладит его курчавые волосы, слегка дергая за корни, не сильно, просто как предупреждение. А ее голос, нежный, преисполненный бесконечной жалости, говорит ему: «Как же ты глуп, бедный Дагобер… » Во сне он отбивался, пытаясь избавиться от ее ласки.

На потолке вертелся, поскрипывая, слабосильный вентилятор. Было темно, хоть выколи глаз, но Даг прекрасно осознавал, где находится: в гостинице под названием «Хлебное дерево», почти на самом берегу. Он слышал, как волны разбиваются о песчаный берег. Зажигать свет ему не хотелось. Он на ощупь стал искать сигареты и чуть было не опрокинул стакан с водой, который поставил на ночной столик. Какого черта этой мадемуазель Мартинес пришло в голову нанести ему этот ночной визит? То, что ему довелось увидеть, как она умирает прямо у него на руках, потрясло его больше, чем он мог предположить. Хотя смерть была для него делом привычным. Потушив наполовину выкуренную сигарету, он решил, что снова попытается заснуть. Одеяло казалось влажным и тяжелым, он отбросил его подальше, долго ворочался в постели, пока наконец уже под утро ему не удалось заснуть.

Проснулся Даг около девяти. Голова тяжелая, глаза будто засыпаны песком, а зевал так, что, казалось, вотвот свернет челюсть. На террасе комнаты он проглотил чашку кофе. Он чувствовал себя не лучше, чем старый крокодил, вытащенный из вонючего болота. Вот уж обрадуется Лестер, когда увидит его отчет о расходах: 500 франков за ночь… Он, похоже, постарается поторопить его возвращение. Девушки с веревочками вместо трусиков, визжа, барахтались на пляже под неодобрительными взглядами двух уборщиков. Глядя, как они весело возятся на песке, Даг почувствовал себя стариком. Один из подметальщиков, здоровый мужик в шортах, подошел к ним, и они глупо хихикали, пока он заговаривал им зубы.

Он вновь увидел, как подходит к Элен на пляже Сен-Китс. Та же победоносная улыбка, та же грудь колесом. Она заведовала гребным клубом гостиничного комплекса. Даг каждый день брал напрокат доску для серфинга, выделывал на ней самые замысловатые фигуры, как мальчишка, желающий, чтобы его заметили. Однажды днем она сказала ему: «Послушайте, почему бы вам не пригласить меня поужинать? Это позволило бы вам хоть немного отдохнуть».

Когда она торжественно ступила на порог ресторана отеля, словно высокая белокурая статуя, затянутая в серебристый саронг[29], Даг почувствовал себя обязанным отослать обратно пошлое местное пиво и заказать калифорнийское шампанское. Как давно они уже не виделись? Месяца два? Полное фиаско. Два года споров, запутанных отношений, астрономических телефонных счетов. Нет никаких сомнений, что у нее есть кто-то другой. Красивый белый директор красивого белого отеля. Он вздохнул, нашаривая свою пачку «Кэмела» без фильтра.

«Как же ты глуп, бедный Дагобер… » Черт, и чего эта старая карга к нему привязалась? Она напомнила ему школьную учительницу мадемуазель Розу Туссен. Роза Туссен была черной, но у нее был такой же голос и такой же полный сострадания взгляд, когда она обращалась к нему, словно говоря: «Бедняжка, ты не виноват». Он встряхнул головой: да что это на него нашло, в сорок пять лет вспомнить о своей бывшей учительнице, и все из-за какой-то почтенной дамы, которую он видел всего-то несколько минут? Он отправился в ванную, чтобы принять ледяной душ: так советовали в американских детективах. Ощущение было, слов нет, омерзительным, его тут же стал колотить озноб, но следовало признать, это средство довольно действенное. Он хоть догадался захватить переходник для своей электробритвы? Ну да. Очко в его пользу. Выбритый Дагобер – это уже совсем другой Дагобер, и он отправился надевать джинсы и серую футболку, попутно любуясь собой в зеркале. Неплохо сложенный, мускулистый, ни грамма жира… Нет, в самом деле, он мог быть доволен собой. Жаль, что Элен не разделяет этого мнения.

Оказавшись на улице, Даг решил добраться до ГранБурга, покопаться в местных архивах. Там он по крайней мере мог бы ознакомиться с подробностями драмы, которая случилась двадцать лет назад. Он опять потащил с собой сумку до аэропорта Тер-де-О. Это уже становилось однообразным, да и таможенники вот-вот начнут задавать вопросы.

Двадцать пять минут полета в перегретом салоне. Чтобы убить время, он стал листать брошюрку для туристов, любезно предоставленную в распоряжение пассажиров. «Карибы… Россыпь островов, над которыми витает дух тайны и приключений». Точно в яблочко. Тайна и приключения, и все это свалилось на голову ему одному, несравненному Дагоберу Леруа. «Людская мозаика, перекресток цивилизаций». И это точно. Разве он сам не похож на такое лоскутное одеяло, куда вплелись предки караибы, африканцы, нормандцы, где есть даже капелька китайской крови: ей он обязан своей прапрабабке по материнской линии, которая, едва получив вольную, начала семейную жизнь с одним из иммигрантов, недавно лишь прибывшим из Кантона. Спасибо тебе, туристическая брошюрка, нашпигованная здравым смыслом! Когда вещи так изложены, они кажутся столь простыми, что поневоле спрашиваешь себя, почему иногда так трудно жить.

Гран-Бург со вчерашнего дня совершенно не изменился. Даг по привычке подозвал такси и спустя несколько минут оказался возле городского архива, где довольно развязная секретарша показала ему интересующий его отдел. Вполне привычный к подобного рода поискам, Даг быстро вставил микрофильм в просмотровое устройство. Сентябрь, октябрь, вот пятое число, это оказалось на пятой странице, местные новости Вье-Фор, а первая страница уделила большое место отставке министра труда. «Самоубийство на Гран-Маре. Молодая женщина найдена повешенной на веранде».

Он посмотрел фотографию, которой была иллюстрирована статья. Неудачное черно-белое клише, довольно размытое, где полная белая женщина прижимала к груди девочку. Женщина показалась ему смутно знакомой, без сомнения, потому, что была похожа на Шарлотту. Она не улыбалась, взгляд ее был устремлен куда-то вдаль. Он стал вчитываться в текст: «Жертва, Лоран Дюма-Мальвуа, страдала депрессией. Она проживала с дочерью Шарлоттой, 5 лет, на Гран-Маре, дом 45. Именно девочка и обнаружила тело матери рано утром и сидела на корточках у ее ног до прихода соседа, господина Луазо, 65 лет, рыболова на пенсии, проживающего в соседнем доме 43».

Далее следовало интервью с вышеупомянутым Луазо: «„Это я ее нашел. Она висела там, лицо все синее, язык высунут, а малышка сидела на полу, она совсем не плакала, только смотрела на свою мать, которая все поворачивалась на своей веревке. Я тогда забеспокоился, потому что обычно видел их по утрам, они мимо меня в детский сад ходили. Даже если бы она напилась как свинья, она бы не забыла отвести девчонку в садик. Это дело святое. Она была славная женщина, немножко на выпивку слаба, а так хорошая мать, вы понимаете. Жизнь у нее была непростая, муж ее выгнал из-за дочки… и тогда я подумал, может, заболела или еще что, надо пойти посмотреть, ну и пошел… " Свидетельство господина Луазо было подтверждено другими соседями. Судя по всему, в данном случае опять имела место драма, связанная со злоупотреблением алкоголем, это самый настоящий бич нашего прекрасного острова».

В следующем номере сообщалось, что похороны назначены на понедельник, и уточнялось, что ввиду отсутствия близких родственников Шарлотта будет передана социальному работнику мадемуазель Элоизе Мартинес для дальнейшего определения в монастырский приют.

Два дня спустя фотография с похорон и подпись под ней: «Девочка, потерявшая мать, хотела бы отыскать своего отца». Судя по всему, папаша остался глух к этому трогательному призыву. Если верить газете, Элоиза Мартинес собиралась передать ребенка в воспитательный дом сиротского приюта, где девочка должна была находиться вплоть до совершеннолетия. Даг склонился, чтобы повнимательнее рассмотреть фотографию с похорон. На ней можно было различить Элоизу Мартинес в унылом платье, которая держала за руку маленькую Шарлотту, какого-то мужчину с волосами с проседью, затянутого в темный костюм, – Луазо, конечно; толстых теток в нарядных платьях и совершающего богослужение священника, небольшого роста мужчину лет сорока: отец Оноре Леже. Ни одного белого, кроме Мартинес. Лоран Дюма и вправду была отвергнута своей общиной. И все из-за маленькой Шарлотты, которая и в этом возрасте казалась уже очень хорошенькой. Жизнь, загубленная к чертям собачьим из-за супружеской неверности и цвета кожи, выругался про себя Даг. Если бы Лоран спала с каким-нибудь белым, она своего старика могла обманывать направо и налево. Он бы проглотил историю о том, что девчонка от него, и Шарлотта посещала бы лучшие школы, а сейчас была бы владелицей немаленького состояния. А вместо этого – убогая хижина из гофрированного железа, похороны, сиротский приют.

Он быстро прокрутил последующие номера газеты. Ничего. Достал записную книжку и отметил в ней: "Джон Луазо», на тот случай, если старый рыбак все еще жив. Потом добавил: «отец Оноре Леже». Священнику должно быть около шестидесяти. Даг попытался припомнить мессы, на которых ему доводилось присутствовать с тетушкой. Нет, тот кюре выглядел гораздо упитанней.

Чтобы успокоить совесть, он проверил данные за 1987 год, когда человек по имени Мальвуа отбросил копыта. Так и есть, в рубрике «Гражданское состояние»: Кристофер Мальвуа, кавалер ордена «За заслуги», бывший заместитель министра почтовой службы, бывший администратор сахароваренного завода, «хорошо известный в регионе, где он являлся председателем различных благотворительных организаций (возможно, и того приюта, где прозябала Шарлотта?)… единодушно скорбим». Еще бы! Достаточно только на фотографию посмотреть: бесцветные глаза, редкие седые волосенки на верхушке черепа, лицо суровое, худое, лишенное растительности, плотно сжатые челюсти, ни дать ни взять пастор-вегетарианец. Уверен, он ни секунды не сомневался, прежде чем вышвырнуть Лоран. «Скончался в возрасте 74 лет». Стало быть, он был как минимум лет на двадцать старше своей бывшей жены. Причина смерти: сердечный приступ. Возможно, от чрезмерного хохота.

Даг погасил проекционное устройство, поблагодарил развязную секретаршу и чуть ли не на ходу вскочил в автобус-недомерок, который как раз трогался, намереваясь отправиться во Вье-Фор. Маленькое маршрутное такси проделало свой путь в рекордные сроки, при этом водитель не отрывал рук от клаксона. Даг выбрался оттуда с большим облегчением и, предварительно подкинув монетку, решая, отправиться ли ему сначала к Луазо или к кюре, сел в такси и назвал шоферу адрес: авеню Гран-Маре, дом 43. У него было ощущение, будто он принимает участие в какой-то дурацкой игре в следопытов. Кое у кого может сложиться впечатление, что частные детективы живут себе припеваючи между двумя убийствами и тремя бутылками скотча. А на самом деле они проводят дни напролет в скучной изматывающей беготне туда-сюда, истекают потом, и все это для того, чтобы склеить мельчайшие кусочки чужих, не слишком интересных жизней.

Такси проезжало через весь Вье-Фор, и у Дата внезапно возникло ощущение, что время остановилось. Ничто не изменилось с тех давних пор. Яркие краски домов, изумрудно-синий цвет моря, мужчины в белых балахонах, которые курили, опершись на плохо пригнанные доски закрытых магазинов. Такси выехало на главную улицу. Даг внезапно изогнулся на своем сиденье. Вот дом 18, лавочка, выкрашенная в ярко-зеленый цвет. Именно здесь находился тетин сувенирный магазин. Прежде чем такси свернуло, он успел разглядеть витрину, заставленную одноразовыми фотоаппаратами, туристическими брошюрами и огромными раковинами. Выходит, последователи тети Амели не изменили коммерции. Казалось, весь город оказался во власти колдовства, и Дату даже показалось, что он узнал одну из пожилых женщин, которая продавала на рынке арбузы. Но нет, это невозможно: ей тогда должно быть уже больше ста лет.

Остановиться, расплатиться, выйти. Луазо жил в типичном рыбачьем домишке, в саду чинились рыболовные верши, на крыше, сляпанной из рифленого листа, деревянных брусков и цемента, были развешаны сети, сам домик выглядел каким-то кособоким. Даг обогнул внушительного вида банановое дерево и постучал в дверь.

– Никого нет, – раздался голос за его спиной.

Он обернулся. Дряхлый старичок сидел на перевернутой дырявой лодке, в тени развесистого мангового дерева, в углу рта прилепилась сигарета, глаза смотрели куда-то мимо.

– Я ищу господина Луазо.

– Это я, – ответил тот, не поворачивая головы.

– Но вы же только что сказали, что никого нет.

– В доме никого нет, потому что я-то ведь снаружи.

Шутник. Даг любезно улыбнулся в ответ.

– Ну конечно. Здравствуйте. Позвольте представиться: Даг Леруа. Я друг Шарлотты Дюма.

– Не знаю такую. Она что, живет здесь?

– Шарлотта Дюма, дочь Лоран Дюма, белой женщины, которая жила здесь в тысяча девятьсот семьдесят шестом году. Вы ее помните?

Прежде чем ответить, старик сплюнул на землю:

– Белая? Белая женщина, которая жила здесь в тысяча девятьсот семьдесят шестом году?

– Да.

– Нет, не помню.

Даг испытал яростное желание сцепить пальцы на старой морщинистой шее и придушить старикашку. Джон Луазо откровенно над ним издевался. Справившись с собой, Даг медленно проговорил:

– Это вы ее нашли, когда она повесилась на веранде.

– А, эта! Ну да. Не очень-то красиво, нет. Вся синяя, язык наружу, а малышка рядом сидит, о нет, смотреть на такое… Господь дал, Господь взял.

Даг поспешил прервать его:

– Я друг ее дочери, Шарлотты. Она хотела бы знать, что вы можете вспомнить о ее матери. Может, у нее были друзья, которые ее навещали, может, вы слышали что-нибудь о ее отце…

– Отце той белой женщины?

– Нет, отце девочки, – терпеливо ответил Даг. – О мужчине, который спал с Лоран.

– Лоран, звучит как Лотарингия…[30] И Эльзас. Я там воевал. Холодно было. Господь не любит, когда тепло.

Так-так-так… А старик-то маразматик. Очередной напрасный визит. Даг решил потратить на него еще минут пять и оставить в покое.

– Вы знаете, почему она повесилась?

– Белая женщина?

– Да.

– Она не повесилась. Это ее дьявол повесил.

Дьявол! Именно это и было написано в записке Мартинес. Алкогольно-мистический бред.

– Муж вышвырнул ее, потому что у нее был дурной глаз, – продолжил Луазо, осенив себя крестом. – Поэтому она и умерла. Она ходила к плохим людям. К ним нельзя ходить. Духи забрали ее душу. Господь сказал…

– К каким людям она, например, ходила? – прервал его Даг.

– Их много было, этих людей. Это они покупали ей ром. То, что у нее была белая кожа, им было совсем не противно, нет, они заводили ее внутрь, и все, а я знал, что это очень плохо, что у нее потом будут проблемы. Избави меня от греха и искушения…

Чем дальше, тем лучше: Лоран прикладывалась к бутылке. Шарлотта будет просто счастлива об этом узнать. Даг продолжал:

– А того самого мужчину, который сделал ей дочку, первого, вы знаете? Вы что-нибудь о нем слышали?

– Мужчина? Первый? Первый грешник? Который ее увел от мужа? Нет, об этом я ничего не знаю. Он здесь не жил. Он никогда к ней не приходил. Он был плохой. Разбросал свое семя по ветру и исчез. А потом пришел козлище, и копыта у него были раздвоены…

Этот словесный понос все-таки следовало остановить.

– Большое спасибо, господин Луазо. Вы мне очень помогли. Вы хорошо ладили с той женщиной, которая повесилась?

– Я? Ну да. Хорошая девушка. И малышка тоже очень милая, мордочка всегда в варенье… Я говорил ей меньше пить, ну, ее мамаше. Оставался с девочкой и показывал ей, как рыбу чистить… Какая жалость! Бог дал, Бог взял…

«Хоть бы Бог пришел взять тебя прямо сейчас!» – злобно подумал Даг.

– Еще раз большое спасибо, и до свидания.

– Вы уже уходите?

– Мне нужно на самолет.

– Нет, корабль.

– Что?

– Корабль лучше. Самолет – это плохо: он делает в небе дырки. На корабле лучше. Он ласкает море.

– Вы совершенно правы. До свидания.

Даг большими шагами направлялся к дороге, когда старческий голос за спиной буквально пригвоздил его к месту:

– Его звали Джими, того мужчину, который не из здешних. У него была отметина. Как она говорила, отметина дьявола. Но я не помню какая. Кажется, у него были раздвоенные копыта.

Ложная тревога. Даг пожал плечами: пусть себе бормочет, старый болван.

Дом номер 45 находился метрах в пятидесяти вниз по улице. Две полустертые синие цифры на входной двери. Крошечный домишко, похоже, остался таким же, каким был двадцать лет назад. Сложенный из древесины каштана, почти развалившийся, с дырявой верандой, с которой свисали оторванные рейки, крышу поддерживали некогда зеленые стойки. Ставни были вырваны с мясом. В углу ржавела какая-то коляска. Должно быть, никто с тех пор не изъявил желания поселиться в доме, оскверненном такой страшной смертью. Как убого выглядела эта развалившаяся хижина среди разросшихся сорняков. Даг представил себе, как Лоран Дюма медленно поворачивается на веревке, привязанной к балке, а большие зеленые глаза Шарлотты неотрывно смотрят на разбухшие мамины ступни… Гадость. Он обошел вокруг дома. Позади разрослись настоящие джунгли. Он обследовал рыхлую землю до самой стены, добрался до окна с разбитыми стеклами, через которое ему открылась пустая пыльная комната. Не отдавая себе в этом отчета, он принялся насвистывать печальные такты «BoulevardofBrokenDreams», которую пел Нат Кинг Кул. «Бульвар разбитых мечтаний».

Он с трудом вырвался из плена печальных размышлений. Нужно было еще навестить отца Леже. Он обернулся и застыл на месте: за ним наблюдали двое мужчин. Один невысокого роста, худой, с седыми волосами, с острой мордочкой в веснушках, а другой высокий и смуглый, с осанкой звезды балета, с большими крестообразными шрамами на щеках, с длинными седыми волосами, собранными в высокий хвост. Маленький белый обильно потел в своем бежевом костюме со слишком длинными рукавами и, хитро поглядывая на Дата, жевал пальмовый лист. Высокий и смуглый, грациозно откинувшись назад, опирался на одну ногу; одет он был в синие синтетические штаны и открытую майку, позволяющую любоваться его узловатыми мышцами. Маленький был похож на карикатуру на Питера Пена, у высокого была приветливая физиономия барона Субботы[31], и над их головами словно развевалось полотнище: «Осторожно, передряга». Даг мысленно протянул руку к своему хольстеру, прежде чем вспомнил, что его на месте нет. Оружие лежало в сумке, а сумка болталась за спиной. Весьма непредусмотрительно.

Питер Пен открыл рот, демонстрируя уродливые, гнилые зубы, и выпустил длинную струю желтоватой слюны. Потом подтянул пояс и улыбнулся Дату:

– Goedemorgen, motherfucker, hoe gaat het?[32] – бросил он ему на смеси нидерландского и английского.

«Привет, придурок». Вполне галантное приветствие. Даг холодно рассматривал их обоих.

– Ikhebhaast.[33]

– Ты такой красивый, нам захотелось разглядеть тебя поближе, – продолжал Питер Пен по-нидерландски.

– What's wrong? Do you like to suck?[34] — заметил Даг, не отрывая взгляда от их рук и размышляя о том, что дискуссии в интернациональной зоне всегда оказываются делом весьма щекотливым.

Тип стал наливаться бордовым, в его кулаке неизвестно откуда возникло лезвие остро заточенного ножа.

– Ну ты чудак! Сейчас я вырежу у тебя на физиономии улыбку, которую ты уже никогда не сможешь стереть, – бросил мастер художественной резьбы с видом дебила, который плохо понимает, что происходит, но настроен действовать решительно. Он явно собирался воспользоваться своим инструментом.

Даг бросил быстрый взгляд на второго, изуродованного шрамами, который нервно хрустел своими длинными пальцами, покрытыми плохо зажившими ссадинами. Судя по его рукам, незадолго до этого он тренировался в боксерском зале, причем вместо груши у него была чья-то физиономия. Даг глубоко вздохнул, усилием воли собирая энергию в районе солнечного сплетения, вновь обретая это состояние нервного возбуждения, какое бывает на ринге перед тем, как арбитр объявляет о начале боя.

Питер Пен надвигался на него, держа нож лезвием вверх. Даг не отрывал от него взгляда. Этот псих готов был выпустить ему кишки.

– Тебе привет от Фрэнки Вурта, – внезапно крикнул тот, резко выбрасывая правую руку в направлении живота Дага.

Натянутый как канат, Даг едва успел увернуться, но теплое лезвие все-таки зацепило его, разрезав рубашку и задев тело; это было похоже на странный ледяной ожог. Он не выпускал из поля зрения второго типа, который собирался его схватить, и, размахнувшись, врезал ему сумкой прямо по лицу.

Смуглый верзила покачнулся, и, вновь метнув ему в лицо сумку, в которой бесполезным грузом болтался пистолет, Даг оторвался от земли и выбросил левую ногу носком вперед в направлении унылой физиономии Питера Пена. Свинцовые пластинки в подметках иногда могут пригодиться. Носок рейнджерского ботинка с сухим хрустом разбил нос противника. Перелом носовой перегородки, диагностировал Даг и в качестве довеска мгновенно направил второй удар башмака прямо между ног. От боли Питер Пен по-заячьи взвизгнул и рухнул на землю, держась за свое хозяйство обеими руками. Он лежал с разбитыми губами, расквашенным носом, завывая на высокой ноте.

Задыхаясь, Даг быстро повернулся, но успел только заметить надвигающийся на него огромный оцарапанный кулак, прежде чем оказался на земле, не в силах вздохнуть, ощущая, будто в его желудке только что взорвался снаряд. Он попытался свернуться калачиком, чтобы хоть как-то защититься от безжалостных ударов, которыми осыпал его изуродованный верзила.

От хорошо рассчитанного тычка желчь прилила к губам. От следующего пинка каблуком чуть не вылетела коленная чашечка. Его противником оказался hand-killer, то есть тот, кто убивает голыми руками; он будет его бить, пока не забьет насмерть.

Даг лежал, свернувшись в позе эмбриона, со ртом полным слюны и травы, его голова дернулась от особо жестокого удара. Боль пронзала все тело, заставляя содрогаться, как от разрядов электрического тока, а в голове эхом раздавались наставления его инструктора по выживанию: «Никогда не позволяйте противнику вас мучить. Вы же не тюремная шлюха в фильмах для кретинов. Нападайте сами! Если вы не нападаете, значит, вы дохлый солдат». Полковник Эпплгейт выразился еще короче: «Killorgetkilled»[35]

Главное – взять себя в руки. Даг мгновенно сгруппировался, свернулся в клубок, и каблук ударил в землю буквально в миллиметре от его левого уха. Над каблуком – белый носок. В белом носке – икроножная мышца. Даг вцепился в нее зубами с каким-то звериным остервенением. Раздался вопль с выраженным испанским акцентом. Нога вырвалась. Мужчина наклонился, неосторожно подставив свою голову. Свинцовый каблук Дага попал прямо по щеке, раскроив ее до крови. Непереводимое ругательство. Дагу удалось откатиться на метр. Разъяренный мужчина набросился на него, сдавив железными пальцами. «Сейчас он выдавит мне глаза», – подумал Даг. Его рука, отчаянно обшаривающая влажную землю в поисках хоть какогонибудь оружия, внезапно застыла. Там, в темноте, притаилась трепещущая масса, огромный мохнатый паук, красный с черным. Матуту, из семейства пауков-птицеедов, туловище размером с теннисный мячик, совершенно безобидный, несмотря на свой внушительный вид. Даг чуть было не попал рукой в паутину.

Над собой он почувствовал прерывистое дыхание врага и схватил рукой паука. К большому удивлению, прикосновение вовсе не вызвало отвращения, оно оказалось даже нежным. Он едва успел разглядеть, как яростно трепыхались коротенькие лапки, и бросил паука в окровавленное лицо, в которое насекомое в ужасе вцепилось, вонзив свои крючки в подбородок мужчине, который взвыл от отвращения и стал отчаянно отбиваться, между тем как мохнатые лапки цеплялись за его губы.

Нож. Нож Питера Пена. Он валялся на земле, рядом со своим владельцем, который по-прежнему корчился и выл от боли. Верзила к тому времени уже успел избавиться от паука и даже раздавить его каблуком. Он повернулся к Дагу, сжал свои огромные кулаки и с плотоядной ухмылкой поцеловал кровоточащие фаланги. Нож. Верзила должен был обратить на него внимание, прежде чем бросаться на Дага. Тонкое лезвие вонзилось прямо в бедро, и он окончательно отупел от неожиданности. Даг любезно ему улыбнулся и изо всех сил врезал кулаком по физиономии. Нос хрястнул, и мужчина упал на колени, с недоумением глядя на торчащий из ноги нож.

– Hetspijtmij[36], но иногда это бывает полезно, – извинился Даг, извлекая оружие винтообразным движением.

Мужчина завизжал от боли, сжимая своими длинными пальцами рану, откуда сильной струей хлестала кровь.

– Bentиtegen tetanus ingeent?[37] — вежливо поинтересовался Даг, вытирая лезвие о майку.

– Elconodetumadre![38] – бросил тип с явным пуэрто-риканским акцентом.

Судя по всему, он не любил, когда интересовались его здоровьем.

– Puedezrepetir?[39] — склонившись, полюбопытствовал Даг.

– Meteteeldedoenelculo,carbon![40]

Явно огорченный таким отсутствием учтивости, Даг покачал головой и, сложив два кулака вместе, изо всех сил опустил их на раненое бедро противника, который взвыл от боли. После чего нанес еще один удар ребром ладони в открытую скулу, да так сильно, что тот повалился на бок.

Какое-то движение справа предупредило его о том, что Питер Пен приподнялся и пытается подползти к нему, одной рукой схватившись за яйца, другую опустив к своей лодыжке. Даг заметил блестящую рукоятку крошечного револьвера.

– Watchyourteeth![41] – предупредил он его, с силой выбрасывая ногу вперед, так что она попала прямо по губам бедняги.

Он с удовлетворением услышал, как затрещали уродливые зубы коротышки, и увидел, как из вывихнутой челюсти закапала кровь. После чего, испытывая тупую боль в боку, наклонился, чтобы завладеть револьвером, который скотчем был примотан к лодыжке Питера Пена. Держа своего врага на мушке, он как следует врезал ему в основание черепа. Мгновенная анестезия.

Он повернулся ко второму, в шрамах, который тихо скулил, зажимая рукой рану. Даг специально направил лезвие так, чтобы оно вонзилось в мягкие ткани бедра, так что рана была далеко не смертельной, но, поскольку сам раненый об этом не догадывался, следовало развивать преимущество.

– Итак, вы признаете, что вас послал Мордожопый? – осведомился Даг по-английски.

– Вурт тебя заказал. Ты покойник, понял? – попытался пригрозить тот, корчась от боли.

– Где сейчас Вурт?

Верзила возмущенно затряс головой:

– Nopuedocreerlo![42] Ты думаешь, я выдаю своих приятелей?

Даг задумался, в каком это допотопном фильме они могли подслушать такой бездарный диалог. Он приставил нож к его горлу:

– Estoy harto. You're really starting to get on my tits![43] Я сейчас тебе уши на кусочки порежу. Как тебе это понравится?

– Да не свисти ты!

– Я не свищу, я серьезно. По правде сказать, я сейчас в сомнениях: то ли правда уши отрезать, то ли нарисовать на твоей физиономии второй рот. Или что-нибудь в этом роде.

Он медленно провел лезвием ножа по горлу верзилы, оставив глубокий пурпурный след, затем прошептал на ухо:

– Ты знаешь, каково это, подохнуть от потери крови? Сначала это привлечет тучу мух… Потом поползут муравьи…

– Заткнись, ублюдок!

– Где Вурт? В третий раз повторять не буду.

– Дерьмо! Он в Сен-Барте. Он нам тебя заказал.

– Где конкретно в Сен-Барте?

– В «Тропикано Палас». Он убьет меня, если узнает…

– Collate! Я сам тебя убью, если увижу еще. Передай это куску дерьма, который с тобой.

Человек наклонил голову, кадык несколько раз конвульсивно дернулся. Даг приставил револьвер к виску негодяя, который в ужасе закрыл глаза, трясясь всем телом.

– Спать хочешь? – вдруг поинтересовался Даг ни с того ни с сего.

– Que? – тупо икнул тот, сбитый с толку.

– Ты хочешь спать, – настоятельно повторил Даг, усыпляя его резким ударом. – Buenasnoches[44].

С коротким вздохом поверженный противник рухнул на землю. Даг осмотрелся. Повсюду следы крови: на лицах, одежде, цветах. Чтобы вытереться, Даг воспользовался курткой Питера Пена. Все его тело ныло. Он потрогал свой пылающий бок, прижал свернутую комком куртку к длинной и глубокой царапине, которая кровоточила под ребрами. Двое лежащих на земле мужчин тяжело дышали. Даг, уперев руки в бока, наклонился вперед, пытаясь успокоить сердечный ритм.

Если уж говорить честно, он должен был признать, что избить этих двух типов оказалось для него делом отнюдь не неприятным. Это напомнило ему о том, как долгие часы он потел в боксерском клубе, выслушивая ругань инструктора по французскому боксу. Незабываемые минуты на ринге. Он чуть было не получил титул чемпиона всей французской армии. Его противник победил по очкам: он весь светился радостью, в то время как Даг перекатывался с одного конца ринга на другой, почти ослепший от крови, которая хлестала из разбитых надбровных дуг, и пытался вздохнуть, несмотря на два сломанных ребра. Вот еще одна вещь, которую Элен понять не могла: удовольствие драться. Она находила это занятие примитивным. Убогим. «Спорт – это способ преодолеть возможности своего тела, а не угробить его, Даг». Он пожал плечами. К черту Элен и ее высокую нравственность.

Он выпрямился. Итак, Мордожопый прохлаждался себе в Сен-Барте, на одном из самых живописных островков группы Малых Антильских. Заниматься этим сейчас совершенно не было времени. Сейчас его цель – отец Леже. Он поднял с земли свою сумку, засунул туда нож и маленький револьвер и решительно зашагал по направлению к дороге, изо всех сил стараясь не обращать внимания на боль.

Дуновения пассата приятно освежали его на ходу, но подошвы ботинок обжигали ступни. Гигантские черные свиньи, привязанные к изгородям перед хижинами, тупо смотрели на него, пережевывая корни. Над вулканом Суфриер плыли облака. На море был штиль. Не слышалось ни звука, лишь время от времени начинал реветь трактор, работающий на поле сахарного тростника. В открытом море лениво болталась рыбачья лодчонка. Даг шагал быстро, но все равно авеню Гран-Маре показалась ему нескончаемой. Наконец со вздохом облегчения он добрался до центра города.

Глава 4

Увидев свое отражение в витрине, Даг не решился предстать перед кюре в таком виде. Футболка была заляпана кровью, так же как руки, лицо и ботинки. Он понимал, почему редкие прохожие бросают на него такие встревоженные взгляды. Он перешел улицу, прошел вдоль рыбачьего причала и спустился к берегу, где высились горы водорослей. Можно и помыться, и переодеться. Несмотря на соль, которая словно обожгла рану, теплая морская вода показалась ему успокаивающим бальзамом.

Он прекрасно помнил эту церковь с сине-белым фасадом. С тех пор ничего не изменилось. Даже инвалид на ступеньках был похож на инвалида из его воспоминаний. Этот тип как раз приканчивал литровую бутылку пива, и Даг вдруг осознал, что подыхает от жажды. Он еще подумал: может, прежде чем продолжить изыскания, побаловать себя холодным пивком? Нет, нельзя поддаваться искушениям, это вопрос самодисциплины да и самосохранения, в конце концов. Чем раньше он закончит свои дела, тем быстрее надерет задницу Вурту. Он толкнул тяжелую деревянную дверь.

В центральном нефе было прохладно и сумрачно. И совершенно пусто. Стараясь ступать как можно тише, Даг пересек верхнюю галерею и наконец наткнулся на старую даму, стоящую на коленях перед святым Антонием в красных одеждах.

– Простите…

Она вскинулась от неожиданности, и все ее сто двадцать килограммов заколыхались.

– Что вы хотите?

– Я ищу отца Леже.

Она взглянула на него, как на последнего идиота.

– Это вторник, сегодня он в новом хосписе.

– Это далеко?

– Прошу прощения, месье, но я вам не служащая туристического агентства. В данный момент, как вы сами видите, я молю святого Антония, чтобы он помог мне найти потерянный браслет, который подарила мне моя несчастная мать.

Даг счел за лучшее отступить.

– Простите, но мне необходимо с ним повидаться. Это очень срочно. Как далеко находится хоспис?

Она вздохнула, кивнула святому Антонию, который устремил в пустоту неподвижный эмалевый взгляд, словно просила у него прощения.

– Первая улица направо, потом вторая налево, потом прямо до парикмахерской, потом снова налево, и вы пришли. Теперь я могу продолжать?

– Спасибо, до свидания и счастливо.

Тщательно следуя полученным от старухи указаниям, он довольно скоро оказался у серых ворот нового хосписа. Через десять минут перед ним уже стоял отец Леже, который только что завершил обход больных и причастил троих лежачих стариков. Отец Леже был маленьким и крепким. С коротко остриженными седоватыми волосами, плоским животом, широкими плечами, одетый в черные брюки и рубашку, на отвороте которой был прикреплен тонкий серебряный крестик, он неудержимо походил на африканского Джина Келли[45]. Даг представился. Отец Леже удивленно приподнял брови:

– Частный сыщик… детектив, если я правильно понимаю. Соперник Майка Хаммера…[46] Удивительная у вас профессия, господин Леруа.

– У вас тоже, отец мой, – заметил Даг, указывая на фиолетовую епитрахиль и флакончик со святым елеем.

– О, я… – вздохнул отец Леже, целуя флакончик, который только что вытащил. – Выйдем поговорим. Я на сегодня закончил.

Он сложил свои вещи в небольшой чемоданчик, и они вместе вышли. Отец Леже указал ему на маленькую терраску. Усевшись, он заказал бокал пива, и Даг последовал его примеру. Они молча выпили.

– Итак, вы хотели со мной поговорить, – первым нарушил молчание священник, ставя на стол почти пустой стакан. – Какая-нибудь теологическая проблема?

Вид у него был усталый и рассеянный. Даг протянул руки, словно извиняясь:

– Нет, я здесь по поручению Шарлотты Дюма, дочери Лоран Дюма, которая покончила с собой здесь, на авеню Гран-Маре, в тысяча девятьсот семьдесят шестом году. Молодая белая женщина. Вы служили заупокойную службу.

Отец Леже задумчиво поскреб подбородок смуглыми пальцами.

– Лоран Дюма, да-да, припоминаю, молодая женщина, она жила здесь одна с маленькой дочерью… Очень грустная история. Но я не понимаю…

– Ее дочери, Шарлотте, сейчас двадцать пять лет. Она хочет найти своего настоящего отца. Именно поэтому я здесь. Чтобы отыскать какие-нибудь следы.

– Понимаю. Но я не думаю, что смогу вам как-то помочь. Я иногда заходил к ним, приносил сласти, печенье, одежду для малышки, ну, сами понимаете. Вы ведь, конечно, знаете: Лоран, ее мать, очень сильно пила. Но ребенку она уделяла много внимания, тут уж ничего не скажешь. Что бы там ни было, об отце мне ни разу слышать не приходилось. Эта тема была запретной. Я вначале пытался заставить ее написать ему, объяснить, что произошло и как муж ее выгнал, но она отказывалась. Говорила, что ничего о нем не знает, что не может до него добраться, что он уехал очень далеко. Жаль. Может быть, если бы тот человек узнал…

«… Он бы уехал еще дальше», – цинично закончил про себя Даг.

– Она никогда не произносила его имени?

– Раз или два она назвала его Джими, но у меня создалось впечатление, что это прозвище. Давно это было… Я очень хорошо все помню, потому что… в те годы я был полон энтузиазма, «активист», как сказали бы сегодня. Я хотел быть полезным. Помогать людям. И когда она покончила с собой… на меня это так подействовало. В общем, – заключил он, допив свое пиво, – не думаю, чтобы вы хоть что-нибудь здесь отыскали. Вы пытались встретиться с представителями социальной службы? Мадемуазель Муано, или как-то в этом роде.

– Мартинес. Да. К сожалению, она скончалась.

– А! Там был еще близкий сосед, Луазо кажется, но с ним разговаривать бесполезно, он в полном маразме.

– Знаю, я его недавно видел.

– Заметно, что вы даром времени не теряли.

«Нет, не терял и даже нашел время спастись от парочки громил, как настоящий детектив». Он вежливо ответил:

– Мне не хотелось бы злоупотреблять вашим временем.

– У меня сейчас ничего срочного нет, а ваша история весьма интересна. Я большой любитель детективной литературы. Мне кажется, что детективный роман пытается разрешить главную загадку смерти, какова бы она ни была. Вы знаете, большинство примитивных народов не принимают мысли о том, что смерть – дело случая, они всегда ищут виновного. Так вот, в детективных романах та же самая идея: всякая смерть – результат чьего-то злого умысла. Меня это завораживает. Возникает искушение сказать, что причина воздействия детективного романа в основном коренится в примитивном желании дать всему логическое объяснение, ведь это так свойственно человеческому существу, вы не находите?

– Гм…

Даг сделал большой глоток, пытаясь отыскать подходящий ответ, но ему так ничего и не пришло в голову. Дать логическое объяснение смерти… Возможно, решение поможет найти судебная медицина с ее практикой вскрытия, которая до сих пор шокирует некоторые религиозные убеждения. Вскрытие… Даг щелкнул пальцами.

– Поскольку это была не естественная смерть, наверняка был вызван врач, чтобы осмотреть тело и выдать разрешение на захоронение… Может быть, вы знаете, кого именно вызывали?

– Насколько я помню, это был доктор Джонс. Генри Джонс. Это был здесь единственный медик. Наш остров всегда оставался в стороне от современных веяний…

Даг прервал его:

– Знаю. В детстве мне часто приходилось бывать на Сент-Мари. Моя тетка держала сувенирную лавку на улице Двадцать второго июля. Она умерла в тысяча девятьсот семьдесят четвертом.

– А, значит, я ее не знал. Я был назначен сюда в семьдесят пятом, после кончины моего предшественника. А диспансером с пятьдесят шестого по девяностый год руководил Джонс.

– В таком случае, он наверняка принимал маленькую Шарлотту. А если правда то, что люди так же доверяют своему врачу, как исповеднику, возможно, Джонс мог бы дать мне нужную информацию. Если, конечно, он до сих пор живет на острове…

Отец Леже улыбнулся:

– Он все еще живет на Сент-Мари. На вилле возле Фоль-Анс, вы без труда его найдете. Но он, знаете ли, большой оригинал. К выпивке неравнодушен. Не стоит особенно доверять тому, что он вам поведает. И не говорите, от кого вы, он меня недолюбливает. Считает, что я здесь оплот мракобесия и пережиток Средневековья. Вот так, – закончил священник, поднимаясь. – Я рассказал вам все, что мог. Мне пора идти, нужно проведать несколько неимущих семей, и одному Господу известно, сколько их… – добавил он, воздевая глаза к небесам, словно призывая Бога в свидетели.

Даг пожал ему руку.

– Рад был познакомиться с вами, отец мой.

– Я тоже. Если вам что-нибудь еще понадобится, прошу вас, не смущайтесь, обращайтесь ко мне.

Даг еще раз поблагодарил его и долго смотрел, как он удаляется большими шагами. Симпатичный кюре. Теперь визит к доктору. Даг задержался в телефонной кабинке, расписанной непристойностями, чтобы полистать старую телефонную книгу, половина страниц которой была вырвана. К счастью, буква «Д» сохранилась. Он сразу нашел адрес и номер телефона Джонса. Дел-то – десять минут пешком. Ни к чему лишние траты.

Врач обитал на вилле, выкрашенной охрой и белым, которая нависала над морем. Даг прошел в широко распахнутые ворота и углубился в посыпанную гравием аллею, по которой дошел до большой, выложенной красной плиткой террасы, где пожилой мужчина в белом костюме пил какой-то напиток синего цвета.

«Ну прямо реклама французского флага», – подумал Даг, приближаясь. Он прочистил горло. Сидящий в кресле-качалке мужчина повернул к нему голову. Пышные седые волосы падали на плечи, а тщательно подстриженные и расчесанные белые усы ярко выделялись на покрытом красными пятнами лице.

– Вас приглашали? – осведомился он хрипловатым голосом.

Шутник. Даг с размаху бросился в воду:

– Не совсем. Позвольте представиться: Даг Леруа, детективное агентство «Мак-Грегор». Я пришел к вам по весьма конфиденциальному делу.

– Если вы продаете пылесосы или мобильные телефоны, можете убираться к чертовой матери.

Похоже, интервью обещает быть приятным. Даг сделал шаг вперед.

– Я не коммивояжер и не представитель фирмы. Позволите сесть?

– Нет. Buggeroff!

«Пошел вон!» Исключительно радушный прием! Даг решил, что самым уместным будет тон сержанта-инструктора:

– Повторяю: не собираюсь вам ничего продавать. Я частный детектив и имею полномочия вести дела мадемуазель Дюма, дочери Лоран Дюма, которая покончила с собой на Гран-Маре в семьдесят шестом году.

У Дата сложилось впечатление, что он бесконечно повторяет одну и ту же фразу, которая падает в пустоту. Прежде чем ответить, пожилой мужчина отпил изрядный глоток синего пойла.

– Тысяча девятьсот семьдесят шестой год. Twentyyears. Это было давно, двадцать лет назад. Сейчас я на пенсии.

– Но ведь это вы занимались тогда этим делом?

– Возможно. Вас это не касается.

Он до краев налил себе стакан напитка и опустошил его одним глотком, затем вытер усы тыльной стороной ладони.

– Сейчас водка не та, что раньше. Полное дерьмо. Француз?

– Нет, я американец.

– Marines?[47] – поинтересовался он, указывая пустым стаканом на татуировку Дата.

– Да. Если вы предпочитаете, можем говорить по-английски.

– Idon'tcare[48]. С какой стати американский частный детектив интересуется самоубийством двадцатилетней давности?

– Вопрос о наследстве. Кажется, у этой Лоран Дюма имелась дочь.

– Девчонка лет четырех-пяти, да, – бросил Джонс, прежде чем сообразил, что лучше бы ему промолчать. Он прикусил губу. – Ладно, вы меня достали. Сбросить бомбы! – внезапно прокричал он, наклоняясь вперед.

«С удовольствием засадил бы тебе какой-нибудь „В-52"[49] в задницу», – подумал Даг.

– Кто выдавал разрешение на захоронение?

Дрожащая рука схватила бутылку. Стакан долго наполняется, затем опорожняется. Процедура вытирания усов. И наконец после долгого молчания:

– К этому разрешению не может быть никаких претензий, nothing,nada!

Какая муха его укусила? Даг приблизился еще на шаг, пытаясь его успокоить, но старик пролаял:

– Отойдите. От вас воняет потом, я этого не люблю.

Эта старая развалина напоминала карикатуру на колонизатора. Даг, несмотря ни на что, ему улыбнулся.

– Послушайте, сэр, я пришел сюда не нападать на вас и не оскорблять. Ваш адрес мне дал отец Леже.

– Thatdickhead?[50] Совсем спятил со своими старыми святошами… Садитесь, вы заслоняете мне солнце.

Наконец-то! Даг направился к плетеному ивовому креслу, даже на вид очень неудобному.

– Хотите кюрасо?

Даг согласился, и старик выдал ему дозу напитка, которой хватило бы, чтобы уложить быка.

– Ice?

– Нет, спасибо, льда не надо, я так хорошо.

– Итак, вы что-то вроде младшего полицейского на подхвате. И вкалываете вы для дочери Дюма. So,what'stheproblem?[51] Я вас предупреждаю: если она ищет со мной ссоры, ничего у нее не выйдет. Я всегда хорошо выполнял свою работу. Всегда, так ей и передайте!

Даг был озадачен.

– Да она ни в чем вас не упрекает! Она просто пытается найти своего отца.

– Мальвуа? Он давно умер.

– Нет, другого, настоящего.

– А, этот таинственный трахальщик! Ну и какого черта? Деньги?

– Не знаю. Она хочет его найти, такова моя задача, она мне за это платит. Я и подумал, возможно, вы что-нибудь знаете.

Джонс хохотнул поверх стакана:

– Ничего вы не подумали. Вы просто обнюхиваете все следы подряд, как собачонка. А чего вы ждали? Давайте! Задавайте вопросы!

Он налил себе еще один стакан кюрасо, между тем как Даг свою порцию прихлебывал с осторожностью.

– Ну что ж… Лоран Дюма что-нибудь рассказывала вам об этом человеке… своем любовнике?

– Профессиональная тайна, дорогой мой, даже если клиентка уже мертва, – отразил атаку Джонс с удовлетворенным видом.

Какой неприятный старикашка! Даг приложил все усилия, чтобы не показать свое разочарование.

– Возможно, она вам рассказывала что-нибудь, так сказать, за пределами вашего медицинского кабинета.

– Понимаю, куда вы клоните. Нет, она никогда мне ничего не говорила. Здравствуйте, до свидания, вот и все. Я в ту пору был женат, а она жила одна, и жила, так сказать, своими прелестями… Я избегал задерживаться у нее, followme?[52] Что-нибудь еще?

Он протянул почти пустую бутыль Дагу, который предпочел на этот раз отказаться:

– Нет, спасибо. Я допью это и уйду.

– И скатертью дорога! Доставайте своими вопросами кого-нибудь другого. Только у меня и дел – разговаривать о Лоран Дюма! Особенно учитывая все неприятности, которые потом на меня свалились.

– Какие неприятности? – мгновенно насторожился Даг.

– Можно подумать, вы сами не знаете! Да что она там думает, эта дочка Дюма? Если бы тогда могли доказать, что вскрытие было сделало халтурно, кое-как, меня бы с работы вышвырнули. Этот чертов ублюдок Родригес пытался все свалить на меня, чтобы заполучить мое место. Черномазый интриган и притворщик. Как раз позавчера копыта отбросил. И правильно сделал. Для нас двоих там не было места, впрочем, он все понял как надо и свалил с острова, отправился на БасТер санитарным инспектором, вернулся только два года назад, гнусный старый сплетник… Можно подумать, кому-нибудь надо было убивать эту несчастную шлюху! Да кому она нужна?

Даг перестал дышать, чтобы не пропустить ни единого слова из этого словесного потока Джонса, который щедро налил себе еще, явно довольный, что у него нашлась такая внимательная аудитория.

– Нет, вы представляете, этот кретин утверждал, будто ее сначала задушили, а уже потом повесили! Он хотел, чтобы было проведено полное вскрытие! И это притом, что работы было невпроворот! Да пошел он к чертовой матери, карьерист вонючий! Ну, там ушиб, здесь синяк, ну и что? Wecouldn'tgiveafuck![53] Девка занимается проституцией и пьет к тому же. Если бы у нее не было синяков, вот это было бы странно, а? Я, конечно, его отчет на помойку выбросил. Нужно было хоронить, стояла жара, ну и потом это как-никак жена Мальвуа. Представьте себе, какой бы мог разразиться скандал. Да и кому охота разводить бумажную волокиту. К черту все эти бумажки, отчеты, для медицины это смерть, дорогой мой. Так что говорю вам четко и ясно: шантаж со мной не пройдет, так и зарубите себе на носу!

Даг смотрел, как Джонс болтает в воздухе бутылкой кюрасо; его большой красный нос стал еще краснее от возмущения, усы топорщились. Итак, рапорт о вскрытии был сляпан кое-как или даже подделан. Это был уже второй намек на возможное убийство. И – какая незадача – этот самый Родригес, порядочный и усердный помощник врача, как раз только что скончался. Расследования, проводимые среди людей пенсионного возраста, подразумевали, увы, эту слабую сторону: главные действующие лица могли испариться в любую минуту. Джонс, похоже, был уже никакой: лицо опухло от алкоголя, глаза остекленели, весь во власти своих воспоминаний и своего гнева, который, судя по всему, не отпускал его двадцать четыре часа в сутки. Даг наклонился вперед, стараясь задержать дыхание, потому что от кислого запаха, исходившего от старика, его мутило.

– А этот Родригес не пытался вам причинить неприятности?

– Еще бы! Он же хотел повышения по службе, ему нужна была моя поддержка, он бы и рад меня утопить, да кишка тонка… Он попросил перевода на Гваделупу, этакое многостороннее соглашение, вот так все и решилось. Я не могу работать с карьеристами, а он во всем мне противоречил: ты ему слово, он тебе два, такой всезнайка, как будто он белый. Вас я не имею в виду, но вы меня понимаете…

Если Даг что и понимал, так это то, что он с удовольствием разбил бы ему рожу, врезав как следует своим рейнджерским ботинком; он нервно ломал себе пальцы, между тем старик все не мог остановиться:

– Представляете, он даже направил копию своего рапорта в Инспекцию по делам санитарного и социального надзора. Кто там тогда этим занимался? А, ну да, Лонге, мы с ним еще вместе в армии служили; так вот, Лонге этот рапорт выбросил в корзину, и нет его… И потом, даже если эту самую Лоран Дюма и вправду убили, ну, сделал какой-нибудь пьянчуга свое дело, и что дальше? Стоило ради этого весь остров на уши поднимать, особенно в семьдесят шестом, когда тут чуть было гражданская война не разразилась, вы же понимаете?

Даг склонил голову, якобы сочувствуя. Старика несло, он мог так разглагольствовать еще очень долго. Даг решил, что самое время навести справки об этом самом Лонге. Может быть, где-то еще имелась копия рапорта, направленная вышеупомянутым Родригесом.

– Родригес, это было его имя или фамилия?

– Что? Ах да, фамилия: Луис Родригес. Поди знай почему. Какой-нибудь сраный кубинец, коммунистическое отродье… Луис Родригес, за твое здоровье, ублюдок, скотина, надеюсь, ты сгниешь в аду! – взвыл Джонс, поднимая стакан над головой и выплескивая алкоголь на свой костюм.

Коренастый человек в синей униформе, ни слова не говоря, появился на пороге дома, быстро ликвидировал следы нанесенного ущерба, затем, удовлетворенный результатом, так же бесшумно удалился.

Даг сказал себе, что все равно больше ничего узнать не сможет, а общество Джонса всерьез начинало действовать ему на нервы. Он поднялся.

– Благодарю вас за эту беседу. Не смею больше отнимать у вас время.

– Balls![54] Вы просто спешите унести ноги, вот и все. Пытались меня шантажировать, но потом поняли, что со мной этот номер не пройдет. Давайте, счастливого пути, господин сыщик, скатертью дорога и попутного ветра! И поосторожнее, эй, я не шучу! У меня есть друзья, я еще сам кое-что собой представляю, так и знайте!

Но Даг уже был у ворот, предоставив Джонсу и дальше драть глотку, между тем как некий силуэт, притаившийся в тени огромного бананового дерева, словно издал приглушенный вздох.

19 часов. Служитель в белой куртке пересек широкую террасу Сен-Барт Палас, склонился над маленьким тщедушным человечком и с улыбкой протянул ему мобильный телефон:

– Eristelefonvoor и, господин Вурт.

Не переставая пялиться на блондинку в узких розовых плавках, которая изящным пальчиком с безупречным педикюром пробовала воду в бассейне, Фрэнки схватил аппарат и коротко бросил: «Jа?» – а блондинка между тем с визгом погрузилась в воду.

Судя по всему, у его собеседника имелись большие проблемы по части красноречия. С нетерпением выслушав несколько фраз, Вурт, ни слова не говоря, нажал кнопку отбоя, видно было, что он разъярен. Оба придурка блестяще позволили себя облапошить. И теперь этот скотина Леруа будет постоянно настороже. Он сделал знак слуге и приказал ему принести бокал шампанского для девушки напротив.

Потом набрал номер и коротко проговорил по-нидерландски:

– Тони? Мне только что позвонили Лукас и Рико. Я просил их оказать мне небольшую услугу, но эти кретины все провалили. Они возвращаются сегодня вечером рейсом в восемнадцать тридцать. Ты еще при делах?.. Ладно, тогда я хотел бы, чтобы моими проблемами занялся ты сам… Да, большая игра. Мы сговорились на трех тысячах… Получишь их ты… Плюс еще тысячу призовых. Пока, Тони, привет супруге и детишкам.

Довольный собой, он нажал кнопку отбоя. Два придурка отправятся кормить мошкару в мангровых зарослях. Он не выносил, когда его выставляли на смех или когда из-за чьих-то действий он выглядел беспомощно. У него имелось определенное положение в обществе и репутация, которую следовало поддерживать. «Вурт вурдалак»… Он позволил себе улыбнуться.

По ту сторону бассейна блондинка подняла бокал и кивнула ему в знак признательности. У этого типа была отвратительная рожа, зато свою тушу он затягивал в костюмчик от Армани, а время сверял по платиновым часам Картье. Она не зря потратилась на силикон: охота на крупную дичь обещала быть удачной.

Глава 5

Даг проснулся рано на заре. На подоконнике самозабвенно распевала какая-то птица. Он сел на краю постели и стал вглядываться в горизонт. Море казалось неспокойным, длинные волны накатывали одна на другую с приглушенным шумом. Без четверти шесть. В гостинице было еще тихо, но он уже уловил первые признаки пробуждающейся жизни. Открывались двери, скрипел грузовой лифт, позвякивала посуда… Даг зевнул. Он хорошо выспался, за ночь не проснулся ни разу, но почему-то не чувствовал себя по-настоящему отдохнувшим.

Даг поднялся и облокотился на подоконник, с удовольствием подставив лицо соленому ветру. Отель «Тулулу» находился на самом берегу. Даг заказал себе комнату сразу после разговора с доктором Джонсом. Рассеянно прожевав жареную дораду и не почувствовав вкуса, он поднялся к себе в комнату, намереваясь лечь спать. В голове гудело от разговоров, которые ему пришлось вести в последние два дня. Так всегда и бывало: они вертелись в его мозгу, словно кто-то без конца прокручивал вперемешку кадры из фильма. И вдруг внезапно всё становилось на место, и фильм выстраивался в нужном порядке. Но сейчас в голове был полный кавардак. Джонс, отец Леже, Джон Луазо, мисс Мартинес, Лоран, Шарлотта – все перепутались и болтали наперебой в его черепе, который уже трещал от их трескотни.

Он посмотрел, как бросается на добычу ласточка, услышал ее пронзительный крик, когда она, слегка коснувшись поверхности воды, вновь взмыла, торжествуя победу, и тут же оказалась жертвой преследования собственных сородичей, которые с истеричным визгом накинулись на нее. На море было слишком большое волнение, рыбаки сегодня не выйдут. Волны перекатывались аккуратными валиками: идеальная погода для серфинга. Даг потянулся, захрустел пальцами: эта привычка выводила из себя отца и стоила ему в свое время множества оплеух. На нижней террасе официанты, обмениваясь шутками по-креольски, накрывали столы к завтраку. Даг выучил креольский язык с теткой, английский с родителями, французский в школе и нидерландский на Сант-Мартен. Его детство на Дезираде осталось лишь далеким воспоминанием. Проведя большую часть своего свободного времени в англоязычной части Антильских островов, он понемногу растерял свою «французскость», так что теперь, когда ему доводилось оказаться на территории заморских департаментов Франции, чувствовал себя как за границей.

Программа на сегодняшний день была проста: узнать о Луисе Родригесе и обстоятельствах его смерти. Затем связаться с этим типом из социальной службы, как его там, Лонге. Затем, если и это ни к чему не приведет, вернуться домой и сообщить Лестеру, что это тупик…

Но…

Но было во всем этом деле что-то не совсем ясное, что Даг смог учуять своим собачьим нюхом, какой-то едва уловимый гнилостный запашок: здесь попахивало обманом и жульничеством. В старых шкафах, как и положено, таились старые скелеты, но здесь было что-то другое. Словно в картинах, где под недавно положенным слоем живописи скрывается настоящее полотно. Кое-кто попытался изобразить красивую историю, но…

Но… в анонимном письме говорилось об убийстве, и дотошный ассистент патологоанатома высказал ту же гипотезу.

Но… получательница письма и дотошный ассистент умерли в один короткий промежуток времени. И что из того?

Даг покачал головой. Прежде всего душ, затем Родригес, потом Лонге. Тогда и только тогда наступит время для гипотез.

Стоя под душем с куском мыла в руке, он вдруг застыл. Как эти шестерки Вурта смогли его отыскать? Выходит, они следили за ним с самого начала? И он этого даже не заметил? «Похоже, ты уже никуда не годишься, приятель, – сказал он себе, растирая грудь. – Ты становишься старым и тупым».

Но тот самый, едва уловимый гнилостный запашок по-прежнему преследовал его.

Он быстро оделся, решил, что надевать куртку не станет, потому что слишком жарко, а это значит, что оружие положить будет некуда. Во всяком случае, шестое чувство подсказывало, что Вурт теперь десять раз подумает, прежде чем подсылать к нему другую команду. Почувствовав голод, он спустился позавтракать. Терраса была почти пуста, только влюбленная пара, что-то мурлыкавшая по-немецки, и светлокожая мать семейства, в черных очках, с двумя мальчишками, которые постоянно переругивались. Прежде чем сесть за столик, Даг вежливо поприветствовал ее, и женщина ответила рассеянной улыбкой, ей было не до него: она едва успевала раздавать подзатыльники детям, перепачкавшимся маслом. На ней была майка с вырезом, глубоко открывающим грудь, и Даг лицемерно опустил глаза. Ноги тоже были красивые: стройные и мускулистые, ляжки едва прикрыты черными хлопчатобумажными шортиками. Подошедший официант прервал его наблюдения, и он сосредоточился на завтраке.

Он жадно проглотил свою яичницу с ветчиной и тосты, запил все это несколькими чашками черного, очень сладкого кофе и только тогда почувствовал, что наконец наелся. Удивленная дама сурово разглядывала его из-под очков; он колебался, закурить или не стоит, потом все-таки решился и взял сигарету. В конце концов, сколько можно? Доколе его будут терроризировать все, даже случайно встреченные дамы? Один из мальчишек показал ему язык, и Даг, не желая оставаться в долгу, исподтишка продемонстрировал средний палец.

Докурив сигарету, он попросил дежурного администратора зарезервировать ему билет на Бас-Тер, в Гваделупу. Затем неторопливым шагом отправился в газетный киоск, он же табачная лавка-бар-бакалея, и скупил газеты за два предыдущих дня. Продавец этому ничуть не удивился: бывало, что люди приходили из своих деревенек лишь раза два в неделю, и понятие «свежие новости» здесь весьма относительно.

Даг устроился на пирсе, рядом с рыболовом, который, казалось, уснул, держась за свою удочку. Родригес, Родригес… вот, в позавчерашней газете: авария со смертельным исходом в Капестер. «Автомобиль потерял управление и врезался в основание скалы. Водитель, Луис Родригес, скончался на месте". Затем следовали подробности: несчастный случай произошел с наступлением темноты по неустановленной причине. Может, Родригесу стало плохо? Даг быстро пролистал следующую газету, отыскал страничку Вье-Фор и наконец нашел то, что искал, в рубрике уведомлений о смерти: «Тереза Родригес, дети Луиза и Марселло, родные и друзья с глубоким прискорбием сообщают о кончине Луиса Родригеса, последовавшей на шестьдесят первом году жизни. Похороны состоятся в среду 3 июля в 9. 30 в Сен-Луи, в церкви Нотр-Дам-де-Бон-Вояж. Молитесь за него».

Среда, 3 июля, это как раз сегодня. Он посмотрел на часы «Тайд Мастер» со специальным счетчиком волн, они прекрасно зарекомендовали себя на Коста-Рике: 9.57. Даг встряхнулся: если поторопиться, можно успеть к концу службы. Он рывком вскочил, неосторожно задев при этом своего соседа-рыболова, который машинально потянул удочку и выругался.

В церковь он прибежал весь в поту. Небо затянулось облаками, вот-вот должен был начаться дождь, плотный, тяжелый. В воздухе жужжали крупные назойливые мухи. Даг вытер влажный лоб и одним махом взлетел по ступенькам.

И вновь, уже в который раз, Дата приятно удивила царящая в церкви прохлада. Богослужение совершал отец Леже, он стоял перед алтарем, и его глубокий голос гулко отдавался под сводами. В маленьком нефе было около тридцати человек; когда Даг вошел, они как раз хором подхватили псалом. Даг устроился в глубине церкви. Внушительных размеров дама, рыдавшая в первом ряду, без сомнения, являлась безутешной вдовой. Возле дамы сидели, поддерживая ее с двух сторон, крепкого сложения молодой человек в сером костюме и молодая хрупкая женщина в темном костюме, – должно быть, те самые дети, упомянутые в извещении о смерти: Луиза и Марселло. Молодая женщина повернула голову. Даг решил, что ей лет тридцать пять, отметил решительный профиль, нос с горбинкой и волевой подбородок. Хорошенькая черная кошечка с Карибской кровью, решил он. Ее младший брат, казалось, был высечен из скалы. Явно не из тех, кому можно безнаказанно наступить на ногу, в прямом и в переносном смысле.

Оглядев присутствующих, Даг мысленно похвалил себя за то, что надел темно-синюю рубашку и серые брюки: так он не выделялся из публики. Он бы не хотел, чтобы его заметили. Псалом заканчивался. Отец Леже, воздев руки, пропел последнюю ноту, затем словно отпустил всех широким взмахом. Поднялись четверо молодых людей и, подойдя к гробу, взвалили его на плечи, медленно двинулись по проходу. Семейство, рыдая, последовало за ними. Когда они проходили мимо Дага, он вновь обратил внимание на решительный вид молодой женщины, ее большие, очень черные глаза с умным взглядом, высокие изящные скулы и полные нежные губы. Он выскользнул наружу и приблизился к ней.

– Простите, – сказал он, – вы ведь дочь Луиса?

Она быстро обернулась, ее красивое лицо исказила боль.

– Да, а что?

– Я был другом вашего отца. Мы одно время вместе работали, давно уже, а потом я перебрался на континент. Я только что вернулся и сразу же узнал эту ужасную новость. Я хотел вам сказать, до какой степени я потрясен… Как это случилось?

– Никто не знает, да и я ничего не понимаю. Папа был таким осторожным, он всегда водил очень аккуратно…

– Может, стало плохо?

– Он прекрасно себя чувствовал. Он только что прошел медицинскую комиссию, это все проклятые дороги. Сплошные выбоины. Может, колесо отскочило…

– Луиза, подойди, пожалуйста!

Это звал ее брат: он измучился, пытаясь посадить плачущую мать в микроавтобус, который должен был доставить всех на кладбище. Она неопределенно взмахнула рукой.

– Простите… Послушайте, раз вы знали папу, приходите вечером к нам домой. У нас будут поминки.

– С удовольствием, но я не помню вашего адреса.

– Ти'Бу, прямо напротив водолазного клуба. Вечером, часам к семи.

Она побежала к брату. Даг отступил в тень пальмы. Какая очаровательная женщина эта Луиза Родригес. И похоже, не очень верит, что отец вдруг почувствовал себя плохо за рулем. Беседа обещает быть интересной. Но прежде придется слетать в Бас-Тер к господину Лонге. Когда Лестер увидит цифру расходов на авиабилеты, он дуба даст.

Заметив на пороге отца Леже, Даг направился к нему.

– Здравствуйте.

– А, детектив! Здравствуйте, молодой человек. Ждет ли вас и сегодня утром какая-нибудь загадка? Далеко ли вы продвинулись в своих поисках?

– Доктор Джонс навел меня на один след: некто Лонге, в прошлом руководитель Инспекции по делам санитарного и социального надзора, сейчас занимает какой-то пост в Бас-Тер, в Гваделупе. В общем, вполне возможно, что самоубийство Лоран Дюма было замаскированным убийством… Я позже расскажу вам подробности, но сейчас мне нужно бежать, и я хотел бы вас попросить, нельзя ли оставить у вас на время мой рюкзак, а вечером я бы его забрал…

– Разумеется. Но при условии, что вы мне все расскажете!

– Договорились. До вечера.

Выйдя из дверей маленького аэропорта в Байифе и в очередной раз потратив какое-то время на таможенные формальности, Даг подозвал такси, опередив других нагруженных багажом пассажиров. Трогаясь с места, водитель включил на полную громкость приемник, и в кабину хлынул поток ритмичной музыки. Даг в это время машинально обозревал окрестности сквозь открытое окно. Какие-то дети, горланя и расталкивая прохожих, носились друг за другом. Маленький человечек с трудом тащил огромный чемодан, залепленный наклейками и тщательно перевязанный, из него торчали куски яркой шелковой ткани. Длинная такса невозмутимо писала на изящную кожаную дорожную сумку молодой стюардессы, с которой любезничал ее хозяин. Даг усмехнулся. Когда такси отъезжало, какая-то женщина мелькнула в его поле зрения, и ему вдруг почудилось, что знает ее, хотя он и не мог вспомнить, где ее видел. Белая женщина, лет сорока, светлые волосы до плеч, одета в узкие синие брючки и того же цвета безрукавку, большая холщовая сумка через плечо. Ну не вспомнил и не вспомнил, какая разница.

Он откинулся на спинку и вновь принялся обдумывать свое дело.

Первое: в 1970 году на мирном островке Сент-Мари Лоран Дюма-Мальвуа, молодая белая женщина, супруга господина Мальвуа, который на двадцать лет старше ее, встречает молодого черного парня. Любовь под пальмами. Через девять месяцев на свет появляется незаконнорожденный ребенок. Мальвуа прогоняет Лоран вместе с ее цветным ребенком. («А какого конкретно цвета?» – как частенько спрашивал отец Дага с простоватой улыбкой, заставлявшей собеседников краснеть.)

Второе: Лоран поселяется в бедном квартале городка Вье-Фор и живет за счет пособий и своих прелестей. Она все больше пьет и в конце концов кончает с собой в 1976 году, оставив пятилетнюю дочь Шарлотту. Тело обнаруживает сосед по имени Луазо.

Третье: разрешение на захоронение подписано доктором Джонсом, несмотря на протесты его ассистента, Луиса Родригеса, который находит эту смерть подозрительной. На похоронах ее отпевает отец Леже.

Четвертое: сначала Шарлоттой занимается мадемуазель Мартинес, затем ее отправляют в приют, где она и живет до достижения ею восемнадцати лет.

До сих пор никаких проблем. Прикрыв глаза, Даг барабанил пальцами по потрескавшейся кожаной обивке сиденья.

Пятое: она покидает приют, становится манекенщицей, и, как это случается со многими брошенными детьми, когда они взрослеют и начинают зарабатывать деньги, ее внезапно охватывает желание отыскать отца. Вот здесь-то и начинаются вопросы: а) Почему мадемуазель Мартинес хранила в своих бумагах двадцатилетней давности письмо, в котором говорилось о преступлении? Если это всего лишь пьяный бред, почему бы письмо не выбросить? б) Почему некто Родригес сомневался, что речь идет о самоубийстве? в) Почему доктор Джонс так торопился замять дело?

Перед глазами возникло лицо Джонса, который душит Лоран во время садомазохистского соития. Вот в чем состоял главный недостаток этого дела: возможно, было все. В том числе и неожиданное возвращение таинственного Джими однажды октябрьским вечером и последовавшая за ним ссора, которая закончилась трагедией. Даг встряхнул головой, словно отбрасывая наваждение: он здесь не для того, чтобы расследовать воображаемое убийство этой несчастной Лоран, а чтобы отыскать отца Шарлотты.

Такси затормозило, прервав его размышления.

– Все, приехали. Удачи.

Он расплатился, вышел и какое-то время разглядывал выложенный плитками фасад и тонированные стекла. Безвкусно, холодно и претенциозно, заключил он, входя через автоматические стеклянные двери.

Снова девица за регистрационной стойкой, и снова та же болтовня.

– Профессор Лонге не может вас сейчас принять. У него встреча.

– Я подожду, спасибо.

– Я не думаю, что он сможет встретиться с вами сегодня, он очень занят.

«Делать ему нечего, кроме как принимать каких-то незнакомых негров без рекомендательного письма», – досказал за нее острый надменный подбородок.

– Скажите ему, что это срочно, речь идет об убийстве, – нахально бросил Даг.

Девица слегка утратила свою спесь:

– Убийство! Но тогда надо обращаться в полицию!

– Я и есть полиция, мадемуазель. Мне нужно видеть профессора Лонге. Ясно?

– Подождите минутку.

Даг сел на банкетку оранжевой кожи прямо под табличкой «Курить воспрещается» и зажег сигарету. Девица что-то бубнила в интерфон. Не переставая говорить, она ткнула пальцем в направлении Дата, указывая на табличку. Он ответил ей своей самой обаятельной улыбкой и погасил окурок о банкетку.

– Вы с ума сошли! – взвизгнула девица. – Простите, месье, я только сказала господину, э-э-э…

– Леруа, Леруа Дагобер.

– Нет, просто господин Леруа Дагобер раздавил… Простите? Нет, я не шучу, с какой стати? Да, месье. Сейчас, месье.

Интерфон замолчал, и девица уставилась на него, вся красная.

– Профессор ждет вас в своем кабинете. Четвертый этаж, направо. Вы видели, что вы наделали?

– Здесь нет пепельницы.

– Разумеется нет: в общественных местах курить запрещено. Вы что, читать не умеете?

– Нет. Не мог же я раздавить окурок о вашу ладонь… Всего хорошего, – вежливо бросил Даг, проходя мимо нее к лифту.

Профессор Лонге оказался пожилым сухопарым человеком с седыми редкими волосами. Он был одет в слишком свободный сиреневый свитер «Лакост» и клетчатые брюки того же оттенка. Он с суровым видом стоял за письменным столом.

– Что это еще за история? – вскричал он при виде Дага, возникшего в дверном проеме. Голос у него был сильный и громкий и никак не соответствовал хрупкому телосложению.

– Там не было пепельницы…

– Что? Я не про пепельницу. Что за дурацкая шутка с королем Дагобером.

– Леруа Дагобер.

– Вот именно. Вы что, больной? Делать мне нечего, только с шутниками и общаться.

– Это мое имя, месье. Дагобер Леруа.

Лонге удивленно уставился на него:

– А-а. Это ваше имя. Ну тогда ладно, и дальше что? Что еще за история с убийством? Можете мне объяснить?

– Все не так просто. Я могу сесть?

– Если вам угодно, – бросил Лонге, явно измученный, прежде чем в свою очередь тоже опуститься на стул. – Только я прошу вас: покороче, я только сегодня утром вернулся из поездки, у меня куча дел на рассмотрении, я и так не успеваю, – добавил он, нервно барабаня пальцами по стопке папок.

– Я сожалею, что мне приходится злоупотреблять вашим временем. Господин Лонге, вы руководили санитарной службой в Сент-Мари в семидесятые годы?

– Профессор Лонге, если вас не затруднит. Да, руководил.

– И если я правильно понял, профессор, вы эмигрировали в Гваделупу?

– В декабре тысяча девятьсот семьдесят шестого года. Мои родители имели французское гражданство. Я попросил подданство и приехал сюда. А что, какието проблемы?

– В октябре тысяча девятьсот семьдесят шестого года молодая белая женщина, Лоран Дюма-Мальвуа, была найдена повешенной в городе Вье-Фор, профессор.

– Вполне возможно. И что? Полиция возобновляет следствие?

– Совершенно верно, профессор. Похоже, там было не самоубийство, а самое настоящее убийство.

– Мне очень жаль эту несчастную, но я в самом деле не понимаю, при чем здесь я…

– Вы могли бы мне рассказать о документе, который вы тогда получили. В нем ставился под сомнение отчет о вскрытии, проведенном доктором Джонсом. Вы ведь помните Джонса, вашего небезызвестного собрата и армейского приятеля? Бумага была подписана Луисом Родригесом.

Лонге молчал, лицо осунулось буквально на глазах. С преувеличенным вниманием он разглядывал свои руки, покрытые темными пятнами. Потом он поднял голову, и его серые глаза посмотрели прямо в глаза Дага.

– Я так и знал, что эта история когда-нибудь выплывет наружу. Я только хотел поддержать Джонса, но я не должен был так поступать.

– Что в точности произошло, профессор?

– Джонс пришел к слишком поспешному выводу о самоубийстве. Родригес опротестовал его заключение. По его мнению, следы на шее женщины соответствовали следам удушения руками. Они тогда поругались. Родригес направил мне официальное письмо, изобличающее поведение своего шефа. Джонс мне позвонил: девица была алкоголичкой и проституткой, в случившемся он не видел ничего необычного. Родригес был большим сумасбродом. Я выбросил заключение Родригеса и подписал приказ о его назначении в Бас-Тер, в рамках сотрудничества с местными властями. Вот и все.

– А отчет Родригеса был составлен надлежащим образом?

– Ну, я не специалист в судебной медицине. Впрочем, как и Джонс.

– И потом, если учесть семейное положение, Лоран по-прежнему оставалась законной супругой уважаемого господина Мальвуа. Не было никакого резона затевать скандал, не правда ли, профессор?

Лонге бросил на него не слишком приветливый взгляд.

– Я этого не говорил… Кстати, вы мне не показали свой жетон.

– Какой жетон?

– То есть как «какой жетон»? Жетон офицера полиции. У полицейских ведь имеются жетоны, не так ли?

– Да.

– И что?

– Что «что»?

Лонге угрожающе поднялся из-за стола.

– Я не понимаю, что за шутки…

Даг в свою очередь поднялся тоже.

– Я тоже не понимаю, профессор. Вы просите меня показать жетон офицера полиции. Я нахожу это странным.

– Но почему?

– Потому что вам, профессор, должно быть известно, что для того, чтобы иметь жетон офицера полиции, следует быть офицером полиции. Еще раз благодарю вас за беседу, профессор, и до скорого.

– Но вы же сказали секретарше…

– Должно быть, она плохо поняла. Всего хорошего.

– Ах ты, ублюдок!

Лонге выскочил из-за стола и успел добежать до двери как раз в тот момент, когда Даг захлопнул ее перед его носом. Пока тот ее открывал, Даг уже несся по лестнице, перепрыгивая черед три ступеньки.

– Остановите его, это проходимец! – заорал Лонге.

Скатившись с лестницы, Даг возник перед растерянной секретаршей и бросился по направлению к двери.

– Срочно звоните в «скорую»! У него сейчас будет сердечный приступ, – крикнул он ей, прежде чем как ураган вылететь наружу.

Девица осталась стоять с открытым ртом, затем обреченно втянула голову в плечи, дожидаясь головомойки от начальства.

Даг свернул в первую же улицу направо и, улыбаясь, забежал в большой магазин. То, что ему удалось вывести Лонге из себя, хоть как-то компенсировало неудачу у старого Джонса. Какое-то время он прогуливался среди стеллажей, чуть было не соблазнился пестрыми шортами с изображением девиц в одних трусиках, затем спокойно вышел и, слившись с оживленной толпой, отправился на улицу Доктора Кабре.

Итак, он вернулся на исходные позиции. Дальше идти некуда, это тупик. Самым простым было бы предложить Шарлотте поместить коротенькое объявление: «Молодая девушка ищет своего отца. Звонить по телефону… » Даг не понимал, что он мог бы сделать еще.

Он зашел в табачную лавку купить пачку сигарет, затем направился к телефонной будке, которая стояла прямо перед витриной туристического агентства, предлагавшего освежающие круизы на Шпицберген, оттуда позвонил в контору.

– Привет, Зоэ, передай-пожалуйста-трубку-шефуспасибо.

– Ты плохо кончишь, Даг, я тебе обещаю.

– Аминь.

Какое-то время он слушал, как она неодобрительно пыхтит на том конце провода, затем глухой голос Лестера наконец произнес: «Алло!»

– Привет! Биг босс! Твой любимый помощник направляется на Бас-Тер, – бросил он на английском языке, который они в разговорах друг с другом использовали чаще всего.

– А я думал, что ты в Сент-Мари. Ты что, заделался туроператором? – насмешливо спросил Лестер.

– Еще бы! Я только и делаю, что таскаюсь с одного проклятого острова на другой. Я в тупике. Тот парень исчез, он дематериализовался двадцать лет тому назад, и всем на это наплевать.

Даг лаконично изложил события последних дней. Лестер вздохнул:

– Да уж, прямо скажем, не слишком обнадеживает. Ты хочешь, чтобы я попросил Зоэ взглянуть в «Гоу-ту-Хел»?

– Порадуй меня.

«Гоу-ту-Хелл», такое имя носил компьютер «Макинтош», подключенный к Интернету; он царил на столе в кабинете начальника. Большой поклонник сети, Лестер мог играть часы напролет, к большому ущербу для своих телефонных счетов. Даг, признавая полезность данного агрегата в конкретных случаях, все же предпочитал перемещаться в осязаемом пространстве трех измерений.

Он внезапно подумал о Фрэнсисе Го, одном из копов, с которым Лестер общался регулярно через все Антильские острова. Его «система взаимопомощи», как он это называл. Го был старшим инспектором бригады криминальной полиции.

– Я попытаюсь связаться с Фрэнсисом Го в ГранБурге. Продиктуй мне его номер, я забыл телефонную книжку, – бросил он, извлекая из своего кармана разорванный конверт и ручку.

– Когда ты заведешь мобильный телефон с памятью, как все нормальные люди?

– Когда ты прибавишь мне жалованье, Лес. Давай диктуй номер. Кто знает? Попробую еще с этого боку, и потом все, с меня довольно, возвращаюсь.

Записав номер, который продиктовал ему Лестер, он повесил трубку. Ладно, звоним Го – и ого… Его соединили с ним через несколько минут ожидания, а пока он вынужден был слушать чудовищного Вивальди, которого распиливали поперечной пилой.

– Инспектор Го, слушаю.

– Здравствуйте. Я звоню вам от Лестера Мак-Грегора, я его помощник, Даг Леруа. Не могли бы вы уделить мне несколько минут?

– Я очень занят. Это срочно?

– Мне нужно закрыть одно дело. Я здесь до завтра.

Фрэнсис Го вздохнул. Даг услышал, как на том конце провода он быстро переворачивает страницы.

– Так… Ладно, приходите в полицейское управление ровно в семнадцать.

Прежде чем Даг успел что-то ответить, он уже повесил трубку. Какой торопыга этот Го.

Даг энергично прокладывал себе путь среди толпы, неспешно прогуливавшейся по бульвару Ноливос до автобусного вокзала.

За окнами автобуса, который, подпрыгивая на ухабах, вез его в аэропорт, мелькали окрестности. Даг засунул руку в пакетик с печеньем, купленный у мальчишек в порту. До аэропорта было пятнадцать минут езды. Вполне достаточно, чтобы немного вздремнуть. И недостаточно, чтобы пружины проклятого сиденья успели проткнуть ему кожу. Смяв пустой пакетик, он устроился поудобнее и попытался заснуть.

«Фиат» осторожно ехал прямо за автобусом, словно эскорт, руки, лежавшие на руле, не казались ни слишком сжатыми, ни слишком расслабленными: просто терпеливыми.

И когда шофер автобуса вынужден был остановиться, чтобы поменять колесо, «фиат» пристроился на обочине, метрах в ста позади, и спокойно ждал, сверкая на солнце ярким красным пятном.

Даг стремглав влетел в холл аэровокзала. Из-за лопнувшей шины автобус опоздал на полчаса! В детективах и в кино такого никогда не бывает. Впрочем, в кино частные детективы разъезжали в шикарных автомобилях с откидным верхом под музыку Майлза Девиса[55]. «Как раз для меня, – подумал Даг. – Это научит не доверять традициям».

Задыхаясь, он бросился к регистрационной стойке как раз в тот момент, когда служащая уже собиралась встать.

– Вы опоздали, месье, самолет только что взлетел.

– Прекрасно. Полагаю, что на сегодняшний вечер это единственный?

– Совершенно верно, следующий вылет завтра в семь утра.

– А корабль?

– На Сент-Мари? На него нужно садиться в ТруаРивьер или в Пуэнт-а-Питр.

– Превосходно. Я вас не побеспокою, если устроюсь тут на ночь, на вашей стойке?

– Вы всегда можете нанять авиатакси. Или яхту, – любезно предложила девушка.

Даг поблагодарил ее. В самом деле, это был выход. Тем более за счет Лестера.

Полчаса спустя Даг уже сидел на передней лавке большой моторной лодки, которая, подскакивая на волнах, неслась по бурному морю.

Орошаемый со всех сторон водяной пылью, он сгорбился на своем сиденье – неотесанной деревянной скамье – и не видел большого моторного катера, который несся в том же направлении в нескольких сотнях метров позади них.

Когда через три четверти часа его лодка причалила в порту Гран-Бурга, Даг был мокрым с головы до ног. Вполне освежающая прогулка, не надо никакого Шпицбергена… Он заплатил молчаливому рыбаку, который запер на замок свою посудину, и взглянул на часы: 16. 10. Предстояло убить еще три четверти часа. Кстати, насчет «убить»: он забыл доложить Лестеру о нападении подручных Вурта. Разговаривая сам с собой, он дошел до площади Независимости, устроился на террасе кафе и заказал кружку пива, которое стал потягивать, не отводя взгляда от циферблата часов. Потекли минуты, медленные, тягучие, томительные. Он заказал еще одну кружку, пачку местных сигарет без фильтра, сходил в туалет, понаблюдал за вереницей муравьев, которые куда-то волокли кусок сахара, почесал между ног, послушал, как группа юнцов ругалась из-за предстоящих петушиных боев, промокнул бумажной салфеткой затылок, и наконец оказалось, что уже 16.45.

Даг поднялся и стал переходить улицу: комиссариат располагался в одном из зданий напротив. Он как раз огибал старое разрушенное здание, когда кто-то коснулся его плеча. Он мгновенно обернулся: ну если это очередная дурацкая шутка Вурта… Но это оказалась белая женщина, которую, как ему показалось, он узнал в аэропорту. Она улыбнулась ему.

– Здравствуйте, – бросила она ему по-французски с каким-то неуловимым акцентом.

– Э, привет… Мы знакомы?

– Ничего себе! Вы не физиономист! Мотель, сегодня утром. За завтраком.

Ну конечно, именно там он ее и видел! Но тем утром он видел ее другой: очки, волосы собраны лентой на затылке… Он заставил себя улыбнуться.

– Ах да, простите меня, я такой рассеянный…

16.50.

– Вы знаете, где улица Птит-Абим? Я первый раз в Гран-Бурге, и мне кажется, я заблудилась…

Ах, черт, вот пристала! Такие красивые голубые глаза, грудь, прямо скажем, не маленькая, но сейчас как это все некстати. Он извинился.

– Вообще-то это не здесь, но, к сожалению, я не могу вас проводить. У меня назначена встреча, и я уже опаздываю. Спросите вон у того полицейского…

Он отвернулся, чтобы показать ей полицейского, который стоял на другой стороне улицы возле парка, и в эту самую минуту увесистый футбольный мяч влетел ему прямо в лицо. Потеряв равновесие, он нечаянно толкнул женщину, и его локоть сильно ударился обо что-то твердое. Потирая сильно ноющий нос, на который в основном пришелся удар, он смутно удивился, что это такое она таскает в сумке. К нему подскочил мальчишка, стал извиняться:

– Простите, месье, это не я, это Боно, он пуляет как ненормальный.

– Ничего.

Мальчишка поднял мяч и убежал.

Он повернулся к женщине. Она положила руку на сумку, висевшую у нее через плечо, и смотрела на него с вымученной улыбкой.

16. 55. Он уже опаздывает.

– Простите, но мне действительно надо идти.

– Мерзкий ублюдок!

Даг, весьма удивленный, посмотрел на нее. Зрачки ее были неподвижны, губы неестественно бледны. Может, наркоманка?

– Вам плохо?

– Llamaunaambulancia,cabron![56]

– Вызвать «скорую помощь»? Вы себя плохо чувствуете?

– Я подыхаю, понял? Morir,desaparecer, ясно?

Ее голос дрожал. Даг отступил на шаг. Эта женщина просто сумасшедшая. Он присмотрелся к ней внимательнее. И только тогда обратил внимание на пятно крови, которое расплывалось на ее майке, на животе. Он отодвинулся еще немного и теперь заметил отверстие в сумке и выглядывающее оттуда дуло автоматического пистолета с глушителем. Он инстинктивно протянул руку и схватил сумку, вырвав ее у женщины, которая прижимала ее к животу. Она пошатнулась, прислонилась к стене. Даг с идиотским видом смотрел на нее, не выпуская из рук сумку. По узким брюкам уже начинала стекать струйка крови. Он пробормотал:

– Я пойду за помощью. Только не двигайтесь.

Она медленно сползала по стене, оставляя на камнях след крови.

– Не надо… Все к черту.

Дагу казалось, что все происходит в каком-то кошмарном сне. Эта женщина… сидит, прислонившись к горячей стене… с пулей в животе… Он присел на корточки рядом.

– Что случилось?

Она равнодушно посмотрела на него, черты лица были искажены болью.

– Умереть из-за такого cabron, как ты… Какое блядство!

Переведя дыхание, она добавила:

– А все твой дерьмовый локоть! Ты меня толкнул, и пистолет выстрелил… не туда, куда надо.

– Так это меня вы хотели убить? – Даг от неожиданности икнул.

– Нет, Билла Клинтона… А ты как думаешь, ублюдок? – презрительно бросила она.

Убить? Его? Почему?

В уголке губ женщины появилась струйка крови. Как это все было нереально: молодая красивая женщина умирает здесь, солнечным днем, на тихой улочке, в двух сотнях метров от копа, от мальчишек, играющих в мяч, а в сумке лежит пистолет… Даг положил ей руку на плечо.

– Но почему?

– Fivethousand…dollars…Arealgoodjob.[57]

Эта мирная мать семейства была наемной убийцей? Он протер глаза.

– Кто вам заплатил?

– Segretoprofessional[58].

Она почти улыбалась. Даг возмутился:

– Но это смешно!

– Adios,pequenofango..[59]

Она прислонилась головой к стене, на губах была уже не тонкая струйка, а большие пузыри крови.

– Подождите!

Даг подложил ладонь под затылок женщины, наклонился к окровавленным губам, внимательно всмотрелся в ее лицо. Красивые голубые глаза казались уже остекленевшими. Ее колотил озноб, она внезапно схватила его руку, и он физически ощутил овладевший ею страх. Он тоже, в свою очередь, сжал ее руку и прошептал:

– Потерпите. Сейчас…

– Fuckyou… — выплюнула женщина вместе с большим кровавым пузырем. – Насрать мне на тебя и вообще на все, – попыталась она выкрикнуть, но кровь душила ее.

Она дышала часто и прерывисто. Глаза вылезли из орбит, она издала короткий животный крик ужаса и умерла. Даг увидел, как из ее взгляда ушла жизнь. Еще какую-то долю секунды назад он держал в руках женщину, а теперь больше не было ничего. Он осторожно положил ее на камни, поднялся, по-прежнему держа на плече ее сумку с оружием. По ту сторону площади его окликнул полицейский:

– Эй, там, что случилось?

– Женщине плохо, нужно вызвать «скорую», срочно!

Коп приближался большими шагами. Еще несколько метров, и он заметит кровь. Он на мгновение остановился, чтобы настроить свою переносную рацию. Даг, стоя рядом с телом, закрывал от него женщину. Справа никого, слева тоже. Набрав в грудь побольше воздуха, он пустился бежать со всех ног.

– Эй, стой! Стой на месте, тебе говорят! – закричал коп, на ходу вытаскивая из кобуры оружие.

Даг повернул за угол и углубился в ближайшую улочку. Он еще успел услышать, как полицейский крикнул: «Нет, о нет!» – потом ничего. Он замедлил бег, вышел на многолюдную торговую улицу, какое-то время повертелся возле витрин и в 17.15, задыхаясь, истекая потом, остановился у дверей комиссариата. На его темно-синей рубашке проступили большие пятна крови. «Если особо не всматриваться, они могут сойти за разводы пота на темной материи», – подумал он, пытаясь отдышаться.

Дежурный поднял голову.

– Я хотел бы поговорить с инспектором Го.

– Он только что вышел.

– Черт!

– Его вызвали по срочному делу. На улице убита молодая женщина.

Ах вот оно что! Даг сел на деревянную скамейку, испещренную надписями, в которые авторы вложили всю свою ненависть к копам.

Дежурный рассеянно кивнул и вновь углубился в свои книги записей.

В помещении комиссариата было прохладно и сумрачно. С убаюкивающим мурлыканьем крутился большой вентилятор. Даг прикрыл глаза. Попытка убийства. Его хотели убить. И на этот раз не какой-нибудь там никчемный головорез, а настоящий профи. Неужели Мордожопый готов заплатить пять тысяч долларов за его шкуру? Вряд ли. Такую дорогую месть он себе позволить не мог, с финансами туго. Но тогда кто? И потом, предстояло объяснить инспектору Го, почему у него сумка убитой и ее оружие, а главное, убедить его, что не он убил молодую женщину, а вот это было дело непростым. Ладно, там видно будет… Он устроился поудобнее, не открывая глаз, и попытался расслабиться. Он представил, что катается на волне, рот полон соленой воды, тело гибкое, как у животного. Это была техника релаксации, которую он разработал за долгие годы. Вентилятор шипел, посылая ему в лицо свежую струю воздуха. Он медленно, очень медленно погружался в сон.

Ему приснилось, что он входит к мадемуазель Мартинес. Было темно, он поискал выключатель, зажег свет и оказался лицом к лицу с женщиной-убийцей, ее пистолет был направлен прямо ему в живот. Она рассмеялась, затем долго пила из стаканчика из-под горчицы, который затем бросила в раковину. Он увидел, как ее указательный палец сгибается на спусковом крючке. Она крикнула: «Вставай, ублюдок!» – и он рывком вскочил.

Дежурный полицейский тряс его за плечо:

– Инспектор Го вернулся. Он ждет вас в своем кабинете.

– А, спасибо, – пробормотал Даг, пытаясь выкарабкаться из кошмарного сновидения.

Он встал, потянулся, с женской сумкой под мышкой направился к кабинету, который ему показали, постучал в дверь.

– Входите!

Комната была крошечной, а Фрэнсис Го огромным. Как бронзовый Будда, затянутый в светло-голубую рубашку, застегнутую до самой шеи, он восседал за изъеденным жучком столом перед компьютером, который казался игрушечным в его огромных ручищах. Толстым указательным пальцем он указал ему на стул с облупившимся лаком:

– Садитесь. Чем могу вам служить?

Голос оказался довольно приятным, с легким креольским акцентом.

– Я хочу задать вам несколько вопросов по поводу одного давнего дела… Но, может быть, сейчас неподходящий момент?

– Момент всегда неподходящий. Людей не хватает, постоянный цейтнот. Вот только что на улице нашли женщину с пулей в животе. Мертвую. С ней разговаривал какой-то тип, а секунду спустя она уже была убита. Прямо под носом одного из наших агентов. Невероятно. Впрочем, вам-то что до этого… Давайте задавайте свои вопросы.

Даг вынул сигарету из кармана рубашки, но Го предостерегающе поднял свою лапу:

– Простите, но здесь не курят. Я берегу легкие.

Даг положил сигарету обратно, стараясь не думать о кожаной сумке, которую все время чувствовал бедром, и спросил:

– Не помните ли вы дело Лоран Дюма-Мальвуа, молодой белой женщины, которую нашли повешенной в городе Вье-Фор в тысяча девятьсот семьдесят шестом году?

– Семьдесят шестом? Давненько это было… И что вам нужно от этой самой Дюма?

– Я хотел бы знать, сохранилось ли досье.

Го с трудом повернулся на стуле, который заскрипел под его весом, и на маленьком столике за ним стал виден пульт.

Он нажал какие-то клавиши, произнес непонятное ругательство в адрес аппарата, нажал другие клавиши, затем повернулся.

– В архиве кое-что имеется. Мне некогда вас сопровождать туда.

Он нацарапал несколько слов на клочке бумаги.

– Покажите это дежурному внизу, он вас проводит. Эти цифры – исходящие номера досье. А как там Лестер?

– В полном порядке. Дела идут хорошо. Он передает вам привет.

Как рассказывал Лестер, они познакомились с Го на Гаити, когда Лестер имел какие-то делишки с ЦРУ. Го был тогда членом подпольной оппозиции режиму Дювалье[60], и Лестер помог ему бежать.

– Я вас не задерживаю, у меня дел выше головы.

Даг поблагодарил его. Инспектор Го смотрел, как за напарником Лестера закрывается дверь. Ему казалось, что он задыхается. Он расстегнул ворот рубашки и глубоко вдохнул глоток теплого воздуха. В этом логове можно было подохнуть от жары. Он открыл ящик стола и вынул оттуда пластиковый пузырек с пилюлями, заполненными зеленоватым порошком. На пузырьке была наклеена этикетка «fucusvesiculosa». Водоросли, нейтрализующие яд. Он открыл крышку, взял две пилюли и проглотил, не запивая. Он сразу же почувствовал облегчение. Но никакой водоросли «фукус» там не было, пилюли содержали порошок змеиной половой железы, купленный за огромные деньги в старой лавочке лекарственных трав. Питон был его талисманом, его духом-покровителем, эти порошки придавали ему силы. Хотя и не слишком веря во все эти обряды вуду, Го предпочитал их соблюдать: в конце концов, как говорил в свое время философ Паскаль, в этом была прямая выгода.

В архив можно было попасть через дверь с табличкой «Посторонним вход воспрещен», он находился рядом с туалетами, в глубине сумрачного коридора. Дежурный доставил Дага в полуподвальное помещение, которое от пола до потолка было заставлено пыльными стеллажами.

– Все здесь. Вы меня извините, но мне нужно вернуться. Здесь все расставлено по годам и в алфавитном порядке.

Даг подошел к перегруженным папками стеллажам. Полка с 1976 годом находилась в углу, она прогибалась, туго набитая папками. Он быстро просмотрел этикетки и нашел почти сразу же: «Дюма-Мальвуа». Он сунул руку в папку и вытащил оттуда… один-единственный листок: «См. Дело 4670/МЖ. Вел инсп. Даррас. Прекращено. Шифр X».

Он поднялся к дежурному и сунул ему листок под нос:

– Это что значит, а?

Несколько секунд с полнейшим безразличием тот изучал листок.

– Не знаю… Инспектор! – внезапно крикнул он. К столу приблизился хорошо сложенный молодой человек в безукоризненно белой рубашке.

– Вы не могли бы помочь этому человеку? – попросил дежурный, скребя затылок.

– По какому вопросу?

Даг протянул ему свое удостоверение.

– Даг Леруа, детективное агентство «Мак-Грегор». Я занимаюсь одним старым делом, ссылки на него мне дал инспектор Го.

Он протянул листок инспектору, тот бросил на него быстрый взгляд через очки с покосившейся оправой, потом пожал плечами:

– Даррас… Даррас, он сейчас уже на пенсии, во Франции, в Перигоре. Наверное, есть где-нибудь его адрес, если вас это интересует.

– Но где само дело?

– Шифр X. Это значит, потеряно.

– Потеряно?

– Ну, кто-нибудь захотел посмотреть, взять на время, вы же знаете, как это бывает: дело прекращено, на них особого внимания не обращают, за всем не уследишь. А в чем дело-то?

– Речь идет о самоубийстве, которое, возможно, вовсе и не самоубийство. Женщина была найдена повешенной. Дежурный врач доктор Джонс пришел к выводу о самоубийстве. Его ассистент склонялся к версии о замаскированном убийстве. Его заставили замолчать.

– А вы почему этим занимаетесь?

– Дочь жертвы поручила нам отыскать своего отца. Занимаясь ее делом, я наткнулся на эту историю с подозрительным самоубийством.

– А отец?

– По-прежнему не найден. Возможно, его звали Джими. Возможно, он родом из Сент-Мари, но это неизвестно, никто его никогда не видел.

– Расскажите мне немного об этом…

Даг подчинился. Молодой инспектор слушал очень внимательно, ни разу не прервав.

– Очень странно, знаете, это мне кое-что напомнило… Тоже повешенная женщина, кажется, это был тысяча девятьсот семьдесят седьмой год, где-то около Труа-Ривьер, белая, молодая, красивая. Ее имя… м-м… Джонсон, да, Дженифер Джонсон. Родом из Сент-Мари, жила в Гваделупе. Вот поэтому эти дела объединили. Когда наши французские, если можно так выразиться, коллеги обнаружили тело, они тоже сделали вывод о самоубийстве, но судмедэксперт нашел подозрительные следы, сделали вскрытие: женщину изнасиловали острым инструментом, предположительно вязальной спицей, и потом задушили.

– Изнасиловали вязальной спицей? – ошеломленно переспросил Даг.

– Пытали, если вас так больше устроит. Долго и жестоко пытали, – добавил инспектор с гримасой отвращения. – Убийца уничтожил все следы и прибрал на месте преступления, но он не заметил крошечного пятнышка крови на ее платье. Это привлекло внимание эксперта. Он также установил, что перед убийством у нее было сексуальное сношение через презерватив. У женщины не было постоянного любовника, после смерти мужа она жила одна. Расспрашивали друзей, знакомых, но так ни к чему и не пришли.

– Ничто не указывает на то, что человек, с которым у нее была связь, и убийца с вязальной спицей – одно и то же лицо, – произнес Даг, весьма заинтригованный.

– Именно. Но такова была рабочая гипотеза группы, которая занималась этим расследованием. Иначе что же выходит: она спала с неустановленным лицом, а через два часа появляется другое неустановленное лицо и убивает ее. Мало вероятно.

– Но возможно. Во всяком случае, спасибо за информацию. А вы сами в то время еще здесь не работали?

– Нет, но, когда меня сюда перевели, меня прикомандировали к архиву. Я этим воспользовался, чтобы немного войти в курс и ознакомиться с документами, так и наткнулся на это нераскрытое дело, – объяснил инспектор, не сочтя нужным уточнить, что это не он наткнулся на это дело, а дело Джонсон наткнулось на него.

В самом буквальном смысле: упало прямо ему на голову с верхней полки стеллажа. Когда он хотел поставить папку на место, его внимание привлекли фотографии, и он пролистал дело.

– Вам следовало бы поговорить с инспектором Го, – продолжил он, снимая очки. – Насколько мне известно, он работал над ним, ну, вы знаете… совместные действия и все такое. Извините, но мне нужно идти.

Он распрощался с Дагом, который, преследуемый мрачным взглядом дежурного, вернулся в кабинет Го. Инспектор изучал отпечатанный на машинке документ. Он живо поднял голову, словно бизон, которого потревожили на выпасе, и зачем-то поспешно застегнул все пуговицы рубашки до самого ворота. Но Даг успел заметить овальный и чуть припухлый шрамик внизу шеи. С самым невинным видом Даг протянул ему листок:

– Простите, что опять вас беспокою, но дело пусто. В папке лежало только это.

– Покажите-ка… А, ну да, дело пропало. Здесь настоящий бардак.

– Я встретил одного вашего инспектора, он рассказал мне о похожем случае.

– О каком же?

– Дженифер Джонсон.

Го медленно развел свои огромные ручищи и любезно улыбнулся Дагу.

– Дело закрыто. Так ничего и не выяснили. Вы же знаете молодежь: им всегда хочется блеснуть. По правде сказать, не вижу никакой связи с делом Лоран Дюма. Я могу быть вам полезен чем-нибудь еще? Видите ли, я сейчас очень занят.

– Не буду вам мешать, еще раз спасибо.

Даг вспомнил inextremis[61] о сумке, которую он попрежнему держал при себе, закрывая рукой дыру. Он больше не испытывал желания рассказать о ней Го. Это было довольно сложно объяснить. Но… сокрытие улик, препятствие следствию… так можно было далеко зайти. Немного поколебавшись, он все же решился спросить:

– А та женщина, найденная на улице? Что-нибудь выяснилось?

– У нее при себе ничего не было, только цепочка, а на ней медальон с изображением Богородицы и инициалами А.X. С такими данными… Мы напечатаем ее фотографию, возможно, кто-нибудь и опознает. Вы же сами должны понимать, что это такое. Рутина. Если бы только мне удалось схватить типа, который тогда был с ней…

– У вас есть его приметы?

– По словам полицейского, это какой-то черный с бритой головой; если верить мальчишкам, то громила с габаритами американского баскетболиста. В общем, никакой полезной информации. Чего-чего, а черных здесь хватает, так ведь?

– А насчет раны?

– 45-АСР, кольт – это штука серьезная, калибр как у профессионалов. Что и странно. Обычно во всяких любовных историях фигурирует нож, охотничье ружье, ну не знаю, но, во всяком случае, не пистолеты, какими пользуются полицейские и наемные убийцы. И с какой стати бандит из Сен-Мартен вдруг решил застрелить белую туристку? Почему они перед этим не ругались, ничего такого? Вот вам дельце, из-за которого придется потеть несколько месяцев, и наверняка впустую! – воскликнул он, хлопнув рукой по столу, отчего тот едва не развалился.

Он поднялся, заполнив собой все пространство, его необъятное брюхо всколыхнулось.

Даг протянул ему руку:

– До свидания!

Го взял его ладонь в свою и приветливо сжал, отпустив тогда, когда Даг почувствовал, что его пальцы уже начинают хрустеть. Потряхивая рукой, он вышел в коридор. Так, значит, была еще одна женщина, которую нашли повешенной. А Го довольно ловко ушел от разговора.

Дежурный был занят: он выслушивал вопли пожилой дамы, у которой только что стащили сумочку. Внезапно осознав, что не в силах противиться искушению, Даг осторожно проскользнул в сумрачный коридор. Если его там застукают, всегда можно сказать, что пошел искать туалет.

Он толкнул металлическую дверь, которая после его ухода осталась не заперта, и быстро спустился в архив. Он бесшумно вошел: никого. Он сразу бросился к стеллажу 1977 года и стал перебирать корешки… Джонсон, инд. 5478, прил. 2/38. Вот. Около двадцати страниц в бежевой папке. Он быстро пролистал их: заключение о вскрытии, фотографии, отчет о расследовании, испещренный штампами «Ф. Р», «д. с. п», «с подлинным верно», «для информации». Прекрасно.

Еще пару секунд он исследовал старую бежевую папку, задавая себе вопрос, что его так беспокоит. «… Инд. 5478, прил. 2/38». «Прил.» – приложение? Не хватало одного листочка. Он пролистал все вплоть до заключительного рапорта. Он был адресован комиссару Корне. Мало вероятно, что он до сих пор работает. Интересно, почему понадобилось уничтожать один документ из этого досье? Или, может, он тоже потерялся?

Он схватил соседнее дело: никаких «прил.». Следующая папка, какая-то мутная история двух соседей, закончившаяся поножовщиной, содержала одну такую пометку: служебная записка, адресованная инспектором Го комиссару Корне. Даг наугад проверил еще несколько дел: судя по всему, «прил.» означало внутреннюю переписку и конфиденциальные сведения, которыми обменивались между собой полицейские в ходе расследования.

Даг быстро пересек большую сумрачную комнату, внимательно рассматривая названия различных секций. Пучок света проник сквозь зарешеченное окно, словно лунный луч, и осветил это бумажное кладбище. Самые крайние стеллажи сгибались под весом в беспорядке наваленных скоросшивателей, на которых выделялись надписи фломастером: «Бухгалтерия», «Косметический ремонт», «Личный состав». Ага, это уже интереснее. Он стал рыться в этом хаотичном нагромождении папок, обратив в беспорядочное бегство десятки пригревшихся здесь тараканов.

Все было расставлено в алфавитном порядке. «Даррас Рене»: личная карточка, записи о гражданском состоянии, официальные письма, административные формуляры, служебная переписка. Служебная переписка. Расставлено по годам. Молодой инспектор неплохо справлялся с делами. Даг жадно набросился на 1977 год. Ерунда, сплошная ерунда. Он напрасно теряет время. Он собирался уже захлопнуть скоросшиватель, когда в глаза ему бросилась одна записка, от 18 сентября 1977 года, подписанная комиссаром Корне и подтверждающая получение прил. 2/38. А также уведомляющая, что инспектор Даррас не дал дальнейшего хода. Хода чему? Он вновь стал перебирать стопки папок: «Корне Реймон». Такой же ворох пожелтевших бумаг, объявления благодарности в приказе, продвижение по служебной лестнице, корреспонденция. Бумаги пахли пылью. По мере того как Даг приближался к интересующему его периоду, он чувствовал, как его лихорадит. А если там ничего нет? 20 августа 1977 года. Есть. Прил. 2/38. Письмо, отпечатанное на старой пишущей машинке и подписанное инспектором Даррасом. К письму пришпилен конверт.

Наверху раздался шум шагов. Даг, встревоженный, поднял глаза. Копам наверняка не понравится это несанкционированное вторжение в их подвал. Вытащив письмо с конвертом из скоросшивателя, он поспешно поставил папку на место. Затем, мысленно осыпая себя ругательствами, засунул папку с делом Джонсон в сумку, некогда принадлежавшую мисс А. X. Одним преступлением больше, одним меньше… Осторожно, стараясь не шуметь, он поднялся по ступенькам. С опаской толкнул железную дверь. Никого не было видно, где-то хлопнула дверь, раздался голос Го: «Бардак! У меня работы выше головы!» Даг проскользнул в коридор, делая вид, будто застегивает ширинку. Всегда можно сослаться на внезапное кишечное расстройство.

Ему казалось, что в сумке он несет бомбу. «Эта бомба может взорвать твою лицензию», – нашептывал внутренний голос, когда он добирался до приемной. «Никто ничего не заметит». – «А если Го захочет освежить дело в памяти? Ему напомнили, и у него могли возникнуть какие-нибудь идеи». – «Нет, он слишком загружен работой», – решительно возразил Даг своему внутреннему голосу.

С непринужденным видом он миновал дежурного, который даже не поднял головы от своих журналов. Вот так-то, проще пареной репы. Даг сел в стоявшее на площади такси, между тем язвительный голосок не унимался: «А как же сумка, принадлежавшая убитой, и, главное, оружие, из которого ее убили? Ты считаешь, очень умно таскать его с собой?» – «А что мне с ним делать? Предъявить Го и провести ночь в кутузке? Я напрасно потеряю время, пытаясь объяснить ему, как мать семейства, снаряженная как какой-нибудь мафиозо, собиралась меня прикончить просто так, ни за что». Даг щелкнул пальцами, что заставило обернуться молчаливого старика шофера.

Взгляд шофера упал на продырявленную сумку, затем снова обратился на дорогу.

Даг мысленно продолжил диалог:

«Ну и что ты собираешься делать с сумкой и оружием? Намереваешься вернуться с этим добром в СенМартен?» – «Брошу в мусорное ведро в аэропорту». – «Навести копов на ложный след? Браво!» – «А на что я их должен навести? На себя самого?»

Скрип тормозов. Он поднял голову: старик смотрел на него.

– Выходите.

– Что?

– Выходите из моей тачки.

Это еще что такое? Даг наклонился вперед, и прямо в нос ему уперся старый, но хорошо смазанный револьвер. Он вытаращил глаза: и этот дедуля туда же, не может быть!

Старик указал на кожаную сумку:

– Забирайте свою сумку и убирайтесь! И не пытайтесь вытащить оружие, а то пристрелю.

Только теперь Даг осознал, что все это время в салоне булькало радио. Старик встряхнул свой пугач.

– Они только что сообщили, что какой-то мужчина убил белую в центре города и сбежал с ее темно-синей кожаной сумкой, эта сумка тоже кожаная и темно-синяя, в сумке пистолет с глушителем, уж пистолет-то я распознать могу. На вашей рубашке темные следы, от них воняет засохшей кровью, и вы сейчас выйдете из моей машины.

Возражать не имело смысла. Даг сгреб в охапку сумку и открыл дверцу такси. Хорошо еще, что старик не привез его прямиком в участок.

– Тут далеко до Вье-Фор?

– Три километра.

Держа палец на спусковом крючке, старик целился ему прямо между глаз: похоже, он совсем не шутил.

Даг хлопнул дверцей. Оставалось только идти пешком, надеясь, что никто не выстрелит в него и не арестует. Такси, как смерч, рвануло с место, подняв клубы пыли, оставив его одного в наступающих сумерках. Дорога была неровной, пустынной, мирной, как в фильме «К северу через северо-запад»[62]. Повесив сумку на плечо, он ускорил шаг, предусмотрительно держась обочины. Под луной сверкал ржавый автомобильный каркас. Он вынул украденное дело, сунул его под рубашку, огляделся по сторонам и бросил в канаву компрометирующую его сумку, предварительно порывшись в ней, не надеясь, впрочем, отыскать ничего интересного. Не до такой степени она была идиоткой, чтобы держать там записную книжку или свой адрес. И в самом деле, кроме известного ему пистолета с глушителем в сумке находились розовый закрытый купальник, ключ и журнал. Маленький плоский позолоченный ключик на брелоке в виде дельфина. Он положил его в карман. Оставался еще журнал, какая-то английская дребедень про подводное плавание и водные виды спорта. Он свернул его и засунул в задний карман брюк. Эта наемница еще и спортом занималась.

Он с сожалением посмотрел на Sig-Sauer P-200[63]. Жаль было выбрасывать такое прекрасное оружие: эта модель была взята на вооружение многими полицейскими подразделениями Европы и Америки, а также Швеции и Японии, но оставить его у себя означало получить обвинение в убийстве. Он тщательно протер рукоятку, бросил пистолет в прокаленный каркас машины и отправился в путь.

Интересно, а мальчишки? Как это она с ними провернула? Неужели взяла напрокат на утро? А потом, когда она стала за ним следить? Он пытался восстановить в памяти, была ли она в отеле, когда он прибыл туда накануне, но вспомнить так и не смог.

И еще одна картинка неотступно преследовала его: припухший кусочек плоти, размером с долларовую монету, внизу шеи инспектора Го. Десять против одного, здесь имела место попытка свести татуировку. Какую-нибудь компрометирующую татуировку, которая имелась у очень немногих людей на этой планете. Даг имел случай видеть такую на расчлененном трупе во время рейда по трущобам гаитянских беженцев. Человек был изрублен на куски мачете, и плотно утоптанная земля впитала литры пролитой крови, превратившись в розоватую, губчатую трясину. Какой-то юнец в обтрепанных шортах, отогнав мириады налипших на труп мух, показал Дату знак, который стоил тому человеку жизни: глаз с тремя зрачками. Метку посвященных в братство служителей Дамбалы[64], которых вербовали в основном среди элиты тонтон-макутов[65]. После падения режима многие пытались стереть позорную метку, не желая, чтобы их пытали с применением подожженных шин, как обещали бывшие жертвы.

Может быть, Фрэнсис Го солгал Лестеру, уверяя, что являлся членом подпольной оппозиционной организации?

Глава 6

Даг добрался до Вье-Фор около половины девятого вечера, весь в поту, со сбитыми в кровь ногами. Казалось, город уже уснул. Он вспомнил, как, будучи мальчишкой, удивился, когда узнал, что в период сухого сезона – лета, по-европейски, – здесь бывало светло до десяти часов. Здесь круглый год солнце вставало около шести и заходило неизменно в девятнадцать часов. Он решил повременить с чтением украденного в комиссариате дела. Сейчас нужно было быстро переодеться и бежать к Родригесам. Просто адский ритм для Леруа Дагобера!

Отец Леже встретил его приветливой улыбкой. Он сидел за письменным столом в ризнице и копался в своих бумагах.

– Венчания, крещения: понемногу привожу все в порядок, – объяснил он. – Вы упали в воду?

– Почти. Я тороплюсь, меня ждут у Родригесов на поминках.

– Вы с ними знакомы? – удивился священник.

– Нет. Я солгал Луизе Родригес, что был другом ее отца, – ответил ему Даг, роясь в своем рюкзаке в поисках чистой черной футболки.

– Зачем?

Из-за Луиса Родригеса. Он был уверен, что Лоран Дюма убили. Возможно, он говорил об этом со своими детьми, кто знает.

Отец Леже удивленно приподнял брови:

– Судя по всему, ваше расследование приняло другое направление. Я думал, что вы ищете отца Шарлотты, а не убийцу ее матери.

– Возможно, это одно и то же лицо. И Лоран, похоже, не единственная жертва.

Удивленный аббат выпрямился.

– Вот как?

– Я все вам расскажу, когда вернусь, если вы еще не будете спать, – бросил Даг, извиваясь всем телом, пытаясь скинуть грязные брюки и натянуть линялые джинсы.

– Я буду у себя дома, это рядом. Я вас дождусь!

Даг был уже на улице. Он отыскал клуб подводного плавания возле дебаркадера и быстрым шагом направился к нему.

Жилище Родригесов находилось как раз напротив, совсем простой белый дом, окруженный садом, где в изобилии росли цветы. Находясь метрах в десяти от входа, он уже услышал шум разговоров. Сквозь широко распахнутые окна видны были многочисленные гости. Открыла ему Луиза. Она была в черном платье с оборками, которое, по его мнению, больше подошло бы для какой-нибудь вечеринки. Остальные приглашенные тоже приоделись, и Даг в своих джинсах и футболке чувствовал себя не в своей тарелке. Луиза протянула ему руку: кожа у нее была мягкой и нежной.

– Входите. Выпейте что-нибудь, – предложила она своим певучим голосом.

Он прошел вслед за ней до стоящего посреди комнаты стола, который ломился от закусок: несколько видов баранины, жареная балау[66], нежные хлебцы, папайя, гуайява и еще много чего. Он с видом знатока вдохнул аромат, поднимающийся от большого котелка с шеллу. Он обожал это блюдо из потрохов с рисом, но его очень редко ели в Сен-Мартен. Луиза протянула ему стакан ледяного пунша.

– Возьмите. Так вы были другом моего отца?

– Да, я познакомился с ним очень давно. Я был тогда лаборантом, мы как-то сразу друг другу понравились.

– Он нам никогда про вас не рассказывал.

– Близкими друзьями мы не были, просто хорошими приятелями.

– Но вы же моложе его…

Еще бы! Усопший был на двадцать лет старше! Не отвечая, он сделал большой глоток крепкого пунша. Скоро все напьются и станут оплакивать достоинства покойного Луиса Родригеса. Он не знал, как приступить к теме, которая его интересует. Заметив, что Луиза стала оглядываться по сторонам, он поспешил заговорить сам:

– Вы работаете во Вье-Фор?

– Да, в начальной школе. Я занимаюсь с первоклассниками.

– Им повезло! Наверно, не часто детям попадается такая очаровательная учительница, как вы.

С какой стати он несет эту пошлятину? Он готов был сам себя отхлестать. Смутившись, Луиза повернулась к нему.

– Простите, мне нужно уделить время гостям. Угощайтесь, не стесняйтесь.

До чего занудный тип!

– Ваш отец много рассказывал о вас, он вас очень любил, – не желал ее отпускать Даг.

– В самом деле? Право же, трудно поверить, – возразила молодая женщина. – Он все время кричал на меня, потому что я замуж не выхожу, машину вожу слишком быстро, потому что курю… Его все во мне раздражало.

– Ну что вы, это совсем не так. На самом деле он очень вами гордился, – рискнул предположить Даг, которому казалось, что он идет по натянутому канату: он же ничего не знал об этой девице.

– Вы так говорите, чтобы мне было приятно. Вы бесстыдно льстите: похоже, вы из породы дамских угодников.

Он улыбнулся:

– Ну все, меня разоблачили! Что мне сделать, чтобы загладить вину?

– Помочь мне с пуншем… Идемте. Вот возьмите ковшик и наполняйте бокалы.

С видом послушного мальчика, который чувствует себя виноватым, Даг повиновался. Она улыбнулась. Когда он хотел, он мог быть милым.

– Вы так просто не отделаетесь. А, вот и мама. Я вас сейчас познакомлю…

Вот некстати!

– Мама, это Даг Леруа, папин приятель. Они вместе работали в Гран-Тер.

– О, вы знали моего бедного Луиса! Какая трагедия! Что же поделаешь, Бог дал, Бог взял…

Прежде чем пожать Дагу руку, Тереза Родригес перекрестилась.

– Это был очень добрый человек! И такой справедливый! Мужу никогда не везло, ему поломали карьеру из-за той истории, а ведь он был прав!

– О мама, ну не надо опять! – запротестовала Луиза. – Это было так давно.

– Давно? Но, детка, твой отец чуть было место не потерял из-за этого негодяя, а ты говоришь «это было так давно»! Что из того? Несправедливость она всегда несправедливость, разве не так, молодой человек?

– Вы совершенно правы, давность в таких делах не имеет никакого значения, – поддержал Даг, высвобождая свою руку из крепких тисков пожилой дамы. – Я так и не понял, что тогда произошло, ваш муж не хотел об этом говорить… – продолжал он, делая вид, что не замечает яростных взглядов Луизы.

– Он знал, что та женщина была убита, он мне сам сказал. Ведь он и делал вскрытие. Доктор пил, не просыхая, что вы хотите: халтурщик он и есть халтурщик! Но они не хотели раздувать историю и все замяли. Заключение Луиса отправили в мусорное ведро, а его самого услали подальше. А мы тогда только-только купили здесь дом, дети были совсем маленькие, а ему пришлось уехать, жить в какой-то конуре. И все для того, чтобы у ее мужа не было неприятностей…

– Чьего мужа? – заинтересовался Даг, застыв с разливательной ложкой над стаканом.

– Той девицы… У старика водились деньги. А его жена родила ребенка от одного парня из местных, муж ее выгнал, она жила в полной нищете. Красивая была женщина, Луис мне рассказывал. Красивая белая женщина, совсем молодая, ее задушили и изнасиловали!

Что? Даг вздрогнул, и немного пунша пролилось на стол.

– Изнасиловали? Но я думал…

– Я вам говорю, изнасиловали, – прошептала Тереза, наклонясь к нему, и он увидел ее дрожащие губы совсем рядом со своими. – Представляете, какой скандал? Разумеется, никто и слушать не захотел моего бедного Луиса. Он от этого просто заболел, так и не мог потом оправиться, никому больше не верил. Белых всю жизнь остерегался; вначале все время говорил об этом в своих письмах…

Даг положил ложку.

– А вы сохранили эти письма?

– Ну да, молодой человек, все до одного! Они у меня в буфете, в перламутровой коробочке, которая мне от матери осталась. Бедный мой Луис!

Она промокнула глаза, не в силах справиться с подступившими слезами. Даг растерянно повернулся к Луизе, но той уже рядом не было. Она беседовала с каким-то человеком лет сорока, с довольно светлой кожей, стройным и изящным, со множеством маленьких коротких косичек. Мужчина держал ее за плечи и улыбался. Даг мельком подумал, кто этот красавчик, а сам тем временем искал глазами кого-нибудь, кто мог бы заняться мамашей Терезой. Маленькая седоволосая старушка подоспела как нельзя вовремя.

– Не плачь, девочка моя, не плачь, ты увидишь своего благоверного на небесах. Пойдем, пойдем помолимся за него. Идем… – бормотала она по-креольски, обнимая ее за плечи.

Она увлекла ее в угол, где собрались несколько пожилых дам. Даг налил себе бокал пунша и залпом выпил. Письма. Ему нужны эти письма. Никто никогда не упоминал о том, что Лоран могла быть изнасилована. Как и эта Дженифер Джонсон, досье которой лежало у него в сумке. Господи боже, похоже, он напал на след чего-то страшного, он чувствовал это. Лет двадцать назад в этом регионе были совершены убийства, которые до сих пор остались безнаказанными… Он поднял глаза. Как быть? В данную минуту действовать невозможно. Ему оставалось лишь ограбить домишко или найти какой-либо повод, чтобы Тереза позволила ему прочесть эти письма… Он поискал Луизу глазами. Изящный красавчик теперь болтал в стороне с кем-то другим, и Даг смутно ощутил, что это ему почему-то приятно.

Кто-то хлопнул его по плечу:

– Кто вы?

Перед ним с суровым видом стояла Луиза. Даг наклонился к ней.

– Что?

– Я спросила: «Кто вы?» Вы ведь понимаете пофранцузски.

– Более или менее.

– Что за хамство! Отвечайте на мой вопрос.

Черные глаза сверкали негодованием. Даг почуял, что неприятностей не миновать. И все-таки попытался увильнуть.

– Не понимаю. Я же вам сказал, меня зовут Дагобер Леруа.

– Дагобер или Людовик Четырнадцатый, мне плевать. Отвечайте, что вам здесь нужно.

– Да, собственно, ничего. Просто поговорить с вашей мамой.

Луиза схватила его за край футболки и привлекла к себе.

– А теперь послушайте меня. Мой двоюродный брат Франсиско, с которым я только что разговаривала, видел вас позавчера с Джоном Луазо. Ведь вам известно, что это он нашел ту женщину, о которой вы говорили с моей матерью. Так вот, перестаньте играть со мной в кошки-мышки и скажите, что вам нужно.

Она внимательно всматривалась в его лицо. Он молчал, в уголках губ играла легкая улыбка, а взгляд казался насмешливым. Луиза испытала острое желание со всего размаху влепить ему пощечину. Какая самодовольная физиономия! И еще эта идиотская татуировка: тоже мне мачо! Она сердито заговорила вновь:

– Вы коп, да? Если я скажу брату, что вы обманщик, от вас в два счета мокрое место останется.

Она указала подбородком на Марселло. Затянутый в костюм, покрой которого не скрывал огромные квадратные плечи, молодой человек сжимал кулаки, на глазах блестели слезы.

Даг вздохнул, сложив ладони в умоляющем жесте.

– Это долгая история. Мы могли бы поговорить где-нибудь в другом месте?

Луиза недоверчиво взглянула на него, вздернув подбородок.

– А какие у меня гарантии, что «в другом месте» вы от меня не сбежите?

– Разве, находясь рядом с вами, я могу испытывать потребность убежать?

– Вы считаете себя очень остроумным?

– Иногда. Так мне рассказывать или продолжать разливать пунш?

Она стукнула его ладонью по груди.

– Эй, не смейте со мной так разговаривать, понятно? Выходите.

Даг поднял руки над головой и в таком виде направился к двери.

Сильно толкнув его в спину, она зашипела:

– Немедленно опустите руки!

– Эй! Вы что, спятили? – протестующе пробормотал Даг, переступая порог.

– Я ненавижу, когда надо мной издеваются.

Франсиско краем глаза следил за тем, как они уходят.

Что это за тип? О чем Луиза может с ним болтать? Он с досадой взъерошил свои черные косички. Как он ненавидел, когда вокруг нее вертелись какие-нибудь незнакомцы. Он хотел уже было отправиться вслед за ними, но его собеседник, управляющий компанией «Айлэнд Кар Рентал», в которой он работал, с большим воодушевлением рассказывал ему о своих бойцовых петухах.

В саду царил полумрак. Даг поднял голову к звездному небу. Дул освежающий, мягкий, приятный ветерок. Эта женщина нравилась ему. Очень.

А вот ей этот тип не нравился. Ужасно. С ледяным выражением лица она скрестила на груди руки.

– Итак? Я жду ваших объяснений.

Даг сделал шаг вперед, она тотчас отступила.

– Стойте на месте.

– Я не собираюсь нападать на вас.

– Откуда мне знать? В конце концов, убийцей той женщины вполне могли быть и вы. Вы подходите по возрасту, разве нет?

Он был совершенно сбит с толку. В самом деле, этому типу сейчас от сорока до сорока восьми лет. Луиза настороженно рассматривала его, готовая в любую минуту дать отпор. Он уселся на кучу старых покрышек.

– Я вам все объясню. Но обещайте, что не станете ни с кем ничего обсуждать. Это может оказаться очень опасным.

– Эй, парень, вы слишком черный, чтобы изображать из себя супермена.

Ухмыльнувшись, Даг пожал плечами. Давно не приходилось ему встречать столь отвратительный характер, как у этой Луизы. А фигурка какая… Он принялся обо всем ей рассказывать, понимая, что, если так пойдет и дальше, скоро весь остров будет в курсе, но ему нужна была помощь.

Луиза слушала внимательно и, когда он закончил рассказ, еще какое-то время молчала.

– Это все правда? Вы не выдумываете?

– Истинный крест, не вру.

Она пожала плечами. Ну конечно, разве он мог действовать прямо, как все нормальные люди? Частный детектив. С манерами американского серфингиста. И улыбкой в сто тысяч вольт. И она должна такому верить?

– Что вы хотели от моей матери?

– Письма вашего отца. Те, в которых говорится о Лоран Дюма.

– Всего-то навсего! От деликатности вы не умрете… Вот так взять и заявиться к людям…

Даг поднялся и приблизился к ней. Казалось, она была погружена в свои мысли. Повинуясь внезапному порыву, он наклонился и поцеловал ее в губы. Последовала звонкая пощечина. Рука у нее была тяжелой.

– Послушайте! Что вы себе позволяете?

– Простите, я сам не понимаю, что на меня нашло. Лунный свет голову напек…

Луиза внимательно разглядывала его.

– Послушайте, Наполеон, я знаю, вы считаете себя очень хитроумным, очень красивым и всякое такое, но вы абсолютно не в моем вкусе.

– Вот как? А кто в вашем вкусе?

– Франсиско. Мы помолвлены. Осенью я выхожу за него замуж.

Даг почувствовал раздражение. Это было глупо и смешно. Он знал эту женщину менее суток. К тому же она была слишком молода для него. Но все же… этот кретин Франсиско с его женоподобными ужимками, нелепыми коротенькими косичками и безукоризненными темно-зелеными штанами, стянутыми на тонкой талии… Он не сразу осознал, что Луиза повернулась и уходит.

– Эй, постойте!

– Что еще? Вам нужны письма? Приходите ночью, в три часа. Сядете сюда, – добавила она, указывая на шины, – и постарайтесь не шуметь.

Даг слегка коснулся ее запястья.

– Спасибо.

– Не за что, – оборвала она его, резко отпрянув. – Мне просто любопытно узнать продолжение, вот и все.

Она развернулась и возвратилась в дом. Даг смотрел на ее силуэт, который в сумерках четко вырисовывался на пороге. Франсиско бросился ей навстречу, что-то прошептал на ухо, одновременно внимательно вглядываясь в сумрак сада. Прежде чем удалиться, Даг, незаметный в наступившей темноте, сделал непристойный жест в его сторону. Очаровательная Луиза была так же мила, как Шарлотта и как большинство женщин, с которыми ему приходилось сталкиваться в последнее время. Неужели отныне женские особи производятся исключительно по определенному образцу, а именно «мисс мегера 1996», или это общение с господином Дагом Леруа вызывает столь прискорбные преображения? Есть вопросы, которые лучше себе не задавать.

Отец Леже ждал его, сидя в глубоком кресле потертой кожи и углубившись в чтение последнего романа Стивена Кинга. Заметив входящего в комнату Дага, он поднял голову.

– Ну что, охота оказалась успешной?

– Думаю, да. У меня свидание с дочерью Луиса Родригеса этой ночью, в три. Она должна передать мне письма отца, в которых речь идет как раз об этом деле.

– О, вижу, вы даром времени не теряли. Позволю напомнить, вы обещали мне полный отчет обо всем, что произошло.

– Непременно!

Даг опустился на обветшавший диван, стоявший у стены напротив, и во второй раз за вечер принялся рассказывать свою историю.

Отец Леже время от времени реагировал на повествование одобрительным ворчанием, а когда Даг дошел до попытки убийства таинственной А. X. , не смог сдержать восклицания:

– Но это же настоящий роман! Подумать только, а я-то все это время выслушивал скучные исповеди моих добропорядочных прихожанок…

– Каждому свое. Вы – священник, я – рыцарь.

– Не хватает судьи.

– Что?

– Три столпа государства: Церковь, меч и судейская мантия.

Даг насмешливо указал на потолок:

– Придется довольствоваться вашим патроном. Я поведаю вам продолжение, это не менее занятно.

Рассказ об инспекторе Го, казалось, весьма позабавил отца Леже, так же как и эпизод с водителем такси. Но более всего он был потрясен историей с досье Джонсон и способом, благодаря которому Дагу удалось завладеть этим досье.

– Так вы его украли?

– Я даже не успел еще заглянуть в него. Если вы позволите…

– Разумеется, сделайте одолжение…

Даг поднялся, чтобы достать папку, отец Леже в это время продолжал:

– Если я правильно вас понял, вы полагаете, что один человек мог убить обеих этих женщин, а его никто не заподозрил… Anguisinherba…

– Вот именно, змея в траве… – подтвердил Даг.

Отец Леже не мог скрыть изумления:

– Вы знаете латынь?

– Так, обрывки. В море надо было как-то убить время. Наш корабельный капеллан обучил меня кое-каким выражениям. В обычном разговоре их трудно применить… Ладно, исследуем наш трофей.

Под пристальным взглядом священника Даг открыл папку и быстро пробежал ее содержимое, оглашая вслух основные факты:

– Дженифер Джонсон. Тридцать два года. Вдова. Существовала на деньги, которые оставил ей муж-банкир, скончавшийся от инфаркта за четыре года до этого. Она жила на два дома: в Сент-Мари, это ее основное место проживания, и в Труа-Ривьер, где регулярно, в течение восьми лет, снимала виллу. В марте тысяча девятьсот семьдесят седьмого года была найдена повешенной на вентиляторе в столовой. Вентилятор был включен, он вертелся, и повешенное тело тоже вертелось в чудовищном вальсе смерти в полутора метрах над землей, над опрокинутым стулом.

Отчет судебно-медицинской экспертизы, подписанный неким Леоном Андревоном, главным врачом в Байифе, состоял из трех страниц мелким почерком.

– Я знал доктора Андревона. Он скончался в тысяча девятьсот восемьдесят первом году: сердечный приступ.

Этого следовало ожидать. За неимением Рима все дороги вели прямиком на кладбище… Даг продолжил изучать дело. Вскрытие показало, что Дженифер душили, насиловали и пытали каким-то острым инструментом, который проткнул влагалище и матку. Никаких следов борьбы. Жертва не принимала ни алкоголь, ни психотропные средства. Последний раз она ела часа за два до смерти: рыба дорада, дробленый горох и йогурт. Если бы не крохотное пятнышко крови на платье, и в этом случае без проблем могли бы выдать разрешение на захоронение с пометкой «суицид».

Поскольку у жертвы было гражданство острова СенМартен, старший инспектор Даррас, которому помогал начинающий инспектор Го, вел следствие от лица французской полиции. Полное и окончательное фиаско. Даррас опросил соседей, чуть ли не под микроскопом исследовал связи молодой женщины, но все безрезультатно. Она жила одна, с увлечением занималась подводным плаванием, умела надолго задерживать дыхание. Но людская молва приписывала ей многочисленных любовников.

Подводное плавание. Даг вспомнил про журнал, найденный в темно-синей сумке таинственной А.X. И о любовнике Лоран Дюма, которого та встретила на берегу. Французский коллега Дарраса, старший инспектор Рикетти, пришел к выводу о том, что преступление было совершено случайным человеком.

Даг протянул отпечатанные на машинке страницы отцу Леже, затем углубился в другие документы. Копия заключения из лаборатории: отпечатки пальцев, волокна, обрезки ногтей, волосы с головы, лобковые волосы и так далее. Результат: ноль. Страшные фотографии жертвы. На первой фотографии, сделанной прямо на месте преступления, лицо казалось фиолетовым, глаза навыкате, язык вывалился изо рта, разглядеть черты совершенно невозможно. На следующих, сделанных в морге, стало ясно, что при жизни это была красивая молодая женщина с темными волосами, с волевым лицом, прекрасно сложенная. Открытые глаза были бесцветны и пусты, на шее явственный след от удушения. Даг взял другую фотографию и не смог сдержать гримасы отвращения: доктор Андревон сделал подробные снимки гениталий женщины, на которых отчетливо выступали все разрывы и опухоли. Человек, напавший на нее, вне всякого сомнения, был психически нездоров. В рапорте подчеркивалось, что все раны нанесены при жизни, причем одновременно женщину душили. Это предполагало наличие недюжинной силы. Одной рукой душить женщину, другой наносить ей удары острым предметом. Или, возможно, она начала уже терять сознание, поэтому перестала сопротивляться? «Хорошо, если это так, – подумал Даг, опуская фотографии. – Хочется верить, что она к тому времени уже потеряла сознание». На сообщении инспектора Дарраса стояла пометка «для служебного пользования». Оно состояло всего из нескольких строк:

Господин главный комиссар, имею честь довести до вашего сведения, что мои информаторы собрали данные о смертях, аналогичных смерти вдовы Джонсон, как в Сен-Ките, так и в Антигуа и Сент-Винсенте.

Не имея преимущественного права вести следственные мероприятия на этих территориях, я позволю себе рекомендовать войти в контакт с местными властями в целях достижения результатов в расследовании.

Если нижеизложенная информация верна, представляется весьма вероятным, что мы имеем дело с опасным преступником, действующим в районе Карибского бассейна. Благодарю вас, в надежде, что вы с должным вниманием отнесетесь к моему заявлению, и т. д.

Далее следовали даты и имена:

– 11 марта 1975, г. Антигуа: Элизабет Мартен, черная, 34 года, повешена. Депрессия после развода. Вскрытие не производилось.

– 16 декабря 1975, г. Сент-Винсент: Ирен Кауфман, белая, 31 год, не замужем, повешена. Незадолго до этого была уволена с работы по подозрению в краже денег из кассы своего предприятия. Вскрытие не производилось.

– 3 июля 1976, г. Сен-Ките: Ким Локарно, азиатского происхождения, 32 года, вдова, повешена. Злоупотребляла алкоголем после смерти мужа, летчика-истребителя. Вскрытие не производилось.

– 10 октября 1976, г. Сент-Мари: Лоран Дюма, белая, 34 года, жила отдельно от мужа. Повешена. Алкоголичка и проститутка. Мать цветной девочки по имени Шарлотта. Вскрытие подтвердило версию самоубийства.

– Март 1977, г. Труа-Ривьер, Гваделупа: Дженифер Джонсон.

– Я был прав! Посмотрите-ка!

Он протянул письмо священнику.

Последний документ дела представлял собой обыкновенный напечатанный на машинке листок, который отправил окружной полицейский комиссар Маршан из Байифа:

Дорогой друг, я получил ваше сообщение от 28 числа. Я не думаю, что вывод, к которому пришел ваш инспектор Даррас, требует совместных усилий наших полицейских бригад, и без того перегруженных работой. Полагаю, речь идет о простом совпадении. Вам не хуже меня известно, что при желании можно отыскать связь между чем угодно и кем угодно. Это обычный софизм, у моего бюджета на него аллергия.

Напоминаю, что мы имеем честь пригласить вас сегодня на ужин.

С наилучшими пожеланиями…

Итак, витиеватое послание Дарраса последствий не имело. Регион представлял собой такую мешанину островов – американских, французских, испанских или голландских, – что, несмотря на мнение коллеги, у комиссара Корне, похоже, не было решительно никакого желания гоняться за убийцей-призраком по всему Карибскому морю. В результате он ограничился тем, что просто начертал на листке красными чернилами два слова: «Дело закрыть».

Разумеется, сам по себе список ровным счетом ничего не доказывал. Женщины кончали жизнь самоубийством едва ли не каждый день. Но, должно быть, Даррас почуял едва заметный гнилостный запашок, который Даг ощущал с тех самых пор, как прикоснулся к этому делу. Он отметил даже дело Лоран Дюма. И если бы этот идиот Джонс не помешал Луису Родригесу выполнить свою работу, возможно, тайна раскрылась бы быстрее, или, по крайней мере, комиссар Корне счел бы возможным поддержать своего инспектора.

– Невероятно, – пробормотал отец Леже, кладя бумаги на место. Казалось, он был искренне потрясен. – Если бы вы случайно не наткнулись на того молодого инспектора, вам бы не удалось заполучить этот текст.

– Забавно думать, что с той минуты, как мы проснулись сегодня утром, он и я, все наши действия неминуемо вели к нашей встрече в определенное время, – согласился Даг. – Во всяком случае, три четверти преступлений раскрываются благодаря доносам. Мы ведь не следователи, а просто сборщики фактов.

– Ну-ну, только без лишней скромности. Вы и вправду полагаете, что всех этих женщин убил один и тот же человек?

– К сожалению, я полагаю, что это верно на девяносто процентов, – ответил Даг, раскрывая вложенный в папку конверт.

Оттуда выпала пачка пожелтевших листков. Аккуратно вырезанные и обведенные рамочками газетные статьи. Все они были из рубрики «Происшествия». Элизабет, Ирен, Ким, Лоран и Дженифер, фотографии в овале. Даг долго изучал газетные вырезки, передавая их по мере прочтения отцу Леже. Ничего сенсационного. Обыкновенная констатация фактов. «Найдена в своем доме… судя по всему, имеет место самоубийство… финансовые проблемы… лечилась от нервной депрессии… излишества… »

– Все женщины были одиноки и несчастны, – сделал вывод Даг, – в любом из подобных случаев самоубийство представляется логичным. Этот тип был весьма хитер, жертв он отбирал не случайно. Три белые женщины, одна черная, одна азиатка. Что касается цвета кожи – полный набор. Хотя возрастные ограничения имеются: всем им было между тридцатью и сорока.

– И какой вы из этого делаете вывод?

– В данный момент никакого. Завтра позвоню Даррасу, – вздохнул Даг, поднимаясь.

– Но ваша клиентка, Шарлотта Дюма, она ведь платит вам совсем не за это?

– Нет, это за свой счет. А ей я скажу, что бросаю дело. Ее отца отыскать невозможно, если только он не…

– Это было бы ужасно, – прервал его священник. – Приложить столько усилий, чтобы найти ее отца, и в конце концов прийти к выводу, что он и есть убийца-садист…

– Уж кому-кому, а вам должно быть прекрасно известно, что возможно все, разве нет? Вы знаете, что в квартире Мартинес я нашел анонимное письмо?

– Нет, я этого не знал.

– Я думаю, оно было послано Луазо, соседом. В убийстве Лоран он обвинял дьявола. Мне его слова тогда показались обычным алкогольным бредом. Но, возможно, имеется в виду прозвище или что-то в этом роде. Он дал такое прозвище какому-нибудь знакомому Лоран, которого считал чудовищно опасным.

– Не хочу злословить по поводу Луазо, но должен заметить, что уже лет шестьдесят он пьет, не просыхая. Я тут как раз подумал…

– Что?

– Если исходить из даты рождения Шарлотты, таинственный Джими, должно быть, имел сексуальную связь с Лоран Дюма начиная с апреля. Значит, он находился на острове в сухой сезон семидесятого года, то есть летом, а как вам, должно быть, известно, пятнадцатого августа там происходят грандиозные празднества. Шествия, конечно же, но также балы, соревнования рыбаков, песенные конкурсы, гигантское барбекю на берегу Гранд-Ане.

Даг поддакнул, он прекрасно помнил об этих праздниках: четыре дня пиров и развлечений, когда от любого за сто шагов разило ромом.

– Вот я и подумал, – продолжил священник, – а вдруг наших голубков кто-нибудь случайно сфотографировал, без их ведома, когда они принимали участие в увеселениях. Может быть, стоит посмотреть старые газеты, кто знает.

– Интересующий нас мужчина к тому времени мог уже уехать. Это объясняет, почему он не узнал о беременности Лоран. Но вы тем не менее натолкнули меня на мысль! – воскликнул Даг. – Я помню, был там один. Как его звали? Да, Манго-колдун, он держал фотоателье, напротив лавки; он шнырял по всему острову и щелкал всех подряд. Потом вручал вам квитанцию, и, если вы хотели получить фотографию, нужно было прийти за ней на следующий день.

– И вы полагаете, что у Манго могли сохраниться фотографии, сделанные, возможно, в тысяча девятьсот семидесятом году?

– Не знаю. Вы сами сказали: стоит попытаться.

Отец Леже скептически ухмыльнулся:

– Почему бы и нет? А как вы думаете, Луиза не станет говорить об этом со своим женихом, Франсиско?

– Может, и станет. В конце концов, какая разница? Лишь бы она не стала говорить об этом с убийцей…

– Или если он каким-то образом прознает об этом. Если этот человек действительно двадцать лет назад совершил все эти преступления, он не может допустить, чтобы это когда-нибудь всплыло на поверхность. И разумеется, он готов на все ради своей цели.

– Может, он уже умер, – заметил Даг.

– Я склонен думать, что он скорее всего жив, чувствует, что находится в опасности, и готов действовать perfasetnefas[67] например подослать к вам профессионального убийцу… Я полагаю, что вы вступили в чрезвычайно опасную игру, господин Леруа.

– Это не заставит меня отступить. Кстати, вы обратили внимание? Все убийства произошли в течение довольно короткого промежутка времени, около двух лет.

Отец Леже нахмурился:

– Нам неизвестно, располагал ли инспектор Даррас всей необходимой информацией. Надо бы проверить периоды чуть раньше и чуть позже. Кроме того, возможно, тот человек просто не мог совершать убийства до этого времени. Например, был слишком молод.

– Тут совсем другое, – возразил Даг. – Если исходить из предположения, что преступник – таинственный Джими, любовник Лоран, зачем ему ждать пять лет, чтобы убить ее?

– Могло произойти какое-нибудь событие, и у того человека помутилось в голове. Abyssusabyssuminvocate[68]. У вас слишком мало исходных данных. На мой взгляд, все совершенно безнадежно… Время нанесло на это дело слишком толстый слой пыли. Вы уподобляетесь археологу, который ищет занесенный песком город, не имея ни малейших указаний на то, где именно его следует искать…

– У вас пораженческое настроение, отец мой, – возразил Даг, наливая себе стакан воды. – Я-то полагал, что с демонами следует бороться изо всех сил, а типа, способного искромсать внутренности молодой женщины, иначе как демоном и не назовешь, разве не так?

Отец Леже назидательно поднял указательный палец:

– Вы смеетесь надо мной, господин детектив. Вы принимаете меня за престарелого маразматика, но поверьте, я говорю от всего сердца: вы стоите на пороге чудовищных неприятностей. «Frequentechien,oukatropepice»[69] .

– Я знаю.

Даг задумчиво сполоснул под краном стакан. Отец Леже, без сомнения, прав. За примером далеко ходить не надо: мисс А.X. Кто мог послать ее по его следу, если не убийца? С другой стороны, откуда убийца знал, что Даг начал расследование? Неужели он всегда был в курсе того, что происходит на острове? После стольких лет? Еще одно предположение: вдруг Даг его уже встретил?

Отец Леже зажег контрабандную кубинскую сигару и блаженно стал сосать ее.

– Не желаете ли? Не хочется богохульствовать, но эти «Монтекристо» воистину божественны…

– Я хочу быть уверен в одном, – прервал его Даг.

– Прошу вас.

– Вы можете мне поклясться, что никогда не слышали на исповеди ничего, что имело бы отношение к этому делу?

Прежде чем ответить, отец Леже выпустил крупный завиток дыма:

– Я не имею права клясться, но готов дать вам честное слово.

Даг вновь перечел краткий отчет доктора Леона Андревона. К счастью, этим делом занимался не Джонс, иначе, вполне вероятно, он и здесь ничего бы не заметил. «Так, повешенная женщина, еще одна, такова жизнь, разрешение на захоронение, оп-ля, пиф-паф, несите следующую». Должно быть, у этого Джонса вместо мозгов формалин. Ладно, какой смысл попусту резонерствовать.

Даг взглянул на часы.

– Я попытаюсь поспать час-другой. Вы не собираетесь ложиться?

– Я сплю мало. У меня бессонница. Обычно я читаю, пока не засну в кресле… За меня не беспокойтесь. Устраивайтесь в спальне.

– Спасибо. Я в самом деле очень признателен вам за помощь.

– Ну-ну, не говорите глупости. Это вы помогаете мне избавиться от рутины и скуки. Если собираетесь сразиться с драконом по имени Луиза, советую хорошенько отдохнуть.

Дагу оставалось лишь согласиться и прикрыть дверь. Ему показалось, что в глазах священника блеснуло лукавство.

Комната была обставлена весьма скромно: раскладушка, заправленная белым покрывалом, маленький ночной столик, сосновый шкаф, возле окна стол и стул. На столе у стены лежала стопка книг: несколько томиков по теологии, «О природе вещей» Лукреция, латинская грамматика, жизнеописание святой Терезы. И никакого порнографического журнала, спрятанного под стопкой.

Стащив ботинки и поставив маленький походный будильник на 2.30, Даг, не снимая одежды, вытянулся на раскладушке. Чтобы заснуть, он смотрел на белые стены, не видя их, стараясь изгнать из головы любые образы. Мужчина, преследовавший одиноких женщин лет тридцати, душил их и мучил, не оставляя следов, безмолвный и стремительный, как волк, хищник, который сумел замаскироваться на долгие годы, если только он уже не умер. Но А. X.? Откуда взялась эта женщина, посланная убить самого Дага? Может, она совершила ошибку? Может, перепутала мишень? Мало вероятно. Тогда что? Что, что, что… Вопросы цеплялись один за другой, как вагоны поезда, они проносились, бесконечно бормоча что-то монотонное. Поезд, несущийся по голым равнинам к неизвестной цели.

Фрэнки Вурт, тяжело дыша, приподнялся на локтях. Белокурая девица, лежавшая под ним на животе, ритмично стонала, убедительно изображая страсть. Не переставая энергично двигать бедрами, он зажег сигарету и глубоко вдохнул дым. В целом неплохой вечерок. Два придурка получили по заслугам. К тому же с ним связался Васко Пакирри. Похоже, предстоят любопытные деловые переговоры. Старый Дон Морас, на которого работает Фрэнки, впадает в слабоумие. Еще немного, и он окончательно потеряет контроль над контрабандой кокаина. У Пакирри имелись определенные амбиции, он уже видел себя в роли его наследника. Фрэнки должен хорошенько подумать, прежде чем выбрать, к какому примкнуть лагерю в этой войне банд, обещавшей быть безжалостной и кровавой. Необходимо следовать за своей звездой.

В порыве энтузиазма он крепко всадил девице, она вцепилась в подушку, так громко завопив «да, да, да», что Фрэнки захотелось размозжить ей голову о стену.

– Shut up, you, dirty bitch![70] — вскричал он, резко схватив ее за волосы. – Shutup!

Она немедленно замолчала.

– Heelgoed, — прошептал Фрэнки, ослабив хватку. – Ладно, – пробормотал он снова, уже для самого себя. Так, пока все шло прекрасно. Он трахал мир, как трахал сейчас эту шлюху, и горе тому, кто попытается встать у него на пути.

Глава 7

Даг подскочил на постели. В ночи раздавался дребезжащий звук будильника. Он нажал на кнопку, и звонок затих. В конечном счете ему удалось немного поспать. Он поднялся, открыл дверь и на цыпочках прошел через кабинет. Отец Леже похрапывал в своем кресле с открытой книгой на коленях.

Дул легкий ветерок, сверкали звезды. Даг запустил руку в волосы и, завидев на пути фонтанчик, ополоснул лицо и прополоскал рот. «А теперь кто кого, дорогая Луиза», – подумал он, улыбаясь.

Безмолвный дом белел в темноте, в глубине сада. Даг уселся на уже знакомую ему груду старых покрышек и принялся ждать. Вокруг было тихо. Под понтонами плескалась вода, где-то злобно мяукнула кошка, что-то мелькнуло в зарослях папоротника. Даг с трудом боролся с искушением закурить. Ровно в три дверь приоткрылась, и с крыльца скользнул тонкий силуэт.

– Вы здесь? – прошептала Луиза, стараясь отыскать его взглядом в темноте.

Вместо ответа Даг вытянул руку и схватил женщину за запястье. Она отпрянула, словно от прикосновения змеи, и отдала ему толстый конверт.

– Вот ваши письма. Вы спите в доме священника?

– Коль скоро не имею возможности спать с вами…

– Оставьте пакет там. Я заберу его днем, – ответила она, не отреагировав на его реплику. – А теперь убирайтесь! Мне пора возвращаться.

– Как любезно с вашей стороны! А прощальный поцелуй?

– Обойдетесь! Должна вам сказать, что вы сильно ошибаетесь на мой счет. Я не из тех идиоток, которых вы, наверное, привыкли коллекционировать и складывать штабелями. И не смейте здесь шастать, а то я скажу Франсиско, и он вам задницу надерет.

– Славная дедовская традиция, я полагаю? Луиза, мне бы хотелось снова вас увидеть.

Нет, ну какое трепло! Следовало незамедлительно расставить все точки над «i».

– Вы что, совсем тупой? Вы мне не нравитесь, понятно, совершенно не нравитесь. Вы мне просто отвратительны. Трясите своей ширинкой где-нибудь в другом месте, а меня оставьте в покое, вам ясно?

– О'кей, я все понял, спасибо за письма и прощайте… Я ухожу с разбитым сердцем, моя душа сотрясается в немых рыданиях… – бормотал Даг, неумолимо приближаясь.

Луиза сделала шаг назад, ее ноги зацепились за грабли, и она чуть было не упала навзничь. Даг подхватил ее и привлек к себе. Он почувствовал, как к его животу прижались ее груди.

– Оставайтесь с нами, милое дитя.

– Немедленно отпустите, или я закричу!

– О! Я просто обожаю подобные диалоги, теперь мне полагается ответить: «Ты будешь моей, сука, хочешь ты этого или нет!»

– Ублюдок!

Даг даже не успел спросить себя, почему это в последнее время все встреченные им женщины имеют тенденцию называть его ублюдком, идиотом, кретином или, на худой конец, болваном, как в одном из окон дома загорелся свет и мужской голос, в котором он узнал голос мускулистого Марселло, прокричал:

– Луиза? Это ты?

– Да, я услышала какой-то шум, ankavin,paniproblem![71]

– Лгунья, – прошептал Даг, прижимая ее к себе.

– Иди ложись, – велела Луиза брату, пытаясь вцепиться Дагу в физиономию.

– Ты уверена?

– Да, говорю же тебе. Ты разбудишь маму…

– Kakila?[72] Это Франсиско?

– Да нет же. Ankavin, сколько можно повторять.

Она билась изо всех сил, пытаясь освободиться. Даг внезапно отпустил ее, и она, не удержавшись, упала в траву.

– Луиза?

Голова брата показалась в дверном проеме.

– Я упала, черт побери! Закрой дверь, слышишь?

Даг отступил в тень деревьев. Улыбаясь, он смотрел, как она поднимается, мстительно грозит ему кулаком и возвращается в дом. Дверь тотчас же захлопнулась. Приятная была беседа.

Теперь письма.

Отец Леже по-прежнему спал. Даг проскользнул в комнату, бросился на кровать и стал рассматривать свою добычу: пухлый конверт, откуда выпали страниц тридцать, покрытые крупным, изломанным почерком. На каждом письме в правом верхнем углу стояла дата. Он быстро выбрал четыре послания, которые относились к интересующему его периоду.

Моя дорогая, у меня здесь все хорошо, работа нетрудная, коллеги приветливые, начальник лаборатории очень симпатичный человек, так что обо мне не беспокойся. Я надеюсь, что у тебя и у детей тоже все в порядке.

Несколько дней назад этот подонок Джонс приезжал сюда к Лонге (это здесь главный начальник), и мы с ним столкнулись в коридоре. Он со мной даже не поздоровался. Ты представляешь, почти четыре года я работал под его началом, а это дерьмо со мной даже не здоровается, а ведь это он сам во всем виноват. Ему следовало бы просить у меня прощение на коленях, потому что та женщина была изнасилована и убита, – это чистая правда; и из-за того, что я осмелился сказать правду, теперь я должен жить вдали от тебя и от детей. Этот мир просто отвратителен, особенно для таких, как мы. Будь я белым, Джонс не осмелился бы отправить мое донесение в мусорное ведро. Впрочем, я не собираюсь без конца пережевывать свои неприятности и волновать тебя. Я питаюсь хорошо, и бессонницы у меня нет. Так что ни о чем не беспокойся.

Но когда я думаю о том, что этот пьянчужка даже не заметил ни кровоподтеков на малых губах, ни вагинальных разрывов и уверяет, будто она якобы могла пораниться, когда падала! На что она, интересно, падала? На отвертку? Прости меня, все никак не могу остановиться.

Я должен заканчивать письмо, потому что сейчас придет почтальон. Крепко обнимаю тебя, поцелуй от меня детей, скажи им, чтобы слушались, а то папа приедет и отшлепает.

Любящий тебя Луис.

В двух следующих письмах говорилось, в общем, о том же самом, нового ничего не было. Чувствовалось, что Луис никак не мог примириться с этим переводом на другое место работы.

«И он был прав, – вздохнул Даг, поднимаясь с постели. – Если бы его тогда выслушали, возможно, удалось бы предотвратить убийство Дженифер Джонсон». Развернув четвертое письмо, датированное апрелем 1977 года, он быстро пробежал первые строчки и внезапно остановился, словно парализованный.

… Я только что прочел в газете, что они нашли у нас еще одну повешенную женщину в Бас-Тер. На этот раз вскрытие делал Андревон, и он-то увидел, что речь идет об убийстве! Это доказывает, что я тогда был прав! Я не хочу рисковать потерять свое место, оно слишком нужно нам обоим, но молчать до бесконечности я тоже не намерен. Итак, я связался с нашими инспекторами, которым поручено дело, и все им рассказал, оговорив, чтобы имя мое ни в коем случае и ни при каких обстоятельствах не упоминалось, что я просто хочу облегчить им расследование. А сам я больше этим не занимаюсь, хватит. Пусть теперь полиция ломает голову. Единственное, что я хочу, так это заработать побольше денег для нас…

Даг не мог удержаться и присвистнул сквозь зубы. «Выходит, Родригес связался с Даррасом и Го. Значит, эта сволочь Го прекрасно знал, что Лоран Дюма была убита. Почему же он не подал виду? Разве что… – Даг нервно шагал взад и вперед по комнате, – разве что толстяку кое-что известно о деле Лоран и это „кое-что" он боится раскрыть».

Даг раздраженно отбросил письма. Все было ужасно запутано, и не только из-за того, что прошло уже столько времени, но и потому, что за всем этим чувствовалась коварная рука умного и жестокого убийцы, хладнокровного, способного рисковать и умело путать карты. Человек, убивший всех этих женщин, действовал не в приступе гнева и не в опьянении. Даг был убежден, что он совершал это ради удовольствия, подобно тому как ребенок мучит насекомое. И, притаившись во тьме, он с порочной ухмылкой наблюдал за отчаянными усилиями Дага…

Он решил, что пытаться заснуть не имеет смысла. Самое время сейчас вновь взглянуть на папку с делом Джонсон.

Даг бесшумно открыл дверь и приблизился к отцу Леже, который даже не пошевелился. Для человека, страдающего бессонницей, он спал слишком крепко! Даг поискал взглядом досье. Куда он мог его засунуть? Возможно, отец Леже решил его просмотреть перед сном… Он приблизился к священнику. Ни на коленях, ни рядом на кресле ничего не было. На письменном столе тоже. Что он с ним сделал? Даг обследовал диван с обивкой в цветочек, крохотную кухню, этажерки, опустился даже на четвереньки, чтобы посмотреть под буфетом: ничего. Ему неудобно было будить спящего. Это досье, конечно же, было где-то здесь. Он вернулся в комнату: может быть, он сам унес его и забыл об этом. Ничего. Черт. Он опять прошел в гостиную, задумчиво поскреб щеку. Священник продолжал спать, несмотря на шум, который Даг производил, осматривая дом… Он склонился над креслом: может, кюре сидит на папке? Ничего.

Внезапно, непонятно почему, его охватило дурное предчувствие. Проклятое досье исчезло, и священник спал беспробудным сном. Он осторожно приблизился к старику, который сидел, привалившись к подлокотнику, свесив голову на грудь. Может?.. Нет, это невозможно, но все-таки… Не в силах скрыть тревогу, Даг позвал:

– Эй! Просыпайтесь!

Отец Леже не пошевелился.

– Ради бога!

Никакой реакции. Даг бросился к священнику и поднял его голову. Он сразу заметил фиолетовую рану, по лицу бежала струйка крови. Отец Леже тяжело дышал через рот. Даг вполголоса выругался и бросился на кухню. Он схватил полотенце, смочил его холодной водой и, бегом вернувшись в гостиную, стал вытирать лицо священника, который внезапно издал короткий стон.

Даг снова смочил полотенце и повторил все заново, затем взял в морозильной камере несколько кусочков льда, обернул их целлофановым мешочком, висящим на ручке дверцы, и приложил к голове священника, который внезапно открыл глаза.

– Каsaye?[73]

– Вас оглушили.

– Что?

Он поднес руку к голове.

– О, у меня череп раскалывается…

– У вас на голове рана шириной в палец. Вам повезло, что вы вообще остались живы. Как это случилось?

– Но я понятия не имею! – воскликнул досточтимый отец с гримасой боли на лице. – Я спал. Я даже не понял, что кто-то напал на меня! Это неслыханно! Меня оглушили, а я даже не почувствовал!

Даг склонился над ним:

– Может, обратиться в больницу, чтобы вам зашили рану?

– Нет, нет, не стоит. Посмотрите, уже и крови нет. Я, признаться, просто потрясен: меня за двадцать лет ни разу не ограбили! Здесь никто не запирает двери на ключ! И впрямь приключения преследуют вас по пятам.

– Вот именно, – ответил Даг. – Кстати, и досье Дженифер Джонсон исчезло.

– Что? Уж вы простите старика, который несколько отупел от удара, но не могли бы вы повторить?

– Папка с делом Дженифер Джонсон исчезла. Вас оглушили, дело исчезло. А я отсутствовал не больше часа.

– Должно быть, видели, как вы уходите, и решили, что я одинок и уязвим.

– Но какой интерес может представлять это досье? Черт, двадцать лет оно лежало себе спокойно в архиве, – возмутился Даг, с размаху опускаясь на жалобно пискнувший диван.

Отец Леже осторожно переместил кусочки льда на голове.

– Ну надо же, какая неприятность! Лично я отношу себя к созерцателям, я не человек дела. Давайте поразмыслим. Должен вам признаться, я просто выбит из колеи: общаться с детективом, гоняться за убийцами, подвергаться нападению и решать неожиданные загадки – это отнюдь не в моем духе.

– И не в моем тоже. Как правило, мне приходится заниматься обманутыми мужьями и сбежавшими из дому детьми… У вас спиртное в доме есть?

– Нет, нет, не стоит, будет жечь!

– Не для вас, а для меня. Мне необходимо что-нибудь выпить, и покрепче.

– Ах да, в буфете есть ром, истинное наслаждение, вы оцените, впрочем, налейте и мне немножко, чуть-чуть.

Даг послушно наполнил два стакана, один протянул отцу Леже, который пригубил ром с видом знатока.

– Ah!Риbon i bon тетт! Просто замечательно! – воскликнул он, причмокивая от удовольствия. – Очень вкусно. Нет ничего лучше для такой ночи приключений. Итак, на чем мы остановились?

– Я отправился к Луизе за письмами, а кто-то вас оглушил и украл досье, – проговорил Даг, залпом опрокинув стакан рома.

– Нет, не отсюда. Давайте с самого начала. Если мы хотим распутать клубок, надо ухватиться за самый кончик нитки.

– Хорошо. Понедельник, двадцать шестое июля: я сижу себе спокойно в своем кабинете, размышляя, что бы такое выпить на аперитив. Тут объявляется потрясающего вида девица, заявляет, что зовут ее Шарлотта Дюма и она хочет отыскать своего неизвестного папашу. Она сообщает мне, что ее мать, Лоран Дюма-Мальвуа, умерла двадцать пять лет назад: самоубийство. Я заявляюсь сначала в сиротский приют, а затем в дом к женщине, которая в те годы была социальным работником.

– Не так быстро! Лучше возьмите ручку и бумагу. Будем записывать имена всех людей, с которыми вам пришлось встретиться с начала расследования, – предложил отец Леже; история привела его в сильное возбуждение. – Боже праведный, до чего же увлекательно!

– Тем лучше для вас! Ну вот, я все взял. Могу продолжать. Итак, я прихожу в дом к мадемуазель Мартинес, работавшей в те годы в отделе социального попечительства: она умирает от сердечного приступа буквально на моих руках. Я звоню Шарлотте. Она просит меня не бросать дело, а продолжать еще четыре дня, то есть до пятницы. На следующий день, во вторник, двадцать седьмого, я разговариваю с Джоном Луазо: он в полном маразме. Затем на меня нападают два ублюдка, шестерки некоего Фрэнки Вурта.

– Вы все записываете? – прервал его отец Леже.

– Да. Я захожу к вам, потом наношу визит Джонсу. Джонс наводит меня на след Родригеса, который умер буквально на днях. Среда, двадцать восьмое: я отправляюсь на похороны. Навещаю Лонге. Я звоню Лестеру, спрашиваю у него номер Го. Какая-то женщина с инициалами А. X. пытается меня убить и сама случайно погибает. Я беседую с Го. Потом встречаю молодого инспектора, который рассказывает мне о Дженифер Джонсон. Я краду досье Джонсон. Отправляюсь на поминки к Родригесам. Луиза назначает мне свидание. Ночь со среды на четверг: я иду на свидание, вас оглушают, досье украдено.

– Вы никого не забыли?

– Нет… Ах да, кузен Луизы, Франсиско. Он утверждает, что видел меня у Луазо. Что вы знаете об этом парне?

– Я знаю его с детства. Очень серьезный мальчик, замкнутый, много занимается. Настойчивый. Франсиско всегда был влюблен в Луизу, а с тех пор, как она порвала со своим предыдущим приятелем, решил, так сказать, побороться за место. И, между прочим, небезуспешно. Ему сейчас, должно быть, около сорока… Его вполне можно считать потенциальным подозреваемым, – решительно произнес священник, его ноздри трепетали от возбуждения. – Во всяком случае, он явно вам лжет, – добавил он, внимательно рассматривая список.

– Го тоже мне солгал. Я читал письма Луиса Родригеса: он ведь предупреждал полицейских по поводу Лоран. Следовательно, Го знал, что Лоран Дюма была убита, но он почему-то мне об этом говорить не стал.

И Лонге мне солгал: в рапорте Луиса Родригеса говорилось об изнасиловании, а Лонге не упомянул об этом ни слова.

– Так. Но почему они солгали? Они покрывают убийцу?

– Может, они боятся, – задумчиво произнес Даг.

– Или Лонге никогда не видел настоящего заключения Родригеса, – предположил отец Леже с плотоядной улыбкой.

– Вы выглядите просто ужасающе: с пакетиком льда на голове и с кровожадным огнем в глазах! Вам нужно писать детективы!

– Всегда мечтал об этом. Можно сказать, с детства.

– Никогда не поздно…

– Нет, нет, что вы. Вы подарили мне тайну, настоящую тайну, вот в чем дело. Давайте продолжать, мы все разгадаем, у нас получится, я просто уверен!

– Вы только что советовали мне все бросить, – удивился Даг, допивая стакан.

– Скажем так, с тех пор я принял крещение огнем и подцепил вирус.

– А, и вы туда же! Но мы не уверены, есть ли между всем этим связь, – произнес Даг, щедро наливая себе еще стакан. – Великолепный ром… А может, нам все-таки поспать немного?

– Спите, если хотите, в вашем возрасте это естественно, а я хотел еще немного подумать! – провозгласил отец Леже, поудобнее устраиваясь в своем кресле со списком в руках.

Даг попытался спрятать улыбку. Спятивший на детективной почве кюре – повезло ему с напарником! Он зевнул. Скоро уже рассветет, нужно попытаться немного поспать. Он растянулся на кровати, положив рядом письма, и сам не заметил, как провалился в глубокий сон.

Мужчина протянул руку к небольшой морозильной камере, установленной прямо в каюте, и взял оттуда бутылку ледяного пива. Папка с делом Джонсон лежала перед ним. Шлюп покачивался на бирюзовых волнах, в фалах свистел ветер. Приятное ощущение. Он смотрел, как занимается заря, как мерцающая глыба солнца показывается над водой. Он вытянулся на койке, чуть опустил козырек бейсболки и отхлебнул большой глоток пива. Это тоже было приятное ощущение. Он поставил бутылку на палубу и схватил тетрадь в твердой темно-синей обложке с простой надписью золочеными буквами: «Судовой дневник». Мужчина открыл ее, взгляд его лениво пробежал по некоторым отрывкам, выбранным наугад.

16 декабря 1975. Прекрасная была охота вчера вечером. Девица визжала не переставая почти два часа. Когда она поняла, что я собираюсь с ней сделать под конец, стала истерически умолять меня. Я надавил ей большим пальцем на одну точку на горле – я научился так делать у командос – это ее парализовало. Она была жива, но потеряла способность двигаться. Я убивал ее как можно медленнее, зная, что она в полном сознании и все понимает. Я наблюдал, как ее глаза выкатились из орбит и вращались во все стороны, как она до крови искусала себе язык. Потом я вымыл ее, опять одел и повесил. Очень даже красивая девица. Очень сексуальная. Очень мертвая.

… Если бы только я мог довольствоваться изнасилованием… Но сексуальные отношения для меня невозможны. Мой член напрягается, этот прилив крови толкает меня к ней, но на этом все и заканчивается. Как только я оказываюсь внутри, у меня возникает ощущение, будто я ковыряю палкой ком земли. Я смотрю, как Забойщик трахает их, как шлюх – а они и есть шлюхи, – но и этого мне мало. Я должен убивать их. Я люблю их убивать. Люблю тот самый момент, когда их убиваю, когда они превращаются в моих руках в безжизненные предметы, тяжелые и вялые куклы, которые мне нравится иногда ставить в нелепые позы. Я очень хотел бы понять, что они при этом чувствуют. Если бы я мог запереть одну из них в надежном месте и медленно сдирать с нее шкуру, обнажая нервы, отделяя их один от другого, чтобы увидеть, как это все функционирует! Но нужно быть осторожным. Мне все время это повторяют.

Я уверен, что, если бы у меня были средства продолжить учебу, я стал бы великим биологом. Таковы последствия нереализованного призвания: приходится довольствоваться тем, что имею.

18 апреля 1976. Го меня боится. Он ничего не говорит, но он боится. Я чувствую его страх. Он воняет. Есть страхи, которые пахнут влажной землей, а его страх пахнет помойкой. Ему хотелось бы остановиться. Я объяснил ему, что в данный момент это невозможно. Что стал бы делать Инициатор без своего Забойщика?

… июнь 1970. В Соединенных Штатах появилась новая смертельная болезнь. Они называют это СПИД. Она передается через кровь и при сексуальных контактах. Заразить, что ли, Го?

Перечитывая этот отрывок, мужчина усмехнулся. С тех пор многое изменилось. Великолепная эпидемия. Он с удовольствием вспомнил о своем посещении одного госпиталя в Майами, который специализировался на таких больных. Они это называли хоспис. Он любил наблюдать за умирающими. Больными в конечной стадии. Это мгновенно утоляло его жажду разрушения. Как кусочек льда, положенный на воспаленную десну. Но желание быстро возвращалось. С тех пор как Великий Распорядитель принял решение о роспуске их группы, он научился утолять жажду насилия при помощи специально созданных схем. Существовало множество стран, где в его распоряжении имелись рабы, и никто никогда не говорил ни о каких убийствах… Он вздохнул: все-таки с рабами было не так забавно. Разница та же, что между кроликом, выращенным в крольчатнике, и зайцем, которого часами выслеживаешь с ружьем в руке. Он вновь обратился к «Судовому журналу», зажав между ногами бутылку с пивом.

5 октября 1976. Вчера вечером я в первый раз обрабатывал мамашу, в то время как ее дочка спала в соседней комнате. Я ей сказал, что она должна умереть и что если она будет кричать, то дочь проснется, а если она проснется, я буду вынужден сделать с ней то же самое. Она замолчала и молчала все время, даже когда я начал забавляться с иглой. Материнская любовь – это и в самом деле нечто удивительное. Может быть, стоило все-таки избавиться от девчонки? Боюсь, что я проявил излишнюю чувствительность…

Мужчина раздраженно захлопнул тетрадь. Да, нужно было в тот вечер избавиться от девчонки. Но кто же мог предположить, что через двадцать лет…

Он выпрямился, опершись на локоть, опустил губы в пену. Бессмысленно жалеть о прошлом. Нужно продумать план действий. Было совершенно очевидно: Го сделал глупость, Го должен быть наказан. Старая развалина покончит с собой. Этого несчастного Леруа тоже придется убрать, как и всех тех, с кем он так неосмотрительно переговорил: Шарлотту Дюма и Васко Пакирри, Луизу Родригес… И еще нужно будет найти виновника, который бы всех устроил. Работы в перспективе достаточно. Будем надеяться, что сноровка еще не потеряна… Он выцедил последнюю каплю пива и поднялся, чтобы бросить пустую бутылку в мусорное ведро. Беспорядок выводил его из себя.

Он взял досье и некоторое время с легкой ухмылкой разглядывал фотографии со вскрытия, затем чиркнул спичкой и поджег бумаги. Фотографии стали потрескивать, испуская запах жженого пластика, и съежились в огне; лицо Дженифер превратилось в маску, показавшуюся ему невероятно комичной. Он подождал, пока огонь не поглотит все окончательно, казалось, он совсем не чувствует его жара. Затем он раскрыл ладонь, и пепел упал в светлую воду в обрамлении пены.

Со стороны открытого моря набегали волны, словно сильные, ритмичные, властные толчки бедер. В воздухе ощущался тот особый запах, который предвещает наступление бури. Он облизал пальцы, почувствовал привкус соли. Он любил слушать грохот волн, в нем слышалась спокойная уверенность в незыблемой жестокости мира. Ему нравилась безудержность разбушевавшихся стихий, ему нравилось по-своему налаживать это хрупкое равновесие между свирепостью бури и взмахом крыльев бабочки. Внушать ужас, заставлять страдать изысканно, утонченно. Да, он был Инициатором, тем, кто открывает ворота другого мира, искривленные ворота отчаяния, тяжелые двери последнего, предсмертного опыта.

И раз уж его на это толкают, он покажет, на что способен.

Бортовое радио начало передавать метеосводку, и он прислушался. Если прогноз подтвердится и разразится буря, всякое перемещение по морю станет невозможным. Придется отвести шлюп в надежное место и взять напрокат машину, чтобы ездить по острову. Какое забавное совпадение: так называемый приятель очаровательной Луизы как раз работает в пункте проката.

Глава 8

Отец Леже не сомкнул глаз, погруженный в мрачные мысли. В комнату постепенно проникал дневной свет, а священник все сидел неподвижно. Кубики льда в пакете уже давно растаяли, и вода капала прямо ему на лицо, но он этого даже не замечал. Голова раскалывалась от удара, и он наконец поднялся, чтобы принять аспирин. Заодно он поставил кипятить воду. Было уже около девяти: самое время будить неугомонного детектива.

Яхта тихо покачивалась на зеленых волнах. Опершись на леер, курил вахтенный, погрузившись в свои мечтания, ощущая на пояснице успокаивающее прикосновение пистолета «смит-вессон». Ветер лениво трепал кроны пальм, лагуна дремала под солнцем, а довольно сильная зыбь на море казалась вполне безопасной.

Сидя в роскошном, отделанном белой кожей салоне, Шарлотта рассеянно смотрела утреннюю передачу по маленькому переносному телевизору и ела свою порцию овсянки, сдобренной крепким дайкири[74]. Она нервничала. Какого черта она вообще обратилась в это детективное агентство? Ну узнает она, что папаша ее безработный рубщик тростника или банковский служащий в галстуке-удавке, а дальше что? Да и кому нужна такая дочь, как она? Она совсем не похожа на трогательное очаровательное создание, которое мечтаешь прижать к своему сердцу. Может, у таких женщин, как она, вообще не бывает отцов? И спит она с мужчинами, которые тоже не знают своих корней.

Она бросила взгляд на Васко, который, напевая, готовил себе дозу героина на тонкой золотой дощечке с выгравированными на ней инициалами, которую подарили ему друзья из Боготы. Он сделал глубокий вдох, прислушиваясь к своим ощущениям: достаточно ли хорошо качество? Он употреблял только экстратовар, причем в умеренных количествах. Еще не хватало разжижать себе мозг крэком или еще какой-нибудь дурью, предназначенной для продажи. Он предложил дозу Шарлотте, но она отрицательно покачала головой. Она достаточно насмотрелась на своих приятельниц в трущобах, которые вынуждены были выходить на панель, чтобы добыть себе на один-единственный укол. Никогда в жизни не притронется она к этой дряни. Алкоголя ей вполне достаточно. Пронзительный звонок мобильного телефона раздался внезапно. Шарлотта приглушила звук телевизора, а Васко поднял трубку:

– Digame.[75]

Когда он услышал, что говорит ему собеседник, лицо его застыло. Не произнеся в ответ ни слова, он медленно положил трубку на место.

– Что случилось? – забеспокоилась Шарлотта, наслаждаясь дайкири.

– У одной моей приятельницы проблемы. Большие проблемы.

– Какие?

– Пуля в животе сорок пятого калибра.

Шарлотта медленно выпрямилась на диване. Ничего себе!

– Я в бешенстве, – произнес он ледяным тоном.

Она сделала еще один глоток холодного коктейля.

Васко по-прежнему был в бешенстве. И это как раз в тот день, когда она собиралась поехать с ним в СенБарт прошвырнуться по магазинам и примерить тот костюмчик от Лакруа… Она отпила еще глоток. Он попрежнему молчал, сидел неподвижно, с застывшим красивым лицом, упрямым, как у ребенка. Да он и был ребенком в девяносто килограммов весом. Он медленно повернулся к ней, взял приготовленный для него стакан и швырнул его в стену, затянутую светло-розовым льном. Стакан разбился с глухим звоном, и осколки хрустальным дождем засыпали толстый персидский ковер. Шарлотта вздохнула. Вот мальчишка! Что ж, приходится все брать в свои руки. Она подошла к нему и успокаивающе положила руку на плечо:

– Эта женщина для тебя много значила?

Васко обернулся к ней, и впервые с тех пор, как они стали жить вместе, она увидела в его глазах страх.

– Это была моя молочная сестра.

Черт. Васко сто раз рассказывал ей об этой пресловутой Аните, Шарлотта даже устроила как-то сцену ревности, но он ей объяснил, что они с Анитой были как брат и сестра. Их воспитывала одна и та же кормилица, в Венесуэле. Была такая полусумасшедшая старуха, которая жила на краю джунглей, подбирала всех бездомных кошек и детей и кормила их одним и тем же: мякотью свинины с рисом. Аниту убили, неудивительно, что у Васко крыша поехала… Она хотела взять его за руку, но он резко высвободился.

– Как это случилось?

– В Сент-Мари, в Гран-Бурге. Какой-то ублюдок выпустил ей пулю в живот и сбежал.

– Известно, кто это был? – рассеянно поинтересовалась Шарлотта, думая о том, не пора ли подновить слой лака на ногтях.

Васко был таким сентиментальным…

– Узнают, и очень скоро, я тебе это обещаю. И я лично займусь этим типом.

Васко повернулся к ней и резко схватил за волосы.

– Грязная шлюха, тебе ведь наплевать, да?

– Нет, клянусь тебе, нет. Мне очень грустно за тебя, милый.

Но, по правде говоря, она не чувствовала ровным счетом ничего. Она вообще редко позволяла себе испытывать какие-либо эмоции. Дорого обходятся эти эмоции и приносят боль. Их следует расходовать экономно.

– Ponte de rodillas![76] – велел ей Васко.

– You'rehurting те![77] — запротестовала она для порядка.

– На колени!

Он с силой бросил ее на пол и, крепко обхватив затылок, заставил прижаться ртом к низу его живота.

Шарлотта вздохнула, услышав, как скользнула молния на ширинке: лак подождет, лишь бы тот костюм еще не успели продать.

Чайник принялся свистеть. Отец Леже налил воды в две чашки, добавил растворимого кофе, сахар и, вернувшись в гостиную, поставил все на маленький низкий столик. Затем постучал в дверь спальни.

Валы разбивались о черный прибрежный песок, перемещая дюны, а Даг лежал на гребне волны, обнаженный, скрестив на груди руки. Потом он повернулся и увидел ее. Ту волну. Иссиня-черная громадина с невероятно огромной, белой, сочащейся слюной пастью, открытой, чтобы поглотить его. Надо было нырять. Он стал извиваться, зарывая лицо в простыни. Все напрасно. Волна проглотила его, стала перекатывать в своем горячем, зловонном брюхе, швырять раз за разом на скалистое дно, методично дробя все его кости до единой, и наконец выплюнула на песок, полумертвого, с набитым рыбами ртом. Он с трудом разлепил глаза. Он был мокрым от пота и вымотанным до предела. В дверь с силой барабанили.

– Вставайте, мальчик мой! Кофе готов!

– Иду, – проговорил Даг, с трудом ворочая языком.

Интересно, который час? Девять часов! Черт, старикашка мог бы дать ему еще немного поспать! Он сел, вытер простыней мокрое лицо. Какой кошмарный сон. Ему снился еще один, но он уже не помнил какой. Сон, в котором мадемуазель Мартинес беседовала о нем с инспектором Го…

Мартинес… Он вспомнил свой предыдущий сон, тот самый, в котором она называла его дурачком. Тот самый, в котором убийца ждала его в квартире Мартинес и складывала стаканы в раковину. В последнее время ему что-то слишком часто стали сниться сны. Его тетушка полагала, будто в снах заложен важный смысл. Она придавала им пророческое значение. Даг пожал плечами и стал одеваться. Конечно, сны имели смысл, просто нужно уметь его разгадывать. Почему мозг не мог посылать понятные и ясные сигналы вместо этих идиотских ребусов? Он открыл дверь и встретил встревоженный взгляд отца Леже, который стоял напротив с чашкой в руках.

– Хорошо отдохнули?

– М-м, я бы предпочел еще немного поспать…

– Нам некогда спать, отоспимся, когда умрем!

– Но ведь считается, что нам придется воскреснуть!

– Не сразу, увы, не сразу! – игриво возразил отец Леже. – Придется еще дождаться Последнего суда, а поскольку человек существует уже около двух миллионов лет и, похоже, вполне процветает, можно предположить, что это событие наступит не завтра… Выпейте кофе.

– Спасибо, – поблагодарил Даг, поднося чашку к губам.

Слишком горячо. Он подул на обжигающую жидкость и, позевывая, подошел к окну.

– Дождь будет.

– Это немного освежит наши мысли, – жизнерадостно произнес отец Леже.

– Кажется, будет настоящий ливень. Видите, какое небо? Мы, похоже, застрянем здесь на целый день. Что там метеосводка?

Священник махнул рукой на старенький радиоприемник:

– Не знаю, не слушал еще.

Даг повернул ручку и нашел нужную станцию. Певучий голос диктора перечислял спортивные результаты прошедших накануне игр. Допив кофе, Даг указал чашкой на голову священника:

– Надо бы продезинфицировать рану. Не самое подходящее время подхватить сепсис.

– У меня где-то должен быть бактерицид, – пробормотал отец Леже и, отправившись в крошечную ванную комнату, стал рыться там в поисках лекарства.

Между тем диктор зачитывал последние известия. Даг терпеливо выслушал международные сообщения, затем настало время местных новостей.

«Личность молодой женщины, убитой в живот пулей из пистолета вчера вечером в. самом центре ГранБурга, до сих пор не установлена. Напоминаем, что речь идет о белой женщине, лет сорока, на ней были майка, узкие короткие брюки синего цвета и черные кожаные сандалии. Светлые волосы подстрижены каре, глаза голубые, рост метр шестьдесят семь, вес шестьдесят килограммов. При жертве имелась также темносиняя кожаная сумка, которая впоследствии исчезла, а также медальон с изображением Богородицы и инициалами А.X. Если это описание напомнило вам кого-либо, кто вам известен, немедленно обратитесь в полицейское управление в Гран-Бурге».

Итак, все ясно: никаких следов. Но ведь эта девица откуда-то приехала. Наемные убийцы следуют по своим особым каналам. Они не материализуются из воздуха. Девица была профессионалкой. Это явно не первая ее работа. Она говорила по-испански. Имело смысл позвонить Лестеру, у него во Флориде связи, может быть, ему удастся что-нибудь разузнать.

«А теперь о погоде, – бодро продолжил диктор. – Как было объявлено вчера вечером, на побережье надвигается циклон „Чарли". Советуем принять самые серьезные меры предосторожности: оставайтесь на волне девяносто семь и восемь FM, проверьте, хорошо ли закрыты двери и окна. Рейсы авиакомпании „Эр Санта Мария" отменены вплоть до получения дальнейшей информации, так же как и судоходное сообщение. Следите за двенадцатичасовыми новостями. Для получения дополнительной информации звоните сорок пять – двадцать два – двадцать два».

Даг вздохнул и налил себе еще кофе. Из-за этого циклона придется потерять много времени. «А зачем мне, собственно, время? – жужжал в голове приглушенный голосок. – Гоняться за неизвестно чьим призраком?» Даг проигнорировал голосок и стал решительно размешивать кофе. Вернулся из ванной отец Леже, торжествующе демонстрируя флакончик с меркурохромом.

– Вот! Я же говорил, что у меня есть бактерицид.

Прежде чем Даг успел предложить помощь, священник щедро вылил полный флакон на свои короткие курчавые волосы. Жидкость стала растекаться в разные стороны, оставляя яркие красные потеки на темных щеках.

– Вы, похоже, переборщили… Держите…

Даг протянул ему бумажную салфетку, и отец Леже на ощупь стал вытирать голову и лицо, перемазавшись в конце концов еще сильнее. Даг поставил обе чашки в раковину и стал мыть два стакана, из которых они пили накануне. Внезапно он остановился. Стаканы стояли в раковине рядом, и на дне каждого оставалось еще немного жидкости. Стаканы. Грязные стаканы на кухне мадемуазель Мартинес. Грязные стаканы в раковине. Сон, в котором убийца протягивала ему стакан в доме Мартинес. Какой же он был дурак! Он схватил отца Леже за плечо.

– Эй! Осторожнее, молодой человек, я же ранен!

– Когда я пришел к Мартинес, свет был погашен, было темно. Я вошел, она лежала на полу в темноте, а в раковине стояли два стакана – два стакана, которые явственно пахли ромом: значит, у нее кто-то был.

– Ну и что? Разве это повод, чтобы трясти меня как грушу?

– Она же не принимала своего гостя в темноте.

– Может быть, к ней кто-то приходил раньше, еще днем.

– Послушайте, я должен был встретиться с ней, чтобы поговорить о Лоран; но она умирает прямо у меня на руках, между тем как незадолго до этого у нее кто-то был. Какой вы из этого делаете вывод?

– Никакого.

– Во сне она сказала мне, что я идиот. Мне приснилось, что убийца была у нее и что именно она поставила стакан в раковину. Мартинес была убита своим неизвестным посетителем.

Отец Леже почесал лоб:

– Ну, знаете, если мы будем расследовать преступления при помощи снов… Нет, я не возражаю, это метод не хуже прочих, просто я считаю, что лучше придерживаться логики фактов.

– Но это как раз логично! Мартинес мертва, Родригес мертв, и оба умерли в самый подходящий момент! Это почерк А. X.

– Вы полагаете?

– Я должен выйти на след этой девицы! У вас есть телефон? На моем мобильнике сели батарейки.

– Конечно, там, на столике.

Даг набрал номер своей конторы. Зоэ ответила сразу же:

– Детективное агентство «Мак-Грегор», слушаю…

– Привет, мне Лестера.

– А, это никак самый вежливый человек в мире!

– Поторопись, Зоэ, я звоню не от себя.

– Блондинка или брюнетка?

– Лысая! Ну скорее!

– Сожалею, но Лестера нет на месте. Он в СенКитс по делу Богарта.

– Черт! У тебя есть номер, чтобы с ним связаться?

– Записываешь?

Даг записал и тут же повесил трубку, не услышав, как на том конце надрывается Зоэ: «… мог бы и спасибо… » – затем быстро набрал номер мобильника Лестера. Он совсем забыл про некоего муниципального чиновника по фамилии Богарт, у которого пропала дочь. Лестер смог установить, что та смылась с каким-то мелким дилером, и уже несколько недель выслеживал ее. Сквозь потрескивания неожиданно прорезался его хрипловатый голос:

– Алло!

– Лестер, это я, – быстро произнес по-английски Даг. – Слушай, это важно. Ты что-нибудь слышал о женщине, которую убили вчера в Гран-Бурге?

– В новостях. По радио. А в чем дело? У меня важная встреча, Даг.

– Прости, это срочно. Мне нужно знать, кто она.

– Даг, дорогой, я бы рад, но как, по-твоему, мне это узнать? Ты вообще соображаешь?

– Флорида.

– Что?

– Флорида. У нее был заказ, Лестер. Заказ на меня.

– Что? Ну-ка давай подробности.

Даг вкратце изложил все, что было ему известно.

– О'кей, перезвоню через минуту. Продиктовав ему номер телефона, написанный на аппарате, и повесив трубку, Даг в нетерпении принялся кружить по комнате под снисходительным взглядом отца Леже. Поднялся сильный ветер, шквалистые порывы метались по улице. Бакалейщик поспешно свернул прилавок, торговцы с небольшого открытого рынка бросились к грузовичкам, сложив свой товар в необъятные цветастые фартуки. Отец Леже повернулся к нему:

– Но какого черта – извините, пожалуйста, – понадобилось красть досье?

– Из-за письма, адресованного комиссару Корне. Не забывайте, что его на месте не оказалось. Мне удалось заполучить его по чистой случайности. И это, заметьте, единственное доказательство, которое поддерживает нашу гипотезу о серийном убийце. Завтра я позвоню Даррасу, возможно, у него сохранилась копия. Если так, то кража не имела никакого смысла, – пробормотал Даг, глядя, как за окном падают первые капли дождя.

– И все же она кое на что указывает, – возразил ему отец Леже. – Судя по всему, некто заметил, что дело из архива исчезло.

– Это может быть только Фрэнсис Го. Возможно, он сам пришел за ним в архив или велел кому-нибудь это сделать, но и в том и в другом случае сам он замазан по уши.

Отец Леже снял ногу с колена и наклонился вперед, положив подбородок на скрещенные пальцы.

– Разумеется, есть и другие предположения.

– И какие же?

– Во-первых, юный инспектор, который навел вас на убийство женщины по фамилии Джонсон. Он мог спуститься в архив и заметить пропажу папки.

– Он не стал бы являться сюда и лупить вас по затылку, чтобы заполучить эту папку обратно. К тому же он не мог знать, где я нахожусь, если только – что вряд ли – не следил за мной. Отпадает.

– Допустим, но, согласитесь, эту гипотезу нельзя сбрасывать со счетов. Остается Луиза.

– Что? Луиза? – переспросил Даг надменным тоном.

– Вы говорили с Луизой об этом досье. В конце концов, Го может вовсе и не быть замешан в этом деле.

– Вы шутите? По-вашему, Луиза знает убийцу и спешит сообщить ему обо мне, прежде чем отдать мне письма, подтверждающие его существование? Полный бред, – возмутился Даг, барабаня пальцами по старому поскрипывающему сундуку.

– Возможно, она рассказала кому-нибудь, сама не понимая…

Даг театрально хлопнул себя по лбу:

– Франсиско! Этот милый Франсиско, который – бывают же такие случайности – видел меня у Луазо.

– Итак, перед нами два разных следа: инспектор Го или Франсиско. Непростой выбор. Нельзя упускать из виду и тот факт, что Франсиско, как и Луиза, может быть агентом инспектора Го.

– Головокружительные перспективы… Должно быть, в искусстве вам нравится техника оптических иллюзий.

– Кстати, об искусстве: не могли бы вы объяснить мне значение изображения, которое красуется у вас на правом предплечье? Кто этот серфингист в маске в окружении комет? Вы являетесь членом какого-нибудь межпланетного сообщества?

Зазвонил телефон, помешав Дату достойным образом ответить на насмешку аббата. Раздался голос Лестера:

– Это ты, Даг?

– Да. Что-нибудь удалось узнать?

– Немного. Держись хорошенько. Если верить моим друзьям из Майами, девицу, соответствующую твоим описаниям, зовут Анита Хуарес. Весьма колоритная личность. Она не работала на конкретного заказчика и свободно перемещалась по всей Южной Америке: Бразилия, Венесуэла… Время от времени наведывалась в наши края, если находилась работка… Не так давно она довольно много трудилась на одного твоего приятеля…

– Вурта?

– Нет, кое-кого посерьезнее. Не догадываешься? Любовник Шарлотты…

– Пакирри?

– Bravo, querido. El grande[78] Васко собственной персоной. Признавайся, огорошил я тебя, а?

– Черт!

– Вот именно. Ну ладно, мне пора, девчонка только что вышла.

– Какая еще девчонка?

– Дочь Богарта: я тут тоже не прохлаждаюсь! Ну, развлекайся дальше, придурок.

– Заткнись!

– Вы очень любезны, мистер Леруа.

Прежде чем отсоединиться, Лестер громко чмокнул аппарат.

Даг повесил трубку. Васко Пакирри! Вот жопа! Он повернулся к отцу Леже, который с любопытством наблюдал за ним.

– Друзья моего шефа сообщили ему имя одного из недавних заказчиков той женщины, которая собиралась меня прикончить.

– Ну и?

– Это приятель Шарлотты Дюма, торговец кокаином.

– Ну и ну!.. У вас нет ощущения, что вы барахтаетесь в ловушке? – задумчиво поинтересовался священник.

– Не знаю, я больше вообще ничего не понимаю, – пробормотал Даг, усаживаясь на диван.

Внезапный шум водопада заставил его открыть глаза. Дождь лился тяжелым потоком, за намокшими занавесками и за стеной воды почти ничего не было видно. Стало темно, и отец Леже наклонился, чтобы зажечь небольшую лампу, стоявшую на низком столике. Порывы ветра стали еще сильнее, где-то рядом раздался звон разбитого стекла.

– Начинается, – прошептал Даг. – Может быть, стоит закрыть ставни…

– Пожалуйста, если это вас не затруднит.

Даг взглянул на отца Леже. Вид у того был измученный, черты лица искажены, – должно быть, у него невыносимо болела голова.

– Вам, наверное, стоит полежать.

– Вы правы. Я все бодрюсь, хочу выглядеть молодым, но старое тело меня подводит. Amkayfeontipoz[79].

Священник с видимым усилием выбрался из кресла и медленно направился к спальне. Даг попытался закрыть ставни. Дождь набросился на него с такой силой, что, когда ему удалось наконец закрыть окно, он промок до нитки. Он замотал головой, пытаясь стряхнуть с волос капли дождя, и улыбнулся, услышав, как из спальни доносится раскатистый храп. Старику сегодня досталось. Но его улыбка пропала так же быстро, как и появилась: он был заперт в домике священника, затопленном тропическим ливнем, и перед ним громоздилось множество вопросов без ответов – было что пережевывать в течение долгого дня. Было от чего скрежетать зубами. Он включил радио.

«… Подтверждает, что к полудню „Чарли" достиг восточного побережья Гваделупы. В действие вводится план „Орсек-Циклон". По последним оценкам, „Чарли" пройдет лишь по касательной к Сент-Мари, где службой по обеспечению населения на случай чрезвычайных обстоятельств объявлен красный уровень тревоги. Если вы проживаете в зоне риска, звоните по телефону сорок пять – двадцать два – двадцать два. Повторяю… »

Даг убрал звук. Надо же, а он ведь и не собирался слушать метеосводку! Сент-Мари находилась за западе, Гваделупа примет на себя ведь удар и защитит ее. Если повезет, больших разрушений не будет. Не то, что в том году, когда его отцу свернуло шею, как курице.

Он был совершенно пьян и захотел выйти из дома за бутылью рома, оставшейся где-то в саду. Лист рифленого железа снесло ветром, который дул со скоростью 140 километров в час. Голова отца, срезанная летевшим по горизонтали листом, покатилась под банановое дерево, на глазах у потрясенных соседей, в то время как дом поднимался в воздух. Корабль, на котором в то время ходил в море Даг, крейсировал у берегов Гвианы. О случившемся он узнал только спустя два дня, когда смог наконец дозвониться до жандармерии.

Он вздохнул. Неужели стоит мусолить подобные воспоминания таким тоскливым и хмурым днем? Он заметил разложенный на буфете пасьянс и решил немного расслабиться. Он давно уже понял, что при разгадывании загадок, впрочем, так же как и в делах любви, иногда полезно сделать небольшой перерыв: это порой приводит к единственно правильному решению.

Луиза в недоумении повесила телефонную трубку. Дождь усилился, и ветер хлестал по деревьям, сгибая их во все стороны. Не самое удачное время для прогулки до сахарного завода, «сахарницы», как его здесь называли. С другой стороны, священник словно сошел с ума. Она задумчиво покусывала ноготь большого пальца, взвешивая все за и против. За: священник был стар, одинок и смертельно напуган, и он настаивал на том, чтобы она не-мед-лен-но пришла за письмами. Против: циклон приближался и бывший сахарный завод, место их встречи, находился не в самом безопасном месте острова. Она подумала о том, что хорошо бы предупредить брата или Франсиско, но тут же отбросила эту мысль: вопросам не было бы конца. Марселло был весьма недалек, а Франсиско болезненно ревнив. Если бы он узнал, что она виделась с Леруа наедине…

Но что могло случиться с этими старыми письмами? С чего это вдруг священник решил, будто это вопрос жизни и смерти и она немедленно должна явиться в «сахарницу» их забрать? Самое лучшее было бы отправиться за ними сейчас, и совесть у нее была бы чиста. Тем более что мама, утомленная печальными событиями последних дней, отдыхала у себя в спальне. Марселло отправился к родственникам и предупредил, что вернется только вечером, после сигнала отбоя. Ну что ж, решение принято. Она схватила пустой конверт, в котором пришел последний счет из электрической компании, и наскоро нацарапала: «Мама, я пошла к священнику, вернусь позже, не беспокойся». Охваченная лихорадочным возбуждением, она сняла халат, натянула джинсы, розовый свитер, красные резиновые сапоги и такого же цвета непромокаемый плащ, потом, не колеблясь больше, переступила порог дома.

Дождь набросился на нее так яростно, что чуть было не сбил с ног. Ветер завывал на одной долгой, низкой и оглушительной ноте. Она, согнувшись пополам, стала продвигаться вперед, пытаясь по возможности увернуться от порывов ветра. Бывший сахарный завод, лежащий сейчас в развалинах, был выстроен на краю так называемого Старого квартала, где когда-то селились рабы. Из-за болотистой местности там теперь никто не жил. Только местная молодежь время от времени наведывалась по ночам в это заброшенное здание в поисках укрытия для своих любовных утех.

Особо сильный шквал ветра швырнул ее об стену, и она поняла, что буря еще усилилась. Наверное, «Чарли» изменил траекторию, напрасно она не стала слушать последнюю метеосводку. Она осмотрелась: улица была пустынна, огромные волны разбивались о берег, заливая старые понтонные мосты. Кокосовые пальмы опасно клонились к земле. Барка, поднятая гребнем волны, с грохотом разбилась о дамбу. С чего ей взбрело в голову выходить из дому? Она с ума сошла. Возле самого ее лица пролетела, вращаясь, оторванная ветка дерева и упала на ветровое стекло автомобиля, которое разлетелось вдребезги. Внезапно ее охватил страх. Но было уже слишком поздно возвращаться. Сахарный завод уже недалеко, там она и укроется. Действительно ли священнику грозит опасность? А если этот Леруа совсем не тот, за кого себя выдает? Ослепленная дождем, который струился по лицу, она ускорила шаг; мокрый капюшон плаща приклеился к голове, руки она засунула глубоко в карманы, ноги с трудом преодолевали тридцатисантиметровую толщу воды, которая потоком стремилась по улице.

Даг раздраженно отбросил пасьянс. Обычно он у него сходился хотя бы раз! Он бросил карты на деревянный поднос и заломил пальцы. За окном струился дождь, а ветер ревел, как гудок гигантского теплохода, заблудившегося в тумане. Он поднялся, сделал несколько шагов по темной комнате, вздохнул. Образ Луизы не шел у него из головы. Наверняка она спрашивает себя, кто он такой. Очаровательная, вспыхивающая, как порох, Луиза. Единственное существо, за исключением отца Леже, которому было известно, что он украл в архиве папку с делом Дженифер. Кому она рассказала об этом? Внезапно Даг почувствовал тревогу. А что если из-за него она подвергается опасности? Ведь отца Леже кто-то ударил по голове… Ему нужно позвонить ей и сказать… что сказать? Чтобы остерегалась всех и вся? Никому не открывала дверь? Смешно, да она просто расхохочется ему в лицо. А если с ней что-нибудь случится? Он решил все-таки позвонить ей, чтобы рассказать о нападении на отца Леже. А дальше пусть сама решает, воспринимать ли это всерьез. Он схватил старую телефонную книгу, валявшуюся на полу рядом с креслом, стал водить пальцем по алфавиту «Желтых страниц»: Родригес, вот…

Телефонный звонок долго раздавался в полной тишине. То ли никого не было, то ли линия оказалась повреждена. Даг собирался уже повесить трубку, когда отозвался сонный женский голос:

– Алло.

– Здравствуйте, мадам, могу я поговорить с Луизой?

– Минутку, пжалста… Луиза!

Наступила тишина, во время которой было слышно, как женщина перебирает предметы на столе.

– Ой, простите меня, я только что нашла записку, которую она оставила. Ее нет, она в домике священника. Позвоните ей вечером, после окончания тревоги.

– В домике священника?

– Ну да, у отца Леже.

Даг чувствовал, что сердце вот-вот выскочит из груди.

– Она давно ушла?

– Не знаю, я спала.

Попрощавшись, Даг в недоумении повесил трубку. Луиза отправилась сюда, несмотря на угрозу урагана. Но зачем? Что-то случилось? Почему она не позвонила? И почему ее до сих пор нет? Он нервно вцепился рукой в волосы.

Что-то здесь было не так. Непонятно. Сегодня никому не придет в голову выходить из дому без серьезной причины. Она чувствует какую-то опасность? Но в таком случае явиться сюда – далеко не лучшая мысль. Даг представил, как она идет под дождем, а за ней во мраке крадется молчаливая тень. Он застыл на месте: аббат по-прежнему спал, из-за притворенной двери не доносилось ни звука. Еще не успев осознать, что отправляется ей навстречу, он схватил свою старую бежевую куртку и распахнул дверь.

Борясь с порывами ветра, он закрыл за собой дверь и успел увидеть, как от сквозняка бумаги отца Леже разлетелись по всей комнате. Тем хуже. Куртка оказалась совершенно ничтожным прикрытием от обрушившегося на город проливного дождя и в мгновение ока прилипла к его телу, как мокрый компресс. Даг сложил руки козырьком, силясь хоть что-то разглядеть сквозь потоки, которые закрыли город непроницаемой пеленой. Никого не было видно. Вообще-то Луизе следовало бы появиться справа. Борясь с ветром, он попытался сделать несколько шагов в том направлении. Внезапно пронзительный звук сирены заставил его подскочить.

– Эй, вы там!

Даг повернул голову: на углу улицы остановился грузовичок комитета по чрезвычайным обстоятельствам, и водитель, закутанный в герметично облегающую накидку, махал руками, привлекая его внимание.

–Ipabon[80] оставаться там! Надо идти в мэрию! – прокричал служащий, высунувшись из окна машины.

– Я жду человека, он должен прийти со стороны подводного клуба, – проорал ему в ответ Даг.

– Это невозможно. Дорога перерезана, ее залило море, там никто не может пройти! Идите в укрытие, через полчаса здесь будет настоящий ад!

Грузовичок, кряхтя, сдвинулся с места и стал медленно удаляться по главной улице, а прикрепленный на крыше громкоговоритель без конца передавал сигналы тревоги попеременно то по-французски, то по-креольски:

– Внимание всем! Временное убежище оборудовано в здании мэрии. Повторяю: в мэрии. Если ваши дома недостаточно укреплены, немедленно отправляйтесь в мэрию. Если вы лишены возможности перемещаться, звоните по телефону пятнадцать – двадцать два. Повторяю: пятнадцать – двадцать два.

С возрастающим беспокойством Даг смотрел, как удаляется машина. Дорога, по которой собиралась прийти Луиза, отрезана. Дома Луизы нет. Где же она? На краткий миг перед ним мелькнуло видение: ее увлекает донной волной и несет по разбушевавшемуся морю. Нет, Луиза отнюдь не глупа, она не пошла бы по затопленному шоссе. Но тогда что? Он посмотрел в другую сторону, налево: может быть, она сделала крюк? В таком случае к церкви она могла прийти через Старый квартал. Он стал пробираться между домишками, по которым неистово хлестал дождь, пулеметными очередями барабаня по крышам. Должно быть, жителей уже эвакуировали, нигде не было видно ни души, он не различал никакого шума, только мычал запертый где-то буйвол.

Было так темно, что Даг с трудом различал предметы на расстоянии метра. Черные тучи спиралями ввинчивались в низкое небо, порой сталкиваясь со взбесившимися автомобилями, носимыми ураганом. Он услышал зловещий скрежет и обернулся: какой-то домишко отрывался от земли и взмывал в воздух, сначала крыша, затем стены, потом столы и стулья, которые какое-то время метались по воздуху, прежде чем, ударившись о дерево, разлететься в щепки. Даг осознавал, насколько серьезно положение. Только сумасшедший мог болтаться по улицам в такое время. Но Луиза? Где Луиза? Он продолжал двигаться вперед, цепляясь, как альпинист, за стены, хватаясь за выступающие камни, чтобы порыв ветра не опрокинул его, внимательно следя за летящими со всех сторон предметами. Когда он наконец вышел на дорогу, ведущую к бывшему сахарному заводу, то был так измотан, словно ему пришлось пробежать целый километр. Может быть, именно здесь Луиза нашла себе укрытие? Это вполне вероятно. Конечно, она нашла себе укрытие в самом крепком доме. Невольно ему вспомнилась детская сказка про трех поросят. Хоть бы Луиза спряталась от волка. Потому что здесь на охоту вышел не какой-нибудь волк из детского мультфильма, а настоящий хищник, утоляющий голод страданиями, которые он причинял своим жертвам.

Луиза бросила взгляд на большое мрачное строение и с облегчением вздохнула. Сахарный завод, наконец-то! Она пыталась продвигаться как можно быстрее, но это было очень сложно, правое колено болело: она сильно ударилась о дорожный знак, когда пыталась увернуться от неуправляемого автомобиля, который катил по улице ураган. Под проливным дождем она дохромала до красного кирпичного фасада, что пустыми орбитами окон таращился на ураган.

Шквалистый ветер яростно швырял о стены полусгнившие деревянные ворота, болтающиеся на петлях. Она сделала еще несколько шагов и оказалась наконец внутри помещения. Там было темно и сыро, но дождь почти не лил. В верхних галереях завывал ветер, и этот леденящий душу вой напоминал стон привидений. Луизу охватила дрожь. Она только теперь осознала, как продрогла. Местами сквозь прохудившуюся крышу водопады дождя хлестали на цементный пол. Вглядываясь в темноту, она обошла один из таких импровизированных водопадов. Ей вдруг показалось весьма маловероятным, что отец Леже сейчас здесь. Никогда пожилой человек не рискнет отправиться из дому в такую погоду, если только он не обезумел от страха.

– Луиза!

Она вздрогнула от неожиданности и обернулась, пытаясь разглядеть окликнувшего ее, но не увидела ничего, кроме старых поломанных машин, дремавших в пыльных саванах, подобно уснувшим динозаврам.

– Луиза! Быстрее!

Голос казался жалобным, это был стон боли.

– Где вы? – спросила она негромко, и ее голос отразился от старых заплесневелых стен. – Gidemwen![81]

– Наверх, быстрее! Я потерял много крови… Луиза испуганно подняла голову. Наверх? Куда это – наверх? Здесь был только один полуразвалившийся металлический мостик, он шел вдоль стен и вел к внешнему коридору.

– Налево, у третьего окна, – прошептал голос.

– Pa moli, tiembe raid![82]

Она поискала глазами, за что можно зацепиться, и наконец заметила железную лестницу, которая вела к самому мостику. Она подошла и осторожно попробовала ногой перекладину. Лестница, похоже, была довольно крепкой. Быстро, как только могла, она вскарабкалась по ней и оказалась на мостике, метрах в пятнадцати над землей. Мостик на первый взгляд тоже казался прочным, но в металлической решетке Луиза разглядела проеденные ржавчиной дыры. Идти по нему было опасно… Она вцепилась в перила и стала осторожно, шаг за шагом, продвигаться к третьему окну, которое выходило прямо на пелену дождя и плотных облаков. Снаружи было уже совсем темно. Луиза прикрыла глаза. Она дрожала от холода и напряжения.

– Вы здесь, отец мой?

Прямо перед собой она услышала хрип, напоминающий журчание водосточного желоба.

– Не двигайтесь, я иду.

Справа от зияющего оконного отверстия ее глаза смогли различить какую-то темную массу, прислоненную к стене. Как она сможет вытащить его отсюда? Ей же не хватит сил, чтобы нести его на себе. Одно неловкое движение, и старик, упав с такой высоты, разобьется насмерть…

– Я иду. Reste la, an ka vin…[83]

Она преодолела последние несколько метров и, в какой-то момент почувствовав, как под ее весом внезапно качнулся мостик, испытала приступ панического страха. Она крепко вцепилась в перила, молясь о том, чтобы сгнивший металл не подвел. Но пока все шло хорошо. Она все-таки добралась до места. Она опустилась на колени возле темной фигуры раненого и щурилась, пытаясь его разглядеть. Но ничего не было видно.

– Что случилось? Куда вас ранили?

– Подойдите ближе, – прошептал человек у стены. Луиза склонилась ниже и почувствовала на щеке его горячее дыхание.

– Покажите, где ваша рана?

– У тебя между ног, – ответила неясная фигура, коротко рассмеявшись.

Луиза не успела понять, не ослышалась ли она, когда сильная рука вцепилась ей в промежность. Это было так неожиданно, что она даже не испугалась, только безмерно удивилась. Она не успела и пикнуть, как почувствовала, что ее отрывают от земли и бросают в пустоту через зияющую амбразуру окна, между тем как слащавый голос шептал ей вслед:

– Сдохни, ангел мой!

Луиза инстинктивно стала брыкаться, ее правая нога задела стену, откуда отвалилось несколько пластов штукатурки. Она молотила по воздуху руками в безумной надежде обрести равновесие и зацепиться за пустую раму, но все тщетно: она неумолимо падала спиной в окно. Она видела темную фигуру на мостике, натянутый на лицо черный шерстяной шлем, и, перед тем как исчезнуть из ее поля зрения, незнакомец успел, прикоснувшись губами к кончикам затянутых в перчатки пальцев, послать ей воздушный поцелуй. Она видела, как вращается небо, как облака завинчиваются в головокружительную спираль, чувствовала, как дождь заливает ей рот, открытый в безмолвном крике, и сознавала, что сейчас умрет.

Она хотела завыть, но внезапно спина наткнулась на какое-то препятствие, она ударилась так сильно, что у нее перехватило дыхание. Она застыла, забыв на мгновение все, что предшествовало ее падению, сосредоточившись лишь на одном-единственном ощущении: она больше не падала. Вспышка молнии зигзагообразно прочертила небо, с какой-то яростью прорезав его снизу доверху, чуть позже раздался оглушительный раскат грома. Луиза боялась пошевелиться. Она ощутила, что ее руки и ноги висят в пустоте. Зато само туловище лежит на чем-то твердом. Она медленно, очень медленно опустила правую руку и ощупала препятствие. Твердая, плотная, каменная поверхность. Она лежала на каком-то обломке цемента, шириной с ее спину. Она попыталась зрительно представить себе сахарный завод, вспомнить, как он выглядит снаружи. Ну да, конечно, старый цементный водосток: он спускается с третьего этажа вниз и доходит до резервуара. Он обвалился уже много лет назад, и от него остался лишь обломок длиной около двух метров, метрах в двенадцати над землей…

Луиза глубоко вздохнула, пытаясь справиться с охватившей ее паникой. Она была жива, и она больше не падала. Уже хорошо. Но она совершенно не представляла себе, как спуститься. По правде сказать, Луиза даже не понимала, как сможет подняться, не потеряв равновесия, к тому же не была уверена, что при ударе не сломала спину. Кроме того, не хотелось, конечно, выглядеть профессиональной занудой, но не стоило забывать, что над ее головой бушевал циклон, который готов вот-вот перейти к решительным действиям и сдуть ее с ненадежного насеста.

Нет, нет, не время хныкать! С невероятным грохотом одна за другой сверкнули несколько молний, и небо внезапно сделалось неподвижным. Ветер внезапно стих. Облака сбились в густой слой черной ваты.

Луиза поняла, что это лишь короткая передышка перед неминуемым разгулом стихии. Она попыталась выпрямиться, но верхнюю часть спины пронзила острейшая боль.

– Ой, нет, нет! – не могла сдержать она стона.

– Не шевелитесь!

Кто-то обратился к ней? Она очень медленно повернула голову, но увидела лишь часть стены и вырванное с корнем дерево.

– Не двигайтесь, я иду!

Она сама произносила эти слова минут десять назад. Неужели она сошла с ума? На какое-то короткое мгновение она почувствовала прилив безрассудной надежды: ну да это же просто сон! Ей не мог сниться ни этот хлещущий по лицу дождь, ни это ощущение холода, который пронизывал ее с ног до головы…

– Луиза! Держитесь!

Нет, это не сон. Кто-то говорит с ней. Мужчина. За ней пришли.

Вымокший до нитки и отчаявшийся, Даг уже успел сделать крюк, когда окрестности осветили вспышки молний, обведя старый сахарный завод электрическим ореолом, и тогда он заметил, что в радиусе километра не было видно ни одного живого существа. Ему показалось, что за мангровыми зарослями он услышал шум мотора, но звук пропал в завывании ветра. Он хотел уже уходить, как вдруг какое-то движение где-то далеко, на границе его поля зрения, привлекло его внимание. С фасада старого сахарного завода что-то свешивается? Нет, ему показалось. Это в любом случае не Луиза. Очередная вспышка молнии осветила двор, цистерну, остов старой вагонетки и разрушенный водосток. С водостока свешивалась нога.

Даг зажмурил глаза, затем открыл. Вокруг опять все было смутным и нечетким. Нога. Он видел свешивающуюся над землей ногу. Это не ветка дерева, потому что веток, обутых в красные резиновые сапоги, не бывает. Это действительно была нога, и болталась она на высоте около двенадцати метров. Даг подумал, что, возможно, кого-то забросило туда порывом ветра, и, спотыкаясь на каждом шагу, он бросился бежать к заводу. Оказавшись под сомнительным прикрытием старых стен, он вновь поднял глаза и на этот раз разглядел ноги и руки. Кто-то лежал на спине там, наверху. Возможно, у него сломан позвоночник? Но как добраться до этого человека? Нога дрогнула, и Даг крикнул:

– Не шевелитесь!

Он потрогал рукой стену. Проступающие под штукатуркой острые углы камней представляли собой удобные выступы. Забираться через окно и спускаться затем к раненому представлялось куда более опасным. Он решил подниматься по стене. Ветер внезапно стих. Стало почти совсем темно. Минут пятнадцать передышки у него есть, не больше. Он вновь крикнул:

– Не двигайтесь, я иду!

Он карабкался быстро, не обращая внимания на дождь, который заливал спину и заставлял скользить руки. Подъем оказался довольно простым, он преодолел первый уровень, позволил себе взглянуть вверх на водосток и едва не сорвался с уступа: это была Луиза. Она лежала на спине на разрушенном водостоке! Даг стал подниматься быстрее, решительно приказав:

– Луиза, держитесь!

Кто прокричал ее имя? У нее определенно галлюцинации.

Собрав последние силы, Даг взобрался на выступ и остановился, задыхаясь. Луиза лежала неподвижно, ее красивое лицо было искажено болью и тревогой. Она медленно повернула к нему голову и не могла сдержать крик изумления:

– Леруа!

Совершенно невероятный тип! Сначала он возникает в ее жизни, извлекая из далекого прошлого темные тайны, а теперь вдруг появляется здесь словно по волшебству.

– Я потом вам все объясню, – бросил ей этот загадочный человек. – Сейчас главное выбраться отсюда. Вы ранены?

– Кажется, да.

– Хорошо, – машинально произнес он.

– Ничего хорошего, – возразила Луиза, жалко улыбнувшись.

Даг размышлял, оценивая ситуацию. Она ранена. Значит, придется нести ее на себе. При этом желательно не сверзиться вниз. Задачка – супер.

Она подняла руку:

– Вон там, вверху. Окно надо мной…

Он разглядел зияющее отверстие метрах в трех над ней.

– Там есть мостик и лестница, чтобы спуститься.

Значит, нужно было подниматься. Погрузить ее себе на спину и подниматься, молясь при этом, чтобы ветер не задул снова.

Он положил руки на водосток и подтянулся. Не слишком приятно балансировать на куске цемента в тридцать сантиметров толщиной на высоте двенадцать метров от земли… Сидя верхом на обломке водостока, он склонился над Луизой, которая увидела над собой лицо своего спасителя.

– Вы можете двигать руками и ногами?

– Кажется, да…

– Я приподниму вас и положу себе на спину, хорошо?

– Гениальная мысль. У вас есть парашют?

– Не волнуйтесь. Все получится.

– Ну, если вы уверяете…

Она почувствовала, как Даг просунул руки у нее под мышками. Сейчас он поднимет ее, они оба потеряют равновесие и рухнут на цементный пол, разбрызгивая мозги в радиусе пятисот метров… Она закрыла глаза.

– Аппои ау, давайте. Раз, два, три…

Он медленно приподнял ее. Резкая боль пронзила левое плечо, она стиснула зубы и скоро уже сидела, обратив лицо в бескрайнюю черноту,

– Так. Теперь нам надо податься назад. Я держу вас, попытайтесь.

– Придется… – бросила она грозным облакам и вновь закрыла глаза.

Он обхватил ее руками, и она почувствовала, как напряглись его мышцы. Он сжал руки вокруг ее талии и, по-прежнему сидя, стал увлекать ее за собой медленно, сантиметр за сантиметром. Колени царапались о камень, и он старался ни о чем не думать. Наконец он с облегчением почувствовал, что спина коснулась стены. Он мог позволить себе немного передохнуть.

Луиза открыла глаза. Итак, они добрались до стенки, это уже было кое-что. Теперь нужно постараться встать на ноги, хотя обычно у нее начиналось головокружение, даже если она просто пыталась куда-то забраться по приставной лестнице.

– Я сейчас встану и потом подниму вас, – сообщил Даг, прижав рот прямо к ее уху.

– Да, я так и думала, что вы это скажете.

– Вы боитесь?

– Нет, что вы, miplisi, какое удовольствие, прекрасная идея, правда-правда… – усмехнулась она, чувствуя, как колотится сердце.

– Я всегда знал, что вы мужественная девушка.

– Избавьте меня от своей болтовни, и давайте уже что-то делать, а то меня сейчас вырвет, – прервала его Луиза, которая только что неосторожно бросила взгляд вниз, в пустоту.

Даг отпустил ее, и она едва удержалась, чтобы не закричать, обеими руками вцепившись в водосток. Ей было слышно, как он продвигается сзади. А если он упадет? Она останется здесь сидеть, ухватившись за этот водосток, пока не умрет от голода или пока в нее не ударит молния.

Даг прислонился спиной к стене и начал подниматься, помогая себе руками. Он осторожно поставил одну ногу на цементный край и в течение какого-то мгновения балансировал на краю, затем вновь обрел равновесие, подтянул вторую ногу и встал. Теперь поднять Луизу. Он наклонился вперед и подхватил ее под мышки, моля Господа, чтобы она не нарушила его равновесия.

– Готова?

– Банзай!

Он сделал резкое движение, и Луиза наполовину выпрямилась, навалившись при этом на него, как тряпичная кукла. Ей было так страшно, что она боялась пошевелить даже мизинцем.

Она прошептала:

– Послушайте, у меня кружится голова… По правде сказать, я не могу подниматься даже по приставной лестнице. Я знаю, что это глупо, но…

– Тем не менее.

Как повернуться, чтобы оказаться лицом к стене и при этом не сверзиться вниз? И как развернуть ее? От головокружения человек становится таким неловким. Внезапно в голову пришло решение.

– Луиза, слушайте, я сейчас нагнусь, и, пока буду разворачиваться, вы будете сидеть у меня на плечах.

– Что?

– Иначе у меня не получится. Я нагнусь, вы встанете мне на плечи, и я развернусь. Если мы будем стоять лицом в пустоту, выбраться нам не удастся.

– Вы с ума сошли! – задыхаясь от возмущения, пробормотала она.

– Это вы мне уже говорили. Я наклонюсь, и вы повернетесь. Вы уцепитесь за мою шею.

– Об этом и речи быть не…

Не успев закончить фразу, она почувствовала, как голова Дага касается ее бедра, его рука хватает ее запястье и сама она внезапно повисла над пустотой. Она сделала единственное, что оказалась в состоянии еделать в таком положении: заорала благим матом. Казалось, земля надвигается на нее, затем она перестала что-либо видеть, кроме слоя облаков, и наконец все встало на свои места, и она ударилась головой о стену. Она стояла за плечами Дага, прислонившись к стене, мокрая до нитки то ли от пота, то ли от дождя, и не могла оторвать взгляда от земли внизу.

– Я вас ненавижу.

– Поначалу всегда так… Потом привыкнете, – бросил, запыхавшись, Даг.

Из груды облаков вырвался раскат грома, и море вдалеке полыхнуло белым сиянием. Все смолкло. Вокруг не слышалось ни звука. Дождь тоже прекратился. Проходили секунды, ни дуновения ветерка вокруг. Внезапно они оказались залиты солнечным светом. Даг поднял глаза. Над ним был синий круг неба диаметром километров в двадцать. А вокруг него смыкались плотными рядами тучи, образуя черное кольцо вокруг глаза урагана. Покой, наводящий ужас. Он мог продлиться хоть пятнадцать минут, хоть час. Прежде чем стихия, набравшись сил, ринется в противоположном направлении, являя собой стремительное зрелище апокалипсиса. И он, Даг, эквилибрист под куполом цирка, с женщиной на плечах. Этот день он не скоро забудет.

– Луиза, вы меня слышите?

– А вы как думаете?

– Сейчас вы медленно выпрямитесь, опираясь на стену. Заведите свою правую ногу за мою шею, а потом левую, с другой стороны, и вы окажетесь на мне верхом, вам ясно?

– Это что, шутка?

– Мы находимся в центре циклона, через двадцать минут здесь будет ад, – произнес он, стараясь, чтобы голос звучал как можно спокойнее.

– Мне вполне хватило и чистилища…

– Луиза!

Она испустила глубокий вздох. Она-то уже поверила, что он может ее спасти, ну что ж… Если придется поработать воздушными гимнастами, почему нет? В конце концов, все мы смертны, но, боже мой, как же она трусила! На какое-то мгновение она даже потеряла способность двигаться. Но потом ее правая нога начала медленно ползти вдоль туловища Дага, что заставило его тело выпрямиться, и она смогла пристроить вторую ногу с другой стороны, не переставая при этом винить себя за неуклюжесть. Это простенькое гимнастическое упражнение ужасало ее больше, чем неотвратимость урагана. Но она ничего не могла с собой поделать: страх перед пустотой был сильнее.

– Готово.

– Хорошо.

Ноги Дага дрожали, как у загнанной лошади. Ему казалось, что они налиты цементом.

– Теперь я постараюсь повернуться, как на бревне в школе на уроке физкультуры.

– Вас не побеспокоит, если я начну орать? – поинтересовалась Луиза, вцепившись в курчавые волосы Дага, при этом ступни ее были стиснуты его подмышками.

– До чего же занудная девчонка, – ответил он, считая в уме до десяти.

Не отреагировав на этот выпад, Луиза закрыла глаза, повторяя про себя: «Paniproblem, он это сделает, как на бревне, paniproblem… это же так просто».

Десять! Даг резко выпустил воздух из легких и стал поворачиваться. Луиза была легкой – около сорока восьми килограммов – и не слишком ему мешала. Одна нога зависла над пустотой, на второй он медленно повернулся; так, прекрасно. Раскат грома раздался как раз в тот момент, когда он поставил ногу на цементную опору и наконец уперся взглядом в эту проклятую стену, исхлестанную ненастьем.

Он прижался к стене, жадно вцепился в нее обеими руками. Лицо Луизы оказалось притиснуто к влажному камню, но так чудесно было ощущать твердую стену, что она готова была хватать ее ртом… У него получилось!

– Луиза!

О нет, ну что еще? Сальто-мортале?

– Обнимите меня руками за шею, соскользните вдоль спины и обхватите ногами за талию…

– И только-то? Вы меня разочаровываете!

– Давайте!

Похоже, этот тип не смеется… Луиза просунула руки под его подбородок, и внезапно боль в плече, о которой она совершенно забыла, напомнила о себе: в лопатку словно вонзилось лезвие ножа. Ну что ж, еще на какое-то время придется забыть о болячках… Она медленно опускалась и обхватывала ногами талию Дага. Вот теперь она вцепилась в него, как присоска. Теперь вперед – на преодоление стены.

Даг посмотрел наверх. Три метра, это нам раз плюнуть. Это просто детская забава. Он поднял ногу, поставил ее на чуть выступавший из стены камень и подтянулся сантиметров на двадцать. Главное – добраться до места. Спешить не имеет смысла… Вновь раздался раскат грома, теперь гораздо ближе, воздух, казалось, застыл. Рука, нога, опора: не спешить, проверить, прочен ли камень; рука, нога: только не смотреть вниз, стараться не чувствовать веса, который тянет назад; рука, нога: укрепиться на взятом рубеже, не допустить, чтобы носок соскользнул, нет, вот так, теперь снова, представим, что подошва приклеилась к стене смолой; рука, нога: если она не перестанет меня душить, я упаду… вздохнуть… если сейчас сведет ногу, будет очень некстати… нет, вперед, еще немного; рука, нога… и внезапно Даг почувствовал ладонью подоконник.

– Луиза! Цепляйтесь за окно и лезьте.

Какое-то мгновение она колебалась: а что если тот тип все еще там и столкнет их вниз! Что если он с удовольствием наблюдал всю эту сцену, выжидая момент, когда спасение покажется им близким, чтобы лишить их последней надежды и обречь на верную смерть?

– Скорее, ради бога! – воскликнул Даг, который чувствовал, что мышцы икр начинает сводить судорогой.

Она с трудом разжала руки и схватилась за подоконник, кое-как вскарабкавшись внутрь, с исступлением зверька, в любую минуту готового спасаться бегством. Она внутри! В это невозможно поверить! Внутри! На этом добром старом мостике, таком знакомом и милом! Она услышала, как сзади кто-то кряхтит, и обернулась: Даг Леруа! Она о нем почти забыла.

Она схватила его за руки и изо всех сил потянула к себе. От этого усилия ее опять пронзила боль в лопатке, и она упала навзничь, Дан свалился прямо на нее.

– Порядок? – задыхаясь, поинтересовался он.

– Плечо, лопатка… Такое ощущение, что в меня стреляли из ракеты… – ответила Луиза, пытаясь сдержать слезы боли, которые предательски выступили на ее ресницах.

Даг приподнялся на локтях. Они оказались в темноте лицом к лицу. Он заметил, что стоит на коленях между ее ног.

– Простите…

– Ничего страшного… «Скорую» вызовем потом.

Он поднялся.

– Я полагаю, что теперь мы должны справиться сами. Вам очень больно?

– Так, что хочется головой о стенку биться.

Несмотря ни на что, он не смог удержаться от улыбки.

– Вы всегда так шутите?

– По-разному. Когда мне попадаются такие забавные типы… – ответила она, стараясь сдержать стон.

– Я думаю, имеет смысл остаться и переждать грозу здесь.

– Мне придется стиснуть зубы и терпеть, да?

– Очень жаль, но, боюсь, выбора у нас нет.

Он сел рядом с ней, размышляя о том, проснулся ли уже отец Леже и что он думает о его исчезновении. Луиза дышала шумно и прерывисто. Он видел ее искаженное от боли лицо и, протянув руку, погладил по волосам. Она выдавила жалкую улыбку:

– Спасибо.

– Как вы оказались там?

– О, это просто фантастическая история!

И она принялась излагать ему события.

Глава 9

Инспектор Фрэнсис Го рассеянно хрустел огромными пальцами, разглядывая лежащий перед ним пакет. На самом обыкновенном, сложенном пополам белом листе значилось его имя, напечатанное на машинке. Он вытащил из кармана мятый платок и вытер залитое потом лицо, скатал платок в трубочку, взял расческу и тщательно причесал курчавые короткие волосы, разбрызгивая вокруг себя капельки воды. Наконец он решился отогнуть край листка и уставился на два приклеенных к бумаге лобковых волоска, при этом на лице его не отразилось никаких чувств. В дверь постучали. Он поспешно засунул листок в ящик стола и только потом, демонстрируя недюжинное присутствие духа, произнес:

– Войдите.

Это был Камиль, его чрезмерно возбужденный молодой помощник. Он влетел в кабинет, потрясая очками, как шпагой:

– Порядок, патрон! Мы напали на след!

– Ты о чем?

– О той женщине! Я отправил по факсу ее фотографию во все аэропорты от Майами до Лимы. Она покупала свой билет в Каракасе. Служащий за стойкой ее опознал. Она зарегистрировалась под именем Аниты Хуарес. И это еще не все! Она прибыла одна и села в углу, а потом туда явился какой-то тип, белый, спортивного вида, на немца похож, с двумя темнокожими мальчишками. Женщина читала журнал, что-то такое про подводное погружение. Она только взглянула на того мужчину с мальчишками и ничего не сказала. Мужчина зарегистрировал детей, осмотрелся и вдруг подошел к ней, и они поздоровались как старые приятели, а потом она села в самолет с мальчишками, и те называли ее мамой. Служащий за стойкой еще очень удивился, как это так: она своих собственных детей не узнала, когда они вошли…

– В самом деле, любопытно, – согласился Го, не переставая думать о двух волосках в ящике стола. – Мальчишки?

– Двое. Зарегистрированы под именами Диего и Марселло Хуарес.

– Что-нибудь еще?

– Адрес и имена вымышленные, – торжествующе сообщил Камиль.

– Но с какой стати добропорядочная женщина поехала искать смерть в Гран-Бург, да еще с двумя детьми, которые к тому же вовсе и не ее?

– Может, ей было нужно прикрытие? – предположил Камиль, поглаживая свои короткие кудряшки.

Го взглянул на него с ехидной улыбкой:

– Ты не дурак, Камиль, сам знаешь. А еще ты знаешь, что как раз сейчас циклон опустошает остров. И весь личный состав мобилизован для поддержания порядка. Так что, алле-оп! в бой на врага!

Камиль вздохнул. Циклон, как это глупо – циклон; мало того что придется напялить себе на голову пожарную каску, так еще и следи, чтобы пара-тройка каких-нибудь придурков не бросилась громить витрины магазинов! Но спорить бесполезно. Покойной Аните Хуарес придется подождать.

Го, полуприкрыв веки, смотрел, как он уходит, потом вышел за ним следом. Он не мог помешать себе ощупывать листок с лаконичным посланием. Он не мог позволить себе ни малейшей ошибки.

Пока Луиза рассказывала, Даг не прерывал ее. Она замолчала, и повисла плотная тишина. Только слышно было, как на цементный пол капает вода.

– … твою мать!

– Вполне уместный комментарий, – согласилась Луиза, пытаясь отыскать наименее болезненную позу.

– Но это же полный бред! Зачем им надо вас убивать?

– Может, потому что я отдала вам эти письма? Потому что вы мне рассказали эту историю?

– В таком случае, это меня нужно было заманивать в ловушку, меня, а не вас.

– Не беспокойтесь, до вас тоже очередь дойдет…

Даг наклонился, чтобы ей ответить, и в этот самый миг начался кромешный ад. Не было никакого предупреждения или предвестия. Небо словно внезапно опрокинулось и с невообразимым грохотом рухнуло на землю, выпуская на свободу вздыбленный водоворот воды. Даг инстинктивно втянул голову в плечи и притянул к себе Луизу. Теперь не просто лил дождь и дул ветер. Это был всемирный потоп, который захватывал и увлекал за собой все, что попадалось на его пути. Он вспомнил роман «Волшебник из страны Оз»: тот эпизод, когда героиню, девочку Дороти, вместе с домиком уносит ураган. В одно мгновение это сделалось до странности реальным. Сквозь пустой оконный проем он увидел, как вырванное с корнями банановое дерево пролетело по небу прямо перед ним, столкнувшись в своем фантасмагорическом полете с горизонтально летящей деревянной доской, каким-то металлическим предметом, оторванной дверцей автомобиля и небольшой лодкой… Все эти предметы, словно из коллекции Превера, прочертив небо, внезапно взметнулись ввысь, затянутые в жерло гигантского пылесоса. Грозовые раскаты громыхали все сильнее, и казалось, будто завод трясет… Да, его и вправду трясло… Чтобы успокоить себя, Даг дотронулся до стены. Крепкий, прочный камень. Он уже устоял перед одним натиском циклона, не уступит и сейчас.

– Что это за шум? – спросила Луиза.

– Не знаю, догадались вы или нет, но вообще-то снаружи небольшая буря, – ответил он, указывая на небо.

– Нет, другой шум. Он идет от пола.

От пола? Даг прислушался внимательнее, пытаясь отвлечься от невообразимого зрелища вихря, закручивающего воздух спиралью. Грохот – чудовищный грохот – приближался. Словно группа всадников-исполинов гарцевала в недрах земли. Он с опаской приблизил лицо к окну и рискнул выглянуть наружу.

Вначале он не заметил ничего особенного. Затем справа вдалеке разглядел нечто неясное: гору, увенчанную белой бахромой. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы догадаться, что же это такое. Море. Вернее, то, что должно было быть морем. Жидкая громада в десяток метров высотой надвигалась со скоростью несущейся галопом лошади. Циклон нес вставшее на дыбы море. Нес прямо на них. Цунами!

– Надо бежать!

– Вы с ума сошли! Надо дождаться окончания циклона здесь, – возразила Луиза.

– Луиза, десятиметровая гора воды надвигается прямо на нас, сейчас все сметет!

– Снаружи будет еще хуже.

– Можно бежать. Я думаю, что это просто огромная волна, вызванная вихрем. Она разольется по равнине.

– Ваша гипотеза весьма увлекательна, Леруа, но, если это и в самом деле цунами, заводу будет легче выдержать удар, чем нам.

– Нас завалит тоннами кирпича. Надо давать деру.

– Я голосую против.

– Сожалею, но голосование окончено.

– Сволочь!

Несмотря на сопротивление, Даг подхватил ее на руки, перебросил через плечо и побежал. Хоть бы добраться до первого этажа, пока здание не начало рушиться.

– Примат неотесанный! Доисторическое чудовище! – ругалась Луиза, извиваясь всем телом.

Даг сбежал по ступеням трухлявой лестницы и чуть было не растянулся на скользком полу. Он пересек огромное пустое помещение и бросился к выходу. Порыв ветра хлестнул его наотмашь и отбросил назад на целый метр. Ухватившись за стену, чтобы не упасть, он сделал новую попытку продвинуться вперед и бросил взгляд в сторону моря. Стена воды приближалась с чудовищным грохотом, похожая на жадный язык, которым она слизывала по пути луга и развалины Старого квартала. Бежать слишком поздно. Он поставил на ноги Луизу, отчаянно отыскивая взглядом место, где можно было бы укрыться.

– Вот там, за станком! – воскликнула Луиза.

Он проследил за ее рукой: там стояла, словно плотно вбитая в угол, чугунная громадина, настолько тяжелая, что под ее весом проседал цементный пол. Если повезет, возможно, этот индустриальный мастодонт не сдвинется с места. Они присели на корточки возле станка.

– Интересно, для чего он мог служить, – прошептала она.

– По правде сказать, дорогая, мне на это решительно наплевать, – ответил он, имитируя интонацию Рета Баттлера[84].

Он стал снимать с себя пояс, затем потянул пояс Луизы.

– Вы полагаете, что сейчас самое время? У меня нет презерватива!

– Мне нужен только ваш пояс.

С гримасой разочарования она протянула ему то, что он просил. Она смотрела, как он соединяет вместе две кожаные ленты в один длинный пояс и привязывает его концы к их запястьям.

– Я не хочу потерять вас, – прошептал ей Даг на ухо, крепко обхватывая ее руками и привязываясь к одной из чугунных станин.

Она не ответила. Грохот был уже таким близким и таким сильным, что казалось, будто рядом приземляется самолет. Они молча смотрели друг на друга, насквозь промокшие от дождя, дрожащие от страха.

И тут море обрушилось на старый сахарный завод. Завыли стены, задрожала земля; гигантская волна устремилась через выбитые окна третьего этажа, и остатки мостика рухнули со зловещим треском. В старые и новые проломы ворвалась вода. Даг отчетливо увидел, как под напором волны отделился и брызнул кирпичами кусок стены, когда в помещении завода забил чудовищный гейзер. В нескольких метрах от них на гребне волны, пахнущей солью и бурыми водорослями, пронеслась лестница. Чайки, которых шквалом заталкивало в проломы, разбивались о стены. Луиза чувствовала, как вокруг ее ног бурлит вода, пытаясь увлечь в свой горьковато-соленый танец.

– Надо залезть на станок! – прокричала она Дагу, стараясь перекрыть шум.

Даг поднял глаза: над ними толчками обрушивались куски стен и кровли. Если они останутся здесь, их в конце концов затопит. Он покачал головой, и, крепко уцепившись за станины чугунного монстра, они стали подтягиваться вверх, цепляясь за переплетения поршней. Луиза попыталась вспомнить, сколько времени может длиться циклон. Четверть часа? Час? Так странно было видеть, как между стенами завода клубится вода, и эти крики обезумевших чаек, и сильный запах водорослей… У нее было поразительное ощущение, будто она потерялась в глубинах моря, среди таинственных обломков кораблекрушения…

Раздался зловещий треск, еще более оглушительный, чем прежде, и Луиза с открытым от ужаса ртом, боясь пошевелиться, смотрела, как обваливается кровля – внушительная конструкция из дерева и металла. Какое-то время она, как чудовищная птица, планировала в воздухе, прежде чем упасть на землю, развалившись на тысячи осколков. Теперь наверху было видно набухшее тьмой и яростью небо, его пронзали яркие и мощные, как огни фейерверка, вспышки молний. Предвестие Апокалипсиса, подумала Луиза; она не ощущала больше ни холода, ни боли в плече, ни даже страха. Зрелище казалось слишком уж нереальным. Луиза внезапно вспомнила, что оно ей напоминает: образы войны, когда люди бегут в ночи среди разрывов снарядов, в грохоте, дыму и огне… Даг вывел ее из оцепенения:

– Похоже, вода больше не прибывает…

Она огляделась. Вода накатывала уже не так стремительно, и, казалось, уровень ее остается прежним. Может быть, в конце концов им удастся вырваться отсюда. Но затем она заметила странную вещь: создавалось впечатление, будто завод клонится вправо. Похоже, одна из стен и часть пола погружаются в пучину… Она потянула Дага за рукав, чтобы обратить его внимание на это странное явление. Их слегка встряхнуло, и станок, на котором они располагались, в свою очередь тоже явно наклонился вправо.

– Земля… – в ужасе пробормотала она.

– Что?

– Земля! Мы погружаемся! Здесь же болото! Вода подтопила фундамент. Надо выбираться отсюда.

Выбираться… Ну, разумеется. Чего уж проще: броситься в разбушевавшиеся воды, кишащие обломками, каждый из которых весит несколько сотен килограммов… Новый толчок. Луиза почувствовала, что сползает, но Дагу удалось удержать ее за ворот плаща.

– Надо нырнуть! – заявил он, словно речь шла о каком-нибудь упражнении в бассейне.

Этот тип с ума сошел!

– Ни за что! Мы утонем! – возмутилась она.

– А если не утонем, нас погребет под стометровым слоем грязи.

– Умеете вы вселить уверенность… – ответила ему Луиза, призывая остатки сил, чтобы не забиться в истерике.

– Пора! – крикнул Даг, не слушая ее, и, схватив за руку, прыгнул в мутный, грязный поток.

Они ушли под воду почти на метр, затем вынырнули на поверхность; их бросало во все стороны.

– Обхватите меня за пояс! – приказал он ей.

Она послушалась. Вода была теплой, пена бурлила, и они передвигались между блоками стен. Даг отчаянно молотил по воде руками и ногами, пытаясь держать направление в сторону выхода, через который изливался поток. Много раз мимо, едва не задевая их, проплывали цементные блоки и обломки станков; Луиза закрыла глаза. Это было похоже на карусель: водную карусель, крутившуюся в сопровождении оглушительного грохота…

– Выбрались!

Она открыла глаза и увидела, как над ее головой вращается небо, а рядом покачивается здание завода, почувствовала, как ее подхватила стремительная волна, и только тогда осознала, что они только что пересекли зияющее отверстие ворот. Море растекалось по равнине, сметая все.

– Осторожно, здесь водяные мокасиновые змеи! – взвизгнула Луиза, указывая на пестрые полоски, мелькающие, как стрелы, в морской пене.

– Что?

– Змеи! Они очень ядовиты…

Дагу решительно не хотелось стать свидетелем противостояния между рептилиями и людьми на живописном фоне цунами. Просто нужно стараться держать голову на поверхности и не захлебнуться в водовороте соленой пены.

Внезапно они натолкнулись на что-то твердое, и Даг ушел под воду. Она почувствовала, как он всем своим весом тянет ее вниз, за пояс, обернутый вокруг ее запястья; нет, не сейчас, нельзя, чтобы он утонул. Она изо всех сил схватилась за пояс, но он был таким тяжелым… Последнее усилие, чтобы вытянуть его на поверхность… Она даже не замечала, что плывет, поддерживая его, что вода становится гораздо спокойнее, а небо проясняется; она думала только о том, чтобы продвигаться вперед, держа его голову над водой. Даг кашлял, отплевывая воду. Он открыл глаза.

– Мы на дереве.

Он в недоумении посмотрел на нее:

– Что?

– Дерево! Очень даже симпатичное дерево. Похоже, это манго.

Даг сел, уцепившись за толстую ветку, выплюнул еще немного воды.

– Посмотрите!

Луиза показала ему на завод в сотне метров от них. Огромный прямоугольник из красного кирпича выделялся на черном небе среди мутных вод. Он медленно плыл, покачиваясь из стороны в сторону, затем, когда дождь прекратился и буря наконец утихла, стал медленно погружаться под воду, как потерпевшее кораблекрушение судно, и исчез в булькающей грязи, втянутый недрами болот.

Больше ничего не осталось, только вода и серое небо.

– Думаю, что все кончилось, – сказала Луиза, подняв голову.

На западе внезапно появился кусок синего неба, и ветер стих. На какое-то время они застыли перед этой картиной разорения, перед зрелищем огромного водного пространства, усеянного обломками, затем взглянули друг на друга, не в силах скрыть ликования. Луиза пожала протянутую ей Дагом руку.

– Поздравляю, господин Леруа, мы, кажется, выжили.

– Я же говорил, что мне можно доверять.

– Лодыжки не очень распухли?

Даг улыбнулся. Оставалось лишь дожидаться помощи.

Больница была переполнена, по коридорам сновали перегруженные работой санитарки, молодой изможденный врач зашел в палату, вытирая рукавом лоб, и взглянул на Луизу:

– Ну, kaoufe?[85]

– Хорошо. Правда, еще не отошла от шока…

– Не вы одна. Температуры нет?

Не дожидаясь ответа, он взглянул на температурный лист, затем приподнял Луизе веки, пощупал гипс.

– Перелом лопатки, это заживает быстро. Вам нужен только покой, и проблем не будет.

Она открыла рот, чтобы спросить, сколько времени ей придется здесь оставаться, но он уже покинул палату. Слышался лишь его голос, отдающий приказы. Она повернула голову к пяти другим лежащим здесь женщинам; одну из них скрывала ширма. Было похоже, что все они спят. Хорошо бы ей последовать их примеру. Она положила голову на подушку, с наслаждением вдыхая запах чистых и сухих простыней, и погрузилась в сон, не обращая внимание на стоны и лихорадочное возбуждение в коридорах.

Отец Леже засунул монетку в кофейный автомат, дождался, пока стаканчик наполнится, и протянул его Дагу.

– Держите, вам это не повредит: вы похожи на жалкую мокрую собачонку.

Улыбнувшись, Даг взял обжигающий кофе и прислонился спиной к стене. Приемный покой был переполнен людьми: все с тревогой дожидались известий о своих близких. Какой-то мужчина плакал, прижимая к себе двоих маленьких детей. Даг потрогал повязку на лбу. Рана поверхностная, «ничего серьезного», как сказал доктор, делая ему противостолбнячный укол. Даг воспользовался моментом, чтобы обратить внимание врача на рану отца Леже, которому тоже сделали укол и наложили повязку. Затем пришлось встретиться с матерью Луизы: она сходила с ума от тревоги. В конце концов тот же самый врач назначил ей легкое успокаивающее. Они рассказали несчастной женщине, что Луиза, должно быть, заблудилась во время бури и, не дождавшись ее в домике священника, Даг отправился на поиски. Это объяснение вполне ее устроило, и, не пытаясь узнать подробности, она отправилась домой в сопровождении сына; Марселло то и дело бросал на Дата яростные взгляды. Он готов был вцепиться ему в глотку… Даг сделал глоток и тут же обжег язык. Отец Леже не мог скрыть беспокойства:

– Итак, Луиза утверждает, будто я позвонил ей, чтобы назначить встречу на старом сахарном заводе? Но это абсурд! Вы же были у меня дома, вы бы услышали!

– Вы могли действовать через сообщника, – издевательски произнес Даг. – И нет никаких доказательств, что вы не выбрались из дому через окно, не отправились туда и не сбросили ее вниз.

– Не шутите так! Я из дому не выходил. Если вы мне не верите, спросите у секретарши диспансера. Она позвонила мне через полчаса после вашего ухода и может подтвердить, что я был дома! И, насколько мне известно, служители Господа, в отличие от Него Самого, не вездесущи.

– Я пошутил! Дело в том, что кто-то воспользовался вашим именем и этот кто-то знал, что Луиза передала мне письма; этот кто-то знает все, что я делаю, буквально поминутно!

Отец Леже покачал головой:

– Я тоже думал над этим. Очень немногие знали про письма и про досье Джонсон. Вообще-то, единственным таким человеком была сама Луиза.

– Не хотите же вы сказать, что она сама придумала эту несуществующую встречу на сахарном заводе с угрозой для собственной жизни? Что-то здесь не сходится! – возмутился Даг.

– Нет, я только хочу сказать, что утечка информации могла исходить от нее самой. Вы ей все рассказали, а она случайно кому-то передала. Брату или своему жениху, Франсиско. Если, конечно, не предположить, что по неведомым нам пока причинам она общается с инспектором Го.

– От всех этих предположений у меня башка трещит, – заметил Даг, сделав еще одну попытку выпить кофе, который за это время не остыл ни на один градус. – Черт, ну почему все эти штуки такие горячие, и это в стране, где круглый год тридцать градусов? – раздраженно продолжал он.

– Дело в том, что теплота часто ассоциируется с помощью и поддержкой. У нас здесь не разжигают костров, мы довольствуемся кофе, – предположил отец Леже.

– Есть ли на свете хоть что-нибудь, по поводу чего у вас нет какой-нибудь теории? – спросил его Даг, протягивая стаканчик.

– Есть, это Бог, – ответил ему священник, одним залпом выпивая кофе. – Ну что, может, пойдем? Луиза в безопасности, оставаться здесь не имеет смысла, мы только мешаем. Здесь столько раненых.

– Я знаю, спасибо.

Даг находился в отвратительном настроении. Конечно, он был счастлив, что остался жив, но злился на себя самого. Ему казалось – и это ощущение стало почти привычным, – что им, словно куклой, манипулирует какой-то псих и втихую посмеивается. Он вышел вслед за отцом Леже.

Дождь перестал. Яркое солнце освещало картину чудовищного разрушения. Группы по очистке собирали обломки и бросали в кузова грузовиков. Громко окликая друг друга, люди рылись в развалинах, среди кусков гофрированного железа, картонных коробок, разных предметов домашней утвари, которые загромождали улицы.

– Хорошо же нас потрепало, – сдержанно заметил отец Леже, приветствуя взмахом руки одну из своих прихожанок, склонившуюся над развалинами хижины с яркой жестяной крышей. – Я думаю, мне следует пойти помочь этим несчастным людям.

– Но вы же ранены, вам не следует перетруждать себя.

– Видите ли, коль скоро мне так повезло, похоже, Господь собирается призвать меня к Себе отнюдь не сегодня. Мне кажется, Он предусмотрел для меня долгую жизнь, наполненную самопожертвованием…

Даг улыбнулся вслед уходящему аббату. Может, ему тоже следовало бы помочь другим? По правде сказать, больше всего он хотел сейчас броситься на кровать и немного вздремнуть. Да, сейчас он вернется в дом священника, примет душ, переоденется, поспит часок-другой, а потом… потом он непременно отправится помогать пострадавшим от разгула стихии людям.

Дом священника остался цел, если не считать оторванных ставней и потеков воды на стенах. Даг разделся и вошел в крошечную душевую кабину. Он повернул кран с горячей водой, предчувствуя наслаждение, которое испытает, когда кожу его будут ласкать мягкие струи, и замер, дрожа от холода: из заржавевшей головки не просочилось ни единой капли. Эта чертова система опять полетела. Разъяренный, он вышел из душа. Ложиться в постель в таком виде решительно невозможно. Он взял грязную футболку, попытался вытереться хоть ею, прежде чем ложиться на белые простыни. Теперь отдыхать!

Го стоял, опершись руками на письменный стол. Он был совершенно разбит. Провести столько часов на улице, чтобы не давать всем этим идиотам грабить магазины… Циклон продолжил свой путь в открытое море, лишь слегка потрепав остров. Однако ласка оказалась довольно болезненной. Он посмотрел на часы. Скоро одиннадцать вечера. Должно быть, его жена волнуется. Он поднял трубку и набрал домашний номер, размышляя над тем, что рассказал ему Камиль про Аниту Хуарес. Он запросил ее досье в центральном управлении. В трубке раздавались длинные гудки. Ну что эта кретинка Мария-Тереза там возится? Может, спит уже? На десятом сигнале он ощутил легкое жжение в животе. Он собирался уже было повесить трубку и отправиться домой, когда услышал ее запыхавшийся голос:

– Алло!

– Черт! Где тебя носило?

– Я была на улице, с тем молодым человеком, которого ты сам ко мне послал…

Жжение в животе усилилось.

– С каким молодым человеком?

– Он сказал, что его зовут Камиль и что ты велел ему предупредить меня, что вернешься поздно.

Камиль? Какого черта Камиль…

– Вот досье, – сообщил Камиль, входя в кабинет. Камиль.

– Алло? Алло? – надрывалась Мария-Тереза на том конце провода.

Го окинул Камиля с ног до головы суровым взглядом:

– Тебя что, стучать не научили? Выйди отсюда. Не говоря ни слова, тот удалился, вид у него при этом был самый несчастный.

– Мария-Тереза?

– Да?

– Он уже ушел, этот молодой человек?

– Только что.

– Как он выглядел?

– Немножко похож на моего кузена Полена.

– Кузена Полена? Который метис?

– Да что это с тобой, Фрэнсис?

– Ничего. Как этот молодой человек себя вел?

– Он позвонил, я вышла, он передал мне твое сообщение, и тут зазвонил телефон.

– Ладно, я вернусь поздно, – произнес Го, совершенно измученный.

– Да, я знаю, Камиль мне только что сказал.

«Это был не Камиль, идиотка!» – чуть было не проорал он, но сдержался и, пробормотав еле слышно «ну, пока», повесил трубку. Что все это значило? Еще одно предупреждение? Чтобы дать ему понять, что они в любой момент могут приняться за Марию-Терезу? Ублюдок, когда он схватит этого засранца, то будет душить его медленно, очень медленно. Го хорошо умел душить: он прославился на Гаити благодаря тому способу, каким охватывал толстыми пальцами шею своих жертв, а они писались от ужаса, осознавая, что сейчас должны сдохнуть. Часто в это же самое время он насиловал их, мужчин или женщин, и это было самым забавным. Он оторвался от своих воспоминаний и заметил, что у него наступила эрекция. Так бывало всякий раз, когда он в мыслях представлял себе насилие; это было сильнее его. То-то будет радость для этой суки Марии-Терезы!

Он стал читать документ, который Камиль – настоящий Камиль – положил ему на стол:

«Анита Хуарес, имя настоящее, дата и место рождения неизвестны. Приблизительно 40 лет. В 1976 году арестована в Каракасе за вооруженное ограбление. Приговорена к 10 годам заключения. Освобождена в 1982 году. Вновь объявляется в Бразилии в 1983 году: подозревается в членстве в Эскадроне смерти. 1985 год: арестована за причастность к убийствам в Боготе (разборки между наркоторговцами): 16 погибших. Освобождена за отсутствием улик. После чего работает на семью Ларго в Аргентине. Предполагаемый вид деятельности: киллер».

Убийца? В Гран-Бурге? Которая получает пулю в живот среди бела дня? Чего она хотела? И еще этот придурок Леруа появляется у него сразу же после, гордый, как собака, которая отрыла скелет. Какова вероятность, что эти двое встретились в Гран-Бурге по чистой случайности? Может, сестричка Хуарес висела на хвосте у Леруа? А он ее сам взял да отправил adpatres[86] быстро и надежно? Но кто мог натравить Хуарес на Леруа? Может, у него были враги? Или же…

Так и не придя ни к какому выводу, Го поднялся, натянул брюки на свое необъятное пузо, поглаживая себя между ног. Там все было еще твердым, как палка, этим вечером ему обязательно нужно разрядиться. Он вышел, не в силах сдержать улыбку в уголках губ, пред-ставляя себе, как Мария-Тереза стонет и закатывает глаза. Они женаты вот уже двадцать лет, а ему по-прежнему нравится, как она занимается любовью: словно вот-вот концы отдаст… Выходя, он рассеянно махнул дневальному.

Мужчина открыл синий дневник, с которым никогда не расставался, и снял колпачок с авторучки. Должно быть, Го получил его послание. Он быстро стал писать:

– Четверг, 30 июля 1996. Достал из своей «шкатулки с сувенирами» несколько лобковых волосков Лоран. Отослал их Го. Заплатил какому-то типу, чтобы отправился к нему домой. Пусть знает, что я могу добраться до него где угодно и когда угодно. Он должен понять, что в его интересах заткнуться и не делать глупостей. Я с ним возиться не собираюсь.

Впрочем, ни с кем не собираюсь. Я чувствую лишь одно: нестерпимую жажду разрушения. Особенно когда вспоминаю, как неслыханно повезло малышке Луизе. А этот Леруа, как ни в чем не бывало, явился ее спасать. Просто трудно поверить!

Он резко захлопнул тетрадь, тщательно завернул колпачок на ручке и убрал их в одно из отделений своего саквояжа. Затем внимательно осмотрел постель: предельное убожество. Единственное преимущество этого мотеля – то, что он мог оставаться на месте инкогнито и легко общаться со своими сообщниками. Кстати, по поводу сообщников… Надо проверить, приведена ли в действие система переадресовки телефонных сообщений. А теперь погасить свет. Попытаться заснуть. Не думать о том, как приятно ласкать кожу, покрытую мурашками от ужаса, и чувствовать под пальцами шероховатую плоть. Как красивы глаза, когда они вот-вот вылезут из орбит: эти обезумевшие взгляды, конвульсивное моргание, струящиеся в тишине слезы. Красота отчаяния. Не думать об этом. Возможность скоро должна представиться. Спать, спать.

Глава 10

Даг выбрался из липкого сна, нисколько не чувствуя себя отдохнувшим. Где его часы? 19.30… Зевая, он распахнул шторы и, удивленный, закрыл и вновь быстро открыл глаза. Было очень светло. Перекликались люди, вывозя на тележках разные обломки, сновали туда-сюда мусоровозы; он разглядел также силуэт аббата, который смешной, подпрыгивающей походкой передвигался среди своих прихожан. Черт возьми! Было не семь вечера, а семь утра: он проспал около тринадцати часов! Он пошел проверить, не появилась ли в трубах вода. Увы. В зеркале над раковиной отразилось лицо мужчины с резкими чертами лица, с пятью штришками швов на лбу, не говоря уже про порезы на щеке. Африканский вариант Франкенштейна.

Отец Леже оставил ему послание на желтом кухонном столике: «Я ушел на восстановительные работы, не ждите меня. До вечера». Натягивая хлопчатобумажные брюки и свою последнюю чистую футболку, Даг в который раз прокручивал в голове пленку с последними событиями. И в который раз эта пленка оказалась лишь беспорядочным нагромождением бессвязных эпизодов. Он вышел из дома в таком же отвратительном настроении, в каком накануне вошел сюда.

Присоединиться к отцу Леже, помочь этим людям разбирать завалы – вот что следовало ему сделать. Но, по правде сказать, единственное, что его интересовало, – это продолжение расследования. И отнюдь не из-за событий двадцатилетней давности. Действовать нужно немедленно: не прошло и суток с тех пор, как Луизу пытались убить! Он решил быть эгоистом.

Навести справки о других убийствах. Понять, что можно извлечь из этих сведений. Самое простое – совершить набег на контору в Синт-Маартен и поискать в «Гоу-ту-Хелл», этом чудовище, соединенном с Интернетом, которым Лестер так гордился. Но это при условии, что воздушная связь восстановлена. Десять против одного, что связи пока нет.

Так оно и оказалось. Упавшие деревья, блокировавшие взлетные полосы аэропорта, еще не убрали. Все ждали каких-то специалистов по гражданскому строительству, которые должны были прибыть «с минуты на минуту». Он рассеянно улыбнулся пожарному, который сообщил ему эти ценные сведения. Он только что вспомнил еще одно место, откуда можно войти в «паутину». Дело за малым: найти того, кто бы его туда доставил.

Дороги тоже пострадали, но, как Даг и предполагал, местным водителям на это было решительно наплевать. Привыкшие возить заводской мусор, они ехали по бурелому, когда дорога исчезала, катились прямо по полям, подскакивали на выбоинах, проваливались в глубокие, наполненные водой ямы, с бычьим упорством пересекали реки и двигались вперед.

Шофер, веселый старик в бейсбольной кепке козырьком назад, ровно в девять доставил его к полицейскому участку Гран-Бурга. За пятьдесят карибских франков сверх оплаты за поездку Даг купил у него кепку и надел себе на голову, козырьком вперед: не стоит привлекать внимание к шрамам на лице. Настало время все поставить на карту. Он уверенно вошел в вестибюль и направился к бородатому дежурному, который с измученным видом пил кофе.

– Проводите меня к инспектору Го, пожалуйста.

– Его нет. Сегодня утром он не работает. Приходите после двух.

– Какая досада. Инспектор Жермон, полицейское управление Фор-де-Франс. Я прибыл вчера утром. Мы должны были вместе заняться одним срочным делом, а тут эта буря…

Заканчивая фразу, он неопределенно взмахнул рукой. Полицейский кивнул, с трудом подавляя зевок. На службу он заступил в полночь и сейчас дожидался сменщика. Не самое удачное время, чтобы возиться с этим занудным французским сержантом.

– Ему можно позвонить? – суровым тоном поинтересовался Даг.

– Что вы! Это невозможно! – вскричал человек, внезапно проснувшись.

Можно себе представить, как наорет на него Го, если этот тип его побеспокоит.

– Есть ли на месте какой-нибудь другой дежурный инспектор?

– Я тут один, у нас не очень большой штат.

– Ладно, я подожду. Где его кабинет?

– Туда.

Он сделал Дагу знак следовать за ним и, приведя его в кабинет Го, открыл дверь.

– Спасибо, вы можете быть свободны.

Кивнув, дежурный вышел, закрыв за собой дверь. Даг, очень довольный собой, удобно устроился за столом инспектора Го. Неплохо. Он повернулся в кресле, чтобы оказаться напротив монитора, и нажал кнопку включения.

Вход в Интернет. Web. Произведя определенные действия, Даг смог добраться до файла РКР: «Расследования в Карибском регионе». База данных по уголовным делам, расследуемым в рамках международного сотрудничества. Прошел час. В своих изысканиях он не продвинулся ни на шаг, разве что отыскал еще три подозрительных самоубийства, случившихся в течение того же периода: опять женщины за тридцать, одинокие. Было отмечено, что две из них занимались подводным плаванием. В своем блокноте Даг сделал пометку: «подводное плавание».

Выйдя из раздражающе медлительного Интернета, он вернулся на сервер полицейского управления. Файл «Личный состав»: служебная характеристика на каждого служащего. Инспектор Го приступил к своим обязанностям в 1974 году. Как раз перед тем, как началась эта серия убийств. Даг продолжил свои изыскания, с воодушевлением колотя по клавишам, пока его пальцы вдруг не застыли в воздухе: по служебной необходимости, в том числе для сбора данных для файла РКР, инспектор Го в 1975 и 1976 годах перемещался по всему Карибскому региону.

Даг посмотрел на часы: 10.20. Надо поторопиться. Он обратился к базе данных, содержавшей сведения о крупных бандитах, нажимал на клавиши, пока не появилось досье Васко Пакирри. Уроженцу Венесуэлы было тридцать восемь. Значит, в то время, когда совершались убийства, ему было семнадцать. Он только что вышел из исправительной колонии, куда был помещен в четырнадцатилетнем возрасте за стрельбу в баре, хозяин которого назвал его гомиком. Итог: трое убитых. Едва оказавшись на свободе, он совершил налет на банк, чтобы улучшить свое материальное положение, затем пустился в бега и обосновался в Тринидаде, где быстро приобрел известность в определенных кругах. Он наложил руку на торговлю кокаином и здесь, на Карибах, чувствовал себя вполне комфортно. Восемь раз его пытались привлечь в качестве обвиняемого за убийства, наркоторговлю, контрабанду, рэкет… Восемь раз отпускали за недостатком улик. Свидетели имели тенденцию исчезать, в буквальном смысле слова испаряться, как, например, тот тип, что проглотил брусок динамита. Васко – убийца, насильник, орудующий вязальной спицей? Судя по его досье, он скорее орудовал мачете, ручным пулеметом и взрывчатыми веществами.

Возвращаемся в Интернет. Заглянем – скорее, дружок, скорее – в группу новостей. Интересно, сайт «Love supreme» ( < http:// www. lovesup. com/ html> ) по-прежнему существует? Существует. Сайт, где находили усладу для души озабоченные некрофилы. С фотографиями трупов, видео происшествий со смертельным исходом, биржа обмена окровавленной одеждой и униформой, экскурсии по различным крупным моргам, подборка отчетов о вскрытиях, статьи по судебной медицине, научные доклады, информация о конференциях, последние новости от прибывших из потустороннего мира. 10.50. Даг обратился к отчетам о вскрытиях. Сайт Соединенных Штатов был буквально забит благодаря обилию звезд, таких как Мэрилин, Кеннеди, инопланетяне в Россвелле или техасский душегуб Джозеф Джерниген, после смерти отданный в лапы ученых и разрезанный на 1870 кусочков, каждый из которых можно было разглядеть под любым углом в трех измерениях… В Карибском регионе было поспокойнее. Хотя не сказать, чтобы веселее. Он сосредоточился на интересующем его периоде. Ничего особенного.

Он собирался уже выходить из сайта, когда вдруг его взгляд привлекло знакомое имя: «… в присутствии профессора Джонса… » Какого черта Джонс болтался на Антигуа в марте 1975-го? И почему он подписал заключение о вскрытии? Внимательнее вглядевшись в экран, Даг с удивлением обнаружил чуть ниже еще одно знакомое имя: Лонге. Лонге и Джонс? В некрофайле!

Возвращение в главное меню. «Международные соглашения». Так-так-так… «Малые Антильские острова… Международное соглашение по сотрудничеству и научному обмену, 12 декабря 1974 г.». На основании упомянутого соглашения главным врачам различных медицинских служб того времени предписывалось совершать ознакомительные поездки в аналогичные учреждения.

Даг, разгоряченный, стал открывать различные досье, которые вел Даррас. Тандем Джонс – Лонге каждый раз присутствовал на месте предполагаемого преступления в пределах пяти-шести дней до и после. Джонс – Лонге, дьявольская парочка? Любовники-извращенцы, которым покровительствовал Фрэнсис Го?

11.30. Это уже пахнет жареным. Он сидел здесь уже битых три часа, было самое время сматывать удочки.

Едва он успел отключить монитор, как на пороге показался полицейский в форме.

– Инспектор, не желаете ли что-нибудь перекусить? Я как раз собираюсь выскочить в магазин на углу.

– Спасибо, если можно, хот-дог с кетчупом.

– Звонил инспектор Го. Я сказал ему, что вы его ждете, он будет через десять минут.

– Прекрасно. Не подскажете, где туалет?

Самое время убираться отсюда, пока не явился Го, разъяренный, как искусанный слепнями бык.

– В конце коридора.

В коридоре никого не было. Даг толкнул дверь архива: заперто. А вот и сортир. Над писсуаром, насвистывая, стоял какой-то тип. Он повернул голову и приветливо улыбнулся Дату, который изобразил, что делает то же самое, а сам украдкой обшаривал взглядом помещение. Над раковинами имелось окно. Спасибо, Большой Маниту[87], за ваше любезное покровительство! Тип мыл руки сто лет и наконец вышел. Даг так быстро поднял молнию на брюках, что едва не прищемил яйца, вскочил на ближайшую к окну раковину, схватился за ручку и повернул. Ничего. Краска слиплась. Он резко потянул на себя, створка с сухим треском распахнулась, и он чуть было не потерял равновесие. В коридоре раздался топот целого стада разъяренных бизонов, прогремел голос: «Где этот чертов коп из Фор-де-Франс? Явился тут нас трахать на следующий день после циклона, другого времени не нашел». Уже перенося ногу через край окна, Даг услышал голос, который робко пролепетал в ответ: «В туалете, шеф». Он опустил глаза вниз: тремя метрами ниже вырисовывался очень симпатичный мусорный бак, переполненный отбросами. Он упал прямо в него, приземлившись на пластиковую крышку, и пустился бежать по улице. Из туалета доносился рев: «Это еще что за идиотизм?» Даг улепетывал, как заяц, под удивленным взглядом какого-то мальчишки, который розовым фломастером выводил на стене: «Копы – дерьмо!»

Через пару минут Даг ворвался на центральный почтамт, где царило необычайное оживление, поскольку многие телефонные линии оказались повреждены. Даг пристроился в конец очереди. Потоптавшись около четверти часа на месте, он, решив наконец, что ему больше ничего не угрожает, рискнул выйти и поискать такси. Было самое время предложить помощь отцу Леже.

Го ничего не понимал. В Фор-де-Франс не числилось никакого инспектора Жермона. Что означал этот дурацкий маскарад? Описание обманщика в общих чертах напоминало Леруа, но почему этот ублюдок повадился сюда? Он в гневе оглядел кабинет, быстро открывая и закрывая ящики. Он был абсолютно уверен, что не оставил ничего компрометирующего. Так что же могло интересовать Леруа, если, конечно, в Арсена Люпена[88] решил поиграть именно он. Дело начинало плохо попахивать… А если это не Леруа, то все еще хуже. Если это был Подручный… Он запретил себе произносить это имя даже мысленно. Он запретил себе это уже двадцать лет назад, упорно надеясь, что сущность, лишенная имени, окажется извергнута за пределы его жизни. Чтобы противостоять грядущим неприятностям, понадобится недюжинная сила: из пластмассового флакончика он высыпал целую горсть пилюль и залпом проглотил.

Отец Леже тяжело опустился в кресло, лицо было серым от усталости, черты заострились. Даг сел напротив и вытянул длинные ноги. Он с наслаждением стянул свои рейнджерские башмаки и сладострастно шевелил пальцами, выглядывающими через дырявые носки.

– Тяжелый денек, – вздохнул священник.

– Horrescoreferens![89] – согласился Даг, массируя виски.

По возвращении в Гран-Бург он присоединился к людям, работающим на расчистке завалов. Ураган посеял панику и разрушение, приходилось без остановки работать землекопами.

Ближе к вечеру, совершенно разбитый, он решил зайти в больницу, чтобы убедиться, что с Луизой все в порядке, но предпочел отступить, заметив в дверном проеме массивную фигуру Марселло. Он не испытывал никакого желания выслушивать упреки родственников. Он от души зевнул и поскреб щеки с заметно отросшей щетиной.

– Убедились, как утомительно делать добро? – насмешливо произнес отец Леже, протягивая руку, чтобы взять бутылку рома.

– Но зато это позволяет держать форму, – ответил Даг, взяв стаканы, оставшиеся со вчерашнего вечера. An поиpranonlagout[90], — бросил он вполголоса, повторяя излюбленное выражение отца.

Они молча выпили. Удовлетворенно вздохнув, отец Леже поставил свой стакан.

– А как ваша поездка в Гран-Бург? Хоть не без пользы?

– Сам не знаю. Го и в самом деле присутствовал на всех местах преступления приблизительно в те дни, когда они были совершены. И не он один: там также находились доктора Джонс и Лонге. По научному обмену, – объяснил Даг.

– Кстати, по поводу Джонса… Бедняга вчера умер.

– Как? – удивился Даг.

– Упал со скалы. Предполагают, что он был пьян и захотел полюбоваться на разгулявшуюся стихию. Его тело нашли утром на берегу, руки и ноги переломаны, сам совершенно голый, судя по всему, волна унесла одежду.

Даг налил себе еще немного рома. Возможно, эта смерть была чистой случайностью, но Джонс говорил с ним, и вот теперь Джонс мертв. Луиза говорила с ним, и ее пытались убить. Может быть, Джонс сказал слишком много? И мог рассказать еще кое-что? Он повернулся к отцу Леже, который спрашивал его:

– Как вы узнали все это, ну, про Го и вообще?

– Так, кое-что разведал, тут немножко, там немножко. А Лонге? По-прежнему жив?

– Думаю, да. С чего бы ему умирать?

– Не знаю. У меня вообще впечатление, что здесь как-то слишком часто умирают.

– Не больше, чем везде. Джонс был закоренелым пьяницей.

– Во всяком случае, попытаюсь завтра связаться с Лонге.

– Не хотелось бы вас отговаривать или как-то вмешиваться в ваше расследование, но должен вам сказать, что профессор Лонге…

Он замолчал, словно пытаясь подобрать слова.

– Что – Лонге? Продолжайте. Меня уже ничем не проймешь.

– Ну, в общем, он не любит женщин.

– Вот именно. Полагаю, что тип, который кромсал женщин, тоже их не любил.

– Нет, я имею в виду… женщины его не привлекают.

Даг, прищурившись, взглянул на священника.

– Он гомосексуалист?

– Да. Это всем известно.

– Кроме меня. Турист Дагобер. Лонге следовало бы носить табличку с надписью, это избавило бы меня от необходимости им заниматься. В самом деле, с какой стати ему насиловать этих несчастных. Ладно, – добавил, поднимаясь, Даг, – думаю, что надо поспать. Вы можете занять свою спальню, возвращаю вам вашу кровать.

– Спать в этой грязной постели? И не собираюсь, я предпочитаю свое кресло. Впрочем, моя спина к нему привыкла и даже приняла его форму. Идите укладывайтесь, мне и здесь вполне удобно.

– Какой же вы старый зануда! – бросил ему Даг, потягиваясь.

Улыбнувшись, отец Леже указал пальцем на потолок:

– Это у меня от моего хозяина. Спокойной ночи.

Даг внезапно вспомнил, что не позвонил Шарлотте.

Должен ли он был рассказать ей, что ее мать, возможно, была убита? Он посмотрел на часы: 23.30. Стоило попытаться. Он попросил разрешения позвонить. Шарлота сняла трубку уже на втором звонке.

– Это я, Леруа.

– Здравствуйте, ваше величество. Новости есть?

– Не очень хорошие. Все следы оборваны. Что касается вашей матери… Послушайте, не хочу вас тревожить, но я думаю, она не покончила с собой. Ее убили.

На том конце провода наступила продолжительная тишина. Затем Шарлотта тихо спросила:

– Это сделал мой отец?

– Не знаю. По правде сказать, я вообще ничего не знаю. Вы хотите, чтобы я продолжил поиски? Сегодня у нас пятница, четыре дня уже истекли…

Он услышал на заднем плане мужской голос и узнал акцент Пакирри. Значит, она жила с одним из работодателей Аниты Хуарес.

– Как вы пришли к такому выводу, ну, про мою мать? – спросила Шарлотта.

Даг стал ей рассказывать про свое расследование, обходя лишние подробности и опуская имена замешанных в деле людей. В конце концов, что он в действительности знал про Шарлотту Дюма? Он как раз рассказывал о своем визите в полицейское управление в Гран-Бурге, когда услышал голос Васко:

– Когда точно он там был, этот conio?[91]

– Позавчера, во второй половине дня, – уточнил Даг, как если бы Васко обращался непосредственно к нему.

– Он слышал об убийстве женщины? Спроси у него.

Если Васко сам послал Аниту, зачем задавать этот вопрос? Даг ответил, прежде чем Шарлотта успела повторить.

– Да. Женщина была убита на улице. Копы ничего не выяснили.

– Я хочу найти сволочь, которая это сделала, – внезапно проорал Васко прямо в аппарат. – Если вы мне что-нибудь про него узнаете, я удвою гонорар, который вам предложила Шарлотта.

Даг почувствовал, что бледнеет.

– Это была подруга Васко, – объяснила Шарлотта.

Даг усмехнулся про себя. Подружка этого придурка Васко… Если бы этот жирный боров только мог догадаться, какое отношение он имеет к ее убийству… Он пробормотал:

– Я постараюсь что-нибудь выяснить. А что касается вашего отца?

– Продолжайте. Не люблю выходить из кинотеатра до окончания фильма.

– Это не фильм. И может иметь отвратительный финал.

– Если я дочь убийцы, то хочу это знать, суперсыщик.

– Ладно, перезвоню, как только что-нибудь выясню.

Не дожидаясь ответа, он повесил трубку.

Отец Леже нахмурился.

– Ну, что?

– Она хочет, чтобы я продолжал. А Васко Пакирри готов заплатить за сведения о типе, который прикончил Аниту Хуарес.

– Ой.

– Верно сказано. Это была его приятельница.

– Ой-ой-ой. Надеюсь, что вы все-таки хорошо выспитесь этой ночью.

– Я так вымотался, что мог бы спать на «Титанике» во время погружения, – пробормотал Даг, отправляясь в спальню.

Он заснул как убитый, но внезапно проснулся ровно в три часа ночи от стреляющей боли в голове. Уснуть снова было невозможно. В мозгу прокручивалась пленка. Фильм мог бы называться «Тайны Карибов». Ряд скетчей, предваряемых анонсами-предупреждениями: «Профессор Лонге и его друг тонтон-макут насилуют и убивают молодых беззащитных женщин»: запрещается детям до 18 лет. «Человек-без-лица выбрасывает Луизу Родригес из окна сахарного завода»: для детей старше 16 лет. «Васко Пакирри посылает Аниту Хуарес убить Дагобера Леруа»: для семейного просмотра.

Это был один из тех фильмов, в которых сценарий не выдерживает никакой критики: зачем Пакирри убивать Леруа? Потому что он разыскивает отца его возлюбленной? Или он знает кое-что по этому поводу, нечто такое, что должно остаться в тени? Что касается действия фильма, то и тут не лучше: к невезению Васко, именно Дагобер прикончил Аниту, а не наоборот. В таком случае, зачем Пакирри просит Дагобера отыскать убийцу? Он что, совсем идиот? (Правдоподобная гипотеза.) Или за всем этим кроется недоступный пониманию план? (Детерминистическая гипотеза.)

Даг зарылся головой в подушку, пахнущую тиной. Надо постараться заснуть, день будет долгим. Усилия были напрасны, фильм продолжал прокручиваться: набор причудливых, не связанных между собой сцен, в которых действующие лица обменивались репликами и костюмами. Даг постарался натянуть перед экраном плотный красный занавес со словом «антракт». Крошечные ручки Луизы попытались раздвинуть тяжелые складки ткани, их сменили огромные ручищи Го, но Даг держался молодцом: пять минут спустя он уже крепко спал.

Глава 11

Ослепительное солнце затопило своими лучами крошечную комнатку, куда перенесли Луизу. Она натянула одеяло на грудь и улыбнулась Франсиско, который стоял у кровати, держа одну руку за спиной. Он протянул ей огромный букет ослепительно желтых аламандасов.

– Какие красивые! Спасибо.

– Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо. Уже почти ничего не болит. Ты такой нарядный.

На нем был шелковый костюм, рубашка и брюки оливкового цвета, лицо с правильными чертами обрамляли многочисленные косички. Он нахмурился.

– Не понимаю, как ты могла там оказаться…

Ну вот, опять придется как-то правдоподобно врать, хитрить. Она кивнула, указывая на цветы:

– Поставь, пожалуйста, в воду.

Франсиско положил букет в небольшую раковину и наполнил ее водой.

– Нужно попросить у санитарки вазу, – улыбаясь, сказала Луиза.

– Esоu tande sa mwen di ou?[92] Что ты там делала с этим типом?

Если он что-нибудь вобьет себе в голову… Она вздохнула и ответила тоже по-креольски:

– Я все уже объяснила маме.

– Мне плевать. Теперь объясни мне.

Она мысленно прокрутила в голове свой рассказ, прикидывая, не окажутся ли в нем нестыковки. Вроде нет. Иначе Франсиско сойдет с ума от ревности. А у ревнивцев имеется некое шестое чувство, которым они распознают вымысел. Франсиско ревнует к королю Дагоберу. Можно подумать, она собирается бросить его ради этого Леруа, которого знает без году неделя! Она заметила, что он по-прежнему ждет ее ответа, еле сдерживая гнев.

– Ну, здесь все просто. Мне нужно было в церковь…

– Зачем?

Господи, ну, в самом деле, зачем?

– Я хотела попросить отца Леже, чтобы он отслужил панихиду по папе.

– Это никак не могло подождать?

– Нет, мне приснился сон, в котором папа велел мне это сделать.

Франсиско что-то проворчал сквозь зубы, но вслух ничего не сказал. Она знала, что он прилежно изучает тшала – справочник по толкованию снов.

– А потом?

– Я сбилась с пути

– Сбилась с пути? В этой дыре, в которой прожила всю жизнь? Площадью в два квадратных километра?

– Не знаю, я очень испугалась, мне нужно было спрятаться.

– На разрушенном сахарном заводе? Какие все-таки бабы идиотки.

– Я просто потеряла голову. И спасибо за «идиотку».

– Я не хотел так говорить, – извинился Франсиско. – А этот твой приятель, он что, тоже заблудился?

– Леруа? Нет, он меня искал. Отец Леже сказал ему, что беспокоится, и он отправился меня искать.

– И он бросился навстречу буре ради твоих красивых глаз?

– Он нездешний и не понимал, как это опасно.

– Он тебя целовал?

– Что?

– Он тебя целовал? Он попытался тебя потискать?

– Этот старик? Ты с ума сошел! По правде сказать, я даже думаю, может, он, ну, ты понимаешь, что я имею в виду…

– Что? С кюре? – удивился Франсиско, оскорбленный этим предположением.

Возможно, она зашла слишком далеко.

– Нет, не с кюре, не будь дураком.

– Луиза, если этот тип хоть пальцем до тебя дотронется, я его придушу.

Она закрыла глаза. Франсиско по-настоящему начал ее раздражать. Он все больше и больше походил на оперного Отелло.

– Я устала… Пойди поищи, пожалуйста, вазу.

Он молча вышел. Слава богу! Почему Даг не пришел ее навестить? С другой стороны, если бы он наткнулся на Франсиско… Она вспомнила, что через несколько месяцев выйдет замуж за Франсиско, и от этой мысли ей нестерпимо захотелось спать.

Инспектор Фрэнсис Го чувствовал себя немного спокойнее. Прежде всего, он провел незабываемую ночь с Марией-Терезой, у которой остались на память следы на шее; потом он подумал, что в конце концов не так уж плохо все провернул. Наилучшей тактикой было бы притвориться мертвым. Разумеется, в переносном смысле, то есть не подавать признаков жизни. Какого черта Леруа раздул эту историю? Должно быть, кто-то проболтался. Своим большим ярко-голубым платком он вытер лоб, затем руки. Правда мало кому известна. Очевидно, Инициатор принял это слишком уж всерьез. «Они» послали Хуарес, чтобы прикончить Леруа. «Они» совсем потеряли голову. Но нельзя допускать, чтобы «они» стали агрессивными. Ему больше не нужны нежданные визиты лже-Камиля. Нет, необходимо успокоиться. Доказать свою лояльность. Но как? Он долго размышлял, ковыряя в зубах зубочисткой. Затем поднял телефонную трубку.

Даг чувствовал, что солнце вот-вот прожжет дыру у него на коже. А ведь было только половина десятого. Он перешел улицу, чтобы воспользоваться тощей тенью, которую отбрасывала стена напротив. Потом пересек площадь перед больницей. В холле оказалось полно людей, и, чтобы добраться до лестницы, ведущей на этаж, где находилась Луиза, он вынужден был прокладывать себе путь в плотной толпе. Стараясь обойти внушительную матрону, нагруженную двумя огромными хозяйственными сумками, он не заметил Франсиско, склонившегося к окошку регистратора.

И без того темные глаза Франсиско сузились до двух черных щелочек. Пропустив вперед Дага, он пошел за ним следом. Судя по всему, деньги, которые он заплатил этому дураку Манго за то, чтобы он навел порчу, пропали зря. Он чувствовал, что Луиза от него ускользает. И заклинание, насланное на Леруа, не сработало. Можно подумать, что грешники нечувствительны к магии или что на этого Дагобера распространяется защита кюре.

– Надо же, король собственной персоной! – насмешливо произнесла Луиза, увидев, как в палату входит Леруа. Похоже, она еще хорошо отделалась: Франсиско только что от нее вышел.

– Ну что, ka оиfе[93] наша героиня? – с наигранной бодростью осведомился Даг.

– Sakamache[94]. А вы?

– В лучшем виде.

Он не принес ни конфет, ни цветов. И вид у него был усталый. Даг подошел к кровати и склонился над Луизой. Она решительно остановила его:

– Будьте добры соблюдать безопасное расстояние.

– И если я его нарушу?

– Мгновенно появится вооруженная дубиной санитарка, – ответила Луиза, делая вид, что сейчас нажмет кнопку вызова.

При слове «дубина» Даг похотливо усмехнулся и собирался было уже сказать какую-нибудь непристойность, когда сильный удар в спину заставил его пролететь через всю комнату до раковины, о которую он больно ударился.

Обернувшись, он получил мощный удар кулаком прямо в лицо. Оглушенный, он медленно сполз по стене. Это еще что? Клон Аниты Хуарес? Вмешательство ЦРУ?

Воплощение йети на прогулке?

Две коричневые руки схватили его за шею, прямо перед затуманенными глазами прыгали коротенькие косички, блестящие от пальмового масла.

– Держись от нее подальше, а не то я тебя прикончу!

Даг попытался ответить, но Франсиско стал трясти его как грушу, при каждом слове ударяя головой об пол.

– Мы с Луизой поженимся, понял? А ты живо убирайся отсюда, понял? Здесь тебе ничего не светит.

Луиза кричала: «Lage-i!»[95] – и Даг подумал, что надо действовать, пока его череп не треснул, как перезрелый арбуз. Резким толчком он выбросил вперед обе ноги, попав противнику прямо в низ живота. Тот издал что-то похожее на шипение, выпустил Дага, попятился, пытаясь удержаться на ногах, запутался ногами в телефонном проводе и с грохотом упал на пол.

– Это еще что за шум?

От дверей на них строго смотрела энергичная санитарка, держа в руках поднос с едой.

– В палатах драться нельзя. Или уважайте покой больных, или уходите отсюда! У меня проблемы в двадцать восьмой, – прокричала она, высунув голову в коридор.

Даг поднялся и уже отряхивался, а Франсиско попрежнему с шипением корчился на полу.

– Это все он. Он напал на меня, а я его даже не знаю. Наверное, наркоман: посмотрите, какие у него глаза.

– Наркоманская сволочь? – раздался оглушительный голос.

Плотно сбитый санитар с квадратными плечами вошел в палату и, приподняв Франсиско сантиметров на двадцать от земли, скрутил ему руки заученным приемом, лишив возможности двигаться.

– Выбросить его на помойку?

– Просто вышвырни отсюда, – распорядилась санитарка с великодушным видом просвещенной королевы.

– Вонючий ублюдок! – надрывался Франсиско. – Да я тебе яйца оторву!

– Тебе что, рот вымыть с мылом, чтобы ты не ругался? – проворчал санитар, еще крепче сжав свой захват, исторгнув у пленника крик боли.

Он вышел, волоча за собой Франсиско, кипевшего от ярости и изрыгающего проклятия. Санитарка поставила поднос с едой на ночной столик.

– Каких только психов не увидишь в наше время, не приведи господь! Вот ваш завтрак. До свидания.

– До свидания, – любезно ответил Даг и, обернувшись, наткнулся на суровый взгляд Луизы.

– Он бы меня убил! – объяснил он, прежде чем она успела произнести хоть слово.

– Франсиско мой жених, способны вы вбить это себе в башку? Я не хочу, чтобы вы его избивали.

– Но он же первый…

– Черт возьми, Леруа, я не девочка из начальной школы, которой нравится разнимать мальчишеские драки. Я не желаю больше вас видеть.

– Вы собираетесь выйти за него замуж и плодить малюток?

– Вот именно. «Плодить малюток», как вы выразились, учить малюток и вязать чепчики для малюток своих подружек.

– Радужная перспектива.

– Более радужная, чем оказаться выброшенной из окна каким-нибудь психом!

– И вам не интересно узнать, почему вас пытались убить?

– У меня такое ощущение, что чем меньше я буду пытаться об этом узнать, тем меньше вероятность, что это повторится, – отчеканила Луиза, думая о том, как ей страшно. И этот страх теперь никогда не пройдет.

– Луиза… – начал Даг, положив ладонь на ее обнаженную руку.

– Нет! Стоп! Хватит! Оставьте меня одну, пожалуйста, Дагобер. Идите к своему святому Элодию[96] и оставьте меня. Bonswa[97].

Он улыбнулся и вышел.

«Насыщенное утро», – подумала Луиза, опускаясь на подушку. Стоило ей вспомнить, как вел себя Франсиско, и у нее тут же начиналась мигрень. Она равнодушно взглянула на поднос с едой. Никакого аппетита. Есть невозможно. Совершенно невозможно. А интересно, что это там, кажется, шеллу? В конце концов надо есть, чтобы быть готовой противостоять несчастьям. Он взяла вилку и попробовала. Неплохо. Совсем неплохо, сделала она вывод, вытирая тарелку до блеска корочкой хлеба.

– А теперь что собираетесь предпринять? – поинтересовался отец Леже, поднося к губам стакан с пивом.

Даг смотрел на искрящиеся под солнцем волны и на лодку в открытом море, которая лениво покачивалась на спокойных водах. Даже странно было представить себе, что под этой чистой глубиной таилась такая трясина. Он поднял кружку.

– Пиво теплое.

– Как странно, что вас занимает температура того, что вы пьете, – заметил отец Леже с некоторым раздражением в голосе.

Даг сделал еще глоток пива – теплого – и поставил кружку.

– Я не так продвинулся на пути духовности, как вы…

– Что, собственно, происходит? Луиза дала вам отставку?

Старикан, без сомнения, обладал чутьем. Даг посмотрел, как лодка борется с волной, и ответил:

– Она выходит замуж за своего кузена Франсиско.

– Знаю, я сам буду их венчать. Вы что, умудрились влюбиться за три дня?

– Не знаю.

– А ваше расследование? Убийца по-прежнему где-то бродит. Я бы даже сказал, не где-то, а совсем рядом.

– А как, по-вашему, мне его найти? Может, поместить объявление в газету? Вот если бы им оказался этот придурок Франсиско…

– Тс-с… Никогда не видел, чтобы бравый детектив до такой степени отчаивался. Дагобер Леруа, вы позор всей детективной литературы.

Даг изобразил что-то вроде улыбки. Следовало признать, кюре прав. Ну что за бред: влюбиться в училку младших классов, которая никогда носа не высовывала с этого острова! Ему просто нужно выполнить свою работу. Во всяком случае, жениться на Луизе он не собирался. Если уж совсем откровенно, ему до смерти хотелось переспать с ней. Ну и дальше что? Вот так распрощаться, кивнув напоследок: «Созвонимся»? Черт. Ей нужно было налаживать жизнь с Франсиско, и у него нет никакого права вмешиваться. Он поднял глаза и встретил внимательный взгляд отца Леже.

– Ну что? Исследование совести оказалось небесполезным?

– Вы что, колдун?

– Мой сан уже давно помог мне развить наблюдательность.

– Вы никогда не были влюблены? – поинтересовался Даг, чиркая спичкой.

– Нет. То есть да, один раз. В молодую прихожанку, муж бил ее и обманывал с другими женщинами. Она приходила исповедоваться, плакала, а я ее утешал и был искренне тронут. Она любила эту скотину, я сходил с ума от ревности, мне хотелось, чтобы она его бросила. Разумеется, я никогда с ней об этом не говорил. Потом они переехали в Пуэнт-а-Питр, и я больше ее не видел. Вот, это самая романтическая история, которую я пережил в своей жизни, – заключил священник, допивая пиво.

Даг зажег сигарету, а спичка так и осталась догорать, пока он не почувствовал, что она обжигает ему пальцы. Свежий ветер обвевал его лицо. Горланили мальчишки, гоняясь за консервной банкой, которая служила им футбольным мячом. По радио передавали бигину[98], и хозяин дома слушал музыку, покачивая головой. Трудно поверить, что всего каких-нибудь сорок восемь часов назад здесь прошел разрушительный ураган. Надо собраться с мыслями. «Обманчивая прелесть островов» была всего лишь обманчивой прелестью.

Он наклонился вперед, облокотившись на стол.

– Вопрос первый: как убийца попал на остров?

– На корабле или на самолете.

– Я сам, если вы помните, не успел на последний самолет. И чтобы оказаться здесь, мне пришлось нанять катер.

– Очевидно, он сделал то же самое.

– Но зачем ему было следовать сюда за мной?

– Чтобы узнать, что вы собираетесь предпринять, и узнать, что знаете вы.

– Нет, что-то здесь не так. Если он последовал сюда за мной, он легко мог бы убить меня. Если только…

– Что «если»?

– Он был уже здесь. На месте.

– Что вы этим хотите сказать? – выпрямляясь, спросил отец Леже.

– Когда я пришел к вам, он уже был здесь. Он слышал наш разговор. Он узнал то, что знаю я. И решил вмешаться.

– Но тогда зачем ему нападать на Луизу?

– Чтобы сделать больно мне.

Ответ вырвался неожиданно:

– Не вижу в этом логики. В Гран-Бурге пытались убить вас. А здесь хотели расправиться с Луизой. Почему с ней?

– Перестаньте задавать мне сложные вопросы. Возможно, это игра.

– Игра?

В голосе отца Леже явственно слышалось сомнение.

– Игра. Он ставит на моем пути ловушки, а я должен его переиграть.

– Это может означать, что он хочет направить вас по своему следу, – пробормотал отец Леже.

– А это, в свою очередь, может означать, что он хочет, чтобы я его нашел.

Даг вдохнул облако сигаретного дыма.

– Но в то же самое время он хочет меня уничтожить.

– Почему?

– Возможно, это и в самом деле отец Шарлотты. А я для него представляю двойную опасность: как человек, который может привести к нему его дочь, и как тот, кто может разоблачить его. И вполне возможно, его раздирают два желания: защитить себя и узнать свою дочь.

– Если принять ваше предположение, ничто не помешает ему связаться с дочерью, когда он этого захочет. Судя по всему, этот человек знает о любых ваших поступках. Вы думаете, что он не подозревает, кто она?

– Ничего я не думаю. Я просто хожу по кругу.

– В таком случае, может, имеет смысл ходить по спирали, – с мечтательным видом произнес отец Леже.

– То есть?

– Да-да, когда ходишь по кругу, то сам себе вырываешь колею, в которой и застреваешь; когда же ходишь по спирали, то с каждым витком немного поднимаешься, образуется вихрь, он поднимает тебя над случайным и второстепенным… Решение не внизу, оно наверху, в сферах души.

Даг раздавил сигарету о цементную скамейку.

– Если надумаете писать свой детектив, следует предусмотреть толковый словарь к нему.

Отец Леже поднялся:

– Спасибо за советы. Мне пора, этим утром предстоят еще два погребения. Девяностолетний старик и младенец: вот уж воистину «пути Господни…» Вы к обеду вернетесь?

– Думаю, что да. Если не получится, оставлю вам записку.

Он смотрел, как удаляется силуэт священника: черная точка на фоне ярко-синего неба. Продолжая размышлять, он тоже встал и пошел. Он поднял глаза и заметил, что ноги сами привели его к бывшему теткиному магазину. С двух соседних домов ураганом снесло крышу, но лавочка оказалась нетронутой. На него нахлынули воспоминания о сидящей за кассой пожилой даме; они были четкими, словно к глазам поднесли фотографию. Может быть, переступив порог магазина, он почувствует знакомый запах высушенных раковин? Или ощутит на щеках прикосновение ее шероховатых ладоней, непривычное для ребенка, не знающего материнской ласки? Он уже ухватился за ручку двери, потянул ее и только потом заметил табличку по-креольски: «Закрыто, все на расчистке завалов». Нет так нет. Он пошел дальше: раз уж он оказался в городе, имело смысл заглянуть к старику Манго, в его лавочку с фотографиями.

Единственным препятствием на пути его намерений оказалось то, что лавочки, собственно, уже не было. Только четыре стены, выкрашенные желтым и красным, и много грязи. И еще какой-то старик, со множеством косичек, сидел в тени, привалившись к одной из стен.

– Манго?

– Moinkddomi[99], — отозвался тот, не поднимая головы.

Даг сунул руку в бумажник и вынул оттуда десятидолларовую купюру.

– Пора просыпаться.

Тип поднял голову, и Даг тотчас же его узнал. Казалось, за двадцать пять лет он нисколько не постарел и, похоже, не менял своих лохмотьев: та же зеленая рубашка, тот же черный кожаный жилет, те же обтрепанные, заляпанные джинсы, теперь облепленные до колен грязью. Манго вытянул руку и схватил купюру своими длинными, желтыми от никотина пальцами.

– Нужна помощь, дружище?

Голос был ясным, но затуманенные глаза выдавали любителя травки.

– Вы храните все фотографии, которые когда-либо делали? – спросил Даг, с отвращением глядя на слой грязи.

– Ты чего, сбрендил, парень? – неожиданно охотно отозвался Манго. – Глаза твои где? Вот уже два дня, как «Бутик-Манго» больше нет. Господин Океан все сожрал. Однажды он проглотит Вавилон, да-да, говорю тебе, парень, однажды Господин Океан сожрет всю планету.

– Так вы храните фотографии или нет? – настаивал Даг, опустившись на корточки, чтобы оказаться вровень с Манго, который только моргал в ответ, спрашивая себя, чего хочет от него этот дядя Том.

Он не слишком любил, когда на него так пялятся. Он надул щеки и плюнул, угодив желтой слюной рядом с ногами Дага.

– А ты как думаешь? Однажды я все их выставлю. Сотни метров физиономий, подписанных Манго. Все местные жители, все туристы, которые хоть раз ступали на этот остров, любое человеческое существо, которое хоть раз появлялось здесь, – все они увековечены Манго. Песчинка Вавилона на квадратных километрах пленки.

– Я ищу фотографии, сделанные вами в тысяча девятьсот семидесятом году.

Манго моргнул.

– Тысяча девятьсот семидесятый? Черт! Нет, Боб, ты слышал? – бросил он, воздев глаза к нему, откуда, без сомнения, за ним наблюдал Боб Марли. – Послушай, парень, – продолжал он, – тысяча девятьсот семидесятый – это должно быть где-то там, слева, под метровым слоем грязи, видишь… Желаю удачи.

– Спасибо.

Даг принялся стягивать джинсы.

– Вот те на, да он псих. Великий Боб, спаси меня! Тут какой-то ненормальный передо мной штаны снимает.

– Я же не могу барахтаться в грязи одетым, – пояснил Даг, оставшись в ярко-желтых трусах.

Он решительно сделал шаг в направлении того, что когда-то было лавочкой, и почувствовал, как теплая грязь обволакивает его лодыжки. Манго, потрясенный, не отрывал от него взгляда.

– Вы сказали, слева?

– Слева, ну да. У стены, где постер Джими Клиффа[100]. Как раз под ним мои папки.

Действительно, из тины выглядывал торс Джими Клиффа, и Даг направился прямо туда. Под ногами что-то хрустело. Здесь, должно быть, был погребен весь магазин: сувенирные ракушки, кепки, очки от солнца… Даг сильно ударился ногой обо что-то твердое. Он пощупал: дерево. А, ну да, прилавок. Обогнув его, он добрался до Джими Клиффа и наклонился, решительно погрузив руку в слой метровой грязи. Ничего. Даг погрузил руку еще глубже и кое-что достал: классификатор фотографий из красного пластика. Дата прочитывалась очень четко: 1984. Он положил его на прилавок и снова приступил к поискам.

Выудив пятнадцать папок, Даг выпрямился. Спина нестерпимо ныла. Все это время Манго просидел, не шевелясь, погруженный в свои одинокие мечтания. Даг подумал было о том, что неплохо бы перекопать всю лавочку лопатой. Нет, слишком долго. Он склонился опять. 1978, 1991.

– Каsaye?[101]

Мальчишка лет двенадцати, одетый в синие потрепанные шорты, с недоумением разглядывал Дага. Манго харкнул на землю, выпустив струю слюны с волокнами травинок.

– Фотографии ищет.

– Это тяжело, – прокомментировал мальчишка, ковыряя в носу.

– Если ты мне поможешь, я дам тебе десятку, – бросил Даг, не выпрямляясь. – Американских долларов.

– Аппои ау![102] – откликнулся мальчик, широко улыбаясь беззубым ртом.

Он пробрался к Дату и с энтузиазмом присоединился к его поискам.

– Все с ума посходили, – пробормотал Манго, вновь закрывая глаза. – В Вавилоне одни ненормальные. Пусть Господин Океан поскорее наведет порядок!

Солнце было уже в зените, и Даг чувствовал, как по спине струится пот. Пора заканчивать. Он подыхал от жажды.

– Может, этот?

Мальчишка протягивал ему альбом с обтрепанными уголками. Даг бросил на него рассеянный взгляд, мечтая о бокале ледяного пива, которым себя вознаградит, и выхватил альбом из рук мальчика. «1970 – 1971». Слава богу, он нашел его!

– Ну что, этот, месье?

– Да-да, этот, – рассеянно ответил Даг, жадно пролистывая альбом.

– Тогда, может, добавите?

– Подожди меня, я куплю тебе сандвич.

Перед его глазами проплывало лето 1970-го. какой-то смеющийся тип с гарпуном, на который насажена гигантская дорада. Белая девушка с большой голой грудью лежит под пальмой, рядом с ней вверх ногами ее парень.

– На фиг мне сандвич, я их каждый день ем.

Туристы ужинают при свечах. Мальчик выходит из воды, отряхивая ласты. Местная жительница в шляпе и белых перчатках, с молитвенником под мышкой.

– Тогда мороженое.

Радостно смеялись влюбленные, сотни сплетенных в объятиях парочек прогуливались перед прилавками открытых рынков.

– Я не ребенок, bаmwenanCRS[103] — канючил мальчишка, пока Даг быстро перелистывал защищенные пластиком страницы.

Есть! Его палец остановился. Вот, светловолосая женщина в розовом платье пытается отвернуться, чтобы не попасть в объектив. Это была она, Лоран! Он постарался восстановить в памяти черно-белый газетный оттиск. Да, это была она, и в ней по-прежнему нечто неуловимо знакомое. Да нет же, что за бред, это не Лоран, это… И все-таки… Он почувствовал, как ледяной холод поднимается к сердцу. Он медленно отодвигал палец, открывая лицо человека рядом с женщиной. Молодой негр, гордый, как петух, с гитарой на ремне.

Вне всякого сомнения, отец Шарлотты.

– Ну, тогда пива? – настаивал мальчишеский голос. Отец Шарлотты. Он нашел его. «Неплохая работа, – похвалил он себя, отодвигая пластик, чтобы вынуть фотографию. – Чертовски неплохая работа, парень, ты можешь гордиться собой». Его пальцы скользили по самодовольной улыбке молодого самца, победоносно выпятившего грудь. Да, он нашел его, отца Шарлотты. И самое забавное, что он хорошо его знал. Даже слишком хорошо.

Потому что это был он, Дагобер Леруа, во всей своей красе.

Даг медленно выбирался из месива, которое когдато было магазином, скользя по грязи, не ощущая ее и не слыша болтовни мальчишки; его взгляд был прикован к цветному оттиску. Неужели у него и в самом деле когда-то было это выражение лица самодовольного идиота?

– Ты нашел, что искал, man? – спросил Манго, поднимая веки.

– Да, спасибо.

Манго вздохнул. «Невероятно: какой-то болван в канареечного цвета трусах является сюда, чтобы найти фотографию двадцатипятилетней давности в тоннах грязи, и, бах, находит ее. Может, стоит организовать что-то вроде экскурсии, „охота за фотографией", десять франков с человека, игра без проигрыша. Да, со всеми этими психами, которых столько развелось на планете, почему бы и нет?» – думал он, насмешливо следя за Дагом из-под век.

Даг сел на полуразрушенную стену, по-прежнему не отрывая взгляда от фотографии. Мальчишка подошел к нему, ткнул грязным пальцем в изображение молодого Дага:

– Это твой сын, да?

– Нет, это я.

– Ты?

Окинув его взглядом с ног до головы, он возобновил расспросы:

– А это кто? Твоя doudou?[104]

– В общем, да.

– Ничего для белой. А пива ты мне купишь?

– Да отвяжись ты! – раздраженно рявкнул Даг.

Мальчишка улыбнулся, засунув палец в нос. Даг поднялся и пошел туда, где оставил брюки. Он положил фотографию в карман для револьвера, кое-как вытерся банановыми листьями и оделся.

Манго задумчиво чесал голову под косичками. «Интересно, зачем ему была нужна эта фотография? Наверное, она представляет какую-то ценность, а ведь сделал ее я, Манго. Если этот тип думает заграбастать мои деньги… »

– Заплатить за фотографию надо.

Даг бросил на него злобный взгляд:

– Я уже заплатил.

– Да? Это моя фотография. И я не собираюсь тебе ее отдавать.

– На ней моя морда, а моя собственная морда прежде всего принадлежит мне, разве нет? – не слишком любезно отозвался на это Даг.

На какое-то мгновение Манго задумался.

– Все мы принадлежим Господу.

– Я начинаю в это верить. На, для моральной поддержки, – хмыкнул Даг, протягивая ему еще одну десятидолларовую купюру.

Манго спрятал деньги под рубашкой еще до того, как Даг успел договорить фразу.

– Еще у меня есть любовный напиток, чтобы возвращать тех, кто тебя бросил, – смягчившись, бросил он. – Гарантия сто процентов, и можно разогреть в микроволновке.

Даг, улыбаясь, похлопал себя по голове:

– Не надо. Я на это попадался, когда был маленький.

Манго пожал плечами и закрыл глаза.

– Давай, парень. Да поможет тебе Боб!

Даг пошел, за ним поплелся мальчишка. «Да поможет ему Боб», потому как положение вовсе не было безвыходным! Он даже невольно усмехнулся, представив себе выражение лица Шарлотты, когда она узнает правду… Насмешка постепенно превратилась в безумный смех, на глазах даже выступили слезы. Он представил себе, как, охваченная ужасом, она орет, срываясь на визг: «Как, супердерьмо, вы хотите, чтобы я поверила, будто я дочь короля Дагобера?» Он вынужден был остановиться, согнувшись пополам от хохота, под встревоженным взглядом мальчишки, который наверняка думал, не перепил ли он пунша.

Шарлотта! Даг попытался привести в порядок дыхание. В конце концов, это он оказался отцом маленькой черной жемчужины, чье личико красовалось на рекламных плакатах всех туристических агентств Европы. Господи боже, как такое стало возможным? Как же он мог так вляпаться! Черт! Он изо всей силы поддал ногой по стволу манцинеллы, и ему показалось, что он сломал большой палец. Но боль пошла ему на пользу. Он обернулся и увидел мальчика, который отступил на несколько шагов, открыв в изумлении щербатый рот.

– Прекрати за мной таскаться, мне нужно побыть одному.

– Надо пожевать зербадьяб.

– Что?

– Когда перепьешь, надо пожевать зербадьяб. Это прочищает мозги лучше, чем какой-нибудь аспирин.

А кстати, это чей мальчишка? Может, тоже его? Может, он их тут расплодил по всему острову? Эдакая кучка маленьких нахальных негритят, ожидающих, когда вернется папа Джими.

Джими! Что за бред! Какого черта она поверила! Можно подумать, он выглядел так, будто его зовут Джими!

Он протянул ему двадцатидолларовую бумажку, вдвое больше, чем обещал.

– Слушай, бери и оставь меня в покое, о'кей?

Мальчишка цепко ухватил деньги своими грязными пальчиками и сделал вид, будто уходит. Даг пошел дальше, больше не обращая на него внимания.

Как он мог не узнать ее? Ну, допустим, фотография в газете была черно-белой и нечеткой, но все-таки… Неужели он такой ублюдок? Да, если говорить откровенно, это было просто приятное приключение, разнообразие в его моряцкой жизни, стремительный вихрь удовольствий на морском берегу. Шорох волн и ветерок, который приятно холодил его вспотевшую спину, в то время как он энергично работал бедрами: это он помнил гораздо лучше, чем ее лицо. Он гневно сжал кулаки. Франсуаза! Ну почему она сказала ему, что ее зовут Франсуаза! Если бы он только знал… Если бы он знал, что женщина, которую он сжимал в объятиях на горячем песке, женщина, которая носила его ребенка, что эта женщина была убита…

Он внезапно остановился, дыхание перехватило, и к горлу подступила тошнота. Франсуаза. Это горячее тело в его руках. Это белое, живое тело вращается под потолком веранды, а Шарлотта, его дочь – какое странное слово, он прокрутил его во рту: «дочь», – скорчившись, сидит у ног трупа… Осознав, что он занимался любовью с Лоран Дюма, этим объектом, фигурирующим в заключении о вскрытии, он почувствовал дурноту.

Углубившись в свои мысли, он вновь двинулся вперед, не обращая внимания на настойчивый топот за спиной.

Погода по-прежнему была очень хорошей. Он попрежнему искал убийцу. Единственным отличием стало то, что теперь он искал убийцу матери своей дочери.

Глава 12

Фрэнсис Го вытер лоб. Жара выводила его из себя, при его полноте она была особенно некстати. Ему бы получить назначение куда-нибудь к эскимосам, в Гренландию. Он на мгновение представил себя негативом эскимоса: как он мерит шагами лед припая в поисках вора, стащившего пару рыбин. Он где-то слышал, что эскимосы охотно одалживают своих жен. Жирные толстухи, воняющие прогорклым маслом. Их можно колотить сколько угодно, они и не пикнут. А еще они обхватывают своими беззубыми деснами ваш член. Должно быть, это забавно: минет голыми деснами…

– Мы их нашли!

Грубо потревоженный в своих приятных мечтаниях, Го медленно обернулся к Камилю.

– Черт побери! Ты когда-нибудь научишься стучать, перед тем как войти? Я тебя на улицу вышвырну!

– Простите, но это те мальчишки! Мы их нашли!

Мальчишки! А, ну да, дети, которые служили прикрытием Аните Хуарес. Камиль землю носом роет. Надо признать, это куда интереснее, чем расследовать какую-нибудь кражу с витрины. Он с любопытством всмотрелся в возбужденную физиономию ретивого подчиненного, который стоял перед ним, запыхавшись и сверкая линзами очков.

– И что дальше?

– Они мертвы!

– Что? – искренне удивился Го.

– Утонули, оба! – объявил Камиль торжествующим тоном, будто демонстрируя трофей. – Их только что выловили в заливе Гран-Гуфр. На них наткнулись два туриста, которые занимались подводным плаванием. Они застряли в трещине скалы, а ноги запутались в водорослях. К сожалению, случай классический: один из них застревает, другой пытается прийти к нему на помощь и оба тонут. Там внизу такие течения и водовороты.

Го медленно помассировал виски, затем вытер руки о белую хлопчатобумажную рубашку, оставив на ткани две серые дорожки.

– Ты думаешь, эти несчастные дети утонули, Камиль? – насмешливо спросил он.

– Нет, это все она. Она от них избавилась, – ответил Камиль, дрожа, словно собачонка, которая видит, что хозяин наконец направляется к двери. – Эта сволочь их убила, как топят щенков. Но почему? Почему ей было так важно для выполнения контракта приехать сюда, в Гран-Бург? Не могу понять.

«И не поймешь, – хохотнул Го. – Итак, Анита Хуарес, не колеблясь, избавилась от детей… Хуарес или… » Он щелкнул пальцами:

– Их опознали?

– Нет. Это, вне всякого сомнения, бездомные дети. Их, наверное, подобрали на улице, пообещали интересное путешествие, деньги, и вот в итоге они оказались в Гран-Гуфр.

«Они были из тех маленьких бродяжек, которых снимали в порнофильмах для психов, в так называемом „жестком порно" с детьми, – с горечью подумал Камиль. – А этому толстому борову Го на это явно наплевать. Нет, все-таки шеф – тупая скотина. Не хватает только пучка соломы в углах губ, чтобы сходство сделалось полным. Когда я, Камиль Дюбуа, стану окружным инспектором, я наведу тут порядок!»

Го жестом поблагодарил его и сделал вид, что вновь погрузился в изучение клавиатуры компьютера. Камиль направился к двери, задавая себе вопрос, какого черта он вообще ломает себе голову над этим делом, тем более что оно, похоже, никого, кроме него, не интересует.

– Эй, Камиль, постой-ка! Известно точно, когда это произошло?

– Вскрытия еще не делали, тела только что доставили в морг, но описание полностью соответствует.

– Ты неплохо поработал.

«А это да, вот за это спасибо, – подумал Камиль inpetto[105], — очень мило с твоей стороны, жирная свинья. Думаешь, я тут в благодарность на лапках тебе прислуживать буду? Тяф-тяф!»

Камиль вышел, закрыв за собой дверь чуть более резко, чем он это делал обычно. Го ухмыльнулся. Из мальчишки мог бы выйти прекрасный коп. Из тех, кто стремится все понять. Выяснить. Найти. Из тех, кто сильно рискует оказаться в результате на кладбище. Но сейчас у него были дела более срочные, чем Анита Хуарес. Он быстро набрал номер и с некоторой опаской стал прислушиваться к гудкам, раздававшимся в пустоте. Только бы Заслон оказался на месте… Внезапно трубку сняли, и старческий голос произнес:

– Да?

– Охота открыта, – прошептал Го.

На том конце провода возникла тишина, затем голос взмолился:

– Я слишком стар. Все это в прошлом…

– У нас нет выбора.

– Но ведь говорили, что… – возразил было голос.

– Насрать мне, что там говорили. Леруа все знает, ты это понимаешь? Он знает.

– Да я уже давно этим не занимаюсь, – сопротивлялся голос.

– Сука, ты что думаешь, это игра? – взвился Го.

– Это была игра. Вспомни, Фрэнсис, это была игра.

– И эта игра плохо кончилась. Так что мы уже не играем. А ты берегись.

– Я стар, я устал.

– Всем на это наплевать, приятель. Решительно наплевать.

Го медленно повесил трубку, не обращая внимания на старика, который что-то еще бормотал на том конце. Напрасно они в свое время брали его с собой на охоту. Он уже и тогда был слабаком. Только создавал им проблемы. Его единственным преимуществом был внешний вид: он выглядел таким безобидным и внушающим доверие. Прекрасный заслон. Го хмыкнул, разглядывая пустой экран компьютера. Он сделал свой ход, теперь оставалось ждать.

Старик с яростью повесил трубку. Этот вонючий толстяк Фрэнсис Го! А какая надменность! Странно, что и через двадцать пять лет он узнал его голос: голос тяжелый, как перегар, голос, который умел шептать такие сладкие слова в минуты самой необузданной жестокости… Больной, да он просто больной. Садист. И если Го думает, что может запугать его… У него есть еще способы защиты. У него имеются доказательства, все доказательства, вот здесь, в этих пожелтевших папках. Хорошо смеется тот, кто смеется последним.

Он сделал несколько шагов по террасе и стоял теперь прямо над морем, глядя, как бирюзовые волны лениво накатываются на высокие белесые насыпи. Он узнал ощущение, которое сжимало его грудь: страх. Он всегда боялся. Он был очарован, увлечен, околдован, но он боялся. Боялся того, на что они оказались способны, боялся того удовольствия, которое они испытывали, причиняя страдания. Сборище негодяев. Сборище душевнобольных. А он им помогал. Он, как Иуда, предал человечество за тридцать сребреников. И вот результат: он всю жизнь прожил один. Сидя на деньгах. Он был уверен, что Господь забыл о нем, и вот сегодня Господь пришел, чтобы найти его, извлечь из грязи, поднять из руин на свет божий и назначить наказание.

Старик повернулся спиной к берегу и тяжелым шагом побрел в дом. Он чувствовал себя еще более одиноким, чем всегда.

Перед домом священника Даг остановился. Он все не мог оправиться от удара, ему казалось, что фотография прожигает тело сквозь джинсы. Он не мог противиться искушению достать ее и посмотреть снова. Что же он потом сделал с этой гитарой? Ах да, на Гренадинах он обменял ее на галлон рома. По-настоящему он никогда и не умел играть на этой дурацкой гитаре.

То, как фонтанировал Хендрикс в «Запретных играх» на своей скошенной гитаре, было куда выше его способностей. Лучшее, что он знал, – это «Чужак» Мустаки[106]. Можно себе представить, серьезным же было время, если никто не покатывался со смеху, когда здоровый чернокожий малый голосил: «… с моей физиономией чужака, Вечного жида, греческого пастора… » Должно быть, он играл это и Лоран – Франсуазе, сидя на берегу, с якобы романтическим выражением лица, а на самом деле пялясь на ее лифчик.

Нет, это невозможно: невозможно, чтобы за те два-три раза, что они валялись с Лоран на песке, мог оформиться этот эмбрион-Шарлотта и родилась настоящая маленькая девочка, его дочь, черт возьми!

И не какая-нибудь там дочь, а самая что ни на есть стервозина.

Ребенок из плоти и крови. Его крови. И этот ребенок обязан ему в какой-то степени своими глазами, волосами, кожей, даже телосложением. Как страшно думать об этом! Как будто у него самого оторвали частичку плоти, чтобы создать другое человеческое существо.

Он почувствовал на своем плече чью-то руку. Он резко обернулся.

– Quomodovales[107], дорогой друг? Охота прошла удачно?

Даг молча смотрел на отца Леже. Тот мягко улыбался.

– Мальчишка мне сказал, что вы, похоже, не в своей тарелке. Вы что, выпили?

По-прежнему не произнося ни слова, Даг вынул из кармана и протянул ему фотографию. Отец Леже поднес ее ближе к глазам и стал внимательно рассматривать.

– Поглядим… Это Лоран Дюма, не так ли?

Даг кивнул.

– А мужчина рядом с нею, стало быть, отец Шарлотты?

Новый кивок.

– Странно, – произнес священник, – он мне когото напоминает.

Даг кашлянул. Отец Леже поднял голову, затем снова всмотрелся в фотографию.

– Этот радостный, какой-то детский взгляд и глуповатая улыбка…

– Такая? – любезно поинтересовался у него Даг, изображая обворожительную улыбку.

Отец Леже начал было произносить что-то вроде «да, похоже» и вдруг замолчал, стоя с открытым ртом.

– Господи Боже…

– Вынужден признать, что Он в некотором роде и впрямь замешан в этом деле, – цинично бросил Даг, – ирония судьбы и все такое прочее…

– Бедняга… Но вы уверены?

– Уверен, что это я? Я хотел бы быть уверен в обратном, но это невозможно. Consommatumest![108] И все такое прочее.

– Но как вы могли забыть, что вы… что у вас… ну… была плотская связь с Лоран Дюма?

– Да потому что я думал, что ее зовут Франсуаза, и вдобавок я не узнал ее по фотографии в газете. Она прибавила пять лет и добрых десять кило, совсем расплылась, да и прическа другая. Моя Франсуаза была прелестной молодой женщиной, а не пьющей матерью семейства. И что мне теперь делать?

– Сообщить Шарлотте, что вы выполнили задание, – подсказал отец Леже, протягивая ему снимок.

– По-вашему, это легко, да? Глуповатая улыбка…

– Но я же не виноват, что вы оказались ее родителем…

– Да вы хоть представляете себе, что еще в понедельник в десять утра я ее вообще не знал, а сегодня, в субботу, в двенадцать тридцать, это, здрасьте, моя дочь? Я стал отцом меньше чем за неделю. Рекорд… Я могу позвонить от вас?

Священник задумчиво смотрел, как решительным шагом Даг направляется к дому. Этот несчастный молодой человек, без сомнения, получил серьезный удар. Что же касается Шарлотты…

Она подняла трубку после четвертого звонка, не переставая любоваться собой в зеркало: ей решительно идет этот костюм. После того памятного припадка ярости Васко проявил неслыханную щедрость.

– Кто это?

– Шарлотта?

А, ну да, этот придурок-детектив. Она взяла со столика сережку, которая так шла к ее глазам, и стала примерять. Ее «слушаю вас» прозвучало совершенно равнодушно.

– Я нашел его.

Какую-то долю секунды Шарлотта не могла осознать, о ком он говорит, потом машинально положила сережку обратно на туалетный столик. Горло сжалось.

– Кого вы нашли?

– Вашего отца.

– Он жив? – Вопрос вырвался сам собой, непонятно почему.

– Он жив и обитает в Сен-Мартен, точнее, в Филипсбурге.

Сен-Мартен, боже, совсем рядом! Она глубоко вздохнула.

– И как его зовут.

– Вообще-то, вы его знаете, – осторожно произнес он.

– Знаю?

Только бы он не оказался одним из тех типов, что пялились на нее, когда она работала в этом проклятом клубе… Она нервно закусила губу, внезапно страшно смущенная при одной только мысли о том, что ее отец мог видеть, как она раздевается под музыку…

– Ну, в общем, его зовут Леруа.

– Леруа? Как вас? Послушайте, я ничего не понимаю. Что вы такое несете, вы что, выпили?

– Нет. Я трезв, и я ваш отец.

– Суперсыщик, вам известно, что делает Васко Пакирри с теми, кто смеет потешаться надо мной?

– Я вовсе не потешаюсь над вами, – решительно произнес Даг. – И еще: с отцом так не разговаривают.

Отцом? Шарлотта подошла поближе к зеркалу, внимательно разглядывая собственное лицо. Этот идеально очерченный рот, большие зеленые глаза, светло-коричневый оттенок кожи, широкие ноздри… Неужели у этого ублюдка Леруа похожий нос? О нет! Наверное, это кошмарный сон.

– Леруа, не могли бы вы мне спокойно объяснить то, что только что сказали? Я сегодня очень устала.

– Я нашел вашего отца, – старательно выговорил Леруа на том конце провода, – и это я. Я твой отец, Шарлотта. Прими мои соболезнования.

– О черт! Черт, черт, черт!

– Я понимаю: сам реагировал так же.

– Наверное, вы ошиблись, этого не может быть.

– Шарлотта! Я скакал на твоей матери на берегу, я нашел фотографию, где мы сняты вдвоем, я знаю, что говорю!

– Сволочь, так это из-за вас она умерла?

– Нет, из-за того типа, который ее убил.

– А может, это ты и есть, суперкозел?

Она прикусила язык, но было уже поздно.

– Послушай-ка, дорогая, – отчеканил Даг в трубку, – ты начинаешь меня доставать. И усвой как следует: если я суперкозел, то ты пошла в меня. Adios![109]

И решительно бросил трубку.

Леруа. Ее отец. Отец. Это абстрактное слово, которое до сих пор означало только отсутствие, внезапно приобрело угрожающий смысл. Живой отец. Известный. Настоящий. И не какой-нибудь там старый алкоголик, которого можно просто-напросто вычеркнуть из памяти. Еще молодой человек, с самой первой встречи показавшийся ей неприятным, самодовольным хлыщом. Ее отец. Чья кровь текла в ее венах. Нужно сейчас же выпить стаканчик. Стакан крепкого рома.

– Кто это был? – спросил Васко, выходя из душа, запахнувшись в светло-синий халат, длинные волосы закручены на макушке.

– Мой отец, – ответила Шарлотта, еще не оправившись от шока.

– MiCorazon[110], ты, похоже, переутомилась.

– Он нашел его. Нашел моего отца, – объяснила она ему бесцветным голосом.

– И что? Ну давай, говори.

Он сел рядом с ней, влюбленный и уже готовый подписать чек для этого несчастного босяка.

– Что-что! Это он.

– Кто он?

– Детектив, кто же еще? Черт, ты что, не понимаешь?

– Детектив – твой отец? – повторил изумленный Васко.

– Ну да! – крикнула Шарлотта, резко поднимаясь. – Я дочь этого ублюдка, Дагобера Леруа!

– А чего тогда он заставил тебя платить, если искал самого себя?

– При чем здесь это? – прошипела Шарлотта. – Главное, что это ничтожество и есть мой отец.

– Не такое уж он ничтожество, раз нашел. Ты платишь, он находит: сделка есть сделка, – подытожил Васко, поднимаясь.

Эта история начала уже ему надоедать…

– Иногда я думаю, может, тебе сделали в детстве лоботомию?

– Лобо… что? Осторожно, Шарлотта, не думай, что если ты нашла отца, то теперь можешь делать из меня идиота.

Шарлотта пожала плечами и яростно ударила щеткой по телефонному аппарату.

– Он швырнул трубку. Представляешь, сказал мне, что я его дочь, и швырнул трубку.

– Не бери в голову, перезвонит. Папаши с дочками всегда собачатся, – философски заключил Васко. – Давай поторопись, а то опоздаем.

Он принялся одеваться, с удовольствием ощущая, как под маслянистой кожей перекатываются мускулы.

Шарлотта медленно массировала виски. Ах да, сегодня же суббота. По субботам у нас важный обед с этой важной особой по поводу важной сделки. Интересно, как Васко ее представит: «Вот дочь короля Дагобера»? Господи, ну что она такого сделала? За что ей такое невезение? Она тщательно накрасилась, с удовольствием отметив, что рука нисколько не дрожит. Ни в коем случае нельзя, чтобы эта история вывела ее из равновесия. Поначалу она едва не разрыдалась, но быстро с этим справилась.

Ну вот, как всегда безукоризненна: умело растрепанные волосы, хорошо продуманная естественность, осиная талия и твердые груди; в глазах Васко читалось восхищение: она была само совершенство. Да, вот только это украшение в виде папаши. Самое ужасное, что он с первого взгляда ей не понравился. Эта манера ласкать взглядом, лживые глаза… такой насмешливый, наглый. И тем не менее она, наверное, могла бы называть его папой. Могла бы свернуться калачиком в его руках. Нет, не думать сейчас об этом. Сосредоточиться на обеде. Улыбаться и вертеть задом ради благополучия банковского счета.

Фрэнки Вурт сыто откинулся на спинку стула, довольно облизывая толстые губы. Один официант наклонился, чтобы наполнить стакан ледяным шардонне, в то время как другой предлагал еще одну порцию жареного лангуста. Фрэнки почти соблазнился, но вспомнил, что и так уже набрал в тюрьме десяток лишних килограммов. Со вздохом сожаления он отказался. Яхта была почти неподвижна, море спокойно, как вода в бассейне, а женщина этого педика Пакирри очень и очень сексуальна. Он послал ей похотливый взгляд, и она кокетливо захлопала ресницами, прежде чем с преувеличенным вниманием углубилась в изучение содержимого своей тарелки. Ну да, пускай поиграет в застенчивую девочку, это еще больше его возбуждает. чтобы сконцентрироваться на том, что рассказывает Васко, ему пришлось сделать усилие и на время забыть о простых удовольствиях, таких как солнце, жратва и вино.

– … дело проще некуда. Только ты и я. Пятьдесят на пятьдесят. Рынок базуки должен быть перераспределен.

Базука, колумбийский крэк. Перераспределен. Это означало, что Дона Мораса придется устранить. А вот это уже не так просто. Вряд ли старик добровольно отойдет в сторонку, чтобы освободить им поле деятельности.

– И тогда в секторе мы останемся одни… будем как короли, – продолжал Васко с горящими глазами.

Фрэнки положил ладони на узорчатую скатерть. А если он уберет Пакирри? Что это ему даст? Надо было выбирать, в каком лагере оставаться. Старый Морас или молодой, горячий Васко. Он, как телохранитель Мораса, ни в коем случае не должен был принимать приглашение на этот обед. Строго говоря, он его уже предал. Но Морас болен, в его старых артериях скопилось отбросов больше, чем в Бронксе в дни забастовки мусорщиков. Он поймал устремленный на него взгляд девушки. Обещающий взгляд. Он еще вольготней развалился на стуле и положил руку на ширинку: этот жест могла увидеть только она. Девица стыдливо отвела глаза. Он почувствовал твердую уверенность, что она так же хотела его, как и он ее.

Шарлотта подавила гримасу отвращения: неужели этот кретин считает себя неотразимым? С его-то физиономией шел бы он куда подальше. До встречи с Васко она всегда представляла себе наемных убийц красивыми арийцами с ледяными глазами. Как же, как же: сборище недоделанных уродов, у-которых-воняет-изо-рта, которые-чешут-яйца-и-рыгают, в плохо сидящих костюмах из синтетики, с рожами стареющих бодрячков, страдающих несварением желудка, хвастливые юнцы с напомаженными волосами вроде Луиса Мариано. А теперь вот этот, с которым Васко хочет уделать старого Мораса: в усах застряли крошки лангуста, длинный острый нос блестит на солнце. Сексуальнее не бывает…

Незаметным жестом она дала понять метрдотелю, чтобы начинал убирать со стола. Что-что, а это она умела: руководить прислугой, организовывать приемы… Она с наслаждением погружалась в пособия по правилам хорошего тона, которые подсказывали, как не попасть впросак и с достоинством выпутаться из щекотливой ситуации вроде: «Если к вам на обед приглашены одновременно епископ и генерал, кто из них должен сидеть справа от хозяина дома?» Ей бы следовало руководить плантацией. Валяться до полудня в постели, потом облачаться в кринолин и предаваться безделью на роскошной веранде с колоннадой, «Особнячок Шарлотты». Ее сволочной папашка пусть бы в это время вкалывал на поле сахарного тростника с другими рабами, а засранцы вроде Фрэнки Вурта охаживали бы его плетью за малейшую провинность. Тогда она взяла бы старый револьвер уставного образца, что валялся на столике в библиотеке, и разнесла бы дурацкую башку Фрэнки Вурта, как перезрелый арбуз…

– … чашечку кофе?

Сладостные мечтания были так грубо прерваны, что она едва не подпрыгнула от неожиданности. Бесконечно долго мешая свой кофе, Вурт посасывал губу. Васко наблюдал за ним с холодным любопытством мальчишки, разглядывающего муху, которой собирается оторвать крылышки. Она ощутила озноб. Васко опасен. Придет день, он и ее раздавит, как муху. Она представила себе, как бьется в его сильных руках, как эти руки стискивают ее… и внезапно почувствовала, как ее непреодолимо влечет эта грубая чувственность.

Наконец Васко поднял голову. Он принял решение: Морас – это прошлое, Пакирри – настоящее. А он, Фрэнки, – будущее.

– Ну что? – спросил Васко, отбрасывая назад волосы. Неужели эта образина наконец-то решилась? Похоже на то. Вурт провел толстым языком по красным губам.

– Я сделаю все, что нужно.

– Когда?

– Я увижусь со стариком сегодня вечером.

Васко выразил молчаливое одобрение. Образина образиной, но быстрый, как гремучая змея. Не произнеся ни слова, они чокнулись, каждый спрашивал себя, как и когда он избавится от другого; Шарлота бессмысленно, как кукла, улыбалась в пустоту.

В тени старого обтрепанного тента, который нависал над криво стоявшим столиком, Даг без особого энтузиазма рассматривал у себя на тарелке дораду по-коринфски.

– Съешьте хоть кусочек, – терпеливо уговаривал его отец Леже. – Не зря же эта рыба умерла.

– Не пытайтесь переквалифицироваться в санитара, уговаривающего больного анорексией, – ответил Даг, отодвигая тарелку. – По правде сказать, я совсем не голоден, а на судьбу этой рыбы мне совершенно наплевать. Как и на судьбы всех рыб на свете. И на судьбы мира тоже.

– Похоже, в воздухе витает легкий аромат хандры, – улыбаясь, заметил священник.

– Во всяком случае, я рад видеть, что вас это веселит.

– Если меня что и «веселит», как вы изволили выразиться, дорогой месье Леруа, так это тот факт, что вы наказаны там, где грешили. Как бы то ни было, наша Шарлотта появилась на свет благодаря вашему семени. Abimopectore, вы бы сами не озлобились, если бы вам довелось провести детство в приюте после того, как вы нашли в петле свою мать?

– «Из глубины груди», как вы изволили выразиться, я не понимаю, зачем ей тереться собственной грудью о маслянистый торс Пакирри.

– Затем, что ей деньги нужны. А вы сами-то охотитесь на преступников ради своего душевного покоя или для пополнения банковского счета?

– На что это вы намекаете? Она что, похожа на меня?

Настойчивый телефонный звонок помешал отцу Леже ответить. Он потрусил к дому.

– Это вас, Дагобер, – позвал он из прихожей.

Его? Даг поднялся, поспешно схватил трубку, полагая, что это может быть Шарлотта, а он понятия не имеет, что ей сказать. Но звонил Лестер.

– Даг? Что происходит? Ты давно не подаешь признаков жизни. Ты уже чего-то добился или просто отдыхаешь за мой счет?

– Я нашел отца Шарлотты Дюма.

– Прекрасно! Я не сомневался, что ты найдешь этого кобеля. И что дальше?

– Я тебе все объясню, – пробормотал Даг.

– Ладно. Так ты возвращаешься сегодня вечером?

– Нет, у меня тут другое дело.

– Уже? Даг Леруа, тип, который решает больше загадок, чем его тень. Что за дело?

– Мать Шарлотты, Лоран Дюма… Она не покончила с собой, ее убили.

– Постой-постой, кто тебе за это платит? Шарлотта?

– Нет.

– Подожди-ка, эклер ты мой шоколадный, ты хочешь сказать, что сейчас ишачишь ради собственного удовольствия?

– Она была убита, Лестер, и не она одна. Тогда же были убиты еще несколько женщин, и твой приятель Фрэнсис Го об этом знал, ты улавливаешь?

– Я улавливаю, что у меня сейчас на столе десяток дел, а ты развлекаешься, разыскивая типа, который убивал женщин двадцать лет назад!

– Не просто убивал, Лестер, а насиловал вязальной спицей.

– Черт!

– Кстати, по поводу Го, этот тип тебя обманул. Я уверен, что он из бывших тонтон-макутов.

– Это действительно важно?

– Не знаю. Я останусь здесь еще ненадолго. Ты не беспокойся, это за мой счет.

– Ты не можешь так поступить со мной, Даг. Ты должен быть в Антигуа послезавтра, предстоит слежка по высшему разряду.

– Пошли Зоэ, пусть задницу порастрясет.

– Да пошел ты…

Улыбаясь, Даг повесил трубку. Ему доставляло огромное удовольствие позлить кого-нибудь. Он присоединился к отцу Леже в тесном дворике, царстве сорняков и ящериц, который владелец именовал садом.

– Я предупредил своего компаньона, что хочу продолжить расследование. Он был не слишком доволен. Там накопилось много работы.

– Может, вам все-таки стоит вернуться? В конце концов, actaestfibula.[111]

– Но laborimprobusomniavincit[112]. Я хочу найти ублюдка, который убил мать моей дочери, и надрать ему задницу.

– Очень выразительно сказано. Но ведь Шарлотта для вас ничего не значит. Вы едва ее знаете, – коварно возразил отец Леже, придвигая к себе нетронутую тарелку Дага.

– Это вопрос принципа, – ответил Даг, отнимая свою тарелку. – Простите, но я только что осознал, что умираю от голода.

Глава 13

15.30. Даг раздраженно повесил трубку: Го попрежнему не было на месте. Отец Леже отправился в обход больничных палат, нагруженный конфетами и иллюстрированными журналами, которые он раздавал старикам. Луизу нельзя было увидеть до половины пятого. Возможно, отца Шарлотты он и нашел, но что касается остального, там полный тупик. У него не было никакого желания думать об отце Шарлотты. Он даже радовался, что приходится заниматься другими вещами. Он чувствовал, что решительно не способен стать отцом глупой двадцатипятилетней болтуньи, бессердечной и алчной. Прежде всего, он никогда в жизни не испытывал желания стать отцом: это свидетельствовало о его «незрелости», как мягко выражалась Элен. Да пошла она к дьяволу, занудная моралистка! Понятия «отец» и «Дагобер» категорически несовместимы. Ему слишком часто приходилось наблюдать запоздалые обретения, наполненные истерической радостью, которая пару месяцев спустя оборачивались нервной депрессией. Он не даст себя поиметь, вот уж нет. И все же, черт возьми, все… Он машинально повернул ручку радио, и навязчивый ритм gwoka заполнил темную комнату.

Если бы мать не умерла, Шарлотта была бы другой? А если бы она знала, что Даг ее отец? Если бы он забрал ее после возвращения из армии? Стоп, стоп, хватит идиотских вопросов, что сделано, то сделано, «нельзя дважды войти в одну и ту же реку». Тот человек, каким был он сейчас, не имел ничего общего с тем, каким он был в двадцать лет. И он не несет никакой ответственности за его поступки. Он их попросту забыл. Внезапно его пронзила ужасная мысль: «забыл». Он забыл лицо Франсуазы – Лоран. Интересно, а другие вещи сохранились в его памяти? В конце концов, в эпоху убийств он исходил эти острова вдоль и поперек. Возможно ли, что в этом деле он всего лишь следовал за собственной тенью? Сколько людей совершили зло, даже не ведая об этом? Сколько психопатов убеждены, что находятся в здравом уме? Но нет, это полный вздор: не мог же он, в самом деле, заказать профессиональной киллерше собственное убийство!

Лучше позвонить инспектору Даррасу, чем терять время на бессмысленные измышления. Чтобы получить его номер, он обратился в международную справочную службу, и служащая рассмеялась ему прямо в ухо, перед тем как повесить трубку: он что, считает, будто в Перигоре живет один-единственный Даррас?

Он раздраженно повернулся, чтобы уменьшить звук радио, и вдруг его рука буквально застыла в воздухе… «… Этим утром были выловлены тела двух утонувших детей. Дезире Жанин напрямую из Гран-Бурга. А вот и инспектор Камиль Дюбуа, которому поручено расследование. Инспектор! Инспектор, как так получилось, что до сих пор никто не заявил об их исчезновении? Неужели какой-нибудь турист мог уехать, забыв своих детей?» Сухой голос: «Без комментариев. Идет следствие». – «Есть ли уже результаты вскрытия?» – «Еще нет. Простите, в настоящий момент мне больше нечего добавить, но поверьте, мы сделаем все возможное, чтобы пролить свет на эту трагедию». – «Ну что ж, уважаемые слушатели, как вы видите, расследование продвигается. С вами была Дезире Жанин из Гран-Бурга… » Даг убрал звук. Дети, возможно, те самые, которых Анита Хуарес таскала с собой для прикрытия? Скорее всего именно так. И еще этот чертов Го не подает признаков жизни. Ладно, что толку вилять, именно с Го и надо начинать.

Через грязное стекло микроавтобуса, который мчался, сигналя во всю мощь, Даг смотрел на прохожих, не замечая их. Если Анита Хуарес направилась по его следу еще до того, как он ознакомился с делом Джонсон и выводами инспектора Дарраса, это означало одно: кое-кому очень не понравилось, что он стал интересоваться прошлым Шарлотты. А почему Васко взбесился, узнав, что Шарлотта наняла детектива для расследования той давней истории? Если дорогая его сердцу Анита Хуарес оказалась замешана в этих убийствах в компании с милейшим инспектором Го, это объясняло бы неожиданные смерти Мартинес и Родригеса и – на худой конец – смерть самого Дага.

Перед тем как явиться в отделение полиции, Даг завернул на центральный почтамт, чтобы поработать с электронной адресной книгой. Он углубился в юго-западные департаменты Франции и после какого-то получаса поиска – весьма, впрочем, дорогостоящего: 6,5 франка минута – оказался перед списком из десятка фамилий «Даррас Р.». Следовало попытать счастья прямо сейчас. На континенте сейчас лето, десять вечера: велика вероятность, что бывший инспектор дома и еще не лег спать. Он вошел в одну из кабинок и принялся названивать. Он почти уже отчаялся, когда, набрав номер восьмого по счету Дарраса, услышал любезный женский голос:

– Мой муж? Да, он был инспектором полиции в Гран-Бурге. Мы там прожили тридцать лет, а потом переехали, поближе к внукам…

Даг медленно выдохнул сквозь стиснутые зубы. Нашел наконец-то!

– Я могу с ним поговорить?

– Минуточку, он в саду, как раз сейчас поливает… Рене!

«В саду… » Он представил маленький кирпичный домик, густой газон с розами и пластмассовыми садовыми гномиками, величественный дуб… Смесь из виденных когда-то фильмов. Сам он никогда не был во Франции. Впрочем, как и вообще в Европе. Фотографии закутанных в пальто людей, огонь в камине и играющие в снежки дети не вызывали в его душе никакого отклика.

– Алло? – раздался в трубке недовольный старческий голос.

– Инспектор Даррас? Я звоню вам от Фрэнсиса Го, вашего бывшего подчиненного.

– Го? Да, помню. Чем могу служить?

Голос Дарраса звучал холодно. И настороженно.

– Меня интересуют расследования, которые вы вели в семидесятые – восьмидесятые годьь Убийства молодых женщин, замаскированные под самоубийства.

– Это было очень давно.

– Я уверен, что ваши выводы оказались верны и что в самом деле в те годы по Антильским островам перемещался убийца.

– Откуда вы звоните?

– Из Гран-Бурга.

– Вы мне звоните из Гран-Бурга, чтобы поговорить о делах двадцатилетней давности? Вы что, пишете диссертацию по криминологии?

– Нет, я частный детектив и разыскиваю убийцу Лоран Дюма, одной из тех молодых женщин; ее нашли повешенной в Сент-Мари в тысяча девятьсот семьдесят пятом году. Ассистент судмедэксперта связался с вами, чтобы сообщить о своих сомнениях по поводу самоубийства. Я читал ваше конфиденциальное письмо, адресованное начальству. Почему этому делу не дали ход?

– Послушайте, господин…

– Леруа.

– Леруа, все это было очень давно, я старый человек на пенсии и занимаюсь своими розами, я больше не помню никаких подробностей…

– Но тогда эти дела вас заинтересовали и обеспокоили!

– Возможно, но все это уже в прошлом. Сейчас меня интересует только одно: чтобы меня оставили в покое. Я не намерен говорить об этом. И прошу вас больше мне не звонить.

Он повесил трубку, оставив Дага в полнейшем недоумении. Почему он не захотел говорить? Действительно ли в его голосе слышался страх? Ему и в самом деле что-то известно? Возможно, он покинул Гран-Бург не только ради того, чтобы быть поближе к внукам, имелась и другая причина? Хватит нести вздор, приказал себе Даг, выходя из крошечной кабинки, старик просто-напросто на пенсии, ему все осточертело…

Но…

Взволнованный, он вошел в полицейское управление и спросил Го. Дежурный окликнул молодого инспектора в белой рубашке, который стоял к нему спиной:

– Эй, Камиль, Го на месте?

– Он вышел. Я могу вам помочь? – ответил молодой коп, обернувшись.

Даг тотчас же узнал инспектора, который рассказал ему про Дженифер Джонсон.

– Опять вы! – воскликнул тот с озабоченным видом. Камиль… Где Даг слышал это имя? Ну да, по радио.

Инспектор Камиль Дюбуа, которому поручено вести следствие по поводу двух утонувших детей… Как бы то ни было, он пришел сюда не зря.

– Извините за беспокойство, я могу с вами поговорить?

Дюбуа посмотрел на часы и обреченно вздохнул:

– Ладно, идемте.

Они отправились в его кабинет – крошечное помещение без окон, со стенами, цветом напоминающими мочу, с неприятным неоновым светом; там стояли потемневший от времени письменный стол и два деревянных стула. На столе царил неизменный компьютер. Даг рассматривал своего собеседника, который уселся за стол, нацепив на нос очки. У Дюбуа было круглое лицо с квадратными челюстями и искренний взгляд. Его безукоризненно белая рубашка и очень коротко остриженные волосы над оттопыренными ушами придавали ему вид офицера американского флота. Даг решил ему довериться и принялся рассказывать – впрочем, в сокращенном виде – о своих недавних приключениях. Дюбуа внимательно слушал, старательно делая записи. Писал он левой рукой, низко наклонясь над листом бумаги и внимательно вглядываясь в текст. Даг дошел до звонка инспектору Даррасу и замолчал. Жужжал вентилятор. Дюруа медленно перечел записи и поднял голову.

– Итак: молодая женщина, чья мать покончила с собой, обращается к вам с просьбой найти отца. Вы приходите к выводу, что ее мать не покончила с собой, а была убита. Совершенно случайно я обращаю ваше внимание на аналогичные случаи; следствие по ним вел инспектор Го, в ту пору работавший под руководством старшего инспектора Дарраса, ныне пребывающего на пенсии. В городе Вье-Фор вы знакомитесь с Луизой Родригес, отец которой был помощником доктора Джонса, судебного медика, производившего вскрытие тела Лоран Дюма и сделавшего заключение о самоубийстве, с каковым был не согласен вышеупомянутый Родригес. Луиза Родригес отдает вам письма отца, где тот приводит доказательства, что речь идет именно об убийстве. Спустя какое-то время Луиза Родригес подвергается нападению, но, к счастью, отделывается лишь сломанной лопаткой. Напавшего на нее человека она не разглядела. Затем вы обнаруживаете, что именно вы являетесь отцом вашей клиентки, и решаете продолжить свое расследование. Все верно?

– Верно. Именно поэтому мне нужно увидеть Го.

– Он в морге.

– В морге?

– Не в качестве клиента, – вздохнул Камиль, словно сожалея о том, что это не так. – В последнее время на нас столько всего свалилось, – продолжил он, рассматривая свои коротко остриженные ногти.

– Я слышал по радио, что в центре города убита женщина, а теперь еще в Гран-Гуфр выловили тела двух детей, – продолжал Даг самым непринужденным тоном.

– Не делайте такой невинный вид: вы похожи на охотничьего пса, взявшего след. Что вам об этом известно?

– Вы установили личность женщины?

– А вы?

– Это ведь вы коп, а не я, я всего-навсего охочусь за неверными женами и сбежавшими из дому детьми…

Дюбуа аккуратно свернул два листка, на которых записывал рассказ Дага, и засунул в карман рубашки.

– Вы и в самом деле хотите найти убийцу, совершившего все эти преступления двадцать лет назад?

– Да.

– Вам известно, что существует срок давности?

– Не для меня. И не для жертв. Я хочу знать, кто это делал. И почему.

– М-да. А на мне двое мертвых мальчишек. И еще застреленная в центре города женщина. Ее звали Анита Хуарес. Она была наемной убийцей.

Дюбуа направил авторучку на Дага, несомненно, он видел такой жест в десятке детективов.

– Первое: наемная убийца только что подстрелена в Гран-Бурге, а здесь далеко не Чикаго… Второе: некий частный детектив отправляется на поиски таинственного убийцы. Третье: молодая женщина едва не убита в городе Вье-Фор. Четвертое: в Гран-Гуфр нашли тела двух утонувших детей. Причем не просто утонувших, а утопленных умышленно. И все это меньше чем за неделю. Случайное совпадение?

Даг сделал вид, будто напряженно размышляет над услышанным. Бессмысленно признаваться этому славному Камилю, что это именно он убил – совершенно непреднамеренно – Аниту Хуарес. Он решился на контратаку и задал другой вопрос:

– Почему, по вашему мнению, инспектор Даррас отказывается мне помочь?

– Ну-ну, полегче! Вы что, никак предполагаете наличие международного заговора?

– Анита Хуарес, эта киллерша. Ей-то чего здесь было нужно?

– Насколько я могу судить, она в принципе могла бы оказаться вашим таинственным убийцей. Она начала свою… деятельность двадцать лет назад, вполне возможно, она и стала причиной смерти тех ваших женщин. У нее имелся сообщник, который их насиловал. Этакая парочка сумасшедших, вроде Генри Лукаса и Отиса Толя или Гитлера и Гейдриха. В нашем мире все возможно, приятель. Вот как все могло происходить: ей становится известно, что вы разыскиваете любовника Лоран Дюма; она боится, что все выплывет наружу, и возвращается в Гран-Бург, чтобы избавиться от своего сообщника, но ему удается добраться до нее первым. Вот так.

Даг вздохнул. Версия Дюбуа вполне его устраивала.

– Возможно, именно этот сообщник пытался убить и Луизу Родригес…

– Почему бы и нет? В такой истории, как ваша, возможно все. Лично я вижу, что наш мирный уголок внезапно оказался охвачен эпидемией безумия. И во всем этом борделе единственный общий знаменатель – это вы.

– Я? – очень убедительно удивился Даг.

– Вы. Вы, безусловно, напали на след предполагаемого убийцы. Вы – отец своей клиентки. Вы дружите с Луизой Родригес. Вы явились сюда в тот же день, что и Анита Хуарес. В конце концов, возможно, вы и есть тот самый таинственный убийца, – бесстрастно заключил Дюбуа.

– Я подумаю над этим. Нет, в самом деле, вы хотите мне помочь?

– Если вы ведете честную игру, то да. Если нет, то сразу предупреждаю: буду ставить вам палки в колеса. Вы знаете, как это бывает в детективах, когда тупые копы достают частного сыщика.

– А потом кусают себе локти, когда частный сыщик торжествует.

– Ну-ну, – улыбаясь, заметил Камиль. – А что если я прикажу вас арестовать за убийство Аниты Хуарес?

Даг пожал плечами:

– Полный бред! С чего это вдруг?

Дюбуа внезапно наклонился вперед, уставившись прямо на Дата.

– Анита Хуарес убила двух мальчишек, господин Леруа, и не двадцать лет назад, а вчера. Именно это меня интересует, а также то, что вы об этом думаете… Ну что, услуга за услугу?

Даг нервно сцепил пальцы, размышляя, как выпутаться из этой ситуации с минимальными потерями.

– Хуарес была знакома с Васко Пакирри.

– С этим наркодилером?

– Да. Пакирри – любовник моей клиентки.

– То есть вашей дочери? – уточнил Дюбуа, массируя кончик носа.

Пакирри любовник его дочери. Сформулированное таким образом, высказывание звучало крайне непристойно. Этот толстый боров в постели Шарлотты!

Даг продолжал:

– И я подумал, может, это Пакирри решил натравить ее на меня.

– Простите, не хотелось бы вас разочаровывать, но полагаю, вы недостаточно серьезная дичь.

– Я сказал то, что знаю.

– Ерунда. Вы убили ее, да или нет?

– Нет. Какого черта мне убивать женщину, с которой я и знаком-то не был? – возмутился Даг с убедительностью опытного лгуна.

Камиль Дюбуа задумался на мгновение, уставив глаза в пустоту. В дверь постучали, и какой-то полицейский в форме просунул в проем свою коричневую физиономию.

– Минутку, – бросил Дюбуа. – Ну что?

– Дайте мне сорок восемь часов.

– Сорок восемь часов? Вы что, принимаете себя за Майка Хаммера?

– Сорок восемь часов, чтобы попытаться все распутать. А вы, со своей стороны, наведете справки о моих убитых женщинах.

Дюбуа вздохнул, схватил со стола карандаш, посмотрел на него, словно решая, не разломить ли его пополам, потом осторожно положил на место и медленно произнес:

– Ладно. Сорок восемь часов. Я хочу знать, кто и почему.

Даг поднялся и протянул ему руку. Дюбуа долго ее тряс.

– Только не вздумайте меня обманывать, Леруа. Хотя я и произвожу впечатление простака, но я очень упорный.

– Можете на меня рассчитывать, – бросил Даг уже на пороге.

Он махнул рукой Дюбуа, который в ответ пожал плечами, и вышел на вольный воздух. И теплый. Как он сам, подумал он, насвистывая: Даг Леруа, человек вольный и теплый. Отец шлюшки, тоже вольной и горячей. У него сорок восемь часов, чтобы схватить убийцу, которым может оказаться он сам. И попытаться не попасться на мушку Васко Пакирри, Фрэнки Вурту или лично самому Джокеру.

17 часов. Никакого желания возвращаться во ВьеФор, чтобы запереться в доме священника и болтать с отцом Леже. Хочется немного проветриться. Просто так, ни на что убить два-три часа. Он подошел к афише, прибитой к деревянному щиту. В кинотеатре на углу шел «Стиратель» со Шварценеггером: «Он стирает ваше прошлое». Прекрасно. Именно то, что ему нужно.

Самолет Карибских авиалиний пошел на посадку в аэропорту Канефильд. Вурт расстегнул шелковый пиджак, чтобы незаметно для окружающих убедиться, что его верный пистолет по-прежнему находится у него за поясом. По примеру французских GIGN[113] и антитеррористического немецкого отделения «бритоголовых», он очень ценил этот малогабаритный автоматический пистолет, который можно было носить на предохранителе, не опасаясь непроизвольного выстрела.

– Месье, пристегните ремень! – взвизгнула стюардесса.

Ни слова не говоря, он так мрачно на нее посмотрел, что она осеклась и ретировалась в сторону другого пассажира, в то время как он продолжал медленно расстегивать пиджак.

Сидя за своим директорским столом, Дон Филип Морас уже в третий раз поднес руку к галстуку, чтобы убедиться, что узел завязан безукоризненно. Он не терпел небрежности ни в чем. Никаких внешних проявлений слабости, которые мгновенно стали бы ассоциироваться с признаками старческого маразма. В свои восемьдесят два года он по-прежнему держался прямо, как жердь, всегда был тщательно подстрижен и выбрит и, с тех пор как у него появились проблемы с сердцем, не употреблял ничего крепче йогуртов и апельсинового сока. Он взглянул на платиновый «Ролекс»: что этот слизняк Вурт себе позволяет? Он опаздывал уже на восемь минут. В молодости ему доводилось убивать за куда меньшие провинности, подумал он, рассеянно глядя на блестевшие под луной волны. Смотреть на море через герметично закрытые, бронированные стекла – какой бред!

– Не нервничай, Филип, – прошептала жена попортугальски, – это вредно для сердца.

Он вежливо ей улыбнулся. Пусть старая, уродливая и к тому же невыносимая святоша, Гризельда была его женой и матерью его сыновей. И в этом качестве имела право рассчитывать на самое большое уважение. Даже если ни одного из их мальчиков уже не было в живых. Он незаметно перекрестился, как и всегда, когда думал о них: Джон, названный так в честь Джона Кеннеди, благодаря которому Филип Морас получил благословенное американское гражданство. И это все для того, чтобы Джонни подох во Вьетнаме. Джеймс, названный в честь Джеймса Кани[114], Джеймс, который загнулся от рака печени в сорок шесть лет… И наконец, Хуан, младший, свет его очей, перл его души, умер от передозировки рождественским вечером 1991 года. Сын компрадора оказался таким идиотом, что сам пробовал товар… Он почувствовал, как от гнева и печали стало сильнее биться сердце, и попытался успокоиться. Теперь они остались вдвоем, он и Гризельда. Старые и одинокие. Затерянные посреди океана на плоту своей старости, в окружении акул вроде Вурта и Пакирри. Если бы он захотел, то мог бы заказать бассейн из платины и плавать в жидком золоте, но сыновей у него больше нет. Нет никого, кто мог бы защитить его старые больные кости. И ничего, кроме старого, хитроумного мозга. И его денег. Пусть не надеются, он не позволит безропотно себя ободрать. Даже таким шакалам, как Вурт или Пакирри. Они у него задохнутся в собственном дерьме.

– Месье, Вурт пришел, – объявил Ив, метрдотельфранцуз, истинный бретонец родом из Сен-Барта.

– Пригласите, – проскрипел Дон Морас, сжавшись в своем кресле в стиле ампир.

Гризельда поднялась и вышла, топоча, как маленькая серая мышка. Каждый вечер она ходила молиться в пристроенную к дому часовню.

Вурт проскользнул в комнату своей расхлябанной походкой, приглаживая каштановые волосы. Растянутые на коленях брюки, майонезное пятно на галстуке. Даже шелковый пиджак казался на нем половой тряпкой. Дон Морас демонстративно взглянул на часы, но Вурт смотрел на него своими тусклыми глазами, явно не чувствуя никакой неловкости.

– Что у нас с Тринидадом? – резко спросил Дон Морас по-английски.

– Дело застопорилось.

– Я полагал, что доставка должна была состояться двадцать шестого. Сегодня у нас двадцать восьмое. А нашим компаньонам в Майами мы должны отгрузить товар не позднее тридцатого. Eunaocompreendo[115].

Вурт неопределенно развел руками:

– Эти болваны осторожничают. Они торгуются. Требуют дополнительно двадцать пять процентов.

– Ни сантима! Кто ведет переговоры?

– Эстевес.

Чарли Эстевес. Вот уже двадцать лет он занимался бухгалтерией семейства Перейра. Серьезный человек. Странно, и в самом деле странно. Дон Морас нервно барабанил пальцами по подлокотнику кресла.

– Где слабое звено?

– Пакирри. Он хочет получить контроль над всем районом. Он сделал им встречное предложение, – бросил Вурт с равнодушным видом пресытившейся гиены.

Дон Морас почувствовал, как из глубин его истерзанного тела поднимается волна адреналина, болезненно пролагая себе путь сквозь забитые холестерином артерии. Если бы в молодости он не налегал так на жратву, не злоупотреблял курением и алкоголем, возможно, сейчас ему не пришлось бы прибегать к услугам ублюдков вроде Вурта, чтобы уладить свои дела. Он сам был бы в состоянии вооружиться автоматом Калашникова и разнести башку Пакирри, этому куску дерьма.

– Я думаю, самое время избавиться от господина Пакирри, – четко выговорил он.

Вурт молча согласился, опутив веки.

– И как можно скорее, – добавил Дон Морас своим въедливым голосом. – Мы должны провернуть сделку с Тринидадом в самые сжатые сроки. Ternalgumprob-lema?[116]

– Нет, больше ничего.

Вурт стоял, вяло почесывая между ног. Дон Морас еле сдерживал раздражение. Как только эта навозная куча Вурт уладит вопрос с Пакирри, он займется им лично.

– Ты свободен, – бросил Дон Морас сквозь сжатые зубы.

Вурт повернулся было к обитой кожей двери, но вдруг остановился на полпути.

– Да, совсем забыл, есть еще одна проблема, – сообщил он, медленно поворачиваясь.

– Что еще за проблема? – переспросил Дон Морас внезапно осевшим голосом.

– Вот, – ответил Вурт, медленно нажимая на спусковой крючок своего пистолета. – Goedereis![117]

Пуля весом 8,10 грамма вылетела из пистолета со скоростью 350 метров в секунду, попала ровно между глаз Дона Мораса, как раз на уровне панамы, и вышла через затылок, взорвавшись пурпурным гейзером. Вурту было забавно наблюдать, как пальцы старика продолжают барабанить по подлокотнику кресла. Он не стал терять время и подходить к трупу, открыл дверь в часовню, скрытую за драпировкой, и остановился на пороге. Под выбеленным известью сводом было прохладно и сумрачно. Гризельда, стоявшая на коленях перед алтарем рядом с огромным букетом антуриумов, подняла на него глаза, увидела направленное на нее оружие, открыла от удивления рот и получила пулю прямо в сердце. Ее тело, подброшенное ударом, столкнуло гипсовую статую святой Риты, которая беззвучно опрокинулась на цветы.

Оба убийства, абсолютно бесшумные благодаря привинченному к дулу глушителю, заняли не более двух минут. Ополоснув в кропильнице запачканные порохом руки, Вурт спокойно вышел из часовни и направился к кабинету, где должен был находиться Ив и остальной персонал. Работа еще не была завершена.

Все произошло очень быстро, без ненужных слез и стенаний. Никто просто не успел опомниться. Выполнив свою задачу, он остановился перед висевшим в столовой венецианским зеркалом, чтобы убедиться, что его одежда не запачкана подозрительными пятнами. Ему усмехнулся труп молодой служанки, застигнутой пулей в тот самый момент, когда она чистила столовое серебро: посмертный оскал обнажил зубы. Хорошенькая девчонка. Из чистого хулиганства он запечатлел легкий поцелуй на еще теплых губах и вышел на свежий ночной воздух. Лестница, выдолбленная прямо в склоне крутой скалы, привела его к частному причалу. Охранник направил пучок света электрического фонаря на гостя и, узнав Вурта, поднес руку к фуражке.

– Goedenavond, mynheer Voort, hoe maaktиhet?[118] — вежливо поинтересовался он, привычный к не совсем обычному распорядку дня обитателей дома.

– Heelgoed,Andy,dank и[119], – ответил Фрэнки, выпуская ему пулю в сердце.

Энди тяжело рухнул на землю. Перешагнув через его массивное тело, Вурт прыгнул в одну из двух лодок с подвесным мотором, нажал на газ и взял курс от берега. Он уложился в нужное время. Лучше не бывает. Пройдя две мили, он причалил к стоявшей на якоре небольшой яхте, над которой развевался нидерландский флаг, и проворно вскарабкался на борт. Ожидавший его моряк вопросительно приподнял брови, и он ответил ему кивком головы. Человек запустил мотор.

– Мне нужно позвонить, – бросил Вурт, закрывая за собой дверь каюты. – Не беспокой меня.

Он улыбнулся, вспомнив прежнего Фрэнки Вурта, это ничтожество с его убогими делишками. С тех пор как он убил всех этих типов на Фронт-стрит, он понял, в чем его предназначение, его карма. О нет, он уже не тот жалкий Фрэнки. Теперь он был сильным – сильным и опасным, как змея, совершающая молниеносный бросок. Да уж, мир еще не скоро его забудет. И для начала надо заняться черным ублюдком, засадившим его в тюрьму. Подумать только, как раз в тот день, когда он сделался равным Пакирри, с ним связался человек, который больше всего на свете хотел проучить этого Леруа, любителя копаться в грязном белье.

Он достал из кармана мятый клочок бумаги и с удовлетворением прочел несколько нацарапанных на нем строчек. То-то она удивится.

Телефонный звонок прозвучал два раза, затем смолк, потом раздалось еще три звонка, и все. С довольной улыбкой Васко опустил гантели. Это был условленный знак: Вурт ликвидировал старого Мораса. Прекрасно. Он с удовлетворением оглядел свою мощную грудную клетку, поиграл мускулами. Тело борца, душа конквистадора, храбрость укротителя и миллионы долларов в перспективе. Возможно, жизнь и не прекрасна, зато как она пьянит и возбуждает!

В мотеле, в своей крохоткой комнатке, возле освещенного лунным светом окна, в полумраке неподвижно сидел человек. В желтой пластмассовой пепельнице догорала сигарета. Он осторожно зажал ее между большим и указательным пальцами. Может, хоть на этот раз все получится? Может, он теперь поймет наконец, что чувствуют другие? Горящий конец сигареты он прижал к голой коже, под самым пупком. Кожа зашипела, и он уловил запах горелого мяса. Но нет, ничего не вышло, у него никогда не выходило. В отчаянии он сунул сигарету в рот и выпустил большое облако дыма, не отрывая взгляда от неподвижного, спокойного моря. Который час? Он взглянул на свой хронометр со светящимися стрелками: должно быть, Вурт уже в пути. От этой мысли стало спокойнее. Если он не в состоянии сделать больно себе, возможно, он сумеет причинить боль другим, с безрадостной улыбкой подумал он. Откуда-то издалека доносились бешеные ритмы тяжелого рока.

Задребезжал радиотелефон, Фрэнсис Го затормозил и прибавил громкость. Но голос Камиля все равно звучал очень слабо:

– Мы только что… получили факс… Дон Морас… убит на свой вилле в Доминике… вместе с женой и всеми слугами…

Го стиснул огромными ручищами обтянутый кожей руль. Неплохо начинается воскресенье. Возможно, Аниту Хуарес послали на Антильские острова именно с этим заданием? А в Гран-Бурге она появилась, просто чтобы запутать следы? Но в таком случае ей следовало бы лететь на Доминику, вместо того чтобы болтаться здесь по улицам. Кто же в итоге выполнил контракт по Дону Морасу? Наверняка кто-то не робкого десятка. И к тому же имеющий возможность подойти к жертве достаточно близко. Вне всякого сомнения, один из его ближайших пособников. Молодой и зубастый волк, которому Пакирри, должно быть, посулил золотые горы. Да, похоже, на горизонте вырисовывалось довольно любопытное гангстерское побоище.

Войдя в полицейский участок, он столкнулся с Дюбуа, который пребывал в невероятном возбуждении, вопервых, из-за Мораса, так глупо позволившего себя прикончить, и, во-вторых, из-за типа по фамилии Леруа, приходившего сюда днем и поведавшего потрясающую историю. Несмотря на то что Го не выказал особого энтузиазма, Камиль проследовал за ним до самого кабинета, рассказывая все с малейшими подробностями. Го слушал его молча, откинувшись на спинку кресла, перемалывая челюстями жевательную резинку. Наконец, выдохшись, Камиль замолчал.

– Любопытно, – вынужден был признать Го, вытаскивая жвачку изо рта и принимаясь катать ее между большим и указательным пальцами. – Несколько притянуто за уши, но любопытно. Скажи мне, Камиль, что тебя больше всего поразило в этой истории?

Дюбуа на мгновение задумался. Это что, какая-то ловушка? Он сделал глупость? Он с размаху бросился в воду:

– По-моему, он говорил искренне, в самом деле искренне. Может, имеет смысл взглянуть на те старые дела. А вдруг убийство Хуарес и мальчишек имеет к этому какое-то отношение?

– С одной стороны, Аниту Хуарес убил профессионал, как и обоих мальчишек. Судебный врач подтвердил, что, прежде чем бросить в воду, их убили. С другой стороны, нет никаких доказательств, что Лоран Дюма и в самом деле оказалась жертвой преступления. Если что и должно было тебя поразить, так это то, что все это галиматья, – сделал вывод Го, расплываясь в широченной улыбке, – а у нас с тобой полно работы, дорогой мой Камиль. И хватит морочить мне голову всякой ерундой. Тебе нужно найти, откуда эти мальчишки. Потом проследить путь Хуарес после приземления: я хочу знать, сколько раз она ходила писать и куда… На этом все, спасибо…

Камиль вышел с пылающими щеками, не говоря ни слова. Этого следовало ожидать. Но с какой стати он поверил этому дурацкому детективу? А эта история с девицей, на которую якобы напали на разрушенном сахарном заводе, какие-то украденные письма… Прямо Рультабий[120] какой-то! Он внезапно остановился. Кстати, что этот Леруа говорил про письма? Будто бы отец Луизы Родригес изложил там свои сомнения по поводу самоубийства Лоран Дюма, ну да, и якобы поделился этими сомнениями с копами, ведущими расследования, то есть с Фрэнсисом Го и с Даррасом. И если Камиль не ошибается, Го никогда ни с кем об этом не говорил.

Он почувствовал настоятельное желание спуститься в архив.

Как только Дюбуа вышел, Го тяжело поднялся с кресла. Ну конечно, этот засранец сейчас отправится в подвал. Но там он ничего не найдет, все давным-давно прибрано. Последняя компрометирующая бумажка превратилась в пепел не далее как сегодня.

Глава 14

Войдя в холл больницы, Даг, погруженный в свои мысли, рассеянно кивнул девушке-регистраторше, прильнувшей к радио. Он как раз направлялся к главной лестнице, когда голос диктора остановил его: «Специальный выпуск. Только что поступило сообщение о том, что на своей роскошной вилле в Доминике убит Филип Морас. Хотя полиции ни разу не удалось собрать достаточное количество улик против него, Филип Морас, или Дон Морас, был широко известен как один из лидеров наркотрафика в зоне Малых Антильских островов».

Так-так, выходит, старый Морас загнулся. Его дорогому «зятьку» Васко это обстоятельство как нельзя кстати. Причем этот самый Васко наверняка приложил руку к неожиданной смерти старого хищника. И подумать только: его Шарлотта во всем этом замазана!

Не переставая бурчать себе под нос, он дошел до палаты Луизы, постучал, открыл дверь и застыл на пороге: палата была пуста.

Даг повернулся к санитарке, которая как раз двигалась ему навстречу, толкая перед собой капельницу на колесиках.

– А куда перевели девушку из сто двенадцатой палаты?

– Луизу Родригес? Она выписалась под расписку и ушла вчера поздно вечером со своим другом, – с недовольным видом объяснила санитарка, с особым отвращением напирая на слово «друг».

– С другом? – повторил Даг, мгновенно представив, как Луиза развлекается в объятиях Франсиско.

– Да, с господином с каштановыми волосами.

Даг посмотрел на нее круглыми от удивления глазами.

– Это что, был белый?

– Ну да, белый и не слишком любезный, – пожав плечами, подтвердила санитарка. – Эдакий уродец, который считает себя неотразимым.

– У него были усы? – продолжал расспрашивать Даг, внезапно почувствовав, как сердце начинает биться сильными толчками.

– Да, такие противные коричневые усики. С его-то толстыми щеками и длинным носом, можно подумать…

Она остановилась и закашлялась.

Вурт! Вурт знал Луизу! Должно быть, вид у Дага был ошеломленный, потому что санитарка взглянула на него с беспокойством.

– Что с вами?

– Нет, нет, ничего, спасибо. А когда она ушла?

– Почти в полночь. Его еще не хотели впускать, но он прорвался до самой двери в палату, а через пять минут она нам сказала, что хочет выписаться.

Не в силах оправиться от изумления, он вышел на улицу. Неужели этот чертов Вурт как-то связан с Луизой? Разве что это был вовсе и не Вурт, а какой-нибудь другой белый, тоже с усами, щекастый и длинноносый… Но нет, инстинкт ему подсказывал, что это был все-таки Вурт. И он пришел за ней накануне вечером. Сейчас они могли находиться уже за тысячу километров отсюда…

Луиза. Лживая Луиза. Подлая Луиза. Но если Луиза была связана с этими убийствами и если Луиза знала Вурта… Означало ли это, что Вурт и есть убийца?

Есть еще и другое объяснение: Луиза ничего не знала о делах Вурта. Но что ее с ним связывало? Вурт не из тех, кто согласился бы похоронить себя заживо в СентМари.

Шагая по улице, Даг медленно массировал виски. А что если Вурт все это время манипулировал Луизой с целью добраться до него, Дага? И возможно, в эту самую минуту Луиза развлекается с Вуртом, хохочущим при мысли о том, как здорово они облапошили придурка Дагобера? Но в таком случае кто столкнул Луизу со стены сахарного завода? Не по своей же воле она сломала себе лопатку? Стоп, стоп, надо успокоиться и хорошенько все обдумать, уговаривал он себя.

Он поднял глаза и заметил, что находится прямо перед церковью. Надо предупредить отца Леже. Он протиснулся сквозь толпу прихожан, выходивших после воскресной утренней мессы, вошел в сумрачный неф и чуть не споткнулся о старуху, сидящую у самого входа, которая испепелила его взглядом. Даг виновато улыбнулся и спросил ее, на месте ли отец Леже.

С презрением оглядев его, она указала на старую деревянную исповедальню, к которой была приколочена табличка. Даг подошел поближе:

«Отец Оноре Леже – с 9 до 10 и с 15 до 16».

Из исповедальни донесся какой-то шум, и вскоре оттуда, тяжело вздыхая, вышла молодая женщина, ярко накрашенная и затянутая в хлопчатобумажное платье. Она бросила на Дага сладострастный взор и, покачивая бедрами, направилась к выходу. Забавная прихожанка, подумал Даг, становясь на ее место и не обращая внимания на возмущение старой дамы, которая дожидалась своей очереди.

– Слушаю вас, сын мой, – произнес отец Леже по ту сторону решетки.

– Луизы больше нет в больнице.

– Луиза… Ее нет в больнице.

– А, это вы, Дагобер. Вы понимаете, что сейчас я работаю?

– Она ушла с Вуртом, этим бандитом, я вам о нем говорил.

– Этот негодяй?

– Ну да. Вы что-нибудь понимаете? Это же бред какой-то!

– Возможно, он ее похитил, – задумчиво произнес отец Леже.

Даг вцепился в решетку.

– Что вы сказали?

– Я говорю, что, возможно, она ушла с ним не по своей воле…

– Черт возьми!

Отец Леже укоризненно кашлянул.

– Следите за своими выражениями и, прошу вас, перестаньте трясти решетку, она и так еле держится. Мне еще нужно полчаса, встретимся у меня дома.

Даг встал, бормоча: «Черт возьми!» – и пошел по проходу, в то время как вконец перепуганная пожилая дама устремилась в исповедальню, истово осеняя себя крестами.

Оказавшись в доме священника, он внезапно решил позвонить Шарлотте. Его вдруг осенила гениальная идея.

– Это тебя, твой папаша, – игривым тоном бросил Васко, передавая ей телефон.

Испепелив его взглядом, Шарлотта вырвала у него телефон из рук.

– Я фейсях фафтракаю, – произнесла она с набитым ртом.

– Приятного аппетита, – ответил Даг. – Скажите-ка, вам знаком человек по имени Вурт? Фрэнки Вурт.

Это была его дочь, но он никак не мог решиться обратиться к ней на «ты».

Она повернулась к Васко, который в этот момент читал финансовую страничку «Тайме», и беззвучно проговорила: «Вурт, он хочет знать про Вурта».

Васко взглянул на нее пустым взглядом и удивленно поднял брови.

– Куда вы пропали? – обеспокоился Даг.

– Минутку.

Она проделала то же мимическое упражнение, и на этот раз явно озадаченный Васко переспросил:

– Торт?

Шарлотта закрыла глаза и преувеличенно бурно задышала: нет, чтобы любить Васко, нужно было ангельское терпение.

Она прошептала:

– Вурт… Фрэнки… Мы знаем его или нет?

Васко кивнул и нажал на кнопку телефона, увеличивающую громкость.

– Ну вот, а то у меня был рот набит. Что вы сказали?

– Знаете ли вы человека по фамилии Вурт?

– Да, немного.

– Послушайте, Шарлотта, это для меня очень важно. Вурт работает на Васко?

Васко отрицательно покачал головой.

– Нет, с чего вы взяли?

– Васко рядом с вами?

– Нет, я одна.

– Лгать отцу нехорошо. Передайте ему трубку.

– И не подумаю.

– Тогда скажите ему от моего имени: я знаю, кто убил Аниту Хуарес. Взамен мне требуется одна услуга.

Возле самого уха Дага раздался голос Васко:

– Quienl Кто это сделал?

– Buenosdias, господин Пакирри, и приятного аппетита.

– Кто это сделал? Черт!

– Нет, не черт, меня зовут Дагобер.

Васко не засмеялся, и Даг быстро проговорил по-английски:

– Это тип, который удрал сегодня с моей невестой. Я очень хотел бы вернуть свою невесту.

– Плевать мне на твою piba![121]

– А мне нет. Я хочу получить ее в целости и сохранности.

Короткое молчание. Вздох.

– Ладно, hombre[122]. Слушаю.

– Вурт. Фрэнки Вурт. Это он замочил Хуарес.

На том конце трубки повисла долгая тишина. Васко повторил «Вурт» с каким-то странным, плотоядным удовольствием.

– Да, Вурт, – сказал Даг.

– Если это дурацкая шутка…

– Никакая это не шутка. У меня стопроцентно достоверная информация.

– Но почему эта ojete[123]. Вурт ее убил?

– Спросите у него самого, когда увидите. Вчера вечером он был в Сент-Мари, точнее, во Вье-Фор. Он пришел в городскую больницу и покинул ее вместе с моей подругой. Потом я потерял его следы.

– Он мне заплатит, – прошептал Васко и добавил: – Где с вами можно встретиться?

Но Даг уже повесил трубку.

Удивленно подняв брови, Шарлотта смотрела, как подпрыгивает поднос с завтраком: Васко был в своем репертуаре. Ну вот, так и есть, покрывало оказалось залито кофе, он торопливо оделся, бормоча себе под нос совершенно непонятные ругательства на своем тарабарском языке, с угрожающим видом пристегнул кобуру и вышел, хлопнув дверью. Тогда она тоже поднялась, убедилась, что ее шелковый пеньюар не пострадал, и, позевывая, направилась в ванную комнату.

Как забавно, что эта мокрица Вурт пристрелил драгоценную Аниту Хуарес. Когда он окажется в лапах Васко, интересно посмотреть, как он станет приставать к ней… Хотя, по правде сказать, если он окажется в лапах Васко, мало вероятно, что у него в штанах что-нибудь останется. Она открыла кран с холодной водой и, улыбаясь, встала под освежающие струи. Затем она подумала о своем отце, и улыбка мгновенно погасла, между тем как вода продолжала струиться по ее лицу ледяными слезами.

– Что вы наделали? – спросил у него отец Леже, выбитый из колеи последними событиями.

– Я сказал Пакирри, что Аниту Хуарес прикончил Вурт.

– Но это же ложь!

– Сделайте вид, что я вам ничего не говорил. Послушайте, я хочу найти Луизу, а у Пакирри гораздо больше возможностей сделать это. Он прочешет со своими ищейками все Антильские острова вдоль и поперек. Я должен знать, что Луиза и Вурт замышляют, а если она была похищена, я должен вырвать ее из рук этого урода. Согласны?

– Я не ставлю под сомнение цель, я не одобряю средства, – заметил отец Леже, наливая себе рома.

– Но как, по-вашему, мне достичь цели, если я буду ограничен в средствах? – возмутился Даг, сжимая в руках бутылку. – Возможно, Вурт и есть тот самый убийца, которого мы ищем.

– А если Васко Пакирри прикончит его руками своих подручных, это вас как-то приблизит к цели? Это вам поможет что-то узнать?

– Я постараюсь с ним поговорить. И если выяснится, что он невиновен, я что-нибудь навру Пакирри, чтобы спасти шкуру. Такое развитие событий вас устраивает?

– Искушение демиурга, – проворчал отец Леже.

– Что?

– Искушение абсолютным господством, властью. Вы принимаете себя за писателя, который манипулирует персонажами по собственному усмотрению, но это реальные люди, Дагобер, а вы не всемогущи.

Телефонный звонок избавил Дага от необходимости отвечать.

Отец Леже с обреченным видом поднял трубку, но, когда он начал говорить, стало видно, что он старается держать себя в руках:

– Нет, к сожалению, мы ее не видели. Похоже, она покинула больницу в сопровождении какого-то белого… Да, знаю… Я понимаю… Вы совершенно правы, нужно предупредить полицию, так будет лучше. Судя по всему, это обычное бегство. Тайный любовник и все такое… Молодые женщины, сами понимаете… Да, до свидания.

– Это мать Луизы?

– Именно. Несчастная вне себя от беспокойства. Ее сын позвонил в Гран-Бург, чтобы сообщить об исчезновении.

Телефон зазвонил снова, и на этот раз трубку поднял Даг.

– Говорит Дюбуа, вы мне звонили?

– Вам что-нибудь говорит имя Фрэнки Вурт?

– Да, а в чем дело? – осторожно произнес Дюбуа.

– Это он разделался с Хуарес, – бросил Даг, суеверно скрещивая пальцы.

– Дерьмо!

– Совершенно с вами согласен. Вчера вечером он пришел в больницу Вье-Фор и вышел оттуда вместе с некой Луизой Родригес.

– Именно так, ее брат только что нам звонил, он сходит с ума от тревоги. Вурт с Луизой Родригес… Я не вижу связи…

– Я тоже, но зато я вижу, что это опасный маньяк, а Луиза сейчас у него в руках.

– Что бы там ни было, уже выписан ордер на его арест. Одному из слуг старого Мораса удалось избежать общей участи, он спрятался в холодильнике. Он утверждает, что последним посетителем в тот день был именно Вурт. Леруа, этот тип хладнокровно застрелил весь персонал, девять человек, из них три женщины и один ребенок. Так что относительно судьбы Луизы Родригес я бы не стал делать оптимистических прогнозов. Разве что она ему для чего-то нужна. Но возможно, на этот счет у вас больше информации, чем у меня, – предположил Дюбуа.

– Я в полной неизвестности, инспектор, поверьте. Как только у меня будут новости, я вам позвоню.

– Очень на это рассчитываю.

Дюбуа, не попрощавшись, повесил трубку. Глядя на телефонный аппарат, Даг вздохнул, затем медленно положил трубку тоже. Если Вурт примется за Луизу… Он почувствовал, что при одной этой мысли у него сводит желудок.

Го с любопытством смотрел, как Камиль кладет трубку.

– Он утверждает, что Аниту Хуарес прикончил именно Вурт. И что он сбежал с Луизой Родригес.

Го выругался сквозь зубы. Ситуация осложнялась. Несколько мгновений он задумчиво барабанил по деревянному столу, затем решился:

– Подай эту девушку в розыск.

Го озабоченно глядел, как Камиль выходит из кабинета. Что еще задумал Инициатор? Он явно недооценил Леруа. А теперь положение было дерьмовое.

Камиль закрыл за собой дверь. Он все думал о том, что вчера обнаружил в архиве: дело Лоран Дюма исчезло. Дело Дженифер Джонсон тоже. А в голове все вертелись слова Леруа: в 1976 году Родригес рассказал о своих подозрениях инспектору Го. Камиль почувствовал настоятельную потребность хорошенько порыться в прошлом своего любезного начальника. Возможно, ему мог бы в этом помочь главный компьютер…

Он отправился в отдел документации, где на специальной подставке царил огромный компьютер IBM, этакий футуристический идол. Но ему не удалось узнать ничего нового: бегство с Гаити, получение гражданства, получение статуса, соответствующего тому, что был у него на Гаити. Политический беженец, все оформлено безукоризненно. Он просмотрел его послужной список: на хорошем счету, начальство уважает, быстрое продвижение по службе. Дюбуа посмотрел дела, по которым Го вел следствие, но не нашел ничего относительно таинственных смертей молодых женщин. Разочарованный в своих ожиданиях, он покинул отдел.

Го улыбался, сидя в своем кабинете. За поисками Дюбуа он следил по собственному монитору. Дюбуа задался вполне уместными вопросами, вот только ответы ничего не могли прояснить. И слава богу, со вздохом подумал Го, потому что убийство офицера полиции именно в этот момент было бы совершенно некстати.

Глава 15

Луиза лежала в крохотной круглой комнате, освещенной подвешенной на гвозде ветроустойчивой лампой. Стены, сложенные из крупных камней, были абсолютно голыми, если не считать ржавой лестницы, что оставляла совсем немного места для продавленного матраса, к которому ее привязали ремнями. Окна не было. Не было и двери, внезапно осознала она, не в силах сдержать трепет, двери не было! Она посмотрела наверх, но темная масса круглого деревянного потолка казалась монолитной. Неужели ее похоронили заживо? И она обречена умереть от голода в этом каменном мешке? Она попыталась выпрямиться, но ремни оказались слишком короткими, она повалилась на матрас и закричала от боли, когда сломанная лопатка ударилась о твердое дерево.

Она внезапно вспомнила, что ей доводилось читать о нехватке воздуха. Сколько времени можно продержаться в лишенном вентиляции пространстве два метра на два? Дышать надо медленно. Экономить кислород. Легко сказать, если пульс сто двадцать ударов в минуту. Она вновь увидела лицо человека, склонившегося над ней, его слащавую улыбку, толстый язык, раздвигающий ее губы, и кровь опять ударила ей в голову.

К счастью, пришел другой человек. Тот, на котором был белый медицинский халат. Он оставался в тени и не сказал ни слова за то время, пока похититель заканчивал привязывать ее, лаская мимоходом грудь, свинья! А потом он сделал ей этот укол, и…

Когда он пришел в больницу, ей ни в коем случае нельзя было следовать за ним.

– Здравствуйте, Луиза, я напарник Дага, вам нужно немедленно идти со мной. Даг ранен, кто-то проник к отцу Леже и выстрелил в него. Здесь вам угрожает опасность.

Полностью сбитая с толку, она смотрела, как он собирает ее вещи, бросает их в чемоданчик, отсоединяет капельницу. Даг говорил ей о своем напарнике, но ни разу не упомянул о том, что он так уродлив, один этот острый нос чего стоит… Мужчина торопил ее, без конца повторяя, что Даг серьезно ранен, что надо спешить, он, возможно, умрет; и она, идиотка несчастная, наспех оделась, дала в регистратуре расписку, села в машину и только потом вспомнила, как однажды ее уже выманили ложным призывом о помощи и она чуть было не поплатилась за это жизнью, но было уже поздно: дверцы машины оказались блокированы, стекла подняты, а этот тип достал пистолет явно новейшего образца, как в американских сериалах, и направил оружие прямо на нее. Она громко выругалась, потом отругала его, он поднял пистолет и, улыбаясь, дважды ударил ее по голове.

Она очнулась в этом склепе, и первое, что увидела перед собой, была эта омерзительная физиономия. Как она могла поступить так глупо? Луиза опять яростно потянула ремни. Бесполезно, почувствовала только жгучую боль. Кроме того, ей нестерпимо хотелось в туалет, потребность была такой сильной, что она поняла: терпеть уже не может. Подумав о том, что ей придется мочиться под себя, она не сдержала слезы. Но мысль, что мужчины вскоре вернутся и тот, кто выдал себя за Мак-Грегора, станет ее трогать, была еще невыносимей.

Она лежала, кусая губы. Оставаться спокойной, не поддаваться панике, считать, просто считать, ни о чем не думая. Раз, два, три, четыре. Дагобер найдет ее, пять, шесть, полиция найдет ее, на дворе двадцатый век, нельзя просто так похищать людей, семь, восемь, девять, но почему похитили именно ее? Почему? Она вновь подумала об убитых женщинах, о которых ей рассказывал Дагобер. Нет. Считать. Просто считать.

– О Луизе говорили по телевизору, – произнес, задыхаясь, отец Леже, – мне бакалейщица сказала. Они разослали ее фотографии и фотографии Вурта, вот увидите, их скоро найдут.

Даг скептически кивнул. Вурту, безусловно, кто-то помогал. Он похитил Луизу не просто так. Или он и был тем самым убийцей, которого разыскивал Даг, или подчинялся его приказам. Но какова их цель? Если Луизу просто хотели убрать, почему нельзя было сделать это прямо в больнице, без всякого шума? Достаточно укола, вызывающего остановку сердца. Зачем же похищать? Чтобы Даг покрылся холодным потом при мысли о том, что с ней сейчас делают? Чтобы заставить его прекратить поиски? Нет, это глупо: «тот» должен был догадаться, что теперь он станет преследовать убийцу еще настойчивей. Тогда что? Ему не удавалось постичь ход мыслей «того». Он явно не относился к людям трезвомыслящим и разумным. И в то же время совершенно очевидно, что это расчетливый убийца. И что дальше?

Он подпрыгнул от неожиданности, услышав телефонный звонок. Он снял трубку после второго сигнала.

– Леруа?

Голос был слащавый. Вязкий.

– Да. Кто говорит?

– Дед Мороз, – ответил голос по-нидерландски. – Слушай внимательно, MisterNiceGuy[124], у меня для тебя послание.

Внезапно прямо возле уха Дага раздался крик, пронзительный крик женщины, крик ужаса, боли и бессилия, который так же внезапно прервался, уступив место приглушенным рыданиям.

– Ради бога, Вурт, если ты что-нибудь ей сделаешь… – проговорил Даг на своем плохом нидерландском.

– Что тогда, assfucked?[125] Я только учу ее сосать ванильное мороженое, а то она слишком привыкла к шоколадному.

И сам рассмеялся своей шутке.

– Знаешь что, dickhead?[126] Я уже дрочу, так хочется ей, как ты говоришь, «что-нибудь сделать». Уж и не знаю, сколько я еще вытерплю. Когда я ее вижу, Iwanttoramitin…[127]

Даг так сильно стиснул трубку, что едва не раздавил ее в руке, этот мерзавец хочет вывести его из себя, он блефует. Это просто блеф…

– Так, значит, вот что от тебя требуется, вонючий Леруа, – торжествующе продолжал Вурт. – Ты прекратишь совать нос, куда не следует, и интересоваться убийствами, а инспектору Го скажешь, что это ты прикончил Хуарес. Тогда, и только тогда я, может быть, отпущу Луизу. Но ты давай поторопись, а не то от нее ничего не останется. Малышка такая ненасытная…

Он повесил трубку. Даг почувствовал, что весь он покрыт потом. Отец Леже смотрел на него, нахмурив брови.

– Это был Вурт. Он хочет, чтобы я все бросил и взял на себя убийство Хуарес.

– Оказавшись в тюрьме, вы не сможете продолжить расследование.

– Она кричала. Я слышал, как она кричала.

– Луиза – мужественная женщина. Они пытаются вас деморализовать.

– Черт, он что-то с ней делал! – прокричал Даг, ударяя кулаком в стену.

Отец Леже покачал головой:

– Я не понимаю, какой смысл похищать Луизу. Почему бы им просто вас не убить? Зачем им нужно, чтобы вы оказались в тюрьме? Интересно… У них есть насчет вас какие-то планы… Когда-нибудь вы поймете их игру…

– Отец мой, Луиза сейчас у них в руках…

– Знаю, а вы держите в руках себя: нетерпение – сестра легкомыслия. Любая игра длится определенный срок, и его нельзя изменить, не так ли?

– Как долго это будет продолжаться? Я тоже должен сыграть свою партию?

Луиза кричала. Если только…

– Возможно, он не собирается вас убивать. Он хочет поиграть в тюрьму. По правилам.

– О каких чертовых правилах вы говорите?

– О правилах этой игры. Других объяснений нет. Человек, которого вы ищете, играет с вами, следуя дьявольскому плану. И я вижу здесь план, к которому приложил руку сам дьявол.

– Вы действительно верите в дьявола? – спросил его Даг, чувствуя, как голову, словно обручем, начинает стягивать мигрень.

– Да. Я верю в существование зла. Верю, что наша душа – это ткань, где, как нити, переплетаются добро и зло, но у некоторых преобладает один из этих элементов, поэтому костюм оказывается плохо скроен, – серьезно ответил отец Леже; глаза его были полны грусти.

– А что вы еще можете предложить, кроме теологических разглагольствований?

– Я пытаюсь вам помочь, вот и все.

– Как? Мне что, сунуть вам в руки автомат Калашникова и отправить прочесывать остров на вертолете? Секретная миссия отца Оноре Рэмбо?

– Ну-ну, – возразил отец Леже. – Я мог бы поговорить с Вуртом, попытаться убедить его.

– Bullshit[128], не в обиду вам будь сказано. Дайте мне телефон, – бросил Даг, лихорадочно пытаясь отыскать в потрепанной телефонной книге номер аэропорта, не замечая, как недовольно смотрит на него аббат.

Как он об этом раньше не подумал? Если бы Лестер его увидел, он усомнился бы в его профессиональной пригодности. Похоже, из-за Луизы он и в самом деле тронулся рассудком.

Представившись инспектором Го, он без особого труда получил интересующую его информацию.

Накануне ни один самолет после 18. 30 в воздух не поднялся.

– Я в порт! – крикнул он, повесив трубку. – Ждите меня здесь и, главное, ничего не предпринимайте!

Луиза открыла глаза. У нее болело бедро в том месте, которое тот человек прижег сигаретой, когда звонил Дагу. Поскольку она все время делала попытки порвать ремни, кулаки ее были в крови, а матрас пропитан мочой. Она кусала губы, чтобы не заплакать. Этот ужасный человек с усами сказал, что еще вернется, голос его звучал угрожающе, и он ласкал ее грудь своими жесткими пальцами. Они не давали ей ни пить, ни есть; ее терзала жажда, а незажившая лопатка причиняла жестокие мучения. Луизу била нервная дрожь. Она непременно умрет. И агония ее будет мучительной.

Около часа Даг болтался по порту, расспрашивая рыбаков, предъявляя свои документы. Нет, накануне вечером никто не брал напрокат лодку. Что же касается яхтсменов-любителей, можно бы, конечно, обратиться в администрацию, но здесь столько диких стоянок, учета никакого… Скорее для очистки совести Даг отправился все-таки в администрацию клуба, где дежурный сообщил ему, что накануне с якоря снялись всего лишь два судна: один шведский парусник с семьей на борту и моторная крейсерская яхта под голландским флагом. Фамилия шкипера Джон Де Вогт, проживает на Сен-Мартене. Она вышла в море в 23. 45. Без экипажа. Вурт тоже был голландцем по происхождению…

– Расскажите мне поподробнее об этой яхте…

Она причалила к берегу около 23.20, запаслась по максимуму продуктами в маленькой прибрежной лавочке, открытой круглосуточно, и сразу же после этого снялась с якоря, объяснил дежурный. В этих спокойных водах, которые редко треплет буря, в таком ночном плавании не было ничего необычного.

Даг поблагодарил его и вновь оказался на молу под палящим солнцем. Луиза ушла из больницы с Вуртом около полуночи. Значит, на этой моторной яхте они отплыть не могли. То есть Вурт, Вурт, вне всякого сомнения, прибыл на этой лодке. Время совпадало. Он отправился за Луизой в больницу, и… что дальше? А главное – куда?

Вернувшись в дом священника, Даг позвонил Дюбуа, чтобы предупредить: девяносто девять шансов из ста, что Вурт и Луиза все еще на острове. Если взять под контроль аэродром и порты, их можно будет задержать. Дюбуа ответил на это, что свою работу он в состоянии выполнить и без его советов, и в свою очередь поделился информацией, что накануне не была взята напрокат ни одна машина.

В отчаянии Даг повесил трубку. Выходит, у этого ублюдка на острове есть сообщник. Кто-то дал ему машину.

Он позвонил в больницу и попросил к телефону санитарку, которая дежурила накануне вечером. Она вспомнила его и разговаривала с ним довольно любезно, тем более что рыдающая мать Луизы устроила бурный скандал. Кто-нибудь видел, как уехали Луиза и ее спутник? На машине? Она не знает, но сейчас спросит дежурную внизу.

Через пять минут в трубке раздался другой женский голос, постарше.

– Это я тогда дежурила в регистратуре. Я пыталась убедить женщину остаться до утра, но она была в таком состоянии, вся взвинчена, а доктору Хендрику было не дозвониться, телефон не отвечал. Она говорила, что ей нужно уехать немедленно…

– Вы видели, как они уезжали?

– … Я прямо не знала, что и делать, такого у нас никогда раньше не было, понимаете? Вот так, срочно, под расписку…

– Они уехали на машине?

– Мужчина тащил ее за собой, тянул за руку. У меня с самого начала было плохое предчувствие, а потом они сели в этот «рэндровер», черный, как карета барона Субботы, и он сорвался с места, как вихрь…

– Вы не заметили номер машины?

– Что?

– Номерной знак. И какого он был цвета?

– Белый, как все номерные знаки здесь. Но я не успела заметить номер и…

– Благодарю вас, вы мне очень помогли.

Хотя женщина продолжала еще что-то говорить, Даг повесил трубку и повернулся к отцу Леже.

– Черный «рэндровер». Зарегистрирован на СентМари. У него здесь есть сообщник. Значит, наверняка имеется и укрытие. У вас есть карта? – спросил он, не в силах скрыть нервную дрожь.

– Где-то должна быть…

Отец Леже порылся в сундуке и из беспорядочного нагромождения бумаг торжествующе извлек пожелтевшую, порванную на сгибах карту.

Даг долго изучал ее, водя пальцем по извилистым дорогам. Большинство якорных стоянок находилось на западе, укрытых от ветра, но имелось несколько небольших бухточек на восточном склоне, до которых можно добраться по дорогам департаментского значения, где не часто встретишь машину. Впрочем, сам остров был не слишком людным, за исключением двух основных агломераций. После трех часов энергичных поисков он фактически не продвинулся ни на шаг: Вурт мог спрятать Луизу где угодно, в любом отдельно стоящем домике.

– Hello,slutty,how'stricks?[129]

Луиза в ужасе подскочила на матрасе. Деревянный потолок сместился, затопив камеру обжигающим светом, и человек с лицом, напоминающим лисью мордочку, спустился по лестнице с изъеденными ржавчиной ступеньками. За ним шел другой, представительный, в белом халате, с маской на лице и в шапочке хирурга, с натянутыми на руки резиновыми перчатками.

Они тщательно закрыли за собой люк, и человек в белом халате зажег лампу. При нем был черный чемоданчик, как у врачей, черный и блестящий. Он открыл его с сухим металлическим щелчком и вынул оттуда какой-то предмет, который Луизе разглядеть не удалось. Тот, другой, с лисьей мордочкой, хохотнул. Он приблизился к Луизе и, плотоядно облизываясь, стал шарить влажными ладонями по ее груди.

– Thatwillbesogood,youknowthat,sogoodforyou[130], грязная шлюха, – пробормотал он, переходя с английского на французский.

Он наклонился, мазнув ширинкой по ее пересохшему от жажды рту, и она почувствовала, как к горлу подкатывает комок тошноты.

Человек в белом положил руку в резиновой перчатке на плечо усатому и резким движением оттолкнул его к стене. На какое-то мгновение она ощутила безумную надежду, что он пришел ей на помощь и они сейчас станут драться. Но этот плюгавый, омерзительный усач продолжал хихикать, в то время как человек в белом поворачивался к Луизе медленно, как фокусник, который готовится исполнить свой лучший фокус. Он коротко и резко согнулся в шутовском поклоне и показал ей предмет, который держал в руках. Это был хирургический инструмент – небольшая пила, тонкая и блестящая. Луиза почувствовала, как внутри у нее все сжалось.

– Нет! Нет!

Человек в белом покачал головой, словно перед ним находился упрямый ребенок, уселся на матрас рядом с ней и схватил ее правую руку, отчего она инстинктивно сжала ее в кулак. Она отчаянно металась в своих путах, а он держал ее запястье на коленях и спокойно прилаживал пилу у основания мизинца. Усатый приблизился, встал сзади и зажал ее голову у себя между бедер, почти придушив ее своими яйцами. Но Луизе было сейчас не до этого. Потому что человек в белом начал пилить, и она не могла думать ни о чем, только кричала, и ее отчаянный крик бился о влажные камни старого заброшенного колодца.

В дверь постучали. Отец Леже пошел открывать, сопровождаемый безучастным взглядом Дага. На пороге никого. Только вздрогнули ветки манцинеллы. Он собирался уже закрыть дверь, как вдруг взгляд его упал на небольшой продолговатый пакет, лежащий прямо на земле. Тяжело вздохнув, он наклонился. Пакет оказался легким и влажным. Белая этикетка с заглавными буквами «ЛЕРУА» была приклеена на подарочную коробочку из красной блестящей бумаги. Отец Леже вернулся в комнату, неся пакет на вытянутой руке. Не говоря ни слова, он протянул его Дагу.

– Что это?

– Не знаю. Но думаю, что это плохо.

– Плохо?

– Очень плохо. Готовьтесь к тому, что это может стать для вас потрясением.

– Но о чем вы говорите, ради бога? – прокричал Даг, разрывая бумагу.

Небольшой предмет, который находился в пакете, вывалился на стол с глухим стуком. Даг прищурился и склонился, чтобы лучше разглядеть.

Впервые в жизни он почувствовал, как у него на голове дыбом встали волосы. По всему телу побежали мурашки. Кажется, он закричал? Но сам он этого не слышал. Все его ощущения были сосредоточены на том, что находилось перед его глазами.

На деревянном столе лежал палец, аккуратно отсеченный у самого основания. На смуглой коже выделялся розовый лак ногтя.

Судорожно сжался желудок, по пищеводу взметнулась горячая волна желчи. Даг выпрямился, пытаясь подавить неукротимый позыв. Отец Леже стоял, окаменев, прижав ладонь ко рту, словно заглушая приступ рвоты. Даг осознал, что скрежещет зубами; он заставил себя дышать медленно и глубоко. Урок, усвоенный перед лицом огромных волн-убийц в Пуэрто-Эскондидо, в Мексике: жизненные соки должны свободно циркулировать. Страх – это кислота, которая разъедает энергетические датчики.

– Как вы? – спросил его аббат.

– Сейчас пройдет, – пробормотал он, опускаясь на старый диван и пытаясь вновь овладеть собой.

Но тут же рывком вскочил. Что-то острое впилось ему в задницу. Он поднес руку к левой ягодице и вытащил из заднего кармана связку ключей. Маленький ключик на брелоке в виде дельфина. Ключ Аниты Хуарес. Вурт на этом не остановится. Зачем ей был нужен этот ключ? Вурт будет резать ее на куски живую, как можно медленнее.

Его сердце опять бешено заколотилось, он сжал кулаки. Сердце должно его слушаться, мозг должен его слушаться, у него нет права на страх, на бессмысленные стенания. Главное сейчас – это размышлять, потому что если ему не удастся понять, где держат Луизу-Ключ. Неужели Анита Хуарес была из тех, кто имеет привычку таскать с собой ключ от дома, когда уходит на задание? Вряд ли. Тем более что документов при ней не оказалось. Нет, если ей что и было нужно, как всякому профессиональному убийце на задании, так это возможность забрать причитающиеся ей деньги. Камера хранения? Анонимная ячейка в банке? Слишком заметно. В ее сумке он нашел лишь три предмета – три предмета, которые, несомненно, как-то между собой связаны. Ключ с дельфином, закрытый купальник и журнал по подводному плаванию. Даг на мгновение прикрыл глаза, и внезапно его пронзила догадка.

– Клуб подводного плавания!

– Что?

– Ключ Аниты Хуарес. Это, разумеется, ключ от шкафчика в клубе подводного плавания.

Отец Леже внимательно взглянул на него.

– Но о чем вы говорите?

– Об этом ключе! Вот этом, с дельфином. И о журнале по подводному плаванию, который я нашел у нее в сумке вместе с купальником.

– Это что, какой-то ребус?

– Ad usum Delphini: для дофина! С самого начала мне подсовывают лишь разрозненную информацию, как эти книжки с вымаранными строчками, предназначенные для дофина, юного сына Людовика Четырнадцатого. Но настоящий текст постепенно проступает. Вы помните дело Джонсон? Дженифер тоже посещала клуб подводного плавания. Вы не видите здесь никакой связи?

– Ну… вы полагаете, убийца находит своих жертв в клубе подводного плавания?

– Очень даже может быть. Во всяком случае, это нечто такое, что имеет для него значение, и он вполне мог оставить деньги для Хуарес в ячейке одного из таких клубов. В ячейке, ключ от которой находится у нас. И где, вполне возможно, есть и еще что-нибудь любопытное.

– И мы взмахом волшебной палочки вычислим нужный нам клуб среди двух или трех тысяч таких клубов, расположенных на Карибах?

Не слушая священника, Даг принялся лихорадочно рыться в своем рюкзаке и наконец извлек оттуда помятый журнал. Все лучше, чем сидеть здесь и думать о том, что они сделали с Луизой и что, возможно, делают с ней как раз сейчас.

– Вот. «Апноэ 2000». На английском. Вся информация о подводной охоте, так-так, профессиональное снаряжение, так-так, список всех клубов, где практикуют подводное погружение с остановкой дыхания… С остановкой дыхания… Это требует смелости, выдержки, самообладания и желания победить среду, в которой ты – чужеродный элемент.

– Дагобер, мы теряем время, а Луиза нуждается в помощи, – вздохнул отец Леже, не отрывая глаз от зловещего кусочка плоти.

– Нет. Мы как раз начинаем тянуть за нитку, разматывая клубок. Двоих мальчишек, которые служили прикрытием Хуарес, утопили. Все сходится. Вы когда-нибудь занимались подводным плаванием с задержкой дыхания, отец мой?

– Немного, еще в молодости. Не как профессионал, просто…

– Взгляните на этот список и отметьте известные вам клубы. Выделите те, которые кажутся вам достаточно крупными, чтобы гарантировать клиентам анонимность.

Отец Леже возвел глаза к небесам, чтобы призвать их в свидетели, и взял журнал.

Васко смахнул невидимую пыль со своей футболки Версаче цвета морской волны, поменял золотые часы «Патек Филип» на спортивную модель «Брейтлинг».

– Что ты делаешь? – спросила его Шарлотта.

Она чувствовала легкое опьянение – за обедом она, похоже, перебрала. Васко в это время, нахмурив брови, с кем-то разговаривал по телефону, задавая собеседнику отрывистые вопросы. Она и сейчас продолжала пить, одна, облокотившись на перила на носу корабля, глядя, как небо заволакивают облака. Собирался дождь. Она любила дождь. Короткий, энергичный вечерний дождь. Она чувствовала себя старой и уставшей. Двадцать пять лет. Из них двадцать – борьба за выживание, за место под знойным карибским солнцем. Дождь был так нужен ее обожженной душе.

– Я узнал все, что хотел. Скажи Диасу, чтобы приготовил глиссер, – ответил Васко, натягивая жилет без рукавов, но со множеством карманов, который, как ей было известно, предназначался для особых случаев: с кровопусканием.

– Ты куда?

– Мне нужно кое-что сделать, querida. Я вернусь завтра, не беспокойся.

– Ты нашел Вурта? Где он?

– По моей информации, Вурту заплатили, чтобы он устранил твоего папашу и его девку.

– Что? Вот ублюдок!

– Не говори так о своем отце.

– Да я не о нем, а об этом мешке дерьма, о Вурте! Как вспомню, как он лез ко мне во время ужина, козел старый!

– Он лез к тебе? Черт, он у меня подавится своими яйцами!

– А мой отец знает, что за ним охотится Вурт?

– Нет. И я не знаю, как с ним связаться. Вот почему мне нужно идти. Прямо сейчас.

Шарлотта почувствовала озноб: весьма непривычное ощущение в этих жарких широтах.

– У меня плохое предчувствие.

– Не говори глупости.

Внезапно она испытала необыкновенный прилив нежности, какую чувствуют к старшему брату, неугомонному и обожаемому.

– Васко, я…

Она замолчала, не в силах произнести слова, которых никогда не слышала.

– Я знаю. Я тоже. До завтра.

Шершавой ладонью он коснулся ее щеки и закрыл за собой дверь каюты.

Она бросилась к графинчику с дайкири, но больше всего ей хотелось сейчас уткнуться лицом в плюшевого мишку, которого у нее никогда не было.

Фрэнсис Го, ругаясь, открыл дверь. Дождь лил как из ведра, он промок до нитки, но у порога вынужден был искать ключ, перерывая снизу доверху свой дипломат. Эта старая дура Мария-Тереза, наверное, все еще торчит у парикмахера. Он чувствовал себя совершенно разбитым. От двери он направился прямиком к бару, рассчитывая согреться стаканчиком рома. Го уже протянул руку к бутылке, когда его остановил запах горелого. Он почувствовал, как сжимается желудок и подкашиваются ноги. Он вынул из кобуры револьвер и медленно, чувствуя, что сердце вот-вот разорвется в груди, двинулся в сторону кухни, отчаянно надеясь, что это просто бытовой несчастный случай. Может, забытая на плите кастрюля. Но подгоревший металл пахнет иначе, и Го знал, он был совершенно уверен: это не несчастный случай. Это была смерть, и он шел ей навстречу. Дверь была приоткрыта. Он распахнул ее ударом ноги и мгновенно охватил взглядом все подробности.

Электрическая четырехконфорочная плита, которую он подарил жене на Рождество, была включена. Мария-Тереза, с широкой коричневой полоской грубого оберточного скотча, стянувшего рот, лежала на спине на кухонном столе. Стол был пододвинут к плите, и ее связанные проволокой руки лежали на раскаленных докрасна конфорках. Они и издавали этот запах горелой плоти. Ее грузное тело судорожно вздрагивало. Под столом растекалась широкая лужа мочи.

Го бросился к ней, чувствуя во рту нестерпимую горечь. Большие карие глаза жены безумно вращались в орбитах, кожа была мертвенно-серого цвета.

– Любимая… – пробормотал он, пытаясь развязать ее руки.

Но не успел. Его остановил сильный удар в спину, резкий толчок вперед, который бросил его на истерзанное тело жены. Одновременно он почувствовал, что его будто рассекли пополам… Не веря собственным ощущениям, он опустил глаза и увидел острие гарпуна, торчащее из груди. Гарпун… Это слово в течение нескольких мгновений прокладывало себе путь к его затуманенному сознанию, которое до сих пор не могло осмыслить то, что случилось с его женой. Гарпун пронзил ему грудь. Он хотел обернуться, но чья-то рука ударила его между лопаток, вбивая зазубренный наконечник еще глубже, и струя крови брызнула на цветастое платье Марии-Терезы.

Го тяжело рухнул на жену, распоров ее тело острым, как бритва, острием. Сзади он услышал смех. Затем почувствовал, что с него стягивают брюки, трусы, раздевают его, но не мог пошевелиться, настолько сильной была боль. Мысль о расколотых ребрах и пронзенных легких парализовала его. Чья-то затянутая в перчатку рука, проскользнув под необъятным животом, крепко ухватила его член.

– Ну что, Фрэнсис, тебе больше не хочется ее трахнуть? Вспомни, как тебе было хорошо. Вспомни, как было хорошо трахать их всех, когда они были на последнем издыхании. Давай, трахни ее!

Го попытался что-то сказать, но поток крови хлынул у него изо рта, заливая лицо жены, чьи руки уже превратились в обугленные головешки. Она обратила на него глаза, глаза обезумевшей от боли лошади, и он всхлипнул от бессилия и страдания, попытался произнести «любимая», в это самое время рука в перчатке одним точным движением отсекла его член и бросила на раскаленную добела конфорку. Боль взорвалась у него между ног, как удар хлыста, но он не способен был даже закричать. Та же рука схватила его за волосы и приподняла ему голову.

– Смотри, Фрэнсис, как поджаривается твой х… Держу пари, ты сдохнешь раньше, чем он обуглится.

Кровь лилась, растекалась по плиточному полу, омывала ноги человека, неподвижно стоящего и вдыхающего запах горелой плоти. Перед глазами Фрэнсиса Го все плыло, его изуродованный пах пульсировал ритмичными толчками возле живота жены, которая лежала неподвижно, закатив глаза. А Инициатор смеялся своим радостным, детским смехом, словно Фрэнсис отмочил особенно удачную шутку. Го ни на мгновение не вспомнил о своих бывших жертвах, не испытал ни малейшего сожаления о том, что когда-то сделал. Если он о чем-то и думал, так это о том, с каким бы наслаждением он раздавил Инициатора, чтобы его мозг брызнул на стены из расколотого черепа. Всхлипнув в последний раз, он умер, уставив остекленевший взгляд на свое мужское достоинство, обугливающееся на конфорке.

Инициатор склонился над грузным телом, положил ладонь на оперение стрелы, торчавшей между лопатками, и всем весом навалился на нее. Кончик гарпуна, воткнутый в грудь Марии-Терезы, пронзил мягкую плоть, вызвав последний конвульсивный спазм. Она была мертва. Он отошел, прислонил к холодильнику ружье для подводной охоты, засунул руку в перчатке в карман своей спортивной куртки и вытащил оттуда часы, очень похожие на те, какие носил Даг. Штучная вещь, такую легко опознать. Он бросил часы под ноги и раздавил их каблуком, а затем обильно смочил кровью, растекшейся по плиточному полу. Затем ногой отбросил их под стол, на котором лежали два трупа. Следователям будет над чем поломать голову.

Затем, вытирая за собой следы половой тряпкой, он, пятясь, добрался до порога кухни. Здесь он снял перчатки, резиновые сапоги и фартук мясника, тщательно сполоснул все в ванной, вымыл лицо, забрызганное кровью Го, случайно слизнув при этом несколько капель, но тут же с отвращением выплюнул: этот ублюдок мог быть инфицирован.

Все было в полном порядке. Он аккуратно сложил вещи в свою спортивную сумку, опустошил канистру бензина, небрежно чиркнул спичкой, бросил ее на пол у занавески и не спеша направился к выходу. Люди на улице торопливо шагали под проливным дождем; он набросил капюшон. Летний сезон на Антильских островах имел свои хорошие стороны: ежевечерний двухчасовой дождь.

– Ну что? – нетерпеливо спросил Даг.

– По правде сказать, я не вижу…

Даг выхватил журнал из рук священника и принялся лихорадочно перелистывать страницы. Несомненно, ответ был где-то здесь. Он собирался уже бросить свое занятие, когда внимание его привлекло одно объявление. Клуб «Дельфин». Он громко прочел:

– «Плавательный комплекс… погружение… кислородные баллоны, задержка дыхания… серфинг… прокат яхт, морское рыболовство… » Все, как в большинстве клубов подобного рода, куда свободно может прийти любой. И прямо здесь, в Сент-Мари. Слишком удачно, чтобы это оказалось правдой!

– Боюсь, вы потревожили хищника в его логове.

– Я иду туда. Оставайтесь здесь на случай, если появятся новости.

Даг пулей вылетел из дома и побежал к гаражу, где сдавали напрокат машины, в то время как отец Леже, качая головой, рассеянно перелистывал журнал.

Старая колымага канареечного цвета тряслась на скользких выбоинах, но Дагу было наплевать на удобства. Он сосредоточился на пустынной дороге и чуть было не пропустил ржавый щит, указывающий на клуб «Дельфин». Он так резко повернул, что заскрежетали шины, скатился по обсаженной олеандрами и превратившейся в настоящую трясину узкой дороге; она привела его на белый песчаный берег. Он затормозил, взметнув фонтаны грязи, и стал осматривать окрестности.

Белое длинное строение, две пристройки из листового железа, доски для серфинга, сложенные на какой-то металлической решетке, два качающихся под дождем парусника. Световая желто-сине-белая реклама, в настоящий момент погашенная, представляла собой изображение пловца в ластах над улыбающимся дельфином. Даг распахнул дверцу машины, вышел под проливной дождь и направился к главному зданию. Когда он добрался до входа, вода стекала с него ручьями. Мощный поток музыки в стиле техно вырывался из просторной, освещенной неоновым светом комнаты, где какой-то подросток разбирал инвентарь для подводного плавания.

– Клуб открыт? – прокричал Даг, пытаясь перекрыть музыку.

Мальчишка подпрыгнул от неожиданности, выронив из рук редукционный клапан.

– Moinpakaten аiеп[131]. Вы хотите плавать? Сегодня?

– Мне нравится любоваться каплями снизу.

Мальчик внимательно посмотрел на него, затем произнес:

– Конечно… И вообще, мне-то все равно. Сейчас запишу вас. Это будет двести двадцать пять франков за полдня.

Он направился к высокой деревянной стойке и вытащил журнал.

Дагу пришлось выполнить кое-какие формальности, прежде чем мальчик провел его в раздевалку: большую квадратную комнату, выложенную синей плиткой, с рядами шкафчиков вдоль стен. Он протянул ему ключ с колечком в виде дельфина. Номер 55.

– Вот. Душевые рядом.

– Спасибо.

Мальчик вышел, напевая вполголоса. Даг вынул из кармана ключ, найденный в сумке Хуарес. Точь-в-точь такой же. На одном номер 55, на другом – 23. Он почувствовал дрожь. След взят верно. Он подошел к шкафчику под номером 23 и вставил ключ в замок. Металлическая створка со скрипом открылась, и Даг затаил дыхание. Ящик был пуст. Он засунул руку поглубже, пошарил там, отчего вся стойка закачалась, присел на корточки, чтобы осмотреть дно. Ничего. Кто-то успел все здесь подчистить. Он собирался уже закрыть дверцу, но передумал и пошарил за планкой: с обратной стороны что-то было прилеплено скотчем. Отодрав клейкую ленту, он извлек фотографию. Репродукция дагеротипа с изображением молодого черного раба, болтающегося на виселице. Должно быть, документ в свое время был напечатан в какой-то газете, и подпись под снимком гласила: «Заслуженное наказание для беглых рабов».

Под репродукцией курсивом набрана фраза:

Король Дагобер был смельчак и хитрец,

Да только в петле он нашел свой конец.

Даг закатил глаза, казалось чувствуя в желудке противную тяжесть. Кто-то самым откровенным образом издевался над ним. Его поездку сюда предвидели. Его заставляли бежать, как осла за морковкой. Он с яростью захлопнул дверцу шкафчика и вышел из комнаты, намереваясь расспросить мальчишку-дежурного. Пара купюр, и он сможет узнать, кому принадлежал шкафчик номер 23. Кипя гневом, он быстрыми шагами пересек коридор. Хлопнула входная дверь. Неужели клиент?

Судя по всему, нет: комната по-прежнему была пуста, на полную мощь орала музыка, а мальчик стоял, склонившись над грудой аквалангов.

– Мне нужно кое-что узнать, – произнес Даг, вытаскивая из кармана деньги.

Мальчик не пошевелился, и Даг подошел поближе. От этой сумасшедшей музыки можно оглохнуть.

– Эй, я хочу узнать, кто снимал шкафчик номер двадцать три.

Черт возьми, да этот мальчишка просто идиот! Даг ударил его по плечу, чтобы тот повернулся. И почувствовал, как у него подкашиваются ноги. Мачете расколол лицо мальчика надвое, и вытекшие мозги запачкали его щеки. Даг рывком обернулся, выпустив из рук еще теплый труп, сердце бешено колотилось. Он бросился к двери, забыв про пистолет. Они не заставят его убегать, как трусливого зайца. Он прислушался, прижав ухо к двери. Только шум прибоя и стук дождя о железную крышу. Машины он не услышал, но спуститься сюда можно и с выключенным мотором. Зато, чтобы уехать, мотор нужно завести. Значит, «он» все еще здесь. Он приоткрыл дверь. Никого. Затаив дыхание, он шагнул за порог.

Берег под проливным дождем казался пустынным и угрюмым. Под порывами ветра гнулись кокосовые пальмы. А колеса его автомобиля оказались проколоты.

Даг упал на землю и подполз к своей машине, каждую секунду ожидая пули в голову. Этот ублюдок проколол все четыре шины! Большие порезы, шириной с ладонь. Не вставая, он огляделся вокруг: на песке никаких следов колес. «Он» приехал не на машине. Тогда как? Даг резко выпрямился и бросился бежать к берегу: на песке выделялись четкие и глубокие отпечатки ласт, следы тянулись к морю и исчезали в серой воде. Ну конечно, они поимели его во всех позах. Оставалось только возвращаться пешком… Разве что… Он сделал крутой поворот и побежал обратно к клубу, увязая ногами в размокшем песке. Стараясь не смотреть на безжизненное тело мальчика, он быстро скинул тяжелую от мокрого песка одежду, оставив только черные трусы, натянул водолазный костюм стального цвета, подобрал маску и снаряжение, прихватив заодно рыбачий нож с широким лезвием и ружье-гарпун.

Дождь барабанил по теплой воде, и, когда Даг удалялся от берега, продвигаясь в открытое море, он видел расходившиеся концентрические круги. Похоже, негодяй опередил его не намного.

Он заметил большой темный силуэт и решил, что это, должно быть, корпус яхты. Он обогнул его и крепко ухватился за якорную цепь. Парусник. Почему бы и нет? Внезапно корпус сильно вздрогнул, и цепь в его руках натянулась. Это поднимали якорь. «Он» был здесь! Прямо над ним! Даг крепче ухватился за цепь и зарядил ружье.

До чего жалок этот убогий Дагобер! Он что, действительно думал, будто никто не видел, как он тяжело бежал к воде, словно шпион в старых комедиях? Инициатор нажал на кнопку, которая приводила в действие механизм подъема якоря, одновременно разворачивая паруса. Судном, с носа до кормы оснащенным электроникой, без всякого труда можно управлять из кубрика. Вообще-то все маневры он предпочитал осуществлять сам, но именно в данный момент ему необходима была полная сосредоточенность. В клуб он пришел буквально за несколько минут до Дагобера, ему как раз хватило времени, чтобы забрать приготовленный для Хуарес конверт с деньгами и оставить небольшое, но весьма трогательное послание, как велел ему Распорядитель.

Затянутый в водолазный комбинезон, Инициатор вышел на палубу и бесшумно стал пробираться к левому борту. Он поднырнул под корпус, верткий, как угорь, выставив прямо перед собой подводное ружье. Его жертва висела спиной к нему, держась за медленно поднимающуюся якорную цепь и задрав голову вверх. Дагобер, надо отдать ему должное, мог бы и впрямь стать очень хорошим детективом. Но сейчас он станет очень хорошим утопленником. На него, разумеется, повесят убийство четы Го и мальчишки, а заодно и Луизы, когда он закончит с ней играть. Как все-таки забавно, что он наконец-то сможет осуществить свою давнюю мечту: содрать с женщины кожу, не опасаясь, что его станут разыскивать, ведь это преступление припишут Леруа. Приступим…

Инициатор прицелился и выстрелил.

Стрела гарпуна легко пробила правое плечо Дага и застряла в одном из звеньев цепи, отчего та резко дернулась, затем подъем якоря возобновился. Еле сдержав крик боли, Даг опустил глаза и смог различить лишь смутный силуэт человека, стремительно бьющего вокруг себя ластами. Он переложил ружье в левую руку и выстрелил наугад, промазав в цель, которая исчезла в облаке песка. Внезапное резкое натяжение цепи заставило его дернуться, он ударился лицом, и зубы лязгнули о металл. Цепь продолжала подниматься, и он неожиданно для себя оказался на поверхности, продолжая цепляться левой рукой за цепь, к которой был безжалостно пригвожден зазубренным концом стрелы, плотно застрявшей в одной из ее ячеек. Нож находился у его правой лодыжки. Он постарался дотянуться до него, но это движение вызвало приступ невыносимой боли, и он, задыхаясь, прекратил попытку.

Инициатор вскарабкался на борт по лестнице наружного трапа и нажал на кнопку спуска якоря. Даг почувствовал, что цепь снова начала разматываться, и над его головой вновь сомкнулись волны. Что за игру затеял этот ублюдок? Прижавшись маской к цепи, избегая лишних движений, он почти ничего не видел. Сколько кислорода оставалось в баллоне? Он сможет продержаться еще полчаса? Толчок, и новая волна чудовищной боли. Ему казалось, что у него отрывают руку. Якорь остановился на полпути. Раздался гул мотора, и в неприятной близости от него начал крутиться винт. Дага волокло за яхтой, как огромную резиновую куклу. Эта скотина утопит его, затем отцепит и бросит тело в воду. Несчастный случай: неловкий пловец случайно поранил себя из своего же ружья.

В конторе автомобильного проката Франсиско взглянул на записи в журнале и подскочил от неожиданности: оказывается, Леруа арендовал машину. Он повернулся к одному из служащих, Мо:

– Ты сдавал старую «двухсотку»?

– Ну да, парень еще очень спешил.

– А разрешение у него было? Ты не запомнил номер?

Чтобы водить машину на острове, нужно было купить местные права (7,5 американских доллара).

Мо пожал мощными плечами.

– Да ладно тебе. У него была наличка, и он спешил, ясно? Ну чего ты злишься, будто он бомбу подложил во дворец?

– Кретин, – отворачиваясь, пробормотал Франсиско. На любую критику Мо реагировал приблизительно так, как тяжелый китайский танк на взбунтовавшегося студента.

Зачем Леруа понадобилась машина? Он что, собирался прочесать весь остров? Может, он что-нибудь знал про Луизу? Франсиско вытер залитое потом лицо. Любое упоминание имени Леруа вызывало у него желудочные колики.

Даг попытался шевельнуть правой рукой: никаких ощущений. Он был абсолютно обездвижен, а в светлой воде виднелась тянувшаяся за ним широкая кровавая полоса. Чтобы держаться покрепче, он обхватил цепь ногами: не хватало еще соскользнуть. Мотор заглушили, и теперь парусник довольно быстро шел, удаляясь от берега и подскакивая на волнах. Даг старался дышать спокойно и медленно. Нужно было экономить силы и кислород.

Как только яхта окажется в открытом море, на него набросятся акулы, неминуемо привлеченные запахом крови, которая окутывала его розоватым шлейфом. То-то будет пиршество для акул и барракуд. Он пропал. С самого начала он вел дело как последний идиот, вот и примет вполне им заслуженную идиотскую смерть. Как глупо, тем более что его цель была близка.

Черенок стрелы рассчитан на груз в несколько сотен килограммов. Нечего и думать переломить ее. Единственным возможным решением было попытаться продвинуть ее еще глубже, чтобы она вышла вся целиком, тогда за ней потянется нейлоновый шнур. Затем нужно будет взять нож и перерезать шнур. Детская забава.

Парусник скользил довольно быстро, вода стала заметно холоднее, глубина увеличилась. Даг различал уже коралловые рифы. Через несколько минут он окажется в открытом море. Он дрожал всем телом, ему было очень холодно: последствие шока и потери крови. Так он в два раза быстрее израсходует оставшийся у него кислород. Быстрая смерть. Все лучше, чем акульи челюсти. Но нет, нет, ни о какой смерти и речи быть не может.

Он крепко уперся ногами в звенья якорной цепи, положил левую руку на черенок стрелы и глубоко вздохнул. Когда Лестер был в Мауи, ему пришлось встретиться с «Джоус», легендарной волной; выжить после нее можно было лишь чудом. Когда Даг спросил его, что он почувствовал, когда оседлал это чудовище, тот ответил: «Ничего. Когда встречаешься с „Джоус", ты не думаешь. Ты действуешь». Главное, не думать. Вытягивать. Он боли он чуть было не потерял сознание, на какое-то мгновение в глазах у него потемнело. Потом он увидел свою правую руку, всю в крови, и нейлоновую нить, выходящую из плеча. Он с трудом поднял правую ногу так, что колено коснулось груди, и, нащупав левой рукой рукоятку ножа, схватил его.

Даг позволил себе несколько секунд отдыха. Сердце колотилось слишком сильно, и перед отяжелевшими веками порхали черные бабочки. Сейчас терять сознание было никак нельзя. Он судорожно вцепился пальцами в резиновый черенок, приложил заостренное лезвие к нейлоновой нити и резко надавил. Ничего. Еще попытка. Нужно как следует натянуть. Пальцы дрожали, и он с трудом опять приладил лезвие. Внезапно нить поддалась, вызвав новое кровотечение. Дага отбросило назад.

Цепь плыла почти горизонтально, медленно удаляясь от него. Он потрогал зияющую рану. Он чувствовал слабость, и еще ему страшно хотелось спать. Его охватило неодолимое желание опуститься на песок, прямо здесь, на дне, свернуться калачиком у скалы и заснуть. Песок казался таким мягким. Медленно и так успокаивающе колыхались водоросли. Мимо проскользнул косяк желтых рыбешек, задев его бок. Рыбы. Акулы. Опасность. Он освободился от тяжелого баллона, резко оттолкнулся ногами и стал выбираться на поверхность.

Воздух был теплым, удушливым. Возможно, ему так показалось в сравнении с подводной прохладой. Даг жадно вздохнул. Оказывается, он был не слишком далеко от берега. Он увидел, как яхта, расправив паруса, исчезала за оконечностью бухты. Восьмиметровый шлюп под нидерландским флагом. Несомненно, взятый напрокат. Даг вытянулся на спине, засунул нож обратно в чехол у лодыжки и стал колотить ногами, помогая себе левой рукой и крепко прижав правую к боку; и он старался понять, много ли потерял крови.

Инициатор покинул кабину, удивленно приподняв брови. Вот уже некоторое время яхта скользила быстрее, словно избавившись от балласта… Он перегнулся через леер кормы и увидел свободно болтающуюся цепь, подскакивающую в пенных волнах. След крови понемногу растворялся в воде. Он с яростью хлопнул ладонью по деревянному краю. Леруа удалось освободиться! Ну конечно, нельзя было терять время и играть с ним. Он торопливо вернулся в кабину и взял трубку радиотелефона.

– Да? – отозвался резкий голос.

– Я взял у вас напрокат четырехмачтовик.

Голос человека на том конце провода стал гораздо мягче:

– Ах да, да. Что-то не в порядке?

– С яхтой все в порядке, чего не скажешь про нашего общего приятеля Леруа. Он упорно путает нам карты. Как я вам уже говорил, я очень щедро вознаграждаю тех, кто оказывается мне полезен. И потом, есть еще кое-что, понимаете… это касается вас лично…

– Что я должен сделать?

– Оказать мне небольшую услугу. Вот что…

Дагу казалось, что он плывет уже много часов; каждое движение давалось с трудом, и глаза закрывались сами собой все чаще и чаще. Небо заволокло поперечными черными и белыми полосами. Неужели гроза? Но шума никакого не было. И вообще, никаких звуков, кроме шума моря и ветра. Казалось, ноги его налиты свинцом. Зачем продолжать бороться? Отдохнуть одно мгновение, всего лишь одно мгновение. Заснуть.

Он с облегчением почувствовал, как сознание куда-то уходит, но вдруг голова сильно ударилась обо что-то твердое и острое, и этот приступ боли заставил его очнуться. Он только что наткнулся на стоящий торчком риф. Он протянул руку, жадно схватился за развороченный камень и, опустив ноги вниз, понял, что может коснуться дна. Берег был в десяти метрах.

Пошатываясь, он вышел из воды. Дождь перестал, но на горизонте еще теснились большие черные тучи. Его машина стояла там, где он ее оставил, а из клуба подводного плавания по-прежнему доносилась ритмичная танцевальная музыка. Чайка пролетела над ним совсем низко и с громким криком бросилась в сторону моря. Даг обессиленно повалился на берег, больно ударившись плечом о землю. Песок окрасился красным. Он пополз в сторону клуба.

Вокруг тела убитого мальчика жужжали мухи, они облепили его залитое кровью лицо. Целые полчища мух. Их монотонный речитатив наслаивался на истеричную пульсацию контрабаса из компактного электрофона.

Даг дрожал так сильно, что с трудом смог взять телефонную трубку и набрать номер.

– Вы позвонили в службу спасения. Я вас слушаю… – ответил ему голос с сильным креольским акцентом.

Даг хотел что-то сказать, но из губ вырвалось лишь невнятное бормотание: аппарат выпал у него из рук, и он потерял сознание, в то время как на том конце провода продолжал надрываться голос дежурного.

Дюбуа раздраженно стукнул по столу ребром ладони. Го и его жена убиты! Их дом сожжен! Среди обломков найдены часы Дага… И теперь еще этот вызов из клуба «Дельфин». Эта сволочь Леруа издевался над ним с самого начала! А он, Дюбуа, должен предпринять все возможное, чтобы схватить его. Убийца разгуливает на свободе в Сент-Мари. На его совести убийства полицейского, женщин, детей! Из ящика письменного стола он достал бутылку рома и отхлебнул прямо из горла. Сомнений нет, всех этих женщин: Лоран Дюма и других – убил Леруа. И, подобно многим убийцам, он не мог устоять перед искушением скрестить шпаги с полицией. Го оказался прав: он был слишком наивен. Вспомнив Го и его жену, представив себе, что Леруа заставил их вынести, он перекрестился. Как только человек мог совершить подобное? Прежде чем выйти из кабинета, он суетливо проверил, заряжен ли его пистолет.

Даг повернул голову и увидел пару черных начищенных ботинок в луже крови. Почему он лежит на земле? Внезапно память вернулась к нему, он захотел подняться, но, оказывается, его крепко держали, и чейто голос произнес:

– Спокойно, мы вас перевязываем. Не дергайтесь так!

В тело вонзилась иголка, затем в поле его зрения попали носилки, он почувствовал, что его поднимают с пола и уносят. Черные ботинки последовали за ним, и Даг поднял глаза. Камиль Дюбуа разглядывал его без особой симпатии.

– Я чуть не схватил его! – с трудом выговорил Даг.

– Хватит молоть чушь, Леруа. Вы убили Фрэнсиса Го. Вы убили этого мальчика. Вы опасный маньяк.

– Что? Го убит? – пробормотал Даг, пытаясь выпрямиться.

– Вы убили его, как и его жену, потому что он знал, что именно вы виновны в убийстве Аниты Хуарес. Потому что он знал, что вы также виновны в убийстве Лоран Дюма. Еще я уверен, что именно вы похитили Луизу Родригес. Вы безумны.

Даг метался на носилках, в то время как санитар безуспешно пытался приладить капельницу.

– Но это все не так! А служащий клуба? С какой стати мне было его убивать?

– Чтобы скрыть свое бегство. Но он успел вас проткнуть гарпуном, который как раз чистил в тот момент.

– Послушайте, Дюбуа, неужели вы сами верите в это нагромождение лжи?

– У нас есть свидетель, Леруа. Кое-кто видел, как вы убивали мальчишку. Почему, по-вашему, мы здесь?

Свидетель? Это невозможно. Заранее подготовленная комбинация. Он стал жертвой дьявольских козней.

– Ваш свидетель лжет. Я требую очной ставки.

– Мы обсудим это позже.

Дюбуа махнул водителю, и дверцы санитарной машины закрылись, но Даг успел заметить на заднем плане чью-то фигуру со множеством косичек на голове. Франсиско! Значит, это Франсиско предупредил копов, это он якобы стал свидетелем убийства мальчика. Франсиско участвовал в заговоре! Санитарная машина начала подниматься на первой скорости. Он решительно выдернул капельницу.

– Э нет, так нельзя! – наклонясь к нему, закричал санитар.

Получив от Дага удар ногами в лицо, он рухнул на металлическую перегородку, пытаясь дотянуться до звонка. Даг склонился над ним и схватил упаковку болеутоляющего, которая торчала у санитара из кармана. В этот момент водитель повернул голову и нажал на тормоза, но Даг уже успел открыть обе дверцы и кубарем покатился по песчаному берегу. Полицейская машина только-только тронулась с места, и ее еще не было видно из-за холмов.

– Стой, – закричал водитель санитарной машины, спрыгивая на землю, – остановись!

Даг сделал вид, будто бросается на него, и шофер поспешил спрятаться за машину. Ему не платили за то, чтобы он голыми руками дрался с серийными убийцами. Полицейская машина, тяжело кряхтя, перевалилась через холм. Даг бросился в заросли, не обращая внимания на острую боль в руке, и скатился по склону, ведущему к морю. Скрип тормозов, разъяренные возгласы. Голос Дюбуа: «Он очень опасен. Не рискуйте понапрасну». Потрескивание радио. Он, несомненно, требовал подкрепления. Даг крался вдоль скалы, цепляясь за ветки здоровой рукой. Хруст, шаги, восклицания. Дюбуа и его люди начали облаву. Он пробирался в расселине скалы, карабкался по мокрому песку. Ветер усилился, волны разбивались о мыс. Он свернулся калачиком в защищенной от ветра небольшой пещере, где было влажно от водяной пыли и отвратительно пахло протухшими крабами. Скоро станет совсем темно. Им придется прервать поиски. Тем более что надвигалась гроза. Даг постарался сделаться невидимым, бесшумным и неподвижным, как эта белая скала, что нависла у него над головой.

Глава 16

Гроза длилась добрых два часа, и последние раскаты грома еще раздавались над морем. Невидимый в своем темном резиновом комбинезоне, Даг медленно крался вдоль зарослей, прислушиваясь к малейшему шуму в ночи. Действие вколотых анальгетиков начало уже проходить, ноги подгибались от слабости, и он остановился в тени огромного бананового дерева, чтобы проглотить пару пилюль. Его обвиняют в убийстве! Да еще каком: в убийстве офицера полиции! Должно быть, копы просто мечтают подстрелить его, как зайца.

Метрах в ста впереди он увидел церковь. В доме священника горел свет. Должно быть, Дюбуа уже допросил отца Леже и, возможно, даже оставил караульного на случай, если Леруа вернется. Он прищурил глаза, силясь разглядеть затаившуюся в темноте фигуру. Но все казалось спокойным: обычный воскресный вечер. Слава богу, полицейские силы Сен-Мартен большой численностью не отличались. Какое-то движение в лесной поросли заставило его подскочить, но, услышав характерное похрюкивание, он успокоился. Из сумрака возник кабан, волоча за собой веревку, которой был привязан к колышку. На его черной волосатой морде читалось явное удивление от неожиданной встречи. Даг почесал его за ушами, затем нагнулся как можно ниже, стал продвигаться на корточках, как когда-то в армии, держа в руке нож с выставленным вперед лезвием.

Вдалеке проехала машина с включенными фарами. Напрасно они пытаются прочесать остров: ночь была темной, к тому же здесь имелось слишком много мест, где беглец мог бы спрятаться; не организовав серьезную облаву, поймать его невозможно. Какой-то треск справа. Приглушенный шум. Все говорило о том, что здесь кто-то есть. Он застыл. Похоже, человек только что переменил положение. Эхо доносило его учащенное дыхание. Даг обшаривал взглядом темноту, ни на чем не останавливая взгляд надолго. Силуэт полицейского в униформе отделился от ствола дерева. Даг отпрянул, босые ноги бесшумно ступали по траве. Кабан дружески захрюкал. Даг приблизился к нему, взял за шею и резким движением перерезал веревку, которой тот был привязан к колышку. Удивленный кабан встряхнулся. Даг приник к его боку, прижав губы к уху животного:

– Иди, иди вперед…

Кабан послушно двинулся к дому, радостно обнюхивая все, что попадалось на его пути. Полицейский под деревом внезапно выпрямился, поднеся руку к поясу, затем, заметив издалека кабана, пожал плечами и вновь прислонился к стволу.

Под прикрытием животного Даг продвигался метров двадцать, потом скрылся в высокой траве. Кабан остановился, удивленно устремив на человека свои маленькие глазки. Затем весело ткнул его мордой. Кабан-шутник. Опустившись на траву, Даг пополз вперед, обогнул дом священника, чтобы оказаться под окном кухни. Кабан весело потрусил за ним.

– Эй ты, потише! – приказал ему Даг, выпрямляясь и осторожно царапая оконное стекло.

Животное пыхтело, заглушая шум, который он производил.

Широко распахнутая дверь кухни позволяла видеть угол гостиной, где, обхватив голову руками, сидел отец Леже. Встревоженный, Даг снова поднес руку к окну. Казалось, отец Леже был глубоко погружен в свои мрачные мысли; комок оберточной бумаги валялся у его ног.

В одной из вилл, что прилепились на берегу, нависая над морем, старик устало массировал виски. Фрэнсис Го мертв, эту новость только что сообщили по радио. «Полицейский инспектор из Сент-Мари и его жена жестоко убиты. Подозреваемому номер один, бывшему моряку, известному своей кровожадностью, удалось бежать». Леруа никуда не денется. А потом очередь дойдет и до него самого. Не следовало ему во все это вмешиваться, он не должен был брать эти грязные деньги, не должен. Инициатор свидетелей не оставит, в этом можно не сомневаться. Он уже в пути, как живое воплощение Старухи с косой и в ухмыляющейся маске. Он в пути с тех самых пор, как появился Дагобер Леруа, невольный разносчик смертельной болезни. Крысы неумышленно разносят чуму, а Леруа принес на своих плечах дьявола.

Старик опрокинул в себя стакан полупрозрачного рома. Рука дрожала, и часть жидкости он вылил на свои элегантные брюки в клеточку. Затем он стал пить медленно, не чувствуя вкуса, устремив глаза за горизонт. Он знал, что скоро умрет. Он всегда знал, что это плохо кончится. Как он мог позволить втянуть себя в этот дьявольский квартет? Как мог он решить, будто деньги важнее всего остального? Важнее всех этих женщин, брошенных на растерзание монстрам? Заслон. Он был их Заслоном. Злоупотребляя своей должностью, он прикрывал их поступки. Он не желал знать больше того, что было необходимо. Но он знал. Какое-то время он подумывал о том, чтобы донести на них, отдать в руки полиции. Но никакая тюрьма, никакое убежище не могли бы его спасти от ненасытной жестокости Инициатора.

Он налил себе второй стакан, который с жадностью выпил до дна, затем третий, и привычное жжение в желудке показалось ему спасательным кругом. Стоит только подумать о том, что Инициатор может явиться сюда и мучить его медленно, очень медленно, терзать его изможденное тело, проникая длинной стальной иглой в его плоть, протыкая кишечник, разрывая внутренности… Стакан выпал у него из рук и разбился. Он беззвучно разрыдался, уронив руки на колени, уставясь в пол. Вдруг он поднял осколок разбитого стакана. Он не вынесет мучений, он будет кричать, молить, унижаться, запачкает испражнениями брюки. Нет. Такого удовольствия он ему не доставит. Он взял осколок, поцеловал его сухими губами, затем резким и уверенным движением провел по горлу. Осколок легко вошел в плоть, перерезав артерию. Хлынул фонтан крови, заливая руки старика, скорчившегося в кресле. Он запрокинул голову назад, зажимая рану рукой, и увидел полоску света, пересекающую звездное небо. «Надо же, самолет… » – машинально подумал он. Секунду спустя он был уже мертв.

Даг собирался уже постучать сильнее, как вдруг в дверь дома священника позвонили. Он застыл, сжав рукой хребет кабана, жующего какие-то стебельки. Священник поднялся, и Даг увидел, как осунулось его лицо за то время, что они не виделись. Вытянув шею, Дагу удалось разглядеть, что в дом кто-то вошел. Коп? Отец Леже отступил на шаг, и Даг мгновенно пригнулся, опасаясь, как бы его не заметили. Какое-то время он выжидал, затем снова украдкой бросил взгляд в окно.

Посетителем был не кто иной, как Франсиско, с мачете в руках. Отцу Леже угрожала опасность! Внезапно в ночи раздался шум мотора, оглушительный стрекот мопеда. Не раздумывая, Леруа ринулся прямо в окно.

Франсиско вздрогнул, резко повернулся в сторону кухни. Это еще что… Леруа! Леруа в осколках стекла, из одежды на нем имелись только трусы и жилет для подводного плавания, плечо было стянуто отвратительно грязной повязкой, а в руке зажат нож для подводной охоты. Схватив священника, Франсиско приставил к его горлу мачете.

– Одно движение, и я перережу ему глотку.

– Отпусти его, ублюдок. Немедленно отпусти его.

– Прости, Леруа, но это неправильный ответ.

– Как ты можешь…

– Это все из-за тебя, – с ненавистью бросил тот, – но ты ее никогда не получишь! Никогда!

– Ты предпочитаешь видеть ее мертвой, лишь бы не со мной, так, да? Какое же ты убожество.

– Она будет моей, он обещал мне.

– Он? Кто это – он?

– Заткнись! – неожиданно завопил Франсиско. – Заткнись, или я прикончу старика.

На горле отца Леже выступила полоска крови, он судорожно сглотнул, но не произнес ни звука. Свободной рукой Франсиско вытер капельки пота, блестевшие у него на лбу.

– Сейчас ты отправишься со мной, и никаких фокусов, понял, Леруа? Просто послушно отправишься со мной.

– Да не психуй ты так, жалко на тебя смотреть.

– Заткнись! Слышишь, заткнись!

Три коротких удара в дверь заставили всех застыть на месте.

– Полиция! – раздался приглушенный голос. – Открывайте!

Взбешенный Франсиско отступил в сторону кухни, увлекая за собой отца Леже. Даг прочел в его глазах, что он не колеблясь убьет аббата и предоставит полиции возможность обнаружить труп священника рядом с кровожадным Леруа. Он увидел, как ладонь Франсиско сжалась на рукоятке мачете, и приготовился уже броситься на него, какие бы это ни повлекло последствия, но Франсиско вдруг поднял руки над головой, уронив оружие. За его спиной стоял человек, который, как и Даг несколько минут назад, видимо, проник через разбитое окно. В правой руке он держал пистолет, дуло которого было приставлено к правому уху Франсиско, а левой он тянул его за косички, пододвигая к свету. Даг тотчас же узнал вновь прибывшего, который дружески ему улыбнулся.

– Сеньор Леруа, полагаю? Encantado![132] Вам очень идет такая одежда, – заявил Васко Пакирри, встряхивая шевелюрой, которая доходила ему до пояса. – Откройте моим друзьям, они остались на улице, – добавил он по-английски.

– А тот, в засаде? – поинтересовался Даг тоже по-английски.

– Он еще поспит какое-то время.

На пороге стояли двое мужчин лет тридцати, ярко выраженного латиноамериканского типа, в джинсах и белоснежных футболках. С короткими волосами, одного роста и с фигурами борцов; у обоих на плечах узкие кожаные чехлы. Но это явно были не музыканты, играющие на поперечных флейтах. Они неторопливо вошли и встали по обе стороны дивана, ожидая приказаний и, казалось, не замечая, что на Даге надеты лишь трусы и спасательный жилет, а их шеф приставил ствол к уху какого-то парня.

– Дагобер, скажите, этот господин именно тот, о ком я подумал? – по-французски спросил аббат, придвигаясь к Васко.

– Что он сказал?

– Он спрашивает меня, действительно ли вы Васко Пакирри.

– Он самый, падре, к вашим услугам.

Отец Леже демонстративно вздохнул.

– Как вы здесь оказались? – спросил Даг у Васко.

– Я пустил своих ищеек по следу Вурта. Мои информаторы донесли: у Вурта на вас зуб. Я понял: если держаться поближе к вам, он наверняка появится рано или поздно. Он сам или кто-нибудь из его приспешников, – весьма довольный собой, объяснил Васко, резко дергая Франсиско за шевелюру. – Этот недоделанный tonto[133] работает на него?

– Наверняка.

Васко плотоядно улыбнулся, затем внезапно застыл, увидев на столе открытую коробочку с ее зловещим содержимым.

– Это еще что такое?

– Мизинец Луизы. Вурт прислал мне его в подарок.

– Так-так. Какое дурное воспитание! Диас, Луис, не соблаговолите ли заняться этим мешком дерьма? – вежливо попросил Васко, легонько постукивая пистолетом по голове Франсиско.

Диас и Луис подошли, скептически улыбаясь и поигрывая мускулами.

– Bocaarriba![134] — приказал Васко, указывая на кухонный стол.

Диас и Луис приподняли Франсиско, как мешок картошки, и уложили на желтую столешницу, похоже не замечая его протестов и беспорядочных телодвижений.

– Отпустите меня, подонки!

– Что вы собираетесь с ним делать? – суровым тоном осведомился отец Леже.

– Педики! Ублюдки! Пустите меня, я ничего не знаю!

– Вам бы лучше выйти отсюда, падре, – предложил Васко.

– Об этом не может быть и речи!

Васко схватил отца Леже за руку и, невзирая на протесты священника, без особых усилий затолкал его в спальню и запер дверь на ключ. Священник принялся яростно колотить в дверь. Даг стоял, окаменев от ужаса. Эти типы были явно профессионалами в своем деле. Здесь должно произойти что-то ужасное. Не обращая на него внимания, Васко склонился над Франсиско, задевая своими длинными волосами залитое потом лицо насмерть перепуганного человека.

– Я ничего не знаю, пустите меня!

– Ты забыл добавить «подонки». «Отпустите меня, подонки». Повтори.

– Не-е-ет! Я ничего не знаю, говорю же вам, я тут ни при чем.

– Где Вурт?

– Не знаю! – огрызнулся Франсиско.

Васко вздохнул, обшаривая взглядом комнату. Заметив старую кладовку, он стал бормотать себе под нос по-испански:

– Это, случайно, не коробка с инструментами, а? Ну конечно! А вот интересно, что здесь есть, в этой коробочке? Молоток… плоскогубцы… гвозди… садовые перчатки… секатор… А, секатор!

Напевая «око за око, палец за палец», он вернулся к столу, прихватив по пути подушку с дивана, и бросил ее Диасу или Луису. Даг почувствовал, что покрывается холодным потом.

– Где Вурт? – снова спросил Васко, с небрежным видом щелкая секатором.

– Я ничего не знаю! – заголосил Франсиско, яростно отбиваясь. – Клянусь вам!

Даг закрыл глаза. Он был уверен, что Васко это сделает. Васко был садистом, как большинство ему подобных. Он сделает это с большим удовольствием. Он сжался, приготовившись услышать крик. Он не мог этого выносить. Но у Вурта в руках была Луиза. И может, в этот самый момент Вурт медленно ее убивает. Даг сделал свой выбор: тем хуже для Франсиско. Спокойный голос Васко между тем продолжал по-испански:

– Если верить моему пособию по садоводству, в июле положено подрезать деревья. То есть срезают плохие сучья. Начнем, пожалуй, с этого…

Раздался крик, еще ужаснее, чем Даг мог себе представить, но он тут же был заглушён подушкой. Свесив голову на грудь, не в силах открыть глаза, Даг почувствовал тяжелый запах мочи, который наполнял комнату.

– Это раз… – пропел Васко. – Где Вурт?

– Не на-до… не на-до.

Франсиско рыдал. Даг представил себе этот палец на полу, с нервными окончаниями и лоскутками кожи. Именно это они заставили пережить Луизу. Почувствовав сильное головокружение, он откинулся на спинку дивана. «Господи, прости меня. Сделай так, чтобы все это поскорее закончилось!»

– Когда я отрежу тебе все десять пальцев, – объяснял между тем Васко, – я оттяпаю тебе яйца, micarino[135].

Снова раздался душераздирающий крик, тоже, как и первый, заглушённый подушкой. Жертва брыкалась так, что трясся стол, и его ножки подпрыгивали на выложенном плиткой полу. Равнодушный голос Диаса или Луиса:

– Этот придурок себе язык откусил.

Руки и ноги Дага стали ватными; чтобы не закричать самому, ему приходилось делать нечеловеческие усилия. Он на мгновение представил себе безукоризненную и непогрешимую Элен. Что бы подумала она, увидев, как он присутствует при сцене пытки и не делает попытки вмешаться? Да, он был трусом, да, он был готов позволить убить Франсиско, чтобы спасти Луизу. Он приоткрыл глаза. Истерзанное тело Франсиско содрогалось на столе, подушка была запачкана кровью и слизью, кровь капала с его искалеченной руки, стекая на плиточный пол, где растекалась блестящими лужицами у ног Васко. Даг с удивлением отметил, что тот обут в огромные самодельные туфли, темно-синие с белым.

– Вурт? – спокойно и мягко повторил Васко.

– Ко… лодец… колодец…

– Колодец? Какой колодец?

Франсиско задыхался, рот у него был забит слюной и кровью, из уголка губ свешивался прокушенный язык, безумные глаза вращались в орбитах. Неужели это не сон? Неужели он и вправду присутствует при пытке и ничего не делает, чтобы помешать? Даг опустил глаза и увидел кровоточащую культю, а под столом, на полу, два пальца, средний и указательный, с желтыми ногтями. Он затрясся так сильно, как если бы у него в руках был отбойный молоток.

Васко осторожно зажал безымянный палец между лезвиями секатора.

– Какой колодец?

– Дорога… на Гран-Гуфр… раньше были дома… заброшенный колодец… пожалуйста… прошу вас…

Франсиско заскулил, и к запаху мочи примешался запах экскрементов.

– Я знаю, где это, – поспешил вмешаться Даг. Голос едва ему повиновался. – Это бывший квартал Де Луинес. Там рядом заброшенная кофейная плантация. Let'sgo![136]

– Возьмем мой джип, – любезно предложил Васко.

Он выпрямился, отбросил с лица волосы и небрежным жестом полоснул секатором по горлу Франсиско. Потрясенный Даг увидел, как тело Франсиско содрогнулось в последней конвульсии и фонтан ярко-красной крови хлынул из перерезанной яремной вены.

– Но… зачем? – возмутился Даг.

– Calmdown![137] Рука соскочила. Vamonos[138].

Диас и Луис отпустили Франсиско, чье тело лежало теперь неподвижно. Васко открыл дверь спальни, бесцеремонно вытащил оттуда отца Леже и выпихнул за дверь. Луис и Диас загораживали собой труп на кухне.

– Как вы объясните это убийство? – спросил Даг, забираясь на заднее сиденье джипа и с трудом преодолевая тошноту.

– Его повесят на Вурта. Не ломайте себе голову, дорогой тесть, у меня все под контролем.

Тесть! Ничего себе! Этот псих еще называет его тестем! Должно быть, Шарлотта сошла с ума, если живет с таким. Его единственная дочь сошла с ума.

– Какое убийство? – вскрикнул отец Леже. – Вы убили несчастного Франсиско, да? Вы его убили?

– При всем уважении к вам, падре, я прошу вас заткнуть пасть, – ответил ему Васко, не поворачивая головы.

Отец Леже ничего не ответил, просто сжал губы и скрестил руки. Даг тоже молча вжался в сиденье, не способный уже ни соображать, ни действовать. Его раненая рука давала о себе знать резкой, дергающей болью, и от толчков машины лучше ему не становилось.

Должно быть, он на какое-то время потерял сознание, потому что внезапно почувствовал, как его хлопают по плечу, и услышал голос:

– Дагобер! Проснитесь! Приехали!

– Как вы нашли?

– Тут все знают квартал Де Луинес, – ответил отец Леже, помогая ему выбраться из машины.

Васко остановил машину в выбоине разбитой дороге, в тени виноградных кустов. Даг покачал головой:

– Наверное, они слышали, как мы подъехали.

– Я заглушил мотор наверху. И потом, ветер в нашу сторону.

Метрах в ста Даг различил развалины того, что когда-то было богатой фермой. Ни огонька. Ни звука.

– Колодец к северо-востоку от фермы… в пятидесяти шагах от главного входа, – объяснил Даг. Он помнил, сколько раз играл с мальчишками на развалинах этого дома. – Он должен быть прикрыт деревянной доской, закрепленной за края колодца.

– О'кей. Вот, держите.

Васко протянул ему короткоствольный автомат, такой же как у него на плече и у его громил тоже.

– Вперед! – приказал он с горящими глазами. – Диас, Луис, в обход.

Пригнувшись как можно ниже, они бесшумно побежали к развалинам, аббат трусил сзади. Дагу казалось, что он принимает участие в каких-то военных маневрах, поверить в реальность происходящего было невозможно. Васко поднял руку, и все застыли в нескольких метрах от колодца, чей романтический силуэт четко вырисовывался на фоне ночи. Диас и Луис молча показали на какое-то строение, похожее на склад, и через несколько секунд Даг смог различить знакомую черную машину, спрятанную за деревьями. Они пришли туда, куда надо!

По-прежнему не издавая ни звука, они подобрались к краю колодца, выложенного белым камнем и накрытого тяжелой круглой деревянной крышкой. Васко просунул пальцы под металлическую решетку, которая его поддерживала, и постучал по замку. Даг увидел, что он был подпилен у основания. Васко улыбнулся, сверкнув белоснежными зубами. Двое телохранителей навели автоматы на колодец с выражением безразличия, никогда не сходившим с их физиономий. Васко напряг внушительные мышцы и приподнял крышку на десяток сантиметров. Диас и Луис просунули стволы автоматов в образовавшуюся щель, держа пальцы на спусковом крючке. Васко наконец удалось достаточно сдвинуть и раскачать крышку, та с грохотом упала на каменный край, а Луис и Диас включили ослепительно яркий электрический фонарь, направив пучок света на дно колодца. «Прямо операция вооруженной диверсионной группы командос», – подумал Даг.

– Всем стоять на месте, – по-английски приказал Васко, – а не то брошу гранату!

Ответа не последовало. Даг медленно наклонился над краем. Фонарь освещал грязный, окровавленный матрас, на котором, закрыв глаза, лежала Луиза. Ухватившись за ржавые прутья лестницы, он ринулся вниз с риском сломать шею.

Она дышала. Серая кожа и посиневшие губы; раненая рука, замотанная в кусок изорванного платья, прижата в боку. Но она дышала! Со слезами на глазах Даг прижал ее к себе.

– И что там? – спросил Васко, и звук его голоса эхом отразился от влажных камней.

– Никого, только Луиза. Я ее поднимаю, – ответил Даг, обхватывая Луизу, которая по-прежнему не приходила в сознание.

Какой же она была легкой! Она страшно похудела за это время. Он перебросил ее через плечо, с трудом поднялся по заросшей мхом стенке и вылез на свежий воздух.

Чтобы нос к носу столкнуться с Фрэнки Вуртом.

Глава 17

Привет, болван! – по-французски обратился к нему Фрэнки Вурт, явно довольный собой.

Даг зажмурился. К сожалению, это не было дурным сном. Он чувствовал, как противно пахло у Вурта изо рта. Он опустил глаза: Васко, Диас и Луис неподвижно лежали в траве. Сначала Даг подумал, что их просто оглушили, пока он поднимался на поверхность, но затем он заметил их широко раскрытые глаза и темные пятна на одежде. Он повернулся к Вурту, который небрежно поигрывал своим пистолетм «хеслер» с глушителем последней модели. Но Вурт не мог убить одновременно троих. К тому же аббат тоже исчез. Значит, он был не один.

– Где отец Леже?

– О нем можешь не беспокоиться, – ответил ему Вурт по-английски. – Лучше погляди, что ты наделал! Настоящая бойня! Ты станешь величайшим серийным убийцей в истории Карибских островов, дружище! Ты прикончил даже дружка своей дочери! Своего зятя, Леруа, собственного зятя! Ты редкий ублюдок!

Длинные волосы Васко развевались на ветру, под луной в зловещей смертельной усмешке сверкали белоснежные зубы, рука сжимала бесполезное оружие.

Теперь Дагу хорошо было видно распоротое зияющее горло.

Он повернулся к Вурту:

– А с какой стати мне нужно было это делать? Что-то у тебя не стыкуется.

– Ну как же, как же, кретин, слушай хорошенько: двадцать лет назад ты укокошил кучу невинных женщин. Затем решил отойти от дел. Но этот подонок Го на свою голову обнаружил правду: ты его прикончил, ну и его толстуху для ровного счета. Еще ты прикончил мальчишку в клубе «Дельфин», который прекрасно знал о твоей связи с Анитой Хуарес, твоей сообщницей. Той самой, которую ты заманил на Антильские острова, чтобы избавиться от нее. Ты сечешь? Луизу ты похищаешь, чтобы помучить ее в свое удовольствие. Затем отправляешься к придурку аббату и там сталкиваешься с Франсиско, который случайно проходил мимо. Кюре ты тоже похищаешь. Затем возвращаешься сюда, расправляешься с Васко и его шестерками, которые сели тебе на пятки, добиваешь Луизу и священника, а потом кончаешь с собой. Все довольны. Особенно я: ведь я получаю свои сто тысяч долларов.

– Ты получаешь свой деревянный тулуп! – бросил в ответ Даг, по-прежнему прижимая к себе Луизу. – Ты что, и вправду думаешь, что тот, кто замыслил эту комбинацию, оставит тебя в живых? Бедняга Фрэнки, какой же ты наивный!

– Заткнись, черномазый! Кстати, я забыл уточнить, каким образом ты покончишь с собой. Обольешь себя бензином и чиркнешь спичкой. И сучка твоя полыхнет вместе с тобой. Здорово придумано, а? – рассмеялся Вурт, поднимая стоящую возле его ног канистру.

Он встряхнул ее, и Даг услышал, как плещется бензин. Вурт снова раздвинул в ухмылке свои мокрые губы.

– Похоже, у вас, черных, в задницу фитиль вставлен… Вот сейчас и проверим!

Он поднял канистру и свободной рукой стал аккуратно отвинчивать крышку, ни на миллиметр не отводя от Дага ствол своего оружия. Когда крышка была снята, он опять поставил канистру возле ног и вынул из кармана зажигалку. Даг постарался собраться. Этот идиот сейчас спалит их заживо. Со зловещей ухмылкой Вурт поигрывал колесиком зажигалки. Взметнулось яркое пламя. У Дага имелась секунда, не больше. Дебильная улыбка Вурта, его желтоватые зубы…

Даг напряг мышцы и изо всех сил отбросил Луизу прямо на Вурта. Ее тело, похожее на набитую опилками куклу, с силой ударило того прямо в грудь. Он покачнулся, зажигалка погасла, и, хотя он опять мгновенно навел на Дага ствол, того уже на прежнем месте не оказалось. Сделав кувырок вперед, он ухватился за лодыжки Вурта, который обрушился на землю, рефлекторно нажав на курок. Шума от выстрела слышно не было. Одна пуля просвистела возле самого уха Дага, другая угодила прямо в живот Васко, заставив того вздрогнуть, словно он икнул.

Боковым зрением Даг увидел Луизу, неподвижно лежащую на земле, свернувшись клубком и обхватив голову руками. Вурта на четвереньках. Валяющуюся рядом зажигалку. Опрокинутую канистру. И снова Вурта, забрызганного бензином. Даг вскочил на ноги. Зажав правую руку голландца, он нанес ему сильный удар коленом в грудь, затем несколько раз в солнечное сплетение. Вурт, красный как рак, хватал ртом воздух, пытаясь восстановить дыхание. По-прежнему стоя на четвереньках, он бормотал, захлебываясь слюной:

– I'mgagging![139]

Не в силах справиться с яростью, Даг отбросил ногой обрез, подхватил бандита под мышки, доволок его до края колодца и столкнул вниз. Глухой стук разбившегося тела. Не обращая внимания на раненую руку, которая от этих усилий вновь начала кровоточить, Даг поднял канистру. Теперь зажигалка. Крутануть колесико. Увидеть, как взметнулось пламя. Бросить зажигалку в канистру и швырнуть все это вниз. Он поспешно отпрыгнул назад, прежде чем в ночи раздалось громовое бах, и колодец плюнул вверх фонтаном пламени. Потрясенная Луиза сидела на траве и с ужасом смотрела на происходящее. Он быстро поднял ее: нужно было оттащить ее как можно дальше от колодца с его смертоносными искрами и по пути подобрать валяющееся в беспорядке оружие. Ее ноги подкашивались, они с трудом пробирались среди тошнотворного запаха бензина и горелой плоти. Луиза повисла, уцепившись за его шею; он чувствовал, как ее теплые слезы текли у него по щеке, смешиваясь с потом.

– Даг, Даг. Мне было так страшно!

– Все кончено, он мертв. Теперь все кончено, – повторял Даг, гладя ее по волосам и спрашивая себя, где остальные и откуда еще может грозить опасность.

Он вооружен и сумеет продержаться какое-то время. Одна из искр попала на траву, и та вспыхнула, как пакля. Языки пламени осветили тьму. Вот-вот мог начаться пожар. Тогда, наверное, кто-нибудь увидит и вызовет полицию. Он стал отходить к развалинам фермы, волоча за собой вконец обессилевшую Луизу. Ее платье пахло бензином, он стянул его и отбросил подальше. Ошметки водорослей внизу напомнили ему о том, что, если огонь станет угрожать их жизням, они в любую минуту смогут добраться до моря. Если память ему не изменяет, сейчас они находятся метрах в ста от Фоль-Анс. Здесь были замечательные волны, он знал это место: занимался здесь серфингом, когда-то давно, когда мир был еще нормальным.

Он увидел, как языки огня, словно стая голодных гиен, набросились на тела Луиса, Диаса и Васко; они облизывали их, встряхивали, как тряпичных кукол, их руки и ноги подергивались, словно в конвульсиях, постепенно чернея, дымясь, потрескивая, подобно брошенным на сковородку каштанам. Васко… Когда Шарлотта узнает… Подумать только, ведь он вляпался в это дерьмо, чтобы найти отца Шарлотты! Вот уж насмешка судьбы! Он обернулся к Луизе:

– Тебе больно?

– Немножко. Меньше, чем до сих пор. Ты сказал, что он умер. Но кто?

– Фрэнки Вурт умер, этот коротышка с усами.

– Ах, этот. Он был не самым страшным. Их было двое. И второй меня… он…

Не в силах закончить фразу, она махнула рукой, слова застряли у нее в горле.

– Успокойся, не надо сейчас. А этот, второй, ты его видела?

– Я не могла рассмотреть его лицо, на нем была маска хирурга и перчатки, но это был белый.

– Белый?

Первым, о ком он подумал, был Джонс: Джонс, ненавидящий целый свет. Но нет, старому доктору просто не хватило бы ума, чтобы все это задумать и осуществить. Тогда кто?

Не отводя глаз от расползающегося пламени, Даг пытался собрать воедино имеющиеся в распоряжении данные. Человек, которого он искал, похоже, был одного с ним возраста. Он был белым. Умел управлять яхтой. Оказывался в курсе любых его перемещений по островам. Он решил посягнуть на жизнь Дага, едва только тот начал свое расследование, и счел необходимым убрать инспектора Го. Даг ухватился за эту мысль: Го знал личность убийцы женщин. И если он ни разу не вмешался, чтобы его обезвредить, это могло означать лишь одно: это был его друг. Возможно, Го находился у него в долгу. В долгу перед белым, который, вероятно, помог ему в свое время покинуть Гаити и поступить в полицию Сен-Мартен…

Дага охватил озноб, несмотря на жар приближающегося огня. Запах горелого мяса сделался еще сильнее, но он этого даже не заметил, потрясенный тем очевидным ответом, который только один и вертелся у него в голове. Он пришел в себя, когда Луиза стала трясти его за рукав:

– Даг, ветер переменился, и огонь скоро доберется сюда. Надо уходить.

Даг постарался оценить опасность. Где-то здесь в засаде сидели люди, готовые стрелять в них, как в зайцев, стоило им только пошевелиться и выдать себя. С другой стороны, если их изрешетят пулями, версию о самоубийстве придется отбросить. Так, может, имело смысл попытать удачу. На нем по-прежнему был спасательный жилет, они могли бы уйти морем. Принимая во внимание, какие волны обрушивались на Фоль-Анс, их преследователи не решатся сунуться в воду; ни одно судно не смогло бы справиться с этой бурей. Он осторожно поцеловал Луизу в губы.

– Ты права, отсюда пора смываться. Держи.

Он протянул ей взятый у Васко «узи».

Она испугалась:

– Но я не умею стрелять.

– Ты прижимаешь его к бедру, направляешь прямо перед собой и без передышки нажимаешь на спуск. Уверяю тебя, это гораздо проще, чем управляться с целым классом малолетних бандитов.

Луиза слабо улыбнулась:

– Я все думаю, ты и вправду из тех, кто приносит счастье? Всякий раз, когда ты оказываешься рядом со мной, меня пытаются убить.

– Как известно, супружеские пары убивает монотонность. Ну что, идем?

Он попытался выпрямиться; огонь был совсем близко, над их головами летали горячие угольки, жар становился невыносимым. Передвигаясь в густом дыму, они, зажав в руках оружие, побежали в сторону фермы. За ними по пятам следовал огонь, он уже подбирался к стенам. Когда они забежали за дом, им оставалось лишь пересечь заброшенное поле сахарного тростника, дальше начинался берег. Он схватил Луизу за запястье, стараясь не коснуться искалеченной ладони.

– На счет «три» начинаем зигзагами бежать к мору.

– У тебя всегда столько идей! Тебе надо работать в скаутском лагере.

– Раз, два…

Они бросились бежать, спотыкаясь о высокую траву, сердце разрывалось в груди, но все вокруг было спокойно. Так они добрались до широкой прибрежной полосы, на которую время от времени накатывали и с грохотом разбивались огромные валуны, фосфоресцирующие пенные гребни высотой с трехэтажный дом.

Луиза тяжело дышала, и, если бы не поддержка Дага, она бы уже рухнула на землю. Силы ее были истощены голодом и жаждой, не говоря уже о большой потере крови. Она чувствовала такую усталость… Только бы растянуться на песке и заснуть. Заснуть надолго… Почти волоча ее на себе, Даг упрямо продвигался вперед. Справа от них виднелось нагромождение каких-то строений. Пляж Гран-Морн. В этот поздний час он, разумеется, не работал. Но в этих ангарах когда-то хранились доски для серфинга.

Даг прислонил Луизу к стене, еще хранящей тепло солнечного дня. Молодая женщина прикрыла глаза, она тяжело и прерывисто дышала. Он пропихнул ей в рот одну из оставшихся у него пилюль; она проглотила ее с трудом.

На двери ангара висел довольно простой навесной замок: кражи на острове случались редко. Даг изо всех сил ударил в дверь прикладом, она сразу же поддалась. Воспоминания не обманули его: здесь и в самом деле, как и раньше, были свалены доски для серфинга, только теперь их стало больше и другой конструкции. Он выбрал себе доску изумрудно-зеленого цвета и вышел.

– Что это? Щит в стиле «новая волна»? – пробормотала Луиза, выйдя из оцепенения.

– С этим мы сумеем преодолеть волны. Там, по ту сторону, мы окажемся в безопасности. Нужно будет только дождаться утра.

Она недоуменно подняла тонкие брови:

– Встав на четвереньки на этой доске? Ты и я, оба раненые и потерявшие много крови?

– Официально считается, что акул здесь нет. Во всяком случае, о нападениях никто никогда не заявлял.

– Спасибо, месье Туристический справочник. Только почему бы не дождаться утра здесь? Похоже, все спокойно. Тот, другой, кажется, сбежал, – предположила Луиза, которая уже окончательно пришла в себя.

– Не думаю. Скорее всего он где-то притаился и следит за нами.

– Но зачем?

– Отец Леже наверняка с ним. Есть предмет для торга.

– Какой?

– Моя смерть. Ну и твоя заодно. Если мы останемся здесь, он придет. И мы будем вынуждены принять его условия.

Словно в подтверждение его слов, на краю тростникового поля мигнул огонек. Луиза кивнула на автомат, затем на отблеск, который приближался к берегу.

– Это идеальная мишень. Зачем ждать, когда он к нам подойдет? Этот тип отрезал мне палец! Если ты не выстрелишь, я сама его прикончу.

Она была права. Это светящееся пятно и в самом деле казалось прекрасной мишенью. Но убить его вот так, даже не увидев лица… Скорчив презрительную гримасу, Луиза подняла автомат и направила его в сторону приближающегося огня. В то же самое мгновение раздался слабый голос, старающийся перекричать грохот бурунов:

– Дагобер! Это я, отец Леже, не стреляйте!

Даг приложил палец к пересохшим губам молодой женщины.

– Он идет за мной и держит меня на мушке, простите! – продолжал священник, приближаясь к ним.

По песку заскользил пучок света переносного галоидного прожектора. Они прижались к стене, и луч прошел над их головами. Даг сделал Луизе знак следовать за ним, и они поползли, волоча за собой доску. Прожектор продолжал освещать берег, описывая на песке большие дуги. Десять секунд перед очередной порцией света.

Передвигаясь скачками, они добрались наконец до кромки берега, теплой и покрытой пеной. Луиза чуть было не закричала, когда соленая морская вода попала на еще не затянувшуюся рану, вызвав резкую боль. Даг стянул с себя спасательный жилет и надел на молодую женщину, крепко затянув лямки. Сам он больше не ощущал ни усталости, ни боли. Он словно уже перешел в какое-то другое состояние, когда организм целиком сосредоточен на достижении цели, а ближайшее будущее оказывается расчленено на ряд последовательных действий, которые надлежит выполнять одно за другим, в строгом порядке. Преодолеть прибрежную мель. Выбрать подходящую волну. Проскользнуть невидимыми вдоль берега под волной и выбраться на поверхность за пределами светового луча прожектора. Поймать на мушку убийцу. Заставить его обернуться и показать свое отвратительное лицо. Получить доказательства. А потом убить его, пристрелить, как бешеную собаку.

Он велел Луизе лечь на доску и сам улегся сверху, держа обрез на ремне за спиной и предварительно спрятав обойму в водонепроницаемый карман жилета.

– Мы сейчас поплывем в открытое море. Когда нас настигнет волна, я направлю доску под воду. Мы пройдем под волной. Это называется нырнуть уточкой. Когда я похлопаю тебя по плечу, задержи дыхание.

– Уточкой… Miplisi![140] Уверена, мне это понравится. Даже больше, чем циклон.

Даг принялся энергично грести по воде, несмотря на то что каждое движение отзывалось резкой болью, словно ему отрывали руку. Луиза, как могла, помогала ему. Она всматривалась в темноту, но ничего видно не было, только волнистая поверхность воды. И этот чудовищный шум, прямо перед ними. Внезапно небо исчезло. Его скрыла черная громада, увенчанная белой пеной, высотой со скалу, по крайней мере так ему показалось. Даг похлопал ее по плечу, и она почувствовала, что доска погружается носом вперед, ноги Дага отрываются от доски и поднимаются, а верхней частью туловища он нажимает на доску, чтобы ускорить погружение. Они оказались на глубине, в кромешной тьме. На мгновение ей почудилось, что над ними перекатывается огромная масса воды, и она уже спрашивала себя, сможет ли еще хоть секунду задерживать дыхание, но тут Даг резко нажал на заднюю часть доски, и та начала подниматься на поверхность. Они вынырнули по другую сторону волны, пытаясь отдышаться. Даг уже подсчитал интервалы между бурунами: у них в запасе всего несколько секунд. Он припал губами к ее уху и прокричал:

– Помнишь, тогда, на сахарном заводе? Когда я сказал, чтобы ты мне доверяла?

– Конечно помню. Это было началом цепочки катастроф, – ответила Луиза, которой казалось, что она не может очнуться от длинного кошмарного сна, до странности безразличная к тому, что с ней может произойти…

– Мы тогда привязались. И сейчас сделаем то же самое.

– Это что, мания у тебя такая?

– Луиза… перестань… тебе совершенно не обязательно изображать из себя крутого парня.

– Если я перестану, то начну реветь. Давай, пусть это поскорее закончится.

Даг попытался погладить ее по щеке, но она отвернулась. Он развязал ремни жилета, которые находились спереди, и проскользнул внутрь, прижавшись спиной к пылающему животу Луизы, затем снова стянул их как можно крепче. Он убедился, что ремешок на лодыжке, соединяющий его с доской, закреплен надежно. Наступил самый ответственный момент. Они находились на поверхности, Луиза лежала сзади, крепко обхватив его здоровой рукой за пояс. Резкий выброс адреналина в кровь, максимальное напряжение мышц. Белые пенные губы бездонной пасти, которая вот-вот их проглотит. Вместе с воздухом он попытался выдохнуть и тревогу: волна, как и он сам, состояла из воды и соли. Он и она принадлежали одной вселенной. Рожденные из одного источника жизни, они были всего-навсего двумя различными формами одного импульса.

Он почувствовал, что волна набухает под ним, приподнимает его, словно соломинку, подбрасывает к небу. Вздохнуть как можно глубже, устремиться вперед. Пристроиться под гигантским гребнем, притормозить ногой, остановиться прямо перед стеной волны, наклониться вперед, чтобы набрать скорость, придерживать рукой край доски и молиться, чтобы тебя не погребли под собой эти тысячи тонн бушующих вод.

Когда они стали резко, с наклоном вперед, погружаться, Луизе показалось, что сердце сейчас вырвется из груди, потом она решила, что они находятся в туннеле, в непроницаемом водяном туннеле, который неминуемо засосет их. Грохот волн, разбивающихся о песок, клокотание пены… Она втянула голову в плечи, впилась ногтями в тело Дага и закусила губу, чтобы не кричать. Кричать, кричать, все эти нескончаемые секунды, которые они скользили в самом чреве разгневанного чудовища. Внезапно они потеряли скорость, и она почувствовала, что напряженные мышцы Дага расслабились. Она открыла глаза. Доска лениво скользила по спокойной глади воды, метрах в тридцати от луча прожектора, по-прежнему описывающего дуги на берегу. Она прислушалась и различила далекое завывание пожарной сирены. Пожарные. Огонь. Люди. Город. Нормальная жизнь. Мама. Мама, которая, наверное, сейчас умирает от беспокойства.

Даг спокойно лежал на доске, и она вынуждена была следовать его примеру. Он медленно греб руками, пока они не оказались возле одного из бакенов, которые ограждали место, предназначенное для купалыциков. Он достал из водонепроницаемого кармана сухую обойму, освободил свою лодыжку и привязал доску к бакену.

– Жди меня здесь. Не двигайся ни под каким предлогом. Копы придут за тобой.

– Когда ты будешь мертв, да?

– Лично я умирать не собираюсь. Кстати, ты не забыла, что мы с тобой еще не занимались любовью? И ты думаешь, будто я позволю кому-нибудь себя убить, прежде чем смогу насладиться твоими прелестями?

Своей здоровой рукой она притянула его к себе и страстно поцеловала; их влажные и соленые губы соединились.

Оторвавшись от нее, Даг прыгнул в неглубокую воду. Он добрался до берега и быстро перезарядил оружие. Они оба были здесь, стояли к нему спиной. Двое мужчин. Один высокий, другой поменьше. Маленьким был отец Леже, в руках он держал прожектор. А вот высокий… Даг навел дуло на его широкую спину и негромко произнес:

– Привет, Лестер.

Человек замер, его покрытая рыжеватыми волосками рука сжимала рукоятку беретты, которую он держал дулом вниз. Перед ним стоял дрожащий отец Леже.

Человек повернул голову, и Даг увидел, что он улыбается.

– Привет, Даг. С благополучным прибытием.

– Весьма тронут твоим вниманием. Надеюсь, что Го, Пакирри и другие тоже это оценят.

– Бесполезные пешки. Не представляющие ценности особи. Не стоит лить слезы над их судьбой.

– А Луиза? А другие женщины? А Лоран Дюма? Тоже пешки? На какой шахматной доске? Объясни же мне!

– Ты все равно не поймешь. Ты ведь у нас известный приверженец манихейства[141]: добро, зло… Мораль – всего лишь железные оковы, Даг, тяжелое ярмо для идиотов. Мир эволюционирует. А ты просто динозавр. И должен исчезнуть, как в свое время исчезли динозавры.

– Понятно: сверхчеловек и все такое… Это ты безнадежно устарел, Лестер! Последние сверхчеловеки писались от страха перед трибуналом, скуля, что всего-навсего выполняли приказы.

– Я не об этом. Я про уровни сознания. Исследовать модификации сознания под воздействием боли, вот что меня интересовало. Сознание и восприятие. Что есть восторг, если не преодоление всякой боли, потеря своего «я»? Где же граница, эта завораживающая граница? Совершить путешествие offthelip..[142] Это как парить на серфинге на гребне волны, тебе ведь это должно быть понятно, разве нет?..

– Дагобер, – прервал его отец Леже, даже не пытаясь убежать, – не могли бы мы…

– Заткнись! – обрезал Лестер, запуская пальцы в свою густую рыжую шевелюру. – Не вмешивайся.

Даг смотрел на широкую спину человека, когда-то бывшего его другом. На его руки, которые с таким наслаждением несли смерть. Он покачал головой:

– Лестер, маркиз де Сад в свое время задавался теми же вопросами, но он не экспериментировал над живыми людьми. Что с тобой произошло, дерьмо?!

– Все такой же чувствительный. Как, по-твоему, мы сошлись с Го? Ты знаешь, что он вытворял на Гаити? Это был один из палачей Папаши Дока. В буквальном смысле этого слова. Я тогда работал на ЦРУ, пока они не вышвырнули меня за… как это? Сейчас вспомню… а, ну да, «патологические извращения», представляешь, идиоты! Я подкупал тюремщиков, чтобы мне разрешали присутствовать при казнях. Я любил это: любил смотреть, как люди подыхают. Это очень возбуждает, чувствуешь себя по-настоящему живым. А потом мне захотелось самому попробовать. Научиться предавать смерти как можно медленнее. По своему желанию превращать живое существо в предмет, в кусок податливой плоти, это… Я не могу тебе это описать…

Даг смотрел на него, отказываясь верить собственным ушам.

– Ты действительно не испытываешь никакого сочувствия к своим жертвам? Вообще никаких чувств?

– Если под чувствами ты подразумеваешь «любовь», тогда нет, любви я не испытывал никогда. Я хотел бы, Даг, если бы ты знал, как мне этого хотелось… Каждый раз я говорю себе: сейчас я смогу испытать жалость, я буду взволнован и растроган. Но вместо этого опять испытываю радость. Нет, я вовсе не бесчувственный, – с горячностью продолжал Лестер. – Например, тебя я очень люблю. То есть я хочу сказать, что не испытываю к тебе негативных чувств. Но убивать… Мне это нужно. Это совершенно уникальный, трансцендентальный опыт. Абсолютная власть. Никакая радость с этим сравниться не может.

– Тогда почему ты затих на все эти годы?

– Мы чудом избежали катастрофы из-за жалобы Родригеса и проницательности Дарраса. И тогда мы решили, что будет лучше прекратить деятельность нашей ассоциации.

– Вашей ассоциации?

– Дагобер! Надо предупредить полицию! Разве вы не видите, что он просто тянет время?

Не обращая внимания на реплику отца Леже, Лестер размеренным голосом продолжал:

– Лонге, Го и я. Заслон, Забойщик и Инициатор: такая вот славная компания.

– Лонге? Врач?

– Он самый. Он мертв. Сегодня вечером покончил с собой, я слышал по радио. Не стал дожидаться моего визита. Еще один труп на совести нашего Дагобера. Так на чем я остановился? Ах да, мы прекратили деятельность ассоциации, как посоветовал нам Распорядитель.

– Распорядитель?

– Только не говори, что ты ничего не понял! Даг, ну в конце-то концов, теперь у тебя все нити в руках!

Даг открыл было рот, чтобы ответить, как вдруг отец Леже закричал:

– Осторожно!

Голова Дага непроизвольно повернулась, но одновременно периферическим зрением он заметил какое-то движение Лестера, и, прежде чем он успел принять решение, его палец сам нажал на курок. Лестер, который повернулся и теперь стоял прямо напротив, широко улыбаясь, с направленной на него береттой, дернулся, когда в его тело одна за другой вошло несколько пуль. Он уронил свое оружие, согнул колени, словно борец сумо, пытающийся сохранить равновесие, затем опрокинулся навзничь, раскинув руки, и Даг готов был поклясться, что он улыбался, когда голова его с силой ударилась о песок; он улыбался, видя, как из вен струится кровь; он еще улыбался, когда взгляд его заволакивало пеленой и последняя звезда его последнего вечера уменьшалась на небе, пока не исчезла совсем.

– Он мертв, – произнес отец Леже, когда Лестер перестал дергаться.

– Он хотел меня убить, он…

– Не оправдывайтесь. Он хотел умереть, вы просто ему помогли. Это я виноват, мне показалось, что сзади вас кто-то появился.

Даг поискал взглядом Луизу: доска тихо качалась на воде. Он положил свой автомат и бросился бежать.

Луиза лежала на спине, руки свободно болтались, рот был приоткрыт; она потеряла сознание. Даг подогнал доску к берегу, осторожно приподнял Луизу. Отсвет пожара сделался гораздо слабее, через поле до них доносились приглушенный шум мотора грузовика, гул пожарного насоса, крики и восклицания. Стаккато автоматных очередей перекрывало шум волн и все другие шумы. Дагу пришлось отвернуться: отец Леже стоял прямо напротив – и свет прожектора совершенно ослепил его.

– Да погасите же вы эту штуку!

Слева от себя Даг услышал приглушенные крики, затем топот множества ног. Бежали прямо к ним, кто-то был в форме, кто-то в штатском.

– На помощь! – закричал отец Леже. – Мы здесь!

Не успел он закончить фразу, как ночь разорвала пулеметная очередь. Даг поспешно прижался к земле. Эти сволочи обошлись без предупредительного окрика. Обмякшее тело Луизы покатилось по мокрому песку, а Даг стал удаляться от этого места как можно скорее. Мишенью выступал именно он. Он ударился обо что-то твердое. Нога. В темно-серой брючине. Отец Леже. Он поднял глаза, лицо священника в темноте было неразличимо.

– Господи! Да скажите же им, что я здесь совершенно ни при чем, а то меня пристрелят, как бешеную собаку!

– Сомневаюсь, чтобы Господь внял вашей молитве, Дагобер, – произнес священник голосом серьезным и строгим, какого Даг никогда у него не слышал.

– Что вы хотите ска…

Холодный ствол приставленной ко лбу беретты не дал ему договорить. Наступившее молчание длилось, как казалось Дагу, уже тысячу лет, а он все падал и падал в бездонную пропасть. Потом, тяжело опустившись за землю, он закрыл глаза.

– Вы!

– Распорядитель, к вашим услугам. Ваш прямой пропуск в рай, где вы на досуге сможете вволю насладиться божественной милостью в компании других славных душ, подобных вашей.

– Но…

– Вам нужны объяснения? Извольте, могу вам дать одно. Все эти женщины, которых убивал Лестер, были шлюхами. Они наказаны через то место, которым грешили. Сей факт должен удовлетворить моралиста вроде вас.

– Это глупо. Скажите мне правду.

– Вы все равно не поймете.

Даг почувствовал, как пот заливает глаза. Полицейские приближались. Когда они окажутся совсем близко, священник выстрелит. Законная самооборона. Конец истории. Прицепиться к словам. Заставить его говорить.

– Вы мне лгали с самого начала.

– А что я, по-вашему, должен был вам говорить? Что вы попали в логово психопатов? Что я развратник, а к тому же садист и убийца? Будем говорить серьезно. Я пытался вам помочь по мере сил, это вы не будете отрицать, и я искренне ценил ваши усилия. Вы достойный противник. Но теперь настала пора со всем этим покончить.

– Так это вы украли досье Джонсон?

– Разумеется. Эти записи нельзя было вам оставлять. А вот с молотком я немного перестарался, это да.

– И это вы отправились на сахарный завод, чтобы убить Луизу.

– Нет, этим пришлось заняться Лестеру, и, кстати, дело он завалил.

– А Франсиско?

– Жалкий дурачок. Всего лишь статист в нашем сценарии. Подручный для мелких поручений. Лестер велел ему меня похитить, чтобы вы вмешались, а я предупредил Пакирри, чтобы тот пришел ко мне. А дальше все шло как положено. Франсиско заговорил, вы отправились сюда, устранили Вурта… Идеальный план.

– Не совсем… – прервал его напряженный голос.

– Луиза, дорогая! – жеманно воскликнул отец Л еже.

Стоя на коленях на мокром песке, она не отрывала взгляда от священника, к бедру ее был прижат «узи» Васко, на лице застыло выражение нескрываемого отвращения.

– Послушайте, не станете же вы стрелять в старика, который, прежде чем умереть, сам нажмет на курок, и король Дагобер неминуемо отправится к праотцам! Подумайте хорошенько!

Ответа не последовало. Тяжелое, прерывистое дыхание. Возгласы. Палец Луизы замер на гашетке. Она чувствовала, как в руках дрожит «узи». Ей нужно время на размышление. Но его не было. Здесь и сейчас. Священник убьет их обоих, убьет с тем же выражением возвышенной печали на лице, которое появлялось у него всякий раз, когда он принимался служить мессу. Свистящее дыхание копов, бегущих по берегу. Голос Дюбуа:

– Все в порядке, отец мой?

– Как на перекладине виселицы, – устало пробормотала Луиза.

Отец Леже пожал плечами. Короткая вспышка. Даг метнулся в сторону в тот самый момент, когда Луиза заговорила. Краем глаза он видел, как черепной свод священника треснул и отделился от остальной части лица, брызнув осколками кости, кровью и серым мозговым веществом. Острая боль в ноге: выпущенная из беретты пуля не попала ему в голову, но застряла в бедре.

Отец Леже безуспешно попытался нажать на курок еще раз, затем упал на колени, устремив на Дага огромные карие глаза. Там, где должен был находиться лоб, пульсировали обнажившиеся фрагменты мозга. Кровь хлынула у него из ноздрей, затем из ушей и изо рта. Он поднял руку, пытаясь осенить себя крестом. Потом рухнул лицом вперед, и, пока мозг аббата растекался по песку, словно вязкий осьминог, чьи-то руки подняли Дага, стали его трясти и наносить удары. Даг кричал: «Постойте!»; Луиза надрывалась: «Хватит, прекратите, он ничего не сделал!» – а море шумело, равнодушно взирая на эту ничтожную суету.

Глава 18

Даг смотрел, как на потолке вертятся лопасти вентилятора. Шаги в больничном коридоре. Луиза только что ушла от него и направилась к себе в палату. Может быть, это была санитарка, которая должна сменить ему повязки? Или Шарлотта соизволила сесть в самолет и навестить его? Если верить Дюбуа, который по телефону сообщил ей, что Васко мертв, а Даг ранен, это известие не потрясло ее; она довольствовалась сухим «Спасибо, что вы мне позвонили». Надо бы справиться в Центре генетических исследований, может, дети женского пола новой генерации рождаются с ледяным торосом вместо сердца. Шаги остановились возле его двери. Он приподнялся на подушках.

Это была не санитарка и не Шарлотта, а Камиль Дюбуа, явно куда-то спешащий, с конвертом в руках.

– Это вам.

Конверт оказался не заклеен, и Даг высыпал его содержимое на белое одеяло. Листочки ярко-голубой туалетной бумаги, исписанные мелким, убористым почерком. Он в недоумении стал перебирать их пальцами.

– Это нашли при вскрытии отца Леже, – объяснил ему Камиль, переминаясь с ноги на ногу. – Они были свернуты в пластмассовый чехольчик и засунуты в его… ну… в прямую кишку.

– Куда?

– Пластмассовый футляр. В прямой кишке. В анусе, если вам так больше нравится. Это явно предназначалось вам. Мне пора. Мы тут в нашей конторе все с ног сбились, – объяснил он, едва заметно улыбаясь.

Он вышел. Даг с некоторым отвращением рассматривал груду тонких листков. Туалетная бумага. Прямая кишка. Труп. Хотя эти листочки и были защищены пластмассой, он не мог перебороть иррационального чувства: ему казалось, что они все еще хранят тепло человека, который прятал их внутри себя. Да нет же, ничего подобного.

Ни заголовка, ни разбивки на главы. Только нацарапанные наспех строки, которые расползались то вправо, то влево, словно чьи-то невидимые руки дергали пишущего в разные стороны.

Дорогой Дагобер, прожив дерьмовую жизнь, я считаю совершенно естественным изложить ее основные этапы на туалетной бумаге. Прошу вас, не считайте это личным оскорблением.

Я счастлив, что узнал вас. Ваш приезд добавил щепотку перца в мое, ставшее слишком монотонным, существование, и я получил больше удовольствие, ведя следствие о себе самом в вашем обществе. VobisTibigratias[143].

Зная, до какой степени вы любите ломать себе голову над всякими тайнами, я догадываюсь, сколько вопросов возникло у вас, и постараюсь удовлетворить вашу любознательность.

Лао-цзы сказал, что полное заключает в себе пустоту и наоборот. Любовь заключает в себе ненависть, а ненависть заключает в себе любовь. А что заключает в себе мое сердце? Ничего. Ледяная пустота любви. От любви мне холодно. Любовь сжигает меня. Любовь – это непристойное чувство, которое мне недоступно. Я хочу превратить любовь в ненависть, хочу испытать гнев того, кто чувствует себя оскверненным.

Я осквернен. Лестер уверен, что я такой же извращенец, как и Го. Он думает, что мне нравится причинять страдание. Но это не так. В отличие от них, у меня вовсе нет склонности убивать, и если я оказался замешан во все эти убийства, прошлые и настоящие, так это потому, что в какой-то момент из случайных деяний они превратились в необходимость.

Я всегда хотел победить зависимость от собственного тела, избавиться от его пошлости и неуместности. Умерщвление плоти. Сегодня, во времена, когда прославляется материя, это слово не имеет особого смысла. Но когда я был еще ребенком, оно означало жертвенность, целомудрие, смирение, послушание… Я жадно проглатывал труды святой Терезы и, подобно ей, жаждал обрести духовный восторг через попрание плоти.

Когда мне было 18 лет и я уже учился в семинарии, то решился отсечь ту часть моего тела, которая неумолимо привязывала меня к миру чувств. Я оскопил себя остро заточенным и стерилизованным бритвенным лезвием. Я отчетливо вижу, как ваши глаза округляются от ужаса, а рука инстинктивно тянется к низу живота.

Даг быстро отдернул руку: как этот ублюдок мог догадаться?

Я привык к боли. Если вы читаете сейчас эти строки, это означает, что я уже вверил свою душу Богу. Когда я буду лежать голым на столе в прозекторской, вы увидите, сколько на моем теле шрамов. Вы не сможете сдержать гримасу отвращения, вы, во всех отношениях такой «нормальный».

В детстве, когда я плохо себя вел, то наказывал себя сам. Встав перед зеркалом, я делал на теле надрезы. Я отрывал широкие полоски кожи и клал в предназначенную для этого миску. Моя мать очень любила, когда я так себя наказывал. Она надеялась, что моя новая кожа будет белой, как у святых на картинках. Она хвалила меня за такое проявление силы воли. Иногда она мне помогала: подносила соду или кипящую воду. Мы с ней искренне хотели, чтобы однажды меня причислили к лику блаженных. Это была очень религиозная женщина. Думаю, сегодня ей бы поставили диагноз «маниакальный психоз» и назвали садисткой. Но сегодня уже слишком поздно лишать ее родительских прав.

Она умерла, когда мне было шестнадцать. Несколько дней я спал рядом с ее трупом. Я не хотел, чтобы ее уносили. Но ее унесли, а меня отправили к монахам, чтобы я там учился, пока не придет время поступить в семинарию.

Моя мать, женщина из порядочной семьи, такая религиозная и строгая, на самом деле была чудовищной шлюхой. Нимфоманка с повадками аббатисы: традиционный персонаж порнографического романа. Имя моего отца неизвестно: один из многочисленной когорты ее случайных любовников. Я узнал об этом гораздо позднее, от одного из семинаристов, который был счастлив сообщить мне об этом. Тогда я понял, почему она любила сама меня мыть. Не для того, чтобы сделать чистым.

Я вызываю у вас отвращение? Вы полагаете, что я это все выдумываю? Или, может, пытаюсь оправдаться? Нет, Дагобер, я откровенен с вами и говорю правду. Моя мать была всего лишь грязной шлюхой, которую я безумно любил. Я попытался заменить ее Богом, но Бог никогда не приходил меня мыть. Бог не прижимал меня к себе. Бог посылал мне испытание за испытанием, чтобы доказать, что я всего лишь гнусное дерьмо.

Когда я отрезал себе член бритвенным лезвием, то понял, что стал свободен. Некоторое время спустя меня посвятили в сан, и в течение двадцати лет я добросовестно исполнял свои обязанности. Понемногу, принимая исповеди своей паствы, я осознал, что рассказы (довольно частые) о жестокости и сексуальном насилии отнюдь не оставляют меня безразличным. Выслушивая эти чудовищные признания, я ощущал, что живу полной жизнью. Именно тогда я испытал то самое чувство к своей молодой прихожанке, о которой я вам уже как-то рассказывал.

А, ну да, женщина, которую бил муж… Она даже не знала, чего ей удалось избежать!

Однажды Лонге упомянул при мне некий клуб, куда он приходил в поисках… скажем так, специфических партнеров. С уклоном в садомазохизм, как было модно в 70 – 80-е годы. Его слова упали на благодатную почву. Воспользовавшись временем, когда, насколько мне было известно, он находился в Европе, я, сославшись на необходимость навестить семью, инкогнито отправился в клуб. Я ходил туда несколько вечеров подряд как простой зритель, выпивал один-два стакана рома и пытался убедить себя, что мне там делать нечего. В клубе были и женщины, и мужчины, и постепенно я осознал, что женщины меня совершенно не интересуют. По правде сказать, единственным желанием, которое я по отношению к ним испытывал, было желание обладать острым, как лезвие, половым членом, чтобы он проникал в их нутро, неся смерть.

Этот образ и другие, подобные ему, фантазии, где я непременно представал в роли жертвы, не давали мне покоя долгими одинокими вечерами. И однажды, как сейчас помню, воздух тогда благоухал жасмином, однажды появился Лестер. Он вернулся с Гаити. Он был красив. Огромен и красив. Кельтский варвар из смутных времен. Силен. Лишен всякой морали. Он олицетворял все то, чем хотел бы стать я сам. Я сжался у себя в углу, но он направился прямо ко мне и сказал: «Иди». И все. Ни слова больше. Просто «иди», как Лазарю. Я встал, я пошел за ним и воскрес.

Какой бред! «Иди», нет, ну в самом деле! Вся эта болтовня, в то время как женщины были убиты взаправду! Успокоиться. Выпить немного тепловатой воды. Продолжить чтение. Он хотел знать, и вот теперь ему предстояло узнать.

Он привел меня на край ночи, в этот поmen'sland[144], где все человеческое упразднено и остается лишь крик или мольба. Я отыскал палача, способного перенести меня на небо, но, подобно тому как вампир не может до смерти обескровить своего любовника, Лестер, боясь, как бы я не умер, не решался со мной дать волю всем своим фантазиям.

Я догадываюсь, что ваше чувствительное сердце кровоточит при мысли о том, что ваш близкий друг Лестер оказывается тем, кого принято называть чудовищем. Но, видите ли, дело в том, что вследствие органического поражения спинного мозга Лестер страдает серингомиелитом, очень редким заболеванием, при котором утрачиваются физические ощущения и человек не способен чувствовать ни холода, ни жары, ни боли. Не стоит относиться к этому скептически, попытайтесь лучше понять. Мы ошибочно полагаем, что, коль скоро некоторые явления встречаются крайне редко, мы не можем наблюдать их в своем окружении. А ведь очевидно, что у трехголового чудовища или у младенца с острой иммунной недостаточностью имеются отец, родственники, соседи.

Моментальный снимок Лестера, расплывчатый и нечеткий. Он входит в маленькую кухоньку, примыкающую к их бюро. Опрокидывает полный чайник, кипяток выливается ему прямо на голые ноги, а он продолжает разговаривать, как ни в чем не бывало. Даг: «Лестер! Ноги!» – «Черт, ну да, как больно!» Лестер, раненный в драке, с распоротым животом, спокойно разговаривает в ожидании приезда «скорой», положив руку на открытую рану. Даг: вот это мужик! Какая стойкость! Крутой, мачо, Человек с большой буквы! Великий Лестер. Лестер-вор. Лестер-лжец. Друг. Предатель. Лестер, двуликий Янус Карибов, навсегда выставивший на посмешище Дага-простака.

Я был не способен испытывать любовь, Лестер был не способен испытывать боль. Мы прекрасно дополняли один другого. Я бы с радостью довольствовался одной лишь его дружбой, но у него имелись некие специфические потребности, которые он еще не реализовал в полной мере. Мало того, не знаю почему, но он упорно продолжал интересоваться женщинами. И тогда я решил предложить ему себя в качестве объекта для изучения природы боли. Благодаря Лестеру и его друзьям из службы общей информации Фрэнсис Го смог поменять гражданство и получить место в Сент-Мари. Когда мы узнали, что он должен совершить служебную поездку на Карибские острова, мы решили воспользоваться случаем.

В это время я усердно занимался подводным плаванием. Да-да, тут я вам солгал… На самом деле у меня вполне удовлетворительный уровень. Это мир, в котором я чувствую себя в полной безопасности, жидкая масса словно защищает меня от других. Может быть, наподобие плаценты, да какая, в сущности, разница? Мне нравилось существовать в этом податливом пространстве, где мой резиновый костюм придавал мне гибкость акулы. Но вернемся к женским особям, необходимым для жертвоприношения. Я находил их среди тех, кого встречал в клубе подводного плавания, и отбирал их, руководствуясь определенными критериями: внешность (красивые), расстроенная психика и склонность к разврату. Женщины одинокие, несчастные, в возрасте от 30 до 40, кажущиеся безгрешными, но в действительности грязные самки… (Да, я знаю, что мне это напоминает. И я знаю также, что я не ошибался: они все были из той же породы, что и моя мать.)

Вы, несомненно, обратили внимание на мою эклектичность в выборе цвета кожи. Мне было интересно сравнить поведение представителей различных рас перед лицом «испытаний», изобретенных для них Лестером, да и ему самому показалось любопытным наблюдать разницу в их реакциях. А никакой разницы, по правде сказать, и нет. Каким бы ни был цвет кожи этих женщин, все они кричали, умоляли и умирали одинаково. Я указывал на них Го, которому вменялось в обязанность разузнать их адрес, гражданское состояние и способ проникнуть в жилища – в общем, все организационные хлопоты. Затем мы звали Лестера. Го насиловал женщин, а Лестер посвящал их в возвышенные сферы предсмертных ощущений. Когда развлечение заканчивалось, оставалось только придать смерти видимость суицида.

Здесь я вынужден сделать отступление, поскольку только что обнаружил в своем рассказе неточность. Лоран не занималась подводным плаванием. Ее я отыскал, когда обходил нуждающиеся семьи. Она пила, она была несчастна, и у нее было нежное тело, которое непреодолимо притягивало удары. (Разве не удивительно, что Луазо, этот склонный к мистицизму пьяница, сумел так хорошо прочесть в моей душе? Ибо я убежден, что именно обо мне говорил он в письме Мартинес; ведь Лестер никогда не видел Лоран до ночи ее смерти. Луазо догадался, что я стал орудием ее кончины. Но как? Может, он и в самом деле принадлежал к столь любимым Господом нищим духом?)

Благодаря одному из тех случаев, которые так часто смеются над дьявольскими планами – я употребляю здесь слово «дьявольский» в его прямом значении, – Лонге и Джонс участвовали в программе научного обмена. Поскольку мне доводилось исповедовать Лонге, мне стало известно, что это человек крайне испорченный, склонный к взяточничеству. Мы предложили ему денег, с тем чтобы он прикрывал сомнительные случаи. Так сформировалось наше сообщество. Прекрасное сообщество.

«Сообщество. Прекрасное сообщество». Сент-Мари против Джека-потрошителя, матч премьер-лиги. Партия играется отрубленными головами, в качестве приза победителю достается кубок густой крови. Дагу казалось, что от листков исходит запах помойного ведра. Он наклонился к большому букету желтых ромашек, который принесла Луиза, глубоко вдохнул их запах, словно желая очистить ноздри, и с отвращением откинулся на подушки. Это воняли цветы. В вазе забыли поменять воду, и она зацвела, испуская миазмы гнилого болота. Знаменитый нюх Дага Леруа… В отчаянии он вновь принялся за чтение.

В течение почти двух лет мы, как вы совершенно справедливо заметили, осуществили десяток подобного рода вторжений, стремительных и незаметных постороннему глазу. Но как-то Лестер пропустил оставшееся на платье Дженифер пятнышко крови, и доктор Андревон раскрыл тайну. Прекрасный врач Андревон, весьма компетентный. Тут Даррас начал копаться, кое-что сопоставлять, и я счел за лучшее положить конец нашей деятельности.

Подобно тому как ученый не в силах отказаться от своих опытов, Лестер не способен контролировать свои влечения и, следовательно, не мог положить им конец. А значит, он отыскал другие пути их удовлетворения благодаря разветвленной сети педофилии, существование которой, – о триумф демагогического лицемерия! – похоже, сегодня начинают признавать. Го тоже, судя по всему, особо не дергался. Возможно, парочка изнасилований то там, то здесь, виновный так никогда и не был найден… Лонге с головой ушел в свою профессиональную деятельность, пытаясь забыть, кому и чему он оказывал содействие. А я вновь погрузился в свою работу. Я чувствовал себя опустошенным, иссохшим, пресыщенным. В течение долгих лет я довольствовался тем, что смотрел фильмы с мутным, расплывчатым изображением, копии которых, продаваемые подпольно, приносили нам весьма ощутимый доход. Я и в самом деле забыл упомянуть, что Го снимал извращения Лестера, отчасти для нашего внутреннего использования, отчасти для коммерческих целей. Мы довольно быстро поняли, что для подобного рода продукции открывается большой рынок.

Это вас шокирует? Я не понимаю, почему удовлетворение агрессивных наклонностей – всего лишь самоцель. Разве нельзя увидеть в этом еще и некий меркантильный интерес? Beadpossidentes[145] как сказал князь Бисмарк. Благодаря барышам, которые принесла нам эта торговля, Го сделал накопления, Лестер мог себе позволить совершать преступления за границей, а я направил свою долю на благотворительность. Да-да, сотни маленьких сирот были накормлены, одеты и пристроены на деньги, которые нам принесла смерть нескольких несчастных.

Как гнусно и цинично! Захотелось посадить на кол эту старую обезьяну и любоваться, как она корчится и подыхает, согласно своим собственным теориям. Даг поймал себя на том, что кулаки его сильно сжались, и постарался расслабиться. Как только мог он испытывать симпатию к этому человеку? Причем симпатию мгновенную, инстинктивную, будто встретил старого доброго друга. Как мог он не почувствовать развращенность и порочность существа, столь долгое время находившегося с ним рядом? А как он мог не понять двойственность Лестера? Как случилось, что эти два человека, к которым он испытывал искренние дружеские чувства, оказались психопатами? Может, в нем самом живет отголосок их безумия?

Известно ли вам, дорогой Дагобер, что каждому из нас суждено прожить некий цикл, который непременно завершается тем или иным образом, как только опустеет резервуар песочных часов? В этот самый момент нашей с вами истории ее главные действующие лица еще живы. Однако ставки уже сделаны. Буквально через несколько часов нам предстоит узнать, прав ли был Гораций, утверждая, что «pedepoenaclaudo..»: наказание следует за преступлением, хромая, и, если оно и запаздывает, все равно наступает. Но я все отвлекаюсь и отвлекаюсь, а время идет.

Так прошло двадцать лет. Двадцать лет – это так долго, когда подыхаешь со скуки. Но однажды Лестер позвонил мне: вам только что поручили расследование, которое непосредственно наводило вас на след Лоран Дюма. Лестеру было известно, что вы блестящий сыщик, и он предпочел, чтобы я за вами присматривал. Вы и в самом деле стали продвигаться очень быстро. Хуарес едва успела опередить вас у мамаши Мартинес и заняться этим славным Родригесом, а вы уже тут как тут со своим неуемным энтузиазмом и безудержной энергией. Кстати, должен поздравить вас: интуиция у вас просто феноменальная. Случается, что простодушие и наивность оказываются действеннее высокоорганизованного мышления.

Нет, он определенно считает его слабоумным!

Что касается вас, то предполагалось, что Анита вмешается лишь в случае крайней необходимости. Ваше решение нанести визит Го подвигнуло ее к действию. Я не стану останавливаться на этом забавном эпизоде. Мир праху этого нелепого создания!

Далее… а далее я должен признать, что мы вынуждены были заняться самыми неотложными делами. С годами Лестер сделался ленив. Он стал слишком самоуверен. В глубине души он был счастлив, что может вот так потешаться над вами. Вот почему он позволил вам зайти так далеко. Ему нравится играть с огнем. Я и сам не сумел избежать кое-каких неосмотрительных шагов. Помню наш разговор о том, что, возможно, Лоран и ее таинственный любовник могли сфотографироваться. Я смутно надеялся, что, отыскав отца Шарлотты, вы наконец утолите свою жажду расследований. Если бы я только мог предположить, что этим человеком окажетесь вы сами! Лестер счел это невероятно забавным. А вот у меня возникло тревожное ощущение, что петля затягивается.

После множества ошибок и тайных обсуждений того, какие шаги надлежит предпринять, Лестер связался с этой мокрицей Вуртом, чтобы с его помощью нанести вам последний удар. Говоря откровенно, у меня есть ощущение, что сработали мы грубо.

Добавить мне особенно нечего. Уже поздно. Приходили полицейские, расспрашивали меня о вас, и я им сказал, что вы всегда казались мне странным…

Сегодня воскресенье. День Господа.

Этим вечером Лестер отрезал Луизе палец. Он полагает, что это лучший способ, чтобы заставить вас сдаться полиции. Я же, со своей стороны, думаю, что с годами он стал вас ненавидеть: ненавидеть ваше жизнелюбие и вашу простодушную веселость; нет, я совсем не хочу вас оскорбить, я тоже вам завидую.

Сейчас вечер, я сижу в этой жалкой каморке, где живу уже давно, и смотрю на палец. Сочащийся кровью, отрезанный у основания кусочек плоти несет явные следы медицинской пилы. Недавно прошла гроза. Вы в бегах. Интересно, вернетесь вы или нет? Удастся ли нам заманить вас на заброшенную ферму, убить вместе с Луизой и взвалить на вас ответственность за все эти преступления?

Какая неразбериха! Я и сам не понимаю, действительно ли хочу вас убить.

Но я, как всегда, сделаю то, что нужно, потому что это должно быть сделано.

Странно думать, что мне неизвестно, как завершится эта ночь. Ведь если вы читаете мое письмо, это означает, что я уже мертв. Примите мои поздравления, дорогой король Дагобер, вам удалось-таки надеть свои штаны на правильную сторону.

А еще мне странно не знать судьбу Лестера. Он тоже мертв? Или ему удалось бежать? Неужели ему суждено закончить свои дни в одной из этих камер, предназначенных для особо опасных психов, откуда им никогда не выйти на свободу? Бедняга Лестер. Мой прекрасный и гнусный Лестер. Если бы только ад был похож на него…

Вот вы и кончаете читать эти строки. Вы оглядываетесь вокруг. А я уже больше ничего не вижу. В эту минуту я наверняка валяюсь в ледяном подвале городского морга. Я ни о чем не жалею. Peccavi,peccavi: да, я грешен.

Дагобер, вы добрый человек, молитесь за меня.

Подписи не было. Даг сложил листки. Положил их на ночной столик. И включил телевизор.

На следующий день Даг сообщил Дюбуа, что хотел бы отправиться в морг Гран-Бурга, где были сложены тела главных участников «ночного побоища», как выражалась местная пресса.

– Это вас развлечет, – ответил ему Камиль, энергично протирая стекла очков.

Такси доставило его к белому, без архитектурных излишеств зданию, в котором, согласно табличке на фасаде, располагался Институт судебной медицины.

Ковыляя на костылях за молодым человеком в зеленом балахоне, Даг не без опаски продвигался по бесконечно длинным коридорам, освещенным неоновым светом, и наконец добрался до герметично закрытой бронированной двери.

– Их пока сложили на «ледник», – объяснил молодой человек, – у нас никогда не было столько… клиентов одновременно… Здесь еще та белая женщина, двое мальчишек, парень из клуба, ну и все прочие.

Он толкнул дверь, и Даг вошел вслед за ним в большую комнату без окон, от пола до потолка выложенную белой плиткой. Ни единого звука, кроме жужжания холодильной установки. В комнате не оказалось ничего, кроме длинной мойки и ряда операционных столов, на которых были сложены окоченелые тела. Даг почувствовал озноб. Он подошел ближе, на плиточном полу гулко раздавался стук костылей.

Было холодно, очень холодно, но изо рта лежащих на столах людей не вырывалось ни облачка пара.

Они все собрались здесь: Фрэнсис Го, Луис, Диас, Васко, Фрэнки Вурт, Франсиско, Лестер и отец Леже.

– Для жены Го нашлось место в одном из ящиков, – объяснил молодой человек. – Так правильнее.

Даг закрыл глаза. Правильнее. Не оставлять голый труп женщины рядом с голыми трупами восьмерых мужчин. Он подошел еще ближе, шлеп-шлеп, как будто краб подкрадывается, чтобы поглодать падаль.

Половина тел была неузнаваема: это постарался огонь. И, несмотря на сильнейший запах дезинфекции, в ледяном воздухе нестерпимо воняло горелой плотью.

Даг переходил от стола к столу, рассматривая их одного за другим. Наполовину обгоревший Го: громадина, словно высеченная из каменного угля. Шлеп-шлеп, Луис и Диас, которых не узнала бы и родная мать: вылезшие из орбит белесые глаза, словно у вареной рыбы. Шлеп-шлеп, Васко. Черная шевелюра, которой он так гордился, исчезла, обнажив красный череп с содранной до кости кожей. Человек, называвший его «тестем», теперь превратился в черную, блестящую маску; изо рта, лишенного губ, выпирали крупные желтые зубы. Парень в зеленом балахоне фамильярно похлопал по обугленной руке трупа:

– Этого завтра отправляем на Барбуду. Дубовый гроб, обитый шелком, и все такое. Вдова заказала самый дорогой образец. Надо как следует запаять, чтобы она не попыталась открыть.

Вдова. Шарлотта. Его дочь вдова. Красивый гроб для Васко. Может, она его по-своему любила?

Шлеп-шлеп. Франсиско. Зияющая рана на горле, зашитая грубыми стежками. Посеревшая кожа. Шлеп-шлеп. Лестер, в котором не осталось ничего величественного. Смерть словно всосала часть его плоти, и он казался гораздо худее, чем при жизни. Знаменитые усы обвисли, как пакля. Рыжие волосы стали походить на клоунский парик. Белая кожа приобрела восковой оттенок. С этими следами, оставленными пулями на груди и горле, он был похож на труп, специально загримированный для фильма ужасов. «Лестер, Лестер, зачем ты меня покинул?.. » Дагу стало грустно. Шлеп-шлеп, до стола с отцом Леже.

На какое-то мгновение ему показалось, что священник сейчас встанет и поздоровается с ним своим певучим и насмешливым голосом. Но он лежал неподвижно: коричневая деревянная кукла с поджатыми, как у старой девы, губами. Caputmortuum[146], как говорили алхимики, сличая твердые останки своих опытов с черепом, откуда улетучился дух. Решительным жестом Даг сдернул покрывало. Молодой человек присоединился к нему.

– Жуть, да? Сразу видно, ненормальные!

Кожа аббата представляла собой располосованные лоскуты зарубцевавшейся ткани. Другие следы, глубокие, воспаленно набухшие, покрывали его жилистые бедра.

– Спина такая же. Настоящая мясорубка. А у того, что рядом, – продолжал он, указывая на Лестера, – на животе сотни следов от ожогов сигаретой. Просто психи.

Аббат калечил себя, чтобы сделаться святым. Лестер безуспешно пытался пробудить свои безжизненные нервные окончания багровыми поцелуями сигареты. Даг медленно натянул покрывало обратно. Мертв. Все мертвы. Paterequamipaefecistilegem[147], как сказал бы аббат. Все нездоровые страсти, которые ими управляли, упокоились здесь вместе с ними тщетным прахом желаний. Все было кончено.

Он повернулся спиной к продезинфицированному царству мертвых и возвратился в потный мир живых.

Эпилог

Через иллюминатор Даг улыбнулся Шарлотте, которая посылала им воздушные поцелуи, пока крошечный самолетик гудел на взлетной полосе.

– Как ей идет этот шелковый костюмчик, – шепнула Луиза, перегнувшись через его плечо.

– Этой девчонке все идет, – согласился Даг, – хотя она и в подметки тебе не годится.

– Уверена, что Дюбуа так не думает…

Камиль только что появился на взлетной полосе и небрежно приблизился к Шарлотте. После смерти Васко он неоднократно навещал безутешную молодую женщину, по нуждам расследования разумеется. Очень страдая поначалу, Шарлотта довольно скоро пришла в себя, тем более что Васко, как и подобает предусмотрительному джентльмену, все свои бумаги оставил в идеальном порядке, и теперь она оказалась во главе небольшой империи по торговле недвижимостью, не говоря уж о доставшейся ей яхте.

Даг никогда не забудет торжествующего блеска в ее глазах, когда она сообщила ему эту новость во время приема, устроенного на борту этой яхты, чтобы отметить его отъезд с Луизой на Мауи. Сбывалась давняя мечта Дага: серфинг на самых сказочных волнах планеты. Он предложил Шарлотте отправиться с ними, просто чтобы узнать друг друга поближе, но она отклонила приглашение, хотя и дала понять, что будет счастлива увидеть его по возвращении. Они могли бы пойти выпить чаю, хохотнул Даг, чувствуя себя не в своей тарелке. И прогуляться под ручку, подхватила Шарлотта.

Шарлотта и Камиль… Бедному мальчику пришлось, наверное, как следует потрудиться, чтобы ее соблазнить: он отнюдь не выглядел грубым животным. Но Луиза была уверена, что он гораздо сильнее и круче, чем все Васко на свете. Поживем – увидим.

Лестера Мак-Грегора и отца Леже похоронили без всяких обрядов на городском кладбище Гран-Бурга. Ни тот ни другой родных не имел, не было ни цветов, ни венков, ни речей. Только Даг, опершись на свои костыли, смотрел на черные разверстые ямы и могильщики посвистывали под палящим солнцем, мечтая поскорее закончить и выпить холодного пива. Как сказал Лао-цзы: «Кто хочет овладеть миром и использовать его в своих интересах, обречен на поражение».

Ветер носил по земле клочки засаленной бумаги, и какая-то облезлая псина старательно их обнюхивала. Какой жалкий итог, подумал он, для этих двоих, которые всем человеческим в себе пожертвовали ради ненасытного стремления к могуществу. «Молитесь за меня», – попросил отец Леже. Нет, он не станет молиться. Он не позволит, чтобы и после своей смерти священник сохранил свое влияние. Никакого сочувствия не было, только гнев. Гнев и горечь. Не дожидаясь конца, он ушел.

Луиза похлопала его по руке, отвлекая от грустных мыслей.

– Мы взлетаем, шеф.

Он махнул рукой в сторону парочки на взлетной полосе, самолет стал выруливать, и губы Шарлотты старательно выговорили: «Счастливого пути, Даг!»

Даг… «Папа» она произнести пока не смогла. Возможно, однажды им удастся перебросить мостик через двадцатипятилетнюю пропасть, которая их разделяла.

Он поудобнее устроился в кресле и сжал крепкую ладонь Луизы в своей.

Самолет устремился в небо, прямо к солнцу, скользя по синему простору, словно большая серебристая доска для серфинга.

Взлет.

Приложение

Король Дагобер

французская народная песня

1

– Вы, государь, смешны:

У вас наизнанку штаны! —

Королю Элодий сказал святой.

– Вы при всем народе как шут какой!

А Дагобер: – Да-да!

Я выверну их,

Не беда!

2

– Ну прямо смех и грех:

Король, вы потешили всех, —

Королю Элодий сказал святой.

– Нешто нынче в моде кафтан с дырой?

А Дагобер: – Ой-ой!

Ты прав, отдавай-ка мне Твой!

3

В антверпенском лесу

Ходил Дагобер на лису.

Королю Элодий сказал святой:

– Вы устали вроде

От травли той!

– Ты прав, – король признал. —

От кролика я убегал.

Перевод Е. Баевской.

Брижит Обер

Лишняя душа

Когда змея

поднимает голову,

она на меня похожа.

Масаока Шики

Полночь зимы.

Визг пилы.

Одиночество.

Еса Бусон

Разрез 1[148]

Ярость черно-бело-красная.

Ярость черная. Ярость белая. Ярость красная.

Красная.

Страх белый. Туман черный. Ярость кровавая.

Кровь течет, течет, течет.

Кровь хлещет, хлещет, хлещет.

Женщина кричит, кричит, кричит.

Черный крик в моих белых глазах,

Белый крик в моих красных руках.

Ярость, ярость, ярость.

Но вот медленно наступает покой.

Белая тень покоя опускается на мое

Черно-красное сердце.

Глава 1

Суббота, 14 января – после обеда

Уже два? Если точно, то 13.53, суббота, 14 января, спасибо настольному будильнику «Бетти Буп».[149] Вчера я так поздно легла. На самом деле я просто заснула, когда смотрела фильм на DVD. Американский сериал. «Замужем за убийцей». Два выпуска по три часа. Дух захватывает. Я отрубилась в тот момент, когда до Джины только что дошло, что ядовитого паука в ванную кто-то подбросил специально. Отлично, позавтракаю и буду смотреть дальше.

Я совсем не голодна. Однако надо заставить себя что-нибудь съесть. Чашку мюсли, бокал апельсинового сока. Ставни раскрывать тоже неохота. Уверена, что там вовсю светит солнце. Здесь вообще из 365 дней в году минимум 300 солнечных. Так какой смысл, не успев проснуться, впрыскивать в глаза порцию ультрафиолета?

Мне кажется, у меня портится зрение, побаливают глаза. Сказать об этом доктору Симону на осмотре. Он миленький, этот доктор Симон. Высокий, стройный, с темными вьющимися волосами, в глазах летняя синева. И совсем не претенциозный. Всегда шуточка наготове. Или комплимент «маленьким помощницам», так он называет медсестер. Поговаривают, что он со странностями, сумасброд. У него и вправду каждые пару секунд меняется настроение не пойми почему. Кое-кого это выводит из себя. Только не меня. Я ему спуску не даю, баш на баш, и он тотчас успокаивается. А в добром настроении он очень забавный. Не то что доктор Даге. Этот действует как заморозка! Вечно в своих костюмах «Хьюго Босс». А уж эта стрижка, напоминающая парик! Загорелый – цвет в точности карамель, не крем-брюле или недодержанная нуга, нет, карамель, или, следовало бы сказать, карамёд – учитывая его медовые манеры и блудливые ручки. Мне все время кажется, что передо мной не доктор, а актер, нанятый на роль доктора.

Ладно. Откроем ставни.

Не тут-то было: кругом все серо, похоже, выпадет ледяная крупа, будет гололед. Сад выглядит печальным, поникшим, листья облетают, надо будет заняться этим.

Я никогда бы не сняла низ дома у хилого стареющего типа. Ну ладно, я увидела в больнице на доске объявлений: «Сдам двухкомнатную квартиру в тихом доме». Это объявление дал санитар Стивен, который сдавал квартирку в принадлежавшем ему двухэтажном коттедже, там действительно было очень спокойно. Черепичная крыша, оштукатуренный фасад, массивная деревянная входная дверь, за ней небольшая площадка с двумя дверьми – одна вела ко мне, другая, под лестницей, в подвал дома. Везде очень чисто.

Квартирка оказалась симпатичной, 40 метров, в старинном стиле, с камином, гостиная, спальня, маленькая ванная комната с ванной и большим окном. А главное – под окнами садик. Дом был расположен в приличном квартале, среди небольших особняков, по соседству недавно построенный торговый центр, десять минут пешком до больницы, если идти напрямик через торговую зону. Я сказала себе: «О'кей! Почему бы и нет?!»

До смерти матери, жившей наверху, Стивен сам занимал эту квартиру. Когда она умерла, он переехал в ее апартаменты. Поразительно, что и верхняя квартира, и моя были идентичны, даже расположение комнат такое же. Забавно: поднялся на несколько ступенек, толкнул дверь, и вот ты уже в своей и в то же время иной гостиной. Вместо прелестных позолоченных рельефных обоев по последней моде – оштукатуренные стены, окрашенные бежевой краской. А вместо мягкого кожаного дивана оттенка взбитых сливок возвышается старая софа с велюровой обивкой выгоревшего зеленовато-горчичного цвета.

О спальне и говорить нечего! Обои с рисунком из крупных темно-синих цветов, должно быть, были наклеены в 1930-м, а абажур напоминал лампу в морге.

Прочее в том же духе: интерьер безупречно выдержанный и безупречно ветхий, после смерти маман здесь ничего не переменилось. Деревянные панели – темно-коричневые, темнее не бывает, линолеум – имитация паркета, мебель – имитация сельского стиля, занавески – имитация кружев, в подобном декоре так и тянет повеситься на люстре (имитация венецианского стекла). Но чтобы веревка была настоящей, не имитацией!

По правде сказать, в духе Стивена. С его перехваченными лентой темными волосами, темными, без блеска глазами, его вполне средним ростом (метр семьдесят два при весе шестьдесят пять кило). Не то чтобы он выглядел скучно, скорее мрачно. Стиль школьного отличника, которому предстоит сделаться почетным гробовщиком. На нем всегда спортивный костюм, серый или цвета морской волны, при этом наглаженный! Да, на-гла-жен-ный, с ума сойти! Ничего не скажешь, хорошо Мамулечка воспитала своего обожаемого Стивена. Но маманю не тронь. Мамулечка там, Мамулечка сям, фото Мамулечки на телике, ее тапочки у камина, рядом с ее любимым креслом, хоть Мамулечка их больше не наденет, поскольку померла год назад от пресловутого рака легких. И мы ведь знаем, она не курила! Он мне это триста раз повторил: «Вы представляете, Эльвира, она ведь не курила! Она даже запаха дыма не выносила! О нет! Уж такая она была, Мамулечка! Непреклонная!»

Порой думаешь, а неплохо быть сиротой. Это не цинизм, но я не слишком отчетливо помню родителей. Они погибли совсем молодыми, разбились на машине. Мне досталось небольшое наследство, которое я приберегаю на черный день, а живу на проценты. И поскольку я в финансовом плане могу не беспокоиться, я добровольно заточила себя здесь, как только почувствовала себя угнетенно. Это все стресс и переутомление. «Профессиональное истощение», знаменитое burn out – слетел с катушек, на современном жаргоне. Двадцать лет непорочной службы, имею я право расслабиться на месяц-другой?!

Бедный Стивен. Тут весельем и не пахнет. Я-то уж знаю, ведь в этом доме есть одна особенность. Ему-то я, конечно, об этом не сказала. Но если в моей гостиной встать совсем вплотную к камину – ну ладно, будем откровенными: если почти нырнуть в дымоход, – так вот, тогда слышно все, что происходит наверху!

Так же отчетливо, будто поставлен микрофон. Слышно, как Стивен говорит по телефону, да и вообще все.

Я обнаружила это совершенно случайно, когда протирала каминную доску. В самой гостиной до меня не доносилось ни звука, и вдруг я четко различила слова. Я было подумала, что это радио, но потом поняла, что он кому-то звонит. А поскольку он лодырь, то ему лень тянуться за трубкой, так он всегда включает громкую связь, и мне слышно, что ему отвечает собеседник.

Просто как в фильме про шпионов. Где главная героиня, то есть я, с испугом узнает, что некто работает на банду, обеспечивающую незаконную пересадку органов, или на сеть педофилов…

Увы, могу поклясться, что самое компрометирующее, что мне довелось подслушать, были результаты лотереи!

Он всегда ставит на дату своего рождения: 17.03.64. Он девственный невежда, если такие водятся. Надо, чтобы Рэй ему как-нибудь дал совет!

Рэй, мой Рэй! Сегодня вечером в десять у нас свидание. У него работы по горло… Представитель фармацевтической фирмы, вечно в разъездах.

Чтобы скоротать время, я смотрю очередную серию «Скорой помощи» по телику. Это мой любимый сериал, я каждый раз покупаю DVD с очередными выпусками. А между тем скопилось столько неглаженого белья. Уж не говоря о пыли!

Итак, выключаем телевизор и достаем утюг.

И пора перекусить.

Вопрос дня: надо выбрать веб-камеру.

Мне нужна качественная модель. Я готовлю свой блог «the.elvira.showroom», моя повседневная жизнь в прямом эфире, общение со всеми желающими Интернет-пользователями. Будто я актриса, снимающаяся в самом популярном телесериале. Уже есть такие, кто посвящает своему блогу двадцать четыре часа в сутки. Я пока колеблюсь. Я пока не готова, чтобы меня видели спящей, совершенно беззащитной. Нет, для начала я буду доступна лишь в рабочее время, проснувшаяся, причесанная, с макияжем. Именно поэтому я и выбрала такое название… Моя жизнь – выставка. Или спектакль. Не документальный фильм, почувствуйте разницу! Блог – да, но блог инсценированный. Видеоблог. Или игра он-лайн, если так вам больше нравится. Как хотите.

Но прежде мне надо освоить техническую сторону дела, тем более что я в этом мало что смыслю. По правде, я полный нуль. Ни малейшей надобности переводить инструкции с японского, для меня что по-японски, что по-французски – все равно темный лес. Все эти провода, соединения, эти россказни про объем памяти, RAM, RKO, байты, килобайты, периферию, системы… Я не способна даже установить игру на этой чертовой машине. Это Ibook G4, который я купила у Леонардо, бывшего дружка Антона, с которым мы вместе работаем. Такой смазливый, белобрысый. Так вот, настройкой компьютера занимался как раз Леонардо, и он же поможет мне с веб-камерой. Меня только смущает, что он не хочет брать за это деньги, так что, чую, придется купить ему ящик шампанского. В качестве бонуса, я его уже заказала со скидкой на gone-with-the-wine.com. Но оставим тривиальные подробности. Есть я, есть компьютер. Я включаю экран, вхожу в свой блог: декорации установлены, на сцене появляется артист.

Я уже знаю, как начать: «Добрый день. Я Эльвира, я буду жить для тебя!»

Что-то вроде ритуального диалога с посетителем сайта, который повторяется каждый день. Я – ведущая моего собственного реалити-шоу.

В связи с этим я теперь учусь говорить громко. Чтобы передавать зрителям мои впечатления. Чтобы рассказать им о встречах с различными персонажами моей жизни и т. д. Стивен Большое Ухо на днях спросил, кто ко мне приходил.

1. Это его не касается.

2. Я ему сказала, что веду дневник, но наговариваю текст, вместо того чтобы записывать.

И это почти правда. Будто пытаешься поймать настоящее и зафиксировать его на жестком диске. Интересный вопрос: а что, если Стивен Зануда забредет на мой сайт? Ну вот, я прошляпила похороны племянницы, крутим назад, когда же это он ее прикончил, а?

Вперед, Джина, встряхнись, моя девочка! Не позволяй, чтобы этот монстр манипулировал тобой! Собирай вещички, и ноги в руки!

Мне нравятся новые кружевные стринги, которые я выписала по каталогу. Я нахожу, что они мне очень идут, особенно красные. Они выгодно подчеркивают попку – мой основной капитал, как пишут в глянцевых журналах. Лиловый корсет тоже очень хорошенький. Вполне гламурный. Стоит мне надеть его, я чувствую себя более женственной. Я любуюсь собой в зеркале, покачивая бедрами, как манекенщица, кружусь, гримасничаю – все это адресовано только мне, и я нахожу, что выгляжу вполне секси. Мне бы так хотелось взглянуть на физиономию доктора Симона, когда я одним движением сорву с себя блузку, чтобы он увидел мой корсет…

Этот мерзавец Мэтт опять отвел от себя подозрения! А флик[150] и ухом не повел, все, что его интересует, – это переспать с Хелен. У мужиков просто ветер в голове! Развратники в плавках, вот и все.

И Рэй ничем не лучше. Разве что у него море обаяния. Он умеет меня рассмешить. Это нас тотчас сблизило. А ведь со мной нелегко, видит бог! Первый встречный – это не для меня, хоть я и живу одна. Ну и пусть, что им в больнице на меня плевать! Считают, что у них дела обстоят куда как лучше, ведь они-то спарились! И только разведенки, хныкалки, обманутые пусть остаются ни с чем. Нет, вы мне разъясните про это счастье совместной жизни! Это же рана, гнойная незаживающая рана на всю жизнь! Нет уж, я предпочитаю покой. Незамужняя не значит недотрога. Спасибо, мне и одной совсем не скучно, в этом есть своя прелесть.

Только у меня есть маленькая проблема…

Маленькая проблема с тем, как бы это сказать, с тем, чтобы выйти, так сказать, выйти из дому, наружу.

«Вам не нравится пересекать открытые пространства, – сказал мне Мадзоли. Мадзоли – это наш интерн, такой симпатичный, рыжий, невысокий, этакий добрый семьянин. – Это всего лишь некоторая агорафобия, такое нередко встречается, не стоит особо беспокоиться».

Конечно же, я беспокоюсь по этому поводу. Это означает нетрудоспособность. Ну ладно, я кое-что делаю. Лечусь. Серопрам, 40 мг в день. Мадзоли хотел, чтобы я использовала заместительную терапию. Но мне такие штуки никогда не внушали доверия. Это малость напоминает то, когда малышей бросают в воду, чтобы они научились плавать. Я предпочитаю таблетки, мягкость ничто не заменит.

Наверху полное затишье. Неужто долговязый простофиля отправился якшаться со всяким сбродом? Еще вляпается в какую-нибудь историю.

Надоело гладить.

Ах да, я вчера не вынимала почту. Бегу к ящику.

Счета за электричество, телефон… давай, гони монету! Открытка от Антона, который проводит отпуск на Балеарских островах, три недели: «Как поживает наш больничный цветочек? Здесь мегахолод, знакомства +++, размер XXL!» Ну не идиот ли?!

Он гей, поэтому коллеги в основном относятся к нему несколько по-снобски, а меня он забавляет.

Высокоморальный Стивен попытался как-то сводить его на свои христианские бдения, но Антон вовсе не хотел разыгрывать из себя кюре, бедный Стивен остался в одиночестве.

А это что за сложенная бумажка? Ах вот:

«В понедельник в 16 часов назначена дезинфекция».

Это все из-за тараканов. К счастью, это не здоровенные черные тараканы, этих я совершенно не переношу, настоящая фобия, нет, это всего лишь мелкие коричневые. Они поселились на кухне. Я пожаловалась на это Стивену, в самом деле, я ведь плачу за квартиру, а не за тараканий кемпинг.

Понедельник – это послезавтра. А послезавтра у меня назначен сеанс японского массажа в салоне красоты. Просто сногсшибательное удовольствие, я полностью расслабляюсь. И совсем недалеко: в конце торгового центра, там, где выход к больнице. Туда я хожу пешком, пятьсот шагов по пешеходной зоне. У меня привычка считать шаги, когда я выхожу из дому. Есть чем занять мысли. Надо бы купить шагомер, но я вообще-то предпочитаю считать сама, так вернее. Когда называешь цифры, чувствуешь себя в безопасности. Это как детская считалка, песня в темноте. Хватит, Эльвира, старая болтливая курица! Выход: оставлю ключи в ящике, в конце концов, это проблема Стивена.

А что, если открыть бутылочку шардоннэ? Белое хорошо охлажденное калифорнийское вино, мм-м! Правда ли, что от белого вина не так толстеют, как от красного? Я бы сказала, что психологически это так. Не могу спросить у святого Стивена, он явно не употребляет алкоголя. «Мы с Мамочкой знаем, что алкоголь – это яд».

А никотин смертелен! Это крупными буквами написано на моей пачке сигарет. Любопытно, что на загрязняющих атмосферу заводах такой надписи нет, на автомобилях тоже. Или в зонах интенсивного земледелия. «Нитраты убивают!» Массовое самоубийство, навязанное бешеной индустриализацией, их не беспокоит, их волнует маленькое индивидуальное самоубийство – мое, ваше. Это слишком дорого обходится обществу. Я спрашиваю себя, какова цена рака легких, будто бы связанного с курением, по сравнению с раком, связанным с асбестом, который так долго использовался в строительстве при попустительстве наших правителей?! Смерть оплачивается грязными деньгами куда чаще, чем нам кажется. Жизнь тоже. Вперед, голосование началось, один, два, три: все за шардоннэ!

Saturday Night Fever![151]

Но сначала понежиться в горячей ванне и зажечь свечи.

Ну вот, я совершенно чистая, а кремовый шелковый пеньюар такой мягкий… Решаем, стоит ли нанести румяна. Стоит. Блеск для губ. Тушь маскара, цвет морской волны. Чуточку блесток на веки. А теперь нужно причесаться. Решительно, мне идут высветленные волосы. Я опасалась, что это малость перебор, но нет, я отлично выгляжу. «Сотворите праздник! Измените облик», – говорится в рекламе. Готово. Я блондинка и горжусь этим! Разумеется, это вовсе не первый попавшийся оттенок, никакой дешевки. Нет, калифорнийский блонд, что-то между Шэрон Стоун и Мадонной. Длинные струящиеся пряди. У Стивена вчера так вытянулось лицо, когда мы столкнулись.

– Но что вы сотворили с вашими волосами, Эльвир?

Эльвира, дурья твоя башка, сколько можно повторять – Эль-ви-ра!

– Вам не нравится?

– Да нет, я просто удивился… Привык, что у вас темные волосы…

– Привычки – это как одежда, Стивен, их надо менять, прежде чем они завоняют!

Он вежливо улыбнулся. Упрямый благовоспитанный осел. Не удостоив меня ответом, поднялся к себе в конуру.

Что мне нравится, это то, что можно в любой момент снова стать брюнеткой, достаточно просто вымыть голову, тебе не надо ждать два месяца, чтобы избавиться от надоевшего оттенка, да и волосы не страдают. А уж это для меня очень важно. У меня нет ни малейшего желания, чтобы аммиак пожирал кератин и волосы прядь за прядью становились жесткими и сухими, как собачья шерсть.

Ого, каким это образом мои лиловые стринги оказались среди свитеров? Должно быть, свалились, когда я их вчера укладывала на полку. Что касается наведения порядка, то это почти что мания, люблю, чтобы все было как следует сложено, рассортировано по размеру, цвету и все такое.

А фотка правда классная.

Вот эта, где я в лиловых стрингах.

Свои снимки – ну, вроде как интимные – я прячу здесь, под свитерами.

Да нет, в них ничего такого, просто я позирую в одном белье, но это моя маленькая тайна, если бы кто-то их увидел, мне было бы неловко.

А вот Селина, моя сослуживица, ведет себя иначе, вечно она в раздевалке демонстрирует исподнее, восклицая: «Нет, вы пощупайте!»

Ах, сейчас будут новости, хочу послушать, что нового насчет этой молодой женщины, которую позавчера на рассвете привезли на «скорой». Стивен был в приемном покое, когда ее доставили, он-то и рассказал мне об этом.

– Ее явно пытали, – сказал он мне, – иначе это не объяснить. Настоящая бойня.

Вид у него был тот еще.

– Непонятно, как она еще дышала. Все распорото сверху донизу, лицо расквашено, груди отрезаны, между ягодиц воткнут нож. Такое даже в самом страшном кошмаре не привидится. Практиканта, который работал на «скорой», стошнило, одна из санитарок, София, грохнулась в обморок. Доктора Симон и Мадзоли два часа боролись за ее жизнь, но было слишком поздно, она скончалась от потери крови в шесть тридцать пять.

– Должно быть, это было жутко.

– И не говорите! Я встретил доктора Симона, когда он вышел из операционной. Весь в крови! Он выглядел как помешанный, с блуждающим взглядом, я протянул ему чашку кофе, он выпил залпом и, не сказав ни слова, ушел к себе.

У меня просто мороз пробежал по коже, когда я представила себе эту сцену.

– Полицейские сказали, что ее звали Сандрина. Сандрина Манкевич, она работала горничной в мотеле на автотрассе. Там-то ее и нашли, в одном из номеров… в двести восьмом. Постоялец из соседнего номера слышал какой-то шум, но, поскольку никто не вмешался, он постучал в дверь. И тут видит, на полу кровь. Кровь протекла на ковровое покрытие в коридоре. Он тотчас юркнул в свой номер, закрылся на два оборота и позвонил в полицию!

Стивен перевел дыхание:

– Капитан Альварес, знаете, крепыш-брюнет из убойного отдела…

– Да-да, я с ним знакома…

– Он уточнил, что убийца натянул на нее такую кожаную штуку, которая закрывает целиком лицо, а при этом круглый кляп затыкает рот, так что кричать невозможно. Эту примочку используют в садомазохистских клубах, – добавил он, поджав губы.

Примочка? Да уж, в забавные игры играют люди!

– И ее нашли прикованной к кровати, – продолжал Стивен, – наручники просто врезались в запястья, она пыталась вырваться, пока этот тип разделывал тело. Тут не подберешь другого слова, – добавил он с гримасой отвращения. – Альварес был явно потрясен всей этой жутью, а ведь он уже двадцать лет служит в полиции, мы нередко сталкивались в больнице, но я никогда прежде не видел его таким, разве что когда доставили девчушку, которую прикончила мать.

Я кивнула. Этот Альварес и правда солидный тип. На вид деревенщина, небольших размеров гризли, но подвижный, как шимпанзе. Я не хотела обращаться к нему «капитан», поскольку вид у него был вполне солдатский, но ему на это было плевать. Во всяком случае, этот Альварес не промах, попивает, скуп на слова, но умеет тебя выслушать.

Короче, у Стивена с языка не сходило это убийство, поэтому мне хотелось узнать об этом побольше. Так сказать, присоединиться к расследованию.

Так… новости… новости…

– …Никаких новых улик в расследовании зверского убийства молодой женщины Сандрины Манкевич, горничной из мотеля «Блю стар».

Фотография блондинки, полненькая, лет двадцать пять, вздернутый нос, лукавый взгляд. Ничего общего с грудой располосованной плоти.

– …Полиция допросила всех постояльцев мотеля, теперь ее внимание сосредоточено на владельцах проезжавших мимо автомобилей. В самом деле, нетрудно забраться в окно первого этажа, так как мотель расположен вблизи автотрассы, с двадцати двух часов рецепция работает в автоматическом режиме, в холле установлена только одна камера видеонаблюдения, но и она, похоже, была неисправна. Сторож, делавший обход автостоянки, приблизительно в то время, когда было совершено убийство, то есть около полуночи, так как постоялец позвонил в полицию в ноль пятьдесят, ничего не видел и не слышал… Теперь о спорте: новая победа Михаэля Шумахера…

Не понимаю, как автомобилист, проезжавший мимо, мог проникнуть в один из номеров, если у него нет ключа. Они не упоминали о том, что дверь была взломана, надо чтобы Стивен расспросил Альвареса…

И откуда этому автомобилисту знать, что Сандрина находится в номере? Разве что он забрел в мотель случайно, терзаемый непреодолимым желанием кого-нибудь прикончить, и вдруг – бум! – подворачивается она.

Я представляю себе этого убийцу, крадущегося во тьме вдоль ограды, он учащенно дышит, он алчет крови, страдания, ужаса. Как кровожадный хищник. Ведь, чтобы сотворить такое, надо быть зверем. Погрузить нож в тело, как вонзают багор.

По счастью, у меня на всех окнах прочные решетки. «Тебе не кажется, что ты в клетке?» – как-то спросил меня Антон.

Да, вот именно. В маленькой, хорошо защищенной клетке – на которую не в силах посягнуть хищники. Будто домашняя канарейка, которая уже никогда не сможет жить на свободе, я предпочитаю комфорт заключения испытаниям свободы.

Зазвучали первые такты «Don't phunk my heart» в исполнении «Black Eyes», это звонит мой маленький мобильник, мой серебристый «Бэбифончик». Ловлю на лету. SMS: «Перезвони мне. Селина».

Когда в операционную доставили Сандрину Манкевич, Селина находилась там. Она всегда на месте, стоит чему-то случиться. Маленькая, юркая, общительная, длинные темные локоны и длинный язык. Ей всегда хотелось со мной подружиться. Ей до сих пор невдомек, что раз я внесла ее в свою телефонную книжку, то вовсе необязательно называть свое имя. Я набрала номер Селины, хоть мой лимит уже на пределе.

– Привет. Как дела?

– Ты видела новости? – тотчас перебила она.

– Ну да, убийца, очевидно, вошел в отель так, что его никто не видел…

– Да что ты! Я слышала, как Альварес сказал, что дверь не была взломана. Это точно кто-то из постояльцев! – убежденно заверила она.

– Но в таком случае, раз отель автоматизирован, они смогут вычислить его по счету, ведь он расплачивался кредитной карточкой, – догадалась я.

– Они сейчас как раз все проверяют. Есть вероятность, что девушка открыла ему сама, воспользовавшись своим электронным ключом.

– Ей следовало позвать на помощь!

– Да нет, если он не угрожал ей ножом, – парировала Селина, – знаешь, может, она думала, что он просто собирается ее изнасиловать и не стоит кричать, чтобы он ее не удушил.

– Стало быть, она, на свое несчастье, ошиблась!

– Ну пока, на горизонте Старая Кляча. – С этими словами Селина внезапно разъединилась.

Старая Кляча – это прозвище, которое мы дали смотрительнице Элизабет. Это Антон ее так окрестил. Я бережно уложила свой «Бэбифон» на специальную синюю подушечку.

Десять минут спустя я услышала, что Стивену звонят. Быстро к камину.

– Алло-о? – с фальшивой актерской интонацией произнес он.

– Слушай, ты идешь на ужин в честь профессора Вельда в среду вечером? Я должна зарезервировать столики, а тебя нет в списке.

Это опять Селина! Она решительно не перегружена работой!

– Ужин? Ну, я пока не знаю, – пробормотал Стивен.

– Ох, давай пошевелись чуть-чуть. Если будешь сидеть дома, то вряд ли встретишь родственную душу!

– Ну, за ужином с пятнадцатью сослуживцами, которых я вижу каждый божий день, я тоже вряд ли ее встречу! Ты прекрасно знаешь, как я ненавижу эти корпоративные посиделки, проводы на пенсию, прощальные ужины, так сказать, встречи ветеранов. Профессор Вельд отличный заведующий медчастью, но ведь это не мой закадычный друг!

«Если этот престарелый алконавт уходит на пенсию, где вместе с молодой женой, импортированной из Москвы, будет наслаждаться жизнью на вилле с бассейном, где плещется теплая морская водичка, то мы не будем оплакивать его отставку!» – беззвучно бросила я реплику, торча возле дымохода.

– О-ля-ля, не стоит раздувать пожар! – оборвала его Селина. – Это всего лишь повод собраться. Слушай, – продолжила она, – я тебя впишу, а завтра ты подтвердишь свое участие. Вот увидишь, будет классно!

Нет, Селина с этими своими штучками невыносима! Вечно она протягивает кому-то дружескую руку, влезает во все дыры, этот стиль скаутской помощи, с веселеньким цветочком в зубах!

Стоит мне услышать этот нелепый тон, как сразу хочется выпустить колючки!

– О'кей. Я перезвоню тебе, – не слишком любезно буркнул Стивен, торопясь отделаться от Селины.

– По правде сказать, Альварес пригласил меня в бар, – добавила она in extremis.[152]

Да, это меня доконало. Альварес Мрачный и Летучая Селина! Дикий Бурый Медведь и Золотая Сережка вместе?

– И ты согласилась? – выдавил Стивен, похоже, он был удивлен не меньше меня.

– И ты еще спрашиваешь! Он заедет за мной в двадцать один час! Ты представляешь?

– А куда вы пойдете? – спросил Стивен, откашлявшись.

– Во «Времена года»! – торжественно выпалила она.

Модный бар. Трудно вообразить сыщика Альвареса, потягивающего коктейль в глубине заведения, выдержанного в стиле технохаус! Я скорее вижу его в продымленном баре с кружкой пива. Как порой случается заблуждаться.

– Ну ладно, мне пора, тороплюсь! – проворковала Селина.

Она повесила трубку, и мне тотчас пришло в голову, что она звонила лишь затем, чтобы поразить Стивена сообщением о том, что Ковбой Альварес пригласил ее в бар. Мне кажется, что София выглядела бы уместнее рядом с нашим боксером-криминалистом! По крайней мере, она способна произнести несколько фраз, не ляпнув какую-нибудь глупость. Надо полагать, что суровый капитан ценит пышных «вондербразированных»[153] брюнеток. Ладно, мы с ним просто друзья, между нами никогда ничего не было. Но какова Селин!

Жеманная лицемерка! Немало ей, наверное, пришлось покрутить задницей, чтобы подцепить Альвареса! Хороший мне урок – держаться подальше от таких подружек.

Ты разочаровываешь меня, Альварес. А ты, ты питала какие-то надежды, а, девочка? Думала, он интересуется тобой? Что он скажет: «Эльвира, не хотите пойти со мной в бар нынче вечером?»

Но, впрочем, мне-то что за дело? Рэй столь же неплох, как любой другой алконавт. И к тому же он не погряз в крови и трупах. Представитель фармацевтической фирмы, чистые руки. Я не утверждаю, что этот Альварес полный алкаш, но, как большинство полицейских, он явно закладывает.

А хирурги?! Свидетельствую: стресс зашкаливает. Они заливают его пивком. К примеру, Вельд, так вот, вовсе недурно, что он выходит на пенсию в шестьдесят четыре, имеется в виду – недурно для его пациентов, ведь он выпивает по бутылке виски в день, первая рюмка в семь утра, едва он переступит порог больницы, – не самое гениальное решение, ведь во время операции нужна точность движений. Уж лучше тот, из сериала «Скорая помощь», который что-то там ампутировал пациенту.

Доктор Даге надеялся, что займет место Вельда, но административный совет больницы предпочел ему влиятельного типа из престижной парижской клиники, который решил завершить врачебную карьеру на южном солнышке. Даге раскипятился, что его обставили в последний момент. Он-то полагает, что совершенно неотразим. Мы вздохнули с облегчением, когда узнали, что его потеснили, он и в должности старшего хирурга невыносим, а что было бы, назначь его возглавить медчасть… Этот новый начальник приступит к своим обязанностям в начале февраля.

Снова звонит телефон у Стивена. Я снова нырнула в камин. Знаю, я чересчур любопытна, но чем же еще заняться, раз я сижу под домашним арестом!

– Говорит Симон. Это вы, Стивен?

– Да, доктор.

– Вы не могли бы взглянуть, если вас не затруднит, я, кажется, оставил свою кожаную куртку где-то рядом с операционной.

– Простите?

– Куртка, Стивен, знаете, такая штука с рукавами, защищает от холода. Я ее куда-то задевал.

– Но, доктор, я сейчас не в больнице.

– Как? А где?

– Я дома.

– О черт, я перепутал. Ладно, извините за беспокойство. Пока.

Стивен и впрямь все время кого-то замещает, и его расписание невозможно запомнить, но все же доктор Симон изрядно рассеян. На прошлой неделе он забыл мобильник! «Его украли! Это неслыханно!» На самом деле он просто сунул его в карман халата.

Если он забыл свою куртку в нашей конторе, то вряд ли она к нему вернется! Сплошь ворье, у меня как-то сперли футляр для ключей, купленный в Евродиснейленде! Со Спящей красавицей. Это мой любимый мультик. Я питаю слабость к мультяшкам, такие милые!

Альварес и Селина! Что же мне надеть, если Рэй пригласит меня во «Времена года»? Маленькое черное платье? Или красное атласное? В красном декольте глубже. Но черное так подчеркивает мои бедра. Ммм. Надо их примерить.

О-ля-ля! Эти платья такие старомодные. Как я могла их носить?! Надо завтра же прикупить что-нибудь соответственное. Иначе, если Рэй пригласит меня куда-нибудь, мне придется отказаться! Чертов целлюлит! Нужно срочно вновь взяться за упражнения, чтобы привести себя в норму. Я чудовищно растолстела, это правда, просто самка кита, лопающаяся от жира! И при этом помирающая с голоду.

Так, киш-лорен или пицца «Четыре сыра»? Пицца! Микроволновка, картонная тарелка, новый вариант, с желтыми розами, очень миленькая. Бокал, бутылка белого вина, оно хорошо охладилось, – хоп! К столу!

И пусть меня больше не беспокоят!

О… Я, должно быть, задремала, такой был недосып, теперь восполняю упущенное. Да еще и жажда одолела. Это все пицца, а может, шардоннэ, черт возьми, бутылка пуста! Видно, я разволновалась из-за этого Картера, рвущегося в сериале куда-то ехать с гуманитарной миссией, он что, не понимает, как она его любит, как необходим ей?! До чего тупы бывают мужчины! Тщеславные, надоедливые, эгоистичные! О-ля-ля! Рэй вот-вот появится, а я не готова!

Взмах щеткой для волос, мазок помады, ох, нет, у меня на щеке отпечаток подушки, просто жуть! Скорее приложить кусочек льда. Ну вот, я готова.

21.58. Графин с портвейном. Пепельница. Пачка «Мальборо-лайт». «Рондо Венециано» в качестве музыкального фона. Нежно, гламурно, загадочно. 21.59.

Как колотится сердце.

Пять секунд, четыре, три, две, одна, поехали!

– Добрый вечер, Эльвира! Я так соскучился.

– Я тоже, Рэй. Как твоя поездка?

– Это неинтересно. Лучше расскажи о себе. Ты мечтала обо мне?

Чувствую, что краснею. Да, я о нем мечтала. Он… такой большой… во мне.

– Молчишь. Боишься сказать мне?

– А ты, Рэй, ты мечтал обо мне?

– Каждую ночь напролет я ощущал, как ко мне прижимается твое пылающее тело, губы, твоя рука скользит по моему животу, у тебя такая нежная рука…

– Мм-м, Рэй!

«Соединение в настоящее время прервано».

О нет, нет! Это невозможно! Только не сегодня, не сейчас, неужто отсоединился этот проклятый кабель? Рэй, подожди, Рэй, не уходи, вернись, я тоже мечтала о том, чтобы твои руки касались меня, повсюду…

«Сбой в электросети из-за геомагнитной бури, пятна на Солнце».

– О, ты здесь!

– Я всегда здесь, Эльвира, всегда рядом с тобой. Ты как свеча, озаряющая мои одинокие ночи. Не хочешь меня согреть, Эльвира?

– Да, но как?

– Ляг рядом со мной. Что на тебе надето?

– Моя атласная ночная сорочка, тонкая, почти невесомая, и чулки в сеточку.

– О-о, хорошо, ты прелестная девушка. Иди, ляг рядом, здесь тепло, позволь ласкать твою грудь, чтобы мои горячие руки ощутили тонкий атлас, ощутили, как твердеют твои соски… Хм-м.

Мои пальцы трепещут от ласковых прикосновений.

– О, Рэй, ты сводишь меня с ума…

– Ты чувствуешь, как моя рука медленно спускается по твоему животу, скользит по твоим нежным обнаженным бедрам, которые…

Не спеши, Рэй, мы ведь даже еще не поцеловались!

– Постой… поцелуй меня…

– Я не могу ждать, я слишком сильно хочу тебя, твой задик!

Рэй!

– Остановись, или я уйду!

– Эльвира, Эльвира, я дрожу от напряжения, позволь овладеть тобой, Эльвира, взять тебя…

Я отбарабаниваю на клавиатуре:

– Рэй, как ты смеешь?! Я тебе не проститутка!

– Хм-м, давай, давай, хм-м, прошу тебя, ну как? Тебе так нравится, тебе хорошо так…

Сволочь!

Я разъединяюсь. Мои щеки пылают. Грязный тип! Подонок! Мне хочется заплакать, не пойму почему. Две недели назад с Latinlover все было точно так же.

Все они свиньи.

Мне хотелось вновь войти в Сеть, чтобы посмотреть, там ли еще Рэй, но мне было немного страшно. Идиотизм, он не может меня видеть. Он даже не знает моей фамилии. Адреса тоже не знает, только мэйл. С него бы сталось заявиться сюда, опрокинуть меня на кровать, сорвать платье и принудить меня… овладеть мной по-скотски, пусть даже я буду кричать и умолять его, он меня…

Я отбиваюсь, стискиваю бедра, ягодицы, чтобы он оставил меня, но он…

Его там нет. Разъединился.

Ненавижу тебя, Рэй Насильник. Я помещу другое объявление. Очень строгое. Например: «Красивая сентиментальная женщина ищет одинокого, романтически настроенного, любезного ковбоя. Ужин при свечах и прогулки по берегу моря приветствуются».

Ага, и окажусь среди вдовцов, которые жаждут, чтобы кто-то погладил им рубашку, – такой вдовец с брюшком, прогуливающий на поводке жирного пуделя. И потом, «сентиментальная» – вроде как болтливая. Это уже к Селине. Нет, нужно выражаться прямо: «Меня зовут Эльвира, уравновешенная сорокалетняя женщина, обожаю развлечения, хотела бы встретить настоящего мужика, который сможет увлечь меня в волшебные сады любви».

Отлично, только на это клюнет куча гуляк: «Ты хочешь волшебной любви, курочка, так вот она. Давай пой!»

Еще один отвратительный Рэй.

Надо сказать, что он был таким нежным, забавным… Понимающим. Он сказал, что ощущает то же, что и я, что он одинок, что мечтает о женщине, с которой можно было бы говорить, быть самим собой.

Насчет быть самим собой, так он и был.

Я перечитала его сообщения и покраснела.

На экране появилось новое послание:

– Извини, Эльвира, не знаю, что на меня нашло, меня сбило с толку желание.

О-ля-ля! Отвечать или нет? Отвечаю:

– Я больше не хочу общаться с тобой. Ты просто свинья.

– Прошу прощения, моя дорогая, моя прелесть. Но это был сильный неотвратимый порыв…

– Как бы там ни было, Рэй, ты обидел меня! Правда, обидел!

– Знаешь, я хочу, чтобы мы как-нибудь вечером поужинали с тобой, сидя рядом, близко, ужин при свечах, в баре, где тихо играет пианист…

– Но ты живешь на расстоянии в пятьсот километров, Рэй, и ты не можешь взять сейчас отпуск, ты ведь говорил.

– Я попытаюсь так спланировать поездки, чтобы приблизиться к тебе, моя птичка.

Но как, разве я говорила ему, где я живу? В какой бред я влипла, самоисповедуясь?

– Мне нужно ощутить жар твоего тела, огонь твоего взгляда, устремленного на меня, я жажду узнать твою кожу, запах, улыбку…

– О да, я тоже, Рэй, пожалуйста, прости меня. Я… я была в шоке, я опасалась, что тебе нужен лишь… лишь секс…

– Эльвира, я не такой, мне необходима нежность, чувство… необходима ты.

– Скоро, Рэй, уже скоро!

– Нам пора расстаться, мне вставать в четыре утра, предстоят сплошные разъезды.

– Спокойной ночи, Рэй, думай обо мне!

– Ты тоже, пусть тебе приснится, что ты в моих пылких объятиях и что я покрываю поцелуями твое тело.

– Да, да!

– Доброй ночи, Эльвира, маленькая принцесса!

– Доброй ночи, мой князь тьмы!

Если захочет, он может быть таким любезным.

Что ж, вовсе неплохо. На прошлой неделе он прислал мне свою фотографию. Ему лет пятьдесят. Говорит, что его рост 1,85, но это по фото не проверишь. Скорее стройный, черные бархатные брюки и бежевая рубашка с закатанными рукавами. Правильные черты лица, хорошие, довольно белые зубы, прямой нос, светлые глаза. Коротко подстриженные каштановые волосы, чуть скошенные виски. Похож на университетского профессора. Спортивного типа.

Словом, вполне.

Что-то мне ответят на новое объявление? О, завтра узнаю.

А я-то пойду на этот ужин в честь Вельда? Это может оказаться забавным, если там будут Селина с Альваресом. Девочка моя, если он пригласил ее выпить в баре, это еще не означает предложение руки и сердца! Да, но… Ладно, это тоже выяснится завтра.

Если бы только не нужно было выходить… Я имею в виду – наружу, сталкиваться с окружающим миром. Это правда… чувствуешь, будто выставлен напоказ, вот верное слово – напоказ, порой мне и впрямь трудно выйти за порог. Я говорила с опытным специалистом, который подтвердил мне то, что сказал Мадзоли: «У вас легкая форма агорафобии, это из-за того, что вы сейчас слегка подавлены, вам нужно перестроиться, отдохнуть».

Месяц под домашним арестом, чтобы внутренне обновиться.

Он прописал мне новое лекарство. Называется нозинан, 25 мг в день, и лароксил, три таблетки – утром, днем и вечером. Нейролептик и антидепрессант – классическое сочетание. Половина работающих девушек принимают именно эти средства. Конечно, когда читаешь насчет побочных эффектов, просто мороз по коже: гастралгия, сухость во рту, липотимия, тошнота, кошмары, головокружения, усиление суицидных наклонностей, сложности с адаптацией, реактивация бредовых состояний…

Агорафобия, не люблю я это слово. Мне чудится жирная ангорская кошка, которая, прикрыв глаза, следит за канарейкой в клетке, готовая наброситься на нее, едва та покинет клетку. Кажется, будто я птица.

Мне так одиноко.

Стоп, Эльвира, достаточно негативных эмоций. Доктор рекомендовал тебе баловать себя. Что, если взять немного душистого масла для массажа? Думаю, это пойдет тебе на пользу.

Для расслабления нет ничего лучше хорошего массажа.

А что, если Рэй лжет? Если он знает, где я живу? Если он пишет мне, сидя в машине, положив ноутбук на колени, припарковавшись напротив моего дома, готовый вскрыть замок? И вообще, после всего, кто гарантирует мне, что он говорит мне правду? Может, он живет где-то совсем рядом, или он здесь занимается вывозкой мусора, или еще хуже – работает в нашей больнице и знает меня!

И если он влюблен в меня до сумасшествия долгие годы…

Сошел с ума от меня, от меня…

Сумасшедший.

Разрез 2

Сладковатый вкус крови, как волна,

Лижет мою душу, я лижу свои пальцы,

Она лижет смерть, как рубиновое мороженое,

Горный ледник, ледяное сердце.

Они говорят, они говорят, что я Чудовище. Чудно.

Такое повышенное внимание к такой низкой женщине,

Качаю, раскачиваю, лошадь-качалка,

Биение ее сердца ускоряется, ускоряется,

Сердце – это гейзер, это источник

Моей страсти.

Источник, да, источник, никогда не иссякающий,

Не усмиренный поток всех моих бед, имя которым:

Порок – злой рок – мир жесток!

Грязный пенящийся поток

Извергается у нее между ног,

Он затопляет меня.

ELLES MUST DIE.

ТАКИЕ ДОЛЖНЫ УМЕРЕТЬ!

Глава 2

Понедельник, 16 января – после полудня

Операция «Тараканья буря», похоже, увенчалась успехом, не видно ни единого маленького захватчика, который топорщит усики-антенны.

Я утомилась. Массаж опустошил меня. Впечатление, будто меня пропустили через центрифугу, и теперь мне придется сохнуть, лежа на диване. Я так изнемогла, что прямо там и заснула.

Включаю компьютер ослабевшим указательным пальцем. Смотрю, как по экрану плывут маленькие розовые рыбки – хватит с меня этих рыбок! Взглянем на календарь – понедельник, 16 января.

Я дала Селине согласие насчет ужина. Там будет видно. Доктор Симон спрашивал ее, приду ли я. Хм-м…

Уверена, он не нашел свою куртку. Хорошая кожаная куртка на меху!

Симон рассказал Селине, что пил кофе со Сюзи Кью, новым патологоанатомом, маленькая азиатка, сложение совсем никудышное, да и сексапильна, как ночная рубашка из бумазеи. Чересчур серьезная. Короче, Сьюзи сообщила Симону, что бедная Сандрина, несомненно, до конца была в сознании. Наверное, Симон сильно побледнел, красавчик Симон.

Потом Селина изложила мне по минутам свое свидание с Альваресом. Можно было подумать, что от счастья она начнет левитировать.

Интересно, как это он заказал ей в баре четыре коктейля «Маргарита», затем они отправились ужинать в «Буффало-гриль», где он заплатил за полный ужин из трех блюд, а потом двинулись к нему, и она сделала ему кофе-эспрессо и пару сеансов с задранными вверх ногами?!

Отдаться почти совсем незнакомому человеку в первый же вечер! Однако!

К тому же у него дома!

Ладно, согласна, вообще-то Альварес – это антитеза серийному киллеру, но все же… в первый вечер!

Чтобы закрыть тему: Селина прислала мне MMS, снимок расплывчатый и недодержанный, видимо, снимала в баре: они развалились на красном бархатном диване перед низким столиком, заставленным пустыми бокалами, она приклеилась к капитану, как морской анемон к скале. Комментарий: «Классный вечерок».

Разумеется, я до посинения изучала фото. Кажется, у Альвареса несколько потерянный вид, но выглядит он элегантно: рубашка из жатого льна и брюки ей в тон. Селина… Она в том же водянисто-зеленом прикиде, что и на Новый год, – платье и болеро. Обтягивающее платье и чересчур короткое. Я считаю, что оно делает ее вульгарной, но на вкус и цвет…

Во всяком случае, она вульгарна.

Как и многие женщины в этих краях. Надо заметить, что здешние стремятся одеваться под цвет окружающей среды: зеленый оттенка пальмовых листьев, песочно-желтый, цвет морской синевы, красного «Феррари», свежевыжатого апельсинового сока…

К тому же нос у Селины красный. Чтобы покончить с этим, я нажимаю разъяренным пальцем на «удалить».

Как болят ноги! Ступни совсем потрескались, массажистка говорила мне, что надо регулярно втирать ароматическое миндальное масло. Сенсация: выйдя из салона красоты в совершенном изнеможении, я обнаружила сеньора Рики Альвареса собственной персоной, который поджидал Селину, заканчивавшую смену. Свежевыбритый. В чистых джинсах и свитере цвета морской волны. Не хватало только букетика цветов и простодушного вида.

– Вы не на работе? – спросил он меня.

– У меня отпуск! – ответила я.

– Снова она с ее запахом нежным! – бросил он мне, направляясь к закусочной напротив больницы.

Я спросила его, что нового насчет этой несчастной Сандрины.

– Идет расследование.

– Фантастика! А еще что?

Он взглянул на часы. Селина появится не раньше чем через четверть часа, он вздохнул:

– Хочется выпить кофе.

– О'кей, мой капитан! – откликнулась я.

Он искоса посмотрел на меня. Будто это такое уж наказание – выпить со мной кофейку, вместо того чтобы накачиваться со своей неряхой.

В кафетерии было пусто и попахивало дезинфекцией. Мы уселись, в неоновом освещении мы выглядели как два сифилитических бифштекса.

– Грязное дело, – начал он, помешав ложечкой сахар в кофе.

– Вы что-нибудь обнаружили?

– Ничего, что могло бы навести на след. Дождя уже давно не было, так что ни на траве, ни на стоянке нет никаких следов, в коридорах тоже. Канун праздника больше располагает к курению травки, чем к бдительности, – добавил он, скорчив гримасу.

Отлично сказано, Альварес.

– А ее окружение, ее муж? – спросила я, припомнив телесериалы.

– Она жила одна, дружка не было, последний мелькнул в прошлом году и бросил ее.

– А может, она принимала в номерах клиентов без ведома работодателей?

Я потихоньку ввязалась в игру.

Он посмотрел на меня более внимательно, слегка удивленный.

– Мы в самом деле думали об этом. Это одно из направлений, в которых ведутся поиски. Изучаем ее образ жизни и все такое. Проблема в том, – продолжил Альварес, – что М.О. заставляет предположить, что это дело рук чертова психа… типа он вроде снова накрыл стол – если можно так выразиться.

– М.О.?

– Modus operandi, это латинское выражение. На нашем жаргоне: способ действий, – объяснил он мне, хмуря брови. – Согласно моей теории, каждый убивает на свой лад.

– Как это?

– Домашние преступления – убийства детей, родителей, убийства на почве ревности – обычно совершаются с помощью предметов или оружия, подвернувшихся под руку, все происходит грубо, быстро, под воздействием мгновенного импульса. Кровопролитие в приступе слепой ярости. В случае изнасилования и последующего убийства преступник по большей части совершает свое дело голыми руками – например, душит жертву, или наносит удар камнем, который валялся рядом, или пытается утопить… Здесь мы все еще имеем дело с убийством под воздействием импульса, внезапным, безрассудным. Что называется, руки чесались. Но тип, который прогуливается, прихватив специальную маску с кляпом, тип, который на протяжении нескольких часов истязает жертву с помощью какого-то лезвия вроде скальпеля, и при этом в мотеле, где довольно людно, никто ничего не заметил и не осталось никаких следов, это – как бы это выразиться – организованный преступник. А организованные убийцы зачастую являются рецидивистами. Убийство – их вторая натура, – заключил Альварес, допив залпом свой кофе.

Я подумала секунду.

– Вы хотите сказать, что все повторится?

– Это возможно. Все зависит от того, насколько в нем сильна тяга к убийству. И того времени, которое убийца отпустил себе на отдых.

– Время на… отдых? – повторила я.

Он склоняется ко мне, его черные глаза темны, как подземный туннель.

– Убийство для подобных помешанных типов дает своего рода эмоциональную и физическую разрядку, как инъекция наркотика. После они какое-то время сохраняют спокойствие до тех пор, пока не ощутят, что им необходима очередная доза. В данном случае – очередная доза свежей крови.

– Примерно как вампирам, – говорю я.

– Да, можно и так это представить, миф о вампире как аллегория серийного убийцы.

Я с удивлением гляжу на него. Не знала, что он употребляет подобные выражения. Обычно у полицейских довольно упрощенный словарь. «Убийца, значит, делает это, чтобы почувствовать, что он тоже что-то значит, это, значит, как наркота, ему надо, самец-вампир, значит». Но, стало быть, Рики Альварес все делает не так, как другие.

– Но разве не бывает, что убийство совершают из-за денег или из ревности и маскируют под садистское убийство? – Я решила расспросить его как следует.

– Неглупо, Россетти, неглупо, но такое случается крайне редко. Ведь надо быть закоренелым садистом, чтобы заживо резать женщину на куски, даже если она вам изменила или вы жаждете получить наследство. С другой стороны, в данном случае деньги как побудительная причина, кажется, исключены. Единственная обнадеживающая, в кавычках, гипотеза – это что Сандрина Манкевич наткнулась на умственно неполноценного, на психа, как вы говорите, или на наркомана на пике бреда.

Я кивнула, соглашаясь.

– В психиатрическом отделении у нас был тип, который убил жену ударом топора, так как считал, что она одержима дьяволом.

– Скрестим пальцы, чтобы это был просто сумасшедший. И будем надеяться, что если это он, то за ним присматривают. Мы пересмотрели все истории болезни в клиниках, чтобы отследить мании тех чокнутых, что были выписаны в последнее время.

Я дернулась при слове «чокнутый», его запрещено применять по отношению к психически больным. Он отметил это.

– Прошу прощения, я уродился неполиткорректным, – усмехнулся он. – Если под «сумасшедшим» подразумевать того, кто утратил разум, рассудок, здравый смысл, то да, наш убийца сумасшедший, и среди ваших пациентов таких немало!

Я вновь кивнула. В самом деле, я сама горазда приклеивать этикетки. Я несколько секунд поразмыслила над тем, что только что услышала. Меня поразила одна деталь.

– Вы говорили о лезвии, режущем как скальпель?

– Хм, понимаю, что это могло бы указывать на медика, но эти штуковины есть в свободной продаже, их можно купить по почте или в Интернете.

Это напомнило мне о мучившем меня вопросе:

– А она что, пользовалась Интернетом?

– Сандрина Манкевич? Но почему вы спрашиваете?

– А что, если кто-либо из тех, с кем она общалась в Сети, смог ее локализовать, я имею в виду, он мог на основе мэйл-адреса вычислить ее «физический» адрес или реально идентифицировать ее личность?

– А вы что, посещаете сайты знакомств? – ответил он вопросом на вопрос, погрозив пальцем перед моим носом. – Обычно анонимность гарантируется самой структурой Сети. Но всегда можно отыскать кого-нибудь. Черт, вы навели меня на мысль…

Он бросил взгляд на часы, обычные мужские часы, без украшений, квадратный посеребренный хронометр на черном кожаном ремешке.

– Ладно, мне пора.

Он поднялся.

– А вы будете в среду на прощальном ужине в честь профессора Вельда? – спросила я.

Он ухмыльнулся:

– А что я там забыл? Вы ведь знаете, Россетти, я работаю в другом месте.

Я уткнулась носом в чашку.

– Но может, придется сопровождать Селину… – лукаво добавил он, – если выкрою время. – И он скрылся в выкрашенном в зеленый коридоре быстрым шагом спешащего мужчины.

Ну вот! Конец серии «Мисс Эльвира ведет расследование».

Отшельнику пора возвращаться в свою бочку.

Я закончила втирать в ступни масло. Идет дождь, тяжелый, колкими каплями он строчит по листьям. Для земли это должно быть хорошо, ведь дождя не было уже два месяца. Прогноз сбывается, должно похолодать. Теперь дрожим, как на краю света… Раз в четыре или пять лет, бывает, выпадает снег. Это чудесно – пляж под снегом. Я уже так давно не бродила по пляжу. Из-за нехватки времени. Нет, будь честной, Эльвира, из-за нежелания. Нежелания вновь оказаться на этой громадной полосе песка, рядом со всеми этими людьми, которые глазеют на тебя, будто ты кусок говядины на лотке в мясной лавке. Ощущаешь каждый миллиметр своего целлюлита, свои жировые складки.

Ощущаешь, как ты неловок, нескладен.

Безобразен.

Я знаю, что не безобразна, но чувствую себя безобразной, если вы понимаете, о чем я. Пляж – это кошмар. Все эти взгляды. Ветер, воздух, кругом воздух, слишком много воздуха. Нет стен, на которые можно опереться, ничего, чтобы защитить себя. И этот песок, что проникает всюду, попадает в обувь, даже если идти осторожно, нет, правда, для меня пляж – одно из самых жутких развлечений.

Сверху по-прежнему доносится шум. Этот Любезник Стивен – да спит ли он взаправду? Или он грезит, просматривая порнушку, притащенную на хвосте?

Так, посмотрим почту. Я включаю свой Мак-Шу, такой беленький, он урчит под красной бархатной салфеткой.

…от Katwoman7@hotfree.com.

– Привет! По-ПРЖН жива. ВСТР супермена. РСКЖу. Bacci.[154]

Katwoman7. Мы встретились в чате, чатились насчет новых электроэпиляторов. Возникла симпатия, она знает кучу трюков с окраской волос, обычно мы пишем друг другу всякие глупости, треплемся обо всем и ни о чем. Она шутница, эта Katwoman7. Говорит, что стала писать так после этих SMS-ок, но я думаю, что она просто не в ладах с орфографией. Ее зовут Синди. Она парикмахерша. В два счета наставляет мужу рога. Ага, надо сообщить ей название этой мази для улучшения кровообращения, с ногами у нее неважно, поскольку в салоне весь день приходится стоять. Похоже, это большой салон, и дела там идут на ура. Было бы забавно припереться как-нибудь туда подстричься инкогнито. Правда, она ишачит в четырехстах километрах отсюда. Дороговато для химической завивки. И потом, признаюсь, у меня нет ни малейшего желания знакомиться с ней – в реальной жизни. Иначе я давно бы отправила ей мой номер телефона, и, полагаю, она сделала бы то же самое. Но весь интерес состоит в том, чтобы поговорить о себе совершенно откровенно с абсолютно незнакомым человеком.

Следующий:

– Почему ты больше мне не пишешь? Я в полном ауте. Мой хер болит и капает на пол, а я умоляю тебя вспомнить о том, что я существую.

Опять Latinlover! Чертов враль и развратник!

Его хер. Однако!

В корзину.

…sex-city.com.

«Sex-city.com – ваш Интернет-сексшоп! Более 5000 товаров, белье, кожа, сексуальные игрушки, спецразделы, DVD, качество, скорость, секретность и ваше полное удовлетворение! Заказы 24 часа в сутки, доставка в течение 48 часов, безопасная оплата по банковским карточкам гарантируется».

Но откуда у них мой мэйл-адрес? Надеюсь, что они не наводнят мой почтовый ящик рекламой. Сказать по правде, любой из тех, с кем вы переписывались в Сети, может слить ваш адрес гребаным предпринимателям. Есть профессиональные загонщики, фальшивые интернетчики, но при этом настоящие охотники за адресами. Чую, что Latinlover, например, как раз из таких махинаторов.

«Каталог открыт, кликните здесь».

Хм-м.

Ох! В конце концов, я имею право посмотреть! Кликнула.

Первая страница. Киноафиша. К7, DVD. Неизбежная лента «Женщины, распаленные жарой», все по программе. Что же выбрать: «Большие члены» или «Тренировочный лагерь»? Ладно, заглянем в бутик.

«Надувные куклы», «Сексуальное белье», «Сексуальные игрушки». А это что такое? Клик-клик.

А, очевидно, это очень… сексуально, вот подходящий случай сказать. Все цвета и размеры. Конечно, формы не столь разнообразны. 22 см? Этот монстр из розового латекса размером в 22 см? Но кто… наконец… короче… ах: эффект реальности, без латекса, «джелли» 16 см длиной, диаметр 3,2 см. «Джелли». Привет из Англии, трясущееся желе. «Дубль Донг». Боже, что еще за дубль донг?

Я думала… ну да, дубль – чтобы обслуживать оба отверстия! Бедная моя Эльвира, до чего ты наивна.

Вот этот бирюзовый хорошенький.

Ладно, никаких дубль донг в моей корзине.

«Возбуждающий пояс. С внутренним и внешним фаллосом». 18 см!

А это, с ума сойти: «пояс четверной вагинальный и анальный с пояснительной схемой». Черный, все из латекса. Продолжим экскурсию.

«Цепи, плети, наручники, кляпы…»

Кляпы. Глядеть на это жутковато, кожаные маски, снабженные пряжками и застежками «молния». Маски палача.

«Маска с кляпом, гасит любые крики». Как та, в которой была несчастная Сандрина. У меня пробежали мурашки по коже. Совершенно очевидно, что любой чокнутый тип мог купить такие штуки… «Идеально для сеанса подавления». Брр…

Покинем эту клоаку.

Lonesomerider@libertymail.com. Ах!

– Ты вся во мне, как волшебный сон.

Мой м@ленький дорогой Рэй!

Что же мне ответить ему? Мм-м…

– Мой любимый волшебник, зачаровавший мое сердце.

Это немного слащаво, но ладно, к тому времени, когда я закончу укладывать волосы, он, может, снова выйдет на связь.

Посмотрим-посмотрим, да, он опять подключился.

– Рэй, я здесь!

– Добрый вечер, моя радость. Я целый день провел за рулем, спина причиняет адские муки.

– А ты попробовал новые американские пластыри?

– Да, стало немного лучше, но все же мне необходимо передохнуть. А ты, малютка, в порядке?

– Чуточку устала, но держу удар! Право, не представляю, каково это – весь день в дороге…

– Это вопрос привычки. Я правда хотел бы повидать тебя на следующей неделе.

О, я не готова и никогда не буду готова!

– Давай подождем, узнаем друг друга получше. Я слишком робкая.

– Не стоит меня бояться. Ты получила мою фотографию? Ты из-за этого не хочешь меня видеть?

– Да нет, вовсе нет! Просто мне нужно время, Рэй, немного времени.

– Твое фото я ношу в бумажнике, и каждый раз, когда расплачиваюсь в ресторане, я ласкаю тебя кончиками пальцев, ты так прелестна в этом черном платье.

Прежде чем остановить свой выбор на этом платье, я шестьсот раз переменила решение. Я снимала себя на цифровую камеру, сидя на диване, ноги скрещены, чуть склонилась вперед, в руке сигарета, прядь волос падает на глаза – очень гламурно. Но нет, свидание сейчас невозможно!

– Рэй, я тоже очень хочу встретиться с тобой, но мне всего лишь требуется время.

– Я буду здесь на следующей неделе.

Он меня пугает.

– Но где – здесь?

– Я знаю, в каком городе ты живешь, знаю, что ты медсестра, так что найти несложно.

К счастью, я не говорила ему, что работаю в больнице. Отправила ему смайлик.

– У тебя ведь абонемент на скоростной Интернет, да? – Он исподтишка гнул свое.

Дрожь пробежала у меня по спине. Я предчувствовала продолжение.

– Я знаком с одним типом, который работает в расчетном центре.

Ну, это тебе так не сойдет!

– Ты что, угрожаешь мне?

– Да вовсе нет! Я тебе объясняю, что смогу тебя найти, если захочу. Говорю же, что хочу с тобой увидеться, я просто без ума от тебя!

– Не сейчас, Рэй, дай мне подумать. До завтра!

– Хе, крошка, погоди! Погоди немного! Успокойся. О'кей, подумай. Я ложусь, прижав к сердцу твою фотографию, шепчу тебе нежные словечки, глажу твои волосы, моя красавица…

– Да, мне хорошо на твоей груди, в твоих сильных объятиях, о, держи меня, повторяй, что все будет хорошо. Скоро мы будем вместе, скоро, обещаю. Доброй ночи, мой одинокий путник.

– Доброй ночи, моя прелесть.

До чего же я глупая! Он ничего не найдет, ведь абонемент выписан на имя Стивена. И там не зафиксировано расположение квартиры, ведь он оформил доступ в высокоскоростной Интернет на свое имя, а я расплатилась с ним наличными.

Давай, Рэй, попробуй нашарь меня с помощью грязного типа, готового продавать имена клиентов. Ты обнаружишь лишь дорогушу Стивена, а он не слишком сексуален, вот увидишь!

Стало быть, надо предупредить Стивена Ширму, что меня не существует! Пусть он приготовится громко заявить: «Сожалею, приятель, вы ошиблись, здесь, кроме меня, никого нет, так что соблаговолите проваливать, не то я обращусь к фликам».

Но Рэй не явится. Он предпочтет выждать. Он не захочет изгадить наши отношения.

А что, если в отеле?.. Почему бы нам не встретиться в отеле? Ведь так безопаснее. Хм: в плотной чадре, а еще запретить ему зажигать свет!

Я понимаю, надо радоваться тому, что Рэй так жаждет нашей встречи. Но я чувствую себя все более и более «geek»,[155] как выражается Антон, то есть кем-то важным в той цепочке социальных связей, что возникает благодаря Интернету. Я всегда была довольно робкой. На людях мне вечно неловко. Зато в своей норке, запершись на все замки, рядом со своим теликом, дисками, телефоном, компьютером я чувствую себя преотлично. В безопасности. Мир там, снаружи, слишком жесток. Столько драм и страдания. Мне необходим покой, крохотная безопасная норка.

Звонит телефон у Стивена. Ныряю в камин.

– Алло?

– Стивен?

– Да…

– Это Симон.

– А, но я не на работе, доктор.

– Знаю. Скажите, вы помните тот день, когда я потерял свой мобильник?

– Ха, да, конечно.

– И припоминаете, что я обнаружил его в кармане халата?

– Да-да.

– Но где-то часа два я понятия не имел, куда он запропастился.

Интересно, куда он клонит?

– Да, доктор, но… – Стивен замялся.

– Стало быть, вы сможете подтвердить, что у меня могли стибрить этот телефон, а потом подсунуть мне в карман?

– Хм… да, это можно.

– Спасибо, Стивен. Я знал, что на вас можно положиться.

– Хм…

Трубка положена. Я пытаюсь понять, чего добивается Симон.

Теперь Бэбифон.

– Алло?

– Россетти, это Альварес.

Я так и подпрыгнула. Альварес звонит мне? Мне!

– Мне нужно спросить вас кое о чем. Но это конфиденциально.

– Спрашивайте…

– Доктор Симон уверяет, что как-то утром, дней десять–двенадцать назад у него украли мобильный телефон.

Я тогда еще работала, да. Но что им дался этот телефон?!

– По правде говоря, он думал, что где-то оставил его или его украли, – объясняю я, – но мобильник, как оказалось, лежал в кармане его халата… Видимо, обычная рассеянность, у него такая нагрузка…

– Как у всех нас, Россетти, как у всех. Стало быть, телефон не был украден?

– Откуда я знаю?! Может, кто-то попытался украсть, а потом, испугавшись, сунул куда попало или…

– Да, очень логично. Я краду навороченный мобильник в раздевалке, предназначенной для врачей, делаю несколько звонков, потом решаю: «Ладно, лучше я, вместо того чтобы загнать его, рискну и снова войду в раздевалку для персонала и верну его. Так будет лучше».

– Почему бы и нет? Вы же не можете знать, что творится в голове у клептомана.

– Россетти, клептоман не стал бы возвращать мобильник, вор или воровка тоже. Чтобы вернуть его на место, нужно быть полным идиотом или идиоткой.

– А что, если он или она не хотели, чтобы Симон обнаружил пропажу? Он не слишком бдителен – вечно таскает кучу наличных, купюры по сто евро; он точно не заметит, если у него стащат пару сотен.

– О'кей, спасибо за сведения. Но это строго между нами, договорились?

– Договорились.

Клик.

На самом деле я не поняла, о чем мы договорились. Что за суета вокруг этого телефона? Уж лучше бы всерьез занялись поиском убийцы несчастной Сандрины.

Номер Альвареса остался в памяти моего телефона. Перезваниваю.

– Капитан, вместо того, чтобы заниматься этим чертовым мобильником, лучше расскажите мне, что нового в деле этой несчастной.

– А вы-то с какой стати в это лезете?

– Несмотря на вашу легендарную любезность, я лезу в это дело с того, что исполосованный труп доставили к нам, и это Селина держала мертвенно-синюю руку, пока тело на носилках катили в операционную, и всех, кто работал в ту смену, тошнило от ужаса, вот с чего я лезу, как вы изволили выразиться.

Он тяжело вздохнул. Да, что касается вздохов, тут он силен, сеньор Альварес.

– Мне нечего вам сказать.

Пауза. Я жду, потому что тип, который начал с того, что ему нечего вам сказать, явно что-нибудь да скажет.

Один–ноль в мою пользу:

– Ну, разве что мы выпотрошили ее электронную почту. И обнаружили трех интересных корреспондентов.

– В каком смысле интересных?

– В сфере определенных чувств. Секс. Типы эти малость на этом зациклены. Двоих мы уже отыскали, завтра допросим, но третьего пока не нашли.

– А какой у него ник?

– А, сразу видно, что вы там тоже тусовались! Он назвался Latinlover…

Я чуть не выронила телефон.

– Россетти, вы слышите?

– Я его знаю, – пробормотала я.

– Откуда вы с ним знакомы?

– Это тип, помешанный на сексе, он всем рассылает непристойные письма.

– Но, полагаю, вам неизвестно, кто он на самом деле?

– Нет, он никогда не говорит о своей реальной жизни. Но разве вы не можете вычислить его через Сеть?

– Спасибо за совет, я свое дело знаю. Нам удалось проследить его до компьютера с помощью «Hyper Trace», но он выходит на связь только из интернет-кафе, всякий раз разных, он использует бесплатные почтовые сайты свободного доступа, все время пользуется псевдонимами, и потом он умеет шифроваться.

– Что?

– Сервер, где зафиксирован его настоящий адрес, заменяет его на ложный, в данном случае – на Latinlover. И даже держатели сайта не могут получить доступ к исходному адресу.

– Да, тонко!

– Я бы сказал, полное дерьмо! Ладно, пока.

Он отключился.

Latinlover действительно позаботился о том, чтобы как следует замаскироваться, от этого мороз продирает по коже. Эльвира, не будь идиоткой, вряд ли убийца-садист будет рассылать повсюду свинские послания!

Должно быть, это практичная система, надо будет настучать пару мэйлов Че.

Возможно ли, чтобы Рэй пересекался в чате с Latinlover? Надо будет спросить его, мир ведь невелик. Говорят, что, перебирая общих знакомых, можно в шесть этапов выйти на любого собеседника. Эта игра называется «Шесть степеней разрыва». Мы с моей массажисткой попробовали: срабатывает! Оказалось, что ее мать загорала на том же пляже, что и я. Черкну-ка я Рэю письмецо, завтра утром получит.

– Привет, мой ангел. Тебе в Интернете не встречался тип, называющий себя Latinlover? Это важно. Нежно целую. Не ешь столько сосисок на завтрак, ты же знаешь, что они слишком жирные!

У него повышенный уровень холестерина, он как-то признался. Парней, которые любят поесть как следует, я не боюсь. Придется заняться этой проблемой холестерина, буду готовить ему диетические блюда!

По телику ничего выдающегося. Поставлю-ка я фильм «Красотка», милая любовная история из тех, что представляют жизнь в розовом свете. Тут как раз подойдет моя белая шелковая ночная рубашка. А еще лиловое боа из страусовых перьев, за которое я выложила кучу бабок. Но это того стоило. Я вдруг поняла, что жить не смогу без этого боа. Мы просто созданы друг для друга и все тут. Оно так нежно обвивает шею.

Правда классно!

Легкий обед. Зеленый салат, карпаччо из говядины, чуть-чуть пармезана. Надо согнать жировые складки. Вперед, моя дорогая Джулия Робертс, вот увидишь, он будет есть у тебя из рук…

Я не хотела, но все же в конце уронила слезу. Он слишком сексуален. Эти тронутые сединой виски, плотоядная улыбка… Мужчина, который уверен в себе, в своем обаянии и власти. Мне это нравится. Это пленяет. Впечатление – будто ты в умелых сильных руках. Жаль, что я не знаю его электронного адреса!

Не спится. Может, есть новые сообщения? Может, я поступила неправильно, стерев послание от Latinlover? Ага, Katwoman7!

– Дорогая, это уж ЧРСЧР, ты мне не ПВРШЬ. Я нашла парня, он меня отымел, СЧСТЛВА до небес.

Ну и кокетка эта Синди.

Может, она еще в Сети? Рискну.

– И на что похоже это твое чудо?

– Ку-ку, моя ЭЛВР, ты не спишь?

– Нет, не спится. Так расскажи мне все.

– СГДНя днем я ПКПЛа в АПТКЕ АСПРН, и он был там. Я достаю башли, а он взял КШЛК и ГВРТ мне, что у меня ВЛКЛПН глаза. У меня! ВЛКЛПН! Лулу ГВРТ, что у меня взгляд как у коровы.

Лулу – это ее мерзавец муженек, вот уж правда туши свет, директор мясокомбината. Совершенно неинтересный.

– Да плевать на Лулу! Продолжай! На кого он похож? Что он сделал?

– Он высокий, секси, блонд. Он ПРДЛЖЛ мне выпить вдвоем в баре ХЛДЭЙ-инн, а после снял номер! И мы пили ШМП!

А я-то тем временем дремала у массажистки, единственной, кто прикасался к моему телу!

– А потом?

– По полной! И опять все ПВТРЛ, больно двигаться. Это гениально+++

– Надо полагать, он миллиардер?

– Нельзя же получить все сразу! Он ФРМЦВТ.

Фармацевт, удар под дых. Но нет, Синди живет гораздо севернее, а Рэй теперь разъезжает где-то в центральной части страны. По крайней мере, он так сказал.

– А как его зовут?

– Ты будеш смеяться, я не знаю, он вилел мне НЗВТ его MAN, а миня он зовет WOMAN!

С ума сойти! Этот тип слишком глуп!

Я все представляла Рэймона, склонившегося к ней в баре этого отеля, с широкой обольстительной улыбкой. Рядом с торговыми рядами есть отель сети «Холлидэй-инн». Типичный отель возле торгового центра, где останавливаются деловые люди. Рэй и Katwoman7! Мой специалист по художественному слову и эта баба! Уверена, что она носит платье с леопардовым рисунком и высокие сапоги с бахромой. Стоп, Эльвира, ты несешь вздор, почему ты решила, что это твой Рэй?

Потому что эти коммивояжеры всегда в пути, разве не логично, что они то и дело пытаются кого-то клеить?

Моя бедняжка, отчего ж тебе так хочется, чтобы среди тысяч коммивояжеров, помешанных на сексе, утюжащих асфальт, твоя Katwoman7 наткнулась именно на твоего Рэя? Это слишком нелепо.

Не важно. Мне так хочется спросить Katwoman7, есть ли у ее кавалера шрам от аппендицита или еще какая-то отличительная черта, но куда это меня заведет, ведь Рэя я видела лишь на фото.

– Он высокий?

– Где-то 180. Классная МСКЛТура. В какой-то ММНТ он меня ИСПГЛ, хотел ПРСТГНуть к кровати наручниками, я была ПРТВ, не в первый же раз! Думала, он свалит, но он остался. Вот смех.

Теперь видение связанной и выпотрошенной бедняжки Сандрины. Синди – Katwoman7, следуя за незнакомцами в номер отеля, играет с огнем. Я написала ей:

– Будь поосторожнее, ты знаешь, что случилось с той горничной!

– Я в своем уме! Я СБРЖаю, опасен этот тип или нет! МЖЧН-то я знаю.

Ну да, и пойди пойми, почему это Теду Бунди[156] удалось обольстить и затем убить столько женщин…

– Я тебя покидаю. Лулу ведет меня в китайский РСТРН.

Бедный рогоносец.

От раздражения у меня заболел желудок. Я никак не могла отделаться от видения: Рэй клеит дамочек направо-налево, и я, желающая ему «доброй ночи» как старая бабулька, в то время как месье взмывает к небесам вместе с разбитной блондинкой!

Она встретилась с этим типом после обеда. Так, взглянем, когда нынче вечером пришло первое сообщение от Рэя.

Ага… Lonesomerider@libertymail.com. в 19.12. В конце рабочего дня или по завершении блядок – поди знай. Надо будет расспросить его поточнее, где он сейчас находится. Katwoman нет смысла врать мне насчет того, где она живет.

А месье, должно быть, спит без задних ног, доведенный до изнеможения.

Однако хватит себя будоражить, пора спать. Не знаю, почему мне мерещатся подобные сюжеты. Я, как белка в колесе, до паранойи прокручиваю их в мозгу.

Сон необходим, чтобы успешно бороться с преждевременным старением кожи. Хорошенько нанести «восстанавливающую ночь», мой чудодейственный крем, принять таблетку, гарантирующую безмятежный сон. Ночная рубашка цвета чайной розы – и вот я сплю.

Почему не подействовала эта чертова таблетка? Мне жарко. Оставим только стринги. Наверху мертвая тишина. Может, он помер? Сидя в маманином кресле с чашкой остывшего чая.

Рэймон, оседлавший Katwoman, вцепившийся ей в волосы.

В то время как Альварес разрывает жуткое зеленое платье Селины.

А Антон тает под напором усатого силача-балеарца.

А я одна как перст.

Надо принять еще снотворного. Мне необходим отдых.

Разрез 3

Ноги разведены, бедра разведены, ягодицы разведены,

Живот подбит мехом, живот с меховой оторочкой

Разворочен,

Нужно уметь резать по-живому, да, кромсать, рубить, разрубать

На мелкие куски женщин с мелкой душонкой,

У меня болят кисти рук, они такие большие,

Одеревеневшие, красные,

У меня болит голова, слишком давит,

В какой-то момент моя кожа становится

Жесткой и трескается,

И все это вываливается из меня,

Бархатный, теплый язык, который тянется по земле,

Я должен его схватить, затолкать, скрутить.

Засунуть его на место, вернуть обратно.

Женщина каталась по земле,

Нечто с лицом женщины, с запахом женщины

Каталось по земле в дерьме, и в крови, и в аромате

Раскромсанного мяса.

Я забиваю гол ее головой.

Но на деле она не умирает никогда. Она скользит

Сквозь смерть, она проскальзывает под кожу

Другого лица, она изменяет глаза, и она дразнит меня,

Показывая язык, я должен схватить этот язык,

Этот верткий, слюнявый розовый слизняк,

Вырвать его, отрезать его, чтобы она замолчала.

Чтобы наконец замолчала!

Глава 3

Среда, 18 января – утро

Голова болит. Проспала почти десять часов! Накачалась хорошенько кофе, теперь все как в тумане. Снаружи погода резко ухудшилась. Темные тучи, шквалистые порывы ветра. Радио предвещает резкое падение температуры и даже вероятность снега!

Иду включать Мак-Шу.

9.36. Ждала, когда спадет отечность и подействует крем для век, уменьшающий круги под глазами. Не будет ли это все же чересчур утомительно, когда я установлю веб-камеру? С другой стороны, это заставит меня встряхнуться. Каждый день главное – снова подняться на сцену.

Рэй оставил для меня сообщение насчет Latinlover: он с ним незнаком, а мне советует избегать сайтов для случайных знакомств. «Спасибо за сосиски», – добавляет он, он «ведет себя умно, как пума», «творог и злаки, и все заживает как на хромой собаке»!

Пожелала ему хорошего дня и вновь задала вопрос, где именно он был вчера, в такой прекрасный зимний день.

– Где ты, мой принц? Как бы мне хотелось представить пейзаж тех мест, где ты сейчас едешь, будто я сижу в машине рядом с тобой.

– Wait and see.[157]

Скверный утренний сюрприз: в буфете не осталось провизии. А на улице холод, к тому же надвигается снегопад… На старых запасах я протянула почти месяц, но теперь уже нет ни крошки! Придется отправиться за покупками в супермаркет. Я приняла таблетки, закуталась в черную парку, захватила темные лыжные очки, пропуск на подъемник. Стоит хорошенько изолироваться, чтобы внешний мир вас не достал. Я побрела вдоль стен, глядя под ноги и считая шаги. Мне не надо было переходить улицу, до магазина было сто десять шагов. Можно идти с закрытыми глазами. Холод собачий, я казалась себе диким черным лебедем на ледяном озере.

В магазине я повстречала Леонардо, это экс-дружок Антона, мой информационный ресурс. Из-за бороды и бакенбард все зовут его Че. На самом деле он не слишком симпатичный, претенциозный и одновременно хитрый, но в своем деле он просто ас. На моей машине он установил кучу суперских программ. Вышел даже перебор, поскольку некоторыми я вообще не способна воспользоваться!

Потрепались немного о том о сем, он осведомился, довольна ли я своим Мак-Шу. Довольна – не то слово, он изменил всю мою жизнь! Я могла бы написать книгу «Новые технологии и самосовершенствование».

Потом он перевел разговор на больницу, «это безжалостное заведение» и т. п. Я прекрасно понимала, куда он клонит, в итоге он спросил, не в нашу ли смену привезли ту бедную молодую женщину, ставшую жертвой киллера. Я спросила, почему он задает этот вопрос мне.

«Просто так, – ответил он, – хотел узнать». Его маленькие черные глазки сверкнули – точь-в-точь как у тех зевак, что останавливаются, чтобы поглазеть на дорожную аварию. Он был поражен тем, что несчастную доставили в наш приемный покой, спросил даже, правда ли это было так жутко.

«Ужас», – ответила я, но он хотел знать все подробности, сколько было нанесено ударов ножом, каков характер ранений, очень ли она была изуродована, правда ли, что преступник резал по живому, и т. д.

Люди безжалостны. Их так и тянет к жутким зрелищам. В Сети полно таких кадров, уверена, что Леонардо – фанат смертоубийственных сайтов. Я тут же спросила его, есть ли новости от Антона, – это Антон его бросил. Леонардо приутих и сказал, что Антон проводит отпуск на Ибице и он желает ему массу удовольствий.

«Удовольствий, но не счастья, – уточнил он, – такие типы, как Антон, жаждут лишь удовольствия».

Антон говорил мне, что оснащение у Леонардо довольно скромных размеров, и вообще у него масса комплексов. Странно, но это меня развеселило. Я рассталась с Леонардо, пожелав ему всего хорошего.

Потом я сообразила, что в своем ремесле он супервеличина, и развернулась на сто восемьдесят градусов. Он был в отделе товаров для дома, покупал одежную щетку и все такое. Это меня рассмешило: швабра, покупающая щетки от пыли, – какие глупости порой приходят на ум! Я сказала ему, что у меня есть подружка, которая получает угрожающие мэйлы от одного извращенца, и спросила, как, по его мнению, можно добраться до отправителя.

Он помолчал минутку, я уж думала, что он вообще не захочет отвечать, но тут он решил уточнить, что за интернет-абонемент у моей подружки, какой у нее мэйл-адрес, кто поставщик услуг Интернета, а затем пообещал, что поразмыслит и мне перезвонит. Я снова продиктовала мой номер мобильника, он дал мне свой, мы распрощались, и он пошел, бормоча: «Гипер… мм-м…»

От Рэя нет ответа на мой утренний мэйл.

Он явно в дороге и не может связаться со мной.

Перечитала его предыдущее послание:

– Моя малышка, я снова отправляюсь в путь, сегодня предстоит долгий день. Так бы хотелось умчать тебя на громадном белом коне, чтобы проехаться с тобой по зеленым лесным чащам.

Ну да, проехаться на Синди!

До меня доходит, что радиоприемник что-то бубнит, как очумевшая здоровенная муха. Новости. Я прибавляю звук.

«…взрывы в Ираке… мятеж в Кот-д'Ивуар… популярность президента падает… ураган в Пакистане… авиакатастрофа Airbus в Колумбии, триста погибших… новые данные в деле об убийстве молодой женщины, горничной мотеля, убитой в пятницу вечером».

Новые? Я подсела поближе.

«Как стало известно из надежных источников, полиция опасается, что здесь имеет место соперничество с Джеком-потрошителем. Действительно, данные вскрытия свидетельствуют о странном сходстве увечий, нанесенных молодой женщине, с теми убийствами, что связаны с недоброй памяти мифическим убийцей, который так никогда и не был пойман. – Пенсионные фонды…»

Что они такое говорят? Соперник Джека-потрошителя?! Вот уж правда, вытряхивают невероятные истории, только бы взбудоражить людей и привлечь аудиторию. Нынче вечером непременно спрошу Альвареса, правда ли это.

А кстати, по поводу сегодняшнего вечера и пресловутого ужина: что мне надеть?!

Я спросила Стивена, не желает ли он отправиться вместе со мной на такси и поделить расходы. Нас бы довезли от двери до двери. Если шофер будет гнать или на улицах будет слишком много народу, я закрою глаза. И зачем я согласилась? Во время ужина уже стемнеет и не будет видно, что там происходит снаружи. Но все же… дома так хорошо. Надо будет удвоить количество таблеток. Я слишком нервничаю.

Ох, скорее, начинаются «Судьбы», передача о жизни великих людей. Сегодня повторят выпуск, посвященный Грейс Келли, обожаю эту женщину, класс, шик! Смотри-ка, надо же, неужто Стивен тоже ее смотрит? Слышна заставка передачи. Наш дорогой застарелый холостяк подписан на «Гала» и «Лики мира», он малость оживляется, лишь когда речь заходит о великосветских свадьбах или похождениях звезд.

Что не мешает ему, как и мне, быть фанатом Мадонны. Он всегда ставит ее диски. Чего там говорить, «Love Profusion» по-прежнему входит в топ-лист.

Мне кажется, что я немного похожа на нее. Может, овал лица. Поэтому на прошлой неделе я сменила прическу. Мне нравится гламурный период Мадонны: корсеты и все такое, против чего трудно устоять, люблю красивое белье и женственность. Эти мужеподобные бабы в спортивных костюмах – просто ужас!

Бедная Грейс, что за судьба! Подняться на самую вершину, чтобы потом рухнуть в придорожную канаву, банальная автокатастрофа. Пора принимать ванну. О-ля-ля! Флакон с пенящимся морским жемчугом почти пуст. Ну, по крайней мере, это не Стивен Спортивный Тюфяк стащил его у меня. Чуть-чуть концентрированного масла герани, увлажняющая поливитаминная маска и – хоп! – маленькая сирена входит в воду.

Нагая, пробуждающая желание.

Ох, Рэй…

Телефон. Не могу взять трубку. Включается автоответчик, я перезвоню. А что, если это был Рэй? Но это невозможно. Альварес? Придется изловчиться и дотянуться до полотенца, осторожно, не уронить бы этот чертов мобильник за двести пятьдесят евро в воду! Автоответчик:

«Пожалуйста, не забудь про чек для покрытия расходов. До скорого».

Селина. По тридцать евро с носа за ужин. Дороговато за то, чтобы пожелать всего хорошего на пенсии типу, который зашибал по 10 000 в месяц. Это вам не похлебка для неимущих, этот Вельд мог бы сам заплатить за нас, старый мерзавец!

Вновь Бэбифон. Стоит мне ступить в воду, он тут же звонит. Хуже, чем плаксивый ребенок, который чуть что зовет мамочку. Точь-в-точь как у нас в приемном покое: только мы устроим себе передых, как «скорая» немедленно кого-то подвозит. Еще разок, как сказал бы червяк, рассеченный пополам. Слишком поздно! Автоответчик. Послушаем.

«Господи боже, что вы там наговорили полиции?! Перезвоните мне!»

Любезный доктор Симон. Меня уже достала эта история. Хоп, переводим телефон в режим вибрации, и баста!

Классная, глубоко проникающая маска для волос, их необходимо подпитать, хм, наслаждаюсь, лежа в пенной ванне, как Клеопатра.

Только телефон не перестает вибрировать. Хуже, чем в больничной регистратуре. Пытаюсь игнорировать звонки. Подождут.

Невозможно устоять перед искушением узнать, кто же оставил мне сообщение. Эльвира, любопытство тебя погубит. 1, 2, 3, пуск.

– …

Ничего не слышу. Разве что можно понять, что кто-то дышит. Тяжело. А после кладет трубку.

Какой-то кретин не туда попал. О, вульгарные волоски на ногах, скорее за пинцет!

Ну вот, я совершенно чистая, свежая, ухоженная. Звоним нашему обожаемому доктору Симону.

– Да! – буркает он.

Уф, ну и деревенщина, скотина!

– Добрый вечер, доктор!

– А, это вы. Слушайте, Россетти, не знаю, что вы наговорили полицейским, но…

– Послушайте, доктор, не знаю, что следовало им сказать, сказано было то, что мне известно: вы думали, что потеряли ваш мобильник, но в конце концов обнаружили его в кармане одного из своих халатов!

– С него были произведены звонки, которых я не делал, вы что, не понимаете?

Этот тип начинает меня утомлять, почему бы ему не заткнуться?!

– Ну хорошо, у вас сперли этот проклятый мобильник, и вор им воспользовался. Вам же говорили, что надо ввести ПИН-код!

Он резко оборвал меня:

– Из-за вашей идиотской версии, Россетти, они могут решить, что телефон вообще не был украден!

– А, вас волнует, что придется платить по счетам!

– …

– Но вы, разумеется, можете доказать, что не могли никуда звонить в этот момент, так как были на операции.

– Ладно, проехали. Спасибо, вы очень любезны.

Он перешел на тон, который обычно приберегает, чтобы произнести безнадежный диагноз.

– Я могу чем-то вам помочь? – спросила я как ни в чем не бывало.

– Нет, я же сказал, проехали. Пока.

– А вы разве не будете на ужине в честь доктора Вельда?

– Да к чертям собачьим этот ужин! Не сыпьте мне соль на раны, Россетти! Ладно?

Он бросил трубку. О-ча-ро-ва-те-лен! Да провались пропадом он со своим телефоном, сим-картой и всеми своими потомками до седьмого колена! Ну вот, у меня от раздражения обозначились мелкие морщинки. Скорее наложить маску на лицо.

Я точно появлюсь с опозданием. В больницу я обычно прибываю минута в минуту, а вот на свидания всегда опаздываю, не знаю почему, люблю, чтобы меня ждали.

Быстренько глянем на мэйлы.

Lonesomerider@libertymail.com.

– Моя нежная принцесса, я провел весь день, глядя на мерзлые маисовые поля и совершая обход аптек, совершенно разбит, остановился в мотеле, здесь есть тренажерный зал, пожалуй, воспользуюсь, мне нравится напрягать и расслаблять мышцы, думая о тебе, внизу живота твердеет при мысли о твоей нежности.

Это что, ответ?! Я спрашивала его, где он находится в настоящий момент, и все, что он смог сказать, – это «в маисовых полях»?

Katwoman7@hotfree.com.

– МЭН ост. мне SMS. ПЗВН завтра, он ВЗВРЩ, он ужасно соскучился. У тебя ПРДК?

Нет, так не пойдет, я ей сейчас отвечу.

Latinlover®:

– Ты одна перед экраном? Ты что-то совсем замолчала, моя киска… Ты что, третируешь меня? Ах ты, маленькая лицемерка, я же знаю, тебе страсть как понравится, когда я силой ворвусь в тебя, вонжу свой здоровый твердый член. Знаешь, что бывает с динамщицами вроде тебя?!

Угрозы? Он явно мне угрожает! Вот подонок! Надо будет показать этот мэйл Альваресу. Сброшу его на флэшку и распечатаю в соседнем интернет-кафе.

Ага, надо стереть сообщения на автоответчике, иначе Бэбифон захлебнется. Смотри-ка, два сообщения, которых я не слышала, должно быть, звонили утром, когда я отключила звук, чтобы поспать подольше.

– …

Молчание. Похоже, кто-то дышит… да, чуть слышно, в глубине… номер не определяется, черт побери. Может, просто не туда попали, как в тот раз?.. Следующее сообщение:

– Эльвира, это Стивен. Я только хотел попросить, сегодня вечером не включайте музыку так громко. Спасибо.

Нет, я что, сплю?! Шуму от меня не больше, чем от мышки, а этот Мистер Суперсовершенство велит мне приглушить звук?! Нет, я этого не спущу.

У него автоответчик. Наверное, вышел.

– Стивен, это Эльвира, только что обнаружила ваше сообщение. Послушайте, я ничего не понимаю, я всегда аккуратно обращаюсь со звуком, но здесь стенки тоньше папиросной бумаги. До скорого.

Бряк трубку!

Звонок. Может, это Стивен? Не снимаю трубку.

Автоответчик: «Добрый день. В настоящий момент я не могу вам ответить, пожалуйста, оставьте ваше сообщение. Bye-bye». Мне нравится, как записался мой голос на автоответчике, выразительно, классно.

– Добрый вечер, это Леонардо, кажется, нашел решение твоей проблемы. Перезвони мне завтра вечером. Целую.

Почему бы и нет?

Вернусь…

И посмотрю.

Наконец-то дома! Думала, этот ужин никогда не кончится. Упс! С выпивкой вышел перебор. Я не хотела, но этот Альварес мне то и дело подливал. Я сидела между ним и доктором Даге, вонючкой Даге. «Называйте меня Майком!» Стивен, естественно, тоже был там, черный свитер, черные брюки, черная шапочка, вылитый ниндзя! Эта идиотка Селина задавала ему вопросы насчет английской королевской семьи, и он трендел весь вечер на эту тему, мне не удалось даже словечка вставить. Доктор Вельд, похоже, остался доволен, его жена глаз с него не сводила, смеялась каждой его идиотской шутке.

Я села лицом к входу, так чтобы видеть дверь, мало ли что, занавески на окнах из-за холода, к счастью, были плотно задернуты. Все было вполне по-домашнему, даже не скажешь, что мы находимся в ресторане в центре города, среди бескрайних городских просторов. К тому же я приняла две пилюли либракса, чтобы снять нервозность. К чему выглядеть нелепо на людях! Они горазды посмеяться.

К счастью, когда подали десерт, то включили караоке. Стоило вылезти из моей норы, чтобы увидеть, как доктор Даге сотрясается в танце, закатывая глазки и напевая: «Шевели бедрами, танцуй со мной, расшевели меня!» Он кажется себе просто неотразимым! Самое скверное, что на некоторых это действует, Софи впилась в него взглядом! Ну, если ей кажется, что доктор Даге из тех, кто способен клюнуть на медсестру!.. Этот задавака-карьерист! Во всяком случае, когда они все столпились у микрофона, чтобы спеть хором – да-да, даже Вельд, который заставил зал пустить слезу, напевая композицию Гаэтано Велозо «Я весь дрожу», адресуя это своей русской дурочке, которая до сих пор счастлива, что удалось смыться из посткоммунистического ада, – короче, когда все вопили хором, мне удалось перекинуться парой слов с Альваресом. Начал он:

– Что, доктор Симон не пришел?

– У него страх перед светскими мероприятиями, он несколько диковат, – отвечает Стивен Всякой Дырке Затычка.

Альварес хитро усмехается.

– Что ж, вы сами это сказали, – замечает он, раскуривая тосканскую сигариллу.

– Если хотите, могу достать вам кубинские сигары, – предлагает Стивен.

Стивену их привозит Антон. Он обожает Кубу, он уже трижды ездил туда, там все трахаются задаром…

– Нет, спасибо, я предпочитаю тосканские, – отвечает Альварес, с удовольствием делая первую затяжку.

– А в чем проблема с Симоном? – спрашиваю я.

– Я не могу говорить об этом с вами, – отрезает он, стряхивая пепел, который падает прямо в земляничный торт Майка.

Надеюсь, никто не заметил этого.

– Я не уверен, но вообще-то мне необходимо сказать вам кое-что, – бормочет Стивен.

Я настораживаю уши, а Альварес прищуривает маленькие черные глазки.

– Да?

– Девушка, та, которую убили… Сандрина Машинтрюк.

– Манкевич, – машинально уточняет Альварес.

– Да, так вот, я почти наверняка видел ее в больнице.

Альварес подскакивает от удивления.

– Господи, да почему ж вы ничего не сказали?!

– Я вспомнил об этом только сегодня ночью. Вид-то у нее был еще тот.

– Вот дерьмо, так вы ее видели или нет? – обрывает его Альварес. – Где? Когда? И почему вы колебались, прежде чем сообщить мне об этом?

– В дверях первой хирургии, – выдохнул Стив. – Я обратил внимание на длинные белокурые волосы. Думал, это подружка кого-то из врачей… Даге, Мадзоли или Симона, – выговорил он, кусая губу.

– Вы что, полный придурок?! – рявкнул Альварес, указывая на него недокуренной сигариллой.

– Повторяю, я вспомнил об этом лишь сегодня ночью, и потом у меня нет полной уверенности, капитан. Она ведь была совершенно обезображена.

Альварес что-то черкнул в своем блокноте, затем снова вперил свою сигариллу в Законопослушного Стивена.

– А почему здесь нет Мадзоли?

Мадзоли – наш третий врач, низкорослый рыжий молодой человек, в свои тридцать он уже изрядно облысел, женат, двое детей, симпатяга – словом, к этому добавить нечего.

– Ну… – начал Стивен.

Я его перебила.

– Его жена снова беременна, – пояснила я, – так что он остался с ней дома, чтобы помочь ей с детьми. А что, это так важно, что эта девушка, возможно, появлялась в больнице?

– Вы точно ее видели или нет? – громыхнул Любезник Альварес. – Никто из врачей не сообщал, что знаком с ней. Итак, в ту ночь в операционном блоке были именно Мадзоли и Симон, верно? Так если вам привозят вашу подружку со вспоротым животом, то вы уж наверное расскажете об этом фликам?! – разъяренно выпалил он, стряхнув пепел.

Бац! – и весь пепел угодил в пирожное.

– Стало быть, они не были с ней знакомы, – вставила я напрашивающийся по логике вывод.

Он вздохнул. Несколько мгновений смотрел на Селину, вихлявшую бедрами под новую композицию Бритни Спирс, взгляд его смягчился, будто это была Бритни собственной персоной, а не подделка под нее, десятью годами старше и десятью кило тяжелее, да и шевелюра не такая густая. Затем он вновь взялся за свое:

– А Даге, где он находился той ночью?

– Отдыхал, – сказал Стивен, – скорее всего, зажигал где-нибудь в ночном клубе, он завзятый тусовщик.

– Как это подобный тип, вкалывая по шестьдесят часов в неделю, находит силы отправиться танцевать вместо отдыха? – пробормотал Альварес себе под нос.

– А ваш убийца, думаете, он не работает? Чем он занимается в свое свободное время? – заметила я, думая о том, сколько же нужно затратить энергии на совершение жестокого преступления.

Альварес что-то буркнул и сосредоточил внимание на сцене, где Селина вяло аплодировала новым солистам. Микрофон перешел к Вельду, тот объявил ни более ни менее как «Stranger in the Night».

Голос у него был вполне пригодный для эстрады, однако забавно было видеть, как седовласый, тщательно подстриженный старикан Вельд, в твидовом костюме, с неизменной бабочкой цвета бордо, поет в ресторане нежную и вкрадчивую мелодию, тогда как последние десять лет он только и делал, что терроризировал подчиненных ему врачей, нагоняя страх на персонал и пациентов, стремительно проносясь по больничным коридорам в халате, вечно запятнанном кровью.

– А вы будете петь? – спросил меня Альварес.

Я отрицательно покачала головой:

– Нет уж, спасибо, голос у меня – будто ножом по стеклу.

Стивен промямлил:

– У меня тоже скверный, вот жалость!

Вообще-то беседа с фликом номер один интересовала меня куда больше.

– А вы, – ляпнула я, – вы не собираетесь осчастливить нас исполнением «Узника» или «Синг-Синг»?

– Ха-ха-ха! – Он изволил оценить мою шутку. – У меня из головы не идет это убийство.

– Но вы ведь не впервые сталкиваетесь с такими жуткими вещами?

– Меня больше всего занимает не варварский способ совершения убийства, а то, что этот тип не оставил никаких следов. Вот это бывает крайне редко.

– Вы говорите о варварстве, – прицепилась я, – а правда, что убийца подражает Джеку-потрошителю?

– Кто вам сказал об этом?

– Да все так говорят, кроме вас, – телевидение, радио… – ответила я.

Он буркнул нечто вроде «Вот бордель!».

– Так что же, это правда? – настаивал Стивен.

– Ну… – начал было Альварес, но тут же прикусил губу. – Что-то я чересчур много пью, болтаю, пора в отставку, на покой, похоже, я уже стар для этого ремесла. Хижина в горах, ручей, удочка, женщина, которая приготовит на ужин паэлью, – вот все, что мне нужно.

– Да что вы такое говорите! Вы же помрете от скуки! Вам не прожить без стресса и кофеина, как другим без прозака.

– Что вы об этом знаете?

– Посмотрите на себя: пальцы в никотиновых пятнах, круги под глазами, ноздри нервно подрагивают – типичный горожанин, помешанный на стимуляторах.

– Эй, я к наркоте не прикасаюсь! – уточнил он.

– Я говорю о ментальных стимуляторах – о скорости, городском шуме, огнях!

– Насчет городских огней – тут у меня свой счет: неоновые лампы в морге! – отрезал он, вонзая свою тоскану прямо в центр «Плавучего острова».

Да у него точно комплекс по поводу десертов, решила я.

Он вздохнул, окинул невидящим взглядом безобразие, сотворенное на тарелке, и тут же снова закурил.

– А еще вы чересчур много курите, – добавила я, – вы знаете, сколько это дает случаев рака легких в год? И скольким удается выжить?

Он потер глаза…

– Хе, читать я умею! – бросил он, указав на кем-то оставленную пачку сигарет. – Здесь написано: «Курение убивает!» Есть ли у меня шанс помереть в добром здравии? Манкевич, бедная девчушка, вот она умерла в добром здравии, – рявкнул он с горечью.

Воцарилось молчание.

– Я вам скажу, – продолжил он, – тип, что прикончил малышку Сандрину, он именно такой – как табачный дым, невидимый и смертельный, вот что меня сводит с ума.

– Вам не помешало бы время от времени принимать по полтаблетки лексомила, чтобы снять напряжение.

Он поднял бокал с красным чилийским вином:

– У меня есть все, что надо, спасибо за заботу!

Компания, напевшись, вернулась к столу, и возобновилась общая беседа, пересыпанная глупостями.

Я страшно устала теперь. И чуть пьяна. Пожалуй, не чуть. Пошел снег. Красиво. Особенно когда ты смотришь сквозь окно с двойными стеклами и чувствуешь себя защищенной. Только одним глазком гляну на мэйлы – и баиньки.

Lonesomerider:

– Я думаю о тебе. Мне хотелось бы оказаться вместе с тобой в стране волшебных грез. Завтра предстоит утомительный день – сплошные совещания. Ты для меня связана с бегством, с нежностью встречи, ты мое отдохновение, о котором мечтаешь и которого жаждешь.

Укза-дза, дзавтра МЭН встретит ВУМЭН, забавное совпадение! Черт, не помню, сообщал ли он мне название своей конторы? Спокойно, девочка, поищем в первых мэйлах… хм-м… нет… да! «Браун-Берже». Завтра я им позвоню.

О нет!

Latinlover®:

– Что, свинюшка, ты еще не поняла, что это я веду танец?! Мечтаешь, чтобы я отдрючил тебя как следует, и поэтому пытаешься спрятаться за клавиатурой. Но я знаю, ты читаешь все мои сообщения. И они тебе нравятся, не так ли, шлюшка, ты вся влажная при одной мысли о том, что Latinlover тебя хочет и трудится для тебя, и он хочет пронзить тебя насквозь своим здоровенным болтом… Скоро, шлюшка, скоро, и клянусь, я заставлю тебя вопить в экстазе.

Надо будет завтра распечатать и это послание. Этот придурок может быть опасен.

Посмотрим, что там нынче в чатах? Хочется отправиться на opening.night, там всегда чатятся симпатичные люди.

Так, и что сегодня за тема? Мать Богиня. Что ж, ладно. А там что? Veritas – истины, фу, слишком нудно, вечно начинают отправлять мессу по любому поводу.

Estrella.del.sur, она уморительная, занимается восточными танцами, Lutin-Домовой, этот мне нравится, он меня смешит, глянь-ка, новенький, Волк, совсем попросту, волчонок или же большой злой волк? И что он нам сообщает насчет Матери Богини, этот Волк?

– Извини, насчет Veritas ты говоришь глупости. Мать Богиня – это древнейший культ в истории человечества, он исчез вместе с переходом на оседлый образ жизни, с разделением на касты и возникновением так называемых цивилизаций. Больше не осталось места для магии, для Великой Богини и ее мужа, Оплодотворяющего Быка, символа грубой животной силы, Семени мира.

Он за словом в карман не полезет, этот Волк! Хм-м… Бык, грубый, могущественный… сегодня я ощущаю себя почти Богиней Матерью!

Спать-спать, уже в глазах двоится.

Разрез 4

Они говорят, что Джек вернулся.

Jack is back. Джек Острый Нож ждет,

Что ты придешь, моя красавица. Jingle bell, Jungle bell –

В джунглях боль,

Отпустите зверя, пришло время напиться

Кровавой водицы.

Женщина, пахнет пудрой, тальком, пахнет духами,

Пахнет руками, которые рвут на части мои виски,

Копаются гинекологическими зеркалами

В ноздреватой ткани моего мозга, какая боль,

Боль рвется наружу, усиливается,

Сводит судорогой мои бедра.

Боль ищет другую жертву, она чует женщину,

Спрятанную где-то там, она говорит мне,

Что я должен позаботиться о ней, что я должен

Взять свой чемоданчик с острыми лезвиями.

Jack is back. I'm all right, Jack!

Джек вернулся! Я в порядке, Джек!

Она не знает, что я слежу за ней.

Она не видит в моих глазах других горящих глаз.

Она не видит когтей

На кончиках моих пальцев. Не видит клыков,

Спрятанных за моими губами. Не видит

Острого ножа, который распирает мою ширинку

И раскачивается, нашептывая ее имя.

Она не знает, что умрет.

Скоро.

Но пока что мне нужна одна. Только одна

Красная пламенная страсть, красная любовная схватка

Цвета окровавленного ножа.

Одна, здесь, тотчас.

Не две, не три, только одна,

Но она мне необходима.

Глава 4

Пятница, 20 января – после полудня

Только что, около трех, я пошла к двери за почтой и на лестнице встретила Стивена. Вид у него был разбитый.

– Что, устроили фиесту? – спросила я (вот ведь скрытное ничтожество!).

– Бессонница, – мрачно ответил он. – Удалось соснуть каких-то полчаса. Голова трещит, принял две таблетки цитрата бетаина, но… К тому же спина разламывается, за сегодняшнее утро скончались трое, представляете?!

Я кивнула, я прекрасно понимала, что такие упражнения убивают вас и физически, и…

– Из-за нехватки персонала мне лично пришлось перевозить мадам Балан – помните ее, восемьдесят восемь лет, рак печени, – в морг. – Он сделал паузу, вышло несколько театрально. – Там я встретил Сюзи Кью, это она производила вскрытие Сандрины Манкевич.

Да знаю я, короче.

– На самом деле она куда более человечна, чем кажется. Я думаю, она занялась патанатомией из-за того, что застенчива…

Я произнесла «хм-м». Вот уж на что мне было наплевать, так это на душевные качества доктора Кью.

– Ну мы немного поболтали, – продолжил Стивен, – я сказал ей, что по телику намекали, что мы имеем дело с новым Джеком-потрошителем. Кью поморщилась.

– Почему? – спросила я, невольно заинтересованная.

– Она сказала, что масс-медиа не следовало говорить об этом. Что она не понимает, как могли просочиться в прессу подобные детали. Альваресу следовало бы понаблюдать за сотрудниками.

– Стало быть, это правда?! Есть определенное сходство?

– Да, есть, – подтвердил Стивен, глаза его блестели.

– А не может быть, что это просто совпадение?

Он аккуратно завернул мятную жвачку в бумажный носовой платок, скатал шарик и бросил его в небольшую металлическую урну, стоявшую в коридоре.

– Доктор Кью сказала мне, что опубликовала монографию про modus operandi жертв, которые приписывают Джеку-потрошителю, – произнес наставительным тоном этот педант. – Так вот, во время вскрытия у нее возникло впечатление, что наш убийца выучил эту монографию наизусть!

– И она полагает, что он действительно подражает Потрошителю?!

– Не в совершении насилия. Возможно, им движут те же побуждения. В определенном смысле это еще хуже.

– Она считает, что последуют другие жертвы?

– Конечно, я спросил ее об этом. Ответ: «У меня другой профиль деятельности. Спросите капитана Альвареса!» Вы же знаете, как сухо она может отрезать. Ладно, пойду заварю себе чаю покрепче.

Он, тяжело ступая, поднялся наверх, а я тем временем потащилась в свою берлогу. К счастью, он не предложил выпить с ним чаю. Этот тип просто навевает смертельную скуку.

Надо сменить воду в цветах, если я хочу, чтобы розы продержались еще немного. Красные розы. Красный – цвет страсти, цвет поцелуев! Ну вот, мои красотки, я сложу вас в раковину, одна, две три… Интересно…

Да, любопытно…

Я уверена, что покупала дюжину роз. Да, в упаковке их было двенадцать. Продавец добавил еще одну – лично для меня, как мило. «Тринадцать красных роз».

Можно подумать, что это название детектива.

Во рту скверный вкус. Чтобы заглушить его, хочется выпить бутылочку холодного пива. Я не сказала Рэю, что люблю пиво, из уст женщины это прозвучало бы вульгарно. Если мы пойдем с ним в ресторан, я возьму мартини бьянко on the rocks, please.[158]

Который час? Семнадцать часов, пятница, 20 января – сообщает «Бетти Буп», отлично, звоню в фирму «Браун-Берже»? Нет, сначала Че.

Гудки, один, второй, третий…

– Ох-ох, это наш маленький хакер?!

С этими определителями номера больше никакой анонимности!

– Я не вовремя? – спрашиваю я.

– Нет, но мне плохо слышно, я сижу в баре… Музыка гремит!

Действительно, децибелы басов сотрясают стены, создавая звуковой фон.

– Хочешь, я перезвоню попозже?

– Нет, я не знаю, когда доберусь до дому сегодня…

Он говорит, улыбаясь, страшно гордый за себя, ну вроде как «У меня свидание!».

– Я тут покрутил твою проблемку, – почти приклеившись к телефонной трубке, произносит Че, так что у меня создается впечатление, что я нахожусь с ним в баре. – Я позвонил одному приятелю по прозвищу Большая Ива, он ишачил на компанию, которая предоставляет тебе доступ в Интернет. Это просто wizard, у него повсюду связи.

– ВИЗАР?

– Да, волшебник, ну как волшебник из страны Оз, понимаешь? Но он волшебник страны WEB. Типа эксперта, что ли. Можно как-нибудь вечерком устроить ужин… – добавил он машинально.

Медовый голос. Взаимовыгодный обмен. Он оказывает мне услугу, я подпитываю его вуайеризм. Я сдалась:

– Спасибо, ты страшно милый.

Я почти физически ощутила, как он гордо выпятил грудь. Потом он сказал:

– Кстати, ты в курсе, что есть еще одна?

– Одна кто?

– Еще одна жертва, изрезанная и расчлененная.

Два убийства за одну неделю! Можно подумать, что этот извращенец взопрел от возбуждения!

– Но в новостях об этом ничего не сказали.

– Ну ясно, они обнаружили труп только что, в пятидесяти километрах отсюда. В машине на обочине автострады. Они как раз сейчас везут его к тебе.

– Ко мне? – тупо повторила я.

– В больницу. Точнее – в морг.

– Откуда тебе это известно?

– Мне только что позвонил приятель мотоциклист, он проезжал там… – Тон Че изменился. – Ах, Микаэль, шалун! Смотри, смотри, – прошептал он мне, и я различила щелчок, потом Че громко бросил: – Пока, сладкий мой!

Бэбифон сообщил мне, что пришло MMS. Снимок юного эфеба с пышной шевелюрой, небритого, руки в карманах. Подпись «Микаэль меня окрыляет».

Я уничтожила снимок и озабоченно задумалась.

Еще одно убийство. В пределах округи. Решительно, это уже внушает тревогу. А что, если позвонить Альваресу? Да, но под каким предлогом? Ладно, там будет видно, пущусь в импровизацию.

Гудок.

– Ну?!

– Капитан, добрый день, это Россетти.

– Ну?!

– Все в порядке? У вас такой странный голос.

– Голос мужчины, который волочит за собой сундук с разрезанным на куски трупом.

– Вы шутите?

– Ну конечно. Вы же знаете, как я люблю прикалываться! Вы меня побеспокоили, собственно, по какому поводу?

Я плеснула себе водички.

– Мне сообщили о новом убийстве…

Тяжелый вздох.

– Скорость распространения новостей по радио «бла-бла» поистине ошеломляет. И вы полагаете, что я пущусь с вами по телефону в откровенности как старый друг?

– Это ужасно!

– Знаю. Но мне больше нечего вам сказать. Не занимайте линию, я жду звонка.

– Я в курсе относительно того, что сказала доктор Кью насчет того, что убийство Сандрины напоминает преступления Джека-потрошителя.

Вновь тяжкий вздох.

– Кью было бы лучше придержать свой язык.

– А она сказала, что это вы слишком много говорите, – парировала я с притворной наивностью.

– Эта девчушка получила университетский диплом два года назад! Я в это время расследовал сорок третье убийство в своей практике.

Разделяй и властвуй.

– Но это дельце, – вновь заговорил он, – это что-то. Ладно, пока.

Он разъединился. Я плотнее запахнула полы белого шелкового халата.

Меня знобило.

На улице по-прежнему идет снег. Я представляю «скорую», неторопливо катящую сквозь снегопад: какой смысл спешить, тело уже остыло. Мне тоже холодно. Трогаю радиатор, он пылает. Я ощущаю беспокойство. Из-за этих убийств, из-за Рэя, из-за… не знаю, из-за чего, ох, мне необходимо глотнуть коньяку, скорее-скорее, рюмка, полная горячей нежной энергии.

Кто-то пил этот коньяк. Вот, кстати, это не показалось! Позавчера бутылка была почти полной, а сейчас в ней только половина! Вот идиотизм, значит, кто-то входил сюда. Чтобы хлебнуть коньяку, потому что ничего не украдено.

Стивен?

Мамочкин любимец, потихоньку спускающийся вниз, чтобы свистнуть у меня коньяк? Он нам все уши прожужжал насчет своего воздержания, однако…

Может, у него есть другие ключи? Нет, если бы были, он не просил бы мои, чтобы впустить дератизатора.

Дератизатор!

Точно, это он! Налил себе от души, подонок! И значит, это точно он лапал мое белье. Надо поговорить со Стивеном, пусть позвонит и пожалуется. Если он не посмеет, я сама позвоню. Нет, ну надо же!

Еще рюмочку коньяку, это согревает.

Я представляю себе ручищи этого типа, копающиеся в моих стрингах. Надеюсь, он не ласкал себя ими! Надо будет перестирать все.

Ну вот, нервы разыгрались. Еще рюмашечку. Мне это необходимо. Подумать только, этот рот приклеился к горлышку бутылки, эти губищи присосались к моим кружевным лифчикам…

И это новое убийство…

А еще Рэй, который, возможно, оседлал Katwoman7! Нет, это нелепость! Эльвира, это чистой воды фантазия.

Но Latinlover шлет мне непристойные и угрожающие сообщения, а еще этот тип из дератизации, который лапает мои шмотки, – это вовсе не фантазия.

Ладно, поднимусь к Стивену.

Никого. Должно быть, он вышел, на пробежку или еще зачем-то в этом роде. Лото. Месса. Дежурство в Армии спасения.

А может, он спит?

Оставила ему записку:

«Позвони мне, когда вернешься, спасибо. Это по поводу типа из конторы по дератизации».

Что там сообщают по телику насчет нового убийства? Нет, выпуск новостей позже. Радио.

– …приезд в Париж китайского президента… защитники прав человека… демонстрации… катастрофа на заводе по переработке отходов… нефтяные контракты повсюду дешевеют… пенсионеры: то, что следует изменить… на обочине автострады А83 найдена убитая молодая женщина, на стоянке станции техобслуживания. Дорожный рабочий, возвращавшийся с обеденного перерыва, заметил, что с девушкой в «тойоте-королла», припаркованной в глубине автостоянки, что-то не так. Он открыл дверцу, чтобы оказать ей помощь, и увидел, что в машине повсюду кровь! Полицейские, которые тотчас прибыли на место, отказались от комментариев. У нас в студии Педро Гуттиерес, дорожный рабочий, обнаруживший тело.

– Господин Гуттиерес, это вы вызвали полицию из вашей машины?

Хрипловатый голос рабочего:

– Да, когда я около семи утра отправился поспать, «тойота» уже стояла. Шесть часов спустя она все еще была на том же месте, это показалось мне странным, поэтому я заглянул внутрь, там находилась молодая женщина, блондинка, за рулем, она наклонилась вперед, вот так… руки висели вдоль тела, на ней ничего не было, кроме лифчика, черного лифчика, это само по себе уже ненормально в такой холод, я подумал, что она может простудиться, и открыл дверцу…

– И…

– Я тронул ее за плечо, и она завалилась набок. Это было ужасно, повсюду кровь, и эта женщина… она… ее лицо было обезображено, и… ее грудь…

– Спасибо Педро, в прямом эфире был Стэн Гуччи, репортаж с автострады А83, специально для «Радио-инфо».

Я убавила звук. Похоже, молодая женщина была мертва уже с раннего утра. Теперь тело должны уже доставить в больницу. Кью точно увидит, что это дело рук все того же убийцы. Как бы там ни было, это ужасно, какой-то психопат принялся подражать Джеку-потрошителю.

А черный лифчик в такую погоду… Разделась ли она по собственной воле, или ей угрожали? Брр!

А что, если этот дератизатор сделал дубликат моих ключей? Он может вернуться, когда захочет… в те редкие разы, когда я выхожу за покупками в соседний супермаркет… или даже пока я сплю. Он склоняется надо мной, смотрит на меня спящую, он со звериным оскалом протягивает руку к моей груди… Стоп, хватит этого бреда! А мой одинокий хищник, где он?

Момент истины.

Эльвира, дорогая, ты готова?

Что ж, вперед.

Телефон. Номер «Браун-Берже». Уверенно набираю номер указательным пальцем. Бэбифон крепко прижат к уху, взгляд твердый, прямой, дыхание под контролем.

Гудок.

– «Браун-Берже», добрый день.

– Добрый день, это мадам Лемэй, аптека в Седре. Я разыскиваю одного из представителей вашей фирмы, он забыл у нас свой ноутбук!

– Минутку, пожалуйста… Алло, да. Не вешайте трубку. Как его зовут?

– В сущности, проблема именно в этом, я помню только его имя: Рэймон. Это нелепо, потому что эта штука, должно быть, стоит уйму денег…

– Да, Рэймон… «Браун-Берже», добрый день, минуточку… Я переключу вас на отдел персонала.

Клик. Новый звонок. «К Элизе» Бетховена. Видимо, ни Мадонна, ни Дидо им неизвестны. Э-эй, парни, проснитесь! Отдел персонала. На другом конце раскатистый голос, человек явно наслаждается жизнью. Снова пускаю в ход свою байку.

– Рэймон… Рэймон… подождите, дамочка, ну вот, у нас есть целых два, вам везет, два по цене одного!

Я вежливо смеюсь.

– Итак, номер один: Рэймон Камински, номер два: Рэймон Мантенья.

Русский и итальянец.

– А где они находятся в данный момент?

– Мантенья должен быть… посмотрим… А, он, должно быть, у себя, в Спонвиле, у него выходной, а Камински, он объезжает точки в районе Тардингена. Итак, кто из них вам нужен?

Я бешено прикидываю варианты. Один на востоке, другой далеко на северо-западе. И оба в тысяче километров отсюда.

– А как выглядит Камински?

– Честно говоря, понятия не имею, мадам. Я его никогда не видел. Я всего лишь намечаю для них маршрут на компьютере.

– А фотографии с удостоверения у вас там нет?

– Мы все это еще не сканировали. У нас перестройка в разгаре. А вы где находитесь?

– Дестри.

– А, значит, у вас был, скорее, Мантенья.

– Вы не могли бы дать мне номера их мобильников? Попытаю оба варианта.

Люди обычно охотнее сообщают номера мобильных телефонов, чем стационарных.

– Минутку… Камински: 06 12 28 15 13; и Мантенья: 06 19 45 18 54. Сейчас. Извините, мне звонят.

– Отлично, спасибо большое!

– Рад был помочь. А Дестри симпатичное местечко?

– Да бывают и повеселее, но в целом здесь неплохо.

Он еще пару раз произносит «сейчас» и разъединяется.

Ну вот, я неплохо продвинулась. Но кто мне скажет, который из двух Рэймонов мой? Так что мне делать? Звонить? Смелости не хватает. Эльвира, вперед, шевелись! Невозможно. Рэй придет в ярость, узнав, что я звонила в его контору. И потом, даже если я попаду на него, все равно не узнаю, где он сейчас. Чертовы мобилы. С другой стороны, я буду знать тембр его голоса… а он мой. Что же делать? Подожду немного.

Что, если позвонить Селине?

– Приемный покой А, добрый день!

– Селина, это я, вот это новости!

– Не говори мне об этом! Какой ужас! Рики заперся в зале, где производят вскрытия, вместе с доктором Кью. Спелман тоже там, знаешь, его помощник, такой высокий, светловолосый, недурен собой…

– Да, ясно. И что?

Ее голос звенел от волнения:

– Они потребовали, чтобы я взглянула на труп, вдруг я знакома с жертвой!

– Ты? Но с какой стати?

Она понизила голос:

– В ее сумочке они обнаружили метадон, Рики решил, что она, возможно, проходила у нас программу интоксикации. А я в прошлом месяце стажировалась в отделении психиатрии…

– Что это может означать, что она сидела на игле или нет?

– Не факт, что она была наркоманкой, – перебила меня Селина, будто я задала идиотский вопрос. – Их интересовало, с кем она могла здесь встретиться! Кто был с ней в одной группе психотерапии и все такое…

Рассвирепевший маньяк, который бродит по больнице и расправляется с одной из пациенток, час от часу не легче!

Селина, жаждавшая излить душу, продолжала, задыхаясь от эмоций:

– Я вошла туда, о-ля-ля, ты представить себе не можешь!

– Да уж, увы!

Шепот:

– У нее половины лица не было.

– Что, прости?

– Он снес полголовы! Разворотил, разрубил. Глаз, щеку, все! Я там чуть в обморок не упала, а ты ведь знаешь, что я не слишком чувствительна, но тут… это лицо… да еще раздробленная челюсть, пустая глазница… уцелело лишь несколько светлых прядей, в которых застряли осколки костей…

Я вздрогнула.

– Это отвратительно! И ты смогла ее опознать?

– Держись! Я узнала ее татуировку!

– Татуировку?

– Хм! Я обратила на нее внимание, когда она пришла, ей действительно предстояло пройти программу. Рики попал, не целясь! Татуировка на запястье, очень красивая цветная бабочка. Мне даже захотелось сделать себе такую же. Короче, я заявила им, что она и вправду наша пациентка. Они извлекли ее досье, ее звали Мелани, Мелани Дюма.

Мелани Дюма… Это мне что-то напоминает, но что?

Голос около Селины, вежливый, но властный:

– Селина, вы не могли бы зайти на минуту…

– Сейчас, лейтенант Спелман. Красивый парень, – прошептала мне она, – если тебе по вкусу регбисты с обесцвеченными волосами в серых костюмах.

Она положила трубку.

Реджи Спелман, преуспевающий тип с характерной скандинавской внешностью, серо-голубые глаза, очень светлые мелированные волосы, всегда в костюме с галстуком. Антон при виде его просто истекал слюной.

«Я готов прикончить Селину», – однажды шепнул мне Реджи, когда Селина в тысячный раз задала нам вопрос, не слишком ли ее толстит черная кожаная юбка.

Мелани Дюма. Молодая женщина, которая бывала в больнице. Как и первая жертва, если Стивен не ошибся. Убита тем же способом, с промежутком в несколько дней. Надеюсь, что Селина будет держать меня в курсе дела.

Снесено полголовы. Зверь. Животное, которое не в состоянии себя контролировать. Каннибал? Доктор Кью обнаружила бы следы укусов. Ну ты тупица, Эльвира, он же мог разрезать ножом и затем есть по кусочкам.

Черт! Когда работаешь в больнице, то знакомишься со смертью слишком близко, чтобы ее зов оставался абстрактным понятием. Я слишком наглядно могу себе представить состояние несчастной жертвы, мне слишком хорошо знаком запах. Запах крови, кала, гноя, струпьев. Но запах смерти… он все еще волнует меня.

Обнажившаяся челюсть. Должно быть, это выглядит как у мадам Росси после операции по поводу карциномы – когда ей удалили нос и щеку. Тем не менее она требовала, чтобы ей сделали завивку, и я накручивала ее волосы на бигуди, пока ей примеряли протезы.

Бабочка…

Это мне точно что-то напоминает. Должно быть, я тоже сталкивалась с этой женщиной.

Меня раздражает перевозбуждение Селины, изображающей из себя телезвезду. Сказать по правде, она вообще меня раздражает. Видно, я с возрастом становлюсь нетерпимой.

Из-за этого переполоха я не удосужилась просмотреть мэйлы, слишком разволновалась!

Не страшно: никаких новых сообщений.

И я не позвонила Рэю. Звонить или нет? «Зет из зе квесчен», как сказала бы Синди. Решка – звоню, орел – не буду.

Решка.

С кого начать? Камински или Мантенья? Решка – Камински, орел – Мантенья.

Орел.

Руки дрожат. Непослушными пальцами я набираю номер, одновременно тянусь за коньяком, надо промочить горло.

– Алло?

Голос спокойный, не низкий, но и не пронзительный, этому типу лет пятьдесят.

– Рэймон? – вздрогнув, спрашиваю я.

– Кто это?

Легкий южный акцент.

– Это я…

– Извините, плохо слышно. Можете повторить ваше имя?

Откуда-то из глубины квартиры доносится женский голос:

– Все готово, дорогой!

Я тут же воображаю Синди-Katwoman7, покачивающую бедрами в стрингах, пальцы с ярким лаком на ногтях удерживают замороженную пиццу, но тип откликается: «Сейчас иду, Лиза!», а я бормочу:

– Извините, я, должно быть, ошиблась номером, – и разъединяюсь, тяжело дыша.

Результат забега: если Мантенья тот самый Рэймон, то у него есть компаньонка. Лиза, которая крутится у плиты. Надеюсь, она грузная, некрасивая, со спутанными секущимися волосами. Теперь примемся за Камински.

– Да!

Прокуренный, чуть вульгарный голос. На заднем плане отголоски разговоров, звон стаканов, бар или ресторан.

– Рэймон?

– Ну да, кто это?

Я бы сказала, что этот Рэй малость под градусом.

– Это я.

– Это ты, Сандра? Но что ты делаешь? Я тебя уже полчаса дожидаюсь!

Кладу трубку.

Руки дрожат. У каждого из Рэймонов есть любовница! Или, что еще хуже, жена! Некая Лиза и некая Сандра. Неплохо он издевается надо мной, подонок! Камински или Мантенья – не имеет значения! Не стану больше отвечать на мэйлы этого ублюдка!

Будто для того, чтобы подстрекнуть меня, звякнул сигнал. Пришло сообщение.

Katwoman7. На редкость вовремя!

– МЭН только что ЗВНЛ, он ВЗВРЩТся завтра, супер, даже СЛШКМ. Гиперсекс.

Гиперсекс, в ярости скрежещу зубами.

– Где ты с ним встречаешься?

– Ммм, в отеле, в 6. Лулу я сказала, еду за ПКПКми.

– Супер, развлекись как следует!

– Спасибо. РСКЖу после.

Посылаю ей смачный поцелуй и выхожу из контакта. Тип, который ей звонил, это не Мантенья с его толстой Лизой. Камински поджидает свою тетку в каком-то злачном месте. Ладно, с этими глупостями покончено, вернемся к моему случаю. Есть три возможности:

– Рэймон – подонок, который гуляет налево;

– Рэймон – это вовсе не Рэймон. Это всего лишь псевдоним;

– Рэймон – это не псевдоним, но в таком случае он никогда не работал в фирме «Браун-Берже».

Да, продвинуться не удалось.

Звонит телефон у Стивена. Лезу в камин.

Трубку сняли. Должно быть, он вернулся, а я не слышала. Скрежещет громкая связь.

– Это лейтенант Спелман.

– Добрый день, лейтенант.

– Мне нужно зайти к вам, чтобы задать один вопрос.

– Насчет чего?

– Не могу сказать по телефону. Буду у вас через десять минут.

– Хорошо.

Спелман разъединился. Ого, дело пошло. Но что ему нужно узнать у Благонравного Стивена? Видел ли тот женщину, ставшую новой жертвой?

Где мой черный свитер, я замерзла.

На лестнице тяжелые шаги лейтенанта Спелмана. Кашель. Звонок. Дверь с легким скрипом открывается.

– Входите, лейтенант.

– Сожалею, что приходится вас беспокоить. Я ненадолго, – бросает Спелман, выдав новый приступ кашля.

– Что случилось?

Длинная пауза. Можно подумать, что Спелман никуда не спешит и тянет время. Или дыхание, если учесть, что его одолевает чертов насморк.

– Вам говорит что-нибудь имя Мелани Дюма? – задает он наконец вопрос, заходя издалека.

– Мелани Дюма? Нет, никаких ассоциаций. А что, я должен ее знать? – удивленно спрашивает Стивен.

– Взгляните на фото.

Чихание. После недолгого молчания Стивен, поколебавшись, произносит:

– Нет, в самом деле… разве что… У вас нет другого снимка? Этим водительским правам уже десять лет.

– Только этот. Вспомните, – настаивает Спелман надтреснутым голосом.

– Может, я с ней и пересекался, но вот где?

– В больнице?

– Она не имеет отношения к персоналу. И у меня такой пациентки не было. Но это лицо мне смутно знакомо. Может, посетительница?

– А это вам что-то говорит?

– Это бандана доктора Симона! Его любимая голубая повязка.

Спелман опять кашляет.

– А это?

– Это один из галстуков доктора Даге, он носит только галстуки «Лакост» ярких оттенков. В те дни, когда предстоит сложная операция, он надевает красный. Но откуда у вас все эти предметы?

– А это? – Спелман гнет свое, избегая прямого ответа.

– Солнечные очки доктора Мадзоли… или по крайней мере такие, как у него, ему их дарит фирма «Браун-Берже», видите – их логотип на дужке.

– «Браун-Берже»? – переспрашивает Спелман.

– Крупный центр, разрабатывающий фармацевтические препараты, они нередко делают корпоративные подарки, как это у них называется. Больнице они, например, преподнесли бойлер с фильтром для кофе. Но для чего вы собрали все эти предметы? – повторяет сбитый с толку Стивен.

– Мы обнаружили их в машине этой молодой женщины, Мелани Дюма, в пластиковом пакете в бардачке.

– Она что, украла их?

– Пока не знаем. Но ей могли их дать.

– А ее вы не спрашивали?

Спелман вздыхает, переминается с ноги на ногу.

– Мелани Дюма скончалась. Ее тело было найдено сегодня. Она была задушена.

Какой эвфемизм…

– Господи! – восклицает Стивен. – Но… но какое отношение это имеет к нашим врачам?

– Именно это нас и интересует. Согласно заявлению вашей коллеги Селины Дюран, Мелани проходила в вашей больнице программу дезинтоксикации.

– Значит, я мог видеть ее в коридорах… Но вы знаете, многие наркоманы страдают клептоманией.

– М-да…

Спелман отнюдь не пылает энтузиазмом. Я лихорадочно размышляю. Если девушка не стащила эти предметы, значит, ей их дали владельцы. Но к чему отдавать бандану, галстук или мужские солнечные очки совершенно незнакомому человеку? Стало быть, наши врачи ее знали. И потом, просто знакомой или приятельнице не будешь вручать галстук! Иное дело, любовнице. Так что, Мелани Дюма состояла в любовницах у всех троих?

Спелман, должно быть, размышляет сходным образом. Он шмыгает носом и вновь откашливается.

– Чертова простуда! – бросает он и принимается чихать.

– Аспирин утром и вечером – и вы почувствуете себя лучше, – советует Стивен.

– М-да, спасибо. Ладно, я пойду, если что-то вспомните… не важно что…

– А где было найдено тело?

– На стоянке у автострады. Труп обнаружил дорожный рабочий, а Селина Дюран смогла его идентифицировать по татуировке. Большая бабочка на запястье.

– Ну точно! Я ее заметил! – восклицает Стивен. – Два-три раза в неделю она обедала у нас в больнице в столовой самообслуживания. Перед сеансом терапии в ее группе. Такая заметная девица, крашеная блондинка; такие громко смеются, громко говорят, носят обтягивающие шмотки, яркий макияж – вы понимаете, что я имею в виду.

– Сексуальная?

– Можно и так сказать. Большая грудь, длинные вьющиеся локоны. В цыганском стиле.

– Вы не заметили, кто-то из врачей обедал вместе с ней?

Ну вот, приехали!

– Нет, не думаю, – сказал Стивен задумчиво. – Нет, это бы мне запомнилось. Вы расспросили других пациентов из этой группы?

– Начали. Там пять женщин и трое мужчин. Мы, естественно, сосредоточились на мужчинах.

– А женщина не могла ее убить?

– Это не женский тип преступления. Женщины редко мучат своих жертв, и еще реже встречаются повреждения сексуальных органов! – рявкнул Спелман.

– Может, это ревность? Обманутая супруга решила отомстить? – высказывает предположение Стивен.

– Не слишком правдоподобно. Столько крови, такая жестокость. Нет, это убийство явно совершил парень, тип, у которого поехала крыша, он не мог остановиться. О'кей, спасибо. Я с вами еще свяжусь. Кстати, вы сегодня не на работе?

– У меня была утренняя смена. Только вернулся, падаю с ног от усталости, так что я отсюда никуда, разве что до ближайшего супермаркета.

Спелман, кашляя, удалился, скрипнула лестница, хлопнула дверь. Я выпрямилась.

Пульсирующая головная боль. Дают себя знать коньяк или переживания, ведь убийца отыскивал своих жертв в больнице! У нас в больнице! Он наблюдал за ними и, выбрав, отслеживал, как кошка свою добычу. От этого у меня мороз по коже.

Надо будет попросить Селину, чтобы она сообщила имена тех троих мужчин, что проходили программу групповой терапии вместе с этой Мелани. И кроме всего, надо держаться настороже.

Но ведь ни один из этих типов не мог вручить ей вещи, которые принадлежат врачам. Врачам из нашего отделения.

По крайней мере, он не стянул их. Хотя такое вполне вероятно!

В любом случае теперь они должны скоро напасть на след убийцы. Допросить всех троих, проверить их алиби и – хоп! – готово.

Но возможно, ни один из этой троицы не имеет отношения к убийству.

И возможно, что Мелани и правда спала с докторами.

Нелепое предположение.

Даге еще подходит, но Симон на дух не переносит наркоманов, они его отпугивают, кажется, его младшая сестра скончалась от передозировки. Мадзоли – тот вообще обожает свою жену и ребятишек.

Даге. С его широкой улыбкой серфингиста, оседлавшего волну, его стильными ботинками, тщательно подстриженными волосами, его смартфоном-органайзером-телевизором за полторы тысячи евро?

Даге…

Стоп! Эльвира, девочка, Даге вряд ли бы опустился до того, чтобы передавать любовнице вещи, принадлежащие коллегам!

Стало быть, вернемся к гипотезе о воровстве Мелани. Или воровали врачи. Или еще: эти вещи стащил убийца из каких-то соображений и подсунул их в машину своей новой жертвы. М-да… И зачем, спрашивается?

Круг замкнулся.

Мак-Шу мигает, что пришло сообщение.

Рэй!

– Привет, малютка! Работы выше крыши! Только что вернулся, разбитый вдребезги. Съем салат – и в постель, прижмусь к тебе, такой нежной и пылкой.

Вот так.

– Ты вернулся к себе домой, мой нежный принц?

– Нет. Я в маленьком мотеле, ничего особенного.

– А завтра? Опять разъезды?

– Да, увы! Но следующая поездка – мне уже подтвердили – будет в твоих краях!

Что-о? Как колотится сердце! Что-то я не припоминаю, чтобы на табло было объявлено о предстоящем визите представителя фирмы «Браун-Берже».

– А когда?

– На следующей неделе. И тут уж тебе, моя красавица, меня не избежать!

Разве что у меня пройдет любовная лихорадка, и вам не удастся меня увидеть, господин лжец, укрывшийся под псевдонимом! Не удержавшись, ляпаю глупость:

– А ты назвался настоящим именем? Или прячешься?

– На твой выбор, малютка. Какое имя ты бы предпочла?

– Я бы предпочла видеть тебя в истинном свете, мой принц.

– Итак, я приеду, чтобы умчать тебя на быстроногом белом скакуне!

Так и есть, он опять за свое!

– Я же сказала тебе, что наша встреча преждевременна, я не готова, Рэй!

– Дело есть дело, моя красавица! Не тревожься, все будет отлично! Ладно, я тебя покину, а то буфет вот-вот закроется. Осыпаю тебя поцелуями, моя малютка.

Ну да, малютка уже шею намылила!

Единственное, что беспокоит меня, это его заявление: «Не тревожься, все будет отлично!»

Если Рэй заявится на следующей неделе, значит, он действительно представитель фармацевтической фирмы. И его зовут вовсе не Рэй. Интересно, как он называет себя, когда имеет дело с главным диспетчером? «Добрый день, я Майкл Дуглас по прозвищу Рэй Лгун»?!

Как это все меня достало! Поставлю-ка я фильм и попытаюсь переключить мысли на что-нибудь другое. Красивый фильм о любви, где речь идет о чувствах. И никакой бойни, убийств, крови, грязных лгунов или вульгарных перепихов.

Досмотрела до конца «Холодную гору», когда герои встречаются после четырех лет разлуки, и в первый и единственный раз занимаются любовью, и он умирает в его объятиях, это прекрасно!

Я вытянулась на моей огромной кровати, на шелковых простынях цвета слоновой кости, уже ночь, идет снег, снежные хлопья кружатся в оранжевом свете уличного фонаря, прелесть! Снег приглушает любой шум, машины где-то далеко-далеко…

Но почему он ответил мне: «Какое имя ты бы предпочла?» Рэй. Я его, в сущности, спросила, явится ли он в чужом обличье. Он должен бы ответить: «Но почему ты говоришь об этом, малютка?» Но нет, он отвечает: «Какое имя ты бы предпочла?»

Стиль: я приму тот облик, какой ты пожелаешь; я воплощу любой твой фантазм. Будто я требовала от него этого. Он как вампир, который поджидает, когда идиот, убирающий мусор, пригласит его войти. Потому что вампир является воплощением подсознательного стремления к смерти этого кретина-мусорщика.

Стоп, Эльвира, хватит дешевой психологии. В наши дни ужасно то, что невозможно ни размышлять, ни говорить, ни желать чего-либо без кучи ассоциаций, тайных желаний, неосознанных мотиваций. Мы по рукам и ногам связаны базарной психологией.

И не стоит придавать значения тому, что он сказал: «Какое имя ты бы предпочла?»

Я тупица. Это вопрос интонации. Он хотел сказать: «Но, в конце концов, малютка… каким именем, черт побери, ты желаешь, чтобы я назвался, если у меня есть собственное?!»

В компьютерной переписке нельзя расслышать интонацию, но да, это именно так.

Однако Стивен мне так и не перезвонил по поводу дератизатора.

Завтра непременно.

«Я подумаю об этом завтра», – говорила Скарлетт.

Разрез 5

Гладкое лицо По-лиц-ия

Красные расплывчатые

Огни фар внутри кабины –

Словно бушующее море, все раскачивается,

Все скользит, язык подлезает под лезвие ножа,

Глаз вращается от левого борта к правому,

Один глаз в море, я больше не хочу,

Чтобы она смотрела на меня,

Я больше не хочу видеть себя,

Надо вырвать зеркало, молчи, молчи,

Тишина соткана из порока,

Дождь на приборной доске,

Меня заливает кровавый дождь,

Я прибываю в порт,

Покой.

Сколько можно? Она повсюду.

Злой демон с красными губами,

Которые тянутся ко мне, чтобы высосать

Из меня жизнь.

Я опустошен.

Глава 5

Воскресенье, 22 января – после обеда

Увы, дни идут и сливаются, так они все похожи.

Пятница, подсунула под дверь Стивена записку, чтобы он позвонил мне насчет дератизатора, но nada.[159]

Я по-прежнему перебираю в уме варианты, такое ощущение, что голова напоминает клетку, где в колесе непрерывно носится ополоумевший хомяк.

Сегодня воскресенье, 22 января. За последние несколько дней с небольшим интервалом были зверски убиты две женщины, связанные с больницей, местом моей работы. Первая в четверг, 12 января, вторая в пятницу, 20-го, на рассвете.

Тип из конторы по дератизации, вероятно, сделал дубликат моих ключей.

По-прежнему не знаю, кто такой Рэй. Что за мужчина, утверждающий, что он работает на «Браун-Берже», который намерен явиться на будущей неделе в больницу? Который будет справляться обо мне? Получит мой адрес в регистратуре… Свалится ко мне как снег на голову. Чтобы тотчас расправиться со мной?

Знаю, что ударилась в панику из-за пустяков.

Ну да, такой пустячок, убийца разгуливает на свободе, подстерегая женщин, чтобы резать их живьем!

Речь не об этом, Эльвира. Речь о твоей склонности все драматизировать, все сводить к собственной персоне. Рэй тут, конечно, ни при чем, значит, стоп кино! Брось якорь на реальной почве, как тебе посоветовал психолог в Интернете. Выходи из дому, двигайся, встречайся с людьми. Брр!

Знаю, что веду себя нелепо, что все смеются надо мной, Селина первая подталкивает меня куда-то пойти, отправиться с ней развлечься в пятницу вечером. Не хочу.

Телефон. Номер не высвечивается. Поколебавшись, снимаю трубку.

– Привет, лапочка! – Это Леонардо.

– А, привет!

– У меня есть кое-что для тебя.

Настораживаю уши.

– Я слушаю.

– У тебя странный голос, ты что, не в духе? – проявляет он беспокойство.

– Нет, просто навалилась усталость. Бессоница.

– А, вот как? Ну, я-то вообще глаз не сомкнул. Он так хорош собой!

Неприличный смешок.

– Супер! – безвольно соглашаюсь я.

– Ладно, я тут повстречал типа, который называет себя… – Он подвешивает конец фразы. Я гадаю, что же он произнесет, и он договаривает: – Latinlover!

Я подскакиваю от неожиданности.

– Что-о-о?!

– Это монах.

– К-кто? – От волнения я начинаю заикаться, мне кажется, я ослышалась.

– Монах, – повторяет он с удовольствием, – но это еще не все.

Я закрываю глаза.

– Валяй, говори.

– Он обожает всякие игры с наручниками.

– Что, прости?

– Ну, законченный гомик, совсем отъехавший. – Он просто задыхается от смеха. – Вышел из психушки, провел там полгода, у него всякие бредовые видения, ну, дьявол, языки адского пламени и вся эта лабуда.

Монах-гей и притом псих? Но зачем он посылает порнографические мэйлы женщинам? Я задаю этот вопрос Леонардо, так и вижу, как он пожимает плечами.

– Но, дорогуша, он же псих! Настоящий полиморфный развратник, спроси у дядюшки Зигмунда! Накачался винцом, и море по колено. Впрочем, зад что надо, но вопрос не в этом. Короче, мне кажется, это может заинтересовать твоего приятеля флика.

– На вид он опасный?

Леонардо покатился со смеху.

– Ну откуда мне знать? Глаза у него блестят, волосы грязные, симпатичная физиономия, этакий повернутый – вроде Распутина, только без бороды… Но однако, понимаешь, на рэйв-вечеринке, среди полутора тысяч парней под кайфом…

Довольно смутно. Никогда не тусовалась на рэйв-вечеринке в полуторатысячной подогретой толпе.

– Ты не сфотографировал его? – спрашиваю я с невольной враждебностью.

– Я попытался, но света там маловато было. Я тебе пошлю, увидишь.

– Он сам сказал тебе, что вышел из психиатрической клиники?

– Да, он намертво приклеился ко мне на весь вечер, жаждал, чтобы я во что бы то ни стало разделил его душевное состояние, продал мне дозу, у него карманы битком набиты этим делом, достаточно, чтобы превратить в агнца Ганнибала Лектера. Знаешь, что он заявил мне, открывая свое сердце? «Христос был первым Latinlover!» Классный текст!

Полный псих! Внезапно меня осенило, я спросила, почти уверенная в ответе:

– Он говорил тебе, в какой клинике лечился?

– Ха-ха! Вижу, маленькие серые клеточки работают на всю катушку! – воскликнул он, будто выиграл в лотерею. – У вас, конечно. И находился под наблюдением врача, которого он называл Big Brother.[160]

Повернутый монах, одержимый бредом, юная Сандрина, во время пребывания в больнице явно потаскивавшая медикаменты у нас в отделении психиатрии, отделении, где появлялась и вторая жертва – Мелани.

Уверена, что это вас заинтересует, капитан Альварес, должно заинтересовать!

– Итак, зайка, когда мы ужинаем? – Леонардо заговорил нежнейшим голосом заклинателя змей.

– Я тебе перезвоню, – поспешно бросила я.

– Рассчитываю на это!

Этот тип просто ясновидящий! Уверена, что у него собрана целая серия кровавых видеоклипов, где сняты подлинные происшествия, подумала я, открывая снимок, посланный Леонардо.

На самом деле там было мало что видно: длинный тощий силуэт в черном свитере с капюшоном, приспущенным на лицо. Нехватка света или избыток выпитого у фотографа? В любом случае, это невозможно использовать, решила я, вновь набирая номер Альвареса.

– М-да?!

– Инспектор, это Россетти.

Тяжкий вздох.

– Капитан, – машинально поправил он.

– Но это одно и то же. Слушайте, я знаю типа, который знаком с Latinlover.

– Что?!

– Это бывший монах, гомосексуалист, недавно он провел шесть месяцев у нас, в психиатрии. Попросите Селину поднять его историю болезни.

– Стоп! Это уже мое дело! – запротестовал он. – Спасибо за информацию. Монах, вы сказали? Чокнутый монах-педик?

В его голосе проскользнуло сомнение. Я его понимала.

– Знаю, это уж чересчур, но…

– Что вам еще рассказали о нем? – перебил он.

– По всей видимости, его поместили к нам в психиатрию, его вел врач, которого монах называет Большим Братом. И еще этот монах занимается сбытом наркотиков.

– Совершенный портрет для подозреваемого, – буркнул Альварес. – Слишком прекрасно, чтобы быть правдой! Приметы?

– Похож на Распутина, но без бороды.

Насмешливо:

– Тем, кто будет составлять фоторобот, понравится…

– Тип, о котором идет речь, встретил «Распутина» в гей-клубе на рэйв-вечеринке. Он выложил мне все, что мог. Попытался заснять его на мобильник, но ничего не вышло.

Вздох размера XXL.

– Координаты вашего приятеля? – выдохнул он.

– Не знаю. У меня есть только его мэйл-адрес: comandante@free.com.

В трубке было слышно, как он от души ругнулся, заклеймив Интернет. Потом буркнул:

– О'кей, спасибо за информацию.

– Вы полагаете, что он опять примется за свое? Я хочу сказать, что между этими убийствами прошло так мало времени…

– Похоже, что у этого типа окончательно отказали тормоза. К несчастью, возможно, что все и впрямь будет развиваться crescendo,[161] поскольку он переживает кризис и бросается на все, что пробуждает в нем инстинкт хищника.

Да, не слишком обнадеживает.

– А что нового насчет Мелани Дюма? – Я не удержалась от вопроса.

– Россетти! – рявкнул он. – Кью еще даже не закончила вскрытие! С момента смерти прошло меньше сорока восьми часов. Так что вы хотите? Чтобы я рассказал вам, что убийца в марте девяносто восьмого года посетил Евро-диснейленд, что он предпочитает плавки в голубую полоску? Вы находите, что мы недостаточно вкалываем? Вы отдаете себе отчет в том, сколько мы всего раскопали за какую-то неделю?

– Но ведь никогда не знаешь, может, какая-то новая деталь, улика… – недовольно бормочу я.

– М-да, это именно тот случай!

Клик.

Его Высокоблагородие, Его Величество Альварес, Альварес Любезник с присущей ему куртуазностью положил конец нашей беседе. Во всяком случае, сеть затягивается туже. Даже если Latinlover-Распутин и никогда не посещал ту же группу психотерапии, что и Мелани Дюма…

Тем более что, как сказал Альварес, подозреваемый слишком хорош, чтобы это оказалось правдой! С другой стороны, если вспомнить его мэйлы, он как-никак настроен очень агрессивно и жестоко. Действительно надо их распечатать.

Нет ли сообщения от Рэя?

Да!

– Моя прелесть, моя ласточка, как я жажду быть рядом с тобой, как бы мне хотелось узнать тебя, увидеться с тобой! Эти беседы через посредство машины ущербны! Надеюсь, у тебя все в порядке? Покрываю тебя поцелуями.

Ущербны? Разве я чувствую себя ущемленной? Если честно, разве я в самом деле горю желанием видеть Рэя? Ведь куда приятнее общаться так, в мечтах. Разве я в самом деле горю желанием оказаться в его объятиях? Это ведь всего лишь игра. Как в детстве, когда мы играли в игру, где надо было «придумать похоже на правду». Порой я уже не понимаю, чего хочу. Порой я с трудом говорю себе, что это настоящий мужчина из плоти и крови, это все не сводится к словам, восхитительным словам, сказанным только для меня. Именно через посредство бездушной машины мы ощущаем близость друг к другу, когда все прочее становится несущественным, анекдотические детали утрачивают значение, просто душа общается с душой.

Ладно, то, что связано с душой Latinlover, ты, Эльвира, уж как-нибудь переживешь! В самом деле, Интернет является своего рода сексуальным сливом, клоакой для всех на земле, кому приходится подавлять свои желания. А ты, бедный несмышленыш, ты появляешься здесь, чтобы нежно ворковать под звездами почтовых ящиков. После Последнего из Могикан Последняя из Романтиков!

Быстро строчу ласковую записочку, которая полетит к Рэю, я слишком взволнована, чтобы сосредоточиться.

Ах, теперь Katwoman7!

– ЗВНЛ МЭН, едет за мной.

– Отправляетесь в отель?

– Нет, у него 4x4, поедем ПРГЛТься в лесу.

– В лесу?

– Я буду МЛНкой Красной Шапочкой, а он Волком! Хи-хи! Чмок!

Она вышла из чата.

Прогулка на машине в лесу при том, что у нас творится…

Но, в конце концов, убийца не может быть и здесь и там в одно и то же время. Как бы там ни было, со вчерашнего дня у него была возможность добраться до места, где живет Katwoman7. Но откуда у меня возникло столь желчное предположение? Тип, которого разыскивает полиция, связан с нашей больницей. Что тут общего с Katwoman7? И ее любовниками?

Может, я испытываю ревность и поэтому опасаюсь, что она вляпается в скверную историю? И мне доставляет удовольствие воображать, что ей угрожает смерть? Ага, полный вперед, мы вновь впадаем в область популярной психиатрии иллюстрированных журналов!

Включаю радио, перескакиваю с одной станции на другую в поисках выпуска новостей. Несколько слов, напоминание об «ужасном убийстве», совершенном вчера утром на южной автотрассе, повтор отрывка из интервью дорожного рабочего, «расследование продолжается», я уже намереваюсь выключить, как диктор добавляет: «Один из связанных с убитой людей привлечен к делу в качестве свидетеля».

Что-о? Набрасываюсь на Бэбифон. SMS-ка Селине:

– Позвони мне.

Доктор Кью должна уже написать отчет о вскрытии. Это данные отчета привели к «одному из связанных с убитой»? Не осмеливаюсь звонить Альваресу. Стивен, если он работал в ночную смену, должно быть, еще спит. Хотя порой он спит не больше трех-четырех часов… Что ж, сейчас в его распоряжении было по меньшей мере десять.

Опять эта мигрень! У меня нездоровый цвет лица, черные круги под глазами, полно морщинок, волосы лежат отвратительно, о-ля-ля, срочно пенная ванна и бальзам для волос!

Звонок у Стивена. Камин. Никто не подходит. Месье спит. На том конце кладут трубку, не сказав ни слова. А что, если я позвоню Спелману? Но под каким предлогом? Брось, Эльвира, это тебя не касается.

Обожаю масло можжевельника, замечательно снимает напряжение. Но едва я ставлю ногу в пенную пузырящуюся ванну, как Бэбифон вызванивает мелодию из последнего сериала, которую я скачала. Ловлю на лету.

– Вашего чертова монаха зовут Мануэлем, Мануэль Ривера, по прозвищу Полоумный Маню.

Альварес! Он и слова не дает мне вставить:

– Он такой же монах, как мы с вами. Много раз он пытался поступить в духовную семинарию, но безуспешно. Кюре чуют психов за сотню километров. Несколько раз он лежал в психиатрической клинике, последнее его пребывание, самое долгое – в отделении вашей больницы. Он посещал ту же группу психотерапии, что и Дюма, короче, это третий из нашего списка.

О-ля-ля!

– А вот догадайтесь, кто такой Big Brother? Это старина Симон!

– Симон? Но Симон вовсе не психиатр! – возражаю я.

– Нет, но мы опасаемся, что у названного Маню заболевание мозга, Симон обследовал его, диагноз – нарушение кровоснабжения мозга, он прописал лечение. Видимо, Ривера внезапно проникся к нему неприязнью и вообразил, что Симон имплантировал в его мозг микрокамеру, чтобы вести за ним наблюдение двадцать четыре часа в сутки. Об этом нам поведала смотрительница Натали Ропп, с которой я беседовал.

Неподкупная драконша, сторонница старой школы, школы электрошока и смирительных рубашек. Шлем светло-пепельных волос и стального цвета костюм. Ее, должно быть, здорово позабавило то, что флики принялись разыскивать Риверу в связи с делом об убийстве. Если бы Мануэль находился в ее ведении, ему бы давно сделали лоботомию и он был бы невиновен!

– Все вышесказанное должно дать вам понять, что Ривера в высшей степени опасен, – продолжил Альварес. – Итак, не глупите!

– Я?

– Вы были завязаны на него через этот чертов Интернет. Сандрина Манкевич тоже.

Я заледенела.

– Мы получили ордер на его арест, – сказал он, – но подобных типов довольно трудно схватить. Место проживания неизвестно, нет твердых привычек, он может сидеть на метадоне или на чем еще где угодно… Если получите от него новый мэйл, немедленно дайте мне знать.

Положил трубку.

Полоумный Маню, ник Latinlover, следовательно, является официальным подозреваемым номер один. Как вспомню, что поначалу мы обменивались довольно симпатичными мэйлами, а потом их тон стал непристойным… Не могу взять в толк, какое отношение имеет он к вещам, найденным в машине Мелани Дюма. Получается, что именно Мануэль Ривера стибрил их?! Оставил на месте преступления?

А Сандрина Манкевич? Помимо Интернета, как именно она была связана с Риверой? Мороз по коже. Она не употребляла наркотиков, не посещала сеансы психотерапии у нас в больнице. Может, они столкнулись, когда она поджидала одного из врачей? Получилось так, что все внимание полиции приковано ко второму убийству, а первое отошло на задний план. Но раз эти преступления схожи, то они, должно быть, тесно связаны между собой!

А может, они оба заходили на садомазохистские сайты? Ведь на Сандрине была маска с кляпом. А Мелани нашли на автостоянке в одном черном бюстгальтере, в снегопад…

Если бы меня не одолевала усталость, из-за которой мысли путаются… У меня где-то завалялся флакон мультивитаминов… В кухне? Хм-м… Черт! Он пуст! Я была уверена, что там еще полфлакона. Может, взять магний с витамином В_6 из аптечки?..

ЧТО?!! Но это неслыханно! И я прикоснулась к нему! Брр! Срочно мыть руки! Меня чуть не вырвало. Но откуда в моей аптечке взялась эта гадость? Это было засунуто за упаковки с транквилизаторами.

Рефлекторно я бросила его в мусор. Сделав глубокий вдох, я склонилась над плетеной мусорной корзинкой. Он лежал на использованных для снятия макияжа ватных дисках. Прозрачный, покрытый слизью. Обычная модель, без пупырышков, стандартный размер.

Осознала, что меня бьет дрожь – не столько от холода, сколько отвращения. Надев белый махровый халат, я вооружилась пинцетом и вытащила эту гадость, положив ее в раковину. Быстро схватила пластиковый пакетик и швырнула туда презерватив. Вдруг пригодится для анализа…

Бедняжка Эльвира, ну кому интересен неизвестный тип, сунувший использованный презерватив в шкафчик в твоей ванной? У полиции достаточно хлопот с убийствами!

А вдруг он спрятан здесь неспроста? Незнакомец, может, тот самый, кто, как я подозреваю, выдул мой коньяк. Может, он мастурбировал прямо здесь! Это ему так не сойдет с рук! Поднимусь к Стивену, покажу ему это и велю немедленно позвонить дератизатору. Иначе я подам жалобу!

Стивен не откликается. Совсем оглох этот болван.

Может, куда-то вышел?

Может, он не заметил записочку, которую я позавчера подсунула под его дверь? Напишу другую.

Смотри-ка, дверь открыта.

Оставлю записку на обеденном столе.

Такое впечатление, будто я, взломав дверь, попала в свою квартиру. Такую, как у меня, но перенесенную в иную реальность, пространство то же, мебель другая… Боже, ну и мебель! Надо бы ему сменить этот древний сундук в сельском стиле, он нагоняет тоску! А диван! Этот диван с зеленоватой обивкой пробуждает труднопреодолимое стремление погрузиться в прогипнол! Не то чтобы все было запущено, здесь чисто, но тоскливо. Старые обои, поцарапанный стол, фарфоровая балерина на телевизоре, перед одним из ветхих кресел тапочки… Что за тип аккуратно выставляет тапочки перед креслом?

Ах, нет, я не сообразила, это еще хуже, это мамочкины тапки, 37-й размер, в голубовато-зеленую клетку. Стоят рядом с креслом. Будто она вот-вот вернется. Или будто она вообще не уходила. Мрак.

А люстра! Пятидесятые годы, помутневшее стекло, желтоватый свет окутывает сооруженный сыном алтарь. А вот кресло, где обычно сидит он, с розовой накидкой на правом подлокотнике, да-да! Накидка связана крючком, одно из творений Мамулечки. Подозреваю, что прочие экспонаты коллекции, тщательно разглаженные и накрахмаленные, находятся в бельевом шкафу.

Проникаю в спальню. Надо придумать какой-то предлог, вдруг он спит…

Постель пуста, кровать тщательно заправлена. Односпальная кровать, кроме смеха! Вместо спинки деревянная этажерка для книг. Радио-будильник образца 1980 года. Бежевое мохеровое покрывало, одеяло отсутствует, белый валик-подголовник, нормандский шкаф весом в 562 кило. Я успокаиваюсь. Я знаю, знаю, что нехорошо расхаживать по квартире Стивена в его отсутствие, но так прикольно шнырять повсюду, будто мышь.

Веселенькая ванная – нечего сказать. Кругом черно-белый кафель. Все прибрано, никаких брошенных в спешке грязных трусов! Должно быть, мамаша строго преследовала за разбросанную одежду. Аккуратно втиснута закрывающаяся плетеная корзина для белья. Везде чистота и порядок, никакой пыли. Надо бы мне завести домработницу.

Кухня. Держу пари, что она осталась в точности как при Мамулечке. Более современная обстановка, чем в комнатах, кухонный гарнитур из канадской березы, выкрашенный в светло-коричневый цвет. Должно быть, Мамулечка любила готовить: вытяжка, встроенная плита, доска для разделки мяса с веером ножей, столешница под мрамор, белый стол, пара стульев. Посуда составлена по размеру в бледно-голубой пластиковой сушилке. Десять против одного, что в холодильнике – современная модель с большим морозильником – полно готовых замороженных блюд в фасовке на одну порцию. Точно: алюминиевые формочки. Впрочем, месье, оказывается, даже занимается кулинарией! Смотрите-ка, рагу… потроха… а это, так сказать, мясная нарезка. Ни вина, ни молока, ни концентрированного лимонного сока. Хотя молоко непременно должно быть в холодильнике у мальчиков с запаздывающим развитием.

На буфете из ландской сосны папки с аккуратными наклейками. «Налоги», «Зарплата», «Страховки», «Счета», а это еще что? Журнальные вырезки. Понемногу отовсюду. Выпускной снимок медучилища, 1986, Кубок «Лайон, клуб, 1994», Супер-Стивен получает его из рук президента ассоциации, конкурс по выпечке блинов в нашей больнице, 1998 (финалист Стивен Виртуоз и Лакомка Селина, победительница), траурное объявление о кончине Мамулечки, фото: могила Мамулечки, усыпанная цветами; празднование назначения на должность доктора Кью, коктейль в честь столетия нашего самого старого пациента – Стивен Мистер Совершенство протягивает ему бокал шампанского; сообщение об уходе в отставку доктора Вельда, на фото трупы двух убитых женщин – Сандрины и Мелани… Да уж, какой там трепет жизни – ничего, кроме работы!

Смотри, к газетной вырезке, касающейся Сандрины Манкевич, прицеплены два телефонных номера. Это номера мобильников. Кажется, первый мне знаком.

Ну я и идиотка, это же мой телефон!

Другой номер мне не говорит ничего. Эльвира, нас это не касается! Я достаточно долго торчу здесь, вдруг он нагрянет…

Хоп-хоп, тщательно затворяем дверь и ныряем в нашу бочку. Едва я подхожу к своей двери, как слышу, что Бэбифон выводит «Good Bye My Love». Бросаюсь к трубке.

– Нет, ты представляешь?! – Селина вне себя от волнения. – Они… ты увидишь! Подумать только, они, должно быть, раз сто сталкивались с этой дурой! Рики считает, что убийца кадрил этих курочек в Интернете!

Краткая пауза.

– Алло?! Ты здесь?

– Да-да.

– Кстати, они явно напали на след Симона.

Я подскакиваю.

– Симона? Доктора Симона?!

– Нет, мотогонщика! Разумеется, доктора Симона, о-ля-ля, ты где витаешь?

«Мелани Дюма… Подозревается один из близких знакомых жертвы», вдруг всплыло у меня в памяти, вот зачем я звонила Селине!

– Так это он – близкий знакомый жертвы?

– Вот именно! Они были любовниками!

– Кто?

– Симон и Мелани Дюма, – пояснила она. – Представь, какой подонок, спал с пациентками!

– Но она не принадлежала к числу его собственных пациентов.

– Какая разница, ведь это больная, это противоречит врачебной этике!

Нет, я сплю, должно быть. Селина защищает врачебную этику!

– А откуда известно, что они спали друг с другом? – полюбопытствовала я.

В голосе Селины зазвучали терпеливые интонации директрисы школы, читающей мораль нерадивому ученику:

– Оттуда, он признал это, когда его расспрашивали насчет банданы. Помнишь, бандана доктора Симона, найденная в машине Мелани? Ну вот, он все признал. Он обратил внимание на Сандрину, сидевшую в больничном кафетерии, предложил ей пойти в бар выпить что-нибудь, она приняла его предложение, и вот…

– Он подарил ей бандану?

– Нет, он сказал, что, видимо, она свистнула ее у него. И к тому же это объясняет все остальное.

– Что остальное?

– Ах да, правда, ты ведь не в курсе!

Удовлетворенный тон женщины, которой ведома тайна небожителей, иначе говоря: «Ах да, ты-то ведь не являешься подружкой Альвареса!»

– В перечне звонков, поступивших в мотель, где работала Манкевич, – выложила Селина, – обнаружили номер мобильника Симона!

– Того, который у него, так сказать, украли?

– Именно! На самом деле он звонил, чтобы забронировать номер, собирался проветриться вместе с Мелани Дюма! Забавное совпадение, не так ли?!

– Он может это доказать?

– Они получили распечатку его банковской карточки, там сумма и дата. Он был там за три дня до убийства Сандрины Манкевич. Тип из рецепции узнал Мелани Дюма по фото с удостоверения личности.

Да, странное совпадение!

– Значит, Симон встречал Сандрину Манкевич?

– Говорит, что нет, что они взяли ключи у стойки и никого не видели, это было после обеда, – выкладывала мне Селина на фоне непрекращающихся звонков неистовствующих пациентов.

– Но почему они выбрали именно этот мотель? – не унималась я, несколько огорошенная этим каскадом разоблачений. – Почему он не повел ее к себе?

– Он сказал Рики, что никого не водит к себе, тем более тех, кто работает в больнице!

– Работает в больнице?

Вновь эти терпеливые интонации:

– Ты же понимаешь, Мелани не могла ему сказать: «Я сижу на наркотиках, сейчас прохожу здесь программу психотерапии». Она вешала ему лапшу на уши, что работает в психиатрическом отделении как волонтер.

Волонтер… Да, а почему он должен сомневаться в ее словах. Нельзя же знать всех наперечет.

– А почему он выбрал именно этот мотель? – настаивала я с упорством бультерьера.

– А он всех своих подружек водит туда, у него есть карта постоянного клиента, дающая право на скидку.

Ага, он еще и жмот! Неплохо наловчился наш красавчик Симон…

– Ну разумеется, чтобы трахнуть волонтершу, он вовсе не должен был отвести ее в отель «Ритц», – отозвалась Селина эхом моих мыслей. – Ну, по крайней мере, что-то прояснилось, надо сказать, что Рики и Реджи вкалывают двадцать четыре часа в сутки, бедняги. О, черт побери, больной из двенадцатой не перестает звонить, знаешь, этот, с желчным пузырем. Иду!

«Рики и Реджи»! Я откинулась на диване, окружив себя подушками, нажала на пульт проигрывателя дисков, немного классики окажет на меня благотворное воздействие, ничто не восстанавливает силы лучше, чем в миллионный раз послушать «I will survive», когда в окружающем мире все неясно и зыбко.

Итак, доктор Симон трахался с Мелани Дюма в отеле, где была убита Сандрина Манкевич, жертва номер один.

Заметим, что полиция никогда бы не узнала об этом, если бы не бандана, обнаруженная в машине жертвы номер два, если бы не проверили звонки с мобильного телефона пресловутого доктора и не вычислили, что с него был забронирован номер в мотеле, поскольку месье доктор, узнав об убийстве работавшей там горничной, счел за лучшее ничего не сообщать полиции.

Поверить только, этот подонок в доказательство того, что он не звонил в мотель, выдумал, что мобильник у него украли!

С другой стороны, если он знал о Сандрине только это, то что, собственно, ему было сообщать в полицию? К примеру, если убита кассирша из соседнего супермаркета, я же не побегу докладывать фликам, что делала там покупки три дня назад?

Это свидетельствует о том, что это как-никак было отлично организовано, чтобы подозрения пали на Полоумного Маню, он же Latinlover.

Это не помешает мне испытывать странные ощущения, оказавшись один на один с доктором Симоном. Надо было умудриться вступить в течение нескольких дней в контакт с обеими женщинами, которые затем стали жертвами убийцы.

Так-так-так…

Пожалуй, не помешает маленькая доза Робби Вильямса и глоток коньяку.

Я размышляю.

Мелани Дюма в черном бюстгальтере была найдена в собственной машине. Следовательно, Мелани Дюма спала с доктором Симоном. Возражаю, ваша честь, я понимаю, куда вы клоните, но тот, кто посягнул на ее жизнь, кто бы он ни был, должен был вынудить ее раздеться, чтобы затем свободно производить экзекуцию. К примеру, это мог быть Распутин (Распутин-Маню-Ривера), человек, нападавший на женщин.

Изнасилование? Но я ни от кого не слышала, что эти две женщины были изнасилованы! Надо, чтобы Стивен Начищенные Ботинки задал вопрос доктору Кью. Она, похоже, благосклонна к нему. Я хорошенько припомнила: ни Альварес, ни Спелман не говорили об изнасиловании. Эвисцерация, эвентрация, пытки, энуклеация (удаление органов) – да, но не изнасилование. И это было бы логично, если убийца является геем. Или же он уже переспал со своими жертвами, как некоторые врачи…

Стоп, Эльвира, но ведь никто не утверждал, что Симон спал с Сандриной Манкевич. Впрочем, поди знай. Может, и спал!

Вот история! Меня всю переворачивает. Меня одолевает страх. Ведь Latinlover по-прежнему в бегах. А закрыты ли у меня окна на задвижки?

А замок на входной двери внизу? Не уверена. О-ля-ля, надо бы убедиться. А сад? Можно ведь прятаться в саду, темно как в подполе, да еще эта гадкая живая изгородь, которую не подстригали несколько месяцев! Побегу взгляну на дверь.

Она была открыта! Только я протянула руку к замку – старье! Как раз в этот момент кто-то толкнул дверь, я невольно вскрикнула. Это был почтальон, который принес бандероль для Стивена, который спускался сверху. Он расписался в получении, а я тем временем разглядывала пакет – интересно, кто бы это мог послать ему подарок? Или он выписывает товары по почте? Мне удалось различить лишь часть адреса отправителя: Amazing. Потом почтальон ушел, а мы принялись болтать.

Я рассказала ему все, что мне поведала Селина. Он напустил на себя таинственный вид, сообщив, что, по его мнению, Полоумный Маню слишком очевидный кандидат на роль подозреваемого. Стивен Суперагент ФБР ведет расследование – не смешите меня! Я сказала ему о происшествиях, связанных с приходом дератизатора. Стивен, казалось, удивился, даже был шокирован.

– Но месье Моран уже давно обслуживает наш дом, и у нас никогда не возникало проблем. Мамулечка считала, что он очень хороший работник.

Ну да, уж наверняка он не мастурбировал в спальне Мамулечки, подумала я.

Но вслух спросила, что он за человек.

Ответ: ему лет пятьдесят с хвостиком, спортивный, очень вежливый, всегда начищен, к тому же работает довольно быстро.

– И быстро опоражнивает бутылки, – вставила я.

Стивен округлил глаза, как куропатка, впервые увидевшая охотника.

– Месье Моран? Да он и капли в рот не берет! Они с Мамулечкой придерживались сходной точки зрения.

Иезус Мария! Решительно этот маленький кюре Моран просто святая невинность!

– Послушайте, – повторила я, – ведь кто-то ополовинил у меня бутылку коньяка и перелапал мои вещи! А ключи оставляли только ему!

Раздосадованный Стивен пообещал мне, что переговорит с Мораном, но уверена, он не станет. Потому что не поверил мне. Его сбило с толку, что его обожаемый месье Моран, который так замечательно исполняет в церкви псалмы, способен промочить глотку чужим спиртным и рыться в моих трусиках!

Тут я выложила мой главный козырь: презерватив!

Я думала, он в обморок рухнет.

– Исп-пользованный п-презерватив? – прошептал Стивен, озираясь вокруг безумными глазами, будто мы с ним очутились на улице, наводненной шпионами и агентами полиции нравов.

– Да, именно так! Он в пластиковом пакетике, можете взглянуть, если угодно!

Он обескураженно помотал головой: «Нет-нет», зажав свой пакет под мышкой.

Впрочем, способен ли он отличить презерватив от надувного шарика? Как бы там ни было, он перестал воспевать хвалы месье Морану. Я сказала ему, что намерена сменить свой замок на тот случай, если старый мерзавец сделал дубликат моих ключей. Это его озадачило, но ему пришлось согласиться. Денег у дорогого Стивена негусто, но если он полагает, что я раскошелюсь, хотя из-за его ремесленника придется менять замок, то он попал пальцем в глаз.

Он, как всегда, быстро капитулировал. Этот тип просто слабак, говорю, что думаю.

Все же мне было бы спокойнее после смены замка. Этот мерзавец месье Моран, ублюдок Latinlover, а еще Рэй, который вот-вот появится, – для меня это, пожалуй, слишком… Хочется нырнуть под одеяло, задернув шторы и плотно закрыв ставни. Только взгляну, нет ли сообщений.

Рэй:

– Каждый прошедший день приближает нас друг к другу, моя прелесть.

Да, именно это меня и пугает!

– Еще один одинокий вечер перед телевизором в скверном отеле. Обними меня крепче.

Обожаю одинокие вечера перед телевизором. Можно ли мечтать о чем-то еще?!

Быстренько настучала ласковый ответ.

Никаких сообщений от Katwoman7? Я написала ей:

– Ку-ку, фатальная красотка!

Ответа нет. Я спросила, все ли у нее в порядке. Молчание в ответ. Ладно, ложусь спать. Таблетки – и на боковую!

Все-таки что там в присланном Стивену пакете? Что за amazing? Насколько я помню, это означает «поразительно, удивительно». И что же такое поразительное мог заказать Стивен Эталон Нормы? Учебник по перевоплощению?

Разрез 6

Нежная ночь, нежная плоть, нежное мясо,

Ночь полна стонущего мяса,

Я черный, как ТРУБА-чист,

Нечист пол в кухне,

Он такой грязный, красный от помады женщины,

Я устал от СТО-на, начиняющего острыми гвоздями

Мои виски, я ЗА-хожу в ее живот, РАЗ-мазанный по полу,

Грязный, черно-коричневый, зловонный.

Женщины цветы кладбищ, я срываю их одну за другой,

Как лепестки ромашки, излишне страстно, одну за другой –

Упавших, одну за другой уносимых из сердца, твоего сердца,

Которое бьется так близко – так далеко, но чересчур часто,

Во всяком случае, явно чересчур, компьютер на столе

С певцами внутри, которые танцуют и дрыгаются,

Придурки. Надо, чтобы он умолк.

МЕЧ-таю, чтобы вокруг была Т-ишь.

Глава 6

Понедельник, 23 января – утро

Я совершила полный оборот. Наверное, я заболела. И поэтому чувствую себя такой усталой. Истощена, будто провела бессонную, белую ночь. Полную черных мыслей. Пылающие глаза. Кружится голова. Я точно простудилась. Хотя отопление работает на полную мощность. Я не чихаю, не кашляю, и горло не болит.

А что, если Моран подлил что-то в коньяк? Чтобы нагрянуть и застать меня, пока я буду без сознания. Эльвира, не сочиняй тут роман! Скорее всего, это побочное воздействие лекарств, которые я принимаю. То и дело накатывает. Кажется, что месье Моран притаился за дверью, в одной руке огромный распылитель, в другой – мясницкий тесак!

Ну не идиотизм ли с моей стороны придумывать такое?! Быстро, топаем босиком к двери, заглянем в замочную скважину.

Никого. Или же там кто-то опустился на четвереньки. Нет, нет и нет! Хватит воображать подобные глупости. Срочно звони слесарю, чтобы он сменил замок.

Итак, смотрим… «Желтые страницы», ах, сообщение от Рэя, понедельник, 6.35, рано поднялся, бедный козлик. Все то же, меня ему не хватает и т. д. и т. п. Да-да, мне тоже тебя недостает, но я вовсе не жажду, чтобы ты вдруг нарисовался здесь! Но я не пишу ничего такого, пишу, что все время думаю о нем.

Смотри-ка, Синди все еще в Сети – надеюсь, она не провела всю ночь у монитора?! Она отправила мне массу сообщений.

Воскресенье, 22 января. 20.15

– Все в порядке?

Воскресенье 22 января. 23.30

– Скоро будет…

Ну и дура!

– …я ЗНТ.

Занята? Занята чем?

– СМРТ.

СМРТ. Порой я просто не понимаю ее абракадабру. Что означает это СМРТ?

– …я лечу на небо.

На небо? На седьмое небо? Она была с МЭНом? Будто прочитав мои мысли, она добавила:

– Ты его скоро увидишь.

Я увижу МЭНа? Она обкурилась или что? Перебрала с дозой? Разве она когда-то принимала наркотики? Лечу на небо – это уже наркотический бред. А СМРТ – может, это означает саморастворение? Немного притянуто за волосы, о'кей, до сегодняшнего дня Katwoman7 всегда была вполне вменяема. Лихорадочно открываю следующие сообщения.

Ну вот:

– У меня есть друг, КТР желает тебе зла.

– Друг, КТР тебя хочет.

– Хочет ПРЧНТ тебе боль.

Это последнее сообщение датировано вчерашним вечером, 23.58.

Что все это значит? Почему Katwoman7 говорит мне, что ее друг желает причинить мне боль? Кто? Кто хочет причинить мне боль?

А если Katwoman7 вообще не существовало? Если Katwoman7 – это бывший Полоумный Маню?

Тьфу, Эльвира, тебя погубит стремительно прогрессирующее слабоумие. Успокойся! Но что означают эти послания?

Перечитываю.

Меня бьет дрожь. Потому что для Katwoman7 совсем не характерно играть словами. Совсем…

Это означает… это означает, что это написала вовсе не Katwoman7?

С дикой скоростью печатаю:

– Все в порядке, толстушка?

В ожидании ответа смотрю на часы: 23 января, 8.45.

Конечно, никто не ответил. Господи боже, кто это Katwoman7?

В 23.30 вчера вечером она была ЗНТ. Она часто пропускает гласные. Значит, она была занята СМРТ. СМРТ?

А потом она написала, что кто-то хочет причинить мне боль. Мне, Эльвире!

ЗНТ СМРТ. СМРТ.

Черт! Нет, это невозможно…

СМРТ – это смерть. Занята смертью?

Занята до смерти?

Занята смертельно?

Да, она ведь написала: «Лечу на небо».

Это сходится. Сходится до жути. Надо немедленно включить радио!

Бла-бла-бла… выборы… бла-бла-бла… ни слова об убийстве, совершенном этой ночью.

Как я умудрилась столь быстро утратить разум?! Просто я на нервах из-за всего происходящего. Ремикс «Супернатюр» возвещает, что включился автоответчик.

– Эльвира, это Стивен, я весьма озадачен. Месье Моран в ярости. Он все отрицает. Сказал, что ноги его больше не будет в этом доме…

Скатертью дорога!

– …У меня отгулы, уезжаю к тетушке Фло, – продолжает он пресным тоном.

Тем лучше.

– …В случае надобности звоните мне на мобильник.

М-да, вот как. Сообщение записано вчера вечером в 21.35. Я ничего не слышала, спала мертвецки с затычками в ушах. Тетушка Фло – вполне подходит Стивену. Тетушка в белом переднике, с собственноручно изготовленными пирожными. Ах, месье Моран остался недоволен, я сейчас расплачусь!

Следующее сообщение:

– Мадам, вы не имеете права оскорблять людей подобным образом! Я у вас ни к чему не притронулся! Я уважаемый человек! Не могу пожелать вам доброго дня!

Только помяни волка… Громкий разгневанный голос, вульгарный выговор. Забудем Морана. Следующий:

– Это Леонардо, есть новости, call me![162]

Перезваниваю. Он снимает трубку на первом же сигнале.

– Я получил мэйл от некоего капитана Альвареса, – отбросив преамбулы, бросает он.

Объясняю ему все. Он смягчается.

– Знаю-знаю, детка, я на тебя не сержусь. Ну, значит, вчера я был в комиссариате, встречался с подчиненным Альвареса, неким Спелманом, лейтенант Реджи Спелман, весьма и весьма мужественный, просто настоящий самец, классно выглядит!

Я вежливо хихикаю.

– Я выложил ему все, что мне известно, – продолжает Лео, – то есть немного, он угостил меня кофе.

– Значит, флики вцепились в Latinlover? – перебиваю его я.

– Nada![163] Если он появится на горизонте, я буду звонить Спелману, он дал мне номер своего мобильника, – прокудахтал Лео. – Я-то думаю, что Маню рванул куда подальше, – сообщил он, – может, он и полоумный, но у него есть инстинкт самосохранения, и потом, если хочешь знать мое мнение, – добавил он, хоть я его ни о чем не спрашивала, – возможно, он вовсе невиновен! Он совсем не в состоянии трахать девиц!

– Но может, если он не в состоянии кончить, то все же способен прикончить их? – отпускаю я неуклюжий каламбур.

– Ну-у, если так подойти… Кстати, мне звонил Антон. – Лео вдруг резко меняет тему. – Он возвращается на следующей неделе, хочет встретиться!

– Супер, удачи тебе! – машинально откликаюсь я. Потом вдруг под воздействием внезапного импульса говорю: – Слушай, ты не мог бы оказать мне еще одну услугу!

– Всегда готов…

– Я переписываюсь с неким Рэем, Рэймоном, он подписывается Lonesomerider, у него ящик на libertymail. Можешь узнать для меня, кто он такой?

– Lonesomerider… Одинокий всадник? Который ищет Королеву? – с хихиканьем произносит он. – Ладно, попробую вычислить. Я позвоню тебе.

– Передавай привет Антону, – говорю я. – Когда все закончится, устрою вам супер-ужин.

– Все – что? – спрашивает он.

Да, и правда, о чем я?

– Ну, убийства и все такое… – бормочу я, у меня такое ощущение, будто я из тех старых дев, что живут чужими страстями.

– О'кей! Hasta la vista![164] – заключил Лео. – Пока!

Он, должно быть, под впечатлением от звонка Антона. Каждому свое.

А мое – это Рэй, призрак Интернета.

И все-таки меня не оставляет мысль о странных посланиях Katwoman7. Вдруг ее обманутый муж Лулу все обнаружил? Так, может, это он разослал гневные письма всем, с кем она переписывалась? Проверяю, нет ли от нее свежих сообщений. Nada, как говорит Леонардо. Поскольку я уже в Сети, то блуждаю, переходя из одного чата в другой, на несколько минут зависаю на сайте, посвященном сексуальным преступлениям против женщин, таких преступлений немало, начиная со знаменитой актрисы, которую зверски убил собственный муж, ах, смотрите: Волк. Что он нам поведает интересного?

– Власть женщин пугает мужчин, женская мощь внушает им ужас. Поэтому мужчины часто бьют женщин, чтобы погасить всевластие Богини, свергнутой, отринутой, отданной в рабство новыми хозяевами Земли – рационалистами.

М-да, ладно, Волк, как всегда, экзальтирован, к тому же он последовательно выдерживает жанр. Явно неокельтский. Этакий всезнающий друид. Утомленная описаниями жестокостей, направленных против женщин, я собиралась выключить компьютер, как вдруг мое внимание привлекла подпись: Katwoman7.

Это, конечно, же омоним, сколько миллионов Katwoman7 может быть в Сети? Читаю:

– Женщины – людоедки, которые питаются плотью мужчин, их сперма – их излюбленный НПТК!

Игнорируя поток различных обвинений и преувеличений, следовавших вслед за этим текстом, я, обрадованная, собралась ей отвечать, но тут заметила, что мэйл-адрес изменился. Это уже был другой сервер. Но отчего моя Katwoman7 несет такую чушь? Синди было наплевать на участь и предназначение женщин, как на свои первые стринги, все, что ее интересовало, это ее собственная жизнь и любовники. Но какова вероятность, что существуют две Katwoman7, которые пишут в одинаковом стиле? Я безуспешно пыталась разрешить эту загадку, чтобы успокоиться.

– Katwoman7, скажи, ты можешь снова сообщить мне тот рецепт окраски волос? А то я куда-то его задевала.

Какой-то тип обозвал нас проститутками, женщина сообщила нам, что мы позор нашего пола, еще один тип ответил той женщине, что он бы с удовольствием ей вставил, короче – полный бордель, но моя Katwoman7 мне так и не ответила.

Все понятно. Тот, кто пытается сойти за нее, не в состоянии дать мне рецепт окраски волос.

Плюс к этому, вновь заглянув в свой почтовый ящик, я нашла послание новой Katwoman7 с прежним адресом free@com.

– Ты БСПКШСя. Скоро ты будешь со мной.

Это было написано четверть часа назад. Подозреваю, что отправитель сообщения находился в интернет-кафе, как прежде Latinlover, он же Полоумный Маню. У меня вновь мелькнула мысль, что это, может быть, он и есть. Я поразмыслила. Пожалуй, дело принимает скверный оборот.

Если Katwoman7 вообще не существовало, если она была всего лишь маской таинственного X, в таком случае ей незачем было бы меняться, вы уловили ход моих рассуждений?

Если Katwoman7 знала способ окраски волос, а сменив способ выражаться, утратила его, стало быть, Katwoman7 реально существовала, а теперь кто-то воспользовался ее интернетными явками и именем.

Так что же, Эльвира? Достойная ли тема для вечерней газеты: «Кто развлекается в Интернете, пытаясь выдать себя за Katwoman7 – Синди-парикмахершу?»

– Натали Ропп, – ответило мне радио, которое я оставила включенным.

Что? Я, видно, не расслышала, я повернулась, будто вместо ушей у меня были встроены чувствительные микрофоны.

– …Натали Ропп, – повторило радио. – Сотрудница психиатрического отделения, по всей вероятности, стала жертвой опасного пациента, в настоящее время разыскиваемого полицией. Расследование ведет капитан Альварес, в настоящий момент он отказывается от комментариев.

Я бросилась к своей мини-системе, потрясла, сменила станцию-другую: музыка, футбол, игра для дебилов, вот!

– Сегодня около десяти утра тело обнаружил муж убитой, Луи Ропп, директор мясокомбината, вернувшийся из деловой поездки. Терроризм, новое покушение…

Я попереключала еще в поисках выпуска новостей, но тщетно. Мне не померещилось, действительно прозвучало имя Натали, нашей Натали, и диктор намекнул на Полоумного Маню. Натали убита! А ее муж, она никогда о нем не упоминала, я знала, что она замужем, и все… Мясник…

Как муж Синди-Katwoman7, надо же. Мужа Натали зовут Луи.

Луи. Лулу?!!

Должно быть, я все перепутала, потому что это невозможно! Натали Ропп не могла быть убита этой ночью, не может быть, что это Katwoman7, моя Katwoman7!

Но представим, что Натали Ропп – это моя Katwoman7, в таком случае с кем я только что обменивалась сообщениями?

С ее убийцей?!!

И это он отправлял вчерашние сообщения…

Такое впечатление, что в ушах у меня грохочет Ниагарский водопад. Успокойся. Дыши глубже.

Надо срочно переправить все это Альваресу.

Ну я и тупица, он, должно быть, обнаружил нашу переписку в электронной почте Katwoman7-Натали. Если речь идет об одном и том же человеке. Ох, звоню.

– Алло?! – рявкает он.

– Это Россетти, капитан.

– Блин, что еще?! Я тут вкалываю, между прочим!

– Просто только в новостях сказали…

– Да что вы, Россетти, чрезвычайно волнующе…

– В Интернете мне писала женщина, которая называла себя Katwoman7…

– О, вы открыли мне столько нового…

– Ее муж мясник, она называла его Лулу.

– Россетти, и вы хотите, чтобы я встревал в эту муть? Ради бога, я сейчас на месте преступления! Мы барахтаемся в крови, вам ясно?!

Воспользовавшись паузой, пока он переводил дыхание, я вставляю:

– Мне кажется, что Katwoman7 – это Натали Ропп.

– Да, – проскрипел он, – и почему, черт побери?!

– Но у ее мужа такая же профессия, и зовут его так же.

– Пфф!

– А еще вчера вечером она отправила мне странные сообщения, примерно в 23.15. Будто кто-то воспользовался ее электронным адресом, подменив ее. В сообщениях говорилось о смерти! Вам достаточно проверить компьютер Натали!

– На жестком диске ничего нет, все стерто. – Он говорит с таким остервенением, будто это я его стерла. – Это просто пустой ящик. Натали Ропп умерла в своем доме, в пригороде, в два часа ночи в результате многочисленных ран, нанесенных холодным оружием. Теперь я могу, с вашего позволения, вернуться к работе?

Клик.

Он что, дурак?

И вот я, как полная идиотка, остаюсь один на один с реальностью, которая мало-помалу надвигается на меня. Новой жертвой стала Натали. И это не пациентка, она принадлежала к больничному персоналу! Меня бьет дрожь. Хоть бы они немедленно схватили этого Маню.

Для начала допустим, что убийца это он. Адрес Натали он узнал в больнице, или же она сама ему сообщила в переписке. Как бы там ни было, он прибывает к ней, и она открывает ему дверь. Он подвергает ее истязаниям и отправляет мне сообщения, перед тем как стереть данные на жестком диске. Затем утром он выходит на связь из интернет-кафе, находясь, похоже, совершенно под кайфом. Все сходится. Но как его вычислить? Он, должно быть, уже сменил место.

И этот имбецил Альварес отказывается меня выслушать. Стивен уехал. Селина точно еще спит.

Непрестанно проверяю, закрыта ли дверь. Ах, надо вызвать слесаря!

Ну вот, они могут прислать рабочего только через три дня. «У нас куча заказов!» Звоню еще в две конторы, то же самое! Можно подумать, что в городе эпидемия смены замков!

Альварес и впрямь по уши в работе. Что, если обратиться к Спелману? Попадаю на автоответчик. Оставляю ему сообщение. Представляю, как сейчас флики прочесывают город в поисках Полоумного Маню. А вдруг он нападет на доктора Симона? Он называл его Big Brother, считает, что тот имплантировал ему в череп аппарат, позволяющий держать под контролем мозг. Он может сделать попытку подобраться к нему. О чем вообще думают в полиции?

Звоню Симону.

– Алло?

– Добрый день, доктор, это я.

– Да, что случилось? У меня через пять минут операция.

– Вы уже знаете про Натали Ропп?

– Здесь только об этом и разговоров! Еще одна жертва этого психа!

– А вам не кажется, что он рискнет, чтобы попытаться добраться до вас?

– До меня? Но почему? – удивленно спросил он.

– Big Brother. Он ведь считает, что вы имплантировали ему в мозг какую-то штуковину, чтобы держать его под контролем.

– Да знаю. Лучше бы я и правда сделал это, было бы спокойнее! – буркнул он. – Мне кажется, что он скорее всего должен бы сейчас затаиться. Ведь ему известно, что полиция дышит ему в спину.

– Однако это не помешало ему напасть на Натали! Вы ведь общались с ним, он правда сумасшедший?

– Для того чтобы сотворить все это, надо быть психически больным на все сто процентов! Но даже таким больным присущ инстинкт выживания. Вам-то хорошо, вы сейчас в отпуске, а нас тут осаждают тучи фликов, которые задают миллионы вопросов, они тут все наводнили, можно подумать, что это «Старски и Хач».[165]

– Вскрытие будет производить доктор Кью?

– Да, в присутствии независимого эксперта, как предписывает инструкция. У нее дел по горло. Еще нет детального заключения по токсикологическому анализу Мелани Дюма, а тут все по новой! К тому же в зале, где происходит вскрытие тела, находится лейтенант Спелман. Как вам известно, присутствие офицера полиции обязательно, но вид у него не слишком счастливый!

– Натали тоже подверглась истязаниям?

– Это была настоящая резня! – заверил он. – Как подумаю, что в то время, как он издевался над ней, я смотрел по телевизору документальный фильм про хищников! Вам-то я могу сказать, вы сидите дома, – понизив голос, добавил он. – Нам привезли тело, расчлененное на шесть кусков.

– Что, простите? – перебила я его.

– Руки и ноги были отделены от туловища, а голова засунута в выпотрошенную брюшную полость.

Я сглотнула слюну. Похоже на то, что убийца, как Джек-потрошитель, совершенно утрачивает контроль над собой, и преступления раз от разу становятся все ужаснее.

Мне пришла в голову мысль.

– А анализ ДНК? – спросила я. – Нельзя ли таким образом отыскать след Риверы в нашей больнице?

– Увы, мои хирургические инструменты были стерилизованы, белье, которым он пользовался, выстирано, и потом, Россетти, мы и правда оказались настолько тупы, что не предусмотрели такого развития событий и не оставили в холодильнике несколько пузырьков с его кровью на случай, если…

Я не оценила его сарказма, эти мужчины вечно норовят отпустить шутку в том случае, когда они не в состоянии действовать эффективно.

– А у вас они взяли кровь на анализ? – ехидно поинтересовалась я, это уж точно заткнет ему рот.

– Разумеется. Я даже сдал сперму, если вас это интересует. Но проблема в том, что при осмотре тел убитых женщин не было обнаружено ничего, что имело бы отношение к убийце. Конечно, он надевал не только резиновые перчатки, но и защитную маску и шапочку, что-то вроде тех, что надевают в бассейне. Кью сказала мне, что они не нашли ни волоска, ни слюны, ни перхоти; она была в ярости: в ее распоряжении нет никакого генетического маркера.

– Вот подонок! – воскликнула я. – А такая предусмотрительность вам кажется совместимой с психопатией?

– Понятия не имею, и мне на это плевать. Все, на что можно надеяться, что им в самое ближайшее время удастся его обезвредить! Все, мне пора, меня призывает долг! Правая мастэктомия.

Я пожелала ему удачи и положила трубку.

Расчленена. Считаю: две руки, две ноги, торс, голова, получается именно шесть кусков. Пытаюсь представить себе Натали, ее голова в разверзтом животе. Ее раскрытые глаза. Тот псих в шапочке для душа, маске и перчатках заживо разрезает ее, одновременно выстукивая пальцем текст на компьютере.

Картина получается настолько наглядной, что у меня начинается рвота, бегу к раковине.

Точно, самое время принять душ.

Не знаю, почему пенный мусс так успокаивает. Тепло помогает мне расслабиться. Маска из глины создает ощущение обновленной кожи.

Маска. Перчатки.

Нет-нет. Не думать ни о чем. Редкое наслаждение не думать ни о чем. Погрузить пальцы в душистую пену, помешать. Нарисовать себе усы, как в детстве. Никогда не могла понять, почему облака так похожи на мыльную пену. Теперь, став взрослой, я сажусь в самолет, вижу облака совсем близко, но я никогда не узнаю, что будет, если до них дотронуться.

Сандрина Манкевич. Мелани Дюма. Натали Ропп.

Первая убита на рабочем месте, в мотеле.

Вторая убита в собственной машине на автостоянке.

Третья убита в собственном доме в отсутствие мужа.

Налицо прогрессирующее сближение с жертвами.

Но как он узнал об отъезде Луи Роппа? Он состоял с Натали в электронной переписке? Они флиртовали? Она сообщила ему: «Мой муж уезжает на несколько дней»?

Действительно ли она и Katwoman7 – это одно и то же лицо?

Да, совпадений достаточно: имя мужа, компьютер со стертой информацией, пришедшие мне сообщения…

И все же надо передать их Альваресу, успокоившись, он поймет, что это очень важно.

И все-таки: неужто Натали, столь несговорчивая и серьезная, бродила по Сети в облике фривольной и сластолюбивой Katwoman7?!

И спала с МЭНом, МЭНом-убийцей?

Погоди-погоди! Если Katwoman7 – это в самом деле Натали, то мне трудно поверить, что у нее и вправду были любовники. Фантазии, да.

Натали Ропп, несомненно, никогда не обманывала своего Лулу, это была всего лишь игра, трагическая игра, которая привела ее к тому, что она распахнула двери Волку!

Волк? Эльвира, прекрати повсюду отыскивать совпадения! Кстати, может, имел место взлом? Как сложно следить за расследованием издалека, не имея доступа к полной информации!

А где, интересно, этой ночью находился Симон?

Убийца орудовал в перчатках, маске и шапочке.

Как хирург.

Для вивисекции нет более практичного оснащения.

Доктор Симон здесь вообще ни при чем, моя дорогая, сколько можно повторять?!

Доктор Симон, ваша честь, каждый раз как бы случайно оказывается в кильватере убийцы, он даже оперировал главного подозреваемого, и он хорошо знал Натали Ропп; прежде чем перейти в психиатрию, она десять лет работала на нашем отделении, где трудится и упомянутый доктор!

Может, она тоже была его любовницей? Красивая, на вид весьма строгая женщина. Высокая, светловолосая, лощеная.

Горячая ванна. Мне необходим жар, тепло. Как хорошо в душистой воде. Добавить горячей. Закрыть глаза. Сконцентрироваться на цветных мыльных шариках, извергающих пузырьки, которые я ощущаю спиной и ягодицами. Охота за жестокими, наводящими страх и ужас видениями.

Черный экран.

Глубокий вдох. Наслаждаться распространяющимся нежным ароматом. Дышать.

Медленно.

Я задремала. О-ля-ля, я проспала по меньшей мере четверть часа, очнулась, когда остыла вода. Брр! Скорее под горячий душ. Ополоснуться, смыть маску, она высохла и стянула кожу…

Телефон наверху.

С физиономией, покрытой зеленой глиной, подскакиваю к камину.

Включается автоответчик. Низкий надтреснутый голос.

– Это Рене Моран. Вы говорите о происшествиях на первом этаже, так я проверил свое расписание. В понедельник к вам приходил вообще не я, а мой рабочий! Я поговорю с ним и, если что, всыплю, но…

– Месье Моран? Простите, я не слышал звонка, – говорит подключившийся Стивен.

Должно быть, он вернулся, пока я дремала в ванне. Я вся мокрая, замерзла, но я хочу дослушать.

– Так что вы говорите? – спрашивает Стивен.

– Я сказал, что в понедельник у вас был не я! – рявкнул Моран. – Так что скажите вашей жиличке, что я никак не мог рыться в ее белье или распивать ее коньяк, поняли?! Как только разберусь со своим работником, я вам перезвоню!

– Так, может, она ничего не выдумывает? – вставил Стивен (на сей раз я одобряю его действия).

– Может, и так, – нехотя признает Моран. – Подождем, что скажет парень.

– Вы что, не можете связаться с ним?

– По правде сказать, нет, он словно испарился. Обещал прийти на стройку и не явился, а его мобильник не отвечает! У него не абонемент, а карточка, и он вечно забывает пополнить счет, скотина!

– Сообщите мне, как только узнаете что-то новое, – просит Стивен.

– Д-да, я же говорю, пусть он только покажется, этот чертов Маню.

– Маню? – эхом повторяет Стивен. – А как фамилия?

– Равье. Эмманюэль Равье. Но почему вы спрашиваете о нем? Вы знакомы с ним?

– Может быть. А он какой с виду?

– Так ведь вы его видели, разве нет? Когда он заходил за ключами?

– Я уходил из дому и оставил ключи вместе с запиской в почтовом ящике.

Ах вот как, браво! А почему не под дверным ковриком?! Вот шляпа!

– Высокий брюнет, скорее тощий, с конским хвостом, – тем временем описывает Моран.

– Нет, это мне ни о чем не говорит, – замечает Стивен.

– Ладно, я вам перезвоню, – повторяет Моран, явно сдавший позиции.

– Хорошо, спасибо.

Извлекаю себя из камина и отправляюсь за сверхмягким белоснежным полотенцем.

Рабочего зовут Маню. Высокий, тощий, темноволосый – о чем это говорит? Конский хвост означает длинные, собранные в пучок волосы. Какова вероятность, что Маню, который рылся в моих вещах, мастурбировал у меня в ванной, и есть тот Маню, который только что прикончил и выпотрошил трех женщин?

Хе, ве-ро-ят-ность?

Простое совпадение и все?!

Ну да, все время какие-то совпадения. И вообще, Маню – это довольно распространенное уменьшительное имя, таких высоких брюнетов тоже полно, и потом фамилия этого Маню Равье, а не Ривера. Это должно разрушить мои подозрения. Разве что…

Равье – это полная анаграмма Риверы.

Ну почему этот придурок Стивен отреагировал так неопределенно: «Нет, это мне ни о чем не говорит»? А что он должен был сделать? Предъявить фотографию Маню с окровавленным топором в руках?! Это его нужно было выпотрошить!

Спокойнее, надо смыть маску, кожу совсем стянуло.

Ну во-от. На улице по-прежнему идет снег. Одеваюсь потеплее, черные бархатные брюки, короткий свитер с воротником под горло, простую нитку жемчуга, легкие черные кожаные теннисные туфли. Надо взглянуть, нет ли почты, и сходить купить газеты, чтобы войти в курс расследования, это должно быть в вечерке.

Журнальный киоск – налево, в восьмидесяти пяти шагах. Легко.

Но мне страшновато открыть дверь. Глупо, поскольку дверь, которая ведет в дом, всегда закрыта на засов, двойная страховка. Вперед, храбрись, моя девочка! Может, в почтовом ящике сотни писем от членов твоего фан-клуба.

Разрез 7

Кто-то пришел. Прикоснулся.

Посмотрел. Повсюду ее запах.

Отвратительный. Как тот, другой.

Как все. В моих пальцах стынет кровь.

Мои ледяные пальцы пылают.

Кожа моего лица растрескивается и опадает.

Я подбираю ее.

Я натягиваю ее на костяк. Я подстраиваю свою улыбку,

Чтобы она не походила на открытую рану,

Кишащую червями.

Они сейчас ее В-скрывают.

Вскрытие не нуждается в помощи.

Зашить. Залатать. Я хотел бы себя

Зашить, но дыра в затылке, через которую

Улетучивается моя душа, слишком велика,

Я только могу заткнуть ее комком их плоти,

Но ее надо все больше и больше,

Чтобы она не рассыпалась по полу,

Превратившись в маленькую кучку вязкой слизи.

Кто-то пришел. Извилины их взглядов как липкая слизь.

Глаза-нити, приклеенные к моему «Я», я вырву их,

Нет больше глаз, подсматривающих за мной,

Нет вовсе глаз, россыпь из их глаз засыпана снегом,

Падает ласковый снег.

Пойду ли я на похороны?

Глава 7

Понедельник, 23 января – после полудня

Два счета, три рекламы. Никаких личных писем. Сказать по правде, мне не от кого ждать писем. Со знакомыми людьми я переписываюсь с помощью мэйлов или перезваниваюсь. Да и сама я никогда никому не пишу. Не важно, я бы с удовольствием получила настоящее письмо, отправленное не моим налоговым инспектором, не мистером «Пицца с доставкой на дом» или обществом любителей игры на укулеле.

Повесив сушиться промокшую от снега парку, я плеснула себе коньяку. Да, «Мисс Буп», полдень, 23 января, уже наступил.

Как обычно, столкнулась со Стивеном, который поднимался к себе, забрав почту из своего ящика. Можно подумать, что он за мной шпионил! Я столкнулась с ним на лестнице, он застыл, так и не опустив ногу на ступеньку. Он пересказал мне свою беседу с мосье Мораном, все верно, по крайней мере, он не лгун. Спросила его, возможно ли, на его взгляд, совпадение между Маню – рабочим-вуайеристом и развратником Полоумным Маню – кровавым убийцей. Он откашлялся, поправил упавшую на лоб прядь волос, посмотрел себе под ноги и наконец выдавил что-то вроде: «Все же я бы удивился, если бы рабочий месье Морана оказался нашим пациентом, подозреваемым в убийстве!»

Будто если патер Моран посещал ту же церковь, что и Мамулечка, то эта святость неким духовным рикошетом распространяется на все его окружение! Тот, кто работает на моего друга, – мой друг! Вот болван, мне хотелось спустить его с лестницы! Он кротко смотрел на меня: лицо невыразительное, живости в глазах – что у вареного лангуста, эдакий чистенький разумный переросток, ему бы отправиться на работу в коротких штанишках, не иначе!

– И вам не кажется, что это довольно странное совпадение? – заметила я, слегка поджав губы.

– Чистое совпадение, – возразил он с необычным для него апломбом.

Я бросила на него внимательный взгляд, вдруг он издевается надо мной, но нет.

– А тот факт, что Эмманюэль Равье высокий тощий брюнет с длинными волосами и это совпадает с приметами Мануэля Риверы?

– Это описание подойдет каждому второму или третьему мужчине, – ответил он, пожав плечами.

– А то, что Равье представляет анаграмму фамилии Ривера? – почти прорычала я, тесня его на лестничной клетке.

Тут он недовольно покривился.

– В самом деле? – произнес он, не замечая, что стоит на самом краю площадки, в паре сантиметров от края лестницы. – И что из этого?

Я оставила его в покое. У этого типа вместо мозгов Мамулечкино кресло. Подхватив свою жалкую почту, я поковыляла к киоску, довольно медленно, так как дорожка обледенела.

Коньяк пролился внутрь живительным теплом. Решено, звоню Спелману.

Ответит – не ответит? Ответил.

– Лейтенант Спелман, слушаю вас, – произнес он низким голосом.

– Лейтенант, это Россетти, простите за беспокойство, но у меня, возможно, есть для вас информация.

– Минутку.

Я различила скрежет электропилы, это явно вскрывали черепную коробку Натали. Шум стих, должно быть, он вышел в коридор.

– Слушаю вас.

Я выложила ему все, я думаю, что Katwoman7 и Натали – это одно и то же лицо, все свои доводы.

– Так перешлите мне ее мэйлы, – сказал он.

Наконец-то кого-то заинтересовали мои слова. Я воспользовалась этим, чтобы привлечь его внимание к рабочему месье Морана и волнующему сходству имен и внешности.

– Вы говорите, что дератизатор излил сперму на ваше белье и что его внешность соответствует приметам Мануэля Риверы?

– И имя тоже! Маню – это уменьшительное от Эмманюэль, а Равье – это анаграмма фамилии Ривера, – с жаром доказывала я.

– А Спелман – это Малеспан! – парировал он.

– Что, простите? Не понимаю, – призналась я.

– Малеспан – под этой фамилией доктор Симон записался в мотеле. Но ведь я не доктор Симон, не так ли? – усмехнулся он.

Боже, да они все просто…

– На самом деле Малеспан – это девичья фамилия матери доктора Симона, – пояснил лейтенант. – Собственно, это доказывает нам, что случайные совпадения вполне возможны.

Следует ли понимать, что ему тоже совершенно наплевать на мою историю?

– Отправьте мне его мэйлы, – уже серьезно добавил он, – а я, со своей стороны, наведу справки насчет этого Эмманюэля Равье, если он замешан в этом.

Я поблагодарила его, он тем временем, видимо, вернулся туда, где шло вскрытие, поскольку до меня снова донесся характерный шум и монотонный голос доктора Кью, которая перечисляла произведенные действия.

Мне стало немного спокойнее.

Усевшись перед монитором, я запустила Outlook Express. В моем почтовом ящике не были выделены жирным шрифтом новые письма, значит, от псевдоKatwoman7 по-прежнему ничего нет. Уф-ф. Ладно, посмотрим, я сейчас…

О нет, это невозможно!

Нет-нет-нет! Записей моих разговоров нет! Там пусто! Пусто.

Мелькает идиотская иконка – просто бомба!

«Ошибка типа G10 повторилась, сохраните открытые файлы и перезагрузите компьютер».

Чертов Мак-Шу, какие открытые файлы?! Моя почта попросту исчезла. Корзина! Я открыла электронную корзину. Пусто. Может, я сделала какой-то неверный ход? Я проверила все папки, запустила программу поиска файлов, с досадой закрыла техническую справку – они что, хотят, чтобы я вникала в этот санскрит? Куда делась моя почта? Мне хотелось завыть.

Леонардо. Моя единственная надежда.

Надежда оживляет – как любовь, как глоток свежей воды, но, увы, надежда не в силах починить компьютер. Леонардо вел себя очаровательно, он задал мне серию точно сформулированных вопросов, и я, следуя его инструкциям, озвучивала ему ответ, каждый раз загоравшийся на экране. Результат забега: в 13.11 была активирована функция «окончательно уничтожить все сообщения».

Само по себе это еще не имело бы драматических последствий, так как я могла бы восстановить их, воспользовавшись данными жесткого диска, но, похоже, я пустила в ход и «Стиратель», любезно установленный кретином Леонардо, и уж теперь все пропало и не могло быть восстановлено. Но как я могла безотчетно нажать на эту роковую клавишу? Все мои мэйлы поглотила черная информационная дыра. Мне нечего показать Спелману, теперь он решит, что я горазда плести небылицы, и ни он, ни Альварес больше не смогут воспринимать меня всерьез. Представляю себе нашу беседу:

«Хм… Лейтенант Спелман, ку-ку, это я! Я насчет тех мэйлов, полученных мной, подтверждающих мою теорию, что моя Katwoman7 – это и есть ваша Натали, ну вот… они были все стерты по ошибке! Да-да, там прошелся „Стиратель“. Конечно, это досадно, как вы говорите…»

Бордель! Ругаться по-черному вовсе не в моих привычках, но тут иначе не скажешь, говенный бордель! Жаль, что под рукой нет ничего, что можно было бы разбить, это помогло бы мне снять напряжение. Может, разбить бокал из того жуткого набора, что подарила мне Селина на день рождения? Она не слишком потратилась: это был бесплатный подарок фирмы «Товары–почтой», я видела заполненный талон заказа. Искусство перепасовывать ненужное. Кстати, на ее день рождения я преподнесла ей сундучок для косметики – подарок-бонус фирмы «Medicall»! Мы квиты. Но я не могу разбить бокал, битое стекло приносит несчастье. А что же, в таком случае, действует наоборот? Что-то не припомню такого средства.

Но почему моя судьба круто переменилась в 13.11? Что на меня нашло в тот момент? Я приняла ванну, оделась, готовясь выйти, я…

Стоп! Я вообще не прикасалась к компьютеру после… после обмена сообщениями с псевдоKatwoman7. А это было… может, это зафиксировано в памяти? Вхожу в «журнал», смотрю: последнее соединение с librespensees.com. в 11.22.

Так каким образом я могла совершить неверное действие в 13.11?

Я сверила часы: они шли верно.

Так, значит, в 13.11 меня не было перед компьютером. Следовательно, я не могла случайно стереть свою электронную почту.

В 13.11 я стояла перед журнальным киоском и покупала газеты.

В 13.11 кто-то проник сюда и целенаправленно стер все следы моей переписки с Katwoman7! Сюда, ко мне, в мою квартиру, воспользовавшись ключом, поскольку замок не был взломан.

Эмманюэль Равье.

Ключ у него был. Я уверена, что он и есть Полоумный Маню. Надо позвонить Морану.

– Месье Моран?

– Да? Плохо слышно.

Скверная линия.

– Это Эльвира, я живу у Стивена.

Шумное дыхание.

– Вы отыскали вашего рабочего? – Вопрос был задан в лоб.

– Нет, не знаю, что с ним стряслось, вот уже несколько дней никто его не видел ни там, где принимают ставки на тотализаторе, ни в кафе. Может, попал в аварию, не знаю. Я начинаю беспокоиться.

– Я тоже, месье Моран, я тоже, дело в том, что кто-то проник ко мне, пока я ходила за покупками, и испортил мой компьютер! Предупреждаю вас, я подам жалобу!

– Да вы не докажете, что это был мой парень! – запротестовал он.

– Никаких следов взлома! Значит, это был кто-то, у кого были ключи.

– Может, ваш дружок? – спросил он.

– У меня никого нет, я имею в виду – никого, у кого были бы ключи.

– Расспросите лучше Стивена, вместо того чтобы вешать мне лапшу на уши!

Стивен? Я застыла на месте. Стивен…

– Уж больно это скрытный тип, – продолжил Моран, – его бедная мать немало настрадалась от него!

На этом разговор прервался.

Это правда, что на вид Стивен довольно скрытный. Чересчур вежливый, чтобы быть честным, говаривал мой отец. И все же я как-то плохо представляю, как Стивен Притворщик проникает в мою квартиру, чтобы испортить компьютер, по его словам, он ненавидит все эти машины. «Я храню верность бумаге и чернилам». А может, он просто хотел пошпионить за мной, ведь его собственная жизнь это такая скука… Может, он проник сюда, едва я скрылась из виду, чтобы прочесть все мои маленькие секреты?.. Скажем откровенно: уж лучше это, чем Полоумный Маню. С другой стороны, не правда ли странно, что Эмманюэль Равье исчезает в тот самый момент, когда полиция начинает разыскивать Мануэля Риверу?

Авария, авария… Мог ли он попасть в аварию? Подозреваю, что полицейские распространили его фото по всем медицинским заведениям, следовательно, если бы туда доставили Риверу, об этом стало бы известно, но надо проверить, нет ли у кого-то пропуска на имя Равье. На тот случай, если это одно и то же лицо.

На сайте нашей больницы есть раздел, предназначенный только для профессионалов, недоступный для обычных пользователей. Допуск сюда осуществляется в зависимости от ваших служебных обязанностей по логину и паролю. Быстро и практично, спасибо новым технологиям.

Прием, презентация, проходим через ENTER к лекарствам, отпускаемым без рецепта, вводим код из четырех цифр, и вот централизованный регистр допуска, где информация предоставляется в зависимости от принадлежности к тому или иному городскому учреждению. Р…

Никаких следов никакого Равье.

А если поискать в высших сферах? Так я называю секторы, к которым у нас, обычных смертных без степеней, чинов и званий, нет доступа. Но когда шесть месяцев назад я, пока смотрительница Элизабет была в отпуске, выполняла ее обязанности, мне приходилось вводить ее логин и пароль, и, естественно, я их скопировала. Между конфиденциальностью и возможностями информатики существует противоречие, как любит повторять Леонардо.

Мне нравится бродить по больничным закоулкам. Кажется, что попадаешь в огромный музей Человека с его различными отделами: «Гастрология» и ее разновидности, к счастью, редкие (самоубийцы, промывкой желудка и последующим принудительным питанием приговоренные к жизни), «Кардиология», «Реанимация»: полюбуйтесь непрерывным балетом зеленых и белых халатов, вслушайтесь в симфонию мониторов, «Дерматология», ой, осторожно, «Терапия», «Онкология», бесплатная раздача бумажных носовых платков, «Гериатрия» – это в порядке размышления над смыслом жизни…

Я твердо пилотирую курсор туда, внутрь. В направлении кулис и Хроноса, служба планирования, отделение психиатрии Б1, хм-м, Натали Ропп работала в воскресенье во второй половине дня, с 13.30 до 21 часа. И что мне это дает? Не знаю. Нужно наращивать объем информации. Создастся ощущение, что ты действуешь.

Теперь небольшой обход по кадровой службе, просто ради удовольствия видеть физиономии всех наших. Папка с фотографиями. Селина – на голове капустный салат, завивка в стиле семидесятых. Насера, затянутая в халат, выглядит как водитель танка в своей башне. Огюстен – косой взгляд, красный нос, отвислая нижняя губа. Улыбка Софи, эта девчушка просто конфетка. Элизабет – морщины в духе «всегда на страже», взгляд, устремленный к линии горизонта. А вот и Стивен, этот достоин некролога. Тусклая внешность, волосы зачесаны на косой пробор, рубашка застегнута наглухо, до самого адамова яблока. Просто отпрыск семейки Адамс, только что из могилы.

Кстати о покойниках, двинемся в сторону загробного мира. Там все отлично организовано. Визит в морг. Холодильные камеры. Объяснение системы сохранения тел. Просто так и тянет зарезервировать местечко. Заключения доктора Кью, должно быть, доступны лишь при введении специального пароля, допуск ограничен, только для отдельных сотрудников и лиц, допущенных к расследованию. Наверняка Леонардо позабавило бы путешествие по секретным разделам нашего сайта. Хм.

Слишком рискованно ставить препоны полицейскому расследованию, если они доберутся до меня… Давай, Эльвира, мотай отсюда.

Бэбифон извещает, что пришло SMS-сообщение.

Селина: «У меня пять минут, позвони».

Ну да, платить-то в этом случае мне!

Я не ошиблась, она тянула кота за хвост по меньшей мере минут двадцать, была очень взволнована.

– Ты представляешь, Натали, наша На-атали! Это ужа-асно.

Можно сказать, что она была на взводе, порой я просто физически ощущала, как она подпрыгивает и топает на другом конце провода. Но, во всяком случае, она-то поняла, и мне даже не пришлось повторять ей сто раз одно и то же.

– Наша Натали выдавала себя за какую-то парикмахершу по имени Katwoman7, готовую с любым пуститься во все тяжкие? Вау! И ты считаешь, что убийца писал тебе прямо из ее квартиры, рядом с изрезанной жертвой? О-ох! Как, тип, приходивший морить тараканов, дрочил на твои трусики? Вау! И ты думаешь, что убийца именно он? Вау!

Затем мы переключились на тему самого убийства.

Вскрытие дало не больше информации, чем два предыдущих. Этот тип соблюдал максимальную осторожность, он использовал лезвие, похожее на скальпель, он правша, если судить по углу, под которым сделаны разрезы, но, может, и нет, учитывая, в каком состоянии были доставлены тела. Гипотеза о том, что он подражает Джеку-потрошителю в версии XXI века, кажется, подтверждается. Психопатия, осложненная «скальпель-синдромом».

– Спелман вышел из зала, где производилось вскрытие, весь зеленый, – добавила Селина злорадно.

Пользуясь случаем, я спросила ее, имело ли место изнасилование.

– Нет, Рики был очень удивлен: ни одна из жертв не была изнасилована. Это его совершенно сбивает с толку. Он говорит, что, между тем, все указывает на преступление на сексуальной почве, он ничего не понимает, бедняга, поэтому у моего лапочки скверное настроение! К нему просто не подступиться, уж поверь мне! Знаешь, что он сказал мне утром?..

Ага, стало быть, спали они вместе?

– «…Ну почему получается так, что хорошие женщины позволяют себя прикончить?!» Нет, ты понимаешь?! Он, правда, сказал, что пошутил, но я в этом не уверена. Вид у него был такой!..

Я посочувствовала.

Потом мы долго крутились вокруг того факта, что Натали и вправду могла быть моей Katwoman7, и в таком случае я действительно «связана» с убийцей. Она сказала, что на моем месте просто померла бы от страха. Пообещала, улучив более спокойный момент, переговорить об этом с Альваресом.

– Какая жалость, что все твои мэйлы оказались стерты, – добавила она с ноткой злорадства.

Я мысленно задала вопрос: неужто разбитый бокал и впрямь бы стал роковым?

Кроме этого, она мало что могла рассказать мне: больничный комитет намеревается устроить торжественное прощание, приму ли я участие? Да, конечно. Похороны состоятся через три дня, как только доктор Кью завершит все процедуры, соберет и сошьет несчастную, придаст ей более-менее человеческий облик, гроб в любом случае закрытый, так я приду?

– Я еще не знаю.

– Все же это наша коллега, мы так долго трудились вместе, – назидательно произнесла Селина Воплощение Морали.

Как-то я не слишком хорошо представляю, как потащусь на кладбище, это слишком далеко, это «снаружи», когда вокруг задувает холодный ветер, небо серое, порой, когда слишком много неба, дышать становится невозможно, будто воздух тебя душит, мне больше нравится ходить вдоль стен, ощущать цемент под пальцами. Когда нужно пересечь улицу, двигаться в чистом пространстве, будто броситься в пустоту, у меня начинается головокружение.

В последний момент я скажусь простуженной. Какая важность для Натали Ропп, буду я на ее похоронах или нет. Всего-навсего кучу истерзанной плоти опустят во влажную яму. Душа ее воспарила в муках, там больше никого нет.

Люди так любят кладбища, любят выказывать страдание, внешние признаки драмы и страдания, уверена, что Леонардо там точно будет!

И убийца, если верить детективам. Убийца, за которым неразговорчивые, при этом вовсе не тупые флики будут следить искоса, в то время как темная, сочащаяся дождем туча, как капюшон мрака, опустится на шеи тех, кто несет гроб, а пожилой священник, страдающий от артрита, пробормочет какие-то тексты, которых никто не слушает.

Стемнело, я зажгла свою маленькую настольную лампу под розовым абажуром, свернулась на диване, окружив себя подушками, я смотрю на снег, холодными губами ласкающий оконные стекла.

Накатывает тошнота. Ни малейшего желания что-либо делать. Слишком нервная обстановка. Я подскакиваю при любом скрипе. Чертова развалина, ненавижу этот барак! Даже не хочется включать телевизор. Но мне необходимы звуки, человеческие голоса.

Как этот пульт оказался на этажерке? Я всегда оставляю его на низком столике. Это уже Альцгеймер, дорогая Эльвира.

Паф, я перескакиваю с канала на канал, паф-паф-паф, теннис, хорошо, плок-плок-плок, монотонно, как метроном, это успокаивает.

Все-таки какое нелепое, отвратительное совпадение, что Натали, под маской Katwoman7, натолкнулась на одного из бывших пациентов, у которого совсем поехала крыша! Если это просто совпадение…

Возможно, Маню-Ривера выслеживал ее, как выслеживают добычу.

Ах да, откуда он узнал, как именно она называет себя в Интернете, а, Эльвира?

Она сама могла сказать ему.

Ладно, ну да, конечно: «Привет, дорогой друг и пациент-психопат, если вы когда-нибудь соберетесь прикончить курочку, то вот она я, мой ник Katwoman7, вот мой мэйл, до скорого!»

Первое: доктор Симон приводит одну из своих девиц – вторую жертву – в мотель, где первая жертва сталкивается с убийцей.

Второе: Полоумный Маню отыскивает Натали в Интернете.

Третье: в бардачке машины Мелани Дюма находят вещи, принадлежащие врачам нашей больницы.

Это очевидно: если Маню-Ривера действительно является убийцей, то все сходится.

Я быстро строчу:

– Он знаком с Натали Ропп, возможно, запал на нее – недоступная глянцевая медичка.

– Он случайно узнает, что она, пользуясь определенным ником, посещает сайты знакомств. Хм, вполне возможно, если она выходила в Интернет, пользуясь компьютером на отделении, он вполне мог там «поохотиться», концепция «открытого пространства» позволяет нашим пациентам слоняться повсюду.

– Он также был знаком с Мелани, поскольку она входила в ту же группу психотерапии.

– А Сандрина? Папаша Стивен, кажется, видел ее с кем-то из врачей. Может, она спала с доктором Симоном? Нет, он бы не повел Мелани в отель, где работала Сандрина. Хотя… Поди пойми этих мужиков, они такие тупые… И потом, может, он понятия не имел, что она работает именно там.

Погоди, Эльвира, ты забегаешь вперед и все путается.

Начнем сначала.

– Итак, Полоумный Маню намечал свои жертвы в нашей больнице.

О'кей. Следовательно, связь с Натали Ропп и Мелани Дюма очевидна. Но как быть с Сандриной? Если он и впрямь взял ее на заметку в больнице, то, спрашивается, что она там делала?

Если бы она была больна, то на вскрытии это не осталось бы незамеченным. Значит, она приходила повидаться с кем-то. Значит, она тоже имела любовную связь с Симоном!

Додумался ли до этого Альварес, или он поглощен своим постельным романом с Селиной?!

Ну почему я не работаю в полиции? Эх, мне бы звезду шерифа и кольт! Впрочем, это перебор.

У Сандрины вполне могло быть свидание с этим трахалыциком Даге. Даге – Симон – дьявольский тандем. Команда, которая уничтожает девиц после употребления?

Вернемся к Ривере.

Он мог взять Сандрину на заметку, пока она ждала своего дружка, кем бы он ни был.

Вывод: если Маню-Ривера действительно является серийным убийцей, который жестоко расправлялся со своими жертвами, то:

– он делал свой выбор в больнице;

– он и Эмманюэль Равье, который уже являлся ко мне и пытался достичь оргазма, используя мое белье, – это один и тот же человек;

– он досаждал мне порнографическими посланиями как Latinlover;

– он писал мне непосредственно во время расправы над Натали Ропп.

Так каков процент вероятности – ведь в этом случае не стоит употреблять слово «шанс», правда, Эльвира? – процент вероятности, что я являюсь следующей в его списке?

Ну, дорогая Эльвира, я бы определила его как сто процентов.

Звоню Спелману.

– Лейтенант Спелман, отдел по расследованию убийств, слушаю.

– Лейтенант, это Россетти. Я очень боюсь стать следующей кандидатурой, необходимой для работы вашего отдела.

– У вас странное чувство юмора!

– Это вовсе не юмор, лейтенант. Послушайте…

Я выкладываю ему свою теорию, основанную на том, что Ривера и Равье – это одно и то же, и что у меня были контакты с обоими, что превращает меня в нежелательного свидетеля. Он не прерывает меня, это уже добрый знак. Ждет, когда я закончу. Глубокий вздох. Флики профессионалы по части вздохов.

– Эмманюэль Равье и Мануэль Ривера – мы изучали эти версии в ходе расследования, но на сегодняшний день у нас нет никаких данных о том, что это одно и то же лицо.

– Но вам должно быть известно, похож ли Равье на Риверу!

– Его работодатель не смог предоставить нам фото, он даже не знает, была ли у него семья. Этот тип работал на него время от времени. Думаю, работал по-черному, что объясняет отсутствие информации. Что касается названного Мораном адреса, то этот самый Равье съехал оттуда полгода назад, никого не предупредив и не оставив своих координат. Расследование идет своим ходом.

– Но Моран, по крайней мере, смог вам его описать?! – Я почти прорычала это.

– Высокий, тощий, темноволосый.

– Как Ривера!

– Именно. Поэтому мы его и разыскиваем, – мягко добавил он.

– А Сандрина Манкевич? Вы установили, с кем она была связана в больнице?

– Она приходила на консультацию к доктору Симону.

– Ах вот как! – восклицаю я (как глупо с моей стороны вообразить здесь любовную связь).

– Она страдала стойкой ипохондрией, каждую неделю у нее появлялась новая смертельная болезнь. По правде сказать, Симон намекал, что она просто втрескалась в него. То и дело крутилась рядом под различными медицинскими предлогами.

Ага, стало быть, между ними точно что-то было!

– Надо полагать, что Симон, конечно, спал с ней!

– На эту тему мне нечего вам сказать. – Доблестный Спелман уклонился от ответа.

– Следовательно, это означает «да».

– Думайте, что хотите, – буркнул он.

– После разрыва он приводит в мотель, где она работает, своих новых девиц? Чтобы унизить ее?

Новый вздох самца.

– У мотеля хорошее расположение и так далее. Практично. Он полагал, что это просто прихоть, она чувствовала себя одинокой, ей хотелось, чтобы кто-то занимался ею, столько женщин проводят время у врачей, чтобы избежать одиночества, смотрите на рост потребления психотропных препаратов, – заключил он с явным неодобрением.

Вот как, тем лучше для вас, Реджи Скала, если у вас не бывает так скверно на душе, что вам не нужны транквилизаторы. «А душа-то у вас есть вообще?» – хотелось мне спросить.

Вместо этого я сказала:

– Ну и хам этот Симон, переспать с девушкой разок-другой, бросить ее и потом маячить у нее перед носом с новыми пассиями! Да это ей следовало его прикончить, а не ему под тем предлогом, что она его достает.

– Не говорите ерунды! Она его не доставала, это было всего лишь мимолетное увлечение, женщин не убивают зверски, после того как у вас был легкий роман! – выкрикнул он.

Мне удается любого довести до крика, это просто дар.

– О'кей. Во всяком случае, Полоумный Маню взял ее на заметку именно в больнице.

– Вот именно. – Это прозвучало куда более любезно.

– Но это ничего не меняет для меня, мне явно грозит опасность. Если Равье – это Ривера, то я нежелательный свидетель. И убийца открыто угрожал мне в Интернете.

Покашливание. Я предпочла бы новые вздохи.

– Ну да, пресловутые мэйлы, к несчастью – стертые… – пробормотал он.

– Именно так. Кто-то проник ко мне и уничтожил мои сообщения. Отдайте мой компьютер на экспертизу, и вы убедитесь.

– У нас три нераскрытых убийства, мы в полной запарке, или, если хотите, дел выше крыши. У нас нет времени, чтобы отдавать на экспертизу, как вы сказали, вышедшие из строя компьютеры.

– Он не вышел из строя, его испортили. Это злой умысел.

– И все же это не столь тяжкое преступление, как зверское убийство, правда? Ладно, послушайте, Россетти, я напишу рапорт Альваресу, о'кей?

– Что такое «о'кей»? Так вы не пришлете флика или еще кого-либо?

– Все «кто-либо» в полицейской форме в настоящий момент заняты. Если Равье это Ривера и он скрывается, то вряд ли он настолько глуп, чтобы заявиться к вам! По нашей информации, – сказал он, понизив голос, – тип, похожий по описанию на Риверу, сегодня в полдень пересек на поезде испанскую границу. Так что успокойтесь (с нажимом), хорошо?!

Клик.

Стоит ли в это верить? Я на месте Полоумного Маню тоже бежала бы в Испанию. И сидела бы тихо, пока Интерпол надрывается, обшаривая Пиренеи. «Он вряд ли настолько глуп, чтобы заявиться к вам». Ему следует спрятаться. Но где найти лучшее убежище, чем в доме будущей жертвы, ведь так?

Еще раз, стоп! Стоп, Эльвира, не давай воли разыгравшемуся воображению, как говаривала мама. Тебе надо отдохнуть, утро вечера мудренее.

Увы, не для всех…

Разрез 8

Псовая охота, бегу, бегу, бегу с охотой, с удвоенной силой.

Отрыгивая багровые шелковистые языки, все заглотить,

Хорошо прожевать, кишок огромный моток, это восторг!

Крашеными ногтями между ног тянет, впивается

В мою плоть, я извиваюсь от сладостной муки, звуки

Бесконечного стона тонут в глотке, заткнутой кляпом.

Каучуковый рот почти разорван, в углях губ трещины,

Пылает щель между ягодицами, напасть, рассечь щель,

Разорвать, разрубить, убить, счастливым быть.

Меня защитить. Погубить. Schizein.[166]

Джек-потрошитель шизик, боится за свою жизнь.

Я не Джек.

Джек никто. Бродим во мраке, люди тумана.

Непрестанно скользим

По поверхности бытия. Но я не Джек.

Stop Jacking me around.[167]

Я есмь Я.

Глава 8

Среда, 25 января – на рассвете

Снегопад наконец прекратился. За последние двадцать лет такого никогда не случалось. Предвестие климатических изменений?

Все бело. Насколько бело снаружи, настолько же черно в человеческих сердцах… Серая белизна, потому что только-только начало светать. Приглушенный шорох машин. Вращающийся фонарь мусоровоза освещает окошечко ванной. Желтый – серо-желтый.

Такой снегопад большая редкость, по местному радио только об этом и говорят. Люди выходят на улицу, чтобы сфотографировать пальмы под снегом, пляж под снегом… среду, 25 января под снегом.

Есть даже туман, почти настоящий английский туман, настоящий туман с призраками. Настоящий уайтчепельский туман. Просто находка для Маню Потрошителя, если только он спрятался где-нибудь здесь.

Потрошитель.

По словам Кью, убийца поступает как Потрошитель. Из желания подражать или по естественному побуждению? Может быть, убийц, принадлежащих к одному типу, возбуждают одинаковые бредовые фантазии, потому-то они и совершают одинаковые преступления? Одинаковые причины, одинаковые результаты? Если принять во внимание все кровавые преступления, то мрачные видения повторяются, видимо, довольно часто. Есть такие убийцы, которые, набросившись на жертву, стервенеют (пятьдесят три удара ножом, восемнадцать ударов молотком и т. д. и т. д.), они хотят оставить от жертвы мокрое место, словно давят таракана или паука, а есть такие, которым хочется, чтобы жертва страдала, им хочется резать свою жертву на части.

Наш убийца принадлежит ко второму типу. В детстве он отрывал крылья мухам, отрезал хвосты кошкам. Истязатель.

И в этот бледный предрассветный час он бродит, может быть, по моему садику.

Я прижимаюсь лицом к стеклу. Туман повис в лавровых кустах изгороди, он ползет по нетронутому снегу. С трудом могу разглядеть свой гибискус. Я люблю этот куст: он не требует никакой заботы и весь год цветет красными и желтыми цветами; он немножко приземистый и узловатый и выглядит крепким и веселым. Полная моя противоположность.

Признаюсь, что за всеми этими событиями я немного позабыла про Рэя, этого доблестного рыцаря лжи. Если он послал мне сообщение вчера в 13 часов, то оно было стерто, как и все остальные. А потом я уже не смотрела.

С опаской снимаю чехол со своей зверушки. А вдруг там сообщение от убийцы? Стоит только представить себе ложную подпись Katwoman7, как в животе появляются судороги. Да нет же, Эльвира, там ничего нет, это было бы для него слишком опасно.

Вперед!

Три сообщения. Кишки узлом. Начинаю наобум.

Первое сообщение от туристического агентства, где я когда-то заказала каталог, теперь они предлагают мне свои потрясающие весенние скидки.

Второе – опять от этого магазина Sex Shop он-лайн, который предлагает новую линию sexy-toys. Попадись мне только тот мерзавец, который толкнул им мой адрес!

Третье – от Рэя. Сообщение датировано вчерашним вечером, 19.10.

– Ну где же ты, милашечка? Ты меня позабыла? А я только о тебе и думаю. С каждым днем я все больше приближаюсь к тебе, моя нежная. Я поглощаю километры на своем старом Россинанте, и ты – мой компас, моя роза ветров.

Вот именно, катись по ветру! Ты никогда в жизни не работал на фирму «Браун-Берже». Или тебя зовут не Рэймон. Но зачем ты мне лжешь? Все ясно: потому что ты женат. Потому что тайком, с бьющимся сердцем ты петляешь по жизни, как тысячи тебе подобных, а в это время твоя жена готовит жратву и детишки обмениваются тумаками. Может быть, это как раз ты, дорогой Рэй, сунул свой толстый носище на sex-cyti.com. и оставил им мой адрес. В надежде, что я закажу бюстгальтер, обнажающий грудь вот здесь, или колготки, с разрезом вот там. Рэй, Рэй, Рэй, мой виртуальный жених, ну почему тебе надо, чтобы мы непременно обрели плоть и кровь?

Эта странная заснеженная тишина, словно дом укутан в ватный кокон, и свет с трудом в него проникает. Холодное покрывало, оно скрывает, но не защищает.

Туман поредел. Интересно, надо ли отряхивать гибискус от снега? Не могу вспомнить, снег защищает от мороза или может поломать ветки? Честное слово, я мало что смыслю в садоводстве. И не очень-то хочется выходить на холод. Стоять в моих золотистых домашних туфельках на белесом нетронутом снежном ковре. Брр!

Да не такой уж он и нетронутый: там полно следов. Это белка совершала свой footing вокруг моего гибискуса? Или крысы? Крысы, с писком гонявшиеся друг за другом, весело топотавшие и лепившие снежки проворными маленькими лапочками? Но мне кажется, что в такую погоду крысы предпочитают оставаться в тепле, укрывшись в мусорных контейнерах.

Кошка?

Кошка, любительница поскользить в снежных отблесках? Точно нет. Кошки и мои золотистые туфельки с одинаковым отвращением относятся ко всему холодному и мокрому.

Остается голодная бездомная собака с оскаленными клыками, так сказать, переносчик бешенства. Это особое везение, бешеная бродячая собака в моем садике. Хватит шуток, Эльвира, умница моя, на этом прекрасном свежем снегу полно всяких следов.

Птицы! Они прилетели сюда в поисках зернышек, что-нибудь поклевать. Ну да, птичьи лапки, прыг-прыг-прыг, они прыгали туда-сюда, как попало, и написали «SALE».

«SALE»?! Почему это милые воробышки написали на моем снегу «SALE»?

Стоп! Стоп, Эльвира, ничего здесь не написано, это просто световой оптический обман.

Нужно посмотреть поближе. Ну, мои туфельки, запасемся мужеством. Где же пальто? Вот оно. И перчатки, у меня такие нежные ручки.

Приоткрываю стеклянную дверь, и холод охватывает лицо, проникает в ноздри, пытается прорваться в рот, я крепко сжимаю губы, ненавижу холод, запах холода, утреннюю серую мглу, скрип снега под ногами, капанье – кап-кап – из водосточной трубы, я ненавижу эту зиму, заблудившуюся в географических широтах.

Ну ладно, так что же это за птички-писатели?

Прыг-прыг-прыг – получилась змейка; прыг, прыг, прыг – вот перевернутое V с перекладинкой посередине; прыг-прыг-прыг – теперь это L; прыг, прыг, прыг – вот и грабли. SALE.

Корявые черточки, образующие слово SALE. Возле корней моего гибискуса, да-да, господа хорошие, почтеннейшая публика, подходите полюбоваться волшебным гибискусом и выводком его воробышков-писателей!

А это что за ерунда? Это Стивен Чистюля пробрался ночной порой в мой садик, написал «Грязная», а потом вернулся к себе и стал исступленно мыть свою штуку?

Или же…

Порыв сквозняка, я оборачиваюсь, стеклянная дверь хлопает, я подпрыгиваю, – нет, только не это! – эта дурацкая дверь захлопывается у меня на глазах и…

Она захлопнулась. А я, дура, осталась на снегу в мягких туфельках. Со всеми этими птицами из Хичкока. Мне придется позвать Стивена. Вот нелепость.

А сама ли она захлопнулась?

И кто написал на снегу «Грязная»?

Не забрался ли кто-нибудь ко мне в дом? Кто-то, кто, прижавшись к стене, следит за мной сквозь занавески? Поднимаю голову и смотрю на окно Стивена в четырех метрах надо мной. Да, именно это и привлекает в старинных домах, высота потолков, 3,80, ощущаешь кубатуру, н-да.

– Стивен! Эй, Стивен!

Никакого движения. Ни лучика света. Вдруг он спит с затычками Quies в ушах или ушел на работу, я не помню, что он про это говорил. Пробую докричаться еще и еще раз – все безрезультатно. Черт подери. С другой стороны садика – бетонная стена, общая с конторой, которая занимается страховками в сельскохозяйственном секторе, секретарша там появляется не раньше девяти часов.

Стена высотой три метра, не представляю, как я на нее влезу в ночной рубашке. А если быть честной, то не влезу и без рубашки.

А если по водосточной трубе добраться до окна гостиной Стивена?

Ну конечно, дорогуша, вообрази себя висящей на этой старой прогнившей трубе, особенно если учесть, что в лицее ты никогда не могла вскарабкаться по канату, вспомни, как орал на тебя физкультурник, пока ты позорно болталась на этой неподвижной ненавистной веревке…

Окошечко в ванной комнате.

Может быть, я достаточно худенькая и пролезу между прутьями решетки?

Ладно, молчу.

Холод начинает студить мои прелестные ножки. Прижимаюсь ухом к стеклянной двери, вслушиваюсь. И в то же время я боюсь, что дверь откроется и рука, блестящая от крови, втянет меня в комнату. Никакого шума.

Дверь захлопнулась из-за сквозняка, вот и все, и кончай свой цирк, Эльвира.

Ну ладно, но тогда, может быть, это я сама написала «Грязная» под кустом гибискуса?! Нет, это, конечно, сумасшедший Стивен, мечтавший о своей Мамулечке. «Паршивец с грязными мыслишками, бегом голышом на снег!»

А как он попал на десять квадратных метров твоего садика, Эльвира? Выпрыгнув из своего окна? Как взломщик, соскользнув вдоль этой мерзкой водосточной трубы? Стивен – Человек-Паук?

Полоумный Маню. Запасным ключом он открыл дверь и вошел ко мне ночью, потом бродил по саду, трогал своими крючковатыми пальцами стекла и, ухмыляясь улыбкой кровавого психа, выводил буквы на свежем снегу. А теперь он бродит по моей квартире и, обнюхивая мои трусики, ищет в кухне острый нож.

Мне холодно. Мне суперхолодно и суперстрашно. Я чувствую себя супернезащищенной. Ладно, у меня нет выхода, разобью стекло. Нет никакого желания окончить жизнь скульптурой в Palais des Givres. А если и правда внутри кто-то есть?

С домашней туфлей в руке я размышляю, подпрыгивая на одной ноге. Еще два-три раза я, надрывая горло, кричу: «Стивен». Тем хуже. Начинаю. Золотистая домашняя туфелька против двойного остекления. Матч обещает быть жестким. Черт возьми, почему этот балда Стивен поставил двойное остекление?! Ладно, допустим, что так надежней для стеклянной двери, которая может сильно хлопнуть от порыва ветра, ну а что теперь могу сделать я этой туфлей, которая весит не больше 3,8 г?

Так ничего не выйдет, мне начинает это надоедать!

Гибискус, ну-ка, вот эта ветка, трах о колено! Поцарапалась, тем хуже, кровоточит, потом поглядим. Ну, стекло, теперь не так уж смешно, да?!

Хлоп! Хлоп! Хлоп! Маленькая трещинка. Я задыхаюсь, я взмокла, несмотря на мороз, на шее холодный пот. Колочу с удвоенной силой по трещине. Она разбегается звездочкой. Отлично, последнее усилие, Эльвира, умница моя, разбей ему морду, этому поганому стеклу.

Тра-а-ах. Обожаю треск стеклянной двери на рассвете. Немного подталкиваю веткой, и куски стекол сыплются на ковровое покрытие гостиной. Удаляю острые осколки, осторожно просовываю руку, поднимаю защелку.

Наконец-то! Спасена! Вымокшая, затравленная, растрепанная, одна нога отморожена, ампутированный гибискус, стекло надо вставить, а это влетит в копеечку, но спасена!

Опустить пластиковую занавеску, чтобы не поступал холодный воздух. Вызвать стекольщика. Но сначала…

Горячий чай, хороший глоток коньяка.

Кто включил на кухне свет? Я уверена, что погасила, когда приготовила кофе. Откладываю ветку, хватаю один из больших кухонных ножей, оглядываюсь, прислушиваюсь.

Тихо, но это ничего не значит.

Щелчок.

Очень тихий щелчок, почти беззвучный. Щелчок, когда вы даже сомневаетесь, слышали ли вы щелчок. Но я знаю, что это такое. Щелчок ручки входной двери. Я выскакиваю в коридор с ножом в руке – следов не видно, никого нет, дверь аккуратно закрыта. Что это? Неужто я сама перед сном закрыла задвижку? Вероятно, но… Пытаюсь вспомнить. Не могу, ничего не поделаешь.

Удерживаю дыхание. Прижимаюсь левым ухом к деревянной филенке. Не слышно, чтобы кто-то поспешно убегал из коридора, не слышно хлопка тяжелой входной двери. В двухэтажном мавзолее стоит гробовая тишина. И я вместо мумии.

Продолжая сдерживать дыхание, силюсь поднять голову. Глазок. Я должна посмотреть в глазок. Лицо должно придвинуться к маленькой дырочке со стеклышком. Ну же, Эльвира, посмотри! Ну что с тобою может случиться?

Да что угодно. Я достаточно насмотрелась фильмов ужасов, чтобы знать, что случиться может все, что угодно. Даже иголку могут всунуть вам в глаз.

Но не через глазок же с толстой лупой вместо стекла.

Ну же, посмотри, посмотри, кто затворил за собою дверь, кто прячется в прихожей, кто написал в твоем садике «Грязная», посмотри на негодяя, Эльвира, и быстренько вызови фликов!

Осторожно делаю глубокий вдох, мое сердечко отсчитывает 180 ударов в минуту, на руке отпечаток от ветки гибискуса. Прижимаюсь глазом к глазку.

И вижу.

Я вижу глаз, который смотрит на меня.

Закусив губу, сдерживаю вопль. Глаз. Большой круглый карий глаз. Сердце хочет выпрыгнуть. Может, привиделось? Нужно взглянуть еще раз. Не могу. Слишком страшно.

А-а-ах! Звонок! Резкое дребезжание звонка. Отскакиваю одним прыжком, спотыкаюсь о гватемальский ковер, ухватываюсь за полочку из «Икеа», задыхаюсь.

– Есть кто-нибудь? – Грубый, хриплый мужской голос.

Снова звонок.

– Это месье Моран, – говорит мужчина, – надо забрать сумку с инструментами, Маню, кажется, забыл ее у вас.

Месье Моран. В семь часов утра? Верно, голос похож. Конечно, я разговаривала с ним только по телефону, но… что это за история с сумкой? Я не видела сумки с инструментами. Не знаю, что делать. Ответить? Не отвечать? А если это ловушка?

– Черт возьми! – бормочет голос за дверью. – Меня это уже достало, мало мне этого идиота Маню, так здесь еще этот псих не открывает… В сумке лежит дрель, вы понимаете?! – орет он.

Дрель? В сумке с инструментами дератизатора? Ну и ну, какая же здесь связь?! И что этот Маню хотел просверлить? Что именно он хотел продырявить? Я вжимаюсь в сервант в деревенском стиле, надеясь, что через этот чертов глазок ничего не видно. Нет, это невозможно.

Звонок. Разъяренные удары по двери.

– Черт подери!

Шаги удаляются. Рискую взглянуть одним глазком: квадратный силуэт в синей спецовке идет к выходу.

Это настоящий месье Моран? Колеблюсь, не побежать ли за ним. Эльвира, девочка моя, нерешительность тебя погубит. Ладно, он перезвонит. Если бы эта сумка была здесь, ты бы ее уже нашла. Кладу нож в карман, гораздо спокойнее, когда чувствуешь себя вооруженной.

Заварю японский зеленый чай с крохотной капелькой кальвадоса. Немножко чая в суповой миске кальвадоса.

Холодно.

Я дрожу, как листочек гибискуса.

Пока кипит вода, роюсь в «Желтых страницах» в поисках стекольщика. Первый – в очередном отпуске, у второго – автоответчик, третий придет на следующей неделе – ну, вот зуб дает, что придет. Мы договариваемся на понедельник, 30-е.

Мягкий диван. Теплые диванные подушки. Обжигающий глоток. А-а-ах! Я даже не сняла свое темно-синее пальто, жду, пока хорошенько согреюсь. Еще чуточку кальвадоса.

Сумка с инструментами? Для каких надобностей?

Мужчинам, дорогая моя, всегда требуются отвертки, плоскогубцы, всякие штучки. Чтобы обнаружить гнездо тараканов за стиральной машиной, или под раковиной, или за вентиляционной решеткой… всякие такие вещи.

Плоскогубцы – ладно. Но…

Дрель? А может быть, он говорил о дрелях-отвертках, я видела такие в рекламе по телику. Минимальные размеры, максимум эффективности. Вроде штучек хай-тек, когда телефон и факс вместе. Но совершенно точно, этой сумки здесь нет.

А вдруг он оставил ее в ящике под моими трусиками? Свой грубый инструмент среди моих кружев?

Нет, здесь нет сумки, нет дрели, нет лобковых волосков и нет окровавленного скальпеля.

Чай. Кальвадос. Кальвадос. Чай.

Шаги?

Крадущиеся шаги на лестнице? Наверняка это Стивен вернулся. Не стоит вставать, чтобы проверить.

Но я встаю, пробираюсь к двери, прижимаюсь глазом к дырочке. Вижу ногу, обутую в грубый башмак; она пропадает на лестнице. Уж очень ты медлительна, девочка моя. И потом, как ты думаешь, кто это может быть, кроме Стивена? И эти грубые кожаные башмаки как раз в его стиле.

Наверху звонит телефон. Бросаюсь к камину. Три звонка. Четыре звонка. Пять звонков. Ну же, Стивен, ты что, оглох? Включается автоответчик.

– Это месье Моран, там, это, мой рабочий, он, видно, позабыл сумку с инструментами у вашей жилички, но никто не отвечает…

Звук такой ясный, словно он здесь, на лестнице! Стивен Глухня все так же молчит, папаша Моран вздыхает, нервы явно на пределе:

– Это была его последняя работенка, и вернулся он уже без дрели; ну, я сразу, в ту же в пятницу, послал его за ней и с тех пор больше его и не видел, понятно? Ну так вот, поищите с вашей жиличкой, потому что я берегу свои инструменты!

Дверь открывается, голос Стивена:

– Вы хотели поговорить со мной?

– А-а, так вы дома, а я думал, что…

– Не волнуйтесь, я скажу ей.

– А я вот хотел поговорить с вами о посудомоечной машине…

Дверь закрывается.

Слышу, как они разговаривают, но не различаю слов. Во всяком случае, ничего примечательного, пытаюсь сконцентрироваться на себе, на своих личных проблемах, например на ночном визите этого писаки на снегу. Серия расслабляющих вдохов-выдохов. Считаю не менее чем до ста. Вот, я их больше не слышу. Видно, Моран закончил.

Он ведь сказал, что уже в «пятницу» отправил Равье, значит… Пятница – это было двадцатое? Это ведь как раз тот день, когда я поняла, что в моих вещах копались! Значит, этот мерзавец все же приходил в тот день, и он… хм-хм!

Но зачем было прятать эту дрель, почему не унести ее с собой?

Чтобы иметь повод прийти еще!

Утром в пятницу 20 числа Мелани Дюма нашли мертвой. Просверленной?

О-ля-ля, у меня так разболелась голова, не могу дальше думать, я совсем разбита. Болит спина, болят плечи, я, наверное, напичкана токсинами, немедленно очистительный травяной чай.

Сейчас приму горячую ванну. Желание очиститься. И вычистить это пальто, а о ночной рубашке нечего и говорить! Все, все пойдет в стирку!

Как же я люблю тебя, моя маленькая ванная комнатка. Истинная правда. Она у меня просто конфетка, с таким овальным умывальником, встроенным в столешницу розового искусственного мрамора, большая ванна обложена плиткой цвета нефрита, а на полу – мягкий пушистый темно-синий коврик, и повсюду мои любимые флакончики с ароматами, любимые баночки с кремом и притираниями. Ну кто наконец расскажет о безграничной любви женщины к Храму своей Красоты?!

А как я люблю плавать в горячей воде! Ну, согласна, я не плаваю, я такая тяжелая, что не могу плавать, но в своих ощущениях я плыву, такой маленький кораблик из живой плоти на волнах ароматных масел. Я говорю «кораблик», но это что-то вроде лодочки с косым парусом, а не какой-нибудь там танкер, готовый слить нефть.

Не могу думать об этом мерзавце, который оставил презерватив в моей аптечке! Надо бы поискать и в других местах. Какая гадость.

Снова оглядываюсь.

Где можно что-то спрятать?

Внизу за щитом? Я наклоняюсь, нет, на нем ржавчина, значит, его давно уже никто не трогал. Хм. Инсектициды – плинтусы. Но и на глаз видно, что их не снимали.

Вентиляционная решетка? Вентиляционная решетка – это да. Достаточно вспомнить Пришельца.

Представляю себе такую сцену. Длинный и тощий тип, кожа да кости, жирные черные волосы свисают вдоль лица, узкого как лезвие ножа, толстые красные губы оскалены над неухоженными, очень острыми зубами… Он отвинчивает решетку, впрыскивает средство от тараканов, засовывает туда пачку использованных кондомов, снова завинчивает, а я здесь сижу, наряжаюсь, спокойно принимаю ванну, и это всего в нескольких сантиметрах от его мерзких гнусных штучек.

А вдруг он установил мини-камеру, чтобы шпионить за мной? В газетном киоске была такая реклама: мини-камера слежения, размером с пачку сигарет, никаких проводов, дистанционное управление…

Возможно, как раз сейчас я появляюсь на экране его домашнего телевизора, голая, едва прикрытая бледно-голубой пеной, смотрю прямо в камеру, спрятанную за этой решеткой!

Стоп, непреложных неприятных фактов и так хватает, поэтому нечего еще что-то выдумывать. Не драматизируй, Эльвира.

Надо выяснить, что там, за этой решеткой.

Ой, край ванны такой скользкий, надо придерживаться за умывальник, а вдруг там полно огромных тараканов? Перед моим носом, возле рта будут шевелиться их усики… Во всяком случае, то, что я вижу и что выделяется, как таракан на белой скатерти, это просто отпечаток пальца, ну да, черный отпечаток огромного большого пальца руки на белой решетке, значит, этот негодяй трогал ее!

Отвертка. Да где же у меня отвертка? В кухонном шкафу.

Накинуть розовый пеньюарчик, пробежаться, вернуться к ванне. Сохранять равновесие, одна нога на ванне, другая на унитазе. Отвинчивать совсем не просто, уверена, что волшебная дрель-отвертка Морана могла бы помочь. Напрягись немного, Эльвира, у тебя ведь сильные руки! Потом у меня будет волдырь.

Ну вот. Два винта откручены, решетка висит, за ней черная дыра. Я хватаю свечу с успокаивающим запахом корицы, зажигалка в кармане халатика и fiat lux! Да будет свет!

Дрожащее пламя освещает темный узкий проход. Два дохлых таракана лежат на спине. Черные блестящие мастодонты. На мгновение закрываю глаза, дрожь отвращения, опять открываю глаза. А что там, сзади? Крыса? Огромная коричневая крыса?

Я опускаю руку, глубоко вдыхаю, пытаясь в то же время не соскользнуть, обретаю устойчивость.

Если это крыса, то она совершенно неподвижна.

Дохлая крыса? Снова стараюсь осветить отверстие. Восхищаюсь своей смелостью.

Пытаюсь не замечать тараканов. Сосредоточиться на крысе. Которая вовсе и не крыса. Или же крыса без головы. И без шерсти. Крыса – коричневая сумка. С ручкой.

Крыса – сумка для инструментов.

Та, которую позабыл Полоумный Маню.

Если только… Как это возможно – забыть за вентиляционной решеткой, которую только что снова привинтил, ту сумку, в которой лежит то, чем привинчивают? Улавливаете? Он кладет сумку, этот мужик, привинчивает, и на тебе: черт подери, куда же он кладет дрель-отвертку, если сумка осталась за решеткой? Так вот, значит, в этом случае невозможно забыть сумку.

Он ее спрятал. Он спрятал эту сумку за вентиляционной решеткой. Намеренно. Заметь, Эльвира: никогда не бывает, чтобы прятали ненамеренно. Ладно, ладно, оставим это, подберем сумку, косметическим карандашом столкнем тараканов вниз, я не могу прикоснуться к их хитиновым панцирям, указательным и большим пальцами осторожно захватим кожаную ручку.

Дохлые тараканы упали в ванну, какая гадость! Но я не сдаюсь. Знаменитая сумка от месье Морана.

И теперь я должна еще позвонить этому Морану и сказать, что он был прав, что сумка действительно была у меня, – просто живот сводит от этого!

Эльвира, остановись и открой сумку, посмотри, что там внутри.

Застежка-«молния».

Высыпаю содержимое на мраморную поверхность.

Инструменты. Набор гаечных ключей, пассатижи, катушка нейлоновых ниток, мини-дрель-отвертка.

Наклоняюсь над дрелью. Она из темно-зеленого пластика, покрытого черными пятнами. Леопардовая дрель.

Беру дрель в руки: довольно легкая, шероховатая. Кладу ее обратно.

Темные пятна на моей влажной от пота руке.

Снова беру инструмент, чтобы рассмотреть его получше. Это не крапинки. Это брызги. Чего-то темного и густого. Я соскабливаю их ногтем и уже заранее все знаю. Знаю, что они отпадут как засохший лак и упадут в умывальник, приоткрою воду – вода станет темной, темно-красной. Знаю, что это кровь.

Пятна крови. На темно-зеленой дрели. Спрятанной за вентиляционной решеткой моей прелестной ванной.

Боже мой! Как кружится голова. Быстро, положить дрель, пустить холодную воду на кисти рук. Холодную воду, которая кружится водоворотом, прежде чем уйти в сифон, красная, красная, красная, как в фильме Хичкока, я закрываю кран, промокаю виски, где же это моя антистрессовая холодящая маска? И где мой противомигреневый карандаш с ароматными маслами?

Диван. На лице маска. Карандаш попеременно ласкает то один, то другой висок. Вышитый красно-белый плед на коленях. Успокоиться. И вызвать полицию. Вот наконец и недостающее доказательство. Доказательство, что Маню Равье и Маню Ривера – одно и то же лицо. Доказательство, что это псих и убийца.

И что у него есть мои ключи.

Дрожащей рукой хватаю телефон. Теперь уже никто не будет надо мной смеяться! Спелману или Альваресу? Начну с Альвареса.

У него автоответчик. Черт, черт, черт. Тогда Спелману.

Та же история. Когда тебе нужны флики… Хорошо хоть, что эта дрель никуда не денется…

Меня тошнит, стоит только о ней подумать.

И я ее трогала! Я ее трогала! Я трогала главную улику голыми руками! Мои отпечатки пальцев смешались с отпечатками Риверы. Может быть, я все испортила! Может быть, я смыла каплю крови, которая содержала ДНК Натали!

Подожди минутку, Эльвира, поразмысли. Натали умерла позавчера. Позавчера? А мне кажется, так давно! Так о чем я? Ах да, Натали, – да упокоится ее душа в мире – умерла позавчера – все-таки позавчера?! – а Маню Ривера-Равье приходил с дезинфекцией в понедельник, значит, он не мог убить Натали этой дрелью.

Дрожь по телу, тошнота.

Но он ведь мог воспользоваться этой дрелью, убивая Сандрину Манкевич и Мелани Дюма.

Отличный вопрос, Эльвира: каким орудием были совершены преступления?

Ответ: холодным оружием вроде скальпеля, никто не упоминал дрель! Минуточку, минуточку, Альварес упоминал скальпель, говоря о Сандрине. А про Мелани я ничего не знаю, и если принять во внимание все, что случилось потом… могло быть и холодное оружие, и дрель.

Не кровь ли Мелани я видела на своих руках?

Я опять набираю номер Альвареса.

Опять автоответчик. Может быть, они сейчас вместе со Спелманом у Кью. Я не могу сидеть вот так и бездействовать. Тогда Селина!

Не отвечает. А ведь она на дежурстве. Отправляю ей текст: «Позвони мне. Срочно».

В течение десяти минут шлифую ногти, и вот раздается звонок.

– Ало-о-о? – произносит она слабым голосом.

– Селина, ты знаешь, где Альварес? Это очень срочно.

Сдержанное сопение.

– Послушай… ты понимаешь… сейчас он очень занят, я хочу сказать, что с этой чередой убийств у него очень мало времени, ты согласна…

– Селина, я разыскиваю его не для того, чтобы пригласить на партию пинг-понга, а как раз по поводу этих убийств!

– Ха-ха-ха, как смешно! Да, ну ладно. Должна признаться, что у тебя склонность сходить с ума по пустякам.

– По пустякам? Убийца Натали шлет мне послания, а я, значит, схожу с ума по пустякам?!

– Да, но ведь эти послания…

– Мануэль Ривера, прикинувшись дератизатором, проникает ко мне в дом, а я схожу с ума по пустякам?!

– Но ведь нет уверенности…

– Уверенности, что дератизатор приходил?! – взрываюсь я.

– В том, что это был Мануэль Ривера, ты понимаешь? – лепечет она.

Провались ты пропадом, хотелось мне заорать в ее огромное ухо, утыканное пирсингом.

– Ну, а как насчет похорон? – меняет она тему. – Сколько ты даешь на венок? Двадцать, тридцать или пятьдесят евро? Большинство дают пятьдесят евро.

– Ладно, отлично, я тоже пятьдесят. Так что, Альварес где-то там?

– В прозекторской, там Кью и Спелман, – прошептала она таким сокрушенным тоном, словно сообщала размер трусов Папы Римского.

– Угу, понятно. Ты можешь с ним связаться и сказать, чтобы он мне срочно позвонил?

Я словно вижу, как она поджимает рот куриной гузкой и дергает свои кудряшки.

– Да, ко-о-не-е-чно.

– Ну, полагаюсь на тебя!

Мы кончаем разговор, недовольные друг другом. И я забыла ее спросить, говорил ли что-нибудь Альварес о том, каким предметом или предметами была убита Мелани Дюма. Но, конечно, я не стану ей перезванивать, ни за что не доставлю ей такого удовольствия.

Стивен. Может быть, он в курсе дела? Месье Всезнайка, коронованный в нашей больнице Месье Совершенство. Звоню ему. Не отвечает. Включается автоответчик. Он, конечно, уже спит… Похрапывает! Оставляю текст на его мобильнике.

Еще раз звоню Спелману. О чудо, он отвечает!

– Лейтенант Спелман у аппарата, – звучит его вежливый голос.

– Лейтенант, это Россетти, у меня есть кое-что для вас!

Вздох.

– Да? И что это?

– Орудие убийства.

Покашливание.

– Вы можете выражаться яснее? Только быстро, потому что у меня здесь люди.

– Результаты вскрытия Натали Ропп?

– Черт возьми, но откуда вы зна…

Он замолкает, откашливается.

– Все всегда выходит на свет, – говорю, чтобы его успокоить. – Так вот, вы помните наш разговор об этом рабочем, имя которого – почти точная анаграмма имени Ману Ривера? Ну, тот тип, который копался в моих вещах?

– Э-э, да, да, конечно… Да-да, уже иду! – бросает он невидимому собеседнику.

– Он забыл, а вернее, спрятал дрель в моей ванной. Дрель-отвертку, всю заляпанную кровью.

– Кровью? Что вы говорите?

– Кровью! После двадцати двух лет работы в больнице я в состоянии даже по пятнам тотчас определить кровь!

– И вы говорите, что этот тип, этот, как его…

– Эмманюэль Равье.

– Да-да, его имя вертелось у меня на языке. И вы говорите, что Равье забыл у вас дрель, заляпанную кровью?

– Вот именно.

– Ммм…

– Вы должны кого-нибудь прислать за ней, возможно, это и есть орудие преступление!

– Какого преступления?

– То есть как это – «какого преступления»? Разве у вас на руках нет трех нераскрытых преступлений?

Я почти слышу, как он размышляет.

– Ну, этот парень мог пораниться…

– Но вы ведь должны знать, пытали одну из жертв дрелью или нет!

– Учитывая, в каком состоянии их нашли, можно только сказать, что их пытали до смерти, – замечает он, словно размышляя. – Не хватает слишком многих… кусков, чтобы можно было с уверенностью перечислить все возможные орудия пыток, – объяснил он, выдувая воздух через нос. – Нет внутренностей, нет вагины, нет ануса… Ладно, я все передам капитану.

– И это все? У меня в ванной лежит дрель, покрытая кровью, которую наверняка спрятал Ривера и…

– Ривера уже арестован, – сухо прервал он меня.

Едва не роняю трубку.

– Что?!

– Ривера был арестован сегодня вечером в Барселоне. Драка в баре педиков, он размахивал разбитой бутылкой и клялся, что изнасилует ею патрона.

– Вот, вы сами видите, что он опасен.

– Мы никогда в этом не сомневались. Но дело в том, что это не ваш Равье.

– Откуда вы знаете?

– Потому что мы нашли в центральной картотеке отпечатки пальцев Равье, он был задержан несколько лет тому назад за кражу мотороллера. И его отпечатки не совпадают с отпечатками, которые прислали нам по факсу испанцы. А отсюда следует, что Равье – это не Ривера.

Я только и сумела что выдавить из себя, запинаясь:

– Но…

– Весьма сожалею, но именно сейчас (он особо подчеркнул «сейчас») я не в состоянии направить весь наш немногочисленный контингент на поиски дератизатора, который поранился дрелью…

– Но он ведь пропал!

– Россетти, этот Равье, возможно, извращенец и любит помастурбировать в трусиках своей клиентуры, но на сегодня он не является подозреваемым в тройном убийстве, тогда как Ривера – да! И Риверу мы поймали! Простите, – закончил он разговор и повесил трубку.

Они поймали Риверу. Подожди, Эльвира, сядь и поразмысли.

Эмманюэль Равье – не Мануэль Ривера. И что же отсюда следует?

а) Либо Ривера точно является убийцей, а Равье просто мелкая сволочь.

б) Либо Ривера невиновен, он просто жертва цепочки совпадений – психиатрическая больница, мерзкая рожа, сумасшествие, а вот Равье – настоящий виновник, и доказательством служит эта дрель, спрятанная за моей вентиляционной решеткой!

Я так орала, что вполне могла бы разбудить Сурка Стивена. У меня разболелась голова. Быстренько, принять две таблетки. И чего-нибудь расслабляющего. Где же коньяк? Болит голова, болят виски, сухость во рту. Неужели этот кошмар никогда не кончится?

Цепляюсь за нить рассуждений, как альпинист за конец веревки, как сказал бы Декарт. На самом деле за две перекручивающиеся нити. Красная нить серии убийств. Черная нить череды недоброжелательных поступков, совершенных против моей маленькой, но очень для меня ценной личности. Я их переплетаю, но, возможно, они совершенно не связаны друг с другом?

Если Ривера – который оказывается все же не Равье – был арестован вчера вечером, то он не мог сделать надпись на снегу в моем садике.

Возвращаюсь к Эмманюэлю Равье. Ведь это он рылся в моих вещах, мастурбировал в моей ванной, выпил мой коньяк, уничтожил мои мэйлы, спрятал у меня свою дрель.

Но все это только доказывает, Эльвира, что этот тип просто зациклился на тебе.

Он не серийный убийца.

Вот только кровь на дрели. И то, что он как бы случайно исчез… Три смерти за неделю, а Эмманюэль Равье исчезает в тумане моря голубом, оставив в моей ванной забрызганную кровью дрель… Как ни верти, подозрительное совпадение!

Но если Равье убийца, то кто же Ривера? То есть убийц двое?

Ну конечно, мирный южный городок наводнен убийцами, в это так легко поверить!

Остановись на существенных моментах, на фактах, не подлежащих сомнению:

1) Ты общалась в Интернете с убийцей Натали Ропп.

2) Мануэль Ривера – это психический больной, который подозревается в убийстве и с которым ты также переписывалась, когда он использовал свой ник Latinlover.

3) Эмманюэль Равье – который вовсе не Ману Ривера – спрятал у тебя окровавленный инструмент.

4) Рэй – лгун.

Ну ладно, ладно, на это плевать! И все же…

Нет, забудем на минуту о Рэе и о его заморочках и не будем связывать его с этим делом.

Жуткие убийства. Факты устрашения. И единственное общее звено между обоими направлениями – это то, что я переписывалась с Latinlover (интернетовский ник Риверы, предполагаемого убийцы). Остальное – это роковые случайности.

Бэбифон вызванивает «Get The Party Started» группы «Пинк Флойд», и я подскакиваю от неожиданности. Включаюсь с быстротой кобры, бросающейся на добычу.

– Дорогуша! – звучит пьяненький голос.

Че собственной персоной.

– Я раздобыл для тебя информацию… – шелестит его голос.

Информацию? Я уж и не помню, о чем его просила.

– Твой Lonesomerider…

Рэй! Помянешь волка…

– Тебе ни в жизнь не догадаться…

Ну, нет! Он просто злит меня, совсем как Селина. И я ненавижу, когда меня называют то милочкой, то дорогушей, это вульгарно!

– Он вовсе не представитель фармацевтической фирмы, – тянет он.

Да разродись же ты наконец, черт тебя возьми!

– Он работает в сфере информатики, – неожиданно заканчивает он.

Вот те на!

– Откуда ты это знаешь?

– У каждого свои секреты! Я же говорил, что у меня есть чудо-дружок, он вкалывает на фирме, предоставляющей ADSL – высокоскоростной Интернет. Он сумел выследить передвижение Lonesomerider. Фиксируя путь его машины. И, ты не поверишь, он вышел на компьютерную контору!

– Как это?

– Говорю же тебе, что твой Lonesomerider горбатится на фирме, которая сотрудничает с фирмой, где трудится Большая Ива.

– Рэй называет себя Большая Ива? – прокричала я, передернувшись от отвращения.

– Ой-ой, дорогуша, знаешь, так и оглушить можно! Большая Ива – это мой дружок. А Lonesomerider зовется Антони Ламарк.

Антони Ламарк.

Меня осенило:

– Так твоя Большая Ива и мой Lonesomerider работают в одной области?

– Молодец, вы выиграли флюоресцирующий презерватив со вкусом банана! Твой Lonesomerider горбатится на фирму «FreeX Computers», они находятся в Лавера́.

В двух сотнях километров отсюда.

Леонардо продолжает:

– Он их представитель, объезжает все заведения района и сбывает им модемы и абонементы. Правда, смешно, что твой неврастеник горбатится на «FreeX»?! Ха-ха-ха.

Я вежливо хмыкаю и благодарю, а он вновь напоминает об ужине. Мы неопределенно договариваемся на будущую неделю, и я отключаюсь, а он, довольный собой, напевает «Vinceremos».

Антони Ламарк.

Несколько раз повторяю это имя, перекатываю его на пересохших губах. Антони. Одновременно вспоминаются «Антони» Дюма и Антони Делон.[168] Этот обормот Рэй солгал мне! Он – дурацкий поставщик интернет-услуг!

Но зачем ему превращаться в представителя фармацевтической фирмы? Патологическая потребность врать? Или он приравнивает информатику к наркотику? Ты уж слишком далеко заходишь, душенька моя Эльвира Фрейд. Но кем бы ты ни был, мой дорогой Lonesomerider, твой кредит доверия только что рухнул сразу на двенадцать пунктов!

Я кровожадно кликаю и открываю свой электронный почтовый ящик. Смотрите-ка, действительно пришло сообщение от очаровательного Рэя-Антони.

– Где же ты, малютка? Мне так тебя не хватает. Ты помнишь, что уже завтра я приеду к тебе? У меня в машине припасена бутылочка шампанского двухтысячного года. Ах! Пить наконец с твоих губ, глядя тебе в глаза…

Трепло! Быстро отстукиваю:

– Шампанское! Как это романтично, Антони! Выпей же его за мое здоровье и утрись своим псевдонимом!

И – оп! – отправлено. Ненавижу, когда меня дурачат. Чувствую себя грустной, раздосадованной, покинутой.

И не потому, что он скрыл свое настоящее имя, что он неоткровенен. Существует масса людей, которые скрываются в Сети за чужими, заимствованными жизнями. Робость, стыдливость, осторожность и т. д. Этот распрекрасный Антони, может быть, всю жизнь мечтал быть представителем фармацевтической фирмы!

Тройная порция коньяку, полплитки черного шоколада. Рэй – компьютерщик по имени Антони Ламарк. Который работает в двух часах езды от меня. И, безусловно, отлично может меня вычислить. Или, точнее, идентифицировать человека, который подписал этот высокоскоростной абонемент и использует этот компьютер. То есть Святошу Стивена. Нужно его предупредить, чтобы он прогнал Антони, если тот сюда заявится.

Звоню ему. Автоответчик. Сколько часов в день спит этот мужик?!

– Стивен, это Эльвира, у меня маленькая проблема: возможно, некий тип явится меня искать. Это один из тех, с кем я переписываюсь в Интернете, ему удалось локализовать меня или, вернее, – я очень сожалею, – локализовать ваш абонемент, а значит, и ваш адрес. Во всяком случае, я не хочу его видеть. Поэтому скажите ему, пожалуйста, что вы просто не понимаете, о чем идет речь. Он решит, что ошибся, и пусть скорей убирается. Заранее благодарю вас тысячу раз и еще раз приношу свои извинения.

Надеюсь, что не очень запутанно. Мне неприятно просить Стивена, он месяцами будет к этому возвращаться, но что делать?

Компьютерщик. Это слово связано с дополнительными неприятными ассоциациями: кто-то влез в мой компьютер и кто-то другой угрожал, воспользовавшись компьютером женщины, которую он в тот самый момент убивал.

Довольно, Эльвира, это не Рэй-Антони спрятал у тебя дрель, понятно?! Не он, а Полоумный Маню, которого замели в Барселоне, значит, он не Latinlover. Рэй-Антони и есть Рэй-Антони, один из тысяч мужиков, которые, придумав себе имя, порхают по жизни в поисках свеженьких плотских удовольствий или родственных душ.

Положу дрель обратно в тайник, предварительно завернув ее в герметичный пластиковый пакет, которые я таскаю из больницы: они очень удобны для заморозки.

Коньяк, шоколад. Неясное ощущение тошноты. Даже не знаю, который час. Чувство голода. Пицца. Микроволновка. Снег уже не падает. Тяжелые черные облака. Проблески молний. Потребность в тепле, в любви, в нежности. Пицца, я укуталась и лежу на диване, под шотландским пледом, горят свечи-дзен, по телику чемпионат по фигурному катанию, большой разделочный нож на низком столике. Оцепенение. Уснуть.

Разрез 9

Стихотворение:

Снег падает.

Сгустки крови.

Птица в клетке дрожит.

Убийство, easy-кожа, поэзия, связанная… Исколотая,

Искусство кожи. Жирная кожа, повисшая кожа,

Полотнища кожи. Шлепанцы из беличьей кожи.

Шлепанцы из живой плоти.

Моя нога в шлепанце в твоей вагине,

повинен,

Но этот размерчик

мне не подойдет, чик! –

И я увеличу вход.

Птица в клетке дрожит. Я дышу на ее перья –

Запах подземелья.

Она прошла совсем рядом, рада выставить свою плоть

Напоказ, раз! – и ее отбивная готова нанизаться

На мой шампур.

Дешевый гламур.

Ева

из моего вспоротого чрева,

Я засыплю тебя землей

в могиле, вырытой мной.

Глава 9

Пятница, 27 января – вечер

Похороны состоялись сегодня утром. При ярком солнце. Казалось, что снег нам только приснился. Оставалось всего несколько наледей в темных углах. На пальмах, совсем как в стихотворении, вяло колебались листья.

Я проснулась взволнованная, потому что всю ночь видела плохие сны: за мной гонялся какой-то тип в маске и с топором в руках, с блестящим топором, вроде тех острых блестящих топоров, которыми всего за десять секунд по часам могут вам отсечь и руки и ноги. Я проснулась и рывком села в постели, обливаясь потом, с бешено бьющимся сердцем. Какой ужасный кошмар!

Остаток ночи мне снилось, что я опаздываю в школу, что умираю от желания сделать пи-пи, но у меня ничего не выходит, что я разгуливаю нагишом перед своими хохочущими коллегами. Бесполезно говорить, что, проснувшись после такой ночи, притом что днем перспектива похорон так страшно убитой женщины, ты отнюдь не бурлишь энергией. Зазвонила «Бетти Буп» и сообщила, что сейчас 08.01, пятница, 27 января, я едва не влепила ей оплеуху.

Я простояла десять минут под душем, растираясь освежающим и успокаивающим гелем с лавандой, потом – маска с эфирными маслами, смягчающий крем для ног, четверть часа глубокого дыхания под пение Анастасии и в завершение вспрыскивание дозы вентолина, потому что мне страшно давит грудь. Профилактический антигистаминный препарат, чтобы подавить аллергию, потом мои обычные таблетки плюс три капли ривотрила – снять нарастающую нервозность, мой костюм цвета антрацита, зеленая парка – вот я и готова.

Стивен Безупречный заказал такси. Мы вместе ждали его перед домом, я прижимала воротник парки к щекам, сильный колючий холод, ледяной ветер, был момент, когда я едва не сказала таксисту, чтобы он отвез меня обратно домой, у меня кружилась голова, ни малейшего желания идти за закрытым гробом несчастной Натали, видеть ее плачущего мужа, разговаривать с коллегами, которые действуют мне на нервы, находиться на улице, быть выставленной на всеобщее обозрение, думать, что убийца, может быть, находится среди нас, что его глаза прикованы к моему затылку, а рука в кармане сжимает скальпель и губы кривит улыбка в предвкушении удовольствия.

В такси мы рта не раскрыли, казалось, Стивен нервничал не меньше меня. А таксист был неиссякаем, всю дорогу он засыпал нас увлекательными замечаниями о погоде, об Олимпийских играх, о телепрограммах, о незаконной иммиграции и о Единой Европе, и все это на фоне оглушительной радиопередачи с наложенными аплодисментами. Не выдержав, я спросила, не считает ли он, что ветеринарные пистолеты, выпуливающие ампулы с анестезией, нужно пустить в свободную продажу. Непрерывно чавкая жвачкой, он тщательно взвесил вопрос, а потом проорал: «Ну конечно, черт побери, тогда, если какой-нибудь болван давит вам на психику, то в пару секунд можно заткнуть ему глотку!» Я ответила, что мне нечего возразить.

К счастью, машин было немного. Впервые в жизни я была рада, что так быстро оказалась на кладбище.

Все были в сборе. Селина в обтягивающем черном платье и плаще цвета бордо; Альварес в черной кожаной куртке; Спелман в темно-синем костюме, с перекинутым на руку пальто; доктор Симон в замшевой куртке, угрюмый, небритый, его красивые голубые глаза обведены синими кругами; Мадзоли в джинсах, в свитере и в бежевом габардиновом пальто («Людей не хоронят в джинсах!» – шепнула мне Селина); Даге в тренче от Армани, цвета сажи; доктор Вельд и его супруга, он – в строгом темно-сером классическом костюме, она – укутанная в накидку цвета ржавчины; чопорный и бравый директор больницы в строгом черном пальто, и все прочие коллеги – разнообразный набор пуховиков, парок, вязаных шапочек, грустных мин и обыденных замечаний.

Гроб доставили из соседнего здания, все обернулись, когда он появился на повороте кипарисовой аллеи; его несли четверо служащих похоронного бюро; черный лакированный ящик покачивался на фоне ультрамаринового неба. Я никогда не встречалась с Луи Роппом, мужем Натали. Кругленький бородатый человечек в мешковатом синем плаще, он шел с опущенной головой позади кортежа об руку с суровой старой дамой, которая, вероятно, была его матерью и смотрела на присутствующих так, словно не могла успокоиться, что ее невестка оказалась такой дурой, что дала себя убить и тем самым причинить всем беспокойство.

Врачи подошли пожать вдовцу руку, директор рассыпался в выражениях соболезнования, простые смертные ожидали, переминаясь с ноги на ногу, с тем смущенным и грустным видом, который люди принимают на похоронах.

Кажется, у Натали Ропп не было ни близких друзей, ни родни, кроме двух дам неопределенного возраста, которые неловко держались в сторонке, и еще какого-то типа лет тридцати, пришедшего с опозданием, – фиолетовая парка, мотоциклетный шлем под мышкой; он прошептал Симону: «Я ее крестник, но мы не виделись много лет, знаете, как это часто бывает…» Луи Ропп слегка кивнул ему и сосредоточил все внимание на гробе, который раскачивался над открытой могилой.

Ее обращение к киберсексу и виртуальному сообществу пользователей Интернета объяснялось, вероятно, одиночеством.

Точно как у тебя, старушка.

Никакого священника, никакого чтения Священного Писания, просто опустили в яму, крестное знамение со стороны мужа, розы, которые нам роздали служащие похоронного бюро, чтобы мы бросили их на гроб, молчаливое шествие друг за другом, я всегда боюсь в таких случаях споткнуться и скатиться в яму.

Луи Ропп не плакал, он был красен и постоянно сопел, старая дама покашливала и, покачав головой, отказалась взять протянутую ей розу.

Селина дошла, вихляя бедрами, до самой могилы, словно это был кастинг на «Даму с камелиями», Альварес и Спелман стояли в сторонке, молчаливые, окаменелые, со скрещенными руками, настороженные, Стивен Задумчивый бросил цветок, а потом, скрестив руки, опустив голову, вернулся на свое место. Даге беспрестанно смотрел на часы и болтал mezzo-voce[169] с супругой Вельда, которому надлежало бы следить за их шушуканьем, вместо того чтобы нашептывать что-то на ухо нашему ненавистному директору, Симон в это время нервно поглаживал рукой волосы, а Мадзоли, стоя с закрытыми глазами, казалось, вот-вот заснет.

Когда принесли цветы, Селина подтолкнула меня локтем, чтобы я полюбовалась нашим венком, классическим венком на подставке, белым с зеленым, с лентой «Коллеги и друзья по больнице образцовой медсестре». Образец за 400 евро. Он был больше, чем венок от дирекции. Муж заказал ветку цвета семги, желтого и белого, «Моей покойной супруге» (за 140 евро), а от обеих престарелых дам было что-то вроде оранжевой подушки-шара, «Нашей дорогой племяннице» (90 евро). Крестник ограничился траурным лилово-розовым букетиком за 40 евро, я видела и его, и все остальные в каталоге в Интернете.

Пожатие рук, шелест поспешных выражений соболезнования, обе тетки прижимают к глазам платочки, Луи Ропп, не отрывая глаз от своих прочных кожаных ботинок, благодарит едва слышным голосом, его мать поджимает губы, один из служащих похоронного бюро зевает, прикрываясь рукой.

А потом, тихонько переговариваясь, все разошлись. Одним словом, похороны на скорую руку под негреющим солнцем. Я подумала о Сандрине Манкевич и о Мелани Дюма, которых, вероятно, похоронили здесь же. Об их безутешных семьях. Об этих, так быстро последовавших друг за другом трех гробах. Должно быть, Стивен подумал о том же, потому что прошептал:

– Мелани Дюма на аллее «Е». Я спросил при входе у сторожа. А Манкевич на аллее «I». Это ужасно.

Я согласилась. За несколько дней три женщины ушли в могилу по вине какого-то психопата, нуждающегося в свеженькой крови.

Нас обогнали Альварес и Спелман, и мне показалось, что Альварес выглядел постаревшим и озабоченным. Он кивнул мне, у него были круги под глазами и бледный цвет лица. Спелман непрерывно поглядывал направо и налево, словно убийца с пилой в руках мог вдруг возникнуть среди кипарисов. Выглядел он тоже неважно. На них, наверное, наседает начальство, чтобы получить быстрые результаты. Сумасшедший убийца, за две недели зарезавший трех женщин в маленьком городке, где всего-то 70 000 жителей, – такое не проходит незамеченным. Пресса сорвалась с цепи, психоз с безудержной быстротой охватывал город.

– Ничего нового? – спросила я, увязавшись за ними.

– К сожалению, – ответил Альварес, растирая обеими руками лицо. – Нам остается только давить Риверу, как лимон, в надежде, что это все же он.

– А версия, что он подражает Потрошителю?

– Подражает этот псих Потрошителю или нет – что от этого меняется? – отмахнулся он от меня, словно хотел сказать «отвяжитесь же наконец». – Важно то, что он охвачен ненавистью, – продолжал он. – Ну а эти байки насчет подражания… Вы ведь знаете, что я об этом думаю. Дайте в руки психопату скальпель, укажите ему возможную жертву и можете быть уверены в результате, – заключил он, сжимая кулаки.

– В самом деле… А кстати, этот тип с дрелью, он приходил за ней? – спросил Спелман насмешливо, как мне показалось, поглядывая на меня своими серо-голубыми глазами.

Я пожала плечами:

– Нет. Но, правда, вам следовало бы прислать кого-нибудь для ее осмотра.

– А вам не кажется, что мы, как бы это сказать… несколько перегружены работой? – проворчал, обернувшись, Альварес.

Спелман сделал жест, что сам он ничего не может сделать, и они устремились вперед.

От злости и обиды у меня сжало горло, но что было делать? Умолять, чтобы они занялись моим случаем? И это в тот момент, когда только что убиты три женщины?

Подойдя к стоянке, Альварес замедлил шаги, и я увидела, что он наблюдает за врачами, садившимися в свои машины. Потом, нахмурившись, он что-то нацарапал в своей записной книжке. Затем вырвал листок и протянул его Спелману, который молча кивнул и отошел, чтобы вполголоса поговорить по телефону. Селина подошла к Альваресу и нежно коснулась его затылка, а тот пожал плечами, потому что она прервала его размышления. Она закусила губу и направилась ко мне.

– Просто закоченела! И как все это грустно! – сказала она.

– Веселые похороны случаются довольно редко, ты согласна? – заметила я.

– Ты и впрямь балда, – фыркнула она в воротник плаща.

– Они совсем выдохлись, – продолжала я, указывая подбородком на обоих фликов.

– Они уже на ногах не держатся, – согласилась она. – Сегодня рано утром прибыл Ривера. Сейчас они будут его допрашивать. Но Рики думает, что это не он. Из-за М.О.: Ривера замешан только в мужских драках с поножовщиной.

Лейтенант Селина, новобранец NYPD.[170]

Но это должен быть Ривера. Должен, потому что иначе…

– И все-таки странно думать, что этот сумасшедший находится, может быть, здесь и разглядывает нас, чтобы выбрать следующую жертву, – продолжала она, сложив губы в куриную гузку.

«Выбрать следующую». Я вздрогнула. Селина – маленькая брюнетка. А я – высокая блондинка.

И вдруг я осознала: как Мелани, Сандрина и Натали. Высокая блондинка, полная, с карими глазами. Нет, сейчас мои волосы не видны, на мне шапочка. Теперь и я украдкой поглядывала через плечо. Альварес и Спелман, прислонившись к киоску с цветами, ожидали, чтобы люди разъехались. Странно, должно быть, продавать цветы исключительно для покойников. Продавать цветы, когда знаешь, что тот, кому они предназначаются, никогда их не увидит, никогда не понюхает. Цветы, которые будут положены на каменные плиты и увянут над разлагающимися телами покойников.

Я подумала, есть ли цветы на могилах Мелани и Сандрины.

– Я возвращаюсь с Софи, тебя подвезти? – спросила Селина.

– Нет, у меня здесь родственники, – ответила я с неопределенным жестом в сторону аллей, укатанных гравием. – Положу им цветы.

И я вошла в магазинчик, покрутилась среди цветов и выбрала два букетика простеньких фиалок, а когда вышла, то все уже уехали.

Аллея «Е» начиналась в двадцати метрах справа. Я пошла по ней с таким чувством, словно совершаю что-то предосудительное. И неприятное сжатие в области солнечного сплетения. К счастью, высокие стены и ряды частых кипарисов смягчали ощущение, будто я выставлена наружу, на широкий простор. Я предпочитаю укрытые пространства, вот как это. Не хватало только крыши, чтобы создалось впечатление, что это внутренний садик. Патио для мертвых.

Могилу я заметила сразу. Там лежали свежие цветы, а розовый гранит блестел. Я подошла с тяжелым сердцем. Никакой эпитафии, только имя, Мелани Дюма, и даты ее короткой жизни, написанные под именами Августины Дюма, 1888–1967, и Жан-Поля Дюма, 1928–1997. Ее бабушка и отец? Да разве это важно? Я положила свой букетик фиалок. Глубоко вздохнула и пошла обратно. В направлении аллеи «I».

Там был черный прямоугольник, на котором лежал крест из роз, почти совсем увядших. Большой крест за 450 евро, красные розы и гипсофилы. С лентой: «Нашей дорогой дочери от любящих родителей». Я почувствовала, что у меня сжалось горло, казалось, меня сейчас вырвет. Перед глазами плясали маленькие золотые буковки «Сандрина Манкевич, 16/08/1980 – 09/01/2005». Тяжело дыша, я повернула в сторону выхода, пытаясь сосредоточиться только на скрипе гравия под ногами, на чириканье воробьев.

Что за болезненное любопытство толкнуло меня пойти к этим могилам? Неужели я вхожу в постоянно расширяющийся круг мерзких любопытных зрителей вроде Че? Неужели я тоже буду искать в Сети те отвратительные сайты, где любуются смертями, кровью, аутопсией или зрелищами несчастных случаев?

Что-то связывало меня с этими женщинами. Может быть, сопричастность их незащищенности? Это незнакомое мужчинам чувство, что ты являешься потенциальной жертвой и в человеческих джунглях должна постоянно находиться начеку.

На обратном пути я снова взяла такси; пробуждалась сильная мигрень, возникало неосознанное желание плакать.

Я, должно быть, крепко спала, потому что четверть часа тому назад внезапно проснулась в полной темноте, распухший язык, тяжелые веки. Быстренько зажгла повсюду свет, выпила большой стакан холодной воды, включила радио и с удивлением обнаружила, что мои наручные часы показывают двадцать два часа! Я проспала весь день, уже давно стемнело, это все из-за этих чертовых таблеток, но как без них обойтись? На окне снежные узоры. И луна строит мерзкую рожу.

Звонок разрывает черепную коробку. Телефон? Нет, входная дверь дома.

Запахиваю полы пеньюара, сую ноги в домашние туфельки. Снова звонок. Длинный настойчивый звонок. Опять папаша Моран? В такой час?! Или же…

Хватаю нож. Умираю от жажды. И от страха. Крадучись подбираюсь к своей двери, а звонок снова звонит. Это ко мне и к Стивену. Который не отвечает. Короткая пауза. И в тот же миг мой телефон выводит «Memory of Love». Вздрагиваю. Я не могу ответить, потому что притворяюсь, что меня нет дома. Через две минуты – сигнал о поступившем сообщении. Скорее в камин.

– Дорогуша, это опять я, у меня есть для тебя новость super-hot!

Леонардо, он перевозбужден. Сжимаюсь, словно в ожидании удара. Что он еще выдаст?

– Ламарк тебя разыскивает.

Что?!

– Э-эй, дорогая, сними трубку! Ты что, все еще не вынула из ушей затычки Quies, или что?! Мне только что звонил Большая Ива. Представь себе, как раз в то время, как он разыскивал Ламарка, Ламарк разыскивал тебя! Ну, точно как мы.

Моя рука сжимается на ручке ножа.

– Это слишком долго объяснять, я скажу тебе кратенько: Ива вступил в контакт с Ламарком под каким-то предлогом, они поболтали, и Ламарк сказал моему Иве, что он по сумасшедшему запал на одну интернет-бабу и вот уже целую неделю пытается найти ее адрес!

Снова пауза.

Звонок. Черт подери, наконец! Я бегу в ванную, подхожу к окошечку, откуда видна улица. Краем глаза выглядываю. Перед домом под фонарем припаркован серый универсал. Какой-то тип, повернувшись ко мне спиной, ходит туда-сюда.

Меня преследует голос Леонардо:

– Ты уверена, что ты не под наркозом?

Важно, кто этот тип.

Высокий блондин с сигаретой.

– Все так и есть, как я тебе говорю, – надрывается Че, – он тебя нашел!

А?

Тип оборачивается. Высокий блондин интеллигентного вида.

– У него твой адрес и все такое! Ладно, перезвони, когда вернешься на землю.

Щелк.

Дзы-ы-ынь. Вздрагиваю помимо воли.

Блондин с сигаретой бросает окурок, давит его своим темно-синим мокасином, явно нервничает. На нем хорошо сидящие джинсы, под черной паркой бежевый свитер с воротником. Он смотрит на фасад дома, и я, удерживая дыхание, вжимаюсь в стену.

Он все же нашел мой адрес. Блондин с сигаретой, фотографией которого, присланной по Интернету, я любовалась на досуге, закуривает новую цигарку, злобно бьет по переднему колесу своей тачки. Интеллигент, но в прекрасной физической форме. А я просто страшила, если верить зеркалу. Глаза опухшие, ненакрашенные, сама непричесанная, лицо оплывшее, талию опоясывают жировые складки, брови не выщипаны, вислые тусклые волосы, зловонное дыхание, нет, нет и нет, никто не увидит меня в таком виде! А особенно этот поганый лгун.

А если он простоит здесь весь вечер?

И всю ночь?

Если он будет стоять здесь до тех пор, пока я не выйду?

Не могу вспомнить, дежурит сегодня Стивен или отдыхает?

Тишина. Подкрадываюсь к окну. Машина здесь, но никого не видно. Подкрадываюсь к двери, тихонько открываю ее, выскальзываю в коридор, прикладываю ухо к входной двери, слушаю. Может быть, он отъезжает?

Бум-бум-бум!

Сопровождаемый воплями град ударов ногой по дверной раме.

– Есть кто-нибудь? Э-эй, отвечайте!

Красивый баритон, полный теплых живых ноток.

Быстро отползаю назад в свою нору. Ох, только бы Стивен был дома и уже получил мое сообщение, только бы он велел ему убираться прочь.

Но все же Бог любит меня, когда не занят решением мировых проблем! Мне кажется, что я слышу голос Стивена по домофону:

– Да? Что вы хотите?

– Я ищу Эльвиру, – заявляет Рэй-Антони хриплым голосом.

– А вы знаете, который час?

– Это очень важно!

Вздох. Потом биканье, которое открывает замок двери.

Рэй-Антони бросается на лестницу, полы его парки задевают стены. Дверь Стивена открывается.

– Простите, но я не понял цели вашего визита… – заявляет наш национальный простофиля.

– Эльвира!

– Эльвира? Какая Эльвира? Я не совсем понимаю…

– Я был в больнице, поэтому не валяйте дурака!

– Попрошу вас, месье, оставаться в рамках.

– Эльвира, с которой я переписываюсь уже много недель…

– Здесь нет Эльвиры. А теперь уходите, или я вызову полицию.

– Вот это новости! Вы видите эту распечатку? Вот, разве это не идентификационный код вашей машины, а? А вот это? Это не фото Эльвиры?

– Здесь какое-то недоразумение… И вы не гестапо, чтобы без всяких на то прав преследовать своих корреспондентов. Сеть, месье, – это синоним Свободы, а не Инквизиции. Убирайтесь!

Молодец, Стивен Смелый!

– Черт подери! – огрызается выведенный из себя Рэй. – Кончайте втирать мне очки…

Дурацкая сирена «скорой помощи» мешает мне услышать дальнейшее, я различаю только возгласы, а потом дверь Стивена сильно хлопает, пин-пон-пин-пон. Оглушительно…

И ничего больше. Кажется, все успокоилось.

Надеюсь, что Стивен сумел убедить его и он больше не вернется. Ну какой же подлец этот Рэй! «Не втирайте мне очки»! Ну а мне можно вешать лапшу? Честное слово, непорядочность мужчин просто завораживает! А если я вовсе и не хочу видеть его во плоти? Что, может быть, есть такие обязательства, что необходимо лично встречаться со всеми своими корреспондентами? Провались ты, Рэй-Антони, провались ты со всеми своими жалкими компьютерными игрушками! Кончено, Эльвира – Отдых Воина. Я не твоя вещь.

Я почти раскаиваюсь, что не влепила ему по морде. Вот если бы я успела причесаться и накраситься…

Он больше не будет мне писать.

А все-таки мы с ним здорово веселились.

Хватит, хватит, хватит!

И снова воркует Бэбифон. Я беру трубку, опасаясь, что это Рэй-Антони разыскал мой номер. Какое облегчение, это Стивен.

– Он уехал? – спросила я дрожащим голосом.

– Не волнуйтесь, я выставил его вон и надеюсь, что больше он не вернется. Крайне неприятный тип.

Шмыгаю носом и замечаю, что плачу. Стивен Бесчувственный переходит от заботливости к подозрительности:

– Но, Эльвира, строго между нами, что такое вы ему сделали, чтобы привести в подобное состояние?

– Да ничего! (Всхлипывания.) Мы переписывались, вот и все.

Теперь тон откровенно осуждающий:

– Сообщения… хм… эротического… м-м… содержания?

– И вовсе нет! Он писал мне, что влюбился. Романтические сообщения, да, чисто романтические сообщения!

– Всем известно, что Интернет полон извращенцев, – нравоучительно добивает он меня.

– Но ведь нельзя же всех подозревать и жить затворницей!

На другом конце провода подозрительное молчание.

– Но если этот мужчина и вы… ну, я хочу сказать… вы понимаете… то почему вы не захотели его принять?

– Еще рано, еще слишком рано! – простонала я, утирая щеки.

– Слишком рано? – повторяет бестолковый Стивен Извечное Мужское Начало.

– Я еще была не готова, вам этого не понять, он должен был дать мне время! – завершаю, исчерпав все аргументы.

Стивен покашливает.

– Хм… В следующий раз будьте поосторожнее, – заключает он, – вы поставили меня в затруднительное положение. Да, кстати! Месье Моран хочет забрать инструменты, которые забыл у вас его служащий. Я могу спуститься за ними?

Дрель! Нет, не отдам, это мое единственное доказательство!

– Я знаю, но у меня ничего нет, он, должно быть, ошибся.

– Да? Странно. Он был абсолютно уверен в этом факте.

Ну кто говорит таким языком, кроме героев романа?!

– Возможно, но факты опровергают его уверенность, – ловко нахожусь я с ответом.

– Посмотрите еще раз, – настаивает он, – бедняга был очень расстроен.

Говорю: «Да, да», одновременно думая: «Нет, нет». Мне совершенно наплевать, что «бедня-я-га расстроен». В данный момент меня интересует только судьба Эльвиры.

Я еще раз благодарю его за Рэя, потом вешаю трубку. Тайком подхожу к окну. Сердце ёкает: машина все еще здесь. Боже мой, но ведь это означает, что он бродит поблизости! И нельзя открыть окно, чтобы закрыть ставни: если он прячется возле окна, то схватит меня за запястья, словно монстр, вылезающий из-под кровати в каком-нибудь фильме ужасов. Конечно, проникнуть в дом ему помешают решетки, но мне бы не хотелось почувствовать его руки, сжимающиеся на моем нежном горле.

Задернуть красные бархатные шторы.

Вероятно, он не поверил Стивену и поджидает, чтобы я вышла. Хитер этот Рэй-Антони Ламарк! Но у меня нет никакого желания выходить ни сейчас, ни в ближайшие сутки.

Но когда Стивен уйдет на работу, тот поймет, что я одна и беззащитна в пустом доме. Он взломает дверь и… А ты вызовешь фликов, Эльвира, и хоп, они захватят его раньше, чем он кончит тебя насиловать.

Если они соизволят приехать.

Меньше чем три недели назад какой-то одержимый пьяница прикончил двух женщин молотком, а ведь сосед вызвал полицию, услышав крики. Но флики, загруженные работой, подумали, что это просто нарушение ночной тишины. Они промедлили и приехали только через три часа, уже по требованию других соседей. Я вовсе не хочу умереть из-за проблем с нехваткой персонала в полиции.

Еще один быстрый взгляд. Этот проклятый «универсал» не сдвинулся ни на йоту. Где же там прячется Рэй? Лгун! Мерзавец! Эльвира до тебя доберется! Словно под огнем противника, я переметнулась к своей двери, прильнула к глазку: коридор пуст, уф, он точно ушел.

Если только…

Я извиваюсь перед глазком, так чтобы увидеть начало лестницы. Нет, все в порядке, никто там не прячется. Но смотри-ка, на третьей ступеньке что-то валяется. Что-то похожее на кожаную записную книжку. Может быть, ее потерял Рэй-Антони? Я закусываю губы, чешу подбородок, прежде чем решиться приоткрыть дверь. Согнувшись пополам, в три прыжка я добираюсь до ступеньки, подбираю записную книжку и быстро возвращаюсь к себе. Закрываюсь на все запоры и сворачиваюсь клубочком на диване. Куда же я положила нож? Приподнимаюсь, на четвереньках обыскиваю комнату, где же этот проклятый нож? Ну какая же я дура, он ведь у меня в кармане, сев на него, можно было и артерию себе вскрыть, от всех этих событий я просто теряю голову.

Ну вот, нож на диванной подушке, записная книжка на коленях. Только это не записная книжка, это что-то вроде бумажника для визиток, с пластиковыми отделениями внутри, достаточно тонкий, чтобы сунуть в карман, в задний карман брюк, как это делают три четверти мужиков. Идеальное место для карманников. Да и потерять запросто. Глубоко вдыхаю и открываю его.

Бумажка с тарабарщиной по информатике, где можно различить обрывки фраз: «Провер. ICQ и IRC», «такое впечатление, что на мою машину, несмотря на файервол, установили сниффер», «этот мерзавец Latinlover использует анонимный возврат почты».

Я взволнована до глубины души. Он действительно старался его вычислить. Он и впрямь за меня держится, а я, руками Стивена, выставила его на улицу. Стоп, сентиментализм не пройдет.

Квитанции об оплате банковской карточкой. Его фотография на пляже, купальные трусы, грудь колесом. Ты совсем недурен, Рэй-Антони. Мускулистый. Грудная клетка, которую хочется ласкать. Руки, которые могут переломить вас надвое, как тонкую соломинку. Моя фотография. Та, которую я послала ему по мэйлу, о-ля-ля, какая я здесь безобразная, и чего это я послала ему этот ужас? Его водительские права. Посмотрим: Антони Ламарк, родился 20 июня 1961 года в Га, права получены 15 июля 79-го. По достижении 18 лет. Фотография на документе молодого Антони, непокорная прядь, на шее длинные волосы, такой хорошенький, что съесть хочется.

Прохвост!

Вырезки из газет, выдержки из статей, относящихся к его работе: код источника, деймон, программное обеспечение и т. д. Листочек, который, наверное, сто раз складывали и разворачивали. Разворачиваю.

Мои мэйлы. Напечатанные в порядке получения. Разворачиваю, странное чувство, я полная идиотка.

Он не добавил комментариев, разве что иногда знак вопроса или восклицательный знак на полях.

Этот мерзавец почти растрогал меня! Продолжим.

Другая вырезка из газет. Немного расплывчатый групповой портрет людей в белом. Заголовок. «Убитая медсестра вела двойную жизнь». Одно лицо обведено красным карандашом.

На меня смотрит Натали Ропп. Старомодная завивка-перманент. В статье написано:

«Днем – уважаемая старшая медсестра, ночью – искательница приключений, сотрудница психиатрического отделения была постоянной посетительницей самых забористых форумов в Интернете, сообщает ее муж, все еще находящийся в состоянии шока».

Смотрю на дату: статья вышла сегодня утром в одной из тех газетенок, что специализируются на нездоровых инсинуациях. Может быть, если уж ее муж сам подтверждает, что она рыскала по Интернету, то Альварес соизволит наконец вспомнить то, что я говорила ему о сообщениях, полученных мною в ночь ее смерти.

А зачем Рэй вырезал эту статью? Какой процент вероятности, что Рэй – это МЭН? Смешно. Как в серии «Z», когда героиня замечает, что все ее собеседники по Интернету знают друг друга и живут в одном и том же географическом районе и что на самом деле это вроде бы БигМегаЗаговор Big Brothers Маркс, чтобы свести ее с ума и захватить Сокровища Тамплиеров, неизвестно кем спрятанные в ее Маленьких Трусиках.

Итак, Рэй это не МЭН. МЭН – это какой-то сексуально озабоченный коммивояжер, который соблазнил Синди-Натали. Впрочем, я считаю, что МЭН даже и не существует. Это, если позволительно так выразиться, фантазия чистой воды. Если только…

Мне на память пришла одна фраза Синди: «Я встретила МЭНА по дороге в аптеку». И я сразу тогда подумала об аптеке, расположенной возле парикмахерской. Но теперь, когда я знаю, что этой парикмахерской, как и Синди, не существует, – что за нелепая идея выдумывать еще одну парикмахершу! – я считаю, что настоящая Синди, то есть Натали Ропп наверняка имела в виду больничную аптеку, вы меня понимаете?

Но надо ли уточнять, «настоящая» Синди или «настоящая» Натали? Ведь «настоящая Синди» – это пустой звук, раз «просто Синди» не существует.

И «настоящая Натали» тоже ничего не значит, потому что не существует Натали ненастоящей, а значит, единственно правильно – Натали Ропп.

Отлично, Эльвира, парадокс существования настоящей/ненастоящей Синди-Натали безусловно увлекателен для толпы твоих поклонников, но на этом и остановимся, согласна?

И если вернуться к упоминанию об этой аптеке, то кольцо вокруг больницы сжимается, а если учесть, что вход в аптеку для посетителей запрещен… то МЭН, если он только существует, явно принадлежит к больничному персоналу?

Хм, да… нить рассуждений распадается, я почти теряю ее. Не могу больше думать. Голова кружится. Диск с тихой латиноамериканской музыкой. Мамбо. Как в «Вестсайдской истории». «Мамбо, мамбо». Красные бархатные шторы аккуратно задернуты, танцующей походкой пересекаю комнату, пытаясь забыть о мигрени, но она-то меня не забывает. Приняла две таблетки, теперь жду.

Мамбо! Пытаюсь принять величественную осанку, как Кармен Миранда с ананасами на голове, жаль, что сейчас зима и в холодильнике нет ананасов, но продолжаю, сохраняю в равновесии на голове прелестную розовую подушечку. Удается не очень. Возможно, ананасы устойчивее, чем диванные подушки? Кого бы спросить? «Алло, Альварес, что вы думаете об устойчивости розовых диванных подушек, когда танцуешь мамбо?» Или же позвонить Рэю, этому несуществующему Рэю. Месье Антони Ламарк. «Как я тебе нравлюсь больше, Рэй, с ананасами или без?»

Чувствую, что больше не выдержу. О-ля-ля, меня все раздражает, мои нейроны, как хомячки под действием амфетамина, с трудом выполняют свою работу. Шардоннэ. Шардоннэ. Шардоннэ. И еще две таблетки. За окнами почти полная луна. А я танцую. Встает луна, и я танцую. Прищелкиваю в такт пальцами и не хочу ни о чем думать. Только танцевать. Танцевать.

Разрез 10

Сжимаются тиски. Сжимают, тискают, впиваются

Накрашенные когти подобно хищной птице,

Что клюет мне душу. Лишь газонокосилка

Меня защищает, птиц рассекает.

И я кружусь вокруг Нее. Я замыкаю круг. Ее смерть –

Мое избавление. Она – сотворение Ада. Смраду

И тленью подобен сладковатый запах ее тела.

Ее размалеванная кожа – лишь лохмотья,

Прикрывающие внутренности. Надо все проветрить,

Все отмыть, все отскоблить, все вычистить, выбросить,

Санировать, дезинфицировать.

Всегда уничтожать грязь.

Она не знает, что часы ее сочтены

И минуты вычислены точно.

Порочность

Затягивает прочно

Петлю на ее шее.

Босыми ногами она отплясывает

Тарантеллу на убежище моих тарантулов.

Я убью ее, сниму с нее мягкую кожу так же нежно,

Как с персика. Я разрежу ее на части, истекающие

Кровавым соком. Она предстанет очищенной

Перед входом в мое жилище.

Глава 10

Суббота, 28 января – днем

Резкое пробуждение, мне снилось, что какой-то тип с резиновым лицом насильно целовал меня, и его резиновый язык погружался в мое горло, и я понимала, что это что-то вроде хобота, который стремится высосать мои внутренности, высосать мои кишки, опустошить меня. Неужели это галлюцинации!

Какая отвратительная ночь, состоящая из пробуждений и кошмаров, я заснула только около шести часов! Ощущаю себя совершенно измученной, во рту горечь, и такое ощущение, что я старая половая тряпка, повешенная на гвоздь для просушки. Усталая и обескураженная.

Рожа омерзительно жеманной «Бетти» сообщает, что сейчас 13.30, суббота, 28 января. Когда-нибудь я отправлю ее в мусорное ведро. Чувствую себя злющей и угрюмой.

Колющая боль при выдохе. Постепенно осознаю, что меня разбудило чириканье Бэбифона.

На экране появляется «Селина».

– В чем дело? – откликаюсь не очень любезно.

– Они вот-вот его арестуют! – задыхаясь, отвечает она.

– Кого арестуют? – бормочу я ошеломленно.

– Да убийцу, шляпа!

– А мне казалось, что Ривера…

– Это не Ривера, относительно убийства Сандрины у него алиби.

– Да он и глазом не моргнет, наплетет что угодно!

– Здесь все не так: он был в кутузке за нарушение общественного порядка.

– Что? Ну просто комедия! И никто не проверил раньше его передвижений?

– Несогласованность работы сотрудников, – усмехается она. – В тот день, когда поступило объявление о розыске, оперативный дежурный был выходной, и только сегодня утром до него дошло, что разгулявшийся пьянчуга, запертый им на ночь в кутузку, соответствует приметам Риверы. Я думала, Рики его расстреляет!

Значит, со сцены преступления сходит Ривера, но тогда…

– Но если это не он, то кто же? – пролепетала я.

– Вот это-то я и пытаюсь тебе втолковать! Тебе ни в жизнь не догадаться.

Пыхчу изо всех сил. Муж Натали Ропп? Антони-Рэй? Эмманюэль Равье? ЭмМЭНюэль Равье?

– Мадзоли! – орет она торжествующе.

Я застываю с открытым ртом.

– Мадзоли! Но…

– Помнишь, в машине Мелани Дюма нашли вещи, принадлежавшие трем врачам, – выкладывает она с уверенностью великого репортера.

Я поддакиваю.

– Так вот, вчера днем Рики приказал обыскать все три соответствующие машины…

«Соответствующие»… Совершенно очевидно, что общение с Альваресом благотворно сказывается на ее словаре.

– Подожди-ка… зачем было обыскивать машины врачей, если они думали, что виноват Ривера?

– Как говорит моя матушка: «Никогда не клади все яйца в одну корзину». Рики никогда не был убежден в виновности Риверы, он его не чувствовал. Ну ладно, могу я продолжать?

– Я тебя слушаю.

– Так вот, они обыскали тачки и… в точку! В багажнике Мадзоли, под запаской, они нашли белый халат, весь залитый кровью.

– Ну и что?

– Как «ну и что»? – возмущается она. – Ты что, знаешь многих врачей, которые держат в своем багажнике халаты, залитые кровью, вместо того чтобы оставить их в бельевой? Халат отправили в лабораторию для анализа ДНК, так вот, это совершенно точно он, и сейчас он находится под надзором, а Рики и Спелман как ненормальные ждут результатов, они просто копытом бьют от нетерпения.

Мадзоли. Немыслимо. Он отличный малый, счастливый отец семейства. Обожает своих детишек. Нет, наверняка не Мадзоли.

– Он что-нибудь объяснил про халат?

– Он говорит, что это не его, что он не знает, как он там оказался, – в общем, классический набор. Пока никто ничего не знает, они не хотят сеять в больнице панику и опасаются совершить ошибку. Ну, я закругляюсь, Рики звонит мне по стационарному телефону.

Совершенно опешив, вешаю трубку.

Это не лезет ни в какие ворота.

Даже если Мадзоли – садист-извращенец, то почему он должен быть настолько глуп, чтобы прятать в багажнике своей тачки залитый кровью халат? Мадзоли совсем не дурак-садист-извращенец, наоборот, он вовсе не дурак, начитан, как все люди, ходит в кино, а в любом полицейском романе или фильме вам растолкуют, что следы преступления нужно уничтожать. Меня просто удивляет, что Альварес клюнул на такую подставу. Совершенно очевидно, что этот халат подложил в багажник Мадзоли настоящий убийца.

А отсюда следует, что этот убийца бродит вокруг больницы и что он сверхпредусмотрительный.

Спрятанный в машине халат…

Чтобы навести подозрения на Мадзоли?

У Симона и Даге места на парковке рядом с Мадзоли. Даге… никогда о нем не думала. Я зациклилась на Ривере-Latinlover, который, кажется, просто опасный шизик – да-да, знаю-знаю, – но он не убийца, а я не обращала до сих пор внимания на ближайшее окружение жертвы, как сказал бы Альварес.

Три жертвы, связанные с больницей.

Молодая женщина, влюбленная в одного из наших врачей.

Пациентка-токсикоманка, проходила у нас курс психотерапии, любовница этого самого врача.

Заведующая психиатрическим отделением.

Хм.

Продолжая лихорадочно размышлять, мисс Эльвира Марпл в медицинских целях наливает себе немного коньяку.

Ривера – одновременно пациент и психиатрического отделения, и доктора Симона. Буйный, опасный, безумный. Но он не мог убить Сандрину.

Хм.

Коньяку на палец.

Что вовсе не означает, что не он убил Мелани и Натали. Мы уже видели таких подражателей.

Мм-м. Малоубедительно.

На ноготь коньяку.

Ривера был идеальным подозреваемым. Может ли такое быть, что убийца организовал все это лишь для того, чтобы навести подозрения сначала на Риверу, а теперь на Мадзоли?

И что поэтому отсюда вытекает, что на 99 % это кто-то из персонала.

Хм.

Коньячку на указательный палец.

Подожди немного, Эльвира, твоя теория состоит в том, что истинный убийца постарался навести подозрения сначала на Риверу, а потом на Мадзоли. Отсюда следует, что, когда истинный преступник узнал, что у Риверы есть алиби, он решает бросить тень на Мадзоли. Понятно, но ведь о том, что Ривера просто не мог убить Сандрину, стало известно только сегодня утром, когда все мы были на похоронах. Так вот, дорогая Эльвира, это означает:

а) убийца тоже об этом узнал, но от кого? От Спелмана, от Альвареса, от Селины, от кого угодно, кто причастен к расследованию;

б) он действовал молниеносно, спрятав халат, заляпанный кровью, в машине Мадзоли;

в) этот халат был у него под рукой.

Глоточек коньяку.

Просмотрим timing.

Вернувшись вчера утром с похорон, Альварес узнает, что Ривера невиновен. Он откровенничает с Селиной, которая всем об этом рассказывает? В общем, убийца слышит об этом и отправляется на розыски машины Мадзоли. Нет, не так, он вычислил ее еще раньше. Потому что он-то знает, что версия Риверы – ложная. Он знает, потому что… потому что… СТОП!

Буйабес из нейронов дошел до точки кипения. Неминуемый перегрев. Это как с модой: если придерживаешься основ, то не совершишь ошибки. Итак, вернемся к исходным данным. М-да, но к каким? Что непреложно, кроме того, что совершены три убийства и существует сумасшедший убийца?

Связь с больницей.

Связь со мною.

Не очень-то мне это нравится.

Кто же связан и с больницей, и со мной? Кроме Селины и Стивена, конечно. Врачи? Рэй-Антони, поставляющий интернет-оборудование? Рэй-Антони. Аутсайдер, вырезавший статью об убийстве Натали.

Снова задумчиво беру вырезку из газеты, внимательно в нее вглядываюсь. Смотрите-ка, я и не заметила, что на фотографии есть и Селина, я узнала ее толстый зад и перманент.

А вот здесь доктор Симон. А это Софи. Забавно. А вот это – Стивен Крахмальный Халат! Групповая фотография, снятая, должно быть, во время какой-нибудь прощальной вечеринки или по поводу нового назначения в тот день, когда меня не было. А куда это смотрит Симон? Где моя лупа? Ах, в комоде. Как трудно передвигаться, согнувшись в три погибели. Ну, теперь поглядим.

Мм-м, он разглядывает кого-то сбоку, но видно только оголенную руку и часть юбки. Женщина в обычной одежде, не в больничной. И у нее витой браслет. И татуировка… Мелани Дюма! Симон смотрит на Мелани Дюма, на свою любовницу. А она благоразумно ждет его в отдалении. Жаль, что на фото нет даты.

Но если учесть, что Селина распрямила волосы в декабре, то, значит, это было раньше. Думаю, в ноябре. Ну да, у Софи серьги «Хэллоуин». Но какой же мрачный вид у Стивена. А это что? Словно над его головой какая-то метка. Словно полустертая карандашная линия. Стрелка? Уже то странно, что Рэй вырезал статью о Натали Ропп, но зачем было еще и Стивена выделять?

А вдруг Рэй – частный детектив? Ну, да-да, конечно, а Стивен – тайный брат Альберта Монакского.

Великолепный компьютерщик, задумавший ряд безупречных преступлений в некоем микрокосмосе – в больнице – и навлекающий подозрения на работающих там сотрудников? Рэй-Антони-Люцифер?

Каким образом сумел он украсть ключи у Мадзоли, да так, что тот ничего и не заметил?

Машинальный взгляд в окно. Не может быть! Машина Люцифера все еще здесь. Неужели он ночевал в гостинице на углу! Черт подери, да пусть он сдохнет, этот псих ненормальный! Я хватаю его пластиковый бумажник для банковских чеков, швыряю его через всю комнату, снова подбираю и нервно проглядываю его чеки. Словно «боковая проекция» его повседневной жизни.

Ресторан, дорогой, мы ни в чем себе не отказываем, шмотки – фирменные, магазин «Fnac» – книжки, CD и самые высококлассные компьютерные программы, бензин… что дальше, BP[171] в Шанопосте, 15,01 евро, 22.05, 22 января, то есть воскресенье.

А что он делал в Шанопосте? А главное, где это? Я подползаю к книжному шкафу, вытаскиваю атлас дорог. Шанопост… это не ближе чем в четырех часах отсюда. Вероятно, он ездил туда по работе. Или же изводить другую несчастную, соблазненную его мэйлами. Воскресенье, воскресенье… В тот вечер, когда Натали…

Ой, Рэй, это точно не ты! Ты не мог убить Натали здесь, если находился на расстоянии четырех часов дороги отсюда. Ты просто обычный честный мерзавец!

Менее чем за сутки оправданы два потенциальных обвиняемых, ты отметаешь их одного за другим, Эльвира Пуаро!

Телефон. Опять Селина. Я отвечаю шепотом, потому что вдруг Рэй все еще здесь.

– Да?

– Ты спишь?

– Нет-нет, говори.

– У тебя горло болит?

– Да, знаешь ли.

– Сейчас все больны, это какой-то вирус гуляет.

– Да мне, Селина, на это плевать, просто плевать!

– Кровь на халате – это кровь Натали. И это еще не все. Ты там сидишь?!

– А что?

– Они нашли глаз.

– Что ты сказала?

– ГЛАЗ! В кармане халата. Левый глаз Мелани Дюма, тот самый, которого не хватало…

– Какой кошмар…

– Н-да уж, конечно, и это сделал Мадзоли, ты понимаешь! Кто бы мог подумать?! – продолжает она.

– Кто-то мог спрятать халат в его машине, – почти против воли возражаю я.

– Можешь поверить, что Рики уже подумал об этом! Но для этого необходимы ключи. А багажник не взломан.

– Он ведь мог их кому-нибудь одолжить?

– Ой-ой-ой, вспомни-ка хорошенько, он всегда их носит на поясе на карабинчике с брелоком «бэтмен», который ему подарили детишки. Подумать только, у такого чудовища есть дети! – добавила она со смаком.

– Но все-таки… Мадзоли… Ты веришь в это?

– О-о, черт возьми, кончай придираться, у тебя это просто мания! Словно старая дева! Ну ладно, привет!

Мне хочется ей заорать: «Да я и есть старая дева!»

Ключи от машины. Мне не пришло это в голову. Я их так и вижу, они висят у пояса. Однажды я его спросила, не мешают ли они ему. А он отвечает: «О, я их уже и не замечаю. Я такой рассеянный, что предпочитаю держать их здесь».

Ну ладно, пьеса сыграна, месса отслужена, e finita la comedia. Надо привыкать к мысли, что Мадзоли психопат. Что Ривера ни в чем не виноват. А Равье, вероятно, просто садист-насильник. Насильник с дрелью. Потому что она ведь все-таки покрыта кровью!

Кровью или краской?

Нет, при двадцатилетнем стаже работы ты ведь в состоянии понять, что это кровь! Значит, задачка с Равье все еще остается.

А он, вероятно, просто ранился, работая. Как трудно произнести «ранился работая», ранился работая, рабился… Хватит забивать голову этим Равье. У него же, конечно, тоже железное алиби.

На ковре остаются бедняга Мадзоли, половина больницы и распрекрасный доктор Симон.

– Ибо, ваша честь, почему мы должны исключать Симона? – произношу я напыщенным тоном, мысленно облекаясь в черную мантию адвоката.

– Потому что ничто не говорит о преступности его действий, – отвечает мне ваша честь, которого я представляю себе в образе старого строгого лорда в седом парике с буклями.

– О'кей, но ничто не говорит о вашей невиновности только потому, что вы не выглядите виноватым, – продолжаю я настаивать, сопровождая свои слова красивым жестом руки.

– О'кей, но, честно говоря, кровь Натали и глаз Мелани, найденные в машине Мадзоли, это более серьезные улики, чем простые предположения, – возражает мне ваша честь, переходя в наступление.

– Возражение, ваша честь! Я подозреваю здесь некую инсценировку.

– Так опровергните ее, мэтр! Скажите, как можно без ключей открыть багажник?

Когда не знаешь, что сказать, лучше всего отвечать вопросом на вопрос:

– А почему Равье, если он просто поранился этой проклятой дрелью, спрятал ее, я повторяю, спрятал ее у мадемуазель Эльвиры?

Ну что, ваша честь, теперь-то ты заткнешься! А действительно, почему?

Вернем Равье в список подозреваемых.

Медленно сажусь, удерживая дрожащей рукой мою драгоценную нить рассуждений. Чувствую, что мигрень возвращается. Нужно принять пару таблеток. И глоточек коньяку.

Два, поскольку таблеток две. Коньяк приятно обжигает горло… Меня гнетет тишина, но я не решаюсь включить музыку. Мой маленький приемник с наушниками! Он на низком столике из «Икеа». Вот оно, мое радио, уютно умостилось среди диванных подушек.

«Бывает, наши мечты разбиваются, бывает, наши желания сбываются», – поет мне голос молодой женщины.

А бывает, что все разбивается, ничто не сбывается, и падаем «лицом об землю, лицом в море», без надежды на возвращение, без надежды на отдых, как эти три похороненные женщины.

Ну-ка, встряхнись, Эльвира, глотни еще коньячку, это улучшает настроение. Пока по радио идет прогноз погоды и дурацкие игры, я приглушаю звук и глубоко дышу, пытаясь освободиться от всяких мыслей. Вдох, выдох – почувствовать, как жизненные силы наполняют все тело. Мне трудно дышать. «Расслабьтесь», – твердят нам глянцевые журналы. Ну да, очень легко. Достаточно это произнести. Как будто мы сами этого не хотим. Не хотим похудеть (просто ешьте поменьше), не хотим быть активными (просто двигайтесь побольше), не хотим найти взаимопонимание с близкими (просто проконсультируйтесь у психолога), не хотим бросить курить (здесь нужно просто услышать в себе «щелк»! А потом – пластырь, и готово), не хотим не болеть раком (ну, просто не курить, или чтобы твоя мать не была больна раком, или выявить его вовремя – даже если не ясно, что это может нам дать, – или не дышать автомобильными выхлопами, и т. д. и т. п., список столь же длинный, как и история развития промышленности), не хотим оставаться незамужними (просто перестаньте ждать сказочного принца или просто вообще перестаньте ждать), короче говоря, не хотим быть человеческими существами, требующими внимания, нежности и любви.

Жаль, что эта речь ничего не проясняет. Почему я не могу согласиться с тем, что Мадзоли действительно виноват?

Почему я упорствую в поисках убийцы среди самого близкого моего окружения?

Неужели у меня острая форма синдрома жертвы?

Вопросов много, а коньяку мало. А главное, еще и этот Рэй сюда нагрянул!

Окно. Машина. Да почему же он не уезжает? Могу ведь я не хотеть его видеть! Я очень злюсь, когда меня принуждают. Возможно, я и упряма, как ослица, но терпеть не могу, когда меня принуждают.

О-ля-ля, голова разрывается! Такое впечатление, что казаки, обутые в «казаки», наполненные коньяком, танцуют «казачок» прямо у меня в голове. Надо бы немного поспать. Обычно это успокаивает казаков.

И вдруг меня поражает мысль: ведь Рэй-Антони не может уехать без прав. Как только он заметит, что потерял их, так сразу вернется сюда. А если я подсуну их под входную дверь дома? Там их могут украсть. Я такая добрая, что отнесу их Стивену, пусть вернет их ему.

Стивен не подходит к телефону, должно быть, он ушел, а я и не слышала. Подсуну права ему под дверь.

Взбираюсь по лестнице на четвереньках. Вежливо тихонько стучу в дверь, на случай, если он вдруг… Никто не отвечает, прислушиваюсь: кажется, кто-то бормочет. Приглушенные отдельные звуки, может быть, это включенное радио. Немного выжидаю. Что-то стукнуло, наверняка плохо закрытое окно. Ладно, ясно, что его нет дома. Подсовываю права и спускаюсь.

Ой-ой-ой! Забыла вложить чеки в бумажник. Да ладно, они не нужны ему, брошу их в мусор.

А если они ему нужны для отчета по служебным тратам?

Ну, это уж не твои проблемы, моя дорогая, не забывай, что этот тип – просто подлец! Озабоченный бабник, вот и все.

Возлюбленный.

Мой возлюбленный.

Ну-ка, снова наверх. К счастью, один из пластиковых уголков торчит снаружи, тяну за него. Ничего не выходит. Снова тяну. Не поддается. За что-то зацепилось. Мое особое везение. Окно все стучит.

Или дверь, похоже на дверь, стук, словно кто-то бьет ногой по полу. Подталкиваю чеки под дверь. Возвращаюсь в свои пенаты.

Ну вот, опять! Я же не оставила Стивену записки, чтобы объяснить, что это бумаги Рэя-Антони. Ведь Стивен не знает, что Рэя на самом деле зовут Антони Ламарк, и он будет ломать себе голову, чьи это права! Написать коротенькое объяснение. Только все это довольно запутанно. «Стивен, пластиковый бумажник и чеки принадлежат тому типу, который недавно искал меня, спасибо, что вернете их ему, если он вновь появится, он потерял их на лестнице, и еще раз спасибо за ваше успешное вмешательство». Никогда не мешает немного польстить. Ну а кроме того, перед ордами варваров он действительно оказался решительным, этот Стивен Грозный.

Я все думаю, куда же мог пойти Рэй-Антони. Гуляет по кварталу? В такой-то холод? Прогуливается по торговому центру? Пытается разыскать меня в больнице? Да, это более вероятно. Он мог подумать, что я сегодня работаю, и отправился туда.

Во всяком случае, ясно, что он не дежурит под дверью, оттуда не слышно ни звука, и он ничем не проявил себя, когда я поднималась к Стивену. Итак, я иду еще раз, чтобы отнести записку, и конечно, опять крадучись.

Осторожно стучу. Все так же никто не отвечает. Радио больше не слышно, и дверь уже не стучит. Снова хватаюсь за торчащий уголок и резко дергаю. На этот раз он поддается, потом вдруг останавливается, зацепившись уголком за раму двери. Дело не в том, что я упряма, но… Я наклоняюсь еще больше, чтобы посмотреть, что там держит под дверью.

Узенькая полоска света, загороженная чем-то темным как раз в том месте, где зацепился уголок. Да брось ты, Эльвира, Стивен и так его найдет. Рядом с бумажником подсовываю и записку. Опять спускаюсь.

А-что-делать-теперь? Умираю от голода, а вместе с тем испытываю легкое чувство тошноты. Со всеми этими делами я даже не позавтракала утром! Топ-топ-топ, бегу в кухню, хватаю плитку низкокалорийного шоколада – на девять калорий меньше, чем в такой же, но не облегченной, – зубами разрываю упаковку, топ-топ-топ – гостиная, представляю себе, что окружена индейцами, и не хочу окончить свою жизнь скальпированной.

Потягивая коньяк и перебирая события последних дней, грызу свою безвкусную плитку. Убийства, Latinlover, диалог по электронной почте с убийцей Натали Ропп, арест Мануэля Риверы, темные делишки Эмманюэля Равье, возможное обвинение Мадзоли, похороны Натали и неожиданное появление Рэя-Антони Ламарка. И все это в какие-то две недели.

Это чересчур много для одной женщины, а особенно для женщины одинокой. Одинокой перед враждебностью и грозными вызовами судьбы.

Две недели. Три жертвы.

Похоже, что убийца пристрастился к крови, как те тигры, которые, однажды попробовав человечины, начинают охотиться на людей. Но что-то ведь должно было спровоцировать кризис, подтолкнуть к действиям. Какая-то особенность, присущая Сандрине Манкевич, потому что она была первой, – и эта же особенность была и у всех остальных. Помимо их внешности: высокие, полноватые, блондинки. Как я. От таких мыслей пробуждается жажда. Вернемся к Сандрине.

Какая-то ее черта спровоцировала неистовство психопата-убийцы. Если бы речь шла только о внешности, то он убил бы еще кучу женщин. Почему же перешел он к действиям именно в тот момент своей жизни и выбрал именно эту женщину? Тебе, Эльвира, могла бы помочь Натали Ропп, у которой был за плечами двадцатилетний опыт работы в психиатрии. Горькая ирония.

А если он следил за Симоном? И потому вышел на Сандрину и Мелани Дюма. Нет, это подошло бы, если бы убийцей был Ривера: он следит за врачом, которого обвиняет в том, что тот завладел его разумом, возбужденное состояние при виде горничной той гостиницы, в которую вышеупомянутый доктор приходит вместе со своей любовницей, убивает обеих, а потом принимается за смотрительницу того отделения, куда он был госпитализирован. Безупречное построение.

Да, но вся прелесть в том, что у Риверы по первому убийству есть железное алиби. Что, впрочем, не помешало бы ему совершить два других. В полицейских романах мы постоянно находим таких подражателей.

Но, черт побери, Эльвира, ведь сказано же тебе, что виновник – это Мадзоли! Можешь зарубить это себе на носу!

Кто мог бы незаметно стянуть ключи от его машины? Или, вернее: когда? Когда Мадзоли находится на операции в асептической блузе и штанах, а его личная одежда повешена в шкафчике при входе, в раздевалке хирургов. Будем рассуждать по порядку.

Допустим, что Мадзоли стал жертвой интриги, подстроенной для того, чтобы заменить им Риверу – идеального экс-подозреваемого. Убийца обнаруживает (или знает?), что у Риверы есть алиби, и как только узнает, что Альварес собирается обыскать машины врачей, то действует очень быстро. Был ли вчера Мадзоли на операции? Это должно быть записано в больничном перечне планируемых операций. Снова радуюсь, что на всякий случай скопировала код доступа Элизабет. Вот как раз сейчас и есть этот «всякий случай»…

Шлеп-шлеп-шлеп, спасибо, Интернет, осуществляется соединение, ввод пароля бла-бла-бла, ну вот: отделение А, хирургическая операция, доктор Симон – панкреатит 26.01, 17.30, Даге – желчный пузырь 26.01, 12.15; Мадзоли – мастэктомия 27.01, 13.30, то есть сразу после похорон. Кто был вчера в это время в больнице? Даге был на большом обходе, Симон давал частные консультации. Дежурная бригада: на первом этаже – Селина, Софи, Аннаелла; на втором этаже – Элизабет, Огюстен, Стивен. И Старая Карга Элизабет – старшая над обоими секторами. Хм.

Честное слово, Даге предстает как идеальный конкурент. Он все время был там, а в то же время его никто не видел. Брр… я чрезвычайно взволнована. У Стивена звонит телефон. Камин. Включается автоответчик:

– Ку-ку, это Селина! Ты дома? Мадзоли утверждает, что ключи могли у него «позаимствовать», пока он был в операционной…

Когда сходятся великие умы! В динамике молчание Селины, как будто она выжидает, что Стивен снимет трубку.

– Ладно, тебя, кажется, действительно нет дома, – продолжает она. – И представь себе, он считает, что это мог сделать только кто-то из дежурной бригады! То есть Старая Карга, Софи, Огюстен, Аннаелла, я и ты! Да. Ты! Знаю, что это нелепо, но вот так! Просыпайся и позвони мне.

В отношении Мадзоли все ясно. Но из этого не следует, что это кто-то из дежуривших! Сомневаюсь, чтобы Альварес поверил этой смешной гипотезе. Потому что человек, который «позаимствовал» ключи, сделал это не ради шутки, а чтобы спрятать следы преступления в машине подозреваемого. Следовательно, тот, кто «позаимствовал» ключи, и есть убийца. Но если учесть, что в этой больнице кто угодно может болтаться где угодно, то нельзя обвинять de facto присутствовавший тогда лечебный персонал.

Не считая уважаемых коллег Мадзоли.

Даге.

Даге, злой дар, спрятанный в потемках? Хм, совсем не блестяще, Эльвира. И Мад-золи, который убивает всех из «мав-золея»? Нет, это я становлюсь ненормальной. Ненормальной, ха-ха-ха. Успокойся, девочка моя. Основное, это… а что именно «это»?

Если это не Мадзоли, то убийца все еще разгуливает.

А если убийца все еще разгуливает, то ничто ему не мешает догулять и до тебя.

Я только надеюсь, что все подозреваемые лица находятся теперь под тщательным надзором и что ангелы-охранники следят за нашими дорогими врачами.

Остается Эмманюэль Равье, растворившийся в окружающем мире.

Но вот что странно. Почему этот тип сначала прячет дрель в моей ванной комнате, а потом вдруг бросает работу и больше не подает признаков жизни? Равье не мог украсть ключи у Мадзоли, если только он не переоделся в фельдшера. Ну вот, Эльвира, теперь ты исследуешь самые причудливые версии. Черт возьми, вернется ли когда-нибудь Рэй за своей колымагой?! Мой пузырек риветрола почти пуст, мне надо бы сходить в аптеку и купить по рецепту еще. Я ведь не смогу без него заснуть.

Но как выйти на улицу? Рэй-Антони наверняка стоит на углу улицы, покуривая свою цигарку, и его растрескавшиеся от холода губы кривит сардоническая ухмылка. Да-да, я чувствую, что скоро взорвусь. Я не создана для полицейских романов. Дайте мне какую-нибудь love-story, это мне подходит.

Вот именно, а доказательством служит фиаско Рэя-Антони.

Я действительно создана для жизни теле-шардоннэ-нембутал, растительной жизни по доверенности. И желаю только одного: чтобы меня оставили в покое.

Хожу по кругу, как жаждущий шакал, – я предполагаю, что шакалы бывают жаждущими? Жизнь в пустыне и все такое… а что пьют шакалы? Из грязных луж, полных мошкары? К черту проклятых шакалов!

Кончился риветрол. И я уже удвоила дозу нозинана. Где-то еще оставалась старая упаковка стилнокса. Он, конечно, послабее, но на войне как на войне.

Гм, в нижнем ящике, как раз под нижним бельем, я нахожу красивую плакетку, давай-давай, иди сюда, дорогая. Дозировка: 10 мг/в день, то есть одна таблетка вечером перед сном. Ну, чего там, вполне можно и две, я себя хорошо знаю. Маленькие хорошенькие таблеточки, мы вас проглотим с хорошим глоточком коньяка, с двумя хорошими глоточками, у меня ведь очень-очень сильный стресс, блуждающая стрессовая бомба, от меня зазвенят любые рамки металлоискателей.

Теперь лучше, я немного расслабилась. Наушники, диск. Что-нибудь спокойное, какой-нибудь хороший ремикс «Юритмикс», «Sweet Dreams», закрыть глаза, пусть ритм бьет по нейронам, вспоминать, что вы под нее танцевали, будучи на двадцать лет моложе и на десять килограммов легче, бессонные ночи под действием амфетамина, прекрасные времена. «Playing with my heart». Кто же играет с моим бедным сердцем? «There must be an angel», нет, я не верю, что это должен быть ангел, это совершенно точно демон, демон в человеческом обличье.

Покой, расслабленность, ровное дыхание, слушать только музыку, усыпить внутренний голосок беспокойства, среди этого кошмара, когда убиты уже три женщины, дать себе несколько минут передышки.

Бум!

Я так хорошо расслабилась, что, должно быть, слегка задремала. И этот шум заставил меня подскочить. Это грохот двери. Наверно, Стивен вернулся. Он скоро позвонит мне и скажет, что нашел права и т. д.

Ужасно, зеваю без остановки. Ну, что он там делает, верхний жилец? Где же мой телефон? Ах, я же на нем сижу. Звоню ему. Не отвечает. Но не приснилось же мне, я точно слышала, как хлопнула дверь.

А нельзя ли предположить, Эльвира, что Стивен Загнанный просто не хочет отвечать, потому что ты постоянно тянешь его за яйца – если они у него, конечно, есть.

Он слишком труслив, он не посмеет не ответить на звонок.

И значит, Стивен еще не вернулся.

Ну а кто же тогда пришел к нему сейчас? Рэй-Антони? Фу, я действительно сыта всем этим по горло.

Неожиданно завибрировал Бэбифон. SMS, набранная заглавными буквами.

– САМКА. САМАТВОРИШЬ. ТВОРИШЬ СРАМ. НО ТЕПЕРЬ НЕНАДОЛГО.

У меня онемели пальцы. Номер отправителя не высвечивается. Звоню дрожащей рукой.

Автоответчик.

– Бип-круик, ваш корреспондент не может сейчас вам ответить, круик-бип-бип.

Телефон отключен или где-то лежит. Но я ведь могу узнать, кто его купил, ведь номер определился. Да здравствует техника!

Молниеносно записываю номер на бумажке, этот шутник будет сейчас пойман, я отправлю его Альваресу, а здесь, это вам не компьютер, здесь, негодяй, они быстренько до тебя доберутся.

Сказано – сделано, но натыкаюсь на автоответчик Альвареса. Оставляю ему сообщение и номер телефона. Который я попутно вновь набираю.

Автоответчик говорит примерно то же самое по-английски. Пока я надрываюсь с переводом, бип предупреждает, что я только что получила сообщение. «Альварес», высвечивается на экране. Я так быстро схватила трубку, что едва не сломала ноготь.

– Спасибо за горячую информацию, – звучит ленивый голос, словно ему совершенно нечего сейчас делать, – мы немедленно бросимся на поиски отправившего SMS.

Каким дураком можно быть при желании! Я снова звоню ему. И, чудо, он отвечает.

– Вы просто не понимаете, что…

– Лейтенант Спелман у аппарата.

– Ах, здравствуйте! Это Россетти, мне нужно поговорить с капитаном Альваресом.

– Он занят.

– Это очень важно, соедините меня с ним.

– Никак нельзя, он не может взять трубку.

– Почему? – не могу удержаться от вопроса.

– Потому что он сейчас мочится, – шепчет мне Спелман.

Я чувствую, что краснею, а он бесстрашно прибавляет:

– А по какому поводу?

– Ну-у, я только что получила странное текстовое сообщение, и я сообщила ему об этом, – завершаю я, чувствуя себя и разъяренной, и смешной…

– Мм-м. Так что же?

– Там говорится о «самке, которая сама творит срам, но теперь ненадолго».

– Послушайте, я знаю, что вы хотите помочь, но мы проводим допрос, сейчас у нас перерыв, и мы должны продолжить. Вам позвонят позднее, спасибо.

Ну почему они такие тупые?! О, идея, я соединюсь со службой поиска. Что-то вроде «а чей это номер?».

Смешно, мой почтовый ящик совершенно пуст, если не считать спама: два-три информационных письма и обычные сообщения с просьбой посылать-дальше-чтобы-не-прерывать-живую-цепь. Баста, сейчас не время для грусти.

Выбираю сайт, ввожу таинственный номер, запускаю поиск. Как всегда, когда торопишься, доступ не состоялся.

Начинаю снова.

Смотри-ка, почтовый ящик мигает. Открываю его.

El Commandante.

– Ну как? Крутим большую любовь? Большая Ива сообщил, что Ламарк отсутствовал сегодня на утреннем брифинге. Уж не заперла ли ты его, негодница?!

Ну вот. А я предпочла бы, чтобы он находился в своем паршивом бюро, и пил бы целые литры кофе, и отбивал бы сотни сообщений для несчастных одиноких идиоток. Я просто не отвечаю.

Возвращаюсь к сайту.

Они нашли его! Номер незнакомый! Имя абонента высвечивается на моем экране, и я едва не падаю со стула.

Мобильный, с которого мне послали сообщение, принадлежит Рене Морану.

Это меня огорошило! Папаша Моран! Нужно чего-нибудь выпить.

Но какого черта папаша Моран посылает мне подобное сообщение? Он явно ошибся адресатом. Но все же… Я поклялась бы, что он неспособен на игру слов. «Самка, сама творишь срам», это для дедули слишком вычурно. «А все-таки она крутится!» – как сказал синьор Галилео. Итак, если эта SMS-ка была послана с мобильного месье Морана, законно предположить, что послал ее сам месье Моран. Образец добродетели. См.: Католический защитник республиканских способов сообщения / Le defenseur catholique des canalisations republicaines. P.201.

Минуточку, Эльвира, минуточку. Сними ножку с акселератора. Рассмотри внимательно пейзаж, проплывающий за твоими синаптическими окнами. Что ты видишь там, сокрытое темнотой?

Да, моя умница, это называется гипотеза. Ну-ка иди сюда, моя маленькая гипотеза, дай-ка мы пропустим тебя через лазер дедукции.

Потому что, рассуждая строго, Эльвира, каковы у тебя доказательства, что это Эммануэль Равье марал твое белье? Конечно, кроме слов папаши Морана: «Это не я приходил, это мой рабочий».

И если идти дальше, то кто тебе сказал, что дрель, которую Моран так хочет заполучить обратно, действительно принадлежит Равье?

Равье-исчезнувший, которого его патрон считает исчезнувшим? Работай, работай, мой доблестный паровоз рассуждений: кто хоть раз, один-единственный раз общался с Эмманюэлем Равье? Никто. И вот струя пара: а существует ли он вообще?!!

Если Равье не существует, то все прекрасно объясняется. Упорство Морана, его гнев, выдуманный рабочий – все это, чтобы скрыть, что грязный извращенец – это он сам! Он посылает какого-то выдуманного рабочего к одиноким женщинам, чтобы рыться на свободе у них дома и – хуже того! – шарить в их трусиках.

Все складывается, но вот только Моран не может быть убийцей, если, конечно, он, переодевшись в медсестру, не выкрал в операционной ключи у Мадзоли.

Даже при всем желании, это маловероятно, Эльвира, он – ха-ха-ха – не похож на Селину.

Ну, шутки в сторону, почему Моран не боится посылать мне со своего мобильника такой обличающий текст? Почему он, прежде чем послать SMS, не изменил свой номер? Он что, хотел, чтобы я поняла, кто это посылает?

Неужели и он теряет голову? Все слетают с катушек? Убийца, выстраивающий свои жертвы как на стенде тира, Latinlover, несущий вздор по телефону, Рэй-Антони, примчавшийся в моему порогу, папаша Моран, не стесняющийся изводить меня, – и только ты, Эльвира, остаешься невозмутимой и стойкой, как скала во время бури, как маяк, который заливают волны, как Наполеон на Аркольском мосту, ты, Эльвира, мишень всех психов по эту сторону океана, совершенно одинокая в своей очаровательной гостиной цвета слоновой кости с золотом, как в шкатулочке, крышку которой ради развлечения приоткрывают какие-то психопаты, чтобы смотреть, как ты мечешься во все стороны. Ты, в своем дивном атласном халатике, как прелестное блестящее насекомое во власти огромных жестоких мальчишек.

Снова завибрировал мой мобильник. Опять текст.

Взираю на свой Бэбифон, как на гремучую змею, свернувшуюся кольцом в моей руке, и с нехорошим предчувствием нажимаю на кнопку «прочесть».

– Я ЗДЕСЬ.

Где это «здесь»? Я верчу головой, словно она на пружине. Ну конечно, комната совершенно пуста. Так что это значит, «Я ЗДЕСЬ»? Смотрю на номер отправителя. Номер какой-то другой. Это не номер Морана. Это другой, неизвестный мне номер. Сегодня, вероятно, день анонимных звонков. Я снова открываю «Чей это номер», но на этот раз поиск ничего не дает. Этот пользователь не зарегистрирован в их базе данных.

Я знаю, что сейчас позвоню по этому номеру, но совсем этого не хочу. Ну же, давай, набирай номер. Мой палец дрожит. Меня свело от страха. Получить менее чем за десять минут два таинственных текстовых сообщения – можно ли объяснить это чистой случайностью? Но ведь случайность не поддается объяснению, в рулетке один и тот же номер может выпасть и десять раз подряд. Правда, этого еще никогда ни с кем не случалось. Почему теория и практика так редко совпадают? Эльвира, хватит вилять и волынить и выискивать все подобные слова из словаря, просто набери этот новый проклятый таинственный номер!

Звонок, другой, третий. У меня сердце выскочит из груди. Таблетки, принять еще таблеток.

– Здравствуйте, я сейчас занят, пожалуйста, оставьте сообщение.

Мужской голос. Красивый баритон. Спокойный. Интеллигентный. И все же в нем проскакивают вульгарные нотки, хотя бы когда он орет под вашими окнами: «Есть кто-нибудь? Э-эй, ответьте!»

Красивый баритон Рея-Антони Ламарка. Lonesomerider, самый надоедливый на всей пла-Нет-е.

Так, значит, это Рэй-Антони посылает мне свои загадочные сообщения. «Ззззагадоччччные Ссссообщщщщения», вот те на, это шшшипит и сссвиссстит, как мерзссская гремучччая зззмея.

Да, но совершенно очевидно, что месье не желает отвечать. Пошлем текст:

– Оставь меня в покое. Я не хочу тебя видеть.

Ответа не последовало. Перечитываю его SMS. И вдруг замечаю, что она была послана почти час тому назад. Мой мобильник так запрограммирован, чтобы каждые полчаса сообщать мне о поступлении полученных и непрочитанных или непрослушанных сообщений. А сообщение Морана? Послано еще за четверть часа до сообщения Рэя. А чем же я занималась час тому назад? Слушала музыку через наушники, а потом задремала. Поэтому и не услышала. Но это ничего не меняет. Все равно, Моран – старая свинья, а Рэй – зануда.

И наоборот, как раз это и объясняет, почему Рэй не отвечает. Он просто устал ждать и уехал.

Без машины. И без документов.

А если он вернулся за ними, пока я спала? Я снова звоню Стивену, и опять безуспешно.

Кажется, день будет бесконечным, особенно если я все так же буду ходить по кругу. Возвращаюсь к своему компьютеру – и чтобы ответить Леонардо, и просто чтобы чем-то заняться. MSN Messenger сообщает, что он включен. Удачно. Быстренько печатаю:

– Ламарка удалось отшить, но, кажется, он ничего не понял! Его машина все еще здесь, и он забыл свои документы. Не знаю, что делать.

Тотчас получаю ответ:

– Он пропустил, должно быть, нарвался на лихой прием, потому что сегодня утром сверхважное собрание всей группы. Поэтому-то Большая Ива и узнал, что он прогулял.

– Час тому назад он прислал мне сообщение, но теперь не отвечает.

– Думаю, что вчера вечером ему набили у вас морду, и теперь, чуть живой, он где-нибудь отлеживается. Надо бы поискать под его тачкой! Ха-ха-ха! А что он написал?

– «Я здесь».

– Ну прямо фильм ужасов. «Яяя ззздессь», и голова улыбающегося мужика, которая крутится на 180 градусов.

– Спасибо большое, очень успокоил.

– Брось, не переживай, он в конце концов уберется, как только успокоится и поймет, что его хлеб под угрозой. Да, кажется, твои друзья флики нашли серьезного подозреваемого… подозреваемого в белом халате…

Поразительно, как быстро все становится известным! Решаю прикинуться дурой.

– Так это уже не Latinlover?

– Latinlover уходит со сцены. У него алиби. И добро пожаловать, мистер Доктор.

– Доктор?

– Ага, если верить слухам. Наверняка один из твоих любимых начальников. Представляешь скандальчик? «Днем – хирург, ночью – мясник». Как Потрошитель. Если только, исходя из последних теорий, он не врач, а художник. И не какой-нибудь там маляр, а художник, рисующий картины. Ну ладно, до скорого, у меня звонок. See you later, baby.

Конец разговора. Потрошитель, художник. Адепт кровавых перформансов и смертельных концовок. Но как сказал бы Альварес: какое это имеет значение? Самым смешным – ну, это, конечно, просто фигура речи, – самым смешным будет, если убийца вдруг окажется подражателем Потрошителю, думающим, – как и все остальные, – что это был врач, тогда как это был художник.

Но совершенно очевидно лишь одно: Леонардо – истинная кумушка. Причем изумительно хорошо осведомленная, и раньше всех. Леонардо… absolutely смешно, я даже одного нейрона не потрачу на разработку этой версии.

Но вот мысль о мертвецки пьяном Рэе-Антони кажется мне вполне правдоподобной. Это могло бы объяснить, почему он еще не вернулся. Когда я вспоминаю, до какого состояния доходят иногда мои коллеги… Огюстен, например, признался, что иногда он не протрезвляется весь уик-энд. Он просыпается в какой-то комнате или оказывается на какой-то улице и не помнит, как он туда попал. Он записался в общество анонимных алкоголиков, но забыл пойти на собрание, потому что хватил через край. Да, но Огюстен – это завзятый алкоголик, в двух сантиметрах – пастиса[172] – от цирроза печени, а Рэй-Антони совсем не таков. Рэй-Антони занят работой, которая требует определенной ясности мышления, он совсем не похож на старое дрожащее пугало. Но это, конечно, не помешает ему хватить лишнего.

Чтобы утешиться, после того как ты оттолкнула его, Эльвира-роковая-женщина.

В конечном счете – это даже лестно.

Мне требуется расслабляющая хвойно-левкойная ванна с пеной с огромными пузырями и плавающими свечами с жасмином.

Разрез 11

Ускоряется губительное время, страницы

Отрывного календаря переворачиваются быстро,

Отрываясь вместе с моей кожей.

Время скользит под моими ногами

И заставляет спотыкаться, поленья пылают

В очаге моих вечно алеющих страданий.

Написанное автоматически стирает

С меня замазку, скрепляющую осколки стекол,

И мое двойное окно разлетается вдребезги.

Я вывернут наизнанку.

Глава 11

Воскресенье, 29 января – днем

Спокойная, обновленная, почти отдохнувшая, с гладкой кожей, со свежим макияжем, причесанная, в шелковом розовом пеньюаре, неспешно занимаюсь ногтями на ногах. Довлеет дневи злоба его. Вчера я уснула на рассвете, спала, не просыпаясь, без всяких кошмаров, пробудилась только час тому назад. Спасибо, волшебные таблетки! Время совсем перепуталось, но это не важно. Если я старательно сконцентрируюсь на ноге и буду упрямо повторять, словно мантру, «Lady's Light», то сумею не думать ни о чем другом, это как упражнение трансцендентальной медитации, я почти готова к жизни в ближайшем тибетском монастыре. Полный дзен с тенденцией фэн-шуй.

Большой палец левой ноги. Это легко. Самый трудный – маленький палец. Можно ли называть его «мизинец»? Потому что, не знаю, как для вас, а для меня засунуть маленький палец ноги в маленькую дырочку уха… Итак, самое сложное – это вот этот плохо сделанный мерзавчик с растрескавшимся ногтем – память о нежданной встрече с чугунным радиатором. «I am the queen of the night», ля-ля-ля, я тебя сделала, м-м-мм, теперь следующий, нет-нет-нет, я совсем не думаю ни обо всех этих убийствах, ни о Рэе-Антони, который на весь уик-энд расположился лагерем на моей улице, ни о глазе в халате, который смотрел на Мадзоли, ни о Моране и Равье, которые насилуют своих одиноких клиенток, ни даже о…

Ни даже о том, кто написал «Грязная» в моем садике… Боже правый, я полностью об этом забыла! Перегрузка синапсов, пар вырывается из ушей, нужно снять напряжение. Средний палец правой ноги. Я называю его безымянным, как тот палец руки, на котором носят кольцо, впрочем, я куплю ему специальное кольцо.

Когда же это случилось в саду?

А какой сегодня день?

Эта дуреха «Бетти» сообщает, что сегодня воскресенье, 29 января. Похороны состоялись позавчера, 27 января, значит, если сегодня воскресенье, то это было в четверг… нет, в четверг я весь день смотрела телик. В среду, да, это было в среду на рассвете.

Следовательно, злодеяние совершено ночью со вторника на среду. И это не мог быть Latinlover, он уже отбыл тогда в Испанию.

Остаются все остальные претенденты. И из них самый вероятный это тот, кто сделал дубликаты моих ключей: моосьё Моран, или его предполагаемый пособник, неуловимый Эмманюэль Равье.

Я считаю, что тебе полагается отдохнуть, Эльвира, перестань кружить, как лабораторная крыса в лабиринте!

Ладно, но разве легко предаваться отдыху, пока мужики, жадные до секса и до крови, пишут в вашем садике «грязная»? И как я могу забыть, что кто-то, чтобы написать это слово, пробрался в мой дом?! А кто может знать, не вернулся ли этот тип вновь? Где это мои губчатые напальчники, я должна пойти проверить.

Не так-то просто передвигаться на пятках, когда надеты губчатые напальчники, правая рука размахивает ножом, а левая сжимает сотовый телефон. Но Эльвира сможет, она может, она добирается до стеклянной двери, выходит за ее порог, невзирая на то что снаружи всего лишь 7 °C, – а под голыми ногами вообще 0 °C, – она с грехом пополам, как маленький смелый ослик, продвигается вперед, снег совсем растаял, гибискус блестит под неярким солнцем уходящего дня, я даже не заметила, что на улице так хорошо, я вразвалочку продвигаюсь вперед.

Остался только влажный цемент с пробивающейся через трещины травой, лужа воды и улитка, которая устроила гонки с какой-то букашкой.

И перчатка. Перчатка из прозрачного латекса. Как перчатки из больницы. Перчатки я использую для домашних работ, их все приворовывают, в больнице их целые тонны. Наверное, я позабыла ее еще до снега, и она осталась валяться на земле.

Да.

Но дело в том, что я не пользуюсь перчатками, когда занимаюсь садом, просто потому, что садом я не занимаюсь. Поливать гибискус и живую изгородь – все это имеет очень мало общего с понятием «заниматься садом». Она выпала, должно быть, из кармана халата, который я надеваю, занимаясь хозяйством. Старый больничный халат, в котором случайно осталась перчатка.

Ну вот, все и объясняется, не буду же я два часа подряд ломать голову из-за одной перчатки, я ее просто подберу и брошу в мусор и…

А это что такое, эти темные пятнышки на кончиках пальцев? Словно тот, кто надевал эту перчатку, окунул руку в… кровь.

Ну, вернее всего, что вместе со старым больничным халатом я притащила и перчатки, запачканные кровью. Вот и все, нечего воображать драму, это со всяким бывает. У кого, скажите, не бывает в карманах перчаток, вымазанных кровью?!

Дрель. Перчатка.

У меня в доме.

Мадзоли. Халат. Глаз.

В его машине.

Два убийцы? Мне холодно. Держа перчатку двумя пальцами, возвращаюсь в дом, нужно положить ее в раковину. Я едва не разбила себе физиономию, но сумела добраться до дивана, не потеряв напальчников. Ноги застыли. Большой глоток коньяка, кашемировая шаль. Напряженные размышления. Должна ли я сообщить о находке этой перчатки? Должна ли я, в который уже раз, звонить этому милому, но вечно занятому капитану Альваресу или его вежливому, но тоже вечно занятому подчиненному, лейтенанту Спелману? Уже слегка надоело, что меня постоянно посылают куда подальше и считают патентованной занудой.

Однако следует согласиться, что предположение о грязной перчатке в кармане не очень-то состоятельно. В больнице мы бросаем грязные перчатки в мусор – и даже на пол, если некогда, – мы их не уносим. А здесь я не помню, чтобы когда-то поранилась.

Снова встаю, иду взглянуть на перчатку.

Белый латекс. Припудренная тальком, как обычно, как все перчатки из хирургического отделения. Размер 7. Мой и большинства людей ростом около 1,70 м. Селина, Огюстен, Мадзоли… И, наоборот, слишком маленькая для Симона. У него размер 8.

А Даге? У него большие руки, они всегда у него в движении, что-то вроде «Смотрите на руки художника», размер 7 для него маловат.

Мадзоли.

Но почему перчатка Мадзоли валяется под моим гибискусом? Самым правильным, чтобы успокоиться, было бы сделать анализ крови. Заранее представляю себе тон Альвареса, когда он вновь услышит мой голос.

А если послать ему мэйл? Куда это я засунула его официальную визитную карточку? В ящик комода при входе? Вместе с бумагами, которые нужно рассортировать и большинство из которых лежит там уже добрых три года? Ну да, молодец, Эльвира, твое стремление к порядку бывает очень полезно, вот визитка с рекламой скидок торговой галереи шестимесячной давности.

Капитан Альварес. Телефон. E-mail. Ну, решаюсь:

«Для капитана Альвареса.

Капитан,

очень сожалею, что вновь приходится вас потревожить, но считаю необходимым довести до сведения ваших служб, что только что в моем саду была найдена медицинская перчатка, запачканная кровью.

Вероятно, речь идет о старой перчатке, не имеющей никакого значения, но, принимая во внимание ведущееся расследование, мне кажется необходимым поставить вас об этом в известность.

Помимо того, позволю себе напомнить, что мне пришли подозрительные мэйлы и текстовые сообщения, которые, вполне возможно, посланы подозреваемым. Мне известно, что сегодня вы абсолютно уверены относительно его личности, но кое для кого, кто так долго проработал с вашим подозреваемым, это представляется совершенно невозможным.

Еще раз прошу простить за то, что отнимаю ваше драгоценное время.

И. Д. Э. Россетти».

Клик. Нажимаю на «отправить», прежде чем успеваю передумать. Надеюсь, он поймет, что заискивающие нотки – это чистая ирония.

Остается только ждать грубого ответа, потягивая понемножку коньяк и глядя в телик.

Но только ни одна программа меня не интересует, и я кручусь на диване, как старая блохастая собака, поглядывая одним глазом на Мак-Шу, экран которого зеленеет и мерцает, но остается пустым, а другим – на Бэбифон, вдруг потерявший голос. Ничего – ничего – ничего. Ни одного похотливого словечка от папаши Морана, никакого отклика от Рэя, даже Альварес не отмахнулся от меня в очередной раз. Такое впечатление, что я плыву в каком-то пузыре вдали от всего мира, окруженная своими красными шторами, чуждая людской лихорадке, охватившей все вокруг.

Н-да, а Рэй-Антони, он-то ведь мог бы немного подсуетиться, ну, взять, например, свою машину и быстренько отсюда убраться? Мессир Рэй-Антони Ламарк мог бы и помуссировать капельку всеобщей человеческой лихорадки.

Как кит, выброшенный на песок, я возлежу на подушках и пытаюсь собраться с мыслями, которые разлетаются, как песчинки в бурю. Мимо пролетает чайка и роняет гуано мне на голову.

Шлеп.

Чайка? Я резко сажусь и провожу рукой по волосам. Немного мокро, и…

Шлеп.

Новая капля расплющивается на тыльной стороне ладони.

Вскакиваю как безумная. В доме идет дождь?

Шлеп.

Вижу, как капля разбивается на моей кремовой подушке и оставляет отвратительное коричневатое пятно.

Через мгновение наступает озарение. У этого дурака Стивена переполнилась ванна! Сейчас меня зальет! Вся моя прелестная мебель будет испорчена! Черт его подери, это уж слишком! Этого просто не может быть!

Бросаюсь на лестницу, с воплями колочу в дверь:

– Стивен! Вы не закрыли кран, у меня течет с потолка! Стивен!

Неприятное воспоминание: ведь этот малохольный как-то сказал мне, что на ночь затыкает уши затычками Quies! Ну а так как я всегда слушаю его вполуха… Хоть бы он утонул в своей постели!

Бегом спускаюсь к себе за отверткой. Прекрасно! А что прикажете делать?! Чтобы я спокойно наблюдала, как тонны воды превращают мою чудную гостиную цвета слоновой кости в аквариум? Чтобы я купила трубку для подводного плавания и под водой включала бы телевизор? И ласты, чтобы плавать по спальне? Знаю, что преувеличиваю, но это ведь в мою гостиную льется грязная вода от Стивена…

Грязная вода?! О-ля-ля, да ведь это наверняка из уборной! У Софи такое уже было! Превратить мою гостиную в сточную канаву? Да никогда! Я принюхиваюсь, слегка попахивает ржавчиной. Может быть, у него в ванне водоросли, от водорослей воняет.

Ящик для инструментов под раковиной, ну, понятно, ударилась головой и оцарапала руку о коробку с гвоздями. Отвертка. Большая, надежная. Я взломаю замок. Да-да! Это надо сделать, потому что я не стану звать на помощь Сатира Морана, ни ждать, облачившись в резиновый комбинезон, пока соизволит проснуться Сурок Стивен. Я спасу свою гостиную!

Бегом, слегка запыхавшись, снова поднимаюсь наверх, снова, с удвоенной силой, стучу в дверь – и все с тем же результатом. Ладно, будем действовать! Просовываю кончик отвертки между дверью и рамой, немного повыше замка, под металлическую накладку. Надавливаю и одновременно думаю о том, что скажет Стивен, увидев, как я, в пеньюаре и с отверткой в руках, растрепанная и потная, вторгаюсь в его спальню.

А вдруг Стивен Суровый подаст на меня жалобу за взлом? И я окажусь в камере вместе с Мадзоли, и тогда уж у него будет возможность потрошить меня в полное свое удовольствие, а в это время Альварес, читая газету в служебном кабинете, будет бросать в мою сторону замечания: «Ну же, Россетти, вам это только кажется, а ведь все идет отлично, перестаньте же так орать».

А если он совсем прозаично влепит мне пощечину? Будет орать, что я изуродовала его дверь, что я должна возместить ущерб? Что мне следовало вызвать Морана. Или позвонить по телефону и разбудить его.

«Но я звонила вам, несчастная глухня, так вы ведь спите с этими проклятыми затычками Quies».

«Надо было вызвать пожарных, они, ничего не сломав, проникли бы через окно, которое всегда приоткрыто, дура вы непроходимая!»

Я перестала давить на отвертку. Окно… которое выходит в сад. Он оставляет его открытым для проветривания, Мамулечка всегда настаивала на пользе свежего воздуха. Мне прекрасно известно, что это окно находится на высоте четырех метров от земли и что, подпрыгивая, мне не достать его, ну… а если воспользоваться лестницей, которая лежит в подвале?

Поразмыслим минутку.

Но не очень долго, потому что все это так и течет на твой диван, Эльвира.

Лестница. Это окно гостиной. Рядом с ванной. Можно попытаться.

Кладу отвертку в карман. В очередной раз спускаюсь. У моих бедных домашних туфелек почти стерлись подметки. Быстрый взгляд на входную дверь, она надежна и крепко закрыта. Ни намека на подозрительного Ламарка, вообще ни единого звука.

Подвал, лестница, закрыть преступный кран, осыпать упреками Стивена Забывчивого, я знаю, что надо делать.

Подвал. Редко в него спускаюсь. Туда ведет маленькая лестница. Это большой чистый подвал с цементными стенами, разделенный на две части: слева – котел центрального отопления и бойлер; справа – куча старого хлама, принадлежащего Стивену, верстак, на котором стоит старый игрушечный электропоезд, на стене развешаны инструменты, стеллаж для винных бутылок, короче говоря – обычное старье, хранящееся в подвалах.

Его дверь, простая дверь цвета беж, слегка приоткрыта. Мимолетное видение Рэя-Антони, притаившегося в подвале. Чтобы прогнать вышеупомянутое видение, я так яростно передернула плечами, что едва не сломала шейные позвонки. Таймер включает 60-ваттную лампочку, и если внизу кто-нибудь спрятался, то я сразу его увижу.

Ну да, а что дальше? Что изменилось бы, если бы ты его увидела? Ты толкаешь дверь, а Рэй-Антони стоит там на верхней ступеньке, на его злобном лице играет безумная улыбка, и, пока ты кудахчешь: «Я тебя видела, я тебя видела», его огромная рука охватывает твою цыплячью шейку? Вынимаю из кармана отвертку.

Отвертку и нож. Две синицы в руках – это лучше, чем один журавль в небе. Отворяю дверь.

Эльвира и кровавый подвал, take one.

Дверь скрипит и зависает на петлях над провалом неосвещенной лестницы мрачного и сырого подвала. С некоторой опаской шарю правой рукой по стене, чтобы включить таймер. События последних дней сделали меня нервной, просто поставили на грань нервного кризиса, и мне трудно рассуждать. Вдох, выдох. Вдох, выдох. Выключатель. Я ощупываю стену в его поисках, как вдруг ощущаю чье-то присутствие.

Чье-то присутствие у меня за спиной. Нет! Я…

Я потеряла равновесие, качнулась вперед, моя туфелька ищет ступеньку, я сейчас…

Мне холодно. Оцепенела от холода. Дрожу. Почему мне холодно? Это пол. Он ледяной. Ледяной цемент. Лежу ничком на земле. Краем глаза вижу котел. Котел. И вот все вспомнилось: я потеряла равновесие и скатилась с лестницы. Осторожно распрямляюсь, вся спина в синяках, ужасная боль в голове, но, кажется, ничего не сломано. А могла бы сломать позвоночник или шею. И оказалась бы паралитиком. У меня в отделении был один такой: просто упал, и, пожалуйста, пожизненный паралич. За секунду до этого вы шутите с приятелями, а уже в следующую секунду подключены к искусственному дыханию.

Или просто могла бы умереть. Такой случай тоже был. Этот мужик оступился, ударился головой о панель, его жена орет на него: «Ну что за увалень», а он не отвечает, он умер.

Ладно, меня не парализовало, не убило. Всего лишь изрядная шишка на голове, величиной почти с индюшачье яйцо. Отвертка и нож закатились в угол. И снова чудо: я могла бы напороться и на отвертку, и на нож, – харакири инкогнито, – и на грязном цементном полу истекала бы кровью с такой же быстротой, как течет из дырявой канализационной трубы на мой чистый диван.

Кое-как поднимаюсь на ноги и уже не хочу лезть на эту лестницу, чувствую себя совсем погано. На что-то наступаю, ой, это мой Бэбифон, мой любимый бэби, мамочка тебя раздавила, да нет, работает, кажется, он не пострадал, пропущенный звонок. Стивен!

Нажимаю на кнопку «сообщение» и слышу визгливый голос Кретина Стивена:

– Эльвира? Мне очень жаль, я забыл закрыть кран ванны, надеюсь, что ничего вам не испортил…

Остальное я уже не слушаю, а смотрю, когда было оставлено сообщение. 17.15. Значит, я была без сознания не менее четверти часа. Ощупываю уши, ноздри: кровотечения не было. Головокружения нет. В глазах не двоится. Перелома основания черепа тоже нет, это уже хорошо. Наличие внутричерепной травмы выясним позже. Бледный свет угасающего дня проникает через крохотное подвальное окошечко, желтовато-серый отблеск от света, который просачивается сквозь ставни гостиной и спальни. От этого кажется, что стоит легкий туман. В соседней комнате вижу бедлам, устроенный Стивеном. Смутно представляется какой-то силуэт, сидящий за старой швейной машинкой. Дребезжание труб. Ладно, выйду отсюда, посмотрю, прекратил ли айсберг канализационных вод Стивена превращать мою гостиную в тонущий «Титаник»!

Ощупью поднимаюсь по лестнице, свет сюда уже не достигает, а лампочка, видно, перегорела. Берусь за ручку двери, поворачиваю ее. Безрезультатно. Слегка трясу ручку. Завибрировал мой Бэбифон. Опять Стивен. Ах, нет. Это то же самое сообщение, я ведь не дослушала его до конца. А раз оно не было дослушано, то Бэбифон снова его активизирует. Так что там? «Извините, и т. д. и т. п., но вы опять забыли закрыть дверь подвала».

Да что он болтает, этот дурак! Чтобы я забыла закрыть за собой дверь его подвала! Да я и спускаюсь-то сюда не чаще двух раз в год, только чтобы поискать какой-нибудь полицейский романчик в коробках, оставшихся от Мамулечки, и всегда закрываю потом дверь на ключ.

Закрыть дверь. О-о не-е-ет! Он закрыл дверь на ключ!

Яростный пинок в дверь, в эту старую дубовую дверь, которая заставляет сожалеть, что у вас на ногах обычные пальцы, а не крепкие лошадиные копыта.

Не могу поверить, просто не могу поверить, что этот безмозглый накрахмаленный дурак не только затопил мою гостиную, но и запер еще меня в подвале! Ненавижу тебя, Слабак Стивен, ненавижу!

Посидеть минуточку на ступеньках.

Я так устала. Во рту вкус коньяка. Не ладится пищеварение. Руки дрожат. На левом колене огромный синяк. И болит лодыжка. Вполголоса проклиная Счастливого Идиота Стивена, набираю его номер. И что вы думаете? Он не отвечает! Бодрое сообщение, от которого выть хочется: «Не могу вам сейчас ответить. До скорого!»

– Стивен, вы заперли меня в подвале на ключ! – ворчу я сквозь зубы, с трудом сдерживаясь, чтобы не прибавить «несчастный дурак».

Одному богу известно, когда он вернется. А теперь Бэбифон сигнализирует, что батарея почти села. Я едва не расхохоталась.

Проблема в том – я хочу сказать, одна из проблем – ха-ха-ха – в том, что даже если я сумею кого-нибудь предупредить, он все равно не сможет проникнуть в дом, потому что входная дверь закрыта. И значит, совершенно необходимо разыскать этого Балду Стивена.

А если этот недотепа ушел трудиться? Не могу же я провести восемь часов в этом промозглом подвале! Отправить SOS-сообщение Селине? Тоже не выход, она сегодня выходная. Симону? И пока я размышляю, батарея совсем садится. Ну прямо как в нелепом фильме ужасов. Остается только стоически терпеть.

Сижу на бетонной ступеньке, от которой мой зад уже замерз. Тем более что кружевные нежно-розовые стринги имеют мало общего с тем, что называется теплым напольным ковриком. Запахиваю полы пеньюара, скрещиваю руки на груди, бесполезный телефон кладу рядом. Стало темно, остался только этот слабый желтый отсвет. Озноб.

А внизу в потемках все эти неясные предметы, целая армия разнородных вещей, которые, кажется, чего-то ждут.

Ждут меня. Наблюдают за мной. Затаившиеся. Враждебные.

Это просто старый хлам, не из чего делать драму, Эльвира. Встань, подвигайся, походи, это тебя согреет.

Встаю, стараюсь пройти вперед, держа наготове нож, чтобы всадить его в любого чересчур агрессивного оловянного солдатика. Стараюсь смотреть спокойно. Ивовый портняжный манекен Мамулечки. Чемодан из прессованного картона, еще один, кожаный, в котором хранятся заплесневелые простыни, деревянный сундук, полный оснований ламп, связок ржавых ключей, коробок для пуговиц, рекламных пепельниц, надбитых ваз – короче говоря, обычный старый хлам, который или жалко выкинуть, или постоянно клянутся починить, вот только купят клей. Безобидное старье.

От которого воняет.

Принюхиваюсь.

Нет, от предметов ничем, кроме пыли, не пахнет. Но от чего-то воняет. Из угла, где лежит спортивная сумка из голубого нейлона. Там что-то, что-то, что воняет разложением. Отступаю, заткнув нос. Вероятно, это дохлая крыса, полная червей. Брр.

Не знаю, может быть, это из-за лекарств, но совершенно очевидно, что я действую в замедленном темпе. Отдушина! Она вровень с газоном садика. Да ведь у меня в кармане еще и отвертка есть! Разве это не знак? С жаром набрасываюсь на шурупы, отдушина 40x40 см, я спокойно пролезу.

Как, слишком узко? Да нет же. Я буду извиваться, как угорь, поднимающийся вверх по течению. Или верткий лосось. Я ведь совсем не толстая.

Ну а когда окажешься в своем садике с привидениями, что ты затем сделаешь? Вспомни, ведь ты опустила металлические роллеты, потому что эти бездельники не пришли вставить стекло в дверь, и ты приклеила на окно картонку.

Мрачное уныние. Внезапное озарение.

Потому что зачем я отправилась в этот подвал, полный дохлых крыс?

Чтобы взять лестницу и влезть к Стивену. Так зачем сидеть здесь как прикованная? Беру лестницу, и раз я не могу попасть к себе в квартиру из-за закрытых ставен, то взберусь наверх и максимум через десять минут окажусь у себя дома. Я объясню Стивену Запирающему Женщин, что была вынуждена пройти через его квартиру.

Правда, я замечаю, что на все реагирую замедленно, потому что собираюсь, видимо, выйти с лестницей через дверь подвала, запертую на ключ. Я загнана в угол, как дохлая крыса. Новое озарение, я дергаюсь, как лягушка под электрическими разрядами. Мне просто надо просунуть лестницу через форточку. За работу.

Шурупы заржавели, не поддаются, я напрягаюсь, у меня будут потом волдыри, один за другим шурупы поддаются, хоть согрелась от усилий, даже немного вспотела. Ну вот, все четыре шурупа уже на земле, приступаем ко второй части программы.

Поднять металлическую лестницу, в которой целая тонна веса, доволочь ее до дыры. Положить на землю, слегка приподнять, засунуть первую перекладину в отверстие. Вот, совсем задохнулась. Приподнять на себя последнюю перекладину, а дальше – равномерно проталкивать. Прекрасно, она продвигается, продвигается наружу, последнее усилие, и – бух, она уже на улице. Я просто гений. Ну а теперь гений исполнит свой главный волшебный номер, освобождение из промозглого подвала. Внимание, дамы и господа, Эльвира Гудини готовится прыгнуть головой вперед в отверстие старой вентиляционной отдушины, затаите дыхание, она становится на колени, просовывает обе руки и голову и…

Плечи застревают.

Надо извернуться боком.

Или вывихнуть себе плечо, как Мел Гибсон в фильме «Смертельное оружие».

Хм. Это, вероятно, довольно больно. Постараемся обойтись без вывиха плеча. Я, наверное, похожа на большого дождевого червя в атласном пеньюаре. Моя голова и верхняя часть тела снаружи, как раз над лестницей, и что вы думаете? Идет дождь. Да-да, идет дождь, обычный ледяной мелкий дождичек, почти растопивший снег, и этот дождь льет мне на затылок. Я дрыгаю ногами, теперь застряли бедра, я опираюсь руками о стену и сильно проталкиваюсь, полная липосакция за одну-единственную процедуру, целлюлит от этого просто соскребается, я похожа, должно быть, на застрявшего Винни Пуха, когда он старался ухватить горшок с медом, еще одно усилие, и – оп! Мой горшок-лестница!

Нос любовно прижат к грязной перекладине, зад под дождем, но зато свободна! Наконец-то свободна!

Под завывающим ветром вскарабкаться по этой шаткой лестнице, чтобы разбить окно Стивена. Потому что я совершенно четко вижу, что – в виде исключения – оно закрыто. Из-за дождя, вероятно. Но какие могут быть ко мне претензии: все произошло по его вине.

Выбор прост: окно или пневмония.

И это послужит уроком его дурости! Представьте себе, что он вполне мог бы уехать на выходные дни к тете Фло. Меня нашли бы мертвой от истощения, свернувшейся комочком на цементном полу, словно высохший паучок.

Дождь, льющийся мне на шею, это совсем не радость. Я протираю глаза, хватаюсь за лестницу, устанавливаю ее, напрягая мышцы, поясница сразу дает о себе знать. Лестница, прислоненная к стене, доходит как раз до откоса окна. Как же это высоко, когда смотришь вот так, снизу. Я никогда не лелеяла мечту взобраться на столб. Уверена, это очень мило, но… Быть крановщиком меня тоже никогда не тянуло, равно как и роль впередсмотрящего на мачте, ну, ладно-ладно, кончаю ломать комедию и поднимаюсь наверх, пока я совсем не растаяла под дождем.

Льющийся дождь плюс скользкие перекладины. Чита-Эльвира ловко цепляется, пританцовывая на лианах, волосы падают на глаза, и дождь, затопляющий джунгли, прилепляет их к лицу. Прощайте, уровень гибискуса и перчаток, запачканных кровью.

О-ля-ля, я на середине лестницы, как высоко, не могу двигаться дальше, я застыла, зачем я посмотрела вниз, ведь во всех журналах сказано, что нельзя, never look down, дрожу от холода, прижалась к этой облупленной стене, покрытой пятнами сырости, льет как из ведра. Сплошное отчаяние. Не могу же я остаться здесь навсегда. Одна ступенька, всего одна ступенька, ну же, давай, подними ногу в туфельке, вытяни руку, всего одна ступенька, и ты отдохнешь. Да, вот так. Лестница хорошо держится, перекладины не скользкие. Там, наверху, будет тепло. Мокрыми ногами ты выпачкаешь ковер этого Стивена Мерзкой Рожи, ну же, давай, еще одну, и другую, и…

Победа.

Ты добралась. До самого верха. Не оглядывайся. Держись за откос окна. Нужно вскинуть ногу – как в кабаре «Фоли-Бержер» – и взобраться. Взяться за ручку окна и уцепиться за нее. Эта ручка и я, теперь это навечно, никогда не соглашусь ее выпустить. Я цепляюсь, ноги наполовину в пустоте, отвожу их в сторону, холодное соприкосновение со стеной, разорвала свой прелестный пеньюар, а одна туфелька ухнула вниз. Вижу, как она падает, затем, когда двумястами метрами ниже она касается земли, слышу тихий мягкий шлепок. Она похожа на птицу с помпончиком, кружащуюся под облаками. Теперь я, скрючившись, полусижу на узком откосе окна. Левая рука на ручке, пытаюсь ее повернуть, но она заблокирована, отвертка, хватаю ее за острый конец, и раз, два, три, размахиваю рукавом перед стеклом, и в тот самый момент, когда окно раскрывается, стекло разлетается вдребезги, а я с криком падаю внутрь.

Ну вот.

Без всякой нужды разбила стекло. Стою на четвереньках в спальне Стивена. Повсюду стекла. У меня порез на правой лодыжке и две царапины на левом предплечье. Но лицо, кажется, цело, о-ля-ля, нет, на лице кровь, зеркало, срочно зеркало. У этого недотепы нет зеркала? Ощупью пробираюсь по темной жалкой спальне, держу направление на ванную комнату. Вот, зажигаю свет. Черно-белый кафельный пол еще мокрый, я едва не поскользнулась. Над старым умывальником совсем маленькое зеркальце, возле аптечного шкафчика, место которому только в деревенской больнице. Это пострадала надбровная дуга, все еще сильно кровоточит, ватку, хм, боже, сколько он накопил здесь лекарств, стаблон, тофранил, серопрам, транксен, эластичная повязка при гастрите, противодиарейное средство, антальжик, антиспазматические таблетки, компрессы, маски, пинцеты, он стянул все это в больнице или где? Мне нужно было приходить сюда, чтобы пополнить свои запасы!

Беру ватный тампончик, смачиваю холодной водой и с силой прижимаю его к ранке, чтобы остановить кровотечение. А ко всему еще моя шишка и царапины на ногах. Я словно побывала под грузовиком. Или, ха-ха-ха, в руках серийного убийцы. Как можно тщательнее протираю все места спиртом и обретаю почти человеческий облик.

Зеркальце не только крохотное, но все испещрено ржавчиной, маленькими рыжеватыми пятнышками, словно оно забрызгано. Я мою руки и нервно оглядываюсь, такое впечатление, что Стивен Притворщик возникнет сейчас у меня за спиной и потребует отчета. Его ванна очень грязная и вся в коричневатых подтеках, не понимаю, что он кладет в свою ванну, но это смахивает больше на клоаку, чем на Хелен Рубинштейн. Вытираю руки о свой пеньюар, не хочется касаться его ветхого голубого полотенца. Странно, когда я была здесь в последний раз, все блестело. А сейчас все в запустении и покрыто плесенью… Может быть, он убирается, только когда ждет посетителей? Нет, я ведь однажды уже приходила тайком, и все было чисто.

И к тому же здесь воняет, запах помойки, перебитый ароматом дезодоранта, от этого пропадает желание здесь задерживаться.

Впрочем, и вся квартира веселенькая, как склеп, меблированный по моде 60-х годов. Перехожу в маленькую прихожую. Дверь гостиной закрыта. На минуточку представляю себе, что вхожу и вижу чучело Мамулечки, сидящей в кресле. Не раздумывая, поворачиваю ручку. Закрыто на ключ. Ладно, уходим, мне хочется поскорее сбежать отсюда, да, покинуть эту удушливую, застывшую атмосферу.

У меня все болит, и я дрожу, это последствие перенесенных волнений. Нужно что-то выпить и принять что-нибудь для снятия напряжения. Устремляюсь к входной двери, на чем-то поскальзываюсь, хватаюсь in extremis за вешалку, едва не разрываю черный дождевик с капюшоном, который там повешен. Это такой плащ-дождевик, который надевают во время дождя поверх одежды при езде на велосипеде и мотоцикле. Внизу брюки. Вешаю их на место. Я и не знала, что у Стивена есть мопед.

А на чем это я споткнулась? Наклоняюсь, разглядываю недавно натертый паркет, пахнет мастикой, и опять этот незаметный душок гниения.

Ключ. Я наступила на ключ, подбираю его. Ключ зажигания. Ключ зажигания спрятанного мопеда? Нет, похоже, ключ от машины. Но, насколько я знаю, ключи от мопедов…

Кладу его на маленький столик, на котором находятся телефонная книга и огромная фарфоровая пастушка с тремя овечками с кабаньими мордами. Не знаю почему, но этот ключ меня беспокоит. Не могу больше думать, очень болит голова.

Спускаюсь к себе.

Открываю дверь.

Разрез 12

Не следовало приходить.

Не следовало провоцировать.

То fall on some one.

Провоцировать того, кто есть никто.

Но того, кто отозвался на призыв.

Не следовало поступать, как бедняга Мадзоли,

Который скреб пустоту своими дорогими мокасинами,

Пока я стискивал его шею.

Не следовало искать. Шарить острыми

Накрашенными ногтями, царапать, сдирать

Куски с моей шеи.

Необходимо удалить. Жизненно необходимо

Удалить. До того, как она мной завладеет,

Эта отвратительная гусеница,

Сочащаяся теплой вульвой.

Ее рот полон лошадиных клыков,

Руки как щупальца.

Необходимо устоять, отбить натиск разгоряченной плоти,

Окончательно отсечь вместе с ней половину

Рода человеческого, его грязную половину.

Это она или я.

Это, конечно же, я, скрывающийся за ней.

Но она этого не знает.

Глава 12

Воскресенье, 29 января – конец дня

Открываю дверь. У меня за спиной звонит телефон Стивена, на мгновение рука застывает на ручке двери, затем поспешно отступаю назад, меня снедает любопытство. Автоответчик. Крикливый голос Селины:

– Неужели ты не можешь подключить свой мобильник! Я уже десять раз пытаюсь до тебя дозвониться! Есть новости, это ужасно!

О-ля-ля, что там происходит?

– Мадзоли! Он покончил с собой!

Боже мой! Я борюсь с желанием снять трубку. Селина продолжает блеять:

– Он повесился на собственном брючном ремне, в раздевалке реанимации. Его нашла Насера, в шестнадцать часов. Я перезвоню!

Так, значит, официально флики его не арестовали. Этот бедный Мадзоли меня просто потряс, я думаю о его жене, о его ребятишках, перед глазами встает его брелок «бэтмен» для ключей. Брр! Трясу головой, закрываю за собой дверь и спускаюсь, чтобы укрыться в своем логове.

Едва войдя к себе, бросаюсь в гостиную. Уф! Водопад иссяк. Сильно пострадал диван, остальное терпимо. Иду за тряпкой, чтобы вытереть большую лужу на полу, выполощу тряпку позже, сейчас нет сил. Бросаюсь в кресло, поджимаю ноги, хватаю плед – подарок «Le Temps des Affaires» – и заворачиваюсь в него, положив Мак-Шу на колени. Лихорадочно печатаю, ведь столько всего случилось.

Мадзоли повесился… Всего лишь две недели тому назад он рассказывал мне о своем будущем малыше, по данным УЗИ – мальчике. Мальчик, который родится у скончавшегося отца. Из-за всех этих подозрений Мадзоли выбрал смерть. Если только не из-за страха быть разоблаченным. Убив себя, он освободился от следствия и суда. Мы никогда не узнаем, был ли он виновен. Его сын не будет сыном убийцы. Но Альваресу и Спелману должно быть сейчас не по себе. Им нечему радоваться: нет подозреваемого, некого обвинять. Они должны надеяться, что убийства прекратятся, тогда предположение, что Мадзоли серийный убийца, получит подтверждение.

Конечно, если при этом подлинный убийца решит остановиться на одной этой серии, как сделал в свое время Джек-потрошитель.

Мадзоли. Умер.

Повесился.

Серопрам, коньяк.

Озноб.

Музыка.

Что-нибудь веселенькое. Диск с самыми лучшими любовными песнями. Нет, это меня совсем подкосит. Нужны абсолютные ценности. «ABBA». «Mamma Mia». Мне уже не так холодно. Начинаю осознавать, что вторглась со взломом к своему квартирному хозяину. Правда, окно не было закрыто, а значит, можно ли говорить о взломе?

Но совершенно неоспоримо, Эльвира, что стекло разбито. И это сделала ты.

Да, но это он запер меня в крипте.

О! Бесполезно об этом рассуждать. Что сделано, то сделано.

Ставлю Бэбифон на подзарядку и просматриваю сообщения. Три пропущенных вызова. Селина со своими вариациями на тему «Позвони мне срочно, Мадзоли мертв». И два текстовых сообщения. Первое от папаши Морана, второе – от Рэя-Антони.

Попаша Моран пишет, что мечтает о моем прелестном чертовом задике. А Рэй-Антони – что я просто мерзавка и заплачу ему за это.

Коньяку.

Перечитываю оба сообщения.

Моран: «Сзади и спереди, и-ааа, и-аааа».

Брр!

Рэй-Антони: «Ты думаешь, что тебе все позволено, но обещаю, ты будешь страдать».

Не веря своим глазам, перечитываю их снова.

Рэй-Антони, похмелье плохой советчик. До чего же надо дойти, чтобы придавать значение тому, что я не хочу его видеть. До чего же раздутое у него эго!

А Моран! Этот старый мерзавец! «И-аа, и-аа». Мне, должно быть, это снится! Только приди ко мне изображать ослика. И я всажу тебе этот нож прямо в сердце! Этот нож…

А где же этот нож? Он, наверное, выпал в спальне Стивена. Мне нужен новый. Быстро на кухню. Жаль, тот был самый большой и самый острый. Возьму нож для разделки мяса. Но все-таки, кто мог предположить… Папаша Моран! Мастурбировать в моих трусиках, угрожать мне сексуальным насилием… А я-то обвиняла этого несчастного Эмманюэля Равье! Но если извращенец – это Моран, если это он, а не Равье приходил ко мне, то, значит, и дрель в моей ванной спрятал именно он. Дрель, которой он убил Равье.

Calmos, Эльвира, придерживайся этой проклятой версии, укрепись в ней: какого черта Морану было убивать своего рабочего? Потому что тот догадался, что серийный убийца – это Моран? Ну, признайся, ты можешь себе представить, что Моран способен придумать всю эту интригу, включающую Полоумного Маню и Мадзоли? Морана, переодевшегося фельдшером, который крадет ключ от машины Мадзоли?

Ключ от машины. Фельдшер. Вытереть…

Ключ от машины.

Я перестала слышать музыку, не слышу дождя, ничего уже не слышу, меня окружает полная тишина, словно я в каком-то коконе, а перед глазами зрительный образ ключа от машины на тщательно натертом паркете. И вот все звуки вернулись, и я едва не расхохоталась. Когда флики обвиняли Мадзоли, ключ от машины был при нем. Он утверждал, что, вероятно, ключ у него позаимствовали, но ключ был при нем, в этом и вся проблема.

Значит, его ключ зажигания не может оказаться на тщательно натертом паркете. И подумать только, что минуту назад я едва не заподозрила Стивена! Пока Сатир Моран, готовый меня изнасиловать, пускает слюни под дверью, а Рэй-Антони хочет набить мне морду, я позволяю себе подозревать этого обалдуя Стивена!

Взять себя в руки.

Навести порядок.

Установить хронологию событий, соединить попутные факты в их последовательности. Так поступает множество героинь детективных романов, например Кинзи Милхоун или Кэти Мэллори.

Усаживаюсь перед Мак-Шу, растираю пальцы, чтобы вернуть им гибкость, открываю календарь и печатаю.

Четверг, 12 января:

– Сандрина Манкевич убита в мотеле.

Ее безуспешно пытались спасти Симон и Мадзоли.

Понедельник, 16 января:

– Дезинсекция.

– Кто-то пачкает мое белье.

– Кто-то прячет дрель в моей ванной комнате:

либо месье Моран,

либо его помощник Эмманюэль Равье.

– Моя корреспондентка по Интернету, Katwoman7, сообщает, что у нее есть любовник по имени МЭН.

Среда, 18 января:

– Modus operandi убийцы напоминает способ действий Джека Потрошителя.

– Прощальный ужин в честь ухода на пенсию профессора Вельда.

– Стивен вспоминает, что видел Сандрину возле ординаторской.

Пятница, 20 января:

– Мелани Дюма, токсикоманка, посещавшая группу психотерапии на отделении психиатрии, убита на рассвете.

– На площадке отдыха автострады.

– В ее машине находят вещи трех наших врачей.

Воскресенье, 22 января:

– Полиция подозревает душевнобольного, который ранее находился в стационаре больницы: Мануэля Риверу, он же Latinlover, он же Полоумный Маню.

– Натали Ропп, смотрительница отделения психиатрии, убита этой ночью.

– В Интернете она выдавала себя за Katwoman7.

– Ее убийца шлет мне сообщения с угрозами, используя ее адрес.

– Доктор Симон признается, что спал с Мелани Дюма.

– В том же мотеле, где была убита Сандрина.

Понедельник, 23 января:

– Ривера пустился в бега.

– Кто-то проникает ко мне в квартиру и уничтожает всю электронную почту.

– Становится известно, что Сандрина была влюблена в Симона.

– Месье Моран утверждает, что его рабочий, Эмманюэль Равье, пропал с пятницы, 20 января.

Вторник, 24 января:

– Арест Мануэля Риверы в Барселоне.

Среда, 25 января:

– Кто-то пишет слово «грязная» на снегу в моем садике.

– Я обнаруживаю в своей ванной комнате дрель, выпачканную кровью.

– Мой друг Леонардо выясняет личность Рэя: Антони Ламарк, компьютерщик.

Пятница, 27 января:

– Похороны Натали Ропп.

– Ко мне заявляется Рэй-Антони.

Суббота, 28 января:

– Рэй-Антони все еще здесь.

– У Риверы есть алиби, и он исключается из числа подозреваемых.

– После того как в машине Мадзоли обнаружен глаз, он обвиняется в убийствах. Месье Моран, дератизатор, посылает мне странную SMS-ку: «самка творишь зло…».

Воскресенье, 29 января:

– Самоубийство доктора Мадзоли.

– Я получаю агрессивные сообщения от Морана и Рэя-Антони.

– Начинаю сомневаться, существовал ли вообще Эмманюэль Равье.

Вот, теперь вы знаете столько же, сколько и я, то есть слишком, но в то же время недостаточно! Из всего этого можно сплести массу безумных сюжетов.

И отсюда возможны три сценария.

Сценарий первый: Мадзоли, безоговорочно, убийца. Он сделал все, чтобы обвинить Маню-Риверу, но его план провалился, и, понимая, что будет разоблачен, он покончил с собой. Какие мотивы?

Сценарий второй: Мадзоли невиновен. Маню Ривера тоже. Убийца – это другой врач, то ли Симон, то ли Даге, который сначала навел подозрения на Риверу, экс-пациента, а потом поставил в трудное положение своего собрата Мадзоли, подтолкнув его к самоубийству.

Сценарий третий: убийца не связан с больницей, это Рене Моран, завзятый извращенец, а его занятие позволяет ему проникать ко многим женщинам. Но как он сумел направить подозрения на Риверу и Мадзоли?

Телефон. Высвечивается имя «Селина». Принимаю вызов, стараясь не отключить Бэбифон от зарядки.

– Ну, ты уже знаешь? О-ля-ля! – кричит она.

«О-ля-ля» – у Селины это что-то вроде формулы национальной катастрофы.

– Представляешь себе, что испытала Насера, когда вошла и увидела на уровне своего носа две болтающиеся ноги? На нем, бедняге, были зеленые носки!

– Мне казалось, что ты считаешь его виновным?!

– Я сама уже ничего не понимаю, – призналась она тихо. – Но, подумай, если он покончил с собой, то это что-то вроде признания.

– Или сломался, слишком сильное давление, он не выдержал…

– Хирург? Привыкший к общению с родными пациентов, которые всегда готовы во всем обвинить хирурга?

– Да, но здесь, Селина, его обвиняют в убийстве.

– Пациенты в восьми случаях из десяти, когда операция неудачная, тоже обвиняют его в убийстве.

– Ну а что говорит Альварес? – прерываю ее.

– Он замкнулся. Заперся в кабинете с бумагами и с блоком тосканского курева. Его ни для кого нет. Он проверяет каждую строчку сотен страниц докладов расследования. Он просто одержимый, – заключила она с довольным видом профессионального диагноста.

– Думаю, что начальство тоже на него давит, верно? Врач, подозреваемый в том, что он психопат-убийца, покончил с собой в операционном блоке местной больницы, это уж не лезет ни в какие ворота.

– Ну да, они на грани истерии, и наш директор, кажется, тоже. Можно подумать, что это Насера выбила из-под его ног табуретку.

– Табуретку?

– Он встал на табурет и зацепил пряжку своего ремня за крюк висячей люстры, за крепкий старинный крюк.

– Кожаного ремня?

– Д-да, а что?

– На котором он носил ключи?

– Замолчи, не говори мне об этом! – протестует она.

– А на ремне так и висели ключи?

– Да, с брелоком «бэтмен», он повесился со всеми этими проклятыми ключами!

Жужжание. Второй вызов. Спелман. Говорю об этом Селине, и она вешает трубку.

– Слушаю! – отвечаю я с сильно бьющимся сердцем.

– Полагаю, что вы уже в курсе событий? – говорит он бесцветным голосом.

– Хм?..

– В отношении доктора Мадзоли.

Ну-ну, он опять стал «доктор».

– Да. Мне сообщили новость.

– Мы пересматриваем все детали расследования, шаг за шагом, – мрачно сообщает он. – Вчера вы звонили и поставили нас в известность, что получили странное текстовое сообщение, если употреблять ваши термины. «Самка строчи свои мэйлы но теперь недолго».

– Да! Мне пришло еще одно, куда более ясное.

Зачитываю ему послание Морана. Слышу, как он вздыхает.

– Вам известен отправитель?

– Рене Моран. Он мелкий предприниматель, у него предприятие по обслуживанию на дому.

– Моран? Из «SOS Ремонт»?

– Да, вы его знаете?

– Немного. Месяц тому назад он приходил заменить стекло. Очень приличный пожилой господин.

Ну, опять все сначала! Он живым вознесется на небо и все такое прочее.

– Но это не мешает ему слать подозрительные SMS!

– Хм, странно. А как вы думаете, не мог ли он быть связан с одной из жертв? – спросил он меня так, словно извинялся, что задает такой идиотский вопрос.

– Не знаю. Они, как и я, могли обратиться к нему за чем-нибудь.

– У вас есть предположение, почему он послал вам это сообщение?

– Может быть, он привык преследовать своих клиентов?

– Это было бы известно, – возразил Спелман. – Никто никогда не жаловался на Рене Морана, у него прекрасная репутация.

– Ну, что я могу вам сказать? Они же не выдуманы, эти SMS.

Молчание на другом конце провода.

– Вы полагаете, что это моя фантазия? Приходите и посмотрите, они у меня в памяти телефона! – ору ему с возмущением.

– Вот именно, не стирайте их, – холодно посоветовал он. – Вы можете сообщить нам еще что-нибудь?

Не буду говорить ему о Рэе-Антони, думаю, это было бы уж слишком.

Вместо этого спрашиваю:

– А вы уже нашли Эмманюэля Равье?

– Нам никто не сообщал о его исчезновении, – возражает Спелман, в голосе которого столько же теплоты, сколько в морозильнике, установленном на максимум.

Но я не даю себя сбить и продолжаю вести свое расследование.

– Katwoman7 – то есть Натали Ропп – написала мне, что познакомилась с мужчиной, и этот МЭН стал ее любовником. Она должна была с ним встретиться в тот день, когда… в тот вечер, когда… Вы сумели выяснить, кто это был?

Вежливое покашливание.

– Хм-хм. По словам мужа, у Натали Ропп были только виртуальные любовники. Во всяком случае, в день своей смерти она дежурила и не отлучалась с работы. Потом она вернулась прямо домой, у нас есть свидетельство соседки. Туда и явился убийца. Дверь не взломана, она сама ее открыла, – словно через силу добавил он.

Итак, он сообщил мне две важные вещи: что, может быть, никакого МЭНа и не существует и что Натали хорошо знала своего убийцу. Если только к ней не явился как раз сам МЭН? Да нет, вся эта история с поездкой на машине, встреча в аптеке – все это несерьезно, не существует никакого МЭНа.

Но существует некий убийца, которого она знает достаточно хорошо, чтобы после половины десятого вечера впустить его к себе.

Папаша Моран? Который спел ей о забытых у нее инструментах?

– Подождите, с вами будет говорить капитан Альварес, – предупреждает меня Спелман.

– Привет, Россетти, все в порядке?

– Терпимо. А вы?

– Ну а вы как думаете? Мы в дерьме по самую маковку, я дышу через трубочку. Я знаю, что вы не верите в виновность Мадзоли, но глаз Мелани Дюма мы нашли не в вашей и не в моей машине, а именно в его проклятой тачке. И я знаю, – продолжает он, не давая мне времени вставить ни единого слова, – я знаю эту теорию о ключах от машины, которые стянули, пока он оперировал, это была его версия защиты.

– Но…

– Я не кончил! – рыкает он, и мне кажется, что я через трубку чувствую запах его сигариллы. – Мадзоли покончил с собой, но это не доказывает, что он был невиновен, обычно невиновные не кончают с собой.

– Его собирались обвинить в серийных убийствах, на многие годы посадить в тюрьму в ожидании суда, его карьера была бы растоптана, а жена наверняка ушла бы от него!

– Вам надо бы писать комедии положений! – замечает Альварес, чиркая зажигалкой. – Допускаю, он мог сломаться, решить, что ему никогда не выбраться, не знаю, что там еще. Но вам не следовало бы радоваться его возможной невиновности, потому что если это не Мадзоли, то это значит, что убийца все еще на свободе. И что он ищет новую добычу.

– Рики! – слышится оклик Спелмана.

– Угу?

– Тебя вызывает патрон. Срочно…

– Иду. Черт возьми, если бы Полоумный Маню даже сжег себя, всем было бы наплевать, но врач…

Он, не попрощавшись, повесил трубку, а я как дура осталась с телефоном в руках. Кладу его на маленькую темно-синюю подушечку, проверяю, мигает ли световой сигнал зарядки. Все записать на Мак-Шу, ничего не забыть. Моя память оживляет эту зверюшку.

Не могу сконцентрироваться. Представляю себе Рэя-Антони, который выжидает возле дома, чтобы набить мне морду, едва только я высуну кончик носа, и папашу Морана, потихоньку прихорашивающегося под моим окном. Восторг. Надо положить этому конец.

Склоняюсь над Бэбифоном и набираю номер Рэя-Антони. Его красивый баритон, такой вежливый, такой мягкий… болван!

– Прекратите меня преследовать, или я вызову фликов! – рычу я злобно.

А теперь номер Морана el Vicioso.[173] Телефон звонит, но никто не отвечает. Что-то странное. Не то, что автоответчик не включается, а то, что…

Откуда-то доносится «Моя красивая елочка». Чтобы лучше слышать, я быстро отключаюсь. Музыка смолкла. Странно. Нажимаю на кнопку вызова Бэбифона. И хотя идут только гудки, но параллельно звучит «Король лесов».

Brain storming: звоню Морану, он не отвечает, но я слышу, как полифоническая мелодия хрипло исполняет «Моя красивая елочка». И та мелодия включается каждый раз, как я пытаюсь до него дозвониться.

Значит, это мелодия вызова Морана.

И я слышу, как она звучит.

Его телефон. Я вскакиваю, поворачиваюсь направо, налево, звук приглушенный, или же это другой мобильник, который звонит снаружи и как раз в тот же самый миг?

Отключаюсь. Никакой приглушенной «красивой елочки».

Звоню, отодвигаю Бэбифон от уха. Да, я слышу! Да, он звонит, «чтобы твое украшение…», но звук идет не из телефона. Он идет сверху.

От Стивена.

О боже мой, Моран спрятался у Стивена! Срочно предупредить Альвареса.

У него автоответчик. У Спелмана тоже. Вероятно, они получают нагоняй у своего патрона, это что-то вроде сверхурочных часов. В нерешительности вешаю трубку. Сказать «Рене Моран прячется в доме» я не могу, потому что его там не видела. Мне нужно выяснить, правда ли я слышала его мобильник в доме, и т. д. и т. д. Неожиданно мне представляется очень сложным объяснить ситуацию фликам, которые и так ничего не хотят об этом слышать. Заранее слышу их ответ: «Ну да, он наверняка просто забыл инструменты или же снова пришел выполнить какие-нибудь мелкие работы, ну, ладно, до свидания, у нас, знаете ли, есть еще и работа, мы, понимаете ли, ищем убийцу».

Но как Моран вошел к Стивену? Бестолочь несчастная, да он, должно быть, сделал дубликат ключей, так же как и от твоей квартиры. И тихонечко пробрался по лестнице, пока ты спала. А значит, когда ты ходила по квартире, он сидел в гостиной, закрытой на ключ, ты была с ним совсем рядом!

Но почему же он не открыл дверь и не набросился на тебя? Да потому что он не знал, кто это взломал окно. Он услышал, что разбилось стекло, что кто-то ходит по квартире, и быстренько закрылся в гостиной, подумав, что это вор-взломщик! Надеюсь, что этот грязный мерзавец здорово сдрейфил!

Звоню снова.

Все так же не включается автоответчик. «…Чтобы украшения были красивы», осмелюсь даже представить себе это твое украшение из трех висюлек! Ну, отвечай же!

Ах! Раздражающий электронный голос сообщает, что абонент временно недоступен. Я ору: «Жирная скотина! Я знаю, что вы там! Я позвонила в полицию! В ваших интересах поскорее убраться отсюда!»

Никакой реакции. А что будет, когда Стивен вернется с работы? Какие объяснения придумает Моран? «Я пришел к вам, и у меня возникло желание пойти изнасиловать вашу квартиросъемщицу»? «Но так как она сопротивлялась, то я слегка загнал ей дрель в глотку». «Как вы смотрите, чтобы распить со мной ее бутылочку коньяка?»

Он сбежит, как только услышит, что Стивен вернулся. Выскочит на улицу, как обезумевший заяц, и будет точить лясы с Рэем-Антони, этим медведем неотесанным, ну, Эльвира, ха-ха-ха, теперь можно сказать, что у тебя пошлый юмор!

У Стивена звонит телефон, я подпрыгиваю, надеюсь, что Моран тоже. Быстренько, голову в камин.

– Ты здесь?

Селина.

– Насера сказала, что сегодня утром ты немного поболтал с Мадзоли, – продолжает она. – Он выглядел странно, да? Да где ты, черт тебя подери? Ведь ты только что звонил мне из дома!

Ну да, где ты, Стивен? Ты не на работе, потому что ты работал утром, как только что сообщила Селина. И не в твоих привычках весь день где-то шляться!

– Слушай, мы идем есть пиццу к Марио, если хочешь, присоединяйся. Там будут все наши, даже Даге и даже распрекрасный Симон! Ну ладно, звони.

Недовольная, она вешает трубку.

Щелк.

а) На пиццу я не приглашена.

б) Стивен звонил ей из дома? Но это невозможно! Он недавно ушел и пока не вернулся, я ведь много раз звонила ему, стучала в дверь, входила и…

в) Стивен – пленник Морана! Ну да, совершенно точно, закрытая на ключ гостиная, его молчание…

г) За каким чертом Морану потребовалось похищать Суперзануду Стивена?

Потому что Стивен увидел, как он у меня роется.

Потому что он наконец понял, что это опасный сексуальный психопат, прикидывающийся безобидным стариканом.

Потому что он угрожал донести на него в полицию.

Или же потому, что он увидел, как тот крадучись выходит из моей квартиры с дрелью, запачканной кровью, и хотел его задержать.

Дрель?

Бегу в ванную комнату, забираюсь на край ванны, отодвигаю вентиляционную решетку и…

Ее там нет! Там нет больше дрели, он просто пришел и забрал ее!

Так вот и вижу: Моран – лицо обезображено гримасой, из углов рта стекает слюна – направляет окровавленное сверло дрели на лысый лоб Стивена Трепещущего.

Что же делать?

Позвонить фликам? Они не придут. Они мне откровенно не верят.

Предупредить Селину? Чтобы она, набив рот пиццей «Четыре сыра», расхохоталась мне прямо в лицо? Кто поверит, что Моран запер Стивена? Но я ведь не сошла с ума, это его мобильник звонит наверху, значит, Моран там? Со Стивеном или без него, но он там!

А может, он пришел что-нибудь починить и забыл свой телефон?

Нет, потому что менее трех часов тому назад он послал мне SMS с этого самого телефона. И потому что я не слышала, чтобы кто-нибудь входил или выходил из дома.

А если он вышел, пока ты лежала без сознания в подвале? Хм…

Я знаю, что я права, просто знаю, просто чувствую это. Для очистки совести надо пойти посмотреть. Мой нож. Плотно прижатый к бедру. Мне надоело бояться. Изображать запуганных ягнят.

В атаку!

И тотчас, перепрыгивая через две ступеньки, но совершенно бесшумно, я бегу по лестнице и возле двери прижимаюсь к стене, совсем как агент ФБР перед силовым захватом. Потом резко наклоняюсь и бью по двери кулаком – один, два, три раза. Отступаю в сторону на случай, если кто-нибудь решит стрелять через дверь. Ну ладно, это не кино, ладно, и хотя трех женщин разделали на куски, и даже если Рене Моран просто дедуля-извращенец, я все равно ничем не рискую.

Естественно, никто в меня не стреляет и никто не отвечает. Я снова набираю номер Морана и ясно слышу, как звучит в квартире «Моя красивая елочка».

– Откройте! Я знаю, что вы здесь! Сейчас прибудет полиция! Откройте дверь! – ору я одновременно и в телефон, и в дверь.

Как говорится, самый глухой тот, кто не хочет слышать. Отвешиваю в дверь здоровенный удар ногой в домашней туфельке, о-о-ой, дьявол, как больно, я едва не переломала пальцы на ноге, ругаясь сквозь зубы и придерживаясь за стену, подпрыгиваю на одной ноге. Святая правда, у ФБР все выходит полегче.

Больше никаких проволочек. Вынимаю отвертку, ввожу острие между косяком и полотнищем двери, как раз над язычком замка, и нажимаю. Дверь даже не шелохнулась, и тут, немного запоздало, я вспоминаю, что Трус Стивен установил охранную систему. Я никак не смогу «взломать» дверь. Но не стану же я вновь изображать ямакаси[174] на фасаде дома. Черт! С досады со всей силой бью кулаком по ручке двери.

Которая опускается.

И дверь открывается.

Она не была заперта. Все то время, что я мучилась, как бы проникнуть к Стивену, эта гнусная проклятая дверь была не заперта! Как и окно. Он что, никогда ничего не запирает, этот псих ненормальный?!

Глубокие успокаивающие вдохи. Кладу отвертку в карман, где лежит Бэбифон, и беру нож. Пальцы крепко сжимаются на черной бакелитовой ручке, нож надежно лежит в руке. Легонько толкнуть приотворенную дверь, которая медленно отворяется на петлях, нажать на выключатель слева: оглядываю прихожую, ключ зажигания лежит на столике. Ничто не изменилось после моего ухода.

Делаю шаг вперед.

Косой взгляд в кухню. При свете уличного фонаря она кажется пустой. Очень медленно двигаться вперед. Искать рукой выключатель. Включить свет. Резко распахнуть дверь до упора на тот случай, если там кто-то прячется. Дверь стукается о кафельную стену. Кухня пуста.

От раковины исходит тошнотворная вонь, подхожу поближе. Она исходит из сливного отверстия, повсюду прилипшие коричневатые волоконца. На полу большой черный пластиковый мешок, из него натекла небольшая лужица, она привлечет тараканов. Эльвира, вот уборкой ты займешься попозже.

Погасить свет, вернуться в прихожую, потом пройти в спальню. Там все в том же состоянии, как я оставила. Я не подмела стекла. Позже, позже.

Ванная: пустая и мрачная. И ледяная. Я никогда не замечала, как здесь холодно.

Остается гостиная. Гостиная, запертая на ключ, где, наверное, засел Моран, готовый продырявить Стивена.

Последняя попытка с Бэбифоном. Номер Морана. За дверью звучит «Моя красивая елочка». От этого я цепенею, тем более что вокруг абсолютная тишина. А кроме того, эта песня мне никогда не нравилась. Церемонная, чопорная. Кажется, что ее надо петь, стоя по стойке «смирно» перед суровым дирижером Караяном. Хватит искать отсрочек, Эльвира. Решайся. Действуй. Живи настоящим моментом, think different, just do it. All right, шеф.

Постучать в дверь?

Высадить дверь плечом?

Применить к ней отвертку?

Пуститься наутек?

Вызвать Службу спасения и что-нибудь выдумать?

Например, пожар?

Фрамуга! Чудный старый домишко с матовой фрамугой над дверью! Тяну к себе столик, который бесшумно скользит, беру ключ, чтобы положить его куда-нибудь в другое место. На улице вспышки оранжеватого света. Мигалка на крыше автомобиля? Флики?

Бегу к кухонному окну. Увы, это просто мигают задние огни дурацкой колымаги Рэя-Антони. Прижимаюсь к стеклу, чтобы лучше видеть. Он, наверное, где-то рядом, если пользуется дистанционным пультом открывания дверей. Уф, значит, скоро уедет. Немного расслабляюсь. Огни погасли. Никого не видно. Нервно сжимаю кулаки.

Опять желтое мерцание. Что у него за игры? И еще этот ключ, который впивается мне в ладонь! Разжимаю пальцы. Огни погасли.

Смотрю на лежащий на ладони ключ. Беру его большим и указательным пальцами и нажимаю на толстую черную головку. Зажигается крохотный красный глазок. Мигают огни машины Рэя-Антони.

То, что я держу в руке, – это ключ зажигания.

Рэй-Антони приходил сюда. Он оставил здесь свой ключ. Почему?

Где он?

Тоже взят Мораном в заложники?

А если… нет, это просто неслыханно.

А если Рэй-Антони Ламарк и Рене Моран одно и то же лицо? Один и тот же убийца?!

Заранее слышу возмущенные голоса: «Невозможно!», «Как это?», «Бред»… А ведь изменить внешность проще простого. Из Рене Морана, хозяина хозяина мелкой фирмы, пятидесятилетнего немодного мужчины, страдающего одышкой, нетрудно сделать Антони Ламарка, модного компьютерщика. Пара цветных контактных линз, тюбик краски для волос, модная одежда, изменить походку, и хоп! – дело сделано. Нельзя забывать, что я никогда не видела Рене Морана. И только мимоходом видела Антони Ламарка. А кто, в сущности, знает Антони Ламарка? Леонардо обнаружил его присутствие в компании «FreeX Computers». Что это доказывает? Что Рене Моран, вернее, та личность, которая называет себя Рене Мораном, – возможно, приезжал к ним кое-что починить и воспользовался этим, чтобы состряпать интернет-адрес и имя Антони Ламарк для своего alter ego.

И что может быть проще для Рене Морана, чем проникать к кому бы то ни было, хоть к фликам (у которых можно рыться в собственное удовольствие в досье и в докладах по расследованиям), хоть к Натали Ропп?

Все сходится. Вот почему Антони Ламарк так и не вышел из этого дома, так и не сел в свою машину: просто потому, что его не существует. Моран сделал попытку забрать свою дрель, потом сменил имидж и снова пришел в образе Ламарка.

И захватил Стивена.

Но когда?

Пока я была без сознания в подвале. Вот тогда-то он и взял дрель в моей пустой квартире, потом выследил Стивена, и, когда тот вернулся, он запер его в этой паршивой гостиной, и если я не вмешаюсь, то он продырявит ему череп от уха до уха.

Если бы я умела водить машину, то вскочила бы в эту тачку и помчалась бы в комиссариат.

Бросив здесь Стивена?

Но в конце концов, что я могу сделать этому здоровенному верзиле?

Неразрешимо. В потемках взбираюсь на столик, который даже не хрустнул под моим весом, и осторожно выпрямляюсь.

Мне страшно заглянуть в гостиную. Мне страшно увидеть сведенное гримасой лицо Морана-Ламарка, прильнувшее к стеклу с другой стороны. Так бывает страшно заглянуть под кровать и увидеть улыбающегося вам Буку. Но я не позволю этому монстру меня забучить.

Почему не слышно ни звука? Может быть, Стивен уже мертв. А Моран-Ламарк удалился, бросив свое авто. Ну же, посмотри через стекло, и ты все узнаешь! Закрываю глаза, приближаю лицо к фрамуге, рукой судорожно сжимаю нож, упираюсь лбом в стекло и не осмеливаюсь открыть глаза. Сердце бьется, зубы стиснуты.

По другую сторону стекла нет лица, прижатого к моему изображению. Комната погружена в темноту, ее освещает только отсвет уличного фонаря. Желтый отсвет оставляет большую часть комнаты во мраке. Но я могу догадаться, что в кресле Мамулечки сидит Рэй-Антони. Спиной ко мне, я могу видеть только его светлые волосы и широкие плечи. Мне трудно дышать, только бы он не обернулся, вижу его руку, положенную на подлокотник, а рядом с ней лежит мобильный телефон. А где же Стивен? Чтобы лучше видеть, выворачиваю шею. Кто-то сидит на диване. Различаю его обувь. Кроссовки. Две ноги в рабочих брюках. А рядом, мне кажется, что…

За моей спиной!

Столик качается, его тащат, нет! Нет! Я сейчас упаду. Вижу, как ко мне стремительно приближается угол чугунной батареи, только не это, я сейчас…

Боль. Боль сверлит мне затылок, буравит виски.

Моргать. Открыть глаза.

Я лежу на спине, кругом темно. Почему? Ах да, столик, радиатор. Подвигать правой рукой, потом левой. Сосчитать пальцы. Без проблем. К счастью, перелома черепа нет. Стереть кровь, сочащуюся из надбровной дуги, ранка опять открылась, пеньюар придется стирать. Нельзя, чтобы падения вошли в привычку. Я, наверное, похожа на боксерскую грушу Майка Тайсона после длительной тренировки.

Выпрямиться. О-о-ох, спина, поясница. Не страшно, главное – я жива.

Ищу взглядом предательский столик, но не нахожу его. Вместо него вижу две истертые домашние туфли. Я жива, да, и даже сижу. Сижу посреди гостиной Стивена. Возле ног Рэя-Антони, который смотрит на меня.

Жива, но как надолго?

Нож откатился к низенькому столику, я поспешно хватаю его и направляю на Рэя-Антони, который не реагирует.

Задыхаясь, быстро оборачиваюсь. Мое предположение было ошибочным. Рене Моран – это не Рэй-Антони Ламарк. Потому что Рене Моран сидит на диване, на нем рабочий комбинезон, видна его лысина.

Рядом с каким-то молодым типом, темноволосым и худощавым, в спецовке.

Они тоже молча глядят на меня, под подбородком у них повязаны большие красные салфетки.

Протираю глаза, что такое здесь происходит? Почему эти типы продолжают смотреть на меня? На кой черт потребовались им салфетки? Они что, собираются есть? Мне перехватило горло, не могу издать ни звука. Где же Стивен?

И почему здесь так воняет?

Пошатываясь, встаю, нельзя же так оставаться, здесь очень плохо пахнет, мне страшно, я хочу вернуться к себе, отступаю к дверям, да поговорите же со мной, скажите хоть что-нибудь, объясните мне, черт вас подери!

Кричу так, что мертвым впору проснуться. Впустую. Глаза привыкли к темноте, и теперь я лучше различаю детали.

Широко открытые глаза обращены на меня. Темные пятна. Пятна повсюду – на мебели, на полу, на салфеточках Мамулечки. Скрюченные пальцы Морана. Слишком вялые пальцы темноволосого молодого человека. Муха во рту Рэя-Антони, большая черная муха жужжит у него между губ. Две другие мухи ползают по раскрытому глазу молодого человека, а он не моргает. Воистину, они никогда не проснутся. Потому что все трое сидящих в гостиной мужчин мертвы. Безоговорочно и однозначно мертвы. И если их салфетки красные, то они красны от крови. Им всем троим перерезали горло, на шеях широкие открытые раны, из которых вытекла вся кровь, пропитав большие салфетки, которые были им подвязаны.

Я замираю, прислонившись к двери, и сама, парализованная, не свожу с них глаз, чувствуя, как мои внутренности сводит судорогой. Где Стивен?

Почему все эти три трупа находятся у него в гостиной? Кто их убил?

Мой внутренний голос поднимается до высоких частот, от этого раскалывается череп, и я отчаянно трясу головой, словно хочу избавиться от очевидного ответа.

Где Стивен?

Кто-то скинул меня со столика и втолкнул в эту комнату к мертвецам.

Выйти отсюда!

Трясу ручку двери: заперто. Кто-то запер меня в этой комнате, провонявшей мертвечиной, вместе с тремя убитыми мужчинами. Кто-то, кто, безусловно, был здесь, когда я пришла. Кто находится здесь уже много дней. Рэй-Антони бледен и покрыт синюшными пятнами, его живот раздулся. У месье Морана под попой широкое коричневое пятно. Молодой брюнет – вероятно, это несчастный Эмманюэль Равье – покрыт зеленоватыми струпьями и начинает истекать жижей. А у меня даже не возникает рвоты. Сплошной адреналин. И одно-единственное желание: смыться из этого хранилища трупов до того, как вернется убийца.

До того, как вернется Стивен Убийца.

Как могла я быть такой глупой?! Отвертка. Кажется, страх умножает силы, не знаю, знаю только, что ввожу отвертку между створками двери и наваливаюсь на нее всем своим весом, к счастью, я не соблюдала диету, ха-ха-ха, ухмыляюсь безумной ухмылкой, отвертка сорвалась, попытаться еще раз, эта дрянь должна поддаться, нажать на ручку, навалиться на створку, плевать на шум, толкать, пихать, это ведь старый колченогий замок, хватаю низкий коричневый столик и, ухнув, швыряю его в дверь, и еще раз, и еще раз, и опять работаю отверткой, через щель я вижу коридор, толчок, еще удар, поддается, сволочь, поддается!

Она поддается, последний удар плечом, растерянная, вылетаю в коридор. Где он?

Спокойно отправился вместе со всеми есть пиццу?

Пригнувшись, двигаюсь вперед, держа нож наготове. Выудить двумя пальцами Бэбифон из кармана. Я так дрожу, что едва не роняю его. Позвонить Альваресу. Ответь. Ответь, умоляю. О нет! «Я занят. Оставьте сообщение, спасибо». Я пронзительно визжу:

– Это Стивен, это он убил их, а еще у него здесь три трупа, приезжайте, приезжайте немедленно, мне грозит смертельная опасность!

Попытаться дозвониться до Спелмана. То же самое. То же сообщение. Батарея не успела зарядиться, она мигает. Не подведи, не подведи меня в эту минуту. Входная дверь. А если он спрятался за дверью, со скальпелем в руке, готовый перерезать мне горло?

Тем хуже. Открываю.

Никого.

Скатываюсь с лестницы, в горле застрял ком, только не поскользнуться, к себе, скорее к себе, дождаться полиции, набираю 112, да, «Приезжайте немедленно, я в смертельной опасности, скорее!» – «Что случилось?» Батарея полностью села. Захлопываю за собой дверь, закрываю запоры, все подряд. Как фурия, влетаю в гостиную, подключаю Бэбифон, скорее, скорее, иначе я умру. Гостиная освещена, как Версаль. Повсюду разбросана моя одежда, на диване, на стульях, на полу. Разорванная на куски. Одни из моих стрингов украшают телевизор. Мой банный халат прибит к стене. У меня кружится голова. Головокружение от страха. Подскочило давление. Не выпуская ножа, опираюсь о стену. Регулярно дышать. Дышать, созерцая это кошмарное видение. Он приходил. Он все разорил. Он приходил, он снова вернется. «Le furet du bois, mesdames». Он вернется сюда. У меня в голове упрямо звучит детская песенка, навязчивая, как осенняя муха.

Мое единственное спасение в том, что он ушел есть ту самую пиццу, на которую его пригласила Селина, говорю я сама себе, держа в руке зарядное устройство Бэбифона.

Мое единственное спасение состояло бы в том, чтобы пойти есть ту самую пиццу, на которую Селина меня не пригласила, поправляюсь я, глядя на вырванную из стены розетку.

Наступает мертвая тишина. Я поднимаю голову.

Я поняла, где находится Стивен.

Да где же ему еще быть, кроме как здесь, у меня, со мной?

Стивен Убийца не пошел есть эту пиццу. И я тоже не пошла. Мы находимся здесь, бок о бок, он смотрит на меня с улыбкой, держа руку за спиной. Я знаю, что он держит в руке. Очень острый скальпель. Я размахиваю своим смешным ножом. Чувствую, как моча течет по ногам. Мне стыдно. Я умру, меня зарежут, но мне стыдно, что я обмочилась. Просто смешно.

Все это смешно.

Немыслимо.

Только не ты. Не Стивен.

Не здесь, не так.

Он еще шире улыбается, все зубы напоказ, он медленно поднимает перед собой, передо мной руку в белой перчатке из латекса, которая отсвечивает металлическим отблеском. И он что-то напевает. Он напевает, словно взял эту мелодию из моего мозга.

– Я прошел здесь, я пройду и там…

Он напевает и поднимает руку. Нет! Бежать! Перепрыгнуть диван, не через дверь, слишком долго открывать запоры, через окно? Слишком долго открывать ставни, тогда как, как?! Выхода нет, бегать по кругу, я не хочу умирать, я не хочу, зацепилась ногой за ковер, чертов ковер, купленный на распродаже, падаю плашмя, чувствую его на себе, тяжелый, жесткий блеск стали, даже не больно, прекрати петь, хотя бы прекрати петь, проклятый мясник! Бэбифон вызванивает «I Will Survive», я пытаюсь, пытаюсь, моя рука тянется к телефону, пальцы вздрагивают, голубой блеск холодит горло, холод в животе. Очень холодный блеск, холоднее, чем снег. Указательный палец нажимает зеленую кнопку. Лающий голос Альвареса:

– Алло?! Алло?! Дьявол, не отвечает, едем!

Звонит телефон у Стивена.

Звонит в пустоте. Звонит в моей голове, карильон, карильон колокольчиков, мне трудно дышать, Стивен слишком тяжелый, я под ним задыхаюсь, рот полон пузырей, они меня душат, я как пролитый бокал шампанского, икота, все скользкое и красное, мои кровавые слезы падают на ковер, я вижу, как они рисуют конец моей жизни, я не хочу, но все же необходимо, чтобы я ушла.

Навсегда.

Глава 13

Воскресенье, 29 января – вечер

Капитан Анри Альварес и лейтенант Реджи Спелман выскочили из машины без специальных знаков и бросились в дверь маленького пригородного домика.

Альваресу кажется, что он движется в замедленном темпе в ускоренном фильме, что он и актер, и зритель одновременно.

Спелман нервно звонит в дверь и одновременно оценивает возможности проникнуть в дом. На первом этаже повсюду решетки. Ладно. Он вытаскивает из кобуры свое оружие и стреляет в замок. Возле них, блокируя улицу, останавливается вторая полицейская машина, и из нее выскакивают четыре агента в форме и с оружием в руках.

Альварес распахивает дверь ударом ноги. В коридоре темно. Таймер освещения сломан. Запах пороха и инсектицида. При свете своих фонариков Альварес и Спелман секунду смотрят друг на друга, потом Спелман взлетает по лестнице, перескакивая через две ступеньки, а Альварес пытается открыть дверь квартиры первого этажа. Закрыто на задвижку. И опять в ход идет оружие. Одним прыжком пересечь маленькую прихожую, держа оружие наготове, ударом ноги распахнуть до самой стены дверь гостиной. Замереть в стойке для стрельбы, раздвинув полусогнутые ноги. Два флика следуют за ним и быстро обследуют другие комнаты.

Все лампы зажжены, они заливают сцену ослепительным светом. Надеть прозрачные перчатки, внимательно оглядываясь по сторонам, быстро приблизиться к распростертому навзничь телу. Кровь бьет высоким фонтанчиком, пачкая красивый диван цвета взбитых сливок, странные позолоченные стены, телевизор LCD 55 см и даже проигрыватель CD. Вероятно, ранение артерии.

Спелман ходит у него над головой, слишком много шагов, шаги во всех направлениях, слишком быстрые, там, наверху, тоже, кажется, не все в порядке.

– Никого, шеф, он сбежал! – слышится голос за его спиной.

Альварес опускает руку, становится на колени и, не выпуская своего оружия, вытягивает ладонь и касается голой, чисто выбритой подмышки. Пульса нет. Да и все остальное говорит о смерти. Обилие крови. Положение тела. Его беззвучность. Живые всегда издают какие-то звуки, даже самые слабые, как в блоке питания. А здесь питание отключено.

Наполовину сорванный шелковый пеньюар, разбросанная повсюду одежда, разграбленная квартира. Ощущается гнев, ярость, которые выплеснулись на стены перед тем, как поразить плоть, распростертую у ног.

Он трогает ладонь, которая все еще сжимает ручку ножа.

Потом прикасается к другой руке.

Обе холодные.

Осторожно, кончиками пальцев он отстраняет густую светлую шевелюру с безупречно гладкой укладкой, высвобождая часть лица. Широко открытый глаз орехового цвета пристально смотрит на его черные лакированные ботинки, отражаясь в блестящей коже.

Он выпрямляется, чувствует, как хрустят колени, проводит рукой по волосам, по густым, коротко подстриженным седым волосам. Поворачивается к флику, стоящему в проеме двери. Неопытный юноша, неподвижный и бледный. Спокойным голосом Альварес дает ему ряд необходимых инструкций. Тот поспешно удаляется.

Шаги в коридоре, дверь подвала открыта настежь. Флик в садике, разговаривающий по talkie-walkie.

Альварес обходит квартиру, осматривает стены кухни, где в стенных шкафах хранятся карточки рецептов легких блюд и чудодейственных диет, морозильник, набитый пиццами, холодильник, переполненный белым вином, он открывает платяные шкафы, выдвигает в спальне ящики туалетного столика, заваленного побрякушками и безделушками, проводит рукой по целой коллекции плюшевых игрушек, долго созерцает ванную комнату, где рядами выстроились баночки, тюбики, щипчики, быстро просматривает содержимое аптечки, до краев набитой психотропными препаратами. Вздыхает.

Слишком много вздохов, и слишком часто.

Вернулся в гостиную, смотрит на смерть и ее результат.

Пахнет кровью и мочой. Он делает несколько шагов, рассматривает камин, заляпанный потолок, старательно избегая наступать на лужи. Необоримое желание курить, но сейчас на место преступления прибудут специалисты, ну что ж, тем хуже, двумя пальцами он извлекает пачку из кармана рубашки и с наслаждением делает первую затяжку.

Шаги.

Он не оборачивается, он узнает уверенную мужскую походку Спелмана. Тот застывает слева от него и громко восклицает: «Черт!»

Альварес протягивает ему свою пачку сигарет, но Спелман отрицательно мотает головой.

– Ну? – спрашивает Альварес.

– Трое мужиков. С перерезанным горлом. В гостиной, сидят кружком. Рене Моран, Эмманюэль Равье и некий Антони Ламарк, если судить по правам, обнаруженным в его кармане. Учитывая состояние трупа, Равье мертв уже не менее недели. Я нашел это в старом шлепанце, – с гримасой добавляет он.

Он протягивает руку, также в перчатке, и передает Альваресу тоненькую пачку бумаг. Бланки для оплаты в страховой кассе. Испещренные мелкими угловатыми неровными буковками. В нескольких местах перо прорвало бумагу. Некоторые листочки несут как заголовок слово «разрез» и дату, другие являются простыми заметками:

«Проклятый доносчик нашел фотографии. Нельзя позволить ему донести».

Мрачные рецепты доктора Джекила, подумал Альварес, просмотрев листочки по диагонали, прежде чем вернуть их Спелману, который положил их в пластиковый пакетик.

– Трое мужиков и эта несчастная! Да еще те, другие! Но как могли мы так пролететь?! – с досадой ударяет кулаком по стене Спелман.

– Это я – старый дурак, – отвечает Альварес. – Пора мне завязывать.

Спелман покашливает и не отвечает.

Он любит Альвареса. Они неплохо сработались. Понимают друг друга с полуслова. Но всему приходит конец, и вот наступил конец Альвареса.

И не то чтобы он потерял нюх, или способность рассуждать здраво, или свое необыкновенное умение сопереживать, нет, он потерял целеустремленность, и теперь там, где раньше он видел случай, требующий разрешения проблемы, он видит только страдание. Нет больше целеустремленности, есть только страдание.

Он человек конченый.

– Вы сделали заявление о розыске? – Спелман задает вопрос, избегая смотреть на начальника.

– Нет. Незачем.

– Как это? – удивляется Спелман, неожиданно вырванный из своих меланхолических размышлений.

Не до такой же степени старик потерял сноровку!

Альварес улыбается, улыбка немного грустная, но все же это улыбка.

– Он от нас не уйдет, если именно это тебя волнует.

– Если именно это меня волнует? – нахмурясь, повторяет Спелман. – А что другое должно меня волновать? Глобальное потепление климата? Когда я думаю, что этот подонок выставил нас на посмешище, что он все время звонил нам и расспрашивал о ходе расследования – губы бантиком, медоточивый голосок, повадки кюре-гомика, – мне даже казалось, что он в вас влюблен, – признался Спелман. Вдруг его прорвало: – Он был таким, таким… безликим!

– А я находил его любопытным, – отвечает Альварес, – или, вернее, я назвал бы его… надоедливым и одновременно толковым. Типичный зануда, но с вопросами по существу. Он провел меня, как ребенка!

– Вот это-то меня и злит: мы ничего не видели, ничего не заподозрили! – подхватил Спелман. – Для меня это был просто какой-то пришибленный мужик, один из тех, что проводят жизнь на скамье запасных, наблюдая, как играют другие. Как ему удалось так здорово сыграть комедию?

– Он не играл, – ответил Альварес, раздавив каблуком сигарету. – Он был искренен.

– То есть как?

– Стивен был искренен. И Россетти была искренна. Все были искренни.

Спелман озадаченно уставился на него.

– Вы практикуете теперь психоанализ? – попытался он пошутить.

– Ты и представить себе не можешь, до какой степени он был искренен, – продолжил Альварес. – Искренен до самой смерти.

– Смерти семи человек, – заметил Спелман.

– Шести. Или семи, это зависит от точки зрения.

– Простите, шеф, возможно, я осел, но я ничего не понимаю.

– Занятная точка зрения, – задумчиво повторяет Альварес. – От нее часто зависит смысл того, что видишь. Это как освещение. Напоминает театральное освещение.

Он подходит к мертвому телу и показывает, чтобы Спелман сделал то же.

Осторожно захватывает рукой светлую прядь.

– Театр, Спелман. Здесь носят маски. Но, может быть, тебе будет яснее, если я назову это ролевой игрой?

– Ради чертовой ролевой игры этот тип убил семерых?

– Ш-ш-ш, ш-ш-ш! Я тебе сказал, шестерых или семерых, – подтрунивает Альварес.

Он приподнимает светлый парик и медленно стягивает его, открывая застывшее лицо.

– Черт подери совсем! Это просто бред какой-то! – восклицает пораженный Спелман.

– Вот именно, – соглашается Альварес, подтягивая к себе руку в белой перчатке, скрытую трупом.

Которая держит скальпель, покрытый кровью.

Он осторожно укладывает обе руки рядом.

– Это действительно чистый бред, когда жертва сама становится собственным убийцей, – замечает он в наступившей тишине.

Они стоят на коленях, глядя на тонкий профиль Стивена Россетти. Он чрезмерно накрашен, правая рука с накладными ногтями, покрытыми ярким лаком, сведена судорогой на рукоятке ножа, которым собиралась защищаться Эльвира, левая рука в перчатке из белого латекса сжимает скальпель, который ее убил.

– Он перерезал себе горло, – заключает пораженный Спелман, – этот психопат перерезал себе горло. Но почему?

Альварес пожимает плечами:

– Ненависть, Спелман, ненависть. Ненависть к самому себе. Самая страшная. Ненависть, которая разъедает, как кислота.

Он указывает на запачканную кровью гостиную:

– Никто, кроме самого Стивена, никогда не жил в этой квартире.

– Но когда я приходил, он был на втором этаже в своем неизменном черном свитере…

– «Официальный» Стивен жил на втором этаже, – соглашается Альварес, – а второй, его женское alter ego, жил здесь, переодетый в женщину. Я осмотрел помещение, здесь полно бабьего белья и всякой косметики.

– Вы хотите сказать, что он менял личность, как меняют одежду?

– Вот именно. Трансформист душой и телом. Но вся беда в том, что он, похоже, и сам не выносил эту сторону собственной личности, – продолжает Альварес, закуривая новую сигарету. – Вот поэтому-то он и начал убивать женщин… женщин, которые были похожи на такую вот, – уточняет он, указывая на пышную шевелюру, – женщин, в которых было то, что он так ненавидел в самом себе и что с каждым днем в нем разрасталось.

Он наклоняется, чтобы подобрать возле дивана маленькую картонную коробочку, в которой лежит пустая плакетка.

– Кроме того, он был под завязку напичкан лекарствами, аптечка набита медикаментами.

– Наверху то же самое, – заметил Спелман. – Все разрешенные наркотики.

– «Побочное действие, – прочел Альварес инструкцию, – увеличение веса, повышенная потливость, головокружение, возобновление бреда, усиление заторможенности, суицидальные наклонности…» – целая поэма, – заключает он, скомкав бумажку в своей смуглой руке.

Он подводит Спелмана к камину.

– Забавно, правда? – говорит он, указывая на телефон, поставленный на консоль.

– Что здесь такое? – спрашивает Спелман, засунув голову в дымоход, чтобы все разглядеть.

– Это добавочный аппарат, а база должна быть наверху, у Стивена, – объясняет Альварес.

Пораженный Спелман не сводит с него глаз.

– Что-то, парень, ты медленно сегодня врубаешься! – с улыбкой замечает старший. – База с автоответчиком на имя Стивена Россетти находится наверху, в его квартире. А внизу – дополнительная трубка, которая позволяет пользоваться телефоном и здесь. Я думаю, что она влезала в камин, нажимала на эту кнопку, вон там, видишь, и – оп! – отвечает Стивен.

– Это… это очень продуманно, – отмечает Спелман, – мужик все старательно обустроил.

– Ты прав. Очень организованный убийца-психопат, у него все продумано и в организации убийств, и в изменении своей личности.

Вдруг он замечает маленький круглый лакированный столик цвета пармской фиалки, на котором установлен переносной компьютер. Белый iBook G4 лежит на красной бархатной квадратной салфеточке. Аппарат включен. К нему подходит Спелман. Информатика – это его дело. Но ему не приходится ломать себе голову. Файл открыт. И последние записанные слова:

«Что мне делать? Позвонить фликам? Они не приедут. Они мне никогда не верят…»

– Черт возьми, когда он был она, то даже не знал, что делает Стивен?! – сквозь зубы присвистнул Спелман.

Он быстро просматривает последние пятнадцать страниц.

– Все запутаннее и запутаннее, все больший бред, словно этот тип разглагольствовал под влиянием амфетамина, – замечает Спелман, подводя курсор к самому началу.

Плечо к плечу, они склоняются и начинают читать.

«The Elvira show-room».

На улице тормозит фургон. Ребята из лаборатории. Голоса мужчин, они обмениваются шутками.

Звонит телефон в камине. Включается автоответчик. Громкая связь. Оба мужчины поднимают голову.

– Черт возьми, Стивен, ты что там, умер?! – в полной тишине вопит Селина.

На улице начинается дождь.

Эпилог

Похороны Стивена Россетти проходили при ярком солнце. Было +15 °C, снег превратился в мрачное воспоминание, катафалк двигался вдоль пляжа, где люди купались и играли в мяч.

Три человека наблюдали, как опускали в могилу дешевый гроб, купленный на деньги коммуны.

Селина, все еще не оправившаяся от шока, пыталась свыкнуться с тем, что Стивен изображал из себя еще и женщину по имени Эльвира и что с этой Эльвирой, с этим фантасмагорическим существом вела она долгие разговоры, как свидетельствовал об этом компьютер.

Леонардо, с цифровым фотоаппаратом в руках, безостановочно щелкавший могилу серийного убийцы, с которым ему повезло быть коротко знакомым, поэтому-то он сумел запродать свое повествование одному издателю. Книга должна была выйти в начале лета.

И капитан Альварес, который никак не мог понять, чем он недоволен. Подонок, которого опускали в землю, убил трех невинных женщин и трех невинных мужчин, а может быть, и четырех, если считать Мадзоли. Он вполне заслужил свою смерть. «Это вполне справедливо, – твердил он себе, – вот именно, справедливо». Но это было отвратительно.

Каково бы ни было насилие, оно отвратительно.

Он отвернулся от открытой могилы и, глядя на качающиеся на ветру вершины кипарисов, с наслаждением сделал первую затяжку.

Пропади все пропадом. Он уходит.

Брижит Обер

Мастерская смерти

Твоя душа неразделима с телом,

Как ты — со мной, как наша любовь — с Богом.

Данте Габриэль Россетти. «Надежда сердца»

Под грозовым небом

Моей души

Вдалеке — парус.

Сейджи

Помни, никто, из однажды ушедших, не вернулся.

Из погребального текста. Египет, Новое Царство

ПРОЛОГ

Песик, песик,

Острый носик,

Беги,

Пыхти,

Земля — сырая.

Ошейник, палка, скули:

Тяф-тяф, как я страдаю!

Песик любит

Песик воду

Песик бродит

Песик, ты

Любишь воду, воздух, ты —

С.М.Е.Р.Т.Ь.

Но семя не упадет —

Мандрагора не прорастет.

Мандрагора для собак —

В виде резиновой кости, так?

Они, как собаки,

Всегда:

«Ах, как хорошо! Да, да!»

Пса повесили, как негра.

Красный свет, огненный крест.

Мне бы хотелось

Прибить человека гвоздями к кресту.

Пылающий смоляной факел...

Они они они

Всегда,

Вывалив языки,

Кричат в агонии,

Словно пламя жжет кожу.

Они они они

Как собаки...

И я это сделал тоже.

Она плакала, похоже...

Красный свет, кровавый крест.

Ноги скрестились,

Сердце разбилось.

Глава 1

Голый старик с раскинутыми руками и ногами лежал на облицованном белой плиткой столе, заляпанном кровью, фекалиями и ошметками внутренностей. Его редкие седые волосы были аккуратно зачесаны назад, обрамляя угловатое лицо. В яме неплотно прикрытого рта виднелся безукоризненный протез.

Его глаза лежали рядом с телом в лотке из нержавеющей стали— два голубых слизистых шарика.

Леонар «Шиб» Морено стянул тончайшие резиновые перчатки, скатал их в комок и бросил в мусорное ведро, переполненное ватными тампонами, мокрыми от сукровицы. Потом надел новые перчатки и протянул руку к набору сверкающих хирургических инструментов, висевших на стене рядом с мойкой, по бокам которой громоздились пузырьки, банки, запечатанные воском, шприцы и трубки. Он взял скальпель и подбросил его в смуглой руке, напевая «His Jelly Roll is Nice and Hot".

Не переставая напевать, он ухватил дряблый член старика, свисавший между белесыми волосатыми ляжками, и отсек его под корень[175]. Кусок плоти, на котором выступили кровянистые сгустки, он положил в заранее приготовленную эмалированную кюветку.

Негромкий гул кондиционера напоминал мушиное жужжание. На улице, должно быть, хорошо. Жарко и солнечно. Легкий ветерок раскачивает верхушки пальм. Море — в белых завитках барашков. Надувные матрасы. Мартини со льдом. Тела, распростертые на песке. Но здесь стоял холод, пропитанный запахами крови и формальдегида. Шиб перевел рычажок кондиционера на максимальную отметку и надел жилет из плотной ткани.

Затем он зачерпнул небольшой ложечкой расплавленную смолу и снова склонился над обнаженным телом.

— Вот увидишь, все будет отлично, — прошептал он, просовывая ложечку поочередно в каждую ноздрю трупа с помощью железного крючка, который только что использовал.

Смола слегка зашипела, соприкоснувшись с плотью. Шиб осторожно наклонял ложечку, следя за тем, чтобы не пролить содержимое. Он много раз повторил эту операцию, полностью сосредоточившись на своем занятии. Теперь он напевал «On the Killing Floor». Смола должна была заполнить всю шейную полость.

Телефонный звонок не вывел его из равновесия, но заставил испустить короткий недовольный вздох. Он положил дымящуюся ложечку на волосатый живот трупа и достал мобильник из кармана белого халата.

— Шиб! Как поживаешь?

— Я занят, Грег.

— У меня тут две потрясающие малышки, просто супер! Жду тебя в восемь вечера в «Навигаторе».

— Не думаю, что смогу приехать. Мне нужно закончить работу.

— Слушай, я ведь говорю тебе не о жмуриках, а о живых телках!

— Грег, не трахом единым...

— Мать твою, только не играй со мной в гребаного кюре-педофила, о'кэй? Давай, до скорого!

Грег отключился. «Ну почему я продолжаю с ним общаться?»— в тысячный раз спросил себя Шиб, затыкая дымящиеся ноздри трупа ватными тампонами. Весь лексикон Грега состоял из слова «задница» на тридцати шести языках. Этот припадочный постоянно лез в его жизнь под тем предлогом, что они вместе учились в лицее, когда Леонар-выблядок был просто счастлив, что Грег-богатей защищал его от здоровяков из банды рокеров, от этих придурков на мопедах, в татуировках, сделанных при помощи переводных картинок, но тем не менее наводивших ужас на тощего заморыша в очках.

Боже милостивый, неужели он должен будет благодарить Грега вечно? Неужели ему придется выслушивать его непристойности до самой смерти? Не то чтобы он был против сексуальных удовольствий, но с Грегом все превращалось в «су-нул-вынул-и-бежать» и совместные похождения заканчивались абстинентным синдромом.

Шиб посмотрел на часы— точную копию омеговских «пилотских» наручных часов 1938 года, небольшую роскошь, которую он себе недавно позволил. 18 часов 4 минуты 18 секунд. Нужно еще переложить превратившийся в кашицу мозг в бачок с ароматическими веществами и привести все в порядок.

И что потом?

Сорок минут спустя зазвонил домофон. Шиб направился к висевшему на стене переговорному устройству и нажал кнопку видеомонитора. На экране появилось лицо женщины лет семидесяти: большие карие со вкусом накрашенные глаза, силиконовые губы, каштановые волосы собраны в небрежный узел, шея замазана тональным кремом, из-под которого проступают старческие пигментные пятна и морщины — видно, слишком любила загорать. «Шея первой выдает возраст», — подумал Шиб и сказал:

— Входите и располагайтесь. Я скоро.

Он слегка щелкнул по ноге трупа с этикеткой на подошве: «Антуан Ди Фацио, 1914-2002», снял рабочий халат и бросил его в маленькую стиральную машину. Обтеревшись влажной махровой рукавицей, он надел белую поплиновую рубашку, черные габардиновые брюки и поднялся наверх.

Графиня Ди Фацио ждала его в маленьком холле, оформленном в стиле хай-тек, сидя на самом краешке черного кожаного дивана под портретом мадам де Сталь в серо-голубых тонах, одета графиня была в бархатный брючный костюм изумрудного цвета от Гуччи и выглядела весьма элегантно. На ее левом запястье позвякивали два африканских витых золотых браслета, на правом, как заметил Шиб, не было ничего, кроме браслета от Тиффани в стиле «первая леди».

Шиб коротко поклонился. Графиня налила себе воды из автомата и пила ее маленькими глоточками.

— Как у него дела? — спросила она.

Тот еще вопрос, если учесть, что речь о покойнике! Но Шиб ответил спокойно и дружелюбно:

— Учитывая сложившиеся обстоятельства, мадам...

— Вы скоро закончите?

— Через двое суток он будет готов. Графиня вздохнула. Шиб протянул ей бумажную салфетку, и она тут же промокнула глаза.

— Мой бедный дорогой Антуан!

Грязный старый мудак поперся на красный свет в своем «бентли» и сбил девочку, переходившую дорогу, перед тем как врезаться в телеграфный столб!

— Я устрою его в голубой гостиной, — сказала графиня, всхлипывая, — а Леди Шупетт положу ему в ноги.

Леди Шупетт была сучкой бульдога — такой же злющей, как ее хозяин. Шиб сделал из нее чучело прошлой осенью.

— Но как же... ваши посетители... — осторожно поинтересовался он, украдкой бросив взгляд на часы.

— Наши предки покоятся в катакомбах монастыря капуцинов в Палермо, — надменно ответила графиня. — В семье не принято скрывать от мира останки дорогих усопших.

Насколько Шиб знал, единственное, что действительно было принято в семье графини, это высококлассное блядство— благодаря которому она и женила на себе графа Ди Фацио, богатейшего сицилийского судовладельца лет на двадцать старше нее. Но Шиб оценил, что графиня «подхватила» вековые обычаи семьи покойного супруга. В конце концов, саркофаг Антуана Ди Фацио не сможет еще сильнее изуродовать голубую гостиную, набитую викторианскими безделушками и фарфоровыми куклами.

— Меня не будет дней десять, — снова заговорила графиня. — Я еду на свадьбу племянника в Нью-Йорк. Заберу Антуана, когда вернусь.

— Конечно, мадам.

Она вынула из сумочки от Шанель сложенную бумажку, положила на низкий столик из толстого пластика, простилась и вышла — воплощенное достоинство — в прохладу наступающих сумерек.

Шиб развернул чек. Все как они договорились. Кругленькая сумма. Его услуги стоили ой как недешево. Практически, никто в их деле не владел одновременно новейшими методиками и древнейшими техниками с соблюдением всех ритуалов.

Шиб налил себе воды, выпил полстакана, остальное вылил на бритую голову — у него не оставалось времени на душ. Он застегнул воротник рубашки, затянул узел черного вязаного галстука, надел пиджак из черной альпаки, подходивший к брюкам, и черную фетровую шляпенку. Уже выходя, он заметил, что забыл снять хирургические полиэтиленовые бахилы, надетые поверх черных мокасин. Он бросил их в корзину, стоявшую у письменного стола, — дерево и сталь! — в котором хранил деловые бумаги, и прошел в свою таксидермическую лабораторию в передней части дома.

Это была комната с выцветшими стенами, забитая чучелами лисиц, ласок, оленей и кабанов. На стенах висело несколько огромных тунцов и меч-рыб. Почетное место занимала небольшая акула, пойманная экипажем яхты «Правь, Британия», стоявшей на приколе в соседнем порту.

Снаружи поблескивало море, отражая последние лучи заходящего солнца. Дом Шиба, бывший одновременно и его мастерской, Уабет— «Чистым Местом», как называли древние египтяне свои сооружения для погребальных обрядов, — находился в уединенном квартале недалеко от выезда из города и фасадом выходил на пляж. Шиб сел в свою ядовитозеленую «Флориду» с откидным верхом 1964 года выпуска и включил зажигание.

Южный бульвар кишел народом, и Шиб минут десять мотался туда-сюда, прежде чем втиснулся прямо под вывеску «Берегись спецстоянки!». Оттуда он быстро добрался до «Навигатора», любимого ресторанчика Грега — шикарного местечка с расторопными официантами и удручающе безвкусным интерьером в желтых и розово-оранжевых тонах.

Грег стоял у своего джипа— цвета «красный металлик»: загорелое мускулистое тело упаковано в ярко-голубой прорезиненный комбинезон, выгоревшие на солнце длинные волосы стянуты в хвост. Грег сворачивал покрытый светящейся в темноте краской парус для виндсерфинга, а за ним невозмутимо наблюдали две девицы в босоножках на пятнадцатисантиметровой платформе и ностальгически откровенных бюстье а lа 70-е.

Шиб разглядывал их, идя к машине приятеля: старшей около тридцати, рыжие всклокоченные волосы, колечки в носу и бровях, вторая— помоложе, толстушка с высокой грудью и крашеными платиновыми волосами, стоявшими дыбом благодаря многочисленным пластмассовым заколкам. Грег, наверное, подцепил их на пляже, думал Шиб, подходя, и вежливо поздоровался.

— Ну наконец-то! — воскликнул Грег. Он выпрямился и начал стягивать комбинезон, выставляя напоказ накачанные мускулы. — Девочки, знакомьтесь, это Шиб.

— Шип? — пискнула, со смехом, старшая. — Как «шипучка»?

— Шиб, малышка! — поправил ее Грег, натягивая джинсы. — Его кликуха— от другого слова, уж ты мне поверь![176]

Девица снова фыркнула, и Шиб почувствовал, что покраснел аж до затылка. Грег влез в стоптанные тимберлендовские сандалии, натянул горчичного цвета свитер «Мальборо», пригладил волосы и воскликнул:

— Вперед, висельники! — и, подхватив под руки обеих девиц, устремился ко входу в ресторан.

— Черт, ты что, решил испортить нам всю малину, вырядившись гробовщиком? — бросил он, обернувшись к Шибу. — Почему никогда не надеваешь мой подарок— свитер от Лакост?

Розовый? Бррр! Тайной страстью Шиба были пятидесятые годы, эпоха черного джаза. Он был Лестером Янгом[177], он спал с Билли Холидей[178], он выдавал магические соло в прокуренных кабачках и всегда одевался в белое и черное, специально для фотографов. Розовый трикотаж— не для Лестера Янга!

Грег заказал лучший столик— в углу возле окна, с видом на море поверх крыш автомобилей, припаркованных вдоль тротуара, на пальмовую рощицу, кусочек Старого Порта и серую громаду Дворца конгрессов.

Высокую девушку звали Софи, толстушку— Пэм. Пэм! Шиб молча пил свой томатный сок, пока Грег распинался о девицах. Он нарочно заказал томатный сок, зная, как это раздражает Грега: тот допивал вторую порцию пастиса, подначивая девиц «повторить» в ожидании даров моря. Он как будто забыл, что время, когда, чтобы овладеть женщиной, ее необходимо было напоить, ушло. Кончилась эпоха, когда трое загулявших чернокожих моряков изнасиловали Иду Морено в каком-то закоулке— двадцатилетнюю Иду Морено, которая согласилась выпить с ними после работы (она была билетершей в кинотеатре). Девятью месяцами позже последовало рождение Леонара Морено— отцы неизвестны. Имя он получил в честь Леонара Бернстайна[179]— Ида была меломанкой и играла на скрипке в местном оркестре. Прозвище «Шиб» появилось позже, когда он начал заниматься бальзамированием трупов.

Официант поставил в центр стола огромное блюдо с устрицами, мидиями, крабами, креветками и морскими ежами. Грег схватил морской огурец, скользкий и блестящий, — и Шиб тут же вспомнил пенис Антуана Ди Фацио.

Пэм и Софи болтали о Метце, своем родном городе. Они собирались доехать поездом до Генуи, маленького городка на Итальянской Ривьере. Грег перечислял бесконечные адреса и варианты развлечений, терзая на тарелке осьминога, сочившегося пузырями, как утопленник.

Шиб съел несколько не слишком жирных устриц, лапку краба и трех морских ежей, щедро полив все лимонным соком. Нет, он все-таки должен стряхнуть с горба Грега. Не тратить попусту время, угождая очередной пассии Грега. Он-то ведь совсем другой— у него нет грубоватого обаяния Грега, он никогда не станет таким высоким, светловолосым, мускулистым раздолбаем. Шиб слишком маленький— метр шестьдесят пять, слишком худой— едва ли пятьдесят пять килограммов, слишком смуглый (не чернокожий!), с большими голубыми— как у лайки хаски— глазами, такими светлыми, что контраст с темно-золотистой кожей был почти тревожным. Глаза Иды. У одного из его отцов-насильников тоже, видимо, была голубая гамета. Ида хотела подать жалобу, но американский корабль «Созвездие» уже вышел в море. Старый сыщик с желтыми прокуренными зубами посоветовал ей наплевать и забыть— она молода и справится.

Двадцатилетняя сирота, мать цветного ублюдка... Впрочем, в 1959 году, в Каннах, это не было такой уж серьезной проблемой. Иде удалось найти жилье в старой части города, в меблированных комнатах «Сюке», два этажа занимала мадам Гортензия, мать Грега и владелица самого известного «американского бара» в городе с ласковыми хостессами. Его яркая неоновая вывеска гордо смотрела на порт. На четвертом этаже квартировал господин Эль Айяш: он превратил свою комнату в мастерскую чучельника— так тогда называлось это ремесло.

— Тебе красного или белого?

— Что?

Грег указывал ему на две бутылки. Шиб наугад ткнул в красное, все еще пребывая во власти воспоминаний. Софи, упоенно хлюпая, заглатывала устриц. Пэм сражалась с морским пауком. Грег сыпал анекдотами, заставляя девиц хихикать— самодовольный, как всегда, в зубах словно торчала платиновая кредитка, обеспечивая лучезарную улыбку.

Маленький Леонар очень рано полюбил проводить вечера у старого египтянина, который посвящал его в тайны своего мастерства. Он был способным учеником, быстро схватывал, и ему нравилось это занятие. Когда Леонару исполнилось двенадцать, Эль Айяш дал ему старинную книгу в кожаном переплете, со сшитыми вручную страницами, испещренную непонятными знаками. Фарид Эль Айяш принадлежал к братству Великих тайн, он был одним из последних потомков жрецов-бальзамировщиков — и ему больше некому было доверить такое сокровище, кроме ошеломленного чужого ребенка. У старика был рак, он знал, что скоро умрет, и хотел передать секреты своего искусства Леонару, чтобы тот поддерживал пронесенный через тысячелетия огонь знаний.

Это было похоже на волшебную сказку или на фантастический роман, героем которого внезапно стал Леонар. Разумеется, он согласился на предложение Эль Айяша и поклялся хранить тайну, сделав на собственном животе двенадцать надрезов кремниевым ножом, Потом он выпил отвара из трав и змеиной крови, принял помазание миррой и ладаном и после смерти Эль Айяша, наступившей двумя годами позже, стал официальным (и тайным) великим жрецом-бальзамировщиком, владыкой Тайн и единственным представителем Ордена Амона-Ра[180] на всем Лазурном берегу.

Он находил, что для четырнадцати лет это неплохо, но, к несчастью, недостаточно, чтобы защититься от придурков-одноклассников с расистскими идеями. Грегу это удавалось гораздо лучше. В знак благодарности Леонар давал ему списывать домашние задания.

— Вы не поможете мне ее разломить?

— Простите?

Пэм протягивала ему острую крабовую клешню в жестком панцире. Шиб расколол ее острием ножа и разломил пополам, обнажив белое аппетитное мясо.

— Чем вы занимаетесь? — спросила Пэм, вгрызаясь в сочную мякоть. — Я имею в виду — что у вас за работа?

— У меня небольшая таксидермическая мастерская, — ответил Шиб, подливая ей белого вина.

— Он занимается животными, — вмешался Грег. — Он натуралист.

— Ах! — воскликнула Пэм. — Я так люблю животных!

— Он тоже. Верно, Шиб? Такой сентиментальный!

Шиб чувствовал себя нелепым. Пэм завела разговор о Гринписе, потом о разлитой у берегов Горстани нефти и погибших в мазутной пленке морских птицах. Шиб подумал, что такой смерти скорее заслуживал Антуан Ди Фацио. Он знал, что графиня заказала для его останков саркофаг, покрытый тонким слоем золота, с выгравированным на поверхности портретом.

— Поехали куда-нибудь танцевать, — предложил Грег. — Я знаю поблизости одно клевое местечко. Хозяин мой друг. Там во время кинофестиваля собираются все звезды.

Софи и Пэм переглянулись и кивнули. Грег потребовал счет. Шиб чувствовал себя усталым, ему хотелось спать. Но он воображал, как начнет вопить Грег.

На улице рычали могучие мотоциклы рокеров, с моря дул теплый ветер, принося с собой рокот волн, набегавших на пустынный пляж. На террасе соседней пиццерии какой-то тип весьма пристойно бренчал на электрогитаре Мак-Лофина.

Шиб попытался слинять, но Грег завозмущал-ся, и Шиб согласился проводить их до «Софы» — любимого ночного прибежища приятеля. В машине девицы без умолку болтали, перемывая косточки зевакам, слоняющимся по набережной, и приходя в восторг от роскошных яхт. Когда «лендровер» проезжал мимо казино, они закудахтали от восхищения. Грег с шиком вырулил на автомобильную стоянку, резко затормозил у самых дверей, небрежно бросил ключи швейцару в голубой с золотом униформе:

— Держи, старина! — помог девицам выйти: — Оп-ля! — и, бросив Шибу: — Шевелись, приятель! — провел всех в клуб спокойно и уверенно, как к себе домой.

Простые мелодии, негромкий джаз, интерьер в стиле «ар деко», гигантский аквариум с экзотическими рыбами, зал игровых автоматов, непрерывно вибрирующий и звякающий, мигающий свет и громкие восклицания. Высокие лепные потолки отражали гулкое эхо. Грег вынул из кармана пачку смятых купюр по сто евро, одарил каждую девицу банкнотой:

— Развлекитесь немного, девочки.

Снова восторженное кудахтанье. Советы Грега — Великого стратега по поводу хороших и плохих автоматов:

— Идите лучше к автоматам с жетонами по два евро, в тех, что покруче, выигрыши реже, ну а мы отправимся мочить монстров по десять евро за тур. Ты как, Шиб?

Шиб кивнул:

— Как скажешь, Грег, вперед, Грег, размотаем твои денежки, Грег!

Грег— с коробкой дорогих жетонов, с сигарой «Монте-Кристо» в углу рта, сощурившись, изучал автомат. Весь его вид говорил: «Я тебя в два счета раздолбаю, мать твою!» Пэм и Софи потягивали дармовое шампанское.

А Шиб думал об Антуане Ди Фацио. Достаточно ли у него древесных опилок? Он забыл проверить запасы.

При каждом повороте рычага автомат зазывно тренькал, а при выигрышном ходе играл туш. Грег, разумеется, выигрывал. Шиб сыграл всего несколько раз, но крупно проиграл. Ничего удивительного— Грег выигрывал всегда. Он был воплощенным символом несправедливости людского жребия. Он никогда не прилагал ни малейшего усилия, чтобы добиться успеха, и проводил всю жизнь развлекаясь. Ему было глубоко наплевать на все, что не касалось лично его, но любая его задумка выгорала.

— Материальный успех— всего лишь иллюзия, горсть песка, разметенная вихрем Вечности, — прошептал старый Эль Айяш на ухо Шибу.

Как же! Хотя возможно... Шиб украдкой зевнул. Он не испытывал никакого желания отправляться в постель с Пэм, пахнувшей крабовым мясом, или с Софи, придирчиво критиковавшей интерьер. Он хотел вернуться домой, послушать последний диск «No Smoking Orchestra», который недавно купил, и выпить ледяного «Будвайзера».

Воспользовавшись тем, что Грег ушел менять груду жетонов в сопровождении восхищенных девиц, он незаметно выскользнул на улицу.

О, чудо: его «Флорида» по-прежнему стояла там, где он ее оставил. Шиб вытащил из кармана рубашки маленький плеер и положил его на приборную доску. Том Уэйтс, «Lowside on the Road».

Добравшись до дома, он выключил зажигание и какое-то время просто сидел, слушая шум моря и крики чаек. Он чувствовал усталость. А еще ему хотелось, чтобы что-то произошло.

Войдя в дом, он машинально погладил по голове чучело лисицы Фокси — свое первое творение. Это была дряхлая, почти беззубая лиса, шерсть ее торчала клочьями.

Шиб поднялся в мезонин и рухнул на диван, даже не разувшись. На автоответчике горел красный огонек. Шиб нажал кнопку воспроизведения записи.

— Добрый вечер, — произнес женский голос — Буду очень вам признательна, если вы перезвоните мне по номеру 06 07 12 31 14.

Имени она не назвала. Скорее всего, речь идет об очередном заказе. Который сейчас час? Одиннадцать вечера. Он набрал номер. После трех гудков в трубке зазвучал низкий женский голос:

— Я слушаю,

— Меня зовут Леонар Морено. Вы оставили мне сообщение на автоответчике.

— Ах, месье Морено, спасибо, что перезвонили. Мне посоветовали обратиться к вам, чтобы поручить особого рода работу.

— Я вас слушаю, — ответил Шиб проникновенным голосом священника на исповеди.

— Мы недавно потеряли нашу малышку, — продолжила женщина, и голос ее дрогнул, — нашу дорогую Элилу.

— Искренне сожалею, — ответил Шиб, рассеянно подумав, что речь идет, скорее всего, о собаке.

— Но не так, как мы, — откликнулась женщина. — Нашей дочурке едва исполнилось восемь лет.

Она всхлипнула, «Господи боже ты мой, — по-трясенно подумал Шиб, — она что, и правда говорит о дочери?»

— Проклятая лестница... простите... Женщина плакала, пытаясь сдержать горькие рыдания. Шиб, сидевший на диване, нервно почесал ляжку, чувствуя себя неуютно.

— Нам нужно встретиться, — сказала женщина, высморкавшись.

— Я живу на бульваре Газаньер, дом 128, — ответил Шиб. — Приезжайте в любое удобное для вас время.

— Я бы предпочла встретиться в баре «Мажестик», если это вас устраивает, завтра, в десять утра.

Она повесила трубку, не дождавшись ответа. Женщина, убитая горем, несомненно богатая, привыкшая, что все ее приказы исполняются без возражений. Что ж, та самая клиентка, с которой можно слупить по максимуму. За мумию ее маленькой дочки.

Глава 2

Поднялся ветер — холодный пронизывающий мистраль, вспенивший на морской глади белые барашки. Шиб поднял воротник куртки и засунул руки в карманы. В ярких лучах солнца город выглядел отмытым жавелевой водой: краски стали ярче, контуры предметов резче и четче.

На террасе «Мажестика» никого не было. Шиб вошел в сумрачный бар, отыскивая взглядом будущую клиентку. Ей, должно быть, за сорок, и она принадлежит к сливкам общества. Три четверти его «специальной» клиентуры относились именно к этой категории. Люди определенного возраста, с солидным счетом в банке, чувствительные и романтичные на слегка извращенный манер.

Две старушки оживленно болтали за чаем, на губах у них повисли крошки от круассанов. Мужчина в темно-синем деловом костюме, с наушником от мобильного телефона в левом ухе и органайзером в правой руке, читал «Монд». Молодая блондинка в юбке и кардигане бутылочно-зеленого цвета вполголоса отчитывала маленькую девочку, которая отказывалась пить молоко, яростно мотая головой. Пара туристов, снаряженных картами и фотоаппаратами, склонились над путеводителем, о чем-то споря.

«Значит, она еще не пришла», — подумал Шиб и, щелкнув официанту длинными пальцами, заказал эспрессо. Он слегка нервничал.

Кофе оказался хорош. Шиб медленно пил, разглядывая зал в зеркале, висевшем над баром. Десять часов десять минут. Может, она передумала? В этот момент чья-то рука тронула его за плечо, и он резко обернулся, расплескав кофе.

Молодая женщина в зеленом смотрела на него серыми миндалевидными глазами. Они были примерно одного роста. Аристократически худощавая, слегка сутулая, на вид— лет тридцать пять. Узкое лицо с тонкими чертами, высокие скулы, хорошо очерченный рот. «Чем-то похожа на Вивьен Ли», — подумал Шиб.

— Месье Морено? — спросила она своим низким голосом, удивительным в этом хрупком теле.

— Э-э... да, — пробормотал Шиб, вставая. Ерзая в глубоком кожаном кресле, девочка лет пяти-шести играла с подставкой для мобильного телефона, тряся ее во все катушки. Женщина сделала Шибу знак следовать за ней.

Они сели за стол. Прежде чем заговорить, женщина отпила глоток «Перье».

— Меня зовут Бланш Андрие, а это Аннабель. Анна, поздоровайся.

— Неть! — Аннабель глубже забилась в кресло. — Папа не разрешает разговаривать с гулу-гулу.

«Гулу-гулу» называли африканцев, которые продавали на пляжах стеклянные бусы. Шиб деликатно потер кончик носа. Надо же, ее еще и зовут Бланш...[181]

— Анна! — воскликнула женщина.

Повернулась к нему и смущенно объяснила:

— Простите ее, она слишком взвинчена в последнее время.

— Бац, прямо в нос! — завопила Аннабель, энергично нажимая кнопки электронной видеоигрушки, на экране которой сражались два каратиста.

— Наша семья в дружбе с графиней Ди Фацио, — продолжала Бланш. — Жан-Юг, мой муж, играет... то есть, я хочу сказать, раньше играл в гольф с Антуаном.

— Ваш муж тоже судовладелец? — поинтересовался Шиб.

— Нет, он финансист. Деньги. Огромные груды денег.

— И чем я могу быть вам полезен?

— Тебе конец! — победно закричала Аннабель.

— Потише, дорогая. Хотите еще кофе, месье Морено?

— Да, спасибо.

Официант материализовался рядом с ней прямо из воздуха прежде, чем Шиб договорил. Бланш заказала два кофе и долила себе «Перье».

— Мы с Жан-Югом женаты пятнадцать лет. У нас было шестеро детей. Мы католики, — добавила она, словно оправдываясь.

Сколько же ей лет? Трудно распознать возраст этих богатых, тщательно ухоженных женщин. Во всяком случае, меньше сорока. Шиб плохо представлял женщину в окружении разнокалиберных детей, цепляющихся за ее юбку. Бланш порылась в сумочке от Негтёз, вытащила фотографию.

— Взгляните, — сказала она.

Семья Андрие в полном составе на фоне аккуратно подстриженных цветущих рододендронов.

— Вот Жан-Юг, — указала Бланш.

Отец семейства, высокий, стройный, со светлыми коротко подстриженными волосами платинового оттенка, с квадратным подбородком и пронзительным взглядом голубых глаз, был одет в спортивную куртку такой ослепительной белизны, что становилось больно глазам. На руках он держал девочку примерно двух лет.

— Энис, наша младшая, — объяснила Бланш. Вокруг отца стояли еще четверо детей, все— с волосами пшеничного цвета. Шиб узнал Аннабель, обхватившую отца за ногу и скорчившую гримасу в объектив.

— А это Шарль, старший, — продолжала Бланш, указывая на подростка с подстриженными бобриком волосами.

На нем была такая же спортивная белая куртка, как у отца, и внешне он являл собой его уменьшенную копию. Шарль был высоким, сильным, очень бледным, с тонкими яркими губами. У него был печальный вид.

— Луи-Мари. — Бланш указала на другого мальчика, более хрупкого, в синем блейзере, с волосами, зачесанными назад, и пренебрежительной усмешкой на лице. Он приставил два пальца, раздвинутые буквой V, к голове радостно улыбающейся девочки.

— А это она... — прошептала Бланш, чуть побледнев. — Наша Элизабет-Луиза... Элилу.

Шиб сделал вид, что совершенно поглощен изучением фотографии, чтобы позволить собеседнице взять себя в руки.

«Элизабет-Луиза». Малышка улыбалась во весь рот, так что были видны скобки на зубах. Ее длинные белокурые волосы развевались по ветру. Лицо пестрело веснушками. Просто рекламная фотография идеальной семьи...

— Боже мой, если бы мы только знали... — всхлипнула Бланш.

Немного успокоившись, она продолжила:

— Эта фотография сделана месяц назад. Семнадцатого марта. Вдень рождения Луи-Мари.

Пижон в синем блейзере... Шиб уже собирался вернуть снимок, но тут заметил, что Шарль держит в руках фотографию, повернув ее в сторону объектива: на ней был малыш в ползунках, светловолосый и кудрявый, весь в ямочках. Бланш перехватила взгляд Шиба.

— Леон, наш третий. Он утонул в бассейне, в полтора года. Это случилось в 1992-м, — спокойно объяснила она.

Шиб чуть не подавился и осторожно кашлянул, прежде чем спросить:

— Так чем я могу быть вам полезен? Бланш посмотрела на него в упор.

— Я хочу, чтобы Элилу осталась с нами, месье Морено. Я ни за что не допущу, чтобы она оказалась совсем одна под землей, как ее бедный брат.

Официант поставил перед ними два кофе и удалился.

— А что об этом думает ваш муж? — спросил Шиб, сделав глоток обжигающего напитка.

— Разумеется, Жан-Юг согласен. Я бы никогда не решилась на такой шаг, не спросив его позволения. Я не привыкла действовать за его спиной.

Шиб наблюдал за Бланш, пока она размешивала сахар в чашке.

На шее Бланш поблескивал маленький золотой крестик. Никаких других украшений, очень легкий макияж. Католичка из хорошей семьи — от кончиков волос до кончиков ногтей, не слишком длинных, с безупречным маникюром. Эта обманчивая простота раздражала. Хотелось наподдать по сумочке, «скромненькой», тыщи эдак за две евро!

Одна только мысль о том, чтобы работать над телом ребенка, отвращала. Он откажется.

— А где сейчас... Элилу? — спросил Шиб.

— В семейной часовне, — объяснила Бланш, — Она... она ушла от нас позавчера. Наш врач зарегистрировал смерть.

— Сейчас я вас всех сделаю! — зарычала Аннабель.

— Аннабель! Чтобы я никогда больше от тебя такого не слышала! Неделю будешь отлучена от телевизора!

Аннабель захныкала и принялась бить маленькими кулачками по креслу.

— Прошу вас извинить ее, она в шоке, как и все мы, — пробормотала Бланш, обращаясь к Шибу. Губы ее дрожали.

Прекрасные губы— полные, четко очерченные...

И тело девочки в часовне. Выкачать из него кровь. Удалить внутренние органы... Безупречная женщина так холодно выражает свою скорбь...

— Вам нужно получить разрешение... — начал Шиб.

— Мой муж этим занимается, — перебила его Бланш. — В нашей усадьбе есть семейное кладбище, — добавила она, не отрывая глаз от Аннабель, которая вскарабкалась на подлокотник кресла.

— Потребуется делать вскрытие, — тихо добавил Шиб.

— Это не имеет значения. Я хочу, чтобы наша малышка осталась с нами, чтобы я могла видеть ее личико, трогать ее ручки...

Холодное, одеревеневшее тельце девочки, которая уже никогда не вырастет и со временем станет похожа не столько на спящего ангелочка, сколько на старую сморщенную карлицу...

— Я должен буду применить некоторые химические вещества... — продолжал Шиб очень тихо, пока Аннабель гонялась за залетевшим на террасу голубем.

Казалось, Бланш с трудом сдерживает приступ дурноты. Но она справилась и в конце концов согласно кивнула.

— Используйте все что угодно, лишь бы она выглядела как можно более... живой.

На слове «живой» женщина слегка запнулась. Шиб молча кивнул, потом сказал:

— И все-таки я бы посоветовал вам еще немного подумать. Хотя бы до вечера. Потом позвоните мне.

— Я пришла сюда не затем, чтобы просить у вас совета, месье Морено, — отчеканила Бланш, — Я прошу вас выполнить работу, за которую вам очень щедро платят, — если мои сведения верны.

Как она смеет разговаривать с ним в таком тоне? Да пусть везет свою девчонку в крематорий! Шиб поднялся, уже собираясь сказать: «Я вам не слуга», но вместо этого вежливо произнес:

— Я не уверен, что соглашусь на вашу просьбу. Бланш подняла на него большие серые глаза,

Шиб различал ее зрачки в глубине радужной оболочки, видел, как едва заметно дрожат губы, как бьется маленькая жилка на виске.

— Прошу вас, — тихо произнесла она. — Пожалуйста.

Шиб вздохнул, глядя на цветущие лавровые деревья, ярко освещенные солнцем.

— Когда я могу к вам приехать?

— К двум часам. Мы будем вас ждать.

Дорога вилась по склонам холма, поднимаясь к вершине. Пахло смолой, лавандой и диким жасмином.

Шиб еще раз сверился со своими записями: повернуть направо после трансформаторной будки, потом— первый поворот налево. Ладно. Он переключил скорость, и шины зашуршали по гравию.

Он опустил верх, подставляя лицо ветру и апрельскому солнцу.

Дорога теперь шла вдоль старинной каменной стены, увитой плющом. Он увидел покрытые ржавчиной решетчатые ворота. Рядом с ними на стене висел новенький блестящий почтовый ящик из нержавеющей стали, была установлена кодовая панель автоматического открывающего устройства.

Шиб подъехал к воротам и затормозил. На почтовом ящике он разглядел бумажный прямоугольник под слоем пластика с надписью: «Андриё де Глатиньи». Ну да, ну да... Дворяне. Не кичатся голубой кровью. Скромность или снобизм? Он выключил зажигание, вышел из машины и потянулся. Потом нажал на кнопку медного звонка.

Он ждал, прислушиваясь к шороху листьев. Ветер стал прохладнее. Издалека доносился глухой рокот экскаватора. Шиб взглянул на часы: 13.57.

Ворота со скрипом приотворились, и Шиб увидел юную смуглянку с густыми черными волосами, уложенными в узел на затылке. На ней было цветастое платье с широкими рукавами и голубой льняной фартук.

— Месье Морено? — спросила она, щурясь.

— Да, у меня назначена встреча с госпожой Андрие де Глатиньи, — ответил Шиб.

— Можете опустить «де Глатиньи». У них это не принято.

Девушка посторонилась, впуская его.

— Они ждут вас в зимнем саду, — сказала она. — Пожалуйста, идите за мной.

— Вы живете здесь? — спросил Шиб, следуя за ней по пятам.

— Если вы хотели спросить — не любовница ли я хозяина дома, то нет, — бросила девушка, поднимаясь по аллее, обсаженной цветущим гибискусом. — Я всего лишь служаночка. Меня зовут Айша.

«Кобылка-то необъезженная!»— сказал бы Грег.

— Они приятные люди? — спросил Шиб и чуть не упал, запнувшись о корень.

— Да, можно и так сказать. Вы врач?

— Нет. Почему вы так решили?

— Ну, я подумала, вас к ней вызвали. Она так плоха!

— Кто?

— Госпожа Андрие. Она совсем слетела с катушек, напихивается транквилизаторами. Немудрено— после этого ужасного несчастья с малышкой.,. — Голос Айши дрогнул.

— Вы очень ее любили? — спросил Шиб.

Она так резко обернулась, что Шиб от неожиданности отступил на шаг.

— Любила я ее или нет, не имеет никакого значения. Но она была совсем маленькой... Дети не должны так умирать.

— Я вижу, вы тоже потрясены... Айша сцепила пальцы,

— Это я ее нашла. У подножия лестницы. Я думала, она потеряла сознание, и хотела привести ее в чувство. А потом увидела, что ее голова... вывернута назад. О, черт!

Девушка отвернулась. Шиб почувствовал, что хотел бы как можно скорее убраться отсюда.

Скоро они подошли к дому. Это было изящное строение XVIII века из светлого камня. Правое крыло окружал итальянский сад. За огромным столетним эвкалиптом виднелась голубая гладь бассейна.

Садовая мебель из кованого железа под высокими французскими окнами. Детский велосипед, брошенный на выложенной плитами дорожке. Качели в тени раскидистой сосны. На усыпанной гравием площадке перед домом— два автомобиля бок о бок; бордовый «крайслер» и последняя модель «ягуара», цвета серый металлик. Шиб восхищенно провел ладонью по железу. Айша, справившаяся с чувствами, потянула его за собой в сторону восьмиугольного стеклянного павильона близ левого крыла дома.

Открыв дверь, она объявила:

— Месье Морено.

Прислонившись спиной к гигантским бамбуковым стеблям занавески, Бланш Андрие де Глатиньи сидела на низком керамическом, цвета прудовой воды японском табурете перед круглым столиком, где был сервирован чай в сервизе темной глины. Шиб насчитал три крошечные чашки. В павильоне повсюду стояли кактусы и диковинные тропические растения. Смешение ярких красок и сильных запахов создавало иллюзию джунглей в миниатюре. Общее впечатление усиливал шум искусственного водопада, стекавшего по кирпичной стене.

Айша вышла, не дождавшись от хозяйки ни слова. Шиб стоял у двери, заложив руки в карманы.

— Садитесь, — внезапно произнесла Бланш своим удивительным голосом. — Мой муж сейчас придет.

Шиб опустился на керамический табурет и принялся машинально поглаживать его прохладные гладкие изгибы.

— Зеленый чай, — предложила Бланш, наполняя кукольную чашечку. Ее серые глаза были непроницаемы, как озера, скованные льдом.

Шиб молча кивнул. Пламеневшие азалии отражались в стекле. Пахло свежевскопанной землей.

Услышав приглушенный шум шагов, Шиб обернулся. Перед ним стоял Жан-Юг Андрие. Метр восемьдесят пять, плоский живот, мощные плечи, светлые волосы аккуратно подстрижены, синий костюм от Даниеля Кремье, светло-серая рубашка, шелковый галстук ручной работы от Вуиттон, на ногах— сверкающие черные туфли от Берлутти. Классически правильное лицо. Никаких украшений, кроме обручального кольца и «лунной» модели «Омеги» на левом запястье. Шиб носил часы на правом. Привычка, оставшаяся с детства.

Он поднялся и пожал протянутую руку. Сильные, уверенные пальцы. Ухоженные ногти.

— Моя жена рассказала мне о вашей беседе. Приятный голос. Легкий баритон.

— Полагаю, вы уже решили, сколько это будет стоить, — продолжал Андрие совершенно непринужденным тоном.

Застигнутый врасплох, Шиб назвал обычную сумму.

— Графиня Ди Фацио очень хорошо отзывалась о вашей работе, — добавил хозяин дома так, как будто речь шла о работе дизайнера или краснодеревщика. — Я ценю качество превыше всего.

«И, разумеется, ты большой эксперт по части бальзамирования маленьких девочек», — подумал Шиб, изобразив улыбку, больше похожую на гримасу. Андрие ему не нравился. Слишком ухожен. Слишком хорошо одет. Слишком хорошо поставленный голос — мужественный без грубости и изысканный без педерастической манерности. Просто само совершенство. Идеальный партнер для своей изысканной супруги. Словно их вывели в специальном инкубаторе.

— Не угодно ли вам пройти со мной в часовню? — спросил Андрие. — Жена подождет нас здесь.

Госпожа Андрие не проронила ни слова, потягивая чаи маленькими, как сама чашечка, глотками.

Мужчины пересекли залитый солнцем сад, прошли под сводом ветвей цветущей глицинии и оказались перед маленькой часовней из обтесанных камней, построенной в романском стиле. Дверь, обитая кованым железом, была закрыта. Господин Совершенство толкнул ее, и она бесшумно распахнулась. Никакого леденящего душу скрипа, никаких летучих мышей.

Внутри было сумрачно и довольно прохладно. Цилиндрический свод, необычный неф с узкими стрельчатыми окнами и цветными витражами, на которых в примитивно-наивной манере изображались Страсти Господни, несколько рядов скамеек из орехового дерева, свеженатертых воском, алтарь, возвышающееся над ним распятие в человеческий рост, с красивым плачущим Христом из оливкового дерева. В стенах было несколько высоких ниш — в одной стояла раскрашенная статуя Франциска Ассизского, остальные — тоже, видимо, предназначенные для статуй или предметов культа — пустовали. Несколько старинных знамен, украшенных гербами и вытканными золотом латинскими надписями, свешивались со стен. Пол был выстлан неровными шероховатыми плитами многовековой давности. Перед алтарем высилось сооружение, похожее на деревянные козлы. На нем можно было различить очертания маленькой фигурки, с головой укрытой белой простыней.

Шиб сделал глубокий вдох, а Жан-Юг Андрие резко откинул простыню. Черты его лица исказились.

— Моя дочь, Элилу, — глухо сказал он.

Девочка не выглядела спящей. Она выглядела мертвой. Мраморная, голубоватого оттенка кожа, запавшие щеки, заострившийся нос. Ее длинные волосы, того же золотистого оттенка, что у отца, были тщательно расчесаны и украшены красной бархатной лентой. Крошечные ручки с посиневшими ногтями сложены на груди. Белое платье из органди и черные лакированные туфельки с ремешками.

Шиб чувствовал себя подавленным. Ему нравились мертвецы, нравилось ими заниматься. Но только не этой маленькой покойницей. Это было бы слишком печально.

Но пойти на попятный он не мог. Нельзя еще сильнее усугублять горе этих людей отказом.

— Ее нужно будет перевезти в мою мастерскую, — сказал он.

«Мастерская» — нейтральное слово, ассоциирующееся с обычной работой.

— Когда? — спросил Андрие.

— Лучше всего сегодня. Время очень много значит в подобных...

— Да, я знаю, — перебил его Жан-Юг. — Но я не хочу ничего слышать о том, что вы собираетесь с ней делать, меня не интересуют детали, я не собираюсь вдаваться в подробности. Надеюсь, это ясно?

— Вполне. Распорядитесь, чтобы ее доставили ко мне сегодня вечером. Вот телефон фирмы, которая занимается перевозками подобного рода.

Андрие небрежным жестом взял протянутую ему карточку, словно речь шла о доставке продуктов на дом.

— Очень хорошо. Я тотчас же этим займусь.

Он повернулся и направился к двери. Шиб последовал за ним, разглядывая каменные плиты пола.

Когда они вышли на улицу, Андрие не предложил ему вернуться в павильон. Он вынул мобильный телефон из чехла, прикрепленного к брючному ремню из крокодиловой кожи, и коротко бросил:

— Айша, проводите, пожалуйста, месье Морено.

Айша появилась практически мгновенно, оправляя платье.

— Моя жена позвонит вам завтра, — сказал Ан-дрие, пожимая руку Шибу. — Благодарю, что согласились приехать.

И исчез за стеклянной дверью зимнего сада.

Шиб направился следом за Айшей к выходу, мимоходом отметив, что она чертовски хорошо сложена— круглая попка, тонкая талия, пышная грудь. Скорее всего, арабка. Словно догадавшись о его мыслях, она направила разговор в другое русло:

— Месье сильно тревожится о мадам. Он боится, как бы у нее не было рецидива...

— Рецидива? — переспросил Шиб.

— У нее была очень тяжелая депрессия после смерти первого ребенка. Ну, вы знаете, — того, что утонул. Она несколько месяцев провела в психиатрической клинике.

— Кажется, они с мужем очень привязаны друг к другу, — ровным тоном произнес Шиб.

— Да, они никогда не ссорятся. По мне, так это скучновато, но у каждого свой вкус...

—Он, должно быть, нравится женщинам? — продолжал расспрашивать Шиб. — Высокий, светловолосый, мускулистый...

«Как Грег», — добавил он про себя. Айша ослепительно улыбнулась, показав жемчужные зубы.

— Вы что, ревнуете? Я вот, например, не люблю блондинов. Мне нравятся смуглые волосатые свирепые мужики, — добавила она, распахивая железные ворота.

Шиб выпятил нижнюю челюсть и напряг мускулы.

— Извините, но вы не относитесь к этому типу, так что...

— А к какому типу я отношусь? — спросил Шиб. — Ну, говорите, не бойтесь.

— Вы такой маленький и хрупкий, что...

— Нет-нет, не продолжайте! — со смехом закричал Шиб, забираясь в машину, — Вы хотите, чтобы я умер от горя? — Он завел двигатель и тронулся с места, а девушка, улыбаясь, закрывала ворота.

«Маленький и хрупкий»! Хорошенький маленький негритосик, черненький негритосик для беленькой Бланш. Черт, почему он подумал о ней? Она ему вовсе не нравится. Та же Айша в сто раз сексуальней!

Вернувшись домой, он убрал синьора Ди Фацио в морозильную камеру и занялся подготовкой препаратов для предстоящей работы. На автоответчике было сообщение Грега о том, что тот поочередно насладился Пэм и Софи: «Потрясающе, muy caliente[182], тебе бы стоило поучаствовать!», — а потом они все вместе отбыли в Монако, завтракать в «Отель де Пари».

Шиб стер запись и спросил себя, что сказал бы Грег о Бланш Андрие. «Размораживай ее быстрей, чувак, ей требуется скорая трахпомощь!» То, что эта женщина носит траур, причем самый скорбный — по собственному ребенку, — вряд ли что-нибудь значило в системе ценностей Грега.

Нет, хватит думать о Бланш Андрие. Через несколько часов ее дочь окажется здесь, и он будет рассекать ножом ее мертвенно-бледную плоть. Шиб глубоко вздохнул и принял позу для медитации. Немного внутренней пустоты не повредит.

Но вместо пустоты он вдруг услышал крики. Крик маленькой Элилу, падающей с лестницы. Крик Айши, обнаружившей тело: «Мадам, мадам, идите скорее сюда, это ужасно!» Хриплые крики Бланш Андрие, похожие на стоны раненого животного, и окаменевшее бледное лицо Жан-Юга Андрие, сжимающего в руке стакан с апельсиновым соком. Стук каблучков по древним каменным плитам, завывание сирены вдалеке, плач других детей, которых спешно уводят в комнаты: «Айша, помогите мне!»

Он приказал семейству Андрие убраться из его головы со всеми их драмами, печалями и криками. Но они отказывались повиноваться, они прочно гнездились в его сознании, и Шибу пришлось долго стоять под ледяным душем, чтобы эти люди наконец угомонились.

Когда раздался звонок в дверь, он был готов: все необходимые инструменты выложены в ряд, в музыкальный центр вставлен диск Тома Уэйтса, готового запеть: «Cold was the night, hard was the ground...»

Вошли Люка и Мишель, переругиваясь на ходу. Эта парочка всегда напоминала ему Лорела и Харди[183]. Люка, лысый громила, приближался к пенсионному возрасту. Мишель, рыжеволосый живчик, вряд ли весил больше шестидесяти кило. Они иногда подрабатывали на стороне, чтобы слегка округлить месячное жалованье, и использовали для этого похоронный фургон своего патрона. Люка часто страдал от болей в спине, а Мишель слишком много пил, об опасных последствиях чего его постоянно предупреждал лечащий врач.

— Положить, куда обычно? — спросил Люка, который нес под мышкой, как чемодан, маленький закрытый гроб.

— Что, привалила работенка? — закричал Мишель, слегка приподнимая форменную фуражку. — У вас не найдется чего-нибудь выпить? Умираю от жажды!

Шиб предложил обоим холодного пива, расплатился наличными и закрыл за ними дверь, охваченный внезапным желанием приняться за работу. Однако ему помешал очередной звонок. Это был Пажо, полицейский агент из похоронного отдела, долговязый нескладный тип. Согласно пункту 1 постановления R363 и Кодексу коммун, он обязан был присутствовать при каждом вскрытии. Шиб заметил, что он выглядит утомленнее обычного. Пажо проводил все свободное время и даже ночные часы, строя парусник, свою собственную яхту, на которой собирался отправиться в кругосветное путешествие, подальше от утомительных ежедневных забот и запаха формальдегида. Шиб протянул ему образчик смеси, которую собирался использовать, и конверт с заранее оговоренной суммой денег. Пажо испытывал ужас при одной только мысли о том, чтобы понаблюдать за работой Шиба. Он запустил пальцы в светлые волосы, рассыпался в благодарностях и ушел, радуясь, что получил несколько лишних часов для строительства своего драгоценного корабля.

Наконец-то один! Шиб натянул резиновые перчатки и размял пальцы, как пианист перед концертом. Прежде всего он проверил, готова ли бальзамировочная жидкость и достаточно ли ее. Сi х Vi = Cf х Vf. Исходная концентрация формальдегида, объем вещества для впрыскивания в соответствующей банке, концентрация содержимого в той же банке, объем банки. Потом он поднял крышку гроба. Этот момент всегда был волнующим. Смесь возбуждения и тревоги перед внезапным явлением Смерти.

При виде маленького воскового личика Шиб снова испытал брезгливое чувство, впервые возникшее у него в часовне. Девочка со своими запавшими щеками, аккуратно расчесанными волосами, опущенными ресницами и особенно руками— маленькими ручонками, скрещенными на щуплой груди, с ноготками, покрытыми бесцветным лаком, была похожа на спящего вампиреныша.

И от нее уже шел запах. Совсем легкий, но все равно ощутимый— характерный запах мертвой плоти.

Шиб встряхнул головой, брызнул себе в ноздри из пульверизатора ароматической смесью с экстрактами сосны и лаванды и вздохнул. Старый Эль Айяш наверняка был бы им недоволен.

Что ж, прежде всего нужно снять с трупа одежду. Шиб распрямил холодные сухие ручки Элилу и принялся расстегивать платье. Ткань слегка шуршала под его пальцами. Одна из пуговиц все никак не поддавалась и в конце концов оторвалась. Он положил ее возле раковины. Закончив раздевать девочку, он взял толстую трубчатую иглу и воткнул ей в живот, чтобы откачать из тела всю жидкость.

Длинный шрам тянулся от левого бедра до колена. Шиб провел по нему кончиками пальцев. Довольно старый. Еще один шрам был на правой лодыжке.

Заинтригованный, он перевернул тело на живот. Застарелые синяки, явно появившиеся до смерти, смешивались со свежими кровоподтеками — следствием смертельного падения. Очередной шрам на левом плече. Шиб приподнял длинные волосы девочки, обнажив проломленный затылок. Никаких явных следов насилия. Он снова перевернул тело на спину.

Явная предрасположенность к несчастным случаям, странная для такой малышки... Не заигралась ли она однажды до того, что потеряла голову — увы, в буквальном смысле слова?

Начальные такты «Take the ‘A’ train» из мобильника едва не заставили его подпрыгнуть. Он отложил трубчатую иглу, резким движением поднес телефон к уху.

— Алло, это мастерская Джека-Потрошителя? Грег.

— Что тебе нужно? Я только-только приступил к работе...

— Да брось ты! Хочешь, сходим в индийский ресторан?

— С кем?

— Да ни с кем, вдвоем.

— Я думал, ты в Монако с этими... как их...

— Забудь, эти шлюхи свалили с рокерами-итальяшками. Так как?

— Честно говоря, я подустал.

— Вечно ты «подустал», это у тебя профессиональная болезнь.

— Ладно, уговорил, встретимся в восемь вечера.

— В «Тай». И ради бога, не одевайся как на похороны.

Вот так. Снова наступил на те же грабли. Ты себя не уважаешь, Шиб. Вечно играешь роль жертвы. Завязывай с этим, заведи постоянную женщину, живи нормальной жизнью, держись подальше от вульгарного мира Грега.

Нормальная жизнь, усмехнулся он про себя, погружая тонкое острое лезвие в окоченевший живот. Что это такое — нормальная жизнь? Может ли человек, который целыми днями потрошит трупы, жить нормальной жизнью? В компании живых слишком шумно, вот в чем проблема. Одна из проблем.

Хорошо. Теперь большая чистка. Поскольку девочка наверняка получила черепную травму в результате падения, Шиб осторожно зажал левую сонную артерию и сделал инъекцию в правую. Только после этого он впрыснул формальдегид в левую, чтобы избежать вздутия периорбитальных тканей. Следом он перерезал яремную вену, по которой должны были отойти органические жидкости. Можно было приступать к замене крови формалином. Новая трубчатая игла воткнулась в сонную артерию, через длинный каучуковый шланг, соединенный с контейнером, пошла бальзамировочная жидкость. Совершенно неуместная ассоциация с бензином, заливаемым в двигатель... Шиб нажал кнопку, приводившую в действие компрессор, и застыл в напряженном внимании. На миг ему показалось, что глаза девочки чуть приоткрылись. Смешно. Несчастная малышка была теперь не более чем грудой окоченевшей плоти. Он оперся о стол. Аппарат заработал, Шиб ощутил знакомую легкую вибрацию. Бальзамировочная жидкость начала переливаться в сонную артерию, чтобы затем распространиться по всей кровеносной системе, вытесняя кровь, которая стекала из открытой вены в дренажную трубку. Хорошо. Шиб отложил скальпель и осторожно раздвинул края разреза длиной примерно в двенадцать сантиметров, откуда предстояло извлечь печень, легкие, желудок и кишечник, промыть их и поместить в канопы — священные сосуды. После инъекции формальдегида в этом не было необходимости, но Шиб все же предпочитал работать по старинным правилам, хотя и использовал современные достижения.

Он работал еще с полчаса, потом отложил инструменты. Ему плохо удавалось сконцентрироваться, он явно был не в форме. Он глубоко вдохнул, выдохнул, сделал несколько простых упражнений. Нервная дрожь пробежала по его пальцам, как электрический разряд. Это уж совсем никуда не годится... Что же его так беспокоит?

Он принял позу Анубиса[184] и начал негромко произносить нараспев семьдесят две строфы Повелителя Тайн, в ритме дыхания, которое понемногу выровнялось.

Зазвонил телефон. О, черт!

— Алло, это Бланш Андрие.

— Я вас слушаю.

Я просто хотела узнать... все ли нормально.

Превосходно, мама, собрали все бананы! No problemo!

— Я недавно приступил, но, кажется, все хорошо. Не волнуйтесь.

Я не волнуюсь, просто... Я хочу сказать...

«Бланш! Ты там не уснула, детка?»

— Извините, меня зовут.

Бряк! Отдыхай, приятель. Шиб вернул мобильник на подставку— чуть резче, чем следовало. Не надо было отвечать иа ее звонок. И на звонок Грега тоже. И на все остальные чертовы звонки.

Он открыл дверь мини-рефрижератора и начал большими глотками пить из глиняного кувшинчика ледяной чай с мятой. Потом снова обернулся к Элилу. Она выглядела жалко— голенькая, с торчащими ребрами, с толстой трубчатой иглой в шее. Кошмарное зрелище — ничего общего с обычной спокойной безмятежностью усопших.

Он заметил на полу листок бумаги и поднял его. Это было разрешение на захоронение, подписанное доктором Жераром Кордье. «Перелом шейных позвонков, явившийся следствием случайного падения с лестницы». «Должно быть, ты и впрямь бежала сломя голову, малышка Элилу», — с горечью подумал Шиб.

Две минуты спустя он обнаружил, что лихорадочно набирает номер доктора Кордье, даже не сняв испачканной резиновой перчатки. Трубку взяла секретарша, которая объявила, что ему неслыханно повезло— она только что отменила один запланированный визит и доктор— она восторженно придыхала— сможет уделить ему час. Шиб так же горячо поблагодарил ее и вернулся к работе, чувствуя смутное облегчение.

Он полчаса проторчал в приемной, декорированной в бело-серых тонах, сидя между непрерывно сморкавшимся толстяком и женщиной с утомленным лицом, не снявшей верхней одежды. От скуки Шиб листал журналы, разбросанные на низком стеклянном столике. «Прибыль», «Современные ценности», «Дом и сад»... Когда он уже собирался плюнуть на свой замысел и отправиться восвояси, дверь кабинета отворилась и на пороге появился бородатый мужчина лет пятидесяти, который жестом пригласил его войти.

Кабинет был таким же скромным, как приемная. Две репродукции Кандинского, одна — Шагала. Письменный стол из стали и стекла, ручка «Монблан», блокноты для записей.

— Присаживайтесь. Что вас ко мне привело?

Меня беспокоит правая рука, она иногда немеет. Ваш телефон дала мне госпожа Андрие, — добавил Шиб, делая вид, что любуется Шагалом, хотя терпеть его не мог.

— Бланш? — переспросил Кордье, изогнув седую бровь. — Вы знакомы с семейством Андрие? — добавил он, беря правую руку Шиба за запястье и осторожно ощупывая ее.

— Я недавно с ними познакомился. В связи с той драмой...

— А, вы знаете. Ужасно, не правда ли? Как только не складываются человеческие судьбы... Приподнимите руку, вот так... Здесь больно?

— Немного. Я по профессии патологоанатом, и мне предстоит делать вскрытие. Кстати, мне еще нужно получить у вас официальное свидетельство о смерти.

— Конечно. Не хотел бы я оказаться на вашем месте, старина. Моя работа тоже не слишком веселая, но ваша... Вдохните поглубже.

— Да, работа не из приятных. К тому же, как подумаешь, что родители малышки целыми днями казнят себя за то, что не смогли за ней уследить...

— Ну, знаете, падение с лестницы... Как, собственно, они могли это предотвратить? Вообще запретить ей бегать и играть?

— С непоседливыми детьми приходится всегда быть начеку. Должно быть, это очень утомительно.

— О, Элилу как раз не была такой уж непоседой. Ей просто не повезло, вот и все. А вам я на всякий случай посоветовал бы сделать рентген.

— Я упал, когда катался на лыжах, в прошлом году. Последние две недели рука болела. Вы думаете, может быть трещина?

— Маловероятно. Вы бы почувствовали боль гораздо раньше. Скорее всего, это обычный вывих.

Шиб вышел на улицу, держа в руке рецепт и копию свидетельства, подтверждающего, что Элилу не страдала заразной инфекционной болезнью, из-за которой нельзя было бы проводить вскрытие. Визит, однако, оказался не совсем бесполезным.

На террасе «Тай» было полно посетителей. Грег, как всегда, сидел за лучшим столиком, потягивая виски и расточая улыбки направо и налево. Он замахал рукой, увидев Шиба, словно боялся, что тот может сесть куда-то еще.

Как только Шиб опустился на свое место, Грег сунул ему в руки меню— «Умираю от голода!», раскритиковал его серую рубашку— «Ты ее купил в комке?»— и обругал за то, что тот отказался от аперитива. Шиб пропустил все это мимо ушей и углубился в чтение, пока Грег перечислял достоинства и недостатки женщин, сидевших за соседними столиками.

— Я закажу «Праун Тандори», — объявил Шиб.

Он обожал креветки в пряном соусе. Грег остановил свой выбор на бириани — «Мало не покажется!»— и заказал бутылку «Шатонеф-дю-поп». Официант откупорил ее, налил немного в бокал на пробу. Пока Грег дегустировал вино, официант неподвижно стоял рядом, глядя поверх голов присутствующих.

Шиб, чувствуя себя неуютно (так бывало всякий раз, когда Грег демонстрировал барские замашки), отвел глаза и начал рассматривать зеркало, стоявшее в углу. Его внимание привлекла высокая прическа какой-то женщины— тяжелый узел густых черных волос. Тонкая смуглая рука, золотой браслет с бирюзой, четкий профиль, знакомая улыбка. Айша!

Мужчину, сидевшего напротив нее, он не мог толком разглядеть — ему был виден лишь седой затылок и широкие плечи, обтянутые джинсовой рубашкой. Ее отец?

— Эй, на что ты там пялишься?

— Извини.

— Выпей лучше вина. Чертовски классная штука!

— Да, очень вкусно.

— Ей-богу, приятель, ты меня разочаровываешь! Можно подумать, ты сын священника... Давай, ешь как следует, а то совсем отощал!

Шиб машинально ковырял вилкой еду, все еще пытаясь разглядеть лицо спутника Айши. Казалось, разговор с ним не доставляет ей большого удовольствия. Время от времени она кивала, нервно посматривая по сторонам, и пила маленькими глотками розовое вино. На ее лице была натянутая вежливая улыбка.

«Наверное, познакомилась с каким-нибудь занудой, а теперь жалеет, что приняла его приглашение», — подумал Шиб, расправляясь с креветками и краем уха слушая Грега, рассказывавшего последние городские сплетни:

— Представь себе, эта шлюшка Летиция, любовница мэтра Симса, нотариуса, изменяет ему с его массажистом!

— В самом деле?

В этот момент мужчина обернулся, чтобы попросить счет, и Шиб вытаращил глаза от изумления. Это был Кордье. Домашний врач семьи Андрие, обедающий наедине с их служанкой. Что это значит? Хм, этот тип наверняка имеет право выписывать наркотические вещества...

— А она недурна, эта малышка, — присвистнул Грег. — Я бы не отказался от нее на десерт. Ты с ней знаком?

— Нет, с чего ты взял?

Она только что с тобой поздоровалась.

Что?

— Ну да, она помахала тебе рукой. Одно из двух: либо она была мгновенно сражена твоим несравненным обаянием, либо вы знакомы.

— Ну, шапочно...

— Это мне без разницы. Познакомь нас!

— Но она не одна.

— Подумаешь, какой-то старый хрен! Смотри, они собираются уходить! Давай быстрее!

Шиб повернулся как раз в тот момент, когда Айша и доктор вставали из-за стола. Увидев его, Айша улыбнулась, а Кордье не смог скрыть удивления.

— Добрый вечер, — поздоровался Шиб. — Позвольте представить вам Грегори, моего друга с детских лет. Грегори, это Айша и доктор Кордье.

— Какое совпадение! — бросил Кордье, явно не собираясь задерживаться.

— Могу я предложить вам что-нибудь выпить? — спросил Грег с хищной улыбкой. В глазах у него плясали чертики.

— Ну... — Айша заколебалась.

— Спасибо, как-нибудь в другой раз, — отрезал Кордье, холодно улыбнувшись, и они вышли.

Грег повернулся к Шибу.

— Мне подходит эта красотка. Видал, какие буфера? А почему этот мудак сказал: «Какое совпадение»? Его ты тоже знаешь? — спрашивал он, щедро накладывая в тарелку рис с овощами.

— Это врач одного из моих клиентов. Як нему обращался из-за проблем с рукой.

— По-моему, — хмыкнул Грег, — это не самая главная твоя проблема.

Снаружи было холодно, дул резкий сырой ветер, на небе клубились облака, море фосфоресцировало. Прохожие шли быстрыми шагами, опустив головы. У мусорного ящика с довольной мордой писала собака.

Шиб посмотрел по сторонам и увидел Айшу на стоянке такси. Воротник ее зеленого пальто был поднят, руки засунуты в карманы. Грег тут же устремился к ней, словно сеттер, завидевший дикого кролика.

— Куда вас отвезти, мадемуазель? — галантно спросил он,

Айша вздрогнула, но улыбнулась, увидев Ши-ба, который еле поспевал за высоченным приятелем.

— Я живу довольно далеко, месье Морено подтвердит.

— Ах, месье Морено подтвердит? — переспросил Грег, с ухмылкой глядя на Шиба. — Даже если так, это не имеет значения. Не оставлять же вас здесь замерзать. Это опасно для здоровья.

— Мне бы не хотелось вас затруднять...

— Это нас нисколько не затруднит, правда, Шиб? Небольшая прогулка, ничего страшного. Поехали!

Айша последовала за ними, Грег заговорил о ресторане, где они только что были, и Шиб почувствовал, что она слегка напряглась. Взглянув на свою любимую «Флориду», он вздохнул, Домой он вернется в лучшем случае через час.

Грег вел свой внедорожник с лихостью автогонщика. Айша предусмотрительно отказалась сесть на переднее сиденье. Она устроилась сзади и для большей безопасности пристегнулась ремнем. Грег поставил компакт-диск в лазерный проигрыватель, и из стереоколонок полилось «One more time...» Дафт Панк.

— Нравится? — прокричал Грег, оборачиваясь.

— Да, — ответила Айша. — Я люблю техно.

— Я тоже. Знаете клуб «Палладио»? На Новой улице?

— Да, клевое место.

— Хозяин— мой друг. Можно съездить туда как-нибудь вечерком, если захотите.

«Только не рассчитывай на меня», — подумал Шиб, глядя в окно на оливковые деревья, которые яростно трепал ветер. «Палладио» всегда был битком набит, грохочущая музыка заглушала слова, делая общение невозможным, а напитки обладали убойной силой. Шиб каждый раз выходил оттуда с ощущением, что вырвался из ада.

— А ваш друг к нам присоединится?

— Нет, он вечно занят.

Они продолжали болтать, пока впереди не показался дом Андрие, освещенный луной.

— Вот здесь, — сказала Айша, и Грег притормозил у решетчатых ворот.

Из дома не доносилось ни звука. Светилось лишь одно окно на втором этаже, остальные были темными.

—Вы здесь живете? — недоверчиво спросил Грег.

— Да, у моих хозяев, — ответила Айша. — Они клиенты месье Морено.

— Называйте меня Шиб, — автоматически попросил он.

— Ты выполняешь работу для этих людей? — спросил приятеля Грег неожиданно серьезным тоном.

— Да, в некотором роде, — уклончиво ответил Шиб.

— Они недавно потеряли дочь, Элилу, — добавила Айша, открывая дверцу, — Это их ужасно потрясло.

— Мадам Андрие чувствует себя лучше? — спросил Шиб, тоже выходя из машины.

— Нет, к сожалению, — ответила Айша. — Ей всю прошлую ночь снились кошмары, несмотря на снотворное. Я слышала, как она кричала во сне. К ней позвали священника.

— Священника?

— Да, отца Дюбуа. Он двоюродный брат ее мужа. Я, правда, не очень хорошо представляю, чем тут может помочь священник, но это, по крайней мере, не повредит... Я сама не слишком-то религиозна, — добавила Айша, слегка улыбнувшись.

— Я тоже, — почему-то сказал вдруг Шиб.

— Эй, вы о чем? — спросил Грег.

— О религии, — объяснил Шиб.

— Мать твою, кто бы сомневался! Ты бы завел философскую беседу даже с Дженнифер Лопез!

Айша рассмеялась.

— Спасибо, что подвезли. Мне пора идти, уже поздно.

Грег тут же вынырнул из машины.

— Вот мой телефон, — объявил он, всовывая ей в руку визитную карточку.

Не говоря ни слова, Айша улыбнулась и открыла ворота. Мужчины смотрели ей вслед, пока она поднималась по тропинке к дому.

— Задница у нее потрясающая, — прокомментировал Грег. — Да и все остальное — что надо.

— Между прочим, она любит грубых мужественных брюнетов, — ехидно сказал Шиб, устраиваясь на сиденье.

— Ничего, научится любить высоких обаятельных блондинов. Как думаешь, может, мне свозить ее к «Эльзасцу»?

Любимая пивнушка Грега.

— Хотя, возможно, она не ест свинину, — задумчиво добавил он.

— Кто тебе сказал, что она вообще согласится с тобой куда-то поехать? — спросил Шиб.

— Я прочитал это в ее глазах. Ты, как всегда, ничего не замечаешь. У нас с ней все тип-топ.

Он включил зажигание, вполголоса напевая «Айшу» Каледа[185].

«За что мне все это?»— спросил Шиб, обращаясь к Луне.

«Я не знаю, и мне наплевать», — ответила она и скрылась за облаком. Вот и поговорили.

Глава 3

Дверь холодильного шкафа скользнула в сторону с легким шорохом, похожим на вздох. Печальный вздох Смерти, созерцающей дело своих рук. Хрупкое тельце Элилу, тонкая полоска сжатых губ, словно затянувшаяся рана, ввалившиеся щеки с натянутой тонкой кожей, которая, казалось, могла порваться, как рисовая бумага... Теперь нужно заняться ее туалетом и нанести макияж. Тщательно вымыть тело и волосы, расчесать их, снова перевязать красной бархатной лентой. Потом напудрить, чтобы кожа не слишком блестела, нанести на губы увлажняющий крем. Никаких румян— она слишком маленькая.

К трем часам дня все было готово. Шиб снял перчатки, тщательно вымыл руки, выпил стакан ледяной воды. Пустой гроб стоял в углу комнаты. Оставалось уложить туда забальзамированное тельце и позвонить родителям, чтобы те прислали за ним. Шиб старательно одел Элилу в голубое бархатное платьице, белые гольфы и черные лакированные туфельки. Но это было совсем не то, что одевать куклу — куклы не такие холодные, ногти у них не синие, и от них не пахнет так странно. Он поднял тельце, ровно уложил его между лакированных боковых стенок гроба, голову устроил на маленькой красной подушечке, разложил по обе стороны пряди волос и скрестил руки Элилу на груди. Потом закрыл гроб крышкой из нержавеющего сплава.

Хорошо. Он подошел к телефону, стоявшему на холодильнике, и набрал номер, предварительно сделав несколько глубоких вдохов.

— Алло?

Бланш Андрие. Черт, ну почему она?

— Добрый день. Это Леонар Морено. Короткий вздох. Молчание. Шиб снова заговорил:

— Я... Ваш муж дома?

— Нет, у него деловая встреча. А что произошло? Какие-то проблемы?

«Да каких проблем тебе еще надо? Она МЕРТВА!»

— Нет-нет, все в порядке. Я хочу сказать, что моя работа окончена.

— О! Так, значит... — Голос на другом конце провода задрожал. — Я сейчас же дам знать Жан-Югу. Он вам перезвонит.

— Хорошо, спасибо. Извините за беспокойство.

— Нет, что вы, никакого беспокойства... Вы ее привезёте или нам прислать раку в ваш кабинет?

Какую еще раку? О чем она? И почему в «кабинет»? Тут что, клиника? Она, видно, совсем спятила!

— Раку? — глупо переспросил он.

— Стеклянный футляр. Муж выписал ее из Турина— помог наш кузен, отец Дюбуа. Их больше нигде не делают, только там, в монастыре Сан-Микеле д'Оро. Знаете его? Великолепное аббатство в горах.

Что-то она разговорилась. Должно быть, действуют транквилизаторы.

— Да, я понял, — ответил он.

Стеклянный гроб, какой ужас! Останки девочки, выставленные на всеобщее обозрение в часовне, под деревянными останками Христа!

— Жан-Юг— большой ревнитель традиций. К тому же мы хотели сделать для Элилу все, что только возможно!

— Да, конечно, конечно. Мы с ним все обсудим, когда он перезвонит.

— Знаете, кажется, он в Париже. Он предупредил меня вчера вечером. Жан-Юг уехал семичасовым утренним поездом и вернется около восьми вечера.

— Ничего страшного, — вежливо успокоил Шиб.

— Послушайте, — нерешительно продолжила Бланш, — почему бы вам не приехать сюда с... Элилу? Так будет гораздо проще.

Да, приезжайте выпить чашечку чая с нашей семейкой мумий!

— Даже не знаю...

— Жан-Юг так загружен делами... А незнакомым людям я бы не хотела доверять такое поручение...

Послышались привычные всхлипывания и шмыганье. Скомканный платок у дрожащих ноздрей...

Откажись! Подожди, пока ее муж вернется.

— Что ж, если хотите, я могу быть у вас через час-полтора.

— Решено, через час!

В ее голосе прозвучала нотка искусственного оживления— результат долгих тренировок в вежливой светской болтовне.

Теперь придется тащить запломбированный гроб вниз и запихивать его в багажник «Флориды». Еще один расхититель гробниц![186] Следовало бы позвонить Люка и Мишелю, потому что обычно трупы не перевозят в автомобилях с откидным верхом. Но...

«Ты чувствуешь себя неспокойно, потому что помыслы твои нечисты, Шиб, — прошептал ему голос Эль Айяша, пока он переодевался в темно-серый костюм. — Твое сердце нечисто. Тело ребенка внушает тебе отвращение, потому что тело его матери тебя привлекает. Ты сбился с Пути. Ты оскорбляешь смерть. Опомнись. Очистись. Помолись!»

Но Шибу совсем не хотелось молиться. Ему хотелось пива, солнца, хотелось стать кладбищенским садовником и выращивать цветы на могилах.

Он повязал черный галстук в тонкую голубую полоску и пошел за машиной. От яркого солнечного света, заливавшего бульвар, было больно глазам. Жестокий свет, рожденный мистралем. Море, по которому изредка пробегала быстрая рябь, казалось прозрачным и холодным, во всех направлениях скользили серфинговые доски под яркими парусами. В воздухе пахло йодом и водорослями. Солоноватый, чистый и сухой запах.

Шиб вывел машину из гаража, включил сигнализацию и снова поднялся наверх забрать гроб, обернутый тканью.

Он уже открывал багажник, когда кто-то хлопнул его по плечу. Шиб подпрыгнул, едва не выронив свою ношу. На него, дружелюбно улыбаясь, смотрел хозяин соседнего ресторанчика, от которого слабо пахло анисовым ликером.

— У моего племянника точно такой же! Такой же гроб? Такой же галстук?

— Я говорю, автомобиль такой же, как у вас, только серый. Шестьдесят седьмого года. Только племянник пропадает где-то по целым дням. Надо вас с ним познакомить. Он помешан на старых тачках. Что до меня, я предпочитаю современные. Моя «350SE» в отличном состоянии. Ну, да у каждого свой вкус.

Шиб вежливо улыбнулся, уложил гроб в багажник и с силой захлопнул крышку.

— Это верно, у каждого свой вкус, — машинально произнес он. — Извините, мне нужно ехать, я опаздываю.

— А взять, скажем, внедорожник, — продолжал его собеседник, пока Шиб заводил мотор, — так с ним намучаешься, Неудобно управлять. Неповоротливый, зараза!

Шиб отъехал и довольно скоро угодил в пробку. Он опустил стекло, вдыхая запах цветущей мимозы, смешанный с выхлопами стоявшего поблизости мотоцикла. Наконец пробка рассосалась, и Шиб рванул с места на первой скорости. Он представил себе, как гроб подпрыгивает в багажнике и Элилу трясется из стороны в сторону на поворотах, но ее это совершенно не беспокоит. Беспокоиться о мертвых— удел живых. Но никак не наоборот.

Вот и холмы. Извилистая дорога, петляющая среди оливковых деревьев. Заснеженные пики гор кажутся совсем близкими. Может, съездить покататься на лыжах в выходные? Слегка развеяться... А вам, Бланш, не помешало бы немного попудриться. Ваш нос наверняка совсем распух.

Стоп.

Трансформаторная будка, поворот, каменная ограда, решетчатые ворота, дом — сумрачный в лучах заходящего солнца. Щиб позвонил.

Шаги по гравию, изящный силуэт АЙши. Длинные черные волосы собраны узлом.

— Эй, давно не виделись! Вы один?

— Увы, да. Хотя вообще-то у меня в багажнике гроб с телом Элилу.

Она широко распахнула глаза, явно шокированная его словами.

— Какой ужас!

— Мадам Андрие попросила меня ее привезти. Ее муж в Париже — так она сказала.

— Он возвращается сегодня вечером. Но... как вы отнесете ее в часовню?

— Она не слишком тяжелая.

— Вы же не собираетесь брать ее на руки! — воскликнула Айша, видя, как он открывает гроб и вынимает оттуда тело, обернутое простыней.

— А как вы хотите, чтобы я поступил? Отвез ее туда на колеснице, запряженной белыми лошадьми?

Эта ссылка на «Мираж жизни» заставила Аи-шу буквально окаменеть. Ее руки нервно подрагивали, мяли белый фартук.

— Это отвратительно, — наконец произнесла она. — Несите ее скорее в часовню, а я пойду предупредить мадам.

— Смерть всегда отвратительна. Моей вины в том нет.

— Да, но у вас такой вид, будто вам на это наплевать.

Ему? Ему, человеку, удел которого— сочувствие усопшим и наилучшая организация их перехода в мир иной, ему, великому распорядителю на балу Смерти, ему наплевать?! Да он весь измучился из-за этой девчонки, думал о ней денно и нощно и чувствовал себя так, словно у него самого выкачали всю кровь и залили вместо нее химический раствор! Должно быть, все дело во внешней невозмутимости, за которую его упрекал и Грег.

Шиб направился по гравиевой дорожке в сторону часовни, держа гроб под мышкой и слыша за спиной напряженное дыхание Айши. Когда они подошли к дому, она, не говоря ни слова, свернула в сторону зимнего сада. Конечно, от меня можно воротить нос, я не красавчик Грег с мускулами вышибалы! Я Черный Шаман, приносящий дурные вести, которого хочется бросить в огонь вместе с ними и от которого пахнет разложившейся плотью.

«И тебе нет смысла рассчитывать на успех у женщин, старина», — добавил Шиб, на сей раз обращаясь к себе во втором лице. Так что перестань строить из себя психопата и поставь этот чертов гроб перед алтарем.

Вот наконец и часовня. Внутри было прохладно, пахло пылью. Слабый свет проникал в неф сквозь цветные стекла витражей, окрашивая плиты пола в розоватый цвет. В углу стоял какой-то предмет, укрытый простыней. Шиб осторожно отогнул краешек. Это была та самая рака, о которой говорила Бланш, Шиб с любопытством осмотрел ее. Хрустальный гроб, сделанный по росту Элилу, с герметичными затворами и небольшим устройством для очистки воздуха. Изнутри он был выстлан белым бархатом, на котором лежала бордовая подушечка. Постель маленькой принцессы под стеклянным колпаком. Спящей Красавицы, заснувшей в часовне. Шиб снова закрыл гроб простыней, подошел к фисгармонии и провел кончиками пальцев по лакированному рассохшемуся дереву. Зажженная кем-то свеча догорала под изображением Богоматери со слегка разведенными руками и приветливой улыбкой. Новая мама Элилу. Добрая мама, которая никогда не сердится и все прощает.

Рядом с ней плакал кровавыми слезами ее сын, прибитый к огромному деревянному кресту. Шиб вздохнул. Ему также казалось странным поклоняться человеку, претендующему одновременно на звание Отца, Сына и Святого Духа, а не человеку с головой сокола[187]. Может быть, его отец был поклонником вуду? Или в его жилах течет кровь какого-нибудь великого африканского правителя? Он погладил одну из гладко отполированных скамеек и наклонился, чтобы вдохнуть приятный запах воска.

— Здравствуйте.

Он не слышал, как она вошла. И обернулся — слишком резко.

На ней была серая шерстяная юбка и черный пуловер под горло. Никакой краски на лице, никаких украшений, кроме золотой цепочки с крестиком. Очень бледная, со скрещенными на груди руками, она напоминала восковую статую.

— Я могу ее увидеть? — тихо спросила Бланш. Он сделал шаг ей навстречу, словно пытаясь помешать.

— Я... я думаю, будет лучше подождать вашего мужа. Это зрелище может оказаться слишком тяжелым.

— Она что, так изменилась?

— Нет, но, поверьте, будет правильнее, если вы сделаете это вместе.

Бланш заломила руки, губы ее задрожали. Она отвернулась, сделала глубокий вдох, потом снова повернулась к Шибу. Серые глаза цвета дождя, цвета горизонта без единого лучика надежды... Шиб с ужасом осознал, что его правая рука сама собой пришла в движение, собираясь погладить ее по щеке, — он удержался в последний момент. Бланш, казалось, ничего не заметила. Она не отрывала глаз от гроба, в котором лежал ее ребенок.

Пылинки, танцующие в солнечном луче. Тишина. Звук их дыхания. Учащенное дыхание Бланш.

Внезапно она резко взглянула на него, и глаза ее засверкали, как будто она наконец решилась выплеснуть наружу гнев и отчаяние.

— Выпьете что-нибудь? Ошеломленный, он машинально кивнул. Они вышли из часовни.

— Вы видели, как цветут лавровые деревья? — спросила Бланш по дороге к зимнему саду.

Шиб кивнул. Если она целыми днями вот так сдерживается, неудивительно, что по ночам ей снятся кошмары. Лучше бы ей выплакаться, рвать на себе волосы, царапать щеки, выть волчицей на Луну, оплакивая своего детеныша.

В зимнем саду пахло свежевскопанной землей и инсектицидом. Шиб ощутил эти запахи с порога и тут же остановился. Все дети были здесь — Шарль, Луи-Мари, Аннабель и Энис. Они сидели на крошечных японских табуреточках вокруг низкого столика с зеленым керамическим покрытием. Очевидно, собирались пить чай.

— Дети, поздоровайтесь с месье Морено, — сказала Бланш, подводя Шиба к одному из плетеных кресел у стеклянной стены.

Послышался нестройный хор не слишком дружелюбных «здрасьте». Шиб заметил, что дети пили не чай, а горячий шоколад и ели оладьи. Они жевали бесшумно, не толкались, не ссорились, лишь изредка переглядывались и хихикали. Слишком застенчивые? Или выдрессированные, словно собачонки?

— Садитесь, пожалуйста.

Он повиновался, чувствуя, как четыре пары недружелюбных глаз сверлят его затылок.

— Чай, кофе или что-нибудь укрепляющее? — спросила Бланш, словно автомат.

«Укрепляющее»! Откуда она набралась таких слов — из руководства по этикету столетней давности?

— Чай, пожалуйста, — ответил Шиб, пытаясь поудобнее устроиться в узком жестком кресле.

Появилась Айша, толкая перед собой столик на колесах, на котором стоял желто-красный керамический чайничек и крошечные чашечки. Понятно, опять зеленый чай. Японская обстановка, японский чай, но секс, должно быть, французский — судя по количеству детей. Браво, Шиб, скоро ты переплюнешь Грега!

Он отпил глоток чая, который оказался очень горячим и обжег ему язык. Шиб чуть не выронил чашечку и поставил ее на такое же крохотное блюдце. Айша начала убирать посуду с детского стола. Послышалось стрекотание электронной игрушки Аннабель. Шарль принялся писать что-то в тетради, Луи-Мари раскрыл книгу— это оказался «Гарри Поттер», а маленькая Энис, усевшись на, пол, заговорила о чем-то с плюшевым кроликом в красных штанишках.

Шиб перевел взгляд на женщину, сидевшую напротив него: ее бледный профиль четко вырисовывался в потоке света. Классическая красота, такая холодная и хрупкая... опасное сочетание, Шиб, она уже завладела твоим умом, и скоро ты, словно расплавленный воск, растечешься у ее ног, а она оттолкнет тебя кончиком туфельки, поморщится и скажет: «Айша, уберите это».

Еще один глоток чая... С каким удовольствием он бы выпил ледяного пива! Бланш пила свой чай, уставившись в пустоту. На ее горле билась маленькая жилка. Шиб едва удерживался от того, чтобы не провести по ней кончиком пальца и не прошептать: «Успокойся, все наладится». Но ничто не наладится. Элизабет-Луиза не воскреснет, как и маленький Леон. Бланш родит еще одного ребенка, будет принимать все больше и больше транквилизаторов, начнет пить тайком и в конце концов окажется в клинике для прохождения курса дезинтоксикации— высохшая, с растрепанными волосами, но не утратившая аристократичности. Ее угнетенный дух вырвется наконец на свободу и будет лихорадочно метаться во все стороны, не разбирая дороги, лишенный ориентиров...

...совсем как ты сейчас, старина Шиб.

— Мам!

Молчание, потом спокойный голос Бланш:

— Что, дорогой?

Перед ними стоял Луи-Мари в отглаженных джинсах, синем свитере и белых кроссовках.

— Пьер пригласил меня на день рождения, в субботу днем.

— Боюсь, ты не сможешь пойти, дорогой.

— Но почему? Ведь это суббота, занятий не будет, к тому же все туда собираются!

— В субботу днем приедет Жослен для освящения.

— А в воскресенье он не может приехать?

— Какой же ты тупица, Луи! — послышался презрительный голос Шарля.

— Заткнись, тебя не спрашивают! — огрызнулся младший брат.

— Довольно! — сухо перебила Бланш. — Он не сможет приехать в воскресенье, потому что твой отец попросил его приехать послезавтра, и...

— Но мне-то зачем здесь оставаться?

Бланш глубоко вздохнула, и Шиб представил, что она сейчас закричит: «Потому что будут благословлять стеклянный гробик, куда положат твою сестренку, а потом оставят ее в этой гребаной холодной часовне, и я хочу, чтобы вы все при этом присутствовали, потому что, мать твою, это и твоя сестренка, Луи-Мари!» —но она просто сказала:

— Отец тебе вечером объяснит. И перестань спорить.

Мальчишка раздраженно вздохнул, бросил на Шиба взгляд пса, жаждущего укусить, но сдерживаемого ошейником, и ретировался, сжав кулаки.

Бланш снова разлила чай. К ним подошла маленькая Энис и, усевшись на корточки у ног матери, принялась теребить своего кролика с картонной морковкой в лапах.

— Его зовут Банни, — сообщила она Шибу, который в ответ выдавил улыбку. — Он ест мог'ковку и пиг'ожки с вишневым джемом. И еще он умеет говог'ить, — с серьезным видом добавила она.

— Надо же! — поразился Шиб, который никогда не умел разговаривать с детьми.

Энис надавила на живот кролика, и тот механически проскрипел: «Я твой друг».

— Оставь месье Морено в покое, — велела Бланш.

— Тебя так зовут? — спросила Энис. — Месье Мо'гено?

— Леонар. Леонар-леопард. Господи, Шиб, ты спятил?

— Леона'г-леопа'гд? — повторила Энис, засмеявшись. — Но ты не похож на леопа'гда.

— Как это не похож? Р-р-р-р!

— Слышишь, Банни? — спросила Энис— Поздо'говайся с леопа'гдом!

— Я люблю морковку! — объявил Банни с японским акцентом.

В компании кролика, маленькой девочки и Дамы Червей не хватало только Безумного Шляпника, чтобы окружающий кошмар превратился в Страну Чудес.

— А где ты живешь, леопа'гд? — поинтересовалась Энис.

— В норе, в дальнем конце парка, — ответил Шиб.

— А где твоя ше'гсть?

— Она вся под одеждой.

— В'гешь, — подумав, сказала Энис— Лео-па'гды не пьют чай вместе с моей мамой.

Почему его не оставляет предчувствие, что все кончится очень плохо?

— Энис, успокойся, — повторила Бланш. — Вот, возьми бисквит для Банни. Она очень легко возбуждается, — добавила Бланш, обращаясь к Шибу.

Энис схватила бисквит и начала запихивать его в рот кролику, приговаривая: «Ешь, Банни, это вкусно, это мама дала!»

Шиб в душе все больше радовался, что не обзавелся семьей.

— Я больше не хочу вас задерживать, наверняка у вас еще много дел... — пробормотал он.

— Обычно в это время я слушаю по радио концерт классической музыки, — откликнулась Бланш. — Так что судите сами, насколько я занята.

Да уж, весело! А ты чего ожидал? Что она предложит тебе поплескаться в бассейне с Элилу вместо надувного матраса?.. Стоп! Возвращаемся к обычной беседе.

— Отец Дюбуа— ваш родственник? — спросил Шиб.

— Он двоюродный брат мужа, сын сестры его матери, Камиллы Дюбуа д'Анвер. Мне он тоже приходится родственником по линии двоюродной бабушки, Эжени Фонтэн д'Орон.

Опять эти дворянские имена. Чертова уйма дворян-католиков, связанных семейными и брачными узами... Ладно, ему-то что?..

— Он работает с трудными подростками, — продолжала Бланш. — Много времени проводит в разъездах. Это он занимался доставкой... для Элилу,.. Жан-Юг был так занят...

Может быть, заговорить о погоде? Но нет, уже поздно. Бланш поднесла к глазам платок и отвернулась.

В наступившей тишине Энис продолжала лепетать:

— Ну не плачь, Банни, ты тоже попадешь на небо! Мы все попадем на небо и уст'гоим там пикник вместе с Элилу!

Кошмар какой-то! Он наяву проваливался в чужой кошмар. Бьющаяся жилка на шее, дрожащие губы... Черт, нельзя оставлять ее в таком состоянии!

Шиб резко поднялся, и Энис испуганно отпрянула.

— Может быть... хотите.,, я позову Айшу? — пробормотал он, склонившись над Бланш и положив руку на спинку ее кресла, возле вздрагивающих плеч.

— Нет, все в порядке, спасибо.

Шиб выпрямился и снова сел на место, успев перехватить ледяной взгляд Шарля, устремленный на него. Мальчишка невинно захлопал глазами и сделал вид, что углубился в свои записи. Луи-Мари исчез. Аннабель была всецело поглощена своей электронной игрушкой.

— Ты плохой! — закричала Энис, колотя кролика головой о землю. — Плохой, плохой, плохой!

Не выпить ли нам еще чаю, а, Шиб? Он снова наполнил свою чашку, не глядя на Бланш. Она перестала плакать и скомкала платок в тонких пальцах — на одном из них поблескивало скромное обручальное кольцо. Сколько сейчас может быть времени? Шиб не осмеливался посмотреть на часы. Наконец ему удалось украдкой взглянуть на них. 18.22. Андрие, кажется, собирался вернуться к восьми вечера? Нет, невозможно, ему не выдержать столько времени рядом с этими нервными детьми и их убитой горем матерью. Шиб слегка пошевелился, собираясь подняться.

— Когда Леон утонул, я хотела покончить с собой.

Шиб почти рухнул обратно в кресло. Бланш произнесла эти слова, не поворачивая головы, словно обращаясь к папоротнику в горшке. Что ей сказать? Сознает ли она вообще его присутствие?

— Но нельзя убивать себя, если остаются другие дети... Страдание— часть жизни. Не так ли?

Таким же тоном она могла бы произнести: «Не хотите ли еще кекса?»

Поскольку папоротник молчал, Шиб осторожно произнес:

— Да, к сожалению.

— Бабуля приехала, — послышалось позади них.

Шиб чуть не подскочил. Это оказался Шарль, который подошел совсем неслышно.

— Что? — переспросила Бланш.

— Бабуля приехала, — повторил Шарль.

— Ах да! Вы все готовы? Они проведут вечер и ночь у моей свекрови, — объяснила Бланш, обращаясь к Шибу.

— Бланш, дорогая!

В дверях показалась высокая угловатая женская фигура. Седые коротко подстриженные волосы, кремовая шелковая удлиненная блузка и такие же брюки, широкий кожаный пояс, шейный платок и браслеты от Негтёз, никакого грима, неброские золотые украшения, в ушах— скромные бриллиантовые серьги. Черты лица те же, что у Жан-Юга, с тридцатилетней поправкой на возраст.

Она подошла к ним и подхватила на руки Энис.

— Ну что, моя сладкая, как дела?

— Я возьму с собой Банни, он хочет посмот'геть «Сто один далматинец», — заявила малышка, размахивая кроликом.

— Ну, если мама разрешит... Пойдем скорей, соберем твои вещи.

Энис вприпрыжку побежала к дверям, за которыми уже исчезли ее братья и сестра. Женщина повернулась к Шибу.

— Леонар Морено, — поспешно произнесла Бланш, — именно он занимался...

Еще одна неоконченная фраза. Похоже, эти люди привыкли изъясняться многоточиями.

— Ах, это вы? Сожалею, что приходится знакомиться с вами при таких обстоятельствах, месье Морено, но Жан-Юг заверил меня, что вы всецело...

Шиб слегка поклонился. Бланш поднялась.

— Простите, мама, я пойду посмотрю, готовы ли дети.

Бабуля, не говоря ни слова, проследила за ней взглядом, потом перевела взгляд светло-голубых глаз на Шиба.

— Может быть, я немного старомодна, в чем меня часто упрекает мой сын, — вздохнула она, — но, по правде говоря, я не понимаю... Я нахожу это довольно... как сказать... вы понимаете?..

—Люди очень по-разному относятся... — сказал Шиб, невольно подхватывая манеру собеседницы говорить незаконченными фразами.

— Да, конечно... И потом, они были так к ней привязаны, так ею восхищались... Бедняжка Бланш... Пережить две потери...

Шиб вздохнул в унисон, скрестив руки на груди и опустив глаза. Ну просто вылитый клерк из похоронного бюро.

Бабуля провела наманикюреннои рукой по глазам и снова вздохнула. В этот момент появилась Аннабель.

— Аннабель, детка! Иди сюда, я тебя поцелую. Ты готова?

— Луи-Мари ищет свою голубую куртку, — объяснила Аннабель. — Он страшно злится, что не может ее найти.

— Так пусть возьмет другую.

— Нет, он хочет только эту. Он говорит, она приносит счастье.

— Это предрассудок, детка. Вещи не могут приносить счастье или несчастье. Пойдем. Рада была познакомиться с вами, месье Морено, — добавила она. — Не сочтите за оскорбление, но я предпочла бы никогда больше с вами не встречаться.

— Я вас прекрасно понимаю, мадам. Оставшись один, Шиб прошелся по зимнему саду, рассеянно читая таблички, укрепленные возле каждого растения, и глядя сквозь стекло на старинный фонарь, окруженный желтоватым ореолом. Темно-синий «мерседес» стоял в аллее, и дети по очереди забирались в него, пока Бабуля разговаривала с Бланш. Та обхватила себя руками за плечи, словно ей было холодно.

— Вы увидите вашего приятеля сегодня вечером? — вдруг услышал он. Айша.

— Нет, не думаю. А что?

— Ничего. Вы давно с ним знакомы?

— Мы вместе ходили в школу.

— Вот это да!

— Скажите, как в действительности зовут Бабулю?

— Луиза. Поэтому одно из имен, которое дали малышке.,.

— А Элизабет? — перебил Шиб.

— Это имя матери мадам. Элизабет-Луиза родилась после смерти малыша Леона, поэтому, я думаю, ей дали двойное имя— на счастье... что-то в этом роде. Правда, это все равно не помогло... Мне кажется, ваше общество хорошо действует на мадам. Она выглядит не такой... потерянной, когда разговаривает с вами.

— Представляю, какая она все остальное время, — пробормотал Шиб. — Как по-вашему, Бабуля— приятная женщина?

— А вам как показалось?

Шиб улыбнулся, ничего не ответив.

— Скорее бы наступило завтра, — сказала Ай-ша, — У меня будет выходной, так что смогу выбраться подышать свежим воздухом.

— А вчера вечером у вас тоже был выходной?

— Нет, просто побывала в ресторане, а это совсем другое. Бы, наверное, решили, что я сплю с доктором?

— Ну...

— Нет, я с ним не сплю, хотя ему бы этого очень хотелось. Он пригласил меня на выставку, посвященную Кабилии. Поэтому хозяева позволили мне с ним поехать. Культурное алиби.

— Вы кабилийка?[188]

— Кажется. Если честно, мне все равно, это мать меня постоянно допекает разговорами на эту тему. А вы?

— Мой отец был американец. Матрос, получивший увольнительную на один вечер. Я его никогда не видел.

— А мой умер от инфаркта пять лет назад. Когда работал отбойным молотком. Насчет вас я бы скорее подумала, что вы негр или что-то в этом роде.

Может быть, я и правда кто-то в этом роде.

АГрег?

Чистой воды провансалец. Родился с кружкой айоли[189] в одной руке и шаром для петанка[190]— в другой.

Айша рассмеялась, отчего тяжелый узел волос на ее голове заколыхался.

— Тс-с, она возвращается. — Айша направилась к столику на колесах, по дороге подобрав брошенную игрушку.

— Им будет лучше побыть у Бабули, это их немного отвлечет, — объяснила Бланш, садясь в кресло.

— Мне придется вас покинуть, — произнес Шиб. — Уже поздно.

— Разве вы не останетесь поужинать с нами? Жан-Юг вот-вот вернется.

— Мне бы не хотелось вас беспокоить... Бланш в упор взглянула на него— впервые с того момента, как он приехал.

—Вы меня не беспокоите. Наоборот, мне нужно с кем-то поговорить. Потому что иначе я сделаю какую-нибудь глупость. Не важно что. Я знаю, что вам хочется уехать. Женщины, которые все время плачут, вызывают ужас у мужчин, но я вас уверяю, что сегодня— исключительный случай. Обычно я держусь гораздо лучше. Совсем как цирковая лошадка.

— Послушайте... я...

— Нет, это вы послушайте. На этот раз у меня есть заложник... О, боже, что я говорю?.. Извините, я совсем потеряла голову из-за этих таблеток...

— Может быть, вам лучше пойти отдохнуть?

— Я только и делаю, что отдыхаю. Это сводит меня с ума. Покой... вечный покой.

Ее голос сорвался. Шиб протянул руку, положил ее на ледяное запястье Бланш и тут же, покраснев, отдернул. Интересно, есть ли тут бар? Тройная порция коньяка пришлась бы очень кстати. Да и Бланш не помешало бы взбодриться.

— В котором часу подавать ужин, мадам? Черт возьми, со всеми этими людьми, которые то приходят, то уходят, чувствуешь себя как на сцене в театре!

— В восемь часов, пожалуйста. Выпьете аперитив? — спросила она у Шиба.

— С удовольствием.

Поскрипывание колесиков. Еще один катящийся столик, на сей раз — из красного дерева, груженный большими и маленькими бутылками.

— Я бы выпил коньяку, — сказал Шиб, и Айша плеснула в рюмку щедрую дозу «Деламена».

— А мне «Сюз», — попросила Бланш.

— Гм... доктор сказал, что...

— «Сюз», пожалуйста,

Разумеется, ей нельзя пить спиртное. А что, если она грохнется в обморок прямо на этот дурацкий мозаичный пол? Ему придется расстегивать ей лифчик, чтобы она смогла вздохнуть, хлопать по щекам... Шиб сделал большой глоток коньяка. Отлично! Он почувствовал, как обожгло горло, а потом в животе разлилось приятное тепло. Бланш тоже сделала глоток, закашлялась, а потом одним махом осушила бокал. Что ж, начало неплохое.

Айша исчезла. Бланш протянула руку к бутылке «Сюз» и снова наполнила бокал, словно это было для нее обычным делом. Одновременно она сделала неопределенный жест в сторону Шиба, что можно было перевести как «Позаботьтесь о себе сами».

Он кивнул и плеснул себе еще немного «Деламена», чтобы составить ей компанию.

Она одним махом выпила вторую порцию. Взгляд ее затуманился, рука судорожно вцепилась в подлокотник кресла. Стоит ли что-то сказать или сделать? Шиб размышлял об этом, потягивая коньяк.

Стояла тишина. День за окном угасал. Желто-зеленая бабочка билась о стекло. Ее крылья едва слышно шуршали. Потрескивание кубиков льда в серебряном ведерке. Вздох. Шиб слегка встряхнул свою рюмку, вдохнул запах коньяка, отпил еще немного. Снова вздох. Неожиданно Бланш спросила:

— У вас есть дети?

Тон почти напоминал допрос.

— Нет. Я холостяк.

— А вам бы не хотелось их иметь?

— Пожалуй, нет. Не думаю, что из меня вышел бы хороший отец, — неожиданно для себя признался он.

— Почему?

— Я не знал своего отца. И не знаю, что это такое— быть хорошим отцом.

Бланш поставила бокал на столик.

— Я тоже не знаю, что такое быть хорошей матерью, — откликнулась она, прикрыв глаза. — Действительно не знаю. Ведь хорошая мать не позволяет своим детям умирать, не так ли?

Ну зачем он сказал эту глупость? Зачем?

— Это случилось не по вашей вине.

— Откуда вы знаете? Хороший вопрос. Но...

— В таких случаях никто не виноват. Разве что невезение, злой рок...

— Я должна была проявлять осторожность... быть внимательной... оставаться начеку. Хорошая мать— как часовой. Никогда не смыкает глаз. Понимаете?

Как будто молено уберечься от судьбы! Шиб почувствовал, что начинает пьянеть. Ему захотелось уехать. Он слегка наклонился к Бланш и сказал:

— Вы не отвечаете за ход событий во Вселенной. И не должны все время казнить себя.

Она пожала плечами.

— Конечно, я должна все время смотреть на цветы, слушать пение птиц, радоваться тому, что у меня еще четверо прекрасных живых детей, заниматься домом, наслаждаться уютом и удобствами и не перегружать психику. Так?

—Почему вы думаете только о себе? Ваш муж тоже страдает... и дети...

— Да как вы смеете!

Она поднялась, вся дрожа. Шиб тоже встал.

— Вы разговаривали со мной, и я вам отвечал. Но, пожалуй, вам лучше разговаривать с магнитофоном. Можете кричать на него, сколько угодно.

— Ужин будет через полчаса, — объявила Ай-ша, снова подойдя совершенно бесшумно.

— Месье Морено уезжает, — холодно сказала Бланш.

— Вот как? Хорошо, я предупрежу Колетт. Айша направилась к выходу, явно удивленная.

Шиб поставил рюмку на столик. Ну и слава богу, не придется оставаться на этот чертов ужин в компании полубезумной истерички!

— Вы слишком обидчивы, — внезапно произнес он. — Я хотел сказать вот что: брать на себя ответственность за то, что было предначертано судьбой, означает впадать в грех гордыни.

— Вот как? Вам нужно поговорить об этом с моим кузеном. Он обожает подобные темы.

— Сожалею, что причинил вам боль.

— А о чем тут сожалеть? Вы сейчас вернетесь в свою мастерскую смерти, или как это у вас называется, посмотрите какой-нибудь хороший фильм по телевизору и подумаете: «Как хорошо, что удалось сбежать от этой истерички!»

Черт, она еще и медиум? Шибу было не до шуток. Ему хотелось обнять ее и утешить. И одновременно надавать пощечин. Слишком много противоречивых желаний. Эта женщина совершенно выбила тебя из колеи, старина Шиб.

— Вы не истеричка. Вы сильно страдаете, и вам нужна помощь.

У меня есть муж, врач и священник. Кто мне еще нужен? Собака?

Любовник.

— Не знаю, не мне давать вам советы, но вы не должны жить так дальше.

— И вы бросаете мне спасательный круг— все эти привычные слова утешения, готовые формулы, которые произносят на похоронах...

— Я...

Шиб глубоко вздохнул и сделал шаг в ее направлении — всего один.

— Я могу вам помочь? Она шагнула. Навстречу.

— Не думаю. Но все равно— спасибо.

— А, Морено, вы все еще здесь?

Черт возьми, так и до инфаркта недалеко!

— Я вылетел из Парижа самолетом в пять пятнадцать, поэтому так быстро вернулся, — объяснил Андрие, пожимая ему руку. — Пожалуй, я тоже выпью что-нибудь. Вы уже уходите? — добавил он, плеснув себе «Гленморанжи».

— Я как раз собирался уходить.

— Все... прошло хорошо?

— Все в порядке, — ответила за Шиба Бланш. — Она... она в часовне. Если вы хотите ее увидеть...

— Да. — Андрие одним глотком прикончил виски.

Снаружи было холодно, дул колючий ветер. Войдя в часовню, Андрие зажег свет— небольшую лампочку в шестьдесят ватт в желтоватом плафоне. Шиб подошел к гробу, в котором привез Элилу, открыл его и отошел, уступая место Андрие. Тот приблизился, нервно покашливая, с застывшим лицом склонился над гробом, потом быстро отвернулся.

— Очень хорошо. Нужно переложить ее в раку.

— Если хотите, я могу сделать это сейчас, — предложил Шиб.

—Да, пожалуйста, — проговорил Андрие глухим дрожащим голосом.

Шиб направился к стеклянному гробу. Андрие, словно очнувшись, последовал за ним, помог ему поднять хрупкое стеклянное сооружение и водрузить его на деревянные козлы.

— Спасибо, — произнес Шиб. — Дальше я справлюсь сам. Вам лучше уйти. Через несколько минут я к вам присоединюсь.

Андрие, казалось, хотел что-то возразить, но передумал и быстрыми шагами покинул часовню.

Шиб снова поднял крышку гроба, подхватил Элилу на руки и перенес в ее новое обиталище. «Иногда они кажутся такими тяжелыми», — подумал он, вытирая лоб. Потом, механически произнося «Клятву невинности» — «Я никого не истязал. Не морил голодом. Не доводил до слез. Не убивал. Я чист... Я чист... Я чист...»[191], — немного привел Элилу в порядок: оправил платье, уложил волосы вдоль щек, слегка подкрасил веки и склеенные губы, потом медленно опустил прозрачную крышку, погасил свет и отправился в зимний сад.

Как только он вошел, Андрие сказал:

— Панихида состоится в субботу, в десять утра. Я надеюсь, вы окажете мне честь своим присутствием.

О нет, только не это!

— Мне бы не хотелось... Все-таки я— посторонний...

— Я хочу, чтобы пришло как можно больше народу, чтобы все пришли попрощаться с моей дочуркой!

Скорее сматывайся отсюда, Шиб, залезай в свою колымагу и вруби музыку на полную громкость, чтобы прочистить мозги!

Он распрощался с четой Андрие, пожав руку Жан-Югу и слегка кивнув Бланш, и направился к воротам, чувствуя тяжесть их взглядов на своих узких плечах.

По дороге он столкнулся с Айшей.

— Почему вы не остались на ужин? — спросила она.

— Я подумал, им лучше побыть вдвоем,

— Понятно. Мне звонил Грег. Он сказал, вы собирались завтра покататься на катере.

— Если будет хорошая погода. Он вас пригласил?

— Да. У меня выходной. Мне взять дождевик или что-то в этом роде?

— Нет, у него их полно. Разве что запасную одежду, на тот случай, если свалитесь в воду.

— Очень смешно. Это не слишком опасно?

— Нет, хотя может укачать. Грег не сказал, какие у него планы?

— Он сказал, что мы устроим пикник на островах. И что я могу взять с собой подружку.

— Ну и как, возьмете?

— Я подумаю. Мне не очень нравится такой расклад— два парня, две девчонки. Слишком уж прямолинейно... Нет?

— Зависит от подружки.

— Айша! — донеслось со стороны дома.

— Мне пора! Пока, до завтра! — крикнула она уже на бегу.

Стояла холодная ночь, ветреная и благоухающая. Гравий хрустел под ногами. Хлопнула дверца машины, заурчал мотор, на дисплее магнитолы загорелась надпись: «Что новенького?» Фары осветили аккуратно подстриженную живую изгородь. По мере приближения к городу звуки становились громче и разнообразнее — это был шум самой жизни, далекой от мрачной обители, оставшейся у него за спиной.

Но Она по-прежнему стояла у него перед глазами.

Это было похоже на колдовство.

Которое неизбежно толкает вас к пропасти.

Интермеццо 1

Маленький негритосик,

Прыгай, прыгай,

Лапками дрыгай,

Как котята,

Брошенные в пруд —

Пищат, орут.

Смеяться не над чем тут.

Переходим к тому, что важней,

Что прочней,

Что возбуждает сильней,

Как в тот раз...

Кого же любить мне,

Крылья расправив,

Подрезанные,

Обледеневшие?

Плоть разрезать

И кромсать...

Ангельское мастерство —

Ремесло,

Жадное до правил и рифм.

Умри, умри, умри —

Или иди.

Ах, ах, да, вставь мне его

Глубоко,

Как кочергу в очаг,

Прямо в рот, вот так!

Глава 4

Моторный катер на полной скорости рассекал волны. Шиб сидел на корме, вцепившись в металлические поручни, Айша и ее подруга Гаэль, — впереди, рядом с Грегом, который с обычной своей беззаботной ухмылкой крутил руль. Девушки то и дело взвизгивали, осыпаемые холодными брызгами. Шиб закрыл глаза. Его не покидало ощущение, что эта чертова посудина из красного дерева вот-вот перевернется и стряхнет их всех в воду, а потом обрушится сверху. Почему Грегу обязательно нужно мчаться так быстро? Было бы гораздо приятнее медленно плыть на некотором расстоянии от берега — лучше на таком, которое здоровый человек может преодолеть вплавь за полчаса, — слушая тихий плеск волн, погружая пальцы в воду, чем ощущать, как твой желудок скачет вверх-вниз всякий раз, когда катер взмывает на волну и на несколько секунд зависает в воздухе перед тем, как снова обрушиться в пенящуюся воду.

— Держитесь, сейчас надо будет проскочить опасный участок! — закричал Грег.

Впереди полным ходом шла мощная яхта, оставляя за собой бурно клокочущие волны. Нужно было пересечь эту штормовую полосу, чтобы причалить к одному из островов. Катер Грега врезался в нее — ох, черт, сейчас точно перевернемся! — и завалился набок. Айша в последний момент успела поймать кожаную подушечку, уже соскользнувшую за борт. Гаэль резко вскрикнула, ухватившись за ветровое стекло. А Грегу все было нипочем. Шиб, у которого сердце стучало почти так же сильно, как мотор катера, горячо молился о том, чтобы не оказаться в воде.

Катер несколько раз сильно встряхнуло. Да где же этот остров, мать его? Вот сейчас я досчитаю до ста, и все закончится...

Девяносто семь. Катер замедлил ход. Хвала великому Амону-Ра, да сияет он еще сто миллионов лет и да поможет нам вернуться обратно!

Шиб выпрямился. Катер причаливал в небольшой бухте окруженной высокими белыми скалами. Грег уже отдавал распоряжения девушкам, вооруженным специальными крючьями, которыми предстояло подпереть катер с обеих сторон, чтобы бока не ударялись о выступающие из воды камни. Они остановились посреди залива. Шиб склонился над водой. Она была необыкновенно прозрачной. Водоросли покачивались из стороны в сторону. На дне можно было заметить красные пятна морских звезд, черные клубки морских ежей, ярких полосатых рыб. Гаэль захлопала в ладоши от восхищения. Двадцать четыре года, студентка медицинского факультета. Высокая стройная, с копной вьющихся каштановых волос и дружелюбной улыбкой. Они с Айшей вместе учились играть на африканских перкуссионных инструментах и симпатизировали друг другу. (Разумеется, тут же выяснилось, что Грег тоже умеет играть на конголезских барабанах, и, разумеется, он тут же пригласил девушек как-нибудь поиграть вместе в его двухэтажной квартире с видом на море.)

— Эй, помоги нам! Ты что, заснул?

Они распаковали утварь для пикника, расстелили скатерть, расставили приборы. Хлопок пробки, прохладное белое вино... Кругом спокойно, ни ветерка...

— Я считаю, нам повезло. Кому омара? Плотное мясо. Мертвая плоть. Белая и холодная.

— Я, пожалуй, окунусь, — сказал Шиб, поднимаясь.

— Да ты что? Вода ледяная!

Шиб пожал плечами. Мысль о том, чтобы погрузиться в чистую холодную воду, вдруг показалась ему невероятно притягательной. Он разделся, радуясь, что на нем черные плавки от Келвина Кляйна, а не обычные трусы, и, подойдя к воде, осторожно коснулся ее ногой.

Бр-р! И правда ледяная. Что ж, отступать поздно. Он зашел в воду по колено. Черт, как холодно! По бедра. Легкая судорога свела низ живота. Теперь вода достигла плавок.

— Эй, мудила, ты сейчас превратишься в эскимо в шоколаде! — прокричал ему Грег.

Шиб слегка размял мышцы рук и, вытянув их, скользнул вперед. Холод обжег живот, потом грудь и плечи. Наконец— хоп! — он окунулся с головой. Ура!

Шиб начал яростно рассекать воду, удаляясь от катера, наслаждаясь упругими ледяными волнами, прокатывающимися по коже. Вдруг что-то коснулось его бедра, и на долю секунды глазам Шиба предстало ужасное зрелище: Элизабет-Луиза покачивалась на волнах, как дохлая рыба, пуская пузыри. Ее взгляд был полон ненависти, длинные белокурые волосы ореолом расходились вокруг головы. Он резко перевернулся. Это оказался пучок выцветших водорослей. Шиб оттолкнул его ногой и, приподняв голову над водой, начал отфыркиваться. Грег уже стоял на носу катера в фиолетовых боксерских трусах. Мгновение— и он прыгнул в воду. Взметнулся сноп брызг, девушки завизжали, и Грег поплыл, рассекая воду великолепным кролем.

Шиб вскарабкался на борт и схватил полотенце, которое протянула ему Гаэль. Прекрасное утро. Великолепный завтрак. Приятная компания. И горьковатый привкус во рту, который не смогла вытеснить даже морская соль.

— Ты чем-то озабочен?

Снова Гаэль, со стаканом белого вина в руке.

— Небольшая проблема на работе. Ничего серьезного.

— А где ты работаешь? Каверзный вопрос.

— Я таксидермист.

Она удивленно распахнула глаза.

— Да? Редкая профессия. Что, набиваешь чучела из йоркширских терьерчиков для безутешных хозяек?

— Из них тоже. Из кого угодно — от рыбок до кабанов.

— Когда ты их потрошишь, вонь, наверно, стоит жуткая?

— Я привык. А ты сама разве не будущий медик?

— Ну, эта работа не такая грязная.

— Никогда не потрошил медика, — задумчиво произнес Шиб.

Гаэль рассмеялась, допила и предложила Шибу вина, но он отказался. Вытянувшись на одной из скамеек, он предоставил солнцу окончательно высушить его. Грег вылез из воды, щедро забрызгав остальных. Давайте еще по бокальчику! Предложение было принято. Потом девушки убрали остатки еды, и все расслабленно замолчали. Грег принялся натирать солнечным кремом спину Айши. Гаэль углубилась в последний роман Элизабет Джордж. Шиб закрыл глаза. Нужно хоть немного отдохнуть.

Катер слегка покачивался на волнах. Грег натянул комбинезон для подводного плавания, взял гарпунное ружье.

— Сегодня вечером будем есть осьминога! — объявил он.

Новый столб брызг. Легкий ветерок. Покачивание. Сонное оцепенение.

— Тебя пригласили на завтрашнюю церемонию?

Айша. (Они все перешли на «ты», когда встретились сегодня утром.) Шиб вздохнул.

— Да, к сожалению.

— Наверное, это будет до ужаса мрачно... Они наняли еще двух слуг, чтобы помогли за столом.

— За столом?

— Ну да, они собираются устроить погребальную трапезу, как в старину.

Перед глазами Шиба пронеслось короткое видение: огромный мрачный зал и толпа напудренных вампиров в костюмах восемнадцатого века, пожирающих тело маленькой девочки... Ты явно насмотрелся ужастиков, Шиб.

— Элилу была непоседой? — спросил он.

— Элилу? — переспросила Айша. — Да нет, скорее спокойной. Из тех детей, что обычно тихонько играют в своем углу. А что?

— У нее на теле полно шрамов и синяков.

— А, это... Ей просто то и дело не везло. Есть такие дети, которые все время причиняют себе боль. Братья из-за этого над ней даже подшучивали.

По телу Шиба пробежала неприятная дрожь.

— А с родителями у нее не было проблем?

— Ей ведь не исполнилось еще и восьми лет, какие тут проблемы? И потом, она была умницей. Не то что эта язва Аннабель.

— А кто из детей любимчик в семье?

— Трудно сказать. Папаша Андрие ко всем относится совершенно одинаково, как в армии. А она... часто кажется, что ее вообще здесь нет. Одна пустая оболочка, дом, в котором никто не живет.

— Она... принимает наркотики?

— Ну ты прямо как легавый! Нет, не принимает. Ее скорее тянет на выпивку.

— А священник что собой представляет?

— Двоюродный братец? Вот уж кто мне никогда не нравился! Со своими улыбочками и слащавым голоском— прямо старый педераст, вырядившийся священником!

Гаэль подняла глаза от книги.

— Думаешь, один из этих священников-педофилов?

— Во всяком случае, очень похож.

— А он не позволял себе никаких двусмысленностей с детьми? — спросил Шиб, опираясь на локоть.

— Нет, — неохотно признала Айша. — Да он вообще с ними мало общался. Постоянно возится с Бланш.

— Думаешь, он с ней трахался? — с притворным ужасом спросила Гаэль.

— Меня бы это удивило. Она глаз не сводит со своего Жан-Юга. И потом, Жан-Юга обманывать неинтересно. Он абсолютно не ревнивый.

Гаэль отложила книгу и повернулась к Шибу.

— Почему ты задаешь все эти вопросы? Думаешь, с девочкой плохо обращались?

Ну вот, это произнесено вслух.

— Не знаю. Но тут что-то не так.

— Плохо обращались? Да вы что, спятили? — возмущенно воскликнула Айша. — Никто никогда и пальцем не тронул Элилу!

— Иногда такие вещи случаются безотчетно, словно что-то поднимается из глубины. Известно много подобных случаев, — заметила Гаэль, нахмурившись, — Например, когда женщины тайком травили своих детей или нарочно провоцировали опасные ситуации. Это называется «синдром Мюнхгаузена».

— Нет, ты точно спятила! — повторила Айша.

— Скорее уж, твоя Бланш Андрие.

— Она никогда не делала ничего плохого никому из детей. Бланш— образцовая католичка.

—Тем более. Как по-твоему, Шиб?

Он пожал плечами. Кто знает, на что способна такая женщина, как Бланш Андрие? Да и кто знает, на что способен он сам, Шиб Морено?

— А с другими детьми ничего подобного не происходило? — продолжала расспрашивать Гаэль, видимо заинтересовавшись этой темой.

— Пожалуй, нет, — ответила Айша.

— Никто не расшибался, ничего себе не ломал?

Некоторое время Айша размышляла.

— Кажется, нет. В любом случае это ни о чем не говорит. Элилу просто была очень неловкой.

Гаэль вновь повернулась к Шибу, в котором видела союзника.

— Так ведь всегда говорят о детях, с которыми плохо обращаются? — полуутвердительно сказала она. — «Он поскользнулся, он упал с лестницы...»?

— Перестань! — запротестовала Айша. — Тебя послушать, так ее убили, бедняжку!

—Кордье осматривал тело? — поинтересовался Шиб, садясь.

— А его тут же позвали. Я сама ему звонила. Плесни мне еще немного вина, Гаэль. Спасибо.

Айша сделала глоток и продолжила:

—Было полседьмого утра, я только что встала и собиралась идти на кухню завтракать. Я не занимаюсь готовкой, в доме есть кухарка, Колетт. Ну вот, короче, я шла через холл, там было полутемно, свет я не зажигала. И вдруг заметила что-то у подножия лестницы. Какую-то кучку тряпья. Но тут же поняла, это что-то совсем другое, и у меня похолодело в животе. Я подошла ближе, и сердце у меня так и заколотилось. Я еще не знала, что это Элилу, но чувствовала, что ничего хорошего не жди. И тут я разглядела ее. Она лежала на животе, но... ох, черт! ее голова была повернута назад, и она смотрела прямо на меня. Ноги у меня стали как ватные, и я все никак не могла осознать, как это — она лежит на животе, значит, не может на меня смотреть. Да она на самом деле и не смотрела: глаза у нее были стеклянные, широко открытые и неподвижные. Стоит мне об этом вспомнить — сразу тошнота подступает.

Никто не произнес ни слова. Гаэль снова наполнила бокалы. Айша провела рукой по волосам, потерла виски. Гаэль наклонилась к ней:

— И что ты сделала? Закричала? Потеряла сознание?

— Нет, ни то, ни другое. Странно, но я вдруг стала очень спокойной, когда поняла, что она мертва. Прежде всего я пошла в кабинет Жан-Юга, чтобы поискать номер мобильника Кордье и позвонить ему. Он, очевидно, собирался бриться— я слышала жужжание бритвы— и сказал: «Черт, этого не может быть!», а потом: «Я сейчас приеду». Я расслышала, как он пробормотал: «Господи, бедная Бланш!» Потом мне пришлось сообщить обо всем Колетт, которая начала плакать и убиваться, и я ей велела заткнуться. Сказала, сейчас неподходящее время реветь. Потом наступил самый трудный момент— надо было подняться наверх и рассказать обо всем им... Я ужасно сдрейфила. Еле поднялась наверх и постучалась в дверь спальни. Мне открыл Андрие. Он был в спортивном костюме— каждое утро он полчаса бегает по парку— и недовольно спросил: «Что произошло?»— «С Элилу случилось несчастье, месье».

— Ужас какой! — пробормотала Гаэль, опустошая бокал.

— Не то слово! Он по моему виду и голосу почувствовал, что стряслось что-то серьезное, и побледнел прямо на глазах. «Какое несчастье?» — «Это очень серьезно, месье. Она упала с лестницы, и я думаю, что она...» Больше я не смогла произнести ни слова. Он оттолкнул меня с такой силой, что я чуть не упала, и сломя голову помчался вниз. Я услышала, как он закричал: «Элилу!» — и у меня просто сердце оборвалось. Бланш вскочила одним прыжком и выбежала, вся растрепанная, в ночной рубашке. Она спросила меня: «Что случилось?» —ноя просто онемела. Он продолжал кричать: «Элилу!» И она тоже побежала к лестнице и позвала его: «Жан-Юг?» Потом она тоже закричала. Я не знала, что делать. Дети начали выходить из комнат. Я пыталась их удержать, но Шарль чуть не сбил меня с ног. Началось что-то невообразимое. Все кричали, а Жан-Юг взял девочку на руки, словно убаюкивая... Глупо, но я в этот момент вспомнила Кларка Гейбла в «Унесенных ветром» — как он шел с мертвой Бонни на руках...Тут я тоже заревела...

— Представляю себе... Думаю, я бы просто упала в обморок, — пробормотала Гаэль с расширенными глазами.

— Бланш упала в обморок, — сказала Айша. — Она прижала руку к груди и— бум! — рухнула на пол. В этот момент позвонили, и я побежала открывать. Слава богу, приехал Кордье. Он заставил всех отойти назад и велел Андрие уложить малышку на диван. Потом наклонился над ней и покачал головой. Папаша Андрие шатался, как пьяный. Он опирался на плечо Шарля, который не произнес ни слова. А этот придурок Луи-Мари спросил: «Папа, Элилу умерла?» Мне захотелось ему врезать как следует. Кордье держался очень хорошо. Он повернулся к ним и сказал: «Мужайтесь, дети, вашей сестренки с вами больше нет. Она упала и сломала шею». Потом он сделал Бланш успокаивающий укол, оставил Андрие упаковку таблеток и попросил Колетт сварить кофе. Она плакала все время, пока его готовила, несчастная старуха!

— А ты? О тебе он не позаботился?

— Меня он притиснул к себе, как всегда, старый козел!

— Может, просто утешить хотел? — предположил Шиб.

— Нуда, как же!

— Он что, сексуальный маньяк? — спросила Гаэль.

— Все мужики при виде моей фигуры ведут себя как сексуальные маньяки, — отмахнулась Айша.

— Никто не засомневался, что это было случайное падение? — спросил Шиб.

— Ну, я ведь нашла ее у подножия лестницы со свернутой шеей, и одна из ее домашних туфелек валялась на ступеньке. Ясно было, что она поскользнулась и упала.

— Хм... С таким же успехом ей могли проломить затылок где-то в другом месте, а потом сбросить с лестницы.

— Верно, — подтвердила Гаэль. — Но почему ты заговорил об убийстве, если до этого речь шла лишь о жестоком обращении? По-моему, у тебя слишком богатое воображение.

— Не знаю. Я чувствую, что от всей этой истории дурно пахнет.

— Ну и ну! Ты еще и провидец?

— Нет, но... У Элилу была привычка рано вставать?

— Обычно я будила всех в семь утра, в школу, — ответила Айша, — и помогала одеться Энис и Аннабель. Но Элилу просыпалась раньше, чтобы тайком спуститься на кухню. Она большая лакомка.

— Была, — поправила Гаэль.

— Она часто так делала? — спросил Шиб.

— Иногда. Однажды я даже застала ее перед включенным телевизором.

— И никто не слышал, как она встает? У нее была отдельная комната?

— Да, у каждого из них своя комната. Но, так или иначе, если бы она поднялась, чтобы устроить какую-нибудь шалость, то сделала бы это очень тихо.

— Ну что, теперь у вас на душе полегчало, месье Шиб? — спросила Гаэль, улыбаясь.

— Да, спасибо, мадемуазель доктор. Но я все же не до конца убежден...

— Ну, что скажете?

Грег, с которого потоками лилась вода, вскарабкался по веревочной лестнице, размахивая своим гарпуном, на котором болтался маленький кальмар.

— Бедненький, да он еще совсем малыш! — воскликнула Гаэль. — Не надо его убивать!

— Отпусти его, пожалуйста, — попросила Айша.

— Да вы что, спятили? Если его поджарить, пальчики оближете!

— Ни в коем случае! — отрезала Айша. — Мы против геноцида спрутов!

— Черт, да это же не спрут, а кальмар! Он на вкус как курица.

Все молчали.

— Ну и хрен с вами! — проворчал Грег, снимая кальмара с крючка и бросая его в воду. — Теперь все довольны?

— Ты такой милый! — воскликнула Айша и поцеловала его в щеку. Грег покраснел.

«Она тебя наставит на путь истинный, не успеешь и глазом моргнуть», — ехидно подумал Шиб, блаженно вытягиваясь на скамейке и улыбаясь.

Вернувшись домой вместе с Гаэль, после того как вся компания поужинала в ресторане «Софитель» с видом на море, — спасибо, Грег! — Шиб почувствовал, что слегка пьян. Он выпил больше, чем обычно, Гаэль, видимо, тоже. Она то и дело спотыкалась и хихикала, разглядывая чучела животных.

Он не собирался приглашать ее к себе— она сама, когда Айша и Грег распрощались с ними и сели в джип, вдруг сказала:

— Я бы хотела взглянуть на твою мастерскую, если ты не против.

Гаэль была милой, умной, симпатичной. Почему бы и нет?.. Он ведь не давал обета целомудрия. И хорошенькие двадцатичетырехлетние девушки не каждый день вешались ему на шею. Действуй, Шиб!

Он предложил ей на выбор «Десле» или коньяк,

— Коньяку, если можно.

Себе он тоже налил. Коньяк был хорош — подарок графини Ди Фацио.

Пока Гаэль потягивала напиток, Шиб подошел к музыкальному центру и поставил саундтрек «In the Mood for Love»[192].

— А сам фильм тебе нравится? — спросил он.

— Очень. А тебе?

— Да, отличный. Потанцуем?

Позже, когда Гаэль лежала, расслабленно вытянувшись рядом с ним в полумраке комнаты, а он курил, она вдруг спросила:

— А на спине у нее были синяки?

— Что?

— У той девочки были синяки на спине?

— Да, а что?

— Это часто доказывает, что дети стали жертвами домашнего насилия. Такие синяки редко появляются в результате падения. Даже если бы ребенок захотел причинить себе вред, он бы туда не дотянулся. Дай мне, пожалуйста, сигарету.

Шиб оцепенел.

— Что еще ты об этом знаешь? — спросил он.

— Достаточно, но мне не хотелось бы вдаваться в подробности. Слишком мрачно... У тебя еще будет доступ к телу?

— Да, наверное, — подумав, ответил Шиб. — Я могу сказать, что хочу в последний раз убедиться, все ли в порядке, до того как начнется панихида.

— Проверь девственную плеву, — помолчав, произнесла Гаэль.

Шиб подскочил, уронив пепел с сигареты.

—Что?!

— Проверь, так будет лучше. И для тебя тоже. Во всяком случае, не останется сомнений.

— Но это чудовищно!

— Слушай, это тебе двадцать четыре года или мне? Кстати, тебе сколько?

— Сорок два.

— Совсем старикашка! Меня трахнул старый негритос!

— Это ты меня трахнула. Несмотря на мое отчаянное сопротивление.

— Что-то я не заметила... Ладно, пусть так... Некоторое время они молчали. Деревянные ставни чуть поскрипывали на ветру. Слышался Шум моря— спокойный, ритмичный шорох набегающих волн.

— Ты и в самом деле думаешь, что нужно проверить?.. — спросил Шиб, засовывая окурок в пустую банку из-под пива, которая служила им пепельницей.

— Если тебя все это настолько беспокоит, то да, — ответила Гаэль, зевая. — О, черт, мне завтра вставать в шесть! В восемь начинаются занятия.

— Завтра же суббота.

— Ну и что? Будет вскрытие.

— Мы просто созданы друг для друга, — усмехнулся Шиб, обнимая ее. — Хочешь, я тебе покажу, что способен делать своим скальпелем?

— Нет, спасибо, ты меня и так всю выпотрошил. Лучше спой мне колыбельную.

Dos gardenias para ti

Con ellas quierodecir…[193]

Глава 5

Панихида была назначена на пять вечера. Шиб притормозил перед въездными воротами в 16.30 и коротко вздохнул. У него раскалывалась голова, во рту был отвратительный вкус, несмотря на жевательную резинку. Он подхватил черный прямоугольный чемоданчик с металлическими застежками, попытался досчитать до двадцати, делая глубокие вдохи, но остановился на двенадцати, вышел из машины и позвонил.

Ему открыла Айша. Лицо осунувшееся, глаза запали.

— Ну и напились же мы вчера! У меня жуткое похмелье. А ты как?

Шиб кивнул.

— То же самое.

— А Гаэль нормально добралась до дома?

— Кажется, да, — уклончиво ответил Шиб.

— Ладно уж, не ври, она мне позвонила!

Ох уж эта женская привычка выбалтывать Друг другу все! Просто врожденный порок! Он шел следом за Айшей, гадая, какими могли быть комментарии Гаэль. «Ну, он пороха не изобретет...»,

«Милый, но немного вяловат...», «Он очень старался...» Последнее хуже всего. Как школьный ярлык: «Прилежный, но не слишком одаренный». Шиб пожал плечами. Не комплексуй, приятель, это еще не конец света.

Несколько машин уже стояли перед домом. Он узнал темно-синий «мерседес» Бабули.

— А кто еще приехал? — вполголоса спросил он.

— Да почти все собрались, кроме Кордье. Священник, чета Лабаррьер— это друзья, Шассиньоль — деловой партнер Жан-Юга — со своей фифой и Осмонды — соседи.

— А у Бланш нет родителей?

— Они умерли. У нее только старая тетка, прикованная к постели.

Шиб слегка тронул Айшу за руку и профессиональным жестом указал на свой чемоданчик.

— Мне нужно пройти в часовню. Тонкое лицо Айши исказилось.

— Последняя проверка, — объяснил Шиб. — Я не хочу, чтобы возникли проблемы. Это совсем ни к чему. Скажи им, что я там, и пусть пока никто не заходит, ладно?

— Но вдруг Андрие...

— Вряд ли кто-то из них захочет присутствовать при последнем туалете покойной, — перебил Шиб. — Скажи, что я присоединюсь к ним, когда все будет готово.

— Им это не понравится...

— Мне платят за работу, я ее выполняю. Часовня закрывается на ключ?

Они остановились у лепного портала.

— Внутри на стене висит ключ, но не знаю, подойдет ли он. Им никогда не пользуются. Грабители часовен— это, знаешь ли, редкость, — И Айша быстрыми шагами направилась обратно к дому.

Шиб толкнул дверь. В лицо ему пахнуло пылью, землей, холодом и старостью. Деревянные козлы были накрыты фиолетовым бархатом с золоченой бахромой. На них, прямо напротив алтаря, приготовленного для мессы, стоял стеклянный гроб.

Шиб закрыл за собой дверь, снял со стены большой старинный ключ и сунул его в скважину. Ключ повернулся. Отлично. Времени было мало. Он раскрыл чемоданчик, вынул оттуда коробку со специальной косметикой, натянул каучуковые перчатки с таким чувством, будто собирался совершить преступление. Поднял стеклянную крышку, которая показалась ему весом с тонну.

Элилу лежала на спине. Глаза закрыты. Белокурые пряди рассыпались вокруг головы, руки скрещены на груди, ноги плотно сжаты, губы склеены специальным клеем.

Шиб, с пересохшим от волнения ртом и колотящимся сердцем, стараясь не смотреть на закрытые глаза девочки, просунул правую руку между ее худеньких бедер. Ему снова захотелось убежать. Он слегка оттянул резинку трусиков, просунул пальцы внутрь.

Ты не можешь этого сделать, Шиб, ты не можешь сотворить такое с трупом маленькой девочки. Но нужно узнать...

Шаги по гравию. Стук хлопнувшей автомобильной дверцы. Скорее! Шиб просунул обтянутый перчаткой средний палец между застывших складок детского полового органа, которые казались сомкнутыми наглухо. Интересно, сколько лет тюрьмы можно получить за осквернение трупа?.. Лет пять?,.

Он нажал сильнее. Шаги приблизились. Послышался шум голосов. Быстрее, черт побери, быстрее!

Потом Шиб, сгорая от стыда, убрал руку, снова сдвинул ноги девочки, оправил на ней платье, опустил крышку гроба, быстро подошел к двери и бесшумно повернул ключ. Он едва успел стянуть перчатки и сунуть их в чемоданчик, как на пороге появился Жан-Юг Андрие со сжатыми челюстями.

— Айша сказала, вы решили произвести последний осмотр? — ледяным тоном спросил он.

— Да, я хотел убедиться, что все в порядке. Иногда... некоторые детали... Лучше все же...

По здешнему обычаю, он не закончил фразу. Андрие, кажется, успокоился.

— Она прекрасна, не правда ли? — прошептал он, слегка кивнув в сторону гроба. — О, боже мой, какой красавицей она могла бы стать!

Жан-Юг с трудом подавил рыдания, тело сотрясла дрожь, и он покинул часовню, шагая как робот.

Шиб остался стоять с пылающим лицом.

Элилу не была девственницей! Он не обнаружил плевы. У девочки восьми лет! Как такое могло случиться? Врожденный недостаток? Разрыв вследствие падения? Или катания на пони?..

Ее изнасиловали, вот в чем дело. Кто-то изнасиловал ее и убил.

Сообщить в полицию? У Грега наверняка есть связи в комиссариате— Но что сказать?

— Здравствуйте, месье Морено.

Он едва не наткнулся на Бланш, мертвенно-бледную, в темно-синем шелковом платье, как обычно, — почти без грима и украшений. Ее плечи были сгорблены, глаза опущены на маленький золотой крестик на шее.

— Мой кузен, отец Дюбуа, — продолжала она, указывая на невысокого худощавого человечка со строгим лицом, в темно-сером костюме, с серебряным крестиком, прикрепленным к лацкану пиджака.

Священник слегка склонил голову, не говоря ни слова. Шиб машинально отметил, что глаза и волосы у него тоже серые. Над воротничком с острыми краями выступало адамово яблоко. Тонкие губы, казалось, не умели улыбаться. Больше напоминает не педофила, а гестаповца в отставке, подумал Шиб. В этот момент с ним поздоровалась Бабуля. Веки у нее опухли от слез, в руке она комкала платок. Потом Бланш познакомила Шиба со своими друзьями Лабаррьерами, супружеской четой лет под пятьдесят — оба холеные, здоровые, розовощекие, безукоризненно одеты и причесаны, на ней изящные украшения, на нем галстук от Брейера. Чета Осмонд, соседи, примерно того же возраста, выглядели не столь безупречно. У Джона Осмонда оыло пивное брюшко, у его жены Клотильды— нос в красноватых прожилках. Оливково-зеленый костюм Джона делал его похожим на фермера, а плохо скроенное бесформенное платье Клотильды придавало ей вид монашки в мирской одежде. Что касается Шассиньоля и его спутницы, тут был совсем другой коленкор. Реми Шассиньоль, деловой партнер Андрие, выглядел как типичный преуспевающий бизнесмен с бульдожьей хваткой— уверенный в себе, одетый в баснословно дорогой костюм от Жиля Массона, с густой темной шевелюрой, серо-стальными глазами и орлиным носом. Его «фифа», как выразилась Айша, была обладательницей огромного бюста и мощного зада. Вся эта роскошь была втиснута в узкое укороченное темное платьице, явно от дорогого модельера. Длинные белокурые волосы женщины ниспадали на плечи, пухлый влажный рот был слегка приоткрыт, словно она пребывала в постоянном восхищении.

Вежливые рукопожатия, легкие улыбки, пара фраз, произнесенных вполголоса, кивок головой в знак скорби и сострадания...

Шарль держался чуть в стороне, глаза у него покраснели— очевидно, он тоже плакал, — руки были скрещены на груди. Юноша стоял очень прямо: в своем темном костюме со стрижкой бобриком он был точной копией отца. Смерив Шиба взглядом, Шарль решил не здороваться с ним.

— Выпьете что-нибудь? — Голос Бланш прозвучал из-за его спины.

— Я бы выпил воды, спасибо.

Она сделала знак человеку в белой куртке — одному из нанятых на сегодня слуг, о которых говорила Айша.

Бланш... Он наблюдал за изящной линией ее затылка. Положить руку, привлечь к себе, защитить. Защитить от чего? От кого? От Смерти? Смешно...

Или от правды, которой она не знает? Что кто-то надругался над ее ребенком? Сможет ли он сказать об этом? Нет. Значит, пусть убийца остается на свободе? Да. Потому что нет полной уверенности—только смутные подозрения.

А вдруг он ошибся? Шиб залпом осушил бокал минеральной воды. Нужно позвонить Гаэль. Он подумал, нельзя ли на некоторое время незаметно отлучиться и позвонить прямо сейчас, но тут отец Дюбуа кашлянул.

— Дамы и господа, не угодно ли вам следовать за мной...

Шиб заметил легкую тень испуга, промелькнувшую на лице спутницы Шассиньоля, имени которой он не расслышал. Что-то вроде Винни. Про себя он окрестил ее Винни-Пушкой— выпирающие из-под платья телеса и впрямь напоминали пушечные ядра. Бабуля прижала руку к груди, затянутой в серый английский костюм, и глубоко вздохнула. Шарль подошел к ней и положил свою большую руку рано развившегося подростка на ее запястье, усеянное старческой пигментацией. Она, вымученно улыбаясь, погладила его по голове. Бланш, склонив голову, кусала пальцы. Андрие обнимал ее за плечи. Осмонды мрачно уставились в землю, Лабаррьеры, напротив, демонстративно подняли очи горе.

Маленькая процессия подошла к часовне в полной тишине, нарушаемой лишь хрустом гравия под ногами. Шиб медленно и глубоко дышал, пытаясь успокоить взвинченные нервы.

Потом все вошли в часовню и расселись на натертых воском скамейках. Каждый из присутствующих невольно вытягивал шею, стараясь получше рассмотреть стеклянный гроб и лежавшее в нем тельце. Потом Винни-Пушка спрятала лицо на мускулистой груди Шассиньоля. Ноэми Лабаррьер перекрестилась. Клотильда Осмонд принялась листать молитвенник, который положила перед собой. Бабуля, сидя рядом с сыном, вытирала платком глаза. Бланш, дрожа всем телом, вцепилась в хрупкое дерево скамеечки. Мужчины сидели, устремив взгляды перед собой, застыв, как часовые. Отец Дюбуа надел фиолетовую епитрахиль и прошел к алтарю.

В этот момент вошли дети — друг за другом, под предводительством Айши с искаженным от горя лицом: Энис, Аннабель с заплаканными глазами, Луи-Мари в синем блейзере, мрачный и торжественный. Мертвенно-бледный Шарль замыкал шествие. Они сели на специально оставленную для них скамейку— позади родителей, прямо напротив Шиба. Айша села рядом с маленькой Энис на руках.

— Дорогие братья и сестры, мы собрались здесь...

— А почему Элилу в стеклянном ящике? — прохныкала Знис.

— Ш-ш-ш, моя радость, во время мессы нельзя разговаривать, — обернувшись, прошептал Андрие и приложил палец к губам.

— Мы собрались здесь при очень печальных обстоятельствах...

— Я хочу писать!

—Заткнись! — прошипел Луи-Мари. — Заткнись, а то получишь!

— Ты плохой! Я все расскажу маме! — со слезами прошептала Энис и прижалась к Айше, которая тоже была на грани слез.

—... Элизабет-Луиза, чья чистая и невинная душа теперь пребывает...

«Чистая и невинная»... Шиб инстинктивно сжал кулаки.

—... наша скорбь...

Внезапно послышались рыдания. Это оказалась Винни-Пушка. Закатив глаза, она прошептала:

— Простите, — и шумно высморкалась.

Бабуля, прямая как палка, бросила на нее уничтожающий взгляд. Осмонды теперь упорно смотрели в пол. Поль Лабаррьер закрыл глаза. Ноэми не сводила глаз с алтаря— наверняка хотела во всех подробностях рассмотреть прозрачный гроб.

Шиб заметил, как дрожат руки у Шарля. Он больше не плакал, но лицо его побагровело. У Луи-Мари лицо было застывшим, как у статуи, веки полуопущены, губы плотно сжаты. Аннабель ерзала из стороны в сторону, и зубы у нее постукивали. Энис, прижавшись к Айше, сосала большой палец. Ее широко распахнутые глаза были похожи на блюдца.

Бланш, казалось, вот-вот упадет в обморок. Ее тело сотрясала непрерывная дрожь.

—... ибо мы верим в воскрешение...

«Только не я, — подумал Шиб. — Нет, мясники и служащие похоронных бюро не верят в воскрешение».

— Помолимся! «Отче наш, иже еси на небесех...»

Послышался слабый хор нестройных голосов. Шиб открывал рот, стараясь делать это одновременно с остальными, но не произносил ни слова. Он не любил молиться. Он заметил, что Шарль тоже молчит и даже не открывает рта, устремив глаза на деревянного Христа над алтарем. Во взгляде его читались гнев и озлобление. К кому он испытывал эти чувства? К жестокому Богу?

Дюбуа поднял гостию, потом дароносицу с церковным вином. «Сие великое таинство веры» — а заодно и смерти, подумал Шиб, который не мог удержаться, чтобы не смотреть на Элилу, такую смирную в своем стеклянном футляре. Луи-Мари тоже смотрел на нее, что-то шепча, Когда Шибу удалось разобрать его слова, он чуть не подскочил. Мальчишка явственно произносил: «Fuck you!» Кому он это? Шибу? Священнику? Богу? Или тому, кто убил его сестру? Шиб, ты спятил! Если бы он знал имя, то уж наверняка сказал бы родителям, ведь так? Разве что его собственный отец и есть тот самый насильник-убийца... Но вообразить себе Жан-Юга, который сначала насилует дочь, а потом сворачивает ей шею, как цыпленку, было совершенно невозможно,

Все потянулись к причастию, кроме Шассиньоля, Клотильды Осмонд, Айши и — как ни странно — Бланш, которая тоже осталась сидеть со склоненной головой,

Андрие склонился над ней, слегка обнял за плечи и что-то прошептал.

Никакой реакции. Он произнес уже громче:

— Бланш, идем.

Она вновь коротко вздрогнула.

— Оставь меня!

Он сжал кулаки и отошел. На скулах у него выступили красные пятна. Бабуля удивленно обернулась к ним:

— Что случилось, Бланш?

Никакого ответа, Бабуля с напряженным лицом села на место. Винни-Пушка споткнулась, не дойдя до алтаря, и ухватилась за Поля Лабаррьера. Ноэми Лабаррьер тихо всхлипывала, мелкие слезы катились по ее загорелым щекам пятидесятилетней женщины, сохраняющей приличную форму. Интересно, она хорошо знала Элилу? Или плакала из сочувствия к родителям? Шассиньоль, сидя на скамейке, принялся кашлять и сморкаться. Айша повернулась к нему с полными слез глазами. Он положил руку ей на плечо и так крепко сжал в знак сострадания, словно это была сама Бланш. Энис задремала, на ее подбородок стекала тоненькая струйка слюны. Аннабель, слишком маленькая для причастия, оставалась на месте и ударяла ногой по стоявшей впереди скамейке, но не так громко, чтобы это услышали.

Отец Дюбуа вновь заговорил. Все встали, сложив ладони перед собой. Шиб молился об одном — чтобы все поскорее закончилось, чтобы несчастное тельце, выставленное на всеобщее обозрение, наконец-то оставили в покое, чтобы прекратили эту пытку!

Айша, держа Энис на руках, попыталась заставить Аннабель подняться, но та лишь недовольно надула губы. Однако от оплеухи Шарля тут же вскочила, красная от злости. Луи-Мари бросил на нее ледяной взгляд, и она тут же притихла. Бланш тоже поднялась и сложила руки для молитвы. Она дрожала так сильно, что исходившая от нее вибрация, казалось, передавалась всем. Андрие всхлипнул. Рука его вцепилась в спинку скамейки, костяшки пальцев побелели.

— «Даруй им, Господи, вечный покой, и пусть вечный свет воссияет для них».

Свет, которого они не увидят. Покой, которого будет слишком много... Телесная оболочка, наполненная асептической жидкостью, ты действительно вознеслась к ангелам?

Заиграла музыка. Орган, разумеется. Неизбежный «Реквием» Моцарта. Рыдания усилились. Ноэми Лабаррьер спрятала лицо в вышитый носовой платок. Винни-Пушка торопливо направилась к выходу, спотыкаясь на ходу. Шассиньоль бросил на нее презрительный взгляд, одновременно утирая набежавшую слезу. Джон Осмонд побагровел. Клотильда промокала платком глаза. Бабуля уткнулась лицом в плечо сына, сотрясаясь от рыданий. Потом она повернулась к Шарлю и сжала ему запястье. Попыталась обнять Луи-Мари, но тот уклонился. Погладила по щеке Аннабель, которая тут же разревелась во весь голос. Жан-Юг взял ее на руки. Отец Дюбуа тем временем благословлял гроб.

—... и да пребудет на вас милость Господня...

«Ite, missa est»[194]. Живым не оставалось ничего другого, кроме как продолжать жить.

Андрие взял Бланш под руку и увлек ее к выходу. Она пыталась слабо сопротивляться, но потом последовала за ним, повернув голову назад, туда, где оставалась лежать в вечных сумерках ее дочь.

Остальные тоже направились к выходу. Снаружи начинало темнеть. Пахло цветущим жасмином. Было ветрено. Солнце опускалось за горы. Высоко в небе пролетел самолет, оставляя тонкий белый след. Бланш, проходя мимо Шиба, слегка коснулась его бедром. Айша повела младших детей к дому, за ней медленно двинулись остальные. Винни, прислонившись к «BMW» Шассиньоля, тяжело переводила дыхание. Краска на ее лице растеклась. Ноэми, не говоря ни слова, обняла Бланш и прижала ее к себе. Поль Лабаррьер неловко стиснул плечо Андрие. Бабуля опиралась на Шарля, который казался шестнадцатилетним стариком. Луи-Мари ожесточенно пнул ногой камень, отшвырнув его. Шиб не знал, что ему делать. Любые слова утешения были неуместны. Неожиданно он подумал: а где, интересно, похоронен другой ребенок, малыш Леон? Бланш упоминала о каком-то семейном захоронении. Склеп под часовней? Но, черт возьми, Шиб, какое тебе дело? Уж не собираешься ли ты выкопать его и проверить, не надругались ли над ним, перед тем как утопить?

— Вы проделали великолепную работу, месье Морено.

Он обернулся. Перед ним стоял отец Дюбуа. На его тонких губах было некое подобие улыбки.

— Гм...

— Они очень хотели, чтобы она осталась такой же, как при жизни— милым, веселым ребенком, — мелодичным голосом продолжал Дюбуа.

Ну что ж, если ему кажется, что у этого вампиреныша в гробу веселый вид, тем лучше.

— Это тяжелое испытание... — произнес Шиб, слыша себя как бы со стороны.

— Жизнь— это дар Божий, которым человек, увы, не может полностью распоряжаться, — отозвался Дюбуа. — Простите, меня зовет Жан-Юг.

— Вы верите в оживших мертвецов?

На сей раз это оказался Луи-Мари, бледный и встревоженный. Странный вопрос для четырнадцати лет!

— Нет. Совершенно не верю. Мертвые никогда не оживают. Потому что они мертвые. Поверь, я знаю, о чем говорю, — со вздохом добавил Шиб.

— Это вы бальзамировали сестру? — спросил Луи-Мари.

— Да.

— Она похожа на куклу. На мясную куклу, — добавил мальчишка с гримасой отвращения.

Черт возьми, ну и выраженьице!

— А еще она выглядит злой.

— Тебе так кажется просто потому, что она больше не улыбается, не разговаривает, понимаешь? Но она уже никогда не проснется. В этом можешь быть уверен.

— Надеюсь, — ответил Луи-Мари, видимо все же не до конца успокоенный.

— Луи-Мари! — позвала Бабуля.

Он слегка пожал плечами и быстро отошел.

Глава 6

Поминальная трапеза была устроена в одной из гостиных— просторной комнате со стенами цвета охры и сверкающим паркетным полом. В центре стоял большой стол, заставленный всевозможной снедью. На стенах— несколько картин прерафаэлитов, в вазе китайского фарфора— букет белых камелий, вокруг стола— стулья из кованого железа. Можно подумать, что находишься в старинном итальянском дворце, подумал Шиб, осторожно проводя рукой по высокой амфоре, рядом с которой лежали пяльцы для вышивания.

Слуги расставляли приборы и откупоривали бутылки. Шиб взял квадратную желтую керамическую тарелку и такой же стакан. Никто из гостей, кажется, не испытывал особого голода, но все старательно накладывали себе еду и казались совершенно поглощенными этим занятием. Бланш стояла у высокого французского окна. Шиб проследил за ее взглядом и понял: она смотрит в сторону часовни.

Жан-Юг пил ледяное мюскаде, один бокал за Другим, и ничего не ел. Бабуля осторожно притронулась к его руке, и он со вздохом отставил бокал в сторону.

— Я уложила Энис, она устала, — сказала Айша, обращаясь к Бланш, и та рассеянно кивнула.

Айша вышла, бросив быстрый взгляд в сторону Шиба, Аннабель, усевшись верхом на стул, играла с консолью. Оба мальчика куда-то исчезли.

Шиб от нечего делать прислушивался к доносившимся до него обрывкам разговора между Реми Шассиньолем и Полем Лабаррьером, очевидно, конфиденциального:

— Итак, дорогой господин вице-президент, не говорил ли ты обо мне своим друзьям-социалистам?

— Региональный совет не подвержен коррупции, старина, — ответил Поль. — Обсудим это завтра.

В этот момент Шиб затылком почувствовал неприятное жжение и обернулся. Снова отец Дюбуа. Его тонкие губы были плотно сжаты, отчего рот походил на шрам.

— Вы католик, месье Морено?

«Нет, я великий жрец вуду, который настругивает белых в салат по утрам!»

— Меня крестили, но я не соблюдаю обряды.

— Вы утратили веру? «Тебе-то какое дело?»

— По правде говоря, я приверженец других ритуалов.

Взгляд священника оживился.

— Вы сменили религию?

— В некотором роде. Я поклоняюсь Амону-Ра.

Отец Дюбуа растерянно моргнул, потом на его лице появилась саркастическая усмешка.

— Вы шутите.

Шиб вежливо улыбнулся.

— Скажем так, меня весьма интересуют верования древних египтян.

— Сплошной пантеизм, никакой интеллектуальной возвышенности!

— Представления о Ка, Ба и Ак, мне кажется, напротив, свидетельствуют о высоком уровне духовности.

Клотильда Осмонд, которая ела тост с деревенским паштетом, повернулась к ним.

— Вы интересуетесь спиритизмом, месье?..

— Морено. Леонар Морено. Да, немного,

— И что же это за Ка, Ба и так далее?

— Три составляющие человеческой души. Ка — что-то вроде вместилища жизненной силы. Вы питаете его на всем протяжении своего существования и таким образом закладываете основу для будущего бессмертия. Ба — это собственно душа. Она отлетает после нашей смерти, но иногда может возвращаться в этот мир, навещать любимые места. Ак— это сияющий бессмертный дух, в некотором смысле демонический.

— Чепуха! — бросил отец Дюбуа.

— Я нахожу это не более странным, чем учение о Троице, — вежливо ответил Шиб.

— Да, это очень запутанная концепция, — подхватила Клотильда Осмонд. — Мой муж принадлежит к англиканской церкви, а меня больше устраивает буддизм— извините, святой отец.

— Религия без бога. Несомненно, это идеал общества, которое не желает никаких правителей, — процедил священник.

Клотильда слегка нахмурилась.

— Вы говорите как социолог.

Шиб потянулся к ломтику пармской ветчины с кружочком киви, потом, воспользовавшись начавшейся между Клотильдой и отцом Дюбуа дискуссией об упадке духовности на Западе, незаметно улизнул. Маневрируя по комнате, он наконец оказался рядом с Бланш. Она стояла неподвижно, обхватив пальцами керамический стаканчик. Вием было вино, однако Бланш не отпила ни глотка.

Шиб потягивал вино из своего стаканчика, делая вид, что увлеченно рассматривает картину, висящую напротив, — типичный тосканский пейзаж с обилием руин и оливковых деревьев.

— Я слышала, что вы рассказывали о трех составляющих души, — неожиданно сказала Бланш. — В том числе о той, которую вы называли Ба.

Она говорила, почти не разжимая губ. Шиб отпил еще вина, не зная, что сказать.

— Эта часть души может возвращаться в любимые места... То есть это призрак? Или... просто чье-то невидимое присутствие?

— Вы не должны думать о таких вещах, — мягко сказал Шиб.

— Вы первый о них заговорили.

— Призраков не существует. Нельзя даже с уверенностью сказать, есть ли у нас душа.

— Представляю, что сказал бы милейший Дюбуа, услышь он вас!

— Не поддавайтесь искушению дешевого мистицизма.

— После смерти Леона мне было видение, — тихо сказала Бланш. — Я знаю, что это глупо, но мне нужно об этом рассказать. Это была женщина. Она сказала, что он счастлив, там, на небесах, рядом с Богом. Что он думает о нас. Что он нас любит. Но такой маленький ребенок еще не умеет любить, правда? — спросила она, обернувшись к нему, — Ему нужна только забота, вот и все. И один он страдает.

Шиб пристально взглянул ей в глаза.

— Мертвые не страдают. Страдание — удел живых. Мертвые почиют в мире, потому что больше ничего не чувствуют.

— Откуда вы знаете? Если вы потрошите мертвецов, это еще не значит, что бы знаете все о жизни и о смерти.

Шиб почувствовал, как его пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки. По какому праву она так с ним разговаривает? Горе ослепило ее? Или врожденная заносчивость богачки?

— Бланш, дорогая, ты так ничего и не съела?

Андрие смотрел на них с высоты своего исполинского роста. Его глаза запали, на точеных скулах проступали красные пятна.

— Я не голодна. Мы беседовали о религии.

— Хорошо, хорошо, — рассеянно пробормотал Аидрие. — Вера — наше единственное утешение. Но сейчас мне больше хочется послать все к черту, — добавил он, стиснув зубы.

Ни один из них не мог быть убийцей дочери. Слишком очевидно, насколько они ее любили.

И как жестоко страдают сейчас. Как ему только в голову пришло...

Зазвенел мобильник. Шиб достал его из кармана и вышел в сад. Это оказалась Гаэль.

— Как у тебя дела?

— Нормально. А у тебя? Кого вскрывали?

— Какого-то старого алкаша. Печень как у рождественского гуся. Меня чуть не стошнило. А как девочка?

Шиб почувствовал, что сердце заколотилось сильнее. Ему не хотелось отвечать, но он все лее сказал:

— Ну... я не обнаружил плевы.

— Значит, ее и не было.

— Но ведь это невозможно!

— Когда ты ее бальзамировал, то вынул внутренние органы?

— Да, а что?

— Мне бы хотелось на них взглянуть. Может быть, я заеду к тебе завтра?

— О'кэй. Завтра как раз воскресенье.

— Да, заслуженный отдых после тяжкой рабочей недели. Вот увидишь, я приведу тебя в порядок.

И она повесила трубку. Да уж, он и представить себе не мог, что окажется объектом внимания молоденькой бойкой студентки. Шиб медленно вернулся в дом. Бланш вежливо улыбалась Джону Осмонду, который хвалил цветочные клумбы. Кто-то включил музыку. Вивальди. Она звучала успокаивающе. Ноэми Лабаррьер обсуждала с Винни-Пушкой сравнительные достоинства «Твинго» и «Смарта». Шиб проскользнул позади них. Реми Шассиньоль, Поль Лабаррьер и Андрие говорили о последней победе Тайгера Вудса.

— Поистине, это единственный черный, которого я знаю, наделенный способностью играть в гольф, — сказал Жан-Юг.

— Да, в основном они занимаются легкой атлетикой, — добавил Шассиньоль.

Ну, это вопрос морфологии...

Отлично, Шиб, давай-ка, дотащи свою морфологию до буфета и опрокинь стаканчик чего-нибудь покрепче. Бабуля разговаривала с Аннабель. Клотильда и отец Дюбуа все еще спорили о высоких материях. Она, не останавливаясь, пила мюскаде и разрумянивалась прямо на глазах. Священник ограничивался «Перье». Его тонкие губы манерно изгибались, когда он говорил.

Шиб украдкой взглянул на часы— «Брегет» 1954 года на кварцевых кристаллах с темно-бордовым циферблатом. 18.30. Пора откланяться, подумал он, и в этот самый момент вошли Шарль и Луи-Мари. Шарль сделал себе тост с мусакой из баклажанов. Луи-Мари, в ушах у которого были наушники от плеера, налил стакан лимонада.

— Луи-Мари, — внезапно окликнул его отец, — зачем тебе эта штука?

— Я слушаю Дебюсси, у меня завтра экзамен по фортепьяно, — ответил тот, снимая наушники.

— Дай сюда! — резко приказал Андрие. — Отдай мне его немедленно!

— Но, папа...

— Ты меня слышал?

Луи-Мари побледнел, потом схватил плеер и швырнул его на пол.

— Хорошо, папа, — сказал он и вышел. Шассиньоль кашлянул. Лабаррьер поднял плеер и положил его на стол.

— Эти подростки... — вздохнул он.

Андрие с кривой улыбкой повернулся к нему, но, прежде чем он успел ответить, вмешалась Бабуля:

— Я беспокоюсь о детях, Жан-Юг... Ты ведь знаешь, они в шоке... Тебе следует попросить Дюбуа побеседовать с ними.

— О-о, мама, неужели ты думаешь, что в наши дни мальчишки будут откровенничать со священником! — раздраженно сказал Андрие, вновь опрокидывая бокал.

— Дюбуа — специалист по работе с подростками, у него мировая известность. Уверяю тебя...

— Может быть, Кордье что-то посоветует?.. — вполголоса предположил Лабаррьер. — В прошлом году, когда Ноэми вдруг впала в депрессию... совершенно беспричинную... он направил ее к Эме, неврологу. Знаете этого типа, который всегда приходит в клуб в галстуке-бабочке? Понадобилось всего несколько сеансов, и Ноэми вернулась в норму.

— Да нет, я вовсе не о том, что детям нужен психиатр! — воскликнула Бабуля.

— Он невролог, а не психиатр, — поправил Лабаррьер.

— Это одно и то же, — отмахнулась Бабуля, поворачиваясь к Жан-Югу. — Что им действительно нужно, так это моральная поддержка.

— Ты хочешь сказать, что я не справляюсь с ролью отца? — неожиданно резко спросил Андрие, и черты его лица окаменели.

Шассиньоль деликатно взял Лабаррьера под руку:

— Я совсем забыл познакомить вас с Виннифред...

— Шарль и Луи-Мари в полном смятении,—продолжала Бабуля. — Ты им нужен, Жан-Юг.

— И что я, по-твоему, должен сделать? Оживить ее?

— Я запрещаю тебе богохульствовать!

— Ты можешь запрещать все, что тебе угодно. Ничего не изменится.

— Тебе самому нужен психиатр, — заявила Бабуля.

— Боже, мама, прошу тебя... Сейчас неподходящий момент, чтобы...

— Тебе, и особенно ей, — многозначительно повторила Бабуля. — Она совершенно не в себе.

Последние слова были произнесены так тихо, что Шиб едва смог их расслышать.

— Мама!

— Пусть я стара, но еще не выжила из ума... Инфаркт в моем возрасте... К счастью, я смогла...

К ним подошел Кордье, который склонился и поцеловал руку Бабуле.

— Выдержит ли Бланш такой удар? — спросила Бабуля.

— Ей просто нужно, чтобы ее оставили в покое, — вмешался Жан-Юг. — Как и мне.

— Я принес вам... — сказал Кордье, передавая Жан-Югу пузырек с таблетками. Тот кивком головы поблагодарил и быстро отошел.

Бабуля положила обратно на тарелку свой тост с лососем, к которому едва притронулась.

— Ничего не могу есть, — сказала она.

— Неудивительно, — вздохнул Кордье и взглянул на часы. — Извините, мне нужно позвонить... у одного из моих пациентов инфаркт.

— Вам не кажется, что Бланш нужен отдых? — спросила Бабуля.

— Безусловно, — отозвался Кордье.

— Нет, вы не совсем поняли... я имею в виду отдых... например, в санатории.

Неожиданно Кордье пристально взглянул на нее.

— Да, возможно, — помедлив, ответил он. — Представить только, что она останется здесь одна с детьми, которыми не сможет заниматься... особенно Энис... — С этими словами Кордье вышел в соседнюю комнату.

Шиб почти физически ощущал, что уши его вытянулись, как у охотничьей собаки. Он так напряженно прислушивался к разговору, что у него заболели скулы.

У Андрие проблемы с сыновьями, которые не признают его родительского авторитета. Он совершенно не переносит вмешательства матери в семейные дела. Бабуля хочет отправить Бланш в клинику. Кордье пичкает их всех антидепрессантами. Да уж, веселая складывается картина. Он словно оказался за кулисами маленького семейного театра. Маскарадные костюмы, реквизит иллюзиониста и прочая мишура... Отец Дюбуа, «специалист по работе с подростками»... Довольно подозрительно... И Ноэми Лабаррьер с ее «совершенно беспричинной» депрессией... Может, она случайно оказалась свидетельницей того, как родители истязают маленькую Элилу? А у внешне респектабельного Поля Лабаррьера мутный взгляд и вялый подбородок... Хм... Прогнило что-то в этом высшем свете...

— Семья... — вздохнула Бабуля, которая вдруг показалась ему очень старой. — Столько радости и столько горя...

— В таких печальных обстоятельствах, — вполголоса сказал Шиб, — люди обычно забывают обо всем, что дает нам силу продолжать жить. Но это не значит, что таких вещей не существует.

— Ах, как же вы правы! — неожиданно воскликнула Бабуля. — Именно это я и пытаюсь внушить бедняжке Бланш. Однако...

— Говорят, что материнская скорбь глубже океана и чернее ночи.

О, этот Шиб Морено, король банальностей!

— Мать должна заботиться о живых детях, — сказала Бабуля, стараясь смягчить фальшивой улыбкой очередную избитую фразу. — Она не может позволить себе утонуть в океане скорби, о котором вы говорили, иначе вся семья будет страдать.

— Если бы вы смогли уделить мне минутку, Луиза, я бы хотел поговорить с вами о ближайшей африканской миссии...

Отец Дюбуа приблизился к ним совершенно бесшумно. В руке он все еще держал бокал с «Перье». От него пахло одеколоном. Маленькие бегающие глазки смерили Шиба с головы до ног, и тому захотелось стряхнуть этот взгляд, как отгоняют назойливую муху.

— Извините, если я вас перебил, — спокойно добавил Дюбуа.

— Мы говорили о важности семейных ценностей, — сказала ему Бабуля. — Месье Морено чтит их, как и мы.

«Шиб, ты узнаешь о себе много нового!»

— Это делает вам честь, Морено. Вы позволите называть вас просто Морено? К сожалению, в наши дни люди предпочитают не заботиться о себе сами, а предоставлять это другим. Они тупы, как пробки.

Шиб согласно кивнул, хотя сам часто ощущал себя пробкой, качающейся на волнах собственных эмоций и непредвиденных жизненных обстоятельств, не способной плыть куда-то самостоятельно.

— Деньги всех поработили, — мрачно добавил священник.

— О, Жослен, вы одержимы идеей равенства, — чуть насмешливо сказала Бабуля. — Вы забываете, что именно наши ценности позволили сделать Францию такой, какой мы ее любим.

— Шлюхой, валяющейся в постелях мультимиллионеров, — проворчал Дюбуа и допил воду.

— Не говорите о том, чего не знаете...

Старая карга! Краешком глаза Шиб заметил, что Клотильда Осмонд допивает очередной бокал белого вина— наверное, десятый по счету— и тут же наливает себе снова. Ее муж наконец оставил в покое Бланш и теперь разглядывал музыкальную аппаратуру Hi-Fi, жуя куриный шашлык с лимоном. Шиб незаметно отступил в сторону буфета, предоставив Дюбуа и Бабуле разбираться друг с другом.

Поколебавшись, Шиб начал незаметно перемещаться в сторону Бланш, по-прежнему стоявшей в амбразуре окна, открытого, несмотря на холод, наступивший с приближением ночи.

Она изредка вздрагивала, скрестив руки на груди и глядя на первые звезды. Шиб тоже поднял глаза к небу. Было гораздо легче вообразить, что эти дрожащие огоньки — человеческие души, а не огромные массы пылающей плазмы.

— Почему вы интересуетесь мной? — спросила Бланш, не поворачивая головы. Ее слова прозвучали резко и холодно.

Почему? Знать бы...

— Я не знаю.

— Вы похожи на стервятника, который питается чужими несчастьями.

— А вы похожи на самовлюбленную богачку, которая считает, что обо всем можно судить по меркам ее закрытого мирка.

— Стервятник, да еще и агрессивный.,.

— Да?.. Это, наверное, от внутренней закомплексованности. Знаете ли, цвет моей кожи...

— Мне очень нравится цвет вашей кожи.

Бланш произнесла это тем тоном, каким обычно просят: «Передайте мне соль, пожалуйста». Носком туфельки она рассеянно вычерчивала круги по полу.

Внезапно ему показалось, что они словно очутились в другом измерении. Как будто их отделяла от остальных тонкая невидимая перегородка. Там, в этом другом измерении, они могли разговаривать языком, понятным им одним.

Прекрати фантазировать, Шиб. Она тобой играет. Она ненормальная, тут ее свекровь права. Но уходить не хотелось. Хотелось обнимать и гладить ее под этим звездным небом, пахнущим лилиями.

— Морено, я совсем забыл вам сказать... Вы ведь интересуетесь Египтом. В среду состоится лекция отца Розье на тему «Аменхотеп четвертый[195] и путь к монотеизму». Отец Розье— один из самых просвещенных наших теологов и неутомимый путешественник. Вы обязательно должны прийти...

... И не забудьте внести пожертвование, которое пойдет на реставрацию какого-нибудь древнего шедевра. Мы не должны оставлять без поддержки наших бедных африканских братьев! Шиб кивнул.

— Я постараюсь.

— В восемь вечера, в образовательном центре на улице Ормо, — добавил Дюбуа. — Бланш знает, где это.

— Мы члены ассоциации «Земля Нила», — спокойно пояснила Бланш.

Сборище святош с семизначными счетами в банках... Ну что ж, посмотрим. Шиб обернулся и увидел, что гости начинают прощаться. Пора было уходить.

— Разрешите откланяться, — сказал он.

Дюбуа, не отходя от Бланш, кивнул.

— Не забудьте, в среду в восемь вечера, — напомнил он.

Бланш даже не обернулась.

Шиб направился к выходу, ничего не видя перед собой, и едва не наткнулся на Андрие, который рассеянно попрощался с ним. Затем он слегка пожал сухую руку Бабули и вышел на улицу с таким чувством, словно сбежал из заколдованного царства. Какой живой показалась ему его «Флорида»! Он уселся на кожаное сиденье и почувствовал, что возвращается в привычный мир. Каждый раз он покидал этот дом, словно спасался бегством.

Но от кого ты хочешь спастись, Шиб?

Глава 7

Гаэль подняла голову, откинула упавшую на глаза прядь волос и убрала печень Элилу в одно из отделений холодильного шкафа.

— На вид ничего необычного, — сказала она.

— А что ты искала?

— Признаки внутренних повреждений, возникших в результате побоев. Если девочка стала жертвой сильного избиения, которое привело к смерти — например, из-за отека мозга, — то мучитель мог предпочесть убить ее и придать преступлению видимость несчастного случая, чтобы не возникло даже мысли о вскрытии. Понимаешь?

— Тебе не кажется, что ты слишком увлеклась? Что, если эта малышка и в самом деле случайно упала с лестницы?

— Послушай, во время стажировки я как раз изучала случаи домашнего насилия и уверяю тебя, это явление распространено гораздо шире, чем обычно думают.

— Пусть так, но это не значит, что все умершие дети погибли именно по этой причине.

— По крайней мере, в случае с девочкой, лишенной невинности в восемь лет, такие подозрения вполне закономерны. Дай-ка мне взглянуть на почки.

— Черт, может, лучше все-таки сходим на пляж?

— Перестань брюзжать, а то ты похож на дядю Тома.

— Смейся, смейся, — проворчал Шиб.

— Как ты думаешь, в старости я буду такой же? — спросила Гаэль.

— Хочешь сказать, такой же обаятельной и хорошо воспитанной? Думаю, у тебя никаких шансов.

Гаэль рассмеялась, погружая скальпель в замороженную почку.

Вытянувшись на песке, Шиб наблюдал, как Гаэль рассекает воду плавным, но уверенным кролем. Сам он быстро замерз в слишком холодной воде. Дети играли во фрисби, собака писала на вывернутый корень дерева, поваленного последней бурей.

Осмотр остальных внутренних органов не показал ничего особенного. Маленькая Элилу, кажется, была совершенно здорова. Гаэль, правда, собиралась сделать некоторые анализы у себя на факультете, но... Шиб колебался между версиями убийства и несчастного случая. Существовала также возможность изнасилования, после которого она упала (или была сброшена) с лестницы. Может быть, ее братья и сестры что-то знают? Как бы их расспросить? Они такие высокомерные, самоуверенные, не очень-то расположены откровенничать со взрослыми... Интересно, будут ли они на лекции, посвященной Египту? Он навел справки и выяснил, что отец Розье — действительно выдающийся ученый-египтолог. Может, стоит пойти?.. А Бланш там будет? Ну разумеется. Ей ведь так необходимо отвлечься, не сидеть в четырех стенах, погруженной в свою скорбь... «Вам нужно переключаться, Бланш, нужно заняться чем-то...», «К тому же там будет этот черномазый, он вас развлечет...» Гаэль наконец вышла из воды.

— Бр-р, у меня вся кровь застыла в жилах! Она принялась энергично растираться полотенцем, потом улеглась на песок.

— Что будем делать вечером? — спросила она. — Если ты свободен, конечно...

О да, он был свободен— как ветер, как сквозняк меж двух дверей.

— Может, пойдем куда-нибудь поесть пиццы? — предложил он.

— Очень оригинально! — фыркнула Гаэль. — Лучше я сама приготовлю ужин.

— Ты умеешь готовить?

— Шиб, дорогой, я умею все. Как героини американских фильмов. Ты будешь пить прохладное шардонне, а я пожарю аппетитные сочные бифштексы, и мы заведем беседу, полную тонких наблюдений и изящных непристойностей...

— Это будет непросто, но я попытаюсь, — отозвался Шиб, закидывая руки за голову.

Бифштексы были сочными и аппетитными, шардонне— прохладным, а разговор— увлекательным. Да и завершился он весьма бурно, сказал себе Щиб, потянувшись к своим джинсам, свисающим с телвизора. Гаэль, лежа между смятых простыней, улыбнулась ему.

— Совсем неплохо для старого перца, — сказала она.

Он швырнул в нее джинсы. Гаэль в ответ высунула язык.

— Умираю от жажды, — заявила она.

— Шампанского или минералки? — спросил Шиб.

— Шампанского, о мой повелитель!

Шиб почти не пил, но сейчас ему вдруг страшно захотелось напиться. Он открыл холодильник. Интересно, что делает Бланш? Спит? Или ворочается с боку на бок, вцепившись руками в простыни? Или пытается молиться — чтобы перестать думать, чтобы больше не слышать душераздирающих криков своей дочери, чьи губы теперь склеены специальным клеем?

Он откупорил бутылку «Поммери» и протянул Гаэль бокал с пузырящейся жидкостью. Какое счастье, что можно напиваться, не беспокоясь о том, что тебя увидит муж или свекровь, не отдавая никому отчета!

— О чем ты думаешь? — спросила Гаэль.

— Ни о чем. В моем возрасте не думают, а просто существуют.

— Знаешь, у моего брата есть приятель, который работает в полиции нравов...

— Я не собираюсь впутывать тебя в это дело.

— Было бы неплохо узнать, нет ли в их картотеке кого-то из родственников или соседей малышки.

Шиб вздохнул. Эта история принимала поистине ужасающие размеры.

— Да, это действительно не помешало бы, — словно со стороны услышал он свой голос.

Снова поднялся пронизывающий восточный ветер, и по небу поползли тяжелые черные тучи. Шиб еще раз проверил адрес. Культурный центр «Кедр», улица Ормо, 1027, по направлению к Кабри. Старая часть города, здания, выкрашенные в охряный и розовый цвета... Город Ароматов. Шиб не любил Грасс, несмотря на одряхлевшую красоту этого квартала. Ему казалось, что он здесь задыхается. Слишком далеко от моря. Слишком замкнутое, концентрическое пространство. Он слегка прибавил скорость. Бланш сказала: «Первый поворот направо после автозаправки». Бланш... Он позвонил ей, чтобы узнать точный адрес. За прошедшие два дня он не имел от нее никаких известий, и они показались ему вечностью, но, услышав ее голос, ощутил, что она все это время была рядом с ним. «Так вы пойдете?»— спросила она. Шиб почувствовал себя смущенным. Возможно, он слишком навязчив. «Еще не знаю», — ответил он. И вдруг услышал: «Приходите...» И вслед за этим: «Да-да, я сейчас... Извините». В трубке раздались короткие гудки.

Не послышалось ли ему это «Приходите»? Почему она так сказала? Почему больше ничего не добавила и тут же повесила трубку? И где эта чертова автозаправка? Не пропустил ли он нужную развилку?

Наконец он увидел старый бензозаливочный аппарат с двумя свернутыми шлангами и типа в каскетке, словно выпрыгнувшего в сегодняшний день из сороковых годов, и резко свернул направо. Что за дурацкая идея— устроить культурный центр в таком месте! Культурный центр для порочных богачей.

Хотя не обязательно порочных... в том случае, если сведения, раздобытые Гаэль, верны.

Приятель ее брата из полиции нравов охотно согласился поворошить досье в обмен на обед с ней, но не нашел сведений ни об отце Дюбуа, ни о чете Андрие, ни об одном из их друзей.

— По крайней мере, теперь мы это точно знаем, — сказала Гаэль, позвонив ему.

— Как прошел обед? — спросил Шиб.

— Отлично. Мы посидели в «Ундине», на набережной, а потом поехали к нему домой и забили пару косячков.

Шиб почувствовал легкий укол ревности. Хотя с какой стати ему ревновать эту девчонку? Он в нее даже не влюблен!

— Почему ты не спрашиваешь, переспала ли я с ним?

— Почему я должен об этом спрашивать? Ты свободна.

— Ты и вправду экземпляр шестьдесят восьмого года выпуска!

— В шестьдесят восьмом мне было уже девять лет, крошка!

— Свободная любовь и все такое... Хотя мне трудно представить тебя с длинными патлами и в цветастой рубашке.

— Я всегда носил костюмы и старомодные очки.

— Мы действительно переспали, — помолчав, сказала Гаэль, — но это было не бог весть что... Вообще-то я довольно плохо соображала, что происходит.

— Надеюсь, в следующий раз будешь вести себя как взрослая девочка.

— Ладно, мне пора закругляться, через пять минут лекция.

Интересно, как он хоть выглядит, этот любитель травки из полиции нравов? Верзила в кожаной куртке и кроссовках «Найк»? Во времена его молодости ни одна девушка не стала бы спать с полицейским!

Шиб остановил машину рядом с культурным центром, возвышавшимся за живой изгородью мимоз. Большое современное здание из стекла и бетона. Цветущие лавровые деревья, агавы, пальма... На парковочной площадке штук двадцать автомобилей. Ну что ж, вперед!

Лекция должна была проходить в небольшом кинозале примерно на сто мест. Темно-синие стены, красный занавес, кресла, обтянутые синим бархатом, большие звуковые колонки по обе стороны экрана, диапроектор, установленный на краю сцены, рядом с микрофоном.

Зал был заполнен уже наполовину. Шиб нарочно вошел в последнюю минуту, чтобы избежать встречи с Бланш до начала лекции. Он сел с краю, в последнем ряду, около выхода. Во втором ряду он заметил Бабулю с Шарлем и Луи-Мари, а недалеко от себя— Лабаррьеров. Отец Дюбуа стоя разговаривал с каким-то морщинистым человеком в сутане. Очевидно, это и есть отец Розье. Ни Жан-Юга, ни Бланш не было видно. На него накатило разочарование.

— Почему вы прячетесь тут, в темноте?

Шиб чуть не подпрыгнул. Бланш стояла рядом с ним, обмахиваясь программкой.

— Мне легче спрятаться в темноте, чем любому другому. (О, чудо— ее губы слегка раздвинулись в улыбке.) Я не вижу вашего мужа, — непринужденно добавил он.

— Ему пришлось срочно уехать в Брюссель по делам. Увидимся после. — Бланш спустилась во второй ряд и села рядом с Бабулей. Через минуту та обернулась и слегка помахала Шибу рукой.

Отец Розье был знатоком своего предмета, но Шибу все никак не удавалось сосредоточить внимание на лекции. Его мысли бесцельно блуждали вокруг кладбищ, усыпанных цветами.

Наконец раздались аплодисменты, и оратор, забрав диапроектор, спустился со сцены. Что теперь делать? Уехать? Или присоединиться к группке людей, обступивших путешественника, и поучаствовать в дискуссии?

— Здесь есть небольшой буфет. В фойе, — сказал, неслышно подойдя, Дюбуа, словно подслушав его мысли. — Вам понравилась лекция?

— Да, очень интересно. Ваш коллега— настоящий специалист.

Разговаривая, они вышли из зала и направились в фойе. В буфете оказались кока-кола, апельсиновый сок и красное вино. На закуску— орешки, оливки, бутерброды. Обычный набор. За стойкой стоял прыщеватый юнец.

— Все в порядке, Ромен? — спросил его Дюбуа.

— Да, все в порядке, спасибо.

— Ромен — один из наших подопечных, — негромко пояснил Дюбуа Шибу. — Из неблагополучной семьи.

— Вы воспитатель? — спросил Шиб.

— Нет, но мы постоянно оказываем духовную поддержку тем, кто в ней нуждается. Раз в месяц я устраиваю благотворительные вечера.

— Вы много путешествуете?

— Да, довольно много. Нести людям истину Господню — для меня это не пустые слова.

Они стояли недалеко от Бланш, которая рассеянно потягивала из бокала красное вино. Шиб заказал себе то же самое, отец Дюбуа — кока-колу. Юный Ромен проворно орудовал за стойкой. Лабаррьеры затеяли разговор с Бланш, Бабуля подошла поздороваться с Шибом и Дюбуа.

— Они нашли свою собаку? — спросил у нее Дюбуа, кивая в сторону Лабаррьеров, и, заметив вопросительный взгляд Шиба, пояснил: — Их терьер пропал три дня назад.

Бабуля поджала губы, потом вполголоса ответила:

— Его нашли висящим на суку. Бедный песик! Ноэми думает, что он погнался за кошкой— он их просто не выносил, — соскользнул с дерева, зацепился ошейником и задохнулся.

— Я думаю, лучше не говорить об этом Бланш и детям, — заметил Дюбуа.

— Да, конечно, — ответила Бабуля, отходя от них. Дюбуа тоже ушел, чтобы поговорить с двумя пожилыми дамами. Те начали рыться в сумочках, розье продолжал беседовать с группой увлеченных слушателей, к которой присоединились Лабаррьеры и Бабуля. Шиб приблизился к Бланш.

— Вам удалось хоть немного отдохнуть? — спросил он.

Да уж, хорошее начало для разговора!

— Мне сейчас не до отдыха, месье Морено, — холодно заметила Бланш.

— Простите, что побеспокоил. До свиданья.

— Наверняка вы так легко не сдаетесь, когда нужно получить чек.

— Наверняка вы не разговариваете таким тоном, когда надо кому-то поплакаться в жилетку.

— Все в порядке, мам?

На них в упор смотрел Луи-Мари — он был почти одного роста с Шибом. Синий блейзер и джинсы— семейная униформа.

— Да, дорогой.

— Хочешь апельсинового сока? — спросил он, протягивая ей бокал.

— Да, спасибо. А ты ничего не выпьешь?

— Да нет... А вы были в Египте? — спросил он у Шиба.

— Да, много раз. Это удивительная страна.

— А мумии видели?

— Хм... да. В Каирском музее. Бланш слегка побледнела.

— Вообще это довольно странно— смотреть на мертвецов как на произведения искусства...

Этот малый издевается или совсем рехнулся?

— Больше всего мне понравился круиз но Нилу, — поспешно сказал Шиб, чтобы сменить тему.

— А крокодилы там водятся?

— Да, кое-где. Так что купаться не советуют.

— Я однажды видел по телевизору передачу об акулах, которые нападают на людей.

Надо скорее сворачивать этот разговор, пока речь не зашла о вампирах или зомби!

— Извините, я скоро вернусь, — сказал Шиб и направился в сторону туалетов. Пусть лучше думают, что он страдает недержанием.

Выйдя из туалета, он увидел, что Шарль о чем-то разговаривает с юным Роменом, а тот покраснел до ушей. В чем дело? Потом Шарль с безразличным видом зачерпнул еще горсть орешков, а Ромен принялся нервно переставлять бутылки. Может, речь о наркотиках? Он представил себе Шарля, который каждый вечер ширяется героином, покуда Луи-Мари в сотый раз перечитывает «Королеву проклятых»...[196]

Как раз в этот момент Луи-Мари подошел к Шарлю, прошептал что-то ему на ухо, лицо старшего брата исказилось, он схватил младшего за запястье и прошипел несколько слов в ответ. Шиб прочел по губам: «Мешок с дерьмом!»

Ну и семейка!

Луи-Мари вырвал руку и усмехнулся с недобрым видом. Ромен исподтишка наблюдал за братьми. Больше никто ничего не заметил— стычка длилась не дольше двух минут. Оба мальчика подошли к взрослым со спокойными и безразличными лицами. Только тут Шиб внезапно заметил, что Бланш исчезла.

— Мама вышла подышать воздухом, — бросил ему Луи-Мари, проходя мимо.

— Понятно. Мне нужно возвращаться. У меня работа.

— Да? И кто на этот раз?

— Доберман, из которого хозяин захотел сделать чучело, — объяснил Шиб, слегка смутившись.

Глаза мальчишки расширились.

— Класс! Вы смотрели фильм «Доберман»?

— Нет.

— И я нет. Папа не разрешил. Его послушать, так можно смотреть одни диснеевские мультяшки. В лицее все ребята видели этот фильм!

— А Шарль?

— Шарль такое не смотрит. Он любит интеллектуальные фильмы. И диснеевские мультяшки, — добавил Луи-Мари, улыбаясь.

— Вы хорошо с ним ладите? — спросил Шиб.

— Да, а что?

— Мне показалось, вы совсем недавно ссорились.

— А, это... Я просто не люблю, когда Шарль при всех клеится к парням, вот и все.

— Что?!

— Шарль педик, — объяснил Луи-Мари. — Вы не знали?

— Ты что, шутишь?

— Нет. Вас это так шокирует?

— Нет, я просто удивлен... А ваши родители в курсе?

— Папа однажды застал его с Коста, садовником. Но маме он ничего не сказал. Вы тоже не проболтайтесь.

— Если твоя мама ничего не знает, не нужно было и мне об этом говорить.

— Я вам доверяю.

— Ты меня совсем не знаешь.

— Я редко ошибаюсь в людях. Правда, Шарль? — добавил Луи-Мари, повернувшись к подошедшему брату,

Шарль перевел серьезный, почти взрослый взгляд с Луи-Мари на Шиба.

— О чем вы говорили? — спросил он.

— О маме, — ответил Луи-Мари, удаляясь.

— Не слушайте его, — сказал Шарль. — Он все время что-то выдумывает.

Да, попробуй разберись...

— А тебя не беспокоит, что он выдумывает довольно опасные вещи? И что они могут дойти до вашей мамы?

— Через вас, например? — надменно спросил Шарль, разглядывая его в упор.

— Например, — подтвердил Шиб, выдержав взгляд.

Подросток презрительно усмехнулся.

— Вы же влюблены в маму. И не захотите причинять ей боль.

Шиб чуть не поперхнулся бутербродом. —Кто тебе сказал? Такую чепуху?

— Все мужчины в нее влюблены.

— Это смешно. Ты говоришь как ребенок.

— Я и есть ребенок, месье Морено. Ивы влюблены в маму, даже если сами еще этого не знаете.

— Я вижу, вы спорите? — спросила Бабуля, подходя к ним, и слегка похлопала Шарля по руке. Шиб натянуто улыбнулся:

— Извините, мне нужно ехать, у меня назначена встреча... Но лекция была очень интересной.

— Я скажу Дюбуа, чтобы предупредил вас о следующей.

— Очень мило с вашей стороны.

Он протянул ей руку, которую она энергично пожала, потом слегка похлопал Шарля по плечу.

— Как-нибудь увидимся.

Шиб издалека помахал Дюбуа и быстро сбежал по лестнице к выходу. Голова у него шла кругом от всего услышанного.

Бланш сидела на капоте его «Флориды» и курила. С каких это пор она курит? Он еще ни разу не видел ее с сигаретой.

Он приблизился, не зная, что сказать.

— Простите, это моя машина...

— Я знаю. Не бойтесь, я ей ничего не сделала.

— Вам не холодно?

— Кажется, нет.

— У вас такой вид, как будто вы замерзли. Бланш бросила окурок на бетонную дорожку, соскользнула с капота и оправила кремовое льняное платье. Она была так близко... Шиб слегка коснулся ее обнаженной руки с ощущением, что совершает смертный грех.

— Вы и вправду замерзли.

— По правде говоря, мне наплевать.

— Мне тоже, — отозвался Шиб.

Бланш подняла голову. Его рука по-прежнему лежала на ее предплечье. Слишком долго для обычного дружеского жеста. Но Бланш не пыталась отстраниться, Она посмотрела ему в глаза, не говоря ни слова. Шиб опустил руку, и она скользнула вниз, вдоль бедра Бланш,

— Мам!

Это был Шарль, который стоял на пороге у входа и вглядывался в темноту. Бланш вздохнула.

— Я здесь! — крикнула она. — Сейчас приду.

— Хорошо, — ответил Шарль, оставаясь на пороге и глядя в их сторону.

— До свидания, Бланш, — негромко сказал Шиб. — Берегите себя. Даже если вам на это наплевать.

— Я бы хотела увидеть вас снова. Он не ослышался?

Шиб застыл на месте, с идиотским видом глядя на нее.

— Я бы хотела... посетить вашу... мастерскую.

— Нет,

— Пожалуйста.

— Это не лучшая мысль.

— Прошу вас. Я бы хотела увидеть вас... за работой.

— Нет, — повторил Шиб, покачав головой.

— Значит, вы бросаете меня на произвол судьбы? Я и так едва держусь. И вы это знаете.

— Я не бросаю вас, я хочу вам помочь. Но только не так.

— Нет, так. Я вас очень прошу. Всего один раз.

— Черт, вы не оставляете мне выбора!

Завтра в одиннадцать утра.

— Но я...

— Это единственное время, когда я свободна.

И, не дожидаясь ответа, она торопливо направилась в сторону здания, где Шарль в нетерпении постукивал ногой по ступеньке.

Бланш у него дома, завтра, в одиннадцать часов! Хоть бы этот педик Шарль ничего не услышал! «Шарль педик. Папа застал его с Коста, садовником». Но насколько можно доверять россказням Луи-Мари? Подростки часто фантазируют... А может быть, Элилу узнала тайну Шарля и пригрозила обо всем рассказать матери? Но зачем ее убивать, если отец тоже в курсе? Или, может, Андрие решил, что тот случай был незначительным эпизодом в жизни Шарля, а Элилу знала, что страсть настоящая? Возможно, она застала его с кем-то еще... Например, с Шассиньолем или Лабаррьером... С кем-то, кто так боялся разоблачения, что предпочел убить малышку. Да, но при чем здесь изнасилование? Может ли один человек одновременно быть любителем малолетних девочек и гомосексуалистом-убийцей?

А Бланш, которая захотела его увидеть, которая позволила ему держать руку на ее руке так долго, — что ей на самом деле от него нужно?

И опять Шарль, спокойно заявляющий ему: «Вы влюблены в маму...» Какая глупость! Если бы он был влюблен, то отдавал бы себе в этом отчет, разве нет?

Что ж, он отдает себе в этом отчет. Он влюблен в Бланш. О'кэй, это наконец произнесено. Да, он влюблен в эту ненормальную избалованную богачку. И что теперь делать? Наставлять рога Андрие, чтобы тот, узнав об этом, нанял русского киллера, который заживо сдерет кожу с обоих? Да какое там— он даже не сможет спать с ней, она так его накрутила, что у него ничего не получится... И потом, с какой стати ему спать с женщиной, которая для него ничего не значит?

О, господи, Гаэль, кажется, тоже собиралась приехать завтра... Или нет, у нее лекции... На всякий случай надо посмотреть, нет ли от нее сообщения на мобильнике.

Интермеццо 2

Негритосова шлюха!

«Ах, ах, ах!»

Сучьи глаза!

Я тебя ненавижу!

Птичка на ветке

Успела сказать: «Чик-чирик»,

Я голову ей проломил,

На куски разорвал

И сожрал.

Сырое мясо застряло в зубах...

Однажды, как зверь,

Я разорву тебя в клочья

И твоих шлюшек-дочек.

Скоро, поверь...

Глава 8

Семь часов утра. Шиб стоял на кухне, босиком, прижавшись лбом к стеклу. Его измучила бессонница. Заснуть так и не удалось. Веки, казалось, весили по тонне каждое. Снаружи бушевало море, исхлестанное проливным дождем. На гребнях волн поднимались вспененные завитки. Ветер гнал темно-серые облака, словно гаучо стадо овец. Старый деревянный понтонный мост захлестывали потоки пены. Шиб представил себе моряков в желтых прорезиненных плащах, рыболовные траулеры, швыряемые из стороны в сторону жестокой качкой, волны в человеческий рост... «Человек за бортом!», «Пробоина с правого борта!» — сколько фильмов об этом снято, сколько книг написано, сколько людей поглотила разбушевавшаяся пучина...

Он отошел от окна, подальше от режущего глаза дневного света, выпил грейпфрутового сока, почесал грудь. Надо пожарить яичницу и сварить кофе. Это его немного взбодрит.

Ему хотелось остановить время. Пусть навсегда останется это бледно-серое утро с тусклой штриховкой дождя... Ему было страшно.

Зазвонил телефон. Шиб вздрогнул. Направившись к аппарату, зацепился ногой о ножку стула и чуть не упал.

— Черт... Алло!

— О, ты с утра в хорошем настроении!

— Грег! Что тебе понадобилось в такую рань?

— Мне нужна твоя тачка.

— Это еще зачем?

— Моя в гараже, а мне нужно съездить повидать Айшу.

— Прямо сейчас?

— Вот именно. Мамаша собирается в город за покупками, а дети у старухи. Самый подходящий момент.

— А кухарка?

— Когда мелкоты нет дома, она не приходит.

— А садовник?

— Он у соседей. Кто тебя еще интересует? Трубочист? Я за него.

— Ладно. У тебя сохранился дубликат ключей?

— Само собой.

— Машина у меня перед домом. Но ко мне не заходи, я буду работать.

— Ты сама любезность. Тачку верну к трем часам. Давай, до скорого.

«Это единственное время, когда я свободна». Дети у Бабули, дома нет ни мужа, ни садовника, ни кухарки— только Айша, жаждущая остаться наедине с Грегом-трубочистом. Он обещал вернуть машину к трем часам... Значит, мадам Андрие не собирается обедать дома... А где она собирается обедать? В уютном домашнем морге месье Морено?

«У меня есть отличная вырезка из добермана. Уверен, вам понравится».

Ладно, нужно и вправду заняться доберманом, чтобы закончить работу вовремя. Хозяин пса, почтальон на пенсии, хотел как можно скорее получить своего любимца обратно. «Мой бедный Тарзан! Его отравили, какая гнусность! Такое чудесное животное... Люди невероятно жестоки...»

Тарзан с остекленевшими глазами лежал на боку. Великолепный экземпляр, явно породистый... Длинные острые пожелтевшие клыки... Ошейник с медалью лежал рядом. Тарзану предстояло занять почетное место в двухкомнатной квартирке своего хозяина, с которым он был почти одного роста. Странно, должно быть, сидеть в гостиной, смотреть телевизор и есть равиоли в компании с чучелом огромного добермана...

Собака ощутимо воняла. Нужно было срочно ее выпотрошить. Шиб сделал скальпелем надрезы внизу живота и вдоль лап, осторожно снял шкуру и отложил ее в сторону. Затем удалил с костей мясо вплоть до мельчайших частичек и укрепил на скелете резиновый манекен, который изготовил раньше. Теперь предстояло натянуть на него шкуру, тщательно выскобленную изнутри и обработанную химическими препаратами.

По сути, это была гораздо более долгая и трудоемкая работа, чем та, которую он проделывал над телами людей. Но последние, за исключением редких случаев, не предназначались для всеобщего обозрения...

В 10.30. Шиб отложил инструменты и бросил испачканные перчатки в мусорное ведро. Нужно принять душ и переодеться.

В 10.55 он стоял посреди комнаты с чучелами, одетый в черные брюки и белую рубашку с серым галстуком. Настоящий мормон[197]. Он начал расхаживать туда-сюда по комнате. Машинально погладил по голове чучело лисы, слегка щелкнул пальцем по совиному клюву, сдул воображаемую пылинку с рыбы-меч. Может быть, пригласить Бланш пообедать в каком-нибудь тихом спокойном месте? Как насчет кладбища, Шиб?

А если она передумала и не придет? Если ей вдруг расхотелось смотреть на твои мертвые творения? Или расхотелось видеться с тобой? На черта вообще ты ей сдался? Или она села за руль, наглотавшись успокоительного, утратила реакцию, не вписалась в поворот и...

В этот момент раздался звонок в дверь.

Бланш стояла перед ним, безвольно свесив руки вдоль тела — с кожаной сумочкой на плече, в бежевом костюме классического покроя и кремовой блузке. Под глазами залегли круги, волосы влажные от дождя.

— Что-нибудь выпьете? — спросил Шиб. — Кока-колу, «Сюз»?

— Стакан воды, пожалуйста.

Он отправился на кухню. Бланш принялась разглядывать чучела животных.

— У них есть имена? — спросила она, когда он вернулся.

— Конечно. Вот Рокки, а это Гера. Держите. — Он протянул ей стакан. — Вы долго добирались?

— Что? — рассеянно переспросила Бланш.

— У вас не было с собой зонта?

— А разве идет дождь?

Шиб невольно посмотрел в сторону окна, которое заливали струи дождя. Бланш проследила за его взглядом.

— Ах да!

Стакан в ее руке задрожал.

— Садитесь, — предложил Шиб.

Бланш осмотрелась вокруг, села на черный кожаный диван и отпила глоток воды.

— Дети сейчас у Бабули, — сказала она.

Шиб чуть было не ответил: «Я знаю», но в последний момент спохватился.

— Вы хоть немного поспали? — спросил он.

— Немного. Как раз достаточно для того, чтобы насмотреться кошмаров. Вам снятся кошмары? У меня такое ощущение, что у других людей их не бывает.

— Нет, мне тоже иногда снятся.

— А какие именно?

— Ну, самые банальные: я опаздываю в школу, с меня сваливаются штаны посреди улицы...

— Ах, это... Нет, я говорю о настоящих кошмарах. Когда просыпаешься в холодном поту, не можешь дышать, сердце заходится— Кажется, что умрешь, если это продлится еще хотя бы минуту...

— Но ведь Кордье дает вам какое-то снотворное...

— Не слишком сильное. Он не хочет, чтобы я отупела. Он желает мне добра — как и все остальные...

— Мне, например, иногда хочется надавать вам пощечин.

— Давайте, не стесняйтесь. Мне это нравится. Шиб оцепенел от изумления. Она что, шутит?

Но у Бланш был совершенно серьезный вид. Она сидела, положив ногу на ногу, пила воду и спокойно разглядывала его. Еще и мазохистка в придачу... Он допил кока-колу и поставил стакан на стол.

— Ваш муж знает, что вы здесь?

— Нет. Вы собираетесь ему рассказать?

— Нет. Зачем вы приехали?

— Я же вам сказала. Посмотреть на ваши экспонаты.

— Как видите, зрелище почти тошнотворное. Ничего романтичного.

— Во мне тоже нет ничего романтического. Внешность обманчива, так что...

— Ну конечно, вы суровая, прямая, решительная...

— Я сумасшедшая. Это немножко другое, но романтика тут ни при чем.

— Вы рассказывали Дюбуа, что любите, когда другие вас унижают?

Бланш поднялась и спросила, показывая на белую лакированную дверь с табличкой «Вход воспрещен»:

— Это там?

Шиб тоже встал и, стараясь не коснуться ее, прошел вперед, распахнул дверь.

Тарзан лежал на столе, укрытый простыней. В мойке поблескивали хирургические инструменты. Пахло кровью, химикатами и тухлым мясом. Из-за включенного кондиционера было холодно. Бланш, очень бледная, шагнула вперед.

— Это та самая собака, над которой вы собирались работать?

Шиб откинул простыню, обнажив лежавшую на столе распластанную собаку, похожую на прикроватный коврик, с разинутой пастью, отвислыми губами и стеклянными глазами.

Глаза у Бланш расширились, она поднесла руку ко рту и потеряла сознание.

Шиб увидел, что она согнулась, зашаталась и, закатив глаза, оседает на пол, словно тряпичная кукла. Он успел подхватить ее за секунду до того, как она рухнула. Отличные рефлексы, старина!

Ее бесчувственное тело крепко прижималось к нему. Он, даже не нагибаясь, чуть наклонил голову и коснулся губами ее слегка приоткрытых губ. Прикосновение ее груди было нежным и мягким. Никаких неуместных действий, Шиб! Но было слишком поздно. Смущенный, он осторожно положил ее иа кафельный пол, принес стакан холодной воды и влил немного ей в рот.

Бланш сделала глоток, закашлялась и резко села, недоуменно моргая глазами.

— Вы потеряли сознание, — объяснил Шиб. — Вот, держите, выпейте еще глоток.

Бланш поморгала, потом отпила воды. Шиб осторожно поддерживал ей голову.

— Дышите медленно. Вот так. Вам лучше?

— Да. Я, должно быть, кажусь вам смешной?

— Вовсе нет.

— Помогите мне встать.

Шиб легко поднял ее и поставил на ноги. Опираясь на него, она машинально отряхнулась, стараясь не смотреть на труп собаки. С каждым вздохом ее грудь приподнималась, касаясь его плеча. Шиб чуть отступил назад.

— Могу я пригласить вас пообедать?

— Я не слишком голодна.

— Вам будет полезно подкрепиться.

— Как хотите. Где ванная?

— Вон там.

Когда за ней закрылась дверь, Шиб почувствовал, что может вздохнуть свободно. Эта женщина вызвала у него самый настоящий стресс. Она действительно любит, когда ей дают пощечины? Надевают наручники, хлещут кнутом? А тут же, рядом, Шассиньоль трахает Шарля, а Лабаррьер насилует Элилу... Свингеры-садомазопедофилы? Бред... Настоящий бред.

Бланш вышла из ванной аккуратно причесанная. Куда бы отвезти ее пообедать? Шиб вспомнил об одном пляжном ресторанчике: спокойное место с хорошей кухней. Не слишком шикарное, но...

Дождь неистово хлестал в стекла. Волны разбивались о песок в трех метрах от них. Казалось, что они на корабле. Было немного сумрачно, но от этого становилось уютно. Посетителей было совсем мало. Пожилая пара с йоркширским терьером, который отзывался на кличку Филомена и постоянно выпрашивал еду. Еще одна пара, помоложе, лет пятидесяти— женщина с крашенными в темно-рыжий цвет волосами, мужчина в полосатой рубашке, который говорил что-то о балансах и расходных счетах. Трое велосипедистов оживленно болтали между собой. Их машины стояли тут же, прислоненные к стене.

Подошел хозяин с белой салфеткой через плечо.

— Ну и погодка! Закажете аперитив?

— «Сюз», пожалуйста.

— И пива, — сказал Шиб.

— Сию минуту.

В ожидании заказа они некоторое время сидели молча, слушая грохот волн.

Бланш рассеянно пробежала глазами меню и отложила его.

— Когда вы только начинали работать, вас никогда не тошнило? — спросила она.

— В первый раз меня даже вырвало, — признался Шиб. — А потом я научился их любить. Когда появляется нежность, отвращение уходит.

Он отпил глоток пива. Бланш наполовину опустошила бокал «Сюз». Хозяин снова подошел к ним. Шиб заказал карпаччо из рыбы-меч, Бланш— жареного морского окуня. «Без соуса, пожалуйста». Бутылка мюскаде. Минеральная вода.

Шиб рассеянно крошил в пальцах кусочек хлеба, потом отложил его. Ветер усилился. Временами от его порывов дрожали стекла. Завтра весь пляж будет покрыт водорослями.

Хозяин вернулся с напитками. Мюскаде оказалось хорошим. Бланш осушила бокал, и Шиб снова налил ей. Она выпила все до дна. Ему самому пиво тоже слегка ударило в голову— он с самого утра ничего не ел. Что ж, тем лучше. Они оба напьются, и тогда не останется никаких мыслей, никаких вопросов.

Первый раскат грома заставил их вздрогнуть.

— Здорово шарахнуло, — заметил хозяин, ставя на стол тарелки.

Филомена заскулила и уткнулась мордочкой в ногу своего владельца, который вяло пробормотал:

— Ну хватит, хватит, ты уже не маленькая. Бланш повернула к ним голову, потом, механически ковыряя вилкой в тарелке, сказала Шибу:

— Ноэми Лабаррьер, должно быть, скоро позвонит вам. По поводу своей собаки.

— Что? — переспросил Шиб.

— Скотти, их терьер, задохнулся в собственном ошейнике. Должно быть, погнался за кошкой, подпрыгнул и зацепился за сук. Его нашли висящим на дереве.

Шиб вспомнил короткий разговор Дюбуа с Бабулей на эту тему. Значит, кто-то все же рассказал об этом Бланш. Скорее всего, сама Ноэми Лабаррьер.

— Говорят, в городе опасно для животных, но мне кажется, что загородная местность еще хуже. Это уже четвертая собака, погибшая в этом году, — добавила Бланш.

— Да, домашних животных опасно оставлять без присмотра, — согласился Шиб, про себя отмечая, что Бланш ничего не ест.

Она отложила вилку и посмотрела на него:

— Вы верите, что можно любить собаку так же сильно, как ребенка?

— Филомена, перестань капризничать сейчас же! — прикрикнул пожилой мужчина.

— Конечно, — серьезно ответил Шиб. — Я уверен, что можно любить все что угодно— предмет, животное, человека, место, — с одинаковой силой.

— Вы хотите сказать, что важен не объект, а само чувство?

Нет, он ничего не хотел сказать, он хотел есть свое карпаччо и смотреть на нее. Он хотел лежать рядом с ней и слушать дождь. Он хотел, чтобы она чувствовала себя в безопасности. Но для безопасности у нее есть муж, напомнил он себе, и она вовсе не нуждается в негритосике карманного размера.

Высокая волна, более мощная, чем другие, разбилась о каменное основание террасы и забрызгала стекла клочьями пены.

— Надеюсь, у вас прочные стекла? — прокричал один из велосипедистов, обращаясь к хозяину. — Иначе мы скоро будем есть под открытым небом.

— Не беспокойтесь. Сегодня еще ничего. Вот в прошлом ноябре было много разрушений. Две недели ушло на ремонт.

— О, смотрите, лодка! — воскликнула женщина с рыжими волосами, приподнимаясь со стула.

Моторная лодка сорвалась с якорной цепи и, гонимая ветром, двигалась прямиком в их сторону.

— Она сейчас разобьется! — воскликнул один из велосипедистов.

Волны крутили маленькое суденышко из стороны в сторону, то погружая его носом в воду, словно пытаясь утопить, то бесцеремонно выталкивая на поверхность.

— Можно подумать, что над ней нарочно издеваются, — тихо проговорила Бланш, словно услышав его мысли.

Лодка неслась прямо на дамбу, полузатопленная, барахтающаяся между высоких волн. Внезапно она резко поднялась носом кверху, как дрессированная собачка, вставшая на задние лапы. Все притихли. Очередная волна резко подтолкнула ее снизу, и лодка на долю секунды поднялась в воздух и повисла, похожая на странную наклейку на фоне неба, прежде чем обрушиться на дамбу и разбиться вдребезги.

— Твою мать!.. — вполголоса произнес один из велосипедистов.

Хозяин повернулся к нему, чтобы что-то сказать, но не успел он рта раскрыть, как порыв шквального ветра внезапно сорвал часть пластиковой крыши, обрушив на Филомену и ее хозяев поток ледяной воды, отчего те хором завопили.

Шиб спросил себя, действительно ли случайно он оказался в самом центре мини-шторма, разыгравшегося на обычно спокойном пляже, в компании женщины, которая для него была столь же реальной, сколь и призрачной. Не сон ли это? Однако ледяные капли дождя, ударившие ему в лицо, подтвердили, что все происходит на самом деле и лучше поскорее убираться отсюда, пока все здание не обрушилось им на головы.

Он поднялся. Бланш следила за ним с легкой усмешкой на губах.

— Я вижу, вы не любитель приключений.

— Просто я не мазохист. Пойдемте.

Бланш медленно встала, помедлив еще несколько мгновений, но тут ледяной душ хлынул ей на спину сквозь разверзшуюся дыру в крыше.

— Мать твою, когда ж все это кончится! — прорычал хозяин заведения.

Велосипедисты подхватили свои средства передвижения и устремились к выходу. За ними направился пожилой мужчина с Филоменой на руках. Она стучала зубами, словно кастаньетами. Его жена между тем о чем-то спорила с хозяином ресторана.

Бланш обогнула столик и приблизилась к Шибу.

В этот момент он заметил катившуюся к берегу огромную волну— настоящую водяную громаду, словно в фильме-катастрофе.

Он протянул руку к Бланш и крепко ухватил ее под локоть.

Волна полностью закрыла горизонт.

Шиб инстинктивно оттеснил Бланш назад. Она протестующе вскрикнула.

Послышался негромкий треск от удара в стекло. Затем по нему во все стороны побежали трещины, и оно с грохотом обрушилось, разлетевшись на тысячу осколков.

Тяжелая масса пенящейся воды докатилась до их ног, захлестнула, как будто собиралась утащить за собой. Шиб вцепился в металлический дверной косяк.

Но волна вернулась назад, с глухим ворчанием, словно сожалея о неудавшемся намерении. Пол покрылся мокрым песком. Бланш истерически расхохоталась.

— Очень смешно! — зарычал хозяин. — Вот сука! Значит, тебе смешно?

Шиб увлек Бланш за собой к выходу. Она покорно последовала за ним. Она больше не смеялась, а лишь слегка поскуливала.

Водосточные желоба были переполнены, и улицу затопляли потоки воды. Шиб обнял Бланш, прижал ее голову к своей груди. Пытаясь отстраниться, она уперлась руками в его плечи, но вдруг бессильно опустила руки. Дождь лил как из ведра, море глухо рокотало. Шиб поднял Бланш на руки, и она разрыдалась.

Он неловко гладил ее волосы и вздрагивающие плечи. Бланш уткнулась лицом ему в шею, и он почувствовал, как ее дыхание щекочет ему кожу. Он еще крепче прижал ее к себе.

Понемногу рыдания утихли. Какое-то время она тихо всхлипывала, потом отстранилась и подняла голову. Краска на ее лице размазалась. Вокруг глаз были черные круги туши. Промокшая блузка прилипла к коже, облегая грудь, спутанные волосы прилипли ко лбу и щекам... Шиб положил руку ей на затылок, стряхивая воду с волос. Бланш еще немного отступила, раскрыла сумочку, словно ища что-то, потом снова закрыла.

Он взял ее за руку.

— Пойдемте.

Бланш бросила на него недоверчивый, почти враждебный взгляд. Шиб пожал плечами. Она последовала за ним.

— Держите. — Он протянул ей полотенце, взял себе Другое. Бланш вытерла волосы, потом сняла пропитанные водой жакет и блузку и выжала их. У Шиба в ботинках хлюпала вода. Бланш сняла туфли и принялась вытирать ноги.

— Я должна быть дома самое позднее в три часа, — сказала она, не глядя на него. Она смотрела в окно, на мрачное серое небо. Потом положила полотенце на холодильник. Было 13.30.

Не делай этого, Шиб. Не делай этого. Это последняя вещь, которую стоит делать.

Он это сделал.

Он подошел к Бланш, положил руку на ее влажное плечо, привлек к себе. Прижался губами к ее губам, влажным и холодным. Она ответила на поцелуй.

Зачем ты это делаешь, Шиб? Вы ведь не животные... Оставь ее, отпусти, остановись, пока еще не поздно...

Но было ясно, что они уже не остановятся, слившись воедино за стеной дождя, словно желая раствориться друг в друге и навсегда исчезнуть.

14.15.

Бланш лежала на спине, обнаженная и абсолютно неподвижная, вытянув руки вдоль тела, похожая на надгробное изваяние. Рука Шиба почти касалась ее бедра — между ними была лишь складка простыни.

Он встал, натянул трусы и брюки. Бланш принялась тихонько напевать: «Мама, у корабликов есть ножки?»

Шиб вздрогнул. Она не произнесла ни единого слова за все то время, что они занимались любовью. Она была сумасшедшей, и он тоже был безумцем, раз поддался ее безумию...

— Сейчас пятнадцать минут третьего, — сказал он, надевая носки.

Бланш вздохнула, потом медленно села, прикрывая груди ладонями.

Шиб подал ей одежду. Бланш оделась, отвернувшись к стене. Потом сказала:

— Боже, какой у меня ужасный вид! Я зайду в ванную, хорошо?

Он заканчивал повязывать галстук— настоящий образец пятидесятых годов, — когда Бланш вернулась. Она выглядела столь же безукоризненно, как утром— в другой жизни, с которой было покончено раз и навсегда.

Она вынула из сумочки ключи от машины, слегка подбросила их в пальцах с нежно-розовым маникюром.

— Думаете, я шлюха?

«Да нет же, вовсе нет, я сам во всем виноват... Только последний мерзавец мог воспользоваться душевным смятением женщины в трауре...»

— Нет. Я... я ничего не думаю.

Он замолчал, не в силах продолжать. Бланш сжала в руке ключи и направилась к выходу.

— Простите меня, Леонар, — сказала она, обернувшись от порога, — но я не смогу вас любить. Во мне больше не осталось любви.

— Я знаю. Это не важно.

Бланш открыла дверь и вышла. Шиб продолжал смотреть на захлопнувшуюся дверь еще добрых десять минут— на белую дверь с блестящим металлическим замком. Раньше он никогда не замечал, что краска начала кое-где осыпаться.

Глава 9

—... и видел бы ты, какую физиономию скорчил Андрие, когда я вышел из ванной в чем мать родила! Грег ухватил полную пригоршню черных оливок и сделал бармену знак принести новую порцию. Дождь прекратился, и солнце снова показалось в прояснившемся небе. Пахло озоном, влажностью, все казалось чистым, свежевымытым. Шиб сидел рядом с Грегом на террасе «Челси», ощущая легкую головную боль.

— А за каким чертом ты поперся в его ванную? — рассеянно спросил он приятеля.

— Я же тебе говорю: это была ванная, смежная с комнатой Айши, — нетерпеливо ответил Грег. — И вот Андрие стучит в дверь — пару секунд, не больше, — а потом, не дожидаясь ответа, заходит, как к себе домой...

— Так он и был у себя дома, — заметил Шиб, вертя в пальцах оливку.

— Не важно! Штука в том, что он не собирался возвращаться до вечера — и вдруг заявляется в два часа дня! Как будто собирался устроить жене сюрприз. Знаем мы такие сюрпризы! Хорошо хоть Айша уже оделась — мы успели немножко поиграть «в доктора». Андрие поджал губы и спросил: «Кто этот человек, Айша?»

Грег остановился, отхлебнул пива и свистнул проходящей мимо девице в коротких плотно облегающих шортиках. Та, не оборачиваясь, показала ему средний палец.

— Люблю девушек с характером, — заметил Грег, зевая. — Так на чем я остановился?

— Андрие спросил: «Кто этот человек?»

— А, да! Айша отвечает: «Это мой жених, месье». Он говорит: «Вы могли бы пойти в отель». Она тут же начинает мести хвостом: «Я не думала, что вы вернетесь так рано... Иначе я бы никогда не позволила себе... Мне очень жаль...» — Слова Айши Грег произносил фальшиво-манерным голоском. — Короче говоря, она его улестила до такой степени, что он уже готов был извиниться, что побеспокоил нас. Все, что он хотел узнать — куда подевалась его женушка?

Шиб почувствовал неприятный холодок в желудке.

Грег откинулся на спинку стула, похрустел пальцами.

— Хочешь чего-нибудь выпить? Я умираю от жажды.

— Нет, спасибо. И что потом?

— Потом? Ничего. Он ушел, я оделся и собрался уезжать, а тут как раз объявилась мадам Андрие.

— И что он ей сказал? — спросил Шиб, не отрывая глаз от своей оливки.

— Кажется, спросил: «Ты ездила за покупками?» Что-то в этом роде. Потом: «И что же ты купила?» Она не ответила, вместо этого спросила: «А почему ты так рано вернулся? »— «Я хотел тебя увидеть». В общем, просто телесериал. Я думаю, уж не наставляет ли она ему рога?

Оливка выскользнула из пальцев Шиба и скатилась на блестящий влажный тротуар.

— И знаешь что, — продолжал Грег с набитым ртом, — мне кажется, Андрие думает то нее самое. По ней было заметно, что у нее совесть нечиста. У него тоже был не слишком приветливый вид. Судя по всему, ему бы хотелось держать ее на коротком поводке.

Шиб представил себе Бланш на четвереньках, в ошейнике и на поводке, и поежился от отвращения.

— Я надеюсь, у Айши не будет проблем, — сказал он.

— Да нет, она уже сказала мне, что все в порядке. Она им очень нужна — из-за такой оравы детей, да и вообще... Черт, слушай, она мне показала ту малышку в стеклянном гробу... Просто страхота, меня чуть не вырвало! Как вспомню, дрожь пробирает.

Он показал свою мускулистую руку со вставшими дыбом светлыми волосками.

— Хуже, чем в фильмах ужасов. Такое ощущение, что вокруг притаились маньяки-убийцы с циркулярными пилами... Надо окончательно свихнуться, чтобы придумать такое.

— Забальзамировать ребенка, ты имеешь в виду?

— Одно это уже мерзость... но — выставить тело под стеклянным колпаком, как будто это какая-то экзотическая дрянь, вроде того паука в стеклянном шаре, которого мать привезла из Мексики... Тоже мне, сувенирчик...

Грег замолчал, допил пиво. Он выглядел помрачневшим. Шиб отпил маленький глоток мартини. Внутри у него все сжималось от нараставшей тревоги. Если Андрие что-то заподозрил... Но у него, должно быть, достаточно других забот, чтобы чересчур зацикливаться на возможной неверности жены. Он прежде всего безутешный отец, потерявший уже второго ребенка, десять лет спустя после смерти сына. Чересчур высокая смертность для такой благополучной на вид семьи... Здесь что-то не так. По меньшей мере странно и то, что Бланш затевает роман с человеком, бальзамировавшим тело ее дочери, всего через две недели после знакомства с ним... Что это — результат сильного душевного потрясения или постоянной психической нестабильности? Что скрывается за респектабельной внешностью семейства Андрие? Мальчишка-гомик, двое погибших детей, мать-нимфоманка...

—... кстати, это сущая правда: тот докторишка, Кордье, действительно влюблен в Айшу. Просто умора! — сказал Грег, принимаясь за очередной бокал с пивом.

— Что?

— Да ты слушаешь или нет, мать твою! Кордье приезжал сегодня около полудня. Он позвонил, но ему, естественно, не открыли. Как тебе это: приезжает именно в то время, когда Айша дома одна. Трезвонил, как ненормальный. Потом все-таки уехал, с кислой рожей.

— Должно быть, он увидел «Флориду» у ворот. Он знает, что это моя машина.

— Черт! Он теперь подумает, что это ты трахаешься с его пассией! Он точно тебя возненавидит!

Шиб внезапно понял, что и Андрие, конечно же, видел его машину. Он, несомненно, догадался, что Грег— приятель этого обходительного месье Морено. А что, если месье Морено— такой же сладострастник, как его друг? Может быть, они уже поделили женщин в доме? Блондин— для брюнетки, брюнет— для блондинки... Неоконченная пьеса для механического совокупления... Хотя нет, с чего бы Андрие думать о таких вещах?

Зазвонил мобильник. Шиб вытащил его из кармана. Ему не хотелось ни с кем разговаривать, но аппарат требовательно попискивал и мигал красным огоньком.

— Алло?

— Месье Морено?

— Да, это я.

— Это Ноэми Лабаррьер. Мы с вами встречались... на церемонии...

— Да, я помню.

— Мне понадобятся ваши услуги. Наш песик, Скотти, погиб. Я хотела бы...

— Может быть, мы встретимся, чтобы все обсудить? — перебил ее Шиб.

Грег скорчил ему гримасу и демонстративно закатил глаза к небу. Шиб отвернулся.

— Ну что ж... — нерешительно сказала Ноэми. — Я сейчас в городе, и...

— Например, в шесть часов в «Мажестике»?

— Отлично, До скорого.

— Да, хорошо ты научился с ними разговаривать! — одобрил Грег. — Еще одна твоя курочка?

— Нет, это женщина, которая хочет, чтобы из ее собаки сделали чучело.

— После моей смерти обязательно забальзамируй мой член и передай его в Музей Человека, — заявил Грег, рассматривая двух девушек, которые только что заняли столик по соседству. — Скандинавки, — через некоторое время добавил он. — Дешевка.

— Мне нужно идти, — сказал Шиб. — Если хочешь, можешь допить мартини.

— Ладно, пока, развлекайся. Я тебе позвоню.

И Грег с обольстительной улыбкой обернулся к девицам.

У Шиба снова задребезжал мобильник. Черт, кто там еще?

— Привет, папочка! Гаэль.

— Ты на занятиях? — спросил Шиб.

— Да. Сейчас перерыв. Я сегодня поздно заканчиваю. Можем увидеться завтра, если ты не против.

— Нет проблем. Хочешь, пообедаем вместе?

— Надеюсь, не только пообедаем. Хотя, судя по голосу, ты не в форме.

— Я чертовски устал.

— А еще?

— А что еще?

— Эй, ты от меня что-то скрываешь.

— Андрие застал Грега без штанов— впрочем, и без всего остального — в комнате АЙши.

— Вот это да! А сам-то он зачем явился к Айше, достопочтенный Андрие?

Хороший вопрос, подумал Шиб.

— Наверняка сам собирался с ней развлечься, — продолжала Гаэль, — Особенно если жены не было дома...

— Она уехала в город. Дома больше никого не было, поэтому Грег туда и отправился. Андрие должен был вернуться только к вечеру, но неожиданно объявился в полдень.

— Тебе это не кажется странным? Он возвращается раньше, чем собирался, и тут же прямиком направляется в комнату Айши. Причем именно в тот день, когда в доме больше никого нет.

— Тебя послушать, так все мужчины сексуально озабоченные.

— Хм...

— Грег сказал, что Андрие больше обеспокоило отсутствие жены.

— Ну, это ни о чем не говорит. Он мог и притворяться. Вообще с женатиками надо держать ухо востро... Ладно, пока, мне пора.

Андрие хотел соблазнить Айшу? И именно поэтому вернулся раньше, чем собирался? Хорошо бы, если так!

Ноэми Лабаррьер сидела за угловым столиком, в стороне от яркого освещения, пила капуччино и листала глянцевый журнал.

— Надеюсь, я не слишком опоздал? — вежливо спросил Шиб, отодвигая стул.

Было ровно шесть.

— Нет, вовсе нет, это я пришла раньше, — столь же любезно ответила Ноэми.

Шиб сел. Ноэми отложила журнал. Он заказал минеральную воду. Пить не хотелось. Ноэми слегка взболтала маленькой ложечкой пену на поверхности капуччино.

— Мы с мужем были очень привязаны к нашему Скотти, — заговорила она. — Это и вправду был чудесный песик. У него была единственная дурная привычка: гоняться за кошками. Он их просто не выносил. Становился как одержимый при виде кошки.

— У нас тоже есть свои недостатки, — философски вздохнул Щиб, словно гамлетовский могильщик.

— Мой муж нашел Скотти висящим на суку. Всему виной был проклятый ошейник... А я даже плакать не смела — ведь Бланш недавно потеряла Элилу, и мне было стыдно убиваться из-за собаки...

— Любовь не делает различий между теми, кого мы любим.

— Вы действительно так думаете? — спросила Ноэми.

«Ничего я не думаю. Я переспал с Бланш и не могу думать ни о чем другом. Наверное, так и сходят с ума».

— Мой муж уже обращался к услугам таксидермиста, когда нужно было сделать чучело Кокетки, его охотничьей собаки. Теперь мы хотим сохранить и Скотти. Мы поставим его рядом с ней, в библиотеке Поля, под кабаньей головой.

— Ваш муж — охотник?

— Страстный. Они с Шассиньолем отличные стрелки. Что касается Андрие, он предпочитает тир.

— Они очень дружны? — спросил Шиб.

— Да, насколько мужчины на это способны, — слегка улыбнулась Ноэми, обнажив безупречные искусственные зубы. — Знаете, все это соперничество, охрана своей территории... В этом смысле любой мужчина похож на моего бедного Скотти. Ни одна женщина не стала бы преследовать незнакомца, гуляющего по ее саду. Скорее уж предложила бы ему выпить...

— А вы сами не охотитесь?

— Ну что вы, конечно, нет! Бланш, Клотильда и я играем в теннис — это гораздо полезнее для фигуры. Шассиньоль хотел бы, чтобы мы взяли в свою компанию и Винни, однако...

Ноэми замолчала, отпила глоток капуччино.

— Она слишком... — подсказал Шиб.

— Вот именно, — подхватила Ноэми. — У Реми всегда были несколько... экстравагантные вкусы. Как подумаю, что он чуть было не женился на Бланш... Это была бы настоящая катастрофа!

Пальцы Шиба крепче обхватили стакан.

— А она была с ним знакома еще до того, как встретила Андрие?

— Да, они вместе учились. На факультете права.

— Довольно трудно представить себе Бланш на факультете права...

— О, она собиралась стать адвокатом. Обычный идеализм юных девушек... Это Шассиньоль познакомил ее с Жан-Югом. Тот влюбился в нее без памяти. Они женаты уже пятнадцать лет. Шарля она родила в двадцать три... Что до меня, я никогда не хотела иметь детей. Мне хотелось взять приемного ребенка, но Поль и слышать об этом не захотел. Поэтому я занимаюсь чужими детьми. Играю в добрую фею-крестную.

— Но, должно быть, Бабуля не оставляет вам большого простора для этой роли, — заметил Шиб. — Судя по всему, она обожает своих внуков.

— Да, просто до безумия, — подтвердила Ноэми, слегка откинув назад голову и выставив напоказ изящное ожерелье от Картье.

— Для Бланш, наверное, обременительно постоянное присутствие свекрови? — рискнул спросить Шиб.

— А, вы тоже заметили? Обычно мужчины не замечают подобных вещей. Мне пришлось выносить присутствие матери моего мужа целых десять лет, а он даже не подозревал, что я ее еле терплю. Проблема Бланш в том, что она никогда ничего не рассказывает. Она слишком мечтательна, слишком замкнута. Полная противоположность Жан-Югу.

— Такие союзы, как правило, очень прочны, — заметил тонкий психолог месье Морено.

— При том условии, что различия характеров не создают непреодолимую пропасть между людьми, — поправила его Ноэми, которая, должно быть, только что прочитала в своем глянцевом журнале статью на тему: «Если ваша семейная жизнь дала трещину».

— Но у Бланш и Жан-Юга, кажется, полное взаимопонимание...

— Конечно. Именно поэтому... но, кажется, я слишком заболталась. Поль наверняка думает, куда я могла подеваться. Когда вы сможете забрать Скотти? Он у нашего ветеринара, вот его визитка.

Шиб взял визитку, с трудом скрывая разочарование. Еще минут десять— и он выяснил бы всю подноготную семейства Андрие!

Ноэми поднялась и стала собирать свои свертки.

— Вы— другие, вы действительно умеете говорить с женщинами, — сказала она Шибу с лукавым видом.

Кто— «вы»? Метисы? Незаконнорожденные?

— Как говорит мой парикмахер: «Это потому, что мы не боимся открыто проявлять свою женственность».

Парикмахер? Женственность? Что, черт возьми, она хочет сказать?

Наверняка у него был изумленный вид, потому что Ноэми захлопала ресницами, изображая смущение:

— О, простите, я и вправду чересчур болтлива... Мне очень жаль... Вы, конечно, не хотите, чтобы все об этом знали. Этот негодник Шарль мне рассказал... о-ля-ля, вот я и снова проболталась!

Шарль? Шибу очень хотелось встряхнуть Ноэми за плечи и закричать: «Да говори же, старая карга!» Но та явно не собиралась больше ничего рассказывать. Она направилась к выходу, обернулась, помахала ему рукой и сказала:

— Позвоните мне.

Шиб увидел в окно, что она направляется к стоянке такси. Что Шарль мог рассказать о нем? Нет, ну надо же, просто змеюшник какой-то! С другой стороны, если все решат, что он голубой, это может оказаться полезным в отношениях с Бланш... В каких еще отношениях? То, что случилось сегодня, было всего лишь приступом безумия, Шиб, а не прелюдией к долгой прочной связи... Все уже забыто. Считай, вообще ничего не было.

Он раздраженно допил минералку. Шарль и Луи-Мари, нормальные они или нет, — просто два маленьких засранца, которые заслуживают хорошей порки! Он уже слышал перешептывания: «А вы знаете, этот Шиб Морено... Ну, бальзамировщик, такой манерный мулатик... Оказывается, голубой... Вот уж действительно извращенец в квадрате!»

Он бросил на столик монету и вышел. Нужно заехать за трупом собаки и приниматься за работу. Ковыряться в собачьих внутренностях и слушать «Портишхед».

Ветеринар поправил съехавшие очки. Терьер, упакованный в пластиковый мешок, лежал на смотровой кушетке.

— Бедный старина Скотти! — сказал ветеринар, — Жертва своего дурного нрава.

Он почесал шею, снял очки и потер глаза. Это был усталый человек лет шестидесяти, в черных вельветовых брюках, светло-сером свитере от Лакост и ботинках «Доктор Мартене». На руке у него были часы «Патек Филипп». Шиб пробежал взглядом по висевшим на стене фотографиям самых известных его клиентов. Кинозвезды, бывший мэр, топ-модель, футболист...

— Неплохая клиентура, — одобрительно хмыкнул он.

— Ну, когда тридцать лет живешь в одном и том нее месте, со временем обрастаешь полезными знакомствами.

Здание ветеринарной клиники было расположено в парке, в самом центре квартала миллиардеров.

— Мне почему-то казалось, что это уже не модно — отдавать своих животных для набивки чучел, — заметил доктор Шабо, приглаживая редкие седые волосы.

— Да, — согласился Шиб, — но любители всегда находятся. К счастью для меня.

— Это верно. Кстати, если все будет продолжаться в том же духе, в ближайшее время вы без работы не останетесь.

— Что вы имеете в виду?

— В этом году просто урожай на несчастные случаи с животными. Именно здесь, между Опио и Вальбонной. Я подумал даже, не завелся ли здесь маньяк, которому доставляет удовольствие их убивать. Хотя обычно подобные типы прибегают к яду... Но все равно, такая частота наводит на подозрения. Разумеется, я никому об этом не говорил, чтобы зря не волновать людей.

— Тем более что вы ничего не можете с этим поделать, — добавил Шиб.

— Вот именно. Как бы то ни было, в последние два месяца все вроде бы улеглось, и вот теперь Скотти... Но, конечно, это нельзя сравнивать с тем, что произошло в семье Андрие... Какая жестокая драма!

Шиб молча кивнул.

— У вас не слишком-то веселая работенка, — заметил ветеринар. — Я по крайней мере имею дело с живыми существами, которых могу спасти или облегчить им страдания. Но вы...

— О, у меня они больше не страдают, И я надеюсь, что моя работа помогает тем, кто их любил, чувствовать себя спокойнее.

— Да, наверное, — согласился Шабо. — Хотя мне было бы не слишком приятно держать у себя дома трупы животных... Впрочем, у каждого свой вкус.

«В этом году просто урожай на несчастные случаи с животными». Фраза вертелась в голове Шиба всю дорогу и продолжала звучать, когда он вынул из багажника «Флориды» тело Скотти и поднялся в мастерскую. Убийца собак? Собак и детей? Триллер класса «Б», кассовые сборы обеспечены...

Он безуспешно пытался отогнать эти мысли. Затем принялся наводить последний лоск на застывшего Тарзана, обнажившего грозные клыки поверх каучукового языка. Настоящий лежал в кюветке, как и внутренние органы и глаза. Шиб покрыл клыки Тарзана эмалью и втер в его шерсть специальный состав для блеска. Стеклянные глаза, приобретенные в специализированном магазине, задумчиво смотрели из чистых промытых орбит. Лапы были привинчены к деревянному цоколю с вырезанным на нем именем пса. Слегка вздохнув, Шиб приподнял чучело, весившее добрых тридцать килограммов, и поставил на перевозную доску с красно-синими колесиками, на которой Тарзана предстояло транспортировать вниз, к машине хозяина. Что ж, работа весьма неплохая, удовлетворенно подумал Шиб, глядя на пса, готового, казалось, соскочить с постамента.

— Вот теперь папа может тебя забрать, — прошептал он, и буквально через минуту хозяин Тарзана позвонил в дверь.

Когда тот ушел вместе со своим доберманом на колесах, Шиб принялся за Скотти. Снял с него шкуру, тщательно выскоблил ее, очистил скелет, затем обработал шкуру химическим составом и повесил сушиться. Работы предстояло много, но уж лучше забыться в работе, чем в пьянстве. Его неотступно преследовало желание позвонить Бланш, увидеть ее, обнять, посадить во «Флориду» и увезти в ночь, подобно вору, увозящему украденную драгоценность... А еще ему хотелось напиться до полного беспамятства, чтобы голова стала пустой, как хэллоуинская тыква...

Интермеццо 3

Она воняла.

Воняла падалью.

От ее глаз, ее губ —

Рабская вонь.

Запах криков под простыней

И сырости.

Меня тошнит.

Губы шлюхи на детском лице.

Я их хочу.

Я их разомкну,

К своей шее прижму...

Ах, ах, ах!

Шлюха!

Глава 10

Солнечные лучи потоками вливались в комнату. Шиб приоткрыл один глаз и снова закрыл его. Который час? Он на ощупь поискал часы на прикроватном столике, потом понял, что они по-прежнему у него на запястье. 11.12. Отлично! Он проспал всю ночь, как младенец. Если бы еще голова так не болела... Он повернулся на спину и ощутил под боком какой-то твердый предмет. Это оказалась пустая водочная бутылка. Ничего себе! Вчера вечером она была почти полной. «Эрб де бизон», его любимая. Хотя сейчас ощущение было такое, будто стадо бизонов хорошенько порезвилось у него в голове. Надо срочно встать, почистить зубы... И отлить не помешает. Шиб медленно поднялся, чувствуя головокружение и тошноту. Помнится, вчера вечером он всего лишь хотел немного взбодриться, прежде чем возобновить работу над Скотти, чья полностью высохшая шкура все еще висела на распялке. Он вовсе не собирался напиваться до бессознательного состояния...

Шиб встал под душ и включил холодную воду. Почувствовал острые уколы в спине и груди. Досчитал до ста. Потом прополоскал рот, смывая следы бизонов. Пописал. Так, теперь горсть таблеток от похмелья, стакан апельсинового сока — и он будет как новенький.

Шиб вернулся в комнату и лег на кровать, решив сделать несколько дыхательных упралшении из практики дзен.

И снова заснул.

Совсем близко прожужжал самолет. Очевидно, заходил на посадку. Эй, вы что, хотите приземлиться прямо у меня в ухе?

Шиб рывком сел на кровати. Мобильник надрывался рядом с подушкой. Выругавшись, Шиб нажал кнопку «ОК».

— Ее украли! Мою дочь украли!

Так, самолет, очевидно, приземлился в аккурат перед сумасшедшим домом. Шиб провел языком по пересохшим губам, прежде чем что-то сказать, и словно со стороны услышал свой голос:

— Простите?

Он произнес это с интонацией вышколенного дворецкого, который, даже будучи вдребезги пьян, не забывает о своих обязанностях.

— Элилу украли! — прорычал Жан-Юг на другом конце провода.

— Но... зачем? — пробормотал Шиб.

— Вы думаете, я знаю?

— Вы сообщили в полицию?

— Чтобы это немедленно попало в газеты? Ну уж нет. Именно поэтому я вам звоню. Графиня Ди Фацио однажды сказала мне, что вы знаете хорошее агентство.

Какое еще агентство? Брачное? Недвижимости? О чем он говорит? Внезапно Шиб догадался, в чем дело, и тут же почувствовал, как у него на лбу выступил пот. Этот мудак Грег! Однажды он явился к нему во время очередного визита графини Ди Фацио и совершенно очаровал ее — та в свои шестьдесят восемь буквально растаяла перед его грубой мужественностью. С тех пор она всегда осведомлялась у Шиба, как поживает его «симпатичный друг». И — теперь он вспомнил — Грег дал ей визитку, которую сам себе сварганил с помощью уличного ксерокса: «Детективное агентство. Самые щекотливые расследования»— со своим номером телефона. Очевидно, на тот случай, если...

— Ну так что, это правда? — нетерпеливо спросил Андрие.

И тут Шиба осенило: а ведь ему предоставляется возможность, о которой он и мечтать не мог— на пару с Грегом в роли частного детектива самому заняться расследованием того, что произошло в доме Андрие. Хотя... ну кто, в самом деле, за исключением пожилой дамы, ухоженной и сексуально озабоченной, поверит хоть на минуту, что Грег — детектив? Что ж, тем хуже...

— Да, один из моих друзей действительно работает в частном детективном агентстве, — сказал он. — Он немного экстравагантный человек, но хороший профессионал. Впрочем, вы с ним тоже знакомы.

— Разве?

— Вы его видели не далее как вчера. У вас дома. Это Грегори Донателло.

Этот тип? — недоверчиво переспросил Андрие.

— Он знает свое дело. Хотя не слишком хорошо воспитан, что правда то правда...

Андрие прерывисто вздохнул. Потом сказал:

— Хорошо. Позвоните ему. Скажите, чтобы приезжал как можно скорее, Ее нужно найти. Если ее не найдут, я... я умру, вы понимаете? Стоит мне подумать о том, что тело моей дочери — в руках какого-то психа... О, черт... Извините, меня тошнит.

«Меня тоже», — подумал Шиб.

Отключившись, он немедленно направился в ванную. После того как его вырвало, он почувствовал себя лучше. Теперь нужно поесть. Он открыл холодильник, вытащил кусок сыра, два ломтика ветчины, куриную ножку, йогурт, пакет грейпфрутового сока и плитку шоколада. Плюс кофе... Без кофе мозги отказывались работать. Он все еще не мог осознать происходящее.

Итак, тело Элилу украли.

Безумие. Просто безумие...

И кто похититель? Тот же человек, который убил ее, а перед тем изнасиловал? Что ему нужно теперь? Удовлетворить какие-то другие склонности, еще более невообразимые?

Шиб снова почувствовал тошноту. Нет, больше никакой водки! По крайней мере месяц!

Он набрал номер Грега и рассказал о случившемся.

— Ты что, спятил? — возмутился тот, услышав о планах Шиба. — Хочешь, чтобы я разыгрывал Коломбо в гостях у семейки Адцамс? К тому же у меня турнир по волейболу. Так что извини, приятель, но в поисках исчезнувшего трупа я тебе не компаньон.

— Грег!

— Нет, и еще раз нет! Не приставай ко мне с этим. Лучше возьми с собой Гаэль, она будет в восторге. Скажи им, что у меня срочное дело, а она — моя правая рука. А сейчас извини, мне надо ехать. Турнир через сорок пять минут, и я должен его выиграть. Пока!

Гаэль... А почему бы и нет?

— Мне не очень нравится эта идея... — задумчиво сказала Гаэль, постукивая кончиками пальцев по приборной доске «Флориды».

— У нас нет другого выбора.

— Лучше всего было бы сообщить в полицию. Все-таки речь идет об осквернении трупа,.. Это значит, что где-то поблизости скрывается самый настоящий маньяк.

— А я-то думал, мне одному мерещатся всякие ужасы.

— Шиб, если эту девочку действительно изнасиловали и убили, а теперь еще и украли ее труп, дело серьезное. Двум любителям тут не справиться... Черт, почему у тебя такие мутные глаза? Ты что делал вчера вечером?

— Ох уж эти медики! — вздохнул Шиб, потирая переносицу. — От них ничего не укроется... Итак, повторим еще раз: ты помощница Грега. Твой отец был полицейским. Ты специализируешься на расследованиях, связанных с детьми.

— А если Андрие спросит у меня лицензию?

— Во-первых, по новому закону тебе достаточно обычной справки из префектуры о роде занятий, а во-вторых, люди обычно забывают о таких вещах. Ты ведь не спрашиваешь диплом об образовании у своего парикмахера? Андрие знаком с графиней Ди Фацио, которая знакома со мной и которая рекомендовала ему Грега. А Грег, в свою очередь, рекомендовал тебя. Это замкнутая среда, в которую можно попасть только по чьей-то рекомендации. Так что на твой счет не возникнет никаких сомнений, тем более что ты умна и у тебя хорошие манеры.

— Ну ладно, допустим. А ты в таком случае кто? Специалист из отдела необычных пропаж?

Шиб пожал плечами. Он старался не поворачивать голову— любое движение вызывало сильнейшую боль. Что ж, он понимал, что они вполне могут облажаться. И что лучше было бы сообщить обо всем в полицию. Но он знал и то, что не собирается так поступать.

Андрие стоял перед часовней, осунувшийся, с покрасневшими глазами и припухшими веками. Его белый спортивный костюм был покрыт пылью. Шиб, облаченный в свой лучший парадный костюм, произнес, молясь про себя, чтобы его голос не дрогнул:

— Это Гаэль Хольцински, помощница месье Донателло. К сожалению, он уехал по делам в Италию. Но Гаэль весьма компетентна в делах, связанных с похищениями детей.

— Черт возьми, речь идет не о похищении детей! — резко сказал Андрие. — Искать нужно не педофила, а...

—... некоего, без сомнения, душевнобольного человека, осквернившего труп ребенка, — невозмутимо продолжила Гаэль, очень элегантная в своем розово-бежевом брючном костюме. Она говорила с изысканным аристократическим акцентом Нейи-Отей-Пасси[198]. — Расскажите, что произошло.

— Я пришел сюда примерно в половине двенадцатого утра, чтобы... чтобы повидать ее, и... ее не было!

Казалось, Андрие с трудом удерживается от рыданий. Он резко толкнул дверь часовни, и все трое вошли в прохладный сумрак.

Пустой стеклянный гроб возвышался на алтаре. Гаэль решительно проследовала к нему. Шиб шел за ней, сдерживая тошноту.

— Дверь не была закрыта на ключ? — поинтересовалась Гаэль, рассматривая необычный футляр.

— Нет. Кто же мог вообразить... Если бы мы только знали...

— Да, конечно. Вам не за что себя винить, — успокаивающим тоном сказала Гаэль, склоняясь над цепочкой засохших капелек на полу.

Она стояла спиной к Андрие, но Шиб заметил, как ее лицо неожиданно исказилось. Затем она выпрямилась и внимательно осмотрела каменный пол в других местах. Шиб невольно подумал, что она действует так уверенно, будто занималась расследованиями всю жизнь. Просто прирожденная ищейка!

— Вы не заметили следы шагов? — спросила она.

— На гравии? Но это невозможно.

— Что-нибудь странное? Может быть, какие-то предметы были передвинуты?

— Нет, все было как обычно, кроме... Кто-то открыл раку, и...

— Она все время стояла здесь?

— Да, возле статуи Франциска Ассизского.

Андрие указал на изящную деревянную статую святого. Шиб подумал: а почему гроб поставили на алтарь? В этом было нечто кощунственное.

— Ваша жена в курсе? — спросила Гаэль.

— Да. То есть... я не знаю. Я сказал ей, но... она приняла вчера на ночь мепронизим, поэтому сегодня...

— А дети? — перебила Гаэль.

— Шарль, кажется, слышал, как я звонил Морено.

Вот так. Морено. Без всякого «месье».

— Возможно, ему лучше пока ничего не говорить остальным, — заметила Гаэль.

— Да, я ему так и сказал. Ничего не понимаю, — продолжал Андрие словно про себя, стискивая кулаки.—Ничего!

— У вас есть враги?

— Враги?

— Люди, которые вас ненавидят? Озлобленные соседи, завистливые конкуренты?

— Нет, не думаю... И потом, вы можете представить себе неудачливого конкурента, который из мести похищает труп ребенка?

— Месье Андрие, существует всего два варианта, — отчеканила хорошо поставленным голосом Гаэль. — Либо мы имеем дело со злоумышленником, человеком, который ненавидит вас и ваших близких, либо с сумасшедшим. Но согласитесь, довольно мало шансов на то, что какой-то сумасшедший смог пробраться именно в вашу семейную часовню, чтобы выкрасть оттуда тело вашей дочери. Андрие некоторое время молча смотрел на нее, нахмурив брови.

— Но ведь это ужасно! — наконец воскликнул он. — Вы хотите сказать, кто-то ненавидит меня до такой степени, что не остановился перед таким чудовищным поступком?

Гаэль кивнула и слегка коснулась рукой запястья Андрие.

— Я думаю, это очень серьезно, месье Андрие. Наверное, вам стоит сообщить в полицию.

— Ни в коем случае! Моя жена и без того сходит с ума... Если вдруг в газетах появятся наши фотографии, разразится скандал... это ее доконает. Вы отлично знаете, как сильно желтая пресса любит такие... лакомые кусочки, — Лицо Андрие исказила гримаса, в которой смешивались гнев и отвращение. — Есть вещи, которые не должны становиться всеобщим достоянием, — добавил он почти шепотом.

Гаэль и бровью не повела.

— Хорошо, как хотите, — ответила она. — Скажите, есть еще какой-нибудь вход, помимо въездных ворот? Я обратила внимание, что они довольно сильно скрипят, так что, если бы преступник прошел через них, кто-то наверняка мог бы его заметить.

— Да, — подтвердил Андрие. — Айша наверняка бы услышала. У девушки чуткий сон, а ее комната расположена в крыле дома, которое ближе всего к воротам.

Какое-то время он размышлял.

— С левой стороны наша территория граничит с усадьбой Лабаррьеров, — сказал он, — и спускается к реке. С другой стороны— Осмонды. Нас разделяет каменная стена в два метра высотой.

— Итак, будет логичнее предположить, что он спустился к реке, переправился через нее и оказался...

— На шоссе Д-9, — пробормотал Андрие. — По ночам там практически пусто.

— Когда вы заходили в часовню последний раз? — спросила Гаэль.

Нет, не так, подумал Шиб. Нужно было иначе поставить вопрос. Но Андрие отлично понял, что хотела спросить Гаэль: «Когда вы видели Элилу в последний раз?»

— Вчера вечером, около полуночи. Яне мог заснуть. Мы играли в шахматы с Луи-Мари, потом я пытался читать, но... Она была такой красивой! Казалось, она спит, просто спит...

Такой же красивой, как говядина на мясном прилавке, как вампир, накачанный формалином! Неужели этого никто не замечал?

— Папа!

Это была запыхавшаяся Аннабель со своей неизменной электронной игрушкой в руках.

— Мама упала! — выпалила она.

— О, черт! — пробормотал Андрие.

— Она пришла к нам на кухню, поздоровалась с Колетт, а потом сделала вот так... — Аннабель поднесла руку к лицу и закатила глаза. — И потом упала. Колетт сказала, чтобы я позвала тебя.

— Я иду.

Он быстрыми шагами вышел на улицу. Аннабель бежала рядом с ним, пытаясь поймать его руку, но он на нее даже не смотрел.

Гаэль глубоко вздохнула.

— Не человек, а провод под током. Странно, что у него еще искры с волос не сыплются.

Шиб рассеянно кивнул. Больше всего ему хотелось немедленно бежать к Бланш.

— Я вижу, тебя тоже увлекло это дело, — сказала Гаэль. — Думаю, тебе станет еще интереснее, если я скажу, что похититель помочился на гроб.

Шиб чуть не подскочил на месте.

— Ну, наконец-то очнулся, — иронически заметила Гаэль.

— Неужели кто-то настолько ненавидит эту девочку?

— Похоже на то.

— Но если он ее ненавидит, зачем украл ее труп?

— Чтобы его уничтожить, расчленить, съесть, наконец... Откуда я знаю? Во всяком случае, чтобы сделать нечто отвратительное. И, по правде говоря, меня это чертовски пугает, — заключила Гаэль, направляясь к дверям.

Шиб снова приблизился к алтарю, на котором стоял взломанный гроб. На полу не было ни окурка, ни клочка бумаги, случайно выпавшего из чьего-то кармана, ни записной книжки, ни водительских прав, ни даже традиционной пуговицы от твидового пиджака из магазина готового платья, владелец —месье X., который— счастливое совпадение! — записывает в учетную книгу имена своих клинтов, серийных убийц, живущих по фальшивым документам... Нет, только старые истертые каменные плиты, между которыми кое-где пробивались травинки.

Внезапно Шиб заметил— удивительно, что только сейчас — светлую мраморную доску под статуей Франциска Ассизского. Небольшой гладкий прямоугольник, на котором были вырезаны слова: «Леон-Анри Ангерран Андрие. 17 января 1991 — 23 июля 1992. Покойся с миром». Значит, семейное захоронение было здесь, под часовней.

Шиб наклонился и заглянул под алтарь. Там было темно и пыльно. Он опустился на четвереньки и почти прижался щекой к полу, В этот момент перед самым его носом прошмыгнул паук, отчего сердце чуть не выскочило у него из груди. Шиб поднялся, разозлившись на себя за этот страх.

«Иисус, в ком радость моя...»

Очередной шок. На сей раз озвученный. Под каменными сводами раздавалась органная музыка. Орган? Но его здесь не было... Шиб осмотрелся по сторонам. Тем временем баховская «Кантата BWV 147» продолжала звучать, и по-прежнему изливали радость наводящие ужас голоса. Возле одной из колонн Шиб обнаружил динамик. От него тянулся провод к маленькому лазерному проигрывателю Для компакт-дисков, стоявшему в небольшой нише недалеко от двери. Шиб в два прыжка оказался рядом с ним.

На пластмассовой панели горел зеленый огонек. Щиб нажал на клавишу «стоп», и воцарилась тишина. Здесь же, в нише, лежало еще несколько дисков. Бах, «Реквием» Моцарта, «Сокровища музыки барокко»... Кто же включил проигрыватель?

Шиб вышел на улицу. Никого не было видно. Куда подевалась Гаэль?

— А, и вы здесь?

Кордье, стоя возле темно-зеленого «вольво» с чемоданчиком в руке, недружелюбно разглядывал Шиба.

— Бланш не стало лучше? — спросил Кордье, направляясь к дому.

— Гм... я не знаю.

Кордье слегка приподнял брови, пожал плечами и поднялся по лестнице к входной двери дома, откуда в тот же момент вышла Гаэль.

— Ее положили на диване в гостиной, — сказала она ему. Когда врач скрылся за дверью, Гаэль спросила Шиба:

— Ну что, ничего не заметил?

— Нет. Это не ты включила музыку в часовне?

— Музыку в часовне? — недоверчиво переспросила Гаэль. — А, ну да, я как раз подумала: пока все равно нечем заняться, почему бы не послушать последний альбом Ману Чао?

— Кто-то включил музыку, — объяснил Шиб. — Кантату Баха,

— И что?

— А то, что я никого не видел и не слышал! Кто-то вошел в часовню, совершенно бесшумно, и поставил этот гребаный диск, пока я ползал на карачках под алтарем!

— Ты слишком нервный, — заметила Гаэль.

— Слушай, перестань напускать на себя такой самоуверенный вид! Ты знаешь не больше моего! — Шиб потер лоб, хрустнул пальцами. — Кстати, как Бланш?

— Пришла в себя. Спросила, где Элилу, потом начала биться головой о стену.

Шиб бессильно закрыл глаза. Перед ним предстала картина: «скорая», увозящая Бланш в темноту, мрачные коридоры психиатрической лечебницы...

— И что теперь делать? — спросил он, обращаясь к «вольво» доктора Кордье. — Устраивать спиритический сеанс и спрашивать Элилу, куда подевалось ее тело?

— Нужно спуститься к реке, — сказала Гаэль.

— Ты думаешь, могла повториться история с Офелией? — устало спросил Шиб.

— Я думаю, что похититель должен был куда-то унести свою добычу.

— Я схожу узнаю, что с Бланш, и сразу вернусь, — сказал Шиб, не глядя на Гаэль.

Она вздохнула. Он почувствовал, что краснеет.

Кордье выпрямился, сжимая в руке шприц. Бланш лежала на диване, закрыв глаза. На виске у нее был кровоподтек. Андрие сидел рядом, держа ее за руку.

— Это просто синяк, ничего серьезного, — сказал Кордье. — Но я бы все же советовал положить ее в клинику.

Андрие сделал отрицательный жест.

— Послушайте, нет ничего удивительного, что на не может... справиться со всем этим!

— Я знаю, но она становится опасной для самой себя. На всякий случай я оставлю вам телефон одного знакомого специалиста, — добавил он, роясь в бумажнике.

— Того, который занимался Ноэми? — спросил Андрие.

— Да. Вот, держите. Проконсультируйтесь с ним.

Не сказав больше ни слова, Кордье направился к двери, рядом с которой стоял Шиб. Не взглянув на него и не попрощавшись, врач скрылся за дверью.

Бланш слегка вздрогнула, ее глаза приоткрылись, и она провела рукой по руке мужа, который осторожно гладил ее лицо.

Все, Шиб, тебе больше нечего тут делать. Или ты собираешься и дальше наблюдать за этой семейной идиллией?

Он вышел, опустив голову, и чуть не наткнулся на Шарля.

— Маме стало лучше? — спросил он.

— Да. У нее был доктор.

— Я знаю. Я видел, как он приехал, — ответил Шарль. Его глаза были почти на уровне глаз Ши-ба —темно-голубые, враждебные, испытующие.

— Ты наболтал обо мне всякую чушь Ноэми Лабаррьер? — резко спросил Шиб.

— А мы с вами разве на «ты»? — отпарировал тот.

— Я задал тебе вопрос.

— С чего вы взяли, что я буду вам отвечать?

— Значит, она солгала? Шарль скривил губы в улыбке.

— Все вокруг лгут. А вы сами разве никогда не лжете? Лучше бы вы искали мою сестру, а не собирали сплетни. Дюбуа говорит, что сплетни пятнают душу.

«У тебя очень чистая душа!»— подумал Шиб, кусая губы.

— Шарль! Пожалуйста, принеси маме воды! — окликнул его Андрие.

— Хорошо, папа.

И он исчез, небрежно махнув Шибу рукой. Шиб несколько раз глубоко вдохнул воздух. Держи себя в руках. Попытайся проанализировать ситуацию. Шарль видел, как приехал Кордье. Значит, он был в парке. Шиб начал осматриваться, и на глаза ему неожиданно попался сарайчик, где хранился садовый инвентарь. Он был наполовину скрыт за мощным эвкалиптом. Шиб собрался подойти к нему, но тут на пороге показался человек в бежевых шортах с мощным загорелым торсом. У него было смуглое лицо, светлые глаза и каштановые волосы, завязанные в хвост. Наверняка это Коста, садовник. На плече у него висел свернутый поливочный шланг. Он не замечал Шиба, стоявшего в тени дома.

Интересно, Шарль тоже был в сарайчике? Или в часовне, где незаметно включил проигрыватель? Покусывая губы, Шиб обошел вокруг ухоженного бассейна, собираясь разыскать Гаэль.

Маленькая тропинка вела в сосновую рощу вдоль живой изгороди, за которой слышалось журчание воды. Шиб прошел добрую сотню метров, прежде чем заметил Гаэль, склонившуюся над землей, устланной густым ковром сосновых игл.

— Ты что-нибудь нашла? — крикнул он.

— Ничего. Я, знаешь ли, не сильна в поисках следов в лесу.

— А что на реке?

Гаэль указала на пологий спуск у себя за спиной. Шиб приблизился и увидел узкую извилистую речку под плакучими ивами. Из-под воды выступали камни, по которым можно было с легкостью перейти на другой берег, более крутой, заросший колючим кустарником.

— Оттуда нелегко выбраться на дорогу, — заметил Шиб.

— Уф! Кажется, с меня на сегодня хватит, — сказала Гаэль.

Шиб повернулся к ней.

— Послушай, я не могу представить, как человек похищает труп, а потом кладет его в машину и увозит. Любая проверка на дороге...

—Шиб, если бы все люди так рассуждали, они никогда не совершали бы тех мерзостей, о которых пишут газеты.

Шиб покачал головой.

— Если тип, который это сделал, руководствовался только ненавистью к Андрие, он обязательно вернет тело на место. Изуродованным, обезображенным, каким угодно— но вернет, чтобы причинить своему врагу еще худшую боль.

— Надеюсь, что нет, — вздохнула Гаэль.

— А ты предпочитаешь, чтобы это оказался некрофил, который решил сделать Элилу своей маленькой вечной невестой?

— Ничего я не предпочитаю. Пожалуй, кроме одного — вернуться на неделю назад, когда мы с тобой еще не были знакомы.

— Однако тебя с самого начала крайне заинтересовала эта история. Фактически, это ты подсказала мне идею— поиграть в частных детективов, — сказал Шиб, с трудом удерживая раздражение.

— Хорошо, считай, что я облажалась. Ты доволен?

Гаэль снова вздохнула и провела рукой по густым каштановым волосам.

— Вначале я действительно смотрела на это как на игру, а теперь... Андрие и сам выглядит немногим лучше покойника...

Послышался легкий шорох. Шиб насторожился. Где-то хрустнула сухая ветка.

— Пойдем спустимся к речке, — предложил он. Снова шорох. Сердце у Шиба заколотилось.

Кто-то прятался в густом кустарнике. Он молча сделал знак Гаэль, пытаясь ее предупредить. Но она лишь пожала плечами.

— Во что ты теперь играешь? С меня довольно. Или тебе не хватает острых ощущений?

Захрустели ветки. Теперь Шиб отчетливо услышал этот звук— он доносился слева. Гаэль просто идиотка! Нашла время дуться! Кто знает, может быть, на них сейчас направлено дуло пистолета! А может, там, в кустах, лежит тело Элилу и его гложут крысы?.. Их маленькие острые зубы вонзаются в окоченевшую плоть...

Шиб наклонился, делая вид, что рассматривает воображаемый след.

— Послушай, — поморщилась Гаэль, — это уже не смешно...

Шиб углубился в заросли ежевики, чувствуя, как по спине катится пот. Никогда не узнаешь, до какой степени ты трус, пока не столкнешься с чем-то страшным. Не так ли, старина Шиб?

Кто-то тяжело дышал совсем близко, невидимый за этими чертовыми кустами. Шиб снова повернул голову к Гаэль, которая, нахмурившись, смотрела в сторону реки.

Ладно, была не была! Леонар-леопард, гроза провансальских замков, устремился вперед, не обращая внимания на уколы шипов, и обрушился на темную массу, смутно различимую в гуще веток. Жертва испустила безумный вопль. Шиб опрокинул ее на землю и вцепился в волосы, чтобы не упустить.

— Вы с ума сошли!

На него возмущенно смотрела красная, растрепанная, тяжело дышащая Винни-Пушка.

— Что случилось? — крикнула Гаэль, подбегая к ним.

Шиб поднялся и отряхнул брюки. Винни медленно села и оправила зеленое шелковое платье.

— Я услышал шум и подумал...

— Вы на меня набросились, как сумасшедший! Чуть руку не сломали!

— Чтобы здесь делали? — резко спросила Гаэль.

— Я., просто гуляла. Разве это запрещено?

— Здесь частное владение.

— Я знаю. Это усадьба моих знакомых, Лабаррьеров.

— Неправда, — возразила Гаэль. — Это усадьба Андрие.

— Даже если так, с Андрие я тоже знакома. Уверена, они бы не стали поднимать скандал из-за такого пустяка! — Винни наконец с трудом поднялась.

— Гаэль, познакомься, это Виннифред, — смущенно сказал Шиб и добавил: — Невеста Реми Шассиньоля.

— Вы так и не объяснили, почему шпионили за нами, — сухо сказала Гаэль.

— Я вовсе не шпионила! — возмутилась Винни. — Просто хотела посмотреть, что вы затеяли. Вначале мне показалось, что вы ищете... интимную обстановку, а потом я услышала ваш разговор, и он меня весьма заинтриговал. Вот и все, — закончила она, глядя на свои ярко-оранжевые ногти.

— Вы с Шассиньолем приехали в гости к Лабаррьерам? — вежливо спросил Шиб, чтобы разрядить обстановку.

Но Винни смутилась еще больше.

— Нет, я приехала одна, — пробормотала она. — Просто собиралась немного поболтать с ними.

Она лжет, это ясно, подумал Шиб. Но зачем? С какой целью?

Винни посмотрела на часы — «Twenty-4» с ободком из бриллиантов — и вдруг заторопилась.

— Ну вот! Мне пора ехать. Всего хорошего!

Несмотря на высокие каблуки, она с неожиданной резвостью побежала по тропинке и вскоре скрылась из виду, на прощанье помахав им рукой.

— Интересно, зачем она на самом деле сюда пришла? — задумчиво спросила Гаэль.

— Значит, ты тоже считаешь, что она врет?

— Причем очень неумело. Эту девицу трудно представить себе собирающей цветы и слушающей пение птичек. По-моему, у нее совсем другой круг интересов.

— Меня всегда поражала скорость, с которой одна женщина может распознать куртизанку в другой.

— «Куртизанку»! — фыркнула Гаэль. — Как ты изысканно выражаешься! Сейчас так уже не говорят, дедуля!

— Не забывай, что дедуля сумел захватить врасплох эту Винни-Пушку! Одну, без друга Шассиньоля! Может, она решила сменить его на Лабаррьера? — задумчиво добавил он.

— Думаешь, она может быть замешана в этом деле? — спросила Гаэль.

— Не знаю... Хотя это маловероятно. Винни-Пушка— сообщница убийцы-насильника— похитителя тел? Вряд ли. Я вообще не могу представить, чтобы в этом оказалась замешана женщина.

— О, ты еще не знаешь, на что способны женщины! — возразила Гаэль.

— Может быть, — слегка раздраженно ответил Шиб. — Но ты когда-нибудь слышала о женщине, которая украла труп девочки? Или помогла мужчине сделать что-то подобное? Я в это не верю. Такое преступление мог совершить только мужчина. Самец, если угодно.

— Ну да! — с иронией произнесла Гаэль. — Новая научная сенсация: теория Леонара Морено о преступлениях вагинального характера...

— Вот именно, — подтвердил Шиб. — Например, если мне хочется в качестве аргумента дать тебе затрещину, то ты предпочитаешь уязвить меня с помощью языка.

— Ты не всегда жаловался на мой язык, — заметила Гаэль.

Она подошла к нему и легонько поцеловала в щеку. Потом деловито сказала:

— Предлагаю вернуться к машине и съездить на ту сторону реки, на шоссе Д-9.

— Хорошо, — согласился Шиб.

Они медленно шли по тропинке, погруженные в свои мысли.

— Подожди-ка, — внезапно сказал Шиб, — а что, если нам сначала зайти к Лабаррьерам? Проверим, правду ли говорила Винни. Кстати, мы тоже можем сказать, что заблудились и оказались у них случайно.

Гаэль кивнула, и они перелезли через живую изгородь, невольно чувствуя себя злоумышленниками.

Усадьба Лабаррьеров была похожа на соседскую как две капли воды. Высокие сосны, несколько олив, лавровые деревья, усыпанные розовыми и желтыми цветами, ухоженная лужайка и большой бассейн, вдоль которого шла дорожка из розовых плиток. Оттуда доносились ритмичные всплески — кто-то плавал с довольно приличной скоростью. Они подошли ближе.

— Здесь нет собаки? — вполголоса спросила Гаэль.

— Была. Сейчас я собираюсь сделать из нее чучело.

— Я вижу, ты становишься популярным в светских кругах.

— Им просто не из кого выбирать, — отозвался Шиб.

Плеск воды стих. Над бортиком бассейна показалась голова Лабаррьера с прилипшими редкими волосами, затем— массивный торс в седых завитках волос. Уперевшись мускулистыми руками в край бортика, Лабаррьер вылез из бассейна и тут заметил Шиба и Гаэль.

— Как вы здесь оказались? — спросил он.

— Извините, мы просто заблудились. Гуляли, а потом свернули не на ту дорожку, — объяснил Шиб. — Это Гаэль, моя невеста.

— Очень приятно. К сожалению, моей жены сейчас нет дома, — сказал Лабаррьер, поднимая с земли синее махровое полотенце.

— А вы не мерзляк, — одобрительно сказал Шиб.

Лабаррьер довольно улыбнулся.

— В самом деле. Я стараюсь плавать каждый день, с февраля по ноябрь. А вы завтракали у Андрие? — спросил он, энергично растираясь полотенцем.

— Хм... нет, просто заезжали ненадолго, — ответил Шиб. — Мадам Андрие не очень хорошо себя чувствует. Что ж, не будем вас больше беспокоить. Передайте жене, что я сейчас занимаюсь Скотти. Он будет готов послезавтра.

— Бедняга Скотти! — пробормотал Лабаррьер, набрасывая махровый халат. — Коста сказал мне, что то же самое случилось и с таксой Долионов — их дом с другой стороны холма. Закон серии...

— Коста? Садовник Андрие? — с безразличным видом спросил Шиб.

— Да. Но он работает и у нас, наш старик Луиджи не справляется один. А иногда делает кое-какую работу и для Долионов. В общем, старается вовсю. Зарабатывает достаточно, чтобы через несколько лет уйти на покой и обосноваться в Португалии. Он оттуда родом.

— А, вот оно что... Однако нам пора. Удачного дня.

— Спасибо. Мне нужно позвонить Жан-Югу. А жене я обязательно передам ваши слова о Скотти. До свидания, мадемуазель.

Он улыбнулся Гаэль, засунув руки в карманы и выпятив грудь.

Минут через пять Шиб и Гаэль отошли на достаточное расстояние, чтобы он не мог их услышать.

— Значит, он был один, без жены, — пробормотала Гаэль.

— В одних трусах, в бассейне, — добавил Шиб.

— А Винни-Пушка, очевидно, скрасила ему одиночество.

— Ты думаешь о том же, что и я.

— Ну что ж, тут по крайней мере все понятно.

Глава 11

Они вернулись в усадьбу Андрие и, выйдя на усыпанную гравием площадку перед домом, столкнулись с Айшей, которая несла большую плетеную корзину.

— Грег выиграл кубок! — радостно сказала она. Потом вполголоса добавила:— Он мне рассказал, что произошло. Вы нашли ее?

— Нет, — ответил Шиб. — А Андрие тебе что-нибудь говорил?

— Ничего. Официальная версия — Бланш немного прихворнула. Я изо всех сил старалась помешать Бабуле устроиться на дежурство у ее постели с шитьем, но безуспешно. Еще я слышала, как они спорят с Жан-Югом. Бабуля его отругала за то, что он вас вызвал, и собиралась звонить какому-то большому полицейскому чину, другу покойного мужа. Андрие закричал, чтобы она не вздумала этого делать и чтобы ехала домой. В общем, черт знает что.

— А дети? — спросил Шиб.

— Смотрят телевизор. А я собиралась в прачечную, — объяснила она, показывая на корзину с бельем. — Надо хоть как-то отвлечься.

Шиб и Гаэль вошли в дом. В гостиной никого не было. Они отправились дальше. За одной из дверей слышались громкие детские голоса. Очевидно, телевизор был там. Они вошли в другую комнату и остановились на пороге. Это была еще одна гостиная, с большим камином, широкими кожаными диванами, бильярдным столом и книжными шкафами до самого потолка. На стенах висели старинные картины. Такую обстановку Щиб сотни раз видел в кино — не хватало лишь невозмутимого дворецкого с британским акцентом. У окна стоял шахматный столик с расставленными на нем фигурами. Андрие сидел на стуле возле него и не отрываясь смотрел на доску, положив руки на колени.

— Простите... — кашлянув, произнесла Гаэль. Андрие медленно поднял голову, как человек, пробуждающийся ото сна, потом так же медленно поднялся.

— Полагаю, вы ничего не нашли, — ровным тоном произнес он. — Поль Лабаррьер недавно мне звонил, чтобы узнать о самочувствии Бланш. Он сказал, что вы к нему заходили.

— Мы спускались к реке, но безрезультатно, — ответила Гаэль.

— Мы наткнулись на Виннифред, — добавил Шиб.

— На Винни? — удивленно переспросил Андрие, приподняв одну бровь. Его левое веко задрожало.

— Да, она сказала, что заезжала в гости к Лабаррьерам, — с невинным видом произнес Шиб. — Должно быть, оставила машину на том берегу реки.

Андрие открыл рот, но не произнес ни слова.

Лишь заговорив о случившемся вслух, Шиб осознал всю нелепость ситуации. Зачем оставлять машину на обочине шоссе, а потом пробираться через колючий кустарник и переходить речку по камням, если собираешься навестить знакомых? Ведь можно подъехать прямо к воротам их виллы... Если же Винни и впрямь захотелось совершить романтичную прогулку, то зачем она нацепила туфли на высоких каблуках?..

— Эта женщина— любовница вашего соседа? — резко спросил Шиб, стараясь говорить как полицейский в кино.

— Винни? Любовница Поля? Да вы что! — воскликнул Андрие. — Она... она невеста моего делового партнера, Реми Шассиньоля.

— У вас с ним не было никаких разногласий? — спросила Гаэль.

— Разногласий? Что вы хотите сказать? Я знаю Реми больше двадцати лет!

— Я думаю, Авель тоже достаточно долго знал Каина, — холодно сказала Гаэль.

— Это просто смешно!

— Жан-Юг! — внезапно позвал чей-то властный голос, и на пороге появилась Бабуля. — О, ты занят... я не знала.

Она так и осталась стоять на пороге— в серо-голубом двубортном брючном костюме, с пяльцами для вышивания в руках.

— Да, мама?

Бабуля приблизилась и окинула Шиба и Гаэль инквизиторским взглядом. Затем коротко кивнула.

— Месье Морено, мадемуазель...

— Хольцински, — подсказала Гаэль.

— Я тебе нужен, мама? — перебил Андрие тоном, в котором ясно слышалось: «Ты мне мешаешь». Но Бабуля явно не собиралась сдаваться так быстро.

— Приехал Дюбуа, — сказала она.

— Я занят. Як вам присоединюсь минут через пятнадцать.

— Он уже в курсе дела, — вполголоса сказала Бабуля.

— С какой стати? Зачем ты ему рассказала?

— Вся эта игра в прятки не приведет ни к чему хорошему, Жан-Юг.

— Мама! — В голосе Жан-Юга явно слышалось: «Незачем устраивать споры в присутствии посторонних».

— Дюбуа всегда может дать хороший совет, — твердо сказала Бабуля, глядя в покрасневшие от бессонницы глаза сына.

— Плевал я на его советы! — взорвался Анд-рие. — В этом доме только я принимаю решения, слышишь?

— Держи себя в руках. Что за ребячество! — холодно приказала Бабуля. — И не забывай, что речь идет не только о твоей дочери, но и о моей внучке.

Андрие на мгновение закрыл лицо руками, потом встряхнул головой и неожиданно сказал;

— Хорошо, пусть войдет.

Пытаясь скрыть торжествующую усмешку, Бабуля направилась к дверям и вполголоса окликнула священника, который тут же явился. На нем был все тот же темно-серый костюм. Тонкая полоска усиков придавала ему сходство с лаской.

Подойдя к Жан-Югу, он сжал его руки в своих, остальных поприветствовал коротким кивком.

— Еще одно испытание, ужасное испытание, — вполголоса произнес он.

Андрие освободил руки и отступил назад.

— Кто-нибудь хочет выпить? — спросил он, доставая из застекленного бара бутылку «Гленфидиш».

Шиб и Гаэль отказались, Бабуля неодобрительно поморщилась, Дюбуа сделал нетерпеливый жест рукой:

— Нет, спасибо. Итак, что мы имеем? Андрие плеснул себе немного виски и выпил его, прежде чем приступить к рассказу. Дюбуа внимательно слушал, полуприкрыв глаза, иногда проводя по усам кончиком указательного пальца.

— Это настоящее святотатство! — с жаром заявил он, когда Андрие закончил.

— Да, явно дело рук исламистов, — горько пошутил Жан-Юг, наливая себе еще виски.

— Этого я не говорил, — возразил Дюбуа, — но мы явно имеем дело с душевнобольным.

— Может быть, с одержимым? — вполголоса предположила Бабуля.

— С одержимым! — иронически повторил Андрие. — Только этого не хватало!

Он резко поднес бокал ко рту и опустошил его. Дюбуа пожал плечами.

— Ты всегда был материалистом, Жан-Юг. Но не все в этом мире сводится к деньгам.

— Какое отношение это имеет к моей дочери? Дюбуа обвел жестом Андрие, Шиба и Гаэль и сказал:

— Вы ищете рациональное объяснение поступку человека, у которого совершенно другой образ мыслей.

— А ты предлагаешь мне вызвать экзорциста? — саркастически спросил Андрие.

— Незачем его вызывать, — холодно сказал Дюбуа. — Мне самому приходилось заниматься экзорцизмом, поэтому я знаю, о чем говорю.

— Ты? — недоверчиво спросил Андрие. — Но ты раньше никогда...

— Это не те вещи, о которых рассказывают на каждом углу. Не тема для развлекательной беседы. Это страшный обряд, Жан-Юг.

Гаэль удивленно смотрела на священника. Казалось, в нем пробудилась какая-то внутренняя сила, от которой его тусклый взгляд засверкал. Внезапно Дюбуа как будто стал выше и... могущественнее, подумал Шиб. Да, подходящее слово...

Некоторое время все молча смотрели на него, но вдруг тишину нарушил крик:

— ГДЕ ОНА?

Бланш стояла в проеме двери, слегка пошатываясь, прижимая руку к груди, в полураспахнутом белом шелковом халате, из-под которого виднелась ночная рубашка. Волосы падали ей на глаза. Кровоподтек на виске теперь стал темно-синим.

— ГДЕ МОЯ ДОЧЬ?

— Бланш, дорогая...

— Почему ты мне ничего не сказал? Почему?! Бланш сделала шаг вперед, но едва не упала и схватилась за спинку кресла.

— Я проснулась... я видела ее во сне, она звала меня, ей было холодно, она замерзла, понимаешь? Я проснулась и пошла в часовню... И ЕЕ ТАМ НЕ ОКАЗАЛОСЬ! Что ты с ней сделал? Как ты посмел?..

— Бланш! Никто не знает, где она. Кто-то... Андрие замолчал, не в силах продолжать.

— Кто-то украл ее тело, — сказал Дюбуа, подходя к Бланш.

Она недоверчиво посмотрела на него. Потом перевела взгляд на свекровь, затем на Шиба.

— Но ведь это глупо, — тихо произнесла она. — Совершенно глупо...

— Ваш муж поручил нам заняться расследованием, — сказал Шиб. — Мы делаем все возможное.

— Расследованием? Но она замерзнет, как вы не понимаете? Ей нужно пальто...

— Это лекарства... — тихо сказал Андрие. — Она бредит. Нужно ее снова уложить.

— Я этим займусь.

Бабуля подхватила под руку слабо сопротивлявшуюся Бланш и увлекла ее за собой.

— Пойдем, дорогая. Тебе нужно лечь.

Они прошли мимо Шиба, и он почувствовал, что от Бланш пахнет спиртным. Она в отчаянии посмотрела на него, словно утопающая, и протянула руку, как будто собираясь опереться на его плечо. О нет, только не сейчас! Рука Бланш бессильно упала и свесилась вдоль тела. Бабуля вывела ее из комнаты, тихо произнося какие-то утешительные слова.

— Мы продолжим осмотр, — сказала Гаэль, обращаясь к Жан-Югу.

— Да, хорошо, — рассеянно сказал тот, глядя вслед удаляющимся женщинам.

Шиб и Гаэль тоже направились к выходу. Дюбуа сказал Андрие:

— Мы должны помолиться. Молитва — это сила, молитва — это надежда.

— Молитва— пустой звук, — горько сказал Андрие. — Какая польза от всех твоих молитв?

— «Верую во единого Бога, всемогущего Отца, создателя неба и земли, мира видимого и невидимого...»

— Господи, они тут все чокнутые! — сказала Гаэль, выйдя на улицу. — Просто сборище психопатов из фильма ужасов пятидесятых годов!

— Но согласись, что ситуация...

— Один священник чего стоит! Ему бы играть жреца Сатаны! У меня поджилки тряслись от одного его вида. А твоя Бланш! Можно подумать, что она сбежала из психушки. Несчастный Андрие, он единственный нормальный человек среди них!

— Бланш накачана успокоительным, она недавно потеряла дочь. Ничего удивительного, что она в таком состоянии. — Шиб чувствовал, как в нем закипает гнев.

— Только не говори, что она впала в такое состояние после смерти дочери. Здесь пахнет хроническим неврозом. И спиртным, между прочим. Я вдоволь насмотрелась на таких в клиниках.

Шиб, не отвечая, повернулся к ней спиной. Хорошо, пусть Бланш окончательно слетела с катушек, пусть она ненормальная, ну и что? Что вообще знает о жизни эта Гаэль, что у нее есть, кроме иллюзорных убеждений молодости?

Он направился к церкви, с наслаждением слушая, как хрустит под ногами гравий. Он чувствовал, как в нем кипит гнев на весь этот мир, где какой-то маньяк может насиловать и убивать маленьких девочек, а потом красть их трупы, и где он сам, Шиб Морено, не осмеливается сделать ни единого жеста, чтобы утешить женщину, в которую влюблен и которая сходит с ума от отчаяния, потому что ее муж на них смотрит — о, трусливый Шиб Морено, король адюльтеров на скорую руку! О, господи, Бланш вот-вот отправят в психлечебницу, а он думает о светских приличиях!

Щиб резко ударил кулаком по двери часовни. Он и не заметил, как сюда пришел. Дверь мягко подалась, и он машинально сделал шаг вперед.

Только один шаг.

Потому что сделать второй он просто не смог — застыл на месте, словно наткнувшись на невидимую стену.

Эта стена лишила его возможности не только идти, но и думать— какое-то время он вообще не мог найти слов для того, что увидел.

Элилу вернулась.

Это была первая мысль, промелькнувшая в его мозгу, который отказывался соображать.

Элилу вернулась.

Но она вернулась не в свой хорошенький стеклянный гробик из волшебной сказки. О нет.

Она была распята над алтарем головой вниз.

Распята на огромном деревянном кресте, к которому раньше был прибит раскрашенный Христос.

Теперь он ничком лежал на полу.

Шиб поморгал глазами, но адское зрелище не исчезло. Он видел все абсолютно ясно: перевернутый крест, лицо Элилу в метре над алтарем. Белокурые волосы свисали вдоль стены, словно опрокинутый нимб. Бледные щеки, сжатые губы. Платье задралось, открыв белые трусики и худые коленки. И гвозди, вонзившиеся в ноги возле ремешков лакированных туфелек...

Шиб машинально прислонился к спинке молитвенной скамейки. Он вспомнил, что Дюбуа говорил об одержимости. То, что находилось у него перед глазами, было поистине дьявольским творением.

Он приблизился к алтарю. Его била дрожь. Во рту было сухо, язык словно превратился в кусок картона. Каждый шаг давался с трудом. Гвозди были вбиты и в руки Элилу — их шляпки поблескивали в маленьких посиневших ладонях. Но ужаснее всего были ее глаза. Широко открытые закатившиеся мертвые глаза, которые, казалось, наблюдали за его приближением. Глаза демона, подумал Шиб. Достаточно увидеть только их, чтобы испугаться до смерти!

Он сжал кулаки. Тот, кто это сделал, хотел вызвать именно такие чувства— шок, страх, отвращение. Кто же до такой степени ненавидел семью Андрие?

Шиб чуть не споткнулся о валявшуюся на полу статую Христа. Он перевернул ее. На статую был нацеплен кружевной черный лифчик. Это было одновременно смешное и ужасающе непристойное зрелище — деревянный Христос в кокетливом лифчике, со стеклянными слезами, приклеенными к бороде.

Ноздри Шиба дрогнули. Он ощутил запах мочи. Кто-то помочился на статую. Его снова пробрала дрожь.

К лифчику был прицеплен клочок бумаги. Шиб наклонился и разобрал отпечатанные на машинке слова: «Сын шлюхи». Теперь его буквально трясло от холода. Он поднял голову. Элилу по-прежнему висела над алтарем, ее безжизненные глаза, не отрываясь, смотрели на него.

Что же делать? Ни в коем случае нельзя сообщать об этом Андрие. Нельзя допустить, чтобы кто-то увидел весь этот ужас.

Шиб попятился к двери. Нужно предупредить Гаэль и Дюбуа. Священник наверняка уже сталкивался с подобными вещами. Закрыть дверь на ключ, чтобы никто случайно не вошел... Шиб снял со стены ключ и запер за собой дверь. Он был весь в поту, хотя совершенно замерз.

Он заметил, что Гаэль разговаривает с Коста возле сарайчика с инструментами. Он позвал ее, она обернулась и кивнула. Поговорив с Коста еще пару минут, она подошла к нему.

— Садовник не видел ничего подозрительного, — сообщила она. — Никаких незнакомцев, шлявшихся поблизости, никаких...

— Гаэль, она вернулась, — перебил Шиб. -Кто?

— Элилу. Она там!

Гаэль проследила взглядом за его рукой.

— В часовне?

—Да. Это просто чудовищно!

— Ее... расчленили? — спросила Гаэль.

— Нет, но это выглядит не менее отвратительно. Гаэль слегка отстранилась и вниматеьно посмотрела на него.

— Черт, да на тебе лица нет!

— Я же говорю, это отвратительно. Нужно предупредить Дюбуа. Но ни в коем случае не Андрие!

— Я пойду взгляну, — сказала Гаэль решительным тоном.

— Подожди. — Шиб вынул из кармана ключ и дал ей.

— Когда войдешь, закрой за собой дверь и никого не впускай.

— Ты меня пугаешь.

Тем не менее Гаэль взяла ключ и направилась к часовне. Шиб наблюдал за ней. Вот она поворачивает ключ в скважине, открывает дверь... Внезапно Гаэль попятилась назад, и ее вырвало.

Он побежал к ней. Обернувшись на бегу, он увидел, что Коста наблюдает за ними, широко распахнув глаза. Они снова вошли в часовню, и Шиб захлопнул дверь. Гаэль перевела дыхание, вытащила из сумочки гигиеническую салфетку и вытерла рот.

— Еще ни разу не блевала при виде трупов, даже на вскрытии, — сказала она, словно оправдываясь.

— Я и сам еле удержался, хотя у меня больше практики, — сказал Шиб, слегка поглаживая ее плечо.

— Что сказать Андрие? Если он это увидит, то попадет в психушку на всю оставшуюся жизнь.

Шиб покусал губы.

— По крайней мере, нужно положить ее обратно в гроб, — прошептал он.

— Что? Как будто ничего не было?

— Ты же сама только что сказала: они не вынесут этого зрелища. Никто не в силах увидеть, что с его ребенком сделали такое, и не сойти с ума.

Гаэль нерешительно взглянула на него. Шиб немного сильнее надавил на ее плечо.

— Я понимаю, что разумнее всего было бы сообщить в полицию, но это невозможно.

Да, Бланш это окончательно убьет. Она бросится под поезд или вскроет себе вены куском стекла, таким же острым, как ее пронизывающий взгляд. Или будет вечно блуждать в пахнущих мочой коридорах психиатрической лечебницы и царапать поломанными ногтями стены, словно крышку гроба, в котором ее похоронили заживо.

— Расскажи обо всем Дюбуа, — наконец произнесла Гаэль. — Посоветуйся с ним. От него лучше ничего не скрывать.

Шиб вздохнул.

— Ты сможешь побыть здесь одна?

— Да. Я хочу сделать фотографии. Шиб недоуменно посмотрел на нее.

— Нужно, чтобы на пленке все осталось, как есть, — объяснила Гаэль. — Тогда легче будет найти отпечатки пальцев. — Она вынула из сумочки маленький цифровой фотоаппарат и нажала на кнопку зуммера.

Как поговорить с Дюбуа наедине? Размышляя об этом, Шиб вошел в дом, провожаемый взглядом Коста, который поливал клумбы с белыми и синими гортензиями.

Андрие поднимался по лестнице, ведущей наверх, в спальни. Что ж, хотя бы в этом повезло! Шиб прошел в гостиную-библиотеку. Дюбуа все еще вполголоса молился, сложив руки и закрыв глаза.

— Нужно, чтобы вы пошли со мной, это очень серьезно, — вполголоса сказал Шиб.

Священник открыл глаза и опустил руки.

— Вы ее нашли, не так ли? Шиб кивнул.

— Нельзя, чтобы ее родители это увидели, — торопливо добавил он.

Священник поднялся.

— Идем.

И быстрыми шагами пошел вслед за Шибом, крепко сжав губы.

Коста все еще поливал цветы, и Шиб замедлил шаги, стараясь не выдать своего волнения. Дюбуа первым подошел к дверям часовни и постучал. Через минуту дверь открылась.

Гаэль стояла на пороге с фотоаппаратом в руках. Она посторонилась, пропуская их внутрь, и снова закрыла дверь.

Дюбуа не произнес ни слова. Он молча рассматривал висевшее на кресте тело Элилу. Затем медленно приблизился к алтарю. Его ботинки чуть поскрипывали при каждом шаге. Он поднял правую руку и осенил себя крестным знамением. Шиб даже дышать перестал— ему казалось, что голова девочки сейчас повернется вокруг своей оси, как в «Изгоняющем дьявола». Или деревянный Христос вдруг вскочит и залепит священнику оплеуху. Но ничего не произошло. Статуя по-прежнему лежала на полу. Распятое тельце неподвижно висело на стене.

— Что нужно делать? — вполголоса спросила Гаэль.

— Снять ее и положить обратно в гроб, — ровным тоном ответил Дюбуа. — Они не должны этого видеть. У них не хватит сил это вынести.

— Мы тоже об этом подумали, — отозвалась Гаэль, — но хотели попросить вашего согласия.

— Приступим, — сказал Дюбуа.

Шиб убрал из прохода статую Христа и направился к алтарю. Дюбуа жестом остановил его.

— Посмотрите, может, тут есть приставная лестница.

Шиб осмотрелся. Никакой лестницы не было. Крест был примерно полтора метра в длину, а крюк, на котором он держался, находился в трех с лишним метрах над полом. Без лестницы до него было не добраться.

— Может, она снаружи? — предположил он.

— Я пойду посмотрю, — сказала Гаэль.

— Тебя может увидеть садовник, — возразил Шиб. — Он наверняка спросит, зачем тебе понадобилась лестница. К тому же Андрие может появиться в любую минуту. Или, что еще хуже, Бабуля. Она тоже могла увидеть из окна, как мы сюда вошли. Я думаю, нам придется забраться на алтарь, — добавил он, подкрепляя слова жестом.

Видно было, что Дюбуа это не нравится, но он не возразил. Встав на алтарь, Шиб протянул руки к кресту, но до крюка оставалось еще около полуметра. Придется взяться обеими руками за крест — неизбежно коснувшись при этом и тела, с отвращением подумал Шиб, — чтобы попытаться снять его со стены.

— Нет, он действовал иначе, — неожиданно сказала Гаэль. — Посмотрите.

Она встала на скамейку и поднялась в углубление витражного стрельчатого окна. Затем, осторожно двигаясь вдоль небольшого выступа в стене, добралась до центрального окна, расположенного над оскверненным крестом. Присев на корточки в оконном проеме, она без труда смогла коснуться перевернутой нижней части креста.

— Ему понадобилась веревка, — сказала она. — Чтобы обвязать ею крест и поднять его наверх.

Шиб и Дюбуа обежали глазами часовню.

—Должно быть, он принес ее с собой, — сказал священник. — Хорошо, попробуем снять крест, взявшись за поперечные брусья. Морено, помогите мне.

— Сейчас.

Они схватились каждый за поперечный брус перекладины, стараясь не задеть маленьких пронзенных гвоздями ладоней.

— Раз, два, три!

Шиб и Дюбуа одновременно приподняли перекладину креста вверх, и железная скоба, прибитая с обратной стороны, соскользнула с крюка. Гаэль помогла им, поддержав крест снизу.

« Не очень-то и тяжело», — удивленно подумал Шиб. Килограммов тридцать вместе с телом Элилу, не более того. В этот момент крест угрожающе накренился.

— Осторожно! — воскликнул Дюбуа, спрыгивая с алтаря.

Нижняя часть креста глухо ударилась о пол, волосы Элилу взметнулись вверх. Мужчины осторожно прислонили его к стене.

— Нужно его положить, — сказала Гаэль.

— Как вынуть гвозди? — спросил Шиб, покусывая губы.

— Подождите минутку.

Гаэль порылась в своей сумочке и вытащила маникюрные ножницы.

— Надеюсь, это подойдет.

« Союз трех, или Тайна проклятой часовни», — горько подумал Шиб, глядя, как Дюбуа, вооружившись ножницами, поддевает шляпку гвоздя и вытаскивает его из окоченевшей плоти.

Зрелище было настолько нереальным, что Шиб не испытывал никаких эмоций, как если бы смотрел напыщенную мелодраму. Дюбуа тем временем отцепил от перекладины другую руку Элилу. Его и без того тонкие губы сжались в почти невидимую линию. Шиб наблюдал, как гвозди падают на каменный пол.

— Теперь ноги, — пробормотал священник. По его вискам струился пот.

Скрещенные в щиколотках ноги Элилу оказались прибиты к дереву одним гвоздем сантиметров двадцати в длину, пропитанным запахом формалина.

— Морено! Помогите нам, вместо того чтобы считать ворон!

Дюбуа приподнял тело Элилу за плечи, Гаэль подхватила ноги. Шиб подошел к ним и просунул руки под спину мертвой девочки, с отвращением чувствуя близость ее лица.

Втроем они осторожно положили ее в стеклянный гроб. Гаэль поправила ремешки ее туфелек так, чтобы не было видно двух зияющих ран на ногах. Шиб сложил ее руки на груди, поправил волосы, шуршавшие, как сухие листья, затем протянул руку, чтобы закрыть ей глаза. Но...

— Он их отрезал! — воскликнул Шиб.

— Что? — спросил Дюбуа, склоняясь над статуей Христа.

— Ее веки... Я их заклеил, чтобы глаза не открывались. Этот мерзавец их отрезал. Теперь глаза невозможно закрыть.

— Ничего не поделаешь, — пробормотал Дюбуа. — Помогите мне поставить Господа нашего на место.

— Вы прочли то, что написано на бумажке?

— Богохульство. Я же говорил вам, что это сделал одержимый. Он помочился на Господа нашего и нацепил на него эту похабную тряпку, чтобы поглумиться. Это сатанинский ритуал, — со вздохом заключил священник, приподнимая статую.

Шиб помог ему прибить статую к кресту с помощью одной из своих мокасин «Капри». Изделие дома Арфанго, такое стильное— кто бы мог вообразить, что когда-нибудь оно послужит для подобной цели?

Затем они прислонили крест к стене и едва успели перевести дыхание, как кто-то попытался открыть дверь снаружи.

— Слава богу, успели, — сказал Шиб и пошел открывать.

На него растерянно смотрел Андрие.

— Зачем бы заперлись?

— Элилу снова здесь, — ответил вместо него Дюбуа. — Мы как раз собирались тебе об этом сказать.

— Что? — воскликнул Андрие и быстро шагнул внутрь, оттолкнув их в сторону. Он подбежал к гробу дочери и застыл на месте.

— Как это произошло? Кто ее принес? — прошептал он.

— Неизвестно. Мы обнаружили здесь и другие следы вандализма, — сказала Гаэль, указывая на крест, стоявший у стены.

— Объясните мне наконец, что все это значит! — потребовал Андрие и внезапно сжал кулаки так сильно, что побелели костяшки пальцев. — Тело было... осквернено? — прошептал он, в изнеможении закрывая глаза.

— По всей вероятности, нет, — спокойно ответила Гаэль.

Ну вот, подумал Шиб. Если тело осмотрят и обнаружат отсутствие плевы, то спишут это на счет похитителя трупов.

«И скажи спасибо, что не на твой», — вдруг издевательски прошептал внутренний голос. Бальзамировщик в резиновых перчатках и презервативе! Шиб растерянно моргнул. Андрие склонился над гробом и сдвинул стеклянную крышку. Внезапно он отшатнулся.

— У нее открыты глаза! — воскликнул он. — О, боже мой, Дюбуа, она открыла глаза!

— Это просто рефлекс, — поспешно сказал Шиб. — Это произошло из-за перемещения тела.

Андрие невидящим взглядом посмотрел на него, затем сказал, проведя рукой по волосам:

— Да, рефлекс... Мне вдруг показалось, что... это глупо, но... Я пойду предупредить Бланш.

— Я пойду с тобой, — сказал Дюбуа, беря его под руку.

Когда они вышли, Гаэль тяжело опустилась на скамейку.

— Я больше не могу! Такое ощущение, будто я пробежала марафонскую дистанцию!

— Это стресс, — пробормотал Шиб.

— Самое ужасное— знать, что этот человек действительно существует! Он изнасиловал эту девочку и убил ее, а потом украл ее труп, чтобы надругаться над ним! Ты можешь себе представить, сколько в нем ненависти!

— И отчего она появилась, — добавил Шиб, потирая подбородок.

— Может, это бывший любовник Бланш? — предположила Гаэль.

— Тут что-то не сходится.

Шиб задумчиво расхаживал взад-вперед.

— С одной стороны— человек, который изнасиловал Элилу и убил ее, чтобы это скрыть. С другой — похититель трупов. Здесь нет связи.

— Как это?

— Украсть труп, открыть ему глаза, прибить его к кресту— это преступление, направленное против живых. Им предстояло увидеть это жуткое зрелище. А педофил, который изнасиловал Элилу, не хотел причинить зло Андрие. Он убил ее только ради того, чтобы скрыть свое преступление.

— Может быть, он убил ее случайно, — заметила Гаэль. — Например, она пыталась сопротивляться, убежать от него, не знаю... Ладно, с меня на сегодня хватит. Поехали?

Шиб кивнул, погруженный в свои раздумья.

Солнце стояло высоко в небе. Слишком яркое. Цветы были слишком пестрыми. Трава — слишком зеленой. Крупинки гравия под ногами различались с отчетливостью сада камней. Все казалось изготовленным из блестящей пластмассы. Трудно было вообразить, что за стенами этого дома скрываются бледные, измученные, заплаканные человеческие существа.

Коста куда-то исчез. Шарль и Луи-Мари играли в пинг-понг. Когда веет присутствием смерти, все обычные занятия кажутся неуместными, подумал Шиб, идя следом за Гаэль в сторону гостиной.

Сверху донеслись чьи-то напряженные голоса. Из комнаты Бланш? Внезапно на верхней площадке лестницы появился Дюбуа и направился к ним.

— Она очень взволнована, — вполголоса произнес он, — и я решил, что лучше оставить их одних. Мы помолились за упокой души Элилу, но это не утешило Бланш.

— Мы тоже уезжаем, — тоном заговорщика произнес Шиб. — Мы продолжим наши расследования завтра, если понадобится.

— Очень хорошо.

Он проводил их до дверей.

— Надеюсь, весь этот кошмар скоро закончится, — сказала Бабуля, появляясь на пороге зимнего сада, где она, очевидно, кормила завтраком Анна-бель и Энис.

— И мы пойдем в ци'гк! — закричала Энис, хлопая в ладоши.

— Посмотрим, дорогая. Ешь пирожное.

— Лучше на бокс, — заявила Аннабель.

— Допивай шоколад и не говори глупости! — одернула ее Бабуля.

— Это не глупости! Я хочу стать боксеркой и всех побить!

— Аннабель, сядь на место!

— До завтра, — сказал Шиб, выходя следом за Гаэль.

Дюбуа закрыл за ними дверь, помешав услышать конец разговора.

— Душ, горячий обед и двойное виски! Побыстрее, шофер! — сказала Гаэль, садясь в машину.

Шиб кивнул головой и в изнеможении плюхнулся на сиденье «Флориды». Он не хотел больше оставаться в этой угнетающей обстановке, но не хотел отдаляться от Бланш. Он не хотел ничего из того, что происходило с ним сейчас. Он хотел жить в другой реальности, не в этой. Он чувствовал себя раздраженным, издерганным, уставшим. Вдобавок началось жжение в желудке.

— Я могу у тебя поспать? — спросила Гаэль.

— Поспать — да, — ответил он и тронулся с места как раз в тот момент, когда Кэб Кэллоуэй запел «Тяжелые времена».

Интермеццо 4

Время день ото дня

Подгоняет меня.

Дыханье холодное,

Руки сплетенные,

Кожа спаленная...

Глаза ее закрытые

Открываю,

Губы сомкнутые

Размыкаю,

Живот обнаженный

Взломаю,

Как вор,

Вор смерти.

Теперь наконец

Они испугались.

Теперь они знают —

Настало их время

Расплаты и скорби...

Глава 12

— Привет! Что поделываешь? Только не говори, что я тебе помешал в самый ответственный момент! Ты хуже австралийского кролика! И Грег захохотал в трубку.

— Ты с Гаэль? Эй, Гаэль, высунь голову из-под одеяла!

— Она уехала на занятия, — проворчал Шиб, откладывая иглу, с помощью которой он только что завершил работу над Скотти. — А что, если я с кем-то другим?

— Да брось, у тебя никогда не было больше одной телки в год!

« Ошибаешься, старина. Новый Шиб— истинный сердцеед».

— Айша мне кое-что рассказала, — продолжал Грег. — Ну и вляпались вы!

— Это я уже понял,

— Знаешь, что я думаю?

— А ты знаешь, что тебе вредно думать?

— Кроме шуток, я думаю, что папаша Андрие с его замашками акулы большого бизнеса — как тот тип, который убивал шлюх в «Голливудской ночи», помнишь? — так вот, это наверняка он.

— Грег, речь идет не о героях фильма, а о реальных людях. О реальной маленькой девочке.

— Которая реально мертва, — закончил Грег. — Которая вышла из родительского дома совсем одна, чтобы прогуляться в лесу с Бемби. Говорю тебе, это он. Он ее изнасиловал и убил и от этого сошел с ума.

— Извини, у меня звонит мобильник. Наверное, это от них.

— Помни, что я тебе сказал! У меня хорошее чутье.

Шиб повесил трубку и взял мобильный телефон, лежавший на низком столике.

— Здравствуйте, я звоню насчет Скотти. Ноэми Лабаррьер.

— Я закончил работу, — сказал он, погладив по голове чучело пса. — Могу привезти вам Скотти в любое время.

— Отлично. Скажем, через час? Шиб взглянул на часы. 10.45.

— Отлично, я приеду.

Одеваясь, он прослушал автоответчик. Ни одного звонка. Очевидно, Андрие решил больше не прибегать к его услугам. Это неизбежно вызвало болезненный вопрос: под каким предлогом теперь увидеть Бланш? Можно, конечно, позвонить, чтобы узнать новости. Совершенно естественно справиться о новостях после того, что произошло. «Да, нужно немного подождать, а потом позвонить», — сказал он себе, зевая. Ему пришлось встать в шесть утра, чтобы «доработать» Скотти— изготовить резиновый муляж и натянуть сверху обработанную шкуру. Поэтому сейчас у Шиба слегка покалывало в глазах— от усталости и химикатов. Нужно выйти на улицу, чтобы немного прийти в себя.

Ноэми Лабаррьер полулежала в оливково-зеленом шезлонге у бассейна. На ней было переливающееся индийское сари в оранжевых тонах и изящные сандалии от Гуччи из тонких плетеных ремешков.

Она поднялась, увидев Шиба с продолговатой металлической коробкой в руках.

— О... это он? Это...

— Да. Хотите на него взглянуть?

— Здесь?.. Нет, лучше пойдемте в дом. Шиб отправился за ней.

Просторная гостиная с белой мебелью, пол из розового мрамора, стены обтянуты розово-оранжевой тканью. Две картины Вазарели, одна — Хупера, цифровой телевизор с колонками, груда журналов «Вог» на низком столике из розового дерева.

Ноэми казалась взволнованной, она обхватила себя руками за плечи, словно ей было холодно.

— Мне нужно что-нибудь выпить, — сказала она. — Я впервые...

— Лучше всего немного коньяка, — сказал Шиб.

— В самом деле?

Она наклонилась к инкрустированному шкафчику и достала резной хрустальный графин.

— Вы составите мне компанию? — спросила она.

— Мне капельку, спасибо, — сказал Шиб.

Ноэми взяла два коньячных бокала и наполнила их до половины. Один протянула Шибу, другой взяла себе и, отпив глоток, сказала:

— Ну, показывайте.

Шиб поставил бокал на журнальный столик и ловко открыл металлическую коробку. Скотти стоял на подставке, приподняв одну лапу и задрав хвост.

— О! Это...

Ноэми смотрела на своего любимца, схватившись за сердце. Она села и отпила еще коньяка.

— Просто удивительно... Он выглядит так, словно собирается поздороваться со мной, радость моя!.. О, боже, когда папа тебя увидит... — сказала она, обращаясь к собаке.

Потом, обернувшись к Шибу, добавила:

— Вы проделали превосходную работу, месье Морено.

Еще один глоток коньяка. Шиб тоже немного отпил из бокала за компанию. Он все еще чувствовал себя измученным после вчерашнего дня. Потом Ноэми поднялась и начала рыться в своей сумочке. Наконец она достала оттуда чековую книжку. Шиб протянул ей счет, который она быстро пробежала глазами, держа кончиками пальцев.

— Я забыла очки у бассейна. Хм, сейчас посмотрим...

Она отложила счет и, больше ничего не сказав, выписала чек. Ее веки собрались в складки.

— Муж мне сказал, что вы вчера заходили сюда с какой-то молодой женщиной. Это ваша невеста?

— Моя знакомая, — с улыбкой поправил Шиб, пряча в карман чек. — Забавно, что ваша подруга Виннифред спросила у меня то же самое.

— Винни?

— Да, мы столкнулись с ней в парке, — ответил Шиб.

— Что она там делала? Бедняжка вечно боится напороться на колючки.

— По-моему, она собиралась к вам в гости.

— Но меня не было дома! — воскликнула Ноэми.

— Наверное, поэтому она у вас не задержалась, — объяснил Шиб, поправляя прядь шерсти на голове Скотти.

Ноэми казалась растерянной. Потом поджала губы.

— Редкое имя — Виннифред, — добавил Шиб.

— Она немка по происхождению. Реми встретил ее во время делового конгресса во Франкфурте.

— А, она тоже работает в сфере финансов?

— Нет, она подавала кофе, — усмехнулась Ноэми. — Она была секретаршей одного из участников. Реми ее переманил к себе, во всех смыслах этого слова.

Ноэми слегка улыбнулась своей шутке.

— Но у них такой вид, словно они влюблены друг в друга, — сказал Шиб— король светской беседы.

— Поль считает, что Реми следует хорошенько подумать, прежде чем жениться на ней. Знаете, как это бывает... молодые женщины без денег часто увлекаются мужчинами постарше и побогаче... Должно быть, что-то генетическое...

Шиб вежливо улыбнулся. Ноэми слегка коснулась головы Скотти и быстро отдернула руку.

— Все же мне немного не по себе, — призналась она, — Он выглядит великолепно, но...

«Но он мертвый. Ты гладишь труп и понимаешь это».

— Боже, уже полдень! Через пятнадцать минут я должна быть на корте!

Шиб простился и направился к выходу. Высокая стена кипарисов скрывала от него усадьбу Андрие. Но он знал, что Бланш находится в доме, с другой стороны. Легкая тень набежала на густые листья. Он взял мобильник и набрал ее номер.

К телефону подошла Айша.

— Привет, это Шиб. Хотел узнать, есть ли какие-нибудь новости.

— Нет, нам ничего не нужно, спасибо, — ответила та.

— Перезвони мне на мобильник.

— До свидания.

Он уселся за руль «Флориды» и нажал на стартер, когда Ноэми Лабаррьер подошла к своей бордовой «Твинго». Он посигналил ей, проезжая мимо, и помахал рукой, прежде чем медленно тронуться с места.

Шоссе Д-9 извивалось среди сосен. Сбоку от него виднелся горбатый мост. Шиб подъехал ближе и увидел внизу речку. Он съехал на обочину, остановил машину и вышел.

Тропинка круто поднималась вверх к двум усадьбам, которые разделяло пространство метров в сто шириной. Сквозь густую листву Шиб различил элегантный силуэт дома Андрие и голубой бассейн Лабаррьера. Добраться туда можно всего за несколько минут. Да, не слишком безопасная местность. Отсутствие собак усугубляет дело. Может быть, Коста ночует в саду и у него есть оружие? Но в таком случае почему он ничего не услышал позавчера? Шиб внезапно вспомнил глазок, вмонтированный в косяк стеклянной двери Лабаррьеров. Дом был под охраной электронной сигнализации. Это надежнее любой собаки. Особенно во времена собачьх гекатомб, о которых говорил ветеринар. Дом Андрие наверняка оборудован чем-то подобным— этим и объясняется отсутствие прочной ограды.

Мобильник зазвонил, и Шиб быстро сунул руку в карман.

— Привет, это Айша. Я сейчас в прачечной. Тогда я не могла говорить— Бабуля стояла рядом со мной.

— Что у вас нового?

— У Андрие очень важный административный совет в Лондоне, и его не будет до завтра. Он очень волновался за Бланш, но она отказалась поехать с ним. Вчера вечером она ходила в часовню к Элилу и простояла там на коленях почти два часа. Я принесла ей шаль, но она как будто меня не увидела и не услышала. Андрие пошел за ней в десять часов вечера и увел в дом. Ночью я слышала, как она плачет. У Энис с утра разболелся живот, а эта зараза Аннабель опрокинула на диван банку с вареньем. Мне понадобился почти час, чтобы его очистить.

— А Шарль и Луи-Мари?

— Они на занятиях.

— Скажи, а Коста ночует в усадьбе?

— Иногда. В старом охотничьем павильоне. Но чаще всего он возвращается к себе в Шатонеф.

— Понятно. А Бабуля уехала?

— Да, наконец-то! Забрала к себе девчонок до завтра. Ей не хотелось оставаться с Бланш.

Шиб взглянул на часы. 12.30.

— А мальчишки когда возвращаются?

— Часов в пять вечера, а что? О нет, это слишком опасно!

— Что слишком опасно?

— Приезжать к ней.

— Но нужно же выяснить, кто это сделал, — пробормотал Шиб.

— Послушай, я знаю не слишком много, но не держи меня за идиотку!

— Что? Эй, подожди! Но связь прервалась. Итак, путь свободен.

Айша с явной неохотой открыла ему дверь. Ее тонкое лицо осунулось, а роскошный высокий узел волос съехал набок.

— Что вы хотите? — громко спросила она, впуская его, и Шиб краем глаза заметил Коста. Садовник, стоя на стремянке, подрезал ветки лавровых деревьев.

— Я бы хотел узнать новости о мадам Андрие. Ее муж сказал мне, что она не очень хорошо себя чувствует.

— Идите за мной. Я спрошу у мадам, сможет ли она вас принять.

Шиб отправился следом. У него было ощущение, что он снимается в пародийном телесериале, где все амплуа распределены с точностью до наоборот,

Айша оставила его в гостиной и ушла. Он услышал звуки электрического миксера — должно быть, орудовала кухарка.

— Что вы здесь делаете? Шиб обернулся.

Бланш смотрела на него, прислонившись к спинке одного из высоких кресел. Она была одета в строгий кашемировый костюм из ткани «пье-де-пуль», безукоризненно причесана и слегка подкрашена. Золотой крестик поблескивал на светло-серой блузке. Шиб почувствовал себя идиотом.

— Я пришел узнать, какие у вас новости.

— Ах вот как? Узнать, как чувствует себя бедная маленькая дурочка, которая совсем потеряла голову?

— Я не хотел вас беспокоить, — ответил Шиб, направляясь к дверям.

—Я не сказала, что вы меня побеспокоили. — Бланш подняла голову и в упор взглянула на него.

Шиб сказал себе, что нужно немедленно уходить, но вместо этого повернулся и приблизился к ней.

— Не так быстро, — тихо сказала Бланш, бросив взгляд в окно.

— Пригласите меня пообедать, и мы сможем поговорить.

— Я не голодна. К тому же наш последний совместный обед не слишком хорошо закончился.

Он почувствовал себя ничтожным. Нужно было уходить. Но он не мог. Не сейчас, когда она так близко от него. Когда он слышал ее участившееся дыхание. Когда его руки пылали от малейшего прикосновения к ней. Удивительно, как они не загорались... Почему она этого не чувствовала?

— Я больше не хочу вас видеть, — прошептала она.

Внезапно его руки похолодели сильнее, чем мертвое тело Элилу. Как они могли застыть до такой степени и не сломаться? Как она могла сказать ему такое — с этой дрожащей на губах улыбкой, от которой он едва не зашатался, словно корабль, потерявший управление?..

Он шагнул вперед, заставив Бланш отступить в сумрачный холл, где садовник уже не мог их видеть. В доме было тихо — лишь голоса Айши и кухарки доносились откуда-то издалека, из-за дверей, ведущих в нормальный мир. Шиб протянул ледяные руки к Бланш, положил их ей на плечи, привлек к себе. Она резко высвободилась.

— Оставь меня!

Обращение на «ты», в другое время доставившее бы ему удовольствие, сейчас резануло, как бритва. Он снова попытался обнять ее, но она дала ему пощечину— ее рука почти беззвучно ударила его по щеке, не причинив боли, потом, задержавшись на несколько мгновений, скользнула вдоль щеки, лаская ее. Шиб схватил ее за запястье.

— Я закричу!

— Вполне естественно для маленькой дурочки, которая совсем потеряла голову.

— Сам дурак!

Ну наконец-то хоть какой-то проблеск жизни! Шиб отпустил ее. Он вдруг почувствовал неудержимое желание быть грубым.

— Я приехал вовсе не затем, чтобы переспать с вами. Я хотел узнать, нужно ли продолжать расследование.

Бланш, явно шокированная, покраснела от гнева.

— Моего мужа нет дома.

— Я знаю.

— Я больше не хочу слышать об этом кошмаре.

— Прекрасно. Заткните уши и спите спокойно.

— Для меня это не игра, — яросто прошипела Бланш. — Я как будто теряю жизненную силу день за днем, и вы забираете ее и наполняете ею ведра для отходов в вашей мастерской, а взамен меня забивают землей, холодной землей, целыми пригоршнями, а вы — вы склоняетесь, и наблюдаете за мной, и спрашиваете, сколько еще времени я смогу дышать — с видом богача, который осуждает бедняка, умирающего от голода!

Он увидел, что в уголках ее серых глаз блестят слезы. Потом они мягко заструились по щекам. Шиб чувствовал, как слезы набухают внутри него самого — тяжелые, душащие и, к великому его стыду, тоже выступают на глазах.

— Кажется, кто-то идет, — прошептала Бланш.

Ну конечно, Дюбуа! Его почти неслышные шаги по гравию. Бланш бессознательным жестом увлекла Шиба за собой и втолкнула в маленькую темную комнату. Кажется, это был встроенный стенной шкаф. «О, господи, — подумал Шиб, — если нас здесь найдут, мы пропали! Линчуют на месте». Ее ладонь на его губах, его ладонь на ее затылке, их лица так близко друг от друга, влага ее слез на его Щеке... Он крепко обнял Бланш.

— Бланш нет дома? Я говорил ей, что заеду.

— Она, должно быть, в саду с месье Морено.

— Да, в самом деле, я видел его машину. Пойду поищу их.

Шиб коснулся губами сухих губ Бланш. Айша, должно быть, в полном смятении... Но что бы ни произошло, мне наплевать, я хочу тебя, пусть нас найдут, пусть будет скандал — мне наплевать, я хочу тебя еще сильнее, такую, как сейчас, беспомощную, потерянную...

— Мадам? — послышался нерешительный голос Айши. — Приехал отец Дюбуа, он вас ищет.

Послышались удаляющиеся шаги, потом наступила тишина.

Бланш с силой вцепилась в его плечи. Потом приоткрыла дверь и выскользнула наружу. Ее каблучки резко застучали по мраморному полу.

— Жослен!

— Ах, вы здесь! Здравствуйте, Бланш.

— Я была у себя в комнате. Вы видели Морено?

— Нет. Я думал, он с вами...

— Он попросил разрешения осмотреть сад и окрестности.

Шиб тоже выбрался из шкафа, бесшумно дошел до зимнего сада, с бьющимся сердцем пересек его и вышел на улицу. Там он наконец облегченно вздохнул и машинально провел рукой по губам, чтобы стереть следы помады. Но ее не было.

Он увидел со спины Бланш и Дюбуа, которые шли в сторону бассейна. Священник, глядя в землю, слегка помахивал небольшим коричневым портфелем. Бланш, по обыкновению скрестив руки и слегка склонив голову набок, что-то говорила ему. Шиб решил обойти дом сзади и выйти им навстречу, будто бы возвращаясь из глубины парка.

Вымощенная плиткой садовая дорожка извивалась среди безукоризненно подстриженной травы. Рядом с пестревшей цветами клумбой стояла тачка. Шиб прошел мимо нее и вдруг остановился. Очень подходящая вещь, чтобы перевезти тело. Особенно детское. А что, если преступника не нужно искать далеко и это — садовник Коста? Помнится, Луи-Мари обвинял его в сексуальных отношениях с Шарлем... Шарль, несмотря на свои взрослые манеры, всего лишь мальчишка. Возможно, Коста— скрытый педофил... К тому же он хорошо знает расположение усадьбы...

Шиб подошел к тачке. Обычное железное сооружение с двумя деревянными ручками. В ней лежал свернутый рулон полиэтилена для укрытия теплиц и секатор с заржавевшими лезвиями... Нет, чем-то испачканными... Шиб протянул руку к свертку полиэтилена, который почему-то неудержимо притягивал его. Снова появилось чувство страха, какой-то неведомой опасности. Шиб осмотрелся, уверенный в том, что за ним наблюдают. Вокруг никого не было. Мимо, щебеча, пролетела малиновка. Он резко схватил полиэтилен и потянул к себе.

Под ним, на дне тачки, лежало что-то мохнатое.

Это игрушка, сказал себе Шиб. Одна из плюшевых игрушек Энис.

Потом он заметил на своих руках маленькие красные капельки. Весь нижний слой полиэтилена был ими усеян. Шиб наклонился ниже, слегка расставив руки.

Глаза игрушки вывалились из орбит. Они наполовину вытекли, оставив за собой густые желтые следы на окровавленной мордочке. Окровавленной? Вытекшие игрушечные глаза? О нет! Шиб осторожно коснулся пальцем мохнатого комочка, потом взял маленькую лапку и потянул ее к себе.

В распоротом животе щенка кишели толстые белые черви.

Шиб резко отдернул руку и встряхнул ею, словно сбрасывая что-то отвратительное.

Повсюду разлетелись брызги крови. Внезапно Шиб понял, для чего послужил секатор. Кто-то разрезал им живот щенка. Это был бело-рыжий сеттер примерно трех месяцев от роду, выпотрошенный и ослепленный.

Борясь с тошнотой, Шиб вытер ладони о брюки.

— Мадам Андрие вас искала. Они с отцом Дюбуа в зимнем саду.

Шиб вздрогнул и обернулся. В нескольких метрах от него стоял Коста.

— Я сейчас подойду, — ответил Шиб, набрасывая полиэтилен на труп щенка. — Скажите, вы давно пользовались этой тачкой?

Коста озадаченно заморгал.

— Вот этой тачкой? — переспросил он.

— Да, вот этой.

— Я ею сейчас вообще не пользуюсь, потому что теперь нужно подрезать ветки, а тачка понадобится позже, чтобы перевозить землю, — Садовник говорил с легким певучим акцентом. — Если она вам нужна, можете ее взять, — добавил он, пожимая плечами, словно желая показать, что причуды хозяев и их знакомых его ничуть не удивляют.

— Там, внутри, я нашел труп собаки, — объяснил Шиб.

Коста вскинул брови, потом быстро приблизился к тачке. Шиб снова приподнял сверток полиэтилена. Коста наклонился над тачкой и долго рассматривал труп щенка, с видом человека, привыкшего все внимательно изучать.

— Это один из малышей Нильды, — наконец сказал он, выпрямляясь.

— Нильды?

— Собаки Осмондов. Она принесла шестерых на Рождество. Троих оставили для охоты. А это Тобиас. У него обе задние лапки рыжие, — пояснил Коста. — Нужно им сказать, — добавил он, отходя. — Месье Осмонд будет недоволен, что кто-то убил его собаку.

— Кажется, в последнее время это происходит слишком часто, — заметил Шиб, идя следом за ним, — Местный ветеринар говорил мне, что, возможно, где-то здесь объявился псих, который убивает собак,

— Да, эту собаку явно убил псих, — согласился Коста. — И в этом году действительно было много несчастных случаев с собаками.

— Но здесь речь идет не о несчастном случае. Мне кажется, Осмонду надо обратиться в полицию.

— Да, он наверняка так и сделает. Извините, мне нужно идти. И Коста направился к сарайчику, где хранился садовый инвентарь.

Шиб в раздумье остановился, не дойдя до дома. Нужно ли рассказать о случившемся Бланш и Дюбуа? Бланш в любом случае узнает об этом от Осмондов. Какой-то садист вспорол живот их щенку Тобиасу и оставил его умирать мучительной смертью в тачке садовника Андрие. На следующий день после того, как было осквернено тело Элизабет-Луизы Андрие. Два ужасающих события подряд в этом райском уголке для богачей. Как яростный удар кулака, обрушившийся на эпинальскую картинку[199], сказал себе Шиб, входя в зимний сад. Удар ножниц, вспоровших всю эту приторную неестественную красоту... Но что все это значит?

Дюбуа, сгорбившись, сидел на краешке стула с чашкой чая на коленях. Бланш откинулась на спинку кресла, вытянув руки вдоль подлокотников.

— Я вам не помешаю? — осторожно спросил Шиб. Дюбуа быстро обернулся, слегка расплескав чай. Бланш слабо улыбнулась.

— А, Морено, это вы, — произнес священник. — Ваша подруга сегодня не приехала?

—Нет, она... — Он чуть было не сказал «на лекции», но вовремя спохватился. — Она немного занята. Параллельно ведет еще одно расследование. Она просила меня связаться с ней в случае необходимости...

Бланш смотрела в небо сквозь стеклянный потолок.

— Какое большое это облако, — вполголоса произнесла она.

Шиб и Дюбуа машинально подняли глаза. Огромная серая масса, похожая на клубок пакли, вылезший из гигантского матраса, проплывала над их головами, словно корабль, нос которого украшало что-то вроде искривленной статуи.

Дюбуа поставил чашку на керамический столик.

— Я вас оставляю, Бланш, вам нужно отдохнуть.

— И вам тоже, не так ли? — иронически ответила Бланш.

Дюбуа поднялся.

— Я попросил сестер из монастыря святой Евлалии помолиться за вас и ваших близких, — сказал он.

Бланш ничего не ответила.

— Они францисканки, увлеченные и деятельные, как в общественном, так и в духовном смысле, — добавил Дюбуа, делая Шибу знак пойти с ним. Когда они вышли на улицу, священник спросил: — Ну, что еще вы нашли?

— Убитого щенка. В садовой тачке.

— Как его убили?

— Секатором.

Священник сжал тонкие губы. Глаза его сверкнули.

— Он бродит совсем рядом с нами, не так ли? Словно тень, темная холодная тень. Но я больше не позволю ему и шагу ступить в этом доме! — решительно произнес Дюбуа.

— Вы и в самом деле считаете, что мы имеем дело с... со сверхъестественным существом? — спросил Шиб.

— Я думаю, что мы имеем дело со сверхъестественной злой силой, вселившейся в человеческое тело. Только не говорите мне, что вы как человек, посвященный в мистерии Изиды, не верите в силы тьмы!

— Ну... теоретически... Дюбуа похлопал его по плечу.

— Люди, подобные вам, верят только в то, что видят собственными глазами. Итак, пойдем взглянем на очередное творение Зла. Покажите мне щенка.

После того как Дюбуа осмотрел выпотрошенное тельце щенка, они с Шибом медленно вернулись во двор. Коста по-прежнему подрезал лавровые ветки. Его футболка с Микки-Маусом была мокрой от пота. При виде Дюбуа он широко улыбнулся.

— Это тоже один из ваших подопечных? — спросил Шиб.

— Да, причем один из лучших. Он никогда не пропускает субботнюю вечернюю мессу. Очень набожный и порядочный человек.

«Который трахает старшего сына хозяина, — добавил про себя Шиб. — Нечего сказать, весьма порядочно с его стороны...»

Дюбуа вздохнул, словно услышал его мысли.

— Мне нужно ехать, меня ждут дела. Держите меня в курсе всего, что происходит.

Он уселся в старую синюю «Клио» и отъехал. Итак, Бланш одна в доме. Андрие вернется не раньше завтрашнего дня. Шиб вполне мог спрятаться в ее спальне и провести с ней ночь. Оставить «Флориду» на обочине Д-9 и вернуться через перелесок, никем не замеченным. Мысль о том, что он сможет всю ночь держать в объятиях Бланш, чувствовать тяжесть ее тела на своем плече, прикосновение ее нежной плоти к своей, заставила его задрожать от желания. Но это была абсолютно безумная идея. Достаточно кому-то из детей войти посреди ночи... если, конечно, Бланш не закроет дверь на ключ...

Он открыл дверь зимнего сада и подошел к ней. Бланш по-прежнему смотрела в небо. Ее чашка с чаем оставалась нетронутой.

— Я хочу спать с вами, — произнес он.

— А я просто хочу спать, — откликнулась Бланш.

— Этой ночью, — добавил Шиб. Бланш повернула к нему голову.

— Это опасно.

— Наплевать.

Бланш поднялась и оправила юбку.

— Я ложусь спать в десять вечера. До свиданья, месье Морено.

И протянула ему руку. Шиб коротко пожал ее. Снаружи похолодало. Шиб застегнул пиджак. Коста, заметив его, помахал ему рукой.

— Я виделся с месье Осмондом, — сообщил он. — Жаль, что месье Андрие сегодня нет.

— Почему?

— Вряд ли ему понравится, что полицейские осматривают его владения в его отсутствие. Я попросил месье Осмонда, чтобы он не вызывал их до завтра. Для щенка уже ничего не изменится.

— Но улики могут исчезнуть, — запротестовал Шиб.

— Здесь хозяин — месье Андрие, — твердо произнес Коста, скрещивая руки на атлетической груди. — И я надеюсь, вы ничего не сказали мадам, она и без того натерпелась за эти дни.

— Я не идиот, — возмутился Щиб.

Во взгляде Коста он прочитал: может, и нет, но вид у тебя идиотский. Он решил ехать домой. Спорить с садовником было бесполезно.

Остановившись на обочине шоссе Д-9, Шиб прослушал сообщения на автоответчике мобильного телефона. Гаэль сказала, что сегодня вечером не сможет приехать к нему — слишком много работы. Удачное совпадение. Он испытал почти нереальное ощущение, когда услышал голос Грега, который сообщал о предстоящей субботней прогулке на катере в компании Айши. Он был настолько погружен в полутемную мрачную атмосферу дома Андрие, что другая жизнь— его привычная жизнь — казалась досадным воспоминанием.

На другом берегу речки, протекавшей вдоль шоссе за усадьбой Андрие, он обнаружил тропинку, окаймленную платанами, по которой можно было прямиком добраться до усадьбы. Раскидистая магнолия возле незапертой калитки на заржавевших петлях словно служила гарантией безопасности и сохранения тайны.

Затем Шиб вернулся к машине, проехал вдоль шоссе и свернул на дорогу, ведущую в город. На перекрестке остановился автобус, из которого вышли несколько пассажиров. Внезапно Шиб заметил среди них Шарля и Луи-Мари. На сей раз братья не спорили и не ругались. У обоих был озабоченный вид. Шиб снова подумал о том, что Шарль — точная копия отца. Высокий рост, квадратный подбородок, пробивающиеся усики — во всем чувствовался будущий мужчина. Луи-Мари, пониже ростом и более хрупкий, унаследовал тонкие черты лица матери. Увидев, что братья остановились на переходе, Щиб подъехал к ним.

— Вас подвезти?

Шарль кивнул. Он сел на переднее сиденье рядом с Шибом, Луи-Мари — сзади. Шиб заметил, что у Шарля обгрызены ногти, а в зеркальце над лобовым стеклом увидел, что Луи-Мари нервно покусывает губы. Напрасно они пытаются строить из себя взрослых, подумал он. На самом деле они, конечно, еще не пришли в себя после гибели младшей сестренки.

— Вы возвращались с уроков? — спросил он. Шарль снова кивнул.

— А где вы учитесь?

— В лицее Святого Иосифа, — небрежно бросил Луи-Мари. — Просто средневековье!

— Не говори глупостей! — оборвал его Шарль. — Ты бы предпочел общаться с этими макаками из Жюль-Ферри?

— Макаки — это кто? — поинтересовался Шиб.

— Все эти дрочилы, жулики и наркоманы. Та еще компания, — неохотно проворчал Шарль.

— Шарль у нас любит порядок, — хмыкнул Луи-Мари. — Он роялист.

— Ну и что? Ты вообще еще не дорос до того, чтобы рассуждать о политике.

«Флорида» свернула на гравийную дорогу, ведущую к дому Андрие.

— Сегодня произошел один несчастный случай, — сказал Шиб.

— Сегодня днем? — переспросил Шарль. — А вы были у нас?

— Что-нибудь с мамой? — встревоженно спросил Луи-Мари.

— Нет. С одним из щенков собаки Осмондов. С Тобиасом. Кто-то его убил.

Шарль пожал плечами— смерть собаки, разумеется, не шла ни в какое сравнение с человеческой.

— Выяснили, кто это сделал? — спросил он.

— Нет. Труп нашли в тачке, под свертком полиэтилена.

— А как его убили? — спросил Луи-Мари, по-прежнему покусывая губы.

— Секатором, — коротко ответил Шиб, не желая вдаваться в детали.

— Черт! — процедил сквозь зубы Луи-Мари. — Он был симпатичный, этот Тобиас.

— Клотильда хотела подарить его Элилу, — прошептал Шарль, побледнев. — Хотела сделать ей сюрприз на день рождения, через месяц.

— Заткнись! — прошипел Луи-Мари. — Не говори таких вещей!

—Бедный Лулу, да ты совсем спятил!

— Заткнись, я тебе сказал! — завопил Луи-Мари, обрушивая на голову Шарля свой рюкзак. Тот резко обернулся, собираясь отвесить брату затрещину.

— Только не здесь! — прикрикнул Шиб. — Кстати, мы уже приехали.

Он затормозил перед въездными воротами. Мальчишки вышли, обмениваясь злобными взглядами.

— Пока, спасибо, — бросил Шарль, пытаясь пнуть Луи-Мари ногой, но тот увернулся.

— Пока, Шарль, пока, Лулу! — прокричал Шиб, резко нажимая на газ.

Мелкий гравий, взметнувшись смерчем из-под колес, хлестнул по крылу машины, и Шиб победно улыбнулся, радуясь, что разозлил двух сопляков.

Глава 13

Дождь шел всю ночь — тяжелый и неотвязный, как мигрень, Шиб оставил «Флориду» напротив калитки, ведущей в усадьбу со стороны шоссе, пробежал перелеском, спотыкаясь о корни сосен и оскальзываясь на мокрых листьях. Он опасался, как бы собаки Осмондов не залаяли, но, очевидно, из-за дождя и смерти Тобиаса их оставили на ночь в доме. Зеленовато-голубая вода в бассейне, изрешеченная дождевыми каплями, сверкала, словно маяк— последняя надежда потерпевших кораблекрушение. Тяжело дыша, он двинулся вдоль дома, почти уверенный, что вот-вот наткнется на Коста с ружьем в руках или на сонную Аннабель в пижаме, которая, увидев его, завопит во всю мощь своих голосовых связок.

Дождь струился по стенам часовни, шуршал по гравию, мерно постукивал по толевой крыше садового сарайчика, заглушая осторожные шаги Шиба. По водосточному желобу он вскарабкался на второй этаж. Спальня Бланш была погружена в темноту. Окно было приоткрыто. Он проник внутрь. Если Бланш не отключила сигнализацию, сейчас раздастся звон по всему дому, а через несколько минут примчится охрана, подумал Шиб, ощупью пробираясь по комнате, в которой слабо пахло лекарствами. Эфир? Да, чувствовался запах эфира. Неужели она надышалась? Наконец Шиб добрался до широкой двуспальной кровати и ощутил под своей рукой обнаженное бедро Бланш.

— Ты холодный, — сказала она. — Холодный и мокрый.

— Там дождь идет.

Он сел рядом с ней и погладил ее лоб, потом щеку. Только теперь он почувствовал, что и в самом деле весь вымок, и вздрогнул. Внезапно Бланш притянула его к себе и уложила рядом на кровать.

— Ты отключила сигнализацию? — спросил Шиб.

Она ничего не ответила и уткнулась лицом ему в шею.

Больше они не разговаривали.

Дождь шел всю ночь. Шиб уехал на рассвете. Его одежда все еще была противно влажной. Он скользнул в машину, как вор, и поехал вдоль пустынного шоссе. Не было никакого желания возвращаться домой. Шиб заехал в ночной бар возле порта, заказал кофе, купил газету и прочитал ее, сидя в углу у окна, слушая грохот портовых грузовиков и пронзительные крики чаек.

Дождь шел всю ночь, словно небо мочилось кровью или исходило слезами самое сердце сумерек.

Наутро солнце ярко блестело в небе, чьи раны были промыты дождем, а груды облаков переместились к горам, укрыв их тяжелой мрачной мантией.

Шиб потянулся и зевнул. Вернувшись к себе, он проспал два часа, и теперь ощущал неприятную клейкость во рту и тяжесть в голове, Внезапно он осознал, что провел эту ночь с Бланш Андрие, и эта мысль окончательно пробудила его. Он был потрясен. Как такое могло произойти? Он едва ее знал, она была замужем, католичка, мать семейства, любила мужа, совсем недавно потеряла дочь— как она могла переспать с посторонним мужчиной? И почему именно с ним?

Шиб потер виски, пытаясь разобраться в своих чувствах. Но они оставались такими же непроницаемыми, как нависшие над вершинами гор облака. Резко зазвонил телефон.

— Мог бы и перезвонить! Гаэль.

— Вчера кое-что случилось... — И Шиб рассказал ей про убитого щенка.

— А Элилу? — спросила она. — Ее больше не трогали?

А ведь он даже не проверил! Слишком был занят матерью, чтобы беспокоиться о дочери, с отвращением подумал о себе Шиб.

— Надеюсь, — сказала Гаэль, — что полиция найдет того ненормального, который украл ее тело, потому что, скорее всего, именно этот человек изнасиловал ее и убил. По крайней мере, не думаю, чтобы в округе было много подобных типов.

Шиб промычал в ответ что-то утвердительное. Больше всего ему бы хотелось, чтобы кто-нибудь объяснил, что он на самом деле чувствует, помог разобраться с ощущениями, наклеить на них ярлыки, чтобы они перестали метаться внутри, беспорядочно толкаясь и причиняя ему почти физическую боль.

В конце концов они с Гаэль условились, что встретятся днем, чтобы поесть пиццу где-нибудь на набережной.

Едва он повесил трубку, как телефон снова зазвонил. На сей раз это оказался Грег. У Айши сегодня выходной, сообщил он. Не хотят ли Шиб с Гаэль присоединиться к ним? Шиб ответил, что да, и повесил трубку. Через несколько минут раздался третий звонок.

— Что вы сделали с моей женой?

Он почувствовал, как у него подкашиваются ноги.

— Что, простите?

— Она встретила меня сегодня утром, когда я вернулся, совершенно одетая, причесанная, накрашенная, — продолжал Андрие. — Расставляла цветы в вазы. Она сказала, что вчера у вас с ней был долгий разговор о жизни и смерти и что после него она почувствовала себя лучше.

— Да... в самом деле... Этот тип что, издевается?

— Вы ведь не забивали ей голову всякой ерундой вроде вуду, я надеюсь?

«Нет, друг мой, уж если я ей что и забивал, то совсем не голову...»

— Вы же знаете, я родился здесь, а не в Африке, — вслух сказал Шиб.

— Да, знаю, но... Видите ли, после смерти Леона Бланш увлеклась спиритизмом. К счастью, вмешался Дюбуа, и этому был положен конец.

— Нет, не беспокойтесь, речь не шла ни о вуду, ни о спиритизме...

«Я ее просто оттрахал, так что не беспокойтесь».

— Хорошо. Что касается убитого щенка Осмондов, полицейские уже приехали. Собственно, я из-за этого и звоню. Они хотят задать вам несколько вопросов, поскольку именно вы его нашли. Можете сейчас приехать?

— Да, конечно.

— Только ни слова обо всем остальном, — добавил Андрие, понизив голос.

— Не беспокойтесь.

Шиб остановил машину у ворот и вздохнул. Он слегка нервничал. Нечего сказать, приятная перспектива — увидеть Бланш в обществе мужа после вчерашней ночи! Да, они серьезно влипли. Это ведь сущее предательство. Старый добрый адюльтер на фоне криминальной драмы... Подходящий сюжет для желтой прессы...

Полицейская машина была припаркована рядом с «ягуаром» Андрие. Шиб осторожно обошел ее. Из-за дома доносились громкие мужские голоса.

Полицейский комиссар рассматривал содержимое тачки, пока его юный помощник делал записи в блокноте. Услышав шаги Шиба, комиссар повернулся к нему. Лет под пятьдесят, багровое лицо, добродушный вид.

Шиб подошел и представился. Они с комиссаром несколько минут поговорили. Лейтенант записывал показания. Затем комиссар посетовал на увеличение бессмысленно жестоких преступлений, на распущенность молодежи, прозрачно намекнул на рост числа иммигрантов. Шиб внимал, изображая почтительного белого негра.

— Но вы ведь не думаете, что это сделали окрестные мальчишки? — спросил он комиссара, машинально поправляя узел галстука.

— Нет, — с сожалением вздохнул тот, — думаю, это какой-нибудь чокнутый наркоман или кто-то в этом роде. Вы же знаете, есть множество придурков, которые шляются повсюду. Далеко не все из них официально признаны сумасшедшими.

— Местный ветеринар говорил мне, что, возможно, в округе появился маньяк, убивающий собак.

— Ведется расследование, — с непроницаемым лицом сказал комиссар. — Поверьте, мы делаем свою работу на совесть.

— Но мы в этом уверены! — послышался голос Андрие, подошедшего к ним.

Он пожал руку Шибу и повернулся к комиссару:

— Полагаю, вы уже побеседовали с Джоном Осмондом?

— Да, но он не сообщил нам ничего нового. Что ж, сейчас мы заберем тело щенка с собой, на случай, если потребуется вскрытие. Я буду держать вас в курсе дела, месье. Примите мои соболезнования.

Андрие растерянно моргнул.

— Спасибо, — сухо поблагодарил он.

Не человек, а статуя, подумал Шиб. Сам он тоже пытался стать человеком-статуей, но по нему расползались трещины.

Полицейские ушли. Андрие повернулся к Шибу:

— Они обнаружили следы в перелеске. Кто-то был здесь накануне. Судя по всему, мужчина. В легкой обуви.

Он бросил быстрый взгляд на мокасины Шиба.

— Проблема в том, — продолжал Андрие, — что щенок был убит раньше. Так что это убийство не связано с ночным визитером.

— Но, по крайней мере, теперь известно, что какой-то незнакомый человек бродил поблизости, — с трудом произнес Шиб. Он буквально заледенел от страха.

— Вот именно. Я распорядился поставить на калитку электрическую сигнализацию. Незачем зря искушать дьявола.

«Причем в буквальном смысле слова, если верить отцу Дюбуа».

— Может, было бы разумнее рассказать им обо всем? — осторожно спросил Шиб.

— Я уже объяснял вам свою позицию. Я не хочу никаких папарацци, не хочу назойливых расспросов и лишних подозрений. Только не сейчас, моя жена и без того достаточно натерпелась!

— Я просто хотел быть уверен... — промямлил Шиб.

— Ну так будьте! — оборвал его Андрие. — Надеюсь, мадемуазель Хольцински самостоятельно продолжит расследование.

Отлично. Значит, Гаэль возобновит работу.

— Почему здесь полицейские?

Бланш неслышно подошла к ним— в шелковом костюме, с ниткой жемчуга на шее, слегка подкрашенная, с ясным взглядом серых глаз. На пальцах ни одного кольца, кроме обручального.

— Простая формальность, — ответил Андрие, мгновенно взяв себя в руки. — Один из щенков Осмондов найден мертвым.

Бланш приподняла брови.

— И из-за этого нужно было вызывать полицию? — недоверчиво спросила она.

— Возможно, его... отравили, — произнес Андрие, глядя на свои ботинки. — И, поскольку его нашли возле нашего дома...

— Надеюсь, они не подозревают нас! — воскликнула Бланш.

— Да нет, конечно, обычная проверка, — успокоил ее Андрие,

Бланш повернулась к Шибу, изящная и невозмутимая.

— Вы позавтракаете с нами, месье Морено?

— Я бы с удовольствием, но меня ждут друзья.

— Хорошо. Кстати, я звонила Ноэми Лабаррьер. Они с Полем очень довольны вашей работой.

Муж взглянул на нее с некоторым удивлением, к которому примешивалось облегчение. Угрожающий призрак психиатрической клиники растаял без следа в чистом воздухе солнечного утра. На ветках чирикали воробьи. Автоматический разбрызгиватель воды равномерно шуршал, поливая газон. Андрие положил руку на плечо жены. Она не шелохнулась. Шиб чувствовал себя так, словно ему в живот со всего размаха всадили нож. Он никогда не был ревнивым, но сейчас ему страшно хотелось сбросить эту властную руку законного собственника с плеча Бланш, даже отсечь ее топором. Нужно уезжать отсюда. И никогда больше не возвращаться, сказал он себе в сотый раз.

У Андрие зазвонил мобильник.

— Привет, Реми. Да...

И он отошел на достаточно большое расстояние, чтобы его голоса не было слышно.

— Вы не сходите вместе со мной в часовню? — спросила Бланш, глядя Шибу прямо в глаза. В ее собственных глазах не было никакого — ни малейшего! — воспоминания о событиях прошлой ночи.

— Если хотите...

— Спасибо.

Он направился следом за ней. По дороге Бланш споткнулась, но он даже не приблизился к ней, о нет!

Входя в часовню, Шиб испытывал опасение, что ему опять предстоит увидеть незабывамое жуткое зрелище. Но нет, Элилу спокойно лежала в своем прозрачном стеклянном гробу, Христос по-прежнему был распят на стене. Только едкий запах мочи напоминал о том, что здесь недавно произошло.

— Должно быть, сюда забралась кошка, — заметила Бланш. — Я скажу Айше, чтобы вымыла пол.

Она подошла к гробу дочери, скрестив на груди руки и слегка ссутулившись, но ее шаги были твердыми.

— Я начинаю понимать, — тихо сказала она, — я начинаю понимать, что ей лучше там, где она сейчас... Я бы никогда не пожелала ей этого... потому что мне так больно... Разумеется, это не означает, что я смирилась с ее смертью... или смирюсь когда-нибудь...

Она положила дрожащую руку на стеклянную крышку гроба.

— Мама здесь, моя дорогая, — прошептала она, — мама тебя любит. Пусть даже месье Морено считает, что мама просто шлюха, она все равно тебя любит.

От этих слов Шиб остолбенел.

— О, господи, перестань!

— Господь здесь совершенно ни при чем. Так ты не считаешь меня шлюхой?

— Когда ты играешь с такими вещами, мне хочется тебя ударить, — пробормотал он.

— Наверняка тебе больше нравится, когда я просто молча трахаюсь.

Эти грубые слова в ее устах прозвучали более чем странно.

Они молча смотрели друг на друга, неподвижно стоя по обе стороны гроба Элилу. Затем Бланш отвела глаза и отвернулась. Тут вошел Андрие, засовывая мобильник в карман пиджака.

— Извините, деловой разговор...

Шиб поспешно распрощался и вышел. Его сердце терзали последние слова Бланш. Она подтачивала его силы, действовала на него разлагающе, исподволь завладевая им, как тление телами, которые он бальзамировал. Сев в машину, он включил магнитолу и врубил звук на полную мощность. Том Уэйтс запел «Дом, в котором никто не живет». Интересно, кто на самом деле живет в Бланш? Или она просто кукла, чья голова набита острыми стеклянными осколками какой-то дикой мозаики?

В ушах у него зазвучал голос Грега: «Чувак, ты задаешь себе слишком много вопросов, на которые нет ответов. И себя мучаешь понапрасну, и всех остальных заколебал!» Он твердо решил, что перестанет думать вообще.

На вечеринке, затеянной Грегом, разговор быстро превратился в бурный спор о последних событиях, лихорадочный пинг-понг из вопросов и ответов. Грег изумлялся, тараща глаза, Айша заполняла лакуны в его осведомленности, Гаэль выдвигала тысячу предположений в минуту. «Хорошенький отдых!»— подумал Шиб. Его мысли были заняты совершенно другим, и он не чувствовал в себе сил, чтобы заново пережевывать страшные события.

Он спросил Айшу, что она знает о сексуальной ориентации Шарля. В ответ она нахмурилась.

— Думаю, что-то с ним не так. Во всяком случае, на меня он не реагирует, будто я резиновая кукла.

— Луи-Мари сказал мне, что его братец — гомосексуалист и что у него была связь с Коста.

— Вот оно что! Ну и сволочь этот Коста!

— Но Шарль сказал, что Луи-Мари— записной врун.

— Луи-Мари никогда не врет! — возмутилась Айша. — Он единственный не боится спорить с отцом.

— А Шарль очень привязан к матери?

— Как все мальчишки... Вот уж кто действительно привязан к Бланш, так это папаша Осмонд. Как увидит ее, так просто слюной исходит, бедняга!

— Он не ладит с женой?

— С Клотильдой? Вовсе нет... Но ты же ее видел— не так чтобы слишком сексуальна!

Джон Осмонд с его мясистым носом и пивным брюхом... Решил отыграться на дочери, когда не удалось соблазнить мать? Если только... Если только Бланш сама не соблазняла всех мужиков из своего окружения... Если не участвовала в оргиях вместе с Элилу...

Должно быть, последние фразы он произнес вслух, потому что Гаэль с сомнением спросила:

— Ты думаешь? А Грег сказал:

— Если они так развлекаются, я могу это узнать — мать знает всех «любителей», она ведь не только клуб содержит, но уже лет тридцать устраивает вечерушки типа «Смени партнера!».

Айша нервно фыркнула, не желая, чтобы их услышал официант.

На следующее утро, когда они с Гаэль приехали к дому Андрие, Шиб все еще думал о вчерашнем разговоре. Девушка вышла из машины, подавила зевоту, пригладила волосы.

— Честно говоря, не знаю, что тут еще можно вынюхать, — сказала она.

— Сунем нос, куда сможем. Пороемся в доме.

— Ладно. Обыщем кабинет Андрие в надежде найти фотографии Коста с Шарлем или Бланш, оседлавшей Джона Осмонда под восхищенным взглядом мужа...

— Кстати, об Осмондах...

Шиб подтолкнул локтем Гаэль.

В этот самый момент рука об руку входили в дом Джон и Клотильда Осмонд. Клотильда несла большую корзину с фруктами.

— Ну надо же, искупительный визит! — с иронией произнесла Гаэль. — Черт, как юбка давит...

— Перестань налегать на спиртное, забудь про пиццу «Четыре сыра»...

— Завязывай с советами. Наш выход! Сделав глубокий вдох, они пошли на приступ. Бланш, одетая в льняное платье цвета лаванды, благодарила Осмондов за фрукты.

— Они великолепны! — сказала она, рассеянно поглаживая гуаяву. — Право, не стоило...

— Мы были на рынке и просто не удержались, — щебетала Клотильда. — Я знаю, что Жан-Юг любит экзотические фрукты! Как и Джон!

В этот момент Бланш заметила Шиба и Гаэль, стоявших в дверном проеме. Она растерянно моргнула, но тут же овладела собой.

— О, проходите... Мужа нет дома, но...

— Он знает о нашем приезде, — сообщила Гаэль «полицейским» тоном. — Не беспокойтесь.

И она увлекла Шиба в холл, оставив окаменевших от изумления Осмондов, которые, впрочем, были слишком хорошо воспитаны, чтобы задавать вопросы. Шиб и Гаэль перебросились несколькими словами с Айшей — она вытирала пыль в телевизионном салоне — и разделились. Гаэль направилась в кабинет Андрие, Шиб — в библиотеку. «Но что, собственно, искать?»— думал он, расхаживая по комнате. Окна, прикрытые ставнями, пропускали в помещение лучи желтого света. Он рассеянно провел рукой по корешкам толстых томов в кожаных переплетах. Шекспир. Хм... Подошел к шахматной доске. Сам он не умел играть в шахматы— мог разве что двинуть вперед пешку жестом завзятого шахматиста из кино: «Эта партия два года считалась неразрешимой, но я в два счета устрою вам шах и мат, старина!» Прошел вдоль бильярдного стола, взял кий, закатил в лузы несколько шаров, но стук от ударов в окружающей тишине показался слишком громким. Шиб направился к стоявшему в углу секретеру красного дерева, осмотрел содержимое ящиков. Папки с документами, рекламные проспекты, еженедельники, в которых Бланш записывала даты предстоящих визитов и дней рождения знакомых. У нее был мелкий старомодный почерк. «Отвезти Элилу к дантисту», — прочитал он. Взглянул на дату— 28 апреля 2002 года. Осталось несколько дней...

Он еще немного полистал еженедельники, но не нашел никаких записей вроде: «Джон Осмонд снова изнасиловал Элилу» или «За нами опять увязался тот подозрительный тип в плаще, наверняка эксгибиционист». Спокойная жизнь обычной семьи.

Шиб встал, задвинул ящики. На крышке секретера стояла фотография в рамке из вяза, похожая на ту, что Бланш показывала ему при первой встрече. Все семейство в сборе. Белозубые улыбки, светлые волосы, развевающиеся на ветру... Шиб взял фотографию в руки и мгновенно едва не выронил от удивления, ощутив пальцами что-то липкое. Он осторожно перевернул фотографию. С обратной стороны она была заляпана белой клейкой массой, которую он моментально опознал. Сперма! «Некто» мастурбировал перед снимком. Шиб с отвращением вернул фотографию на место. У него вновь появилось неприятное ощущение, что за ним наблюдают. Он резко обернулся. Комната была темна и пуста. Шиб снова начал рассматривать фотографию. Какой-то семейный праздник... Внезапно насильник словно обрел плоть и кровь. Долой сомнения и предположения. Этот человек всей своей массой навалился на маленькую девочку, проникал в нее, наслаждаясь ее болью и страхом, тяжело дышал, сипел, хрипел, и его животная страсть не утихла даже после того, как он уничтожил самый ее объект. Человек из плоти и крови, чья душа похожа на сумрачную чащобу, где деревья тянут к вам свои ветки, чтобы задушить...

Шиб поднял голову, вытер мокрый от испарины лоб. У него словно было мгновенное озарение. Он поморгал, чтобы прийти в себя, и комната обрела прежние очертания дорогой посредственности.

Человек вхож к Андрие — раз может остаться один в библиотеке. И иметь достаточно времени, чтобы утолить тайную сексуальную страсть. Трудно не заподозрить самого Андрие. Или отца Дюбуа.

— Вы что-то ищете?

На пороге стояла Бабуля в бархатном спортивном костюме лилового цвета, с повязкой того же тона на голове.

— Я жду, пока госпожа Андрие закончит разговор с друзьями. — Шиб сымпровизировал, с тревогой думая о Гаэль, которая обыскивала кабинет Жан-Юга.

— Вы хотите собщить ей что-то важное?

«Да, хочу спросить, когда мы сможем встретиться, чтобы переспать».

— Ваш сын попросил мадемуазель Хольцински и меня продолжить наше расследование о...

— Сомневаюсь, что вам удастся что-то обнаружить. Это скорее дело полиции.

— Конечно, но решаю не я, — вежливо отвечал Шиб, и ему внезапно пришло в голову, что упорное нежелание Жан-Юга подключить к расследованию полицию выглядит более чем подозрительно.

Бабуля слегка изогнула одну из патрицианских бровей, ее глаза, такие же ярко-голубые, как у сына, холодно смотрели из-за двояковыпуклых очков. Заслышав гулкое эхо чьих-то шагов, она отвернулась.

Гаэль, слава богу! Девушка, с самым естественным видом, встряхнула копной рыжих волос, протянула онемевшей Бабуле руку с наманикюренными розовым лаком ногтями. .

— Здравствуйте, — спокойно произнесла она, — Как удачно, что вы здесь. Мне необходимо уточнить некоторые детали.

— Какие именно? — спросила Бабуля, скрещивая на груди ухоженные руки, усеянные старческими пигментными пятнами.

— Я нахожу вас очень наблюдательной и думаю, вы хорошо осведомлены о делах сына, — невозмутимо продолжала Гаэль. — Могу я узнать ваше мнение о гипотетических врагах сына? Мужчины ведь часто бывают слишком доверчивыми.

— Совершенно с вами согласна! — кивнула, расслабившись, Бабуля. — Жан-Юг не способен распознавать зло!

«Скройся, Шиб, тебе в разговоре этих дам ловить нечего!»

— Я вас ненадолго оставлю...

Он вышел, а они, казалось, даже не заметили. А Гаэль опасная штучка! Прирожденная актриса!

Осмонды все еще были здесь— Шиб слышал голоса, доносившиеся из гостиной. «Какая жалость, что Бабуля— женщина, — мимоходом подумал он, — Из нее вышел бы идеальный подозреваемый!»

Тут ему пришла в голову мысль о том, что сперму с фотографии можно отправить на анализ. Он должен исхитриться забрать фотографию, а пока осмотреть комнаты. Шиб быстро на цыпочках поднялся по лестнице. На каждой двери висела керамическая табличка с именем хозяина комнаты и какой-нибудь особой картинкой. УЭнис был нарисован утенок, у Аннабель— белка, у Элилу— белый кролик, у Луи-Мари— красный спортивный автомобиль, у Шарля— черная лошадь.

— Как старомодно! — пробормотал Шиб, входя в комнату Шарля.

Он быстро осмотрелся. Кровать с покрывалом в черно-белую клетку, высокий современный белый шкаф, черный письменный стол, на котором аккуратными стопками выложены папки. Керамический стакан в форме руки с ручками, блокноты, ноутбук в бело-зеленом корпусе. На стене — два плаката. На одном спринтеры устремлялись к финишу, на другом белый медведь разгуливает среди антарктических снегов. Шиб схватил блокнот. Черновик домашнего задания по математике... Он выдвинул полки. Учебники, словари, несколько номеров «Премьеры», два журнала по информатике, фотография обнаженного по пояс Брэда Питта, скорее всего вырезанная из журнала, Хм... Не Жюльетт Бинош и не Джулия Роберте, а Брэд Питт... Шиб вернул фотографию на место— под учебник истории, приподнял крышку ноутбука. На темно-синем экране плавали разноцветные кубики.

Шиб вышел, бесшумно прикрыв за собой дверь, и отправился в комнату Луи-Мари. Кровать, покрывало с изображениями Симпсонов, белый шкаф, этажерка с книгами для детей и юношества, черный письменный стол с картой мира, рядом — большой стеклянный глобус. Ручки, бело-синий ноутбук, последний том «Гарри Поттера», раскрытый на третьей главе. На стенах— киноафиши: «Очень страшное кино», «Империя наносит ответный удар», «Парк Юрского периода». На экранной заставке ноутбука красно-синий Человек-Паук карабкается на стеклянный небоскреб. В углу — синтезатор «Айва».

Шум где-то поблизости. Шиб выскользнул из комнаты. Внизу Осмонды прощались с Бланш. Значит, можно пойти в библиотеку и взять фотографию. Он спустился по лестнице, прижимаясь к стене, вышел в холл. Бланш и Осмонды стояли у выхода. Клотильда благодарила Колетт за книгу рецептов провансальской кухни. Услышав, как за ними закрылась дверь, Шиб направился в библиотеку. В доме царила абсолютная тишина. Гаэль и Бабуля, должно быть, вышли на улицу. Он потянул на себя ручку двери, ведущей в библиотеку, но не смог ее открыть. Она оказалась заперта на ключ. Кто-то был внутри. Но кто? Андрие? Снова неожиданно вернулся? Шиб тихонько постучал. Никакого результата.

— Мы здесь! — послышался за его спиной фальцет Бабули. — В зимнем саду.

Шиб присоединился к дамам. Гаэль и Бабуля пили чай.

— Чашечку крепкого чая? — предложила Бабуля. — Не люблю зеленый японский, который обожает Бланш.

— Спасибо, нет, — отказался Шиб. — Я не поклонник чая.

Бабуля поджала губы.

— Эти англичане все еще здесь? — спросила она.

— Уходят.

— Я боялась, что Бланш пригласит их к завтраку. Они очаровательны, но... Клотильда привержена бутылке, а Джон...

— Луиза рассказала мне, что Джон был... просто заворожен Бланш, — закончила за нее Гаэль, поднося чашку к губам.

«Луиза»! Гаэль называет эту дракониху по имени! Невероятно!

Старуха кивнула, наливая себе следующую чашку.

— Жан-Юг не придает этому значения, — продолжила Бабуля. — Но мне это кажется каким-то ненормальным. Он ведь может решить, что его поощряют.

— Я думаю, Джон испытывает к Бланш скорее платонические чувства, — примирительно сказала Гаэль. — Для мужчин его поколения вполне обычное дело.

Но Бабуля не собиралась сдаваться.

— Похотливый сатир! Старый развратник! — возмущенно прошипела она. — Мой муж не потерпел бы подобного поведения!

— В какой сфере он работал? — спросила Гаэль с таким интересом, словно ожидала услышать результаты последнего тиража лото.

— Ангерран? В финансовой. Такова семейная традиция. А он ведь ненавидел бухгалтерию! — добавила Бабуля с растроганной улыбкой, сразу помолодев лет на двадцать.

Потом на ее лицо вернулась маска суровости.

— Бедный мой дорогой Ангерран, как он был бы потрясен всеми этими... этими...

Она замолчала, допила чай. Шиб спрашивал себя, где сейчас Бланш и как ему раздобыть фотографию.

— Кажется, я оставил в библиотеке ручку, — сказал он, хлопая себя по карманам.

— Ну так сходите за ней, — равнодушно ответила Бабуля.

— Я пытался, но дверь была заперта на ключ.

— Заперта на ключ? — удивленно переспросила женщина. — Должно быть, Айша закрыла после уборки. Попросите ее вам открыть.

Шиб отправился на поиски Айши. Бланш он не встретил. Девушка орудовала пылесосом в столовой. Услышав его просьбу, она взяла большую связку ключей и направилась к библиотеке.

— Я не закрывала дверь, — прошептала она. — Наверняка старуха сама это сделала, чтобы ты не смог порыться в бумагах ее обожаемого сыночка.

Войдя, Шиб схватил фотографию за верх рамки, чтобы спрятать ее под куртку, но он зря старался: снимок вытерли. Не веря своим глазам, он провел рукой по тонкому паспарту.

— Ты сегодня здесь убиралась? — спросил он у Айши.

— Нет, не успела. Была в другой части дома.

Значит, кто-то прячется в доме? Шиб почти бегом поднялся по лестнице на второй этаж и распахнул двери спален одну за другой. Никого. Он осмотрел три ванные комнаты и встроенные шкафы в коридоре. Потом спустился на первый этаж, проверил кабинет Андрие, гостиную, столовую, где за длинным столом стояли два прибора.

Где же Бланш? Он вышел из дома. Она разговаривала с Коста, который показывал ей засохшее лимонное дерево. Безумие какое-то! Кто-то вошел в библиотеку после того, как он поднялся наверх. Прошло около получаса... За это время кто-то очистил фотографию и запер дверь на ключ. Джон Осмонд? Но Шиб видел, как Бланш проводила соседей до самых ворот. Впрочем, Осмонд мог сказать, будто забыл что-то, и вернуться... Но ведь у него нет ключа от библиотеки? Разве что сделал дубликат с ключей Айши... Нет, Шиб не мог вообразить грузного Джона Осмонда этаким Арсеном Люпеном...

— Оставайтесь обедать! — услышал он голос Бабули. — Бланш пойдет на пользу общество.

Шиб подумал, что ему бы не понравилось, если бы кто-то приглашал посторонних к обеду в его доме, не спрашивая разрешения. Да, Бабуля точно решила подтвердить свой статус вдовствующей королевы.

— Я говорила Гаэль, что вы оба должны остаться, — повторила она.

Мысль о том, чтобы сидеть за столом напротив Бланш и вести с ней светскую беседу, показалась Шибу невыносимой.

— Благодарю, но я занят, — соврал он.

— А я с удовольствием принимаю ваше приглашение, — ответила Гаэль, бросив на него удивленный взгляд. Но Шиб сделал вид, что ничего не заметил, и распрощался.

— Я вернусь за тобой через два часа, — пообещал он.

И тут заметил, что Бланш стоит на пороге, скрестив на груди руки.

— Так вы не останетесь обедать, месье Морено? — спросила она.

— Простите, не могу.

— Какой же вы трус! — прошептала она, когда он проходил мимо. И добавила, повысив голос: — Но вы, надеюсь, вернетесь к кофе?

— Я постараюсь, — сухо пообещал он.

Из кухни появилась Колетт с тяжелым подносом.

Шиб неловко пожал руку Бланш— у нее была сухая гладкая ладонь — и, не оборачиваясь, вышел.

Во дворе он столкнулся с Шарлем, который нетерпеливо стаскивал школьный рюкзак.

— Надеюсь, обед готов. Умираю от голода! — Шарль бежал через двор, размахивая набитым ранцем.

— Разве вы с братом не едите в школе? — спросил Шиб.

— Брат — может быть, но я сегодня устал как собака. И следующий урок у меня только в три! — весело бросил он и исчез в доме,

Шиб покинул усадьбу, пребывая в глубокой задумчивости. Шарль вполне мог прятаться в доме, ожидая удобного момента, чтобы проникнуть в библиотеку. Но мог ли подросток-гомосексуалист изнасиловать и убить свою сестру? Вряд ли... Вообще что-то не стыкуется с самого начала... Как будто два разных изображения наложились одно на другое. Шиб попытался проанализировать факты.

Главное событие: мертвая девочка. Возможно, ее убили. А перед тем изнасиловали. Потом труп украли. И вернули в часовню, распяв над алтарем. Тот, кто это сделал, осквернил статую Христа, Убил щенка, вспоров ему живот. Мастурбировал на семейную фотографию.

Второстепенные линии: старший из сыновей Андрие — гомосексуалист и трахается с садовником. Бланш Андрие трахается с человеком, бальзамировавшим тело ее дочери. Сосед-англичанин влюблен в Бланш. Свекровь ее презирает. Один из друзей семьи, очевидно, трахался с невестой делового партнера Андрие. Но самого Андрие, кажется, не в чем упрекнуть.

Итого: скорее всего, преступник — любой сосед-гетеросексуал. Значит, нужно исключить Шарля и Коста? Но что, если Луи-Мари солгал? Получается замкнутый круг. И почему Шарль намекнул Ноэми Лабаррьер, что он сам, Шиб, гомосексуалист?

Интересно, догадается Гаэль, что произошло между ним и Бланш в ту долгую бессонную ночь? Новая версия «Отелло», черно-белое кино, детям до шестнадцати вход воспрещен...

Шиб почувствовал голод, остановился у «Макдональдса» и, отстояв пятнадцать минут в очереди, заказал два «Биг-мака» работавшей за кассой шведской студентке, чья широкая улыбка словно была нарисована карикатуристом. Устроившись в самом спокойном углу — на стоячем месте за одноногим столиком у туалета, — сжевал свои гамбургеры, снова и снова мысленно прокручивая последние события.

Потом он вернулся к машине и попытался почитать голландский разговорник, купленный во время поездки в Амстердам. Некоторое время Шиб, как попугай, повторял фразы, потом швырнул книгу на заднее сиденье, закинул руки за голову и прикрыл глаза. «Хорошо бы немного вздремнуть», — подумал он. Однако через пять минут понял, что заснуть не удастся, потер виски, порылся в бардачке, но не нашел ничего интересного. Он решил съездить на автомойку, но потом ему захотелось пройтись, чтобы размять ноги. Когда два часа наконец прошли, он с облегчением залез в машину и поехал к дому Андрие, но по дороге застрял в пробке.

По дороге он заметил маленький серебристо-серый автомобильчик, свернувший на боковую дорожку, ведущую к усадьбе Лабаррьеров. За рулем сидела женщина с длинными белокурыми волосами. Итак, Винни-Пушка снова решила нанести визит своим дорогим друзьям... Шиб притормозил, вытащил из кармана мобильник и набрал номер Лабаррьеров. Послышались длинные гудки, потом включился автоответчик.

— Здравствуйте, это Леонар Морено. Я забыл дать вам средство для ухода за шерстью Скотти. Как раз сейчас я проезжаю мимо и мог бы его занести.

Пауза. Трубку так и не сняли.

— Хорошо, я перезвоню. До свидания.

Итак, Лабаррьеров, очевидно, нет дома. Но серый автомобильчик усадьбу не покинул.

Бланш встала из-за стола через несколько минут после того, как Шиб выпил чашку ямайского эспрессо, сославшись на то, что ей нужно сделать несколько звонков. Они с Гаэль еще немного поболтали с Бабулей, которая без умолку предавалась воспоминаниям о Золотом веке, закончившемся в мае шестьдесят восьмого, распрощались и поехали в город. По пути они встретили «ягуар» Андрие, но Жан-Юг, скорее всего, не заметил их, потому что с отсутствующим видом смотрел прямо перед собой.

Проезжая мимо усадьбы Лабаррьеров, Шиб слегка притормозил. Автомобильчика Винни-Пушки уже не было.

Гаэль, разумеется, захотела узнать, почему Шиб не остался на обед, и ему пришлось выдумывать срочную встречу с клиентом. Чтобы поскорее сменить тему, он рассказал о найденной в библиотеке фотографии, заляпанной спермой и таинственным образом очищенной.

— Может, это Шарль? — спросила Гаэль после минутного размышления. — Как ты думаешь?

— Не знаю. А ты уверена, что не заметила никого из посторонних в доме?

— Да, конечно, семерых гномов и Дракулу. Извини, забыла тебе сказать.

Шиб высадил Гаэль у вокзала — она собиралась с друзьями в театр— и вернулся домой в отвратительном настроении, с тяжелой головой и до крайности взвинченными нервами.

Ящик для писем был забит рекламными проспектами, которые Шиб выбросил в ближайшую помойку. Под ними он обнаружил письмо из налоговой инспекции, открытку от приятеля, отдыхающего на Кубе, и бумажный сверток размером с книгу. Нужели и правда книга? Шиб развернул обертку. Внутри оказался DVD. На черной коробке не было никакого названия. Шиб поднялся в комнату в мезонине и вставил диск в плеер. Может, какая-то рекламная акция? Он с трудом отыскал завалившийся под подушку пульт, растянулся на животе и начал смотреть на экран.

Несколько секунд экран оставался темным, потом появилось изображение— не очень четкое, полутемное, но вполне различимое: мужчина, взбирающийся по водосточной трубе. Мужчина, как две капли воды похожий на него! Воровато оглядывающийся через плечо. Шиб судорожно сглотнул слюну. Невозможно! Никто не мог видеть его в ту ночь! Но кассета доказывала обратное. Мужчина на экране влез в окно и аккуратно закрыл створки изнутри. Слава богу, кажется, все. Снова темнота. Сама мысль о том, что кто-то мог заснять его в постели с Бланш, вызывала у него тошноту. Шиб просмотрел изображение в ускоренном режиме, но на диске больше ничего не оказалось. Он взял коробку и тщательно осмотрел ее со всех сторон. Обычная пластиковая коробка безо всяких наклеек. Если на ней и были отпечатки чьих-то пальцев, он наверняка «затоптал» их своими собственными. В любом случае он бы никогда не стал никому показывать эту запись... У того, кто ее сделал, разумеется, есть копия. Шиб почти наяву услышал, как звонит телефон и чей-то придушенный голос требует, чтобы он явился в условленное место с двумя сотнями тысяч евро в мелких купюрах в пластиковой сумке. Он бы и в самом деле предпочел, чтобы человек, приславший ему запись, оказался шантажистом, расчетливым вымогателем, любящим деньги, а не садистом-педофилом, который просто ради удовольствия передаст такой же точно диск в руки Андрие. О, господи, надо предупредить Бланш! Сказать ей, чтобы она сама проверяла почту. А вдруг уже слишком поздно?..

Шиб почти бегом бросился к телефону, и как раз в отот момент тот зазвонил. Задыхаясь, Шиб схватил трубку и прохрипел «алло», ожидая самого худшего.

— Здравствуйте, это Ноэми Лабаррьер. Очень жаль, что вы меня не застали сегодня днем. Я поехала забрать Поля из города — у него было деловое совещание, — и мы решили там позавтракать. Погода выдалась на славу!

Так, значит, Лабаррьера тоже не было дома сегодня днем? Странно...

— Не беспокойтесь, я могу заехать завтра, если вам удобно.

— Часов в одиннадцать утра было бы идеально.

— Отлично. До завтра.

К кому же приезжала Винни-Пушка? Если к Лабаррьерам, то что она делала в доме, пока их не было? Может, незаметно пробралась через их территорию в усадьбу Андрие? Приехала забрать своего сообщника после того, как тот очистил фотографию? Кто же он? Шассиньоль, давний друг Андрие, отвергнутый поклонник Бланш, — безжалостный убийца?

Шиб рухнул на кровать и закрыл глаза. Слишком много событий сразу. Информационное перенасыщение... Нужно успокоиться. Рассортировать факты. Итак, главное — видеозапись. Если Андрие ее увидит, то сдерет с него шкуру в буквальном смысле слова. Заплатит наемному убийце, который подстрелит его, как кролика. Шиб не сомневался, что у милейшего Жан-Юга найдутся необходимые связи, чтобы без проблем избавиться от любовника жены. Он позвонил Гаэль, но наткнулся на автоответчик. Потом набрал номер Андрие. Трубку сняла Колетт и чопорным тоном сообщила, что «мадам нет дома, а ее свекровь уехала в комитет помощи католикам». Господи ты боже мой! Католики всего мира срочно нуждаются в ее помощи! Шибу захотелось пива. Но в холодильнике не нашлось ни одной банки пива. Впрочем, там не было и ничего другого. Когда он в последний раз ходил в магазин? На прошлой неделе? Или на позапрошлой? Нет, сидеть здесь в четырех стенах просто невозможно! Шиб набросил пиджак и вышел из дома. Выпить пива где-нибудь на открытой веранде, среди нормальных людей...

Нормальных людей вокруг было в избытке, но он их не замечал. Пиво выдыхалось в бокале. На открытой веранде после захода солнца резко похолодало. Шиб пристально рассматривал свой брелок в виде маленькой серебряной трубы, словно на нем висел ключ к разгадке всего происходящего. У человека, который прислал ему диск, была маленькая цифровая камера, оснащенная инфракрасным устройством для съемок в темноте. Недешевая игрушка... Он вспомнил дорогую аудио— и видеотехнику в доме Андрие. Господи, кто-то знает! Эта мысль была невыносима. Он отхлебнул тепловатого пива. Странно, но такая безобидная вещь, как диск с записью его ночного похождения, вдруг заслонила все остальные события — убийство, похищение тела, осквернение часовни. И все потому, что на сей раз дело касается лично его.

В последний раз он даже не зашел взглянуть на несчастную Элилу! Шибу захотелось кофе, очень крепкого, горького — может, тогда рассеется туман, застилавший его мозг. Он подозвал официанта и заказал двойной эспрессо, снова отхлебнул пива.

Винни-Пушка не стала бы заезжать к Лабаррьерам просто так. Может, у нее свои ключи от дома? Или она назначила свидание кому-то из слуг? Например, вездесущему Коста?

— Мать твою, чувак, да ты как из могилы вылез! — прозвучал совсем рядом чей-то голос — На тебя смотреть страшно!

Шиб подпрыгнул. Над ним нависал Грег в голубых шортах «Биллабонг» и белом хлопчатобумажном пуловере, обтягивающем мощные бицепсы. Он уселся рядом с Шибом, заказал себе текилы, нахмурился и придирчиво вгляделся в лицо приятеля.

— Что у тебя с этой психопаткой? — спросил он. — Только не пудри мне мозги.

— Что? — пролепетал Шиб. — О ком ты говоришь?

— О Бланш, разумеется. Айша подозревает, что ты уже успел уложить ее в постель.

У Шиба едва не остановилось сердце. — С чего она взяла? — пробормотал он.

— По крайней мере, тебе бы этого очень хотелось. Такое ощущение, что вы кружите один вокруг другого, как в тайском боксе. Примериваетесь и принюхиваетесь.

— Бланш — особый случай, — сухо произнес Шиб.

— Ну да, как в «Отряде особого назначения». Ты похож на того легавого из полиции нравов, а она — на шлюху-наркоманку.

— Не называй ее шлюхой!

— Ого, все еще хуже, чем я думал! Ребята, великий Морено влюбился! — завопил он, сложив руки рупором.

— Заткнись, мудак, мать твою!

— Расслабься. Вон, над тобой уже смеются. Хочешь выпить?

— Нет.

— Ну и сиди как сыч. Подумаешь, дело какое! Я ведь не говорю, что ты влюбился, допустим, в самого Андрие, а не в его жену. Так чего ты отпираешься?

Грег вынул из кармана пачку «Кэмела», закурил и с наслаждением затянулся.

— Ладно, шутки в сторону. У тебя с ней что-нибудь было или нет?

— Ты меня достал! — взорвался Шиб. — Молено подумать, мне делать больше нечего! Я должен выяснить, кто распял труп ребенка, кто убил щенка, кто дрочил на семейную фотографию!

— Что? — удивленно спросил Грег. — О последнем случае ты еще не рассказывал. Свинство какое!

— Вот именно. Вся проблема в том, чтобы узнать, кто это. Всего-навсего.

— По-моему, это она, — заявил Грег.

— Она заляпала спермой фотографию?! У тебя совсем крыша съехала!

— Ну хорошо, — согласился Грег, — допустим, над фотографией потрудился кто-то еще. Но согласись, Бланш— психопатка!

— Бланш — психопатка. Что дальше?

— А мужиков там много? — с сомнением спросил Грег.

— Полно. Андрие, его приятели Осмонд и Шассиньоль. Сыновья— Шарль и Луи-Мари. Коста, садовник. Отец Дюбуа, родственник Бланш...

— Священник— вот было бы здорово, — мечтательно пробормотал Грег. — В «Сатанинском сексе-2» именно священник оказывается убийцей и растлителем малолетних...

— «Сатанинский секс-2»? Это что, фильм такой?

— Хм... Видеокассета. Суперская порнушка. Всем хороша, кроме телки в роли вампирши. Играть не умеет, к тому же не настоящая блондинка. Могу дать посмотреть, если хочешь.

— Нет, спасибо.

— Да не расстраивайся! Все равно ты никогда не найдешь этого парня.

— Спасибо, утешил.

— А может, он продырявит тебе шкуру, когда поймет, что ты подобрался к нему слишком близко. Так что, если хочешь знать мое мнение, лучше тебе бросить это дело. И ее тоже брось. Тут что-то неладно. И в самом доме, и в его обитателях. Знаешь, в ужастиках бывают такие проклятые дома. И обязательно находится придурок, которому во что бы то ни стало надо войти в такой дом часика в два ночи при свете полной луны, несмотря на отрубленные головы, раскиданные по саду, и карету у подъезда, запряженную волками-оборотнями. Ты ведь не будешь брать пример с этого придурка?

— А ты не будешь допивать свою текилу? — спросил Шиб.

Грег вздохнул, одним махом проглотил остатки текилы, но почти сразу расплылся в широкой улыбке.

— Смотри, какая цыпочка!.. Эй, мадемуазель, мадемуазель! Я могу получить ваш автограф?

Шиб повернул голову и увидел высокую блондинку в красном джинсовом костюме. Она встряхнула головой и улыбнулась. Грег немедленно вскочил и устремился к ней, шлепая пляжными сандалиями, полными песка. Шиб допил остывший кофе, прикурил одну из сигарет, оставленных Грегом, и глубоко затянулся, с наслаждением наблюдая за клубами дыма, окутавшими его, словно смертоносный туман. Туман, порождающий призраков и болезненно-извращенные, жестокие видения. Он поднялся и, воспользовавшись тем, что Грег увлекся разговором с новой знакомой, быстро вышел, бросив приятелю:

До скорого!

Интермеццо 5

Тебе понравился фильм?

Так же, как нравилось

Трахаться с ней?

Кожа — как мрамор,

Губы — как кварц,

Глаза — как стекло...

С ней спать — все равно

Что со смертью самой...

Будто скользишь

В расселину темную,

Пропасть бездонную,

Края смыкающую

Над головой...

Тебе понравится и продолжение

Жертвоприношение

И искупление.

Вот будет потеха!

Все заплачут от смеха

Слезами кровавыми...

Твари!

Глава 14

Ночь прошла беспокойно. Шиб несколько раз просыпался в холодном поту, измученный кошмарами, но вспомнить мог только один: он едет в машине с отказавшими тормозами, та неумолимо катится под уклон и вот-вот врежется в серую цементную стену. Он сидит за рулем и знает, что сейчас умрет. «Но в снах никогда не умираешь, — сказал он своему отражению в зеркале, приступая к бритью, — каждый раз снова просыпаешься. Интересно, почему?»

Лицо мужчины в зеркале было размытым — словно на миг там отразилась внутренняя сущность Шиба.

Ровно в одиннадцать утра Шиб позвонил в дверь Лабаррьеров.

— У вас очень милый костюмчик, — заметила Ноэми, впуская его. — От Смальто?

— От Бриони, — поправил Шиб, машинально проводя рукой по лацкану бежевого пиджака.

— Просто удивительно, насколько мужчины кокетливы в наши дни! — лукаво заметила Ноэми.

Шиб неопределенно пожал плечами и, чувствуя себя не в своей тарелке, вошел следом за Ноэми в просторную голубую гостиную. Там он достал из чемоданчика флакон без этикетки и протянул ей.

— Это состав, о котором я вам говорил, Он придает блеск шерсти и питает ее, чтобы она не стала ломкой. Если хотите, я объясню вашей горничной, как им пользоваться.

— Фернанда уехала на несколько дней к родным, на свадьбу племянницы. Она вернется послезавтра.

— В общем, это несложно, — сказал Шиб. — Инструкция на обороте.

Значит, горничной вчера не было. Дом стоял совершенно пустой. Что в нем делала Винни-Пушка?

Ноэми предложила ему выпить, и Шиб выбрал херес. Себе она плеснула щедрую дозу кампари.

— Вы такой симпатичный человек, элегантный, с хорошими манерами... Почему вы не женаты? — внезапно спросила она.

О, черт, опять она возвращается к «голубой» теме!

— Гаэль меня не торопит, — вежливо ответил он. — Мы с ней хотим получше узнать друг друга. Ноэми выпрямилась в кресле.

— О, так это серьезно?

— Более или менее.

— Вы совсем как Поль! Из него слова приходится клещами тянуть! Неужели разговаривать с женщинами так скучно?

— Нет, просто я скрытный от природы, — ответил Шиб, улыбаясь.

Этот ответ удовлетворил Ноэми — она снова откинулась на спинку кресла и расслабленно улыбнулась в ответ. Симпатичная, еще не старая женщина, с чуть-чуть расплывшимися чертами лица... Что ей нужно от него? Не собирается же она его соблазнять... Шиб поставил бокал на стол и уже собирался было подняться, но тут Ноэми разочарованно спросила:

— Уже уходите? Мы только разговорились...

— У вас, наверное, много дел...

— Не говорите глупостей! Скажите лучше, кто вы по происхождению?

Она что, втайне мечтает о негре с огромным членом? Шиб отпил еще хереса.

— Я родился здесь. Моя мать работала билетершей в кинотеатре. Отца я не знаю.

— Так это он был... «Черномазым»?

— Да. Он был американским матросом.

— Ну надо же, как романтично!

Да уж, быть изнасилованной тремя пьяными неграми в подворотне — это очень романтично, особенно если учесть, что всю оставшуюся жизнь мать была рассеянно-мечтательной и словно отсутствовала в этом мире...

— Вы никогда не пытались его разыскать? — спросила Ноэми.

«Их», — мысленно поправил Шиб. Разыскать трех чернокожих моряков среди сотен и тысяч им подобных, служащих на американских кораблях и плавающих по всему свету?

— Нет. Я вполне обходился.

Ноэми склонилась к нему, полуприкрыв глаза, и заговорщически прошептала:

— Поль считает, что Шарль — не сын Жан-Юга. Ну и язык— как помело! Шиб, искренне удивленный, спросил:

— Вы хотите сказать, что его усыновили? Но он — точная копия отца!

— Поль думает, что он больше похож на Реми, — возразила Ноэми, поднося бокал к накрашенным губам.

Перед мысленным взором Шиба снова возник образ Бланш, участвующей в групповых оргиях... Да нет, ерунда! Шарль действительно как две капли воды похож на Жан-Юга. Какой смысл Лабаррьерам распространять и подогревать подобные сплетни? Классическая неприязнь к более молодой, красивой и богатой паре со множеством детей, в то время как они сами лишены радости родительских чувств? Шиб внимательнее посмотрел на Ноэми. Она внезапно стала ему неприятна. Женщина быстро облизнула губы, — ну точь-в-точь змея, подстерегающая добычу. Ядовитая, но в то же время полезная... Она выболтает ему все, что знает, и даже то, чего не знает. Итак, запустим пробный шар...

— У Бланш была связь с Реми?

— Ну, я бы не стала утверждать это под присягой... но Реми всегда был влюблен в нее и...

— Бланш ведь, кажется, сильно привязана к мужу, — заметил Шиб.

— Да, конечно... Но Реми такой обаятельный... Большинство женщин находят его неотразимым.

— Даже вы? — не удержался от укола Шиб.

Ноэми хихикнула.

— А вы негодник... Что за намеки? Я просто сказала, что Реми нравится женщинам, и он наверняка пытался соблазнить Бланш.

— Несмотря на дружбу с Жан-Югом?

— О, в таких делах дружба не в счет... И потом, именно Реми познакомил ее с Жан-Югом, которого она в конце концов предпочла.

— Вечная история, — равнодушно проговорил Шиб.

— Мужчины помнят все свои любовные неудачи. В каждом из вас дремлет маленький Наполеон... Простите, я не имела в виду лично вас...

Ноэми смущенно улыбнулась, прикрыв рот рукой — постаревшая шкодливая девчонка, первая сплетница в классе. Шиб улыбнулся фальшиво-сочувственной улыбкой. Ноэми начинала его раздражать. Ему хотелось отвесить ей затрещину. Она жеманилась, завлекая — возможно, по привычке. Судя по всему, она тешится мыслью, что обладает властью над мужчинами. Разыгрывает хозяйку перед рабами. Идеальная пара для тебя, Шиб, ты ведь образцовый «ведомый». «Чего изволите, мадам?»

Ноэми налила себе новую, еще более щедрую порцию кампари. Шиб решил пойти ва-банк.

— Этот маленький Наполеон, живущий в ком-то, стал причиной вашей депрессии?

Ноэми допила, прежде чем отвечать, внезапно забыв о веселости.

— Думаю, вы слишком любопытны, Морено.

— Вы меня заинтриговали.

— Правда? А мне показалось, что вас скорее интересует Бланш...

Ну вот, опять! Неужели все видят его насквозь?

— Бланш? Странная мысль!

Ноэми, подавшись вперед, пристально посмотрела ему в глаза. На ее лице появилась лукавая усмешка.

— Лжец...

Шиб выдержал ее взгляд. Ноэми откинулась на спинку кресла и вздохнула.

— У Поля был роман с Клотильдой Осмонд, — неожиданно сказала она.

С красноносой унылой Клотильдой? Ну и ну! Похоже, им всем тут больше делать нечего, как только изменять друг другу среди роз и лавров! Шиб кашлянул.

— Просто удивительно, — осторожно проговорил он. — Мадам Осмонд... хм... я хотел сказать, что...

— Что она уродина? Валяйте, не стесняйтесь. Клотильда Осмонд — уродина, у нее клоунский нос, она совершенно не следит за собой и наверняка не умеет трахаться как следует. Все это я себе уже говорила. Так какого же черта муж изменял мне с этой нелепой дылдой?

— Вы так и не получили ответа?

— Нет, Поль не снизошел до объяснений. Должно быть, с ней интереснее разговаривать, чем со мной. Она больше знает о карме и прочей ерунде.

— Не могу даже представить себе, — пробормотал Шиб, — что кто-то мог предпочесть вам Клотильду Осмонд... Разумеется, теперь я понимаю... Узнав, вы испытали шок...

— С Полем такое не впервые... Он постоянно крутил романы на стороне. Мужчине невозможно запретить. Он должен соблазнять, властвовать, порабощать...

У нее просто мания какая-то — наклеивать ярлыки... И муженек тоже хорош — с его брюшком и лысиной, и туда же— в альковные львы! Бедный старомодный Шиб, ты ничего не понимаешь в жизни!

Ноэми прорвало, и она говорила, не умолкая, чуть бессвязно, поминутно облизывая губы.

— Не знаю, почему это стало для меня таким ударом... Первые три сеанса у психотерапевта я совсем не могла говорить — только плакала... Ужасно, когда вот так плачешь и не можешь объяснить, почему. Я пыталась заниматься собой — следила за лицом, делала гимнастику, играла в теннис, соблюдала диету... Я не хотела опускаться, как Клотильда Осмонд... Как вы думаете, сколько мне лет?

Ужасный вопрос. Стоит слегка перебрать — в ту или другую сторону— и ты погиб. Шиб сделал вид, что размышляет. Слишком долго раздумывать тоже нельзя— малейшее колебание приравнивается к предательству.

— Сорок восемь?

Как вы любезны! На самом деле, я скоро получу пенсионную карточку![200]

— Не может быть!

— Нет, вы просто душка! Налейте мне еще!

Шиб плеснул ей кампари на дно бокала, но Ноэми сделала ему знак добавить. Кажется, она уже пьяна. Только бы не стала неуправляемой... Она улыбнулась ему, лукаво прищурившись, и ее острый розовый язычок снова скользнул по губам.

— А Осмонд знал? — спросил Шиб, пытаясь не позволить Ноэми переключиться.

— Ему плевать. Он мечтает только о несравненной Бланш.

— Но он знал? — настаивал Шиб, которому было важно понять побудительные мотивы поступков каждого из действующих лиц этой дикой истории.

— Да я сама ему сказала, если уж хотите все знать. Пришла, протянула букет роз, которые только что срезала в своем саду, и сказала: «Джон, вы знаете, что мы оба — обманутые супруги?» Он поставил розы в ужасно безвкусную вазу в виде дельфина и предложил мне чаю.

— И что дальше?

— Мы вместе выпили чаю.

— И он ничего больше не сказал?

— Нет, почему же. Заявил, что это очень печально.

Шиб с притворной строгостью погрозил ей пальцем, и Ноэми, смеясь, закрыла лицо одной из диванных подушечек. Если она полагает, что он сейчас набросится на нее...

— Нет, серьезно, что именно ответил вам Джон?

— Что, даже если это и правда, ему все равно. «Такие вещи, знаете ли... случаются», Итак далее, и тому подобное... Слизняк!

— Вы думаете, он был искренен?

— Мне так показалось, что да. Когда я предложила ему убить обоих, он посмотрел на меня с ужасом.

Шиб улыбнулся, чтобы доставить ей удовольствие.

— А как вы сами обо всем узнали? Муж сообщил?

— Поль? Вы шутите? Когда он однажды помял крыло машины, то выдумал, будто за ним гнались бандиты. Он трус. Нет, я сама догадалась — по взглядам, по жестам... Потом позвонила ему на работу и сказала одно слово: «Клотильда...» — а он тут же заорал: «Что?..» И я по тону убедилась в своей правоте.

Шиб допил, поставил бокал на стол. Ноэми поджала ноги и свернулась в кресле. Ее юбка задралась выше колен, обнажая бедра. Шиб взглянул на часы.

— О! Мне надо бежать. Спасибо вам за разговор.

— Негодный мальчишка! Приехал, чтобы разнюхать секреты бедной Ноэми, а теперь оставляет ее совсем одну!..

— Сходите выпить чаю с Джоном, — бросил Шиб, направляясь к дверям.

Ноэми швырнула в него подушкой, а Шиб в ответ послал ей воздушный поцелуй кончиками пальцев.

Уф, кажется, спасен!

Глава 15

Выйдя из дома, Шиб направился в сторону бассейна. Тропинка, петлявшая между деревьями, спускалась к речке, которая текла параллелльно шоссе. Если Винни приезжала сюда не затем, чтобы встретиться с Полем— он в это время завтракал с женой, — возможно, у нее было свидание с Жан-Югом? Что может быть удобнее пустующего дома соседей? Или и здесь замешан Коста, знающий все входы и выходы в двух соседских усадьбах? А роман Поля Лабаррьера с Клотильдой Осмонд! Подтверждение извращенных вкусов Поля? Правда, в Клотильде нет абсолютно ничего детского... Шиб, все больше мрачнея от раздумий, остановил машину у ворот усадьбы Андрие и осмотрел двор через прутья решетки.

Ни «ягуара» Андрие, ни «мерседеса» Бабули. Только «крайслер» Бланш. Шиб вышел из машины и позвонил.

— Зачем ты приехал? — спросила Айша, отпирая ворота.

— Просто проезжал мимо. Все в порядке?

— Более или менее. Кордье должен приехать через полчаса.

— Хорошо, я зайду ненадолго в часовню и вернусь.

— Доложить ей?

Шиб почувствовал, что краснеет под ироническим взглядом Айши.

— Не стоит.

— Видел бы ты сейчас свою физиономию! Шиб пожал плечами и направился к часовне, слушая, как хрустит гравий под ногами.

— Подожди, я схожу за ключом, — окликнула его девушка. — Там теперь все время заперто.

Через некоторое время она вернулась со связкой ключей на поясе, словно экономка викторианской эпохи, и, отцепив один из них, протянула ему.

— Вот, держи. Отдашь, когда будешь уезжать.

В часовне пахло ароматизаторами и дезинфицирующей жидкостью. Распятие висело на месте, красная краска по-прежнему струилась по деревянному боку Христа. Глаза его были полузакрыты, словно он отказывался смотреть на этот жестокий мир. На алтаре стояла ваза с букетом белых лилий. Шиб, помедлив, заставил себя взглянуть на Элилу, ожидая увидеть воткнутый в ее грудь кинжал или засунутый в рот презерватив. Но девочка спокойно лежала, скрестив руки на груди, и у нее был настолько умиротворенный вид, насколько это возможно для существа, напичканного формальдегидом. Он не смог удержаться и не бросить взгляд на ее лодыжки, изуродованные гигантским гвоздем. На белых носочках проступили влажные пятна. Лицо было восковым— желтоватым и лоснящимся. Любой человек, взглянув на Элилу, сразу бы понял — Шиб не мог объяснить, почему, — что это не фарфоровая кукла. Возможно, заострившиеся черты лица, слишком реальные губы с тонкими поперечными складками, иссохшие пальцы опровергали такое предположение... «Мясная кукла», как сказал Луи-Мари... Да, чудовищная кукла в натуральную величину, которую неизвестный псих ради своего извращенного развлечения утащил из часовни, словно мешок с грязным бельем...

Скрипнула дверь. Шиб резко обернулся. Неужели он не плотно закрыл ее за собой? Быстро подойдя к двери, он резко толкнул ее. Никого. За воротами стоял «вольво» — значит, Кордье уже приехал. Шиб вытер вспотевший лоб.

— Пиф-паф!

Черт! Он вздрогнул. На него в упор смотрела ухмыляющаяся Аннабель с большим черным пистолетом в руке.

— Что, испугался?

Шиб едва удержался, чтобы не залепить ей пощечину.

— Это ты только что заходила в часовню? Лицо девчонки стало мрачно-торжественным.

— Это не часовня, а пещера колдуньи Гингемы!

— Не говори глупостей! — прорычал Шиб, не ипытывая никакого желания участвовать в ее игре.

— Я не говорю глупостей. Ты сам — глупый грязный негритос!

У Шиба отвисла челюсть. Где еще, как не дома, она могла услышать подобное? Неужели в школе? Он наклонился, схватил ее за руку.

— Думаешь, это хорошо — говорить такие вещи? Аннабель упрямо взглянула на него.

— Мне наплевать! Отпусти меня, или я тебя убью!

Аннабель сунула ему под нос пластмассовый пистолет, и Шиб уже потянулся, чтобы отнять у нее игрушку, но тут заметил нарезку на дуле. К тому же пистолет казался тяжелым, очень тяжелым, стальным. Он казался... настоящим. И был снят с предохранителя. Разве у игрушечных пистолетов есть предохранители? Может, эта мерзавка стащила пистолет из коллекцрш отца? Он отпустил ее.

— Ты очень плохо воспитана. Уходи! — бросил он ей, стараясь говорить непререкаемым тоном.

— Это ты плохо воспитан, и я тебя сейчас распылю! — яростно завопила Аннабель.

Как в замедленной съемке, Шиб увидел ее маленький розовый пальчик, все сильнее давящий на курок. Он бросился на землю, ударившись лицом о шершавый гравий.

Щелк!

— Ты покойник! — торжествующе воскликнула Аннабель.

Щелк! Щелк! Все-таки игрушка... Шиб поднялся на четвереньки — он был весь в пыли. Послышались смешки. Он повернул голову. Шарль и Луи-Мари, стоя у решетки, издевательски ухмылялись.

— С вашей стороны было очень мило поиграть с Аннабель, — хихикнув, сказал Шарль.

Шиб поднялся, красный от злости.

— Ложись на землю! — приказала Аннабель. — Ты убит!

— Слушай, оставь меня в покое! — рявкнул Шиб. Он выхватил пистолет у нее из рук и отшвырнул его на клумбу с гортензиями.

От грохота выстрела у него заложило уши. Головки и листья цветов взметнулись вверх, окутанные облачком дыма. Мальчишки наблюдали за происходящим, разинув рты. Аннабель прижала руку к щеке и во весь дух пустилась бежать к дому. Запахло порохом. Шиб наклонился над клумбой и поднял пистолет. Он и в самом деле был очень тяжелым. Шиб осмотрел его, чувствуя, как дрожат колени. «Бэби Игл», люгер девятимиллиметрового калибра. Барабан— пятнадцать патронов. Вес — около килограмма. Таким можно размозжить голову, словно кастетом.

— Что происходит? — послышался голос Бланш.

— Ничего, мам, просто случайный выстрел, — объяснил Луи-Мари, не отрывая глаз от пистолета.

— Выстрел?

— Очевидно, Аннабель нашла пистолет, — объяснил Шиб, показывая ей еще теплое оружие.

В это время к ним приблизился Кордье. Его толстогубый рот искривился в гримасе подозрения.

— Откуда взялась эта штука? — спросил он.

— Это пистолет Жан-Юга, — пробормотала Бланш с расширенными от ужаса глазами. — Но как Аннабель смогла?.. Жан-Юг держит их в подвале под замком...

— Она чуть не убила мсье Морено! — Голос Шарля дрожал от возбуждения.

— Мне очень жаль... — рассеянно произнесла Бланш, глядя на искалеченные цветы.

— С вашего позволения, я поеду, — сказал Кордье. — Один совет на прощанье: спрячьте пистолет понадежнее! — И он направился к машине.

Шиб внезапно понял, что чудом остался в живых— из-за трех осечек подряд. Колени у него задрожали еще сильнее, он несколько раз глубоко вдохнул, чтобы прийти в себя.

— Нужно осмотреть комнату в подвале, — решительно сказал он.

Бланш кивнула, и они пошли к дому в сопровождении мальчишек.

— Айша, Аннабель наказана, — сказала Бланш, входя в холл. — Пусть сидит у себя в комнате.

— Хорошо, мадам. Только я ее не вижу. Она играет где-то в саду.

— Найдите ее и скажите, что я очень на нее сердита.

— Хорошо, мадам.

Они спустились в огромный сводчатый подвал, хорошо освещенный, выбеленный известкой. Вдоль одной из стен тянулись полки с винными бутылками, вдоль другой были сложены штабеля дров для камина. В глубине, за железной решеткой, в стеклянной витрине была выставлена целая коллекция оружия: два карабина— «Брно ZК-99» и длинноствольный «Норинко», роскошный «Бернизан» с платиновой насечкой 318-й модели, спортивный «Вальтер», «Смит и Вессон»... и пустое место, которое раньше занимал «Бэби Игл». Витрина была открыта, замок висел на скобе.

— Не понимаю,.. — пробормотала Бланш. — Жан-Юг всегда носит ключ с собой...

— Может, папа забыл закрыть? — спросил Луи-Мари.

— Папа никогда не забывает такие вещи! — раздраженно возразил Шарль.

— Перестаньте. Я думаю, надо расспросить Аннабель, — сказала Бланш, поводя кончиками пальцев по стеклу.

— Она что-нибудь наврет. Она все время врет! — бросил Шарль.

— Хватит! Все вы хороши! — резко оборвала его Бланш, но тут же покраснела и закусила губы, вызвав у Шиба почти неодолимое желание подхватить ее на руки и унести подальше отсюда. В Волшебную Страну, которой не существует.

Они положили пистолет на место и вышли из подвала. Навстречу им шла Айша.

— Я все обыскала, мадам, но Аннабель нигде нет. Она, должно быть, спряталась.

— Мы сами ее поищем, — сказал Луи-Мари, и братья разошлись по саду в разные стороны.

— Где Энис? — встревоженно спросила Бланш и обхватила себя за плечи, словно ей вдруг стало холодно.

— Смотрит видеокассету, которую принес месье.

— Хорошо... Мы с месье Морено выпьем чаю в зимнем саду.

— Да, мадам.

Он шел за ней, любуясь хрупкой спиной, стройными бедрами, манерой проводить рукой по волосам, откидывая белокурую прядь за ухо... Ему все время хотелось прикоснуться к ней. Прижать к себе. Она словно разбудила дремавшие в нем прежде нерастраченные запасы нежности.

Японские табуретки, керамический столик, толстые черно-зеленые бамбуковые стволы... Щиб подумал, что ему совершенно не нравится запах влажной земли, который постоянно ощущался под стеклянными сводами зимнего сада.

Бланш, не глядя на него, поглаживала столешницу кончиком пальца. Шиб хотел рассказать ей о диске с видеозаписью, но продолжал молчать. Казалось, тишина будет длиться вечно. Собственное дыхание казалось ему громким, как шум кузнечных мехов. Наконец Шиб открыл рот и словно со стороны услышал свой голос:

— Я не хочу чаю.

— Ладно, выпейте чего-нибудь другого, — равнодушно ответила Бланш.

«Диалог из телесериала», — подумал Шиб, скрещивая ноги. Бланш почти синхронно сделала то же самое.

В это время ворвался запыхавшийся Шарль.

— Мам, Аннабель нигде нет! Она исчезла! — выпалил он.

— Не говори глупостей! — ответила Бланш.

— Но это правда! Мы всё обыскали— кроме часовни.

Бланш крепко сжала губы, На виске забилась знакомая жилка... Шиб понял, что должен вмешаться.

— Я пойду поищу ее вместе с вами, — сказал он Шарлю. — Наверное, она и правда спряталась, потому что испугалась наказания.

— Это Аннабель-то? — недоверчиво сказал Шарль. — Она ничего не боится. Просто оторва!

— Шарль! — одернула Бланш, но тут же добавила: — Идите. Я подожду вас здесь.

Небо понемногу затягивали облака, предвещая дождь. Луи-Мари ждал их возле бассейна, покусывая губы и хмурясь.

— Я спускался к реке, но там ее тоже нет, — сообщил он брату. — Понятия не имею, куда она могла подеваться.

Шиб высказал предположение о садовом сарайчике и прачечной, но выяснилось, что мальчишки уже всё обшарили.

Тут ему пришло в голову, что Аннабель могла спокойно отправиться в усадьбу Лабаррьеров и сейчас прохлаждается у их бассейна в полосатом шезлонге. Первую часть гипотезы он высказал вслух, и мальчишки оживились, как гончие.

В рощице густо пахло листьями, травой и землей— приближавшийся дождь сделал все запахи насыщеннее. Шиб поискал глазами следы, которые могла оставить Аннабель, но ничего не обнаружил.

— Интересно, как ей удалось стащить у папы ключ? — спросил Луи-Мари, подпрыгивая, чтобы дотянуться до сосновой ветки. — И потом, если она взяла пистолет в подвале, значит, знала, что он настоящий, — добавил мальчишка, раскачиваясь на cуку, словно обезьяна.

А ведь он прав. Хотя, возможно, Аннабель думала, что пистолет не заряжен. Какая неосторожность со стороны отца— держать в доме заряженное оружие! Шиб в раздумье шагал по окаймленной густым кустарником тропинке и чуть не упал, споткнувшись о камень, спрятавшийся под слоем мха. Шарль фыркнул. Шиб испытал яростное желание свернуть ему шею, но тут же забыл об этом, заметив справа, в кустах шиповника, маленький блестящий предмет. Шиб наклонился, раздвинул ветки и поднял его. Это была квадратная серебряная запонка. Он спрятал ее в карман.

— Что вы нашли? — спросил Шарль.

— Ничего особенного, — ответил Шиб. — Где твой брат?

— Наверное, все еще играет в Тарзана. Внезапно перед ними вырос Луи-Мари.

— В Тарзана! — пренебрежительно повторил он. — Старо! Отстаешь от жизни, братец!

В Тарзана или в Хищника[201], все равно. Детские забавы!

— Ну, уж во всяком случае, не в Барби! Выпустив эту парфянскую стрелу, Луи-Мари бегом пустился вперед по тропинке. Шиб удивленно покосился на побагровевшего Шарля. Да уж, нечасто встретишь пятнадцатилетнего подростка, играющего в куклы, подумал он, ощупывая в кармане найденную запонку. Изящное серебряное украшение с выгравированной заглавной буквой «А». Когда Андрие потерял ее— пытаясь найти тело Элилу или возвращаясь со свидания с Винни? Какое место может быть более подходящим, чем пустой дом соседей, чтобы наскоро перепихнуться с невестой делового партнера?

Шиб поднялся на широкую веранду дома Лабаррьеров и только сейчас подумал о том, что стоило бы предварительно позвонить Ноэми. Вряд ли ей понравится, что кто-то незвано заходит в ее дом. Он достал мобильник. В это время со стороны бассейна его окликнул Луи-Мари.

— Ее там нет! — сообщил он.

— Что вы ищете? — послышался мужской голос.

Коста. Стоя в зарослях кипарисов, садовник неприветливо оглядывал непрошеных гостей. Его мощные руки опирались на черенок садовой лопаты, воткнутой в небольшой холмик земли.

— Мы ищем Аннабель, — объяснил Шиб. — Она исчезла.

— Мы подумали, что она могла забрести сюда, — добавил Луи-Мари, пробуя рукой воду в бассейне. — Бр-р, холодная!

— Я работал здесь все утро и никого не видел, — сказал Коста.

— Что ж, тем хуже. Извините нас.

Коста, не отвечая, снова начал орудовать лопатой. Шиб наблюдал, как напрягаются его мускулы, как лопата все глубже вгрызается в землю. Шарль тоже неотрывно смотрел на садовника.

Вернувшись в усадьбу Андрие, все трое остановились у часовни.

— Подождите меня здесь, — сказал братьям Шиб.

Он вошел в часовню и быстро осмотрел ее— заглянул под скамейки, в исповедальню, под алтарь.

Ему хотелось как можно скорее уйти из этого наводящего ужас места. Разумеется, Аннабель здесь не было. Он вышел на улицу как раз в тот момент, когда первые тяжелые крупные капли дождя упали на землю: звук был такой, словно мухи колотились в стекло. На небе клубились черные тучи, вспыхивали молнии. Мальчишки исчезли. Шиб побежал к зимнему саду. Когда он вошел, небо словно раскололось пополам от удара громадной молнии. Бланш нетерпеливо поднялась ему навстречу.

— Где же она?

— Не беспокойтесь, найдется.

— Только не надо меня утешать. Так еще хуже.

— Тогда не задавайте вопросов, на которые я не могу ответить!

— Вы...

Она не договорила, потому что в этот момент вошел Луи-Мари, промокший до костей.

— Мам, мы не искали в колодце! — выпалил он.

— В каком колодце? — встревоженно спросил Шиб.

Господи, у этих психов еще и колодец есть? Может, и подземелье для пыток найдется?

— В саду есть старый колодец, — объяснил Луи-Мари. — Он был накрыт доской, но она так прогнила, что Коста ее выбросил. Собирался заменить на новую.

— Когда он ее выбросил? — задыхаясь, спросила Бланш.

— Вчера вечером. Он должен был сегодня принести новую.

— О, господи! — вскричала Бланш.

— Скорее туда! — приказал Шиб, хватая за руку Луи-Мари, и, обернувшись к Бланш, добавил на бегу: — Не волнуйтесь, с ней все будет в порядке.

Выбежав на улицу, Шиб тут же ощутил, как холодные струи дождя стекают по его бритой голове за воротник, и вздрогнул. Луи-Мари бежал впереди, указывая дорогу. Из-за грозы день стал похож на ночь. Издалека донесся раскат грома. «Просто фильм ужасов какой-то», — подумал Шиб и тут заметил колодец. Он был примерно в метр шириной, его окружал бордюр из неотесанных камней. Чувствуя холод в животе, Шиб нагнулся и заглянул внутрь. Ничего не видно. Дождь струился по его голове и шее, заливал глаза. Дно колодца было неразличимо в темноте.

— Сходи поищи фонарик, — велел он Луи-Мари, и мальчик убежал.

Послышался какой-то слабый шум. Шиб поднял голову и прислушался. Шорох дождя мешал ему разобрать, откуда доносится этот звук. Он снова опустил голову в колодец. Да, это оттуда. Какой-то скулеж, вроде «и-и-и-и-и» на одной ноте. Кажется, человеческий голос. Шиб вцепился в край колодца так, что побелели костяшки пальцев. О нет!

Подбежал Луи-Мари с фонариком в руке. Шиб выхватил фонарик и осветил дно колодца.

Аннабель была там. В двух метрах под ними. Она висела над водой, прижимаясь спиной к шероховатой стене и опустив голову. Очевидно, ее платье за что-то зацепилась, когда она падала — может, за вбитый в стену штырь или гвоздь? Она не шевелилась, лишь изредка монотонно стонала: «И-и-и-и-и-и...» О, господи, помоги мне, помоги мне и ей, помоги нам хоть немножко в этом сумасшедшем доме! Шиб оседлал каменный бордюр.

— Мне нужна веревка, — сказал он Луи-Мари. — И побыстрее!

Луи-Мари смотрел на сестру, раскрыв рот.

— Ткань может порваться, — прошептал он.

— Беги за веревкой, мать твою! — прорычал Шиб.

Колодец был сложен из неотесанных камней, не пригнанных вплотную друг к другу, и Шиб подумал, что можно спуститься и без веревки, если осторожно ставить ноги в выемки между ними. Спуститься и вытащить Аннабель, пока это проклятое платье и в самом деле не разорвалось. Он поставил ногу в выемку, не отрывая глаз от светлого пятна. Не так уж и далеко... Еще один шажок, еще один,..

Наверху послышалось прерывистое дыхание Луи-Мари.

— Держите! — Мокрый конец веревки хлестнул его по лицу.

— Привяжи ее как следует! — крикнул Шиб. Снова вспыхнула молния, отчего вокруг головы Луи-Мари на мгновение образовался ореол.

— Я привязал ее к апельсиновому дереву, — ответил он. — Давайте, вытаскивайте Аннабель!

Шиб обвязал веревку вокруг пояса и продолжил спуск. Луи-Мари светил сверху фонариком. Дождь хлестал в лицо Аннабель, но она даже не моргала — глаза оставались закрытыми. Пальцы рук были сжаты в кулаки. Шиб спускался по скользким камням, вцепившись в туго натянутую веревку. Луи-Мари хорошо постарался, привязав ее к дереву. Шиб почти достиг цели. Тихое протяжное «и-и-и-и-и» глухо отражалось от сырых стен. Шибу послышалось тихое потрескивание ткани. Он в ужасе замер, ожидая, что Аннабель сейчас рухнет вниз, прямо у него на глазах. Потом он увидел, что ткань и в самом деле расползается, увидел металлический штырь... Еще секунда— и платье разорвалось. Шиб резко оттолкнулся от стены, на ощупь выбросил вперед руку и ухватил ледяную плоть. Это оказалась икра Аннабель. Она была мокрой, и рука Шиба соскользнула к лодыжке, попав на кожаную сандалию. Шиб попытался подтянуть Аннабель к себе, но она оказалась слишком тяжелой — он не мог поднять ее одной рукой. Шиб вытянул вперед другую руку, на ощупь отыскал вторую лодыжку Аннабель.

— Не бойся, слышишь? Я тебя сейчас вытащу! — крикнул он, но Аннабель продолжала заунывно скулить. Конечно, девочка в шоке. Сколько же времени она здесь провисела?

— Вытаскивай нас! — закричал он Луи-Мари, который наблюдал за ними сверху. — Тяни!

Тот кивнул головой и исчез.

Веревка натянулась до предела. Шиб уперся Ногой в камень и оттолкнулся. При этом он внимательно следил, чтобы Аннабель, которую он держал ьверх ногами, не ударилась головой о стену. Будет совсем уж глупо, если в придачу она заработает сотрясение мозга. Действительно глупо, старина Шиб.

Дождь заливал ему глаза, когда он поднимал голову, так что Шиб не мог разглядеть Луи-Мари. Ценой неимоверного усилия ему удалось оттянуть Аннабель на уровень пояса, потом он обхватил ее руками за талию и приподнял. Теперь она свешивалась у него с плеча, но глаз так и не открыла.

— Вам одному не справиться! — закричал сверху Луи-Мари. — Я сбегаю за помощью.

— Хорошо. Я ее держу.

Шиб висел, упираясь одной ногой в выемку между камнями. На плече у него неподвижно лежала Аннабель. «И-и-и-и-и...» Он смотрел, как у них над головами проплывают тяжелые черно-серые облака, словно артиллерийские орудия, заряженные молниями.

Внезапно веревка натянулась с такой силой, что его вплотную прижало к стене. Шиб поднял голову и различил силуэты столпившихся у колодца людей. Потом послышался голос Коста:

— Сейчас мы вас вытащим! Держитесь!

— Хорошо!

Его встряхнуло, потом он почувствовал, что его поднимают. Пауза, новый рывок— и через несколько минут они с Аннабель оказались наверху. Шиб протянул девочку промокшему до нитки Луи-Мари, стучавшему зубами от холода, сел на каменное ограждение и начал распутывать веревку, сдавившую ему грудь. К нему приблизились запыхавшиеся Коста и Шарль.

— Как она могла туда свалиться? — пробормотал Коста. — Я только на один день унес эту чертову доску!

— Аннабель? — осторожно спросил Луи-Мари, встряхивая сестру за плечи. — С тобой все в порядке?

Аннабель стучала зубами, ничего не отвечая.

— Нужно вызвать Кордье, — сказал Шиб, поднимаясь.

— Уже позвонил, — ответил Шарль, взмахивая своим навороченным мобильником. — И маме уже сказал, что все хорошо.

— Ваш отец еще не приехал?

— Он так рано не возвращается,

При упоминании имени Андрие Коста еще больше помрачнел. Без сомнения, боится потерять работу. Ведь Аннабель могла упасть в воду и утонуть. «Должна была упасть в воду и утонуть», — мысленно поправил себя Шиб.

Они молча вернулись в дом. Луи-Мари нес сестру на руках. Бланш ждала их, стоя на пороге с судорожно сцепленными руками. Она бросилась к дочери и вырвала ее из рук Луи-Мари.

— Бедная моя малышка! Все хорошо, мама здесь, с тобой!

Аннабель слегка всхлипнула и вдруг молча разрыдалась.

— Вам нужно срочно переодеться, а то подхватите воспаление легких! — с тревогой сказала Айша мальчикам, как только они вошли. — Я приготовлю горячий шоколад для малышки, мадам, — добавила она, обращаясь к Бланш.

— Спасибо.

Шиб нелепо топтался в углу, всеми забытый. Бланш села на стул с высокой спинкой, держа Аннабель на коленях. Шиб посмотрел на часы. Всего три часа дня, а вокруг темно, как поздним вечером. Айша зажгла старинную лампу, стоявшую на баре, начала хлопотать, готовя шоколад.

— Айша, принесите месье Морено один из спортивных костюмов месье, чтобы он мог переодеться, — велела Бланш.

— Хорошо, мадам.

Как только горничная вышла, Бланш повернулась к Шибу.

— Что произошло?

— Ничего не знаю. Должно быть, она случайно свалилась в колодец, играя поблизости.

— Аннабель очень осторожна. Она никогда не стала бы играть рядом с открытым колодцем.

Шиб пожал плечами.

— Почему-то в этом доме и его окрестностях неожиданные опасности подстерегают детей на каждом шагу, — проронил он.

— Ты хочешь сказать?..

Он снова пожал плечами. Бланш подошла к высокому деревянному шкафу, достала один из белых спортивных костюмов Андрие, протянула его Шибу и сказала:

— Можешь переодеться в ванной комнате. Это на другой стороне коридора.

Да уж, в последнее время он только и делает, что попадает под дождь... Раздевшись, Шиб увидел, что веревка оставила широкий красный след поперек груди. Кожа была местами стерта. Шиб промыл раны холодной водой и вытерся бумажными полотенцами, облачился в спортивный костюм— тот оказался велик на три размера. Пришлось подвернуть рукава и штанины и туго затянуть брюки поясным шнурком, чтобы не сползали на бедра. Потом Шиб взглянул на себя в старинное зеркало и решил, что ему не хватает только остроконечного колпака для полного сходства с домовым, облысевшим после радиоактивного дождя.

Аннабель наконец открыла глаза. Она по-прежнему тесно прижималась к матери, а та нежно ее укачивала. Кордье, склонившись над девочкой, осмотрел зрачки, пощупал пульс. У него был усталый и недовольный вид, борода торчала как щетка, редкие волосы прилипли к черепу. Наконец он сказал:

— С ней все в порядке. Она просто сильно напугана. Ей нужно как следует выспаться, и все будет в порядке. Дайте ей выпить ложку сиропа перед сном.

Он собрал чемоданчик, бросил рассеянный взгляд на Шиба и неожиданно фыркнул:

— Ну и видок у вас, старина, ей-богу!..

Бланш машинально проследила за его взглядом, но даже не улыбнулась. Шиб не был уверен, что она вообще его видит. Он боролся с искушением пощелкать пальцами у нее перед глазами. Кордье продолжал ухмыляться.

— Она не рассказала вам, как это случилось? — спросил Шиб у Бланш.

— Сказала, что ничего не помнит. Бежала, а потом упала, — Голос Бланш был до странности равнодушным.

— Но каменная ограда в полметра высотой!

— Должно быть, споткнулась, — сказала Бланш, все так лее монотонно.

— Вы сообщили мужу?

— Нет смысла волновать его лишний раз.

Шиб вздохнул. Действительно, зачем раздувать целую историю из случившегося? Аннабель жива и здорова. Однако у него было тайное подозрение, что кто-то очень хотел ее убить. Кому нужны ваши подозрения, месье Морено? Предъявите доказательства!

Он протянул руку, погладил девочку, съежившуюся на руках у матери, по голове.

— Аннабель... Никакого ответа.

— Скажи, с тобой в саду кто-то был? — прошептал он ей прямо в ухо.

И почувствовал, как Бланш напряглась.

— Что вы...

— Тш-ш. Аннабель, ты меня слышишь?

— Я не виновата, — прохныкала Аннабель.

— Конечно, малышка, ты не виновата, — успокаивающим тоном сказала Бланш, целуя ее в лоб.

— Я его не украла!

Очевидно, она говорила о пистолете.

— Ты его нашла?

— Да, в комнате Элилу. Это она его украла! Бланш изумленно распахнула глаза. Шиб осторожно коснулся рукой запястья Аннабель.

— В комнате Элилу? Ты туда заходила?

— Да! Потому что я хотела забрать моих покемонов, она их взяла, а они мои!

— Ну конечно. И ты увидела там пистолет?

— Да, он был в ящике с игрушками. Я хотела отнести его папе. Это не я, это Элилу— воровка!

— Не говори так, дорогая! Не надо так говорить!..

Бланш закрыла глаза и прижала к себе дочь так крепко, что Шиб испугался, как бы она ее не задушила.

— Комната Элилу не запирается на ключ? — спросил он у Бланш.

— Нет. А зачем? Чтобы помешать ей туда вернуться? — усмехнулась Бланш, не открывая глаз.

Шиб не ответил. Кто же спрятал пистолет среди игрушек Элилу? И с какой целью? Внезапно он представил себе Андрие, как тот с горящими безумием глазами крадется среди ночи по дому и заглядывает в каждую комнату. Дети крепко спят и посапывают во сне... Он смотрит на них с бесконечной грустью, а потом берет пистолет и стреляет в одного за другим. Размозженные головы, удивленно застывшие глаза, ошметки мозгов на снежно-белых подушках... Потом отец семейства сует пистолет в рот и спускает курок...

Андрие или Бланш?

Когда он представил себе в роли убийцы Бланш, картина показалась ему даже более реалистичной.

— Пей шоколад, дорогая, — мягко сказала Вланш дочери, — Ты согреешься.

— Я не хочу шоколад! Хочу кока-колы! Что ж, Аннабель явно идет на поправку.

В этот момент в коридоре послышались шаги.

Шиб поднялся. С порога на них удивленно смотрел Андрие. Вид у Жан-Юга был усталый. В руке он держал дорогой кожаный портфель.

— Что здесь происходит? Айша ничего не смогла мне толком объяснить. Почему вы в моем костюме? — спросил он у Шиба.

— Ничего. Все в порядке, — тихо ответила Бланш, укачивая Аннабель.

— Что значит — «ничего» ? — раздраженно спросил Андрие.

— Произошла небольшая неприятность, — начал объяснять Шиб. — Аннабель упала, и...

— Я не упала! — внезапно закричала Аннабель с искаженным от злости лицом. — Это он меня толкнул!

— Кто— «он»? Что? — одновременно воскликнули Шиб и Андрие.

— Убийца из того фильма! Он поселился у нас в доме и теперь всем отрежет головы!

Андрие повернулся к жене.

— Ты можешь мне объяснить, что это значит? —; спросил он.

— Я ничего не понимаю.

— Из какого фильма? — спросил Шиб!

— Не помню. Он в черном капюшоне с белой маской на лице.

— Наверное, это «Крик», — вполголоса сказал Шиб.

— Ты им разрешаешь смотреть фильмы ужасов? — строго спросил Андрие у жены.

— А ты хоть раз поинтересовался, что они смотрят? — отпарировала Бланш, поднимаясь.

Аннабель соскользнула с ее колен и подбежала к отцу, тот подхватил ее на руки.

— Пойду разыщу Айшу, пусть уложит ее спать, — холодно произнес он и вышел.

Бланш протянула дрожащую руку к нетронутой чашке шоколада и отпила глоток.

— Терпеть его не могу, — пробормотала она, ставя чашку обратно на стол. — Теплый, сладкий и тошнотворный, как слова утешения. Аннабель хотели убить, ведь так?

— Не знаю, — ответил Шиб. — Дети часто выдумывают небылицы.

— Сначала кто-то украл пистолет Жан-Юга, а потом чуть не убил мою дочурку! Что же, он так и убьет их всех, одного за другим?

— Кто— «он»?

— Тот демон, о котором говорил Дюбуа. Лютый зверь, вырвавшийся из преисподней, — прошептала Бланш.

Дюбуа, свободно расхаживающий по дому и усадьбе.

Дюбуа, славный услужливый кузен.

Дюбуа, специалист по экзорцизму.

Дюбуа, знаток потустороннего мира.

Да нет же, черт побери, это мог быть кто угодно другой! Безумие и ненависть читались на всех лицах, во всех улыбках!

— Вы не чувствуете его дыхания? — продолжала Бланш. — Не ощущаете вкус крови на деснах между зубами? Я ощущаю его все время. Вкус ржавчины.

Только тут Шиб внезапно осознал, что она сказала: «... он так и убьет их всех, одного за другим?» Он склонился над ней, положил руку ей на плечо.

— Бланш, — прошептал он, — ты думаешь, что Элилу была убита?

Она подняла голову и взглянула на него серыми холодными глазами, напоминающими замерзшее море.

— Ты думаешь, это я ее убила? — вместо ответа спросила она, совершенно спокойным тоном,

— Да нет же! Я хочу знать, что ты сама об этом думаешь? — настаивал Шиб, краем глаза наблюдая за дверью.

— Я думаю, что все мы прокляты. Сначала Леон, потом Элилу, теперь настала очередь Аннабель... Я думаю, Бог ненавидит меня так же сильно, как я ненавижу Его. Налей мне чего-нибудь выпить.

— Нет. Жан-Юг вот-вот вернется.

— Наплевать. Я устала. Так устала...

— Послушай, я получил по почте видеозапись. Кто-то заснял меня входящим в твою комнату.

Бланш закрыла глаза. Лицо ее было спокойным, как гладкий прибрежный песок. Она повторила:

— Видеозапись? — словно не поняла значения слова.

— Да, — кивнул Шиб. — Кто-то знает...

—... что обаятельный месье Морено трахает гадину Бланш?

— Благодарю вас, Морено, я и не знал.

Шиб почувствовал, как его сердце остановилось. Андрие стоял в дверях, по-прежнему держа на руках Аннабель. Шиб инстинктивно втянул голову в плечи в ожидании удара. Но Андрие тепло улыбнулся.

— Вы спасли ей жизнь. Я в долгу перед вами, старина!

Догадавшись, что он говорит о дочери, Шиб облегченно вздохнул и забормотал:

— Ну что вы, ничего особенного, — почти естественным тоном.

— Айша рассказала мне историю с пистолетом. Яне понимаю, как кто-то смог открыть витрину. — Андрие озабоченно нахмурился.

— Может быть, попросить Гаэль потратить еще какое-то время на расследование? — спросил Шиб.

— Да, думаю, нужно наконец все выяснить. Не правда ли, Бланш?

— Конечно... Извините, я ненадолго отлучусь. Она вышла, не глядя на Шиба. Андрие поставил дочь на пол.

— Иди поиграй с Энис, котенок, папе нужно работать. И перестань выдумывать всякую чепуху, папе это не нравится! — велел он, грозя ей пальцем.

Шиб подождал, пока Аннабель уйдет, и спросил Андрие, кем на самом деле мог быть монстр, толкнувший ее в колодец, о котором она говорила. Андрие пожал плечами.

— Аннабель сама его выдумала, чтобы ее не наказывали. Она мне только что призналась. Итак, — продолжил он, — что скажете?

— О чем вы?..

— Исчезновение Элилу, убийство собаки, теперь этот случай с Аннабель... Я же вижу— все это связано, я не слепой!

«Увы, — подумал Шиб, покусывая губы. — Будь ты слепой, а в придачу еще и парализованный, насколько это было бы лучше!»

— Я действительно считаю, что кто-то желает вам зла, — вслух произнес он, — и этот человек, возможно, ближе вам, чем вы сами предполагаете.

— Кого вы подозреваете?

— Не знаю. Я слышал, что Джон Осмонд влюблен в вашу жену.

— Ну и что? Не понимаю, почему из-за этого ему могла прийти в голову идея украсть труп моей дочери и убить собственного щенка. Кстати, кто вам сказал, что он влюблен в Бланш?

— Ноэми Лабаррьер.

— Вот у кого воистину поганый язык! Вечно она за всеми шпионит! Представляю, до чего Полю с ней несладко.

Зато ему хорошо с Клотильдой Осмонд... И очевидно, все соседи в курсе. Они все тут живут в стеклянных домах. Но кто-то лжет. Носит маску. И сердце его пылает гневом и ненавистью. Но против кого? И почему?

Против кого? Очевидно, против семьи Андрие.

Почему? Пока не ответишь на этот вопрос, ничего не поймешь. «Кто?» есть лишь следствие «Почему?».

Прекрати эти бесплодные размышления, Шиб, сосредоточься на Андрие... Ты сидишь на пороховой бочке, которая может взорваться в любой момент, стоит негодяю поднести к ней фитиль — диск с видеозаписью...

Андрие погрузился в собственные мысли, прикрыв глаза. Он налил себе стакан виски и пил маленькими глотками, изредка проводя рукой по волосам. Он знаком предложил Шибу присоединиться, но тот отказался.

— Мне нужно ехать. Я позвоню вам завтра утром.

— Я буду в офисе. В любом случае приезжайте, когда захотите. Я даю вам карт-бланш. Да, кстати, вот вам код от въездных ворот, чтобы не приходилось звонить каждый раз. — Андрие достал визитку, написал несколько цифр на обороте и протянул Шибу. Тот простился и вышел в дурном расположении духа. Проходя мимо гостиной с телевизором, он услышал веселые голоса мальчишек. Беззаботность детства... А сам он когда-нибудь был беззаботным? Ему казалось, что всю жизнь его преследуют сомнения, страх, неуверенность.

Снаружи по-прежнему дул сильный ветер, но дождь перестал. Пахло холодом и сыростью. Дорожки и газоны были покрыты сорванными с деревьев листьями. Зловещий сумрачный мир... Усевшись во «Флориду», Шиб обхватил руками руль и застыл в неподвижности. События разворачивались слишком быстро. Факты накапливались безо всякой видимой связи., и он не видел ни единой зацепки, которая помогла бы найти разгадку. Угроза, прежде неясная, приобретала все более четкие очертания. Аннабель угрожала опасность. Что бы она ни говорила отцу, Шиб был уверен— кто-то толкнул ее в колодец. И человек, который это сделал, попытается уничтожить ее— тем или другим способом. Но зачем убивать Аннабель? Конечно, она совершенно невыносима, но ведь этого недостаточно... Может, над ней тоже надругались? Тогда понятно, почему она запирается— из страха перед насильником. Извращенцем, который боится, что его разоблачат.

А что, если это Кордье? Кому, как не врачу, удобнее всего лапать маленьких девочек? Почти в открытую, у всех на глазах... И кто может написать все что угодно в свидетельстве о смерти? Нет, в самом деле, Кордье — отличный подозреваемый! Убил Леона, убил Элилу, теперь вот добрался до Аннабель... Но почему он не трогает взрослых мальчишек? Хотя Шарль... Нужно выяснить, с какого времени Кордье стал семейным доктором... Но как? Ты ведь не полицейский, Шиб, ты не можешь заявляться в любой дом и расспрашивать людей, размахивая пухлым блокнотом и грызя ручку на манер Коломбо...

Шиб затылкрм почувствовал чей-то взгляд и обернулся. На него в упор смотрел Коста. Он стоял рядом с машиной, держа в руках доску. Шиб опустил стекло.

— Да?

— Я собираюсь положить новую доску поверх колодца, чтобы никто больше туда не упал...

Шиб ничего не ответил. Коста явно собирался сказать что-то еще, но колебался.

— Мне нужно с вами поговорить насчет того щенка, — внезапно сказал садовник.

Шиб высунулся наружу чуть ли не по пояс.

— Говорите!

Послышалось урчание мотора. «Мерседес» Бабули въехал на подъездную дорожку и остановился рядом с ними.

— А, месье Морено, вы все еще здесь? — бросила она, выходя и оправляя светло-бежевый брючный костюм.

— Я как раз собирался уезжать, — ответил Шиб, включая зажигание.

Коста, едва завидев Бабулю, тут же отошел и скрылся в тени деревьев. Шиб нажал на педаль сцепления, проклиная все на свете. Старая ведьма заявилась в самый неподходящий момент! Коста знал что-то об убийстве щенка и не хотел об этом говорить в присутствии Бабули. Теперь придется ждать до завтрашнего утра.

Шиб взглянул на мобильник. Там было послание от Гаэль, которая спрашивала, может ли она приехать к нему сегодня вечером в половине девятого. Шиб набрал «ОК», Подумать только— весь этот кошмар начался всего две недели назад! А теперь, судя по всему, приближается катастрофическая развязка. И ничего нельзя сделать. Словно сидишь в утлом челноке, который треплет жестокая буря.

Гаэль выглядела усталой. Она с наслаждением развалилась в кожаном кресле и, потягивая «Будвайзер», слушала рассказ Шиба о сегодняшних событиях. Потом потянулась и широко зевнула.

— Значит, паника на борту? — спросила она.

— Вот именно.

— Интересно, почему Поль Лабаррьер спит с Клотильдой Осмонд? — задумчиво спросила Гаэль.

— О, господи! Вот уж, в самом деле...

— В самом деле. Может, у нее есть какой-то способ давления на него?

— Или скрытые достоинства, которые он разглядел... По правде говоря, это не так уж и важно.

— Откуда ты знаешь? — возразила Гаэль. — В этом деле у нас полный набор извращенцев: педофил, некрофил, зоофил... Думаешь, Коста знает, кто убил щенка? — вдруг спросила она.

— Хм... Если да, почему не сообщил полицейским?

— Может, это кто-то из его хозяев, — предположила Гаэль.

— Вот и я о том же. Или Шарль, его любовник.

— А зачем Шарлю насиловать Элилу, если он предпочитает мужчин?.. Черт, мы ходим по замкнутому кругу!

Шиб потянулся за очередной банкой.

— По-моему, — начал он, — мы имеем дело с двумя параллельными сериями преступлений. Иначе говоря, с двумя психами. Один изнасиловал и убил Элилу, мастурбировал на семейную фотографию и пытался убить Аннабель. Другой украл тело, помочился на распятие, убил щенка.

Гаэль взяла сигарету.

— Со всеми этими расследованиями я стала дымить как паровоз, — пожаловалась она, жадно затягиваясь. — Два психа вместо одного — это сильно! Между прочим, нет никаких доказательств, что кто-то действительно столкнул Аннабель в колодец. Девчонка вполне могла наврать. А если учесть, что она чуть не убила тебя... Знала ведь, что пистолет настоящий.

— Вот именно. Кто же украл этот пистолет? И с какой целью?

— Ну, дорогой, я не ясновидящая! Кстати, у тебя найдется еда?

— Вряд ли. Может, сходим в китайский ресторан?

— Ох, как неохота никуда выбираться... Разве что там мы сменим тему разговора.

— Невозможно, — покачал головой Шиб. — Все это гвоздем застряло у меня в голове.

— И сделало похожим на одну из твоих мумий!

Глава 16

Ровно в девять утра Шиб остановил машину у ворот усадьбы Андрие. Ночью он почти не спал, перебирая в уме события двух прошедших недель. В шесть утра он встал, приготовил завтрак, потом отвез Гаэль на вокзал. Она всю дорогу зевала. Но Шиб не чувствовал усталости — настолько он был взвинчен. Словно его по уши накачали кофеином. Несколько минут он сидел в машине, разглядывая красивый изящный дом, освещенный ярким солнцем. Стены выглядели почти неестественно белыми, словно искусственные зубы. И точно так же скрывали гниль и смрад... А что, если он ошибается? Что, если никто не насиловал и не убивал Элилу? Отсутствие плевы могло быть врожденным пороком. Девочка и правда могла сломать шею, упав с лестницы. Однако существовали и другие факты, от которых нельзя было так просто отмахнуться: украденный труп, оскверненное распятие, убийство щенка, заляпанная спермой фотография и заряженный пистолет. Все это указывало на сумасшедшего, но не обязательно на детоубийцу. Итак, мертвая плоть, моча, внутренности, сперма, огонь...

Может, эти пять элементов несут в себе какой-то смысл? Неужели в них заключено некое послание?

Шиб вздохнул и вылез из теплой уютной «Флориды». В лицо ему ударил резкий порыв ветра. Шиб поднял воротник пиджака и набрал код на автоматической панели.

Машины Андрие возле дома не было. Стояла тишина. Должно быть, дети в школе. Значит, Бланш одна в доме... Нет, не забывай, там еще Колетт и Айша. И вообще, в первую очередь следует разыскать и расспросить Коста. Сделав над собой усилие, Шиб прошел мимо дома и отправился на поиски садовника.

Дверь сарайчика с садовым инвентарем была широко распахнута, но внутри никого не оказалось. Шиб углубился в сад. Под раскидистым апельсиновым деревом он увидел тачку и лопату, и его мускулы инстинктивно напряглись. Он обогнул дом и вышел к бассейну, никого не встретив по дороге. Просто раздолье для грабителей! Он околачивается здесь уже полчаса, но никто его не заметил! Шиб вернулся к сарайчику и осмотрел сложенные там инструменты. Коста, наверное, работает у колодца. Шиб направился в дальний конец сада по тропинке, окаймленной цветущими лавровыми деревьями.

Выйдя к колодцу, он увидел, что тот закрыт новой толстой доской. Шиб провел рукой вдоль каменного бордюра. Камни, еще вчера влажные и скользкие, были сухими и теплыми. Рядом на земле лежал молоток и несколько длинных гвоздей. Если Коста оставил их здесь, значит, он где-то неподалеку. Шиб осмотрелся по сторонам. Все вокруг выглядело мирным и спокойным, и он не мог понять, откуда взялась тревога.

Желто-голубая бабочка села на молоток, снова вспорхнула и опустилась на цветущий розовый куст, рядом с которым змеился поливочный шланг, Коста оставил здесь даже сапог, машинально отметил Шиб и тут же подскочил как ужаленный. Сапог?

Из-под куста торчал коричневый резиновый сапог. Не беги, одернул себя Шиб, чувствуя, как бешено колотится сердце. Иди спокойно.

Сапог был большим, по крайней мере сорок четвертого размера. Он был натянут на ногу, в него была заправлена перепачканная землей брючина из грубой ткани. Шиб стиснул зубы и наклонился.

Коста смотрел на него, лежа на спине, закинув одну руку за голову и вытянув другую вдоль тела. Рот его был полуоткрыт, как у человека, задремавшего после обеда. Бабочка опустилась ему на лицо и, перебирая тонкими лапками, переместилась в угол рта, но он не согнал ее. Она не улетала, крылья ее слегка подрагивали. Шиб коснулся руки Коста. Холодная. Наклонившись ниже, он заметил тень, промелькнувшую во взгляде садовника. Облако, проплывавшее над ними, отразилось в мертвых глазах. Теперь Шиб увидел кровь— небольшую лужицу, растекшуюся вокруг головы Коста и почти впитавшуюся в землю. Кровь была и на острых камнях, выложенных вокруг клумбы с розами. Коста зацепился ногой за шланг и, упав, разбил голову. Нелепая мгновенная смерть в лучах восходящего солнца. Шиб протянул руку к бабочке и схватил ее. Крылья затрепетали под его пальцами. Он выпрямился и направился к дому. Бесполезно обыскивать сад— он был уверен, что не найдет ничего необычного. Просто несчастный случай, из тех, что происходят каждый день. Конечно, Коста слишком удачно раскроил себе череп на следующее утро после того, как собирался рассказать об убийстве щенка, но разве полицейские увидят в этом что-то, кроме простого совпадения? А впрочем, разве тут может быть что-то другое? Разве их с Гаэль теория о наличии всеобщего заговора не потерпела крах? Войдя в дом, он увидел Айшу, которая несла детский трехколесный велосипед.

— А я и не слышала, как ты приехал, — сказала она. — Вот решила навести порядок... Что случилось? На тебе лица нет.

— Коста упал, разбил голову и умер. У колодца.

— О, господи, он упал в колодец? — воскликнула Айша, роняя велосипед.

— Нет, рядом с ним. Поскользнулся и упал затылком на острый камень. Надо вызвать полицию.

Айша растерянно смотрела на него.

— А ты зачем приехал так рано?

— Хотел задать ему несколько вопросов. По поводу убийства щенка. Он что-то знал.

— Но, Леонар... что ты скажешь легавым? Как объяснишь, чем здесь занимался?

Об этом он не подумал.

— Я им скажу, что Коста обещал мне вчера редкие цветы для подружки.

Айша с сомнением покачала головой.

— Будем надеяться, что Андрие не расскажет им обо всем. Если выяснится, что ты выдавал себя за частного детектива, у тебя будут серьезные неприятности.

Да, и это еще мягко сказано. Он будет по уши в дерьме!

Комиссар, нахмурив брови, разглядывал тело, лежавшее у его ног.

— Не повезло бедняге, — пробормотал он. — Ну где там эта чертова «скорая», Тео? — Он нетерпеливо обернулся к лейтенанту, который сопровождал его и в прошлый раз. Шиб заметил, что лейтенант с тех пор успел отпустить усы— тонкие каштановые усики, которые он то и дело поглаживал.

— Скоро будет, шеф, — ответил он. — Меня больше интересует, зачем он пошел к этой клумбе.

— Да просто решил полить цветы, зацепился за шланг, и все. Финита ля комедия!

— Да, но он оставил инструменты у колодца, — продолжал настаивать Тео. — Как будто не успел закончить работу, и тут его что-то отвлекло. Он пошел посмотреть, и вот...

— Зацепился за шланг и упал, — продолжил комиссар. — Какая разница? Результат-то один. Это ничего не меняет.

«Это все меняет», — подумал Шиб. Разумеется, Тео был прав. Кто-то или что-то привлекло внимание Коста. В глухом углу сада, который не виден из дома. Именно там ему размозжили голову, а потом положили тело таким образом, чтобы придать убийству вид несчастного случая.

— Вы будете требовать вскрытия? — спросил Шиб.

— Вскрытия? Чего ради? Никто не будет делать вскрытие просто так. В любом случае такие вопросы решает судья. Но я не думаю, что он захочет транжирить деньги налогоплательщиков, когда налицо явный несчастный случай, — добавил комиссар, отходя, чтобы дать место санитарам с носилками.

Шиб медленно направился к дому. Тео записал его показания, обратив особое внимание на тот факт, что он, Шиб, находился здесь каждый раз, когда происходило очередное трагическое событие. На это Шиб возразил, что трагические события неизбежно связаны с его родом деятельности. Тео в ответ скептически усмехнулся.

Бланш сидела в столовой перед чашкой остывшего кофе. Айша сообщила ей о смерти Коста полчаса назад. Лицо женщины было спокойным. Увидев Шиба, она спросила:

— Вы уверены, что он мертв? — и, когда тот утвердительно кивнул, выдохнула: — Боже мой...

«Эпитафия могла бы быть и подлиннее», — подумал Шиб, садясь напротив нее.

— Вы сообщили мужу? — спросил он.

— Вы только и делаете, что спрашиваете меня об этом, — откликнулась Бланш и добавила: — Айша сейчас принесет кофе.

— Плевать мне на кофе. Я спрашиваю, вы предупредили Жан-Юга?

— А я спрашиваю, не хотите ли вы кофе?

— Во что ты играешь? — процедил Шиб, хватая ее за запястье.

Бланш вырвала руку.

— Ни во что. У вас слишком разыгралось воображение, Морено, вам нужно успокоиться. Выпейте кофе.

На пороге появилась Айша с подносом, на котором стояли дымящийся кофейник и две чашки.

— Спасибо, — пробормотал Шиб сквозь зубы. Когда девушка вышла, он обернулся к Бланш.

— С чего ты сегодня такая агрессивная?

— Не знаю. Наверное, потому, что не хочу разговаривать. Хочу остаться одна.

Шиб немедленно поднялся.

— Я ухожу.

— Я же говорила, что ты не сможешь мне помочь, — бросила Бланш ему вслед.

— Что ж, прекрасно. Оставь все как есть. Так будет лучше всего. Главное, ничего не меняй. Продолжай загибаться потихоньку.

— Какой же ты мудак!

Бланш произнесла эти слова, не повышая голоса и даже не глядя на него. Она неотрывно смотрела в свою фарфоровую чашку. Внезапно Шиб ощутил огромную усталость. И, кажется, желание заплакать. Он должен был что-то сделать или сказать... нельзя же оставлять ее вот так, в этом молчаливом отчаянии. Но он чувствовал себя таким слабым, что боялся рассыпаться на мельчайшие частички, подобно песку, взвихренному порывом ветра. Почему ему кажется, что без этой женщины он не сможет сохранить свою человеческую природу?

Эта женщина...

Бланш...

Ему хотелось выкрикивать это имя до тех пор, пока не порвутся голосовые связки и из горла не хлынет горячая кровь. А еще ему хотелось избить ее.

Нет-нет, нужно взять себя в руки... В коридоре послышались шаги, и в комнату вошел комиссар. Он вежливо поздоровался, поднеся руку к фуражке. Интересно, заметил ли он, что оба они на грани безумия?

— Мы должны выполнить какие-то формальности? — спросила Бланш.

— Мы обсудим это с вашим мужем, не беспокойтесь. Нужно уведомить семью покойного.

— Он не был женат. Кажется, у него есть сестра в Лиссабоне. Спросите у Айши.

Комиссар поблагодарил ее и вышел. Бланш вышла следом и остановилась во дворе, глядя на отъезжавшую машину «скорой помощи», на Колетт, осенявшую себя крестом, на облака, плывущие в ярко-синем небе. Не смотрела она лишь на незаметного, никчемного, скучного месье Морено. А что, если она манипулировала им с самого начала? Что, если она просто сумасшедшая нимфоманка, лелеющая свои страдания?.. Хватит, Шиб, прекрати, она потеряла уже двоих детей! Она не играет в страдание, а действительно страдает. И заставляет страдать тебя. Ты любишь ее, а это все равно что любить острую бритву, которая перерезает тебе горло только потому, что такова ее природа.

Он встряхнул головой. Черт, произошло убийство, а он думает только о своем романе с хозяйкой дома! Какой жалкий эгоизм!

Зазвонил мобильник. Это оказалась Гаэль. Шиб вполголоса рассказал ей о смерти Коста. Когда он закончил разговор, Бланш нигде не было видно. Он прошел по комнатам — пусто. Нужно уезжать. Будь они все прокляты!

Шиб вернулся к машине еще более взвинченный, чем утром, внезапно осознав всю очевидность и жестокость смерти Коста. Тот, кто выпотрошил живот щенку, теперь убил человека, чтобы быть уверенным в его молчании. Речь теперь не о сексуальных извращениях, а о преднамеренном убийстве.

Сразу возникает вопрос: как убийца узнал, что Коста собирается поговорить с Шибом? Единственной, кто видел их вместе накануне, была Бабуля. Не самая подходящая кандидатура в убийцы, подумал Шиб, глядя, как к дому медленно подъезжает «Клио» отца Дюбуа.

— Что здесь случилось? — тревожно спросил священник, выходя из машины. — У вас такой убитый вид...

— Коста, садовник, найден мертвым.

— Что?! Как это произошло?

Шиб в двух словах рассказал официальную версию.

— Он был таким набожным человеком — и умер без покаяния... — прошептал священник.

— Вчера вечером он сказал мне, что хочет кое-что сообщить об убийстве щенка.

Дюбуа быстро поднял голову, и его стальные глаза-буравчики впились в лицо Шиба.

— И что он сообщил?

— Ничего. Вчера нам не удалось поговорить. Я приехал сегодня утром, но он был уже мертв.

— В таком случае вам тоже угрожает опасность, — заявил священник, упираясь ему в грудь указательным пальцем. — Когда демоны вырываются на свободу, они уже не могут остановиться. Силы Зла питаются собственной разрушительной энергией, как всепожирающее пламя... Как себя чувствует Бланш?

Застигнутый врасплох, Шиб пробормотал:

— Как обычно, я полагаю.

— Не мое дело давать вам советы, Морено, но я все же скажу, что в ее сердце вряд ли найдется место для какого-то другого мужчины, кроме ее мужа.

— Но я...

Дюбуа похлопал его по плечу и быстро зашагал по аллее. Шиб в полной растерянности остался стоять рядом с «Флоридой». Неужели все его мысли и чувства написаны у него на лбу? Или его телесная оболочка стала прозрачной, как стекло, и все видят, как шевелятся извилины его жалкого мозга, как мучительно колотится сердце и натягиваются возбужденные нервы? Он забрался в машину, захлопнул дверцу и резко рванул с места. Радио заиграло «Love can damage your helth».

Грег потягивал анисовый ликер, развалившись на стуле и вытянув ноги. Шиб рассеянно смотрел на стоявшую перед ним бутылку «Перье». Ему не хотелось заказывать аперитив и еще меньше хотелось разговаривать. Но было совершенно невыносимо оставаться дома, и, когда Грег предложил составить ему компанию за обедом, Шиб воспользовался случаем убежать из этих стен, где его мучили воспоминания о Бланш.

— И что ты теперь собираешься делать? — поинтересовался Грег, загребая из вазочки огромную горсть оливок.

— То есть?

— В связи со смертью садовника и всей этой шумихой?

— Полагаю, теперь расследованием займутся полицейские.

— Вид у тебя не очень, — заметил Грег. — Это Бланш так тебя заездила?

— Давай оставим эту тему.

— Черт, да эта шлюха тебя в гроб загонит!

— Не называй ее так, слышишь?

— Да посмотри на себя! Слишком веселым ты никогда не был, но теперь просто бьешь все рекорды по части хандры! Если это любовь на тебя так действует, на черта она нужна?

— Она меня не любит.

— А с чего ей тебя любить? У нее есть муж. С тобой она просто немного развлеклась, и все. В конце концов, ты что, не можешь перепихнуться в свое удовольствие, как все, и не превращать это в дурацкую трагедию в духе Бергмана?

— Ты сам-то видел хоть один его фильм?

— А как же? Смотрел отрывок битых полчаса, пока дожидался кубка по футболу.

— А как же Айша? — спросил Шиб, обхватив ладонями бутылку «Перье».

— А что Айша? Она покладистая бабенка и трахается классно. Что еще надо?

— Но ты к ней что-нибудь чувствуешь?

— Да не знаю я! — с досадой воскликнул Грег. — Я не засираю себе этим мозги! Ладно, надо чего-нибудь пожрать.

— Я не голоден.

— Еще не хватало! Надо жрать, старик, жратва — вот уж что реально так реально!

— Тебе нужно давать консультации в каком-нибудь психологическом журнале. Можешь быть уверен — число самоубийств резко возрастет.

Грег встал и потянулся.

— Ладно, кончай! Пошли обедать. Я угощаю. Тушеное мясо и полента. Как тебе?

Шиб обреченно вздохнул. Почему бы и нет? Какая разница, чем блевать?

Было около шести вечера. Вытянувшись на кушетке, Шиб смотрел в потолок, пытаясь расслабиться. Он ощущал тяжесть во всем теле, словно его придавили набитым чемоданом. Во всем виновата Бланш, это она камнем висит у него на шее, грозя утянуть на дно... «А я и правда люблю ее? — внезапно спросил он себя, резко поднявшись, — Что это вообще такое— любить?» Черт, знать бы!.. Он всегда был один. Иногда увлекался, но никогда не влюблялся по-настоящему. Нет, любовь — это, должно быть, что-то другое, потому что... кто бы захотел терпеть такую боль? Он сам себя обманывает. Просто страдает от уязвленного мужского самолюбия.

Он снова лег на кушетку. Вокруг люстры вились мошки, тщетно стремясь к недосягаемому свету. Все их попытки были обречены с самого начала. Совсем как твои, Шиб...

Зазвонил телефон. Шиб вскочил, торопливо схватил телефонную трубку, едва не уронил ее, но успел поймать на лету.

Чье-то учащенное дыхание... даже не одного, а двух человек. Неровное и прерывистое. Какие-то ублюдки развлекаются... Шиб уже собирался швырнуть трубку, когда услышал женский стон. Ему словно обожгло внутренности. Стон повторился, более долгий. Одновременно— хриплые ритмичные вздохи мужчины. Шиб стиснул трубку с такой силой, что едва не раздавил ее. Женщина негромко, приглушенно вскрикнула. Затем послышался шорох простыней, скольжение потных тел друг о друга. Затем — характерный щелчок зажигалки. Кто-то закурил. Потом наступила тишина.

Шиб изо всех сил прислушивался, стараясь понять, происходило ли все это сейчас или было записано на пленку. Послышался щелчок. Потом кто-то прохныкал:

— Нет, не надо, мне больно! Что на сей раз?..

Голос маленькой девочки... Шиб почувствовал, как над его верхней губой выступили капельки пота, и стер их ребром ладони.

— Нет, нет, нет!

Аннабель? Энис? Нет, это не их голоса... Тогда... Элилу, о, господи, это Элилу! Она всхлипывала и прерывисто, учащенно дышала, все чаще и чаще.

Шиб бегом бросился к раковине, все еще прижимая телефон к уху, и изверг в нее остатки обеда, когда насильник завершил свое дело и в трубке зазвучала «Аллилуйя» Генделя.

Левой рукой он плеснул в лицо холодной воды п неловко вытерся полотенцем. Проклятая музыка разрывала барабанные перепонки. Еще один щелчок — и тишина. Шиб смотрел на телефонную трубку, чувствуя, как по спине градом катится пот. Мысли вихрем кружились в голове, словно обломки метеоритов, притянутые гравитационной силой к орбите планеты. Крики ребенка... Мужчина и женщина, занимающиеся любовью... Этой женщиной была Бланш, он узнал ее голос. Но кто был мужчина? Андрие? Или он сам? Никогда ведь не слышишь себя со стороны, когда трахаешься... Гипотезы были одна неутешительнее другой. Для него невыносимо было слышать, как Бланш кричит от наслаждения в объятиях другого — он бы предпочел, чтобы кто-то записал их голоса на пленку в ту ночь, когда он тайком, как вор, прокрался в ее дом... А что, если — эта мысль была ужаснее всего — она трахалась с тем самым человеком, который изнасиловал ее дочь?

Только тут он заметил, что все еще сжимает трубку в руке, и положил ее на подставку. Нужно предупредить Бланш, что в ее спальне, возможно, спрятан магнитофон— одно из тех крошечных приспособлений, которые включаются сами, автоматически реагируя на звук голоса... Черт, Гаэль сейчас в Ницце, сдает экзамен... Шиб набросил пиджак, обулся и вышел из дома.

— Мне надо поговорить с Бланш.

Айша с ужасом взглянула на него, прижимая палец к губам.

— Тише! Ты что, спятил? Бабуля здесь, вместе с Дюбуа. Обсуждают детали благотворительного праздника на Иванов день.

— Предупреди ее незаметно.

— Не получится. Что стряслось?

— Мне нужно с ней поговорить, вот и все. Если ты ей не скажешь, я сам к ней пойду.

— Слушай, что происходит? Грег сказал, что ты помешался, и теперь я вижу, что он прав. Ты представляешь, что начнется, если тебя кто-то увидит в ее комнате?

А дети дома?

Да.

— Айша... а, это вы, Морено? — сказал Дюбуа, выходя в коридор.

— Месье Андрие просил нас продолжить расследование, — сухо сказал Шиб.

— Да-да, я знаю. Айша, принесите, пожалуйста, телефонный справочник. Мы составляем список организаций, с которыми нужно связаться для устройства благотворительной акции на Иванов день, — добавил он, повернувшись к Шибу.

— Если позволите... сказал Шиб, указывая в сторону лестницы, ведущей наверх.

— Да, разумеется. Вам удалось что-нибудь найти?

— Ничего, к сожалению.

— Бланш рассказала мне про случай с Аннабель, — вполголоса сказал священник. — Это ведь произошло за день до смерти бедняги Коста... События ускоряются, Морено. Зло оскалило свою отвратительную пасть и показывает клыки. И мне кажется, что вы тоже оказались под прицелом. Ждите меня через час в часовне, — добавил он, переходя на шепот, — я постараюсь защитить нас получше.

— Вот, возьмите. — Айша вернулась с телефонным справочником.

— Ах да, спасибо, — И священник вернулся в гостиную, не произнеся больше ни слова.

— Я поднимусь наверх, — сказал Шиб и направился к лестнице, несмотря на протестующий жест Айши.

Он поднялся наверх, остановился у двери комнаты Шарля, приложил к ней ухо: электронная музыка. Хорошо. Из комнаты Луи-Мари слышалась музыка Дебюсси. «Сады под дождем». Фальшивая нота, пауза, повтор. Должно быть, он разучивает произведение на синтезаторе. Отлично. Путь свободен. Шиб осторожно взялся за ручку двери, ведущей в супружескую спальню, и вошел. Он чувствовал себя взломщиком. Ставни были закрыты, в комнате царил полумрак. Кровать была застелена синим покрывалом без единой складочки. В изголовье — синие шелковые подушки с оборками. Он пошарил под матрасом; «Не думай о том, что происходит по ночам на этой кровати, ищи внимательнее!»— потом провел рукой вдоль деревянного бортика. Ничего. Шиб встал на четвереньки — на сверкающем паркетном полу не было ни единой пылинки— перевернулся на спину и скользнул под кровать.

В левом углу, у стены, лежала маленькая хромированная коробочка, размером чуть больше сигаретной пачки. Шиб осторожно и с некоторой брезгливостью взял ее в руки, словно отвратительное ядовитое насекомое. Это был магнитофончик, казавшийся почти игрушечным. Шиб нажал на клавишу «Eject» и вынул крохотную кассету. Сколько раз, интересно, на нее записывались любовные баталии четы Андрие?

Положив магнитофон в карман, он вышел из комнаты. Может, и в комнате Элилу обнаружится нечто подобное?

Здесь тоже было полутемно. Кровать была застелена розовым покрывалом с белыми медвежатами. Все вещи и игрушки оставались, очевидно, на тех же местах, что и в день смерти Элилу — даже раскрытая книжка лежала на прикроватном столике. Шиб пролистал ее. Детская книжка с картинками — «Барашек, который хотел стать волком». На обложке хорошенький белый барашек угрожающе скалил клыки. На первой странице было написано: «Аннабель от мамы». Но книжку читала Элилу... Слишком «детское» чтиво для ее восьми лет... Он вспомнил, как возмущалась Аннабель: «Элилу — воровка!» Что она пыталась украсть? Материнскую любовь?.. Или хотела вернуться в раннее детство, чтобы убежать подальше от всего того, что ей приходилось выносить? Одно лишь воспоминание о записанном на пленку изнасиловании вызвало у Шиба тошноту. Он несколько раз глубоко вздохнул, пошарил под кроватью. Ничего. Если здесь и была похожая игрушка, «он» ее забрал.

— Что вы здесь делаете?

Шиб резко выпрямился, ударившись головой о деревянное изголовье кровати. На него в упор смотрел Шарль.

— Твой отец попросил меня выяснить, что за странные события происходят в доме, — сухо ответил он, поднимаясь на ноги.

— Какие именно?

— Вопрос не ко мне.

— Вам доставляет удовольствие рыться в вещах моей сестры?

— А тебе доставляло удовольствие трахаться с Коста?

Эти слова сорвались с его губ раньше, чем он успел отдать себе в этом отчет. Шарль побагровел, черты его лица исказились.

— Блядский негритос!

— Дорогой Шарль, ты забываешься. Мальчик из такой хорошей семьи... Что скажет твоя мама?

— Не смейте говорить о маме!

— А это правда, что ты играешь в Барби? Ты был маленькой Барби для Коста?

— Заткнись, мать твою!

И Шарль изо всех сил двинул Шиба кулаком в челюсть, отчего тот опрокинулся на кровать, и снова бросился на него. Шиб еле успел откатиться в сторону, потом вскочил на ноги и набросил на голову Шарля подушку, одновременно ударяя его ногой под коленки. Шарль рухнул на пол возле кровати, и Шиб крепко ухватил его за запястья.

— Успокойся! — резко приказал он.

— Вы не имеете права!

— Мне наплевать! Мне осточертела твоя семья и ты в частности. Я хочу лишь узнать правду.

— Отпустите меня!

Шарль больше не вырывался. Шиб отпустил его, и он быстро вскочил, а потом вдруг — как странно! — ухмыльнулся. На нем были брюки из тонкой ткани, и Шиб с удивлением заметил его эрекцию.

— Так, значит, — спросил Шарль, — вы хотите узнать о наших отношениях с Коста? Вам интересно, что он со мной делал? Сколько раз? Где? Хотите, я вам покажу все наглядно?

Он протянул руку к ширинке Шиба, и тот попятился.

— Брось свои глупости! — прикрикнул он. — Скажи мне правду, вот и все.

— Вы просто тупой, ограниченный буржуа, — бросил Шарль, исчезая за дверью.

Шиб остался стоять посреди комнаты, едва сдерживаясь, чтобы не догнать и не придушить маленького гаденыша. Ладно, старина, успокойся. Дыши глубоко. Поразмысли. У тебя в кармане магнитофон. Шарль фактически признал свою связь с Коста. У тебя есть вещественное доказательство изнасилования Элилу. Нет, не так. Тебе просто дали послушать запись, которую, кроме тебя, никто не слышал. И что все это нам дает? Ничего, в том-то и дело. Только еще больше запутывает ситуацию.

Он осторожно закрыл дверь, машинально провел кончиками пальцев по нарисованному на табличке белому кролику. Потом спустился вниз. Из гостиной доносились голоса Бланш и Бабули, обсуждавших благотворительную вещевую лотерею.

— С кем это вы подрались? — спросил Луи-Мари, вынырнувший из кухни с бутылкой йогурта в руке. Шиб недоуменно посмотрел на него, потрогал подбородок. Прикосновение вызвало боль.

— Я упал, — объяснил он. Луи-Мари ехидно улыбнулся.

— А по-моему, вам кто-то здорово врезал.

— Во сколько ты уехал сегодня утром? — вместо ответа спросил Шиб.

Я сел в автобус в семь сорок пять. А что?

А Шарль?

— У Шарля занятия начинаются только в девять. Вы что-то заподозрили?

— Коста уже был здесь, когда ты уезжал? Луи-Мари сделал глоток йогурта, вытер рот тыльной стороной ладони.

— Ах вот что... — задумчиво протянул он. — Вы хотите знать, видел ли я его с вами.

Сбитый с толку, Шиб вопросительно взглянул на него. Что этот сопляк себе вообразил?

— Вы с ним поссорились, он вас ударил, вы — его, он упал. Так?

— Да что ты несешь?..

Луи-Мари заговорщически подмигнул.

— Не расстраивайтесь. Мне наплевать. Он был грязный тип. И оказывал плохое влияние на Шарля.

— По дожди-ка!

У Шиба снова появилось ощущение, что в этой пьесе все знают свои роли, кроме него. Он прорычал:

— Я не ссорился с Коста, он меня не бил, и я его тоже. Ясно? Я появился здесь утром, и Дюбуа может подтвердить, что у меня еще не было следа от удара. Ясно?

— А почему вы так злитесь?

— Да потому, что ты обвиняешь меня в убийстве! — закричал Шиб, как ни старался держать себя в руках.

— Убийство по неосторожности, без предварительного намерения, вот как это называется, — поправил Луи-Мари. — Вы никогда не смотрите телевизор? Коста пришел сегодня в семь утра, — добавил он.

Итак, убийство произошло между семью и девятью с четвертью утра — в это время Шиб обнаружил тело. Ничего нового... Луи-Мари обошел его и направился к лестнице. Шиб схватил его за руку.

— Шарль продолжал свои отношения с Коста? Даже после того, как ваш отец застал их вместе?

Пальцы Луи-Мари задрожали.

— Я не хочу об этом говорить.

Шиб сильнее сжал ему руку, теряя над собой контроль.

— Ты предпочитаешь, чтобы я расспрашивал твоих родителей?

Луи-Мари поднял голову, и его серые, как у матери, глаза встретились с глазами Шиба.

— Я предпочитаю ни во что не вмешиваться.

— Вот как? Разве не ты рассказал мне о том, что тв.ой брат трахается с садовником? Это ты называешь «ни во что не вмешиваться»?

— Это другое дело. Тогда я злился на Шарля.

— Мне нужно знать, ты понимаешь?

— Да, у них все продолжалось. Но если вы скажете об этом отцу, я вас убью, — по-детски горячо добавил он.

— Из пистолета, украденного у отца? — насмешливо спросил Шиб, отпуская худую руку подростка.

Луи-Мари пожал плечами и, ничего не сказав, начал быстро подниматься по лестнице.

Ну и что дал тебе разговор с этим милым ребенком, Шиб? Только лишнее подтверждение греховных забав Шарля и убитого садовника... Что ж, по крайней мере, с этих двоих можно снять подозрение в изнасиловании Элилу... Хотя, может быть, у Коста были смешанные пристрастия... Черт, прошел уже час, и Дюбуа ждет его в часовне!

Когда Шиб вошел, Дюбуа стоял перед стеклянным гробом, положив руки на крышку, словно приказывая Элилу лежать смирно. Затем священник достал из кармана небольшую бутылочку со святой водой и сделал Шибу знак приблизиться.

— Мы все в опасности! — прошептал он, кропя водой вокруг себя. — Вы чувствуете, как здесь холодно?

Шиб, который за последние полчаса взмок от напряжения, ничего не ответил.

— Сначала лед, потом огонь, — продолжал священник. — Так они всегда действуют. Замораживают вас, а потом сжигают.

О, господи, священник тоже тронулся! Кругом одни психи! Правду говорят, что безумие заразительно.

— На какое-то время я их прогоню, — сказал Дюбуа, встряхивая бутылочкой над головой Шиба, и тот невольно отшатнулся. Холодные капли потекли по его бритой голове, и он выругался про себя. Что еще придумает святой отец? Выдаст ему серебряный крестик и связку чеснока?

— А вот чеснок, — невозмутимо продолжал Дюбуа, протягивая ему две желатиновые капсулы. — Его освятил туринский епископ. Растер дольки в Святой Плащанице. Конечно, вы можете считать это суеверием, — добавил священник, — но, поверьте, предметы могут нести в себе положительную энергию, которая при необходимости защитит вас от воздействия отрицательной.

Шиб без возражений проглотил капсулы и даже попытался дружелюбно улыбнуться. С сумасшедшими лучше не спорить.

— Вы думаете, я спятил? — усмехнувшись, спросил Дюбуа. — Нет, Морено, я в здравом уме, но мне доводилось видеть такие вещи, о которых вы даже помыслить не можете. Я своими глазами видел демона — так же ясно, как вижу теперь вас, — выходившего изо рта шестилетнего мальчика. Я видел человека, плакавшего кровавыми слезами — настоящей кровью, которая забрызгала всех, кто стоял рядом. Я видел женщину, которую рвало фекалиями, и при этом она хохотала.

«Может быть, он посещает тот же видеоклуб, что и Грег?» — иронически подумал Шиб, но ему стало не по себе — настолько убежденно говорил священник.

— Пропадите вы пропадом! — внезапно воскликнул Дюбуа. — Я вижу, вы не верите мне. Никто никогда мне не верил! Нечего и пытаться вас убедить! — И он быстро направился к двери.

— Подождите!

Шиб схватил его за рукав.

— Вы знали, что Коста был любовником Шарля? — резко спросил он. — Да-да, ваш набожный Коста!

Дюбуа растерянно заморгал.

— Это невозможно. Совершенно невозможно.

— Шарль сам мне об этом сказал.

— Он солгал!

— Но ради чего?

Священник сжал кулаки, глаза его засверкали.

— Значит, все еще хуже, чем я думал. Весь дом заражен этой скверной!

— И еще, — продолжал Шиб, не в силах остановиться, — мне кто-то позвонил и включил пленку, на которой были записаны крики Элилу... Вы понимаете? Ее насиловали, и это записывали на пленку.

Священник изо всех сил ударил кулаком по молитвенной скамейке.

— Элилу была изнасилована? — закричал он. — Почему вы мне об этом ничего не сказали?

— У меня не было полной уверенности... Это какой-то кошмарный сон, — добавил он, нервно похрустывая пальцами.

— Нет, — жестко возразил священник, — это реальность. Битва Люцифера с Господом— вот наша постоянная реальность!

Шиб устало вздохнул. Ну вот, он все разболтал старому кретину! Ничего не поделаешь — ему отчаянно хотелось выговориться. Тем более что Дюбуа казался ему твердым и решительным человеком, пусть и не слишком приятным... Шиб чувствовал себя кораблем, застигнутым бурей— якорные цепи рвутся одна за другой, и вскоре его унесет в открытое море без руля и ветрил... В этот момент на плечо ему опустилась рука священника.

— Вы слишком устали, Морено. Вы усталый, влюбленный, вконец обескураженный безбожник. Неудивительно, что у вас выбита почва из-под ног.

— Вам что-нибудь известно? — резко спросил Шиб, хватая Дюбуа за отворот пиджака. Но тут же устыдился грубости своего жеста и разжал руку. Он понимал, что дошел до предела, был «затрахан до смерти», по изящному выражению Грега.

— Мне известно не больше, чем вам, — спокойно ответил Дюбуа, поправляя крестик, приколотый к лацкану.

— Но вы кого-нибудь подозреваете? — настаивал Шиб.

— Мы все носим маски, Морено, маски из плоти, за которыми скрываются страждущие души... Чем одна маска хуже другой?..

— Я вам говорю об изнасиловании, об убийстве, о садисте-психопате, а не о каких-то там демонах!

— В том-то и дело. Вы говорите о внешних проявлениях.

— Хорошо, — процедил Шиб, — тогда как, по-вашему, выглядит этот одержимый?

— Как знать, может быть, он скрывается под вашей личиной, — холодно ответил Дюбуа. — Вы обо всем разузнали, вы знакомы со всеми действующими лицами этой трагедии... Может быть, вы воспользовались смертью Элилу, чтобы воплотить в реальность ваши бредовые вымыслы, став одновременно автором, режиссером и исполнителем.

— Это не смешно, — проворчал Шиб.

— Тогда, возможно, это я? — продолжал Дюбуа. — Священнослужитель, поддавшийся искушению творить зло, — что может быть лучшим подарком для дьявола?

Шиб внимательно вглядывался в лицо Дюбуа. Глаза священника сверкали, ноздри раздувались, адамово яблоко ходило ходуном. Значит, он взволнован больше, чем старается показать. Или окончательно свихнулся...

— Да где же вы, Дюбуа? — донесся до них раздраженный голос Бабули. Священник тут же овладел собой и крикнул:

— Я сейчас приду.

Он вышел, оставив Шиба в полумраке часовни.

— Мы всюду вас искали, — продолжала Бабуля. — Поставщик продуктов никак не хочет уступать, и...

Голоса удалялись. Шиб устало опустился на скамейку. Деревянный Христос по-прежнему плакал на кресте. Элилу сопротивлялась необратимому процессу разложения. Золотисто-коричневый навозный жук гудел возле цветного витража. В солнечном луче танцевали пылинки. Тихо скрипнула входная дверь. Повинуясь мгновенному инстинкту, Шиб соскользнул на пол и спрятался между двух скамеек.

Шаги.

Кто-то шел по проходу, потом остановился рядом с его укрытием. Шиб увидел синие туфельки и стройные икры, обтянутые тонкими нейлоновыми чулками. Он почувствовал, как сердце забилось сильнее. Шаги проследовали дальше. Он осторожно высунул голову из-за спинки скамейки.

Бланш остановилась возле стеклянного гроба и, опершись руками о крышку, склонила голову к умершей дочери. Светлые волосы наполовину закрывали ей лицо. Плечи сгорбились. Она прижалась губами к холодному стеклу— прозрачной, но непреодолимой преграде. Потом запрокинула голову и глухо застонала. Это было похоже на погребальный плач и одновременно на угрозу. Не переставая стонать, Бланш повернулась к алтарю, сбросила на пол стоявшую на нем вазу со свежими цветами и рухнула на колени. Ее пальцы вцепились в бело-золотой алтарный покров, и она прижала его край ко рту, чтобы заглушить рыдания. Слезы потоками хлынули из ее глаз, в которых застыла вечная, никем не слышимая, жалоба — жалоба, иногда заставляющая мечтать о смерти как о счастливом избавлении. Шиб поднялся с пола и кинулся к ней. Он опустился на колени рядом с Бланш и прижал ее к себе.

Она попыталась отстраниться, изогнула спину и резко замотала головой. Но Шиб стиснул ее в объятиях еще крепче. Она укусила его, глубоко вонзив зубы ему в плечо, но он этого даже не почувствовал, продолжая крепко держать ее, и она наконец смирилась. Она уступила ему внезапно и теперь уже сама в каком-то исступлении обняла его и принялась лихорадочно гладить голову и плечи. Он припал губами к ее шее: его дыхание было настолько же горячим, насколько холодной была ее кожа. Шиб хотел что-то сказать, но понимал, что она его не услышит. Он нежно гладил плечи и спину Бланш. Она обхватила ладонями его затылок, резко притянула к себе и впилась губами в его губы. Со стены на них смотрел Христос, капельки крови из-под тернового венца струились по впалым щекам. Вода из разбитой вазы растеклась по полу, и они лежали в ней среди рассыпавшихся цветов и осколков стекла, а Элилу бесконечно умирала. Когда их плоть слилась воедино, оба закрыли глаза.

В тот момент, когда Бланш уже хотела закричать, Шиб накрыл ее губы ладонью, и она снова укусила его— глубоко, до крови, — пока он изливался в нее. Она с такой силой стиснула бедра, словно собиралась сломать ему поясницу. Несколько минут они лежали неподвижно, переводя дыхание.

«О, господи, — в отчаянии подумал Шиб, приподнимаясь и приводя в порядок одежду, — это полное безумие!» Кто угодно мог войти и застать их— здесь, в святом месте, рядом с телом ребенка! Стоя на коленях возле Бланш, он одернул ей задравшуюся юбку. Бланш посмотрела на него затуманенным взглядом. Он взял ее за руку и попытался поднять с пола. Но она не двигалась, вялая и безучастная ко всему.

— Бланш! Бланш, нужно уйти отсюда!

— Куда?

— Здесь опасно оставаться. Ну вставай же!

— Я хочу спать... Мне нравится это место. Я люблю запах земли.

— Бланш! Кто-нибудь может войти и увидеть нас!

— Думаешь, тебя линчуют? Я буду смотреть на это из-за занавески в своей комнате...

Шиб схватил ее под мышки и рывком поднял. Но Бланш тут же снова начала оседать на пол, и он еле успел подхватить ее. Ее белые трусики валялись на полу. Не отпуская ее, Шиб наклонился, поднял их и сунул в карман. Бланш закрыла глаза и больше не шевелилась.

В этот момент дверь распахнулась. Все, конец!

— Ах, это вы... Но что случи...

— Она упала в обморок, — торопливо объяснил Шиб. — Я как раз собирался вам звонить...

Андрие быстро подошел к ним. Шиб передал ему Бланш с рук на руки. А вдруг он почувствует запах спермы? Шиб украдкой взглянул вниз, проверяя, хорошо ли застегнул ширинку.

— Я проходил мимо и услышал шум, — продолжал сочинять он. Слава богу, Бланш не накрасила губы, и можно было не опасаться, что где-то случайно остался след помады. — Я вошел и увидел ее здесь, рядом с гробом Элилу. Кажется, она плакала... а потом вдруг потеряла сознание.

Бланш издала какой-то звук, одновременно напоминающий всхлип и легкий смешок. Не хватало еще, чтобы она начала смеяться!

— С тобой все в порядке, дорогая? — спросил Андрие.

— Помочь вам отнести ее домой? — предложил Шиб.

— Нет, не нужно. Кажется, она приходит в себя.

Бланш действительно открыла глаза и посмотрела на них. Потом встала на ноги и прижалась к мужу.

— Ничего страшного, — пробормотала она, проводя рукой по лбу. — Просто у меня вдруг закружилась голова...

— Хорошо, что Морено тебя нашел, ты могла повредить что-нибудь при падении, — с беспокойством сказал Андрие. Затем повернулся к Шибу и добавил: — Надо признать, вы всегда оказываетесь рядом, когда нужна помощь.

На губах Бланш появилась легкая издевательская усмешка.

— Пойду позову Айшу, чтобы она прибрала здесь, — сказал Андрие, кивая в сторону разбитой вазы.

«Просто чудо, что он не застал нас несколькими минутами раньше», — подумал Шиб. Впрочем, это ведь церковь! Самое место для чудес!

Андрие направился к выходу, неся жену на руках. Шиб последовал за ними, словно свидетель на свадьбе, успевший соблазнить новобрачную.

Интермеццо 6

Ни огня,

Ни воды,

Ни воздуха,

Ни земли.

Только лед,

Вечный лед,

Что изнутри меня жжет.

Я бы хотел...

Я бы хотел...

Но всем наплевать.

Поэтому я должен...

Должен...

Чтобы не умирать

При каждом отзвуке эха

От раската чьего-то смеха.

Глава 17

После того как Бланш поднялась наверх, чтобы привести себя в порядок, Андрие пригласил Шиба выпить в библиотеке. Предложив ему сигару, от которой Шиб отказался, он внезапно спросил:

— Как вы считаете, Коста был убит?

— Я задаю себе тот же вопрос, — осторожно ответил Шиб.

— Возможно, он каким-то образом выяснил, кто тот извращенец, который... украл тело Элилу, — продолжал Андрие, нервно сжимая в пальцах «панателлу».

— Если так, то, скорее всего, вы его тоже знаете, — полувопросительным тоном сказал Шиб.

Андрие положил сигару на край пепельницы.

— Просто сумасшедший дом, — процедил он сквозь зубы. — Гребаный бардак!

Шиб, не отвечая, сделал глоток коньяка.

— А, вот ты где, дорогой!

В библиотеку вошла Бабуля. Она бросила неодобрительный взгляд на коньячные рюмки и продолжала, обращаясь к Жан-Югу:

— Нам нужен твой совет по поводу благотворительного праздника в пользу афганских беженцев...

— Я приду через десять минут.

— Извини, но это срочно. Дюбуа говорит, что...

— Через десять минут!

— Что у тебя за секреты? Ты от меня постоянно что-то скрываешь! Месье Морено, скажите мне наконец, что здесь происходит?

— Мы продолжаем расследование, чтобы узнать, кто украл труп вашей внучки и осквернил часовню, мадам, — ответил Шиб.

— Это же нелепо! Я уже сто раз говорила, что нужно вызвать полицию! Но Жан-Юг слушает только себя. Или Бланш, — ядовито добавила Бабуля. — И потом, какая разница, кто это сделал? Ты слишком много думаешь о каком-то маньяке. У тебя хватает других забот.

— Я должен узнать, кто это, — нахмурившись, ответил Андрие, допивая коньяк. — Иначе не смогу жить спокойно.

— Лучше попроси Кордье выписать тебе снотворное.

— Глотать таблетки? Только этого не хватало!.. Удивляюсь, как ты можешь мне такое советовать! — резко сказал Андрие, хватаясь за бутылку.

— И перестань пить! Что за пример ты подаешь сыновьям!

— Сыновьям!.. — горько повторил Андрие. — Да что ты знаешь о моих сыновьях?

Бабуля поправила очки и внимательно взглянула на него, склонив голову набок.

— Жан-Юг, ты меня беспокоишь. Честно говоря, я думаю, что...

— Мне плевать, что ты думаешь! — закричал Андрие, отшвырнув рюмку, которая отлетела к стене, ударилась о девятый том полного собрания сочинений Расина и, упав на пол, разбилась вдребезги.

Бабуля смотрела на сына, раскрыв от изумления рот. Андрие размашистыми шагами направился к двери и вышел, изо всех сил захлопнув ее за собой.

— Он... он бросил в меня рюмку!.. — пролепетала Бабуля.

— Нет, что вы, он бросил ее просто так, — возразил Шиб Морено, известный психолог, специалист по улаживанию семейных конфликтов.

— Но он совершенно потерял контроль над собой, вы же видели! Да еще в присутствии...

Она замолчала, прикусив губу. «Да еще в присутствии слуги», — мысленно закончил Шиб.

— А Бланш... впрочем, вы и сами знаете, — продолжала она, нервно стискивая пальцы. — Мне нужно поговорить с Дюбуа. — И Бабуля вышла из библиотеки.

Оставшись один, Шиб откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Хоть несколько минут покоя... И тишины. «Тихо!» —приказал он голосам, которые неумолчно звучали у него в голове. Фразы, которые они произносили, снова и снова ударялись в его виски. Забыться хоть ненадолго, вообразить, что всего этого не существует... Что Бланш не существует. Что он никогда не погружался в ее белоснежную плоть...

—... Банни убежал!

Шиб обреченно открыл глаза. На пороге стояла плачущая Энис, держа в руках плюшевого голубого дельфина.

— Ты потеряла Банни? — рассеянно спросил Шиб, которому было на все наплевать.

— Нет, он сам убежал! Он меня не любит! Так, понятно...

— А почему он тебя не любит?

— Потому что я нехо'гошая.

Он сам тебе так сказал?

Да!

— А почему ты нехорошая?

И почему, черт возьми, всегда найдется кто-то, кто будет доставать вас в самое неподходящее время?!

— Потому что я не хотела этого делать.

— Делать чего?

Энис, не отвечая, посмотрела на него, и на мгновение Шибу показалось, что он уловил в ее взгляде едва ли не похотливое выражение. В три года!.. Он недоверчиво поморгал. Энис по-прежнему стояла на пороге, прижимая дельфина к слюнявому ротику. Ее глаза распухли от слез. Он жестом подозвал ее, и она нерешительно приблизилась.

— Летом, если я буду хо'гошей, меня повезут в Диснейленд! — внезапно выпалила она.

— А что такое — быть хорошей? — спросил Шиб.

— И Банни тоже поедет туда, посмот'геть на Микки-Мауса, — продолжала Энис, не слушая его.

— Ты же сказала, что он убежал.

— Ты ду'гак! — заявила Энис.

Что ж, по крайней мере, хоть в этом пункте все согласны.

— Если я буду хо'гошей, он ве'гнется.

— А что ты должна сделать, чтобы стать хорошей? — настойчиво продолжал Шиб.

Вместо ответа Энис закрыла глаза, сжала губы и изо всех сил вцепилась в игрушечного дельфина. Шиб внезапно почувствовал, как его пальцы задрожали на подлокотнике кресла.

— А твоя мама об этом знает? — тихо спросил он. Энис резко повернулась и пустилась бежать.

Шиб хотел было догнать ее, но потом решил, что это не имеет смысла. Она все равно ничего не расскажет. Он снова опустился в кресло. Тень садиста-педофила замаячила где-то совсем близко... Кто же он? Может, покойный Коста? Что, если он действительно мучил детей, до тех пор, пока один из них, взбунтовавшись, не проломил ему голову камнем? В конце концов, именно он убрал доску, закрывавшую колодец... И он знал что-то об убийстве щенка. Или просто хотел отвести от себя подозрения? Нет, Шиб, нет, если бы это был Коста, Энис не говорила бы сегодня, что ее возьмут в Диснейленд, если она «будет хорошей». Но знала ли она о смерти Коста? Что она вообще понимает о смерти?

И кстати, где Банни? Вероятно, «тот» забрал его, чтобы наказать Энис, не пожелавшую уступать его домогательствам. Интересно, когда исчез кролик? До или после смерти Коста? Господи, Шиб, ты всерьез собираешься заняться расследованием дела об исчезнувшем плюшевом кролике? С другой стороны, если бы выяснилось, что в Банни вселился дьявол, это бы все объяснило. Плюшевый кролик, оживающий по ночам, чтобы насиловать и убивать детей Андрие... Чтобы вытащить из часовни тело Элилу... Может, именно Банни трахал Бланш, тряся длинными плюшевыми ушами... Ладно, хватит, Шиб, успокойся, расслабься... Тебе срочно нужен отвар из лепестков кувшинки и несколько часов медитации.

Он рывком поднялся с места, допил коньяк и подошел к бюро, на котором стояла пресловутая фотография, начал рассматривать улыбающиеся лица. Настоящая реклама семейного благополучия... Не хватало только надписи: «Берите пример с нас — и будете здоровы и счастливы!» Но на обратной стороне кто-то совсем недавно оставил другое символическое послание: «Берите пример с нас — скрывайте свои тайные пороки!»

Шиб невольно протянул руку к фотографии и перевернул ее. На сей раз обратная сторона была чистой. Если бы он только знал, кто в тот раз испачкал ее спермой... Кстати, вряд ли тот человек и гипотетический педофил — одно лицо. Тот, кто насиловал детей, не стал бы мастурбировать на их фотографию... А может, это Джон Осмонд, которому невыносимо было видеть Бланш, недосягаемый предмет страсти, в окружении мужа и детей? Хотя трудно представить себе этого добродушного толстяка, торопливо предающегося рукоблудию, пока в соседней комнате его жена мирно беседует с Бабулей... Впрочем, Шиб, ты сам ничуть не лучше. Почему бы тебе не сделать копию снимка для персонального пользования?

Он поставил фотографию на место и подошел к бильярдному столу. Может быть, небольшая партия в бильярд успокоит нервы? Шиб сгруппировал шары на зеленом сукне и прицелился для первого удара. Грохот, с которым они покатились в разные стороны, доставил ему удовольствие. Он играл еще полчаса, стараясь полностью сосредоточиться на этом занятии, и постепенно загнал в лузы все шары, кроме одного. Итак, последнее усилие...

И тут раздался громкий вопль, Кричала женщина. Отшвырнув кий, Шиб опрометью бросился в холл. Одновременно с ним там появились Бланш, Бабуля и Дюбуа, вышедшие из столовой, через несколько секунд из своего кабинета выбежал Андрие. Только дверь «телевизионной» гостиной оставалась закрытой. Оттуда доносилась ожесточенная стрельба— шел какой-то боевик. Столпившись у лестницы, все пятеро в недоумении переглядывались. Потом из кухни донесся голос Айши:

— Что случилось?

И дрожащий голос Колетт:

— Там... там...

Вся процессия устремилась на кухню. Колетт, прижав одну руку к мощной груди, указывала другой на кастрюлю, стоявшую на плите. Оттуда доносился... о, господи, неужели детский голос? Секунду-другую Шиб всерьез прикидывал, достаточно ли велика кастрюля, чтобы туда поместилась трехлетняя Энис. Андрие решительно шагнул вперед и рывком поднял крышку. Краем глаза Шиб увидел, как Бланш, побледнев, прислонилась к холодильнику. Он подошел к Андрие, который отшвырнул крышку в раковину, и с колотящимся сердцем заглянул в кастрюлю.

В кипящей воде плавало что-то мохнатое — бесформенная масса, из которой торчали два длинных отростка... Уши! Длинные уши Банни. Кто-то решил сварить суп из плюшевого кролика.

— Черт возьми, Колетт! — в сердцах воскликнул Андрие. — Это же просто игрушка! С чего вы подняли такой шум?

— Извините, месье, — пролепетала несчастная кухарка, покраснев от смущения, — я была в огороде, а когда вернулась, увидела это в кастрюле, и мне показалось... я вспомнила про убитого щенка...

— Никакой это не щенок, а игрушечный кролик. Энис, — с досадой сказал Андрие, вытаскивая Банни за уши из кастрюли. С мокрым слипшимся мехом и наполовину расплавившимися глазами тот выглядел омерзительно. — Идиотская шутка, — проворчал Андрие, швыряя игрушку на разделочный стол. Кролик плюхнулся на мраморную столешницу, и от него во все стороны полетели брызги.

— Кто-о-о хо-о-чет морко-о-овку? — проскрипел он.

— Заткнись! — уже не владея собой, закричал Андрие, ударяя кулаком по столу.

— Ты-ы-ы мо-о-й дру-у-г, — успел сказать Банни, прежде чем его батарейка окончательно сдохла.

Андрие в изнеможении провел рукой по лбу.

— Больше не дергайте меня по пустякам, — резко сказал он и вышел.

Колетт разрыдалась. Айша принялась успокаивать ее, приговаривая:

— Ничего, ничего, просто все перенервничали.

Дюбуа возвел очи горе и вышел. Бабуля смотрела на кролика, но Шиб понимал, что она его не видит. Она видела лишь своего разгневанного сына, его внезапно прорвавшуюся жестокость. Потом она тоже вышла. Бланш с трудом переводила дыхание. Шиб хотел подойти к ней, но она предостерегающим жестом остановила его и быстро скрылась за дверью. Шиб остался наедине с Айшей и Колетт, но девушка махнула рукой, словно говоря ему: «Уходи». Шиб пожал плечами и снова склонился над несчастным Банни. Послышался какой-то всхлип. Что это — последний вздох умирающей батарейки? Нет, звук исходил не от Банни. Еще один злобный розыгрыш? Шиб обернулся. Всхлип послышался снова. Кажется, из-под стола... Действительно, похоже на плач... Шиб присел на корточки и оказался лицом к лицу с Энис. Скорчившись возле хромированной железной ножки стола, она заливалась слезами, уткнувшись лицом в голубого дельфина. Шиб протянул ей руку.

— Иди сюда. Все хорошо. Ну давай, малышка, вылезай оттуда!

Энис даже не пошевелилась. Как она сюда попала? Кто-то заставил ее присутствовать при «казни» ее любимого Банни? Или она случайно забрела на кухню? Нет, скорее всего, ее привели сюда и заставили смотреть. Электрическая конфорка понемногу нагревалась, вода в кастрюле закипала... Кто-то взял кролика за уши и принялся раскачивать его над кастрюлей (куда, возможно, перед этим добавил приправ, словно собираясь готовить блюдо из настоящей крольчатины). А потом медленно опустил его в кипящую воду на глазах у беспомощно рыдающей хозяйки. Да это все равно что убийство — садистское хладнокровное убийство. Шиб протянул руки к Энис, ухватил ее под мышки, вытащил из-под стола и прижал к себе. Она не сопротивлялась. Колени у Шиба слегка захрустели, когда он выпрямился, держа девочку на руках — Шиб Морено, спаситель обиженных детей, домашний сенбернар... Айша смотрела на них округлившимися глазами.

— Ты откуда взялась, куколка моя? Иди скорее к Айше!

Она подхватила девочку на руки и принялась осыпать поцелуями.

— Вот увидишь, с Банни все будет хорошо! Мы его высушим, заменим батарейку, и он будет как новенький.

— Нет, — всхлипнула Энис, — он уме'г!

— Он не умер, просто плохо себя чувствует, но мы его вылечим! Правда, Шиб? Дядя Шиб— доктор, — добавила Айша.

Энис снова всхлипнула, но в ее глазах появилась слабая надежда. Шиб взял в руки кролика и прижался ухом к его груди, ощутив неприятное прикосновение мокрого искусственного меха.

— Сердце еще бьется, — торжественно объявил он, — Сестра, подайте мне чистое полотенце.

Колетт, которая тоже продолжала всхлипывать и сморкаться, протянула ему вынутое из ящика стола полотенце. Шиб выжал над раковиной уши и лапы Банни, уложил его на стол носом вниз и, расстегнув застежку-«молнию» на спине, обнаружил внутри пластмассовый микрофон, а в нем — отсыревшую батарейку.

— Скальпель! — повелительно сказал он Колетт, и та протянула ему небольшой кухонный нож.

Шиб вынул старую батарейку и тщательно вытер пластмассовый корпус микрофона изнутри.

— А теперь, — продолжал он, — мы заменим старое сердце на новое.

Колетт в изумлении открыла рот.

— К счастью, у меня на руке волшебные часы! — воскликнул Шиб тоном фокусника. Он снял часы, вынул из них батарейку и вставил ее в микрофон Банни. — Итак, внимание! Абракадабра!

И нажал на кнопку «play», шепча про себя: «Только попробуй не заговорить, скотина!»

— Я люблю морковку, а ты? — вежливо осведомился Банни, по-прежнему утыкаясь носом в стол.

Энис восторженно вскрикнула и, выскользнув из рук Айши, схватила кролика и изо всех сил прижала его к груди. Ее глаза сияли от радости. Шиб погладил ее по голове и сунул часы в карман, Не забыть купить новую батарейку...

Обе женщины смотрели на него с таким восхищением, словно он и в самом деле сделал операцию по пересадке сердца. Он шутливо поклонился.

— Не оставляйте ее одну, — вполголоса сказал он Айше, кивая в сторону Энис, которая ничего не видела вокруг, кроме своего любимца.

Так, теперь нужно поговорить с мальчишками... Шиб вышел из кухни и направился в гостиную с телевизором. Шарль и Луи-Мари увлеченно играли в какую-то видеоигру. На экране космические пришельцы ожесточенно размахивали многочисленными зелеными щупальцами. Шиб молча подошел к экрану и встал прямо перед ним, глядя на мальчишек сверху вниз.

— Эй, с какой стати... — начал Шарль, приподнимаясь с дивана, на котором лежал с игровым пультом в руке.

Луи-Мари, сидевший на полу, нажал стоп-кадр на своем пульте.

— Ну давайте, говорите быстрей! Нам нужно пройти четвертый уровень!

— Кто бросил Еанни в кастрюлю? — тоном прокурора спросил Шиб.

Подростки с обалдевшим видом уставились на него.

— Банни? — повторил Луи-Мари.

— Плюшевого кролика Энис. Это ты сделал?

— Что? О чем вы говорите?

— Шарль, это ты сделал?

— Делать вам больше нечего, как только меня доставать! — вздохнул тот. — Зачем мне бросать какого-то дурацкого плюшевого кролика в кастрюлю?

— Чтобы поиздеваться над младшей сестренкой.

— Слушайте, мне скоро шестнадцать. Я давно перерос такие глупости.

— Не смотрите на меня так! — протестующе воскликнул Луи-Мари. — Я тоже этого не делал! Вы что, действительно думаете, что мы тратим время на игры с Энис и Аннабель? Этой мелюзгой, — презрительно добавил он.

— Если не возражаете, мы продолжим, — сказал Шарль, нажимая красную кнопку на пульте.

Шиб молча вышел из комнаты. Может быть, не стоило им верить, но он поверил. Совпадение между тем, что рассказывала Энис, и брошенным в кипящую воду кроликом не могло быть случайным. Ее хотели припугнуть, чтобы заставить... что? Тут Шиб заметил, что стоит посреди холла. Чужак, которому нет места в этом доме. Андрие наверняка вернулся в свой кабинет, Бабуля плачется в жилетку Дюбуа, который без устали высматривает глазками-буравчиками затаившегося демона. Бланш лежит на супружеской кровати, застеленной покрывалом небесного цвета, откинувшись головой на облака подушек, и ее рассеянный взгляд блуждает в сумерках комнаты, словно призрачный корабль, заблудившийся в океанских просторах...

Не зная, куда деться, Шиб вышел на улицу и сел в одно из металлических кресел. Солнце почти зашло, стало прохладнее. Он поднял воротник пиджака и сунул руки в карманы. Ну и денек! Событий хоть отбавляй: убийство Коста; анонимный телефонный звонок; секс с Белой Дамой, его персональным наркотиком; очередная выходка неразборчивого в своих пристрастиях педофила, от которой на сей раз пострадал плюшевый кролик; нервный срыв главы семьи; попытка изгнания дьявола с помощью желатиновых капсул с чесноком... плюс еще грязные приставания Шарля... Да, старина, немудрено, что ты слегка переутомился... С мертвыми гораздо спокойнее, чем с живыми. Окажись здесь Грег, он бы и то выдохся.

Шиб запрокинул голову и различил в небе тонкий бледный полумесяц, похожий на рогалик. Где-то рядом слышалась пронзительная птичья трель. Наконец он заметил и саму птицу — это был поползень, он спускался по стволу мощного вяза головой вниз, постукивая клювом по коре в поисках насекомых. Кругом бурлила жизнь, совершая свой нескончаемый круговорот, и никому не было дела до человеческих горестей. Шиб испытал уже знакомое смутное чувство, что все они— лишь пена на поверхности бездонного океана. Отсюда и вечная тоска, не так ли?.. В этот момент распахнулось окно, и убаюкивающие размышления были прерваны оглушительным шумом выстрелов, взрывов, гортанных криков. Мальчишки все еще забавлялись своей видеоигрой, включив звук на полную мощность. Ощущение было таким же раздражающим, как если бы в мягкий ритмичный шорох волн вдруг ворвалось гудение реактивного самолета.

В промежутке между двумя взрывами Шиб услышал чьи-то шаги по гравиевой дорожке, но даже не обернулся. Ему не хотелось ни двигаться, ни разговаривать.

Внезапно резкая боль пронзила его затылок. Шиб успел лишь подумать, что он полный идиот, и провалился в густую черноту.

Боль. Единственное, что он ощущал. Она сжимала ему голову, словно щипцы, сдавливающие грецкий орех. Ему казалось, что череп вот-вот треснет. Он с трудом открыл глаза, но волны боли накатили с новой силой, отдаваясь даже в зубах. Одновременноподступила тошнота. Шиб опустил веки, подождал несколько секунд, потом снова осторожно приоткрыл глаза. Все вокруг было темным и расплывчатым. Шиб попытался смотреть в одну точку. Прямо перед глазами было что-то коричневое. Он попробовал пошевелить пальцами, и тут оно коснулось его носа. Это была его собственная рука. Он вытянул ее, и она коснулась чего-то холодного и колючего. Гравий. Он лежал на гравиевой дорожке. Вокруг головы растекалось что-то липкое. Кровь? А что, если его парализовало? Шиб приказал ногам двигаться, и они заскребли по гравию. Значит, не парализован.., Надо пошевелить пальцами ног... Но даже это причиняло боль. Шиб провел рукой по лицу. Да, а как там другая рука? Она была вытянута вдоль тела. Он ничком лежал на дорожке. Шиб снова начал всматриваться в темноту перед собой и увидел шины. Мощные первоклассные шины, Руку что-то щекотало. Это была мошка, взбиравшаяся по указательному пальцу. Шиб дунул на нее, и она исчезла.

Нужно встать.

Шиб оперся на руки и чуть приподнялся, но тут же едва не рухнул лицом вниз. Он напряг мышцы, дрожа всем телом, как старый изношенный мотор. Поднялся на четвереньки. Теперь он ясно различал багажник «мерседеса». Еще усилие, и можно будет увидеть крышу.

По-прежнему стоя на четвереньках, Шиб слегка повернул голову— направо, потом налево. С левой стороны снова накатила боль— в висок словно вонзили раскаленный гвоздь. Шиб замедлил дыхание, и боль понемногу стихла.

Уже совсем стемнело. Свет фонаря не достигал того места, где он сейчас стоял. Птица больше не кричала. Окна в доме были освещены. Сколько же времени он здесь провалялся? Он поднес к глазам правое запястье, но тут же вспомнил, что остановившиеся часы без батарейки лежат в кармане. Так или иначе, здесь о нем не слишком беспокоятся... Интересно, они хоть заметили его исчезновение? Незаметный месье Морено, человек-тень...

Шиб на четвереньках дополз до «мерседеса» и, схватившись за бампер, с трудом поднялся. Колени дрожали и подгибались. Какое-то время он стоял, прислонившись к задней дверце автомобиля, ожидая, пока прекратится мельтешение белых пятен перед глазами, понемногу выпрямился, глубоко вздохнул и осторожно подвигал руками и ногами. Кажется, переломов нет. Только пульсирующая боль в голове. Словно там грохотала сотня барабанов.

Он осмотрел металлическое кресло, в котором сидел. На спинке была видна глубокая выемка. Должно быть, его шарахнули чем-то действительно очень тяжелым. Стальным стержнем? Кастетом? Может, у него проломлен череп? Шиб покачнулся и, чтобы удержать равновесие, оперся о кузов машины, В кармане что-то звякнуло. Наверное, ключи... Черт, кассета! Он быстро сунул руку в карман и вытащил часы. Кассеты не было.

Значит, тот, кто пытался его убить, забрал ее! На секунду у Шиба снова потемнело в глазах, на сей раз от ярости, и он с трудом заставил себя успокоиться. Слева от него что-то блеснуло, потом послышался всплеск. Шиб медленно направился к бассейну неровной, дергающейся походкой. «Оживший черный зомби», суперужастик со спецэффектами...

Он был почти уверен, что увидит в прозрачной голубой воде мертвую Элилу, но бассейн был пуст. Он догадался, что кто-то бросил туда камушек, чтобы отвлечь его внимание. Но от чего? Он обернулся. И увидел на стене тень, огромную и искаженную в лучах прожекторов, стоявших в траве вдоль садовой дорожки. Кто-то был здесь, совсем недалеко от него. Но где именно? Свет слепил глаза, и Шиб ничего не видел, кроме темной шевелящейся массы деревьев. Тень стояла, уперев руки в бока, словно насмехаясь. Потом широко развела руки и резко ударила правым кулаком посередине левой, согнув ее в локте. Шиб недоверчиво поморгал глазами. Тень исчезла. Он в одиночестве стоял на краю бассейна, дрожа от холода и усталости. И от страха.

Наконец он двинулся к дому, с трудом волоча ноги и бессильно свесив руки вдоль тела. Отлично, Шиб, будь уверен, что в таком виде ты уж точно растопишь ледяное сердце Бланш. Какая женщина не мечтает стать невестой Франкенштейна?

Пройдя двадцать метров, показавшихся ему милей, он подошел к высокому окну столовой и заглянул внутрь. Все были здесь— Андрие, Бланш, Дюбуа и Бабуля. Перед ними на столе громоздилась кипа бумаг. Шиб постучал в стекло. Бланш подняла голову, и он увидел ее застывший взгляд. Затем взялся за дверную ручку. Створка распахнулась так резко, что Шиб едва не потерял равновесие и тяжело ввалился в комнату.

— Что с вами? — спросил Андрие, подходя к нему.

— Меня ударили по голове, — с трудом выговорил Шиб.

— Что? — недоумевающе переспросила Бабуля.

— Его ударили по голове, — повторил ей Дюбуа.

— Господи! — воскликнула она, откладывая листок, который держала в руке.

А ндрие подхватил Шиба под руку и подвел его к креслу. Бланш не шелохнулась. Ее губы были сжаты, руки дрожали.

— Как это произошло? — спросил Андрие.

Шиб с трудом опустился в кресло. Все его движения были такими медленными, словно он двигался в воде с грузом свинца на поясе. Он опустил окровавленные руки на подлокотники и заметил, что все смотрят на него с ужасом. Дюбуа встал, приблизился к нему и положил руку ему на плечо, одновременно повернувшись к Андрие.

— Вызовите врача,

— Не нужно, — запротестовал Шиб, — ничего страшного.

— Будет лучше, старина, если вас все же осмотрит врач, — сказал Андрие фальшиво-бодрым тоном.

— Со мной все в порядке.

— Не думаю, — возразил Андрие. — У вас дыра в затылке.

— Дыра?

— По правде говоря, — сказал Дюбуа, сильнее надавливая ему на плечо, — по опыту своей работы в Алжире я бы сказал, что у вас огнестрельное ранение.

Шиб непонимающе взглянул на него.

Андрие слегка кашлянул.

— Гм... да... мне кажется, Дюбуа прав. И, по-моему, пуля все еще там.

— Где? — механически спросил Шиб, которому страшно хотелось спать.

— У вас в голове, — мягко ответил Дюбуа. «Сейчас не время для шуток», — хотел ответить

Шиб, но увидел, как Бланш снимает телефонную трубку, набирает номер и торопливо что-то говорит. Речь явно шла о нем. Он разобрал: «Приезжайте быстрее». Бабуля тоже поднялась с места: на ее аристократическом лице читалось недоверие, смешанное с ужасом. Бланш положила трубку.

— Врач скоро будет, — сообщила она. — Он сказал, что раненого лучше пока не трогать.

Речь шла о нем, Леонаре Морено. Это он ранен. У него пуля в голове. Настоящая пуля? В моей голове? Невозможно! Пуля в голове означает смерть. Пробитый череп, разбрызганные мозги. Никто не сможет встать и пойти с пулей в голове! Шиб посмотрел на свои руки и увидел запекшуюся на пальцах кровь. Свою кровь. Он вполне мог бы быть уже мертв, и не сегодня завтра его потрошил бы коллега-паталогоанатом... Да нет, покойники не чувствуют боли, а он чувствовал, и еще какую! Итак, стоит признать печальную истину: он нажил себе смертельного врага. И еще — где-то в закоулках его мозга застрял маленький металлический шарик. Шиб устало закрыл глаза.

— Вы видите ее? — шепотом спросил он у Дюбуа, словно боялся, что громкий голос может вызвать взрыв.

— Нет, — так же тихо ответил Дюбуа. — Но поскольку выходного отверстия нет, значит, она застряла внутри.

— А куда она вошла?

— В затылок, возле шейных позвонков. Между продолговатым мозгом и мозжечком...

Сколько спасительных миллиметров отделяли его от полного паралича и сколько— от идиотизма?

— Никто не видел мою партитуру? — послышался голос входящего Луи-Мари. — Я... — Он запнулся.

— Какую еще партитуру? — процедил Андрие, не отрывая глаз от окровавленной головы Шиба.

— Дебюсси, — машинально ответил Луи-Мари. — А что случилось?

— В меня кто-то выстрелил, — спокойно ответил Щиб. — Теперь я сижу с пулей в голове.

— Это что, шутка?

— Луи-Мари, это .похоже на шутку? — резко одернул его отец.

— Нет... но... не может быть!

— Может, как видишь, — ответил Дюбуа. — Будь добр, скажи Айше, чтобы открыла ворота. Сейчас приедет «скорая».

— Но как это произошло? — не унимался Луи-Мари.

— Да, в самом деле, — поддержала его Бабуля. — Где вы были, когда в вас выстрелили?

— Сидел во дворе.

— Боже мой! — воскликнула Бабуля, театрально заламывая руки. — В нашем дворе!

«Нет, при дворе Короля-Солнца, куда я решил прокатиться на машине времени!»

Вслух он ничего не сказал. Ему хотелось, чтобы Бланш положила руку ему на лоб и заверила, что все будет хорошо. Но этого не произойдет, старина, даже если ты начнешь загибаться прямо здесь... Впрочем, не исключено, что и начнешь... Бланш смотрела в окно, такое же белое, как ее душа, омытая слезами, которые она лила, не переставая, и которые понемногу затопляли ее...

— А кто в вас стрелял?

Все повернулись к Луи-Мари, и он инстинктивно втянул голову в плечи.

— Ну, это ведь вполне законный вопрос, — словно оправдываясь, сказал он.

— Не знаю, — ответил Шиб. — Я никого не видел. Только слышал шаги.

Неожиданно Андрие вскочил.

— Черт возьми! Я надеюсь, это не... И почти выбежал из комнаты.

— Папа? — окликнул Луи-Мари, устремляясь за ним.

Донесся отдаленный вой сирены. Щиб почувствовал, как по его шее течет пот, смешиваясь с кровью, но даже не пошевелил рукой, чтобы его стереть. Неужели Коста был убит только сегодня утром? Ну да... Утреннее убийство, вечернее убийство... Как моцион...

— Кажется, ему хуже, — заметила Бабуля. — У него закатились глаза...

В ее тоне явственно прозвучало недовольство. «Постараюсь не окочуриться прямо здесь», — мысленно пообещал ей Шиб. Потом он ощутил чью-то руку на своем запястье. С трудом открыл глаза. Кажется, он заснул— всего на несколько секунд... Оказалось, что одна его рука сжимает запястье другой.

— Я еще здесь, — прошептал он.

— Все оружие на месте, — объявил Андрие, входя в комнату.

Послышались приближающиеся шаги и шум голосов. Один голос, резкий и повелительный, произнес:

— Так, посмотрим...

Чьи-то руки ощупывали его, считали пульс, мерили давление, приподнимали веки, кто-то попросил его наклонить голову... Потом ему сделали укол и положили на носилки. Отсюда он мог видеть только белые халаты и стетоскопы.

— Вам чертовски повезло, старина, — услышал он над собой голос с хрипотцой заядлого курильщика. — Думаю, придется оперировать здесь, — продолжал врач, обращаясь к ассистентам. — Слишком рискованно вести его в больницу в таком состоянии.

Значит, из него будут извлекать пулю в столовой Андрие... Весело, ничего не скажешь!

— Вам повезло даже дважды, — добавил врач со смешком. — Это я такой осмотрительный... Нужно будет только дойти до машины, хорошо? Постарайтесь... Тихонечко... Нет, не надо носилок, пусть остается в вертикальном положении, — сказал он ассистентам.

— Но... вы что, собираетесь оперировать его в машине? — недоверчиво спросила Бабуля.

— Это называется «передвижная операционная», — поправил врач, — там найдется все, что необходимо для экстренных случаев. Когда нам сообщили, что произошло, мы решили, что, возможно, придется проводить операцию на месте. Пошли, приятель, — добавил он, поддерживая Шиба под локоть.

Как же сильно подкашиваются ноги! Просто макаронины какие-то... Ассистент врача подхватил его под другую руку, и они втроем двинулись к фургончику «скорой», стоявшему у самых дверей. «Передвижная операционная»... Не передвинуться бы на тот свет... Смерть буквально дышит тебе в затылок, проникает во все сплетения твоих мускулов, высасывает из тебя все силы, словно потягивая маленькими глоточками свой вечерний коктейль «Кровавый Морено»...

В машине пахло антисептиком. Шиба осторожно уложили на операционный стол лицом вниз. Шум голосов, гудение аппаратуры, мелькание цифр и ломаных линий на мониторах...

— До скорого! — сказал ему молодой ассистент, делая знак анестезиологу.

Шиб почувствовал, как в руку ему впивается игла. Он еще услышал, как кто-то считает: «Один... два.,, три...», и отключился.

Глава 18

Медленное, вялое пробуждение... Но боль уже не такая сильная. На улице день. Он жив, это точно, и, самое смешное, это кажется ему совершенно естественным.

Шиб попытался поднять правую руку, но что-то ему мешало. Он скосил глаза и увидел воткнутую в сгиб локтя иглу капельницы. Но левая рука была свободна, и он помахал пальцами у себя перед глазами. Он четко видел их, как и все остальное вокруг. Потом поднес руку к голове и нащупал толстую повязку. Какой сегодня день? Кажется, четверг. Прекрасный день— четверг! От окна донесся легкий шорох. Дождь. Легкий стук дождевых капель в стекло. Прекрасный дождливый четверг! День Юпитера[202]. Спасибо, Юпи!

Рядом с кроватью на тумбочке лежал сотовый телефон, и Шиб, хоть и не без труда, смог до него дотянуться. Четыре послания от Гаэлы подначка — удивление — тревога. Он позвонил ей, не застал дома и оставил сообщение на автоответчике: с ним произошел небольшой несчастный случай, но сейчас все в порядке, и он перезвонит позже. Хотя она наверняка уже знала обо всем случившемся от Айши.

Дверь приоткрылась, и вошел молодой врач. Рыжеватые волосы, немного длиннее обычного, неровные зубы, халат, накинутый поверх футболки «Найк», темные круги под глазами.

— Здравствуйте. Я доктор Фламель. Вам лучше?

— Не то слово, — ответил Шиб.

— Хотите на нее взглянуть? — М врач протянул ему пластиковый стаканчик, в котором лежал искореженный почерневший кусочек металла. — Она прошла рядом со вторым шейным позвонком, вдоль пневмогастрического нерва. Слегка «приласкала» позвоночник... — добродушно пошутил он. — Вообще-то после подобных «ласк» вы могли на всю жизнь остаться таким же «свеженьким», как замороженный овощ.

— Спасибо, — ответил Шиб, ставя стакан на тумбочку. — Когда я смогу выйти отсюда?

— Послезавтра. Как только затянется рана. Знаете, спинка кресла, в котором вы сидели, скорее всего, спасла вам жизнь.

— Каким образом?

— Железо приняло на себя процентов восемьдесят убойной силы. Иначе пуля просто разнесла бы вам голову вдребезги. Восьмимиллиметровый калибр, знаете ли... Серьезная штука. Вы не охотник?

— Да нет...

— Я тоже нет. Но мои отец был, так что в ружьях я разбираюсь. Часто бывают несчастные случаи... Ладно, пойду посплю. Думаю, ваши друзья сообщили обо всем в полицию, — добавил Ф ламель, — Впрочем, меня это не касается. Моя работа состояла в «извлечении инородного тела из-под левой затылочной доли мозга».

Оставшись один, Шиб подумал, что молодой врач скорее всего заподозрил бытовую ссору, принявшую скверный оборот. Трагикомедию на почве ревности... Он откинулся на подушку, Может, Бланш придет навестить его? Мечтай, Шиб, мечтай...

Кто же стрелял в него и почему? Неужели он подобрался к разгадке так близко, что преступник захотел от него избавиться? Во всяком случае, стрелок он явно неважный. Промазал, хотя его отделяло от мишени меньше двадцати метров — ведь были слышны шаги по гравию... А почему он не подошел ближе? Не хотел оказаться в свете фонарей? И почему не был слышен выстрел? Шиб понял, в чем было дело: видеоигра. Кто-то очень кстати открыл окно... Разумеется, оружие, применявшееся в битве с инопланетянами, издавало куда больше шума, чем одиночный выстрел...

Шиб устроился поудобнее, выпил воды, зевнул. Он чувствовал себя совершенно оглушенным. Последствия анестезии. Лучше подумать обо всем позже. А сейчас немного отдохнуть. Забыться, слушая стук дождевых капель по стеклу, раствориться в этом мерном, успокаивающем шорохе, пройти сквозь текучий занавес, унестись в струящемся потоке как можно дальше от туманных берегов, где вопросы без ответов тонут в зыбучих песках...

Когда Шиб очнулся в следующий раз, дождя уже не было. Занимался рассвет, и первые лучи солнца окружали золотым нимбом верхушки сосен в больничном парке. Ему захотелось есть. Он слышал шум катящейся по коридору тележки, голоса медсестер, звонок из чьей-то палаты, хлопанье дверей. Он сел на кровати и потрогал повязку. Боль была терпимой. Покачал головой справа налево, и она усилилась. Пожалуй, хватит экспериментов, подумал Шиб и откинулся на подушку как раз в тот момент, когда дверь распахнулась и ему привезли завтрак.

Днем ему нанесла визит мужская половина семейства Андрие. Шарль и Луи-Мари тут же принялись с любопытством рассматривать медицинскую аппаратуру, а Жан-Юг с видимым трудом поддерживал разговор.

— Вы сообщили в полицию? — спросил Шиб, оборвав его на середине фразы.

— Ну... — замялся Андрие, — по правде говоря, нет. Я подумал, будет лучше, если вы сделаете это сами. Ведь вы один знаете, что произошло, не так ли?

— Но в меня стреляли в двух шагах от вашего дома, — резко сказал Шиб. — Кто-то пытался убить меня на вашей территории.

— Вы уверены в том, что вас хотели убить? Может, это была шальная пуля.

— А что, у вас в парке часто охотятся? — съязвил Шиб.

— То, что вы рассказали, кажется таким неправдоподобным... — нерешительно пробормотал Андрие.

«Да уж, особенно в вашем доме», — подумал Шиб и окликнул мальчишек:

— Вы умеете стрелять?

— Смотря из чего, — небрежно бросил Шарль, а Луи-Мари добавил:

— Мы иногда охотимся с папой.

— На что вы намекаете? — протестующе воскликнул Андрие, выпрямившись в кресле и покраснев.

— Я не знаю, кто, кроме Шарля и Луи-Мари, — раздельно произнес Шиб, — мог возиться с заряженным карабином у вас дома и выпустить «шальную пулю», — кажется, так вы это назвали?!

— Каждый раз, когда что-то происходит, он во всем обвиняет нас! — бросил Шарль, обращаясь к отцу. — По-моему, ты ему платишь ни за что!

— Шарль, будь повежливее! — одернул его отец. — Однако, Морено, ваши подозрения и в самом деле кажутся мне безосновательными.

Шиб нетерпеливо приподнялся на кровати. Он чувствовал все большее раздражение. Надо признать, что общение с семейкой Андрие значительно поубавило его природное ангельское терпение.

— Послушайте, старина, в вашем доме происходят действительно странные вещи. И мне чертовски хочется либо узнать самому, кто их проделывает, либо обратиться в полицию, чтобы там завели дело о покушении на убийство.

— Вы отдаете себе отчет, какой скандал разразится?

— Да плевал я на это! Вы думаете, для меня что-то значит любой скандал, после того как из моей головы — не из вашей! — извлекли вот эту дрянь! — воскликнул он, с отвращением кивая на пулю в пластиковом стаканчике.

— Ух ты! — восхищенно воскликнул Луи-Мари. — Гляди-ка, Шарль, какая здоровенная!

— Хорошо, хорошо, успокойтесь! — приказал Жан-Юг, поднимаясь. — Честно говоря, я бы предпочел, чтобы вы продолжили расследование самостоятельно. Нам уже довелось однажды иметь дело с полицией, после того как мы потеряли Леона, — продолжал он, инстинктивно понижая голос. — Это было ужасно... все эти вопросы... подозрения... Представляете, они допрашивали даже детей... часами! Шарлю тогда было пять лет, а Луи-Мари— четыре! А моя жена! Она несколько месяцев не могла прийти в себя. Я не хочу проходить через это снова. Вы понимаете?

— А я, думаете, хочу умереть поскорее? — с иронией спросил Шиб, и мальчишки фыркнули. — Что ж, прежде всего мне хотелось бы знать, есть ли у вас в доме оружие восьмимиллиметрового калибра?

Андрие покачал головой.

— Вы же видели мою коллекцию. Сами знаете, что нет.

Шиб мысленно представил себе коллекцию оружия, хранящегося в подвале. Он точно помнил, что там был длинноствольный карабин.

— Хорошо, — устало сказал он, — мы продолжим расследование, хотя я считаю, что одних наших усилий уже недостаточно.

Андрие с явным облегчением пожал ему руку и простился. Все трое направились к выходу. Уже на пороге Шарль обернулся и подмигнул ему, за что тут же получил тычок от брата.

Шиб откинулся на мягкую, пружинящую, словно густой мох, подушку. Нужно было давно обратиться в полицию! Его положение становилось слишком опасным. Так почему же он этого не сделал? Из фанфаронства? Решил поиграть в Грега? «Ты боялся, что откроются твои собственные похождения», — прошептал ему тихий ехидный голосок. А что, если это Бланш развлекалась с карабином? И она же убила собственных детей? Ты ведь этого боишься, Шиб?

Нет, Бланш не убийца, она просто немного... ну хорошо... пусть даже сильно сдвинутая. Но она не могла забрызгать спермой фотографию или изнасиловать собственную дочь.

Если только у нее не было сообщника...

Хорошо, отложим все до завтра. Утро вечера мудренее... хотя порой может оказаться безумнее кошмарного сна.

На следующее утро, в субботу, он был готов к выписке. Как выяснилось, его костюм не отдавали в чистку, и Шиб с отвращением натянул пропитанную потом рубашку в пятнах засохшей крови. Он надеялся, что Айша привезет ему чистую одежду, но она сказала, что не успеет заехать к нему домой. Грег был в Италии, на матче Женева—Барселона, Гаэль— до вечера на занятиях. Такова одинокая судьба частного детектива...

Выйдя на улицу, он тут же зажмурился — солнце стояло высоко в небе. Айша знала, что его должны сегодня выписать, и, направляясь к автобусной остановке, Шиб мечтал, чтобы рядом с ним вдруг притормозил «крайслер» Бланш. Но вместо этого к остановке подкатил дребезжащий автобус, и водитель сквозь зубы обругал его за отсутствие мелочи— в кармане оказалась только бумажка в двадцать евро.

Кожа под повязкой отчаянно зудела, и Шиб с огромным трудом сдерживался, чтобы не чесаться. Автобус медленно спускался с холмов, то и дело застревая в пробках. Настроение Шиба ухудшалось с каждой минутой. Нечего сказать, хороши эти Андрие! Человека едва не убили рядом с их домом, а никто из них даже не позаботился о том, чтобы встретить его при выходе из больницы! Он нервно похрустел пальцами, представил, как сдавливает ими шею Бланш... Нет, они не захотят смыкаться, предатели! Они будут лишь поглаживать ее, спускаясь к нежной впадинке у горла...

Автобус остановился метрах в двухстах от усадьбы Андрие. Двести метров пешком среди оливковых деревьев — что может быть лучше для здоровья? Ему ведь нужен свежий воздух, так? Не важно, что сейчас холодно— он согреется при ходьбе. Шиб вышел из автобуса, застегивая пиджак. Воробей звонко чирикнул, приветствуя его. Нет, Шиб, не обольщайся, ему нет до тебя никакого дела. Он даже не радуется хорошей погоде. Он просто сообщает своим собратьям, что эта территория занята, что эта самка принадлежит ему, а кто не согласен, с тем он всегда готов подраться. Как Андрие, когда разговаривает с тобой о жене...

Шиб остановился у ворот, тяжело переводя дыхание. Кажется, рана снова начала кровоточить. Голова слегка кружилась, и он чувствовал, как стучит в висках. Неприятное ощущение. Он позвонил. Ему вдруг показалось, что он вернулся на два дня назад, когда обнаружил тело Коста. То же яркое солнце, тот же легкий бриз...

Ему открыла Айша, которую сопровождала Энис с Банни на руках.

— Я хочу забрать машину, — объяснил Шиб.

— Гаэль собирается вечером заехать к тебе, — сообщила Айша. — Плохо себя чувствуешь?

— Терпимо. Хочу побыстрей вернуться домой, принять душ и лечь спать. А как здесь?

— Ничего особенного.

— Мама все в'гемя спит, — сказала Энис— Это же так скучно!

Шиб бросил вопросительный взгляд на Айшу.

— Она не совсем в порядке, — вполголоса объяснила та. — Очевидно, рецидив... Она ничего не ест.

Шиб почувствовал, как сердце забилось сильнее. Может, Бланш все-таки беспокоилась о нем?..

— Она сейчас дома?

— Да, и он тоже, — ответила Айша, напирая на слово «он».

— Хорошо. Я заеду завтра.

— Значит, ты не собираешься все это бросать?

— Нет. Я не могу.

— Ты псих.

— Псих? — переспросила Энис. — Дядя — псих?

— Нет, дорогая, я просто пошутила, вот и все.

— Дядя— псих, дядя— псих! — радостно повторяла Энис.

Шиб усаживался во «Флориду», пока Айша читала наставления хихикающей Энис. Выжав сцепление до предела и вывернув руль вправо, он оказался напротив зимнего сада. Достаточно было лишь отпустить ручной тормоз и изо всех сил нажать на газ, чтобы... Но вместо этого он подъехал к воротам и, дождавшись, пока Айша распахнет их, вырулил на дорогу, помахав ей на прощанье рукой.

Домой он добрался, взмокнув от напряжения. Шея ныла, во рту пересохло. Он тут же плюхнулся на диван, как тюлень, с трудом добравшийся до родной скалы. «А теперь похлопаем Шибу Морено— дрессированному тюленю мадам Бланш!..» У него не было сил даже для того, чтобы доползти до холодильника и достать банку пива. Внезапно мысль о том, что в него действительно стреляли, заставила Шиба вздрогнуть, словно от холода. Любовь, ему нужна любовь, как ребенку... Черт, это же просто невыносимо— все в его жизни пошло вкривь и вкось... Хватит, одернул он себя, прекрати, будь мужчиной! Перестань кидаться в крайности, не дрожи, не люби ее!

Телефонный звонок спас его от невеселых размышлений; он схватил трубку, как утопающий — спасательный круг. Это была Гаэль, которая сообщила, что приедет, как только сможет, вот только сдаст зачет по токсикологии.

Остаток дня Шиб перебирал в памяти события двух последних недель. Он прикидывал, как сложились бы обстоятельства, если бы случилось то и не случилось этого, что могло бы произойти иначе, чем произошло... и так до бесконечности. Он представлял себе лица каждого участника драмы и пристально вглядывался в них мысленным взором, надеясь разгадать тайные помыслы и желания. Снова вспоминал мельчайшие детали обстановки, подробности разговоров. Останавливался и снова возвращался к предыдущим событиям, словно отматывая пленку назад, пока они не начинали приобретать смысл. Постепенно перед ним вырисовывалась основная линия. Чей-то замысел. Четкий план. Сценарий. Каждое действие было заранее продумано и организовано. Каждая мизансцена расписана до мелочей. Это не спонтанные выходки сумасшедшего, столь же импульсивные, сколь и непредсказуемые. Человек, выстроивший подобную цепь, должен был умело притворяться и скрывать истинные намерения. Вычислить его при таком раскладе почти невозможно... Ах, если бы эмоции окрашивали нашу кожу в разные цвета, как у хамелеонов... Зеленый означал бы страх, голубой— радость, желтый— нерешительность, красный— вожделение... Отлично, Шиб, ты бы переливался, как светофор... Нет, пусть уж лучше они скрывают свои проявления под кожей или одеждой: вставшие дыбом волоски, учащенный пульс, испарина, покраснение, эрекция... Нужна всего лишь ткань или немного косметики— и никто ни о чем не догадается...

Устав от дурацких мыслей, Шиб наконец заснул и проспал несколько часов. Потом почитал материалы последней конференции танатопрактиков, проходившей в Монреале, принял ванну, облачился в джинсы и черную хлопчатобумажную рубашку и снова лег на диван.

Гаэль появилась около семи вечера и тут лее с удивлением спросила:

— Это все?

— Что значит— «это все»?

— Ну, я думала, ты весь обмотан бинтами, как мумия... во всяком случае, представляла себе более живописное зрелище.

— Извини, что разочаровал. В следующий раз попробую схлопотать пулю в сердце.

— Что-то у тебя не слишком хорошее настроение, — заметила Гаэль, усаживаясь рядом с ним.

— Странно, правда? — проворчал Шиб. — С чего бы, в самом деле?

— Вот именно, — подтвердила Гаэль. — Ты остался в живых, у тебя всего лишь пустяковая дырочка в голове, зато рядом— очаровательная девушка, готовая поиграть с тобой в доктора. Можно с полным основанием утверждать, что сегодня — твой день! — заключила она, погладив его по щеке.

Что ж, она, пожалуй, права... Шиб откинулся на спинку дивана, Гаэль уютно свернулась клубочком, и он начал рассказывать ей о том, что произошло за эти три дня. Анонимный звонок с записью голоса Элилу, магнитофон, найденный в спальне ее родителей, приставания Шарля, мистический вздор Дюбуа, несчастный случай с плюшевым кроликом, выстрел, лишь чудом не отнявший у него жизнь, и, наконец, гигантская тень на стене, вскинувшая руки в издевательском жесте... Сцену с Бланш в часовне он опустил— по сравнению со всем остальным она, право же, ничего не значила...

Гаэль ласково поглаживала Шиба по груди, пока он вещал, но под конец от возбуждения впилась в него ногтями.

Он почти у нас в руках! — воскликнула она.

— Вот как? И кто же этот «он»?

— Разве ты не видишь, что он делает все больше и больше ошибок? Он сам хочет, чтобы его поймали!

— Да, такое обычно происходит в районе трехсотой страницы любого детективного романа, — съязвил Шиб. — Автору просто надоедает сочинять дальше.

— Ты не понимаешь! Тень на стене доказывает — он ужасно гордится собой. Ему хочется похвастаться своими «подвигами». Ему надоело скрываться в тени.

— Очевидно, я ему надоел еще больше.

— Нет, ты— просто пешка в его игре. Не забывай, он чувствует совсем не так, как нормальные люди.

— Ты что, специализируешься в психиатрии?

— Тебе бы только смеяться! И куда тебя это привело? — с иронией спросила Гаэль, распечатывая пачку сигарет. — Ты же видишь, события разворачиваются по нарастающей. Следовательно, его башку все сильнее распирает изнутри. Действовать для него— единственный способ облегчить мучения.

— Ты, видно, еще и на семинар поэтов ходишь! — ухмыльнулся Шиб.

Гаэль швырнула ему в голову пустую пачку.

— Прямое попадание! — торжествующе воскликнула она. — Не то что у этого психа! Слушай, мне кажется, он чувствует, что его загнали в угол, и это его возбуждает. Судя по всему, он этого и добивался, так что, можешь мне поверить, в самое ближайшее время совершит какую-то грандиозную пакость.

— Убьет всех оставшихся в живых? — усмехнулся Шиб, закуривая.

— Интересно, — задумчиво продолжала Гаэль, — почему его замыслы иногда срываются? То ли он сам отказывается от них, то ли недостаточно ловок, чтобы их осуществить? Он упустил Аннабель, потом тебя...

— Но он не упустил ни Элилу, ни Коста, ни щенка...

— Хм-м...Возможно, потому, что действительно хотел убить щенка, или потому, что Коста знал о нем нечто, неизвестное другим.

Шиб вытянул ноги и потер затекшие колени.

— А в меня он стрелял просто для развлечения?

— Не знаю.

Раздался оглушительный звонок в дверь, и оба вздрогнули.

— Ты кого-нибудь ждешь? — спросила Гаэль.

— Нет.

Гаэль нажала кнопку видеофона. Экран оставался темным.

— Ничего не видно.

— Наверное, кто-то заслонил экран рукой, — вполголоса сказал Шиб.

— Кто там? — нервно спросила Гаэль.

Чье-то тяжелое дыхание... Шиб напрягся, готовый броситься к двери.

— Кто там? — повторила Гаэль.

— Его высочество князь Лю... ци,.. ХЕР! — прорычал голос.

— Эй ты, придурок! — завопила Гаэль. — Убери руку!

На экране появилась ухмыляющаяся физиономия Грега.

— Что, испугались?

Через минуту он вошел в комнату с тремя огромными коробками пиццы.

— «Четыре сыра», ветчина и грибы, — объявил он. — Это вас немного развлечет. Как дела на том свете?

— Там все в порядке, — с кислой гримасой ответил Шиб.

— А ты еще бледнее, чем всегда, — пошутил Грег, роясь в кухонных шкафах. — Вино у тебя есть?

— В шкафчике, над раковиной. Как матч?

— Отлично! Я так вопил, что чуть голос не сорвал.

— Что-то незаметно, — сказала Гаэль.

— Надо было захватить кальвадоса по дедушкиному рецепту, — с сожалением сказал Грег.

— Какого еще дедушки? — спросил Шиб.

— Того типа, который обхаживал мою мать восемь лет назад. Ему нравилось, когда я звал его дедулей. Однажды он попросил меня отполировать ему трость, а я выбросил его из окна, помнишь? — спросил он, обращаясь к Шибу. — Черт, весело было...

— Что? — воскликнула Гаэль. — Выбросил из окна?

— Со второго этажа, малышка, успокойся. Он ничего не сломал, только ногу, старый козел.... Ну вот, готово. Смертельно раненные едят за столом или в кровати?

— Я рад, что мой вид поднимает всем настроение, — проворчал Шиб, вставая.

— А это что? — спросил Грег, беря в руки пластиковый стаканчик с пулей, стоявший на холодильнике.

— Угадай.

— Мать твою! Как тебя угораздило?

Гаэль подошла и взглянула на искореженный кусочек металла со смесью уважения и отвращения.

— Ты должен сделать из нее талисман, — заметил Грег, усаживаясь за стол. — Носить на шее — вместо святого Христофора.

— Я вижу, оптимизм тебе не изменяет, — заметил Шиб и тоже сел.

— Завтра я навещу твое святое семейство, — объявил Грег, жуя пиццу. — Надо наконец выяснить, что там происходит.

—И как ты собираешься это сделать? — спросил Шиб, безо всякого аппетита глядя на свою порцию.

— Увидишь. Уверен, милые детки что-то знают.

— Мы больше не работаем на Андрие, — заметил Шиб. — Я хочу узнать обо всем исключительно для себя.

— Ешь, а то остынет, — сказал Грег. — Не беспокойся, я буду дипломатичен.

Гаэль фыркнула. Шиб отпил глоток бордо. Последние дни не располагали к отдыху, но он предчувствовал, что завтрашний окажется тяжелее, чем все, вместе взятые.

— Почему не делают пиццу с аспирином? — пробормотал он, отодвигая тарелку.

— Гаэль, детка, — с сожалением сказал Грег, — ты вытянула несчастливый номер. Он всю жизнь будет ныть! Как подумаю, что тридцать лет его терплю, страшно становится! Да мне медаль нужно выдать! Классная пицца, — добавил он, разделываясь со своей порцией и забирая тарелку у Шиба. — Теперь попробуем вот эту.

Интермеццо 7

У-лю-лю!

Охота на негра!

Он будет первым,

За ним — остальные.

Все карты мои — козырные.

А в голову изнутри

Стучится палец,

Хочет вылезти изо рта

Или выдавить глаз,

Как кочерга...

Я собираю кусочки лица,

Склеиваю, чтобы держались,

Не рассыпались...

Скоро -

Крещендо.

Грохот и стоны...

Падите, стены Иерихона!

Оркестр мудозвонов

Сыграет вам вволю...

Довольны?

Глава 19

Воскресный день был ясным и солнечным, с идеальной температурой в девятнадцать градусов. На севере отчетливо виднелись заснеженные пики гор, на юге— море, покрытое барашками. Из кухни доносились аппетитные запахи жареного мяса — Колетт готовила грандиозный обед,

— Ожидаются гости, — сообщила она Шибу, гремя кастрюлями.

Айша проинформировала его, что вся семья уехала на утреннюю мессу и вернется не раньше полудня.

— Отлично, — заметил Грег, увлекая Айшу в ее комнату, несмотря на бурные протесты девушки.

Гаэль, стоя перед окном, рассматривала садовую дорожку.

— Ищешь следы шагов убийцы? — насмешливо спросил Шиб.

— Я пытаюсь понять, где он стоял, когда стрелял в тебя. Сядь в кресло, как сидел в тот вечер.

Шиб неохотно выполнил ее просьбу— все его инстинкты сопротивлялись. Глубокая выбоина на железной спинке кресла заставила его вздрогнуть.

— Хорошо, — послышался голос Гаэль. — Подожди, мне нужно измерить...

— А можно побыстрей? Что ты собираешься мерить?

— Расстояние от земли. Пуля вошла тебе в затылок, под левым ухом. Сверху вниз. Если бы это была Аннабель, пуля вошла бы снизу вверх, согласен? Как и в том случае, если бы тот тип стоял на коленях. Но он, судя по всему, стоял в полный рост. Слегка наклонив ружье.

— Как интересно! — иронически заметил Шиб.

— Помолчи. Принимая во внимание, под каким углом вошла пуля, он должен был стоять справа от тебя, под углом в сорок пять градусов...

— Может, ты еще скажешь, во что он был одет?

— Интересно, кто-нибудь позаботился о том, чтобы найти гильзу? — не обращая внимания на его слова, спросила Гаэль.

ГДиб поднялся.

— Да будет тебе известно, что из подобных ружей гильзы автоматически не вылетают,

— Спасибо, господин профессор, но позвольте усомниться в ваших словах. Никогда не мешает проверить...

Они еще какое-то время обшаривали окрестности: Гаэль захотелось осмотреть дорожку, окаймлявшую дом, сарайчик с садовым инвентарем, тачку, где нашли выпотрошенного щенка, цветочные клумбы и, наконец, лужайку, где Шиб обнаружил тело Коста. Но они не нашли ни гильзы, ни спрятанного в укромном тайнике ружья, ни удостоверения личности таинственного стрелка, спрятанного под четвертым камнем справа. Шиб почувствовал усталость и опустился в шезлонг, рассеянно глядя в бирюзовую воду бассейна, в которой, кажется, плавали крысы...

Крысы? Шиб непроизвольно ущипнул себя за кончик носа. Он не испытывал ни малейшего желания рассматривать их вблизи... Ему не хотелось даже думать о том, что усадьбу Андрие неожиданно заполонили крысы с красными глазками, затаившиеся в густой траве... Но, разумеется, он встал и подошел к бассейну. Четыре крошечных меховых комочка слегка покачивались на поверхности воды. Шиб схватил металлический шест, лежавший здесь же, и осторожно подтолкнул к бортику один из них. И тут же ощутил уже знакомое тошнотворное чувство. Разумеется, это были не крысы. Котята. Четыре полосатых котенка. Ослепленных. Он выловил их из воды, одного за другим, положил на бортик бассейна. Никаких ран. Может, их задушили? Или, предварительно выколов глаза, просто бросили в воду, где они и утонули?

Шиб отвернулся и несколько раз глубоко вздохнул, пытаясь снять напряжение. Но это помогло мало. Голова слегка кружилась. Некоторое время он стоял неподвижно, глядя на распустившиеся первоцветы. Потом снова перевел взгляд на котят— маленькие комочки, покрытые мокрой редкой шерсткой. Сведенные судорогой рты были открыты, вместо глаз зияли пустые черные впадины.

«Да, Гаэль была права— события ускоряются», — подумал он, услышав ее приближающиеся шаги. Взглянув на него, Гаэль дрогнувшим голосом спросила:

— Что?.. — но, не договорив, вскрикнула.

— Очевидно, он не любит домашних животных, — заметил Шиб.

Гаэль склонилась к трупикам котят и слегка коснулась одного из них кончиками пальцев.

— Его надо найти, Шиб.

— Я знаю.

Он сходил в садовый сарайчик и вернулся с мусорным мешком, куда сложил трупики, с трудом преодолевая отвращение.

— Не нужно, чтобы дети это видели, — объяснил он.

Гаэль прикоснулась к его руке.

— Он живет здесь. Он один из них. Во всяком случае, у него постоянное убежище где-то поблизости.

— Может, это кто-то из соседей, — заметил Шиб с усталостью человека, в сотый раз повторяющего одно и то же.

— Ну вот, теперь можно и поработать! — послышался голос Грега. — Что вы нашли? Еще один труп?

— Ты неправильно застегнул рубашку, — ехидно сказала Гаэль.

— Да?.. В самом деле. Что случилось? У вас такой вид, будто вы повстречали оборотня.

Шиб показал ему пластиковый мусорный мешок. Грег наклонился, подозрительно разглядывая его.

— Что это за дрянь? — с отвращением спросил он.

— Последняя выходка оборотня, — невозмутимо пояснил Шиб.

— Айша сказала, вы снова здесь, — произнес незаметно подошедший Андрие. — Есть что-то новое?

— Нет-нет, ничего, — поспешно ответил Шиб, но Грег тут же ляпнул:

— Этот придурок угробил целую кучу котят!

— Вы убили котят? — переспросил Андрие, озадаченно глядя на Шиба.

— Да нет, не он! — с досадой воскликнул Грег. — Ваш домашний псих!

— Я не понимаю...

— Мы нашли котят, которых кто-то утопил в бассейне, — объяснила Гаэль, незаметно толкая Грега локтем. — Послушайте, дело принимает все более скверный оборот. Рядом с вашим домом несомненно прячется сумасшедший.

Андрие нахмурился.

— Люди иногда топят котят, — нерешительно возразил он, не отрывая глаз от пластикового мешка.

— И каждый раз используют для этого ваш бассейн? И всегда выкалывают им глаза? — насмешливо спросил Грег.

Андрие недовольно передернул плечами и нервно заморгал. Он собирался что-то сказать, но помешало появление Поля и Ноэми Лабаррьер. Оба были одеты в твидовые английские костюмы. Последовал традиционный обмен приветствиями. Лабаррьеры были приглашены на обед к Андрие, как и Осмонды, которых они встретили, возвращаясь с мессы. После обеда предстояло обсудить благотворительные акции общества «Земля Нила», в которых клан Андрие собирался принять участие вместе с соседями. Ноэми намекнула на предстоящую свадьбу Шассиньоля, который отправился пить кофе со своей красоткой Винни. Перезнакомившись с гостями, Грег улучил момент и шепнул на ухо Шибу:

— Все совсем как в детективном фильме, когда тот усатый тип собирает всех вместе в гостиной и сообщает им имя убийцы.

«Вот только, в отличие от мозгов Эркюля Пуаро, которые работали на совесть, мои серые клеточки превратились в белые и теперь напоминают огромное заснеженное поле без единой тропинки, которая могла бы вывести к истине», — подумал Шиб.

Он заметил, что Ноэми улыбается ему с заговорщическим видом, и изобразил на лице ответную улыбку. Все пошли к дому. По дороге Грег отпустил несколько замечаний по поводу аппетитных форм Ноэми, потом объявил, что умирает от голода.

— Только не напрашивайся на обед! — предупредил Шиб.

— Я?! О чем ты говоришь? Просто попрошу Колетт сделать нам по паре сэндвичей. Вы разве не хотите есть?

— Нет, — ответила Гаэль. — Мы ведь совсем недавно приехали.

— Ну и что с того? Ладно, тем хуже для вас.

Шиб и Гаэль смотрели, как он широкими шагами идет к дому, засунув руки в карманы светлых брюк.

Вот с кем можно общаться без всякого напряга, — пробормотала Гаэль.

Шиб пожал плечами и почувствовал боль в ране. Он умирал от желания оказаться в доме и увидеть Бланш. Появиться перед ней с повязкой на голове, подтверждающей, что совсем недавно ощ рисковал жизнью— словно маленький мальчик, гордящийся тем, что его поколотили сверстники. «Брось, Шиб, сосредоточься на том, что происходит в этом гребаном бардаке и его окрестностях!» Он повернулся к Гаэль:

— Ты можешь сказать, сколько времени котята находились в воде?

— Это не так просто, учитывая, что вода хлорированная. Сейчас посмотрим.

Она взяла пластиковый мешок, вынула из него трупики котят и разложила на каменном бортике бассейна. Шиб отвернулся. Со стороны дома доносились оживленные голоса. В саду стрекотали сороки. Где-то поблизости работала газонокосилка. Мирное, спокойное воскресенье.

— Они умерли не от того, что захлебнулись, — послышался голос Гаэль. — Им проломили головы. Судя по всему, они мертвы уже несколько часов.

— То есть их убили сегодня ночью или утром?

— Да, примерно так.

— Перед тем как отправиться на мессу... — сквозь зубы пробормотал Шиб.

— Знаешь, о чем я думаю? — спросила Гаэль, завязывая мусорный мешок.

— Нет, но ты можешь мне сказать.

— Он убил щенка, котят, ребенка... —... взрослого мужчину.

— Нет, тут другое. Это он сделал по необходимости, а не ради удовольствия. Его излюбленные жертвы — млекопитающие, не достигшие зрелости.

— Что ж, поскольку я— млекопитающее существо, давным-давно достигшее зрелости, то могу быть спокоен, — усмехнулся Шиб. — Но все равно это любопытное наблюдение.

— Спасибо, — ответила Гаэль, делая реверанс.

— Ты хочешь сказать, он ненавидит детей? Даже детенышей животных?

— Вам с курицей или с ветчиной?

Перед ними стоял Грег с сэндвичами в руках.

— Кстати, я слышал все, что вы говорили, — сообщил он, впиваясь зубами в двойной курино-ветчинный сэндвич. — Через эту отдушину.

И он показал на небольшое зарешеченное окошко в стене дома примерно на уровне человеческого роста.

— Там сортир для гостей. Идешь отлить и слушаешь, о чем говорят на улице. Прикольно, да? Ну, и до чего вы додумались? Этот чертов псих ненавидит детей, он их насилует и убивает. Но это мы давно знаем.

Шиб собирался ответить, но тут до него дошел смысл предыдущих слов Грега. Оказывается, их разговор мог подслушать кто угодно — через окошко туалета на первом этаже. Он жестом подозвал Гаэль и прошептал:

— Продолжай разговаривать с Грегом, а я зайду в дом и выясню, не подслушивает ли кто.

— Эй, ты куда собрался? — окликнул его Грег, дожевывая сэндвич. — Я-то думал, тебя заинтересует то, что я сказал. Ты ведь хочешь выяснить, кто изнасиловал Белоснежку, убил котят и всех прочих?

— Я скоро вернусь. Умираю от жажды. А вам принести кока-колы?

— Лучше пива, — ответил Грег, плюхаясь в металлическое кресло.

Гаэль тоже села и взяла сэндвич.

— А почему ты назвал ее Белоснежкой? — спросила она.

— Ну, стеклянный гроб и все такое... и потом, в сказке ее убивает мачеха, помнишь? Я не хотел распространяться на эту тему перед Шибом, но, если честно, мамаша Андрие не внушает мне особого доверия. По-моему, она из тех, кто всадит в тебя нож с той же легкостью, как в жаркое за обедом. Вообще они все тут напоминают сатанистов. У них даже священник есть. А уж если в дело замешан священник, без дьявола точно не обошлось. Они притягивают друг друга, как красивая блондинка и возбужденный член.

Шиб, стоя перед умывальником, вздохнул. Действительно, слышно каждое слово. Направляясь сюда, он никого не встретил, а когда открыл кабинку туалета, она тоже оказалась пустой. Но это не значит, что кто-то не мог подслушивать их раньше. Или в любой другой день... Он быстро осмотрел содержимое мусорной корзины. Салфетка со следами губной помады, комок жевательной резинки, обертка от мыла, пустой пробный флакончик из-под духов, пуговица...

Шиб схватил пуговицу, чтобы рассмотреть ее поближе. Это была запонка, точная копия той, которую он нашел в перелеске, с вырезанной на ней буквой «А». Вариант: Андрие, зайдя в туалет, обнаружил, что потерял одну запонку, и решил, что незачем оставлять другую. Отцепил ее от манжеты и выбросил в мусорное ведро... Но ведь мужчины обычно так не поступают. Любой в подобном случае отправится к жене и спросит; «Дорогая, ты не находила мою запонку?» Подтекст следующий: «О, всемогущая богиня порядка в доме, хранительница домашнего очага, соверши чудо и найди мне эту треклятую запонку!» Если он этого не делает, значит, не хочет, чтобы жена заметила отсутствие запонки. Потому что знает, когда и при каких обстоятельствах мог ее потерять... Правдоподобно, но прямых доказательств нет, подумал Шиб, открывая дверь и сталкиваясь нос к носу с Бланш. Он замер на пороге, растерянный, как кролик, попавший в свет автомобильных фар.

— Я забеспокоилась, не потеряли ли вы сознание, — сказала она, не отрывая глаз от его повязки.

— Нет, все в порядке, — ответил Шиб, король светской беседы. — А как вы?

— Пока держусь.

— Я хотел спросить: у вас все в порядке?

— Я вам ответила.

Вот так. Уж не приснилась ли ему бурная сцена в часовне? Впрочем, ему казалось столь же маловероятным, что он вообще мог без трепета дотронуться до Бланш или взглянуть ей в глаза, не моргая, словно филин, внезапно разбуженный дневным светом... «Очнись!»— приказал себе Шиб и, не отрывая взгляда от ее затуманенных глаз, посторонился, пропуская ее внутрь. В этот момент в коридоре появилась Бабуля, за которой ковыляла Энис.

— Где Айша? — возмущенно спросила Бабуля. — Малышку оставили совсем одну, без присмотра!

— Не знаю, — растерянно пробормотала Бланш. — Правда, не знаю. Который час?

— Бланш, вы хорошо себя чувствуете?

Бабуля пристально всматривалась в лицо невестки, как капитан корабля, стремящийся разглядеть на горизонте долгожданную сушу, но не различающий ничего, кроме тумана.

Бланш попыталась улыбнуться, с видимым усилием изогнув уголки губ, и скрестила руки на груди.

— Пойду поищу Айшу, — пробормотал Шиб, но ему никто не ответил.

Он прошел в восточное крыло дома и слегка постучал в дверь комнаты Айши. Тишина. Дверь не была заперта на ключ. Он вошел. Айша лежала на кровати, сложив руки и закрыв глаза. Шиб одним прыжком оказался возле нее, готовый к самому худшему, но тут заметил, что грудь девушки слегка вздымается. Слава богу, облегченно подумал он, просто она потрахалась с Грегом и заснула, вместо того чтобы присматривать за детьми. Интересно, такое происходит со всеми партнершами Грега? Шиб осторожно встряхнул Айшу за плечо, но она только что-то пробормотала в ответ, не просыпаясь. Тут он вспомнил о снотворном, которое Кордье выписывал Бланш, и внимательно осмотрел ночной столик, Кипа журналов, пепельница, сигареты, зажигалка, настольная лампа под кремовым абажуром, флакончик аспирина, креольские серьги, маленький пластмассовый будильник, бумажные салфетки, полупустой стакан кока-колы... и, наконец, упаковка мепронизима, в которой не хватало пяти таблеток. Что скажешь, Шиб? Похоже, все женщины в этом доме питают слабость к маленьким волшебным таблеточкам... Странно, Айша вроде не злоупотребляет лекарствами... Как же ее разбудить? Вылить на голову стакан холодной воды? Пока он раздумывал, за спиной скрипнула дверь.

— Что здесь происходит? — недовольно спросил Андрие и тут же повторил более резко: — Что, черт возьми, здесь...

— Она спит, — поспешно сказал Шиб. — Кажется, выпила слишком много снотворного.

— Снотворного? Среди бела дня? Оставив детей без присмотра? Когда у нас гости? Это просто безумие!

Шиб пожал плечами. Действительно, безумие. Весело провести время с Грегом, а после его ухода сказать себе: «Что ж, пока больше нечем заняться, выпью-ка я побольше мепронизима и вздремну часок-другой...» Он снова встряхнул Айшу за плечи, уже сильнее. Она на мгновение приоткрыла глаза, застонала.

— Айша! Просыпайся!

— Вы хотите сказать, что эта девица заснула? — послышался негодующий голос Бабули. — Хороша же у вас прислуга! Вообще все в доме идет вкривь и вкось, — добавила она, бросив уничтожающий взгляд на сына.

Андрие, не обращая на нее внимания, пристально рассматривал упаковку с таблетками.

— Это те самые, которые Кордье выписал Бланш, — наконец сказал он.

— Еще и воровка к тому же! Кто бы мог подумать?,. Вот и говори после этого, что кровь ничего не значит, — процедила Бабуля, поджав губы.

Шиб почувствовал, как его собственная кровь бросилась ему в голову, и сделал над собой усилие, чтобы не придушить старую ведьму.

— Дайте ей пару пощечин, и она живо очнется! Айша снова пробормотала что-то нечленораздельное.

— Боюсь, как бы нам не пришлось вместо этого выплачивать ей пенсию по инвалидности, — резко сказал Андрие, сжимая в руке упаковку с таблетками. — Я позвоню Кордье.

— Холодный душ, и никаких проблем, — отмахнулась Бабуля. — Вечно мужчины пугаются из-за пустяков!

В это время из холла донесся голос Грега:

— Что, черт возьми, происходит? Шиб!

— Он наверху, у Айши, — ответила Бланш. — Выпьете что-нибудь?

— Нет, спасибо.

— Вы, должно быть, коллега мадемуазель Хольцински? Я — отец Дюбуа, — послышался голос священника.

— Оч приятно... звините...

На лестнице раздались тяжелые шаги, и вскоре громадная фигура Грега появилась в дверном проеме, с легкостью отодвинув в сторону Бабулю.

— Мать вашу! — прорычал он.

— Успокойся, она просто спит, — быстро сказал Шиб.

— Спит? Ты мне мозги не трахай!

Краем глаза Шиб заметил, что Бабуля с возмущенным видом направилась к выходу, демонстративно окликнув сына:

— Жан-Юг!

— Очевидно, она приняла снотворное, — вполголоса сказал Шиб Грегу. — Уже вызвали врача.

— Дайте-ка взглянуть, — сказал Грег, беря из рук Андрие упаковку с таблетками. — Нет, не может быть! Она видела такие же у моей матери и сказала, что сама их никогда не принимает из-за аллергии на метро... как его там...

— Мепробамат? — спросил Шиб.

— Кажется, да. Короче, она сказала, что если выпьет эту штуку, то может запросто загнуться.

— Кордье сказал, что скоро будет, — сообщил Жан-Юг, стоявший у окна. — Боже, мама, оставь же меня в покое!

— Обязательно скажите ему, что у нее аллергия, — властно распорядился Шиб.

— Хорошо, — кивнул Андрие. — Мама, я же сказал, подожди! — И он вышел из комнаты.

— А где Иша? — послышался тонкий голосок Энис.

— Она спит, дорогая, ее нельзя беспокоить, — ответил ей безжизненный голос Бланш.

— А почему тогда там столько на'году?

— Малышка, маме надо идти к гостям. Пойди поиграй с Аннабель.

И тут же визгливый вопль Аннабель:

— Нет, ни за что!

— Аннабель, поиграй с сестренкой! — повелительным тоном сказала Бланш.

— Нет! Я должна победить в Серебряной битве!

— Это игра? — добродушно осведомился Дюбуа.

— Ну да. Я — Грязный Скот, мне надо пятьдесят раз подряд ударить кулаком, чтобы выиграть. Бац! Я уже убила Бьоник-Бьонда и Страшного Человека. Еще немного — и я буду круче всех!

— Мне кажется, все эти игры довольно жестоки, — заметил Дюбуа, обращаясь, видимо, к Бланш.

— Да, но она их так любит... просто до безумия. Идемте обедать.

— Но...

Голоса удалялись.

— Приехал Кордье, — сказал Жан-Юг, входя. Он был очень бледен. — Как вы думаете, аллергия на лекарства — это серьезно?

— Возможно, — кивнул Шиб. — Грег, прекрати ее трясти, это не поможет.

— Конечно, это ведь не твоя девушка от передозировки загибается! Если я найду того ублюдка, который это сделал, яйца ему отрежу циркулярной пилой!

— Звучит многообещающе, — хмыкнул Шиб. — Но сейчас тебе лучше успокоиться.

— Перестань указывать, что лучше, а что хуже! Ты такой же гребаный зануда, как моя мать!

Появление Кордье положило конец перепалке.

— Хорошо, что вы застали меня дома, — сказал он, снимая пиджак. — Я собирался играть в гольф. Ну-ка, посмотрим...

— Она по ошибке выпила мепронизим, а у нее аллергия на мепробамат, — объяснил Шиб.

— Черт, — пробормотал Кордье. — Нужно, как минимум, промыть ей желудок.

Он поднял простыню, которой была накрыта Айша. На девушке не было ничего, кроме белого боди, и Шиб ужаснулся, увидев ее посиневшие отечные икры.

— Ее нужно срочно везти в больницу, — объявил Кордье.

Он отложил стетоскоп и достал из кармана мобильник. Грег раскачивался на пятках взад-вперед, словно цирковой медведь, который мечтает дождаться конца выступления, чтобы сожрать дрессировщика.

— Они выезжают, — сказал Кордье. — Выйдите из комнаты, здесь слишком много народу. И не переживайте, это не смертельно, — добавил он, вглядываясь в зрачки Айши.

— Это точно? — хрипло спросил Грег.

— Да. Уходите, не мешайте мне.

Все вышли. Внизу Шиб заметил Клотильду Осмонд, которая растерянно озиралась, стоя посреди холла. Да, гостям будет о чем поговорить за обедом, подумал он. Но зачем понадобилось усыплять Айшу? Что означает этот ход в безумной и одновременно детской игре, которую ведет убийца? Может, он хотел продемонстрировать свое всемогущество, вездесущность? Или это просто предупреждение, что он не собирается складывать оружие?

Шиб увидел, что Гаэль беседует с Бабулей и — невероятно! — последняя настроена весьма дружелюбно и даже ласково, Бланш наверняка успокаивает гостей... Энис цеплялась за руку отца, который вместе с Дюбуа ждал прибытия «скорой» на улице. Аннабель лихорадочно нажимала на кнопки электронной игрушки, выпучив от напряжения глаза. Грег подошел к ней.

— «Серебряная битва»? — спросил он.

— Да. А ты умеешь в нее играть?

— Спрашиваешь! В ней мне нет равных! А другие игры у тебя есть?

— Полно! — ответила Аннабель, протягивая Грегу пластмассовый корпус. Он начал энергично орудовать мини-приставкой, и пространство вокруг заполнилось писком и жужжанием, совершенно невыносимыми для слуха Шиба.

— Эй! — вдруг воскликнул Грег. — А это еще что за хрень?

Аннабель широко раскрыла глаза, потом резко подскочила к Грегу, чтобы отнять у него игру, но он высоко поднял руку над головой. Аннабель повисла у него на локте, но он с легкостью стряхнул девочку.

— Отдай! — закричала Аннабель. — Это мое!

— Подожди минутку. Шиб, иди, взгляни-ка на это!

— Ты вор! — завопила Аннабель, изо всех сил пиная Грега по щиколотке.

— Эй, ты что, спятила? Еще раз так сделаешь — получишь по заднице! — угрожающе заявил Грег.

Девчонка бегом бросилась к отцу. Грег протянул игрушку Шибу.

— Забавно. Можно сказать, еще одна улика.

— Объясни, в чем дело, — нетерпеливо попросил Шиб.

На экране был список игр, и Грег указал пальцем на «Битву змей».

— Видишь? — спросил он.

— Ну и что? Нужно залезать голыми руками в змеиные логова? Что-то в этом роде?

— Нет, мой невинный друг, нужно залезать совсем в другие места, и отнюдь не руками.

— Что? — недоверчиво переспросил Шиб.

— Это закодированное название. Настоящее — «Сексуальная битва». Она продается в секс-шопах и на некоторых порносайтах. Вообще игрушка так себе, но не в том дело.

— Ты хочешь сказать, Аннабель играет в порноигрушки? — изумился Шиб.

— Выходит, что так.

— Но ведь это мог обнаружить кто угодно!

— Нет, чтобы запустить игру, нужно знать код. Иначе на экране просто появится надпись: «Программа не читается».

— А ты знаешь код?

— Нет, он у каждого свой. Его знает тот, кто запихнул сюда эту игрушку.

— Так, может, Аннабель вообще о ней не знает?

— Может быть. Но, по-моему, она — испорченная девчонка.

— Грег, ей всего пять лет!

— Моя мать начала трахаться с восьми.

— Это ничего не значит. Что вообще она тогда понимала? Ее собственная мать была проституткой, а папаша — алкоголиком, который постоянно ее лупил.

— Все равно, трахаться ее никто не заставлял!

— Обстоятельства заставляли.

— Ох, перестань! Какая разница? Я просто хочу сказать, что пятилетний возраст — еще не гарантия невинности.

В этот момент в холл вошли санитары с носилками и врач — не тот, что приезжал в прошлый раз, более пожилой, с усами. Интересно, подумал Шиб, а санитары те же? В прошлый раз он их не разглядел. Все трое быстро прошли мимо него и поднялись наверх. Послышался голос Кордье, который что-то объяснял врачу. Через несколько минут санитары спустились вниз, неся Айшу на носилках. Аннабель прижалась к отцу, который стоял на улице, глядя, как отъезжает «скорая», и, очевидно, не слышал ничего из того, что говорил ему Кордье. Грег направился к ним с игрушкой в руке. Дюбуа вошел в дом — было заметно, что он продрог.

— Я же вам говорил, что зло будет распространяться, — сказал он Шибу удовлетворенным тоном игрока, который предугадал ход противника. — Кто будет следующим?

— Что вы хотите сказать?

— Я хочу сказать, что злобный дух, вселившийся в кого-то из обитателей дома, никогда не нападает дважды на одного и того же человека. Он ставит свою грязную отметину на каждом поочередно, чтобы все оказались запятнанными. Вы разве не ощущаете флюидов зла, которые разливаются повсюду? А холод, вы чувствуете холод?

Шиб внимательно взглянул на священника, — похоже, тот действительно сильно замерз. Странно — на улице было прохладно, но не более того.

— Меня все утро колотит озноб, — сообщил Дюбуа. — Силы Тьмы всегда приносят с собой холод, потому что ненависть сгущается и становится твердой и колючей, подобной глыбам льда. Айсберги ненависти, которые тают и обрушивают потоки ледяной воды на парализованные жертвы... Ледяные пауки, которые медленно высасывают из вас душу, — вот кто они такие!

— О каких пауках вы говорите? — озадаченно спросил Грег, подходя к ним.

— Это метафора, — пояснил Шиб. — Что сказал врач насчет Айши?

— Все будет в порядке. Я сейчас поеду в больницу. Нет, здесь и правда— сущий гребаный бардак!

— Еще одна метафора, — поспешно сказал Шиб, обращаясь на сей раз к Дюбуа.

— Страх и смятение — вот что им нужно! — провозгласил Дюбуа. — Они хотят сбить нас с пути истинного, ввергнуть в бездну отчаяния!

— Из какого это фильма? — поинтересовался Грег.

— Что? — недоумевающе спросил Дюбуа.

— Ничего, не обращайте внимания... АГаэль, кажется, подружилась с королевой-матерью, — добавил Грег.

— Вы не слишком почтительны по отношению к вашим работодателям, молодой человек, — заметил Дюбуа.

— Ну, знаете, когда мой приятель получает пулю в голову, а мою девушку пытаются отравить в доме моих работодателей, это не добавляет почтительности. Как говорится, «Прогнило что-то в королевстве Оз..,»

—В датском, — поправил Шиб. — Ты путаешь Шекспира с «Волшебником из страны Оз».

— Какая разница! Главное— что-то и в самом деле прогнило.

— Да, здесь я с вами согласен, — со вздохом произнес Дюбуа.

— Жослен, идемте к гостям, — сказал Андрие, подходя к ним. Аннабель, прибежав следом, снова обхватила его за ногу, но он отстранил ее:— Перестань, ты уже не маленькая!

Однако Аннабель ни за что не хотела отпускать отцовскую ногу, и, глядя, как она елозит щекой рядом с ширинкой Андрие, Шиб снова вспомнил проклятую игрушку, и слова Грега об испорченности девчонки. Наконец Дюбуа решительно схватил Аннабель за плечи, оттащил от отца и как следует встряхнул.

— Спасибо, — пробормотал Андрие. — Не знаю, в чем дело... в нее словно бес вселился.

При этих словах Дюбуа бросил многозначительный взгляд на Шиба, и последовал за Андрие в столовую. Бабуля, закончив разговор с Гаэль, тоже направилась в дом. Шиб провел рукой по лбу. Он чувствовал себя усталым и растерянным.

— Ну, рассказывай. Старуха собирается тебя удочерить и сделать единственной наследницей? — спросил Грег, когда Гаэль подошла к ним.

— Она очень взволнована происходящим, и ей не с кем поговорить, — ровным тоном ответила Га-эль. — Она подозревает, что сын и невестка ее умышленно избегают.

— Их можно понять, — заметил Грег.

Они рассказали Гаэль обо всем, что произошло за последние полчаса. Потом Грег, сунув в карман злополучную электронную игрушку, сказал, что едет в госпиталь к Айше, и быстро вышел, не удосужившись попрощаться с Андрие.

— Когда Грег уходит, чувствуешь себя так, будто над тобой пронесся ураган, — заметила Гаэль.

— Да, он всегда таким был, — усмехнувшись, ответил Шиб.

— Но ты его очень любишь.

Гаэль произнесла это утвердительным тоном, но, даже если бы ее слова прозвучали как вопрос, Шиб не смог бы ответить с полной уверенностью. Он всегда старался избегать слова «любить», чувствуя, что смысл его ускользает от понимания. Он пожал плечами и спросил;

— Что будем делать?

— Даже не знаю. Каждое новое событие мешает тщательно обдумать предыдущее... Я чувствую, что окончательно запуталась, — со вздохом добавила она. — А ты?

— Думаю, он именно этого и добивается. Нагромождает события одно на другое, чтобы сбить нас с толку, заставить нервничать, пустить пыль в глаза. Словно эквилибрист, который непрерывно находится в движении и мы не успеваем отследить, как выполняются отдельные трюки.

— Скорее уж иллюзионист, — поправила Гаэль.

— Иллюзионист-канатоходец.

— Нет, канатоходцы— это мы. Балансируем между реальностью и домыслами, стараясь найти истину.

— Бог мой, как ты изысканно выражаешься! У меня такое впечатление, что в ходе нашего расследования ты становишься все умней, а я, наоборот, тупею с каждым днем.

— Это не просто твое впечатление, все так и есть, — ехидно заметила Гаэль. — Должно быть, твои мозговые клетки перенапряглись от чрезмерной нагрузки.

Шиб внезапно почувствовал прилив нежности. Он обнял Гаэль и поцеловал ее в щеку. В этот момент в холл вышла Бланш, зовя кухарку. В руке у нее была тонкая льняная салфетка розовато-оранжевого цвета. Разумеется, она их видела, но прошла мимо, не сказав ни слова, и скрылась в кухне.

— Можно подумать, ее загипнотизировали, — заметила Гаэль.

— Почему?

— Деревянная походка, застывший взгляд... Ты и сам становишься похож на лунатика, когда видишь ее, — мягко добавила она.

Шиб почувствовал, что краснеет. В это время Еланш снова вышла в холл, возвращаясь из кухни, и по пути в столовую едва заметно кивнула им. Но тут появился Андрие и любезно предложил:

— Выпейте с нами кофе...

Глава 20

Под приглушенный аккомпанемент романтического Первого концерта Шопена собравшиеся в столовой гости пытались неуклюже поддерживать беседу. По классической традиции мужчины и женщины чередовались за столом: Жан-Юг, Бланш, Дюбуа, Бабуля, Джон Осмонд, Ноэми Лабаррьер, Поль Лабаррьер, Клотильда Осмонд, Шарль, Аннабель, Луи-Мари, Энис.

Джон и Клотильда Осмонд, оба с красноватыми прожилками на щеках, кажется, уже порядком набрались. Дюбуа смотрел на свой бокал с минеральной водой с таким видом, словно это был магический кристалл, в котором он надеялся прочесть будущее. Поль Лабаррьер и Андрие обсуждали сравнительные достоинства патронов разных фирм для охоты на бекасов, и Шиб непроизвольно коснулся своей повязки. Ноэми слушала, как Луи-Мари с видом знатока рассказывает о концерте, который сыграл Кисин в 1984 году в Москве, — именно его они слушали. Бабуля расспрашивала Шарля об учебе. Энис ерзала на стуле и что-то шептала на ухо Банни. Аннабель скатывала шарики из хлебного мякиша и яростно протыкала их вилкой, бормоча какие-то ругательства, из которых Шиб разобрал лишь слово «вор».

Они с Гаэль сидели на самом конце стола, рядом с детьми, остальные гости украдкой бросали на них любопытные взгляды. Шиб чувствовал себя не в своей тарелке, словно слуга, которого посадили за господский стол, и облегченно вздохнул, когда появилась Колетт, толкая перед собой столик с кофе и десертом.

Он машинально отхлебывал эспрессо под испытующим взглядом Бабули, когда в комнату вошли Шассиньоль и Винни-Пушка в костюмах для гольфа.

— А, герои дня! — воскликнул Джон Осмонд, поднимая бокал «Линч-Баж» 91-го года.

Шассиньоль улыбнулся присутствующим. Винни держала его под руку со своим обычным глуповато-восторженным видом. Они сели за стол, и Винни, оказавшаяся напротив Шиба, слегка кивнула ему, не сказав ни слова.

— Мы встретили Кордье в гольф-клубе, — сообщил Шассиньоль, наливая себе стакан бордо. — Он рассказал о том, что случилось с вашей горничной... Скверная история...

— Ужасная штука эта аллергия! — добавил Лабаррьер, подливая себе вина. — И женщины подвержены ей сильнее мужчин, не так ли, дорогая? Помнишь, как ты вся покрывалась этими ужасными красными пятнами?

Ноэми бросила на него уничтожающий взгляд.

— Это называется крапивницей, — холодно сказала она. — Мне пришлось пройти целую кучу тестов, прежде чем выяснилась причина.

— И что за причина? — поинтересовалась Клотильда Осмонд, поднося бокал к губам.

— Перья, — объяснила Ноэми.

— Перья? — воскликнули все хором, словно артисты античного театра.

— Наши подушки были набиты гусиными перьями, как в старину. От этого у меня и началась аллергия.

— А я думаю, что Поль однажды попытался задушить тебя подушкой, когда ты спала, — пошутил Шассиньоль.

— Чем говорить глупости, лучше выпей, — любезным тоном предложил Лабаррьер.

— И правда...

Шассиньоль поднял бокал, обнял Винни за плечи и провозгласил:

— Итак, наша свадьба назначена на двадцать шестое июня, и я надеюсь, что вы все окажете мне честь присутствовать на ней.

Послышались восклицания и поздравления. Бланш вяло улыбнулась. Андрие провозгласил тост. Дюбуа благословил жениха и невесту. Шарль и Луи-Мари захихикали, бросая двусмысленные взгляды в сторону Винни. Энис и Аннабель воспользовались суматохой, чтобы утащить побольше сладостей, и начали жадно поглощать их.

«Какого черта я здесь делаю? — спросил себя Щиб. — Что общего у меня с этой семьей, с этими людьми, которые мне неприятны и кажутся мне тщеславными, с их любезными кукольными улыбками? Почему я должен разглядывать Бланш, словно пропасть, на краю которой я оказался? Какого черта я пытаюсь понять, кто желает им зла и причиняет им зло, если я так далек от них?»

Внезапно он ощутил на себе чей-то обжигающий враждебный взгляд. Он повернул голову, пытаясь понять, от кого это исходит, но все манекены послушно исполняли свои роли.

Его беспокоила порнографическая видеоигра на приставке Аннабель. Только один из членов семьи мог получить доступ к ней. Шиб украдкой разглядывал Андрие — его гладко выбритое лицо, белокурые безукоризненно подстриженные волосы, прямой честный взгляд, ухоженные руки с наманикюренными ногтями. Могли ли эти руки смыкаться на невинных детских телах? Шиб глотнул еще кофе, и тот показался ему горьким. Таким же горьким, как искусственно оживленные поминки Элилу. Интересно, они собирали гостей и после смерти малыша Леона?.. Может, Грег был не так уж далек от истины, говоря о секте сатанистов?

Вертясь на стуле и жадно поедая «Наполеон», Аннабель резко толкнула его локтем, так что он едва не опрокинул чашку и уронил чайную ложечку. Бросив на девчонку разъяренный взгляд— в ответ она высунула язык, — Шиб наклонился, чтобы поднять ложечку, и оцепенел от изумления. Мужская нога в синем ботинке скользнула вдоль ноги другого мужчины, сидевшего напротив, добралась до его промежности и остановилась там. Никто из двоих не шевелился. Шиб выпрямился, сжимая в руке ложечку, и повернул голову в сторону двух извращенцев. Одним из них был, конечно, Шарль. Напротив него сидел... Шассиньояь! Господи боже! На мгновение у Шиба закружилась голова, и он прикрыл глаза, чтобы прийти в себя. С ума сойти! Шассиньоль, образцовый мачо, который пять минут назад, обнимая свою невесту, сообщал о предстоящей свадьбе! А Шарль в это время ласкал его под столом...

Словно прочитав его мысли, Шассиньоль обернулся к нему с натянутой улыбкой, плохо сочетающейся с резкими чертами лица.

— Что с вами случилось? — спросил он.

— Так, пустяки. Мне в голову попала пуля восьмимиллиметрового калибра, — любезно объяснил Шиб.

Винни звонко расхохоталась, встряхивая белокурыми локонами. Шассиньоль нахмурился.

— Я и не знал, что вы охотник.

— У меня особое ружье, которое действует по принципу бумеранга, — с серьезным видом ответил Шиб. — Незаменимая вещь, когда нужно сделать самому себе трепанацию черепа.

За столом воцарилось молчание. Гости неуверенно улыбались. Всеобщее замешательство нарушила Бабуля, провозгласив:

— За будущих новобрачных! — и все радостно зашумели, как потерпевшие кораблекрушение при виде спасательного вертолета.

Шиб почувствовал острую пульсирующую боль в голове, словно туда вонзили раскаленную иглу. По крайней мере, именно таким могло быть это ощущение, которого он никогда не испытывал в реальной жизни. Впрочем, судя по тому, какой оборот принимали события, он еще вполне может расширить круг личных впечатлений в этом смысле.

Он продолжал краем глаза наблюдать за Шарлем и Шассиньолем, одновременно болтая с Гаэль и Винни о последних новинках кино, которых, впрочем, не видел. Вскоре гости начали подниматься с мест. Андрие предложил мужчинам сыграть в бильярд, а женщины отправились в сад. В общей суматохе Шиб незаметно ускользнул и скрылся в туалете для гостей. Он чувствовал себя измученным, у него болела голова, и он замерз. Да, замерз. Непонятно почему его колотил озноб.

Гаэль ждала его в холле.

— Я позвонила Грегу, он говорит, что с Айшей все нормально, — сказала она. — А вот твой вид мне не нравится. Тебе нужно полежать.

— Да, сейчас пойду спрошу Андрие, где тут спальни для гостей, — усмехнулся Шиб.

— Тебе бы стоило поехать домой и выспаться как следует. Кстати, не будет ничего страшного, если пока ты отдохнешь в комнате Айши.

Чувствуя, как кружится голова, Шиб вяло согласился. Полежать полчасика в тишине и полутьме... Получить небольшую передышку... Он позволил Гаэль отвести себя в комнату Айши и уложить на кровать. Некоторое время он еще слышал ее удаляющиеся шаги, а потом погрузился в сон, плотный и обволакивающий, словно груда хлопка...

Хлопок... Трое мужчин, одетых в лохмотья, наклонялись над низкорослыми кустами, покрытыми белыми упругими шариками. Столбики пыли... Бороздки в красной земле... Густой аромат нагретой земли... Горьковатый запах смолы... Едкий запах пота, струящегося по обнаженным телам, по рукам, по лицам... Медленные движения... Время от времени— гортанный крик... Пыль, поднимающаяся красными столбами на фоне голубого неба... Черные лица... Тележка, увязшая в земле... Покрытые пылью губы, и руки, ритмично двигающиеся вверх-вниз, собирающие белые шарики... Хриплое дыхание... Медленное движение вдоль бороздок в красной земле... Рука, проводящая по лбу, чтобы стереть пот... Увязшая тележка, трое мужчин в лохмотьях, их глаза залиты потом и слезами... Они поднимают головы и смотрят на него без всякого выражения, словно камни, стоящие на хлопковом поле. Невозможно выдержать их взгляд. Он пятится к дороге, увязая в красной земле, пытается бежать... Скрип тележки, шаги волов, отвратительный запах хлопка... Скорее отсюда!

Шиб рывком сел на кровати. Во рту у него так сильно пересохло, что больно было глотать, сердце колотилось, глаза были влажными. Влажными? Он провел рукой по щеке и почувствовал невысохшие слезы. Или это кровь?.. Он взглянул на пальцы. Ничего. Но ему почему-то казалось, что именно кровь струится из уголков глаз. Кровавый пот моих предков застилает мне глаза, подумал он...

Шиб медленно сел, вытер лицо и голову уголком простыни и взглянул на будильник. Тот показывал 15.10. Значит, он проспал около получаса, но ощущение было такое, словно все это время он бежал вверх по крутой каменистой дороге. Шиб потянулся, осторожно распрямляя затекшую спину и ноги. Сделал несколько глубоких вдохов и медленных выдохов. Встал с кровати, зашел в маленькую ванную, попил холодной воды из-под крана. Прополоскал рот, добавив в стакан несколько мятного бальзама. Он чувствовал пульсирующую боль в ране. Может, это из-за заживления? Шиб поправил узел галстука, надел антрацитово-черный пиджак, провел влажной рукой по начавшим отрастать волосам и вышел. Из кухни доносился звон посуды, из библиотеки — звуки мужских голосов. Он узнал резкий голос Шассиньоля. Нужно будет рассказать Гаэль о неожиданном открытии... Вялой нерешительной походкой он вышел в холл, обуреваемый противоречивыми мыслями, и тут его окликнули:

— А вы не играете в бильярд?

Он обернулся. Луи-Мари стоял посреди лестницы, облокотившись на перила. На голове у него была круглая военная каска,

— А ты? — спросил Шиб. — Во что ты играешь?

— У меня секретная миссия в тылу врага, — объяснил мальчишка и подмигнул. — Совсем как у вас.

— Думаешь, это тебя защитит? — спросил Шиб, указывая на каску.

Это дедушкина, — объяснил Луи-Мари. — Он привез ее с битвы на Марне[203]. Классно, да? Здесь даже сохранился осколок снаряда!

Луи-Мари спустился по ступенькам и протянул Шибу каску, в которую действительно глубоко врезался осколок металла.

— Ого! — сказал Шиб. — В самом деле здорово. А ты знал своего дедушку?

— Немножко. Он умер, когда мне было пять лет. Он был очень старый. Все время кашлял. Отвратительно!

Шиб быстро подсчитал в уме: Луи-Мари было четыре с половиной года, когда умер его младший брат Леон. Девяносто второй год. Значит, Ангерран Андрие умер примерно тогда же. Получается, что семья одновременно лишилась самого старого и самого юного своего члена... С другой стороны, если Андрие-старший был достаточно взрослым, чтобы участвовать в битве на Марне— пусть даже ему было тогда не больше восемнадцати, — он гораздо старше Бабули, которой сейчас, судя по всему, семьдесят с хвостиком... Шиб встряхнул головой и заметил, что Луи-Мари с любопытством смотрит на него.

— У Шарля в коллекции кукол есть одна, которая очень похожа на вас, — неожиданно сказал он. — Это негр по имени Джим. У него полно одежек!

— Так Шарль в самом деле играет в куклы?

— Ну, сейчас он говорит, что это глупое занятие, но он играл довольно долго. Он выдумывал для них целые истории, хоть в книжках печатай!

— И какая роль была у Джима?

— Он сошелся с Алланом, таким здоровенным рыжим верзилой, после того как ему надоела эта кретинка Барби, которая потом плакала целыми часами на плече своей подружки Мэдж...

— Очень интересно, — пробормотал Шиб.

— По-моему, тоже. Ладно, я пойду, меня призывает долг.

Перепрыгивая через ступеньки, Луи-Мари скрылся на втором этаже.

Шиб вошел в пустую столовую и сел у окна. Солнце освещало западное крыло, и от всех предметов падали длинные теии. Он узнал пронзительный крик козодоя: легкая дрожь заставила вздыбиться волоски на руках. Именно эти звуки он слышал незадолго до того, как в него стреляли. Тело вспомнило их раньше, чем мозг.

Заметив блокнот и ручку, лежавшие на консоли, Шиб схватил их и попытался сосредоточиться, чтобы привести факты хоть в какое-то подобие системы.

Твердая уверенность

— Элилу была найдена мертвой, с проломленным затылком

Подозрения

— Убийство?

Твердая уверенность

— У нее не было девствен ной плевы.

Подозрения

— Изнасилование?

Твердая уверенность

— Ее тело было украдено и распято.

Подозрения

— Некрофилия?

Твердая уверенность

— Церковь была осквернена.

— Кто-то убил щенка и выпотрошил ему живот.

Кто-то мастурбировал на семейную фотографию.

Кто-то снял на пленку Шиба, входящего среди ночи в спальню Бланш.

Аннабель угрожала ему пистолетом из коллекции Андрие.

Аннабель упала в колодец

Подозрения

— Кто-то ее толкнул?

Твердая уверенность

Коста был найден мертвым, с проломленным черепом.

Подозрения

Убийство?

Твердая уверенность

В спальне Бланш и Жан-Юга был спрятан магнитофон.

Игрушечного кролика бросили в кипящую воду

Подозрения

— Чтобы запугать кого-то (Энис)?

Твердая уверенность

— Кто-то стрелял в Шиба.

— Потом, когда он с пулей в голове шел к дому, на стене появилась тень человека, сделавшего непристойный жест.

Подозрения

— Тень того, который стрелял?

Твердая уверенность

— В бассейне были найдены убитые ослепленные котята.

Айша по ошибке приняла снотворное, на которое у нее аллергия.

Подозрения

— Попытка отравления?

Твердая уверенность

— На детской игровой приставке Аннабель была обнаружена порнографическая игра.

Подозрения

— Педофил?

Твердая уверенность

— Шарль тайно ласкал Шассиньоля под столом.

Шиб похрустел пальцами. Перебрав только те факты, в которых, без сомнения, присутствовал злой умысел, он тем не менее мог выделить среди них ряд «ненормальных».

Может, предположив, что Элилу была убита, он открыл ящик Пандоры, в котором был заперт злобный дух разрушения? Или она умерла естественной смертью? Но даже если так, другие факты свидетельствуют, что здесь замешан садист-извращенец, в самом точном— клиническом— смысле этого слова.

Шиб снова принялся заполнять колонки в блокноте.

Дополнительные факты

— Винни приезжала к Лабаррьерам в их отсутствие.

— Мы с Гаэль неожиданно наткнулись на нее в парке.

— Скоро она выходит замуж за Шассиньоля.

— Одна из запонок Анд-рие была найдена там же, где мы встретили Винни.

— Вторая обнаружилась в мусорной корзине.

— Испачканная фотография была очищена вскоре после того, как я ее нашел.

Слухи

— У Шарля были сексуальные отношения с Ко-ста.

— Его отец в курсе дела.

— У Поля Лабаррьера была связь с Клотильдой Осмонд.

— Шассиньоль был влюблен в Бланш, когда они учились в университете.

— Джон Осмонд влюблен в Бланш и теперь.

Он внимательно изучил исписанные каракулями листки. Ну и что из всего этого следует? Нельзя было найти ни одной более или менее четкой связи даже между несколькими событиями, не говоря уж о том, чтобы увязать их в единое целое. Шиб еще раз перечитал одну фразу за другой. Похищение мертвого тела и осквернение церкви указывало на некрофила-святотатца. Запись на диске и магнитофон в спальне — на взломщика. Убитые животные —на садиста. Пистолет, подсунутый Аннабель, и пуля, выпущенная в голову ему самому, — на убийцу. Некрофил, взломщик, садист, убийца... Полный набор отклонений. М-да...

Шибу показалось, что он слышит позади легкий скрип, и он резко обернулся. И тут же понял, что поблизости никого нет. Как и в тот вечер. Но ведь не подстрелят же его, как кролика, средь бела дня?.. А почему бы и нет? Он поднялся и сунул исписанные листочки в карман, не отрывая глаз от полуоткрытой двери, и тут увидел руку в перчатке, сжимавшую секатор. Шиб почувствовал себя так, словно его резко ударили в живот. Но это оказалась всего лишь обтянутая зеленой перчаткой рука Клотильды Осмонд. Она появилась на пороге, держа в одной руке секатор, в другой— букет пионов. Увидев Шиба, женщина вздрогнула.

— Вы меня напугали, — призналась она. — Я собрала цветы для Бланш. Роскошные, правда? — И положила букет на стол. — Я хотела попросить вазу у Колетт... У вас усталый вид, — добавила она, внимательно взглянув на него.

— Да, я действительно не слишком хорошо себя чувствую, — ответил Шиб. — А где остальные?

— Мужчины играют в бильярд, а женщины болтают в зимнем саду. Он очарователен, не правда ли? Вообще я восхищаюсь этим домом — во всем чувствуется безупречный стиль! Наш дом слишком современный — я говорила об этом Джону, ему недостает... как бы это объяснить... загадочности. Как ваша рана? — спохватившись, спросила она.

— Понемногу заживает, спасибо.

— Но как вы ее получили? Я не слишком хорошо поняла.

Она смотрела на него, слегка склонив голову набок и полуприкрыв глаза, по-прежнему сжимая в руке секатор.

— Шальная пуля. Кто стрелял — неизвестно. Клотильда наморщила длинный красноватый нос, что сделало ее еще уродливее.

— Как странно... но здесь ведь все не совсем обычно, не так ли?

— Что вы хотите сказать?

— Не знаю... вся обстановка... люди... все вокруг напоминает виды на открытках... или книжные иллюстрации. Невольно спрашиваешь себя: где же настоящие люди?

— Вы давно знаете Бланш и Жан-Юга? — осторожно спросил Шиб.

— С тех пор, как мы здесь обосновались. Это было... дайте-ка вспомнить... девять лет назад, как раз после смерти их малыша... Я очень люблю заниматься садом, и Бланш захотела у меня поучиться. Так мы и познакомились.

— А ваш муж чем увлекается? — спросил Шиб.

О, Джона ничто не интересует, кроме его инкунабул...[204] Он страстный коллекционер.

«И страстно мечтает добавить Бланш к редким экземплярам своей коллекции», — подумал Шиб, а вслух спросил:

— Должно быть, это очень увлекательно?

—Да, если вам нравятся старинные пыльные документы, которые стопками громоздятся повсюду и постоянно рассыпаются... От пыли у меня начинается кашель, поэтому я предпочитаю большую часть времени проводить на улице,.. Старик Андрие завещал Джону кое-что из своих сокровищ такого рода.

— А вы хорошо его знали?

— Нет, мы были знакомы всего несколько месяцев. Он умер, упав со стремянки, когда подстригал живую изгородь... Он был очень моложавым для своего возраста... Ему всегда давали лет на десять меньше... Я понимаю, почему Жан-Югу так трудно жилось с матерью, — добавила она, понизив голос.

Но Шиб не хотел уводить разговор в сторону от Ангеррана Андрие и спросил:

— А их садовника, Коста, вы знали?

— Да, конечно. Он был настоящим мастером своего дела! И любил его. Единственная проблема заключалась в том, что...

Она заколебалась. Шиб почувствовал, как его пальцы сами собой сжимаются на подлокотнике кресла.

— Так в чем же?

— Ну... он был славным человеком, но... в молодости у него были неприятности, — произнесла

Клотильда, глядя вниз, на свои грубые кожаные туфли, больше похожие на мужские.

— Кажется, он был гомосексуалистом, — небрежно заметил Шиб.

— Коста? Ничего подобного! — возмущенно воскликнула Клотильда. — Он был нормальным мужчиной... даже за мной слегка приударял, — добавила она, повернув к Шибу свое некрасивое лицо. — Я знаю, я далеко не красавица, поэтому можете представить себе, насколько он вообще любил женщин. Ноэми говорила, он так настойчиво ее домогался, что ей пришлось его уволить.

У Шиба снова закружилась голова. Все эти противоречивые россказни совершенно сбивали его с толку.

— Вы напрасно столь низкого мнения о себе, — любезным тоном сказал он. — Ноэми рассказывала, что ее муж был... совершенно очарован вами.

— Неправда! — резко возразила Клотильда, — Ноэми сама вбила это себе в голову, она даже заявилась к нам, чтобы рассказать обо всем Джону! Мы с ним потом так смеялись!.. Между мной и Полем не было ничего, кроме хороших дружеских отношений... Не знаю, зачем Ноэми понадобилось выдумывать всякие глупости!

— А вы не сказали ей, что она заблуждается?

— Конечно же, сказала! Но она мне не поверила. У нее какая-то болезненная ревность...

— А Поль никогда не предлагал вам?.. По крайней мере, не намекал?..

Клотильда уткнулась носом в букет пионов, бесцветные прямые волосы наполовину закрыли ей лицо.

— Нет, никогда! Поль настоящий джентльмен! Хорошо, допустим...

— А что по этому поводу думает Джон?

— Ему наплевать. Он интересуется только своими старыми книжками... Я могла бы изменять ему с сотней мужчин, и он, узнав об этом, сказал бы только: «Ну что ж, хорошо... а не выпить ли нам чаю?»

Шиб заставил себя рассмеяться, но Клотильда даже не улыбнулась. У нее был совершенно несчастный вид.

— А сам Джон всегда хранил вам верность? — рискнул спросить он.

— Насколько это возможно для человека, который предпочитает идеальных женщин реальным... Он постоянно влюблен в кого-то, но лишь платонически, — добавила Клотильда, тоже без улыбки.

Шибу ужасно хотелось узнать об отношении Джона к Бланш, но он не знал, как лучше задать вопрос. Клотильда взглянула на него, слегка нахмурившись.

— Я знаю, о чем вы думаете, вы ведь говорили с Ноэми... Но это неправда, как и все остальное, что она могла наболтать!

— Что именно? — как можно более невинно спросил Шиб.

— Что Джон влюблен в Бланш. Он находит ее соблазнительной, это верно, но не более того. Как я уже говорила, Джон — книжный человек, и живая плоть — не его епархия, — добавила Клотильда, поднимая глаза к небу.

— Вы хотите сказать,..

— Да, именно это я и хочу сказать. У него был рак предстательной железы, и после операции, сделанной десять лет назад, он не способен иметь сексуальные отношения — если уж вас так интересуют подробности.

Удивительно, насколько легко люди доверяют ему свои самые интимные тайны... Ему бы стоило избрать карьеру священника... может, дело в цвете его кожи и в необычном ремесле — возможно, разговаривая с ним, люди считают, что говорят с существом какой-то иной породы? Так или иначе, Джон Осмонд не мог ни испачкать спермой фотографию, ни изнасиловать Элилу. Но достаточно ли этого, чтобы снять с него другие подозрения?

— О чем вы думаете с таким отрешенным видом? — спросила Клотильда, помахивая секатором у него перед носом. — И вообще, что именно вы здесь делаете?

— Не могу сказать. Это профессиональная тайна.

— О, так это связано со смертью Элизабет-Луизы? — прошептала Клотильда. В ее глазах загорелось лихорадочное любопытство. — Вы считаете, это не был несчастный случай?

— С чего вам такое пришло в голову? — подозрительно спросил Шиб.

— Из-за смерти Леона. Полиция расследовала дело несколько месяцев.

— Что вы хотите сказать?

— Я никого не обвиняю. Но факт остается фактом— после этого Бланш провела много времени в психиатрической клинике...

— Я думал, что вы с ней приятельницы, — холодно заметил Шиб.

— Дружить с кем-то не значит закрывать глаза на его пороки...

— Вы, кажется, собираетесь обвинить ее в убийстве?

— Нет, вы меня неправильно поняли! — запротестовала Клотильда. — Я просто хочу сказать, что, возможно, всему виной ее душевная болезнь, сделавшая ее преступницей... Например, Бланш могла просто забыть о ребенке, оставленном в ванной, или слишком резко толкнуть хнычущую дочку, потому что та ее раздражала... Доля секунды— а ничего не поправишь...

— А Элилу часто хныкала? — спросил Шиб.

— Да, она была капризной и плаксивой. Чаще всего у нее был несчастный вид...

— Вы думаете, что в этом виновата Бланш? Она не любила дочь?

— Знаете, у меня никогда не было детей, и я не знаю, что это такое — любовь к детям, — просто сказала Клотильда. — О, господи, с чего мы обо всем этом заговорили? — внезапно спохватилась она.

— Да вы же сами проявили интерес к теме.

— Да, наверное... Пойду поищу вазу для цветов, — сказала Клотильда, направляясь к двери.

— Скажите, а Жан-Юг— хороший отец?

— О, безусловно. Но прежде всего он— деловой человек. И не слишком много времени проводит дома. И он очень властный. Классический типаж. Его собственный отец был таким же.

«Так, ну и к чему мы пришли?»— спросил себя Шиб. Джон Осмонд импотент, Поль Лабаррьер никогда не спал с Клотильдой, а Коста вовсе не был гомосексуалистом. В связи с этим возникали следующие вопросы:

Зачем Ноэми понадобилось выдумывать любовную связь между своим мужем и Клотильдой Осмонд?

Зачем Шарлю нужно было создавать иллюзию собственнных гомосексуальных отношений с садовником?

И кто из них лгал? Все? Что же на самом деле происходит в стенах этого дома?

Шиб еще некоторое время сидел в столовой, ожидая, что Клотильда вернется с вазой, но она так и не пришла, и он отправился в библиотеку, откуда по-прежнему доносились мужские голоса. Ему не хотелось сейчас встречаться с Гаэль, не хотелось видеть Бланш, пьющую мелкими глоточками зеленый чай... Бланш, которую ее соседка и приятельница только что обвинила в убийстве двоих детей. Бланш Безумную — прекрасный титул для средневековой королевы... Он вообразил ее сидящей в высокой башне (тоже белой), созерцающей сумрачный пустынный горизонт. На голове у нее обсидиановая корона, увенчанная черным бриллиантом... а на изящной шее— пеньковая веревка... и она раздумывает о том, стоит ли ей повеситься на одной из высоких амбразур или просто броситься в пустоту? Разве что подоспеет какой-нибудь отважный рыцарь— например, Леонар-Мавр на своем боевом коне, закованном в стальную броню, с обнаженным лазерным мечом в руке, такой очаровательный в своем плаще из гранатового бархата... О, господи, Шиб, ты окончательно спятил!.. Он толкнул дверь библиотеки и вошел.

Интермеццо 8

Tempus fugit,

Lupus

Exit[205]

Волк, грызущий меня изнутри,

Снова голоден.

Никто не поможет.

Танцоры утратили ритм,

Время — как шагреневая кожа...

Это час бегства,

Strain strette straite boy band.

Осталось лишь только

Всех испепелить,

Прах разметать,

Поминальную чашу испить,

А после оставить

В покое...

Странное слово

Какое...

Глава 21

Жан-Юг, Реми, Поль и Дюбуа играли в бильярд. Они прицеливались и наносили резкие удары. Полупустые бокалы с коктейлями стояли здесь же. Джон Осмонд, сдвинув очки на лоб, изучал взятый с полки старинный том. Шиб подошел, но он его даже не заметил. На нем был старый пуловер и помятые вельветовые брюки. Седые волосы в беспорядке торчали в разные стороны. Такой же нелепый, как его жена...

— Что это за книга? — спросил Шиб.

— О, это старинное руководство по геральдике. Невероятно интересно!

Только не для меня, подумал Шиб, равнодушно разглядывая изящно выписанные фигуры зверей, раскрашенные необыкновенно яркими красками, не поблекшими за множество столетий. Он промычал что-то невразумительное и направился к бильярдному столу, Наверху кто-то играл на пианино «Вальс Мефисто». Наверняка Луи-Мари... Несколько минут Шиб наблюдал за игрой. Андрие плохо владел собой и явно раздражался после каждого неудачного удара. Лабаррьер наносил удары, не прекращая с деланной веселостью говорить об ошибках партнеров. Шассиньоль бил по шарам с такой яростью, словно это были его смертельные враги. Дюбуа, самый сосредоточенный из всех игроков, не произносил ни слова. У него был довольный вид знатока, который может не опасаться конкурентов. Шиб потянулся было к бутылке коньяка, но подумал, что алкоголь может плохо подействовать на него вкупе с обезболивающими таблетками. Эта мысль заставила его вспомнить об Айше. Кто же подмешал снотворное в кока-колу? И когда? Вопросы следовали один за другим, как бусины четок, и Шиб понимал, что может перебирать их до бесконечности.

— Хотите сыграть? — предложил Шассиньоль. — Я как раз заканчиваю.

— Нет-нет, спасибо, — пробормотал Шиб, указывая на свою повязку.

Отойдя в угол комнаты, он позвонил Грегу, и тот сообщил, что Айша очнулась. Правда, в голове у нее пока туман, но общее состояние нормальное. Она не помнит, чтобы принимала снотворное — да и с чего бы ей было это делать средь бела дня? Тем более что у нее аллергия? Грег отвечал все более раздраженно, и Шиб предпочел закончить разговор.

Положив мобильник в нагрудный карман пиджака, Шиб заметил Шарля, который шел по парку. За ним на детских трехколесных велосипедах ехали Энис и Аннабель. Шарль нес на ремне за спиной длинный футляр. Ружье? Лук? Собирается пришпилить сестричек к одной из столетних сосен?

Шарль остановился, раскрыл футляр, достал из него клюшку для гольфа и принялся размахивать ею в пустоте. Шиб отошел от окна. Дюбуа выиграл партию и скромно улыбнулся. Шассиньоль посмотрел на часы и объявил, что должен ехать. Лабаррьер налил себе еще скотча и уселся в одно из глубоких кожаных кресел. Андрие сел напротив. Его глаза блестели, на скулах выступили красные пятна. Он плеснул себе щедрую порцию виски и выпил ее одним глотком. Джон Осмонд по-прежнему не отрывался от книги, позабыв обо всем на свете. Дюбуа приблизился к Шибу, который сделал вид, что увлеченно рассматривает карту мира, висевшую на стене.

— Улан-Батор, — сказал Дюбуа, указывая не столицу Монголии. — В переводе означает «красный герой». Унылый вид у этого героя... Я был таг лет пятнадцать назад. Мрачный город... Но зато вокруг— просто сказочный пейзаж. Что нового? — вдруг безо всякого перехода спросил он.

— Сначала расскажите мне, что вам известно Коста, — попросил Шиб.

Священник недоверчиво посмотрел на него.

— Но какое отношение?..

— Мне сказали, что у него было криминальное прошлое, — брякнул Шиб.

— Ах, — вздохнул Дюбуа, — люди так болтливы... Но бедняги больше нет на свете, так что, думаю, я могу раскрыть вам его тайну... Он был осужден за изнасилование.

— Что?!

— Поддавшись мгновенному безрассудству, он заплатил за это семью годами тюрьмы... Он изнасиловал жену своего нанимателя, который организовывал общественные работы. Я с ним познакомился, когда, отбыв заключение, он пришел в наш реабилитационный центр.

— Это вы нашли ему работу садовника в этом доме?

— В общем, да. Когда я увидел, что он искренне желает встать на путь исправления, я рекомендовал его Жан-Югу. Он оказался настоящим гением своего дела...

— Насильник?! И вы не боялись за Бланш?

— Я надеялся, что у него хватит здравого смысла не начинать все сначала, чтобы на сей раз не сесть в тюрьму лет на двадцать! И скажу вам, ни у кого никогда не возникло повода на него пожаловаться. Раньше он пил, но с тех пор, как начал здесь работать, не брал в рот ни капли.

— Но, кажется, он... проявлял настойчивый интерес к Ноэми Лабаррьер.

Дюбуа пожал плечами.

— Уж не знаю, от кого в данном случае исходила инициатива... Ноэми напрасно строит из себя недотрогу... Но какое отношение прошлое Коста имеет к тому, что здесь происходит?

— Не знаю... У кого-нибудь поблизости есть оружие восьмимиллиметрового калибра?

— Я уже давно не интересуюсь оружием. Мое единственное оружие— вот это, — сказал священник, указывая на серебряный крестик на лацкане пиджака. — Не знаю, может быть, у кого-то и есть...

— Вы говорите об охоте? — заинтересованно спросил Лабаррьер, подходя к ним. От него сильно пахло виски.

— Мы говорим об оружии восьмимиллиметрового калибра, — пояснил Шиб. — Что-то вроде 8x57 JS

Лабаррьер удивленно вскинул брови.

— Вы коллекционер?

— Увы, нет, — ответил Шиб.

— Видите ли, — продолжал Лабаррьер, — та марка, о которой вы говорите, не выпускается уже много лет. Она впервые появилась в 1905 году, заменив 8x57 J, которая послужила основой для «маузера» 98G.., Знаете, те ружья, что использовались в немецкой армии... Впрочем, «маузер» в ту эпоху занимался их переливкой и ставил на них клеймо S… Отсюда новое название: 8x57 JS. Патроны с медной насечкой, диаметр 8,22 милллиметра, скорость пули 820 метров в секунду, — без запинки перечислял он. — Эту марку вы имели в виду?

— Врач в больнице сказал, что, возможно, пуля была выпущена из подобного ружья.

— Принесите мне пулю, я ее осмотрю. Я достаточно хорошо знаю все разновидности.

— А у вас есть ружье, о котором вы говорили? — спросил Шиб, пытаясь справиться с головокружением.

— Нет, я не коллекционирую оружие— только боеприпасы. Я член клуба пиротехников-любителей, — с гордостью добавил Лабаррьер.

К ним подошел Андрие, окончательно опьяневший.

— Вы ведь еще не уезжаете? — заплетающимся языком спросил он. — Хотите партию в бридж?

— По-моему, ты сейчас не в том состоянии, чтобы играть в бридж, — ответил Лабаррьер. — Тебе лучше отдохнуть.

— И ты, Брут!.. — с театральной интонацией воскликнул Андрие, закатывая глаза. — Ну же, доставьте мне удовольствие! А ты, Жослен? — спросил он у Дюбуа. — Сыграешь партию?

— Вы будете играть, Морено? — спросил Дюбуа.

— К сожалению, я не умею, — ответил Шиб. Андрие повернулся к Джону Осмонду, и тот кивнул. Они наконец договорились и сели за карточный столик, обтянутый зеленым сукном. Шиб подошел к окну. Солнце садилось. Энис и Аннабель играли в догонялки, а потом скрылись в зимнем саду. Засвистел соловей. Угасающий день и запах мертвых листьев... Шиб почувствовал, что ему хочется подышать свежим воздухом.

Из кухни не доносилось ни звука— должно быть, Колетт уже уехала. Шиб вышел из дома, но тут же остановился — его взгляд неумолимо притягивало злосчастное металлическое кресло с выбоиной. Тут на спинку кресла, спасшую ему жизнь, уселась сорока и застрекотала, потом слетела вниз и начала деловито рыться в земле. Предзакатный свет придавал всему пейзажу оттенок грусти, все предметы казались заброшенными. Дверь сарайчика с садовым инвентарем была широко распахнута. Посреди аллеи стояла газонокосилка. Недалеко от часовни валялся газовый баллон. Должно быть, наняли нового садовника вместо Коста...

Тут Шиб снова увидел Шарля, который все еще размахивал клюшкой для гольфа, но на сей раз колотил по мячам. Шиб невольно залюбовался отточенными движениями подростка, когда Шарль вдруг с такой силой ударил по мячу, что тот улетел куда-то в глубь сада. Должно быть, упал где-то около колодца. Шарль тяжело вздохнул и скрылся за деревьями. Шиб без раздумий отправился за ним, держась на некотором расстоянии. Вскоре он понял причину внезапной неловкости Шарля, увидев в кустах его спущенные клетчатые брюки для гольфа. Хорошо разыграно. Какой предлог может быть более деликатным и естественным в подобной ситуации?

Как знать, может быть, Винни и Шассиньоль — тоже прикрывают друг друга? Когда они с Гаэль наткнулись на нее недалеко отсюда, возможно, она собиралась встретиться со своим настоящим любовником— Лабаррьером или Андрие. Другого кандидата быть не могло — Джон Осмонд исключался по причине импотенции. Но Лабаррьер в тот день был в городе вместе с женой. Значит, Андрие,.. К тому же Шиб нашел в кустах его запонку. Значит, так и есть. Шассиньоль и Шарль, Винни и Андрие... Внезапно Шибу припомнилась выдуманная Ноэми Лабаррьер связь между ее мужем и Клотильдой Осмонд, Зачем Ноэми понадобилась эта ложь? Не потому ли, что она сама обманывала мужа с Коста?.. Ну да! Лучший способ отвести от себя подозрения — разыграть добродетельную обманутую супругу... Точно так же и Коста служил прикрытием для Шарля, который на самом деле трахался с Шассиньолем...

Шиб поморгал, словно пытаясь лучше разглядеть картины, которые одна за другой разворачивались у него в мозгу. Игра масок, в которой каждый исполнял не свою роль, чтобы сохранить священную видимость благопристойности...

Если Андрие изменял жене с Винни, значит, их пара совсем не так идеальна, как кажется на первый взгляд... А это, в свою очередь, значит, продолжал размышлять Шиб-адюльтерщик, что, возможно, Бланш когда-нибудь... Да нет, глупости, главная проблема Бланш вовсе не в ее муже, и ты это отлично знаешь... Главное — ее ледяное сердце и застывшая душа, похожая на бескрайнюю равнину под снегом...

Он услышал женские голоса, доносящиеся со стороны зимнего сада. Шиб вернулся в дом, притягиваемый, словно магнитом, голосом Бланш, безотчетно надеясь, как всегда, что на этот раз ему будет не так больно ее видеть...

Шум теперь доносился из столовой— должно быть, все переместились туда. Пронзительные крики девчонок. Сопрано Гаэль. Контральто Бланш. Знакомое ощущение удара в солнечное сплетение... Резкие интонации Бабули, переливчатый смех Винни, голос Ноэми, который теперь казался ему слегка вульгарным, легкий английский акцент Клотильды... Шиб проскользнул в комнату Айши и начал прислушиваться к разговору сквозь приоткрытую дверь. Послышались шаги на лестнице. Потом к хору женских голосов присоединились мужские. Обмен любезностями, шутки, рукопожатия, хлопки по плечу, «до скорого»...

Шиб подождал, пока голоса стихли, потом выглянул в окно. Гости рассаживались по машинам, Последними собрались Лабаррьеры. Ноэми уже сидела за рулем, но Поль немного замешкался. Повинуясь знаменитому «импульсу Морено», Шиб быстро вышел из дома и приблизился к нему.

— А, вы еще здесь? — с улыбкой спросил Лабаррьер. Он был уже порядком пьян.

— Почему у вашей жены была депрессия? — без всяких предисловий спросил Шиб. — Почему вы сами не опровергали слухи о связи между вами и Клотильдой Осмонд?

Лабаррьер лукаво прищурился и постучал указательным пальцем по груди Шиба.

— Да вы настоящая ищейка! — воскликнул он. — Ладно уж, скажу. Ноэми впала в депрессию, когда этот мерзавец Коста собрался ее бросить. Что касается Клотильды, Ноэми просто ревновала к нашей дружбе. Она не могла понять, как мужчина способен находить удовольствие в разговоре с умной женщиной, пусть даже непривлекательной... Она предпочла обвинить меня в измене, Нападение — лучший вид защиты, как известно.

Браво, старина, мысленно сказал себе Шиб. В десятку!

— А вам была безразлична ее связь с Коста?

— Абсолютно. Я вообще предпочитаю шлюх. Конечно, не каких-нибудь там потасканных уродин, нет — девушек по вызову по пятьсот долларов за визит. Моя жена очень симпатичная, но ей недостает... как бы сказать... огонька, — добавил он, щелкнув пальцами перед носом Шиба. — Вы можете спросить, зачем я вам все это рассказываю. Да просто я пьян, как свинья, а у вас светлая голова. Вы мне напоминаете канатного плясуна-жонглера— во времена нашего детства они еще выступали на ярмарках, помните? Вы так же ловко жонглируете фактами. Ладно, мне пора ехать. Мы с Ноэми идем в театр. Я чувствую, она готова задать мне взбучку.

И он нетвердым шагом направился к машине.

Гаэль ждала Шиба возле его «Флориды».

— Где тебя носило? — ворчливо спросила она. — Поехали скорее отсюда! Мне все осточертело. Отвратительное место!

— Разве тебе неприятно было поболтать немного с твоей лучшей подругой Луизой? — ехидно спросил Шиб.

— Да хватит тебе! Она меня достала своим дорогим незабвенным Ангерраном!

В этот момент под чьими-то шагами захрустел гравий, и они одновременно повернули головы, Это была Бланш, которая направлялась в сторону часовни. Очевидно, она их не заметила.

— Ну вот, а теперь небольшой визит в семейный склеп, и можно с чистой совестью ложиться спать, — не удержалась Гаэль. — Слушай, мы едем или как? Надеюсь, ты не собираешься здесь заночевать?

Шиб распахнул дверцу машины, не отрывая глаз от часовни. Гаэль села на переднее сиденье. Шиб тоже уселся и включил зажигание. Тут он заметил целую процессию— Андрие, Дюбуа, Бабуля с обеими внучками и, наконец, Шарль и Луи-Мари.

Шиб выехал из ворот с неотвязным ощущением, что какая-то деталь окружающей обстановки явно не на своем месте... И даже мысль об обстановке сама по себе вызывала раздражение...

Он рассказал Гаэль обо всем, что узнал, то и дело прерываемый ее изумленными восклицаниями, и снова погрузился в мрачные мысли. Интересно, что еще придумал тот? Неужели ему не надоело?.. Нет, Шиб, не забывай, что причинять людям зло — это вовсе не забава, а неодолимая потребность, которая разъедает человека, как кислота, и жжет, как пламя...

— Должно быть, ужасно было в Первую мировую сражаться на стороне немцев, — вдруг сказала Гаэль.

— Что? — переспросил Шиб.

— Я говорю, Ангеррану Андрие пришлось сражаться в Первую мировую на стороне немцев, потому что он жил в Эльзасе. Уже после войны он переехал на юг, потому что у него начались проблемы с легкими. Тут он и познакомился с Луизой. Ей было восемнадцать, а ему тридцать.

Кто же ему совсем недавно говорил о немецкой армии?.. И что именно?.. О, черт, ну конечно!..

Он затормозил так резко, что Гаэль ударилась лбом о ветровое стекло.

— Ты что, спятил?!

— Немецкое ружье!

Гаэль взглянула на него с неподдельным беспокойством.

— Я не спятил! Пуля, которая угодила мне в голову, была выпущена из немецкого ружья, созданного на базе «маузера»! В меня стреляли из ружья Ангеррана Андрие! Все его боевое снаряжение до сих пор хранится в доме, Луи-Мари мне об этом рассказывал!

Говоря все это, Шиб лихорадочно разворачивался на пустынной дороге. Гаэль обреченно вздохнула. Шиб переключился на четвертую скорость, и их вдавило в сиденья.

— На этот раз он от меня не уйдет! — сквозь зубы пробормотал Шиб, с силой нажимая на педаль.

Ворота усадьбы были по-прежнему открыты, и они беспрепятственно подъехали к дому, остановившись на покрытой гравием площадке. Было тихо. Впрочем, не совсем— со стороны часовни доносилась музыка, «Salve Regina» Перголезе. Звуки были глухими, словно шли из подземелья.

— Иди посмотри, что они там делают, отвлеки их, — отрывисто распорядился Шиб. — Я тем временем обыщу дом.

Гаэль пожала плечами и пошла к часовне. Шиб вошел в дом и быстро направился в кабинет Андрие. Он помнил, что в углу стоял старинный сундук для военного снаряжения. Шиб резко поднял крышку и достал вычищенную и выглаженную военную форму, пахнущую нафталином, белую рубашку, продырявленную в нескольких местах, круглую каску, которую он уже видел на Луи-Мари, патронташ, недавно надраенный до блеска, старый молитвенник с ветхими страницами, немецкий военный разговорник и, наконец, извлек из-под солдатского ранца ружье «маузер» в отличном состоянии. Чтобы не оставлять на нем отпечатков, Шиб обернул руку рубашкой покойного Ангеррана Андрие и, осторожно обхватив ружье, с мрачным удовлетворением положил его на письменный стол Жан-Юга. И тут раздался взрыв.

Вначале он подумал о выхлопной трубе. Потом взглянул в окно и окаменел. Над часовней поднимался огромный столб дыма. Дым просачивался из-под закрытой двери, словно ночной туман в фильмах ужасов. Господи, что еще?..

Шиб выбежал на улицу и бросился к часовне, чувствуя резкую боль в сердце. Дым был таким густым, что Шиб закашлялся, даже не добравшись до двери. Когда он схватился за ручку, она оказалась горячей. Дверь не поддавалась. Не понимая, в чем дело, он снова толкнул ее изо всех сил, но тщетно.

Изнутри доносились крики. Шиб попятился, и в следующую секунду наружу вырвался длинный язык пламени.

Пожар! Он почувствовал, как у него подкашиваются ноги. В часовне начался пожар, и все они оказались заперты! И Бланш тоже! Шиб едва не рухнул на землю от сильного приступа головокружения. Приставная лестница! Нужно найти лестницу, и тогда можно будет подняться к одному из высоких стрельчатых окон, а потом спустить ее вниз, чтобы все смогли выбраться. Вытирая слезящиеся от дыма глаза, Шиб побежал к сарайчику с садовым инвентарем. В голове у него словно стучал огромный барабан. Добежав, он схватил длинную алюминиевую лестницу, прислоненную к стене рядом с жестяным бидоном, откуда резко пахло бензином. Ему с трудом удалось вскинуть ее на плечо: сгибаясь под тяжестью, обливаясь потом, он заковылял обратно. Земля уходила у него из-под ног, его шатало из стороны в сторону, как пьяного матроса. Пройдя метров двадцать, он почувствовал, что задыхается. Лестница скребла по земле, цепляясь о камни, и Шиб с ужасом подумал, что не сможет поднять ее и прислонить к стене. Он положил лестницу на траву и, слегка наклонившись вперед, оперся руками о колени, чтобы перевести дыхание. И тут внезапно заметил Шарля, стоявшего под плакучей ивой, позади густой живой изгороди из кустов шиповника.

— Помоги мне! — закричал Шиб. — Скорей!

Мальчишка не отвечал, продолжая смотреть на него и слегка покачиваясь. Шибу захотелось его пристукнуть. Какого дьявола этому придурку вздумалось в такой момент повиснуть на суку?!

Повиснуть?..

На суку?..

Застыв, словно в столбняке, Шиб смотрел на веревку, которая тянулась от шеи подростка к ветке ивы, на его открытый рот, на вылезшие из орбит глаза... Шарль мертв, Шарль повесился! Так, значит, это он устроил пожар в церкви? Значит, он?..

Мысли метались в голове, словно огромные красные муравьи, жаля и терзая мозг.

В этот момент снова раздался крик— детский, пронзительный, испуганный. Этот крик подействовал на него, как укол раскаленного острия — несмотря на застилавший глаза туман и открывшуюся рану, Шиб сумел поднять лестницу и прислонить ее к стене часовни под одним из окон. Из разбитых витражей вырывались оранжевые и голубые языки пламени. Газ! Газовый баллон, валявшийся на дорожке, — вот что было не так, вот чего он не мог вспомнить!

Шиб поставил ногу на алюминиевую перекладину и начал взбираться по лестнице. Ему казалось, что он чувствует жар даже сквозь камни.

Крик, раздавшийся у него за спиной, врезался в барабанные перепонки, и от неожиданности Шиб едва не свалился на землю. Он обернулся и увидел Бланш, стоявшую на пороге дома. Глаза ее были расширены, рука прижата к горлу. Господи, значит, ее не было в часовне! Она жива! Продолжая взбираться наверх, Шиб почувствовал такую радость, которая ему самому показалась непристойной.

Он добрался до окна, встал на амбразуру, стянул пропитанный потом пиджак, обмотал им руки, ударил в стекло. Великолепный витраж, на котором была изображена сцена восхождения на Голгофу, разлетелся вдребезги, и наружу вырвалось облако дыма, вызвав у Шиба новый приступ кашля. Он замотал пиджаком голову и лицо и заглянул внутрь.

Его глазам открылся ад— огненное озеро и грешники, осужденные на вечные муки... Пламя пожирало ряды скамеек, преграждая путь к двери, впрочем, она все равно была заперта на ключ. Вот оно взметнулось вдоль стен, охватывая хоругви и старинные родовые знамена, вырвалось наружу сквозь разбитые стекла витражей. Столпившись возле стеклянного гроба, Дюбуа и оставшиеся в живых члены семьи Андрие смотрели на бушующий огонь с искаженными от ужаса лицами. Жар становился невыносимым, густая пелена дыма застилала все вокруг, вызывая у людей судорожный кашель. Андрие держал на руках Энис, а Дюбуа — Аннабель. Бабуля упала на колени— то ли молилась, то ли была не в силах стоять. Шиб не мог понять, почему они не попытались выбраться из окон, но потом увидел, что скамейки, стоявшие вдоль стен, тоже охвачены пламенем. Как же пожар смог вспыхнуть так быстро и разгореться с такой силой? И тут он вспомнил про бидон в сарайчике Коста... Ну конечно, бензин!

Внезапно Шиб заметил Гаэль, которая двигалась по узкому выступу вдоль стены к витражному окну над алтарем, очевидно собираясь разбить стекло. Но это окно было забрано решеткой. Шиб изо всех сил закричал, зовя ее, и Гаэль обернулась. Ее лицо было багровым от жара, взгляд— растерянным и блуждающим.

— Я сейчас! — закричал Шиб.

Он обернулся и посмотрел наружу. Внизу стояла Бланш, такая бледная, что Шиб невольно спросил себя, осталась ли еще хоть капля крови в ее жилах.

— Помоги мне, подними лестницу! — крикнул он. — Я спущусь туда.

Только бы она не заметила Шарля, висящего на дереве, подумал он.

Бланш не произнесла ни слова, обхватила лестницу и приподняла ее. Шиб схватился за верхнюю перекладину, подтянул лестницу к себе и начал осторожно спускать ее внутрь часовни. Пот катился по его лицу, застилая глаза, и без того почти ослепшие от дыма.

Круг пламени понемногу сужался. Дети уже не кричали — они смотрели на огонь пустыми широко раскрытыми глазами. Шиб подумал, что не имеет права на неверный шаг. Смогут ли они взобраться по лестнице над горящими скамейками и подняться к нему? Или стоит протянуть лестницу к Гаэль, как подвесной мост? Да, пожалуй, это лучшее решение. Гаэль знаком дала ему понять, что поняла его намерение. Он прижался спиной к стене и, держа лестницу горизонтально, начал продвигать ее по воздуху б сторону Гаэль. Нужно, чтобы она ухватила лестницу, не наклоняясь, иначе может потерять равновесие и упасть... Шиб чувствовал, его мышцы напряглись до такой степени, что вот-вот порвутся. Но расстояние до Гаэль оказалось не очень большим, и вскоре она, усевшись на выступ, вытянула ноги и обхватила ими ближайшую к ней перекладину, а потом подтащила лестницу к себе. Послышался гулкий удар металла о стену, Гаэль схватилась за ножки лестницы и положила их на оконную нишу. Шиб сделал то же самое.

Люди, стоявшие внизу, под этим непрочным мостом, следили за их действиями с тревогой и надеждой. Внезапно Андрие вспрыгнул на алтарь и начал подниматься вверх по стене, одной рукой держа Энис, другой цепляясь за распятие. Оказавшись достаточно близко к Гаэль, он передал ей на руки дочь и снова спустился. Щиб сел на крайнюю перекладину и, обхватив ногами следующую, вцепился руками в края оконной ниши. Гаэль что-то говорила Энис, указывая на Шиба. Энис замотала головой, потом вдруг, встав на четвереньки, схватилась за перекладину лестницы и поползла к нему. Шиб с трудом поборол желание закрыть глаза. Сейчас она свалится прямо в огонь... Но малышка продолжала медленно ползти, одолевая перекладину за перекладиной. Ее лицо было залито слезами, она не отрывала глаз от Шиба, который заговорил с ней, пытаясь успокоить и подбодрить.

Внизу по-прежнему разливалось пламя. Длинные оранжевые языки то и дело взлетали вверх, потрескивая и шипя. Теперь они подобрались уже к самому гробу Элилу и принялись медленно облизывать его, пытаясь проникнуть внутрь. И вот раздался оглушительный звон— гроб разлетелся на бесчисленное множество осколков, и огонь набросился на безжизненное тело Элилу, осыпая его жгучими поцелуями. Шиб увидел, как кожа Элилу покрылась волдырями, волосы воспламенились. Вскоре она превратилась в огромный пылающий факел, от которого шел резкий запах формалина. Только широко распахнутые глаза продолжали созерцать небытие. Словно в каком-то мистическом спектакле, Шиб увидел сквозь клубы дыма, как Бабуля медленно оседает на пол, поднеся руку к шее, в которую вонзился длинный блестящий осколок стекла. Он увидел кровь, которая медленно растекалась по надгробным плитам, смешиваясь с танцующими языками пламени, вспыхнувший покров на алтаре... Потом Бабулю окутало облако пламени, и она исчезла.

Только тут Шиб спохватился— Энис! Она все еще ползла по лестничным перекладинам, и он боялся протянуть руки ей навстречу, чтобы не сдвинуть лестницу. Но вот наконец она добралась до окна, и Шиб подхватил ее на руки.

— Все хорошо, мама там, внизу, — пробормотал он. — Сейчас мы туда спустимся.

Андрие тем временем пытался переправить Аннабель следом за Энис, но она отбивалась, обезумев от страха, и ему пришлось дать ей пощечину, чтобы привести в чувство. Затем он вскинул ее на плечо, как куклу, и начал карабкаться наверх, к Гаэль, цепляясь за распятие. Дюбуа, неподвижно стоя перед алтарем, кажется, молился. Глаза его были закрыты, время от времени он заходился судорожным кашлем. Андрие уже почти добрался до окна, как вдруг распятие обрушилось, и вверх взметнулся новый мощный столб пламени. Казалось, что горит бензоколонка. Это было похоже на кульминацию массового убийства, полный и окончательный разгул устроенного в часовне пандемониума, наиболее эффектная сцена в пьесе, сочиненной безумцем.

Вначале пламя охватило ноги деревянного Христа, потом достигло колен, набедренной повязки и начало медленно лизать окровавленный бок.

Андрие оглянулся вокруг себя, увидел пламя, подступающее к его ногам, и последним усилием перебросил ребенка Гаэль, которая сумела подхватить Аннабель и втащить в оконную нишу. Он попытался подняться сам, но край его брюк крепко зацепился за горящее распятие. Стоя на узком выступе и дергаясь, как танцующий паяц, Андрие попытался сбить с одежды пламя, но потерял равновесие и рухнул вниз. Через секунду он превратился в сноп пламени.

Дюбуа открыл глаза, повернул побагровевшее лицо к Шибу и прокричал ему что-то, из чего Шиб разобрал только:

—... в этом вы были правы!

Дым окутал его таким густым облаком, что он почти не мог дышать. «Я сейчас задохнусь», — подумал он. Гаэль тоже сотрясалась всем телом от мучительных приступов кашля. Пламя, пожиравшее распятие, подбиралось и к ней. Затем она хрипло закричала, чтобы он забрал у нее Аннабель.

Сколько времени ему оставалось на раздумья? Доля секунды? К тому моменту, когда он донесет Аннабель до окна, огонь может добраться до Гаэль. Он представил, как она умирает, скорчившись в каменной нише... Нет, только не это!

— Нет! — хрипло закричал он ей, — Иди сюда! Иди же!

Они смотрели друг на друга сквозь густую дымовую завесу с ужасным запахом формалина и горящей плоти. Оба понимали, что поставлено на карту. Спасти ребенка или Гаэль... Невозможный выбор!

— Иди сюда вместе с ней! —закричал он.—Скорее!

Пусть уж лучше он увидит, как обе падают в огненную бездну, чем делать выбор... Это выше его сил.

Стиснув зубы, Гаэль подхватила Аннабель под мышки и поставила на перекладину раскаленной лестницы. Шиб, то и дело кашляя, тоже сделал шаг вперед. Лестница задрожала. Гаэль поползла, обхватив одной рукой Аннабель и прижимая ее к левому боку. Ноги Аннабель раскачивались в пустоте. Девчонка была тяжелой — Шиб помнил это по собственному опыту, когда вытаскивал ее из колодца. Шиб— персональный телохранитель и спасатель семьи Андрие — стоял на четвереньках, вцепившись в лестничную перекладину, а пламя внизу довольно урчало, как гурман, предвкушающий очередное блюдо обильной трапезы.

Гаэль продвинулась еще на две перекладины — сейчас она была уже на середине лестницы. Он видел ее покрытое потом лицо, чувствовал безумное напряжение всех мускулов. Хорошо, хорошо, малышка, ты— просто супергерой, давай же, ползи, ну еще немного, давай, мать твою, давай! Гаэль приближалась, сантиметр за сантиметром, он все отчетливее различал напряженные черты ее лица, вздрагивающие плечи, левую руку, конвульсивно обхватившую тяжелое тело ребенка, правую, покрытую волдырями, цепляющуюся за перекладины лестницы, словно рука зомби из фильма ужасов.

Шиб тоже преодолел несколько перекладин, двигаясь ей навстречу. Вдруг ему показалось, что лестница сдвинулась, и он застыл. Обрывки мыслей, обрывки видений... Бланш, ждущая снаружи, окаменевшая от ужаса, Гаэль, поджаривающаяся прямо на перекладинах лестницы, словно грешница на решетке святого Лаврентия, Аннабель, падающая вниз, на обугленный труп своего отца... «Господи, спаси их, — прошептал он про себя, — и я никогда больше не буду спать с Бланш...» Напрасное обещание... И лживое к тому же... Ты не способен даже на такой обет, Шиб Морено, ты просто трус, охваченный болезненным желанием, жертва собственных безумных порывов...

ГДЕ ЛУИ-МАРИ?..

Этот вопрос внезапно полыхнул в его мозгу, как разорвавшаяся граната. Шарль мертв, но где его брат? Почему он единственный отсутствует на этом грандиозном холокосте? Почему пожар начался именно в тот момент, когда Луи-Мари и его мать находились вне стен часовни? Кто мог любить Бланш до такой степени, чтобы ненавидеть всех остальных, кто пользовался хоть крупицей ее любви? До такой степени, чтобы заляпать спермой фотографию, на которой она стояла в окружении остальных членов семьи? До такой степени, чтобы убить свою собственную сестру в приступе безумной ревности? Кто мог утопить малыша Леона в ванне? Господи, Шиб, какой же ты дурак! Подумать только— ведь он смеялся тебе прямо в лицо, стоя на лестнице в каске своего деда... Но возможно ли это?.. Чтобы четырнадцатилетний мальчишка?..

Но на все эти вопросы не оставалось времени. Гаэль с неимоверными усилиями толкала девчонку перед собой, и он смог наконец вцепиться в волосы Аннабель, потом — в воротник блузки и начал медленно подтаскивать ее к себе. Лестница была горячей, очень горячей... а перекладины — такими твердыми... Наконец, посадив Аннабель на краешек оконной ниши, он повернулся к Гаэль, и тут лестница соскользнула вниз.

В последний момент Шиб успел подхватить ее ногами и подтащить за перекладину к окну. Потом он схватил Гаэль за волосы и резко потянул вверх. Ее лицо оказалось на уровне его колена, затем — бедра. Он ощутил запах горящих волос, тяжесть ее тела, прижавшегося к его телу, пахнувшего горелой плотью и страхом, вытолкнул Гаэль в окно и сам высунулся наружу — там было так хорошо — Бланш успела принести откуда-то стремянку и сейчас пыталась вскарабкаться по ней, поминутно срываясь, но возобновляя свои попытки с маниакальным упорством кошки, стремящейся поймать бабочку. Бабочка на щеке Коста... Шиб, опомнись, спусти эту чертову лестницу вниз! Бланш вытянула руки вверх и подхватила протянутую им лестницу, даже не замечая, насколько та раскалена. Затем она поставила лестницу на землю и вдруг резко спрыгнула со своей стремянки и бросилась бежать. Это что— сон? Шиб, ты соображаешь, что происходит? Почему она убежала? Не важно, продолжай свое дело— это как в жизни: пока ты не умер, двигайся дальше! Наконец-то раскаленная лестница одним концом уперлась в траву— влажную, зеленую, свежую! Энис, ни о чем не спрашивая, не говоря ни слова, начала спускаться и очень быстро достигла земли, не переставая всхлипывать. Затем пришла очередь Гаэль— медленными, неуверенными движениями, как старуха, она спускалась, с трудом одолевая перекладины одну за другой. Из разбитой нижней губы сочилась кровь, но казалось, Гаэль этого не замечает. Шиб невольно бросил последний взгляд вверх— к пламени, уже пожравшему двоих. И вдруг дверь часовни распахнулась, вызвав резкий порыв сквозняка и с новой силой взвихрив языки пламени. Шиб растерянно смотрел на пошатывающуюся фигуру, стоявшую на пороге. Луи-Мари! Но, если он пришел сюда, значит, хотел их спасти.., Значит, это не он...

Еще не додумав до конца, Шиб во весь голос закричал:

— Уходи! Уходи отсюда! — одновременно с отстраненным любопытством наблюдая, как его губы движутся словно сами по себе. Луи-Мари повернул к нему голову. На лице его явственно читалось удивление, на щеках и на шее алели пятна крови. Крови? Шиб увидел, как он медленно входит внутрь, шатаясь, как пьяный. Его лицо было все еще повернуто в сторону Шиба, глаза смотрели с грустью и упреком... Но тут жадное пламя охватило его со всех сторон, заставив закричать — это был немой крик, который Шиб не услышал, но увидел в глазах Луи-Мари.

И вот он не видит уже ничего, кроме густого столба дыма, который скрыл от него смерть Луи-Мари, корчащегося в огне, словно картонная марионетка, танцующая адскую джигу...

Тогда он подхватил Аннабель, спустился вниз, ни разу не оступившись, положил ее на траву и потерял сознание.

Глава 22

Он чувствовал холод, но рука, лежавшая у него на лбу, была горячей. Над ним склонилась Гаэль. Она плакала, ее лицо было покрыто волдырями. Шиб протянул руку и осторожно погладил ее по щеке. Потом слегка приподнялся и увидел, что лежит на траве неподалеку от дымящейся часовни, рядом с которой поблескивает красными боками пожарная машина.

— Мы с Бланш перетащили тебя сюда. Я и не думала, что ты такой тяжелый... Пожарные потушили огонь и вытащили тела. Все мертвы— Жан-Юг, Бабуля, Луи-Мари... Только Дюбуа еще жив, он облил себя водой— под алтарем была вода для цветов... Но все равно обгорел больше чем наполовину... Его отвезли в больницу, но надежды практически никакой — разве что произойдет чудо...

Магические капсулы с чесноком... Кто знает?..

Шиб провел рукой по голове. Рана больше не кровоточила. Он поискал глазами плакучую иву, но увидел лишь измученных пожарных. До него донесся шум работавших водяных насосов.

— Шарль... — пробормотал он.

— Да, я знаю, — перебила Гаэль.

— Где Бланш?

— В доме, с Энис и Аннабель. — А полиция?

— Она попросила меня немного подождать, прежде чем звонить в полицию. Она сама сняла с дерева тело Шарля, оттащила его в часовню И бросила в огонь! Ты понимаешь, что это означает?

Шиб попытался понять, но все усилия были напрасны. Он чувствовал лишь головную боль и сильнейшую жажду.

— Она не хотела, чтобы кто-то узнал, что он повесился! Не хотела, чтобы выяснилось, что он убийца!

Шиб сел. Перед его глазами вновь возник Шарль, слегка покачивающийся в гуще листьев, потом— Луи-Мари, с удивленным взглядом серых глаз, бредущий в языках пламени... Все эти видения, словно осколки разбитой мозаики, никак не хотели складываться в единое целое.

— Он весь пропах бензином... Должно быть, разлил его в часовне, а потом утащил газовый баллон, который Айша должна была отнести на кухню. Чтобы она этого не сделала, он подмешал ей снотворное в кока-колу. А потом, когда убедился, что все мертвы, кроме его обожаемой мамочки, повесился, — заключила Гаэль.

— Полицейские перевернут все вверх дном, — пробормотал Шиб.

— Да, но что они найдут, кроме обгоревших трупов? Даже тело Элилу сгорело. Никаких доказательств ее убийства, ничего...

— Мне нужно поговорить с Бланш, — сказал Шиб.

— Ты думаешь, она так этого жаждет? — усмехнулась Га эль.

— Гаэль, я...

Она резко поднялась.

— Да знаю я все, не считай меня дурой! Я знаю, что ты ее любишь. Как ты думаешь, почему я сразу не вызвала полицию? Потому что, если бы тебе не удалось поговорить с Бланш, ты бы мне никогда не простил! Я знала, что ты обязательно этого захочешь!

— Мне действительно нужно увидеться с ней до того, как приедет полиция.

— В любом случае они сначала осмотрят пепелище. Так что немного времени у тебя есть. Поторопись.

Шиб поднялся. На его голове и шее запеклась кровь. Тело сотрясал озноб. Он чувствовал исходивший от него запах гари. Синяя мигалка на крыше пожарной машины все еще вращалась, освещая сад резкими всполохами. Все это похоже на преждевременный конец света, подумал Шиб, направляясь к дому.

Здесь было тихо, сумрачно и прохладно, как в морге. Шиб поднялся на второй этаж. Сердце колотилось, должно быть, со скоростью 180 ударов в минуту. Внутри все сжималось от ужасного предчувствия. Он боялся ее увидеть, боялся услышать голос, боялся узнать правду.

Бланш сидела в спальне, на кровати с синим покрывалом. Просто сидела и смотрела в окно на догорающую часовню.

— Я уложила девочек спать, — равнодушно сказала она.

— С ними все в порядке?

— Да. Почему ты не отвечал на мои звонки?

— Какие звонки? — растерянно спросил Шиб.

— Я только что звонила тебе на мобильный... И раньше тоже... Я хотела, чтобы вы остались поужинать с нами. Хотела тебя увидеть...

Шиб механически протянул руку к мобильнику.

— Черт, батарейки разрядились, — пробормотал он. Слова «хотела тебя увидеть» прозвучали где-то на заднем плане сознания, заслоненные грудой обгоревших тел.

— Все наши разговоры всегда были до смешного заурядными, не правда ли? — мягко спросила Бланш.

Сама наша жизнь до смешного заурядна... Лучше бы я остался в часовне и сгорел там вместе с остальными... Он подумал об этом отрешенно, почти равнодушно.

— Потом я вышла из часовни и попыталась тебя разыскать. Поэтому и не сгорела вместе с ними, — продолжала Бланш, слегка поглаживая шелковое покрывало. — Мне чертовски повезло, как обычно везет неверным женам...

— Бланш, мне очень жаль...

— Чего жаль? Ты ничего не мог сделать. Никто не мог. Кроме меня, разумеется. Потому что я знала.

Шиб почувствовал холод, тот самый, о котором говорил Дюбуа, холод, сковывающий все тело и ломающий кости...

— Что ты хочешь сказать?

— Именно это.

Взглянув в окно, он увидел, что Гаэль разговаривает с двумя полицейскими. Времени оставалось совсем мало.

Бланш пожала плечами.

— Думаешь, почему я пью? Почему так мало дорожу своей жизнью? Я знала это, когда он был еще совсем маленьким. Это из-за того, что тот с ним сделал.

Шиб потряс головой, словно лошадь, которую донимают слепни. Слишком много всего сразу, слишком сложно понять...

— Сделал что? С кем?

— Я застала его как раз в тот момент, когда он...

— Что?

— Бил его... и одновременно трогал... А я-то все удивлялась, почему он так всего боится... Старый мерзавец был уже не в себе... и невзлюбил его. Я благодарила Бога, когда он умер.

Внезапно Шиб догадался.

— Ангерран?

— Ангерран Андрие, кавалер ордена Почетного легиона, мучитель детей... Если бы он не умер так кстати, я бы сообщила обо всем в полицию. Я сказала Жан-Югу, что хочу развестись. Но Жан-Юг...

— Жан-Юг?.. — эхом повторил Шиб.

— Он был слабым человеком... А я... я была пустой. Я всегда была пустой, ты знаешь.

Он почувствовал, как ее взгляд прожигает его насквозь. Она никогда его не полюбит... Она просто не может любить, вот и все.

— Как бы то ни было, — продолжала Бланш, — он был уже не тем, что раньше. Ощущение было такое, что в доме завелся монстр, вселившийся в тело ребенка... Порой я замечала, как он смотрит перед собой, думая, что никто его не видит... Это был пустой и сосредоточенный взгляд, словно у хищника в засаде... Когда Леон утонул, я была уверена, что...

— И ты никому ничего не сказала?! Ничего не сделала?!

— Я попыталась убедить себя, что ошибаюсь. Что это не он убивает соседских кошек и собак..Что под его обаятельной детской улыбкой не может скрываться столько ненависти... Что он просто маленький мальчик, такой же, как другие, просто немного более чувствительный, но не монстр, нет... не безжалостное, бездушное чудовище!

— Но его нужно было показать психиатру! — Шиб и сам почувствовал, насколько нелепо прозвучала эта фраза.

— В самом деле? — иронически переспросила Бланш. — «Я вам звоню по поводу моего сына, он... э-э-э... прежде сильно страдал от жестокого обращения деда, а теперь, кажется, убил своего младшего брата... Моя фамилия Андрие, да-да, Бланш Андрие...»

— Да что значит какая-то гребаная семейная репутация по сравнению с этим?

— Бабуля угрожала, что отсудит у меня детей, если я уйду от Жан-Юга. Мне пришлось смириться, чтобы не потерять их.

Бабуля, чье тело превратилось в груду обугленного мяса из-за идиотских понятий о благопристойности!.. Шиб сжал виски онемевшими пальцами.

— Так, значит, все знали?.. И про Леона, и про Элилу?..

— Нет. Все просто забыли. Оказалось, что большинство людей обладают благословенным даром прятать от себя то, что не хочется видеть... Все словно ослепли... и это даже не было притворством... Они и вправду ничего не замечали. Есть вещи возможные и невозможные, Леонар. Эта была из разряда невозможных. Так же как и мы с тобой, добавила она с нежностью, которая ранила его в самое сердце.

Он снова встряхнул головой, пытаясь прогнать эмоции и переключиться на факты.

— Но почему он хотел убить всех своих братьев и сестер?

— Он... он как будто зациклился на мне, он не выносил, когда рядом со мной находился кто-то еще. Мне кажется, он был влюблен в меня, — добавила Бланш, вздрогнув. — Но не как человек, а скорее как животное.

— А ты? Ты его любила?

— Да. Он ведь был моим сыном... Да, я его любила. И боялась, А он любил и ненавидел меня одновременно. Ты не в силах это понять, верно?

— Я пытаюсь,

— Да, — задумчиво произнесла Бланш, впервые подняв на него глаза. — Ты человек, который пытается... Спасибо тебе за это.

Шиб закусил губу. Нельзя продолжать этот разговор, иначе он сорвется...

— А Жан-Юг знал, что Шарль?..

— Что— Шарль?

— Ну, что он... ненормальный?

Бланш улыбнулась печальной улыбкой, похожей на лезвие бритвы, нежно скользнувшей вдоль запястья.

— Шарль... — Она помолчала, потом сделала глубокий вдох и спокойно произнесла: — Шарль здесь ни при чем, бедняжка. Я говорю о Луи-Мари.

Шиб едва не подскочил, как от неожиданного выстрела прямо над ухом. И тут же увидел перед собой Луи-Мари, прислонившегося спиной к перилам, его блуждающую улыбку. «У меня секретная миссия в тылу врага...» Луи-Мари, играющий с боевым снаряжением своего деда-мучителя... Луи-Мари, который взял его ружье, чтобы убить любовника матери... Ну да, разумеется, Шарль не мог ни изнасиловать Элилу, ни принуждать Энис к непристойностям... Шарль вообще был не охотник до женщин... Это Луи-Мари мучил своих сестер, это он убил Элилу и толкнул Аннабель в колодец, воображая себя убийцей из фильма — из многочисленных фильмов, наполненных страхом и кровью, которые сплелись в беспорядочный клубок у него в голове... Чокнутый... Это слово применительно к нему утратило свой вульгарный смысл и обрело прямое значение: в нем словно появилась трещина от удара и, поначалу незаметная, продолжала шириться и расти. Мало-помалу она превратилась в пропасть, отделявшую его от других, и только самое ужасное, самое жестокое преступление могло вновь соединить его с ними... Но... что-то здесь не сходится. Шиб снова встряхнул головой, пытаясь прояснить мысли.

— Но подожди... ведь я его видел! Он шел в часовню, чтобы попытаться...

— Леонар, ты хороший человек, — мягко проговорила Бланш. — Он шел туда вовсе не затем, о чем ты подумал.

Перед глазами Шиба словно сверкнула ослепительная вспышка. Он вспомнил слова Гаэль: «Бланш оттащила тело Шарля в часовню». Значит, она смогла открыть дверь! У него подкосились ноги. Бланш продолжала монотонным голосом:

— Он вошел туда уже полумертвый. Я полоснула его бритвой по горлу и втолкнула внутрь.

Шиб вспомнил кровь на лице Луи-Мари.

— Нужно было, чтобы это прекратилось, понимаешь? Я полоснула его бритвой, взяла у него из кармана ключ, открыла дверь и втолкнула его внутрь, чтобы он там умер, — просто сказала она.

Шиб попытался вдохнуть, но воздух застрял в горле. Наконец, уже почти задохнувшись, он сумел сделать вдох.

Бланш разжала левую руку. Там оказалась горсть смятых бумажных листков. Она протянула их Шибу.

— Это было у него в кармане, вместе с ключом. Листки были исписаны острым неровным почерком.

— Энис и Аннабель теперь в безопасности, — сказала Бланш, снова повернувшись к окну, за которым стояла ночь, наполненная пеплом.

Шиб увидел, что полицейские отошли от Гаэль и направляются к дому.

— Но что ты скажешь полиции? — лихорадочно спросил он.

— Ничего. Ты им все расскажешь.

— То есть?..

— Ты им обо всем расскажешь, Леонар. А я ухожу.

— Но...

И тут он увидел, что она прячет под синим покрывалом.

Маузер.

Он шагнул вперед, но она уже поднесла дуло ко рту. Он застыл на месте. Только не двигаться, только не трогать ее... Он увидел ее глаза — пелену серого тумана без малейшего проблеска солнца, увидел ее указательный палец на спусковом крючке — тонкий женский пальчик с ухоженным ноготком, совершенно неуместный на грозном оружии... Он подумал о том, что никогда больше не сможет ее обнять, прикоснуться к ней, что сейчас ее не станет, а он так и не успеет к ней прикоснуться...

Только не двигаться!.. Сказать ей, чтобы положила ружье, что все образуется... нет, не так, это глупо... сказать, что она должна жить— ради дочерей. — Шаги на лестнице— быстрые и тяжелые...

Бланш снова улыбнулась ему и нажала на курок.

Впервые в жизни Шиб умирал.

Брижит Обер

Железная Роза

Первый день — четверг, 8 марта

Над кофе в сером утреннем полусвете поднимался пар. Я сидел в темной кухне, держа чашку в руке. Утром, со сна, я, видно, плохо переношу резкий электрический свет и предпочитаю возиться в полусумраке. Метрах в ста напротив зажегся свет в кухне у Бренделей. За все четыре года, что я тут живу, я раза два, не больше, перекинулся с ними парой слов. И не потому, что испытываю к ним какую-то антипатию, просто лучше, если мои отношения с соседями будут ограничиваться самым необходимым минимумом.

Я взглянул на часы: семь. Опаздываю. Знай я, что меня ожидает, ей-Богу, не стал бы спешить, чтобы успеть вовремя! И может, даже сделал бы все, чтобы как-то вычеркнуть этот день… Но, увы, что бы там ни писали о вездесущности паранормальных сил, мне ни разу в жизни не удалось испытать на себе хоть какое-то, даже самое ничтожное проявление телепатии. И потому в совершенном неведении я был готов двинуться навстречу своей судьбе.

В проеме двери появилась заспанная Марта. Прядь черных волос свисала над ее темными глазами. Она улыбнулась мне, зябко запахнув красный шелковый халат, под которым было только нагое матово-белое тело. Я подал ей чашку кофе. Она пила его, задумчиво поглядывая на меня большими черными глазами. Марта после пробуждения напоминает мне потягивающуюся кошечку. Подавив зевок, она прищелкнула пальцами, вспомнив, что хотела мне сказать:

— Жорж, ты не забыл, что на обратном пути тебе надо заехать в чистку?

Я кивнул, допил кофе и встал. Марта протянула мне руки. Я наклонился к ней и поцеловал там, где больше всего люблю ее запах, на затылке за ухом, у самых волос.

— До вечера. Будь умницей.

— Тут ты можешь быть совершенно спокоен: мне нужно съездить к маме.

Мать Марты старая и больная. Живет она в пятидесяти километрах от нас в маленьком коттедже и категорически отказывается переселяться из него. Когда я в отлучке, Марта часто отправляется к матери, чтобы привезти ей продуктов и вообще просто побыть с нею. Ни дать ни взять, Красная Шапочка! Марта всегда была немножко необщительной. Я не знаком ни с какими ее друзьями. Впечатление такое, будто ее вполне устраивает жизнь, заполненная искусством, музыкой, книгами и мной. Она взглянула, как я застегиваю коричневый твидовый пиджак, оценила мою шелковую рубашку бронзового цвета и кашемировый галстук с неброским узором и улыбнулась.

— Для кого это ты так вырядился? Уж не для своей ли секретарши?

— У меня важная встреча.

— Я вижу…

Она скорчила недоверчивую и насмешливую гримаску, а я, подавив соблазн обнять ее, поскольку тогда бы уж точно опоздал, послал ей воздушный поцелуй и вышел в холод раннего утра.

Я нажал на кнопку, дверь гаража открылась, и я торопливо уселся в темно-синюю «ланчу». Подмораживало, потому я сразу поставил отопление на максимум. Ветровое стекло было покрыто изморозью, на обочинах лежал иней.

Живем мы не в Женеве, а в весьма шикарном поселке для избранных, стоящем посреди леса. Большие виллы, создающие иллюзию изолированности, при каждой бассейн, который сейчас накрыт брезентом. Марта очень любит плавать. А вообще к спорту у нее отвращение, и она никогда не сопровождает меня, когда я отправляюсь на прогулку или плаваю на байдарке.

После включения системы отопления привычно и противно запахло горелым, но запах этот скоро исчезнет. Из чащи, треща, вылетела сорока. Я нажал на кнопку и опустил на несколько сантиметров стекло, вдыхая полной грудью сырой, пахнущий лесом утренний воздух.

На полной скорости я подкатил к автостраде и выехал на нее. Вскоре показался дорожный щит с указателем поворота на двадцать второе шоссе. Туда, где находится резиденция «СЕЛМКО», компании, в которой я якобы служу. Большая импортно-экспортная контора, в которой я «состою» консультантом по международным вопросам. Это служит оправданием моим частым разъездам, причем без всякого графика. Во всяком случае это то, во что верит Марта и наши немногочисленные знакомые. У меня имеется пластиковая карточка с моей фотографией и удостоверение личности, почти что настоящие. А у Марты есть номер телефона, по которому она звонит, если у нее появляется надобность связаться со мной. По нему девица, состоящая у меня на жалованье, неизменно отвечает, что я вышел или нахожусь на совещании, и спрашивает, что мне передать. Всякий раз, прежде чем ехать домой, я отзваниваю ей.

Я спокойно миновал поворот на двадцать второе шоссе, а через полкилометра свернул на развилке к аэропорту. Семь двадцать девять. Опаздываю. Я включил указатель поворота и перестроился, чтобы попасть к паркингу № 2, где время стоянки ограничено двадцатью четырьмя часами. Схватив кейс-атташе, я почти бегом устремился к стойке регистрации билетов. Служащая, с жаром повествующая соседке о своих вчерашних развлечениях, механически улыбнулась мне, рассеянным взглядом скользнула по моему билету и протянула посадочный талон. Спустя пятнадцать минут я уже летел из Женевы в Брюссель.

Самолет совершил посадку в девять ноль четыре. На таможенные формальности времени ушло совсем немного, я нырнул в метро и ровно в девять пятьдесят пять вышел на Центральном вокзале. Я направился к туалету. Войдя, быстро огляделся вокруг. Макс уже был здесь, я видел его туфли под третьей дверцей. Мы назначили встречу на десять, и было точно десять. Я заперся в соседней кабинке. Переправил к нему под разделяющую нас перегородку мой чемоданчик, а он переправил мне свой. Я открыл его и не смог сдержать улыбки, прежде чем приступил к полному изменению своей внешности. Мой новый наряд — футболка в жирных пятнах, рваная куртка, выцветший парик, вязаная шерстяная шапочка, а также пластиковая сумка со всякой дрянью, в том числе с литровой бутылкой красного крепленого, — вмиг изменил меня до неузнаваемости. Я намазал лицо и руки грязным жиром, приклеил под нос пышные усы и нацепил непроницаемо черные очки. Затем разложил белую трость, трижды, как в театре, стукнул ею по полу и перепаснул чемоданчик Максу. Услышал, как открылась дверь, потом его шаги. Подождал, чтобы они как следует удалились, и тоже вышел. От моей одежды воняло скверным вином, и какой-то хорошо одетый тип с гримасой отвращения отшатнулся от меня.

В таком виде в десять тридцать пять я появился на Гран-Пляс. Немедленно отметил длинную расхлябанную фигуру Фила, который, покачиваясь, калечил на аккордеоне какой-то вальсок, терзая уши собравшихся на площади людей. Постукивая своей белой тростью, я неуверенной походкой приблизился к нему. Он окликнул меня радостным голосом профессионального пьянчужки, мы обменялись несколькими словами, после чего он отвалил, продолжая играть на аккордеоне. Ему нельзя было оставаться на площади больше получаса, полицейские начинали его гнать. Он оставил мне собаку. Помесь немецкой овчарки, вислоухая, с ошейником и поводком, как и положено собаке-поводырю. Я уселся у грязно-черного фасада, поставил рядом тарелочку для подаяний и под прикрытием своих непроницаемых очков принялся наблюдать за банком.

Европейский банковский консорциум сверкал всеми своими огнями и золотыми буквами на дверях темного стекла. Уже четыре дня он находился под нашим неусыпным наблюдением. Я останусь здесь до четырех, после чего меня сменит Бенни, переодетый дипломатом, который жертвует собой, дабы принять участие в чайной церемонии в одном из многочисленных кафе, что расположены на площади.

Я подумал о Марте, которая убеждена, что я сейчас сижу, окруженный горами папок и досье. Но я никогда не был способен зарабатывать на жизнь иным способом. По сути, после того как я ушел из армии, я думал только об одном: как можно более усовершенствоваться в тонком и четком искусстве вооруженного ограбления. Воспринимал я себя чем-то вроде часовщика, чье призвание, правда, не чинить, а разрушать часовые механизмы. И совершенно не испытывал чувства вины. Начнем с того, что банки застрахованы, и у меня было ощущение, что они, страховые компании и я делаем, в сущности, примерно одно и то же дело. Ну а вдобавок обеспечиваем себе приятную и роскошную жизнь, и, даже если не брать в расчет, что зарабатываю я на этом гораздо больше, чем если бы и вправду служил в «СЕЛМКО», удовольствие, которое я при этом получаю, просто и сравнивать нельзя.

День был холодный, по синему небу неслись плотные облака, подгоняемые резким, колючим ветром. Хорошо еще дождь не лил. Если все пройдет благополучно, завтра в тринадцать десять я положу в карман двести пятьдесят тысяч бельгийских франков. Мою долю. Я старательно ободрал с сандвича с сервелатом пластиковую обертку и вонзил в него белые зубы. На площади стоял на посту легавый, но он удостоил меня только рассеянного взгляда. Бродили десятки туристов, не отрывавших глаз от путеводителей или прилипших к своим видеокамерам, и потому легавый главным образом следил за маневрами шайки мальчишек-югославов, с ловкими, шаловливыми ручонками, которые сновали в толпе.

День потихоньку шел на убыль. У меня сводило все тело, и к тому же я промерз до мозга костей. Но зато благодаря нашей системе наблюдения от нас не ускользали никакие перемещения персонала, и мы могли бы на память отрапортовать распорядок дня каждого служащего и охранника банка. Блондинка в меховом манто бросила мне в тарелочку монету. Я энергично затряс головой, благодаря ее. Сквозь свои черные очки я взглянул на часы городской ратуши. Пятнадцать сорок пять. Скоро мое дежурство закончится.

Я незаметно потянулся. Взял трость. Адольф мгновенно встрепенулся и завилял хвостом. Я похлопал его по спине. Он снова лег, а потом лизнул мне руку. Адольф — славная псина. Он принадлежал слепому старику австрийцу, одаренному изрядным чувством юмора, который в 1937 году бежал со своей родины и сорок лет бродяжил по всей Европе, пока не осел в Брюсселе, где занимался мелкими незаконными спекуляциями и где с ним познакомился Макс. Эмиль — так звали старика — одолжил Максу собаку, полагая, что та ему не скоро понадобится, и действительно, двумя днями позже банда бритоголовых, смахивающих на эсэсовцев, от которых когда-то ему удалось убежать, сожгла его живьем. Порыв ледяного ветра прервал мои размышления.

— Потерпи еще пять минут, — шепнул я заворчавшему Адольфу. Я бросил ему остаток сандвича, и он одним глотком сожрал его. В это мгновение из банка вышел толстяк, сжимающий толстую пачку денег, которую он пытался запихнуть в бумажник. И тут, как нарочно, дунул чудовищный порыв ветра, выхватил у него один банкнот и погнал по тротуару. Бедняга толстяк кинулся за ним вдогонку, а я с трудом удерживался, чтобы не расхохотаться, наблюдая за его неудачными попытками поймать удравший банкнот. А он на миг упал к моим ногам, но так как я слепец, видеть я его не мог и потому не шелохнулся. Это был билет в сто долларов. Толстяк собрался было выругать меня за мою бездеятельность, но, увидев очки, белую трость, промолчал. И понесся дальше точь-в-точь как стодолларовый банкнот, который, подхваченный ветром, перелетел на противоположную сторону и упал на один из столиков большого кафе на углу.

Я с любопытством следил краем глаза за его траекторией. Банкнот мягко опустился рядом с какой-то парой. Женщина сидела ко мне спиной. У мужчины были короткие, тщательно причесанные светлые волосы, поросячья физиономия, приплюснутый нос, очень светлые глаза и белесые усики щеточкой, длиной в миллиметр, не больше. Образчик служащего посольства, который в глубине души мечтает быть генералом. О женщине я мог сказать только, что у нее рыжие волосы, строгий темный костюм и ухоженные руки, ежели судить по той, в которой она держала чашку. Мужчина пил пиво, она — кофе. На них была дорогая готовая одежда из разряда той, что стала чуть ли не униформой middle classe[206], и мой внутренний компьютер тут же каталогизировал их: руководящий персонал на уик-энде в Брюсселе. Я отмечал все эти детали чисто автоматически, по привычке. Недаром Фил говорит, что мне надо было бы стать легавым. Наверное, поэтому я тут же почувствовал, что в картинке этой что-то не ладится. Ни мужчина, ни женщина не обратили никакого внимания на банкнот. А между тем по виду они не относились к той категории людей, которые прикуривают от стодолларовых билетов.

Толстяк наконец перебежал на ту сторону, буквально упал на их столик и схватил своей пухлой лапой драгоценную купюру. Женщина обернулась, откинула волосы и улыбнулась ему механической, совершенно ничего не выражающей улыбкой. Сердце у меня замерло.

Это была Марта! Марта — здесь, в десяти метрах, Марта, которая положила ладонь на руку своему спутнику, что-то сказала и встала. Я чуть было тоже не вскочил, но вспомнил, что должен изображать слепого и вообще не имею права пустить насмарку два месяца подготовки из-за какого-то дурацкого сходства. Но то было не сходство, то была Марта — ее миндалевидные глаза, полногубый рот, узкие бедра и пышная грудь. Марта, затянутая в строгий костюм, которого я никогда у нее не видел, Марта с огненно-рыжими волосами, которые, когда она наклонилась к незнакомцу, мазнули его по губам.

Окаменев, я следил взглядом за удаляющейся парой; доведенное до автоматизма чувство безопасности не позволило мне вертеть головой, но тут в поле моего зрения возник элегантный силуэт Бенни, который сидел, как будто проглотив палку, перед чашкой чая и, казалось, весь ушел в чтение «Таймса». Бенни! Мне пора уходить. Я встал, хотя после перенесенного потрясения ноги едва держали меня, ухватился за поводок Адольфа, и тот повел меня прямиком к вокзалу. Мне неожиданно повезло: пара шла метрах в десяти впереди меня. Двойник Марты остановилась перед витриной магазина бижутерии, мужчина что-то шепнул ей на ухо, и оба они расхохотались. Мужчина добавил приглушенным голосом несколько слов на языке, который я определил как немецкий.

Два бритоголовых парня грубо толкнули меня, но я, выдерживая свою роль, не мог врезать им. Они со смехом пошли дальше. «Марта» обернулась, и ее взгляд, не выражающий никаких эмоций, скользнул по мне. Я едва не взвыл, но вспомнил, что я переодет: она просто не узнала меня. Она повернулась к своему спутнику, и тот прижал ее к себе. Видеть Марту, прильнувшую к этому мужлану, было нестерпимо прямо-таки до тошноты. И вдруг они свернули в направлении, противоположном моему. В тот же миг ноги потащили меня вслед за ними, и мне пришлось сделать над собой изрядное усилие, чтобы не потопать по пятам за этой парочкой. Но я не мог заставлять Макса ждать меня на вокзале. Не мог из-за галлюцинации погубить наш план. Поскольку, как ни крути, это было совпадение. Невероятная, но все равно случайность.

До вокзала я дошел не в самом лучшем душевном состоянии и машинально направился в туалет. Макс уже был там. Мы быстро провели обмен, и вскоре я уже был в своем элегантном твидовом костюме и мокасинах. Потом протер лицо и руки гигиеническими салфетками, пропитанными мылом, которые теперь можно найти всюду. Макс подсунул под перегородку мой кейс. Я получил обратно свой паспорт и сунул его в задний карман. Адольф заскулил. Ему тоже уже осточертело. Я снял с него поводок, надел роскошный ошейник желтой кожи, положил поводок со старым ошейником в чемоданчик и передал его Максу. Потом я услышал, как он уходит вместе с собакой. Досчитав до пяти, я тоже вышел из кабинки.

В сортире был только какой-то тип в синем плаще. Он отливал и не обернулся, весь углубившись в созерцание белых кафельных плиток. В зеркале над умывальником я увидел себя: крепко сложенный бизнесмен с густыми, очень коротко стриженными черными волосами и мужественным лицом, отмеченным шрамами (памятки боксерских матчей), в черных, глубоко посаженных глазах которого читалось некое ошеломление. Я глубоко вздохнул, чтобы обрести над собой контроль, и вышел.

По скоростной дороге я быстро добрался до аэропорта. Макс положил билет мне в паспорт, и, протягивая его контролеру, я все думал про то невероятное видение. Марта в Брюсселе, под руку с каким-то мужчиной… Уж не свихнулся ли я?

Из-за тумана самолет опаздывал на двадцать минут. Я глянул на часы. Семнадцать ноль две. Отлично, я успеваю позвонить. В любом случае совесть у меня должна быть чиста. Я зашел в свободную кабину, глубоко вздохнул и набрал номер матери Марты. Гудок. Второй. Третий. Четвертый. Наконец там сняли трубку:

— Алло! Алло!

Голос Марты. Да, похоже, я действительно спятил. Не произнеся ни слова, я нажал на рычажок. Нужно чего-нибудь выпить, в горле у меня совершенно пересохло. Я заглотнул большую кружку фламандского пива. Закурил сигарету. Вкус был такой, будто она набита соломой. Я раздавил ее в красной пластиковой пепельнице. Нельзя заклиниваться на этом сходстве. Завтра решительный день. Я провел серию дыхательных упражнений, чтобы расслабиться, и вскоре благодаря пиву и этим упражнениям почувствовал себя лучше.

Во время полета мне удалось вздремнуть. Я всегда обладал способностью засыпать, когда сталкивался с какой-нибудь неотвязной проблемой и хотел расслабиться. И обыкновенно просыпался отдохнувший, на пути к ее решению. И сейчас тоже, проснувшись, чувствовал себя лучше. Просто-напросто я оказался игрушкой потрясающего, неотличимого сходства. Да, пожалуй, мне пора завязывать со всеми этими триллерами, которые Марта называет дешевкой. Немножко Спинозы или Канта будет мне куда полезнее, чем «Человек без лица» или «Кровь на площади».

Возвращаясь домой, я остановился в поселке и взял в химчистке пальто Марты. Стоял ледяной, сухой, пронизывающий мороз, когда невозможно заставить себя вынуть руки из карманов. Я терпеть не могу носить перчатки, и в тех редких случаях, когда мне приходится их надевать, а это случается только во время «работы», ощущение возникает такое, будто вместо кистей рук у меня протезы.

В девятнадцать четырнадцать я въехал в нашу аллею, обсаженную двумя рядами кустов, которые весной сплошь покрыты цветами, и медленно подкатил к гаражу. Света в доме не было. Меня вновь обдала волна чудовищного страха, и я несколько секунд сидел в машине, слушая, как шуршит снег в ветвях деревьев. Потом пожал плечами: видно, я уже слишком стар для моей профессии. Становлюсь впечатлительным, как ребенок.

Я нажал кнопку дистанционного управления, и дверь гаража с шипением отворилась. Сыпал мелкий снег, который тает на затылке, проникает за шиворот, леденит подбородок. Я долго глядел на темный и безмолвный дом, потом вставил ключ в замочную скважину. Великолепная дубовая дверь бесшумно открылась. Тишина. Я прошел по пустому коридору, и ни единая из до блеска натертых паркетин не скрипнула, миновал маленькую гостиную, выдержанную в черно-шафрановых тонах, столовую, чьи широкие окна смотрели на лес. Дом принадлежал модному архитектору, и я ничего не изменил в его убранстве, если не считать кое-какой мебели. Я не очень-то обращаю внимание на окружение, в котором живу, до тех пор пока оно не начинает мне резать глаз.

Я зашел в кухню, оборудованную всеми мыслимыми приспособлениями, заглянул в просторную, облицованную кафелем ванную и поднялся на второй этаж. Меня наполнял глухой страх. Я положил ладонь на дверную ручку нашей спальни, в нерешительности помедлил и наконец повернул ее. Дверь открылась, бесшумно скользя по толстому черному паласу. В белом прямоугольнике окна, по которому хлестал снег, выделялось японское деревце. Я различил сбитое в ком одеяло. В полумраке раздался хриплый крик, от которого я подскочил:

— Жорж! Как ты меня напугал!

Из-под одеяла вылезла Марта с всклокоченными волосами. Она зевнула:

— Я читала и задремала. Который час?

— Девятнадцать двадцать восемь.

— Жорж, ну неужели ты не можешь нормально сказать время? Прямо не человек, а служба точного времени.

Она улыбнулась. Халат распахнулся на ее обнаженной груди.

— Здесь так тепло. Я люблю, чтобы в доме было жарко, когда рядом, почти что на нас, падает снег…

Я шагнул к ней. На языке у меня уже были слова: «Знаешь, сегодня мне показалось, будто я видел тебя на улице…» Но она спросит где. Мне придется солгать, потому что у меня не было никаких причин летать в Брюссель. Никто, даже Марта, не должен знать, что я был в этом городе. Я подумал о лежащем у меня в заднем кармане паспорте на имя Акселя Байерна, по профессии виноторговца. Потом увидел, что Марта тянет ко мне руки. А потом склонился над ней и больше ни о чем не думал.

Много позже, когда я решил, что Марта уже уснула, она вдруг глубоко вздохнула и спрятала лицо у меня под рукой. Я взял ее за подбородок:

— Марта, ты любишь меня?

— А ты еще сомневаешься?

— Марта, что бы ни случилось, я хочу, чтобы ты знала: я люблю тебя.

— Я тоже люблю тебя, Жорж, но с нами никогда ничего плохого не случится!

И, разразившись веселым смехом, резко контрастировавшим с ее недавней грустью, она подпрыгнула на кровати и соскочила на пол.

— Великий вождь, я хочу есть! Маленькая верная скво идет разогреть ням-ням.

И она, напевая, ушла. Я потянулся. Похолодало. Верней, мне стало зябко. По коже на животе, испещренном давними шрамами, пошли гусиные пупырышки. Я решил, что бутылка доброго бордо пойдет мне на пользу, и тоже встал.

Мы мирно ужинали. В камине горел огонь. Густые черные волосы Марты, собранные в узел, ее обнаженные плечи, переливающееся платье сверкали в отблесках пламени, и я видел, до чего же она красива. Как обычно, слишком красива для меня. Я до сих пор не могу понять, почему такая обольстительная девушка, как Марта, довольствуется тихой и замкнутой жизнью, которую мы ведем. Как могла она согласиться связать свою судьбу со мной, Жоржем Ф. Лионом, не слишком красивым и умным, тем паче что она совершенно ничего не ведает о моей истинной деятельности, и находить хоть какую-то пикантность в нашей, по сути, однообразной жизни.

Я встретил Марту в прошлом году на конференции, посвященной эфиопскому искусству. Меня интересовала одна малахитовая статуэтка, которую мне предстояло украсть по заказу некоего южноамериканского коллекционера. Марта делала заметки. Она писала работу по истории искусства на получение степени лиценциата. Мы сидели рядом. Я был очарован ее чуть-чуть дикарским лицом — высокие скулы, большой, несколько хищный рот, сосредоточенный взгляд, матовая кожа, придающая ей сходство с восточной принцессой, — лицом абиссинской кошки, в котором сквозит насмешливость этакой Скарлетт О'Хара. Я немедленно заговорил с нею. Вопреки ожиданиям она ответила мне. Постепенно мы стали друзьями. Потом любовниками. Произошло это в октябрьский вечер, когда с деревьев летели листья, а по стеклам струился дождь. То была своего рода наша Октябрьская революция.

Марта завершила диссертацию и получила множество предложений от разных заграничных музеев. Пока она не приняла ни одного, желая, как она говорила с насмешливой улыбкой, попользоваться мной. Жаловаться на это я отнюдь не мог. И даже знай я точно, что совершаю безумство, решив жить вместе с нею, у меня все равно не хватило бы сил противиться этому. Мне нужна была Марта, ее смех, ее веселость, ее безмятежная красота.

Все это я думал, наливая ей бордо. Рубиново-красное вино лилось в бокал, как жаркая кровь. Марта нежно улыбнулась мне. Мне захотелось провести пальцем по ее губам. Как я только мог поверить, что видел ее в Брюсселе? Может, у меня опухоль в мозгу, отчего и возникают галлюцинации… Один из моих друзей умер от мозговой опухоли в госпитале; он принимал санитара за отца и просил у него прощения за какой-то проступок, совершенный тридцать пять лет назад! Ладно, завтра я обязан быть в форме. Хватит видеть все в черном цвете! Я поднялся и поставил на проигрыватель пластинку — старую джазовую пластинку Кэба Каллуэя, обладавшего даром вселять в мою душу покой.

Второй день — пятница, 9 марта

Будильник прозвонил в шесть. Я проснулся; во рту противно, голова тяжелая. Я перебрал бордо. А коньяк, который я добавил потом, только все усугубил. Марта во сне повернулась, открыла глаза:

— Уже уходишь?

— Да, спи. До вечера. Не забудь, вечером я веду тебя ужинать. Закажи столик, где тебе больше нравится.

Она кивнула и закрыла глаза. Я заставил себя встать под холодный душ, чтобы прояснить голову, а потом как следует растерся. Ненавижу холодную воду. Ненавижу принимать душ ранним утром сразу после пробуждения. Но еще больше я ненавижу похмелье в день «работы». Я старательно оделся, выпил чашку черного горького кофе и взял чемоданчик. Ставки сделаны, господа!

На автостраде стоял туман. Я подумал было, что рейс задержится. Но самолет взлетел точно по расписанию. Я смотрел, как встает заря, как в ее бледном свете сверкают вершины гор, и думал, что, возможно, через несколько часов я буду лежать мертвый, прошитый пулями, или окажусь на пути к двадцатипятилетнему тюремному заключению. По идее, мне надо было бы вызвать стюардессу и выпить бутылку шампанского, дабы насладиться последними минутами свободы и красотой, которая открывалась передо мной. Но я не сделал этого. Смирно положив руки на колени, я трудолюбиво двигал челюстями, жуя жевательную резинку, которая уже стала прилипать к зубам, и даже не заметил, как взошло солнце, потому что у меня заболело сердце и я прикрыл глаза. Вот так проходят мимо своей легенды.

Макс был уже на месте. В две минуты я переоделся и преобразился. И как всегда, в момент, когда кости уже брошены, я ощутил тот порыв тревоги и возбуждения, который действует на меня, словно наркотик.

У Фила был спокойный вид, однако напряженность его металлического взгляда выдавала, что безмятежность эта деланная. Он передал мне Адольфа и, волоча ноги, удалился в своем рубище отставшего от эпохи битника. Я сел. Адольф зевнул. Неужели он ощущает мою нервозность? Он внимательно смотрел на меня. Я потрепал его по загривку и устроился поудобнее. Началось ожидание. Заткнутая за пояс пушка врезалась мне в желудок. Надеюсь, воспользоваться ею мне не придется. Я предпочитаю холодное оружие. А вообще-то излюбленное мое орудие — кулаки. И очень грозное орудие. Я мысленно улыбнулся, подумав о Марте, которая считает меня интеллектуалом, способным по части насильственных действий разве что разорвать квитанцию о штрафе.

Часы еле-еле ползли. Монет в моей тарелочке становилось все больше. День великодушия и щедрости, вероятно, по причине пронизывающего холода и моросящего дождя, под мельчайшими каплями которого я все равно промок до костей. В большинстве кафе на площади над террасами натянули тенты. Я следил, как большая стрелка часов перескочила через одно деление и показала половину двенадцатого. Прозвонили куранты, вспугнув стаю воробьев. Бенни устроился за столиком на террасе неподалеку от меня. На нем был широкий бежевый плащ, а его тонкое лицо украшала накладная бородка клинышком. Очки в квадратной оправе завершали чопорный облик дипломата-педанта, и он уже неоднократно нетерпеливо посматривал на ручные часы, экстраплоский «Роллекс». Стоящий на площади легавый, здоровенный краснолицый верзила, ни разу не удостоил его даже взгляда. Меня, впрочем, тоже. Я никого не задевал. Я сидел и тихо покачивал головой под моросящим дождем, несчастный калека, неразделимый со своей собакой.

В двенадцать двадцать семь вышли последние клиенты, а ровно в двенадцать тридцать настал черед служащих. Только один останется на месте до тринадцати тридцати, будет стучать по клавишам своего компьютера, покуда банк не откроется после обеденного перерыва и его не сменят коллеги. Тощий, бледный тип со шкиперской бородкой, одетый в старый коричневый костюм; я был уверен, что он страдает от язвы и внезапных приступов мигрени. Погруженный в свои мысли, он запер двери. В двенадцать сорок восемь на площадь въехал бронированный фургон и, покачиваясь на брусчатке мостовой, покатил к банку.

Метрах в двадцати от входа в банк стоял открытый мусорный ящик из бежевого пластика. Каждое утро Фил выводил Адольфа. Он подавал ему бумажный пакет из-под сандвича, и Адольф, к великой радости зевак, бросал пакет в бак, встав передними лапами на его край. В двенадцать пятьдесят четыре я подал Адольфу бумажный пакет, в котором лежала взрывчатка. Он схватил его и побежал к мусорному баку. Бронированный фургон остановился перед банком, развернулся задом к его дверям, и, пока один охранник наблюдал за площадью, держа руку на револьвере, второй загружал в фургон мешки с деньгами. Адольф опустил бумажный пакет в мусорный ящик и возвратился ко мне, вызвав у охранника, несмотря на его нервозность, улыбку. Я только молился, чтобы какой-нибудь прохожий не оказался вблизи бака. Эта часть плана мне не нравилась. То была идея Макса.

В тот же миг, когда Адольф опускал пакет в ящик, преображенный Фил в дорогой зеленой куртке, изобилующей молниями, с капюшоном, надвинутым на лицо, вышел из двери ратуши, держа в руке туристический путеводитель; у него был сосредоточенный и восторженный вид. На шее у него висел фотоаппарат. Оглядываясь вокруг, он постепенно приближался к стоящему в центре площади полицейскому. Одновременно Бенни положил руку на свой кожаный чемоданчик-дипломат гранатового цвета и нажал на замок. Затем встал и медленно пошел к банку. Адольф улегся возле меня.

В двенадцать часов пятьдесят восемь минут пятьдесят восемь секунд Фил выхватил из глубокого кармана куртки револьвер и врезал им по черепу краснорожему верзиле-легавому; тот рухнул наземь. В двенадцать пятьдесят девять бомба, которую смастерил Макс, взорвалась. Взрывной волной разнесло в осколки стеклянные двери банка. Оба охранника инстинктивно бросились на землю. Я вскочил и устремился к фургону. Бенни, преодолевший в два прыжка расстояние до лежащих оглушенных охранников, выхватил из кейса автомат и нацелил на них. Вероятно, что-то в его взгляде убедило охранников, что он не намерен шутить, и они не шелохнулись. Двери банка разлетелись в осколки, и в них появился ошарашенный служащий, оставленный для дежурства. Фил кулаком нанес ему такой удар, что бедняга распластался по стене. Водитель фургона выскочил из кабинки и опрометчиво бросился к дверям банка. Я ринулся наперерез и в этот миг увидел ее.

В элегантном красном костюме она торопливо пересекала площадь под аккомпанемент криков разбегающихся людей, полностью безразличная к разыгрывающейся драме.

Какую-то долю секунды я обалдело пялился на нее.

— Делай!

Крик Фила привел меня в чувство, и я прыгнул в тот самый момент, когда водитель нажал на спусковой крючок. Я въехал ему в яйца, сбил с ног и, пока он падал, рубанул еще ребром ладони по затылку. Потом вскочил на его сиденье. Ключ зажигания был на месте, я его повернул. Обезумевший Адольф отчаянно лаял. Фил ринулся ко мне, бросив бледного служащего, который с недоверчивым видом растирал себе живот. Я распахнул дверцу, и Фил прыгнул на место пассажира. Бенни влетел в заднюю дверцу, не забыв пустить в воздух очередь, заставившую броситься наземь перепуганных инкассаторов. Задняя дверца хлопнула. Было тринадцать ноль четыре.

— Гони! — рявкнул Бенни.

Я до отказа вдавил педаль газа.

Послышались выстрелы, но бронированному фургону даже прямое столкновение нипочем. Я уже гнал по боковой улочке. Фил повернулся ко мне, бледный от ярости:

— Жорж, блядина, ты трехнулся или как? Мы из-за тебя чуть не просрали все. На что ты, сука, пялился?

Не мог же я ответить: «На мою жену». Поэтому я промолчал. Недовольный Фил перенес свое внимание на дорогу. Фургон был широкий, улочки узкие, и я сорвал крыло у неудачно припаркованного «мерседеса». Никто на это не отреагировал. Да, не повезло мне вызвать ярость Фила. Прежде чем стать налетчиком, Фил был наемным убийцей. Но после того как два типа, которым он крупно задолжал, проигравшись в карты, перебили ему кости обеих рук, он утратил меткость стрельбы. Пришлось переквалифицироваться. Но злобный характер и склонность к убийству остались при нем. Так что привести Фила в ярость — это почти то же самое, как наступить на хвост гремучей змее.

На перекрестке вспыхнул красный свет. Я рванул на него, давя на клаксон. Резко свернул налево, на мощенную булыжником улочку, и мы немножко потряслись на ней, пока я не увидел широкие ворота, ведущие во двор старинного особняка. Ворота были открыты. Я ворвался в них на полной скорости под испуганными взглядами нескольких пешеходов. Вдалеке уже звучали первые полицейские сирены, точно вой волчьей стаи, ищущей добычи.

Двор был просторный, а поскольку в особняке находились только какие-то пыльные архивы, там никого никогда не бывало, кроме одного-единственного служителя в синей блузе. Потому мы и выбрали этот двор в качестве гаража. Старик служитель дрых около своей конторки. Едва мы въехали, поджидавший нас Макс тут же запер ворота. Бенни уже выскочил из фургона и перебрасывал набитые деньгами мешки в один из наших пикапчиков, серый «мерседес», оборудованный двойным полом. Фил присоединился к нему и стал загружать наш второй пикап, темно-синий «рено» модели «сосьете», не имеющей заднего стекла. За четыре минуты была перегружена сумма, эквивалентная семистам тысячам долларов. Фил бросил в кузов «рено» брезент, а на брезент положил несколько мешков с гипсом. Еще пока мы мчались в фургоне, он снял свою зеленую куртку и джинсы и облачился в заляпанный краской малярский комбинезон. Бенни сорвал накладную бородку и приклеил великолепные пышные усы с проседью, в точности соответствующие его седоватому парику.

Макс открыл резные деревянные ворота; первым выехал Фил, за ним Бенни. Поехали они в разные стороны. Я быстро сбросил рубище слепца и облачился в костюм виноторговца. Закрыв ворота и задвинув засовы, Макс подбежал ко мне.

— Уходим! — бросил он мне сдавленным голосом.

В конце зассанного коридора был выход на зады особняка, и мы понеслись по нему, а за воротами уже раздавались возбужденные крики. Загремели глухие удары в тяжелые створки. Стая напала на след… Обычно двери в конце коридора заперты на ключ, но полчаса назад Макс взломал замок. Ударом плеча я распахнул их, и мы оказались на старинной извилистой улочке, по обе стороны которой тянулись склады и запертые магазинчики. Квартал, предназначенный под реконструкцию… Неторопливым шагом мы шли по улочке. Я повернул налево, Макс направо. Ну помоги нам Бог!

Макс уедет во Францию поездом. Бенни снял хазу в роскошном доме недалеко от Дворца Европы, с лифтом из гаража прямо к квартире, и там он будет отсиживаться с деньгами, пока все не успокоится. Фил занимал в предместье домик с гаражом. Здесь он переложит деньги в специально устроенный фургон и дня через три-четыре спокойно пересечет границу. Бенни последует его примеру, и ровно через шесть дней мы все встречаемся в Женеве у входа в Швейцарский кантональный банк. Чтобы сделать небольшие вложения… Как это мы делаем регулярно уже три года.

Начинал я с того, что работал вдвоем с Бенни, с которым познакомился весьма курьезным образом, как-то ночью я вышел из казино, набитый деньгами, и ко мне обратилась молодая элегантная женщина с грудным голосом, одетая в просторное манто с капюшоном, который оставлял в тени ее лицо. В ее машине, красном «порше», который стоял чуть дальше, что-то сломалось. Не могу ли я подвезти ее? Я с готовностью согласился. По тем чертам, которые мне удалось увидеть, я представил себе тонкое, классического очерка лицо. Только что я совершенно законно заработал изрядную пачку купюрок, и у меня было желание развлечься.

Мы проехали километра три, повернули на пустынную загородную дорогу, и тут дама вытащила из своей сумочки автоматический пистолет весьма солидного размера и приказала мне остановиться. Я подчинился, не столько испуганный, сколько заинтригованный. Затем она предложила мне отдать ей мой бумажник, что я и сделал, поджидая возможности овладеть ситуацией. Таковая возможность мне представилась, когда эта особа открывала дверцу, чтобы пересесть в автомобиль, который я заметил в тени деревьев.

Я бросился, резко рванул ее за запястье. Она выстрелила, но пуля полетела куда-то в заросли, и мы оба покатились по земле. К моему величайшему изумлению, у нее оказался стальной кулак, и я неожиданно получил прямой в челюсть, отправивший меня в нокдаун; при этом я услышал серию английских ругательств, произнесенных явно мужским голосом.

Разъяренный и ошеломленный, я вскочил на ноги в самое время, чтобы увидеть, как моя незнакомка в рваных чулках, всклокоченном парике и с накладным бюстом, сбившимся на живот, ползает на четвереньках и шарит в траве в поисках своего пистолета. Я расхохотался. Бенни — а это был он — недоумевающе взглянул на меня, но через секунду тоже разразился смехом. Спустя два часа мы уже были закадычными друзьями и спланировали наше первое дело. Тогда же я узнал, что он сделал своей специальностью переодевания, отчего в картотеках легавых происходила полная неразбериха.

Впоследствии Бенни откопал Фила, а Фил в прошлом году привел к нам Макса. Дела шли прекрасно, и оснований жаловаться у меня не было. Ну и притом чувство, что каждый раз ты играешь ва-банк, давало мне ощущение полноты жизни, без которого мне обойтись так же трудно, как наркоману без наркотика. Мне необходима опасность, чтобы чувствовать, что я живу, потому что, как говорит Ланцманн, мое несчастное детство внедрило в меня убежденность страшной шаткости существования и извращенный вкус к опасностям. Я потряс головой, чтобы прогнать эти мысли и вернуться к реальности. Улица была полна прохожих, идущих по своим делам, однако способных в мгновение ока превратиться в безжалостную орду.

Я неторопливо шел по улице, поглядывая без особого интереса на витрины магазинов: не следует привлекать к себе внимание. Мой самолет отлетает в час тридцать. Перед моими глазами по-прежнему стоял образ женщины в красном, двойника Марты. Я опять встряхнул головой. Очень сильное сходство, только и всего, но из-за секундного замешательства я чуть было все не пустил псу под хвост! И тут я вспомнил Адольфа, как вопросительно он смотрел на меня, когда я ринулся бежать. Бедный пес! Должно быть, сейчас он носится кругами по площади, ожидая, когда мы вернемся. Надеюсь, какая-нибудь добрая душа возьмет его к себе. Он заслуживает лучшего, чем служить носильщиком бомб в шайке закоренелых громил в критическом возрасте. Ну а если ему немножко повезет и он понравится фараонам, то, вполне возможно, завершит свою карьеру полицейской собакой. Я все еще думал о нем, когда вновь испытал потрясение того же свойства, как если бы стальной кулак со всего размаху врезал мне по физиономии.

Метрах в двадцати двойник Марты в бордовом костюме от Шанель, с длинными рыжими волосами, развевающимися на ветру, изящно ступала ножками в черных лодочках по плитам тротуара. Сердце у меня бешено заколотилось. Мимо нас с воем сирен промчались три полицейские машины. Я хотел крикнуть: «Марта!» — но что-то меня удержало. Услышав сирены, она обернулась, и я отчетливо увидел ее лицо. Это была Марта, никакого сомнения! Марта никогда не говорила мне о сестре-двойняшке. Я устремился прямиком к ней, внезапно решив выяснить все до конца. Она остановилась перед белым «вольво» с немецким номером, и водитель, пожилой, насколько я мог видеть, мужчина, открыл перед ней дверцу и при этом быстро осмотрелся вокруг. Он увидел меня и моргнул, но без какого-либо особого выражения на лице. Марта села в машину. Я кинулся к ним наперерез через улицу, вызвав концерт автомобильных гудков. Я орал:

— Марта!

Мой голос утонул в шуме уличного движения. Владелец «вольво» рванул с места, когда я уже почти подбежал к ним. Машина умчалась, и я, тяжело дыша, остановился. Молодой легавый, весь усыпанный веснушками, внимательно посмотрел на меня. В черепушке у меня мигом зазвенел сигнал «опасность», и я демонстративно встал, вытирая лоб шелковым носовым платком, с разочарованным видом человека, который увидел, как у него из-под носа укатили его лучшие друзья. Легавый отвернулся, его внимание привлекла машина, припаркованная на тротуаре.

Руки у меня ходили ходуном. Мне необходимо что-нибудь выпить. Я взглянул на часы. Времени нету. Телефонная кабинка на углу… Я ринулся к ней, перетряхивая карманы в поисках монет. Я с трудом засовывал монеты в щель автомата и одновременно набирал номер нашей виллы. Пять длинных гудков. Щелчок. Я не поверил себе, и тем не менее это был хрипловатый голос Марты.

— Алло!

— Марта, у тебя все в порядке?

— Да. А почему ты спрашиваешь? Жорж, что с тобой, у тебя что-то приключилось?

— Я не могу объяснить по телефону, это просто невероятно, такое сходство…

— Жорж, у тебя действительно все нормально? Ты что, выпил? Где ты?

Сигнал «опасность» все-таки in extremis[207] щелкнул у меня в мозгу.

— В пабе. Я тут увидел женщину, которая до такой степени похожа на тебя, но только она рыжая, понимаешь, и…

— Жорж, я выскочила из-под душа!

— Ой, извини меня! Значит, до вечера.

— Я заказала столик в «Эдельвейсе». Ты не против?

— Очень хорошо.

— Тогда чао, дорогой.

Марта повесила трубку.

Я терял драгоценное время. Надо было добираться до вокзала, и на такси было бы быстрее, но лучше как можно меньше обращать на себя внимание. Марта не могла обладать даром вездесущности, разве только если она не была человеческим существом. Но год совместной жизни самым приятным образом доказал мне, что она во всех отношениях человек, и более того — женщина. А вот я свихнулся. Вдруг я осознал, что я весь в поту. И не только потому, что иду быстрым шагом. Причина в том, что я пребывал в полнейшей растерянности. Я двигался как сомнамбула, и шум окружающей толпы казался мне далеким-далеким.

Перед Центральным вокзалом было полно полицейских патрулей с собаками. Я опять подумал про Адольфа. У меня вежливо спросили документы, потом дали знак проходить. Честно говоря, я удивился, почему мое покрытое потом лицо не насторожило легавых. Однако отражение, которое я походя увидел в одном из зеркал в вестибюле, было таким же, как всегда: спешащий деловой человек средних лет в элегантном костюме и с хорошей прической.

Я торопился. Торопился смыться из Брюсселя, а главное, вернуться домой и de visu[208] убедиться, что я действительно спятил.

Неподвижно, хотя ноги у меня дрожали, я стоял на перроне и ловил гул поезда, который, казалось, никогда не придет. Но, само собой, скоростное метро работает точно по расписанию. Никогда еще не было, чтобы поезд опоздал больше чем на минуту. И это было столь же удручающе, как все, что с победительным видом бросает вам в лицо доказательства своей пунктуальности. Мне смутно почудилось, что я где-то уже видел человека в плаще, который стоял у дверей. Но он вышел на остановке Брюссель-Северный, и я не успел рассмотреть его лицо.

В аэропорте был полный бедлам. Полицейские кордоны блокировали подходы к стойкам. Другие легавые шастали в толпе, пытливо всматриваясь в пассажиров. Но я-то знал, что это липа, чистая показуха. У них не было наших примет. Да и вообще ничего у них не было. Отстояв очередь за посадочным талоном, я встал в следующую — на паспортный контроль. По ту сторону стойки в залах отправления международных рейсов все выглядело мирно и спокойно. Каждый день сюда прилетают и отсюда улетают тысячи пассажиров. И настоящий контроль тут просто физически невозможен, иначе аэропорт будет полностью парализован. Ну и притом произошло всего лишь ограбление, а не вылазка террористов. Приближалась моя очередь, и я вытащил паспорт с раздраженным видом человека, сгорающего от желания вернуться домой. Передо мной старая дама перерывала сумочку в поисках драгоценного документа и все не находила его.

Она пребывала в полной растерянности и нечаянно высыпала содержимое сумки на пол. Как вежливый человек, я нагнулся, чтобы помочь ей собрать, мысленно кроя ее на все корки, и тут в переполненном людьми зале раздался громкий лай. Я машинально поднял голову. Кровь застыла у меня в жилах. Два здоровенных фараона вели на сворке Адольфа, и он, чуть ли не срывая голос, лаял в моем направлении. Фараоны вертели головами, пытаясь определить, куда смотрит пес. Если только они его спустят, я спекся. Адольф! Как же мы не подумали, что эти тупари обязательно используют его, чтобы засечь нас! Какой-то здоровенный тип толкнул меня, крайне удачно заслонив от фараонов. Он наклонился, собирая монетки, высыпавшиеся из сумочки старой дамы. Это был тот, в светло-синем плаще, которого я заметил в метро! Позади нас толпились и галдели люди, и сейчас было явно не время для выяснения отношений с ним. Я встал, протянул паспорт служащему, и тот проштемпелевал его, даже не взглянув на меня; его внимание было привлечено шумом, который поднял Адольф.

Не оборачиваясь, я прошел через контроль и зашагал по длинному коридору к двери, над которой мигал номер моего рейса. Стюардесса приняла мой посадочный талон и попросила меня поторопиться. Я не заставил ее повторять просьбу дважды. Через три минуты я уже сидел в самолете. В иллюминатор я видел, как Адольф несся по длинному стеклянному коридору, волоча за собой обоих фараонов. Командир экипажа приветствовал нас на борту. Адольф в замешательстве остановился. Навстречу ему вышла высокая блондинка, вся в коже, с тремя пудельками. Пудели бросились к Адольфу, приглашая его поиграть. Я только молил Бога, чтобы они пришлись ему по вкусу. Самолет начал выруливать на взлетную полосу. Только бы этим кретинам не взбрело в голову задержать отлетающие рейсы. Хотя это опасно, если учесть, сколько самолетов ждет вылета. И к тому же Адольф всего лишь собака. Мы оторвались от земли с адским ревом, который показался мне самым сладостным на свете звуком. Правда, меня страшно удручало сознание, что выпутался я отнюдь не благодаря себе, а по удачному стечению обстоятельств.

В машине я ехал в чернейшей мрачности. Мчал на полной скорости, не отрывая глаз от дороги, в тишине, прерываемой лишь шуршанием пролетающих мимо встречных автомобилей. Радио я не включал: у меня в «ланче» его нет. Обхожусь без приемника. Люблю ездить в тишине наедине с пейзажем и своими мыслями. Но сейчас я был далек от того, чтобы наслаждаться ездой. Я чувствовал себя полностью выжатым. Я позвонил домой и предложил Марте встретиться прямо в ресторане. Она согласилась.

«Эдельвейс» — роскошное заведение у самого озера. Летом лебеди лениво плавают вдоль берега возле стоящих на террасе столов. Зимой в импозантном камине пылает огонь и шеф-официант подает гигантские куски благоуханного жареного мяса. Чувствуешь себя там как на рекламе кредитных карточек. Комфорт и роскошь. Оболочка «блестящего-консультанта-международника» потихоньку прирастала ко мне. Иногда я еще мечтаю о ломтиках жирного бекона с загнувшимися краешками, лежащих на круто зажаренной яичнице, которую я запиваю крепчайшим кофе, покуривая сигарету, а во рту еще сохраняется вкус выпитого пива, — да, иногда мечтаю, но теперь уже все реже и реже: вот так стирается давно виденный сон. Я действительно обращаюсь в молодого бизнесмена большого полета. Улыбнувшись этим своим мыслям, я вошел в ресторан, заполненный примерно на три четверти. Если бы только посетители узнали, что они будут ужинать с рецидивистом, которого разыскивает полиция всей Европы, в зале, наверное, остались бы только мы с Мартой.

Марта была уже здесь, пила шампань-коктейль и лениво ковыряла закуски. Я склонился к ней:

— Вы позволите составить вам компанию?

— Буду очень рада, мой муж, как всегда, опаздывает.

Я взглянул на часы.

— Преувеличиваешь. Мы договорились на девятнадцать тридцать, а сейчас только-только девятнадцать пятьдесят три.

— Могу я узнать, откуда ты?

— А в чем меня, собственно, обвиняют?

— Сразу после того как ты мне звонил, я позвонила тебе, чтобы спросить, не можешь ли ты заехать к Соксу, они должны были получить заказанную мной монографию о коллекциях этрусского искусства, и церберша, которую ты держишь на месте секретарши, объявила мне, что тебя нет. У тебя встреча вне фирмы.

— Ну и что?

— А то, что когда ты примерно за полчаса до этого звонил мне, то сказал, что ты у себя в кабинете и скоро собираешься выходить.

Я почувствовал, как пульс у меня убыстрился, но тем не менее непринужденно поинтересовался:

— Это что, ревность? Ты никак ревнуешь? Устраиваешь мне сцену, да? Марта ревнует, опыт номер один. Но ты же прекрасно знаешь, что Штрауб всех профильтровывает. И если я утром не назвал твою фамилию, она не соединит тебя со мной, даже если будет гореть наш дом.

Нас прервал Анри, старший официант, подошедший принять заказ. Полный жизнерадостности, он рассказал нам несколько анекдотов, сообщил последние женевские сплетни, после чего удалился. Я был не голоден и потому ограничился только шашлыком и красным вином. Итак, я оказался в положении обвиняемого. Я начисто забыл позвонить особе, которая «служит» у меня «секретаршей», чтобы узнать, не интересовался ли кто-нибудь мной. Поистине оплошка идет за оплошкой. Веду себя как любитель. Я был зол на себя, и мне пришлось делать усилие, чтобы изображать интерес к тому, что говорила Марта, которая сегодня была очень многословна. Она нервно смеялась и показалась мне напряженной. И внезапно в голове у меня замаячил вопрос, а не узнала ли она меня в Брюсселе, но я сразу вспомнил, что не мог видеть там Марту.

Выпил я больше обычного и конец вечера помню как в тумане. Перед тем как лечь, я включил телевизор, но последние известия уже кончились. С секунду я полюбовался арфисткой, с несвежим цветом лица, играющей ангельскую мелодию, и завалился в кровать.

Третий день — суббота, 10 марта

Я проснулся на рассвете; в голове вата, сердце колотится. Воистину это уже становится обыкновением, я, должно быть, слишком стар для этого вида спорта. Марта спала, закутавшись в одеяло. Я тихонько встал, прошел в гостиную и включил телек. Я гнал его последовательно по всем каналам, пока усталое лицо старичка ведущего, задвинутого на утренний выпуск новостей, не остановило моего внимания. Он вещал про нас:

«Относительно грабежа, совершенного вчера в тринадцать часов на Гран-Пляс в Брюсселе, комиссар Маленуа, который назначен вести расследование, сообщил нам, что ареста трех грабителей ждать недолго. Установлены полицейские кордоны на всех дорогах и границах. За пять минут три человека украли миллион бельгийских франков, захватив бронированный фургон, который они впоследствии бросили во дворе старинного особняка, где их, вероятней всего, ждал сообщник. Серьезные улики позволяют предполагать, что тут действовала та же самая банда, которая совершила нашумевшее ограбление почты в Дуэ…»

Затем были показаны несколько фотографий места преступления и наши портреты-роботы. Я полюбовался собой в виде «слепца». Ни малейшего риска, даже родная мать меня не узнала бы. Кадры с пустым фургоном, окруженным измученными мусорами. Интервью с инкассаторами, скорей, удрученными, если можно так выразиться. Директор банка, сетующий на судьбу. А потом — лающий и весело помахивающий хвостом Адольф, которого держит на поводке коротконогая, сияющая баба-полицейская. Я помахал ему рукой, хотя он не мог этого видеть. Чертов Адольф, вчера я из-за него чуть не погорел…

Меня единственно немножко обеспокоило только то, что комиссар Маленуа, серьезный легавый, соединил этот случай с Дуэ. Похоже, четыре мушкетера слегка засветились. В следующий раз надо будет чуть изменить состав команды.

Побрился я своей старой опасной бритвой. Мне нравится слышать звук лезвия, скребущего по коже, видеть, как в жесткой щетине остается гладкая полоса. Я два раза порезался. Вещий знак? Смазав порезы дезинфицирующим лосьоном, я взялся за приготовление завтрака. Чудовищно хотелось пить. Я достал бутылку газированной воды и долго пил из горлышка. Ладно, а теперь — каковы наши обстоятельства? Никаких вестей от Фила, Макса или Бенни до нашей встречи я не получу. Если только они не позвонят мисс Штрауб и секретным кодом не передадут мне сообщение, что все рухнуло или, напротив, наладилось. В этом случае я должен затаиться, тихо сидеть в своей норе, пока не будет дан сигнал отбоя тревоги и не придет сообщение о новой встрече. Мы разработали и создали систему с мисс Штрауб, поскольку не знаем ни адресов, ни номеров телефонов друг друга. Меньше знаешь — меньше выдашь.

Все четыре года, что существует наша команда, мы строжайшим образом соблюдаем эти правила. Это было интересно, все равно как придумывать правила новой военной игры. Иногда немножко обременительно для нервов, но какое же это удовольствие, если ему не предшествует сильный напряг? А я, Жорж Лион, образец спокойного и уравновешенного человека, бесстрастный игрок в покер, парень, на которого можно положиться, вот-вот сломаюсь, точно салага. Галлюцинации — вот что у меня было, галлюцинации… И тем не менее я должен все выяснить… Но сейчас мне нельзя возвращаться в Брюссель. Я должен сидеть здесь и не рыпаться.

Вошла улыбающаяся Марта. Она уже была одета.

— Можешь отвезти меня в город? Я должна заехать в «Сокс».

«Сокс» — это известная галерея, специализирующаяся на искусстве исчезнувших цивилизаций. Ее владелец старик Эдмон Таннер, очаровательный человек с великолепными манерами, высоко ценит эрудицию Марты, а его жена Лили очень с нею сдружилась. Я коснулся щеки Марты:

— Хочешь пообедаем вместе?

— Не могу, я уже обещала Лили, что обедаю у нее. Ты же вечно занят.

— Тем хуже, я утоплю свое горе в алкоголе в компании доступных женщин.

— А тебе не кажется, что с алкоголем тебе нужно быть чуть-чуть поумеренней?

— Так точно, капитан!

Мой жизнерадостный тон мне показался несколько фальшивым, но Марта пожала плечами и отправилась в ванную.

Я отвез ее в город, потом поехал в свою призрачную фирму, занимавшую две комнаты в промышленной зоне на самой окраине, но тем не менее там имелись стол, кресло, телефон, сотни книг и боксерская груша. Надо же чем-то заполнять время. Мисс Штрауб жила в однокомнатной квартире в доме по соседству, но меня она ни разу не видела. Наши соглашения в свое время были заключены посредством переписки «до востребования», и даже жалованье я посылал ей почтовым переводом.

Я сбросил пиджак, снял рубашку и, голый до пояса, принялся отчаянно лупить добрую старую грушу. Потом стал отжиматься, а затем перешел к серии других упражнений, помогающих поддерживать себя в форме. Когда я взглянул на часы, было уже почти двенадцать. Я принял душ, после чего достал из сумки сандвич с курятиной, приготовленный моей заботливой женушкой. Из сумки выпала визитная карточка. Я поднял ее: на ней моим почерком было нацарапано число и время. Черт возьми! Я сказал Марте, что в восемнадцать часов заеду за ней в кондитерскую, что рядом с галереей «Сокс», совершенно запамятовав про милейшего доктора Ланцманна. Я еще раз взглянул на карточку. Да, мне назначено в семнадцать тридцать на сегодня.

Доктор Ланцманн — это мой психоаналитик. Высокий, худой, очки в металлической оправе, светлые глаза, плоский живот, тонкая улыбка — одним словом, облик аскетического интеллектуала. Я познакомился с ним после катастрофы, в которую попал в 1985 году. Точнее, 25 мая 1985 года. До сих пор не могу понять, почему мой черный «фольксваген» вылетел за ограждение на извилистой дороге в швейцарской Юре. В живых я остался чудом. Моему пассажиру, который путешествовал автостопом, повезло меньше: он сгорел, обуглился.

В клинике обязанность Ланцманна заключается в оказании психологической поддержки тяжело раненным и неизлечимым больным. В каком-то смысле он должен облегчать их последние мгновения. Все они там были уверены, что я не выкарабкаюсь. Почти две недели я лежал в коме. А придя в себя, нес чудовищный бред, не понимал ни где я, ни что со мной произошло. Ланцманн мало-помалу вернул меня к реальности. Мы прониклись симпатией друг к другу. Я оценил его несколько холодноватый юмор. Поскольку у меня было много свободного времени между «делами», я решил, что будет невредно воспользоваться им, дабы прийти в согласие с самим собой. К тому же это давало мне возможность поговорить с посторонним человеком. Но при всей своей симпатичности доктор Ланцманн принадлежит к тому типу людей, отменить встречу с которыми можно разве что в случае всеобщей мобилизации.

Я решил позвонить Марте и извиниться. Не задумываясь, машинально я набрал номер ее матери и услышал гудок. В тот же миг я спохватился, хотел нажать на рычаг, но там сняли трубку. Не намеренный вступать в разговор со старой драконшей, я поспешно произнес:

— Извините, кажется, я неверно набрал номер.

— Жорж! Это я. Лили в кухне. Я тебе так сильно нужна?

— Марта? Да нет, просто я не смогу заехать за тобой: у меня встреча, которую невозможно отменить.

— Тем хуже, я найду кого-нибудь, кто меня подвезет. Ладно, пока. Меня зовет Лили.

Совершенно огорошенный, я положил трубку. Каким образом моя жена отвечает мне из дома матери, находясь у Лили? А может, я автоматически набрал номер Лили? Нет, исключено, я же не помню его на память. Или их номера так похожи, что я по ошибке набрал нужный? Я тут же достал записную книжку, оправленную в черную кожу, подарок Марты; что называется, и рядом не лежали. Сделав глубокий вдох, я набрал номер Лили. Марта подняла трубку на втором гудке.

— Да?

Не произнеся ни слова, я разъединился. Доктор Ланцманн может быть доволен. Я смогу ему рассказать массу потрясающих вещей. И среди прочего то, что благодаря его лечению я по-настоящему свихнулся.

Я возвратился к груше, надел боксерские перчатки и молотил ее до тех пор, пока плечевые мышцы у меня не стали свинцовыми. Не чуя себя от усталости, я рухнул в кожаное кресло.

Я позвонил Штрауб. Есть сообщение. 08567 от 23567. 23567 — это наш опознавательный код, 08567 — шифр срочности. Что-то у нас дает осечку. Я почувствовал, что становлюсь спокоен, слишком спокоен, холодно спокоен, что обычно предшествует каким-нибудь крупным неприятностям. Я снова позвонил Штрауб и назвал ей номер, чтобы она сообщила его любому 23567, который выйдет на связь. После чего оделся и прошел к телефонной кабинке на углу улицы. Сел на поребрик, развернул газету и стал ждать. Было пятнадцать ноль два, и до семнадцати ноль-ноль, когда мне нужно будет отправляться к Ланцманну, времени у меня навалом. Правило номер один: в случае тревоги главное — ничего не менять в своей привычной жизни.

В шестнадцать пятьдесят зазвонил телефон в кабине. 23567 получил мое сообщение. Я зашел в кабинку и снял трубку. Среди шорохов прозвучал далекий голос Макса:

— Это ты, Атос?

Идея присвоить нам псевдонимы из «Трех мушкетеров» пришла в голову Филу. Я счел это немножко нелепым, но решил не раздражать его, понимая, что эта одна из немногих книг, которые он прочел за свою жизнь. Максу, смахивающему сложением на ярмарочного борца, единодушно присвоили имя Портос. Бенни со своей аристократической внешностью, хотя его отец работал на консервном заводе в лондонских доках, естественно, стал Арамисом. Фил за его непритязательность был окрещен д'Артаньяном. Ну а я унаследовал имя Атоса.

— Атос? — снова раздался голос Макса.

Я ответил:

— Да, это я. Что случилось?

— Похоже, у д'Артаньяна неприятности. Он мне позвонил. Он простыл. И отправился полечиться. И знаешь что? Он лишился башлей, которые я ему одолжил. Какие-то хмыри наложили на них лапу. Ты меня слышишь?

— Да, слышу. Продолжай.

— И эти типы сказали, что пришли от тебя. Само собой, д'Артаньян им не поверил. Но Арамис в ярости. Он хочет подать заявление о продаже акций. Ты меня слышишь?

— Господи, что ты несешь? Ты же прекрасно знаешь, что я веду себя по-честному. Надо увидеться.

— Увидимся при обычной встрече. Я послал сообщение Арамису.

— Нет, погоди…

Поднимаясь по обшарпанной лестнице, что ведет ко мне в кабинет, я лихорадочно соображал.

На Фила напали какие-то типы, которые грабанули у него деньги. Он тяжело ранен и скрывается. При этом ему дали понять, что навел я. Разъяренный Бенни хочет пришить меня. А Макс объявляет, что завтра мы увидимся на «обычной встрече» — на нашем шифре это означает в Страсбурге, — чтобы все выяснить. Если кто-то что-то пронюхал про нас, а нападение на Фила, похоже, подтверждает это, Бенни нельзя ни в коем случае высовывать носа, а уж тем более нам нельзя встретиться в устланном коврами вестибюле банка, чтобы сделать вложение, потому что это может стоить нам пожизненного заключения.

В голове у меня вертелось много вариантов. Дельце провернул Фил и, слямзив денежки, свалил ответственность на меня. Иначе почему эти таинственные налетчики не убрали его. А может, по какой-то неведомой причине мои партнеры решили избавиться от меня. Как там ни крути, но мы не братья и не друзья детства. И наконец, а это неприятней всего, кто-то раскрыл нас.

Короче, эта встреча в Страсбурге для меня может кончиться скверно. Но, с другой стороны, не явиться на нее — значит безоговорочно подписать себе смертный приговор. М-да, выбор у меня небольшой. Я взглянул на часы. Семнадцать ноль восемь. Чтобы доехать до Ланцманна, времени впритык.

Я все рассказал ему. Во всяком случае все, что касается Марты. Это его здорово позабавило, и он даже подбросил решение, которое мне не приходило в голову. Короче, он считает, что я страдаю не от галлюцинаций, но от патологического стремления верить, что моя жена мне изменяет. В общем, набрал я номер Лили, но внушил себе, что это номер матери Марты, чтобы терзаться в свое удовольствие, так как не могу поверить, будто Марта меня любит. Этому противится все, что во мне осталось от ребенка, которого мать не любит и жестоко обращается… Моя мать… Я сохранил о ней такое сладкое воспоминание! Настоящая принцесса — белокурая, нежная. Моему брату и мне она так и велела называть себя — Принцесса. В значительной степени из-за нее я сейчас лежу на этом чертовом диване. Потому что на самом деле моя мать, озлобленная, больная женщина, умершая в жестоких муках от белой горячки, обращалась с нами хуже, чем с собаками.

Раннего своего детства я почти не помнил (защита, объяснил Ланцманн), в памяти всплывал только противный запах перегара от ее дыхания, смутные воспоминания воплей, ударов, слез, боли вперемешку с исступленными поцелуями и истерическими раскаяниями.

И еще тяжелый мускусный запах духов, пропитавший ее одежду, кожу и нашу жалкую мебель.

Вообще-то я старался не думать об этом периоде своей жизни, не вспоминать мокрые губы матери, прижимающиеся к моей шее, когда она умоляла меня простить ее, а я слышал, как тишину раздирают всхлипывания Грегора.

Грегор, бедный мой Грегор, товарищ моих страданий. Мы были похожи как две капли воды, из чего я заключаю, что мы были близнецами, поскольку мне кажется, что Грегор существовал всегда, но все это так зыбко, так далеко…

Не знаю, почему мама так свирепо невзлюбила его. Наверно, он был слишком шаловливый, слишком шумный, слишком беспокойный — одним словом, «непослушный». «Грегори, ты очень непослушный», — с сокрушенным видом произносила мама, и это звучало как страшное предвещание всевозможных кар.

Я зашевелился на диване, и Ланцманн склонился ко мне:

— Ну что?

— Ничего, просто смутные мысли.

У меня не было никакого желания говорить с ним об этом, ни малейшего желания снова и снова возвращаться в тот страшный день, единственный, который я отчетливо помню, когда она со спокойствием, какое у нее бывало в самые худшие ее периоды, объявила мне, что Грегор умер. Мне было четыре года, и у меня возникло ощущение, будто меня разорвали надвое.

В тот день, день запоя, Грегор и вправду был «невыносим». Он был болен, весь горел от температуры, но, несмотря на это, я слышал, как мамочка чуть ли не смертным боем била его. А вечером лило как из ведра, я стоял прижавшись лбом к стеклу, по которому текли струйки дождя, — до сих пор еще я ощущаю на коже ледяное прикосновение стекла, — и мамочка сообщила мне, что Грегор умер, умер от простуды. Было холодно. Я помню этот холод. Помню слезы на своих щеках и сопли, текущие из носа. И холод, пронизавший меня до мозга костей. И стук дождевых капель, жесткий, резкий, безжалостный.

Настоящий роман Золя, как заметил с язвительной иронией Ланцманн. Мне было четыре года, и в тот день я открыл для себя чудовищное чувство: недобрую радость, оттого что страдает другой, а не ты, что на этот раз ты ускользнул! Ах, мамочка, Принцесса, мне повезло вынести твою любовь и уцелеть.

Прожила она после этого недолго. Через несколько дней после смерти Грегора, когда я гулял на улице, она умерла в неубранной комнате, загубив себя наркотиками и алкоголем. Я оказался в приюте среди малолетней шпаны, где каждый мечтал стать главарем шайки, и уж там-то я нахлебался. Так что Ланцманну предстоит серьезный труд, если он хочет вернуть мне веру в человеческий род. Веру в мою собственную жену…

Я услышал, как он кашлянул, и поймал его взгляд, брошенный на вделанные в стену часы. Восемнадцать тридцать. Сеанс закончен. Я встал, порылся в кармане и вручил плату за визит, но, когда я уже уходил, он подозвал меня к своему столу:

— А теперь позвоните Марте.

— Куда?

— Куда хотите.

Я быстро набрал домашний номер. Марта ответила запыхавшимся голосом:

— Я только-только вошла. В котором часу ты вернешься?

Я сказал и положил трубку. Ланцманн наблюдал за мной:

— Ну а теперь наберите номер ее матери.

Что я и сделал, хотя ощущал внутри что-то вроде страха. Гудки. Один, второй, третий, а потом в прокуренном кабинете прозвучал чистый, мелодичный голос Марты:

— Да?

— Извини, дорогая, — пробормотал я. — Я просто хотел спросить, а не поужинать ли нам в городе?

— Нет, нет, я страшно устала. Возвращайся скорей, по телевизору фильм…

Я разъединился. Марта отнюдь не показалась мне раздраженной. Но не это самое главное. Самое главное это то, что она одновременно находится у своей матери и у нас дома. Я вопросительно глянул на Ланцманна. Вид у него был слегка озадаченный.

— Ну так какой номер я набирал?

— Вы набрали два разных номера. Но откуда мне знать, может, у вас дома две телефонные линии?

— Ну я же вам сказал.

— А как я могу быть уверен, что вы не лжете?

— Сверьтесь в справочнике. — И я сунул ему в руки его истрепанный телефонный справочник. — Фамилия ее матери Мозер. Иоганна Мозер. А вот ее номер.

Я написал на листке номер и подал ему. Он сверился и возвратил его мне.

— О'кей! Я вам верю. Но в таком случае вы правы: ваша жена — ведьма.

— Спасибо, доктор, вы мне страшно помогли, и я ничуть не жалею о тех безумных деньгах, которые вам плачу.

— Погодите, Жорж, в этой истории не все ясно. Вы уверены, что сказали мне всю правду? Вы не поссорились с Мартой?

Я раздраженно распахнул дверь:

— Вы хотите знать правду, доктор? Я убил ее! На прошлой неделе.

Я закрыл за собой дверь и поехал домой. Доживем до завтра.

Четвертый день — воскресенье, 11 марта

Я приехал в Страсбург в двенадцать ноль шесть. Накануне вечером я объяснил Марте, что срочная встреча с венгерским импортером вынуждает меня провести воскресенье в разлуке с ней. Привыкшая к моим разъездам и частому отсутствию, она спокойно восприняла это сообщение, сказав, что у нее лежит куча книжек, которые ей нужно дочитать.

Погода была холодная и сухая, небо ярко-синее с пятнами больших белых облаков, которые, казалось, с размаху наляпала какая-то незримая рука.

Я припарковал машину на въезде в центр города, опустил в счетчик монету (у меня всегда в кармане есть несколько французских и бельгийских монет) и отправился пешком на Часовую площадь.

Японские туристы проталкивались сквозь группу пассажиров автобуса из Оверни, пытаясь в полном объеме сфотографировать собор, и сотни голубей слетались, привлеченные зернами, которые великодушно бросала им старуха с длинными седыми волосами. Я вспомнил старую шутку про добрую старую даму, которая любовно кормила голубков отравленным зерном, и мысленно улыбнулся. Каждого можно заподозрить, что он не тот, за кого себя выдает, и подтверждение тому я сам.

Кнопочный нож с выскакивающим лезвием, закрепленный на предплечье, казалось, жег меня сквозь кожаный чехол. Несколько минут я побродил вокруг киосков с сувенирами, настороженно высматривая, нет ли чего подозрительного, но ничто меня не встревожило.

Макс назначил мне свидание ровно в пятнадцать у лестницы, ведущей к астрономическим часам. A priori[209] место для встречи безопасное, так как народу тут будет множество. Но, с другой стороны, такая толкучка крайне удобна, чтобы пришить человека, приставив к его животу пистолет с глушителем.

Я глянул на часы. Тринадцать ноль три. Купив билет в музей, находящийся напротив трансепта, над которым высятся астрономические часы, я быстренько поднялся на галерею, где выставлены костюмы. Там подошел к окну и поглядел вниз. Около лестницы начала собираться толпа. Надо отстоять не меньше часа в очереди, чтобы иметь возможность присутствовать при том, как задвигаются фигуры. И я мысленно увидел, как великолепные изваянные персонажи проплывают по кругу под звон курантов и дирижерские взмахи косы, которую держит смерть.

За спиной у меня проходили люди, обсуждая выставленные в витринах экспонаты. В тринадцать пятьдесят семь на площади появился Макс. Он сбрил свою черную бороду. Волосы и усы у него теперь были светлые, с этакой венецианской рыжинкой. Но я тотчас же узнал его по походке вразвалку, сосредоточенному взгляду черных глаз, неизменному загару, который невозможно скрыть, и могучему сложению. Сперва наш Портос осмотрел площадь, затем, словно что-то ему подсказало, поднял глаза к окнам музея. Я вжался в оконную нишу. Потом он медленно начал осматривать машины, стоящие на маленькой площади, но взгляд его что-то слишком быстро миновал белую «панду», за рулем которой я различил неподвижный силуэт.

Похоже, удовлетворенный, Макс прислонился спиной к балюстраде прохода для туристов; в левой руке он держал свернутый в трубку зеленый путеводитель, правая же была свободна. Водитель «панды» припарковался так, чтобы иметь возможность в один момент рвануть с места. Итак, Макс устроил мне тут ловушку. Мне ничего не стоило приоткрыть окно, и меньше чем через пять секунд у него между бровями торчал бы мой нож; уж в этом-то я был отлично натренирован. Но тогда бы я ничего не узнал. И к тому же это не картонная мишень.

Я спустился, прошел мимо сторожа с могучим угристым носом закоренелого выпивохи и, воспользовавшись тем, что внимание Макса отвлекла группа громогласных янки, перебежал согнувшись в три погибели на тротуар, у которого задом ко мне стояла «панда». Водитель, чей взгляд был прикован к площади, не видел, как я приблизился. С огромным облегчением я отметил, что оба стекла в машине опущены. Я сидел на корточках у стены напротив левого заднего колеса, укрытый от прохожих корпусом машины.

Я медленно продвигался вперед. Оказавшись на уровне передней дверцы, я прыгнул, обоими кулаками нанес водителю удар в кадык, схватил его за ворот рубашки, рванул на себя и врезал головой в лицо. Все это заняло не больше трех секунд.

Задохнувшийся от удара по горлу, оглушенный ударом головы, он медленно повалился вперед. Напоследок я рубанул ему кулаком по затылку в области мозжечка. Теперь он надолго отключился. По счастью, солнце светило на крышу машины, а кабина оставалась в тени. Я взял пистолет, лежащий у него на коленях и снабженный весьма внушительным глушителем. Вытащив из него обойму, я все бросил в канаву. Все так же согнувшись, я продолжил движение под прикрытием вереницы стоящих автомобилей и, добравшись до угла собора, вход в который притягивал общее внимание, выпрямился. До сих пор мне везло. Мой маневр остался незамеченным.

Широким шагом я направился к Максу. Он тут же засек меня и радостно улыбнулся.

— А ты раньше пришел!

— Да и ты тоже.

Он помолчал, ища, что бы сказать.

— Пройдемся немножко?

Я кивнул. Мы отделились от толпы. Ветер нес сухие листья каштанов, поднимал желтоватую пыль. Я чувствовал, как плечо Макса прижимается к моей руке, видел поры на коже лица, пучок черных волос в ухе. Он произнес безразличным тоном:

— Филу уже лучше. Он выкарабкается.

— Так что же произошло?

Макс остановился, устремив взгляд куда-то вдаль:

— Два типа подкатили к его дому. Сперва он подумал, что это легавые. Он, конечно, не открыл. Один из них крикнул: «Мы от Жоржа». Фил решил, что этого не может быть, и продолжал сидеть. Они сделали вид, что уходят. А через пять минут — взрыв. Двери гаража в щепки, и они укатили в фургоне с деньгами. Фила всего изрешетило осколками стекла, потому что окна разлетелись вдребезги. Ему удалось вызвать старого доктора Моргана. Морган успел раньше мусоров и увез Фила. Доктор наложил ему столько швов, что теперь Фил похож на сложенную головоломку, но опасных ран нет, все поверхностные.

Я впился ему в лицо:

— Вывод?

Макс изобразил озабоченность:

— Откуда эти типы знают твое имя?

— Неужели я настолько идиот, чтобы посылать их от себя?

— Кто-то, видно, хочет утопить тебя.

— И что это значит?

— Ты стал очень нервным, — сказал Макс, потрепав меня по руке, — а это значит, что тебе, может быть, стоит зашиться где-нибудь на природе. Ты становишься опасным для нас.

Последнюю фразу он подчеркнул, хлопнув меня по плечу своим зеленым путеводителем, и при этом напряженным взглядом глядел мне за спину. Я понял, что это сигнал водителю «панды». Но так как ничего после этого не произошло, в глазах Макса мелькнула какая-то тень.

В замешательстве он произнес:

— Все за одного…

— Каждый за себя, — закончил я старую шутку.

Я сделал шаг к нему. Он попятился:

— Послушай, Макс, он не выстрелит. Я отключил его. Ладно, я затаюсь и найду, кто это подстроил. Но ничего не затевай против меня. Потому что тогда я тебя убью.

— У Фила счет к тебе.

— Фил — психопат, и ты это знаешь не хуже меня. Твое дело — удержать его.

Макс открыл было рот, чтобы возразить, но не произнес ни слова, потому что из моего рукава выскочило лезвие ножа и уперлось ему в живот. На кремовом поплине его рубашки расплылось кровавое пятно. Радостные крики туристов возвестили, что барьеры, преграждающие проход к часам, открылись.

— Ты знаешь, что там находится?

Я еще чуть нажал на лезвие, Макс стал мертвенно-бледным.

— Печень, Макс, твоя печень. И если ты хочешь получить в нее десять сантиметров стали, продолжай придуриваться. Я хочу знать правду.

— Но я сказал тебе правду.

— А Бенни?

— Он затаился у себя. С ним все в порядке.

Я ближе придвинулся к нему:

— Ты подослал этих типов к Филу!

— Ты спятил, Жорж, совсем спятил!

— Тогда почему ты хочешь меня убрать?

— Из предосторожности, Жорж, клянусь тебе, из чистой предосторожности.

Я смотрел Максу в глаза и видел, что он врет. Но я не мог решиться хладнокровно прикончить его здесь. Я не убийца. Изо всей силы я врезал ему коленом в пах. Он согнулся пополам и выругался на каком-то гортанном языке. Несколько человек обернулись в нашу сторону, раздались восклицания. Я стремительно пошел в сторону, противоположную «панде», и ввинтился в толпу.

Когда я обогнал женщину лет сорока в белом пальто, послышался глухой звук. Женщина схватила меня за руку. Удивленный, я обернулся к ней и встретился с ее недоумевающим взглядом; она медленно оседала, и на безукоризненной белизне ее пальто расплывалось широкое красное пятно. Из рук ее выскользнул пакет, упал на землю, и из него высыпались осколки чашек, простеньких, наивных чашек, на которых написаны имена тех, кому их дарят. На какой-то миг далеко сзади я увидел горящий взгляд Макса, его руку, засунутую в карман плаща. Я бросился бежать — зигзагом, толкая возмущенных прохожих. За моей спиной раздавались крики. Я не сомневался: эта женщина мертва.

Макс, которого я знал, никогда бы не сделал такого. Он ни за что бы не пытался убрать меня и не стал бы стрелять наобум в толпу. Макс, которого я знал, не был убийцей. Существуют два Макса: один — эльзасский еврей, грабитель банков, второй — обученный, натренированный убийца, который не задумываясь, не колеблясь сеет вокруг себя смерть… Марта, Макс… Определенно эпидемия ширилась.

Я добежал до берега реки. Еще со времен службы в армии я сохранил вкус к физическим упражнениям и всегда старался держать себя в форме. Сейчас у меня имелся повод поздравить себя с этим. Я несся вдоль набережной. Как раз отчаливал речной трамвайчик, и я прыгнул на сходни.

— Точно вовремя, — с улыбкой бросил мне контролер, отдавая швартовы.

Трамвайчик уже отходил от набережной, и тут появился покрытый потом Макс. Раздался пронзительный свисток, и Макс бросился бежать. Он завернул за угол и углубился в улочки старого города. Во всю прыть пробежали два мусора с пистолетами в руках.

Контролер неодобрительно покачал головой:

— Можно не ходить в кино, развлечения прямо на улице. Ну-ну, мир явно улучшается…

В ответ на его слова я скорчил некое подобие улыбки и прошел на нос.

Пароходик лениво плыл по спокойной реке, оставляя пенный след. Ветерок освежал меня, осушил пот, которым я был весь покрыт. Но потом скорость увеличилась, и приятный ветерок превратился в ледяной ветер. Но я испытывал потребность в холодном свежем воздухе и остался стоять на носу, опершись на поручни и подставив лицо хлещущим ударам ветра.

Моя вселенная рушилась. Моя жена, похоже, обладает даром вездесущности. Друзья взъелись на меня и хотят убить. И даже доктор Ланцманн дал мне ясно понять, что я свихнулся. А что, если так оно и есть?

Чудовищная боль пронзила мне голову. Я стиснул зубы. Надо было прикончить этого типа в «панде» и Макса тоже; глухая пульсация мигрени почему-то подсказала мне, что неприятности только начинаются.

К тому же легавые во главе с комиссаром Маленуа не замедлят заняться этим взрывом. А как только они сцапают Фила, нам хана. И внезапно мне в голову пришел вопрос, а почему это Макс, так озабоченный безопасностью, не убрал Фила. Может, Фил уже мертв?

Придется мне махнуть в Брюссель, а завтра надо будет связаться с Бенни.

В пятнадцать двадцать семь я сел в машину и покатил по автостраде в Женеву.

Через некоторое время я понял, что все время с тревогой поглядываю в зеркало заднего вида, и велел себе расслабиться. Большой каштановый «форд» ехал примерно в двухстах метрах позади меня. Я остановился на площадке для отдыха, и он промчался мимо. В нем сидели двое, парочка. Я облегченно вздохнул, переждал минуты три и снова тронулся в путь. На ближайшей станции обслуживания я опять увидел этот «форд». Он заправлялся бензином. И снова, как бы случайно, оказался позади меня. Впрочем, никакие законы не запрещают каштановому «форду» со швейцарским номером ехать в направлении Женевы.

Головная боль становилась все сильней. Я тер затылок, виски, но все напрасно. Подъезжая к развилке, я неожиданно решил свернуть.

«Форд» покатил дальше. Даже не притормозил. Некоторое время я ехал наугад, наконец у перекрестка увидел щит с указанием направления на Женеву и чуть помельче надпись: «СЕНТ-КРУА 10 км, КЛАУЗЕН 18 км». Едва я это прочел, в глазах у меня, непонятно с чего, заплясали огненные точки, а сердце тревожно заколотилось. Я затормозил и заставил себя успокоиться. С каких это пор вид обычного дорожного указателя приводит меня в транс? Когда частота пульса стала нормальной, я поехал дальше.

Дорога вилась среди полей и холмов. На вершине одного из них открылось высокое вычурное здание в неоготическом стиле с башенками и остроконечными крышами. Я бросил рассеянный взгляд на это подобие замка. И тут меня объяла темнота.

Первое, что я почувствовал, когда пришел в себя, был запах гари. Поначалу я подумал, что Марта что-то оставила на огне. Потом осознал, что лоб мой покоится на какой-то твердой, гладкой поверхности. Я поднял руку и ощупал ее. Она оказалась круглой. Это был руль моей машины. На колени мне капала какая-то жидкость. Я сделал усилие, пытаясь увидеть, отчего брюки у меня стали мокрые, провел дрожащей рукой по колену, поднес ее к глазам: ладонь была красная.

Ценой неимоверного труда мне удалось поднять голову. «Ланча» врезалась в дерево. А запах гари шел из-под капота, откуда поднимались завитки серо-синего дыма. Я открыл дверцу и выбрался из машины. Ощупал лицо. Кровь текла из носа и раны на лбу. Звук мотора заставил меня повернуться, и я краем глаза увидел удаляющийся на большой скорости каштановый «форд».

Я чувствовал себя чудовищно слабым и пребывал в полном недоумении. Вытерев лицо рукавом, вытащил из багажника огнетушитель. Полил, не скупясь, мотор. У замка на холме был безобидный вид, но стоило мне на него глянуть, и у меня тут же начинало стрелять в голове. Я сел за руль и дал задний ход. Двигатель покашлял, но заработал. Повреждения оказались не такими уж страшными. Я поехал в направлении Женевы, высматривая станцию обслуживания; до нее оказалось меньше трех километров.

Хозяин, высокий, нескладный тип в замасленном комбинезоне, никак не откомментировал мой вид. Я оставил ему «ланчу» и взял у него напрокат старый «Пежо-104» такого лимонно-желтого цвета, что при одном взгляде на него уже начиналась оскомина. Еще денька два в подобном режиме — и я вполне дозрею до того, чтобы надолго стать пациентом четырехзвездной клиники милейшего доктора Ланцманна.

В Женеву я приехал в двадцать тридцать. Марта, увидев меня, перепугалась, но я ее успокоил, объяснив, что какой-то лихач врезался в меня и «ланча» в ремонте. Она помогла мне умыться и промыла рану. Я был до предела измотан и мечтал об одном — завалиться в постель. Тем не менее сперва я решил заглянуть в путеводитель по достопримечательностям Швейцарии. Замок Клаузен находился там, где ему и положено, недалеко от немецкой границы. Из короткой справки я узнал, что его последний владелец, Лукас фон Клаузен, шесть лет назад сломал шею, свалившись с лестницы. Едва я прочел «Лукас фон Клаузен», у меня возникло упорное ощущение, что я знаю это имя. Это было так, будто темный покров, натянутый у меня перед глазами, вот-вот разорвется под воздействием некоего фантастического напряжения. Марта обеспокоилась моим состоянием, но я сказал, что у меня просто болит голова. Она принесла мне таблетку, и я машинально проглотил ее. Я лег, но фамилия Клаузен, начертанная огненными буквами, горела у меня под веками. Почти сразу я заснул тяжелым, беспокойным сном.

Мне приснился любопытный сон. Как будто я во сне разговариваю, а преобразившаяся Марта наклонилась надо мной, подрагивая узким змеиным языком и вперившись мне в лицо фосфоресцирующими глазами. А потом я вошел в огромный, без мебели, бальный зал замка Клаузен со сверкающим паркетом и хрустальными люстрами. В нем торжественно вальсировали пары, но танцоры были голые — скелеты, лишенные плоти и лишь обтянутые кожей. Хозяин замка, лысый старик с жестокой улыбкой, протянул мне бесплотную руку с длинными когтями, но притом необъяснимо трогательную. И тут из пустоты возникла Марта, прикоснулась к нему семисвечником, и старик распался, превратившись в кучу отвратительных насекомых.

Весь в поту я проснулся от страшной жажды, во рту стоял горький вкус таблетки. Марта принесла мне воды, говорила успокоительные слова, но на миг мне почудилось, будто в глазах у нее горит сдерживаемое торжество. Это было совершенно нелепо, и я отогнал эту параноическую мысль. Первое, о чем я должен думать, — о Максе, который преследует меня, и еще надо иметь в виду этот таинственный каштановый «форд».

Снова заснуть мне удалось, только когда забрезжил рассвет.

Пятый день — понедельник, 12 марта

Когда я встал, совершенно разбитый, Марта уже ушла. На мраморном столике в кухне она оставила записку. Она поехала к своей матери, которая плохо чувствует себя. Мать Марты — немощный и безжалостный тиран. По мне, ей давно уже место в доме для престарелых, но Марта, естественно, придерживается другого мнения. Встречался я с ней всего один раз, в самом начале нашей совместной жизни, и после того у меня ни разу не возникло ни малейшего желания снова увидеть эту старую драконшу.

Рану на лбу дергало. Это была широкая ссадина, шедшая наклонно от левого виска к правой брови. При моей небритой боксерской физиономии она придавала мне зловещий вид отпетого головореза. Я принял душ, побрился, выпил чуть ли не литр черного, крепкого, сладкого кофе, заставил себя проглотить стакан йогурта и оделся. Черные вельветовые джинсы и серый свитер.

Путеводителя на столе в гостиной не было. Марта, видимо, поставила его на полку. И опять меня охватила паника из-за невнятности происходящего. Когда тебя преследует Макс, загадка Марты совсем уже лишняя… И внезапно я понял, чем займусь сегодня.

У желтого «пежо» было одно преимущество — это была не моя машина. Я ехал медленно, внимательно наблюдая за всем, что происходит вокруг, но ничего подозрительного не заметил. Привычные картины мирной сельской местности, где мирно пасутся мирные коровки.

Подъехав к деревушке, где живет мать Марты, я остановился у первой телефонной кабины и набрал номер. После шестого длинного гудка Марта ответила. Не произнеся ни слова, я повесил трубку и вернулся в машину.

Я проехал по главной улице деревушки: с дюжину домов и кафе-бакалея-табачная лавка-аптека. Дом матери Марты находился за деревней неподалеку от заброшенной старинной литейни. Я медленно подъехал к нему. Машины Марты там не было.

Я затормозил у заржавленных ворот. Во время моего предыдущего и единственного визита они были выкрашены, вьющиеся розы укрывали фасад дома и двойной ряд бегоний вел прямиком к входной двери, которую кокетливо украшал веночек, сплетенный из трав. Сегодня же в доме были закрыты все ставни. Сад заполонили сорняки. Калитка заперта на большой висячий замок, а пожелтевший венок валяется на земле. На втором этаже одна ставня свисает, полусорванная с петель, и под ней я заметил разбитое стекло. Меня бросило в пот: дом выглядел нежилым. И тем не менее Марта только что ответила из него по телефону… Шарканье за спиной заставило меня обернуться. Покуривая трубку, шел старик с сумкой в руке. Я обратился к нему:

— Простите, я хотел бы увидеть госпожу Мозер…

— Ничего не выйдет.

Из-за тягучего выговора я плохо понимал его.

— Она здесь больше не живет?

— Само собой, нет.

И он сухо хихикнул.

— А вы не скажете, где я могу ее найти?

Он молча ткнул трубкой прямо перед собой. Я последовал взглядом в указанном направлении и увидел белые кресты маленького кладбища. Старик сообщил:

— Она, бедолага, уже полгода как скончалась.

— Это та самая госпожа Мозер, которая болела и у которой есть дочка?

— Никакой другой я не знаю. Мы с Жюльеном Ренодо опустили ее в могилу.

— Дочка была на похоронах?

— А как же. Очень красивая женщина. И притом крепкая: ни слезинки не проронила.

Я поблагодарил старика и сел в «пежо». Подождал, когда он скроется за поворотом, перелез через ограду и забрался на козырек над дверью, усыпанный сухими листьями. По водосточной трубе добрался до сорванной ставни. Просунув руку в разбитое стекло, я сумел, не порезавшись, поднять оконную задвижку и открыть окно, после чего подтянулся и оказался в темной, холодной и пустой комнате, где из мебели были только пружинный матрац да полосатый тюфяк.

В доме действительно никто не жил. В нем затхло пахло сыростью и полумрак казался зловещим.

Я вслушивался в тишину. Где-то, треща, проехал мотоцикл. И снова тишина. В доме стоял холод, влажный холод, однако я был весь в поту. Стиснув кулаки, я бесшумно продвигался вперед, следя, чтобы не скрипнули половицы. Я заглянул поочередно в две маленькие спальни, в облицованную кафелем ванную, где импозантную ванну украшала гигантская паутина, отчего она смахивала на картину Дельво, потом спустился на первый этаж. Там тоже было пусто. Немногочисленная оставленная мебель была накрыта простынями. Стенные часы стояли, их стрелки показывали десять часов двенадцать минут вечности. И так же как наверху, пол был покрыт толстым слоем пыли. На клеенке, что лежала на кухонном столе, дикие голуби улетали от горделивого охотника в шляпе с перьями. Кухонные шкафы раскрыты настежь, в них пусто. И на полу никаких следов.

Сюда уже давно никто не заходил.

На столике стоял черный телефон древнего образца. Я поднял трубку и поднес ее к уху: тишина и безмолвие. Позвонить сюда никому не удастся. Я вытер вспотевший лоб.

Я поднялся на второй этаж и выглянул: путь свободен. Спрыгнул в запущенный сад. Ну что же, если дела с Максом примут дурной оборот, я по крайней мере смогу тут зашиться. Во всем надо находить позитивный аспект, как наставляет доктор Ланцманн. А у меня сейчас большая потребность в позитивных аспектах.

Вечером, сидя за столом, я поглядывал на Марту, на ее жизнерадостную улыбку, ловил открытый, сияющий взгляд и кипел от негодования. Она обманывает меня, теперь уже нет никаких сомнений. Но почему? Может, ее жизнь перечеркнула какая-то страшная тайна? На миг у меня мелькнула мысль, что, возможно, она находится в ситуации, подобной моей. Да, это было бы пикантно — внезапно узнать, что Марта, к примеру, замешана в ограблении Депозитной кассы в Лозанне. Но это необычное совпадение наших судеб, право же, наполнило бы меня радостью и принесло облегчение. Будь мы обычной супружеской парой, я, конечно же, спросил бы ее. Но мы не были обычной парой. Я — аферист, шулер, привычный смирять свои чувства, скрывать их, оставаться бесстрастным. И даже в любви я не отдавал того, что должен был бы и мог бы отдать.

Я-то думал, что женился на эрудитке, немножко робкой, несмотря на свою замечательную красоту, а оказалось, что вступил в брак с тайной. Но может, и у Марты возникают подобные же мысли относительно меня? За фаршированным крабом меня вдруг пронзила мысль, что она, вероятнее всего, следит за мной, шпионит и что ее «отлучки» убедительней всего можно объяснить слежкой, которую она ведет за мной. За сыром я уже дошел до того, что подумал, а не легавая ли Марта. Поднося бокал ко рту, она нежно улыбнулась мне, и я ответил не менее нежной улыбкой. Итак, война началась.

Шестой день — вторник, 13 марта

Утром Марта попросила меня подбросить ее на аукцион произведений искусства. Разумеется, у нее есть права, но она не любит водить, особенно зимой, когда на дорогах гололед. Позавтракает она у Лили. Надеюсь, Лили, чудовищно богатая и очаровательная сумасбродка, еще не покоится на кладбище. Едва Марта вошла в галерею, я развернулся и помчался в аэропорт. Оттуда с телефона-автомата позвонил мисс Штрауб. Для меня никаких сообщений. Я купил билет на Брюссель и провел целый час до отлета, ломая голову над вопросом, правильно ли я поступаю, суясь прямиком в пасть волку.

Через таможню я прошел без всяких осложнений и вскоре сидел в маленьком баре недалеко от дома, где укрывался Бенни. Попивая пиво, я мгновенно вычислил двух хмырей в синих комбинезонах, которые сидели на корточках над решеткой водостока и с таким безразличием пялились на вход в дом, что вполне могли обойтись без надписи «легавый» на спине. Итак, Бенни припух. Я позвонил мисс Штрауб и велел ей передать 000 тому, кто назовется 789. 789 — это Бенни, а 000 — шифрованный сигнал, означающий, что надо срочно смываться. Но если Бенни не позвонит, ему хана: отсюда он прямиком отправится в камеру. Кто-то нас заложил, и комиссар Маленуа небось уже облизывается при мысли, что возьмет нас за задницу. Все три года, пока мы орудовали во Франции, Бельгии и Швейцарии, он и его коллеги рвали на себе волосы. Маленуа я видел только по телевизору: приземистый, седоволосый, в круглых очках русского революционера и всегда в хорошо сидящем костюме. Он не столь претенциозен, как его соотечественник Эркюль Пуаро, но и не столь эффективен, разве что наконец наступит день его торжества…

Вполне возможно, они прослушивают телефон Бенни. И тем не менее я должен предупредить его. Я в задумчивости допивал пиво, и тут меня осенило. Я придумал, как связаться с Бенни, не ставя себя под удар. Я зашел в телефонную кабинку (надо будет как-нибудь сочинить оду в честь телефонных кабинок), позвонил на телеграф и продиктовал свое послание молодой женщине, которая весьма профессионально приняла его.

Текст был короткий: «Ничтожество тройной ноль — точка — Я не состоянии терпеть паразитов что вьются вокруг тебя — точка — Прощай — точка — Эльвира». Получатель: квартира номер 113, и дальше адрес. В таких шикарных домах принято обозначать жильцов номером их квартиры, так что эта милая женщина ничуть не удивилась; впрочем, не удивилась она и когда я своим явно мужским голосом произнес подпись: «Эльвира». Решительно, свобода нравов — великое благо.

Единственно, чем она поинтересовалась, это номером моей кредитной карточки, после чего заверила меня, что немедленно отправит телеграмму. Эльвира — псевдоним, которым прикрывался Бенни, когда отправлялся на дело, переодевшись женщиной. Только мы вдвоем и знали его, и я надеялся, что Бенни поймет. Изъясняться понятней я не решился из опасений ускорить вмешательство мусоров.

Поначалу я хотел подписаться «Атос», но, подумав, решил не давать комиссару Маленуа доказательств, что мы организовали банду, состоящую из четырех постоянных членов. Я представил себе сотни тысяч мальчишек, организующих всевозможные тайные общества и берущих псевдонимы, почерпнутые из романа Дюма, и задал себе вопрос, чем эта пылкая, романтическая книга могла очаровать рептилию вроде Фила. Размышляя о Филе, я перебазировался в букинистический магазин, витрина которого выходила на выезд из подземного гаража в доме Бенни, и делая вид, будто роюсь в старых книгах на полках, пристроился так, чтобы не упускать из виду выезд.

Метельщик в синем берете уже минут двадцать старательно обмахивал метлой один и тот же кусок тротуара, как вдруг в воротах показался радиатор «Рено-25», за рулем которого сидела блондинка в шляпке. Мини-автобус «фольксваген», стоящий у тротуара, тотчас включил мотор, но метельщик, который находился у самого выезда из гаража, незаметно подал знак: дескать, не то. Я тоже был несколько озадачен: у Бенни ведь серый «гольф». Но я знал не только его склонность к переодеваниям, но и то, что он несравненный механик. Он способен украсть любую машину в любых условиях. Этому он обучился в пакистанских кварталах Лондона.

Только-только «Р-25» отъехал метров на двадцать, здание потряс взрыв, и в квартире, расположенной на семнадцатом этаже, вылетели все стекла. Метельщик сорвал берет, выхватил кольт «питон» и бросился в дом, а за ним еще четверка молодых людей, выскочивших из мини-автобуса. Итак, Бенни расписался. Молча улыбнувшись, я купил старинное издание сказок Перро с изящными эротическими гравюрами и, успокоенный, вернулся в аэропорт. Я протянул свой фальшивый паспорт таможеннику, который бросил на него рассеянный взгляд. Значит, комиссару Маленуа еще неизвестно, что я скрываюсь под обличьем виноторговца.

Во время полета я пытался разобраться в сложившейся ситуации. Это было непросто: мне надо было одновременно скрываться от Макса, узнать, что произошло на самом деле, не попасться сбирам Маленуа и притом еще вести собственное расследование, связанное с моей женой. Голову сломаешь… А дополнительно, когда у меня будет время, следует разобраться со странным происшествием на дороге к замку Клаузен. Это навело мои мысли на каштановый «форд». Кто-то следит за мной. Марта? Убийца, нанятый Максом? Пора пустить в ход кое-какие свои знакомства.

Возвратясь к себе в «фирму», я позвонил Чен Хо. Чен — китаец из Шанхая, нелегально пробравшийся в Швейцарию через итальянскую границу. Живет он при ресторане своего брата вместе с полутора десятками других китаез, неотличимых друг от друга на глаз швейцарцев, которые, впрочем, и не подозревают о его существовании. Чен — мастер на все руки, он с одинаковым успехом может сварганить бомбу и установить подслушивающее устройство на линии. Сейчас я нуждался в его талантах телефониста. Я назвал свое «имя» пожилой даме, которая любезно сообщила мне, что никакого Чен Хо в ее солидном и открытом даже в воскресные вечера заведении нету, а через пять минут он позвонил мне. Я рассказал ему о своих сложностях, и он расхохотался.

— Детская задачка, о глубокоуважаемый сын Декарта. Проблема для шимпанзе.

— Спасибо. Объясни.

— Переключение. Все звонки по этим номерам автоматически переключаются на другой аппарат.

— На тот, с которого может ответить вышеназванная особа?

— Точно, о Эйнштейн.

— Ну а если эта особа едет в машине?

— Портативный аппарат, беспроводной, новая технология этих сукиных детей япошек.

— А ты можешь отыскать, куда переводятся все звонки? Номер этого аппарата?

— Возможно. Но это дорого и долго.

— Попытайся.

— Позвони мне через неделю.

— Мне нужно срочно.

— Через четыре дня. Половинный срок — двойная оплата.

— Чен, ты — кровопийца!

— Ты должен быть счастлив тем, что я позволяю тебе продемонстрировать, как ты богат!

Я рассмеялся, и Чен повесил трубку. Когда мне понадобился надежный контакт в Женеве, меня вывели на Чена, и до сих пор у меня не было оснований сожалеть об этом. Чен — фактотум организованной преступности.

Я глянул на часы и решил, что пора вернуться к моей коварной и обольстительной супруге. Но перед уходом позвонил мисс Штрауб: мне пришло сообщение. Я записал два переданных числа. Сообщение пришло от Бенни, у него все о'кей.

Возвращаясь домой, я выключил двигатель на пригорке в начале аллеи и по свежевыпавшему снежку бесшумно съехал к самым дверям гаража. Последний приступ мороза перед весной. Сегодня тринадцатое, через четыре дня мне исполняется сорок два года. Впервые в жизни я серьезно задумался, буду ли я еще жив через четыре дня.

Вместо того чтобы, как обычно, позвонить, я открыл дверь своими ключами и быстро прошел в гостиную.

Марта лежала на канапе фиолетовой кожи и, потягивая дайкири, смотрела телевизор. Она обернулась и улыбнулась мне.

— Прямо Дед Мороз: раскрасневшийся и весь в снегу. Ты что, бежал?

— Да нет. Просто чертовски холодно. Что смотришь?

— Просто включила последние известия…

На столике черного дерева около телефона дымилась сигарета. Марта прервала разговор, услышав, как я открываю ключом дверь, но окурок забыла погасить. Я взял его двумя пальцами и демонстративно затянулся. Марта вскинула голову, но тут же сделала вид, будто с интересом смотрит очередной репортаж о событиях на Ближнем Востоке — интервью с палестинскими боевиками.

Я рассеянно поглядывал на экран, и вдруг мое внимание остановила фраза, верней, слово, которое повторял лежащий на носилках молодой парнишка, раненный в ногу. Перевода не было, но я без труда узнал ругательство, которое выкрикнул Макс, когда я ударил его в пах. Выходит, Макс ругался не на идиш, а по-арабски! Для человека, выдающего себя за сиониста, это чересчур! И тут вдруг я осознал, до какой же степени мы были дураками! Макс использовал нас и нашу организацию, чтобы внедрить собственную сеть. И теперь мы ему больше не нужны. Завладев деньгами, он решил просто-напросто убрать нас. Меня обдало холодом. Эти люди не из тех, кто предается сантиментам: на войне как на войне. Но сейчас я не мог ничего предпринять против Макса, мне оставалось лишь ждать следующего удара. Так что пока можно заняться Мартой. Проблем для разрешения у меня, слава Богу, хватает.

Я заставил себя плюхнуться рядом с ней и прижал ее к себе. Я-то думал, что ее предательство оттолкнет меня, но, оказывается, прикосновение ее тела было по-прежнему приятно мне. Я на миг задумался и произнес:

— Ты любишь сюрпризы?

— Ты решил развестись?

— Еще нет. Продолжай угадывать.

— Получил повышение?

— Тоже нет. Просто мне захотелось провести завтрашний день с тобой. Воскресенье у нас пропало. Я могу позвонить в фирму, что у меня грипп…

— Милый, завтра я не могу, я обещала маме, что приеду к ней: она плохо себя чувствует и в дурном настроении.

— Я могу съездить с тобой: раз в год можно повидаться с тещей.

— Нет, нет, не стоит: она разнервничается. И потом, у меня тоже подготовлен сюрприз, и завтра я за ним должна съездить, так что…

— Ну что ж, тогда мне остается только броситься в озеро!

Я встал, сделав кое-какие выводы. Итак, завтра Марте нужно что-то сделать. Получить инструкции?

Под предлогом, что у меня нет сигарет, я поехал на ближайшую станцию обслуживания и оттуда позвонил Чену.

Седьмой день — среда, 14 марта

Проснулись мы рано. Я предложил Марте подбросить ее до дома матери, но она отказалась, заявив, что незачем мне делать такой крюк. При всей нелюбви водить машину, она сказала, что возьмет нашу маленькую «Ладу-4х4», которую мы купили для вылазок в горы. Господи, какими далекими сейчас мне кажутся и эти вылазки, и наша беззаботность… Само собой, я всегда предполагал, что когда-нибудь все это кончится плохо. Невозможно жить такой жизнью, какой живу я, и не нарваться на крупные неприятности. Но я никогда не предполагал, что Марта предаст меня.

Отъезжая, она помахала мне рукой из окна, и я, трогаясь с места, ответил на ее жест застывшей улыбкой, которая погасла, как только Марта удалилась от меня.

Некоторое время мы ехали друг за другом, потом Марта свернула к городу. Как только «Лада» скрылась из виду, я сбросил скорость и тоже повернул, но в другую сторону. На паркинге стояла зеленая «тойота» с включенным мотором. Я затормозил, поставил машину на ручной тормоз и быстро пересел в «тойоту», а Чен направился к «пежо». Сев за руль, я натянул поглубже кепку с козырьком и поехал. Сейчас, наверное, Чен открывает конверт, лежащий на переднем сиденье «пежо». В нем указания, где найти «ланчу», которую он должен доставить ко мне, а также деньги за ремонт.

Я все увеличивал скорость, пока в ста метрах впереди не заметил «Ладу». Даже если Марта и следит в зеркало заднего вида, «тойота» у нее подозрений не вызовет, тем паче что низко надвинутый козырек скрывает мое лицо. Минут через пять Марта снова свернула, съехав с дороги, ведущей к дому ее «матери», и покатила по автостраде на Берн. Ехала она не очень быстро, и я приспосабливался к ее скорости — к счастью для нас, так как дважды нам повстречались полицейские на мотоциклах.

Так мы ехали с четверть часа, как вдруг находившийся передо мной покрытый пылью кремовый «R-25» резко затормозил. Я вдавил до отказа тормоз, безнадежно пытаясь разминуться с ним, и с пронзительным визгом шин ударился о защитный барьер. Водитель «R-25» с ошеломленным видом устремился ко мне, разводя руки в извиняющемся жесте. Это был белобрысый толстяк со свинячьими глазками, одетый в замшевую куртку.

Я собрался было вылезти и задать ему по первое число, но что-то насторожило меня. То ли его застывшая улыбка, то ли рука, скользнувшая в карман вытертой куртки, то ли французский номер машины — не знаю, но я нырнул на сиденье пассажира, открыл дверцу и вывалился наружу, зацепившись при этом за металлическую защелку, куда вставляется ремень безопасности. Я слышал, как он тяжело бежит ко мне. Перевалившись через защитный барьер, я покатился по канаве до густого кустарника. У правого виска я услышал характерный хлопок. Мокрые листья липли к лицу. Земля пахла дождем. Я замер. Было слышно, как он тяжело, осторожно ступает по траве. Я понял, что он не знает, вооружен ли я, и потому осторожничает. На шею мне упала капля. Я вздрогнул. В кустах затрещала какая-то птица.

Наверху, одновременно так близко и так далеко, проносились с шуршанием шин автомобили, в которых сидят нормальные люди. Каждый раз при этом листья вздрагивали. Слева раздался шелест, я затаил дыхание и сантиметрах в тридцати от своего лица увидел блестящий ствол пистолета; мысленно я произнес — надо признать, это было довольно глупо — «Прощай, старина Жорж», — как вдруг назойливый автомобильный гудок разорвал тишину. Пистолет исчез. Жизнерадостный голос спросил по-немецки:

— Все в порядке, раненых нет?

Я понял вопрос, потому что моя мать, уроженка Вены, говорила только на немецком, да и я сам с раннего детства весьма сносно изъяснялся на нем.

— Нет, нет, все о'кей, — ответил толстяк на этом же языке с сильным французским акцентом.

Я поспешно вынырнул из кустов. На нас пялился какой-то славный тип в жатом тергалевом костюме. Его жена в это время награждала шлепками трех малышей, которые вопили на заднем сиденье их мини-автомобильчика. Явно немец из бывшей ГДР в отпуске. Я помахал ему рукой, быстро подошел к напавшему на меня толстяку, фамильярно положил ему руку на плечо, вонзив при этом в весьма болезненной хватке пальцы под лопатку и ключицу. А восточному немцу, выглядевшему несколько растерянным, я адресовал приятнейшую улыбку.

— Все нормально, спасибо, просто моему приятелю пришлось резко затормозить: ему показалось, будто дорогу перебежала собака.

Толстяк попытался высвободиться, но я усилил хватку, прижав еще и гортань, так что он не мог говорить. В его рыжеватых коротких усах серебрились капли пота. Немец в жатом костюме, пожелав нам доброго пути, уселся в свой серый «трабант». И пока он выжимал сцепление, я во весь рот улыбался, потом, схватив толстяка за запястье, резко завернул ему руку, вынудив опуститься на колени за «тойотой», и при этом громко произнес:

— Посмотрим, нету ли каких повреждений.

Под прикрытием корпуса машины я с размаху ударил головой толстяка о дверцу. Он застонал, но сопротивляться не мог: я так завернул ему руку, что достаточно небольшого усилия, и она сломалась бы. Воспользовавшись тем, что он оглушен, я отпустил его голову, выпрямился во весь рост, нанес ему чудовищный удар ногой по почкам и при этом свободной рукой помахал отъезжающей машине. Малыши радостно махали нам через заднее стекло.

Толстяк с лицом, побелевшим от боли, перевернулся на земле, наполовину вытащил из кармана куртки пистолет, но я с размаху наступил ему каблуком на пальцы, затем тут же врезал ему в лицо носком туфли. Нос у него хрястнул, и на голубую рубашку хлынула кровь. В жилы мои с силой реактивной струи ракеты хлынул адреналин. Я был в ярости. Мне хотелось причинить ему боль. Хотелось, чтобы он отстрадал за тот страх, в который вогнал меня, за те вопросы, что терзают меня, за всю ту невнятицу, в какой я запутался. Разумеется, выразить я этого не мог, просто чувствовал, как меня подхватывает волна ярости. Я схватил его за уши и раз десять нанес удар коленом по губам, по расквашенному носу. Он не кричал, только, бессильный перед моей злобой, с трудом, захлебываясь, сглатывал кровь.

Внутренний голос шепнул мне, что этак я его убью, и я резко отпустил его: он мешком свалился на землю. Он был без сознания. В любой момент тут могла остановиться какая-нибудь машина, да и Марта, наверно, уже далеко уехала. Я понимал, что должен прикончить этого гада, но не мог. Достав пружинный нож, с которым никогда не расставался, я проткнул все четыре колеса «R-25» и сел в свою «тойоту». Толстяк валялся на земле в луже крови. Ярость моя утихла, но я не испытывал ни жалости, ни сострадания. Только ощущение, что пока с этой проблемой покончено. Я чувствовал в себе спокойствие и решительность.

Включая первую скорость, я вдруг подумал: хорошо, если бы Бенни тоже преследовал такой же неумеха убийца.

Километров двадцать я гнал на полной скорости и уже решил, что окончательно потерял след Марты, но вдруг метрах в ста впереди, на площадке паркинга, увидел красную «Ладу». Я со всей силы нажал на тормоз. «Лада» стояла у станции обслуживания. Служащий в оранжевом комбинезоне как раз мыл ее. В кабине было пусто. Я медленно въехал на станцию, остановился у бензоколонки и тряпкой, которую нашел в перчаточном ящике, стал вытирать руки, испачканные кровью и соплями.

Служащий в оранжевом комбинезоне подбежал ко мне, вытирая руки о штаны. Он был молодой, улыбчивый, остролицый, с хитрыми живыми глазами. Я попросил налить полный бак бензина, а сам прошел в туалет. В крохотном баре было пусто, Марты ни следа. Я вернулся к машине, рассчитался с пареньком, дав ему изрядные чаевые и, указывая через плечо на «Ладу», небрежно осведомился:

— Она не сказала, в котором часу вернется за ней?

— Молодая дама из «Лады»? Вы ее знаете?

— Это моя приятельница. Я узнал ее машину. Я мог бы подъехать сюда, чтобы поздороваться с нею.

— Понимаю вас. Да, знаю. Она сказала, не позже пяти.

— А не знаете, куда она поехала? Я мог бы сделать ей сюрприз.

— Доставит ли только это удовольствие ее мужу, вид у него не больно-то приветливый, он даже выругал ее за опоздание, мол, чего копалась, мы должны там быть через полчаса. Так что сами понимаете. Потом они сели в «мерседес» и умчались.

— Что ж, спасибо и за это.

Я сунул ему еще одну ассигнацию и сел в «тойоту». Вытащив из кармашка на двери карту дорог, я углубился в ее изучение. Куда они могут доехать за полчаса? Автострада ведет прямиком в Берн. От нее ответвляются несколько дорог, ведущих в горы. Я выделил три деревни, до которых можно добраться за полчаса. Теперь предстояло сделать выбор: деревни или Берн. Доверившись своей интуиции, я решил, что если бы они отправились в горы, то поехали бы «Ладой». И взял курс на Берн.

Берн — странный город, сегодня в окутавшем его тумане он был серо-зеленый; яркие краски его фонтанов так же неожиданны, как появление цветового пятна в черно-белом фильме. На Марктгассе кишела толпа. Без всякой надежды я стал высматривать в этом многолюдье Марту. Шел я наугад и собирался уже повернуть, как вдруг увидел ее.

Она опять стала рыжей, и фатоватый атлет, которого я видел с нею на террасе кафе в Брюсселе, держал ее за руку. Марту, мою Марту держит за руку другой мужчина! Я устремился к ним. А они, пройдя по Корнхаузплац, вошли в подъезд дома. Тяжело дыша, я остановился у приоткрытой массивной входной двери и изучил таблички, прибитые рядом. Два врача, кабинет дантиста, архитектор и адвокат. Адвокат навел меня на мысль о разводе. В конце концов, а почему бы не попробовать заглянуть к нему? В этих обстоятельствах… Я пошел на четвертый этаж пешком, проигнорировав лифт образца тридцатых годов.

Дом — богатый дом начала века — выглядел ухоженным. На площадке адвоката, мэтра Стефана Зильбермана, я остановился. Странно, но из-за закрытой двери доносилась музыка. И шум веселых голосов. Я снял нелепую кепку с длинным козырьком и сунул ее в карман пальто.

Мне отворила безукоризненная молодая женщина.

— Да? — улыбнулась она.

Я заметил хорошо одетых людей с бокалами в руках. Коктейль!

— Надеюсь, я не слишком опоздал?

— Немножко. Будьте добры, ваше пальто.

Я снял пальто, внутренне радуясь, что на мне твидовый костюм и мокасины «гуччи», так что я вполне могу появиться на приеме среди, как мне показалось, весьма изысканного общества. Здесь не было ни одного человека, чей наряд или драгоценности не стоили бы маленького состояния. Прямо тебе выставка хорошего вкуса и хороших манер. Мысленно я задал себе вопрос, уж не попал ли я в живой музей, отдел «XX век», зал «крупная буржуазия», витрина «Швейцария, 1990». Но тут я увидел Марту и больше уже не задавал себе никаких вопросов.

Смеясь, она разговаривала с каким-то типом, сидящим на спинке кожаного кресла. Он был в темно-синем блайзере, серых, прекрасно сшитых брюках и выглядел весьма элегантно. Седовласый, с модной стрижкой, потрясающе широкие плечи, ни намека на брюшко, красивый, энергичный профиль. Осанка и внешность университетского экс-чемпиона по регби, который к тому же получил свой диплом юриста под аплодисменты всей экзаменационной комиссии. Но когда он встал, я обнаружил, что росту в нем не больше метра шестидесяти и опирается он на палку, подволакивая худую несгибающуюся правую ногу. Спутник Марты, устроившись рядом с ними, потягивал виски. «Топорная физиономия и массивные плечи, несмотря на хорошо сшитый костюм и элегантный галстук банкира, выдают в нем полицейского либо военного», — подумал я. Решив рискнуть пойти напролом, я направился к ним.

— Добрый день…

Хоть я и нервничал, голос у меня не сел и прозвучал вполне непринужденно. Элегантный калека поднял на меня свои живые глаза. Они были у него карие, холодные и непроницаемые. Спутник Марты поддел вилкой маслину и деликатно отправил ее в рот, делая вид, будто увлечен оживленной беседой с соседом. Марта скользнула по мне абсолютно ничего не выражающим взглядом, словно никогда в жизни до этого не видела меня! На ней был тот же самый красный костюм, что и в Брюсселе, костюм, которого не было в ее домашнем гардеробе. Где она переоделась? Здесь, в этой квартире? В комнате в присутствии этого эрзац-мусора? Я кипел от ярости. Длинные рыжие волосы струились по ее плечам, и мне хотелось вцепиться в них и сорвать парик с ее головы.

— Добрый день, месье, — произнесла она своим теплым голосом.

— Вы знакомы? — осведомился коротышка с палкой каким-то изрядно старорежимным голосом, совершенно не подходящим к его спортивной внешности и широченным плечам.

— Нет, но вы нас представите, Стефан, — ответила Марта, даже не покраснев.

Стефан стремительно повернулся ко мне.

— Мне кажется, я тоже не знаю вас, господин…

— Лион. Жорж Лион. Я пришел сюда в поисках своей жены.

— Ах, вот как? Позвольте представить вам Магдалену Грубер и ее супруга Франца Грубера.

Услышав свое имя, спутник Марты повернулся ко мне и с безразличным видом чуть кивнул.

— А я — Стефан Зильберман, адвокат, — представился он, с любопытством глядя на меня.

Я отвесил Марте полупоклон:

— Счастлив познакомиться с вами…

Марта-Магдалена молча улыбнулась мне. Мэтр Стефан порывисто пожал мне руку:

— Надеюсь, вы быстро отыщете свою жену, здесь столько народу…

И он демонстративно отвернулся к Марте, давая понять, что разговор окончен.

Я поклонился и ретировался. В шоковом состоянии я шел через толпу как автомат. И повторял себе, что это Марта, Марта! Я же ехал за нею от самой Женевы. Это она, я вовсе не сошел с ума! Но как она может играть эту нелепую комедию? И какова роль Зильбермана во всем этом маскараде? И этого ублюдка Франца Грубера? Я машинально заглотнул водку-тоник, которую подал мне официант в белой куртке, и алкоголь, обжегший мне внутренности, вернул меня на землю. Я в опасности. Что-то убеждало меня в этом столь же бесспорно, как письмо с угрозами.

Отойдя совершенно растерянный от Марты и ее «друзей», я наудачу бродил по просторным комнатам с черными паласами на полу, мебелью, выдержанной в серо-белой гамме и сверкающей хромом, пытаясь обнаружить хоть какие-то знаки, которые помогут мне понять. Нет, все здесь было нормально. Неизбежные картины постмодернистов на стенах, затянутых светло-розовым холстом. Книжные стенки, полностью заставленные книгами в переплетах — юридическими журналами и ежегодниками, энциклопедиями, трудами по юриспруденции… Да, все здесь нормально, кроме одного: моя жена выдает себя за жену другого человека. У меня вдруг возникло желание укусить себя до крови за руку, чтобы убедиться, что я не сплю.

Ощущение, что кто-то вперился мне в затылок, заставило меня резко обернуться, и я поймал вышеупомянутого Грубера на том, что он наблюдает за мной. Он мгновенно отвел глаза. Пожав плечами, я с безразличным видом продолжил свои изыскания. Обнаружив закрытую дверь, я осторожно нажал на ручку. Заперто на ключ. Эта дверь притягивала меня, как запретная комната Синей Бороды. Надо будет вернуться сюда и посмотреть, что за ней скрывается.

Я вмешался в толпу гостей. Марты не было. Эта воплощенная иллюзия испарилась, равно как и ее омерзительный Франц Грубер. Пора было и мне откланиваться. Я, лавируя, стал продвигаться к выходу, но мне не удалось миновать мэтра Зильбермана, который с самым сердечным видом бросил:

— До свидания, дорогой друг, вы должны почаще бывать у нас.

Я ответил ему вежливой улыбкой, пытаясь понять, что он хотел этим сказать, и только тут обратил внимание на плакаты, которыми были увешаны стены в прихожей, — «ГОЛОСУЙТЕ ЗА ЛЕО ДЮШНЕ» с портретом кретински ухмыляющегося платинового блондинчика. Дюшне — вождь крайне правого движения, именуемого «Социальное обновление», и его самодовольная физиономия красуется на всех телевизионных «круглых столах», посвященных якобы проблемам культуры, какая бы программа их ни проводила. Спускаясь по лестнице, я ломал себе голову, что общего может быть у Марты с этими нацистскими выползками. Марта… Стоило мне прошептать ее имя, и всякий раз я чувствовал, как что-то болезненно перехватывает мне горло, мешая вздохнуть.

Выйдя на улицу, я решил подышать немножко бернским туманом, прежде чем вернуться к «тойоте». Из чистого вызова я купил несколько плиток знаменитого бернского шоколада, чтобы подарить их Марте, после чего покатил к станции обслуживания, где меня поджидала «Лада».

Как я и подозревал, Марта уже забрала ее. Мне оставалось лишь вернуться в Женеву.

Туда я доехал без происшествий: в жидком кустарнике вдоль шоссе не затаились убийцы, и никто не отправил меня ad patres[210]. Я позвонил мисс Штрауб. Никаких сообщений. Бенни растворился в воздухе. А Фил? А Макс? Всю дорогу до дома я так и этак проворачивал в голове эти вопросы. Дорога казалась мне ирреальной, вымышленной лентой асфальта в лабиринте, лишенном каких-либо опознавательных знаков. Я цеплялся за привычные действия — включить указатель поворота, зажечь фары, словно это могло избавить от цепенящего страха, что наползал на меня. Наконец я затормозил у дома и некоторое время сидел, тяжело дыша, прежде чем смог разжать руки, судорожно вцепившиеся в руль. Все мое существо восставало при мысли, что нужно войти в дом, встретиться с Мартой, с ее притворством и враньем. Но ничего не поделаешь, надо. Я хлопнул дверцей машины и тяжело побрел к крыльцу.

Марта раскладывала пасьянс на картах из слоновой кости, которые я подарил ей на Рождество. Рождество… и было-то оно всего три месяца назад. Три тысячелетия. Марта была в домашнем зеленом платье, контрастировавшем с ее черными, коротко, чуть за уши стриженными волосами. Я подумал, где она прячет рыжий парик и костюм. Но все равно нужно держаться в роли: я наклонился и поцеловал ее в затылок. И явственно ощутил запах ее страха. Кислый и резкий, пробивающийся сквозь привычный запах ее тела. И сразу почувствовал облегчение: если Марта боится, значит, я не спятил.

Я протянул ей пакет с шоколадом. Она молча, с нерешительной улыбкой смотрела на плитки, потом спросила, попытавшись придать голосу шутливую интонацию:

— Спасибо. Хочешь, чтобы я растолстела?

— Просто у меня была встреча в Берне. А как ты провела время?

— Привезла сюрприз. Можешь посмотреть.

Ее голос снова звучал живо и жизнерадостно. Она схватила меня за руку и потащила в спальню. На ее туалетном столике стояла статуэтка высотой сантиметров пятьдесят. Женщина с азиатским лицом, совершающая какое-то замысловатое движение. Она была из черного-черного гагата, такого гладкого и отполированного, что возникало желание притронуться к ней кончиками пальцев.

— Она из Монголии. Ей шестьсот лет.

— Какое чудо! Ты не разорила нас?

— Не до конца. Я пыталась дозвониться к тебе, чтобы узнать, можешь ли ты выйти пообедать, но тебя не было. Тебя никогда не бывает на месте!

«Ты что, издеваешься надо мной?» — беззвучно взвыл я. И только ценой сверхчеловеческого усилия мне удалось скорчить улыбку, после чего я сбежал под душ.

— Я должен уйти. Один зануда во что бы то ни стало хочет отужинать со мной. Отказаться я не смог. А тебя предупредить забыл.

Марта терпеть не может деловых ужинов и никогда не сопровождает меня на них.

— Ничего страшного, я посмотрю по телевизору фильм.

Ладно, пусть посмотрит фильм, а я пока обыщу кабинет ее дружка Зильбермана. Я надел черный костюм, ласково поцеловал Марту и вышел.

Из осторожности я оставил «тойоту» у въезда в аллею, чтобы Марта не могла ее видеть. Интересно, позвонит ли она кому-нибудь из своих «партнеров», чтобы сообщить, что я уехал. Что ж, тем хуже.

И снова бросок в Берн. Я мчал по шоссе, прикованный к рулю, как автомат, вперив глаза в темноту. Шел мелкий холодный дождь, и капли его барабанили, точно льдинки, по ветровому стеклу. Точно ледяные занозы, вонзавшиеся мне в желудок.

В Берн я въехал в двадцать один ноль две. Поставил машину на стоянку, и, когда подошел к дому Зильбермана, было двадцать один шестнадцать. Я нашел его номер в телефонном справочнике и позвонил, естественно, из автомата. Бесконечные длинные гудки. Либо его нет дома, либо он не хочет отвечать. Ладно, посмотрим.

Дверь дома была заперта, но, спасибо урокам Бенни, я открыл ее меньше чем за минуту. По лестнице я поднимался на цыпочках и замер у дубовой двери, на которой поблескивала медная табличка. Я провел лучом ручки-фонарика вдоль косяка: два замка, и оба с запорами в три стороны. Он ни в чем себе не отказывает, этот Зильберман. Я вытащил инструменты и принялся за работу. Большой плюс домов, где живут лица свободной профессии, это то, что вечерами там, как правило, никого не бывает.

В двадцать один тридцать пять я был уже в квартире. Старательно запер за собой дверь и медленно, крадучись дошел до закрытой комнаты. И все время меня не отпускали мрачные мысли. Известно ли Марте, что я не служу в «СЕЛМКО»? Хотя навряд ли: если бы она знала, не вела бы себя так неосторожно… Господи, хватит думать о Марте — меня ждет работа.

Я направился прямиком к запертой двери, которая так заинтриговала меня, открыл отмычкой замок и оказался в рабочем кабинете Зильбермана. Все свидетельствовало об этом. На стенах дорогие полотна, оригиналы Бэкона, Сислея, а также художников-авангардистов, которые я видел на последней выставке Art Junction, гигантский письменный стол в стиле ампир, где возвышался компьютер самой последней модели, два телефонных аппарата, ощетинившихся клавишами и кнопками, батарея телексов, факсов, принтеров и т. п., а также шкафчик с ящиками, запертыми на ключ. Этот шкафчик притягивал меня, как магнит. Высокий, узкий, покрытый бордовым лаком, он сиял и лучился, как колонна, поддерживающая храм. Я приблизился к нему, обнюхал, ощупал и начал взламывать, поглядывая на дверь: не идут ли нежелательные визитеры. Но все было тихо, как в могиле. Замок нижнего ящика хрястнул, там было полно папок. Я по-быстрому пролистал их: фамилии, автобиографии членов неолиберальной партии Дюшне. Во втором и третьем ящиках были досье клиентов Зильбермана. Коммерческие банки, номерные счета, липовые фирмы, банковские ведомости, балансы, контракты, суммы которых в долларах зачастую кончались семью, а то и восьмью нулями… Чтобы разобраться с ними, потребовались бы часы и часы. Но если принять во внимание род деятельности финансовых акул, тут не было ничего экстраординарного.

Я обвел комнату взглядом. Сейфа нет. Подошел к компьютеру и включил его. Загорелся красный огонек, потом экран мигнул, прежде чем сказать мне «здрасьте». Я принялся нажимать на клавиши, полагая, что для доступа к нему существует специальный код. Оказалось, ничего подобного. Он тут же с готовностью выложил мне всю бухгалтерию адвокатской фирмы «Зильберман, Холленцайн и Маррио». Это было все равно что искать иголку в стоге сена. И я вспомнил об украденном письме Эдгара По. Что ни говори, а это лучший способ укрыть нечто. Положить там, откуда никому в голову не придет воровать. Что же в этой комнате выглядит совершенно безобидным, не имеющим никакого значения?

Я подошел к письменному столу. Кожаный бювар, пачка девственно-белой бумаги. Ручка «Монблан». Фотография в рамке, на которой изображен молодой улыбающийся Зильберман, обнимающий за плечи очень симпатичную женщину, и два смеющихся в объектив малыша. Я вынул стекло, вытащил из рамки фотографию. Что-то из-под нее выскользнуло и упало на пол. Вторая фотография, спрятанная под первой. Я наклонился, поднял ее, и сердце у меня чуть не выпрыгнуло из груди.

На меня смотрел человек в серо-зеленой форме и фуражке армии ГДР. Темноволосый, явно чуть-чуть навеселе, и это был я. Я, облаченный в гэдээровский мундир. Я, моложе лет на пятнадцать, с еще орлиным носом. Я перевернул фотографию. Там на глянцевой бумаге было написано от руки: «Г. фон Клаузен, 1972».

Клаузен… Так же называется замок. Что значит эта чушь? Ничего не понимая, я снова глянул на фотографию. У этого человека были погоны лейтенанта. И мои глаза, мой рот, моя улыбка. Неудержимо подкатила к горлу рвота, и я едва успел нагнуться над корзинкой для бумаг. Но даже давясь от рвотных спазм, я пытался понять. Я никогда не служил в армии ГДР, более того, ноги моей никогда не было в бывшей Восточной Германии. У меня возникло ощущение, будто я живу в чьем-то чужом сне. Но вывернуло меня, к сожалению, по-настоящему… Едва слышный звук за дверью вывел меня из оцепенения. Кто-то шел, стараясь не наделать шума.

Я быстро осмотрелся. Спрятаться негде. Я бросился к окну, открыл его. Выходило оно во двор, и под ним шел карниз сантиметров тридцать шириной. Я осторожно вылез и оказался в сероватой темноте. В квартире напротив горел свет. В сверкающей белизной кухне молодая блондинка, стоя спиной ко мне, совала тарелки в посудомоечную машину. Я прилип к стене, всем телом чувствуя четыре этажа, отделяющие меня от плит, которыми вымощен двор, а левой рукой крепко вцепился в водосточную трубу.

Кто-то вошел в кабинет. Я вдруг вспомнил о красном сигнале на клавиатуре компьютера и подумал, не соединен ли он с системой охранной сигнализации. Характерный звук передернутого затвора пистолета прервал ток моих размышлений. Вошедший, похоже, шутить не собирался. Пытался он передвигаться беззвучно, но тем не менее производил изрядный шум, по которому я определил, что он тяжел и неповоротлив. Хрипло дыша, он приблизился к окну. Блондинка напротив критически рассматривала стакан на свет и только после этого поставила его в посудомойку.

Вжавшись в стену и моля Бога, чтобы эта женщина, занимающаяся в трех метрах от меня посудой, не повернулась, я еще крепче вцепился в водосточную трубу.

Тот человек раздвинул занавески и высунулся из окна. Мириады предшествующих поступков и действий, приведших к тому, что сегодня вечером мы оба оказались здесь, пришли наконец к своему завершению. По счастью, буквально чудом, он посмотрел сперва направо, а я стоял слева. Я схватил его за руку, в которой он держал пистолет, резко рванул, вытаскивая из окна. Центр тяжести у него сместился, его потянуло вниз, но, прежде чем рухнуть в пустоту, он бросил на меня удивленный, чуть ли не возмущенный взгляд. Он даже не крикнул, только четырьмя этажами ниже раздался глухой удар. В кухне женщина закрыла дверцу посудомоечной машины и стала развязывать завязки передника. Я вернулся в кабинет. Я успел разглядеть толстую морду и массивную челюсть упавшего, они вполне соответствовали образу телохранителя-позера с предвыборного плаката… Меня передернуло. Этот человек погиб, и убил его я. Да, у меня не было выбора, и все равно это убийство. Мое первое убийство. Только что я разорвал нити, еще связывавшие меня с «нормальным» миром.

Сунув таинственную фотографию в карман, я удалился, не встретив никого на своем пути. Запыхавшийся, я выскочил на улицу и попал в свет фар каштанового «форда». Это уже было слишком! Я бросился прямо на него, но он тронулся с места, объехал меня и исчез. Не помня себя от злости, я чуть ли не бегом добрался до «тойоты»… Мой визит к Зильберману не только ничего не прояснил, но после него все стало еще куда загадочней.

Восьмой день — четверг, 15 марта

В эту ночь я долго лежал без сна, снова и снова ставя себе одни и те же вопросы, пытаясь собрать воедино факты.

С одной стороны, Макс. Верный Макс, с девяностодевятипроцентной вероятностью являющийся террористом, который использовал нас, чтобы добывать деньги для своего дела. Но мало того, что Макс нас обманывал, теперь он намерен нас прикончить. Должно быть, боится нашей мести. Или того, что я в отместку выдам его легавым.

С другой стороны, Марта, моя жена, которая путается с шайкой фашизоидов и утверждает, что ее зовут Магдалена Грубер.

А посередине, балансируя на канате, натянутом над бездной, — дамы и господа, аплодисменты! — я, Жорж Лион, он же Г. фон Клаузен! Чего бы мне это ни стоило, но я должен понять, что означает это фото. Монтаж? Но с какой целью? Чего от меня хотят? Наличие этой фотографии, похоже, означает существование какого-то плана. Чем они держат Марту? И почему они подослали ее ко мне? Так как, судя по тому, что я уже знаю, вероятней всего, посторонний тут вовсе не Грубер, а я!

А кто такой этот Г. фон Клаузен? Вопросы кружили в моем мозгу, точно мотыльки, привлеченные светом лампы. Голова опять начала разламываться от боли. После катастрофы, происшедшей пять лет назад, у меня часто бывают головные боли. Ланцманн… Может, он сумеет мне помочь?

Я вертелся под одеялом с боку на бок. Оно казалось мне слишком тяжелым, тело Марты — чересчур жарким, подушка — липкой от пота. Ощущение было, будто все, буквально все гнетет меня. И все-таки, сломленный усталостью, я наконец уснул.

Первое, что я услышал, проснувшись, был шелест снега. Серый полусвет сочился в комнату. Встал я с трудом; Марта повесила костюм, в котором я был вчера, в шкаф. Я сунул руку во внутренний карман пиджака. Фотографии там не было. Я лихорадочно стал рыться в боковых карманах, потом обшарил брючные. Ни следа, как будто ее вообще не существовало! Но это же невозможно. У меня мелькнула мысль, что кому-то очень хочется, чтобы я сошел с ума. Я чувствовал в желудке тупую боль, подкатывала тошнота. Может, Марта попыталась меня отравить? Еще две недели назад я расценил бы такой вопрос как идиотский. Но сегодня подобная возможность казалась мне вполне вероятной. Уж не попал ли я в какую-нибудь книгу Кафки? Может, я из черновика его незаконченного романа, неведомый никому персонаж, обреченный кончить дни в корзине для бумаг? Да и существовал ли я когда-нибудь? А может, я — герой тупого телевизионного сериала, который заставляет корчиться от смеха население всей галактики?.. Ладно, хватит. Я почувствовал, что мне необходимо дохнуть свежим воздухом.

Я открыл окно и всей грудью вдохнул пахнущий снегом воздух. Холодные легкие хлопья опускались мне на предплечье. Я смотрел, как они тают. Взлетела птица, я проследовал за ней взглядом — черная линия полета на сером фоне, — и я увидел его. Мусорщик в оранжевой куртке. Капюшон надвинут на лицо. Темные очки. Рука в кармане комбинезона. Он улыбался мне. Я упал на лакированный паркет. Позади меня с сухим треском лопнула лампочка. Марта! Надо ее предупредить!

Я прополз до коридора. В дверь уже звонили. Я закричал: «Марта, не открывай!» — и, обезумев, буквально скатился по лестнице, голый, как червяк, вооруженный только стулом. Слишком поздно. Марта уже открыла, и тип в оранжевом, все так же улыбаясь, возник в проеме двери. Я ринулся вперед и швырнул стулом в Марту. Он угодил ей по спине, от удара она упала, и пуля, пролетев в сантиметре от нее, впилась в штукатурку стены. А тот со своей неизменной жуткой улыбкой повернулся ко мне. Но я уже вкатился в кухню.

Схватив на ходу нож, лежавший на разделочной доске, я вжался в узкий проем между холодильником и стеной и затаил дыхание. Марта не шевелилась. А что, если… Я был полон решимости воткнуть нож в брюхо этого курвина отродья, чуть только он окажется в моей досягаемости. Дверь стукнула о стену. Его осторожные шаги. В кухне находился только большой рабочий стол со столешницей из белого мрамора да зеленые лакированные полки для посуды. Он просто не сможет промахнуться в меня. Вот еще шаг… Мне стало не по себе при мысли, что я подохну в кухне — голый, мышцы живота напряжены, солоп сморщился от холода и страха. Моя ладонь, сжимающая рукоятку ножа, была скользкой от пота. Еще шаг — и он меня увидит. Я крепче сжал свое жалкое оружие, надеясь хотя бы ранить его, прежде чем умру.

Прозвучал выстрел, и сразу после него глухой удар тела, упавшего на пол. Господи! Марта! Я выскочил из укрытия, выставив вперед нож.

Этот гад со снесенным затылком лежал на полу лицом вниз. Марта с недоуменным видом смотрела на дымящийся ствол своего пистолета. Она направила его на меня, и я чуть было не вскинул руки вверх.

— Я убила его! Боже мой, Жорж, я убила этого человека!

— Марта, положи пушку. Положи ее.

Казалось, она была в шоке, ее трясло. Я осторожно подошел к ней, перешагнув через труп, и забрал пистолет.

— Откуда он у тебя?

С отсутствующим видом, не отрывая глаз от убитого, она ответила:

— Купила, знаешь, на той благотворительной распродаже полицейского имущества. Он принадлежал какому-то страшно знаменитому инспектору, забыла его фамилию.

— Как получилось, что он оказался заряжен?

— Я боялась одна в доме… Тревожить тебя мне не хотелось, и я купила патроны, а потом зарядила и положила в ящик комода.

«Ну да, и еще научилась стрелять и бесшумно подкрадываться», — подумал я. Какое-то мгновение мы молча смотрели друг на друга. И тут Марта вдруг рассмеялась. Это было настолько неуместно, что я ошеломленно уставился на нее.

— Ой, Жорж, ты такой смешной… голый и с этим ножом…

Смех становился все пронзительней, лицо ее исказилось, и вот она уже рыдала. Закрыв лицо руками, Марта всхлипывала; это был настоящий нервный припадок.

Я отложил нож и обнял ее, шепча успокаивающие слова. Раскуроченный череп убийцы оказался перед моими глазами, и я все время отводил взгляд. Постепенно Марта успокоилась и тронула меня за плечо.

— Думаю, это сейчас пройдет… Извини…

Я ласково поцеловал ее в самый уголок лживого рта. Она еще немножко пошмыгала носом, но, похоже, уже овладела собой.

Успокоившись, я отпустил ее и присел рядом с трупом. Преодолев отвращение, я взял его за плечи, стараясь не смотреть на дыру в черепе, из которой беловатой массой вывалился мозг, резким рывком перевернул и откинул капюшон. Это был Фил. Я снял с него черные очки. Да, он. Мудак Фил. Его узкие бледные губы, светлые глаза, застывшие, как стеклянные шарики. Я приподнял его свитер. Гладкое безволосое тело было испещрено совсем свежими шрамами. Макс завел его и направил на меня, как мальчишка направляет игрушечного робота, и, едва встав на ноги, Фил отправился по моим следам. Бедный старый мудак Фил. Марта смотрела на меня.

— Жорж, что делать?

Забавно, она не предложила вызвать полицию. Я поднялся.

— Пойду надену штаны. Протри рукоять своего пистолета.

Марта покорно вытерла пистолет кухонным полотенцем. Я оделся, обул кроссовки и вернулся к ней. Фил созерцал потолок своими водянистыми глазами, приоткрыв рот и демонстрируя безукоризненные зубы. Он истратил целое состояние на фарфоровые челюсти, но так и не сумел изменить улыбку, она по-прежнему напоминала ухмылку ящерицы.

Я сделал вид, будто меня осенило:

— Боюсь, полиция ни за что не поверит, что он напал на нас без всякой причины, и у нас будет куча неприятностей. Ты рискуешь, что против тебя выдвинут обвинение в убийстве. Надо избавиться от трупа.

Марта нервно грызла ноготь большого пальца.

— Это рискованно.

— Да, но куда меньше, чем если в тебя вцепятся полицейские.

Она не ответила, и в течение нескольких секунд мы пребывали как бы на no man's land[211], выйдя из своих привычных ролей, точно актеры, уединившиеся на сцене для беседы. Наконец Марта произнесла:

— Ты, пожалуй, прав.

— Да не пожалуй, а точно.

— А каким образом ты собираешься от него, как ты говоришь, избавиться?

Об этом как раз я все время напряженно думал. И речи не могло быть о том, чтобы вывезти труп в багажнике машины, рискуя погореть при первом же обыске. А потом, куда его выбросить?

Я не очень-то верю в утопление трупов где-нибудь в болоте, в топях, которое описывается в куче детективов. И сжигать свою машину в подстроенной катастрофе у меня тоже не было ни малейшего намерения. Тем паче в ближайших окрестностях Женевы нет отвесных прибрежных скал достаточной высоты. Фил должен исчезнуть так, чтобы его останки невозможно было идентифицировать. Марта в молчании смотрела на меня, и тут мне пришла идея.

— Печь.

— Что?

— Его можно сжечь в топке под котлом отопления. Топка достаточно мощная. Не останется никаких следов. Как будто он никогда не приходил.

— Жорж, но это чудовищно!

— Но он мертв, Марта, мертв, это уже никто. — Я ткнул пальцем в сторону Фила. — Это все равно что подвергнуть его кремации.

Я понимал всю отвратительность и макаберность нашего диалога, но все равно его надо было продолжать:

— По-честному, я думаю, это наилучшее решение.

— Окончательное решение[212], — с презрением бросила Марта. — Не знала я, что ты окажешься адептом печей крематория…

— Я думаю, сейчас не самый подходящий момент заводить полемику на эту тему. Ты мне поможешь или нет?

— Помогу.

— Хорошо, тогда помоги мне его поднять.

Он был не очень тяжел. Фил мало ел. Его единственной страстью была игра. Он мог провести несколько дней подряд за покерным столом, подкрепляясь только спиртным и крекерами. Бедняга Фил. Никогда, даже в самых бредовых своих снах я не смог бы представить себе, что Фила убьет Марта. Это было столкновение двух планет, которые никогда не должны были встретиться. Что-то, видно, повредилось в моем микрокосмосе.

Мы стащили тело Фила в подвал. Нам стоило большого труда поднять его и засунуть, сложенного вдвое, в топку, и при каждой очередной попытке я думал, что Марта сломается. Но она ничего не говорила и только утирала пот, заливающий ей глаза. Наконец я захлопнул металлическую дверцу. То, что я здесь вместе с Мартой собираюсь сжечь труп Фила, было до такой степени невероятно, что я ощутил вдруг полную отстраненность, словно являюсь всего лишь зрителем, который рассеянно следит за приключениями этого несчастного болвана Жоржа Лиона. Я поставил расход топлива на максимум, стараясь не думать о том, что делаю. Потом мы поднялись наверх, и я, хоть время было утреннее, плеснул себе изрядную порцию коньяку. Марта молчала. Похоже, она была в шоке. По крайней мере, должна была быть. Она приблизилась ко мне:

— Жорж, ты знал его? Знал этого человека?

— Впервые вижу. Наверно, какой-нибудь псих.

— Ты меня не обманываешь?

Я усмехнулся in petto[213]: «Как я могу обманывать тебя, любовь моя? Что за нелепая мысль!» Ничего не ответив на ее вопрос, я снова налил себе и, скорчив разочарованную гримасу, поднял бокал:

— Твое здоровье, Марта!

Она вдруг подскочила:

— Господи, Жорж, а твоя служба! Скоро десять! Тебе надо быть на службе, как обычно, вовремя!

Я совершенно запамятовал про «СЕЛМКО»!

— Черт, совсем забыл! Уже еду. Марта, послушай, не нужно больше думать об этом. О'кей? Никто никогда не придет сюда искать этого типа. Поверь мне, мы выпутались.

Произнося эти туманные утешения, я чувствовал себя весьма глупо и был поражен, что Марта не требует от меня больше никаких объяснений. Как будто ситуации подобного рода ей были в привычку.

Я не мог ей объяснить, почему служба очистки города не откроет расследование обстоятельств исчезновения одного из своих работников. Но я знал, что Марта мне верит. Должно быть, она начала понимать, что у меня, как и у нее, есть свои маленькие тайны. Одеваясь, я объявил ей, что не хочу, чтобы она оставалась одна дома, и коварно поинтересовался: может, отвезти ее к матери? Она наотрез отказалась и попросила подкинуть ее к Лили. И мы укатили в машине, оставив Фила улетучиваться с дымом. Когда я мысленно произнес эту скверную шутку, мне стало стыдно. Но горькая ирония подобного сорта обычно действует на меня как удар бича, необходимый мне, чтобы продолжать свое дело.

Отвезя Марту к Лили, я отправился забрать «ланчу». Она стояла на условленном месте, ключи были приклеены скотчем за облицовкой радиатора. На ее место я поставил «тойоту», сунул ключи в выхлопную трубу и поехал в «фирму».

У мисс Штрауб было сообщение для меня. От Бенни. Он назначил мне встречу завтра на вилле Бартон. Бенни… Возможно, Бенни смог бы мне помочь. Я позвонил Чену Хо. Через десять минут он перезвонил мне:

— Это ты, Раджинг Булль?

— Я. Ну как?

— Мы говорили о четырех днях, о чудо Запада.

— Чен, я сижу в дерьме.

— Номер, который ты разыскиваешь, принадлежит одному адвокату.

— Можешь не говорить фамилию, я знаю, кто это. Спасибо.

— Если тебе еще нужна будет помощь и у тебя есть бабки оплатить ее, всегда готов протянуть тебе руку, о радость моего бумажника.

Я еще раз поблагодарил его и положил трубку. Ну что ж, теперь я знаю, чем заняться. Я открыл нижний ящик письменного стола и извлек пушку. Я храню ее уже лет десять, хотя никогда не пользовался ею. Храню с тех пор, как дезертировал из Иностранного легиона. Я стал разбирать ее, чтобы почистить и смазать. Ее регистрационный номер я знаю наизусть, но сейчас впервые обратил внимание на выцарапанную букву «К», которой он оканчивался. Кому принадлежала пушка до меня, я не знал. Но это «К» тут же напомнило мне ту таинственную фотографию. Я мысленно вновь увидел свое лицо с каким-то жестким выражением, совершенно не присущим мне. И вдруг в голове у меня словно бы рассеялся туман: Грегор! Г. фон Клаузен — это же Грегор фон Клаузен, а вовсе не Георг, сиречь Жорж, фон Клаузен! Грегор вовсе не умер, Принцесса наврала мне; она его потеряла, продала, бросила, может, просто забыла, и Грегор под новым именем живет где-то в Восточной Германии. Ну а если он жив и служит в армии, то есть одно место, где мне могут дать о нем сведения. Я позвонил в справочное бюро международной телефонной связи и попросил дать мне номер министерства обороны в Восточном Берлине.

Там я попал на какого-то угрюмого чинушу, которого немножко смягчил мой превосходный немецкий. Я объяснил, что у меня есть брат Грегор фон Клаузен, с которым мы были разлучены после воздвижения Стены, и я полагал, что он умер, но кое-какие полученные сведения позволяют мне надеяться, что он жив и служит в блистательной армии ГДР, и я надеюсь, что в эти дни всеобщего ликования и примирения я смогу получить тому подтверждение, дабы немедленно отправиться на встречу с ним.

Насколько я смог понять, миллионы таких, как я, засыпают подобными же запросами сотни служащих, которые только этим сейчас и занимаются. Тридцать лет разорванной истории пытаются склеить свои обрывки. Меня перефутболивали от отдела к отделу, пока не предложили позвонить завтра ровно в девять тридцать утра. С бьющимся сердцем я подтвердил, что обязательно позвоню. И опять подумал о своей несчастной матери. Возможно ли, что она бросила одного из своих двух сыновей? Да, вполне возможно. Алкоголичка в последнем градусе, мамочка отнюдь не блистала ни умом, ни добротой. И вовсе не пытаясь очернить родительницу, могу даже сказать, что у нее случались приступы буйного помешательства. Доказательством тому многочисленные шрамы, оставшиеся у меня на ягодицах и животе. Насколько я могу знать, она бежала из разрушенной Германии с помощью какого-то богатого покровителя, очутилась в Базеле и умерла от алкогольного отравления, когда мне было четыре года, вскоре после мнимой смерти моего брата. Я никогда не видел своего отца и не знаю, кто он. Единственно знал, что получил фамилию от одного из бесчисленных «поклонников» матери.

Мальчишкой я был способным, но строптивым и, выйдя из приюта, завербовался в Иностранный легион. Потом дезертировал из него и пошел классической дорожкой сорвиголов: вооруженный налет, прогулял деньги, ограбление, прогулял деньги и т. д. Затем настал период «мушкетеров». И на том конец моего «curriculum vitae»[214].

Я надел пальто и вышел. Из водосточной трубы на почерневшей кирпичной стене хлестала вода. Внезапный страх свел судорогою мне желудок. Мелкий дождь хлестал по лицу. От пронзительного ветра мерзли уши. Я забрался в «ланчу» и поехал, неподвижно глядя прямо перед собой.

Истина. Мне нужно найти истину. Мысль эта настойчиво преследовала меня, и страх перед Максом и его убийцами отступил перед стремлением найти себя. Ибо дело было именно в этом — обрести себя, упасть в свою жизнь, как падает на четыре лапы кошка; оборвать это ощущение головокружительного полета в параллельный мир, от которого у меня нет ключей.

У Марты один из ключей есть. В этом я уверен. Она мне лжет. Она составляет часть заговора, цель которого сделать из меня сумасшедшего. Теперь у меня нет уверенности ни в ком и ни в чем. А поскольку я не знал, чего хотят от меня Марта и ее шайка, то не понимал, чего нужно опасаться. И мне оставалось только лишь подозревать всех и вся. Классическое течение паранойи.

Домой я вернулся в полнейшем смятении. Марта встретила меня с улыбкой; похоже, она была рада мне. В горле у меня встал комок. Марта. Как она красива и как я ее люблю! И хочу любить дальше. Мне нужна она.

Я обнял ее, счастливый, что чувствую тепло ее тела, исполненный отчаяния от нашей взаимной лжи, и мы любили друг друга — друзья и враги, возлюбленные и противники. То было пронзительное, напряженное и мучительное ощущение — испытывать одновременно бесконечную нежность, острейшее желание и глубочайшую, глухую тоску. Я любил Марту с отчаянием любовника, обреченного убить, и она отвечала мне с еще большей страстью, чем всегда, и в уголках ее черных, как гагат, глаз стояли безмолвные слезы.

Девятый день — пятница, 16 марта

Утром Марта вновь стала такой, как всегда. Похоже, на языке у нее вертелся какой-то жгучий вопрос, то ли насчет «СЕЛМКО», то ли про мой визит в кабинет Зильбермана, то ли о трупе Фила; любая жена по поводу каждой из этих, прямо скажем, не вполне обыденных проблем устроила бы мужу допрос с пристрастием, но Марта промолчала. Я последовал ее примеру и, изображая занятого человека, которому совершенно недосуг, стоя проглотил завтрак, быстро оделся и укатил. Мы так привыкли играть наши привычные роли, что, право, могли бы сойти за актеров на каком-нибудь сотом представлении. Только в данном случае публика была исключительно требовательная и могла прервать спектакль пулей в черепушку или каким-нибудь другим, не менее кардинальным образом.

Я отправился в «фирму». У мисс Штрауб для меня ничего не было. Я позвонил в Восточный Берлин в министерство обороны. Мой уважаемый собеседник не забыл меня. Минут десять, не меньше, он копался в своих папках, все время извиняясь, наконец своим официально-чиновничьим голосом сообщил мне приговор:

— Грегор фон Клаузен… Дата рождения неизвестна, место рождения неизвестно. С тысяча девятьсот семидесятого по тысяча девятьсот восемьдесят четвертый офицер военно-воздушных сил. Считается пропавшим без вести тринадцатого сентября тысяча девятьсот восемьдесят четвертого года во время тренировочного полета над Карпатами. Гм, гм… Вы слушаете меня?

Я спросил, не будет ли он добр дать мне приметы фон Клаузена. Он холодным голосом ответил, что фон Клаузен был ростом метр семьдесят семь, весил шестьдесят пять килограммов, имел темные волосы и черные глаза, и добавил:

— Так вы полагаете, что лейтенант фон Клаузен был вашим братом?

— Весьма опасаюсь… У него была семья? Жена, дети?

— Погодите… Его отец, Лукас фон Клаузен, скончался в восемьдесят пятом году. Он жил в Швейцарии в замке Клаузен. Не знаю, слышали ли вы о нем. Здесь у Грегора фон Клаузена родственников не было. Мать его умерла, и он воспитывался в детском доме…

— А фамилия его матери в вашем досье имеется?

— Так, так… Есть, но не удостоверенная официальными документами. Мы все-таки имеем дело с найденышем, чем и объясняется отсутствие информации. Вот что написано в карточке, кстати, совершенно пожелтевшей, с выцветшими чернилами: «Найден семнадцатого марта тысяча девятьсот пятьдесят второго года в, прошу прощения, мусорном баке на Народной площади, бывшая площадь Фридриха Ницше, на всем теле множество шрамов от порезов ножом и рана на голове…»

Мне тут же пришел на мысль новый вопрос:

— А как же в таком случае вы смогли установить фамилию ребенка?

— О, это сделал не я, а мои уважаемые предшественники, и тут у них не было затруднений: на шее у него была повязка со сведениями о возрасте — четыре года, — именем и фамилией и совершенно нелепой пометкой — я позволю себе зачитать ее вам: «Вернуть отправителю». Поверьте мне, я безмерно огорчен…

Я прервал его излияния:

— А известно, почему отец не забрал его к себе в Швейцарию?

— Если бы Лукас фон Клаузен только сунул нос в ГДР, новые власти его немедленно арестовали бы. Хотя в Нюрнберге его вина не была доказана, вне всяких сомнений, благодаря связям с американцами, он как-никак был одним из нацистских руководителей. Ясное дело, о том, чтобы подарить ему сына, и речи быть не могло. Впрочем, по правде сказать, нигде не упоминается, чтобы он когда-либо требовал возвратить ребенка. Что же касается матери, мальчик утверждал, что ее зовут Ульрика Штрох, но, когда полиции удалось напасть на след женщины, носящей это имя, она уже умерла.

Я поблагодарил его и попросил о последней услуге: сообщить координаты части, в которой служил «мой брат», чтобы иметь возможность связаться с его бывшими сослуживцами и расспросить их о нем. В эйфории перестройки он сообщил мне все, что смог, а в завершение по-французски любезно выразил «наилучшие соболезнования». От такого пожелания я невольно улыбнулся. Наилучшие соболезнования… Да уж, я их вполне заслужил. Я ведь тоже ростом метр семьдесят семь, вешу семьдесят килограммов, волосы у меня темные, глаза черные. Грегор не только выжил, но и оказался чуть ли не полностью похож на меня. И я нашел его, чтобы тут же навеки потерять. Ну а что до Принцессы, она виновна не просто в нерадивости и равнодушии. Она виновна в покушении на убийство.

Да, теперь все стало ясно! Вне всяких сомнений, Марта и Зильберман следят за ним. За моим потерявшимся братом Грегором, который таинственно пропал без вести в 1984 году. Ну да, гэдээровский военный, лейтенант… Шпион? Очень даже возможно. Они, очевидно, убеждены, что он возродился в моем облике после случившейся со мной катастрофы. Может, даже думают, что я специально изменил форму носа. Да, точно, они считают, что это попытка обвести их вокруг пальца! Но кто такие эти «они»? На кого работают? На ЦРУ? На какую-нибудь ближневосточную страну? Или на русских? Но на каких русских? Черт побери, мне с моей несколько специфической профессией не хватало только впутаться в какую-то совершенно непонятную шпионскую историю. Я всегда тихо клал на всякие там политические интриги и тайные войны между секретными службами, которыми заполнены три четверти детективных романов.

И тем не менее это было самое разумное объяснение. Я оказался в эпицентре трагического недоразумения. Но я не мог приехать домой и весело объявить Марте: «Куку, дорогая, я очень сожалею, но это вовсе не я, а мой брат! Он погиб, а я — замечательный грабитель банков, которого разыскивает полиция всей Европы. И знаешь, по мне, ничего страшного в том, что ты — офицер ГРУ, ШТАЗИ или какого другого пережитка холодной войны, совершенно ничего страшного». Да, не мог. Если Марта действительно офицер какой-нибудь западной, восточной или ближневосточной разведки, то сентиментальность ей точно не свойственна, и, вполне возможно, мое исчезновение из жизни покажется наилучшим выходом, чтобы покров тайны и анонимности по-прежнему укрывал их махинации.

На улице опять шел дождь. По стеклу сползали капли. И я вдруг увидел нас на берегу озера в летний день. Свежий запах воды, по которой бегут мелкие волны. Негромкое теньканье синички. Прохладный ветерок на разгоряченной коже. Глаза Марты, утонувшие в моих. Моя голова у нее на коленях. Она гладит меня по щеке. И я ощутил прилив ненависти к этой женщине, которую так любил и которая предала меня.

Я сделал несколько замедленных вдохов и выдохов. Сейчас не время заниматься Мартой, первым делом надо ликвидировать проблему Макса. И к тому же у меня встреча с Бенни.

На место я прибыл заранее. Дождь лил все сильней и сильней, по тротуарам неслись потоки воды, улицы опустели. В это время года даже при хорошей погоде окрестности виллы Бартон были пустынны, в парках почти никто не прогуливался.

Поставив машину чуть в отдалении, я посматривал на озеро, черное под проливным дождем, на низкое небо, набрякшее темными тучами. Со своего наблюдательного пункта я держал под обзором обе примыкающие улицы, мост и пустую площадку по ту сторону моста.

Два паренька перебежали через мост, прикрываясь портфелями. Они смеялись, весело перебранивались друг с другом. Замерзшие лебеди сбились у чуть выступающего из воды бугорка под укрытие развесистой плакучей ивы. Один из них разбил водную гладь ударом крыльев, его ярко-белое оперение резко выделялось на темном фоне воды и клубящихся туч.

Мне мучительно захотелось закурить. Я обшарил карманы и нашел старую пачку «Лаки» в плаще. Курю я редко, чаще всего, когда жду. А сейчас я как раз ждал. Бенни, подобно мертвецу, мог принять любое обличье. Стекла «ланчи» были подняты, и я слушал, как дождь барабанит по крыше. Запах табачного дыма смешивался с запахом сырости в машине. Я чувствовал, что полон спокойствия. Того неопределенного спокойствия солдата перед атакой, когда внезапно уже ничто не будет иметь никакого значения.

Появился полный мужчина в просторной канадке с натянутым до глаз капюшоном. Правая моя рука скользнула в карман и сняла пистолет с предохранителя, а левая старательно раздавила в пепельнице сигарету. Но толстяк уже удалялся, чуть ли не пополам согнувшись под проливным дождем. Я расслабился. Вот семенит пожилая дама, борясь с зонтиком, который выворачивает ветром. Я представил себе, как она улетает, точно Мери Поппинс, и шлепается в ледяное озеро. Нет уж, я не прыгну в воду, чтобы спасти ее. Хотя знал, что прыгну. Я из тех идиотов, что прыгают. Я отвел взгляд от дамы, чтобы вытащить новую сигарету, а когда поднял его, старушка прижимала ствол кольта сорок пятого калибра к стеклу и улыбалась.

Бенни! Я почувствовал, как сердце у меня падает куда-то вниз, и скользнул рукой к карману, но он крайне мрачно покачал головой: дескать, не делай этого. «Опусти стекло», — прочел я по его накрашенным карминной помадой губам. Я подчинился. Ствол кольта уперся мне в нос. С зонтика Бенни на его шикарный зеленый плащ стекала вода. Глаза холодно улыбались из-под очков в металлической оправе; я четко видел наведенные гримом морщины и накладные кудряшки на лбу. На нем была кокетливая черная шляпка с маленькой вуалеткой. Я молчал. Бенни стволом кольта заставил меня приподнять голову.

— Жорж, твоя жизнь не стоит и гроша.

— Знаю, Бенни.

— Жорж, я в бешенстве.

— Бенни, это ведь я предупредил тебя в Брюсселе, и ты это знаешь.

— Кто угодно может подшиться под Атоса. Макс сказал, Жорж, что ты подсадная утка.

— Макс врет. Он послал убийц к Филу, он украл деньги, он натравил вас на меня.

— Докажи.

— Фил у меня в топке, Бенни. Кучка золы. Хочешь сходить посмотреть?

— То, что ты убил Фила, ничего не доказывает, Жорж. Я по-прежнему в бешенстве.

Но все-таки он на миллиметр или два отодвинул ствол от моих ноздрей. Я чуть свободней вздохнул:

— Бенни, Макс работает на палестинцев. Он все время надирал нас. Он выдал тебя легавым. Он послал ко мне Фила. Он с самого начала вертел нами. Поверь мне, Бенни!

— Жорж, дело обстоит так, что, если поверишь одному, второго придется убирать. Мне нужно поверить либо тебе, либо Максу.

— Бенни, я сижу в дерьме по уши! Я отказываюсь от своей доли, мне на нее накласть, только отвяжитесь вы с Максом от меня, на меня сейчас другое дело навалилось.

— Ты отказываешься от двухсот пятидесяти тысяч бельгийских франков, потому что у тебя есть дельце получше, так что ли?

— Я ничего не могу тебе объяснить. Я попал в грандиозную задницу.

Бенни легонько пошевелил кольтом.

— Жорж, ты выбрал скользкую горку, по которой не сможешь подняться назад. Что там у тебя еще за неприятности?

Мне вдруг все осточертело. Я чувствовал, что совершенно вымотан, настроение — гаже некуда. Бенни надоел мне, как дерьмовый фильм, песок моей жизни утекал у меня сквозь пальцы, и я не мог удержать его. Я закрыл глаза, сложил руки на груди, отказавшись от борьбы.

— Хрен с тобой, Бенни, давай, можешь разнести мне черепушку. Мне все это охренело.

Это было все равно как играть в русскую рулетку. Я слышал дыхание Бенни, капли дождя сквозь открытое окно падали мне на щеку. Прошла секунда. Вторая. Я не шевелился. Мысленно я медленно считал: раз, два, три, четыре, пять… Бенни шумно вздохнул. Выстрел! Я невольно вжал голову в плечи, ожидая боли. Но вместо этого раздался второй выстрел. Я открыл глаза. Нет, я жив. Голова Бенни свесилась в открытое окно, у моего плеча из ствола его пистолета шел дымок. Парик соскользнул от удара пули, прошившей голову навылет, и вид у Бенни при его загримированном лице был крайне нелепый.

Автоматически, не раздумывая я протиснулся ко второй дверце, открыл ее, вывалился на раскисшую землю и присел за машиной; все это у меня заняло меньше пяти секунд. Еще одна пуля разбила ветровое стекло, и я услышал, как кто-то быстро направляется к машине. Я привстал и выстрелил не целясь. Крупный парень в куртке, с лицом наполовину закрытым шарфом, нырнул за скамейку. Компания проходивших школьников с испуганными криками кинулась в разные стороны. Согнувшись, я побежал к мосту, оставив «ланчу» преградой между стрелком и собой.

В другом конце аллеи появился какой-то длинный в сером непромокаемом плаще. Надвинутый на глаза капюшон скрывал его лицо. Я видел, как поднимается его рука, удлиненная огромным глушителем. Он не спеша поймал меня на мушку и выстрелил. Я бросился на землю и перекатился. Пуля просвистела у меня над ухом и выбила кусочек асфальта. Маленький толстяк, укрывающийся за скамейкой, тоже выстрелил, но неприцельно. Раздался душераздирающий крик, крик ребенка, один из мальчишек подпрыгнул и долго, как при замедленной съемке, падал на землю. Я вскочил. Толстяк, видно, запаниковал, у него случилась секунда замешательства, и я под аккомпанемент испуганных криков мальчишек выстрелил. Пуля вошла между глаз толстяка, но я не ощутил ни малейших угрызений совести. Он упал лицом на мокрый газон.

Мальчик лежал в луже, его сумка валялась рядом. Я мог лишь надеяться, что он выкарабкается. Второй стрелок пристроился за моей тачкой и теперь медленно обходил ее, чтобы взять меня на прицел. Я вжался в траву, ожидая, что вот-вот почувствую, как мне между лопаток входит пуля. На мосту появился третий в полностью закрывающем лицо шлеме и комбинезоне мотоциклиста. Я оказался между двух огней. Выхода не было. Сейчас я подохну под ливнем, как этот безвинный мальчонка, за которого я не смогу даже отомстить.

Закричав «Сволочи!», я вскочил и прыгнул в озеро под дождем пуль. Потревоженные лебеди шумно запротестовали. Я ушел в ледяную воду; дыхание у меня перехватило, ощущение от холода было такое, будто я получил серию апперкотов. Пули взрывали темную озерную воду. Я плыл вслепую среди тины и водорослей. И вдруг на что-то наткнулся. Какая-то большая масса. Я начал отрабатывать задний ход, но тут лебединый клюв с яростью пронзил воду и оторвал кусок от рукава моего плаща. Лебедь клюнул еще раза три, чуть-чуть всякий раз промахиваясь, и внезапно затих. Вокруг него стало расплываться черное теплое пятно. Я вынырнул на поверхность, быстро глотнул воздуха и снова ушел под воду. Ориентируясь по памяти, я направился в ту сторону, где, как мне казалось, находится плакучая ива. Туфли, наполнившиеся водой, и плащ тянули меня ко дну. Каждое движение стоило мне неимоверных усилий. Легкие, казалось, вот-вот разорвутся, а кости прямо-таки стучали друг о друга от холода, но я не мог вынырнуть, прежде чем доберусь до укрытия.

Какие-то движущиеся массы. Ага, лебеди. Еще одна масса, но куда больше. Скальный выступ. Я наткнулся на него и осторожно выставил лицо на поверхность. Воздуха!

Я прильнул к влажной земле под прикрытием длинных ветвей ивы. В нескольких сантиметрах от меня ссорились лебеди, похоже совершенно безразличные к моему появлению. Они были заняты тем, что рылись у себя в перьях и пытались клевать друг друга. Я старался не шевелиться. Я слышал какой-то странный звук и внезапно понял, что это я стучу зубами. Все мое тело сотрясала дрожь. Температура будет понижаться, и я сдохну от переохлаждения в самом центре Женевы. Ну почему всякий раз смерть предстает передо мной в самом нелепом своем обличье?

С берега донеслись крики. Полицейская сирена, рев мотоцикла. Мужской голос истерически кричал: «Боже мой! Боже мой!», и я вспомнил про лежащего в луже мальчика. Если я не загнусь от холода, если выберусь отсюда, я сверну головы Максу и Зильберману, этим ублюдкам, играющим в войну с неповинными детьми. Если не загнусь. Я попытался расслабиться, провести дыхательные упражнения, встроиться в альфа-ритм, поскольку знал, что дрожь приводит лишь к еще большей потере тепла, как любое движение, совершаемое, чтобы согреться. Тем немногим, кто выжил в ледяной воде, это удалось только потому, что частота сердцебиения снизилась у них до нескольких ударов в минуту, а температура тела до 27–28 градусов. То есть произошло нечто вроде аутогибернации.

Мне удалось справиться со стуком зубов. Я еще чуть высунулся из воды. Подстреленного лебедя прибило почти к самому дереву. Я подцепил его носком туфли и потащил к себе. Ниже по течению легавые под проливным дождем обшаривали дно. Сквозь сетку дождя я смутно видел, как они трудятся. Тело лебедя ткнулось мне в ногу. Я скользнул под него и сантиметр за сантиметром стал выползать на замшелую скалу. Лебедь был тяжелый и горячий. Восхитительно горячий. Его горячее брюхо покоилось на моей заледеневшей спине. Я замер, не шевелясь, сжимая в руке пистолет; его я так и не выпустил. Подъехала «скорая помощь». Я слышал беготню, крики, свистки. Ливень не прекращался, напротив, вроде даже усилился. Мусора, похоже, промокли до нитки и спешили закончить. Прошло с полчаса, наконец «скорая помощь» укатила в сопровождении полицейских машин. Кто-то фонарем дал сигнал прекратить поиски в воде. Уже сильно стемнело, и туман, поднимающийся над водой, сгустился. Я благословлял эту мерзкую погоду. Благословлял Швейцарию с ее отвратительным климатом.

А туман полз во все стороны, как ядовитый газ, окутывая окрестность безмолвием и ватой. Каждая мышца у меня была сведена судорогой, но все-таки мне было уже не так холодно. Я чуть сдвинул тело лебедя и огляделся. До берега было метров двадцать, и мысль, что снова нужно окунуться в эту смертоубийственную воду, парализовала меня. Но другого выхода не было. Я кое-как взгромоздился на мертвого лебедя и заскользил по поверхности, направляя движение моего импровизированного плота ногами. До берега я доплыл быстро. Окоченевшие пальцы все никак не могли найти опору на бетонной стенке, но в конце концов мне это удалось, и ценой неимоверных усилий я вскарабкался на набережную. В двух метрах уже ничего не было видно.

Я с огромной осторожностью продвигался в этом картофельном пюре, дрожа всем телом и клацая зубами, щуря глаза, чтобы прозреть незримое. Вопреки ожиданиям «ланча» стояла там, где я ее оставил. Видно, они пришлют трейлер, чтобы забрать ее. Я подошел к дверце. Разумеется, заперта на ключ. Ну и плевать. Техпаспорт оформлен на имя Симона Малверна, цюрихского антиквара, адрес фальшивый: старая заброшенная халупа. Ну что ж, прощай, верная «ланча»! И я ушел от нее, мокрый, заледеневший, безликий в сером тумане. Из внутреннего кармана, закрытого на молнию, я извлек промокший бумажник, в котором лежала одна из многочисленных моих кредитных карточек, и вошел в первый попавшийся на пути универмаг.

Среди немногочисленных покупателей было немало таких же вымокших, как я, людей, попавших под неистовый, чуть ли не тропический ливень. Я купил черный плащ с глубокими карманами, серый костюм из чесаной шерсти, рубашку, черный свитер, серые носки и черные туфли, надел все это в примерочной кабинке на себя и объявил продавщице, что так и пойду. Несколько удивленная, она уложила мою промокшую одежду в пластиковый мешок. К купленному я добавил еще дипломат бордовой кожи, черный зонтик и расплатился, одарив ее одной из самых обворожительных своих улыбок.

Как прекрасно чувствовать, что ты сухой, что тебе тепло! Я чуть ли не с ликованием продирался сквозь туман. На центральной стоянке целая вереница свободных такси. Я сел в первое и назвал шоферу адрес виллы Бренделей. Он тронулся, бурча, что, мол, это страшно далеко, что ничего не видно и т. п. Не обращая внимания на его бурчание, я развернул газету, которую купил в автомате, и погрузился в чтение. На пятнадцатой странице я обнаружил короткую заметку: один из гангстеров, замешанный в брюссельском ограблении, ускользнул от людей комиссара Маленуа, но полиция выражает уверенность, что скоро найдет его. Так оно и случилось: Бенни в морге, в полном распоряжении полиции. Да, план Макса не так уж плох. Он натравил Бенни на меня и последовал за ним, уверенный, что пришьет нас обоих. Сейчас Макс, видимо, уже догадывается, что Фил погиб. Сколько еще убийц у него в резерве? Можно подумать, что я собираюсь его выдать! В его упорном стремлении ликвидировать меня я видел проявление холодного, чисто прагматического ума, нечто от машины, и подозревал даже, что он получает определенное удовольствие от убийства. Тип существа скорей кибернетического, чем человеческого, который я всей душой ненавидел. Я испытывал свирепое желание размазать его по стене, как муху, предвкушая удовольствие, с каким я это проделаю. Острота моей ненависти к Максу обеспокоила меня. Я напряжен, мне надо успокоиться, а не то я рискую сойти с катушек.

После получасовой езды по сельской местности, невидимой сквозь запотевшие стекла, водитель затормозил. Я расплатился с ним купюрами, которые достал из своего вымокшего бумажника, и он получил полную возможность клясть в свое удовольствие сволочей, которые всучивают порядочному человеку мокрые, чуть ли не расползающиеся в руках деньги. Я захлопнул дверцу перед его носом и зашагал по аллее, ведущей к вилле Бренделей. Но чуть только такси отъехало, я развернулся и направился к своему дому, находящемуся метрах в ста.

Света в доме не было. Значит, Марта еще не вернулась. Я глянул на часы: семнадцать пятьдесят. Прошел в кухню и сделал себе гигантский сандвич с курятиной и оливковым маслом. После заплывов я проголодался. Из предосторожности свет я не зажигал, пользовался потайным электрическим фонариком, как-то нет охоты становиться мишенью для кого бы то ни было. Потом я спустился в подвал и открыл центральную дверцу нашей гигантской топки. Там не осталось ничего, кроме золы, угольков и тошнотворного запаха паленого мяса. Но через денек-другой и он исчезнет. Ну что ж, в этом смысле никаких проблем нет. Проблема — узнать, настучал ли Макс на меня легавым. Похоже, нет. Но почему? Почему этот выблядок не выдал меня?

Единственная догадка, какая пришла мне в голову: Макс боится, что я выложу все, что мне о нем известно, как только узнаю, что он приложил руку к моему аресту.

Звук открывающейся двери над моей головой оторвал меня от бесплодных размышлений. Я уже стал подниматься из подвала, но тут до меня донесся голос Марты. Я замер на бетонных ступеньках. Марта говорила:

— Да, да, я одна… Я проверила: он никогда не работал в «СЕЛМКО». Он обманывает нас с самого начала… Нет, дайте мне еще шанс. Это слишком важно для нас, вы сами знаете… Да, правильно… Нет, нет, я не могу, объясните это Францу. Я все понимаю, но он обязан потерпеть… Поверьте мне, я тоже сыта этим по горло. Кстати, нашли что-нибудь об этом типе, который вломился вчера?.. Ничего?.. Нет, я тоже ничего не знаю и вообще в полном недоумении. Ну все, я с вами прощаюсь, он вот-вот вернется.

Марта положила трубку. Я услышал, как она поднимается на второй этаж, потом журчание душа. Крадучись я поднялся в коридор, беззвучно затворил дверь подвала, прокрался ко входу, тихонечко открыл дверь, тут же с шумом захлопнул ее и насколько мог весело закричал:

— Есть кто в этой хижине, чтобы встретить изнуренного труженика?

— Жорж, это ты?

— Нет, это Франкенштейн.

— Я принимаю душ. Приготовь мне стаканчик!

— Покрепче или послабее?

— Покрепче!

Я приготовил крепкие коктейли: водка, лимон, голубой кюрасо и куантро. Что ни говори, Марта права: надо расслабиться. Францу не терпится! Падаль! Он истосковался по моей жене! С каким бы наслаждением я воспользовался его тупой унтерской мордой вместо боксерской груши. Марта попросила, чтобы ей позволили еще попытку. Попытку чего? А иначе? Значит ли это, что они намерены покончить с порученной ей миссией? Но каким образом? Просто отозвав ее или же стерев меня с лица земли, о чем, похоже, мечтают чуть ли не все мои сограждане? Я поднес стакан к губам и обнаружил, что он уже пуст. Пришлось приготовить второй. Пришла из-под душа Марта и в две секунды расправилась со своей порцией. Я и ей приготовил второй. Жорж Лион, король барменов… Волосы она подняла и завязала, открыв овал лица. Выглядела она свежей и отдохнувшей. А я чувствовал себя старым и бессильным, по-настоящему бессильным. Все эти приключения мне уже не по возрасту. Завтра мне исполняется сорок два. Я был совершенно разбит, все тело ломило. Подавая Марте третий коктейль, я не смог побороть искушение и поинтересовался:

— Ты знаешь такого адвоката Стефана Зильбермана?

Она ничуть не встревожилась, не смутилась, на ее красивом лице не выразилось никакого интереса.

— Я что-то читала о нем совсем недавно… — Она кивнула на журнальный столик, где лежал какой-то еженедельник. Право же, она все предусмотрела! — Кажется, он активный деятель какой-то крайне правой группы. Да? А почему ты спрашиваешь?

Ах, ангельская Марта! С каким удовольствием я залепил бы ей пару пощечин! Но я держал себя в руках.

— Просто у меня с ним кое-какие дела. Для нациста он слишком симпатичен.

— Нациста? А ты не преувеличиваешь?

Я залпом осушил свой стакан и пристально взглянул на Марту.

— Ты так думаешь? Да впрочем, чихать мне на это. А Грубера, Франца Грубера ты знаешь?

— Да это прямо допрос!

Марта поправила бретельку черной комбинации, соскользнувшую с ее белого плеча, и с вызовом продолжила:

— Нет, никакого Франца Грубера я не знаю. А почему тебя это интересует, если, конечно, не секрет?

— Просто он принадлежит к той же шайке. Шайке мудаков.

— Мне кажется, ты чересчур агрессивен. Они тебе что-нибудь сделали?

— Точно не могу сказать. Они раздражают меня, вот и все.

Я налил себе еще стаканчик, но уже чистой водки. Марта выглядела до того безгрешной, до того безучастной, что просто оторопь брала: как она может так притворяться? А что, если у нее и впрямь есть сестра-близнец? Я ухватился за эту утлую надежду, как хватается за соломинку утопающий. Но надежда тут же растаяла, потому что мне припомнился ее разговор с неизвестным собеседником, надо полагать с Зильберманом.

Воспользовавшись тем, что Марта хлопотала на кухне, я пролистал этот журнальчик. В нем была статья о новых правых, и там говорилось о Стефане Зильбермане, блистательном адвокате, специалисте по коммерческому праву, выходце из старинного рода швейцарских нотаблей. На всех фотографиях Зильберман улыбался открытой и симпатичной улыбкой. Он не делал тайны из своих политических взглядов, но сумел их затушевать, придать им некую безобидность и бесцветность. Я узнал, что он был женат, но восемь лет назад его жена погибла в автомобильной катастрофе, в результате которой он тоже стал калекой. Вела машину она, но ей вдруг стало плохо, и она не справилась с управлением. В статье не уточнялось, отчего и как ей стало плохо. Но при взгляде на фотографию светловолосой женщины лет сорока, очень худой, но тем не менее с одутловатым лицом, я предположил, что причина либо алкоголь, либо транквилизаторы. Зильберман доверил обоих своих детей матери, которая воспитывает их в фамильном поместье неподалеку от Берна. Я положил журнал и вернулся за стол.

Настроение у меня было хуже некуда. У водки был резкий, горький вкус. Я испытывал желание напиться, напиться в стельку, чтобы свалиться на ковер и спать, ни о чем не думая и не сожалея, никого не подозревая, что я и сделал.

Десятый день — суббота, 17 марта

Прежде чем открыть глаза, я некоторое время пытался сообразить, не пропустили ли меня через гигантский миксер и не превратился ли я в компот, чтобы пойти на завтрак какому-нибудь проголодавшемуся Гаргантюа. Все тело у меня ныло. А душевное состояние было как у свертка грязного белья перед стиркой. Я попробовал пошевелить руками, потом ногами; получилось, но с трудом. А в довершение в черепной коробке у меня неистовствовал додекафонический оркестр, наяривающий свою последнюю композицию: «Смерть одинокой, но пронзительной ноты в глухой чащобе». Я помассировал себе желудок, смутно соображая, а не блевануть ли мне. Ответ был положительный, посему я выкарабкался из пропотевших простыней и ринулся в ванную.

Я уже кончал прополаскивать рот — глаза у меня косили в разные стороны, лицо было помятое, подбородок синий от щетины, — как вдруг от тумака ткнулся головой в зеркало. Я развернулся, точь-в-точь буйно помешанный, и уже сделал замах, чтобы нанести удар ребром ладони по горлу, но in extremi удержался. Сияющая Марта улыбалась мне, держа в руках большущий пакет, и самозабвенно распевала:

— С днем рождения, Жорж! С днем рождения, любимый!

Она сунула мне пакет в руки, и я даже согнулся от неожиданности. Он был чертовски тяжел. Я ошеломленно уставился на него.

— Можешь развернуть его, чучелко!

Я поставил пакет на пол и принялся развязывать узлы. Пальцы у меня дрожали — результат неумеренного потребления водки, — и невозмутимая Марта принесла ножницы. Я разрезал ленту.

— Осторожней, там бьющееся!

Ее чистый, жизнерадостный голос болезненно отзывался у меня в черепушке. Я старательно разворачивал золотую бумагу. Деревянный ящик… Гроб мой, что ли? Какая-то надпись. Я повернул ящик к себе и прочитал: «Шато Петрюс». Угрюмо и недоверчиво я взглянул на улыбающуюся Марту:

— Марта! Ты с ума сошла!

— Открой…

Крышка подалась, оставив, правда, под ногтями у меня парочку заноз. Дюжина бутылок «Шато Петрюс» 1962 года являли мне свою гранатовую «одежду»[215]! Проглотив комок, я, стоя на четвереньках на полу, поднял лицо, как у побитой собаки, и пробормотал:

— Спасибо, но ты, наверно, разорилась.

— Нет, это я тебя разорила! Слушай, судя по твоему виду, тебе немножко не по себе.

— Да, я чувствую себя немного усталым.

— Так, может, ляжешь снова? А хочешь, откупорим одну бутылочку?

— Нет, нет! Давай вечером… Пожалуй, я действительно прилягу. Извини меня. Но в любом случае подарок потрясающий!

— Нет, это ты потрясающий, — шепнула мне на ухо Марта, помогая подняться на ноги.

Она доволокла меня до кровати, и я рухнул на нее. Вот так начался день, в который мне исполнилось сорок два года. Под знаком похмелья.

Я заснул крепким сном, а когда проснулся, было около одиннадцати. Снег прекратился. Под ярким солнцем таяла изморозь на дереве, что напротив окна. Головная боль прошла, тошнота почти тоже. Я осторожно сел на кровати и стал массировать виски.

С минуту я спокойно сидел, глядя на солнце, поблескивающее сквозь ветви, на простыни, окутывающие меня как саван. В двери показалось лицо Марты.

— Проснулся? Тебе лучше?

— Отлично. Извини меня за то, что произошло.

— Я всегда извиняю мужчин, способных выдуть литр водки и, прежде чем заснуть, вежливо пожелать спокойной ночи.

— А между водкой и «спокойной ночи»?

— Тоже было очень неплохо.

Она свернулась клубочком на кровати, по-прежнему очаровательная, как будто мы не барахтаемся в каком-то кошмаре, и чмокнула меня в нос.

— Привет, милый!

— Привет, Марта!

Голос у меня был не таким уж ликующим, но это можно было списать на похмелье.

— Я позвонила к тебе в фирму и сказала, что ты заболел. Твоя грымза ответила, что приняла к сведению.

Я почувствовал, что устал от этой кретинской игры. Но что делать? Я привлек Марту к себе, лишь бы не слышать, как она говорит, не слышать ее лжи. Несколько секунд она сидела уткнувшись мне в грудь носом. Я задал себе вопрос, какова, интересно, будет реакция Марты, если я ей объявлю, что вижу насквозь ее игру. Она что, разделается со мной? Какой во мне для них интерес? И чего они хотят от моего двойника Г. фон Клаузена? Отчаявшись найти ответы на эти безнадежные вопросы, я решил встать.

— Я подыхаю от голода. Встаю.

— Слушаюсь, командир. Хочешь яичницы?

— С удовольствием.

Я принял душ и вышел из ванной в халате. В черно-красном боксерском халате, который Марта подарила мне на Рождество. А вот заниматься профессиональным боксом я бы не смог. Слишком это жестокое занятие для неженки вроде меня. Я люблю наносить удары, но не человеку. Надо бы придумать бокс с мишенями, наподобие стрельбы по мишеням.

Я вымыл голову, и, когда сел за стол, капли воды приятно ползли по затылку и вдоль позвоночника. Я съел яичницу, несколько ломтей ветчины, остатки вчерашнего кролика, выпил несколько стаканов холодного, очень сладкого кофе, а потом включил телевизор. Отнес драгоценные бутылки в подвал. Марта знает, что я люблю хорошее вино. Прекрасный подарок. Подарок любящей женщины. Подарок двуличного и коварного чудовища. Ох, Марта, почему мы не можем снова стать просто самими собой?

Дикторша с пронзительным голосом и пышной пламенной гривой под моим угрюмым взглядом исчезла с экрана, ее сменили фотокадры. Бенни! Со сбитым на сторону париком он лежал на носилках, его широко раскрытые глаза как бы высматривали деньги, которых ему теперь уже никогда не держать в руках. Марта позвала меня:

— Жорж…

— Тише! Подожди…

Теперь показывали убийцу, которого я подстрелил. Я узнал его: тот самый, что напал на меня на шоссе; те же усики и гноящиеся глаза, нос его скрывала повязка, которую я под шарфом не видел. Следующей была фотография мальчика, лежащего в луже, рядом с ним сумка и валяющиеся на влажной земле тетрадки. Сейчас он находится в реанимационном отделении. Я почувствовал, как сердце у меня сжалось. Марта положила мне на плечо руку и чуть-чуть стиснула его, но я не понял, что означал этот жест. Завершили они показом моего портрета-робота, на сей раз имеющего отдаленное сходство со мной. Я сделал звук громче.

«Предполагаемая жертва нападения не найдена. Всех, кто может дать какие-либо сведения, просят звонить по номеру, который вы видите на экране вашего телевизора. Сегодня полиция проведет операцию по тралению озера. По сведениям из достоверного источника, речь, вероятнее всего, идет о сведении счетов между гангстерами. Действительно, как утверждает комиссар Маленуа, начальник уголовной полиции Брюсселя, переодетый в женское платье убитый является Бенджаменом Айронзом, английским гангстером, хорошо известным полиции многих стран Европы и причастным к ограблению банка на Гран-Пляс в Брюсселе. Полагают, что исчезнувший был одним из его сообщников. Комиссар Маленуа и главный комиссар Хольц заявили, что готовы сотрудничать при его розыске. А сейчас информация повеселей: вы увидите вакцинацию целому классу учащихся в Сахеле, которая стала возможна благодаря вашим пожертвованиям!»

Счастье еще, что они не показали машину! Марта тут же узнала бы ее.

Я урезал звук. Марта смотрела на меня, и взгляд у нее был простодушный и откровенный. Просветленный. Печальный.

— Может, я могу что-нибудь сделать, Жорж?

Ну это уже наглость! Я отрезал:

— О чем ты?

— У тебя озабоченный вид…

— Нет, спасибо, Магдалена, я выберусь сам.

Марта даже глазом не повела. Нет, в буквальном смысле, даже не моргнула. Продолжала смотреть на меня своим проникновенным взором.

— Жорж, разве мы не должны помогать друг другу?

— У тебя что, какие-нибудь неприятности?

— Нет, я просто хотела сказать: считается, что мы все должны делить. Разве нет? И хорошее и плохое.

— Марта, человек всегда один, когда ему плохо. Ладно, я пошел одеваться.

Марта ничего не сказала. Только вздохнула. А что она хочет? Чтобы я отдал свою судьбу в ее белые ручки? Чтобы положил голову на плаху и улыбался, когда она будет подавать топор своему Францу Груберу?

Этому гаду Максу удалось подпортить мне жизнь. И сейчас, когда Маленуа нацелился на меня, мне нужно линять в надежное место. Брать с собой Марту я и не подумаю. Как бы ни было мне это тяжело.

Я надел темно-серую водолазку, кроссовки и старую кожаную куртку. Марта занималась своими любимыми кактусами, стоящими в миниатюрной тепличке. Осторожно что-то подрезала. Потом обернулась, бросила на меня ничего не выражающий взгляд:

— Уходишь?

— Надо кое-кого повидать. Я ненадолго. Ты не сердишься на меня?

— Жорж! Подойди!

Я подошел. И внезапно, отложив секатор, Марта бросилась ко мне, обвила руками шею, словно испуганная маленькая девочка.

— Жорж, ты вернешься, да?

Голос ее, звучащий где-то на уровне моего горла, потряс меня. Я гладил ей волосы. Я не понимал, что со мной творится, не знал, что мне делать.

— Вернусь, ну конечно же, вернусь. Просто срочное дело, которое я не могу отложить.

— У меня ощущение, будто я — рабыня в гареме, ожидающая своего повелителя.

Эта ее попытка перейти на шутливый тон не удалась. Да и моя прозвучала довольно убого:

— На меня очень действует танец живота… Подожди, мне надо заказать такси, «ланча» в ремонте.

Марта искоса глянула на меня и вернулась к своим кактусам. Минут через пять прогудело такси.

Я поцеловал Марту и вышел. Ясное небо уже затянули тучи. Я доехал до своей «фирмы» и, как всегда, позвонил мисс Штрауб. Она передала мне сообщение Марты о том, что я не приду на службу, и сообщила об анонимном звонке. Звонивший разъединился, как только она ответила. Кроме меня, никто не знает, где она находится. Но если полиции известен номер, они мигом найдут ее.

Да, надо сматываться, и как можно скорей. Но сперва я должен заняться своим будущим. В одном из моих многочисленных сейфов у меня лежала крупная сумма в наличных, а также боны и ценные бумаги в количестве вполне достаточном, чтобы обеспечить мне безбедную жизнь. Ну а кроме того, у меня имеется на имя Франца Майера номерной счет и кредитная карточка, которые я держал на черное время. Я позвонил в крупное агентство по торговле недвижимостью и представился как Франц Майер, пенсионер. Объяснил директору агентства, что хотел бы срочно приобрести деревенский дом в Провансе, оплата наличными. Привыкший к капризам богатых клиентов, он был крайне угодлив, принял заказ и попросил связаться с ним послезавтра.

Затем я позвонил Чен Хо и попросил подготовить мне документы на имя Франца Майера. У него куча моих фотографий именно в предвидении подобных обстоятельств, и я сказал, чтобы он взял фото, где я с усами. Сегодня утром я как раз начал их отпускать. Чен пообещал, что к понедельнику все будет готово.

После этого я собрал все свои вещи и сложил их в большую спортивную сумку. Проверив еще раз, не осталось ли чего компрометирующего, я послал груше последний апперкот и закрыл дверь. Удаляясь неспешным шагом честного гражданина, я увидел, как два типа в кожаных куртках вошли в подъезд, где живет мисс Штрауб. Около дома стоял бежевый пикапчик. Бедная мисс Штрауб, придется ей попотеть, чтобы убедить их, что она ни разу не видела в глаза своего странного хозяина. Я пообещал себе, что, как только будет возможно, пошлю ей кругленькую сумму в возмещение ущерба.

Кольцо сжимается. Колесики в моем бедном мозгу крутились во всю мочь. Сейчас, когда легавые сели нам на хвост, о Максе я могу не беспокоиться. Вероятней всего, он уже возвратился в свои пенаты, в ливийский учебный лагерь или какое-нибудь другое местечко вроде того. И я не смогу доставить себе удовольствия прикончить этого гада. На арене теперь остались только мусора да шайка Зильбермана.

Я глянул на часы. Семнадцать четырнадцать. Пора отправляться на прием к Ланцманну. А потом — домой на мрачный и роскошный ужин в честь моего дня рождения.

Ланцманн, как всегда, сама любезность, проводил меня в кабинет. Но едва я улегся, в дверь позвонили и Ланцманн, извинившись, вышел, закрыв за собой дверь кабинета. Я спокойно ждал, но вдруг буквально подскочил, услышав второй голос. Женский голос, до странности знакомый… Марта! Я как ужаленный вылетел из комнаты и увидел только край красного платья, мелькнувший в двери квартиры. Я бросился следом и налетел на Ланцманна, который с каким-то озадаченным выражением лица возвращался ко мне.

— Пропустите!

— В чем дело?

— Эта женщина!

До меня долетел звук захлопнувшейся двери дома. Ушла!

Ланцманн, обняв меня за плечи, отвел в кабинет.

— Вы выглядите очень взволнованным.

— Кто эта женщина?

— Я не имею права открывать вам имена моих пациентов. Не будьте ребенком.

— Доктор, черт побери, это страшно важно!

— Она не имеет к вам никакого отношения. И пришла ко мне в связи со своими личными проблемами, если это может вас успокоить.

— Как она выглядит?

— Она не брюнетка, и она не ваша жена.

— Откуда вы знаете? Вы же ее никогда не видели!

— Вы же мне описывали ее. Послушайте, может, мы побеседуем о том, что вас беспокоит? Неприятности в «СЕЛМКО»?

Я едва не расхохотался. Если бы дело было в неприятностях в «СЕЛМКО»! Ланцманн внимательно смотрел на меня своими проницательными глазами. Я ни с того ни с сего вдруг спросил:

— Вы помните Грегора?

Он моргнул.

— Разумеется. А что такое?

— Так вот, на самом деле он выжил.

— Ах так… И что же поделывает этот ваш внезапно воскресший брат? Полагаю, что-нибудь не слишком похвальное?

— Он умер.

— Ну вот, дважды умер…

— Но они считают, что он жив. Более того, думают, что это я. И хотят меня убить. Потому что он был восточногерманским шпионом.

Ланцманн ласково улыбнулся:

— Выглядите вы переутомленным. Наверно, это и впрямь утомительно — сотни убийц, преследующих вас, воскресшие восточногерманские близнецы…

— Я не говорил про сотни убийц.

— Я вас так понял…

Я прервал его, погруженный в собственные мысли:

— Грегор фон Клаузен…

— Простите?

— Его фамилия фон Клаузен.

— У вас разные фамилии. Впрочем, к счастью для вас.

— Почему?

— Недалеко от германской границы есть местечко, носящее такое название. Замок Клаузен. Его последний владелец, старик Лукас фон Клаузен, считался главой тайной фашистской организации, официально распущенной в шестидесятых годах, но на самом деле продолжавшей активно действовать. Говорят, у него хранился список всех членов этой партии, а также, что он был одним из инициаторов плана «Одесса», ну вы знаете, по переброске в надежное место таинственных и сказочных нацистских сокровищ и по созданию тайной сети для обеспечения бегства нацистов в Южную Америку, которая начала действовать с тысяча девятьсот сорок четвертого года. А это давало возможность шантажировать высокопоставленных людей почти во всех странах. На мой-то взгляд, это одна из легенд, связанных с комплексом кастрации и всемогущества отца, которые, оказывается, очень живучи.

— Что с ним случилось?

— Погиб. По официальной версии, в результате падения с лестницы. На самом-то деле он был убит. Но кем, так и не удалось установить. Так вы говорите, ваш гадкий брат, этот невыносимый ребенок Грегор фон Клаузен, вернулся, чтобы мучать вас? А собственно, почему его хотят убить?

— Потому что он знает!

Ответ вырвался помимо моей воли, помимо меня. Страшно заболела голова, перед глазами плясали яркие пятна. Ланцманн наклонился надо мной, и голос его, как казалось мне, долетал откуда-то издалека.

— Вам нехорошо? Дать воды?

Лицо его исказилось, стало издевательским, жестоким, рука, казалось, стала длинней, оттого что в ней появился шприц; я попытался оттолкнуть ее и потерял сознание.

Когда я пришел в себя, Ланцманн сидел на уголке письменного стола и смотрел на меня.

— Наконец-то, а то я уже начал беспокоиться. Вы минут десять были в обмороке. Определенно мы коснулись какой-то чувствительной сферы.

Я же, не слушая его, осмотрел руки. Никаких следов укола. Я сел, голова была тяжелая. Ланцманн кашлянул, почесал щеку.

— Если я вас правильно понял, Жорж, вы верите, что Грегор на самом деле не умер. Но вы же прекрасно помните про его исчезновение.

— Да нет, вовсе не прекрасно. Все, напротив, очень смутно… Послушайте, вы мне как-то говорили, что можно попробовать гипноз. Так вот, я хочу попробовать. Сейчас.

Ланцманн вздохнул, встал и включил портативный магнитофон.

— Хорошо, раз вы так хотите… Попробовать можно. Но я вам ничего не гарантирую. Гипноз — метод ненадежный. Существуют люди-экраны, которые никогда не доходят до необходимой степени релаксации, а вы сегодня особенно напряжены…

— Начинайте!

Он молча смотрел на меня, словно намеревался что-то сказать, но потом передумал.

— Хорошо. Глядите на меня и медленно дышите. Вот так, хорошо, только еще медленней и глубже. Я буду считать до двадцати. Вы слышите мой голос. Вы спокойны. Вы входите в себя, плавно, неторопливо, ступенька за ступенькой, спускаетесь в собственное сознание…

Он что, думает, что на меня подействует подобный треп? Такое ощущение, будто передо мной ярмарочный шарлатан.

И это была моя последняя осознанная мысль.

Я внезапно вынырнул из тяжелого оцепенения. Голова раскалывается от боли, все тело в поту. Ланцманн взирал на меня со своей дерьмовой улыбочкой. Шел дождь, капли стучали по стеклам, в комнате было сумрачно. Словно прочитав мои мысли, Ланцманн включил маленькую настольную лампу начала века, дающую приятный розовый свет.

— Ну, отдохнули?

— Избавьте меня от ваших насмешек. Что было?

— Мы немножко побеседовали. Хотите послушать нашу беседу?

— А вы что скажете? Доктор, черт возьми, вы что, впрямь решили сделать из меня сумасшедшего?

Он рассмеялся, встал и включил магнитофон.

Сперва шли какие-то шорохи, и вот зазвучал мой голос, странно искаженный, детский, да, вот именно детский, гораздо более тонкий и плаксивый. Мне стало нехорошо, когда я услышал этот голос, бывший как бы неловким эхом моего, голос, идущий из той части меня, над которой у меня не было контроля. Но самым пугающим было то, что говорил я по-немецки, как в пору моего детства!

— Где я?

— Жорж, вы погрузились в глубины своего сознания. И сейчас вы расскажете мне о Грегоре.

— Грегор — гадкий. Мамочка говорит, что он гадкий.

— Грегор боится мамочку?

— Нет. Он ее ненавидит. И вечно не слушается. И тогда мамочке приходится его наказывать.

— Приходится?

— Да, чтобы он понял, чтобы слушался. Из-за Грегора всегда наказывают. Мама все время бьет его. А я боюсь.

— Ты хорошо знаешь Грегора?

— Да, он мой брат.

— Жорж, где сейчас Грегор?

— Когда «сейчас»?

Я вдруг перешел на французский, и мой голос стал более взрослым:

— Сейчас, в тысяча девятьсот девяностом году.

— Не знаю. Кто вы?

— Жорж, я — доктор Ланцманн. Все хорошо, вы в безопасности, ваша мать не сможет прийти сюда.

— Откуда вы знаете?

— Вашей матери здесь нет. Здесь только вы и я. Жорж, вам восемь лет, правильно? Где вы?

Мой голос изменился, как будто я внезапно помолодел.

— В приюте.

— Хорошо. А где Грегор?

— Я не знаю, где Грегор.

— Жорж, слушайте меня внимательно.

— Я вас слушаю. Мне хочется спать.

— Не засыпайте! Жорж, вам четыре года…

— Нет!

В тихом кабинете прозвучал срывающийся на крик, полный страха мой голос — и опять по-немецки. Кассеты продолжали крутиться.

— Вам четыре года, Жорж. Где Грегор?

— Не про этот день!..

— Что произошло в этот день?

— Ничего! Ничего не произошло! Грегор такой гадкий!

Успокаивающий голос Ланцманна:

— Жорж, расслабьтесь, вы в полной безопасности, ваша мать больше никогда не придет и ничего плохого вам не сделает. Что произошло с Грегором в этот день?

— Она… Она его… Он так плохо себя вел, и она его… ударила… да, ударила, очень сильно! Я спрятался под стол. Она его так сильно ударила! Мне страшно, я боюсь, что она увидит меня, я не шевелюсь, затаил дыхание, а она ударяет его блестящим… и кричит, кричит: «Свинья! Грязная свинья!» — а он, он кричит: «Мамочка! Не надо, мамочка!»

— Чем «блестящим»?

— Она взяла это в кухне…

— Что она взяла в кухне?

— Нож… нож, которым режут мясо!

Лента остановилась, я был весь в поту. Ланцманн молча смотрел на меня, потом объявил:

— Я предпочел разбудить вас.

— Боже мой, — запинаясь пробормотал я, — она действительно убила его, и я это видел! Боже мой, Ланцманн, это ужасно!

Он вздохнул, потом повернулся ко мне:

— Не знаю, Жорж, удачная ли это была мысль применить гипноз. Вы не кажетесь мне сейчас достаточно уравновешенным, чтобы подобным образом извлекать из вас информацию, которую вы старательно прятали в самой глубине своего мозга и которая никогда не должна была выйти на поверхность…

Я был оглушен.

— Она убила его! Убила собственного ребенка! Я полагал, что она была безумна, но не до такой же степени!

Он возразил мне таким тоном, как будто мы обсуждали ход во время бриджа:

— Жорж, все-таки подумайте, и вы поймете: она пыталась его убить. Если бы она его убила, он не смог бы стать офицером.

Совершенно уже не владея собой, я закричал:

— Но она же хотела его убить!

— У многих женщин бывают моменты кратковременного помешательства. Припадки, когда им хочется убить своих близких. Вспомните легенду о Медее: в ней как раз рассказывается о ненависти, которую иногда испытывают к тем, кого любят.

— Избавьте меня от вашего пустословия, доктор. Я только что убедился, что моя мать была сумасшедшей убийцей, и мне решительно насрать на Медею вместе с Эдипом.

Ланцманн нахмурился:

— Послушайте, Жорж, но существует еще возможность, что вы присутствовали при сцене, которую неверно интерпретировали. При сцене, быть может, даже придуманной вами.

— Что вы этим хотите сказать?

— Жорж, вы пришли мне рассказывать истории про воскресшего брата, извлекли на свет божий погребенные воспоминания, и, право же, я не знаю, может, у вас потребность верить в этого брата? В немецкого шпиона или кого там еще…

Я чувствовал, как меня охватывает холодная ярость. Это не Ланцманн два дня назад толкнул человека в пустоту, а я, и это не Ланцманна безымянные убийцы, и Макс, и Фил, и Бенни пытались ликвидировать, а меня! Нет, он не способен меня понять. Здесь я был так же одинок, как с Мартой, как перед лицом всего мира. Одинок в своей собственной шкуре, а из-за Грегора одинок в шкуре другого человека!

— Мне надо идти.

— У вас еще пятнадцать минут…

— Дарю их вам. К черту, доктор, я скверно чувствую себя.

— Да, выглядите вы не блестяще. Скажите, вы помните свое пребывание в клинике после катастрофы?

— Смутно.

— А саму катастрофу?

Голову сверлила чудовищная боль.

— Нет, нет, нет, не помню!

Я вскочил, вытащил из кармана деньги, его гонорар, и положил на журнальный столик. Он остановил меня:

— Жорж, а вам не кажется, что непродолжительный отдых пошел бы вам на пользу?

— Какого рода отдых?

— Вы могли бы какое-то время полежать в клинике, там вам будет спокойно и ваши преследователи ничего не смогут вам сделать.

— Слушайте, я ведь не спятил с ума!

— Подумайте над этим предложением. При необходимости звоните мне. Там будет спокойно. И вы сможете… короче, подумайте, подумайте.

Он протянул мне руку, и я машинально пожал ее.

На улицу я вышел в полуотключке и только по виду укутанных прохожих понял, что холодно. Изо рта у меня шел пар, точь-в-точь как от машины, работающей на полную мощь. Ланцманн считает меня чокнутым. А что, если так оно и есть? Ну и что это меняет? Мне же не приснились все эти трупы вокруг меня. Даже если я сошел с ума, даже если неверно интерпретирую события, меня все равно преследуют, я чувствую себя загнанным зверем, мусора наступают мне на пятки; по-настоящему надо бы рвать когти, но я хочу знать!

Марта ждала меня. В камине горел огонь. На камчатную скатерть она водрузила канделябры с витыми свечами, дающими мягкий свет и источающими аромат, от которого мне стало лучше. Она подала мне бокал шампанского, и я залпом осушил его. Мне страшно хотелось пить. На Марте был черный кафтанчик с красной оторочкой, и она казалась тихой и безмятежной, как море после шторма. Как-никак это был праздничный вечер, я пошел надел смокинг и спустился вниз. В доме царил мир и покой, музыка Сати кружилась по комнате, как перекаты смеха.

Мы уселись за стол, обменявшись всего лишь несколькими словами, озабоченные тем, чтобы не погубить крохотный зародыш гармонии. Ломтики лосося в уксусе и оливковом масле были превосходны, и я сделал Марте комплимент. Мы старательно вели себя немножко чопорно, немножко церемонно, и это позволяло мне скрывать мои мрачные мысли.

Ледяное шампанское приятно освежило меня, и я стал понемножку расслабляться. Марте захотелось танцевать. Она поставила Штрауса, и мы вальсировали в отблесках огней, точно идиллическая пара из рекламы собачьих консервов; я старался во всем подыгрывать Марте. Вдруг она расстегнула кафтан. Я сидел на диване. Звучал роскошный голос Оум Калсум, я ел мусс с горьким шоколадом, а Марта, сбросив кафтан, стала полуголая танцевать. Она была пьяна. Голова у нее моталась из стороны в сторону, да и саму ее покачивало. Я подошел к Марте. Мне тоже хотелось одурманить себя. Забыться. Отделиться от этого кошмара, в который превратилась моя жизнь, хотя бы на несколько часов.

В общем-то это был прекрасный вечер дня рождения. По сути, последний прекрасный вечер.

Одиннадцатый день — воскресенье, 18 марта

Первой моей мыслью, когда я проснулся, было: сегодня воскресенье и мне не нужно делать вид, будто я отправляюсь на службу в «СЕЛМКО». Само собой, подслушанный телефонный разговор свидетельствовал, что Марте известно: «СЕЛМКО» — всего лишь фальшивое прикрытие, так что я мог бы и не продолжать игру. Но я решил ничего не менять в своем поведении: я чувствовал себя в большей безопасности, если Зильберман и компания будут по-прежнему думать, будто я не знаю, что «они» знают.

Марта еще спала. Услышав, что я зашевелился, она проснулась и открыла глаза. Наши взгляды встретились. Я импульсивным движением погладил ее по щеке, о чем тут же пожалел: не хочу больше желать ее, не хочу ее любить. Я хочу ее ненавидеть и уже ненавижу! Она потянулась, как кошка, и зевнула. Я не удивился бы, если бы увидел, как она выпускает и убирает когти. Я сел.

— Как ты посмотришь на то, если мы совершим небольшую поездку?

— Куда?

— В один замок, который мне хочется посмотреть. Замок Клаузен.

— А это далеко?

— Поблизости от немецкой границы.

— Да? А почему тебе захотелось его посмотреть?

— Просто так. Ну что, едем?

— Если ты хочешь…

Прежде чем вылезти из постели, Марта еще раз зевнула; на лице у нее было написано полное безразличие, но я чувствовал, что она страшно раздражена. Ну естественно, овца и та не пойдет покорно на бойню, где ее зарежут.

Она вошла в ванную, когда я там был, критически посмотрела на свое отражение в зеркале:

— Господи, ну и лицо!

Я машинально бросил:

— Лицо как у всякой танцовщицы, что пляшет перед матросами.

Марта пожала плечами и спустилась в кухню сварить кофе. Воздух вибрировал от сдерживаемой агрессивности, но мы вели себя ровно и вежливо; то была та разновидность опасной вежливости, которая частенько предшествует самым чудовищным взрывам ярости. Я даже подумал: это лучший выход — уехать из дому, и даже неважно, посетим мы замок или нет.

В десять мы были готовы ехать. Я захлопнул дверцы нашей «Лады».

Погода была чудесная, на сей раз по-настоящему чудесная, на горизонте ни облачка. Как на заказ, воскресная. На Марте был ирландский зеленый шерстяной свитер, который очень шел к ее матовой коже. Она сидела прислонившись головой к боковому стеклу, далекая, отсутствующая. Я вел и все пережевывал в мозгу слова Ланцманна. Он считает меня сумасшедшим, это совершенно очевидно. Но, с другой стороны, я убежден, что у той таинственной пациентки, что приходила к Ланцманну, был голос Марты, и я узнал его. Неужели и он участник заговора? Подозрение впилось в меня, как стрела.

Ланцманна я знаю уже пять лет, с того нелепого майского дня 1985 года, когда я оказался на волосок от смерти. Я решил снова повидаться с ним, после того как мы объединились с Максом, Беном и Филом. Разумеется, я никогда ничего не рассказывал ему о своей противозаконной деятельности, и тем не менее это человек, который знает меня лучше, чем кто бы то ни было. То есть он мог дать наиболее полные сведения обо мне любой секретной службе. Если только они не пытаются использовать его без его ведома…

Глубоко вдохнув прохладный горный воздух, я решил хотя бы некоторое время не думать обо всем этом. Мы быстро ехали, ехали, следуя маршрутом, который я наметил по карте. В общем-то я ждал, что на подъезде к замку почувствую некоторую дурноту, а то и эту чертову головную боль, ан нет, ничего такого не произошло, и в двенадцать пятьдесят шесть передо мной явился замок Клаузен. Марта зашевелилась на своем сиденье. Все время, пока мы ехали, она была спокойна, делала вид, будто любуется пейзажами. У подножия холма я сбросил скорость и свернул на дорогу, ведущую к воротам.

— Ты уверен, что в замок пускают посетителей?

— Если верить путеводителю, там есть сторож, у которого надо попросить открыть.

Марта вздохнула, словно человек, утративший надежду воспрепятствовать тому, что должно произойти, и замкнулась в себе.

Я остановил «Ладу» перед массивными воротами из черного кованого железа. Подметенная аллея вела к главному зданию, квадратному строению с башенками, стрельчатыми арками, бойницами, потрясающему смешению архитектурных стилей разных веков. Наружу свешивалась отполированная цепь колокола, и я с силой дернул за нее. Странное ощущение возникло во мне. Что-то наподобие восторженного возбуждения. Показался старичок, он медленно брел по аллее. На нем был темно-синий фартук, на голове соломенная шляпа садовника, а на поясе висела огромная связка ключей. Буколическая картинка из давно минувших времен. Так и ждалось: вот сейчас прозвучит клаксон старинного «Дедион-Бутона» и увидишь бегущих девушек в белых муслиновых платьях. Воздух был напоен ароматом жимолости.

Старичок сторож наконец доплелся до ворот и уставился на нас. Не успел я и слова произнести, как он вдруг пронзительно вскрикнул, схватился руками за грудь и рухнул на землю. Он хватал ртом воздух, точно рыба, вытащенная из воды. И мы не могли ничем ему помочь: калитка заперта на ключ! Я в панике повернулся к Марте:

— Марта, у него приступ!

— Надо вызвать врача. Придется поехать в город… Вот что, поезжай, а я останусь тут на случай, если он придет в сознание. Только быстро!

Я вскочил в «Ладу» и покатил по петляющей по склону дороге. Найти врача в воскресенье дело не простое. Молодой врач, которого я буквально сорвал с партии в теннис, в конце концов согласился съездить, и я повез его в замок. Старик сторож пришел в себя: он хрипло дышал, лицо у него было синее, нос заострился. Он все так же прижимал руку к сердцу. Марте удалось добиться, чтобы он подсунул ключи под калитку, и теперь она сидела около него, поддерживая голову. Врач быстро его осмотрел и покачал головой с тем особенным выражением лица, которое обычно сопутствует установлению факта скорой и неизбежной смерти. Этакая смесь безнадежности, горечи и злости.

— Надо вызывать «скорую помощь»…

— В замке должен быть телефон.

Мы почти бегом устремились по аллее. К счастью, старик оставил входную дверь незапертой. Следом за врачом я ворвался в огромный холл с до блеска натертым паркетным полом, залитый желтоватым светом, что струился сквозь застекленную крышу. Обставлен он был футуристической мебелью, помесью современного итальянского дизайна с наиболее оригинальными разработками тридцатых годов. Врач обернулся ко мне:

— Вы тут видите телефон? Он вот-вот отдаст Богу душу!

— В кабинете, направо.

Обитая черной кожей дверь вела в просторный кабинет, украшенный десятками фотографий. На большом квадратном столе — стеклянная столешница, которую поддерживают четыре льва черного дерева, — стоял ультрасовременный телефонный аппарат.

Врач ринулся к нему и лихорадочно набрал номер. Я слышал его разговор, но, по правде сказать, не слышал ни единого слова. Я рассматривал снимки, которые покрывали все стены. На всех на них без исключения были запечатлены военные или исторические события времен Второй мировой войны. Сожжение книг в Берлине. Разбитые витрины еврейских магазинов. Люди с желтыми звездами, которых избивают или тащат по улицам. Люди в лохмотьях, худющие, изможденные, на аппельплаце концлагеря…

Отличные увеличения, прекрасные паспарту. Некоторые фотографии казались почти банальными, поскольку неоднократно появлялись и в журналах, и на телевидении. Но были и другие, страшные, которые просто невозможно было смотреть, запретные для печати, доступные только исследователям или тем, кто их сделал. Зверские казни скелетоподобных мужчин и женщин, бульдозеры, сдвигающие горы трупов, медицинские эксперименты, проводимые на заключенных, чьи безумные взгляды уловил объектив фотоаппарата. Я отвернулся, потрясенный до глубины души, но, куда бы я ни бросил взор, всюду было одно и то же. И везде сановники Третьего Рейха в парадных мундирах. Вытянувшиеся во фронт, улыбающиеся в объектив военные в полевой форме, с застывшими глазами, в которых сквозит одержимость. Настоящий музей ужасов, преследующий тебя безнадежными взглядами, в которых уже нет даже страдания и вообще ничего человеческого. Мне захотелось закрыть лицо. Только бы не видеть. Не видеть мясницкие крючья, на которых под подбородок подвешены люди, топоры, отрубающие живые ноги… Кому могло прийти в голову увесить свой кабинет подобными снимками?

Врач закончил разговор. Быстро, с отвращением обвел взглядом стены:

— Господи, что за страсти?! Ну ладно, они высылают машину «скорой помощи», я возвращаюсь туда.

Я молча кивнул, загипнотизированный фотографиями, что окружали меня, — точь-в-точь как мышь, попавшая в змеиное кубло. На столе стояла фотография мужчины сурового вида. Седые, коротко стриженные волосы, подчеркивающие квадратность лица, нос с горбинкой, глубоко посаженные орлиные глаза — одним словом, карикатура на прусского аристократа. Глаза, а также линия бровей и скул показались мне поразительно знакомыми. И полный, четко очерченный рот, приоткрывший в иронической полуулыбке зубы. Я знал, кто этот человек. Лукас фон Клаузен. Знал так же бесспорно, как чувствовал биение своего сердца.

Послышались шаги, кто-то шел по коридору с черно-белым каменным полом. Но они долетали до меня смутно, как бы издалека. Я смотрел на телефонный аппарат. Телефон! Это было как озарение. Откуда я мог знать, где находится телефон? Я же здесь никогда не бывал! Охваченный паникой, я повернулся к двери. В нее было вставлено венецианское зеркало, и я увидел свое отражение. Сорокадвухлетний мужчина с короткой прической, в старых черных вельветовых брюках, сером свитере с круглым воротом… Эти глаза, эти брови, эти скулы — я понял, где я их видел. Это же мои!

Я бросился к портрету старого Лукаса. Да, никаких сомнений. Итак, если надпись, которая была на найденном Грегоре, не лжет, Лукас фон Клаузен, эта старая нацистская сволочь, был нашим отцом — отцом, о котором я до сих пор не знал, кто он, откуда. Я разрывался между двумя чувствами — отвращением при мысли о подобном происхождении и возбуждением от открытия. В голове у меня что-то дрожало, словно она хотела дать мне какой-то сигнал, который я, к сожалению, не способен был расшифровать. Все это имело определенный смысл, сейчас я был в этом совершенно уверен. Шаги достигли двери, и в тот момент, когда я осознал, что это вовсе не шаги Марты, и круто повернулся, что-то обрушилось мне на голову.

От удара я рухнул на колени. Меня ударили снова, но я свернулся, сгруппировался, и удар попал по плечу, и из него по всему телу рванула волна боли. Явно дубинка. Я увидел коричневые брюки, широченную, как лопата, лапищу, действительно сжимающую тяжелую дубинку. Я собрался с силами и резко выбросил обе ноги, целясь в пах напавшему. Он не сумел увернуться и упал на стол, сшибив в падении телефонный аппарат. Я, тяжело дыша, поднялся, но он уже снова бросился на меня. На голове у него был темно-синий шерстяной капюшон, и я видел только его глаза — блекло-голубые, в которых горела холодная злоба. Дубинка взметнулась, как разъяренная змея, я отпрыгнул в сторону, но он все-таки приласкал меня по ребрам. Дыхание у меня перехватило, и я прислонился к стене.

А он не промолвил ни слова. Молча наблюдал за мной, готовый к атаке, полный решимости разможжить мне череп. Судя по его росту и сложению, я готов был поклясться, что это Грубер. И никаких звуков снаружи. Где «скорая помощь»? Только я подумал об этом, раздалась сирена. Приехали. А Марта? Куда подевалась Марта? Этот гад бросился на меня, крутя дубинкой. Я кое-как парировал удары левым предплечьем, и, ей-Богу, не понимаю, как у меня остались целы кости. Дубинка, налитая свинцом! Я стремительно выбросил правую руку, схватил его за яйца и со всей силой сжал. Взвыв, он согнулся пополам, а я левой рукой нанес ему резкий удар по рту. У меня было ощущение, что зубы у него хрястнули; на капюшоне появилась кровь. Рот, глаза, яйца — самые уязвимые места у мужчины, неважно, карлик он или великан. Озверев от ярости, он обрушил на меня целый град ударов. Мне оставался единственный выход. Собрав все силы, я перепрыгнул через стол и, вдребезги разбив стеклянную дверь, оказался на куртине гортензий, весь в мелких порезах от осколков. Человек в капюшоне тоже выскочил из кабинета.

Я поднялся на ноги и бросился бежать, весь нашпигованный с головы до ног мелкими крупицами стекла.

Я ворвался в кипарисовую аллею, вихрем промчался мимо пруда, вдоль берегов которого росли кувшинки; дыхание у меня прерывалось, в горле, казалось, застрял горячий уголь.

А тот в капюшоне гнался за мной, и я прямо чувствовал, как он исходит слюной при мысли, что еще немного и превратит меня в кровавое месиво. В руке у него появился какой-то черный предмет. На секунду он остановился, чтобы что-то надеть на этот предмет, и я вмиг сообразил: глушитель на кольт «питон». Да, игра в бирюльки кончилась. При виде «скорой помощи» с распахнутыми дверцами, похоже, он немножко растерялся. Я же воспользовался этим, чтобы сделать хороший спринтерский рывок к воротам. Старик все так же лежал на земле. Но Марты не было видно. И врача тоже.

Я несся как сумасшедший, зигзагами, хватая ртом воздух. Я должен добежать до ворот! И я уже почти добежал, когда удар в плечо швырнул меня наземь. Ах гад! Подстрелил-таки! Вторая пуля впилась в дорожку у самой моей головы, разбросав гравий. Я чувствовал, как по руке у меня течет кровь. Но все-таки я встал, хоть ноги у меня дрожали. Два санитара с белыми масками на лицах устремились ко мне. Колени у меня вдруг подогнулись, и я упал им на руки.

— Он… вооружен… Осторожней…

Ни слова мне не ответив, они быстро затащили меня в «скорую помощь». Краешком глаза я видел застывшее тело старика сторожа, его неподвижный, устремленный в небо взгляд. Он был мертв. Я глянул назад: аллея, ведущая к замку, пуста. Ни следа сумасшедшего в капюшоне. Только порхают бабочки да веет легкий, приятный ветерок. И однако же я получил пулю в плечо и истекал кровью. Я попытался ощупать рану, но санитар, тот, что повыше, велел мне не двигаться и привязал ремнем к носилкам. Второй сделал укол.

Я хотел им сказать, что надо забрать тело старика, что моя жена исчезла, что меня хотели убить, но слова лопались у меня на губах, как мыльные пузыри. Во всем теле была слабость, санитар казался страшно далеким. Каждое движение стоило мне чудовищного усилия.

Заработал мотор. Но это был не мотор «скорой помощи». Я медленно повернул голову. И увидел в окно отъезжающую машину. Каштановый «форд». Я узнал водителя. Это был тот самый человек в плаще, которого я видел в Брюсселе несколько световых лет назад, сперва в метро, а потом в аэропорту. Может, у меня галлюцинации? Я поискал взглядом санитара и вдруг обнаружил, что на соседних носилках кто-то лежит. Я напряг зрение, чтобы разглядеть, кто это, и в конце концов мне удалось различить сквозь тьму лицо лежащего. Я хотел закричать, но у меня ничего не получилось.

На меня глазами цвета соломы смотрел тот молодой врач, горло у него было перерезано от уха до уха.

В эту секунду наша «скорая помощь» резко рванула с места, и мы поехали вниз с холма. На каждом повороте голова мертвеца, моталась на белой простыне, и у меня возникло жуткое чувство, что она вот-вот оторвется и подкатится ко мне. Я тщетно пытался вырваться из связывающих меня ремней. Взвыла сирена. Полиция? Наша машина затормозила. Рядом с нами остановилась вторая «скорая помощь», я видел синий крест на ее кузове. В горле была чудовищная сухость, губы распухли и онемели. Я чувствовал, как сознание затягивается мраком. Они мне вкатили наркотик.

Мужской голос с сильным швейцарским акцентом:

— Вы не из Клаузена едете?

— Оттуда. Ложный вызов.

— Ничего не понимаю. Нас вызвали, сказали: сердечный приступ.

— Нас тоже, но там никого нет.

— Что за дурацкие шутки!

Их голоса долетали до меня искаженными, с опозданием. Я должен поговорить с этими людьми: пусть они меня освободят. Я рванулся, но не мог шевельнуться: ремни сжимали мне грудь. Плечо горело огнем. Попытался позвать — не получилось.

— Ну привет! Буржуазия нас ждет!

— Пока!

Моя последняя надежда на спасение спокойно поехала вкушать воскресное фондю.

Мы тоже тронулись. Куда они меня везут? От тряски волны боли расходились по всему телу. Я попался в ловушку. Из-за меня погиб ни в чем не повинный молодой врач. От этой мысли рот у меня наполнился горечью, и я потерял сознание.

Когда я пришел в себя, в глаза мне ударил солнечный свет. Я попытался защититься от него, но не смог даже шевельнуть руками. От нелепой мысли, что их ампутировали, меня охватила паника. Но наконец я догадался пошевелить пальцами и обнаружил их на обычном месте. Я просто-напросто связан. Постепенно привыкнув к свету, я осмотрелся. Увы, меня пробудило не жаркое пляжное солнце на мальдивском пляже, а безжалостный свет галогенной лампы прямо над головой. Вокруг обитые стены. Никаких окон, одни обитые стены… Меня охватил страх. Я приподнял голову, чтобы взглянуть на себя. Я был упакован в смирительную рубашку веселенького ярко-розового цвета, выбранного, видимо, для подобного рода одеяний в результате многоречивого семинара по проблеме лечебного воздействия приятных для глаза расцветок.

Что это, галлюцинация, вызванная наркотиком, или я действительно заперт в палате психиатрической лечебницы? Во рту горечь, но голова совершенно ясная. Да, никакого сомнения, таинственные спасители упрятали меня в психушку. Меня встревожило какое-то гудение, и, обшарив комнату взглядом, я очень скоро обнаружил прикрытый от света лампы темный глаз видеокамеры, установленной прямо надо мной.

Я уставился в камеру и попытался заговорить, но с моих губ срывались какие-то нечленораздельные звуки. Изо рта на шею вытекла струйка слюны. Я хотел сплюнуть, но не мог наклониться. К тому же я чувствовал резь в переполненном мочевом пузыре. Я снова попытался заговорить, и через несколько секунд мне все-таки удалось произнести скрежещущим голосом, который драл мне горло:

— Я хочу поссать…

Ничего не произошло. Джеймс Бонд не явился, чтобы спасти меня, Марта тоже не возникла у моего ложа в шапочке медсестры.

Я уж было подумал, что придется опорожнить мочевой пузырь под себя, но тут часть обитой стены откатилась в сторону, открыв проем, в котором показался незнакомый санитар в белой маске, скрывающей лицо. В руке он держал утку. Я прохрипел ему с насмешливой гримасой:

— Вы страшно любезны…

С безучастным видом он подставил мне утку и подождал, пока я опорожнюсь. После чего удалился.

Неплохо начинается… Обслуга безупречная, но несколько холодноватая. А может, я переправлен прямиком в ГУЛАГ? Нет, гулагов больше не существует. Или в какое-нибудь тайное подразделение ЦРУ? В один из их центров, в которых проводят допросы и производят промывание мозгов и о которых сочинено столько дешевых романчиков… Очень даже может быть, если меня считают молодым блестящим агентом Восточной Германии. Но и Восточной Германии больше нет. В конце концов, в моем положении есть одно преимущество: ни Макс, ни комиссар Маленуа не полезут сюда разыскивать меня. А отрицательный аспект состоит в том, что меня, похоже, похитила банда, соперничающая с бандой Зильбермана—Грубера. Убивать они меня не собираются, и вот это-то больше всего пугало меня. От меня чего-то хотят, чего-то, о чем я не имею ни малейшего представления, и уж явно постараются вырвать эти неизвестные мне сведения всеми возможными способами, главным образом крайне неприятными…

Я размышлял о своем пробеге по аллее замкового парка, о Марте, которая растворилась в воздухе, бросив меня убийцам, и тут обитая стена вновь отъехала в сторону. Тот же самый санитар принес поднос со стаканом воды, таблетками и какой-то кашей. Поставив поднос на пол, он вытащил из кармана резиновую воронку и вставил мне ее в рот, предварительно зажав двумя пальцами нос, чтобы заставить меня разжать зубы. После этого он стал заливать в воронку кашу, и я вынужден был глотать ее, чтобы не подавиться. Накормив меня таким прагматическим, но не слишком сентиментальным способом, он влил в меня стакан воды вместе с двумя таблетками, извлек воронку и сделал укол.

И я опять отключился. Мне казалось, что мне что-то говорят. Но я не мог ответить. Мимо меня проскользнула Марта, крича: «Берегись! Берегись!», — но Грубер своей могучей лапищей оторвал ее от меня и стал безжалостно меня избивать. Надо мною склонилось дружественное лицо: улыбка доктора Ланцманна, но глаза — то были глаза безжалостного, голодного хищника. Он хотел пожрать мой мозг. Я вопил: «Нет! Нет!» — и вдруг оказался в самолете высоко за облаками. Я парил среди безмолвия. Безмолвие.

Не знаю, сколько времени пробыл я в таком полубессознательном состоянии, перемежающемся чудовищными, мучительными видениями, в которых были кровь, кровь и злоба. В какой-то момент передо мной возник образ моего отца, чудовища, изверга, который тем не менее, вне всяких сомнений, был моим отцом; он стоял, вперив в меня безумный взгляд, и я видел его так резко и отчетливо, что мгновенно проснулся.

Лампа не горела. Тьма чернильная. Еще не вырвавшись из кошмара, я поднял, защищаясь, руки и с удивлением обнаружил, что они действительно у меня над головой. На мне больше не было этой веселенькой смирительной рубашки. Что случилось? Я напряг слух, но не уловил ни единого звука. Видно, комната очень хорошо звукоизолирована, меня окружало молчание. Но в любом случае я должен воспользоваться этой неожиданной темнотой, потому что, какова бы ни была ее причина, мои тюремщики не замедлят вернуться.

Я встал, голова закружилась, и мне пришлось ухватиться за свое ложе, чтобы не упасть. Медленно поводя рукой вокруг, я наткнулся на столик на колесиках, на котором что-то лежало. О, больничный столик! Сильный запах дезинфекции укрепил меня в моем предположении. Вот почему я не в смирительной рубашке. Они собрались оказать мне помощь, в которой я несомненно нуждаюсь, чему подтверждение стреляющая боль в плече.

Значит, они не собираются убивать меня — приговоренному к смерти нет смысла оказывать медицинскую помощь. Но многие малопочтенные произведения, относящиеся, скорей, к разряду чтива, научили меня, что есть множество вещей стократ хуже смерти. Осторожно продолжая разведку, я нащупал хирургические ножницы. Воспользовавшись своим ложем как исходным пунктом, я добрался до стены, в которой открывался проход для санитара. Тщательно ощупал ее, но в полной темноте мне не удалось найти механизм, открывающий дверь, если только таковой находился внутри, что крайне сомнительно. Я присел на корточки у стены и стал ждать.

Ожидание было недолгим. Не прошло и минуты, после того как я сел в дозор, за перегородкой послышались торопливые шаги, дверь откатилась, и луч электрического фонарика прошелся по комнате. Времени раздумывать у меня не было; я всем своим весом устремился вперед и вверх, нанеся вошедшему короткий удар острием ножниц. И почувствовал, как их лезвия входят в тело; раздался хриплый крик, который я постарался заглушить, наудачу ударив кулаком: крик позволил мне определить, где у него голова. Он медленно оседал. По руке у меня текла горячая липкая жидкость.

Фонарик покатился по полу, потом остановился; луч света был направлен на нас. Это оказался мой санитар. Ножницы глубоко вонзились ему в грудь сантиметрах в десяти от сердца, и на обитый пол струилась кровь. Дышал он с трудом, глаза у него были широко открыты. Стараясь не смотреть, я снял с него халат, шапочку и маску. А когда снял маску, то глазам своим не поверил: передо мной было лицо человека из каштанового «форда». Но похоже, наши встречи на этом закончились. Я пощупал у него пульс, на шее. Пульс был немножко, может, учащенный, но был. Будем надеяться, что его скоро обнаружат. Возможно, он не желал мне зла, а я, возможно, только что совершил убийство. Ну что ж, одним больше. Меня превратили в преследуемого, загнанного зверя, и горе тому, кто встанет мне поперек пути.

Я поднял фонарик, надел на лицо маску и выскочил вон из комнаты. Плечо страшно болело, я едва держался на ногах. Оказался я в длинном коридоре с двумя рядами дверей, ведущих, вероятней всего, в палаты наподобие моей. Что это? Психиатрическая лечебница? Или центр пыток? До меня долетали раздраженные, нервные голоса:

— Черт, когда же, наконец, его исправят?

— А где Деде? Куда он делся?

— Пошел поглядеть, как там новенький.

— Ох зададут нам головомойку!

— А при чем тут мы? Мы, что ли, испортили этот сраный генератор?

Ага, авария. Произошла авария. Я поднялся по лестнице, покрытой блекло-зеленым линолеумом и оказался в холле. Там без толку и ладу суетились люди, прочерчивая темноту лучами фонариков. Я замер. Порыв холодного воздуха коснулся моего лица. Кто-то оставил открытой дверь! Я направился к выходу, держа перед собой фонарик. Меня, видимо, принимали за Деде, никто мне не сказал ни слова. Они все были заняты исправлением чего-то, что сломалось. Я добрался до двери, погасил фонарик и выскользнул наружу.

Я оказался в просторном парке с вековыми деревьями, но, увы, у меня не было досуга любоваться пейзажем. Буря разошлась вовсю. Лило как из ведра; с шумом низвергались потоки воды, срывая листву; порывы ветра прорывались сквозь ветви дубов, раскачивали верхушки кипарисов. Исключительной силы гроза, видимо, прервала подачу электричества, а свой автономный генератор они не могли запустить. Благодаря этому заурядному техническому происшествию я оказался на свободе, Деде — между жизнью и смертью, но в общей системе миропорядка это имело значения ничуть не больше, чем если бы сдвинулись с места две песчинки.

Чувствуя боль во всем теле, я под вой ветра продирался сквозь струи дождя. Мне было холодно, болела голова. В ране пульсировала кровь, причиняя мне острую боль. На секунду я остановился под деревом, чтобы перевести дыхание. Потоки воды стекали по халату санитара, леденя мне тело, но заодно смывали с него кровь. В дверях здания заплясали фонарики, их лучи были направлены в парк, по которому я пробирался. Слышались голоса, кричащие что-то нечленораздельное, тонущее в шуме грозы. Но я понял: объявлена тревога. Спокойная жизнь кончилась!

Согнувшись, я побежал, шлепая по грязи, которой покрыты были аллеи, а за спиной у меня лучи фонариков обшаривали ночь. Сердце у меня готово было выпрыгнуть из груди, во рту было сухо; сухость и противный горький вкус — последствие наркотиков, которыми меня пичкали; к тому же я трясся от холода. Наконец я добрался до ограды и высоченных ворот, которые перекрывали вход на территорию лечебницы. Собрав последние силы, я забрался на шероховатую, бугорчатую ветвь ближнего к ограде дуба. В том состоянии, в каком я находился, и речи не было, чтобы перебраться через ворота или через стену. Несмотря на холод, я исходил кислым потом, который смешивался с дождем, давая мне полное ощущение, будто я погибаю во время боя в болотах. Сквозь шум бури прорвался звук подъезжающей машины. Темно-синий «эспас» затормозил перед воротами, из него вылез санитар со связкой ключей в руке и длинным фонарем, которым он светил прямо перед собой.

Я мигом смекнул: из-за аварии электрическая система управления воротами не работает. Это был мой шанс. Едва он отошел от машины, я соскользнул по стволу дуба. Бесшумно прополз по мокрой траве, прокрался вдоль кузова машины и через широко распахнутую дверцу скользнул на место водителя. А водитель, рыжий верзила с физиономией тренера из летнего бойскаутского лагеря, чертыхался, открывая замок под проливным дождем. Добрейшая душа, он не выключил мотор, поставив его на нейтралку! Скрючившись на сиденье, головой на уровне баранки, я перевел рычаг скоростей на первую. Рыжему наконец удалось распахнуть тяжелые створки; что-то бурча, он толкнул их, чтобы распахнуть шире.

— Ну что? — донесся откуда-то сзади голос.

— Уже еду! Если ты думаешь, что это просто, то зря. Ну да в любом случае далеко уйти он не мог, — крикнул в ответ рыжий.

Он повернулся ко мне, а я на полную катушку выжал педаль газа. Машина рванулась вперед, и рыжий отпрыгнул в сторону, завалившись в ровно подстриженные кусты; вид у него был растерянный и недоверчивый, какой только и может быть у человека, который видит, что его намерена задавить машина без шофера. Я выпрямился — в самое время, чтобы не врезаться в стену, и укатил в беспросветную ночь. Взглянув в зеркало заднего вида, я увидел, что рыжий отчаянно машет руками посреди аллеи и вскоре к нему присоединились еще несколько белых силуэтов.

Дорога вилась по холмам. Я вел одной рукой и ехал с максимально возможной скоростью на пределе видимости. В свете фар показался придорожный щит-указатель, и теперь я уже знал, куда меня запрятали. В клинику Ланцманна. Но, по правде сказать, меня это ничуть не удивило. С минуту я раздумывал, а не завернуть ли к нему домой, но потом решил, что там у него уже, наверное, собран комитет для встречи. Мне надо ехать туда, где меня никто не ждет — ни Ланцманн, ни Зильберман, ни… Я взял направление к немецкой границе. Если я хочу что-то понять, я должен отыскать следы своего брата.

Двенадцатый день — понедельник, 19 марта

Я устал. Чудовищно устал. Буря утихла, сменившись частым, монотонным дождем. Часы на приборном щитке показывали час десять, надо думать, понедельника. Если только я не пробыл без сознания несколько дней. Голова пухла от мыслей. Но думать я был не способен и потому сконцентрировался на дороге. Они, конечно, бросятся в погоню. Но я не могу позволить, чтобы они меня схватили. Веки у меня пекло, я страшно боялся уснуть. Я опустил стекло, надеясь, что ледяной воздух и струи дождя взбодрят меня, заставят бодрствовать.

Вцепившись в руль и стиснув зубы, я принуждал себя думать лишь о том, что будет через четверть часа, не больше, потом еще через четверть часа, потом еще, так что будущее мое ограничивалось пятнадцатью минутами, затем следующими — словом, складывалось из коротеньких пятнадцатиминутных отрезков…

Я проснулся как от толчка. Глаза у меня были закрыты, я на секунду задремал. Видимо, инстинктивно я сбросил скорость, и машина на повороте дороги медленно въехала прямиком в поле. Я крутанул руль, затормозил и заглушил двигатель. Тишина благотворно подействовала на меня. Поднималась заря. Дождь прекратился. В кабине было сыро и воняло псиной. От меня тоже воняло, я был в грязи и в крови, и мне бы очень не помешало принять душ.

В плече стреляло резкой, рвущей болью, как будто в него беспрестанно вонзали кинжал. Я неловко ощупал рану, закрытую толстой повязкой. Отсутствие свежей крови на бинте позволяло надеяться, что она не вскрылась.

Осмотревшись вокруг, я увидел густую купу деревьев, включил двигатель и медленно поехал к ним. Поставив машину так, чтобы ее было не видно с дороги, я вышел. Ледяной воздух раннего утра обжег мне лицо и горло. Мое тело сотрясала дрожь, точно машину, работающую в режиме перегрузки, и тут-то я по-настоящему осознал, что на мне только белый халат и полотняные штаны санитара. Для студеного мартовского рассвета явно мало.

Я снова забрался в кабину, меня трясло, и я беспрерывно чихал. Тело горело, у меня была температура. Мне нужен отдых, нужно тепло. Зубы у меня стучали. Стоя на четвереньках, я вяло и неуверенно принялся обшаривать машину и обнаружил старый пластиковый чехол, весь испачканный в смазке. Он показался мне чудовищно тяжелым. Я догадался заблокировать двери и улегся сзади на полу, завернувшись в чехол. Несмотря на терзавший меня холод и неотвязные, но безответные вопросы, я почти в тот же миг заснул тяжелым, свинцовым сном.

Мы с Мартой занимались любовью. Я самозабвенно исходил потом, прижавшись к ее скользкому телу, впившись губами в ее жаркое плечо. Но Марта была какая-то непривычная… чуждая, отсутствующая, как… как пластиковая кукла, да, пластиковая кукла с мертвыми глазами. Я отчаянно встряхнул ее, крича: «Марта, ты меня слышишь? Марта!» — и проснулся, закутанный в пластик, в поту — мокрый хоть выжимай; луч солнца, проникший сквозь стекло, припекал мне лицо. Может, весна наконец-то решилась доказать, что она не зыбкая мечта, а действительно наступила… Я кое-как выбрался из пластикового кокона и глянул на часы на приборном щитке. Времени девять сорок три, я в краденой машине, без документов, без денег, без одежды. А главное, ничегошеньки не понимаю. О такой добыче полиция может только мечтать. Надо взглянуть в глаза реальности: моя карьера подошла к концу, и, как метеорит, сошедший с орбиты, я вот-вот приземлюсь в тюрьме. Правда, если только мне не влепят пулю между глаз и тем самым не прекратят мои страдания.

Я встряхнул головой и перебрался вперед. В перчаточном ящике лежали изрядно потертые на сгибах карты автодорог, пакетик с таблетками от ангины, темные очки, пара меховых перчаток, табличка с надписью «врач» и изображением кадуцея, которую ставят на ветровом стекле, и документы на машину. Как я и подозревал, она принадлежит АО «Голубятня»; так называется клиника этого суки Ланцманна.

Я бросил в рот пригоршню таблеток, но проглотил их с болью: так пересохло у меня горло. Надо попить. Я вышел в поле, сандалии санитара, в которые я был обут, увязали в перенасыщенной влагой земле. Воды! На дороге стояли лужи, и я, опустившись на четвереньки, долго лакал, как зверь, мутную воду. Я испытывал потребность в воде — в воде больше, чем в чем бы то ни было. А когда наконец поднялся, то чувствовал себя гораздо лучше. Пот на теле высох и превратился в какую-то леденящую пленку. Возвращаясь к машине, я обнаружил на ее боках надпись голубыми буквами: «Клиника „Голубятня“». Отличный опознавательный знак.

Без особой надежды я снова обшарил машину; это было мучительно, потому что все мышцы тела у меня болели, и обнаружил только мигалку да пустую канистру для бензина. Я не видел никаких возможностей перебраться через границу, разве что водрузить на голову мигалку и попытаться выдать себя за инопланетянина. Проглотив вторую пригоршню таблеток, я принялся изучать карту. Найдя последнюю деревушку, которую я запомнил, я определил, что нахожусь у самой границы. Из-за температуры у меня было ощущение, что движения мои какие-то замедленные, и вот так медлительно я установил на крышу мигалку, сложил карту, включил двигатель и выехал на дорогу.

Я прождал добрых четверть часа, прежде чем увидел медленно едущий серый, заляпанный грязью «фольксваген». Водитель, человек лет пятидесяти, с обветренным, загорелым лицом и висячими усами, затормозил и уставился на меня. Я стоял рядом с машиной в своем медицинском облачении, держа в руках канистру, пытаясь придать лицу нормальное, приветливое выражение. Размахивая канистрой, я пошел к «фольксвагену». Водитель хмуро смотрел на меня. Я только молил Бога, чтобы халат мой не оказался слишком уж измазан грязью и кровью и чтобы по лицу у меня не катились струйки пота, придающие мне вид опасного психа.

Но то ли водитель был по натуре доверчив, то ли никогда не смотрел фильмов ужасов, но он опустил стекло. Этого мне только и нужно было. Правой рукой я сграбастал его за ворот, левой открыл дверцу и выволок его из машины; при этом у меня было ощущение, будто плечо разламывается от боли.

Смертельно перепуганный, он разинул рот, точно вытащенная из воды рыба. Я повернул его спиной, швырнул на капот, с силой завернул руку. Он был ниже меня сантиметров на пятнадцать и легче самое малое килограммов на десять, так что я чувствовал себя кровожадным извергом. Я попытался поговорить с ним разумно:

— Не бойтесь, я не сделаю вам ничего плохого, мне нужна только ваша одежда.

— Моя одежда?

Он с трудом выдавил эти слова.

Я кивнул и снял с него куртку. Оцепенев, он не сопротивлялся и только переводил встревоженный взгляд с надписи «Клиника» на боку «рено» на мое искаженное лицо буйно помешанного. Я расстегнул ему рубашку, и он, желая быстрее покончить, сам стащил с себя брюки. Трясясь от холода, он стоял на дороге в одних белых слипах. Я снял с себя халат и подал ему. Он с величайшим отвращением воззрился на него и сунул, как и получил, комом под мышку. А я закончил одеваться, сел, провожаемый его несчастным взглядом, в его машину и включил стартер.

— Я все сохраню, обещаю вам, и все ваши вещи вам будут возвращены, — крикнул я, отъезжая.

Но я видел: верит он моему обещанию ничуть не больше, чем я сам.

Вдруг он показал мне кулак и побежал к «рено». Дверца-то «рено» была открыта, но ключи лежали у меня в кармане. Я прибавил скорость и устроился поудобнее, чувствуя, как меня охватывает тепло от его меховой куртки и рубашки из шотландской шерсти, которая оказалась мне маловата и растянулась у меня на теле. Малы оказались и его резиновые сапоги, пальцы у меня в них были поджаты. А брюки вообще не удалось застегнуть, и они держались только на ремне. Мне было безумно мерзко, оттого что пришлось ограбить этого беззащитного человека, оттого что я превратился в настоящего загнанного зверя, способного на все. Мерзко, оттого что вляпался в такое дерьмо, но другого способа выбраться из него у меня не было.

Вскоре показался пропускной пункт на немецкой границе. Я застегнул куртку, проверил, в порядке ли документы хозяина машины, столяра по профессии, если судить по тому, что находилось в кабине. По идее, он не успел еще поднять тревогу: в этот ранний час на боковой дороге, где он имел несчастье встретить меня, проезжающих мало. К шлагбауму я подъехал на малом ходу с невозмутимой физиономией. Мусор, замурованный у себя в каземате, сделал мне нетерпеливый жест «проезжай». Если они и получили какие-либо наводки, то только насчет «рено-эспас». По другую сторону границы немецкий таможенник даже не взглянул на меня, он впялился в экран маленького телевизора, передающего подробности авиационной катастрофы. Я прополз мимо него со скоростью пешехода, после чего поддал газу. Пронесло…

В бумажнике столяра лежали деньги, почти пятьсот швейцарских франков, кредитная карточка и чудесные туристские чеки. Явно этот симпатяга собирался кутнуть по ту сторону границы. Небольшая, весьма потрепанная рекламная афишка, восхваляющая достоинства института массажа с многообещающим названием «Полный релакс» и снабженная примечанием «сохранение тайны гарантируется», только подтвердила мое предположение.

Верный своим привычкам, я остановился на паркинге первого встреченного супермаркета и отправился за покупками.

На сей раз я выбрал обмундировку поудобнее: джинсы, джинсовую куртку на меху, серый свитер с круглым воротом, носки и черные кроссовки. Полдюжины бутылок воды, аспирин, перевязочные средства, дезинфицирующие вещества, карта дорог, чипсы, апельсины и шоколад довершили мои приобретения, которые я уложил в черную спортивную сумку. Расплатился я с помощью кредитной карточки, о краже которой, я надеялся, сообщение еще не пришло.

Выйдя из супермаркета, я долго пил из горлышка, опорожнив залпом почти половину бутылки. Забросив покупки в машину, я решил найти местечко, где можно было бы помыться, сменить повязку и поспать. Но сперва надо было сменить машину. Я завернул в банк, чтобы обменять чеки, а также швейцарские франки. Игра, конечно, была рискованная, но я надеялся, что симпатяга столяр все еще торчит на глухой дороге. Белобрысый служащий самозабвенно ковырялся в носу и лишь мельком взглянул на паспорт, который я ему протянул. Я воспользовался этим, чтобы узнать, что сейчас я прозываюсь Акселем Винером, родившимся 14 октября 1936 года в Бернском кантоне, и по профессии являюсь реставратором мебели. Совершенно не удивленный разницей в возрасте между Винером и мной, блондинчик озабоченно просмотрел чеки, подал мне пачку купюр и вновь углубился в исследование содержимого своего носа. Да, я пришел в удачный момент.

Следующую остановку я сделал у Херца. Там я взял напрокат скромный серый «гольф», благородно расплатился по краденой кредитной карточке и вернулся к «фольксвагену». Перетащил свои вещички в «гольф» и порулил искать гостиницу.

За рулем я жадно пожирал апельсины и шоколад. Плечо жутко болело, боль отдавалась по всей спине. У меня было ощущение, будто я оброс коркой грязи, и к тому же обливался болезненным потом. Видно, температура до сих пор не спала. Кое-как я проехал около пятидесяти километров. Наконец увидел гостиницу и с облегчением затормозил около нее. Меня встретила пышная и улыбчивая пожилая дама и провела в небольшой номер, выдержанный в деревенском стиле, за который я уплатил авансом, предупредив, чтобы меня не тревожили ни под каким предлогом. Я смотрел на кровать, накрытую розовой периной, такими глазами, какими мультипликационный волк смотрит на сдобную герл. Душ подождет. Единственно, на что я сейчас был способен, это повалиться на постель и закрыть глаза.

Тринадцатый день — вторник, 20 марта

Проснулся я в темноте. Светящийся циферблат моих часов показывал пять ноль две. Заснул я вчера в четырнадцать двадцать пять, то есть проспал почти пятнадцать часов. Где-то неподалеку пропел петух. Я встал и прошел в душ. Все тело ломило, но головной боли не было, и чувствовал я себя получше. С трудом я стащил с себя одежду, отодрал окровавленную и засаленную повязку, которая «защищала» рану. Она дергала и болела, но, похоже, не открылась.

Я встал под душ; горячая вода текла по шее, по телу, и я наслаждался. Я долго так стоял, глядя, как мощные струи сдирают с меня грязь, и физически чувствовал, как возрождаюсь, оживаю под потоками воды, стекающими по телу. Вдруг я представил себе обнаженную Марту, стоящую со мной под душем, и тут же резко закрыл краны. Ни о какой Марте я не должен думать. По крайней мере, не сейчас.

Вытирался я с осторожностью и все же несколько раз сморщился от боли. Я с удовлетворением установил, что у меня чуть отросла щетина, изрядно изменив мой облик. Потом я, как сумел, наложил повязку, надел чистую одежду, перекусил, попил и вышел.

Была уже не ночь, но еще и не утро. Небо чуть окрасилось бледным, рассеянным светом, который в очередной раз торжественно приветствовал петух. Я оглянулся вокруг, глубоко вдохнул холодный воздух и поехал. За наем «гольфа» я заплатил авансом, и у его владельца в общем-то нет никаких оснований проверять еще раз идентичность кредитной карточки, по которой я расплатился. И однако же, увидев старый грузовичок, брошенный около люцернового поля, я остановился. Было еще темно, дорога пустая. Я вытащил отвертку из лежащей в багажнике коробки с инструментами. Грузовичок уже заржавел, колеса с него были сняты, так что вряд ли кто-нибудь пойдет заявлять о краже его номеров. Я быстренько отвернул их и положил в «гольф». Проехав с пяток километров, свернул на боковую дорогу, поставил на «гольф» снятые с грузовичка номера, а старые забросил в заросли терновника.

Спустя четыре часа, проезжая через Мюнхен, я, как любой турист, думал о событиях, которые начались тут более полувека назад. И вот сегодня я оказался здесь в поисках брата, которого почти не знал, точь-в-точь как члены множества семей, разметанных событиями по всему свету, словно соломинки, унесенные ветром истории.

В Мюнхене я оставил машину в центре, взял такси и поехал в аэропорт. Там купил билет на первый рейс в Дрезден. Если кассир и был удивлен тем, что я плачу наличными, то никак не выказал этого. Во время полета я думал о брате, которому пришлось бежать на Запад в своем самолете. Шесть лет после этого он, как и я, и мечтать не смел, чтобы пересечь границу… Мир меняется слишком быстро, и доверять ему нельзя ни в каком смысле.

Дрезден… Город страшных воспоминаний. Стоит произнести это название, и слышится свист бомб, ревущее дыхание огня опаляет лицо. А вообще-то город оказался серым и ничем не примечательным. In petto я ухмыльнулся по поводу моего ходульного лиризма. Помятое такси подвезло меня к самой военной базе, где служил последние годы мой брат. Сквозь грязное стекло я смотрел на унылый пейзаж и чувствовал, как знакомая боль начинает сжимать мне виски.

Небо было затянуто черными, грозовыми тучами. Я расплатился с таксером. Караульный указал мне приемное бюро, со стен которого отшелушивалась краска. Я сказал, что хотел бы поговорить с сержантом Бёмом, фамилию которого в числе других назвал мне любезный чиновник из Восточного Берлина, когда я ему заливал о своих семейных проблемах. Часы показывали восемнадцать тридцать шесть. Сержант Бём как раз в этот вечер был свободен и собирался в город. Мне посоветовали подождать его во дворе. Добрых четверть часа я мерз под насмешливыми взглядами часового, упакованного в меховую парку, и вот наконец увидел идущего кругленького человечка, стриженного под ноль и облаченного в старательно наглаженный мундир. Часовой окликнул его и, видимо, сказал, что я его жду, потому что человечек этот тут же завернул в мою сторону. Он поравнялся со мной и бросил на меня взгляд. У него было славное румяное лицо, но впечатление портили ледяные глаза. Он рассматривал меня с полнейшим безразличием, и в то же время я отметил, что сквозь загар на лице у него стала вдруг сквозить непонятная бледность. Однако, никак не выразив своих чувств, он осмотрел меня с головы до ног, резко повернулся кругом и быстро зашагал в сторону пустой площади перед базой. Вскинув на плечо сумку, я побежал за ним:

— Сержант!

Не оборачиваясь, он шел спокойным, ровным шагом. Я догнал его у остановки автобуса:

— Мне нужно с вами поговорить!

И тогда, не глядя на меня, он вполголоса бросил:

— Ты что, трехнулся? Хочешь, чтоб нас тут повязали?

Подъехал автобус. Сержант приготовил монету, и я заметил, что рука у него дрожит.

— Я должен с вами поговорить насчет Грегора фон Клаузена.

— Пошел ты!

— У меня нет другого выхода, я в отчаянии, что причиняю вам беспокойство, но мне необходимо поговорить с вами.

— В восемь у Штиллера, Рыночная площадь. Спросишь Учителя.

Со скрежетом и дребезжанием подкатил автобус. Сержант полез в него, я в полном недоумении последовал за ним. Совершенно игнорируя меня, он подсел к какой-то толстухе и тут же завел с ней разговор. Я устроился в середине салона около окошка, и автобус, трясясь, тронулся. Сержант Бём вышел в пригороде, но я решил не преследовать его, чтобы не ставить под удар нашу встречу.

Я поблуждал по городу, прежде чем отыскал Рыночную площадь, и изрядно продрог. Здесь было гораздо холодней, чем в Женеве, тротуары покрывала ледяная корка. «У Штиллера» оказался маленьким баром в глубине площади из разряда тех, куда одинокая женщина вряд ли рискнет зайти и где клиенты, прилипшие к стойке, мигом свалятся, стоит их оторвать от стаканов.

У меня было еще полчаса до встречи. Я зашел выпить кофе в соседнее ярко освещенное кафе, где играл на скрипке старичок. Без двух минут восемь я встал, положил на стол деньги и вышел.

После теплого кафе меня охватил холод. Я перешел через площадь и вступил в прокуренный бар. Ко мне обернулись смазанные лица, взяв меня в перекрестье мутных взглядов, но тут же отвернулись и погрузились в созерцание дна своих стаканов, как будто перед ними были не стаканы, а хрустальные шары. Официант, штангистского сложения, с брюшком и белой салфеткой на руке, надвинулся на меня:

— Чего желаете?

Он говорил на рубленом немецком, который я плохо понимал.

— Я хотел бы увидеть Учителя.

Произнося эту фразу, я чувствовал себя крайне нелепо. Этаким опереточным шпионом из фильма Хичкока. Официант оглядел меня. Взгляд психопата, подергивающееся от тика лицо — он тут был очень к месту.

— Идите за мной.

Я последовал за ним, пролагая путь мимо обломков кораблекрушения, уцепившихся за стойку и с трудом удерживающихся, чтобы не свалиться на усыпанный опилками пол.

Официант повернул налево, и мы оказались в маленькой комнатке, заполненной картонными коробками. Склад. Доставив меня сюда, официант высморкался в салфетку и вышел, хлопнув дверью. Я стоял, слегка озадаченный, пытаясь понять, не попался ли я в ловушку. Штабель коробок шевельнулся, я дернулся. Крысы? Из-за штабеля показалась голая, как колено, голова сержанта Бёма. Позади него я заметил очертания двери. Видно, из склада бара есть выход во двор. Сержант буравил меня ледяными голубыми глазками, а его пистолет, хорошо смазанный маузер, был нацелен мне в голову. Я вздохнул:

— Послушайте, я всего-навсего хочу поговорить с вами.

Он тряхнул головой и пронзительным голосом, в котором проскальзывала какая-то умоляющая интонация, осведомился:

— Грег, скотина, на кой ты это сделал?

Сообразив, что он принимает меня за моего брата, я отрицательно замахал рукой:

— Я не Грегор, я его брат Георг.

— Слушай ты, сволота, хватит заливать мне баки! Сперва ты задаешь тягу, поклявшись, что дашь мне о себе знать, а потом после шести лет молчания выныриваешь, как гиацинт в проруби. Они тебя, говнюка, перевербовали, и ты теперь с ними заодно. Ты что, думаешь, тебе достаточно перекроить нос, чтобы обвести меня вокруг пальца?

— Да не Грегор я! Грегор погиб. Я его брат. Брат-близнец.

— Ну да, а я — английская королева, но вы не узнали меня, потому что я не надела шляпку.

Несмотря ни на что, я оценил его юмор и продолжил попытки убедить его:

— Он не думал, что когда-нибудь сможет увидеться со мной, а я считал, что он умер. Можно я вам все объясню?

Сощурившись, он долго смотрел на меня.

— Значит, Георг? Ладно, попробуйте. Хочу надеяться, что вы окажетесь убедительны. Потому что, если я останусь при убеждении, что вы — этот засранец Грегор…

Маузер в его руке весьма красноречиво качнулся. А я начал подробнейшее и долгое повествование о своих приключениях. Возможно, я совершил ошибку, и этот тип принадлежит к моим преследователям, но выбора у меня, по правде сказать, не было, и мне ничего не оставалось, как рискнуть. Бём внимательно, не произнося ни слова, слушал меня, и маузер ни на секунду не опустился; он был невозмутим, как если бы перед ним распинался торговец, пытающийся всучить машинку для деления морковки на восемь равных частей, и я чувствовал, как у меня вдоль позвоночника течет пот.

Я попросил у него разрешения снять куртку, но он покачал головой. Никаких излишних движений. Он не собирался рисковать.

А я говорил, говорил, стараясь быть убедительным, несмотря на жуткую головную боль.

Когда я наконец умолк, он прочистил горло. У него был такой же взгляд, как у Бенни, — оценивающий взгляд человека, который за долю секунды должен принять решение, оставить тебя в живых или отправить к праотцам.

— Красивая история, — раздумчиво протянул он. — Здорово придумано. Ну да мы сейчас проверим. У Грегора под правой подмышкой была татуировка. Раздевайтесь.

Я с безмерным облегчением взглянул на него, поблагодарив в душе своего брата и его татуировку, взятую прямо-таки из грошового приключенческого романчика, но едва сбросил куртку, Бём остановил меня:

— Отставить. Замрите. У Грегора не было никакой татуировки. Я просто хотел посмотреть на вашу реакцию. Вы не Грегор. И вляпались в вонючее дерьмо.

Он сунул свободную руку в одну из картонок и достал бутылку водки, которую перебросил мне. Я поймал ее на лету.

— Откупорьте, что-то меня жажда донимает.

Я откупорил и перекинул ему. Он сделал изрядный глоток из горлышка и перепаснул бутылку мне. Итак, мы совершили ритуал совместной выпивки, и теперь я чувствовал себя несколько уверенней. А Бём лаконично обронил:

— Значит, он погиб…

Подтверждая, я молча кивнул. Он сделал еще глоток, прополоскал водкой рот и произнес в качестве надгробной речи:

— Ну что ж, этот мудило ничуть меня не удивил…

Но я видел, что известие его огорчило, да и маузер свой он чуть опустил. Но он тут же оправился, снова отхлебнул из бутылки и наконец стал рассказывать о том, что больше всего меня интересовало.

— Грегор всегда был жуткий зануда. Вечно ему чего-то хотелось. Вечно он куда-то рвался. Ну вот, дорвался…

Официально он входил в состав нашего отборного подразделения. Но на самом деле работал в особом секторе, в ГУА, Главном управлении архивов, под непосредственным руководством Эриха Мёльке, начальника тайной полиции.

Очевидно, на лице у меня было написано недоумение, потому что Бём добавил:

— Понятное дело, вам это ничего не говорит, это никому ничего не говорит. В этот сектор брали только избранных, яйцеголовых и идеологически выдержанных, если вы сечете, что я хочу сказать. Но это вовсе не библиотечные крысы, хотя большую часть времени они горбились над бумагами. Их называли «историки». Отнять у вас партийный билет им было как два пальца обоссать. Потому что они были в курсе говенного прошлого каждого жителя этой говенной страны. Иногда они выполняли специальные задания. Грегор, к примеру, работал по конверсии имущества перемещенных лиц. Чтобы вам было ясно, дело шло о возвращении денег тех, кто после войны драпанул на Запад. Ничего особенного, скажете вы… Но у Грега просто зудело, он так глубоко в это вкопался, и все из-за своего папаши, этой старой сволочи фон Клаузена, который, к сожалению, является и вашим папашей, не в обиду вам будь сказано. У него был на папашу большой зуб за то, что тот его бросил.

А я представил, какой у него, должно быть, был зуб на нашу дражайшую мамочку.

Сержант Бём прервался, сделал очередной глоток, вытер рукавом лоб и продолжил:

— Грегор напал на фантастическую историю. Он провел разные там расчеты и сопоставления, причем не на каком-нибудь сраном компьютере, а с карандашом и бумагой… Он жутко много часов горбатился над этим и извлек на свет Божий организацию…

— Организацию?

— Да. Организацию высокопоставленных бонз нацистской партии, разбежавшихся по всему миру, да не просто так, а с большой деньгой.

— В этом нет ничего нового.

Я тоже приложился к бутылке, чтобы в голове прояснилось.

— Верно. Новое то, что Грегор установил структуру организации. Как и с чего они начали. Какие у них каналы. Кто им способствовал… Какие у них были международные ответвления. Короче, он выкопал старый скелет — «Железную Розу».

Я начал уставать, голову опять разламывала боль, и потому я тоже сел на ящик.

— «Железную Розу»? Это что — тайная организация?

— Точно, корешок. Тайная полувоенная организация, щупальца которой тянутся на все континенты. Своего рода власть во власти, а корни ее здесь. — Бём топнул ногой по бетонному полу. — Главой же ее был папаша Грегора, старый подонок фон Клаузен!

Я уставился невидящим взглядом на маузер, который по-прежнему был нацелен в меня. Головная боль еще усилилась, и я чувствовал, что нахожусь на пределе.

— Но какой интерес могут представлять эти древние истории сейчас, в наши дни?

— Этот же вопрос я и задал Грегору в самом начале. Сперва это увлекало его как историка. Он встряхнул выкопанный скелет и с гордостью представил его главе сектора. Через день он едва не погиб. В его тачке отказали тормоза. Дурацкая авария. Но она заставила его задуматься.

— Но в конце концов, сейчас тысяча девятьсот девяностый год! Кого могут беспокоить эти бредни о нацистах и их сокровищах?

— Послушайте, а вы что, думаете, этой банде динозавров, занимающих самые высокие посты во многих странах, доставит удовольствие разоблачение их принадлежности к обществу фашистской ориентации?

— Вы хотите сказать, что эта организация до сих пор действует?

— И еще как! Это-то как раз и открыл ваш брат, совершенно нечаянно. Она не только действует, но находится у рычагов. Вы понимаете, что я имею в виду? «Мы живем в мире развязанных войн, прикрывающихся лживыми причинами, войн, которые определяются могущественными подпольными интересами». Я вам точно повторил слова Грегора. Если без обиняков, «Железная Роза» просочилась всюду, где только пахнет барышом: в наркобизнес, производство оружия, поддержку террористических групп, торговлю химическим оружием и так далее, и так далее. Только не надо путать ее с мафией или другими фольклорными группами. Все идет через транснациональные компании, так что комар носа не подточит, причем внешне все страшно благовидно: производство моющих средств, сельскохозяйственная продукция, информатика, а главное, разумеется, банки. Оккультная сила, как говаривали в мое время. Поколение вшивых эсэсовцев, как я их называю, скрещенных с компьютерами. И этой сволоте вовсе не улыбается, чтобы кто-то там ущемил их интересы или разрушил их образ благомыслящих граждан. Злодеи, корешок, хотят оставаться в тени.

Я тут же вспомнил боливийскую проблему и понял, что он хотел сказать. Наркокартель в мировом масштабе является столь же весомой силой, как, скажем, IBM или Конго. И когда где-нибудь вспыхивает война, никто толком не может сказать, чьим она отвечает интересам — мафии, фундаменталистов, президента США или дураков, втянутых в нее. В наше время одни только идеалисты еще верят в такое понятие, как национальные интересы. Но все равно надо сохранять лицо, чтобы все дюпоны, смиты и Ивановы планеты послушно вкалывали ради выгоды своих незримых хозяев.

Мой брат оказался в положении ребенка, который выкопал забытую мину, не ведая, что она может взорваться у него в руках. И мина действительно взорвалась: «они» его убили.

Сержант протянул мне пачку сигарет — темный табак, без фильтра. Я закурил, надеясь, что, может, от сигареты рассосется тошнота, крутившая мне кишки. Мне жег губы один вопрос:

— А как получилось, что они оставили в покое вас?

— Ну вы подумайте сами: кто я такой? Старый хрен, дерьмовый унтер. Им и в голову не пришло, что Грегор мог рассказать мне все это. Я ведь всего лишь солдафон, старый служака, тупой, ограниченный инструктор. Между прочим, это я учил Грегора прыгать с парашютом. Грегор любил рассказывать мне о своих делах, просто говорил, говорил, как разговаривают со своим псом. Ну а мне это нравилось, я посасывал пиво, слушая его, вопросов не задавал и вообще помалкивал, и оба мы были довольны. У него не было отца, у меня — сына. Но это никого не касается.

Что-то смущало меня в сержанте Бёме, может быть, контраст между его пронзительным голосом и энергичной манерой изъясняться, и вдруг я понял, что, вероятно, он испытывал к Грегору чувство гораздо более сильное, чем просто отцовское, чувство, которое он, должно быть, подавлял в себе, и догадался, кого он мне напоминает: Дональда Плезанса из романа Жана Жене. Мне нужно было знать продолжение, и я спросил:

— А что произошло потом?

— Ему удалось выяснить, что у старика фон Клаузена имеется список членов Ордена с номерами их банковских счетов и долями участия в транснациональных компаниях, дутых или процветающих. И этот сучий список, где все написано черным по белому, давал ему жуткую власть над остальными членами… И вот тут Грегор порешил рвануть на Запад, повидать папашу и добыть у него этот список. А заодно найти вас.

— Найти меня? Вы хотите сказать, что Грегор рассказывал вам обо мне? Но почему же только что вы…

— Спокойно, корешок, спокойно! Когда речь шла о делах, на Грегора можно было положиться, как на компас, но, как только касалось чувств, все становилось куда сомнительней: у него была склонность сочинять, приукрашивать вещи или наоборот, в зависимости от настроения. И когда он мне рассказывал, что всегда был непослушным и мать ненавидела его, что у него был брат-близнец, которого она любила, что его всегда наказывали и мать пыталась его убить, чтобы сохранить вас, Георг, и всякое в таком роде, я говорил себе: это, верней всего, детские фантазии, которые он напридумывал в приюте. Потребность испытывать чувство вины, как говорят по телеку. Как видите, сейчас даже солдаты слышали про психологию…

Чуя в душе холодную злость, я прервал его:

— Если я вас правильно понял, Грегор был мифоманом, так, что ли?

Он отхлебнул глоток, сплюнул на пол.

— Не говорите мне громких слов. Грегор был такой, какой был, и это все, и еще он был моим другом. Ему хотелось поскорей смыться из этой чудной страны, и он смылся. И тут конец истории в том, что касается меня.

И начало моей. Теперь я был совершенно убежден, что все мои неприятности связаны с этим списком. Удалось ли Грегору завладеть им? Похоже, что да. Меня принимают за него и хотят вернуть этот список. Все они — Зильберман, Ланцманн, Марта…

Марта.

Я раздавил ногой окурок и аккуратно отпаснул его в угол. Марта стучала в моем сердце, точно так же, как боль в виски. Теперь я уже не мог остановиться. Решительно Грегор, которого я знал только маленьким ребенком, не изменился и сумел-таки втравить меня в гнуснейшую историю.

— Кто был у него начальником сектора?

— Вы что, такой же мудак, как он? Видать, у вас тяжелая наследственность, как говорят по телеку. Маркус. Профессор Маркус. Двести семьдесят, Бергаденштрассе. Управление военных архивов. Добавочный двадцать восемь. Узнать профессора легко — по ортопедическому башмаку на правой ноге. Со мной не пытайтесь больше встречаться. И ничего не сообщайте. Мне через полгода на пенсию, а я очень хочу смотаться на Балеары.

Я кивнул и протянул ему руку. С секунду он был в нерешительности, но потом крепко пожал ее.

— Непривычно как-то — пожимать руку мертвецу…

Я улыбнулся:

— Спасибо. Я и впрямь не знаю, на каком я свете.

Он фаталистически пожал плечами, поднялся, поставил ящик к стене и уже собрался выйти в скрытую за штабелями дверь, но тут я ему задал последний вопрос:

— А почему вы велите называть себя Учителем?

— Потому что я неграмотный, только никому не рассказывайте, это тайна, которую я скрываю уже пятьдесят лет!

Он рассмеялся пронзительным смехом и исчез. А я остался в задумчивости стоять посреди крохотного склада.

Я оказался лицом к лицу со сворой невидимых врагов и не могу даже ни у кого попросить помощи. Но если сержант Бём не соврал мне, теперь я наконец знаю, что произошло.

Я вышел в студеную ночь. Падал снег, мелкий и сырой; он ложился на воротник куртки, таял на шее. Какой-то пьяный свалился на кучу отбросов и стал блевать. В холодном воздухе над блевотиной поднимался пар, как над телом раненого зверя.

В общем-то вся эта история никак не касается меня. Сейчас мне остается только добраться до аэропорта, ткнуть пальцем в карту мира и сделать ручкой всей этой шайке пережитков.

Но Марта…

Никогда больше не увидеть Марту — это выше моих сил. Найти ее и сыграть в открытую — вот чего я хотел, даже если я заплачу за это своей шкурой.

Четырнадцатый день — среда, 21 марта

В восемь утра я проснулся в унылом номере гостиницы, где нашел себе пристанище. Пластиковая мебель, холодная и безликая, не располагала к блаженному ничегонеделанью.

Полчаса спустя я уже стоял в телефонной кабинке рядышком с домом 270 по Бергаденштрассе и просил телефониста архива соединить меня с добавочным 28. После первого же гудка я услышал в трубке резкий голос, изрядно заглушённый шорохами и треском:

— Профессор Маркус слушает. С кем имею честь?

— Привет от Грегора фон Клаузена.

Мой собеседник промолчал, но было слышно, как он судорожно сглотнул слюну. Я усмехнулся и повесил трубку.

Военный архив располагался в старинном здании из серого камня, зажатом между двумя более современными, но такими же мрачными домами. Я спокойно ждал напротив металлических ворот. Вскоре дверь здания отворилась, и я затаил дыхание. Но оттуда вышла маленькая, сухонькая старая дама с венчиком седых волос вокруг сморщенного, как печеное яблоко, личика и подпрыгивающей походкой заторопилась по улице; даже плащ летел за нею по ветру. Я уж было отвернулся от нее, но тут меня ударило. Ортопедический башмак! Сержант Бём дал очень точное описание, забыв лишь одну крохотную деталь: пол профессора Маркус. Надо думать, это он так пошутил. Но у нас с сержантом Бёмом, видно, разное понимание чувства юмора.

Старая дама быстро шагала, и по всему ощущалось, что она обеспокоена. Я последовал за ней, надеясь, что отрастающая борода, черные очки и поднятый воротник куртки сделали меня неузнаваемым. К счастью, даже в такой холод на улицах было много людей, которые оживленно обсуждали новости и последние бурные события. Профессор Маркус время от времени бросала назад нервные взгляды, но, похоже, меня не вычислила.

Она вошла в просторный парк, где в небольшом пруду крякали утки, и замедлила шаг, пытаясь изобразить из себя мирную бабулю, вышедшую на прогулку. Я, держась на расстоянии, сделал то же самое, лавируя между закутанными мамашами и их краснощекими чадами. Может, у профессора Маркус здесь назначена встреча? Насколько я знаю по шпионским романам, городские парки — излюбленное место для подобного рода свиданий.

Но она села на мокрую скамейку, вытащила из кармана кусок хлеба и стала крошить его голубям. Я прождал добрых четверть часа, наблюдая, не подойдет ли к ней кто-нибудь, однако никого не было. Голуби ворковали, детвора вопила, а профессор Маркус, словно впав в идиотизм, похлопывала по колену свернутой газетой и чуть ли не каждую минуту нетерпеливо поглядывала на часы.

Я на секунду отвел от нее глаза, чтобы на всякий случай убедиться, не заходит ли мне кто-нибудь со спины, а когда вновь поднял их на нее, она смотрела на меня — ее младенчески синие глаза впились в мое лицо с таким напряжением ненависти, что я просто был потрясен.

В тот же миг я заметил, что свернутая газета направляется на меня и не раздумывая бросился на землю. Над ухом у меня почти беззвучно просвистела пуля. Я покатился в кусты. Утки продолжали радостно плескаться, перекрывая все звуки пронзительным кряканьем. Я рискнул выглянуть: милейшая профессор Маркус исчезла. Выходит, эта старая сука все время незаметно наблюдала за мной и только ждала, когда я на секунду отвлекусь от нее.

Я вынырнул из кустов под бесстрашным взглядом молодой матери, пытавшейся не дать своему отпрыску броситься в пруд к уткам. Никто ничего не слышал; прелесть глушителей в том, что не происходит никакого нарушения общественной тишины и порядка… Я быстро обвел взглядом парк, ища венчик седых волос, и обнаружил, что профессор Маркус стремительным шагом удаляется в противоположную сторону. Я побежал за ней, стараясь оставаться под прикрытием деревьев и не обращая внимания на болезненные протесты моего плеча. Решительно, в сравнении с жизнью солдат невидимого фронта жизнь банковского грабителя просто воскресный отдых. Заметив большой камень, я на бегу подобрал его. По убойной силе он уступает пистолету профессора Маркус, но зато такой же бесшумный.

Догнал я профессора Маркус, когда она своей подпрыгивающей походкой почти дошла до ворот. Видимо, она услышала, как я бегу, потому что обернулась, и ее лицо доброй феи исказилось от ненависти; я в тот же миг изо всех сил бросил в нее камень. Она пошатнулась, уже почти упала, но я, воспользовавшись ее замешательством, набросился на нее и крепко стиснул ей запястье. Профессор не пыталась сопротивляться, только смотрела на меня ненавидящими глазами. Из носа у нее текла кровь, и я надеялся, что он у нее сломан.

— Отпустите меня, вы с ума сошли! На нас смотрят!

— Незаметно отдайте мне пистолет. Иначе я сломаю вам руку.

— Вы не посмеете!

— Всему приходит конец, профессор Маркус, я считаю до трех: раз…

Она выпустила газету, укрывающую маленький пистолетик; я перехватил его, сунул в глубокий карман куртки и уже из кармана нацелил его прямо ей в живот.

— Вот так-то лучше. А теперь мы немного потолкуем.

— Не здесь. Идемте.

Она достала из кармана носовой платок и с видом оскорбленной леди принялась осторожно промокать разбитый нос, но на меня этот ее трюк не произвел ни малейшего впечатления. Мы вышли из ворот парка и пошли по широкой улице, застроенной серыми домами и обсаженной чахлыми деревьями. Прохожих было мало, и все они торопились, не обращая на нас внимания. Было холодно. Свинцовое небо выглядело сонным и унылым. Профессор Маркус вздохнула:

— Какого черта вы вернулись? Урока вам оказалось недостаточно?

Я понял, что она принимает меня за брата, и решил воспользоваться своим преимуществом.

— Я вернулся, чтобы поквитаться, профессор Маркус.

— Вы меня убьете?

— Возможно… Все будет зависеть от того, что вы мне скажете.

— Мне нечего вам сказать! Неужели вы думаете, что меня оставят в живых, если я хоть что-нибудь скажу вам?

— Они ничего не узнают. А когда узнают, будет поздно. Они уже получат свое.

Она скептически передернула плечами, и ее такое кроткое лицо сморщилось в недоверчивой гримасе. Быстро шагая чуть прихрамывающей походкой, она продолжала промокать разбитый нос. Ну ни дать ни взять, скаутская вожатая.

— Как видите, профессор Маркус, я не только не погиб, но даже сумел пробраться сюда, обведя вокруг пальца Зильбермана и компанию.

Услышав фамилию Зильбермана, она дернулась и моргнула. Я продолжал:

— Вам, профессор Маркус, я доверял и из-за вас чуть не погиб. Так что позвольте вас заверить: предавать вас скорой смерти я не стану. Нет уж, я постараюсь растянуть удовольствие. Сперва я вам раздроблю одно колено, потом второе и буду продолжать в том же духе, пока вы не обезумеете от боли. А вы, фрейлен Маркус, слишком стары для спортивных упражнений такого рода.

— Но что вы от меня хотите?

— Все. Кто такой Грубер?

Она пребывала в нерешительности. Сейчас мы шли по пустынной набережной вдоль реки. Я крепко держал ее за локоть, дабы предотвратить любые поползновения смыться от меня. Выглядела она старой и измученной.

— Если меня кто-нибудь увидит с вами, я погибла…

— Кто такой Грубер?

Она смотрела на реку, по которой плыла груженая баржа. Шкипер радостно приветствовал нас. Профессор Маркус кивнула в ответ на его приветствие. Сквозь ее развевающиеся на ветру седые волосики я видел белую кожу головы, испещренную синими прожилками. Наконец профессор произнесла:

— Грубер наш человек. Майор Грубер. Наш резидент в Бельгии. Секретарь посольства. Один из блистательнейших агентов нашей секретной службы.

— Тоже предатель?

— По вашим анахроническим критериям, да. Скажем, активно сочувствующий нашему делу.

Я сильнее сжал ее локоть.

— А Магдалена Грубер?

На ее усталом лице появилась слабая улыбка.

— А, вот оно что! Магдалена — наш агент, недавнее приобретение. Завербовал ее Грубер. Магдалена — секретное оружие Зильбермана! Правда, надо признать, по замыслу оружие это должно было оказаться эффективнее.

Итак, я получил подтверждение измены Марты. Женщина, которую я любил, ради которой готов был рисковать своей жизнью, оказалась фанатиком самого худшего свойства, фашисткой и убийцей. Я совладал с искушением как следует врезать этой милейшей профессорине Маркус и решил рискнуть:

— А не проще было бы предложить мне выкуп за этот список?

— А кто нам даст гарантию, что вы не оставите у себя копию? Вы уже три года шантажируете нас и еще становитесь в позу моралиста! Весь Парагвай из-за вас в волнении, и я знаю, что в Аргентине тоже кое-кто уже несколько месяцев не может спокойно спать. И не потому что они опасаются скандала из-за разоблачения, нет, они боятся, что, как только станет известно, кто они на самом деле, они станут мишенью для кинжалов сионистских сикариев.

Скрывая удивление, я жадно впитывал информацию. Значит, я уже три года шантажирую их? Первая неожиданность! Значит, у кого-то имеется этот блядский список, и этот кто-то извлекает из него доход, подшиваясь под Грегора фон Клаузена. Кто-то, с кем мой брат до своей гибели был в контакте.

Моросило. Капли падали легкие, как пушинки; казалось, от них и вымокнуть-то нельзя. Старая дама подтвердила мои подозрения: «они» меня принимают за моего брата и подсунули мне Марту, чтобы выкрасть у меня этот проклятый список, представляющий для них такую угрозу. И как ни крути, существует тайная организация, опутавшая своей паутиной все пять континентов. А я нежданно-негаданно оказался перед крайне неприятной проблемой: эти ребята, судя по всему, шутить не умеют. Позволить миледи Маркус дать тягу — для меня равноценно подписанию смертного приговора. Первым делом она, естественно, свяжется с Зильберманом и сообщит, где я нахожусь. А мне необходимо время. Я резко повернулся к ней:

— Только что вы пытались прикончить меня. Это глупо. Вы могли бы догадаться, что если я вдруг исчезну, то для Ордена это повлечет весьма прискорбные последствия:

— Я решила, что вы приехали, чтобы убить меня. Вы всегда были идеалистом. Неужели вы предполагаете, что я буду думать о безопасности Ордена, когда мне самой грозит смерть? Да, я знаю, что вы положили копии этого списка в один из неприступных женевских банков с инструкцией в случае вашего исчезновения отослать по экземпляру во все крупные европейские и американские газеты. Все это мне известно. До тошноты известно. Как только эти идиоты позволили вам сбежать в Швейцарию, я сразу поняла: нам грозят большие неприятности. И я все время боялась, что ваша ребяческая склонность к красивым жестам толкнет вас предать гласности этот список, несмотря на те огромные суммы, которые мы вам выплачиваем, и еще боялась, как бы ваше самоощущение человека чести не вынудило вас явиться сюда и стереть меня как позорное пятно. И признаюсь, когда я увидела вас у архива, я испытала буквально облегчение. То, чего я боялась, наконец произошло, и мне уже больше не надо ждать.

Она тяжело вздохнула, отвечая своим мыслям:

— Ждать… Вот уже сорок пять лет, как я живу в ожидании. Это очень долго.

Мы подошли к железному мосту, перекинутому через реку. Проехал грузовик, и вся мостовая конструкция задрожала. Я повернулся к Маркус:

— А Ланцманн?

— Ланцманн? Какой Ланцманн?

Так, Ланцманна она не знает… Я мог бы, впрочем, и так прийти к выводу, что он не принадлежит к их организации. Части головоломки начали укладываться на свои места. Ланцманн вытащил меня из когтей Грубера. Он явно работал на какую-то разведку и старался защитить меня в своих собственных интересах. Что же, он тоже думает, что я обладаю какой-то важной информацией? А Маркус, испытывающая потребность говорить, продолжала исповедываться:

— Когда Зильберман понял, что вы разоблачили Магдалену, он впал в растерянность. И наслал на вас Грубера. Как только вы окажетесь у нас в руках, мы заставим вас заговорить. Любой человек, если его как следует допросить, начинает выкладывать, выкладывать все подряд. Этот тезис я упорно отстаивала с самого начала. Но Зильберман не обладает железной рукой вашего отца. Он хотел действовать мягко. И вот результат…

— Вы знали моего отца?

Она ответила с кокетливой гримаской:

— Очень близко, мой мальчик, очень близко.

Я содрогнулся от отвращения, представив себе любовные забавы этой парочки рептилий.

— А он знал, что вы собираетесь убрать меня, потому что я открыл существование «Железной Розы»?

Она взглянула на меня с мерзкой улыбкой:

— Он сам отдал мне этот приказ… Полагаю, если бы он хотел признать вас своим сыном, он вас сам воспитал бы. Но наследственность со стороны вашей матери была… слишком отвратительна.

Я ощутил скачок адреналина в крови, и пальцы мои сильней впились в ее локоть. Несмотря на боль, она ответила мне ненавидящей улыбкой. Но со стороны нас можно было принять за двух старинных друзей, мирно беседующих на мосту над черной водой, несущей дохлую рыбу. Сердце у меня лихорадочно билось.

— А вы что, и мою мать знали?

— Да, мой мальчик, знала, и очень неплохо. Она не всегда была шлюхой. Она происходила из прекрасной семьи. Семьи венских банкиров.

— Врете!

Я не сдержался и невольно повысил голос, и она обрадовалась, оттого что я утратил над собой контроль; ее голубенькие кукольные глаза ярко заблестели. Я заставил себя успокоиться.

— Но если вы говорите правду, почему она стала проституткой?

— Для того времени у нее был небольшой дефект.

— Какой?

Но я уже догадывался, что ответит мне профессор Маркус.

— В частности, ее фамилия. Сара Леви…

— Мою мать звали Ульрика Штрох!

— Потом, да. Это был подарок вашего отца. Прощальный подарок.

— Кто вам все это рассказал?

— Ваш отец, мой юный друг. Ваш отец. Когда я работала вместе с ним.

Жесткий комок застрял у меня в горле. В стылом воздухе прозвучал мой чуть дрожащий голос:

— Где?

Она посмотрела на меня, как на идиота.

— В Аушвице, где же еще. Мы были в медицинской команде, которой руководил доктор Менгеле. А ваша мать…

— Заткнитесь!

Но она, наслаждаясь местью, не обратила внимания на мой выкрик.

— В ту пору ваша мать весила меньше тридцати пяти килограммов и ужасно хотела жить. Должна признать, она доказала, что у нее богатое воображение. Для девственницы…

Я вскинул руку, готовый ударить ее, и она, опустив глаза, торопливо продолжала:

— Когда мы перед приходом этих истеричных янки бежали, она последовала за нами. Надо думать, она привязалась к Лукасу, как собака к хозяину, который ее кормит. Ну а потом он бросил ее. «Железная Роза» требовала его целиком. Лукас отослал ее. Под новой фамилией. И, увы, вместе с вами: мы не знали, что она беременна, иначе бы ей сделали аборт. Она уехала, исчезла. Мы вышли на ее след, только когда вы попали в этот приют.

Она безмятежно смотрела на меня, этакая улыбающаяся, славная старушка, просто загляденье… Наверное, с такой же безмятежной улыбкой она орудовала скальпелем, а может, это она и делала те снимки, что украшают кабинет моего папаши. Палец мой уже готов был нажать на спусковой крючок, меня подмывало желание уничтожить ее — как давят таракана. Она подняла на меня глаза:

— Это забавно, вы не находите? Спустя пятьдесят лет нас держит в страхе еврей…

— Из-за моего отца и вас моя мать перестала быть человеком, пила по-черному, накачивалась морфином и умерла от этого!

Профессор Маркус снизу глянула на меня:

— Когда ваша драгоценная мамочка бросила вас, герр фон Клаузен, в мусорный бак, мы поняли, что она, как говорится, окончательно сошла с катушек. Сами понимаете, она стала представлять угрозу нашей безопасности. И ваш отец предпочел отправить ее в дальнее путешествие, откуда нет возврата. Это выглядело предпочтительным во всех смыслах, имея в виду, в каком она была состоянии. Стоило ли бесконечно длить ее страдания?

Итак, эти сволочи ликвидировали Принцессу. Вот почему я попал в приют в тот же год, что и мой брат. Я подавил негодование и неодолимое желание прибить фрейлейн Маркус, как собаку: мне еще была нужна информация.

— Кто убил моего отца?

Она воззрилась на меня так, словно я окончательно спятил. Может, старикан и вправду погиб от несчастного случая? Помолчав, она медленно покачала головой:

— Ну если это не вы, то…

Я схватил ее за отвороты плаща и встряхнул ее тощее, скелетообразное тельце.

— Что вы сказали?

— Это ты, ты, гаденыш, убил своего отца, чтобы украсть у него список!

В голове у меня все закружилось. Неужели брат сделал это? Неужели он оказался способен на убийство собственного отца? А почему бы и нет? Этот человек растоптал и уничтожил его мать. Так что это было не убийство, а правосудие. А Маркус говорила, захлебываясь словами:

— Твой отец был упрям как осел. Я сотни раз умоляла его уничтожить список. Но он мне все твердил, что список в надежном месте. Там его никто не найдет. Можешь мне поверить, твой отец впал в маразм и держал нас всех за горло. Впрочем, Зильберман давно уже поджидал, когда сможет занять его место. Этот Зильберман — молодой человек с большим будущим. Так что, если бы ты не прикончил старого упрямца Лукаса, нам самим пришлось бы поискать решение, удовлетворяющее всех. Есть одна вещь, которую ты, мой мальчик, мог бы сделать для меня, даже если после этого меня убьешь: я хотела бы только узнать, где был спрятан этот проклятый список. По приказу Зильбермана замок несколько раз тайно обыскивали, но так ничего и не нашли.

Увы, сказать ей это я был не в силах. Я пожал плечами.

— Ходатайство отклоняется. Ну, фрейлейн Маркус, я вынужден вас покинуть.

Она одарила меня ядовитой улыбкой.

— И что же, милейший еврейчик, вы намерены сделать?

— Опубликую список. Вы слишком далеко зашли. И слишком отвратительны мне.

— Очень легко питать отвращение к грехам других. Не знаю, не знаю, молодой человек, что бы вы выбрали: весить тридцать пять килограммов или кромсать живую плоть.

— Избавьте меня от ваших лживых иеремиад. Вы не на телевидении, профессор Маркус: Вы ведь ни о чем не сожалеете. Разве что о невозможности продолжать те свои занятия. Именно из-за этого я и уничтожу «Железную Розу». Из-за бешеного эгоцентризма, возведенного в доктрину.

— А теперь я попрошу вас избавить меня от морализаторства. Убейте меня, но только молча.

Мы зашли в тупик. Я смотрел на грязную воду реки. Принять решение было нелегко. Нет, действительно очень трудно. Наконец я поднял голову. В глазах ее стоял страх.

— Я дам вам шанс, профессор Маркус, крошечный шанс в память о моей матери. Выбирайте: либо я выстрелю вам в упор, в лицо, либо вы прыгнете в реку.

— Что! Но если я прыгну, я погибну!

— А может, нет. Может, вам удастся выплыть, и вы уцелеете. Это проблема ваша. Не моя.

Она впилась в меня злобным взглядом. Потом на лице ее отразился страх. Страх настолько чудовищный, что мне пришлось запереть сердце на все запоры, чтобы не поддаться жалости. Мы стояли, наверное, с минуту; я видел, как у нее трясутся губы, но вот она сняла плащ, положила его на парапет. Проехал еще один грузовик с пьяными солдатами, которые швырнули в нас пивную бутылку. Она разбилась о бетонный поребрик. Я машинально глянул на нее. А когда поднял глаза, парапет был пуст. Капли холодного дождя оседали на плаще профессора Маркус, переливаясь, как жемчужины. Я наклонился над темной водой. Ничего. Только воронки водоворотов. И я ушел.

Пятнадцатый день — четверг, 22 марта

До Женевы я добрался без затруднений. Было тепло, светило робкое солнышко. Первый солнечный луч после стольких дней. Может, предзнаменование?

С самого начала своих странствий я ни разу не брился, мои щеки покрывала короткая жесткая щетина. Для вящей безопасности, прежде чем покинуть Дрезден, я перекрасил волосы и бороду, теперь они были заурядного каштанового цвета, но я в общем-то не слишком предавался иллюзиям относительно эффективности моего преображения. Я обозрел зал аэропорта, однако ничего подозрительного не обнаружил. Хотя, сказать по правде, я совершенно не представлял, как могут выглядеть приспешники Зильбермана и Грубера. Единственно предполагал, что они не бритоголовые и не вскидывают ежеминутно руку в нацистском приветствии. Может, вот этот симпатичный кругленький господин с собачкой, которая задрала ногу? Или вон та элегантная оживленная дама в тюрбане? Единственное преимущество, которое было у меня перед ними: они не знают, под какой фамилией я путешествую.

Я пересек зал, взял сверкающее чистотой такси и доехал на нем до центра. Под солнцем все выглядело таким светлым и чистым. Нарядным. От себя у меня было ощущение, какое, наверное, бывает у грязной половой тряпки в надраенной до блеска кухне.

В городе, верный своим привычкам, я сделал кое-какие покупки, после чего позвонил Чен Хо. Объяснил ему, что только что прилетел и мне нужна машина, по возможности полностью снаряженная. Он прекрасно понял, что я имею в виду, и сказал, что через час она будет стоять в проезде Ормо. Я также попросил его доставить мне паспорт на имя Франца Майера, после чего мы разъединились.

Спустя час я со ступеней собора наблюдал, как подкатил темно-синий «тендерберд» и дважды объехал вокруг, прежде чем нашел место. Из него вылез маленький стройный азиат и, не оглядываясь, ушел. Переждав еще минут десять, я подошел к машине, наклонился, якобы что-то проверяя, и извлек из-под бампера приклеенные там дубликаты ключей. Успел заметить я и другой пакет, куда более объемистый. Немножко покатавшись по улицам, чтобы проверить, нет ли за мной слежки, я направился к заброшенному дому так называемой матери Марты.

Марта… При воспоминании о ней у меня вырвался долгий вздох. Из-за Марты я попал в этот кошмар, но сердиться на нее не мог. До сих пор я ни разу не был влюблен и вот чувствую себя бессильным и безвольным, точь-в-точь как нелепые герои романов, околдованные и ведомые к гибели девкой, которую любой, даже самый тупой читатель видит насквозь с первой же ее реплики.

Я извлек пакет, закрепленный под облицовкой радиатора, и, как в прошлый раз, проник в дом через окно, не обращая внимания на протесты плеча. Ни единого следа на толстом слое пыли: после меня сюда никто не заглядывал. Отлично. Я поставил в комнате спортивную сумку, в которой находились сверхлегкий спальный мешок, а также провизия, и распечатал пакет, тщательно заклеенный скотчем. На голый матрац вывалился черный короткоствольный автоматический пистолет, две обоймы к нему и паспорт.

Пистолет я зарядил, после чего наконец повалился на матрац и стал проглядывать газеты, купленные в аэропорту; большую их часть заполняли сообщения о конфликтах в Африке, биржевые новости, репортажи о возмущении французских сельхозпроизводителей. Наконец на восьмой странице бельгийской газеты я обнаружил касающуюся меня заметку:

«Отвечая на наши вопросы, комиссар Маленуа заявил, что сейчас это лишь вопрос времени. Швейцарский след подтвердился: как мы помним, один из гангстеров, Бенджамен Айронз, был убит во время перестрелки в центре Женевы. Одним из его сообщников, вполне возможно, является террорист, подозреваемый в участии во многочисленных крупных ограблениях с целью добычи средств для своей группки „Братья Исламской революции“».

Ну и вляпался же я! От души поздравив себя с этим, я вылакал пол-литра холодного молока. А затем занялся осмотром раны. Она хоть и болела, но зарубцовывалась неплохо. Я обильно посыпал ее сульфамидами, снова наложил повязку и улегся.

Вчера после беседы с Маркус я сперва полетел в Мюнхен, и там в самой ближней к аэропорту гостинице проспал с пяти вечера до шести утра сегодняшнего дня, а потом первым же рейсом махнул в Женеву. Но, несмотря на тринадцать часов сна, я чувствовал себя вымотанным, грязным, опустошенным стремительным навалом событий последних дней. Я плавал в некоем отупении, точно боксер, потерявший соображение после серии ударов. Марта с другим, Марта совсем другая, Грубер, Зильберман, Маркус, сержант Бём, мой отец, Грегор, Сара Леви, убийцы, посланные по моему следу, Макс, Бенни и Фил плясали бешеную сарабанду у меня перед глазами. И даже Ланцманн склонялся надо мной и, посмеиваясь, интересовался: «Итак, дорогой Жорж, у вас неприятности?» Голова болела, в глазах мелькали белые мотыльки.

Я встрепенулся. У меня нет времени предаваться бесплодным размышлениям, я должен двигаться вперед, все вперед, как взбесившийся локомотив, набитый по горло углем. Банда Зильбермана подкарауливает меня, Маленуа уже облизывается, а у меня против них только быстрота рефлексов. Я хотел подняться, но головокружение свалило меня на кровать. Голова раскалывалась на куски, ощущение было словно в висок вонзается отбойный молоток. Покорившись, я лег на спину, сложил на груди руки и решил дать себе два часа отдыха.

Проснулся я ровно через два часа. Все тело еще саднило от множества разнообразных ударов, полученных за последние дни, однако чувствовал я себя уже в форме — настолько, насколько мог в данном состоянии. Было пять, начинало смеркаться. Я оделся в черное, допил молоко, поел витаминизированных хлопьев и вышел.

Я подъехал к телефонной кабинке, сделал глубокий вдох и набрал номер своего дома. Голос Марты — как удар кулаком под дых:

— Да?

— Я хотел бы повидаться с тобой.

Она мне ответила, причем в голосе у нее не было ни малейшего удивления, оттого что я позвонил:

— Сожалею, но вы ошиблись номером.

И она повесила трубку. Я привалился к стеклянной стенке кабинки. Марта не может разговаривать. У нее кто-то есть. Полиция? Сбиры Зильбермана? Марта не попыталась заманить меня в ловушку: она повесила трубку. Что это может значить? Сердце мое забилось от безумной надежды. Что, если Марта… Нет, нет, я не должен предаваться иллюзиям. Марта всего лишь платный агент организации мясников. Звери, переодевшиеся людьми… Фраза всплыла у меня совершенно неожиданно, уж не название ли это какой-то древнегреческой басни… Как бы то ни было, я не мог вернуться к себе и правильно сделал, что перебрался на лоно природы.

Перед тем как отвалить на юг Франции, мне нужно повидать двух человек. И от этих встреч зависит, отправлюсь я туда или на шесть футов под землю. Ланцманн и Зильберман… У Ланцманна имеется какая-то информация, которой я не знаю и которая мне необходима, прежде чем встретиться с Зильберманом. И я решил заглянуть к нему в кабинет. Он работает допоздна.

Машину я остановил довольно далеко от его дома и остаток пути прошел пешком, внимательно поглядывая на прохожих. Дверь в подъезде всегда открыта. Я вошел и поднялся на второй этаж. Там приложил ухо к двери: до меня долетел неразборчивый гул голосов. Значит, у Ланцманна пациент. Я поднялся на несколько ступенек и затаился в темноте, моля Бога, чтобы никто не вздумал пойти по лестнице.

Дом этот был спокойный, за те двадцать минут, что я прождал, лифт поднялся только один раз. Вдруг дверь отворилась. Выкатился тщедушный человечек и, горячо пожав руку великого кудесника, вошел в лифт, а сам целитель, провожая его, стоял в темных дверях. Я изготовился к броску. Дверь лифта закрылась за пациентом. Я ринулся в темноту. Мой уважаемый гуру поднял голову и наткнулся на кулак, которым я изо всей силы врезал ему между глаз. Отлетев назад, в коридор, он рухнул на безукоризненный зеленый палас, удивленно всхлипнув, причем удивление его было ничуть не меньше моего: это был не Ланцманн! Тем хуже, назад мне уже пути нет. Я захлопнул дверь ударом ноги, приподнял незнакомца за волосы и приставил ему к горлу нож.

— Где Ланцманн?

Незнакомец, высокий, худой тип, захлопал ресницами и выдавил:

— Что вы делаете? Отпустите меня!

Я вонзил лезвие на полсантиметра — показалась кровь, испачкавшая белый воротник его халата.

— Перестаньте! — взвизгнул он и, запинаясь, проблеял: — Ланцманна нету, я замещаю его.

— Где он?

— У вас за спиной, дорогой Жорж, — прозвучал из темноты насмешливый голос.

Я вздрогнул.

— Бросьте этот дурацкий нож и встаньте.

Вооружен он или блефует?

— Я не блефую. Если вы не бросите нож, мне придется выстрелить. Я не могу рисковать.

Голос у него был спокойный. Неужели этот дьявол читает у меня в мыслях? Я отбросил нож, и незнакомец отполз вперед, потом, бледный от страха, встал, прижимая руку к шее.

— Спасибо, Анрио, — бросил Ланцманн. — Оставьте нас. Если вы мне понадобитесь, я вас позову.

Анрио провел пальцем по шее и с неудовольствием воззрился на измазавшую его кровь. Не произнеся ни слова, он ушел в одну из комнат и плотно закрыл за собой дверь.

Холодному прикосновению пистолетного ствола к моей спине вторил ледяной голос моего психоаналитика:

— Встаньте, Жорж. Идемте ко мне в кабинет. Нам надо побеседовать.

Я дошел до кабинета и машинально уселся на диван, безмолвного свидетеля стольких психоаналитических сеансов. Ланцманн, как обычно, опустился в свое кресло. Он был в элегантном сером костюме в клетку и держал меня под прицелом своего Р-38. Его серые шерстяные носки были подобраны в тон костюму. Ланцманн снял очки и свободной рукой помассировал переносицу.

— Жорж, вы причиняете мне бездну хлопот.

Я чувствовал себя скверным учеником, вызванным к благожелательному, но выведенному из терпения директору лицея. Наглость этого типа была просто беспредельна. Я открыл было рот, однако он не дал мне и слова вымолвить.

— Не говорите мне об этой нелепой истории с покушением. Вы преуспели в одном: совершили убийство, а ведь я хотел всего лишь помочь вам.

— Вам не кажется, что мне было трудно догадаться о ваших намерениях?

— Жорж, Жорж, это опять ваша паранойя! В конце концов, я вырвал вас из рук убийц, которые вас преследовали и которые перед этим зарезали молодого врача, я занялся вашим лечением, а вы не нашли ничего лучшего как сбежать, точно преступник с каторги, прикончив моего служащего.

— Вы заперли меня и пичкали наркотиками!

— Не говорите чуши! Вы бредили из-за высокой температуры.

Щелчком он сбил с брючины воображаемую пылинку. Меня переполняла неуверенность. И я услышал свой лепечущий голос:

— А зачем вы меня преследовали?

— Чтобы вас защитить!

— От кого?

— Да от вас же! Драгоценнейший Жорж, поймите, я ведь отнюдь не круглый идиот. Когда я вас лечил в клинике после той катастрофы, у вас вырвались кое-какие признания относительно вашей деятельности, ну выразимся так, не совсем законной… Потом вы решили лгать мне, а я решил выяснить поточней. И провел свое собственное расследование, о, можете мне поверить, крайне конфиденциально. А впоследствии увидел, что вы впадаете в манию преследования, и понял, что надо быть готовым вмешаться. Вы оказались на грани раздвоения личности со всеми вытекающими неприятными последствиями…

— Но вы же убедились, что я не бредил, что на мою жизнь действительно покушались!

Я вскочил. Ланцманн шевельнул пистолетом, веля мне сесть.

— Я не знаю, какое осиное гнездо вы разворошили, да и не желаю знать. По правде сказать, мне бы вообще не хотелось больше видеться с вами. Поверьте, Жорж, мое единственное желание, чтобы вы перестали считать меня врагом, покинули мой кабинет и никогда бы в нем больше не появлялись.

Во мне была гигантская усталость; в то же время я испытывал чувство покинутости и страшную злость — злость на Ланцманна за то, что он отказывается от меня, — и не мог преодолеть в себе детского ощущения брошенности. «Брошенный своим психоаналитиком, он сломался!» Дичь какая-то. А Ланцманн продолжал:

— Короче, я покидаю Женеву. Доктор Анрио заменит меня. Я чувствую, что устал, и решил устроить себе год седьмой[216].

— А почему так внезапно?

— Я не обязан давать вам отчет в своих действиях.

И вдруг я услышал, как произношу:

— Моя мать была еврейка.

Вырвалось у меня это совершенно неожиданно, можно сказать, вопреки самому себе, возможно, оттого что я сидел здесь, в этом тихом кабинете.

Ланцманн вздохнул:

— Жорж, мне казалось, что она была немкой и проституткой.

— Нет, она была еврейка, девушка из высшего общества. Ее депортировали в Аушвиц. Там она встретила моего отца, Лукаса фон Клаузена. А потом родила от него Грегора и меня.

— Я вижу, ваша автобиография непрерывно пополняется новыми подробностями…

Но даже его саркастический тон не мог удержать меня от исповеди. Я испытывал жгучую потребность говорить.

— Доктор, я был в Дрездене и встретился там с человеком, который знал моего брата. Он сообщил мне, что мой брат раскрыл заговор, из-за чего меня уже не знаю сколько раз пытались убить. Поверьте, я не сочиняю! Они преследуют меня, думая, что я — это он.

Ланцманн критически оглядел меня:

— И кто же эти «они»?

— Нацисты.

— Ах, нацисты, ну разумеется… Жорж, вам не кажется, что ваши призраки несколько архаичны?

— Это старые нацисты, которые держатся за свои химеры. Они создали тайную организацию «Железная Роза» и расползлись по всему миру.

— Да, да… А Носферату[217] и Фантомас тоже являются членами этой организации.

Я с ненавистью взглянул на него:

— Но вы же сами сказали мне, что Лукас фон Клаузен — старый фашист.

— За то, как ваш расстроенный мозг перерабатывает полученную от меня информацию, ответственны только вы, Жорж, и никто другой.

И тут я заметил, что он в перчатках. В рыжих перчатках, совершенно не подходящих к его костюму. На кой ему перчатки? В кабинете было жарко. Ланцманн поймал мой взгляд и расплылся в своей обычной белозубой улыбке.

— Руки в перчатках — руки убийцы… Я собрался выходить, сесть в машину. Вы удовлетворены?

Но во мне поднималась, как ледяная вода, странная уверенность: не собирался он садиться ни в какую машину, он собирается убить меня. Я встряхнул головой, чтобы прогнать эту мысль. Ланцманн — не убийца, он мой психоаналитик, мы у него в кабинете, и здесь я в безопасности. И если он целится из Р-38 мне в грудь, то только потому, что уверен: перед ним опасный безумец. И я понимал его. Вполне возможно, что я обезумел, и уж совершенно точно, был опасен. Я глубоко вздохнул и попытался расслабиться. Ланцманн улыбнулся:

— Ну как, лучше?

— Немножко.

— Превосходно. Извините меня, но я должен ехать.

Он шевельнул пистолетом, давая мне знак подняться.

— Идите первым, Жорж. Имея дело с сыном нациста, я предпочитаю придерживаться мер безопасности.

Его попытка пошутить не удалась. Все тело у меня как бы застыло, спешно посылая мне короткий сигнал: «Не поворачивайся к нему спиной». Да, возможно, я безумен и опасен, но я уже столько раз сохранял жизнь, доверившись интуиции. Я приподнялся с мягкого дивана с расслабленным видом человека, еще не вполне пришедшего в себя, и в следующую секунду журнальный столик, который я швырнул ногою, ударил милейшего доктора Ланцманна в бедро. Теряя равновесие, он выстрелил. Пуля свистнула у меня над ухом, я нырнул ему между ногами, он стал валиться, и я с несказанным удовольствием услышал, как он треснулся головой о стену. Секунду-другую мы боролись: я старался вырвать у него пистолет, он старался направить его на меня, но куда бедному доктору было против энергии моего отчаяния.

Я встал, держа пистолет, и тут в кабинет ворвался напуганный выстрелом бедняга Анрио. Увидев, что я вооружен, он прилип к стене. Ланцманн вытирал рот, из которого сочилась струйка крови.

— Жорж, вы ведете себя крайне глупо!

От него несло кислым потом, и я знал, что это запах страха. В этот миг великий целитель Ланцманн показался старым, слабым и каким-то съежившимся. Я указал Анрио на кресло:

— Сядьте сюда!

Он поспешно исполнил приказ, бросая испуганные взгляды на коллегу. Ланцманн водрузил на нос очки, свалившиеся во время нашего единоборства.

— Ну и чем мы теперь займемся? Поиграем в шарады?

Я промолчал. Ланцманн уставился в меня своими большими светлыми глазами, и человеческого в них было столько же, сколько в объективе фотоаппарата. Мне стало не по себе под этим его взглядом. Он заговорил ровным, холодным голосом, как у няньки-робота:

— Жорж, вам не кажется, что вы наделали слишком много глупостей? Полиция преследует вас по пятам. Я хотел помочь вам бежать. Неужели вы никогда не научитесь отличать друзей от врагов?

Я ответил бы ему, но чувствовал себя таким слабым, пистолет, который я держал в руке, казался мне чудовищно тяжелым, меня охватывало неодолимое оцепенение. Выплыла мысль, пришедшая откуда-то из детства: «Мандрак, колдун Мандрак…» Мандрак, завернувшийся в длинный плащ, его пронзительные глаза, его изысканность… И в этот миг у входной двери пронзительно заверещал звонок. Он неожиданности я вздрогнул и повернул голову — ну сантиметров на десять, не больше, — в направлении звука. И в следующую секунду ощутил чудовищный удар в висок и потерял сознание, успев, однако, подумать, что становлюсь специалистом по получению ударов по голове. Этакая живая антология по приему на голову разных тяжелых предметов.

Я медленно открыл глаза, включив волну боли, распространяющуюся от затылка к бровям. Перевернутый журнальный столик и ваза у моей щеки, облепленной полевыми цветами, убедили меня, что я все еще в кабинете Ланцманна. Ни единого звука. Щека у меня была мокрая. Я подумал, уж не плакал ли я, но потом понял, что это вода из вазы, разлившаяся по паласу. Счастье еще, что ваза не разбилась и не пропорола мне череп…

Вставай, приказывал мне мозг, немедленно вставай! Невозможно, отвечали мои руки и ноги, охваченные сладким бессилием. Я подумал, может, оно и неплохо закончить свои дни на этом приятно прохладном паласе, но тут же вздрогнул, услышав, как внизу хлопают автомобильные дверцы. К дому подъехали несколько машин, какой-то голос отдавал приказания… Легавые! Мгновенно придя в себя, я рванулся, чтобы вскочить на ноги, и тут же снова повалился навзничь: руки и ноги у меня оказались связаны крепким нейлоновым шнуром!

Понятно, этот подлюга Ланцманн продал меня. Что ж, я играл, проиграл, и теперь мне остается только сдаться.

Глухой звук позади вынудил меня повернуть голову, насколько, разумеется, это было возможно: пара ног в черных кроссовках опустилась на ковер, на фоне окна выделялся темный силуэт. Прекрасно, мне на выручку явился Арсен Люпен. Он склонился надо мной, все так же лежащим лицом вниз, и перерезал веревку, стягивающую ноги. Торопливые шаги по лестнице. Какое-то шушуканье. Мой спаситель подбежал к двери, и я услыхал звук поворачивающегося ключа. Затем он возвратился ко мне, рывком поднял меня на ноги и впился своими злобными глазками в мои. Увы, в нынешние тяжелые времена у Арсена Люпена оказалась свинячья рожа Грубера. Я был до такой степени потрясен, что, не произнеся ни слова, позволил ему дотащить меня к окну.

Снаружи осторожно попытались открыть дверь кабинета. Потом загрохотали удары. А Грубер уже поднял меня на подоконник и перебросил вниз, на крышу соседнего дома, словно тюк грязного белья. Затем сам перепрыгнул ко мне, и в тот же миг из кабинета донеслись удивленные восклицания. Грубер стиснул мне локоть и, согнутого в три погибели, бегом потащил за собой к трубе. На ней была закреплена веревка, спускающаяся в тихую улочку, где стоял черный «мерседес» последней модели с работающим мотором. Грубер схватил меня, одной рукой прижал к груди и стал спускаться по веревке. Я вешу добрых семьдесят килограммов, но для него это было все равно что пуховая подушка. Из этого я сделал вывод, что с ним на узкой дорожке лучше не встречаться. Но вся беда была в том, что этот примат, похоже, имел намерение присвоить мою жену, а вот на это согласиться я никак не мог.

Приземление было несколько жестковатым, и Грубер затолкнул меня в машину в ту самую секунду, когда над краем крыши появилось разъяренное лицо. Дверца хлопнула, «мерседес» рванулся вперед, раздались выстрелы, и я вжал голову в плечи. Грубер, севший рядом со мной, выхватил пистолет и выпустил несколько пуль в заднее окно. А я сидел и задавался вопросом, какая злая колдунья засунула меня в этот вонючий детективный сериал. Видно, нечаянно я отдавил мозоль одной из них и теперь, наверное, осужден вечно скитаться между Джеймсом Бондом и макаронным вестерном…

«Мерседес» мчал на бешеной скорости, и Грубер, похоже, малость успокоился. Он наклонился к водителю, что-то ему сказал, и тот с визгом шин резко свернул в наилучшем стиле кинопогонь. Где-то позади выла сирена. Мы неслись со скоростью за сотню в час по пустынным улочкам женевского пригорода, потом шофер снял ногу с педали газа. Мы ехали так минуты три-четыре, пока к нам не подкатил и не затормозил синий с металлическим отливом «Мерседес-230 SE». В мгновение ока Грубер и я пересели в него. Черный «мерседес» рванул налево, синий — направо. Вой сирен, похоже, стал настигать нас, потом отстал. Грубер лыбился, как мальчишка, которому удалось привязать кошке к хвосту консервную банку. У меня трещала голова, и я все время спрашивал себя, что они собираются сделать со мной. Но я скорей позволил бы разрезать себя на части, чем ответил бы хоть на один вопрос этого сукина сына.

Мы еще некоторое время катили по пригороду, прежде чем свернули на автостраду. Грубер, выпрямившись, молча сидел и внимательно следил, что происходит вокруг. Я знал, что при малейшем неосторожном движении получу рукояткой по черепу, а моей болевшей голове это было совсем ни к чему. Я прочистил горло:

— Прекрасный денек, не правда ли?

— Послушайте, фон Клаузен, кончайте ваши дурачества.

Я вздохнул. Еще один принимающий меня за Грегора! В памяти у меня всплыла фраза Буало-Нарсежака о том, что в наши дни невозможно использовать в интриге детектива тему близнецов, до такой степени она избита. Увы, Грубер и все эти чокнутые, оспаривавшие друг у друга мою бренную оболочку, придерживались совершенно противоположного мнения. Я сделал еще одну попытку:

— Скажите, майор, а вам не претит подкладывать свою женщину под других?

Он и глазом не повел, даже не соизволил голову повернуть ко мне.

— Вы смешны, фон Клаузен.

Решительно, он старался не выходить из своей излюбленной роли крутого-парня-которого-ничем-не-проймешь. Я привалился головой к стеклу, решив вздремнуть, чтобы восстановить, насколько возможно, силы.

Характерный треск гравия под шинами вырвал меня из полусонного оцепенения. Мы подъехали к небольшому замку восемнадцатого века, стены которого увивал дикий виноград. Я восхищенно присвистнул:

— А вы шикарно устроились, душка Грубер!

Он вытолкнул меня из машины и поволок по аллее, окаймленной цветущими форситиями. На чистом небе сияли мириады звезд. Шофер, эрзац гуманоида, облаченного в серый полиамидный костюм, шел сзади, приставив пистолет мне к затылку. Мы поднялись на крыльцо, и Грубер позвонил. Дверь отворилась почти мгновенно, и я увидел такое знакомое лицо.

Марта оглядела меня, но в глазах ее не отразилось никаких чувств. Сердце у меня бешено заколотилось, и мне пришлось сделать громадное усилие, чтобы не обратиться к ней, не обозвать, не выхаркнуть все те злые слова, что душили меня. Она посторонилась, пропуская нас в просторную комнату со сводчатым потолком и стенами, обшитыми палисандровыми панелями. Богатая и дорогая английская мебель довершала убранство, придавая помещению отпечаток уютной усадьбы. В огромном камине из тесаного камня пылали поленья. Мирная, спокойная обстановка, и я, со связанными руками, распухшим лицом, в грязной, покрытой кровью и пылью одежде, должно быть, выглядел тут совершенно неуместным. Марта обернулась к Груберу:

— Что случилось?

Он схватил резной хрустальный графин и налил себе стакан ледяного оранжада. Я вдруг понял, что подыхаю от жажды.

— Этот кретин чуть не попался в лапы Хольца и Маленуа. У меня не было выбора. Да и вообще, все это так затянулось, что пора уже принимать решение. Нельзя позволять этому мелкому жулику сто лет подряд держать нас за глотку.

— Я могу получить стакан оранжада?

Они повернулись ко мне, точно собаки, готовые вцепиться. Марта вздохнула. Это была ее единственная реакция на меня. Я подумал, что не прошло и недели, как я занимался любовью с этой женщиной. А теперь она вздыхает, когда я говорю, что мне хочется пить… И все-таки она подала мне стакан, и ей пришлось держать его, пока я пил, потому что руки у меня по-прежнему были связаны. Ее пальцы касались моих губ, я чувствовал аромат ее духов, ее волос. Как она могла так обойтись со мной?

Грубер выглядел раздраженным, точно человек, столкнувшийся со страшно невоспитанным, невыносимым ребенком. Оранжад был действительно холодный, и мне стало легче. Я обратился к Марте:

— Я могу сесть или должен умереть стоя?

Грубер молча указал мне на цветастую софу, подошел к Марте и что-то быстро сказал ей по-немецки, но я не понял, потому что говорил он очень тихо. Она покачала головой и закурила сигарету той марки, что курила всегда. Хоть ей она осталась верна…

Грубер, похоже, кого-то ждал. Надо полагать, Зильбермана. «Пусть он поскорей приезжает, чтобы поскорей с этим покончить», — думал я. И как бы во исполнение моего желания под колесами затормозившей машины заскрипел гравий. Шаркающие шаги на крыльце, два властных звонка. Марта открыла дверь. Это действительно был Зильберман в элегантном жатом костюме, с мешочками под глазами и тонкой улыбкой на устах. С наигранной жизнерадостностью он протянул мне руку:

— Дорогой Грегор, как вы себя чувствуете?

— Великолепно! А вы? Ваш оранжад превосходен. Грубер просто образцовый хозяин. Ну а Марта, как всегда, очаровательна.

Его улыбка стала еще шире, он уселся на подлокотник массивного кожаного кресла, поставив рядом палку, и закурил тонкую черную сигарку. Я любовался тем, как он ломает комедию, и ждал, когда он наконец приступит к делу. А он выпустил долгую струю дыма через ноздри, сидя в ракурсе три четверти, очень фотогеничном. Марта и Грубер недвижно стояли, руки за спиной, точно на инспекторском смотру. Зильберман внимательно созерцал меня, ну прямо тебе благожелательный, но вставший в тупик отец.

— И что же мы теперь будем делать?

— Это вы должны мне сказать.

— Ну, ну, Грегор, напротив, это вы должны мне сказать.

— Что?

— Само собой, номер сейфа, в который вы положили список.

Я пожал плечами:

— Вы, надеюсь, догадываетесь, что я сделал копии. И если я погибну, эти копии тотчас лягут на столы главных редакторов всех газет во всем мире. Так что делайте выводы, Зильберман!

— Вот потому мы и не убьем вас, дорогой Грегор. Поверьте, мы основательно обдумали этот вопрос. Есть и другие способы, кроме смерти, не дать вам причинить нам вред.

— Если я исчезну, с копиями произойдет то же самое. Я все предусмотрел, Зильберман. Давайте закончим на этом нелепую встречу, и позвольте, я уйду.

Он учтиво поклонился, его лицо с правильными чертами озарилось доброжелательной улыбкой.

— Вы правы, встреча действительно нелепая. И мы, разумеется, позволим вам уйти.

Я удивленно вскинул голову, не веря ни единому его слову. А он продолжал, цедя слова:

— Но сперва небольшая формальность. Грубер подвергнет вас основательному допросу, а вы, несомненно, знаете, что в наше время существуют столь совершенные методы допроса, что никто не способен устоять перед ними. Ну а после того как вы выложите нам все свои тайны, вам, дорогой Грегор, разумеется, будет предоставлена полная свобода. Ах да, я забыл одну маленькую деталь: после этого вы будете не способны даже повторить таблицу умножения на два, но сейчас при наличии калькуляторов так ли уж необходимо помнить ее?

И он разразился звонким смехом. А поскольку я молчал, он продолжил:

— Вам не приходилось слышать про PZ-сорок? Это производное группы галлюциногенных эргоалкалоидов, синтезированное в Советском Союзе. Когда он еще был Советским, ха-ха-ха! Они там использовали его в своих психушках. На «опасных» больных, вы понимаете меня? Это средство полностью вычищает мозг, и после месяца его приема даже лауреат Нобелевской премии оказывается не способен есть чайной ложечкой. Несомненное преимущество его в том, что внешне человек не меняется. Нарушения происходят только в мозгу. Так что вы получите, как сказал бы Жак Брель, редкостный шанс быть одновременно красивым и глупым, с той лишь разницей, что это будет не на часок, а на всю вашу жизнь. Но ведь никто же не сможет сказать, что вы полностью исчезли, не правда ли?

Марта молчала, уставясь взглядом куда-то в пустоту. Грубер улыбался, такая перспектива была ему явно по душе. Я решил бросить на стол моего джокера:

— Действительно это крайне интересно, мэтр. Но я вижу тут одну крохотную проблему.

— Какую?

— Вы согласны со мной, что нельзя требовать от ягненка, чтобы он превратился в волка, равно как и от гороскопа, чтобы он в точности предсказал ваше будущее?

— К делу, фон Клаузен, к делу, я тороплюсь.

— А дело в том, что я не Грегор фон Клаузен.

Грубер расхохотался. Марта обернулась ко мне с сокрушенным выражением, словно школьная учительница, которой стыдно перед инспектором академии за ответ своего ученика. Зильберман стряхнул пепел с сигарки и вздохнул:

— Вы меня разочаровываете, фон Клаузен.

— Меня зовут Жорж Лион. Грегор — мой брат. Шесть лет назад он погиб в катастрофе. Пытаясь ускользнуть от ваших убийц.

— Дурацкая выдумка. Почему бы вам не выдать себя за Зорро? Грубер, отведите этого господина в подвал.

Взбешенный, я вскочил на ноги.

— Да послушайте, вы! Я не Грегор. Я — банковский грабитель.

— Да, нам это уже известно. Вы дивно переквалифицировались.

— Я не Грегор! Если бы я был Грегор, я шантажировал бы вас, а если бы я вас шантажировал, неужто я стал бы грабить банки, чтобы добыть денег?

— Существуют люди исключительно алчные. Ладно, Грубер, уведите его, он утомляет меня. Кстати, вам привет от профессора Маркус…

— Неужели вы верите, что я, если бы и вправду был Грегором, рискнул бы вернуться в Германию? Да послушайте вы меня хотя бы минуту, черт возьми!

Он пребывал поначалу в нерешительности, но потом с отвращением дал Груберу знак отпустить меня. Я начал свой запутанный рассказ, стараясь быть как можно более убедительным и понимая, что правда, к сожалению, не всегда выглядит правдоподобно. Когда я закончил, Марта опустила голову, Грубер сучил ногами, ему явно не терпелось впилить мне PZ-40. Зильберман, похоже, что-то обдумывал.

— Как бы мне хотелось верить вам… Фон Клаузен мертв, наши тревоги позади. К несчастью, как вам сообщила Маркус, нас кто-то шантажирует. И если я приму гипотезу, что фон Клаузен действительно мертв, — я, прошу отметить, сказал «если», — то из нее следует: а) что некто имеет этот список; б) этим некто вполне можете оказаться вы, поскольку, если верить вам, вы являетесь его братом.

— Но я и понятия не имел, что он жив!

— А я вот не имею понятия, почему вы так упорно пытаетесь заставить нас поверить в эту дурацкую сказку. Ладно, ступайте!

Зильберман щелкнул пальцами, Грубер схватил меня и перебросил через плечо, точно девственницу, предназначенную для жертвоприношения. Зильберман застегивал пиджак.

— Я опаздываю на прием к прокурору. Дорогая, вы готовы?

Он подал руку Марте, надевшей манто из чернобурой лисы. А ведь она всегда утверждала, что ненавидит меховые шубы; еще одна ложь в пирамиде вранья, которую она воздвигла вокруг меня. Господи, каким же я был мудаком! Грубер толкнул дверь, ведущую на холодную лестницу. Я завопил:

— Зильберман, это не я вас шантажировал! Марта, да скажи ты ему, черт! Марта!

Последнее, что я увидел, прежде чем за нами захлопнулась дверь, белая, тонкая лодыжка Марты в черной лодочке. Я брыкался, как мог, но Грубер крепко держал меня. Он открыл железную дверь, и мы оказались в голой, холодной комнате. Блестящие инструменты, разложенные в белой пластиковой раковине, железный стул и операционный стол составляли все ее убранство, и эту обнадеживающую обстановочку освещала резким светом лампа под кухонным абажуром. Это уже стало несколько утомительно. Можно поверить, что больничный стиль завоевал и параллельные миры.

Грубер швырнул меня на операционный стол. Прежде чем я успел врезать ему ногами в морду, он пристегнул их к столу кожаным ремнем, а следом затянул ремень на груди. Рук своих я не чувствовал, они у меня были связаны уже несколько часов.

Он склонился надо мной, и я ощутил его смрадное дыхание. Без предупреждения он врезал мне изо всех сил кулаком в желудок, и даже на губах я почувствовал вкус желчи. Задохнувшись от боли, я бросил ему:

— Бедный недоросток!

Грубер внимательно глянул на меня и с молниеносной быстротой ударил обоими своими огромными кулаками мне по яйцам. Боль была невыносимая. Я взвыл, точно меня прижгли каленым железом. Он улыбнулся мне, уперевшись руками в бока, и со своим замедленным выговором процедил:

— Это только на закуску. А вот продолжение…

Он поднял кулачище размером с кокосовый орех, и тут пошли взрывы боли, пока я не потерял сознание.

На голову мне лилась холодная вода. Во рту стоял вкус крови. От меня воняло блевотиной. Но я был жив. И открыл глаза. Довольный Грубер отошел, держа в руке графин. Но кошмар не кончился, это был всего лишь перерыв. Грубер демонстративно заполнил здоровенный шприц, нажал на поршень, из иглы брызнул фонтанчик коричневатой жидкости. Мне все стало ясно. Забавно, мысль об утрате личности, утрате своего «я» ужасала меня куда больше, чем смерть. Я представил себе: вот я брожу, словно живой мертвец, утративший душу, — и по спине у меня пополз ледяной холодок. Стоит ли жить, если ничего не сознаешь? Все мое существо бунтовало против распада, которому собирались подвергнуть меня. Я чувствовал, что дрожу на этом операционном столе, точно подопытная собака. Я испытывал страх. Гнусный страх, который переворачивал мне все внутренности. Насвистывая вальс Штрауса, Грубер приближался ко мне, но не спеша, чтобы растянуть удовольствие. Тупая харя этого сукина сына, который держал в руках мое грядущее слабоумие, олицетворяла для меня горькую насмешку жизни.

Я сделал единственное, что еще был в силах, — плюнул ему в рожу. Он утерся тыльной стороной ладони и закатал мне рукав. Я не желал, не желал превратиться в бессмысленное животное, я хотел остаться собой, все мое тело корчилось и дергалось, а Грубер ликовал, видя мой ужас; этот подонок вовсе не собирался меня допрашивать, он хотел одного — уничтожить меня! Он резко вонзил мне в руку иголку, продолжая насвистывать, впрочем фальшивя, идиотский вальс.

Я закрыл глаза, мысленно стал декламировать «Балладу повешенных»[218] — медленно-медленно, цепляясь за каждый слог, как за талисман, и ждал, что вот сейчас почувствую, как по венам у меня заструится это чертово снадобье. Но ничего не произошло, только показалось, будто в комнате откуда-то потянуло сквозняком. Я досчитал до двадцати. Грубер определенно хотел растянуть удовольствие. И, подлюга, молчал. Я еще раз досчитал до двадцати. По-прежнему ничего, если не считать, что мне на щеку что-то упало. Что он мне приготовил? Сжигаемый желанием знать, что происходит, я решился открыть глаза.

Грубер смотрел на меня, сидя на краю раковины вне круга света. В его синих глазах, казалось, застыло удивление. Наверху хлопнула дверь. Что происходит? Какую еще жестокую игру собираются сыграть со мной? Игла по-прежнему торчала у меня в руке, а Грубер, не шевелясь, не мигая, пялился на меня. Я сощурился, чтобы лучше видеть, но лампа все равно слепила глаза. Мне почудилось, будто Грубер наклонил голову. И еще немножко, и вот уже коснулся подбородком груди. Черт, неужели эта скотина заснула? Или, напротив, собирается, чтобы нанести мне последний удар? Я насмешливо прохрипел:

— Что, бедняжка, притомился?

Он не ответил. Только еще немножко склонил голову.

И тут она тихонечко оторвалась и упала ему на колени.

Я разинул рот.

На меня смотрела перерубленная шея Грубера, из нее фонтаном хлестала кровь, секач для мяса перерубил мышцы. Белокурая голова Грубера уткнулась носом в яйца. Нож начисто перерезал шею, и некоторое время голова лежала на его широком лезвии, как на подносе! К моему ужасу, отдельные капли кровавого фонтана оседали у меня на лице, точно красная, жадная мошкара.

Я резко отвернулся, чтобы не видеть этой отвратительной картины. Моя щека коснулась чего-то холодного. Скальпель! Кто-то пришел мне на помощь! Я зубами схватил скальпель за ручку и выгнулся, стараясь дотянуться до ремня, прижимающего мою грудь к столу. Ощущение было будто я позирую для афиши какого-то циркового номера. С меня сошло семь потов, прежде чем удалось подсунуть лезвие под ремень. Я начал перепиливать его. Обтянутая пластиком ручка скользила во рту, и лезвие несколько раз резануло мне кожу. Но я только стискивал зубы и продолжал свой труд. Прошла целая вечность, прежде чем ремень с отрывистым звуком лопнул. Вся грудь у меня была красна от крови, текущей из множества порезов.

Все так же сжимая скальпель в зубах, — ну в точности большевик, обезумевший от запаха крови! — я перешел на ремень, стягивающий мне лодыжки. Я был очень осторожен, к тому же приобрел кое-какой опыт, так что с ним справился довольно скоро.

Я слез со стола, встал на ноги и вслепую атаковал веревку, связывающую запястья. Я спешил, так как боялся, что в любой момент могу услышать шаги. Нейлоновый шнур быстро сдался, и я наконец вытянул перед собой руки, изрезанные, но свободные. Лицо у меня исказилось от острой боли в кончиках пальцев: стало восстанавливаться кровообращение. Я принялся растирать руки, сгибать и разгибать пальцы; сперва казалось, что они у меня сейчас взорвутся, но вскоре боль утихла.

Наконец-то я вырвал шприц, до сих пор торчавший у меня в руке, и раздавил его каблуком, как ядовитое насекомое.

Я приблизился к трупу Грубера, смирно сидящему на краю раковины, и, как зачарованный, поднял за волосы голову. Его мертвые глаза, ничуть не более выразительные, чем при жизни, смотрели на меня; рот у него был чуть приоткрыт, точно он собирался меня укусить. С отвращением я отшвырнул голову на пол, и она покатилась и остановилась у стены, словно мяч на излете.

Я расстегнул пиджак этого сукина сына, обнаружил под мышкой кобуру, вытащил оттуда «вальтер» тридцать восьмого калибра, проверил, заряжен ли он, медленно потянул на себя бронированную дверь, и она бесшумно открылась.

Ни звука. Дорога, похоже, свободна. Перепрыгивая через ступеньки, я взлетел по лестнице. Моя окровавленная рука, сжимающая нацеленный в пустоту пистолет, выглядела так, словно принадлежала герою какого-нибудь фильма ужасов. У двери гостиной я замер, прислушиваясь. Тишина. Я мягко повернул дверную ручку, ожидая, что получу сейчас пулю в голову, но комната была пуста. В воздухе еще витал аромат «Грез Востока», духов Марты. Эта комната с креслами «честерфильд», канапе, обтянутым цветастым кретоном, графином оранжада, стоящим на белой скатерти, казалась такой мирной… Не имеющей ничего общего с обезглавленным трупом в подвале. А также и с беглецом вроде меня. Выйти на прогулку покрытым кровью я, разумеется, не мог. Потому, обнаружив на вешалке около двери черное пальто, облачился в него. Погода пока еще довольно прохладная, и, одетый таким образом, я не буду привлекать внимания.

Я открыл замок и захлопнул за собой дверь. Посыпанная гравием аллея была пустынна. В ночи благоухали форситии.

Шестнадцатый день — пятница, 23 марта

Я взглянул на часы: ноль двенадцать. Все вокруг тонуло в темноте. Нигде ни огонька. Куда ни глянь, только волнистый очерк на небе густого леса, сквозь который проходит дорога, ведущая к замку. Я понятия не имел, где нахожусь. Вполне возможно, до ближайшего населенного пункта несколько километров, и я подумал, что брести пешком по дорогам не самое разумное, разве что попытаться выдать себя за лесного человека. Пожалуй, разумней будет подождать, когда вернутся Зильберман и Марта. Уходя, Зильберман бросил: «До скорой встречи», — и эти его слова все еще звучали у меня в ушах. Надо думать, произнес он это не зря.

С пистолетом в руке я устроился за колючей живой изгородью, что шла вдоль аллеи; сидел, привалясь спиной к стволу толстенной ивы и плотно закутавшись в пальто, приготовясь к долгому бодрствованию. Смутная мысль о неизвестном, который отделил голову Грубера от его мускулистого тела и сейчас, быть может, бродит где-то поблизости, несколько беспокоила меня, и я решил не спать…

Я внезапно проснулся. Лучи фар, прорезав темноту, полоснули по фасаду замка. Проклиная свою сонливость, я глянул на часы: два сорок пять! Видно, они не скучали… Я сжал рукоятку пистолета и осторожно поднялся. Хлопнули дверцы. Раздался голос Зильбермана, сочащийся приторной любезностью:

— Нет, нет, только после вас. Марта, дорогая, покажите дорогу…

В свете фар я увидел силуэт Марты, поднимающейся по ступенькам крыльца; за нею шли двое мужчин. Зильберман, опирающийся на трость и похожий на неуклюжее насекомое, и второй, высокий и худой. Гость. Мне повезло…

В этот момент шофер выключил фары, и троица оказалась в кругу света от фонаря семнадцатого века, висящего над входной дверью.

И тут от удивления у меня перехватило дыхание: я узнал Ланцманна. Зильберман сказал:

— Нам ведь нужно о многом побеседовать, не правда ли, доктор?

— Боюсь, вы правы, — вежливо подтвердил Ланцманн.

Марта ключом открыла дверь, и они вошли в гостиную.

Что может означать весь этот цирк?

Шофер вышел из машины и, повернувшись ко мне спиной, закурил сигарету, которую он прикрывал от леденящего ветра сложенными воронкой ладонями. Я прыгнул и врезал ему рукояткой пистолета по затылку. Без единого звука он рухнул наземь. Я наклонился, перевернул его, снял с него пиджак и брюки, связал ему ими руки и ноги, потом забил в рот вместо кляпа свернутые комком собственные его носки, надеясь, что он не подохнет от их вони. Подхватил его за плечи и оттащил за машину. Он был страшно тяжелый, и мне пришлось попотеть, чтобы затолкать его в багажник, но в конце концов кое-как мне это удалось. Ключи автомобиля еще торчали в приборной панели. Я вытащил их, запер багажник, сунул ключи к себе в карман и подкрался к одному из окон, укрываясь от взглядов за диким виноградом, увивающим стену.

А в гостиной Зильберман достал бутылку шампанского, хрустальные фужеры и подал один из них Ланцманну, расположившемуся в кожаном кресле. Марта сняла манто из невинно убиенных лис и стояла с сигаретой у камина, совершенно неотразимая в узком платье из пурпурного шелка, обтягивающем ее точеные бедра. Эта милая компания выглядела такой безобидной. Пламя, горящее в камине, порозовило их лица. Вдруг Марта направилась, как мне показалось, ко мне, и я мгновенно отшатнулся, но, оказывается, она просто решила приоткрыть окно. Бледное ее лицо выделялось в темноте, и она долго, как плененный зверек, вдыхала холодный воздух. Почему-то меня это растрогало. Прозвучал металлический голос Зильбермана:

— Марта, сходите, пожалуйста, взгляните, что там поделывает наш друг Грубер.

Марте придется спуститься в подвал!

Она сделала глубокий вдох, который заметил лишь я один, с видимым сожалением прикрыла створки окна, но невольно оставила тоненькую щелку, благодаря которой я мог слышать их разговоры.

Через несколько минут им станет известно, что я сбежал. Интересная будет сцена. Я напряг слух. Зильберман маленькими глоточками смаковал шампанское, Ланцманн протирал очки.

— Ну хорошо, — медовым голосом протянул Зильберман, — перейдем к нашим делам.

— Мне крайне любопытно узнать, дорогой мэтр, что побудило вас столь настойчиво жаждать встречи со мной. Ведь, насколько мне известно, мы придерживаемся несколько разных… взглядов.

— Речь идет отнюдь не о политических взглядах, доктор, а об одном из ваших пациентов, который, к нашему обоюдному несчастью, встал на дороге и вам и мне.

Ланцманн напрягся, и я увидел в его светлых глазах настороженность.

— Надеюсь, вы не станете настаивать, чтобы я выдал вам профессиональную тайну…

В этот момент вернулась Марта, лицо ее было совершенно безмятежно. Сердце у меня забухало. Зильберман обернулся к ней:

— Ну как там Грубер?

— Он, видимо, вышел, я не нашла его.

Вид у Зильбермана был крайне раздосадованный.

— Вышел? А…

— Дверь заперта на ключ.

Заперта на ключ? Интересная новость. Что же получается, неизвестный, взявший на себя инициативу (крайне похвальную!) обезглавить Грубера, вернулся и закрыл дверь, чтобы по возможности оттянуть обнаружение трупа? Зильберман, похоже, был раздражен, но присутствие Ланцманна, который с интересом наблюдал за ним, удержало его от дальнейших расспросов. Марта вернулась к камину и стояла, позолоченная отсветом пламени, — самый обольстительный демон, который когда-либо вырывался из ада.

Зильберман снова налил шампанского, но Ланцманн жестом показал, что не будет пить.

— Доктор, я прямо к сути. Вы — умный человек. Я же человек практический. Вы поймете, что у меня есть все основания задать вам кое-какие вопросы.

Ланцманн ничего не ответил, делая вид, будто любуется сложным узором черно-синего персидского ковра. Зильберман поинтересовался:

— Объясните мне, почему вы сегодня вечером выдали полиции одного из своих пациентов?

Ланцманн поднял голову и взглянул в лицо Зильберману.

— Этот человек стал опасен. Он душевнобольной. Но вас это ни в коей мере не касается. Скорей уж я должен спросить у вас, почему вы установили за мной слежку.

— Ну-ну, доктор, давайте обойдемся без громких слов… Следил я не за вами, а за вашим больным. И о нем я и хочу побеседовать с вами.

— Сожалею, но мне нечего вам сообщить.

— Доктор, доктор, ну не принуждайте меня к крайностям, о которых мы оба потом будем сожалеть.

— Это что, угроза? Думаю, мне пора откланяться. Прошу меня извинить.

Ланцманн с достоинством поднялся, в своем клетчатом костюме он смахивал на английского пастора.

Зильберман тоже поднялся и наигранно откровенным, искренним голосом человека, привычного брать быка за рога, объявил:

— Доктор, этот ваш больной нанес мне тяжкое оскорбление. Вот почему я позволил себе просить вас об информации. Вы же сами сказали, что он опасен. И у меня есть все основания полагать, что опасность грозит и мне. Он когда-нибудь упоминал вам о некоем Грегоре фон Клаузене?

О, наконец-то подошли к главному. Я затаил дыхание. У Марты был такой вид, будто все это ей безумно надоело. Ланцманн выпрямился.

— Мой больной — человек с нарушенной психикой. Он убежден, будто у него есть брат-близнец, которого преследуют толпы убийц по причине какой-то жуткой тайны. Не позволяйте ему втянуть себя в эти его фантазии.

Так значит, голова Грубера, скатившаяся тому на колени, фантазия?! Ланцманн уже направился к выходу, и я приготовился вступить в игру, чтобы, как говорится, «одним махом семерых убивахом», но тут прозвучал голос Зильбермана, прозвучал чуть громче и чуть решительней:

— Доктор, я прошу вас еще ненадолго задержаться.

— Извините, нет. Нам больше не о чем говорить.

— Мне крайне огорчительно, но я вынужден не согласиться с вами. Если вы соблаговолите обернуться…

Ланцманн со вздохом повернулся к любезнейшему Зильберману и к «беретте», которую тот нацелил в тощий живот выдающегося психоаналитика. На суровом лике Ланцманна явилась недоуменная гримаса.

— Что означает эта дурацкая комедия?

— Доктор Ланцманн, мне неизвестно, что мог рассказать вам наш общий друг, но что бы он вам ни рассказал, в любом случае он рассказал вам слишком много, чтобы вы могли надеяться продолжать свою деятельность, если не дадите нам некоторые гарантии.

— Гарантии? О чем вы?

— Я хочу получить историю болезни этого больного, а также магнитофонные записи сеансов.

— Никогда!

Зильберман пожал плечами:

— Право же, не стоит произносить столь громкие слова. Мы спокойно подождем, когда вернется мой друг Грубер, и он проводит вас к вам в кабинет, где вы поищете эти документы. Поверьте, я сумею быть благодарным за ваше сотрудничество.

— Вы и впрямь уверены, что вам все дозволено!

Ланцманн с отвращением смотрел на Зильбермана. Тот снова пожал плечами и обратился к Марте:

— Марта, налейте нам немножко шампанского.

Марта, повернувшись к ним спиной, разлила шампанское, и я со своего места заметил, что она бросила в один бокал какую-то таблетку. Наверно, чтобы успокоить Ланцманна. Но если они намерены дождаться Грубера, то ожидание может затянуться навечно. Я решил, что пришла пора вмешаться.

Подождав, когда Марта выйдет на середину комнаты и протянет бокал Ланцманну (тот взял его), я выступил на сцену за спиной у Зильбермана. Естественно, в руке у меня был пистолет.

— Будьте добры поднять руки.

Зильберман мгновенно обернулся, держа палец на спусковом крючке, и я выстрелил одновременно с ним. Моя пуля раздробила ему запястье. С криком ярости и боли он выпустил пистолет и шлепнулся на канапе. Выкатив глаза, он закричал:

— Вы с ума сошли!

— Только что это же самое вам сказал доктор. Марта, Ланцманн, сядьте на канапе.

Они медленно уселись, держа руки на виду. Марта выглядела совершенно невозмутимой. У Зильбермана текла из раны кровь, окрашивая красным рукав и цветастый кретон канапе. Он зажимал рану желтым шелковым платком, пытаясь придать побледневшему от боли лицу спокойное выражение. Я приблизился к ним, сохраняя безопасную дистанцию, схватил бутылку шампанского и долго пил из горлышка. Шампанское было холодное и приятно пенилось. Оно меня несколько приободрило. Итак, все главные действующие лица драмы сошлись вместе. Можно начинать последний акт. Я сел на подлокотник одного из кресел, держа под прицелом милую троицу. Они смотрели на меня, недвижные, как статуэтки саксонского фарфора. Первым делом я обратился к Ланцманну:

— Ну так что, доктор, вы по-прежнему считаете меня параноиком?

Он пожал плечами. Следующим был Зильберман.

— А вы, мэтр, все так же убеждены, что я — Грегор фон Клаузен?

— Кем бы вы ни были, вы — гнусное отродье.

— Ну что ж, имея в виду моего папашу, этот ваш эпитет мне кажется вполне оправданным. Вы сказали доктору, что ищете?

— Это его не касается.

— Напротив. Его беспристрастный анализ мог бы оказать нам неоценимую помощь. С вашего позволения, я быстренько введу его в курс дела. Доктор, эта молодая женщина — моя жена Марта.

Ланцманн надел очки, словно ему предстояло осмотреть экспонат, представленный в музее. Марта не шелохнулась; она с отсутствующим видом сидела положив голову на спинку. Я продолжал:

— И однако же она никакая мне не жена. Она — наймитка Зильбермана, в ее обязанности входило шпионить за мной, чтобы выяснить, где я мог спрятать документ, который упорно разыскивают эти дамы и господа и в котором содержатся сведения о незаконной и нелегальной организации «Железная Роза». Мой отец, покойный Лукас фон Клаузен, возглавлял эту организацию. А мой брат, Грегор фон Клаузен, которого я считал погибшим в раннем детстве, раскрыл ее существование, убил моего отца и похитил этот документ. Похоже, что сейчас Грегор действительно мертв. Но эти кретины уперлись, что я — это он и что я их шантажирую.

Разъяренный Зильберман прервал меня, пародируя Лафонтена:

— А коль это не вы, то кто?

— Это могут быть и Грубер, и Марта, и вообще любой из ваших людей, контактировавших с Грегором.

— Марта до знакомства с вами не сталкивалась с ним.

— А Грубер?

Зильберман с явной неуверенностью тихо пробормотал: «Грубер…» — и повернулся к Марте-Магдалене, словно ища у нее поддержки. Кровь у него остановилась, но ему было чудовищно больно: кость-то раздроблена… А я снова обратился к Ланцманну:

— Доктор, вы давно знаете меня. Я был откровенен с вами. Часто рассказывал о своем брате. Подтвердите этим неудачливым шпионам, что я не Грегор фон Клаузен, а Жорж Лион.

Ланцманн пристально смотрел на меня. Потом он хрустнул пальцами и повернулся к Зильберману:

— Так вот, мэтр, уж коли мы оказались в таком положении, я могу заверить вас, что этот человек…

Ланцманн сделал паузу, отпил глоток шампанского.

— М-м-м… «Кристалл-рёдерер» шестьдесят третьего года… превосходно… да, так вот, я говорил: этот человек и есть Грегор фон Клаузен.

Я не верил собственным ушам!

— Мерзавец! — взвыл Зильберман, адресуя это определение мне и вскочив в порыве негодования.

— А ну сядьте! — приказал я ему.

Прозвучал выстрел, и Зильберман рухнул на пол.

Я ошеломленно смотрел на свой пистолет. Прозвучал второй выстрел, и мне показалось, будто у меня оторвали руку вместе с оружием. Я как куль повалился на пол.

Ланцманн ухмылялся. Из кармана его пиджака высовывался ствол пистолета. Этот самодовольный мудак Зильберман даже не обыскал его! И Ланцманн продырявил мне вторую, и последнюю, руку.

Теперь уже моя кровь текла на персидский ковер. Пуля прошла через предплечье, кость, слава Богу, не задела, но я месяца два, если не больше, не рискну никому заехать в челюсть!

Кое-как я поднялся под насмешливым взглядом Ланцманна. В комнате пахло порохом. «Вальтер» улетел под канапе, вне пределов досягаемости. Марта по-прежнему сидела в кресле. Я с тоской подумал, смогу ли что-нибудь сделать, если Ланцманн захочет расправиться с ней. Зильберман, хрипя, валялся на полу лицом вниз, в спине у него была огромная дыра, глаза остекленели. И хотя этот человек пустил под откос мою жизнь, я, глядя на его агонию, испытывал сострадание. Я указал на него Ланцманну, который смотрел на меня взглядом энтомолога.

— Он умирает.

Ланцманн пожал плечами:

— Вам это мешает?

— Нельзя оставлять человека так подыхать, это подло.

— Да, вы правы, — согласился он с мерзкой улыбкой, спокойно приставил пистолет к голове Зильбермана и выстрелил.

Черепная коробка раскололась, и кляксы мозга обляпали весь пол. Леденящая душу уверенность, что Ланцманн сошел с ума, парализовала меня. Он повернулся к Марте, и я не выдержал и крикнул:

— Марта, берегись!

Ланцманн расхохотался:

— Не бойтесь, я просто хотел попросить моего друга Марту налить мне попить. Разговор вызвал у меня жажду.

Марта встала и налила шампанского. Когда она подала ему бокал, он ласково взял ее за руку и поцеловал в ладонь. Обжигающая волна ударила мне изнутри в виски. Марта не отняла у него руку, она улыбалась! И как при свете вспышки, я увидел кабинет Ланцманна, услышал голос Марты в дверях. Так эти двое были заодно, Марта предала и меня, и Зильбермана! Охваченный бешенством, я попытался подняться.

— Марта и вы… — прохрипел я.

— Марта и я заключили соглашение. Видите ли, она очень скоро поняла, что вы действительно не знаете, где список. И так же быстро сообразила, куда тянутся нити в этом деле. Но она сочла, что гораздо полезнее будет заставить Зильбермана и его шайку поверить, что это вы шантажируете их.

— Потому что…

— Браво, дорогой Жорж. Да, действительно, это я сумел убедить нашего незабвенного друга Зильбермана раскошелиться, как пишут в романах. И все благодаря этому глупцу Грегору, который сам пришел и сунулся ко мне в лапы.

Ну вот, наконец он и раскололся! Славный доктор Ланцманн, угрожающий мне пистолетом, раскололся! Он был похож на хитрого и самодовольного Котанмордана из детских книжек. Я спросил:

— А как вы вошли в контакт с Грегором?

Ланцманн насмешливо глянул на меня:

— Это он вошел со мной в контакт. Ему назвали меня как связника бригад Эрреры.

— Бригад Эрреры?

Наверно, вид у меня был дурацкий, потому что Марта чуть заметно усмехнулась, и я почувствовал, что краснею. Да, даже и сейчас, когда я был на волосок от смерти, мнение этой девки, что предала меня, оставалось для меня страшно важным. Ланцманн завел учительным тоном:

— Бригады Эрреры поставили себе целью преследовать военных преступников и очищать от них нашу бедную землю без каких бы то ни было судебных формальностей. Их основатель Луис Эррера, мадридский еврей, бежавший после тридцать шестого года во Францию и впоследствии выданный французами гестаповцам, третьего июня тысяча девятьсот сорок четвертого года в Аушвице вместе с группой единомышленников дал клятву мстить. Спустя два дня за какую-то ничтожную провинность эсэсовцы затравили его собаками.

Мой отец, Юлиус Ланцманн, скорняк по профессии, был в числе тех, кто принес клятву. Все свое детство я только и слышал что о розысках, о преступниках, укрывающихся в Южной Америке, о преследовании, о казнях, и, чуть повзрослев, сам стал членом бригад. Марта, пожалуйста, шампанского.

Марта налила ему бокал. Захваченный рассказом Ланцманна, я почти забыл о своей кровоточащей руке. Он выпил и продолжил звучным голосом, словно читал лекцию студентам:

— Я расскажу вам поучительную историю Грегора фон Клаузена, поскольку вам хочется знать ее. Возражений нет?

Я замотал головой — дескать, нет. Сволочь, он издевался надо мной. Но я хотел все знать.

— Итак, прибыв в Швейцарию, Грегор установил со мной контакт. Он не погиб в той авиакатастрофе. Она была подстроена, чтобы сбить со следа его преследователей. Он рассказал мне свою историю и про то, как, разоблаченный фон Клаузеном, вынужден был убить его. Ужасно, не правда ли? Правда, старик, похоже, не оставил ему выбора. Либо он, либо Грегор… А бедняжка Грегор никак не мог прийти в себя. Он повторял мне со слезами в голосе: «Я — отцеубийца!» Да, Грегор был крайне чувствительный молодой человек.

Я прервал Ланцманна:

— Грегор вырос в Германии. Надо полагать, он говорил по-немецки…

— Совершенно верно. Но, как вы знаете, этот язык не тайна для меня. Отец с детства научил меня ему. Тем не менее, чтобы не выделяться, Грегор чаще всего пользовался французским, на котором говорил вполне бегло, как, впрочем, и на русском, и на английском, поскольку принадлежал к специальному подразделению в управлении военных архивов. Но дело не в этом. После множества перипетий Грегору удалось напасть на след своего дорогого, давным-давно пропавшего Жоржа.

— Как!

Грегор нашел меня? Но почему он со мной не встретился?

— Не знаю как. Просто Грегор много рассказывал мне о Жорже и сообщил, что никому неизвестно, что у него есть брат-близнец. Даже старик фон Клаузен не знал об этом. О печальной судьбе Грегора этому престарелому садисту сообщила его давняя подруга Грета Маркус, но того ничуть не интересовало, как растет его сын-полуеврей.

При одном упоминании об этом жестоком старике, моем отце, я почувствовал, как меня заполнила ненависть. И еще мне стало стыдно. Стыдно, оттого что я его сын. Не приведи Господь, если я хоть в чем-то окажусь похожим на него. Ланцманн усмехнулся:

— Вы разгневаны. Может, вы предпочитаете прервать на этом воспоминания о тех горестных событиях?

— Продолжайте!

Голос у меня был резкий, жесткий. Похоже, Ланцманн был рад продолжить рассказ. Он пустился в долгое повествование, и, по мере того как он говорил, все фрагменты головоломки становились на свои места.

Добравшись до Швейцарии, Грегор фон Клаузен пришел к Ланцманну и рассказал все, что удалось ему обнаружить насчет «Железной Розы». Учуяв прибыльное дело, Ланцманн попросил представить доказательства существования списка. Грегор дал их. И тогда Ланцманн пообещал, что подключит к расследованию людей из бригад Эрреры, а самому Грегору посоветовал отсидеться в спокойном месте. Ну а шантажировать Зильбермана, который по предъявлении ему фрагмента фотокопии списка стал исключительно покладист, оказалось проще простого.

Однако Грегор начал становиться обременительным. И какова же была радость Ланцманна, когда он узнал в клинике, куда привезли меня, что я зовусь Жорж Лион, что я пострадал в автомобильной катастрофе двадцать пятого мая и что из моей сгоревшей машины извлекли неопознанный труп. Грегор ведь сообщил Ланцманну, что напал на мой след и в тот день собирался встретиться со мной. И вот двойная удача — Грегор исчез, а я ничего не помню!

Зильберман же считал, что я и есть Грегор, скрывающийся под другой фамилией, и потому подослал ко мне Марту, чтобы выведать, где находится список. Естественно, Марта ничего не узнала, но зато добралась до Ланцманна, который очень щедро заплатил ей за молчание.

Правда, существовало одно «но»: Грегор предупредил свой банк и нотариуса, что, если он перестанет ежегодно присылать свою фотографию, на которой он читает газету за текущий год, им следует изъять из его сейфа запечатанный конверт и опубликовать содержимое; ни при каких иных обстоятельствах сейф не может быть открыт, разве что Грегор самолично пожелает это сделать. К несчастью, Грегор рассказал об этих своих распоряжениях Ланцманну, и тот после гибели моего брата тайно фотографировал меня у себя в приемной; хоть раз-то в году может случиться такое, что я просматриваю газеты.

Короче, план Ланцманна отлично удался.

И потому тихой швейцарской ночью я, истекая кровью, стоял на коленях на ковре в окружении покойника, моей жены и моего психоаналитика.

Ланцманн умолк и выпил бокал шампанского. Казалось, он наслаждался впечатлением, которое произвел его ядовитый рассказ, и внимательно наблюдал за мной. Я ощущал непонятное возбуждение, точно после напряженного поединка. Ох, что-то тут не сходятся концы с концами. Где-то Ланцманн врет, но мне не удавалось понять где. Если бы я мог отдохнуть и заняться раной… Я потерял много крови и чувствовал, что здорово ослаб. Ну почему, почему Ланцманн хотел убить меня у себя в кабинете? Ведь живой я ему куда полезней, чем мертвый. Может, он испугался? Испугался, что я… что я…

— Жорж, смотрите на меня…

Я машинально повернулся к нему, и его чудовищно расширившиеся глаза властно впились в меня.

— Нет! — крикнул я, закрыв лицо действующей рукою.

— Это приказ, Жорж!

Я чувствовал, что неодолимая сила притягивает меня к нему. Марта! Где Марта? Марта с озабоченным видом смотрела на меня. С трудом, преодолевая сопротивление в себе, я дернулся к ней:

— Марта!

Голос Ланцманна ввинчивался мне в голову, как сверло коловорота:

— Не двигайтесь! Жорж, вы решительно невыносимы, и я думаю, что мне придется расстаться с вами. Я скопил достаточно денег, чтобы уйти на отдых, вполне заслуженный отдых после тридцати лет, проведенных за выслушиванием иеремиад невротиков наподобие вас.

Пистолетом он указал на неподвижное тело Зильбермана.

— Полиция и друзья Зильбермана решат, что вы застрелили друг друга. Надеюсь, вам будут устроены роскошные похороны. Но я, к сожалению, не смогу на них присутствовать, мы с Мартой отправляемся на Галапагосские острова, собираемся там немножко отдохнуть.

Он поднял пистолет, тщательно прицелился в меня, и я уже совершенно безнадежно бросил наудачу:

— Почему вы помешали Груберу уничтожить меня?

— Что такое?

Судя по выражению его лица, он был в полной растерянности. А я, почуяв это, продолжал:

— Почему вы убили его?

— Грубера? Но я не…

Ланцманн резко повернулся к Марте:

— Что он плетет? Налейте мне попить, я умираю от жажды.

Он стал бледен, весь покрылся испариной. Крупные капли пота ползли вдоль седых висков. И хотя я чувствовал, что скатываюсь в какой-то густой туман, тем не менее удивился, почему известие о смерти Грубера произвело на него такое впечатление. Ланцманн залпом осушил бокал и протянул его Марте, которая снова наполнила его. Теперь он опять повернулся ко мне. Мне удалось продвинуться на несколько сантиметров к «беретте», которую, падая, выпустил Зильберман.

— Объяснитесь, Жорж. Что это за выдумки?

— Грубера обезглавили. Очень чисто, вам бы это понравилось, доктор… Ну а если это сделал призрак, плод моего воображения, то он чертовски ловок и умел.

Я никогда раньше не замечал под глазами Ланцманна таких синих мешков. Он неподвижно стоял, впившись в меня взглядом и сжимая пистолет.

— Вы плетете всякую чушь, чтобы выиграть время…

Я передернул плечами:

— Но кто-то же убил его. Сходите в подвал, убедитесь сами.

Ланцманн бросил с судорожной гримасой:

— Ваша хитрость столь же посредственна, сколь и ваша психика, милейший мой Жорж.

Капли пота теперь уже ползли по его поплиновой рубашке в тонкую полоску. И тут меня осенило: ему плохо. Физически плохо. Одновременно я понял почему. И в этот момент единственная, кто мог убить Грубера и вне всяких сомнений подсунуть Ланцманну наркотик, промолвила своим мягким голосом:

— Доктор, отдайте мне пистолет, если хотите, чтобы я вам дала противоядие.

— Противоядие?

Ошеломленный, Ланцманн резко повернулся к Марте. А она спокойно протянула к нему руку:

— Вы приняли концентрированную дозу производного фенициклидина, от которой через пятнадцать минут, то есть, — Марта посмотрела на часы, — ровно в половину, вы умрете. У меня, как я вам уже сообщила, имеется противоядие. Но прежде я хотела бы получить от вас пистолет, который вы и без того едва держите в руке.

Никогда до сих пор мне не доводилось слышать, чтобы Марта говорила таким холодным, бесстрастным тоном; я узнал и тон, и стиль: так изъясняются профессионалы, сроднившиеся с насилием, совершенно лишенные души.

Ланцманн уцепился за револьвер, как ребенок за игрушку. Я незаметно продвигался к «беретте» Зильбермана. Ланцманн пытался хорохориться, но голос у него был померкший:

— Вы… насмотрелись комиксов… Марта. И не подумали… о собственных… интересах.

Ноги у него подгибались, и ему пришлось, чтобы не упасть, ухватиться за кресло. Марта воспользовалась этим и вырвала у него пистолет, одновременно и я схватил «беретту» Зильбермана. Мы, держа в руках оружие, напряженно смотрели друг на друга. Марта недобро улыбнулась, блеснув перламутровыми зубами:

— Левой рукой, Жорж? А тебе не кажется, что ты переоцениваешь себя?

— На таком расстоянии, любимая, я ни за что в тебя не промахнусь.

Лицо Ланцманна посерело. Он схватился за горло:

— Пить… Господи, пить. Дайте же мне ваше противоядие…

— Где копия списка, которую вы получили?

Ланцманн захлопал глазами, точно сова, удивленная наступлением дня.

— Так вы… ничего… не поняли!

Мы с Мартой уставились на него. Он рассмеялся болезненным смехом:

— Прелестная парочка! Готовы… прикончить друг друга из-за… клочка бумаги, которого я… в глаза не видел!

— Что вы сказали?

— Никогда! Никогда не видел! Безумно… смешно!

Запинаясь, я пробормотал:

— А… фотокопия, посланная Зильберману?

— Фрагмент, который дал мне… Грегор, чтобы доказать… что он говорит… правду. Ах, бедняжки, до чего вы… глупы!

— Но где же тогда список?

Марта встряхнула Ланцманна. Он зашелся кашлем, содрогаясь в конвульсиях. Глаза вылезали у него из орбит. Марта отпустила его. И тут прозвучал его прерывистый, страдальческий голос:

— Горло огнем горит… Марта, вы… закоренелая потаскуха, но все равно… я вам расскажу кое-что… это меня позабавит… Не люблю… ординарных людей… они слишком скучны…

Его тело корчилось от невыносимой боли, он прижимал руки к сердцу.

— Какая боль… Я не знаю… где список. Есть лишь один человек… который знает… но он никогда… не сможет вам сказать.

— Почему?

Этот вопрос вырвался у нас с Мартой одновременно.

— Потому что он… неизлечимо… сумасшедший.

— Кто он?

Я встряхнул его. Лицо у него стало свинцово-синим, рот приоткрылся, обнажив зубы, и он выдохнул:

— Сейф двести восемьдесят восемь… пятьдесят два… триста пятьдесят семь… Федеральный банк… Вы будете… потрясены…

— Ланцманн!

Тело его судорожно выгнулось, в уголках рта появилась пена. Я обернулся к Марте с криком:

— Марта, быстрей противоядие!

Но он уже упал мне на руки, и его застывшие светлые глаза с немым укором уставились на меня. За последние двенадцать часов это уже второй мертвец, который смотрит мне в глаза. Ланцманн! Я не мог поверить, что никогда больше он уже не раздвинет губы в недоброй улыбке и не произнесет какую-нибудь саркастическую фразу. Он выглядел старым и усталым. Мертвый, он как-то съежился. Марта подошла к нему, приподняла веки:

— Сердце отказало.

На какой-то миг наши руки соприкоснулись на мертвой щеке Ланцманна. И мне показалось, будто рука Марты дрогнула. Я взглянул на нее:

— Противоядия не существует, да?

Марта спокойно закурила сигарету.

— Да. Но если бы оно и существовало, не знаю, дала ли бы я его Ланцманну. Этот подлец поставил под удар всю организацию, из-за него мы потеряли годы.

— Мы?

— Бригады Эрреры, — ответила она, выпустив мне в лицо струю дыма.

От удивления у меня отпала челюсть. Марта — наймитка Зильбермана, Марта — наймитка Ланцманна, Марта — в бригадах; метаморфозы совершались слишком стремительно для моего разумения. Я уже ничего не понимал. У меня было ощущение, будто я проваливаюсь в бездонный колодец, где каждый ответ вызывает новый вопрос. А Марта как ни в чем не бывало продолжала:

— Мы знали, что существует бесценный документ, который позволил бы нам добраться до самых высокопоставленных членов «Железной Розы». Я проникла в организацию Зильбермана именно с этой целью: добыть список. Воспользовалась Грубером. Убедила его, что всецело сочувствую их идеалам. А он, дурак, совершенно потерял голову. Сходил по мне с ума и очень скоро предложил присоединиться к ним. И тут Зильберману пришла идея использовать меня для контроля за тобой. Поначалу я тоже верила, что ты их шантажируешь, и надеялась выкрасть список и передать его бригадам. Потом поняла, что ты тут ни при чем. И что в нашей организации имеется предатель. Я долго думала.

Я слушал, не упуская ни слова.

— Я была уверена: Грегор фон Клаузен добрался до Швейцарии, был поставлен в такие условия, что ему пришлось убить своего отца, завладел этим списком и исчез. Мне было очевидно, что ты об этом ничего не знаешь. Следовательно, ты не Грегор!

Наконец-то я вижу человека, который признал это!

— Кто-то перехватил Грегора, вероятней всего, ликвидировал его и забрал этот проклятый список. Кто-то, кто достаточно хорошо знает тебя, чтобы принудить тебя без твоего ведома играть роль Грегора. Кто-то, кто является членом бригад и кому мог довериться Грегор. Так я вышла на Ланцманна. «Темная дорожка психиатра». Как тебе нравится такое название детективного романа?

Марта безрадостно улыбнулась. И я вдруг увидел ее такой, какая она есть: молодая женщина с осунувшимся лицом, хрупкая и несчастная. И у меня внезапно возникло нелепое желание обнять ее, привлечь к себе. Но я справился с ним. Она выпустила дым и продолжала, словно мы вели обычный, ничего не значащий разговор:

— Я притворилась, будто вступила с ним в союз. Мне нужно было выиграть время. Подготовить план атаки. Мне и в голову не приходило, что произойдет вся эта каша…

Она кивком указала на трупы Зильбермана и Ланцманна. Два мертвеца в роскошной гостиной перед камином, где тлеют красные угли. Но хуже всего, что после всех событий последних дней мне вовсе не казалось, будто они тут не к месту. Как если бы для смерти место всюду, особенно рядом со мной. Я поднял голову:

— Ты убила Грубера?

Марта выдержала мой взгляд.

— Прежде чем стать активным членом бригад, я прошла специальную подготовку. По-настоящему специальную. Я — наемная убийца, Жорж. Так я зарабатываю на жизнь. Приводя в исполнение приговоры. Не слишком романтично, да? Ну а что до Грубера, я сказала Зильберману, что забыла сумочку. Он ждал меня в лимузине. А я взяла в кухне нож и спустилась в подвал. Действовать надо было быстро и бесшумно. Я приоткрыла дверь, Грубер меня не услышал. Он стоял спиной и насвистывал. Я подняла нож и изо всех сил ударила его между вторым и третьим позвонками. Он без единого звука осел. А я вернулась в лимузин, и мы поехали на прием. Я тебя шокирую?

— Думаю, отныне меня уже ничто никогда не способно шокировать.

Она придвинулась, прикоснулась ко мне. Я ощутил опьяняющий аромат ее кожи. Наемная убийца. Исполнительница приговоров, заочно вынесенных скрывающимся военным преступникам. Моя мирная историк искусств, оказывается, опасней гремучей змеи. А она закатала мне рукав рубашки.

— Сейчас я сделаю тебе перевязку. Стой смирно.

— Марта…

Я притянул ее к себе действующей рукой. Она мягко высвободилась.

— Жорж, ты… сын Лукаса фон Клаузена… Мясника…

Я запротестовал:

— Но ты же знаешь, что я ни сном ни духом обо всей этой истории!

— Вся моя семья была уничтожена во время войны. Ты можешь это понять, Жорж? Вся, вплоть до младенцев. Мой отец — единственный, кто уцелел из семьи в пятьдесят два человека. Ему было десять лет, и он ждал в медчасти своей очереди, чтобы послужить фон Клаузену и его банде подопытной свинкой, но эти мерзавцы в тот день сбежали как крысы с корабля.

Я родилась, когда моему отцу было двадцать пять, но он выглядел на все пятьдесят и умер, не дожив до своего тридцатилетия. В лагере его подвергали воздействию радиоактивных лучей. Знаешь, иногда у меня возникает ощущение, что мы по-настоящему свихнулись на мести, но сколько людей вроде Лукаса фон Клаузена не предстали после войны перед трибуналами! А ты, ты — его сын!

Сначала я думала, что ты такой же, как они, один из этих гнусных фашистиков, что еще отвратительней своих отцов, потому что ты их предал ради выгоды. Но потом, со временем, я вдруг почувствовала, что…

— Что? Говори!

Действующей рукой я встряхнул ее. Но она замкнулась, как устрица.

— Ты мне делаешь больно!

Я отпустил ее. И резко отвернулся. Ее низкий голос пронзил меня до самых недр души:

— Что я полюбила тебя. Я люблю тебя, Жорж. Кем бы ты ни был.

Слезы закипели у меня в глазах. Я сглотнул и постарался сдержать их.

— Марта, я же был всего пешкой в этой игре.

— Жорж, прошу тебя, хотя бы сегодня не будем больше говорить об этом. Нам надо отсюда уходить.

В мгновение ока она превратилась в идеальную шпионку из фоторомана, промыла мне рану спиртом, наложила временную повязку из салфетки, и мы ушли. Путь наш лежал в Женеву, в Федеральный банк…

Марта мчалась очертя голову в сером полусвете нарождающегося утра. Позади мы оставили три трупа и шофера Зильбермана, который, надо думать, сейчас в одних подштанниках улепетывал во весь дух по шоссе, смываясь из этого осиного гнезда, прежде чем туда сунет нос полиция. Дело в том, что перед отъездом я открыл багажник лимузина и с помощью Марты вытащил из него связанного шофера; мне отвратительна мысль выдать человека, каков бы он ни был, полиции. Короче, мы извлекли его и перерезали узы, связывающие ему ноги, не обращая внимания на свирепое бурчание, раздававшееся из-под кляпа.

Откинувшись на мягкую спинку сиденья, я прикрыл глаза. Старая рана ныла, а новая отчаянно болела. Я чувствовал себя слабым, чудовищно слабым и, видимо, впал в обморочное состояние; голос Марты внезапно вырвал меня из мучительного сна, в котором старик фон Клаузен, вооружившись острым секачом, пытался зарубить меня. Охваченный бешеной яростью, я вырвал у него секач и уже собирался снести ему голову, но тут голос Марты сумел прорваться в мой затуманенный мозг:

— Мы приехали.

Я вздрогнул. Приехали? Куда?

— Мы возле банка. Туда я пойду одна. Ты подождешь меня в машине. У тебя слишком подозрительный вид, чтобы появляться в банке.

Я было запротестовал, но, взглянув в зеркало заднего вида, понял, что Марта права. Лицо заросло щетиной, глаза ввалились, под ними синие круги, а на воротничке рубашки пятна засохшей крови. Этак служба безопасности банка поднимет тревогу. Я вжался в сиденье, подняв воротник пальто и сжимая в кармане теплую рукоятку «беретты». Прежде чем вылезти из машины, Марта провела мне по затылку кончиками пальцев. Я наблюдал, как она поднимается по ступенькам банка; в меховом манто Марта выглядела свежей и цветущей, как будто не провела бессонную ночь около трупов. Портье восхищенно обернулся ей вслед. Марта всегда производит такое впечатление на мужчин. Помню, как давным-давно, в самом начале, она по-особенному посмотрела на меня, и я почувствовал себя точно мышь в лапах у пантеры.

Солнце скрылось. Заморосил дождик. Прохожих стало больше, они шли с деловым видом; в основном это были мужчины в костюмах-тройках и с кейс-атташе. Я хотел есть, пить и вообще чувствовал себя скверно. Если мне удастся смыться на юг, месяца три я ничего не буду делать, только спать, купаться да наслаждаться провансальской кухней. Казалось, приятный запах чеснока, ямайского перца и цветов кабачка в тесте заполнил всю кабину. Я помассировал живот. Господи, чего там Марта застряла? Я глянул на часы. Она ушла девятнадцать минут назад. Уж не подстроил ли нам Ланцманн ловушку? А вдруг как Марта сейчас выйдет под конвоем усмехающегося Маленуа? Я уже стал нервничать. Мне казалось, что прохожие вглядываются в меня, и я глубже вжался в сиденье. Все так же с монотонным, каким-то резиновым шумом падал дождь. Я представил себе пронзительную лазурь неба над зонтичными соснами, золотистые отблески моря на красноватых берегах бухточек. Черт, уже двадцать две минуты! Явно там что-то произошло.

Дверца открылась, и я, готовый к худшему, вздрогнул.

— Спокойно! — бросила Марта, садясь за руль.

Она положила мне на колени толстый коричневый конверт, заклеенный скотчем.

— Почему ты там так долго торчала?

— Знаешь, ты похож на беглого каторжника. Осторожней, в банке полно легавых в штатском.

— Что!

— Поцелуй меня.

— Марта, может, сейчас не время…

— Поцелуй, из банка выходят два легавых.

Я наклонился к ней, и мои горячие из-за температуры губы приникли к ее губам, теплым, мягким. У меня было ощущение, будто меня ударило током, и неодолимая электризующая волна желания рванулась в низ живота. Но Марта уже тронулась с места, медленно отъезжая от тротуара.

— Я немножко подождала, чтобы убедиться, что легавые здесь не из-за Ланцманна, и только после этого спустилась в отделение сейфов. Я боялась, что этот мерзавец мог подстроить нам западню.

— Я тоже об этом подумал.

— Но на самом деле они тут из-за тебя, милый.

Я молча понаслаждался словом «милый» и только после этого удивился:

— Из-за меня? Они что, разнюхали что-нибудь?

— Думаю, они надеются сцапать тебя, если ты придешь взять или положить деньги. Это все, что они могут сделать. Директор банка скорей позволит разрезать себя на куски, чем выдаст тайну вкладов.

— В любом случае они не знают, кто я на самом деле.

Марта профессионально срезала трудный поворот и только после этого бросила:

— Не они одни, я тоже.

— Что ты хочешь сказать?

— Просто хочу узнать: кто ты в действительности?

— Марта, не надо так! Я — это я, Жорж Лион.

— Откуда у тебя фамилия Лион?

— Я уже тебе говорил, от одного янки, которого заклеила мать и которому очень хотелось усыновить меня. Он с ума сходил от нее.

— А тебе не кажется, что это не свойственно людям, с которыми обычно имела дело твоя мать?

— Но это все, что я знаю. Может, он был святой, который старался обеспечить себе место в раю.

Лион… Я попытался представить его себе, но мне тогда было года три, и у меня сохранилось только смутное воспоминание о высоком бородаче в военной форме, от которого приятно пахло жевательной резинкой. Этакий добрый великан, с улыбкой склонившийся надо мной. Но что мне до этого Лиона, о котором я не знал ничего, даже имени? Я горел желанием вскрыть конверт. Марта, похоже, догадалась и с улыбкой покачала головой:

— Подождем, пока будем в безопасности.

— Поверни налево.

— Зачем?

— Едем к твоей матери, там безопасно.

Она чуть покраснела, когда я упомянул ее мать, и свернула.

Минут двадцать мы молча ехали под проливным дождем. Дворники отплясывали свой механический балет, а конверт, лежащий у меня на коленях, казался мне живым и тяжелым, как небольшой зверек.

И вот показался дом «матери» Марты. Марта мягко притормозила и поставила машину под прикрытие деревьев. Мы вылезли под дождь и побежали к дому. Я глянул на стену: рабочая у меня была всего одна рука.

— Я не смогу забраться.

— Стой здесь, я тебе открою.

Я спрятался под выступом крыши, пряча конверт на груди под пальто.

Через несколько минут задняя дверь за спиной у меня открылась. Появилась Марта в мокром платье, облепившем ее, о Боже, такое желанное тело… Чтобы забраться на второй этаж, ей пришлось подобрать платье, открыв обтянутые шелком бедра. Я стоял под дождем, как дурак, и смотрел на нее, не чувствуя, что вода затекает мне за шиворот. Марта с насмешливой улыбкой поинтересовалась:

— Что-нибудь не так, сударь?

Я откашлялся, чтобы прочистить горло, и пробормотал:

— Извини, я задумался…

В доме было холодно и мрачно. Барабанил дождь. Мокрые следы Марты отпечатались на слое пыли. Поднимаясь на второй этаж, я поинтересовался, какие узы связывали ее с Жанной Мозер. Она сказала, что та в юности, во время войны, была связной в английской разведке и с радостью согласилась сыграть роль ее матери. Уволенная со службы после окончания военных действий, она сорок лет томилась от скуки.

В комнате все было так, как я оставил. Первым делом я глотнул молока, а потом набросился на шоколад и бисквиты, Марта от них отказалась. Она села на кровать и протянула руку:

— Дай мне конверт.

Я было заколебался, но отдал его. Она сорвала клейкую ленту и извлекла пачку машинописных страниц. Я сел рядом с Мартой, стараясь не прикасаться к ней. Я не хотел своим телом чувствовать ее тело.

У этой рукописи было название, напечатанное большими буквами, а ниже подзаголовок:

ИСТОРИЯ БОЛЕЗНИ Г. ф. К.

Отчет об основных беседах

В общем, это смахивало на повесть, и каждый новый визит представлял собой как бы отдельную главу. А страниц в этой повести было до черта… Я закурил сигарету, которая показалась мне горькой, откинулся на кровати на спину и стал слушать, как Марта читает.

Записки доктора Ланцманна

20 декабря 1984. У меня новый пациент. Грегор фон Клаузен наконец-то решился прийти ко мне не только как к члену бригад Эрреры, но и как к врачу. Я знаю Грегора уже с месяц, и его расстройство весьма обострилось. Я намекнул ему, что без психиатрического лечения очень скоро наступит катастрофа и он просто-напросто не сможет выполнить свою миссию. Этот аргумент оказался решающим. Он одержим навязчивой идеей уничтожить тайную организацию «Железная Роза». Физически Г. ф. К. совершенно здоров. Источник его расстройства явно психического происхождения. На первоначальное потрясение, вызванное тем, что мать истязала его, а потом еще и бросила, наложился шок, оттого что он убил своего отца; совмещение этих двух душевных травм привело к тому, что у него в некотором смысле произошло «раздвоение». Несомненно, Г. К., всеми силами неосознанно отвергая оба эти события, создал защитную структуру: включил в игру двойника, «близнеца».

Марта прервала чтение и взяла сигарету. А я свою раздавил в пепельнице, она была невыносимо горькая. Итак, Ланцманн был убежден, что Грегор лжет, что он меня придумал. Я был весь напряжен, как скрипичная струна. Марта бросила на меня взгляд:

— Как ты?

— Продолжай.

Она вздохнула и снова принялась читать. Дождь полил еще сильней, по стеклам струились потоки воды. Сквозь окна ничего не было видно. Остались только эта темная комната и голос Марты, вызывающий к жизни призраков.

3 января 1985. Если в первые свои визиты Грегор изъяснялся на немецком, то сейчас мы говорим только по-французски; этим языком Грегор владеет в совершенстве, равно как и русским, и английским, поскольку прошел специальное обучение в своем элитном подразделении. Отказ от родного языка кажется мне знаменательным симптомом.

Выдержки из записи сеанса:

Я: О чем вы думаете, Грегор?

Г. К.: Я напал на его след.

Я: На чей след?

Г. К.: Моего брата. Он живет тут неподалеку. Мне надо найти его. Надо с ним объясниться. Чтобы он понял. Чтобы знал, что я не держу на него зла.

Я: А за что вы можете держать на него зло?

Г. К.: За то, что моя мать хотела меня убить. А его любила. Всегда любила. Она говорила, что я похож на моего отца. Потому-то она и сделала это.

Я: Что сделала?

Г. К. (в крайнем возбуждении задирает свитер, чтобы показать живот): Вот это! (Тычет пальцем в многочисленные шрамы, следы порезов.) Она сказала, раз я сын Мясника, я должен научиться…

Я: Чему научиться?

Г. К.: Научиться резать мясо! А его она любила!

Я: Вы говорите о своем брате?

Г. К.: Да, о Жорже.

Я: О Георге фон Клаузене?

Г. К.: Нет, Жорже Лионе. Один из скотов-американцев, с которыми мать спала за плитку шоколада, полюбил Жоржа и позволил дать ему свою фамилию, а меня они выбросили в помойный бак. Как будто я вообще не существовал. Даже в приюте никто не верил, что у меня есть брат. Даже мой мерзавец папаша не поверил.

Я: А почему они не хотели вам верить?

Г. К.: Когда меня нашли, у меня на шее была привязана только лента с фамилией отца. Моя мать даже не зарегистрировала наше рождение. Думаю, она просто боялась бумаг, всего, что было с ними связано. И ни в какую не хотела заниматься ими. Да вообще в то время все плевали на это, тогда был хаос. Полицейские даже не смогли ее найти! Хотя я сказал им, что ее зовут Ульрика Штрох, я знал ее фамилию, потому что она упорно повторяла ее всем своим клиентам, которые приходили к нам, хотя Жорж всегда затыкал уши: ему было стыдно, он не хотел, чтобы они знали ее фамилию.

Я: А вам не было стыдно?

Г. К.: Мне было наплевать. Мне было наплевать, чем она занимается. Я ненавидел ее. Хотел, чтобы она подохла!

Я: И вы обрадовались, когда она умерла?

Г. К.: Я узнал об этом позже, много позже. Мне сказали, что ее нашли мертвую, точно даже не знаю где, неподалеку от швейцарской границы. Она была одна. Я решил, что Жорж, если он остался жив, был отослан в швейцарский приют.

Я: В нейтральную страну.

Г. К.: Да. В безопасное место. Как всегда. (Невесело смеется.) А когда я открыл, что мой отец стоит во главе организации престарелых психопатов, то понял, что должен сделать. Найти список. И найти Жоржа.

Я: Почему вы убили отца?

Г. К. (приходит в лихорадочное возбуждение, выказывая все признаки крайнего беспокойства): Потому что получилось так: либо он меня, либо я его! Он уставился на меня, уставился своими порочными глазами, я стоял у его стола, список лежал передо мной, а вокруг эти чудовищные фотографии… Знаете, где он прятал этот чертов список? В унитазе туалета, смежного с его кабинетом. Запечатанный в водонепроницаемый пакет и приклеенный скотчем в сифоне унитаза. Чтобы его достать, надо было засунуть руку в воду и нашарить его в колене сифона. Ловко, да? Но за годы службы в архиве я достаточно начитался рапортов об обысках, чтобы представлять все возможные тайники. Тем паче я обратил внимание, что он никогда не пользуется этим туалетом. Я ведь прожил у него довольно долго: он считал, что я примчался к нему, движимый сыновней любовью.

Я: Вы не ответили на мой вопрос.

Г. К.: Я не хотел говорить на эту тему, это был несчастный случай. Зачем вы требуете, чтобы я говорил об этом?

Я: Несчастный случай?

Г. К.: Да! Он там стоял с хирургическими ножницами в руках, у него всегда при себе была сумка с инструментами, а я был безоружен, я думал, что он принял снотворное, но этот старый мерзавец заподозрил. Он нацелил на меня ножницы, бросил взгляд на фотографии, на «музей памяти», как он называл их, и с печальной улыбкой произнес: «Как видишь, я был прав, расовые дефекты обязательно проявятся. Теперь ты понимаешь, почему надо уничтожать неполноценные расы?» Произнес с соболезнующей улыбкой. Я понял, что он убьет меня глазом не моргнув. Даже с удовольствием. Тут зазвонил телефон. Он перевел взгляд на аппарат, а я схватил бронзовую пепельницу и ударил его по голове. Я не хотел его убивать, я хотел только оглушить, но он был старый, такой старый… (Плачет, закрыв лицо руками.)

Я: А Жоржу вы желаете зла?

Г. К.: Не-ет… Я только хочу, чтобы он мне помог. Хочу, чтобы он все узнал. Жорж всегда меня защищал, мне он нужен. Я ведь действительно очень плохой!

Марта закашлялась; комната была ледяная, холод пробирал меня до костей. Но мне было все безразлично, кроме продолжения рассказа Ланцманна. Марта взяла следующую страницу:

30 января. Я уже много раз встречался с Грегором. Он удивляется, почему бригады до сих пор не начали действовать, и хочет увидеться с кем-нибудь из руководителей. Он становится опасен. Я предложил ему попробовать гипноз, чтобы пройти к истокам воспоминаний. Он отказался. У меня впечатление, что он не вполне доверяет мне.

8 февраля. Сейчас я совершенно убежден, что Грегор сползает к безумию. Он утверждает, что нашел своего брата, того самого пресловутого близнеца. Я попытался растолковать ему, что этот брат является проекцией его сознания, чтобы избавиться от чувства вины. В каком-то смысле моделью «хорошего» Грегора. Он посмотрел на меня так, словно с ума сошел я.

22 марта. Грегор перешел в наступление. Он не понимает, почему список до сих пор не стал достоянием гласности. Мне пришлось объяснять, будто бригады всегда так действуют — неторопливо и осмотрительно. Врага надо брать врасплох… Он ничего не сказал и посмотрел на меня тем странным пристальным взглядом, какой бывает у него иногда, и мне стало не по себе. Мне пришла мысль, что, если Грегор и впрямь сойдет с ума и станет считать себя собственным братом-близнецом, он перестанет представлять опасность. Я работаю в этом направлении во время наших сеансов. Начал без его ведома применять гипноз. Хорошие результаты.

— Подлец! — воскликнула Марта, прервав чтение.

Я устало пожал плечами. Да, ничего не скажешь, Ланцманн был изрядный подлец. Старался сделать так, чтобы брат побыстрей сошел с ума. Интересно, а что он без моего ведома проделывал со мной во время сеансов «релаксации»?

Я попросил Марту продолжать. Задувал ветер, лил дождь, и в окно негромко, монотонно стучала ветка, точно рука ребенка, который просит приюта. Марта перевернула страницу, машинально прочла первые строчки и подняла на меня озабоченный взгляд.

— Что такое?

— Знаешь, я думаю, будет лучше, если ты сам прочтешь.

Я буквально выхватил у нее записи Ланцманна и лихорадочно пробежал жирно отпечатанный машинописный текст:

Когда Грегор завершит свое превращение в Жоржа, хорошего двойника, любимчика матери, не совершившего отцеубийства, мне достаточно будет только шевельнуть пальцем, и Грегор фон Клаузен окончательно исчезнет с поверхности земли. Я стану единственным обладателем его тайны. И единственным получателем солидных сумм, которые эти выжившие из ума престарелые нацисты готовы платить мне.

Вне себя от ярости я швырнул пачку страниц на пол.

— Он врет, врет! Ты слышишь? Это он сошел с ума, а не Грегор! Он и из меня пытался сделать сумасшедшего! И как я мог столько лет доверяться ему! Господи, каким же я был дураком! Вот уж он, наверно, веселился во время сеансов!

Марта повернула ко мне страдальческое лицо и вдруг припала к моей груди.

— Ох, Жорж, Жорж…

Я гладил ее волосы, возбужденный ее близостью, не находя, что сказать. Руки Марты обвились вокруг моей шеи, ее грудь прижалась к моей, я чувствовал на коже ее дыхание, и мы молча, взволнованные, опустились на кровать. Пачка листов упала на пол.

В леденящем холоде я встал, достал сигарету, закурил. Смерклось, и в темноте вспыхивал красный огонек сигареты. Марта потянулась, села на кровати. Машинально оправила измятое, расстегнутое платье, провела рукой по моей щеке. Шепнула:

— Я так боялась, что ты больше никогда не захочешь меня.

— Почему?

— Я боялась, что ты будешь испытывать ко мне отвращение.

— Потому что ты их убила?

— И поэтому, и потому что обманывала тебя. Берясь за это дело, я была уверена, что не привяжусь к тебе. А потом…

Она не закончила. Я затянулся и долго не выпускал дым.

— Марта…

— Да?

— Марта, я должен спросить тебя: ты точно не веришь тому, что написал тут Ланцманн? Точно не веришь, что я — это другой?

Марта посмотрела на меня:

— Ты — это ты, и я люблю тебя.

— Но ты была готова выдать меня им.

— Я так думала. Но поняла, что не могу этого сделать. Иначе я не ликвидировала бы Грубера. Я не могла допустить, чтобы они уничтожили тебя. Стоило мне представить, что ты превратишься в безмозглое существо, живущее растительной жизнью… Это было невыносимо! Я не прошу простить меня за то, что я тебя предала. И вообще ни о чем не прошу.

Гордая Марта. Я запустил пальцы в ее рыжие кудри.

— Слушай, а как тебя зовут, какое твое настоящее имя?

— Марта. Груберу я солгала. И я действительно брюнетка. В сущности, ты единственный, кто знает мое подлинное лицо…

Она сняла рыжий парик, открыв волосы цвета воронова крыла, придающие ее живому лицу что-то индейское.

И мы опять приникли друг к другу, как двое бездомных сирот, у которых нет другого способа согреться.

Марта наклонилась и собрала с пола свалившиеся страницы, быстро их проглядела и разложила по порядку. Я зажег фонарик. Наступила ночь, а дождь все продолжался. Вдалеке погромыхивала гроза. Фонарик бросал желтый круг света на страницы, создавая впечатление, что мы отделены от всего мира, и мы с Мартой в молчании читали:

Иногда я задаю себе вопрос, а не должен ли я стыдиться того, что использую его наклонность к шизофрении и предаю бригады Эрреры. Но сколько бы я ни задавал себе этот вопрос, не могу не признать, что испытываю огромное удовлетворение, с одной стороны, от того, что всецело владею ситуацией, а с другой — от предвкушения денег, которые позволят мне оставить практику и посвятить себя исследованиям изменений в памяти при различных расстройствах психики, труду, который станет венцом моей жизни.

20 мая. Грегор утверждает, что условился о встрече с братом на 25 мая. Встретиться с ним он должен на дороге к перевалу Весенштайн в гостинице «У Никола́».

Я повернулся к Марте:

— Знаешь, я совершенно не помню про свидание с Грегором.

— После аварии, вероятно, часть воспоминаний у тебя стерлась, такое часто бывает. А помнишь, как ты заходил в гостиницу?

— Кажется, да. У меня впечатление, будто я пил пиво в каком-то мрачном помещении. Но, понимаешь, после того как я взял напрокат машину, я ничего не помню, если не считать каких-то отрывочных картинок.

— Это довольно часто встречающаяся форма амнезии, — ответила Марта, погладив меня по голове. — И Ланцманн ничего не сделал, чтобы снять ее.

Мы снова погрузились в отчет Ланцманна.

Когда я его спросил, какие ассоциации вызывает у него имя Никола́, он ответил: «Святой Николай». Тогда я поинтересовался, знает ли он легенду про святого Николая. Он сказал, что нет. А в легенде о святом Николае рассказывается, как всем известно, про злодея-мясника, который крал детей, резал их и делал из них колбасы. К счастью, подоспел святой Николай и воскресил детишек. Эта деталь показалась мне забавной и знаменательной.

В любом случае ясно: я должен сделать так, чтобы в тот день все разрешилось. Исчезновение Грегора фон Клаузена, появление Жоржа Лиона. И конец моим тревогам.

Я взвился:

— Какой гад! Он предвидел исчезновение Грегора!

Марта тронула меня локтем:

— Читай дальше. Все гораздо хуже.

26 мая. Свершилось. Машину, в которой ехал Грегор, занесло на повороте, и она свалилась в пропасть. Вероятно, повреждение системы торможения сыграло свою роль. Он сказал мне, что встречается с Жоржем в час дня. А я был там уже без пяти час. И видел, как Грегор подъехал к паркингу, вышел и торопливо направился в ресторан. Он был в хорошем сером костюме, а не в обычных джинсах и свитере, держался очень прямо. Я прошел на паркинг, где стояло еще несколько машин. Там не оказалось ни души, было очень холодно. Я воспользовался знаниями, которые почерпнул из учебника по ремонту автомобилей, так что все дело заняло несколько минут.

Конечно, Грегор мог бы погибнуть. Короче говоря, я вручил его судьбу Господу Богу. Я не убийца, и не смог бы собственноручно ликвидировать его. И потому выбрал усложненное решение, при котором моя совесть оставалась чиста.

— Его совесть оставалась чиста! Он столкнул машину в пропасть, и совесть у него чиста! У него не было доказательств, что Грегор говорит неправду. Ланцманн считал его сумасшедшим, а ведь Грегор действительно пришел на свидание со мной. И Ланцманн его убил! Он убил его, Марта!

Марта обняла меня за плечи.

— У меня самой слишком много на совести, чтобы я могла его судить…

Я затих. Я ведь тоже убивал. И теперь тоже принадлежу к этому весьма закрытому клубу, из членов которого никому не дано выйти. Марта задумчиво произнесла:

— Ничего не понимаю. Если он повредил тормоза у машины Грегора…

— Да нет же! Это была моя! Ты прочти: «Он был в хорошем сером костюме», — то есть в том самом, который в тот день был на мне. Это записано в больничной карточке.

Марта наморщила лоб:

— Но тогда…

— Он не верил, что я существую, так?

— Да. — Поэтому, увидев меня, решил, что это Грегор. Эта сволочь Ланцманн был убежден, что он гений. И с тобой он тоже так держался. Но в твоем случае не скажешь, что он преуспел. Ладно, продолжаем.

… Итак, Грегор окончательно исчез, а «Жорж Лион» лежит в клинике в коме. Каждый день я посещаю его и стараюсь изъять из его памяти последние обрывки воспоминаний об этой истории.

Теперь-то мне наконец стало окончательно ясно, что произошло. Грегор договорился со мной о встрече, но Ланцманн подстроил аварию, оказавшуюся гибельной для моего брата. А поскольку этот кретин Ланцманн никогда не верил в то, что рассказывал Грегор, а следовательно, в мое существование, увидев меня в клинике, он решил, что я и есть Грегор. Грегор, лежащий в коме и так удачно потерявший память! Он постарался стереть все следы Грегора из моего сознания, почему я и не помню про нашу встречу!

22 июня. «Жорж» быстро поправляется. Он считает, что у него лопнула шина. В моральном отношении он, похоже, в неплохой форме. Смутно помнит свою мать, немецкую проститутку по имени Ульрика Штрох, не знает, кто его отец, и убежден, что его брат, невыносимый и исключительно непослушный мальчик, умер много лет назад.

Что же касается автостопера, оказавшегося у него в машине, полиция не смогла установить его личность. Грегор мог бы и не посадить его к себе, но провидение было решительно на моей стороне. То, что он подобрал на дороге этого человека, полностью играет мне на руку. В шизоидном сознании «Жоржа» тот, кто был Грегором, теперь окончательно умер, исчез, ушел с дымом, позволю себе так выразиться…

После его выхода из больницы мне достаточно будет регулярно наблюдать его, чтобы иметь возможность контролировать ситуацию, восстанавливая нужные воспоминания, если в том появится необходимость, во время сеансов «релаксации». Я поставил на лед бутылку шампанского. Здоровье всех и всяческих идеалистов!

Я вскипел:

— Если бы Грегор не доверился Ланцманну, мы сегодня были бы вместе! А если бы Грегор не отыскал меня, он бы не погиб. Я второй раз убил его…

— Жорж, не говори глупостей. Ты устал, и я тоже. Ведь я уже вторые сутки без сна. Нам надо поспать. Утро вечера мудренее. Ты не против? Ты потерял много крови и долго так не выдержишь.

Я собрался было заспорить с Мартой, но ощутил, что весь горю, меня бьет дрожь, и вообще вот-вот потеряю сознание. Нехотя я согласился лечь, но был уверен, что не смогу уснуть от терзающих меня чувства вины перед братом и злости на его убийцу. Мою личность пытались уничтожить, сделали из меня мишень, считали меня лжецом, хотели уничтожить мою память! Но я — это Я! У меня есть прошлое, и оно принадлежит мне, только мне! Я мысленно так и этак повторял эти слова и вдруг провалился в глубокий сон.

Семнадцатый день — суббота, 24 марта

Кто-то стучался в дверь, хотел войти… Надо бежать, предупредить Марту, спасаться… Они уже там, за дверью… Марта! Где Марта? Ее место на кровати рядом со мной было пусто. Еще не вполне проснувшись, обливаясь холодным потом, я закричал:

— Марта!

Марта сидела рядом и протягивала мне стакан молока. Она погладила меня по взмокшему лбу.

— Тебе приснился кошмар… Ты звал меня…

— Мне снилось, будто кто-то стучится в дверь… Слышишь?

Тот же отрывистый стук! Я весь напрягся, но тут же расслабился. Просто это ветка с регулярными интервалами ударяла по окну. Все так же лил унылый, хмурый дождь, который почему-то наводил на мысль о медленно текущих реках, по которым плывут утопленники.

Марта подала мне стакан:

— Выпей. А потом я сменю тебе повязку.

Я выпил молоко. Она начала обрабатывать мне руку умело и энергично и при этом продолжала говорить. А я испытывал нервное возбуждение и все думал и думал про эту проклятую аварию.

— Послушай, Марта, но как так получилось, что я взял пассажира и совершенно забыл, что это был мой родной брат?

— Мы уже об этом говорили с тобой. Ты забыл все, что происходило до, во время и после аварии. Классический случай травматической амнезии, характерный для такого рода катастроф.

— Но Грегора, черт возьми, я вспомнил бы!

— Вовсе нет, если ты действительно считал, что берешь автостопера. Возможно, Грегор не пришел на встречу в этот ресторан. Не забывай, он был беглец, скрывался, к тому же прошел специальную подготовку, привык не доверять, хитрить. Возможно, он встал у дороги чуть подальше. Может, хотел сохранить инкогнито, сперва изучить тебя, прежде чем открыться.

— И он погиб в тот день рядом со мной, и мы даже не успели поговорить. Это ужасно!

Марта положила мне руку на плечо и ласково сжала. Она перевела разговор на другое, но новая тема тоже была отнюдь не веселая.

— А кто был тот человек, который пытался убить нас тогда в нашем доме?

— Фил, мой сообщник. Я, как дурак, позволял Максу, другому моему сообщнику, крутить мной, как он хотел. Господи, мне это все кажется таким далеким…

— А ограбление в Брюсселе — это ваше дело, да?

— Да. Я женился на шпионке, ты вышла замуж за грабителя…

— А ты мне до сих пор еще не сделал предложение.

Я повернул голову и взглянул на Марту, которая старательно занималась повязкой.

— Не думаю, что я могу стать идеальным кандидатом в мужья. И потом, что будут делать наши детишки, когда я буду отбывать срок в тюрьме, а ты гоняться за военными преступниками?

Марта улыбнулась и аккуратно закрепила повязку на плече лейкопластырем.

— Ну вот и все. Жорж, а почему бы нам не взять и не уехать? Пока не поздно. Махнуть рукой на всю эту историю. Мне все равно, кто ты. Уедем на юг, пока полиция не вышла на твой след. Зильберман мертв, Грубер мертв, да и «Железной Розе», чтобы выйти на тебя, понадобится много времени. Давай уедем вдвоем.

— А я думал, ты посвятила свою жизнь делу бригад.

— Теперь я свою жизнь посвящаю тебе. Похоже, у меня пропало желание жить всю жизнь в мстительной злобе. Думаю, мне нужно плюнуть на прошлое.

— Но я не могу позволить этим сволочам спокойно осуществлять свои планы, не могу.

— И что ты собираешься делать?

— Найти этот список и опубликовать. Я хочу уничтожить их.

Марта вздохнула:

— Жорж! Невозможно найти этот проклятый список. Грегор умер и унес с собой свою тайну. Ты только погубишь себя. Себя… и меня.

Я понимал, что Марта права. Понимал, что совершенно бессмысленно сражаться с призраками. Если бы только не эта горечь, отзывавшаяся болью в голове. Не потребность в уверенности. Как я понимал людей из бригад, которые в течение пятидесяти лет продолжали дело тайного мщения! Я вспомнил свою мать, вспомнил эту опустившуюся шлюху с садистскими наклонностями, которая была моей матерью, но ведь когда-то она, наверное, была юной студенткой в весеннем платье. Нет, я не мог так просто бросить это.

Пронзительная боль, к которой я уже привык, начала стучать мне в виски.

— Что с тобой?

— Ничего особенного, голова болит. Такое ощущение, будто сквозь череп пытается пройти сверло.

В комнате стояла серая полутьма. Хмурый, пасмурный день, как после сильного перепоя. В этой пустой комнате мы в нашей грязной одежде смахивали на потерпевших крушение в жизни, и матрац, на котором мы сидели, был похож на спасательный плотик.

— Интересно бы знать, к какому острову он нас вынесет…

— Каждый человек — свой собственный необитаемый остров, разве не так? — вставая, бросила Марта.

Она сняла свое слишком нарядное платье и надела мои запасные джинсы и свитер. Джинсы оказались ей велики, и она подпоясала их ремнем. Я тоже поднялся, содрал грязную рубашку, натянул чистую водолазку, протер лицо смоченной в воде ватой. Марта права. Невозможно вечно прятаться здесь, подобно крысам, боящимся света. Я застегнул ремень.

— Дай мне двадцать четыре часа. После этого уедем.

Она взглянула на меня:

— Ладно. С чего начнем?

— Вот с этого.

Я притянул ее к себе и поцеловал. Пусть день начнется с хорошего.

Было раннее утро. Запах мокрых листьев и влажной земли успокаивал, как прохладная рука, положенная на пылающий в горячке лоб. Шлепая по лужам, мы под дождем добежали до машины. Где-то лаяла собака. Лаю вторил звон коровьего ботала. Над трубами в деревне поднимался дым, наводя на мысль о чашке горячего кофе, толстенном бутерброде и свежей газете, принесенной почтальоном. А ведь я никогда не знал такой вот мирной и надежной жизни, в которой всякое твое действие является одновременно вчерашним, сегодняшним и завтрашним.

Я был еще слишком плох, чтобы вести машину, и за руль села Марта. По пути она рассказала, что к нам приходили мусора. Как раз в тот день, когда я позвонил. Комиссар Хольц, женевский коллега Маленуа, самолично явился и задал кучу коварных вопросов, однако все время оставался крайне учтив. Марта играла полную идиотку. Но за нашим домом, очевидно, установлено наблюдение. Так что о том, чтобы заехать туда и взять вещи, нечего и думать.

Я попросил Марту остановиться у первой встреченной телефонной будки и позвонил в агентство по торговле недвижимостью. У них уже было кое-что для меня, а также поручитель на месте, во Франции. Отлично. Мои нечестно заработанные деньги хотя бы принесут какую-то пользу.

После чтения сочинения Ланцманна у меня появились две гипотезы: либо Грегор хранил список при себе, и в таком случае, вероятней всего, он сгорел вместе с братом, либо успел передать его мне. Но если вторая гипотеза верна, куда я его сунул? Дом Марта прочесала частым гребнем несколько раз во время моего отсутствия и ничего не нашла. Остается банк. Мой банк. Тот, в котором я хранил свои маленькие секреты. Я зайти туда не мог, но Марта могла. В любом случае надо забрать все, что лежит там в сейфе. Я назвал ей номер сейфа и шифр. В девять двенадцать Марта затормозила на улице, соседствующей с банком, поцеловала меня и вышла. Я уже начал привыкать к ожиданию.

Пока Марта занималась банком, я зашел в телефонную кабинку и позвонил Чену. Через три минуты он отзвонил мне. Мой паспорт был готов. Я поблагодарил его, и, видимо, он почувствовал, что мы больше не увидимся, потому что пожелал мне удачи. Я в задумчивости повесил трубку. Итак, перевернута еще одна страница моей жизни. Послезавтра мы будем загорать на солнышке.

К машине я подошел одновременно с Мартой, ее сумка была так набита, что, казалось, вот-вот лопнет.

Марта села за руль.

— Там тоже полно легавых. Должно быть, у них есть твои приметы. Они разглядывают всех клиентов. К счастью, им неизвестен номер сейфа, который они должны держать под наблюдением. Я взяла все.

Я открыл сумочку. Пачки денег, мешочек с драгоценными камнями — одним словом, небольшое состояние в наличных, которое я держал на всякий случай и которое будет нам очень кстати. Уже для того, чтобы расплатиться с Ченом. Я отсчитал нужную сумму и положил ее в пластиковый пакет.

— Остановись у «Паласа».

«Палас» — старинный и старомодный кинотеатр, где теперь демонстрируют только порнофильмы.

Марта недоумевающе глянула на меня:

— Ты уверен, что сейчас подходящий момент?

Я улыбнулся:

— Я же говорил тебе, что я потрясающий парень.

Она мягко затормозила перед старым динозавром на мраморном фасаде, с которого свисали мокрые, полуотклеившиеся афиши. Марта выглянула:

— Ну посмотрим, какова программа… Ага, «Плотоядные кошечки». Поторопись, Жорж, сеанс без пятнадцати одиннадцать.

«Палас» открыт с десяти до полуночи и служит приютом множеству бродяг. Я сунул пакетик с деньгами в карман, где он присоединился к рулону скотча, с которым я не расстаюсь никогда. Для современного искателя приключений скотч то же, что для Христофора Колумба каравелла.

— Подожди меня минут десять.

— Ты со дня на день улучшаешь свои результаты.

Я захлопнул дверцу и, прыгая через три ступеньки, покрытые потертым линолеумом, подбежал к окошечку кассы. Кассирша, крупная дама, была занята вязанием оранжевого лыжного шлема, украшенного зеленым помпоном, и протянула мне билет, даже не взглянув на меня.

В темном зале пахло пылью и плесенью. На экране двое молодых людей с весьма развитой мускулатурой употребляли девицу, одаренную невероятными, гороподобными молочными железами. Не отвлекаясь на поддельные вопли экстаза бесталанной актриски, я дошел до десятого ряда и сел в первое кресло по правой стороне. Подождав минут пять, когда действие достигло пароксизма и двоих молодых людей принялся употреблять третий культурист, я сунул руку под сиденье кресла передо мной и извлек конверт. Одновременно прилепил скотчем на его место пакетик с деньгами. Чен, вероятней всего, находился в зале. Когда я уйду, он сядет на мое место и возьмет деньги. Это был наш обычный передаточный пункт, и действовал он безукоризненно. Зрители обычно следили за происходящим на экране или действиями соседа, и им недосуг было наблюдать за теми, кто приходит и уходит.

Выждав еще пять минут, я вышел и отметил, что кассирша начала новый помпон ярко-желтого цвета. Марта ждала меня, двигатель работал. Едва я сел в машину, она тронула с места.

— Было интересно?

— Сказочно!

Я вытащил из конверта паспорт и продемонстрировал ей.

— Для бригад ты был бы просто находка! Ну хорошо, куда мы сейчас?

— Давай на дорогу в сторону границы. А я пока просмотрю, что ты принесла из банка.

По сути, единственная моя надежда основывалась на предположении, что я мог спрятать список, который вручил мне Грегор и о котором я забыл по причине длительной комы, как забыл и о самой встрече с братом. Я лихорадочно перерыл пачки денег и нашел маленький запечатанный конверт. Марта вопросительно взглянула на меня, но я отрицательно покачал головой:

— Нет, все, что тут, я помню. Здесь список моих разных псевдонимов, набор кредитных карточек, прав, акт на владение домом, короче, все в таком духе.

— Посмотри все-таки.

Я заглянул в конверт. Ничего, чего бы я не помнил, там не было. Огорчившись, я хотел положить его в сумку, но что-то привлекло мое внимание. Официальный документ с обгоревшими, почерневшими краями. Автомобильные права на имя Франца Майера; это фальшивая фамилия, которой я воспользовался, чтобы взять напрокат машину, оказавшуюся роковой для Грегора. С фотографии смотрело мое лицо, похудевшее, с кругами под глазами. Я погрузил взгляд в собственные свои глаза на фотографии. И вдруг, как при фотовспышке, увидел грозовое небо над дорогой, подслеповатое солнце, выглянувшее в просвете туч. Инстинктивно я зажмурил глаза. Марта положила ладонь мне на руку:

— Тебе нехорошо?

— Мне вдруг вспомнилась погода в тот день. Черные тучи и солнце, проглядывающее в разрывах. Вспомнил, глядя на эту фотографию…

Я снова глянул на глянцевую фотобумагу, и на меня наплыла новая волна образов: мои руки на рулевом колесе, извивающаяся серо-стальная лента дороги, ярко-белый щит «Гостиница „У Никола“, 100 метров налево». Меня охватил жуткий страх, и я почувствовал, как сжался желудок, словно в ожидании неминуемого удара. Марта с тревогой наблюдала за мной. Она кивнула на права:

— Они были с тобой в машине?

— Да, потому-то они так выглядят.

— А твой пассажир?

— Личность его так и не удалось установить. Само собой, если это был Грегор…

— Так ты его совсем не помнишь?

Я собрался ответить «нет», но меня передернуло дрожью, и возник образ руки, лежащей на засаленных вельветовых брюках. Руки с черными, обломанными ногтями. А в голове звучал голос — голос, совершенно незнакомый, без конца выпевающий одни и те же слова: «Спасибо вы очень любезны спасибо вы очень любезны спасибо вы…»

— Нет! — выкрикнул я.

Марта сбросила скорость и заехала на площадку для отдыха.

Я взмок от пота, меня сотрясала дрожь, а зубы, я чувствовал, были так стиснуты, что, казалось, вот-вот сломаются. Машина остановилась, и Марта склонилась надо мной:

— Что с тобой, Жорж?

— Не знаю. Мне холодно. Страшно болит голова. Ощущение такое, будто сейчас меня вывернет.

Говоря это, я машинально провел пальцами по фотографии Франца Майера и вдруг умолк.

— Что такое? Что с тобой?

— Фото…

Моим чутким пальцам фотография показалась чересчур выпуклой. Я резко повернулся к Марте:

— Господи! Марта!

Не раздумывая, я оторвал фотографию. На колени мне упала маленькая бумажка. Мы смотрели на нее, не решаясь произнести ни слова, наконец я взял ее и медленно развернул. То была шелковая бумага, покрытая какими-то крохотными значками. Я поднес ее к глазам и едва сдержал крик радости: то был список в стенографической записи, список по всей форме — с именами и адресами. Тот самый СПИСОК! А в левом верхнем углу отдельная, особая строчка. Я с трудом разобрал ее, и сразу же боль как будто улетучилась.

«Жоржу от брата Грегора. Да хранит тебя Бог надежней, чем меня».

Марта, смеясь, обняла меня:

— Жорж! Жорж! Это фантастика! Пересечем границу, и ты, если захочешь, увидишь этот список во всех газетах. И мы будем свободны и сможем быть вместе, наконец-то вместе…

Я крепко прижал ее к себе, но сердце у меня было полно невыразимой печалью, как будто, сам того не сознавая, я присутствовал на похоронах.

Через минуту Марта уже снова вела машину. Надо было как можно скорее пересечь австрийскую границу. Из Австрии мы отправимся в Италию, доедем до Пьемонта, а оттуда во Францию. Путь этот самый длинный, но зато нашим возможным преследователям вряд ли придет в голову, что мы воспользовались им. Я сложил список, открыл сумку Марты и сунул его в пробку пульверизатора духов. В сумке лежал паспорт. Заинтригованный, я заглянул в него, там стояло: Магдалена Грубер.

— Ты что, замужем за Грубером?

— Нет, просто у меня фальшивый паспорт, чтобы легче было разъезжать по Европе. А почему ты спрашиваешь? Тебе это неприятно?

— По правде сказать, мне было бы противно жениться на фрау Грубер.

— Дурачок! Когда ты меня увидел первый раз в Брюсселе, я прилетела туда повидаться с Францем. Он устраивал мне адскую жизнь, мне приходилось иногда уделять ему немножко времени.

Я ощутил горький укол ревности, но удержался и не задал вопрос, на который очень бы хотел получить правдивый ответ. Марта взъерошила мне волосы.

— Не будь ревнивцем, этот тип ничего для меня не значил. Но я не могла поставить под угрозу свое задание и обратить его во врага. Всякий раз, когда я отправлялась на встречу с ним, и поверь, я делала это как можно реже, я пользовалась личным самолетом Зильбермана. В тот раз я вернулась домой минут за двадцать до тебя и едва успела нырнуть под одеяло, когда услышала, что ты входишь в дом. Но хуже всего было то, что я не знала, что ты меня заметил. А связала я твое пребывание в Брюсселе с тем ограблением позже, когда ты смотрел телевизор. Слепой — это был ты, да?

— Из тебя получился бы грозный легавый! Ну а во второй раз, в день ограбления?

— Мне нужно было встретиться с одним из командиров бригад, который был проездом в Брюсселе, и я объявила, что хочу повидать Франца. Бедняга, он просто в себя не мог прийти от радости! Когда я увидела тебя на улице, мне показалось, что я сейчас хлопнусь в обморок. Я сбежала первым рейсом, летевшим в Женеву.

Мы оба рассмеялись, и я подумал, что, если нам немножко повезет, к нам, возможно, вернется радость жизни… Но нужно время и терпение.

Мы еще некоторое время ехали; выглянуло солнце, ласковое весеннее солнце, в лучах которого природа казалась свежевымытой. Во мне стала оживать надежда. Если мы без затруднений пересечем границу… Внезапно придорожный щит «СУМИСВАЛЬД, ближайший поворот» вывел меня из задумчивости.

Марта проследила за моим взглядом и прибавила скорость. Я тронул ее за руку:

— Сбрось скорость. Я здесь вырос.

— Знаю.

— У тебя хорошая память.

— Милый, это моя работа.

И вот я наконец увидел… Большое здание из красного кирпича, смахивающее на старинную фабрику или тюрьму.

— Видишь вон там красное здание?

— Да уж, ничего не скажешь, идеальное место для детишек.

Я был в таком ужасе, когда меня засунули туда, что мне часто снилось, будто все это ошибка. Мы с Ланцманном очень много говорили о приюте. Внезапно я бросил Марте:

— Сверни.

— Зачем?

— Хочу поближе посмотреть. А потом уедем. И покончим со всем этим.

Да, покончим — с моей матерью, Мясником, профессором Маркус, Грегором, покончим навсегда. Я стану наконец свободным человеком, вырвавшимся из прошлого.

Марта вздохнула, но сбросила скорость и повернула. Мы медленно подъехали к огромному зданию. Перед ним простирался стриженый газон, на котором играли в футбол мальчишки в тренировочных костюмах. Большой бело-зеленый щит возвещал: «Лютеранский институт социальной помощи». Марта вопросительно взглянула на меня. Я погладил ее по щеке:

— Давай выйдем, немножко пройдемся.

Кажется, она хотела что-то сказать, но смолчала. Мы вышли из машины, Марта прижимала к себе набитую деньгами сумку. Калитка была открыта, и я вступил в залитый солнцем парк. Там прогуливались, заложив руки за спину, двое мужчин в хорошо сшитых костюмах. Один из них курил трубку. Странно, но я ничего не ощутил. Ни волнения, ни злости. Тот, что был с трубкой, обернулся — и пошел мне навстречу по хрустящей гравийной дорожке.

— Вы что-то хотите спросить?

Этот недомерок был мне незнаком. Почти совершенно лысый, с блондинистыми усиками и в очках с металлической оправой, он имел чудовищно ретровый вид.

— Я — Лион, Жорж Лион. Я просто так заглянул сюда. Я был здешним воспитанником.

— Правда? А я — новый директор, Мартен Годар. Быть может, вы желаете устроить встречу старых воспитанников?

— Да нет, благодарю вас.

— Знаете, институт очень изменился со времен профессора Целлера. Вы, разумеется, помните профессора Целлера, он был прекрасным администратором…

Судя по его тону, он слегка сожалел, что профессор Целлер был в большей степени администратором, чем педагогом. Я развел руками:

— Нет, я плохо его помню. Я попал сюда очень маленьким, мне было четыре года, и я предпочитаю не вспоминать этот период своей жизни.

— Четыре года…

— Да, моя мать умерла, это было вскоре после войны. Скажите, я мог бы взглянуть на свое личное дело?

Это желание пришло мне совершенно неожиданно. В последний раз взглянуть на несколько листков, связывающих меня с детством…

Марта подошла к нам и с нескрываемым нетерпением слушала наш разговор. Профессор Годар затянулся трубкой, благожелательно глядя на меня.

— Простите, как вы сказали ваша фамилия?

— Лион, Жорж Лион. Мне было бы крайне интересно заглянуть в свое личное дело, если оно у вас сохранилось. Я поступил сюда в тысяча девятьсот пятьдесят втором году, а вышел в шестьдесят шестом.

Коллега профессора вздохнул и демонстративно повернулся к футболистам. Марта потянула меня за рукав:

— Жорж, нам надо ехать, мы опоздаем на самолет.

Я высвободил руку.

Директор некоторое время пребывал в нерешительности; ему явно не хотелось расставаться с прекрасным весенним утром, но потом обреченно кивнул, видимо, в надежде на вероятное пожертвование.

— Мой кабинет там.

Мы вошли в приятную, солнечную комнату, все стены которой были заставлены старыми книгами. Я уселся в кожаное кресло. Профессор Годар нервно вертел в желтых от никотина пальцах скрепку, желая, как я понимаю, поскорей возвратиться к своему спутнику и прерванной буколической беседе.

— Итак, господин… Лион, мы сейчас справимся в нашей картотеке. Мы уже два года как перешли на компьютерную систему информации. Поглядим…

Минут, наверное, пять он тискал клавиши компьютера.

— Нет, здесь ничего. Правда, некоторые личные дела, самые старые, еще не введены в память. Придется обратиться в архив. Извините меня…

Он снял трубку:

— Сюзанна, будьте добры, найдите личное дело нашего бывшего воспитанника Жоржа Лиона, тысяча девятьсот пятьдесят второй — тысяча девятьсот шестьдесят шестой.

Эти даты прозвучали прямо как считанные с надгробного памятника. Несколько минут мы сидели, обмениваясь банальными соображениями о погоде и о необыкновенных холодах, но наконец зазвонил телефон. Профессор схватил трубку:

— Извините меня… Да?.. Ах, вот как… Разумеется, в этом случае… Но вы вполне уверены?.. Нет, нет, прошу прощения. Благодарю вас.

Он повернулся ко мне, на лице у него было смущение.

— Боюсь, господин Лион, я не смогу исполнить вашу просьбу.

Я почувствовал, что начинаю закипать. Этот претенциозный недоносок не желает даже шевельнуть пальцем!

— А почему, позвольте поинтересоваться? Вам мало того, что вы отравляете жизнь сотням детей, так вы еще решили проявить свою власть, отказавшись выполнить совершенно законную просьбу!

— Да, разумеется, совершенно законную, но невыполнимую.

— Как вас понимать?

Вдруг мне пришла безумная мысль. А что, если Хольц и Маленуа напали на мой след? Я уже ждал, что сейчас ровными рядами сюда вступит армия мусоров, однако ничего такого не произошло. Профессор Годар посасывал трубку. Он настороженно взглянул на меня и кашлянул.

— Дело в том, что, как мне кажется, вы никогда не были воспитанником нашего приюта.

— Чушь! Личное дело могло затеряться…

— Не думаю. И вообще личное дело у нас просто не может затеряться.

— Врете!

— Мне очень жаль, видимо, здесь какое-то недоразумение. Прошу меня извинить, но у меня срочный разговор и…

— Вы должны найти мое личное дело!

Я вскочил, он тоже поднялся и поспешно направился к двери. Я догнал его, когда он уже был на газоне, и, стараясь сдерживаться, попросил его:

— Постоите. Мне очень нужно мое личное дело. Почему вы не хотите показать его мне?

Он убедился, что его коллега находится недалеко и его можно будет позвать. Отступил еще на шаг, вынул изо рта трубку и отчетливо, точно говорил с глухим, произнес:

— Потому что институт открылся только в пятьдесят восьмом году.

У меня отвалилась челюсть. А он, еще отступив, продолжал:

— Поэтому поступить сюда в тысяча девятьсот пятьдесят втором году вы просто физически не могли. А сейчас, если позволите, я вернусь к моим воспитанникам.

Его подчиненный подошел к нам, очевидно встревоженный нашим несколько непонятным поведением, и оба они поспешно удалились, оставив меня стоять столбом посреди идеально подстриженного газона.

За спиной раздался звук. Я обернулся, готовый ко всему. Но это подошла Марта. Лицо у нее было расстроенное. Она взяла меня за руку:

— Пошли. Брось ты все это, Жорж.

Я оттолкнул ее. На душе было страшно горько.

— Ты это знала, да? Знала с самого начала!

Разъяренный, я пошел прочь от нее. Я чувствовал себя одиноким, таким одиноким, каким никогда еще не был. И меня наполняло отчаяние, оттого что моя жизнь растаяла, как снег под солнцем. Марта дотронулась до моей руки:

— Нет, вовсе не с самого начала. Со вчерашнего дня. Я ведь не хотела останавливаться здесь. Ах, Жорж, мне так хотелось, чтобы этот кошмар кончился.

— Для меня он только начинается и, боюсь, будет долго продолжаться.

Мы уже были около машины. Я снова взглянул на этот огромный мрачный дом. Нет, этого не может быть. Я же знаю, что вырос здесь. И видел этот фасад бессчетное число раз. Я повернулся к Марте, стоящей рядом со мной:

— Ты говоришь, со вчерашнего дня?

Она молча протянула мне несколько листков, и я узнал шрифт машинки Ланцманна. В датах были большие разрывы. Очевидно, листки эти были изъяты из рукописи. Марта поспешно объяснила:

— Они свалились под кровать. Ты их не прочел.

Я ответил с горькой улыбкой:

— Свалились под кровать? Могла бы придумать что-нибудь поудачнее.

Но все равно я жадно схватил их. И сразу бросился читать, как бросаются в воду, не умея плавать.

10 апреля. Ровно в пятнадцать, в час, когда был назначен прием, в дверь позвонили. Я открыл. На пороге стоял Грегор в костюме, в котором я никогда его не видел. Он подстриг волосы. Он протянул мне руку:

— Доктор Ланцманн, не так ли?

Совершенно ничего не понимая, я кивнул. Тогда он вошел и направился в кабинет. Выглядел он спокойным и уверенным в себе. Я шел следом. Он повернулся и представился:

— Жорж Лион. В бумажнике я обнаружил вашу визитную карточку. Не знаю, как она туда попала, но оказалась очень кстати. У меня некоторые сложности. Я могу сесть?

— Да, прошу вас. Вам известна моя ставка?

— Это не имеет значения. Деньги у меня есть.

— И в чем же ваши сложности, господин… Лион?

Я от души забавлялся. Поистине этот Грегор с большими, как говорится, тараканами! Он смотрел на меня и вдруг выложил:

— Меня преследуют одни и те же сны.

— Какого рода?

— Я вижу во сне своего брата-близнеца, умершего почти тридцать лет назад. Мне снится, что он жив и хочет связаться со мной.

— И вас это беспокоит?

— Да. Он рассказывает мне об ужасных событиях и тайнах. Говорит об убийствах, сектах, заговорах. И эти сны такие реальные. Как будто все эти люди действительно существуют. Он словно бы старается вовлечь меня в свою жизнь.

Я, насколько мог, успокоил «г-на Лиона», и мы договорились, что он будет приходить ко мне, чтобы избавиться от этих кошмаров. Он может рассчитывать на меня!

Какая-то страшная тяжесть давила мне на грудь. Опять вернулась головная боль; такой сильной у меня никогда не было, я едва удерживался, чтобы не взвыть. Слова плясали у меня перед глазами, словно искры дьявольского костра, но я заставлял себя читать.

6 мая. Теперь Грегор и Жорж приходят ко мне на прием по очереди. Грегор рассказывает мне только про «Жоржа», что тот делает, как живет, а вот «Жорж» почти совершенно забыл о Грегоре. Я с осторожностью лавирую между обеими ипостасями пациента, прекрасно сознавая, что работаю с динамитом, особенно если он внезапно меняет ипостась во время сеанса гипноза. Мне все время приходится помнить, что Грегор прошел специальную подготовку в своей отборной части и что он исключительно умен…

С нетерпением жду его встречи 25 мая с воображаемым братом, чтобы посмотреть, как произойдет его окончательное перевоплощение в более приятную для него личность «Жоржа».

Следующая страница явно была напечатана в другой период. И печать была другая, и расположение текста.

18 июня. Все! Грегор «мертв», Жорж пришел в сознание. Он почти ничего не помнит. Амнезия как следствие шока. Я воспользовался этим, чтобы внести хоть какой-то порядок в его бедную голову. По счастью, он сломал нос, что несколько изменило его внешность, и это помогает укрепиться ему в уверенности, что он не Грегор. По его воспоминаниям, Грегор давно умер, а мать вовсе не бросила его: он оказался в приюте, потому что она, бедняжка, скончалась. А ведь на самом деле она сперва попыталась прикончить собственного сына, а вскоре и сама погибла от руки убийц, подосланных фрау Маркус по приказу отца ребенка… Настоящее гадючье кубло!

Грегор полностью преобразовал воспоминание о том, как его бросили. Небезынтересно описать работу, проделанную пациентом, чтобы структурировать крайне тягостный для него материал. С одной стороны, он убежден, что бродил по улицам, когда его мать умерла. С другой часто упоминает о холоде, который ощутил, когда узнал о смерти Грегора.

На самом деле ощущение блужданий и страх не найти дорогу домой перекрывают сознание того, что ты брошен, в то время как ощущение холода корреспондируется с реальным холодом, который чувствовал под дождем полумертвый, истекающий кровью ребенок, брошенный матерью в мусорный бак.

И наконец, он просто отказывался воспринять сам факт, что родная мать хотела его убить: нелюбящая мать немыслима для ребенка, который зависит от нее. И как большинство подвергающихся истязаниям детей, он перенес на себя отвращение и ненависть, которую испытывала к нему мать. Она наказывает его и бьет, потому что он плохой. Но поскольку ребенок не может жить одним сознанием, что он плохой, он с самого раннего детства придумал хорошего и плохого близнецов. Это плохого Грегора, а не хорошего Жоржа убила мать. Это плохой Грегор убил своего отца. И теперь, когда плохой Грегор больше не существует, остался только хороший Жорж. В сущности, что может быть проще и хитроумней этой системы?

И теперь всеми возможными средствами я должен закрепить это, чтобы навсегда воспрепятствовать «возвращению» Грегора.

Мне крайне занятно создавать ему нужные «воспоминания». Сеансы гипноза, хотя он не знает, что подвергается ему, дают великолепные результаты. Великое преимущество детей, родившихся после войны в разрушенных войной районах, состоит в отсутствии многих документов.

Какое наслаждение работать над почти девственной и податливой памятью! Я перечитываю труды Рибо и Бергсона, использую Жане, ко мне вернулся энтузиазм студенческих лет! Я нашел фотографию старинного сиротского приюта в Бернском кантоне, который превосходно подойдет для главы «Детство». Одновременно я собрал здесь и во Франции документацию об Иностранном легионе и легионерах. Его прошлое военного и специального агента очень легко встраивается в жизнь «сорвиголовы» из легиона, и это заставит его вести потайную жизнь. Но в любом случае его желание стать «Жоржем» настолько сильно, что практически не требует от меня никаких стараний… Как писал Ницше: «Память говорит: это сделал я, а гордость: не может быть, чтобы это сделал я… В конце концов память сдается».

Exit Грегор фон Клаузен! Добро пожаловать, господин Жорж Лион.

Имелась еще страница, на которой было напечатано одно-единственное предложение:

Я горжусь своим творением.

Он гордится! Мне показалось, что я слышу его сардонический смех. Что ж, доктор Ланцманн, вы по праву можете гордиться своим творением.

Я разжал ладонь, и листки посыпались на газон, смешавшись с палыми листьями. Головная боль прошла. Марта смотрела на меня сияющими глазами. Я знал, что это правда. Все правда. Вот только вспомнить ничего не мог.

Итак, приходится признать очевидное: я, Жорж, то есть Георг, Лион не существую и никогда не существовал. Вся моя жизнь была лишь галлюцинацией шизофреника, галлюцинацией, пленником которой я остаюсь навсегда.

Марте, которая, несмотря ни на что, согласилась стать моей женой и только что родила нашего маленького Грегора.

Сен-Поль-де-Ванс,

27 октября 1991 г.

Г. Лион фон Клаузен

Примечания

1

Паралич четырех конечностей.

2

Базальтовое плато Антрим.

3

Лурд — старинный город во Франции, где расположен святой источник, по преданию способный излечивать даже самых тяжелых больных.

4

Неточность автора: симфоническая сказка «Петя и волк» написана Сергеем Прокофьевым.

5

Нейтроглицерон — несуществующее взрывчатое вещество.

6

«Лагиоль» — карманный нож с удлиненным лезвием и слегка согнутой ручкой.

7

Состояние, в котором человек не отдает себе отчета в происходящем.

8

Семейную книжку вручает мэр супругам при бракосочетании — в нее записываются все изменения в составе семьи

9

Реймю (Жюль Мюрер) — французский актер.

10

Алкогольный коктейль с анисовым привкусом.

11

Ничего (исп.).

12

Моя вина (лат.).

13

Образу действия (лат.).

14

Snuff movie — подпольный жанр кино. Термин произошел от английских слов snuff — нюхательный табак (синонимами можно считать понятия «забористый», «острый», «черный») и — movie — кино. В основе таких фильмов — реальная смерть человека по написанному сценарию при соучастии самих создателей фильма или нанятых ими людей. К «снафф-муви» не относятся фильмы, в которых убийство перед камерой только инсценируется, а не совершается на самом деле.

15

Последняя по порядку, но не по значению (англ.).

16

Что и требовалось доказать (аббрев.). — Прим. перев.

17

Подите прочь, изыдите (лат.). Аллюзия формулировки: «Vade retro, Satanas!» — применявшейся в экзорцизме. — Прим. перев.

18

Не прикасайся ко мне (лат.).

19

«Звездно-полосатое знамя» — государственный гимн США. — Прим. ред.

20

Сен-Мартен – остров в составе Малых Антильских островов (Наветренные острова). Разделен на две части: северную (французскую, столица Мариго) и южную (голландскую, столица Филипсбург). (Здесь и далее прим. пер.).

21

Сент-Винсент и Гренадины – государство на островах Сент-Винсент и Гренадины в Карибском море (в группе Наветренных островов).

22

Дезирад – остров в составе Малых Антильских, относится к Гваделупе, французская территория.

23

Сент-Мари – остров в составе Мартиники (группа Наветренных островов, в составе Заморских территорий Франции).

24

Вье-Фор – городок на юге острова Сент-Люсия (Малые Антильские острова).

25

Leroy Dagobert (le roi Dagobert) – «король Дагобер». Дагобер – первый король франков, герой множества легенд, сказок и народных песен.

26

Ко – местность в Нормандии, меловое плато, крутыми уступами спускающееся к Ла-Маншу.

27

Вудсток – американский городок, где с 1969 года проводится крупный рок-фестиваль.

28

Иди к черту! (исп.)

29

Саронг – национальная одежда малайцев и индонезийцев.

30

По-французски название этой исторической провинции звучит так же, как имя героини.

31

Барон Суббота – персонаж гаитянского фольклора.

32

Привет, придурок, как дела?

33

Я спешу.

34

А в чем дело? Пососать хочется? (англ.)

35

Убей или будешь убит. (англ.).

36

Прости (нидерл.).

37

У вас сделана прививка от столбняка?

38

… твою мать!

39

Может, повторить?

40

Засунь себе палец в задницу, ублюдок!

41

Береги зубы! (англ.)

42

Заткнись!

43

Ну хватит! Ты начинаешь действовать мне на нервы! (исп. – англ.)

44

Спокойной ночи (исп.).

45

Джин Келли – американский танцор и киноактер.

46

Майк Хаммер – частный детектив, герой американского телесериала, популярного в 80-е годы.

47

Моряк? (исп.)

48

Мне плевать (англ.).

49

Тяжелый американский бомбардировщик.

50

Этот старый кретин? (англ.)

51

Так в чем проблема? (англ.)

52

Вы следите за моей мыслью? (англ.)

53

Да наплевать на это! (англ.)

54

Какого черта! (англ.)

55

Майлз Девис – известный американский джазист.

56

Вызови «скорую», идиот!

57

Пять тысяч… долларов. Выгодная работенка.

58

Профессиональная тайна.

59

Прощай, дерьмо собачье.

60

Дювалье Франсуа (1907 – 1971) – президент Гаити, установил режим диктатуры.

61

В последний момент (лат.).

62

Фильм А. Хичкока 1959 года.

63

Автоматический пистолет.

64

Дамбала – главный и обязательный элемент во всех таинствах вуду, источник силы. Предстает как доброй, так и злой силой, в зависимости от самого призывающего.

65

Тонтон-макуты – корпус преданных гаитянскому диктатору Ф. Дювалье боевиков, его личная полиция. Само слово происходит из гаитянского фольклора. Террор тонтон-макутов был подкреплен леденящими душу слухами об оккультных обрядах вуду. Ф. Дювалье поддерживал репутацию черного колдуна.

66

Балау – сорт рыбы.

67

Любыми средствами (лат.).

68

Бездна взывает к бездне (лат.).

69

Подозрительные знакомства чреваты неприятностями (лат.).

70

Заткнись, сука! (англ.)

71

Сейчас иду, все в порядке!

72

Кто там?

73

Что такое?

74

Дайкири – коктейль из рома с лимонным соком и сахаром.

75

Алло! (исп.)

76

На колени! (исп.)

77

Ты делаешь мне больно! (англ.)

78

Браво, дорогуша. Великий… (исп.)

79

Пойду немного отдохну.

80

Не надо…

81

Покажите мне дорогу!

82

Держитесь!

83

Оставайтесь там, я иду.

84

Цитата из известного фильма «Унесенные ветром».

85

Как мы себя чувствуем?

86

К праотцам (лат.).

87

Маниту – в мифах североамериканских индейцев духи-покровители, дающие людям магические силы.

88

Арсен Люпен – герой произведений французского писателя Мориса Леблана, авантюрист, гроза полиции и высшего света.

89

«Я дрожу, рассказывая это» (стихи Вергилия, которые часто цитируются в шутку).

90

Выпьем немножко.

91

Ублюдок.

92

Ты слышала мой вопрос?

93

Как поживаете?

94

Хорошо.

95

Отпусти его!

96

Святой Элодий – сподвижник короля Дагобера.

97

До свидания.

98

Бигина – популярный антильский танец.

99

Я сплю.

100

Джими Клифф – ямайский актер и исполнитель музыкальных произведений в стиле регги.

101

Что он делает?

102

Давай!

103

Купи мне пунш.

104

Любовница.

105

В душе, про себя (ит.).

106

Мустаки – французский шансонье (родом из Египта).

107

Как дела? (лат.)

108

Все кончено (последние слова Христа на кресте).

109

Пока! (исп.)

110

Дорогая (исп.).

111

Пьеса сыграна (лат.) (фраза, знаменующая конец представления в античном театре).

112

Упорный труд должен быть доведен до конца (лат.).

113

GIGN – Groupe d'intervention de la Gendarmerie Nationale – боевой отряд национальной жандармерии.

114

Джеймс Кани – американский киноактер.

115

Я не понимаю.

116

Еще проблемы есть?

117

Счастливого пути! (гол.)

118

Добрый вечер, господин Вурт, как поживаете? (гол.)

119

Прекрасно, Энди, спасибо (гол.).

120

Рультабий – сыщик-любитель, герой романа французского писателя Гастона Леру.

121

Баба (исп.).

122

Парень (исп.).

123

Задница (исп.).

124

Мистер бойскаут (англ.).

125

Ублюдок (англ.).

126

Кретин (англ.).

127

Хочется ее протаранить… (англ.)

128

Бред собачий (англ.).

129

Привет, сучка, все в порядке? (англ.)

130

Тебе понравится, вот увидишь, тебе будет приятно (англ.).

131

Я не слышал…

132

Приятно познакомиться! (исп.)

133

Кретин (исп.).

134

На спину! (исп.)

135

Дорогуша (исп.).

136

Идем! (англ.)

137

Спокойно! (англ.)

138

Идем (исп.).

139

Не могу дышать! (англ.)

140

Какая прелесть!

141

Манихейство – религиозное учение, в основе которого теория о борьбе добра и зла, света и тьмы как изначальных и равноправных принципов бытия.

142

За край (англ.).

143

Да пребудет на вас благословение (лат.).

144

Безлюдный край (англ.).

145

Счастливы обладающие (лат.).

146

Мертвый череп (лат.).

147

Следуй закону, который сам для себя создал (лат.).

148

Разрезы 1–12 переведены А. Е. Мотенко.

149

Бетти Буп – персонаж одноименного американского мультфильма.

150

Флик – полицейский (фр. жарг.).

151

Субботняя ночная лихорадка (англ.).

152

В дополнение (лат.).

153

«Wonderbras» – известная марка бюстгальтеров.

154

Целую (ит.).

155

Geek – англ. термин, обозначающий человека, помешанного на информатике.

156

Тед Бунди – преступник, изнасиловавший и убивший 28 девушек. Приговорен к смертной казни на электрическом стуле.

157

Жди и увидишь (англ.).

158

Со льдом, пожалуйста (англ.).

159

Ничего (исп.).

160

Большой Брат (англ.). Имя персонажа романа «1984» Дж. Оруэлла, ставшее нарицательным для государства или организации, стремящейся установить тотальную слежку за людьми.

161

По нарастающей (ит).

162

Позвони мне! (англ.)

163

Нет! (исп.)

164

Увидимся! (исп.)

165

Фильм режиссера Тодда Филлипса по мотивам одноименного культового полицейского сериала 1970-х гг.

166

Французская рок-группа, чье название восходит к греческому корню слова «шизофрения».

167

Не вешайте мне лапшу на уши (англ.).

168

Антони Делон (р. 1964) – французский актер, сын Алена Делона.

169

Вполголоса (ит.).

170

New-York Police Department – полиция Нью-Йорка; название полицейского сериала.

171

BP – бензозаправки British Petroleum.

172

Пастис – анисовая водка, популярная на юге Франции.

173

Развратника (исп.).

174

Ямакаси – современные городские самураи.

175

У древнеегипетских жрецов-бальзамировщиков считалось, что в половом органе заключена жизненная сила человека, поэтому при мумифицировании тела его полагалось отрезать, чтобы мумия не могла вставать и ходить. (Здесь и далее примечания переводчика.)

176

Шиб, по-французски— «chib», сокращение от слова «chibre» — что-то вроде «хрен моржовый»

177

Один из известнейших саксофонистов эпохи свинга, виртуозный импровизатор

178

Настоящее имя— Элеонора Харрис. Знаменитая джазовая певица.

179

Американский дирижер, пианист и композитор, автор мюзикла «Вестсайдская история».

180

Амон-Ра — бог солнца, один из наиболее почитаемых в Древнем Египте.

181

Blanch(фр.) — прилагательное «белая»; аналог русского имени Светлана.

182

Здесь: жаркая мочка (исп.).

183

Знаменитый голливудский комический дуэт.

184

Древнеегипетский бог, покровитель жрецов-бальзамировщиков, проводник души в царство мертвых.

185

Популярная мелодия конца 90-х годов.

186

Ироничное сравнение с героиней фильма «Лара Крофт— расхитительница гробниц».

187

Имеется в виду древнеегипетский бог Гор, изображавшийся в виде человека с головой сокола.

188

Берберская народность в горных регионах Северного Алжира.

189

Провансальский чесночный соус.

190

Старинная игра на юге Франции.

191

Из древнеегипетской «Книга мертвых».

192

«Любовное настроение» (англ.). Знаменитый фильм южнокорейского режиссера Бон Карвая, отмеченный призами в Каннах в 2000 г.

193

Две гардении в дар тебе Я принес неспроста... (исп.).

194

Ступайте, мееса окончена (лат.). Слова, произносимые в конце католического богослужения.

195

Аменхотеп (Эхнатон) IV пытался ввести в Египте культ единого бога, что вызвало резкое противодействие со стороны жрецов.

196

Роман американской писательницы Энн Райс из цикла «Хроники вампиров». Наиболее известен другой ее роман из той же серии — «Интервью с вампиром», по которому снят одноименный фильм.

197

Мормоны — члены религиозной секты, основанной в США в 1-й половине XIX века.

198

Аристократические кварталы Парижа.

199

Эпиналь — город в департаменте Вогезы, издавна являющийся центром производства лубочных картинок.

200

Во Франции пенсионный возраст для женщин наступает с 60 лет.

201

Персонаж американского фантастического фильма с Арнольдом Шварценеггером в главной роли.

202

По традиции средневековых астрологов, уходящей корнями в античность, каждый день недели был посвящен одной из семи планет (Луна, Марс, Меркурий, Юпитер, Венера, Сатурн, Солнце) и богу-покровителю этой планеты.

203

Одно из крупнейших сражений в ходе Первой мировой войны, состоявшееся на реке Марне 5—12 сентября 1914 года между англо-французскими и германскими войсками и закончившееся поражением последних.

204

Старинные книги, редкие первопечатные издания.

205

Время бежит, волк выходит (лат.).

206

Middle classe (англ.) — средний класс.

207

In extremis (лат.) — в последний момент.

208

De visu (лат.) — воочию.

209

A priori (лат.) — априорно.

210

Ad patres (лат.) — к праотцам.

211

No man's land (англ.) — необитаемый остров.

212

«Окончательное решение» — название гитлеровского плана уничтожения евреев, миллионы которых были сожжены в печах концлагерей.

213

In petto (итал.) — про себя.

214

Curriculum vitae (лат.) — биография, послужной список.

215

«Одежда вина» — винодельческий термин, означающий сочетание цвета и прозрачности.

216

Аналогия с библейским «седьмым днем», когда Бог, завершив шестидневный акт творения, предался отдыху.

217

Носферату — одно из имен Дракулы (от румынского «неумеренный»).

218

Баллада Ф. Вийона, называемая также «Эпитафия Вийона».

Content

Обер Брижит Цикл"Элиза Андриоли". Триллеры. Компиляция. 1-7

Брижит Обер Лесная смерть

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

ЭПИЛОГ

Брижит Обер Снежная смерть

Пролог

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Эпилог

Брижит Обер Четверо сыновей доктора Марча

1 Пролог

2 Позиции

3 Стратегии

4 Угрозы

5 Опыт

6 Размен

7 Смэш

8 Удары слева

9 Размышления

10 Перерыв

11 Возобновление

12 Удар ниже пояса

13 На старт!

14 Матчбол

15 Нокаут

Эпилог

Брижит Обер Карибский реквием

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Эпилог

Приложение Король Дагобер французская народная песня

Брижит Обер Лишняя душа

Разрез 1

Глава 1

Разрез 2

Глава 2

Разрез 3

Глава 3

Разрез 4

Глава 4

Разрез 5

Глава 5

Разрез 6

Глава 6

Разрез 7

Глава 7

Разрез 8

Глава 8

Разрез 9

Глава 9

Разрез 10

Глава 10

Разрез 11

Глава 11

Разрез 12

Глава 12

Глава 13

Эпилог

Брижит Обер Мастерская смерти

ПРОЛОГ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Интермеццо 1

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Интермеццо 2

Глава 8

Глава 9

Интермеццо 3

Глава 10

Глава 11

Интермеццо 4

Глава 12

Глава 13

Интермеццо 5

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Интермеццо 6

Глава 17

Глава 18

Интермеццо 7

Глава 19

Глава 20

Интермеццо 8

Глава 21

Глава 22

Брижит Обер Железная Роза

Первый день — четверг, 8 марта

Второй день — пятница, 9 марта

Третий день — суббота, 10 марта

Четвертый день — воскресенье, 11 марта

Пятый день — понедельник, 12 марта

Шестой день — вторник, 13 марта

Седьмой день — среда, 14 марта

Восьмой день — четверг, 15 марта

Девятый день — пятница, 16 марта

Десятый день — суббота, 17 марта

Одиннадцатый день — воскресенье, 18 марта

Двенадцатый день — понедельник, 19 марта

Тринадцатый день — вторник, 20 марта

Четырнадцатый день — среда, 21 марта

Пятнадцатый день — четверг, 22 марта

Шестнадцатый день — пятница, 23 марта

Семнадцатый день — суббота, 24 марта

Примечания