Успенская Ирина

Сердце убийцы

Глава 1. Под крылом Дракона

Взяли боги понемногу земли, воды, огня и травы, и сотворили из них народ, во всем подобный богам, кроме власти над жизнью и смертью, и назвали людьми. Расселили они людей по всем землям: по лесам и степям, вдоль рек и близ морей, на северных островах и в южных саваннах. И создали Близнецы посреди южного океана дивный остров, назвали его Драконьим Пределом и запретили людям ступать на него — чтобы было у перворожденных Драконов место, где могут они отдохнуть. Себе же Хисс создал бездну Ургаш, где всегда тихо и прохладно, а Райна — Светлые Сады, где звенят ручьи и поют прекрасные птицы. Обрадовались дети богов новой игре, стали жить среди людей, учить их ремеслам и наукам, дарить им драконью кровь. Иногда и Близнецы спускались к людям, оставляли им свою кровь. Вскоре потомков богов и Драконов назвали шерами, а силу их крови — магией, и стали шеры править людьми мудро и справедливо.

Катрены Двуединства

632 г. 6 день каштанового цвета, граница Хмирны и Тмерла-Хен

Рональд шер Бастерхази

— С дороги, шисовы дети!

Цуаньский купец и не подумал подвинуться. Его охрана наставила на Роне арбалеты, а сам купец лишь лениво высунулся из паланкина и скорчил презрительную рожу. Его вислые усы тряслись, и без того узкие глазки щурились, а унизанные перстнями пальцы указывали: пошел вон, наглый смерд. Сиятельного купца не волнует, что у тебя на руках умирает светлый шер. Сиятельному купцу плевать, что ты за несколько часов преодолел всю Твердь и устал так, что едва способен держаться в седле химеры и держать стазис. У сиятельного купца срочные дела в Хмирне, он заплатил целое состояние, чтобы не стоять очередь длиной в половину лиги — именно настолько вился хвост из обозов, караванов, всадников, пеших путников, козьих стад и Хисс знает кого еще.

Роне было все равно. Хоть сам Мертвый. Дайму нужен целитель. Немедленно. И если цуаньский купец не способен признать в запыленном усталом всаднике колдуна — сам виноват.

— Убирайся, смерд, хозяин не желает нарушать покой Великой Хмирны, — прострекотал разряженный слуга купца.

Вступать в дальнейшие переговоры Роне не стал. Он лишь сжал химеру коленями, веля ей показать свой истинный облик, и сотворил простейшую иллюзию: огненные крылья за собственной спиной.

На это ушли последние силы.

Слава Хиссу, сработало. Цуанец упал ниц, следом за ним арбалетчики, а сиятельный купец визгливо что-то приказал рабам-носильщикам. И те освободили проезд к воротам.

Огромным, в полсотни локтей высотой воротам в Великой Стене. Которую Роне перешагнул бы, наплевав на древние традиции и непробиваемые щиты, если бы не знал точно — тогда никакой помощи в Хмирне Дайм не получит. А не получив помощи, умрет. Путь по теневым тропам выпил из него всю силу вместе с остатками жизни. Не годятся эти тропы для светлых шеров. Но выбора не было. Или так — или они бы добирались до Хмирны месяц.

Которого нет ни у Роне, ни у Дайма.

Ни у Шуалейды.

Если Роне не вернется в Суард до полудня и не приведет с собой вестников императора, она выйдет замуж за кронпринца. А этого Дайм не простит Роне никогда.

— Что вы ищете в Земле Под Крылом Дракона, сын тьмы и огня? — спросил на скверном общеимперском полный сознания собственной важности хмирский чиновник, восседающий за лаковым столиком перед воротами.

Точнее, перед узкой калиткой, прорезанной в воротах. Такой, что нормальный человек едва протиснется. Другого пути в Хмирну для иноземцев не было. Только очередь в лигу, унижение перед бездарным чиновником и вот эта калиточка.

— Светлому шеру Брайнону немедленно нужна помощь целителя.

— Позвольте вашу визу, темный шер. И визу светлого шера тоже, — равнодушно потребовал чиновник.

— Сыну императора Брайнона не нужна виза. Сейчас же позовите целителя.

— Заполните запрос на визу, оплатите въездную пошлину и ожидайте ответа. Там, — чиновник махнул широким желтым рукавом на изящную постройку под стеной, к которой тянулась еще одна очередь. В лигу длиной. — Следующий.

Роне ощутил, как иллюзорные огненные крылья за его спиной обретают плотность, воздух нагревается и закручивается вихрем, а бока химеры начинают вибрировать от сдерживаемого рычания. Откуда только силы взялись? Впрочем, неважно.

— Сожгу к екаям драным, — на чистом хмирском сказал Роне, — вместе с визами и пошлинами.

— Не задерживайте очередь. Я буду вынужден позвать стражу, — дрогнувшим голосом отозвался чиновник.

— Зови. Сейчас же. А я посмотрю, как твоя голова покатится в песок за неуважение к Императору, брату Красного Дракона.

Голова, конечно, не покатилась. Но вот бумажки и лаковый столик вспыхнули. Кажется, Роне совершенно потерял самоконтроль. Плевать. За Дайма он снесет эту шисову стену вместе с половиной Хмирны. Двуединые поймут, на остальных — плевать.

Чиновник вскочил, вереща что-то очень гневное. Очередь позади Роне заволновалась и попятилась. В воротах открылись воротца поменьше. И наконец-то вышел шер. Слабенький, с едва заметной аурой света и воды, но хотя бы шер. Сначала он что-то заорал чиновнику, потом — махнул отбой отряду стражи, сверкающей балаганно-яркими доспехами за его спиной. И поклонился Роне.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Рады приветствовать сына Тьмы и Огня в Благословенной Земле Под…

— Целителя, немедленно, — оборвал его Роне. — Вы, слепой идиот! Светлый шер Брайнон умирает!

Узкие глазки хмирского шера стали почти круглыми, когда он вгляделся в силовой кокон, висящий в воздухе перед Роне.

— Сейчас, сейчас! Целителя, живо! Прошу, темный шер, сюда!

Наконец-то стража расступилась, и Роне шагнул на благословенную и прочая, прочая, землю. За стеной обнаружился городок, самый обычный торговый городишко, разве что говорили тут на всех языках Тверди, а крыши красили в красный цвет, цвет благословенного Огня.

Роне не очень понял, как ему удалось донести силовой кокон с Даймом до одного из ближних домов, и тем более — как удалось снять его достаточно медленно и бережно, чтобы не повредить поле стазиса.

— Дальше вы сами, светлый шер, — сказал он мутному пятну, которое по всей вероятности и было хмирским целителем.

А дальше он, кажется, сел прямо там, где стоял. И пил что-то, что ему дали. И с трудом открыл глаза — через минуту или две, или десять…

— Дюбрайн, ты живой? — хрипло спросил он, удивляясь, до чего его голос похож на воронье карканье.

— Светлый шер жить, да, жить. Нельзя тьма. Уходить. Смерть! — кто-то толкал Роне в плечо и требовал… а, да. Нельзя тьму. Он сам знает, что нельзя. Вот только встанет.

— Скажите ему, я приду. Завтра. Скажите…

— Нельзя тьма. Нельзя завтра. Долго лечить. Уходить! Скоро-скоро уходить.

— Дюбрайн, ты меня слышишь, шисов ты дысс? Дайм!

— Не говорить! Уходить!

Не отзывается… проклятье… но дышит, Роне слышит его дыхание и чувствует биение сердца. Значит, все будет хорошо. Обязательно будет. Надо только добраться до Метрополии. Очень быстро, сейчас же… Сколько времени?

— Который час? Время?..

— Рассвет. Уходить. Не возвращаться.

— Хорошо, уходить… Я вернусь, Дайм. Слышишь? Я вернусь, мой свет!..

Роне не помнил, сам ли он дошел до Ниньи, или его довели хмирцы. Помнил только, как шепнул ей: в Метрополию, моя девочка, давай, быстро-быстро, быстрее солнца. И она послушалась: в Метрополии они были вместе с рассветом.

А потом…

Потом был Суард. Площадь Близнецов. Свадьба, больше похожая на похороны. И — ненависть. Прекрасная, чистая, животворящая ненависть.

— Я ненавижу тебя, — прошипела Шуалейда…

И Роне снова почувствовал себя живым. Почти.

Вот только продолжалось это недолго.

Глава 2. Неправильное сердце неправильного шера

Огненный Лотос произрастает исключительно в Тайном Саду императора Хмирны и является одним из самых магически насыщенных и редких растений. Ценится примерно так же, как фейская пыльца, и обладает множеством уникальных целительных свойств. Самое востребованное из которых — забвение, исцеляющее психику так же, как регенерация исцеляет тело. О.Л. вывел Алый Дракон, он же держит монополию на торговлю им, так как нигде больше О.Л. не приживается.

По хмирским традициям О.Л. в подарок означает «прости и забудь», однако так же может означать и рекомендацию обратиться ко квалифицированному менталисту, чтобы тот использовал О.Л. по прямому терапевтическому назначению.

С.ш. Гунар Бреннар, Каменный Садовник, «Магические растения Востока»

6 день каштанового цвета, Риль Суардис

Роне шер Бастерхази

Он продержался ровно до порога собственной башни и рухнул, едва войдя домой. Он плохо понимал, кто подхватил его и перенес на лабораторный стол — то ли Эйты, то ли Тюф, то ли и вовсе Ссеубех. Но голос точно был его, живущего в фолианте духа древнего некроманта. Он ругался на всех двенадцати языках Тверди, гонял умертвие и гоблина за ингредиентами и кристаллами-накопителями, но главное — Роне наконец-то мог закрыть глаза и уснуть.

Просто уснуть.

И плевать, что он весь в крови, что сердце не бьется и кроме боли в нем не осталось больше ничего. Он слишком устал. Он сделал все необходимое. Дайм жив, Шуалейда не вышла замуж за Люкреса… Все прочее уже не в его силах.

— А ну проснись, троллья отрыжка! Не смей подыхать! Идиот! Кретин! Дубина! Соберись и вставай. Дубина!

Роне не понял, откуда в его собственном доме взялся Мудрейший Учитель, дери его семь екаев, но тело послушалось само, выдрессированное полувеком ученичества, больше похожего на рабство.

Он открыл глаза и даже сумел сесть на проклятом лабораторном столе. Перед глазами плыли цветные пятна, в ушах гудело, все кости болели, шкура кровоточила и слезала клочьями.

— Я тебе помру, дубина, — голос Учителя сочился ядом, — я тебя подниму и убью еще раз, и снова подниму. Пока до тебя не дойдет, екаев ты понос…

Что не дойдет, Роне не расслышал. Зато отлично ощутил толчок учительского посоха в плечо — что значило приказ падать на колени, благодарить за урок и внимать последующей мудрости. И ни в коем случае не подыхать, потому что остаться в руках Учителя бессметным умертвием — куда хуже, чем попасть в Бездну.

— Хватит валяться, я сказал. Встал. Взял кристалл. Ну вот, можешь же, когда захочешь. Симулянт несчастный. Теперь нож, вскрывай ворону… Что ты творишь? Придурок! Дубина! Кровь в колбу, а не на пол! Загубишь ворону — будешь крысиной кровью… Стоять! Вот так, хороший… Тьфу ты, плохой! Дерьмовый ученик! Послал Хисс наказание, убил бы… Вот так, стой крепче. И глаза открой. Эйты, держи его и не смей лакать кровь, дохлятина.

Эйты? Неужели Учитель хочет сделать из него еще одного Эйты? Нет, ни за что, Роне не дастся, только не умертвием!..

Он сам не понял, откуда взялись силы, чтобы оттолкнуть немертвого слугу и не просто открыть глаза, но и увидеть…

Призрака.

Странного, слишком материального и обладающего собственной магией, но призрака. Совершенно не похожего на Паука, да и откуда Пауку взяться в Суарде, а похожего на… да нет же, не может быть. Галлюцинации это.

— Очнулся, слава Светлой, — зло проворчала галлюцинация и ткнула пальцем в колбу, полную вороньей крови, какой-то темномагической дряни и светлой силы. — Пей половину. Эйты, шприц. Набирай.

Ослушаться Роне не решился. Да и сил спорить не было.

Выпив ядреной смеси, на вкус похожей на серную кислоту пополам с зуржьим поносом, Роне ощутил резкий прилив сил. А с ним — и состояние собственного организма.

Дерьмовое, если выражаться мягко.

И удивился, как это он все еще жив? Не должен бы. По всем законам природы ему следовало сдохнуть… давно.

— Бастерхази, я не для того тебя растил почти век, чтобы ты сейчас придумал какую-то дысню и сдох, — прошипел призрак, уставившись на Роне разными глазами: левый был ярко-сиреневым, как у Шуалейды, а правый — черным, без белка и без дна. Колодцем в Ургаш.

В сочетании с резкими правильными чертами и аурой всех цветов радуги… Да нет. Бред и наваждение. Не может такого быть! Он же убит полтысячи лет назад, его пепел развеян по ветру, его именем пугают младенцев. Не мог же он все это время прятался в бабкином пособии по разведению химер?!

— Ману?.. Ты — Ману Одноглазый или я сошел с ума?

— Никаких или, — усмехнулся призрак и кивнул на шприц в руках Эйты. — Давай-ка сам, Ястреб. В вену.

Какое интересное сумасшествие, однако. И масштабное. Мерещится сам Ману Бодхисаттва, лечит Роне какой-то несусветной дрянью и называет Ястребом. Ласково так. Привычно.

Спорить Роне не стал, он не настолько сумасшедший, чтобы спорить с галлюцинациями. Вколол в сгиб левой руки. Даже на ногах устоял. Почти. То, что его поддержал Эйты — не считается. И то, что он выл, как упырь — тоже. Зато в голове прояснилось, эфирные потоки восстановились сами и восстановили целостность тела. Не так чтобы все зажило, но… жить можно. Какое-то время. Хотя бы пока он снова доберется до Дюбрайна. Ведь светлый шер не откажется его подлатать.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Светлый шер-то не откажется, — отвечая на его мысли, пробормотал призрак, бледнея и истончаясь. — Но ты сначала доберись до него живым.

— Доберусь, — кивнул Роне, пытаясь понять: ему уже настолько хорошо, что бред заканчивается, или все настолько плохо, что самое время отправляться следом за Ману в Ургаш.

— Вообще-то тебя может исцелить и Шуалейда, — передумав истончаться и исчезать, совершенно не призрачным голосом сказал… дух. Называть это по имени Роне был морально не готов. — Уж если она оживила мертвую Саламандру, то с твоей проблемой как-нибудь справится.

М-да. Видимо все плохо. Раз уж призрак сравнивает его с мертвой шерой Лью.

И предлагает просить помощи у Шуалейды.

Да будь это хоть сам Ману во плоти…

Сам Ману. Злые боги. Без плоти, но… дух Ману. Полный дыссак!

А… а все равно. Просить помощи у пигалицы, которая отказалась от него, предала, из-за которой Дайм едва не погиб? Нет. Ни за что. Да и она не будет помогать. Уж скорее с удовольствием посмотрит на его предсмертные корчи.

Которые уже, наверное, наступают. Потому что призрак как-то подозрительно обрел плотность и совсем по-человечески вздыхает, ужасаясь глупости Роне.

Ну и пусть. Подумаешь, Ману почти во плоти. Плевать. Пусть ужасается, но…

— …даже не упоминай о ней… — буркнул Роне, — кем бы ты ни был.

Дух хмыкнул, смерил его полным сарказма взглядом и покачал головой:

— Можешь звать меня дохлой деревяшкой. Ничуть не хуже кривой камбалы. Мне не хватало твоих изысканных манер последние пять сотен лет, Ястреб.

— Да иди ты, — огрызнулся Роне, понимая, что не в силах дальше удивляться или спорить с реальностью.

Подумаешь, он с Ману на ты и зовет его кривой камбалой. А, и Ману пять сотен лет по нему скучал.

Бывает и хуже.

Наверное.

— Такой же упрямый индюк, как и был, — умиленно покачал головой призрак и стал превращаться в туман, одновременно втягиваясь в фолиант.

— По дыссу. Мне нужно в Хмирну. Ты со мной, дохлая деревяшка?

— О нет, оставь меня в сундуке, на поживу крысам, — проворчал уже не призрак, а том пособия по разведению химер. — Ворона ты щипаная. Есть еще желающие за тобой присмотреть, чтобы снова не сдох? Нет? Вот и не задавай тупых вопросов.

— Идея с сундуком мне нравится все больше. У тебя мерзкий характер.

— Не мерзее, чем у тебя. Бабка не говорила, что эксперименты с божественными дарами дорого обходятся?

— А то сам не знаю. Как будто у меня были варианты!

— Варианты есть всегда, мой темный шер.

От этих интонаций Роне перекосило, и едва успокоившееся сердце тяжело и мучительно заболело.

— Хоть слово о Дюбрайне, и я тебя сожгу, Ману ты или дысс собачий. На этот раз — окончательно. Уж поверь.

— Уж верю. На твоем чердаке полный сквозняк, Бастерхази. Перерождение тебя ни капельки не изменило.

— По дыссу, — отмахнулся Роне.

— Кто бы сомневался, — фыркнул дух.

То, что Ману знал его до перерождения, кое-что конечно объясняло, хоть и запутывало еще больше. Если бы Роне был в прошлой жизни другом Ману, то сейчас бы тот звал его как-то иначе, а не Ястребом? Наверное.

Шис. Потом. Он подумает об этом потом. Сейчас слишком много всего. И… Ману там или левая пятка Хисса, а отказываться от помощи Роне не будет. Не так-то много желающих ему помочь.

— Что ты добавил в эту проклятую смесь?

— О, ты начинаешь мыслить здраво, — хмыкнул фолиант и зашелестел страницами. — Бери с собой хороший запас. Накопители — все, и молись, чтобы нам по дороге встретилась хотя бы парочка светлых шеров.

Роне в недоумении уставился сначала на дохлую деревяшку, потом на двенадцать накопителей, заполненных под завязку лично Дюбрайном, потом снова на деревяшку.

— Не тупи, Ястреб. До тебя еще не дошло, что с этим сердцем темная дорога тебя убьет?

Роне прижал ладонь к груди. Этим сердцем он рисковать не может. Эксперименты с божественными дарами… м-да… а куда было деваться-то?

— Ты один настолько сумасшедший, Ястреб, чтобы соваться в такие дебри.

Роне почти возгордился. Сам Ману Одноглазый признал смелость его экспериментов. Это о чем-то говорит.

М-да. Мания величия у вас, темный шер. Вы себя еще аватарой Хисса возомните. А чего мелочиться-то?

Тьфу. По дыссу. Восхититься собственным продутым чердаком можно будет потом. Сначала надо добраться до Дайма. Желательно живым. А дальнейшие проблемы решать по мере поступления.

— И века не прошло, как ты начал взрослеть, — проворчал фолиант, уменьшаясь до размеров медальона и отращивая цепочку. — Не буди меня без необходимости. Особенно когда мы будем поблизости от Хмирны. У нас с Красным идейные противоречия, не стоит его нервировать.

До Хмирны Роне добирался месяц без трех дней. Тропы тени манили, Нинье призывно ржали кошмары. Жеребцы. И она просилась, косила на Роне влажным глазом и обещала доставить его в Хмирну быстро-быстро, быстрее ночи. А кошмары смеялись.

Темный шер с неправильным сердцем, звали они, иди к нам. Ты забудешь свою боль, забудешь глупые мечты, станешь таким же свободным и счастливым, как мы. Кошмаром.

Изумительный соблазн. Роне очень хотелось поддаться ему, сменить драную шкуру на целую, снова дышать полной грудью и ни о чем не жалеть. И он сам не очень-то понимал, почему все еще сопротивляется.

Однако он выдержал. Не поддался. Каждый проклятый день колол себе хиссову смесь из чужой крови, фейской пыльцы, светлой силы и еще двенадцати ингредиентов. Кристаллов предсказуемо не хватило, и его очень выручил некий отшельник, откупившийся от «скверного чудовища» толикой своей силы. Даже убивать не пришлось. Не то чтобы Роне жалел отшельника, но Дайм бы не одобрил. А прятать от Дайма еще одну неприглядную тайну не хотелось. Их и так слишком много.

Через месяц без трех дней Роне увидел все те же ворота и очередь длиной в половину лиги. И того же чиновника с широкими желтыми рукавами.

На этот раз Роне тоже не стал унижаться в очереди, а сразу показал черному, как головешка, караванщику огненные крылья и кинул принесенный Ниньей с темных дорог камешек. В чем ценность этих камней, он понятия не имел — на артефакты они не годились, нестабильны. А все это мерцание, переливы и шепот — ерунда, детские игрушки.

Караванщик отступил с поклонами.

А чиновник…

О, чиновник был тот же самый. И он ждал Роне.

Он улыбнулся во все свои подкрашенные синькой зубы и прищурился так, что глаз совсем не стало видно.

— Вы желаете ступить на благословенную Землю Под Крылом Дракона, темный шер?

— Я желаю видеть моего брата, светлого шера Дюбрайна.

— С прискорбием сообщаю вашей темности, что врата благословенной Земли Под Крылом Дракона не откроются для вас.

В тоне чиновника сквозило такое злорадство, что Роне едва удержался, чтобы не превратить его в слизняка прямо тут, на глазах толпы ослиных погонщиков.

— Пошлина? — процедил Роне, вынимая из кармана сразу горсть теневых камней, искрящихся и переливающихся даже при солнечном свете.

Чиновник сглотнул, расширил глаза от жадности — еще бы, эта горсть стоит больше, чем его жалованье за двести лет. Но с явным сожалением покачал головой.

— Для вас послание от самого Дракона, да пребудет его Крыло над нами вечно. Прошу обождать немного. Зонтик для темного шера!

Из строения, где писались прошения и взимались пошлины, уже бежали слуги: с большим бумажным зонтом, раскладным стульчиком, кувшином кислого молока, корзиной фруктов и свитками с возвышенной поэзией. Не забыли даже музыканта с отвратительной свиристелкой, выводящей однообразную мелодию на трех нотах. Очень возвышенную.

Сидеть под зонтиком, вкушать фрукты и поэзию с музыкой пришлось не меньше получаса. И то, если бы Роне через десять минут тягомотины не отпустил Нинью попастись, но ни в коем случае не трогать желтого шелка…

— Желтого шелка? — забеспокоился чиновник и на всякий случай подобрал полы канареечного одеяния.

— А, не стоит отвлекаться от ваших важных дел, сиятельный. Обычно она не ест людей, но желтый шелк — ее маленькая слабость.

Только после этого узкоглазый мерзавец послал кого-то за стену. А через четверть часа наконец-то отворились все те же воротца, и вышел тот же самый шер-водник. В руках, как величайшую ценность на свете, он держал лаковую шкатулку. Ее и вручил Роне. С замысловатым тройным поклоном и приседанием.

— Личное послание темному шеру Рональду из рода Огненных Ястребов Бастерхази, — благоговейно пропел он и опустился на колени прежде, чем Роне открыл шкатулку.

Примеру шера-водника последовали и чиновник, и стража, и слуги — даже кое-кто из очереди длиной в половину лиги. Видимо, хмирцы, до слабости в коленях обожающие своего императора.

Роне же сел обратно на складной стульчик под зонтиком, поставил шкатулку на складной столик, накрыл ладонью медальон-фолиант… и понял, что тянет время. Потому что боится. Весь этот месяц он пытался дозваться Дайма, но ни разу не получил ответа. Он успокаивал себя тем, что Хмирна — закрытая страна, внешняя связь доступна только по особым лицензиям, и только по стационарным зеркалам под наблюдением императорских чиновников какого-то запредельно высокого ранга. Но все равно боялся. Что, если Дайма не сумели исцелить? Если он потерял дар? Если лишился памяти или разума? То, что с ним сотворил Люкрес его, Роне, руками — способно сломать кого угодно.

При воспоминании о кронпринце Роне на миг прикрыл глаза и глубоко вдохнул, задержал дыхание на десять секунд и медленно выдохнул. Сейчас не время для ненависти и мести. Время наступит, обязательно наступит, но не сейчас.

Итак. Алый Дракон соизволил написать Роне. Великая честь. Хоть и крайне дурно пахнет.

Разумеется, Роне оказался прав. Дракон написал. Целую страницу собственноручно, что составило бы счастье любого подданного Подкрылья.

В витиеватых выражениях император Ци Вей сообщал, что шер Дамиен жив и здоров. Однако лечение сложное, восстановление долгое, а воздух империи, как и любые контакты с имперцами, опасны для здоровья светлого шера. Также Ци Вей благодарен шеру Бастерхази за своевременную доставку шера Дамиена в руки целителей и Ци Вея лично. Он обещает позаботиться о счастье и благополучии шера Дюбрайна, а также надеется в скором времени назвать своим сыном, раз по странному стечению обстоятельств возлюбленный брат Элиас Брайнон отказался от этой чести.

В этом месте Роне злорадно ухмыльнулся и мысленно попросил Алого написать все то же самое возлюбленному брату Элиасу Брайнону, чтоб у него случилось разлитие желчи и скрежет зубовный. Так бездарно просрать единственного достойного наследника — это… это… да, это достойно отдельной главы в Истории Тверди.

Впрочем, улыбка быстро увяла. Потому что Дракон крайне вежливо просил шера Бастерхази не пытаться связаться с шером Дамиеном, так как верит в исключительно благие намерения шера Бастерхази… понимает необходимость проведения некоторых запрещенных ритуалов… бла-бла-бла… напишет шеру Бастерхази через год и сообщит о… здоровье внуков, которые родятся весной…

Роне зажмурился и смял проклятую драгоценную бумажку, едва сдерживаясь, чтобы не спалить тут все к шисовой бабушке.

Внуки? Дети Дайма? Весной? Багдыр ца! Дракон уже женил Дайма на своих дочерях! И не позволит Роне с ним встретиться, чтобы Дайм не передумал оставаться в Хмирне.

Никогда не позволит.

Он хоть понимает, на что обрекает…

Роне неверяще посмотрел на мятый лист гербовой бумаги в своих руках. Медленно-медленно выдохнул.

Ну конечно. Дракон прекрасно все видит и понимает. Просто Дайм ему нужен, а что станет с Роне — ему все равно. Благо Хмирны превыше всего. И плевать ему на запрещенные ритуалы, незавершенные эксперименты, благо науки и счастье всего мира за Стеной.

Наверное, если бы Роне мог, он бы заплакал. Или закричал. Сделал бы хоть что-то, что делают живые люди, когда им больно.

Одна проблема. Живым он себя не ощущал. Впрочем, мертвым тоже.

Аккуратно разгладив и сложив письмо Ци Вея обратно в шкатулку, Роне безо всякого интереса глянув на «дар благодарности» — благоухающий сладким ароматом забвения цветок лотоса. И шкатулку закрыл. А затем ровным тоном подозвал чиновника, велел подать бумагу, кисть и тушь.

— Мое письмо предназначено лично императору Ци Вею и выражает всю глубину моего почтения и благодарности, — так же ровно заявил он, вручая чиновнику запечатанный собственной силой и родовым кольцом свиток. — Предупредите там, что попытка вскрыть или прочитать его может оказаться смертельной. Видят Двуединые, для Алого Дракона мое письмо совершенно безопасно.

Чиновник глубоко поклонился и подставил под свиток такую же лаковую шкатулку. Что ж, если из великого почтения к переписке императора свитка не будут касаться руками, тем лучше. Не обожгутся.

А вот Дракон…

Темному шеру-дуо Бастерхази нечего противопоставить самому Ци Вею, императору и шеру-зеро. Но потомку Алого Дракона есть что сказать своему предку. И Алый Дракон знает, что Роне, как истинный сын Огня, не отступит.

Разве что Дайм сам, в глаза, скажет Роне, что по собственной воле и собственному выбору отказывается от него.

Но Дайм не скажет этого никогда.

Ни-ко-гда.

Пока же…

— Нинья! — подозвал он химеру, взлетел в седло и устремился прочь.

Шкатулка с цветком лотоса жгла кожу искушением — принять дар, вдохнуть чарующий аромат, забыть о боли, одиночестве и несбывшейся мечте. Стать свободным. Счастливым. Мертвым.

Кошмаром.

О, Роне шер Бастерхази прекрасно знал, во что превратится, если не найдет способа вновь стать живым. Даже самый сильный некромант не может бесконечно удерживаться на грани между жизнью и смертью. И если с этой грани сорваться — империя получит не то чтобы умертвие. Не то чтобы лича. Ведь ни умертвия, ни личи не имеют собственной силы, пользуются лишь заемной. А то, чем станет Роне — останется темным шером. Первой, дери ее семь екаев, категории. Только безо всяких глупых ограничений вроде любви, сочувствия, милосердия, морали и прочая, прочая. А, да. Еще совесть. Впрочем, совести у Роне никогда не было, для темных шеров она не предусмотрена.

Вместо совести у него был Дайм.

Пока еще есть Дайм.

И светлое сердце, еще не совсем мертвое. Интересная научная задача: сохранить живым разорванное светлое сердце в теле темного шера, не имея под рукой ни одного светлого шера, способного это сердце исцелить.

— Как думаешь, дохлая деревяшка, я сумею?

— Куда ж ты денешься, Ястреб, — проворчал медальон. — Есть идеи, как это сделать?

— Ну… если не учитывать возможности плюнуть на все и стать тем, кем меня все считают…

— Не учитывать. Это скучно и пошло.

— Тогда мне нужна лаборатория, источник энергии, хороший защитный барьер и достаточное количество биоматериала.

— То есть идея у тебя есть?

— Есть. Несколько спорная, и не факт, что трансформация окажется устойчивой. Однако что я теряю?

— Голову, — снова проворчал призрак Ману, вылетая из медальона и принимая форму такого же, как Роне, всадника на химере. — Хоть она у тебя и дурная, Ястреб, но другой нет.

— Осталась сущая малость. Найти источник энергии. Не думаю, что Шуалейда поделится Линзой ради науки.

— Упрямый баран, — обругал его Ману.

Что Роне проигнорировал и продолжил думать вслух:

— Вот ты, специалист по Линзам, скажи мне. Ведь сломанная Линза по-прежнему генерирует силу, просто эта сила несколько искажена, а потоки запутаны.

— Ты чокнутый, Бастерхази.

— Этот факт в дальнейшем подтверждении не нуждается, — фыркнул Роне. — Итак. Берем одну сумасшедшую Линзу, одного сумасшедшего темного шера и одного сумасшедшего призрака, или как там тебя классифицировать, нежить…

— Сам ты нежить. Я — дух. Хорош некромант, духа отличить не может.

— Если ты — дух, то я — драконья задница.

— Очень похож!

— Хватит ворчать. Лучше давай прикинем, как отсюда лучше добираться до Глухого Маяка. Что-то мне подсказывает, что через Цуань морем.

— Слишком долго. Еще месяц дороги ты не продержишься.

— Твои предложения?

— Предложение простое. Лотос продать, письмо Дракона сжечь, нейтрализующим артефактом воспользоваться по назначению — и махнуть темной дорогой.

— То есть ты предлагаешь мне стать окончательно бессердечной тварью.

— Ненадолго, Ястреб. Совсем ненадолго.

— Мне же понравится, Ману. Ни тебе разочарований, ни предательства…

— Ни радости жизни, ни запаха свободы, и любое касание истинного Света не подарит наслаждение, а уничтожит…

— Умеешь ты…

— Поверь, Ястреб. Я хорошо знаю, о чем говорю. И не волнуйся. Если ты сбрендишь окончательно и решишь стать нежитью — я тебя упокою.

— …утешить. Ладно. Где тут ближайший базар и почем нынче дают за волшебный лотос? Хм… сдается мне, придется его продавать оптовику по заниженной цене, а то мы обрушим рынок.

Жизнерадостное ржание Ману и Ниньи было ему ответом. Впрочем, другого Роне и не требовалось.

Глава 3. Мятеж

…железные дороги строятся гномами совместно с людьми по всей империи. Переговоры о строительстве велись более ста лет. Только Элиасу Упрямому Брайнону удалось убедить королей в необходимости быстрого, надежного и не зависящего от магии вида транспорта. Решающим доводом стал договор, по которому контрольный пакет акций «Транснациональной Железнодорожной Компании» закрепляется за Короной. Самый масштабный проект ТЖК — трансконтинентальная дорога от Метрополии до Хмирны, через хребет Кондор и степи Тмерла-хен. Ее завершение планируется на 680 год. Также на данный момент ведется строительство ветки от Метрополии до Найриссы, что на юге Валанты. Первый поезд планируется пустить не позже 640 года.

«Современная история», учебинк для муниципальных школ

632 год, 16 день ягодника. Мадарис, дом бургомистра

Фортунато шер Альбарра, генерал Медный, коннетабль Валанты

Ужин в узком кругу снова оказался полномасштабным званым вечером. Раз уж генерал Альбарра, проводя инспекцию и учения Мадарисского полка, квартировал у бургомистра, сиятельная супруга бургомистра пользовалась случаем и давала прием за приемом. Фортунато терпел — сам виноват, что предпочел домашние удобства гостинице. Тем более что на второй же день неожиданно для себя начал находить в светской жизни некоторую приятность.

Вот и сегодня Фортунато вырядился в шелковый сюртук и сорочку с кружевами, как заправский хлыщ, перед ужином танцевал новомодную вельсу, позабыв про застуженную спину, а за столом блистал историями из жизни двора. И все эти павлиньи перья — ради ночных глаз шеры Басьмы, дочери бургомистра.

Фортунато сам себе смеялся: старый осел, куда тебе ухлестывать за юной красоткой? Двадцать лет, с тех пор как прекрасная Зефрида вышла замуж за короля Тодора, довольствовался куртизанками и скучающими матронами, а тут… Да и что он может дать юной шере? Лишь громкую фамилию и беспокойную жизнь жены коннетабля: сегодня в Мадарисе, завтра в Найриссе, а послезавтра — в Зурговых Пустошах. Состояния предки Фортунато не нажили, сенешаль баронства Барра едва сводил концы с концами. А особняк в Суарде, подаренный королем, Фортунато отдал младшему брату вместе с должностью полковника лейб-гвардии. Закариасу скоро жениться, а ни денег, ни титулов нет — гордые Альбарра служат не за милости. Так пусть хоть дом в столице будет. Самому Фортунато трехэтажный особняк с садом ни к чему. Он и не жил в нем никогда, предпочитая скромные комнаты в королевском дворце.

Правда, шера Басьма, судя по сияющим глазам и неослабевающему интересу к подвигам славного Медного — вот же прозвали, шисовы дети! — не смущалась ни сединой, ни отсутствием вещных благ. Может, ее привлекало громкое звание коннетабля или призрачное «королевское благоволение»? Кто ж разберет этих женщин…

— …проложить ветку железной дороги от Дремстора до Суарда, — делился планами Подгорья второй важный гость бургомистра, председатель Мадарисского отделения Гномьего банка, не забывая отдавать должное осетровому балыку и запеченному ягненку. — Право, конные обозы — позапрошлый век. У нас в горах давно налажено железнодорожное сообщение. Вот увидите, не пройдет и ста лет, как вы перестанете понимать, как можно жить без железных дорог.

— Ста лет! — засмеялась шера Басьма. — Дру Милль, это для вас сто лет не срок. Мы же не загадываем так надолго. Но если железная дорога пройдет через Мадарис в ближайшие годы, обещаю прокатиться на этом вашем поезде.

— Не понимаю, зачем это, — возразил высокий, грузный судовладелец, сидевший по левую руку от шеры Басьмы, и взмахнул полупустым бокалом. — Тысячу лет нам хватало реки и тракта, хватит еще столько же. А эти ваши поезда испортят пейзаж, перепугают скот…

— Но не погубят вашу компанию, сиятельный шер, — усмехнулся Фортунато. — Речные перевозки все равно будут дешевле. Кстати, наследник Каетано всячески поддерживает это начинание.

— Еще бы! — фыркнул все тот же судовладелец, победно глянув на шеру Басьму. — Какое наследнику дело до лесов, если его будущий тесть имеет долю в железнодорожном предприятии. Сколько, тридцать процентов?

— Тридцать процентов предприятия принадлежит короне, — ровно ответил Фортунато, но выпивший лишку шер не пожелал услышать намек.

— И сорок гномам! — разошелся судовладелец, не обращая внимания на насупленные брови дру Милля. — Если бы его величество больше слушал ее высочество Ристану и своих верных подданных, людям бы не грозило вскоре остаться на вторых ролях в собственной стране. Мало вам того, что банки в руках гномов?! Теперь еще и перевозки…

— Да-да, сиятельный шер! А сбор кизяков и выделка бурдюков до сих пор в руках зургов! Какой ужас, не так ли? — сделала круглые глаза шера Басьма.

Судовладелец осекся, не понимая, то ли шера так глупа, то ли издевается над ним, верным поклонником и чуть ли не женихом. Фортунато еле сдержал смех, гном усмехнулся в бороду и перестал хмуриться. А шера Басьма плавно перевела разговор на прошлогодний инцидент, едва не ставший началом вторжения зургов.

Слушая неумеренные восхваления собственному героизму — о, Медный генерал с крохотным гарнизоном остановил целую орду! — Фортунато скрипел зубами. Его так и подмывало заявить во всеуслышание, что тот орден он получил обманом. И никого не остановил. То есть остановил не он.

— Шер Фортунато, отчего вы не кушаете паштет? — обеспокоенно спросила шера Басьма. — Вам неприятно вспоминать, да? Простите.

Она виновато потупилась, а Фортунато выругал себя — снова все на лице написано.

«Не выйдет из тебя политика, друг мой», — частенько смеялся Тодор.

«Не выйдет, ваше величество, и слава Светлой. Политиков и так хватает».

«Только доверить королевскую шкуру, кроме тебя, некому», — качал головой Тодор и в очередной раз предлагал ему просватать богатую невесту. А Фортунато улыбался в усы: король до сих пор не догадывался, что генерал был когда-то безответно влюблен в королеву.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Чего уж приятного, — влез судовладелец. — Очутиться между зурговыми шаманами и темной колдуньей, упаси Светлая! — Шер осенил лоб малым окружьем и сочувственно покивал Фортунато. — Ох, помяните мое слово, его величество еще пожалеет, что не отправил младшую дочь в монастырь. Видано ли…

— Ее высочество Шуалейда не темная, а сумрачная, — оборвал его Фортунато.

Разговоры вмиг смолкли, все присутствующие обернулись к генералу. Он обругал себя тупым троллем: голос, которым отдаются приказы «пленных не брать», не годится для высшего общества.

— Чушь! — не мог угомониться судовладелец, налившийся красным вином по самые брови. — Сумрачных не бывает.

— Если бы не ее высочество Шуалейда, зурги захватили бы не только перевал, но и Кардалону, и Найриссу, и вполне могли дойти до столицы.

В тишине обеденного зала реплика прозвучала слишком пафосно. Зато Фортунато полегчало: шутка ли, целый год молча принимать незаслуженные похвалы. Ладно, ради дочери Зефриды он готов даже на такой позор. Но все же, все же! Альбарра никогда не приписывали себе чужих заслуг. И не будут.

Он обвел взглядом удивленные, недовольные лица. Сиятельные шеры не любят говорить об истинных шерах. Сиятельные шеры очень не любят говорить о темных шерах. Сиятельные шеры терпеть не могут говорить о сумрачной принцессе Шуалейде, позоре и надежде королевской семьи: за последние двести лет она — единственная среди Суардисов шера второй категории, и единственная не принадлежит Свету. Хотя этой весной о позоре все дружно забыли, ведь сам императорский наследник почти женился на ней.

Взгляды опустились в тарелки, молчание все длилось. Лишенные дара шеры — ни светлые, ни темные, всего лишь сиятельные — не решались противоречить королевскому любимцу. Но на лицах читалось неверие.

Неловкую паузу прервал дворецкий, тихонько кашлянувший за спиной Фортунато.

— Простите, коннетабль, к вам солдат. Говорит, дело государственной важности, — склонившись к Фортунато, шепнул он. — Прикажете ему обождать?

— Прошу прошения, сиятельные, срочное дело. — Фортунато встал и слегка поклонился в сторону бургомистра.

— Вы вернетесь? — В глазах шеры Басьмы мелькнуло сочувствие и надежда… померещилось!

— По мере возможности, — ответил Фортунато теплее, чем сам того хотел.

Не успел он дойти до двери, застольные беседы возобновились. А Фортунато пообещал себе поговорить с шерой Басьмой начистоту. Хватит уже распускать перья и изображать из себя ширхаб знает что. Юная шера заслуживает молодого и богатого супруга, а не старого солдата без гроша за душой.

В прихожей дожидался солдат. Он еле держался на ногах — повязка сбилась с плеча, и синий мундир был запачкан свежей кровью. Сквозь дорожную пыль на лице солдата проступали пятна лихорадочного румянца. Увидев Фортунато, он отлепился от стены и шагнул навстречу.

— Рядовой Хорхе. Стража… — хриплый голос солдата сорвался, сам он покачнулся. — Стража города Тизаль. Разрешите доложить!

— Слушаю, солдат.

— Мятеж! Пророк… — Солдат сбивался, дышал тяжело и с присвистом. — Свои чуть не убили… поносят королеву, требуют казни наследника и темной принцессы… Как с ума посходили… идут на город…

Фортунато прервал его, едва поняв, в чем дело. Велел дворецкому подать карету — и уже по дороге к дому шера Ирехо выспросил о подробностях. Единственный в Мадарисе светлый шер третьей категории тут же наладил связь со столицей, а сам занялся раненым: он никогда не пренебрегал долгом целителя.

Против ожидания, в зеркале показался не щеголь Бастерхази, а невыразительный шер в черном мундире МБ.

— Капитан Герашан на связи, — отрапортовал он.

— С какого перепугу ты отвечаешь вместо полпреда Конвента?

— Шер Бастерхази третьего дня сообщил, что прямиком из Хмирны отправится на остров Глухого Маяка, изучать активизировавшиеся тектонические процессы. Вернется не ранее чем через месяц. Связи с островом нет, уникальные свойства эфира.

— Багдыр`ца. Без него будет сложнее, — пробурчал Фортунато. — А Шуалейда?

— Ее высочество при его величестве. Читают предания Ледяного края.

Фортунато снова выругался — если Шуалейда уже и по вечерам лечит отца, значит, дела его совсем плохи.

— Предания. Ясно. Она сама еще не свалилась?

— Никак нет. Ее высочество справляется.

«Еле-еле, и одна Светлая знает, чего ей это стоит», — говорили тени под глазами капитана и напряженная складка между бровей.

— Значит так, капитан. На севере мятеж. Возглавляет некий пророк, похоже, менталист…

Пока Фортунато кратко излагал ситуацию, Герашан хмурился все сильнее.

— Но, генерал, вам нужен сильный менталист! Минимум третьей полной категории!

— Менталиста взять негде, сам знаешь. Шер Ирехо целитель, от него толку не будет. А пока мы будем ждать помощи от Конвента, мятеж заполыхает по всей Валанте. К ширхабу! Полка хватит, чтобы отбить у мужиков охоту бунтовать.

— Может, я смогу помочь?.. — начал Герашан.

— Ты не успеешь, — оборвал Фортунато. — Да и тебя не хватит на защиту всего полка. Извини уж, ты не менталист. А меня можно не прикрывать, на устойчивость к ментальным атакам меднолобости хватит. Да, и не вздумай докладывать королю, известие о мятеже его добьет. Если я справлюсь, не о чем будет и докладывать. А нет, тогда уж зовите Конвент.

— Так точно, генерал.

— Да, и Шуалейде не говори до послезавтра. Все равно ей нельзя отлучаться от отца. Ты понял, ни слова!

— Так точно, генерал, — отчеканил капитан, не скрывая неудовольствия.

— А сейчас бегом поднимать донесения с севера. Наверняка у тебя есть хоть что-нибудь про этого пророка. Через час доложишь.

Ничего нового через час капитан не сказал. Только то, о чем Фортунато и так догадывался: до недавнего времени пророк был обыкновенным сумасшедшим фанатиком. И лишь несколько недель назад к нему вдруг стал стекаться народ, над бредовыми измышлениями перестали смеяться и начали им верить, а вместо единственного, не менее сумасшедшего последователя, у пророка образовалось с десяток учеников — Чистых братьев.

«Слишком вовремя начался мятеж, — размышлял Фортунато, подписывая приказ о начале учений. — Король едва жив, полковник Дюбрайн в ссылке, шер Бастерхази что-то исследует у шиса под хвостами… Или же руководит самозваным пророком? Вот и объяснение ментальному воздействию, а заодно требованиям посадить на трон Ристану. Нормальному мужичью плевать сто раз, на ком надета корона, был бы урожай собран и налоги посильны. И если я прав… м-да, если я прав, и за мятежом стоят Ристана и шер Бастерхази — дело плохо. Особенно плохо то, что вмешивать в это дело Шуалейду нельзя, мужичье и так ее боится. Значит, придется все самим, в конце концов шер Бастерхази — не Мертвый и даже не Ману Одноглазый. Справимся».

Наутро, едва рассвело, полк под командованием генерала Фортунато шер Альбарра покинул Мадарис и направился к Тизалю, на маневры.

17 день ягодника, Мадарисский тракт

До половины дороги Фортунато преследовало видение запеченного с тыквой и яблоками ягненка — со вчерашнего ужина у бургомистра он так и не успел больше поесть. Вместо завтрака он поднимал полк и следил, чтоб солдат накормили перед дорогой. А вместо обеда…

Один из пущенных вперед полка дозорных ждал на вершине холма.

— Деревня, генерал. — Напряженный, словно под прицелом арбалета, солдат указал в сторону беленых домов с красными черепичными крышами, утопающих в зелени садов и виноградников. — Мятежники были здесь вчера.

— Остановка на четверть часа, — бросил Фортунато адъютанту и в сопровождении двух дюжин личной охраны отправился к деревне. Адъютант, передавший распоряжение генерала полку — следом за ним.

Вместо мычанья, гогота и ленивого собачьего бреха у первых заборов всадников встретила тишина. А дальше — низкое, въедливое жужжание. Мухи. Над обглоданной коровой посреди дороги. В разбитых окнах, за сорванными дверьми, во дворах. Над прибитым за руки к воротам самого большого дома безглазым трупом. Над колодцем посреди площади. И тяжелая, сладко-горькая вонь вчерашнего мяса.

Дозорные ждали генерала на площади.

— Дома пустые, генерал.

Фортунато оглядел молчаливые дома, прислушался: сквозь назойливое жужжание пробивался тихий скулеж. Адъютант обернулся в ту же сторону:

— Там кто-то есть. — Он указал на третий с краю дом.

Двое солдат миновали болтающуюся на одной петле калитку, зашли в дом с выломанной дверью. Послышалась возня, звук передвигаемой мебели — и через пару минут солдаты вывели на улицу растрепанную, оборванную, черную от грязи и синяков женщину.

— Не бойся, почтенная, — мягко сказал Фортунато. — Королевские солдаты не причинят тебе вреда. Как тебя зовут?

Женщина подняла на него глаза, замычала, зажала рот руками и замотала головой. По щекам ее потекли слезы. Из-под пальцев показалась темная, густая кровь.

Рядовой, что вывел ее из дома, заметив кровь, вздрогнул, попытался разжать ее руки. Но женщина замычала, зажмурилась и вцепилась себе в лицо еще крепче. Фортунато слетел с лошади, подбежал к ней. Вместе с рядовым разжал ее руки, вытер платком лицо, приговаривая что-то ласково-успокоительное. И вдруг женщина засмеялась, словно залаяла, широко открывая рот с кровящим обрубком языка, и стала что-то показывать жестами.

— Муж укоротил ей язык, чтоб не болтала. И ушел с пророком, — перевел адъютант: благодаря доставшимся от предков каплям ментального дара он понимал всегда и всех. — Все мужчины ушли. Молодых женщин забрали. Остальных кого убили, кого покалечили — мстили за обиды. Всю еду забрали, скотину увели. Про детей забыли.

Женщина закивала, тряся пегими патлами. Осмысленно глянула на Фортунато, затем на дом, показала рукой вниз.

— Осмотрите подвалы, — скомандовал он солдатам.

Вскоре на площади сгрудились перепуганные, голодные дети и женщины. А около часовни Светлой, на маленьком кладбище среди цветущих катальп, солдаты закапывали тела — среди них попадались и совсем маленькие.

Фортунато слушал сбивчивые рассказы и проклинал собственную беспомощность. Как бы он ни хотел, но помочь этим несчастным был не в силах. Армия должна идти дальше, чтобы остановить бедствие. Все, что он может, это отдать телегу из обоза, чтобы женщины с детьми доехали до Мадариса и там нашли помощь, излечение и приют.

— …все поверили! Наваждение, истинно наваждение, — сбивчиво рассказывала женщина с подвязанной тряпками рукой. — Как заговорил, глазами своими страшными засверкал, так и все, заморочи-и-ил… — на последнем слове она заскулила.

— Белые балахоны убивать на месте! Не слушать. Не позволять говорить, — передали по рядам распоряжение генерала, едва полк оставил позади деревню.

В следующих Фортунато не останавливался. Отряжал небольшой отряд, обозную телегу — и вел полк дальше. За час до заката вышли из леса: в трехстах саженях темнели городские стены.

К удивлению Фортунато, мятежники не заперли ворота и не выставили стражу — вместо солдат у ворот толпились веселые горожане вперемешку с селянами, орали славу пророку и пили пиво. Пустые бочки валялись тут же, под стеной, а на телеге с полными сидел бритый мужик в белом балахоне и наливал всем желающим. На явление полка пехоты пьянчужки отреагировали нестройным ором «слава пророку» и подбрасыванием шапок и кружек.

— Командуй боевое построение, — велел Фортунато.

Адъютант только крякнул: целый день марша, солдаты устали, но медлить нельзя. Развернулся к строю и заорал команду.

— Генерал Альбарра! — донеслось до Фортунато со стороны, противоположной городу. — Срочное донесение!

Фортунато обернулся: от деревьев отделился человек в форме городской стражи, и, сильно припадая на левую ногу, сделал несколько шагов к генералу. Обветренное лицо, военная выправка, короткая стрижка — на подставного фанатика он не походил.

— Отставить, — вполголоса скомандовал Фортунато готовым стрелять арбалетчикам.

Запыхавшийся стражник доковылял до Альбарра, отдал честь.

— Сержант Кельядос. Разрешите доложить!

— Генерал, вы сейчас отличная мишень для арбалетчиков вон в той рощице, — влез адъютант.

Фортунато кинул короткий взгляд на островок деревьев на холме близ дороги, хмыкнул и спрыгнул с лошади: теперь между ним и рощей оказался сержант. А в самого сержанта целились полдюжины королевских стрелков.

— Докладывай.

— Сегодня, в два часа пополудни, город Тизаль сдался бунтовщикам. Бургомистр присоединился к банде, судья повешен, мытари распяты на главной площади. Весь личный состав городской стражи во главе с лейтенантом сошел с ума и тоже присоединился к мятежникам.

— Не в полном. Вы, сержант, остались верны долгу.

— Так точно, генерал! — Глаза сержанта странно блеснули. — Я верен долгу и короне! Слава Пророку!

Фортунато хотел выхватить шпагу, но рука не послушалась. Показалось, что кончился воздух: нечем было вздохнуть. Лишь через миг он опустил глаза на торчащий между ребер нож и удивился: почему не больно?.. Последним, что он увидел, был пронзенный сразу тремя болтами предатель и панически выпученные глаза адъютанта.

Глава 4. Дорога менестреля

Цирк можно с уверенностью назвать самым любимым народным развлечением. В южных провинциях Валанта и Скаленца он соперничает популярностью даже с бычьими скачками и боями. По традиции, цирк представляет для простого народа «истинное шерское волшебство»: фокусы, акробатику, постановочные бои, «чудесных» животных и музыку. Для большинства сельского населения это единственный способ увидеть магию, пусть и ненастоящую.

Путеводитель по Южному Побережью

Себастьяно бие Морелле, Стриж

24 день ягодника (неделю спустя), Суард

В лавке музыкальных инструментов маэстро Клайво было прохладно, сумрачно и пусто — чудесно прохладно и пусто, особенно по сравнению с жарой и столпотворением на площади Единорога. Но, к сожалению, оставаться в лавке было никак невозможно.

Себастьяно бие Морелле по прозванию Стриж, единственный ученик маэстро, одернул полотняную рубаху, по-карумайски повязал серый платок, пряча выдающие северное происхождение соломенные волосы, потрогал непривычную серьгу: тусклое серебряное кольцо, слегка покалывающее пальцы. Подпрыгнул, проверяя, не звенит ли в поясе или котомке. Погладил по гладкой деке красавицу-гитару. «До свиданья, моя прекрасная Шера», — шепнул ей, укладывая на моховой бархат. Вместо Черной Шеры взял со стены самую дешевую гитару, бережно обернул чехлом, повесил за спину.

— До свиданья, Сатифа, — кивнул экономке, глядящей на его сборы из открытой двери в комнаты.

Та осенила его на прощанье светлым окружьем и, пряча беспокойство, отвернулась.

Дверь лавки закрылась за Стрижом, проскрипев пять нот песенки о веселой вдове. Послеполуденное солнце тут же заставило его сощуриться и пожалеть об оставленной дома невесомой рубахе дорогого сашмирского хлопка. Натянув платок пониже на лоб, он направился к постоялому двору с харчевней «У доброго мельника». На углу, в тени дома, сидела прямо на брусчатке чумазая тетка в обносках.

— Милок, подай калеке на пропитание, — проныла она, выставляя напоказ вывернутую под странным углом, синюшную ногу. — Полдинга за-ради Светлой!

— Обнаглела совсем, — укоризненно покачал головой Стриж.

Тетка, разглядев знакомые синие глаза, пробурчала что-то нецензурное, вскочила и бодро побежала прочь. Стриж, ухмыльнувшись, продолжил путь.

Через несколько минут он отворил тяжелую дверь харчевни и замер на пороге, рассеяно моргая и оглядываясь. Прохладный зал с низким сводчатым потолком, едва освещенный четырьмя узкими окошками, был полон мастеровыми и приезжими артистами — вот уже лет сто все жонглеры, менестрели, барды и прочие акробаты предпочитали «Мельника» всем другим постоялым дворам.

Четверка артистов, с которыми Стриж так удачно познакомился не далее чем позавчера, расположилась за дальним столом, в уголке. Стриж увидел их сразу, едва вошел, но продолжал растеряно озираться. Наконец, его заметила высокая, полногрудая девица с тяжелыми каштановыми косами: фокусница Павена.

— Эй, Стриж! — Она помахала рукой. — Иди сюда!

Стриж радостно улыбнулся, делая вид, что только сейчас ее приметил, протиснулся между неподъемных дубовых столов и снял с плеча гитару и котомку.

— Светлого дня, — поздоровался он.

— Светлого, — отозвались тонкие, курчавые и очень смуглые брат с сестрой: жонглеры-акробаты родом из Сашмира.

— Куда-то собрался? — спросил усатый, коренастый мужчина, старший в труппе: глотатель огня и метатель ножей.

— Да так. Вот, подумал, неплохо бы снова увидеться, — пожал плечами Стриж и тут же сел на лавку рядом с фокусницей. — Здравствуй, укротительница полосатых. А где твой великий артист?

Он поцеловал фокуснице руку, глянул в глаза, напоминая о единственной жаркой ночи — если бы обстоятельства не переменились, она бы так и осталась единственной. Павена порозовела еще больше, засияла.

— Великий дрыхнет в своей шляпе. — Она кивнула наверх, подразумевая комнаты под крышей и шляпу, из которой вынимала мехового артиста на представлении, и оглядела Стрижа. — Какой ужасный платок. Ты уезжаешь?

— Ну… — протянул Стриж. — Вообще-то, да.

Он смущенно опустил взгляд — с видом кота, застигнутого над сметаной. Краем глаза он следил за реакцией циркачей. Старший, Хосе, насторожился. Акробаты смотрели на него с доверчивым любопытством. Павена — с надеждой.

— Ты поедешь с нами? — решилась она напомнить о своем предложении, сделанном той самой ночью. — Нам очень нужен музыкант.

— Так-так, — вмешался Хосе. — Нам не нужны неприятности. От кого ты бежишь? Если от городской стражи, даже не думай…

Стриж покраснел, закусил губу, потупился.

— Ну да, конечно, — пренебрежительно фыркнул Хосе. — Небось, соблазнил дочку кузнеца, а жениться неохота. Вот и драпает. Павена, зачем тебе этот мальчишка? Из него не выйдет толку. Лоботряс, разгильдяй и бабник.

— Не кузнеца, а оружейника! И я ее не соблазнял, она сама все придумала, — обиженно возразил Стриж. — И… я не навязываюсь. Не хотите, не надо! Без вас обойдусь.

Он вскочил, схватил гитару. Потянулся за котомкой, но ее держала Павена.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Стой, Стриж. Нам нужен музыкант. — Она дернула его за рукав, заставив сесть обратно, и обратилась к старшему. — С тех пор как ты поругался с Орсетой, мы еле сводим концы с концами. Нам нужен музыкант!

— Хосе, ну что ты, в самом деле, — поддержал ее акробат. — Пусть едет с нами. Мы ж не зурги какие, бросать человека в беде.

— Зурги, не зурги, — проворчал старший. — Только мы едем в Мадарис. Оно тебе надо, мальчик?

— Мадарис так Мадарис, — пожал плечами Стриж. — Хороший город. Красивый.

— Там поблизости беспорядки, — тихо объяснила Павена. — Может быть опасно.

— Так поехали в Найриссу, — снова пожал плечами Стриж. — Сдался вам этот Мадарис.

— Ты можешь катиться хоть в Найриссу, хоть к шисову дыссу, — отрезал Хосе. — А мы завтра утром едем в Мадарис. Мне нужно забрать оттуда мать.

— Сейчас там наверняка никого из артистов, — вмешалась акробатка Лусиа. — А нам надо перед зимой заработать хоть что-то.

— Хочешь, поехали с нами, — предложила Павена. — Вряд ли кузнец будет искать тебя там.

— Оружейник, — упрямо поправил ее Стриж. — И вообще… я просто хочу съездить в Мадарис. К тете.

Павена хихикнула и погладила под столом его руку, Хосе покачал головой и уткнулся в кружку, а Лусиа с братом занялись остывающей похлебкой.

Вскоре циркачи отправились на площадь Единорога, давать последнее перед отъездом представление. А Стриж пошел наверх, чуток полениться перед бессонной ночью. За простыми, но добротными дверьми было тихо, лишь в дальней комнате лениво переругивались две девицы. Стриж уже отпер замок выданным Павеной ключом и наполовину открыл дверь, но что-то показалось неправильным…

Дверь распахнулась и с силой ударилась об стену. Там, где мгновение назад было горло Стрижа, просвистела сталь. А сам Стриж уже вертелся волчком, отбиваясь от вооруженного длинным кинжалом убийцы. Нырок, поворот, бросок — и через пару секунд Стриж прижимал к полу чернявого парня, слегка постарше и покрупнее его самого.

— Удобно на мне? — осведомился побежденный, глядя на Стрижа наглыми, похожими на крупные маслины глазами. — Или ты собираешься меня поцеловать?

— Почему бы и нет, — протянул Стриж, нежно поглаживая отнятым кинжалом смуглую шею противника. — Такой случай! И лежать удо…

Не успел он договорить, как парень вывернулся и после короткой борьбы ткнул его носом в пол, заломив руки.

— Так удобнее, братишка, — усмехнулся он, пряча кинжал в ножны за широким поясом. — Вставай, лентяй.

Стриж вскочил, снова готовый к нападению. Но нежданный гость уже сидел с ногами на кровати и копался в сумке. Через миг он победно извлек из нее коричневую бутыль с длинным горлом.

— О, какие изыски, — восхитился Стриж, отряхнулся и уселся рядом. — И не жалко кардалонского?

— За твою удачу, брат, — вмиг посерьезнев, Шорох поднял бутыль и отхлебнул.

— За удачу, — отозвался Стриж, принимая из рук брата бутыль и делая глоток.

— Ты уверен, что стоит ехать с цирком? Это долго.

— Нормально. Лишние три дня погоды не сделают.

Шорох покачал головой, вздохнул, хотел что-то сказать.

— Не бойся за меня, — опередил его Стриж. — Амулет будет действовать четыре недели, успею. — Он подергал серьгу. — И… просто не бойся.

— Это дело дурно пахнет, а ты всего лишь мальчишка, ставший мастером теней пару месяцев назад. На такие дела нужен кто-то посерьезнее. Лучше бы Воплощенный.

— Любое наше дело дурно пахнет, зато хорошо оплачивается, — пожал плечами Стриж и отхлебнул еще вина.

Ну, не Воплощенный — а кто их видел, Воплощенных-то? Ничего, он справится. Мастер не дал бы ему заказа, который невозможно исполнить.

— Пусть бы Седой ехал! Он старый, опытный, а сдохнет — не жалко. — Орис отнял у брата бутыль и поставил на пол. — Хватит пить. Когда вернешься, я тебе дюжину кардалонского поставлю. Хоть всех девочек Устрицы напоишь.

— А давай, как вернусь, махнем в Найриссу? Хочу на море. — Стриж мечтательно зажмурился. — Купим лодку… затеем рыбалку… Может, повидаемся с Леей и Кончитой, а, братишка?

— Махнем и повидаемся. Ты главное вернись.

Имперский тракт, к северу от Суарда

На следующее утро, едва рассвело, циркачи покинули столицу в головном фургоне обоза, вместе с купцом и его помощником. Удачно сбывший мануфактуру из Дремлинских предгорий купец вез обратно расписную керамику из голубой глины, что добывается на берегу Вали-Эр. А чтобы не скучать в дороге, взялся довезти артистов до поворота с Имперского тракта на Дремлинский.

Отрабатывать проезд пришлось Стрижу: купцу уж очень по вкусу пришлось мурлыканье под гитару. Придумывать на ходу мелодии и лениво перебирать струны Стриж мог часами, думая о своем и любуясь пейзажами. А любоваться было чем: по сторонам вымощенного трехсаженными плитами и обсаженного оливами тракта раскинулись поля, сады и виноградники, среди зелени там и тут виднелись беленые домики и ветряные мельницы. Временами, когда дорога поднималась на холм, справа виднелась широкая, в четыре перестрела, гладь Вали-Эр.

— И что вас несет в Мадарис, — незадолго до обеда посетовал купец, оглядывая разморенных жарой попутчиков. — Не слыхали, что ли, что там беспорядки? Все оттуда, а вы туда. Вот ты, Стриж!

Купец ткнул в него толстым пальцем с аккуратно подпиленным ногтем. А Стриж в который раз подумал: какой шис дернул его назваться случайной девице настоящим прозванием, а не любым выдуманным именем? Не так важно, конечно — все равно никто кроме Мастера с учениками его так не зовет, да и Хисс позаботится, чтобы все видевшие его слугу позабыли и внешность, и имя.

— Ты ж небось и меча в руках не держал никогда, — продолжил купец. — Да и зачем тебе меч? Вот что ты забыл в Мадарисе? Денег думаешь заработать… а поехали со мной к гномьим горам. Богатый, спокойный край, самое место для музыканта. Уж там тебе всяко лучше будет, чем под боком у этого нечестивца, забери его Мертвый.

Стриж слушал, кивал и потихоньку любопытствовал: а что за пророк? Откуда? А что там, под Мадарисом, делается? К сожалению, ничего полезного купец не знал. Слухи о гибели генерала Альбарра с полком пехоты догнали его уже в дороге, да и ехал он не через Тизаль, а много западнее.

Медного генерала купец искренне, до слез, жалел.

— Какой герой был! И зургов разбил, и Полуденной Марке укорот дал, и разбойную нечисть на юге повывел. А как его солдаты любили! Племянник мой под его началом служил, лет десять тому. До сержанта дослужился. Уж как хвалил генерала! При нем и порядок, и учеба — представь, заставлял солдат арифметику и историю с географией учить, чтоб, значит, дурить некогда было. И мундиры из лучшего полотна шили, по полтора империала за шутку! — Купец вздохнул, припоминая дивные прибыли.

К восхвалениям покойного Медного присоединились и помощник купца, и возчик, правивший фургоном. Даже молчун Хосе нашел несколько добрых слов для Фортунато Альбарра.

— Вот что толку от империи, а? Все эти шеры, дери их Мертвый, весь этот Конвент, — сокрушался купец. — Что бы им не послать какого светлого шера, да сделать из охальника кебаль на палочке? Да как у него язык повернулся назвать покойную королеву демоницей и потребовать казни принца с принцессой? И ведь есть сумасшедшие, верят. Тьфу! И Конвент — тьфу! Скоро вся Валанта заполыхает, а им и дела нет. А все темные! Будь у нас, как у людей, светлый придворный маг, давно бы навел порядок…

Вскоре от сетований купца у Стрижа начало сводить скулы, и он снова взялся за гитару. Слава Светлой, под ленивое бренчанье обиженные складки у губ купца разгладились, хмарь сменилась светлой грустью — а главное, он замолчал.

Так, под разговоры и гитарные импровизации, миновали первые три десятка лиг. Обоз двигался споро, останавливаясь лишь на ночь в маленьких городках или селах. Циркачи давали короткое представление, собирали скудные медяки и устраивались на сеновале.

В первый же вечер Хосе оттаял: с менестрелем труппа заработала чуть не вдвое больше, чем обычно. Недовольна была лишь Павена — слишком уж ласково, на ее взгляд, белобрысому гитаристу улыбалась хозяйка сельской таверны, вдовушка в самом соку, и слишком уж часто он улыбался в ответ. Недовольство фокусницы прошло, лишь когда Стриж, что-то неубедительно пробормотав насчет духоты на сеновале, прихватил одеяло и утащил ее ночевать на свежем воздухе, прямо на плоской крыше сарая.

Там же, под алмазной россыпью звезд на бархатном камзоле Хисса, Стриж услышал историю Павены. Грустную и обыкновенную историю.

Позапрошлой весной она потеряла отца, когда на их фургон напали лихие люди, мать же ее умерла намного раньше. Павене повезло, что она отходила от стоянки искать жалей-траву, когда разбойники резали артистов. Она спряталась в лесу и вернулась к догорающим остаткам фургона, чтобы похоронить изувеченные тела отца, двух женщин, одну из которых она иногда называла мамой, и дядюшки, качавшего ее на коленях и рассказывавшего сказки на ночь, сколько она себя помнила.

— И после этого ты снова на дороге? — спросил Стриж, накручивая на палец длинный темный локон.

— Это моя жизнь. Другой я не знаю, да и знать не хочу. — Она перекатилась на спину и закинула руки за голову, подставляя зацелованные груди лунному свету. — А смерть… все там будем, рано или поздно.

За следующие дни Павена научила его нескольким простым, но эффектным фокусам с картами. Она смеялась, что с такими руками и артистичностью он мог бы стать великим фокусником или профессиональным шулером. На это Стриж отвечал, что работа фокусников и шулеров больно нервная, так что он останется простым музыкантом.

— Простому музыканту надо уметь себя защитить, — говорила она, жонглируя двумя парами идеально сбалансированных и отточенных ножей с отлично знакомым Стрижу клеймом мастера Ульриха. — Дальше к северу неспокойно. Разбойники и Лесные Духи. — Лицо ее становилось вдруг таким же твердым и острым, как клинки в руках. — Учись, Стриж. Пригодится.

Он учился. Но оружие валилось из рук, а при виде порезанного пальца он побледнел и чуть не расстался с завтраком. Глядевший на это безобразие Хосе лишь сплюнул и велел Павене не тратить времени зря и подарить мальчику пяльцы. На что Стриж вспыхнул, заявил, что научится, всем покажет, вытребовал нож и тут же уронил его под колеса фургона.

— Отличный нож испортил! Восемь сестриц! — ругался Хосе, разглядывая погнутое лезвие.

— Ничего, — успокаивала его Павена. — У меня есть запасной.

Но больше своих ножей в руки Стрижу не давала.

Казалось, эта долгая дорога пролегает через какой-то другой, чуждый горожанину, но притягательный мир. Однообразные пейзажи, мерный скрип фургонов, разговоры купцов, схожие, как близнецы, маленькие городки, одинаковые представления и незнакомые лица — как листья, плывущие по осенней реке.

На пятый день добрались до развилки. Купец в последний раз предложил менестрелю отправиться с ним к гномьим горам. Получил отказ и, на всякий случай велев, если что, искать его контору в Дремсторе, на улице Золотой Кирки, повернул обоз на запад. А пятерка артистов направилась дальше на север пешком.

Хоть они потеряли в скорости, зато Стриж перестал ощущать себя братом-близнецом полосатого котяры, днями напролет дрыхнущего наверху фургона, подставляя солнышку то один бок, то другой. Деревеньки по дороге попадались часто, но они останавливались не в каждой. А после полудня седьмого дня добрались до первого после столицы крупного города, Беральдоса.

Глава 5. О надеждах и разочарованиях

…черный океан вечности выкинул на берег существо. Было оно ни на что не похоже, ибо каждый миг меняло форму и цвет. Лишь голос его оставался неизменным: существо плакало.

— Надо утешить его, — сказала Райна. — Оно успокоится и будет с нами играть.

— Надо прогнать его, — сказал Хисс. — Если оно слабое, с ним будет скучно. А если сильное, оно захочет отобрать наш прекрасный мир и разрушит его.

Райна не стала спорить, лишь покачала головой и бесстрашно, ведь боги не знают страха, подошла к существу и ласково спросила:

— Кто ты?

Существо затихло, став похожим на клубок теней и бликов.

— Мое имя Карум, — ответило оно. — Кто вы и что это за место?

— Мы Близнецы, — ответил Хисс. — Это наш берег. Но откуда ты? В океане нет островов, а берег пуст.

Карум замерцал — может, засмеялся, может, пожал плечами.

— Есть многое на свете, — сказал он. — Злые демоны отняли у меня все, выгнали из дома и хотели убить. Есть ли в вашем мире великие воины, способные поразить демона?

— Мы не будем воевать с демонами и создавать демонов, — ответила Райна. — А ты отдохни и сотвори себе новый мир.

— Не могу. — Карум замерцал сильнее. — Демоны отняли мою творящую силу. Теперь я не бог, а лишь дух-скиталец, и нет мне нигде приюта.

Пожалели Близнецы скитальца, поделились творящей силой и назвали братом. Но не знали Близнецы, что замыслил коварный демон Карум завладеть их силой и миром Райхи.

Катрены Двуединства

7 день пыльника, Риль Суардис

Шуалейда шера Суардис

Сквозь щель в шторах королевской опочивальни пробивались лучи солнца, прочерчивая золотые полоски на узком лице девушки, читающей вслух из толстой книги с желтыми пергаментными страницами. Волнистые черные волосы выбивались из простого узла на затылке и лезли в глаза.

Шуалейда то и дело заправляла непослушную прядь за ухо.

— …много столетий жили люди в мире и согласии, и смешались в шерах стихии. Малая часть детей Синего Дракона ушла жить в моря, и с них начался род русалок и сирен. — Напевный голос сумрачной колдуньи плыл в полумраке, рисуя из пылинок волшебные картины.

Шуалейда перевернула страницу и кинула короткий взгляд на отца. Седой, с запавшими глазами, исхудавший король полулежал на груде подушек и, казалось, спал.

— Читай дальше, девочка моя. — Бесцветные губы короля шевельнулись, из-под мохнатых бровей блеснули темные глаза. — Мне нравится слышать твой голос.

— Конечно, отец.

Выученные наизусть слова лились сами по себе, обволакивали хворого короля жемчужной белизной и впитывались в сухую кожу. Улыбка не сходила с губ Шуалейды, а спина оставалась прямой, чтобы отец, упаси Светлая, не заметил, как она устала лечить его. Вот уже месяц он не покидал покоев. Королевский лекарь поил его бесчисленными снадобьями и улыбался: ерунда, ваше величество, вот пройдет летняя жара, и вы снова будете бодры и полны сил. Вы же Суардис, а Суардисы всегда отличались великолепным здоровьем!

Отличались ровно до тех пор, пока верная дочь не разлучила отца с его любимой, и благословение не превратилось в проклятие.

— На сегодня достаточно, ваше величество, — послышалось из угла, где на столе рядами выстроились склянки с настоями. — Выпейте, это придаст вам сил.

К кровати подошел дру Альгаф Бродерик, королевский аптекарь. В руках он держал бокал, пахнущий тархуном и медом.

Шуалейда помогла отцу приподняться и подсунула под спину еще одну подушку. Король поморщился собственной слабости, выпил содержимое бокала и посмотрел на дверь, явно ожидая появления канцлера с докладом о текущих делах.

— А теперь вашему величеству надо немножко поспать. — Дру Альгаф забрал у короля пустой бокал.

— Сколько можно спать, — проворчал король. — И позовите канцлера. Я еще не совсем трухлявый пень.

— Разумеется, ваше величество, — покивал гном. — Только сначала немножко поспать. Всего минуточку.

— Шуалейда, девочка моя! Скажи этому упрямцу, что со мной все в порядке.

— Конечно, отец, с вами все в порядке, — ласково улыбнулась Шу. — Вы скоро совсем поправитесь. А пока вы позволите зайти герцогу Альгредо?

— Да! Позовите этого пройдоху! Он задолжал мне партию в хатранж… после обеда… — Последние слова потонули в зевке, глаза короля закрылись и послышалось сонное сопение.

Дру Альгаф прислушался к его дыханию.

— До завтра хватит, ваше высочество. Но… — Он скорбно покачал головой. — Вот, выпейте. Два глотка.

Шуалейда подрагивающими руками взяла бутылочку, отпила и сморщилась от горечи.

— Спасибо, дру Альгаф. Не знаю, что бы мы делали без вас.

Дру Альгаф Бродерик пожал плечами и сочувственно вздохнул.

— Все то же самое, ваше высочество. Мои настойки уже не помогают. А вам надо немедленно в постель. Нельзя так себя выжимать.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Теперь пожала плечами Шуалейда и поднялась, тяжело опершись на подлокотник. Гном распахнул перед ней дверь и поклонился.

— До завтра, дру Альгаф.

В малом кабинете, примыкающем к спальне, маялся, пытаясь читать какие-то бумаги, королевский секретарь. Едва Шуалейда вошла, он вскочил.

— Ну? Как его величество? О, простите, ваше высочество…

— Без изменений, шер Бенаске. Не пускайте никого, кроме ее высочества Ристаны, герцога Альгредо, полковника Альбарра и капитана Герашана, — повторила Шуалейда то же, что говорила весь этот месяц, с тех самых пор, как пришли вести с севера.

Упаси Светлая, кто-то расскажет королю о мятеже! Он и так еле жив после скандально прерванной свадьбы Шуалейды с кронпринцем. Хорошо еще, что газеты почти не муссировали эту сплетню — прислушались к вежливому пожеланию Энрике «не злить сумрачную колдунью, у нее и так стресс». А может быть, к вежливому пожеланию МБ добавилось и не менее вежливое — самого императора. Ну, по крайней мере, газеты Метрополии тоже очень быстро замяли эту тему.

Огонек надежды в глазах шера Бенаске угас. Шер съежился и кивнул. Шуалейда попрощалась и покинула королевские покои: твердым шагом, гордо расправив плечи.

— А, вот и наша дорогая сестра, — раздался властный, глубокий голос старшей принцессы.

Не глядя на сестру, Шуалейда обозначила реверанс. На очередные препирательства не было сил. Их не было даже на досаду: Ристана явилась одна, без полпреда Конвента.

Шер Бастерхази все еще не приехал.

Плохо. Он мог бы остановить мятежников, если план Шуалейды не удался.

Или наоборот, хорошо. Кто знает, как она отреагирует на предателя? И как предатель отреагирует на нее. После того, как Бастерхази расстроил ее свадьбу с кронпринцем, они не общались. Он уехал. Сказал, в Хмирну, к Дайму. А потом на Глухой маяк, проводить какие-то исследования.

Именно тогда, когда он был нужен больше всего!

Когда в Валанте вспыхнул мятеж — и остановить его некому.

То есть Шу могла бы. Запросто. Смести взбунтовавшихся селян вместе с мятежными городами. Как смела орду зургов. Вот только селяне — это не зурги. Это граждане Валанты, замороченные лжепророком. Среди них наверняка полно грабителей, разбойников и ворья, но куда больше простых людей, которым нечего противопоставить сумасшедшему менталисту. И убивать их…

Нет.

Даже не потому, что если она покинет отца, он не проживет и трех дней.

Даже не потому, что ее назовут чудовищем и десять поколений будут пугать ее именем детей.

А потому что нельзя убивать людей вот так просто, за то что оказались не в том месте и не в то время. Чем она тогда лучше Люкреса? Или темного шера Бастерхази? Они тоже идут к великой цели, не обращая внимания на потери. А что среди потерь чуть не оказалась сумрачная девчонка, никого из них не волнует.

Шуалейда сжала томик Катренов и постаралась успокоиться.

Тьма в ней бурлила, рвалась наружу и требовала — мести! Справедливости! А света, чтобы усмирить ее, не было. Сумрачный дар не предназначен для лечения. Отдав весь свой свет, она сама осталась наедине с тьмой.

— Светлого дня. Прошу простить, неотложные дела, — буркнула Шу, не поднимая глаз, и попыталась пройти мимо.

Ристана заступила дорогу.

— Не изображайте светлую голубку. Мы все знаем, что его величество занедужил из-за вас. И вы прекрасно знали, что этим закончится! Но разве здоровье короля может быть важнее ваших капризов!

Ристана презрительно поджала губы, а Шуалейда вцепилась в томик Катренов, как в единственное, что могло бы удержать ее на поверхности ее собственной тьмы.

Тьма же кипела, болела и спрашивала: мои капризы? Люкрес спрашивал моего мнения, устраивать ли ему в Суарде сумасшедший дом?! Как будто я рвалась из безопасного захолустья в эпицентр интриг!

О, только дай мне повод, шептала тьма.

Только тронь.

Ты не представляешь, с каким наслаждением я докажу всем, что я — чудовище! И ты ничего, ровным счетом ничего не сможешь с этим поделать, дорогая сестра!

Дай, дай же мне повод убить тебя, посмотреть, так ли красна твоя кровь, как кровь светлого шера Дюбрайна. Так ли сладка твоя боль, как его. Придет ли темный шер Бастерхази спасти тебя, как пытался спасти его…

Наверное, спас.

Он сказал, что Дайм жив. Дайм у Алого Дракона.

Дайм вернется.

А она… без Дайма, но наедине с тьмой… она справится.

— Позвольте пройти, — очень ровно сказала Шу, не позволяя завихрениям вьюги под ногами выплеснуться дальше, заморозить Ристану и ее фрейлин, погрузить весь Риль Суардис в ледяной сон.

До возвращения светлого принца Дайма.

Славная была бы сказка.

— Ступайте. — Ристана жестом велела фрейлинам посторониться. — Лучше бы вы убрались в монастырь, — добавила она в спину Шуалейде.

Фрейлины зашушукались, возмущаясь тем, что опасная сумасшедшая ходит по королевскому дворцу.

Да, шептала тьма. Я сумасшедшая. Я опасна. Разве вы не слышите, как воет ветер на моем чердаке? Нет? Слушайте лучше! И можете в своих мечтах жечь меня, как жгли пособников Ману Одноглазого. Только, боюсь, сжечь грозу не сможет никто.

Раз уже это не удалось даже темному шеру Бастерхази, чистому божественному пламени.

Проклятому предателю.

Предатель.

Когда же он вернется?

Вернется ли он один — или с Даймом?

Нужна ли будет Дайму она, вечно голодное чудовище?

«Дай. Дайм. Дайм. Дай», — шептала тьма внутри нее. На каждый шаг. Каждый из двухсот шести шагов от королевских покоев до башни Заката.

Силы оставили Шу ровно за три шага до дверей. Увешанные портретами стены Цветочной галереи закружились, утренний свет померк. Сильные руки подхватили ее у самого пола и куда-то понесли.

— Опять, — сквозь серую вату изнеможения пробился голос Энрике. — Ты собираешься лечь в траву раньше короля? Что я скажу полковнику, когда он вернется из ширхабом нюханной Хмирны?

При упоминании Дайма в глазах защипало, ком в горле разбух и потек слезами.

— Молчал бы, — прошипела Бален. — Твои шуточки…

Энрике виновато вздохнул, опустил Шуалейду на диван в гостиной и коснулся ладонями ее висков. Тупая, забившая всю голову боль ожила и потянулась к его рукам. Жемчужное сияние слегка разогнало серую муть.

— Ты вернулся, Энрике. Один? — Шу еле разлепила губы и глаза: усталое лицо капитана двоилось и расплывалось.

— Один.

— Ширхаб… — она снова закрыла глаза. — Спасибо, хватит. Тебе не стоит рисковать.

Светлый шер Герашан еще раз вздохнул и убрал руки: он прекрасно знал предел своих возможностей. И их никак не хватало ни на исцеление короля, ни на восстановление Шуалейды.

Исцелить короля мог бы разве что Светлейший, и то не факт. Так что оставалось лишь поддерживать его жизнь и надеяться, что король доживет до совершеннолетия своего наследника.

— Ну-ка, садись, пей. — Бален обняла Шуалейду, помогла приподняться. Губ коснулась чашка, ноздри защекотал вкусный, сытный запах. — Пей, кому говорю.

Шу сжала губы и покачала головой. Или ей показалось, что покачала.

— Не смей, — просипела она. — Я тебе что, упырь?

— Пей и не возмущайся. Все равно обратно не зальешь.

Губ снова коснулась чашка. Сопротивляться манящему запаху Шу уже не могла: правда ведь, обратно не зальешь. С каждым глотком в голове прояснялось, дышать становилось легче. Лепестки солнечных ромашек, фейская пыльца и двенадцать капель крови светлой ире делали свое дело. Наконец, последний глоток был выпит. Хотелось еще, очень хотелось. До головокружения. Укусить руку, что держит чашку, и пить, пить жизнь и светлый дар…

Шу оттолкнула подругу, зажмурилась, глубоко вздохнула… и резко открыла глаза. В гостиной, полной живых цветов, пахло страхом. Болью. Ненавистью. В эфирные потоки вплетались нити эмоций. Мясистых, трепещущих, живых, словно деликатесные голубые водоросли в прогретой солнцем воде. Вкусно…

— Баль, что это?

— А… бие Убеда приходил, — пожала плечами Бален. — Я подумала, чего ждать… и выкупила один приговор.

— Пошли, провожу наверх. — Энрике подал Шу руку. — Тебе надо восстановиться.

— Ты прав, надо. Но сначала скажи мне, Бастерхази отказался возвращаться?

Она по привычке мысленно потянулась к Энрике: узнать все, не тратя слов. Но тут же скривилась от пронзившей голову боли. Какая насмешка! При собственном Источнике регулярно получать магическое истощение! Злые боги, как же сложно учиться только по книгам! Она перечитала уже половину библиотеки, изучила сотни заклинаний, но толку-то! Умные книги предназначены для светлых или темных, но не сумрачных. И что делать, если светлым советуют одно, темным — противоположное, а ей не годится ни то, ни другое…

— Тихо, Шу. — Энрике на миг приложил ладони к ее вискам. — Я тебе все расскажу потом. Идем.

Шу согласно прикрыла глаза: ни кивать, ни говорить она все равно не могла. Только обнять Энрике за шею и позволить отнести себя на последний этаж башни, в лабораторию.

С каждой ступенькой запах страха усиливался. Струйки превращались в ручейки и мгновенно впитывались в иссохшую, истощенную ауру.

Она уговаривала себя потерпеть еще чуть — чтобы, упаси Свет, не задеть Энрике — но уже тянулась к распятому над мраморным кругом смертнику. Он уже достаточно испугался, разглядывая клещи, хлысты и прочие инструменты из подвалов Гнилого Мешка. Даже обсидиановый лабораторный стол и жаровня для зелий казались ему принадлежностями пыточной.

— Извольте, ваше высочество, — ровным тоном сказал Энрике, опуская ее на пол около круга. — Все готово.

Преступник был прикован за руки и за ноги к металлическим столбам. Крепкого сложения, лет под сорок, в шрамах и татуировках, с грязными патлами. Глядит исподлобья, злобно щерится. Ни капли раскаяния, только ненависть и страх, страх и ненависть.

— За что приговорен? — тихо уточнила Шу.

— Подпольный работорговец. Рудники пожизненно.

Что ж, этого следовало ожидать, раз его выбирала Бален. У нее особое отношение к работорговцам.

— Годится.

Энрике коротко поклонился и ушел вниз по лестнице. Шу еле дождалась, пока за ним захлопнется дверь башни Заката…

Ровно через секунду работорговец заорал. На каком языке он орал, какие проклятия призывал на ее голову, о чем молил, Шу не слушала. Она купалась в водопадах ненависти, ужаса, отчаяния — и, наконец, оживала.

Через час с небольшим, когда Шу дремала, свернувшись калачиком в кресле, пришел Герашан с двумя гвардейцами. Он щелчком пальцев снял с бывшего работорговца оковы и провел быструю диагностику:

«Здоров, эмоционально-психическое истощение в пределах допустимого. Ментальный возраст восемь лет», — мысленно отчитался он Шуалейде. Затем вывел бывшему преступника из транса и кивнул рядовым:

— Отведите везучего шисова сына в Алью Райна. Он теперь полноправный законопослушный гражданин.

Гвардейцы подхватили седого, недоуменно оглядывающегося мужчину под руки и повели прочь.

— Кто вы? И где я? А что за девушка? — начал задавать вопросы тот.

— Мы твои друзья, парень. Ты был болен, тебя вылечила ее высочество.

— Сама принцесса? Ух ты! А чем болен?

Гвардеец терпеливо отвечал: с потерявшими память нужно мягко, чтобы они адаптировались в новом для себя взрослом мире. Этого Шу стерла аккуратно. До вполне разумного и в то же время юного возраста, когда психика гибкая. Халлир Белый и сердобольные прихожане поначалу ему помогут, а дальше у него будет работа при муниципалитете — грузчиком, дворником, мусорщиком, может быть помощником писаря… На что ума хватит.

Определенно везучий шисов сын. Первого такого Шу стерла слишком далеко, ему пришлось заново учиться говорить. С одной стороны, незавидная участь. С другой — лучше, чем остаток жизни провести в рудниках или каменоломнях, выкашлять легкие и сдохнуть на цепи.

— Ну, рассказывай, Энрике, — глубоко вздохнув, попросила она.

— Сообщить Бастерхази о мятеже мне не удалось, — начал капитан, сев во второе кресло. — Он закрылся на Глухом Маяке какими-то сумасшедшими щитами. Местные в один голос говорят, что над Маяком каждую ночь полыхает, в прибрежных селениях появились призраки, но сам колдун как уплыл месяц назад, так не возвращался. Идти на остров никто не согласился даже за сотню золотых. Так что… — Энрике закончил тирадой на смеси зуржьего и тролльего.

Шуалейда повторила ее с вариациями и стукнула кулаком по подлокотнику.

Единственный раз Валанте потребовалась настоящая помощь полпреда Конвента — и вот вам шисовы хвосты. Бастерхази нет, связи с ним нет, ничего нет. Хиссово отродье!

— А что с Конвентом, Шу?

— Что. Полный дыссак. — Она тоскливо глянула на заливисто щебечущего удода на подоконнике. Птица тут же замолчала и сорвалась с места, лишь мелькнули яркие крылышки. — Светлейший уже отправил шера-прим, как только до Метрополии дошли слухи о бунте.

— Так это же хорошо?

— Просто замечательно. Если не считать того, что шера-прим нам в помощь вытребовал мой драгоценный жених, чтоб его мантикоры драли. И сам прибудет к нам в ближайшее время во главе двух полков кавалерии.

Энрике набрал воздуха, чтобы высказать все, что думает о сумасшедшем маньяке, по божескому попущению родившемся в императорской семье… но передумал. Лишь выдохнул и опустил взгляд, словно ища подсказку в рисунке мраморных прожилок.

— А может, нанять ткачей? Маловероятно, что у них получится лучше, чем у Медного, — вздохнул капитан. — Но вдруг…

— Уже.

— Уже? И?..

— И ничего. Уже полмесяца ничего. Да и не верится, что Люкрес повернет назад. Даже если ткачи выполнят работу.

— Полмесяца — мало. Если Мастер послал ткача из Суарда, ему только до Иверики добираться десять дней, — постарался успокоить ее Энрике, но тут же сам засомневался: — Не подарим ли мы пророку еще одного последователя? Даже один мастер теней — серьезная сила.

— Не подарим. Я дала ткачам амулет Ясного Полудня, — ответила Шу и добавила, видя удивление капитана. — Да, я взяла его из сокровищницы. Без ведома отца. Это так важно?

Быстрый, нервный топот на лестнице не позволил Энрике ответить.

— Скорее, ваше высочество, королю плохо! — не добежав до верха, позабыв об этикете, закричал Бертран Альбарра.

Без лишних слов Шуалейда вскочила и помчалась вниз — уже понимая, что поздно, поздно…

Глава 6. О масках и ножницах

…о гильдии предпочитают не говорить вслух. Простолюдины считают, что любое упоминание ткачей привлекает внимание Темного Хисса. Поэтому, если необходимо обозначить ткача, люди показывают ножницы: смыкающиеся указательный и средний пальцы. Из того же страха никто и никогда не станет называться мастером теней, таковым не являясь…

Методичка МБ по работе с населением

5 день пыльника. Беральдос, север Валанты

Себастьяно бие Морелле, Стриж

Беральдос встретил циркачей неприветливо. Высокие розовато-серые стены вздымались над садами предместий, солнечные блики прыгали по начищенным шлемам и кирасам стражников, через ворота сновали селяне, купцы и шеры. Как и в столице, жизнь в Беральдосе кипела и бурлила. Но, в отличие от Суарда, не было в нем мира и спокойствия. Слишком внимательные стражники, слишком торопливые торговцы, слишком много нищих — не прохиндеев, а растерянных и несчастных людей, обездоленных мятежом.

— Пятнадцать, — бросил усталый стражник в воротах.

— Так по два динга же… — возразил Хосе.

— Не нравится, уматывайте.

— Все дорожает! Хлеб по три сестрицы, где ж это видано… — пробормотал ремесленник, стоявший в очереди за Стрижом.

— Проходите, не задерживайтесь, — сердито рыкнул стражник, получив мзду. — Бродяги.

Хосе повел труппу на постоялый двор у западной стены. Унылый хозяин приветствовал четверку жонглеров по именам и подсел за стол. Стриж в разговор не встревал, больше слушал и запоминал.

Трактирщик кидал тоскливые взгляды на пустой зал, жаловался на дороговизну, что свежего мяса не достать. Купцов нет, все едут или по реке, или западнее, через Дремстор. Торговля заглохла, горожане припрятали кубышки, город полон голодных оборванцев.

— Неудачное время вы выбрали, — качал головой Гонзалес, как циркачи называли трактирщика. — Кому сейчас нужен цирк? Хлеб вздорожал вдесятеро. Стража гонит бродяг, да без толку. Нищих только прибывает. Приюты Светлой переполнены.

Хосе кивал, обещая не попадаться страже на глаза, и мрачнел. Вместо прибыли поездка грозила обернуться сплошными убытками. Все оказалось хуже, чем казалось из столицы — и теперь циркач жалел, что не воспользовался предложением купца и не повел труппу к гномьим горам.

«Скорость и осторожность, осторожность и скорость, — думал Стриж, прислушиваясь к разговорам. — Жаль, если циркачи испугаются, удобное прикрытие. А может, оно бы и к лучшему, целее будут…»

Он не желал себе признаваться, что успел привязаться к случайной попутчице. Подумаешь, несколько ночей под одним одеялом. Но зачем Хиссу лишние жертвы? Хватит с него обильной жатвы среди мятежников. Пусть уж она живет — где-нибудь подальше и от мятежа, и от внимания Темного Брата. А Стриж подберется к пророку и так, без цирка.

Между столом циркачей и входом, заедая кислое пиво острыми колбасками со ржаным хлебом, семеро мужчин то громко смеялись, то заговорщицки понижали голоса. Они зашли в таверну через четверть часа после артистов, заняли самый большой стол и велели подать жаркого. Наглые, жадные рожи, куртки дубленой кожи и тесаки, плохо спрятанные под полами, выдавали лихих людей.

Каждый раз, когда пропитые голоса отпускали особо смешные шуточки и сами же над ними ржали, Хосе косился на них и ежился, а Лусиа с Павеной вздрагивали. Стрижу хотелось сказать: да идите же отсюда скорее, хоть через окно! Но домашний лопушок-менестрель, шкура которого все больше натирала подмышками, не сообразил бы, да и не стал бы лезть.

— …Армия справедливости… нужны смелые люди… Пророк ценит… — доносилось от разбойной компании: похоже, жилистый тип в круглой матросской шапке вербовал мятежникам подкрепление.

Стриж прислушивался — этот тип, по прозванию Ревун, выдавал очень полезную информацию. Настолько полезную, что Стриж решил наплевать на безопасность артистов. Картина вырисовывалась обнадеживающая: Пророк идет к Иверике, что между Беральдосом и Мадарисом. Кроме самого Пророка, нет ни одного дельного начальника, только мелочь. Все окрестные шайки влились в банду, главари грызутся за кусок пожирнее. Охраны у Пророка много, но бестолковой…

Нерешительность циркачей сделала свое дело. Утолив голод и обсудив, что хотели, головорезы обратили внимание на девушек. Бородатый, воняющий чесноком и перегаром тип вразвалочку подошел к артистам и схватил Лусию за плечо.

— Пошли, красотуля! С этими хлюпиками небось позабыла, что такое настоящий мужик? Я тебе напомню, детка.

Остальные шестеро поддержали его, не вылезая из-за стола, хохотом и неприличными жестами.

— И подружек прихвати! — велел вербовщик, ощупывая Стрижа сальным взглядом. — Мне эту, беленькую.

Еще двое поднялись с лавки и нарочито медленно пошли к артистам.

Лусиа попыталась выскользнуть, но разбойник держал крепко. Бледная и дрожащая, она сжалась. Рядом Хосе и Ишран замерли в сомнении. Ввязываться в драку — безнадежно. Отвернуться и отдать девушек на растерзание — совесть не позволяет. Сидевшая по правую руку от Стрижа Павена напряглась, под прикрытием стола вынула из ножен ножи.

На размышления Стрижу понадобилось полвздоха: доиграть лопушка и позволить вербовщику себя завалить — бессмысленно, шлюшке он ничего не расскажет и к Пророку не отведет. Удирать — глупо, такой источник информации на дороге не валяется.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

«Поиграем!» — мурлыкнула Тень, касаясь нежно, словно любовница.

Дальше все было быстро, просто и до противности приятно.

Стриж вспрыгнул на стол, метнул два ножа из рукавов. Тут же носком сапога разбил кадык самому ретивому бандиту. Тела грузно повалились. Три.

Кинул нож в разбойника, только оторвавшего зад от лавки. Одновременно из-за спины свистнули два лезвия, удивленно вскрикнула Павена. Один ее клинок вонзился в того же разбойника — он схватился разом за шею и за грудь, осел. Четыре.

Второй клинок Павены ранил пятого разбойника в плечо. Он схватился за свой нож, не обращая внимания на хлещущую кровь. Вербовщик зарычал, вскочил. Взмахнул тесаком. Седьмой бандит полез из-за стола, но слишком медленно.

Из горла рвется чужой голодный рык, сладкий запах крови будоражит ноздри.

«Служи мне, Стриж! Жертву, вкусно!»

В два прыжка Стриж достиг середины зала. Ударил в висок вербовщика — вполсилы, этот еще нужен живым. Пять.

Не глядя больше на бессознательное тело, поймал тесак. Перехватил руку предпоследнего разбойника, вывернул, сунул тесак ему под ребро. Шесть. Поднырнул под занесенный табурет, ребром ладони ударил по шее. Семь.

Тишина. Седьмое тело неспешно упало. Стриж отскочил, развернулся: последняя пара ножей готова сорваться в полет, жажда гонит вперед, на запах страха, к алой пульсации жизни.

«Остановись, хватит! — приказал сам себе. — Врагов нет. Жертвы кончились».

Разочарованно рыкнуло из глубины Ургаша: «Еще, мое!»

«Остановись. Ты не раб!» — приказал себе Стриж, убрал ножи. Стряхнул с рукава кровь.

«Остановись. — Вдохнул. — Успокойся. — Выдохнул. — Поиграли? Хватит».

Вдохнул.

Тень отступила, но недалеко. Ждет. Манит. Обещает силу и власть, обещает похвалу Брата.

Стриж медленно выдохнул.

«Продолжения не будет».

Вдох, еще медленней. Выдох. Возвращение.

Вынырнув в привычную реальность, Стриж осмотрелся. Гонзалес в своем углу, под стойкой, выдает себя позвякиванием посуды. Неожиданная храбрость Павены испарилась. Полный ужаса взгляд прикипел к первым двум убитым — нож в горле, нож в глазнице. Циркачи на месте, ошарашенные. Глядят то на семь тел, то на него.

Держа живых в поле зрения, Стриж вынул из трупов ножи. Тщательно вытер об одежду разбойников, свои сунул обратно в рукава, остальные два положил на стол перед Павеной.

Циркачи, за время схватки только и успевшие, что вскочить и достать оружие, попятились. Лусиа дрожала, уткнувшись носом в колени. Одна Павена решилась поднять на него несчастный и растерянный взгляд.

Стриж ободряюще улыбнулся ей.

Павены и циркачей было жаль. Домашнего мальчика, забывшего сменить выражение лица, пока за несколько секунд клал семерых бандитов, артисты испугались много больше, чем простых и понятных головорезов. И, увы, теперь пользы от цирка — ни на динг.

Кроме них, в таверне не было посетителей, а трактирщик… что ж, нет в Империи такого трактирщика, что не признает тайного знака Гильдии.

— Гонзалес, — бросил Стриж, и голова хозяина заведения показалась из-за стойки. — У вас на полу грязь.

Стриж указал на трупы, сложив пальцы особым образом. Гонзалес побледнел еще больше, хотя, казалось, его вытянутая физиономия на это уже не способна, и мелкими шажками вышел из-за стойки.

— Не извольте сомневаться, сейчас приберу, ваша ми…

Со страху трактирщик начал заговариваться. Но Стриж ожег его таким взглядом, что тот подавился.

— Э… почтенный менестрель…

— Нам нужна комната.

Трактирщик закивал и попятился. Циркачи потихоньку приходили в себя, с опаской поглядывая то на Стрижа, то на выход. На их лицах читалась отнюдь не благодарность.

— Эй, не разбегаться, — Стриж обратился к бывшим приятелям спокойно и твердо, как к маленьким детям. — Вам ничего не будет. Все хорошо, сидите тихо.

— Ты… ты не… — первой попробовала заговорить Павена.

— Нет, конечно. Зачем мне вас убивать? Пожалуйста, идите в комнату. Гонзалес проводит.

Трактирщик, только подобравшийся к двери на улицу, подобострастно кивнул и показательно опустил засов — он, мол, вовсе не намеревался сбежать, как можно!

— Кто он такой? Ты его знаешь? — шепнул Хосе провожающему артистов наверх Гонзалесу.

В ответ трактирщик съежился, дважды сомкнул прямые пальцы, изображая ножницы, и приложил палец к губам.

Ожидая, что вербовщик вот-вот очухается, Стриж прислонил его к стене, а заодно связал руки его же поясом. Найденный тощий кошель Стриж сунул себе в карман. Пригодился и чудом уцелевший на столе кувшин с пивом — Стриж плеснул кислятиной в лицо пленнику, чтобы тот быстрее пришел в себя.

Осторожные шаги на миг отвлекли Стрижа. От замершего на середине лестницы Гонзалеса исходили физически ощутимые волны нездорового любопытства пополам со страхом.

— Бие Гонзалес, вы что-то хотели? — тихо осведомился Стриж.

— Нет-нет, ни в коем случае! — Гонзалес попятился. — Может, вам что-нибудь нужно?

— Не беспокойте меня. И проследите, чтобы никто не беспокоил, — приказал Стриж. — Из дома не выходить!

— Слушаюсь, вашмилсть…

Вздрагивая и утирая лоб, трактирщик убежал наверх.

«Трус, предатель. Бесполезен», — мимолетно подумал Стриж, сгребая со стола горсть соленых орешков и подтягивая табурет поближе к вербовщику.

Глава 7. Смерть и кот

…феномен частичного вхождения Хисса в своих слуг, называемых Руками Бога, слабо изучен ввиду сложности общения с ткачами. Однако из слов тех ткачей, с которыми пошли на контакт, следует, что погружение в Тень вызывает некую эйфорию, чувство всемогущества и власти, что-то вроде принадлежности высшей силе. Эта эйфория настолько прекрасна и желанна, что ткачи охотно берутся за любые, самые сложные и опасные заказы. Они уверены, что в посмертии Хисс будет благосклонен к ним, и в следующих жизнях снова позволит служить ему.

Постоянное соприкосновение с божественной волей чрезвычайно сильно воздействует на психику ткачей. Большинство из них перестают ценить что-либо, кроме похвалы Хисса и стремятся во что бы то ни стало ощутить эйфорию снова.

Любые морально-нравственные ограничения, случайно оставшиеся в подмастерьях, после первых же исполненных заказов исчезают бесследно. Единственным мерилом правильности для ткача является воля Хисса.

С.ш. Рогнеда Призрачная, «Божественные Ножницы в Мертвой войне»

5 день пыльника. Беральдос, север Валанты

Мигель Хорхе по прозванию Ревун

С трудом продрав будто залепленные тиной глаза, Ревун увидел перед собой давешнего белобрысого актеришку, грызущего орешки и швыряющего скорлупки на пол. Попытался приподняться, и, помянув Хисса, плюхнулся обратно — шакалий сын связал его. Сквозь липкий, гудящий туман в голове всплыло последнее, что он видел — эта же смазливая физиономия с робкой улыбкой и тьмой Ургаша в глазах. Улыбка никуда не делась, только стала наглой и снисходительной, тьма же исчезла бесследно.

«Ткач. Проклятье! Вот везет на выродков. Надо ж было принять убийцу за шлюху! Но что ему надо? Неужели Пророк?!»

Пророк были единственным, что могло бы заинтересовать гильдию. Несущий Свет, Провозвестник Чистоты и Вечного Блаженства. Родной брат белобрысой твари, лишь прикидывающейся человеком: раз поглядев в глаза ткачу, Ревун больше не сомневался в том, что за сила помогает Пророку.

«Светлая, дай быстрой смерти, — сообразив, зачем убийца оставил его в живых, взмолился Ревун. — Не отдай меня отродью Бездны!»

— Ну?

Равнодушный голос словно ударил под дых, вышибив весь воздух.

— Ревун я. Шайка вот своя… была… — невольно Ревун скосил глаза вправо, где лежал в луже крови его помощник. Волна животного ужаса вновь накрыла его, на пару секунд лишив речи.

— Угу. С проповедником знаком?

Орешек захрустел на крепких зубах ткача.

— Знаком, а то. Вербую мужичье в Армию Справедливости, вот как этих…

Ревун кивнул на трупы, глубоко вздохнул, как перед прыжком в ледяное море, и принялся выкладывать все. Подряд. Пока он рассказывает — он жив, и даст Светлая, ткачу нужны только его слова, а не его жизнь.

Он сказал все — и как прибился к Пророку в самом начале, почуяв будущую кровь и выгоду. Пожаловался, что Пророк ему не доверяет. Никому не доверяет. И вместо сытной вольготной жизни под Пророком — кракеново дерьмо! Проповеди, молитвы, снова проповеди и молитвы! Баб не тронь, дома не жги, добычу всю отдай. И вокруг него одни фанатики! Как понадевали белые балахоны, последний разум и растеряли. А все равно Пророк их тоже не слушает. Вообще никого не слушает! И чуть кто не то слово скажет — все, измена, и на растерзание толпе. А толпа и рада. Верят каждому его слову, смотрят в рот…

— А ты, значит, не фанатик? — мягко спросил ткач.

— Нет! Я свободный человек! — Ревун поежился, вспомнив страшные глаза Пророка: черные, без белков, словно не человек, а демон. — После рудников-то, знаешь как! В кабалу не полезу, нет. Не дурак я. Был бы дурак, на руднике бы сдох… Что смотришь так? Нашему брату податься некуда. Думал, хоть этот… Я человек простой. С вожаком ссориться мне не в масть, а под ним жить можно. Лишь бы это, подальше от начальства и поближе к кухне.

— В кабалу не полезешь, говоришь, — хмыкнул ткач и разгрыз еще орешек: Ревуну показалось, что хрустнули не скорлупки, а его собственные кости. — С этого места поподробнее.

— Да что там, — вздохнул Ревун. — Он как глазищами своими страшенными сверкнет, так и все. С ума сходят. Были люди, стали эти, как их. Зомби, точно! Скажет Пророк «прыгай», и все прыгают. Скажет «умри», лягут и умрут. Я ж видел, слушай! Он сам к королевскому войску вышел. Полк, значит, строем на ворота. Мечи наголо! На рожах — месть, всех поубивают к сраным кракенам! Генерала-то их, Медного, ранил один их тех, зомбей. Людишки разбежались, ясно дело. Даже Чистые, на что дубье, и то усрались. А Пророку хоть бы хны! Влез такой на стену, весь в белом. Этот — и белом, а? И это, руками этак вверх, весь такой благостный… Я что тебе скажу, придурки они! Арбалетов нет, да? Один залп, и все. Готовенький Пророк. Нашпигованный! А они… эх…

Ревун сглотнул — в горле совсем пересохло.

Ткач снова хмыкнул, хрустнул орешками и понюхал кувшин с пивом. Сморщился, фыркнул. И глянул на Ревуна.

— Что, пить хочешь? Дрянь же.

Ревун кивнул, не понимая — издевается ткач или в самом деле пива предлагает?

Кувшин тут же оказался у рта, наклонился — пиво потекло по усам, по подбородку. А, надо же пить! — опомнился Ревун и сделал несколько глотков. Большая часть все равно пролилась на рубаху, груди стало мокро и липко. Но язык снова шевелился, а не присыхал к небу.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Ткач поставил пустой кувшин, кивнул: продолжай.

— Да что там… Рот свой поганый открыл, и все. Святостью всех заморочил. Голос-то у него нелюдской. Людского за пол лиги не разберешь, а этот — вроде тихо так говорит, а слыхать! На весь город слыхать, чуешь? Так это, мечи-то опустили, заслушались, и все. На колени. И слава Пророку. А кто не славу, тех свои же порвали. В клочья. А лица-то, лица, словно их Светлая в макушку поцеловала… — Ревун передернулся. — И так везде. С кем заговорит — все, был человек, и нет человека. Много, если один из сотни не сбрендит.

— И как тебе удалось не попасться? Или Пророку все равно, верят ему или нет?

— А я притворялся таким же чокнутым, как все. И на колени падал, и предателей топтал… Только в глаза ему не смотрел.

— И что глаза? — ткач закинул в рот еще горсть орешков и улыбнулся, добренько так.

Если б он вытащил тесак или прикрикнул, Ревун бы еще посомневался. Но после этой улыбки сам бы зарезался, да ножа нет.

— А как у тебя. Тьма. Как затеется проповедовать, так оно сразу… Будто не человек. Демонские глаза. Ужас ледяной! Смерть! Сам все про свет и чистоту, о народе радеет, а в нем — Бездна, вот те круг!

— Кто-нибудь еще рядом с Пророком это видит?

— Были такие, как же. Язык надо было за зубами держать потому что! Не в масть вякнул, и покойник. Может, кто еще притаился, да я не знаю. Вот те круг, не знаю!

На последних словах голос Ревуна сорвался. Ужас перегорел, и им овладела злость — на Пророка, на тупых дружков, сцепившихся с Темной тварью, на весь несправедливый мир.

— Не ори, — ткач поморщился. — Что этот самозванец проповедует, подробнее.

— Куда ж подобнее-то… Говорит, засилье Тьмы, всем дорога в Бездну. А единственный путь к спасению — уверовать, очистить землю от скверны и вознестись в Светлые Сады. Помешался на чистоте! Говорит, поля родить не будут, пока не рассеется тьма, и жены нечистые принесут нечистых детей, потому как неверные все… Кракеново дерьмо это. Всех женщин объявляет нечистыми и отдает на потеху толпе. Сам на них не глядит, чистоту блюдет. Воздерживается! А по ночам из его шатра мертвых пацанов тащут! — Ревун почти кричал: проклятый лицемер Пророк, собирает сливки, а другим за него умирать. — Ненавижу! Зачем подался к нему!

— Не поздновато раскаялся? Я не жрец, грехи тебе отпускать. — От насмешки в голосе убийцы Ревун увял. — Что там с армией?

— Сброд. Из толковых военачальников один Альбарра, и тот тяжело ранен. Пророк его бережет, лекарей к нему тащит. Говорит, генерал через страдания пришел к истинной вере. А по мне, Медный его морочит: дурь это, по деревням петлять. На той луне могли бы взять Иверику и дойти до Беральдоса. Народу-то много, одних солдат под тыщу, лихих сотни три, да селян толпень. Дисциплины никакой, окрестные села разграбили, скоро голодать начнут.

— Неплохо разбираешься для лихого человека.

— Так я ж на флоте служил четыре года, пока на рудники не угодил…

— И в порядке охраны разобрался?

— А то. Да там и порядка-то нет. Каждый вечер и каждое утро тычет наугад, в какой отряд попал, тот и охрана. Только к нему подобраться непросто. Он самых чокнутых приблизил, назвал Чистыми Братьями. Они и еду носят, и пацанят приводят, они же и закапывают.

— Спит один?

— В шатре один, а вокруг шатра человек двадцать. Эта… слышь! Могу провести к Пророку. Ну, вроде как менестреля… Проще будет, а? И выбраться помогу, меня там каждая собака знает.

В Ревуне всколыхнулась отчаянная надежда. Ткач выглядел совсем мальчишкой. Ревун понимал, что милость Темного — что сухая вода, но надо попробовать еще хоть немного потянуть. Удавалось же морочить Пророка. Может и этот поведется. А что? Он и в самом деле проведет к Пророку, авось одно Хиссово отродье другое отродье и прикончит. Все воздух чище станет.

— Куда провести?

— А через Чистых и охрану. Пророк-то ставит шатер в самой середке лагеря. Тебе ж тихо надо, да? Давай, помогу. Эту сволочь убить — благое дело.

— Говоришь, он идет на Иверику.

— Ага. Я от него уходил, сброд стоял у Лысых Брожек. До города еще лиг шесть — а они больше лиги в день не проходят.

— Двуедиными поклянешься?

Серьезные глаза и деловой тон убийцы подкинули дров в топку. Ревун уже верил, что удастся выкрутиться, и обещал Светлой и молебен, и пожертвования, и праведную жизнь — от чистого сердца.

— Видят Двуединые, помогу! Я жить хочу. А Пророк пусть сдохнет!

Ревун был искренен, как никогда. И был уверен, что и проведет убийцу, куда надо, и выведет, и что угодно для него сделает, только бы жить.

— Сдохнет твой Пророк, сдохнет, — усмехнулся ткач.

В глазах его снова промелькнула Тьма — но Ревун не успел понять, что заказать молебен Светлой ему не суждено.

Себастьяно бие Морелле, Стриж

Бледный до зелени трактирщик так с сидел у дверей, не решаясь лишний раз пошевелиться. Увидев Стрижа, взбежавшего по лестнице, он вжал голову в плечи. Стриж кивнул, намекая, что не худо бы убрать грязь внизу. Трактирщик вскочил и засеменил к лестнице.

Стриж остановился перед дверью, прислушался. Шикнул на замешкавшегося на ступеньках трактирщика, отчего тот чуть не упал с лестницы, и постучал.

— Что? Кто там? — настороженно отозвался Хосе.

Стриж почти видел всех четверых. По углам — Лусиа и Хосе с ножами наготове. У двери — акробат с занесенной табуреткой. У окна Павена изготовилась метнуть все четыре лезвия сразу.

Он хмыкнул и отступил в сторону.

— Ножи в ножны, табурет на пол. И поговорим.

За дверью послышался шорох, осторожные шаги, звук опускаемой на пол табуретки и облегченный вздох. Скрипнул ключ. Стриж улыбнулся как можно теплее и вошел.

Так и есть, девушки у окна, Хосе справа, акробат слева. Обыкновенного разбойника бы прищучили: стоят правильно, позы расслабленные, но в полной готовности к нападению или бегству, уж как получится. Старательная скотина Гонзалес выбрал комнату с крепкой решеткой на узком окне, без других дверей. Иначе были б циркачи далеко за городскими воротами. Эх, теперь объясняться, плести чушь очередную… Надоело.

— Ну, привет. — Он оглядел всех по очереди, кивнул, сел на кровать. — Хотели спросить — спрашивайте.

— Что будешь с нами делать? — Хосе говорил ровно, несмотря на синюшную бледность.

— А что, обязательно надо?

— Кто ж знает, что тебе надо.

— И не знайте дальше. Шли бы вы, ребята, отсюда. Только не на север и не в столицу. В Ирсиде скоро праздники, там можно неплохо заработать.

— Что, прям так и отпустишь? — спросила Павена, задрав подбородок.

— Нет, сначала дам пинка. — Стриж начал злиться. — Думаешь, мне это нравится? Думаешь, мне хочется тебя…

— Извини, просто… — Павена опустила глаза.

— Просто не считаешь постель поводом для знакомства. — Стриж пожал плечами и обратился к Хосе: — Купите лошадей и сваливайте. Никакого Мадариса, ты понял? Ничего с твоей матерью не случится. Вот, вам хватит. — Он высыпал из кошеля горсть монет, отобрал из них четыре полуимпериала и бросил старшему циркачу. — И не надо кидать в меня острыми предметами, милая. — Он послал фокуснице мерзкую улыбочку, точь-в-точь как балаганный злодей. — Я тебе ничего не обещал, как и ты мне.

Павена то ли облегченно, то ли разочарованно вздохнула, хотела что-то сказать, но Стриж отвернулся, всем видом показывая, что его интересуют только спутанные завязки кошеля.

— Мы можем идти? — шепнула Лусиа.

— Провалитесь уже, — буркнул он, встал и не спеша направился к двери. На пороге обернулся, скривил губы. — Удачной поездки в Ирсиду.

— И тебе удачи, Стриж, — прозвучало в спину, когда он закрывал за собой дверь.

Расторопный Гонзалес уже все убрал. Семь трупов отправились в раскрытый люк в углу зала, крови на полу не осталось. Трактирщик подскочил, как застигнутый врасплох заяц, и обернулся.

— А… ваши…

— Ушли черным ходом.

— Но… э…

— Лови.

Стриж подкинул на ладони серебряную сестрицу и бросил ее трактирщику. Тот привычно потянул монету ко рту, попробовать на зуб, и на мгновенье забыл бояться. Этого мгновенья Стрижу хватило, чтобы одним длинным броском достать его и свернуть потную шею.

— Подавился, какая незадача, — хмыкнул Стриж, пряча сестрицу обратно в кошель.

Тело хозяина заведения отправилось вслед за остальными: очень удобная традиция, делать в трактирах тайный лаз для уборки трупов и бегства от нежелательных гостей. А из погреба за стойкой Стриж достал копченый окорок и бутылку приличного вина. Насвистывая пошлую песенку, он закинул за спину гитару и потяжелевший мешок. Вышел из таверны, плотно прикрыл за собой двери, и, не оборачиваясь, направился на север, прочь из Беральдоса.

Переночевав в деревушке неподалеку от тракта, с рассветом Стриж отправился дальше. До города оставалось четыре лиги, то есть два дня пешего пути.

Чем ближе Стриж подходил к Иверике, тем острее чувствовалось, что здесь неспокойно. То и дело попадались брошенные дома, навстречу брели женщины с детьми и целые семьи: пожитки и малыши на телегах, взрослые и подростки пешком, скотина в поводу. На одинокого менестреля никто не обращал внимания.

«Расслабься, — уговаривал себя Стриж. — До настоящего дела не меньше трех дней. Слушай птичек, любуйся небом, чего тебе еще?»

Но медный привкус, оставшийся от прощания с Павеной, все усиливался. Казалось, за каждым кустом опасность, за пазухой каждого встречного — нож. Тень манила и звала, обещала силу и безнаказанность, ледяную свободу и кое-что еще.

То, что Стриж ощутил, убив разбойников и отправив Ревуна в Ургаш.

Удовлетворение.

Правильность.

Тепло.

Словно Брат улыбнулся ему, руке Своей, и ласково потрепал по волосам.

От этого ощущения было страшно. Потому что хотелось еще. И то, что за пазухой каждого встречного — нож, было отличным поводом, чтобы убить. Снова.

И снова.

Кажется, до Стрижа начало доходить, почему испытания проходят лишь единицы, и чего на самом деле хотел Хисс от своих будущих слуг.

Всего-то чтобы не поддавались искушению всесилия и соблазну смирения перед волей бога, но на самом деле — слабости. Руке Бога не подобает обрезать лишние нити только потому, что это просто и дарит удовлетворение.

«Эх, был бы рядом братишка, хоть было бы с кем поговорить… Может, мне просто примерещилось, и я надумал всякую чушь? Орис бы помог разобраться. Или просто обозвал придурком. Что тоже неплохо».

Скоро полмесяца, как Стриж не видел брата. Впервые они расставались так надолго. От брата мысли его снова возвращались к Павене. Достаточно ли испугались циркачи, чтобы забыть о Мадарисе? Зря он не сказал им, что мятежники делают с женщинами. Но тогда, глядя на Павену, он не мог здраво соображать — боялся. За нее. Слишком хорошо помнил, как Хисс требовал на испытаниях отдать брата, как искушал послушанием божественной воле. И как приходилось ломать себя, чтобы не поддаться. Чтобы сохранить разум. Чтобы помнить: брат — важнее всего. Даже воли Хисса.

Наверное.

Ну, раз Хисс остался доволен, значит, все правильно?

Ох же, какие-то странные мысли для мастера теней.

И совершенно неправильное отношение к девушке. Павена как-то нечаянно престала быть для Стрижа всего лишь удобным прикрытием и мягким женским телом, а стала… он бы не сказал, что любит ее. Может быть, слегка влюблен. Или привык. Или ему просто нравится ее тепло, ее улыбка, и хочется, чтобы она продолжала улыбаться — неважно, кому. Лишь бы живая и счастливая.

Но беспокойство не отпускало.

К полудню дурное предчувствие выросло и окрепло. Нестерпимо хотелось сойти на тропу Тени, найти источник беспокойства и подарить ему короткий путь в Ургаш. Но так как в пределах видимости опасности не было, Стриж обругал себя трусливым болотным выползнем и свернул в полузаброшенную деревушку. Таверны там Стриж не нашел, постоялого двора тоже. Он плюнул, надрал дикой алычи и устроился пообедать на берегу ручья, за грушевым садом. Копченый окорок пригасил беспокойство, хотя по-прежнему хотелось бежать со всех ног то ли спасать кого-то, то ли спасаться самому. Подумав немного, Стриж приписал это недоразумение близости Пророка: шис знает, как он наводит панику, но селяне все как один не в себе. Наверное, и на него действует.

Сразу за деревушкой Стриж сошел на узкую, заросшую колею: тракт тут делал большую петлю, огибая болото. За тысячу лет, прошедших с постройки дороги, оно почти высохло, и местные жители предпочитали летом ездить напрямик. Правда, сейчас вряд ли кто рискнул бы воспользоваться грунтовкой — все разбойники Валанты стекались к Пророку, словно нечистоты в отстойник.

За три часа шагом Стриж преодолел полную лигу, а если считать по тракту, то и две. Как назло, никаких разбойников на короткой дороге не повстречалось — он бы не отказался свернуть пару-тройку немытых шей во славу Двуединых. А беспокойство все грызло, требуя бежать, бежать!

Далекий женский вскрик показался порождением морока. Второй — послал в бег. Вскоре Стриж явственно услышал испуганное ржание, грубый хохот и стоны.

Тень обняла, словно мать заблудившегося ребенка. Беспокойство пропало, как не было. Осталось лишь ощущение пустоты: опоздал, не мог не опоздать…

Пятерых грабителей он уложил, как серп укладывает снопы. И только шагнув обратно, в солнечный свет, огляделся. Четверо разбойников словно уснули, где стояли. Пятый валялся у дороги: в горле и в плече торчали знакомые ножи с клеймом Ульриха. Шестой, со спущенными штанами, удивленно пялился в небо рядом с пришпиленной к земле за руки, избитой до неузнаваемости женщиной. Вторая сломанной куклой валялась неподалеку, раскинув голые, окровавленные ноги. По двоим мужчинам, брошенным на обочине, уже деловито сновали крупные муравьи. Лошади испуганно переминались, привязанные к веткам. Из кустов доносилось неровное дыхание одичалых собак, самые наглые и голодные высовывали морды, но вылезти не решались, чуя хищника.

Женщина застонала и дернулась. Стриж подошел, присел на корточки. Опустил задранные юбки, разгладил ладонью испачканную ткань. Снял с пояса флягу, полил на разбитые губы. Вода полилась по щекам, промыла в кровавой маске дорожки, губы слегка приоткрылись. Женщина глотнула, приоткрыла мутные глаза. Боль и животный ужас — все, что осталось от нее.

— Павена, — шепнул Стриж. — Прости, милая.

Глаза ее оставались такими же бессмысленными и туманными.

Он коротким ударом прекратил ее страдания.

«Закон гильдии гласит: ткач должен быть один. Он не может жениться, не может иметь детей, — вспомнились слова Мастера. — Думаете, закон жесток? Нет, закон милосерден. Ткач должен быть свободен от привязанностей, потому что Хисс слишком часто смотрит на него. Смотрит его глазами. Помните: Хисс всегда берет свое. И будьте готовы отдать — в любой момент».

Лошадей Стриж отпустил, сняв уздечки, тела оставил на той же поляне неподалеку от тракта, куда разбойники притащили циркачей. Хоронить их по всем правилам Стриж не мог — на это ушел бы целый день, и потому выкопал только одну могилу, для Павены. Собрал оружие и мало-мальски ценные вещи и положил с ней рядом, покрыв могилу дерном и завалив камнями от собак. Прочел импровизированную молитву Светлой Райне, потому как настоящих не знал отродясь. И, сняв с дерева перепуганного кота, с ним на руках пошел дальше: не оставлять же полосатого артиста голодным собакам.

Глава 8. Охота на Пророка

…нет заклинаний, плетений и прочих костылей. Ваша музыка, ваши картины или стихи — вот ваша сила. Вы можете говорить любые слова, они не особо важны. Важно, что вы вкладываете в свое искусство. Готовы ли вы поделиться с людьми кровью своего сердца, слезами вашей души. Если вам есть что дать, вы дадите и получите в ответ сторицей. Вам, потомкам Золотого Барда, выпала честь делать этот мир лучше. Каждый день и час. Даже просто своим присутствием. Вы исцеляете души так же, как менталисты исцеляют разум…

Из лекции с.ш. Офелии Хеймдел Мандолины

7 день пыльника. Имперский тракт между Беральдосом и Иверикой

Себастьяно бие Морелле, Стриж

Последнюю ночь он провел в деревушке всего в лиге от города. Поначалу местные жители отворачивались, завидев паренька с гитарой и котом на плече, а одна молодая женщина кинула в него из-за забора комком грязи. Ни приветливого, ни спокойного лица, только страх и озлобление, гнев и горе — и половина дверей заколочена.

Стриж не стал проситься на ночлег, уселся на бревно с краю пыльной деревенской площади, молча расчехлил гитару и так же молча заиграл. Не для сельчан, для себя. Всю боль и разочарование, вину и тоску он выплескивал звонким плачем струн в темнеющее небо, в густой вечерний воздух. Гитара пела цикадам и ночным птицам, первым звездам и пустым окнам.

Вскоре вокруг собрались селяне. Они подходили тихо, пряча глаза, останавливались неподалеку. Когда смолкли последние звуки, так же тихо селяне разошлись по домам, унося с собой подаренные музыкой покой и надежду. Лишь та самая женщина, что кинула грязью, не ушла. Она стояла напротив, не утирая слез, и смотрела на него. Смотрела, как он осторожно убирает гитару в чехол, как набирает воду из колодца и пьет, как закидывает за спину гитару и дорожный мешок, сажает на плечо кота, как делает первый шаг прочь из селения, мимо нее… Тогда она, все так же молча, улыбнулась и взяла его за руку.

На следующее утро, с рассветом, Стриж продолжил путь.

Когда он уходил, женщина, с которой он так и не перемолвился ни словом, еще спала, положив руку на свернувшегося клубком кота. Горестные складки вокруг рта разгладились, лицо ее просветлело — казалось, она вот-вот улыбнется новому дню. Несколько мгновений Стриж постоял рядом, осматривая дом при свете наступающего дня. Судя по сложенным на сундуке мужским вещам и топору, воткнутому в колоду под окном, муж покинул ее не так давно. Несложно было догадаться, куда он подался. Так и не разбудив женщину, Стриж взял одну из чистых рубах с сундука, положил вместо нее несколько монет и тихо прикрыл за собой дверь.

Войти в Иверику оказалось непросто — тракт был забит повозками горожан. В воротах стояла толчея. Телеги сталкивались и застревали, придавливали обезумевших от криков и боли лошадей, между ними пытались протиснуться целые семьи, нагруженные мешками с пожитками.

Жаркое летнее солнце не могло рассеять смрад обреченности, такой густой и въедливый, что им, казалось, пропитались даже булыжники мостовой. На стенах толпились солдаты при полном вооружении, но с поникшими плечами и тоской на лицах: Иверика еще делала вид, что сопротивляется. Но с первого взгляда становилось понятно, что город сдастся сразу, стоит Пророку подойти.

Пробираясь по узким улочкам, Стриж прислушивался к разговорам прохожих. Ничего нового и интересного он не услышал — обыкновенные слухи и бредни перепуганных людей. На центральной площади, перед ратушей, собралась толпа: лавочники и подмастерья, кумушки и гулящие девицы, бродяги и стражники вперемешку. Двое в белых балахонах и с обритыми головами вещали с перевернутой телеги, потрясая грубо побеленными деревянными кругами. Они призывали уверовать, пасть пред Пророком ниц, присоединиться к нему и идти к королю вопрошать о справедливости и требовать очищения земли от скверны.

Народ слушал, открыв рты и развесив уши, и многие уже готовы были побросать все и бежать навстречу Пророку. Это могло показаться смешным, если бы Стриж не видел, к чему привела доверчивость таких же дураков, а особенно их жен и детей.

Судя по словам фанатиков, Пророк не позже завтрашнего дня должен был подойти к Иверике. Всего на несколько минут Стриж задержался, раздумывая, не проще ли будет подождать жертву здесь. В городе добраться до проповедника несравненно легче, как и скрыться потом. Но представил, во сколько жизней обойдется промедление, и обругал себя трусом. Руки так и чесались сподобить фанатиков поскорее встретиться с их богом, но вряд ли распаленная проповедью толпа оценила бы его бескорыстную помощь.

Неподалеку от северных ворот Стриж зашел в таверну. Темный душный зал был набит битком — городская стража напивалась в трогательном единении с разбойными рожами. Заплатив изумленному владельцу заведения полимпериала вперед, он снял комнату на три дня и потребовал обед туда же. Когда трактирщик принес еду, Стриж вручил ему сверток с так и не пригодившимся арбалетом, метательными ножами, дюжиной звездочек и полупустым кошелем, показал знак Гильдии и велел, если он не вернется на третий день, отнести все в Алью Хисс, настоятелю Риллаху. Себе Стриж оставил лишь гитару и котомку с запасной рубахой и пресной лепешкой.

Разговоры на улицах подтверждали правоту Ревуна: Пророк, петляя по лесам, приближается к городу с северо-запада. Несколько раз проскочило название деревни, где свора Пророка стояла вчера, Осинки. Припомнив карту, Стриж провел нехитрый подсчет. От Иверики две с небольшим лиги до Осинок, половина лиги до речки Караськи… Наверняка последнюю стоянку перед взятием города мятежный сброд сделает именно у воды.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

7 день пыльника. Дорога от Осинок на Иверику

— Не, Кабан, зря ты так. Бабы, они… короче, ну как без баб-то, а? Ты сам посуди! Вот вернешься ты домой, а там женка твоя. Пирогов испекла, красненького налила, румяная да горячая. Чем плохо-то?

— Ну да! Пока я тут воевал, она небось к мельнику бегала! Правильно Пророк говорит — все зло от баб! Сосуд скверны, во!

— Подумаешь, к мельнику! Поучишь вожжами, чтоб крепче любила, да в койку. И никакого мельника больше не вспомнит… У тебя баба-то дома осталась? А, Кабан?

— Дома, дома. Гнида. Вернусь, убью!

— Эт зачем же?

— А чтоб не смела на меня пасть разевать! Я ее поил-кормил, а она, змея, в меня горшком запустила! Вот так прямо взяла горшок-то, с паэльей, и как в меня кинет! Во змея! И говорит, мол, уйдешь, так и не возвращайся, не муж ты мне. Точно убью! Это ж надо, на меня, на кормильца-то, руку поднять…

— Эй, заткнитесь оба!

Бритоголовый в белом балахоне повелительно поднял руку, призывая небольшой отряд к порядку. Бородатые мужики послушно притихли и вернулись в жалкое подобие строя. Бритоголовый нахмурился и упер левую руку в худой бок, правую простирая навстречу выехавшей из-за поворота телеге.

— Кто такие? Куда идете? — Бритоголовый изо всех сил подражал Пророку, пытаясь придать пронзительному тенорку раскатистость и внушительность, но получалось не очень.

Правда, двое селян постарше и совсем молодой парень впечатлились и быстро попрыгали с телеги на землю, почтительно опуская глаза и комкая в руках шапки.

— Мы, эта… с Гати мы, да. Местные… эта, вот морквы там, репы, значить, везем… да, — отозвался самый почтенный из селян, робко и с опаской поглядывая на шайку неумытых мужиков с дубинами и ржавыми железками, изображающими из себя мечи, и с надеждой — на разбойника в белом балахоне. — Слыхали мы, что сам… Пророк… вот… для армии, значить, да, морква-то. Еще вот пива бочонок, сам варил, да.

— Ну-ка, покажьте, добрые люди, что там у вас за морква! — Бритоголовый оживился при упоминании пива и полез в телегу.

— Да вот, Вашмилсть, морква-то… а вот пиво… Со всем нашим почтением. Вы слово-то замолвите перед Пророком!

Второй селянин живо сдернул с телеги драную холстину, явив на обозрение груду овощей и потемневший от времени бочонок, пахнущий кислым хмелем. Бритоголовый презрительно глянул на морковь с репой и похлопал по бочонку.

— Пиво, говорите? А знаете ли вы, добрые люди, что Великий Пророк наш сказал о пиве? — он придал голосу суровость и торжественность.

— Неа, вашмилсть… не знаем… — Селяне с почтительным любопытством уставились на белый балахон.

— Пиво пити веселие ести! Ибо то не вино демонское, а напиток простой, для честного народа потребный!

Под эти слова предводителя на лицах разбойников, уже подобравшихся к вожделенному бочонку, расцвели ухмылки.

— Слава Пророку!

Мозолистые грязные руки ухватили бочонок, выбили пробку. Разбойники наперебой подсовывали под пенистую струю родной деревенской кислятины кружки и котелки, у кого что было, и в считанные минуты опустошили бочонок на треть. С бритоголового тут же слетела половина спеси и, размытый пивом, поутих безумный блеск в глазах. Селяне же стояли в сторонке, ожидая, пока доблестные народные освободители утолят жажду.

Довольно рыгая и хрустя грязной морковкой — на закуску к кислятине и морква сгодится — Чистый Брат с хозяйским видом обошел телегу кругом и приметил странный сверток в потрепанной рогожке.

— А это что? — и, не дожидаясь ответа, принялся его потрошить.

— Гитара, вашмилсть, — впервые подал голос самый младший из селян. Бритоголовый, наконец, разглядел его и заулыбался еще шире.

— Гитара? Ну-ка, подь сюда! Откуда ты такой взялся?

Паренек подошел, глядя на него с наивным любопытством.

— Брожу вот, вашмилсть, по деревням. Добрые люди с собой позвали, на Пророка посмотреть. — Синие глаза паренька сияли восхищением. — Правда, вы святой, а? Я никогда раньше святых не видал…

— Так он не из вашей деревни? — Бритоголовый кинул строгий взгляд на селян.

— Не, вашмилсть, по дороге к нам прилип. Да он безобидный совсем, вашмилсть, вона, песенки пел.

— А спой-ка, парень, спой!

Шайка поддержала бритоголового нестройными воплями. Ну чем не праздник? Пиво задарма, да еще под музыку! Только баб не хватает для полного счастья.

— Под песенки до деревни ближе будет, — продолжил бритоголовый и обернулся к старшему селянину. — Как, говоришь, ваша деревня зовется?

— Дык эта… — селянин смял шапку и с тоской глянул назад, в сторону родной деревни. — Козьи Гати, вашми…

— Конечно, вашмилсть! — звонко прервал его паренек. — Что спеть-то прикажете? Я про подвиги рыцарские знаю, и про любовь, а еще смешные куплеты…

— Про вдову и мельника знаешь? — вылез один из бородатых с дубинками.

— Лей-лей, не жалей! — пропел паренек, одарил разбойников светлой улыбкой, запрыгнул на телегу и тронул струны.

— …ходила на ручей, эй-лей, а кузнец за ней, эй-лей… — полился юношеский голос.

— Лей-лей, не жалей! — тут же подхватил кто-то из разбойников.

Бритоголовый на несколько мгновений замешкался, повел плечами в такт песне, и велел селянину:

— Давай, разворачивай в Гати. Армии нужна провизия.

— Так эта, вашмилсть, морква-то, — промямлил тот, отступая.

— Нет той мельничихи милей! Эй-да-лей, да налей, не жалей! — голос паренька заглушил бормотание мужика; припев подхватила вся шайка.

Селянин тем временем дернул лошадку за узду и повлек вперед, от своей деревни, продолжая что-то бормотать под нос. Бритоголовый несколько мгновений смотрел на него, словно пытался понять, что не так. Но паренек пел так задорно, что ноги сами притопывали, губы растягивались в улыбке — а тут еще кто-то сунул ему в руки кружку с пивом.

— Давай, пошевеливайся! — предводитель отряда похлопал клячу по крупу. — Солдаты ждут!

Селянин, ведущий лошадку, облегченно вздохнул: беда миновала деревню, прав был приблудный паренек. А хорошо поет, стервец! Так и хочется плясать. Но надо возвращаться. А мальчишка… Жаль его, пропадет ни за что, да родная деревня дороже.

Через час к лагерю Пророка приближалась колоритная толпа — полудохлая кляча, влекущая крестьянскую телегу, на которой восседал белобрысый паренек с гитарой, и две дюжины веселых пьяных разбойников, вовсю дерущих глотки. Селяне, откупившиеся от напасти телегой моркови, клячей и бочонком пива, давно уже вернулись домой, поминая добрым словом невесть откуда взявшегося менестреля… Вроде был же какой-то менестрель. Или не было?

7 день пыльника. Поле близ реки Карасья, в лиге от Иверики

Стриж

Навстречу орущей непотребные куплеты толпе выскочил из лагеря обрюзгший человек в белом, лет на десяток старше того, который привел Стрижа в лагерь. Заходящее солнце облило его бритую макушку желтизной и расчертило лицо тенями застарелого недовольства.

— Безобразие! — заорал он, перекрикивая пьяных больше от музыки, чем от пива мужиков. — Чистый брат мой, почему твои люди в таком виде? Что за гулянки накануне ответственной битвы? Почему только одна телега?!

Тощий фуражир в ответ залепетал что-то о поднятии боевого духа войск и божественной силе искусства. Обрюзгший начал было читать проповедь о вреде пьянства и грозить карами небесными и гневом Пророка, но тощий толкнул его в бок и кивнул в сторону телеги. Тот тут же забыл о проповеди и устремился к телеге, расталкивая разбойников.

Стриж сделал совсем глупые глаза и разинул рот, не забывая перебирать струны: гитара отлично придавала убедительности любой игре.

— Святой… — с придыханием прошептал Стриж, глядя на старшего Чистого Брата.

— Хочешь увидеть Пророка, пацан? — просюсюкал тот, глядя на Стрижа снизу вверх.

— А можно? Правда?..

— Можно, малыш. — Медовым голосом пропел тощий, протиснувшись к телеге, и хлопнул Стрижа по бедру. — Слезай. Что там у тебя в котомке?

— Гитару не забудь. — Обрюзгший отодвинул тощего, огладил Стрижа в поисках спрятанного оружия, оглядел как лошадь на базаре и обернулся к тощему: — Бегом, приготовь этому славному юноше умыться и найди гребень. Негоже такому чумазому вкушать мудрость истиной веры.

Тощий злобно зыркнул на старшего, но промолчал и убежал куда-то. А тот, не скрывая довольства, повел Стрижа через лагерь к небольшой роще, темнеющей на берегу реки.

Позволяя Чистому вести себя к цели, Стриж старательно лупал глазами, задавал дурацкие вопросы, восхищенно ахал осведомленности Чистого Брата и отчаянно завидовал его близости к самому Пророку. Брат же выпячивал грудь, пыжился и разливался соловьем, все больше о себе. Под его токование Стриж отлично разглядел расположение войск, то есть сброда и швали, вооруженной больше топорами да вилами, и прикинул, что отступать в случае чего лучше по реке. Мятежники жгли костры, что-то готовили: пахло кашей и пригорелым несвежим мясом. Среди мужичья изредка встречались солдаты: потрепанные, опустившиеся, растерявшие всю гордость и блеск королевской армии. Похоже, Пророк не настолько доверял дезертирам, чтобы оставить их отдельным подразделением. А может быть, это был один из «полезных» советов Медного генерала: расформировать батальон и слить с мужицким ополчением. Отдельно от мужичья держались белобалахонные братья — избранные Пророком бдительно лезли в котлы, отдавали распоряжения, проповедовали и всячески требовали к себе уважения.

Пророк поставил свой шатер на холмике рядом с рощей, перестрелах в пяти от деревни и в двух от реки. С трех сторон его окружал лагерь — разбитый как попало, но отделенный от шатра полосой вытоптанной земли сажен тридцати шириной. Рядом с шатром Пророка стояла палатка поменьше, армейского образца. На пустой полосе толпились мятежники и с хозяйским видом прохаживались вооруженные мечами Чистые: охраняли раненого генерала наравне с самим Пророком. Военной выправки не было ни у одного, мечи держали как дубины — сброд и есть сброд.

До места оставалось не больше полусотни шагов, когда около шатра началась суета. Бритоголовые выстроились в два ряда у входа, один отдернул полог, и все дружно заорали славу: показался Пророк. Крепкий и высокий, с буйной полуседой шевелюрой, проповедник подавлял животной силой. Если бы не страх, поднявший все волоски на теле Стрижа дыбом, он бы назвал Пророка красивым: горделивая осанка, крупные черные глаза, орлиные черты. Но все инстинкты вопили: опасность! Убить, немедленно убить!

Серьга в ухе нагрелась, болью напоминая: спокойно, Стриж. Держи себя в руках.

Он еле оторвал взгляд от беспросветных глаз-колодцев, ведущих прямиком в Ургаш, и, наконец, заметил источник темной мощи. На груди Пророка висел на толстой цепи серебряный круг, а сквозь него багрово светился терцанг Хисса с черным глазом посередине.

«Иди, возьми меня, — звал дух, заключенный в амулете. — Ты достойнее. Ты будешь моими глазами и руками. Вместе мы достигнем великой цели. Мы подарим свободу этому миру!»

Острая, ослепительная боль вспыхнула в ухе и разлилась по всему телу, выжигая отраву. На миг послышались колокола Алью Райны: пол-день, пол-день. Стриж очнулся от наваждения весь в холодном поту, несмотря на жаркий вечер. Руки его дрожали, колени тряслись, по подбородку текло что-то теплое.

«Спокойно, Стриж, спокойно. — Он облизнул губы и вздрогнул от вкуса собственной крови. — Все хорошо. Ты играешь дурачка, так что все хорошо…»

Он кинул осторожный взгляд сначала на Чистых Братьев рядом: они смотрели на Пророка с обожанием курильщиков кха-бриша, не обращая внимания на пленника. Мужичье вокруг тоже притихло и пялилось на предводителя. Кто-то трясся и пускал слюни от восторга, кто-то тихо пятился. А сам Пророк, немного отойдя от шатра, разговаривал со смутно-знакомым молодым шером. Где-то Стриж уже видел этот породистый профиль, задиристо заломленную шляпу и огненные отсветы силы. Шер, в отличие от простого мужичья, держался уверено, почти на равных с Пророком.

— …Бургомистр… столица… ученик… граф Сильво… завтра… — доносилось до Стрижа сквозь лагерный гам и приветственный ор. — Сам Медный… Иверика…

Пророк что-то еще сказал шеру — конечно же, графу Сильво, как можно было не узнать бывшего фаворита старшей принцессы! — и тот, вспыхнув, проорал:

— Слава Чистоте! — и упал на одно колено.

Бережно, с видимым трудом сняв амулет, Пророк повесил его на шею Сильво. Тот встал, покачнулся.

Несколько мгновений Стриж не мог оторвать взгляда от странной, страшной и завораживающей картины: спрятанный в фальшивом круге терцанг выпустил плотные щупальца тьмы, обвил ими Сильво, сжал… нет, тьма впиталась в человека — и тут же выглянула из его глаз.

Однако и из Пророка тьма не ушла, лишь ослабла. А те черные щупальца силы, что исходили из Пророка, побледнели, истончились и заметались вокруг, словно клубок пиявок в поисках теплой вкусной крови.

— Ну, молодец, доволен? — пихнул Стрижа в бок обрюзгший и засмеялся. — Вижу, истинная чистота тебе близка! Пойдем, умоешься, и Пророк благословит тебя. А может, удостоит беседой. Он любит таких, чистеньких.

Бритоголовый захохотал и потянул Стрижа за руку. Из его глаз тоже смотрела тьма, не такая густая и плотная, но — тьма. Живущий в артефакте демон дотянулся и до него. До каждого, кто оказался поблизости.

Интересно, откуда он взялся?..

Нет. Не интересно. Ни откуда взялся, ни куда его денет граф Сильво. И Стриж не станет это выяснять — от безумного демона лучше держаться подальше. Хватит того, что он расскажет обо всем Мастеру.

Если сумеет убить Пророка и остаться в живых сам.

Тем временем другой бритоголовый подвел шеру коня, придержал стремя. Пророк громогласно пожелал верному сыну отечества удачи и осенил кривоватым Окружьем. В ответ терцанг на груди графа Сильво недовольно вспыхнул, и Стрижу почудился низкий, за пределами слышимости, стон боли.

Где-то далеко завыли собаки.

Глава 9. Познав же Бездну души своей

…уйдут в тишину Бездны, и пребудут там, пока не увидят страстей своих такими, какие есть они. Познав же Бездну души своей, вновь возродятся…

Катрены Двуединства

7 день пыльника. Поле близ реки Карасья, в лиге от Иверики

Стриж

— Я рад приветствовать тебя, новый брат в вере, — мягким, как рысья лапа, голосом обратился к Стрижу Пророк, когда бритоголовые подвели ему добычу. — Вижу, ты чист душой и стремишься к истинному свету. Я расскажу тебе, что поведала мне Светлая Сестра.

Порадовавшись, что верно выбрал образ деревенского дурачка, Стриж изобразил восторг и умиление пополам со страхом. Страх, правда, изображать не пришлось — все внутри дрожало и гудело перетянутой струной, хотелось сей момент нырнуть в спасительную Тень. И убивать, убивать, пока Хисс не насытится — и не уснет, забыв о слуге.

Голос Пророка становился все громче, все больше мятежников оставляли дела и замирали, очарованные. Паутина проповеди обволакивала, путала мысли. Стрижа удерживала на грани сна и яви серебряная серьга. Она жгла, дергала, пульсировала, шептала: держись, не поддавайся, помни о деле!

Сквозь мутную, болезненную пелену он видел, как мужики и бывшие солдаты валятся на колени, истово орут славу, задирая головы, бьют себя в грудь. Вместо того чтобы просто и без затей вцепиться Пророку в глотку, Стриж тоже повалился на колени, потянулся к его руке — облобызать. Едва удержал рвоту, поймав ощущения проповедника: предвкушение славной трапезы, главным блюдом в которой станет гладенький, сладкий юноша.

Стриж уткнулся носом в вытоптанную землю, стиснул зубы.

«Убить, убить, — шипели со всех сторон крылатые демоны. — Сейчас же убить! Всех!»

На миг показалось, что за спиной разворачиваются призрачные крылья, пальцы заостряются лезвиями. Стриж крепко зажмурился, прогоняя морок, открыл глаза, глянул на руки…. и чуть не заорал: антрацитовые когти, оставив в земле десять аккуратных дырок, втягивались в кончики пальцев.

— Идем, юноша. Я покажу тебе величие Чистоты, — ласковый голос Пророка напомнил Стрижу, что еще рано проверять правдивость древних легенд о Воплощенном: убив предводителя на глазах всей «армии», не сможет сбежать ни ткач, ни Воплощенный, ни шис треххвостый.

Следующие полчаса Стриж сопровождал Пророка, как верная собачка. Сначала он удостоился чести присутствовать при беседе Пророка с генералом Альбарра.

Бледный, с седыми прядями в темно-медной шевелюре, со свежим рубцом через висок, генерал полулежал на подушках. Под укрывающим его до подбородка одеялом угадывался лубок: похоже, у Альбарра была серьезно повреждена правая рука. Но, несмотря на плачевное состояние здоровья, славный Медный генерал оправдывал прозвание. Сплетенная Пророком паутина очарования скользила мимо, не задевая разума генерала. За восторгом и щенячьим желанием угодить Стриж отлично видел плохую игру. К счастью, Пророк не разбирался в актерах.

Всего на миг, перед самым уходом из палатки Альбарра, Стриж испугался. Слишком внимательным и настороженным взглядом одарил генерал сопровождающего Пророка мальчишку. Но беспокоился зря: Альбарра отвернулся и, казалось, уснул.

Затем Стриж вместе с толпой Чистых выслушал проповедь, заменяющую указания к завтрашнему штурму Иверики. В пересказе Пророка советы Альбарра звучали странно и смешно, но среди Чистых не нашлось никого, кто бы усомнился в мудрости предводителя. Да и что с них взять: с такими тупыми и пьяными рожами только и можно, что орать славу.

К тому моменту, как Пророк велел подать ужин, тошнота отступила, а место страха заняло веселье. Мятеж, проповеди, заказ — все казалось дешевым балаганом. Хотелось смеяться, прыгать и кидать в бездарных актеришек гнилыми помидорами. Поэтому, когда Пророк выгнал из шатра посторонних, Стриж не стал убивать его сразу. Зачем портить отличный вечер? Успеется. Пусть он еще расскажет о божественных откровениях, ведь смешно до невероятности. И страшно интересно, как Пророк перейдет от бесед о чистоте и вере к соблазнению.

Потому Стриж уплетал тушеную баранину, запивал кислым вином, поддакивал и строил из себя малолетнего девственника. Даже облился вином — кажется, нечаянно… а, какая разница?! — чтобы Пророку было ловчее стянуть с него рубаху. Единственное, что Стрижу не нравилось — это что нельзя рассказать, как забавно все получается с этим заказом. Наверняка Пророк бы тоже посмеялся: кто ж не любит балаган?

— Тебе нравится, маленький, — хорошо поставленным голосом ворковал Пророк, толкая Стрижа на ковер. — Сейчас тебе будет хорошо…

Жгучая боль в ухе отрезвила Стрижа, когда жадные руки уже развязали его штаны. «Безмозглый тролль, — обругал себя Стриж. — Что не дождался, пока тебя отымеют?»

За болью в ухе тут же последовала ломота в пальцах, словно когти просятся наружу, все тело загорелось, мышцы напряглись — это было странно, возбуждающе и страшно. Неужели Хисс в самом деле избрал его, чтобы воплотиться?

Пророк принял внезапное напряжение жертвы за последнее перед капитуляцией, самое сладкое сопротивление. Схватил за волосы, сунул руку Стрижу в штаны и довольно ухмыльнулся:

— Хочешь, мой сладкий.

— Хочу, мой сладкий. — Стриж одним движением повалил Пророка, заломив ему руки и прижав горло, чтоб не орал. — Ты себе не представляешь, как хочу…

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Последнее слово он прошипел: Хисс надел его на себя, как перчатку, изменил тело. Стриж не чувствовал ни боли, ни удивления, только скользнула мысль — все равно его отымели, не Пророк, так Хисс. Словно со стороны Стриж смотрел, как покрывается серой чешуей рука, пальцы превращаются в серповидные когти. Клыков и крыльев он не видел, только чувствовал — как чувствовал голод, такой знакомый и правильный голод. Десятки, сотни душ уже принадлежали ему, оставалось лишь взять… Да, взять. Как только что взяли его самого.

— Поиграем, сладкий? — прошипел Стриж и лизнул Пророка в лицо, сдирая шершавым языком кожу с клоками плоти.

Проповедник выгнулся, изо всех сил стараясь сбросить кошмарную тварь. Стриж ухмыльнулся и чуть отпустил его горло, позволяя вздохнуть, но не закричать.

— А ты мне нравишься. Пожалуй, я тебя поцелую. Теперь мы не расстанемся, сладкий. Ты доволен?

Облизнувшись и попутно отметив, что язык стал длинным, как у муравьеда, а вкус крови дивно приятным, Стриж медленно склонился над Пророком, заглянул в глаза. Его ужас от осознания своей беспомощности перед демоном показался очень, очень смешным. И Стриж засмеялся.

Фортунато шер Альбарра

— Приветствую, брат мой! — раздался ненавистный бархатный голос.

Фортунато зажмурился от хлынувшего в палатку солнца, мысленно очертил Светлое Окружье и нацепил на лицо восторг и благоговение.

— Светлого дня, брат мой, — слабым голосом отозвался Фортунато.

— Как твоя рука? — продолжал Пророк, оглядывая внутренности палатки. Полог за его спиной опустился, и теперь Фортунато стал виден спутник фанатика: светловолосый смазливый паренек с гитарой, наверняка очередная жертва извращенца. — Хорошо ли о тебе заботится лекарь?

— Благодарю, брат мой. Ты прислал хорошего лекаря. Уверен, вскоре я поднимусь и встану рядом с тобой на борьбу во славу Чистоты. — Фортунато сделал неубедительную попытку подняться с подушек, закатил глаза и рухнул обратно. — Совсем скоро, — не открывая глаз, добавил он.

— Лежи, лежи! — Рука Пророка коснулась лба Фортунато, и генерал едва подавил дрожь отвращения. — Береги себя, брат мой. Я прикажу найти другого лекаря, этот шарлатан сгубит тебя… А пока у меня есть для тебя подарок. Помнишь, ты говорил, что любишь кардалонские песни? Мальчик хорошо играет. Ну же, взгляни на меня, брат!

Фортунато открыл глаза, готовый к очередному бою: не сломаться, но и не показать, что до сих пор сохранил волю. Пророк улыбался. Стоял над Фортунато, смотрел в упор и улыбался — почти как нормальный человек: не давил взглядом, не поглаживал свой проклятый амулет, притворяющийся Светлым Кругом. Странно, но и самого амулета сегодня не было. Неужели отдал? Но кому и зачем, он же никогда не расставался с амулетом?

— Играй, мальчик, — велел Пророк и сел рядом с Медным. — А нам с тобой надо обсудить завтрашнее взятие Иверики. Тянуть больше нельзя.

Менестрель тронул струны. По палатке разлилась тихая мелодия, запахло родными буковыми рощами, виноградниками на отрогах…

— Готова ли армия, брат? — спросил Фортунато как можно тише: хотелось слушать и слушать шелест буков, звон ручьев. Правда, что-то в этой музыке, да и в самом менестреле казалось странным. Может быть, слишком разумные и цепкие для очарованной жертвы глаза. — Завтра до полудня мы должны подойти к стенам с двух сторон…

Фортунато объяснял Пророку завтрашнюю диспозицию, стараясь не глядеть на музыканта. Быть может, ему померещился острый взгляд профессионала, а может, и нет. Восторгаясь мудростью Пророка, его дальновидностью и благородством, Фортунато продолжал давать дурные советы. И, уже прощаясь с Пророком и принимая снисходительное одобрение, чуть не вздрогнул: в ухе менестреля тускло блеснула ничем не примечательная — для тех, кто не знает наперечет содержимого королевской сокровищницы — серебряная серьга.

От ее блеска заслезились глаза. Хорошо, Пророк этого не заметил, слишком увлеченный собственным величием. Он вышел из палатки первым, а следом за ним, кинув оценивающий взгляд на Фортунато, и мальчишка-убийца.

«Ясный Полдень… Светлая, пусть мне не померещилось, — молился Фортунато, прикрывая глаза и откидываясь на подушки. — Помоги ему, Сестра, избавить Валанту от бедствия!»

Фортунато готов был молиться хоть за ткача, хоть за бешеного упыря. Самому ему не сладить с сумасшедшим менталистом минимум второй, а то и первой категории. Мало того что без армии и без собственного дара, еще и без оружия, со сломанной рукой и поврежденной спиной. Самое большее, что может Фортунато, это тянуть время и путать фанатика дурными советами, благо он безоговорочно верит в силу своего внушения и ничего не понимает в военном деле.

Фортунато молился о чужой удаче и смерти Пророка не в первый раз. Далеко не в первый. Но все прошлые молитвы оказались тщетны.

Лишь Позавчера к Пророку явился граф Сильво, первый дуэлянт столицы и отвергнутый любовник Ристаны. Не один, а с небольшим отрядом наемников. В первый момент Фортунато понадеялся, что Сильво удастся как-то остановить мятежника, ведь он — истинный шер, верный слуга короны и лучший дуэлянт Суарда… к тому же у него наверняка отличная защита от ментального воздействия…

А в следующий миг — понял, каким глупцом был. Сильво явился не как враг и даже не как переговорщик. Нет. Пророк встретил Сильво как лучшего друга, провел его по лагерю и долго о чем-то с ним беседовал в своем шатре: это было ясно из разговоров охраны. Даже привел к Фортунато, похвастаться целым генералом в верных слугах.

Задать бы Сильво десяток вопросов! Правильно задать. Так, чтобы не смог не ответить. Впрочем, его появление уже само по себе — ответ. Для начала на вопрос «чем безумному фанатику так глянулась Ристана, что он требует ее коронации». Теперь ясно, чем. Сильво отвергнут лишь для вида, чтобы мог надолго исчезать из столицы, не вызывая подозрений. И ясно, кто писал Пророку его бредовые воззвания, в которых он постоянно путается. Но совершенно неясно, откуда у него этот проклятый амулет, усиливающий в сотни раз его ментальный дар и сводящий его с ума.

Не только его.

Всех, до кого дотянется.

Какая удача, что сегодня Пророк без амулета! Удача и для Фортунато, которому с каждым днем все труднее сохранять здравый рассудок, и для мальчишки-убийцы.

— Жаркое, быстро! — послышался голос одного из приближенных фанатиков.

Следом — топот, пыхтение, лязг плохо закрепленного меча, невнятные голоса из шатра, потом те же голоса ближе…

«Светлая, помоги», — взмолился Фортунато. И провалился в темное, полное змеиного шипения и запаха тлена забвение.

Разбудил его смех. Скрипучий и рычащий смех демона из Ургаша. Сон?

Нет, опасность!

Открыв глаза, Фортунато рывком сел — все помутилось, поплыло. Сквозь туман боли послышался гул огня, треск рвущейся ткани и вой, пронзительный и мертвый.

Совсем близко…

Себастьяно бие Морелле, Стриж

Страх Пророка пах заманчиво, но еще заманчивей пахла его кровь. Стриж не удержался и лизнул еще раз, сдирая мясо до кости и наслаждаясь острым и сытным вкусом. Пророк забился, завоняло мочой. Стриж полоснул когтями по горлу проповедника и удивленно поймал откатившуюся голову.

«С такими когтями никаких ножей не надо. Удобно».

По краю сознания скользнул образ головы на столе Мастера — дивно смешной образ! Смеясь, Стриж поднял голову за волосы, нашел котомку. Когти мешали и грозили порезать ткань на лоскутья.

«Убрать, — приказал Стриж, взглянув на левую руку. Когти втянулись, голова Пророка заняла подобающее место в котомке. — Все, дело сделано, можно сматываться».

«Нельзя! Еще, мое! — помешал последовать здравой мысли шепот Ургаша. — Служи мне, Стриж!»

Тут же запах страха и злости, исходящий от сотен фанатиков, усилился, рот наполнился слюной, а в животе заворчало. Захотелось заорать: «мое!» — сгрести ближнюю жертву и пить, пить…

Отмахнувшись от слабого писка разума, требующего что-то такое вспомнить, Стриж закинул котомку на плечо, свалил на труп горящую масляную лампу и вместе с мгновенно взметнувшимися языками пламени взмыл над лагерем, прорвав крышу шатра, как паутину. Он торжествующе завыл, высматривая первую жертву. Панические вопли фанатиков слились с далеким собачьим воем, лагерь взметнулся огнями, отчаянной суетой, и вмиг застыл: раззявленные рты, выпученные глаза, раскоряченные руки — и расходящаяся кругами паника.

«Мои, все мои», — довольно проворчал Стриж.

«Охота!» — отозвалось демонское тело.

Принадлежащие ему души загорелись алыми пульсирующими огнями. Десятками, сотнями огней. Стриж спикировал, схватил ближайшего фанатика и поднял в воздух. Тот не успел понять, что происходит, как Стриж снес ему голову одним взмахом когтей, глотнул брызнувшей из обрубка крови, бросил пустое тело и устремился к следующему.

Схватить, выпить, выбросить. Схватить, выпить, выбросить.

Жизни и души падали в Ургаш сквозь глотку Воплощенного — одна за одной. Голос божества: «мое!» — заглушал последние мысли и чувства. Все, кроме потребности служить и есть, есть…

— Стой! Именем Светлой!

Стриж словно наткнулся на стену. То, что еще оставалось от Себастьяно бие Морелле, проснулось в дальнем углу сознания демона и сбило полет. Воплощенный тяжело закувыркался в воздухе и упал на груду теплых обезглавленных тел.

«Стой, шисов дысс, что ты творишь! — мысленно заорал Стриж, обнаружив себя занесшим когтистую лапу над полузаваленным палаткой и трупами генералом Альбарра. — Этот не твой! Хватит!»

Лапа дернулась и мазнула когтями перед застывшим лицом Альбарра.

«Мое, съем», — прошипел демон, но уже не так уверенно.

«Хватит. Все. Охота окончена, — твердил сам себе Стриж, с трудом отвоевывая у демона собственное тело. — Темный Брат получил свое. Жертвы кончились».

Несогласный демон на миг вырвался из-под контроля и огляделся в поисках вкусных алых огоньков. Единственный оставшийся быстро удалялся в сторону реки.

«Ловим последнего и спать. Ты хорошо послужил», — тоном Седого Барсука, уговаривающего разъяренного пса отпустить горло случайно выпавшего на арену зрителя, прошептал сам себе Стриж.

Сытый демон послушался. Подпрыгнул и в десяток взмахов крыльями догнал последнего фанатика в белом балахоне. Короткое движение лапы — голова слетела, алый огонек мишени погас.

Остальные люди демона не интересовали.

«Хор-рошо! Тепер-рь спать!» — довольно рыкнул он, оставляя Стрижа наедине с самим собой и залитым кровью, разбегающимся в панике лагерем.

«Будь ты проклят», — зажмурившись, шепнул Стриж.

Собственное отражение, которое Стриж увидел в глазах Альбарра, никуда не делось: ожившая крылатая статуя из ниши у входа в Алью Хисс. Зубы, как у акулы. Когти в половину локтя — про которые маленький Себастьяно столько раз спрашивал Наставника, правда ли, что таких не бывает на самом деле. Даже цвет тот же, антрацитовый с рыбьим блеском.

«Прочь. Прочь отсюда», — повторил себе Стриж, пробежал несколько шагов, едва не запутавшись в чьей-то брошенной одежде, и с трудом взмахнул крыльями.

В голове было пусто и гулко, словно в колоколе. Тошнило. Демоновы крылья едва слушались, полет получался кривым и ломанным.

«Пьяный демон, ха-ха», — подумал Стриж, кулем валясь на дальний от лагеря берег. Рядом шмякнулась и покатилась котомка.

«Ух-ха!» — отозвался мыслям Стрижа филин с ближнего дерева.

«Ау-у!» — подтвердили издалека одичавшие собаки.

На том берегу продолжались пожар и паника. Там, далеко.

«Все. Пророк мертв, я жив. Все закончилось».

Стриж хотел стереть с лица что-то мокрое, но оно не стиралось, норовило попасть в глаза. Он выругался и взглянул на руки. Черные, блестящие в лунном свете. И запах, въедливый железистый и приторный запах… К горлу подступил ком, внутри булькнуло — Стриж еле успел наклониться, как его вырвало черной дрянью.

«Кровь? Шис, нет!» — подумал он, зажмуриваясь. Перед глазами мелькали раззявленные рты, вытаращенные глаза, оторванные руки — и кровь, кровь… Сколько их было, белых балахонов? Тридцать, сорок? Или сто?

«Всссе мои… всссе…»

Его снова вырвало остатками черного. И еще раз — всухую.

Он встал. Как был, в рубахе и штанах, вошел в воду. Сел на дно, стянул рубаху. Начал полоскать…

Стриж сидел в реке, пока зубы не начали выбивать марш, а сам он не почувствовал себя выполосканным до скрипучей белизны. Только тогда он вылез, натянул мокрую рубаху, повесил на плечо котомку и пошел к деревне: там — переправа и дорога обратно, в Суард.

Глава 10. Слухи, химеры и наваждения

…смерть суть разделение души и тела. Душа уходит в Светлые Сады, переосмысливать жизнь и ждать нового рождения, тело же возвращается в землю и прорастает деревом. У ире не принято тосковать по умершим, но не возбраняется благодарить их или просить духовной поддержки. Для этого ире приходят в Лощину Памяти, где ушли в траву предки, и общаются с деревьями, хранящими дорогие сердцу образы.

Такие Лощины Памяти есть там, где когда-либо жили ире. Некоторые закрыты для людей, некоторые, как в Суарде и Метрополии, позволяют шерам хоронить своих близких по древнему ирийскому обычаю. Сам обычай чрезвычайно красив…

С.ш. Офелия Хеймдел Мандолина, «Культура народов империи»

10 день пыльника. Риль Суардис

Шуалейда шера Суардис

Лица, лица… старые и молодые, мужские и женские — сотни предков смотрели на Шу слепыми деревянными глазами. Сотни стволов — дубов, кленов, груш, буков…

Она провела ладонью по стволу яблони, обрисовала пальцем скулы, брови, так похожие на ее собственные. Ветер шептал что-то утешительное в кроне, осыпал розоватыми лепестками: для этой яблони всегда будет поздняя весна. Рядом зашелестел голыми ветвями с едва проклюнувшимися почками клен. Крохотное младенческое лицо словно сморщилось, готовое заплакать. Погладив старшего брата по коре, Шуалейда, наконец, взглянула на отца. Узловатый граб, только сегодня выросший в Лощине Памяти, ответил ей ласковым шорохом желтых листьев и улыбнулся морщинистым коричневым лицом.

На мягкой траве под сплетенными ветвями граба и яблони сидел Кай. В алом. Он перебирал листья, словно собираясь рисовать генеалогическую рощу Суардисов. Выразительные синие глаза его были сухими, как и пять часов назад, когда ире с длинными белыми косами вышел из глубины Леса Фей и приветствовал шеров, принесших завернутого в алые шелка мертвого короля. За спиной ире порождением волшебного сна застыл тонконогий жеребенок лунной масти. Единственный рог на благородной морде переливался опалом, глаза отсвечивали лиственной зеленью: гербовой единорог Суардисов пришел проводить старого короля и встретить нового.

— Пойдем домой, Каетано, — позвала брата Шуалейда. — Послы явились принести соболезнования.

Юный король молча встал и пошел прочь из Лощины Памяти, прижимая к груди опаловый рог. Шуалейда коснулась укоризненно качающего ветвями граба, прошептала: «Он справится, отец, поверь», — и пошла вслед за братом.

— Кай, — окликнула его десяток шагов спустя. — Кай?

Брат остановился, глянул пустыми глазами. Шу вздрогнула: в этой пустоте летели на снежных крыльях демоны вины и отчаяния.

— Ты не виноват в его смерти, Кай. — Она взяла его за руку, слегка сжала. — Просто время пришло…

Слова звучали глухо и фальшиво. Время… Кто так распорядился? Кто сказал, что время — ради власти жертвовать жизнями и топтать судьбы? Что время — умирать самым лучшим, чтобы не мешать стервятникам? Боги отвернулись, позволили людям играть людьми, позволили забыть, что власть не цель, не награда, а ответственность.

— Не бойся. Я справлюсь, Шу. Мы сохраним Валанту. Отец не для того… — он замолк.

Обернулся.

Шу вместе с ним.

Позади качали ветвями клены и эвкалипты. Обыкновенные клены и эвкалипты с зелеными листьями и гладкими стволами. Лощина Памяти закрылась.

До парадного подъезда дошли в молчании. Так же, в молчании, поднялись на второй этаж, к королевскому кабинету. По дороге Каетано лишь едва кивал в ответ на поклоны придворных: ваше величество, скорбим… ваше величество, плачем…

На половине пути, перед галереей Масок, перед Каетано склонился поседевший, пожелтевший от горя и вины шер Бенаске: именно он, беззаветно преданный вассал, принес своему королю то злополучное письмо, не решившись нарушить волю кронпринца, подкрепленную чарами.

— Ваше величество, позвольте…

— Слушаем. — Каетано скользнул по нему холодным взглядом.

— Шер Бастерхази вернулся два часа назад. Он получил из Иверики известия…

Шуалейда поморщилась. О возвращении темного шера она уже знала, но еще не говорила Каю. Возможно, зря. Злиться на шакала и предателя — лучше, чем тосковать по отцу.

— …мятежники разбежались, город полон полусумасшедших людей и сумасшедших слухов, — продолжал шер Бенаске.

— Что за слухи? — спросила Шу, снова не для себя, а для Кая.

Спрашивать, откуда секретарь узнал о письме, не было необходимости: она легко читала его страх перед Бастерхази, смешанный с виной и желанием ее загладить. Пусть даже за подслушанный разговор с Ристаной темный шер превратит его в такое же умертвие, как Эйты — все равно после смерти любимого короля жизнь не имеет смысла.

— По слухам, лжепророка и его последователей забрал демон из Ургаша. — Секретарь осенил лоб малым окружьем. — Прошу простить, но больше ничего темный шер не говорил.

Говорил. Еще как говорил. Просто не Ристане. И об этом разговоре Шу тоже не желала вспоминать.

— Благодарю, шер Бенаске, — кивнул Каетано. — Вы принесли радостное известие, столь драгоценное в этот скорбный час.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Шер кланялся, пряча слезы: от милостивых слов юного короля его вина и боль лишь крепли.

— Проводите нас, шер Бенаске, — приказала Шуалейда, чтобы старик, упаси Светлая, не разрыдался прямо посреди холла, и махнула рукой, веля ему идти вперед.

Королевский парк, час тому назад

Шуалейда шера Суардис

Она даже не увидела, как всадник вылетел из-за поворота аллеи, лишь услышала стук копыт — и ощутила волну тьмы. Обернулась. Отскочила с его пути, забыв даже выставить щит. И заворожено смотрела, как сворачиваются призрачные крылья, превращаются в знакомый черно-алый плащ, как то, что мгновение назад было живым сгустком силы — становится человеком, как он спрыгивает с химеры, делает шаг к ней…

Глупый порыв броситься на шею, обнять и расплакаться на груди — от горя или от облегчения, не суть — она задавила. После того, как они расстались, ширхаба с два он обнимет в ответ. Скорее посмеется или скажет, что она сама виновата. Что она всегда во всем виновата сама, и смерть отца — не исключение.

Поэтому она так и стояла ледяной статуей, закутанной в алый траур.

А он — сделал еще шаг к ней, поклонился…

Официально. Отвратительно официально. И нет, ей больно вовсе не от того, что он не обнял ее, не назвал, как прежде — моя Гроза, не от того, что он не закутал в горячий бархат своей силы, а остался непроницаемым под ментальными щитами.

Ей больно потому, что отца больше нет.

— Вы опоздали, темный шер, — сказала она, и собственный голос показался ей хриплым карканьем. — Его величество Тодор умер вчера.

— Умер?.. — переспросил Бастерхази. — Примите мои соболезнования, моя… ваше высочество.

Сердце снова болезненно защемило. Он почти сказал, почти… И поправился. Назвал ее высочеством. Не выпустил наружу ни капли эмоций. Ширхаб его нюхай.

Впрочем, нюхать его ширхаб бы не стал. Слишком сильно от темного шера несло страхом, смертью и кровью. Бездной несло. Несмотря на все ментальные щиты.

— Толку от ваших соболезнований, темный шер… — Она спрятала руки за спину и сжала кулаки, чтобы не тянуться к нему, к проклятому предателю. Нет. Он не дождется от нее слабости. — Так же мало, как от такого полпреда Конвента.

— Я сожалею, ваше высочество, что меня не было в Суарде…

— В тот единственный момент, когда вы действительно были нужны, шер Бастерхази, — закончила за него Шу, ощущая, как в груди разгорается спасительная злость.

Злиться — куда лучше, чем плакать. Она ни за что, никогда не покажет ему, как ей плохо и больно было одной. Без Дайма — и без него, ширхабом драного предателя. И не покажет, как ей страшно сейчас — когда на севере мятеж, отец умер, а им с Каетано грозит изгнание, а то и смерть.

Наверное, мастер теней не сумел убить Пророка. Или сумел, но его кто-то заменил. Или… или он посчитал мятеж угодным Хиссу и присоединился…

Нет. Не думать об этом сейчас. Потом. Завтра. Завтра они с Каем и Энрике что-нибудь придумают, чтобы спасти Валанту. А сейчас ей надо спасти хотя бы самоуважение. Только наивная мечтательная дура станет кидаться на шею этому порождению Бездны. Любой нормальной шере следует бояться его и обходить по широкой дуге.

— Прошу прощения, ваше высочество. Я приехал, как только узнал о бунте.

— Прелестно. Вы приехали в столицу…

— Из Найриссы прямиком в Мадарис, — прервал ее Бастерхази, и в его голосе проскользнули огненные нотки гнева, — и дальше, в Иверику. Долг полпреда Конвента — обеспечивать безопасность королевства.

«Скажи мне, пожалуйста, скажи мне, Роне, что ты убил Пророка, разогнал бунтовщиков и все закончилось! Пожалуйста, Роне…» — разумеется, не попросила Шуалейда.

— Однако вы здесь, — вместо этого произнесла она.

— Здесь, ваше высочество. Я спешил сообщить, что мятежные селяне расходятся по домам, и Валанте больше не угрожает гражданская война.

— Вы… это вы убили Пророка, темный шер?.. — Она все же шагнула к нему, глядя в глаза и надеясь, что он ответит: «Да, я. Ради тебя, моя Гроза».

— Нет. За предводителем мятежников и его верными последователями явился демон из Ургаша.

— Демон? Чушь какая! — не сумела скрыть своего разочарования Шу.

— Поверьте, это не чушь. Я был там на следующее утро после резни. Все поле пропитано демонической силой и кровью. Двести четыре тела с откушенными головами. И две с половиной тысячи селян и солдат, разбежавшихся в ужасе. В их воспоминаниях — крылатый демон с когтями, как серпы. И кровь.

Шуалейда с трудом сглотнула. Вот значит как. Гильдия Ткачей послала мастера, а тот призвал демона. Или демон сам пришел. Спасибо тебе, Темный Хисс!

— Значит, мятежа больше не будет?

— Не будет. Но северу потребуется помощь всех светлых шеров Валанты. Урожай погиб, деревни разрушены, множество раненых и пострадавших от ментального воздействия. Оба настоятеля, Риллах Черный и Халлир Белый, отправились на место резни, так что землю они очистят. Но с душам все намного сложнее. Мало кто сам, добровольно, отправится в храм каяться и просить помощи после встречи с демоном.

— Что ж. Я рада, что этим демоном не считают вас, шер Бастерхази.

— Или вас, ваше высочество, — с едва уловимым ехидством парировал темный шер.

Не стоило ему этого говорить. Шу сама толком не поняла, почему ее так взбесили его слова. Даже не сами слова, а намек на ее трусость. Ведь она могла остановить мятеж куда раньше. Могла — но не сделала. Потому что струсила. Испугалась потерять контроль. Испугалась крови и боли. Двести четыре откушенные головы…

Тысячи разорванных, растоптанных зургов. Красная от их крови река в Олойском ущелье. Рев стихии, крики боли и ужаса.

Нет. Она не имела права так рисковать! Она поступила правильно!..

Все эти мысли пронеслись быстрее, чем она успела моргнуть. Намного быстрее, чем она успела понять — что полыхает гневом, что ярость закручивается вокруг нее убийственным смерчем…

— Да как вы смеете! — выкрикнула она, желая только одного: чтобы Бастерхази замолчал, замолчал, замолчал!..

С окрестных дубов уже летели листья и ветви, галька поднялась с дорожки и кружилась в смерче, черно-алый плащ рвался с плеч Бастерхази, его химера оскалилась и прижала уши — но сам он даже не поморщился.

— Не ломайте деревья, ваше высочество, — совершенно спокойно велел он.

Ее на миг накрыло куполом идеальной тишины. А в следующий миг — купол исчез, а она стояла все там же, под древними дубами, опустошенная, оглушенная и растерянная. Только в самой глубине, где сердце, все еще тлел огонек ненависти и боли.

За этот огонек — за свою ненависть — она и ухватилась, как за спасительную соломинку.

— Единственный, кого я хотела бы сломать — это вы, темный шер Бастерхази. Не желаю вас видеть. Никогда!

— Вряд ли это получится, ваше высочество. Я больше не намереваюсь никуда уезжать. Думаю, когда вы немного успокоитесь, мы поговорим еще раз.

— Поговорим? — нервный смех прорвал и без того тончайшую пленку искусственного спокойствия. — Ни за что. Хватит с меня вашей лжи! Знаете что, темный шер? Мы с Каетано вернемся в Сойку. Там не будет ни вас, ни Ристаны, ни всего этого… Так что прощайте. И провалитесь, наконец, в Ургаш!

Не дожидаясь ответа, она шагнула назад, в отрывшийся проход — куда-то в глубину Леса Фей, наверное, к Лощине Памяти. К Каю. Зря она оставила его там одного. Зато теперь она точно знает — им нельзя оставаться в столице. Сразу после коронации Кая они уедут в самое безопасное место во всей Валанте. И пробудут там до совершеннолетия Кая. Или до возвращения Дайма из Хмирны…

Ширхаб. Она не спросила о Дайме! Как она могла! О чем она только думала! Не спросила самого важного — здоров ли Дайм? Почему он не пишет?..

Упав спиной вперед в заросли солнечных ромашек на берегу речки Циль, Шу уставилась в пронзительно синее небо без единого облачка.

— Дайм, прости… я… я так по тебе скучаю! Я так о тебе волнуюсь! Если бы я могла поехать к тебе…

Ветви вечно цветущей груши циль лишь насмешливо качались над ней, словно отвечая: и не мечтай, глупая девчонка. Ты не решилась сама подавить мятеж и тем спасти отца, и ты не решишься оставить Кая и отправиться на край Тверди в одиночку. Потому что ты — трусиха. Глупая, наивная, мечтательная трусиха.

— Нет! Не правда! — прошептала Шу, не вытирая слез. — Я не трушу. Но я должна быть разумной… контролировать свои порывы… не убивать… Я… Дайм, пожалуйста! Вернись! Я не понимаю, что мне делать! Да-айм…

— Извольте, ваше величество, ваше высочество, — поклонился шер Бенаске, пропуская их в распахнутые гвардейцами высокие двери.

Королевский кабинет казался пустым, темным и холодным, несмотря на жаркий предзакатный час. Единственным ярким пятном алело траурное платье Ристаны. И, разумеется, никаких послов — только груда свитков невесомой рисовой бумаги, перевитых разноцветными шелковыми шнурами: дипломатическая почта.

— Ваше величество, — пропела Ристана, вставая из-за отцовского стола. — Какая честь! Вы соизволили вспомнить о делах!

Она присела в реверансе.

Шуалейда попыталась прочитать ее, но снова наткнулась на непроницаемую защиту королевских артефактов.

— О, вы уже позаботились наплести послам околесицы, дорогая наша сестра, — парировал Кай. — Может, вы уже готовы принять и корону?

— Увы, от этой тяжкой обязанности я вас не избавлю, — скорбно покачала головой Ристана. — Придется вам явиться на коронацию лично. Надеюсь, хоть на площадь Близнецов ваше величество не опоздает.

— К счастью, время и место коронации не зависит от вашего высочества. Так что есть надежда, что его величество узнает о ней не через полчаса после начала, — пропела Шуалейда так же сладко, как сестра.

— На вашем месте я не была бы так уверена в том, что вам стоит туда являться, — усмехнулась Ристана. — Вдруг Пророк не сумасшедший мятежник, а истинный глас богов? Хотя… народу нужны зрелища, а что может быть лучше испепеления самозванца Радугой.

— Мечтайте, дорогая, мечтайте, — отозвался Кай.

— Где портрет? — Шу, наконец, поняла, почему кабинет казался пустым. — Где портрет нашей матери?

— Здесь не место шлюхам, — улыбнулась Ристана. — Как и шлюхиным отродьям. Готовьтесь в дорогу, детки.

— Вы правы, дорогая. Вам тут не место, — фыркнула Шу, оглядывая шкафы и комоды в поисках портрета.

Ристана перехватила ее взгляд и усмехнулась, отмахиваясь от несуществующего запаха:

— Тальге пованивает. — Она шагнула к ближнему комоду, вытащила из-за него раму с лохмотьями и швырнула на пол перед Каем. — Забирайте с собой на свалку. Это все, что вы здесь получите.

Каетано побелел, шагнул к ней, поднимая руку…

«Стой!» — наплевав на опасность обвинения в нападении на королевскую особу, Шу остановила руку брата, не позволяя ударить Ристану, и выдернула из его ауры горячие нити гнева. Кай задышал ровнее, а она подняла воздушной нитью портрет, вернула ему первозданный вид и повесила на место. Для верности Шу слила раму, холст, обшивку стен и камень основы в одно целое, а сверху прикрыла пленкой зеркальной защиты.

— Надеюсь, дорогая, вы повторите попытку. Возьмите только нож острее и бейте сильнее, — предложила Шу.

Но Ристана сделала вид, что не слышит. Она вернулась за стол и принялась разворачивать свиток, не обращая внимания на брата с сестрой.

— Сообщить нам об окончании мятежа и возвращении полпреда ваше высочество не считает нужным, — констатировал Каетано. — Похоже, вы решили, что два года до моего совершеннолетия — это очень долгий срок.

— Вы еще здесь, ваше величество? — подняла брови Ристана. — Ступайте, отдыхайте и ни о чем не волнуйтесь. Вашей помощи в делах не требуется. Да, и собирайтесь в дорогу. Свежий воздух Сойки пойдет вам на пользу.

— Ваше высочество забывается. — Голос Кая был все так же ровен, но под маской спокойствия снова закипала ярость. — Мы не собираемся покидать Риль Суардис.

— Это ваше величество забывает, что на регенте лежит обязанность блюсти жизнь и здоровье короля. Риль Суардис слишком опасен для вас. Сойка же зарекомендовала себя как полезное для здоровья, совершенно безопасное место. Сразу после коронации вы отправляетесь туда.

Гнев, и без того грозящий вырваться наружу и разнести отцовский кабинет к ширхабам лысым, подступил к самому горлу. Горьким и каким-то щекотным комком. А намерение сбежать в Сойку, подальше от Бастерхази — растаяло, как не бывало.

Как удачно, что она еще не успела о нем сказать Каю. Теперь… теперь — все иначе. Суардисы не отступают.

— Что ж, раз вы настаиваете… — Шу усмехнулась, глядя в глаза сестре и понижая температуру воздуха в кабинете до… до мороза, пожалуй. — Я не намерена нарушать волю отца и оставлять его величество, следовательно, мне тоже придется поехать в Сойку. Вот только Башню Заката я никак не могу взять с собой. А она, как известно, все еще нестабильна.

Ристана хотела было что-то сказать, но ей помешал грохот захлопнувшегося окна.

— Не хотелось бы, чтобы Риль Суардис постигла участь Проклятого Города, — певучим голосом ветра в скалах продолжила Шу и позволила стихиям проглянуть сквозь тонкую оболочку человечности. — Конечно, маловероятно, что последствия неконтролируемой флуктуации вероятностей примут именно такую форму. Чрезвычайно интересно с научной точки зрения, как именно изменятся обитатели дворца под влиянием стихий. В Проклятом Городе первыми исказились шеры.

Ристана и Кай следили за ней, не смея вздохнуть. Брат — с восхищением, сестра — со страхом. В ее расширенных глазах Шу видела свое отражение: существо без пола и возраста, сплошь из сине-лиловых теней и льдистых углов.

— Не забудьте предупредить Конвент, что именно по вашему повелению нестабильная Линза останется без присмотра, — добавила Шу звоном сосулек. — А нам пора собираться. Морской воздух полезен для здоровья, а мне следует поскорее сформулировать тему для диссертации. Когда еще выдастся случай понаблюдать за возмущенным Источником с безопасного расстояния.

Взметнув юбками вихрь призрачного снега, Шу развернулась и направилась к дверям. Брат — за ней. Он не понимал ее игры, но доверял безоговорочно. Как всегда.

— Постойте, ваше величество, — отмерла Ристана.

Шу и Кай не остановились и не обернулись: до дверей кабинета оставалось еще с полдюжины шагов.

«Держись, Кай, — твердила про себя Шу. — Король должен уметь блефовать!»

— Если по вашей вине что-то случится с Риль Суардисом… — ломким голосом начала Ристана.

— Только по вашей. — Шу резко обернулась. — Я вас предупредила о возможных последствиях, видят Двуединые!

Солнечный свет на миг померк, Ристана моргнула и отступила на шаг: вспышка Света и Тьмы, вызванных в свидетели, оказалась слишком яркой и острой для бездарности.

Кай же остановился лишь за шаг до порога, обернулся.

— Мы поедем в Сойку, но только после того, как ваше высочество будет утверждено в должности регента и подпишет официальный указ, — с королевской невозмутимостью сказал он. — А до тех пор не трудитесь беспокоиться.

Он развернулся, двери перед ним распахнулись. Шу последовала за братом, сдерживая облегченный вздох: Каю удалось показать себя настоящим Суардисом. Пусть и с ее помощью.

Ристана

Едва дверь за проклятой девчонкой закрылась, Ристана упала на стул и выругалась. Колени до сих пор дрожали, холод продирал до костей, а затея Роне казалась далеко не такой удачной, как час тому назад. Девчонке удалось нагнать страху — и Ристана готова была растерзать ее за это.

Дверь между кабинетом и библиотекой отворилась, на пороге показался Роне в одной рубахе, без камзола. Ристана покосилась на него с подозрением: за фасадом страстного любовника мерещилось чудовище, чуждое всему человеческому.

— Ах, дорогая, — искренне засмеялся он. — Неужели вы приняли всерьез весь этот детский балаган? Иллюзии, всего лишь иллюзии. Совершенно безобидные. Но вы прекрасно сыграли, радость моя. Теперь они из чистого упрямства не покинут столицу.

— В следующий раз избавьте меня от подобного удовольствия. — Ристана зябко передернула плечами. — Разбирайтесь с полоумной девчонкой сами. Чтобы я еще связалась…

На миг почудилось, что темный шер слишком пристально смотрит на вернувшийся портрет Зефриды. Пристально, со странной нежностью и тоской. Нет, не может быть, чтобы те слухи были правдой! Да и прошло уже пятнадцать лет — даже если Роне и питал когда чувства к шлюхе Тальге, они давно превратились в прах и пепел.

— Не беспокойтесь о девчонке, моя королева. — Темный шер улыбнулся горячо и обещающе. — Нам никто не помешает. Обсудим государственные дела…

Роне шагнул к ней.

Глава 11. Король умер…

…не оставим возлюбленного брата в беде…

…спешим на помощь с тремя полками драгун и светлой шерой-прим Ансолье…

…подойдем к Мадарису не позднее 10 дня пыльника…

…настоятельно просим больше не рисковать военными силами Валанты без должной магической поддержки…

…тоскуем в разлуке с нашей возлюбленной невестой Шуалейдой…

С.ш. Люкрес Брайнон

10 день пыльника, утро (несколько часов назад). Риль Суардис

Ристана

Ристана швырнула сто раз перечитанное письмо кронпринца на пол и сжала кулаки. Но насмешливые строчки продолжали плясать перед глазами — за два дня, прошедших с тех пор, как проклятое письмо убило отца, Ристана выучила его наизусть.

— Что уставилась? — зашипела она портрету мачехи. — Это все ты виновата, Хиссово отродье! Ты и твоя дочь!

Схватив нож для вскрытия писем, Ристана подбежала к портрету последней королевы и всадила острие в нарисованную грудь. Рванула вниз, и наискось, и еще… только когда холст перестал протестующе трещать и повис лохмотьями, обнажив вишневые шпалеры, она вздохнула и отступила. Писаный маслом император скептически смотрел с другой стены отцовского кабинета… Нет, теперь — ее кабинета. Ее, законной наследницы, лишенной трона, но не лишенной власти.

— И твой сын не получит ни Валанты, ни Шуалейды, — усмехнулась Ристана прямо в жесткие бирюзовые глаза Элиаса Брайнона. — Это моя земля. Мой дом.

Стук в дверь заставил Ристану вздрогнуть, выронить нож — на миг показалось, что с него капает кровь, но это был всего лишь отблеск солнца. Она сорвала со стены погубленный портрет и спрятала за ближний комод.

— Что? — громко спросила она, придав лицу подобающе скорбное выражение.

— Его темность Рональд шер Бастерхази просит аудиенции у вашего высочества, — приоткрыв дверь, дрожащим голосом произнес королевский секретарь.

— Его темность? — Ярость снова поднялась тяжелой душной волной: где он был, когда она нуждалась в нем? Когда звала и металась в отчаянии? — Ах, его темность!

— Приветствую, ваше высочество.

От рокочущего, бархатного голоса ее сердце учащенно забилось, во рту пересохло. Проклятье, она так надеялась, что переболела за эти месяцы, что больше не любит Хиссово отродье — потому что знает, какое чудовище он на самом деле…

Смешно. Чудовище или нет, но темный шер слишком похож на него, возлюбленного из ее снов, потерянную половину ее души. Увы, теперь Ристана не знала, какое чувство в ней сильнее: любовь к прекрасному, великолепному темному шеру или ненависть к нему же — за то что этот негодяй, предатель и порождение Бездны — не он. Не тот. И никогда им не будет.

— Бастерхази… — процедила она, мечтая услышать от него глупые, невозможные слова: тосковал, стремился к ней, любит… Мечтая и ненавидя себя за глупость, достойную томной салонной девицы, а не принцессы Суардис, она повторила: — Бастерхази. Явился.

Темный шер официально поклонился, сияя свежим морским загаром и наглыми огненными глазами. Алая траурная повязка на рукаве черного камзола и алый подбой старомодного плаща казались насмешкой: утром, на похоронах короля, место придворного мага занимал капитан Магбезопасности Герашан.

Дождавшись, пока секретарь закроет дверь с той стороны, шер Бастерхази продолжил низким интимным шепотом:

— Не велите казнить, моя прекрасная королева, велите…

Ристана молча шагнула к Бастерхази и отвесила пощечину… то есть хотела отвесить: он перехватил ее руку, ухмыльнулся и притянул к себе.

— Ах, какая страсть, — мурлыкнул Бастерхази и прикусил мизинец пойманной руки; однако его глаза оставались холодными, как Бездна. — Вы так скучали, моя драгоценная? И четырех месяцев не прошло, а какой эффект!

— Прекрати паясничать. — Ристана вывернулась и отступила на шаг, успокаивая предательски участившееся дыхание. — Из-за тебя… Какого шиса ты удрал?! Ты же знал о Пророке! Знал, что ты нужен мне, нужен Валанте!

— Дорогая, я восхищен вашим лицемерием, — пропел темный шер, обходя ее и направляясь к резному шкафу рядом с письменным столом. — Кардалонского или ардо? — спросил, открыв дверцу и достав два широких бокала. — Пожалуй, вам кардалонского.

Ристана поперхнулась от его наглости, хотела высказать все, что думает о предателе…

— Нам есть за что выпить, не так ли, ваше высочество регент Валанты? — опередил ее Роне. — Поздравляю, моя дорогая, теперь королевство — ваше.

Темный шер отвесил изысканный поклон и вручил Ристане полный бокал, но не убрал руку — чтобы еще не утвержденная Советом регентша не выплеснула бренди ему в лицо, как собиралась.

— Из-за вас умер отец, — справившись с детским порывом, холодно сказала Ристана. — Из-за вас погиб генерал Альбарра. Из-за вас…

— Ах, как удобно иметь под рукой темного шера, всегда известно, кто во всем виноват. Не так ли, моя дорогая? — так же холодно переспросил Бастерхази и легонько пнул скомканное письмо. — Просто не нужно уточнять, кто позволил секретарю отнести королю это послание. Хотя без сомнения, тут виноват его императорское высочество, его настойчивым желанием донести до кузена Тодора свои намерения до сих пор фонит… Не смотрите на меня так. Это чары, моя дорогая, обыкновенные светлые чары. Но опустим это все для ясности и будем считать, что именно по моей вине вы получили шанс вернуть себе королевство.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Я не… Вы что, смеете обвинять меня?.. — задохнулась гневом Ристана.

Гневом. Страхом. Виной. И снова гневом. О, как она могла забыть, что Хиссово отродье видит ее насквозь, несмотря на все ее ментальные амулеты! Что он понимает ее лучше, чем она сама понимает себя. И всегда, будь он проклят, знает то, в чем она никогда не признается даже самой себе. С самого начала знал, еще пятнадцать лет назад, когда шер Кельмах едва не убил вместе с Зефридой и Тодора. Но кто же думал, что между отцом и этой гадиной настолько тесная связь! Хотя даже если бы Ристана знала, ее бы это не остановило… Нет, она не будет об этом думать.

— Что вы, моя дорогая. Уверен, на вас подействовали чары, наложенные его императорским высочеством. Как вы могли заметить, кронпринц стал намного сильнее… Ах, простите. Все время забываю, что вы не видите эфира.

— Бастерхази, прекратите! Страна в огне мятежа, а вы…

— Вот только не говорите, что вас волнует сотня сдохших мужиков. Зато вам так идет алый!

— Отец не должен был умирать так быстро, — попыталась сопротивляться Ристана, с трудом заставляя себя не смотреть на проклятое письмо, свидетельство ее слабости и отчаяния.

— Разумеется. Он должен был дождаться совершеннолетия вашего младшего брата Каетано и собственными руками вручить ему корону, а вам — приказ оставить Суард.

— Он бы никогда так со мной…

— Хватит. — Повелительное мановение руки темного полностью отбило у Ристаны охоту спорить. — Изображать любящую дочь будете перед толпой на коронации вашего брата. А пока…

— А пока вам придется очень, очень быстро подавить мятеж, мой темный шер, — стиснув зубы, перехватила инициативу Ристана.

— Полно, дорогая, какой мятеж? — деланно удивился Роне. — Чернь немного побузила и успокоилась. Жатва на носу, до мятежа ли мужикам! — Он, наконец, обратил внимание на полные бокалы, поднял свой, глянул на просвет и прищелкнул языком. — Какой цвет! Его величество превосходно разбирался в благородных напитках. Мягкой ему травы.

Роне на миг склонил голову, отдавая дань мертвому королю, и отпил сразу треть. Ристана последовала примеру и задержала дыхание, пока горячая волна бежала по горлу и вниз, до кончиков пальцев на ногах.

— Вы бессердечное чудовище, шер Бастерхази, — устало сказала она.

Сказала, отлично понимая, что говорит чистую правду. За эти месяцы Роне изменился. Она не могла бы сказать, в чем именно это выражается, просто ощущение было другое. Он и раньше не отличался деликатностью, но был… горячим. Как драконий огонь, текущий в его жилах. Сейчас же огонь спрятался слишком глубоко, оставив на поверхности лишь ледяной камень.

И этот камень она все равно любит. Насмешка судьбы.

— Вы иногда на редкость проницательны, моя Тайна, — очень тихо и очень ровно сказал Роне.

В его тоне, в его глазах промелькнуло что-то такое… Словно она неожиданно попала в яблочко.

Нет. Она не хочет об этом думать. И не хочет знать, как именно изменился Роне в тот проклятый день, когда был палачом светлого шера Дюбрайна. Своего заклятого врага. Врага ли? Нет. Этого Ристана тоже не хочет знать. Не сейчас. Потом. Завтра.

— Итак, нам осталось написать письмо дорогому Люкресу Брайнону, да не оставят его чесотка и лихорадка отныне и до скончания света. Садитесь и пишите, ваше высочество. — Рональд кивнул на письменный прибор с королевским единорогом и принялся диктовать, не обращая внимания на так и стоящую столбом Ристану. Перо в любом случае прекрасно справлялось само. Ее почерком. — Возлюбленный брат наш… Так, политесы вы сами, сами… Собственно, суть: благодарны, сил нет, но страшно сожалеем, что побеспокоили. Слухи о мятеже оказались преувеличенными. Проповедник, называющий себя пророком, исчез при загадочных обстоятельствах, зачинщиков мятежа, называющих себя Чистыми братьями, одумавшиеся подданные короны казнили собственноручно.

На последних словах Роне колени у Ристаны подломились, и она упала на стул. Исчез? Казнили?! О нет, она не сомневалась в его словах. Лишь не могла понять, как же так — ужас исчез сам, растворился… Или это Сильво сумел остановить фанатика? Но он же говорил, что это невозможно, что вырвавшийся на свободу артефакт обрел собственную волю и… Светлая, почем сам Сильво до сих пор не вернулся?!

— Дорогая, что с вами? — спросил Бастерхази, опускаясь рядом на одно колено и поднося ее безвольно повисшую руку к губам. — Не надо так волноваться, моя сладкая. Неужели вы могли подумать, что я позволю кому-то вас обидеть? Разве хоть когда-нибудь я подводил вас, моя маленькая…

Его шепот — лживый, но так хочется иногда обмануться! — успокаивал, согревал, а его поцелуи рождали глубоко внутри сладостную дрожь. Ристана сама потянулась к темному шеру, запустила пальцы в черный шелк волос, провела ладонью по гладкой щеке, открыла губы навстречу…

— А где портрет? — резкий, холодный вопрос выдернул ее из влажной неги.

— Какой еще портрет? — Ристана не могла понять, о чем это он.

— Зефриды.

Темный шер вскочил на ноги и оглядывал кабинет, раздувая тонкие ноздри. Ристана невольно любовалась статью породистого мужчины: чеканно-хищный профиль, широкие плечи, смуглая мускулистая грудь в вырезе белоснежной сорочки, узкие сильные бедра… Боги, как же ей не хватало его!

— Где, дорогая моя?

Длинные твердые пальцы взяли ее за подбородок, потянули, заставляя встать. Завораживающие глаза, сияющие лавовым разломом, заглянули прямо в душу.

— А, портрет, — улыбнулась Ристана и облизнулась. — Выкинула. Я повешу тут портрет моей матери.

По губам Роне скользнула кривая ухмылка, ледяной взгляд устремился на комод, за который Ристана сунула раму с лохмотьями.

— Умница, моя королева, — шепнул Роне.

— А потом ты расскажешь мне, где тебя носило и что… — остановив Роне в волоске от своих губ, потребовала Ристана. Потому что она должна знать правду, какой бы она и была. — Что с Дюбрайном. Он хоть жив?

— Расскажу. Потом. Может быть, — ответил Бастерхази и впился в ее рот поцелуем.

Глава 12. Да здравствует король!

Как назвался Карум третьим Близнецом и принял облик человеческий, Равновесие пошатнулось. Закончился мир и согласие, возжелали разумные существа не дружбы, но власти и превосходства. Люди, ире и гномы стали спорить, кто из них ближе богам. Драконы начали выяснять, кто из них сильнее и кто из Близнецов старше. Народились странные религии, появились границы и люди научились воевать…

Катрены Двуединства

Себастьяно бие Морелле, Стриж

15 день пыльника. Суард

Седельная сумка билась о бок коня в такт стуку подков по плитам Имперского тракта. К десяти часам утра солнце пекло немилосердно, заставляя взгляд шарить по сторонам дороги в поисках тени, а лучше холодного ручья. Но вблизи столицы деревни перемежались полями, а оливы на обочинах не давали прохлады.

«Шисова жара! — в десятый раз за утро вздохнул Стриж. — Шисов заказ… скорее бы добраться до Мастера, отдать трофей и завалиться с братишкой к Устрице До!»

Стриж даже про себя не называл завернутый в три слоя промасленного пергамента, источающий миазмы тлена и ненависти предмет настоящим именем: головой Пророка. Забыть, подчистую забыть последний месяц, и никогда больше не вспоминать проклятого проповедника — единственное, чего желал Стриж все семь дней, что добирался домой.

Из-за поворота впереди послышались грохот колес и голоса. Сквозь пыльную листву замелькали пустые телеги селян, возвращающихся с утреннего базара. Стриж чуть придержал коня, прислушиваясь к разговорам.

— …клятая баба! Может, больше и не доведется на коронацию-то глянуть, дай Светлая здоровья молодому королю! — донеслось вместе с недовольным ржанием и скрипом.

Помянув Хиссово семя, Стриж ударил каблуками по бокам лошади.

Всю дорогу он следовал за слухами и ловил слухи из столицы.

«Король умер!» — протяжный клич глашатая и траурные алые штандарты по сторонам городских ворот встретили его на подходе к Иверике.

«Пророка вместе с Чистым братством демоны утащили прямиком в Ургаш!» — делились страхом и радостью опомнившиеся селяне, что возвращались по домам: армия бунтовщиков истаяла в ту же ночь.

«…была румяна и бела веселая вдова…» — Стриж засвистел пошлую песенку, отгоняя воспоминания. Нет уж, хватит! Дома ждет Черная шера, дома ждет брат. Маэстро наверняка примется ворчать и делать вид, что страшно зол на месячное отсутствие ученика в лавке, а потом принесет бутыль зеленого стекла.

«Да, по случаю. Вчера маркиза Флатт подарила. Не держать же ее на кухне? Выдохнется, — ухмыльнется в усы старый кот, разливая ардо по бокалам. — Смотри мне, чтоб завтра с утра в лавку! У юных дам, пока тебя не было, расстроились все виолы, у гобоев поломались грифы, а у мандолин потрескались клапаны. — Посмеется, выпьет глоток, покачает головой и потребует показать руки. — Не играл, ноты забыл. Хорошо хоть Шеру с собой не потащил. Вот продам ее, все равно не играешь! Что толку тебя учить?»

Вечный спор о том, зачем такому лодырю лучшая в Империи гитара, плавно перетечет в ночные похождения под окнами очередной возлюбленной маэстро. Будут исполнять серенады: Стриж на Черной Шере, маэстро на скрипке, соседи возлюбленной на сковородках и ночных горшках. Потом маэстро отдаст инструмент верному оруженосцу с наказом донести домой в целости и сохранности, а сам полезет на балкон к прелестнице. И не забудет подмигнуть, мол, вот ради чего стоит жить.

Под приятные мысли Стриж доехал почти до Драконьих ворот. Перед ними собралась огромная толпа: среди нарядных простолюдинов мелькали и наемники, и верховые шеры, и даже одна запоздалая карета с баронскими гербами на дверцах.

«Шис! Станут эти разбираться, что за голова у меня в мешке, как же, — буркнул под нос Стриж, глядя на две дюжины стражников, тщательно досматривающих всех входящих и въезжающих в город. — И будет мне пятьсот золотых и шерское звание посмертно. А не пошли бы вы!»

Отъехав за ближние деревья, он спешился, снял сумку с трофеем и хлопнул лошадку по крупу. А сам подождал, пока коняга затрусила на лужок под стеной, и шагнул в Тень.

Померанцы и абрикосы на улице Серебряного Ландыша поникли от жары. На террасе ресторации кушали пирожные жены ювелиров. Матроны, наряженные по случаю праздника в шелка и мантильи бресконского кружева, привычно сетовали на отсутствие дождей и обсуждали достоинства женихов для дочерей. Проходящему мимо Стрижу все четыре матроны улыбнулись: приемный сын весьма состоятельного бие Морелле и единственный ученик владельца лавки музыкальных инструментов числился по реестру женихов чуть пониже наследника серебряных дел мастера и чуть повыше лейтенанта гвардии.

— Светлого дня, достопочтенные, — поклонившись, поздоровался Стриж с матронами и выглянувшим в дверь хозяином ресторации.

— Светлого дня, — вразнобой отозвались те.

— Давненько вас не видно, Себастьяно. Отлучались по делам батюшки? — будто невзначай осведомилась боевитая мамаша трех дочек на выданье. — Далеко ли?

— Всего лишь в Найриссу, достопочтенная Исидора, — с невинным видом соврал Стриж. — Последние дни такая жара, не находите?

— О да, жарко… — Матрона вспомнила про веер и принялась им обмахиваться. — А отчего вы не верхом?

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Почтовым экипажем много удобнее, бие Исидора. К тому же под охраной имперских магов много безопаснее, — занудным тоном прирожденного банкира ответил Стриж, будто ненароком прижав локтем сумку. — Прошу прощения, батюшка не велел задерживаться.

Еще раз поклонившись тетушкам, словно благородным шерам, Стриж важно прошествовал прочь. Его распирал смех: как же хорошо дома! Вот и надутые клуши показались такими родными и милыми, что расцеловал бы. А лучше дочек… вот хоть младшенькую бие Исидоры.

— Себастьяно! Мальчик мой!

Стриж поднял взгляд: на пороге сияла улыбкой статная женщина с уложенными короной темными косами.

— Матушка! — губы сами собой раздвинулись в улыбке, ноги сорвались на бег. — Мама Фаина, здравствуй!

Он обнял Фаину, поднял и закружил.

— Ну перестань, — смеялась она. — Что ты делаешь? Поставь меня!

— Себастьяно, шисов дысс, явился! — на голоса выскочил из дому Орис. — Идем скорее!

Соседки в ресторации, глядя на идиллическую картину, умильно кивали: статус младшего Морелле в реестре женихов подскочил минимум на три пункта. Как же, он так любит матушку, что носит на руках. Не иначе, и тещу будет.

— Наставник ждет, — важно и немножко испуганно заявил восьмилетний Хомяк, старший из троих новых учеников Мастера, едва Стриж зашел в дом.

В глазах мальчишки читалось отчаянное любопытство, но он не посмел выспрашивать: в первые же месяцы обучения малышня крепко усваивала, что язык нужно держать за зубами и не лезть в дела старших.

Стриж кивнул, и, скинув пыльную обувь, прямиком отправился на второй этаж. По дороге он только кинул взгляд в открытое окно на задний двор, где послышался незнакомый голос. И правда, еще один мальчишка, совсем мелкий, лет пяти, старательно разучивал Крыло Ласточки.

— Расслабь плечо, Ушастик! — скомандовал Орис, выходя на площадку. — И давай заново.

— Еще раз, мастер Шорох?.. — вякнул малыш и тут же испугано поправился: — Простите…

— Два раза, — каменным голосом велел Орис. — Начал.

Стриж пожал плечами: хватает же у брата терпения возиться с мелюзгой.

Через час Стриж с Орисом лезли на крышу узкого трехэтажного дома близ площади Близнецов. Оттуда открывался отличный вид: помост, затянутый синим полотном, с двойным алтарем Равновесия и троном, дорожки белого и черного песка от дверей храмов, синий ковер к помосту, между рядов публики. Одна загвоздка: в отличие от прочих крыш, крытых красной и охряной черепицей, эта была медной.

— Шис, сюда бы кусок того ковра, — прошипел Орис, снимая широкий пояс и заматывая им ладони. Кинул взгляд на окрестные крыши, до единой заполненные любопытными мальчишками. — Тебе охота лезть на эту сковородку?

— Охота. Не спускаться же в толпу, — пробуя пальцем нагретую медь, ответил Стриж. — Вон, коту нормально.

Одноухий бело-голубой зверь, восседающий на гребне крыши у каминной трубы, повел в их сторону бирюзовым глазом, встопорщил усы, но с места не сдвинулся.

— Брысь, зараза магическая, — шикнул на кота Орис и полез наверх.

Стриж немного задержался, разглядывая запруженную народом площадь: вдоль прохода послы и сиятельные вельможи на удобных стульях, за ними титулованная знать, шеры, главы гильдий, цехов и чиновники — на длинных лавках, а потом уже разномастная толпа просто так, на своих двоих.

— Гляди, а контрабандист-то наш Родригес снова строит из себя достопочтенного. И берет петушиный нацепил, и цепь с бляхой навесил — фу-ты, ну-ты, глава цеха докеров! — усмехнулся Стриж. — Вот только Мастера Ткача там не хватает, аккурат рядом с бургомистром… а кстати, почему это его не пригласили? Обида, смертельная обида!

Насмешки Стрижа прервал сердитый мяв: кот желал смотреть на коронацию и не желал уступать место.

— Наглая тварь, — засмеялся Орис. — Брысь!

Кот зашипел, вздыбил хвост, расправил крылья и взлетел на трубу. Оттуда победно глянул на Ориса, уселся, задрав заднюю лапу, и принялся вылизываться.

Стриж восхитился: какие крылья, с ума сойти! Почти как у дракона! А наглость-то, наглость!

— Что, мастер Шорох, сделали тебя? — осведомился он, забираясь наверх. — Все граждане Империи имеют суверенное и неотъемлемое право смотреть на короля, правда, котик? Вон, всех воришек с мошенниками и то сегодня помиловали и выпустили из Гнилого Мешка. Завтра снова поймают — а сегодня гуляй, ловкач.

Кот в ответ задрал лапу еще выше и глянул на обоих грозных мастеров теней со всем кошачьим презрением.

— Ах ты, зараза магическая… — прошептал Орис, явно нацеливаясь на страшную месть коту

— Братишка, не пугай кису, — остановил его Стриж. — Может, лучше приманим и подарим маме? Пусть утрет нос Исидоре, у той всего лишь котенок, и крылья у него какие-то мелкие. А это настоящий красавец. И совсем ничей.

Крылатые кошки странной расцветки появились в Суарде в самом начале лета, тогда же, когда один из крохотных островков посреди Вали Эр вырос сам, отрастил себе прибрежные скалы и перестал впускать рыбаков и просто любопытных мальчишек, а рядом с ним завелась светящаяся рыба и какие-то неведомые водные существа. Горожане ужасно этими кошками и островом гордились, даже чуть больше, чем сумрачной принцессой невероятной силы. Наверное, потому что принцессу еще и боялись, а от летучих кошек никакого вреда, кроме пользы. Особенно для тех, кто вовремя подсуетился и теперь продает крылатых котят на вес золота.

— Да ну его, ты только глянь на эту морду! Он же всех сожрет, один останется.

— Ничего ты не понимаешь. Хороший котик, красивый котик, кис-кис-кис…

Хороший котик лениво поднялся, выгнул спину, поставил хвост трубой, распушился и оскалился.

— Ты серьезно, это — маме?

— А то. Мама оценит. Кис-кис, иди сюда, хочешь котлетку, киса?

На котлетку киса повела усами, принюхалась — и грозным рычанием потребовала дань. Разумеется, тут же ее получив. По кусочкам. Последний кусок котлеты крылатая тварь с урчанием жрала, сидя на коленях у Стрижа. А потом, облизав его пальцы, позволила почесать себя за обгрызенным ухом, свернулась клубочком и затарахтела.

— Хорошо, что у нас тут мантикоры по подвалам не шарятся, — хмыкнул брат, протягивая руку к кисе, чтобы тоже почесать. — А то ты б и ту тварь маме притащил.

— А представь глаза бие Исидоры, когда она снова, принесет своего недокотика в ресторацию, а мама такая из корзинки достает своего. Мантикорыша. И ласково так: а мой Мурзик еще совсем маленький…

— Мурзик? — повторил брат и заржал.

— Мурзик. Слышь, ты, бандит одноухий. Будешь Мурзиком, — строго велел Стриж.

На что кот приоткрыл глаз ярко-бирюзового цвета и согласно зевнул.

Крылья у него, кстати, тоже оказались бирюзовыми. Императорского цвета.

— Благородный шер Мурзик. Не, светлый принц Мурзик! — не прекращал ржать брат.

Стриж же, устроившись поудобнее — сквозь сложенную вчетверо куртку медная крыша почти не обжигала — вернулся к рассматриванию площади. Вовремя. Запели трубы, перед самой дорожкой остановилась группа всадников. Впереди — рослый широкоплечий шер в белом с золотом мундире и плаще с бирюзовым гербовым кугуаром. Его надменный профиль был знаком каждому, кто держал в руках золотой империал. Он словно замерз под полуденным солнцем. И даже светлый дар, окружающий шера плотным коконом, казался сделанным изо льда.

Второй монетный профиль принадлежал лейтенанту лейб-гвардии — черный мундир, золотые эполеты-лапы — который помог первому спешиться. Его дар выглядел совсем иначе. Серым, как сталь, таким же опасным и неживым.

Одновременно с ними спешились и десяток гвардейцев в таких же мундирах, но без дара. И еще один шер. Рыжий, как морковь, в белом сюртуке, при кружевах и без шпаги. Судя по бляхе с весами и ослепительно острым, оранжево-фиолетовым отсветам дара, целый магистр Конвента.

Толпа восторженно орала: слава империи, слава Брайнонам!

— Ох, ни дысса себе… — подумал вслух Стриж и толкнул брата. — К нам что, пожаловал сам император?

— Всего лишь наследник, светлый шер Люкрес Брайнон. И его новый советник, светлый шер Майнер.

— Принц — жених нашей принцессы? — ревниво уточнил Стриж.

— Он самый. Ты совсем не читаешь новостей? В «Герольде» писали, что свадьба состоится весной.

— Не нравится мне этот наследник, — буркнул Стриж, пропустив про газеты, но внимательно глядя, как принц усаживается в кресло с высокой спинкой, стоящее на помосте, но чуть в стороне от трона с земляничными листьями и единорогом. — Упаси нас Двуединые от такого императора, а нашу принцессу — от такого супруга.

Орис удивленно на него покосился.

— Да ладно тебе. Принц как принц. Конечно, не Суардис, но ведь целый светлый шер! Говорят, к свадьбе получит вторую категорию, а ведь сам император — лишь третьей! И вообще. Он — Брайнон, а это что-то да значит.

— Ой-ой, какие мы лояльные имперские подданные! — передразнил его Стриж. — А мне до звезды, сколько у него светлых предков. Гнилой человек, хоть сто раз принц.

— Ой-ой, какие мы проницательные! Прям сама Шельма! А просто признайся, что влюблен в принцессу и не хочешь, чтобы она уезжала в Метрополию.

Братья на несколько мгновений замолчали. Орис раздраженно — Стриж так и не рассказал ничего о последнем задании. Стриж — тоскливо: о своей глупой влюбленности он предпочел забыть, убийца принцессе не пара, и не о чем тут мечтать. А вот кронпринц чем-то неуловимо-мерзким напомнил незажившие приключения, и в нос снова ударил запах крови и страха.

Он тошнотворных воспоминаний Стрижа отвлек новый звук трубы. За горбатым мостиком показались первые королевские гвардейцы. В любой другой день одни только рослые усатые красавцы в ярко-синих мундирах и коротких плащах с белыми единорогами вызвали бы восторг толпы, но сегодня парад был всего лишь прелюдией к истинному действу.

Действо не заставило себя ждать. За гвардейцами показалась процессия: Каетано шер Суардис в сопровождении двух дюжин очень важных и полудюжины невероятно важных лиц, среди которых Стриж опознал обеих принцесс Суардис и темного шера Бастерхази. У мостика юный король спешился, скинул роскошный плащ на руки своему оруженосцу и ступил на ковровую дорожку обнаженным, укутанным лишь в синие крылья собственного светлого дара.

Наметанный взгляд Стрижа сразу оценил уверенность и непринужденность будущего короля, словно он не вышел перед толпой подданных голым, а шествовал по собственному дворцу в полном парадном облачении. Оценил он и широкие плечи, правильную осанку, тугие мышцы и легкую походку бойца. Второй взгляд выхватил из свиты человека с такой же походкой: невысокого капитана МБ, тоже окруженного сиянием магии, но гораздо более ярким, чем у короля. Того самого, со смазанными чертами, что еще в день приезда наследника показался похожим на Мастера.

«А ничего себе у нашего короля учитель!» — хмыкнул Стриж, прикидывая, каковы его шансы против боевого мага.

Ровно в тот миг, когда Каетано ступил на мост, колокола на Алью Райна зазвонили, предвещая полдень. Под приветственные и восторженные крики толпы он пошел к помосту, за ним последовала свита.

Стриж во все глаза смотрел на младшую принцессу, вспоминая первый и единственный раз, когда видел ее. Сиренево-голубая сумрачная аура на сей раз не накрывала всех куполом, а окутывала одну только Шуалейду тревожным мерцанием. Следом за ней шел придворный маг Бастерхази: казалось, ало-фиолетовый спрут темной магии шевелит щупальцами, пытаясь дотянуться сквозь Стрижа до самого Ургаша.

— Бадыр`ца, — выругался под нос Стриж, съеживаясь и представляя себя одноухим крылатым котом.

Вовремя. Темный шер повернул голову и посмотрел прямо на него, одновременно обернулась и сумрачная принцесса.

— Кот, я лишь кот на трубе. Обыкновенный, неинтересный дворовый кот.

На миг показалось, что он снова на холмах близ Иверики, в толпе мятежников, под взглядом Пророка. Вот-вот снова прорежутся крылья, и Хисс наденет тело и душу своего раба, как перчатку… Не хочу!

— Эй, ты чего? — обеспокоенный голос брата вырвал его из наваждения.

— Жарко. Шисова крыша! — хрипло выдавил Стриж. — Какого дысса мы сюда полезли? Как на ладони.

Он глянул вниз и облегченно выдохнул: все внимание магов было устремлено на короля Каетано и настоятелей. Церемония уже началась. Риллах Черный и Халлир Белый напевно читали Катрены. Король, стоя на алтаре Равновесия, повторял — голосом звонким и летящим. Составленный из белого опала Райны и антрацита Хисса алтарь уже светился, переливаясь весенним разноцветьем. Ауры всех собравшихся между храмами шеров — даже почти утерявших дар — на глазах становились ярче, вытягивались, сливались…

Народ притих, забыв дышать. На глазах людей творилась божественная магия: ослепительно яркие цвета выстроились семью дугами от шпиля до шпиля, осветили лица цветными бликами. Над площадью Близнецов вставала Изначальная Радуга.

— …Даруют благословение! — прозвучало над площадью.

С последними словами настоятелей радуга засияла так ярко, что из глаз Стрижа брызнули слезы, взлетела и завертелась, теряя цвет, превращаясь во второе солнце.

— Слава Светлой! Слава Двуединым! — взорвалась толпа через миг, когда новое солнце, упав на Каетано, впиталось в него и померкло, оставив лишь мягкое жемчужное свечение вокруг нового короля. — Да здравствует Каетано Суардис!

Из ларца, поднесенного темным шером Бастерхази, братья-настоятели достали корону Суардисов с цельным сапфировым единорогом, поднесли к алтарю. Каетано встал на колени, чтобы священники могли в четыре руки водрузить корону ему на голову.

— Да здравствует король Каетано Суардис! — два голоса слились в один, и тут же единым вздохом отозвалась толпа: — Да здравствует король!

Король поднялся, позволил всем присутствующим несколько мгновений себя рассмотреть: все титулованные шеры в конце церемонии должны будут подтвердить в Суардском томе Хроник, что Близнецы приняли и благословили монарха, и что на монархе во время коронации не было ни рун, ни амулетов, только собственный дар. Затем король кивнул. Главы родов, еще первым из Суардисов назначенных Хранителями Королевского Облачения, один за другим стали подниматься на помост и одевать сюзерена. Первым поднялся герцог Сальепус, королевский канцлер, с прозрачной от древности нательной рубашкой. За ним герцог Удольский с чулками, граф Седейра с подштанниками, граф Ландеха с колетом…

Стриж с неослабевающим любопытством разглядывал антикварные одежды: шутка ли, расшитый опалами и алмазами камзол с привязными рукавами хранился в сокровищнице вот этого старика-графа почти тысячу лет, с коронации Эстебано Кровавого кулака! И все эти древние кюлоты и брыжи сиятельные шеры надевали на короля с таким торжественным видом, словно не рассыпающиеся от старости тряпки, а венец Красного Дракона. Каждого, кто подносил очередную замшелую древность, его величество благодарил с упоминанием всех титулов и протягивал руку для поцелуя.

Последним в длинном ряду Хранителей Облачения был Оруженосец покойного Тодора, герцог Альгредо. Он единственный облачился на церемонию в алый траурный плащ. Альгредо с поклоном передал перевязь и фамильный меч Суардисов младшему Альбарра, Оруженосцу нового монарха. Завершив облачение, Закариас Альбарра подал королю руку и помог сойти с алтаря.

Тут же к юному королю подошла принцесса Ристана, поверх традиционного синего платья облаченная в регентскую перевязь, и встала рядом, лицом к народу.

— Смотри, — Стриж толкнул брата, указывая на шествующего к помосту с королевским знаком-оберегом в руках Брайнона. — И скажи мне, что он желает нашему королю добра.

Орис только фыркнул, мол, что взять с этих шеров — как всегда грызлись из-за власти, так и всегда и будут. Вон на лице Ристаны ясно написано: получив из рук Брайнона символ королевской власти, она ни за что с ним не расстанется. Даже когда король достигнет совершеннолетия и по закону сможет сам править Валантой и заседать в Совете Семи Корон.

А по надменной физиономии кронпринца Люкреса только слепой бы не понял, что плевать он хотел и на закон, и на Ристану, и даже на то что его невеста отреклась от права наследования Валанты. Он уже смотрит на жителей Суарда, как на собственных подданных.

— Шис его дери, — пробормотал Стриж. — Готов поставить сотню империалов на то, что его высочество хочет не только нашу принцессу, но и Валанту.

— Тебе-то что? — удивленно обернулся Орис. — Если бы принцесса Шуалейда не отреклась, сегодня могли бы короновать ее. Она совершеннолетняя и очень сильная шера. Чем сильнее королевская семья, тем лучше для страны. Что не так-то?

Стриж взглянул на брата, помолчал несколько мгновений…

— Я тебе завтра расскажу. И не пора ли нам выпить за нашего законного монарха, истинного светлого шера?

— Пора, — согласился брат, снимая с пояса оловянную флягу.

— Теплое… — разочарованно протянул Стриж, отпив глоток и возвращая фляжку брату.

— Гадость, — подтвердил Орис, отдавая вино обратно.

Так, передавая друг другу фляжку и обмениваясь впечатлениями, братья досмотрели церемонию принятия присяги, выслушали поздравления королю Суардису от императорской семьи и вместе со всеми проорали «Да здравствует король! Да здравствует император!». А после отъезда королевского кортежа спустились с крыши, сбегали домой, чтобы подарить маме волшебного крылатого кота — а потом весь вечер веселились, пили, танцевали и смотрели фейерверки.

Правда, Стрижу нет-нет да и вспоминался пронзительно лиловый, полный тоски взгляд сумрачной шеры, которую вел по синему ковру ее августейший жених, и что-то такое кололо в груди… Но он напоминал себе: мастеру теней нечего делать около принцессы, и слава закону гильдии, не позволяющему принимать заказы на королевскую семью. Потому что единственным поводом для их встречи может быть только смерть, а это… Нет. Хватит думать о смерти. Сегодня — день веселья для всех добрых подданных империи. И он будет веселиться! Ведь империя сильна и едина, Валанта процветает, а они с братом — молоды, полны сил и у них впереди целая прекрасная жизнь!

Глава 13. Тем временем в далекой Хмирне

…столкнулись с тем, что среди шеров перестали рождаться девочки. Чтобы исправить ситуацию, Дракон впервые за тысячу лет своего правления внес изменения в древние хмирские традиции. Он выделил истинных шеров в отдельную категорию граждан, дал им прав и обязанностей больше, чем не-шерам, и полностью изменил законодательство, регулирующее семейные и общественные отношения. С тех пор шеры-женщины почитаются даже больше, чем шеры-мужчины, имеют одинаковые с мужчинами права и некоторые особые привилегии.

Традиционно-патриархальный социум Хмирны тяжело воспринял изменения. И чтобы они прошли легче, Дракон трижды подряд рождался женщиной, хотя всегда предпочитал мужскую форму. Также Алый как минимум раз в тысячелетие объявляет Век Цветов, когда правит императрица Ци Вей, и все государственные праздники длятся вдвое дольше.

Кардинальные меры возымели эффект. Ныне хмирские шеры выбирают для перерождения равно женскую и мужскую суть, и простолюдинки больше не являются собственностью мужчин, но имеют собственный гражданский статус и равные с мужчинами права перед законом. Однако патриархальные традиции по-прежнему сильны, женщины считают хрупкими драгоценными цветами и в основной массе своей полностью довольны своим местом в обществе.

С.ш. Ленора Клери Пламя, «История Огня»

Дайм шер Дюбрайн

25 день пыльника. Хмирна, Тан-До

— Не желаете ли узнать последние новости Фьоны, мой светлый шер? — раздался звонкий и нежный голосок Синь Лю, прекраснейшей из дочерей императора Хмирны.

Дайм пожал плечами и кинул еще горсть рисовых шариков в пруд. Новости империи его не слишком интересовали, да и сама империя казалась далекой и слегка затуманенной. Он даже знал, почему. Ци Вей сразу по пробуждении объяснил, что ментальное здоровье восстанавливается дольше и сложнее, чем физическое, поэтому Дайму лучше не вспоминать некоторые события до полного выздоровления. А чтобы Дайм отнесся к этому предписанию всерьез, Ци Вей дал ему кристалл с записью, сделанной лекарем.

Даже смотреть его содержимое было больно и… хуже, чем больно. Это выворачивало наизнанку, и казалось, что искалечено не столько тело того светлого шера, сколько его душа, самая его суть.

Признаться себе, что в той записи — он сам, Дайм до сих пор не мог. Что-то не позволяло.

«Нормальный инстинкт самосохранения», — усмехнулся тогда Ци Вей и предложил вернуться к этой теме месяцев через шесть, а лучше через год-два.

Срок в год или два Дайму не понравился. Он сам не смог бы сказать, почему. Просто ему показалось, что это слишком много. Что-то там, в туманной империи Фьон, безвозвратно исчезнет за год. Поэтому Ци Вей разрешил сократить срок «ментального покоя» до полугода.

За половину этого полугода Дайм успел осмотреть все древние монастыри близ Тан До, перезнакомиться со всеми семьюдесятью прямыми потомками Ци Вея, а с тремя его младшими дочерями чрезвычайно близко, выучить хмирский, прочитать сотню мудрых, но очень коротких книг и озвереть от скуки.

Красота и веселый покладистый нрав Люн Си скуку эту слегка смягчал, но… Еще немного, и Дайм начнет рисовать птиц и цветы. Монохромно и глубокомысленно, как лягушка на листе лотоса.

Уж лучше новости из Фьоны, хоть какое-то разнообразие. Опять же, если он услышит что-то о своем отце, императоре Брайноне… Может быть, он что-то вспомнит? Что-то, что не помешает шисову ментальному покою.

— Я буду рад, если ты почитаешь их для меня, моя ласточка.

Люн Си мило порозовела, став под цвет своего шелкового, с широкими рукавами и поясом-бантом ки. Учтиво поклонилась и присела на скамейку рядом с Даймом. Ну как рядом. В паре локтей. Ближе — неприлично, и совершенно неважно, что Люн Си уже носит его сына и считается его «комнатным цветком».

Странные все же обычаи в Хмирне. Как объяснил Алый, настоящие древние человеческие обычаи, возникшие еще до того как Драконы подарили людям свою кровь, и задолго до того как сам Алый объединил Хмирну из сотни мелких, вечно враждующих мандаринатов.

Да. Половина тех коротких книг была об истории Хмирны. Очень древней истории. Потому что историю не древнюю Дайм даже читать не мог. Скучно же, когда из века в век все благополучно, народ богатеет и образовывается, искусство и ремесла процветают, традиции соблюдаются. Из всех событий — праздники. Сорок девять праздников в году, священное число. Из них семь, разумеется, особенно важных, и один — самый-самый торжественный, занимающий целых семь дней. А еще раз в сто лет случается Великий Праздник Возрождения, когда император умирает, и на смену ему приходит новый. Все тот же Алый, только в юном теле.

Люн Си невероятно горда. Она родит сына как раз к Возрождению, а значит, именно он станет новым императором. А она — матерью императора.

И ничего, что Ци Вей — ее отец. Она станет матерью своего отца. У нормального человека голова кругом, а хмирцам — нормально. И Люн Си обещает Дайму, что когда станет императрицей-матерью, позволит ему остаться при ней Отцом Неба. Это очень, очень почетно! Он сможет носить алый шелк и на праздниках сидеть по левую руку Ци Вея!

Место по левую Дайма как-то не тронуло, а вот алый шелк…

Сердце странно кольнуло. Так печально и сладко, словно его обнял кто-то невероятно близкий и необходимый…

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Больше об алом шелке Люн Си не говорила. Она очень чувствительна к эмоциям. В империи она бы легко получила вторую категорию, как шера-менталистка. Здесь же… Какие категории? Смешно! Она — дочь Ци Вея, ее кровь — огонь, чистое волшебство!.. Правда, оно угасает. Она очень слаба, и ее братья и сестры тоже. Даже пламя перворожденного Дракона не способно согреть всю Хмирну, и жители Подкрылья давно уже учатся обходиться без магии. Вместо магии они кое-где уже используют атмосферную энергию. Как при грозе, ты же видел молнии, Дай Ми?..

Видел. Однажды он даже поймал молнию. Он помнит — была гроза, огромная, сильная гроза, с неба лилась божественная сила, вкусная, сладкая, пахнущая юной девушкой, почти девочкой… Он держал ее в руках. Девочку. Или молнию. И где-то на его сердце остался шрам, который ноет и тянет, и так хочется снова ощутить этот запах — грозы, мокрых листьев, смятых цветов апельсина и почему-то крови.

О грозе, молниях и научных открытиях Люн Си тоже больше не говорила. А еще перестала носить сиреневые ки, потому что они тоже что-то напоминали Дайму. Что-то, отчего он становился тих, задумчив и подолгу сидел у пруда, кидая карпам рисовые шарики и глядя на белоснежные, с розовыми краешками, цветы лотоса.

Огненного лотоса, загорающегося на закате и сияющего всю ночь таинственным, манящим, чарующим светом покоя и забвения.

— Ты снова задумчив, Дай Ми, — нежный голосок Люн Си касается его слуха, как лепесток лотоса. — Может быть мне лучше спеть для тебя?

— Потом, моя ласточка, — кивает Дайм. — Ты же принесла газету. Почитай. Мне нравится твой голос.

Люн Си розовеет и улыбается, опустив глаза. Она невероятно милая, хрупкая и красивая. Как фарфоровая статуэтка. А ее волосы, гладкие и черные, убранные в высокую прическу, ему вечно хочется растрепать. Чтобы они взлетели вокруг нее черными змеями, завились непослушными кольцами, чтобы по ним бегали синие и лиловые искры — лиловые, как ее глаза… Или не ее? Это неправильно, что у нее черные глаза. Они должны быть лиловыми, как аметист. Или черно-алыми, как тлеющие угли.

Она слышит его сомнения — и улыбается. Немного грустно, но очень светло.

— Хорошо, — говорит она, — слушай.

И начинает читать. Что-то о железной дороге, наконец-то связавшей Метрополию с самым западным из Чеславских княжеств. О двести третьем ежегодном фестивале пекарей в Михельбрунге. О проваленной поправке к «новому шерскому уложению». О благополучно подавленном бунте на юге, в Валанте…

— Валанта? — оживляется Дайм. — Прочитай целиком. Там не должно быть никаких бунтов.

То, что написано в имперской газете, не может быть правдой. Дайм точно знает. Валантцы обожают своего короля, а дерутся только на бычьих скачках. Однако — вот же, напечатано в газете:

«Три полка имперской кавалерии… светлый принц Люкрес Брайнон… удивительные свидетельства селян… демон Ургаша… скоропостижная смерть короля Тодора…»

— Тодор умер? Он же совсем молодой, на три года младше меня, — удивляется Дайм, — он недавно женился…

И понимает, что отлично помнит и самого Тодора, и его жену — свою же студентку, светлую Зефриду Тальге. Правда, как-то странно помнит. Зефриду в Магадемии — как вчера. Ее страстный, но короткий роман с Энрике Герашаном — тоже как вчера. И свадьбу с Тодором, но уже немножко в тумане. А вот потом… что-то было потом…

Дайм морщится, трет висок ладонью. Почему-то мерещится яблоня с лицом Зефриды и старый, седой Тодор, опутанный жалей-травой, умиротворенный, умирающий…

«Коронован его сын, Каетано… регентом до совершеннолетия… младшая принцесса подтвердила помолвку с кронпринцем… сенсационная новость, сумрачная принцесса отреклась от трона Валанты в пользу младшего брата…»

И вдруг, как вспышка, как молния: голос, запах озона, змеящиеся по плечам локоны — и гроза, свежая, божественно прекрасная гроза, проливающая на него свои слезы…

— …назначена на первый день весны, — вклинивается в его воспоминания нежный голосок Люн Си.

— Прочитай еще раз, моя ласточка, — просит Дайм. — Последнее, чья там свадьба?

— Ваш брат, мой светлый шер, — настороженно улыбается Люн Си. — Его высочество Люкрес женится на Шуалейде Суардис, ненаследной принцессе Валанты.

— Шуалейда, — повторят Дайм.

И снова — вспышка. Острая, яркая, прекрасная, как смерть. Как молния, пронзающая его всего, до кончиков пальцев. Шуалейда. Моя гроза. Волшебные сиреневые глаза, тонкие руки, горячие губы и шепот, оглушительный шепот: я люблю тебя, Дайм.

Я. Люблю. Тебя. Моя гроза. Моя Шуалейда. Шу. Моя.

— Дай Ми? — беспокоится прекрасная хмирская статуэтка, совсем на нее не похожая.

Слишком маленькая. Слишком хрупкая. Слишком мягкая и покладистая. Слишком… не та.

— Все хорошо, Люн Си. Просто я кое-что вспомнил.

— Тебе не надо вспоминать, Дай Ми. Еще рано. — Она кладет прохладную ладонь с вычерненными ноготками ему на лоб, его окутывает запах огненного лотоса, воспоминания о грозе блекнут. — Давай я спою для тебя.

— Нет. — Он бережно снимает ее руку и убирает ментальные потоки. — Не сейчас, моя ласточка. Я устал от покоя, здесь все прекрасно, но это не мой дом.

— Это твой дом, Дай Ми. Ты — сын и отец сына и отца нашего, Ци Вея. Ты нужен здесь, и ты будешь здесь счастлив. Нельзя устать от покоя, Дай Ми, покой — высшее совершенство.

— Покой слишком похож на смерть, моя ласточка. А мне рано умирать, даже ради места по левую руку Дракона.

— Я не понимаю, Дай Ми, — ее голос становится жалобным. — Здесь — все для тебя. Все, как ты любишь. Если ты хочешь, я сделаю для тебя… вот, смотри! Магадемия!

Она взмахивает рукавом, как крылом — и над прудом с карпами поднимаются знакомые разноцветные башни, соединенные ажурными галереями.

— У нас тоже есть университет. Тебе нравится учить, ты умеешь много такого, что не умеют у нас. Хочешь стать учителем для юных шеров?

— Я хочу стать самим собой, Люн Си. Я здоров, поверь.

— Но отец сказал…

— Что я вспомню, когда придет время. Оно пришло.

— Да, Дай Ми, — склоняет голову Люн Си.

И Дайм улыбается. Потому что точно знает: Шуалейда бы продолжила спорить. Она бы не сидела, чинно сложив руки на коленях, а бегала по комнате, сверкала своими невозможными сиреневыми глазами, кричала бы, доказывала, вокруг нее завивались бы стихийные потоки — а он бы любовался ею, и поймал бы ее в объятия, чтобы доказать свою точку зрения самым надежным способом — поцелуем.

Боги. Оказывается, это бывает так…

Он глянул вслед Люн Си и покачал головой, сожалея. И — прощаясь. Дочь Ци Вея прекрасна, умна, образованна, нежна и со всех сторон совершенство. А Шуалейда… другая. Она тоже умна, прекрасна и образованна, но — несовершенна. Она учится. Познает мир. Она любопытна и порывиста, она заботлива и эгоистична, как ребенок, да она и есть во многом ребенок, и она так старается быть взрослой и ответственной… так старается помочь, спасти…

От оглушительной, выворачивающей наизнанку боли Дайм едва не закричал. И даже отчетливое понимание, что эта боль — в прошлом, что все давно закончилось, он жив — не сделало боль слабее. Потому что там, в забытом прошлом, корчилось и умирало от боли что-то невероятно важное, жизненно необходимое, то, без чего все потеряет смысл…

— Ты упрям, как все Брайноны, — пробился сквозь взбесившуюся память насмешливый голос Алого. — Спи, мой светлый шер, сын ишака и ослицы.

Дайм проснулся от собственного крика.

Вскочил с постели, перевернул кувшин, дрожащими руками поднял его, выпил половину оставшейся воды, а последнюю вылил себе на голову.

Сердце колотилось, как бешеное, в ушах звучал отчаянный женский крик и свист кнута. Содранная до костей шкура болела, и казалось, что кровь все еще льется на пол, лишая его жизни и дара — и он никак не может ее остановить.

Проклятье. Проклятье!

Прав был Ци Вей, он — сын ишака и ослицы.

Подойдя к зеркалу, Дайм придирчиво осмотрел себя и даже ощупал. Особенно спину и плечи. То, что видели его глаза, противоречило всем его ощущениям. Настолько противоречило, что Дайму казалось — стоит ему отвернуться, как едва зажившие шрамы разойдутся, и он снова окажется там. На эшафоте.

Шрамы… шрамы?! Вчера их не было! Вчера он был совершенно здоров!

Дайм зажмурился, вспоминая вчерашнее ощущение гладкой и здоровой кожи, и напоминая себе: прошло три месяца. За это время все зажило и следов не осталось. Он же светлый шер.

Никаких следов!

Зеркало послушно показало правильную картину: гладкую, не тронутую загаром кожу без единой царапины.

— Так-то, — вслух сказал Дайм, поморщившись собственному хриплому голосу.

Кажется, кто-то так орал во сне, что сорвал горло. Что ж. Кричать во сне — можно. Люкрес не слышит.

— Люкрес, — произнес, словно касаясь ядовитой змеи, Дайм, и повторил: — Люкрес. Шисов дысс.

В комнате, залитой утренним светом, резко потемнело. Зеркало издало жалобный звон и треснуло. А поющие за окном птицы разом замолкли и взлетели, испугавшись…

— Не сметь, — велел Дайм и провел ладонью по трещине в стекле.

Стекло заросло и почти сразу разгладилось, став снова идеальным зеркалом. Вот только отражение в нем совсем не походило на светлого шера. Потому что света в нем было — ноль целых, ноль десятых. Сплошная непроглядная тьма и ненависть.

— Люка… Брат мой возлюбленный… — тихо повторил Дайм, пытаясь успокоить кипящий в нем гнев.

Что ж. Ему это удалось. Бурлящая лава, готовая извергнуться и сжечь все на своем пути, замерзла. Разом. До состояния обжигающего льда. Острого. Черного. Смертельно опасного льда. Некогда ярко-бирюзовые глаза затопила чернота.

Дайм усмехнулся и коснулся отражения пальцем, стер черноту, возвращая глазам естественный цвет. И глазам, и собственной ауре. Он — светлый шер. Что бы с ним ни случилось, он — светлый шер. Тьме неоткуда взяться в нем. А значит тьмы — не будет.

Тьма. Горячая, бархатная, манящая тьма. Как сладки были ее обещания!

Каким он был идиотом, поверив им. Поверив темному шеру. Дважды. Злые боги, он дважды поверил Бастерхази! И тот дважды убил его.

Он точно знал, что дважды. Правда, подробностей не помнил. Только какие-то обрывки. Боль. Ужас. Отчаяние. Ледяной и ненавидящий взгляд огненных глаз. Кнут…

Кнут, рвущий его тело и душу — в руках Бастерхази…

И — нежные поцелуи, горячие клятвы… ощущение безбрежного счастья, запах грозы и звездных фиалок… И снова — боль, предательство и брызги крови на безупречно красивом и безупречно равнодушном лице темного шера.

Свист кнута.

«Твоя награда, Бастерхази», — голосом Люкреса.

Боль. Бесконечная боль и беспомощность.

Усилием воли отбросив клочки ненужной памяти, Дайм рассмеялся. Резко. Зло. Раньше он не умел смеяться так. И не думал, что научится.

Проклятье. Прав бы Ци Вей. Сто раз прав. Не стоило ему вспоминать. Он бы прекрасно обошелся без ненависти и боли. Покой был намного лучше этой кровавой фантасмагории из обрывков времен, мест и действий.

Правда, кроме ненависти и боли, в этих обрывках было и кое-что еще. Кое-кто еще.

Девушка с глазами цвета звезд. Девушка-гроза. Мечта и счастье. Его мечта и его счастье, отнятое шисовым отродьем, которое называется его братом.

Мертвый ему брат!

Дайм прикрыл глаза и медленно вдохнул, задержал дыхание, досчитал до двенадцати. Открыл глаза. Старательно растянул губы в улыбке.

Получился злобный оскал.

Надо будет потренироваться. Вспомнить, как это — быть счастливым и радоваться жизни. Улыбаться искренне, а не показывать острые ядовитые зубы. Он — светлый шер, а не мантикора.

Все. Хватит. Фантомной боли и реальной крови. Хватит.

Лучше подумать о Шуалейде. О ее улыбке. О ее голосе…

«…клянешься выйти за меня замуж…»

«…перед лицом Двуединых…»

Отражение проклятого Люкреса пошло кровавыми трещинами. Руку обожгла боль.

Дайм с недоумением глянул на воткнувшийся в ладонь осколок. Покачал головой. Ну и каша у тебя в голове, светлый шер. Не стоит бить несчастное зеркало только потому, что ты проиграл. Все проиграл. Жизнь, свободу и любовь. Шуалейда продала себя, чтобы спасти твою шкуру, а ты даже не смог остановить ее! Слабак и ничтожество!

Загладив новые трещины на зеркале, Дайм отошел к раскрытому окну. Вдохнул свежий, пахнущий цветами и мокрой зеленью воздух. На миг показалось, что ноздрей коснулась прохладная терпкость грозы, по коже пробежали крохотные разряды, и любимый голос шепнул: Дайм!

И тут же, словно насмехаясь, прозвучал призрачный голос Син Лю:

«Свадьба его императорского высочества Люкреса и ее королевского высочества Шуалейды назначена на первый день Каштана».

Свадьба? Шисов дысс тебе, возлюбленный семью екаями брат мой Люкрес, а не свадьба с Шуалейдой! Тебе не удалось убить меня, а значит — ты проиграл. Шуалейда моя и только моя.

Робкую мысль о том, что Шуалейда любила не только его, но и Бастерхази, Дайм прогнал. Он вообще не желал думать о Хиссовом отродье. О предателе и убийце. О своем палаче. Слишком это было больно. Так, словно кнут снова рвал его тело, и он не мог даже пошевелиться, скованный кандалами смертника. Словно он опять умирал, отдавая кровь и дар проклятому недоноску. И даже ясное понимание того, что Бастерхази легко мог бросить его там, на эшафоте, но вместо этого спас, привезя в Хмирну — не меняло дела. Наверняка у Хиссова отродья были свои причины. И причинами этими вряд ли были любовь и милосердие. Уж скорее он пытался выслужиться перед Шуалейдой…

Злые боги. Три месяца, уже три месяца она — одна, беззащитна перед хитрой темной дрянью! Что, если Хиссово отродье заморочило ее, обмануло фальшивой нежностью… Нет. Нет-нет-нет. Шуалейда же не поверит ему? Не повторит ошибки Дайма? Она же видела, к чему это приводит, доверие темному шеру. Она устоит. Справится. Она…

От резкой боли в сердце Дайм пошатнулся, схватился одной рукой за оконную раму, другой — за грудь. Бессильно опустился на колени. Уперся лбом в стену.

Как наяву он видел ее, свою Шу, свою Грозу — с отчаянием во взгляде, с упрямо сжатыми губами, с дорожками слез на щеках. Слышал ее просьбу: не умирай, Дайм, прошу тебя.

Он должен вернуться к ней. Немедленно связаться с ней, и выехать в Валанту — сегодня же! Сейчас же!

Встать перед зеркалом. Сосредоточиться на образе Шу. Начертить пальцем на стекле руну вызова. Ну?..

Зеркало помутнело, пошло полосами — и показало тучи, клубящиеся над бурным морем. Гроза.

Гроза, да не та.

— Шуалейда Суардис! — вслух позвал Дайм. — Ты слышишь меня!

Зеркало снова помутнело, тучи сменились видом Тан До с высоты птичьего полета.

Дайм еле сдержал гнев. Не хватало только разбить зеркало.

— Нож, — так же вслух сказал он.

Ощутил в ладони рукоять из слоновой кости. Опустил взгляд, усмехнулся. Нож для вскрытия писем, принадлежащий Ци Вею. Милая безделушка. Недостаточно острая, но это поправимо.

Заострив кончик ножа — даже не усилием воли, а всего лишь мягким пожеланием — Дайм надрезал ладонь, смочил лезвие в крови и снова нарисовал руну вызова. Теперь уже подкрепив ее невербальным заклинанием усиления и стабильности.

— Шу, ответь мне! Шуалейда! — снова позвал Дайм, с силой продавливая неподатливый эфир. Кажется, не только эфир, но и что-то еще.

Зеркало недовольно зазвенело, вспыхнуло огнем — в нем показался удивленный Ци Вей.

— Дамиен, мальчик мой, зачем ты ломаешь систему?

Дайм выдохнул. Проглотил готовое сорваться с языка ругательство. И вежливо поклонился.

— Прошу прощения, ваше совершенство. Я не намеревался ничего ломать.

— Вот и не ломай. Если ты хочешь связаться с кем-то за пределами Подкрылья, попроси сеанс связи.

— Прошу сеанс связи, — с кривой усмешкой повторил Дайм.

— Надеюсь, ты взрослый мальчик и знаешь, что делаешь.

— Я тоже на это надеюсь, ваше совершенство.

— Ерничаешь… — покачал головой Ци Вей. — Ты все успеешь, мальчик мой. Выдохни, позавтракай, выпей чаю. Связь будет через час.

Дайм не успел ничего ответить, как зеркало погасло, став обычной стекляшкой. А в дверь неслышно зашли две юные и прекрасные девы, приставленные к почетному гостю в услужение.

Глупость несусветная. Как будто истинный шер не способен сам застегнуть пуговицы или сервировать стол! Но глупость, освященная многовековыми традициями. Для девушек прислуживать гостю императора — великая и хорошо оплачиваемая честь. Вообще во дворце Ци Вея обитало столько народу, что Дайм только диву давался. И у каждого была должность. Очень важная, очень нужная, записанная в древних книгах, и к каждой должности прилагались особые ритуалы, особые наряды, особые правила и шис знает что еще. Но главное, каждый из тысячи держателей императорского опахала и подстилателей шелковых ковриков под каждый высочайший шаг — был при деле. Важном. Государственно важном.

Какое счастье, что по меркам хмирцев жители империи Фьон — дикие, нецивилизованные варвары, не способные оказать своему императору достойные почести. Видимо, чтобы воспринимать эти почести спокойно, нужно быть Перворожденным Драконом, прожить сорок тысяч лет и достичь полного просветления.

До полного просветления Дайму было дальше, чем до Полуденной Марки пешком. Но он стоически вынес умывание, причесывание и одевание собственной персоны в подобающие его статусу, дню месяца и положению звезд шелковые одеяния. А затем и завтрак из восьми блюд под благоприятную для пищеварения музыку.

Через час он был почти спокоен. По крайней мере, зеркало отразило обычного светлого шера с нормальными бирюзовыми глазами безо всякой тьмы. И послушно засветилось политической картой Тверди, стоило Дайму к нему подойти.

«Выберите государство», — предложил на едином певучий женский голос.

— Империя Фьон, королевство Валанта.

Масштаб карты изменился, Валанта приблизилась, а остальные государства ушли за раму зеркала.

«Выберите город», — так же певуче предложил голос.

— Суард.

На карте засветился синим кружок, обозначающий столицу Валанты. Поверх карты нарисовался стилизованный силуэт распахнувшего крылья дракона.

«Активируйте руну. Назовите абонента. Приятной беседы», — пожелал голос и замолк, а карта погасла, сменившись стандартной руной вызова.

Снова надрезав ладонь, Дайм приложил ее к руне. Не то чтобы он сомневался в возможностях драконьей связи. Просто… Так — надежнее.

— Шуалейда Суардис, — позвал он, представляя Шу.

Шу — счастливую, подставляющую губы его поцелуям.

Эфир завибрировал, зеркало замерцало, затрещало, укололо Дайма острыми синими искрами. Странно. Очень странно.

— Шуалейда, — еще раз позвал Дайм, продавливая эти неправильные возмущения эфира.

Вокруг затрещало и заискрило еще сильнее, эфир поддался, и…

— Риль Суардис. Слушаю вас, — послышался скрипящий, прыгающий от баса до комариного писка голос, зеркало мутно засветилось, обрисовывая человеческий силуэт.

Дайм вздрогнул — Шуалейда не могла ответить ему так! Что-то случилось. В подтверждение опасений зеркало прояснилось, явив сердитого и взъерошенного темного шера Бастерхази.

— Вы подняли меня с постели в три часа ночи, чтобы играть в прятки? — продолжил Бастерхази ядовито. — Представьтесь.

— Светлый шер Дюбрайн, — холодно сказал Дайм, снова прикладывая окровавленную ладонь к зеркалу.

Хмирская связь работала крайне странно. Старым привычным способом определенно было удобнее и надежнее.

— Дюбрайн? — обрадовался Бастерхази, шагнул ближе, вглядываясь в изображение. — Шисов ты дысс… живой… наконец-то! Как ты?

Дайм непроизвольно отступил и спрятал сжатые кулаки за спину. Находиться рядом… да просто видеть его — было физически больно. Так больно, что отчаянно хотелось со всей силы ударить по красивому лживому лицу, стереть с него фальшивую радость.

Бастерхази же, словно издеваясь, подошел вплотную к зеркалу, коснулся стекла обеими ладонями — и все это, вглядываясь Дайму в глаза.

— Мой свет?.. — напряженно спросил он, понимая уже, что его игра не принята, но упрямо не признавая поражения.

— Почему вместо ее высочества отвечаете вы, темный шер? — ровно, стараясь не выплеснуть бурлящую в нем ненависть, спросил Дайм.

Ему хотелось закрыть глаза, отвернуться, не видеть и не чувствовать бархатной горячей тьмы, не слышать манящих огненных обертонов, забыть вовсе что есть на свете темный шер Бастерхази. Тот, кому Дайм готов был отдать свое сердце. Тот, кто предал его. Но он не мог позволить себе покой и забвение. Время слабости прошло.

— Потому что вы связались именно со мной, светлый шер, — через мучительно долгое мгновение ответил Бастерхази и убрал ладони от зеркала. Сцепил руки перед собой, закрываясь. — Если это все, что вы хотели сказать, светлый шер, то я иду спать.

— Не все, — процедил Дайм. — Где ее высочество и почему не отвечает на вызов?

— Понятия не имею, почему ее высочество не отвечает. — Голос темного шера снова сочился ядом, а глаза мерцали алыми всполохами злости. — Ее высочество не изволит передо мной отчитываться.

— Извольте ответить, где сейчас находится ее высочество Шуалейда.

— Как и положено благовоспитанной девице, ее высочество изволит почивать в собственных покоях. Только не спрашивайте меня, с кем. — Бастерхази саркастически усмехнулся. — Любовников вашей будущей родни я не считаю.

Дайм отступил еще на полшага. Просто для того, чтобы не врезать по отвратительно злорадной роже темного шера.

Любовники. У Шуалейды — любовники. Это нормально. Она красива, сильна, знатна — вокруг нее должны виться все половозрелые шеры Валанты. Просто… глупо было не подумать о том, что за три месяца она должна была хоть кого-то взять к себе в постель. Хорошо, что не Бастерхази. Ведь именно этого Дайм опасался.

Да. Все хорошо.

— Надеюсь, вы не лжете, темный шер, и Шуалейда жива и здорова.

— Лгать вам, полковнику Магбезопасности? Ну что вы, мой светлый шер. Никогда. Ее высочество Шуалейда жива и здорова, видят Двуединые.

От того, что прозвучало в голосе Бастерхази, Дайм внутренне вздрогнул. И чуть не шагнул к нему — привычно коснуться, успокоить… обнять… сказать, что верит, любит…

Проклятье. Как легко снова поддаться наваждению! И снова оказаться жертвой самообмана.

— Не сомневаюсь, что вы виртуозно владеете правдой, мой темный шер.

На этот раз вздрогнул Бастерхази. Или Дайму показалось. Наверняка показалось.

— Благодарю за комплимент, мой светлый шер, — поклонился темный шер и убрал руки за спину. — Так что вам угодно?

— Извольте рассказать, когда и отчего умер его величество Тодор.

— Около полумесяца назад с его величеством Тодором случился удар. Причиной, по всей вероятности, послужило письмо вашего августейшего брата Люкреса. — Бастерхази криво усмехнулся и добавил: — На письме были адресные чары. Ваш августейший брат очень хотел, чтобы его величество прочитали письмо и узнали о его благородных намерениях. Копия письма приложена к моему отчету для Конвента. И если вам интересно, я вернулся в Суард через два дня после смерти короля. У меня были дела вне Суарда.

— Я прочитаю ваш отчет, темный шер.

— Что ж. Надеюсь, это все, полковник?

— Да. Не смею больше задерживать ваш отход ко сну.

Дайм подождал, пока зеркало погаснет, разжал руку и лизнул ладонь, заживляя ранку. Разговор с Бастерхази дался ему нелегко, а Шуалейду он так и не увидел. Наверное, стоит попробовать еще раз.

— Мне нужен сеанс связи с Шуалейдой Суардис, — сказал он в темное зеркало.

«Абонент недоступен. Запросите связь позже», — ответил мелодичный голос через несколько томительных секунд.

— Энрике Герашан?

«Абонент недоступен. Запросите связь позже».

Почему-то именно такого ответа Дайм и ожидал. Вот только ждать этого «позже» он не намеревался. В Риль Суардисе творятся странные дела, и ему необходимо быть там. Рядом с Шуалейдой.

Пожалуй, пришло время поблагодарить Ци Вея за гостеприимство и покинуть Хмирну. Желательно, предварительно связавшись с Парьеном и выяснив, что его ожидает на родине. Вполне возможно, что он давно уже не полковник Магбезопасности, а приговоренный к смерти изменник.

Снова запросить связь, на сей раз с Метрополией, Дайм не успел. В его дверь постучали.

— Да?

На пороге возник седой, одетый в желтый шелк и преисполненный осознания собственной важности придворный. Если Дайм правильно помнил его должность, что-то вроде Пятого Хранителя Свитков. Его квадратная шапочка с жемчужными кистями покачивалась от почтения к высочайшему гостю императора, а в руках поблескивала лаком расписная шкатулка для писем.

— Всемудрейший Красный Дракон, да простираются вечно его крылья над Благословенной Землей, повелитель Хмирны и Сеньчу с прилегающими равнинами, владетель Рассветного моря… — начал Хранитель.

Остальные сорок три титула Ци Вея Дайм пропустил мимо ушей. Зато разглядел за спиной Хранителя толпу слуг с какими-то коробками, шкатулками, сундуками и свертками.

— …желает передать подарки своим возлюбленным братьям и сестрам…

Вот как. Ци Вей уже знает, что Дайм собрался в путь, и не возражает. Действительно. Дайм — взрослый мальчик и знает, что делает.

Подарков было много. Подарки были для Светлейшего и Темнейшего, для императора и всех кронпринцев, для…

— …модель мира, выполненная лучшими мастерами Благословенной Земли Под Крылом Дракона, для возлюбленного брата всемудрейшего Ци Вея, его величества Каетано Суардиса, да продлится благословенное Двуедиными правление его…

Узкоглазые носильщики продемонстрировали квадратный короб, расписанный птицами и цветами, высотой по грудь.

— …говорящий опал для возлюбленной сестры по сути, ее высочества Шуалейды Суардис.

Подарок для Шу был много скромнее в размерах. Нечто, названное говорящим опалом, уместилось в шкатулку длиной с ладонь, непроницаемую для любопытства шера-дуо, в отличие от прочих подарков.

— Его всемудрость выражает надежду, что возлюбленный брат не сочтет за труд вручить подарки от его имени лично, — с сияющей улыбкой закончил придворный и подал Дайму шкатулку с письмами.

— Благодарю его всемудрость за честь и доверие, — поклонился Дайм.

— Ваш караван будет готов к отбытию завтра на рассвете, — на прощание сообщил придворный и откланялся.

А Дайм вернулся к столу, достал верхний свиток и развернул. Это письмо Ци Вей написал на едином и адресовал ему.

Очень короткое, в отличие от их долгих бесед, письмо.

«Да пребудет с тобой благословение Двуединых во всех твоих делах, сын мой. Хмирна всегда будет твоим домом. Не прощаюсь, мы непременно вскоре увидимся.

Ци Вей».

Вот так. Сын мой. Караван с подарками. И благословение. Мечты сбываются, не так ли? Правда, как-то странно, но сбываются же.

Теперь дело за малым. Связаться с Парьеном, узнать обстановку на родине и как можно скорее добраться до Валанты. Увы, с горой подарков это будет намного медленнее, чем налегке. Но не исполнить просьбу Дракона было бы сущим свинством, так что — завтра на рассвете.

Глава 14. Дары мертвых

Не следует забывать, что магия — это творящая сила Двуединых, следовательно, ее возможности и разновидности бесконечны. И тот, кто самонадеянно считает себя познавшим все грани силы, теряет возможность расти и созидать новое, тем самым обесценивая и уничтожая саму чуть магии: творчество.

Из лекции с.ш. Жерара Парьена

25 день пыльника, Риль Суардис

Рональд шер Бастерхази

Лишь через несколько минут после того, как зеркало погасло, Роне разжал кулаки и рухнул в кресло, заботливо подставленное Эйты.

Хотелось кого-нибудь убить. К примеру, всемудрейшего Алого Дракона. И всемогущего императора Брайнона вместе с его сумасшедшим отродьем Люкресом. Желательно — медленно и мучительно. Так, чтобы получить максимальный выброс силы.

Светлой.

Екаями драной светлой силы, без которой он просто сдохнет.

Идея, опробованная на Глухом Маяке, принесла плоды, но не совершила чуда. Роне по-прежнему требовалась подпитка извне, как какому-то упырю, а собственный дар выкидывал фортель за фортелем. Что ж, следовало признать — Дюбрайн вышел на связь как нельзя более вовремя. То, что он отдал сегодня, поможет продержаться еще некоторое время. Жаль, мало и добавки в ближайшее время не предвидится.

— Кардалонского, — велел Роне.

Последнее время он предпочитал не рисковать. Вместо бокала кардалонского стихийные потоки могли скинуть кусок винодельни ему прямо на голову или… выдать пшик.

— Оставь в покое мебель, Ястреб, — раздался недовольный голос Ману. — Вряд ли Дюбрайн примчится спасать тебя из пожара.

Недоуменно оглядевшись, Роне обнаружил, что комната вокруг него пылает. Пока еще призрачным нежарким пламенем, но свитки на столе уже начинают тлеть. Да уж. В Риль Суардисе фортели дара усиливаются. Однозначно усиливаются. Надо будет выяснить, почему.

Размышляя, как решить эту крайне интересную научную задачу, Роне взмахом руки убрал пламя. На сей раз все получилось как надо, и Ману, пребывающий в виде фолианта, спланировал из-под потолка на свой пюпитр. А Эйты, которому было наплевать на пожар, лишь бы дармовой силы давали, поставил на столик под правой рукой Роне бокал бренди. Отличного, пятидесятилетней выдержки, совершенно безвкусного бренди.

Отпив глоток и не почувствовав ровным счетом ничего, Роне скривился и отставил бокал на столик.

Мироощущение умертвия было омерзительным. Даже хуже, чем постоянная боль. К боли он, по крайней мере, привык и умел использовать ее как энергетик. Пустота же… Отвратительно. Бессмысленно. Темные шеры не созданы быть чистым разумом.

— Как ты до сих пор не свихнулся, Ману? Пятьсот лет не ощущать ни запахов, ни вкуса, ни-че-го.

Сам Роне давно уже признал себя свихнувшимся напрочь, видимо, поэтому так легко и просто принял дружбу Того-кем-пугают-детишек. Зато теперь Роне хоть быть с кем обсудить научную работу и просто поговорить. Конечно, не Дюбрайн… но… вообще странно было понимать, что он кому-то не безразличен. Пусть даже у Ману свой шкурный интерес: Роне пообещал ему помочь с новым телом, раз уже Ману не желает идти проторенной дорожкой обычного перерождения.

— А я тебе говорил, не дури. Ты сам не позволяешь сердцу прижиться.

Роне снова поморщился. Разговоры на тему «сам дурак» надоели ему еще на первом году обучения у Паука. Хотя стоит признать, у Ману это выходило не так обидно и вообще как-то… тепло, что ли. С заботой.

— А я тебе отвечал, что не намерен становиться мучеником не пойми за что. Как видишь, я жив и адекватен.

— Ну-ну. Если ты адекватен — то я певчая канарейка.

— Чрезвычайно похож, — огрызнулся Роне, с удовлетворением отмечая, что снова ощущает пальцами твердость и шероховатость подлокотников. И запах подпаленного пергамента тоже. На сей раз приступ «анестезии», как назвал его бесчувственность Ману, прошел довольно быстро. Правда, снова заболели сломанные ребра и все прочее. А, плевать. — Я тебе говорил, что лучше перестраховаться, чем кусать локти. И я был прав.

Фолиант пробурчал что-то невнятное, вроде «дубина», что Роне проигнорировал.

Он мелкими глотками цедил бренди и размышлял: достаточно ли Дюбрайн волнуется за сумеречную девчонку, чтобы бегом бежать в Валанту, или недостаточно? По всему выходило, что кто не подстраховался — сам дурак.

— Что за очередное зуржье дерьмо ты придумал, Ястреб? Не забывай, что я тебе обещал.

— Ману Одноглазый заботится о моей этичности. Конвент помрет от смеха.

— Не увиливай, а выкладывай.

— Ничего опасного и ничего противозаконного, гнилая ты деревяшка. Так, сущую безделицу.

Судя по саркастическому шелесту страниц, в безделицу Ману не поверил. Зря. На Глухом Маяке нашлось много всякого интересного. В основном интересного чисто с теоретической точки зрения, но и для практики — тоже.

В частности, метод блокировки и перенаправления сигнала дальней связи Роне разработал именно там. На основе кое-каких записей, кое-каких жалоб местных призраков, некоторых странных артефактов… Прежде всего в дело пошел подарочек Паука. Серебряный скорпион оказался универсальным ретранслятором, великолепным уловителем и вообще обладал массой полезных свойств.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Любой нормальный шер отнес бы эту дрянь в Алью Райна и забыл, как страшный сон.

Но не Роне. И не Ману. Вместе они вскрыли дрянь, разъяли плетения, изучили, позволили скорпиону восстановиться — но не совсем в первоначальном виде, а с некоторыми изменениями. И встроили в систему.

Получилось изумительно! Не совсем законно, малость неудобно для обитателей Риль Суардиса, но зато какой научный прорыв!

Отпив еще глоток бренди и покатав его на языке, Роне прислушался к стихийным потокам, пронизывающим башню Рассвета и выходящим за ее пределы. Проследил вниз, до спрятанного в подвале антрацитового алтаря.

Там, надежно скрытый от ищеек Магбезопасности, пульсировал выточенный в форме ладони с растопыренными пальцами базальт с острова Глухого Маяка. На ладони, в фокусе системы, сидел скорпион. Шесть вырезанных в антраците линий терцанга мерцали свежей кровью и окрашивали проходящие сквозь вершины силовые нити тускло-алым. А сами нити тянулись к зеркалу, оплетали его и исчезали в исчерченной рунами бронзовой раме, чтобы вновь появиться у подножия башни Заката — невидимыми и неощутимыми ни для кого, кроме самого Роне. И Ману. Забавно будет когда-нибудь потом, лет через сто, написать диссертацию по системам глушения и перенаправления связи, и поставить соавтором Ману Бодхисаттву.

Да только ради того, чтобы увидеть лица замшелых пней, стоит прожить эти сто лет!

Мысль о том, что Дайму бы такая шутка наверняка понравилась, Роне отогнал, как несущественную и сбивающую настрой. Потом, когда Дайм приедет, они поговорят, все выяснят и… Да нет же! Не сможет Дюбрайн отказаться от свободы и могущества. Просто не сможет. А без Роне он не получит ни того, ни другого.

Вынырнув из системы глушения связи, Роне несколько раз глубоко вздохнул и одним глотком допил бренди. Приятно сознавать, что тебе удалось хоть в чем-то превзойти учителя. Вряд ли даже Паук смог бы так изящно отрезать от внешнего мира обладающего несоразмерной силой Линзы шеру-дуо, пусть даже такую наивную и неумелую, как Шуалейда. Но если каждый раз, когда Дюбрайн пытается с ней связаться, система будет поглощать столько энергии, никаких рабов не хватит!

Роне еще раз взглянул сквозь три каменных перекрытия на привязанного к высокому столу рядом с алтарем мертвого каторжника и последнюю каплю крови, зависшую над северной вершиной терцанга, и нехотя поднялся.

— Эйты, — велел он вполголоса. — Давай свежего.

Пока немертвый слуга выносил из кладовки погруженного в стазис смертника, привязывал на место использованного и ланцетом вскрывал ему вену на запястье, чтобы кровь вытекала медленно, Роне спустился в подвал. Ножками-ножками. От быстрых способов передвижения пока тоже пришлось отказаться, чтобы не очутиться вместо собственного кресла где-нибудь в жерле вулкана на Потустороннем континенте.

Ману слетел за ним следом и завис рядом. И когда свежая кровь заполнила желобки, раскрылся на последних страницах. Сделанные на острове Глухого Маяка записи едва заметно засветились, и Роне начал нараспев читать вербальную формулу.

Через несколько минут, оставив ключу порцию энергии на трое суток, Роне жестом велел фолианту отправляться обратно и сам пошел к лестнице. Ману недовольно зашелестел страницами и облетел вокруг истекающего кровью и страхом раба.

— Хоть слово о том, что убийство разрушает мою психику… — предупреждающе прошипел Роне.

— Не путай меня с проповедником, Ястреб. Я сказал один раз, кто пропустил мимо ушей, сам себе зеленый гоблин. Лучше обрати внимание, как быстро он теряет кровь. При таком неэффективном использовании ресурса приговоренных из Гнилого Мешка надолго не хватит.

— Вот мне нечем заняться, только каторжан экономить!

— Неужели есть чем? — хмыкнул Ману. — А, ну конечно, ты же теперь живешь в столице, ведешь светскую жизнь… Стихи будет писать? Ежедневно вызывать куафера и четырежды в день менять наряды? Тогда уж посети лавку волшебных притираний и купи пудру, о светоч куртуазности.

Роне в ответ лишь злобно зашипел.

За полмесяца он возненавидел Риль Суардис и его временную хозяйку, Ристану. Дорвавшись до власти, она стала невыносима. Постоянно чего-то требовала, снова требовала и опять требовала! И что самое неприятное, ему с каждым разом все сложнее было выжимать из себя страсть.

Не выжималась.

Если только перед «ночью любви» подстеречь Шуалейду и обменяться с ней парочкой колкостей… Тогда — да. Страсти было хоть отбавляй. До тех пор, пока ему удавалось представлять на месте Ристаны ее младшую сестру.

— И не забудь нанять учителя танцев. Изящнее надо быть, изысканнее, вот бери пример…

Роне зарычал.

Ману заржал и сотворил крайне достоверное изображение Роне в узких полосатых штанах, бежево-золотом сюртуке с пышными фалдами, с тросточкой и локонами, при этом — выписывающего ногами замысловатые модные кренделя. Рядом с ним проступила из воздуха томная и пышная дева, похожая на младшую девицу Ландеха, обмахнулась веером, сделала глазками.

Роне чуть не стошнило. Омерзительно! Просто омерзительно! Чтобы темный шер из старинного огненного рода опустился до такого?! Никогда! Ни за что! И на завтрашнем балу он не появится. У него дела. Важные государственные дела. Надо… да, надо немедленно заняться повышением эффективности чего угодно, только не вот это вот.

— Ладно, уговорил. Займемся экспериментами, — буркнул Роне, взмахом руки удаляя художества Ману.

— А еще кое-кто обещал раздобыть для меня подходящее тело, — напомнил Ману, чем заставил Роне скривиться.

Тел было — завались. Молодых и старых, мужских и женских, красивых и уродливых. Одна проблема, все они были неподходящими. Потому что становиться бездарным Ману не хотел, да и не смог бы. Долгая блокировка дара сводит шера с ума и убивает. В случае же Ману умирали тела, в которые он пытался вселиться. Не выдерживали напора стихий, сгорали. В смысле, нервная система сгорала. В самом удачном случае, когда Роне использовал тело шера третьей нижней категории, эксперимент продлился целых полчаса.

Ману утверждал, что если шер даже третьей нижней категории отдаст свое тело добровольно, то все получится. При условии проведения нужных ритуалов, помощи сильного некроманта и прочая, прочая. Но вот беда. Ни один шер как-то не стремился отдать свое живое тело на нужды науки, а самому отправиться на внеплановое перерождение. Однако Роне не терял надежды найти добровольца. Или же кого-то убедить. О, он умел быть очень убедительным.

Правда, убедить Ману воспользоваться выведенным в пробирке гомункулом или неорганическим конструктом наподобие подаренного Пауком скорпиона ему пока не удалось. Но куда торопиться-то?

Тут он лукавил. Торопиться стоило. Он завис на слишком хрупкой грани между жизнью и смертью, и любая шисова случайность могла его убить окончательно. Или, что намного хуже — не убить, а завершить преобразование в нежить.

Роне даже было отчасти любопытно, какая именно нежить из него получится. Не настолько, чтобы сделать это на самом деле, просто… Просто лучше думать о чем угодно, только не о холодной отстраненности Дайма. Единственного, дери его семь екаев, друга. Того, кому Роне без сомнений и колебаний отдал собственное сердце.

Вот хоть о гадкой девчонке, которая наотрез отказывалась принимать его ухаживания. Игнорировала. Сбегала. Загораживалась от него то своей дикой рыжей ире, то капитаном Герашаном, то вовсе юным бароном Наба. Своим официальным фаворитом.

Как? Роне не мог понять, как ей вообще в голову пришло предпочесть ему, огненному шеру, этого мальчишку с жалкой каплей дара?!

Но ничего. Она скоро поймет свою ошибку. И придет к нему сама. За помощью. Потому что больше-то не к кому. А для этого всего и надо, что немного подтолкнуть и так расшатанную смертью отца, ненавистью старшей сестры и подростковым гормональным бунтом психику короля. Ни в коем случае не нарушая Первого Закона Империи и клятв, принесенных Конвенту.

— Ману, — позвал Роне. — Ты спрашивал, что за ерунду я придумал? Сейчас увидишь. Даже поможешь.

— Я помогу? Ты меня с кем-то спутал, Ястреб.

— С дохлой книженцией, пятьсот лет мечтающей вернуться в ряды живых? — парировал Роне.

— Хиссово ты отродье, — безобразно довольно отозвался Ману. — Выкладывай.

— Умеешь ли ты наводить порчу, друг мой Ману?

Фолиант презрительно зашелестел страницами, объясняя всю антинаучность подобной чуши.

— Наш многомудрый Конвент тоже не верит в сглаз и порчу. А зря. То, что не под силу сделать дипломированному магистру, легко удается деревенской бабке. Потому что это вопрос веры, друг мой Ману.

— Когда ты начинаешь рассуждать о вере, мне становится страшно, Ястреб.

— Кажется, я раньше о вере и не рассуждал?

— Вот как раз раньше… А, не будем о старом добром времени. Итак, ты намереваешься навести порчу на… кого?

— Не угадал. Порчу будешь наводить ты. Ты — не подданный империи, не служащий Конвента и вообще давно умер.

— Твоя логика безупречна, — хмыкнул Ману. — И как же я, по-твоему, буду ее наводить? И на кого?

— На наше юное величество, разумеется. Итак… Эйты, самопишущее перо!

Требуемое было подано тут же. А фолиант подставил пустую страницу. Еще бы не подставил! Истинный ученый никогда не откажется от эксперимента.

— А теперь читай вслух, — закончив писать короткие строчки, велел Роне.

— Морок и подлость, слабость и муть, глупость с тоскою окрасят твой путь, куда б ты не шел, не летел и не плыл, себя ты, Суардис, сегодня забыл, — прочитал Ману кривые стишки и выразительности ради добавил от себя: — Бу-у!

Видимый эфир не колыхнулся, ни одна сторожевая нить, оплетающая спящего короля, не дрогнула. Только ключ на алтаре Хисса запульсировал чуть быстрее, повеяло запахом старой мертвечины, а луна, сквозь ветви эвкалипта заглянувшая в окно, подмигнула: правильным путем идешь, сын ночи.

— Тьфу ты, проклятая кровь! — выругался Роне, стряхивая наваждение. — Ну и дрянь.

— Полнейшая дрянь, — согласился Ману, принявший форму человека. Прозрачного и сидящего в воображаемом кресле, но кого это волнует? С ним хотя бы можно поговорить. — И как мы узнаем, сработало или нет?

— Легко. Если на днях Герашан помчится отправлять внеочередной отчет, а Шуалейда придет ко мне — значит, все сработало. Ну и… ты в подростковом возрасте дурил, признайся?

— В двенадцать я писал свою первую диссертацию. Если это сойдет за дурь, то — да, несомненно.

— Да уж, кого я спрашиваю. Ты мастер этого дела, — хмыкнул Роне и отвесил призраку поклон.

— Надеюсь, сработает. Хотя, Ястреб, куда проще было бы сказать прямо. Вряд ли Шуалейда откажет тебе в помощи.

Роне скривился. Просить избалованную, капризную девчонку о помощи? Ему, почти шеру-зеро?! Да никогда! Тем более что она откажет. Уж если она отказалась от триады, обещающей легендарную мощь, просто потому что в этом проклятом мире не принято доверять темным шерам! И вместо помощи он получит насмешки. Или же она просто воспользуется оказией и добьет его.

Он бы — добил.

М-да.

Так что единственный вариант — чтобы просила она. А он, так уж и быть, ей помог. В обмен на сущую малость — ее в его постели. Естественного обмена энергией через сексуально-эмоциональный контакт ему хватит. Она даже и не заметит, что было что-то еще. И чем скорее она придет к нему, тем лучше. Не факт, что он дотянет в здравом рассудке до приезда Дюбрайна. И не факт, что решится рассказать ему правду.

— Кардалонского, друг мой Ману? — отмахнувшись от неприятных мыслей, предложил Роне.

— Почему бы и нет, — пожал плечами тот. — Выпьем за успех твоего безумного предприятия.

— Нашего безумного предприятия, — поправил его Роне.

И привычно задержал дыхание, утишая приступ рвущей на части боли. Чужое сердце выбрало именно этот момент, чтобы сократиться и подтолкнуть Хиссову смесь, текущую в его жилах вместо крови.

Часть 2. Глава 1. Песни русалок

Темный шер, он как крокодил. Сегодня ест у тебя с рук, а завтра сожрет тебя вместе с перчатками.

С.ш. Энрике Герашан

20 день ласточек, Лес Фей

Шуалейда шера Суардис

— Ты пришла сказать мне «да»? — раздался над поляной властный, полный отзвуков ревущего пламени голос. Прямо из прибрежных зарослей солнечных ромашек.

Шуалейда вздрогнула, в животе похолодело от страха: ширхабом нюханный Бастерхази опять сумел ее обмануть. Спрятался, подкараулил, и она не сумела его почувствовать. Злые боги, как отвратительно быть слабой и беспомощной!

— Нет. Даже не мечтай! — яростно выплюнула она.

По Лесу Фей пронесся порыв ветра, сбивая листья и ломая ветви. Испуганные русалки с плеском ушли под воду.

Проклятье. Опять она не сумела сдержаться.

Медленно выдохнув, Шу успокоила взбесившиеся стихийные потоки, выдохнула еще раз и напомнила себе: она пришла сюда не ради убийства, а ради тишины, покоя и света, ради запаха моря и сосен, ради ощущения близости Дайма…

Он был здесь. Он напитал это место своей силой, своей любовью — и потому здесь выросли ромашки. Белые, желтые, розовые и голубые, лиловые и оранжевые, сотни ромашек, из которых ни одна не похожа на другую ничем, кроме запаха.

Моря. Сосен. Мокрого песка. Капельки оружейной смазки.

Запаха Дайма.

Здесь Шуалейда могла хоть на несколько мгновений поверить, что Дайм вернется к ней, что ее безумная сделка с Люкресом не пропала даром.

Здесь было хорошо. До того как сюда заявился Бастерхази.

Тот самый мерзавец, который проклял Кая. Да так хитро, что даже Энрике не сумел обнаружить проклятия. Даже сама Шуалейда!

Она сутками напролет штудировала древние фолианты, посвященные разным видам проклятий. Изучила тысячу их разновидностей, откопала самые странные и дикие, проверила Кая сотней разных способов. И ничего не нашла. Ни единого следа. Ни крохотной зацепки. Любой бы на ее месте отступился, плюнул и списал изменения в характере Кая на стресс, пубертатный период и прочая, прочая.

Любой, но не Шуалейда.

Она точно знала — это дело рук Бастерхази. Не просто знала. Чувствовала. Тем, что осталось от их неслучившейся любви. И знала, зачем он это сделал.

Ради ее «да».

Чтобы она, отчаявшись, умоляла его о помощи, и в качестве платы за жизнь брата отдала себя. Ведь однажды она уже расплатилась собой за жизнь Дайма, почему бы не повторить? Темному шеру не нужен брак, как Люкресу. Ему хватит ее силы. А сердце и душу она может оставить себе, если от них вообще хоть что-то останется.

— Убирайся, Бастерхази, — добавила она, не желая даже смотреть в его сторону. Не после того, как он ясно дал понять: он ненавидит ее, считает виновной в казни Дайма и вообще дурой, не годной ни на что, кроме как быть бездонным энергокристаллом.

Прямо как Люкрес.

— Не будь так категорична, моя Гроза, — в голосе темного шера звучала насмешка и непререкаемая уверенность в собственной победе. — Я необходим тебе.

Бастерхази поднялся из зарослей ромашек, выпрямился во весь свой немалый рост и лениво потянулся. Морок, скрывавший пятно огненной тьмы, стек с него. Он всем своим видом предлагал: любуйся и восхищайся мной, совершенным потомком Драконов.

— Нет, — повторила Шуалейда подчеркнуто ровно и спокойно.

Русалки, цветы и феи не виноваты, что темный шер Бастерхази — негодяй, предатель и порождение Бездны. Поэтому злиться и ломать деревья она не будет.

И смотреть на Бастерхази она не станет. Отвернется. Чего она там не видела?

Коварная память тут же подкинула воспоминания — о том, что Шуалейда не только видела, но и чувствовала всей кожей, знала на вкус и на ощупь. Его всего. От острых скул и упрямых губ — до поджарого живота с мягкой дорожкой черных волос… Да ширхаб с ним, с великолепны телом, куда больше ей не хотелось видеть божественно прекрасную темную силу, окутывающую проклятого колдуна. Ласковую, бархатную, горячую тьму, полную огненных и лиловых всполохов, так похожую на драконьи крылья…

— Да, моя девочка, я тебе необходим. Как и ты мне, — раздалось еще ближе, еще увереннее, и вокруг Шуалейды взметнулась волна из лепестков, окутала ее упоительно сладким ароматом, коснулась ее кожи, словно поцелуями…

Шуалейда прикусила губу, отгоняя болезненно-сладкие воспоминания.

— Оставь меня в покое, Бастерхази, — сказала она твердо и подняла взгляд.

Она — принцесса из рода Суардис. Она — сумрачная шера. Она не прячется и не сбегает, а смотрит в глаза опасности. Прямо. И не делает шага ему навстречу, как бы ни плакала голодная пустота внутри нее, как бы ни хотелось дотронуться, впитать в себя изумительно вкусную тьму.

Нет.

Ей все равно, что Бастерхази улыбается и протягивает ей руку. Все равно, что тончайший белый батист его сорочки просвечен солнцем, что лучи ласкают и облизывают его широкие плечи, обнимают изящные запястья, ей совершенно все равно, что в длинных пальцах — солнечные ромашки и звездные фиалки, свет и тьма, надежда и отчаяние.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Нет. Она не поддастся. Потому что она теперь знает точно: опаснее всего не страшный и отвратительный враг, а враг очаровательный, располагающий к доверию, умеющий пробраться в самое сердце.

Пробраться — и растоптать.

— Не бойся, Шуалейда. Я не кусаюсь. — В его голосе снова прозвучала насмешка и горячее обещание. — Ну же, иди ко мне. Ты хочешь, я вижу.

— Уверен, Бастерхази? — переспросила она, криво усмехаясь.

— Уверен. Сделай то, что тебе хочется. — Он сделал еще шаг к ней, совсем близко, так что она ощутила тепло его тела. — Моя Гроза…

От звонкой пощечины Бастерхази вздрогнул, на миг в бесстыжих глазах мелькнуло яростное пламя, разбитые губы окрасились кровью… искривились в улыбке…

Шуалейда замерла. Он еще смеет улыбаться? Облизывает губу, потом трогает пальцем каплю крови и шагает к ней, ласкает ее губы нежным прикосновением тьмы…

— Не смей приближаться ко мне, Хиссово отродье, — прошипела она. — Ты предал меня, Бастерхази. Слышишь? Я ненавижу тебя!

— Ты хочешь меня. Ну же, не бойся. Быть темной — не страшно, Шуалейда. Ты такая, какой сделали тебя Двуединые. Прими себя и свои желания. — Его голос обволакивал и манил, ласкал и проникал в самую душу, туда, где пряталась самая темная часть ее сути. — Ты же принцесса Суардис. Ты не трусишь.

— Еще шаг, Бастерхази, и я убью тебя.

Она сама не заметила, как вокруг нее закружилось стихийное разноцветье, загудел послушный ее гневу ветер. Лишь увидела, как раздуваются рукава его сорочки, щурятся глаза, похожие на тлеющие угли. Услышала его восхищенный смех.

И оттолкнула — изо всех сил, отчаянно желая… дотронуться? Ощутить в себе шелковую тьму? Впитать его нежность, его боль и жар, его восторг и ненависть, его желание и гнев, его всего, целиком, себе…

Она отскочила сама, испугавшись. Не проклятого черного колдуна, который мог бы размазать ее по этой поляне, как варенье по тарелке. Почему-то сейчас она не боялась его совсем, хотя стоило бы. Во всей империи нет твари опаснее Роне Бастерхази.

Если не считать ее самой. Если она позволит себе быть опасной тварью. Поддастся. Сделает то, что хочет.

Но тогда она станет такой же, как он. Чудовищем.

Нет.

А чудовище засмеялось. Упало в траву, раскинуло руки в стороны — и засмеялось. Нагло. Бессовестно. Весело и страшно.

Ей надо было уйти. Но она не смогла. Слишком давно она не позволяла себе дотронуться до тьмы, и пустота внутри нее рыдала, умоляя — хоть капельку темной крови, ведь это так мало! Никому не будет от этого вреда! Никто не узнает, если я сейчас присяду рядом с ним, дотронусь губами до его губ и слизну эту крохотную капельку…

— Глупая, упрямая девчонка, — неожиданно оборвав смех, сказал Бастерхази. — Не обманывай себя. Ты не справишься. Это глупо, пытаться решить все самой, когда мы на одной стороне.

— Нет, мы не на одной стороне, — тихо возразила она, отступая на шаг.

— Твой брат умирает, Шуалейда. Ты же не хочешь потерять и его? Каетано последний, кто у тебя остался.

— Ты… — она не договорила, задохнулась от боли в груди.

— Да, я. Попроси меня, и я помогу тебе его спасти.

— Это ты проклял Каетано. Я знаю.

— Я клялся перед ликом Двуединых, что не причиню вреда королевской семье Валанты. Так что поищи других виновных.

— Это ты, — упрямо повторила Шу.

— Я могу спасти его от проклятия, или что там с ним случилось. Но я не обязан этого делать.

— О да, ты не обязан быть ни добрым, ни верным, ни просто нормальным. Кто бы сомневался.

Бастерхази поморщился.

— У тебя изумительно королевская манера просить.

— Я — Суардис, если ты забыл.

— Ты — упрямая ослица, не желающая видеть дальше собственного носа. Я нужен тебе намного больше, чем ты мне. Без меня ты потеряешь брата, и вскоре тебе окончательно продует чердак. Я тебя предупреждал, что ты не справишься со своим даром одна.

— Я не одна, — едва не сорвалась на крик Шуалейда. — У меня есть брат. У меня есть друзья. У меня есть Дайм!

Только выкрикнув имя, она поняла — не стоило этого делать. Слишком больно.

И неправда.

Она потеряла его. Не на эшафоте, нет. Раньше. Она получила Линзу, но потеряла любовь.

— Дайм? У тебя он есть? — Голос Бастерхази сочился ядовитым сарказмом. — Тебе продувает чердак еще быстрее, чем я опасался.

— Дайм вернется ко мне. — Шуалейда упрямо задрала подбородок. — И ему не понравится твой шантаж.

— Ему не понравится твое глупое упрямство. Не вижу ни одной разумной причины, по которой ты строишь из себя овечку и отказываешься последовать собственным желаниям.

— Я не хочу тебя! Все. Хватит, — выплюнула она и, развернувшись, побежала прочь.

Плевать, что Суардисы не убегают. Она просто… просто…

— Ристана убьет твоего брата, — догнало ее равнодушное.

Шуалейда запнулась. Едва не упала. Развернулась. Хмуро уставилась на севшего в траву Бастерхази.

— Ты не допустишь этого. Ты клялся!

— Разумеется, я клялся. Не причинять вреда, блюсти закон империи и прочая, прочая, — усмехнулся Бастерхази. — Но я не обещал выпрыгивать из шкуры, потакая капризам избалованной девчонки, которой мерещится невесть что. Так что я просто не стану в этом участвовать. Полпред Конвента — независимый наблюдатель, а не ищейка.

— Полпред Конвента — злопакостное порождение Бездны, — парировала она.

— О, на эту тему мы с тобой непременно поговорим, моя Гроза. Завтра утром, после шамьета со сливками. Я даже принесу тебе зеркало в постель, чтобы ты могла лучше рассмотреть злопакостное порождение Бездны.

— Я не…

— Да знаю я, что ты меня ненавидишь, — прервал ее Бастерхази. — Ты хотела правды? Вот тебе правда: я голоден. В твоей семью екаями драной Валанте нет ни одного достойного партнера. Ни для меня, ни для тебя. Мы нужны друг другу. Нам было хорошо вместе, а будет еще лучше. Как ты и хотела — честно, искренне и без глупой лжи о чувствах. Я готов учить тебя и играть на твоей стороне, как только ты вернешься в мою постель.

Ощущая, что еще миг, и она сорвется, устроит прямо здесь грозу и ураган, Шуалейда обхватила себя руками, нахмурилась и сделала ровно один шаг к Бастерхази.

— Вот тебе правда, Бастерхази. Я голодна, я схожу с ума, я тоскую по Дайму и отчаянно боюсь за брата, но я никогда, ни за что не приду в твою постель. Потому что ты — мелкий пакостный шулер. Ты лжешь, изворачиваешься, притворяешься и снова лжешь! Ты пальцем не пошевелишь, если тебе это не выгодно! Ты не истинный шер, ты истинная дрянь! Меня тошнит от тебя!

Шуалейда резко замолчала, поймав себя на том, что плачет. От злости. Точно от злости.

И вообще — хватит. Бастерхази ничем ей не поможет, а сделок с мерзавцами она больше не заключает. Пора убираться.

Не слушая самонадеянное «это пройдет, малышка», она пошла прочь. Он ждет ее сегодня ночью в башне Рассвета? Пусть ждет. Она не придет. Он считает, что она не справится сама? Пусть мечтает. Она справится. Она — Суардис.

Ей некуда деваться.

20 день ласточек, Риль Суардис

Энрике шер Герашан

— Меня тошнит от тебя! — выкрикнула Шуалейда и побежала прочь.

Энрике сокрушенно покачал головой: все еще хуже, чем он боялся.

Подслушанный разговор многое прояснил. И еще больше запутал. Не то чтобы Энрике не видел, что Бастерхази нарезает круги вокруг Шуалейды, это-то как раз очевидно. Но «вернешься в мою постель»… Хм… Вот это звучит очень плохо. И то, что Бастерхази называет полковника Дюбрайна по имени — очень странно. Пятнадцать лет позиционной войны, интриг, пакостей и соперничества за Ристану, и вот тебе раз. «Дайм» сказано таким тоном, что…

Энрике не стал противиться искушению снова заглянуть в зеркало, настроенное на серебряную безделушку в сорочьем гнезде. Очень удачно расположенное гнездо, как раз над прибрежной полянкой, где любит сидеть Шуалейда. Иногда с книгой, иногда с проволокой и бусинами, иногда так просто. Но всегда одна. Она даже Бален не звала с собой на эту полянку, заросшую солнечными ромашками и звездными фиалками…

Ромашками и фиалками.

Ширхаб его нюхай, как он мог быть таким идиотом? Ромашки и фиалки растут вместе только в одном-единственном случае…

— Да-айм… — раздалось глухое и хриплое. — Дайм, мой свет… Я не знаю, как… не могу больше… Да-айм! Вернись, пожалуйста, мой свет…

Там, в зеркале, темный шер Бастерхази кричал — нет, стонал и рыдал — в небо, жмурясь от слез и сжимая в руках не вянущие солнечные ромашки. А те ластились к нему лепестками, светились, словно желая утешить.

Но он не замечал.

Энрике поморщился, отгораживаясь от хлещущего из зеркала отчаяния пополам с болью.

Странные шутки шутят Двуединые. Вроде бы темный шер мучается, страдает и плачет, и явно не первый день. Вроде бы Бален отомщена. Но…

Ширхаб. Темный шер, влюбленный в полковника Дюбрайна? Это как-то слишком… неправильно. Опасно даже! Что, если полковник ответит на его чувства? Бастерхази силен и красив, чувства его искренни и глубоки. Сложно отказаться от такого. Правда, полковник любит Шуалейду…

Ну да. Глупые опасения. Полковник любит Шуалейду, а Шуалейда — полковника. Они прекрасная пара. И Дюбрайн обязательно придумает, как показать шисовы хвосты Люкресу и жениться на Шу самому. А Энрике ему в этом поможет.

Так что пусть проклятое отродье Ургаша страдает и мучается. Он заслужил свой рабский ошейник и еще больше заслужил иронию ситуации: ведь он выбрал свою судьбу сам. Безнадежная любовь темного шера к светлому, великолепно. Браво, полковник. Вы сумели заставить чудовище есть у вас с рук. Может быть, именно поэтому затея Люкреса с казнью и не удалась? Бастерхази что-то накуролесил? Он такой, он может.

Погасив зеркало, Энрике вздохнул, кинул взгляд на недописанный отчет полковнику — несмотря на отсутствие ответов, он отправлял их каждые четыре дня — и закрыл его. Допишет потом. Сейчас стоит пойти к Шу и помочь ей успокоиться. Может быть, на этот раз обойдется без каторжников из Гнилого Мешка…

И нет. Бастерхази может быть сто раз прав насчет необходимости для Шуалейды достойного партнера. Но сам Бастерхази — не годится. Никаких ширхабом нюханых темных шеров рядом с ней! Потому что темный шер, он как крокодил. Сегодня ест у тебя с рук, а завтра сожрет вместе с перчатками.

И почему Шу такая упрямая? Выбрала для сексуального энергообмена Мануэля Наба, а не Энрике или Бален, хотя Мануэль намного слабее каждого из них по отдельности, не говоря уж о паре. Что-то они с Бален упустили в ее воспитании, позволили шере Исельде забить ей голову глупыми предрассудками бездарных. Шуалейда, видите ли, не может себе позволить вмешаться в отношения любимых друзей, вдруг она что-то в них сломает? И вообще это как-то неправильно…

Энрике ей простыми словами объяснил, что неправильно — сходить с ума от дисбаланса, а принимать от друзей искренне подаренную любовь — самая правильная вещь на свете, и полковник Дюбрайн бы сам настоял, если бы знал и видел, что с ней творится.

Ага. Сейчас. Эта упертая ослица только набычилась и помотала головой. Истинная, ширхаб ее нюхай, Суардис.

Впрочем, именно такую они с Бален и любят.

Глава 2. Светская жизнь сумрачной колдуньи

— Я не специалист по мистике. Но ради вас готов снять с его величества сглаз и свести порчу. Даже станцевать с бубном и побрызгать на него мухоморной настойкой. Завтра же утром.

— Не будет никакого «утром», вы забываетесь, темный шер. Это ваша вина, и вы все исправите!

— Моя вина? Да ну! Даже не представляю, с чего в вашу красивую головку пришла эта странная мысль. Обвинить меня в шарлатанских замашках? Бред. Вам не идут на пользу ночи с мальчиком Наба.

— Вас не касается, с кем я провожу ночи, Бастерхази!

— Вы еще его не сломали, моя Гроза? Оставьте мальчика в покое, у него еще есть шанс сохранить здравый рассудок.

— Зато у вас такого шанса давно уже нет, темный шер! На вашем чердаке полнейший сквозняк.

— Разумеется, сквозняк. Мне мерещатся сглаз и порча, а гадание на шамьетовой гуще подсказывает мне…

— Бас-стерхаз-зи!

— Подсказывает, что вам просто нужен нормальный любовник, моя Гроза. Вам некуда девать энергию. Могу вам с этим помочь. Совершенно безвозмездно, ведь в этом заключается долг…

— Чтоб вы провалились, Бастерхази!

Запись мнемокристалла, приложенного к отчету капитана МБ Э. Герашана.

22 день ласточек, Риль Суардис

Шуалейда шера Суардис

«Алое, бирюзовое. Бирюзовое или алое?.. Ширхаб задери этот бал, этого посла и мою сестру!»

Стоя посреди будуара, Шуалейда смотрела на принесенные фрейлинами платья, но видела лишь издевательскую улыбку старшей сестры и пронизывающие дворец щупальца темной силы.

Настроение было совсем не бальное. Полтора месяца, как в королевском дворце поселилась тоска: мутная, словно морок, въедливая и всепроникающая. Со смертью отца умерло все — свет, радость и надежда. И с каждым днем становилось хуже, несмотря на то что Шу загрузила себя работой по самую макушку. Не политикой, в политику и ее никто бы не пустил, и она сама лезть не желала. Она занималась клиникой, той самой, которую обещала сделать во время остановки в замке Ландеха. Сначала — покупкой подходящего здания, затем его обновлением и переделкой под медицинские нужны, и параллельно — поиском целителей, готовых переехать в Валанту. За хорошую плату, разумеется. Не то чтобы в Суарде не было своих целителей. Были. Целых пятеро светлых категории терц, работающих в клинике при Алью Райна. Но пять целителей на столицу — это даже не смешно! Даже при учете того, что исцелениями занимается сам Халлир Белый. А ни в Кардалоне, ни в Мадарисе, ни в Найриссе целителей — по одному-двое, загруженных работой по самую маковку. Истинных шеров слишком мало, и еще меньше тех, кто готов исцелять бесплатно. Так что значительная часть ее приданого и все ее содержание ушло в клинику. Хоть тут Ристана не спорила, даже почти ее похвалила: мол, все равно замуж тебя ни один нормальный шер не возьмет, так хоть сделаешь что-то полезное для Валанты.

Она и делала.

Писала письма, уговаривала, обещала всемерную поддержку, фейскую пыльцу и солнечные ромашки для зелий, и деньги-деньги-деньги…

Конечно же, сама Шу тоже лечила. Они приходили в клинику вместе с Бален, надевали белые передники — и лечили тех, с кем целители категории терц не справлялись. Правда, ее репутацию страшной колдуньи это ничуть не портило, а некоторые даже отказывались от ее помощи, не доверяя злопакостным порождениям Ургаша. Зеленой ире тоже не слишком-то доверяли, хотя всем известно, что ире темными не бывают…

Но как бы Шу ни валилась с ног от усталости, и сколько бы благодарностей вперемешку с поношениями ни выслушала — пронизавшей все ее существование тоски это не отменяло. Даже редкие, но от того не менее огненные стычки с Бастерхази не бодрили, а лишь заставляли сжимать зубы и идти дальше. Не слишком-то понимая, куда и зачем. Еще немного, и она сама начнет играть в карты и каждый вечер заканчивать кардалонским, как делает это Кай.

Ее, в отличие от Кая, никто не проклинал. Зачем? Она и так потихоньку сходит с ума. Держаться в более-менее здравом рассудке помогает лишь понимание того, что она — последний рубеж обороны Кая. Она должна быть сильной ради брата.

Быть сильной и не терять надежды.

Может быть, Дайм наконец-то ответит ей? На письмо. Или на зеркальный вызов. Или позволит найти себя во сне? Она прочитала все труды шера Майнера о ментальном контакте пятого уровня, она регулярно тренируется с Бален и Энрике, она учится самоконтролю и осваивает тонкие плетения, и она каждый день пишет Дайму. Длинные, подробные письма. Она зачаровывает их памятью о его крови, силой Линзы, собственными слезами и надеждой. Письма, которые не сможет прочитать никто, кроме него.

Которые он прочитает когда-нибудь.

Она дождется.

Она даже не будет больше просить Энрике, чтобы он узнал у коллег по МБ — были ли вести от полковника Дюбрайна.

— Ни от него, ни о нем. Мое новое начальство порекомендовало не упоминать его имени во избежание.

— Чего во избежание? Люкрес перекусал всю Магбезопасность и они тоже посходили с ума?

— Не волнуйся за него, Шу. Полковник Дюбрайн выпутается, во что бы он там не впутался…

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

«При непосредственном участии Бастерхази», — мог бы сказать Энрике, но промолчал. Дипломат ширхабом нюханный.

— Легко сказать, не волнуйся. А если он… если его… — Шу не смогла произнести вслух «казнят». Как будто это слово было вербальным заклинанием и могло хоть на что-то повлиять. — Пожалуйста, хоть что-нибудь, Энрике…

— Я бы и сам хотел… ладно. Обещаю рассказать тебе все, как только узнаю сам. И хватит уже ненавидеть Бастерхази. При каждой вашей встрече Риль Суардис трясет.

При упоминании Бастерхази трясло саму Шу. И она бы затруднилась сказать, от чего больше — обиды, ненависти или ревности.

И совершенно точно — от злости. После бесед… споров… скандалов с Бастерхази она даже помощи у Светлейшего попросить не могла. Что она ему скажет? Что подозревает Бастерхази, но кроме хандры ничего предъявить не может? Смешно, когда шера-дуо жалуется на сглаз и порчу, как селянка, у которой корова гнилой воды напилась. Или хуже того, Светлейший решит, что она невменяемая идиотка, и ей срочно требуется крепкая рука. Направляющая рука. Может, даже рука матери-настоятельницы монастыря Прядильщиц, где держат непокорных темных шер.

Нет уж. Она справится сама. И даже не станет плакать от того, что рядом нет Дайма, единственного, кто может ей помочь.

Мог бы. Если бы сам не был в беде.

До боли сжав кулаки, Шу заставила себя вылезти из болота сожалений и взглянула на бальные платья внимательнее. Оба — изысканные, роскошные, сшитые самой мадам Антуанеттой.

Старшая сестра выразилась ясно: Шуалейда должна быть на балу в честь посла Ледяных баронств, иначе посол оскорбится.

«Ненавижу! Веселиться в первый же день по окончании глубокого траура!» — под нос пробормотала Шу, заставив новенькую фрейлину отшатнуться с испуганным писком.

Писк она проигнорировала и остановила взгляд на алом платье. Скривилась в усмешке: пусть Ристана объясняется с послом насчет траура младшей принцессы! Траур — не оскорбление. Но толстый такой намек.

— Вашему высочеству так идет алый, — прозвучал нежный, почти детский голосок.

Вздрогнув, Шу глянула на пышную, как пуховая подушка, с наивными коровьими глазами фрейлину, держащую алое платье. Младшая дочь графа Ландеха появилась во дворце на следующий же день после коронации Каетано и официального объявления Ристаны регентом при несовершеннолетнем короле. В тот же день любимая фрейлина Шуалейды и невеста Каетано, светлая шера Таис Альгредо, получила приказ покинуть столицу. Когда Шу наотрез отказалась пускать на порог Виолу Ландеха, регентша пригрозила, что за шерой Альгредо последует Бален. Увы, по закону Ристана имела полное право выгнать из дворца и из столицы кого угодно. Даже отказать от должности главы Тихой гвардии герцогу Альгредо, побратиму собственного покойного отца.

— Ты еще не выбрала? — послышался от двери сочувственный голос Бален: в ее руках была открытая шкатулка с подаренным Даймом ожерельем из цуаньской бирюзы, жемчуга и белого золота.

Шуалейда вздохнула. Бален права, демонстрация королевского характера сегодня ни к чему.

— Бирюзовое! — велела она.

Фрейлины кинулись облачать ее, среди них и девица Ландеха.

— Прочь, — отмахнулась от нее Шуалейда.

Видеть шеру Ландеха не было никаких сил, хотелось напугать ее, чтобы сбежала из дворца и никогда тут не появлялась, а лучше — убить, как ее отец хотел убить Кая. И пусть участие графа Ландеха в заговоре не доказано, но именно он раскрыл заговорщикам секрет тайного хода, он поселил Кая в тех покоях, он не предупредил о тайном ходе гвардию… Трус, лжец и предатель!

На миг представилось, как нож вспарывает фарфорово-розовую кожу, кровь заливает пышные оборки… или нет. Лучше Виоле Ландеха упасть с лестницы. С верхней ступеньки. Интересно, она будет визжать от страха и боли, когда поломает свои пухлые ножки, а потом нежную шейку? Этот страх и боль должны быть дивными на вкус. Как же хочется попробовать…

Резкая боль в шее заставила Шу вынырнуть из видений: застежка ожерелья защемила кожу.

— Ай! Ты что делаешь?!

Шу обернулась к Бален, схватившись за холодные камни на груди, встретилась взглядом с гневно горящими лиственными глазами. Мгновение Баль смотрела на нее в упор, затем махнула рукой фрейлинам:

— Ждите внизу.

Притихшие девицы сбежали. Только сейчас Шу почувствовала, как сильно они испуганы. И, разумеется, испугала их она.

— Это ты что делаешь? — отступив на шаг, спросила Баль. — Хочешь в монастырь Прядильщиц?

— Ничего я не делаю. Ровным счетом ничего. А стоило бы!

Баль покачала головой, взяла Шуалейду за плечо и развернула к зеркалу. Оттуда на Шу глянула ведьма: искривленные белые губы, запавшие щеки, резкие тени под бешеными разноцветными глазами. Встреться ей такое на узкой дорожке, бежала бы без оглядки. За плечом первой ведьмы стояла вторая: локоны извиваются огненными змеями, острые клыки делают улыбку похожей на оскал, раскосые рысьи глаза светятся ядовитой зеленью. Истинная ире, хищный лесной дух, ничуть не похожий на глянцевые картинки в детских книжках.

— Ты Суардис. Суардисы не убивают невинных детей, — тихо и очень ровно сказала Баль. — Хочешь мести, убей графа Ландеха. Раз уж того, что ты сделала с бароном Наба, недостаточно.

— Нет. — Шу дотронулась до своего отражения, стерла тени под глазами, вернула на щеки и губы краску, разгладила отчаянную складку между бровями. Даже пригасила хищный лиловый свет глаз. Но та, в зеркале, все равно осталась бешеной ведьмой. — Я не убивала барона, и я не хочу мести. Я хочу всего лишь покоя и безопасности для нас с братом. Разве это много?

Бален пожала плечами и улыбнулась: львица спрятала клыки и вновь была милой домашней кошечкой с детских картинок.

Шу улыбнулась в ответ, в точности как положено улыбаться благовоспитанной принцессе с той же картинки, и встряхнулась. Бирюзовое платье растаяло, на миг оставив ее в одних чулках и сорочке, на его месте оказалось алое, то самое, сшитое по старинному фасону, дивно изящное траурное платье. Бирюза в ожерелье тоже покраснела, став цветом похожей на свежую кровь.

— Нам пора, — пропела Шу, привычно позвала: — Эй, Морковка!.. — и только тут вспомнила, что любимой рыси больше нет рядом.

— Зато Таис будет не так грустно в изгнании, — подмигнула ей Бален. — Должен же хоть кто-то ей мурлыкать и воровать ее газеты.

— Ничего, мы и сами кому хочешь… мурлыкнем, — заявила Шу и нежно-нежно улыбнулась.

Посол останется доволен приемом.

— Ты изумительна, — поклонился Мануэль Наба.

Он ожидал Шу в гостиной, в компании кокетливо щебечущих фрейлин.

Шуалейда с улыбкой протянула ему руку для поцелуя и не удержалась, растрепала идеально уложенные черные локоны. Мануэль был хорош. Двуединые одарили его не только магией, но и красотой, и редкостно легким характером. Идеальный кавалер. Шуалейда ответила бы на его нежные чувства, если бы не Дайм. И не сделка с кронпринцем. И не опасность нечаянно сломать Мануэля, выпустив эмоции из-под контроля.

Зато Мануэль оказался верным другом. Когда Ристана изгнала из столицы всех, кто был верен юному королю, остались лишь Зако Альбарра — волей Двуединых побратим Кая — и Мануэль Наба. Правда, уже не в свите короля, а как личный вассал Шуалейды. Провернуть этот финт позволил долг крови и какой-то древний закон, найденные дру Берри в королевском архиве.

— Ты заглядывал к Каетано, как он?

— Их величество были заняты и никого не принимали, — пожал плечами Мануэль. — Видимо, опять хандра.

— Хандра, разумеется, — фыркнула Шу. — Идем за ним. Вот только не хватало, чтобы Ристана облила его помоями при после. А она обязательно это сделает, если Кай не явится. Чтоб она облысела!

Мануэль только хмыкнул и предложил Шу руку. Проклинать сестру было совершенно бесполезно, родовые артефакты надежно защищали ее от всего на свете. А присутствия фрейлин Шу не стеснялась. Хотят доложить Ристане, что Шуалейда ее ненавидит — пусть докладывают.

У королевских покоев толпился десяток шерских сынков, щеголяющих медальонами с коронованным единорогом. При виде радостных лиц Шуалейда передернулась. Злые боги… этот сброд — рыцари короля?! Кто не гуляка — тот шпион и предатель, а кто не предатель — тот пьяница.

Разряженный в шелка и бархат сброд раскланялся, подметая беретами паркет. Один из недорослей распахнул дверь королевской приемной и объявил:

— Ее высочество Шуалейда к его величеству!

Шу жестом велела фрейлинам оставаться в приемной, а сама вместе с Мануэлем зашла в гостиную, ожидая очередного братского «отстань, никуда я не пойду!»

Но к ее удивлению, через несколько мгновений Кай вышел к ней. Роскошная синяя парча парадного сюртука подчеркивала нездоровый блеск глаз и бледность. За королем следовали двое: верный Зако и баронет Харрерас. Новый «близкий друг» короля, найденный Ристаной не иначе как в змеином гнезде. И ведь Кай до сих пор был свято уверен, что приблизил этого игрока, дуэлянта и повесу сам!

— Ваше величество, — поклонился Мануэль.

Шуалейда тоже присела в реверансе. Она всегда соблюдала этикет при посторонних, а Харрерас — целиком и полностью посторонний. Враг.

— Сестра, — кивнул ей Кай и через силу улыбнулся.

— Ваше высочество, вы восхитительны! Вам так идет алый! Ваши прекрасные глаза сразили меня в самое сердце! — подскочил к ней Харрерас, попытался поцеловать руку.

Этот шут вызывал лишь омерзение. Хотя если отвлечься от эмоций, объективно был весьма хорош собой. Знойный южный красавец с чувственными губами, иссиня-черными локонами и томными очами, не слишком высокий, достаточно взрослый — лет двадцати от роду — и обладающий по-кошачьи вкрадчивыми манерами, Харрерас нравился придворным дамам. Некоторые из фрейлин Шуалейды были от него в полном восторге.

Но…

От него воняло гнилым болотом. А дара не было вовсе.

— Прочь, — фыркнула Шу.

Харрераса отнесло от нее на пару шагов и едва не приложило головой о камин. Шу успела вовремя остановить собственные потоки, послушные ее раздражению, но не разуму. А Зако поймал Харерраса, не позволив ему упасть. Правда, с таким выражением лица, что ясно было: дай ему волю, и сбросил бы эту троллью отрыжку с крыши Риль Суардиса своими руками.

— Ваше грозное высочество… — облил ее каким-то маслянисто-грязным вожделением Харрерас, едва успев восстановить равновесие. — Из ваших рук я с радостью приму даже яд.

Шуалейда поморщилась и отвернулась. А Кай нахмурился.

— Шу, опять ты!..

Шуалейда передернула плечами.

— Я терпеть его не могу. И ты прекрасно знаешь, почему.

— А мне надоели унылые рожи! — разозлился Кай. — Еще немного, и я начну выть на луну, как упырь!

— Еще бы, когда тебя окружают одни упыри и шпионы!

— Вот спасибо, — хмыкнул Зако. — Я упырь, а Мануэль шпион, или наоборот?

— Я не про вас. Ты же знаешь. Да просто посмотри на него, Кай, как ты можешь не видеть!

— Перестань. Харрерас — не шпион и не упырь, а нормальный шер. Относись к моим друзьям с уважением. Я же ничего тебе не говорю о твоих друзьях.

— А ты скажи, Кай. Может быть, тебе не нравится Мануэль? Или Энрике с Бален тебе не угодили?

— Шу… — Кай скривился. — У меня и так голова болит. Хватит уже. Я же иду на этот шисов прием, чего тебе еще?

— Мне? Да ничего, ваше величество. Я соскучилась по моему брату. Вы его не видели?

— Нет! Не видел! — взбесился Кай. — И видеть не хочу! Харрерас, мы идем к матушке Пеппине! А ты можешь поискать своего примерного братца на приеме!

Шипящие синие искры его гнева обожгли Шуалейду, но сильнее ее обожгла боль брата. И собственный стыд. Зря она начала ругаться, Каю и так плохо, а тут еще она вместо того чтобы поддержать — скандалит.

— Прости, Кай, — покаянно вздохнула она и обняла брата, не обращая внимания на его попытки вырваться. — Прости, я не хотела тебя обидеть. Кай, да плевать мне на твоих приятелей, я люблю тебя и волнуюсь о тебе. Ка-ай…

Брат обреченно опустил плечи и тихо-тихо шепнул:

— Мне плохо здесь, Шу. Я здесь чужой. Ты видела, как портреты смотрят на меня? Ты ничтожество, Кай, говорят они. Ты недостоин фамилии Суардис. Они правы, Шу. Из меня не выйдет короля. Лучше бы мы вернулись в Сойку.

— Ты справишься, Кай. Мы вместе справимся. Ты — настоящий Суардис, и плевать на портреты. Слышишь? Плевать.

— Ладно. Идем уже, — вздохнул Кай, отстраняясь и подавая ей руку. — Переживем еще одно ширхабом нюханное официальное мероприятие. Говорят, от этого не умирают.

— Сбежим сразу после обеда, — кивнула Шу.

— Ну нет, — упрямо покачал головой Кай. — Раз уж сегодня бал, ты будешь танцевать.

— Если только с тобой.

— И со мной, и с Мануэлем, и с Зако.

— Хорошо хоть не с Харрерасом, — фыркнула она и воздушным потоком толкнула дверь.

Фрейлины присели в реверансах, рыцари склонились перед королем. А Шуалейда накинула на себя и Кая полог тишины. Нечего всяким подслушивать, о чем они говорят с братом.

— Ты просто отвыкла, — сказал Кай, не обращая внимания на следующую за ними толпу. Волшебству Шуалейды он по-прежнему доверял безоглядно. — Сколько ты не танцевала, полгода?

— Четыре месяца и восемнадцать дней, — ответила Шу, с горечью вспомнив последний счастливый вечер с Даймом и Роне. Последний вечер, когда она верила в любовь обоих шеров и была счастлива. Наивная дурочка.

— Какая точность. Не думаю, что Дюбрайну приятно будет узнать, что Бастерхази превратил тебя в мегеру.

Шу вздрогнула, словно от порыва ледяного ветра.

Бастерхази. Будь он проклят, этот Бастерхази!

— Интересно, а кто превратил тебя в безмозглого тролля? — снова разозлилась она. — Гулянки с Харрерасом, комплименты девице Ландеха…

— Хватит, — сморщился Кай. — У тебя паранойя.

— Паранойя! Конечно, кто бы сомневался. — Шу фыркнула. — Какого ширхаба ты любезничаешь с этой подушкой в оборках? Забыл, как встречал нас граф Ландеха?

— Виола не виновата, что ее отец мерзавец. Ты запугала ее, твои фрейлины ее ненавидят. Нельзя так, Шу!

— Ах, какое благородство! Король жалеет бедную девочку, прямо сентиментальный роман! Давай, Кай, утешь ее, как настоящий мужчина. А потом сделай Ландеха королевой. Она ж куда умнее и красивее, чем Таис, а ее семья — истинная опора трона!

— Прекрати. Ссылка Таис — плохой повод для шуток.

— Как будет угодно вашему величеству.

Шу присела в реверансе и убрала полог тишины: пусть любезничает со своим Харрерасом, с Ландеха, да хоть с Ману Одноглазым! Большой мальчик, сам может сообразить, куда его это заведет.

Глава 3. Средь шумного бала

Основой особенностью клятвы перед ликом Двуединых является ее дифференцированное воздействие в зависимости от категории шера. Так как условные шеры при лишении дара практически ничего не ощущают и не теряют ничего, кроме пары десятков лет жизни и толики здоровья, силы и удачи, то для них клятва — явление скорее морально-этического порядка.

Иначе дело обстоит с истинными шерами. Чем сильнее дар, тем больше в теле энергетических каналов и плетений, тем сильнее высшая нервная деятельность завязана на эфирные потоки. Потому шера-терц нарушение клятвы перед ликом Двуединых может оставить калекой и довести до сумасшествия, а шера-дуо с высокой вероятностью убьет. Причиной может быть либо болевой шок от выгорания энергетических каналов, либо разрушение устоявшихся нейронных связей, либо нарушение проводимости нервной ткани, либо отмирание больше не получающих подпитки нервных клеток, либо сочетание всех факторов.

Поэтому истинным шерам, в отличие от простолюдинов, следует быть крайне осторожными, давая клятвы. Ведь за исполнением придется следить самостоятельно, никаких встроенных механизмов защиты от неосторожности в клятве нет. Обмануть клятву невозможно, так как контроль за исполнением возложен на самого шера.

С.ш. Бруно Майнер, «Основы метальной гигиены»

22 день ласточек, Риль Суардис

Шуалейда шера Суардис

Король с сестрой явились к обеду в честь посла Ледяных баронств, как и положено, позже всех. У дверей Агатовой столовой уже собралось пять дюжин особо важных гостей: шелка, бархат, бресконские кружева и самоцветы — в глазах рябило от блеска. Гости выстроились в два ряда, оставив широкий проход для короля со свитой.

— Ваше величество! — раздавалось со всех сторон.

Гости кланялись и приседали в реверансах, соревнуясь в изяществе манер и почтительности, обливая Шуалейду потоком эмоций, совершенно бесполезных и отвратительных на вкус.

— Ваше величество, ваше высочество, — знакомый бас и волна искренней симпатии заставили Шу поднять глаза.

— Урмано. — Каетано остановился напротив своего несостоявшегося тестя.

От регентши и советников, ожидающих у самых дверей столовой, пахнуло смесью злости, вины, страха и чего-то еще, разбираться в этой гадости Шу не желала. Где-то в задних рядах гостей послышался шепоток: «Какая пошлость, явиться без приглашения!»

— Мы всегда рады видеть названного брата нашего возлюбленного отца, мягкой ему травы, — громко, чтобы все слышали, сказал Каетано и подал герцогу руку для поцелуя. — И желаем, чтобы послезавтра вы отобедали с нами.

— Благодарю за честь, ваше величество. — Урмано Альгредо поклонился и отступил в общий ряд.

Шу украдкой вздохнула: ей очень не хватало мудрости и спокойствия Урмано. После того как совет под давлением Ристаны отказал Каетано в браке с Таис Альгредо под предлогом отсутствия документов, подтверждающих волю покойного Тодора, и лишил Урмано должности начальника Тихой гвардии и места в совете, он редко появлялся во дворце. Ристана ясно сказала, что не желает его видеть, велела отослать дочь из столицы, передала подряд на новые верфи графу Ландеха. Тем не менее, Урмано не оставил детей своего короля.

Ох, если бы только Кай поменьше топил тоску в бутылке и побольше думал головой!

Наконец, и советники отдали королю приветствия, очередь дошла до самых важных особ.

— Ваше величество, — присела в глубоком реверансе Ристана, одетая в подчеркнуто строгое темно-синее платье, на котором ослепительно сияла золотая регентская перевязь. — Счастливы видеть вас в добром здравии.

Рядом с регентшей ожидали послы. Шер Кемальсид, смуглый кругленький ирсидец со слабым огненным даром, был полномочным послом соседнего королевства вот уже десять лет. Шер Ван Дер Мельге — длинный, угловатый блондин с острыми чертами — прибыл лишь вчера. Одетый во все белое, словно снега его далекой родины, северянин сиял не только дипломатической улыбкой и серебристыми, тщательно завитыми локонами, но и острой лазурью воздушного дара, и вкрадчивым аметистом ментальной защиты.

Шу тут же попыталась оценить его, как учил Урмано Альгредо. Не взламывая ментальной защиты, только по внешним признакам. Получилось, прямо скажем, не очень. Дар: категория дуо. Возраст: от тридцати до двухсот. Эмоции: скрыты. Симпатии: неизвестны. Намерения: неизвестны. Уровень опасности: высокий.

М-да. Не густо. Наверняка Урмано бы сумел сказать намного больше, и зря Шу перед приемом не поинтересовалась у него личным делом посла. Очень зря. Теперь, если ей представится шанс поговорить с шером Ван Дер Мельге, придется действовать интуитивно. Как сказал бы Дайм, «будь собой, это твое основное преимущество». Да-да. Будь наивной, любопытной и неуклюжей девчонкой с ветром в голове, и тебя никто не примет всерьез. Прекрасный план.

За неимением другого.

— Позвольте приветствовать ваше величество от имени светлейшего лерда Соединенных Баронств и вручить вам верительные грамоты.

Северянин, предварительно скользнув по Шуалейде острым оценивающим взглядом, станцевал перед Каем «полный королевский поклон» с тремя отходами и прикладыванием рук к сердцу. Однако Шу показалось, что кланялся он не столько королю, сколько ей. По крайней мере, теплое и уютное прикосновение воздушного дара ей не померещилось.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

«Счастлив видеть вас, сумрачная королева», — прозвучало в воздушном касании.

«Рада знакомству, светлый шер», — на всякий случай мысленно ответила Шу. Хотя вряд ли посол ее услышал, ментальных щитов она не снимала. Он — тоже.

— Добро пожаловать в Валанту, мой светлый шер. — Каетано принял грамоты, отдал их Зако и сделал приглашающий жест: — Извольте отобедать с нами.

Парадный обед походил на сотню парадных обедов: двадцать перемен кулинарных шедевров, залитых патокой лести и ядом зависти. Альгредо и ирсидского посла посадили подальше от короля. Хорошо, что этикет не предусматривал возможности убрать с глаз долой младшую принцессу и королевского побратима, а то Шуалейда и Зако тоже оказались бы за лигу от монарха.

Увы, хандру короля видела не только Шуалейда. Северянин то и дело бросал на Каетано изучающие взгляды. К удивлению, он оказался за столом по левую руку от Шуалейды, а не рядом с Ристаной. Радоваться этому или подозревать очередной подвох, Шу пока не поняла.

— Никакого подвоха, моя сумрачная шера, — ответил шер Ван Дер Мельге ее невысказанным сомнениям. — Ваша сестра любезно пошла навстречу моей просьбе.

Удержать на лице ровную доброжелательность оказалось непросто. Посол что, читает ее эмоции даже сквозь ментальные шиты?

— Очень лестно, — кивнула она.

— Я бы ни в коем случае не позволил себе игнорировать вашу защиту, моя сумрачная шера. Но согласитесь, я пока ничем не заслужил вашего доверия. Следовательно, принимать в расчет возможный подвох с вашей стороны вполне логично.

— А зачем вам мое доверие, светлый шер? — с легкой насмешкой поинтересовалась она. — Вы же приехали обсуждать государственные дела с ее высочеством Ристаной. Мое мнение вряд ли ее заинтересует.

— Не вижу, что бы я мог обсуждать с вашей обделенной Двуедиными сестрой, — отозвался северянин. — Мы чтим древние традиции, моя сумрачная шера. Поэтому ваше мнение для меня много важнее, чем чье-либо другое.

Шу недоуменно пожала плечами.

— Древние традиции без сомнения мудры. Однако… — продолжать странный разговор она не видела смысла, поэтому перевела тему в соответствии с этикетом: — вы уже посетили Лес Фей? Чудесное место, мой светлый шер.

— Без сомнения, чудесное. Но самое большое чудо Валанты — это вы, моя сумрачная шера.

Шу напряглась. Слишком явная лесть. Что ему надо? Если следовать совету Дайма «быть собой», то стоит спросить прямо. Все равно дипломатия — не ее призвание.

— Раз вы так считаете, мой светлый шер, не буду спорить. — Она усмехнулась, больше не пытаясь притворяться наивной и прилично воспитанной шерой. — Так что же вам нужно от самого большого чуда Валанты? Или же не вам, а Ледяному лерду. И имейте в виду, замуж ни за вас, ни за лерда я не пойду.

В следующий момент она с чувством глубокого удовлетворения наблюдала, как шер Ван Дер Мельге поперхнулся. И с еще большим удовлетворением подала ему бокал воды.

— Выпейте, светлый шер. Не отравлено.

Разгневанный взгляд Ристаны, а также разной степени удивления и недовольства взгляды всех остальных, Шу проигнорировала. Она продолжала мило улыбаться послу, пока он пил воду, всем своим видом говоря: выкладывайте, пока не выложите начистоту — не отстану.

— Благодарю, — кивнул посол, отставляя бокал. Пары мгновений ему вполне хватило, чтобы вернуть самообладание и пересмотреть линию поведения. — Я вижу, вы предпочитаете не тратить время попусту.

— Не люблю танцы вокруг да около. Итак, если лерда интересует что-то еще, кроме брака, я слушаю.

— Для начала позвольте спросить о причинах вашей категоричности. Вас с его императорским высочеством не связывают нежные чувства, — посол не спрашивал, а констатировал факт. — И вряд ли вы желаете себе в мужья шера со столь спорным даром.

— Спорным? Я запомню эту прекрасную формулировку. Когда-нибудь мне все равно придется освоить дипломатию… И не надо говорить, что дипломатия — это не мое, я и так знаю.

— Даже и не думал. Так о причинах?..

— Поверьте, причины более чем серьезны. И то, что меня с кронпринцем не связывают нежные чувства, значения не имеет.

— Вы имеете в виду официальную помолвку или что-то еще?

— Что-то еще. И даже не то, что я не знакома с лердом, а выходить замуж за незнакомца считаю как минимум неосмотрительным. Особенно если незнакомец на сотню лет умнее, сильнее и опытнее меня.

— Очень приятно слышать от юной и прекрасной шеры столь здравые рассуждения. Возможно, вам было бы интересно для начала пообщаться с лердом? Поверьте, он также не жаждет сочетаться браком с незнакомкой.

— Ставлю золотой, что вы уполномочены официально просить моей руки для лерда. А в багаже у вас припасены подарки для юной, ветреной и вполне безмозглой девицы.

— Безмозглые девицы не приручают Источник, едва достигнув совершеннолетия, — тонко улыбнулся посол. — Уверен, подарки лерда вам понравятся.

— Вы отчаянно мне льстите, светлый шер. Однако познакомится с лердом я бы не отказалась.

— Лерд будет счастлив принять вас в гостях, моя сумрачная шера. Если вы пожелаете, я сопровожу вас.

— Меня одну?

— Вас и всех, кого вы пожелаете взять с собой. Возможно, вашему августейшему брату пошло бы на пользу путешествие. Новые места, свежие впечатления, интересные беседы…

— …торговые договора, поддержка в Совете Семи Корон… — продолжила в том же тоне Шуалейда.

— А вы говорите, что дипломатия — не ваше.

Шу лишь пожала плечами. Дипломатия — не ее, сколько бы лести посол ни влил ей в уши.

— Как жаль, что даже мудрый лерд не в силах отменит мой брак с кронпринцем. Есть клятвы, которые невозможно обойти.

— Хм… если бы вы, моя сумрачная шера, рассказали о вашем… хм… затруднении несколько подробнее, мудрый лерд мог бы попробовать дать вам совет. Дружеский.

— Уже дружеский? Мы все еще не знакомы.

— Что не мешает мне вами восхищаться. Право слово, мне нечасто приходится сожалеть о своей второй категории.

— Чем же плоха вторая категория?

— Тем, что счастливый союз возможен лишь между равными. Так что мой удел — восхищаться вами на расстоянии.

— Кажется, в этот соус положили слишком много меда. У меня все слиплось.

Посол сдержанно усмехнулся.

— Надеюсь, вы найдете время для еще одной беседы со мной.

— Если вы не уезжаете прямо сегодня.

— Я совершенно никуда не тороплюсь из благословенной Валанты. И с большим удовольствием посетил бы Остров Фей в вашей компании.

— Я спрошу у фей, мой светлый шер, — кивнула она, заканчивая и так слишком долгий разговор и возвращаясь к шестой или седьмой перемене блюд.

Пробуя тушеного в сливках кролика, она украдкой вздохнула. Посол напомнил о том, о чем Шу старалась не вспоминать. О, если бы он в самом деле мог подсказать способ избежать брака с Люкресом! Но вот беда, нарушить клятву, данную перед Двуедиными — значит потерять дар, а с ним и жизнь.

А воспользоваться приглашением лерда все равно хочется. Сколько Шу себя помнила, она всегда мечтала о путешествиях. Вот бы побывать в Ледяных баронствах, где до сих пор шеры не носят оружия и нет глупой моды на кольчужные дублеты и дуэли на шпагах! А все потому, что не одаренный магией не имеет права называться шером, а об условной категории и передаче шерского звания по наследству бездарные и заикнуться не смеют. На севере темные и светлые прекрасно уживаются, а вырождение магии не достигло таких масштабов, как в империи и Сашмире — что неудивительно, ведь все несогласные с имперскими законами шерские семьи обосновались по большей части под крылом лерда.

Едва подали очередную перемену блюд, Каетано поднялся. Тут же разговоры оборвались, гости встали.

— Прошу вас, продолжайте, — милостиво кивнув, велел король. — Мы с радостью побеседуем с вашей светлостью позже, — добавил он для посла.

Не успел король сделать двух шагов к дверям, Ристана вздохнула и шепнула стоящему рядом советнику Ландеха:

— Бедный мальчик. Он совсем раздавлен смертью отца.

Шу немедленно захотелось убить их обоих, и сестру, и графа Ландеха. Какая досада, что Валанта — не часть Соединенных Баронств. Тогда бы Ристану и близко не подпустили к власти, а графа Ландеха Шу могла бы вызвать на поединок и раскатать в тонкую лепешку. И была бы в своем праве.

Да. Ей определенно понравится в гостях у лерда!

— И о чем же ты говорила с ледяным послом? — обиженно спросил Кай, спустя полчаса после обеда вышедший в Народный зал, чтобы открыть бал.

Само собой, первую вельсу он танцевал с Шуалейдой. И был уже нетрезв.

— О свадьбах и путешествиях, — честно ответила Шу. — Ты наступил мне на ногу.

— Прости… а, еще раз прости. Смотри-ка, Виола строит мне глазки. Она милая! Ох, ну прости, я не нарочно…

— Твой защитный амулет, Кай, — потребовала Шу, которой надоело поддерживать брата воздушными потоками, чтобы он не упал прямо посреди зала.

— Зачем?

— Просто дай. Надо.

— Ну на…

Протрезвляющее заклинание юному королю не понравилось. Он побледнел, чихнул, сбился с шага, но буквально через секунду резко выдохнул и уже вполне осмысленно сказал:

— Отдай. И не смей так больше делать.

— Изволь оставаться трезвым хотя бы при гостях. Ты Суардис, а не рвань подзаборная.

— Я Суардис и делаю то, что считаю нужным.

— Напьешься снова — я не буду такой нежной. Учти, купание в фонтане действует почти так же эффективно, и твои амулеты этому не помешают.

— Ты не посмеешь.

— А ты проверь, братишка, проверь.

— Не думал, что ты способна быть такой…

— Зря не думал. Говорят, это очень полезно — думать головой. Больше шансов, что голова останется при тебе.

— Ты… хуже Энрике! Зануда!

— Спасибо за комплимент.

— Больше я с тобой не танцую. Все, хватит портить мне праздник.

— Этот не праздник, Кай. Это — загон с тиграми. Прошу тебя, будь осторожен.

— Ладно, ладно. Буду.

Шу ни на динг ему не поверила. Злые боги, куда подевался ее разумный, сильный брат? И кто этот капризный остолоп, надевший его лицо?! А все Бастерхази, будь он проклят!

— Позвольте пригласить ваше высочество на следующую вельсу, — тут же раздался над ухом рокочущий бас.

Шу вздрогнула и еле удержалась от ментального удара. Нельзя. И бесполезно. Щиты Бастерхази ей не пробить.

— Не позволю. — Сил на вежливость не было. Сил смотреть в глаза божескому наказанию — тоже не было. — Будьте любезны, сдохните, темный шер.

— Непременно, но не сегодня. — В тоне Бастерхази послышалась злость. И что-то еще, трудноопределимое. — На вашем месте я бы не отказывался от возможности выслушать кое-что полезное.

— Если хотите сделать что-то полезное, темный шер, снимите проклятие с моего брата.

Шу наконец-то заставила себя глянуть ему в глаза. Темные, полные огненных отблесков глаза Хиссова отродья. Злые боги, и она когда-то верила этому человеку! Дура. Устрица безмозглая.

— Как много ненависти. И это все мне?

— Берите, темный шер. Мне не жалко.

— Я бы предпочел вашу улыбку.

— Сколько угодно улыбок и танцев, шер Бастерхази. На вашей траве.

— Как жаль. Поверь, моя Гроза. Мне очень жаль, — почему-то совсем другим тоном сказал темный шер, коротко поклонился — и отошел, затерялся в толпе гостей.

А Шу, едва сдерживая нервную дрожь, сбежала в нишу у окна и накинула на себя пелену невидимости. Плевать на этикет, протокол и прочую дрянь. Не будет она больше ни с кем танцевать. Не хочется. Да и с кем? Осматривая полный гостей зал, она не находила никого, с кем желала бы перемолвиться хоть словом. Ни Урмано Альгредо — он до сих пор беседовал в столовой с ирсидским послом. Ни Медного генерала — он сгинул в мятеже. Ни Дайма…

Задорные звуки эста-ри-касты так живо напомнили их первое свидание в Уго-дель-Риу, что в глазах защипало. Злые боги, почему Дайм не зеркалит ей и не отвечает на ее вызовы? Даже не пишет! Ведь он жив, наверняка жив, просто до сих пор гостит у Алого Дракона. Правда же? Не могли имперские газеты обойти молчанием его смерть, если бы он умер! Ведь не могли же? И Бастерхази… он бы узнал, если бы с Даймом что-то случилось, и сказал ей. Наверняка бы сказал…

О боги. Пожалуйста. Пусть с Даймом все будет хорошо!

Из болота отчаяния ее вытянул знакомый голос:

— Ваше высочество?

Шу окатило волной радости пополам со страхом.

— Вы тоже желаете подышать свежим воздухом, Урмано? — не снимая пелены невидимости, спросила она.

— С удовольствием. Здесь, знаете ли, последнее время на удивление душно.

Вздохнув, Шуалейда перенастроила полог, чтобы он прикрывал обоих.

— Я так предсказуема?

— Отсюда самый лучший обзор. — Урмано усмехнулся. — Я вижу, его величество прекрасно проводит время.

Шуалейда глянула в сторону тронного возвышения. Там Каетано оживленно разговаривал с Зако, Мануэлем и проклятым Харрерасом, а рядом хлопала коровьими глазами девица Ландеха. В руке Кай держал полный бокал ардо, и Шу не удержалась, испарила из него почти весь алкоголь. О, если бы она могла то же самое сделать со всем вином, которое сегодня подают в Народном зале! Силы бы у нее хватило, загвоздка была не в силе, а в умении.

— Каетано еще не опомнился после смерти отца и исчезновения Медного, — ответила Шу, не желая вслух признавать проблему. — Ваши люди так и не нашли тела?

— Люди советника Гильермо, а не мои. Слава Двуединым, я больше не отвечаю за безопасность королевства. Не в моем возрасте такие нервы. — Урмано внимательно посмотрел на Шуалейду, усмехнулся чему-то своему. — Фортунато исчез, но это к лучшему. Ее высочество непременно обвинила бы его в измене.

— Забыв о том, что благодаря ему мятежники не разграбили больше ни одного города. Как вы думаете, есть шанс, что Медный не погиб?

— Медного не так просто взять. Уж кому это знать, как не вам.

Шу кивнула: ей самой однажды довелось стать везением генерала Альбарра и вписать самую впечатляющую страницу в летопись его подвигов.

— Урмано, не сердитесь на Кая… — вернулась она к насущной проблеме.

— Он не мог ничего сделать. Я знаю. Увы, он и не пытается.

— Каетано по-прежнему любит Таис… — начала Шу невесть зачем оправдывать брата, но Альгредо прервал ее:

— У его величества вскоре будет возможность сказать ей это лично. Через четыре дня моя дочь будет в Суарде.

— Но как же… Ведь Ристана велела Таис не появляться в столице?

— Велела, — кивнул Урмано. — Однако ее высочество не предъявила моей дочери никаких претензий, ведь тогда вы могли бы их оспорить. А по закону срок немотивированного изгнания не может превышать двух месяцев. Так что моя дочь возвращается домой.

Шу поймала себя на том, что удивлена. Сильно удивлена. Она уже отвыкла от того, что кто-то может идти против воли регентши. Хотя сегодня Урмано уже воспользовался правом побратима покойного короля посещать дворец в любое время. Быть может, он поможет привести Кея в чувство?

— Надеюсь, вы позволите Таис бывать у меня.

— Я на это рассчитываю. — Тон Урмано потеплел. — Ей придется нелегко, но с вашей поддержкой она справится. Ристана постаралась, чтобы похождения короля обсуждались на каждом углу. А Таис еще слишком юна, чтобы понимать — слухи лгут всегда, даже когда говорят вроде бы правду.

— Увы. — Шу передернула плечами и выдернула из воздуха два бокала ардо. — Выпьем, Урмано!

— Здоровье короля, — отозвался Альгредо, принимая бокал.

Глава 4. Семейные устои

…брачный союз истинных шеров может быть только добровольным. Никто не вправе принудить истинного шера любого пола, имеющего Цветную грамоту, вступить в брак либо расторгнуть брак. В случае, если шер не достиг совершеннолетия и не получил Цветной грамоты, его опекуны имеют право заключить предварительный брачный договор. Однако опекуны несовершеннолетнего шера не могут заставить его вступить в брак перед ликом Двуединых без ясного выраженного добровольного согласия шера.

Исключением является лишь опека над недееспособным шером. Опекуны его имеют право заключать «магистратский» брак от его имени так же, как распоряжаться имуществом недееспособного шера…

Шерское уложение

22 день ласточек, Риль Суардис

Шуалейда шера Суардис

После беседы с Урмано Шуалейда решилась выйти из укрытия: хороша колдунья, прячется от толпы бездарных! Нацепив отрепетированную перед зеркалом уверенную улыбку, она покинула нишу и направилась через зал к тронному возвышению.

— …непельские кошки такие чуткие… — первым делом донеслось до нее от стайки расфуфыренных девиц: этим летом началась какая-то безумная мода на домашних кошек.

— …а графиня Ландеха и говорит, наша старшая дочь не про вас…

— …длинношерстная порода…

— …даже сейчас занята государственными делами, вот кому следовало стать королевой…

— …изящно выгибают спинку…

— …сын делает потрясающие успехи. Отличная идея, открыть школу фехтования! Графу Сильво пошла на пользу женитьба на шере Седейра.

— Должно же было ей повезти хоть раз за двадцать семь лет, бедной дурнушке.

Имя графа Сильво, недавнего фаворита Ристаны, заставило Шуалейду прислушаться к беседе пожилых сплетниц, но больше ничего интересного она не услышала, лишь снисходительную злобу к везучей старой деве, отхватившей первого красавца Суарда, да еще по протекции самого придворного мага.

Самого Бастерхази и Ристаны, по счастью, в зале не оказалось. Ушли заниматься государственными делами, не иначе. Так что два кресла рядом с троном, поставленные для принцесс, пустовали.

Шуалейда сняла пелену невидимости за несколько шагов до Кая, сидящего на своем месте. Для всех, кроме разве что северного посла, выглядело это так, словно она появилась из воздуха.

— Ваше высочество! — присела в реверансе фрейлина, первой ее заметившая.

— Ваше высочество! — с поклоном подошел к ней Мануэль и предложил руку, которую Шу незамедлительно приняла и одарила друга благодарной улыбкой.

Мануэля ожидаемо смерили негодующими и завистливыми взглядами «рыцари» короля во главе с Харрерасом: уж очень привлекательным им казалось теплое место ее фаворита. Впрочем, попытки отойти от трона Харрерас не сделал, напротив, этак небрежно облокотился на подлокотник, показывая всем: может барон Наба и любовник принцессы, зато он, баронет Харрерас — любимчик самого короля. Слава Двуединым, хоть до постели у них не дошло, Кай в любом случае предпочитает девушек.

Бездарный поэт, на прошлом полумесяце подобранный Каем на помойке, тоже не отошел ни на полшага, хоть и держался много скромнее.

— Ваше высочество. — Харрерас поклонился Шу преувеличенно низко, на грани с издевкой.

Поэт и «рыцари» последовали его примеру. Фрейлины присели и даже ненадолго прекратили шушукаться и строить глазки кавалерам.

— Оставьте, сиятельные шеры. — Шуалейда махнула рукой. — Мне не нужно церемоний больше, чем нашему королю.

— Да-да. Наша возлюбленная сестра не любит церемоний, — откликнулся Кай.

Похоже, он снова был пьян. Не так сильно, как в начале бала, но все же.

Шуалейда не сумела сдержать недовольства — и Кай, разумеется, это заметил. Усмехнулся, глядя ей в глаза, и демонстративно поднял бокал.

— Здоровье нашей прекрасной сестры! Густаво, подай вина ее высочеству.

Шу опять поморщилась. Кай нарочно называет прохвоста Харрераса по имени и нарочно игнорирует Мануэля, чтобы позлить ее. Вредный мальчишка!

Правда, Мануэль не собирался игнорироваться. Пока Харрерас оборачивался к лакею за вином, он призвал два бокала и один вручил Шу:

— Прошу, моя госпожа.

Харрерас, смерив Мануэля взглядом, обещающим жестокую расправу, отдал лишний бокал испуганно внимающему поэту и как ни в чем не бывало обернулся к Каю:

— Выпьем это прекрасное ардо за прекраснейшую в империи принцессу!

— Здоровье вашего величества, — мило улыбнулась Шу, надеясь погасить зарождающийся конфликт.

Не ругаться же с братом при сотне сплетников! Что бы ни было между ними — они все равно семья. Одно целое.

Шуалейду отвлекла от благих намерений девица Ландеха. Она вздохнула, колыхнув пышным бюстом, и расстроенно захлопала глазами: о ней не позаботились. Ласково улыбнувшись, Кай призвал еще один бокал и собственноручно подал ей. Как будто юная шера не способна взять вина у лакея!

Вроде бы ничего такого. Небольшая любезность. Если бы Кай не был королем. И если бы юная шера не была дочерью предателя и почти королеубийцы. Если бы…

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Если бы Шуалейду вдруг не затошнило от невесть откуда взявшегося запаха крови, гнили и смерти, и девица Ландеха не показалась чумной крысой. Розовой, пухлой, глупой чумной крысой. Прихлопнуть бы ее, пока не поздно. Или хотя бы прогнать. Сейчас же. Немедленно!

Едва отпив ардо, Шу велела:

— Здесь ужасно душно… Виола, дорогая, принесите мой веер. Хмирский, с цаплями.

— Но… — Шера Ландеха умоляюще поглядела на Кая.

Глупая, наглая девчонка. Да как она смеет!

— Чего вы ждете? Ступайте! Мне жарко.

— Скушайте лучше апельсиновый шербет, дорогая моя сестра, — со страдальческой улыбкой вмешался Кай, опять пожалевший корову. — И давайте танцевать.

Шу еле сдержалась, чтобы не запустить в него бокалом. Он назло делает все наоборот? Ведь знает же, что она никогда, никогда не капризничает попусту! Если она отсылает девицу — значит так надо!

«Кай, она должна уйти. Сейчас же. Это важно!» — попробовала она пробиться к брату мысленно.

Он не услышал. Королевские защитные амулеты, будь они прокляты, не пустили ее. Просто потому что Кай не желал ее слышать — а амулеты повиновались ему.

Тем временем девица Ландеха снова заулыбалась и придвинулась к королю еще ближе, намекая, что пригласить на танец он может ее.

— Буду рада подарить этот танец вашему величеству. — Шуалейда шагнула к брату, протягивая руку, посмотрела на него в упор: хватит дурить, отошли же корову!

Но Каетано изменили последние остатки благоразумия. Он обернулся к девице Ландеха:

— Позвольте пригласить вас, милая Виола. — И добавил для Шуалейды: — Не отказывайте барону Наба в танце, прошу вас.

С каждым его словом запах крови и смерти все усиливался, голоса придворных отдалялись…

Перед глазами мелькнуло видение. Завернутый в алые шелка брат лежит на траве в Лощине Памяти. Рядом — безутешная вдова с коровьими глазами укачивает новорожденного короля. Не менее безутешная регентша клянется достойно править Валантой еще восемнадцать лет. Придворный маг скорбно обещает хранить и беречь юного короля, как хранил и берег его деда и отца.

О боги. Нет. Нет! Она должна предотвратить, не допустить, уберечь Кая!..

У Шуалейды на миг отнялся голос, она застыла, не в силах пошевелиться.

— Кай, не надо, только не с ней, — едва шевеля непослушными губами, попросила она.

Слишком поздно, слишком громко. Не меньше десятка пар глаз устремились на нее в ожидании: что учудит ненормальная колдунья?

Бальный зал вдруг показался внутренностями Кукольных часов, что на башне Магистрата, а Виола Ландеха — занесенной ветром чайкой, присевшей на готовую повернуться шестерню…

— Следующий танец твой, — примирительно улыбнулся Кай, спускаясь в зал рука об руку с девицей Ландеха.

Время для Шуалейды застыло и смешалось. Кричала от боли чайка, застрявшая в часовом механизме, погребальные алые шелка шелестели на ветвях юного тополя с лицом Каетано, Лощина Памяти манила мягкостью травы, звала уснуть — здесь, рядом с отцом и братьями…

— Шу, да что с тобой, — выдернул ее из видений шепот Мануэля.

К нему добавился мысленный голос Энрике:

«Шуалейда, очнись! Что происходит? Приди в себя, ширхаб тебя нюхай!»

Она встряхнула головой. Шепчущие деревья отступили, оставив ее посреди полного гостей зала, в перекрестье любопытных взглядов. Всего в десятке шагов Каетано кружил в танце счастливую Виолу Ландеха. На них смотрел через плечо — холодно, совсем не как подобает названному отцу — герцог Альгредо, на миг отвлекшийся от беседы с бургомистром. А в дальнем конце зала уже открывалась дверь…

Животный ужас затопил Шуалейду. Она, наконец, поняла, что должно произойти и чему она еще может помешать. Осколки предчувствий, слова Бастерхази, разочарование герцога Альгредо — все собралось вместе, в простой и гнусный план Ристаны.

— Энрике, убери от Кая Ландеху! Скорее! — шепотом велела она, не обращая внимания на удивленные взгляды гостей.

Капитан МБ, до того прятавшийся в тени за троном, устремился сквозь толпу к королю, защитить его любой ценой. Шу и Мануэль тоже побежали к Каю. Может быть, еще не поздно убрать куда-нибудь девицу Ландеха, предотвратить катастрофу…

Но шестерня уже повернулась, сминая птичье крыло, и часовой механизм остановился.

— Ее высочество Ристана Суардис, милостью Близнецов регент Валанты! — выкрикнул мажордом, распахивая двери.

Музыка оборвалась, гости застыли. Только Шу, Мануэль и Энрике в нарушение этикета проталкивались к Каетано. Но не успели. Ристана быстро и уверенно шла к брату, а гости расступались перед ней, кланялись и приседали. В шаге за ней следовал Бастерхази, полы его плаща развевались траурными знаменами. За темным шером спешил советник Ландеха, сияя, как свежеотчеканенный динг. Толпа отхлынула в стороны, образовав пустой коридор между Каетано и регентшей. Энрике, Мануэль и Шуалейда остались перед королем одни, словно защищая его от приближающегося хищника.

— Ваше величество! — с половины дороги начала Ристана и сделала раздраженный жест рукой: все остальные, пойдите прочь.

Не замечая ее жестов, Энрике пытался отодрать от Каетано и увести девицу Ландеха, но та перепугалась насмерть и вцепилась в королевский рукав мертвой хваткой. Мануэль шагнул навстречу Ристане, заслоняя собой Шуалейду и Каетано. Тщетно. Бастерхази отодвинул и его, и Шу легким мановением руки.

Это было настолько неправильно, настолько нереально… Ее, сумрачную шеру-дуо — вот так, без малейшего усилия?! Пораженная, она замерла. Пойманной птицей в голове билась мысль: поздно, поздно! Оттаскивать девицу — поздно, можно только убить ее… о боги, Энрике! Он же защитит короля любой ценой, даже если его самого за это казнят!

«Не вздумай ее убивать!»

«Извини, иначе ее отсюда не убрать, — нескрываемым разочарованием отозвался капитан МБ. — Я не мастер иллюзий».

«Не трогай ее, это приказ! Суардисы не убивают детей!»

О боги. Похоже, она успела в последний момент.

«Ну так убери отсюда Кая! Сделай портал, шис тебя дери!»

Портал. Точно. Как она могла забыть! Портал!..

Портала не вышло. Стихийные потоки в Народном зале словно превратились в желе. Инертное, непослушное и бесполезное.

«Не могу! Энрике, что происходит?»

«Не знаю… прости, я…» — мысленный голос Энрике затух, и сам он замер рядом с королем и девицей Ландеха, словно увязший в смоле жук.

«Энрике! Энрике? Кай? Не стой столбом, Кай, беги! Шер Ван Дер Мельге, вы слышите меня? Помогите же! Помогите!» — мысленно кричала она, понимая: сквозь стихийное желе ее никто не слышит. Никто, кроме проклятого Бастерхази, приближающегося к ней с блеском торжества в глазах.

Она чувствовала, как за ее спиной трезвеет Каетано, осознает, в какую ловушку попал, пытается отцепить от себя девицу Ландеха и — так же застывает. Ни пошевелиться. Ни слова сказать. Ничего. Шу точно знала, кто виноват: Бастерхази что-то сделал с воздухом вокруг короля, не затронув защитные амулеты. Вот он, последний элемент плана Ристаны, будь она проклята.

Шу перехватила взгляд Альгредо — понимающий и разочарованный, и тут же по нервам ударило торжество советника Ландеха.

И — в мертвой тишине раздался рокочущий пламенем голос Бастерхази.

«Мое предложение все еще в силе».

— Ты… — прошептала она и только по недоумению Мануэля поняла, что кроме нее никто темного шера не слышит.

«Соглашайся, Шуалейда. Одно твое слово — и Ристана проиграет».

«Нет! Ни за что!» — мысленно закричала Шу, потянулась к Источнику… и опять увязла в инертном желе.

«Твоя глупая ненависть дорого обойдется твоему брату».

Убедившись, что магия недоступна, Шуалейда дернулась к брату: устроить скандал, драку, да что угодно, лишь бы не позволить Ристане объявить о помолвке короля с девицей Ландеха. Но не смогла пошевелиться. Все то же проклятое желе загустело и держало ее. А внутри росло отчаяние, поднималось бессильными слезами.

«Отпусти меня! Ты не смеешь! Я… я пожалуюсь Светлейшему!»

«Светлейший не станет вмешиваться во внутренние дела Валанты. Подумаешь, безвременная смерть почти бездарного мальчишки и еще восемнадцать лет регентства Ристаны, для него это несущественная мелочь».

«Бастерхази, если ты сейчас же не прекратишь это, я… я убью тебя! Видят…»

«Не разбрасывайся клятвами».

И тут же она ощутила на своих губах его обжигающие, властные губы, а всем телом — твердое, знакомое до последнего волоска тело. Ее опалило жадным огнем, растопило, вплавило в темного шера. На какой-то безумный миг это показалось совершенно правильным, прекрасным, самым лучшим и самым нужным на свете — словно встал на место и начал прирастать вырванный кем-то кусок ее сердца…

«Ты нужна мне, моя Гроза. Я…» — пророкотало темное пламя, рождая в самой глубине ее сути ответную дрожь.

Все в тот же безумный миг ей показалось, то он сейчас скажет: «Люблю тебя». Она почти слышала это. Почти готова была выдохнуть: «Я тоже люблю тебя, Роне». Но…

«Я… в последний раз предлагаю свою дружбу».

От боли, разочарования и злости на себя, наивную дуру, потемнело в глазах. Она изо всех сил оттолкнула проклятого темного — и… ничего. Он лишь глухо и совсем невесело рассмеялся. А сквозь его смех до ушей Шуалейды донеслось:

— …подтвердим дату королевской свадьбы на Осеннем балу. Конечно, траур только закончится, но наш покойный отец желал, чтобы род Суардисов был продолжен как можно скорее… У нашего возлюбленного брата слабое здоровье… не более полумесяца… народный праздник…

Ристана торжествовала и не желала этого скрывать. Ей удалось поймать глупого мальчишку в примитивную ловушку. Он сам в эту ловушку полез, пригласив Виолу Ландеха на танец. Ристане всего-то и надо было, что явиться в подходящий момент и «соединить любящие сердца» при сотне свидетелей. Ну и самое главное, чтобы свидетели видели — король не протестует, а вполне доволен помолвкой. А если он вздумает потом затеять скандал, обвинить Ристану в манипуляции и подлоге, а Бастерхази — в нарушении закона о неприкосновенности августейших особ, ему никто не поверит. Ведь все знают, что юный король без ума от горя после смерти отца и потому много пьет и ведет себя совершенно не по-королевски. Совет, послушный Ристане, легко признает Каетано недееспособным, дай им только повод.

Вот он, ключевой момент плана. Предательство Бастерхази. Нарушение закона. О, если бы Шуалейда была хоть немного сильнее и опытнее, если бы она хотя бы понимала, что и как делает Бастерхази!..

Потому что на самом деле Каетано протестовал. Здесь и сейчас. При сотне свидетелей.

«Нет! Вы не смеете! Прекратите! Я не хочу на ней жениться! Шу, помоги же мне!» — кричал Кай, колотясь о стены воздушного кокона.

Но протестов Каетано никто, кроме Шуалейды и Бастерхази, не слышал и не видел. Проклятый темный шер не только запер его в ловушке. Он показывал гостям убедительную иллюзию: слегка пьяного, немного растерянного, но вполне довольного происходящим мальчишку. Даже Зако с Мануэлем видели морок, и даже капитана Магбезопасности этот морок обманул. Почему, почему Двуединые одарили темного шера столь щедро? Это несправедливо!

«Отпусти немедленно!» — рванулась из призрачных рук Шуалейда.

«Или ты будешь моей, или Каетано женится на Ландеха и умрет, — угрожающе пророкотал Бастерхази, сжимая ее сильно, до синяков на ребрах. — Ну?»

«Ни я, ни Кай не будем твоими куклами. Будь ты проклят!», — выдохнула она.

«Я уже проклят, ваше высочество», — в голосе Бастерхази прозвучала такая горечь, что Шу едва его не пожалела. Едва? Не считается! Она ненавидит предателя и будет ненавидеть всегда!

«Отпусти!» — снова потребовала она… и наваждение отпустило. Инертное желе растаяло, потоки снова свободно струились вокруг нее.

Шуалейда судорожно вдохнула, шагнула к брату… И в этот момент четко осознала две вещи. Во-первых, что она опоздала. Помолвка уже объявлена, иллюзорный Каетано уже на все согласился и даже поблагодарил дорогую сестру. А во-вторых, что одна, без помощи Дайма, Шуалейда ничегошеньки не сможет изменить. Ей не стереть память сотне гостей, слишком тонкая работа. Разве что устроить во дворце пожар или наводнение…

Советник Ландеха уже раскланивался с королем, неся чушь о преданности, семейных узах и всеобщей любви. Раскрасневшаяся девица Ландеха плакала от счастья, повиснув на рукаве жениха. Ошалелый от запоздалого понимания своей глупости Каетано застыл памятником самому себе и уже не пытался скандалить. Или же Бастерхази предусмотрительно объяснил ему возможные последствия скандала, и Каетано не решился проверить его слова на практике. Гости торопились поздравлять короля с близким семейным счастьем. Прямой, как шпага, герцог Альгредо твердым шагом шел прочь из зала. Бледный до зелени Зако, только сейчас протолкавшийся к другу и сюзерену, сжимал кулаки, играл желваками и искал, кого убить. Энрике стоял рядом с королем и делал каменное лицо, хотя получалось у него плохо: гости инстинктивно старались держаться от него подальше. Мануэль же крепко держал Шуалейду за руку, как будто это могло уберечь ее от какой-нибудь глупости.

Милый, верный друг Мануэль. Он уже просчитывал, как вызвать графа Ландеха на дуэль, ведь смерть главы рода — это траур, а в траур нельзя выходить замуж.

Шуалейда тоже готова была убивать, так же, как убивала в Олойском ущелье, и плевать на Конвент, на монастырь Прядильщиц, на любые последствия плевать!.. Кроме последствий для брата. Если она подставится под обвинение в убийстве или сумасшествии и оставит брата одного — никто его не защитит. Ей тоже не удалось… в этот раз. Только в этот раз! Больше она не позволит Ристане себя переиграть.

Придется сделать вид, что она смирилась с поражением. Ненадолго.

«Наслаждайся сладкими плодами гордости и глупости, достойная невеста Люкреса Брайнона», — опалила ее насмешка Бастерхази.

Больше никакой горечи в его тоне не было, да и тогда — наверняка показалось. Неважно. Она в любом случае его ненавидит. И никогда больше не позволит себе недооценить врага.

«Хм. А если ты еще и научишься думать головой, то может даже доживешь до рождения племянника».

«Пошел прочь».

Выгнать из своей головы Бастерхази и восстановить ментальную защиту оказалось совсем просто. Жаль только, поздно и бесполезно. И жаль, она не могла себе позволить запустить чем-нибудь тяжелым в его победно ухмыляющуюся физиономию. Ей, как и Каетано, ни в коем случае нельзя публично скандалить и давать Ристане повод объявить себя недееспособной.

— Дорогая сестра, вы не упадете в обморок от счастья? — пропела Ристана, останавливаясь перед Шуалейдой. — Посмотрите, какая прекрасная пара! Уверена, меньше чем через год милая Виола подарит Валанте наследника. Как жаль, что мы пока не может порадоваться за вас! Но обещаю, вскоре и у вашего высочества будет праздник.

Слово «праздник» в ее устах прозвучало как «поражение, унижение и смерть».

— Благодарю за заботу, — непослушными губами ответила Шу. — Вы непременно порадуетесь за меня, ваше высочество.

Выдержав несколько мгновений насмешливый взгляд сестры, Шуалейда развернулась и помчалась прочь из зала. Взбудораженная магия бушевала в ней, требуя немедленного выхода. Но сила Источника, способная стереть с лица земли весь Суард, не могла ей помочь. Ничто не могло помочь: она прозевала опасность, не догадалась, для чего Ристана затевает прием — и позволила ей огласить помолвку короля с шерой Ландеха половиной аристократов Валанты и послом соседнего государства. Шу даже не смогла вовремя сбежать или дать брату возможность возразить.

Что бы сказал отец, если б узнал, что она не уберегла брата? Что бы сказал дядюшка Фортунато? После сегодняшнего Шу не сможет смотреть в глаза Дайму. Она подвела всех…

— Стой! Шу, опомнись! — Сильные руки схватили ее, сжали и встряхнули. — Прекрати сейчас же. Слышишь? Хватит.

Шуалейда судорожно вздохнула и уткнулась в плечо Бален. Она была дома, в своей башне, бежать дальше было некуда.

— Они убьют Кая. Это я виновата.

— Нет, не убьют. Успокойся, Шу, пожалуйста. — Бален гладила ее по волосам, прижимала к себе, словно маленькую. — Мы что-нибудь придумаем. Непременно.

— Но что? Кай не может отказаться от свадьбы. Если он заявит, что его принудили, все станет только еще хуже! И Бастерхази… — Шу вздрогнула, вновь ощутив обжигающее пламя чужой воли. — Я не справлюсь с ним. Я вообще не понимаю, что и как он делает, Баль! Он скрутил меня, как цыпленка, я пискнуть не могла!

— В конце концов, мы всегда можем убить эту дуру Ландеха. — Отпустив Шуалейду, Бален отошла на шаг и усмехнулась. — И Каетано будет совершенно ни при чем.

Злые боги, как же они похожи с Энрике!

— Нет. Не можем. Суардисы не убивают детей! — повторила Шу то же самое, что говорила супругу Бален.

— Ладно, не будем убивать дуру, — подозрительно легко согласилась Бален.

— Я придумаю что-нибудь. Обязательно придумаю!

— Значит, думай, твое высочество. У тебя целый полумесяц до свадьбы.

Глава 5. Один, совсем один

И сказал Лиловый Дракон, самый мудрый из всех Драконов: да будет единый язык среди всех людей, чтобы отныне не было раздоров от непонимания. Научил Лиловый своих детей и детей братьев своих единому языку, а те понесли его в разные концы мира Райхи, чтобы вместе с благом магии подарить людям счастье взаимопонимания.

Тогда приняли народы Тверди шеров как своих мудрых правителей и защитников, и распространился единый язык по всем землям вместе с Драконьей кровью.

Катрены Двуединства

23 день ласточек. Риль Суардис

Шуалейда

В покоях Каетано пахло тоской и вином. Шуалейда окинула взглядом королевскую опочивальню: задернутые шторы, зеленоватый полумрак, бутылки и бокалы на столике у двери. Из вороха простыней под балдахином доносилось посапывание его величества, рядом, на полу, спал полуодетым давешний поэт.

Шуалейда выплеснула на поэта воду из вазы с астрами — вместе с астрами. Шер подскочил, моргая, отфыркиваясь и нашаривая сюртук.

— Пойдите вон, — велела ему Шу.

Поэт вздрогнул еще раз, поклонился и побежал к двери.

— Вставайте, ваше величество! — Бокалы и бутылки отозвались жалобным звоном. — Извольте объясниться!

— Что ты кричишь? — раздалось из-под одеяла. — Голова болит…

Шу отдернула занавеси, впуская яркое утреннее солнце.

— Чему болеть? У вашего величества там чугун.

— Перестань…

— Правильно тебя на Совет не пускают. Нюня. Достойный супруг дуры Ландеха.

— Где Веслен? Он обещал новые стихи! — надул губы Кай, пропустив мимо ушей имя новой невесты. — Ты снова выгнала его?

— Ах, этого фьонского милашку зовут Весленом… — протянула Шу. — Прелестно звучит: шер Веслен, фаворит короля. Он хоть шер?

Кай схватился за голову и возмутился:

— Что за чушь? Какой еще фаворит?!

— А это ты будешь объяснять газетчикам. Хотя… нужны им твои объяснения!

— Да какая разница. — Кай закрыл глаза и упал обратно на подушки. — Все равно из меня король, как…

— Тролль зеленый, — закончила за него Шу. — Не понимаю, какого ширхаба я торчу здесь? Могла бы учиться в Магадемии, общаться с нормальными разумными шерами. Мне надоело быть нянькой при капризном идиоте, который не понимает человеческого языка!

Кай страдальчески поморщился и совершенно несчастным голосом прошептал:

— Ну и поезжай в свою Магадемию, брось меня совсем одного…

— Где Зако и Маноло? — спросила Шу вместо того, чтобы полить братика водой из очередной вазы.

— А ширхаб их знает. Они тоже меня бросили, оба!..

— Вот прямо бросили маленького, бедненького короля?

— Ну… кажется, Зако вчера собирался драться с… шис, с кем же?! У меня голова болит!

— Злые боги, и это светлый шер, — пробормотала Шу, разглядывая бледное лицо и красные глаза брата. — Ты вчера напился, как сапожник. Тебе все равно, что будет с Зако, все равно, что вместо Таис ты женишься на этой корове Ландеха, все равно, что…

— Перестань! — крикнул Каетано, болезненно сморщился и обхватил голову руками. — Мне не все равно. Но что я могу сделать? Я сто раз скажу «нет» перед алтарем Райны, но это ничего не изменит! Хочешь, я сегодня же женюсь на… на… да на ком угодно! Ставлю свою бесполезную корону: они расторгнут мой брак. Шу, еще два года я не человек, а кукла! Проклятье. Два года!

Он съежился под простыней и спрятал лицо в подушку.

Бедняга Кай. Шуалейда отлично понимала, что значит не иметь права решать за себя. Она и сама, едва попробовав на вкус свободу, оказалась пленницей собственного слова. Хоть Люкрес, приезжавший на коронацию Кая, и вел себя почти как нормальный человек, не напоминал об их сделке и даже пытался за ней ухаживать — она прекрасно понимала, что это лишь кратковременная отсрочка. Вскоре ей предстоит брак с сумасшедшим чудовищем, а брат ничего не может с этим сделать, будь он хоть сто раз король. Одно название, что король.

Теперь же он ровным счетом ничего не может поделать с собственной помолвкой. Ристана поймала его в ловушку ничуть не хуже, чем это сделал с Шуалейдой Люкрес. Потому что если Кай начнет артачиться — ему тут же припомнят и выпивку, и наплевательское отношение к государственным делам, и публичное согласие на помолвку, и шис знает что еще, чтобы объявить его недееспособным. Самое главное, что его недееспособность подтвердит полпред Конвента! Он же — менталист, его слово тут решающее.

Чтоб он сдох, Хиссово отродье.

— Так с кем там собирался драться Зако? — подавив приступ неуместной жалости к себе и ненависти к Бастерхази, спросила Шу.

— Не помню. Подумаешь, убьет кого-нибудь. Лучше вылечи мне мигрень, — вернулся к роли капризного дитяти Каетано.

Просьбу Шу проигнорировала, потому что чугун не лечится.

— Ваше величество удивительно добры и заботливы, — сочувственно сказала она. — Вы даже пришлете на могилу Зако цветы.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Да ничего с ним не станет, — отмахнулся Кай. — Зако — лучший боец столицы, помнишь, как он разделал Мануэля?

О да, еще бы она не помнила. Вот только тогда Кай был совсем другим, чем сейчас. Ее любимым братом, а не капризным безмозглым остолопом, которому плевать на своего побратима.

— Приятного утра вашему величеству. — Шуалейда присела в глубоком реверансе. — Я велю позвать к вам лейб-медика.

Она развернулась, взметнув юбками небольшой вихрь, и выскочила из комнаты. Проглотив слезы, Шу улыбнулась бездарному поэту, что так и не убрался от королевских покоев, и с видом победительницы направилась прочь. Позади открылась дверь: продажный поэт вернулся к королю. Шу крепче сжала зубы и не обернулась.

Ширхаба вам в глотку. Не будет никакой свадьбы с девицей Ландеха! Плевать на законы, на Бастерхази, монастырь и прочую чушь. Она начнет действовать немедленно, и если для спасения Кая придется убивать — пускай. Лучше бы обойтись без жертв, но…

Может быть зря она вчера так категорично отказалась от простого плана Бален.

А может быть, не зря. Ристана с Бастерхази наверняка предусмотрели возможность внезапной смерти кого-то из Ландеха и подготовили контрмеры. Шуалейда должна просчитать все на десять шагов вперед! Так, как учил Дайм.

И нет. Она не будет думать о том, что Дайм сам не сумел предусмотреть предательства Бастерхази и недооценил хитрость Люкреса. Не будет вспоминать хищный свист плети и оглушительную боль…

Нет.

Она вспомнит о том, что Дайм сумел выжить даже на эшафоте. Когда, казалось бы, нет уже никакой надежды. И о том, что он непременно вернется. Лучше бы, конечно, он вернулся еще вчера. Но даже без него Шу справится. Так справится, что Дайм будет ею гордиться!

Поэтому прямо сейчас она воспользуется одним из его советов: использовать против врага его же оружие.

Гильдию Ткачей.

Совсем хорошо было бы, если бы слуги Хисса избавили ее от Ристаны. Но этот ее ход Бастерхази наверняка предусмотрел и сумеет защитить свою союзницу от мастера теней. Это не так уж сложно, ведь Шу удалось.

Но Бастерхази не сможет и не захочет защищать всякую бездарную мелочь. Вроде той, которой Ристана окружила короля. Вот с предателей, шпионов, пьяниц и прочих жадных льстивых мерзавцев Шу и начнет. Благо дорогу в Безымянный Тупик она знает.

Зайдя в собственную приемную, Шу снова помянула ширхаба. Три дежурные фрейлины, которых Шу даже не подумала взять с собой к королю, робко жались в углу. А по драгоценному цуаньскому ковру нервно расхаживал Зако шер Альбарра. Выглядел он так, словно за ним только что гнались бешеные псы.

— Наконец ты пришла! — облегченно выдохнул Зако, утирая рваным рукавом мокрое лицо.

Фрейлины в углу насторожили уши, а Шуалейду окатило щекотной волной их не слишком-то доброжелательного любопытства. Мгновенно оценив ситуацию, Шу обернулась к ним и рявкнула:

— Никому ни слова о том, что вы видели в последние полчаса. Кто хоть слово скажет, облысеет и покроется прыщами!

— Мы ничего не видели и не слышали! — испуганно пропищала самая храбрая из фрейлин, изо всех сил желая сделаться невидимой и оказаться за сотню лиг от страшной колдуньи.

— А теперь брысь. У вас сегодня выходной, — велела она.

Фрейлины порскнули к выходу, как белые мыши. А Шу на всякий случай накинула на себя и Зако полог тишины. Если у тебя паранойя, этот не значит, что за тобой не следят.

И только после этого обреченно спросила:

— Ну и кого ты убил?

— Харрераса, — выплюнул Зако и продолжил, видя, что Шу остолбенела. — Не убил, слава Светлой. Он там.

Зако махнул на гостиную. Только тогда Шу обратила внимание на знакомую светлую ауру, просвечивающую из-за двери: Энрике злился, как укушенный за все три хвоста шис.

— Час от часу не легче… — пробормотала Шу и распахнула дверь.

Чумазый и усталый капитан МБ стоял на коленях над бессознательным телом с перетянутой ремнем под самый пах ногой. Энрике еле удерживал потерявшего половину крови баронета живым — но при этом ему отчаянно хотелось перестать это делать и полюбоваться, как тот сдохнет.

Конечно, Шу могла бы легко исцелить Харрераса. Всего-то и надо было, что зарастить бедренную артерию и чуть ускорить кроветворение. Но уж очень вовремя ширхабом нюханный прохвост вздумал помереть! Вот прямо как подгадал к решению самой Шу от него избавиться. Так что Шу всего лишь перехватила у Энрике потоки управления стазисом. Слава Двуединым, в башне ей даже не приходилось тратить собственную энергию, в отличие от истощенного до донышка Энрике.

Он же, передав Харрераса Шуалейде, устало опустил руки и ухмыльнулся. Виновато. С осознанием. Но без малейшего раскаяния.

Ну да. Он тоже мог бы вылечить рану. И сделать это было куда проще, чем удерживать Харрераса между жизнью и смертью.

— Умываться и рассказывать, — велела Шу, падая в кресло.

Считывать память Энрике и Зако, удерживая Харрераса в растянутом мгновении, она не могла — силы достаточно, а умения маловато.

— Да что рассказывать. — Зако сел в соседнее кресло, проигнорировав предложение умыться. — Когда ты ушла, Кай продолжил пить. Виолу граф Ландеха забрал домой. После этого шер Баледо, ну помнишь его, такой длинный и неуклюжий, начал нести гадости про Таис. Кай разозлился и вызвал Баледо на дуэль.

Шуалейда кивнула: братишка спьяну забыл, что вместо короля на дуэли должен драться его Оруженосец. Но… почему ни слова про Мануэля? И почему Мануэль не опередил Кая, он же всегда следит за такими вещами…

— Почему Мануэль не вмешался? И почему ты не взял его секундантом?

— А разве он был не с тобой? — удивленно переспросил Зако.

— Как видишь, нет.

— Мануэль пошел за тобой, Шу, — нахмурился Энрике. — Сразу, как ты убежала. Очень странно, что он не пришел сюда.

В самом деле, странно. Не то чтобы Шу этой ночью хотелось кого-то видеть рядом, но…

— Энрике, надо его найти. Вдруг с ним тоже что-то случилось?

— Надо, — кивнул Зако. — Если прихвостни Ристаны решили избавиться от меня, то наверняка и от Мануэля тоже. Мне-то повезло, Энрике за мной проследил.

— Слепому ежу ясно, что дуэль — лишь прикрытие убийства, — кивнул капитан МБ. — Тем более что секундантом Зако вызвался один из той же компании. Напасть втроем они не решились, взяли в помощь еще четверых наемников. Бездарные неумехи. Я их запомнил, но позволил сбежать.

— А Баледо и третий, который секундант?

— Эти сбежали первыми, едва увидели Энрике, — презрительно фыркнул Зако. — Трусливые гиены. Толком дрался один лишь Харрерас.

Зако махнул в сторону трофея.

— Прости, Шу, что свалили на тебя, — пожал плечами Энрике. — Но мы не решились его добить и закопать. Бастерхази же найдет, Мертвый его подери.

— Найдет. Только не Бастерхази, — усмехнулась Шу. Боги услышали молитвы и послали шанс, грех им не воспользоваться. — Все складывается просто отлично. Подправим воспоминания Харрераса, сделаем несколько амулетов-личин… Короче, план есть. Но для начала мы должны найти Мануэля.

— Ну, Мануэль вполне может за себя постоять… — не слишком уверенно сказал Зако.

— Против пары бездарных идиотов — да, но если…

И тут до Шуалейды дошло, кому совершенно точно помешал Мануэль. Не только до нее.

— Бастерхази, — одновременно сказали Зако и Энрике.

— Темный шер не любит конкурентов, — добавил Энрике.

— Злые боги, это было так заметно? — уже зная ответ, спросила Шу.

— Даже слепому ежу.

— Тогда какого ширхаба мы сидим? — Шуалейда вскочила с твердым намерением бежать, искать и спасать друга. — Надо немедленно найти Маноло!

— Ты забыла о Харрерасе. Он все еще нужен тебе живым?

— Нужен. Шис… как бы…

— Бален! Белочка, ты где прячешься? — позвал Энрике.

— Тут я, тут. Не вмешиваюсь в ваши серьезные дела, — выступила из тени под живой оливой в кадке рыжая ире. — Ладно, так уж и быть, подержу пока этого багдыр`ца живым.

— Спасибо, милая!

Энрике быстро поцеловал жену в щечку, пока Шу сосредоточенно искала эфирный запах Мануэля по всему Риль Суардису. И, кажется, нашла. Слабый след, ведущий в Королевский парк.

— Идем. Кажется, Мануэль жив.

Лучше бы он был мертв — было первым, что подумала Шу, увидев его.

То, во что он превратился.

— Не смотри, — велел Энрике, закрывая ей глаза ладонью.

Зако длинно и заковыристо выругался, поминая Бастерхази, жеребцов-химер и бешеных троллей в малореальных комбинациях.

Шуалейда малодушно позволила себе послушаться Энрике и прикрыть глаза. На целых две секунды. Но потом сбросила заботливую ладонь, задержала дыхание, чтобы отогнать подступающую тошноту, и подошла к дереву. Старой, толстой сосне. К которой за руки, двумя ножами, был пришпилен Мануэль. Пока еще живой.

— Энрике, Зако, поддержите его, — велела она и взялась за ножи, загнанные по самые рукояти в узкие, с мозолями от клинка ладони Мануэля. — Все будет хорошо, Маноло, все будет хорошо…

Вот чего она не ожидала, так это что Мануэль откроет глаза, увидит ее — и закричит. Хрипло, сорвано и страшно. Так, словно видит перед собой не ее, свою подругу и госпожу, а палача.

Ей стоило огромного труда не отшатнуться. Не столько от его крика, столько от его ужаса и непроизвольной дрожи окровавленного тела. Но она собралась — на это потребовалось лишь мгновение — накинула на Мануэля стазис, и только потом выдернула ножи. Энрике подхватил его воздушными потоками, не позволяя упасть на землю…

Пропитанную кровью, испещренную следами хорьков и лис землю. Не хотелось даже думать о том, что именно мелкие хищники тут ели.

Она и не думала. Не могла. В голове звенела перетянутой струной чужая боль, отдавалась во всем теле потребностью бежать и мстить, немедленно мстить!

Порыв убивать, не глядя, она тоже подавила. Не сейчас. Сначала она должна помочь другу и вассалу. Раз уж Хиссово отродье оказалось так неосторожно, что не добило его…

Нечаянную мысль, что не добить кого-то — не похоже на Бастерхази, она отогнала.

И призвала весь свет, всю любовь, которые в ней были. Ведь однажды у нее получилось, получится и сейчас! Исцелить Мануэля намного проще, чем оживить Саламандру. Мануэль жив… И плевать, что он потерял не только половину крови, но и… Нет. Она просто не будет думать о том, как именно его пытали. Это не нужно. Она лучше вспомнит его живым, здоровым и веселым, таким, каким он должен быть, ее друг Маноло.

— Достаточно, Шу, — вырвал ее из транса голос Энрике. — Оставь себе хоть что-нибудь.

— А?.. — Она с трудом разлепила глаза и заставила себя посмотреть на Мануэля. — Он здоров?

— Телом — да. Будь добра, отойди, чтобы он тебя не видел.

— Зачем? — растерялась Шу.

— Затем, что Маноло тебя боится, — пояснил очевидное Зако. — Нам нужно узнать, кто это сделал.

— Бастерхази, кто ж еще! — в ней снова забурлила ненависть.

— Скорее всего, — кивнул Энрике, — но нам нужны доказательства. И не мешало бы понять, почему у него такая реакция на тебя. Так что спрячься, пожалуйста.

Шу недовольно передернула плечами и накинула на себя пелену невидимости. Она тоже очень, очень хотела понять, почему Мануэль ее боится. Вот была бы она опытной менталисткой, легко бы разобралась…

Проклятье. Ну конечно. Опытный менталист у нас кто? Бастерхази. Вот он и похозяйничал в разуме Мануэля. Какие еще доказательства нужны?

Тем не менее, она прислушалась.

— …хотел бы я забыть, — тихо и совершенно убито отвечал Мануэль. — Энрике, это точно была не Шу, я знаю, она никогда бы не стала…

— Расскажи по порядку, Маноло.

— По порядку… я пошел за ней в башню, хотел успокоить, поддержать… — Мануэль болезненно поморщился, а на Шу пахнуло его ужасом. — Меня подстерегли в галерее. Охранный амулет не сработал… он никогда не срабатывает на… ее высочество. Она же сама его делала… Энрике, дай воды, а? Меня сейчас вывернет.

Пока Мануэль пил, Шуалейда старательно повторяла про себя умну отрешения. Она должна быть спокойна. Она должна во всем разобраться. Ей не нужно прямо сейчас кидаться к Маноло и клясться, что его пытала не она, он и так знает. А с его воспоминаниями и реакциями она разберется. Обязательно разберется. Она не позволит Хиссову отродью отнять друга! У них с Каем не так много верных людей, чтобы ими разбрасываться!

Верных людей… не так много… Зако и Бертран Альбарра, Мануэль Наба, Энрике и Бален Герашан — вот, собственно и все. Все?.. Злые боги!

Ей пришлось зажать себе рот, чтобы не закричать: Энрике, ты следующий! Ты и Бален!

А тем временем Мануэль тихо и почти безэмоционально рассказывал, как «Шуалейда» ударила его по голове, а очнулся он уже здесь. Пришпиленным к дереву. Рассказывал, как его пытали, не давая потерять сознание, как наслаждались его болью, смеялись над его любовью и преданностью, как он повторял себе — что это не она, она бы никогда не стала мучить его. А ему напоминали о замученных до потери памяти узниках Гнилого Мешка и спрашивали — почему он считает, что чем-то отличается от них? Он — всего лишь еда. Вкусный страх. Сладкая боль. И велели кричать громче…

— Но это была не она. Даже не женщина. И не шера.

— В смысле не шера?

— Я знаю, как Шуалейда пьет боль, это такое ощущение… Ну ты понимаешь, — Мануэль понизил голос. — Когда она это делает, мне хорошо, а не больно. Проклятье. Я не знаю, как теперь буду смотреть на нее. Энрике, ты же мне поможешь?

— Помогу. Не уходи от темы. Значит, мужчина?

— Мужчина, отлично разбирающийся в пытках. Я бы сказал, профессионал.

Шу снова зажала себе рот, чтобы не закричать: «Бастерхази!»

— Истинный шер? Ты разглядел ауру под личиной.

— Нет. Но не поэтому. Он не использовал дар.

— Или ты этого не заметил.

— Я бы заметил. Ты же сам меня учил — шер пользуется даром неосознанно. — Мануэль кивнул на чистое покрывало, подстеленное Шуалейдой перед лечением. Совершенно неосознанно призванное и подстеленное, просто потому что ей не хотелось класть раненого на грязную землю. — Так же, как слухом, голосом или руками. Так вот этот даром не пользовался вообще.

«Потому что хитрый мерзавец!» — хотела сказать Шу, но промолчала. Есть вероятность, что пытал Маноло кто-то другой. Не Бастерхази. Кто-то из прихвостней Ристаны под личиной. А личину делал Бастерхази, чтобы скопировать ауру, нужен минимум шер-дуо.

— Что ж, с одной стороны это несколько усложняет поиск. С другой — сужает круг подозреваемых, — задумчиво пробормотал Энрике.

— Если это не истинный шер, значит — не Бастерхази, — кивнул Зако, до того сидевший рядом молча. — Кроме него мы с тобой, Маноло, мешаем только одному человеку.

— Ее высочеству Ристане, — с нескрываемой ненавистью сказал Мануэль. — Это точно был кто-то из ее слуг.

— Я сделаю копию твоих воспоминаний и отошлю в Метрополию на экспертизу. Сам я, к сожалению, не менталист.

— Может быть, Шу? — спросил Зако.

Мануэль вздрогнул. Непроизвольно. И снова Шуалейда ощутила все его эмоции. Все. Кроме любви, нежности и доверия, которые были лишь вчера.

Нет. Этого она ни Ристане, ни Бастерхази не простит. Никогда. И неважно даже, кто именно марал руки кровью — виноваты в любом случае эти двое.

«Энрике, расскажи Маноло о нашем плане. И предупреди, что он не участвует. Я не собираюсь его мучить своим присутствием».

«Хорошо, расскажу. Ты уверена, что не сможешь сама ему помочь?»

«Я смогу. Но не уверена, что мне хватит одного дня. Я же не Дайм».

«Лучше начинать сразу. Прямо сейчас».

«Я знаю. Знаю я! Но мне страшно, Энрике. Вдруг я сделаю только хуже?! Это же Маноло…»

«Отставить панику. Хуже ты не сделаешь. Усыпляй его и приступай. Я подстрахую».

Вознеся краткую молитву Светлой, Шуалейда постаралась вспомнить, как то же самое делал с ней самой Бастерхази… тогда еще — друг и любовник… к ширхабу лысому Бастерхази! Ей нужен только метод. Она может отделить действия от человека. Может, и точка. Вот прямо сейчас и сделает. Все, что в ее силах, и еще немножко.

А тошнить и плакать будет потом. Когда сделает все необходимое.

Глава 6. И снова о гильдии

Ткачи исполняют любое желание заказчика, если клиенту есть чем заплатить и его желание не идет вразрез с волей Хисса.

Канон Полуночи

23 день ласточек. Риль Суардис

Рональд Бастерхази

Роне проснулся от эфирного возмущения. Не успев толком продрать глаза, вскочил с постели, одновременно выставляя щит, и услышал насмешливый голос Ристаны:

— Дурные сны, милый? Пить надо меньше.

Сны? О нет. То, что творилось в Королевском парке, сном не было даже близко. Но, по счастью, это утихало, а не превращалось в грозовую аномалию вроде той, что сопровождала Шуалейду от Олойского ущелья до Тавоссы.

И то, что Роне вчера злоупотребил кардалонским, не имело к аномалии никакого отношения. А вот что имело — его очень интересовало.

— Меньше надо беседовать с тобой о политике, моя прелесть. Тогда и кошмары сниться не будут, — парировал он, опуская щиты и садясь обратно на постель.

— В твоем почтенном возрасте уже пора разбираться… — продолжила было Ристана, сидящая в неглиже у столика, сервированного к завтраку на одну персону, но оборвала фразу на середине и сменила тон. — Роне, ты бледен, как упырь. Тебе в самом деле нехорошо?

— Не дождетесь, — буркнул Роне. — Выпью шамьета, выясню, что за шисова отрыжка творится, и станет просто отлично.

— А что-то творится? — так невинно спросила Ристана, что моллюску стало бы ясно: она-то как раз прекрасно знает, почему Шуалейда только что едва не снесла Суард до основания. В очередной, дери ее семь екаев, раз.

— Вот ты мне и расскажешь, моя прелесть. И вели принести мне завтрак, я голоден.

Накинув халат, — ручками, ручками, дар с каждым днем ведет себя непредсказуемее, — Роне вышел в ванную комнату, по дороге прислушиваясь к возмущенным эфирным потокам. Шуалейда была в ярости, и ярость ее имела своей целью его, Роне. Что в целом было понятно, кроме одного момента: почему сейчас произошел всплеск? Со спора на приеме они больше не виделись, ей на хвост Роне больше не наступал и даже писем ей не писал.

Честно говоря, единственное, что ему хотелось бы ей написать, звучало не слишком-то подобающе грозному черному колдуну.

«Прости, я вел себя как идиот, все зашло слишком далеко, давай забудем всю нашу дурь и попробуем начать заново».

Несложно представить, как она будет смеяться, получив от него подобную записку. Потому что над слабаками и трусами только и можно, что смеяться. Любят и уважают исключительно сильных.

Или ненавидят. Уважают, боятся и ненавидят.

Проклятье. Как же он устал!

— Тюф, — тихо позвал он прямо из ванной.

Дохлый гоблин явился тут же, словно только и ждал. Даже поклонился, почти не кривляясь.

— Мой шприц, — велел Роне.

Требуемое тут же вытащили из воздуха и подали ему на серебряном подносе. И вколоть помогли. От боли и отвращения к демонской смеси у Роне уже подрагивали руки. Непозволительная слабость. Тем более непозволительная, что прошлым вечером он феерически проиграл партию. Хорошо, если не войну. Боги, когда же наконец Дюбрайн приедет?! Может, связаться с ним?

И полюбоваться на то, как он отшатывается от тебя, жалкий неудачник. Ничего не можешь, даже приручить едва совершеннолетнюю девчонку. Дубина.

— Что смотришь, — зашипел Роне на Тюфа, — пшел в утырку!

Гоблин заверещал и защелкал с подозрительно сочувственными интонациями.

Дожил. Собственная дохлая домашняя зверушка сочувствует. Ему. Почти шеру-зеро. Правда, почти мертвому шеру-зеро, но почти — не считается.

Зеркало в ванной согласно с ним не было. По мнению зеркала, почти очень даже считалось. Морщины, седина, тени под глазами, истончившиеся губы, заострившиеся скулы. Нездоровый блеск глаз. Неудивительно, что Ристана интересуется, не превратился ли он в упыря. Удивительно то, что она все еще зовет его в постель. Он сам бы такое в постель не позвал, побрезговал.

Его способности договориться с собственным даром едва хватило на то, чтобы укрепить иллюзию. Старую, добрую иллюзию грозного черного колдуна без малейших проблем со здоровьем. Хорошо, что она не сошла этой ночью окончательно. Увидев его шрамы, Ристана бы завизжала и потребовала тазик.

Роне и сам предпочитал на них не смотреть. Достаточно того, что он их ощущает. Все сорок семь. По одному за каждый удар кнутом и еще один — напротив сердца. Кажется, он опять разошелся…

Ощупав его, Роне выдохнул: нет, не разошелся, просто кровит. И некроза вроде нет пока. Плохо, если организм отторгнет артефакт. Запасного у Роне нет. Да и с этим все труднее оставаться живым. Хотя бы условно живым. Как условный, мать его, шер.

Из ванной он вышел, гордо расправив плечи и чуть ли не насвистывая. Лучше сдохнуть, чем показать Ристане, насколько он сейчас слаб. Вчера ему просто повезло. Невероятно повезло. На самом деле он не очень-то и надеялся, что ему удастся та безумная авантюра с королем под иллюзией. Да что там. Он рассчитывал, что до этого и не дойдет. Что Шу сдастся раньше. Ведь должен же у нее быть хоть какой-то инстинкт самосохранения?

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Да-да. Сейчас. Упрямая ослица переупрямила всех. И как теперь выпутываться, одному Мертвому известно.

— Твой шамьет, мой темный шер, — улыбнулась Ристана, оторвавшись от утренней газеты.

— Благодарю, — кивнул Роне, садясь напротив нее.

— Завтра приезжает оперная труппа из Брескони. Думаешь, стоит послушать?

Роне чуть не потер уши. И глаза. Что это сейчас было, мирный семейный завтрак? Может, им еще цвет петуний на клумбе обсудить?

— Думаю, тебе стоит рассказать мне, почему четверть часа назад твоя младшая сестра чуть не подняла на воздух парк, дворец и прилегающий город.

— Наверное, не с той ноги встала, — ехидно усмехнулась Ристана. — А вообще ты же у нас всемогущий темный шер, менталист первой категории… а, прости, пока еще второй. Ты должен все знать сам, а не спрашивать у меня.

— А ты у нас всемогущая премудрая королева, которая плевать хотела на советы всяких там шеров и менталистов.

— Ай-ай, как несправедливо, милый. Вчера все получилось просто замечательно! Без тебя я бы ни за что такое не провернула. Как это было ловко, обойти все законы, обмануть древние амулеты и надуть сотню и без того надутых индюков! Я в восхищении, Роне. Из тебя получился бы великолепный король. Как жаль, что вас, темных, лишили всех прав.

— Тайна, хватит вилять. Рассказывай.

— Это допрос, мой темный шер? Ты принял предложение Дюбрайна и стал офицером Магбезопасности?

Роне стоило большого труда сдержаться и не ответить что-нибудь нецензурное.

— Ты ничего не перепутала, Тайна? Если ты предпочитаешь нашей дружбе вот эти вот игры, то не жди моей помощи дальше.

— Ах, помощи… — Ристана усмехнулась. — Не беспокойся, Роне. Я очень ценю нашу, как ты изящно выразился, дружбу. Ты просто не представляешь, как сильно ценю. Но ты же не думаешь, что я — слепая дура? Ты вчера готов был меня предать. Правда, недооценил упрямства моей сестренки. Она так похожа на ослицу, не правда ли? Это наследственное. Я тоже упряма, милый.

— О боги… — Роне прикрыл глаза ладонью. — Тайна, ты ревнуешь?

— Нет, Роне. Если бы я ревновала — я бы давно убила тебя, кобеля. Ты вернулся ко мне лишь потому, что Дюбрайна нет, а Шуалейда тебя послала к зургам. И не вздумай мне врать, темный шер Бастерхази.

— Ты иногда такая умная, Тайна, что я прямо удивляюсь — отчего временами такая дура. Как еще, по-твоему, можно было подобраться к полковнику МБ и неадекватной сумрачной девчонке? И то, моя игра долго не продержалась.

Ристана поморщилась.

— Ладно, сделаем вид, что я тебе верю. Опять верю. Так вот, милый, продолжая тему оперы…

— Что. Ты. Опять. Натворила.

— Ничего, что мне бы не посоветовал мой верный мудрый друг. Все как ты меня учил, любовь моя. Сломать волю мальчишки можно, лишив его поддержки. Как удачно, что верных ему людей всего ничего. Было.

Ристана улыбнулась так самодовольно, что Роне чуть не взвыл. Эта бездарная сучка посмела… посмела сомневаться в нем! Не слушаться его!

— И ты проредила и без того редкую поросль? — еле удерживая на лице маску спокойствия, спросил он. — По моему, как ты изящно выразилась, мудрому совету.

— Именно по твоему. Мудрому, — улыбнулась она еще самодовольнее. — Закариаса Альбарру и Мануэля Наба можно сбросить с доски.

— Хм. Я уж думал, ты сумела убрать по-настоящему важные фигуры. Герашанов.

— И до них дойдет очередь. Так я — хорошая ученица, мой темный шер?

— Возможно. Когда я увижу траву над ними — вернемся к этой теме.

— Траву над младшим Альбарра ты увидишь уже завтра. А юный барон Наба еще пригодится нам живым. Наба, как известно, всегда мстят обидчикам, даже если обидчики — сумрачные шеры второй категории.

— То есть ты хочешь сказать, что твои люди… кто, кстати, опять Сильво? — По дрогнувшим пальцам и метнувшимся в сторону зрачкам Роне понял, что попал в точку. — Не важно, кто. Они что-то сделали с Мануэлем Наба, что он должен был подумать на Шуалейду, и оставили его в живых? И полчаса тому назад твоя сестра его нашла. Живого.

— Видимо, нашла, — пожала плечами Ристана. — Тебе что, жаль мальчишку?

— Мне жаль тебя, Тайна. Ты так ничему и не научилась.

— Ах, Роне, Роне. Ты никогда не умел признавать поражение.

— Роне, да будет тебе известно, никогда не марается сам, если этого возможно избежать. Посылать Сильво было глупо. Герашан его вычислит. Умный человек воспользовался бы услугами гильдии.

— Ах, Роне, Роне, — повторила Ристана. — Вот потому я и ценю твою дружбу, что ты всегда прав! Гильдия, именно гильдия! Уверена, ты еще не забыл туда дорогу.

— Я-то не забыл. Но если ты думаешь, что я буду тебе помогать в покушении на офицера МБ, ты очень ошибаешься.

— Будешь, милый. Потому что иначе этот офицер МБ доберется до тебя. Он же давно мечтает выцедить твою кровь и пустить твою печень на ингредиенты. А тут такой повод: смерть Альбарра, запытаный до сумасшествия Наба. Виноват, разумеется, темный шер. Ведь нас, бездарных, вы в расчет не принимаете.

— Твой Сильво что, бросил мой плащ рядом с трупом Альбарра?

— Ну зачем так грубо. Фи, Роне.

— Грубо — подставлять своего единственного друга, Тайна.

— Ни в коем случае, Роне. Я ни за что не стану рисковать тобой. Ты же знаешь.

— А что станешь, моя прелесть?

— О, всего лишь помогу тебе принять единственно верное решение. И напомню, что МБ занимается спасением мира от злобных темных колдунов. Дюбрайн — тоже. И если ты надеешься на его заступничество, то зря. Он не простит тебе кнута на эшафоте.

Кто сказал, что правда — это прекрасно? Правда — это больно. Кошмарно больно. Так, что артефактное сердце останавливается, каждый из сорока семи шрамов горит, словно политый кислотой, и больше всего на свете хочется сдохнуть. Просто сдохнуть. Без памяти и перерождения. Насовсем.

— Мы сейчас говорим не о Дюбрайне, а о тебе, — удалось ему сказать почти ровно. Да что там, ему удалось не придушить Ристану на месте.

— Мы говорим о том, что ты больше всех заинтересован в том, чтобы капитана Герашана не было на горизонте. И о том, что гильдия подходит для этого дела как нельзя лучше. Не так ли, мой темный шер?

Суард, контора в Безымянном тупике

Диего бие Морелле, Мастер Ткач

Мастер Ткач подкидывал в руке кошель, глядел на золотую хурму за окном и размышлял, кому поручить новый, весьма оригинальный заказ. В последний год благородные шеры не давали Гильдии скучать. То вмешаются в Испытания, то закажут прекратить мятеж, теперь вот это. Прошли времена, когда ткачи могли держаться подальше от политики. Да и Мастера хороши! После того как Карадлонский Мастер Ткач против всех правил гильдии принял заказ на престолонаследника, ситуация крайне осложнилась.

Достав из кошеля амулет личины, полученный от заказчика, сунул в карман и спрятал кошель в стол вместе с бесплодными сожалениями. Заказ не нарушает Полуночного Канона, вполне по силам ткачам — значит, заказ будет выполнен. Вопрос в одном, кому его поручить. Невольно Диего улыбнулся, вспомнив валяющих дурака за завтраком сыновей: невозможно поверить, что оба скоро полгода как мастера теней. Смеются, радуются жизни, словно их не коснулся Хисс. Да и сам он забывает, что принадлежит Хиссу, когда смотрит на счастливые лица.

Словно в ответ на его мысли, за дверью послышались легкие шаги.

— Буду, и буши тоже, — ответил он запаху цветочного чая и свежей сдобы.

Дверь отворилась, и на пороге кабинета показалась Фаина с подносом в руках. Она улыбнулась, поставила поднос на стол и, склонившись, поцеловала Диего в висок.

— Приятного аппетита, мой Мастер, — шепнула она, поцеловала еще раз, и удалилась, покачивая бедрами.

Дверь закрылась, а Диего все глядел Фаине вслед.

Экономка. Закон. Традиции! Хуже того, ревнители закона и традиций, думающие, что понимают все на свете! А не провалились бы они в болото! Как же он устал называть жену экономкой и делать вид, что сын — не сын. Боги подарили счастье, и те же боги требуют платить за него. Платить за все, даже за то, чего не просил.

Он встал, взял чашку с чаем и подошел к окну, глянул вниз, в сад. Там, за абрикосами, четверо новых учеников слушали историю гильдии: Себастьяно читал из старинной книги, Орис растянулся рядом на траве и жмурился от солнца.

Пора решать, кого завтра послать. Не Седого, это точно — он слишком своеволен, нельзя его вмешивать в столь тонкое дело. И не Стрижа — по крайней мере, пока он не придет в себя после убийства Пророка и не расскажет своему Мастеру всей правды. Не ради самой правды, Диего и так прекрасно понимал, кто был теми «демонами из Ургаша, забравшими лжепророка и зачинщиков мятежа», а принесенная в мешке голова была отрезана вовсе не ножом. Да с самого начала было понятно, что Хисс не просто так позволил нарушить все писаные и неписаные законы гильдии. Или не позволил, а велел — за два с лишним десятка лет Мастером Ткачом Диего успел смириться с тем, что отличить волю Хисса от собственной невозможно, да и не нужно.

Значит, с Себастьяно пора поговорить и объяснить ему кое-что, а заказ исполнит Орис. Диего отпил чаю, довольно кивнул сам себе: вот с кем никаких проблем. Ему удалось воспитать сыновей именно так, как надо. Орис — лидер, будущий Мастер Суарда, достаточно умен, хитер и умеет думать вперед. Себастьяно — верный помощник брату, не обремененный тщеславием и прочей ерундой, зато с парой козырей в рукаве. И оба друг за друга порвут глотку хоть самому Мертвому.

Диего усмехнулся: интересно, зачем это надо Темному Брату?

«Узнаешь в свое время», — шепнула Бездна.

Пожав плечами, Диего поставил чашку и собрался окликнуть сына, но Книга позвала его, по обложке скользнул силуэт ножниц, предупреждая о новом заказе, картина на стене сама отошла в сторону, открывая темный проем.

Через полминуты Диего восседал за каменным столом на фоне Хиссова знака: еще одна древняя традиция, повелевающая Мастеру Ткачу принимать заказы в этом склепе. Хорошо хоть Брату не пришло в голову украсить черные стены черепами со светящимися глазами и пыточными инструментами.

За дверью послышались знакомые шаги: Махшур и…

— Приветствую, уважаемый. — Мастер кивнул вернувшемуся заказчику.

Разумеется, заказчик снова был не в своем истинном облике, а в привычной уже личине полковника МБ Дюбрайна — то ли позаимствовал чувство юмора у Махшура, некогда владельца похоронной конторы, то ли просто издевался.

— Приветствую. — Заказчик сел на отвратительно неудобный базальтовый стул так, как делают только шеры: развалившись, словно в мягком кресле. — Дело на этот раз особо конфиденциальное. Даже два дела.

Мастер снова кивнул, не споря — с не слишком конфиденциальными делами разбираются без участия гильдии — и не выказывая удивления. Если заказчику угодно делать вид, что он не был в этом кабинете полчаса назад и не требовал лучшего исполнителя на другое конфиденциальное дело, это его право. «Ткачи исполняют любое желание заказчика, если клиенту есть чем заплатить и его желание не идет вразрез с волей Хисса», — этими словами открывается свод законов. А дальше начинается самое интересное: правила, позволяющие ткачам не брать некоторых заказов.

Слушая заказчика, Диего убеждался, что эти правила заказчик знает не хуже, чем стряпчий свои расценки. Он не оставил Мастеру возможности отказаться от заказа, несмотря на то, что исполнителю он будет стоить жизни. Проклятый темный шер! Но, с другой стороны, что ни делается, все к вящей пользе Хисса: есть повод избавиться от Барсука, слишком обнаглел.

— Хисс услышал, — ответил Мастер ритуальной формулой. — Ставки вам известны.

— Разумеется.

Заказчик усмехнулся, вынул из кармана кошель с золотом и уронил на стол перед Мастером.

Странно. Заказчик изменил своим привычкам? В прошлый раз — часа два тому назад — кошель вынимался из воздуха. Да и сидел заказчик более свободно. Может быть, это разные люди? Может быть, кто-то прикидывается светлым шером Герашаном, но не знает всех тонкостей? Ведь Мастер в любом случае узнает, кто сделал заказ. Хоть ты приди под сотней самых лучших личин. Хисса не обмануть.

— Тройная плата за особые пожелания, — сообщил заказчик. — Этот заказ исполнит тот же ткач, что работал с Пророком.

В первый момент Диего не поверил. Стриж? Эта троллья отрыжка хочет получить Стрижа?! Нет. Не мог он так ошибиться…

Диего с трудом заставил себя опустить взгляд в открытую Книгу Теней и прочитать: имя заказчика (действительно, не капитан МБ), суть и сумма заказа, имя исполнителя.

Себастьяно бие Морелле, Стриж. Такова воля Хисса.

Наверное, впервые Мастер усомнился в том, что видят его глаза. Как так? Хисс подарил ему второго сына только для того, чтобы вот так убить, едва тот начал свою службу?

Правда, тут же напомнил себе: воля Хисса — свята, пути его — непостижимы. Раз Ему угодно отправить заказ Себастьяно, не Мастеру спорить.

И впервые, ощутив ласковое прикосновение Бездны, словно теплая рука погладила его по голове, Мастер не обрадовался. Иногда верного пса гладят перед тем, как выпустить на бешеную мантикору.

— Ваш заказ принят к исполнению, — сухо сказал Мастер, опуская кошель в ящик стола.

— Теперь второе дело, — кивнул заказчик и выложил на стол второй кошель, на этот раз весом в два убийства. — Голова капитана МБ Энрике Герашана. Голова мислет-ире Бален Герашан. Срок — три дня.

От этого заказа Мастер тоже предпочел бы отказаться. Ссориться с Магбезопасностью — себе дороже. Однако и ссориться с этим заказчиком — дорого. Крайне дорого. Поэтому Мастер снова опустил взгляд в Книгу. Возможно, и на этот раз у Хисса есть свое мнение? Если же нет, то это задание следует отдать Седому Барсуку и молить Двуединых о провале миссии.

Мнение было. И на этот раз оно Мастера почти обрадовало. Жаль только, в преддверии расставания с Себастьяно способность радоваться куда-то делась. Хотя шутка, без сомнения, была хороша.

— Хисс услышал. Ваш заказ принят к исполнению.

Попрощавшись с Мастером коротким кивком, заказчик удалился в полной уверенности, что головы обоих Герашанов у него в кармане. А Диего снова глянул в Книгу Теней.

Запись, появившаяся там, ничем не отличалась от обычных, кроме одного: имени исполнителя. По традиции, заказы поручаются членам ячейки того города, где заказ сделан. Кроме исключительных случаев — вроде отсутствия подходящих специалистов. Данный же случай был не просто исключительным. На памяти Диего бие Морелле — единственным.

Потому что исполнителя назвал сам Темный Брат, и воля его означала для умеющих сложить два и два очень многое. В частности, что Ему плевать, как ткачи трактуют букву закона, и не плевать, если нарушают его дух. А также, что для донесения своего неравнодушия Он с легкостью использует все ту же букву закона.

Мастер Ткач Кардалоны, бие Вальдос, посмевший принять заказ на принца Каетано — вот чье имя значилось в Книге Теней. Там не было написано, что это последнее дело бие Вальдоса, и не было написано, где следует похоронить самонадеянного глупца. Так же там не было написано, что Темному Брату не угодна смерть капитана Герашана и его ирийской супруги. Однако Диего прекрасно прочитал это между строк. И даже осмелился подумать: Отец мой и Господин, прошу тебя, позволь Себастьяно остаться в живых!

Теплое прикосновение Тьмы Мастер воспринял с благодарность. Брат позволил ему надеяться.

Интермедия

Дайм шер Дюбрайн

До конца путешествия, а возможно и жизни, оставались сутки.

За те полтора месяца дороги Дайм успел тысячу раз проклясть обещание, данное Ци Вею: присмотреть за караваном лично и лично же вручить все подарки. Впрочем, ничего изменить было нельзя — и поэтому Дайм просто старался наслаждаться тем, что имеет.

Душистым воздухом, звездным небом над головой, протяжными песнями караванщиков, благодарностью жителей тех племен, сел и городков, которые проходил караван: светлый целитель нужен всегда. И хорошей компанией — тоже наслаждаться. С ними увязалась девчонка, светлая шера-терц. Она лечила местных в крохотной горной деревушке, где драконья кровь — легенда, а шеру зовут ведьмой и подозревают в общении с нечистой силой.

Разумеется, Дайм рассказал девочке о Магадемии, объяснил ей кое-какие основы, и с удовольствием провел бы с ней ночь-другую…

Именно тогда и обнаружился сюрприз.

Снятая Драконом печать вернулась.

Первый же поцелуй — и Дайма словно жидким металлом облили.

Пришлось корректировать девочке память, чтобы не задавала лишних вопросов. И снова оставаться наедине со снами. Горячими, волшебными снами, из которых он помнил только, что был не один — и ему было хорошо. Очень. Вот только с кем он был в этих снах, с Шуалейдой, Бастерхази или обоими, он бы не сказал при всем желании.

Впрочем, и желания особого не было. Потому что даже думать о них было больно. По-разному. Мысли о Шуалейде приносили обжигающий стыд пополам с благодарностью и надеждой. Что она дождется. Не забудет. И не возненавидит его за ту жертву, которую принесла ради любви. Жертвы ради любви тем и опасны, что убивают саму любовь, превращая в зависимость. Оставалось лишь надеяться, что Шуалейда — умная девочка и не позволит этому яду себя отравить.

Если бы Дайм мог с ней связаться! Любым способом! Но — нет. Зеркало показывало любую местность, любого человека, но только не Риль Суардис! Дайм пытался застать Шу в другом месте, но ему до сих пор ни разу это не удалось. То ли невезение, то ли напутствие Алого: поговори с ней при личной встрече. Пожелания Драконов, они не просто пожелания…

На письма Шуалейда тоже не отвечала. Хотелось бы думать, что они до нее не добирались, что все двадцать птиц потерялись в дороге, были сбиты охотниками или съедены хищниками. Даже степной орлан с размахом крыльев в семь локтей, пойманный и зачарованный на восточной окраине степей Тмерла-хен.

Иногда, чтобы не сойти с ума, стоит верить в лучшее и плевать на логику.

С Герашаном было все то же самое. Ни зеркальной связи, ни ответных писем.

Потеряв надежду на ответ, Дайм решился даже связаться с Бастерхази, ведь прозеркалить ему вышло даже из Хмирны.

Это было огромной ошибкой.

Вообще вспоминать о нем было ошибкой.

Дайм совершенно не был готов к той боли, которая на него обрушилась.

Все то, что он испытал на эшафоте, когда кнут рвал его плоть, лишая дара вместе с кровью. Все то отчаяние, тот страх и беспомощность — только в концентрированном, выдержанном виде. Экстракт. Настоянный на предательстве и, чтобы было самым невыносимым — на мучительно-сладком, сумасшедшем удовольствии, в которое превращал его боль темный шер Бастерхази.

Одна лишь мысль о темном шере вызывала всю гамму чувств. А чтобы мало не показалось, тут же вылезали стигматы. Сорок шесть рваных ран от кнута.

Поэтому Дайм запретил себе даже намек на мысль: поговорить с Бастерхази.

И поэтому он никогда, никогда не вспоминал, что же видел во сне. С кем ему было хорошо. С кем его душа пела, и мир казался прекрасным и совершенным, и даже самый пасмурный день сиял…

Никогда раньше Дайм не испытывал такого настойчивого желания уснуть пораньше и проснуться попозже. Глупо, конечно. Бегство в грезы никогда и никого не делало счастливым по-настоящему. Но искушение, Хиссово искушение, манящее то сине-лиловыми всполохами грозы, то ало-золотыми языками пламени, всегда было где-то рядом. Только руку протяни.

И чем больше хотелось уснуть и не просыпаться, тем упорнее Дайм заставлял себя вытаскивать крупицы болезненных воспоминаний, рассматривать их, принимать как есть — и лишать силы. А заодно восстанавливать аналитическую память о темном шере. Буквально латать дыры в собственном разуме. Есть плюсы в том, чтобы быть дипломированным менталистом. А уж как Дайм был благодарен шеру Майнеру, у которого четыре года проходил углубленный спецкурс психокоррекции! Применять все это на себе было несравненно сложнее, чем на ком-то другом, но главное, что получалось. Сейчас уже Дайм мог думать о Бастерхази минуту с четвертью, прежде чем в глазах потемнеет от боли.

Вот и сейчас — он даже произнес его имя. Вслух.

— Роне, — шепнул Дайм в звездное небо, и теплый ветер, пахнущий лавандой и совсем чуть раскаленным металлом и дымом, шепнул в ответ:

«Мой светлый шер».

Минута. Все, хватит. Минута почти удовольствия. Может быть, ее хватит, чтобы написать темному шеру и отправить письмо?

Дайм расслабился, пропуская волну боли через себя, и пропел умну отрешения:

— Ум-м-м насон-н-н-н…

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Скручивающая мышцы и нервы судорога отступила. Недалеко и ненадолго, но это неважно. Завтра он будет в Метрополии. И либо все его проблемы и метания закончатся вместе с жизнью, либо он найдет шера Майнера и выпросит хотя бы один сеанс психокоррекции. Пусть не вылечить боль, но хотя бы облегчить.

Иногда достаточно просто надежды.

Иногда надежда — это на самом деле все, что нужно, чтобы жить.

Рональд шер Бастерхази

Звездное небо отражалось в озере, и казалось, что они где-то посреди звезд.

Роне, Дайм и тишина.

Спокойное, уютное молчание. Тепло дружеского плеча рядом. Едва слышное дыхание. Биение двух сердец в такт.

Счастье.

Как мало, оказывается, для него нужно.

Просто сидеть вот так вдвоем, смотреть на зеленую комету, волочащую за собой мохнатый мерцающий хвост. И знать, что все будет хорошо. Для них двоих — будет. Когда-нибудь. Где-нибудь. На самом деле неважно, где и когда, потому что на самом деле это везде и всегда. С ним. С ними обоими. В сердце и дыхании, в каждом взгляде на небо, в каждом слове, в каждой улыбке…

Прав был Дайм. Бездны — нет, если она на двоих. И смерти нет, только недолгая пауза перед новой встречей.

Даже не так важно, что встреча эта во сне. Вот как сейчас. И неважно, что утром оба забудут, о чем молчали сейчас. Потому что завтра будет новый сон. Почти новая жизнь. И можно будет снова промолчать:

«Мой свет, я люблю тебя».

Можно будет не услышать в ответ слов:

«И я люблю тебя, мой темный шер».

«Ты же знаешь, я жду тебя. Дождусь тебя. Где угодно, когда угодно. Ты же знаешь, если ты позовешь, я приду. Хоть на обратную сторону Тверди».

«Я знаю, Роне. И ты знаешь, что я уже с тобой. Всегда. Даже когда на другом конце Тверди».

Ни к чему говорить это вслух. Достаточно просто сидеть рядом и смотреть на падающие звезды — как они срываются и летят вниз, рассыпая искры, а звезды внизу, в озере — несутся вверх, им навстречу. И в миг, когда они встречаются, вся озерная долина озаряется неправдоподобно ярким, без теней, светом. Таким, что можно различить каждый волосок на коже, каждую морщинку, каждую золотую крапинку в колдовских бирюзовых глазах…

«Это тебе, мой свет». — Роне протягивает в ладони упавшую звезду. Она алая, и голубая, и фиолетовая, и золотая, как истинная любовь. Она бьется и трепещет, как пойманная рыбка, и звенит — нежно, хрустально.

А в ладонях Дайма откликается таким же хрустальным звоном другая звезда: бирюза и перламутр, сирень и золото, волшебное золото. И если соединить ладони, дать звездам коснуться друг друга…

Взрыв.

Свет.

Счастье.

И долго-долго над горным озером тают отблески небесного сияния: алые и бирюзовые, ониксовые и перламутровые, лазурные и лавандовые. Тают вместе с прозрачной мелодией, парящей над пустым причалом.

«Мой свет».

«Моя тьма».

«Мое сердце».

И где-то на разных концах Тверди просыпаются два шера, темный и светлый. Смотрят на звезды и улыбаются волшебному сну, не помня, где и с кем были, и почему там, где должно быть одно сердце — бьются два. В такт. Вместе.

Глава 7. Площадь ста фонтанов

Разнообразие языков и культур Тверди объясняется крайне просто. Как мы знаем из Катренов, Двуединые создали людей и Драконов. Также Двуединые создали и время. То, что для людей время линейно и последовательно, вовсе не означает, что таковым оно являлось и для создателей нашего мира. Следовательно, если допустить, что различным группам людей, расселенных по разным территориям, было дано время для самостоятельного развития, мы и получим множество непохожих друг на друга культур, максимально приспособленных к выживанию на исконных территориях. Мы также помним, что Двуединые создали весь наш мир как площадку для игр, а Драконов и людей — как партнеров по играм. Что также косвенно указывает на заложенное самими Двуедиными разнообразие культур, то есть условий игры. Принимая данный постулат за основу, легко проследить закономерность распространения единого языка, дара Драконов, и влияние его на уже сложившиеся безмагические культуры.

Т.ш. Мойра Брайнон-Бастерхази, «Феномен смешения языков», изд. 828 г. до о.и.

24 день ласточек

Каетано шер Суардис

Каетано вылез из-под одеяла и, поеживаясь от сквозняка, — Зако опять раскрыл настежь окна, чтоб величество проветривалось, — пробудил ближний светильник. Желтый свет фейских груш рассеял предрассветную темень и заставил Кая сморщиться. Голова болела, словно вчера кувшинами пил вино.

— Зако? — позвал он и прислушался.

Тишина. Ни Зако, ни Энрике, ни Шуалейды с Мануэлем. Хоть бы сестренка пришла ругаться и обзывать нюней, только не оставаться с собой один на один. Мелькнула мысль: а что, если она выполнила угрозу и уехала во Фьону, поступать в Магадемию? Бросила никчемного братца, все равно у него не хватило мозгов прислушаться к ее предостережениям.

— Вы бестолковый тролль, ваше величество. — Кай ткнул пальцем в помятого, сгорбленного типа в зеркале. — Из вас король, как из дерьма шпага. Так вам и надо. Женитесь на дурочке Ландеха, сделаете такого же бестолкового наследника и навернетесь с лошади на ровном месте. А Валанта вздохнет с облегчением.

Несколько мгновений Кай прикидывал, как будет смотреться помятый тип в алых шелках, и пришел к неутешительной мысли: отвратительно. И никаких слез Таис по потерянной любви не будет, шера Альгредо не из тех, кто вздыхает и страдает. Не то что король, который нынче не король, а зимний выползень, не годный и свиньям на корм. Правильно Шу сказала. Нюня. Надо было действовать! Как — шис его знает. Да хоть прислушаться к Шу и не привечать эту Ландеха.

Кай передернулся. Вместо Таис, готовой обсуждать оснастку парусников или на спор высчитывать сложные банковские проценты — каждый день видеть Виолу Ландеха. Пышную, влюбленную и глупую. Какой же безмозглый тролль! Не сумел сохранить ничего, ничего!

— Ты еще не одет? — Бодрый Закариас без стука распахнул дверь. — Умывайся! Скоро рассвет!

Рассвет! Сейчас бы бегом к источнику, окунуться в ледяную воду, и сразу — на плац, хорошенько размяться. Вот была жизнь в Сойке, никаких интриг, предательства и тоски. И никаких костей и вина!

Полминуты под холодным душем вернули Кею подобие бодрости. Он растерся полотенцем, быстро оделся, пристегнул шпагу.

Вот глупость, слушать русалочьи песни в столице. Это в Сойке летом солнце поднимается под чуждые и завораживающие мелодии. А тут? Откуда в сотне лиг от моря русалки? Придумал же Зако развлечение!

Кай хотел было сказать: «К ширхабу русалок, пошли лучше в тренировочный зал!» — но передумал. Не годится обижать друга. Зако старался, вчера весь день шутил, играл в кости и обсуждал скачки, не попрекал и не взывал к совести. Русалок вот придумал. И все — чтобы поддержать и помочь.

— Новый образ для вашего величества, — шутливо поклонился Зако, подавая амулет-личину.

— Что за образ?

Не дожидаясь ответа, Кай глянул в зеркало: оттуда на него смотрел Зако Альбарра. Второй, то есть настоящий, Альбарра подмигнул из-за плеча и тоже надел амулет, тут же превратившись в красавчика-брюнета лет двадцати пяти.

— Морис Торрелавьеха? Слишком смазлив, — фыркнул Кай.

— Зато хорошо дерется и отсутствует в столице. Виконт Торрелавьеха позавчера поехал в глушь за каким-то наследством.

— А почему Мануэль не с нами?

— Потому что я его не позвал.

— Надеюсь, вы не поссорились.

— Нет, конечно. Просто позволил ему выспаться.

Не то чтобы Кай совсем-совсем поверил Зако, все же врать тот не умеет. Но и допытываться не стал. Не время бодаться с лучшим другом, и так уже одним местом ощущается реальная опасность его потерять. А Мануэль наверняка с Шу, прекрасная принцесса ему явно ближе и дороже, чем не слишком-то прекрасный король.

Выйдя за дверь, Кай удивленно огляделся: гвардейцы, его обязательная охрана, исчезли. За спиной усмехнулся «Торрелавьеха».

— Подарок от Шуалейды. Шесть амулетов-теней, — пояснил он. — Инкогнито, так инкогнито.

В подтверждение его слов раздалось шесть тихих голосов:

— Здравия желаем, ваше величество!

Кай только покачал головой: если в следующий раз Шу отправится вместе с ним играть в кости, самое время будет заказать алую погребальную тунику.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Шис! Что за глупости лезут в голову!

— Ну, идем, мой верный Оруженосец, — преувеличенно бодро скомандовал Кай. — Нас ждут славные дела!

У бокового крыльца уже собралось с полдюжины шеров. Почему-то не было баронета Харрераса и того осла, что позавчера вызвал Зако на дуэль. Надо ж быть таким дурнем, вызвать Зако, который дерется как сам Хисс! Кай усмехнулся, но тут же обозвал безмозглым троллем себя: забыл спросить, чем дело кончилось. Хотя чего спрашивать — вот он Зако, жив и здоров, а осла королевские гвардейцы уже похоронили.

— Светлого утра, — улыбнулся всем сразу Кай.

— Светлого утра, — тем же тоном повторил за ним Зако.

— Светлого, — растерянно отозвались шеры, переводя взгляды с «Закариаса» на «Торрелавьеха».

— Надеюсь, Морис не сочтет за обиду, что мы временно позаимствовали его лицо, — точь-в-точь голосом Кая сказал Зако и махнул в сторону ворот. — Вперед, благородные шеры!

Лица шеров просветлели, они наперебой бросились восхвалять оригинальную идею возлюбленного сюзерена.

— Не позволит ли ваше величество прочитать новую оду? — на ходу протиснулся к «Морису Торрелавьеха» Веслен. — Вчера, при виде мужественного бойца с обнаженным клинком, меня посетило вдохновение…

Зако снисходительно кивнул, не сбавляя шага, а Кай, оттертый от «короля», поморщился: интересно, лизоблюд Веслен понимает разницу между лестью и издевательством? Или ее на самом деле нет, этой разницы? Ладно, веселиться, так веселиться.

Кай пристроился с другой стороны от поэта, через его голову подмигнул Зако.

— Кровь и любовь, прелестная рифма, — своим собственный голосом прервал он Веслена. — Нам нравится.

— Мы в восторге, — в тон продолжил Зако.

Веслен споткнулся от неожиданности, кто-то из шеров засмеялся, кто-то спросил:

— У вашего величества раздвоение личности?

Кай сделал удивленное лицо, глянул на Зако, Зако ответил тем же: играть в зеркало и отражение им было не впервой, лишь немного сбивали маски.

— Наше величество единственны и неповторимы! — в унисон заявили оба.

— Невероятно! Потрясающе! — снова влез Веслен. — Это достойно запечатления…

Что он нес дальше, Кай не слушал. Всю последующую дорогу к отмели, где Циль впадает в Вали-Эр, он старательно веселился, шутил, сам смеялся байкам из армейской жизни и рассуждал о достоинствах скаковых лошадей и куртизанок, не забывая поддерживать игру Зако. К тому моменту, как вышли из парка на аллею Магнолий, что ведет к площади Ста Фонтанов, шеры окончательно запутались, кто есть кто, а настроение Кая поднялось. Он, наконец, заметил, как красивы угасающие звезды и как пронзительно свеж утренний воздух.

— Ваши величества когда-нибудь видели, как просыпаются фонтаны? — спросил сразу у обоих Веслен. — Чрезвычайно поэтическое зрелище!

Кай покачал головой. Он никогда не задерживался в городе до рассвета — привычка к солдатскому расписанию не сдавалась так просто, и к полуночи он полностью терял интерес ко всем развлечениям, кроме подушки.

— О! Я сочиню оду о ваших величествах и… — оживился поэт.

— В другой раз, — отмахнулся Зако: ему, похоже, стала надоедать игра.

— В следующем году, — поддержал друга Кай. — Сейчас мы желаем послушать птиц.

После того как Шу обозвала Веслена его любовником, томные вздохи и надушенные локоны поэта перестали казаться забавными. Вот уж чего, а оказаться в постели с мужчиной Кай никогда не хотел! Пусть он хоть сто раз истинный шер, ему не все равно, какого пола существу задирать юбку. И вообще. Юбка должна быть. А не штаны, шпага и все прочее. Иначе он бы давно уже познал все радости любви с Зако, самым близким другом, практически братом.

О боги. Подумать только, он — и Зако. Фу. Да Зако за одну такую мысль ему в глаз даст, не поглядит, что король.

Они приблизились к площади Ста Фонтанов, когда кромки крыш окрасились розовым, а разноцветные жуки в фонарях уснули. Каю вдруг так захотелось первым разбудить фонтаны, что он забыл: королю негоже вести себя, как мальчишке. С радостным воплем «Светлого утра!» он побежал к бронзовой девушке с кувшином на голове. Зако сорвался в бег в тот же момент, едва не опередив Кая. Удивленные шеры мгновенье промедлили и бросились за ними — и врассыпную, к ближним фонтанам.

Бронзовая дева издала тихий вздох, и из-под ее ног брызнули во все стороны струи воды. Кай засмеялся — его обрызгало.

— Светлого утра! — раздавались крики шеров, и фонтаны оживали один за другим.

Вдруг показалось, здесь и сейчас начинается новая жизнь…

Топот, плеск упавшего в фонтан тела, визг тетивы и жужжание болтов, звон ножа о камень и вопль Зако «Справа!» слились в один пронзительный звук. Кай отпрыгнул, выхватил шпагу. Обернулся. На него неслись от соседнего фонтана двое в масках, с обнаженными клинками. Еще с полдюжины незнакомцев рубились со смутными тенями-гвардейцами.

Кай встретил сталь сталью, отпрыгнул, ушел перекатом от второго, вскочил. Выставил клинок. В скрежете шпаг и кипении злости Кай снова почувствовал себя королем. Сейчас все зависело от него — жить или умереть. И сейчас он хотел жить!

Удар, еще удар, прыжок, поворот, удар — один готов. Кай отпрыгнул от падающего с разрубленным горлом противника, парировал удар второго, отскочил. В азарте не почувствовал боли, лишь увидел, как брызнула кровь из плеча. Перекинул шпагу в левую руку, снова парировал.

«Бежать!» — требовал рассудок.

«Убью!» — бурлила ярость.

Краем глаза Кай видел бегущих к нему гвардейцев и Зако, трупы на мостовой, разбегающихся шеров.

Удар, поворот! Снова звон стали, удачный взмах — и с убийцы слетает маска.

— Харрерас?!

Мгновенье замешательства чуть не стоило Каю жизни. Шпага летит в грудь, парировать некогда… все?!

Кай упал на скользком камне, уходя из-под удара. Острие лишь разрезало сюртук и оцарапало кожу. Удар о булыжник отозвался болью, в глазах потемнело. Но Кай откатился и вскочил: удивляться везению потом! Взмах шпагой туда, где должен быть враг…

Сталь свистнула в пустоте. На мостовой, в двух шагах, лежал бумажно-бледный баронет Харрерас. Он удивленно и обиженно смотрел на Каетано, кровь хлестала из пробитой бедренной артерии.

— Кай?! — крик подбежавшего Зако заставил его вздрогнуть и застонать от внезапно нахлынувшей боли. — Что с твоей рукой? Энрике! Где тебя носит, король ранен!

Кай попытался пошевелить правой рукой, но Закариас снова заорал прямо в ухо:

— Ты что! Стой, давай, обопрись на меня, сейчас…

Последнее слово он произнес откуда-то издалека. Мостовая закачалась, послышался шум волн, тоскливо запели русалки, только вместо утра наступила ночь.

— Он выживет? — тревожно спрашивал кого-то Зако.

Кай хотел засмеяться. Глупости, от пустяковой царапины на плече не умирают. Но, открыв глаза, увидел Зако, склонившегося над предателем Харрерасом, и сидящего на корточках Герашана. Зако был без личины, кажется, он потерял амулет еще во время боя.

— Поздно, — покачал головой Энрике, вставая. — Надо было заниматься им сразу.

— Повезло ему, утыренышу, — бросил Зако и добавил длинную тираду по-зуржьи.

Двое гвардейцев придерживали сидящего на брусчатке Кая, двое стояли рядом с клинками наготове, еще двое и Закариас осматривали трупы. Золотой молодежи видно не было — кроме единственного, убитого в самом начале. Бедняга попался под нож заговорщикам.

— Есть хоть кто живой из предателей? — спросил Кай, поднимаясь на ноги и отталкивая руку гвардейца. Правое плечо все еще болело, но наложенное Энрике заклинание и повязка обещали, что к завтрашнему дню от раны останется лишь небольшой шрам.

— Никого, ваше величество, — виновато пожал плечами капитан. — Их было слишком много, чтобы отвлекаться на пленных.

Кай кивнул и подошел к удивленно взирающему в небо Харрерасу. Дага Зако Альбарры по-прежнему торчала в ране.

— Придется полпреду Конвента вытрясать подробности из него. Никто не ушел?

— Никто, — снова отозвался Энрике.

— Зако! — Кай повернулся к другу. — Спасибо тебе. Еще бы чуть…

— Прости, Кай. Дурная была идея с этими русалками. Из-за меня ты едва не погиб.

— Чушь. Ты меня спас.

— Тебя спасла жадность Харрераса, — грустно ухмыльнулся Зако, пиная одно из тел. — Посмотри, какую шваль он набрал. Не поскупись он на нормальных стрелков, кто знает?

— Вашему величеству повезло, — добавил Энрике. — Не возражаете вернуться домой?

— Разумеется. У нас прорва дел.

Глава 8. Интриги и расследования

Традиция предлагать шерам своих жен и дочерей, как знак гостеприимства, ведет начало из до-шерских времен, когда поселения были разрозненны, путешествия полны опасностей, а приток новой крови — необходим для выживания этнической группы. С приходом Драконов традиция получила новое обоснование: одаренный ребенок мог стать истинным благословением для любой семьи. Также эта традиция способствует взаимопониманию между шерами, генетически бисексуальными и не нуждающимися в социальных методах демографического контроля, и социально-этническими группами, сохранившими некоторые древние безмагические традиции. К примеру, традицию западных культур ценить девственность невесты, как залог рождения потомства от супруга.

Для шеров данная традиция не имеет ни малейшего смысла, так как без четкого и осознанного желания самой шеры она не понесет дитя. Не говоря уже о том, что попытка принудить истинную шеру к чему-либо весьма проблематична и опасна для принуждающего.

Т.ш. Мойра Брайнон-Бастерхази, «Феномен смешения языков», изд. 828 г. до о.и.

24 день ласточек

Шуалейда шера Суардис

В напряженной тишине Народного зала громко и четко раздавались слова полпреда Конвента:

— Проведенные исследования показали, что баронет Харрерас напал на его величество с целью убийства. Причиной послужила месть за несостоявшийся по воле Тодора Суардиса брак баронета с наследницей герцога Кардалонского. Заговора как такового не было, так как нанятые шером Харрерасом люди не знали, на кого нападают: его величество был под личиной. Считаю необходимым так же заявить, что баронет Харрерас никому не сообщал о своих намерениях…

Регентша, советники и прочие собравшиеся кивали. Всех устраивало замять дело и не копаться в прошлом баронета. Всех, кроме советника Ландеха: он с опаской поглядывал на Шуалейду и капитана Герашана, стоящих по обе стороны от королевского трона. Сделанная Бастерхази защита не позволяла Шу прочитать его мысли, но этого и не требовалось. Достаточно было того, что после печального конца баронета Харрераса обещания, розданные Ристаной, уже не казались ее сторонникам такими уж надежными. Наверняка граф Ландеха уже радовался, что Ристана отдала должность опального герцога Альгредо не ему, а шеру Гильермо, нетитулованному выскочке и бывшему заместителю Альгредо. Сама Ристана выглядела озабоченной и опечаленной. Если бы Шу не знала точно, какие блага регентша посулила Харрерасу за «дружбу» с королем, она бы поверила ее печали.

Зато Кай злился. Слушая лицемерные речи советников, увиливания нового главы СБ и обещания Бастерхази предотвратить и предупредить, он сжимал подлокотники трона. Но лицо его выражало лишь спокойное достоинство.

— Мы считаем, что Бертран шер Альбарра плохо справляется с обязанностями начальника лейб-гвардии. — Ристана поднялась, едва Бастерхази закончил. — Злоумышленнику удалось ранить нашего возлюбленного брата! Мы не можем доверять человеку, допустившему…

— Ничего подобного, — громко, словно командовал солдатами, прервал ее Каетано. — Люди полковника Альбарра показали себя с лучшей стороны. Это назначенный лично вашим высочеством советник Гильермо прозевал покушение. При герцоге Альгредо ничего подобного бы не случилось. — Он повернулся к графу Ландеха. — Рекомендую вам серьезно озаботиться безопасностью юной шеры Ландеха. Как видите, наша драгоценная старшая сестра не в состоянии обеспечить даже наш покой.

Ристана попыталась что-то сказать, но Каетано властным, отцовским жестом остановил ее и продолжил:

— Если ваше высочество будет настаивать на отставке полковника Альбарра, нам придется обратиться в Конвент с просьбой о расследовании сего прискорбного случая Магбезопасностью. — Он оглядел замерших в замешательстве советников, нахмурился точь-в-точь как Тодор и поднялся, вынудив подняться и советников. — Мы все сказали.

Каетано развернулся и прошествовал прочь из зала совета, не оборачиваясь и не останавливаясь. Шуалейда, капитан Герашан и оба Альбарра последовали за ним.

Только покинув Народный Зал вместе с Каетано, Шу облегченно вздохнула. План удался, и удался легко!

Ткач в личине Харрераса нанял головорезов, ранил Кая и исчез ровно в тот момент, когда Шу подставила под клинок Зако настоящего Харрераса. Шу с Энрике дважды подменили Фонари Истинного Света: перед прогулкой настоящие на поддельные, чтобы ткач мог сыграть свою роль, и после — вернули гвардейцам настоящие, так то никто ничего не заподозрил. По счастью, Каетано не насторожила легкость, с которой охрана справилась с заговорщиками, и то, что никого из нападавших не осталось в живых.

Разозленный Кай снова стал похож на короля, а советники увидели цену обещаниям Ристаны. Даже Бастерхази пришлось сделать вид, что он поверил спектаклю: начни он всерьез копаться в памяти баронета, выплыло бы совсем не то, что они с Ристаной хотят показать всему свету.

К тому же у «покушения на короля» был еще один жирный плюс: в отличие от помолвки с шерой Ландеха, покушение — вовсе не внутреннее дело Валанты. Конвент должен будет хоть как-то отреагировать, в идеале — сместить Ристану и назначить на должность регента герцога Альгредо. Это конечно было бы слишком хорошо, чтобы быть правдой. Но хоть прислать комиссию… лучше бы в лице полковника Дюбрайна…

Наплевав на голос разума, подсказывающий, что если Дайм не ответил ей предыдущие пятьсот раз, не ответит и на пятьсот первый, Шу вытащила из кармана маленькое зеркальца и начертила руну вызова, шепотом зовя: Дайм, ответь мне, пожалуйста, Дайм!

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Зеркало по обыкновению пошло мутными пятнами, завоняло тиной и противно затрещало. Не знай Шуалейда совершенно точно, что, во-первых, связь с Метрополией и другими городами Валанты работает, а во-вторых, что заблокировать извне связь с кем-то конкретным даже теоретически невозможно, заподозрила бы… да. Разумеется. Происки Бастерхази. У него одного есть хотя бы намек на возможность.

Ширхабом нюханый Бастерхази. Вот почему бы ему не провалиться в Ургаш? Так, чтобы о нем все забыли. Но такой любезности от него не дождешься.

Наверняка в ответ на ее ход у него заготовлено десять, и все — с подвохом. Даже та легкость, с которой Шуалейда одержала победу в интриге с покушением, отдавала подвохом. Ни тебе лжи и запугивания на совете, ни джокера из рукава, чтобы представить всю историю признаком королевской неадекватности. Будто сегодня на совете был совсем другой Бастерхази, чем позавчера на приеме.

Так. Хватит думать о Бастерхази и пытаться найти в нем что-то хорошее. Он — враг, и его следует обезвредить.

Как и Ристану. Способ Шу придумает, хватит уже надеяться на чудеса вроде сестринской любви или совести.

От графа Ландеха тоже следует избавиться. Эта цель проще, чем Ристана, но все равно пока не слишком реальна. Можно бы конечно заказать его в гильдии, но что-то подсказывало Шу, что Бастерхази предусмотрел такой поворот и устроил ловушку.

А вот дочь Ландеха вряд ли защищена так же хорошо, как сам граф. Как ни отвратительно признавать правоту Бален в этом вопросе, но пока только шера Ландеха Шуалейде по зубам. И избавляться от нее надо срочно.

При мысли о том, что Виола, подушка влюбленная, превратится в дохлый кусок мяса, Шу затошнило. Виола не виновата, что ее отец изменник. Надо бы как-то иначе, без убийства. Может, выдать ее замуж прямо завтра?..

От обдумывания очередного плана ее отвлек голос брата:

— Энрике, как думаешь, у Веслена хватило ума убраться из Суарда?

Шу удивленно подняла взгляд на Кая: тот замер напротив портрета родителей в галерее Масок и сосредоточенно его разглядывал. На миг Шу померещилось что-то странное в его ауре — словно чужеродный оттенок. Но дотошный осмотр ничего не дал, как не давал предыдущие пятьдесят раз. Только вездесущий запах мертвечины, преследующий Шу весь последний месяц, усилился, словно неподалеку открыли старый склеп.

— …у матушки Пусоль, ваше величество. Вероятно, пьян до невменяемости, — тем временем отвечал Герашан.

— Протрезвеет. Идем! — велел Кай и сорвался с места.

Шу хотела было возразить, что ничего интересного от Веслена Кай не услышит, но, поймав просящий взгляд Зако, промолчала. Да пусть Кай строит из себя Магбезопасность, лишь бы снова стал похож сам на себя.

Похоже, ее мнение разделял и полковник Альбарра.

— Вашему величеству понадобится сопровождение. Я возьму две дюжины гвардейцев.

— Останьтесь здесь, Бертран, — оборвал его Кай, не оборачиваясь. — Присмотрите за советниками и пошлите человека за старшим Харрерасом. Я хочу видеть его сегодня же вечером. С Энрике и Шу я буду в полной безопасности.

— Слушаюсь, ваше величество.

Бертран мимолетно улыбнулся королевским интонациям — сейчас, вовсе не думая об этом, Кай был удивительно похож на отца.

«На отца? Не на себя, — снова какая-то важная мысль вертелась в голове, но не давалась. — Похож на отца. Это хорошо или плохо?»

Следующий час, пока спешно собирались, садились на коней и скакали через половину города к особняку шеры Джозеппины Пусоль, Шуалейда так и сяк крутила эту мысль. Бесполезно.

Сорокалетнюю бездетную вдову прозвали матушкой за покровительство юным шерам: в ее доме с утра до вечера шел прием. С вечера до утра тоже — она не любила оставаться одна, и потому молодые бездельники пользовались ее гостеприимством напропалую, приходя на обед и оставаясь до завтрака всей разгульной компанией. Девиц шера Пусоль не привечала, даже служанок держала старых и страшных. Заботилась о морали или не желала видеть кого-то привлекательнее себя, никто особо не задумывался. Юные лоботрясы матушку Пусоль ценили и не ленились отвешивать ей комплименты, лоботрясы постарше весьма охотно скрашивали ее ночи, все были довольны и счастливы. Идиллия.

Явление короля в сопровождении принцессы Шуалейды, капитана МБ и двух дюжин солдат вместо привычной компании золотой молодежи произвело в доме матушки Пусоль панику. Пятеро шеров, сегодня утром сопровождавшие короля на площадь Ста фонтанов, были здесь и были пьяны: поминали безвременно почившего приятеля, наткнувшегося на шпагу заговорщика. Удивительная глупость и беспечность! Без убитого Харрераса и виконта Торрелавьеха, несколько дней назад получившего известие о смерти троюродной тетки и покинувшего Суард по делам наследства, слаженный ансамбль подхалимов превратился в растерянную отару баранов.

На хлопающую глазами шеру Пусоль и ее замершего в испуганном восторге дворецкого Шу, как и Кай, не обратила внимания. Мимолетного кивка Энрике «безопасны» хватило. Все гости, способные держаться на ногах, высыпали в холл встречать короля.

— Где Веслен? — не тратя времени на приветствия, спросил Каетано.

— В курительной, ваше величество, — приседая в пятый раз, ответила шера Пусоль.

Кай кивнул и повелительно махнул: вперед! Вдова Пусоль засеменила сбоку, указывая дорогу, пятеро бывших королевских приятелей, опасливо поглядывая то на королевскую свиту, то на дверь, пошли следом.

А Шу на миг задержалась. Один из присутствующих никак не должен был оказаться здесь! Совпадение? Или ниточка? Она еще раз оглядела дюжину молодых шеров, склонивших головы перед королем, но обладатель красноватой ауры почти-шера исчез.

— Ваше величество, я присоединюсь к вам чуть позже.

Изобразив быстрый реверанс, она устремилась к боковой двери, за которой только и мог скрыться…

— Граф Сильво? — спросила она у темного коридора.

— Ваше высочество, — послышался бархатистый тенор. — Чем могу служить?

Коридор осветился тусклой желтизной груши циль, и Шу смогла рассмотреть не только алые отблески ауры, но и самого горбоносого задиру, экс-фаворита регентши. Граф Сильво, прозванный Шампуром за любовь к дуэлям и дамам, стоял около закрытой двери, под только что проснувшимся светильником, и разглядывал Шуалейду с ироничным любопытством. Как всегда, элегантен, ухожен, самодоволен и при амулете ментальной защиты. Но под глазами тени, в углах рта морщинки, а изысканных очертаний скулы заострились, придавая красоте Сильво вампирский оттенок. И странный запах. Не духи — граф благоухал модными в этом сезоне кипарисом и сандалом — а ощущение склепа, проклятия.

«У тебя паранойя, — оборвала себя Шу. — Покушения на каждом шагу, каждый шер — изменник. Пора пить настойку махровой плесени».

— Странное место для Шампура. С каких это пор вы стали завсегдатаем матушки Пусоль? Для нее вы староваты.

— О, я понимаю. Ваше высочество заботится о спокойствии его величества. — Сильво очаровательно улыбнулся и сделал полшага к Шу, разводя открытые ладони. — Но, право, я всего лишь пришел за младшим братом моей обожаемой супруги. Увы, шер Седейра изволили еще вчера исчезнуть из дому, графиня беспокоится, как бы мальчик не проигрался. Смею я просить ваше высочество пощадить чувства моей дорогой тещи?

— Вы так благородны, граф, — усмехнулась Шу. — Не ожидала, что из вас получится столь примерный семьянин. Говорят, вы открыли школу фехтования?

— О да, ваше высочество. — Сильво поклонился. — Как видите, для умелой шпаги может найтись вполне мирное применение. Поверьте, спокойная жизнь преподавателя нравится мне куда больше службы в ведомстве шера Гильермо.

— Весьма похвально.

Шу улыбалась, расспрашивая Сильво о школе, супруге и прочей ерунде, но улыбаться становилось все труднее. Все попытки прочитать Сильво были бесплодны — неужели и ему делал защиту Бастерхази? Но нет, иная структура барьера, менее сложная, но более прочная.

— Кстати, кто делал ваш ментальный амулет? Прекрасная работа!

На миг показалось, что Сильво побледнел. Или это тени от неверного света?

— Амулет? — переспросил Сильво. — О, прошу ваше высочество меня простить, но не имею чести знать магистра, его изготовившего. Это подарок моего дорогого тестя, а его сиятельство заказывал артефакт в Метрополии. Уверен, граф Седейра будет счастлив рассказать вашему высочеству о происхождении амулета!

Шу едва не поморщилась. Конечно, так Сильво и выложил правду. Но подозрительно! Очень подозрительно. Не забыть сказать Энрике, чтобы проследил за Сильво и его школой.

— Непременно! И передайте графу, что он весьма удачно выбрал себе зятя.

Распрощавшись с Сильво, Шу прицепила к нему следящее заклинание и отправилась в курительную. Пока она помогала Энрике допрашивать бывших королевских приятелей, краем сознания присматривала за графом. Как ни странно, он не соврал. Всего через несколько минут Сильво покинул дом вдовы Пусоль, посадив впереди себя на лошадь Эдуардо Седейру. Судя по кислому привкусу ауры, тот был давно и изрядно пьян.

Еще сильнее были пьяны сиятельные повесы. Пьяны и перепуганы. Ни один из них не посмел и пискнуть, когда король потребовал снять защитные амулеты, чтобы Шуалейда могла без помех прочитать их память. Ничего интересного, если не считать размеров долгов, планов по соблазнению красоток и смутных посулов Харрераса, она в шерских мозгах не нашла.

Кай наморщил нос, выслушав отчет по последнему из бывших приятелей.

— Отличный рецепт от трусости и скуки: записаться добровольцами в армию. Год-другой под началом хорошего сержанта, и станете похожи на людей.

Не слушая слабых возражений и заверений в вечной преданности, Кай развернулся и покинул курительную. Толпившиеся под дверью любопытные шеры прянули в стороны, удивленно переглядываясь: тот ли это король, что всего лишь на прошлой неделе пил и бузил с ними на равных?

«Совсем не тот, — думала Шу, следуя за Кеем вниз по лестнице. — Ничего общего! И ничего общего с моим маленьким братишкой. Злые боги, что происходит?!»

Внизу короля со свитой встречала взволнованная вдова Пусоль: обвешанная всеми драгоценностями, напудренная и надушенная, как куртизанка, она теребила веер из пушистых перьев так, что тот грозил вскоре стать похожим на ощипанную курицу.

— Ваше величество, окажите честь! Ваша любимая форель в сметане и перепелки с яблоками… — голос ее, и без того дрожащий, совсем ослаб.

Но Каетано, против ожиданий, сменил монарший гнев на милость. Шу не поверила своим глазам: когда это братец успел научиться дипломатии? Или это снова… нет. Не стоит во всем подозревать подвох.

— С удовольствием, Пеппина, — так светло улыбнулся Кай, словно не по его приказу Шуалейда только что выпотрошила разум пятерых шеров. — От перепелок, приготовленных вашей кухаркой, мы не в силах отказаться даже под угрозой войны с Мертвым. Надеюсь, они не отравлены? — Каетано засмеялся истинно монаршей шутке и предложил побледневшей матушке Пусоль руку. — Ну что вы, милейшая Пеппина! В вас я уверен, как в самом себе.

Вдова покраснела и что-то пролепетала, а Кай обернулся к шерам и подмигнул:

— У нашей дорогой Пеппины хватит форели на всех.

Глава 9. О птичках и котиках

При изготовлении ментального амулета следует помнить главное правило: более сильный менталист всегда взломает амулет, изготовленный более слабым. Поэтому так ценятся довоенные артефакты и потому их так сложно достать. Большая их часть хранится в сокровищницах королей и герцогов, чьи предки когда-то те артефакты и изготовили. Однако это не значит, что шерам-терц не стоит и браться за изготовление ментальных амулетов. Стоит. Это весьма востребованная и выгодная специальность. Спрос на ментальную защиту первого и второго уровня был и есть всегда. Но опять же, одним из важнейших этических правил артефакторов является обязательное указание категории мастера-изготовителя. Нарушение данного правила наказывается штрафом и лишением лицензии.

Из лекции с.ш. Элоизы Гленорман для 1 курса Магадемии

Рональд шер Бастерхази

24 день ласточек. Риль Суардис

Роне покинул совет с чувством глубокого злорадства. О нет, он не заявил Ристане «я же говорил», это было ни к чему. Ему вполне хватило того, что она прибежала в панике и умоляла спасти ее прелестную шкурку от последствий глупейшего плана.

Как и следовало ожидать, Закариаса бездарные наймиты не убили, а вот он сам в компании Герашана сыграл просто великолепно.

М-да. Почему-то Роне гордился подчиненным Дайма, как будто тот был его собственным. И действиями Шуалейды гордился. Глупо, нерационально, но… ведь это они с Даймом ее учили!

Вот и сейчас его так и подмывало похвалить сумрачную девчонку. Наконец-то она прекратила паниковать, скандалить и маяться ерундой, а занялась делом. То есть интригами. Правильными королевскими интригами. А еще очень хотелось спросить, как там мальчишка Наба и хорошо ли Шуалейда помнит, как работать с ментальными закладками, а то и проконтролировать ее действия.

Еще раз м-да. Кажется, ненависть в нем выгорела. Что весьма досадно — ненависть придавала сил и даже отчасти заглушала боль. Еще досаднее, что на смену ей не пришло ничего. Так, невнятные намеки на какие-то эмоции. Серые, подернутые пеплом.

— Плохой признак, Ястреб, — подтвердил его опасения Ману. — И твоя идея с артефактным сердцем мне очень не нравится.

— А мне — очень нравится, — беззастенчиво соврал Роне. Весь полумесяц, что он прожил с уникальным артефактом в груди, ни одна эмоция не дотягивала до отметки «сильной». Разве что усталость. Он очень устал. От всего. — Сердце светлого отлично себя чувствует в пробирке, а мне наконец-то не так больно.

Бесплотный Ману, расположившийся в кресле Дайма, словно ему было не все равно где висеть, только покачал головой и сотворил себе призрак шамьета в призраке чашки.

Глупые игры в жизнь.

То ли дело — научные эксперименты. Вот это по-настоящему интересно. Наверное, наука — это и есть призвание Роне. По крайней мере, от нее он никогда не устает и ему никогда не приедается познание. О да. Познание — вот то, ради чего стоит жить. Или существовать. На самом деле, без разницы.

Очередной эксперимент Роне намеревался начать прямо сейчас. Смелый эксперимент, и крайне удачно, что ему можно не беспокоиться о технике безопасности. С артефактным сердцем кое-что становится очень простым.

Пока Роне, переодевшись в рабочий халат и спустившись в подвал, рисовал на антрацитовом круге нужные символы, Ману не давал о себе знать. А вот когда вложил внутрь центрального символа прядь волос шера Бенаске, бывшего королевского секретаря, отчетливо фыркнул.

— Мухоморной настойки не хватает.

— В бубен дам, — серьезно пообещал Роне.

Ману засмеялся тупой шутке. А Роне в очередной раз отметил, что перестал понимать его реакции, хотя предсказывать их стало проще.

— Зачем тебе этот старик, Ястреб? Он почти мертв, от него толку — ноль.

— Затем, что если он умрет в процессе, никто не удивится. Ману. Не будь занудой. Тебе же самому интересно, что получится.

— Вот не было забот, только ассистировать Ястребу со сквозняком на чердаке, — проворчал Ману, но свое место занял. Не призраком, а фолиантом.

На открытом развороте тут же проступила карта дворца, поднялась, приобрела объем и наполнилась разноцветными точками. Действующими лицами пьесы.

Тускло-голубой огонек барона Харрераса уже двигался от парадного подъезда в сторону королевской приемной. Расчет оказался верен: узнавший «случайно» об обвинении сына в государственной измене барон не успел на Совет, но сумел попасться на глаза своре любопытствующих бездельников. Теперь следует поторопиться и не упустить нужное сочетание фигур на доске.

Всего мгновение Роне потратил на контроль красной точки: Ристана на подходе к приемной. Еще минута, и она скроется за дверью кабинета вместе со своим секретарем.

Теперь — основной объект. Шер Бенаске, старый неудачник. Мерцающий оранжевый огонек в западном крыле, в своей комнате. Рядом никого, хорошо.

Глубоко вздохнув, Роне шагнул на символ единства сути, нарисовал в воздухе последний знак. На пять коротких огненных линий ушло полторы минуты — такое усилие требовалось, чтобы продавить сопротивление природы. К концу активации системы Роне покрылся бисером кровавого пота и дрожал, но уже не чувствовал ни жара, ни напряжения, только азарт и головокружение: вокруг мелькали разноцветные пятна, похожие на бабочек, чужое дряхлое тело болело в самых неожиданных местах…

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Сегодня ее высочество не примет. Приходите в другой раз, — послышался из королевской приемной хорошо поставленный, холодный голос секретаря Ристаны.

— Вы не понимаете… наша семья всегда… мой сын… пересмотр… канцлеру Сальепусу… — то взлетал, то тонул в гаме посетителей голос барона Харрераса.

По сухим губам бывшего королевского секретаря, шера Бенаске, скользнула улыбка. Он замедлил шаг и понурился — не стоит выбиваться из образа, сейчас на нем нет черного плаща с кровавым подбоем. Так, не поднимая глаз, он почти прошел мимо приемной, но его едва не сбил с ног выбежавший оттуда крепкий пожилой шер в простом суконном сюртуке.

— Шер Бенаске? Простите, дружище, — ярость на смуглом лице, украшенном двумя багровыми шрамами, сменилась удивлением, затем жалостью.

— Барон! — шер Бенаске страдальчески улыбнулся. — Какая встреча, рад… то есть…

— Повод мог бы быть и веселее. — Барон Харрерас нахмурился и схватился за пустые ножны: шпагу у него отобрали при входе во дворец, как у неблагонадежного. Обнаружив отсутствие оружия, Харрерас отдернул руку, удивлено на нее глянул и спрятал за спину. — Вы слышали? Моего сына…

— Тише! — Вздрогнув, шер Бенаске оглянулся.

Харрерас замолк на миг, тоже оглянулся: те же самые шеры, что только что не видели в упор отца государственного изменника, притихли, прислушиваясь к разговору.

— Зургова кровь! Пусть слушают, шакалы. — Барон расправил плечи и воинственно встопорщил усы. — Мой сын невиновен! Баронет не мог напасть на короля. Это все происки темных!

— Умоляю, тише, нынче небезопасно говорить правду, — нервно подергивая глазом, прошептал шер Бенаске. — Пойдемте.

Слово «правда» подействовало безотказно. Харрерас насторожился и притих, ожидая продолжения. Но Бенаске не торопился — он принялся нарочито безмятежно расспрашивать барона о делах в поместье, о здоровье жены и планах на замужество дочери. Некоторое время барон крепился, памятуя о давней дружбе, но, едва они вышли в пустынную оранжерею, резко остановился.

— Бенаске, да что с вами! Вы никогда не были трусом, а сейчас я вас не узнаю.

Вместо ответа шер Бенаске тяжело вздохнул и потер грудь.

— Простите, я… — Барон, не зная, куда девать руки, принялся крутить ус. — Как вы? Я слышал, вы вышли в отставку после смерти старого короля.

— Неважно, Харрерас. После смерти его величества Тодора мне уже все неважно, — подрагивающим голосом ответил Бенаске. — Но вы! У вас дочь, жена… будьте осторожнее. С вашим сыном дело очень, очень темное. Он был хорошим, добрым мальчиком, поддерживал молодого короля как мог. Но, — шер Бенаске побледнел и судорожно вздохнул. — Темная принце… послушайте… — еле слышно шепнул он и стал оседать.

Харрерас подхватил тело, принялся что-то говорить, кого-то звать, но Роне уже не слышал. Он сидел на полу в своей башне, тяжело хватая воздух и ощупывая грудь. С языка рвались проклятия в адрес слабака Бенаске, умершего вполне предсказуемо, но совершенно не вовремя.

— …не закончил, Ястреб! Да очнись же ты, ворона ощипанная! Тюф, лей быстро!

Сердитый стрекот и поток ледяной воды, обрушившийся сверху, помогли прийти в себя. Рвущая боль в груди утихла, животный ужас перед Ургашем отступил — не так далеко, как хотелось бы, но достаточно, чтобы вернулась способность рассуждать.

— Ястреб, твою мать! Бери контроль, он сейчас поднимет панику!

— А то я не знаю, — рыкнул Роне. — Что висишь как луна над свинарником? Давай заклинание!

— Сам дурак, — отозвался Ману и высветил прямо на стене строчку.

Роне принялся читать, отложив на потом все, что хотел сказать Ману на тему выбора языка. Витиеватые буквы старосашмиркого превращались в рычаще-гортанные звуки, алтарь Хисса откликался тяжелой вибрацией, мир вокруг темнел и густел…

— Ох, проклятая старость, — прошептал шер Бенаске, открывая помутневшие глаза. — Опять приступ. Барон, дайте руку!

Харрерас обернулся от порога оранжереи — бежал то ли за лекарем, то ли за могильщиками — и облегченно вздохнул.

— Дружище Бенаске! Перепугали. — Он помог шеру Бенаске сесть и опереться на ближнюю кадку с пальмой. — Я уж думал…

— Я тоже, Харрерас, я тоже. Посмотрите в левом кармане сюртука. Пилюли.

— Ничего… может?..

— Проклятье. Закончились. Как не вовремя. — Бенаске потер грудь и растерянно оглянулся.

— Сейчас! Королевский лекарь!

— Погодите. Альгафа нет. Слушайте, барон. Вы ведь поможете?

— Дружище! Да за кого…

— Не горячитесь. Мне нужна вурдалачья желчь и цвет кха-бриша. Если вас поймают с этим, да после того как баронета обвинили…

— Не поймают. Успокойтесь, дружище. Четверть часа до лавки Родригеса. Через полчаса я принесу ваши пилюли. И мы с вами еще не раз сходим на кабана!

— Постойте. На всякий случай, Харрерас. Если со мной что-то случится… остерегайтесь ее высочества Шуалейды. Обвинение баронета ее рук дело. Он невиновен, я знаю…

— Тише, тише! Вам нельзя волноваться. Я мигом, и тогда все расскажете!

Едва растроганный барон скрылся за дверью, тело шера Бенаскеа бессильно обмякло, а по оранжерее разнесся приторный запах смерти. Но ни единого слуги, который мог бы его заметить и влезть в отлично рассчитанный план, поблизости не оказалось. К счастью для слуг.

— Ну и что за чушь ты нес, Ястреб? — спросил Ману четверть часа спустя, когда Эйты уже уничтожил все следы эксперимента, а Роне, закутавшись в шелковый халат и попивая горячий шамьет с бренди, заполнял дневник наблюдений.

— Не чушь, а чистую правду. Или, скажешь, обвинение подстроил кто-то другой?

— Неважно, кто что подстроил. Я спрашиваю, зачем ты натравил барона Харрераса на девочку.

— Ради законов жанра.

— Ради законов жанра ты должен был сказать «остерегайтесь ходить на болота ночью, когда силы тьмы властвуют безраздельно».

Роне недоуменно поднял взгляд на почти материального Ману с очередной чашкой, на сей раз — хмирского белого чая с жасмином.

— При чем тут болота?

— В твоем образовании вопиющие пробелы, Ястреб, — покачал головой Ману. — Так говорил Золотой Бард. Шутка такая.

— Ах, шутка… все ясно.

— Ничего тебе не ясно. И ты не ответил, какого дысса ты опять, вместо того чтобы помириться с девочкой, лезешь на быка.

— Да ладно, и так же ясно. Во-первых, на быка лезу не я, это Банаске на нее кляузничал. Во-вторых, Харрерас — дипломатичный, как булыжник. Вот и поработает булыжником, брошенным в осиное гнездо. А я понаблюдаю. Все ради науки, друг мой Ману. Прямо как ты завещал.

— Дурь это, а не наука. Ну выяснил ты, что тебя, как вторую душу, ни один нормальный человек не вынесет. Так это и без твоих мухоморов было ясно. Я вон давно мертв, все равно время от времени хочу настучать по твоей пустой голове.

Роне на это только фыркнул и вернулся к записям в дневнике наблюдений. Не объяснять же, в самом-то деле, что ему просто страшно в том тупике, где он оказался. А эксперименты с мухоморами, как изящно выражается основатель Школы Одноглазой Рыбы, помогают не сойти с ума окончательно.

Кстати. Надо будет спросить, откуда взялось это дурацкое название. Может, тоже шутка Золотого Барда? Или Ману выбирал по принципу «чем хуже, тем лучше»? Тогда уж назвал бы «Орден Водяной Вороны», что ли.

Чему Ману рассмеялся, Роне опять не понял. И почему посоветовал ему в библиотеку, что ли, сходить. Муниципальную. В отдел сказок.

— Брысь из моего разума, — отмахнулся он.

Ману не ответил. Он уже читал какую-то призрачную яркую книгу на странном, явно не этого мира, языке. И ехидно усмехался.

24 день ласточек. Риль Суардис

Шуалейда

В башню Заката Шуалейда вернулась усталой и злой. Проследить за Сильво не удалось: заклинание продержалось не более получаса. То ли наложила плохо, то ли амулет слишком хорош, то ли расставание Сильво с Ристаной и счастливое супружество с дочкой графа Седейра — сплошное вранье.

Добраться до советника Ландеха тоже не удалось. Он вместе с дочерями и супругой изволил отправиться в гости, предусмотрительно не сообщив даже собственным слугам, куда. А проникнуть в его дом Шуалейда не смогла, Бастерхази навесил столько защитных заклинаний, что распутать их понадобилось бы несколько часов, и то неизвестно, получилось ли. Разве что сжечь к ширхабу дом вместе со слугами и дать Ристане отличный повод отправить опасную сумасшедшую на остров Прядильщиц.

Боги, как же она устала от лжи и интриг! Да подавись Ристана этой короной, только бы дала им с братом жить спокойно. Мечты, мечты…

На диване в гостиной ждали Бален и Мануэль. Оба оживленно о чем-то беседовали, но стоило Шуалейде войти — Мануэль вздрогнул, напрягся и замолк. Правда, тут же улыбнулся и заставил себя расслабиться.

— Узнала что-нибудь интересное? — почти естественно спросил Мануэль, вставая ей навстречу.

— Ничегошеньки, — покачала головой Шу. — У меня такое ощущение, что кругом глухая стена. И наша победа на совете никакая не победа, а так. Чей-то отвлекающий маневр.

— Только не говори, что заразилась хандрой и сейчас мы будем топить тоску в ардо. — Бален фыркнула и передразнила Кая: — Ах, как я страдаю! Ах, какой я несчастный, никому не нужный, никем не любимый король! Почитайте мне скорее оду!

— Ба-аль, — невольно улыбнулась Шу. — Боюсь, времени на хандру у меня нет. Мануэль, ты готов?

— Как верный вассал, моя прекрасная Гроза, я готов всегда, — чуть натужно, но уверенно заявил Мануэль. — Я доверяю тебе.

От его безусловного доверия Шуалейде стало немножко не по себе. Это Мануэлю она кажется чуть ли не всемогущей, а на самом деле — она лишь наивная недоучка, способная действовать лишь на голой интуиции. Потому что каким бы дру Бродерик ни был великим ученым, в менталистике он не смыслил ровным счетом ничего. Даже подходящих книг посоветовать не мог.

И Энрике не мог. Его познания в менталистике ограничивались использованием некоторых артефактов.

Помочь был способен лишь Бастерхази. Какая ирония! По-настоящему исцелить Мануэля мог бы лишь тот, кто виноват в его кошмарах.

— Вот и хорошо, — изображая уверенность, которой не ощущала, кивнула Шу. — Садись, расслабься и закрой глаза. Бален будет ассистировать.

Ага. То есть попробует меня остановить, если все покатится ширхабу под хвост.

— У тебя все получится. Вчера же получилось, мне стало намного лучше.

В этом был весь Мануэль. Шуалейда собирается ставить на нем эксперименты, и он же ее и подбадривает. Правда, все еще не может спокойно находиться с ней рядом, не говоря уж о прикосновениях.

— Ну, теперь спи, Маноло…

Через час, пролетевший как минута, Шуалейда устало откинулась в кресле и попросила воды. Сил не было даже призвать кружку. Тончайшая работа с воспоминаниями, да еще постоянный страх ошибиться и покалечить Мануэля еще сильнее вымотали ее совершенно. Но зато самые травматичные картинки в его разуме поблекли, изрядную часть боли и страха удалось выцедить по капле и убрать, а образ самой Шу в этих картинках стереть и заменить на некое смутное пятно.

Вот только Шу не была уверена, что этого достаточно. И что если она полезет глубже в его подсознание, не сделает хуже. Все ж опыта у нее — ноль.

Отпив холодной воды из поданной Бален кружки, она снова прикрыла глаза и велела Мануэлю:

— Иди к себе и поспи часов двенадцать.

— Слушаюсь, моя госпожа. Ты сама как?

Мануэль героически заставил себя погладить Шу по голове. Через больно, страшно и не могу. Очень коротко и тут же отдернув руку.

Проклятье!

— Ни ширхаба у меня не вышло. Прости, Маноло.

— Выйдет. Не все так сразу.

— Мне приятно, что ты в меня веришь.

— Конечно, верю. В кого мне верить, если не в тебя? Ты дважды спасла меня, ты помогла мне развить и усилить дар так, как я и не мечтал. Я всегда буду верен тебе, что бы ни случилось.

— Вот и хорошо. — Шу резко встала, глянула непроизвольно отшатнувшемуся Мануэлю в глаза. — Раз ты верен мне, то сегодня же поедешь в Метрополию. Я лично напишу шеру Майнеру и попрошу, чтобы он занялся тобой.

— Но, Шу, оставить тебя в такое сложное время? Я не могу!

— Можешь, Маноло. — Шу нахмурилась. — Пойми, ты сейчас слишком уязвим. При том, как ты реагируешь на меня и даже на изготовленную мной защиту, ты — потенциальное оружие Бастерхази. Ты готов поручиться, что завтра он не влезет тебе в голову и не заставить сделать что-нибудь…

Тяжело сглотнув, Шу умолкла. Представлять, что Мануэль мог бы сделать под влиянием темного шера с его-то полувековым опытом интриг и злодеяний, не хотелось.

— Ты не доверяешь мне больше? — тоже нахмурился Мануэль.

— Доверяю, но… ты говоришь, я дважды спасла тебя, Маноло. Но мне пришлось спасать тебя только потому, что ты пострадал из-за меня. Оба раза.

Она упрямо задрала подбородок, ожидая закономерного вопроса: почему это в первый раз он пострадал из-за нее. Но Мануэль ее удивил. Он невесело рассмеялся и спросил совсем не то, что она ждала.

— А если бы ты не устроила то представление с моим убийством и воскрешением, то какая судьба бы ждала сына предателя? Шу, пусть я не великий шер, но ведь не дурак же. Тем более я уже довольно хорошо знаю и тебя, и Зако. Он слишком хороший боец, чтобы так глупо ошибиться. А ты могла бы вылечить нанесенную им рану за полсекунды. Что и сделала, не так ли?

— Так, — пожала плечами Шу. — И давно ты знаешь?

— Да как-то постепенно дошло. Но не вчера. До того как я принес тебе клятву верности.

— И ты мог любить…

— …любить тебя еще сильнее, потому что я восхищаюсь тобой. Принцесса, не умеющая рассчитывать на пять ходов вперед — не принцесса, а прекраснодушное недоразумение.

— Наба…

— Да, я Наба, — усмехнулся Мануэль. — И я служу тому, кто не просто носит фамилию Суардис, а тому, кто достоин любви и верности. Тебе, Шуалейда.

— Мне повезло с тобой, Мануэль. Но ты все равно поедешь в Метрополию к лучшему менталисту. Потому что ты очень нужен и мне, и Каетано. Здоровым. Ты понял меня?

— Да, моя госпожа, — неохотно склонил голову Мануэль. — Я постараюсь вернуться как можно скорее. Обещай, что будешь часто зеркалить мне. Прогнать меня и оставить без уверенности, что с тобой все хорошо — слишком жестоко. Даже для наводящей ужас Зуржьей Погибели.

Шу фыркнула.

— Новый титул?

— Ну что ты. Старый. Один из сотни. Тебя уважают до… э…

— Он хотел сказать «до усрачки», но постеснялся ранить твои нежные ушки, — прокомментировала Бален.

— Ладно, сойдемся на том, что просто уважают. Маноло… — Шу с трудом подавила порыв коснуться его стихийными потоками. Так, как привыкла за эти месяцы. — Я буду по тебе скучать.

— Хочется надеяться, что у тебя найдется время для скуки. Но не очень-то верится.

— Все. Иди. Сейчас же поезжай! И за час до полуночи будь на связи. Я хочу быть уверена, что тобой не поужинало Хиссово отродье.

— Подавится. — Мануэль отсалютовал шпагой и поклонился, не делая даже попытки поцеловать ей руку или обнять. — До скорой встречи, моя принцесса.

Мануэль ушел, гордо расправив плечи. И только когда дверь за ним закрылась, Шу позволила себе выдохнуть и устало зажмуриться.

— Баль, вызови шера Убеду. Мне нужно…

— Уже вызвала. Наверняка уже прибыл. Но ты уверена, что это необходимо? Шу, может быть…

— Не может, — отрезала Шу. — И нет, я не буду одалживать у тебя Энрике.

— Ну и зря, Энрике бы помог тебе восстановить баланс.

— Нет, я сказала. Еще не хватало брать в любовники мужа единственной подруги.

Бален только передернула плечами и перевела тему:

— Тебе письмо и подарок. Вон, на столе.

При слове «письмо» Шу вздрогнула. Дайм, пусть это будет Дайм!

Она призвала письмо и разочарованно вздохнула. От полковника Дюбрайна по-прежнему не было ни слова. Зато на розовом, надушенном вербеной конверте красовалась подпись Виолы Ландеха. Шу чуть не отбросила бумажку прочь, но, поймав укоризненный взгляд Баль, развернула и начала читать старательно выведенные буквы с завитушками.

— Боги, она и писать-то толком не умеет, — сморщилась Шу, скомкала лист и бросила на пол. — Подумать только, она надеется, что я приму ее в семью, потому что она, видите ли, любит Каетано! Она, видите ли, постарается быть ему достойной и верной женой! Она, видите ли, желает показать мне свою любовь и дарит самое лучшее, что у нее есть! Как думаешь, что?

— Голову папаши в пряном маринаде, — флегматично отозвалась Бален.

— Ки-ису! — выплюнула Шу. — Котеночка, ширхаб его подери! Пушистенького, модненького котеночка! Злые боги, как мне не хватает Морковки, она бы съела этого котеночка вместе с глупой коровой!

— Вот этого котеночка? — Бален покопалась в складках юбки и извлекла двумя пальцами за шкирку белый комок меха с ярко-голубыми глазами. Комок открыл розовую пасть и пискнул. — Прелесть, правда?

— Пре-елесть, ути-пусечки! — Шу передернулась. — Вот только котика по имени Ландеха мне не хватает. Выкинь.

— Еще чего. Именно белого пушистого котика тебе и не хватает.

Бален кинула растопырившего лапы котенка Шуалейде. Он приземлился на юбку, вцепился всеми когтями и полез вверх. Шу помянула ширхаба, сняла звереныша с платья и оглядела, держа на вытянутой руке.

— А если сделать из него мантикора? Новая модная порода… Или хоть крылья ему вырастить…

Размышления Шуалейды прервала открывшаяся дверь.

— Кастелян Гнилого Мешка, бие Убеда, по повелению вашего высочества, — объявил гвардеец, за плечом которого маячил невзрачный человечек в коричневом сюртуке с лоснящимися рукавами.

— Очень вовремя. Пусть войдет, — кивнула Шу.

Глава 10. Зелье

Гражданское правосудие всегда, без исключений, осуществляет шер-менталист как минимум категории 3-. В случае, если истец или ответчик считают решение суда безосновательным или противоречащим закону, они могут подать апелляцию в Королевский суд. В случае неоправданной апелляции приговор ужесточается и присуждается выплата штрафа.

Дела шеров 3 категории и выше всегда, независимо от вида правонарушения, рассматривает Королевский суд. В спорных случаях привлекается полпред Конвента.

Новое Шерское уложение

24 день ласточек. Суард

Себастьяно бие Морелле, Стриж

Проводив брата на задание, Стриж вознамерился поспать еще часа три — вставать до рассвета он считал вредным для здоровья и неподобающим истинному музыканту. Но, едва Стриж успел забраться под одеяло и закрыть глаза, в дверь просунулся Хомяк.

— Мастер Стриж, наставник зовет.

Стриж быстро натянул рубаху, штаны и мягкие сапоги, сунул за пояс пару ножей и связал отросшие до плеч волосы в хвост. Через минуту он уже входил в кабинет на втором этаже.

— Светлого утра. — Наставник оглядел его с ног до головы. — Садись.

Сев на стул, Стриж настороженно смотрел, как наставник наливает в бокал густую жидкость из бутылки бурого стекла. Зелье пахло корнем волчьей сыти, горечавкой, мускусом и еще десятком знакомых по аптеке Альгафа веществ. Проще говоря, опасно пахло.

— Пей, Стриж, — велел наставник, встав над ним и протягивая бокал.

На миг показалось, что в тоне его мелькнуло то ли сожаление, то ли сочувствие… От запаха зелья кружилась голова, кишки пытались завязаться узлом, а сгустившаяся по углам Тень звала немедленно нырнуть в нее и бежать, не останавливаясь.

— Что это? — Он поднял глаза. — Зачем?

— Ты должен выпить, — мягко приказал Мастер. — Это твой заказ.

Резко разболелась голова, подкатила тошнота, но Стриж, преодолевая сопротивление тела, взял бокал и поднес ко рту. Глянул на Мастера: точно надо? Тот кивнул.

Задержав дыхание, Стриж влил в себя обжигающую отраву. Мелькнувшую мысль о том, что если это зелье убьет его, он не сможет больше защищать Ориса, он отогнал: Мастер лучше знает, как должно поступать. И если он скажет, что Стриж должен умереть, так тому и быть — но наверняка это не так. Не станет Мастер убивать сына… Ведь не станет!

— Ты сам поймешь, как верно исполнить волю Хисса, мой мальчик, — послышалось сквозь туман, рука отца легла на голову. — Ты справишься и вернешься.

— Вернусь, — кивнул Стриж. Мысли путались, он уже не понимал, где он, куда его несет мутный поток и почему вдруг стало так темно.

Темные волны забытья качали его, подбрасывали и вертели. Волны шептали и кричали на разные голоса. Время от времени казалось, что он разбирает слова:

— Себастьяно бие Сомбра, вооруженное ограбление, пожизненно на рудники… ага… Распишитесь здесь… в кузню его…

Вдруг из волн выметнулись щупальца кракена, схватили за шею — жестко, больно — и потянули на дно. Стриж рванулся вверх, показались багровые звезды, пахнущий разогретым металлом воздух обжег горло. Стриж закашлялся.

— Очнулся? Рановато.

Волны снова подхватили его и куда-то понесли: вниз, глубже и дальше от воздуха, к неведомой опасности. Мерещились лестницы, переходы, затхлая сырость, запах немытых тел и хищных крыс.

— …куда его? — словно прорезал темноту незнакомый голос.

Стриж дернулся: опасность, бежать! Но вязкие волны дурмана обволакивали и не пускали.

— Тащи вниз, к каторжанам и висельникам, там разберутся, — равнодушно ответил другой.

И снова — лестницы, сырость и голодные крысы. В багровом мраке качаются смутные тени без лиц: убийцы? Скрипит металл. Кто-то толкает в спину, волны захлестывают кислой вонью немытых тел. Сипят:

— …и так тесно, начальник!

— Цыц, мясо! Не шуметь!

Хлопнула дверь, заскрежетали засовы. Волны качнули последний раз, захлестнули животным страхом и замерли, оставив Стрижа шататься в попытках вернуть равновесие и понять — откуда придет смерть?

— Кто это к нам пожаловал?

— …какая цыпочка! Глянь, как хочет прилечь!

Кто-то захохотал с присвистом и схватил Стрижа за плечо, заставив дернуться. Чьи-то еще руки зашарили по нему, ощупывая и обыскивая. Тело не слушалось, отравленное зельем. От ужаса, беспомощности и вони кишки снова завязались узлом и полезли наружу, тени и голоса закружились, то удаляясь, то приближаясь. Из клубка змей, поселившихся в животе, поползло шипение: опасность — всех убить!

— Шыпошка-то рашборщивая, — вторил сип снаружи.

— …смотри, Убеда шкуру спустит!

— Пошел он! Хоть развлечься напоследок.

— А терять-то что? Или на рудники, или к колдунье на мясо!

Мясо для колдуньи? Нет! Обойдетесь! Убить всех!

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Сквозь обрывки фраз и горькую тошноту начали проступать ощущения: холодный камень под животом и щекой, тупая боль в стянутых за спиной запястьях, сырость… чужие руки, вцепившиеся в разведенные лодыжки, руки на ягодицах… Какого шиса он тут делает?!

— Милашка, беленькая, — пробормотал не то рыбак, не то докер, пахнущий несвежей рыбой и мочой, и схватил Стрижа за нос. — Открой ротик, киска!

— Ша, кр-рветки. Шнащала я!

— А чо сразу ты?

Тошнотное зелье булькало желчью в горле, тело горело от отравы, страх сменялся яростью загнанного зверя. Стриж рванул руки из веревок, но связали его на совесть.

— Горячая штучка, — заржал один из каторжан.

Смрадная камера качалась, рожи расплывались и двоились. Но тело уже почти слушалось — а развлекать приговоренных вместо шлюхи Стриж желал еще меньше, чем сдохнуть.

«Хисс! Отец мой! Зачем ты послал меня сюда? Что я должен сделать?» — мысленно заорал он, пытаясь дотянуться до Тени.

Хисс не откликнулся. Вместо него отозвался дурманный страх: «отымеют и раздавят, как крысу».

«Ткач боится швали. Видел бы наставник», — одернул Стриж сам себя, ухватился за росток злости — и волна ярости смыла отраву, прояснила мысли.

На мгновенье Стриж обмяк, словно обморочная девица — тут же хватка на ногах ослабла, а вонючая рука полезла ему в рот. В следующий миг Стриж со всей силы сжал зубы, лягнул тех, кто его держал, сбросил запутавшегося в штанах шепелявого и вскочил, выплевывая откушенный палец.

Висельники отпрянули с матом и воем. Мгновения их замешательства Стрижу хватило, чтобы прислониться спиной к стене и оглядеться в тусклом свете, проникающем сквозь зарешеченное окошко в двери. Клетушка пять на пять шагов, мокрые неровные стены, шестеро оборванцев с грубыми кусками железа на шеях. Такая же железка мешала дышать и Стрижу. Двое бандитов валялись на полу — один зажимал окровавленную руку и скулил, второй корчился, не в силах вздохнуть.

«Гнилой мешок, камера «счастливчиков», который смертный приговор заменили на рудники. Рабский ошейник. Хисс, зачем я здесь?»

Тени по углам словно насмехались: шевелились, корчили рожи, но ускользали, оставляя после себя желчный вкус проклятого зелья.

«Что я должен сам понять? Ну, наставник, удружил!»

— Ах ты… — прошепелявил самый мелкий и жилистый, подтягивая штаны.

— Что, я тебе все еще нравлюсь? — ухмыльнулся Стриж и еще раз сплюнул чужую кровь. — Ну, иди ко мне, детка, развлечемся.

— Вали сучонка!

И все шестеро разом бросились на него.

Стриж встретил жилистого ударом ноги в пах, еще одного боднул в лицо. Но их было слишком много, руки связаны, а Тень по-прежнему не давалась. Его свалили на пол, чья-то нога, к счастью, босая, врезалась в ребра. Посыпались удары вперемешку с проклятиями…

Но, услышав звуки потасовки, вмешались тюремщики.

— Стоять, ублюдки! По стенам! — заорал злой бас.

Каторжане опомнились и отпрыгнули от Стрижа. Загремели замки, дверь распахнулась, впустив свет факелов, троих солдат со взведенными арбалетами и кастеляна Гнилого Мешка, щуплого человечка с козлиной бородкой и быстрыми глазами.

— Ублюдки, попортили товарный вид, — протянул кастелян, оглядывая заключенных и тюремщиков.

Стриж, сжавшись на полу, смотрел, как кастелян открывает медную флягу, взбалтывает, наклоняет. Внутренности скрутило жаждой: воды, вымыть отраву! Но кастелян лишь раз плеснул ему в лицо, едва смочив горящие губы.

— А вы зачем сунули парнику к этому отребью, шис вас задери? — рявкнул кастелян на солдат.

— Так эта, бие Убеда… — замямлил бородатый, квадратный тюремщик, на голову выше начальника. — Приказа-то не было…

— Разгильдяи безмозглые, — почти ласково отозвался кастелян и бросил Стрижу. — Что разлегся, вставай.

Солдаты навели арбалеты на Стрижа. Он медленно поднялся, путаясь в болтающихся на одной ноге штанах и обрывках рубахи. Выпрямился, не обращая внимания на резкую боль в ребрах — трещина, если не перелом — и взглянул на кастеляна сверху вниз. Может быть, цель — Убеда? Нет, вряд ли… наверняка нет, чтобы его убить, не нужно таких сложостей. Но кто? Что?..

Мысли путались, неправильный страх, отдающий ядовитым зельем, свернулся внутри, ожидая… чего? Что за дрянь влил в него наставник, что не позволяет ступить на тропу Тени?

Кастелян одобрительно кивнул и велел солдатам:

— Вывести этого. Дернется — стрелять.

Сам вышел за дверь, Стриж следом, провожаемый злобными взглядами висельников и настороженными — солдат. Он оказался в глухом конце широкого коридора, по сторонам которого виднелись ряды дверей.

— Стой. Дурить не будешь? — спросил Убеда, и, получив кивок, подозвал одного из солдат, покрупнее. — Напои его, умой и приведи в порядок.

Стриж прислушивался к шороху крыс в стенах, стараясь не поддаваться дурману — тот твердил, что крысы опасны, крысы сейчас набросятся и сожрут — и ждал, пока солдат поправит ему штаны, сдерет остатки рубахи и, намочив их из фляги, протрет лицо и ссадины на плечах и груди. Его напоили — горькой, теплой водой, отдающей гоблиновой травкой.

После первого же глотка Стриж забыл про крыс, зато его разобрало веселье. Товарный вид, с ума сойти! Наставник решил продать мастера теней! Уж не придворному ли магу? Вот забавно! Убийца пополнит его коллекцию редких зверушек… Или темной принцессе — приговоренные говорили про колдунью… Не зря же ходят слухи, что последние месяцы виселица пустует и рудники недосчитываются рабочих рук… Их всех ест прекрасная принцесса Шуалейда! Ха! Они же невкусные! Как смешно!

Кажется, он смеялся, а может, смеялись солдаты, которые вели его вверх по лестницам и запихивали в облезлый возок без окон. Мгновение во дворе Гнилого Мешка Стриж потратил на единственный взгляд на небо. Тяжелое, пасмурное, лишь далеко-далеко на севере сквозь прореху в тучах падали на землю золотые лучи. А над Гнилым Мешком небо плакало от смеха — мелкими, как пыль, сладкими каплями.

Дороги и какого-то парня, едущего вместе с ним, Стриж не видел и не помнил. Мир снова кружился в темном водовороте, лишь иногда в нем всплывали то брат, то кастелян, то наставник.

«Выберусь, убью», — кого убьет, зачем убьет, Стриж уже не понимал.

Из бредовых видений Стриж вынырнул, только когда его вытолкнули из кареты на холодный и мокрый камень внутреннего двора Риль Суардиса. С неба лило. Вокруг стояли, нацелив арбалеты, шестеро солдат и кастелян. Рядом со Стрижом мялся еще один смертник, перепуганный парень лет шестнадцати, тонкий, изящный, с ухоженными руками шулера. Над ними возвышалась башня Заката: буйство синих и лиловых молний, текущих между небом и землей. Стриж завороженно смотрел на нее, не понимая, дрожит он от ужаса или от восхищения смертельно опасной красотой.

— Очухался? — кастелян заглянул ему в лицо, покачал головой и протянул руку в сторону. Тут же один из солдат вложил в нее флягу. — Пей скорей. Ее высочество ждет.

На этот раз была просто вода. Сладкая, чистая вода. На миг даже показалось, что она вымыла из тела отраву…

«Ответь, Хисс, отец мой, цель — Шуалейда?! — Стриж прислушался к Ургашу внутри себя, но не услышал ничего. — Придворный маг? Король? Шис дери, гильдия не берет заказов на коронованных особ!»

Хисс молчал, словно не слышал своего слугу. Зато во весь голос орала паника: его продают сумасшедшей колдунье, размазавшей по скалам орду зургов, упырице, пожирающей каторжан на завтрак.

«И наставник хочет, чтобы я убил ее и вернулся. Или — что-то украл у нее? Проклятье. Нельзя было сказать прямо, что я должен делать?!»

— Не вздумай дурить, мальчишка. Тебе повезло, если угодишь ее высочеству, получишь свободу, — сказал кастелян и обернулся к солдатам. — Если дернется, стрелять по ногам. Ее высочеству он нужен живым, но не обязательно целым.

Холодная дрожь, холоднее сыплющейся с неба мороси, пробила Стрижа вместе с пониманием: чего бы ни хотел от него наставник, уже не важно. Хисс не откликается, тропы Тени ускользают, бежать можно только в Бездну, зато вот она, башня Заката. Он должен войти в логово колдуньи и вернуться. А для этого придется убедить ее оставить его в живых, подобраться на расстояние удара — и убить. Живым и в здравом рассудке она пока еще не отпускала никого.

Убить сумрачную принцессу. Прекрасную Шуалейду.

Какая ирония. Ведь он почти влюбился в нее, увидев впервые на празднике Каштанового цвета. Каждый полумесяц приходил к старому грабу, смотрел на башню Заката, любовался и мечтал о любви принцессы-грозы. Ну вот тебе, мастер Стриж, принцесса. Кушай, не подавись.

— Стоять, — приказал арбалетчикам Убеда перед высокими дверьми в полыхающую синим и фиолетовым Бездну. Показалось, башня смотри сотней разноцветных глаз. — А вы идите за мной.

«Твой выход, Стриж. Убеди ее, что ты — безобидный менестрель и нужен ей живым. Хоть она и колдунья, но всего лишь женщина. Играй на совесть!»

Пропев про себя умну отрешения, Стриж очистил разум от всех мыслей и эмоций, и, не дожидаясь толчка в спину, перешагнул порог башни Заката.

Глава 11. Подарки из Ургаша

Смертный приговор, утвержденный Гражданским судом, может быть заменен на пожизненные каторжные работы, назначаемые по усмотрению местной власти, так-то: добыча полезных ископаемых, строительство дорог, прокладка тоннелей и т. п. Также контракт на исполнение смертного приговора может быть выкуплен истинным шером категории дуо и выше. В данном случае шер, выкупивший контракт, берет на себя все гарантии того, что приговоренный полностью безопасен для общества. Каким образом шер этого добьется, остается на усмотрение шера. Смертник, чей приговор выкуплен, находится в статусе раба. В случае бегства от шера, владеющего его контрактом, раб должен быть либо возвращен владельцу, либо убит во исполнение изначального приговора. Шер, владеющий контрактом, имеет право распоряжаться жизнью и смертью приговоренного, а также отпустить его на свободу. Однако если приговоренный нарушит закон снова, шер понесет наказание, соразмерное правонарушению, вплоть до смертной казни.

Новое Шерское уложение

24 день ласточек. Риль Суардис

Шуалейда

— Кастелян Гнилого Мешка, бие Убеда по повелению вашего высочества, — объявил гвардеец, пропуская в покои Шуалейды невзрачного человечка и волну отчаяния со страхом.

Шуалейда бросила котенка на диван и отвернулась к окну. Усталость и безнадежность последних дней вдруг навалились, пытаясь согнуть плечи. Глубоко внутри зашевелился привычный голод, а вместе с ним — совесть. Стоит ли снова пугать каторжников? Сейчас это не необходимость, а всего лишь потакание собственным слабостям. Хочется выместить злость и обиду, почувствовать чужой ужас и свою безграничную власть… какая гадость! Она ведет себя хуже, чем Бастерхази!

— …лучший товар для вашего высочества…

— Пойдите вон, — резко обернувшись к дверям, оборвала она кастеляна.

Бие Убеда осекся на полуслове, а сама Шу замерла, не окончив жест.

Там, у дверей, сияло золотом сокровище. Редчайший дар. Золотой свет, опутанный жемчужными и антрацитовыми нитями, словно сетью, бился в такт ее сердцу, вдруг подскочившему к самому горлу. Сквозь плотный кокон — редчайшего дара искусства с проявленной кровью сразу Хисса и Райны — виднелся молодой мужчина, полуголый, связанный, избитый и грязный. Он стоял на коленях, мокрые соломенные волосы падали на лицо, не позволяя разглядеть глаз. Нестерпимо захотелось дотронуться, почувствовать ладонями тепло его кожи и дивной магии. Светлой, несмотря на черные нити в его ауре: идущее от него сияние было чистым благословением Райны.

«Мое! Хочу!» — заверещала голодная пустота внутри.

— Ваше высочество… — начал кастелян, но Шу махнула рукой: молчать.

Что это? Ловушка? Подарок богов? Ошибка? Или… Нет, никаких «или». Светлый шер искусства не может быть убийцей. Надо немедленно исправить недоразумение!

«Еще как может, — напомнила голодная пустота, — вспомни, сколько крови на руках у полковника Дюбрайна. А вспомни светлого шера Люкреса Брайнона? Он ли не убийца? Этот шер — мой! Моя законная добыча!»

Да нет же, наверняка нет! Нельзя думать о незнакомых шерах плохо, нужно сначала разобраться во всем, убедиться в ошибке — и отпустить его.

«Нет! Мое!» — заплакала голодная пустота, и Шу вздрогнула от боли: показалось, что у нее отняли что-то очень дорогое и важное. Но она сжала зубы и шагнула к дверям, намереваясь немедленно освободить светлого шера от веревок — боги, он же совсем не владеет собственным даром! Нити жизни и смерти так плотно переплелись, связывая золотую сердцевину магии искусства, что он, наверное, и не знает, что он истинный шер. Иначе не позволил бы надеть на себя ошейник смертника.

Запутавшаяся в сумбуре голода и собственных мыслей Шуалейда сделала еще шаг к нему и вдруг поняла: его страха не слышно! Ни страха, ничего — золотой кокон ограждает разум и эмоции шера.

— Кто это? Откуда? — спросила она у бие Убеда, мимолетно удивившись металлическому звону своего голоса.

Кастелян вспыхнул ужасом и попятился, но начал:

— Себастьяно бие Сомбра, приговорен к смерти за грабеж и убийство, второй — Сайфуддин бие Насух, мошенничество и шулерство…

Второй смертник — Шу только сейчас заметила его — задрожал, съежился и заскулил. А шер… шер наконец поднял на нее взгляд, и его природный ментальный барьер прорвался, сметая глупые и неважные слова кастеляна.

На Шуалейду хлынуло изумление. Восторг. Любопытство. Надежда. И ни следа страха или неприязни — наоборот, синие глаза шера звали: подойди, дотронься!

«Мое! Мое-е!» — захлебнулась отчаянным криком пустота внутри.

«Мое», — согласилась Шуалейда и приблизилась к шеру: не касаясь пола, безумным видом вгоняя бие Убеду и второго раба в панику… Да плевать на них, на все плевать! Она нашла сокровище!

Она коснулась спутанных прядей. На миг показалось, что нити светлого дара обвивают руки, поднимаются, оплетают ее всю — нежно и горячо, словно поцелуи любовника. И ее усталость вместе со злостью на весь мир тают, она сама наполняется светом и предчувствием счастья…

«Идеальная совместимость дара», — подумалось почему-то «лекционным» голосом дру Бродерика.

И тут же голосом Дайма: «Драконья кровь слишком большая ценность, чтобы разбрасываться ею. МБ принимает в свои ряды не только чистых душой, наивных светлых юношей. Иногда от бывшего убийцы или мошенника пользы даже больше, он не боится запачкать руки и понимает, как мыслит другая сторона. Умеренный цинизм, моя Гроза, необходим не только при моей работе, но и при твоей. Как ни крути, а мы с тобой в чем-то коллеги».

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Улыбнувшись горько-сладкому воспоминанию, — драгоценные крупицы счастья, подаренные ей Даймом, она будет бережно хранить и с любовью перебирать еще очень долго, возможно, всю жизнь, — Шу провела ладонью по волосам золотого шера, подняла его лицо за подбородок. В синих, как разряды молний, глазах сияло восхищение, смешанное с азартом и желанием. Его левая бровь была рассечена, под светлой кожей скулы наливался синяк, на разбитых губах запеклась кровь.

Шу вздрогнула от удовольствия, почувствовав одновременно его желание и боль: треснувшее ребро, затекшие от веревок руки, ушибы и ссадины. Она судорожно втянула воздух сквозь сжатые зубы: боги, как же сладко! Оттолкнула его, заставив опустить голову.

Подумала отсутствующему Дайму: я знаю, ты поймешь. Ты сам учил меня не страдать попусту, а действовать. Использовать все возможности. Вот она, моя возможность сохранить здравый рассудок. И принять то, что ты выбрал не меня, а Бастерхази.

Я дам шанс и себе, и золотому шеру. Не как наивная девочка, чистая душой. А как принцесса Суардис, Зуржья Погибель и Хозяйка Ветров.

И как принцесса Суардис, я позабочусь и о втором смертнике. Он — тоже мой подданный.

Она бросила опасливо мнущемуся у дверей кастеляну:

— Беру.

Тот вздрогнул и пробормотал:

— Благодарю, вашсочство…

— Обоих. Счет казначею, — велела Шу и забыла о кастеляне и всем прочем мире.

Кроме золотого шера.

Она снова коснулась его макушки и замерла: казалось, сквозь пальцы струится утреннее солнце, что ее ласкает и согревает ветер, пахнущий луговыми травами. Чудо, настоящее чудо!

Отдавать истинного шера в рудники — несусветная глупость и расточительство. Тереть ему память — тоже. Но и отпустить его, простить все, что он натворил — тоже нельзя. Суардисы всегда славились справедливостью. А значит… значит… Она даст ему шанс искупить преступления верной службой. Присмотрит за ним. Испытает его. Ведь просто дать ему помилование и свободу несправедливо и опасно. Если он хочет начать жизнь с чистого листа, пусть докажет, что достоин. Что готов забыть преступное прошлое и стать верным слугой Суардисов.

И Шуалейда никогда ему не напомнит о прошлом.

Запустив пальцы ему в волосы, Шу побудила барда поднять взгляд.

— Хочешь забыть о прошлом и получить новую жизнь? — спросила она, и башня Заката зашелестела сотней голосов:

— Хочешь?..

— Хочешь?..

— Да, хочу, — восторженно глядя на Шу, ответил золотой шер. Искренне. От всего сердца. В этом Шуалейда могла бы поклясться собственным даром. — Моя прекрасная принцесса, — добавил он.

От звука его голоса Шуалейду пронзило наслаждение. Изумительные, волшебные обертоны! Завораживающие!

Завораживающие… о боги… истинный бард! Нет-нет-нет, она ни за что его никому не отдаст. Раз уж Двуединые ниспослали ей подарок, она с благодарностью его примет.

Шу осторожно провела ладонью по его мокрой щеке. Коснулась пальцами губ и вздрогнула от жаркого удовольствия: он прижался лицом к ее ладони, потерся губами и вздохнул, словно прошептал ее имя…

Все благие намерения, все правильные мысли из головы, оставив затягивающую, манящую теплом и негой пустоту. И в этой пустоте Шу кружилась и качалась, словно в морской пене — может, миг, а может, вечность, она не знала и не хотела знать.

— Ваше высочество! Шуалейда! — вдруг ворвался в наваждение сердитый голос Бален. — Шу!

Вздрогнув, она вынырнула в реальность и встретилась взглядом с синими, затуманенными и растерянными глазами золотого шера. Он тоже вздрогнул, словно и его вытащили из блаженного забытья, и вдруг улыбнулся — радостно, удивленно.

— Шу! Что ты делаешь? — потребовала ответа Бален.

Она, наконец, перевела взгляд на подругу.

— Что должно, — уверенно ответила Шу.

— Ты не собираешься развязать нашего гостя? — Баль развела запястья, словно освобождаясь от веревок.

— А… точно!

Она и забыла, что на светлом шере веревки. Ведь это просто веревки, их сбросить — всего лишь пожелать. Ей придется привыкнуть к тому, что он совершенно ничего не умеет. И, конечно же, научить его. Они будут изучать магию вместе, это… это так здорово!.. так горячо!..

Шу окатило жаром предвкушения, она уже представила — как это будет, сплетаться эфирными потоками, быть одним целым… ох. Кажется, она торопит события.

— Вставай, — велела она, снова касаясь горячей щеки и с удивлением обнаруживая, что кровоподтека нет, бровь цела.

И ребро она исцелила, сама того не заметив — и не потеряв ни капли энергии. Напротив, она чувствовала себя полной сил, словно не лечила, а играла с каторжником в «ужасную колдунью». Только в этот раз все было иначе — все равно как если бы вместо жирной баранины она ела фруктовое суфле.

Вот она, совместимость дара. Бастерхази был кое в чем прав: ей срочно нужен подходящий любовник. И она его нашла.

Золотой шер поднялся, оказавшись выше Шуалейды на ладонь. Он по-прежнему не отрывал он нее взгляда и едва заметно улыбался — доверчиво, восхищенно и без малейшего страха.

Шу провела ладонью по его стянутым за спиной рукам, отмечая, как крепко и мудрено его связали. Словно опасного головореза. Смешно! Как будто веревки могут остановить истинного барда.

— Ну здравствуй, мой светлый шер, — сказала она, отбрасывая веревки прочь.

— И вам светлого дня, ваше высочество, — удивленно ответил он, склоняя голову.

Глубокий, мягкий баритон обволакивал, откликался дрожью в животе. Таким голосом надо петь серенады и признаваться в любви. О да, серенады, дар искусства…

Ощущение близкой опасности обожгло льдом, заставило напрячься — и прояснило мысли.

А ведь он вполне себе пользуется даром, пусть и неосознанно! Всего пара слов, и она тает, как шербет на солнце! Так она забудет обо всех своих намерениях, и вместо испытания он сразу получит… да все что пожелает он получит, едва назовет ее по имени.

Нет уж.

Она быстро приложила пальцы к губам золотого шера и велела:

— Молчи.

Безымянный шер (его имя, названное бие Убеда, Шуалейда прослушала) недоуменно улыбнулся, но промолчал. Зато взял ее руку в свою и поцеловал пальцы. Горячо-о… Боги, как же горячо! И совсем не хочется думать, какая опасность ей угрожает рядом с истинным бардом. Да какая опасность, в самом-то деле! Она — могущественная сумрачная колдунья, рядом с ней он, что котенок.

Нет. На котенка он не похож. Скорее уж тигр. Молодой, полный сил тигр… нет, все же не взрослый тигр — слишком тонкий, изящный, еще не заматеревший. Тигренок-подросток.

— Я буду звать тебя Тигренком, — сказала она и с удовлетворением отметила, что ощущение близкой опасности ослабло. — Чш-ш, молчи.

Шу снова коснулась его губ, накладывая заклятие. Тигренок кивнул, принимая условия, и взбудораженные эфирные потоки утихли.

— Шу? — растерянно спросила Бален, так и застывшая посреди гостиной.

В одно это слово уместилось и удивление поведением подруги, и возмущение тем, что на шере все еще рабский ошейник, и требование немедленно прекратить его мучить.

— Проводи Тигренка в ванную на втором этаже, — проигнорировав все, велела Шу. — Я сейчас приду.

— Куда девать второго? — Баль кивнула на так и стоящего на коленях полуобморочного шулера.

Сделав пару шагов к мужчине и дотронувшись пальцами до его потного от сраха виска, Шу спросила:

— Готов жить честно?

— Да, вашми… вашсочство! Да! Коне…

— Чш-ш!

Шулер заткнулся, с Шуалейда сделала ему короткое внушение:

— От азартных игр тебя тошнит. От лжи у тебя понос. Тебе нравится помогать людям.

По телу шулера прошла судорога, он резко выдохнул и сорвано прошептал:

— Благодарю, ваше высочество.

Поморщившись — грубая работа, для тонкой остро не хватает знаний и опыта — Шу попросила Бален:

— Отдай его барону Уго, пусть определит на работу.

— Ладно, — хмуро кивнула та, всем своим видом обещая вытребовать ответы на все вопросы, как только они останутся наедине.

— Скоро вернусь, — пообещала Шу и сбежала.

Следовало добыть Тигренку одежду и подумать, что же делать дальше. Намерение дать Тигренку шанс на искупление и новую жизнь безусловно прекрасно. Но как-то Шу пока плохо себе представляла, что именно она будет с ним делать. То есть представляла, но все это было как-то… непохоже на искупление.

Все. Хорош метаться. Хватит того, что я завела себе кота. Тигренок, конечно, не Морковка, зато красивый. Золотой тигр в черную и белую полоску… м-м… а какой он теплый…

Она улыбнулась, вспоминая сладость его дара, и еще раз поблагодарила Двуединых. Она будет ценить и беречь их подарок!

А с недовольством Бален… ну, Бален же умная, она все поймет. Не как Бастерхази. А правильно поймет. Потому что Шу ей все- все объяснит сразу.

Может быть, тогда хоть с Тигренком все получится как нужно, а не как с Даймом и Роне? На этот раз она не станет прятать голову в песок. Она не трусиха. Она — Суардис.

В спорах с самой собой она дошла до так и не разобранной отцовской гардеробной, выбрала Тигренку костюм поскромнее и отправилась обратно. Занятая мыслями, Шу не обращала внимания, куда идет, пока не столкнулась нос к носу с взъерошенной девицей, нагруженной ворохом одежды.

— Не видишь, куда… — начала Шу, осеклась и засмеялась: девица в зеркале засмеялась в ответ. — Ваше высочество сегодня удивительно умны, — пропела Шу, приседая в реверансе. — Спутали зеркало с дверью, забыли, что можно взять все эти сорочки, не выходя из комнаты. Что еще ваше высочество сегодня сделали великого?

«Впали в маразм, — проворчала совесть. — Купили светлого шера, обидели Бален и вот-вот наступите на те же грабли. Ну, будем объяснять все, как есть или опять струсим?»

При воспоминании о том, что получилось в прошлый раз, когда она струсила быть честной, лучезарное настроение померкло. Нет уж, хватит. Потерять еще и Тигренка она не готова. Так что Бален придется выслушать ее и принять факты.

А Шуалейде — надеяться, что после сеанса откровенности она не потеряет единственную подругу.

В гостиной бушевал небольшой ураган. Злость и обида Бален метались по комнате вихрями острого хризолита и волнами темно-еловой горечи. Сама она сидела в кресле лицом к двери, выпрямившись и сжав губы.

— Ну? Ты пришла в себя? — фыркнула Баль, едва Шу переступила порог.

Шуалейда пожала плечами, бросила одежду на пол и опустилась в соседнее кресло.

— Пришла.

— Вот и хорошо. Давай я отнесу одежду, а потом ты его освободишь, — сказала Баль, вставая.

— Нет! Я…

Шу вскочила и нервно схватила первую попавшуюся рубаху, прижала к груди, словно кусок ткани мог как-то защитить ее от неприятного разговора.

Бален посмотрела на нее удивленно и сочувственно.

— Не надо самой. Ты принцесса, а не служанка. Кстати! Тебе не кажется, что сегодня не стоит оставлять Кая одного? После покушения он не в себе. А светлого шера я сама освобожу, ты не волнуйся.

Шу выдохнула, заставляя себя успокоиться и не трусить. Бален права, она зря забыла о Кае. А ведь скоро второе оглашение перед свадьбой. Надо срочно придумать план! Но перед глазами снова золотое сияние, растерянная улыбка…

— Отдай же! — Баль рванула у нее из рук рубаху.

— А? — Шу вздрогнула и потянула белый батист обратно.

— Да что с тобой! Тебя что, Бастерхази околдовал?

При звуке ненавистного имени растревоженные стихии забурили, закружились, и подспудный страх выплеснулся обрывками образов. Тающие в волшебном огне дома и человеческие силуэты; серебряный скорпион на черном алтаре; живое сердце, пульсирующее в колбе; мертвые алые глаза и разметавшиеся по траве седые волосы; падающая на траву земляничная корона Суардисов…

— Нет. — Шу встряхнула головой, отгоняя наваждение… нет, откладывая его в закрома памяти, рассмотреть и обдумать потом. — Никто меня не околдовал. Наоборот, я пришла в себя. Бален, я не отпущу Тигренка.

Баль выпустила рубаху и отступила на шаг.

— Почему?

— Потому что… — Шу запнулась, вздохнула и велела: — Сядь. Мне нужно тебе кое-что объяснить.

Пожав плечами, Бален села. Хмуро уставилась на Шу.

— Хорошо, я слушаю.

— Ладно, я… Мне нужен любовник. Мой собственный любовник, Баль. Не твой муж. И не чужой возлюбленный, как… Дайм.

— В смысле чужой? Он же влюблен в тебя, как мальчишка.

— В меня — как мальчишка, а в Бастерхази — как взрослый мужчина. Дайм сделал свой выбор. Еще тогда… — она скривилась, не в силах даже произнести имени Люкреса.

— Погоди… как? С чего ты взяла? Полковник не мог! — Бален вскочила, сжимая кулаки, метнулась к окну. — Он же светлый, а Бастерхази — чудовище! Полковник Дюбрайн никогда бы не стал доверять этому мерзавцу! Никогда! Ты ошибаешься.

— Я не ошибаюсь, Баль. Я видела их. Они… любят. Оба. Не меня… — закончила она совсем тихо.

— Шу… я не понимаю… — Баль подбежала к ней, присела на корточки перед креслом, взяла руки Шу в свои. — Что ты видела? Наверняка тебе просто показалось…

— Они светились так же, как вы с Энрике. Золото истинной любви. Тут захочешь, не ошибешься.

— Но… Я тоже видела! Вас с полковником Дюбрайном. И золото любви. Ты точно что-то путаешь.

— Не путаю, но это еще не все, Баль. Я не говорила тебе… я струсила, понимаешь? Я боялась, что если скажу, ты не поймешь, обидишься… решишь, что я предала тебя… но… Бастерхази, он… — зажмурившись для храбрости, Шу выпалила: — Он был моим любовником.

Бален молчала.

Шу открыла глаза.

Бален смотрела на нее встревоженно и сочувственно.

— Баль?..

— Зачем, Шу? Нет, я понимаю, он может очаровать кого угодно, он же менталист, но и ты…

— Я любила его, — тихо прервала ее Шу. — Я хотела… мы хотели… вместе. Втроем… — слово «единение» она так и не сказала, было слишком больно. До слез.

— Ну что ты, Шу, не плачь, все хорошо. — Бален обняла ее, прижала к себе. — Ты вовремя поняла, что он такое. Подумаешь, ошиблась, с кем не бывает. И насчет Дайма ты ошибаешься, Дайм любит тебя. Он обязательно вернется, и ты поймешь…

— Что я пойму, Баль? Что между взрослым опытным шером и глупой девчонкой полковник Дюбрайн выберет равного себе? Я уже это поняла. Знаешь, я… я понимаю его. Бастерхази, он… если он любит… он… — Проглотив всхлип, Шу утерла мокрые глаза. — Неважно. Что было, то прошло. И мне надо как-то жить дальше. Без Дайма. И без Бастерхази.

— Что без Бастерхази, я согласна целиком и полностью, — кивнула Баль.

— Ну вот. Я и… я оставлю Тигренка себе. Чш-ш, дослушай, ладно?

— Ладно. Слушаю.

— Он преступник. Не спорь, ты сама знаешь, что это правда. Я тоже думала, что светлый шер не может быть убийцей или насильником, потому что… потому что я была наивной дурой. Не хотела видеть очевидного. Светлый — не значит хороший, темный — не значит плохой. Я могу быть темной…

— Наполовину, — упрямо буркнула Бален.

— Наполовину, — согласилась Шу, — но это не делает меня наполовину плохой. Просто немного сумасшедшей.

Бален лишь фыркнула, но спорить не стала. Даже не сказала вслух: оно и видно, только сумасшедшая легла бы в постель с чудовищем Бастерхази.

— Мне нужен любовник. Мануэль — хороший друг, он чудо и я его очень люблю. Как друга. Но я могу его сломать при любом неосторожном движении. Чуть отпустить контроль, и все. А Тигренок выдержит. Он… он идеально подходит. Почти как Дайм… знаешь, так будет проще. Если у меня будет Тигренок, то Дайм не будет чувствовать себя виноватым за свой выбор. Понимаешь… на самом деле ему только казалось, что он меня любит. Потому что он упрямый. Ты даже не представляешь, какой Дайм упрямый… — Она снова всхлипнула и утерла глаза. — И он ненавидит этого… эту троллью отрыжку. Люкреса. Дрянь эту, чтоб он…

— Чш-ш, не надо рисковать… — Бален сжала ее руку. — Ты же поклялась.

— Хотела бы я об этом забыть. — Шу вздохнула. — Ну вот. Тигренок мне подходит. И он согласен начать все заново. Поэтому я оставлю его себе.

— Ну, почему бы и нет, — пожала плечами Бален. — Он светлый шер, получит Цветную грамоту, дашь ему должность при дворе…

— Осужденному преступнику? За постельные услуги? И окончательно загублю остатки своей репутации. Да и пример для других воров, грабителей и убийц будет просто замечательный. Творите свои темные делишки, а когда вас приговорят к смерти, требуйте встречи с сумасшедшей принцессой — за ваши заслуги она вас помилует, возьмет в постель и наградит шерским званием, а то и поместье какое пожалует.

— Ну, ты преувеличиваешь, — покачала головой Бален.

— Я преуменьшаю. Ты просто представь, что из этого сделают газеты. И не забывай, что за каждым моим шагом следит Ристана. И Бастерхази. Он, знаешь ли, меня ненавидит.

— Насколько я вижу, он пытается тебя вернуть, — покачала головой Баль. — В своей неподражаемо мерзкой манере. Фу.

— Нет. Как бы мне ни хотелось, но нет.

— Хотелось?.. — переспросила Баль.

— Да. Мне очень хотелось. Я была готова простить ему все… да, я знаю. Дура очарованная. Но нет смысла врать себе, правда?

— Смысла нет, но… Шу, ты же не любишь его больше?

— Нет. Я тоже его ненавижу. У нас полная взаимность. Ты же не думаешь, что я могу упасть к ногам того, кто угрожает Каю? Да мне проще полюбить Люкреса, потому что он хотя бы выбирает жертву, которая может сопротивляться. А Бастерхази — беззащитного Кая. Это… это мерзко! Шантажировать меня Каем, ждать, что я прибегу молить его о помощи… он… я бы убила его, если бы могла! Если бы… не Дайм.

— Ох, как у вас все сложно… Но знаешь, а почему бы и не Тигренок? Все лучше, чем это Хиссово отродье. И тебе вовсе не обязательно говорить кому-то еще, откуда он взялся. Скажем, приехал из Скаленцы. Или из Чеславии. Без разницы, откуда, просто…

— Нет. Он останется Тигренком. Я не дам ему свободу. Не сейчас.

— А когда?

— Когда заслужит. Когда я буду уверена, что он не вернется к преступному прошлому. Он должен доказать мне, что искренне раскаивается и готов измениться.

Бален с сомнением покачала головой:

— Ты врешь сама себе.

Шу фыркнула. Пожала плечами.

— Ну, может и вру. Я просто не готова его отпускать. Он — мой, и точка. Или, скажешь, его следует вернуть обратно в Гнилой Мешок?

— Ты боишься, что он окажется таким же шиссовым дыссом, как Бастерхази или Люкрес, — констатировала Бален. — Что если у него будет выбор, уйти или остаться с тобой, он уйдет.

— Нет! Я… я не знаю. — Шу закрыла лицо руками. — Я не знаю, Баль. Я просто хочу быть уверена в том, что он не предаст. Я не дам ему такой возможности, и все.

— Ты знаешь, что я думаю о рабстве, Шу.

— Знаю. Но это не рабство! Нет! Это же не навсегда!

Баль покачала головой.

— Ты главное себе не ври, Шу. Я останусь с тобой, как бы ты ни поступила. Даже если ты заведешь себе десяток Тигрят, Щенят, Барсучат и Утят, даже если ты приготовишь из них рагу и скормишь собакам — я буду с тобой. Но я не хочу, чтобы тебе самой было больно и стыдно.

Шу грустно улыбнулась.

— Спасибо, Баль. И прости меня. Я трусиха, и я, кажется, разучилась доверять.

— Ничего. Научишься снова. Я же научилась? И у тебя получится.

Глава 12. Цирк приехал

Лишь дети Зеленого Дракона держались особняком: увидев, что от смешения стихий кровь ослабевает, он повелел ире, как назвал своих детей, жить в лесах и не брать в супруги ни простых людей, ни шеров иных стихий. А чтобы всякий мог отличить ире от людей, Зеленый наделил их глазами, подобными молодым листьям липы, острыми звериным ушами и волосами цвета осеннего леса. Так родился мир Райхи и появились в нем гномы, ире и люди…

Катрены Двуединства

623 год, 19 день ягодника. Крепость Сойки.

Шуалейда шера Суардис

В лесу стояла вязкая жара, лишь едва веяло прохладой от каскада крохотных водопадов. Здесь, в тени грабов и буков, рядом бассейном, было лучшее место в округе. Скрытая деревьями полянка чуть выше дороги и совсем близко к стенам крепости служила королевским детям площадкой для игр и наблюдательным пунктом: с ветвей узловатого граба открывался отличный вид на тракт.

— Кай, Шу! Сюда! — голос Зако с дерева с трудом перекрыл шум грандиозного морского сражения.

— Что такое? — Кай отвлекся от дерзкого налета пиратской укки на его флагман и поднял взгляд. За что тут же поплатился: пираты не преминули взять оставленное капитаном судно на абордаж.

— Сдавайтесь, капитан! Открывайте трюмы.

— Шу, подожди. Что там, Зако?

— Тише. Кто-то едет.

Дети тут же затихли и прислушались. С дороги донесся скрип колес, голоса…

Шу бросилась к дереву и привычно вскарабкалась наверх, к Зако. Брат последовал за ней. Все трое, притихнув, вглядывались в уходящую под сень леса дорогу на Найриссу и гадали, кого же несет по самому пеклу.

К скрипу колес, ругани возчика и стуку копыт примешивались непривычные звуки: задорно напевала девушка, недовольно стонала настраиваемая лютня и устало порыкивал волк, переругиваясь с короткими рявками медведя.

— Не может быть… артисты! — Кай заерзал на ветке.

— Пошли, посмотрим!

Попрыгав с дерева, все трое устремились к дороге. Бесшумно, как настоящие лесные духи, пробрались через кусты и затаились под прикрытием ветвей и магии Шу: в свои десять она отлично умела подслушивать и отводить глаза.

— Тихо! — распорядилась Шуалейда и выглянула из орешника.

По тракту ехали три фургона. На передке головного беседовали двое: длинный и печальный возница в красно-желтой клоунской рубахе и мелкий узкоглазый хмирец, небрежно жонглирующий тремя ножами. Следующим фургоном правил загорелый, жизнерадостный парень, судя по широченным плечам, силач. По обе стороны от него болтали ногами и весело щебетали две сестрички, похожие на длинного клоуна. На облучке третьего сидел усатый мрачный тип с кнутом в руках, позади плелся на веревке ярко-розовый мохнатый ишак с витым рогом на морде. Но внимание Шу привлек сам фургон: из-за пестрого полотна пробивалось зеленое свечение магии.

Феникс? Мантикор? Дриада? Что же за волшебное существо там, внутри?

— Надо сказать полковнику Бертрану, — насмотревшись на цирк, шепнул Кай. — Пусть велит им остановиться в крепости.

— Погоди, — отмахнулась Шу.

Словно в ответ ее надеждам полог последнего фургона разошелся, и высунулась голова, украшенная полусотней рыжих косичек. Девушка почмокала ишаку, огляделась и спрыгнула на дорогу.

Шу чуть не завопила в голос. Ире! Настоящая ире, лесной дух! Лиственно-зеленые раскосые глазищи, острые уши, покрытые рыжеватым пушком, хризолитовая аура. И ошейник с рунами.

— Кто посмел? Она же светлая шера! — зашипела Шуалейда. На миг ей показалось, что страшная железка душит ее саму.

— Тише. Ты что, Шу? — одернул ее Закариас.

— Мы должны ее спасти!

— Спасем. Конечно, спасем! Мы соберем лучников и объявим войну этим гнусным карумитам! — Будущий король взмахнул длинным кинжалом, заменяющим ему меч.

— Нет, Кай. Мы на самом деле должны ее освободить.

— Я скажу Бертрану! Он отнимет зеленую деву у подлых предателей! Или нет. Я сам! — Кай развоевался не на шутку. — Они не посмеют отказать принцу!

На всякий случай Шуалейда взяла брата за руку, чтобы не вздумал выскочить на дорогу.

— Лучше попросим полковника Бертрана. Если сами не справимся.

Через пару минут все трое уже были наверху горы, в крепости. А через четверть часа из-за поворота петляющего, как пьяный уж, тракта показались фургоны.

— Бертран, ты пустишь их? Мы хотим представление! — едва успевая за размашистым шагом коменданта крепости, требовал Каетано.

— Непременно, ваше высочество, — отвечал полковник Альбарра. — Как только капитан Герашан их проверит. Безопасность прежде всего.

— Это же цирк! Что может быть опасного в цирке? Медведь? Так я сильнее, я — истинный шер! Я заломаю медведя одной левой!

Кай засмеялся, а Бертран покачал головой и указал детям на лестницу вверх, на стену.

Фургоны уже стояли перед закрытыми воротами. Рядом две девицы строили глазки и махали руками высыпавшим на стены солдатам, третья же, самая красивая и раздетая, улыбалась натужно и руками не махала. Но солдат натужность не волновала — в отличие от глубокого выреза ее блузки и стройных лодыжек под короткой полосатой юбкой. На бархатную повязку, украшающую шею прелестницы, солдаты тем более не обращали внимания.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Наконец, отворилась калитка, прорезанная в массивных кованых створках, и вышли два офицера в сопровождении полудюжины рядовых. Те же солдаты, что только что пялились на прелести циркачек, направили на пришельцев арбалеты.

Бие Тиссек, владелец цирка

Достопочтенного Тиссека настороженная встреча не удивила. За сорок с лишком лет путешествий по дорогам Империи чего только не навидался. А тут, в глухом углу, содержались опальные королевские дети. Вот начальник гарнизона и старается, бдит, чтобы детки не попали в руки каким благородным умникам — с них, благородных, станется спалить в мятеже полстраны, лишь бы урвать кусок пожирнее.

Как и во всякой старой крепости, перед казармами и водяными цистернами оставалось свободное пространство, где могло разместиться три бродячих цирка. Фургоны поставили дугой, чтобы образовалась арена. Уже перевалило за полдень, но до представления оставалось часа четыре. Терять их попусту Тиссек не намеревался. Послав дочек и зятя-силача договариваться с местной кухаркой насчет обеда, он занялся делом, благо, в глуши солдатам негде потратить жалованье. Судя по тому, как пялились на рыжую столпившиеся вокруг фургонов солдаты, заезд в крепость обещал быть выгодным.

Капитан Магбезопасности тоже подошел к фургонам. Кинул заинтересованный взгляд на рыжую, что возилась с крашеным ослом.

— Жарко нынче, Вашмилсть, — обратился Тиссек к самому денежному клиенту.

— Жарко, — кивнул капитан.

— Красотка, да? А какие фокусы выделывает! — Тиссек подмигнул.

— Как ее зовут?

От капитана дыхнуло опасностью, но Тиссек, увлеченный видением горсти серебра, не придал этому значения.

— Рыжей звать. Настоящая ире! Диковинка! — Тиссек понизил голос до шепота. — Изволите попробовать? Для вашмилсти всего пол-империала.

— Не изволю. — Капитан отвернулся и скомандовал солдатам: — В казарму! Бегом марш!

Тиссек попятился, проклиная про себя рыжую: одни неприятности от нее!

— Дак… не гневайтесь, вашмилсть! Это ж дикая! И разговаривать толком не умеет!

— Здесь тебе не бордель. Убери своих девок, и чтоб до представления носу не высовывали!

— Как скажете, вашмилсть, — закивал Тиссек, про себя проклиная жлобство Магбезопасности и волшебные штучки рыжей дряни.

Едва жлоб отошел, Тиссек развернулся к бесстыжей твари. Та попятилась, но убежать не успела — хозяин ухватил ее за косички и подтянул к себе.

— Ах ты, тварь! Опять за свои фокусы взялась? Думаешь, кто попадется? Ща! Кому ты нужна? Ну-ка быстро на место! Да помойся. Провоняла псиной. Тьфу!

Он отшвырнул дрянную тварь, отвернулся и пошел на поиски дочек — нечего им попадаться на глаза злобному офицеру. Да и серебра надо заработать. Чтобы солдатня отказалась от простых мужских удовольствий? Да не смешите!

Но желающих поразвлечься не нашлось. Едва Тиссек завел с прохлаждавшимися в тени конюшен солдатами беседу о столичных новостях, со стороны казарм прибежал сержант.

— Что надо?

— Так дочек ищу, вашмилсть. Они к кухарке пошли, да что-то задерживаются.

— Рядовой Пенка! Бегом марш на кухню. Посторонних лиц сопроводить до выделенной командованием территории.

Один из солдат вскочил, отрапортовал:

— Так точно, сержант! — и побежал прочь.

— Проводить или сам дорогу найдешь?

— Благодарю, вашмилсть. Уж найду как-нить, — буркнул Тиссек.

К фургонам он вернулся в отвратительном настроении. Проклятая рыжая тварь точно что-то наколдовала! Ну, ничего, в Креветочной Бухте завтра найдется какой-никакой любитель диковин с парой сестриц в кармане. А пока хоть что с нее поиметь, дряни.

Дрянь сидела на полу, сжавшись и натянув на ноги короткий подол, и буравила его злобным взглядом.

— Ну-ка, киска, покажи ножки, — велел Тиссек

Со сладким чувством превосходства он смотрел, как тварь задирает юбку, открывая стройные ножки и рыжие завитки.

— Не ленись, киска, не ленись. Ты знаешь, что хозяин любит.

Он ждал, что выдрессированная зверушка повернется и подставит гладенький зад, но глупая тварь неожиданно вскочила и накинулась на него, пытаясь добраться до ключа на цепочке. Но не на того напала! Куда ей, мелкой, справиться с настоящим мужчиной! Пара оплеух, не сильно, чтобы не попортить личико, схватить левой за волосы, правой достать плетку…

К вывертам рыжей дряни Тиссек давно привык. Еще три года тому назад, когда он только выиграл Хиссово отродье у герцогского егеря, тот предупреждал, что лесные твари неразумны, коварны и дрессировке не поддаются. Зато способны к тяжелой работе, здоровы, живучи и неприхотливы как сорняки. За ошейник с рунами, способный удержать дикую ире и не позволить ей колдовать, пришлось выложить целых два золотых, но Тиссек ни разу не пожалел о трате. Покупка оправдала себя в первые же три месяца, а дальше исправно приносила прибыль. Не говоря уже о том, что тварь обслуживала артистов, убирала и ухаживала за зверинцем. А что иногда показывает норов, так зря надеется, что хозяин разозлится и разукрасит личико до потери товарного вида. Что он, дурной? За свои-то деньги! Нет, все что полагается, дрянь получит потом. Как отработает.

«Хороша… дикая тварь! Ох, хороша…» — лениво думал Тиссек, натягивая штаны и пиная уткнувшуюся в матрас рыжую дрянь. Красные полосы на беленьких ягодицах и бедрах так и манили взять ее еще раз, послушать придушенные крики, полюбоваться яростно извивающимся телом. Тонкие запястья просились в ладони — сжать одной рукой, завести за голову. И напомнить, кто тут хозяин.

— Одевайся, быстро. Представление через полчаса.

Пнув напоследок Хиссово отродье, Тиссек зевнул, потянулся и пошел заниматься важным делом: будить лодырей, чтоб работали, наконец.

Шуалейда

За обедом Шуалейда вела себя примерно. Даже надела ненавистное платье, предмет нескончаемых споров с шерой Исельдой, вспомнила, какой вилкой нужно кушать жаркое, и не перепутала нож для рыбы с ножом для фруктов. Кроме того, Шу сегодня не читала за столом очередной фолиант и не пробовала на посуде, мебели или слугах свежевычитанных заклинаний — к особой радости компаньонки. От взлетающих тарелок, уползающих вилок и прилипающих к столу чашек с замерзшим чаем шера Исельда вздрагивала и теряла аппетит. Успокоить ее мог только полковник Альбарра: он внимательно читал триста сорок третье прошение о переводе на менее ответственную должность, зимой жег бумагу в камине, летом рвал на клочки. Наливал шере Исельде сангрии… А под утро она пробиралась в свою комнату, готовая и дальше нести нелегкую службу. Шу делала вид, что и не подозревает, отчего компаньонка зевает на уроках этикета и мечтательно поглядывает за окно, где на плацу начальник гарнизона присматривает за тренировками личного состава.

Пока шера Исельда позевывала и радовалась благотворному влиянию цирка на королевских детей, а полковник с лейтенантом обсуждали военные дела, Шуалейда размышляла. Как освободить зеленую ире? Проще всего выкупить. Но хватит ли имеющихся у Шу трех золотых?

Строить планы мешал братец. Он старался выглядеть серьезным и сдержанным, как подобает принцу, но природная живость брала верх над конспирацией. Шу приходилось то и дело пинать его под столом, чтобы он, упаси Светлая, не начал выспрашивать Бертрана или Бродерика. Из нее Кай еще по дороге домой вытряс все, что она знала об ире.

Шу пришлось припомнить трактат о Втором Договоре между людьми и истинными ире. Договор шестьсот с лишним лет назад заключил Эстебано Кровавый Кулак Суардис, основатель династии. Он объединил тридцать два баронства в королевство и прекратил вялотекущую войну между брошенными детьми Зеленого Дракона и людьми. Он запретил подданным трогать Даилла Сейе — Изначальный Лес — и выселил дюжину деревень, отдав ире спорные территории. Ире же оставили несколько принадлежавших им лесных угодий вдали от Даилла Сейе и переселились к сородичам. Двух баронов, считавших ирийский лес своей законной территорией, а ире добычей, Эстебано повесил в назидание прочим и заявил, что покушение на истинных ире приравнивается к государственной измене.

Так потомки Зеленого Дракона разделились на даилла-ире, «истинных детей», последовавших договору, и мислет-ире, «свободных детей». Мислет-ире, не пожелавшие покинуть обжитые места, оказались вне закона, их одичавшие потомки превратились в лесных духов. Они баловались с путниками, пугали, заводили в болото, крали у спящих вещи, уводили детей и девушек. А люди на них охотились так же, как на любую нечисть.

Даилла ире-достойно отблагодарили Эстебано Суардиса. Каждую осень, в день Большой Королевской Охоты, они допускали Суардисов в Даилла Сейе и позволяли добыть единорога, пегаса, феникса или виверру. Кроме того, эльфы подарили Суардисам шестерку крылатых алых коней и населенную феями волшебную рощу, Фельта Сейе — рядом с ней Эстебано построил свой дворец — и обещали защиту и поддержку. Как она проявлялась, никто не понимал. Но факт оставался фактом: за время правления Суардисов не случилось ни одной опустошительной войны и ни одного успешного покушения на царствующих особ. И время от времени — но об этом знали только сами Суардисы — маленькие ире из Фельта Сейе дарили кому-нибудь из королевской семьи странные подарки. Не синий жемчуг, не цветок янтарной травы или слезу русалки — подарки фей нельзя было пощупать или передать по наследству. Но рассказы о чудесах давно превратилась в семейные легенды.

После обеда шера Исельда проводила детей в библиотеку, отдохнуть в тишине и прохладе, и, убедившись, что они заняты чтением, оставила одних.

Едва за ней закрылась дверь, Кай захлопнул книгу.

— Пора! Шу, прикроешь. Зако отвлечет, я уведу ире. Идем!

— Погоди, — остановила его Шу. — Ты собрался красть ее прямо сейчас?

— Чего ждать?

— Хотя бы окончания представления, — поддержал принцессу Закариас. — Если мы освободим ее сейчас, это сразу заметят. Лучше вечером. Тогда до утра ее не хватятся.

— Благородные шеры, а вам не приходило в голову, что прежде чем идти на крайние меры, нужно использовать все возможные законные пути? Рабов, между прочим, можно купить. У меня есть три империала, а еще опаловый браслет.

— Подарок отца? — возмутился Кай. — У тебя полно других побрякушек.

— Другие — не мои. А с браслетом что хочу, то и делаю.

— Дело твое. У меня есть полтора империала серебром. Может, этого хватит?

— И у меня есть двадцать пять сестриц, — предложил Зако. — Не может же он запросить больше восьми империалов! За такие деньги можно аштунского жеребца купить.

— Сравнил! Жеребец и настоящая ире!.. Ладно. Продаст, никуда не денется! — Шу упрямо сжала губы. — Идем.

Дети тихонько выскользнули из библиотеки и под прикрытием заклинания побежали в комнаты Каетано и Закариаса. Оба выгребли монеты из всех тайников и карманов в общий кошель. И так же, тихо и быстро, троица помчалась к выходу из замка.

— Ваше высочество! Куда это вы собрались?

Все трое обернулись, не успев выскочить за дверь: из бокового коридора показался капитан Герашан.

— Прогуляться, — первой отреагировала Шу.

— Хорошая мысль. Пойдем вместе, — добродушно улыбнулся Энрике.

— Конечно! Прекрасная мысль! — Наступив на ногу брату, Шу сладко улыбнулась.

В напряженном молчании все четверо дошли до стены, забрались по деревянной лестнице наверх и остановились у зубцов. Несколько минут дети пытались делать вид, что убегали из замка только ради того, чтобы посмотреть на играющих внизу, под скалой, дельфинов. Они старательно улыбались и выжимали из себя подходящие к случаю фразы. И ждали, когда же Герашану надоест. Но ему не надоедало.

— Энрике! Ты долго собираешься нас караулить? — не выдержала Шу.

— Сколько нужно. Я совершенно никуда не тороплюсь.

— Мы не собираемся делать ничего нехорошего. Честно!

— Я в этом и не сомневался, ваше прекрасное высочество. А что собираетесь?

— Мы идем смотреть на цирк! — вылез Кай.

— Через два часа будет представление. Насмотритесь.

— Мы хотим сейчас!

— Ничего интересного там сейчас нет.

По тону Энрике было ясно, что к циркачам он их не пустит. Дети примолкли, каждый пытался придумать, как бы обмануть светлого шера. Стратегическая мысль первым осенила принца.

— Энрике, ты обещал показать особый прием, чтобы победить сразу трех противников. Давай сегодня!

— Так-так. А теперь честно. Что вы задумали?

Все трое замолчали и принялись с интересом разглядывать море, стену, чаек…

— Ничего. Просто интересно посмотреть, как артисты готовятся к выступлению, — соврала Шу и упрямо выставила подбородок.

— Лучше скажи.

— Да… — Шуалейда уже почти готова была рассказать все Энрике и попросить помощи, ведь кто, как не офицер Магбезопасности, лучше всех разбирается в похищениях? Но Каетано тихонько ущипнул ее, требуя не вмешивать скучных взрослых в их личное Настоящее Приключение, так что ей пришлось резко передумать. — Да точно ничего. Что ты так волнуешься? Подумаешь, поспорили, что я с того розового страхолюдия сниму заклинания и оно окажется обыкновенным ишаком!

— Не стоит. И что я вам говорил насчет азартных игр?

— Ладно, не буду. Осознала, раскаялась. Пойдем уже обратно. Жарко.

Глава 13. О волках, белочках и цветах жизни

Внимание!

В связи с участившимися случаями нападений объявлена награда за каждого лесного духа, доставленного в муниципалитет. За живого 5 империалов золотом, за мертвого 3 империала.

Муниципалитет предупреждает об опасности путешествий по Старой дороге, а также путешествий в одиночку! Не пренебрегайте охраной и запасайтесь амулетами, отпугивающими диких ире! Приобрести их можно в муниципальной лавке артефактов по специальной цене в 1 империал.

Указ бургомистра Иверики от 2 снежника 609 г.

623 год, 19 день ягодника. Крепость Сойки

Энрике шер Герашан

До самого представления Энрике не спускал глаз с Шуалейды. Он ни на ломаный динг не поверил, что она собиралась всего лишь расколдовать розового ишака. Уж скорее ее внимание привлекла ирийская шлюшка.

Глядя на рыжую, что развлекала публику фокусами, Энрике злился. Прелестная белочка, воплощенная чистота и невинность! Отдается любому кобелю за серебрушку. И это — истинная шера, мислет-ире? Пусть полукровка, для чистокровной аура слабовата, не важно! Неужели она не могла найти другого занятия? Да любой землевладелец заплатит за то, чтобы зеленая шера пела песни его садам и виноградникам, в сто, в тысячу раз больше, чем она заработает в этом борделе на колесах!

Представление шло своим чередом. Под веселые гитарные переборы акробатки выделывали головокружительные номера на канате, притягивая взгляды не столько сальто и бланжами, сколько стройными ножками в разноцветных трико. Хмирец с непроницаемым лицом глотал огонь и сбивал влет яблоки, что бросал размалеванный клоун. Те же акробатки расцветили мелькающими в воздухе юбчонками вольтиж — лошадки умели не только тащить фургоны, но и задорно бегать по кругу, пока двое дюжих наездников перекидывали девиц один другому. Силач, как водится, мерялся силой со всеми желающими и посрамил немало самонадеянных юнцов. Более опытные солдаты лишь посмеивались: кто ж медведя голыми руками ломает? А в бою от тупой силы проку мало.

Пять десятков солдат, не избалованных развлечениями, столпились вокруг циркачей и облепили крыши казарм, оставив место в центре для принца с принцессой. Дети смотрели на арену горящими глазами, подпрыгивали, замирали и смеялись. Но Шуалейда нет-нет, да поглядывала на фургоны, пока мальчики восторженно пялились на погоню розового ишака за силачом, которому клоун сунул за шиворот морковку.

Под конец представления, в то время как дрессированный медведь катался на бочке и танцевал, шальная девчонка попыталась улизнуть. Прикрылась магическим пологом и нагло, под самым носом у полковника Бертрана, побежала к правому фургону: именно там пряталась рыжая шлюшка. Пришлось отлавливать.

Энрике накрылся непроницаемой даже для самонадеянной девчонки пеленой, догнал ее и, невежливо ухватив за плечо, повел за фургоны. Шу искренне удивилась. Она так и считала, что их отлучки из крепости никто не замечает и не может за ними проследить. Энрике же был убежден в том, что «тайные» вылазки учат их не надеяться на помощь взрослых, а принимать решения самостоятельно и осваивать новые знания со рвением, которое и не снилось благовоспитанным и послушным ученикам. Что, разумеется, не отменяло тщательного присмотра за самостоятельными детками.

Свою методу воспитания Энрике не придумывал сам, а всего лишь позаимствовал у собственного учителя, Светлейшего. И у своего патрона, названного отца — герцога Альгредо.

Родного отца Энрике почти не помнил. Пако бие Герашан, почтенный и весьма пожилой хозяин постоялого двора, едва успел порадоваться перед смертью благословению Двуединых. Благословение это пришло в семью с северным гостем, истинным шером, который по древней традиции провел ночь с его молодой супругой, Валенсией бие Герашан.

Вот только семейное счастье продлилось недолго. Почтенный Пако скончался от сердечной болезни, когда Энрике исполнилось три года. Едва закончился траур, Валенсия бие Герашан оставила двух своих пасынков с семьями владеть постоялым двором, а сама уехала в столицу, к двоюродной сестре, камеристке самой герцогини Альгредо.

И хоть Энрике происходил из простой семьи, в доме герцога его всегда называли шером, несмотря на то, что Цветную грамоту он мог получить лишь в шестнадцать лет. Мало того, герцог Альгредо лично взялся за его воспитание и обучение, стал ему вторым отцом. В десять лет Энрике по настоянию герцога отправился в столичный Кадетский корпус, на семилетнее обучение. Но не как протеже королевского побратима, а сам по себе, как и большинство будущих армейских офицеров.

«В отличие от бездарных сыновей титулованных особ тебе не нужна протекция, — перед отъездом в столицу сказал ему Альгредо. — Ты — истинный шер, твой разум и твои способности — вот единственное, что тебе требуется для поступления и обучения. Разумеется, я всегда помогу тебе в сложных ситуациях, но поверь, если ты сразу же научишься полагаться лишь на себя, сложных ситуаций будет куда больше. Я верю в тебя, Энрике. Я научил тебя всему, чему только мог за эти годы, и продолжу твое обучение, если ты вернешься в Суард».

«Я обязательно вернусь, ваша светлость, и буду служить вам и Валанте!»

«Ничуть в тебе не сомневаюсь, мой мальчик. Когда-нибудь я доверю безопасность короны тебе, пока же — учись не только тому, что преподают в корпусе. Я даю тебе внеклассное задание: будь внимателен, подмечай все мелочи, изучай тех людей, которые окажутся рядом с тобой. Найди себе достойных друзей. И непременно пиши мне, рассказывай все интересное. Я же буду держать тебя в курсе дел в Суарде».

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Фактически так и началась служба Энрике в Тихой Гвардии, с тайной переписки и тайных же поручений герцога Альгредо. Тогда, в двенадцать лет, некоторые из них казались ему сложными и опасными. Да и были бы такими, если бы не тайный присмотр Дамиена Дюбрайна, тогда еще капитана МБ. Разумеется, о том, что капитан Дюбрайн полностью в курсе и незримо присутствует рядом, Энрике узнал далеко не сразу. Лишь перед самым выпуском ему удалось засечь слежку и встретиться лицом к лицу…

О, какое это было великолепное приключение! Ловушка, в которую «попался» Дюбрайн, потребовала от Энрике полугода напряженной работы, создания целой сети осведомителей, десятков хитрых комбинаций и тренировок на пределе сил. Ведь ему противостоял некто опытный и могущественный, чрезвычайно опасный для Валанты и всей империи…

И каково же было его разочарование, когда в результате тщательно продуманной операции он «поймал» майора МБ, любимого ученика Светлейшего! Правда, разочарование быстро сменилось гордостью, когда Дюбрайн вручил ему приказ о зачислении в Магадемию и стажером в Магбезопасность. Без экзаменов! Даже до выпуска из Кадетского корпуса!

Все до единого курсанты мечтали об этом, хвастались друг перед другом, что их на зачетах или практике заметили кураторы из МБ. Но все знали — МБ выбирает лишь одно-двух из выпуска, и то не каждый год. Куда больше шансов у выпускников Магадемии, с точки зрения семнадцатилетних кадетов — старых пней двадцати пяти, а то и тридцати лет от роду.

Правда, похвастаться стажировкой в МБ перед сокурсниками не удалось.

«МБ — не армия, Энрике, — сказал ему майор Дюбрайн. — Ты без сомнения получишь свой черный мундир, но вот носить его будешь далеко не всегда. Между МБ и Тихой Гвардией куда больше общего, чем может показаться стороннему наблюдателю. Поэтому герцог Альгредо и порекомендовал мне присмотреться к тебе, что ты можешь стать не просто героическим победителем мантикор, а ценнейшим сотрудником, способным действовать скрытно и принимать самостоятельные решения в самых нетривиальных обстоятельствах. Ты будешь официально принят в МБ через несколько лет, по окончании Магадемии, как это обычно и бывает. Лейтенантом, как и все. Однако имей в виду, что лейтенант моего отдела — это больше, чем капитан любого другого. Да и офицерское жалованье ты начнешь получать с этого лета».

«С этого лета? То есть я не поеду на каникулы в Валанту, к герцогу Альгредо?»

«Непременно поедешь, но уже будучи стажером МБ. Пришло время тебе разобраться во взаимодействии наших контор. Так что твой летний семестр начинается сразу после выпускных экзаменов корпуса».

Так Энрике еще на десять лет остался в столице империи, сначала студентом Магадемии, а там и аспирантом — параллельно со службой в МБ. В Суард же он вернулся уже лейтенантом МБ и доверенным лицом новой фрейлины, дочери бресконского графа Тальге. А также тем, кто должен был сделать Зефриду Тальге, свою первую любовь, королевой Валанты.

Самостоятельно. Принимая нужные решения в самых нетривиальных обстоятельствах. И заботясь о том, чтобы сама Зефрида Тальге не заподозрила его в «случайной» смерти королевы Марисы. Чтобы никто не заподозрил ни его лично, ни Магбезопасность и Светлейшего, нашедшего способ обеспечить Валанту одаренными наследниками.

А через несколько лет…

«Этот мальчик? — оглядев Энрике с ног до головы, король Тодор покачал головой и обернулся к Альгредо. — Если ты говоришь, Урмано, что он справится с обучением и охраной моих детей, так тому и быть».

«Он — лучший. Каетано и Шуалейда рядом с ним будут в полной безопасности».

«Я доверяю тебе самое дорогое, что у меня есть, Энрике шер Герашан. Моих детей. Наследника престола и принцессу, истинную дочь трех Драконов. Ты отвечаешь за них перед Светлой Сестрой».

«Ты едешь в крепость Сойки, как лейтенант МБ, — напутствовал его Альгредо. — Но там будешь подчиняться полковнику лейб-гвардии Бертрану Альбарра: он отвечает за безопасность детей. Разумеется, ты официально командирован в его распоряжение. Приказ отдан Светлейшим и не может быть отменен никем, кроме Светлейшего. Возможно, тебе когда-то придется воспользоваться тем, что ты — фактически слуга двух господ. Во благо Валанты и империи».

Во благо.

Что ж, Энрике никогда не жаловался на свою службу в богами забытой крепости Сойки. Его портрет не печатали в газетах, его подвиги не восхваляли, и он ни разу не стоял в почетном карауле императорского дворца и не получал медалей. Ему исправно выплачивали жалованье, он так же исправно слал отчеты майору, а затем и полковнику Дюбрайну. Вот уже много лет он не вспоминал о слове «отпуск», не ждал повышения по службе и не мечтал об увлекательных путешествиях и приключениях, за которыми юнцы стремятся в Магбезопасность.

Однако он не променял бы свое захолустье ни на что другое, и посмеялся бы над тем идиотом, который решил бы, что присмотр за юной сумрачной колдуньей и ее светлым братишкой — скучное и совершенно безопасное дело. О нет. Эти цветы жизни не давали ему скучать ни днем, ни ночью. А уж как ему пришлось пополнять собственное образование, чтобы только отвечать на их бесчисленные вопросы и учить тому, о чем он сам имел лишь весьма смутное представление! Заодно и учиться самому — такому, от чего его преподаватели из Магадемии поседели бы.

Вот и сейчас ее шебутное высочество собралась ввязаться в то, от чего любая благовоспитанная девица упала бы в обморок. Но где благовоспитанность, а где ее высочество Шуалейда? Правильно. И рядом не лежали. Потому что…

Потому что благовоспитанная девица не выживет сама и не убережет младшего брата в той заварушке, что приготовил для наследников Валанты Светлейший. Не посвящавший скромного сотрудника МБ в свои планы. Однако интуиция подсказывала Энрике, что ночные охоты на гулей, случайно поднятые древние захоронения или тайные вылазки за хребет, в Зуржьи пустоши — сущие мелочи по сравнению с тем, во что эти детки ввяжутся потом. Когда цветы жизни дозреют до ягодок.

— И что ты собиралась делать? — Энрике загнал Шуалейду в угол между крепостной стеной и фургоном.

— Поговорить с ире.

— Тебе не о чем с ней говорить.

— Не тебе решать.

— Мне. Ты принцесса, не забыла? Принцессы не разговаривают с такими, как она.

— Как ты смеешь так говорить? Ты не знаешь, почему на ней ошейник, вот и не суди, — зашипела принцесса, упершись ладошкой ему в грудь и толкая прочь. — Она шера! Ты понимаешь? Истинная шера! Такая же, как ты или я!

Энрике на миг опешил и отступил. Шу тут же попыталась выскользнуть, но он схватил ее за руку.

— Погоди, Шу! — Что-то внутри него похолодело и оборвалось. — Какой еще ошейник?

— Что значит какой?

— Не горячись, пожалуйста. Что за ошейник?

— Рабский, Энрике. Ты же сам сказал — принцессам не положено говорить с рабами.

— Да не с рабами… Я вовсе не это имел в виду… шис…

Несколько мгновений они стояли, сверля друг друга сердитыми взглядами. До Энрике постепенно доходило, как же он ошибся — и какая же он сволочь! Рыжая не приманивала клиента. Она просила светлого шера о помощи. А он, безмозглый моллюск? Отвернулся!

Энрике с размаху засадил кулаком в каменную стену — так, что от боли вспыхнули алые круги перед глазами.

— Энрике, ты что?

— Прости. Я осел. Пойдем! — теперь уже он потащил Шу к фургону.

Откинув полог и увидев, что творится в фургоне, Энрике снова выругался.

Клоун с улыбкой, нарисованной алым на белом, тащил ире за связанные запястья к передку фургона, где болталась приделанная к стене цепь. Ире вырывалась и шипела, взблескивала и обжигала яростной зеленью. Почуяв шеров, она обернулась. В льдистых всполохах ненависти промелькнуло торжество. И тут же Энрике окатило волной ее надежды — на миг он оказался на дне моря: ни вздохнуть, ни выдохнуть.

Шу проскользнула под его рукой и запрыгнула в фургон. Балаганщик вскинулся:

— Э… Вашмилсть… что?..

От него завоняло ужасом: не всякий день видишь, как десятилетняя девочка светится мертвенно-лиловым, а ее косы тянутся к тебе гремучими змеями.

— Она сбежать хотела… — Циркач не понимал, чем разгневал шеров.

— Отпусти ире, — велел Энрике, делая шаг к клоуну.

Тот попятился, украдкой складывая пальцы охранительным колечком.

— Быстро!

— Как скажете, Вашмилсть…

Циркач выпустил рыжие косички и оттолкнул ире. Не удержав равновесия, она упала. Энрике бросился к ней, отшвыривая с дороги циркача, поймал у самого пола. Заглянул в темноту лесных глаз.

— Прости, я осел.

Он коснулся свежего кровоподтека на скуле, исцеляя. И почувствовал ее — всю. Словно не ее били и насиловали, а его. Ярость темной волной поднялась в нем, готовая выплеснуться убийством. Но прикосновение прохладных пальцев к щеке вернуло его в реальность.

— Развяжи?

Открыв глаза, он обнаружил перед лицом связанные запястья.

Кивнув, Энрике срезал веревки. И, неожиданно для самого себя, обнял ире. Она прижалась доверчиво, словно он в самом деле заслуживал доверия. Она пахла горькими липовыми почками и свободой…

Треск дерева за спиной напомнил Энрике, что они не одни. И что полгода воздержания — не повод набрасываться на первую встречную шеру, оставляя Шуалейду без присмотра.

Энрике обернулся. Разъяренная Шу продолжала пугать клоуна. Ему уже некуда было пятиться: спина его вжалась в деревянную стойку, руки судорожно шарили по полотну, а расширенные глаза не отрывались от колдуньи. Похоже, времени прошло всего ничего — Шу не успела свести его с ума, слава Светлой!

— Ваше высочество! — рявкнул Энрике.

Шу вздрогнула и обернулась. Сиреневое сияние угасло, позволив хозяину цирка со всхлипом вздохнуть.

— Стоит ли мараться убийством? — спросил он куда мягче, видя, что Шуалейда уже пришла в себя.

— Не стоит, — ответила Шу и тут же повернулась обратно к циркачу.

Встретив снова светящийся взгляд встрепанной девчонки в простеньком платье, тот хрюкнул и попытался слиться с деревяшкой.

— Энрике, ты можешь снять ошейник?

Он тут же дотронулся до металла, прощупал плотное сплетение потоков в нем, попытался их разъединить. Не вышло. Ошейник явно делал опытный и сильные артефактор.

— Не выходит.

Шу сделала еще шаг к циркачу и потребовала:

— Дай ключ!

Тот молчал и не шевелился, даже не моргал. Тогда Шу сама протянула руку и рванула цепочку с его шеи. На коже остался глубокий след, тут же налившийся кровью, но Шу не обратила внимания на такую мелочь. Схватив ключ, она бросилась к ире, но, как ни старалась, ошейник не поддавался.

— Ш-ширхаб!.. — дальше последовало заковыристое выражение, явно подслушанное от полковника Альбарра. — Почему не открывается?!

Шу и Энрике одновременно посмотрели на циркача: тот побледнел и начал сползать по стенке, но порыв ветра встряхнул его и приподнял над полом. Клоун сдавленно захрипел.

— Что? Говори по-человечески, — приказала Шу.

— Отпусти его, задохнется.

Голубое щупальце ослабло, балаганщик тяжело шмякнулся об пол коленями.

— Ну?

— Купить… — просипел он.

— Зуржье дерьмо!.. — скривилась Шу и запустила руку за пазуху. — На.

В поплывший грим клоуна полетела горсть серебряных и золотых монет.

— Сделка?

— Сделка…

— Чтоб через час духу твоего не было, — бросила Шу.

— Но… как же… — Циркач переводил растерянный взгляд с Шу на Энрике и обратно, не забывая, впрочем, шарить по полу в поисках монет.

— Ты с кем споришь, троллья отрыжка? — мягко спросил Энрике.

— А… я что… — клоун съежился и опустил глаза.

Принцесса фыркнула и, резко развернувшись, пошла прочь. Подхватив ире на руки, Энрике вслед за Шу выскочил из фургона. Только отойдя от цирка на десяток шагов, она остановилась и обернулась.

— Ну?

— Что?

— Отпусти ее.

Отпускать уютно умостившуюся на руках ире не хотелось, но Энрике подавил неуместные желания. Он осторожно поставил ее на землю — и только слегка вздрогнул, когда рыжая косичка мазнула по щеке.

— Как тебя зовут? — спросила Шу.

— Бален, — после секундного колебания ответила ире.

— А я Шуалейда.

Шу осторожно приблизилась к ире, вставила ключ в замочную скважину на ошейнике: тот затрещал и распался на две дуги. Поймав железки, Шу протянула их вместе с ключом Бален. Но та отшатнулась и замотала головой. Вспыхнув острой синевой, Шу разломала ошейник и бросила под ноги Бален.

— Пойдем с нами?

— Шу, вернись. Бертран не поймет, если ты исчезнешь посреди представления.

— Да, ты прав. Отведи ее в мою комнату. — Шу снова повернулась к Бален. — А ты дождись меня, пожалуйста.

Ире, заворожено глядевшая на обломки ошейника, кивнула. Зеленое сияние изменилось — если раньше оно отдавало пожухлой горечью, то сейчас радостно и зло взблескивало, как слюдяные стрекозьи крылья.

Коснувшись ее руки, Энрике позвал:

— Идем. Тебе надо поесть. И полечиться не мешает.

Ире смотрела вслед убегающей девчонке, пока та не скрылась с глаз. И только когда Шу завернула за фургон, обернулась.

Ослепительная улыбка — я свободна! — чуть не сшибла Энрике с ног. Сейчас, счастливая, Бален совсем не походила на то испуганное создание, увиденное им у ворот. Она вложила пальцы в его протянутую руку — доверчиво и царственно.

— А как твое имя? — ее голос был хрипловатым, прохладным и мелодичным. Как шум лесной речушки по камням, свежий, манящий — пить, не отрываясь. Энрике прикусил язык, прогнать морок. Чтоб это воздержание!

— Энрике шер Герашан.

— Энрике… — она тронула его имя губами, словно сладкую конфету, и улыбнулась. — Спасибо, Энрике.

— Не мне. Ее высочеству. Идем.

Бален сделала несколько шагов, легко, почти не опираясь на его руку. Вот только не совсем уверенно. Кинув взгляд вниз, на ее ноги, Энрике помянул зуржью кровь и, не спрося, подхватил на руки.

Почти бегом он донес Бален до комнаты Шу. Поставил на пол, сунул в руки кружку воды. Молча, стараясь на нее не глядеть, намочил чистую салфетку — но все время чувствовал на себе ее взгляд, теплый и любопытный, как беличьи лапки. Так же молча она позволила ему промыть и залечить пораненные ноги, провести руками вдоль тела, определяя, что еще требует лечения.

Нащупывая очередной свежий рубец или старый шрам, вбирая руками боль, Энрике кусал губы и убеждал себя, что не нужно сию секунду рвать мерзавца-клоуна на части.

— Энрике? — шепнула Бален и коснулась его лба. — Не надо…

Прохладные пальцы вывели его из транса. Он раскрыл глаза, поднял голову.

— Надо, — голос не слушался и хрипел. — Надо, Баль.

В ответ она улыбнулась светло, восторженно и хищно, и коснулась пальцем его рта.

— Этого не надо, — она показала красное пятно на подушечке; блеснули острые клыки.

Тут только он почувствовал боль в прокушенной губе. И — ее ярость, такую же бритвенно звонкую, как его собственная. В лиственных раскосых глазах светилось то же обещание смерти, что переполняло его. Сейчас Бален походила на тоненькую, с необыкновенно красивым узором на спинке йуши, укус которой убивает мантикору. Пьяный запах тисовых ягод будоражил, как предвкушение погони: мягкими лапами — сквозь лес по следу, вместе. Ловить напряженными ушами шорохи и шелесты, носом — аромат страха, пряный и терпкий, как свежая кровь жертвы.

Энрике поймал ее руку, поднес ко рту и прикусил — там, где была его кровь. Уловил мгновенную дрожь и зеленым всполохом обещание: вместе!

Напряжение мешало дышать, требовало гнать добычу, впиваться в горло. Требовало бросить жертву к ногам волчицы, а потом… глухой рык зародился в глубине горла, зеленые глаза — близко-близко — блеснули голодным отсветом. Руки сами потянулись зарыться в путаницу рыжих кос, притянуть…

Подавив порыв, Энрике отступил прочь и отвернулся. Медленный глубокий вздох, сосредоточиться на белых и голубых потоках, успокоить завихрения, выровнять… все. Теперь, пока не понадобится для дела, волк внутри него будет спать.

Уже спокойный, Энрике принялся хозяйничать: холодный ужин на столе дожидался возвращения Шу.

— Баль. Можно называть тебя так?

— Да, — кивнула она, но садиться за стол не спешила.

— Ты давно с цирком? Иди сюда. — Показал глазами на стол.

— Три года с лишним.

Она отвечала спокойно и ровно. А Энрике чудилось тугое кольцо свернувшейся уйши — и мускусный запах волчицы, выбравшей своего волка.

Глава 14. Мислет-ире

Глава 14. Мислет-ире

…работорговлю несколько сдерживает лишь тот факт, что истинные шеры, в том числе ире, никогда не рожают детей вне равноправного эмоционально-физического союза. Тем не менее, постоянно находятся те, кто почитает себя умнее Двуединых, и раз за разом покупает ире для плотских утех и продолжения рода. К сожалению или к счастью, подобные эксперименты в большинстве случаев заканчиваются печально. Ни один самый мощный артефакт не способен долгое время противостоять не магии, но удаче шеров. Поэтому так или иначе ире оказываются на свободе, рабовладельцы в траве, а и без того непростые отношения людей и ире продолжают ухудшаться.

Из лекции с.ш. Дианы Маттины Ветер

623 год, 19 день ягодника. Крепость Сойки

Энрике шер Герашан

До возвращения Шу Энрике успел выяснить, как и почему она попала в цирк. История оказалась банальна и грустна.

Около сорока лет тому назад небогатый шер из Мадариса отправился в гости к родне, в Бресконь. По Каменной Гати — спору нет, так на север добираться много быстрее, чем по Имперскому тракту. А в сказки о лесных духах шер Кименес, как и купец-обозник, не верил. Зря — Мшистые болота и Удольский лес, что клином вдаются между Валантой и Бресконью, за шестьсот лет мало изменились. Разве что живущие там дети Зеленого дракона стали назваться не даилла-ире, а мислет-ире.

Шер Кименес благополучно добрался до родни, как и почти все его немаленькое семейство: румяная дородная супруга, строгая и чопорная младшая сестра, двое сорванцов-близнецов и три очаровательные дочки. Лишь старшая дочь, веселушка Тереса, что никак не могла выйти замуж — где же взять денег на приданое четырем дочерям? — так и осталась в Удолье.

Первые три дня под сводами старого леса она все прислушивалась, дергала мать и сестер: слышите, как лес поет? Но те отмахивались — подумаешь, ветер! А вечерами она отходила от костров, всматривалась в темную зелень, пока мать не кричала ей — Тереса, куда тебя несет, дурная? На третий вечер Тереса вернулась к семье поздно, встрепанная и румяная, перемазанная соком земляники, и получила нагоняй. Ни шер Кименес, ни обе шеры Кименес и не подумали поинтересоваться, отчего она так сияет. Только отругали за неподобающий вид и велели помогать тетушке — готовки, починки и прочих дел в таком большом семействе вдоволь.

А на четвертый вечер, едва обоз остановился, Тереса снова улизнула. Тетушка, клятвенно пообещавшая брату присмотреть за негодной девицей, только отвлеклась отогнать назойливого шмеля, как племянница исчезла. Ее ждали весь вечер, обещая выдать розог, несмотря на полные двадцать лет. Ждали всю ночь — розги сменились плеткой, а под утро и отправкой в монастырь. Утром отец готов был плюнуть на будущее трех оставшихся дочек и отдать за ней единственную ценность — крохотную конскую ферму и племенного аштунца. Но Тереса не вернулась. Оставила все, даже любимое зеркальце в резной самшитовой оправе, подарок несостоявшегося жениха.

Счастливая Тераэлле нашла того, кто заставлял лес петь для нее — Ниеринна, лесного духа. Вместе они наблюдали, как ее отец тщетно уговаривает купца-обозника подождать хоть до полудня. Как плачет мать и поджимает губы тетушка, а сестрицы опасливо и заинтересованно вглядываются в сумрак меж вековыми грабами и перешептываются. Как вихрастые братья, насупившись, усаживаются на задок повозки — отец не позволил десятилетним героям идти выручать сестру из лап кровожадных чудищ.

Тераэлле ни разу не пожалела, что прислушалась к песне Ниеринна, ставшего отцом трех рыжих и зеленоглазых детей.

Дети особенно не задумывались о том, почему мама не светится так же, как все. Только когда Бален исполнилось двадцать пять весен — почти взрослая мислет — она поняла, почему дедушка иногда так грустно смотрит на сына и невестку. В пятьдесят мама выглядела много старше бабушки. А ведь ире в ее возрасте только начинают задумываться о семье и детях. Правда, ни у кого из чистокровных мислет ире не было троих детей — и, несмотря на седину в косичках Териэлле нет-нет да и кидали на нее и Ниеринна завистливые взгляды.

С егерем герцога Удольского Баль познакомилась случайно. Когда на ее любимую полянку у края болот повадился за травками человек, ей не захотелось путать его в трех ясенях, напускать пчел или заманивать в трясину. В отличие от брата и сестры Баль не особо любила развлечения с людьми. Заставлять путника плутать в лесу неделями, пугать мороками, натравливать голодных муравьев или заводить к медвежьей берлоге — ничего такого уж веселого.

Этот человек показался ей интересным. Длинные черные волосы, смуглая кожа и хищный взгляд черных, как дикий паслен, глаз очень отличались от привычных рыжих косичек зеленоглазых и светлокожих сородичей, а на груди его висел красивый амулет, так и манящий дотронуться. Баль очень хотелось поговорить с человеком: мать рассказывала о людях совсем не то, что остальные мислет. К тому же отец ведь выбрал в жены маму. Значит, люди — это не только опасные хищники, вроде пум или болотных гулей?

Любопытство ее и сгубило.

Черноволосый красавец был не против поговорить. И не только поговорить — его поцелуи будоражили кровь и тешили самолюбие. Но герцогский егерь, хоть и с удовольствием валял ее по траве, считал эльфов чем-то вроде говорящих собак: он выманил доверчивую девочку из родного леса, увез за десяток лиг и посадил на цепь.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

В комнату, где он держал Баль, частенько приходили его дружки. Посмотреть на диковинку, пощупать и не только. Из их разговоров Баль поняла, что егерь не просто так оказался в Удолье с дорогим амулетом-манком и заговоренным ошейником. За мислет ире ему дали бы много золота, к тому же он поспорил с дворецким, что сумеет поймать лесного духа.

Сколько золота предлагают за мислет-ире, Бален узнала много позже, потому как до герцога егерь ее не довез. В придорожной таверне, напившись кислого вина, азартный егерь проиграл свою добычу в кости владельцу бродячего цирка.

Тиссек, к несчастью, оказался не только жаден и похотлив, но и достаточно умен. Он не пожалел империала на заговоренный ошейник. С ним Бален не могла ни убежать, ни причинить хозяину вред.

Поначалу она пыталась. Когда ехали через Удольский лес, Баль ночью выбралась из фургона и попыталась уйти или хоть позвать на помощь. Но стоило только подумать: вот она, свобода! — и руны сработали. Она еле доползла обратно, на указанное хозяином место, и только там смогла вздохнуть, не теряя разум от боли. Обнаружив ее поутру не способной пошевелиться, Тиссек обо всем догадался и добавил плеткой.

Больше сбежать она не пыталась. Единственной возможностью было заполучить ключ — она не знала, что ключ можно только купить. И хорошо. Если бы не было никакой, пусть призрачной, надежды, Бален бы попыталась разозлить хозяина или кого-нибудь из труппы настолько, чтобы ее убили. Потому что даже умереть сама она не могла, как и сойти с ума — Зеленый Дракон сотворил своих детей слишком живучими.

Шуалейда

Отсутствия Шу никто не заметил. Она проскользнула на место, когда артисты заканчивали последний номер. Похлопала в ладоши, кинула в подставленную акробаткой тарелку монету. Только напоследок одарила раскланивающегося клоуна обещающим взглядом — на всякий случай. И, уловив намерение Кея прямо сейчас потребовать рыжую ире себе в подарок, наступила ему на ногу и зашипела: «Тише! Все уже».

Слава Светлой, его догадливое высочество сообразил, что не стоит показывать бурную радость при полковнике Бертране. Правда, на то, чтобы шествовать к замку чинно и неспешно, как подобает принцу, его уже не хватило. Ну и пусть.

Едва пройдя через расступившуюся толпу, дети бегом припустили вперед, оставив полковника, гувернантку и ученого наставника качать им вслед головами. Шу неслась впереди — никуда не сворачивая, прямо к себе. Ей хотелось как можно скорее увидеть Бален, расспросить. Это же такая удача, настоящая мислет ире!

Чуть не добежав, Шу притормозила и вытянула руку, остановить мальчиков. Врываться вот так, табуном жеребят, показалось ей неправильным. Она бы и брата с Зако пока не пускала, чтобы не пугали мислет ире зря. Но разве этих настырных мальчишек отгонишь?

Энрике с Бален сидели за столом и разговаривали. Едва услышав шаги, оба одновременно повернулись к двери. А Шу застыла на пороге: всегда ровное, мягкое сияние Герашана бурлило и вспыхивало протуберанцами в одном ритме с зеленой аурой Бален. Потоки смешивались, оттеняли друг друга, и светлая лазурь казалась много ярче обычного. Энрике злился. Не как на детские шкоды или олухов подчиненных. Он злился опасно — до холодных мурашек по коже.

— Энрике? Ты…

Шу запнулась. О предполагаемой жертве можно было не спрашивать: злость пахла цирковым гримом и монетами в потной ладони клоуна. А всего через миг на Шу обрушился поток образов. Лес, охотник, цепь, золото, ошейник, снова циркач… промелькнуло еще несколько картинок весьма непристойного содержания… и трепещущая, щекотная ярость. Сразу и голубая, и зеленая. В ответ из тех уголков, куда Шу предпочитала не заглядывать вовсе, поднялось нечто темное и голодное, отдалось дрожью и холодом.

— Тише, Шу, спокойно! — Герашан вскочил и одним прыжком оказался рядом, придерживая ее за руки.

— Не волнуйся. — Шу загнала обратно ненасытное нечто и повернулась к мислет ире, пока мальчишки не влезли вперед. — Бален, ты можешь пока остаться здесь? Немного отдохнешь. Уйдешь, когда пожелаешь.

— Спасибо, ваше высочество. — Ире всматривалась в Шу, словно хотела потрогать, но боялась.

Повисло молчание. Шу пыталась придумать, что же сказать Бертрану. Мальчики шушукались, строя планы следующего грандиозного приключения. Сам Герашан тоже напряженно обдумывал нечто — и, судя по режущим глаз вспышкам ауры, результат его размышлений обещал кому-то прийтись не по вкусу. А Бален ждала. Как голодный волчонок, готовый в любой момент укусить или сбежать, но все равно подбирающийся ко вкусному мясу.

Решать надо было быстро. Еще несколько минут, и вернется полковник.

— Ладно. Что сказать Бертрану, придумаем потом. А пока мы… — Шу обвела притихшую компанию взглядом, спрашивая: все ли готовы следовать за ней? Четыре кивка были ей ответом. — Никто не смеет надевать на шера ошейник!

Тиссек, хозяин цирка

Левое колесо скрипело, вторя ворчанию Тиссека. По-хорошему, следовало остановиться, но стоило только вспомнить тех двоих, и вожжи сами собой щелкали, подгоняя уставшую конягу.

— Да чтобы я… да еще раз! Провались они в Ургаш!

Узкоглазый Убри внимательно слушал, чем сердил хозяина еще больше. Рассказывать, как его напугали безусый капитан и девчонка, было стыдно и мерзко.

После представления Тиссек не стал ничего объяснять, просто прикрикнул на всех скопом, чтоб немедленно собирались. А вопросы «почему да зачем» пропустил мимо ушей. Видимо, бездельники еще не пропили последние мозги — догадались, что приставать к нему выйдет себе дороже. Только дочка заикнулась было: «Где рыжая, постирать надо». Но, получив сердитое: «Продал! Сама стирай, чай, не шера», — отстала.

Уже стемнело, и дорога среди редкого и низкорослого сосняка казалась серой рекой, перечеркнутой змеями черных теней. Три золотых за пазухой не могли согреть Тиссека и прогнать дурные мысли. Знал ведь, что связываться с лесными духами не стоит. Знал! Но понадеялся, что раз диковинка честно выиграна, невезение не прицепится. Целых три года надеялся, почти поверил!

Когда дорога исчезла и недоумевающая лошадка остановилась, упершись мордой в колючки, Тиссек понял, что невезение не прошло мимо. Убри, как назло, уснул, а дочки вместе с силачом и акробатами ехали во втором фургоне. Тиссек пихнул хмирца в бок, но тот не пошевелился.

Поминая для храбрости зуржьих предков до седьмого колена, он вгляделся в темные ветви. Даже протянул руку и пощупал — вдруг морок? Но сосна был настоящей, колючей и ароматной. Деревца обступили фургон со всех сторон.

— Эй, Убри!

Окликнув приятеля, Тиссек повернулся к нему и чуть не упал: на месте хмирца сидела лесная тварь, сверкала кошачьими глазищами и скалила клыки.

— Убри! Где ты, шис тебя багдыр! — заорал Тиссек, вскакивая.

Ответом был шепот ветвей.

Тиссек зажмурился в надежде стряхнуть морок, попятился и оступился.

Его подхватили жесткие руки.

— Что ж вы так, достопочтенный? Неаккуратно! — раздался над ухом тихий мужской голос. — Так и упасть можно. Запачкаться.

— Или достопочтенный не боится запачкаться? — вступил детский голос.

— Достопочтенный ничего не боится, — отозвалась тварь.

— Достопочтенного не ловили…

— …не надевали ошейник…

— … не продавали за сестрицу…

Голоса кружились, свивались в жгуты и жалили — он пытался отмахнуться, хотел бежать, но застывал, не понимая, кто он и где. Его засасывал водоворот образов, воспоминаний…

Игра в кости — он за столом, пьет вино и хлопает ладонью: мой выигрыш! Оборачивается и встречается с зелеными глазами ире. Мир раздваивается, накатывает тошнота — и он видит себя со стороны, из темного угла. Пьяный хозяин подзывает его, хватает за волосы и толкает к незнакомцу. Слушайся, тварь!

Тряский фургон. Жара. Вторые сутки без воды: пока не подчинишься, пить не будешь!

Площадь. Представление. Толпа. Улыбки и смех. Жадный взгляд шарит по телу. Грубые руки, рвущая боль в паху. Улыбайся, тварь! За тебя заплачено.

Он кричал и умолял — не надо! Но хозяин не слушал. Длинный клоун доставал плетку и обрушивал удары на его спину, смеялся над его слезами, пользовался его телом — раз за разом. Он рвался из рук, что держали его, но не мог убежать от себя. От достопочтенного Тиссека и его похоти. От отчаяния. От боли, страха и унижения. От ненависти к хозяину. К себе.

Через неделю в крепость Сойки из Креветочной бухты вместе с провизией привезли слухи. Первой услышали зловещую историю о лесной нечисти и темном колдовстве рядовые, что помогали выгружать бочонки, мешки и корзины, следом — кухарка. К обеду новость расползлась по всей крепости.

Днем раньше в село приехал цирк. Но что за цирк! Кони еле плелись, пока не почуяли воду, и чуть не опрокинули один из фургонов, когда мчались к узкой речушке. Артисты шатались от голода. Две девушки с затравленными глазами под руки вывели из фургона высокого трясущегося старика. Едва сердобольный рыбак подошел им помочь, старик страшно заорал и упал на землю, закрывая лицо.

Потом, когда напившиеся воды и умывшиеся циркачи добрели до таверны, узкоглазый жонглер поведал местным о том, что же случилось с хозяином.

После представления — при упоминании крепости Сойки слушатели обменялись многозначительными взглядами — хозяин велел немедленно уезжать, хотя полковник и разрешил артистам заночевать в стенах крепости. Они надеялись достичь села до полуночи, но внезапно дорога кончилась. Вокруг оказался непроходимый лес, а на артистов навалился колдовской сон.

Пробудившись утром, они обнаружили, что застряли в десятке шагов от дороги. Стали проверять, все ли на месте, и не обнаружили хозяина. Достопочтенный Тиссек, за одну ночь постаревший на полжизни, вскоре нашелся безучастно сидящим посреди дороги. Но стоило Убри приблизиться, как старик принялся кричать, плакать и рвать с шеи невидимую веревку. С тех пор он не подпускал к себе никого, кроме дочек.

Чуть не дюжину дней они не могли выбраться из леса. Раз за разом проезжали мимо одного и того же раздвоенного дуба. Безуспешно пытались найти ручеек или набрать ягод. Шли на журчание воды — прямо и прямо в лес — и через час, исхлестанные ветвями, выходили к той же дороге. Просили лесных духов выпустить их, предлагали все серебро, припасенное на черный день, и найденные за пазухой у хозяина три золотых — но монеты, оставленные у корней старого ясеня, оставались нетронутыми, а из кроны дерева слышался злобный смех.

Не упомянул хмирец только о том, что в крепости Тиссек продал ирийскую девчонку, а зачарованный ошейник, разломанный на четыре части, нашли рядом с ним на дороге.

Пока население крепости шепотом обсуждало причастность колдуньи к слухам, ирийская девчонка сидела на подоконнике в покоях принцессы Шуалейды. Бален болтала ногами и посматривала из окошка на поросшие соснами, буками и дикой фисташкой склоны и близкое море. После того, как они вчетвером гоняли цирк по лесам и оврагам, предложение остаться в Сойке выглядело очень заманчивым. Дружба с сумеречной колдуньей обещала множество развлечений, должность компаньонки принцессы — приличный доход при минимальных обязанностях.

А еще здесь был Энрике Герашан, светлый шер с глазами волка. Бален сама ему кое-что обещала.

Глава 15. Поиграем?

Чтобы обмануть мага, обмани себя. Работаешь лавочника — стань лавочником. Забудь, как идет и дышит боец, дыши и иди, как лавочник: твое тело должно верить тебе. Если надо бояться, сжимайся и дрожи. Надо любить — желай и гори. Маг прочитает верхний слой эмоций, сравнит с языком тела и убедится, что ты тот, кем кажешься. Тогда у тебя будет шанс — даже самому сильному магу требуется мгновение, чтобы защититься, но Рука Бога быстрее.

Диего бие Морелле, Мастер Ткач, из неопубликованного

24 день ласточек. Риль Суардис

Себастьяно бие Морелле, Стриж

— Баль, проводи Тигренка в ванную на втором этаже, — велела Шуалейда. — Я сейчас приду.

Она развернулась и вылетела за дверь, словно разноцветный вихрь. Стриж непроизвольно шагнул вслед, не желая отпускать… сон? Наваждение? Шисов дысс, что это было?! Застыв посреди комнаты, он пытался понять, где он, кто он, что тут делает и почему она убежала? И почему все кажется таким неправильным?

— Идем, Тигренок, — позвала компаньонка принцессы.

Вздрогнув, Стриж оторвал взгляд от двери и оглянулся. В изломе рыжих бровей и прищуре лиственных глаз снова почудилось что-то странное. Но странностей было слишком много, а голова кружилась слишком сильно, и чего-то не хватало — так не хватало, что думать не получалось, только прислушиваться, не раздадутся ли за дверью шаги.

— Идем. — Рыжая покачала головой, тронула Стрижа за руку и указала на лестницу.

От прикосновения морок развеялся, и он вспомнил.

«Убить! Я же должен ее убить. Шуалейду… мою прекрасную принцессу… — Его окатило холодом и страхом, таким же неправильным и ядовитым, как в тюрьме. — Какого шиса? Не хочу! — подумал он и испугался теперь уже собственного порыва. — Багдыр`ца. Приди в себя, мастер Стриж. Твои хотелки не имеют значения, ты должен сделать то, зачем пришел. Убить ее и вернуться к Мастеру».

Стриж потряс головой, ответил пожатием плеч на удивленный взгляд рыжей, с трудом сглотнул. Пора выполнять заказ и убираться отсюда, пока сам не сошел с ума.

Следуя за Бален, Стриж осматривал покои ее высочества — обыкновенная гостиная, никаких страстей-мордастей, подобающих страшной колдунье. Круглая, просторная, светлая комната, разве что стены медленно пульсируют сине-лиловым, словно в такт огромному сердцу, и краем глаза можно увидеть десятки любопытных глаз — самого разного цвета, размера… и не только человеческих, вот только что одинокий оранжевый глаз с вертикальным зрачком подмигнул Стрижу с морского пейзажа… Наверное, все это — наваждения, последствия той отравы, которой напоил его наставник.

Не стоит обращать на них внимания. Стоит сосредоточиться на реальности. Итак: оружия не видно, даже ножика для писем. Посередине комнаты обеденный стол. Дальняя стена заплетена цветами. Около нее кабинетный рояль, там же огромная клетка с щеглами и канарейками, рядом притаился «в засаде» котенок. Три высоких окна в белой кисее, без решеток, всего лишь третий этаж, но голубоватая пленка запросто может оказаться смертельно опасным заклинанием. Двери две: входная, та же мерцающая пленка, и боковая — наверняка в гардеробную, без защиты. Открытая лестница наверх.

На втором этаже башни ни птичек, ни котят и цветочков не было. Окна отсвечивали той же опасной голубизной. На стене висела коллекция клинков, подобранная под мальчишку лет пятнадцати. Или под руку самой Шуалейды? Легкая шпага с парной дагой явно часто бывали в деле.

Стриж усмехнулся: толку ему от оружия? Шпага против урагана, смешно. Вспомнились дивной красоты стихийные потоки, шипящие на него, словно змеи. К Шельме не ходи, укусят прежде, чем он успеет всадить колдунье нож под ребра. Да и шис знает этих шеров, может, ей и нож нипочем. Проклятье! Как убить мага-параноика?

Как наяву Стриж увидел гаснущие сиреневые глаза, ощутил, как умирает колдовская, ядовитая красота… К горлу подкатила тошнота, пахнуло крысами и Гнилым Мешком. Стриж скорее принялся смотреть по сторонам — рано сходить с ума. Заказ не выполнен.

Кабинет. Янтарь, дуб, шафран. Книги, свитки, камин, леопардовая шкура, снова книги. Не вяжется с образом людоедки, скорее подошло бы дру Ульриху, любителю почитать мудреный трактат за чашечкой чая.

— Сюда. — Бален отворила дверь с витражами и указала на огромную мраморную ванну с золотыми кранами. — Раздевайся и мойся.

Стриж зашел, остановился.

— Раздевайся, — повторила рыжая.

Пожав плечами, Стриж стянул и бросил на пол драные штаны — последнее, что на нем оставалось. Повинуясь взмаху руки, шагнул в ванну и сел на дно. Рыжая отвернула краны, пустив струю горячей воды, взмахом руки уничтожила грязную тряпку и удалилась.

Несколько мгновений Стриж сидел, глядя на текущую воду. Нестерпимо хотелось, чтобы эта вода вымыла из него всю отраву — и зелье, и страх, и вожделение, шис подери эту прекрасную принцессу: как она пахнет, как движется!.. Как хочется снова дотронуться до нее, ощутить губами нежную кожу, услышать биение ее сердца, ее прерывистый вздох, ее завораживающий голос, произносящий его имя!..

«Чтобы обмануть мага, обмани себя, — вспомнился урок Мастера. — Работаешь лавочника — стань лавочником. Забудь, как идет и дышит боец, дыши и иди, как лавочник: твое тело должно верить тебе. Если надо бояться, сжимайся и дрожи. Надо любить — желай и гори. Маг прочитает верхний слой эмоций, сравнит с языком тела и убедится, что ты тот, кем кажешься. Тогда у тебя будет шанс — даже самому сильному магу требуется мгновение, чтобы защититься, но Рука Бога быстрее».

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Вот и обманул. Так хорошо сыграл, что сам себе поверил. Желал, горел… И сейчас готов взять ее. Да что там, готов молить ее о единственном поцелуе! Проклятье! Каким местом думаешь, жеребец недоенный?!

Стриж стукнул кулаком по краю ванной, надеясь, что боль поможет вернуть рассудок и отвлечет от мыслей о влажных приоткрытых губах, о жарких касаниях…

Шисов ты дысс! Да опомнись!

Резко дернув кран, он зажмурился, сунул голову под ледяную струю и держал, пока не начал дрожать от холода. Лихорадка отступила, зато вернулась способность связно мыслить, а заодно злость на заказчика. Вот же троллья отрыжка!

Стриж снова плеснул в лицо ледяной водой. Хватит злиться. Надо разобраться, как это он так влип, и продумать план.

Во-первых, заказ крайне странный. Мастер Ткач всегда говорит исполнителю, что от него требуется, здесь же — цель не названа, но Стриж доставлен к ней. Это значит — таким образом заказчик и Мастер обошли закон, не позволяющий брать заказов на нужный объект.

Во-вторых следует из во-первых. Если требовалось маневрировать и обходить закон — значит, целью является кто-то, на кого заказы брать нельзя. Королевская особа. Шуалейда.

Проклятье!.. Но кому это нужно? Зачем?..

Зачем и кому — это в-третьих. Заказчик — кто-то настолько влиятельный, что может заставить Мастера пойти против закона. В Суарде таких людей… не считая самой принцессы… ровно два. Капитан МБ Герашан, муж зеленоглазой ире, и придворный маг. Чисто умозрительно в этот список попадает и старшая принцесса, Ристана. Но что-то не верится, что ее высочество лично пойдет в Безымянный тупик, скорее пошлет своего любовника, шера Бастерхази.

А если учесть, что капитану МБ смерть принцессы точно не нужна, к тому же при желании он сам мог бы избавиться от нее — остается только один такой человек. Шер Бастерхази.

В-четвертых, заказ опасен. Даже Пророк со своим амулетом по сравнению с Шуалейдой — слепой котенок. Значит, или наставнику нужно, чтобы заказ был исполнен любой ценой, или заказчик потребовал для дела именно Стрижа. В ином случае наставник послал бы Седого, ведь это шанс от него избавиться.

В-пятых. Опять же формулировка заказа и зелье. Наставник сказал: «сам поймешь, что делать» и напоил его наркотической отравой. Чтобы Шуалейда не поняла, кто он такой? Она может почуять Тень и защититься от нее? Наверняка может. Она же убила мастера теней, покушавшегося на принца Каетано. Убьет и Стрижа, если почувствует опасность, и никакие нежные прикосновения и пылкие взгляды ее не остановят. Она же — принцесса и колдунья, а не беззащитный невинный цветочек, читающий дамские романы и думающий лишь о любви…

М-да. Тем более с любовью у нее все хорошо. Она — невеста кронпринца Люкреса, у нее в любовниках сам полковник Дюбрайн. Вряд ли юнец без шерского дара, каким бы красавчиком он ни был, способен заинтересовать ее всерьез. Он ей не ровня, а поэтому годится лишь для игры.

Вот оно. В-шестых. Игры колдуньи заканчиваются для игрушек смертью. И если он не поторопится, то с Тигренком скоро будет покончено.

Шис. Как все сложно…

Снова разболелась голова, затошнило. Подумалось — если она при первой встрече не прочитала его истинных намерений, значит ли это, что не поймет и дальше? Нет, лучше не думать об этом. Страх она точно почует. Она же питается страхом, наставник говорил — сумрак, зурги… Проклятье. Если бы можно было просто сбежать! Ведь наставник не сказал «убей», значит, если он сейчас сбежит, то не нарушит волю Хисса?

Стриж целую минуту обдумывал эту прекрасную мысль: сбежать. Вот только что после? Допустим, удастся как-то снять эту голубую защитную пленку. Просочиться сквозь нее. Удастся вернуться домой, к наставнику. Что станет в этом случае делать Шуалейда? Плюнет и забудет? Ага. Как же. Колдунья из семьи Суардис простит беглого раба. Смешно! Тем более она явно хочет его, своего Тигренка. Шис. Шис!

Стриж сжался, представив, что сделает с ним Шуалейда, когда поймает. Дрессура у Мастера, когда он учил терпеть боль и дышать по команде, покажется прогулкой по Светлым Садам. Ведь всем известно, что темные колдуны обожают боль и страх, для них это — деликатес.

Все! Хватит паниковать! Безвыходных положений не бывает. Шуалейда хочет его — и она его получит. Все что захочет. Она подпустит Стрижа достаточно близко, чтобы он успел нанести единственный удар.

«Справишься и вернешься!» — послышался голос Наставника.

— Вернусь. Если не подохну, — беззвучно сказал Стриж Зеленому Дракону на витраже, рассмеялся и задел флакон, стоявший на бортике ванны.

В воздухе разлился аромат кувшинок. Так же пахли ее руки…

Стриж не успел снова провалиться в наваждение: голоса внизу стали громче. Шуалейда спорила с рыжей, но разобрать слов он не мог.

Глубоко вздохнув, Стриж пропел умну отрешения. Трижды. Нужно очистить разум и стать тем, кем Шуалейда хочет его видеть.

«Менестрель. Влюбленный мальчишка. Ничего, кроме восхищения и желания!»

Он выпрыгнул из ванны. Подобрал длинный тонкий осколок, выпрямился и…

— Тигренок? Ты поранился? — голос колдуньи словно ударил под дых.

Стриж обернулся, сжимая стекло в ладони, шагнул к ней. И замер, впитывая запах разгоряченной женщины, алые пятна на щеках, голодный взгляд.

— Не бойся, Тигренок…

Она отбросила охапку одежды, которую держала в руках, шагнула к нему. Стрижа качнуло навстречу, обдало жаром, руки сами потянулись — схватить, сорвать платье, впиться в губы, коснуться сладко пульсирующей сонной артерии…

Он не смог завершить движение: в шею впились змеиные зубы, яд мгновенно разлился по венам, сковав мышцы болезненной судорогой.

«Щассс… — прошипели голубые призрачные змеи, обвившие его руки. — Только попробуй, и умрешь!»

Осколок обжег льдом, впился в ладонь. Паралич отпустил — Стриж едва смог сохранить равновесие и отшатнуться от колдуньи, но она поймала его за руку. Стриж вздрогнул, вскинул глаза на Шуалейду, готовый увидеть свою смерть: чешуйчатые кольца лишь слегка ослабели, готовые в любой момент раздавить его, укус горел — еще немного, и зубы прокусят артерию.

— Не бойся, Тигренок, — повторила она ласково, коснулась его шеи. — Ты не сильно поранился, сейчас все пройдет.

Она отняла ладонь, испачканную красным, и, сочувственно улыбнувшись, разжала его кулак. Осколок упал — но она не обратила на него внимания, провела по ладони пальцем, заживляя порез, и глянула ему в глаза…

Стриж смотрел в упор в колдунью и не мог понять, что происходит? То она чуть не убила его, то лечит и говорит «не бойся». Бред и наваждение. Если бы не рана на шее, он бы поклялся, что змеи ему привиделись — не может же она так гениально изображать недоумение! Или может? Но зачем?

Ни до чего додуматься он не успел. Колдунья вдруг опустила глаза, вспыхнула румянцем, словно смущенная девчонка.

— Одевайся, Тигренок. — Она отвела взгляд и отступила. — И спускайся к ужину.

«Слушаюсь, ваше высочество», — хотел ответить Стриж, но голос отказал.

Тем временем Шуалейда сделала быстрый жест кистью, собирая осколки в целый флакон и отправляя его на полочку, и убежала, оставив Стрижа смотреть ей вслед.

«Придурок, чуть не попался. Но почему не попался? Она же все поняла… Или нет? Играет? Проклятье, проклятье…»

Стриж бессильно прислонился лбом к зеркалу, зажмурился. Попытался выругаться вслух — но голос снова отказал. От страха? А, шис! Она же сказала: «молчи». Наверное, это хорошо… Молчать проще, чем врать в глаза менталистке.

Отлепившись от зеркала, он глянул на отражение: менестрель, юный, наивный, влюбленный и перепуганный до смерти. Неплохой образ. Если колдунья в него верит.

Через пару минут Стриж спускался вниз, одетый в рубаху с кружевами и узкие штаны, но босиком — про обувь колдунья забыла. В гостиной ждал накрытый на две персоны стол, а Шуалейда стояла у окна, и лучи заходящего солнца мешались с сине-лиловым переливом магии, придавая ей вид старинной камеи: темный тонкий силуэт, парящий в потоках света.

Она обернулась и улыбнулась.

— Прошу к столу. Надеюсь, ты любишь жареных перепелок.

Стрижа вдруг разобрало шальное веселье. Какая разница, верит или нет? Хотите играть — так поиграем, ваше высочество! Припомнив уроки придворного этикета, что регулярно давал маэстро Клайво вдогонку гитаре, скрипке и фортепиано, он поклонился, как заправский граф, и отодвинул даме стул.

Весь ужин он ухаживал за Шуалейдой, накладывая на тарелку деликатесы, подавая салфетку и то и дело мимолетно касаясь ее пальцев — всякий ткач умеет не только убивать, но и дарить наслаждение одним касанием. Сначала она удивлялась, явно не ожидая от купленного с виселицы раба манер, розовела и путала вилки с ложками. А потом забыла о еде и смотрела на него — так смотрела, что Стриж перестал понимать, что он ест, и продолжал изображать благовоспитанного шера из чистого упрямства, хотя единственное, чего ему хотелось, это схватить ее и уложить прямо тут, между блюдами с пирожными и фазаньими крылышками.

Вполне возможно, что он бы так и поступил, но помешала отворившаяся дверь.

— Ваше высочество, послание от его величества, — раздалось с порога.

— И что желает его величество? — Шуалейда подхватила порывом ветра записку из рук гвардейца и развернула на лету. — Так, с Альбарра… шер Бенаске? — Прочитав записку, Шуалейда глянула на Стрижа и покачала головой. — Нет, пока рано. Заканчивай без меня, Тигренок. Спать ложись в кабинете, на втором этаже. И не покидай моих покоев!

В ответ на приказ башня Заката зарокотала низко, за пределами слышимости, вспыхнула синим и белым: если у Стрижа и был шанс сбежать, то он его благополучно прозевал.

Он склонил голову, пряча глаза. Альбарра. Который из них? Если, упаси Светлая, нашелся генерал Альбарра — а ведь тогда, в лагере лжепророка, он оставил Альбарра живым — игры вмиг закончатся, а он окажется в магическом круге колдуньи. Говорил же наставник: ткач не имеет права на жалость. Она слишком дорого обходится.

Шуалейда ушла, а Стриж все сидел, играя столовым ножом, достаточно острым и тяжелым, чтобы пробить девичье горло, и думал: если бы наставник считал, что дело безнадежно, он бы не стал посылать Стрижа. Или стал?

Глава 16. О щипанных воронах и одноглазой камбале

Ни одна революция ни разу не сделала ни один мир лучше.

Ману Бодхисаттва, из неопубликованного

24 день ласточек. Риль Суардис

Рональд шер Бастерхази

Закат застал Рональда лежащим на постели с мокрой тряпкой на лбу. От головной боли не помогало ничего — как ничего не помогало от тошнотворного страха, скребущегося изнутри висков, словно дюжина отборных сколопендр. Зря он думал, что дважды заглянув в Ургаш, на третий раз не испугается. Ничего подобного. Ни когда он вырезал собственное сердце, ни когда умирал вместе с Даймом у позорного столба — он не боялся. Не до того было. А на этот раз, сдохнув в чужом теле от вульгарного сердечного приступа — перепугался до дрожи в коленках. Если, конечно же, у бесплотного духа могут быть коленки.

— Еще как могут, — проворчал Ману, присаживаясь на край кровати и кладя Роне на лоб холодную ладонь.

Судя по тому, что под ним, бесплотным духом, матрас прогнулся — он был прав. Да и артефактное сердце вело себя совершенно не так, как должен себя вести мертвый кусок звездного серебра. Ну не может артефактное сердце биться так быстро и неровно, не может сжиматься в панике и болеть! Не мо-жет!

Однако в траве оно видело все «может» и «не может».

— Ты сумасшедший шисов дысс, Ястреб. К тому же тупой, как тролль.

— Сам ты тролль, — устало отозвался Роне вместо того чтобы поблагодарить Хиссово отродье: его прикосновение облегчило боль и почти успокоило обезумевший артефакт.

— Да я и не спорю. Был бы умным, сидел бы себе в Сашмире, нянчил правнуков и пописывал стишата. Джетта любила слушать мои стихи. — В голосе Ману прозвучала такая отчаянная тоска, что Роне невольно ему посочувствовал. — Только конченый дурак пытается переделывать мир. Запомни, Ястреб. Ни одна революция не сделала ни один мир лучше.

— Плевал я на все революции во всех мирах. Я хочу свой замок за высокой стеной, два десятка правнуков и… — Роне замолк, потому что от увиденной картины в горле встал ком.

Простой, мирной и совершенно нереальной картины: они втроем, в старом запущенном саду. Шуалейда сидит на оплетенных виноградом качелях и показывает сказки полудюжине шерской мелкоты. Роне с Даймом расположились рядом, в плетенных креслах, неспешно играют в хатрандж и время от времени дополняют сказки своими комментариями, а мелкота, не в силах усидеть спокойно, подпрыгивает и требует еще живых картинок и новых подвигов.

— Ну почему нереальной? — Ману по обыкновению не делал различия между сказанными вслух словами и едва оформленными мыслями. — Ты, конечно, ведешь себя как анацефал. Но пока ничего непоправимо не испортил. Они оба живы и даже тебя не ненавидят.

Роне поморщился.

— Если это — не ненависть, то что тогда, Ману?

— О, друг мой, настоящая ненависть выглядит совершенно иначе, и упаси тебя Светлая ее увидеть. Шуалейда всего лишь обижена. Да и какая женщина не обиделась бы на ее месте? Ты делаешь все, чтобы ее оттолкнуть.

— Я делаю все для того, чтобы она сама пришла ко мне. И она придет.

— Ну, если тебе надо, чтобы она сама пришла убить тебя, осталось всего ничего. Поддержи Ристану в интригах, убей любимого брата Шуалейды — и она точно придет. Правда, в результате вы оба отправитесь в Ургаш, но это же такие мелочи, не так ли, Ястреб!

— Да иди ты!

— Да некуда уже, — пожал плечами Ману. — Я и так одной ногой в Бездне.

— Вот и катись туда. Какого екая ты изображаешь любящего папочку?!

Ману рассмеялся. Головная боль с новой силой впилась в виски.

— Папочку, скажешь тоже. Даже не мечтай, Ястреб. Мне нужно новое тело, а добыть его и провести нужные ритуалы можешь ты.

— Ну хоть не «только ты, о избранный», — проворчал Роне.

— До избранного тебе, уж прости, как троллю до магистратуры. Был бы рядом кто-то более подходящий…

— Вот и шел бы к Пауку. Шер-зеро, шесть веков бесценного опыта, что тебе еще-то.

— Связываться с кем-то из семейства Тхемши? Упаси Светлая! Уж лучше ты, с тобой я давно знаком…

— Ты так уверен в том, что я — тот самый Ястреб? — внезапно для самого себя задал Роне вопрос, интересовавший его вот уже… давно, короче, интересовавший.

Ману снова рассмеялся, но на этот раз совсем иначе. Теплее, что ли.

— Уж поверь, своего лучшего друга я ни с кем не перепутаю, Ястреб. Даже если ты побывал в Ургаше и все забыл. Как был упрямым бараном, двинутым на науке, таким и остался. И в любви ведешь себя так же — как ишак с колючкой под хвостом. Вот объясни мне, какого шиса ты сам ненавидишь Шуалейду? Ведь она ничего плохого тебе не сделала. И не сжимай кулаки, драться тут не с кем.

— Просто заткнись, — вытолкнул Роне сквозь сжатые губы и усилием воли расслабился, успокоил взметнувшиеся вокруг него потоки тьмы.

— Ну нет. Я и так долго молчал, все надеялся, что сам поумнеешь. Но как-то ты не торопишься, ворона ты ощипанная.

— Сам ты камбала одноглазая, — огрызнулся Роне, сам не понимая, откуда эта камбала взялась.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— О, не так уж и все ты забыл, — донельзя довольно отозвался Ману. — Помнится, впервые ты назвал меня так в первую встречу. Ох и славно же мы подрались…

— Надеюсь, я начистил твою самодовольную рожу.

— Еще как… Хорошее было время… Но ты не увиливай, Ястреб. Покажи мне, что же случилось на самом деле.

— Не хочу.

— Ясное дело, что не хочешь. Но ты же не станешь заставлять меня взламывать твой рассудок? Его и так слишком мало.

— Ты!.. — Роне от возмущения забыл о головной боли и вскочил, но тут же рухнул обратно на постель, схватившись за виски. — Чтоб ты сдох, килька тухлая.

— Уже, Ястреб, уже. Так рассказывай. Сам знаешь, я не отстану.

— Пиявка.

— Угу. Пиявка. Ну?

— Что ну? Нечего тут рассказывать. Явилась глупая девчонка и чуть не убила нас обоих. Кто ее заставлял лезть, а? Идиотка! Ослица! Ты хоть представляешь, что она творит с потоками, тюлька ты в томате?!

— Ну так, отдаленно, — покивал Ману. — Так что именно она натворила, Ястреб? Не считая того, что изо всех сил пыталась спасти вашего любовника и фактически продалась за него в рабство к полоумному Брайнону.

— Вот-вот. Более идиотской торговли я в жизни не видел! Попасться в столь примитивную ловушку! И не думай, что мне ее жаль, сама дура!

— Так что там с потоками, Ястреб? И не ори, как в задницу клюнутый ишак, а расскажи и покажи.

— Да подавись ты, — обессиленно выдохнул Роне и впустил Ману в собственные воспоминания.

Смутные, рваные, полные боли, гнева и ужаса — не за себя, сам-то он к тому моменту уже один раз умер. За Дайма. За возлюбленного, которого он почти спас. Безумным, отчаянным порывом связал их в одно целое, каким-то чудом сумел обойти созданные лучшими умами империи стихийные блокаторы, и всерьез рассчитывал обмануть мнимой смертью Дюбрайна не только его сумасшедшего брата, но и проклятую печать Верности. Ведь первая смерть уже ослабила ее, а вторая должна была уничтожить окончательно.

И тут, в самый ответственный момент, вмешалась Шуалейда со своими проклятыми эмоциями и перекорежила всю тончайшую вязь потоков к екаям рогатым! Эта идиотка поверила, что Роне по приказу кронпринца убьет Дайма, что запорет его насмерть! Нет, чтобы рассмотреть внимательно потоки! Да хоть подумать, почему разорвана ее ментальная связь и с Даймом, и с Роне, и почему Роне не может произнести ничего, кроме «да, сир» и «слушаюсь, сир»! Вместо этого идиотка так крепко поверила своим страхам, что иллюзия стала реальностью! И все усилия Роне едва не пошли прахом, их связь с Даймом вместо того, чтобы спасать Дайма — убивала Роне! Его собственный дар утекал вместе с кровью Дюбрайна, и даже то, что Роне брал себе большую часть его ран и боли, не спасало…

Да что там. Вся энергетическая система Роне пошла вразнос, он так и не смог восстановиться. Из-за этой упрямой ослицы Роне завис на грани между жизнью и смертью, из-за нее вынужден был вынуть из своей груди сердце Дайма и заменить его на артефакт! Да одни только незаживающие шрамы от кнута чего стоят!

Разве можно это забыть или простить? Да она!..

— Успокойся, Ястреб. — Холодная ладонь Ману снова легла ему на лоб, и бурлящие эмоции притихли, улеглись, оставив после себя пустоту. — Успокойся и подумай головой. Ты ж ее пока не потерял, нет?

— Да иди ты…

— Спасибо, я там уже был. И все же, друг мой с ученой степенью, где твое научное мышление? Где рациональный подход? Эмоции и снова эмоции.

— Ты удовлетворил любопытство, Ману, а теперь оставь меня в покое.

— Оставить тебя маяться дурью, ты хочешь сказать. Роне, признайся уже, что ты ненавидишь ее только потому, что не можешь простить себя.

— Не могу. Доволен?

— Нет. Не доволен. Ты подыхаешь не потому что Шуалейда такая дрянь, а потому что убиваешь себя сам. Наказываешь за ошибки. Ты сам себе палач, Рональд шер Бастерхази.

На это Роне отвечать не стал. Что тут ответишь, если все правда? Да, палач. Да, не может простить самого себя, потому что сам все загубил. Своими руками. Если бы он не дал воли паранойе, поверил в любовь Шуалейды и позволил ей инициировать Линзу самой, дождался ее — все повернулось бы иначе. Дайм мог избавиться от печати и не был бы вынужден подчиняться брату-маньяку. Шуалейде бы не пришлось продавать себя ради спасения Дайма. И у них было бы полноценное единение на троих, а не то противное Двуединым извращение, которое Роне пришлось сделать, чтобы только Дайм остался в живых.

Так что виноват во всем Роне и только Роне. Именно он затеял всю интригу ради единения, именно он в самый ответственный момент испугался, не смог довериться — и… все. Единение невозможно без доверия. Полного, абсолютного доверия.

Ему следовало сдохнуть еще тогда, у дверей башни Заката. Оставить Дайма наедине с Шуалейдой. Может быть, тогда бы они повели единение вдвоем, и никакой Люкрес бы уже ничего не смог с ними поделать.

И теперь он совершенно зря цепляется за жизнь. Ни Дайм, ни Шуалейда никогда его не простят, не примут его помощи, да и какая от него помощь? От его благих намерений одни неприятности. Ему давно уже следовало оставить их…

— А ну прекрати, дубина безмозглая! — послышалось откуда-то издалека. — Открой глаза! Придурок! Тупица! Ворона ты ощипанная! Встать, я сказал!

Какая-то злая сила вздернула Роне на ноги, встряхнула, и словно сотни молний вонзились в него, разрывая мышцы и дробя кости… И вдруг все закончилось. Роне осознал себя опустошенным, висящим в воздухе, бессильным, но живым.

— Открой глаза. Сейчас же.

Роне повиновался, и первым, что он увидел — была Бездна. Она смотрела на него из черного, без белка, глаза Ману. Она дышала. Она шептала тысячей голосов. Она ждала. Она требовала — живи.

— Живи, дери тебя тысяча ракшасов! Слышишь?

— Слышу, — одними губами прошептал Роне.

— И не вздумай сбегать. Трусливое ссыкло.

— Я не…

— Ты — да. Трусливая ощипанная ворона ты, а не Ястреб. Наворотил дел, так исправляй! В Ургаш ему захотелось! Покоя и забвения ему! Даже не мечтай, понял?

— Да понял я, понял. Отпусти. Тоже мне, еще один Паук нашелся.

— А с Пауком у меня будет отдельный разговор, — прошептала Бездна. — Не умеет воспитывать идиотов — пусть не берется!

Тьма наконец-то отпустила Роне, и он рухнул на постель.

— Да шис с ним, с Пауком. Ты… спасибо, Ману. Ману?

Не услышав ответа, Роне открыл глаза и сел. Огляделся. Нахмурился, огляделся еще раз.

Ману не было. Ни почти материального призрака. Ни бесплотного духа. Ни даже его тени, едва ощутимого присутствия. Ни-че-го. Только…

Только на полу валялся раскрытый фолиант, озаглавленный «Ссеубех. Основы химеристики».

Роне бережно поднял его, взглянул на страницы… и чуть не заорал от ужаса.

Страницы были пусты. Ни единой буквы, ни единого пятнышка. Только пожелтевший от старости чистый пергамент. Но самое главное — в фолианте не было души. Просто мертвая книга.

— Ману… ты же здесь, Ману? — позвал Роне, прижимая фолиант к груди, пытаясь согреть его собственным теплом.

Никто не отозвался… или нет? Или слабое: «Здесь я, ворона ты щипаная» — не послышалось?

— Ману, камбала одноглазая, не пугай меня.

Что-то легко коснулось щеки Роне и… все.

— Ладно. Ты здесь, это главное. Вот осел старый, я все равно тебя верну. Найду тебе подходящее тело, и будешь как новенький. И Джетту твою найдем, нечего ей бродить неприкаянной, людей пугать… Слышишь? А не вернешься, сделаю из тебя селедочный паштет, понял? Килька ты…

— Патрон! — прервал его скрипучий голос Эйты. — Патрон, к вам пришли!

— Кого там гоблины принесли?

— Королевский гвардеец, патрон.

— Чтоб они все провалились, — пробормотал Роне, бережно пристроил фолиант на пюпитр, велел Эйты положить рядом полный энергокристалл и пошел вниз, в гостиную.

Королевский гвардеец столбом стоял на пороге.

— Его величество желает немедленно видеть вашу темность в оранжерее. Шер Бенаске скончался, — отчеканил гвардеец, глядя строго перед собой.

— Сейчас буду, — ответил Роне и жестом захлопнул дверь прямо перед носом гвардейца.

Глава 17. Никакой некромантии

Предубеждение против некромантии не имеет под собой ровным счетом никаких оснований, кроме чисто эмоциональных, обусловленных последствиями Черного Бунта. Сама по себе некромантия не зла и не добра, как не зла Тьма и не добр Свет. К сожалению, из-за этого предубеждения в последние десятилетия крайне сложно стало найти практикующего некроманта, готового служить в органах защиты правопорядка. И еще сложнее убедить унтер-офицерский состав в необходимости сотрудничества с темными шерами. А ведь создание и допрос посмертного слепка личности, в просторечии называемое вызовом духа, зачастую может дать ответ на большинство вопросов, связанных с преступлением.

Чтобы у вас, господа офицеры, в будущем не возникало проблем взаимодействия, мы подробно рассмотрим, как создается данный слепок, и убедимся, что он никоим образом не затрагивает реальную душу умершего человека.

Разумеется, вызвать реальную душу тоже возможно. Но! Запомните раз и навсегда! Реальную душу может вернуть только светлый шер! И только в том случае, если эта душа согласна вернуться в тело. Что мы крайне редко, но все же наблюдаем в случаях воскрешения после клинической смерти.

Итак, вернемся к нашим некромантам… и нечего смеяться, господа. Хороший некромант для вас — на вес золота.

Из лекции полковника МБ с.ш. Клема на ежегодной конференции защитников правопорядка

24 день ласточек. Риль Суардис

Рональд шер Бастерхази

Вскоре Роне входил в знакомую оранжерею. Между кадками с пальмами и увитыми орхидеями арками столпились юный король, Ристана, отец и сын Альбарра, лекарь дру Альгаф, барон Харрерас и канцлер Сальепус. Чуть поодаль мялись три фрейлины и пяток королевских рыцарей. Из-за их спин проглядывала голубая аура Герашана — он осматривал тело.

— Приветствую, ваше величество, ваше высочество. — Роне коротко поклонился. — Чем могу служить?

Мальчишка обернулся, оглядел Роне с головы до ног — каков наглец! — и распорядился:

— Нам нужно знать, о чем шер Бенаске перед смертью говорил с бароном Харрерасом.

К горлу снова подступила тошнота — от королевского тона, обещающего всем виновным жестокую расправу в традициях Эстебано Кровавого Кулака. Вот только начинающего тирана тут не хватало!

— Вашему величеству угодно знать, говорит ли барон правду? — собрав в кулак эмоции и натянув привычный образ высокомерной сволочи, осведомился Роне. — Или вашему величеству угодно услышать все из уст шера Бенаске?

Краем глаза Роне отметил, как передернулся барон Харрерас при намеке на некромантию. И не он один: даже ко всему привычный канцлер поморщился, не говоря уж о затрепетавших от ужаса и любопытства фрейлинах.

— Достаточно вашего подтверждения, шер Бастерхази.

— Если ваше величество позволит, я бы просил присутствия ее высочества Шуалейды. Во избежание последующих недоразумений.

— Разумеется. За моей сестрой уже послали. А пока извольте взглянуть на тело и проверить наличие следов магического вмешательства.

Роне поклонился и молча прошел к телу сквозь расступившуюся толпу. Герашан так же молча уступил место. Несколько минут Рональд внимательно изучал остаточную ауру мертвеца. По счастью, никаких следов его ментального присутствия не осталось, да и души шера Бенаске — тоже. Как Роне и предполагал, связь духа с телом реципиента была настолько сильно нарушена его присутствием, что дух отправился в Светлые сады едва ли не раньше, чем умерло тело.

Кроме ауры мертвеца Роне прислушивался к эмоциям окружающих. Все было именно так, как и должно было быть — кроме эмоций Ристаны. Уж слишком она радовалась смерти шера Бенаске, и явно не только потому, что он единственный знал, кто и как на самом деле убил короля Тодора. От Ристаны настолько явственно несло злорадством и предвкушением, словно она вот прямо сегодня готовилась возложить корону на свою голову.

Похоже, Роне ненароком сыграл ей на руку.

— Ее высочество Шуалейда! — скороговоркой оповестил гвардеец, распахивая дверь.

В этот момент Ристана испытала настолько острую досаду, словно уже успела похоронить сестру и сплясать на ее траве, а тут она взяла и ей назло воскресла.

Крайне, просто крайне интересно, что эта недопринцесса еще затеяла. Ведь предупреждал же — без его позволения ни шагу! Ни шагу! Вот упрямая дрянь! Этак она испортит ему всю игру.

— Наконец, — проворчал Роне, оборачиваясь. — Настоятельно прошу ваше высочество посмотреть как можно внимательнее. Возможно, вы заметите следы ментального воздействия и сумеете определить дату и авторство.

Барон Харрерас пробормотал нечто недовольное, но его тут же одернул полковник Альбарра, велев молчать и ждать, когда его спросят.

— Вы уверены, шер Бастерхази, что имело место ментальное вмешательство? — Шуалейда остановилась в паре шагов и принюхалась.

— Не уверен. След слишком слабый.

Роне сделал приглашающий жест и посторонился. Шуалейда замерла над телом, похожая на берущую след гончую. Невольно залюбовавшись ею, Роне едва не вздрогнул, когда через пару минут Ристана подала голос:

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Ну? Вы так любите запах мертвечины, дорогая моя сестра, что никак не можете оторваться?

Шуалейда немедленно огрызнулась:

— Не мешайте, ваше высочество, раз уж ни ширхаба не смыслите. Здесь так воняет вашими интригами, что меня уже тошнит.

Ристана только открыла рот, чтобы сказать очередную гадость, но ее неожиданно опередил юный король:

— Хватит! Вам стоит удалиться, дорогая Ристана, и оставить расследование Магбезопасности.

— Ваше величество…

— Я сказал, ступайте. Шер Сальепус, проводите ее высочество. И вы, сиятельные шеры, ступайте, — велел он своей свите.

Удивлением Ристаны тоже можно было любоваться бесконечно. Она настолько не привыкла к тому, что младший брат способен дать отпор, что даже не сумела ничего сказать. А Сальепус, молодец, быстро сориентировался, подхватил ее под руку и повел прочь.

— Барон Харрерас, вы тоже выйдите и подождите за дверью, — распорядился полковник Альбарра. — Вас позовут.

Несколько мгновений Шуалейда смотрела вслед сестре с нескрываемой ненавистью, а затем перевела взгляд на Роне, фыркнула и снова сосредоточилась на теле шера Бенаске. В оранжерее повисло напряженное молчание. Герашан и Шуалейда пытались найти хоть что-то подозрительное, король и оба Альбарра сверлили Роне недоверчивыми взглядами. А сам Роне делал вид, что продолжает изучение остаточной ауры трупа и прощупывал Шуалейду. Безуспешно. Она обвесилась такими ментальными щитами, что не удавалось даже почувствовать ее эмоции, не говоря уж о мыслях.

Наконец она со вздохом вернулась в реальность, ее взгляд снова сфокусировался.

— Или это была естественная смерть от сердечного приступа, или тут поработал слишком сильный и опытный шер. — При этом она кинула острый взгляд на Роне.

— Сочту это за комплимент, ваше высочество, — поклонился он с легкой улыбкой.

— Это признание, мой темный шер? — зло усмехнулся Каетано.

— Только моих заслуг перед короной, ваше величество, — снова поклонился Роне. — Однако для полной ясности я бы порекомендовал призыв духа и полный допрос. Возможно, мы узнаем что-то интересное о смерти вашего августейшего отца.

Король нахмурился, а полковник Альбарра шагнул к Роне:

— Вы что-то нам не рассказали, темный шер?

— Глубокий ментальный допрос шера Бенаске мы не проводили, щадя его рассудок. Как вы помните, на этом настояли вы сами, ваше величество, а ее высочество Ристана поддержала ваше решение. Теперь же это шеру Бенаске никак не повредит.

Король, оба Альбарра, Герашан и Шуалейда обменялись выразительными взглядами. Роне кольнуло досадой: вот что они мямлят? Он же почти прямым текстом сказал, что со смертью Тодора нечисто, и то письмо попало к королю по вине Ристаны! Неужели непонятно?

— Нет, — покачал головой Каетано. — Никакой некромантии. Оставьте шера Бенаске в покое.

Роне чуть не выругался вслух. Тупые ослы! Вместо того чтобы воспользоваться подсказкой, они опять подозревают его шис знает в чем. Да если он посоветует мальчишке регулярно питаться, тот из чистой паранойи сдохнет с голоду! Суардисы, дери их!..

— Капитан, ваш вердикт? — спросил старший Альбарра.

— Это выглядит как естественная смерть. Думаю, пора опросить барона Харрераса.

Пока младший Альбарра ходил за бароном, Шуалейда и Герашан о чем-то мысленно переговаривались. Роне их не слышал, но по выражению лиц было ясно — обсуждают, каким образом к смерти Бенаске причастен «проклятый темный колдун» и как бы его поймать на горячем.

М-да. Отвратительная ситуация. Прав Ману, с помолвкой короля и девицы Ландеха он переборщил. Надо как можно скорее объясниться с Шуалейдой и подсказать ей, как легко и непринужденно избавить мальчишку от этой напасти. Даже странно, что она еще не догадалась сама. Ему всего-то и надо, что рявкнуть на распоясавшихся министров и напомнить им, что именно он тут король и истинный шер, и именно его поддерживает и Конвент, и МБ, и сумрачная колдунья с ласковым прозвищем Зуржья Погибель. И он, как истинный шер, сам решает, на ком жениться.

Ведь не думает же Шуалейда, что Роне зайдет настолько далеко, чтобы объявить Каетано недееспособным? Он же клялся именем Двуединых не причинять вреда Суардисам, а это — самый что ни на есть настоящий вред. И даже если бы Роне мог обойти клятву Конвенту (положим, мог бы, если бы в самом деле хотел), то нарушать обещание, данное Дайму, он не собирался ни в коем случае. И Шуалейда должна это прекрасно понимать.

— Барон, расскажите все по порядку, — велел Каетано, едва привели Харрераса.

Вполне уверенно и по-королевски сказал. Что ж, по крайней мере с обостренным «порчей классической» кризисом он справился. Наверняка не без помощи сестры. Все же Шуалейда умница, для ее возраста и отсутствия систематического образования отлично соображает. Ее бы подучить, какая была бы помощница в экспериментах! И наверняка бы ей понравился Ману, оба отличаются изумительным творческим подходом… Да что ж этот Харрерас все нудит и нудит!

Впрочем, Роне зря на него злился. Барон полностью оправдал ожидания: краснел, запинался, пытался замалчивать намеки Бенаске на Шуалейду. Роне еще и подлил масла в огонь, заявив:

— Барон Харрерас не сказал ни слова неправды, ваше величество, — с таким видом, что только слепой бы не понял, что барон о чем-то умалчивает. — Не угодно ли вашему величеству…

— Не угодно. Благодарим вашу темность. Можете быть свободны.

— Как вашему величеству будет угодно. Капитан Герашан, позвольте вас на пару слов.

Все, включая барона Харрераса, воззрились на Роне с глубоким недоумением. Как будто полпред Конвента не может иметь никаких дел с Магбезопасностью! Как дети, наслушавшиеся страшных сказок, в самом-то деле.

— Это не подождет до завтра, темный шер? — спросил король, явно желая, чтобы Роне провалился в Ургаш прямо сейчас и навсегда.

— Не подождет, ваше величество, — ответил Роне идеально ровно, ну не ругаться же с королем, тот и так на него смертельно обижен. — Это не займет много времени.

Вместо ответа Каетано махнул рукой, позволяя Герашану последовать за Роне к выходу из оранжереи. Там, у самых дверей, наложив на них обоих пелену тишины, Роне остановился.

— Капитан…

— Что у вас за дело, темный шер? — зло осведомился Герашан.

— Сущий пустяк, светлый шер. Мне птичка напела, что на вас и вашу супругу поступил заказ в ткацкую лавку.

Глаза капитана МБ стали такими круглыми, что Роне не сдержал улыбки.

— Вы так шутите, темный шер?

— Вы переоцениваете мое чувство юмора, капитан.

— Даже если это не шутка, почему вы?..

— Сообщаю вам? Это мой долг, как полпреда Конвента.

На это Герашан фыркнул в точности как Шуалейда, с таким же недоверием и презрением.

Роне же ехидно усмехнулся:

— Зря не верите, капитан. Ведь когда полковник Дюбрайн не получит вашего очередного отчета, он очень огорчится. А мне бы не хотелось огорчать Магбезопасность. Кстати, нет ли от него новостей?

— Уверен, если полковник захочет вам что-то сообщить, он сделает это сам, — отбрехался Герашан, плохо скрывая собственное беспокойство.

— То есть он с вами не связывался. Жаль, — покачал головой Роне. — Однако есть вероятность, что полковник появится в Метрополии в самое ближайшее время.

— Вы что-то знаете о нем? — не выдержал Герашан.

— Я точно знаю, что полмесяца тому полковник был жив и здоров. Больше — ничего.

— Он связывался с вами, темный шер?!

— Если полковник захочет вам что-то сообщить, капитан, он сделает это сам, — передразнил его Роне, но тут же покачал головой: — Всего раз. Он наверняка свяжется с вами в самом ближайшем времени.

«Если будет жив», — хотел добавить Роне, но не стал.

Ни к чему каркать.

Дюбрайн выкарабкается. В конце концов, Светлейший явно на его стороне, а отчетов о сумасшествии Люкреса и его безумных поступках в Суарде император получил целую пачку. Не должен он подтвердить смертный приговор Дюбрайну. Не должен! Так что Дайм скоро приедет.

Обязательно приедет.

И тому, что он не зеркалит и не пишет никому в Суарде, наверняка есть логичное объяснение. Ведь если бы вызовы поступали, экспериментальная система бы снова перенаправила их Роне.

— Надеюсь. Если это все, то я должен вернуться к его величеству.

— Не хворайте, светлый шер, — кивнул Роне и покинул оранжерею.

Конечно, хотелось бы знать, что Герашан скажет об их разговоре Шуалейде. Но навешивать следилку не стал, еще не хватало, чтобы Шу заметила.

Милостивые боги, как же трудно быть хорошим! И ведь все равно никто не верит.

Глава 18. Два сына

Финальная игра ежегодного имперского турнира собрала невиданное количество зрителей. По традиции, игра проходила на Семисветной Арене, возведенной Роладном Святым в честь победы в Мертвой войне и вмещающим полторы тысячи зрителей. Посмотреть игру сборной команды Скаленцы против сборной Чесладнии приехали болельщики со всех краев империи. Против ожидания, встреча болельщиков обеих команд прошла вполне мирно, так что группе целителей также удалось насладиться матчем, а не лечить сломанные носы.

Зрелище было поистине фантастическим. В этом году чесландцы порадовали публику новыми головокружительными финтами, достойными шестикратных победителей имперского первенства…

«Крылатый вестник»

24 день ласточек. Фьонадири

Дамиен шер Дюбрайн

Ясная осенняя погода как нельзя лучше подходила для решающего сражения. К двум часам пополудни все было готово: осажденная крепость пестрит штандартами, крыши башен и шлемы выстроившихся перед воротами пехотинцев сияют, конница на флангах роет копытами стриженую траву, лучники заняли позиции на стенах, маги — на башнях, баллисты и катапульты нацелены.

— Можно начинать, ваше всемогущество, — сказал маршал, подтянутый пожилой шер в начищенной серебряной кирасе и феске с черно-серебряной кокардой.

Император в последний раз оглядел поле боя, чуть склонил породистую голову вправо, прицеливаясь, и объявил:

— Красный дракон пошел!

Совершенных очертаний дракон, запущенный умелой рукой, устремился к крепости, сея панику и разрушения в войске, а свита за спиной императора разразилась восторженными криками:

— Какой удар!

— Великолепное начало, ваше всемогущество!

— За вами не угнаться!

Элиас Брайнон вместо ответа прищурился, подсчитывая потери противника.

— Семнадцать пехотинцев, три лучника и баллиста, — бесстрастно сообщил маршал.

— Восемнадцать, — уточнил кронпринц Люкрес одновременно с падением еще одной фигуры.

Император, не обращая внимания на восхищенные вздохи — Элиас Второй был, есть и будет лучшим игроком в «Короля и Мага» во всей империи — протянул руку. Маршал подал ему оранжевый шар, превратившийся в дракона, едва коснулся императорской руки.

— Оранжевый пошел! — выдохнул Элиас Второй, запустив второй снаряд.

Половина кавалерии на левом фланге пала, одна из башен рухнула, раскатившись по газону ровными кусками дерева. Не устояла и нынешняя фаворитка, юная шера с очами томными, как сашмирские ночи, и станом тонким, как сашмирские минареты. Она ахнула и тихо проворковала что-то такое, что заставило непоколебимого императора оглянуться и дернуть углом рта в подобии улыбки.

Маршал протянул повелителю третий шар, но вместо того чтобы вернуться к игре, император нахмурился, продолжая глядеть в сторону дворца. Полторы дюжины придворных обернулись вслед за ним…

— Его светлость маркиз Дамиен шер Дюбрайн, — звонко объявил лейбгвардеец в черно-серебряном мундире.

Над игровым полем повисла мертвая тишина. Взгляды придворных метались от императора к его бастарду и обратно, ментальные амулеты раскалились в попытках скрыть шквал эмоций — никто не остался равнодушен к наглому явлению опального маркиза. Поговаривали, что опального. Однако некоторые, особо осведомленные, источники утверждали, что на самом деле полковника Дюбрайна вовсе не высылали в Хмирну с глаз долой, а отправляли с секретным заданием. Настолько секретным, что даже Конвент не в курсе, в чем оно заключается. Другие, не менее осведомленные, утверждали, что вынесенный бастарду за измену империи смертный приговор все еще в силе, в Хмирну он позорно сбежал в поисках убежища, а Красный Дракон в помощи отказал, вот ему и пришлось вернуться и сдаться на милость императора. Милость, которой не будет, и наконец-то бастард перестанет мозолить глаза уважающим себя шерам.

Последние источники, как несложно догадаться, являлись особо приближенными к кронпринцу Люкресу. Они же авторитетно утверждали, что кронпринц в последнее время редко появляется при дворе и не посещает заседания кабинета министров только потому что пишет очередную научную работу и готовится к свадьбе. Слухи же о его нездоровье и нежелании императора видеть младшего сына — суть ложь и клевета. Светлый же шер Майнер, известный на всю империю менталист, вовсе не лечит кронпринца от душевного недуга, а помогает в научной работе.

Сейчас же у придворных наконец-то появился шанс узнать, как обстоят дела на самом деле. И потому они с нетерпением ловили каждый жест, каждое движение императорской брови — и вострили уши, чтобы не пропустить ни слова.

На спокойно идущего к игровому полю Дайма не глядел лишь августейший брат Люкрес. Он демонстративно отвернулся к светлому шеру Майнеру и шепотом что-то сказал. Ни его вопроса, ни ответа шера Майнера Дайм не слышал, да и не особо ими интересовался. Куда больше его волновало, не ошибся ли Светлейший в прогнозах, и переживет ли Дайм встречу с императором. Вот если переживет, тогда и можно будет подумать о приватной беседе с лучшим мозгоправом империи.

— Ваше всемогущество, — поклонился Дайм с пяти шагов, как велел придворный этикет.

Он старательно делал невозмутимо лицо, хотя сердце заходилось как бешеное, а внутренности свернулись в ледяной ком. Хоть Светлейший и обещал, что все будет хорошо — верилось с трудом. Наверное, стоило все же написать императору, как-то оправдаться… Сомнительно, что оправдаться бы удалось — ведь у Люкреса было сколько угодно времени, чтобы представить все в нужном ему свете. То есть изменой.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Дамиен, — холодно кивнул император и замолк, не делая знака разогнуться.

Сердце замерло в ожидании: вот сейчас император велит страже взять его и привести приговор в исполнение… Так. Не дрожать. Поздно бояться — он уже здесь, а не в Сашмире.

Тем временем по толпе придворных пронесся предвкушающий вздох. На этот раз разодетые по последней моде придворные даже на дорожную куртку Дайма не обратили внимания, так их жгло любопытство. А он сам подумал: может, стоило переодеться, выказать тем самым уважение. Хотя это вряд ли бы как-то повлияло на уже принятое императором решение. Осталось лишь его выслушать — и подчиниться.

Интересно, если император велит его казнить, Светлейший поможет?..

— Это наглость или глупость, явиться к нам вот так? — громким шепотом осведомился Люкрес.

Кто-то из придворных угодливо хихикнул, но тут же осекся. Потому что император жестом велел Дайму подняться.

— Иди сюда, — велел он так же холодно.

Дайм подошел. Спокойно. Глядя прямо на императора. В конце концов, если ему суждено умереть сегодня, то так тому и быть. Лебезить, умолять и унижаться он в любом случае не станет.

— Почему так долго? Подай нам желтого, — спустя еще полминуты напряженного молчания велел император и указал на место между собой и маршалом. — И рассказывай, как поживает наш возлюбленный брат Ци Вей.

Дайм выдохнул, сохраняя все то же бесстрастное выражение лица. Не показывать же придворным, какое облегчение испытал.

Придворные тоже выдохнули, в отличие от Дайма — разочарованно. Один лишь маршал усмехнулся в усы, перекинул Дайму желтый шар и обвел остальных насмешливым взглядом. Мол, не будет вам раздора в высочайшем семействе. Обойдетесь без кровавых зрелищ. Впрочем, не один маршал был доволен реакцией императора на явление опального (опального ли?) сына. Ухмылка светлого шера Майнера была вполне себе злорадной.

— Приятно узнать, что ваше посольство в Хмирне увенчалось успехом, мой светлый шер, — заявил он, отчего кронпринца Люкреса малость перекосило. — Если вы найдете время, я бы хотел с вами побеседовать. С разрешения вашего всемогущества. — Майнер вежливо поклонился императору, и тот одобрительно кивнул.

Дайм тоже кивнул Майнеру.

Надо же, а ведь казался совершенно далеким от политики. И в списке возможных преемников Мастера Миражей не значился, хотя по силе и мастерству вполне мог бы. Не зря же именно его император выбрал, чтобы помочь Люкресу. И присматривать за Люкресом.

— Как я уже сообщал вашему всемогуществу, Красный Дракон и его империя благоденствуют, — церемонно сказал Дайм, протягивая императору желтый шар. — Дракон выразил надежду в следующем воплощении встретиться с вами лично, если вы соблаговолите посетить Хмирну.

— Быть может, быть может, — милостиво кивнул император, принимая из его рук шар. — Сожалею, что тебе не удалось остаться на праздник Великого Возрождения. Но ты нужен нам здесь. Мы бы сказали, просто необходим нам здесь.

Люкреса снова перекосило, а придворные самую малость, на четверть шага, от него отодвинулись. Все, кроме новой фаворитки, шеры дивной красоты и столь же дивного отсутствия интеллекта, и светлого шера Майнера. Который, судя по всему, не отойдет от Люкреса ни на четверть шага даже под угрозой смерти. Крайне, просто крайне интересная смена фигур на доске!

— Желтый пошел! — объявил император, не обращая внимания на реакции придворных. Шар в полете развернулся в сияющего золотом дракона, приковавшего к себе все взгляды. Сам же император обернулся к Дайму, слегка улыбнулся и продолжил: — До нас дошли крайне любопытные слухи о Синь Лю, шестьдесят пятой дочери Ци Вея…

— Синь Лю станет Матерью Неба, ваше всемогущество, — дипломатично увильнул Дайм.

Вот так прямо тыкать императору в лицо своим грядущим отцовством и родством с Алым Драконом он не стал. Невежливо это.

Вместо него это сделал маршал игры, в миру — светлый шер третьей верхней категории, герцог Анри Клема, полковник Магбезопасности и второй заместитель генерала Парьена, а фактически — первый помощник самого Дайма. К счастью — или в подтверждение императорского таланта ставить нужных людей на нужное место — герцог Клема не страдал воспалением амбиций и спокойно воспринял стремительный карьерный взлет маркиза Дюбрайна. Хотя Дайм точно знал: августейший брат Люкрес не раз намекал Клема, что он во всем превосходит бастарда, и что Дюбрайн обошел его в звании и должности — исключительная несправедливость, требующая исправления. На что Клема лишь пожимал плечами и заявлял, что совершенно не жаждет взваливать на себя лишние обязанности и ответственность. И если Светлейший был так добр, что отдал всю эту головную боль полковнику Дюбрайну, то Клема может лишь вознести Двуединым благодарственные молитвы.

— А наш светлейший император станет Дедушкой Неба, — тихонько пробормотал подполковник Клема вроде бы никому конкретному, но услышали его все. — Интереснейший поворот, интереснейший…

Придворные снова сдержанно ахнули словам Клема. А император внезапно рассмеялся, чем поверг свиту в окончательный ступор, а кронпринца Люкреса — в холодную ярость.

Дайм в который раз порадовался, что дара в Люкресе — кошкины слезы, иначе бы тот испепелил его на месте прямо здесь, на глазах императора. Так-то кронпринц просто побелел и сжал кулаки, не в состоянии больше делать хорошую мину при плохой игре.

— Ты взрослеешь, сын мой. — Отсмеявшись, император похлопал Дайма по плечу. — Раз уж даже перворожденный Дракон признал, что тебе пора обзавестись семьей и детьми, кто я такой, чтобы спорить? Кстати, третья стихия тебе очень к лицу. Давненько в семье Брайнонов не случалось огненного дара.

Огненного дара? Дайм опешил. Вот это новость! Огненный дар — у него? Значит, Алый каким-то образом поделился своими пламенем, видимо, называя Дайма своим сыном… Или как-то еще… Не суть. Он — Дракон, чистая магия, он и не такое может. Наверное. Но почему же Светлейший ничего не сказал Дайму о его новом даре? И почему сам Дайм ничего нового в себе не ощущает? Или же ощущает? Кажется, он вконец запутался.

Что не помешало ему продолжить рассказ о своем «посольстве», которое, кто бы мог подумать, случилось исключительно по воле мудрейшего императора.

Пока он докладывал об успехах посольства, император мастерски запустил еще трех драконов. При этом — задавая дельные вопросы о технологических нововведениях Подкрылья и смеясь шуткам Ци Вея. На шестом, синем, драконе партия была окончена.

— Да, сын мой, тебе определенно пришла пора жениться, — непринужденно перевел тему император, подкидывая в руке не пригодившегося фиолетового дракона. Тот хлопал крыльями, завивал блестящий хвост кольцами и плевался длинными и очень красивыми струями пламени. — Мы пока еще не решили, кто станет твоей супругой. Возможно, одна из сестер султана Пхутра. Или княжна Катарина Сенежская. Или же ты остановишься на принцессе Суардис? Подумай сам.

— Ваше всемогущество, позвольте мне удалиться и заняться подготовкой к заседанию кабинета, — ровно сказал Люкрес, успевший взять себя в руки и ничем, кроме белых губ, не выдававший свою ярость.

— Не стоит торопиться, Люка, — с улыбкой покачал головой император. — Все же твой брат вернулся из столь длительной отлучки. Ты, помнится, желал что-то ему сказать?

Вот тут уже Дайм едва не отступил на шаг-другой, а лучше бы — на лигу или десять.

Когда император улыбается вот так, одними губами, и левый уголок рта становится чуть выше правого — даже Светлейший предпочитает совершить стратегический отход на заранее подготовленные позиции.

Люкрес бы тоже отступил, но светлый шер Майнер не позволил. По-простому стал за его спиной, так что Люкрес уперся в него лопатками.

— Желал, ваше всемогущество. Но в более подходящей обстановке, — изо всех сил постарался остаться несломленным Люкрес, и ему это даже удалось. Почти. Голос дрогнул лишь на последнем слове.

— Очень подходящая обстановка, мы считаем, — заявил император, не переставая улыбаться. — Ну же, Люка, не стесняйся. Здесь все — верные слуги империи, ни единого шпиона. Не так ли, дорогой Анри?

— Вы совершенно правы, ваше всемогущество, — с ледяным спокойствием ответил Клема. — Никого лишнего.

Хм. А ведь в самом деле — никого лишнего, но и все заинтересованные лица присутствуют: добрая половина кабинета министров и все самые известные сплетники столицы. Так что новости попадут по назначению мгновенно и в максимально неискаженном виде.

Новости, которые без сомнения порадуют старших принцев. Хоть они равно ненавидят и Люкреса, и Дайма, но будут искренне счастливы узнать об унижении одного из них по любому поводу.

— Что ж, раз вы так считаете, ваше всемогущество… — попытался оттянуть неизбежное Люкрес.

— Ты сомневаешься, Люка? — улыбка императора стала еще холоднее, даже в воздухе повеяло морозом, а под ногами зазмеилась поземка, заставляя дам кутаться в легкие шали и плотнее прижиматься к кавалерам в поисках тепла и защиты.

— Никто не смеет сомневаться в правоте вашего всемогущества, — склонил голову Люкрес, распространяющий вокруг себя волны колючей ярости, но так и не смог заставить себя произнести то, что требовал император.

Никак — извинения? Вот это сюрприз! Прав был Светлейший, только ради этого стоило вернуться в Метрополию!

— Кажется, ваше высочество не совсем здоровы? — очень тихо и очень сочувственно осведомился шер Майнер.

Люкрес заметно вздрогнул, метнул на своего «советника» ненавидящий взгляд и повернулся-таки к Дайму.

— Я сожалею о недоразумении, — выдавил он, старательно глядя Дайму в переносицу и изо всех сил держа ментальные блоки.

Тщетно. Его ярость, ненависть и боль публичного унижения были столь сильны, что даже ментальные амулеты из императорской сокровищницы трещали и искрили. Куда уж щитам самого Люкреса. Тем более что его аура хоть и выровнялась, приобретя чистый голубой цвет, значительно поблекла. Даже по сравнению с тем, что Дайм видел лет двадцать назад. Эксперименты Саламандры серьезно ему навредили.

Впрочем, сочувствия Дайм не испытывал. Не после того, как Люкрес приказал казнить его у позорного столба.

— А, это было недоразумение. — Дайм усмехнулся в лучших традициях Брайнонов и замолк, не желая облегчать Люкресу публичное покаяние.

Император, герцог Клема, шер Майнер и остальные два десятка шеров тоже молчали. Ждали. Кое-кто даже наслаждался спектаклем.

Люкрес же наконец сфокусировал взгляд на Дайме, сжал челюсти и сквозь зубы прошипел:

— Ну?

— Что-то еще, ваше высочество?

Поймав взгляд Люкреса, Дайм швырнул в него ментальным слепком, со всеми физическими и эмоциональными ощущениями: пусть хоть на миг почувствует на собственной шкуре, каково это — умирать у позорного столба.

Люкрес покачнулся, прикусил губу, но не отступил. Да и некуда было. Интересно, чем ему пригрозил император в случае непослушания? Еще одним сроком лечения в клинике шера Майнера или чем-то серьезнее? К примеру, разрывом помолвки с Шуалейдой, не зря же он только что упоминал ее фамилию.

Однако узнать это прямо сейчас Дайму не удалось. Люкрес распрямился, задрал нос и процедил:

— Прошу простить меня, брат.

Дайм с наслаждением ощутил боль, которую эти слова причинили Люкресу. И слова, и взгляды придворных, и одно то, что Дайм стоял перед ним живой, здоровый и полный сил — несмотря на то, что должен, обязан был с кровью потерять дар! Пусть не весь, но хоть часть! Вместо же этого в проклятом ублюдке невесть откуда появились огонь и тьма, словно Алый Дракон в самом деле поделился с ним своей пламенной кровью! С ублюдком! У которого и так было все то, что должно было достаться ему, Люкресу, законному сыну императора, истинному Брайнону!

Но ничего, пусть радуется сейчас, напоследок. Видят Двуединые, Люкрес отомстит. Что бы ни говорил отец, а запретить жениться на Шуалейде он не сможет. И Люкрес отберет у ублюдка все. Все! Сначала — наглую девчонку, затем — темного шера, проклятого интригана и обманщика, следом — должность в МБ, расположение императора, титул и владения, а главное — дар! Тот роскошный дар, что достался ублюдку по недосмотру Двуединых. Люкрес его непременно исправит. Сегодня же и начнет. А пока пусть ублюдок радуется и надеется на императорскую милость…

Сжатые в остро-ледяной ком мысли Люкреса ударили Дайма под дых, заставили пошатнуться — столько в них было ненависти, ненависти, ненависти…

«Заткнись!» — мысленно велел Дайм, отбрасывая от себя ядовитую дрянь.

Вслух же он сказал:

— Разумеется, я прощаю тебя, брат мой, — тоном, который ровным счетом никого не обманул. И не должен был. Вряд ли император в самом деле надеялся таким образом их помирить. Скорее уж убедиться, что вражда их непримирима и смертельна.

— А теперь обнимитесь, вы же братья, — велел император, игнорируя очевидное. — И не смейте больше ссориться. Нам не нужен разлад в государстве.

— Разумеется, ваше всемогущество. Никакого разлада не будет, — твердо пообещал Дайм. От всего сердца. Какой может быть разлад, если он в ближайшее же время избавит империю от сумасшедшего маньяка? Правильно. Никакого. — Нам же совершенно нечего делить, не так ли, брат мой Люкрес?

И раскрыл объятия. Ему было крайне интересно — решится ли Люкрес прикоснуться? Ведь ему отлично известно: менталист категории дуо способен легко убить одним прикосновением. Никакого яда не нужно. И никакие защитные артефакты не помогут от смертельного кошмара. А главное, доказать что-то потом совершенно невозможно.

— Несомненно, брат мой, — ответил Люкрес и шагнул к Дайму.

«Ты не посмеешь меня убить на глазах у всех, ублюдок, — громко подумал он, едва обняв Дайма. — Ты слишком дорожишь своей шкурой».

«Зато ты не дорожишь, Люка. Даже не мечтай, что я прощу и забуду. И не пытайся меня спровоцировать, я — не влюбленная девочка восемнадцати лет».

«Хочу увидеть твою ублюдочную рожу, когда Шуалейда станет моей женой. Не бойся, до этого момента ты доживешь».

«Ну и дурень же ты, Люка. Даром что трижды доктор наук», — усмехнулся Дайм и разомкнул объятия. А затем демонстративно призвал Свет Очищающий.

Весьма двусмысленно получилось. Ведь Свет Очищающий — одновременно и свидетельство чистоты намерений, и нейтрализацию любых проклятий и ядов. Еще двусмысленней вышло с силой и спектром. Потому что вместо привычной прозрачной белизны с прожилками лазури и аметиста на Дайма полился поток ослепительного до черноты сияния — голубого, лилового и алого. Три стихии. Дайм впервые ощутил в себе их все.

«Полная первая категория, — с явственным восхищением подумал герцог Клема. — Любопытно, полковник окончательно потерял осторожность или намеренно дразнит гулей? О, сколько интересного нам сегодня предстоит!»

Мысли остальных гостей императоры были не столь отчетливы, но слышны. Скрыты остались лишь мысли самого императора и его големов. К сожалению. Потому что содержимое двух десятков голов создавало такую ментальную какофонию, что Дайму пришлось срочно вспоминать азы менталистики, а именно — фильтры, защищающие разум. Без них любой менталист быстро сойдет с ума.

Ставя заново снесенные Светом Очищающим фильтры, Дайм даже прослушал, что сказал императору Люкрес и на что получил очередное: «Нет, дела подождут». Зато услышал довольное:

— А теперь, Дамиен, мы первыми сообщим тебе прекрасную новость. Герцог Клема получил новое звание и новую должность. С прошлого месяца полковник Клема занимает пост первого заместителя главы Магбезопасности.

Первым, что ощутил Дайм — было облегчение. Ну вот. Наконец-то пряники закончились, и наступило время кнута. Понятного и привычного. Его сместили, и слава Светлой! Вряд ли император найдет для него более собачью работу, чем в МБ. Может быть, его даже выдворят из столицы и отстранят от дел? Хотя бы на год! Отпуска в Хмирне было как-то маловато.

— Мои поздравления, полковник Клема! — Дайм шагнул к своему бывшему подчиненному и пожал ему руку. — Без сомнения, вы прекрасно справитесь с новыми обязанностями!

— А вы, полковник Дюбрайн, никак уже мечтаете об отпуске? — ехидно парировал Клема.

— Хватит тебе каникул в Хмирне, — усмехнулся император. — Не только тебе хочется отдохнуть. Так вот, Дамиен. У нас для тебя вторая прекрасная новость. Светлейший наш шер Парьен решил, что ты уже готов взять на себя управление Магбезопасностью. И потому, как только закончишь инспекцию в Ирсиде, получишь генеральское звание и вступишь в должность. А Светлейший сможет полностью посвятить себя делам Конвента. Кстати, срочно ознакомься с отчетами по Ирсиде, тамошние герцоги совершенно страх потеряли. Контрабанда, работорговля, неуплата налогов. Едешь завтра же.

Вот тут Дайма едва не подвели вмиг ослабшие колени. Прекрасная новость?! Да это — полный кошмар! Он и в своей-то должности разрывается на части и ни шиса лысого не успевает, а стать главой МБ — это же полный дыссак! Полнейший! А полевой работой кто заниматься будет, если Дайму придется засесть за бумажки?!

— Э… благодарю за доверие, ваше всемогущество, но…

— Никаких но, Дамиен! Ты наш сын, и мы тебе полностью доверяем.

— Это огромная честь, однако… — еще раз попытался Дайм, прекрасно понимая, что его уже не только поймали в капкан, но расстелили перед камином снятую шкуру.

— Враг! — внезапно крикнул император и подкинул последний оставшийся шар, тут же превратившийся в лилового дракона.

Ледяная игла сорвалась с руки Дайма прежде, чем он успел оценить шутку. Мгновеньем позже в шар полетел усиленный воздушным заклинанием кинжал Люкреса — чуть медленнее, изрядно слабее иглы, но для его третьей нижней, почти условной категории — очень хорошо полетел. Почти как мог бы полететь кинжал у лейтенанта Диена или лейтенанта Анса. Однако големы лейб-гвардии даже не пошевелились, ведь никакой реальной опасности не было, лишь невинное императорское развлечение.

Что ж, раз его всемогущество хочет немного цирка, пусть будет цирк.

Дайм замедлил свою иглу, позволяя клинку Люкреса почти догнать дракона, а самому Люкресу, выбивающемуся из сил на поддержке заклинания — почти почувствовать вкус победы. И лишь в последний момент изменил иллюзию, заложенную в игровой шар.

Императорская свита ахнула в один голос, когда карликовый лиловый дракон вдруг вырос до размеров настоящего, — двадцать локтей от носа до жала на хвосте, — выписал мертвую петлю и с хрустом раскусил кинжал. Ледяную иглу постигла та же участь. А дракон издал торжествующий рев, выпустил струю пламени, не долетевшую до императора на ладонь, и спикировал прямо на него, разинув зубастую пасть.

Императорская фаворитка завизжала, вслед за ней тонко вскрикнула любовница Люкреса и схватилась за его рукав, сам принц выругался под нос и отшатнулся. Остался неподвижен лишь император: бирюзовые глаза загорелись азартом, в ладони запульсировало боевое заклятие. Но сражения с драконом не получилось. Дайм подхватил с дорожки гальку и запустил навстречу лиловому дракону. Галька в полете развернулась в такого же дракона, только алого, они столкнулись и рассыпались великолепным фейерверком — в точности таким, какой запускал над своей столицей Ци Вей.

Ахи дам из перепуганных превратились в восторженные, злость Люкреса дошла до критической отметки — он побледнел и схватился за шпагу. Но хватило единственного строгого взгляда императора, чтобы кронпринц вернул на лицо светскую, хоть и несколько фальшивую, улыбку, а шпагу оставил до более подходящего случая.

— Неплохо, неплохо, — кивнул император, когда Дайм собрал в ладонь гаснущие искры фейерверка и преподнес их императору уже в виде нефритовой статуэтки, изображающей свернувшегося кольцом и лукаво поглядывающего из-под крыла дракона. — Надеюсь, с настоящим тебе столкнуться не придется.

— Не изволит ли ваше всемогущество посмотреть подарки, присланные Алым Драконом? — вместо ответа спросил он.

Хватит цирка. А то ведь Люкрес и в самом деле не сдержится, вытащит шпагу, нападет на Дайма — и не факт, что виноватым не окажется Дайм. Милости императора дело ненадежное.

— Изволим, — кивнул император. — Смотреть подарки, а затем — обедать. Светлые шеры, уверен, сегодня наши повара особенно расстарались.

Глава 19. О кальянах, лесных йуши и верности

Мы наблюдаем интереснейший феномен: с упадком магии в империи происходит постепенный возврат к древним суевериям и традициям. К примеру, даже в просвещенном кругу шеров начинается расслоение по половому признаку. Мужчины все больше пытаются ограничить женщин в правах под предлогом женской слабости и потребности в защите, что на самом деле является пережитком древних цивилизаций, где основной силой человека была сила физическая, а не магическая и не интеллектуальная.

И если для бездарных простолюдинов, вынужденных трудиться физически, подобное расслоение еще как-то оправданно, то для благородных шеров — никоим образом.

С.ш. Либниц Мастер Миражей, «Основы социологии»

24 день ласточек. Фьонадири

Дамиен шер Дюбрайн

Следующий цирковой номер был за обедом. Не такой эффектный, но намного более утомительный. Император желал смотреть подарки и слушать байки. Его юная фаворитка желала выгнать Дайма и вернуться на свое место рядом с императором. Кронпринц Люкрес желал придушить всех присутствующих за столом, чтобы не осталось свидетелей его унижения. А все присутствующие за столом — жаждали продолжения изумительного развлечения. Одному лишь Дайму хотелось спокойно поесть и отдохнуть с дороги. Однако у императора были другие планы.

«Как жаль, что нельзя вместо себя прислать иллюзию», — в который раз подумал Дайм, поднимая бокал и поднося ко рту. За миг до того как отпить, он взглянул в глаза Люкресу. Братец держался отлично. Смотрел в меру ненавидяще, улыбался в меру фальшиво, в точности как должно после сцены фальшивого примирения. Даже прошептал одними губами: «Чтоб ты подавился, ублюдок!» Интересно, когда это братец освоил столь тонкие манипуляции стихиями, что никто из присутствующих не заметили перемещения яда в бокал? Потрясающие успехи, их бы — да в мирных целях… И получается, редчайшим и дорогущим ядом лесной йуши дорогой братец запасся заранее, может быть даже не для Дайма, а для доктора Майнера.

Хм. Скорее всего — именно для него. В отличие от большинства ядов, опасных только для бездарных, этот действует и на шеров, причем и на светлых, и на темных. Лесных йуши вывели истинные ире специально для защиты своих территорий от обнаглевших людей, как многих других магомодифицированных тварей вроде мантикор. Яд йуши действует мгновенно, поражая нервную систему и вызывая полный паралич, а обнаружить его в вине без сложного набора специальных заклинаний невозможно.

Какая удача, что печать оберегает не только верность Дайма императору, но и его жизнь. В том числе от редких ядов.

«Ты слишком дорого обошелся Конвенту, чтобы позволить принцам тебя отравить, — усмехался Парьен, вплетая в печать сто пятнадцатую охранную нить. — Такая работа! Музейный экспонат. Когда-нибудь мы с тобой напишем по этой печати диссертацию».

Дайм бы посмеялся вместе с Парьеном, если бы проклятая печать не так отравляла ему жизнь. Еще лучше бы он посмеялся, избавляясь от нее окончательно и бесповоротно. Но эта шутка не удалась даже Алому Дракону: стоило Дайму покинуть Хмирну, как печать вернулась. Выросла заново, словно паразитный гриб из спор, заразивших его кровь. Дайм убедился в этом, едва коснувшись горянки, мечтавшей понести дитя от «великолепного и могущественного сына Дракона». Не вышло с детишками, сколько бы Дайм ни пытался самостоятельно повторить то, что делали с печатью Роне и Шуалейда. Она ослабла и причиняла намного меньше боли, но в том, что касается женщин — все оставалось как прежде. То есть никак.

Сейчас же Дайм изо всех сил держал невозмутимую физиономию и наблюдал за Люкресом. Разумеется, шера Майнера он мысленно предупредил, чтобы тот не вздумал пить из своего бокала, не проверив на яд. Благодаря дару Алого Дайму теперь не составляло труда проколоть защиту даже такого сильного менталиста.

Люкрес выдержал образ «ничего особенного не происходит» не до конца. В миг, когда Дайм сделал первый глоток, он вспыхнул такой радостью, что, не будь у Дайма других планов на ближайшие двести лет, непременно бы упал замертво, только чтобы не лишать братца счастья лицезреть свой труп. Но…

Глядя Люкресу в глаза, Дайм отпил вина, покатал на языке, улыбнулся — нет, пожалуй, разочарование подходит Люкресу куда больше радости — и, отставив бокал, достал из воздуха фиал с притертой крышкой. Медленно, очень медленно перелил в него содержимое бокала, закрыл, спрятал за пазуху, во внутренний карман сюртука. К концу действа за столом установилась мертвая тишина. Все три десятка императорских гостей с искренним интересом наблюдали за тем, что творится во главе стола: император посадил бастарда по левую руку от себя, напротив кронпринца. Разумеется, не просто наблюдали — бокал окутался тончайшими стихийными щупальцами, все истинные шеры поспешили узнать, что же за редкую дрянь полковник Дюбрайн обнаружил в своем вине, и ничего не поняли. Экспертов по ядам среди них не было.

— Великолепный букет, ваше всемогущество, — додержав паузу, ответил Дайм на вопросительно приподнятую бровь отца. — Сохраню на память о вашем благоволении.

Император медленно кивнул ему, затем так же медленно перевел взгляд на законного сына. Тот встретил отцовский взгляд, как истинный Брайнон: твердо и холодно. Ни вины, ни сомнения, ни страха — Дайм поставил бы в заклад собственную голову, что и топор палача Люкрес встретил бы так же.

— Тебе, сын наш, тоже понравился подарок нашего дорогого друга, князя Соколовского? — тон императора сочился ядом. — Мы пришлем тебе несколько бутылок этого прекрасного бастардо.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

«Возможно, с той же приправой, что ты подлил своему брату», — не добавил император вслух, но в тоне его это отлично читалось.

— Милость вашего всемогущества не знает предела, — склонил голову Люкрес.

Ненавистью, разочарованием и страхом от него несло так, что будь Дайм темным шером, пил бы этот коктейль взахлеб. Впрочем… Он и будучи светлым пил его с превеликим наслаждением. Похоже, Дракон влил в его жилы не только огонь, но и изрядную долю тьмы.

— Значит, среди подарков есть и кальян, Дамиен? — как ни в чем не бывало продолжил император светскую беседу.

— Да, ваше всемогущество. С вашего позволения, мой хмирский слуга уже подготовил его для вас.

— Хмирский слуга?

— Темный шер третьей нижней категории. Как вы знаете, в Хмирне по сию пору практикуют рабство вместо смертной казни для шеров. Драконья кровь слишком ценна, чтобы спускать ее в землю. Их мудрость подарили Шень Мо мне, со всеми традиционными привязками. Разумеется, я официально дал ему свободу, чтобы он имел все права гражданина империи, но фактически… — Дайм пожал плечами, мол, уж вы-то отлично знаете, папенька, что свобода по документам ничего не стоит, когда шер связан правильными клятвами.

— Прекрасно, прекрасно! Ци Вей совершенно прав, дар весьма дорог, тем более хмирская кровь. Непременно найди своему слуге подходящую жену. А сейчас мы желаем испробовать новый кальян.

Император поднялся из-за стола, резко развернулся и направился прочь.

Гости тут же встали. Светские дамы присели в реверансах, а мужчины и те истинные шеры, что предпочитали балам политические игры, последовали за сюзереном в курительную. Комната была выдержана в традиционном для Сашмира стиле: ярко расписанные цветами и листьями стены, красные сводчатые потолки, золоченые колонны и горы шелковых подушек с кистями на низеньких резных диванчиках. На столиках красовалось не меньше двух дюжин кальянов, от крохотного золотого, подаренного предыдущим сашмирским султаном, до гигантского кальяна-аквариума, изготовленного русалками еще для первого императора Фьон-а-бер. Хмирский кальян, привезенный Даймом, уже стоял на почетном месте в полной готовности.

Без нежных (и бездарных) дам разговор потек в более фривольном русле. Шеры непременно желали узнать, каковы знаменитые наложники и наложницы Ци Вея — об их искусстве ходило легенд много больше, чем о мудрости самого Дракона. Полчаса, покуривая кальян, Дайм обстоятельно рассуждал на животрепещущую тему, и, к вящей радости имперского казначея тут же подарил ему вторую луноликую деву из даров Алого. Разумеется, первую он подарил императору, а третью — дорогому Люкресу. Брат не остался в долгу:

— А каков в постели сам Ци Вей? — осведомился он. — Похоже, вам так понравилось место наложницы, брат мой, что вы задержались в Хмирне много дольше необходимого.

— Великолепен, — с мечтательной полуулыбкой ответил Дайм. — Вы даже не можете себе представить, брат мой, насколько великолепен! Как жаль, что вам вряд ли доведется испытать подобное… — Дайм сделал выразительную паузу, давая присутствующим возможность оценить перспективы почти бездарного Люкреса на внимание самого Алого, с удовольствием отметил вновь заострившиеся от злости скулы брата и продолжил: — …ведь вы так привержены ханжеским традициям простолюдинов, что лишаете себя доброй половины радостей жизни.

Большинство гостей, независимо от пола, тут же забулькало кальянами — но бульканье это подозрительно походило на смех. Сложно было сказать, над чем придворные смеялись больше: над сомнительным даром кронпринца или его еще более сомнительной нравственностью. При дворе мода на демонстративную гетеросексуальность не прижилась, несмотря на то, что император явно предпочитал дам. Сам же император же усмехнулся с гордостью, что несказанно удивило Дайма. С каких пор отец не просто позволяет бастарду огрызаться, но и поощряет его?

— Право, я не настолько неосмотрителен, чтобы оставлять свою прелестную невесту одну надолго, — сделав вид, что совершенно не задет насмешками, выпустил ответную шпильку Люкрес. — Всегда найдется какой-нибудь барон, готовый согреть постель принцессы.

— Или какой-нибудь полпред Конвента, — едва слышно прошептала графиня Сарнелли, известная ценительница всех доступных истинным шерам радостей жизни, своей соседке, правой руке министра финансов. Та так же тихо хихикнула.

Усмехнувшись наивности дам, Люкрес прикрыл глаза и затянулся, словно потеряв интерес к теме, однако при этом он послал Дайму отчетливый образ Мануэля Наба и Шуалейды, слившихся в страстном поцелуе. Явно реальное воспоминание, а не модель — к сожалению, Дайм слишком хорошо их различал, чтобы тешиться иллюзиями.

Почти хорошее настроение Дайма резко ухудшилось.

Если Шу взяла в постель светлого шера Наба, вполне понятно, почему она не ответила ни на один его вызов. Ни один из сотни! Ее любовь к Дайму не выдержала боли и разочарования, которые он ей принес. Он втянул ее в свои интриги, не смог защитить, его самого выпороли у нее на глазах. Ни одна женщина не сможет любить мужчину после такого. Да что там, его собственная любовь к темному шеру Бастерхази превратилась в боль, смешанную с отчаянием: он слишком хорошо помнил, как им было хорошо вместе, но еще лучше помнил собственное унижение и кнут, раздирающий тело и выпивающий дар.

Глупо было надеяться, что у Шуалейды все иначе. Да, она спасла Дайма от смерти ценой собственной свободы, но цена оказалась слишком велика, и ее любовь превратилась… хорошо, если не в ненависть. В лучшем случае — в равнодушие.

Будь проклят сумасшедший маньяк Люкрес. Он получит все, что заслужил.

— Так радуйтесь, что в постели ее сумрачного высочества не вы, брат мой, — не дав придворным сплетникам возможности заметить, что шпилька Люкреса попала в цель, светло улыбнулся Дайм. — Ваша хрупкая психика не вынесет такого испытания. Не так ли, доктор Майнер?

Шер Майнер успел лишь понимающе ухмыльнуться и только собрался сказать что-то дипломатично-издевательское, как дверь в курительную раскрылась, и на пороге показался Парьен. Как всегда — без положенного по протоколу торжественного объявления. Совершенно ненужного, учитывая, что аура Светлейшего полыхала, как рассвет, и никакие стены и двери не могли служить ей препятствием. А на мнение всех, кто не был способен эту ауру увидеть хотя бы за сотню локтей, Светлейший плевать хотел.

— А, Жерар! Я надеялся увидеть тебя за обедом! — поднялся ему навстречу император, раскрывая объятия.

— Ты же знаешь, Элиас, я не люблю большие сборища. Но перед новым кальяном устоять не в силах.

Гости императора прекрасно поняли намек, дружно поклонились и потянулись к выходу. Дайм вместе с ними — только ради того, чтобы поймать мысленное: «В любое время, Дамиен. Я буду ждать», — от шера Майнера.

И тут же услышал ожидаемое:

— Дамиен, останься. — И, едва они остались втроем: — А теперь поговорим серьезно.

Что ж, вот и настало время подвохов. До сих пор ни один серьезный разговор с императором без них не обходился, вряд ли этот станет исключением.

— Как будет угодно вашему всемогуществу, — поклонился Дайм.

Император отмахнулся от церемоний.

— Садись, Дамиен, и рассказывай. Все как есть, а не ту чушь, которую ты писал в отчетах.

— Почему же чушь, Эли? На мой взгляд, прекрасный образчик эпистолярно-фантастического жанра. Хоть временами и излишнего объема. Помнишь, как весело было сгружать папки с отчетами со слона? Твои министры обзавидовались, они до такого не додумались.

Светлейший хмыкнул и с наслаждением затянулся кальяном.

Дайм старательно смутился и опустил взгляд.

Император рассмеялся.

Предчувствие близкого подвоха усилилось.

— Несомненно, это было прекрасно! Дайм, мальчик мой, я давно так не веселился.

— Рад, что сумел поднять вам настроение, отец.

— Не опускай глазки, как глупая кокетка. Дело с Пхутрой ты разрешил просто великолепно, хоть и совершенно противозаконно. Самое главное, что ты сумел не попасться.

Император сделал выразительную паузу. Дайм затаил дыхание. Светлейший выдохнул струйку дыма, тут же превратившуюся в любопытно подрагивающее ослиное ухо.

— Вот именно, мальчик мой. Что я, зря тебя учил не попадаться? — подмигнул ему Светлейший и добавил с тихой печалью: — Хотя в Сашмире тебя и ловить уже некому…

— Но на этот раз ты заигрался, Дамиен, — нахмурился император, не поддержав ностальгию Парьена по старым добрым временам. — Твои невинные шалости чуть не стоили тебе жизни, а нам…

— Седых волос, — продолжил вместо него Светлейший, оглаживая невесть откуда взявшуюся седую бороду. Длинную, чуть не до пупа, и со вплетенными в нее ромашками.

Дайм не выдержал, хмыкнул. Император одарил сначала его, а затем Светлейшего укоризненным взглядом.

— Жерар, я тут разговариваю с сыном серьезно, а ты?

— А что я? — Светлейший сделал невинные глаза, для усиления эффекта — небесно-голубые вместо обычных серых. — Подумаешь, невинные шалости. На старости лет можно.

Дайм уже не понимал, смеяться ему или срочно проверять кровь на галлюциногенные вещества. Император и Светлейший, два самых грозных человека в империи, столпы государства, разве они могут вести себя так?.. ладно, даже если могут наедине — то при посторонних?..

— Вот мы и подошли к главному, Дамиен, — кивнул император. — Ты — не посторонний. Ты — мой сын. Единственный по-настоящему одаренный сын. И хоть ты иногда ведешь себя, как мальчишка, ты все же взрослеешь.

— Лет через сто, глядишь, и бороду отрастишь… — добавил еще одну нотку балагана в этот пафос Светлейший.

Император поморщился, но продолжил:

— Я слышал, что ты избавился от Саламандры и пытался расстроить свадьбу Люкреса. О том, как ты врал брату в глаза, крутил за его спиной роман с принцессой Шуалейдой и спровоцировал его на опасный эксперимент с кровью темного шера, я тоже наслышан. Это все — правда?

— Правда, отец. Не вся и с точки зрения известного своей честностью и прямотой Люкреса, но — правда.

— Также я слышал, что кронпринц приговорил тебя к казни за измену империи.

— Приговорил, — кивнул Дайм. — Что же касается измены империи — вы лучше всех знаете, что я не могу даже подумать об измене, не то что предать вас.

— Именно поэтому твой приговор я признал ошибочным и во всеуслышание заявил, что ты всегда был, есть и будешь верен нам. А теперь я хочу выслушать твою правду, Дайм.

— Да-да, слона с бумагой для записей я уже приготовил, — покивал Светлейший, поглаживая свою ужасную бороду с ромашками.

— Жерар! — укоризненно покачал головой император.

Светлейший его проигнорировал. Подперев подбородок рукой, он светло улыбнулся и попросил:

— Рассказывай, о Шахерезада. Мы внемлем.

— Как прикажете, о султан сердца моего, — передразнил его Дайм, чем вызвал смешливые искры в уже нормальных серых глазах учителя, и резко посерьезнел. — О том, что по приказу его высочества Люкреса я писал любовные письма Шуалейде Суардис, вы прекрасно знаете. Наверняка и копии писем прочитали, вы же любите эпистолярно-фантастический жанр. Также вы знаете, что сразу после встречи с ее высочеством я настоятельно рекомендовал его высочеству отказаться от этого брака. Совместимость дара в восемь с половиной процентов — это нормально для условных шеров, где и совмещать нечего. Но при силе ее высочества, с учетом сумрачной окраски дара и травматичных обстоятельствах его раскрытия опасность для психики его императорского высочества чрезвычайно высока. Вы читали мои отчеты. И я более чем уверен, что Светлейший согласен с моей оценкой.

— На данный момент совместимость дара поднялась до девяти процентов, — прокомментировал Светлейший, — а симпатии с обеих сторон никогда и не было.

— Но ты все равно писал эти письма.

— Да. Я не мог ослушаться вашего приказа. Однако, как я и предупреждал его высочество Люкреса, менталистка второй категории никоим образом не могла обмануться и спутать нас, несмотря на внешнее сходство. Обман мог продержаться ровно до того момента, как ее высочество увидела одного из нас.

— И первым оказался ты, Дамиен. Несмотря на желание кронпринца. И ты вопреки его воле раскрыл тайну.

— Подлог, ваше всемогущество, будем называть вещи своими именами. Обманывать сумрачную шеру, известную своим взрывным характером, крайне опасно. И если бы подлог раскрылся в присутствии его высочества Люкреса, даже я не смог бы его защитить. Вы сами знаете, что ее высочество сделала с ордой зургов, не так ли?

Император снова поморщился.

— Пока я слышу сплошные оправдания.

— Тем не менее. Допустите, что я полностью последовал велению его высочества и не встретился бы с сумрачной шерой за день до того как она увидела кронпринца. Она читала письма, написанные мной. Между нами уже возникла глубокая эмоциональная связь…

— Совместимость дара девяносто три процента, — тихо встрял Светлейший, — и это если брать только Дюбрайна и Суардис…

— Ладно. Можешь не продолжать, тут я с тобой согласен. Люка ошибся, ты его от последствий ошибки спас. Но дальше, Дамиен, дальше ты обманывал брата…

— Я вынужден был действовать за его спиной, отец. Моя вина в том, что я раньше не распознал признаков сумасшествия Люкреса и не раскрыл намерений шеры Лью. Едва я понял, что она делает с кронпринцем — я избавился от нее. К сожалению, слишком поздно. Это следовало сделать минимум десять лет назад.

— Увы, это и мой недосмотр, Эли, — покачал головой Светлейший, уже вернувшийся к своему нормальному виду без лишней растительности на лице. — Я недооценил таланты шеры Лью и переоценил здравый смысл.

— Если позволите, отец, я лучше покажу вам то, что произошло на том балу.

— Показывай.

Раскрыв сознание, Дайм вернулся в день первой встречи Люкреса и Шуалейды. Ровно с того момента, как он сам явился на порог Народного зала с телом Саламандры на руках и упырем на привязи. Конечно, показывать все как есть было страшно — ведь он нарушил все, что только можно было нарушить. Но с другой стороны, сейчас врать и юлить было еще опаснее. Так что пусть смотрят. Все равно большую часть они уже знают из отчетов Герашана, Альгредо и пары-тройки собственных шпионов, в наличии которых Дайм никогда не сомневался.

Из воспоминаний, закончившихся потерей сознания на эшафоте, Дайм вынырнул мокрым и дрожащим. Вроде бы ему удалось показать лишь действия и эмоции, без логических построений и сформулированных словами намерений. Но и этого было достаточно для десятка казней. Так что бояться уж точно поздно. Зато есть некоторый шанс, что император по достоинству оценил сумасшествие Люкреса и не позволит ему жениться на Шуалейде. Хотя бы ради блага империи и здоровья самого Люкреса.

— М-да… — протянул император, вытирая лоб салфеткой. — Сдается мне, ты недооценил талантов не только шеры Лью, Жерар. Этот темный шер… Как ты мог такое пропустить?

— Ты меня обижаешь, Эли. Разумеется, о темном шере Бастерхази я знаю. Иначе ни за что не направил бы его в Валанту. Совместимость дара — сто процентов, Эли. Если брать расчет на троих.

— И ты, тыквенная твоя голова, умудрился упустить такой шанс? Дамиен!

Дайм лишь отвел взгляд. Оправдываться бессмысленно. Он доверился темному шеру. Сыграл, поставив на кон собственную жизнь — и проиграл. Даже не столько проклятому маньяку Люкресу, сколько судьбе.

— Не ругай мальчика, Эли. Он сделал максимум возможного и даже чуть больше. Если бы твой младший сын не был таким…

— Не смей произносить этого вслух, Жерар. Люка — мой сын.

— Можно и не вслух, — пожал плечами Светлейший. — Факты говорят сами за себя. Люка совершенно потерял разум. О том, что на благо империи ему плевать, я вообще молчу.

— Вот и молчи. А ты, Дамиен…

— Я приму любое решение вашего всемогущества. Прошу только, не позвольте Люкресу жениться на Шуалейде. Для него это станет катастрофой.

— Примешь, куда ж ты денешься. Мальчишка! Дурной, безмозглый мальчишка! Как ты только посмел проворачивать свои делишки втайне от меня?!

— Ну а что ты хотел, Элиас? Мальчик опасался твоего гнева. Ты же его не послушал, когда он пришел и попросил. Не ты ли твердил о дружбе и братской любви? Вот любуйся теперь на результат.

— Да, твердил и буду твердить! Братья должны любить и поддерживать друг друга! Вместо того чтобы интриговать, ты должен был рассказать все мне, Дамиен.

— Он бы и рассказал, Эли, но ты не желал слушать. Ты и меня не слушал. Я тебе говорил, что это дурная идея, женить Люкреса на младшей Суардис? Говорил. Я тебе говорил, что давно пора снять с мальчика печать? Говорил.

— Да как ты разговариваешь с императором! Ты!..

— Это ты вконец отвык слушать правду. Всемогущий император, повелитель вселенной, падите все ниц и вознесите хвалу! Эли, ты перечитал газет и переслушал лести. Вот скажи мне, что ты со мной сделаешь, а? Казнишь за неуважение? Отправишь в отставку? Сошлешь в Хмирну? Так я хоть сейчас, Ци Вей давно зовет, а мне все некогда.

— Ты… какой пример ты подаешь мальчишке, Жерар!

— Нормальный пример. Ты и так его запугал до полной потери доверия. Если тебе нужен был еще один бессловесный голем, не стоило морочить мне голову с его обучением. Вот только кому ты в таком случае собираешься оставлять трон? Люкресу?

— Ты давно уже должен был мне сказать, что Люкрес неадекватен!

— Я-то сказал, но ты предпочитаешь слушать восхваления, а не правду. Вот и любуйся, к чему это привело. Послушал бы мальчика сразу, приструнил бы своего младшего — и было бы у нас сейчас три шера-зеро в единении. Три, Элиас, три! Ты вообще понимаешь, что все это значит?

Император не ответил. Он хмуро затянулся кальяном, откинувшись на подушки. Возможно, он понимал, о чем ему говорит Светлейший. А вот Дайм — не очень. То есть, конечно, три шера-зеро это в любом случае благо для империи, особенно когда в каждом поколении истинных шеров все меньше, а карумиты наглеют и усиливают флот. Но Светлейший-то явно имел в виду что-то другое! Понять бы еще, что именно.

— Значит так, Элиас. Хоть ты и властелин мира, но продолжать в том же духе мы не можем.

— И что ты предлагаешь, Жерар? — так же хмуро отозвался император.

— Для начала — снять с Дамиена печать.

— Ну хоть не отменить клятву Шуалейды.

Тут оба так глянули на Дайма, что ему очень захотелось провалиться сквозь землю. Он, только он виноват в том, что Шуалейде придется выйти за Люкреса по первому же его слову. Иначе она потеряет дар, а с ним — и жизнь.

— Я бы рад, но девочка сама выбрала свою судьбу. Мы с тобой, Эли, тут мало что можем изменить. Разве что ты порекомендуешь Люкресу воздержаться от этого брака.

— Сам говорил, надо смотреть правде в глаза. Правда же в том, что приказать ему я не могу, он совершеннолетний шер третьей категории. А мою рекомендацию в данном случае он обойдет, и мне придется принимать меры.

— Вот и прими. Сегодня же, — неожиданно резко сказал Светлейший. — Люкрес покушался на Дамиена и на шера Майнера. По закону это смертная казнь.

— Он — мой сын, Жерар. Я не собираюсь убивать своих сыновей!

— Предпочитаешь подождать, пока они поубивают друг друга сами. Будь спокоен, скоро кому-то из них это удастся.

— Нет. Я не желаю, чтобы мои сыновья убивали друг друга. Пусть учатся решать дело миром. Жерар, ты сейчас же снимешь печать с Дамиена. Но ты, Дамиен, поклянешься никогда не убивать своих братьев ни своими, ни чужими руками.

— Даже если это будет стоить жизни мне самому? — все же переспросил Дайм.

— Нет. Если выбор будет между твоей жизнью и жизнью кого-то из братьев, поступай, как велит совесть. Во всех остальных случаях — изворачивайся как хочешь, но вреда здоровью братьев не причиняй.

— Как скажете, отец, — согласился Дайм с легким сердцем.

Главное, что он наконец-то избавится от печати, станет нормальным полноценным мужчиной, ему не придется звать на помощь Алого Дракона или Бастерхази, чтобы заняться любовью с Шуалейдой. Он перестанет зависеть от любого императорского каприза, ему больше не нужно будет лгать самому себе, глушить эмоции, вечно притворяться и лавировать. Вся его жизнь изменится! Самая заветная мечта сбудется!

Спасибо вам, Двуединые, наконец-то вы подарили мне свободу!..

— Ну, что там с печатью, Жерар? Ты же сам говорил, что снять ее — дело одной секунды.

— Что-то крайне странное. — В тоне Светлейшего слышалось удивление пополам с нездоровым научным интересом. — Посмотри сам. Она не снимается, потому что ее нет!

— В смысле, нет? Неужели Дамиену удалось?..

Дайм замер. Как это печати нет, когда она есть! Что-то Светлейший мудрит.

— Понять бы, что именно ему удалось. Смотри сам, все плетения на месте, но контур замкнут не на мне и не на тебе.

— А на ком же?

— На самом Дамиене. Уникальный случай! Эли, нам удалось создать искусственную совесть, мало того, она прижилась и не удаляется!

— Как это прижилась?..

— Вот и я говорю — невероятно! Будь на месте Дамиена кто другой, я бы еще поверил. Но чтобы совесть прижилась у Брайнона? Нет, такого не может быть, потому что не может быть никогда! Это истинное чудо!

Император фыркнул, оценив шутку, но опять вернулся к серьезности.

— Ну и что теперь с этим делать? Совесть совестью, но мальчику пора жениться. Ты можешь снять хотя бы этот контур?

— Не могу. Говорю же, прижилась. Надо было снимать лет двадцать назад, тогда были шансы. Сейчас же — это разрушит всю структуру его дара. Возможно, вместе с личностью.

Император длинно и очень выразительно выругался. Дайм — тоже, но несколько тише. В отличие от императора он почти не удивился. Вот он, тот гигантский подвох, который ощущался им всю дорогу от Хмирны. Именно та подлость, которой он даже предположить не мог.

— И что мне теперь с этим делать? Я не хочу всю жизнь!.. — на последнем слове голос Дайма позорно сломался.

— Спокойствие, мой мальчик. Не волнуйся так.

— Не волноваться? Жерар, ты должен что-то с этим сделать! Я хочу внуков!

— Должен. Но не могу. Это же не я тут — всемогущий повелитель вселенной. — Светлейший демонстративно откинулся на подушки и взялся за кальян. — Повелевай, Элиас. Пусть отвалится по твоему приказу.

Император снова выругался, а Дайм так сжал мундштук, что тот потрескался и рассыпался крошкой.

— Светлейший. Вы что-то недоговариваете.

— А надо ли договаривать, Дайм, мальчик мой? Ты все прекрасно понял. Избавиться от печати можешь только ты сам, потому что она давно уже стала частью тебя.

— Как?..

— Ты сам знаешь, как.

— Хм. Действительно, Жерар прав. Ты — светлый шер второй… ладно, к чему врать, первой категории. Ты отлично крутил интриги, не спрашивая совета. Так что справишься.

— Я тоже думаю, что Дайм справится.

Дайм молча переводил взгляд с одного на другого, и до него постепенно доходило: эти двое не шутят. Легкого пути нет, не было и не будет.

— Но вы обещали… жениться… — сказал он и сам же поморщился, настолько глупо и по-детски это прозвучало.

Два старых интригана переглянулись, синхронно кивнули, и его всемогущество милостиво улыбнулся:

— Мы разрешаем тебе жениться, Дамиен. На ком ты захочешь, хоть на принцессе Шуалейде.

— Просто организовать все придется тебе самому. Ты справишься, мой мальчик, я в тебе уверен.

— И не забудь, ты обещал не убивать братьев.

— Реши дело миром, Дайм. И тогда я со спокойной душой оставлю Магбезопасность тебе. Я давно уже хочу полностью посвятить себя науке и преподаванию.

— Ну, вот мы все и уладили. Иди, отдыхай, Дамиен, а завтра отправляйся в Ирсиду, приструни герцогов и разберись с потоком контрабанды. А по дороге можешь заглянуть в Валанту.

— Так уж и быть, мы оттянем брак Люкреса на два-три месяца, но на большее не рассчитывай.

— А теперь ступай, сын мой, ступай. Мы с Жераром собираемся сыграть партию в хатранж.

Почему-то, когда за Даймом закрывалась дверь курительной, ему послышались довольные смешки. Наверное, все же послышались. Может же он сохранить хоть какие-то иллюзии на тему наличия совести у этих двоих…

«Совесть у Брайнона? Нет, никогда!»

Ага. Примерно как совесть у светлейшего шера Парьена. Нет и никогда.

Остается утешаться лишь тем, что он сам — Брайнон, а значит, избавится от проклятой печати рано или поздно.

Нет, не так.

Очень скоро Дайм избавится от проклятой печати. А Люкрес сто раз попросит о смерти.

А пока — к шеру Майнеру. Нужно хоть что-то сделать с проклятой болью при одной только мысли о Бастерхази.

Сто процентов совместимости на троих… добрые боги, зачем вам это понадобилось?

В ответ послышались смешки, подозрительно похожие не те, что только что издавали Светлейший с императором.

Глава 20. Тигренок в тумане

Одним из проявлений феномена возврата к нелогичным древним традициям является повсеместное распространение ханжества. Совершенно естественные и необходимые истинным шерам сексуальные контакты интерпретируются бездарными массами как распущенность и аморальность. Одной из причин подобной интерпретации является неспособность условных шеров сексуально заинтересовать истинных шеров, что порождает неприятие и зависть.

Как известно, сексуальная привлекательность партнера обусловлена сочетаемостью дара, генов и ментального вектора, что позволяет максимально раскрыть и усилить дар, а также произвести на свет удачное потомство.

Соответственно, шерами категории терц-максимум и выше бездарные не воспринимаются как перспективные партнеры. Как следствие, бездарные пытаются повысить свою ценность как партнеров в глазах одаренных с помощью различных социальных паттернов, таких как «чистота» и «невинность», по сути подменяющих собой этичность и являющихся лишь неопытностью и невежеством. Также весьма популярен паттерн «запретного плода», апеллирующий к охотничьим инстинктам, и паттерн «природной сексуальности», обесценивающий однополые отношения, которые для истинных шеров ничуть не менее естественны, чем разнополые.

С.ш. Либниц Мастер Миражей, «Основы социологии»

25 день ласточек. Риль Суардис

Себастьяно бие Морелле, Стриж

Он шел сквозь густой туман, пронизанный рассветным солнцем — вперед, на вздохи флейты и журчание воды. Туман холодил кожу и щекотал ароматом кувшинок. Трава путалась в ногах, тянула вниз. Но флейта трепетала, звала — и он шел, не зная, сумеет ли в этот раз увидеть туманную деву, танцующую над ручьем в брызгах радуги.

— Ты здесь? — звенел ручей, или ее смех, или падающие на камни капли.

Туман легко касался губ и манил: поймай меня, найди! Флейта вздыхала — то справа, то слева. Ручей смеялся ее голосом, пел и дразнил.

— Покажись, — попросил он, пытаясь поймать тонкие руки, как просил каждый раз.

Губы, пахнущие рассветом и рекой, на миг коснулись его губ. И туман схлынул вдруг, как бывает только во сне, оставив его на берегу ручья.

Она кружилась, одетая лишь в длинные, до колен, туманные пряди. Она была дождь, и радуга, и рассвет, и страсть — дева с сиреневыми глазами и лицом изменчивым, как отражение в воде. Казалось, еще миг, и он узнает ее…

— Шу-у… — плеснула вода у ног.

— Шу? — повторил он за ручьем.

В ответ облачная дева покачала головой, шагнула навстречу…

Трава взметнулась сотней змей, опутала его, прижала к земле. Дева растаяла в тяжелой мгле, запахло смертью. Стриж дернулся, попытался вскочить, и…

Проснулся.

Распятым на постели. Едва прикрытым простыней. В ошейнике, холодящем горло.

Прямо на него смотрели хищные сиреневые глаза — страсть и голод завивались в воронку смерча, готового засосать его и разнести все вокруг в клочья. Стриж замер, не решаясь вздохнуть, отказываясь поверить, что Шуалейда и есть та облачная дева из снов, мечта, жизнь и смерть…

Сегодня — смерть. Опасность. Сила. Прекрасная, манящая сила — и знакомая, понятная и почти родная смерть.

— Тигренок? — шепнула Шуалейда, и от ее голоса по всему телу прокатилась жаркая волна удовольствия.

Он попробовал пошевелить руками, но не смог: магия держала крепче любых веревок. Разумом он понимал, что никто и ничто не помешает колдунье убить его сию же секунду. Даже под взглядом лжепророка он не был так беспомощен. Но…

Пророка он хотел убить. Все его инстинкты требовали — убить.

А ее хотелось поцеловать. Дотронуться. Ощутить жар ее тела, силу ее магии, тяжесть ее воли.

Почти как касание Хисса. Только — не Хисс, а Шуалейда. Божественно прекрасная сумрачная колдунья.

И плевать на опасность. Так даже острее и ярче, когда не знаешь, убьет она или поцелует…

Да кому он врет, а? Поцелует. Она пахнет весенней грозой и желанием.

— Не бойся, Тигренок, — снова шепнула Шуалейда и погладила его по щеке.

Сердце забилось, как ненормальное, нестерпимо захотелось продлить прикосновение, такое нежное, такое горячее.

Коротко и неуверенно улыбнувшись, она отодвинулась и на миг прикрыла глаза. Тяжесть, прижимающая его к постели, ослабла, морок отступил: ровно настолько, чтобы Стриж смог вздохнуть и вспомнить — кто он и зачем здесь… и тут же забыть. Какая разница, кто он и зачем пришел, если она — прекрасна, как ураган, как радуга после грозы, как мечта?.. Она совершенно не походила на принцессу: растрепанная, в сползающей с бледных плеч сорочке, с лихорадочными пятнами румянца на резких скулах. Восхитительная. Желанная до дрожи. И хорошо, что он не в силах даже пошевелиться, значит — можно не противиться тому, что она сейчас сделает. Тому, чего он сам хочет так, что в глазах темнеет.

«Поцелуй меня», — шепнул он беззвучно, одними губами.

— Тигренок?.. — переспросила Шуалейда, вспыхивая удивлением и радостью

Стриж потянулся всем телом, так чтобы простыня соскользнула, и улыбнулся: бери, ты же хочешь…

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Она легко коснулась пальцами его губ.

Глядя прямо в лиловые омуты, прямо в клубящуюся мглу, он втянул ее палец в рот и лизнул.

Он вздрогнула, ее зрачки расширились. Резко и сильно пахнуло грозой — и смерч сорвался с привязи. Ее руки зашарили по его телу, следом — губы. Стриж перестал понимать, кто он и где он, для него остался только терпкий запах юной женщины, ее тепло, обжигающие касания и мелькающие перед глазами плечи, груди, черные пряди, запястья…

«Моя!» — пульсировало жаром в паху. Он рвался из волшебных пут, стонал и рычал, а она смеялась и острыми ногтями чертила руны по его коже. Он разорвал зубами ее сорочку, а она хлестнула его по щеке и сверкнула колдовскими сиреневыми глазами. Он поймал ртом ее пальцы, прикусил их — а она выгнулась, сжала его бедрами и вскрикнула: «Мой Тигренок!»

Он опомнился, лишь когда волна сумасшедшего наслаждения схлынула, оставив его хватать воздух запекшимися губами и слушать биение двух сердец в унисон: его и ее, обессиленно и довольно лежащей щекой на его плече, обвивающей его руками и ногами. И лишь через несколько бесконечно легких, искрящихся, счастливых мгновений полной пустоты в голове пришла первая мысль: им играли. Им, обнаженным, беспомощным и покорным, словно он не мастер теней, а изнеженный наложник. Вторая мысль была еще более странной и стыдной: ему хватило одних только ласк и поцелуев! Словно ему тринадцать лет! Да что там, это оргазм был несравненно ярче, чем все, что он испытывал до сих пор. Словно он слился с ней не телом, а самой своей сутью. Душой. И хотел бы остаться вот так, касаясь ее обнаженной кожей и чем-то еще, неназываемым и тоже обнаженным — навсегда. Не разлучаясь, не выныривая из тяжелой сладкой истомы ни на миг.

И пусть она, его ураган и смерть, наслаждалась его болью и беспомощностью — он наслаждался не меньше. Он готов быть для нее игрушкой и десертом сколько угодно, потому что так хорошо ему не было ни с кем и никогда… А это значит…

Додумать он не успел. Ее губы вдруг снова оказались у его губ, ладонь убрала волосы с лица. В сиреневых глазах сверкало шальное веселье. Шуалейда поцеловала его — коротко, так что он едва успел податься навстречу, и шепнула:

— Одевайся и приходи завтракать, Тигренок.

Отстранившись, она оглядела его с головы до ног, заодно давая возможность полюбоваться обнаженной грудью в разорванном вырезе сорочки и припухшим от поцелуев ртом. Покачала головой, провела рукой по его животу, заставив задохнуться от удовольствия и желания, и убежала наверх.

Волшебные путы исчезли, и Стриж сел на постели, гадая: он все еще спит или уже умер и по ошибке попал в Светлые сады? Наверняка спит. Не могла же жестокая сумрачная колдунья вместо страшных пыток целовать его и почти заняться с ним любовью?

На мысли о «почти» здоровый мужской организм потребовал немедленного продолжения, и чтобы не «почти»! Где-то здесь была ванная комната, а в ней — душ. Холодный. Говорят, очень помогает от несвоевременных желаний. И вообще. Мастер прислал его сюда не для того, чтобы он стал домашним Тигренком и постельной игрушкой принцессы. Или — для этого? Хм… пожалуй, это невозможное предположение нравилось ему много больше, чем любое другое. Потому что думать о том, кто успеет первым — колдунья или ее убийца — он не мог. Просто не мог, и все тут.

Следующие полчаса лишь подтвердили: все вокруг — сон и бред. Золотые краны с горячей и холодной водой, десять сортов мыла, нежные льняные полотенца, бресконские кружева и лазуритовые пуговицы на синем сюртуке, расписной фарфор и засахаренные фиалки… А главное — дивной красоты и изысканного воспитания принцесса, деликатно кушающая суфле серебряной вилочкой и поглядывающая из-под длинных, словно нарисованных, ресниц.

Все — сон. Такого не бывает на самом деле.

— …попробуй пирожное, Тигренок.

Шуалейда улыбнулась ему, словно какому-нибудь графу на великосветском приеме, и погрузилась в собственные мысли: переводила взгляд с украшенных эмалевыми миниатюрами напольных часов на свернувшегося в кресле котенка, потом на Стрижа и снова на котенка… Какая досада, что он не шер-менталист, а то знал бы, о чем она думает! Вообще не шер, как это ни обидно, а всего лишь случайный раб, снятый с виселицы ради короткого развлечения…

Стриж улыбался, пытаясь поймать ее взгляд, и старался забыть про все больше давящий на горло ошейник, подумать о чем-то другом. Хоть бы о том, почему она упорно называет его светлым шером. Ведь он не может быть истинным шером, как бы ни хотелось. Наверное, просто у них, аристократов, так принято. Вежливость такая… Ну посмотри же на меня, прекрасная принцесса! Скажи, о чем ты думаешь? Что за новая жизнь ждет твоего Тигренка?

Однако ее взгляд не ловился, ускользал…

Вскоре ускользнула и сама Шуалейда. Едва кивнула на прощанье, неопределенно махнула рукой — вся башня в твоем распоряжении — и вылетела за дверь, кажется, даже не касаясь туфельками пола.

Через минуту явились слуги, чтобы убрать со стола. Стриж тут же сбежал наверх от любопытных взглядов, то и дело прилипающих к куску железа на его шее. Нестерпимо хотелось сорвать его, вздохнуть свободно. И закончить, наконец, эту игру — слишком просто было верить во влюбленного менестреля и нежную принцессу, слишком больно понимать, что это всего лишь игра, и закончится все смертью. Если он успеет первым — ее, если не успеет — его.

Но как успеть первым, шис дери всех магов вместе взятых?

Попытка уйти в Тень опять не удалась. Он пытался уже в который раз! Убить сумрачную колдунью, не уходя в Тень — вообще невозможно. Она сильнее Пророка, сильнее Воплощенного, она — чистая стихия, гроза и ураган! Разве можно убить ураган? К тому же она настороже. Ее защите позавидует гномий банк, а своему Тигренку она не доверяет ни на динг. Правильная принцесса, шис ее дери! Постель для нее не повод для… Ни для чего не повод!

Пометавшись по кабинету и вдоволь насладившись ощущениями тигра в клетке, Стриж велел себе отвлечься. Хоть бы на исследование верхних этажей башни — когда еще доведется побывать в спальне принцессы или логове колдуньи?

«Скорее, чем хотелось бы», — вклинился здравый смысл, но Стриж послал его к Мертвому и отправился наверх.

Зря. Лучше бы сидел тихо и не совался — но было поздно. Магия, живущая в башне Заката, увидела его и показалась ему сама. Разноцветные змеи взвились в танце над опаловым кругом, притянули взгляд, потребовали: «Иди сюда!»

Стриж хотел бежать, но вместо того шагнул ближе. Еще ближе… Ноги дрожали, сердце билось где-то в горле, но он продолжал идти вперед, пока полосы цветного тумана не сложились в женский силуэт: пышное платье, высокая прическа, знакомый профиль.

Внезапно страх перегорел, и Стриж понял: ему все равно, убьет его колдунья или продолжит играть.

«Шуалейда?» — одними губами, говорить вслух он по-прежнему не мог.

«Нет, — насмешливо прошелестел туман. — Иди сюда, хочу на тебя посмотреть».

Стриж сделал последний шаг и поклонился стихии, как принцессе — это показалось правильным.

«Какой вежливый мальчик», — засмеялась она, протянула руку…

…и коснулась его пальцев. Стриж ослеп. Не от боли — прикосновение стихии не было болезненным, но было странным. Правильным. И страшным. Мир вывернулся наизнанку, и посреди этого вывернутого мира стояла живая девушка, похожая на Шуалейду, как…

«Ваше величество!» — Стриж снова склонился перед матерью Шуалейды, покойной королевой Зефридой. Ох, не зря болтали, что с ее смертью нечисто! Вот она, мертвая королева — совсем даже не мертвая.

«Здравствуй, золотой шер, — улыбнулась королева и внимательно осмотрела его с головы до ног, заставив ощутить всю свою неуклюжесть и неуместность на нем, простом парне из ремесленных кварталов, расшитого золотом сюртука и прочих кружев. — Будь осторожен, мальчик».

Стриж не успел удивиться, не то что спросить, чего же ему следует бояться, как королева махнула рукой, и он снова ослеп и оглох.

Он очнулся на полу, сжавшимся в комок, мокрым от пота и замерзшим. С трудом поднялся — мышцы не слушались и болели, словно он пролежал в одной позе сутки. Оглядел лабораторию, пытаясь вспомнить, что случилось? Заваленные книгами и свитками полки, реторты на обсидиановом столе, тлеющие дрова в камине, одинокое кресло у окна и едва выступающий над полом светлый плоский камень ничего не подсказали. Только в голове словно отдавались чьи-то слова: «будь осторожен».

Стриж потер виски, чтобы избавиться от головокружения, выглянул в окно — ветер кинул в лицо пригоршню водяной пыли. Там, за завесой дождя, за королевским парком, виднелся медный шпиль Магистрата. Может быть, именно сейчас брат поднимается по вытертым пыльным ступеням к Кукольным часам, или сидит на крыше, облокотившись на основание шпиля, и размышляет, куда же подевался Стриж. Или не размышляет — наверняка наставник соврал ему про задание у шиса под хвостами.

Кулак сам собой врезался в подоконник, но за злостью Стриж не почувствовал боли. Если бы он мог сейчас дотянуться до регентши и придворного мага, убил их только ради справедливости. Проклятые аристократы, делили бы свою власть сами!

Глава 21. Звездное серебро и солнечное золото

Физика и шеры — это две параллельные прямые, которые не пересекутся никогда, сказал бы я, если бы не знал точно: плевать шеры хотели на все физические и математические законы. У них параллельные прямые не то что пересекутся, они узлом завяжутся и вельсу станцуют. Не переставая при этом быть параллельными прямыми.

Дру Бродерик. Из наболевшего

25 день ласточек. Риль Суардис

Шуалейда шера Суардис

«Тигренок, котенок. Котенок, Тигренок, шера Ландеха…» — вертелось в голове, пока Шу завтракала.

Слишком занятая размышлениями, она не обращала внимания на то, что ест, и старалась не смотреть на сидящего напротив золотого шера — чтобы не отвлекаться. Хватит на сегодня необдуманных поступков. И так несказанно повезло, что после утренних игр он жив и здоров. Странно, на самом-то деле: если бы Мануэль пропустил через себя столько энергии, не смог бы шевелиться неделю. А этот Тигренок улыбается, как ни в чем не бывало, и смотрит так, что снова по всему телу мурашки, и слабость в коленях, и…

«Не отвлекаемся. Думаем, — оборвала себя Шу и опустила взгляд в тарелку. — Нам не надо, чтобы Тигренок повторил судьбу Мануэля».

При воспоминании о пришпиленном к дереву верном друге она еле сдержала злые слезы. Мануэль выжил только потому, что Ристана решила показать ей всю ее беспомощность перед властью сестры. Поиздевалась. Доказала в очередной раз, что Шу — жалкая недоучка, не способная ни защитить своих друзей, ни исцелить их. Как бы ей ни хотелось верить, что Мануэлю помогут в Метрополии, и он снова станет все тем же легким, веселым и нежным другом — не получалось. Ее саму и то тошнило от его воспоминаний.

Если же подручным Ристаны попадется Тигренок, то вряд ли отделается лишь израненной психикой. Беззащитного светлого шера или замучают насмерть, или сделают с ним что-нибудь похуже.

Нет. Она не допустит! Она защитит своего Тигренка — и плевать, кем он там был раньше. У него новая жизнь. И она отвечает за него перед законом и Двуедиными.

Двуедиными… которые никогда ничего не делают просто так. А значит, и Тигренок — это ее шанс…

Да. Это ее шанс спасти Кая, не сдавшись на милость Бастерхази!

Ее золотой шер, истинный бард.

План обрел очертания белого котенка и полоски звездного серебра. Оставались сущие мелочи: избавиться от самого котенка, добыть металл, сотворить из него артефакт с нужными свойствами и немножко соврать. Надо только придумать, как именно.

Так как думала Шу по дороге к лаборатории дру Бродерика, ничего удивительного в том, что она чуть не столкнулась с кем-то из придворных, не было. Удивительно было другое: придворный, аккуратно поймавший ее за руку, оказался герцогом Альгредо, а его спутницей — Бален.

— Урмано, доброе утро. — Шу улыбнулась. — Рада видеть вас.

— Доброе утро, ваше высочество. — Урмано поцеловал ей пальцы. — Не ошибусь, если предположу целью вашей прогулки дру Берри?

— Ваши шпионы не дремлют, — улыбнулась Шу. — Нам, кажется, по дороге.

— О чем ваше высочество так глубоко задумались? — Баль вздернула бровь. — Никак о подарке сиятельной шеры…

— Именно! — прервала ее Шу. — О подарке сиятельной шеры Ландеха. Очень необычный подарок!

Альгредо удивленно переводил взгляд с Шу на Бален и обратно, а Шу про себя молила Светлую, чтобы хоть раз бывший глава королевской СБ оказался не в курсе всего на свете. Похоже, Баль не успела или не захотела поделиться с ним новостью о золотом шере, и скорее всего, не рассказала никому кроме Энрике — а капитан не любит молоть языком.

— Надеюсь, завтра Таис и мои фрейлины оценят его по достоинству, — продолжила Шу, взглядом упрашивая Баль не вмешиваться. Та едва заметно пожала плечами в ответ, обещая подождать объяснений. — Не забудьте передать ей приглашение на завтрак, Урмано.

— Разумеется, ваше высочество. — Альгредо кивнул. — Думаю, она приедет сегодня к вечеру. Позвольте проводить вас?

— Благодарю. Кстати, Урмано, приглядите за графом Сильво. Он ведет себя странно.

Переходов восточного крыла и Кабаньей галереи, соединяющей Дымный флигель с основными помещениями Риль Суардиса, еле хватило на короткое описание встречи с графом Сильво у матушки Пусоль и требование заняться им сегодня же, сразу после обеда у короля.

За массивными двустворчатыми дверьми мореного дуба что-то трещало, свистело и стучало, а воздух около лаборатории искрил странной энергией, одновременно похожей и не похожей на эфирные потоки: как всегда, когда Берри проводил очередной зубодробительный эксперимент.

— Пожалуй, мне не стоит заходить, — начала Шу за несколько шагов до входа, но поздно.

В лаборатории громыхнуло, в пол перед Шу ударил голубой разряд, послышался сердитый топот, и дверь распахнулась, выпуская взъерошенного гнома в поднятых на лоб защитных очках и покрытом пятнами копоти кожаном фартуке поверх неизменного малинового сюртука. За его спиной клубился вонючий сизый дым и слышалось чье-то озабоченное бормотание.

— Ваше высочество, чем обязаны?

— Доброго утра, Берри. Прости. — Шу виновато развела руками.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Дру Бродерик смерил взглядом расстояние от двери до Шу, покачал головой, что-то прикидывая, вздохнул и посторонился.

— Проходите. Все равно…

— Берри! — вклинился радостный голос, послышались быстрые шаги. — Я нашел! Вот он, контур…

Из дыма показался сначала хитро изогнутый металлический прут с расплавленным концом. А за ним — второй гном, похожий на дру Берри как родной брат: такая же квадратная фигура, такие же горящие научной лихорадкой глаза, такая же торчащая тремя косицами рыжая борода, такие же очки на лбу и закопченный фартук. Разве что сюртука на втором гноме не было, ни малинового, никакого, только полотняная рубаха без рукавов, открывающая мускулистые руки кузнеца. И годами он был помладше — лет так на сто пятьдесят или двести. Гном остановился на пороге, растеряно переводя взгляд с Шуалейды на Альгредо, с Альгредо на Бален, с Бален на Бродерика…

— Позвольте представить моего внучатого племянника, дру Ульриха из Иргвинов, — подтолкнув племянника в бок, чтобы тот вспомнил о манерах, поклонился Берри. — Тот самый Ульрих, лучший оружейник Валанты, — довольно кивнул Берри, поймав заинтересованный взгляд Альгредо.

Шуалейда еле удержалась, чтобы не сказать: «Мы уже знакомы». Но вовремя вспомнила, что их с Бален дру Ульрих видел под личинами, и потому лишь кивнула и пробормотала:

— Очень приятно.

— Для меня большая честь познакомиться с вашим высочеством, — без особого энтузиазма сказал дру Ульрих и тут же вернулся мыслями к своему эксперименту.

— Ваша светлость подкинули нам интересную задачку, — продолжил дру Бродерик, обращаясь к Альгредо. — Извольте же!

Следуя за увлеченно обсуждающими какие-то разряды, потенциалы, давление и траектории гномами и Альгредо в недра заставленной загадочного назначения агрегатами лаборатории, Шу чуть отстала и дернула Баль за рукав.

— Никому я не говорила, — сердитым шепотом отозвалась та, не дожидаясь вопроса. — Сама объясняйся с Энрике.

— Ладно, Энрике все скажу сама. Я придумала, что сказать фрейлинам и всем прочим! — торопливо прошептала Шу. — Если Альгредо спросит, что за подарок, намекни на чары, интриги и какую-нибудь романную чушь. А завтра…

— Ладно. Надеюсь, ты понимаешь, что делаешь.

— Ваше высочество! Идите сюда! — прервал их Берри. — Как удачно, что вы зашли. Вы не очень торопитесь? Нам надо всего пять минут, а потом мы всецело в вашем распоряжении.

В голосе гнома слышалась чистая радость исследователя, поймавшего неизвестную науке лягушку и занесшего над беднягой скальпель, дабы изучить явление во всех подробностях, заспиртовать и поделиться счастьем с такими же фанатиками-учеными. Если бы не острая необходимость в куске звездного серебра прямо сейчас, Шуалейда бы развернулась и сбежала. Но, может, гномам хватит для опытов Бален?

Она обернулась, чтобы позвать подругу, но та уже испарилась.

— Будьте любезны, ваше высочество, встаньте вот сюда. — Берри указал на окруженный кусками медной проволоки пятачок. — Пока ничего не делайте, а как только я скажу, направьте вот на этот шар-приемник совсем слабый поток воздушной энергии. Очень коротко, одним зарядом.

Несколько минут Шу послушно стояла, посылала в металлический шар на тонкой ножке эфирные потоки, стараясь не задеть прочих приборов — агрегаты Берри имели обыкновение ломаться и портиться в присутствии активных магов. Берри и Ульрих носились вокруг нее с железяками, что-то измеряли, проверяли, подкручивали и отвинчивали, обмениваясь друг с другом и с Альгредо непонятными замечаниями о емкости, заземлении, проводимости и сопротивлении. Шу особо не прислушивалась: она давно убедилась, что пытаться их понять дело пустое. Магическое и техническое мировосприятия, по словам Берри, абсолютно несовместимые категории. И чем сильнее шер, тем меньше у него шансов разобраться в технике.

«Что ж, если верить Берри, то я — величайший шер на свете, — утешала себя Шу, глядя на вращающиеся шестерни и ходящие ходуном поршни агрегата. — Потому что в гномьей технике я не понимаю ровным счетом ничего».

— А теперь посильнее, ваше высочество, — скомандовал Берри. — Чуть-чуть!

Получив заряд чуть-чуть посильнее, шар расплавился. А Берри с Ульрихом обрадовались и принялись копаться в шестернях, проволоках и прочей механической требухе.

— Берри! — позвала Шу. — Я еще нужна? Мне бы кусочек звездного серебра, и я пойду.

— Мину… бр-бр-бр… — пробормотал гном, не вылезая из внутренностей машины и не вынимая отвертки изо рта.

— Простите, ваше высочество, — вместо него ответил Альгредо. — Моя вина! В акватории Марки неспокойно, карумиты как с цепи сорвались. Надо что-то противопоставить их блокаторам магии, и чем скорее, тем меньше мы потеряем кораблей. Если удастся приспособить к судам моторы от вагонеток, пираты потеряют преимущество в скорости.

Шу вместо ответа пожала плечами. Никакой связи между обожаемой гномами железной дорогой, торговыми судами и мотками медных проводов она не улавливала, но раз надо — значит, надо. Вот только Тигренок!

— Берри, послушай! — снова позвала она гнома. — Давай я дам вам заряженный воздухом кристалл с регулируемым клапаном выброса, и пользуйте его сколько хотите. А мне бы звездного серебра дингов сто.

На ее предложение гномы отреагировали удивительно бурно. Оба вылезли из машины, несколько мгновений смотрели на нее, словно на говорящую рыбу, потом радостно загомонили на своем заумном техническом наречии. Шу умоляюще посмотрела на Альгредо, тот кивнул и распорядился:

— Берри, спокойствие. Сначала звездное серебро для ее высочества, потом кристалл, а потом займемся мотором.

— Сто дингов? — наконец услышал Бродерик. — Ваше высочество собирается открыть лавку артефактов?

— Нет.

Берри хмыкнул такой неразговорчивости, что-то подсчитал в уме и озвучил предложение:

— Два кристалла, заряд на месяц.

Шу опешила.

— Может, вам эти кристаллы еще и стихи слагать должны?

— Для вашего высочества задачка на час. А сто дингов звездного серебра, между прочим, стоят три тысячи империалов. И ни у кого в Суарде столько серебра нет.

— Ладно. Ладно! Сделаю.

Берри довольно усмехнулся, пихнул в бок Ульриха — тот сорвался с места и убежал в соседнюю комнату — и поклонился.

— Ваше высочество радует старого наставника мудростью. Смею ли я надеяться увидеть готовый артефакт из звездного металла? Хм… и сделайте записи, ваше высочество.

— Записи?

— Они самые. Ваша метода изготовления артефактов заслуживает… э… отдельного изучения.

Шу мучительно покраснела. Метода изготовления артефактов, ширхаб ее нюхай! Шиворот навыворот, задом наперед и сердечные капли для наставника как обязательный ингредиент. Если бы Шу могла объяснить, почему у нее получается то, что получается, давно бы имела докторскую степень. И если бы могла повторить то, что получилось однажды. Эх, Магадемия, где ж ты!

Любимую грезу о систематическом обучении прервал дру Ульрих, принесший слиток. Дингов на восемьдесят, но на ошейник должно бы хватить.

— Позвольте, я провожу ваше высочество, — попросил он.

— А заодно Ульрих заберет кристаллы, — добавил Берри.

Шу кивнула. В руках у нее было сокровище. А все прочее не так важно.

Глава 22. Синий жемчуг

По всей вероятности, самые первые из явившихся в мир аватар Двуединых это Халлир Белый и Риллах Черный, настоятели Алью-Хисс и Алью-Райна. Близнецы-настоятели отличаются от остальных аватар. Во-первых, они целиком и полностью осознают свою божественную сущность, хоть и являются совершенно самостоятельными личностями, а не «голосом» Двуединых. Во-вторых, они присутствуют сразу во многих местах одновременно, являясь при этом теми же самыми личностями: везде, где есть храмы Двуединых, есть и их настоятели. В-третьих, Халлир и Риллах бессмертны: они не стареют и не умирают, либо же, умерев, возвращаются подобно Золотому Дракону.

Халлир и Риллах не всегда и не везде носят те же тела и те же имена. Так, в Хмирне они выражены женщинами, Белой и Черной Матерями, и подобно Алому Дракону, после смерти физического тела рождаются заново. В каждом хмирском селении, где есть храмы, есть Белая и Черная Матери, и несмотря на различные возраст и внешность, это все те же личности — аватары Хисса и Райны.

Даже среди кочевников Тмерла-Хен, чьи верования и сама магия совершенно не похожи на наши, присутствуют Халлир Белый и Риллах Черный, как Великий Дневной и Великий Ночной шаманы.

Большая Имперская Энциклопедия

25 день ласточек. Фьонадири

Дамиен шер Дюбрайн

— Ирсидским герцогам придется подождать, — продолжением тревожного сна прозвучал голос Парьена. — Вчера на короля Валанты было совершено покушение.

Дайм рывком сел на постели, протер глаза, прогоняя остатки сонной мути. Быстро огляделся. Свет заливал комнату в павильоне Парьена, которую Дайм вот уже полсотни лет считал своим домом, в отличие от вечно пустующего родового особняка маркизов Рузиньен. Может быть хоть теперь, когда Алый подарил ему Шень Мо, особняк оживет: Дайм дал хмирцу важное поручение, сделать особняк достойным местом обитания для главы МБ. Потому что только тот, кто служил самому Алому, понимает в точности, что подобает столь высокой персоне.

Шень Мо сиял, кланялся, обещал устроить все к вящей славе Сына Неба и деликатно интересовался, где же брать финансы на соответствующую положению роскошь. На что Дайм отдал ему мешок энергокристаллов, которые заряжал всю дорогу, и письмо в поместье, до которого так и не дошли руки, и велел навести порядок и там тоже. Ведь по идее поместье должно приносить какой-то доход. Наверное. Вот пусть Шень Мо и проявит свои неординарные коммерческие таланты, на этот раз — на благо обществу. Ну и себя не забудет. Доверенный человек Сына Неба, как-никак.

Доверенный человек Сына Неба лучился и кивал так, что Дайм испугался, не отвалится ли его блестящая желтая голова.

Не отвалилась. Видимо, сказалась долгая практика традиционного кивания.

А что выйдет из затеи с особняком, поместьем и бывшим мошенником, Дайм посмотрит, когда вернется в Метрополию. Уж хуже точно не будет: хотя бы потому что Дайм строжайше запретил Шень Мо делать долги. А ослушаться «свободный» шер, связанный правильными клятвами, не сможет.

— Покушение? Вчера? — переспросил Дайм, медленно возвращаясь в реальность.

— Вчера утром. Доклад Бастерхази я получил только вечером. Ты уже вернулся от Майнера и спал, а он категорически просил тебя не будить после сеанса. В любом случае король жив, а убийца мертв.

Одетый в привычный серый френч глава Конвента сидел в кресле у камина и задумчиво крутил в руках снятый Даймом на ночь гадючий браслет. Этот артефакт с неизвестными свойствам Алый Дракон подарил Дайму перед отъездом и посоветовал никогда с ним не расставаться. Зачем и почему — не сказал, просто загадочно улыбнулся и велел помнить, что Дайм теперь — его сын.

— Кто покушался? — спросил Дайм, натягивая рубаху.

— Баронет Харрерас.

Дайм нахмурился. Проныру, игрока и мелкого мошенника Харерраса он отлично знал по материалам, предоставленным Альгредо. Трусоват, подловат, безмерно жаден и тщеславен. Очень далеко от портрета убийцы. Что-то тут не вяжется.

— Это дело воняет болотом, — подтвердил Парьен. — Харрерасу не выгодна смерть Каетано.

— Никому, кроме Ристаны и Люкреса, она не выгодна. Вы думаете, кто-то из них успел перекупить Харрераса? Но он не такой дурак, чтобы умирать за золото.

— За что он умер, ты и выяснишь. И будь очень осторожен. У меня есть одно подозрение… — Парьен на миг поджал губы, не желая произносить вслух, что подозревает, и протянул Дайму браслет. — Ты очень понравился Ци Вею. Не снимай на ночь и никому не давай. А еще лучше спрячь, не дразни гусей.

Дайм надел браслет, вопросительно глядя на учителя. Тот еще мгновенье помолчал, вздохнул, указал Дайму на второе кресло и сказал:

— Глаз Ургаша. По моим расчетам, ему пора всплыть. Ману и Андерас никогда не отличались терпением, а прошло уже шестьдесят с лишним лет, как Глаз пропал из виду.

— Но разве последний Глаз не в вашем сейфе? — Дайм так удивился, что даже не заметил, как чашки ароматного шамьета оказались в руках и у него самого, и у Парьена.

— У меня не последний. — Парьен покачал головой и отпил глоток. — Разумеется, по официальной версии уцелел только один из шести. Но на самом деле их семь, просто седьмого не было на алтаре, когда взяли цитадель. Ману не мог игнорировать спектр Радуги. Так что еще один Глаз все это время ищет способ вернуться.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Вот как… — протянул Дайм. — Вы полагаете, что Ману каким-то образом удалось не умереть?

— Ты сам прекрасно понимаешь, что раз Ману сделал все, чтобы его ученики могли вернуться в этот мир в полной памяти, он обязательно сделал это и для себя. Он не из тех, кто не оставляет себе десятка лазеек.

— То есть он пять сотен лет где-то прятался, а сейчас вдруг решил вернуться?

— Я допускаю такую вероятность, и ты не должен ее отбрасывать. Пять веков — не так уж много, Дайм. На момент начала Черного Бунта его Школе уже было под сто лет, а самому Ману — сильно за триста. Так что для него это не такой уж большой срок. Опять же, мы не знаем, как именно он спрятался. Если он использовал артефакт, подобный Глазам Ургаша, то его ощущение времени кардинально отличается от нашего.

Дайм только сжал ладонями виски. Возвращается Ману Одноглазый, герой Мертвой войны и кошмар следующих десятилетий. Названный сын Синего Дракона, да что там, единственный, кому за последние две тысячи лет удалось спуститься на дно океана, встретиться там с Синим и вернуться на сушу в здравом уме. В голове не укладывается.

— Если это так, Учитель, то…

— Может быть так, а может быть нет. Я не вижу будущего, Дайм. Даже Двуединые его не знают. Мы способны лишь анализировать и строить теории. Судя по тому, какие события и с какой скоростью происходят в Валанте… Ты же сам читал отчеты о Пророке и его мятеже.

— Это не похоже на Черный бунт. Совсем другой масштаб, да и цели совершенно другие. Пророк — наверняка ставленник Ристаны, хотя я был о ее уме куда лучшего мнения. Идиотская затея.

— Тем не менее, результат налицо. Король Тодор умер, Ристана получила регентство. Ей осталось лишь избавиться от брата, и корона Валанты — ее.

— В том случае, если Совет Семи Корон не назначит Шуалейду наследницей, — покачал головой Дайм. — Выбирая из одаренной и бездарной принцесс, они наверняка выберут одаренную. Тем более что она отказывалась от прав на трон в пользу Каетано, но никак не Ристаны.

— Ты прав с точки зрения истинного шера, Дайм. Но не забывай, бездарные живут мало и мыслят иначе. Им не понять, насколько важна связь короля со стихиями для благополучия страны. Они не видят и не чувствуют ткани нашего мира, для них реально лишь то, что они могут пощупать своими руками и увидеть своими глазами. Как и для всех нас. Все же прочее, вроде баланса стихий или связи земли с королевским даром, они воспринимают как чистую теорию.

— Значит, Ману и Глаз Ургаша. — Дайм призвал с кухни кувшинчик со свежим шамьетом и заново наполнил свою чашку и чашку Парьена. — Звучит, как название очередного романа этого бумагомараки Акану.

— Бумагомараки и шпиона Марки, ты хотел сказать, — усмехнулся Парьен. — Его тоже имей в виду. Я более чем уверен, Акану вскоре появится в Валанте. И если это будет так — то можешь считать теорию подтвержденной.

— Ладно, допустим, Глаз Ургаша — в Валанте.

— Допустим, Глаз Ургаша некоторое время находился у главаря мятежников. Градус его сумасшествия, одно то, что он назвал себя Пророком — уже симптоматично.

— Был. Но исчез. Я читал отчеты ваших агентов…

— Твоих агентов, Дайм, твоих. Не забывай, скоро вся МБ будет на тебе…

— А вы займетесь наконец селекцией гиацинтов, светлейший шер. Помню. Так вот, артефакта они не нашли, следов его — не нашли, поиски по всей империи не дали результата.

— Потому что некому было искать, мальчик мой. Для твоих подчиненных Глаз Ургаша примерно так же посилен, как для тебя — Алый Дракон. С другой стороны, это и к лучшему, что ничего они не нашли. Искушение воспользоваться Глазом огромно даже для меня, что же говорить о шерах третьей категории! Если с ним кто и справится, так это ты.

— Вы безбожно мне льстите. Это наводит на нехорошие подозрения.

— Алый Дракон назвал тебя сыном. Это не наводит?

Дайм на мгновение зажмурился. Не наводило! До сего момента — вот совсем! Но Светлейший, как обычно, и в эту бочку меда налил своей паранойи. То есть мудрости.

— Люкрес совершенно случайно отправил тебя в Хмирну, не так ли? Ничто не предвещало, и вдруг — ты в гостях у Дракона. Того самого, который с самого Черного бунта закрылся в своей Хмирне и послал весь остальной мир лесом. Когда Дракон последний раз принимал имперских послов, напомни старику?

— Э… — Дайм замялся, судорожно пытаясь припомнить. — Кажется, в двенадцатом году…

— Прошлого столетия, мой мальчик, — усмехнулся Парьен. — Никто не придал этому значения, ты заметил? Как будто посольство в Хмирну — самое обычное дело.

— Действительно… такое ощущение, что о Драконе все просто забыли.

— Именно. Он вроде как присутствует в реальном мире, но в то же время он — легенда. Миф. Поинтересуйся как-нибудь на досуге мнением своих подчиненных о хмирском императоре, услышишь много интересного.

— Похоже, в ближайшие годы досуг мне не светит.

— Какая проницательность! Ты ешь, ешь рогалики, в твоем нежном возрасте следует хорошо питаться.

Дайм чуть не взвыл. Ему семьдесят, он на пороге первой категории, а Светлейший по-прежнему считает его ребенком!

— Вот-вот, Дамиен. Ты тоже заразился образом мыслей бездарных. Твоим старшим братьям, Анри и Норманну, еще нет ста — но они уже старики, даром что к их услугам лучшие целители империи. Ты же по-прежнему юноша.

— Хоть не безмозглый подросток, — огрызнулся Дайм.

— Ну… — насмешливо протянул Светлейший. — Некоторые с годами не взрослеют. Но это не про тебя, мальчик мой, определенно не про тебя.

Не желая отвечать на очередную провокацию, Дайм вцепился зубами в рогалик с клубникой. Светлейший засмеялся, щелкнул пальцами, и на тарелку Дайма посыпались еще рогалики — абрикосовые, апельсиновые, шоколадные…

— Что-то мне подсказывает, Светлейший, что слухи о вашем возрасте несколько… э-э… не соответствуют. И что Ману Одноглазого вы знали лично.

— Может и знал. Но среди его учеников точно не было светлого шера Жерара Парьена, — ухмыльнулся Светлейший. — Да и мой возраст совершенно не имеет значения.

— Конечно, учитель. Разумеется, учитель. — Дайм сложил руки лодочкой и мелко закивал по хмирскому обычаю.

Светлейший предсказуемо засмеялся.

— Рад поднять вам настроение, учитель.

— И не вздумать взрослеть и становиться пафосным пнем, как Чжан Ли! — Парьен погрозил Дайму пальцем. — Поверь, жить на полном серьезе — убийственно скучно.

— Хорошо, учитель, я с удовольствием сменю должность главы МБ на цирковой фургон.

— Хм… а разве есть какая-то разница? — подмигнул ему Светлейший, вытаскивая из чашки с недопитым шамьетом белого кролика в красной жилетке и с часами-луковицей в лапах.

— Пожалуй, никакой, — согласился Дайм.

Как ни странно, настроение у него было солнечным, как день за окном. И даже перспектива встретиться с Ману Одноглазым и всей его Школой Безумных Маньяков не пугала. Подумаешь, ему всего-то и надо, что найти Глаз Ургаша и не позволить Ману возродиться. А там, чтобы два раза не вставать, окончательно упокоить Мертвого бога. Сущие мелочи!

— Вот теперь я вижу, что ты готов к свершениям во славу империи. Кстати, мешать возрождению Ману не обязательно. Просто найди Глаз Ургаша и разберись, что же творится в Валанте, а заодно и со своей личной жизнью. И про ирсидских герцогов не забудь! Контрабанда — это серьезно, мой мальчик.

— Как скажете, Учитель.

— Вот и хорошо, вот и чудесно! В порту тебя ждет корабль. Да, имей в виду, о Глазе Ургаша император не знает. Ни к чему его пока волновать, может быть это всего лишь моя старческая блажь.

— Вот только бороду с ромашками не надо, — взмолился Дайм. — Это уже слишком для моей нежной детской психики.

Светлейший от души рассмеялся, даже слезу утер.

— Ладно, ладно. Пожалею твою хрупкую детскую… Ох, Да-айм! Растешь, определенно растешь!

— Скоро на горшок сам ходить буду, — светло улыбнулся Дайм. — Вашими молитвами, о мудрейший.

Светлейший не ответил. Он лишь довольно прижмурился на солнце и взялся за чашку. Несколько минут он молчал и с совершенно счастливым видом цедил шамьет.

Дайм тоже молчал. В конце концов, рогалики с кухни Светлейшего — это самая вкусная вещь на свете. Эту простую истину он усвоил еще в тринадцать лет, и с тех пор ничего не изменилось.

— Ну-с, а теперь тебе пора, — допив шамьет, посерьезнел Парьен. Это прочитаешь уже в дороге. «Семерочка» отплывает через полчаса.

Парьен вынул из воздуха, то есть взял со стола в кабинете, запечатанную весами в круге папку и подал Дайму.

— А как же подарки от Ци Вея?

— Их уже погрузили на шхуну. Твой сундук тоже, — ответил Парьен, подмигнул и… нет, не растаял в воздухе, как балаганный «Страшный Колдун», а поднялся с кресла и вышел из комнаты. Ножками, как обычный человек. И дверь за собой закрыл.

Дайму осталось лишь пожать плечами и быстрее управиться с утренним туалетом. Схватив так и не разобранную сумку и сунув в нее папку, он вышел в сад через высокое, от пола до потолка, окно и свистнул Шутнику.

Странно, что Парьен выбрал для него путь по реке — даже на самом быстром корабле до Суарда добираться десять дней, что на четыре дня дольше, чем верхом. Но не спорить же! Со Светлейшего станется в этом случае предложить ему отправиться на верблюдах, а верблюда вынуть из кармана.

М-да. Стоило ли взрослеть, чтобы понять, что жизнь есть балаган, а Светлейший в нем — директор?

«Семерочка» оказалась старым корытом, а шкипер — неопрятным типом с потрепанной подзорной трубой, болтающейся на груди поверх некогда изумрудного суконного камзола. Суетящиеся со швартовыми и парусами матросы были под стать: в обносках, заросшие и диковатые. На этом корыте не предполагалось пассажирской каюты, и Дайму достался закуток старшего помощника: три на четыре шага, подвесная койка, сундук и лампа с полудохлым жуком под потолком, за который Дайм цеплялся макушкой.

— Завтрак для вашей светлости на кубрике, — щербато осклабился шкипер и, покачнувшись, подмел воображаемой шляпой палубу, уверенный, что блещет изящными манерами.

«Все же Парьен издевается», — подумал Дайм, увидев дергающего себя за бороду кока и овсяную кашу с солониной на покрытом серой тряпкой столе. Но, попробовав, переменил мнение: от такого завтрака не отказался бы и сам император — если бы прежде, чем есть, закрыл глаза.

— Вы это, вашсветлсть, не думайте, — пробурчал кок, подавая удивительно ароматный чай. — Наша «Семерочка» только с виду тихая, а как пойдет, никто не угонится. Она ж на синем жемчуге, родимая.

Дайм чуть не поперхнулся. Такое корыто на синем жемчуге? Да одна жемчужина стоит больше, чем вся шхуна вместе с командой. А кок тем временем продолжал:

— …потому и не продает ее. Триста восемь лет, во как. Кому она нужна, суша эта? Уж лучше мы так, по воде. С воды оно все красивше будет. Чего мы там, на суше, не видали…

— Так, говоришь, за шесть дней будем?

— Лет сто назад дошли бы за пять, но «Семерочка» уже не так бодра, как раньше.

— А покажи-ка мне, любезный, пузырь, — велел Дайм.

— Как же… это ж… — вытаращил глаза кок. — Сердце «Семерочки»! Шкипер с меня шкуру того.

— Воздух и разум, вторая категория, — улыбнулся ему Дайм, предъявляя Цветную грамоту.

Оригинал, как и положено, хранился в Конвенте, а оптическая копия, заверенная тем же Конвентом, могла быть активирована в любой момент безо всякой физической привязки, одним лишь желанием. Крохотный фокус, доступный даже шерам условной категории — и единственное возможное для них управляемое проявление дара.

Вместо ответа кок вытаращил глаза еще больше и быстро-быстро закивал.

— Ну что, идем. — Дайм встал, попутно отметив изумительно ровный ход шхуны.

Конечно же, кок повел его сначала к шкиперу. Тот изрядно поломался, даже рекомендация Парьена и грамота второй категории не произвели на него должного впечатления. Уж очень он боялся за свою «Семерочку» — что немудрено, если учесть, что рассказанная коком байка о корабле, подарившем команде бессмертие, была чистой правдой. Как и то, что заночевав на суше, любой из команды это бессмертие потеряет. Но дар убеждения Брайнонов сделал свое дело, и шкипер, кряхтя и ворча о том, что никому нельзя доверять в наше неспокойное время, провел Дайма в кормовое отделение трюма и отпер обитую бронзовыми полосами и зачарованную как банковское хранилище дверь.

— Вы поосторожнее с ней, вашсветлсть, — глядя на мутноватую, низко гудящую и переливающуюся сферу, с нежностью в голосе попросил шкипер. — «Семерочка» ласку любит.

— Не волнуйтесь, почтенный. «Семерочке» понравится.

Словно услышав, радужные пятна заскользили по поверхности пузыря, слились и вспыхнули, делая сферу идеально прозрачной. В глубине ее плавали семь крупных, с дикий орех, живых жемчужин глубокого синего цвета. Дайм чуть не ахнул: такой роскошью не мог похвастаться даже флагман имперского флота, а тут — древняя шхуна. Вот уж Парьен мастер на неожиданности.

— Точно, нравится ей, — проворковал шкипер, взглядом лаская всплывшие и прилипшие к сфере там, где ее касались руки Дайма, жемчужины. — Девочка моя хорошая.

— Не отвлекайте, почтенный.

— Все-все, ухожу!

Едва дверь за шкипером закрылась, Дайм отстранился от реальности и нырнул в странный водный мир. Жемчужины пели, шептали, показывали глубины залива Сирен, где они родились и выросли, спеша поделиться с редким гостем, способным говорить с ними.

«Покажи! — наконец потребовали они. — Все, что видел».

И Дайм показал — самое драгоценное, что было у него. Родной замок Маргрейт, в котором не был полвека. Мать, брата и сестер — не виденных столько же. Нечаянно обретенного названного отца — хмирского Дракона. Темного шера Бастерхази — своего возлюбленного и убийцу. И Шуалейду, почти сбывшуюся мечту.

«Она красивая, синяя, — пропели жемчужины. — Она придет к нам? Она такая же, как мы!»

«Я спешу к ней».

«Все люди куда-то спешат, — в шепоте жемчужин послышалась грусть. — Люди уходят слишком быстро. Но ты можешь остаться с нами, жить долго-долго и увидеть весь мир. Приведи свою синюю женщину, и поплывем к Драконьему Пределу. Куда захотите».

Увидеть мифический Драконий Предел, побывать у царицы Сирен, плыть в бесконечность вместе с Шуалейдой — что может быть прекраснее?..

«Спасибо, я спрошу у нее. Если она захочет — поплывем».

«Да. Приходите!»

Дайм с трудом оторвал холодные, онемевшие ладони от сферы, тяжело поднялся и, покачиваясь, вышел за дверь. В голове была пустота, все казалось мутным и расплывчатым. Он привалился к переборке и закрыл глаза. Надо отдохнуть, немного поспать. Под журчание воды за обшивкой так хорошо спится.

— Эй, вашсветлость! Ваш светлость, говорю! — разбудил его знакомый голос. — Чего ж вы тут. Пойдемте в каюту, ваш светлость. Вон, устали-то как. Зато «Семерочка» уж довольна так довольна, спасибочки вам. Бежит по волнам, словно молоденькая стала.

Кок что-то говорил, провожая Дайма до каюты, но он не слушал. Ноги еле переставлялись, журчание воды убаюкивало. Тем более что солнце уже садилось — пора спать. Спать.

Глава 23. Черная шера

Покажи людям то, что они ожидают увидеть. Тогда реципиент обманет себя сам, а тебе останется только подтолкнуть его в нужную сторону. Минимум затрат и максимум эффекта — вот работа мастера.

С.ш. Дамиен Дюбрайн

25 день ласточек. Риль Суардис

Себастьяно бие Морелле, Стриж

Заложенная пером книга под названием «Введение в систематизацию стихий» какого-то светлого шера по фамилии Парьен и с припиской «рекомендовано для первого курса Магадемии» оказалась на удивление интересной. Увлекшись, Стриж чуть не пропустил возвращение Шуалейды. Когда снизу раздался звук открывающейся двери, он как раз читал о крови лилового Дракона: магия разума, иллюзий и правды. По утверждению давно почившего шера, идеальное дополнение и усиление для фиолетового — желтый, стихия Дракона-Барда. Разум и искусство: магия неявной сути, непроявленных вероятностей, слияния истины с ложью в акте творения. Казалось, еще несколько строчек, и он поймет что-то очень важное. Жизненно важное. Вот только голоса внизу…

Стриж прислушался ко второму, мужскому.

— …Ваше высочество позволит присутствовать при изготовлении аккумулянтов?

— Конечно, пойдемте наверх.

Стрижа окатило ужасом: он узнал голос. Мастер Ульрих во дворце? Проклятье!

Сладко и сытно пахнуло кровью, тени по углам сгустились…

«Спокойно. Дыши ровнее. Еще ровнее, — скомандовал себе Стриж, не смея призвать Хисса. — Никакого страха, никакой Тени, если не хочешь, чтобы она заподозрила неладное».

Сжав в руках книгу, Стриж огляделся: две секунды на поиск надежного убежища.

Книжные шкафы, кресла, окна. Кушетка, стена с оружием. Вот оно! Теперь бы немножко удачи!

— …не займет много времени, — звучит голос Шуалейды.

Шаги двух пар ног на лестнице, в такт. Затем сбиваются, замедляются, останавливаются. Пауза. Легкие шаги приближаются. Тихо, на цыпочках. Замирают совсем рядом.

— Тигренок? — тихо, еле слышно.

Невесомое касание: Шуалейда проводит пальцами по макушке, поправляет невесомый горностаевый мех. Вздыхает, почти беззвучно шепчет:

— Систематизация стихий, — делает паузу и продолжает чуть громче: — пойдемте, дру Ульрих. Тише, не разбудите его.

Шаги двух пар ног удаляются, поднимаются по лестнице. Шуалейда молчит. Шаги затихают, слышится скрип, что-то звенит… все? Пронесло?

Стриж откинул край покрывала, в которое укутался с головой. Сверху доносились знакомые мирные звуки: Ульрих что-то рассказывал, а Шуалейда ходила по лаборатории, чем-то стучала.

«Слава тебе, Хисс, пронесло!» — выдохнул Стриж.

Но на душе было погано и холодно. И приготовленный нож — чтобы одним движением, через покрывало, всадить склонившейся колдунье в сердце — казался змеей, готовой укусить его самого.

«Во что ты влип, Стриж?» — спросил он у клинка.

«У тебя рискованная работа», — ответил холодный чистый блеск.

«Нет. Я должен вернуться. Я нужен брату».

Вскочив с кушетки, он отправил клинок обратно в ножны на стене. Расправил шкуры, положил «Введение» на подушку. Выглянул через окно в сад, припоминая задний двор, где вчера стоял под прицелом арбалетов. Сегодня арбалетов не было — но была прекрасная принцесса, которая стоит десятка убийц. И он обязан переиграть ее и вернуться. А для этого надо перестать бояться. Вот так взять и перестать, превратиться во влюбленного менестреля и просто ждать шанса. Хисс не оставит своего слугу.

Стриж захлопнул окно. Наконец-то все стало просто и понятно.

«Какая тема для баллады, — усмехнулся он, стягивая сюртук и бросая на кресло. — Маэстро Клайво был бы доволен. Любить, так принцессу, умирать, так с фейерверком. Или с музыкой. Да, лучше с музыкой. И не сегодня!»

Глубоко, с наслаждением вдохнув сырой воздух, Стриж взял том «Введения»: светлый шер очень интересные вещи пишет про дар искусства. Так и хочется попробовать — чем ткач не артист? С книгой он и отправился в ванную. Вряд ли Шуалейда предложит Ульриху познакомиться с голым Тигренком. А если предложит… что ж, Ульрих знает кто такой Стриж, и знает — Хисс не любит тех, кто встает на пути его слуг.

25 день ласточек. Риль Суардис

Шуалейда шера Суардис

С изготовлением модифицированных кристаллов Шу справилась быстро, наверное, потому что совершенно не способна была думать, что и как делает — мысли вертелись вокруг котенка, Таис и помолвки Кея. Она пока смутно понимала, как Тигренок поможет расстроить свадьбу, но упустить шанс не могла себе позволить. Вот если бы Дайм вернулся! Или хоть написал… Злые боги, зачем вы позволили Люкресу сотворить с ними такое?.. Пожалуйста, пусть Дайм вернется из Хмирны живым и здоровым!

Пока Шу страдала и собирала из обрывков мыслей план, руки делали дело. Сначала кристаллы: вручив их Ульриху, Шу глянула вниз, обнаружила Тигренка в ванной читающим «Введение» и успокоилась. Не время показывать его. Сначала придумать, что врать.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Вранью должен был способствовать ошейник. Прикрыть дар Тигренка, защитить от магических и физических атак, представить его послушной куклой. Бездарная кукла не заинтересует Бастерхази и Ристаны, а значит — Шу сумеет уберечь своего золотого шера.

Так, как не смогла уберечь Мануэля.

Надо связаться с ним, узнать, как он!..

Шуалейда призвала зеркальце и начала чертить руну вызова, но остановилась на половине. Мануэль, конечно же, улыбнется ей и скажет, что все хорошо — но ему снова будет больно ее видеть. Ни к чему это. Она отпустила его — и на этом все. Он сам вернется, когда исцелится. Когда сможет видеть ее и не вздрагивать боли.

Будь проклята Ристана!

Отложив зеркало… нет, убрав его с глаз долой!.. Шу взялась за слиток звездного серебра. Прикрыла глаза, мысленно слилась с пронизывающими Линзу стихиями и размяла серебро в пальцах, растянула в тонкую полосу с округлыми краями. Открыла глаза, полюбовалась на получившуюся заготовку ошейника. Мысленно пообещала дру Ульриху не травмировать его честным описанием собственной технологии работы с тугоплавким и крайне сложным в обработке металлом. Все равно вне башни Заката такой фокус проделать невозможно.

Следующий этап был куда тоньше и сложнее… нет. Никаких сложностей! Она знает, что должно получиться и как это сделать. Все прочее не имеет значения.

«Покажи людям то, что они ожидают увидеть, — еще в письмах объяснял Дайм принципы иллюзий. — Тогда реципиент обманет себя сам, а тебе останется только подтолкнуть его в нужную сторону. Минимум затрат и максимум эффекта — вот работа мастера».

Минимум затрат. Минимум узоров — алмазный резец выводил по матовому металлу простые руны подчинения, воля Шу вплеталась в них вторым слоем: подчинение стихий, зеркальная защита, единство сути и лжи — и полоска звездного серебра оживала, напитанная силой Линзы.

Лишь когда солнце перевалило за полдень, Шу отложила резец, прикрыла слезящиеся глаза и потянулась.

«Светлая, не оставь! Я делаю это для его блага, а не из каприза. Я отпущу Тигренка на свободу. Просто не прямо сейчас!»

Шуалейда осенила лоб малым окружьем, взяла полоску металла в руки — теплая, чуть вибрирует — и открыла глаза. Ничего особенного. Скромный узор из штрихов, матовый металл. Легкий налет тьмы. На вид — вроде ошейника Бален, только проще.

Положив ошейник на стол, Шу взяла с полки бутылочку с кислотой и осторожно капнула, тут же отдернув руку и вместо нее подставив кусок стекла. Вовремя — не долетев звездного серебра на волос, капля подскочила и ударилась в стекло, оставив на нем мутный след. Отбросив стекло, Шу рубанула по артефакту воздушным клинком — он отлетел с намерением пришибить хозяйку, но на полдороге передумал и растаял.

Шу улыбнулась: ни излучения, ни отметины на ошейнике. Словно он и не воздействует сам, а только отражает — идеальное зеркало. Почти идеальное: неопасные для жизни и рассудка воздействия он пропустит, так что Тигренка вполне можно погладить или легко ранить. Но не убить.

Похвалив себя за отлично сделанный артефакт, Шу оглянулась. Только теперь она заметила, что во время работы изолировала лабораторию от остального мира. Подивилась собственному уму и сняла сферу защиты. И замерла, забыв вздохнуть. Башня Заката пела. Сотня призрачных голосов вторила звукам рояля из гостиной, золотые и угольные нити сплетались с синими и лиловыми. Музыка волновалась морским прибоем, касалась волос ветром свободных просторов…

Шу глянула на ошейник и тяжело сглотнула, отгоняя несвоевременные угрызения совести. Да, это святотатство, надевать ошейник на того, кто заставляет петь стихии. Но какие возможности! Как их применить, Шу только начинала понимать, зато знала точно, что не позволит этому чуду исчезнуть. Никогда и ни за что.

Ее появления в гостиной Тигренок не заметил. На миг она остановилась, любуясь словно выточенным из застывшей музыки золотым шером. Острая потребность коснуться чуда толкнула ее в спину.

— Тигренок! — позвала она.

Музыка оборвалась, и Шу еле подавила разочарованный вздох — нежные объятия мелодии исчезли, заставив кожу покрыться мурашками холода. Тигренок медленно поднял невидящие глаза. Музыка продолжала звучать в синей глубине, полной золотых искр, и хотелось нырнуть туда, утонуть в прекрасных чарах.

«Потомки Золотых драконов не поют в неволе», — некстати вспомнился трактат «Перворожденные: дар крови». Артефакт-ошейник в руке показался ядовитым скорпионом.

Послав наваждения к ширхабу и сжав зубы, чтобы не ляпнуть глупость, Шу преодолела последний шаг и сорвала с шера старый ошейник. Дешевый металл рассыпался, повинуясь стихиям, а сам Тигренок…

«Свобода!» — вспыхнуло его счастье, обожгло, ослепило.

Шу не успела подумать, что же делает, как приказала:

— Сидеть!

Обездвижила Тигренка, не обращая внимания его разочарование и обиду, надела новый ошейник и… оказалась за порогом собственных покоев, тяжело дыша и смаргивая непонятно как попавший в глаза песок.

«Это для твоего же блага, — вертелось на языке. — Ты должен доверять мне. Всегда. Во всем. Ты под моей ответственностью и под моей защитой. Ты не натворишь глупостей и с тобой никогда не случится того же, что с Мануэлем… и с Даймом… на этот раз я проконтролирую все сама. Только сама. Никаких глупостей! Ни за что! Ты не умрешь у позорного столба, ты не променяешь меня на темного шера. Я просто не дам тебе шанса на ошибку. Ради твоего же счастья!»

Но вместо того, чтобы вернуться и сказать это все Тигренку, Шу выпрямилась, сжала губы и твердым шагом направилась к Малой столовой. Пора заняться делом, тем более такой удобный случай: Альгредо обедает с королем.

Как Шу ни старалась сосредоточиться на застольных разговорах, какая-то заноза не давала ей сидеть спокойно. Даже Кай, сегодня на удивление серьезный и уверенный в себе, поинтересовался, все ли у сестры в порядке.

— Мое платье к Осеннему балу до сих пор не готово, — надув губы, пожаловалась Шу.

Брат лишь пожал плечами: не хочешь говорить, не надо. А присутствующие на обеде рыцари короля с удовольствием переключились на обсуждение главного события осени, недели Большой Охоты.

Вставить несколько намеков на нечто необыкновенное и загадочное, связанное с подарком одной из фрейлин, и пробудить любопытство придворных не представило никакого труда. Сегодня же по Суарду расползется слух о новом чудачестве принцессы, достигнет ушей девицы Ландеха — и завтра благодарная публика скушает увлекательную историю. Единственное, неудобно по такому случаю сажать Тигренка за рояль, надо что-то другое…

«Вот оно! — обрадовалась Шу. — Такие мозоли на подушечках пальцев бывают, только если играть на чем-то струнном. Значит, он обрадуется, если я принесу ему гитару! И, может быть, ему будет не так обидно из-за ошейника…»

Эта мысль так увлекла Шуалейду, что тихий голос разума, напоминающий, что вообще-то ошейник — это замена смертному приговору, и обижаться светлому шеру не на что, совершенно потерялся. Просто ей хотелось, чтобы Тигренку было хорошо. Вот хотелось, и все! Он так светло улыбается, и… да плевать, что он что-то там натворил! Наверняка на его счету меньше невинных жизней, чем на ее, так что не ей его осуждать.

Зато ей — за ним присматривать, так что все правильно.

Шуалейда едва дождалась окончания обеда, распрощалась с братом и придворными, напустив на себя самый таинственный вид, и помчалась в сад. Свистнула Муаре, взлетела ей на спину и шепнула:

— В город, моя красавица.

Знакомая тропинка вывела прямо к цели. Улица Трубадуров одним концом упиралась в Королевский парк, а другим в площадь Единорога. Несмотря на то и дело сыплющийся с неба мелкий дождик, под вековыми ясенями на опушке толпились менестрели, поэты и любители «вольного» искусства. Казалось, солнце иногда пробивается сквозь тучи и плотные кроны, касается золотыми лучами то флейтиста, то вдохновенно вещающего барда.

«Сделать бы для них беседки, раз уж Королевского Театра на всех не хватает», — подумала Шу и представила, как в ежедневнике Бален появляется строчка ее рукой: «Беседки для музыкантов на опушке, семь штук, за мой счет». Дальше Баль сама разберется, кому и что поручить, у нее отлично получается все организовывать.

Лавка лучшего в Суарде мастера-струнника выходила одной стороной на улицу Трубадуров, а другой на площадь Единорога. Двухэтажный особняк белого камня даже в дождь казался облитым солнцем: когда-то Клайво были шерами искусства, и на стенах их родового гнезда до сих пор оставались отблески древнего дара. Увы, последний из Клайво был лишь условным шером и не имел детей. Даже лавку свою он, по слухам, собирался оставить ученику.

На бессмысленные сожаления об упадке магии у Шуалейды не было времени. Велев Муаре ждать неподалеку и никого не пугать, она сменила пелену невидимости на личину одной из виденных по дороге менестрелек и толкнула дверь, украшенную бронзовыми завитушками. Дверь проскрипела первые ноты старой, как сам Суард, песенки про веселую вдову.

— Вернулся, негодник? — раздался из сумрачной глубины лавки радостно-ворчливый голос. — Хоть бы предупре… э… Светлого вам дня, бие.

Высокий и красивый, несмотря на почтенный для условного шера возраст, мужчина вышел ей навстречу из-за прилавка.

— И вам, светлый шер, — поздоровалась Шуалейда.

— А его нет дома, почтенная.

— Кого? — не сразу поняла Шу, что маэстро говорит об ученике. — А! Я к вам. Мне нужна самая лучшая гитара.

Пока маэстро, скептически склонив голову на бок, оглядывал скромно одетую покупательницу, Шу принюхивалась и оглядывалась. В этой лавке пахло магией, с недавних пор очень знакомой магией! Янтарные блики то и дело мелькали то на одном инструменте, то на другом… сам Клайво тоже слегка светился, совсем чуть — условная категория. Отчего же кажется, что где-то поблизости должен быть намного более сильный шер?.. Ощущение готовой вот-вот сложиться головоломки уже покалывало кожу, когда ее прервал Клайво:

— Думаю, эта вам подойдет. — Он вынул из застекленной витрины изящную гитару темно-медового цвета с почти черным грифом. — Десять империалов.

Так и не пойманная догадка ускользнула, а Шу досадливо встряхнула головой: что за ерунда, кругом Тигренок мерещится! Ведешь себя как влюбленная дурочка! Займись-ка делом.

Шу взяла гитару, попутно отметив, что мозоли на левой руке маэстро очень похожи на те, что у Тигренка. Да и сами руки похожи: тонкое запястье, длинные сухие пальцы. Только вот у Тигренка кожа нежная… Ширхаб, да что с тобой, опомнись!

— Нет. — Она отдала инструмент обратно.

— Вам недостаточно хороша моя гитара? Или думаете, десять золотых это много? — И так не особо довольный ее визитом Клайво начал злиться. — Так пойдите к Валенсису! Он вам продаст расписные дрова по сходной цене.

— Маэстро, эта гитара хороша, но мне нужна самая лучшая.

— Вы во всем Суарде не найдете лучше, чем у меня.

Вместо ответа она еще раз оглядела развешанные по стенам и разложенные по витринам инструменты. Сильнее всего присутствие магии ощущалось в дальнем углу за прилавком. Шу в пять быстрых шагов достигла прилавка, обошла его и взяла прислоненную к стене не совсем новую гитару черного дерева. Именно с ней Клайво возился, когда Шуалейда зашла в лавку.

— Что вы себе позволяете? — Клайво схватил ее за руку и попытался отобрать гитару. — Это не для вас.

Шу обернулась, смерила его коронным взглядом «колдунья сердится». Маэстро вздрогнул, отпустил ее руку, но не отступил.

— Положите на место, почтенная.

— Я беру ее. — Шу погладила черный бок. — Сколько?

Оглядев ее с ног до головы, Клайво фыркнул и назвал цену:

— Сто пятьдесят империалов наличными, и ни дингом меньше.

Мгновенье полюбовавшись сверкающими черными глазами и торжествующей полуулыбкой, — ох, не зря маэстро вот уже лет тридцать слывет первым героем-любовником Суарда, не уступая даже графу Сильво, — Шу сунула руку в иллюзорный карман и вытащила прямиком из собственного секретера в башне Заката кошель. Торжество Клайво тут же сменилось растерянностью: выложить за гитару цену хорошего городского дома? Маэстро покачал головой и отступил на шаг.

— Нет, почтенная. Черная Шера не продается!

Шу лишь вздохнула, поняв, что добровольно маэстро с дорогим ему инструментом не расстанется. Но… но Тигренку нужна именно эта гитара! Они просто созданы друг для друга!

— Надеюсь, у вас найдется подходящий чехол, — сказала она, сопроводив слова ментальным приказом.

— Конечно, — поклонился вмиг постаревший Клайво и пошел в другой конец лавки.

«Что ты делаешь? — прошипела совесть голосом Бален. — Обязательно надо было ломать старика? Может, он эту гитару для любимой делал, а ты вот так запросто отобрала. Зря отказываешь Бастерхази, вы — отличная пара, два темных мерзавца».

Послав совесть к ширхабу зеленому, Шу сделала еще один ментальный посыл: пусть Клайво кажется, что он отдает гитару именно тому, для кого она предназначена. Тут же спина маэстро распрямилась, движениям вернулась уверенность. Он достал с полки кожаный чехол и повернулся к Шу.

— Что ж вы сразу не сказали, что для Тано? — Клайво игриво подмигнул. — Эх, молодость… когда он вернется-то, кот весенний?

Шу вместо ответа пожала плечами и протянула Черную Шеру маэстро, чтобы сам упаковал ее в чехол. Снова мелькнула мысль — имя-то знакомое, Тано, Себастьяно… Где-то она его слышала…

— А это не надо, заберите. — Вместе с гитарой Клайво отдал кошель. — Черная Шера и так его. И… пусть хоть заглянет, поганец. Сатифа места себе не находит.

— Непременно заглянет, — пообещала Шу, забирая кошель и бросая на прилавок: маэстро его заметит, только когда она покинет лавку.

«Надо как-нибудь еще зайти к маэстро. Что у него за ученик такой? — думала Шу, возвращаясь домой. — Только потом, потом… интересно, Тигренок обрадуется гитаре? Так хочется, чтобы обрадовался!»

К своим покоям она подлетела, полная радостного предвкушения.

— Тигренок! — позвала, едва переступив порог.

Ответа не последовало. Шу оглядела гостиную — пусто. На миг остановила взгляд на вазе с одиноким яблоком.

«А про обед забыла!»

— Мр-рау! — подтвердил белый котенок, спрыгнувший с кресла прямо под ноги.

Покачав головой, Шу потянулась на кухню, нашла приготовленные то ли для нее, то ли для Бастерхази подносы и отправила один из них на стол. Котенок справедливо решил, что для него, и устремился к еде, задрав хвост.

— Ну-ка кыш! Вот тебе. — Шу спустила тарелку с паштетом на пол. — И не смей лазить на стол!

Котенок ответил грозным рычанием, вздыбил шерсть и вцепился в паштет.

«Наверное, не дождался обеда и уснул. А может, снова в ванне. Надо было Гусем назвать».

Улыбнувшись, Шу положила гитару на диван и пошла наверх.

Ни в кабинете, ни в ванной Тигренка не было. Странно. Неужели в спальне? Но он не нашелся ни в спальне, ни в лаборатории.

«От такой-то заботливой хозяйки кто угодно сбежит!» — встряла совесть.

«Сбежал?! Да как он посмел! — вскипела Шу, но тут же замерла в ужасе: — Бастерхази! Только бы Тигренок не попался ему!»

Поисковое заклинание активировалось само собой, и Шу рванулась прочь из тела, готовая обшарить весь Суард, лишь бы найти Тигренка и…

«И что ты собираешься делать с ним, когда найдешь?» — осведомилась совесть.

Ответить Шу не успела.

Глава 24. Бедность не порок

…Ментально-манипулятивное воздействие всегда начинается через эмоциональную сферу. Следует учитывать, что триггером к побуждению служит именно эмоция, а не разумный довод. Именно по этой причине противодействие при помощи логики неэффективно: секторе эмоций аналитический разум не работает. Подмена понятий, желаний и целей изначально происходит на эмоциональном уровне, и лишь затем в ход может идти логика, подтверждающая эмоционально заряженный посыл. Однако следует иметь в виду, что эта логика базируется на ложных постулатах, полученных через эмоции и не осмысленных критически.

Манипуляция творит чудеса даже при использовании бездарными. Она заставляет здравомыслящих шеров поступать вопреки собственным интересам и отстаивать сомнительные с точки зрения логики истины. В руках же опытного менталиста она превращается в оружие массового поражения.

С.ш. Бруно Майнер, «Психология ментальной манипуляции: феномены, механизмы и способы защиты и самозащиты»

25 день ласточек. Суард

Таис шера Альгредо

Южные ворота миновали за два часа до заката: ливень заставил кортеж Таис шеры Альгредо на полтора часа задержаться в придорожной таверне. Хорошо плиты Кардалонского тракта, построенного людьми и гномами еще до основания империи, поддерживались в идеальном состоянии, иначе пришлось бы оставлять карету и заканчивать путь верхом. Двухнедельное путешествие из дядиного поместья близ Найриссы так утомило Таис, что она уже не силах была радоваться скорой встрече с отцом и братьями.

Вокруг гомонил Ирсидский квартал. Едва кончился дождь, потомки сбежавших три века назад от Школы Одноглазой Рыбы южан высыпали на улицы — гулять, пить горячий чай в маленьких чайханах, торговаться с лавочниками и обсуждать фаворитов на завтрашних собачьих бегах. Горожане расступались перед открытой коляской с герцогскими гербами, окруженной дюжиной верховых. Вместе с Таис в коляске сидела вдовая троюродная тетушка, сухая и резкая пожилая дама, которую укачивало в дороге. Слева от кареты ехал полуседой северянин в военного покроя сером френче. Настороженный взгляд единственного глаза — вместо второго красовался длинный рваный шрам — и армейская выправка выдавали в нем того, кем он и был: ветерана гвардии в отставке. Сержанта Веля, потерявшего глаз в стычке с зургами, приставил к Таис еще покойный король Тодор.

Справа же от кареты красовался на тонконогом аштунце каурой масти темный шер лет двадцати пяти, полная противоположность сержанту-северянину. Изящная кисть в вышитой перчатке покоилась на эфесе шпаги. Вороные локоны выбивались из-под берета с соколиным пером. Кружева манжет слепили белизной, сдержанно сияли финифтевые пуговицы на сюртуке тончайшего черного сукна. Орлиный взор и правильный профиль буквально требовали запечатления на серебряных монетах. И — томительно-темное, манящее лазурными всполохами мерцание воздушного дара.

«Какой красавец! — читалось в глазах юных и не очень горожанок. — Настоящий рыцарь!»

С тем, что виконт Торрелавьеха, темный шер третьей категории — очень красивый мужчина, Таис была полностью согласна. Пожалуй, красивее всех ее знакомых, даже короля Каетано. И не только красив, еще и умен, начитан, смел, галантен — мечта любой дамы. К тому же встреча с виконтом вполне могла бы стать темой для рыцарского романа.

Началось все в маленьком городке Мосехо, что трех днях пути от Суарда, на постоялом дворе с аппетитным названием «У жареного петуха». Таис вместе тетушкой и сержантом Велем кушали жаркое в полутемном зале, когда в дверях показался темный шер. Стряхивая с берета осеннюю морось, смутно знакомый шер потребовал овса коню и ужин ему самому. Подбежавший трактирщик что-то ему сказал, не забывая кланяться, и кивнул в сторону дам. Шер, держа берет в руках, подошел и отвесил изящный поклон.

— Светлые шеры позволят присоединиться? — с открытой улыбкой спросил он.

Светлые шеры — среди которых истинной шерой была лишь Таис, и то Цветной грамоты она пока не получила в силу возраста — позволили. Таис даже вспомнила, где видела темного шера: при дворе. Незадолго до смерти короля Тодора виконт получил какую-то мелкую придворную должность, то ли второго конюшего, то ли третьего библиотекаря. Однако Таис видела его лишь мельком и даже не знала его имени. А вот виконт ее узнал.

— Маркиза Альгредо, прошу прощения, не имел чести быть вам представленным, — поклонился он, прежде чем сесть за стол. — Виконт Морис Торрелавьеха, к вашим услугам.

— Приятно познакомиться с вами, темный шер, — кивнула Таис и поймала неодобрительный взгляд тетушки.

Та явно с удовольствием бы прогнала подозрительную личность — потому что все темные шеры по природе своей злокозненные пакостники и не заслуживают места в приличном обществе. Однако согласие уже было дано, а гнать шера, пусть и темного, без веских на то оснований крайне неприлично, даже если он темный.

Таис же, наоборот, была рада возможности пообщаться ближе с настоящим темным шером. Пусть не настолько темным, как придворный маг — его, честно сказать, Таис ужасно боялась, потому что видела его невероятную, какую-то нечеловеческую силу. Вот принцессу Шуалейду она не боялась, хоть дар ее превосходил даже дар шера Бастерхази. Но Шу была какой-то… близкой и понятной, наверное. И она так горячо любила полковника Дюбрайна, показывала Таис его письма… Чего тут было бояться? Тем более что Шуалейда вовсе не темная, а сумрачная. Почти светлая.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Виконт же, хоть и был истинным шером, силой дара был примерно равен ей самой или, к примеру, Мануэлю Наба. Третья нижняя категория, никаких сверхъестественных способностей или крыльев Хисса за спиной, как у кошмарного Бастерхази. От виконта Торрелавьеха Таис не бросало в дрожь, его присутствие лишь приятно щекотало нервы и немножко интриговало.

К тому же виконт, навещавший тетушку в поместье близ Мосехо, оказался прекрасным собеседником, знакомым с последними столичными новостями. Жаль только, на все попытки выяснить, правда ли король объявил о помолвке с шерой Ландеха, вежливо уводил разговор на другие темы.

Разумеется, наутро они отправились в Суард вместе. Таис наскучила езда в коляске, и она воспользовалась возможностью хоть немного проехаться верхом, благо, любимая Молния следовала на длинном поводу за каретой.

Рыцарский роман продолжился ровно через час по выезду с постоялого двора: за поворотом лесной дороги кортеж уперся в поваленное дерево, круп Молнии оцарапала стрела, а из кустов полезли мужики с дубинами и вилами. Боя с разбойниками Таис не видела, слишком занятая попытками удержаться на понесшей лошади, но, по словам сержанта Веля, смотреть там было не на что — встретив отпор, разбойники разбежались. Преследовать их не стали, чтобы не оставлять без охраны шеру Альгредо и карету.

Укротить лошадку помог виконт. Догнал, поймал под уздцы, успокоил. Восхитился умению Таис держаться в седле, удивительному самообладанию и прекрасным глазам цвета вечернего неба. С мальчишеской улыбкой отмахнулся от благодарностей, поцеловал Таис руку и намекнул на то, что готов отдать жизнь ради божественной красоты.

Таис смущалась и таяла, забыв о незавидном положении брошенной невесты. С Морисом (после пережитого вместе уже глупо было соблюдать официоз) она чувствовала себя хмирской вазой — прекрасной, хрупкой и драгоценной.

Смущало лишь одно: как говорил отец, «чем красивей тропинка, тем глубже болото».

— Купите прекрасной шере розы, сиятельный! — Босая смуглая девица, замотанная по самые глаза в полосатую накидку, подбежала к виконту и сунула ему в руки букет белых роз. — Свежие, как весеннее утро! Сиятельному шеру не жаль сестрицы на цветы для дамы?

Торрелавьеха кинул девице серебряную монету и обернулся к Таис.

— Смею я надеяться на вашу улыбку?

— Ах, вы так любезны, Морис, — ответила Таис и понюхала цветы. — Прелестный запах.

Выдернув одну розу, она с улыбкой вернула ее Торрелавьехе.

— Благодарю, моя прекрасная светлая шера. — Он сунул розу в нагрудный кармашек френча, послал Таис жаркий взгляд и вздохнул. — Никогда не думал, что путь от Кардалоны до Суарда так короток. Жаль, что нас не застало наводнение — тогда, быть может, вы пробыли бы рядом немного дольше.

Вместо ответа Таис потупилась, пряча смущенный румянец. Надеется темный шер заполучить богатую невесту или на самом деле влюблен, пока не важно. Но так приятно видеть восторг в его глазах! В конце концов, никто и никогда не обращался с Таис так, словно она Прекрасная Дама. А предатель Каетано и вовсе забыл о ней — да он и не любил ее, иначе бы ни за что не позволил принцессе Ристане ее отослать!

Пока Таис придумывала оправдания флирту, виконт продолжал:

— …увидеться с вами. Не имел чести быть представленным герцогу Альгредо…

— Не сегодня, виконт, — тут же воспользовалась оказией послать темного шера в болото тетушка. — Позвольте шере Таис побыть наедине с отцом. Она, бедняжка, так давно его не видела!

— Конечно же, сиятельная, — ледяным тоном ответил Торрелавьеха; на этот раз он пренебрег галантностью и не назвал тетушку светлой шерой, чем лишь утвердил ее во мнении, что все темные суть зло. — Не смею навязываться.

— Ах, что вы такое говорите, Морис! — воскликнула Таис. — Я уверена, отец будет счастлив познакомиться с вами.

Виконт улыбнулся и пожал плечами.

— Не знаю, как я сумею прожить без вас хоть день.

Букет роз оказался как нельзя более кстати. Пока тетушка сверлила виконта неодобрительным взглядом, Таис уткнулась в цветы — пригласить Мориса она не решалась, но и расставаться прямо сейчас не хотелось. Вот только что скажет отец?

— Что ж, моя светлая шера, ваш путь завершен, а мой долг исполнен. — Виконт Торрелавьеха выразительно глянул в конец улицы, на кованые ворота с гербами «дельфин и солнце». — Надеюсь вскоре увидеть вас.

— Благодарю вас, Морис, — отозвалась Таис. — Мы непременно должны…

Она уже решилась пригласить виконта на ужин, как ворота особняка Альгредо распахнулись, выпустив всадника на гнедом жеребце.

— Таис! Сестренка, ты наконец-то приехала! — радостно закричал Иниго, младший из троих ее старших братьев.

Двое других давно были женаты и жили отдельно, Урсо занимался делами герцогства в Кардалоне, Висенте служил в армии в чине подполковника. Один лишь Иниго остался в столице, лейтенантом Тихой Гвардии.

— Ваш брат? — спросил Морис.

Таис кивнула. Только теперь, увидев брата и ощутив его любовь, она поверила, что вернулась домой.

Морис шер Торрелавьеха

В свете зеленых и оранжевых жуков, стайками вьющихся в стеклянных колбах-фонарях, вымощенная сливочно-желтым камнем и заросшая мохнатыми вязами улица Печатника казалась книжной раскрашенной миниатюрой, а старый двухэтажный особняк в глубине запущенного парка, подмигивающий единственным огоньком в крайнем правом окне — обиталищем не то вампиров, не то призраков.

— Да вы романтик, темный шер, — ухмыльнулся сам себе Морис, толкая протяжно заскрипевшие ворота. — Нет уж, сегодня обойдемся без призрака покойного батюшки, чтоб ему демоны в Ургаше печенку грызли.

Усталый жеребец жалобно заржал, почуяв близость вожделенного стойла, а Морис в очередной раз помянул недобрым словом барышника. Отродье шакала, содрал за восьмилетку-аштунца с больными коленями и слабой спиной четыре империала, как за молодого ольберского рысака! Одна радость, выглядел жеребец великолепно. Но если бы не острая надобность в приличном хоть с виду коне, Морис бы не дал за него и двух золотых.

— Ничего, Бриз, потерпи немножко. — Морис похлопал собственноручно расседланного коня по грустной горбоносой морде. — Еще недельку-другую, и будет тебе заслуженная пенсия. Трава в поместьях Альгредо придется тебе по вкусу. А пока на вот.

Конь схрупал морковку — старый Хулио припас к возвращению хозяина — и благодарно фыркнул.

Оставив вычищенного жеребца ужинать овсом и отдыхать до завтра, Морис прошел мимо пустых стойл, отвернулся от крайнего слева — там до сих пор висела уздечка Косули, подаренной матерью на шестнадцатилетие соловой сашмирки. Рассохшаяся дверь черного хода заскрипела протяжно и тоскливо, не хуже привидения, и впустила его в темный коридор.

Морис сморщился от запах горелой каши и нащупал на стене стеклянный шар. Похлопал по нему ладонью, дождался, пока жуки проснутся, поднимут жесткие надкрылья и расправят нежные, светящиеся розовым, зеленым и оранжевым крылья. Покачал головой: половина жуков так и не взлетела, сдохли без солнца, а может, Хулио забыл их кормить.

— Эй! — позвал Морис. — Ты где, старый пень!

В кухне послышалось шебуршание, кашель, кряхтенье — и в дверях показался худой, сухой и словно ломкий старик, закутанный поверх залатанного на локтях старомодного сюртука в шерстяную вышитую шаль. В руках старик держал склянку с жучиным кормом, подслеповато щурился и улыбался, показывая желтые редкие зубы.

— Вернулись, шер Морис! А мы уж беспокоились, на дорогах нынче небезопасно. Матушка ваша вчера велели отослать вашей невесте семь дюжин лилий…

Старик все рассказывал давно позабытые новости — единственный оставшийся у семьи Торрелавьеха слуга, дворецкий в шестом поколении, Хулио чаще жил в славном прошлом, чем в никчемном настоящем. Морис тем временем оглядывал заросшую паутиной кухню.

— Хулио, я же дал тебе денег нанять девушку, чтобы готовила и убирала, — устав слушать о новой шляпке умершей шесть лет назад матери, прервал дворецкого Морис. — Где служанка, где деньги?

Старик что-то пробормотал о лилиях, кои нынче дороги, и замолчал, глядя в пол. Морису ничего не оставалось, как оставить его наедине с призраками и отправиться спать — к счастью, младший Альгредо был так любезен, что пригласил его на ужин, так что не придется ложиться на голодный желудок.

Поднимаясь по лестнице в спальню, Морис раскланивался со славными предками, высокомерно взирающими с парадных портретов. Вся история рода — от тринадцать раз «пра» дедушки, первого виконта Торрелавьеха, советника Эстебано Кровавого Кулака, шера огня и воздуха второй категории, автора трех монографий и отца шести детей и прочая, прочая, до…

— Будь ты проклят, — привычно бросил Морис пустому месту слева от материнского портрета: о некогда висевшей там картине напоминал лишь чуть более темный прямоугольник шелковых обоев.

Этот портрет отправился вслед за тем, кто был на нем изображен, сразу после похорон, на которые не пришел никто, кроме кредиторов. Проигравший последний заклад виконт Торрелавьеха не нашел ничего лучше, чем проткнуть себе горло шпагой и свалить долги на двадцатитрехлетнего сына. Записку о невозможности жить с бесчестьем Морис порвал и растоптал там же, у тела труса и неудачника. Бесчестье жить? О нет. Бесчестье — сбежать от жизни. Сбегать всю жизнь. От собственной бездарности, от потери поместья: дед тоже играл и проигрывал. От одиночества после смерти жены и собственной вины: если бы он меньше играл и пил, ей не пришлось бы искать супруга по игорным домам — и ее бы не столкнула с лестницы пьяная шлюха.

— Придется нанимать служанку самому. — Морис шел вдоль запертых дверей, касаясь поочередно светильников циль: до второго этажа нищета еще не добралась, а его дара вполне хватало, чтобы хотя бы поддерживать освещение в доме. — Нельзя же приводить юную жену в такой свинарник! Шера Альгредо не привыкла к паутине и драным обоям.

Дотронувшись до отставшего от стены лоскута, Морис попытался вернуть его на место с помощью воздушного потока. У него даже получилось, лоскут трепыхнулся, прилип на место… но тут же вспузырился снова.

Проклятый дар! Никакого от него толку! Одна лишь досада, что «повезло» родиться темным шером, а не светлым. Это ему-то, Торрелавьеха, потомку светлого рода! Был бы светлым — мог бы сделать великолепную карьеру хоть в армии, хоть в министерстве финансов, да где угодно! Вон мальчишку Наба, жалкого баронишку, сама сумрачная принцесса взяла в любовники. Потому что светлый, мать его, шер! Та же самая сила (едва дамский платочек поднять), но свет — и судьба его устроена. Чем плохо, быть фаворитом сначала принцессы, а затем и самой императрицы?

Окажись на его месте Морис, использовал бы шанс по полной.

Но темному шеру места рядом с принцессой нет. А есть — лишь на конюшне. О да, великолепная должность третьего конюшего, роскошное жалованье в двенадцать золотых ежегодно, блестящие перспективы подняться аж до второго конюшего лет этак через двадцать. И то! Если на эту должность не найдется светлого шера! Ведь лошадкам нужна любовь и забота, лошадок нужно лечить, а что тут может темный? Сглазить и напакостить! Исключительно сглазить и напакостить! Его, виконта Торрелавьеха, первый конюший — условный шер, между прочим! — смеет гонять от лошадей короля! Да и взяли его только потому, что химера младшей принцессы никого не подпускает, а последнему своему конюху откусила пальцы. Вот и потребовался темный шер, такое же как она сама Хиссово отродье и порождение кошмара.

Будь проклята эта Империя Света и Добра! Был бы жив Ману Одноглазый — Морис, не раздумывая, присоединился к нему. Просто ради того, чтобы почувствовать себя истинным шером, а не отбросами общества.

Но ничего. Он и без Ману выберется из нищеты и возродит свой славный род. У них с Таис обязательно родятся одаренные дети, обязательно! И Морис будет их любить и о них заботиться, не то что его собственный отец, Витольдо Торрелавьеха.

«Хиссово отродье» — вот как звал его отец! Не любимым сыном, не Рисо, как ласково называла мама. Не львенком или хоть зайчиком. Никогда. В трезвом виде и мирном настроении «ты» или «Морис», в пьяном и недовольном, что случалось куда чаще — Хиссовым отродьем, наказанием за грехи и попросту ублюдком.

Хорош ублюдок, как две капли воды похожий на прадеда, Норберто Торрелавьеха, последнего в роду истинного шера! Но гордый собственной светлой, читай пустой, кровью отец никак не мог смириться с тем, что от него произошел темный шер, позор семьи, божеское наказание и далее по списку.

Перед дверью в кабинет отца Морис остановился. Шорох? Крысы? Вряд ли, крысы давно сдохли с голоду. Воры? Ха-ха три раза. Последний раз воры были здесь еще при жизни отца — он так орал на капитана городской стражи, словно унесли не пару грошовых шкатулок, а мешок золота. А капитан, сволочь толстомордая, морщился и наверняка думал, что виконт сам же их пропил, да забыл.

Обнажив шпагу, Морис резко толкнул дверь и отскочил.

— Доброго вечера, виконт, — раздался тихий насмешливый голос. — Заходите уж.

— А, это вы. — Морис вложил шпагу в ножны и остановился на пороге погруженного во мрак кабинета. — Я же сказал, мне нужно три недели.

— Трех недель у вас нет. Последний срок — бал-маскарад. Иначе наш договор потеряет силу и вам придется вернуть инвестированные в дело средства.

Глава 25. Хризантема

Одной из интереснейших особенностей артефактов, изготовленных шерами верхних категорий, является их многослойность. Зачастую не слишком опытный, но сильный артефактор вкладывает в свою работу не только осознанные побуждения, но и подсознательные чувства. Особенно это касается именных артефактов. Известны случаи, когда не предусмотренные заказом свойства таких артефактов как спасли, так и убивали пользователей. Поэтому настоятельно рекомендуется тщательно очищать сознание перед любой работой с артефактами, иначе вы рискуете получить вовсе не тот результат, на который рассчитываете.

Из лекции с.ш. Элоизы Гленорман для 1 курса Магадемии

25 день ласточек. Риль Суардис

Себастьяно бие Морелле, Стриж

«Придурок ты, Стриж, а не шер искусства. — Он сидел за роялем, глядя на закрывшуюся за Шуалейдой дверь и трогая гладкий металл на шее. — Размечтался».

Стриж тронул клавиши, сыграл простенькую мелодию, прислушался: снова показалось, что стены башни резонируют, как дека гитары. Достал из-под себя книгу, открыл на странице с миниатюрой, изображающей Безумного Барда.

Вспомнилось, как он морочил слуг Пророка: ведь получилось! Они пошли туда, куда звала гитара. Почему же не выходит сейчас? Она должна была отпустить его. Пожалеть, усовеститься и…

Стриж захлопнул книгу и рассмеялся. Бред! Принцесса, колдунья — пожалеет игрушку?! Сейчас. Но, шис дери, когда она сняла ошейник, было так… так… Проклятье! Как здорово было поверить, что подкидыш, отданный родителями даже не Райне, а Хиссу, может быть истинным шером! Ровней высокомерной девчонке, считающей себя вправе играть им.

Однако прав Канон Полуночи: истинный шер не может стать мастером теней. Хисс не примет. А дар убеждения и способность видеть магию наверняка подарок все того же Хисса, как и умение обращаться в демона.

Вздохнув, Стриж снова опустил руки на клавиши, пробежался пальцами, закрыл глаза — и позволил тоске и злости литься звуками. Лишь когда внутри стало пусто, в животе забурчало, а руки заныли, Стриж остановился. Толку злиться? Ведешь себя как игрушка — получай красивый ошейник и жди, пока колдунья вспомнит, что тебе надо иногда обедать.

Тигренок, шис подери! Надо менять образ. Пока она не видит в нем человека, никакая музыка не поможет.

Заглушив бурчание в животе персиками и виноградом, Стриж забрался на подоконник и распахнул окно. Свежий воздух — самое то, чтобы проветрить мозги. А применить их по назначению давно пора: как говорит Ульрих, удача не жалует ленивых. Для начала стоит проверить границы клетки.

Стриж осторожно тронул голубую пленку защиты. Ничего не случилось. Высунул руку — снова ничего не случилось, только руке стало мокро, а шее тепло. Тогда Стриж вылез в окно наполовину — и ошейник явственно потеплел. Удивленный, Стриж вернулся обратно. Ошейник похолодел. Снова высунулся — ошейник нагрелся. Стриж провел пальцем по металлу, нащупал что-то вроде гравировки. Прислушался к собственным ощущениям и снова помянул шиса. Ошейник-то до предела напичкан магией! Не хуже, чем дракон-статуэтка из гномьего банка — концентрация магии такова, что артефакт почти живой. Только, в отличие от дракончика-убийцы, ошейник обещает защиту и не мешает покидать башню Заката.

Еще одна догадка заставила Стрижа замереть. Нет, не может быть! Но руки сами потянулись к шее, взялись за металл, сняли его…

Стриж с изумлением смотрел на полосу звездного серебра в ладонях. Серебро мерцало сложной и сильной магией. Руны подчинения — старания Ульриха обучить его основам рунистики не пропали даром — текли и истончались, превращаясь в руны защиты и еще что-то незнакомое.

«Сколько же здесь слоев? А сколько силы?» — Стриж погладил металл, и тот отозвался довольным урчанием.

Немного полюбовавшись произведением искусства, Стриж вернул его на место и улыбнулся. На сердце потеплело. Одно дело заклепанная кузнецом железка, и совсем другое — защитный артефакт ценой в баронское поместье. Похоже, колдунья хочет от него чего-то большего, чем разок позабавиться и съесть. Возможно, хочет поиграть всерьез. Во что и зачем, не суть важно — если пытаться понять безумную логику сумрачной, можно самому сбрендить.

В любом случае, пора действовать! Ваш ход, мастер Тигренок!

Стриж оглядел парк. Под окном газон с кустами роз, в пяти шагах от стены — дорожка, обсаженная кипарисами. Десяток садовников: подстригают олеандры вдоль аллей левее башни, метут дорожки и высаживают цветы за фонтанами, шагах так в пятидесяти. Дюжина гвардейцев, постоянно марширующих вдоль фасада, как раз удаляется направо.

Пять минут форы? Успею!

Стриж спрыгнул со второго этажа на газон и отбежал под прикрытие кипарисов.

Едва он спрятался, как со стороны парадного подъезда послышался стук копыт и голоса. Садовники, подметающие дорожки, разом повернулись туда, поглядеть на выезд. Тех, что слева, скрывали три ряда кустов и деревья.

Стриж метнулся через дорожку, моля Хисса, чтобы гвардейцам не пришло в голову обернуться на шорох. Замер около кипариса, огляделся: никто не видит. Поправил кружевной ворот так, чтобы не видно было ошейника и, нацепив на лицо выражение «благородный шер скучать изволят», вернулся на дорожку и вальяжной походкой направился к клумбам. Не обращая внимания на садовников, остановился около самой большой, оглядел ее — в меру скептически, в меру равнодушно — и шагнул прямо в середину, сминая только что высаженные желтые колокольчики.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Но, светлый шер… — испуганно вскрикнул ближний садовник и осекся под презрительным взглядом. — Что угодно вашей милости?

Выдержав паузу, чтобы слуга проникся собственным ничтожеством, Стриж повелительно указал на лиловую хризантему. Садовник с облегченным вздохом кинулся к ней, срезал и с поклоном подал «милости». Не изволив даже кивнуть, Стриж забрал цветок и прогулочным шагом направился прочь.

«Беги, Стриж, беги! Так просто!» — дрожало внутри перетянутой струной. Ноги сами норовили повернуть в парк, подальше от дворца. Вот на ту тропинку, и прямиком к улице Трубадуров, а там рукой подать до наставника.

Но, лишь глянув в сторону густых крон Леса Фей, он развернулся и пошел к служебному подъезду, знакомому со вчерашнего дня. Притворяясь очень занятым самим собой придворным, он добрался до покоев ее высочества. И понял, что опоздал: башня сверкала, гудела и дрожала, словно внутри бушевал ураган. Хотя… почему словно? Шуалейда вернулась и не нашла игрушки на месте.

Стриж остановился. Соваться туда?! Чистое самоубийство. Бежать — тем более. Ну и чего тогда бояться? Раньше смерти не умрешь.

Подмигнув гвардейцам у дверей, он спрятал лиловую звезду, так похожую на ее глаза, под полу сюртука и шагнул в башню Заката.

Шуалейда шера Суардис

Шу не успела ответить себе, что собирается делать с Тигренком, как он нашелся — за десяток шагов до дверей башни.

От облегчения Шу едва не села, прямо где стояла — на пол. Он живой. Живой, ширхаб его дери! Но как он посмел ослушаться ее?! Ведь человеческим языком сказала: не выходи! А если бы он попался в руки Бастерхази? Или, что ничуть не лучше, Ристане?! Собирала бы сейчас своего Тигренка по кусочкам, если бы нашла те кусочки!

К тому моменту, как Тигренок вошел в башню Заката, Шуалейда кипела, а вместе с ней — эфирные потоки. Она бы сама залюбовалась буйством стихии, если бы ее сейчас интересовало хоть что-то, кроме упрямого, наглого, совершенно потерявшего чувство самосохранения золотого шера. Это же надо, едва избежал виселицы, и вот вам — сбегает! От нее!.. Да как он посмел!..

Посмел. Не только сбежать, но и вернуться. Войти в кипящий красковорот ее покоев и — ширхаб его нюхай, вот это наглость! — улыбнуться ей. Ясно, радостно и без малейшего раскаяния.

Шу еле удержалась, чтобы не спустить на него клубящихся у ее ног эфирных змей. Или химер. Или еще каких чудовищ — они бы приняли любую форму, повинуясь ей.

«Спокойно, — велела она себе. — Не стоит рушить дворец только потому что некий синеглазый менестрель тебя ослушался. Надо дать ему шанс извиниться».

— Я не разрешала тебе покидать башню, — почти спокойно сказала она, и чудовища у ее ног зашипели и заскрежетали, словно трущиеся друг о друга ледяные глыбы.

Любой разумный человек на его месте склонился бы перед ее гневом, попросил прощения. Но не этот. Менестрель!

Этот — лишь пожал плечами, словно не видя ее ярости, не ощущая мороза, сковавшего башню Заката ледяным панцирем. И улыбнулся еще яснее, еще светлее. Мало того — шагнул к ней, глядя ей в глаза…

От его взгляда, от его самоубийственного нахальства — ее обдало жаром, словно по венам разлилась кипящая лапа, сердце заколотилось еще быстрее, дыхание перехватило, и захотелось сейчас же, немедленно…

О боги. Она что, с ума сошла? Целовать его — когда он посмел ослушаться? Да он!.. Да его!.. Да она!..

Она так ясно представила, что именно хочет с ним сделать прямо сейчас, так отчетливо ощутила нежность его губ, тепло его сильного тела, сладкий вкус его желания и боли — что не выдержала, шагнула к нему…

И тоненькая нить контроля над разъяренной стихией лопнула, чудовища сорвались с поводка, завыли, заметались, сметая и морозя все вокруг. Шу на миг ослепла от нестерпимого сияния собственной магии — и от ужаса от того, что она натворила. Вокруг все гремело и скрежетало, рушилось и звенело, целое мгновение, бесконечно длинное и страшное, и вдруг стихло. Только где-то рядом раздался жалобный писк.

Шу открыла глаза, готовая увидеть перед собой все что угодно — вплоть до повторения Олойского ущелья с сотнями трупов — кроме того, что престало перед ее глазами в реальности.

Ширхабом нюханый Тигренок так и стоял на том же месте, в трех шагах от нее. Целый и невредимый.

От облегчения у Шу ослабли колени. Обошлось! Она потеряла контроль, но все обошлось! Не считать же за потери разгромленную гостиную! Подумаешь, мелочи какие… главное — он живой!

Живой…

Она качнулась к нему — обнять, убедиться…

И тут снова что-то запищало.

Наваждение спало. Шаг так и остался незавершенным.

— Ты… — непослушными губами прошептала Шу, отступая на безопасное расстояние, — шихраб тебя нюхай…

Тигренок усмехнулся, глядя на нее, как на добычу, и аккуратно отцепил от сюртука белого котенка: тот вцепился всеми когтями, шерстка дыбом, уши прижаты, сам крупно дрожит. Опустил на пол — только сейчас Шу осознала, что рукав его сюртука порван и окрашен кровью, на щеке алеет глубокая царапина, а сам он пахнет болью, азартом и желанием. Вкусно, до головокружения вкусно, и хочется еще…

Словно в ответ, Тигренок перевел взгляд на ее губы, сделал шаг, протягивая к ней руку.

— Стоять, — приказала Шу.

Только голосом, не подкрепляя приказа магией. Ей было крайне интересно, как далеко зайдет его наглость? Посмеет ли снова ослушаться?

Остановился. Замер, глядя на нее жадно и горячо до головокружения. Облизнул губы.

Шуалейда же, судорожно пытаясь понять, что делать с ним дальше, привела в порядок свои покои — утихшие стихии послушались ее, не нуждаясь даже в щелчке пальцами. Оглядела Тигренка с головы до ног и обратно, снова остановилась на неправдоподобно ярких, почти светящихся синих глазах… и отмела все сомнения. Она отвечает за него. И она сделает все, что потребуется, чтобы с ним не случилось то же, что с Даймом.

Да. Она сама накажет его. Он должен понять, что принадлежит ей. Только ей. И только она — его шанс на счастливую долгую жизнь. Просто на жизнь. А она… она наконец-то избавится от страха. Перестанет при взгляде на кнут видеть Дайма — полуобнаженного, окровавленного, умирающего… Дайма, которого она не может спасти, не может остановить проклятый кнут…

Нет. Теперь все в ее руках. Только в ее руках. Она может сама начать — и сама все прекратить. Когда посчитает нужным. И проклятый кнут никого не убьет. Потому что она не убийца. Не палач. Не безумная маньячка, в отличие от Люкреса.

Ей просто нужно… нужно быть уверенной, что все в ее руках.

И что никто не причинит вреда ее любимому.

Не причинит боли. Или наслаждения.

Никто, кроме нее самой.

— Ты нарушил мой приказ, ты будешь наказан. — Вот так, ровно и понятно. Он просто должен подчиниться и принять то, что она сочтет нужным.

Тигренок на мгновение сжал зубы, вспыхнул злостью — и кривовато усмехнулся, склонил голову, признавая свою вину и ее право. А у нее внутри что-то отпустило. Словно тугой узел развязался. Один из многих узлов, но главное ведь начало! Тенденция и динамика, как утверждает шер Майнер. Она больше не отдаст контроль над своей жизнью ни светлому шеру, ни темному, ни полосатому в крапинку. Никому.

— Иди за мной, — велела она и, не оборачиваясь, направилась вверх по лестнице, в лабораторию.

Тигренок последовал за ней. Спокойный, как море в ясный полдень. Шу даже поразилась: откуда в менестреле такое самообладание? Ей самой подобному еще учиться и учиться, и неизвестно, получится ли.

— А теперь сними рубаху и подай хлыст, — сказала она, остановившись посреди лаборатории.

Он снова кивнул, пряча вспыхнувший в глазах азарт, и принялся неторопливо снимать сначала сюртук, затем рубаху…

Боги, как он это делал! Вроде бы непринужденно и спокойно, но в то же время — в каждом его движении был вызов, страсть и азарт, словно это не она, а он проверяли: как далеко все зайдет.

Отогнав неуместное желание провести по обнаженным плечами светлого шера ладонью и коснуться губами бьющейся в ямочке между ключиц жилки, Шу заставила себя дышать ровно. Получалось плохо. Особенно плохо получалось при взгляде на Тигренка, вдумчиво выбирающего хлыст из пары десятков, развешанных по стенам. А уж когда он безошибочно взял тот единственный, который Шу решалась взять в руки…

Потому что он был не похож. Совсем не похож. Тот страшный кнут в руках Бастерхази она помнила до последней потертости на рукоятке, разбуди ее ночью — и она бы сказала, что в нем было ровно пять с четвертью локтей, сыромятная бычья кожа и гладко оструганный, отполированный руками кучера граб… нет, он не принадлежал Бастерхази раньше, темный шер взял его с конюшни. Первый попавшийся. А потом…

Потом конюх подобрал его и вернул на место — а Шуалейда нашла. И сожгла. Разломала. Разорвала на части, словно это было горло Люкреса. И сожгла обрывки и обломки. Хорошо хоть не вместе с конюшней.

Но — с кнутом не сгорели воспоминания. Не только о боли. Но и о темном, болезненном удовольствии, разделенном на троих. Это было последним, что они разделили на троих. Боль и наслаждение, любовь и ненависть…

…желание…

…Тигренок огладил ладонью рукоять другого хлыста — три с четвертью локтя, плетеная коровья кожа, оливковое дерево — и пропустил гибкий хвост сквозь пальцы, и при этом так глянул… так… Словно выбирал не хлыст, а… Шу залилась жаром от непристойной мысли: что именно следует выбирать так. И так ласкать.

Тигренок же, не отрывая от нее взгляда, подошел, опустился на колени и, прежде чем подать ей хлыст — поцеловал его.

Злые боги. Что он творит, а? Неужели надеется, что она смутится и передумает его наказывать?

Наверняка!

А вот хвост от гоблина тебе, а не смутиться и передумать!

Приняв хлыст из его рук, и даже не дрогнув от горячего касания пальцев, Шу жестом указала на узкую лавку. Дождалась, пока Тигренок улегся…

Опять — спокойно, как будто привычно. И ни капли страха. А что хуже — ни капли раскаяния! Один лишь азарт в коротком косом взгляде из-под светлой челки. Вот же упрямый шисов дысс! Ну, ничего, если ты не желаешь понимать словами — поймешь так.

От первого удара шисов дысс даже не вздрогнул. А Шуалейда обругала себя слабовольной устрицей: хлыст оставил на светлой коже Тигренка почти незаметную розовую полоску. Тоже еще, порка. Младенцам на смех.

Второй раз она ударила сильнее — и вздрогнула сама. От его боли. Не сильной, но острой, пряной… вкусной…

И снова — вдоль первой ссадины, набухающей краснотой, и снова… На третий раз он тихонько застонал, резко напрягся — и тут же расслабился. Выдохнул. Словно собирался просто перетерпеть, как нечто привычное и совершенно нестрашное.

Вот тут Шу разозлилась всерьез. Нестрашное, да? Ах ты!.. Забыл, что твоя хозяйка — темная колдунья, да? Ну так я тебе напомню! Так напомню, что шиса с два забудешь!

Перед следующим ударом она выдохнула и выпустила потоки собственной силы. Темной, как ночь. Жадной. Ласковой. Коварной. Они обвили светлого шера, и тот задышал чаще, почти всхлипнул. И только тут Шуалейда ударила. Резко. Так, что хлыст хищно свистнул и рассек кожу до крови. А вместе с кровью брызнули эмоции — боль, изумление, наслаждение…

Тигренок застонал, напрягся и прикусил губу. Поерзал на лавке — внезапно лежать оказалось неудобно. Еще бы, твердым на твердом-то.

Дав ему пару секунд передышки — и себе тоже, уж очень яркой оказалась отдача — Шу ударила снова. И снова задохнулась от вспышки эмоций и силы, пронзившей ее с головы до ног, словно ветвистая молния.

В следующие удары она вложила всю свою злость, все разочарование — не столько в Тигренке, сколько в… вообще. Никто, никто больше не посмеет предать ее! Играть с ней — и бросить, отказаться от ее любви, растоптать ее доверие, никто! Больше она никому не доверится так, никогда! Теперь она будет все держать в своих руках, и никаких разочарований больше не будет! А будет только то, что она захочет! Слышишь, ты, светлый шер, ты — мой! Ты сам захочешь остаться со мной, служить мне, дарить мне наслаждение! Сам! Так, как сейчас хочешь — еще боли, еще этой сладкой беспомощности и покорности, еще…

С последним ударом Тигренок закричал. Низко, хрипло и придушенно, вцепившись зубами в собственную руку. Не от боли — все перекрыло наслаждение. Острое и темное чувственное наслаждение. Такое, которое может дать только она. Только темная шера.

Только Шуалейда — упавшая на колени от ослепительной эйфории, хватающая воздух пересохшими губами…

Злые боги! Почему? Зачем так? За что?.. Она же хотела быть светлой, быть доброй и хорошей девочкой! Она всегда старалась… так старалась… Почему же ей слаще всего вот это вот все?..

Несколько секунд Шу просто дышала, рукавом утирая слезы и благодаря богов, что Тигренок этих слез не видит. Пусть для него она будет сильной. Настоящей сумрачной колдуньей. Грозой зургов. А не запутавшейся вконец девчонкой, больше всего на свете жаждущей любви.

Нет. Она больше никому не доверится так, как доверилась Дайму и Роне. Она выросла, поумнела и собирается держать контроль в своих руках. Только в своих. И плевать, что хорошие девочки так не поступают.

Хороших девочек предают.

Хороших девочек обманывают.

Одна такая хорошая девочка уже пыталась спасти любимого — и что из этого вышло? Один маньяк получил право взять ее в жены, другой — возненавидел за то, что натворил сам. Хватит.

А этого светлого шера она не отпустит.

Он принадлежит ей. Весь. Целиком. Она забрала его у смерти и сохранит его. Для себя. Он будет счастлив с ней, научится ей доверять и никогда, никто не отберет его у нее.

— Хватит, — вслух сказал она, поднимаясь с колен и делая шаг к Тигренку, по-прежнему лежащему на лавке. Его исполосованная спина поднималась и опускалась в такт неглубокому дыханию, руки расслабленно повисли. Пора уже было его исцелить, вряд ли он умеет сам. — Хватит с тебя, — добавила Шу громче.

Ритм его дыхания изменился, словно он пришел в себя. Как-то быстро, для необученного-то менестреля. И слишком резко обернулся к ней, смахнул волосы с затуманенных глаз и поднял бровь: ты наигралась?

О боги. Ему и говорить не надо, он и так… громко думает.

И быстро учится. Даже непонятно, хорошо это или плохо — если он вот прямо сейчас научится говорить с Шу мысленно. Нет. Пожалуй, не стоит. Не стоит давать ему возможности лгать. Даже думать о лжи. Пусть сначала докажет, что готов служить ей, доверять и слушаться.

Пусть сначала поможет спасти Кая от того, что задумала для него Ристана.

Все прочее — потом.

— Вставай.

Тигренок хмыкнул и каким-то слишком плавным и четким движением сел на лавке.

Резко отступив от него, Шу воздушным потоком швырнула в него одежду.

И — что-то из нее выпало. Нож? Артефакт? Шу не успела понять.

Они рванули к этому чему-то одновременно. Тигренок, извернувшись змеей, поймал выпавший предмет у самого пола, и одновременно Шу — его самого за руку… Как она оказалась на полу, прижатой всем его весом, и ее запястья — беспомощно зажаты в его руках — она тоже не успела понять. Только восхититься: вот это реакция! Светлый шер! Почти как Дайм!

Да-айм… Она ни разу не осмелилась вот так выпороть его, даже подумать о подобном…

Этой мысли она испугалась куда больше, чем нападения. То есть почему-то Тигренка она не испугалась совсем. Даже ощущая каждую мышцу напряженного мужского тела, глядя в непроницаемые синие глаза и вдыхая запах пота, злости, желания и крови — не испугалась. Наоборот, в крови бурлил азарт и возбуждение. Опять!

Несколько мгновений они играли в гляделки. Вдруг Тигренок усмехнулся и впился в ее губы — скорее укусил, чем поцеловал. Шу задохнулась от неожиданно острого жара, ответила, но он отшатнулся, глянул насмешливо и зло, вложил ей в ладонь то, что она пыталась отнять — и вскочил, бросился прочь.

Простучали шаги вниз по лестнице. Затихли. Шуалейда осталась в лаборатории одна, наедине с умиротворенным эфиром и… цветком?!

Взглянув на смятую, надломленную хризантему, Шу тяжело сглотнула и… засмеялась.

Злые, злые боги! Тигренок ослушался ее только для того, чтобы принести ей цветок! Он… он за ней ухаживает! Ох…

Шу расправила лепестки, выпрямила стебель, вдохнула горьковатый аромат. Совсем не похоже на солнечные ромашки и звездные фиалки, которые дарили ей светлый и темный шеры. Обычная хризантема с ближайшей клумбы. Без капли магии. Подарок немого менестреля, который пытался сказать ей… что? Неужели — что влюблен в свою хозяйку? Как же это… трогательно!

Невольно улыбнувшись, Шу снова закрыла глаза и сосредоточилась: когда-то Дайм показывал, как оживлять растения, напитывая светом совсем чуть-чуть, чтобы не изменить их суть и не сделать артефактами. Через несколько биений сердца Шу открыла глаза. В ладонях сияла капельками влаги свежая сиреневая хризантема — подарок золотого шера.

Самая прекрасная хризантема на свете.

Глава 26. Благими намерениями

…с общим истощением магии возникли также трудности со связью. Некогда привычный магтелепорт после Мертвой войны стал практически недоступен большинству шеров. Ему на смену пришла менее энергоемкая, но более медленная и не такая надежная частная крылатая почта. Курьерами служат зачарованные птицы, от голубей до орланов, в зависимости от силы и фантазии чародея. Не имеющие дара, но состоятельные граждане империи могут купить зачарованных птиц в специализированных лавках.

Однако у крылатой почты кроме дороговизны есть еще один существенный недостаток: ненадежность. Даже зачарованные птицы подвержены болезням, нападению хищников, влиянию погодных условий и прочая.

Те же, кто желает доставить письмо или посылку с гарантией, пользуются имперской почтой: несколько более медленной, но чрезвычайно надежной. Сеть почтовых станций охватывает всю империю, почтовых лошадей зачаровывают шеры, имеющие имперскую лицензию. Также в отличие от иных видов связи имперская почта практически не имеет ограничений по объему и весу посылки…

«Современная история», учебник для муниципальных школ

25 день ласточек. Риль Суардис

Рональд шер Бастерхази

Последствия высшей некромантии оказались еще неприятнее, чем Роне ожидал. Он вынырнул из тяжелого сна, лишь когда часы пробили четыре пополудни — без сил, с раскалывающейся головой, пересохшим ртом и ломотой в костях.

— Какого шиса не разбудил? — прохрипел он и закашлялся.

Ману не отвечал. Вместо него что-то неразборчиво проскрипел Эйты. Явно не пожелания здоровья. Хотя от его пожеланий Роне было ни жарко, ни холодно. Не то что от ослепительного режущего света.

— Окна закрой, — велел он Эйты и откинулся обратно на подушки, для надежности прикрыв глаза рукой. — Ману, куда тебя екаи унесли? Ману!

Ответа опять не последовало. Странно. Крайне странно… и какое-то ощущение поганое, словно что-то упущено, причем безнадежно упущено… Но не вспомнить, что именно, в голове словно последняя битва Мертвой войны: все рушится, горит, грохочет и никому ничего не понятно.

Дождавшись, пока Эйты закроет ставни, и спальня погрузится в блаженный полумрак… а, никакого полумрака! Одна фейская груша, и та светит, как сотня солнечных дисков!

— Письмо, патрон, — проскрипело умертвие.

— От Дайма?! — Роне даже глаза открыл, несмотря на резь.

— Не могу знать, — в тоне умертвия слышалось злорадство.

Рывком сев на постели и не обращая внимания на тошноту и головокружение, Роне выхватил у слуги крохотный свиток невесомой рисовой бумаги, пахнущий… не Даймом. Увы. Писал один из «друзей» в Метрополии. Как обычно, очень коротко: запас его магии был невелик, и пересылка письма весом в два динга отнимала все его силы. Вот если бы писал Дайм…

Но Дайм не писал. Опять. Или по-прежнему. И по-прежнему не отвечал на вызовы.

«Д приехал. Был у И. Ходят слухи о назначении Д главой МБ. Л срочно покинул столицу», — значилось в двух строках бисерным почерком.

Роне выдохнул. Перечитал еще раз, выдохнул снова. Прикрыл глаза.

Дайм жив. Император на его стороне. Люкрес может кусать локти. Это — прекрасно.

Однако Дайм в Метрополи, но с Роне так и не связался. Почему? Он же знает, что Роне не мог остановить Люкреса! Только не под этой проклятой присягой! Он знает, что Роне сделал все, чтобы спасти его! Так почему?..

Выдохнув еще раз, он велел Эйты подать бумагу и перо. Рисовую бумагу. И снова позвал:

— Ману? Да где ж тебя демоны носят, дохлая ты камбала!

На это раз ему ответило едва заметное дуновение воздуха. Даже не шепот. Скорее почти неслышная мысль:

— Сам ворона щипаная.

Роне невольно улыбнулся, но тут же замер. Вспомнил. Вспомнил! Проклятье, да что с ним такое, уже провалы в памяти!

— Бумага, патрон, — напомнил о себе Эйты.

На тускло-красной роже явственно читало злорадство: хоть после смерти, но ему довелось увидеть полное бессилие Роне Бастерхази. Тот, кто был на полшага от категории зеро, теперь не может самостоятельно бумажку взять.

— Рано радуешься, дохляк. Пошел вон.

Умертвия утопало, а Роне взялся за вечное перо. Аккуратно, мелкими буковками, вывел: «Мой светлый шер!»

Задумался.

Написать Дайму: «Приезжай скорее, пока я не сдох», — не очень хорошая идея. Светлому шеру явно все равно, как себя чувствует темный шер. Ему вообще плевать, жив Роне или давно уже в траве. Возможно, второй вариант для него даже предпочтительнее.

Писать: «Прости меня, я все осознал, раскаялся и больше не буду», — тем более идиотизм. Все это Роне уже сказал вслух. Даже делом подтвердил. Не помогло.

Остается только изворачиваться. Как всегда. Словно насмешливые боги опять напоминают: тот, кто родился темным, никогда не станет светлым, не стоит даже пытаться. Твой путь — интриги, ложь и снова интриги.

Ну нет. Никакой лжи! Хватит. Только правда, пусть даже и не вся. Всю Дайм получит с глазу на глаз, короткой записки для нее не хватит.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

«Ты очень нужен Шуалейде. Ее брат в опасности. Боюсь, моей помощи она не примет. Крайний срок — третий день журавля».

Вот так. Чистая правда. И никаких: «Умираю в разлуке с тобой», — не будет. Он темный шер, а не экзальтированная девица.

Еще бы ему, темному шеру второй, дери ее, категории, как-то это письмо отправить!..

Роне замер, ожидая уже привычной шпильки от Ману. Что-то вроде: «Имперской почтой не пробовал?» Разумеется, не дождался. Шисов призрак почти развоплотился, спася его. Тупицу и дубину.

А вопрос «как отправить письмо» остался открытым. Впрочем… проблема же не в силе, а в контроле. Может быть, на этот раз и получится.

— Эйты, принеси мне голубя. Целого. Живого или мертвого — без разницы. Сейчас же.

Умертвие молча утопало. Приказ был точен и не подразумевал ни промедления, ни двоякого толкования. Вот уж точно, с таким слугой быстро выучишься идеально четким формулировкам, иначе он извратит смысл, строго придерживаясь буквы. Проклятый зург.

Роне встал, держась за спину, обругал всех предков медленного Эйты до седьмого колена. Накинул халат — сил на большее не было. Дошаркал до зеркала, активировал касанием еще одну грушу и осекся, не закончив очередное ругательство. Из темной глубины сверкал запавшими глазами морщинистый седой старик. Зеленоватая кожа, серые губы и красные отблески в глазах завершали образ упыря.

Ему стоило большого труда не отшатнуться. Как это? Что? Он уже превратился в лича и сам того не заметил?! Но нет, не может быть. Он жив. Он все еще жив! Его сердце бьется… его проклятое артефактное сердце. Значит, случилось какое-то еще непредвиденное дерьмо.

Несколько мгновений Роне рассматривал отражение и прощупывал свою ауру. Наконец, нашел тонкий черный жгут, обвивший сердце и прорастающий в артерии: посмертное проклятие шера Бенаске.

Какая удача, однако, что сердце у него — артефактное! Живое бы эта дрянь уже убила. Но как он умудрился проморгать проклятие? Он-то, всю жизнь поживший среди темных шеров, у которых проклятия — вместо «здрасьте», «до свиданья» и «приятного аппетита»!

— Эйты, подай… — начал было Роне, но вспомнил, что отправил слугу за птицей.

Непредусмотрительно. Крайне.

— Тюф!

В протянутую руку лег привычный шприц. В зеркале отразился гоблинский шаман в полной красе: зеленый, морщинистый, с крючковатым носом и вывернутыми губами, весь в каких-то немыслимых лохмотьях, перьях, веточках, бусинах и прочей дряни. Только глаза у него светились синим, как положено умертвию. Впрочем, Роне понятия не имел, светятся ли глаза у живых гоблинских шаманов, и если да, то каким цветом. Когда он ловил того, который стал Тюфом, было не до рассматривания глаз, уж слишком вредная и опасная была тварь. Одному Хиссу известно, каким образом гоблинский шаман оказался в той придорожной таверне, ведь обычно эти твари очень хорошо прячутся.

— Тюф хороший. Тюф служит хозяину. Хозяин хороший, — проскрежетал гоблин. — Дай кусочек.

Роне даже на всякий случай обернулся, но увидел лишь привычный скелет, а не живого шамана. Выдохнул. Пообещал:

— Дам вылизать остатки, — и вонзил шприц в вену.

Предпоследний шприц. Запасов проклятого зелья не осталось, живых рабов — тоже. Какая все же морока с этой кровью! Чуть отвлечешься — и сам не заметишь, как сдохнешь окончательно.

Эйты вернулся через три четверти часа с живым сизым голубем. Как Эйты его ловил, Роне не волновало, и что при этом зрелище кто подумает — тоже. Куда больше его заботило, чтобы голубь долетел до адресата и доставил письмо. У письма по сравнению с зеркальной связью есть один плюс: его невозможно демонстративно не принять. Отправитель не увидит. А удержаться и не прочитать Дайм тоже не сможет — любопытство родилось раньше него.

По счастью, заколдовать голубя получилось.

Привести себя в порядок — тоже. Вытащить посмертное проклятие, заточить его в колбу. Навесить на себя полный набор иллюзий, пока — без помощи артефактов. Впрочем, заколдованную серьгу Роне тоже надел. На всякий случай. Не хватало только в самый неподходящий момент показаться кому не надо в истинном виде. Учитывая, что все моменты неподходящие, а не надо — никому… ну, все понятно. Путь темного шера и есть путь темного шера. Даже если ему очень надо быть хорошим.

Но не во всем. Иногда ты либо хороший, либо живой. Странное дело, Роне все же предпочитал быть живым.

Ману бы одобрил. Он тоже предпочел быть хоть и не совсем живым, но здесь, а не в Ургаше.

Именно поэтому Роне снова позвал Эйты:

— Убеда явился?

— Ждет у северных ворот, — доложил мертвяк.

Хмыкнув вместо ответа, Рональд нацепил еще один амулет-личину, поверх нее пелену невидимости и отправился к черному ходу, тому, что подальше от кухни и поближе к темницам. Не то чтобы он использовал облик Герашана для встреч с Убедой из врожденной пакостности. Ни в коем случае. Но то, что простят светлому шеру и капитану МБ — никогда не простят темному шеру. Так кто капитан Герашан может хоть на глазах у всего Суарда резать висельников на кусочки, никто слова не скажет. В случае же Роне… ну, тут все понятно. Зло как оно есть, и точка.

А что приговоренным примерно все равно, умрут они на виселице (быстро и позорно), на рудниках (медленно и мучительно) или на алтаре Хисса (быстро, безболезненно и даже с пользой в плане искупления собственных грехов) — людям плевать. Все равно темный шер суть зло.

К тому моменту, как Роне вышел на задний двор, кастелян Гнилого Мешка уже выгнал из закрытой кареты шестерых висельников, скованных попарно, и ожидал у дверей. Тюремные охранники привычно и равнодушно держались поодаль, между рабами и дорогами к бегству. Но перепуганные, избитые рабы не выказывали желания бежать. Какие-то слишком перепуганные и слишком избитые. Гнилой Мешок хоть и тюрьма, а приличное заведение. Обычно.

— Ваша светлость, — поклонился Убеда. — Как вы и велели, все что есть.

— Почему в таком виде? — хмуро поинтересовался Роне.

— Простите, ваша светлость, — снова поклонился Убеда, — вы не оставляли распоряжения их лечить.

— Доложите по форме, — оборвал его Роне, начиная злиться.

Лечить! Его бы самого кто вылечил! Ни одного толкового целителя на всю Валанту, только и могут, что врачевать простуду и несварение желудка. И клиника, которую построила Шуалейда — и в которой она сама лечит особенно тяжелых пациентов — ничего не меняет. Не идти же к ней на прием вместе с сирыми и убогими, в самом-то деле.

— Так точно, капитан Герашан! — отчеканил Убеда, безуспешно изображая солдатскую выправку. — Вчера в два часа пополудни в камере смертников имела место быть драка. Никто не погиб. Зачинщика драки ее высочество забрала лично вместе с еще одним смертником. Остальные здесь.

Роне сам не очень понял, что его насторожило в словах кастеляна. Подумаешь, драка в камере смертников, дело вполне обычное. Что Шуалейда взяла себе пару рабов — тоже. Как бы она ни врала себе, что с ее магией все в порядке, от правды никуда не деться: в отсутствии достойного партнера ей тоже приходится поддерживать баланс не самыми гуманными способами.

Возможно, его насторожило что-то в эмоциональном фоне. Подозрительный запах страха и тайны.

Ну-ка, ну-ка!

— Подробности, бие Убеда. Кто зачинщик? Почему ее высочеству доставили именно его?

Страх кастеляна усилился.

— Обычный грабитель и убийца, ваша светлость. Молодой, сильный. Приговоренный к смертной казни через повешение. Все как обычно!

— Когда поступил к вам? Откуда? — Параллельно с приказом Роне взломал слабенькую ментальную защиту Убеды.

— Вчера и поступил, рядовым образом, из муниципального суда. Нашего, столичного.

Кастелян говорил чистую правду. Самый обычный смертник, ничего выдающегося. Но почему тогда кастелян боится — совершенно непонятно. И причины страха в его разуме не видно.

М-да. Загадка.

— Кто-нибудь кроме смертников пострадал? — продолжил опрос Роне. — Зачинщик пытался напасть на охрану? Как вел себя по дороге? Второй раб, купленный ее высочеством — кто и откуда?

— Никак нет, не пострадал. Не нападал. Вел себя спокойно. Второй из Кардалоны, поступил пять дней назад. Отравитель и шулер, приговорен к смерти через повешение.

И опять ничего необычного. Смертников почти всегда привозят в Суард, на месте казнят лишь тех, кто не годится для рудников. Прочих же, а их большинство, сортируют прямо в Гнилом Мешке и партиями отправляют на каторгу. Либо — продают на нужды благородных шеров.

Еще раз оглядев помятых смертников и кивнув, Рональд велел:

— Документы.

Убеда подал папку с приговорами и обязательствами привести приговор в исполнение в кратчайшие сроки. Дождавшись, пока «капитан Герашан» проставит на каждом обязательстве печать королевской канцелярии, он с поклоном принял кошель с традиционной скромной платой. Он с большим удовольствием бы снова привел рабов лично ее высочеству и получил раза в три больше, но капитан брал рабов не реже двух раз в месяц, а колдунья лишь изредка. О странностях подобной системы Убеда не задумывался, не за то ему платят.

Поморщившись от обилия глупых и пустых мыслей кастеляна, Роне взмахом руки отпустил его. А купленных смертников велел Эйты доставить в подвал.

Уже в лаборатории он внимательнее осмотрел приобретение. Грязные, избитые, трясущиеся от страха. Мерзость. Особенно мерзко выглядел один — с рукой, замотанной окровавленной тряпкой. Именно его Роне распорядился уложить на алтарь, а остальных — запереть в кладовке с чарами стазиса, чтобы не испортились.

Этот этап приготовления демонского зелья Роне ненавидел за негигиеничность. Живые преступники, а затем их трупы в его идеально чистой лаборатории — отвратительно. Тем более сейчас, когда приходится доверять уборку Эйты, чтобы случайным взбрыком силы не уничтожить ценное оборудование и редкие ингредиенты.

И как только живут бездарные? Все приходится делать руками, это же кошмар какой-то! Немудрено, что они сначала заводят себе десятки слуг, а потом ругаются на их тупость и криворукость. Нет уж. Если вдруг ему суждено потерять дар совсем, то лучше сразу в Ургаш, чем вот так.

— Ну, рассказывай про драку, — велел Роне трясущемуся от ужаса смертнику. — С самого начала: вот дверь в камеру открывается, входит мальчишка. Что ты видишь и слышишь?

Висельник послушно вспомнил все: разговоры охраны, худого белобрысого юношу, почти удавшееся развлечение и внезапное нападение, явление Убеды в последний момент.

Копаясь в гнили и мерзости, по недоразумению называющихся разумом этого червяка, Роне морщился и поминал шиса. Чтобы обычный грабитель со связанными руками чуть не раскидал шестерых отпетых бандитов? Даже не смешно! Опять же, Убеда явно сразу планировал отдать его Шуалейде, называл товаром… с одной стороны, это логично — принцессе он продавал самых молодых и здоровых. С другой — все равно подозрительно. А с третьей — какая Роне на самом-то деле разница, кого Шуалейда перепугала до полусмерти, потерла память до состояния пятилетнего ребенка и отпустила с миром? Если ей ненароком попался профессиональный наемник, даже если убийца из гильдии — это уже не имеет значения. Шуалейда жива и здорова, мальчишка чистит навоз в конюшнях и радуется новой честной жизни, все идет своим чередом.

Впрочем, Ристану в любом случае надо спросить. У нее могло хватить ума нанять гильдию для устранения Шуалейды. Ничему-то ее жизнь не учит! Наверняка считает, что первое покушение на Каетано не удалось по чистой случайности, а уж второе-то, на Шуалейду, непременно увенчается сокрушительным успехом. А Темный Брат — так, деревенский дурачок, ничего не видит, не знает и уж тем более не вмешивается.

Ох, Ристана, Ристана! А ведь иногда кажется такой умной!

Закончив с висельником — света в его крови было с кошкины слезы — Роне тут же сунул руки под кран с ледяной водой. Желание вымыться было непреодолимым, хотя голыми руками он к висельнику и не прикасался.

— Тюф, все что осталось — твое, — бросил он хищно скалящейся из-под стола гоблинонежити.

Тюф обрадованно застрекотал, подпрыгнул…

И тут эфир взорвался. Башня Рассвета дрогнула. Система глушения связи вспыхнула и с громким шипением погасла. Роне еле осознавал происходящее, ничего не видя от боли — его самого рвали на клочки, корежили и ломали сошедшие с ума потоки. Все его силы уходили только на то, чтобы сохранить в этом кошмаре сознание и собственную суть.

Все закончилось так же внезапно, как началось. Стены башни Рассвета перестали оплывать, реальность — закручиваться узлами, а сам Роне смог вздохнуть и подумать: кажется, жив. Второй мыслью было: Шуалейда! Жива ли она? Что натворила эта ненормальная девчонка?

— Хозяин! Хозяин хороший! — еле пробивался сквозь мельтешение радужных пятен и гул встревоженный стрекот Тюфа. — Хозяин не умирать!

— Эйты, — выдавил хрип Роне и сморщился: ощущение было, словно Риль Суардис рухнул прямиком на него, а потом его вытащили из-под обломков, небрежно слепили в нечто человекоподобное и еще более небрежно оживили. — Да помоги же мне сесть, дрянь краснорожая!

Дохлый зург неохотно его поддержал, еще более неохотно подал воды. На удивление, лаборатория не пострадала. В смысле, в физическом плане все было в полном порядке. А вот в эфирном… Если бы Роне мог смеяться — сейчас ржал бы, как конь. Эфирная буря снесла все. То есть вообще все! И защитную систему, и связь с разбросанными по всему дворцу точками слежения, и его гордость и тему следующей диссертации — глушилку дальней связи…

Шис! А как же? Как же самое драгоценное сокровище?

Роне сам не понял, как сумел вскочить и броситься к зачарованному сейфу, где в трех слоях стазиса хранилось сердце светлого шера. Распахнул дверцу — магические запоры снесло бурей, а обычными замками Роне принципиально не пользовался — и схватил колбу обеими руками, прислушался… и выдохнул.

Ворованное, собранное из еле сросшихся лоскутов сердце дрогнуло.

Живое.

Слава Двуединым, живое.

Что будет, если данное богами сердце Дайма умрет, Роне не знал и проверять экспериментально не желал. В этом вопросе его исследовательский энтузиазм вчистую проигрывал банальному страху.

Бережно поставив колбу на место, Роне снова осмотрел лабораторию. Стазис требовалось немедленно восстановить, причем внутренний защитный слой следовало напитывать светом, а не тьмой. Где ж только его взять, свет?.. Хиссов камень — полон, вокруг него разноцветным облаком пульсирует концентрированная энергия: Линза выбросила столько, что хватило бы снести полгорода. Такого количества не смог поглотить даже алтарь, но и отпускать добычу он не умел. Но вот досада, вся эта энергия была исключительно темной.

К удивлению Роне, первый же энергокристалл, вынутый из шкафа, оказался полон именно светом. Да что там, все накопители сияли полным зарядом, причем больше половины — светлым!

— Шуалейда… — Роне от полноты чувств зажмурился и покачал головой. — Вот бы у тебя было столько ума, сколько силы, моя Гроза! Что же ты натворила, а?

Но этот вопрос пришлось отложить на потом. Сначала — восстановить стазис, заново запереть сейф, наложить защиту, подсоединить ее к алтарю на случай повторения бури.

Где-то через час усталый, но довольный Роне отошел от мерцающего лучшей в мире защитой сейфа с сокровищем и устало сел в кресло. Еще раз оглядел голые стены и позвал:

— Тюф!

Из стены высунулась довольная морда гоблинонежити. Костяные челюсти подрагивали, синие огни в пустых глазницах мигали и меняли тон.

— Добрый хозяин! Тюф будет служить!

— Почини это все, — махнул Роне на оплавленное зеркало и дыры в стенах там, где проходили нити системы глушения и перенаправления связи.

Гоблин радостно заскрипел и заверещал, выпрыгнул из стены и принялся скакать по комнате, дергаясь, словно сломанная механическая игрушка. От алтаря к нему тянулась темная пряжа, обнимала скелет вместо плоти, на концах пальцев свивалась в черные, алые и фиолетовые нити. Словно игла в руках безумного портного, Тюф мелькал повсюду, штопая камень и эфирные структуры.

— Неплохо, весьма неплохо! — раздался знакомый и почти родной голос. — Научишь?

Роне невольно улыбнулся. Ману вернулся, скумбрия одноглазая!

— Конечно, — отозвался он. — Сразу, как только изловишь гоблинского шамана. Тюфа на опыты не отдам.

— Нельзя Тюфа на опыты! Тюф хорошо служит! — тут же заверещала нежить.

Ману засмеялся и возник во втором кресле, напротив Роне. Не такой плотный, как некоторое время назад, но вполне, вполне!

— Рад твоему возвращению, дохлая ты камбала.

— Я тоже, — усмехнулся Ману. — Привет тебе из Ургаша. Извини, сувениров не захватил.

— Из Ургаша? — напрягся Роне.

— Ну да. — Ману пожал плечами. — Трудновато пять веков быть не совсем живой книгой. Пока я большую часть времени спал, было терпимо, а сейчас связь истончается… короче говоря, если бы девочка не устроила вот это…

— Погоди, ты что — мог не вернуться?

Роне ощутил совершенно нерациональный страх.

— Такая вероятность существовала. А, нет смысла об этом говорить, Ястреб. Было бы подходящее тело, а так… Сумрачная девочка очень вовремя устроила бесплатную раздачу слонов.

— Слонов?.. Это опять из сказок?

— Ага, что-то вроде того. Так что это было, Ястреб?

— Откуда я знаю. Может, ее муха укусила.

Какая именно муха, следовало немедленно выяснить. Увы, не сходя с места — не вышло. Ближайшее к башне Око Рахмана не откликалось, видимо, сгорело. А внимание, направленное на башню Заката, наткнулось на активный барьер. Проще говоря, Роне словно молнией шарахнуло. Вспышку головной боли, тошноту и выкручивающую ломоту в суставах он проигнорировал: жив и ладно, прочее успеется. Плохо было то, что сине-лиловый монолит не собирался никого пускать внутрь. Даже пару Герашанов — светлые, похоже, прибежавшие к девчонке сразу, как только началась чехарда с эфиром, ошарашенно стояли под дверью и переговаривались. О чем, Рональд не смог разобрать: то ли их щитов буря не затронула, то ли успели восстановить. Скорее первое — судя по тому, что Риль Суардис все же остался цел, алтарь Хисса хорошо исполнил роль громоотвода.

— Не думаю, что она жаждет поделиться подробностями, — покачал головой Роне. — Но выяснить все равно надо. Проклятье. Если с ней что-то случится, Дайм мне не простит.

— А сам-то себе простишь? — хмыкнул Ману и принюхался к свежесотворенной чашке какого-то вонючего чая.

— Не суть, — отмахнулся Роне. — В любом случае…

— Надо пойти и разведать, — за него закончил Ману.

— А почему бы тебе не пойти и не разведать? Ты же дух! — внезапно осенило Роне.

Но фокус не удался.

— Потому что я совершенно не уверен в том, что смогу вернуться из Линзы. Меня и так слишком часто заносит в какие-то странные места. Послушай доброго совета, Ястреб. Прекращай баловаться с некромантией. Быть нежитью тебе не понравится.

Роне только пожал плечами. Ну да, не понравится. Но кто бы его спрашивал! Он, между прочим, совершенно не планировал всего этого. Он хотел лишь свободы и безопасности. Ну еще может скромной должности Властелина Мира — когда-то давно, когда ему было лет пятнадцать.

— Слишком скромное желание для того Ястреба, которого я знаю, — ухмыльнулся Ману и отпил наконец свой вонючий чай. — Изумительный букет!

Роне тоже ухмыльнулся. Мог ли он предполагать в пятнадцать лет, что когда ему до Властелина Мира останется всего один шаг — до сумасшествия останется еще меньше? Наверняка именно так с ума и сходят. Сначала дома заводятся гоблины, потом начинаются дружеские разговоры с трактатами по некромантии. А потом, глядишь, и сам Темный Брат заглянет выпить бокал ардо и обсудить погоду в Ургаше. Впрочем, чего ждать-то? Ману Одноглазый уже распивает с ним какую-то дрянь, исключительно по ошибке называемую чаем.

— Ты никогда не умел ценить настоящий цуаньский чай, — укоризненно покачал головой Ману. — Никакой в тебе утонченности.

Да. Определенно — с ума Роне уже сошел. А раз так, что ему терять?

— Ладно, уговорил. Пойду и разведаю. Заодно хоть поговорим без взаимных обвинений шис знает в чем. Знаешь, Ману, мне безумно ее не хватает. Почти как Дайма.

— Знаю, Ястреб. Знаю.

Глава 27. Домашний тигренок

За последние 3–4 века культурная пропасть между истинными шерами и бездарными стала практически непреодолимой. Наш последний шанс избежать полного раскола общества и окончательной деградации большей его части — в обязательном среднем образовании! Начального обучения категорически недостаточно для того, чтобы бездарные перестали воспринимать магию как нечто далекое, непонятное и сказочное, не имеющее к ним самим никакого отношения. Я предлагаю ввести теорию магии и основы права как обязательные предметы для всех, независимо от наличия или отсутствия дара. Люди должны не бездумно выполнять непонятные ритуалы, а четко понимать структуру окружающего мира. Не просто верить в Двуединых, а знать точно!..

С.ш. Ханс Либниц Мастер Миражей, из речи на Совете Семи Корон

25 день ласточек. Риль Суардис

Себастьяно бие Морелле, Стриж

Стриж бежал вниз по лестнице, пытаясь понять: почему не придушил эту змею? Мог же, наверняка мог — она открылась, когда он поцеловал ее… или нет? Поди пойми этих полоумных магов! Сама сделала артефакт, который защищает от ее магии, сама выпорола и целовала…

Разодранная спина болела, в животе урчало от голода, а на губах горел вкус ее губ — и нестерпимо хотелось вернуться и показать, что же чувствует игрушка, которой насильно дарят наслаждение. Хлыстом. Проклятье! Как она сделала, что боль превратилась в удовольствие, а Стриж искусал все губы, лишь бы не орать и не просить еще? Игры темных шеров, задери их шис!

Занятый мыслями, Стриж не заметил, как схватил что-то со стола и укусил. Только почувствовав в желудке приятную тяжесть, сообразил: ее полоумное высочество позаботилась об обеде для Тигренка. И злилась она, потому что перепугалась за него. И если бы он хоть изобразил раскаяние, не стала бы пороть. Но дразнить ее было так здорово! А какую снежную бурю она устроила! О таком он только в сказках слышал! Эти чудовища — драконы, наверное — ужасно выли, метались по комнате, все крушили, но его не тронули…. Наверное, потому что на нем артефакт. Или потому что она на самом деле не хотела его убивать.

Второй вариант привлекал Стрижа куда больше. Да, точно. Он ей нравится. Он, висельник и раб — ей, принцессе и колдунье… Вот где сказка так сказка!

А до чего ж она красива! Эти молнии, текущие с рук, разноцветные смерчи — и светящиеся глаза…

Бедра свело возбуждением, словно он только что не кончил под ее хлыстом. Остро захотелось поймать ее, задрать юбки и взять, чтобы орала, кусалась и требовала еще. Пусть потом разозлится и выпорет, плевать, разве это боль? От брата на тренировках доставалось куда сильнее. Зато она так сладко стонала… Можно спорить — если он сейчас поднимется наверх и попросит прощения, то получит и прощение, и саму сумрачную шеру.

Стриж отодвинул пустую тарелку, схватил кувшин с сидром и жадно выхлебал. Ему совершенно не нравилось направление собственных мыслей. Думать о том, как затащить колдунью в постель, когда надо срочно искать способ выполнить заказ?! Наставник ждет, брат ждет, а он тут играет в игрушки и любуется прекрасной принцессой. А то еще можно помечтать, как он станет фаворитом ее высочества, ага. Вместо императорского сына — он, воришка и убийца родом из Подзаборья. Светлый шер Тигренок. Самому-то не смешно?

Почему-то от правильных слов было неправильно и больно. Куда больнее, чем от хлыста. И согласиться, что он — лишь игрушка на пару дней, пока рядом с Шуалейдой нет ни жениха, ни любовника… Двух, между прочим, императорских сыновей и светлых шеров! Так вот, согласиться с этим было невозможно. Никак. Несмотря ни на что.

От обиды и досады Стриж зевнул, потянулся — и сморщился. Все же рука у нее тяжелая. И могла бы вылечить, уж чего-чего, а магической силы в ней прорва! Стриж глянул в окно на розовеющие над заходящим солнцем края облаков, груду подушек на широкой кушетке, зевнул и решил подумать обо всем потом. А пока — спать, спа-ать…

Зевнув еще раз, он рухнул животом на подушки. Раздался жалобный звон и скрип. Стриж замер. Осторожно сдвинулся, запустил руку под подушки, нащупал знакомые очертания футляра — и через несколько мгновений смеялся, обнимая Черную Шеру. Это же надо, она принесла гитару! Для Тигренка! Полоумная!.. Или — ей не все равно?.. Она увидела его руки, догадалась, что он гитарист. Нашла лучшую в Суарде гитару — для него… Интересно, как она убедила Клайво ее отдать? Наверняка навесила на уши сорок бочек тины, так что учитель и сам не понял, как расстался с любимой Шерой…

Нет, хватит думать, надо спать. А то додумаетесь, мастер Стриж!

До чего додумаетесь, он не договорил даже про себя. Ткачам не положено мечтать. Ткачам положено выполнять заказы и не думать о свободе. Никогда.

Обняв гитару, Стриж улегся на подушки и провалился в сон.

26 день ласточек. Риль Суардис

Он проснулся резко, словно вынырнул. Вот только что валялся на душистом сене, под мычание коров что-то рассказывал прелестной девушке, тонкой, гибкой и мягкой, как лисенок, а она терлась о его бок, довольно вздыхала — и вдруг оказался здесь… где? Запах трав и солнца никуда не делся, под боком дышало что-то теплое. Сон продолжается?

Где-то наверху снова замычало. Стриж открыл глаза: полог белой кисеи словно светился в утреннем солнце, под пологом висела механическая птица с золотым оперением и мычала. Теплое под боком завозилось и закинуло на него руку. Стриж замер, выровнял дыхание, как положено спящему, и на всякий случай закрыл глаза. Глупо? Но так не хотелось просыпаться и вспоминать, зачем он здесь.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Руки сами собой обхватили теплое девичье тело крепче, и Стриж вдохнул свежий и терпкий запах кувшинок. На миг он пожалел, что не решился, укладывая Шуалейду в кровать, снять с нее сорочку. Но кто знает, позволила бы она? Может, она только притворялась спящей, как притворялся вчера он сам…

…вчера Стриж проснулся, когда Шуалейда спустилась в гостиную. Он заставил себя лежать смирно: мало ли, она расслабится и забудет защищаться? Надо выждать, понаблюдать за ней — работай, мастер теней, работай!

Эта Шуалейда была совсем иной — не изображала ни избалованной принцессы, ни ужасной колдуньи. Наверное, потому что ее Тигренок спал. Сквозь ресницы Стриж видел совсем юную девушку, расстроенную и испуганную. Хрупкую и беззащитную… Беззащитную? Показалось, что тончайшая пленка магии, все время окутывающая ее, погасла — но проверять он не решился. Или не захотел. И отвернулся — чтобы не видеть ее закушенную губу.

Тигренок спал, пока Шуалейда лечила его изодранную хлыстом спину, а Стриж напряженно размышлял: как выпутываться? Стоило признать, что убивать ее он не хочет, несмотря на плетку, ошейник… да несмотря ни на что! Убить эту полоумную колдунью казалось святотатством, все равно как оборвать крылья ядовитой, невероятной красоты ночной бабочке. Но заказ, шис бы подрал регентшу и придворного мага! Если бы можно было добраться до них! Отрезать головы и принести Шуалейде — она бы обрадовалась столь изысканному подарку. Быть может, она бы даже поцеловала его, мастера теней по прозвищу Стриж, а не менестреля…

Стриж закусил губу, подавил готовое вырваться ругательство — и замер, ощутив напряжение ее руки, коснувшейся очередного следа от хлыста.

— Спи, — шепнула она, склонившись к его уху. — Спи, мой Тигренок…

Ее губы невесомо коснулись плеча, ладонь скользнула вдоль спины, стирая последние остатки боли и окутывая его теплом. Сейчас Стриж точно знал, что она беззащитна — кажется, после сегодняшней бури он начал чувствовать чужую магию куда острее. А может, так действовала она сама, гроза и ураган. Засыпающий ураган: она дышала ровно, ладони остановились на его плечах, щека коснулась лопаток…

«Нет, мерещится. Она играет, притворяется. Проверяет меня!» — сам собой нашелся повод подождать еще немножко, позволить себе еще чуть этого волшебного тепла.

Он вслушивался в ее дыхание, в тяжесть тела, и убеждал себя: нельзя. Не время. Пока она не соскользнула с него, лишь уцепившись рукой за плечи, и ее расслабленные во сне губы не оказались совсем близко, так близко, что не поцеловать их было совершенно невозможно — поцеловать, а потом?

Стриж осторожно перевернулся на бок, обнял ее, провел ладонью по шее, такой хрупкой… Глянул на шевелящиеся по углам тени, просто тени.

«Я не хочу убивать! Хисс, ответь — тебе непременно нужна ее жизнь?»

Тени не ответили. Вместо Хисса отозвался наставник: «Ты сам поймешь, что делать».

«Пойму? Что ж, тогда мне надо подумать еще. Ты же не назвал срока, мой Мастер».

Показалось, тени по углам сгустились, в комнате похолодало…

«Хисс?!» — Стриж замер, не дыша. Сейчас Он ответит, и все станет на свои места… ну же? Но Темный промолчал. Лишь усмехнулся — или Стрижу показалось.

Зато Шуалейда пошевелилась во сне, обняла его крепче, поджала босые ноги. Замерзла. Ох, насмешливые боги, грозная колдунья замерзла!

Стриж подхватил ее на руки, очень бережно, чтоб не проснулась, и понес наверх. Уложил на постель, расстегнул длинный ряд пуговок на платье, стянул, оставив ее в одной сорочке — шис подери, чтобы ткач не сумел раздеть женщину и не разбудить! Укрыл одеялом и только собрался отступить, как она улыбнулась во сне, что-то шепнула и потянулась за его рукой. Показалось, из-под ресниц сверкнули сиреневые глаза… Нет, показалось. А не важно. Кто он такой, чтобы отказываться, когда принцесса зовет к себе в постель, пусть всего лишь спать?..

…спать и не просыпаться. Во сне можно обнять ее, поверить, что он — вовсе не убийца, а она — вовсе не полоумная колдунья…

Она вздохнула, потерлась о него — сорочка задралась, обнажив сливочно-нежное бедро. Стриж отвел с лица Шуалейды спутанные пряди, коснулся губами закрытых глаз с пушистыми полукружьями ресниц и притиснул ее к себе — она закинула ногу на него, подалась навстречу и выдохнула, рот в рот:

— Дайм, люби…

Стриж чуть не задохнулся. Поймав губами горькое, как отрава, чужое имя, впился в податливый рот, и пил, пил раскаленное олово ее поцелуя — украденного поцелуя. Пил, чтобы не кричать от… боли? Дурак, тролль безмозглый, ты и впрямь надеялся, что нужен ей? Что ты, кот помоечный, способен занять место императорского сына хоть на час?

Пытку прервало мычание птички. Шуалейда, наконец, проснулась и поняла, что в ее постели вовсе не тот, кто должен в ней быть. Она вздрогнула, отстранилась и — улыбнулась, шис ее подери! Стриж еле сдержал желание сломать тонкую шею, выпить последний поцелуй, чтобы никому больше не достался. Целый миг он, не дыша, смотрел в непроницаемые сиреневые глаза колдуньи и интриганки, понимая, что, стоит им погаснуть, и погаснет все — а ему останется лишь сдохнуть, обнимая холодное тело. Чтобы никому больше не досталось.

Морок нарушило мычание. Шуалейда вскочила с кровати: солнце из окна облизывало ее, не обращая внимания на тонкую сорочку, и она светилась, вся, он макушки до маленьких босых пяток… А птичка все мычала.

Стриж зажмурился. Шис! Заклинило этот безумный будильник полоумных магов? Можно прозакладывать последние штаны, что его подарил Шуалейде приснопамятный маркиз Длинные… Длинный Дысс, сто шисов его подери. Вот кого стоит убить. И ее тоже — чтобы не плакала по любовнику.

— Тигренок, ты еще спишь? — не оборачиваясь, спросила колдунья, уже одетая во что-то сизое и переливчатое, как облака. — Сколько можно! Через двадцать минут спускайся к завтраку. Мои фрейлины уже пришли. — Она указала на мужской костюм в тех же облачных тонах и добавила: — Умыться не забудь.

От ее насмешки что-то внутри хрустнуло, застыло острыми углами — и Стриж успокоился. Игрушка, значит? Тигренок домашний? Вот и ответ. Будет принцессе тигренок, а Хиссу — душа принцессы.

Глава 28. О диких непуганых идиотах

Гильдия принимает заказы от населения, но только в том случае, если эти заказы не противоречат воле Хисса. Услуги Г. оплачиваются сразу двумя способами: золотом лично Мастеру Ткачу и вниманием Хисса к судьбе заказчика. Так как второго люди не видят и пощупать не могут, то совершенно зря не придают этому значения. Тем не менее, Хисс всегда берет соразмерную плату: удачей, здоровьем и т. п. Следует также помнить, что как человек может использовать слуг Хисса в своих целях, так и Хисс может использовать пришедшего к нему в своих, и далеко не всегда человек получает то, чего хочет, а не то, что Хисс полагает правильным для него.

Большая Имперская Энциклопедия

25 день ласточек. Риль Суардис

Рональд шер Бастерхази

— Что произошло, вы знаете, темный шер? — встретил его вопросом капитан Герашан.

— Вообще-то я хотел спросить то же самое у вас. Почему вы здесь, а не с ее высочеством?

— Вас это не касается, — прошипела рыжая ире.

— Бален, — укоризненно покачал головой капитан. — Шер Бастерхази здесь ни при чем.

Рыжая не поверила, но спорить с мужем не стала. А тот, против всех своих правил, подошел к Роне на шаг ближе и…

— Благодарю вас, темный шер. Ваше предупреждение оказалось весьма своевременным.

— Я рад, что оказался вам полезен.

— Весьма. Этот год нельзя назвать удачным для гильдии ткачей. Впрочем, Хиссу виднее.

— Ему виднее, — кивнул Роне и осенил себя малым треугольником. — Не знаете ли, мой светлый шер, те два висельника, которых ее высочество купила вчера — уже отработанный материал?

— Вас это не касается, — снова заявила ире.

Роне еле удержался, чтобы не поморщиться. Все же дикая лесная тварь — она останется дикой лесной тварью, даже если назвать ее фрейлиной и обрядить в наимоднейшее платье.

— Зато это напрямую касается МБ, моя светлая шера. Конечно, если безопасность ее высочества волнует вас больше, чем необходимость быть вежливой с этим ужасным, ужасным темным шером.

— Что не так с висельниками? Это как-то связано с возмущением эфира? — проигнорировав начинающуюся ссору, ухватился за суть капитан Герашан. — Бален, ты же их видела, было что-то необычное?

— Было. Но я не собираюсь обсуждать это с кем ни попадя.

Роне чуть не выругался вслух. Упрямство и ненависть этой дикой кошки иногда были совершенно неуместны. Не говоря уж о том, что явно свидетельствовали об отсутствии у нее даже зачатков разума.

— Мое дело, как полпреда Конвента — поставить Магбезопасность в известность о подозрительных обстоятельствах.

— Магбезопасность вам безмерно признательна. А теперь — идите, куда шли.

— Благодарю за соизволение, светлая шера. — Роне изящно поклонился. — Если вы не желаете меня видеть, отвернитесь.

— Не поможет, — сморщила нос ире и демонстративно помахала ладонью перед лицом, словно отгоняя запах.

— Что ж, сочувствую. Нелегко вам приходится вдали от родного леса, кругом сплошные люди.

— Если вы желали получить аудиенцию у ее высочества, то сейчас не самый подходящий момент, — попробовал перевести тему капитан. — А я буду рад выслушать ваши соображения по поводу произошедшего.

— Для начала все же ответьте: ее высочество поступила с висельниками как обычно, и они оба лишены ненужных воспоминаний?

— Нет. Один отправлен на конюшни, второго ее высочество оставила при себе.

— Как при себе? Второго — это грабителя-северянина?! Капитан, вы должны немедленно удалить его от ее высочества! Сейчас же! Если… если он еще жив.

— В чем дело, темный шер?

— А вы не поняли, светлый шер? Помолвка его величества с шерой Ландеха, покушение на вас… кто еще застит свет ее высочеству Ристане?

Роне бы насладился вытаращенными глазами капитана МБ, но дело было слишком серьезно. Если его подозрения верны — то Шуалейда в куда большей опасности, чем ее коронованный братец.

— Вы официально заявляете о покушении, темный шер?

— Ну если вы видите у меня ослиные уши, светлый шер…

— То есть это — тайное предательство вашей обожаемой Ристаны. Прелестно. Но не очень понятно, какие цели вы преследуете.

— Злые боги, почему вы дали полковнику Дюбрайну таких тупых подчиненных?! Герашан, подумайте головой. Я — полпред Конвента, я не могу предать ее высочество регентшу, потому что приносил клятву верности не ей. А Кон-вен-ту! И мой долг состоит в том, чтобы блюсти закон и порядок в королевстве. В тесном сотрудничестве с Магбезопасностью. Пункт параграфа могу напомнить.

— Премного признателен, но Устав я прекрасно помню и без ваших… напоминаний.

— А раз помните — ступайте и займитесь делом. Начните с допроса бие Убеды. Доказать участие ее высочества все равно не сможете, но уберечь Шуалейду — обязаны! Вы головой за нее отвечаете!

— С ума сойти, какая забота! — опять вмешалась рыжая ире. — От большой заботы вы запытали Мануэля почти насмерть?! Убирайтесь, темный шер, и хватит нести чушь. Мы вам не верим.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Мы? — Роне перевел взгляд на капитана, насмешливо поднял бровь.

— Мы проведем расследование и все выясним.

— А также напишете отчет на восьмидесяти листах, в котором шис хвосты сломает, — кивнул Роне. — Просто помните, капитан. Если Шуалейда пострадает, я лично позабочусь о том, чтобы ваша смерть была долгой и весьма неприятной.

— Не понимаю, как полковнику Дюбрайну хватает терпения общаться с вами, темный шер. Наверное, он святой.

— Несомненно, святой. Иначе бы давно поубивал настолько некомпетентных и скудоумных подчиненных. Умертвия, и те разумнее.

— Без сомнения, в нежити и прочей дряни вы большой специалист. Вам есть что еще сообщить Магбезопасности? Если нет, уверен, вас ждут дела.

Отвечать Роне не стал. Лишь смерил обоих Герашанов презрительным взглядом, развернулся на каблуках — и удалился, взмахнув полами черно-алого плаща.

Идиоты. Неблагодарные идиоты. Не верят они ему! Безмозглые моллюски!

К Ристане, заканчивающей ужинать в гордом одиночестве, если не считать ее верного секретаря с толстой папкой какой-то ерунды, Роне зашел, пылая от бешенства.

Разумеется, без стука. И, разумеется, жестом велел секретарю исчезнуть.

Жестом же подозвал второй стул и сел напротив Ристаны, подчеркнуто его не заметившей.

— Милая моя, драгоценная Тайна. Как же я рад видеть твой прекрасный аппетит!

Разумеется, после этих слов Ристана едва не подавилась и благоразумно отложила вилку.

— Я тоже рада тебя видеть, Роне. Выпей ардо и расскажи мне, отчего ты так взволнован. Твои эксперименты дали не тот результат?

— Как мило с твоей стороны интересоваться моими экспериментами, прекрасная моя Тайна. Я тронут. До самой глубины моего черного сердца тронут. Ты помнишь о моей научной работе!

— Разумеется, помню, Роне. Ты гениальный ученый, я никогда в этом не сомневалась и всегда тебя поддерживаю. Так расскажи мне, что тебя так встревожило?

— Для начала — что полтора часа назад Риль Суардис чуть не обвалился нам всем на головы. Ты ничего странного не ощутила? Может, зачесалось что? Или голова закружилась? Так вот, дело было не в слишком жирных пирожных, ненаглядная моя.

— А в чем же, дорогой мой темный шер?

— В том, что какие-то безмозглые моллюски решили, что Темный Брат — это сказка для маленьких глупых деток, и если на первый раз нарушение закона сошло им с рук, то уж второй-то раз точно все получится идеально!

— Ты явно переутомился, Роне. Попробуй фрикасе из индейки, в нем содержатся какие-то безумно полезные для твоих гениальных нервов вещества. И вообще мне кажется, ты забыл поужинать. Возможно, и пообедать. Вот и злишься на пустом месте.

— О боги. Ты заботишься о моем здоровье?

— Конечно, забочусь. Я люблю тебя, хоть ты иногда бываешь совершенно несносен.

— О да. Я бываю несносен. Как назойливый мальчишка, ни шиса не понимающий в твоих высоких политических материях.

— Фрикасе, мой милый. Скушай фрикасе. Ну вот, ты опять распугал всех слуг!

— Лучше бы я распугал всех интриганов. Но тогда бы этот дворец остался пуст, не так ли, милая моя? Вот скажи мне, какого шиса ты заказала убийство Шуалейды? И как тебе вообще это удалось?

— Убийство? Роне, ну что ты такое говоришь! Никакого убийства я не заказывала, упаси Светлая. Я вообще не имею дел с гильдией. Это так грубо, фи.

— Фи — это творить ерунду за моей спиной. Покушение на Герашанов, покушение на Шуалейду… Тайна, это уже слишком. Ты теряешь чувство реальности.

— Это ты теряешь чувство реальности, Роне. Пользуешься моей к тебе любовью, грубишь, обвиняешь в какой-то ерунде.

— Тайна, Тайна… — Роне покачал головой и, позаимствовав у Ристаны вилочку, закинул в рот кусочек индейки в соусе. — Да, весьма вкусно. В отличие от твоей интриги. Ведь говорил же, не надо. Не надо ничего делать, не посоветовавшись со мной.

— Мне не хотелось тебя отвлекать от научной работы, мой прекрасный темный шер. Тем более что ты сам говорил — Герашаны здесь совершенно лишние.

— Герашаны здесь давным-давно, и мы оба отлично понимаем, на что они способны. А вот кого МБ пришлет им на замену, да еще после двойного убийства? А кто будет расследовать их смерть и до чего докопается, одному Темному известно! Милая, хоть и ты Суардис, хоть и регент королевства — это тебя не спасет.

— Меня спасешь ты, Роне, — светло улыбнулась Ристана. — Потому что мы с тобой связаны крепче, чем связывают клятвы перед ликом Двуединых.

— Не спасу, Тайна. Ты заходишь слишком далеко. И ты прекрасно знаешь, мне плевать на судьбу мальчишки и Герашана с его бешеной лесной тварью, но Шуалейда… Какого шиса ты заказала ее?! Ты хоть понимаешь, что это такое — сумрачная шера?! Думаешь, Двуединым плевать, что какая-то бездарная немочь вмешивается в их планы?

— Ну перестань, Роне, — поморщилась Ристана. — Планы Двуединых, скажешь тоже. Ты слишком увлекаешься глобальными идеями. Все намного проще. Она — всего лишь моя младшая сестренка. Без меры одаренная, совершенно безмозглая и неуправляемая, к тому же источник массы неприятностей. Да ты должен быть благодарен любому, кто избавит тебя от нее.

— Я буду благодарен любому, кто вернет тебе разум. Шуалейду нельзя трогать. Нельзя, ты понимаешь или нет? Я не знаю, что произошло сегодня, но дворец устоял лишь чудом. Если бы не мои эксперименты, если бы не активированный алтарь Хисса, здесь бы все взлетело на воздух. У нее Линза, Тайна, Линза! Пойми ты наконец, ты заказала не ее смерть, а свою. Отмени заказ, пока не поздно. Вот прямо сейчас ступай в Безымянный тупик и отмени заказ.

— Нет, — тихо и спокойно сказала Ристана.

Роне даже не сразу осознал, что именно услышал.

— Тайна, это единственный шанс решить дело миром.

— Нет, Роне. Я не стану ничего отменять.

— Станешь. Ты просто не понимаешь. Так я тебе покажу, Тайна, к чему…

— Нет. Я не отменю заказ, Роне. Не могу, понимаешь? Я не делала заказа в гильдии, а значит — я не могу его отменить.

— А… да неважно, скажи своему Сильво, пусть бегом бежит!

— Не могу. Понятия не имею, где он. Но точно не в Суарде, кажется, на севере… или на юге…

— О боги. Злые, злые боги. Тайна, имей в виду — если гильдия убьет Шуалейду, на этом твое регентство закончится.

— Ты мне угрожаешь, Роне?

— Ну что ты, милая. Я всего лишь обрисовываю ситуацию. Реальную ситуацию. Убийство Шуалейды повлечет за собой, во-первых, дестабилизацию Линзы и как следствие разрушение Риль Суардиса, а возможно и всего Суарда. Во-вторых, даже если тебе повезет выжить в катаклизме, за ее смерть будет мстить полковник Дюбрайн. А это, поверь мне, будет похуже взорвавшейся Линзы. Ну а в-третьих для тебя уже не будет иметь никакого значения.

— Я ужасно испугана, Роне. Видишь, я вся дрожу и совершенно потеряла аппетит. Надеюсь, ты доволен.

— Нет. Я не доволен. И я ставлю тебя в известность, Тайна: больше на меня в своих интригах не рассчитывай. Хватит.

— А я на тебя и не рассчитываю, Роне. Я тебе без сомнения благодарна за помощь с помолвкой, но неужели ты думаешь, что я бы не справилась сама? Вы, великие и могучие маги, как-то совершенно не принимаете всерьез нас, нормальных людей. Зря, милый мой Роне. Совершенно зря. Магия уходит, нам нужно учиться жить без нее. Я — умею. Со мной Валанта переживет этот кризис и станет только сильнее. А если продолжать рассчитывать на волшебство, то мы вымрем вместе с вами. Понимаешь, прекрасный мой Роне, я не хочу оставаться в прошлом, я хочу, чтобы моя страна жила в будущем. Моя страна и я сама. Даже если я люблю тебя, осколок ты замшелой древности.

— Я — осколок древности? Тайна… — Роне лишь покачал головой. То, что говорила Ристана, было совершенно диким и глупым. — Никто не вымирает. Этот мир существует только за счет магии. Магия — кровь мира, угаснет она, умрет и мир. Это же очевидно.

— Чушь это все, Роне. Ты и твой Конвент цепляетесь за прошлое, когда мир неуклонно меняется. И таким как Шуалейда в нем не место.

— Тогда уж и мне не место, Тайна. И еще сотням, тысячам истинных шеров.

— Именно, Роне. Сотням истинных шеров против сотен тысяч нормальных людей.

— Ты несешь чушь, Тайна. Просто чушь. Потому что вам, бездарным, не понять.

— Ну и ладно. Нам не понять ваших высоких материй, а вам — наших низких. Предлагаю закончить на этом нашу познавательную дискуссию и перейти к более насущным вопросам. Как поживают твои исследования, мой темный шер?

— Изумительно.

— Я рада. Ты останешься откушать десерт, мой дорогой?

— Нет. Мне совершенно не хочется сладкого.

— Какая жалость. Тогда уж будь добр, верни слуг на место.

— Как тебе будет угодно. Приятного аппетита.

Щелчком пальцев уничтожив стул, на котором только что сидел, и выстроив всех слуг Риль Суариса перед столом Ристаны, — всех, включая конюхов и посудомоек, — Роне поклонился и шагнул в портал. Как ему удалось его открыть и как удалось через него пройти целым — он даже не думал. Он вообще не мог думать. Только кипеть и жаждать убийства. Эта дура! Эта устрица безмозглая! Да как она посмела!..

И только упав в собственное кресло, Роне сумел выдохнуть и задаться вопросом: так что же делать? Кто виноват — уже понятно, но делать-то что?!

Глава 29. О нежном девичьем сердце

…С каждым новым физическим воплощением душа совершенствуется и познает мир. Со смертью физического тела душа отправляется к своим творцам и прародителям, Двуединым, чтобы осмыслить полученный опыт. Затем душа воплощается снова, начиная жизнь с чистого листа. В большинстве случаев человек не помнит своих прежних рождений, потому что Двуединые даруют ему забвение и возможность начать новую жизнь без груза прошлого. Однако существует вероятность того, что забвение это не добровольный дар, а ответ на мольбы самих душ, не желающих помнить то плохое, что совершили при жизни. К сожалению, сложившийся на протяжении многих жизней характер и способы действия не стираются вместе с поверхностной памятью, и человек из воплощения в воплощение совершает те же ошибки. Это происходит, пока он не ступает на путь осознания и духовного совершенствования, который много труднее пути в Бездну. По утверждению Халлира Белого и Риллаха Черного, прийти из Бездны в Светлые Сады может каждый, независимо от цвета дара, а также от наличия или отсутствия оного. По их же словам, идущий по пути вверх возвращает свою память о прошлых воплощениях, и ему приходится в полной мере отвечать за все свои решения и действия, совершенные во всех воплощениях. Путь в Сады труден, однако лишь взрослея душой, человек способен стать чем-то большим, чем песчинкой на колесе вечности. Возможно, новым богом и творцом новых миров.

Большая Имперская Энциклопедия

26 день ласточек. Риль Суардис

Таис шера Альгредо

Пока Зара заплетала ее тяжелые и непослушные волосы в косы и укладывала их короной, Таис разглядывала себя в зеркале и пыталась понять: насколько искренен Морис? Несомненно, она хороша. Все женщины из рода Альгредо красивы, а мать была в свое время первой красавицей Найриссы. Несомненно, она умна и хорошо образованна — но с точки зрения большинства мужчин это скорее недостаток. Плюс истинный дар, пусть едва-едва на третью нижнюю категорию, но он есть! К тому же она богата, как гномий банк. Так в кого влюблен Морис, в саму Таис, ее дар или ее приданое?

— Не понимаю, почему его светлость сердился, — продолжала развлекать госпожу болтовней Зара. — Виконт Торрелавьеха такой…

— Какой, Зара?

— Красивый! — камеристка восторженно поцокала языком. — И такой обходительный! Сразу видно, благородный шер.

— Не благородней короля, — оборвала ее Таис. Отчего-то восторг камеристки показался обидным.

Зара вздохнула и сунула в рот шпильки: не желает говорить о неверном женихе. Сколько Таис не объясняла ей, а больше сама себе, что королевский брак это политика, а не любовь, и обижаться на Каетано нет смысла, он сам до совершеннолетия не волен распоряжаться собой, Зара не верила. Наверное, потому, что не верила сама Таис.

Несколько минут в комнате висело тяжелое молчание. Таис старательно пыталась думать о приятном, нельзя же являться на завтрак к ее высочеству мрачнее тучи — роль брошенной невесты слишком тяжела и неблагодарна, лучше показаться дурочкой, не понимающей, что потеряла. Пример стоял перед глазами: вчера за ужином отец очень вежливо и очень ясно дал понять виконту Торрелавьеха, что от шеры Альгредо нищим игрокам подозрительной окраски дара лучше держаться подальше. И никакое наследство от двоюродной тетушки, внезапно поправившее дела виконта, положения не изменит. Виконт улыбался и делал вид, что не замечает за комплиментами предложения немедленно убираться вон, а Таис чувствовала себя племенной кобылой на торгах — ее мнения отец, разумеется, не спросил.

Он попытался исправить ошибку после ужина. Позвал к себе в кабинет, выслушал новости из Найриссы, рассказал историю рода Торрелавьеха и предложил Таис думать самой, чего она хочет на самом деле. Вот Таис и думала.

— Одной обходительности мало, Зара. И хватит о Торрелавьехе.

Камеристка вздохнула, застегнула на Таис жемчужное колье и отошла на шаг.

— Вы будете лучше всех, моя госпожа.

Таис погладила ладонью туалевую юбку цвета белого вина, вышитую терракотовыми и синими цветами, мазнула пробкой от духов в ложбинке между ключицами. Привычно полюбовалась матовой светлой кожей, широко поставленными глазами глубокого темно-синего цвета и точеным носиком, расправила плечи, чтобы лучше видна была грудь.

— Я похожа на маму, правда?

— Вы еще красивее.

— Это вам не корова Ландеха! — Таис подмигнула отражению, и, взяв сложенный веер, как шпагу, нанесла удар воображаемому противнику прямо в сердце. — Иди, скажи отцу…

Ее прервала отворившаяся дверь. На пороге показалась тетушка, одетая в шоколадного цвета платье с белыми кружевами.

— Вы готовы, юная шера? — спросила тетушка, оглядев Таис через лорнет, который всегда носила на длинной цепочке. — Карета ждет.

— Вы поедете со мной во дворец? — Таис смерила ее взглядом снизу вверх, намекая на неподобающий наряд.

— Его светлость решили, что в Риль Суардисе вы справитесь самостоятельно. — Тетушка поджала губы. — Я лишь провожу вас и вернусь.

Отец с Иниго ждали внизу, в холле. Увидев ее, брат шутливо ахнул, приложил руку к сердцу и пробормотал что-то насчет неземной красы и разбитого сердца. Отец лишь улыбнулся и кивнул, провожая ее к дверям.

— Удачи, девочка моя.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

«И все же папа вчера был прав, — подумала она, подставляя лоб под отеческий поцелуй. — Мне нужен Каетано и только Каетано. А Морис… может быть, пригодится. Если решится появиться после вчерашнего».

Торрелавьеха решился. Едва карета выехала на аллею Магнолий, что в квартале от дома Альгредо, всадник на кауром аштунце догнал ее и поехал рядом. Таис открыла окошко, не обращая внимания на недовольство тетушки и залетающие в карету мелкие брызги дождя.

— Светлого утра, прекрасная Таис, — как ни в чем не бывало поздоровался Торрелавьеха и протянул в окошко кареты белую гардению.

— И вам, Морис.

— Вот теперь, согретый вашей улыбкой, день точно будет светлым. — Он коротко усмехнулся и встряхнул головой, разбрызгивая капли со шляпы.

Хоть при виде Мориса сердце и не екало, и не хотелось разговаривать с ним бесконечно, как с Каем, но, следовало признаться, внимание столь красивого и галантного кавалера было лестно. Но тетушка не позволила ей долго наслаждаться комплиментами:

— Уснул? — крикнула она кучеру. — Давай живее, мы опаздываем! А вы не мешайте, сиятельный, — добавила она для Торрелавьехи. — Шера Альгредо должна быть во дворце к назначенному часу.

Карета ускорилась. Каурый аштунец явно тяжело переносил скачку по городу на следующий день после путешествия, и Торрелавьеха тут же стал отставать.

— До встречи, Таис!

Ответить Таис не успела: тетушка захлопнула окошко и, буркнув что-то насчет репутации благородной девицы и испорченной дождем прически, отвернулась. Таис же, выкинув Мориса из головы, принялась сквозь стекло разглядывать прохожих, витрины магазинов и блестящие от мелкого дождя статуи, попутно гадая, что же задумала ее высочество?

За квартал до площади Единства, почти у самого дворца, позади послышался стук копыт и гиканье. Тут же карета Альгредо прибавила скорости. Таис выглянула в заднее оконце: из-за поворота показалась изящная карета с виноградной лозой и рысью на графских гербах, запряженная четверкой вороных.

— Корове Ландеха не терпится.

Вместо ответа тетушка фыркнула, высказывая все, что думает о выскочках, и Таис в кои-то веки была полностью с ней согласна.

Парадный выезд Альгредо, четверка гнедых, не подвел: к воротам Риль Суардиса герцогская карета подлетела первой, и в залитый светом сотен фейских груш, расписанный каноническими сценами из Катренов вестибюль дворца Таис вошла на две минуты раньше девицы Ландеха. Два пажа в цветах Ристаны, беседовавших с одной из ее же фрейлин, обернулись к ней, оглядели с ног до головы. Один раскрыл рот, но не успел сказать ни слова, как отворились дальние двери, впуская одетую в мужской мундир МБ ире. По мозаичному полу уверено застучали каблучки ее изящных сапожек.

— Шера Альгредо, дорогая! Вы так похорошели за это лето! — голос Бален отразился от высокого стеклянного купола и зазвенел в хрустальных подвесках люстры. — Пойдемте, ее высочество желает вас видеть как можно скорее.

Обменявшись еще несколькими радостными репликами, Таис с Бален покинули зал — ровно через полминуты после того как в дверях появилась девица Ландеха. Разумеется, обе ее демонстративно не заметили.

— Отец рассказал тебе? — спросила Баль, когда они оказались в безлюдной галерее Масок.

Таис кивнула, и Баль продолжила.

— Что бы кто ни говорил, не верь и не вздумай обижаться на Кая. Он эту клушу любит не больше, чем чесотку с лихорадкой, а со свадьбой мы непременно что-нибудь придумаем.

Очень хотелось поверить Бален. Вот только Каетано никогда не говорил, что для него брак с Таис — что-то кроме политики. Никогда не дарил цветов и не читал стихов, не пел серенад… Нет. Хватит. Не время тосковать и сомневаться.

— Умница, — кивнула Баль. — Покажи всем, что истинную Альгредо так просто не проймешь.

— Спасибо, Баль. Я сделаю все, как надо.

В гостиной Шуалейды уже собрались все фрейлины, кроме шеры Ландеха. Когда-то давно две сестры Ландеха и Таис играли вместе в куклы, благо они с матерью частенько останавливались в поместье Ландеха по дороге в Найриссу. Теперь же волей регентши Виола Ландеха заняла место Таис в свите принцессы и готовилась занять ее место на троне рядом с Каетано. Когда-то давно, до того как граф Ландеха оказался замешан в покушении на Каетано, Таис жалела пухленькую, хорошенькую, как куколка, и такую же и глупенькую Виолу, слова не смеющую сказать далеко не такой хорошенькой, но куда более умной старшей сестре. Но те времена прошли — сейчас она готова была сделать что угодно, лишь бы избавиться от Ландеха, лучше от всех и навсегда.

«Была бы я шерой хоть второй категории!» — когда-то мечтала она. Казалось, сильный дар способен решить все проблемы. Вот только, глядя на Шуалейду, Таис все лучше понимала, что даже самой сильной колдунье не всегда удается переиграть политиков, особенно если на их стороне другой колдун.

Сама принцесса еще не спускалась, и потому фрейлины увлеченно шушукались. Как обычно, обсуждали мужчин, наряды и свою великолепную, но крайне странную госпожу.

По меркам бездарных, озабоченных лишь статусом, нарядами и любовью, Шуалейда в самом деле была воплощением моветона. Она делала все сама, принимая помощь лишь Бален Герашан. Одевалась сама, сама брала книги из библиотеки и еду с кухни, сама писала письма и сама же их отправляла, даже шкатулку с рукоделием сама установила на видном месте в гостиной и сама же никогда к ней не прикасалась. Как будто не могла себе позволить целую армию слуг!

О том, что в древние времена, когда все шеры были истинными шерам, слуги были не нужны в принципе, эти глупые индюшки даже не думали. У них в голове не укладывалось, как это можно пренебречь возможностью указать десятку благородных дам на их подчиненное положение и гонять их то за веером, то за шербетом каждую минуту.

Не то чтобы Шуалейда отказалась от услуг фрейлин совершенно. Настолько идти против этикета и протокола она не решилась, по ее же словам — чтобы не расстраивать отца, который надеялся, что Шуалейда подружится с кем-то из благородных ровесниц, и чтобы не давать пищу слухам, которых и так было с избытком.

Так что хоть она и позволила фрейлинам жить в собственных домах, но две из них постоянно дежурили в приемной на случай, если возникнет надобность в их услугах. Надобности обычно не возникало, но временами Шуалейда позволяла им сопроводить себя к королю или на прогулку, а если случалось официальное мероприятие, то брала с собой их всех. Потому что так принято.

В отличие от официальных мероприятий, в городскую клинку Шуалейда брала с собой лишь Бален и Таис: от них была хоть какая-то польза пациентам. Так что минимум четыре раза в месяц Таис могла до упаду совершенствовать целительские навыки, что считала чрезвычайно полезным и правильным.

Еще одной данью традициям были совместные завтраки либо обеды раз пять-шесть в месяц. Тут обязанностью фрейлин было развлекать принцессу свежими сплетнями и новостями моды. Именно на такой завтрак Шуалейда и пригласила дам сегодня.

— Таис, дорогая! — первой кинулась навстречу двоюродная кузина по матери, шера Флатт. — Как я рада тебя видеть! Дивное платье, а какой цвет лица!

— Морской воздух творит чудеса, — продолжила еще одна фрейлина.

Таис слушала привычную болтовню, отвечала на сотню вопросов о Найриссе, о красавчике Иниго — как минимум две девицы из свиты Шуалейды бесплодно вздыхали по младшему Альгредо — и радовалась, что хотя бы здесь ни для кого не имеет значения то, что она вернулась в Суард вопреки воле регентши.

— …этот кот что-то необыкновенное… — продолжали делиться новостями фрейлины.

Таис не успела спросить, что за диковинный кот, как явилась шера Ландеха. Она остановилась на пороге, растеряно улыбнулась — явно надеялась, что бывшая невеста короля растает где-то в бесконечных галереях Риль Суардиса.

— Светлого утра, — нежным голоском поздоровалась она.

На миг повисло молчание, и тут же болтовня возобновилась, словно шеры Ландеха никто не заметил:

— Бален, милая, расскажи!

— Не могу! Ее высочество обещала его сегодня всем показать. А пока — нет и нет!

— Хоть намекни!

— Ведь ты видела!

Виола Ландеха, обиженно дрожа нижней губой, прошла мимо, к окну, и встала за клеткой с певчими птицами — спряталась.

— Говорят, кота подарила эта, как ее, Ландеха, — продолжила одна из девиц.

— Какая глупость, дарить кота ее высочеству, — отозвалась другая. — Но чего еще ждать от этой.

— Так необыкновенный кот…

— Наверняка она и не знала, что необыкновенный!

На эту, щиплющую свой веер за птичьей клеткой, фрейлины не смотрели, но говорили достаточно громко, чтобы до нее доносилось каждое слово.

— Бален, пожалуйста, хоть намекни, что в этом коте такого? — снова пристала к ире шера Флатт.

Ответить Баль не успела. С лестницы, ведущей в кабинет Шуалейды, послышались шаги. Шера Ландеха в стратегически занятом углу облегченно вздохнула — не привыкла в своей глуши к придворным нравам, индюшка глупая. А лезет в королевы!

— Светлого утра, ваше высочество, — вместе со всеми поздоровалась Таис, приседая в реверансе и разглядывая Шуалейду.

Обычно бледные острые скулы колдуньи сегодня розовели, глаза светились азартом, а в едва намеченной улыбке читалась решимость. Наверняка она подслушивала и выжидала подходящий момент. Для чего момент? Таис была свято уверена, что для ответного удара. Сумрачная шера Суардис, Зуржья погибель — не из породы дрожащих индюшек, и зря ее высочество Ристана этого не понимает. Вот фрейлины самой Шуалейды — еще как понимают, поэтому и не приседают перед ставленницей Ристаны. Знают, что быть королевской невестой корове Ландеха недолго.

Кинув короткий взгляд на обиженную общим пренебрежением и насмешками дурочку, Таис даже ей посочувствовала. Слегка. Ну нельзя же быть такой клушей! И куда только сам граф Ландеха смотрел, воспитывая дочь! Сам-то интриган из интриганов, а вырастил такое вот недоразумение. Даже странно, что за короля он решил отдать младшую. Старшая, Нессия, куда больше подходит для этой роли. Она хоть и не слишком красива, но с мозгами и с характером…

И вообще жаль потерянной дружбы. Но своего Кая никаким подружкам Таис не отдаст. Никому не отдаст.

— Светлого, — ответила на приветствия Шуалейда, сойдя с последней ступеньки, и усмехнулась. — Сегодня чудная погода, не так ли?

Словно в ответ первый за сегодняшнее утро солнечный луч упал сквозь высокое юго-восточное окно прямо на клетку с птицами и несчастную Виолу Ландеха, высветив опущенные уголки пухлых губ и подозрительно блестящие карие глаза.

— Изумительно мокрая и мерзкая хмарь, — Бален усмехнулась в точности как принцесса. — Зато у вас платье под цвет погоды.

— Вашему высочеству так идет лавандовый, — с примирительной улыбкой вмешалась шера Флатт, а Таис сделала себе заметку: выяснить, что за черная крыса пробежала между Шуалейдой и ее верной ире.

— Ах, если бы у мадам Антуанетты было шесть рук, как у Мертвого бога! — вздохнула еще одна фрейлина. — Я бы тоже одевалась только у нее.

Платье принцессы, на первый взгляд простое, в самом деле было достойно зависти. Необычно скроенный лиф и подобранная слева юбка из лавандового шанжана подчеркивали гибкость и скрадывали излишнюю худобу Шуалейды. Но Таис завидовать не приходилось: ее платья шила та же портниха.

— О да, мадам Антуанетта с шестью руками выглядела бы великолепно!

Под шуточки и рассуждения о предстоящем бале Шуалейда села за стол и отослала служанок:

— С пирожными мы справимся сами.

Таис досталось место справа от принцессы, по левую руку Шуалейда усадила шеру Ландеха: дурочка просияла, не догадываясь, что ласковая улыбка колдуньи — верная примета неприятностей.

На несколько минут за столом слышался лишь звон серебра и фарфора. Старание королевского повара Таис оценила по достоинству, тем более что была изрядно голодна, а Шуалейда никогда не придерживалась дурацкой моды на «благородно женственное» поведение за столом, подобающее скорее умирающей синице, чем здоровой юной шере. Остальные девушки тоже уделили должное внимание ветчине, паштетам, суфле и прочим отменно вкусным блюдам.

Когда первый голод был утолен, разговор возобновился, теперь уже от платьев перешли к кошкам. Шуалейда загадочно молчала до тех пор, пока Виола Ландеха, не решающаяся спросить о судьбе своего подарка, не доерзалась до того, что уронила пирожное — шестое по счету.

«Точно семилетняя девчонка», — про себя фыркнула Таис и аккуратно наколола на вилку засахаренную дольку апельсина.

— Ах, милая, — словно только заметила рядом с собой девицу Ландеха, воскликнула Шуалейда. — Ваше платье!

Все взгляды устремились на розовый корсаж. Если бы не реплика Шуалейды, вряд ли бы кто-то заметил среди вышитых бабочек жирное пятнышко размером с муху. Но теперь, под пристальными взглядами, оно казалось огромным и ужасным — по крайней мере, самой Виоле. Она широко распахнула несчастные глаза, быстро-быстро заморгала, готовясь заплакать… В последний момент Шуалейда небрежно щелкнула пальцами, убирая пятно, и улыбнулась.

— Милая, не расстраивайтесь. — Она движением кисти подняла блюдо с пирожными из центра стола и поставила прямо перед Виолой. — Лучше скушайте еще безе и расскажите нам, откуда вы взяли этого кота? Право, мы все сгораем от любопытства! Как в вашем доме оказался заколдованный принц?

Шера Ландеха, послушно взявшая безе, от неожиданности замерла, а остальные девушки забыли о сластях и во все глаза смотрели на Шуалейду, не понимая, шутит она или на самом деле — принц?!

— Конечно же, принц, — заявила она. — Вы сразу поймете, как его увидите. Жаль только, я не сумела полностью снять заклятие.

Замолчав, она неторопливо скушала кусочек персика. Затем подняла удивленный взгляд на девицу Ландеха. Та сидела, широко раскрыв глаза и по-прежнему держа безе на весу.

— Ах, дорогая, ваше пирожное! — воскликнула Шуалейда и ласково коснулась ее руки. — Кушайте же, дорогая. А потом расскажите нам…

Пока девица Ландеха, краснея и запинаясь, объясняла, что ей привезли котенка от лучшего заводчика Мадариса, Шуалейда ахала и вставляла пояснения, запутывающие историю еще больше. Фрейлины ерзали от любопытства, не зная, верить или смеяться? Заколдованный принц откуда-то с севера, может быть, из Баронств, а может быть, с самих Туманных островов — слишком похоже на розыгрыш. Но раз ее высочество несет чушь с серьезным видом, значит, зачем-то ей это надо, а дело фрейлин — во всем поддерживать госпожу. Таис же пыталась просчитать, каким образом дикая история о заколдованном коте способна повлиять на королевский брак, и понимала, что смысл происходящего от нее ускользает.

— Увы, он слишком долго был котом, и потому иногда ведет себя, как кот.

— Как кот? — переспросила Таис. — Разве он не…

— Конечно же, человек, — пожала плечами Шуалейда. — Уж на то, чтобы вернуть принцу настоящий облик, моего умения хватило. Но… — она вздохнула и искоса глянула на Виолу Ландеха. — Чтобы снять заклятие окончательно, нужна не просто колдунья, а дева, невинная душой и телом.

Таис вздрогнула: вот к чему она клонит! А по гостиной пролетел восторженный вздох: ах, какая игра! Громче всех вздыхала невинная дева Ландеха, падкая на сладкую романтику. Одна Бален одарила Шуалейду сердитым взглядом и сжала губы, но не успела ничего сказать — сверху послышались шаги.

— Вот, пожалуйста. Тигренок все время опаздывает, — пожала плечами Шуалейда и театральным жестом указала на лестницу.

В этот раз общий вздох был куда искренней.

По лестнице спускался юноша: гибкий, хищный и царственно равнодушный к дамскому обществу и своему совершенно неподобающему наряду. Взгляд Таис скользнул по небрежно забранным в хвост светлым волосам, благородному лицу, зацепился за узкую полоску звездного серебра на шее, спустился по груди в распущенном вырезе рубахи, обвел поджарую фигуру — бриджи обтягивали бедра, чулки и туфли отсутствовали — и метнулся к Шуалейде. На миг показалось, что она и кот — отражения друг друга. То же высокомерное спокойствие, а под ним… нет, не разобрать. Но не равнодушие. Определенно не равнодушие! Скорее злость и ревность.

Мгновенная догадка обожгла Таис: любовник! Раб, слишком наглый для раба, к тому же вышел к завтраку в таком неприличном виде. Помилуй Светлая, да что здесь творится?!

Глава 30. Заколдованный принц

…отправился к Каруму, предложил ему свои крылья и золотой дар, чтобы бог-демон в полной мере ощутил себя частью мировой гармонии, однако Карум лишь посмеялся над глупым ребенком, забрал дар и крылья, а самого Безумного Барда убил, а драконью шкуру обещал носить вместо парадного плаща. Официально день убийства Золотого Дракона Карумом считается днем начала Мертвой войны. Мертвой же она названа, потому что в руках злобного и бездушного Карума дар искусства растаял, крылья иссохли и отказались поднимать его в небо, а золотая драконья шкура на его плечах превратилась в погребальный саван, и мир отказался носить на себе проклятого бога-демона. Карум умер в первый раз в тот самый миг, когда надел на себя драконью шкуру и крылья. Но и став Мертвым, он не отступился, а поклялся уничтожить весь мир Райхи до основания, убить оставшихся шестерых Драконов, а всю до капли творящую силу забрать себе. Однако Золотой Дракон на следующий же день пришел к людям, пел для них и вселял в их сердца любовь и надежду. И пусть у него больше нет ни крыльев, ни бессмертия, его сердце, полное музыки и любви, по-прежнему принадлежит людям.

Большая Имперская Энциклопедия

26 день ласточек. Риль Суардис

Себастьяно бие Морелле, Стриж

Несколько минут Стриж стоял наверху лестницы, прислушиваясь к разговорам в гостиной и удивляясь самому себе: Шуалейда обсуждает своего «заколдованного кота», плетет какие-то интриги — а ему все равно. Только холодно стоять босиком.

«Хватит выжидать, ничего нового не выждешь», — скомандовал себе Стриж и пошел вниз.

— Вот, пожалуйста. Тигренок все время опаздывает, — оборачиваясь на звук шагов, произнесла Шуалейда и замолкла.

Замолкли и фрейлины. Стриж обвел взглядом замерших с широко открытыми глазами, бледнеющих и краснеющих девушек. На лицах читалось одно слово: скандал! На всех, кроме лиц Шуалейды и ее остроухой подруги. Ире еле сдерживала смех — чему она смеется, интересно? А Шуалейда поглядела с вежливым равнодушием, как на кота, и отвернулась. И свободного стула у стола не было — она не собирается кормить кота завтраком? Или ему будет миска на полу? Шис ее подери!

— Я же говорила. Мне эта задача не по силам, — пояснила она для фрейлин. — До сих пор не сказал ни слова, и, похоже, все еще чувствует себя котом.

Остро захотелось зарычать, схватить шисову девчонку и показать ей, кто тут кот, а кто мышь. Но она опередила. Обернулась с нежной улыбкой и велела, указав на пол, между собой и совсем юной девицей с уложенными короной каштановыми косами:

— Иди сюда, Тигренок.

Стриж сделал вид, что не услышал, и нарочито замедлил шаг. Злость кипела и рвалась наружу, здравый смысл осаживал: не дергай дракона за усы. Или, если очень хочется, дергай — но так, чтобы тебя не съели.

Быстро оценив девиц, сидящих по обе стороны от Шуалейды, Стриж выбрал ту, что справа: пухленькую, розовую, похожую на фарфоровую пастушку. Та, что с косами, показалась слишком умной, чтобы ею играть, и слишком похожей на Шуалейду, чтобы игра доставляла удовольствие.

Не обращая внимания на шокированных и полных любопытства фрейлин, Стриж неторопливо подошел к столу и остановился около девицы в розовом. Едва поймав наивный, ошарашенный взгляд, Стриж улыбнулся — едва-едва, скорее намеком на улыбку — и опустился на колени, задев плечом руку пастушки. Глаза его оказались почти на уровне ее глаз.

— Мр-р? — спросил он в точности, как кот мамы Фаины, желающий телячьей вырезки.

Растерянная девица посмотрела на Шуалейду, ища подсказки. Даже не оборачиваясь, Стриж практически видел, как колдунья пожала плечами, прежде чем ответить:

— Наверное, он голоден.

Она продолжила беседу — о чем-то постороннем, отвлекая фрейлин от неприличного зрелища. Но все внимание девиц сосредоточилось на «коте» — и Стриж играл вдохновенно, словно от игры зависела его жизнь. На самого важного зрителя он не смотрел, достаточно было одного ритма ее дыхания и шелеста платья, чтобы знать: злится.

— Мр-р? — повторил требование Стриж, потянулся и уселся удобнее, но так, чтобы девицы его видели.

— А что он ест, ваше высочество? — спросила пастушка дрожащим голоском.

— Пирожные, дорогая Виола, — тоном невинным, как утренняя роса, ответила Шуалейда. — Разве другие твои коты не едят пирожных?

Виола — дивно неподходящее имя для пастушки — что-то промямлила в ответ, кто-то из фрейлин вмешался в разговор с историей о своей кошке. Снова серебро зазвенело о фарфор. Внимание публики начало рассеиваться, злость Шуалейды утихать. А вот обойдетесь, ваше высочество! Хотели кота — получите кота.

Стриж фыркнул и дерну Виолу за юбку. Та вздрогнула, на миленьком личике отразился стыд.

— Ой, простите, шер Тигренок, — шепнула она. — Не желаете ли безе?

Она протянула ему тарелку. Стриж скептически оглядел предложенное, тронул пальцем, фыркнул, отряхнул руку и уставился на Виолу. Та вернула пирожные на стол, схватила с ближнего блюда тарталетку с чем-то мясным и подала ему.

— Может быть, паштет? — краска залила не только щеки, но и пышное декольте. — Скушайте тарталетку, шер Тигренок.

Высказав одобрительное «мр-р», Стриж перехватил ее руку своей и аккуратно взял губами с ладони подношение. Девица опять вздрогнула, но не успела отдернуться — Стриж ее уже отпустил и снова смотрел выжидательно.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Позади сердито зашуршали юбки, фрейлины позабыли про сласти и беседы. Балаган имел успех, а Виола вполне поддавалась дрессировке: к шестой тарталетке, скормленной «коту» с руки, она престала вздрагивать и лишь растерянно хлопала глазами. Вот только Шуалейда реагировала слишком спокойно, вела с фрейлинами беседы на отвлеченные темы — и развлечение теряло вкус. Пора добавить!

Седьмую тарталетку Стриж уронил на себя, брезгливо фыркнул и, содрав испачканную рубаху, отшвырнул за спину — прямиком в Шуалейду. Мгновение потрясенного молчания за столом вполне заменило аплодисменты, от просверлившего спину взгляда потеплело внутри, но ни окрика, ни шипения, ни пощечины от колдуньи он не дождался. Лишь очередного тяжкого вздоха:

— А был такой милый котенок. Таис, ты так и не рассказала, как дела у твоего дядюшки!

— Мр-рау!

Стриж плавным движением переместился ближе к Виоле и, пока она не успела сообразить, что пора спасаться, ткнулся головой ей в бок: именно так кот мамы Фаины требовал ласки. Робкая рука коснулась его волос, слегка погладила и сбежала. Стриж не отставал — обнял ее колени, урчал, терся уже не только головой.

— Что он делает? — потрясенно выдохнула ближняя к Виоле девица.

— Дорогая шера Ландеха, вы определенно понравились Тигренку! — хихикнула другая.

Хихиканье подхватила третья — и, когда бедняжка Виола готова была упасть в обморок от стыда и смущения, раздался жесткий голос Шуалейды:

— Тигренок.

Стриж резко обернулся, оттолкнув пастушку, и уставился на колдунью. Всего мгновение он видел ее ярость — алые, словно покусанные, губы Шуалейды сжимались, сиреневые глаза полыхали — показалось, глянул в зеркало. Но миг нечаянной откровенности промелькнул, а ее высочество, насмешливо оглядев его, приказала:

— Сыграй для нас.

Воздух вокруг Стрижа замерз до стеклянной хрупкости. Не шевелиться, не думать… не показать ей — что именно этого он и ждал: чтобы она поставила менестреля на место и велела играть.

Шуалейда сделала замысловатый жест кистью и отвернулась к соседке слева с очередным вопросом, уже не глядя, как Черная Шера послушно летит с дивана, где Стриж оставил ее вчера, и зависает в воздухе. Он осторожно взял гитару, ту, что откроет ему путь к сердцу колдуньи. Она сама принесла ее, Черную Шеру, свою судьбу. И плевать, что он ткач, а не Золотой Бард, в Черной Шере хватит магии, чтобы сделать с любой женщиной все что угодно.

Сглотнув вязкий ком в горле и стараясь не расплескать попусту утреннюю боль, Стриж коснулся струн. Первый звук показался жалобным и резким, как скрип похоронной телеги — а в следующем он растворился целиком. Черная Шера запела. Для нее, для Шуалейды.

26 день ласточек. Риль Суардис

Шуалейда

Черная Шера пела. Пела штормом в парусах, кричала чайкой, запутавшейся в снасти, плакала брошенным младенцем. Звуки сдавливали горло, мешали дышать. Как ошейник.

«Ширхаб подери этого Тигренка, что он делает?»

«То, что ты хотела, — отозвался здравый смысл. — Радуйся, все получилось!»

Шу сморгнула повисший перед глазами туман вместе с миражами: сраженный копьем золотой дракон умирает у ног равнодушной девы; попавший в капкан волк отгрызает себе лапу; птица со сломанным крылом падает с утеса в море… Образы свивались из нитей мелодии, опутывали паутиной морока всех, кто слышал гитарные переборы.

Тигренок играл, склонив голову к гитаре, словно к любимой, не видя и не слыша ничего вокруг. Струны казались продолжением его рук, его голосом — и струны плакали.

Боль. Отчаяние. Ожидание смерти. Тоска.

«Перестань! Прошу тебя, перестань, мне больно!»

Хотелось кричать, отнять у него гитару, выгнать всех — и сорвать с него проклятый ошейник, целовать закрытые глаза и обещать…

«Что обещать? Что отпустишь его, а брата бросишь на милость Ристаны? Опомнись! Это всего лишь морок. Магия искусства», — объясняла сама себе Шу, и сама себе не верила:

«Морок? Магия? Ему больно. Больно из-за меня!»

«Переживешь. И он переживет. Осталось два дня — если сейчас отпустить его, как расстроить свадьбу с Ландеха? Ты не имеешь права упускать последний шанс!»

Стряхнув с ресниц неведомо как залетевшие брызги дождя, Шу внимательно посмотрела на девицу Ландеха. Та плакала, некрасиво и глупо. Нос ее покраснел, на платье капали слезы. Но отчего-то она казалась милой, и было ее жаль, как ребенка — наивного, послушного отцу, обманутого ребенка.

«Хватит! Я не железная!» — чуть не закричала Шу, но губы ровно произнесли:

— Прелестно, дорогой мой. Достаточно.

Музыка оборвалась, призрачные золотые нити истаяли, выпуская фрейлин из наваждения. Они растеряно озирались, промокали мокрые глаза платочками и пытались улыбаться — молча, пока еще не в силах говорить. Если бы Шу сама была в здравом уме и трезвой памяти, она бы радовалась: эффект превзошел все ожидания, ни один амулет не почувствовал атаки — странная особенность магии искусства. Не зря она штудировала сотни фолиантов из королевской библиотеки в надежде на то, что знания лишними не бывают. Пригодилось то, что даже дру Берри почитал бесполезным.

Вот только мыслить здраво она не могла, слишком неуютно чувствовала себя в шкуре невольника, и еще неуютнее — в шкуре хозяйки. Злые боги, почему приходится лгать, изворачиваться и использовать одного ради спасения другого?

Слезы снова попытались навернуться на глаза, но Шу не позволила им пролиться. Пока Каю грозит смерть, у нее нет права на слабость. А сострадание и совесть — это слабость. И любовь тоже…

«Любовь? Никакой любви! Желание, и ничего больше!» — оборвала Шу вкрадчивую песню Черной Шеры, продолжающую звучать где-то глубоко внутри.

Боги, что же делать? Надо решать быстрее, фрейлины приходят в себя. Упаси Светлая, кто-нибудь догадается, что Тигренок истинный шер!

— Пожалуй, мы не пойдем на прогулку, — капризно скривив губы, заявила Шу и встала из-за стола: едва удержала равновесие, так вдруг закружилась голова. Фрейлины поднялись вслед. — Дождь, хмарь, фи! Лучше мы устроим танцы в другой раз.

Девушки закивали, но вяло. Все их мысли по-прежнему были заняты музыкальным наваждением, а взгляды то и дело возвращались к сидящему на полу в обнимку с гитарой Тигренку.

— Жду вас завтра к четырем пополудни, — велела Шу фрейлинам и добавила для Таис: — Увидимся на балу.

Исполнив подобающие реверансы, девушки направились к дверям. Лишь Бален замедлила шаг, отстала и остановилась на полдороге. Дождавшись, пока за последней фрейлиной закроется дверь, она обернулась, вздохнула и сделала шаг обратно. Шу — к ней… Голова кружилась и болела, но сейчас это было не важно. Она пыталась понять, что чувствует и думает подруга, и не могла: Баль спряталась в мерцающий всеми оттенками весны кокон, а лицо ее было спокойно, как темная гладь лесного озера.

— Это вот… — Баль сделала жест кистью, указывая на Тигренка и одновременно требуя сделать полог тишины; Шу привычно поставила воздушный барьер. — Помешает твоей сестре женить Каетано на Ландеха?

— Как видишь, у меня получилось. — Шу заставила себя улыбнуться.

— Что получилось? Ты хоть понимаешь, что делаешь?

— Ландеха влюбилась. — Шу пожала плечами. — Теперь маленькая послушная девочка скажет папеньке «нет», и Кай останется свободен. На какое-то время.

— Шу, ты сошла с ума. Ставить все на!.. — не договорив, Баль сморщилась и махнула рукой.

— Но что еще мне делать? Убить все семейство Ландеха и отправиться на остров Прядильщиц? Сколько после этого Каетано сохранит здравый рассудок и жизнь?.. Ты прекрасно понимаешь, что если бы я могла избавиться от Ристаны, я давно бы это сделала. Но, ширхаб дери…

— Хватит, Шу. — Бален подняла ладонь. — Я, я, только я. Ты заигралась. Допусти на миг, что кто-то еще может что-то сделать.

— Что, Баль?! — Шу отступила на шаг. — Альгредо не смог даже удержаться в Совете. Энрике прячется от шера Гильермо, как суслик от змеи, Бертран может сколько угодно размахивать шпагой и грозно хмуриться, его все равно никто не боится! Даже канцлер Сальепус не смеет поддержать своего короля на Совете. Потому что единственная сила в Валанте — Ристана! Думаешь, хоть кто-то из советников не знает, что отец хотел женить Каетано на Таис? Или, может быть, хоть кто-то из них не догадывается, что будет с Каем, как только его супруга понесет наследника? Мы одни, Баль! Как были одни в Сойке, так и остались одни…

— Мы, Шу. Не ты. Мы, — повторила Бален едва слышно.

Шу осеклась, глубоко вздохнула, пытаясь унять тошноту и головокружение.

— Прости…

— Если у тебя не выйдет завтра, — словно не слыша ее, продолжила Баль, — то мы с Энрике убьем Ристану. До свадьбы.

На последнем слове Бален развернулась и быстро пошла прочь.

— Нет! Ты с ума сошла!.. — Шу бросилась за ней, но, сделав всего шаг, остановилась и просто смотрела, как единственная подруга уходит, не оборачиваясь, как закрывается за ней дверь…

Ристана. Роскошная акация роняет золотые лепестки на нежную траву Лощины Памяти. На коричневом, словно вырезанном лучшим резчиком лице дерева снисходительная улыбка, но озабоченная складка меж бровей не вяжется с образом самовлюбленной змеи. Руки-ветви тянутся к узловатому старому грабу, сплетаются с его ветвями… кружатся золотые лепестки акации и золотые листья граба…

Шу зажмурилась до кругов перед глазами, отгоняя чудное видение. О да, убить сестру было бы прекрасно. Правильно. Она сотню раз обдумывала, как это сделать, и сотню раз понимала: убить Ристану просто. Шу вполне может сделать это и выйти чистой из болота. Но сейчас смерть Ристаны даст лишь небольшой выигрыш во времени и огромные проблемы — скоро, совсем скоро.

Ведь ее собственной помолвки с кронпринцем никто не отменял. Она должна будет выйти за него замуж по первому его слову, иначе Двуединые покарают клятвопреступницу и отнимут дар, а с ним и жизнь.

Чтоб он сдох, это Люкрес!..

Какая жалость, что она не оставила себе никакой лазейки, давая клятву. Глупая, наивная хорошая девочка. Но об этом лучше не думать. В конце концов, Дайм жив, а с ценой она уж как-нибудь разберется. Потом.

Сейчас же…

Ристана. Ненавистная интриганка. Единственная преграда между Люкресом и Каетано. Пока Ристана жива, Люкрес не сможет претендовать на трон Валанты по праву женитьбы, а стоит ей умереть — и все. Люкрес тут же женится на Шу, станет регентом, избавится от Каетано… Нет. Нет и нет. Убивать Ристану — нельзя.

Бален с Энрике тоже это прекрасно понимают. Поэтому ее слова значат…

Что на самом деле они собираются избавиться от темного шера Бастерхази. Именно он — опора Ристаны, без него никакой помолвки с Ландеха бы не состоялось, и без него Ристане будет крайне сложно избавиться от Каетано. Убери сейчас Бастерхази с доски, и положение кардинально изменится. Ристана одна, без поддержки темного шера, не стоит и ломаного динга.

А значит — следует немедленно избавиться от темного шера.

Убить Роне.

Злые боги, почему думать об этом так больно? Ведь он — предатель, он ненавидит Шуалейду, он — воплощение коварства и зла. Без него воздух Валанты станет только чище.

И совершенно неважно, что при одной только мысли о смерти Роне… нет, не Роне! Темного шера Бастерхази и никак иначе! При одной только мысли о его смерти становится пусто-пусто…

Шу зажмурилась, чтобы сдержать слезы. Глупые, дурацкие слезы! Он никогда не любил ее, все что он делал — было ложью, одной сплошной ложью и предательством! Единственный, к кому Бастерхази хоть что-то чувствует, это Дайм.

Дайм. Который любит Бастерхази. Который никогда не простит Шуалейде его смерти.

И тогда она потеряет и его тоже. И Роне, и Дайма. Обоих. Навсегда.

Впрочем, она их уже потеряла. Стоит признаться себе честно: если бы Дайму было до нее дело, он бы сказал об этом. Но от него почти полгода нет вестей. Ни слова. Ни записки. Ни-че-го. А Роне… Роне закончился для нее в день инициации Линзы. Тот, кто однажды отказался от любви ради власти — сделал это навсегда. Так что нет для нее больше Роне.

И если она до сих пор не убила его — то только потому, что это причинит боль Дайму. Да. Только поэтому. Причинять боль Дайму — неправильно. Существует другой выход.

«А платить жизнью Тигренка за отсрочку для Кая — хорошо и правильно?» — всверлилась в висок совесть голосом Черной Шеры.

«Ничего с Тигренком не будет! Сделает свое дело и пусть катится!»

«Не ври себе. Используешь его — подставишь под гнев Бастерхази беззащитного светлого барда. Отпусти его немедленно. Суардисы не убивают и не мучают невинных», — не отставало наваждение.

«Отстань! Хватит! — схватившись за раскалывающуюся голову, беззвучно закричала Шу. — Отпустить его? Да сейчас же! Прямо в лапы к душке Роне! И мне плевать!..»

Ярость подбросила ее, свилась ледяной плетью, метнулась к так и сидящему на полу в обнимку с гитарой Тигренку. Голодом и пустотой свело живот…

Вдруг ее руки оказались заломлены за спину, голова запрокинута, а из синих глаз в упор глянула смерть.

«Этого не может быть, он же светлый шер!» — только подумала Шу, как Линза взвыла ледяным бураном: «Уничтожить опасность!»

Но в тот же миг Шу поняла: бесполезно. Ошейник защитит Тигренка от бурана, а саму Шу — не защитит ничто и никто.

Злые, злые боги, в чем же она ошиблась?

Глава 31. Зазеркалье

…множество теорий о происхождении русалок и прочих водных обитателей. Одна из самых популярных — версия о генетических экспериментах ире, известных своей активной любовью к природе. Однако логика подсказывает, что если ире плевать на море, то и на его обитателей тоже. Зато само упоминание ире подсказывает стройную теорию. Что, если русалки это такие же в точности дети Синего дракона и людей, как ире — дети Зеленого? Под поверхностью моря скрывается целый мир, который много больше нашего, наземного. А Синий, как известно, ушел первым, и ушел как раз в море. Зная, насколько Драконы не любят скучать, логично предположить, что Синий занялся обустройством нового места обитания и прежде всего — достойной компанией, которая развеет его скуку…

С.ш. Вацлав Куршецки Дождевой Дед, «Водное беспределье»

26 день ласточек. Риль Суардис

Каетано шер Суардис

В малом гвардейском зале Риль Суардиса звенели шпаги.

— Выше локоть! Резче! — в пятый раз за сегодняшнее утро скомандовал Энрике.

В ответ Кай смахнул пот с висков, сжал зубы и атаковал Зако снова. Эту тройную связку с обманным ударом под кадык следовало выполнять филигранно точно, чтобы не подставиться самому.

Удар, финт, уйти вниз, отвести шпагу противника, удар! Шпага замирает, встреченная дагой. Зако и Кай застывают напротив друг друга: пат. Оба в промокших от пота рубахах, усталые и упрямые.

— Кай, слишком медленно!

— Еще раз.

Нет ничего хуже бездеятельного ожидания — эту простую истину Каетано усвоил еще в Сойке, но теперь прочувствовал в полной мере. Еще день до Осеннего бала, целый день!

Звон металла, финт.

— Ваше величество убиты!

— Продолжаем.

«Никаких резких движений, Кай, — потребовала позавчера сестра. — Ты сейчас беспомощная жертва, а не охотник. Я занята своими играми, Альгредо — торговлей, и так далее. Все смирно ждут у моря погоды! Упаси Светлая, до Ристаны дойдет, что мы что-то затеваем. Она наплюет на традиции окончательно и женит тебя на Ландеха немедленно, без положенного второго объявления, недели помолвки и приглашения гостей. Знаешь же, что шестнадцатый параграф позволяет королю жениться без соблюдения формальностей…»

— Вы убиты. Слишком медленно, ваше величество!

Шаг назад, поклон, стойка:

— Зако, защищайся!

Проклятый шестнадцатый параграф Регламента Короны не давал Каю полностью сосредоточиться на фехтовании. «В случае смертельной болезни или иной угрозы его жизни, не имеющий наследников король имеет право жениться на любой благородной девице, способной выносить дитя королевской крови».

Угроза — вот она, покушение Харрераса и нераскрытый заговор. Неважно, что заговора нет, его легко придумать. А потом списать на него же и смерть монарха, лишь бы королева была беременна…

— Ваше величество убиты.

Кай вздрогнул от прикосновения холодного металла к ребрам и выругался.

— Еще раз!

Спустя полчаса Кай с Зако направлялись в столовую. Все еще растрепанные, но уже одетые в сюртуки поверх свежих рубах, они громко и увлеченно обсуждали финты и преимущества длинной шпаги имперского образца против укороченной сашмирской. На поклоны то и дело попадающихся по дороге придворных Каетано отвечал легкими кивкам, а любопытные взгляды попросту игнорировал — ровно до тех пор, пока не услышал из-за открывающихся дверей следующего зала знакомый голос:

— …Иниго собирается выставить на Большое Дерби трехлетку.

Кай быстро огляделся: свернуть некуда. Шис!

Двери отворились, и на пороге показалась сначала шера Флатт, а за ней — Таис.

— Светлого дня, ваше величество! — одновременно приветствовали они короля, отходя с его пути, приседая в глубоких реверансах и опуская глаза.

— Светлого дня, — ровно ответил Каетано.

Таис подняла глаза, словно искала что-то на непроницаемом королевском лице — и тут же опустила.

Промедлив всего миг — шис подери эти дворцовые игры! — Кай продолжил путь, оставив девушек позади. Обсуждать шпаги больше не хотелось. Хотелось применить их по назначению: отрезать головы ее высочества регентши и его темности придворного мага. А потом преподнести Таис в качестве свадебного подарка — она бы оценила.

26 день ласточек. Риль Суардис

Дамиен шер Дюбрайн

Дайма разбудил скрип снастей и ор на палубе. Едва он начал вылезать из гамака, судно накренилось и резко дернулось, Дайма швырнуло на пол, а шкиперский хриплый бас выдал заковыристую тираду на зуржьем. Как был, в мятой рубахе и босиком, Дайм устремился на палубу. Следующий рывок застал его в дверях, и он успел схватиться за косяк и удержаться на ногах.

На палубе творился форменный бедлам. Матросы носились, как угорелые, шкипер на мостике матерился, боцман орал, паруса звенели от напряжения — а мимо «Семерки» проскакивали островки. Именно проскакивали!

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Ошарашенный Дайм вертел головой, не понимая, то ли это сон, то ли шхуна, лавируя между наносными островками дельты, и впрямь обгоняет возмущенно кричащих чаек. В этот раз сюрприз, преподнесенный Парьеном, оказался более чем приятным: настолько быстрого корабля Дайму еще встречать не доводилось.

— Лево руля, вашу мать! — удалось разобрать в шкиперском оре за миг до того, как «Семерка» поменяла курс, огибая очередной островок.

Именно этот момент выбрал какой-то сумасшедший голубь, чтобы врезаться в мачту и свалиться прямо под ноги Дайму. На миг показалось, что птица не простая, а заколдованная, и что к лапке что-то привязано. Но едва Дайм попытался поднять голубя, как «Семерочка» снова накренилась, и все что было не принайтованного — свалилось с палубы в воду. В том числе дохлая птица.

— Лодка прямо по курсу, кракена ей в корму! — снова заорал марсовый, и палуба накренилась в другую сторону.

Где-то с четверть часа Дайм, держась за поручень, чтобы не свалиться при очередном крене, любовался свистопляской. На выходе из протоки между двух лесистых островов, один из которых заканчивался длинной песчаной косой, «Семерка» едва не столкнулась с тяжело груженой баржей, перегородившей фарватер. На миг Дайму показалось, что на такой скорости крушение неминуемо, но «Семерка» справилась: едва заметное в солнечном свете синее свечение парусов усилилось, и под радостный мат шкипера шхуна наполовину выпрыгнула из воды и прошла песчаную косу, словно открытую воду. Дайм ждал как минимум удивленных воплей с баржи, но странного маневра шхуны на барже не заметили.

Наконец, острова закончились, шхуна выровнялась, и глазам Дайма открылась раскинувшаяся на лигу с лишним водная гладь, толчея разнокалиберных судов вдали, у правого берега, и пестрые крыши торгового города.

Дайм зажмурился и помотал головой, не решаясь узнать Мадарис. Но ошибиться невозможно: только в месте слияния Фьоны и западной Эрвуа, в самом своем начале, Вали-Эр столь широка. Это с какой скоростью движется «Семерочка», что за сутки с небольшим прошла половину Фьоны? Таким темпом через два дня будем в Суарде!

При мысли о Суарде по спине пробежали холодные мурашки, и захотелось подтолкнуть шхуну, чтобы шла еще быстрее.

— Ваша светлость изволит завтракать? — отвлек голос кока.

— Изволит! — ответил Дайм на миг раньше, чем забурчал пустой желудок. — Неси в каюту. И спроси шкипера, будет ли остановка в Мадарисе.

— Это как вашей светлости угодно, — добродушно откликнулся кок. — Угодно, так будет, а нет, так нам суша ни к чему.

— Тогда передай шкиперу, что в Мадарис не заходим.

Не слушая согласное бормотание кока, Дайм вернулся в каюту, натянул сапоги и сюртук. Беспокойство за Шуалейду не давало думать ни о чем другом. Одной рукой приглаживая волосы, другой он нарисовал на зеркале руны вызова — должно же, наконец, получиться!

Затрещав искрами помех, зеркало заволоклось туманом, затем муть сменилась обрывками картинок. Держа перед мысленным взором образ Шуалейды, Дайм сосредоточенно пробивал канал сквозь возмущения эфира: похоже, в Риль Суардисе недавно кто-то серьезно колдовал. Зато барьер, с самой Хмирны не позволявший попасть в башню Заката, исчез! Дайм не успел обрадоваться, как зеркало показало спальню Шу. Пустую. И тут же изображение помутнело, замелькало…

— Шу, откликнись! — позвал Дайм в надежде, что рядом с ней есть какое-нибудь зеркало.

— …выставит трехлетку, — послышался неровный из-за помех девичий голос.

Зеркало прояснилось, показав галерею в Риль Суардисе. Пустую и под каким-то странным углом.

— Шуалейда, — снова сосредоточившись на образе, велел Дайм.

Но картинка в зеркале не менялась, помехи прекратились, и стало ясно, что ничего иного зеркало не покажет. Разочарованный Дайм протянул руку, чтобы прервать связь, и замер: в зеркале появился Каетано.

— Светлого дня, ваше величество, — снова послышался голос… Таис Альгредо?

Следом показалась она сама.

Глядя на безразличного Каетано и обиженную Таис, Дайм поминал шиса треххвостого. Что происходит в Суарде? Почему Кай, который должен любым способом удержать Альгредо в союзниках, игнорирует его дочь? Это не может быть простой размолвкой, Кай достаточно взрослый мальчик, чтобы не шутить с политикой.

— Герашан, — потребовал Дайм у зеркала.

Оно послушно переключилось на штаб МБ в Суарде.

Короткий разговор с капитаном Герашаном поверг Дайма в ярость. Альгредо в отставке, а совет одобрил помолвку короля Валанты с девицей Ландеха? Второе оглашение и объявление даты свадьбы назначено на завтра, а ритуал бракосочетания — через день после оглашения?! Ристана зарвалась. И как ей удалось заставить короля принять эту помолвку? Он же мог сказать «нет» — для того и шеры, и обязательное присутствие иностранного посла, чтобы убедиться: король согласен. А Парьен, проклятый интриган, смолчал!

Дайм хватил кулаком по столу, не обращая внимания на остановившегося в дверях каюты кока с подносом, и длинно выругался. Кок уважительно присвистнул.

— Давай сюда, — буркнул Дайм и глянул в иллюминатор: что-то в ходе шхуны показалось неправильным. — Почему мы идем медленнее?

— Так пятнадцать узлов, вашсветлость, куда быстрее.

— А утром было сколько?

— Двадцать шесть.

Дайм непонимающе смотрел на кока, спокойно пристраивающего на стол миску с невнятно-коричневым варевом. Ничего пояснять кок явно не собирался.

— Ясно. Двадцать шесть… — Дайм выхватил у кока миску с ложкой. — Зови шкипера, быстро!

Кок вздрогнул, метнулся к дверям каюты и заорал во всю глотку, призывая шкипера. Затем обернулся, словно хотел что-то спросить, но, мгновенье поглядев на быстро поглощающего безвкусную бурду Дайма, передумал и выскочил прочь.

Не прошло и минуты, как явился шкипер, жующий незажженную трубку.

— Мы должны быть в Суарде завтра, — проглотив очередную ложку варева, сказал Дайм.

Вынув трубку, шкипер пожал плечами.

— Мы идем на предельной скорости.

— Утром судно делало двадцать шесть узлов. Ночью все тридцать.

Шкипер хмыкнул, махнул трубкой куда-то вниз, мол, ваша светлость сами договаривались с жемчужинами, и вернул ее на место.

— Ладно. Проводите меня в трюм.

26 день ласточек. Риль Суардис

Рональд шер Бастерхази

Благое намерение с утра пораньше поговорить с Шуалейдой так и осталось намерением. Роне самым глупейшим образом проспал. А все потому, что сначала пытался найти Сильво — увы, безуспешно. Видимо, Ристане хватило ума дать ему один из коронных артефактов, скрывающих от поиска. Затем Роне пытался попасть в башню Заката, опять же безуспешно, и попутно усовершенствовал новейшую систему слежения за всеми сразу. Просто чтобы не сойти с ума от страха и бессилия.

— Будить тебя не имело смысла, Ястреб, — ответил на невысказанный вопрос Ману. — Девочка как заперлась вчера, так никого и не впускала. Зато я услышал кое-что интересное.

— Так рассказывай, не тяни шиса за хвост.

— Слухи, мой дорогой друг, крайне любопытные слухи. Знаешь ли ты, что юная шера Ландеха подарила юной шере Суардис заколдованного кота?

— Кота. Злые боги. Какое это имеет отношение к убийце?!

— Возможно, никакого. А возможно и самое прямое. Кот-то, оказывается, самый настоящий принц. Заколдованный.

— Бред!

— Бред, — согласился Ману, пока не соизволивший принять человекоподобной формы и возлежащий на привычном пюпитре. — Однако этот бред обсуждает весь Риль Суардис, и все дамы ему верят. Романтично же до крайности. Кстати, ты проснулся очень вовремя. Глянь-ка сюда.

Одно из зеркал, установленных перед пюпитром, замерцало чуть сильнее остальных, и из него послышались девичьи голоса. Что-то о платьях, женихах, принцах, коте…

Вскочив с постели, Роне заглянул в зеркало, полюбовался на стайку фрейлин перед дверьми башни Заката и схватился за голову:

— Что она творит?! Я сейчас же, немедленно иду к ней. Этот тупица Герашан наверняка ничего ей не сказал!

— Он пытался, Ястреб. Являлся к ней шесть раз за ночь. Но башня Заката никого не пускала.

— Пустит сейчас. Надеюсь, Шуалейда еще жива.

— Если бы она умерла, ты бы тотчас об этом узнал, — хмыкнул Ману. — Мы все бы узнали. Но вот идти к ней сейчас — глупо. Вряд ли мастер теней станет убивать ее при толпе девиц.

— Как раз при толпе девиц — отличный случай, она может отвлечься, потерять бдительность…

— Ерунда! Если она не потеряла бдительности даже во сне, то уж при толпе сплетниц тем более будет настороже. А ты окажешься идиотом, вломившимся к дамам не вовремя.

— Проклятье! Опять ждать? А если с ней…

— Ничего не случится в ближайшую пару часов, поверь моему чутью. Лучше дождись подходящего момента. Целее будешь.

— В смысле целее?

— В смысле, ты не вынесешь двух часов девичьего щебетания о мужчинах и платьицах, непременно сорвешься и кого-нибудь проклянешь. А от твоей кислой морды у Шуалейды испортится аппетит и настроение. Тебе это надо, герой-любовник?

— Да иди ты…

— Уже там был, спасибо. Лучше выпей шамьету и мне тоже налей.

Вот так и получилось, что к одиннадцати утра Роне выпил восемь чашек шамьета, сгрыз целую корзинку печенья и наслушался дворцовых сплетен на год вперед. Девятая чашка в него не влезла, и он бездумно лепил из нее фигурки химер, напрочь позабыв, что в его руках вовсе не глина и не энергетическая плазма. Слухи о «заколдованном коте», распущенные Шуалейдой, не давали покоя. При всей своей богатой фантазии Роне даже представить не мог, что эта ненормальная девчонка задумала и во что ее задумка может вылиться.

— С такими-то учителями, как вы с Даймом… — с искренним сочувствием прокомментировал Ману. — Боюсь, даже мне такое и не снилось.

— Хватит издеваться, камбала кривая.

— Я-то камбала, а ты — ворона. Щипаная… О! Наконец-то! Выходят!

Отшвырнув бывшую чашку с шамьетом, Роне подскочил к зеркалам. В одном из них мальчишка-король третий час прыгал со шпагой, словно железка могла чем-то помочь в дворцовых интригах. В другом советник Ландеха расхаживал по собственному кабинету с пером в руке и время от времени что-то писал в открытом гроссбухе. В третьем… что было в третьем и прочих, Рональда не интересовало. Он смотрел в последнее справа, самое большое зеркало — крохотное Око Рахмана он вмонтировал в пасторальный пейзаж напротив дверей в башню Заката.

Фрейлины Шуалейды одна за другой покидали ее покои. Выглядели они необычно: некоторые понурые, другие слишком оживленные, раскрасневшиеся или заплаканные. Одна мерзавка ире выглядела спокойной. Что ж, по крайней мере в одном Ману оказался прав, ничего с Шуалейдой за эти два с лишним часа не случилось.

— Отследи Ландеха, а я попробую заглянуть к Шуалейде.

Попытка не увенчалась успехом. Стоило перекинуть канал восприятия на хрустальную статуэтку, видимую через открытую дверь гостиной, как изображение пошло цветными пятнами, звук превратился в монотонный гул, и от всего этого тут же разболелась голова. Мало того, дверь в башню Заката снова захлопнулась, отрезая надежду в ближайшую же четверть часа переговорить с девчонкой.

Пришлось перевести внимание на фрейлин.

Через несколько минут из девичьих охов и ахов выяснилось много интересного. Да такого, что Роне едва поверил своим ушам. Мало того, что Шуалейда оставила висельника в живых, она надела на него рунный ошейник и взяла в свою постель.

Мастера теней. В постель. Есть ли предел ее глупости?!

Но нет, этого ей показалось мало. Она выпустила своего любовника к завтраку в совершенно непристойном виде, кормила с рук и велела играть на гитаре для развлечения девиц. Как раз дивную музыку и печальную судьбу заколдованного принца девицы и обсуждали с таким жаром, что зеркало чуть не дымилось.

Поняв, что больше ничего нового не услышит, Роне отстранился и обхватил виски ладонями.

Ну вот что, что она творит? А главное — зачем? Не может быть никакого разумного объяснения балагану с «заколдованным котом» и его непристойному виду. Если только Шуалейде захотелось поиздеваться над девицей Ландеха, ведь не просто так она вышла с заплаканной физиономией — но это так глупо и мелко! И совершенно не в стиле Шуалейды.

— У нее определенно есть план. Не менее дурацкий, чем то, что сделал ты сам.

— Я не делал ничего дурацкого, — огрызнулся Роне, зная, что не совсем прав в данном вопросе.

— Конечно, дорогой мой друг, твои действия во время помолвки короля с девицей Ландеха были высочайшим образцом интеллектуальной деятельности. До такого гениального хода, чтобы склонить юную деву к романтическим чувствам, не додумался бы даже я!

Роне на миг прикрыл глаза. Ну что ответить на такое? Сам-дурак не пойдет, Ману вроде как с этим и не спорит. Но… Издевается же, деревяшка дохлая! Причем безнаказанно издевается!

— Ну так придумай что-нибудь поумнее, — огрызнулся Роне и тоскливо уставился в ближайшее зеркало, не показывающее ровным счетом ничего интересного.

— Смотри, наше юное величество напрыгалось, — миролюбиво перевел тему Ману. — Велят подавать второй завтрак.

— Приятно ему подавиться, — буркнул Роне и заглянул в левое зеркало, а затем в одно из средних. Там опять не происходило ничего интересного. Король тосковал, Герашан и младший Альбарра тосковали вместе с королем, старший Альбарра без толку муштровал гвардейцев, герцог Альгредо по обыкновению не попадался под слежку, его дочь предсказуемо падала в объятия игрока Торрелавьеха. Правда, через минуту или две она столкнется с королем…

— Чем ты недоволен, Ястреб? — вместе с Роне просмотрев скучную сцену встречи Каетано с бывшей невестой, спросил Ману. — Все, как ты и хотел. Порча и сглаз в действии. Это был гениальный план, браво!

— Да хватит уже издеваться. Ладно, признаю — план был идиотский. Понятия не имею, чем я думал, соглашаясь помочь Ристане развести Каетано и девицу Альгредо.

— О своей ненависти к герцогу Альгредо, разумеется. Поздравляю, тебе удалось отлично ему нагадить. Паук бы тобой гордился.

Роне лишь сморщился. У Ману потрясающий талант все вывернуть наизнанку и представить в совершенно дурацком ракурсе. В омерзительном ракурсе!

— Ты же хотел, чтобы тебя боялись, Ястреб. Ты этого добился. Ты хотел отомстить Альгредо — этого ты тоже добился. Радуйся. Благородная месть свершилась.

— Ты решил сегодня меня добить, Ману? Одному в Ургаше было скучно?

— Да нет, Ястреб. Ты пятнадцать лет трудился, не покладая рук, на свою репутацию. Теперь ты должен быть доволен, твои труды приносят плоды. Именно те, которых ты хотел.

— Я хотел совсем не этого! И ты это прекрасно знаешь!

— Откуда мне это знать, Роне? Если ты вдруг забыл, все эти пятнадцать лет я был рядом с тобой, именно мне ты рассказывал обо всех своих желаниях… Я понимаю, книга — отличный собеседник, никогда ни в чем не упрекнет, никому не расскажет.

— Как будто у меня был роскошный выбор собеседников. И ты был рядом не пятнадцать лет, Ману. Я выкрал тебя у Паука тридцать пять… нет, тридцать семь лет назад. Из них ты молчал сколько, двадцать два года, Ману! Ты впервые заговорил со мной только здесь, в Валанте. А ведь мог намного раньше. Хотя бы раз ответить…

Роне устало прикрыл глаза и медленно выдохнул. Он не хотел вспоминать годы, проведенные у Паука, годы, когда он даже мечтать не мог о дружбе, доверии и любви. О том, что было предано и растоптано. Нет. То время закончилось. Ученик Паука по прозвищу Дубина умер, а Рональд Бастерхази — родился. Заново. И он позволит больше Дубине бояться, врать и прятаться. Хватит. Набоялся.

— Прости, Ястреб. Я не мог. Хотел бы, но пока ты не изменился — не мог.

— Почему, Ману? Ты же знал, как мне нужен хоть кто-то…

— Кто выслушает, поймет и не предаст? Я слушал, понимал и не предавал.

— Ты сначала молчал двадцать лет, потом еще пятнадцать притворялся каким-то идиотским Ссеубехом, и притворялся бы дальше…

— Если бы я не хотел, чтобы ты узнал обо мне — ты бы не узнал.

— Если бы ты был рядом раньше, я бы… может быть, я бы научился доверять чуть-чуть раньше. Не предал бы Дайма.

— Может быть. Но возможен и другой вариант, Ястреб. Совсем-совсем другой. Видишь ли, я бы не смог научить тебя любить. Слишком хорошо тебя отучали. А я — всего лишь дух, привязанный к книге. Ты меня даже не помнишь. А представь, если бы в твои руки лет тридцать назад попал хотя бы дневник Ману Кошмарного Ужаса. Ты бы сумел отказаться от силы и власти? Или радостно помчался мстить всему миру? Делать из своего лучшего друга всемогущую катастрофу — я не согласен. Нет и еще раз нет.

— Ты… — Роне не смог даже ответить, горло перехватило.

— Я, Роне, я. Твой друг. Ты не помнишь, но это и к лучшему. Иногда возможность забыть и начать все заново — великий дар.

— Но ты предпочел помнить.

— Я должен исправить свои ошибки, Ястреб. Я зря не верил в любовь Двуединых к нам, своим детям. Поддался на сказки Мертвого, натворил дел.

— В смысле, сказки Мертвого?

— В том смысле, что Ургаш — это всего лишь дом нашего отца, Хисса. Нет страшной Бездны, полной вечных мук, как нет и прекрасного Сада наслаждений. Все это в нас самих, и Бездна, и Светлые Сады. Ты уже в Бездне, Ястреб, и только ты сам можешь из нее выбраться.

— Ты хочешь сказать, что твой трактат о свободе — чушь?

— Ну уж нет. Чуши там ровно одна предпосылка, которая на самом-то деле не меняет ничего. Для тех, кто способен думать головой, а не задним местом. Но для всех остальных именно эта крохотная ложь оказалась самой важной. Я дурак, Ястреб. Я писал для шеров, умеющих пользоваться мозгом по назначению, но не учел, что таковых крайне мало. На самом деле люди не любят напрягать разум и знать о себе правду. Поэтому в любой великой истине они находят оправдания своей дури, лени, слабости и трусости, даже если для этого нужно извратить истину до неузнаваемости. А, да. Самое главное — люди всегда находят виновных в своих бедах где-то вовне, и всеми силами избегают увидеть причину в себе. Ведь тогда придется не воевать за правое дело с во всем виноватыми гадкими гадами, а менять что-то в себе и собственном отношении к жизни. Признавать свои ошибки, что-то исправлять, ощущать себя слабым и вообще мерзостью какой-то. Кто ж такое любит-то! То ли дело — благородная месть или священная война с иноверцами.

— Дурь, лень, слабость и трусость… — повторил Роне. — Прекрасный список. Тогда имеет ли смысл помогать этим людям?

— Вот и я думаю, какого шиса я тобой вожусь, Ястреб? Хотя мне по-прежнему кажется, что ты небезнадежен. Хоть каким-то процентом мозга ты пользуешься по назначению. Иногда.

— Вот спасибо тебе, добрый и щедрый учитель.

— Для тебя ничего не жалко, друг мой. Пользуйся моей мудростью.

— Вот и пользуюсь. Кстати о мудрости, друг мой Ману. Не кажется ли тебе, что Двуединые дали нам отличный шанс для твоего возрождения? Раз уж тебе так не терпится осознать, раскаяться, исправить и что там еще.

— Что за шанс?

— Мастер теней, мудрый мой друг. Тело, готовое к принятию другой сущности. Я не слишком плотно изучал гильдию Ткачей, но из того что я знаю — при посвящении в мастера теней входит частица Хисса. А значит, это тело вполне может выдержать и тебя, о мудрейший из мудрейших. Это же идеальный материал!

— Хм. А ведь ты прав, Ястреб!

— Да уж, чрезвычайно удачно, что я хоть иногда пользуюсь некоторым процентом своих мозгов. Так что ты пока подумай, посчитай вектора, потренируй мудрость. А я пойду и добуду для тебя тело.

Глава 32. Ножницы в руке Его

…боевой орден, основанный лично Слепым Нье (шером-зеро, аватарой Хисса) в разгар Мертвой войны. Гильдия Ткачей изначально не имеет централизованной структуры, работая по принципу независимых ячеек… После Мертвой войны, когда Карум был убит Алым Драконом, а карумиты по бежали на острова Полуденной Марки, оставшиеся ячейки продолжили вылавливать последователей Мертвого. Также Хисс дал своим слугам новую цель: собирать тех бездарных, которые склонны к ненависти, беззаконию и убийству себе подобных, возглавлять и держать под контролем то безобразие, которое невозможно остановить.

Большая Имперская Энциклопедия

26 день ласточек. Риль Суардис

Себастьяно бие Морелле, Стриж

Черная Шера пела, и вместе с ней пела башня Заката, словно огромная дека, а Стриж был струной, был пассажами и аккордами, был утком мелодии, основой гармонии и ножницами модуляций. Он перекраивал и ткал заново узорное полотно судеб, ткал страсть и нежность, жалость и стыд — выплескивая обиду и ревность, кроил из девичьих душ свою свободу.

«Ты будешь любить меня, не сможешь жить без меня, станешь моей и вернешь мне свободу!» — требовала гитара.

Она откликалась, эта грозная колдунья. Дрожала, сопротивлялась, понимала, что запутывается в сетях нот, но позволяла ему играть. Почему? Зачем ей?..

— Прелестно, мой дорогой, достаточно, — голос ее едва заметно дрогнул.

Стриж оборвал мелодию на половине такта и прислушался к отзвукам: башня продолжала петь о полете среди туч, вместе с ветром и грозой. Пустота, оставшаяся на месте ревности и злости, затягивалась отзвуками мелодии, словно нежные руки Райны штопали прореху в его собственном полотне, и это было прекрасно и правильно. До тех пор, пока среди печального щебета фрейлин не послышался голос рыжей ире:

— Это вот?..

Стриж, вмиг позабыв всю романтику и страдания, вынырнул из отзвуков, быстро огляделся: гостиная пуста, двери закрыты. Шуалейда с Бален стоят на половине дороги к дверям, Шуалейда спиной к Стрижу, она растеряна. Рыжая собрана как змея перед броском

— …Это вот помешает Бастерхази женить Каетано? — спросила Бален, кивая в сторону Стрижа и смыкая выпрямленные указательный и большой пальцы.

Видимо, знак тишины: тут же Шуалейда поставила прозрачно-голубой барьер, почти заглушивший звуки. Стриж насторожил уши, попробовал тронуть вниманием барьер — тот чуть задрожал, но не поддался.

Тем временем Шуалейда что-то ответила.

— Что получилось? Ты хоть понимаешь, что делаешь? — переспросила Бален: до Стрижа долетали лишь отдельные искаженные звуки, но достаточно было видеть ее губы.

Шуалейда что-то отвечала, пожимая плечами, а Стриж пытался осознать, во что же его втянули — и что заставили сделать. Помешать женить короля — игрой на гитаре? Она знала, что он может ворожить, когда он сам об этом лишь догадывался. И все, что она делала — для того, чтобы он сыграл то, что он только что сыграл?!

Сегодня: …пьяные сиреневые глаза, нежные руки, прижатое к нему тело, шепот: «Дайм, любимый»… невеста короля плачет о шере Тигренке…

Месяц назад: …принц Люкрес с короной в руках, давящая тьма вокруг шера Бастерхази, маленькая колдунья рядом с королем, готовая защищать брата от всего мира…

Четыре месяца назад: …сиреневый купол прикрывает наследника, Шуалейда держит брата за руку…

Год назад:…ураган, тысячи мертвых зургов, помолвка принцессы Шуалейды с сыном императора отложена…

Четыре месяца назад: … служи Мне, Стриж! Отдай Мне жизнь брата! Раб в воле Моей, перчатка на руке Моей… Стриж тащит брата по переулкам, малышка Лея — меня назвали в честь колдуньи! — зарисовывает смертельные руны…

Два месяца назад: …амулет в ухе жжет, предупреждая об опасности, морок Пророка отступает, из пальцев прорастают когти-кинжалы…

Три дня назад: …кубок отравы в руках наставника, «сам поймешь, что делать»…

Сегодня: …боль уходит, нежные губы касаются лопаток, шепчут: «мой Тигренок»…

Сегодня: … Шу, ты сошла с ума.

— …сошла с ума! Ставить все на!.. — Рыжая сморщилась и махнула рукой.

Стриж вздрогнул. Похоже, однажды кто-то уже поставил на него. И выиграл. Так может это она сделала заказ? Нет, слишком сложно. Не надо было поить ткача отравой и врать. Куда проще было объяснить прямо и не подставляться самой. Зная, что он ткач, она бы не стала так рисковать с плеткой. Значит — она не знает, она импровизирует. От отчаяния? Очень похоже: как горячо она что-то доказывает рыжей! Голос взлетает, прорывает барьер:

— …даже гильдия не берется…

«Гильдия не берется. Она не знает, кто я. Заказ — на нее. Зря надеялся».

Во рту стало горько, внутри пусто — словно в самом деле надеялся, что не придется убивать Шуалейду. Ведь можно доиграть с девочкой Ландеха и расстроить королевскую свадьбу. Зря рыжая сомневается. Любая женщина сделает все, что хочет сладкоголосый Стриж. Даже Шуалейда.

— Хватит, Шу. — Бален подняла ладонь. — Я, я, только я. Ты заигралась. Допусти на миг, что кто-то еще может что-то сделать.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

— Что, Баль?!

Шуалейда отступила на шаг и понизила голос, до Стрижа снова долетали лишь неразборчивые отрывки: не боится, проклятый Бастерхази, будет с Каем, наследника, мы одни…

— Мы, Шу. Не ты. Мы, — сказала Бален.

Ее слова прозвучали в голове у Стрижа, словно он сам сказал: мы. Я и брат. Мы одни против всех, даже против закона гильдии. Мы одни против Хисса. Я должен вернуться! Но и Шуалейда должна спасти брата от Бастерхази. Наставник никогда не говорил, что ненавидит темного шера, но к ни чему разговоры — достаточно видеть, как он ровен и мягок после его визитов. Это Бастерхази заставил наставника взять заказ, напоить Стрижа отравой и отдать колдунье. И… наставник сказал: сам поймешь. Сам. Проклятье!

Шуалейда замерла, глубоко вздохнула и словно обмякла.

— Если у тебя не выйдет завтра, — после паузы продолжила Баль, — то мы с Энрике убьем Ристану. До свадьбы.

На последнем слове Бален развернулась и пошла прочь.

— Нет! Ты с ума сошла!.. — Шуалейда шагнула за ней, остановилась.

Стриж тоже замер. Это «убьем Ристану» прозвучало фальшиво. Может быть, колдунья и поверила, мастер теней — нет. Но… неважно. Пусть делают что хотят, это не касается Стрижа. У него заказ. Он должен убить Шуалейду и вернуться. Должен, во имя Хисса!

Солнечный свет померк, сгустившиеся тени обняли Стрижа, словно ласковые материнские руки.

«Ты звал Меня?» — шепнула Бездна.

«Она твоя?» — спросил Стриж, все еще надеясь…

«Все вы Мои», — усмехнулась Бездна и обняла его крепче.

Темнота, холод. Пустота. Все правильно. Ткач — перчатка на руке Его. Перчатка не должна желать ничего, кроме как служить Ему.

Показалось, Бездна вздохнула. Разочарованно? Он плохо служит. Хисс недоволен.

Но Бездна все еще обнимала его, готовая принять в себя, стелиться под ноги тропами Тени, распахнуться крыльями за его спиной, подарить упоение битвой и смертью. Лед превращения уже влился в кости, наполнил мышцы — и на коже проступил рисунок чешуи, ноздри затрепетали: крови!

«Нет. Я сам!»

«Я всегда с тобой, мой мальчик», — усмехнулась Бездна, разжала объятия, и Стриж осознал себя: он сидит на полу, все в той же позе, а на него несется яростный ураган…

В следующий миг он держал пойманную колдунью: одной ладонью заломленные за спину руки, другой — шипящие змеями волосы. Стихии бурлили вокруг, бессильные остановить его, а сама колдунья была беззащитна, и в ее расширенных зрачках отражалась синеглазая смерть.

Стриж перехватил волосы Шуалейды так, чтобы коснуться шеи: так просто сломать ее, всего одно движение! Она вздрогнула, сердце забилось еще быстрее — но не зажмурилась, раскрыла глаза шире, вглядываясь в него… Показалось, отражение в ее зрачках подернулось рябью, потемнело, и на Стрижа глянул сам Хисс:

«И чего ты ждешь?»

«Убирайся. Она моя», — подумал Стриж собственному богу и притиснул колдунью к себе. Она была горячей, восхитительно горячей и живой, и пахла кувшинками, и страхом, и…

«Кровью!» — засмеялся проснувшийся в нем самом демон и укусил ее за шею.

«Не смей! Моя!» — Стриж еле успел остановиться, пока не прокусил артерию.

Шуалейда вскрикнула и дернулась, кровь потекла по губам.

Демон внутри захохотал, на миг показалось, что Стриж снова в лагере Пророка, вокруг все горит, рушится, вкусно пахнет ужасом.

«Как давно ты не звал меня, плохой слуга, — насмехался демон, слизывая кровь его языком. — Я хочу повеселиться!»

Руки Стрижа сами собой начали сжиматься, послышался хруст тонких косточек… Да нет же, только послышался!

«Убирайся, проклятый демон!»

«Хочу жертву. Крови!»

Мышцы чуть не лопались от напряжения, Стриж дрожал, но не позволял демону сломать ее, эту маленькую хрупкую колдунью, которая доверилась убийце, поставила на него все — свою жизнь, жизнь короля и королевства… нельзя убивать ее, все потеряет смысл, нельзя…

«Ладно, получишь кровь, только погоди, отпусти меня, — понимая, что сходит с ума, Стриж уговаривал демона, словно капризного ребенка. — Тебе неинтересно убивать ее, разве это весело? Мы с тобой поохотимся на другую добычу. Вот это будет охота! Вкуснее Пророка. Не то, что беспомощная девчонка!»

«Охота — хор-рошо, — облизнулся демон, чуть ослабляя хватку и оглядываясь. — Где? Хочу охотиться сейчас!»

«Отпусти ее. Она нужна для охоты. Она приманка. Нам нужна приманка!»

«Хочу сейчас. Крови! Сейчас!»

«Получишь крови. Только не смей убивать ее! Не смей пугать! Если она не будет доверять мне, охоты не выйдет. Ты же хочешь настоящего темного шера? Сильного, вкусного, полного крови шера?»

«Хочу. Крови. Охоты. Еще!» — рев демона чуть не оглушил Стрижа. Он сглотнул — горячо, сладко — и рванул платье Шуалейды. Отпустил ее руки, открылся: она умеет убивать без магии, она увидит, поймет, что он доверяет ей свою жизнь…

«Она не убьет. Тигренок нужен ей. Она любит, она доверяет», — заклинанием твердил он про себя, слизывая кровь с ее шеи и толкая на пол. Уязвимые точки на теле горели в ожидании удара…

Она не ударила. Лишь вздохнула и схватилась за его плечо. Почти обняла.

Содрав с себя штаны, Стриж навалился сверху. Снова целую секунду он был открыт — она бы успела убить пять раз.

«Мое!» — демон рычал и бился внутри, опьянев от крови и вожделения.

«Моя!» — согласился Стриж, впиваясь в губы Шуалейды и раздвигая бедра коленом…

…и переставая понимать, кто он, где он — для него осталось только движение, только ее стоны, ее дрожь, и снова движение — в ней, для нее…

Алое марево схлынуло вместе с темным и острым, за гранью боли, наслаждением — незнакомым, чужим. Мышцы дрожали, кожа горела. Во рту была соль. В голове — гулкая и сытая пустота. Руки сжимали что-то мягкое, очень нужное, живое.

Стриж вдохнул терпкий запах кувшинок и недавней страсти — и обрывки воспоминаний закружили его: голод; испуганные глаза Шуалейды; голод; вкус и запах крови; голод; безумное жаркое наслаждение; довольный рык демона…

Проклятье! Он чуть не убил ее! Он призвал Хисса, проклятье, какой дурень, он заставил ее любить — и изнасиловал, чуть не убил…

Стриж вздрогнул, попытался поднять голову — и задохнулся от неожиданно нежного прикосновения. Ее рука скользнула по его плечу, по шее, задержалась на яремной вене. Стриж замер, закрыл глаза: если хочет убить, пусть. Все равно без нее ничто не имеет смысла.

Она вздохнула, пошевелилась под ним и обняла обеими руками, зарывшись пальцами в волосы. Подождала несколько мгновений и шепнула:

— Тигренок?

Все правильные мысли о долге, обещании Хиссу и прочей ерунде вылетели из головы, оставив Стрижу лишь сумасшедшую надежду на чудо, вкус ее губ и потребность снова двигаться, двигаться в ней до полного растворения…

Глава 33. Между

…никогда не знают сами своей сути. Аватары Двуединых безусловно являются полноценными и самостоятельными личностями, как и сами Двуединые. Они не помнят своего пред-существования и не осознают цели, с которой были рождены на физическом плане. Предположительно, аватары меняют реальность вокруг себя, однако то же самое делают все истинные шеры, просто в различной степени. Так что по сути аватары отличаются от перерожденных шеров лишь наличием предназначения, но кто сказал, что предназначение есть только у них? Следовательно, постулат о принципиальном отличие аватар от людей в основе своей является ложным. Из чего следует закономерный вывод: люди также ничем принципиально не отличаются от богов.

С.ш. Ханс Либниц Мастер Миражей, «Боги среди нас»

26 день ласточек. Риль Суардис

Шуалейда шера Суардис

Первым, что она почувствовала телом, а не размазанными по всей башне Заката эфирными потоками — было тепло мужского тела. Близко. Сладко. Правильно до нереальности.

Все это было невозможно правильным и прекрасным. Как свет. Как любовь. Как бытие. Если б она умела писать стихи… или там музыку… хоть что-нибудь писать — она бы непременно посвятила тому, что только что произошло между ними, поэму. Или ораторию. А может быть, статую. Не суть.

Суть была в том, что такого счастья и спокойствия она не испытывала никогда раньше. И причиной этой счастья был он, золотой шер. Странный, доверчивый, светлый и… ее. Без сомнений и сожалений. Вот так просто.

Шуалейда не успела до конца додумать мысль о простоте и правильности бытия, когда ощутила — или услышала? сейчас ей было трудновато отличить — зов.

— Шуалейда, — доносилось от дверей в башню Заката, — впусти меня. Пожалуйста! Гроза моя!

Знакомый голос. До мурашек по коже, до потребности спрятаться под одеяло, накрыться с головой и сделать вид, что ее нет дома, знакомый.

Но ведь она не маленькая девочка, чтобы прятаться под одеялом и ждать, что все страшные монстры рассеются сами. Тем более, когда точно знает, что самый страшный монстр в Суарде — она сама. Почему-то именно в текущий момент божественного просветления она понимала это отчетливо, как никогда раньше. И была твердо намерена с монстром покончить. Не то чтобы стать хорошей девочкой целиком и полностью, но хотя бы немного. Насколько быть хорошей в человеческих силах вообще.

А для этого надо разобраться с прошлым. Тем самым, которое звало ее и прошлым становиться не намеревалось.

Осторожно выскользнув из-под руки уснувшего Тигренка, Шуалейда нежно поцеловала его куда-то в золотистую бровь, мгновение полюбовалась умиротворенной улыбкой — и встала. Легко, словно ничего не весила. Ей даже приходилось прикладывать некоторое усилие, чтобы стоять на полу, а не парить. О, сейчас воспарить было проще некуда — и самой, и со всей башней Заката, со всем Риль Суардисом, может быть даже поднять в воздух столицу целиком и превратить ее в самый волшебный, самый счастливый город Тверди.

Но вместо того чтобы делать из Суарда город счастья и солнца — она лишь велела сияющим эфирным потокам улечься и успокоиться. И оградить Тигренка от… от всего. В особенности — от того, кто сейчас звал ее по имени и хотел сказать что-то без сомнения очень важное.

В самом деле важное, она знала совершенно точно. И знала, что должна выслушать. Потому что… просто потому что. Надо. Даром что ужасно не хочется одеваться, спускаться вниз и встречаться лицом к лицу с отродьем Бездны.

Возможно, потому что ей… стыдно.

«Глупости», — сказала она сама себе и уверенно задрала подбородок.

Глупости. Она ничего ни в чем перед ним не виновата. Она ничего ему не обещала, а то что было до его предательства — уже не в счет.

Сбежав по лестнице в гостиную и встретившись глазами с черными, полными обжигающего пламени глазами темного шера Бастерхази, она задрала подбородок еще выше и еще сильнее развернула плечи. Да, она не стала заморачиваться парадным платьем, ограничившись лишь бриджами и белоснежной рубахой, но это не имеет значения. Она в любом наряде принцесса. Принцесса Суардис, а Суардисы не прощают предателей.

Стоит помнить об этом, когда ее касаются бархатные, горячие крылья божественной тьмы. Касаются, лаская и обещая защиту, понимание и любовь. И весь он, темный шер Бастерхази, ее первый возлюбленный, ее кошмар и наваждение, сейчас вовсе не похож на себя. То есть… на себя-вчерашнего. Себя-ненавидящего. Себя-надменного. Не похож на ту темную сволочь, которая требовала покориться и отдаться, угрожая смертью ее брата.

Зато был очень похож на того Роне, который пришел к ней на балкон, полный звездных фиалок, и шептал: «Сделай то, что хочешь, моя Гроза. Я — твой».

«Я — твой», — говорили жаркие, нежные протуберанцы его тьмы.

«Я — твой», — кричали напряженные плечи, искусанные губы, ищущие ее взгляда глаза.

«Мне плохо и одиноко без тебя, позволь мне вернуться, люби меня снова», — орали, трубили четыре шага ей навстречу, едва касаясь пола, четыре шага его шага — и два ее. Навстречу. Ему, тому Роне, которого она любила, которому когда-то обещала свое сердце, свою жизнь и драконью кровь в своих жилах.

Они остановились оба. Резко. Словно наткнувшись на стену.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Его взгляд скользнул по ее лицу вниз, к шее и выглядывающим из распахнутого ворота рубахи ключицам, к оставленным зубами Тигренка меткам на бледной коже.

Метки тут же загорелись огнем, показалось — засветились. Все. И под рубахой тоже.

По лицу Роне скользнула болезненная гримаса, тут же сменившаяся чуть кривой, но очень понимающей усмешкой. Не агрессивной и надменной, как вчера, а какой-то горькой. И он сделал еще один шаг. К ней. Словно говоря: неважно. Не имеет значения, с кем ты только что занималась любовью. Ведь это не всерьез. Не всерьез, правда же?

Всерьез, ответила она так же молча. То, что было со мной только что — было очень всерьез. И отказываться от этого она не собирается. Даже если от касаний бархатной тьмы подкашиваются колени, а глупое сердце рвется навстречу.

— Что вам угодно, темный шер? — спросила Шуалейда уверенным, поистине королевским тоном.

И так же уверенно свернула метнувшиеся навстречу Роне эфирные потоки в плотный и острый защитный кокон. Ни к чему ему видеть ее метания между тьмой и светом. Любовью настоящей и любовью прошлой… да, прошлой! Ведь прошлой же! Она не может любить сразу всех — и Тигренка, и Роне, и Дайма! Это просто невозможно! Они никогда на это не согласятся. Ни-ког-да. И она тоже не согласится. Ни делить Тигренка с кем-то, ни доверить его — никому. Ни-ко-му!

— Мне угодно… прощения, — едва заметно дрогнув голосом, но так и продолжая нежно касаться ее брони своими эфирными крыльями, ответил темный шер Бастерхази.

Шуалейда пожала плечами, стараясь не слишком громко (и точно не вслух) проклинать Двуединых. Подарить ей Тигренка, когда боль от потери Роне и Дайма сводила ее с ума, и тут же поманить исполнением самой больной, самой заветной мечты… Именно поманить, верить в искреннее раскаяние и любовь темного шера было бы с ее стороны опасной глупостью. Уже как-то поверила. Спасибо. Хватит.

— Не думаю, что вам в самом деле нужно именно прощение, — ответила она со всей возможной надменностью. — Для разнообразия вы можете сказать правду. Раз уж вломились в мои покои.

Бастерхази на миг раздул ноздри — гневно, упрямо, привычно. Но тут же выдохнул и сделал к ней еще один шаг. Слишком близко. Так близко, что его полыхающая всеми оттенками заката аура касалась ее кожи. Как тепло. Как бархат. Как поцелуй.

— Конечно, моя Гроза, — непривычно мягко сказал он. — Правду и только правду, ведь ты всегда знаешь, где ложь, не так ли?

Шу лишь передернула плечами и отступила на полшага.

Да. Она всегда знает, где ложь. Но далеко не всегда не-ложь и правда — одно и то же. Темный шер Бастерхази преподал ей отличный урок на эту тему. Впрочем, не он один. Светлый шер Дюбрайн тоже прекрасный учитель.

Злые, насмешливые боги! Почему она сейчас чувствует себя предательницей, а? Ведь она не сделала ничего плохого! Просто… просто она любит Тигренка. С этим ведь ничего нельзя сделать. И не нужно. Любовь это божественный дар, ее нельзя игнорировать.

— Прости меня, Шу. Я поступал как безмозглый идиот, — продолжил Бастерхази. Искренне. Без малейших намеков на ложь. — Ненавидел тебя, обвинял шис знает в чем, а сам… то, что я сделал с Каетано, как пытался принудить тебя… мне стыдно. Мне очень стыдно.

— Ну и? — снова дернула плечами Шу.

Ей было неудобно. Что-то внутри отчаянно тянулось к темному шеру, требовало немедленно преодолеть последний разделяющий их шаг, стереть с его бровей эту горькую складку, прижаться к сильной надежной груди и наконец-то облегченно выдохнуть. Ведь он любит ее, он сожалеет, теперь все непонимания позади! Вот только… любит ли?

— Я не думал, что все зайдет так далеко. Правда, ужасно глупо вышло. Знал же, что ты никогда не поддашься на это все… Вы, Суардисы, гордые, как сам Хисс. Наверное, я сошел с ума, надеясь на твою капитуляцию. Но я не хотел такого! Поверь, того что получилось, я совсем не хотел…

— Тебя никто не неволил. — Она отступила еще на полшага. — И если ты думал, что я… что меня можно заставить…

— То у меня полный сквозняк на чердаке, — горько и насмешливо закончил Бастерхази. — Ты права, сквозняк. Я вконец запутался. Я не должен был…

— О да, — кивнула Шуалейда. — Не должен.

Почему-то сейчас ей совершенно не было жаль темного шера, несмотря на то, что он не прятал своей боли, тоски и сожаления. Наоборот, ей очень хотелось, чтобы он наконец-то ощутил всю ту боль, тоску и страх, которые кипели в ней все эти месяцы. С того самого дня, как он — да, он, темный шер собственной персоной! — предал ее, наплевал на ее любовь, едва не превратил ее в свою игрушку, едва не убил Дайма…

— Ты справедливо злишься, — совсем тихо продолжил он. — Не знаю, сможешь ли ты простить меня. Захочешь ли.

Шу покачала головой: нет. Не может и не хочет. Плевать, что она должна быть светлой и хорошей. Такое прощать нельзя. Предавший раз — предаст снова.

Бастерхази тяжело сглотнул, сжал руки в кулаки, убрал за спину. Снова выдохнул.

— Просто знай, я не стану больше играть на стороне Ристаны. И я никогда не причиню вреда ни тебе, ни Каетано.

— Ты уже это сделал.

— Нет. По-настоящему — нет. Каетано может отказаться от помолвки и послать Ландеха в тину. Это же совсем просто.

Его тон так и требовал: спроси же меня! Признай, что тебе нужна моя помощь, что я сам нужен тебе!

И Шу почти поддалась. Так хотелось поверить, что кошмар последних дней — лишь кошмар, сон, глупость, ерунда. Достаточно лишь простить Роне, выслушать его, поверить, и все снова станет хорошо.

Ложь.

Нельзя верить темному шеру. Ни темному, ни светлому — оба живут и дышат интригами. А ей их интриги уже обошлись слишком дорого. Слишком! Она больше не поддастся! И не попросит Бастерхази ни о чем. Хватит, уже просила.

Уже верила.

— Ах, просто… — с трудом выдавила она.

Хотелось плакать, кричать и разгромить все вокруг. Просто! О да, проще некуда! Сначала загнать Кая в ловушку, а потом пожимать плечами: он, видите ли, ничего особо плохого не сделал!

— Разумеется. Он же Суардис, — без малейших сомнений заявил Бастерхази. Так, словно это все объясняло.

Шуалейда чуть не засмеялась. Ну конечно! Кай же Суардис, а значит — может просто треснуть кулаком по столу и заявить: «Король я или не король! На ком хочу, на той и женюсь!» И все сразу станет легко и просто. Ну не смешно ли?! Ведь именно это и нужно Ристане, чтобы объявить Кая недееспособным и продлить регентство до совершеннолетия следующего наследника.

То есть, будь на месте Каетано Шуалейда, все было бы иначе. Совет не посмел бы и заикнуться о ее сумасшествии. Ведь она, в отличие от Каетано, вполне себе бешеная, а им всем жить еще не надоело. И выйти замуж ее бы не принудил и сам император. Если бы она не поклялась сделать это сама. Добровольно. Дура наивная.

И будет такой же наивной дурой, если сейчас попросит Бастерхази поддержать Каетано при разрыве помолвки и попытке Ристаны объявить его недееспособным.

Правда, она не совсем понимала, почему Совет перестает ее бояться, когда речь идет не о ней самой, а о Каетано. Ведь все знают, как сильно она любит брата. Но что ситуация именно такова — знала. Точно. Хвостом чуяла, тем самым, ментально-драконьим.

И вообще. Если не удастся план с Тигренком, придется действовать именно так. Напомнить трусам, кто спас их от нашествия зургов и что с теми зургами случилось. Как удачно, что о своей хорошей репутации ей уже можно не заботиться. За неимением оной.

— Я поддержу Каетано, что бы он ни сделал, — прервал ее затянувшиеся размышления Бастерхази. — Гроза моя, я же сказал — я больше не играю на стороне Ристаны, это было глупо, и я об этом сожалею! Как мне заслужить твое прощение?

Шуалейде пришлось прикусить губу, чтобы не поддаться затопившей ее горячей волне радости и не закричать: да, пусть все будет именно так! Мы — вместе, мы — на одной стороне! Именно так должно быть!

Ага. Вот только предавший раз — предаст обязательно. И еще вопрос, не придется ли платить за поддержку Бастерхази чем-то… кем-то… От Мануэля он уже избавился, теперь очередь Тигренка. Уже очень выразительно темный шер смотрел на ее шею со следами поцелуев и укусов.

— Что ж, раз ты на моей стороне и все так просто, сделай это, — почти спокойно предложила она. — Убеди Ристану и Совет отказаться от помолвки с Ландеха и вернуть ко двору Альгредо. Обоих.

Бастерхази покачал головой. С явным сожалением.

— Отменить помолвку не могу, Каетано должен только сам.

«А тебе придется довериться мне», — не прозвучало вслух, но подразумевалось.

Довериться темному шеру. Да-да. Однажды она уже ему доверилась. И Дайм ему однажды доверился.

— То есть гадить ты способен, а исправлять — нет? — фыркнула она, старательно отгоняя воспоминание о свисте плети и брызгах крови Дайма на своем лице. — Какая удобная позиция!

— Нет!.. Не удобная. — Бастерхази снова гневно сверкнул глазами, но тут же вздрогнул, как от боли, погас, склонил голову. — Ты себе не представляешь, насколько неудобная. Но если ты готова довериться мне, я избавлю тебя от графа Ландеха.

— А, то есть ты все ж можешь что-то сделать.

Слова о доверии она проигнорировала. Нет смысла отвечать, когда и так все понятно. А Бастерхази криво усмехнулся.

— Убить кого-то просто, не так ли, моя Гроза? Не убить — намного сложнее.

Снова как наяву послышался свист плети. И стон. И запах крови. Перед глазами замельтешило избитое, изломанное тело в клочьях белой рубахи, загустевшая кровь в темных волосах… Каштановых? Или черных? Видение пришпиленного к дубу Мануэля мешалось с воспоминанием о прикованном к позорному столбу Даймом…

Она прикусила губу изнутри, чтобы болью вернуть себя в реальность. Прямо уставилась в глаза Бастерхази — на огромные черные зрачки в обрамлении пылающей радужки, залившей все пространство. На миг показалось, что рвущая боль, свист плети и запах крови это не ее воспоминание, а его. Что ему сейчас невыносимо больно, потому что он своими руками убивает единственного, кого любит, а она — она проваливается в эту боль, как в Бездну…

Она с силой зажмурилась, прерывая контакт. И заставила себя мысленно произнести: Ландеха.

Вот о ком ей нужно думать сейчас. О Каетано и девице Ландеха. Может быть, сказать: да, убей его. На твоих руках столько крови, что еще несколько капель ничего не изменят. Но только эта кровь все равно будет на ее совести. А на ее совести крови и так слишком много. Хватит.

Это не ее вина, а его. Только его. Бастерхази.

— Именно поэтому ты оставил Мануэля в живых, да, Бастерхази? — зашипела она, не обращая внимания на резко замерзшие ноги и завивающуюся вокруг них острую поземку. — Убить — слишком просто. То ли дело замучить, свести с…

— Нет! — Темный шер снова вспыхнул, за его спиной взметнулись призрачно-огненные крылья. — Как ты могла подумать, что я стану мучить ребенка!

А ведь он не сказал «это был не я», — мелькнула внезапно совершенно здравая и холодная мысль. Потому что не может себе позволить лгать напрямую. Она же всегда точно определяет ложь.

И поземка улеглась, не успев никого заморозить насмерть, а горький колючий клубок в груди внезапно растаял. Вместе с отчаянным, выворачивающим душу желанием поверить, простить, прижаться к нему и завернуться в такие теплые, такие родные крылья божественной тьмы.

Хватит с нее крыльев божественного света. Золотого света ее менестреля. Который никогда не обманет и не предаст. Она просто не даст ему такого шанса. Ведь это так просто! Надо всего лишь правильно выбирать — и не влюбляться в девяностолетних темных (или семидесятилетних светлых, не суть) интриганов, которые ее саму едва не погубили своими интригами.

— Неважно, Бастерхази. — Она повелительно подняла руку. — Я не хочу воевать с тобой, но и верить тебе я не могу.

— Я никогда не причинял тебе зла и не причиню, видят…

— Не смей! — оборвала его Шуалейда. — Не смей разбрасываться клятвами! Не смей оскорблять Двуединых!

Бастерхази отшатнулся, словно она его ударила.

Наверное, так оно и было, но Шуалейда уже не могла остановиться. Не сейчас. Не когда она наконец-то могла высказать ему все, все что кипело и жгло ее изнутри эти проклятые месяцы, что не давало ей свободно дышать, все что рвалось из нее — и уже изорвало ее саму на кровоточащие кусочки.

— Ты клялся любить Дайма, и что ты сделал? Ты почти убил его! Ты! Там, у позорного столба! Ты стал его палачом! Ты не остановил Люкреса, ты не отказался… ты… эта плеть в твоих руках… ты наслаждался его болью! Ты… убирайся сейчас же! — последние слова она кричала сквозь наконец-то полившиеся слезы. — Я ненавижу тебя, мразь! Предатель! Я никогда, слышишь, никогда тебя не прощу! Я хочу чтоб ты сдох, видят Дву…

Ее прервала жесткая рука, зажавшая ей рот, и тихое шипение сквозь зубы:

— Не разбрасывайся клятвами, девочка. Потом сложно будет передумать.

Разумеется, она укусила его за пальцы и вырвалась. И отшвырнула его самого — к послушно раскрывшимся дверям в приемную.

— Заткнись и убирайся, троллья отрыжка, — идеально ровным тоном велела она упавшему на колени и врезавшемуся в дверной косяк темному шеру, хотя на самом деле ей хотелось сломать его, порвать на кусочки, растоптать и уничтожить вместе со всей той болью, что он ей причинил.

Фрейлины в приемной смотрели на нее и на Бастерхази во все глаза, при этом зажимая рты ладонями и пытаясь спрятаться друг за друга.

— Раз ты так хочешь, я уйду, — каким-то неживым голосом сказал темный шер и поднялся с колен, придерживаясь все за тот же косяк. Тьма плескалась вокруг него рваными клочьями, и огонь казался выплескивающейся из ран кровью, и весь он был угловатым и тусклым, похожим на сломанную куклу. — Только послушай меня. Ради твоей же безопасности.

— Опять угрозы? — усмехнулась Шуалейда и нежно-нежно прошипела: — Как быс-стро кончилос-с-с твое раскаяние, мой темный ш-шер.

— Не угрозы. Не от меня. Твой раб, он жив?.. ну да, ты же… — Бастерхази болезненно дернулся, опять уставившись на оставленные Тигренком метки страсти. — Он — мастер теней и пришел за тобой. Не жди, пока он убьет тебя.

Шуалейда на мгновение замерла, не веря своим ушам. Даже головой встряхнула. Это же надо придумать такую чушь! А Бастерхази продолжил, торопливо и горячо:

— Тебе не обязательно самой. Отдай его мне, я избавлю тебя…

— Просто убирайся, — устало приказала она, не дослушав. — И никогда, слышишь, никогда больше не подходи ко мне.

— Послушай, просто отдай его мне и забудь о нем. Если не веришь мне, спроси у Герашана. На них обоих тоже был заказ.

— А ты был так любезен, что предупредил Энрике? — иронично подняла бровь Шу. — Да ты просто само воплощение добра и света.

Бастерхази лишь передернул плечами, коротко и неуклюже поклонился — и ушел. Просто ушел, не порталом и без столь им любимых красивых эффектов вроде развевающихся за спиной черно-алых крыльев. Фрейлины порскнули с его пути, словно испуганные мыши, и попытались забиться по углам.

— В последний час вы спали. Все что вы видели — сон, он забудется через пару минут, — велела Шу.

Обе фрейлины на мгновение окутались фиолетовой дымкой, их лица просветлели, глаза подернулись сонной поволокой. Одна что-то собралась сказать Шуалейде, но не успела.

Повинуясь взмаху руки, двери в приемную снова закрылись. А сама Шуалейда, глубоко вдохнув и выдохнув, пошла наверх. К своему золотому шеру. Она сделала выбор, и сделать его оказалось намного проще, чем она боялась.

Прошлое осталось в прошлом вместе со всеми своими искушениями, болью и ложью.

Конечно, вместе с темным шером Бастерхази там остался и светлый шер Дюбрайн… но… вообще-то ее терзания на тему жив ли он не имели никакого смысла. Он — жив. Она знает совершенно точно. Так же в точности она узнала бы о его смерти ровно в тот момент, как он умер. Просто ей не хотелось верить, что он по собственной воле ни разу за эти месяцы не связался с ней. Не ответил ни на один вызов. Ни на одно письмо, переданное через Конвент и МБ. Ей было слишком страшно и больно признать, что он сам отказался от нее, вот она и придумывала ему оправдания.

Но на самом деле, если бы полковнику Дюбрайну было не все равно — уж как-нибудь он нашел бы способ дать о себе знать. Все же шер второй категории, любимый ученик Светлейшего и прочая, прочая. В его распоряжении далеко не только зеркало связи. В конце концов, можно просто написать пару слов вроде: «Дорогая, я жив и по-прежнему люблю тебя. Когда-нибудь непременно вернусь», — и отправить имперской почтой, как делают обычные люди. Почти за полгода оно бы дошло даже из Хмирны. Раза два туда и обратно.

Так что ей совсем не нужно чувствовать себя виноватой. Ни перед кем. И перед Тигренком в том числе. То, что она не выложила ему весь свой план — нормально. Никакого недоверия. Просто… просто времени нет. Так — быстрее и надежнее. Без лишних разговоров. Без никому не нужных обещаний. Он просто с ней. А она — с ним. Это идеально просто и правильно, и так будет оставаться и дальше, потому что он и сам понимает — что именно так правильно.

Потому что она любит его, а он — ее. Слова тут не нужны.

Хотя она, без сомнения, совсем скоро вернет ему дар речи. Как только он сделает то, что нужно, с этой дурочкой Ландеха. У него гениально выходят импровизации. Наверняка намного лучше, чем действия по предварительному плану. Иначе бы он никогда не попался в руки служителей закона и не был бы приговорен к повешению, не так ли?

Впрочем…

Кем он был раньше, совершенно неважно.

Примерно так же неважно, как последняя ложь Бастерхази, в которую тот умудрился как-то поверить сам. Чушь. Бред. Светлые шеры не бывают мастерами теней. Это закон Двуединых.

Примерно как «темные шеры не бывают добрыми». Как бы ни хотелось обратного. Как бы ни болело обманутое сердце одной глупой принцессы, поверившей в любовь.

Спасибо вам, Двуединые, что дали ей Тигренка! Не будь его, она бы наверняка поддалась. Простила бы. Позволила себе любить темного шера снова. И все это закончилось бы крайне печально.

Ведь она же поступила правильно?

Глава 34. Игра втемную

…его кровь это магия творчества, самая близкая к чистой любви. Легенды многих народов упоминают Золотого Дракона как первого, кто дал людям музыку. Также существует легенда о том, что он единственный из Драконов, отказавшийся от бессмертия и могущества ради музыки и любви к людям. Отдав свои крылья, он скитается по миру, даря людям свет и надежду. Он может оказаться любым из менестрелей, сказителей или бродячих артистов, которые повстречаются вам на пути. Именно поэтому все люди искусства — под его покровительством, и обидеть художника, артиста, скульптора, поэта или музыканта считается вернейшим способом заслужить немилость Двуединых.

Большая Имперская Энциклопедия

26 день ласточек. Риль Суардис

Себастьяно бие Морелле, Стриж

Когда Стриж выплыл из волшебного сна, часы в углу спальни — кажется, он сам принес Шуалейду сюда, или нет? Неважно! — пробили три. Солнце заливало кровать ослепительно горячими, совсем не осенними лучами, сумрачная колдунья сонно сопела рядом, закинув на Стрижа руку и ногу, в животе урчало от голода, а губы сами собой расплывались в идиотской счастливой улыбке. В болото Хисса с его демонами, Гильдию, Бастерхази и Магбезопасность, вместе взятых! Шуалейда — моя.

Нет, лучше — Лея. Шуалейда слишком длинно и официально, а Лея — нежно, светло и близко-близко.

Он покатал на языке ее новое имя: Лея. Ле-я. Почти как поцелуй. Наверное, она бы не позволила ему так себя называть. Да и близкие зовут ее иначе. Шу, как шуршание прибоя, как шепот. Или как шипение огромной страшной змеюки. Страшной, как Зуржья Погибель, как Ужас Гнилого Мешка, как Грозная Колдунья.

Нет, нет и нет. Она — Лея, хрупкий и нежный цветок. Ядовитый, конечно. Шипастый. Но все равно лепестки у нее нежные и сладкие…

В животе подозрительно забурчало, а ноздрей коснулся запах… не только нежного цветка по имени Лея, но и чего-то печеного, мясного. Кажется, на столе в гостиной оставались тарталетки? Как удачно, что грозная колдунья не любит пускать в свою башню слуг, чтобы те убирали со стола!

Сглотнув слюну, Стриж осторожно вывернулся из-под Леи, миг полюбовался на ее улыбку. Еле удержался, чтобы не поцеловать снова, и легко, почти не касаясь, провел ладонью по открытой шее. Кровоподтеки, пятнающие бледную кожу, никуда не делись. Может, зализать?.. А потом продолжить…

Обозвав себя бесстыжим упырем, он накрыл ее простыней, и, не заботясь о том, чтобы прикрыться самому, сбежал вниз, к манящим запахам еды.

Примерно на четвертом опустошенном блюде сверху послышалось шлепанье босых ног. Завернутая в простыню Лея сбежала по лестнице, одарила Стрижа сияющей улыбкой, схватила последний кусок холодного пирога и впилась в него, зажмурившись от удовольствия. Встрепанная, разрумяненная, она выглядела совсем девчонкой, но никак не грозной колдуньей. Правда, кожа ее вновь была гладкой и чистой, от укусов не осталось и следа. Взгляд Стрижа невольно скользнул по задрапированным в белый лен бедрам, в паху потяжелело.

Почувствовав его взгляд, колдунья обернулась с недоеденным персиком в руке, слизнула с пальцев сок и медленно оглядела Стрижа снизу вверх. В голове тут же стало пусто, Стриж шагнул к ней. Она пахла персиком и была сладкой на вкус, и простыня сползла, а на плече тоже был сок…

— Отпусти, Тигренок! — смеющийся голос еле пробился сквозь шум крови в ушах.

Стриж слегка ослабил хватку, оторвался от вкусной ямочки около ключицы и, глядя в сиреневые глаза, покачал головой. В ответ она просияла, но увернулась от его губ и уперлась ладонью в грудь.

— Подожди до вечера, — погладив его по щеке, сказала она. — Мне надо сделать кое-что… пойдешь со мной?

— Конечно, моя Лея, куда угодно, — беззвучно шепнул он и кивнул, словно она и так бы не поняла.

Она быстро отвернулась, завернулась в простыню и побежала наверх, поманив его за собой. Стриж успел заметить скользнувшую по ее лицу тень. Сожаление, вина?

«Снова будешь использовать меня втемную? — усмехнулся ей вслед. — Ну, используй. Только будь счастлива, интриганка».

Через два часа Стриж, одетый как принц — ошейник скрылся под шелковым шейным платком — сидел под дверью графской библиотеки, созерцая оливы в кадках и парадный портрет какого-то предка Ландеха, и подслушивал.

— Вы же понимаете, что она будет несчастна! — уговаривала графа Шуалейда. — Девочка пока не понимает, что такое быть королевой. Светлый шер, подумайте о ней…

Вместе со Стрижом подслушивал кто-то из обитателей особняка: входя в кабинет, колдунья обронила платок, и пока Ландеха его поднимал, что-то такое сделала с воздухом. Или с акустикой. Короче, что-то магическое, похожее на голубую нить, уходящую на второй этаж.

— Я думаю о моей дочери и благе государства, ваше высочество, — сдержанно отнекивался граф. — Виола будет верной королевой, а семья Ландеха надежной опорой трона.

— Вы не можете обречь вашу дочь на несчастный брак. Каетано не любит ее, она не любит его. Откажитесь от помолвки, пока не поздно!

— Это бессмысленный разговор, ваше высочество.

Стриж не мог понять, чего Лея добивается. Уговаривать графа Ландеха бесполезно, да и если бы хотела уговорить, действовала иначе, не так топорно. И зачем ей здесь Тигренок без гитары?

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

На втором этаже прошуршали тихие, неуверенные шаги. Затихли у лестницы. Зашелестели юбки, послышался вздох.

А, ну конечно же! Кот и шера Ландеха. Бедная девочка, ею вертят все кому не лень, начиная с собственного отца.

Стриж обернулся, когда она спустилась до середины лестницы и остановилась. Мягко улыбнулся, поднялся с кресла и поклонился. Глупышка снова вздохнула и сбежала вниз.

— Шер Тигренок, это вы?

Стриж пожал плечами и коснулся губ пальцем, показывая, что не может говорить. Виола Ландеха сделала круглые глаза и закусила губу, но быстро опомнилась, улыбнулась и протянула руку.

— Да, я понимаю… послушайте, я… освобожу вас.

Освободит она его. Как мило! А спросить, хочет ли он свободы, никак? Ох уж эти благородные шеры. Одна цепляет на него ошейник и заставляет прыгать через кольцо, словно он тигр в цирке. Другая — сломя голову бросается в Ургаш, чтобы спасти его… Ужасно трогательно. Было бы. Если бы он не мог снять этот ошейник в любой момент, высказать обеим все, что о них думает, и слинять в закат…

О да. В башню Заката. В постель ужасной грозной колдуньи. Ради которой он сыграет эту шисову пьесу до конца. Без нот и без текста. Хотя Лея могла просто попросить!

Покачав головой, Стриж отступил. Виола шагнула к нему, подняла горящие глаза — теперь ей приходилось задирать голову — и сбивчиво зашептала:

— Вы же на самом деле не кот, правда? Я знаю, вы благородный шер, и это неправильно, держать человека вместо кота. Мой отец, он богат…

Пока она говорила, Стриж судорожно пытался сообразить, чего именно от него хочет Лея. Играть без текста — та еще задачка. А, ладно. В любом случае он не отступит, а значит — придется действовать по ситуации. Импровизировать. Это он умеет.

— Не стоит мне угрожать, ваше высочество, — донеслось из библиотеки. — Я выдам ее хоть…

— Отец выкупит вас и даст свободу, — тем временем продолжала Виола.

Стриж вздохнул, в очередной раз поражаясь ее наивности, тронул за руку и глазами указал на дверь библиотеки. Девица удивленно замолчала, прислушалась.

— …хоть за Хисса, но моя дочь будет королевой! И вы ничего не сможете сделать!

Глаза девицы расширились, нижняя губа задрожала. На ресницах начали набухать слезы.

— Вам не жалко отдать дочь на смерть? — еще более гневно возражала Шуалейда. — Как только родится наследник, Ристана убьет и Каетано, и Виолу. Вы забыли, что такое честь и верность, граф!

На миг Стриж растерялся. Лее нужен скандал дочери с отцом? Нет, наверняка нет. Что-то другое, а для чего другого требуется столько пафоса?..

— …корона того стоит! — выкрикнул граф.

Девица вздрогнула и рванула к дверям. Стриж кинулся наперерез, схватил за руки и упал на колени между ней и библиотекой. Замотал головой, беззвучно упрашивая: нет, не надо, пожалуйста!

То есть может и надо, но не был уверен, что именно так и именно сейчас. Кажется, Лея только начала свою партию, надо дать ей возможность доиграть. Поэтому — пусть девочка стоит и слушает. И учится актерскому мастерству. Ну кто бы мог подумать, что среди талантов Шуалейды еще и этот?

В растерянности девица замерла, переводя взгляд со Стрижа на двери. А в кабинете нарастала драма, она же скандал.

— Люди не куклы! Ваша дочь сама может отказаться! — голос Шуалейды звенел ветром во льдах. — Никто не посмеет выдать замуж шеру, которая публично, именем Светлой потребует либо брака с любимым, либо монашеского служения!

На этих словах девица Ландеха сжала его пальцы, просияла — и Стриж, наконец, понял, что задумала Лея. Да она в общем-то все сама и сказала, как в дешевой пьесе — прямо, громко, на всю площадь. То есть библиотеку.

Бедная околдованная девочка, ей придется уйти в монастырь, если отец не убьет ее своими руками.

Стриж опустил глаза, не желая видеть влюбленную глупышку. Скандал в библиотеке тем временем набирал обороты, и пафос сочился из-под двери вместе с изумительной красоты снежными вихрями.

— Значит, я сама сделаю это, — дрожащим нежным голоском сказала Виола, не позволив Стрижу сполна насладиться декорациями к представлению. — Вы не должны страдать, шер Тигренок.

И сделала шаг к библиотеке.

В ее глазах плескалась такая готовность к самопожертвованию, что Стриж испугался. Кажется, кто-то перестарался с драмой, и девочка рвется спасать «шера Тигренка» вот прямо сейчас. Нет-нет. Рано, маленькая, рано! Так ты испортишь всю игру.

Стриж вскочил, сжал ее руки.

«Не надо, не делай этого!» — снова одними губами, но вложив максимум страдания и мольбы.

Бесполезно. Глаза ее светились священной решимостью. Сейчас граф выйдет из кабинета, она потребует именем Светлой брака с Тигренком — и без свидетелей гениальный план превратится в пшик. До бала граф успеет что-нибудь придумать. Может, Бастерхази обнаружит магическое воздействие и обвинит в нем Лею. Или граф так запутает дочь, что она выйдет замуж за короля, думая, что всех спасает. Все труды пойдут шису под хвост, а девочка все равно пострадает. Нет, так нельзя.

Погладив Виолу по руке, Стриж приложил палец к губам, потом показал на часы и помотал головой.

Виола смотрела непонимающе.

Тогда Стриж показал на нее: ты. Затем ее же палец прижал к ее губам: молчи.

— Я молчу? — переспросила она.

Боги, как бы сейчас пригодилась гитара! Все же пантомима — совсем не его жанр.

Стриж кивнул и указал на лестницу, потом на Виолу, изобразил пальцами шаги. Потом снова прижал палец к губам.

— Ты хочешь, чтобы я ушла? — в ее голосе послышались слезы.

— …Я буду жаловаться в Конвент, — тем временем донесся из библиотеки разъяренный голос хозяина дома.

— Вы безмозглый моллюск, граф! Думаете, моей сестре нужен рядом тот, кто сможет ее шантажировать? Да как только она получит свое, вы сдохнете. Не только ваша дочь, но и вы сами! Вся ваша семья!

Боги, почему Виола такая дурочка?! Времени совсем нет.

— Потом! Все скажешь потом! А пока иди к себе, — снова без единого звука прошептал Стриж, указал на часы, потом наверх, потом на часы…

— Ты не любишь меня? — спросила она.

На миг Стриж замер. Как ответить на такой вопрос — нет, не люблю, или да, не люблю?! Идиотская пантомима!

Он схватил девочку, быстро прижался губами к губам, отшатнулся, пока она не успела вцепиться, и поставил ее на ступеньку.

«Иди же, скорее!» — махнул вверх.

Она не понимала. Стояла, хлопала коровьими глазами и ждала… чего, шис подери?!

Рвануть ворот, дернуть за ошейник, ткнуть в двери кабинета, провести ребром ладони по горлу, подтолкнуть ее вверх… ну же, пойми, что меня убьют, если увидят здесь с тобой!

Слава Светлой, поняла. Сделала испуганные глаза, быстро закивала, неуклюже клюнула его в щеку, шепнула: «я люблю тебя» и побежала к себе. Шис подери.

Стриж едва успел выдохнуть и подумать, какая же эта Виола Ландеха маленькая и глупая, даром что младше его самого года на три, не больше. Но по сравнению с ней он — древний, умудренный кровью и смертью старик. А, да, интригами тоже. Будь они неладны.

Двери кабинета распахнулись через три секунды, с грохотом ударились о стены и попытались захлопнуться. Стриж, «дремлющий» в кресле, вскочил и придержал створку для ее высочества, всем видом показывая удивление и страх.

— Не провожайте, — бросила Шуалейда с порога.

Вместе с ней из библиотеки вырвались клубы морозного воздуха, из-под юбок взметнулась поземка — несчастные оливы вмиг покрылись изморозью.

— Благодарю за честь, ваше высочество! — строго по этикету ответил бледный, красноносый от мороза, но не скрывающий торжества Ландеха, и поклонился.

Шуалейда не ответила. Она неслась к выходу, «в бессильном гневе» пугая не защищенных амулетами слуг. Больше всех не повезло графскому дворецкому, не успевшему отворить двери. Порыв ледяного ветра отбросил его в сторону, снес двери с петель, и колдунья прошлась по инкрустированным перламутром и яшмой графским гербам острыми каблуками туфель.

Наверняка — с искренним наслаждением.

Карета ждала на подъездной дорожке. Стриж забежал вперед, распахнул перед Шуалейдой дверцу и едва успел запрыгнуть следом, как карета тронулась.

— Уф, — выдохнула Лея. Маска злобной колдуньи стекла с нее, оставив усталую девушку. — Ландеха — мерзость. А ты… ты гений. Спасибо, Тигренок.

Лея потянулась к нему, коснулась щеки, потом губ, и Стриж забыл о семье Ландеха, о грядущем завтра продолжении спектакля и обо всем на свете, кроме своей нежной, прекрасной и ядовитой принцессы.

Глава 35. О менестрелях и разбойниках

…не подлежат имперскому суду. Все, что совершено Рукой Хисса — совершено от имени его и по воле его, и не людям его судить. Одним из неизвестных широкой публике, но безошибочных признаков исполненной воли Хисса может быть огненный терцанг на теле жертвы, на ее могиле или на месте преступления. Горящий знак обычно виден лишь истинным шерам, ведущим дознание по делу, однако может быть и общедоступным. Каким образом знак появляется, неизвестно, так как ни один мастер теней не станет его оставлять, разве что на то будет особое пожелание заказчика. Тем более не станет его рисовать преступник: во-первых, убоявшись гнева Хисса, во-вторых, терцанг никогда не горит, если на то нет воли Хисса. Количество залитого в бороздки спирта, масла и прочих горючих веществ на данный процесс не влияет, неоднократно проверено на практике.

Для того, чтобы две конторы, выполняющие общее дело поддержания порядка, не мешали друг другу, Мастера Ткачи всегда и безусловно сотрудничают с МБ в плане обмена информацией, а МБ никогда не мешает исполнению угодных Хиссу заказов. Если же МБ по каким-то причинам заказу помешала, и Хисс не пресек вмешательство — значит, оно было ему угодно. Опять же, если МБ в чем-то помогла мастерам теней — следовательно, так пожелал Брат.

Методичка МБ по работе с населением

1 день журавля. Риль Суардис

Каетано шер Суардис

Сегодня. Сегодня! Последний день приговоренного, будь проклята Ристана!

Кай закашлялся, поперхнувшись горькой виноградиной. Тяжелая рука Зако тут же огрела по спине.

— Раньше смерти не умрешь, — процитировал Альбарра свой фамильный девиз, поймав вылетевшую из королевского горла ягоду и щелчком отправив ее в ближнего лакея.

— Хватит! — едва отдышавшись, Кай стукнул кулаком по столу. Тарелки подпрыгнули, лакеи вздрогнули, безобразно спокойный Энрике склонил голову набок. — Хватит. Надоело. Пойдите прочь, — махнул Кай лакеям, и, дождавшись, пока за ними закроется дверь, продолжил: — Доверие доверием, но я хочу знать, какого шиса должен сидеть тут и бояться.

Зако с Энрике переглянулись и промолчали.

— Ну? — тихо повторил Кай. — Или мне придется идти к Шу и выяснять у нее?

— Пожалуй, так будет правильно, ваше величество, — так же тихо ответил Энрике. — Ее высочество не делилась планами.

— Не делилась, значит… А моя гвардия ничего не знает и ни о чем не догадывается. Может, моя гвардия сменила шпагу на грабли и занялась выращиванием тюльпанов?

Оба, капитан и лейтенант, опустили глаза, а Кай в очередной раз подумал, что слишком привык полагаться на сестру. Доверие доверием, но королем-то быть ему, а не Шуалейде! К тому же, рано или поздно кронпринц Люкрес потребует от нее исполнения клятвы, и тут уже Шуалейде будет нужна помощь Кая. В любом случае, пора решать все самому.

— Докладывайте, капитан, — мягко велел Кай.

Энрике хмыкнул и поднял укоризненный взгляд.

— Так точно, ваше величество, — отчеканил он. — Докладываю. Тюльпаны цветут и пахнут, моя защита продержится не более минуты, и все происходящее в этой комнате снова будет видеть темный шер Бастерхази.

Несколько мгновений Кай молча сжимал кулаки и проклинал собственную дурь. Щеки горели, хотелось спрятаться, а лучше — убить проклятого темного шера.

— Может, пойдем к Шуалейде, — прервал тягостное молчание Зако. — Наверняка у нее на завтрак не такой кислый виноград.

— Пошли! — Кай вскочил, бросил салфетку на стол и, как был без сюртука, устремился к дверям.

— Не стоит так бежать, ваше величество, — Энрике преградил дорогу и подал сюртук.

— Бежать, а это отличная идея! — воскликнул Кай. — Пока не поздно, надо бежать отсюда. Пусть Ристана получит свою корону, а я — свободу. Она же не станет преследовать меня, если я откажусь от короны в ее пользу? Пусть Шу придумает, как нам исчезнуть незаметно…

Кай нес околесицу, как и подобает перепуганному насмерть мальчишке, Энрике с Зако фальшиво утешали, обещали, что все будет хорошо, и предлагали развеяться — подраться, сыграть в карты или прижать в уголке придворную даму помоложе и посимпатичнее. Если Бастерхази сейчас наблюдал за ними, мог быть спокоен: жертва тряслась от страха и не помышляла о сопротивлении. К тому моменту, как подошли к башне Заката, Кай и сам поверил в свою игру.

— И где она? — вопросил он накрытый на две персоны стол в пустой гостиной.

— А не позавтракать ли нам? — отозвался Зако, примериваясь к румяному пирожку.

Энрике его опередил.

— Меньше слов, больше дела!

— Почти полдень! Сколько можно валяться? — Кай схватил со стола кувшин с водой и устремился наверх.

В опочивальне сестры было тихо. Кай осторожно приотворил витражную дверь, и, держа кувшин наизготовку, проскользнул в спальню.

Размытая тень сорвалась с кровати и метнулась к нему. Вывернутая рука взорвалась болью, чьи-то жесткие пальцы перехватили горло. Кай дернулся — бесполезно, его держали не только руки, но и прозрачно-желтая, слюдянистая аура светлого шера.

— Тигренок, стой! — крик Шу слился с грохотом упавшего кувшина.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Тут же послышался торопливый топот по лестнице.

Пальцы на горле разжались, Кай отшатнулся, обернулся и уперся взглядом в синие непроницаемые глаза. Сердце колотилось как бешеное, руки дрожали — то ли от боли, то ли от ярости.

Миг, и незнакомец склонил голову, опустился на колени, подставляя шею под удар, как полагается. Рука сама собой дернулась к эфесу шпаги: никто не смеет унижать короля!

— Кай, — тихий голос Шу окатил отрезвляющим холодом.

— Кай? Что?.. — На пороге спальни возник Энрике, огляделся, покачал головой и отступил, закрыв за собой дверь.

Только сейчас Кай заметил, что Шу едва прикрыта простыней, а незнакомец обнажен. И светлой ауры не видно, словно перед ним бездарный простолюдин.

— У тебя хорошая охрана, — он через силу улыбнулся сестре. — Одолжишь?

— Это у тебя плохая реакция, — не потрудившись улыбнуться, ответила Шу. — Не одолжу.

Кай пожал плечами и сморщился — рука болела, горло болело, а колени позорно дрожали. Светлый шер и менестрель, значит? Если в Валанте такие менестрели, тяжко приходится разбойникам.

— Ладно. Но кое-что мне объяснишь о твоем заколдованном коте. Сейчас.

Кай ждал обычного фырканья и отговорок, но Шу вдруг как-то съежилась, потухла и кивнула, пряча глаза. А Кай вспомнил, что так и не позволил ее любовнику подняться.

— Вставайте, светлый шер, — велел он Тигренку. — Забудем это мелкое недоразумение.

Тот поднялся, поймав на лету брошенную Шуалейдой простыню, и оказался на полголовы выше Кая. Напоследок скользнув взглядом по сухим мышцам, подобающим хорошему бойцу, а не менестрелю, Кай кивнул сестре и покинул спальню. Больная рука немного подождет.

Себастьяно бие Морелле, Стриж

Там же и тогда же

Солнце подсматривало в окно и щекотало горячими лучами, напоминая, что давно наступило утро, и пора бы просыпаться. Просыпаться Стриж не хотел — сон о прекрасной колдунье был слишком хорош. Редкий сон! Лучше обнять ее крепче…

Звук шагов и ощущение чужого взгляда вырвали его из сна, сдернули с постели и бросили на опасного гостя: защитить любимую во что бы то ни стало!

— Тигренок, стой!

Голос Шуалейды и знакомый профиль «гостя» слились в осознание: он чуть не свернул шею королю и выдал себя с головой. Одной лишь скоростью, недоступной нормальным людям. Миг счастья закончился раньше, чем ожидалось. Что ж, Двуединым виднее. Стриж опустился на колени и склонил голову, ожидая смертельного удара — интересно, колдунья сама избавится от убийцы или оставит брату?

— Кай!

— Кай, что?..

Капитан МБ заглянул в комнату и убрался. Удара все не было.

— У тебя хорошая охрана. Одолжишь?

— Это у тебя плохая реакция. Не одолжу.

Стриж вздрогнул от неправильной, болезненной надежды. Показалось, или Шуалейда в самом деле не хочет с ним расставаться?

— Вставайте, светлый шер, — велел король. — Забудем это мелкое недоразумение.

Тон короля был искренен. Похоже, ради сестры он готов забыть об унижении — неожиданно встретить такое в королевской семье. Но почему Лея рискует, оставляя мастера теней в живых? Вопросы, сплошные вопросы.

Едва его величество покинул спальню, она облегченно выдохнула и позвала:

— Иди сюда, мой глупый тигр. — Она поднялась навстречу, обвила Стрижа руками и шепнула тихо-тихо: — Не надо защищать меня от Кая. Не от него…

«А от кого надо?.. — хотел было спросить Стриж, и тут же сам себе ответил: — От того, кто покупает для тебя смерть».

Через несколько минут одетый благородным шером Стриж спускался следом за Леей в гостиную. Оттуда доносился голос капитана МБ:

— …пострадавший продал товар оптом и исчез. Портовая стража понятия не имеет, кто такой бие Сомбра. Кастелян Убеда как обычно проверил подлинность подписи судьи…

Светлый шер осекся, услышав шаги на лестнице, и обернулся. Сидящие вместе с ним за столом его величество Каетано и лейтенант Альбарра обернулись следом.

— Светлого утра, — поздоровалась Шуалейда. — Вы решили провести военный совет подальше от ушей… Бастерхази?

Она как-то странно запнулась на имени темного шера, сердито взблеснули сворачивающиеся в кокон мерцающие струи ее дара. Стриж невольно напрягся: все его существо рвалось защитить ее, уберечь от опасности. Даже если эта опасность где-то далеко.

О том, что его способность видеть и ощущать магию растет с каждым днем, он предпочитал не задумываться. Как и о том, что король назвал его светлым шером, а ни Лея, ни капитан МБ не поправили.

— Именно, — отозвался король. — Я хочу знать, не пора ли бежать в Сойку.

— Не пора. — Лея села на отодвинутый лейтенантом Альбарра стул. Стриж опустился на пол у ее ног, сделав вид, что не заметил приглашающего жеста короля и свободного стула напротив. — Ничего Ристана тебе не сделает. Наследника-то нет.

— Я не стану жениться на Виоле Ландеха. Проще сразу утопиться.

— Топиться не придется, я решу эту проблему, — отмахнулась Шуалейда и улыбнулась. Фальшиво и напряженно, но, кажется, этого никто кроме Стрижа не заметил. — Энрике, а что слышно о Таис?

— Вокруг нее вьется виконт Торрелавьеха. Он очень вовремя получил наследство троюродной тетушки и расплатился с половиной кредиторов… явно с тетушкой что-то не чисто…

«Вот и ответы», — думал Стриж, слушая разговор. Место было выбрано удачно — о Тигренке все забыли. Кроме Шуалейды, которая не забывала кормить его пирожками и гладить по волосам. В точности как кормила и гладила бы настоящего тигренка. Как удачно, что он трезво оценивает свои шансы на продолжение волшебной сказки и не надеется ни на что серьезное. А вообще — к шису тоскливые мысли. Не стоит портить последние часы счастья.

Разрозненные кусочки наконец сложились в цельную картину, и картина эта Стрижу не нравилась. Избежать навязанной свадьбы король не сможет, если не случится чудо. А интрига с девицей Ландеха в лучшем случае даст отсрочку ровно до тех пор, пока регентша найдет ей замену. Лучше бы его величество сбежал, право слово. А еще лучше — избавился от темного шера Бастерхази и регентши.

— …может, мне на некоторое время покинуть Суард? — король пришел к тем же выводам.

— Это не имеет смысла, — устало, словно повторяя в сотый раз, ответила Шуалейда. — Твое бегство лишь убедит советников в твоей слабости, и они радостно проголосуют за твою невменяемость и недееспособность. От женитьбы на девице Ландеха тебя это не избавит, а выправить репутацию станет еще сложнее.

Король проворчал что-то нецензурное в адрес регентши, лейтенант Альбарра его поддержал:

— Что бы ей не сдохнуть, а?

Это прозвучало практически как «почему ты до сих пор не избавилась от нее, ты же могущественная колдунья?»

— Потому что пока есть Ристана, Люкресу нет смысла быстро жениться на мне, регентство ему никто не отдаст. Как и корону в случае смерти Кая. Что бы ни творила Ристана, нам с ней сладить все же проще, чем с августейшим маньяком.

То, как Лея остро взблеснула на имени своего жениха, сказало Стрижу куда больше, чем слова. Она в самом деле его ненавидит и боится. И хоть Стрижа не должно бы это радовать, однако — радовало. Один императорский сын в соперниках за сердце колдуньи это же намного лучше, чем два. И плевать, что ему не светит ничего большего, чем несколько дней, ну может быть месяц-другой до приезда полковника Дюбрайна. И это в случае невероятного везения.

Король сердито застучал вилкой, за столом повисло молчание. А Стриж с удивлением осознал еще одну вещь: а ведь везет ему просто сказочно. Никто так и не догадался, кто он есть. Иначе… а что иначе? Убили бы? Это был бы самый разумный поступок. Держать рядом мастера теней с неизвестным контрактом — полный идиотизм.

Или Шуалейда велела бы ему убить… регентшу? Ну, раз он послушен и откровенно влюблен… На том, что им беззастенчиво пользуются, Стриж предпочитал не акцентировать внимание. В конце концов, это взаимное соглашение. Она пользуется — он позволяет и наслаждается тем, что дает она. Осуществившейся мечтой, если уж быть честным.

Итак. Лея хотела бы, чтобы он убил Ристану? Нет, она служит щитом от кронпринца Люкреса. Шуалейда достаточно логично это обосновала. Графа Ландеха? Но убийство советника ничего не решит, дочери подходящего возраста есть не только у него. Зато без поддержки темного шера Бастерхази регентше будет куда сложнее интриговать против брата и сестры. И Шуалейда сможет не бояться «проклятого черного колдуна».

Да. Определенно это — решение проблемы. Причем проблема решится во многом благодаря усилиям самого придворного мага. Заказал смерть — получи смерть.

Стриж улыбнулся. Хисс будет доволен, он любит такие шутки.

О степени везения, которая понадобится ему самому, чтобы выжить после убийства придворного мага, он предпочитал не думать. В конце концов, на все воля Хисса.

1 день журавля, Суард

Дайм шер Дюбрайн

Нужная не находилась. Дайм бежал по коридорам, распахивал двери — высокие и низкие, резные и гладкие, светлые и темные — кидал короткие взгляды в комнаты и бежал дальше, быстрее, успеть…

Дверь распахивается.

Тропический сад, среди цветов летают синие шхуны, ловят парусами юркие папки. Из папок сыплются бумаги, шелестят:

— Третьего дня была купена дюжина висельников…

— …имеет право не принимать заказов на членов королевской…

— …проиграл все состояние.

— Никогда не берет лишнего, наша «Семерочка». Вы не думайте, вашсветлость, мы не упыри какие…

Последний лист превращается в кока, почему-то совсем молодого. Он виновато разводит руками и кивает в сторону Бастерхази, что-то быстро пишущего в книге. Вокруг Бастерхази бегают две девицы Ландеха и пытаются поймать гитару с крыльями летучей мыши.

— Обернись, ты не там ищешь! — смотрит на Дайма темный шер, с надеждой протягивает руку.

Но синие жемчужины кружатся, мельтешат между ними, стирают смуглое лицо из реальности.

Забыв, с кем только что говорил, Дайм оборачивается. Двери, двери — бесконечный коридор с дверьми. Бежать, скорее. Найти!

— Шуалейда! — зовет он и ищет нужную дверь: на ней должна быть нарисована хризантема.

Эхо откликается:

— Поздно, поздно.

Дайм бежит, толкает дверь — и снова бежит по новому коридору, вслед за смутным светловолосым силуэтом.

— Стой, подожди. Кто ты?

Юноша оборачивается, качает головой. На его шее рабский ошейник, в глазах смерть.

— Сегодня, — говорит он голосом Парьена. — Никогда не переплачивай.

Он кидает в Дайма чем-то белым, меховым. Меховое мяучит, дергает лапами и превращается в клубок ниток. Нитки разматываются, путаются, заплетают коридор паутиной — а в середине паук смотрит огромным алым глазом, от этого взгляда холодно, мокро… глубоко…

Вокруг плавают рыбы с зеркальной чешуей. В зеркалах отражаются Шу, много-много маленьких Шу. Они уходят, не оборачиваются, как Дайм не зовет. Все дальше и дальше. Дайм хочет бежать за ними, но натыкается на стекло. Зеркало. Они — она — там, за зеркалом.

— Остановись!

Дайм бьет кулаком в стекло, оно звенит, осыпается. Дайм падает, в руку впивается осколок, обивает змеей, жжет. Больно! Осколки летят на него, кружатся…

— Откройте, вашмилость, обед! — требует Парьен.

Грохот кулака о дверь выталкивает прочь, разметывает кусочки головоломки.

— Рано, я еще не понял, — кричит Дайм.

И просыпается.

В глаза бьет солнце, под спиной твердый и неровный пол, голова гудит и раскалывается. Стены качаются. Где он? Шхуна?..

— Позвольте войти, ваша милость, — женский низкий голос… из-за двери.

Куски головоломки складываются, и Дайм понимает: он в Суарде, в таверне. Собрался связаться с Герашаном и Шуалейдой. Заказал обед в комнату. И уснул. Уснул? Странный сон. Зеркало разбито, сам на полу, подаренный Драконом браслет жжет руку, а времени прошло не больше трех минут.

Вскочив на ноги, Дайм нарисовал в воздухе руны возврата и целостности. В голове зашумело, комната покачнулась, и Дайм едва успел ухватиться за стол, чтобы не свалиться снова. Из внутреннего кармана сюртука выпал футляр с говорящим опалом, подарком Ци Вея для Шуалейды.

Когда это Дайм успел потратить весь резерв? Неужели «Семерка» взяла?..

— Входите! — подняв футляр и сунув обратно, крикнул он и глянул на браслет. Тот мигал рубиновым глазом, чуть вибрировал и грел. На змеином хвосте сверкала сине-перламутровая капля, совсем крохотная.

Пока трактирщица составляла на стол горшок с жарким, миску с овощами, хлеб и кувшин яблочно-травяного отвара, Дайм разглядывал новорожденную Синюю жемчужину и пытался разобраться в воспоминаниях сегодняшнего утра, смешавшихся с картинами из сна. Запах баранины забивался в нос, вызывал бурчание в животе и мешал думать: в голову лез рыжебородый корабельный кок. Лишь когда Дайм, послав размышления к ширхабу лысому, уговорил жаркое, часть головоломки сложилась. Скорость корабля, упадок сил и пустой резерв, помолодевшая команда, сны-предсказания, жемчужина на браслете — все просто, как медный динг. «Семерка» подарила много больше, чем Дайм просил, и взяла все, что он мог дать, включая обещание когда-нибудь отдать царице Сирен три дня своей жизни. Правильно предупреждал Парьен: договариваясь с волшебными существами, будь готов к неожиданностям.

И этот юноша в рабском ошейнике. Из сна. Он связан с Шу, он опасен, кто он? Зачем появился рядом с ней? Но сначала — кто. Вся работорговля идет через Убеду, кастеляна Гнилого мешка. Значит, первым делом к нему.

Сбежав вниз, в общий зал, отдал трактирщице золотой и велел:

— Комнату оставьте за мной.

— Как скажете, вашмилсть, — отозвалась она. — А что с сундуками?

— За багажом пришлю.

Шутник, сытый и довольный жизнью, уже приплясывал у дверей таверны. Вспоминать, когда успел его позвать, Дайм не стал — не до того. Солнце перевалило за полдень, а он еще не знает, что творится в Риль Суардисе.

— …дюжина каторжников для ее высочества, семнадцатого дня, — отчитывался Убеда, раскладывая на столе бумаги с печатями. — Документы о продаже.

— Среди них был молодой северянин?

Убеда замялся, взглянул вверх, потом опустил глаза и принялся копаться в бумагах. Хочет соврать? Вряд ли, не такой дурак.

— Не помню, ваша светлость, — виновато промямлил кастелян. Чистую правду.

На миг Дайму показалось, что он все понял, но тут же мысль ускользнула, оставив после себя неприятную пустоту.

— Ладно, — нахмурился он. — Дайте-ка мне приговоры и позовите дежурного снизу.

Убеда облегченно выдохнул, выложил на стол еще одну стопку бумаг и выскочил за дверь, требовать дежурного с нижнего этажа. А Дайм принялся перебирать приговоры в поисках фальшивого. Но, как ни странно, ни одной подделки не нашел, как и следов ускользнувшей идеи. Зато на одной из купчих стояла личная печать Шуалейды, а на прочих — общая королевской канцелярии.

— Себастьяно бие Сомбра, пятнадцатого года рождения, попытка вооруженного грабежа, преднамеренное убийство, доставлен охраной пострадавшего купца, во всем сознался, приговорен к смерти, — зачитал Дайм, как только Убеда вернулся вместе с тюремщиком. — Его вы продали отдельно, за день до прочих. Рассказывайте.

— Да, верно! Заказ пришел через капитана Герашана, как всегда. Ее высочеству были доставлены двое, Сомбра и… — Убеда быстро схватил со стола еще один лист и прочитал: — И Баньяде, отравитель. Ее высочество купили обоих за… десять империалов.

Дайм присвистнул, а кастелян опустил глаза — зря, зря надеялся, что маленький марьяж пройдет мимо внимания Магбезопасности.

— Как выглядел Сомбра, — сделав вид, что не обратил на завышенную в три раза цену внимания, потребовал Дайм.

— Кажется… молодой. Точно, молодой… — Кастелян замялся, обернулся к тюремщику: — Рыжий, да?

— Э… не, не рыжий. Кажись, темненький, ага, ну точно, — неуверенно пробормотал тот и обрадованно добавил: — Опасный троллий сын!

Дайм тут же ухватился за его слова:

— Подробнее!

— Так эта… не развязали его. Драку затеял вот…

— Он сам затеял?

— Ага, сам, — закивал тюремщик. — Избил сокамерников… или его избили…

Все трое — Дайм, Убеда и тюремщик недоуменно переглянулись, и только Дайм снова чуть было не ухватил за хвост какую-то важную мысль, как Убеда хлопнул себя по лбу.

— Простите, светлый шер! Вам же велели передать письмо!

— Мне? Кто?

— Не могу знать, светлый шер! — с неподдельным страданием выдал кастелян и полез в ящик стола.

— Свободен, — махнул Дайм мнущемуся у порога тюремщику: все равно пользы от него с кошачьи слезы. — Так где оно?

— Вот! — радостно подал ему конверт Убеда, глянул на печать и еще более радостно пояснил: — От придворного мага!

Смотреть на печать Дайму не было нужды. Знакомая, пронизанная огнем и разумом тьма так и сочилась из бумаги. Сердце на мгновение остановилось, а потом забилось где-то в горле. От страха, от радости или от боли, Дайм и сам не мог понять. Настырный темный шер все же нашел способ с ним связаться, и не прочитать этого письма Дайм не мог. Потому что… потому что оно как-то связано со странным рабом, купленным Шуалейдой. Да, именно поэтому, а не потому что какое-то извращенное чувство требует вновь увидеть того, кто причинил Дайму невыносимую боль. Увидеть, понять, ощутить снова его близость и… Может быть теперь, после сеанса у шера Майнера, все будет иначе? И мысли о Роне не придется измерять секундами до болевого шока?

Отогнав неуместные мысли и еще более неуместную дрожь пальцев, Дайм вскрыл конверт.

«Мастер теней», — было написано на бумажке. Крупно и убедительно. Так крупно и убедительно, что у Дайма вмиг затрещала голова. Словно камнем ударило. Зато все ускользавшие ранее мысли вернулись и сложились в совершенно ясную и недвусмысленную картину.

«Прости, Темный Брат, если я вмешиваюсь в твои планы, но Шуалейду я тебе не отдам!»

— Э… светлый шер?.. — испуганно пролепетал кастелян, о котором Дайм напрочь позабыл.

— Не забивайте себе голову, Убеда. Возвращайтесь к делам, — отмахнулся от него Дайм и буквально вылетел из кабинета.

Нужно было срочно, немедленно найти Шуалейду и этого мастера теней. Пока с ней ничего не случилось. Ведь не может же быть, чтобы он опоздал!

И только взлетев в седло Шутника, он снова опустил взгляд на бумажку, которую сжимал в руке. Там точно было написано что-то еще.

«Надеюсь, ты читаешь это не в процессе расследования убийства ее высочества. На самом деле я надеюсь, что тебе вообще не придется это читать, потому что Шуалейда внемлет голосу разума и избавится от убийцы сама. Если поверит мне. Но если все плохо, я хочу чтобы ты знал: заказ в гильдии делал не я. Я бы никогда не причинил вреда этой глупой девчонке, потому что я (зачеркнуто) ты любишь ее.

Короче говоря, я постараюсь все уладить сам. Пишу это просто на всякий случай.

П.С. Слышал, что тебя повысили. Поздравляю».

Ниже было написано что-то еще, но старательно вымарано. Так старательно, что даже Дайм не смог ничего разобрать.

— Бастерхази! — выдохнул он, сминая бумажку в кулаке.

Шутник согласно заржал. Правда, Дайм не понял, с чем именно согласно ирийское зверье. По той простой причине, что совершенно не понимал — хочет он сам мучительно убить Хиссово отродье или обнять его и никогда больше не отпускать.

Глава 36. Есть только миг

…прочитайте это прежде чем сжечь, ваше высочество.

Это не очередные бесполезные извинения. Я лишь хочу донести до вас жизненно важную информацию: ваш брат может избавиться от помолвки. Ему не нужно никого бояться, все, чем пугает Ристана — блеф и ничего кроме блефа.

Его величеству достаточно заявить во всеуслышание, что он уважает волю покойного отца и женится лишь на той, кого для него выбрал отец, мудро прислушавшийся к совету императора и Светлейшего. Поэтому помолвку с шерой Ландеха он признает своей ошибкой, продиктованной любовь к старшей сестре. Однако идти против воли отца и тем более воли всеми нами любимого императора он не станет даже ради братской любви. Если же кто-то сомневается в воле покойного короля Тодора, то может поинтересоваться у его всемогущества или его светлейшества насчет содержания их советов.

Уверяю вас, не найдется безумца, который посмеет сунуться к императору с подобным вопросом.

И даже не сомневайтесь в том, что его всемогущество, разобравшись в сути дела, поддержит его величество Каетано. Независимо от того, давал ли вашему покойному отцу какие-то советы или нет.

А если вы зададите прямой вопрос Диего бие Морелле, Мастеру Ткачу, о том кто такой ваш новый раб, получите очень познавательный ответ. Где его найти, вы прекрасно знаете. Как знаете и то, что соврать вам не сможет даже Мастер Ткач.

С уважением…

Полпред Конвента, т.ш. Бастерхази. Из написанного, но не прочтенного адресатом.

1 день журавля. Риль Суардис

Рональд шер Бастерхази

«И почему боги, одаривая вас силой, забыли вложить немного ума? — частенько вопрошал учитель, и тут же посохом вдалбливал в твердые головы учеников вечную мудрость: — Хочешь, чтобы что-то было сделано хорошо, сделай это сам!»

Придворному магу тоже полагался посох, но, собираясь заняться подготовкой бала, Роне предусмотрительно оставил его в кладовке — чтобы не убить ненароком шера Вондьяса. Редкостно бестолковый и суетливый старикашка носился по залу и орал на толпу таких же бестолковых и суетливых лакеев.

— Оставьте в покое эти колонны, сишер, и убирайтесь прочь, — очень тихо и спокойно велел Роне.

Лакеи, тянущие цветочную гирлянду, замерли, выронили цветы и съежились. А шер Вондьяс обернулся и уже открыл рот, чтобы в запале возразить, но, увидев Роне, вспотел от страха, отступил и махнул слугам, мол, провалитесь. Те побросали оставшиеся цветы и помчались к дверям.

— Прочь, я сказал, — сморщив нос от вони, еще тише повторил Роне старику и коротким жестом отправил цветы вслед за слугами.

Наконец, он остался в Народном зале один. Ну, не считая призрака Ману и его книжной оболочки за пазухой. По счастью, Ману сегодня был не в настроении его подначивать, иначе бы Роне не поручился за псевдожизнь единственного, шис его дери, друга.

Который ошибся.

Роне должен был и сам понимать, что Ману слишком романтично настроен и слишком хорошо думает о людях. Свобода, равенство и прочий бред — это же его любимые мечты. Так же как прощение.

Шисов дысс Роне получил, а не прощение. Но это ладно. К тому, что Шуалейда ненавидит его и винит во всех грехах мира, он уже привык. Но что она предпочтет какого-то раба — Дайму?! К этому Роне готов не был. Совсем. Никак. У него это до сих пор в голове не укладывалось.

Не то чтобы она вчера прямо об этом сказала, но Роне же не слепой. Он — шер-менталист, а девчонка даже не скрывала своих эмоций, фонила страстью к этому своему… Тигренку.

Какая пошлость.

Променять светлого принца Дамиена — на безродного и бездарного убийцу. Хиссова слугу. Влюбиться в него до полной потери разума. Вот как, как?!

С досады Роне чуть не оборвал основной силовой поток, на котором держалась вся защита Народного зала. Его дар опять не слушался. Или наоборот, слушался слишком уж хорошо — его желания разбить, уничтожить все вокруг, сровнять проклятый Риль Суардис с землей!..

— Позволь мне, Ястреб, — на удивление ровно предложил Ману.

— Ладно.

Роне стоило большого труда не развоплотить его тут же. Просто чтобы не мешался. Остановило лишь понимание, что без Ману он останется совсем один. Шуалейда хочет его смерти, Дайм не отвечает ни на письма, ни на зеркальные вызовы. Даже Ристана, и та чихать на него хотела. Он, видите ли, замшелый пережиток прошлого.

Вот бы и поручила собственную защиту на предстоящем балу кому-то более современному. Гвардии, к примеру. Или своему бездарному любимчику Ландеха. Роне бы посмотрел, как тот будет оберегать августейших особ от возможного нападения Дракона. Ха-ха.

Вот на работу Ману он смотрел с удовольствием. Как тот легко и даже изящно подправлял силовые нити, вплетал в них новые ограничители и, уже из чистого озорства, новые акустические эффекты.

— На празднике должно быть весело, — подмигнул ему Ману, отмечая цветными пятнами связанные участки зала. — Только представь, сколько удовольствия получат сиятельные шеры от подслушивания чужих сплетен!

Роне невольно усмехнулся, вспомнив, как они с Даймом сидели на ветке дуба и подсматривали за неуклюжими попытками Люкреса поухаживать за Шуалейдой. Правда, его улыбка тут же погасла.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Дайма на этом празднике не будет. Даже если он очень постарается, все равно не успеет добраться из Метрополии вовремя. А значит, Роне придется каким-то образом самому избавлять Шуалейду от ее убийцы. Лишь бы успеть!

На всякий случай он вынул из королевской сокровищницы все Фонари Истинного Света и разместил по всему дворцу и даже саду. Он бы и в башне Заката повесил пару-тройку, но оттуда его выгнали. Буквально вышвырнули.

Ох, как же ему хотелось плюнуть и предоставить Шуалейду ее собственной глупости! Она — совершеннолетняя шера и имеет право сдохнуть так, как считает нужным. Кто он такой, чтобы мешать ей быть убитой по заказу Ристаны? Как полпред Конвента он сделал все возможное: предупредил ее саму и королевскую охрану, то есть капитана Герашана и полковника Бертрана лично.

Да. Впервые за полгода он снизошел до беседы с бездарным солдафоном Альбарра. И тот ему, разумеется, не поверил. Потому что злой и коварный темный шер не способен ни на что, кроме коварных злодеяний.

Тьфу. Идиоты.

От прохладного прикосновения ко лбу Роне вздрогнул. И благодарно выдохнул. Ману как-то удалось унять раскалывающую головную боль. И даже промолчать при этом.

— Все готово?

— Здесь — да. Остался сад.

— А, да. Сад. Фонтаны, радуги и феи, — с презрением процедил Роне.

— Можешь плюнуть, — пожал плечами Ману. — Развесим Фонари, и хватит с них.

— Ну уж нет. Будут им феи. И фонтаны.

Роне сам бы не взялся сказать, что за горькое, щемящее и при этом мучительно-сладкое чувство плещется в нем, встает комом в горле. Но он точно знал: сегодня весь екаями драный королевский парк будет похож на Остров Фей. Тот самый, который сотворили они втроем, всего лишь занявшись любовью на бесплодном клочке суши посреди реки.

— Как скажешь, Ястреб, — бесцветно, словно чтобы не поранить Роне неуместной насмешкой (или сочувствием), согласился Ману.

— И кошки в горошек, и грибы с дымовыми трубами, — растравляя собственные и без того не заживающие раны, добавил Роне. — Сегодня я хочу повеселиться.

Ману промолчал. И слава богам. Если бы он посмел сказать хоть что-нибудь… хоть одно слово…

Через пару часов Королевский парк превратился в совершенно волшебное место. Не то чтобы Роне пришлось для этого как-то особенно стараться. Почему-то сегодня это было легко. Солнечные ромашки, звездные фиалки и жалей-трава послушно расцветали на клумбах среди поздних роз и хризантем, над дорожками склоняли ветви фейские груши, повсюду вылезали сумасшедшие фейские домики, а фонтаны сменили цвет и вкус — с воды на прекрасное пузырящееся ардо.

Пожалуй, такой роскоши не было даже на императорской свадьбе. И Роне совершенно не желал задумываться, откуда в его распоряжении столько силы. Не его, точно не его силы. Может быть, это была магия Леса Фей. Может, Линзы. Или просто дар Двуединых — на них тоже иногда нападает охота пошутить.

В башню Рассвета они с Ману вернулись часа за три до начала мероприятия. Опять же — в молчании. Так же в молчании Эйты принес для Роне обед, а Ману сотворил себе очередную чашечку вонючего чаю.

Ну ладно. Не такого уж и вонючего. На сей раз его чай пах всего лишь жасмином и самую капельку счастьем. Роне почти забыл, как оно пахнет, счастье. Наверное, Ману решил ему напомнить. Пусть.

Роне тоже стоило кое о чем себе напомнить. К примеру, об усовершенствованной системе слежения за всеми сразу, только и ждущей, чтобы кто-нибудь за кем-нибудь подсмотрел.

— Шуалейда, — скомандовал Роне, и через несколько секунд одно из зеркал замерцало, и картинка в нем сменилась.

На ней бурлил базар. С навеса над шелковым рядом, где сидел «видящий» голубь, открывался отличный вид, но вместо голосов слышался лишь невнятный гомон. Роне несколько мгновений вглядывался в разношерстную толпу, пытаясь опознать Шуалейду и убийцу под личинами. По шелковому ряду бродили матроны, ремесленники, служанки и даже одна страховидная наемница, обнимающаяся с веселым бритоголовым воякой. В дальнем конце мелькнула знакомая физиономия — этот же «тихий» вчера сопровождал Шуалейду к особняку Ландеха. Но никого, похожего манерой и осанкой на принцессу, да еще в сопровождении раба, Роне не нашел. Все же неудобно пользоваться голубями — ауры не видно.

— И кто же здесь она? — спросил он, не слишком рассчитывая на ответ.

— Наемница, — отозвался из-за его плеча Ману.

Видимо, ему удавалось видеть ауру даже так.

Подивившись весьма странному выборы личины — чтобы девушка добровольно превратилась в чучело? — Роне вгляделся в черно-белую картинку. Что-то в поведении раба под личиной бритого вояки показалось неправильным, но разобраться Роне не успел. Убийца обернулся, равнодушно глянул ему в глаза, едва заметно дернул рукой, что-то блеснуло — и Роне непроизвольно отшатнулся от погасшего зеркала.

Выругался.

И, призвав бумагу и самопишущее перо, взялся за письмо.

Шуалейда может сколько угодно дурить, но он не может себе позволить обижаться. Он должен все ей объяснить, пока она не натворила глупостей. Раз она не стала его слушать, пусть прочитает.

Уж против элементарной логики-то она не пойдет

— Эйты! — позвал он, уже занеся перо над бумагой. — Отнесешь это письмо Шуалейде в башню Заката. Сразу же!

— Да, хозяин, — недовольно проскрипело умертвие.

«Прошу, прочитайте это письмо, прежде чем сжечь…» — начал Роне идеальным каллиграфическим почерком.

Себастьяно бие Морелле, Стриж

Шуалейда нервничала. Примеряла пятые по счету серьги, кусала губы и прятала глаза. Внизу, в гостиной, уже гомонили фрейлины, за окном шумели подъезжающие кареты. Кукольные часы на башне Магистрата только что пробили шесть: бал начался.

А в ушах Стрижа все еще звучал надтреснутый голос старика-менестреля, что пел на площади перед базаром: «Есть только миг…». Песня, драгоценный подарок людям от Золотого Дракона, ставшего человеком, сегодня звучала особенно пронзительно. Казалось, пел сам Бард, и пронизанный солнцем пыльный воздух сиял магией музыки. Еще там, на базаре, Стрижу нестерпимо хотелось взять в руки гитару и спеть — так, как он пел эту песню в деревне по дороге к Пророку. Может быть, легенда права, и Дракон остался среди людей, до сих пор бродит по дорогам со своей верной гитарой. Или прав Клайво, и любой может стать Бардом, если найдет ту самую струну?

Жаль, спеть для Шуалейды вряд ли получится.

Стриж осторожно отнял у нее так и не надетые серьги, поцеловал тонкие, пахнущие горькими благовониями пальцы, и вдел серьги, одну за другой. Не удержался, коснулся губами виска, обвел ладонью контур плеча. Она была так красива, так хрупка и беззащитна, эта страшная колдунья, что хотелось взять ее на руки и спрятать от всего мира. Но вместе этого Стриж улыбнулся и подал руку. Пора, их ждет финальная сцена пьесы — та, ради которой все и было затеяно.

Шуалейда встала, отделенная от него крепостными стенами из лазурного муара, сделала шаг — и вдруг остановилась, убрала руку.

— Я пойду одна, — сказала она и улыбнулась, впервые за весь день свободно и светло. — Дождись меня здесь.

Стриж замер, отказываясь верить, что его план по спасению короля пойдет шису под хвост из-за того, что у колдуньи вдруг проснулась совесть. А может, она решила, что влюблена? Нет, чушь какая. Принцессы не влюбляются в рабов. Покачав головой, Стриж снова взял ее за руку, потянул к лестнице.

— Нет, Тигренок. Тебе не стоит там появляться, — она говорила мягко, но за мягкостью была твердость стали, а в глазах решимость новой интриги.

Стриж пожал плечами и опустил голову, пряча глаза. Настаивать бесполезно — упрямство Суардисов вошло в легенды. Придется смириться. Временно. Не позволять же ей так глупо свернуть шею.

— Пожелай мне удачи, Тигренок, — попросила она.

Короткий поцелуй, шелест юбок, быстрый топот каблучков, и Стриж остался один. Шис! Взбалмошная девчонка!

Выждав несколько минут, Стриж взял удачно позабытый Шуалейдой веер и тихонько спустился на второй этаж. Послушал взволнованный девичий щебет, различил робкий голос шеры Ландеха, спрашивающей о Тигренке, и шутливый ответ колдуньи, мол, вон же он, спит на подоконнике и мурлычет во сне. И когда прозвучало «идем!» — неслышно сбежал вниз, нагнал Шу на полпути к дверям и с поклоном подал веер. Где-то далеко ахнула Виола Ландеха, зашушукались фрейлины. Но Стриж видел только удивленные и счастливые сиреневые глаза.

Она опомнилась через миг, и — Стриж готов был в этом поклясться! — собралась снова отправить его обратно. Не успела. Стриж еле заметно покачал головой и подхватил ее под руку.

— Упрямый мальчишка, — шепнула она, сжимая его пальцы. — Держись подальше от Ландеха.

Стриж кивнул. Он и сам собирался держаться подальше от глупышки. Пока.

Отойдя на десяток шагов от башни Заката, Стриж бросил короткий взгляд за спину. Словно что-то его толкнуло: опасность!

Опасностью было странное краснокожее существо, одетое в ливрею. Оно неуклюже, словно механическая кукла, вышло из служебной двери и повернулось к дверям башни, неся что-то на подносе. Похожее на письмо.

— Что такое, Тигренок? — шепотом спросила Лея, заметив, как Стриж крутит головой.

— Все хорошо, — ответил он одними губами и, чтобы она даже не думала оборачиваться, поднес ее руку к губам и долго, нежно поцеловал. — У нас все получится, я обещаю.

Шуалейда порозовела и кивнула. Не оборачиваясь.

А Стриж пообещал себе еще раз избавить Лею от проклятого темного шера. Чего бы ему это ни стоило.

Высокие и тяжелые створки распахнулись.

— Ее высочество Шуалейда шера Суардис-Тальге!

В зале было шумно и душно, пахло потом, духами и цветами. Тут и там взблескивали цветные ауры шеров. Стены, потолок и пол оплетали сложные нити заклинаний, от одного взгляда на которые внутри становилось холодно. Стриж точно знал: ступив в этом зале на тропу Тени, он останется в Ургаше навечно — и ничего не сможет сделать для Шуалейды. Что ж, достать придворного мага можно и без Тени. Все люди смертны, даже темные шеры.

На хорах играл оркестр Королевской Оперы. При появлении Шуалейды музыка стихла, все взгляды обратились к дверям. Шеры расступились, образовав коридор от дверей к покрытому аквамариновым бархатом возвышению, на котором пустовали три трона. Резная спинка среднего — из слоновой кости, эбенового дерева, серебра и перламутра — возвышалась над головами гостей и сияла коронованным единорогом и земляничными листьями. Трон справа от королевского был на локоть ниже, такой же герб перечеркивала золотая перевязь регента. Левый же скромно притворялся обыкновенным креслом, но с двойным гербом на спинке — единорог Суардисов и журавль Тальге.

Под перекрестными взглядами гостей, настороженными и полными любопытства, Шуалейда прошествовала к своему месту, отвечая милостивыми кивками на поклоны и реверансы. Стриж шел на шаг позади. Металл, скрытый кружевами, сдавливал шею, завистливые взгляды словно сдирали одежду, а следом и кожу — пожалуй, хуже Стрижу было только в лагере Пророка, среди сумасшедших фанатиков.

Едва они прошли сквозь строй, гомон в зале возобновился, а оркестр заиграл вельсу. Около Леи мгновенно собралось несколько гостей, двоих он узнал: посол Ирсиды и посол Цуань-Ли. Послы оттеснили фрейлин и заняли ступени у трона. Стриж не особо вслушивался в политические разговоры, его больше заботил голодный взгляд шеры Ландеха. Пока он успешно прятался от нее за креслом Леи, изображая мебель.

— Ваше высочество, как всегда, обворожительны, — вклинился в беседу тягучий, бархатный бас, от которого мурашки пробежали по спине, а Тень глубоко внутри заворчала и выпустила когти. Послы замолкли и посторонились. — Позвольте засвидетельствовать мое всемерное почтение и глубочайшее восхищение, прекрасная Шуалейда.

— Светлого дня, темный шер, — отозвалась Лея, не давая себе труда скрыть неприязнь.

Придворный маг, взметнув полами старомодного плаща с алым подбоем, словно крыльями, изящно склонился над протянутой для поцелуя рукой, а Стриж чуть не зарычал. Проклятый Бастерхази держался так, словно Лея принадлежала ему. Словно он здесь король. Черно-ало-фиолетовые потоки стихий свивались вокруг него слепящим коконом, жгли и подавляли своей мощью.

— Какая интересная игрушка. — Взгляд беспросветных, как Ургаш, глаз остановился на Стриже. — С позволения вашего высочества, я должен проверить.

Лея надменно задрала нос, но возражать не стала.

Темные щупальца метнулись к Стрижу, обволокли огнем и смертью. Ошейник завибрировал, не пуская лиловые нити в разум Стрижа и напоминая: не время! Придворный маг провоцирует его, он настороже! Но призрачные крылья рвались из-под кожи, живот подводило голодом, а где-то глубоко внутри ворочался демон, почуявший обещанную добычу.

«Дыши ровно, ты — тупое бревно, не моргай даже! Он не должен ничего заподозрить!»

— Отличная работа. — Бастерхази склонил породистую голову, но обволакивающие Стрижа щупальца не убрал. — Ваш жених гордился бы вами, он известный ценитель изящных артефактов.

Шуалейда вспыхнула. На миг Стриж испугался, что она сейчас сама убьет темного шера — и один Хисс знает, что тогда будет. Но вмешаться он не успел. Она как вспыхнула, так и погасла, свернув свой дар в еще более плотный кокон.

— Не сомневаюсь, что ваши работы занимают почетное место в его коллекции, — ядовито улыбнулась она.

— Однако я бы порекомендовал вам продублировать ментальный контур. Некоторые существа опаснее, чем кажутся.

Стриж снова едва не вздрогнул. Что за прозрачные намеки? Ведь в интересах придворного мага, чтобы Лея не догадалась, кто такой Стриж! Он же сам сделал заказ в гильдии, а теперь — предупреждает жертву? Крайне странно.

— Благодарю за совет, — ледяным тоном отозвалась Шуалейда. Лежащая на подлокотнике рука ее была расслаблена, но аура бурлила еле сдерживаемым ураганом. — А теперь отпустите моего Тигренка.

— Вы уверены? Освобождать куклу-убийцу в полном гостей зале… — Бастерхази обвел вопросительным взглядом шеров, те непроизвольно отшатнулись, а Бастерхази низко, словно рокот пламени, рассмеялся. — Ах, дорогая моя. Вы так изящно шутите.

Шеры изобразили улыбки, но по их лицам было видно, что они предпочли бы сейчас оказаться подальше. Стриж их отлично понимал. Придворный маг пугал их… в смысле, шеров. Или не только шеров? Правда, Лея не испугалась, а только разозлилась. Словно знала. И считала, что мастер теней за ее спиной — чрезвычайно удачная идея.

— Вы удовлетворили свое любопытство? — обманчиво мягко спросила она, поднимаясь.

И все равно придворный маг оказался выше нее, хоть и стоял на ступеньку ниже. Но это ему не помогло. Аура Шуалейды вспыхнула нестерпимо яркой синевой, затмила черно-алые всполохи, врезалась в них, разрывая на части… пробивая брешь в его защите…

«Это должно быть больно», — подумал Стриж мимолетно и чуть не бросился на добычу.

Чуть-чуть. Еле удержался. Придворный маг не дожил бы до своих лет — в городе шептались, что ему уже лет двести — если б не был осторожным и продуманным Хиссовым сыном.

— О нет, ваше высочество. Мое любопытство распалено до предела. Очень интересный экземпляр! Не убивайте его до конца, когда наиграетесь, продайте мне.

Вместе с этими словами придворный маг атаковал. Не Шуалейду и не Стрижа, а его ошейник. От ослепительного блеска лиловых потоков Стриж покачнулся и вцепился в спинку трона Шуалейды. А ошейник нагрелся и сердито затрещал.

— Обойдетесь.

Лея резким жестом отсекла чужие потоки, и Бастерхази скривился. Едва заметно, но все же — это было больно. Стриж верно догадался.

— И все же подумайте, — не сдавался придворный маг. — Светлому шеру Дюбрайну не понравится видеть рядом с вами раба. А я дам за него одну прелюбопытную книгу о журавлях.

При упоминании Дюбрайна вздрогнула уже Шуалейда. И может придворному магу удалось бы добиться чего-то — еще бы понимать, чего именно он добивался! — но его прервали. Главные двери Народного зала распахнулись, и сенешаль, перекрывая гул голосов, возвестил:

— Ее высочество Ристана шера Суардис, милостью Близнецов регент Валанты!

— Мы еще вернемся к этому разговору, ваше высочество, — зловеще пообещал придворный маг, развернулся и устремился навстречу регентше, ослепляя всех присутствующих шеров развернувшимися за спиной огненными крыльями: черно-алыми, с лиловыми и золотыми всполохами. Так же красиво, как и смертоносно.

Крылья сияли всего мгновение, но и этого мгновения оказалось для Стрижа достаточно, чтобы отвлечься и не заметить, как рядом оказалась девица Ландеха. Нельзя, нельзя ослаблять внимание!

— Шер Тигренок? — послышался тихий голосок.

Стриж обернулся и встретился с огромными, полными ужаса коровьими глазами. Проклятье, вот только не хватало вмешательства темного шера в их с Шуалейдой тонкую игру. Шис знает, что там сдвинулось в невеликом разуме юной шеры от ядовитых слов Бастерхази.

Стриж слегка улыбнулся ей, показывая: все хорошо, не о чем волноваться.

Разумеется, тщетно. Юная шера Ландеха и не думала успокаиваться. Впрочем, как и все в этом зале: темный шер оказался настоящем мастером в том, чтобы нагнать жути.

— Вы не должны волноваться. Я не позволю ему… я… — дурочка запнулась посреди слова, ее глаза заволокло влагой, и она вцепилась в рукав Стрижа. — Вы только не подумайте, я не испугаюсь!..

На миг его кольнуло совершенно неуместной жалостью к наивной пышечке.

«Лучше бы испугалась и бежала отсюда со всех ног», — сказал бы он, если б мог.

Да и такой стройный еще час назад план уже не казался ему совершенством. Возможно, потому что он раньше не видел шера Бастерхази так близко. Эти его намеки, и огненные крылья…

Стриж боялся. Отчаянно, до дрожи коленей. И чем сильнее боялся — тем сильнее был уверен в правильности своего решения. Темный шер Бастерхази должен умереть, даже если это будет стоить Стрижу жизни.

Тем временем регентша со свитой приблизилась, взошла по ступеням, и Лее пришлось встать навстречу.

— Надеюсь, день вашего высочества был светлым, — приветствовала она сестру, приседая в реверансе.

Стриж, стоящий за креслом, тоже склонился, подметая воображаемой шляпой пол. Рядом с ним присела в реверансе шера Ландеха.

— И вам светлого дня, дорогая сестра, — кивнула старшая принцесса. — Я вижу, вы хорошо заботитесь о невесте нашего возлюбленного брата.

Бастерхази за ее спиной раздул крылья носа, словно ему не понравилась реплика августейшей любовницы. Хотя глядя на него и регентшу сейчас, Стриж усомнился в достоверности слухов. Не в том, что придворный маг греет постель ее высочества Ристаны, а в том, что он безумно в нее влюблен. Не похоже. Вот совсем не похоже.

— Невеста нашего возлюбленного брата на редкость мила и добра. — Шуалейда принужденно улыбнулась.

— Уверена, шера Ландеха станет прекрасной королевой, не так ли, советник?

Ристана обернулась, выпуская на сцену-ступени сияющего графа Ландеха. Публика в зале притихла, опасаясь пропустить хоть слово.

— Шеры Ландеха душой и телом принадлежат Валанте! — напыщенно заявил советник. — Моя дочь будет верной и любящей супругой нашему возлюбленному сюзере…ну?..

На саму дочь, молча кусающую губы и сжимающую ладонь Стрижа, советник не обращал внимания — да никто не обращал. А зря. Не дав отцу договорить, Виола выскочила на пустое пространство перед королевским троном, вытащила за собой Стрижа — на этот раз он охотно поддался и даже сжал ее руку, чтобы глупышка не передумала в последний момент.

— Нет! — разнесся над залом звонкий и твердый голосок. — Я не буду королевой! Вы забыли, что такое честь и верность! Именем Светлой, я требую справедливости!

На этих ее словах что-то в зале изменилось. Словно посветлело, хотя куда уж светлее: с неба над застекленным куполом лился солнечный свет. Но даже в этом свете Стриж заметил сияющую жемчужную дымку, возникшую вокруг глупой, наивной и влюбленной девочки.

Ох, Светлая, простишь ли? Я не хотел ее обманывать, но как сказать правду тому, кто не желает ее ни слышать, ни видеть?!

Пока шера Ландеха требовала справедливости, а Стриж молился и краем глаза следил за придворным магом, весь зал затаил дыхание, сотни взглядов прикипели к скандальному действу. Даже Бастерхази в удивлении замер — а может, его остановил божественный Свет. То же сияние закрыло рот и сенешалю, распахнувшему двери перед королем, и самому королю, замершему на пороге. Виола же продолжала повторять вчерашние слова Шуалейды:

— Люди не куклы! Именем Светлой, я отказываюсь выходить замуж за Каетано Суардиса, потому что он любит другую, и я люблю другого! Именем Двуединых, я требую свободы для моего возлюбленного и брака с ним, — Виола сдернула со Стрижа шелковый платок, выставляя на всеобщее обозрение ошейник, — или вечного служения Сестре!

С последними словами дурочка вцепилась в Стрижа еще крепче, словно задавшись целью не подпустить к Бастерхази, который держался позади Ристаны и графа Ландеха, так, что одним броском не достать. Зато Стрижу отлично было видно, какой взгляд он бросил на Шуалейду. Неправильный взгляд. Вместо ярости в нем читалось нечто похожее на восхищение. И сожаление. А вот в ответном взгляде Шуалейды — законное торжество. Ее сумасшедший план сработал: вот оно, ослепительное касание Света и Тьмы, принявших клятву юной шеры.

Божественное сияние вспыхнуло — и угасло. С ним угасла и смелость Виолы: она задрожала, съежилась под возмущенными взглядами отца и регентши.

— Как ты смеешь?.. — советник Ландеха схватил дочь за руку и оторвал от Стрижа.

На него самого он предсказуемо даже не посмотрел: для графа раб-висельник — меньше чем пустое место.

— Зря думаешь, что тебе удастся сорвать… — зашипела на Шуалейду регентша.

— Браво, ваше сумрачное высочество, отличная попытка, — усмехнулся Бастерхази, в тоне которого не осталось ни следа неуместного сожаления. — Но вы зря не учли вторую дочь графа Ландеха…

Придворный маг наконец-то вышел из-за спины Ристаны, и все они еще на пару шагов приблизились к Шуалейде, а заодно и к нему. К мастеру теней.

Время замедлилось, чужие слова потеряли значение, эмоции исчезли, оставив только холодную логику. Ему нужен лишь миг — как бы ни был силен темный шер, он тоже смертен. И ему до смерти осталось сделать лишь несколько шагов.

Скандал набирал обороты, голоса сливались в бессмысленный шум:

— Моя старшая дочь, Нессия Ландеха… — советник вытолкнул вперед девицу, которая прежде держалась позади него и не привлекала внимания.

— …свадьба короля с шерой Ландеха состоится завтра же…

— …вы должны освободить Тигренка!

Стриж чуть-чуть, самую малость, подтолкнул Виолу Ландеха вперед и сам тоже сделал полшага навстречу ничего не подозревающей жертве. Ну же, темный шер, еще чуть-чуть. Ты не боишься меня. Ты вообще не замечаешь меня. Я — пустое место, бездарный раб, кукла… иди ближе, шис тебя дери!

— …виновного в соблазнении благородной шеры казнить…

— …моя собственность.

— …расследование…

— Отдать мне до окончания разбирательства, — голос Бастерхази заглушил прочие, сам он вспыхнул фиолетовым пламенем.

Стриж замер в готовности: темный шер отвлекся на колдовство, выпустил свою смерть из поля зрения… ну же, еще шаг, и…

— Забирайте сейчас же, — подтвердила регентша, указывая на Стрижа и отступая в сторону.

Бастерхази сделал последний необходимый шаг, выпустил черно-алые эфирные щупальца, чтобы схватить добычу…

— Нет, я не позволю! — взвился голос Шуалейды, яростной синевой вспыхнул эфир, все смешалось, переплелось, реальность дрогнула — и… Изменилась. Магия пропала, оставив гулкую пустоту.

Вот он, миг!

Глава 37. Семь минут

За ошибки надо платить.

С.ш. Д. Дюбрайн

1 день журавля. Риль Суардис

Дайм шер Дюбрайн

Соскочив с Шутника у самых парадных дверей Риль Суардиса и отпустив его в родные кущи Фельта Сейе, Дайм быстрым шагом направился к Народному залу. Ставить портал он даже не пытался: защита дворца активирована в параноидальном режиме, и его в лучшем случае отбросит на десяток лиг, а в худшем — распылит. Гул голосов, доносящийся оттуда, был неправильным, тревожным, и все это ужасно напоминало, как он вот так же внезапно явился на Весенний бал. С мертвой Саламандрой на руках.

Только бы сегодня обошлось без смертей! Если ему придется держать на руках мертвую Шуалейду… нет. Нет и нет! Даже думать об этом нельзя! Все обойдется. Мастер теней не успеет. Роне как-нибудь справится и не допустит, он же обещал… Боги, добры боги, прошу вас!

Дайм почти бегом преодолел последние шаги до выходящих в сад дверей Народного зала, толкнул их… и выругался последними словами.

Двери были запечатаны. Намертво. Шером-прим как минимум, а то и шером-зеро.

Проклятье! Роне не мог закрыть зал от него… а, некогда думать, кто виноват. Надо спешить. В обход, шис дери!

На дороге через общую приемную и толпу гостей он потерял не меньше трех минут. Даже бегом. Проклятье, проклятье! Там, в Народном зале, творится что-то совсем не то, а он?! Он должен это предотвратить, обязан!

Перед дверьми Народного зала столпились шеры и гвардейцы. Лишь протолкавшись до входа, Дайм увидел короля, Герашана и обоих Альбарра.

— Ваше ве… — начал Дайм, переступая порог, и осекся.

Внутри защитного контура бурлил и клокотал возмущенный эфир: Шуалейда и Бастерхази не сцепились в открытую, но были к этому близки. Ненависть между ними полыхала, как лава, и готова была извергнуться и затопить все вокруг. Каетано, как завороженный, смотрел в сторону тронного возвышения, где полыхал скандал.

— Свадьба короля с Нессией Ландеха состоится завтра! — летел над залом голос Ристаны, стоящей рядом с троном.

Его перекрывал жалобный, детский голосок пухлой девицы, вцепившейся в рукав отстраненно-неподвижного юноши в заговоренном ошейнике:

— Вы должны отпустить Тигренка!

— Моя дочь не виновата, — вторил советник Ландеха, держащий за руку тощую и нескладную девицу. — Это дело рук ее высочества Шуалейды! Требую проверки на магическое воздействие! Простолюдина, виновного в соблазнении шеры, казнить!

— Казни не будет. — Вокруг мастера теней закрутился эфирный щит, поставленный Шуалейдой. — Он моя собственность.

Граф Ландеха попятился, а Дайм вздрогнул. Щит был неправильным, такого не должно быть! Золото истинной любви, связавшей Шуалейду и убийцу? Нет, не может быть. Показалось!

Стряхнув мгновенное оцепенение, Дайм бросился к трону, одной рукой срывая с шеи знак Конвента, другой материализуя метательный нож. Он распихивал жадно внимающих скандалу гостей, шел по ногам. Знак-блокатор жег руку: только бы Шуалейда и Бастерхази не подрались, они же убьют друг друга, а заодно и всех кто есть в зале!

— Прекратите! — потребовала Ристана. — Будет проведено расследование!

— Отдайте его мне до окончания разбирательства. — Бастерхази шагнул к мастеру теней, накидывая на него огненно-ментальную сеть.

Дайм отшвырнул с дороги какого-то толстяка. До ступеней трона оставалось пять шагов…

— Забирайте, темный шер, и продолжим бал, — подтвердила Ристана.

— Роне, Шу, остановитесь! — крикнул Дайм, видя, что не успевает, катастрофически не успевает… пуская в полет одновременно и нож, и бляху Конвента…

— Нет, я не позволю! — одновременно с ним, перекрывая все звуки, закричала Шу…

…и взорвалась ослепительной синевой, взвыл смерч…

И исчез. В оглушительной тишине блокатор магии, зависший под стеклянным куполом, отщелкнул первую секунду из ста…

А серая тень, только что бывшая мастером теней, увернулась от летящего в нее ножа и метнулась к Бастерхази, на лету отращивая крылья и серповидные когти. Темный шер не успел даже привычно закрыться жестом «огненный кокон», как хрустнули кости сломанных рук, брызнула кровь — и черноволосая голова отлетела в Ристану, замершую с искаженным лицом.

Свет мигнул, дохнуло льдом: Ургаш принял душу темного шера.

Блокатор, не рассчитанный на присутствие Темного Брата, рассыпался, не успев отсчитать второй секунды.

Воздух в зале вспыхнул яркой белизной Фонарей Истинного Света — сработала защита от Гильдии Ткачей. Одновременно серый силуэт, нечто среднее между человеком и демоном, вспыхнул золотом и угас, снова продрало морозом: Хисс забрал вторую душу. К мертвому убийце бросилась Шуалейда, упала на колени, прижала его к себе. Темная волна ужаса и боли покатилась от нее, сбивая всех с ног и сводя с ума. Шеры в запоздалой панике бросились к дверям.

— Именем Равновесия, стоп! — крикнул Дайм, сам не понимая, что и зачем кричит: тело действовало само, без участия окаменевшего разума, зато строго по инструкции.

‍‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‌‍

Ему откликнулись энергонити защиты: воздух загустел, не позволяя гостям затоптать друг друга. Но Дайму уже не было до них дела. Он смотрел на изломанные тела у ступеней трона. Три тела: черную, как Ургаш, Шуалейду, мертвого демона-убийцу и…

— Роне… мой темный шер…

Повинуясь его шепоту, оторванная голова вернулась на место и приросла, исчезли кровавые потеки. Темный шер снова казался живым и невредимым.

Лишь казался. Тело его было пусто. Ни следа огня, ни капли божественной тьмы. И сердце молчит. Два сердца. Темного шера — и светлого.

Ощущая мертвую пустоту в груди, Дайм прошел сквозь толпу обезумевших от страха гостей, как нож сквозь масло. Приблизился к ступеням трона. Опустился на колени около Роне, коснулся умиротворенного острого лица, закрывшей лоб седой пряди, морщинок в уголках открытых глаз. Поднял взгляд на Шуалейду и изломанное превращением существо у нее на руках. Желтые, черные и белые блики, посмертные остатки ауры, скользили по почти детскому лицу, смятые крылья золотились драконьей чешуей. И сияли истаивающие на глазах золотые нити любви — убийцы к принцессе и принцессы к убийце.

Надо же, мальчик — истинный шер. Светлый. Мастер теней. Так не бывает, однако — так есть. Боги посмеялись над ними всеми.

Мальчик не мог убить Шуалейду, он лишь пытался защитить ее от ужасного темного шера.

А ужасный темный шер старался уберечь ее от убийцы, не подозревая даже…

Что Дайм опоздает. Что Шуалейда потеряет Свет и станет темным чудовищем.

Черные, с мертвенно синими отблесками глаза Шуалейды оторвались от тела, которое она продолжала держать на руках, и обратились к Дайму.

Она не успела ничего сказать — да и не надо было, ее сумасшедшую ненависть Дайм видел и без слов.

Дайм тоже не успел. Ни сказать, ни осознать, ни почувствовать свою вину, ничего не успел. В груди что-то вспухло, выросло, заслоняя собой все мысли, и взорвалось.

Шуалейда, нет! Не хочу! Не-ет! Роне-е!..

Душная, ослепительная боль накрыла Дайма океанской толщей. Зал дрогнул, погас, гул голосов превратился в шум волн, и в этом шуме послышались хрупкие, призрачные голоса. Они что-то пели, что-то шептали и обещали, спрашивали, звали…

«Почему тебе больно, брат наш?»

«Почему ты плачешь?»

«Иди к нам, мы утешим тебя, подарим тебе покой».

«Ты встретился со своей женщиной, вы оба живы, мы не понимаем!»

— Разве я жив? — спросил Дайм, с удивлением понимая, что да. Он жив. Стоит на коленях над телом темного шера Бастерхази, а мир вокруг замер. Словно заледенел.

«Конечно. Мы любим тебя. Ты будешь счастлив со своей женщиной. Вам никто больше не помешает».

— Помешает… — заторможено повторил Дайм. И рассмеялся. Боги, как же это было смешно! И как смешно было слышать удивленные голоса Синих жемчужин! — Я сам себе помешал, сам… ошибся… Опять… за ошибки приходится платить.

«Неправильно».

«Ошибки надо исправлять. Ты обещал нам три дня — мы вернем тебе семь минут. От каждой из нас. А твоя женщина придет к нам».

Дайм не успел ответить, как его закружило в водовороте, смяло и вышвырнуло… куда-то…

По глазам резанул солнечный свет.

Конец

Многие другие книги вы найдете в телеграм-канале «Цокольный этаж»:

https://t.me/groundfloor

Нравится книга?

Давайте кинем автору награду на Литнет. Хотя бы 10–20 рублей…

Content

Успенская Ирина Сердце убийцы

Глава 1. Под крылом Дракона

Глава 2. Неправильное сердце неправильного шера

Глава 3. Мятеж

Глава 4. Дорога менестреля

Глава 5. О надеждах и разочарованиях

Глава 6. О масках и ножницах

Глава 7. Смерть и кот

Глава 8. Охота на Пророка

Глава 9. Познав же Бездну души своей

Глава 10. Слухи, химеры и наваждения

Глава 11. Король умер…

Глава 12. Да здравствует король!

Глава 13. Тем временем в далекой Хмирне

Часть 2. Глава 1. Песни русалок

Глава 2. Светская жизнь сумрачной колдуньи

Глава 3. Средь шумного бала

Глава 4. Семейные устои

Глава 5. Один, совсем один

Глава 6. И снова о гильдии

Интермедия

Глава 7. Площадь ста фонтанов

Глава 8. Интриги и расследования

Глава 9. О птичках и котиках

Глава 10. Зелье

Глава 11. Подарки из Ургаша

Глава 12. Цирк приехал

Глава 13. О волках, белочках и цветах жизни

Глава 14. Мислет-ире

Глава 15. Поиграем?

Глава 16. О щипанных воронах и одноглазой камбале

Глава 17. Никакой некромантии

Глава 18. Два сына

Глава 19. О кальянах, лесных йуши и верности

Глава 20. Тигренок в тумане

Глава 21. Звездное серебро и солнечное золото

Глава 22. Синий жемчуг

Глава 23. Черная шера

Глава 24. Бедность не порок

Глава 25. Хризантема

Глава 26. Благими намерениями

Глава 27. Домашний тигренок

Глава 28. О диких непуганых идиотах

Глава 29. О нежном девичьем сердце

Глава 30. Заколдованный принц

Глава 31. Зазеркалье

Глава 32. Ножницы в руке Его

Глава 33. Между

Глава 34. Игра втемную

Глава 35. О менестрелях и разбойниках

Глава 36. Есть только миг

Глава 37. Семь минут