Рейчел Инглз

Миссис Калибан

Ingalls Rachel

Mrs. Caliban

© 1938 by Rachel Ingalls Copyright

© 1938 by Rachel Ingalls Cover design by Erik Carter, 2017

© Немцов М., перевод на русский язык, 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

* * *

Предисловие

(Ривка Галчен)

Поскольку может существовать еще и такой мир, в котором явление у вас в кухне земноводного размером с человека покажется чем-то хорошим. Дороти, главная героиня «Миссис Калибан» Рейчел Инглз, занята тем, что в последнюю минуту готовит что-то мужу и его идеально названному деловому коллеге Арту Груберу, — и тут знакомится с земноводным: «И полпути прошла по клетчатому линолеуму, каким застелен пол ее славной безопасной кухни, когда открылась сетчатая дверь и в дом ввалилась гигантская тварь, похожая на лягушку ростом шесть футов семь дюймов, и неподвижно замерла перед нею, чуть пригнувшись и вперившись ей прямо в лицо». Он хотя бы на нее смотрит. Зовут его, оказывается, Ларри. Он привлекателен — по-своему; милуясь с ним, Дороти вспоминает собственные грезы о подростковых романах, какие с нею так и не случились.

Дороти знакомится с Ларри в непростое время. Сын ее не так давно умер от «обычного наркоза, какой дают перед простым удалением аппендикса, и после объяснить ей это могли только „индивидуальной реакцией“, „непредвиденной аллергией“ и „лекарственной непереносимостью“». Через несколько месяцев у Дороти прервалась беременность; семейная жизнь пошла наперекосяк; когда у нее завязалась тесная дружба с джек-рассел-терьером, которого она назвала Бинго, песика сбила машина, не успел он и подрасти как следует. Все это происходит до начала романа. За кулисами таятся дальнейшие предательства и внезапные кончины, а несчастья Дороти громоздятся одно на другое, словно у современного Иова.

И все же Инглз повествует обо всех этих катастрофах с теми бойкостью и интонацией «кривая вывезет», которые заставляют вспомнить Барбару Пим или Ивлина Во[1]. Взгляд на мир (Бинго!) у Инголлз трагикомичен — не трагичен; и таков же он у Дороти. Она рассказывает Ларри о девочке, с которой когда-то была знакома: «Ее украла обезьяна, когда она была совсем крошкой. Дура какая-то. То для нее оказался единственный драматический миг, но она была слишком мала, чтоб его оценить». Это вот праздно злобное «дура какая-то» — идеальное комическое дополнение нелепой опасности и беспомощности младенца в объятиях обезьяны, — но это вдобавок эмоционально рифмуется с теми детьми, кого грубая судьба отняла у Дороти.

В другом разговоре подруга Дороти шутит, что камеры наблюдения в продуктовых магазинах — вроде «осуществившейся пресвитерианской мечты — ну, знаешь, Бог все видит, Он следит за тобой, где б ты ни была и что бы ни делала». В ответ Дороти говорит: «Спорим, на самом деле он вышел на кухню за пивом из холодильника». Это шуточная болтовня, но с убеждением. То, что интерес Господа Бога на что-то отвлекся, может быть ужасно — или же облегчением — в зависимости от того, Ариэль вы или Калибан. В вымышленных мирах Инглз кошмарное случается регулярно; там есть пророчества, преображения и почти всегда — насилие. В «Миссис Калибан», повести некрупной и часто бодрой по тону, счет смертей — под стать вестерну. Инглз говорит, что самые главные литературные идолы для нее — Шекспир, Еврипид и Ибсен. Ну да.

Зачастую, если в истории присутствует нечто странное, вроде высокого зеленого мужчины, похожего на лягушку, это нечто возникает первым делом, чтобы задать правила вымышленного мира. Но в «Миссис Калибан» Ларри появляется, когда мы уже глубоко вчитались в повесть. Правила этого мира задаются не фантастическим, а заурядным: «Фред [муж Дороти] забыл три вещи подряд, не успев дойти до двери, чтобы ехать на работу». Забывчивость — ритуальное поведение Фреда перед тем, как врать о том, что ему нужно задержаться на работе. Дороти знает, что Фред лжет и неверен ей. Ритуальная забывчивость Фреда ощущается как некая сокровенная внутренняя машина за работой, как бессознательное на винтиках. После его ухода она заправляет постель, пылесосит, умывается и одевается, моет посуду и слушает радио. Делая свою ежедневную гимнастику, она выполняет «танцевальные упражнения, а не те, какие нужно, лишь для того, чтобы поддерживать себя в форме».

Рутина — лишь одно из множества заклинаний машинального в «Миссис Калибан». При походе в продуктовый магазин молодые женщины, раздающие образчики сыра, описаны как безжизненные марионетки; рассказывая историю о крошке, похищенной обезьяной, Дороти отмечает, что юные обезьянки машинально вцепляются в материну шерсть, чтобы не упасть. Иногда машинальное омертвляет, а иногда — спасает жизнь. В произведениях Инголлз машинальное — не обязательно, когда меньше всего суть мы сами, оно возникает, когда власть захватывает сокрытая часть нас; «машинально» оно в том смысле, что Эдип рано или поздно переспит с собственной матерью — так же неизбежно, как пробьют заведенные часы. Когда характер есть судьба, машинальное — глубинная фабула.

Смотрите, как Дороти перед самым явлением Ларри уподоблена часам:

Она выскочила в гостиную… и заскочила обратно с такой прытью, что могла бы оказаться каким-нибудь механическим метеорологом в детском снежном шарике или фигуркой на средневековых часах, которая проскакивает по нижнему балкону, пока циферблат показывает стрелками час.

Это машинальное мгновение — она принимается нарезать морковь и сельдерей, раскладывает по вазочкам чипсы и орехи — пребывания как бы на автопилоте, когда сознание у нее пригашено, оказывается не просто пресловутой тупостью домохозяйки, но и необходимым условием для ее великого виденья: Ларри. Ларри одновременно силен и привлекателен, но к тому же он — как дитя, кому нужно, чтобы она его защищала, любила и обучала. Он обожает авокадо, и ему нужно помочь с пониманием рекламы, какую он видит по телевизору.

Если посмотреть с одной стороны, явление Ларри на кухне у Дороти — неудивительно; Дороти слышала по радио о некоем существе по кличке Чудовище Акварий, которое сбежало из Института океанографических исследований, убив при этом охранника и ученого. Но, с другой стороны, она много чего в последнее время по радио слышала. Например, чуть раньше под конец рекламы сухой смеси для кексов радио сказало: «Не волнуйся, Дороти, будет у тебя еще один ребенок… Гарантию даю». Еще она слышала историю «о курице, которая умела играть на скрипке, — „Хейфеце курятников“»[2], как звали эту птицу, — а потом через знакомых выяснила, что эту передачу не слышали другие, кто, очевидно, настраивался по шкале на ту же волну. Но Дороти не просто (неинтересно) чокнутая. Радио ее — «крупный темно-коричневый старомодный приемник — из тех, что похожи на готический собор 1930-х годов». У Дороти могучее воображение, но оно же и послушно ей. Известие о Ларри приходит посредством чего-то, напоминающего религиозную среду, но в действительности оно — проводник очень всамделишных (пусть и незримых) волн, какими наполнено пространство вокруг нас.

Рейчел Инглз попадает в ту категорию писателей, кто знаменит своей нечрезмерной знаменитостью, пусть они и эдак прославлены своим таинственным недостатком славы. Леонора Кэррингтон, Джейн Боулз[3], Барбара Пим — все это писательницы, отмеченные критикой и ценимые другими писателями, и я ловила себя на том, что читаю их всех в книгах, выпущенных в сериях вроде «Непереиздаваемые шедевры» или «Забытая классика». Рейчел Хоумз Инголлз родилась в Кембридже в 1940 году, степень бакалавра гуманитарных наук получила в Рэдклиффе[4], а вскоре после этого переехала в Англию, где жила ее двоюродная бабушка. Первая книга Инголлз «Кража» (Theft, 1970) получила какую-то премию, но к середине 1980-х годов она уже написала несколько книг, которые разошлись, по отчетам ее редактора, каждая в количестве 200 экземпляров. («Единственные настоящие деньги, что я зарабатывала, поступали из Голливуда», — говорила Инглз[5].) В своей долгой писательской жизни она предпочитала почти не заниматься саморекламой, не выступала с чтениями, не давала интервью — но все это просто потому, что чувствовала, что это не ее, а не из какого бы то ни было принципа.

Затем в 1986 году «Миссис Калибан», тихонько опубликованную в 1982 году, Британский совет книжного маркетинга назвал «одним из 20 величайших американских романов», написанных живущими писателями после Второй мировой войны. (Инглз была в этом списке единственной женщиной; Мэри Маккарти[6] заявила для прессы, что список этот совсем дурацкий, потому что в нем нет Набокова, пусть Набоков уже и умер.) Последовал краткий расцвет славы и продаж, после чего ее произведения опять стали не слишком известны. Даже писателей спросите о ней — и чуть ли не все ответят, что никогда о ней не слыхали, а кое-кто наверняка скажет: постойте, а это не она написала книжки про «Домик в прерии»?[7] Раньше и я, к своему стыду, была одной из таких. А потом наткнулась на нее машинально — в каком-то списке! — и стала, как другие ее читатели, беззащитно почтительной, будто меня пронзило стрелой Купидона.

Произведениями Инголлз восхищались Джон Апдайк и Эд Пак[8]. Что б ни писала она, в этом присутствует мощный импульс, и оно ненавязчиво — иными словами, подлинно — странно. Сюжеты ее движутся вперед как нечто среднее между автомобилем и джаггернаутом. Три ее повести недавно переиздали под одной обложкой и предварили вступлением Дэниэла Хэндлера, восхищавшегося ею с детства[9]. Он отправил ей письмо с вопросами. Долгое время спустя она ему ответила, начав вот с чего:

Прошу простить меня за эту задержку с ответом на Ваше письмо. После того как много лет назад у моего «Амштрада»[10] случился крах, жизнь моя изменилась, и покуда я не куплю лэптоп, что печатает под диктовку, мне никуда не деться от старой машины, которой я не могу управлять, и от принтера, которого я не понимаю.

Похоже, очень уместно, что пишет она о власти машины над собой. Нечто машинальное есть не только внутри самих произведений, но растворено в них — хотя, опять же, я имею это в виду в наилучшем смысле: машинальное, как танцевальные па Мёрса Каннингема[11] — или как спиритический сеанс. Машина, побуждающая явление призрака. «Я пишу потому, что есть тяга», — говорит Инглз. По ее произведениям чувствуется, что она позволяет конструкциям старой драмы оперировать на ее воображении; возможно, поэтому ее повестям и рассказам присуще подпружиненное свойство театра. Что интересно, излюбленный ее объем — повесть — длится примерно столько же, сколько пьеса.

В повести Инглз «Сеструха и Друган» (Sis and Bud) — истории брата и сестры, которые обнаруживают, что они приемные, — их происхождение определяет их конкретные судьбы. В «Сафари Бинстеда» (Binstead’s Safari, 1963) недооцененная жена антрополога становится, само собой, романтическим выбором бога-льва, которого антрополог отчаянно хочет изучать. (Или, возможно, бог-лев убивает жену, или она сама становится богом-львом — сказать трудно.) Таковы истории, где судьба — характер, там полные развороты фортуны (предсказуемо!) внезапны — но настроение всей этой древней высокой драмы как будто скрещено с радиопьесами середины века, а также с современной придурковатостью. В своей записке Хэндлеру Инголлз говорит: «Когда в „Челюстях-3“ (трехмерных)[12] группе подводных ученых удается убить свирепого кита, а потом они обнаруживают, что на них бросается мстить кит еще больше и свирепее, потому что это мать первого кита, я вся вспыхиваю от узнавания, что это мать Гренделя из „Беовульфа“».

Зрение Инголлз одновременно древне и нынешне, и мы это наблюдаем не только в ее сюжетах, но и в том, как примечательно обращается она с деталями. Зачастую она предпочитает давать наглядные детали, но обычно — чтобы представить незначительных персонажей и события. Таксист описывается как некто, «похожий на одиннадцатилетнюю девочку с бородой». О встрече с женщиной, раздающей образцы в продуктовом магазине, мы читаем: «Они сравнивали рецепты мясной подливы, когда по одному проходу к ним рысью прискакала фигура вроде громадной куклы. Фигура была женской, одета в нечто вроде наряда тамбурмажоретки…» И напротив — распадающиеся отношения между Дороти и ее мужем Фредом описываются почти без всякой конкретности:

Каждый подспудно винил другого, в то же время ощущая обиду, ярость и вину при мысли о том, что подобное же несправедливое порицание излучается и противоположной стороной. Затем легче стало все замести под ковер; они слишком уж выдохлись, чтобы предпринимать что-то еще. И так оно и длилось: молчания, отдельность, отчаянное придумывание разговоров, которые, как оба знали, будут безнадежны.

Здесь в эмоциональном центре проза становится обща, почти зачаточна. Узор тени и блеска — или тщательно проработанного разрешения и ослепительного сияния — парадоксален. Но когда мы отворачиваемся от внутренних жизней главных героев, у нас остается их ощущение скорее полное, чем нет. Мы знаем, что чувствуют Дороти и Фред, так же, как нам известны чувства Офелии или Медеи, а не так, как мы знаем чувства Лили Барт[13].

О, Дороти! Инглз берет для своей героини имя, в первую очередь известное всем нам как имя девочки, которая стремится вернуться домой. Пытаясь, как это ни странно, выбраться из зачарованной земли дружбы и приключений — обратно к дому, где «не видно ничего, кроме громадной серой прерии со всех сторон»[14]. Миссис Калибан — блистательный эскапист с естественным даром к детали, но куда ж идти ей? Поневоле вспомнишь, что́ Шекспиров Калибан говорит о своем острове потерпевшему кораблекрушение дурню Стефано, которого Калибан принимает за бога:

Не бойся: этот остров полон звуков

И голосов отрадных и безвредных.

Порой как будто сотни инструментов

Звенят в моих ушах; порой проснусь я,

А пенье вновь баюкает меня,

И в сладком сне, раскрывшись, облака

Меня осыпать золотом готовы.

Так это радостно, что, пробудившись,

Я снова сон зову[15].

Миссис Калибан

Фред забыл три вещи подряд, не успев дойти до двери, чтобы ехать на работу. Потом вспомнил, что хотел взять с собой газету. Дороти не озаботилась сообщить, что сама еще не дочитала ее. Просто вернулась и вынесла. Он еще пару минут помешкал, обхлопывая себе карманы и не понимая, брать ли ему зонтик. Она ответила на все его вопросы и подпустила еще несколько своих: нужен ли ему зонтик, если у него машина, в самом ли деле похоже, что пойдет дождь? Если у него в машине какой-то странный призвук, не лучше ли поехать автобусом и нашел ли он тот другой зонтик? Должно быть, тот где-то в конторе остался; хороший раздвижной был, и она предположила, что с ним ушел кто-то другой.

Подобную ектению они уже начитывали множество раз. Фреду как будто бы нужны установленные слова этого ритуала, чтоб не оступиться в начале дней, когда ему выпадает некое испытание — такое, из-за чего он нервничает.

— Вечером могу задержаться, — произнес он. — Там что-то с… пока еще не знаю, но позвоню из конторы. Ничего?

— Конечно. Ладно.

Она стояла у двери, пока он выходил и двигался по дорожке перед домом. Не оглянулся. И, конечно, не целовал ее на прощанье он много лет. Точно так же начиналась у него та интрижка с девушкой из рекламного отдела: допоздна засиживался в конторе. Наверное. А может, тут все взаправду, но она уже ничего в нем не понимала.

Она заправила постели, пропылесосила, умылась и оделась — и стояла у кухонной мойки, мыла посуду, когда посмотрела на радио и подумала, не включить ли его. То был крупный темно-коричневый старомодный приемник — из тех, что похожи на готический собор 1930-х годов.

Последние три недели в радиопередачах она слышала такое, что никак не могло быть настоящим. Впервые случилось в рекламе сухой смеси для кексов — женский голос совершенно обыденным тоном (как и во всей остальной рекламе) произнес: «Не волнуйся, Дороти, будет у тебя еще один ребенок. Нужно только расслабиться и перестать из-за этого маяться. Гарантию даю». И после голос опять вернулся к смеси для кексов, которая не подведет.

Она не подумала, что сходит с ума — вот так вот сразу. Сочла, что это просто ее собственные мысли силой проникают в низкочастотные звуки и их навязчивый ритм. Однако назавтра в программе новостей она услышала о курице, умевшей играть на скрипке, — «Хейфец курятников», как называли эту птицу, — а впоследствии через знакомых выяснила, что другие люди, очевидно настроившиеся на ту же волну по шкале, такого не слышали.

Ну что ж. В конце концов, это же старое радио. Очень старый приемник. Наверняка возможно, что звуковые волны в нем перепутываются или что-нибудь такое. Статическое электричество или атмосферные помехи, которые сами по себе не особенно раздражают своим шумом, а просто вмешиваются и сливаются с общим тоном той программы, с какой сталкиваются. Громкость Дороти слишком не задирала, поскольку хотела, чтобы шум оставался фоном, чтобы не давал ей тяготиться, а размышлять не мешал. Она не привыкла подбавлять громкости, когда слышала что-нибудь необычное, и по всей правде не могла сказать, где обрезалась или угасала первоначальная передача и вступала иная. Голоса звучали в точности похоже, как-то менялась только интонация — и предназначалась именно ей.

Она по-прежнему не считала, что сходит с ума. Однако о том, чтобы включить устройство, теперь думала с опаской. Как только начинались разговоры или музыка, ей становилось счастливо и расслабленно. Лишь в те мгновения, когда она осознавала, что звучит какое-то особое объявление, ее охватывали восторг ожидания и тихая тревога. Не желала она слышать больше ничего о заведении ребенка или про себя, Фреда и их брак. Покамест то первое объявление было единственным личным. Но могут же быть и другие. Она никому не рассказывала о том, что их слышит, тем паче — Фреду. Еще чего.

Она стояла, положив руку на кран, и смотрела через всю кухню на радиоприемник. Настал тот час, когда можно настраиваться на зарубежные станции и слушать классическую музыку без статики.

Она подошла к приемнику и, включив его, поймала симфонию посреди расширяющейся лестницы раскатистых аккордов. Принялась мычать себе под нос и пустила воду в раковину. Оркестр взмыл ввысь и с лязгом стал двигаться к финалу, который станет поистине невообразимым — там даже вводные барабанные дроби зазвучали, — а затем все как-то пригасло и заговорил голос, ровный и отчетливый:

Дамы и господа, мы прерываем эту передачу, чтобы сделать объявление для всех жителей района. Сегодня ранним утром на охрану Джефферсоновского института океанографических исследований напало существо, пойманное полгода назад профессором Уильямом Декстером в его экспедиции по Южной Америке. Из тщательнейшего научного анализа известно, что существо, известное в популярной прессе по кличке Чудовище Акварий, выглядит как гигантское животное, похожее на ящерицу, и способно длительное время жить как под водой, так и на суше. Кроме того, оно крайне опасно, как о том более чем свидетельствуют трагические события сегодняшнего утра, поскольку два сотрудника института — охранник Джон Келсоу и доктор Деннис Уэктер — были обнаружены мертвыми и жутко изувеченными у открытой клетки животного. Когда в Институте только поселили Аквария, существовала надежда, что он привлечет исследователей со всей страны, однако те ученые, кому поручили изучать его повадки, пришли к единодушному мнению, что существует немалая опасность того, что контакт с большим количеством людей может привести к заражению его каким-нибудь заболеванием; пусть оно и безопасно для рода людского, но может оказаться смертельным для его таинственно иной физиологии. К тому же, добавили специалисты, он обладает невероятной силой и его следует считать крайне опасным, особенно если распалить в нем ярость. Предупреждение это нынче оказалось трагически обоснованным, как о том может быть известно лишь близким этих двоих — тех, кто погиб, преданно и храбро выполняя строгий долг искателей знания. Мы настаиваем на этом предупреждении, адресованном всем, кто находится в окру́ге: животное свирепо, и к нему не следует приближаться ни при каких условиях. Если вы увидите его, звоните в полицию немедленно. Повторяем: чудовище опасно.

На миг Дороти решила, что известие об Акварии — одно из ее особенных объявлений. Но так быть не могло. Особые голоса никогда не звучали подолгу, и было в них что-то тихое, близкое, как во сне, — их было слышно в ухе так, словно порождал их сам орган слуха, а не что-то извне его. Эту же тираду произнесли обычным эмоционально подогретым бубнежом торговца-рекламщика.

Если бы Скотти выжил, она б сейчас звонила в школу и ставила их в известность, что из-за этого предупреждения сама заберет его днем. Пусть даже теперь он был бы взрослый мальчик; сколько ему? Умер он от обычного наркоза, какой дают перед простым удалением аппендикса, и после объяснить ей это могли только «индивидуальной реакцией», «непредвиденной аллергией» и «лекарственной непереносимостью». А несколько месяцев спустя она потеряла ребенка. Тут-то все с Фредом и начало меняться. Первый удар оглушил обоих, а вот второй отвратил их друг от дружки. Каждый подспудно винил другого, в то же время ощущая обиду, ярость и вину при мысли о том, что подобное же несправедливое порицание излучается и противоположной стороной. Затем легче стало все замести под ковер; они слишком уж выдохлись, чтобы предпринимать что-то еще. Так оно и длилось: молчания, отдельность, отчаянное придумывание разговоров, которые, как оба знали, будут безнадежны. Задолго до того, как стал ей неверен, Фред предложил спать в разных постелях. У обоих бывали неполадки со сном, и они просыпались в разное время. Да и, в конце концов, не то чтоб они теперь как-то извлекали прок из того, что спят вместе. Она поняла, что это конец, когда он так сказал, но в ней не было силы что-то с этим поделать. В нем тоже немного сил, похоже, было, иначе они б уже развелись. Заметай все под коврик достаточно долго — и хоть из дому съезжай.

В десять минут двенадцатого зазвонил телефон, и Фред сообщил ей, что машина — его знаменитая любовно холеная старая машина — сломалась опять и он задержится, а к ужину, возможно, приведет кого-то с собой. Просто закусить, потому что им нужно кое о чем переговорить.

— Тогда выясни, вегетарианец он или еще какой маньяк здоровой пищи, будь добр! — попросила Дороти. — Не намерена я подавать стейк тому, кто станет орать мне свои волшебные мантры.

— Нет, он не из этих. Что угодно. Пиво и сэндвичи.

— Ох нет, я вам что-нибудь горячее приготовлю. Но если ты мне прямо сейчас не скажешь, чего от меня хочешь, это будет спагетти-болоньезе и салат. И мороженое.

— Годится. До встречи, — сказал он и повесил трубку — задолго до того, как она рассчитывала на это. Такое слегка расстроило ее и раздосадовало — сперва из-за него, затем из-за самой себя.

Она переоделась в трико и занялась упражнениями в свободной спальне. Делала настоящие танцевальные упражнения, а не те, какие нужно лишь для того, чтобы поддерживать себя в форме. Начала без музыки, а потом внесла радио и включила его.

Ей нравилось в гостевой комнате, где никогда не бывало гостей. Вообще-то предназначалась она для сундуков или мебели. Та, куда они селили гостей, была намного больше. Эту же комнату она выкрасила сама, повесила занавески. Там уже стояла кровать, а ванная располагалась по соседству. Первоначально они считали, что это станет игровой для детей, что было бы удобно — комната на первом этаже. В нижнем ящике одного комода все еще лежали две-три игрушки Скотти. Фред сюда и близко не подходил. Вероятно, считал, что здесь по-прежнему полно садовой мебели, крокетных комплектов и прочего, что Дороти успела перенести, когда мистер Мендоса выстроил им сарай во дворе.

Она как раз выполняла движение, как сама считала, из «Лебединого озера», когда музыка замедлилась, и тихий голос из радиоприемника очень слабо произнес — так, что ей едва удалось разобрать слова: «Все в порядке, Дороти. Все будет хорошо».

Она выпрямилась и поняла, что вся в поту. Музыка звучала дальше как ни в чем не бывало. Дороти зашла в ванную и разделась, постояла под коротким выплеском воды из душа, переоблачилась, прополоскала трико, чтобы смыть пот, и развесила их на штанге душевой занавески.

Съездила в городок и купила грибов, мяса и сыра. В супермаркете кто-то с разбегу кинулся к ее продуктовой тележке и врезался в нее. Оказалось, ее подруга Эстелль, которая сказала:

— Так, дамочка, ваша страховая компания должна мой страховой компании четыре миллиона дубов. И в этом супермаркете вы больше никогда за руль не сядете.

— Лихач на дороге, лихач на дороге, — нараспев произнесла Дороти и рассмеялась. В ответ тоже толкнула ее. Девушка за кассой у выхода глянула на них так, точно они портят товар.

Всякий раз оказываясь с Эстелль, Дороти становилась громогласнее, по-детски дурашливей и счастливее, чем с кем бы то ни было еще. Эстелль вытягивала у людей на поверхность их хулиганские инстинкты. Когда они только еще познакомились, все закончилось тем, что в кухне у Эстелль они выпили целую бутылку хереса в два часа дня и пересказали друг дружке свои печальные жизни, на слух показавшиеся такими безнадежными, что обе наконец расхохотались и не могли остановиться несколько минут. С тех пор они и дружили.

— Зайдешь, кофе выпьешь? — спросила Эстелль.

— Я бы за, только ненадолго. Фред приведет кого-то из конторы на ужин.

— И ты спешишь выполнять свои супружеские обязанности. Господи, вот по чему я не скучаю.

— Да ты шутишь. Они получат спагетти, и уж лучше пусть им понравится.

Они сравнивали рецепты мясной подливы, когда по одному проходу к ним рысью прискакала фигура вроде громадной куклы. Фигура была женской, одета в нечто вроде наряда тамбурмажоретки и несла поднос на ленте, которая охватывала ей загривок. Из-под некой разновидности военного кивера, сочиненного из картона, выкрашенного в металлический цвет, красной блескучей пыли и боковых розеток, кустились длинные локоны. Весь поднос покрывали крошечные квадратики сыра, из середки каждого кусочка перпендикулярно вверх торчала зубочистка.

— Дамы, можем ли мы вас заинтересовать сегодняшним особым предложением? — начала девушка и тут же разразилась шквалом рекламного трепа, почти что целиком лишенного выразительных интонаций. Чтобы прервать ее, Эстелль потянулась к одной зубочистке и, помедлив с минутку, пока Дороти боялась, что она заткнет кусочком сыра девушке рот, все же сунула его в свой. Но голос, очевидно, никак не связанный с опущенным долу взглядом девушки и едва шевелящимися губами, не умолкал. Глаза ее вообще-то смотрели так, словно девушка временно удалилась с Земли: глядели издали, с другой планеты. Лицо она поворачивала то к одной из них, то к другой, а голос перечислял швейцарские, американские и французские сыры.

— Ну и как? — прошептала Дороти.

— Скажу, когда дожую, — ответила Эстелль, делая вид, будто ей трудно зубами размалывать сыр.

Девушка сунула поднос Дороти.

— Э-э, нет, спасибо.

— Покупать не обязательно.

— Ну, боюсь, я только что купила тот сыр, что был мне нужен.

— Этот — особое предложение. — Прозвучало обвинением. Она предложила поднос с большею силой. Дороти отступила на шажок. Девушка надвинулась.

— Пармезан, — торопливо произнесла Дороти. — Только такой сочетается с тем, что я готовлю на ужин. Ну и как, Эстелль?

— Сами попробуйте, — встряла продавщица.

— Тусклый и скучный, с оттенком пластмассы, как у плавленого сыра.

— Это не плавленый сыр, — заговорила девушка своим ясно-отчетливым машиноподобным голосом. — Этот сыр изготавливается из лучших…

— Ладно, ладно.

Дороти спросила:

— А вы много его сегодня продали? В смысле — больше, чем если бы просто табличку на прилавок с сыром поставили?

— Об этом вам придется спросить у координатора рекламной акции. У меня нет данных об объеме продаж.

Девушка совершила поворот кругом и вновь загарцевала по проходу. Эстелль произнесла:

— Поневоле себя спросишь, что с ними делают. Не хихикнет, никак не отреагирует, ни признака жизни в ней. А ведь совсем молоденькая.

— Плавленые, как сыр. Мне однажды довелось таким вот заниматься в предрождественской давке. Знаешь, некоторые останавливались и слушали, как ты повторяешь одно и то же по пять раз.

— А чем ты торговала?

— Ой, какой-то особой косынкой, которая, по сути, ничем не отличалась от любых других. Показывала все способы, какими ее можно повязать. Глупо, конечно. Есть всего два способа, как завязать косынку при ветре, чтобы не слетала.

— Гляди, вот она опять.

Дороти повернулась и увидела, как на них надвигается тамбурмажоретка, продающая сыр.

— Не, это другая, но в точности, как та.

— Доброго вам дня, дамы. Не могли бы мы заинтересовать вас нашим специальным предложением сыра дня? Этот сыр, созданный из лучших ингредиентов…

— Ох, большое спасибо. Но…

— Прости, детка. Твоя подруга только что тебя опередила, — сообщила ей Эстелль. — Надеюсь, вы не за комиссионные работаете или как-то.

— Все равно спасибо, — сказала Дороти. Девушка развернулась и отправилась на поиски других покупателей.

Эстелль произнесла:

— Если у нее мозги есть, она нырнет за угол и слопает половину своих образцов, чтоб они решили, что она замечательно торгует.

— В таком месте их, вероятно, рентгеном просвечивают на зубочистки, прежде чем разрешат уйти домой. Ты где-нибудь видела столько наклонных зеркал и скрытых камер?

— Жуть берет. Вот правда. Это осуществившаяся пресвитерианская мечта — ну, знаешь, Бог все видит, Он следит за тобой, где б ты ни была и что бы ни делала.

— Спорим, на самом деле он вышел на кухню за пивом из холодильника.

— Да ты глянь только, невероятно, а? Вот еще одна.

К ним скакала третья продавщица. На сей раз они попробовали от нее увернуться — и впервые заметили в девушке какие-то признаки жизни, поскольку возбуждение охоты гнало ее за ними следом, подбородок задран, глаза сверкают в надежде. Они почти добрались до касс, когда она их настигла. Дороти все объяснила, не успела Эстелль как-то съязвить.

Пока шли до парковки, Дороти произнесла:

— В конце концов, я уверена, кто-то вбивает им в головы, что так они принимают вызов, а навязывать людям эти штуки — некая блистательная цель.

— Бойцы плавленой сырности, фу. На кофе заедешь?

— Ладно, только по-быстрому.

Эстелль поехала первой. Двигалась она медленно, потому что Дороти водила осторожно, а если ее торопить, становилась дерганой. Эстелль же, напротив, была прирожденной лихачкой с великолепной реакцией, но в привычке у нее было выискивать риск, особенно если она считала, будто может преподать другому водителю урок. Просто повезло, что она до сих не попала ни в какую серьезную аварию — или как минимум на нее не подали в суд.

Когда сидели в кухне у Эстелль, Дороти вдруг подумала, что лучше выпьет чаю, но верх над нею взяла Эстелль, которая гордилась своим кофе. Она не только молола зерна в особой машинке, но и кофе покупала еще белым и обжаривала сама.

Пока работала машинка, они перестали разговаривать. Эстелль крепко придерживала рукой крышку, у которой сбоку имелась зазубринка: если ее не держать, крышка слетела бы с кофемолки. Жужжала она при этом, как циркулярная пила, но недолго. Эстелль высыпала кофе в бумажный фильтр и пустила кипящую воду капать в него.

— Слушай, Дороти, я тебе вот что скажу. Джини Крэнстон знаешь? Время от времени они меня по-прежнему заманивают к себе, чтоб я там знакомилась с каким-нибудь неженатым уродом. Но это лишь предлог. На самом деле они хотят выпытать, чем я занимаюсь на студии: гламурные сплетни, имена, какими можно перед другими хвалиться, сама понимаешь. Но мне нравится, когда Джош треплется о старых добрых временах.

— Ну да, понятно. Джош был славный.

— «Даже не смей заходить в кухню помогать, — говорит Джини. — Сиди тут и развлекай этого, как его там, этого урода». Роджа. Но она тарелку оставила, а я забыла, о чем хотела у нее спросить, но тарелку захватила и пошла на кухню. Она только что кофемолку включила — ее было слышно из-за стола; я вхожу в распашные двери, а там кофемолка визжит пустая, а Джини сыплет в восемь чашек растворимый кофе. Боже мой. Ну в смысле — кого она обмануть хочет? Наверное, и в этом тоже болезнь проявляется. А сама говорит только о том, до чего она нищая. У них же теперь яхта. Некрупная, но, божечки, яхта есть яхта. Когда сами на ней не плавают, сдают напрокат. И столько жалоб на то, как трудно легально жонглировать всеми налогами, это их именьице в деревне, квартира, которую они думают купить, — ее тоже можно сдавать; мне б такой бедной быть. Ну, в общем. Хотя меня Джошуа на самом деле встревожил.

— Разжирел и опустил руки?

— Физическая форма — первый класс, и считает, что ему следует управлять страной. Разглагольствует. Еще чуть-чуть — и полный зануда. Ему следовало выйти из чулана много лет назад, как всем остальным, тогда б не пришлось теперь столько всего компенсировать.

— Нелегко было б такое на себя принять — кому-то вроде Джини. Она так много работает — в самом деле. Вот в чем беда-то. Просто не может темп сбросить. А он несколько бестолков. Вероятно, просто общается с кем-то лет на двадцать моложе, и от этого у него такой лишний намек на… — она вспомнила то время с Фредом, — …жульническую праведность, — закончила она. — А он хвалил ее стряпню и эдак самодовольно присуждал очки за то, что она всякое делает или говорит?

Эстелль налила им кофе и уселась за кухонный стол.

— На это я не особо обращала внимание, но да. Но не за стряпню, конечно. Там у них по-прежнему ужин из полуфабрикатов, весь залитый кулинарным хересом и засыпанный чесноком. Правда считаешь, что это знак?

— Ой нет, не обязательно. Просто показывает общее отношение. Я и у Фреда это заметила только потому, что он таким не был раньше. Или позже. А некоторые мужчины таковы все время, верно?

— Джош таким раньше не был.

— Или такое бывает еще почему-нибудь. Может, он просто несчастлив. Или она, может, с кем-то еще встречается.

— Ой, нет — только не она. Он — возможно.

— Я знаю, ты не считаешь, что она вообще знала, но, может, она и знала все с самого начала. В женатых парах люди связаны друг с дружкой такой глубокой преданностью. Нипочем не скажешь. Иногда если даже они терпеть друг дружку не могут. Я б не стала полагаться ни на того, ни на другую в том, знают они или не знают чего-то. Или насколько им небезразлично.

— Тут может быть, конечно, что-то еще. Они теперь по самое горло в сделках. Может, заняты чем-нибудь подозрительным. У меня просто предчувствие было. Может, он что-то сам натворил — заступил за грань как-то, а потому считает, что он весь такой из себя крутой воротила, вот, значит, и расхаживает надутый. И глаза прячет.

— Сомневаюсь, Эстелль. У него вся важность от нее. Сам он не сумел бы ничего быстро провернуть.

— Ну, вот теперь от него б такое вполне можно было ожидать. Он сильно изменился с тех пор, как ты с ними общалась.

— Проповедует он, должно быть, как ненормальный.

— Ладно, ты, значит, считаешь, что я преувеличиваю. Но так и было. А меня к тому ж будь здоров как раздражало, что на меня нагрузили какого-то придурка вроде того Роджа. До того тупой, что не в силах даже разобраться в таких людях, как Джини и Джош. Не знаю, откуда они их выкапывают.

— Может, звонят в какой-нибудь клуб свиданий.

Эстелль рассмеялась. Дороти она рассказала историю, которую услышала на студии: про статистку, которую нашли мертвой у себя в квартире, и у всех единственная зацепка — она раньше знакомилась со множеством людей в каком-то месте вроде «Дейтлайн»[16]. Дороти сказала, что ее б такое не удивило; в газетах она читала как-то на днях о службе знакомств, которая оказалась крупным вымогательским рэкетом. Да, ответила Эстелль, а еще в наши дни есть новые религии, и знатоки гороскопов, и бог знает что еще; уже доходит до того, что жулики повсюду, как в торговле недвижимостью. Дороти сказала, ну да, только так всегда было, правда же, а когда все ее начинает по-настоящему расстраивать, она просто выходит к себе в садик и что-нибудь сажает или сорняки дергает. Иначе такому ни конца ни краю.

Поговорили о двух мужчинах Эстелль, кого Дороти именовала друзьями или приятелями, а сама Эстелль злорадно — любовниками. Звали их Чарли и Стэн, и оба они хотели жениться на Эстелль. Пока что ни один не знал, что второй — настоящий любовник, и считал его всего лишь смутной угрозой. Но семейной жизни с Эстелль хватит. Ее работа на студии хорошо оплачивалась, была крайне разнообразна и интересна. И с Чарли, и со Стэном она познакомилась по работе. Они были моложе ее — да и не одни они ею интересовались.

Дороти считала, что Эстелль с виду счастлива и полна жизни. Сияние здоровья, подумала она. Как зажженная свеча. А наоборот — это как? Она вспомнила, как выглядела Эстелль до и во время развода. Совпало с периодом неверности Фреда. Много дней просиживали они на кухне у Эстелль и говорили только:

— Вот сволочи, — снова и снова. Дороти опасалась, что Эстелль сопьется.

— Не пей больше, — бывало, говорила она. — Давай лучше поговорим об этом.

Она приняла вторую чашку кофе, сперва убедив Эстелль разбавить напиток водой. Та возмутилась. Объявила, что это убьет весь вкус.

— Тогда лей не до краев. Ну честно, Эстелль.

— Сама ну честно.

— Не знаю, почему он на тебя никак не действует. Я люблю кофе, но от двух чашек у меня голова кружится. И скальп как будто вдруг поднимается с головы и улетает. И потом вот тут еще что-то — тут вот, это здесь у нас печень?

— Дороти, здесь у нас воображение.

Поговорили о детях Эстелль — Сандре и Джои — и о растениях и овощах Дороти. По-настоящему гордилась она собранием миниатюрных фруктовых деревьев, хотя не так давно ей к тому же удалось вырастить под стеклом яблочные огурцы — подвиг этот в свое время ее восхищал, и она была им довольна до сих пор. О разводе не говорили.

Долго после собственного Эстелль напористо уговаривала Дороти последовать ее примеру. Особенно настойчива была она, как считала Дороти, потому что ей хотелось содружества сходных судеб: так все свежезамужние желают, чтоб и подруги их тоже замуж вышли. Или женщины, только что ставшие матерями, вспомнила Дороти, — эти навязывают другим материнство.

Эстелль по-прежнему время от времени подпускала намек-другой о разводе, но вообще-то махнула на Дороти рукой. Случилось это в тот день, когда Дороти, утомившись, попросила ее прекратить и пояснила:

— Думаю, мы слишком несчастны, чтоб разводиться.

В те дни Дороти, бывало, утыкалась головой в стену, и ей самой казалось, будто она уже не жива, потому что больше не принадлежит никакому миру, в котором возможна любовь. И она себя спрашивала: неужто и впрямь религия — единственное, что держит людей вместе, ошибочно верящих, что плохое произойдет после смерти? Нет, все плохое происходит до нее. Особенно развод.

Тут вдруг как-то сразу она заметила, который час, и так переполошилась, что чуть не забыла свой сверток с мясом в морозилке у Эстелль, когда уходила. Договорились встретиться четырнадцатого на показе костюмов.

Добравшись до дому, она вся вспотела. Оказалось позже, чем она думала, и первым делом Дороти принялась замешивать подливу. Машинально включила радио между ходками от плиты к холодильнику, к мойке, а потом кинулась в спальню переодеваться и немного краситься. Когда вбегала обратно в кухню, подхватив фартук и завязывая его сзади, голос из радио произносил:

«Полиция еще раз рекомендует жителям района проявлять бдительность к этому крайне опасному животному».

Дороти растрясла и заново сложила кухонную косынку, которой повязывать волосы, чтобы не набирали запахов чеснока и лука. Радио играло Шопена. Она услышала, как закрылась входная дверь и голос Фреда.

С этого мига все ускорилось, и ей пришлось выключить музыку, чтобы отгородиться от внешнего отвлечения. Она гнала мысли потоком: сначала это, потом то, и в то же время то-то и то-то, и не забыть щепоть чабреца, — а рукам не давала покоя. Нечто вроде экзамена или забега. Быть может, как и она, лабораторные крысы гордятся решением головоломок, какие им задают ученые. Наслажденья одержимости. Иначе как еще возможно что-то сделать за такое короткое время? Беда в том, что не получится успокоить ум совсем, потому что если не будешь осторожна — забудешь выключить духовку.

Она выскочила в гостиную поздороваться с Артом Грубером и заскочила обратно с такой прытью, что могла бы оказаться каким-нибудь механическим метеорологом в детском снежном шарике или фигуркой на средневековых часах, которая проскакивает по нижнему балкону, пока циферблат показывает стрелками час. Снова оказавшись в кухне, выложила все составляющие для салата, нарубила моркови и сельдерея своим любимым острым ножом для овощей, разложила чипсы и орешки по вазочкам и сунула сыр на крекерах под гриль. Затем помчалась в ванную запасной комнаты.

Вернулась она в кухню быстро — убедиться, что не прозевала жарящийся сыр. И полпути прошла по клетчатому линолеуму, каким застелен пол ее славной безопасной кухни, когда открылась сетчатая дверь и в дом ввалилась гигантская тварь, похожая на лягушку, ростом шесть футов семь дюймов и неподвижно замерла перед нею, чуть пригнувшись и вперившись ей прямо в лицо.

Она остановилась, еще не зная, что остановилась, и посмотрела, не осознавая, что видит что-то. Ее это удивило и потрясло так же, будто она услышала взрыв и увидела, как по полу летят ее же раздробленные ноги. Между ним и тем местом, где она стояла, было пространство; словно брешь во времени. Она видела, до чего медленно все происходит.

Дороти чувствовала, что он ей хмурится, но он еще не шевельнулся. Рот у нее слегка приоткрылся — она это ощущала, — а по коже побежали волны мурашек. Вспышка жара или льда пронеслась по ее позвоночнику, по шее и через весь череп, так что волосы на голове действительно вроде бы приподнялись. И у нее заболел живот.

Затем среди всех поразительно высвобожденных ароматов ее потрясения и ужаса она уловила слабый запах горения, какой и предупредил ее насчет тостов. Как раз поэтому она изначально и спешила. И, не думая, Дороти метнулась вперед, схватила чапельник, выключила газ, вывалила кусочки тоста на тарелку, выставленную специально для них, и задвинула гриль обратно в духовку.

Существо заворчало, и Дороти пришла в себя. Сделала шаг назад. Ворчание усилилось. Она шагнула еще — и столкнулась со столом. На дальнем его краю лежали сельдерей, морковь и помидоры, кочан латука и ее любимый острый нож, который что угодно вспорет, как бритва.

Дороти медленно вытянула руку; медленно потянулась она еще дальше. Взгляда своего не отрывала от его глаз. Те были огромны и темны, казались гораздо крупнее человеческих — и до крайности глубоки. Голова у него вполне напоминала лягушечью, но круглее, а рот был меньше и располагался скорее по центру лица, как и у человека. Только нос очень плосок, почти отсутствовал, а лоб горбился двумя складками. На ладонях и стопах у него виднелись перепонки, но не до конца пальцев, вообще-то — лишь чуть-чуть заметны, а во всем остальном своем теле он был в точности как человек — хорошо сложенный крупный мужчина, вот только цвета буро-зеленого в темных пятнах и повсюду совершенно безволос. И еще у него были необычайно малы уши, располагались низко, округлые.

Она вытянулась через весь стол, на миг оторвала взгляд от его глаз и взяла длинный стебель сельдерея, лежавший рядом с ножом. Ворчание стихло. Она медленно шагнула вперед и выставила сельдерей перед собой.

Он тоже сделал шаг и протянул руку. Пальцы его сомкнулись на сельдерее. Она выпустила свой конец. Осталась стоять там же, где и была, и посмотрела, как он съел стебель вместе с листьями. Затем повернулась, взяла еще один и вновь протянула ему. На сей раз он подержался за ее руку и общупал ее своими обеими, а сельдерей взял только потом. Касание его было теплым и сухим, но отчего-то более мускулистым, чем у человеческой руки. Дороти оно показалось приятным. Он открыл рот, и губы, словно бы с некоторым трудом, вылепили слово.

— Спасибо, — произнес он.

Дороти удалось ответить:

— Пожалуйста, — и она осознала, что говорит он с легким иностранным акцентом.

— Надо помочь, — произнес он.

Она подумала: тебе надо помочь, боже мой, о боже мой, тебе нужна помощь? Тебе надо помочь — и мне надо.

— Помоги мне, — сказал он. — Они меня убьют. Я уже много страдал.

Она поглубже заглянула ему в глаза и подумала: ну еще б он ни страдал — он же не такой, как все люди, а теперь за ним охотится полиция, и кто знает, что за жуткие эксперименты над ним ставили.

— Ладно, — сказала ему она. — Но подожди тут пока минуточку.

Она подхватила поднос с жареным сыром на тостах, орехами и картофельными чипсами и поспешила в гостиную. Арт дежурно улыбнулся ей, а Фред даже не поднял взгляд, лишь пробормотал:

— Спасибо, Дотти, — и дальше шуршал бумажками, на которые они смотрели.

Она вбежала обратно через распашную дверь и застала лягушатника за поеданием всего ее салата.

— Проголодался? — спросила она. — Чего еще ты хочешь съесть?

— Любые овощи, — ответил он. Все слоги «овошчей» он выговорил отчетливо, но ей попадалась всего, может, пара американцев, которые так произносили это слово.

— Фрукты?

— Не любые. Не слишком… — Он помахал крупной кистью и договорил: —…С таким острым вкусом, не такие вот.

— Не слишком кислые? А помидоры как? — Дороти открыла дверцу холодильника и стала в нем рыться, выкладывая в миску разное. Тут вдруг вспомнила о спагетти и быстро закинула их в кастрюлю — дать ему до того, как за ужин примутся остальные. Пока варились, он съел все прочее, хотя кое-какие компоненты салата ей удалось спасти.

Спагетти ему она подала в миске. Когда собралась умастить их сливочным маслом, он заворчал. Из холодильника она вытащила маргарин и намазала им. Он взялся за ее запястье и подался вперед, приблизив лицо к маргарину и обнюхивая его. Затем отпустил. Кубик маргарина она опустила в спагетти и поболтала миску, пока не растаял. Сверху немного посыпала травами и солью. Он заглянул в миску, снова вдохнул и, похоже, улыбнулся. После чего взял миску, поднял ее над запрокинутым лицом и наклонил ее книзу — всасывал в себя и жевал спагетти, а те сами выскальзывали из миски. Умело он это делает, подумала Дороти, да и вообще это разумный способ есть спагетти, только шуму много.

— Мне нравится, — произнес он, доев.

— Хватило?

Он кивнул.

— Послушай, — сказала она, показывая на себя и распашную дверь в гостиную. — Мне нужно тебя спрятать. Понимаешь?

— Да, пожалуйста.

— Пойдем со мной. — Она вручила ему миску овощей, которые он еще не доел, и поспешила к дверям, по коридору и в свободную комнату. — Тебе надо побыть здесь. Все в порядке, если только будешь вести себя тихо. Вечером попозже я к тебе загляну, если получится, но вероятнее всего — завтра утром. Нам нужно будет что-то придумать. Там есть кровать… э-э… и уборная?

Похоже, он сообразил, что она не понимает, знает ли он, для чего все это и как им пользоваться.

— Да, совсем как в Институте, — сказал он.

Она показала ему, где зажигается свет, выложила полотенца и простыни и на миг замялась, сообразив, что на заправку постели времени у нее нет. И это, похоже, он уловил — и отмахнулся. Затем поймал обе ее руки в свои и нежно поднес к своему лицу. Такое ее тронуло. Она опасливо похлопала его спине и сказала, что все в порядке, они увидятся утром.

Наутро Дороти и впрямь показалось, что все это ей приснилось. Она приготовила завтрак Фреду и себе, просмотрела газету, вытащила из нее тетрадку с кроссвордом, а остальное отдала Фреду на ступеньках. Проводила взглядом, как он уехал на такси, затем из кухни прошла в маленький коридор, а из него в гостевую комнату.

Лягушатник нашелся там — сидел на краешке кровати, смотрел в ее сторону. Постель была застелена простынями. Она сделала шаг в комнату. Он встал — громадина.

— Все в порядке? — неуверенно спросила она.

— Да.

— Ты спал? — Он кивнул. — Проголодался? Я тебе завтрак приготовлю. — Она вывела его обратно в кухню. На полпути туда она с удивлением остановилась. Рама на подоконнике в коридоре, где она выращивала свои ценные яблочные огурцы, была пуста.

У нее из-за спины он произнес:

— Ничего, что я еду съел? У меня так долго не было еды. Ты ее копила?

— Нет, все в порядке, — ответила она. В конце концов, это же просто пища, а для чего еще пища нужна? — Я просто не ожидала, что будет пусто.

— Я съел один. Такой вкусный. Я ел дальше.

— Я рада, что тебе понравилось.

— Очень хорошо. Отлично. Таких овощей я раньше не ел. Еще есть?

— Нет, я именно поэтому сама их и растила. Но могу добыть тебе что-то похожее. Когда пойду в магазин, куплю огурцов.

Она сварила ему еще спагетти и попробовала дать немного риса с соевым соусом, который ему очень понравился. Спагетти он опять съел, подняв тарелку и позволив всему ее содержимому медленно вывалиться ему в открытый рот.

— Меня зовут Дороти, — сказала она.

— Меня зовут Ларри.

— По радио сказали, что тебя зовут Акварий.

— Так назвал профессор, когда меня поймали. Но я не мог произнести. Теперь могу, но уже привык, что меня зовут Ларри.

— А как тебя звать на твоем языке? — спросила Дороти.

— Слишком иначе. Мы не даем имен.

— А путаницы не бывает?

— Все знают. Мы узнаём друг друга.

— Разговариваете?

— Тоже иначе.

Дороти выждала. Он безмятежно взирал на нее.

— Как?

— Больше как музыка, но не как у вас музыка. Не прыгучая.

Она встала из-за стола и включила радио. Шла зарубежная передача. Играли запись Моцарта.

Он спросил:

— Это музыка?

— Да.

— Я никогда такой музыки не слышал. В Институте такой не было.

Она хотела было выключить, но он произнес:

— Пожалуйста, дай послушать, — и она оставила.

— Извини меня, но мне теперь посуду вымыть надо. Если ты больше ничего есть не хочешь.

— Нет, спасибо.

Она взялась прибираться в кухне, а он наблюдал за ее действиями с большим вниманием, как дитя, чей взгляд не отрывается от матери, куда б та ни пошла. Поскольку он так отличался от всего, ее совсем не беспокоило, что он видит ее до сих пор в халате, непричесанную.

Он спросил:

— Утро — время веселья?

— Совсем наоборот, — ответила она, вытаскивая из мойки пробку.

— Платье на тебе — одеяние праздника?

— Это просто халат поверх ночнушки. То, что было на мне вчера вечером, больше подходит для компании, но неформально. Это было… ну а тебе что больше нравится?

— Это.

— Считаешь, наряднее?

— Больше особое.

— А волосы — чтобы так вот?

— Так лучше.

— Это потому, что одежда и волосы теперь длинные, а вчера вечером платье было короче, а волосы забраны наверх?

— Теперь понимаю, — сказал он. — Мне нравится, когда такое без ограничений. Дело не в правилах одежды. Это вопрос свободы.

— Для меня это привычка. Есть общее представление, что определенная одежда годится для определенных дел. Как только эту привычку принимают, она начинает что-то значить. А потом нарушить ее — тоже что-то означает.

— Для меня одежда не обязательна. Я не вижу значения.

— Защищаться от погоды, для тепла и чтоб кожа много солнца не получала, или чтоб не резаться или царапаться.

— У меня кожа крепкая, — сказал он. Поднял ее руку, пока она протирала столешницу, и положил ее ладонь себе на предплечье. Провел ее ладонью себе по всей руке от плеча до запястья. Ее это потрясло и порадовало. Еще долго после того, как ее ладонь отстранилась от его руки, она, казалось, помнила это ощущение: тепло, гладко, крепкие мышцы.

— Да, — сказала она. — Ты извини меня, пожалуйста, обычно по утрам я прибираю, а потом можем сесть и решить, что будем с тобой делать.

— Можно мне тоже прибирать?

— Ну, — рассмеялась она, — давай составишь мне компанию, вот и все.

— Можешь показать мне, что делать. Видишь ли, я к такому не привык. Все иначе. Раньше меня только изучали. Ничего не было. А теперь есть всё. Я могу разное делать. Можно? Ты мне не запретишь?

— Нет, конечно. Тебе только не стоит выходить днем на улицу. А ночью, наверное, можно.

Она сполоснула вехотку, развесила ее на бортике раковины и вышла в дверь и по коридору в гостевую комнату. Он двинулся за нею, закрыв за собой дверь и заглушив звуки Моцарта. Она повернулась спросить, хочет ли он, чтоб радио и дальше играло, и при свете — ярком, хоть и через занавески — увидела, что когда он спрашивал, не запретит ли она ему делать то, что ему хочется, возможно, он имел в виду нечто вполне предметное. Чтоб носить одежду, есть еще одна причина, которую она из чопорности не упомянула.

Он шагнул вперед, снял с нее халат и дал ему упасть на кровать, после чего принялся снимать с нее ночнушку сверху вниз — но быстро сообразил, что она, должно быть, сделана так, чтобы получалось в другую сторону. Он приподнял край у нее возле колен и стащил через голову. Потом мягко толкнул ее на кровать. Сел с нею рядом. Глядя на нее, сказал:

— Я никогда не видел. Мужчин — но не как ты.

— Женщина, — прошептала она, и горло у нее начало перемыкать.

Он спросил:

— Боишься?

— Конечно.

— Я нет. Мне хорошо. Но очень странно.

Да не просто странно, подумала она. И затем: нет, все то же самое. Они вместе перекатились назад по кровати.

— Постой. Не так, — произнесла она.

— Покажи мне.

— Мне как-то неловко.

— Что это значит?

Она толком не знала. Какая, к черту, разница — при такой встрече?

Позднее, когда они лежали бок о бок, она спросила:

— Ты молодой, старый или где-то между?

— Я между молодым и где-то между. А ты?

— Я тоже, но, боюсь, я теперь ближе к где-то между, чем к молодой. Посередине.

— Это время тебе хуже, чем было раньше?

— Сейчас нет. Сейчас лучше.

Они любили друг дружку на полу в гостиной и на диване в столовой, сидя на кухонных табуретках и ванне наверху. И разговаривали. Беседа их почти вся состояла из вопросов и ответов на них. Она спросила:

— Откуда ты? Там все столько раз в день занимаются любовью?

— Слишком много?

— Нет. По мне — так в самый раз. Идеально. Люди здесь к этому по-разному относятся: кому-то очень нравится, некоторым нравится немножко, а кое у кого меняется в зависимости от того, с кем они, сколько им лет, хорошее ли у них настроение, или даже в зависимости от погоды.

Он рассказал ей про тех двоих, Келсоу и Уэктера, которые плохо с ним обращались. Они научили его говорить по-человечески с помощью электронного устройства, которое било током всякий раз, когда он ухватывал что-то неправильно. Образованием его заправлял некий доктор Форест — он был строг, но эмоционально отчужден. Когда уходил, Келсоу и Уэктер применяли электропогонялку и другие приспособления — стул с ремнями и очки с фиксацией, — чтобы дразнить его и мучить. А также, как он потом ей рассказал, пользовались своей силой и властью, чтобы навязывать ему участие в разных видах половых злоупотреблений — о некоторых она раньше и понятия не имела. Тот первый робкий подступ к ней в гостевой комнате, должно быть, случился из-за того, что́ с ним творили в Институте. Она попробовала объяснить. Он ответил, что не важно — ему было понятно, что тут все иначе. Она ощущала, что неспособна заставить его понять, как такое могло случиться и почему одно и то же, совершенное по различным мотивам, может оказаться либо хорошим, либо плохим, а также что означают эти представления. Ей хотелось бы сказать: это из-за нехватки любви. Но и об этом трудно было разговаривать. В старших классах ей задавали писать сочинения вроде таких вот — о Любви, Красоте, Времени. Время было интереснее всего. О нем она написала пятнадцать страниц, а потом зазвенел звонок. Но, конечно, Время можно видеть. Легче писать о том, что можешь увидеть — или воздействие чего тебе видно.

Он часто принимал душ — несколько раз за день. Ему нравилось смотреть телевизор, а больше всего любил он слушать музыку. Что ж до его диеты, ей вскоре предстояло выяснить, что та не сильно-то и отличается от диеты среднего мужчины, увлекшегося здоровым питанием.

В тот первый день, прежде чем отправиться за покупками после обеда, она принесла мерную ленту. Измерила ему стопы и записала цифры на клочке бумаги.

— Я знаю, что у тебя крепкая кожа, но тебе нужно разминаться, а если станешь тут расхаживать поздно по ночам, всегда есть риск наступить на гвоздь или битое стекло. И тротуары могут оказаться слишком жесткими.

— Так и есть. Когда я вчера вечером пришел на кухню, ноги у меня очень болели.

— Попробую подобрать тебе какие-нибудь сандалии.

— Спасибо, — ответил он. Он всегда был безупречно учтив. Теперь, зная, какие жестокие методы применяли, чтобы до него дошла политика Института касаемо вежливости и манер, она считала эти штришки хорошего воспитания у него в речи мучительными, словно те были шрамами на его теле.

Выходя из дому, она рассказала ему о телефоне и дверном звонке, дала ключ от его комнаты и предупредила, чтобы не включал звук слишком громко, если захочется послушать радио или посмотреть телевизор.

За покупками она поехала, как юная девушка на свою первую работу. Даже сарказм продавца в обувном магазине не до конца испортил ей вылазку.

— Это кому, дама, — ужасному снежному человеку? Вы шутите?

— Моему деверю, — спокойно ответила она. — Вся обувь у него ручной работы. А раз у него теперь украли багаж, положение безвыходное. Он нам рассказывал, каково ему приходилось, когда он в школе учился — как люди в обувных магазинах смеялись над ним и острили. Сама-то я раньше не верила. Нипочем не могла себе представить, чтобы люди смеялись над врожденной физической особенностью.

— Ладно, ладно, вы мне сердце разбиваете.

Сердце? Да она так и видела электрическое стрекало у него в руке. Он вызвал кого-то со склада, крикнув вниз по лестнице. Оттуда ответили, и несколько мгновений спустя мальчишка с длинными пегими волосами передал ему коробку.

— Если только замеры соответствуют.

— Это нужный размер. — Дороти подумала, что на этом продавец и остановится, но сдержаться он не смог. — Еще чуть больше, — добавил он, — и ему придется носить сами коробки.

Даже без дополнительных денег на сандалии она потратила больше, чем намеревалась. Купила еще овощей, лапши, побольше риса, дорогущий пакет дикого риса — и авокадо, которые увидела, как раз когда уже направлялась к кассам.

Счастье вернулось к ней, словно сияние, как будто она проглотила что-то теплое, и оно продолжало излучать волны теплоты. То был секрет, принадлежавший ей одной, однако ей все же хотелось о нем с кем-нибудь поговорить. Так же было ей при последней беременности. Можно ли сказать что-то Эстелль? Если Эстелль не поймет, если хоть полусловом намекнет кому-нибудь, к ней под дверь заявится полиция с пистолетами и дубинками или врачи со шприцами медикаментов, что может оказаться еще хуже. Скажут, мол, это на благо общества, быть может, и ради самого же Ларри. А улики двух убийств только сыграют на руку любым таким заявлениям. По дороге в обувной магазин она включила радио и прослушала выпуск новостей, где рассказывалось о том, что одному — человеку по фамилии Келсоу — голову буквально оторвали от тела, а второй оказался «разорван надвое и выпотрошен».

Лучше никому не рассказывать, пусть ей придется разработать какой-то план на тот случай, если его увидят невзначай.

Она думала о посторонних. Фред-то ничего не заметит, потому что к тем комнатам он даже близко не подходит. Он и в кухню-то заходит редко. Даже завтракать предпочитает в столовой. Много лет назад они все свое время проводили в кухне — Скотти тоже. Теперь это время уж быльем поросло.

Дороти съехала с трассы, двинулась прямо, свернула на улицу, шедшую мимо теплиц, проехала шикарные виллы с их обширными садами и свернула за угол. А там впервые заметила в небе исполинскую громаду облака — такую крупную и лепную, как барочный оперный театр, подсвеченную снизу и с боков розовыми и кремовыми оттенками. Облако плыло вдали от нее, невозможное и романтичное, следуя по синему небу тем же курсом, каким она ехала внизу. Ей помстилось, что это, должно быть, добрый знак.

За ужином Фред держался тихо, как обычно. Ему нужно кое-какие бумаги посмотреть, сказал он. И она, тоже как обычно, удалилась в кухню.

Для Ларри она приготовила обильный салат, пронесла его по коридорчику и, как условились, постучалась в дверь.

Посидела с ним несколько минут, пока он ел, но скоро решила, что лучше ей остаться в кухне. Может зазвонить телефон, или Фред позовет чего-нибудь попросить, а не услышав ответа, войдет и обнаружит их обоих.

— Вернусь позже, когда стемнеет, и мы выйдем погулять. — Она посмотрела на его ноги в сандалиях. — Удобные?

— Ничего. Как одежда. — Он отвернулся от телевизора — старого черно-белого, — который смотрел без звука. Вытянул из салата ломтик авокадо, сунул себе в рот и подвигал губами. Сказал: — Это лучший овощ, что я пока ел. Вот что мне больше всего нравится.

— Хорошо. Я рада.

— Можно мне это на завтрак, пожалуйста?

— Да, конечно.

Она вымыла посуду и задалась вопросом, сколько еще дополнительных продуктов впишется в их еженедельные расходы. Фреду-то, вероятно, будет без разницы — цены все равно растут ух как быстро. Они хотя бы живут в такой части света, где авокадо не чрезмерно дороги. Повезло, что ему не нравятся омары или креветки.

Зазвонил телефон. Снимая трубку, она вспомнила, что собиралась позвонить своей золовке насчет отпуска.

— Дороти? — Звонила Эстелль.

— Ой, привет, Стел. Как раз собиралась тебе звякнуть. Сегодня я так никуда и не вышла.

Эстелль напомнила ей о показе костюмов и спросила, не придут ли они с Фредом в гости в следующую субботу. Дороти толкнула распашную дверь, вошла в столовую и высунула голову из-за угла. Фред сидел, подперев кулаком щеку, левый локоть на письменном столе. Ничуть не похоже, что он прилежно трудится. Она спросила у него про субботу. Муж ответил:

— Нет, — машинально, не повернув головы.

— Ты уверен? Может быть весело.

— Мне — нет. А ты сходи, если хочешь.

— Может, и схожу. Но я б лучше пошла с тобой. — Он ничего не ответил и не шевельнулся. Она вернулась в кухню.

— Эстелль? Фред отказывается.

— Почему?

— Ох, не представляю почему. Он ничем не занимается, просто сидит. Но говорит, что нет.

— Сама приходи.

— Может быть. Дай мне выждать несколько дней. Скажу, когда на показ костюмов пойдем.

— Ладно. Тогда до встречи.

Так и есть, подумала Дороти: на самом деле ничего он не работает. Она повесила трубку, забрала у Ларри салатницу и велела ему подготовиться. Поедут на машине. Фреду уже безразлично, куда она ездит или когда. Поначалу, после Скотти и младенца, когда она начала эти свои навязчивые беспокойные прогулки, он за нее тревожился. Хлопотал. Она беззащитна, говорил он. Может случиться что угодно, даже в предместьях, даже в приличном районе, как у них. Но люди — не яйца в упаковке, им не обязательно сидеть у себя в квартале. Они могут ходить везде. Да, отвечала она, и теперь ей самой хочется перемещаться. Заведи себе хотя бы собаку, говорил ей он, для защиты. Ладно, отвечала она, хорошо. Купила собаку; честного дружелюбного песика, джек-рассел-терьера. Назвала его Бинго и привезла домой. Фред взорвался.

— И ты считаешь вот это собакой? — заорал он. — Да он меньше буханки хлеба.

— Он очень проворный, — объяснила она, — и никогда от тебя не отвлекается. Он…

— Ох господи боже мой, Дот. Вот надо было такую бесполезную игрушку себе заводить. Сильно он тебе поможет, если свернешь за угол, а там шайка громил, которые тебя изобьют и изнасилуют.

— Мне так везет, — завизжала она ему в ответ, — что меня они привяжут к перилам, а изнасилуют собаку.

Он стукнул ее тогда — чтобы, как позже сам объяснял, ее успокоить, — и она зарыдала в голос и спросила, почему он захотел отдельные кровати, почему они больше не спят вместе, хотя бы только для того, чтобы вместе быть. Он ответил, что от этого себя чувствует виноватым, потому что просто не может, потому что все уже как-то неправильно, но оно развеется, если только они оставят все в покое. Возможно, займет какое-то время, но со временем они вернутся к норме, пусть только она прекратит на него давить. Ну да, ответила она, все получится.

Она водила Бинго гулять. Ходили они повсюду. Она никогда раньше не видела такого бойкого животного. С ним было весело, его приводило в такой восторг быть живым. Игривость осталась при нем, и когда он перестал быть щеночком. Он только-только дорос до взрослой собаки, когда однажды она оторвалась от посадки каких-то луковиц в саду — и не увидела его. Не возвращался он весь день. А не вернулся потому, что его сбила машина. Придя домой, Фред застал ее в гостиной, она плакала. Возле нее все умирает, сказала она. Всё — удивительно, что трава на газоне не отвернулась от нее и не спряталась обратно в землю. Она плакала много дней, недель. А Фред начал объяснять все меньше — он даже разговаривал теперь реже. Как бы сильно кого-то ни любил, есть предел тому количеству плача, какое можешь вытерпеть.

С тех пор он и перестал останавливать ее, когда она уходила одна из дому по вечерам, — и не спрашивал больше, куда она или когда вернется.

Дороти снова высунула из-за угла голову и сказала, что сходит отправит кое-какие письма и поездит покатается на машине. Он лишь ответил:

— Ладно. — Сам сидел в той позе, что и раньше.

Она зашла к Ларри, взяла его за руку, провела по коридорчику и кухне — и выбралась через ту дверь, которой они почти не пользовались, — та открывалась прямо в гараж. Отворила дверцу машины и запрятала его на заднее сиденье. Он был слишком уж велик, чтобы с удобством разместиться впереди, пригнув голову. Рядом с собой на сиденье она положила плетеную соломенную сумку.

Вечер стоял ясный, там и сям шевелился легкий ветерок. Еще не вполне стемнело. Она поехала по прямым аккуратным улочкам в мягких медлительных сумерках. В таком свете все дома смотрелись прелестно — горело несколько ламп, но шторы задернуты не везде. Было время, когда она терпеть не могла видеть свет в окнах домов в такой вечерний час, потому что ее наводило на мысли о том, сколько этих домов воплощают собою семьи и в скольких из них содержатся дети.

— Было б здорово тебе сесть и посмотреть, но пока еще слишком светло. Кто-нибудь может тебя из окна заметить. Но уже недолго осталось. Я тебе скажу.

— Садами пахнет, — сказал он.

Она тоже чуяла цветы — те испускали аромат, пока гас свет, — и траву, что напоминала о ее собственном школьном детстве: май и самое начало июня, когда все окна открыты, а мужчины стригут траву на игровых площадках.

— Мне очень нравится, — сказала она. — Но у моей школьной подруги раньше была сенная лихорадка. И близко не могла подойти ни к траве, ни к деревьям, ни вообще к каким-то растениям — и так каждый год. Наверное, сейчас она пилюли уже пьет или ей от этого уколы делают.

— Мне это как еда.

— Мне тоже, особенно цветы. — Ей стало интересно, понравятся ли ему духи. Фред их терпеть не мог. Он и ароматного мыла не переносил, если это не «Палмолив».

Она ехала, пока не добрались до того участка, где стояло относительно мало домов. Воздух потемнел больше, листва на деревьях стала почти черной и нависала над дорогой.

— Теперь, мне кажется, можно, Ларри. Но будь готов пригнуться, если скажу. — Она увидела, как его лицо возникло в зеркальце заднего вида. Он смотрел вперед и по сторонам. Немного погодя произнес:

— А если бы у меня была шляпа, меня бы по ночам замечали?

— Тут не только шляпа понадобится. Думаю, в темных очках и гриме ты б сошел. И если б ехал быстро.

— Ты меня научишь, чтоб машина ехала?

— О да. Это будет несложно.

Она двинулась к пляжу. На шоссе он снова скрючился на сиденье, пока не въехали в спокойный, слегка запущенный район, сплошь драные пальмы и дощатые дома. Постройки стояли здесь ближе к тротуарам, цветов меньше. На многих передних двориках лежал лишь квадрат песчанистой земли, а не росла трава. Откуда-то с фона слабо, словно шорох машин по шоссе, Дороти слышала шум моря. С заднего сиденья от Ларри донесся слабый стон то ли боли, то ли наслажденья. Он тоже услышал.

— Я полотенца прихватила. Можем искупаться, если хочешь.

— Да, пожалуйста.

Она свернула на песчаную дорогу. Вокруг никого. Свернула еще раз на узкую ухабистую тропу и остановила машину. Море было громким и близким.

Он перелез с заднего сиденья и уселся с нею рядом. Приобнял ее. Она склонила голову ему на плечо. Сидели тихо, слушая.

Она думала: все мое отрочество, когда мне вот этого так сильно хотелось — поехать в машине с мальчиком на пляж, — оно так и не случилось. А вот теперь произошло.

Он спросил:

— Слышишь?

— Да, мне всегда нравилось, как море шумит. По-моему, всем нравится.

— Мне так звучит то, где я живу. Трудно объяснить. Всегда есть, как сердце стучит. Всегда, все наши жизни у нас есть музыка. У нас чудесная музыка. Море говорит нам. И это наш дом разговаривает. Понимаешь?

— Должно быть, тебе одиноко.

— Больше прочего. Больше голода. Даже голод иногда уходит, а это нет.

Она погладила его по лицу. Попробовала вообразить, каким может отказаться его мир. Быть может — как у дитя, что парит в материнском чреве и слышит ее голос повсюду вокруг.

Она спросила:

— Как там было?

— Столько всего иначе. Цвет другой. Все, что видишь, тебе что-то говорит. В Институте мне рассказывали, что некоторые люди не различают цвета. Когда им показываешь, они поначалу не верят. Не могут поверить, что от этого страдали, потому что никогда не знали ничего иного. Вот как трудно будет объяснить разницу с тем, как выглядит мой мир.

— И звучит.

— И как чувствуется. Когда движешься, то место, где живешь, — оно тоже движется.

— У вас глаза специально развились так, чтобы видеть под водой, да? В смысле, я не уверена, что увижу то, что видишь ты, если б опустилась туда в водолазном костюме.

— Да, мои глаза их очень интересовали.

— Когда ты убежал, от света у тебя глаза болели?

— Да.

— Значит, мысль про темные очки все-таки была здравой. Надо будет достать их тебе на всякий случай.

— Лучше шляпу для начала. Она немного от света прикроет.

Обычная пара темных очков, конечно, ни к чему. У него слишком уж большая голова. Ей придется снять дужки и как-то расширить оправу посередине, а потом все снова собрать. А стекла вообще достаточно далеко отстоят одно от другого? Еще загвоздка в том, во что упирать мостик, поскольку между глазами у него все плоско, а сами они — навыкате; больно же, если стекла будут тереться прямо о глаза.

— Если выплывешь сейчас в море, ты сможешь вернуться домой?

— Нет, — грустно ответил он. — Мне показали на карте, где меня поймали, и это далеко.

— А мне сможешь на карте показать?

— Да. Называется Мексиканский залив.

— Понятно. Тебе придется проплыть вдоль всего побережья и перебраться на другую сторону по Панамскому ка- налу.

— Знаешь, чудесно посмотреть другой мир. Он совсем не похож на то, что когда-нибудь приходило тебе на ум. И все в нем на своем месте. Сам бы не мог такое себе насочинять, но отчего-то все действует, и всякая мелочь не сама по себе. Всё, кроме меня. Знай я, что останусь тут ненадолго, это было бы самое восхитительное время, лучшего не вообразить, чудо всей моей жизни. Но если знать, что это навсегда, что я вечно буду здесь, где мне не место, а домой не смогу вернуться никогда…

Он повесил голову. Дороти обняла его.

— Не знаю, как бы я вынесла, если бы пришлось от тебя сейчас отказаться, — сказала ему она. — Раз ты возник, теперь все хорошо. — Она говорила с ним о ее браке, о детях. — Но я понимаю. Если бы мне удалось довезти тебя до побережья как можно ближе к твоему дому, ты б смог оттуда доплыть?

— Да, — ответил он, поднимая голову.

— Тогда мы тебя вернем. Нам придется так все устроить, чтобы ты плыл вдоль берега, пока я пересекаю границу с Мексикой, а на другой стороне я сразу тебя подберу.

Они обсудили этот замысел. Вообще-то план казался достаточно прост. Трудным может оказаться подстроить время. Приближался отпуск Фреда, и еще стоял вопрос о его сестре Сюзанн, до кого ему самому не было особого дела, но он спихивал ее на Дороти всякий раз, когда у Сюзанн возникала нужда снова с ним повидаться. Сюзанн должна была навестить их где-то в ближайшие два месяца.

Было несколько лет, когда они ездили в отпуск порознь или когда он ездил в свой, а она оставалась дома. Иногда она отправлялась повидать родителей, которые теперь уже состарились, и бывать с ними временами раздражало; сперва один больше другого, затем менялись местами, а нынче зачастую оба капризничали равно. Получится ли просто взять машину и сказать, что ей нужно съездить развеяться?

Ларри снял сандалии и вышел из машины. Она следом, прихватив ключи и корзинку с полотенцами.

Поначалу они плыли вместе. Она изумилась разнице в его настроении. Будто оказалась в воде с пляжным мячом — но еще и с могучим животным или машиной. То, как он выглядел, сперва не очень убедило в его отличии, а тут она удостоверилась — по тому, как он двигался в воде, которая была совершенно его стихией. Он ракетой вылетел из глубины и подхватил ее на руки, понесся с нею поперек волн. Казалось, они мчатся быстрее моторки.

Немного погодя Дороти сказала, что ей хочется выйти на берег и обсохнуть. Ларри попросил его подождать, пока он тут поисследует.

— Будь осторожней, — сказала ему она. — У побережья здесь узкий уступ под водой, а потом резко обрывается на глубину. Нет постепенного спуска.

Она прошла по пляжу, вытерлась и оделась. Потом села и стала ждать — и при этом пыталась разработать план. Столько лет ничего не случалось. Она устраивалась на работы, лишь бы занять себя чем-то, но и только-то. У нее не возникало никаких интересов, никакой достойной упоминания семейной жизни, не было детей. А теперь наконец-то появилось хоть что-то.

Им надо сообщить обо всем на весь мир. Есть только одно слово для того, что с ним творили эти жуткие люди в Институте: пытка. Они могут рассказать обо всем газетам. Особенно ту часть, где два человека заставляют его участвовать в своих половых игрищах. «Я убил, защищая свое мужское естество». Дело можно довести до Верховного суда. Оправдаться дезориентацией. Сенсация получится. Прецедентное дело. Им придется определять природу понятия «человек». Если Ларри не человек, он бы не мог совершить убийство — он убивал бы только как животное, и наказать его за это нельзя. Напротив, если его счесть человеком, то он убивал из самозащиты в гневе, вызванном болью от пыток двух садистов, которые для начала отняли у него человеческие права и неправомочно держали взаперти лишь потому, что он относится к иной расе. Она представляла себе заголовки: «Такие жестокие и варварские обычаи не соответствуют учениям нашей религии, утверждает лягушатник. Это ли дух Американской Демократии, спрашиваем мы».

Но он сказал ей, что ему хочется лишь вернуться домой. Не пожелает он обращаться к газетам. Он, конечно же, прав. Дело не в толпах и ярких огнях, не только в болтунах из прессы и тех, кто подбегает, чтобы в тебя плюнуть. Также возможно — как говорил диктор по радио, — что существо может прикончить и простая болезнь, вроде простуды, если оно не выработало против нее иммунитета. А еще хуже — если зараза уже в нем поселилась, а проявится как смертельная, лишь когда существо вернется домой и столь невинно принесет с собой средство уничтожения всего своего народа. Лучше об этом не думать.

Надо постараться и увезти его как можно скорее, но она не может уехать просто так. Ей понадобится какой-нибудь предлог. Придется ждать отпуска.

Не было его, как ей показалось, долго. Теплым ветром расчистило небеса, стали видны звезды. Интересно, подумала она, что он сейчас делает, насколько далеко заплыл, какая под ним глубина. Подумала о том, как он плывет среди чудесных красок, в том, что вокруг так не похоже на его дом, но знакомо — как будто человека из Коннектикута похитили и увезли на чужую планету, а потом вернули в Норвегию или Японию: еще не дом, но узнать можно.

Но там внизу сейчас темно, а совсем не прелестно освещенный аквариум, какой она себе воображала в дневные часы, где клубятся косяки крохотных нежных животных, которые парят и медленно танцуют в собственных безмятежных потоках так, что видишь перед собой будто ожившую картину. Как бы то ни было, это неправильно. Океан — не аквариум, который есть среда искусственная. Океан — это целый мир. А мир — не искусство. Дороти подумала о живых существах, что движутся в том мире, крупные, безжалостные и голодные. Как и тут, наверху.

Она принялась было убеждать себя, что он лежит на дне моря раненый или умирающий, когда увидела, как из воды движется его силуэт. При том освещении и на таком расстоянии выглядел он в точности как статуи богов, вот только голова у него слегка крупнее и круглее, чем нужно. И шел он округлыми плавательными движениями от бедра до колена, легко неся свои крупные могучие плечи и руки.

Дороти протянула ему полотенце, и он вытерся.

— Мне тебя сейчас начать учить, как водить машину, или лучше подождем до завтра? Уже поздновато. Я не знала, что ты так долго.

— Завтра, — ответил он.

— Тебе холодно?

— Нет.

Он снова забрался на заднее сиденье. Дороти завела машину.

— Тут хорошо будет учиться, — сказала она. — Вокруг, похоже, никого, а вон та дорожка бежит далеко и просто прямая.

Она рассказала ему о своем плане. Способен ли он ждать так долго? Он ответил, что да. Она спросила, как ему было в воде. Он ответил, что не как дома; здесь он чувствовал себя почти таким же чужим, как и на суше.

— Только там я умею защищаться. Там никто не нападает за то, что ты думаешь. Нападают, если их поранил, или залез к ним в дом, или если тебя хотят съесть.

— И если ты другой. Здесь тоже так поступают.

— Но в море это не только потому, что ты другой.

— Я думала, всем повсюду нужно приноравливаться, или другим людям станет тревожно и опасно. А потом, когда их больше, чем тебя, они на тебя наваливаются.

— Здесь так бывает?

— Более-менее. Правда, сперва тебе дадут понять, как они думают, а потом тебе нужно заставить их поверить в то, что ты думаешь так же. Что-то еще произошло. Ты грустный.

— Да. Что-то происходит.

— Институт здесь много подводных исследований проводит. Ты об этом?

— Нет. Не знаю. Неправильно там как-то.

— Ты же не отсюда.

— Думаешь, я изменился? Может, со мной что-то сделали при экспериментах, а я об этом тогда не знал, и я теперь больше не могу вернуться и жить в мире. Мне делали много уколов, знаешь, чтоб я спал.

Дороти остановила машину на обочине, перегнулась через спинку сиденья и обняла его за шею. Поцеловала и погладила по спине.

— Не беспокойся. Как-нибудь получится. — Она повернулась было к рулю, когда он спросил:

— Мы можем пойти?

Они остановились не слишком далеко от дома, но в районе побогаче: то была улица крупных домов, стоявших в садах, и тротуары были обсажены деревьями. Она вышла из машины, велев ему аккуратнее закрывать дверцу.

Пошли они, взявшись за руки. В какой-то миг Ларри встал неподвижно, глубоко дыша. Сказал, что там — цветок и он его чует. Снял сандалии и прокрался по обширной лужайке к цветочной клумбе. Дороти двинулась за ним, надеясь, что хозяева этих домов собак держат внутри, а не снаружи. Когда она его догнала, он уткнулся лицом в какие-то белые цветы, которые она определила как душистый табак. Минут двадцать они гуляли по садам, а потом решили ехать домой.

На следующие несколько дней у них установился распорядок. Вечером они уезжали. Купались, но не так долго, как в первый вечер, а потом она учила его водить машину. Схватывал все он быстро. Дороти купила ему шляпу, расставила ее, очки от солнца, которые тоже сама ему подогнала, и кое-какой макияж, с каким они экспериментировали, пока он не сказал, что ему, кажется, нравятся разные краски. Дороти накрасила его бежевым. Но когда он добрался до коробки с гримом сам, то размалевал себя тремя разными оттенками: желто-коричневым, красно-коричневым и темно-коричневым.

— Руки, — сказала Дороти.

— Перчатки. Какие, по-твоему, лучше?

— Индейские лучше смотрятся, но они слишком необычны. Может, лучше китайские.

— Я думал, они скорее японские. Тебе черные не нравятся?

— Смотрятся неестественно. Не знаю почему.

— Они все смотрятся неестественно, но при таком освещении на шоссе естественно никто не смотрится.

— И все же обратят внимание на человека с зеленой головой. Наверное, тебе лучше раздобыть парик.

— Хорошо. Наверное, каждый вечер буду пробовать другой цвет.

Когда Дороти выходила за покупками, Ларри преимущественно слушал музыку или смотрел телевизор. Это из криминального телесериала он почерпнул мысль о том, как завести машину без ключа — выдернуть провода и замкнуть их. Дороти впервые узнала об этом, когда вошла к нему в комнату сообщить, что будет готова через десять минут, а его там не оказалось.

Весь вечер она прождала в кухне. Машину он не взял, но шляпы на месте не было — как и сандалий, костюма, носков и перчаток. Дороти так волновалась, что, когда он наконец вернулся, готова была стукнуть его от облегчения и ярости.

— Куда ты девался? — прошипела она, подталкивая его по коридорчику к нему в комнату. — Расхаживаешь повсюду как твоей душе угодно. Я же говорила, нужно быть осторожнее.

— Я ездил.

— Машина весь вечер простояла в гараже, я проверяла.

— Я взял другую. Вдруг поймают и через меня выйдут на тебя. У тебя могут быть неприятности, знаешь, из-за того, что укрываешь опасного преступника. Умышленное пособничество — так называется, да?

Она усадила его на кровать. Он рассказал, куда ездил и что видел. Убедив ее, что его никто не узнал и за ним никто не следил, он признался, что выходил из машины и гулял пешком. Ходил в толпе, где многие мужчины были пьяны, да и в любом случае никому не хотелось нарываться на драку с кем-то его габаритов.

— И еще я понял про грим. Секрет в том, чтобы носить цвет, который отличается от тех людей, кто живет в этом районе.

— Я все равно не понимаю, как ты завел машину.

— Завтра покажу. Это легко, но я поначалу немного нервничал. Сама знаешь, я не люблю электричество.

— Тебе лучше по вечерам гулять одному? — спросила Дороти. — В смысле, я буду волноваться, но меня тебе слишком много днем — не легче ли тебе так будет чувствовать собственную независимость?

Ларри снял перчатки и взял ее руку в свои.

— Ты понимаешь, — сказал он.

— Мне бы на самом деле вот чего хотелось — чтоб мы могли свободно гулять где угодно, вместе ходить в рестораны и так далее.

— Я считал, что людям полагается наслаждаться тем, что они зовут своим «тайным пороком», — произнес он, и она расхохоталась так сильно, что чуть не порвала парик, который как раз укладывала в его картонку. Сшила и подровняла она его сама — соединив вместе два купленных, потому что один был бы ему мал.

— А я твой тайный порок? — спросила она.

— Нет, мой тайный порок — авокадо.

Дороти расхохоталась еще пуще. Чтобы слишком не шуметь, пришлось уткнуться лицом в постельное белье.

Через двое суток после того, как Ларри начал свои независимые ночные поездки, Дороти отправилась днем повидать Эстелль.

— Ты иначе выглядишь, — сказала та. — Сюзанн с плеч скинула.

Дороти ответила, что нет, Сюзанн выдала им четыре разных комплекта инструкций касаемо ее планов на ближайшие три месяцы. Дороти села.

— И могу спорить, скоро в почте окажется еще один. Раньше она звонила, пока я не начала делать вид, что у нас телефон барахлит.

Ей очень трудно было держать себя в руках. Эстелль бы ее поняла; но к тому же она как пить дать разболтает. Просто не сможет устоять. И странно ли это будет, когда и самой Дороти с таким трудом удается сдерживаться? Лучше и не думать об этом. Мысль манила. Как у людей, глядящих вниз с высоты.

— Кофе? — спросила Эстелль, уже разливая. В кухню порознь забрели Сандра и Джои, поглядели мрачно, обоим пришлось напомнить, чтобы поздоровались, они открыли холодильник, вытащили какую-то снедь, поели стоя и снова убрели вон. Когда оба оказались за дверью и вне пределов слышимости, Эстелль пробормотала: — Иногда они и людьми почти не кажутся. Я все говорю себе, что это период такой. До того они грубые и угрюмые, просто страх божий. Только и говорят, что «нууу» да «неее». Сперва я думала, они обдолбаны.

— Может, и так.

— Нет-нет, я уверена.

— У них гормоны по организму прут со скоростью миля в минуту — а это и есть наркотик. Но я понимаю, о чем ты. Я в их возрасте вся была сплошь канифас, женственность и грезы, стихи читала и тому подобное.

— Неужто? А я барахталась на заднем сиденье с Джимми Макгро из бандитского района. Лучшие ночи в моей жизни. После развода хотела было найти всех тех людей, но потом подумала: а проку-то? Тут же вся штука в том, что это было тогда, не сейчас.

— Само собой.

— Я про то, что… ты права, смысла никакого. Сама ведь понимаешь.

— Это как-то может относиться еще и к тому, чтобы не выделяться.

— Как те ирландские детишки. Это… нет, я уже выбросила. Статья в журнале была: провели социологическое исследование детей из нескольких разных семей, чьи родители желали, чтоб хотя бы один ребенок стал церковником. И выяснили, что детей этих выбирают довольно рано. Сразу видно — красивенькие, послушные и аккуратные, а вот их сестры и братья стали неприметными с виду, раздражительными и неопрятными. В исследовании этом интересно было то, что после того, как детей для церкви выбрали и опасность миновала, другие дети внезапно расцветали и переставали быть некрасивыми и неряшливыми. В том смысле, что и физически они, казалось, менялись.

— Подсознательная защита. А другие старались соответствовать ожиданиям. Такими и останутся.

— Но господи, Дороти, я совсем не стараюсь отдать своих детей церкви.

— Глупостей не говори. Они — как любые другие подростки. Вообще-то тебе еще повезло, что им не промыла мозги какая-нибудь уродская секта, не велела им уйти из дома и так далее. После тех дел с Джоунзом что угодно может быть[17]. А у подростков возраст для религии опасный. Я и сама так чувствовала.

— Шутишь, — ответила Эстелль. — Ты? Я думала, ты у меня единственная разумная подруга.

— Ох, ну знаешь же. Все эти чувства — святость, красота и любовь. Что еще пытается их объяснить? А как посмотришь на большинство мужчин и женщин вокруг — так сразу и понятно, что этого уж точно недостаточно, это просто рутина. Скажем, дело в романтике. Когда ты подросток, инстинктивная тяга к романтике очень сильна.

— Романтика, ну. Тут другое. Романтика и трагедия. Вот только сейчас я стала старше, и меня больше тянет к комедии. Взять то же международное положение. Господи, ну и цирк.

— А кстати, — произнесла Дороти, — как там Чарли и Стэн? Друг о друге еще не знают?

— Ох-хо. Вопрос на шестьдесят четыре доллара. Думаю, Чарли знает, что у меня еще кто-то, но понятия не имеет, кто это может быть. Он вообще считал, что у меня кто-то есть, когда никого еще и не было.

— А Стэн?

— Этот так самодоволен, что ему и в голову не придет.

— Симпатичный?

— Я тебе разве снимок не показывала?

— Я решила, ничего особенного.

— Во плоти он лучше, как говорится.

— А Чарли лучше в постели?

— Такое не полагается угадывать так легко. Давай лучше поговорим о тебе. Давай обсудим твоего нового любовника.

— Ой, ладно. У меня? Поговорила б лучше о том, что мне поможет — как мне Сюзанн с горба сбросить.

— Она с детьми приезжает или одна? Или с этим, как его там?

— Брюс. В этот раз — нет. Только Сюзанн сама по себе. Хотя я, наверное, предпочла бы, чтоб они явились вместе. Они так сильно друг с дружкой ссорятся, что и разговаривать с ними не очень нужно — просто сиди да слушай. А мне в радость наблюдать, как у Фреда истерики начинаются, но он старается держать себя в руках. Они ему тоже не очень нравятся, даже Сюзанн. Почему он этого не призна́ет, зачем постоянно ее на меня сгружает… но если честно, мне показалось, что Робин в последний раз была не так уж и плоха. Пусть и потешная она с виду.

— С этой ее материной головой, как проволочная мочалка?

— Совсем наоборот. Помнишь эти карикатуры Чарлза Эддамза про худую жену с длинными жидкими волосами?[18] У Робин такие же, только она не длинное платье носит, которое клином сходится книзу, пока она совсем с ковром не сольется, а обычно джинсы и ковбойские сапоги. Говорит, что хочет стать хореографом. Утверждает, будто у нее есть замысел целой серии балетов по мотивам комбинаций молекул, взаимодействующих друг с дружкой, — ну, или что-то вроде того. Мне картинку нарисовала. Смотрелось здорово. Правда. Но она не приедет. Одна Сюзанн.

— Есть только один способ избавиться от нее — это самой уехать из дому, когда она явится. Знаешь, все вещи сложить, а как только увидишь, что она идет по дорожке, — выметаешься из дверей с чемоданами.

— Так и собиралась, — ответила Дороти и вздохнула.

— Фред бы мог тебя от нее избавить, если б только постарался.

— Ну, я вижу, к чему он клонит. Он немного чего может, если весь день работает.

— Работает. Все они так говорят.

— Ну, это же правда.

— Эта не та работа, как настоящая, как у нас.

— Эстелль, ты изумительна. Нас так эксплуатируют, что мы целыми днями сидим и кофе пьем.

— Еще чашечку, — произнесла Эстелль. Ей, как обычно, удалось подавить отказы Дороти.

Поговорили о студии. Дороти сказала, что через несколько месяцев, наверное, попросит Эстелль подыскать ей еще какую-нибудь работу. Не сейчас — месяцев через пять. К тому времени Ларри отправится обратно домой, а она не осмелится оставаться в доме, кисло бродить по задним комнатам и думать о том, как все неизменно уходит от нее или умирает. Годами раньше, когда она думала, что просто камнем пойдет ко дну, к жизни ее возвращали только работы. По работе она даже знакомилась с другими людьми, и они тоже, наверное, приносили ей пользу, только она в то время этого не понимала. А меж тем они с Фредом растеряли множество друзей и почти перестали куда-то ходить.

Когда Дороти собралась уезжать, Эстелль произнесла:

— Перед показом я тебя заберу. Там наверняка будет битком, и нам придется драться за парковочное место.

Условились о времени, и Дороти еще раз поблагодарила Эстелль за приглашение на субботу, но сказала, что, раз Фред не пойдет, она тоже, пожалуй, воздержится. Двинулась к дому, затем передумала и заехала за авокадо.

Дома Фред оказался раньше ее. Он сказал:

— Мне, возможно, опять придется уехать. У меня сделка.

— С Артом?

— Точно, — ответил он так быстро, что она сразу поняла: это неправда.

— Нам когда-нибудь нужно будет поговорить о Сюзанн и о том, что будем делать с отпуском.

— Ладно, ладно, только не сейчас.

— Хорошо. Просто имей в виду — я не хочу, чтобы она тут была, пока мы не вернемся.

— Хорошо-хорошо.

— Ты не слушаешь.

— Пока мы не вернемся. Мистер Мендоса оставил записку про сад. Где ты была? Ты все время где-то катаешься. Сотня в минуту будет уходить, если цены на бензин еще подрастут.

Дороти взяла со стола скомканную бумажку.

Посмотрела на нее, перевернула и спросила:

— Ты можешь разобрать, что это значит? Я могу прочесть только «Уважаемая масса Нефрита». Почерк у него обычно такой аккуратный. Должно быть, очень спешил.

— Ну?

— Всё. Если вот это слово не должно означать субботу.

— Где ты сегодня была?

— Что? А, у Эстелль, — ответила Дороти, все еще вглядываясь в записку. — Ну честно, помог бы? — Она протянула ему бумажку. Он взял, но смотреть не стал. Вместо этого поглядел на Дороти.

— Что? — спросила она.

— Я звонил Эстелль. Она ответила, что тебя у нее не было.

— Как это не было? Я только что от нее.

— Что-то долго ты ехала домой.

— Заезжала в магазин. В чем дело вообще? Можешь позвонить Эстелль и спросить, во сколько я у нее была и когда уехала.

— А что ты покупала?

— Авокадо, — ответила Дороти. Отвернулась от него, прошла в кухню, взяла пакет из бурой бумаги и поднесла показать ему.

— О, я тебе верю, — произнес он. Она отвернула верх пакета, чтоб ему стало видно, что лежит внутри. И тотчас лицо его перестало быть натянутым, ироничным, притворным. Он спросил: — Целый пакет? Ты купила целый пакет авокадо? Боже, да их же там штук двадцать. Зачем столько? Мы с ними никогда не справимся. Они испортятся.

— Не испортятся. Я их съем.

— Дороти, это дурь.

Дороти опять загнула верх пакета. Голос у нее возвысился.

— Это не дурь, — упорно произнесла она. — Это особая диета из авокадо. Сразу скидываешь несколько фунтов и потом не прекращаешь.

— От них адски толстеют.

— Если ничем не сдабривать, то нет. Да и вообще тут весь вопрос — в равновесии. Как только войдешь в диету, микроэлементы начинают сжигать тебе весь жир или как-то так.

— С таким же успехом могла бы и золотую пыль покупать. Во-первых, тебе незачем садиться на диету, а во-вторых, если хочешь худеть, просто нужно меньше есть. Целый пакет — вот честно, Дот, это дурь. Выглядит как сокровище ацтеков. Целый пакет.

— Не бери в голову. Не хочешь — не ешь.

Зазвонил телефон. Меж ними повисло крохотное наэлектризованное мгновение — и Фред схватил трубку.

— Да, — сказал он, — да. Нет. Где-то через полчаса. Ладно.

Дороти стало интересно, что случилось бы, сними трубку она. Разговор, наверное, еще короче: не туда попали.

— Во сколько вернешься? — спросила она.

— Надеюсь, что до полуночи.

— Мне понадобится машина, — сказала она. — Не возражаешь?

— А ты б не могла просто…

— Нет, мне нужно иметь возможность уехать. Тебе в авторемонте разве ничего взамен не предложили?

— У них не должно было так затянуться.

— Ох, Фред, да оно всегда затягивается. В этой твоей музейной древности все должен чинить фанатик. Им сперва нужно всю страну обыскать, чтоб найти знатока, а потом все запчасти с нуля изготовить.

Он снова снял трубку и вызвал такси.

Дороти подержала перед ним записку мистера Мендосы.

— Не знаю, — ответил он. — Одно слово тут — «огурцы».

— Не «огурцы», а «скоро».

— Это примерно все, что я могу разобрать.

Прибыло такси, за рулем некто, похожий на одиннадцатилетнюю девочку с бородой. На нем была просторная кожаная куртка, и к двери он шел очень медленно — обычно шустрые городские таксисты так не ходят. Фред открыл дверь и двинулся вместе с этим мальчишкой по дорожке. Повернулся помахать Дороти, и та в ответ подняла руку. Так он не поступал уже много лет.

Она вернулась на кухню, где забыла то, что намеревалась делать дальше, и села на табурет у кухонного стола. И столько вопросов ей задавал, как будто в чем-то ее подозревает. Может, это оттого, что сам виноватым себя чувствует, — а возможно, она и впрямь подсознательно подала ему какой-то сигнал, что снова стала желанной.

Дороти нарезала побольше салата, который вывалила в гавайскую деревянную миску. Сверху выложила длинные ломтики авокадо. В семье ее отца их называли «аллигаторовы груши», но Ларри она об этом не сообщила. Ей показалось, что такое его как-то обидит. Те, что она купила, были гладкого сорта, с тонкой кожицей, хотя она видела и другие — они и правда смахивали на крокодилью шкуру: темно-зеленые и бугристые снаружи, а кожура у них толще. А внутри съедобная часть была в точности такая же.

Она еще разок быстро взглянула на записку мистера Мендосы. В конечном счете это должно означать «огурцы». Она совсем забыла, что он приходит в этот день, но на следующей неделе вернется.

Салат и тарелки она внесла в комнату Ларри. Тот слушал зарубежную передачу классической музыки, но выключил радио, когда боком с подносом вошла она.

За едой произнес:

— Я смотрел телевизор, пока он не пришел.

— Что-нибудь хорошее?

— Старое кино, называется «Мари-Антуанетт».

— Должно быть, его поставили из-за показа костюмов. Там будут демонстрировать некоторые костюмы из фильма[19]. Мы с Эстелль поедем туда в четверг.

— Интересно, наверное.

— Жаль, что ты не сможешь тоже посмотреть.

— Это было б еще интереснее. Вообще-то еще я видел новости и текущие события, и ты себе не представляешь, что обо мне рассказывают. И в скольких штатах меня заметили. Чудовище то, чудовище сё. Зачем людям такое придумывать? Меня никто не видел, но они все-таки это утверждают и даже, похоже, сами в это верят. Почему?

— Трудно объяснить. Иногда просто для того, чтобы почувствовать собственную важность. Иногда замечают что-то неясное и очень быстрое и не знают, что это — тень за деревом или что-то, и преувеличивают.

— Нет, они сочиняют. Я спрашиваю потому, что хочу знать, основная ли это черта человека.

— Насчет основной не знаю. Довольно распространенная, но, думаю, главным образом, все зависит от обстоятельств.

— Я одно понимаю. Если меня сейчас поймают — меня убьют. Эти люди, что выступают в новостях, пытаются испугать других людей и заставить их меня ненавидеть. Кроме того, им противно. Они все время твердят про «чужой разум» и «животные инстинкты».

— Они тебя не поймают. Если только сам будешь осторожен.

— Для этого им придется подобраться поближе. В последний раз меня подстрелили дротиком, пока один из них со мной разговаривал. Такой стрелкой с наркозом. Но теперь, если кто-то попробует подойти близко, я схвачу его и буду держать перед собой. А потом убью его, чтоб он не рассказал, где я живу.

— Не надо так делать. Просто выруби его, мы заткнем ему рот кляпом и будем держать его здесь, пока ты не доберешься до дому. А потом мы его отпустим.

— Правильно, наверное, будет взять заложника, если поедем через Мексику.

— Хлопот не оберешься, оно того не стоит. Всю дорогу нужно будет не спускать с него глаз. Мне все равно не нравится мысль брать заложников. Как-то трусливо. Похоже на то, как они поступали с тобой.

— На самом деле в заложники нам нужно взять младенца. Никто не станет стрелять в нас дротиками, если мы будем его держать перед собой вверх ногами.

Дороти отложила вилку и прикрыла лицо руками. Снова рассказала ему о своих двух детях, теперь — подробнее. Расплакалась. Он гладил и обнимал ее, напевал ей на ухо.

— Я их совсем не не люблю, — произнес он. — Мне бы хотелось посмотреть на такого. Я их видел по телевизору. Было б интересно. Ты можешь мне принести одного посмотреть?

— Ларри, милый, — сказала она, — они не шляются просто так на перекрестках или еще где-то. Младенцы принадлежат людям. Сами по себе они бывают, только если мать так нагружена пакетами из магазина, что младенца приходится оставить рядышком в коляске — и то всего на несколько секунд. Только так младенца и удается украсть, насколько я слышала.

— Так их крадут? Зачем?

— Одинокие женщины. Я и сама раньше об этом порой подумывала. Несколько месяцев. Видела их снаружи у супермаркетов и думала: вот видишь, как они о тебе заботятся, — а со мной тебе будет лучше, я не стану оставлять тебя без призора и защиты вот так вот.

— Мы б могли такого занять.

— Они плачут. И нам придется его вернуть.

— Мы его можем просто отпустить, и он сам найдет дорогу домой.

— Младенцы — не такие, как другие мелкие зверюшки. Они беспомощны.

— Все? Как это причудливо.

— Развиваются они очень медленно, и почти всему, что в них возникает, их нужно учить. Если не знаешь, как их этому учить, или тебе на такое наплевать, они этому никогда и не научатся.

Дороти убрала со стола и внесла кофе.

— Там, откуда ты, рожают по одному или помногу и всех вместе?

— И так и этак. Все зависит. Иногда так, иногда иначе.

— Здесь так же. Могут быть двое, трое, четверо, пятеро, но чаще всего случается просто один. Чем больше число, тем необычнее. Но я уверена, раньше все было по-другому. Давно.

— Ты считаешь, мы с тобой…

— Я только сегодня об этом думала. Случись такое, я была бы в восторге.

— Ты уверена? Для тебя это может быть опасно. И любое мое потомство или полупотомство будет считаться чудовищем, правда?

— Рожденное на американской почве американской матерью — такое дитя вполне может стать президентом. Такой ребенок будет американцем. А я замужем, так что он еще и законным будет. А после того, как я продам свою историю ежедневным газетам, ребенок к тому же разбогатеет. Удивительно, до чего людям наплевать на то, как их называют, если только у них достаточно денег.

— Говорят, от смешения видов происходит стерильное потомство, нет?

— Я знаю только про мулов. Но не думаю, что это применимо к растениям. Надо бы проверить. А мы с тобой так похожи, что я не уверена, можно ли называть нас разными видами. Мы можем оказаться одним видом на разных ветвях эволюционного развития.

— В Институте говорили, что я — другого вида. Даже профессор Декстер так сказал. Поэтому мы можем и не сочетаться.

— Меня не удивляет. Ты им не понравился, и они к тебе относились бессовестно. Им хотелось найти себе оправдание. Многие века такие люди утверждали, будто у женщин нет души. И почти все до сих пор в это верят. Тут то же самое.

— Про душу мне известно. Профессора Декстера она очень интересовала. Он говорил, что именно ради этого и предпочел заниматься наукой.

— Однажды я знала девочку, — сказала Дороти, — и ее украла обезьяна, когда она была совсем крошкой. Дура какая-то. То для нее оказался единственный драматический миг, но она была слишком мала, чтоб его оценить. Мать лежала в больнице в Африке с нею новорожденной, а окно было открыто. За окном росло большое дерево, и на нем было полно обезьян — они карабкались по веткам туда и сюда. Вдруг одна влезла в окно, схватила младенца и удрала обратно на дерево. Села на ветке и стала укачивать ребенка, глядя на женщин, а те все орали у себя на кроватях. Мать ее, конечно, ополоумела. Я так и не выяснила, как им удалось вернуть ребенка.

— Они боялись, что обезьяна заберет ее с собой и вырастит из нее обезьяну?

— Наверное, скорее опасались, что уронит. Юные обезьянки машинально вцепляются в материну шерсть. Она б могла закинуть ребенка себе за шею и прыгнуть на ветку, считая, что детка станет держаться крепко. В общем, как-то ребенка удалось вернуть, потому что она выжила и рассказала эту историю. И мне рассказывала, только я про нее забыла, а теперь вот вспомнила. Казалось, она считала это поразительнейшим событием, но тем самым давала понять, что она гораздо лучше обезьяны. Но кто бы говорил. Для нее самой — конечно, но это ж не экзамен ни на что, кроме собственного «я». Это как говорить, будто у людей нет души, когда на самом деле имеешь в виду, что они тебе просто не интересны.

Они отправились вместе купаться и любили друг дружку на пляже. Дороти по-прежнему ощущала себя подростком. Стоило надежде, юности и безрассудству оставить ее, как она сочла, что ее обвели вокруг пальца с этими ранними годами, когда с нею ничего не происходило, хотя и могло бы. Еще позже она осознала, что если б только постаралась — сумела бы устроить так, чтобы что-то случилось. А теперь-то какая разница. Теперь-то да.

Они вытерлись, немного покатались и походили босиком по своим любимым садам. Теперь Дороти нервничала меньше, чем в первый раз, когда они вышли так гулять, но все равно ощущала возможную опасность и остроту, которой уже научилась наслаждаться. Она скакала и танцевала за Ларри следом, поскольку шаги у него были длиной с цветочную клумбу. Волнуясь, она хихикала.

Где-то на задворках они нашли сад с прудом для золотых рыбок. У дома по соседству росла бамбуковая рощица, и посреди нее расставили садовые кресла и шезлонги. Дороти вытянулась на пухлых подушках. Ларри сел в изножье рядом. Она смотрела вверх на звезды. Теплая стояла ночь.

— Даже не знаю, как они все это затаскивают, если пойдет дождь, — произнесла она. — Может, просто хватают подушки, а рамы пускай мокнут.

Ларри спросил ее о звездах, но ей было известно не очень много. Он посмотрел о них телепередачу. Оба долго глядели молча вверх. В бамбуке шелестел ветерок.

Ларри произнес:

— Они же настоящие, правда? Не просто картинки?

— Настоящие, конечно.

— Откуда ты знаешь? Мне вот что еще трудно понять: столько всего — картинки. Смотришь на картинки, но когда видишь что-то — оно ведь тоже картинка.

— Ну, я не могу доказать, что они настоящие, но они так далеко от нас, что добраться до них можно только за миллионы лет.

— Может, и нет. Может, на это лишь похоже. Может просто быть отражение.

— Я недостаточно знаю, чтобы объяснить. Тебе надо с астрономом поговорить. А в телепередаче не сообщали?

— Возможно, они лгут.

— С чего бы?

— Они про многое лгут. Вспомни кукурузные хлопья. — От кукурузных хлопьев — Фред иногда любил их на завтрак — Ларри вырвало. Пока Дороти убирала за ним, он откусил от самой коробки и сказал, что предпочитает это, а не то, что у нее внутри.

Она рассмеялась. Они обнялись. Он спросил:

— Ты с Фредом так делаешь?

— Давно уже нет. Почти два года. Раньше — да. Потом началось все остальное. Ну, то, о чем я тебе рассказывала. А немного погодя и вообще все изменилось.

Наутро Ларри стоял в гостиной и смотрел, как Дороти пылесосит ковер, время от времени уворачиваясь от сопла, и тут в дверь позвонили.

Дороти выключила аппарат и подняла голову. И вдруг вспомнила.

— Мистер Мендоса. Быстро к себе в комнату и запрись.

Ларри улепетнул к кухне широкими легкими скачками. Дороти выждала несколько секунд, затем открыла дверь.

На дорожке стоял мистер Мендоса, глядя куда-то вбок, словно не мог решить, позвонить ли еще разок или повернуться и уйти. Дороти улыбнулась.

— Спасибо за вашу записку. Простите, что меня дома не было. Пройдемся по всему списку?

Мистер Мендоса улыбнулся в ответ и наклонил голову. Был он спокойным обаятельным человеком — все движения медленные, на лице расслабленное постоянство. Дороти он нравился с самого начала. Работать на них он начал где-то через год после того, как Бинго сбила машина, и ей оказалось полезно быть с кем-то, кто не ждет, чтобы она поддерживала беседу или вообще как-то отвечала. Между ними все по-прежнему оставалось таким же. Она немного знала о его семье, но когда они разговаривали, то обычно о растениях и цветах, и называли они друг дружку по фамилиям, как люди поколения ее бабушки. В какой-то миг, когда только подумала предложить ему отбросить эту формальность, она осознала, что он ее считает знаком уважения.

Мистер Мендоса показал в дальний угол сада, под самый забор. Коснулся полей шляпы и произнес что-то об опасностях инсектицида. Дороти кивнула. Одна из причин того, что мистер Мендоса пользовался огромной популярностью, заключалась в том, что был он не только честен, трезв, прилежен и пунктуален, а еще и химикатов избегал. А Дороти хранил он верность — когда другие наперебой требовали себе его попеченье знатока и, вероятно, предлагали громадные жалованья, — потому что она слушала то, что он ей говорит, ей это было интересно, она чтила его суждение и спрашивала его мнения о том, что читала или слышала. И при этом не забывала того, что он ей говорит. Сама она стала хорошей садовницей, потому что выучил ее он.

Они обсудили овощи и компост. Дороти спросила, не зайдет ли он на кофе, но он с сожалением ответил, ему нужно еще повидать миссис Хендерсон. Дороти сказала, что сожаление разделяет — однажды она видела миссис Хендерсон. Мистер Мендоса тихонько хмыкнул. Поднял руку и лениво помахал, уходя прочь по дорожке.

Она заглянула к Ларри, закончила с ним уборку и посмотрела телевизор. Ему нравилось смотреть с нею вместе — она ему все объясняла. Бывали дни, когда она приходила домой после магазина, и он ей задавал один вопрос за другим. Единственная передача, что нравилась ему как развлечение, а не источник информации, была программой, которую вели куклы. Ей в ней больше всего нравилась необузданная кукла со всеми зубами; у него любимой была та, что играла на саксофоне[20].

Однажды Дороти вернулась и застала его за подражанием чему-то.

— Что это? — спросил у нее он, но она не поняла, что он делает: бьет кулаком, крадется, вслушивается, дерется, подергивается, все сразу. Он отказывался ей говорить, что это должно изображать. То был первый вопрос, какой она не сумела объяснить после провала по теме промышленности и прогресса. Тогда она принялась было объяснять введение сельского хозяйства, приход промышленности, эксплуатацию женщин, то, что все начинается дома, где нет выбора, мысль, что со временем роботы и машины освободят людей, и те станут жить в праздности и исследовать собственные личности; но не успела добраться до этого рубежа, как забыла, чем закончить. Подруга Эстелль как-то растолковала ей все это так, что стало совершенно ясно, а теперь она не могла вспомнить хода рассуждений. Даже то, что вспомнить она могла, теперь, похоже, не имело столько же смысла. Вообще-то получалась какая-то каша, объяснить которую невозможно. Она прервалась, смутившись, и добавила:

— Но на самом деле люди просто хотят быть счастливы.

Она выпила кофе и приготовила Ларри ранний обед. Когда вытирала руки о бумажное полотенце, зазвонил телефон. Эстелль — с задышливой историей о том, как машина у Сандры, и не могла бы Дороти, наоборот, заехать на своей.

— Да, конечно. Скоро увидимся, — ответила Дороти и повесила трубку. Рассказала про Эстелль: та, мол, единственный человек, с которым она бы хотела, чтоб Ларри познакомился, но она просто не может рисковать.

— Лучше нет, — согласился он, нарезая авокадо в салатницу. — Нам надо еще вот таких.

По пути к дому Эстелль она купила еще один большой пакет авокадо. Человек из продуктового спросил:

— Прием закатываете? — и она кивнула. Да и недешевые они. Еще немного — и присутствие Ларри в конце концов начнет ощущаться по чекам за еду. Быть может, если б они с Ларри не стали сразу любовниками, у нее был бы союзник. К кому ж еще ей обращаться за подмогой, как не к Фреду. Возможно, она бы сумела рассказать ему о Ларри. Дороти подумала и решила, что даже теперь, наверное, не слишком поздно.

Эстелль вышла к двери вся разодетая. Дороти сказала:

— Эстелль, там собираются снимать публику?

— Это для моего эго, дорогая. Поехали. Прости за путаницу. Нам придется всю дорогу ехать на твой машине, я боюсь. Сандра становится невозможной по поводу того, как ей нужна машина.

— А Стэн и Чарли — они, по-твоему, там будут?

— Если б это спортивная трансляция была — возможно. Но не платья же.

Начинало припекать. День будет почти как летний. Эстелль надела темные очки, чтоб не слепило глаза. Ведя машину, Дороти мурлыкала.

На студии вся парковка оказалась забита, хоть и рано, а вот в самом здании можно было перемещаться. Дороти рассматривала других людей, преимущественно — женщин: те бродили стайками от одного крупного стеклянного ящика к другому. И так оказалось, что внимание ее вообще-то не сосредоточено на каком-то одном предмете, когда прямо перед ней что-то как бы замаячило. Словно животное, что бросалось в глаза сильнее павлина, и, приподнятое как бы с помпой в безопасности витрины, ей на глаза выставилось платье. Оно было ярусным, сложенным из кружевных моллюсков-гребешков, плиссированных складок, блескучих фестонов и, казалось, все сотворено сплошь из золота. Внутри него, якобы для того, чтобы поддерживалось вертикально, стоял манекен женских очертаний из белого фарфора. Но манекен был ничем; всем было платье. На гладкой голове не нарисовали никакого лица, но сверху ее покрывал напудренный парик.

Эстелль сказала:

— Немудрено, что у них случилась революция, а? Подумать, сколько такое стоило. И это — всего лишь копия.

— Должно быть, оно многим людям работу дало.

— Ладно тебе. Ты б разве не предпочла его носить, а не делать?

— Ну конечно же. Я не про это. В общем, я где-то читала, что эти платья стоили почти столько же, сколько стоили бы и оригиналы. Поразительные они, правда? Целиком меняет представление о том, для чего должно быть платье. Это как разгуливать в собственном шелковом домике.

— Ниже талии — ничего, таков и был замысел. Женщины были такими чистыми существами. От талии и ниже — сплошь каскады парчи. И белья они тоже не носили.

— Наверняка холодно. Особенно без центрального отопления. Зимой они точно что-то поддевали.

— Вообразить не могу, как жить в другое время, — сказала Эстелль. — Ни в будущем, ни уж точно в прошлом. А ты?

— Я тебе скажу такое, что еще труднее вообразить, — ответила Дороти, думая о Ларри. — Можешь себе представить, каково было б жить в другом мире?

— Как в Бел-Эйре[21], в смысле?

— Нет, не в этом мире. В совсем другом.

— В будущем?

— В любое время. Как в научной фантастике. Где люди вроде как похожи на тебя, но не вполне такие же.

Эстелль рассмеялась.

— Маленькие зелененькие человечки?

— Крупные зеленые человечища, — ответила Дороти. Она ухватила взглядом еще два платья в их стеклянных шкафах: одно белое, как свадебный торт, другое черное. Вдруг подумала о тех днях, когда господа и дамы в похожей одежде собирались вместе потанцевать менуэт, и как бы в подобном обществе смотрелся Ларри; крупный, темно-зеленый и привлекательный, вот он кланяется женщине в слоистом платье и танцует с нею крепкими упругими шагами.

— Боже мой, — прошептала Эстелль, — вон Чарли. И посмотри, что у него при себе. Рыжая шестнадцатилетка.

— Где?

Эстелль показала Дороти парочку и завела ее за черное платье. Чарли с девушкой удалялись спиной к ним.

Дороти произнесла:

— Мне кажется, они идут к выходу.

— Сволочь.

— Откуда ты знаешь? А если это его дочь?

— Ты сколько таких девчонок знаешь, кто на людях держатся за руки со своими отцами и пялятся на них влюбленными глазами?

— Наверное, ты права.

— Могу спорить, он ей сказал, что он продюсер. Этот — запросто. Да все они запросто.

— Зато теперь ты вольна делать то же самое. Не обращай на меня внимания. Прости, Эстелль. Некрасиво это, правда?

Они перешли к серому платью, покрытому поблескивающими драгоценностями.

— Ну, это немного как по зубам получить, — сказала Эстелль. — Мне б так гарцевать смолоду.

— Тогда б ты залучала пятидесятилетних импотентов, которым хочется вернуться к собственным женам, и они это делают через тебя. Ты все это время провела в старших классах с мальчишками.

— Мне обидно до желчи за все это впустую потраченное время. И больше всего обидно за то, что ни один из тех, кто мне доставался, никогда не походил на греческую статую.

— Возможно, греческим статуям было некогда на тебя внимание обращать, они ходили с другими мальчиками.

— В каком-то смысле. Обычно им и бывало некогда — они в футбол играли или пьянствовали. Ни на кого из нас особо не велись.

— Ты погляди только. — Дороти остановилась перед расшитым жакетом. — Я думала, здесь будут одни платья.

— Нет, всякие костюмы. Интересно, они собираются что-то отсюда продавать, как это было на распродаже месяц назад?

— Хочешь купить что-нибудь?

— Ммм. — Эстелль перешла к витрине с еще одним белым платьем. Это выглядело так, словно его все забрызгали какими-то мерцающими точками, сверкающими осколками драгоценностей. В прошлые месяцы распродажи костюмов из студийных гардеробов охватывали вечерние платья, сшитые в тридцатых и сороковых: их можно было б носить и сегодня, — но вот эти… даже на балу-маскараде они б выделялись.

— Эстелль, ты не всерьез?

— Владеть таким было б отпадно, правда?

— Но где б ты стала его носить? На кухне, пока кошачий корм открываешь?

— Дотти, ты иногда просто такая неромантичная, я не понимаю. Если б только все мы владели тем, что нам нужно! Ты просто ничего не соображаешь в природе желания.

— Соображаю, — ответила Дороти. — Теперь — да. Но я не об этом говорила. Я имела в виду, как ты б выглядела где-нибудь — сидишь и ешь сэндвич в платье как ящик. Перво-наперво как бы ты села?

— Медленно, — ответила Эстелль. — Давай-ка поглядим, чем нас тут кормят.

Они только доели по две порции сэндвичей, допили кофе и направлялись за добавкой сэндвичей, когда мужчина перед ними, пытавшийся двигаться в обратную сторону, сказал:

— Привет, Эстелль.

— О, привет, — ответила та. Они миновали друг дружку. Дороти первой дошла до стола, а Эстелль повернулась и посмотрела назад. Сказала:

— Пошли.

— Сэндвичей не хочешь?

— Ох, ладно. — Эстелль наложила каких-то сэндвичей в бумажную салфетку и двинулась вдоль стола. — Это был Стэн, — сказала она.

— Ой. Ничего так выглядит.

— Как и та, с кем он был. Господи, они оба за один день. Неужели в городе сегодня больше ничего не происходит, что обязательно было их сюда тащить?

Когда опять сели в машину, Дороти повернула ключ и сказала:

— Но они по-прежнему друг о друге не знают, правда? А тебе сейчас не нужно чувствовать себя виноватой, если ты и чувствовала. И ты не знаешь, в каких отношениях они с теми женщинами.

— Ха!

— Но вы же все равно вместе. А не были бы, если б ты им не нравилась.

— Может, я просто вторник или пятница, как носовые платки или те наборы трусов, на которые дни недели нашивают.

— Такие бывают?

— Со мной девочка одна в школу ходила, у нее были.

— Откуда ты знаешь?

— Она мне сама рассказала. Вообще-то и показала тоже. На меня очень большое впечатление произвело. Она говорила, надписи каждый день другого цвета. Их ей на день рождения подарили.

Дороти была счастлива, ведя машину по шоссе под голубым небом. Подумала о Ларри. Вновь замурлыкала.

Эстелль сказала:

— Мне довольно паршиво.

Дома у Эстелль выпили кофе. Дороти старалась ее утешить, но Эстелль больше интересовала разработка плана возмездия.

— Полагаю, — не подумав, произнесла Дороти, — ты бы могла нанять кого-нибудь через отдел подбора актеров и сделать вид, будто он твой новейший.

— А это мысль.

— Я пошутила. И разве это их не отпугнет?

— Не думаю. Я тебе уже сказала, они хотят жениться. Ха! Жениться на мне, а ходить везде со своими расфуфыренными подружками.

Дороти поцокала языком и покачала головой. Посмотрела на подругу поверх кофейной чашки и сказала, что, как ни крути, Эстелль им обоим с самого начала изменяла, разве не так?

— Ой, тут другое.

— О, вот как. Чем же оно другое?

— Здесь как страховка, только и всего. Если б один из них меня бросил. Не я их звала жениться. Оттого-то все так теперь и ужасно. Им нужна только та, кто будет всей их домашней тупорыловкой заниматься полный рабочий день, да еще на подмену, когда их шикарная — с кем-то покруче.

— Может, тебе станет лучше, если ты ненадолго себе кого-то третьего найдешь.

— Может, мне станет лучше, если я выпью. Будешь?

— Нет, спасибо.

— Я по-прежнему считаю, что твоя мысль позвонить в отдел подбора довольно неплоха.

— А если б у тебя было такое платье, ты б, наверное, могла того третьего под юбками прятать. Это же что-то с чем-то. Как другую личность на себе носить — такое платье-то.

— Сдается мне, я не смогу выдержать еще одну личность. Наверное, про платье стоит забыть. Да и вообще оно будет на тебе правильно смотреться, только если у тебя нужная прическа. Потребуется такой напудренный парик.

— Они хорошенькие были. И не смотрелись такими жесткими, как в кино. Но я все равно терпеть не могу, если мне на голову вот так что-то давит. Даже не знаю, как актрисы и балерины все время носят парики.

— Выпей, Дороти. Не давай мне пить одной.

— Так получится две пьяницы, а не одна.

— Кто говорил о пьянстве? Просто парочку…

Дороти встала.

— Эстелль, — произнесла она, — тебе это не нужно. Тебе это не нужно.

Эстелль вздохнула. Бутылку она поставила обратно в буфет. Дороти сгребла свои ключи от машины и сумочку. Они дошли до двери.

— Через пять лет будешь над этим посмеиваться, — сказала Дороти.

— Ну да. Но не сейчас.

— Только спроси себя, хочешь ли и дальше с ними видеться или нет. А затем поступай соответственно. Ладно?

— Спасибо, Дотти.

— Да не за что. Спасибо за показ. Ты все еще хочешь свой утренник устраивать?

— Не знаю. Может, придется Сандру на собеседование везти. Я просто еще не знаю, в какой оно день. Позвони мне.

По пути к главной дороге Дороти сменила направление. Вернулась в город, а потом отправилась в музейные сады, оставила там машину и погуляла, глядя на деревья и цветы. Медсестры в формах толкали кресла-каталки с двумя старушками. Однажды и меня так, подумала она. А между сейчас и потом — ничего не поделать, никак этого не избежать, кроме безвременной кончины. Но в садах было приятно. Трава в особенности была роскошно зелена и ухоженна. Дороти задалась вопросом, захотел бы прийти сюда Ларри. Ограды тут не было, а это значит, они легко сюда проникнут — но и другие люди тоже сумеют. Они могут столкнуться с компашкой упившихся пивом хулиганов с выкидными ножами. Лучше, наверное, держаться пляжа и, возможно, сада с бамбуковой рощицей.

Она поехала домой и обнаружила, что Фред вернулся пораньше. Он сказал:

— Мне нужно на совещание. — Она кивнула. На лестнице он обернулся. — Что у тебя в этом пакете? — спросил он.

— Ой, опять авокадо, конечно, — ответила она как бы в шутку и ушла на кухню. Через несколько минут услышала, как он сбегает по лестнице. Крикнул ей «пока», хлопнула дверь на улицу. Она вдруг вышла в гостиную и выглянула в окно. Увидела, как он садится в машину, припаркованную на обочине. В машине больше никого не было; должно быть, он взял ее напрокат.

Дороти рано и неспешно поужинала с Ларри. Ели они в кухне и слушали музыку, увернутую потише. Передача закончилась, не успели они доесть, поэтому Дороти выключила радио, и после этого они разговаривали. Она рассказала ему о показе костюмов и о том, как Эстелль встретилась с Чарли и Стэном.

Он спросил:

— Это важно?

— Не знаю. Просто это случилось сегодня, поэтому стало частью моей жизни, о какой можно поговорить.

— Твоя подруга Эстелль решила, что это очень важно?

— Да, это уж точно. Она расстроилась. Не настолько, как сама сказала, но все равно довольно-таки.

— Почему? — спросил он, отправляя Дороти в объяснение привычек спаривания у людей. Она даже не была уверена, что права в половине своих заявлений. Стоило Ларри задать очередной вопрос, как она ощущала в себе все меньше уверенности. Вопросы его казались разумными, и было интересно, почему ей самой они в голову никогда не приходят. А затем в какой-то миг он произнес: — У нас такое проще. Только женская особь хочет, ревнует и так далее при спаривании, а хочет она сильного. Если не силен, она прекращает тебя хотеть, и никакого спаривания не случается.

— Но ты б перешел к другой женской особи, если б не сумел добиться той, кого хочешь?

— Конечно.

— И был бы так же счастлив с нею, как и с первой?

— Не знаю. А это важно?

Дороти смутилась. Еще он сказал:

— Когда мы чего-то хотим, это правда. Мы не хотим того, чего не можем иметь и что не похоже на то, что взамен получаем. То, чего хочешь, — то, что имеешь, разве нет?

— Нет, — ответила Дороти. — Совсем не так. Тебе пора бы самому это понимать. Как же тюрьма? Ты там сидел. И в мире существуют всевозможные тюрьмы. Повсюду.

Ларри встал, придвинул стул к столу и снова изобразил странные, изломанные движения, спрашивая:

— Что это?

— Не знаю. Я ведь тебе уже говорила. Это шутка?

— Я тоже не знаю, потому тебя и спрашиваю. Я видел по телевизору.

— Ох, ничего удивительного. Ну, я посмотрю с тобой. Может, в другой день застану. — Она попробовала выяснить время этой телепередачи. Ларри сказал, что ему кажется — это какая-то реклама.

Едва стемнело, Дороти повезла его гулять. Они снова съездили на пляж, и выкупались, и поговорили. Она рассказала Ларри о музейном парке, и он ответил, что, кажется, там здорово. Дороти пожалела, что заговорила об этом.

— Там очень опасно. Если что-то случится, мы окажемся слишком далеко от машины.

— Поедем посмотрим.

— Ладно, я проеду мимо. Но и только. Из машины выходить не станем.

Она обогнула участок музея с одной стороны и поперек его передней части. Перед ними на дорогу свисал узор пальмовых теней, когда Дороти снова повернула руль. Ларри высунулся в окно, глубоко дыша.

— А сзади лужайки спускаются прямо к берегу. Там красивый вид. Не знаю, как им удается сохранять траву и сады здоровыми в соленом воздухе.

— Мы б могли здесь, пожалуйста, остановиться?

Она съехала на обочину, остановила машину и выключила мотор. Издали они слышали океан — тот чуть ли не отзывался на шум машин на дороге поблизости или подражал ему. Мелко стрекотали насекомые, а теплый воздух был свеж от ночных садов.

— Можем немного пройтись, — постановил Ларри. Открыл дверцу. Дороти дотянулась назад, обхватила его рукой за шею и плечи.

— Прошу тебя, — сказала она. — Я из-за этого нервничаю. — Он отвел ее руку, выбрался, мягко прикрыл дверцу и обогнул машину к ее окну.

— Ты тоже иди, — произнес он.

Она последовала за ним на просторные подмостки травы, где силуэты деревьев и кустов клонились в воздухе, словно очерки лодок в гавани. Дороти хотелось вилять от одной защитной тени к другой, но Ларри тащил на открытое, держа ее за руку, а в другой руке неся свои сандалии.

Он вынудил ее рыскать по участку полных двадцать минут, задавая вопросы о музее, когда она считала, что безопасней было б помалкивать. Однажды из-за поворота дороги вынырнула машина, и Дороти отдернула руку и заскочила за крупный куст, когда лучи фар описали с дороги дугу. Ларри следом зашел за куст не спеша и сказал:

— Свет сюда не добьет. Или ты прячешься еще почему-то?

— Нет, только поэтому.

Он заставил ее описать еще кружок по пальмовой аллее, а затем согласился вернуться в машину. Сказал:

— Мне это место нравится.

— Мне тоже, очень. Но я думаю, нам чертовски повезло, что ни с кем не столкнулись. Прошу тебя, давай не будем больше так рисковать, Ларри.

— Ты слишком напугана. Все удовольствие тебе портит.

— Ларри, кроме тебя, у меня больше нет ничего.

Он раскинул руки прочь от машины, как бы охватывая ими землю и небо вокруг, и сказал:

— У тебя есть все это. И ты здесь живешь. Это твой дом.

Дороти села за руль и молча ехала минут пять. Затем попробовала объяснить Ларри, что от «всего этого» мало толку, если им не с кем поделиться. Он ответил, что люди повсюду, их миллионы; она сказала, что все люди разные и нужно отыскать таких, кто тебе подходит. Он сказал, что не понимает. Как это — люди разные?

— Внутри, — сказала она, что его озадачило, а когда она спросила, в точности ли одинаковы все люди там, откуда он, Ларри ответил, что да. Когда она ему сказала, что ей не верится, он выступил с дальнейшим заявлением:

— Мы все делаем одно и то же, значит, мы одинаковы. Вы здесь все делаете разное.

Над этим Дороти задумалась. И сказала:

— Если б это действительно было так, мужчины отличались бы от прочих мужчин больше, чем женщины от других женщин, потому что у мужчин очень разнообразные работы, а большинство женщин занимаются одним и тем же. Но это не так — женщины отличаются друг от дружки точно так же, как и мужчины. По-твоему, можно рассчитывать на то, что нам другие помогут?

— Нет, — быстро ответил он.

— Будь они другими домохозяйками вроде меня? Совсем как я?

— Нет. Ты права. Возможно, все сложнее, чем я сначала думал.

— И ты же не хотел сказать, что там, откуда ты, все в точности как ты?

— Да нет. Как раз это правда.

Фред пригласил Дороти на конторскую вечеринку через неделю. Это было вполне необычайно, поскольку сам он таких затей не любил. Они сидели в сторонке у кого-то дома, удерживая на коленях тарелки. Люди танцевали под пластинки, и все говорили, как приятно снова увидеться. То была очень скучная вечеринка. Несколькими днями позже ему захотелось угостить навестившего их клиента с женой, и он потащил с собой Дороти. Отправились они в хороший морской ресторан и вечер провели приятно. Почти как в прежние времена. А когда уходили, Дороти обратила внимание, что за особый большой стол, накрытый человек на двадцать, садятся Крэнстоны. Джини Крэнстон подскочила с места сказать, какая неожиданность, они должны чаще встречаться. Дороти ответила, да, конечно, но сама при этом знала, что не станут. Уже много лет они на самом деле приятельствовали только через Эстелль. Дороти бросила быстрый взгляд на публику, с которой они сидели: шумные, разряженные, они орали друг на дружку через стол. Джошуа выглядел так же, как его описывала Эстелль: самонадеянный, напыщенный и какой-то неправильный.

Наутро до обеда, пока Ларри чистил с Дороти картошку, позвонила Эстелль. То был сигнал бедствия. Судя по голосу, она напилась, и, хотя говорила, похоже, о каких-то опасных типах, с которыми водится дочь ее Сандра, Дороти была уверена, что подлинная причина беды — Чарли и Стэн. Она сказала, что заглянет к Эстелль ближе к вечеру.

— Начинай полоскать рот «Листерином», — добавила она, — и постарайся не глотать, потому что, если будешь пьяной, когда я приеду, я разворачиваюсь и возвращаюсь домой. Может, даже позвоню Чарли и Стэну и расскажу им друг о друге.

Эстелль завизжала от хохота и повесила трубку.

Ларри помог ей с новыми посадками яблочных огурцов, приготовил салат на обед и смахивал пыль, пока Дороти пылесосила. Затем помог ей почистить столовое серебро — уж сколько б его там ни было, — о чем она вечно забывала, пока не ловила взглядом почерневший сливочник в углу верхней полки буфета или половник сбоку в среднем ящике.

Дороти посмотрела на другой край кухонного стола, где Ларри сидел в том свете, который она после его появления перекрывала занавесками из-за его чувствительных глаз. Он сосредоточился на чистке ложек серебряной тряпицей — шести чайных ложечек, доставшихся от двоюродной бабушки. Одна нога закинута на другую, что само по себе смотрелось странно, однако мало того — на поясе у него был еще повязан цветастый фартук, что ошеломляюще противоречило его крупному и мускулистому зеленому телу, его благородно массивной голове. Дороти считала, что выглядит он, как всегда, чудесно. И руки у него, несмотря на их размер и силу, действовали проворно и бережно, во всех движениях. Он сказал, что ему нравится работать по дому. Ему это удавалось, он считал, что это интересно. Большая разница с тем, что знал прежде: руки следует держать в постоянном движении, а все остальное тело пребывает более-менее в покое.

В тот день они лежали в постели и смотрели телевизор, когда Ларри резко произнес:

— Смотри!

— Что?

— Что это?

— Где?

— На экране.

— А, это реклама танцевальной труппы.

— Но что это? Смотри.

— Это кто-то по имени Мёрс Каннингем. Ты был прав — это реклама передачи о танце, которую покажут через неделю. Их будет несколько. А у него своя танцевальная труппа.

— Что он делает?

— Танцует.

— Нет, нет, нет, — сказал Ларри, выбираясь из постели, встал на полу и проделал те же странные движения, какие показывал ей уже не первый день. Вдруг Дороти сообразила, что он в точности подражает танцу.

— Так он танцует, — ответила она.

— Но что это? Что им делается?

— Мне кажется, ничего. Танец просто выражает какое-то чувство или мысль — или передает впечатление о событии. Он показывает вариации узоров. Тебе нравится?

— Я его не понимаю, — ответил он, вновь ложась в постель.

— Очень жалко, что я не могу водить тебя что-нибудь смотреть. Тебе стоило бы увидеть какой-нибудь классический балет, а там уж я б попробовала объяснить.

— Это я видел, — ответил Ларри. — Такое я могу понять.

— Правда? Понравилось?

— Да, очень славно. Много музыки.

— Тут тоже.

— Не так.

— Нет, — согласилась Дороти. Почти все время, если она не могла ему чего-то объяснить сразу, он не настаивал. В последний раз она застряла, когда Ларри сказал, что не понимает «радикального шика»[22].

Под вечер она поехала к Эстелль. Не успела позвонить в дверь, как у нее возникло чувство, что никого нет дома. Жала на звонок она трижды. Никакого ответа. Зашла за дом и глянула в кухонное окно. Эстелль сидела с одной стороны кухонного уголка напротив плиты, а Сандра стояла посреди кухни и орала. Дороти расслышала через стекло:

— …Старая дура… ни за что… сука… все время…

Дороти постучала в стекло ключами от машины. Сандра вскинула голову — лицо тяжелое, напряженное, как маска. И тут же исчезла. Рядом с Дороти распахнулась кухонная дверь.

Она вошла. Сандра как раз выходила в ту дверь, что вела в столовую. Эстелль не пошелохнулась. Дороти села по другую сторону стола.

— Худо?

— Что? — спросила Эстелль.

— Похмелье.

— Похмелье у меня что надо. У меня бодун от одного того, что я прожила сорок четыре долгих года.

— А Сандре вообще сколько? Постоянно забываю. Пятнадцать есть?

— Ей шестнадцать. Все это уже с двенадцати делают. Она два года на пилюле. Ну, я тебе рассказывала.

— Но у нее так быстро все меняется. Она, вероятно, множество неподобающих мужчин переберет, пока не утихомирится.

— Неподобающих, — повторила Эстелль.

— Не лучше ли, чтобы она поэкспериментировала, чем ясноглазо подалась замуж, чтоб семья у нее распалась через пару лет? И тогда она окажется там же, где и сейчас, вот только, наверное, тогда ей заодно и ребенка воспитывать придется.

— Если б она замуж пошла, хотя бы подтвердилось, что он ее любит.

— Ох, Эстелль. А ты Стэна любишь — или Чарли?

— Она пытается мне через это мстить.

— Возможно, — вздохнула Дороти. Подождала, пока Эстелль пустится объяснять что-то или оправдываться, но та просто вяло откинулась к стене.

После долгого молчания Эстелль произнесла:

— Ну и бардак. Прости, что я тебя сюда вытащила. Собеседник из меня сейчас не очень, и я не знаю вообще-то, что с этим сделать. Мне не хочется, чтоб ей было плохо, но если я сейчас отпущу поводья, плохо может стать другим людям.

— Кто этот мальчик?

— Мужчина. Наших лет.

— Господи.

— О да. Теперь понимаешь, а?

— Наверное, нам повезло, что это не Стэн или Чарли. Или кто-то из них?

— Не вполне. — Эстелль потерла лицо ладонями и выпрямилась. — Кофе? — спросила она.

— Самую малость. И если я не могу помочь, давай сменим тему. Расскажи про Джои.

— Это не очень другая тема. У него по всему этому поводу развился какой-то донкихотский комплекс. Типа как «Моя сестра должна быть чиста». Так-то я все и выяснила. Они из-за этого ссорились много дней, пока вчера вечером все наконец-то не вышло наружу.

После первой чашки Дороти захотелось уйти, но именно на этом рубеже Эстелль решила еще немного рассказать о Сандре.

— А ты видела этого человека? — спросила Дороти.

— Ох, я не хочу об этом разговаривать.

Дальше Эстелль сказала, что не знает, что предпринять, потому что любое ее движение дочь толкует превратно. У нее чувство, что девчонка так и ждет, чтоб она оступилась.

— Этот мужчина… — начала Дороти.

— Штука в том, что я всегда старалась их воспитывать так, чтоб как-то компенсировалось то, как воспитали меня.

— Ну, так все матери делают.

— А теперь настала расплата. Меня прямо убивает, что корни много чего тут лежат в разводе. Я за него наказана.

После второй чашки кофе Дороти сбежала. Теперь Эстелль ее тревожила меньше, чем когда она слушала подругу по телефону, но прогноз того, сколько она останется трезвой, был не очень радужным. Если только кризис не разразится за то время, пока Дороти будет отвозить Ларри в безопасное место, ей удастся со всем справиться.

Когда она приехала, дома Фреда еще не было. Дороти наведалась в кухню, быстро заглянула к Ларри, а как только услышала машину — вышла в гостиную.

— Что еще? — спросил он, снимая пиджак. Повесил его на спинку стула.

— Поговорить. Тот наш знаменитый разговор, который нам нужно провести. Про Сюзанн и отпуск, про все.

— Мне нужно уехать. Мы можем позже?

— У тебя всегда позже. А однажды будет слишком поздно.

Он глянул на нее через плечо, но ничего не ответил. Она подумала: вот скажет сейчас: «Уже и так поздно», — но он не стал.

— Ну и как ты считаешь? — произнес он. — Только давай побыстрей.

— Я решила, что нам можно еще раз попробовать раздельные отпуска, а Сюзанн пускай приезжает потом. Только в этом году мне с нею понадобится кое-какая помощь. Одна я больше не выдержу.

— Да. Хорошо.

Ничего, конечно, не произойдет. Про Сюзанн она говорила одно и то же из года в год.

— Так мне позвонить Сюзанн и сказать ей? — спросила Дороти.

— Да, ладно.

— Ты меня вообще слушаешь?

— Конечно, конечно. Просто я спешу. Мне нужно уехать.

Дороти сняла трубку и набрала номер Сюзанн. Фред ушел наверх. У Сюзанн, как и надеялась Дороти, в самом разгаре подготовка к ужину; на самом деле ужин она закатывала званый и по голосу казалась неорганизованной.

— Кто? Дороти? А давай я позвоню тебе, когда мы сможем поговорить?

— Нет-нет. Совсем не нужно. Я просто сказать, что нам придется перенести все на после двенадцатого.

— Но до него же еще целая вечность.

— Боюсь, иначе никак не выйдет.

— Но у меня тогда будет отпуск.

— Ну, а я боюсь, что до этого мы уедем в свой.

— Может, тогда я приеду до вашего отъезда.

— Нет, в том-то и дело. У нас тут люди гостят. — Дороти быстро сочинила имя. Сюзанн вечно хотелось знать все подробности жизней всех, и она их никогда не забывала.

— Дороти, нам нужно будет это обсудить. Теперь мне правда надо бежать.

— Все в порядке. Нам не нужно ничего обсуждать до после двенадцатого. Договорились?

— Да, но…

— Тогда я тебе и звякну. До свиданья.

— Я сама тебе позвоню, — ответила Сюзанн. — До свиданья.

Дороти записала в блокнотике у телефона, что Сюзанн до двенадцатого не приедет. Когда Фред бегом спустился по лестнице, завязывая на ходу галстук, Дороти сообщила об этом ему, и он ответил:

— Да-да.

— И я в блокноте записала на случай, если она позвонит. Если приедет раньше, я съезжаю из дому и забираю машину.

— Хорошо-хорошо, — сказал он.

— Куда это ты при галстуке?

— Надо бежать. Пока.

Он выскочил из дому и сел в прокатную машину, не успела она подумать о том, что собиралась сказать. А теперь и вовсе забыла. Вернулась к телефону, подчеркнула в блокноте два слова и двинулась дальше, в кухню.

Они с Ларри поужинали и только устраивались перед телевизором, когда ей показалось, что стукнула входная дверь. Ларри выключил телевизор и сказал, что вернулся ее муж. Она выбралась из постели, хоть и не поверила. Гораздо вероятнее, что это взломщик.

Дверь в гостиную она открыла без единого звука. Прямо у нее перед глазами, закрыв лицо руками, сидел Фред. Она молча подошла к стулу и встала рядом. Он вздохнул. Вымолвил:

— Ох, черт. — Она положила руку ему на плечо, и он подскочил. Она похлопала его по спине.

— Что случилось?

— Что я сказал?

— Когда?

— Только что.

— Ничего. Произнес «ох, черт». Где ты был? Что случилось?

— Трудно объяснить.

— Ну, ничего. — Она села с ним рядом.

Он сказал:

— В общем, это так глупо и убого. Я кое с кем встречался. Мне она даже не нравилась, но мне было скучно. Это она все начала. Сам бы я иначе не стал. А теперь она заявляет, что устроит сцену и все расскажет тебе. Вот так-то. Прости меня.

Дороти не убирала руки с его спины. Она сказала:

— Это ничего. Если она хочет со мной поговорить, пускай.

— Думаю, это просто чтобы сделать мне больно, но я не хочу, чтоб больно стало тебе. Потому-то… в смысле, лучше я б ничего не говорил.

Это уж точно, подумала Дороти. А он, вероятно, считает, будто я ничего не знала. И все равно лучше бы мне и не знать с такой точностью. Она сидела тихо, легонько двигая рукой по спине его рубашки, и ее подмывало спросить: а она ка- кая?

— Ты ее больше не любишь?

— Ох, да и никогда не любил. Поэтому-то все так и глупо.

— Ну, не переживай. Если что-то произойдет, я буду готова.

Все равно он выглядел жалко. Вероятно, хотел предупредить ее, чтобы не верила, если другая женщина станет говорить ей то-то и то-то. Ну, подумала Дороти, а у меня есть Ларри. Я могу себе позволить прощать.

— Ты сегодня опять уедешь?

— Нет.

— Можем поиграть в «Скрэббл» и прикинуть, что у нас будет с отпуском.

В итоге они сыграли четыре кона. Дороти принесла кофе и сделала Фреду сэндвичей. Он сказал:

— Это уже становится похожим на турнир.

А она ответила:

— Нет, просто «товарищеская встреча», но я выигрываю.

— Значит, у нас товарищ против гения этимологии.

Дороти записала счет и оглядела буквы на своей верстатке.

— Давно мы не играли.

— Это потому что ты все время побеждаешь.

Дороти чуть не ответила: «Или потому, что вечером тебя никогда нет дома». Где-то без четверти одиннадцать ей несколько мгновений казалось, что она улавливает в кухне какое-то движение: это бы значило, что Ларри крадется наружу угнать на ночь машину. И еще в некий миг она уверенно поняла, что муж ее решил — за один-единственный вечер и не посоветовавшись с нею — вернуть их брак туда, где тот был несколько лет назад, еще до односпальных кроватей.

Когда они поднимались, Дороти напомнила ему о Сюзанн и повторила, что уйдет из дому, если Сюзанн заявится до двенадцатого.

— Мы же можем и вместе в отпуск поехать, — сказал Фред. — Куда-нибудь в шикарное место для разнообразия.

— Мне кажется, неплохо все равно пока провести его порознь. Так у нас будет время обо всем подумать, а потом встретимся. Сам знаешь, как в отпусках. Они не очень связаны со всей остальной жизнью. Как медовые месяцы.

— По-моему, неплохо.

— Но тебе для этого не нужно никуда уезжать.

— А это еще лучше, — ответил он.

Наутро, едва Фред закрыл за собой дверь, а Дороти вернулась в кухню, перед нею возник Ларри. Сказал:

— Меня ищут, — и показал на радиоприемник. Дороти подкрутила ручку громкости и подвела его к табурету.

Голос диктора звучал возбужденно и довольно, словно что-то рекламировал. Он произносил:

Сегодня ночью после многонедельного затишья Чудовище Акварий нанес еще один удар. Жертвами жажды крови этой твари пали пять юных жизней. Еще вчера не ведали они забот, а нынче познали всю горечь утраты. И мы обязаны также спросить себя, правильно ли это, что общественность платит большую цену за возвращение чуждых форм жизни лишь ради того, чтобы те сводили под корень самый цвет нашего населения.

— Они накинулись на меня с битыми бутылками. Один сказал: «Эй, чуваки, гляньте, какой здоровенный. Ну, это мы для начала исправим». И они все меня окружили, поэтому бить пришлось как можно быстрей. Прости меня, Дороти. Тебе от этого станет труднее, правда?

Дороти мягко повела рукой, утишая его. Она слушала радио. В остальной передаче описывалось «кровожадное убийство» пяти мальчиков или мужчин в садах музея, где они сами побывали как-то вечером. Дороти дослушала до конца, потом выключила радио.

— Тебя не ранили?

— Только там, где они меня били и пинали, но бутылки пустить в ход они не успели. Или ножи — у двоих ножи были, — поэтому кожу мне не поранили.

Она провела рукой ему по лицу. Он отдернул голову, когда она погладила его по скуле. Если б не темно-зеленый оттенок кожи, здесь, возможно, красовался бы зрелищный синяк с шишкой в придачу — как в тот раз, когда Фред на автотрассе ввязался в драку с шофером из Канзаса.

— Я принесу тебе что-нибудь от этого.

— Я уже намазал кремом. Нашел в лекарствах. Там написано, что от ушибов.

Утро они провели тихо, пока не явился мистер Мендоса. На сей раз он зашел на чашечку кофе и поговорить о новостях: сказал, что в телевизионном варианте теперь утверждают, будто эти юноши — храбрецы и патриоты и тому подобное, но он видел в утренней газете их снимки и опознал в них подонков и хулиганье из приличных кварталов, у кого есть деньги и время, чтоб болтаться без толку, напиваться, принимать наркотики да избивать тех, кто беднее их и ходит в одиночку.

— Эти ваши знакомые, — сказал он. — Немного грустно будет, но так лучше, сами увидите.

Дороти не поняла, о чем он. Пришла в ужас — не Ларри ли он имеет в виду? Сумел ли он заметить Ларри в щелочку между кухонными занавесками? Мистер Мендоса попрощался и ушел, не успела она ничего сказать или даже подумать.

Возможно, он говорил о чем-то в газетном репортаже, а она не поняла. Но «ваши знакомые», если в виду имелся Ларри, означало бы, что полиция нагрянула бы к ней в дом много часов назад. Фред же опять забрал газету с собой, она и увидеть ее не успела.

Дороти включила телевизор в комнате у Ларри. Тот бродил по гостиной, разглядывал журналы и книги. Экран показал ей полицию и должностных лиц. Время от времени мелькал кто-нибудь из врачей или ученых, работавших в Институте. Брали какие-то интервью, записанные очень рано утром, проводились круглые столы о природе цивилизованного человека и агрессивном инстинкте. Доктор Форест подчеркивал разум животного. Профессор Декстер рассказывал о первоначальной поимке и говорил, почему к такому существу опасно приближаться без квалифицированной профессиональной помощи. Полиция и чиновники настаивали на быстрых действиях, упоминали места, где можно прятаться, особенности питания. Дикторы в передаче не называли вещи своими именами, но им удавалось внушить, что Ларри задержался в этих местах из-за возможности питаться человечиной. Никто из опрошенных не допускал, что Ларри так хорошо прячется здесь потому, что он попросту с кем-то подружился. Такой вопрос ни разу не возникал.

Но, возможно, им запретила об этом упоминать полиция. Вместе с тем, если бы власти в такую возможности верили, они бы наверняка попросили местных жителей пошпионить за окрестными домами. Теперь, когда она об этом задумалась, ее вообще удивило, что он выбрал именно ее. Одинокие люди в большинстве своем не живут в собственных отдельных домах, а большинство семейных заглядывает во все комнаты своих жилищ.

Пока она смотрела, вошел Ларри и сел на кровать.

— Как они могут такое говорить? Раньше я думал, что таковы лишь люди из Института, но они повсюду.

Дороти приглушила звук почти до неслышимости и подошла туда, где он сидел.

— Тебе не нравится, что я убил тех людей, — произнес он. — Ты считаешь, это скверно. Но они бы убили меня.

— Это я понимаю. Я совсем не считаю, что это было скверно. Меня огорчает только, что, если вдруг провалится наш мексиканский план, газеты задействовать мы уже не сможем. До вчерашнего вечера мы бы еще могли рассказать им правду о людях из Института — как они тебя мучили ради собственного удовольствия вдобавок к ужасным экспериментам, которыми, как они думали, можно доказать что-то полезное, — и у нас была б защита жертвы. А теперь все решат, будто эти громилы и уроды действовали объяснимо. Все, не считая меня и мистера Мендосы, который думает своим умом. Люди решат, что эти мальчишки так себя вели потому, что испугались. А если б они испугались — хоть они и не испугались, — виноваты, конечно, в этом оказались бы телевидение и газеты. Это же они нагнетали.

— Они всегда так делают. Про все. Я читал и смотрел. И я тебе еще кое-что скажу: теперь я понимаю.

— Что?

Он встал и исполнил танец, который они видели по телевидению. На взгляд Дороти, смотрелся он в точности так же, как Ларри подражал ему и раньше.

— Теперь я понимаю, — сказал он.

— Тут иначе?

— Да, — ответил он, — для меня. — Дороти намеревалась задать кое-какие вопросы о танце, но у него за спиной на экране возникли какие-то фотоснимки. Ей стало любопытно, что это за люди. Ларри снова подсел к ней на кровать.

— Это люди из парка. Похожи?

— Ничего никогда не похоже на свою картинку. Картинка это и значит.

— Но ты можешь их узнать?

Вгляделись они оба. Один снимок, другой. Имен не приводили. Третий; а затем на четвертом снимке Дороти произнесла:

— Этот похож на сына Эстелль Джои. Господи, так вот о чем говорил мистер Мендоса.

— О чем?

— Если это тот человек, я знаю его мать. Вообще-то она — моя лучшая подруга. Помнишь ведь — моя подруга Эстелль. Позвоню-ка я ей прямо сейчас.

Она вышла в кухню и позвонила оттуда. Ларри стоял за нею в дверях, глядя на нее. Занято. Конечно, правда, что картинки никогда не похожи на самого человека, а этот снимок к тому же и давно сделали, но сходства там наблюдалось достаточно, чтоб Дороти решила, будто узнала его, пусть даже и без имени.

— Ларри, — произнесла она, — я, наверное, лучше съезжу и попробую найти Эстелль. Прости, что оставляю тебя тут одного.

— Тебе не нравится, что я его убил. От того, что ты знала того человека, все только хуже?

— Да.

— Почему? Делать плохое одинаково и для чужого, и для знакомого. Может, даже хуже, если это знакомый.

— Но знакомым кое-что спускаешь с рук.

— Я рассказал тебе, что произошло. Их было пятеро, они пытались меня убить и наскочили на меня без предупреждения. Были вооружены и развлекались так. Этот Джои — тоже. Мне ты не собираешься ничего спускать с рук, как ему?

— Я знала его с пеленок. Он у меня на коленях сидел.

— А меня ты любила больше, чем когда-либо его, правда?

Дороти покрутила в пальцах телефонный шнур. Кивнула и вздохнула.

— Что тебя на самом деле больше всего беспокоит, Дороти? Ведь не то, что я натворил, — это я уже вижу.

— Наверное, Эстелль. С самого начала мы просто были противоположностями — и семьи наши, и характеры, и наши браки. Но мы всегда прекрасно ладили, как сестры. Много друг дружке помогали. Раз или два жизни у нас ломались так серьезно, что каждая была готова пойти на дно, по-настоящему. И когда Эстелль отчего-то приходится очень плохо, это бьет и по мне тоже. Ты себе не представляешь, как она жалуется на своих детей, даже если они с ней в одной комнате, но мне-то известно, что они для нее — всё. Она их просто обожает. Не представляю, как она от такого оправится.

— Ты же оправилась, — сказал Ларри.

— Иногда я в этом не уверена.

Она приехала к дому Эстелль, но, когда позвонила, ей никто не открыл — и никто не открыл ей, когда она обошла дом и постучала в заднюю дверь. Из сумочки она достала блокнот, вырвала страницу и написала короткую записку, сложила ее конвертом и сунула в почтовую щель на двери.

Затем поехала к музею. Уже издали стало очевидно, что на машинах туда направляются толпы людей, поэтому Дороти раздумала и свернула к побережью. Автомобиль остановила под эвкалиптом и просто сидела, смотрела на океан. Ей хотелось плакать — по Эстелль прямо сейчас, по Эстелль в будущем и по себе в прошлом, когда умер Скотти. Она пыталась придумать, что же ей делать, как все устроить, чтобы спрятать Ларри, утешить Эстелль, избавиться от Сюзанн, отдохнуть в отпуске одной и не задеть чувств Фреда, как вернуть Ларри к нему домой. Если я сделаю так, думала она, это займет одну неделю, две недели, а если вот так… Надолго никакие мысли у нее не слипались воедино. Уж лучше б она плакала. Но Дороти заснула — плечом на сиденье, головой под самым окном. Проснулась минут через двадцать и снова поехала к дому Эстелль, но там по-прежнему никто не открывал.

Она вернулась домой. Прокатная машина Фреда стояла снаружи, а сам он сидел в гостиной. Читал газету.

— Видала? — спросил он, когда она прошла перед ним. Перегнул газету так, чтоб показать ей, о чем это он, но сам читал дальше.

— Я вообще ничего не видала. Уходя, ты забрал газету с собой. Я что-то углядела по телевизору, но никаких имен там не называли. Это Джои?

— Похоже на то. Меня не удивляет. Вероятно, он был настолько не в себе, что чудовище его пихнуло, и он просто рухнул.

— Почему ты зовешь его чудовищем?

— Ну, восьмифутовая зеленая горилла с перепонками на ногах и выпученными глазами — как тебе еще его звать? Хорошо развитая лягушка? Не вполне «лиго-плющовая» личность, как ни верти.

— Я встречала множество выпускников Лиги плюща, которых назвала бы чудовищами. И ноги у него без перепонок, а если и есть, то чуть-чуть. На руках тоже нет. Так только с первого взгляда кажется. И нет в нем восьми футов. У него рост всего где-то шесть футов семь дюймов.

— Откуда ты знаешь?

— По телевидению видела. Его снимали перед тем, как он сбежал.

— Знаешь, какая-то идиотка пытается собрать подписи под петицией, что с чудовищем-де бесчеловечно обращались и всякое такое.

— Она права. Так и обращались.

— Ой, да ладно.

— А тебе понравилось бы, если б тебя связывали и насильно били током, а еду бы давали, только если решат, что ты достаточно послушен в их кошмарных экспериментах?

— Ты говоришь совсем как эта миссис… как ее там — миссис Пич. Вы с нею спелись бы.

— Возможно.

— Вообще-то я даже не очень уверен, что там было какое-то чудовище. Вероятно, вывели в лабораториях какого-то несчастного клона или гибрида. Вкатили ему передозу какого-нибудь гормона, вот он и слетел с катушек; что-нибудь вроде.

Они спокойно поужинали и обсудили планы на будущее. Фред согласился с тем, что отпуск они проведут порознь. Дороти еще в самом начале трапезы осознала, что ему хочется сказать что-то о том, чтоб завести детей, но он не осмелился. Она подумала: он действительно надеется вернуться туда, где мы были, и считает, будто все уладится само.

В полночь позвонила Эстелль. Голос у нее звучал очень спокойно и устало. Репортаж в газете не ошибся — на экране действительно показали снимок Джои. Дороти хотела сразу к ней ехать, но Эстелль ответила, что не нужно, подожди до завтра.

— Человек из похоронной конторы, — пояснила она.

На следующий день снова пришел мистер Мендоса. Они поработали в саду и поговорили о новом сорте роз, который вывели для одного европейского цветочного салона: предполагалось, что розы синие — не светло-серые или сиреневые, такие можно купить в питомниках, а по-настоящему чисто ярко-синие, как синева ленты с призом за первое место.

— Мне уж точно черенок хотелось бы, — сказал он.

— А они настоящие? В смысле — по-настоящему разводятся? Сразу не определишь, верно?

— Нужно просто подождать, тогда и увидим.

С работой они припозднились, поэтому на сэндвич мистер Мендоса заходить не стал, и Дороти сказала, что они, наверное, следующие несколько недель не встретятся. Сначала он будет работать в других домах округи, а потом она уедет в отпуск. Он попросил сообщить ему точную дату, когда она сама будет ее знать, чтобы он заглянул в ее отсутствие и проверил, все ли в порядке.

Пообедали они с Ларри у него в комнате. Телевизор включили всего на несколько минут — посмотреть новости. Миссис Пич, вылитая — с коротким перманентом, в очках с очень толстыми линзами и чопорным, но твердым лицом — карикатура на противницу вивисекции, произнесла краткую речь, которую Дороти сочла крайне разумной. Миссис Пич подняла вопрос о том, что так называемое чудовище несколько месяцев содержалось в неволе, изолированное от особей своего вида, и ученые его изучали или ставили на нем эксперименты. Широкой общественности так и не сообщили, что это за животное. Еще она заявила, что до своей поимки существо это не было известно в научном мире. В данном случае вопрос о правах человека — или же просто о правах — важен так же, как если б существо это явилось к нам из космоса.

Дороти сказала:

— Если б она так выступила в самом начале. Говорит хорошо, но как-то поздновато.

— Все уже поздно, я это чувствую. Раньше я лишь подозревал. А теперь уверен. Люди сейчас слишком боятся. В некотором смысле я рад. Если меня теперь поймают, не станут и пытаться связывать или оглушать, чтобы вернуть в Институт. Меня просто изобьют до крови и скажут, что я пытался их сожрать. Даже если я сдамся, уже чересчур поздно. Неужели ты не заметила — меня сейчас все время называют убийцей?

— Да, еще бы.

— Это ничего. Мне что угодно лучше, лишь бы не возвращаться в Институт.

День клонился к вечеру. Дороти не рассчитывала застать Эстелль трезвой, но оказалось, что вообще не похоже, будто та плакала. Хуже того, Эстелль выглядела совершенно иным человеком. Она держалась очень тихо, иногда испускала долгие вздохи. Забывала, куда девалось что-то, отложенное лишь мгновенье назад, и спокойно и ровно говорила об устройстве похорон и других родителях.

Конечно, подумала Дороти, их же было пятеро. Похороны будут общими. И, само собой, пресса разгуляется не на шутку.

— Думаю, Сандре очень тяжело приходится. Знаешь, мы с нею не очень ладили. Она кинулась на мужчину, с которым я… только чтобы сделать мне больно, но теперь все кончено. Для меня кончено, во всяком случае. Ей теперь придется все это открывать для себя самостоятельно — что правильно, а что нет. Не могу сказать тебе, как пусто в доме стало, Дотти.

— Да это понятно. У меня со Скотти так было. Его игрушки, его одежда. В самом начале мне все время казалось, что я повсюду его слышу, что голос его доносится из разных комнат, и я вставала и шла в другую комнату, просто… знаешь, думая, что ничего этого вообще не было. И тут же снова осознавала.

Эстелль медленно кивнула. Лицо у нее было как очертания коробки — совершенно ничего не выражало.

— Эстелль, врач тебе дал какие-то пилюли или что-то?

— Ты когда-нибудь слышала о врачах, которые не пытаются накачать тебя медикаментами? Я не больна. Я скорблю. Это значит, что мне нужно сберечь в себе все силы, чтобы преодолеть. А если меня накачают медикаментами, у меня никакой стойкости не останется, разве нет?

— Да, конечно. Это одна из величайших ошибок, какие со мной допустили.

— Помню. Я тебе так и говорила.

— Мне больше всего помогало беседовать с тобой. И после этого ехать на работу. Тебе поплакать вообще удалось?

— Я старалась наоборот. По крайней мере, мне кажется, что было так.

— Могло бы помочь.

— Боюсь, я тогда не смогу остановиться. Помнишь, как было с тобой? Тебя же чуть в дурдом не сдали. Как только становишься беспомощной, кто-нибудь из этих мерзавцев подходит со шприцем, и на твою жизнь опускается шторка. И ты за ней остаешься, а тебе каждый день вкалывают дозищи успокоительного, потому что в таком состоянии о тебе проще заботиться. И мозги тогда у тебя, считай, затормаживаются до полной покорности. Больше ни единого шанса отыскать выход из всех твоих неприятностей, никогда.

Дороти ответила, что согласна. Так к врачам Эстелль относилась всегда — она имела в виду врачей-мужчин, хотя женщины, очевидно, были не так уж и плохи. Сама же Дороти до своих собственных неприятностей не соглашалась с нею совсем. Дважды она лежала в больницах, где ей делали мелкие операции, а также рожала Скотти — и полагала, что все с нею очень добры и милы. Несмотря на скуку ожидания, ей тогда нравилось посвящать себя в то, как устроен новый мир. Тогда ей было легко от того, что от нее ничего не ждали, что никакое ее действие не могло быть ошибкой, небрежностью или чем-то таким, в чем она могла бы себя чувствовать виноватой. Чудесно, думала она, что есть специалисты, которые свое время и силы посвятили такой требовательной работе, те, кто может тебя выправить, когда у тебя настоящие неприятности — если ты сломлена, вспорота, избита, вся всмятку внутри. Лишь много позже осознание того, что она беспомощна, подвело ее к уверенности, что медсестры, врачи, вообще-то само понятие медицины превратили ее в жертву. Это не принесло ей исцеления. Оно принесло смерть туда, где, как она была уверена, смерти можно избежать. С ее собственным врачом по-прежнему все было в порядке, и у нее против него имелось единственное оружие: она могла просто не пойти, а позвонить и сказать, что прекрасно себя чувствует. Но вот больницы — стоило теперь о них только подумать, как она себя чувствовала жертвенным свертком на каменной плите, а у нее над головой перешептываются жрецы.

— Наркота, — сказала Эстелль. — Деньги и наркота — вот это и есть история цивилизации.

Дороти не поняла, по-прежнему ли Эстелль имеет в виду врачей или же как-то стало известно о том, что Джои принимал наркотики. Самой ей затрагивать эту тему не хотелось. Она спросила, когда похороны. Эстелль глубоко вздохнула.

— Послушай, только не обижайся, но я правда не хочу, чтобы кто-то приходил. Думаю, я сама сумею все это одолеть — едва-едва. Но от чего угодно настоящего я просто сломаюсь. Это ведь будет представление, понимаешь. Телевидение, всё на свете. Три из тех семей продали газетам права на сериализацию, и ты б их видела. Ты никогда не встречала таких людей.

— А ты их раньше не знала?

— Нет, конечно.

— Но знала мальчиков?

— Нет. Это просто компашка шпаны, с которой Джои водился, когда ему хотелось выглядеть крутым. Бог ведает, что они там затевали. Крали телевизоры, стереосистемы и радиоприемники из машин, продавали — кто ж их знает? Такая вот это была публика.

— Ты считаешь, они этого человека спровоцировали — или чудовище это, кем бы оно там ни было? Навалились, может, на него всей бандой?

— На чудовище? Ой, Дороти, да я не верю, что оно существует. Какой-то крокодил встал на задние лапы и вырвался из этого института, но спорим, бедная тварь уже сдохла. Или, наверное, уползла обратно на пляж и уплыла.

— Так что ж это было, по-твоему?

— Ох, другая банда — и сидит сейчас тихо.

— Но люди говорят, что видели его.

— Ну еще бы. Есть люди, утверждающие, будто видели Моби-Дика на Таймз-сквер. Мне сдается, что там просто случилась большая драка. Все с бутылками и ножами. Так что если там был только один человек, то он наверняка какой-то чемпион по карате. Наверное, такое тоже возможно.

Дороти налила им обеим по второй чашке кофе. Это я во всем виновата, подумала она. Укрыла его, а теперь вот такое. Если б я сразу отвела его к хорошему адвокату, мы б выработали какую-нибудь линию защиты за убийство тех двух сторожей.

Эстелль уставилась в свою чашку. Помешала кофе ложечкой, хотя ничего туда не клала.

— Мне позвонили Чарли и Стэн, — сказала она. — Это было мило.

— Очень мило. Так ты и не вспоминаешь о том, что они были с теми девушками на показе костюмов.

— Ох, то. Не имеет значения.

— Так с кем из них Сандра заигрывала?

— Там был кое-кто другой.

— Господи, Эстелль, у тебя кто-то новый?

— Не новый. Старый. До Стэна и Чарли. Много лет назад. Мне всегда было из-за этого стыдно, но я никак не могла прервать связь — а потом, наверное, и не хотела ее заканчивать. Но теперь-то она точно прервалась. Давай уже не будем об этом.

— А у Сандры к тебе отношение сейчас поменялось? То есть вы после всего не стали с нею ближе?

— Не-а. Я даже не знаю, побеспокоится ли она прийти на похороны. А при том, каково мне сейчас, я не уверена, что вообще очень хочу ее рядом видеть.

Электрические часы на стене пощелкивали, как с ними бывало иногда, если минутная стрелка прыгала вперед. Дороти произнесла:

— Всё, чем могу. В общем, знаешь. Сама лучше мне звони, но если через несколько дней не дождусь, я тебе наберу. Ладно?

— Да, отлично. Спасибо, Дотти.

— Постарайся есть полезное и не давай им пичкать тебя таблетками — и другие депрессанты не принимай.

— Это девушка про самогон. Наконец-то не выдержала.

— Я не шучу при этом.

— Мне б хотелось от всего удрать. Просто от всего.

— Мысль, может, и недурная. Начала б собирать чемоданы после похорон, а я тебе за домом пригляжу. Ты подумай. Ты действительно не хочешь меня с собой рядом, когда…

— Нет. Спасибо.

Дороти встала. Произнесла:

— Если только решишь передумать или нужно будет поговорить, просто в любое время снимай трубку или приезжай. — Она поцеловала Эстелль в щеку и ушла.

По пути домой она думала, что Эстелль нипочем не нагрянет к ней без предупреждения — как и она сама к ней. Это не слишком щедрое предложение дружбы: не стесняйся, пожалуйста, звать меня на помощь в любое время между четырьмя и шестью, или когда я вряд ли буду в спальне кое с кем — и уж точно до двенадцатого не нужно.

А если б я его не прятала, снова подумала она, всего этого бы не случилось.

Кварталах в десяти перед домом она заметила, что едет прямо за прокатной машиной Фреда. Он ничем не выказал того, что осознаёт ее присутствие. Там, где оба они обычно сворачивали налево, он проехал прямо, а потом свернул направо. Она ехала следом.

Так следила за ним она минут десять с лишним. Он съехал на обочину на улице, что была в точности как та, на какой жили они сами, вышел и позвонил кому-то в дверь. Дороти не разглядела, кто ему открыл. Несколько минут подождала — недолго, — а потом он вышел снова, сел в машину и поехал дальше. В руке при этом он что-то держал — конторскую папку или нечто вроде. Значит, это по делу, а не развлекается.

Домой она приехала другой дорогой и увидела перед собой прокатную машину. Фред опять спешил — в последнюю минуту завязывал галстук.

— Ты куда?

— Заехать к одним людям надо. Думаю, это недолго.

— Ты нужен им при галстуке?

— Производит хорошее впечатление.

— В наши-то дни?

— Такие это люди.

— Давай я тебе повяжу, — сказала Дороти.

— Когда это мне не удавалось завязать себе галстук вслепую? Я так и в школьной пьесе делал, помнишь?

— Ты ничего не поел?

— Зацеплю что-нибудь по дороге.

В последний миг он повернулся и поцеловал ее в щеку — быстро и как будто в панике. И почти сразу же выскочил за дверь.

Дороти вернулась в кухню. Села за стол и постаралась подумать. Пока ехала, она все время была взбудоражена. Рассчитывала обнаружить что-то или кого-то. Но не оказалось ничего. Дом, вероятно, был Арта Грубера или кого-нибудь вроде, кто по ошибке прихватил с собой отчет. И все ж она чувствовала, будто ее разочаровали.

Вошел Ларри и остановился рядом с нею. Он впервые появился из своей комнаты при свете дня сам, а не стал дожидаться, чтобы она пришла и сообщила, что все в порядке.

— Не следовало тебе самому выходить, — сказала она.

— Я услышал, что он ушел.

— Но у меня мог гореть свет, а занавески только тюлевые. Кто-нибудь снаружи мог бы тебя заметить.

— Я видел, что свет не горит. — Он сел на стул напротив. Взял ее за руку.

Дороти улыбнулась. Когда б ни брал он ее за руку, она делалась счастлива. Предвкушение этого ощущения возникло у нее еще в первый раз, когда он только вошел в кухню и она протянула ему сельдерей. Она не переставала улыбаться, но при этом думала: он теперь много на себя берет — больше не избегает рисков.

— Ты грустишь, — проговорил он.

Она кивнула. Рассказала ему об Эстелль.

— И вся эта возня с похоронами. Наверное, сможем посмотреть по телевизору. Это будет ужас.

— Мне было б очень интересно это увидеть. Ты так много говоришь о своей подруге Эстелль.

— Но после тебе придется по-настоящему трудно. По-моему, тебе уже небезопасно выходить по ночам, как раньше. Они могут не ожидать, что ты водишь машину, но едва тебя заметят — всё поймут. Как только что-то в эфире — все это видят, пусть даже его там нет. Таково влияние. Как летающие тарелки: если у одного найдется громкая история о них, найдется и еще у полудюжины. Это не обязательно, что они точно ничего не видели, — это просто означает, что люди готовы подмечать все, как только их предупредили. А так-то не слишком-то много чего они видят.

— Ты должна решить, — произнес он. Дороти стало легче. Вздумай он действовать самостоятельно, она бы ничего не смогла поделать. И вот еще что: когда он теперь заговаривал о Фреде, в голосе его звучал оттенок. Может, он просто ревнует, хочет сделать Фреду больно. Он знал, как легко делать людям больно, и у него уж точно есть повод мстить человечеству.

Она сказала:

— Думаю, нам придется уехать раньше, чем собирались. Очень скоро. Мне нужно все обдумать. А пока лучше не выходи из дому.

— Нет, давай выйдем, прошу тебя. Хочу погулять по траве в садах и посмотреть на цветочные клумбы. Пожалуйста. Можно же еще раз заехать в то место со стульями и палочными кустами.

— Это бамбук. Но это все так рискованно.

— Мне будет тошно, если я не смогу выходить. Уж я-то знаю.

Зазвонил телефон. Джини Крэнстон желала поинтересоваться у Дороти, известно ли ей что-либо об Эстелль, поскольку у той трубка, должно быть, криво лежит, а дверь на замке и шторы задернуты. На самом же деле Джини хотелось уточнить, как ей самой следует отозваться — отправить ли письмо, телеграмму, прислать цветов? Дороти сказала, чтоб сунула записку в дверь, если хочет, и чтоб не являлась на похороны и ждала, пока Эстелль сама с нею не свяжется.

Они с Ларри рано поужинали. Потом очень не спеша пили кофе. Ему хотелось побольше разузнать о Крэнстонах. Чем больше Дороти ему рассказывала, тем больше, казалось, это его завораживает. Больше всего поразил его самый интересный факт: хотя Дороти и Эстелль называли Крэнстонов «друзьями», ни той ни другой та пара по-настоящему вообще-то не нравилась.

— Так бывает обычно? — спросил он. Поразмыслив немного, Дороти ответила, что, судя по всему, вероятно, да.

Она согласилась поехать в бамбуковую рощу. Пока мыли посуду, она спросила:

— Когда вернешься, другие решат, что ты сильно изменился? В смысле, из-за того, что тебе все это интересно — Крэнстоны и тому подобное. Станут ли они думать, будто ты изменился к лучшему, или же сочтут, что ты больше не нормален?

— Все иначе, — сказал он. — Чтоб это выяснить, они подберутся ко мне ближе. Это как запах. Важно то, чтобы они по-прежнему знали, кто я такой. Думаю, поймут.

— А если ты отлучишься куда-нибудь надолго, они тебя могут не узнать?

— Или может случиться что-то другое. Я могу чему-нибудь разучиться. Плавать, подолгу не выныривать. Тут я питаюсь другим. Моя жизнь здесь иная, я по-другому пользуюсь пищей — как это называется?

— Метаболизм. За долгое время может и измениться. — И, вновь подумала она, есть возможность подхватить человеческую болезнь. Она ничего не сказала, но было непонятно, не подумал ли он сам о том же.

Еще не стемнело, когда она вывела машину на подъездную дорожку, а по той — на улицу. Прелестный теплый вечер, сулящий ту романтику, о какой мечтала она подростком, какую обещала ей тогда реклама — и посейчас обещала и ей, и всем остальным.

— Ты едешь очень медленно, — прошептал с заднего сиденья Ларри.

— На улице так славно. И еще светло. Съездим сначала на пляж ненадолго?

— Нет, к бамбуку.

— Но нам придется ездить там кругами, покуда не стемнеет.

— Ладно. Тогда на пляж.

Дороти довела машину до их обычного места. Закинула голову. Ларри запустил руку ей в волосы, потом вышел из машины и пересел к ней вперед.

— Знаешь, я думаю, если что-то случится, — промолвила она, — и мы расстанемся или если что-то пойдет не так…

— Что?

— …не то что оно должно… ну, в общем, может, хорошая мысль будет нам встречаться вот здесь. У тебя под боком будет океан, поэтому ты сможешь в нем какое-то время прятаться, верно?

— Да, конечно. Долго. Месяцами.

— Ну и вот. А я буду приезжать где-то в это вот время, может, чуть позже. Ты услышишь машину и увидишь лучи фар, если выйдешь на пляж.

— Я запомню.

Они поехали на улицу с бамбуковой рощей, поставили машину и вышли. Пробежали по соседнему двору, остановились в тени дерева.

— Ларри, у меня предчувствие.

— Много людей.

— Много машин на дороге стоит. Должно быть, где-то рядом вечеринка. Это так рискованно.

— Ничего. Они будут пить. — Он взял ее за руку и повел вперед в сладком вечернем воздухе. По теплым газонам они прошли вместе, словно парочки студентов, за которыми она следила в юности вместе со своей школьной подружкой Джоан. Изумительными вечерами вроде нынешнего они бродили за миловавшимися парочками на свиданиях по многу ярдов, не отставали целыми кварталами, переходили из одного района в другой, размышляя, и впрямь ли юные влюбленные — любовники, что они друг с дружкой делают и будут ли сами они когда-нибудь гулять так же с мужчиной.

— Голоса, — произнес Ларри.

Несколько мгновений Дороти не слышала ничего. Затем и до нее донесся звук разговора — неуловимый, словно весной аромат цветущих деревьев в ветерке. Казалось, доносится он со всех сторон сразу — а потом вдруг пропал.

— Где они, по-твоему? — прошептала она. Инстинктивно она пригнулась, будто бы кралась.

— Похоже, там, где мы раньше были. В том большом доме с садом и бамбуком.

— Тогда пойдем отсюда.

— Нет, давай посмотрим. — Он потянул ее за руку дальше. Жужжанье голосов сделалось отчетливее, громче и наконец закрепилось на месте. Вскоре уже слышно стало достаточно громко и ясно, чтобы Дороти разбирала целые фразы, взметывавшиеся из общего ропота. Как люди гикали, собираясь вместе, а помимо того, раздавались взрывы хохота и споров, в которых участвовали от трех до восьми голосов. Столько ритмов гонялись друг за другом и сновали сквозь главный нахлыв и теченье звука.

— Это ведь как море? — прошептала она. — Все эти изменчивые звуки?

— Нет. Совсем не похоже. Но мне нравится такая мысль.

Дороти приникла головой к его ключице и поцеловала его. Она все еще держала его за руку.

— Давай найдем бамбуковое место и садовые диваны, — предложил он.

— Слишком опасно.

— Всего лишь посмотрим, не получится ли там спрятаться.

— Ну…

— Ты б даже могла выйти в ту толпу и принести нам поесть и выпить.

Дороти захихикала. Ларри повел ее, а она двинулась следом, содрогаясь от подавляемого истерического смеха. Другой рукой она закрывала себе рот.

Чем ближе они подходили к бамбуковой роще, тем меньше становилось света и меньше шума. Дороти вдруг прекратила хихикать. Она ощутила перемену тоньше, нежели угроза какой-то опасности, но столь же тревожащую. Такое чувство может возникнуть от неожиданного спада температуры. Она стиснула руку Ларри.

Тот весь подобрался перед нею и замер. Прислушались к дальним звукам веселья, к близкому шелесту бамбука, затем — к слабым стонам. Дороти испугалась. Там кто-то в тенях ранен, но они не могут помочь этому кому-то, не выдав своего присутствия.

Ларри сделал шаг вперед. Казалось, он намерен идти дальше, последует она за ним или нет. Руку ее из своей он выпустил.

Она бросилась за ним. И тут же глаза ее привыкли к изменившемуся свету. Не так уж здесь и темно. Определенно света хватало на то, чтобы увидеть двоих людей — мужчину, почти полностью одетого, девушку голую: лицом к лицу они применяли садовый диван так спортивно и восторженно, что, не успев еще понять, что происходит, Дороти было решила, что они заняты каким-то лихорадочным состязанием или игрой. Девушкой была дочь Эстелль Сандра.

— Пойдем, — произнесла Дороти, отшатнувшись.

— Нет, — прошептал Ларри, — давай посмотрим.

— Прошу тебя, — сказала она, — это мой муж. — Она повернулась и побрела сквозь бамбук прочь.

Да, думала она, а я еще предложила завязать ему галстук, который до сих пор на нем. Ему прекрасно известно, как завязывать галстуки. Сам так сказал. Однажды он играл в школьной пьесе, и там ему пришлось завязывать его перед публикой, как перед зеркалом: сперва один конец слишком длинный, затем другой и так далее, взад и вперед, пока все не удалось правильно. Раньше, много лет назад, он развлекал так гостей на коктейлях. Смотрелось очень забавно.

Она спешила прочь по газонам. Вокруг потемнело, и она еле различала машину, когда Ларри ее нагнал.

— Постой, не бросай меня одного, — сказал он. Голос его звучал странно. Сама же она была в какой-то панике. Схватила его за руку и побежала. Теперь она тащила его за собой. Они быстро сели в машину, захлопнули дверцы.

Дороти выехала на одну из главных трасс и лишь там вспомнила, что́ сказала ей Эстелль: женатый мужчина постарше, с которым спуталась Сандра, много лет был и ее любовником.

Несколько раз она всхлипнула и нажала на газ. Ларри с усилием выпрямился на заднем сиденье.

— Мы едем очень быстро.

— Извини. — Она сбавила скорость. Как только увидела, где можно остановиться, съехала на обочину. — Я напрочь расстроена. Не знаю, что делать, — сказала она. Ларри вновь скрылся за спинкой сиденья.

— Сзади к нам машина подъезжает.

— Это он! — выкрикнула Дороти. Машину она увидела в зеркальце и узнала Фреда, а еще увидела, что с ним Сандра. — С той девчонкой.

— Думаешь, он меня увидел?

— Не знаю. — Дороти вдавила педаль газа, и машина с ревом выскочила на дорогу. Три других автомобиля вильнули, чтобы впустить ее в поток транспорта. Ей сигналили. — Я не могу дать ему меня поймать, — пояснила она. На самом же деле ей не хотелось разговаривать с ним, видеть его или просто думать о нем в этот миг, но, как только произнесла это, Дороти осознала, что есть и другая причина. — Если мы остановимся, они тебя увидят.

— Я могу их тебе убить, и все будет в порядке.

— Нет-нет-нет. Все нормально. Я просто надеюсь, что легавые ничего не проверяют.

Машина Фреда не отставала. Повторялся каждый маневр Дороти. Она думала: А кроме того, как мы пересечем границу?

— Наверное, съедем к побережью. Чтоб ты мог перебраться к югу вплавь и там снова ко мне выйти.

Вдруг прокатная машина рванулась вперед. Теперь они шли ноздря в ноздрю. Не улыбаясь, Дороти смотрела в испуганное белое лицо Сандры. Девчонка плакала. Рядом с нею Фред нагнулся над рулем. Выглядел он напряженно и отчаянно. Даже из другой машины Дороти было видно, что все глаза у него, похоже, — сплошные зрачки. Ларри выпрямился на сиденье. Из соседней машины его, должно быть, заметили. Фред стал пытаться вытеснить их машину с дороги.

Дороти вдавила педаль жестче. Начала отрываться. А Сандра теперь старалась отобрать у Фреда руль. Вдруг раздался резкий треск. Впоследствии Дороти выяснила, что за ними, должно быть, ехал еще один автомобиль — и пытался обогнать Фреда. Позади Дороти и Ларри ударились два автомобиля, разделились, столкнулись и завертелись, и машина Фреда, где Сандра — как говорили потом — выкручивала руль, обезумела и вылетела за разделительную полосу в поток встречного движения. Под дикий скрежет вокруг и визг рвущегося металла машина Дороти пошла юзом несколько ярдов, ударилась о боковое ограждение, содрогнулась и замерла. В зеркальце Дороти успела заметить, как вспыхнули две машины.

— Едем дальше, — произнес Ларри.

— Не могу. Мне придется тебя здесь оставить. Сейчас темно. И мы недалеко от моря. Попробуешь добраться сам?

— Мне это не нравится.

— Мне тоже, но больше ничего не остается. Не забудь, встречаемся на пляже. У тебя сандалии с собой?

Она поцеловала его на прощанье. По щекам ее катились слезы. Он надел сандалии и вышел из машины, оглядевшись по сторонам. Нужды в такой осторожности не было. Сейчас все будут смотреть на горящие обломки машин на дороге.

Дороти завела машину, немного проехала вперед, ища, где бы свернуть, а затем поняла, что ей нипочем не удастся и близко подобраться к машине Фреда. На той стороне трассы громоздилась сплошная груда. Машины сворачивали где только могли и ехали в другую сторону. Остановись она и подумай, можно было б оставить Ларри в машине и отвезти его с собой назад. Она бы даже сумела держать его у себя дома. Сколь угодно долго.

Машины вокруг снова ей сигналили. Она тронулась — к дому.

Едва она открыла дверь, как ей показалось, что она в здании, которого никогда раньше не видела. Казалось, жилье это не ее — да и не было оно ничьим жильем. Странно считать, будто живые люди вообще способны проводить в нем жизнь. Сам вид его, тишина — такие иные, так не похожи на тот дом, где она перемещалась столько лет своей жизни, что она подумала: А просто вернись она из магазина, а не с места аварии, — поняла бы в любом случае.

Она села на стул и стала ждать. Дома она провела добрых три часа, пока ей не позвонили из полиции.

Когда она приехала опознавать тело, Эстелль уже была в коридоре. Выглядела она сомнамбулой. Дороти она сказала усталым шепотом:

— Ты меня убила. Мы держали это в тайне от тебя много лет, чтоб тебе больше не было больно. Если б не ты, мы могли бы быть счастливы. Но ты вокруг себя все уничтожаешь. А теперь и я — как ты. Даже мои дети. Ты этого хотела, да?

Дороти покачала головой. Сказала:

— Это не я, — и прошла по коридору дальше. Вспомнила, что как-то раз, теперь уже и не сообразить, когда именно, Эстелль сказала ей, что она, Дороти, ничего не соображает в природе желания. А теперь она и не хотела ничего в ней соображать — да и чего-либо другого не хотела тоже. Она перестала ощущать жалость и сочувствие к другим. Одно предательство покрывает другое. Она больше не готова прощать. Тронула ее только записка, которую мистер Мендоса подсунул под дверь.

На похороны, конечно, явилась Сюзанн. С собой привезла мужа и детей. Дороти позвонила врачу и заставила его сказать, что Сюзанн с семьей придется остановиться в гостинице, потому что у Дороти от взаимодействия со свойственниками в доме может случиться нервный срыв. Мало того — врач ее, похоже, сам в это верил. Еще он был очень практичен и оставил ей гору пилюль — но ровно столько, чтоб ее не убило, если она решит принять их все сразу.

Каждый вечер она ездила на пляж. Он так и не явился. Иногда ей становилось интересно, не решил ли он, когда она тронулась и поехала домой, что Дороти воспользовалась случаем и избавилась от него намеренно. Но не мог он так думать, это уж точно. Он бы заметил, какое там движение. И все-таки он так и не явился. Поймать его не могли, иначе это попало бы в газеты и новости. Если б он был ранен или убит — то же самое. Это должно, стало быть, означать, что не появляется он по какой-то причине. Либо его ранило в океане, а то и убило, либо он до сих пор там, но выжидает.

На могилу высадили цветы. Дороти навещала ее регулярно. То был чуть ли не единственный ее регулярный визит. Ни Эстелль она больше не видела, ни Крэнстонов. Почти все время телефонная трубка у нее оставалась снятой. Адвокаты писали ей о страховке и наследстве. Она просматривала объявления о найме и писала запросы на собеседования. Мистер Мендоса уехал в отпуск. Она заказала надгробие и свела шапочное знакомство со старушкой, которая ухаживала за могилой — еще одной свежей — рядом. Однажды старушка разговорилась о жизни и смерти своего супруга.

— Ваш муженек? — спросила напоследок она, показывая на могилу так, словно могла бы что-то продать Дороти, если б ее уговорили. Дороти кивнула. Старушка посмотрела на то место, где поставят надгробие. — Такие длинные имена бывают, — сказала она, — что не помещаются. Моего звали Джим. Джеймз. А вашего?

Дороти помедлила, на миг смешавшись.

— Фред, — ответила она и мгновенно передумала, смутившись еще сильней. — Ларри, — добавила она. — Вообще-то его звали Фредерик. Но я его называла Ларри.

— А что с ним — сердце?

— Сердце, легкие, голова — всё. Автокатастрофа.

— Ох, понятно, — произнесла старушка, теряя интерес. — Несчастный случай.

Дороти сходила на два собеседования, и ей сказали, что с нею свяжутся. Написала короткое письмо родителям и велела им перестать беспокоиться, потому что из-за них беспокоиться начинает уже она. Упаковала почти всю одежду Фреда, чтобы отправить Сюзанн, а парочку вещей оставила для мистера Мендосы — его двоюродному брату в Чикаго, тот держал там лавку. Радио она слушала, но особых сообщений больше не передавали.

Вечерами она ездила на пляж. Иногда при лунном свете, а порой лишь под звездами не сводила глаз с той черты, где вода набегает на песок. Он так и не явился. Она выходила из машины и бродила взад-вперед по пляжу часы напролет. Вода набегала на песок, одна волна покрывала другую, словно сплетение нитей, как зачины возмездий, предательств, воспоминаний, сожалений. И вечно раздавался мелодичный ропот, на языке столь же четком, что и речь. Но он так и не явился.

Примечания

1

Барбара Мэри Крэмптон Пим (1913–1980) — британская романистка, знаменитая своей серией социальных комедий 1950-х годов. Артур Ивлин Сент-Джон Во (1903–1966) — британский романист, тонкий стилист и сатирик. — Здесь и далее примечания переводчика.

2

Яша Хейфец (Иосиф Рувимович Хейфец, 1901–1987) — американский скрипач еврейского происхождения, считается одним из величайших скрипачей XX века.

3

Дама Леонора Кэррингтон (1917–2011) — британско-мексиканская художница-сюрреалистка и романистка. Джейн Боулз (Джейн Сидни Ауэр, 1917–1973) — американская писательница, жена американского композитора, писателя и переводчика Пола Боулза.

4

Колледж Рэдклифф (1879–1999) — женский гуманитарный колледж в Кембридже, Массачусетс, аналог мужского колледжа Гарвард.

5

Говоря строго, экранизированы были всего два ее рассказа, а один послужил источником вдохновения для сюжетной линии в фильме Уэйна Вана «Китайская шкатулка» (Chinese Box, 1997).

6

Мэри Терез Маккарти (1912–1989) — американская романистка, критик и политическая активистка.

7

«Little House on the Prairie» (1932–1943, 1971) — серия из девяти романов для детей о жизни на американском Среднем Западе в 1870–1894 годах, написанных Лорой Элизабет Инглз Уайлдер (1867–1957).

8

Джон Хойер Апдайк (1932–2009) — американский прозаик, поэт и критик. Эд Пак (р. 1970) — азиатско-американский журналист и романист.

9

Дэниэл Хэндлер (р. 1970) — американский писатель и музыкант, больше всего известный серией романов для детей «33 несчастья» (A Series of Unfortunate Events, 1999–2006), опубликованных под псевдонимом Лемони Сникет.

10

«Amstrad» — британская компания электроники, основанная в 1968 году Аланом Майклом Шугаром, чьи инициалы стали основой названия торговой марки. Компания прекратила работу в 1997 году.

11

Мерсье Филип Каннингем (1919–2009) — американский танцор и хореограф, одна из ключевых фигур современного танца.

12

«Jaws 3-D» (1983) — американский триллер режиссера Джо Алвза.

13

Главная героиня романа американской писательницы Эдит Уортон (Идит Ньюболд Джоунз, 1862–1937) «Обитель радости» (также «В доме веселья», The House of Mirth, 1905).

14

Из первой главы романа американского писателя Лаймена Фрэнка Бома (1856–1919) «Удивительный волшебник из страны Оз» (The Wonderful Wizard of Oz, 1900).

15

У. Шекспир. «Буря», действие III, сцена 2. Пер. Т. Щепкиной-Куперник.

16

«Dateline» — британская компьютерная служба знакомств, основанная Джоном Ричардом Пэттерсоном в 1966 году.

17

Джеймз Уоррен (Джим) Джоунз (1931–1978) — американский гражданский активист, проповедник, целитель и глава культа, основатель секты «Храм народов», последователи которой совершили в 1978 году массовое самоубийство в джунглях Гайаны.

18

Чарлз Сэмюэл Эддамз (1912–1988) — американский художник-карикатурист, автор комиксов о семейке Эддамз (с 1938). Имеется в виду супруга главы семейства Гомеса Эддамза Мортиша.

19

«Marie Antoinette» (1938) — американская костюмная историческая драма режиссера Вудбриджа Стронга Ван-Дайка 2-го (1889–1943). Костюмы и декорации к этому фильму — среди самых дорогих и роскошных в истории кинематографа. Художник по костюмам — Адриан (Эдриэн Эдолф Гринбёрг, 1903–1959).

20

Речь о персонажах телепрограммы «The Muppet Show» (1976–1982) Джима Хенсона — участниках рок-группы «Доктор Зубы и Электрический Кавардак» барабанщике Животном (хотя, возможно, имеется в виду и сам Доктор Зубы) и саксофонисте Зуте.

21

Бел-Эйр — зажиточный жилой район Лос-Анджелеса, возник в 1923 году.

22

«Радикальный шик» — понятие, введенное в 1970 году американским журналистом и писателем Томом Вулфом для обозначения моды на пропаганду радикальных и/или левацких политических и общественных идей знаменитостями, представителями высшего света и звездами массовой культуры.

Content

Рейчел Инглз
Миссис Калибан

Предисловие (Ривка Галчен)

Миссис Калибан

Примечания