Дмитрий Goblin Пучков, Клим Жуков

Викинги. История эпохи: 793-1066 гг. Предисловие Дмитрий GOBLIN Пучков

Введение

В истории прошлого существует не так много периодов, о которых наслышаны буквально все, начиная со школьников, по всему миру. Древний Рим, Великое переселение народов, Крестовые походы… В ряду реперных точек на хронологической шкале свое место по праву занимает эпоха викингов. Трудно найти человека, хоть что-то слышавшего и читавшего, который затруднится хотя бы в двух словах охарактеризовать это явление. Конечно, здесь свое веское слово сказал кинематограф (а теперь еще и компьютерные игры), но для столь устойчивого источника вдохновения нужна по-настоящему великая эпоха, каковую, без сомнений, породили знаменитые викинги.

Кем они были? Что заставило католическую церковь ввести в состав официального богослужебного чина формулу A furore Normannorum liberanos, o Domine! – «От ярости норманнов избави нас, Господи!»? Мало ли было в раннем Средневековье – времени неспокойном и даже страшном, времени, которое позже стали называть говорящим термином «темные века», – опасных завоевателей? Их хватало с избытком.

Но ни авары в VI–VIII веках, ни венгры в IX–X столетиях, ни даже гунны на излете Античности подобного внимания не удостоились. И тому была причина.

Никогда Европа не подвергалась столь всеобъемлющей универсальной опасности, которая исходила бы не со стороны, а из самой Европы. Опасность эта обладала такой интенсивностью и последовательной продолжительностью, что из простой угрозы, требующей реакции, превратилась в фактор жизни, каковой и позволил назвать целую эпоху по имени явления – эпохой викингов. Пусть это историографический конструкт и сами современники вряд ли догадывались, что их время кто-то назовет подобным образом, но феномен, без сомнения, существовал, и влияние его невозможно переоценить.

В далеком «чреве мира», в Скандинавии, которую Тацит считал островом, в последнем языческом регионе Европы шли процессы, которым суждено было породить финальное эхо Великого переселения, вобрав в себя инерцию, казалось бы, давно состоявшегося разрушения римской ойкумены и нечто новое – в виде экономики, культуры, вооружения и военного дела. Северные германцы – люди суровые и беспокойные. Они воевали и грабили соседей и друг друга на протяжении веков, как и многие другие. На первый взгляд, им суждено было стать еще одними варварами, на окраине Европы, залившими кровью свой регион, чтобы в бесконечных малых войнах создать новый кластер раннефеодальной государственности, встав в ряд обычных политических партнеров.

Клим Жуков

Дмитрий Goblin Пучков

Глава 1. У истоков эпохи викингов

Начинаем погружение в эпоху викингов. Конечно, викингами они стали не сразу – и, чтобы в этом как следует разобраться, начнем с определения круга проблем, связанных с данной темой: что собой представляет эпоха викингов, какова ее хронология, кто такие викинги вообще. Сразу отмечу, что сам по себе термин «эпоха викингов» – понятие, скорее, историографическое (как, например, Киевская Русь), поскольку само данное понятие является довольно искусственным образованием. Оно, конечно, имеет под собой конкретные логические основания: началом этой эпохи принято считать атаку на монастырь Святого Кутберта на острове Линдисфарн в Нортумбрии в 793 году, а окончанием – битву у Стамфорд-Бриджа 25 сентября 1066 года, где погиб Харальд Сигурдссон Хардрада (который в свое время даже был соратником нашего властителя Ярослава Мудрого и принимал участие в кампании против поляков в качестве одного из предводителей войск Руси[1]).

И вот что странно: никого в то давнее время не смущало, что посадником в Ладоге (или, по-древнескандинавски, Альдейгьюборге) при Ярославе Мудром были два шведа подряд: Рёгнвальд Ульфсон и его сын Эйлив Рёгнвальдсон (с 1019-го и с 1045-го). Теперь же почему-то некоторыми это воспринимается чересчур нервно.

Многие полагают, что подобные хронологические рамки имеют мало общего с действительностью, но, мне кажется, такая периодизация не лишена логики. Ведь именно в это время викинги весьма ощутимо влияли на политику и экономику огромного региона – от Скандинавии до Северной Африки, от Волги до Северной Америки. Учитывая масштаб влияния, почему бы не назвать это время эпохой викингов? Вот, к примеру, в Западной Европе приблизительно тогда же расцветала эпоха Каролингов.

Стало быть, мы имеем право выделить эпоху викингов как историческое явление. Однако сами викинги появились, безусловно, гораздо раньше VIII века, просто с письменными источниками в те далекие времена дело у скандинавов обстояло довольно плохо. Еще Григорий Турский – известный франкский автор VI века, родившийся в 538 году, – описывает в своей десятитомной «Истории франков», как некие нортманы атаковали северное побережье Франкского королевства. Что это значит? Что имели место серьезные морские набеги на северные границы королевства франков, то есть истоки эпохи викингов были заложены уже тогда, хотя самой эпохи еще не существовало, да и вряд ли те морские бродяги звались викингами.

Не совсем понятно, почему в качестве начала выделяют именно 793 год, ведь за четыре года до событий на острове Линдисфарн, в 789 году, викинги уже нападали на Англию, а до этого – на графство Дорсет. Что же касается формального окончания этой эпохи (то есть битвы при Стамфорд-Бридже в 1066 году), то через две недели состоялась битва при Гастингсе, а в 1070 году скандинавы снова напали на Англию. Сложно сказать, чем эти события отличаются от последнего похода Харальда Хардрады. Поэтому можно сделать вывод, что в 1066 году целая эпоха, скорее всего, не закончилась; более того, термин «викинг» никуда не пропал, только приобрел однозначно негативную коннотацию (до этого она была условно негативной) и стал синонимом бандита, разбойника, мелкоуголовного элемента. Короче говоря, начал обозначать весьма неприятную личность даже для самих скандинавов. Это неудивительно: своих викинги тоже грабили.

В общем, можно говорить об эпохе викингов в широком смысле (когда викинги существовали как явление), а можно в узком смысле – что теперь и принято называть эпохой викингов: эти самые временные рамки со второй половины VIII века по вторую половину XI столетия. Поэтому, чтобы не привязываться к конкретным датам (хотя, безусловно, они являются очень ярким маркером), условимся, что будем говорить об эпохе викингов в узком смысле этого слова.

Итак, что такое «викинг»? Это слово вполне очевидно происходит от слова vík («бухта»), то есть «человек из бухты, из залива». Другое объяснение опирается на глагол víkja («отклоняться»), то есть викинг – «тот, кто отклоняется», «уклонист» от нормального образа жизни. Дело в том, что víkingr – это существительное мужского рода, а víking – глагольная форма, закрепившаяся, в частности, в сочетании fara í víking («уйти в викинг»). Таким образом, имя существительное породило глагольное сочетание – «поход с целью грабежа». Отсюда викинг – это, скорее всего, морской разбойник, пират, грабитель, который изначально базировался в некой бухте, в вике; не исключено, что в этой бухте он и занимался грабежом. Кстати, это вполне обычная практика, широко отраженная в источниках: вместо того чтобы ездить в далекую Англию, такие люди поджидали тех, кто вернется из далекой Англии с добычей, и их уже грабили.

Может возникнуть закономерный вопрос: допустим, у арабов тоже были пираты и они тоже живали в бухтах. Почему их нельзя называть викингами? Эстонцы тоже имели своих пиратов, и, например, Олаф Трюггвасон, небезызвестный персонаж скандинавской истории и король Норвегии, в детстве попал в плен именно к пиратам-эстам. Значит ли это, что он был в плену у эстонских викингов? Или, скажем, в конце X–XI веке полабские славяне с острова Рюген тоже практиковали подобные занятия, однако и они почему-то не викинги…

Дело здесь не в особенностях различных языков, а в том, что викинг – понятие специфическое. Он не только морской разбойник, грабитель, пират. Безусловно, каждый викинг – пират, но это условие недостаточное, хотя и необходимое. Во-первых, викинг – обозначение профессии или даже, если брать шире, некоего состояния: перестать быть викингом можно было очень легко, просто бросив заниматься всеми этими неприглядными делами и став «нормальным» человеком. Во-вторых, викинг – состояние, которое подразумевает морской грабеж параллельно с торговлей и колонизацией, то есть викинги были своего рода военизированными культуртрегерами[2]. Это человек, который не просто приезжает куда-то воевать, но еще и подразумевает, что он может тут остаться. Следовательно, ему придется защищать свои торговые пути от аналогичных грабителей, а самому грабить где-нибудь на стороне; если занимаешься торговлей, то буйствовать получится далеко не везде, потому что это очень вредит «бизнесу». Стало быть, требуется во многих случаях вести себя прилично и поддерживать стабильность в регионе.

К тому же может оказаться, что в некоторых местностях воевать просто неудобно: либо «плечо подвоза» с логистической точки зрения получается чересчур длинным, либо слишком велики шансы, зарвавшись, не вернуться (или вернуться не в полном составе). Однако впечатляющая удаленность от родного дома не мешала викингам творить свои бесчинства. По свидетельствам современников, они довольно регулярно несли большие потери в грабительских походах, потому что чересчур увлекались, уходили слишком далеко от своих кораблей или захватывали слишком много добычи и пленников. Среди таких неудачных вылазок, в частности, – набег на Севилью (844 год), который осуществили некие росы, наши будущие родственники, и нападение на город Бердаа (943 год) на Каспийском море. Только представим себе расстояние между Скандинавией и Каспийским морем!

Те же, кто не выполнял торгово-колонизаторских функций, были просто разбойниками, а вовсе не викингами. Правда, как говорилось выше, уже в VIII–IX веках слово «викинг» не подразумевало ничего хорошего. Вот пример: в «Саге об Эгиле» семилетний Эгиль поссорился с соседским мальчиком и прорубил ему голову топором. В дело вмешались взрослые, добавив в картину несколько трупов с той и с другой стороны, а мать Эгиля выразила уверенность, что сын, когда вырастет, станет викингом. Конечно, мать ребенку плохого не пожелает, но, скорее всего, она имела в виду, что сын ее настолько буйный, что другой дороги ему не светит, и пусть лучше уплывает на своем корабле с глаз долой[3].

Таков в общих чертах смысл понятия «викинг». Не забудем неотъемлемые черты мировоззрения этих людей, уверенных, что достойно умереть (и попасть, таким образом, в рай) можно только в бою, покрыв себя воинской славой. Такая система понятий характерна не только для культуры викингов, но и для воинской культуры скандинавов в целом: это своеобразный последний отголосок Великого переселения народов, переживший само переселение на много веков. В этом отношении викинги ничем не отличались от древних германцев, так что сведения, приводимые Тацитом[4] в 98 году н. э., можно спокойно применить и ко всем скандинавам раннего Средневековья.

В VIII веке в Скандинавии (совокупно в Дании, Норвегии и Швеции) проживало порядка миллиона или самое большее полутора миллионов человек. Определить точнее не представляется возможным, так как никаких переписей, естественно, не проводилось. Такая численность невелика, но для того времени и тех условий жизни может считаться достаточной. Понятное дело, что все поголовно скандинавы викингами быть не могли, ибо подобные разбойники – это всегда некая надстройка над обычным обществом, которая должна базироваться на прочном материальном и культурном основании.

Здесь мы плавно переходим к еще одному вопросу, который необходимо затронуть в начале нашей беседы. Все дальнейшее обсуждение эпохи викингов будет построено вокруг главной проблемы: почему им не сиделось в родной Скандинавии, что их вообще погнало в чужие края и почему это вылилось в такой массированный военный натиск?

Прежде всего взглянем на карту Европы: что представляет собой Скандинавия? Она является одним из двух больших полуостровов Европейского континента (второй – Пиренейский): эти две огромные территории на севере и на юге ограничивают Европу со стороны Атлантического океана. Скандинавия четко зонирована климатически и, можно сказать, агрокультурно: на крайнем ее севере природа очень сурова, леса обширны, а по направлению к Финляндии имеется даже тундра. До сих пор эти места не могут похвастаться большой плотностью населения, а уж в те времена там обитали разве что какие-нибудь совсем дикие охотники или же те, кто приходил из Скандинавии на промысел пушного зверя. Примерно посередине Скандинавия разделена горами, проводящими черту между севером и югом. Сами горы, естественно, тоже очень скудно населены (до сих пор), ибо заниматься в горах нечем, кроме как добывать железную руду.

За горами же, в южной части полуострова, климатическая зона совершенно другая: течение Гольфстрим обеспечивает в ней мягкий океанический климат, довольно прохладное лето и относительно мягкую зиму, и основное население сосредоточено именно на южных территориях. Однако, несмотря на то что там достаточно тепло, земля все же не слишком плодородна и при ее обработке приходится прилагать немало усилий, к тому же без гарантии серьезного результата. И самое главное – в этих краях не очень много пригодной для возделывания земли. Так было и во времена раннего Средневековья, когда юг полуострова был заселен совсем небольшим количеством жителей.

Чем южнее, тем почвы плодороднее благодаря тому же Гольфстриму. В провинции Сконе в современной Швеции и особенно в современной Дании (и на островах, и на полуострове Ютландия) земля не промерзает зимой. Так что в этом отношении Дании повезло даже больше, чем Украине, расположенной гораздо южнее: там земля промерзает практически везде, кроме разве что побережья Черного моря. Не забудем еще, что в раннем Средневековье, о котором мы ведем речь, имел место средневековый климатический оптимум, то есть на территории всего Северного полушария было примерно на четыре градуса теплее, чем сейчас.

К климатическим условиям добавляются особенности ландшафта. Множество островов, масса бухт; все побережье буквально изрезано бухтами и шхерами – мелкими скалистыми островами. Когда бухты закрыты островами, очень удобно заниматься любым морским промыслом: от шторма всегда можно спрятаться в ближайшую бухту. Это было жизненно важно в эпоху раннего Средневековья, при тогдашнем уровне кораблестроения. В случае осложнений с погодой, столь частых на Балтике, мореплавателям необходимо было иметь возможность очень быстро укрыться там, где корабль не утопит волна. Скажем, на Ладожском озере дела обстоят примерно так же, вследствие чего оно является одним из любимых мест различных подводных археологов и водолазов: там постоянно обнаруживаются любопытные находки, среди которых – и железные, и деревянные корабли. В Балтийском море ситуация усугубляется тем, что оно гораздо больше Ладожского озера, – следовательно, в нем ветер не встречает препятствий, создавая внушительную волну. Одним словом, именно наличие уже упомянутых виков и шхер располагало к мореходству. Тем более что скандинавам и вообще северным германцам это замечательное занятие было не чуждо еще со времен, предшествовавших нашей эре, как нам точно известно из археологии и сообщений, например, того же Тацита).

Итак, мы бегло взглянули на Скандинавию, в которой античные авторы располагали утробу мира, потому что для них это была земля Ultima Thule («край света»); где конкретно она находится, все представляли себе очень плохо, лично никто в ней не был, о ней только слышали – и были уверены, что именно из нее происходили те самые германцы, которые потом доставляли всем столько проблем. Что самое интересное – оказывается, действительно из нее они и происходили, о чем теперь недвусмысленно заявляет археологическая наука.

Кто же такие эти северные германцы, которые впоследствии породили викингов? Это люди, имеющие прямое отношение к ясторфской археологической культуре – а она, в свою очередь, происходит из еще более древней культуры боевых топоров (получившей такое название оттого, что в раскопанных слоях, относящихся к ней, найдено огромное количество данного оружия). Замечу попутно, что боевые топоры очень отличались от обычных топоров, предназначенных для рубки дров. Кстати, излюбленным оружием викингов являлся не меч, а именно топор: он гораздо дешевле меча – а значит, им можно вооружить всех, в то время как приобретение меча было доступно не каждому.

Говоря о ясторфской археологической культуре, нельзя обойти вниманием тот факт, что она, по сути своей, была довольно бедной и не очень развитой – по крайней мере в начале (примерно VII век до н. э.). Вообще, богатство археологических культур напрямую связывается с богатством раскопанных поселений (чего в этом случае мы не наблюдаем) и роскошью погребального инвентаря. Ведь на что указывает богатый погребальный инвентарь? На то, что носители данной культуры в результате разнообразных занятий достигли обладания столь обширным имуществом, что могли себе позволить просто зарыть в землю определенную его часть без ущерба для оставшихся в живых. Все предметы, уложенные в могилу вместе с покойником, должны были пригодиться ему в загробной жизни (к примеру, дорогое оружие и украшения у кельтских вождей), и чем богаче захоронения, тем богаче конкретная археологическая культура в целом. Если же захоронения оказывались достаточно скромными, как в случае с ясторфской культурой, то это вовсе не значит, что ее носители были сами по себе людьми нищими. Это значит лишь то, что они просто не могли оторвать от своих семейств слишком много полезного добра, даже ради такого важного дела, как воздание почестей усопшему. Для них подобное расточительство было практически за пределами разумного. Поэтому в захоронениях, относящихся к данной культуре, мы находим лепную керамику[5] и довольно бедные украшения.

Однако создатели таких могил соседствовали – что очень важно – с носителями латенской культуры железного века, то есть с кельтами или их непосредственными соседями, кое-что от них перенявшими. А латенская культура знаменует собой, среди прочих достижений, начало серьезной стальной металлургии в западной Европе – и, соответственно, начало изготовления серьезного металлического оружия на севере Европы. Это лучшие мечи и лучшие шлемы, пользование которыми не считалось зазорным даже для римлян, не говоря уж о носителях все той же ясторфской культуры.

Металлургическое производство подразумевало, что люди научились не только отличать железную руду от других горных пород и плавить ее, но и ковать различные изделия. Соответственно, появилось развитое кузнечное производство, а оно, в свою очередь, невозможно без применения огромной, очень тяжелой металлической чушки с идеально гладкой поверхностью, чтобы можно было долбить по ней молотом. При всей своей простоте данное устройство является весьма непростым изобретением, до которого додумались не сразу.

Итак, представители латенской культуры научили северных германцев работать с железом на высоком уровне. Выяснилось, что совсем северные германские, то есть скандинавские, племена обладают залежами отличной руды – и вот расцвело производство металлических изделий. Появились железный лемех для плуга и масса разных необходимых в хозяйстве инструментов, в том числе оружие.

Любопытно, что северные германцы восприняли от кельтов далеко не все. Например, они охотно учились изготовлению инструментов и оружия, однако украшения не нашли такого же отклика в их душах. Как правило, настоящие латенские украшения, найденные в этих германских поселениях и захоронениях, были в свое время куплены, отняты или украдены, а не произведены в данной местности: разница в качестве между кельтским и германским изделиями видна невооруженным глазом.

Вернемся к ясторфской культуре, просуществовавшей до I века до н. э.: именно ее последних носителей, живших на грани веков, описывал Тацит. Потомки этих людей, населявшие соответствующие области в Скандинавии, дожили до того времени, когда из региона ушла Римская империя. Главный маркер смены эпох – 407 год, в котором римские легионы покинули Британию. Вдруг оказалось, что этот прекрасный остров – ничей!

Фибула из Глауберга, Ла-Тен, V в до н. э.

Торвекс из золота, Ла-Тен, V век до н. э.

Более того: бритты (кельтские племена, в основном населявшие в те времена Британию), перессорившись между собой и устав от постоянных набегов соседей, послали делегацию через пролив к англам, саксам и ютам с просьбой о помощи в укреплении страны. Два брата, Хенгист и Хорса, откликнулись на призыв, но, переправившись в Британию со своим войском, пришли к выводу, что вместо защиты племен проще установить над ними свое господство. Таким образом, и англы, и саксы – это фактически немцы, то есть древние германцы, не имеющие никакого отношения к коренному населению Британских островов[6].

Обосновавшись на острове, англосаксы принялись свирепо отбиваться от родственных племен, также претендовавших на эти территории. В результате обстановка накалилась настолько, что позвавшие их бритты вы нуждены были – задействовав, в свою очередь, собственные родственные связи – переселиться в Галлию (совре менную Францию), где организовали провинцию Бретонь.

Кельты же оказались настолько свирепыми, что англосаксам так и не удалось подчинить себе некоторые земли – в частности, Уэльс и Шотландию. Забегая вперед, скажу, что в конце концов пришлось захватывать эти районы с применением военной силы на протяжении нескольких веков – с XIII до XVII века, а потом подавлять регулярно вспыхивавшие восстания. В Ирландии же противостояние не закончилось до сих пор, и ее жители знают уже чуть ли не на генетическом уровне, что от англосаксов добра ждать не следует.

Итак, что получилось в итоге? Римлян в Британии больше нет; весь регион оказался полностью перекроенным из-за Великого переселения народов; при этом Римская империя остается просто чудовищно богатой, но уже совершенно не может постоять за себя, ибо ее экономический базис трещит по швам, правящий класс вызывает у ее жителей только отрицательные эмоции и воевать за него никто не собирается… поэтому остается либо приглашать наемников со стороны, либо откупаться от набегов. И вот на север Германии как на крайнюю оконечность Европы устремляется настоящий поток сначала серебра, а потом и золота. С IV века римляне производят золотую монету солид, и эти монеты в огромном количестве хлынули на север, о чем нам рассказывают клады, в которых порой обнаруживается до 12 кг золота.

Возникает закономерный вопрос: зачем же могло понадобиться закапывать золото? Для этого были разные причины: и религиозная, вотивная направленность (то есть принесение жертвы богам), и создание определенной «кубышки» на будущее… а может быть, остроумное соединение религиозного и практического смысла: с одной стороны, дары богам принесены и они забрали себе идею этого золота, но ведь само-то золото никуда не делось – значит, никто не мешает его повторно использовать. Весьма рациональный подход.

Кстати, в тех случаях, когда ценные вещи планировалось использовать с единственной целью – в качестве посвящения богам, без всяких практических видов на них, – их топили в болоте, чтобы достать уже действительно было невозможно. Любой предмет, попавший в болото, сохраняется идеально за счет того, что к нему совсем не поступает кислород. Подобное утопление в болоте получило такое распространение у северных германцев, что археологи до сих пор регулярно получают поводы для радости: одно только озеро Нидам в Шлезвиге таким образом донесло до нас больше тысячи предметов вооружения. Получается, в нем несколько столетий топили все: корабли, мечи, шлемы, щиты, копья и т. д., и уже в наше время, начав его осушать, специалисты просто не поверили своим глазам. Одних мечей было найдено порядка двух сотен[7].

Безусловно, они сделаны не из чистого золота, однако все равно являются очень дорогими изделиями. Как правило, в дар богам топили не свое личное имущество, а военные трофеи. Оно и понятно: поход получился удачным, победа одержана, добра награблено много – следовательно, нужно уважить Тюра (бога неба, чести и войны) и Вотана (верховного бога), которые оказали помощь, поэтому часть трофеев отправляется на вечное хранение в болото.

Возвращаемся к тем потокам золота, тем немыслимым сверхдоходам, которые были направлены в этот регион буквально в течение жизни меньше чем одного поколения. Если рассматривать этот процесс в более широкой исторической перспективе, то, конечно, поток драгоценных металлов не свалился внезапно на головы северян – он так или иначе шел к ним постоянно, однако в какой-то момент интенсивность его увеличилась в разы и возникла возможность как-то сконцентрировать появившиеся ресурсы. Такое развитие событий неизбежно: как только появляется много различных ресурсов, требуется их концентрация – а значит, становятся нужны обеспечивающие эту концентрацию средства, то есть государство. Вот так и было образовано государство Инглингов[8], которое описано Снорри Стурлусоном в сборнике «Хеймскрингла» («Круг земной»). Сразу надо оговориться: это государство отнюдь не в привычном для нас смысле – с президентским дворцом, Советом Федерации и двухпалатным парламентом. Ничего такого, конечно, не было – было просто вождество, крайне непрочное.

Инглинги оставили нам, во-первых, потрясающей мощи эпос. Именно от них и напрямую связанных с ними англосаксов и ютов, оказавшихся в Британии, происходит замечательная поэма «Беовульф». Она написана англосаксами, уже христианизированными, но тем не менее прекрасно помнящими свои корни. А во-вторых – благодаря Инглингам в Англии появляются поистине эпические захоронения, имеющие непосредственное отношение к Скандинавии (включая современные Шлезвиг-Гольштейн и Данию). К примеру, королевское захоронение из курганного некрополя Саттон-Ху на востоке Англии не имеет ничего общего ни с какими континентальными, даже языческими, обычаями погребения[9].

Из этого захоронения происходит знаменитый шлем с железной маской в виде человеческого лица; там же найдены останки корабля, большое количество оружия, великолепно украшенный щит. Кстати, еще одним маркером этой героической эпохи можно считать отделку оружия драгоценными гранатами, которые буквально заливают золото красным цветом. Если мы почитаем поэму «Беовульф» и приглядимся повнимательнее к сокровищам из Саттон-Ху, то поймем, что они связаны между собой, ибо найденное оружие в массовом порядке украшено сценами из «Беовульфа».

Итак, появляется первое протогосударство, вождество Инглингов. В основном оно концентрировалось в районе Старой Уппсалы, неподалеку от озера Меларен (средняя Швеция). Представители этого первого государства оставили после себя гигантские королевские курганы, какие вообще можно себе представить. Например, Оттар Эгильссон, упоминание о котором мы находим в «Беовульфе», похоронен неподалеку от деревни Вендель, хотя, собственно говоря, еще не принадлежит к вендельской эпохе. Идентифицировать его удалось во многом благодаря преданиям: там до сих пор имеется Оттаров курган. Судя по всему, именно королевские курганы под Уппсалой и есть курганы тех самых королей Инглингов, о которых написано в «Круге земном», – хотя бы потому, что их размер настолько внушителен и в них было захоронено столько инвентаря, что никому другому принадлежать они не могли.

Шлем из кургана Саттон-Ху, VI в, Англия (реконструкция)

Государство Инглингов просуществовало очень недолго. Примерно в 550 году оно распалось в результате военной междоусобицы в силу того, что не имело под собой твердого материального основания; мощный поток золота и серебра, поступавший из Римской империи, прекратился, потому что прекратилась сама Римская империя; грабить было больше некого, да и на континенте орудовали точно такие же лихие деятели – попробуй их ограбь! Добычи, которую можно было поделить, стало не хватать, а новые, столь же буйные, германцы продолжали рождаться. Начались усобицы. На эту тему в «Песни о Хлёде» из «Старшей Эдды» есть очень показательный диалог между молодым знатным воином и конунгом[10], то есть верховным правителем.

Молодой герой заявляет старшему товарищу следующее:

«Я хочу половину наследия Хейдрека,

доспехов, мечей, скота и приплода,

сокровищ казны, жерновов скрипящих,

рабов и рабынь с их ребятами вместе,

и лес знаменитый, что Мюрквид зовется,

на готской земле могилы священные,

камень чудесный в излучинах Данпа,

кольчуг половину, у Хейдрека бывших,

земель, и людей, и блестящих колец».

Конунг, в свою очередь, весьма удивлен подобным заявлением и отвечает:

«Сначала расколется щит сверкающий,

и с холодным копьем столкнется копье,

и воинов много падет на траву,

прежде чем Тюрвинг начну я делить

или дам тебе, Хумлунг, долю наследства».

Итак, начинается междоусобная война, причем такой жестокости и накала, что примерно в середине VI века пропадает примерно на 50 лет, то есть на продолжительность жизни двух поколений, знаменитый «звериный стиль» в отделке различных предметов и оружия: создавать красивые функциональные вещи оказалось банально некому и не для кого. Однако, что характерно, даже столь жестокая междоусобная война, раздиравшая державу Инглингов изнутри, не привела к запустению. Наоборот, появилось очень много укрепленных поселений, потому что сформировалась конкретная опасность, от которой необходимо было обороняться. Надеяться на какую-либо помощь «из центра» больше не приходилось.

В это время (конец VI–VII век) складывается новая эпоха – вероятно, не менее блестящая, чем период правления Инглингов. Это эпоха Венделя. Теперь одно большое вождество скандинавов было поделено на несколько более мелких вождеств, каждое из которых по-своему организовало местные потоки средств. Можно утверждать, что в вендельскую эпоху исподволь формируется эпоха викингов, начавших, естественно, с размахом грабить и резать друг друга.

В окружающем мире тем временем происходит много важных событий – в частности, входит в обиход железный лемех плуга, позволяющий обрабатывать тяжелые земли средней Швеции. Это означает серьезный прорыв и в повседневной жизни, и в историческом развитии территорий, о которых мы ведем речь. Появляется возможность (да и не только возможность, но и прямая необходимость – в силу того, что государство теперь раздроблено) применить абсолютно новый стиль ведения хозяйства: люди начинают селиться на небольших хуторах. Если население хутора составляло, скажем, 50–70 человек, это уже считалось «много». Вот на таких небольших хуторах и жили «могучие бонды» – свободные землевладельцы, являвшие собой низшую ступень территориально-хозяйственной общины. Они были самодостаточны и собирались в рамках родственных связей лишь для решения конкретных проблем: законодательных, военных или просто организационных. Допустим, требовалось вырубить рощу – для этого собирались все, потому что в одиночку такую работу не потянуть. Подобное устройство общества очень важно: во многом именно из него впоследствии и вырастет эпоха викингов.

Появление прочной материальной базы сделало возможным разведение скота в большом количестве, так как его теперь стало легче кормить. Учитывая, что в большей части Скандинавии почвы, пригодной для земледелия, не слишком много и она не особенно плодородна, складывается смешанный тип хозяйства, в основе которого лежит не только обработка земли. Конечно же, люди тратят много усилий и времени на пахоту, ведь это одна из основ средневековой экономики. Но кроме этого, они вынуждены пасти скот (никакой экзотики: как у всех – овцы, козы, коровы) и заниматься ремеслами, в первую очередь морским промыслом – ловлей рыбы – и торговлей. Все перечисленные занятия и составляют смешанный тип хозяйства: это тоже нужно иметь в виду, размышляя о том, что вызвало к жизни эпоху викингов.

Около VII века появляется еще одно важное новшество – парус на лодках. Собственно, парус был известен германцам задолго до этого времени (они не могли не видеть его на чужих судах), но у них доселе не было в нем надобности ввиду ограниченной дальности путешествий. К примеру, переплыть Ла-Манш – 32 км в самой узкой части – можно было и на веслах.

И вдруг появляется парус! Главная причина – в том, что возникает килевой корабль. Одна из самых древних ладей, найденных в Скандинавии и, шире, в северогерманском регионе, – это лодка, обнаруженная в местечке Хьёртшпринг («Прыжок оленя») и датируемая IV–III веками до н. э. Это судно практически без киля, то есть оно представляет собой брус, к которому пришиты доски, составляющие борта; при этом брус не выдается вниз и бортовые доски весьма невысоко выступают над водой. Настолько низкобортную ладью парусом оснащать нельзя, потому что порыв ветра запросто ее перевернет.

Суда из озера Нидам – это рубеж веков, начало I века н. э. Важно, что они сшиты лыком, то есть в досках пробиты дырочки для сшивания, и никаких заклепок нет. А вот суда из Квальзунда (V–VIII века) уже сбиты на заклепках: следовательно, они стали жестче и можно было нарастить борт над водой. Здесь и появляется киль – продольная основа лодки, на которую набирается силовой комплект поперечных ребер-шпангоутов, а уже на них нашиваются доски бортов. Киль, выдаваясь вниз, придавал лодке поперечную остойчивость, что дало возможность поставить на нее парус.

Эти паруса имели примитивную прямоугольную форму (в отличие от, скажем, продвинутого косого латинского паруса), однако со своими задачами вполне справлялись. Скандинавская ладья – как, впрочем, и любой скандинавский и северогерманский корабль – представляет собой простое судно, главной особенностью которого является отсутствие выраженных носа и кормы. Это значит, что для того, чтобы поменять направление движения, корабль разворачивать не надо – достаточно гребцам пересесть лицом в другую сторону.

Корабли имели довольно небольшие размеры. Как правило, длина судна напрямую определялась длиной ствола дуба, годившегося для изготовления киля. Скреплять стволы друг с другом тогда кораблестроители не умели – конструкции получались непрочными. Поэтому киль практически любого судна представлял собой результат обработки цельного дуба после отрубания корневища и верхней части ствола. Знаменитый гокстадский драккар имеет чуть больше 23 м в длину, включая сильно выдающиеся штевни, на которых были установлены головы драконов (собственно, поэтому такие корабли и называются драккарами); драккар «Роскильде 6», датируемый серединой XI века, – порядка 36 м[11].

Соответственно, чем крупнее корабль, тем больше человек он в состоянии вместить. У гокстадского драккара предусмотрены 32 весельных порта – на 16 пар гребцов; кроме них, на судне могли в то же время присутствовать еще около десяти человек: всего, стало быть, – не более 45 участников плавания. Роскильдский драккар мог принять на борт около 70 человек.

Появление паруса на скандинавских судах ознаменовало настоящий технологический прорыв в развитии мореходного дела и всего общества. Парус стал главной движущей силой кораблей, ведь под ним можно идти сколько угодно, пока дует ветер. Если ветер стихнет, можно сесть на весла и, не прекращая движения, дождаться нового ветра. Весла применялись в более экстремальных ситуациях – например, в процессе подготовки к бою (тогда мачту складывали и парус убирали), а также для различных маневров (во время шторма или причаливания в бухте). Одним словом, парус расширил радиус действия корабля практически до бесконечности, позволяя мореходам в любой момент пристать к берегу, отдохнуть, запастись провизией и водой – и отправиться дальше. Поэтому появление паруса у скандинавов по масштабности последствий вполне сопоставимо с изобретением двигателя внутреннего сгорания или даже с полетом человека в космос. Кстати, это еще одна причина появления феномена викингов.

В историографии существует масса гипотез относительно причин, вызвавших к жизни эпоху викингов. Одной из первых является гипотеза о перенаселении, утверждающая, что в результате потепления появилось столько лишних людей, что сами особенности культуры северных германцев вынудили их отправиться в чужие земли на грабеж, откуда, конечно же, вернулись не все. Вряд ли подобное развитие событий явилось результатом чьего-то коварного замысла по избавлению от лишних сородичей – скорее, это следствие естественного хода истории.

Другое предположение основано на идее об экономическом кризисе. Однако замечательный скандинавский археолог Хольгер Арбман доказал, что, несмотря на кажущуюся убедительность этой теории, данные археологии никак не подтверждают следов экономического кризиса. Наоборот, имеются неопровержимые свидетельства того, что люди стали жить лучше, чем жили прежде. Действительно, для того, чтобы строить корабли, нужна прочная экономическая база. Ведь из чего состоит полный цикл подготовки к плаванию? Нужно свалить определенное количество подходящих деревьев, отволочь их к морю, там обработать, построить сам корабль, а затем набрать команду, вооружить ее… но этого мало! Самое главное, чтобы вас не убили лихие соседи, пока вы всем этим занимаетесь.

Кстати, постройка корабля – процесс небыстрый и затратный. Известно, что в среднем бригаде из 12 взрослых крепких мужчин требуется год для того, чтобы изготовить судно. Соответственно, весь год их нужно обеспечивать продовольствием, заботиться об их отдыхе и безопасности. Охрана мастеров и строящегося судна – отдельная проблема: во время работы строители не должны отвлекаться на посторонние занятия, наподобие неожиданных конфликтов с конкурентами заказчика.

Кроме того, требуется обеспечить достаточное количество провианта для экипажа – потому что, допустим, пока вы доплывете до Испании и ограбите Севилью, ваша команда съест и выпьет все запасы, а еще неизвестно, удастся ли успешно пограбить на берегу. Поэтому любая морская экспедиция – это серьезное экономическое мероприятие.

Повсеместное использование парусов привело к весьма неожиданному, хотя и закономерному, эффекту: в разы увеличилась нагрузка на сельское хозяйство. Появилась потребность в огромном количестве шерсти. Дело в том, что парус даже для небольшой (15–18 м в длину) лодки огромен; потребности мореплавателей несравнимы с нуждами обычного домохозяйства, с его привычным шитьем повседневной одежды.

Тогдашняя жизнь в Скандинавии имела еще одну, очень важную особенность: тип наследования и распоряжения землей. В эту эпоху складывается знаменитый одаль – нечто похожее на европейский континентальный аллод, но не идентичное ему. И то и другое представляет собой наследственное держание земли, однако в Скандинавии землю наследовал только старший сын, а остальные сыновья должны были отделяться и уходить куда-либо. В силу того что в тех краях, как уже было отмечено, резерв для внутренней колонизации был весьма невелик, земли стало очень быстро не хватать. Этим, помимо прочих причин, и был вызван развал династии Инглингов: землю начали делить. В вендельскую эпоху делить ее продолжили, что привело к страшным конфликтам и резне (так называемой внутренней эпохе викингов).

Одаль существовал очень долго, и именно с ним связано невероятное для средневекового патриархального общества на удивление уважительное отношение к женщине и наделение ее очень большими правами. Для таких рассуждений даже не нужно обращаться к письменным источникам – обо всем расскажет погребальный ритуал: в осебергском драккаре (одном из самых больших и роскошных, известных на сегодняшний день) похоронена женщина. Это говорит о том, что огромные средства были выделены на похороны знатной особы именно женского пола. Вообще же в скандинавском обществе женщина являлась полноправным членом общины и пользовалась совершенно немыслимыми для того времени правами – например, свидетельствовать в суде или подать на развод (и ее просьбу могли удовлетворить). Более того: она могла вполне самостоятельно возглавлять какую-либо территорию. Во многом подобной свободой скандинавская женщина была обязана упомянутому одалю – ведь твердое владение земельными наделами подразумевало, что землей кто-то должен управлять, чтобы она не ушла из рук рода, даже если почему-либо в нем вдруг не окажется наследника мужского пола. Если получается, что должна наследовать женщина, – делать нечего, лучше уж так, чем совсем оставаться без наследника. Здесь ни в коем случае не нужно стараться усмотреть зачатки феминизма или демократической борьбы за равные права: это всего лишь стремление к материальному благополучию своего рода. При общей похожести целевые установки совсем разные, и они имеют совершенно разные последствия.

Я уже упоминал, что экономика в данном регионе складывалась смешанная. Это значит, что невозможно было прокормиться, а тем более получить изрядный прибыток только с какого-либо одного типа хозяйствования (например, со вспашки земли, разведения скота, рыбной ловли или торговли). Поэтому каждая территориально-экономическая община должна была быть предельно универсальной: уметь построить, оснастить и выставить корабль – хотя бы для того, чтобы наловить сельди; иметь свой скот, свою землю и своих землепашцев.

Таким образом, происходит временное распределение экономического пространства между довольно маленькими объектами. Этим обусловлено стремительное падение вендельской эпохи, потому что вендельские короли – почти Инглинги, достигшие потрясающего уровня материальной культуры, – больше не могли концентрировать в своих руках такое количество средств, чтобы позволить себе привычную роскошь. Надо сказать, что мало у кого в Европе было столь же красивое и роскошное вооружение: шлемы, кольчуги, наручи, поножи. Мечи – сложнейшие, украшенные так, что ни в сказке сказать, ни пером описать; их производили на месте и ввозили с Рейна. В своей замечательной книге «Эпоха викингов в Северной Европе и на Руси»[12] выдающийся археолог Г. С. Лебедев утверждал, что это вооружение – парадное, однако есть серьезные основания считать его именно боевым. Рассуждения средневекового человека просты и логичны: если ты имеешь достаток, то на войну должен идти самым красивым. Тем самым ты делаешь все, чтобы не опозорить свой род, свое достоинство, воинское звание, свою удачу, наконец. От того, как ты выглядишь на поле боя, будет зависеть мнение богов о тебе: ведь если ты скупой, значит, ты не уважаешь ни соратников, ни противников, ни самих богов. Поэтому средневековая битва – это не просто бой, это еще и религиозное действие, где очень важно быть лучше всех и произвести на всех (в том числе на богов) правильное впечатление. Кстати, попав в плен в шикарном наряде, человек имел высокие шансы остаться в живых, так как мог принести ощутимую пользу тем, кто его пленил. Отсюда вывод: скорее всего, вся эта роскошь – золото, серебро, чеканные пластины, драгоценные камни (в частности, гранаты), перегородчатая эмаль – была предназначена именно для того, чтобы в ней отправлялись воевать.

Здесь опять же сказывается разделение Скандинавии на экономические зоны. Каждая местность представляла собой не только агрокультурный, но и торгово-ремесленный центр, во главе которого стоял некий вождь или по крайней мере наиболее могущественный род; его задачей была непрерывная демонстрация окружающим своей удачи и славы. Каково материальное воплощение удачи и славы? Конечно же, большое количество денег или средств, их заменяющих. Со своей земли получить эти средства было невозможно, поэтому в Скандинавии шла бесконечная война, а поскольку никому не удавалось сконцентрировать ресурсы настолько, чтобы добиться решительного перевеса, эта война теоретически могла бы продолжаться и тысячу лет. Впрочем, гораздо раньше она закончилась бы тем, что все перерезали бы друг друга и кто-нибудь пришлый просто захватил бы оставшихся в живых и их земли.

Причиной постоянной войны была необходимость в богатствах – следовательно, требовался какой-нибудь внешний ресурс. Вариантов его получения было только два: либо прямой военный грабеж соседей, либо торговые операции с максимальной маржой, то есть не обычная торговля с прибавкой 15–20 % в свою пользу, а, скажем, 300, 500, 1000 % прибыли – и, следовательно, опять же покорение соседей, разве что мирным способом, и выигрыш в конкурентной борьбе. Таким образом, скандинавы начали отправлять своих молодых людей в чужие края на грабеж и торговлю.

Где же они собирались торговать? В первую очередь, конечно, там, где можно сразу получить огромную прибыль, – на севере и северо-востоке Восточной Европы: это территория будущей Руси. Сделаю небольшое отступление для приверженцев норманнской теории и отмечу, что скандинавы пришли на территорию Ленинградской области почти одновременно со славянами (а вовсе не позже их), и эта земля точно в такой же степени принадлежит им, как и нам: славяне поселились здесь в конце VII – начале VIII века, а скандинавы – в первой половине VIII века. И те и другие с одинаковым правом и в одно и то же время жили на этой территории. В Старой Ладоге одна из древнейших построек, относительно датировки которой нет сомнений, – скандинавская усадьба (753 год)[13]. Славянские же постройки в этой местности, уверенно датируемые, относятся только к 770–780 годам – а значит, были сооружены на 20 лет позже. Отсюда вывод: мы, славяне, пришли на северо-восток будущей Руси не раньше и не позже скандинавов, а практически одновременно.

Скандинавы были на этих землях такими же «своими», как и славяне и финно-угры: все вместе составляли местное население. Понятно, что скандинавов, занимавшихся здесь торговлей и ремеслом, было гораздо меньше, чем славян, которые пришли на эти земли, ведомые не конкретной целью (к примеру, торговать), а просто желанием спокойно жить.

Итак, скандинавы намерены торговать. Первым делом они отправились, понятно, на север за пушниной: этот товар, выменянный у саамов и финнов по несоизмеримо низкой ставке, давал до 1200–1500 % прибыли. Это было беспроигрышное попадание: например, во Франции таких товаров вообще не имелось, однако они обозначали уровень роскоши и статус владельца не хуже золота и драгоценных камней. Прибыль скандинавских перекупщиков достигала космических высот. Поэтому они были кровно заинтересованы в соблюдении приличий на чужих землях: если уж занимаешься торговлей, безобразничать запрещено. Наоборот, нужно поддерживать порядок, защищать вверенную территорию от порой набегающих сюда своих же соплеменников, не позволять местным ссориться…

Вдруг выяснилось, что славяне получают настоящие серебряные деньги из Арабского халифата: этому способствовали налаженная поэтапная торговля, в ходе которой они передавали друг другу товары, и, конечно же, родственные связи (напомню, что славянские племена занимали обширную территорию от Болгарии до Ладоги). Мы подошли к последней предпосылке возникновения эпохи викингов.

В VIII веке арабы завоевали Северную Африку и вторглись в Испанию, полностью перекрыв Средиземное море и уничтожив развитую систему международной торговли, которая сложилась еще в древние времена, начиная с бронзового века и заканчивая эпохой Римской империи. Она была построена на использовании Гибралтарского пролива и прочных доверительных отношениях с контрагентами, находящимися с другой стороны Средиземного моря, в Африке. Вмешательство арабов совершенно разрушило эту систему; более того – оно породило невообразимых масштабов пиратство на Средиземном море, ставшем, вместо источника богатства, средоточием серьезных проблем. Поэтому сразу же возникла потребность в определении новых, обходных торговых путей и налаживании новых торговых связей. Главную роль в новой системе торгового сообщения стали играть речные континентальные пути: Рейнский, Волжский (наиболее удобный, ведущий непосредственно в Каспийское море), Днепровский и Дунайский.

Вот это самое серебро, получаемое славянами от арабов, и явилось своеобразной последней каплей, переполнившей историческую чашу подготовки эпохи викингов: серебро нужно было забирать, потому что в Европе своего серебра тогда не хватало, его не добывали в достаточных количествах. На испанских рудниках, в большинстве своем истощенных еще при римлянах, кое-что по-прежнему добывалось, но этого категорически не хватало для покрытия возросших потребностей в монетарной массе. Были необходимы новые источники серебра – и викинги отправились туда, где это серебро есть. Действовали они в двух направлениях: с одной стороны, они серебро отнимали, а с другой – выменивали на товары. Пустившись по суше в сторону Каспийского и Черного морей, они (естественно, в силу темперамента) грабили попадавшиеся им под руку племена, не связанные непосредственно с торговым путем, и наконец поссорились даже с хазарами, в результате чего Волжский путь надолго закрылся для славян. Пришлось основывать путь «из варяг в греки», вокруг которого и родилось государство Русь. Обходя же водными путями Европу, морские разбойники грабили, уже совершенно не стесняясь.

Таким образом и началась эпоха викингов. Сначала их вылазки были достаточно робкими, а потом уже эти искатели приключений развернулись. Необходимо тем не менее отметить, что торговать и колонизировать викинги начали на Руси раньше, чем грабить. Каждому, и буйным скандинавам в том числе, было понятно, что торговля – гораздо более спокойное занятие. Однако, поскольку Рюрик Ютландский и его предшественники уже перекрыли для части своих сородичей этот путь и эти земли, всем остальным пришлось ходить туда, где можно было что-нибудь забрать.

Нужно иметь в виду следующее: любая миграция такого масштаба имеет под собой сложный комплекс причин, которые, только сложившись вместе, способны породить подобное явление. Мы уже выяснили основные причины, среди которых – научно-технический прогресс, приведший к появлению паруса и килевых лодок, скрепленных с помощью заклепок; образование прочного экономического базиса, давшее возможность строить корабли, то есть, проще говоря, отвлекать множество людей от производства еды; разделение жителей на довольно мелкие территориально-экономические общины (которые пока еще подчинялись правителям Венделя); увеличение населения вплоть до его избыточности; ну и, конечно, внутрискандинавское экономическое оскудение территории в целом и стягивание материальных ресурсов в очень узкие места, а также конкуренция за главенство во всем регионе и контроль над балтийской торговлей. Все перечисленные слагаемые, объединенные в одно время и на одной территории, и породили эпоху викингов.

Эта эпоха буквально перевернула карту Европы, а закончилась по большому счету, не в 1066 году: последним эхом эпохи викингов стал Первый крестовый поход – предприятие, во многом организованное по томками викингов, принявшими в нем самое горячее участие.

Символично, что последний «вздох» эпохи викингов завершил то, с чего все началось, – то есть арабское владычество над Средиземным морем: в Святой земле были обустроены порты, сделавшие ненужными обходные речные пути. Можно сказать, что движение викингов имело цель – и достигло ее[14].

Глава 2. Вооружение и военное дело

Поговорим о вооружении, тактике и военном деле викингов и их ближайших соседей, которые от них страдали; узнаем в подробностях, почему так происходило. Вероятно, немало соседям пришлось натерпеться, иначе не возникла бы специально благословленная и официально установленная молитва:

А furore Normannorum libera nos, о Domine! («От ярости норманнов избави нас, Господи!»)

В этом отношении викинги мало чем отличались от, скажем, половцев и монголов – разве что приходили с моря. Их набеги перетряхнули буквально всю Европу, от Византии до Исландии, досталось даже индейцам в Северной Америке (правда, не столь разрушительно, как европейцам, благодаря их удаленности).

Вся эпоха викингов так или иначе связана с военными действиями. Всякий викинг – в первую очередь воин, поэтому любой разговор об этих морских завоевателях невозможен без знакомства с особенностями военного дела раннего Средневековья: как сражались сами викинги, чем их встретили на континенте, кто какое вооружение использовал.

Известный стереотип – викинг и топор. Здесь важно иметь в виду, что боевые топоры заметно отличались от тех, которыми рубили деревья. Безусловно, топор гораздо дешевле меча, однако и мечей уже нашлось огромное количество. На момент написания Яном Петерсеном в 1919 году знаменитой книги «Норвежские мечи эпохи викингов» (De norske vikingesverd) в одной только Норвегии археологами было обнаружено 2200 экземпляров! Множество подобных находок было сделано в Швеции, Дании, на прилегающих землях. Массовому распространению меча удивляться не стоит: он известен с бронзового века. Уже отмечалось, что мечи производились и во Франкском государстве, и самими скандинавами, благо у них имелись прекрасные месторождения руды, которые обеспечивали отличное качество железа.

В «Саге об Эгиле» есть любопытный момент: во время битвы меч гнулся, и Эгиль выпрямлял его ногой прямо в ходе боя. Это означает, что меч был низкого качества, дешевый. Меч в большей степени, чем любое другое оружие, очень требователен к технологии производства. Он обладает значительной длиной; следовательно, на него уходит много металла, и весьма высока вероятность, несмотря на опыт и старания мастера, серьезно ошибиться при его изготовлении, причем на всех этапах – как при ковке, так и при закалке и последующей обработке. Такое могло произойти в силу совершенно объективных причин, ведь любые методы объективного контроля: измерение толщины клинка с помощью ультразвука, рентгено- и металлография и пр. – в ту эпоху просто не существовали. Даже лучший кузнец мог изготовить не самый хороший меч просто потому, что получил не очень качественный материал и не сумел проверить его должным образом. Раннесредневековый меч – в отличие от, скажем, современного автомата Калашникова – не делался поточным методом в соответствии с ГОСТами из одинаковых деталей стандартного качества. Приходилось работать с железом такого качества, какое имелось, без малейшей возможности узнать, что у него внутри. Подразумевалось, конечно, что грамотный молотобоец правильно его подготовил и очистил от шлаков, – однако гарантий никто не давал. Качество, выражаясь современным языком, «гуляло», и могли случаться самые разные казусы. Это, в свою очередь, открывало широчайшее поле для ссылок на магию и вмешательство сверхъестественных сил.

Для начала познакомимся с военным делом двух главных действующих лиц – по крайней мере на начальном этапе: скандинавов и соседней с ними империи Каролингов, которая первой (за исключением Англии, конечно) начала от них страдать.

Почему я придаю столь большое значение материальной составляющей военного процесса? Безусловно, в военном деле важно все: и комплектование войска, и тактика, и идеология. Однако базис всякого военного действия – это оружие, без него ничего не получится. И любая культура, особенно в античности и в Средние века (хотя с тех пор в общем не многое изменилось), которая рассчитывала на самосохранение, обязана была вооружаться. Этой обязанностью, и то на время, могли пренебречь лишь очень изолированные общества: такие, например, как обитатели гор Кавказа (весьма редко подвергавшиеся чьим-либо нападениям в силу того, что взять с них особо нечего, да и добираться до них далеко) или коренные жители Австралии. Впрочем, рано или поздно все равно появляется некая угроза, с которой нужно хотя бы попытаться справиться. Что для этого требуется? Конечно же, оружие! Поэтому уровень вооружения являлся важнейшим фактором, определявшим исход конфликта: он впитывал в себя всю сумму технологий, которая имелась в обществе и соседних обществах на данный момент, и отражал, подобно зеркалу, материальное состояние этого общества. Получается, что, говоря об оружии, мы всегда говорим об экономической истории, общественных отношениях, достигнутом уровне прогресса. А ведь нельзя забывать, что в раннем Средневековье оружие было в лучших традициях язычества глубоко сакрализовано, обладало священными свойствами: таким образом, оно оказывается напрямую связано с духовной культурой.

Впрочем, и в наши дни в некоторых странах дела обстоят точно так же. В них силы направлены на то, чтобы вооружиться должным образом в соответствии с официально принятой в этих странах идеологией. Она гласит, что жить в современном мире, несмотря на то что тебя окружают цивилизованные и толерантные люди, можно только до зубов вооруженным – иначе придет кто-нибудь со стороны, как и тысячу лет назад, все у тебя отнимет, а тебя самого убьет.

Итак, мы ведем речь о производстве оружия – неважно, копья или атомной бомбы: логика развития общественных процессов в обоих случаях практически идентична. Допустим, некие мастера добыли железную руду, выковали заготовку из металла, передали поковку кузнецу, который изготовил собственно оружие. Занимаясь этой работой, он должен быть уверен, что его домочадцам и хозяйству не угрожает никакая опасность, дети присмотрены и в достаточном количестве имеется еда. Применительно к реалиям современности это будет выглядеть примерно так: дети специалиста, занятого в сфере вооружения, находятся в детском саду или школе; закончив трудовой день, воспитатели или учителя отправляются в магазин, где покупают опять же кем-то произведенные товары… Это означает, что рабочими местами обеспечены все участники данной цепочки, обусловленной производством оружия. Поэтому серьезное оружейное производство, будучи по сути своей высокотехнологичным занятием, всегда влечет за собой столь сложную последовательность отношений, что она пронизывает все общество.

Возвращаясь к эпохе викингов, нельзя утверждать, будто они занимались только тем, что изготовляли мечи, а все прочие сферы их жизни оставались неразвитыми. В каком-то смысле уместно рассматривать любое общество как гигантский организм, который реагирует на внешние раздражители во многих случаях чисто инстинктивно, автоматически – развивая конкретные защитные механизмы, начиная быстрее (или, наоборот, медленнее) действовать, вплоть до изменения исходных физических параметров. Поэтому, размышляя о столь впечатляющем множестве обнаруженных мечей и относительно небольшом количестве других, в том числе «мирных», находок, следует понимать: видимо, это для чего-то было нужно. Значит, существовала некая внешняя угроза, реакцией на которую стало усиленное производство оружия в целом и мечей в частности.

В первой главе мы оставили Скандинавию в самом начале эпохи викингов. Арабы, завоевав Испанию и Северную Африку, поставили своих современников перед необходимостью искать новые источники серебра, прокладывать новые пути к ним. А если еще учесть, что славянские земли были богаты ценными мехами, воском и другими дарами природы (да и рабы – аргумент весомый), то неудивительно, почему скандинавы устремились на восток. На запад они обратят свои взоры чуть позже. Главными факторами, позволившими им невозбранно расширять свое влияние, стали уже упомянутые мной перенаселение основных экономических регионов самой Скандинавии, с одной стороны, и относительное богатство и самостоятельность местных скандинавских хозяйств, ставших способными выставлять воинские контингенты и вооружать их, с другой стороны. Вот отсюда мы и начнем.

Скандинавское военное дело знает три основных способа военной организации. Собственно, откуда поступал мобилизационный ресурс?[15] Первое, что сразу приходит в голову, – это народное ополчение ледунг. Суть его в том, что в определенное время и на определенной территории как богатые «могучие бонды», так и люди попроще были обязаны с оружием в руках поступить на военную службу: чистой воды милиция в историческом смысле слова. Конечно, в VII–VIII веках – непосредственно перед эпохой викингов и в самом ее начале – государства как такового в Скандинавии не было. Легендарная эпоха Инглингов закончилась, наследовавшая ей вендельская являлась эпохой вождеств. Сама же эпоха викингов – время однозначного господства теперь уже мелких вождеств. Поэтому ни о каком всескандинавском или хотя бы всенорвежском (всешведском) ледунге и речи не было: они могли объединиться в крупное образование только в том случае, если на данную территорию пришли завоеватели и возникла серьезная угроза. Тогда приходилось отовсюду собирать всех подряд, насколько позволяло время, и отправлять на войну.

Тем не менее с точки зрения географии Скандинавия имела большой плюс. Она была изолирована, и до нее было не добраться: все ближайшие соседи скандинавов (датчан, готландцев, шведов и норвежцев), в отличие от них самих, просто не имели флота, пригодного для столь дальних путешествий. Пробираться же в скандинавские земли через территории современной Финляндии – дело заведомо гиблое: негостеприимное местное население, густые леса, полное отсутствие дорог и, как мы сказали бы сейчас, какой-либо инфраструктуры делали подобную миссию совершенно невыполнимой. С учетом всех перечисленных факторов неудивительно, что рассматриваемая здесь нами эпоха – это время малых конунгов. Они были довольно изолированы друг от друга и не имели серьезной внешней угрозы (а следовательно, и причин) для того, чтобы объединяться. Безусловно, уже с IX века периодически появлялись достаточно выдающиеся вожди, пытавшиеся собрать вокруг себя большие земли и крупные ресурсы – особенно часто это наблюдалось в Дании, – но никогда такие инициативы не оказывались продолжительными. Вот яркий пример: хорошо всем известный Рюрик Ютландский (он же Фрисландский) непрерывно бунтовал против местной власти и, более того, эту власть регулярно захватывал… так же регулярно получал отпор и был вынужден бежать.

Таков был общий контекст тогдашней жизни. И устройство территорий, и мироощущение складывалось парцеллярное – то есть раздельное, при котором каждая ячейка представляла собой отдельную «подводную лодку»[16]. Подобный подход вел к абсолютно особой административной организации: авторитетный человек из хорошего рода (это очень важно!) на данной территории не нуждался вообще ни в ком – и потому мог собрать собственное народное ополчение. Однако опять же оно не могло быть большим: во-первых, Скандинавия в принципе не отличается обширным населением. Уже отмечалось, что на всех ее территориях, включая Ютландию, вряд ли проживало более миллиона человек. По другим оценкам, их могло быть и меньше – около 500–600 тысяч. Следовательно, многочисленному народному ополчению просто неоткуда было взяться. Во-вторых, в большом военном контингенте не имелось надобности: отсутствовала достаточно крупная цель, способная оправдать его сбор, в то время как единовременное существование крупных военных сил на конкретной территории налагало бы на эту территорию поистине чудовищную экономическую нагрузку. Хотя, несомненно, именно конфликт являлся неизменным фоном жизни Скандинавии того времени. Стоит почитать исландские саги, чтобы убедиться в этом: все они так или иначе повествуют про конфликт.

Итак, обязательно должна иметься распря, которая в девяти случаев из десяти приводит к большому или маленькому кровопролитию. Отсюда получается, что ополчение бондов, являвшееся первым, основным элементом скандинавской военной организации, должно было быть всегда более или менее боеготовым. Конечно же, люди, входившие в его состав, были отнюдь не суперпрофессионалами, однако они имели собственное оружие, умели его применять и не стеснялись это делать. Еще бы: ведь в своей обычной жизни они и без всякой войны запросто могли нарваться на неприятности, в первую очередь с соседями.

А в силу того, что Скандинавия представляла собой некий «кусок» Тацитовой Германии, застрявшей в античных временах и связанных с ними понятиях, ее жители весьма искренне и тщательно соблюдали закон кровной мести и подобные конфликты у них тянулись долго. Одним словом, Скандинавия выглядела так, как могла бы выглядеть зона расселения германцев, если бы те вовремя не познакомились с римлянами, которые их испортили, сделав ленивыми и изнеженными. Понятно, что тождество здесь неполное: как-никак, с Тацитовой эпохи минуло уже семь или восемь столетий, но в основных чертах эти общества достаточно однотипны.

Несмотря на то что ополчение не играло заметной исторической роли, оно выступало постоянно готовым мобилизационным ресурсом для двух других типов военных организаций – дружин. Первый тип можно с большой натяжкой назвать регулярной дружиной конунга. Имеется в виду, что правитель содержит при своем дворе, на своей земле некое количество доблестных мужей, готовых пойти на войну за его интересы. В то время, о котором мы говорим, такие дружины существовали, потому что существовали крупные конунги, однако они не выступали серьезным самостоятельным актором на международной арене и даже внутри Скандинавии. Главную роль играли малые дружины так называемых малых конунгов, державших не очень большие территории и распоряжавшихся их ресурсами. Отряды, собиравшиеся малыми конунгами, ничем не отличались от отрядов их более выдающихся коллег – ну разве что размерами. Вот они-то и являются главными героями всей эпохи викингов – по крайней мере первых двух ее этапов, потому что последний этап эпохи викингов (охватывающий период с конца X по XI век) – это уже совсем другая история.

Среди малых конунгов имелись еще и морские конунги. Это выходцы из знатных родов, которые не имели земельных владений, но обладали кораблями и распоряжались отрядом мореплавателей, – попросту говоря, изгои общества. Они являлись самыми опасными, ибо у них была военная сила и не было ресурсов, зато были возможность и умение где-либо эти ресурсы добыть. Походы морских конунгов в Скандинавии зафиксированы уже в 521 году, то есть в начале – первой половине VI века это уже были настоящие, полноценные викингские походы в пределах Балтийского моря.

Необходимо упомянуть еще об одной составляющей вооруженных сил викингов. Существовали целые ватаги людей, называемых берсерками (берсеркерами)[17]: они представляли собой совсем маргинализированную часть общества. Естественно, они принимали активное участие в деяниях эпохи викингов, составляли некий мобилизационный ресурс наиболее активных и, как бы мы сейчас сказали, «отмороженных» людей, всегда готовых на какое-нибудь в высшей степени ужасное преступление. Однако они не являлись самостоятельной силой, так как не имели серьезной базы: из-за своей маргинальности они были враждебны в первую очередь местному населению и, соответственно, не могли рассчитывать на его помощь и понимание. (Если смотреть шире, в любом обществе маргинал остается маргиналом, он не может быть в нем системообразующим элементом.) Впрочем, их услугами охотно пользовались – об этом, в частности, свидетельствует та же «Германия» Тацита. В ней содержатся весьма подробные описания жизни берсерков: дескать, бывают целые сообщества таких людей (или же они могут быть одиночками), которые обитают в лесу, и местные жители считают, что лучше снабжать их продовольствием и необходимыми вещами, просто чтобы они не появлялись в деревне. Получается, даже германцы были уверены, что связываться с такими себе дороже, хотя, с точки зрения древнего римлянина, любой германец и сам-то был готовый бандит, совершенный негодяй и «отморозок»! Значит, берсерки были настоящими «отморозками среди отморозков», раз уж население безропотно носило им своего рода дань, только чтобы избежать встречи с ними. Зато, если уж начиналась война, таких людей было очень удобно привлекать к активным действиям: их там, конечно, довольно быстро убивали, что всем и требовалось.

Практически всю известную нам информацию на эту тему собрал в своем труде блестящий итальянский медиевист Франко Кардини: в книге «Истоки средневекового рыцарства» он посвятил целый раздел измененным состояниям психики. Теперь ни для кого не секрет, что многие народы мира на разных континентах использовали в своих шаманских ритуалах и практиках доступные психотропные средства. В наших северных широтах популярностью пользовались, в частности, разнообразные грибы – мухоморы, поганки и прочая подобная растительность. Есть мнение, что они особенно эффективны в виде настоя[18].

Правда, нужно различать задачи шаманского ритуала и боевой операции. Для взаимодействия с миром духов, основанного на непродолжительном погружении в транс, шаманы, конечно, могли использовать подобные вещи – и, более того, наверняка использовали. Однако принимать наркотики перед боем крайне неразумно, потому что таким способом можно заработать себе скорее мощнейший позыв к немедленному очищению организма от сомнительного содержимого, а не какую-то особую боевую ярость. Впрочем, есть одна тонкость: люди, входящие в подобный транс (этакие воины-шаманы), вполне могли перед боем просто понюхать или чисто символически взять на язык нужный состав – и этого им хватало для того, чтобы вспомнить исступленное состояние, в котором они обычно общались с богами.

Не забудем, что тогдашние люди были от рождения запредельно религиозными и их сознание, мягко скажем, отличалось от нашего. По этому поводу весьма полезно прочитать книгу Люсьена Леви-Брюля «Первобытное мышление» («Первобытный менталитет»)[19]: в ней содержатся исчерпывающие сведения. Допустим, человек, пребывая в совершенно здравом уме и твердой памяти, мог выступить с предложением в грядущем сражении зарубить как можно больше людей и самому пойти в бой без доспехов, чтобы его там точно убили и он гарантированно попал к Одину. Никакие современные возражения, основанные на логике, на него не подействовали бы: для человека того времени подобная идея была вполне естественной и даже могла получить одобрение окружающих, которые воспринимали ее абсолютно серьезно. Понятное дело, что настолько мотивированные люди представляли чудовищную угрозу в бою – просто потому, что ничего не боялись. Да, такого человека можно убить, но перед этим он успеет натворить невообразимых дел, ведь для себя он уже умер, он уже на том свете.

У нас сейчас нет людей с таким сознанием, какое тогда было обычным делом. Только представим себе: если человек находится в полной уверенности, что он общается с богами и получает от них реальную помощь, – это же самогипноз страшнейшей силы. К примеру, если бы современные боксеры умели, подобно древним берсеркам, общаться с богами, то им достаточно было бы где-нибудь раз в месяц выполнить некий шаманский ритуал, укуриться, упиться и впасть в транс – а уже потом, перед матчем, чисто для поднятия духа принять минимальную дозу привычного вещества… чтобы наворотить такого, что уму непостижимо. Другое дело, что боксер – это всего лишь выступающий на публике спортсмен, мотивированный, как правило, только деньгами, стремящийся заработать чемпионское звание, чтобы потом с полным правом, опять же за деньги, сниматься в рекламе; а человек эпохи викингов имел совсем другую мотивацию и шел на бой с единственной целью – умереть. Ему не нужна была какая-то личная победа, он знать не знал ни о каких призах и не нуждался в них: для него существовал только один приз – попасть в Вальгаллу (специальный чертог мертвых), и для этого годились любые средства.

Вернемся к главным действующим лицам первой половины эпохи викингов – дружинам малых конунгов, куда набирались (как правило, по возможности и по желанию) умельцы из местного населения. Здесь, раз уж мы заговорили о тонкостях мобилизационного процесса, необходимо отметить следующее: подавляющее большинство населения Скандинавии не принимало непосредственного участия в военных подвигах эпохи викингов. Это не должно нас удивлять, ведь мы помним из предыдущей главы, что понятие «викинг» даже для самих скандинавов означало занятие в некотором роде маргинальное, не особо приветствуемое – и чем дальше, тем больше. Думается, будет позволительно сравнить викингов с нашими «братками» из 1990-х годов: в настроениях общества по отношению к ним присутствовали и романтический флер («блатная романтика»), и откровенное осуждение – в разное время в разных пропорциях. К XII–XIII векам само слово «викинг» из языка не ушло, но заметно «усохло» в значении: теперь оно обозначало разбойника с большой дороги, лихого человека. Вероятно, с течением времени и благодаря позднейшим культурным напластованиям оно практически стало синонимом термина «берсерк» в том смысле, в каком его понимали в классическую эпоху викингов: тогда берсерком называли не удивительно яростного героя, способного в ходе битвы превращаться в медведя или волка, – а бандита-маргинала. Впрочем, не исключено, что понятие «берсерк» постигла та же участь, что и понятие «викинг», просто несколькими веками ранее. Видимо, во времена все того же Тацита берсерками действительно назывались оборотни, но постепенно первоначальный смысл изменился.

Итак, что же нам известно о дружинах малых или морских конунгов? Об их реальной численности мы знаем очень мало, так как источники почти никогда не сообщают о количестве людей – они оперируют понятием «корабль». Это понятно, ведь основная ячейка боевого коллектива викингов – экипаж корабля, морская пехота. Корабль – условно говоря, взвод от 20 до 40 человек. Столько был в состоянии вместить средней величины драккар. Конечно, все корабли были разных размеров; встречались и весьма небольшие – на 16–20 весел (соответственно 8–10 пар гребцов), и достаточно крупные, так что мы не сильно ошибемся, приняв за единицу счета военно-морских сил викингов некий условный взвод на одном драккаре.

Одни из самых больших классических драккаров, обнаруженных на данный момент, – это корабли из Гокстада (около 24 м в длину) и Роскильды. На гокстадском корабле предусмотрены 32 весла: с относительным комфортом на нем могло перемещаться примерно 60 человек. А вот в дублинское судно – огромное по тогдашним меркам – можно было набить до 100 человек. Именно набить – в расчете на очень недолгое плавание, так как их там просто нечем было бы кормить. Нормальный же, штатный экипаж такого большого корабля составлял человек 70 – практически рота, если рассуждать по-современному.

Поэтому, встретив в каком-либо источнике конкретные данные о количестве задействованных кораблей, мы можем умножить эту цифру на среднее арифметическое – скажем, 35, – чтобы примерно представлять себе численность личного состава, который принимал участие в операции. Не забудем, что в начале эпохи викингов в военных действиях обычно участвовали коллективы, состоявшие из нескольких кораблей (реже – из нескольких десятков кораблей), притом что подобные акции неизменно описываются в источниках как нечто судьбоносное для региона. То есть, с точки зрения автора письменного свидетельства, 20–30 кораблей, перемещающихся одновременно в одном направлении, – огромная орда, несметные полчища! В то время как для простых, мирных людей, обитавших на Европейском континенте, все эти показательные выступления были не более чем незначительной возней где-то в дальнем уголке, на которую и внимания-то не стоило обращать. В самом деле: допустим, имеются 20 кораблей; на них соответственно размещаются порядка 600–700 человек; и вот они, высадившись в каком-либо месте, задали жару другим таким же нескольким сотням человек – обычное дело! Однако именно в таких столкновениях выковывался опыт морских десантных операций и формировалась мотивация этих операций, потому что – повторюсь – их участники были ярыми язычниками, в чем-то схожими по образу мышления с более привычными для нас степными кочевниками. Они искренне презирали тех, кто живет другой, более цивилизованной, оседлой жизнью и у кого есть чем поживиться. Их логика была проста: раз мы живем гораздо беднее, то для нас, «бедных мореходов», нет никаких препятствий, чтобы приехать и взять что понравится. Европа даже не догадывалась, что происходило и что выковывалось буквально у нее под боком, в этих маленьких, локальных постоянных войнах, в которых гибли десятки и даже сотни людей ежемесячно.

Морские безземельные конунги, равно как и конунги малые, могли в то время выставлять 5–10, самое большее – 20 кораблей. Вот такие силы вступили (точнее сказать, ворвались) в эпоху викингов, атаковав, насколько нам известно, территорию Британии. Почему именно эти земли? Потому, что там давно уже жили родственники: ведь вместе с англосаксами туда в свое время переселилась часть ютов, уроженцев Ютландии. Правда, попав в романизированную британскую среду, они быстро цивилизовались, обзавелись приличным сельским хозяйством (да и не только сельским), серьезной торговлей и шикарным выходом на торговые пути. Уже к VIII веку они представляли собой тех, кем могли бы стать скандинавы, окажись они в более благоприятных условиях: с плодородными землями и широкими возможностями в международной, а не внутрибалтийской торговле. Собственно, скандинавы к этому и стремились, желая жить так же хорошо, просто у них это не получалось; поэтому они сосредоточились на том, чтобы присвоить чужие достижения хотя бы в масштабах частных случаев, силами отдельных дружин, насильственным образом.

Первые вооруженные нападения викингов на европейское побережье вызвали панику – в первую очередь, из-за невероятной мобильности этих неведомых доселе и очень воинственных сил (напомню: весьма немногочисленных).

Ведь что такое боевой корабль викингов? На нем нет ни атомного, ни бензинового двигателя – есть только парус, поэтому он может двигаться практически вечно, пока не потонет. Ветра нет – команда садится на весла, ветер рано или поздно появился – экипаж снова поставил парус. Возникла необходимость – причалили к берегу, запаслись провизией и водой, поплыли дальше. Алгоритм прост, как все гениальное. Под парусом драккар в среднем, без излишнего напряжения делает 7–8 узлов, то есть приблизительно 15 км/ч. Это сопоставимо со скоростью бега лошади, однако лошадь быстро устает, а драккар – нет. Следовательно, за 20 часов плавания он способен переместиться на 300 км: это совершенно запредельный результат для любой армии, любого воинского контингента того времени. А теперь представьте себе: викинги причалили у какого-нибудь города (например, у города Дорестад[20]), увидели, что там расположено некое войско, и разумно рассудили, что связываться с ним себе дороже. Что они предпримут далее? Через сутки они появятся в 300 км от этого места, где, вполне возможно, не окажется вооруженных защитников в достаточном количестве: они просто не успеют туда добраться, даже если угадали, в какую именно сторону отправятся морские захватчики. А сухопутная дружина, дислоцированная в Дорестаде, так и останется на берегу, оказавшись в данном случае совершенно бесполезной из-за своей неповоротливости.

К тому же держать регулярную дружину – удовольствие дорогое и весьма хлопотное. Простаивая без дела, воины начнут от скуки насиловать местных барышень; местные мужики, немало огорчившись по этому поводу, им, скорее всего, отомстят; воины, в свою очередь, тоже огорчатся и, чего доброго, перебьют половину мужиков… А кто потом будет платить дань владельцу этой самой дружины и где тогда придется добывать средства, чтобы эту дружину содержать? В общем, с сухопутными войсками сложностей не оберешься. В таких условиях именно потрясающая мобильность викингов принесла им огромный, поначалу просто колоссальный успех.

Теперь обратим на Европу более пристальный взор. С V века в ней процветало Франкское государство, а позднее (в VIII веке) – империя Каролингов. Династия же Меровингов, которая являлась первой династией франкских королей, в то время уже пребывала в жесточайшем кризисе: это был излет эпохи «ленивых королей», у которых практически полностью отобрали власть их майордомы. Поясню: майордом – это управляющий королевским двором. Он решает, например, сколько бочек сельди и ящиков вина куда отправить, а у кого забрать денег на покрытие расходов. Управление королевским хозяйством оказалось настолько важным делом, что оно позволило майордомам захватить власть в стране в свои руки, фактически заменив официальных королей. Таков был, в частности, Пипин Геристальский. Таков был и майордом Карл Мартелл, разбивший в 732 году арабов на юге Франции, а его сын Пипин Короткий стал королем уже официально. Не правда ли, удивительно: управляющий двором (по нынешним меркам завхоз) вынудил папу римского признать королями себя и двух своих сыновей – Карла и Карломана. Карл стал впоследствии Великим императором Карлом. Священная Римская империя и королевство Франция – его наследие.

Энергичные правители – от Пипина Геристальского до Карла Великого – сумели вытащить Франкское государство, а затем и империю из системного кризиса. Они прекратили междоусобицы, соединили территории и упорядочили сбор податей. Это, в свою очередь, укрепило организацию войска и повысило его боевую мощь. Собиралось это войско опять же по двухуровневой системе. На первом уровне осталось никуда не девшееся даже при Карле Великом старое германское племенное ополчение, составлявшее основу вооруженных сил. Единственное, что с ним сделали майордомы, – упорядочили его сбор: оно стало территориальным, милиционным в полном смысле слова. Были разработаны четкие указания относительно того, сколько солдат должна поставлять в войско каждая территория, где им следует собираться и в какие сроки. Это действительно очень важные нововведения, позволяющие каждому правителю территории точно знать, сколько сил и через сколько дней будет в его распоряжении после того, как он отдаст приказ. Если же вдруг к назначенному сроку у него этих сил не оказывалось, он знал, с кого спросить за непорядок, и имел право наказать виноватых. В свою очередь, его подчиненные, опасаясь наказания, старались изо всех сил. Что ж, вполне эффективная система, действенная до сих пор.

Естественно, загнать всех крестьян в армию было невозможно, это понимали даже германцы в конце своего военного господства на континенте. Причина здесь самая простая: иначе некому будет еду добывать. Поэтому новая система строилась на том, что несколько человек снаряжали одного. С определенного количества обрабатываемой земли (как правило, нескольких гектаров) жители были обязаны выставлять одного пехотинца. Причем предусмотрен был даже вариант, когда жители были очень бедны и не имели ни рабов, ни земли: в таком случае пятеро собирали на войну шестого, обязуясь выдать ему пять солидов – каждый по солиду[21]. Естественно, при таком дефиците средств новобранец мог поступить только в легкую пехоту, однако он делал это гарантированно. Конечно, территориальное ополчение со всей империи франков никогда не собиралось в одном месте – в этом не было необходимости. В случае возникновения конкретной угрозы на соответствующей локальной территории и собиралось милиционное ополчение. Напомню, это первая часть войска.

Вторая часть франкского войска базировалась на уже активно нарождавшихся феодальных отношениях. Воинские профессиональные объединения поступали на службу по вассально-ленной системе, то есть они владели землей, полученной в качестве бенефиция (благодеяния). Другими словами, господин облагодетельствовал своих вассалов землей, и за это они были обязаны ему службой. Дружины профессиональных воинов нанимались крупными феодалами, в том числе аббатами: монастыри должны были поставлять войска в обязательном порядке, так как они во все времена располагали внушительными средствами.

Кроме того, никуда не делось и старое аллодальное землевладение. На вполне конкретных земельных наделах сидели сами себе военнообязанные герцоги из старой родовой аристократии, которые имели собственные дружины. К началу эпохи викингов под руководством Карла Великого было около полутора тысяч разнообразных земельных наделов, способных выставлять войска. Можно ли узнать общую численность вооруженных сил в тех краях? Это не так просто, как кажется на первый взгляд. Предположим, мы решили подсчитать количество всадников, коими располагал король. Если допустить, что их приходилось хотя бы по 20 человек на каждый земельный надел, то мы получим просто астрономическую цифру 30 тысяч рыцарей. Это, конечно, абсолютно гигантское и нереальное допущение. Некоторые исследователи насчитывают в войске Карла Великого до 36 и даже более тысяч всадников, получая такие цифры разными способами – то исходя из количества его вассалов, обязанных службой, то опираясь на количество территорий.

Позволю себе возразить. Любые подобные расчеты основаны на том допущении, что у всех предводителей имелось одинаковое количество воинов. К этому тезису никак нельзя относиться серьезно, потому что такого невозможно добиться ни в какую эпоху, ни при каком правителе – просто в силу естественных причин. Положим, на самом деле существует некий вассал, который, как доподлинно известно, имеет 20 всадников. Это вовсе не значит, что он действительно приведет их всех под могущественную длань короля. Это вообще ничего не значит! Он может либо вообще не приехать (мало ли по какой причине), либо приехать с кем-нибудь из них вдвоем, потому что все остальные скоропостижно умерли от неведомой болезни, или разбежались, или же в данный момент не имеют денег на покупку снаряжения. Поэтому я абсолютно согласен с уже давно сделанными выводами Ф. Лота и Г. Дельбрюка: гораздо более реальным нужно считать количество всадников, равное 5–6 тысячам. Впрочем, в масштабах раннего Средневековья и эта цифра поражает воображение. Шесть тысяч всадников (которых к тому же можно быстро собрать) – это сила, с которой империя франков выиграла все войны на континенте, которые вела. Случалось, что франки периодически проигрывали отдельные сражения, но в целом войны – выиграли. Еще бы: с почти 50-тысячной пехотой и таким количеством конных воинов это совсем не удивительно. Сопротивляться их мощи не мог никто. Даже Аварский каганат, обладавший прекрасной конницей, под ударами империи франков не прожил и пяти лет… Но вдруг оказалось, что эта великолепная военная машина имеет уязвимые места.

Я не так давно отметил, что несколько человек собирали одного на войну. Это значит, что профессиональному воину покупалось определенное снаряжение в соответствии с имущественным цензом. А сколько стоило это снаряжение? Вопрос очень важный, после ответа на него нам станут понятнее многие процессы, происходившие в тогдашнем обществе, и причины, их объясняющие. Так вот: оно стоило не просто дорого, а очень дорого, и мы даже можем посчитать, сколько именно. У нас сохранились еще докаролингские, если можно так выразиться, расценки на оружие. Они, конечно, очень усредненные, потому что, к примеру, меч может стоить некую определенную сумму (скажем, условные 100 долларов), но если его украсить, за него уже можно будет взять и всю тысячу, а если украсить еще и ножны, то и две тысячи. Поэтому надо исходить из того, что верхняя граница стоимости неопределима в принципе. Однако средние величины нам вполне по силам установить, исходя из уложений Рипуарской правды (сборника старых варварских законных уложений VI–VIII веков). Итак, в период, пограничный с эпохой викингов, кольчуга стоила примерно 12 солидов, шлем – около 6 солидов, меч в ножнах и с перевязью – 7 солидов, щит с копьем – 2 солида. Умножив на 12 денариев, получим искомую сумму. Много это или мало? Считайте сами, но учтите, что дойная корова стоила 1 солид.

Получается, мы только что насчитали, что полностью экипированный воин должен был иметь на себе снаряжение ценой 27 коров – стадо целой деревни! И ведь мы еще не упомянули кинжал, очень любимый франками и входивший если не в обязательный, то в крайне желательный комплект. Что ж, извольте на выбор: франкский сакс или же викингский лангсакс (и его прямой «родственник» скрамасакс) – еще 1 солид. Набирается уже 28 солидов, да еще одежда, конечно же, кое-что стоила: в общем и целом, считайте, 30.

Взвод коров, если еще остались силы шутить. Не забыли ли мы про лошадь? Не самая хорошая, а просто годная к применению в военных целях стоила 7 солидов. Сколько в сумме получилось? 37 солидов, жизненно необходимых для снаряжения всадника. Соответственно, тяжелый пехотинец обходился в ту же сумму за вычетом коня. При желании можно было добавить не самые обязательные элементы – такие как наручи и поножи, которые, в свою очередь, тоже вносили свою лепту в итоговую стоимость. Понятное дело, что такие траты один человек просто не в состоянии потянуть. Собственно, во многом отсюда и вырастает феодальная система, при которой дружина – в раннефеодальном, еще аллодальном смысле – располагается непосредственно в замке у сеньора, он ее вооружает и кормит; как вариант – воина вооружают и кормят его собственные крестьяне. Отсюда следует, что подобных воинов по определению не может быть очень много; к тому же они накрепко привязаны к своему хозяйству и не могут оставить его надолго – ведь они не только бойцы, но еще и хозяйствующие субъекты, которые должны следить за своим имуществом. Значит, для того, чтобы собрать их всех в большой поход, требуется очень серьезная подготовка. Известно, что за три месяца до планируемого похода Карл Великий рассылал по всей империи реляции, обязывавшие определенных людей прибыть в определенные пункты назначения, а простолюдинам сулившие смертную казнь за неявку.

Может возникнуть вопрос: раз уж в войско приходилось загонять под угрозой смертной казни – значит, желающие попасть на войну не выстраивались в очередь? Разумеется, не выстраивались; но тут опять же все зависело от ситуации. Если наблюдалось вторжение саксов на территорию Франкского государства, то крестьяне поголовно и не раздумывая хватались за припрятанные под лавками щиты с копьями – и устремлялись воевать без всякого принуждения, потому что здесь речь шла о защите собственных земель, да еще и возможность ограбить побежденных маячила впереди приятным бонусом. А вот отправляться на край света, прошу прощения, куда-нибудь за реку По воевать с аварами, и в самом деле добровольцев не находилось. Ибо зачем?

Для этого и нужно было профессиональное конное войско. Мы только что лично убедились, что снаряжение стоило дорого и было доступно не всем. Мы проследили за тем, как появлялась абсолютно невоюющая, немобилизуемая часть населения, неспособная защитить себя самостоятельно. Кроме того, мы увидели, что войско являло собой структуру крайне неповоротливую, которая была не в состоянии быстро собраться и действовать с одинаковой силой во всех местах. Собрав все эти наблюдения вместе, получим следующий вывод: для викингов все франкское побережье было подобием волейбольной сетки по отношению к мячику для пинг-понга. Представляете себе картинку? Мячик свободно пролетает где хочет, и поймать его невозможно. Так же и викингов в прибрежных владениях франков поймать можно было только с помощью невероятного чуда. Еще один вариант – фантастический, с применением методов оперативной работы. Допустим на мгновение, что на драккаре находится стукач, в обязанности которого входит своевременное оповещение какого-нибудь франкского правителя – положим, азбукой Морзе: дескать, мы уже в пути, встречайте нас тогда-то и там-то. Других вариантов нет. Ну разве что викингов соберется столько, что они посчитают возможным напасть на сильно укрепленный город с хорошим гарнизоном. Вот в таком случае действительно конкретная военная сила могла сойтись с ними лицом к лицу – просто потому, что там имелась.

Ко всему прочему, викинги всегда могли задействовать торговую составляющую своей буйной натуры. В не совсем благоприятной для боевых действий ситуации им ничто не мешало представиться мирной экспедицией, явившейся с намерением торговать. И принимающей стороне ничего не оставалось, как спешно менять повестку дня – и лишь потом, после отплытия дорогих гостей, в недоумении сопоставлять запоздало вспомненные факты.

Поэтому общение любого местного населения с викингами всегда было исполнено разнообразных сложностей. Одно утешает: продолжалось все это не очень долго. На протяжении примерно 100 лет в Западной Европе и Средиземноморье гремела невероятная слава викингов – настоящих разбойников и пиратов. Причем они совершали свои вылазки в том числе и с территории будущей Руси. В частности, из-под Новгорода они ездили в Испанию: доподлинно известно, что побережья Пиренейского полуострова (Севилью, Аликанте, Лиссабон) грабили росы (русы). А кто такие росы (русы)? Те, кто обитал на наших, славянских землях! Испанские евреи имели родственные и торговые связи с евреями хазарскими – а с теми, в свою очередь, постоянно общались эти самые русы, опять же по торговым делам. Видимо, в конце концов до них дошли сведения, что в Испании есть чем поживиться. Что ни говори, жизнь в те времена была очень интересной.

Повторю еще раз: викингами являлась только исключительно мобильная, постоянно перемещавшаяся часть скандинавского общества. Остальное население этих северных стран (как, в общем-то, и всех европейских) ничего, кроме своей деревни, в жизни не видело и не имело никаких шансов увидеть – да и, честно говоря, в том не нуждалось. Причем Европы это касалось даже в большей степени, чем Скандинавии, ведь вся земля в ней поделена, везде уже сидят свои хозяева, никто тебя не ждет, куда ж тут поедешь. Вот территории будущей Руси – совсем другое дело: там неколонизованной земли было, считай, на тысячу лет вперед. Так что посмотреть мир (да и себя показать) можно было только в европейской армии, ну или в рядах викингов.

Итак, примерно 100 лет викинги усердно покрывали себя славой лихих морских разбойников. Однако как только в Скандинавию поступила масса серебра, превысившая критическую, появились люди, которые сконцентрировали эту массу в своих руках – и, соответственно, получили возможность нанять больше войск, построить больше кораблей. Вот таким образом масса денег перерастала в сумму насилия, достаточного для того, чтобы покорить какую-либо территорию. Началось соединение территорий, создание первых скандинавских государств. Их правителям викинги были уже не нужны, разве что в качестве агентов, доставляющих в казну очередную порцию денег. Здесь дело еще и в том, что викинг, по правде говоря, – состояние временное: ты можешь оставаться викингом ровно до тех пор, пока тебе самому этого хочется. А если ты в результате своей беспокойной морской жизни награбил столько, что уже стал задумываться о спокойном существовании, то, понятное дело, ты постараешься разорвать связи с прежними безумными коллегами по разбою. Неважно, что еще год назад ты сам был таким, – отныне ты уважаемый легализованный оседлый человек. Поэтому при первом же появлении викингского драккара около своих берегов ты снарядишь – на честно награбленные богатства – три собственных судна и утопишь бывших собратьев от греха подальше.

Итак, начинается складывание территорий, соединение сил. На этом этапе на международной арене выступают уже не разрозненные банды викингов, а настоящие армии из сотен кораблей, которые действительно наносят чудовищный ущерб. Для сторонних наблюдателей такое по-прежнему выглядит как викингские рейды, но это уже не они – это масштабное завоевание, натуральная экспансия. Хотя, конечно же, в ней участвуют ровно те же самые викинги, ведомые теми же самыми резонами, что и их коллеги, менее удачливые и менее крупные. Мотивация неизменна: богатство и слава! В одно прекрасное время, в частности, взяли и захватили половину Англии, организовав там область Де́нло (Danelaw, область датского права[22]). Захватили Нормандию, так что в результате франкам пришлось эту территорию практически подарить Рольфу Пешеходу, обставив это как акт собственного волеизъявления, – лишь бы захватчики угомонились. Кстати сказать, каждая из сторон этой сделки получила свою выгоду. Да что далеко ходить: достаточно вспомнить про нашу собственную страну, изначально имевшую правящей династией этих самых викингов (которые, естественно, старались не пускать в свои владения бывших коллег).

За такими масштабными событиями последовал рост сил, нуждавшихся в большем количестве оружия и денег – а значит, и в большей упорядоченности, которая неминуемо должна была привести к централизации идеологии. В конце X века Скандинавия начинает принимать христианство. Имеются свидетельства, что его принимали и раньше – на отдельных скандинавских землях (причем по нескольку раз, в зависимости от конъюнктуры), но теперь этот процесс приобрел государственный характер и такой же масштаб. С принятием христианства идеологическое наполнение жизни скандинавов меняется. Само по себе присутствие божественного начала в мироздании вопросов у них, истовых язычников, не вызывало никогда, однако прежде это начало выражалось в форме скорее монолатрии[23], а не монотеизма. Дескать, мы, конечно, не отрицаем реальность других богов, однако наши поглавнее будут. С такой точки зрения им пришлось воспринимать нового, христианского Бога. Что ж, если уж этот Бог вдруг оказался ко двору у самого конунга, значит, он приносит серьезную удачу – так что нужно как минимум прислушаться к тому, что говорят новый Бог и его проповедники.

Вслед за этим последовала неизбежная смена мотивации, ознаменовав собой начало конца эпохи викингов. Все более активное участие в историческом процессе стали принимать привычные нам раннефеодальные, а затем уже и просто феодальные государства. Немало поспособствовали их созданию конунги-викинги – например, хорошо известные Харальд Прекрасноволосый и Олаф Трюггвасон.

Итак, эпоха викингов заканчивается. Логично пристальнее взглянуть на воплощения их материальной культуры. Нас сейчас больше всего интересует, пожалуй, чем они были вооружены. Именно в материальной культуре любого народа начало и конец каждой эпохи получает четкое, неоспоримое выражение. Поэтому, поближе познакомившись с оружием викингов, мы увидим, как (и чем) их яркая эпоха началась – и как она закончилась, что к этому привело и с какими последствиями.

Один из самых интересных элементов средневекового вооружения – конечно же, меч. Здесь мы имеем дело с обширнейшим археологическим материалом, относящимся к Скандинавии в частности и к Западной Европе в целом. Рассуждая об этом материале, нужно иметь в виду две вещи. Во-первых, у нас просто невероятное количество информации, но ее обработка наталкивается на то, что мы:

а) не всегда можем точно ее интерпретировать;

б) наверное, никогда точно не узнаем ни того, как они воевали, ни того, как именно одевались и выглядели.

От этого нужно не огорчаться, а, наоборот, радоваться, ведь с освоением новых горизонтов обязательно появляются новые вопросы (касательно темы нашей беседы – уже лет двести). Так что, сколько ни изучай, в частности, военное дело, всегда найдется вопрос, на который нужно искать ответ.

Во-вторых, поскольку мы подошли к систематизации имеющегося материала, очень остро встает вопрос классификации. Повторюсь: найдены тысячи мечей, которые принадлежат к одной только эпохе викингов. Если же мы прибавим к рассмотрению еще и предвикингскую и непосредственно поствикингскую эпоху во всей Европе, то, скорее всего, попадем в совсем другой порядок цифр. Поэтому без продуманной классификации мы просто захлебнемся в материале. При изучении материальной культуры и вообще каких-либо артефактов классификация является важнейшим инструментом, помогающим систематизировать уже имеющиеся знания. Ведь, сколько бы мы ни знали о предмете, наши знания принесут мало пользы, будучи бессистемными. Напротив: удачная классификация позволяет вписать в уже сложившуюся систему любые типообразующие признаки: главное, чтобы они не противоречили ее внутренней логике. Если уж мы заговорили о мечах (повторюсь: логика построения качественной классификации работает на абсолютно любом материале), приведу такой пример. Положим, я исследую только мечи с полностью сохранившимися эфесами. Соответственно, чем больше сохранность эфеса, тем такие мечи полезнее для моего исследования. Попутно я могу разделить все имеющиеся мечи на четыре разновидности:

• мечи, у которых эфес вообще не сохранился (то есть бесполезные для моей работы);

• мечи, у которых есть рукоять и гарда, но нет навершия;

• мечи, у которых есть навершие, но нет гарды;

• мечи полностью сохранные.

Получится нормальная работающая классификация, но мне она вообще ничего не сообщит об объекте – о самих мечах. Безусловно, в рамках моего узкого исследования (к примеру, контентного анализа сохранившихся мечей на территории Европы) перечисленные четыре типа будут в самый раз. Однако при исследовании самого предмета мне понадобится несколько иной подход – и вот тут мы сталкиваемся с двумя кардинально разными подходами: археологическим и строго оружиеведческим.

Типология мечей раннего Средневековья по Уиллеру – Оукшотту

Например, археологи Элис Бемер, Мортимер Уилер и Ян Петерсен, тщательно исследовавшие материальную культуру, в том числе и оружие, поделили мечи на типы по форме эфесов, учитывая соотношение навершия, перекрестья и рукояти, а также их оформление. Другой специа лист, Эварт Оукшотт, действовал как оружиевед: он не имел специального образования, однако был известным коллекционером и очень много читал на эту тему, достигнув в конце концов прекрасного знания предмета. Оукшотт продолжил типологию Уилера, исследовавшего мечи раннего Средневековья – от эпохи Великого переселения народов и позже, и развил ее до начала XVI века. При этом он внес в уилеровскую типологию замечательную поправку: исследовал меч не как единый объект, а как многоэлементный комплекс, в который, в частности, входят клинок, гарда и навершие. А кто мешал, скажем, тем же викингам взять уже бывший в употреблении клинок, сбить с него старый эфес и полностью его переоснастить? Значит ли это, что, в соответствии с системами Бемера или Петерсена, полностью поменяется тип меча, ведь клинок остается одним и тем же? Поэтому Оукшотт догадался разделить классификацию наверший, классификацию гард и классификацию клинков.

Типология мечей по А Н Кирпичникову

Типология мечей по Я Петерсену

Это действительно стало большим прорывом в изучении оружия: в 1960 году Оукшотт издал великолепную книгу «Археология оружия» (The Archaeology of Weapons), затем – «Меч эпохи рыцарства» (The Sword in the Age of Chivalry). Однако его классификация при всей ее прогрессивности была полностью оторвана от хронологических и генетических рядов; из нее невозможно было проследить, что из чего происходит и что когда существовало. Необходимо было разбираться с каждым экземпляром отдельно, что оказалось очень неудобно; поэтому археологи редко пользуются этой классификацией.

А. Н. Кирпичников, изучая русское вооружение (мечи, сабли, копья, топоры), взял за образец опорную классификацию Петерсена и составил точно такую же, исходя из формы эфеса и поместив исследуемые артефакты в типо-хронологические ряды. Тем не менее данная типология, несмотря на все свои положительные стороны, очень плохо работает с точки зрения оружиеведения, потому что в ней не учитывается масса необходимых параметров, среди которых важнейший – это клинок, главный поражающий элемент холодного оружия. Одним словом, классификация Петерсена – Бемера – Кирпичникова недостаточно подробно исследует сам артефакт, изучая общую культуру; типология Уилера – Оукшотта не исследует собственно культурное явление, зато обращает хорошее внимание на сам предмет. Положение усугубляется еще и тем, что за последние годы раскопано невероятное количество артефактов, кое-какие из которых не подпадают ни под один из описанных типов. В настоящее время мы стоим перед фактом, что обе типологии устарели и нуждаются в переработке – нужны новые. Однако, пока этого не сделано, приходится пользоваться тем, что есть.

Типология мечей эпохи Великого переселения народов по Э. Бемеру.

А теперь посмотрим на мечи эпохи Великого переселения в типологии Элиса Бемера (в которой предусмотрены четыре типа эфесов).

Первый тип – прямое перекрестье, прямое навершие и трубчатая, отдельно насаживаемая рукоять. В датском озере Крагехул[24] таких мечей не меньше сотни.

Второй тип. В музее Клюни хранится так называемый меч Теодориха Великого. К сожалению, подлинная кожаная рукоять по естественным причинам не сохранилась, зато сам меч относится к классике заключительного периода Великого переселения: красная эмаль с золотой перегородкой и очень широкий клинок, совершенно прямой, идеально совпадающий с позднеримскими кавалерийскими спатами. Собственно, это и есть спата, просто переоснащенная другим эфесом.

Меч из озера Крагехул (реконструкция)

Третий тип – еще один великолепный меч из озера Крагехул, очень показательный, с Х-образным эфесом, когда рукоять в центре очень узкая и имеет выраженное расширение к навершию и гарде. Прошу обратить внимание – клинки у всех этих мечей очень разные типологически (к вопросу об эффективности классификации по эфесам: она, по большому счету, не работает, а лишь описывает эфесы). Он двудольный, с ярко выраженной колющей способностью – в отличие, скажем, от меча Теодориха, который является явно рубящим мечом с отсутствием сужения к острию вообще (видимо, так достигается специфический баланс, позволяющий рубить со всего размаху прямо с коня).

Четвертый тип. Приведу в пример два реконструированных меча: один из Финляндии, другой из Швеции, из Вальсгерде (знаменитые курганы эпохи Венделя, VI век). Это так называемый Hringsverd, «меч с кольцом», описанный во многих источниках вплоть до скандинавских саг: в них регулярно у ожившего покойника, поднявшегося из кургана, отнимают меч, и он оказывается с кольцом, что указывает на его очень почтенный возраст, поистине «седую древность». Кольцо, понятное дело, изначально служило для того, чтобы привязывать к нему темляк, то есть петлю на руку. Есть такие же мечи, у которых это кольцо вообще не действует, в него невозможно ничего вставить, оно не более чем побрякушка, уже приобретшая, видимо, сакральное значение, – так принято и можно много золота на него извести. В конце концов, это просто красиво.

Меч Теодориха Великого

Меч из озера Крагехул (реконструкция)

Все перечисленные мечи являются непосредственными предками, я бы даже сказал – родными дедушками мечей эпохи викингов. Имеются очень небольшие плоские гарды, которые, по большому счету, вообще не гарды, а простые упоры для руки, неспособные при таких размерах эффективно защищать пальцы. Им параллельны плоские навершия, в состав которых входят основание на заклепках и треугольная (подтреугольная) крышечка, надеваемая сверху. Клинок при этом довольно широкий, с широким долом, от этих экземпляров остается буквально пара шагов до мечей эпохи викингов.

Очень интересно, в каком виде все это находят, например, в озерах. Я уже не раз упоминал знаменитые находки из озера Нидам. Кстати, на эту тему написана отличная книга – Denmark in the Early Iron Age Конрада Энгельгардта (1866 год). В ней по понятным причинам фотографий нет, зато прорисовки выполнены настолько качественно, что на них можно рассмотреть буквально все: каждую выбоинку, каждую завитушку в рисунке на металле. Любопытная деталь: эти жертвенные мечи, утопленные в озерах, зачастую являются трофейными римскими мечами, попавшими в руки германцев. Они порой зверски изрублены: очевидно, их владельцы оказались в такой ситуации, когда уже некогда было думать о том, чтобы подставлять только щит; вероятно, попав в окружение, они отбивались чем и как угодно, в том числе и мечом, лишь бы хоть как-то отмахнуться от нападавших, – и кромка клинка фактически превращена в пилу. Видимо, эти отчаянные действия успехом все-таки не увенчались, меч оказался у германцев, а они, в свою очередь, даровали его богам. Впрочем, нельзя исключить и другого развития событий. Такое издевательство над дорогим оружием вполне может свидетельствовать о ритуальном его уничтожении. Ведь оружие, приносимое в жертву (неважно, в каком качестве: непосредственного подношения богам или похоронного инвентаря, сопровождающего погибшего хозяина), и само должно быть уничтожено. Логика прозрачна: человек умер и оказался у богов – значит, и оружие должно умереть вместе с ним, иначе как же оно попадет на тот свет? Это вопрос первостатейной важности для носителей языческого сознания в его викингской разновидности.

Мечи четвертого типа по Э. Бемеру (реконструкция)

Мечи из озера Нидам

Мечи из озера Нидам

Поэтому жертвенное оружие непременно нужно было или сжечь, или изрубить, или согнуть, или зазубрить – одним словом, сотворить с ним что-то такое, что вызвало бы его неминуемую гибель. Этим объясняются регулярные находки ритуально уничтоженных предметов вооружения, в том числе и в озере Нидам, хотя оно совершенно точно не является погребальным курганом.

Из священных датских болот мы получили также достаточно представительную выборку вариантов изготовления меча с точки зрения технологии. Я имею в виду основополагающие методы придания клинку его неотъемлемых качеств – способы дамаскировки. Что это такое, надо пояснить. Меч – объект очень сложный в производстве. Я уже отмечал, что очень редко он выковывался из цельной заготовки стали, так как столь качественную сталь в достаточном количестве было очень непросто найти. Если же таковая и находилась, то стоила безумно дорого. Так что в большинстве своем воины вынуждены были обходиться весьма низкокачественными изделиями из мягкого железа, которое гнулось, тупилось, ломалось и всячески подводило в ответственный момент. В массовой римской армии эти неприятности не составляли проблемы, потому что в ней предпочитали пользоваться короткими мечами или очень длинными кинжалами, предназначенными исключительно для колющих ударов и имеющими ромбовидное сечение: при таких условиях эксплуатации не было острой нужды в высококачественной стали. К тому же легионеров в римских войсках было в избытке – если очень нужно, они и гвоздями могли противника одолеть.

Когда же встал вопрос о более или менее профессиональном элитном оружии, обнаружилась проблема: требовались клинки максимально прочные, способные при этом долго оставаться острыми. Выходом стала дамаскировка, получившая распространение еще в латенскую эпоху. Этот способ состоит в применении различных сортов стали – от низкоуглеродистой до высокоуглеродистой, возможно, с некими добавками, которые определялись эмпирически и сразу же добывались из руды. Действительно, существует руда, в состав которой изначально входят определенные добавки, и это явилось благом для тогдашних мастеров, поскольку обогащать руду на постоянной основе в те далекие времена не умели. Что происходило затем? Несколько волокон перековывались вместе, перерубались, перековывались снова, образуя довольно сложный узор, – и так раз за разом. Чем больше слоев входило в подобную перекрутку, чем сложнее и красивее она становилась, тем бо́льшая однородность достигалась, тем более предсказуемые свойства приобретал меч – и, соответственно, тем дороже стоил. Меч мог быть изготовлен полностью дамасским, но все же чаще применялся дамаскированный сердечник, к которому приваривались стальные лезвия. Вот уж на лезвия-то сталь найти было гораздо легче, и обходилось это не так дорого. Да, тенденция к удешевлению производства отнюдь не является изобретением Нового времени.

Некоторые из находок, обнаруженных в тринадцати священных датских болотах и относящихся ко II–V векам, просто невообразимой сложности: любая японская катана (кроме, вероятно, императорских образцов работы Масамунэ[25]) не идет ни в какое сравнение с ними по трудоемкости изготовления… и предельной нетехнологичности этого изготовления! Дамаскированный сердечник и стальные наварные лезвия – это, скажем так, начальный уровень сложности. Известны сердечники, сваренные из 3–4 разных сортов дамаска с разным рисунком, причем они могли быть сварены как последовательно, так и параллельно друг другу, этаким «бутербродом». У некоторых мечей с одной стороны один дамасский рисунок, а с другой стороны – сразу два, то есть они представляют собой трехслойный сердечник, к которому приварены стальные лезвия. Встречаются четырехслойные сердечники, причем все – с абсолютно разным рисунком. Это означает потрясающую сложность, а следовательно, и потрясающую стоимость, которую сейчас и деньгами-то не выразишь. Скорее всего, такие изделия оплачивались не деньгами, а каким-либо натуральным продуктом (не целиком, так частично).

Типы дамаскировки клинков эпохи Великого переселения народов, Дания

Сложность работы, вложенная в подобный меч, уже по определению придавала ему священный статус, потому что сделать такое простой человек был не в состоянии: это самое настоящее колдовство, не иначе. Магия! Для примера упомяну об одном из позднеримских мечей, которые достали из датского озера Иллеруп. В основании меча золотой насечкой изображен бог Марс, а сам меч полностью изготовлен из дамасской стали, как мы можем судить по плоскости клинка и четырем (!) его долам. С этим удивительно сложным технологическим заделом мы подходим к эпохе викингов.

Итак, люди освоили сложнейшую технологию. В вендельскую эпоху естественное развитие событий привело к необычайной роскошности этого оружия. Век героев – вождей с их малочисленными дружинами – не требовал вооружения значительных контингентов. Следовательно, «лучшие люди», чья жизнь, культура и религия были полностью связаны с войной, могли позволить себе чрезвычайно сложное, богато украшенное, а значит, и невероятно дорогостоящее (вернее сказать, ресурсоемкое) снаряжение.

Последовавшая эпоха викингов потребовала больше оружия, так как количество дружин, отправлявшихся по морю на подвиги, увеличилось. При этом члены воинских коллективов в большинстве своем не обеспечивались вендельскими «королевствами» (относительно крупными вождествами), а базировались экономически на хуторском хозяйстве бондов, то есть были заметно беднее.

В вендельскую эпоху для решения всех проблем в большинстве случаев хватало нескольких кораблей, а викинги положили начало масштабной международной экспансии. Повышенный спрос всегда приводит к упрощению и начальной стандартизации массового производства. Поэтому к середине VIII – началу IX века шикарное вендельское оружие подверглось заметному упрощению. Безусловно, мечи эпохи викингов тоже изрядно украшены и золотом, и серебром, но их отделка не идет ни в какое сравнение с вендельской. Более того, стремительно упрощалась технология изготовления самого клинка: теперь основную конструкцию составляли дамасский сердечник и наварные стальные лезвия. Причем зачастую роль дамасского сердечника выполнял просто мягкий сердечник из обычного полусырого железа или слабоуглеродистой стали, который или обваривался лезвиями по бокам, или заворачивался в «пакет» из стали с двух сторон – то есть плоскости тоже получались жесткими. Спору нет, такие изделия и сравнивать нельзя с датскими находками, которые мы только что рассматривали. Это типичный признак того, что потребность в оружии возросла.

Меч из озера Иллеруп

С другой стороны Балтийского моря, в империи Каролингов, армия тоже увеличивалась в размерах: мы только что наблюдали это в подробностях. Она точно так же, как и вооруженные силы викингов, нуждалась во все большем количестве оружия. Поэтому старые меровингские мечи – прямые родственники скандинавских вендельских мечей – уходят в прошлое. Тем не менее старое оружие, очень дорогое и качественное, являвшееся выражением статуса своего владельца, еще некоторое время производилось и долгие годы оставалось в употреблении: об этом свидетельствуют исландские саги, записанные в XIII–XIV веках. Еще бы: меч красивый, добротный, надежный, да и цены немалой – что ж его не использовать?

Более того, редкой удачей считалось обладание оружием из прошлого – ради него даже могли осквернить древний курган, не считаясь с возможной местью озлобленных духов. Так, Греттир в саге рискует спуститься в гробницу Старого Кара, где в схватке с ожившим мертвецом добывает меч, никогда не покидавший рода хозяев кургана.

Далеко не все мечи у викингов были украшены. Конечно, попадаются экземпляры, на удивление нарядные, но встречается и совершенно примитивная отделка. Например, классическое пятичастное викингское навершие (тип О в классификации Петерсена) просто позолочено, а поверх позолоты процарапана штихелем некая геометрическая невнятица. Причем если мы разберем это навершие, то увидим, что крышка внутри полая. Такое и впрямь стоило недорого.

А вот тип Q по Петерсену: он вообще может не иметь ни украшений, ни сложного навершия, ни сложного перекрестья. Это просто монолитное железо, уже не составное – из трех частей – и без заклепок. Самый простой тип меча, один из самых распространенных. Еще более простые, если не по конструкции, то по формальным признакам, – мечи типа F. Такое вообще не украшенное оружие появляется уже во второй половине IX века, и его довольно много, то есть это фактически народный вариант. Его мог использовать обычный бонд, которому, допустим, сегодня вдруг понадобилось защищать семью от разбойников, а вообще, идти на войну он не планировал и денег на роскошное оружие у него нет, но уж если хоть какое-нибудь должно быть, то подобный меч как раз сгодится. Такими мечами уже вполне можно вооружать большую армию, они свидетели первых настоящих государств в Скандинавии. Собственно говоря, их можно считать маркером начала заката викингов – периода, когда хаотический натиск разрозненных ватаг сменили усилия объединенных, крупных образований с куда более многочисленными военными контингентами.

Эфес с навершием типа О по Я Петерсену, Берг, Норвегия, Х в.

Меч типа Q по Я Петерсену (реконструкция), автор Д. Храмцов

Вот довольно ранний тип – потомок меровингских мечей и прямой родственник петерсеновских типов А и В. Навершие – очень простое, двусоставное: из прямоугольного основания и подтреугольного (полупирамидального) окончания, соединенных заклепками и полых изнутри, чтобы избежать лишней утяжеленности. Орнамент – очень простой. Тут нужно пояснить, что значит «простой» в данном случае. Золото и серебро, уложенные в металлическую насечку, – по нынешним понятиям это довольно замысловатая отделка. Однако в сравнении с любым меровингским мечом – просто небо и земля. Самая сложная часть работы – изготовление самого клинка.

С определенного времени практически все клинки получали клеймо. Все известные нам в настоящее время мечи без клейма – нерасчищенные. Стоит их расчистить и протравить дол, сразу проступает клеймо. Оно вваривалось сталью – то есть это не просто золотая насечка на уже упомянутом изображении бога Марса. Таковы знаменитые мечи Ульфберта, которые отмечены клеймом +VLFBERHT+[26] в долах клинка и которых найдено уже более 200 (что говорит о массовом производстве – скорее всего, в некоей фамильной мастерской на Рейне). Зачем же понадобилось вваривать клеймо сталью? Его ведь не видно, пока не протравишь, а даже если и протравишь, издалека все равно незаметно, тем более что и читать-то мало кто умел, так что какая разница? На самом же деле сложная вварка в тело клинка букв, еще и такой непростой формы, являлась гарантией высокого мастерства кузнеца. Это означало, что он владел техникой дамаскировки и мог изготовить дамаскированный сердечник, что уже было готовым знаком качества. Поэтому некоторые мастера, копируя мечи Ульфберта и не понимая при этом, что на них написано, порой вбивали в свои изделия невнятные закорючки, совершенно бессмысленные и лишь внешне похожие на исходную надпись. Такое встречалось в Скандинавии довольно часто, когда местные кузнецы – неграмотные, но искусные – делали для невзыскательных потребителей поделки «под Ульфберта».

Меч типа F по Я. Петерсену, хребет Кёльен, Норвегия, IX в.

Меч тип Н по Я. Петерсену, г. Неймеген, Нидерланды

Меч Типа Н по Я. Петерсену из Осло (реконструкция), автор И. Гребенкин

Меч Типа Н по Я. Петерсену из Осло (реконструкция), автор И. Гребенкин

Нельзя обойти вниманием и саксы – длинные ножи. В захоронениях иногда находятся континентальные франкские саксы, относящиеся к V – началу VI века. На них, как правило, делали какие-либо надписи. Точно такой же, с надписью Beagnoth, в свое время был обнаружен в лондонской Темзе. Характерные черты таких ножей – расширяющийся к концу или прямой (как у финки) клинок и скос обуха.

Лангсакс – то есть «длинный сакс». Его иногда ошибочно называют однолезвийным мечом, что категорически неверно. Меч по определению – оружие с двумя лезвиями, так что в результате получается нелепица: «однолезвийное двулезвийное оружие»! Если уж хочется назвать этот нож по-русски, то лучше всего подойдет термин «палаш». Итак, лангсакс – это мечевидный эфес и однолезвийный клинок. В Скандинавии на данный момент таких найдено около пяти десятков, что говорит о том, что они были достаточно распространены.

Меч с клеймом Ульфберта, Северная Европа, X в.

Сакс из Темзы, VIII–IX вв..

Ну и конечно, секиры, боевые топоры. Такое оружие более популярно, чем меч, в силу того, что заметно дешевле. Хотя порой попадаются столь богато украшенные экземпляры, что на месте тогдашнего потребителя данной продукции я поневоле задумался бы: а не лучше ли купить два меча попроще за ту же цену? Безусловно, топор обладает одним большим преимуществом: у него вес сконцентрирован на окончании. Удар топором при одинаковой затраченной энергии сильнее, чем удар мечом, так как в контакт с мишенью вступает меньшая поверхность. Ее площадь можно сделать еще меньше за счет специального скоса лезвия в одну или другую сторону. Однако, несмотря на несомненный плюс – полную концентрацию усилия на окончании, – топором гораздо менее удобно фехтовать (если можно так выразиться): орудовать им получается не так быстро, как мечом, и при необходимости его невозможно подставить под удар, ведь древко-то деревянное. Одним словом, у топора есть свои преимущества перед мечом (и стоимость, и пробивная способность), но имеются и безусловные минусы.

Типологию топоров в начале XX века разработал Ян Петерсен. Любой боевой топор – крайне небольшой именно в силу своей боевой направленности: им нужно много и ловко размахивать. Значит, тяжелым он быть не должен (иначе рука устанет слишком быстро), отсюда и скромные размеры. Но с течением времени появляется то, что в классификации Петерсена относится к типу М: бродекс. Это широкая секира – в сагах ее называют «великанша битвы»; обычно ее держат двумя руками. Именно такие двуручные топоры вышиты на знаменитом ковре из Байё[27] в качестве вооружения саксонских хускарлов.

Лангсакс типа С по Я Петерсену, Северный Архус, Норвегия, XI в.

Не следует, впрочем, думать, что они имели гигантские размеры. В конце концов, это же не топор для разделки мяса. Если читатель уже вознамерился посетить Интернет на предмет соответствующих изображений, то считаю своим долгом предупредить: не стоит принимать на веру реконструкторские фотографии, на которых такой топор посажен на древко длиной почти 2 м. Это, мягко скажем, преувеличение. В действительности бродексы, как правило, имели древки примерно 1,1–1,2 м в длину, а лезвийная часть в большинстве случаев достигала 23–25 см, но это нисколько не умаляло их разрушительных качеств. Такие размеры, в сочетании с небольшим весом, оптимальны для того, чтобы топор можно было взять двумя руками – и нанести удар невероятной силы. Очень широкая лезвийная часть на двуручном хвате против доспехов того времени – в высшей степени смертельная вещь. Бродекс являлся самым мощным оружием, имевшимся в распоряжении у тогдашней пехоты. Страшнее его было, пожалуй, лишь кавалерийское копье в руках у умелого всадника.

Типология боевых топоров по Я. Петерсену

Ковер из Байё, изображения двуручных топоров

Топор из Маммена, Дания (реконструкция), автор Д. Храмцов

Заканчивая разговор о топорах, перечислю несколько образцов. Знаменитый топор из захоронения Маммен, наверное, самый знаменитый топор эпохи викингов из Дании X века, шикарно украшенный орнаментом в известном «зверином» стиле. Это одноручный топор, который использовался очень богатыми людьми.

В Музее истории культуры в Осло выставлен не менее знаменитый топор из Лангейда. Его характерная черта – выраженное мощное утолщение лезвийной части. Сразу оговорюсь: лезвие наварено, как мы уже наблюдали у мечей из твердой стали. Более того, основание древка, которое погружено в секирную втулку, оковано для повышенной крепости бронзой. В самом тонком месте ее толщина составляет около 4–5 мм – совсем немного. Максимальная длина лезвийной грани – порядка 24 см.

Его упрощенная и серьезнейшим образом облегченная версия – топор из Людвигшара, выставленный в Национальном историческом музее в Копенгагене: он представляет собой точно такую же секиру, только с полностью выбранной внутренней плоскостью. Другими словами, от секиры у него осталась лишь рамка.

Топор из Лангейда, Норвегия

Ну и конечно, копье. Это самое массовое оружие, которое было главным инструментом поражения как у викингов, так и у их противников. Именно копьем можно достать человека издалека. Значительно расширяя возможности воина, оно отличалось вполне демократичной стоимостью (у франков, как мы помним, копье вместе со щитом оценивалось в 2 солида, а меч – в 7 солидов).

Взять, к примеру, саксонское копье VI века. Оно довольно сложной формы, имеет две выборки по лезвийным частям для усиления режущего эффекта, особенно при извлечении из раны. Впрочем, им можно было и ударить (как, допустим, коротким мечом на древке), просто нанеся порез. Это копье весьма прихотливо украшено и, что самое главное, дамаскировано.

Топор из Лангейда, Норвегия

Топор из Людвигшара, Дания

Саксонское копье VI в (реконструкция), автор Д. Храмцов

Теперь стоит взглянуть на рогатины IX–X веков: при их производстве тоже применялась дамаскировка, а вот форма была предельно проста. В более позднее время практически перестают встречаться сложные формы наподобие лаврового листа, характерные для эпохи Меровингов и доставшиеся ей, вероятно, еще от Великого переселения народов. Так что в соответствии с общей тенденцией и копье упрощается, причем до такой степени, что в XI веке становятся распространенными экземпляры, изготовленные просто из куска стали. Часто встречаются копья с небольшой перекладинкой, предназначенной для того, чтобы противник (неважно, кто он – человек или медведь), «надеваясь» на копье, не приблизился на опасное расстояние к воину (охотнику). Во многих копьях такая перекладина не предусмотрена, однако к ним в самом узком месте втулки с помощью прочного кожаного шнурка привязывалась «крестом» определенной длины палка, игравшая ту же роль.

Кстати, понятие «рогатина» происходит от слова «рог», а не «рога»: она с одним клинком. В выражении «лезть на рожон» имеется в виду именно это приспособление. Скандинавы называли его «кол в броне». Благодаря весьма протяженной боевой части им можно было еще и рубить. Часто таким оружием пользовались без щита, держа двумя руками, так как оно не очень длинное (как правило, короче небольшого копья, которое держали в одной руке вместе со щитом) и древко его достаточно толстое. Соответственно, удобно было бить с размаху, к тому же на конце древка был укреплен фактически меч – до 40 см в длину. Сплошное удобство, ведь с ножом (пусть даже и с длинным саксом) требуется подходить к противнику очень близко, а если, образно выражаясь, привязать нож к палке – становится гораздо ловчее.

Копье X–XI вв. (реконструкция), автор Д. Храмцов

Мы тем временем закончили свое ознакомление с наступательным оружием – и переходим к защитному вооружению. Шлемы эпохи Переселения народов рассматривать не станем и сразу обратимся к эпохе Венделя, а конкретно – к захоронению Вендель-14. Это 14-й курган из местечка Вендель в Швеции, где найдены эти королевские погребения. (Такие же имеются и в Вальсгерде.) В нем был обнаружен очень сложный шлем, являющийся образцом серьезного эволюционного развития римского шлема. Нащечники смыкаются перед лицом и запираются шкворнем, практически как у шлема армэ XV–XVI веков. Наносная часть – очень мощная, глубокая и широкая, то есть лицо закрыто почти целиком, причем предусмотрены характерные боковые вырезы около глаз и около рта, совершенно в римской традиции: таким образом, владелец шлема имел возможность смотреть вбок, чтобы ориентироваться в пространстве и вовремя принимать меры против коварных врагов, а также беспрепятственно общаться с коллегами по битве и, самое главное, быть понятым ими.

Копья X–XI вв. (реконструкция), автор Д. Храмцов

Шлем Вендель-14, Швеция (реконструкция), автор Д. Храмцов

Сам по себе шлем, конечно, гораздо менее прочный, чем римские аналоги, потому что те делались, как правило, из одного куска стали, были монолитными и не имели соединительных частей. Этот же шлем полностью отвечает традициям изготовления шпангенхельмов, то есть клепаных шлемов, времен Великого переселения народов. Нетрудно догадаться, что любое изделие, имеющее заклепки, менее прочное, чем монолитная деталь. Тем более что эти заклепки поставлены не с помощью пресса в заводских условиях, а вручную; к тому же заклепка по определению должна быть мягче, чем сталь (иначе ее невозможно будет установить). Однако таковы исторические реалии: эпоха Переселения народов практически полностью уничтожила промышленность Римской империи, поэтому все, что оставалось, – только копировать форму. Что же касается прочностных характеристик, то их так просто не сымитируешь – по крайней мере при сопоставимых толщинах.

Шлем Вендель-14, Швеция (реконструкция), автор Д. Храмцов

Однако кое-что эти умельцы смогли сделать лучше, чем римляне: они роскошно украсили свое изделие. Весь шлем из погребения Вендель-14 покрыт пластинами из посеребренной бронзы, которые с поразительной точностью изображают как детали материальной культуры, так и способы применения оружия того времени. В частности, на одной хрестоматийно известной пластине два воина сражаются со щитами, причем один из них в кольчуге, а другой – в очень точно изображенном длинном англосаксонском одеянии. Начали бой они с метания копий – у одного в щите, у другого в полах одежды застряли метательные копья с обратными зубцами (ангоны), причем они погнуты: именно этим славился в свое время римский пилум, обладавший длинной гнущейся втулкой, сгибавшейся при попадании в щит и создававшей этим массу проблем.

Отдельного разговора заслуживает блестящий, абсолютно шикарный шлем из Саттон-Ху (Англия). Он добыт из королевского захоронения, причем это одно из немногих погребений того времени (начало VII века) с настоящим полным кораблем; более поздние встречаются гораздо чаще. Несомненно, вооружение такого рода никак не могло быть массовым: если простой шлем стоил 6 солидов, то стоимость этого шедевра просто невозможно представить. Позолота, инкрустация серебряной и золотой проволокой, серебряные пластины с чеканкой, драгоценные камни (гранаты), рельефные изображения взмывающей птицы, дракона и кабаньих голов – в масштабе современных цен этот шлем можно сравнить, пожалуй, с натуральным «Бентли» на голове.

Однако к VII–VIII векам и англосаксонский мир постигло упрощение шлемов. Возьмем, к примеру, шлем из Нортгемптоншира (Англия), хронологически относящийся к меровингско-вендельской эпохе. Между этим шлемом и находкой из Саттон-Ху не так уж много времени, и расположены эти погребения недалеко друг от друга. Тем не менее внешне они очень разные, и у нортгемптонширского экземпляра бросается в глаза значительное упрощение: конструкция очень незатейлива – это шпангенхельм из четырех сегментов, которые положены под ребреный каркас и снизу приклепаны к венцу. Наголовье предельно простое. Все! К тому же этот шлем совсем лишен украшений (если не считать крохотных гранатов, вставленных вместо глаз у фигурки кабана, венчающей гребень шлема). Можно предположить, что у заказчика банально не хватило средств.

Шлем из Саттон-Ху, Англия (реконструкция)

Шлем из Нортгемптоншира, Англия (реконструкция), автор Д. Храмцов

Обращаю внимание читателей: два последних шлема отмечены так или иначе изображениями кабана (вепря). Это тотемное животное, имеющее большое значение в средневековой культуре, особенно в поэзии. В рамках нашей беседы достаточно будет отметить, что на шлемах он играет роль апотропея (оберега), и эта роль невероятно важна. В сагах и в эпических песнях часто упоминается, что он участвует в бою на равных со своим хозяином. Еще одна деталь: шлем из Нортгемптоншира, к сожалению, сзади обломан, и мы не знаем, что было у него на затылке. У реконструкторов сегодня принято добавлять туда кольчужную защиту шеи – не совсем понятно, на каком основании. С таким же успехом там мог быть и монолитный назатыльник, как на шлеме из Саттон-Ху.

Шлем из Нортгемптоншира, Англия (реконструкция)

Со шлемом из Нортгемптоншира перекликается шлем из Йорка, найденный на улице Коппергейт в Йорке (Англия) при выравнивании строительной площадки. Раскапывали старый колодец для мусора, а нашли шлем, который закончил свое существование в IX веке (то есть в самый разгар эпохи викингов). Конструктивно он точно такой же, только гораздо богаче украшен. А вот сравнивать его со шлемом из Саттон-Ху было бы совершенно не благодарным занятием, ведь с тем произведением искусства ничего и рядом не стояло, наверное, века до шестнадцатого.

На исторической сцене разворачивается эпоха викингов – и упрощение шлемов становится необратимым. Вот, в частности, знаменитый шлем с полумаской из норвежского Гьёрмундбю, который нашли в 1943 году и укрывали от фашистов, чтобы те не додумались его использовать в качестве «наследия предков». Шлем, датируемый концом IX – началом X века, имеет довольно сложную конструкцию: стандартные четыре сегмента положены не под каркас, а между каркасными пластинами; их по две с каждой стороны, и они стянуты заклепками насквозь. Сами пластины между собой не склепаны, их стягивает каркас. Внизу, как и положено, – фиксация на венце.

Шлем из Йорка, Англия

Фрагмент полумаски из Локруме (реконструкция), автор Д. Храмцов

Точно такая же маска, датируемая X веком, найдена в Локруме, на острове Готланд[28]. (Интересно, что аналогичную маску обнаружили в Киеве.) Еще один фрагмент полумаски такого же типа нашелся в датском местечке Тьеле в 1850 году, в собрании кузнечных принадлежностей, относящемся к X веку, однако долгое время не удостаивался должного внимания – и получил признание как фрагмент шлема лишь в 1980-е годы. Все эти артефакты покрыты серебром и частично позолочены. В отделке полумаски из Гьёрмундбю использована всечка вертикальных серебряных полос, то есть можно сделать вывод, что изготовление подобных предметов достигло практически предельной примитивности.

Полумаска из Локруме (реконструкция), автор Д. Храмцов

Конечно же, они продолжали оставаться вещами недешевыми, однако их уже мог позволить себе богатый крестьянин, бонд, у которого есть хутор с 3–4 десятками домочадцев и слуг (может быть, даже с рабами-трэллами), есть пара кораблей, на которых он ловит сельдь… Такой человек был в состоянии без раздумий приобрести подобный простенький шлем. Отмечу, что в эпоху викингов обладание шлемом – любым – означало известный уровень достатка его владельца. В сагах содержится много подробных описаний одежды и доспехов действующих лиц, и шлему в них всегда отводится одно из главных мест. Кстати, признаком принадлежности к определенной прослойке общества являлась, помимо шлема, покраска ткани. В сагах уделяется немало внимания цвету одежды героев – либо указывается конкретный цвет (синий, алый, голубой, травянисто-зеленый и т. д.), либо отмечается сам факт покраски:

«Они едут весною на тинг в сопровождении сорока человек, все в крашеных одеждах» («Сага о Гисли»).

«Все они были в крашеных одеждах» («Сага о Ньяле»).

У небогатого большинства дружинников шлема не имелось, и одежда была некрашеная.

Впрочем, не нужно думать, что в Европе такие шлемы имели широкое распространение: скорее всего, они представляют некую местную, скандинавскую традицию. Тем временем упрощение технологии изготовления шлемов продолжилось. Яркими примерами данной тенденции являются полусферические шлемы-черепники, найденные в швейцарских землях, не очень удаленных друг от друга. В Шамосоне был обнаружен шпангенхельм простейшей конструкции, с очень примитивным орнаментом на венце, а в замковом холме в Нидеральте – уже чуть более сложный цельнокованый цельнотянутый шлем, напоминающий средневековый сервильер. По всей видимости, эти находки относятся к X–XI векам. Они представляют собой уже более технологичные и дешевые изделия, чем шлем из Гьёрмундбю. Такое вооружение мог купить для себя или для своего дружинника буквально любой мало-мальски обеспеченный человек. Сохранилось большое количество совершенно однотипных изображений подобных шлемов. Много их встречается в Северной Италии, то есть на территории бывшей империи Каролингов; среди них, в частности, – хорошо известное изображение на сосуде для святой воды из Ломбардии (конец X века).

Шлем из Гьёрмундбю, Норвегия

Шлем из Нидеральте

Итак, мы наблюдаем, как шлем из Гьёрмундбю претерпевает все большее упрощение и становится доступен все более широким народным массам. Традиция изготовления шпангенхельмов все заметнее размывается, постепенно преобразуясь в европейский «почерк» производства шлемов, который если и применялся викингами, то уже на славянских территориях. Приведу в качестве образца шлем из Гнёздово Смоленской области (тип I по классификации А. Кирпичникова): он склепан из двух сегментов через поперечную полосу и венец. В результате исследований этого шлема, проведенных специалистом по древнерусскому оружию С. Каиновым, стала возможной его точная реконструкция. Шлем, безусловно, очень простой, но в нем еще прослеживаются отголоски нетехнологичности прежних времен, когда о соотношении качественного результата и усилий, затраченных на его достижение, не особенно задумывались. Скажем, для скрепления сегментов шлема между собой хватило бы в несколько раз меньшего количества заклепок (интересна, кстати, их форма – сложная, полугрибовидная), чем их на самом деле поставлено. На боковых сегментах предусмотрены ребра жесткости – для большей прочности в случае бокового удара. Точно такой же шлем (что любопытно – с примитивным наносником) найден на территории Великой Моравии, около Праги.

Шлем из Шамосона

Гнёздово – место расположения обширной скандинавской фактории[29] с курганным могильником совершенно невероятных размеров, в котором абсолютно все богатые захоронения имеют ярко выраженные следы скандинавских погребальных ритуалов и отличаются большим количеством предметов, этнически маркированных именно как скандинавские. Конечно же, эти предметы щедро «разбавлены» вещами местного производства, а также привезенными из Византии, Великой Моравии, владений Хазарского каганата (с Кавказа и Волги). Многие подобные свидетельства межнациональных отношений попадали и в Скандинавию. Скажем, в погребениях встречаются фрагменты хазарских кафтанов и широченных шаровар, на которые, по свидетельству современников[30], шло до 100 локтей[31] материи. Есть все основания считать такие штаны, зафиксированные в изобразительных материалах своего времени[32], тоже заимствованием с Востока, да еще и в гипертрофированном виде, заставляющем суровых северян выглядеть этакими запорожцами.

Шлем из Гнёздова (реконструкция), автор А. Барышев

Мы переходим к окончанию эпохи викингов. Конец X–XI века: знаменитые шлемы с наносником. Образцом нам послужит довольно сложный и относительно ранний так называемый шлем святого Вацлава из Праги, который имеет цельнокованый купол с довольно сложным наносником и венцом полукруглого профиля; все сохранившиеся части обода и наносник покрыты серебряной насечкой (пусть и примитивной). Как только мы переходим мысленно в XI век, перед нами сразу оказываются шлемы из реки Маас (на территории современной Бельгии), из чешского города Ольмюца, из Ледницкого озера в Польше, а также множество других созданных по одной технологии. Они представляют собой коническую или куполовидную каску с наносником, у которой наиболее сложной с технологической точки зрения частью является соединение этого наносника с куполом. Тонкий наносник очень быстро сомнется и будет бесполезен, а толстый (при достаточно тонком куполе[33]) при первом же ударе отломится из-за перепада толщин. Поэтому приходилось искать компромиссные варианты – и делать очень толстым именно основание носа (в таком случае сам наносник получался не более 4 мм в толщину) либо же предусматривать профилированный наносник, снабжая его ярко выраженным выступом-ребром.

Шлем из Праги

Вероятно, в таких шлемах и сражались воины Харальда Хардрады при Стэмфорд-Бридже. Гадать здесь не приходится, ведь точно такие же экземпляры запечатлены на вышитом ковре из Байё, посвященном битве при Гастингсе (случившейся, напомню, вскоре после Стэмфорд-Бриджа), и на сотнях других изображений того времени – как скульптурных, так и живописных, включая книжные миниатюры. От шлема из Гьёрмундбю их отделяет век-полтора, но за это время, как выясняется, произошло такое невероятное упрощение технологии производства, что появилась возможность снаряжать в такие шлемы фактически целые армии.

Внимательный читатель может задать вопрос: как же так – викинги на севере, Чехия гораздо южнее; на каком основании мы относим найденные там шлемы к викингским? Ответ прост: однотипное вооружение было распространено на территории буквально всей Европы. Изображения подобных шлемов найдены и в Швеции, и в Испании. Правда, некоторую проблему представляет тот факт, что в самой Скандинавии таких до сих пор не обнаружено. Впрочем, не забудем, что это уже XI век и христианизация тогда стремительно шагала по скандинавским землям: она привела к тому, что прекратились массовые захоронения воинов со всем их профессиональным инвентарем. Не исключено, что, останься скандинавы язычниками, – глядишь, и нашлись бы такие артефакты.

Шлем св Вацлава

Шлем из Ольмюца

Шлем из р. Маас

Поговорили о защите головы – теперь поговорим о защите корпуса. Во-первых, для этого была предусмотрена кольчуга. Заострять внимание на ней мы не будем: все ее видели неоднократно. Отмечу лишь, что первоначально кольчуги были короткие, а потом стали длиннее – до колен. К примеру, кольчуга, найденная все в том же Гьёрмундбю, выглядит как рубашка, доходящая лишь до основания бедер или чуть ниже, а ее рукава достигают примерно середины плеча. Напомню: это примерно конец IX – начало X века. А вот кольчуга святого Вацлава (по крайней мере по традиции она так называется и хранится вместе с соответствующим шлемом) рассчитана на мужчину ростом около 1,75 м, имеет внушительный размер и длину до колен (может быть, и пониже), и рукава у нее – гораздо ниже локтя; вдобавок она снабжена оплечьем со стоячим кольчужным воротником. Толщина колец колеблется от 0,8 до почти 2,0 мм (на стратегически важных местах). Общий вес составляет около 12 кг. Комплект из такой кольчуги и шлема с наносником являлся основой тогдашнего рыцарского снаряжения.

К сожалению, у кольчуги имеется существенный минус: она хуже, чем пластинчатые доспехи, держит колющий удар, в том числе и проникающее действие стрелы. К счастью, кольчуге нашлась альтернатива. В Бирке[34] к настоящему времени обнаружены 720 ламеллярных[35] пластин – элементов доспеха, которые удерживаются при помощи шнуровки. Надо отметить, что ламеллярный доспех – изобретение очень интересное и при всей своей простоте получившее большое будущее. Однако в ту эпоху, о которой мы ведем речь, его производство было сопряжено с серьезными сложностями, аналогичными тем, что испытывали оружейных дел мастера при создании меча. Главной – и менее всего выполнимой – задачей было изготовить монолитный лист металла, обладающий одинаковыми заданными параметрами по всей своей площади. Объективные причины этого досадного затруднения мы подробно разбирали выше.

В реальном бою оно грозило в любой момент обернуться большой бедой. Ведь защитное снаряжение было способно, с одной стороны, выдержать удар копья, а с другой – дать слабину буквально под воздействием ржавого гвоздя, в зависимости от того, куда попало оружие врага: в надежную монолитную часть или же во вкрапление шлака, не замеченное кузнецом вовремя… Из получившегося листа затем вырезались пластинки, которые сошнуровывались друг с другом. Мастера старались делать пластинки небольшими, чтобы проковать каждую как следует, придавая ей максимальную прочность. Помимо тщательной проковки, доступным гарантом прочности выступало усложненное взаиморасположение пластин: собирая доспех воедино, каждую пластину перекрывали соседними в горизонтальном и вертикальном рядах.

Комплекс воинского снаряжения на барельефах ведра из Аахена Хорошо видны короткорукавные кольчуги и шлемы, аналогичные находкам в Шамосоне и Нидеральте

В находке из Бирки применена одна технологическая хитрость: на каждой пластинке выбито по три крошечных «умбона»[36], предотвращавших нежелательные сдвиги каждого элемента относительно соседних. Это не самым лучшим образом сказывалось на подвижности, зато вносило свой вклад в жесткость (а значит, и прочность) нагрудной части доспеха.

Любопытно, что современные реконструкторы иногда делают подобные доспехи в виде этакой жилетки на лямочках, с большим вырезом под мышками: дескать, это позволяет ловчее фехтовать и вообще шевелиться. Однако достаточно взглянуть, к примеру, на известное изображение Василия II Болгаробойцы на миниатюре в Псалтыри Василия II: этот знаменитый византийский император одет в ламеллярный доспех, пластины в котором доходят впритык до самых подмышек! Логично, ведь все ухищрения с пластинами, ориентированные на достойное парирование метательного оружия, нужны были в первую очередь для того, чтобы героя не убили, а вовсе не для того, чтобы он элегантно смотрелся на показательном турнире. Ведь, не дай бог, попадет стрела под мышку – ему уже не до турнира будет.

Ламеллярный доспех из Бирки

Надо сказать, что подобные доспехи были очень широко распространены – от Древнего Рима до Китая и Японии. Еще бы, ведь идея такого снаряжения практически лежит на поверхности: допустим, у вас есть некие куски кожи и рогов неведомого зверя (буйвола, носорога, пусть даже крокодила). Все, что вам нужно сделать, собираясь на войну, – это связать их вместе шнурками: доспех готов! С течением веков кожу заменил металл, но сама конструкция менялась мало. Впервые появившись в глубокой древности на Дальнем Востоке, при активном участии народов Великой степи, такие доспехи постепенно достигли европейских территорий. Самым ранним ламеллярным доспехом в Европе[37] принято считать фрагмент соответствующего снаряжения, относящийся к III веку до н. э. и найденный в крепости Узундара на территории современного Узбекистана: в этой местности сошлись Китай, Ближний Восток и эллинистический мир.

Миниатюра Псалтири Василия II

Применялись также чешуйчатые доспехи: они составлялись практически из таких же пластин, но скреплялись не посредством шнурков, а с помощью несущей подосновы. Это уже скорее римская, а позднее – византийская традиция, тоже с успехом освоенная в Европе. Однако независимо от способа крепежа элементов суть подобных доспехов оставалась неизменной. Стоили они немало, поэтому их могли позволить себе лишь обеспеченные люди.

Переходим к одному из важнейших орудий защиты – щиту. Не мудрствуя лукаво, если у человека есть щит и копье, то он уже вполне годен отправляться на войну. Это общий принцип. Вот только щиты, как известно, бывают разные.

Обычно щит имеет выпуклый профиль. Такой щит, в отличие от плоского, очень сложно изготовить. Казалось бы, что тут такого – всего лишь деревяшка! Однако дело в том, что он должен быть выпуклым в трех плоскостях одновременно: данная постановка вопроса влечет за собой применение специальных технологий вымачивания, высушивания и выгибания. Кроме того, щит должен быть многослойным – а это заметно удорожает производство и подводит его к определенной централизации, так как кустарным способом, на коленке такую вещь вряд ли изготовишь, тем более в массовом порядке.

В чем смысл выпуклости? Во-первых, выпуклый щит гораздо прочнее в силу того, что за его жесткость отвечают уже упомянутые три плоскости сразу. Во-вторых, он, подобно наклонному листу брони у танка Т-34, обеспечивает эффект рикошета. В-третьих, площадь выпуклой поверхности по определению больше, чем плоской: следовательно, такой щит обладает повышенными защитными свойствами, за ним удобнее прятаться. Еще одно практическое соображение: удар в кромку щита очень опасен для того, кто за ним прячется, потому что умелое попадание в кромку обязательно ее разрубает: не сдюжит дерево против железного оружия! Зато когда щит загнут, дотянуться ударом до кромки намного сложнее; самому же владельцу щита требуется, наоборот, гораздо меньшее движение руки, чтобы полностью закрыться, не подставив при этом кромку. Весьма удобно, согласитесь.

Какое замечательное оружие – одни плюсы! Впрочем, имеется очень существенное «но». Повторюсь: выпуклый щит невозможен без хотя бы примитивного мануфактурного производства; для него требуются специальный инструментарий и специально обученные мастера, строго соблюдающие технологию процесса.

Викинги пошли другим путем. Их щит представлял собой совершенно плоскую конструкцию, собранную из нескольких дощечек. Проще некуда! Да, они подогнаны и обточены так, чтобы в середине щит был толще, чем по краям (примерно 8 и 6 мм соответственно). Но при этом он плоский. Значит – что немаловажно – каждый может сделать его дома. Нужно просто запастись умбоном, дощечками, двумя кусками кожи, несколькими кусками тонкого железа или бронзы, чтобы перехватить кожаную обшивку на периметре щита, и кожаными шнурами, чтобы все это связать. Собственно говоря, какому-нибудь скромному бонду, который, возможно, этот щит будет использовать всего один раз в жизни, сложный и дорогой выпуклый экземпляр вообще ни к чему, а вот плоский он спокойно и с удовольствием изготовит сам. Опять же благодаря практически экстремальной дешевизне таких щитов в строй можно поставить больше воинов, вооружив целое народное ополчение (которое, если будет на то воля богов, этим же сплоченным составом отправится потом в полноценный морской поход).

Миниатюры Штутгартской псалтыри, IX в.

Скандинавский щит VIII–XI вв. (реконструкция), автор С. Каинов

Предвижу недоумение внимательного читателя: постойте, вы же сами только что рассуждали про кромку щита, рикошет и удобство… Получается, что викинги были сами себе враги? Отнюдь, ибо их щиты были специально предназначены не для индивидуальной обороны, а для коллективного военного творчества. Из плоских щитов легко сформировать стену щитов – знаменитый скандинавский скьялборг. Когда они шли навстречу противнику все вместе, действуя как единый организм, вперед выставив сплошной стеной щиты, а во все стороны наставив копья, уже не было большой надобности думать о том, каково приходится некоей отдельно взятой кромке. Представьте себе: к берегу причалили три драккара – и три взвода по 40 человек в каждом, укрывшись за такими щитами, пошли в атаку. Это оружие победы, очень простое и крайне действенное! Никто не спорит: по совокупности показателей плоский щит заметно уступал выпуклому. Тем не менее на своем поле деятельности он был по-своему хорош и, как правило, достаточен. Впрочем, одно другому не мешает: викинги при случае вполне могли обзаводиться и добротными выпуклыми щитами – путем отнимания, купли и прочих активных действий.

Однако история продолжается. В XI–XII веках в щитостроении совершается революция: круглые щиты вытесняются миндалевидными. Круглый щит являлся особенностью вооружения германцев с незапамятных времен. Еще Тацит утверждал, что люди из Ultima Thule – свионы – отличаются от прочих германцев круглыми щитами, короткими мечами и покорностью вождю. И вот круглый щит, практически тысячу лет господствовавший в военной культуре, в Европе начинает массово заменяться миндалевидным. Скорее всего, тот явился заимствованием из Византии. Об этом косвенно свидетельствуют миниатюры в византийских рукописных источниках.

До нас дошло множество изображений, по которым можно проследить эволюцию формы щитов. В частности, существует целый корпус каролингских рукописей, созданных во второй половине IX века (например, Штутгартская псалтырь и Золотая псалтырь из Санкт-Галлена): круглые щиты с умбонами конической формы представлены в них во всем разнообразии случаев применения. К XI веку уже относятся многочисленные изображения миндалевидных щитов (к примеру, в Золотом кодексе из Эхтернаха и на знаменитом ковре из Байё).

Если рассуждать объективно, то щит нового типа обеспечивал более эффективную защиту – в силу своей длины. Особенную актуальность данное свойство приобрело в эпоху формирования конных войск как главной военной силы Средневековья. Нужно иметь в виду, что всадник изначально очень ограничен в маневре пространством седла. Пехотинец, пусть даже теоретически, может убрать ногу из-под удара, а вот конному воину это сделать гораздо сложнее. Миндалевидный щит оказался очень удобен для всадника, ведь им можно было прикрыть и собственную левую ногу, и – частично – лошадь, которой принадлежала чуть ли не главная роль в конном бою.

Викинги же никогда не были приверженцами конного боя. Безусловно, лошадей скандинавы знали и ездить на них умели[38], но в военных целях их не применяли. Главная причина в том, что лошадь не поместить в драккар. То есть одну-две еще можно, но какая от этого польза? А таких драккаров, чтобы перевозить лошадей на весь отряд, не существует в природе. К тому же конное вой ско требует особых тренировок, заботы и ухода. Это уже совсем другой порядок проблем, сплошная морока.

Даже если у противника имелась кавалерия (как, к примеру, у Каролингов), то она еще не имела традиции таранного удара копьем – и без особых проблем одолевалась в открытом бою пешим войском викингов. Даже византийцам в сражениях при Доростоле (968 год) и Адрианополе[39] (970 год) не сразу удалось взять эту самую стену щитов, возглавляемую русским князем Святославом. Впрочем, военные конфликты Руси с Византией – тема отдельного разговора, который во многом должен касаться не превосходства конкретной тактики, а целостной стратегии и общего военного преимущества.

Итак, что же мы наблюдаем на европейском историческом театре военных действий? Развивается конница, всадники начинают применять новую тактику – атаку с копьями на всем скаку. Против массированного таранного удара с упором на стремена и высокую луку седла не устоит никакая «стена щитов»[40]. Поэтому викинги при прочих равных параметрах (сплоченности, боевом духе, проницательности руководителей) стали очень уязвимы «в чистом поле». Им оказалось не под силу противостоять войску конных рыцарей, которые поражали врага издалека, бросая свои длинные копья.

В столкновении лоб в лоб европейские рыцари, как правило, превосходили пеших викингов. Если же говорить о привычных для викингов кратковременных вылазках с внезапным нападением, стремительным ограблением и отходом обратно на корабль, то они тоже постепенно утрачивали актуальность. Дело в том, что подобные экспедиции обычно осуществлялись силами достаточно небольших отрядов, главным преимуществом которых были мобильность и непредсказуемость. Сам решил, сам поехал и ограбил, без всякого приказа из центрального штаба. Однако время таких походов безвозвратно прошло: появлялись конунги-правители, армии становились больше; развивался институт шпионства – купцы, помимо занятий торговлей, посматривали, не строят ли где-нибудь подозрительные люди неучтенные корабли. О любой подготовке к дальней экспедиции сразу же делалось известно властям, и походы викингов становилось все проще парировать своевременным выставлением адекватных сил. Самое парадоксальное, что в эти силы начали включать и самих викингов – тех, которые уже успели осесть на территории той или иной части бывшего Франкского государства или Руси.

Подведем итог. На протяжении примерно трех столетий в Европе наблюдалось формирование малых дружин викингов. Они занимались масштабным грабежом, занимали старые и открывали новые торговые пути, осваивали стратегически важные европейские побережья. В результате разнонаправленные векторы их действий сложились в чудовищную прибыль, которая рекой потекла в Скандинавию, став в ней причиной и основой гораздо более цивилизованной жизни. Сумма насилия переросла в массу добытых ресурсов, и с их помощью скандинавские земли начали объединяться в уже привычные нам раннефеодальные королевства с совершенно другой, «оседлой» идеологией. Подавляющее большинство викингов так или иначе оказалось «вписанным» в общеевропейский порядок жизни. «Неприкаянные» же их коллеги постепенно превратились в самых настоящих маргиналов, изгоев любого общества. Началась нормальная, более или менее уравновешенная жизнь. И все эти грандиозные исторические трансформации нагляднейшим образом отразились в истории оружия и, естественно, в военной тактике. Таков естественный ход истории, предсказать который заранее вряд ли кому-нибудь оказалось бы под силу.

Завершая главу, рассмотрим на примере, как в среде викингов использовались некоторые виды оружия. Об этом замечательно рассказывают, в частности, исландские саги. Вот отрывок из «Саги о Ньяле» (из сборника «Исландские саги» под ред. М. И. Стеблина-Каменского):

«Вот сыновья Ньяля подошли к Речному Склону, переночевали под ним, а когда стало рассветать, поехали в Конец Склона. В это же утро Сигмунд и Скьёльд собрались ехать за лошадьми. Они захватили уздечки, взяли на лугу лошадей и уехали. Лошадей они нашли между двумя ручьями. Скарпхедин увидел их, потому что Сигмунд был в красном плаще. Скарпхедин спросил:

– Вы видите красное чучело?

Они вгляделись и сказали, что видят. Скарпхедин сказал:

– Ты, Хёскульд, останься здесь. Тебе ведь часто приходится ездить в этих местах одному, без защиты. Я беру на себя Сигмунда – это будет, по-моему, подвигом, достойным мужчины, а вы, Грим и Хельги, убьете Скьёльда.

Хёскульд сел на землю, а они подошли к тем двоим. Скарпхедин сказал Сигмунду:

– Бери оружие и защищайся! Вот что теперь тебе нужно, а не порочить нас в стихах!

Сигмунд стал вооружаться, а Скарпхедин тем временем ждал. Скьёльд схватился с Гримом и Хельги, и начался жестокий бой. У Сигмунда был на голове шлем, у пояса меч, а в руках щит и копье. Он бросился на Скарпхедина, тотчас же нанес ему удар копьем и попал в щит. Скарпхедин отрубил древко копья, поднял секиру и разрубил Сигмунду щит до середины. Сигмунд нанес Скарпхедину удар мечом и попал в щит, так что меч застрял. Скарпхедин с такой силой рванул щит, что Сигмунд выпустил меч. Скарпхедин ударил Сигмунда секирой Сигмунд был в кожаном панцире, но удар пришелся в плечо и секира рассекла лопатку Скарпхедин дернул секиру к себе, и Сигмунд упал на колени, но тотчас же вскочил на ноги.

– Ты стал было передо мной на колени, – сказал Скарпхедин, – а прежде, чем мы расстанемся, ляжешь навзничь.

– Плохо мое дело, – сказал Сигмунд Скарпхедин ударил его по шлему, а потом нанес ему смертельный удар. Грим отрубил Скьёльду ступню, а Хельги проткнул его копьем, и он сразу умер.

Тут Скарпхедин увидел пастуха Халльгерд. Он отрубил мертвому Сигмунду голову, дал ее пастуху и попросил отнести Халльгерд Он сказал:

– Она узнает, не эта ли голова сочиняла о нас порочащие стихи».

Глава 3. Корабли викингов

Переходим к одной из самых захватывающих тем – к кораблям викингов. В 1982 году на русском языке была издана книга Иохена фон Фиркса «Суда викингов». В ней содержится много полезной информации, однако в настоящий момент археологическая наука обогатилась большим количеством новых находок, скорректировавших базовые представления о предмете изучения. Сейчас, даже поверхностно ознакомившись с новым материалом по этой теме, порой можно почерпнуть гораздо больше сведений, чем достигалось в прежние годы путем долгого чтения всех опубликованных данных.

Здесь наблюдается точно такая же ситуация, как и в случае с вооружением и военным делом: чем больше информации оказывается в нашем распоряжении, тем больше новых вопросов возникает. Не забудем, что эпоха викингов отстоит от нас больше чем на тысячу лет! За это время все аспекты материальной культуры подверглись столь серьезному изменению, что вряд ли удастся исследовать их до конца (по крайней мере на уровне, доступном современной науке). Однако это не значит, что не нужно пытаться постичь истину, ведь находки, если рассматривать их как единый комплекс свидетельств прошлого, рисуют яркую картину той бурной эпохи. Тем более что эта эпоха непосредственно касается наших ближайших соседей.

А было все действительно крайне интересно. Корабль для скандинава (как и для всех северных германцев с доисторических времен) не просто транспорт, который делает возможными торговлю, добычу пропитания, военные действия, любые перемещения. Это одна из основ жизни всех прибрежных племен по понятным причинам: если ты живешь около берега, то хочешь не хочешь, а придется перемещаться по воде. В эпоху викингов корабль становится важнейшей частью экономики. В начальный период данной эпохи одной из главных движущих сил викингского общества выступала узкая прослойка морских конунгов – предводителей этих неугомонных захватчиков. Для викингов корабль был одновременно и домом, и транспортом, и средством ведения войны, и инструментом для торговых операций, и, в конце концов, средством погребения. Настоящий викинг шел на корабле не только по жизни, но и после нее. Собственно, мы потому и знаем очень много о кораблях эпохи викингов, что они были найдены в захоронениях. Впрочем, обратное утверждение тоже верно: большая часть информации о кораблях викингов ушла от нас в буквальном смысле слова по волнам именно потому, что значительную часть буйных мореплавателей хоронили не в земле, а в воде. Происходило это так: их клали на корабль и отправляли в плавание, сжигая судно или просто давая ему свободно уплыть. Так что, скорее всего, о подавляющем большинстве кораблей той эпохи нам неизвестно по этой самой причине. В письменных источниках того времени часто встречаются описания таких похорон. Тем не менее в земле осталось зарытыми немало кораблей и их фрагментов, поэтому нам найдется о чем поговорить.

Сейчас мы поведем речь о «классическом» наборе более или менее сохранных кораблей, в который на данный момент входит примерно 21 найденное судно. Если же говорить о фрагментах кораблей, то они поддаются учету с трудом. Нужно иметь в виду, что в каждом традиционном захоронении эпохи викингов так или иначе принимает участие корабль – от закопанного в землю настоящего судна до его выложенной камнями имитации или же (что очень характерно для каменных захоронений с перекрытием) просто корабельных бортов. Найдено большое количество бортов, причем взятых с самых разных мест корабля. Собственно говоря, классические длинные жилые дома скандинавов – это тоже перевернутые корабли с выпуклыми бортами-стенами и килем наверху. Вот насколько сознание этих людей было привязано к кораблю! Хотя что тут удивительного – взять, к примеру, драккар: и в самом деле конструкция удачная.

«Сага об Инглингах», входящая в «Круг земной» Снорри Стурлусона, сообщает:

«Многие из них были морскими конунгами – у них были большие дружины, а владений не было. Только тот мог с полным правом называться морским конунгом, кто никогда не спал под закопченной крышей и никогда не пировал у очага».

Это, конечно, преувеличение, но оно замечательно подходит в качестве эпиграфа для данной главы. Ценность корабля для северных германцев (и конкретно для скандинавов эпохи викингов) подтверждает поэзия, занимающая заметное место в культуре этих народов. Она содержит невероятное количество метафорических определений (кеннингов), относящихся к кораблю. Например:

«Вепрь волн», «конь волны», «конь пеногрудый», «зверь пучины», «скакун корабельного борта», «скакун тропы чайки», «конь мачты», «конь корабельных сараев», «медведь морских струй», «бурый дом кита», «медвежонок потока», «мишка стапелей», «олень моря», «олень залива», «лось потока», «выдра моря», «волк корабельных катков», «повозка корабельных катков», «морская колесница катков», «жеребец Гейти», «северный олень Свейди», «конь струи Гюльви»[41], «лыжи Мейти»[42]…

Даже поверхностное знакомство со скандинавской поэзией дает нам десятки таких сравнений. Учитывая, что у скандинавов поэзия пронизывала буквально все сферы жизни, становится понятно: корабль, постоянно упоминаемый в поэтических текстах в таком количестве кеннингов, имел огромное значение. Попутно отмечу, что в соответствии с самим характером скандинавской поэзии не подобало обозначать предмет его обычным наименованием. Так что нельзя было сказать просто «корабль», «лодка» или «судно» – требовалось обязательно использовать кеннинг.

Итак, мы имеем дело с феноменом, имевшим в обществе викингов первостепенную важность. Традиции судостроения в Северной Германии и Скандинавии берут свое начало в позднем неолите. Около 4000 года до н. э. среди наскальных каменных изображений (петроглифов) в Норвегии появляются корабли.

Причем запечатленные суда не претерпевают значительных изменений вплоть до 500 года до н. э. Получается, что уже в то время обитатели суровых северных краев были знакомы с судоходством, и конструкция их плавательных средств оказалась весьма пригодной, если смогла выдержать три с половиной тысячи лет. Конечно, нельзя сбрасывать со счетов общую неспешность жизни в традиционном обществе столь давних времен, не ведавших присущей более поздним эпохам динамики, которую мы именуем прогрессом. Судя по изображениям, древние скандинавы плавали на чем-то похожем на индейское каноэ, имевшем разные размеры, в зависимости от предназначения. Скорее всего, существовали как небольшие суденышки на несколько человек, так и довольно крупные корабли, которые могли применяться для набегов. Их отличительной чертой являлись очень высокие изогнутые штевни (окончания носа и кормы), причем зачастую они были практически одинаковы. Это дает основания предполагать, что для изменения курса на 180 градусов таким кораблям не нужно было разворачиваться – благодаря отсутствию выраженной разницы между носом и кормой.

Петроглифы в Сольбак, Норвегия

У опытного морехода может закрасться сомнение: а как же руль, ведь его все-таки как-то крепят? Более поздние находки свидетельствуют о том, что руль того времени – это просто весло, которое перекидывали с кормы на нос. Устройство для установки стационарного руля предусмотрено не было – обходились тем, что определенным образом захлестывали веревочную или кожаную петлю (скорее, конечно, веревочную, ибо кожа под воздействием соленой воды ведет себя не лучшим образом) и так рулили. Парус в ту далекую пору был скандинавским мореходам неизвестен. В качестве движущей силы они использовали короткие незакрепленные (без уключин) весла-гребки, сродни тем, что употребляются при гребле на каноэ.

Петроглифы в Сольбак, Норвегия

Ладья со сдвоенным штевнем Петроглиф из Хяльестя, провинция Вестманланд, Швеция

Весла-гребки и рулевое весло из Хьортшпринга, Дания

Тацит в своей «Германии» приводит описание, полностью подтверждаемое выводами современных археологов:

«…среди самого Океана обитают общины свионов; помимо воинов и оружия, они сильны также флотом. Их суда примечательны тем, что могут подходить к месту причала любою из своих оконечностей, так как и та и другая имеют у них форму носа. Парусами свионы не пользуются и весел вдоль бортов не закрепляют в ряд одно за другим; они у них, как принято на некоторых реках, съемные, и они гребут ими по мере надобности то в ту, то в другую сторону».

Яркой чертой северогерманских лодок на древних изображениях выступают сдвоенные штевни – установленные параллельно, один над другим. Долгое время считалось, что это некая особенность изобразительной традиции, не имеющая к реальности отношения. Однако в Дании, в местечке Хьёртшпринг, в 1921–1922 годах была найдена лодка (если точнее, то фактически целый корабль), которая датируется приблизительно IV–III веками до н. э. На ней действительно были установлены такие штевни – и спереди, и сзади: это подтвердило тщательное изучение сохранившихся фрагментов.

Ладья из Хьортшпринга, Дания, ок 500 г. до н. э.

Ладья из Хьортшпринга, Дания, ок 500 г. до н. э.

До сих пор не совсем ясно, каков был практический смысл подобной конструкции. Высказывалось предположение, что сдвоенные штевни служили отбойниками при столкновении с плавучими льдинами: якобы одинарный штевень в этом случае не очень эффективен, а пара их, скреп ленных друг с другом, работает как пружина, придавая дополнительную прочность носу или корме судна. Такая версия не кажется мне убедительной. Не проще ли отпихнуть любую плавучую помеху веслом или шестом, стоя на носу лодки, или же просто обогнуть ее? Конечно, все зависит от размеров помехи. Впрочем, не исключено, что мы до сих пор не знаем чего-то важного. Хотя найденная лодка – далеко не ледокол «Ермак», у нее весьма скромные габариты: около 17–18 м в длину вместе со штевнями и примерно 14 м полезной длины (то есть пространства, где можно расположить людей). В общей сложности в ней могло поместиться до 20 гребцов и 2–3 пассажира на носу и на корме.

Конструктивно лодка состояла из центральной несущей балки (прототипа киля), к которой спереди и сзади были приделаны два штевня, и силового набора шпангоутов, прикрепленных к балке перпендикулярно. К шпангоутам с каждой стороны крепились широкие доски, являвшиеся бортами, причем для этого использовался метод вязки, или сшивания прочными лыковыми тросиками: заклепок тогдашние судостроители не знали. Надводный борт был очень низкий, чтобы было удобнее доставать до воды короткими веслами-гребками. (Ведь чем выше борт, тем длиннее должно быть весло.) До изобретения драккара еще почти тысяча лет…

Чертеж-реконструкция ладьи из Хьортшпринга

Между лодкой из Хьёртшпринга и следующими крупными находками – целая хронологическая пропасть. До сих пор не обнаружено ни одного крупного судна, относящегося к периоду между IV веком до н. э. и IV веком н. э. Регулярно попадались лишь отдельные фрагменты. И только IV веком уже нашей эры датируется очередное археологическое сокровище. Добрую службу ученым опять сослужило датское озеро Нидам, в котором германцы утопили в качестве жертвенных даров несметное множество военных трофеев. Найденный в 1863 году корабль тоже постигла такая участь: для того чтобы его гарантированно утопить, в него погрузили целую тонну камней (для балласта столько камней не нужно)[43].

Корабль из Нидама, Дания

Нидамский корабль уже можно считать протодраккаром, или, если смотреть шире, протосредневековым судном скандинавов. По части конструкции он в целом схож с лодкой из Хьёртшпринга, хотя здесь уже все серьезнее: та же центральная несущая балка с набором шпангоутов, с каждой стороны – по пять бортовых досок. Балка по-прежнему не формировала киля, но все доски борта уже были набраны клинкерно (то есть внахлест) и закреплены с помощью стальных заклепок. При этом каждая доска имела выполненные как одно целое с ней внутренние выступы-клампы, за которые она привязывалась (а не приклепывалась) к шпангоутам. Такая конструкция (жесткие проклепанные бортовые обводы и внутреннее гибкое крепление) сохранится до конца раннего Средневековья: корабли викингов оказались настолько удачными конструктивно, что заметно пережили свою эпоху.

Корабль из Нидама, Дания

Еще одним очень важным новшеством стали уключины-скармы. Они представляли собой не классическую уключину, какой мы привыкли ее видеть, а простой деревянный упор подтреугольной формы, ставившийся против хода весла (то есть сзади него). Весло при тяге назад упиралось в эту скарму, а обратный ход обеспечивался фиксацией веревочной петлей на весле[44]. Вроде бы примитивная идея, но, как известно, с подходящей точкой опоры можно перевернуть весь мир. Таким образом, первоначальное весло-гребок превратилось в рычаг, который имел точку опоры. Появилась возможность удлинить весло: с 1,5 до 3,5 м. Увеличение рычага повлекло за собой многократное увеличение самого усилия, что, в свою очередь, привело к повышению эффективности процесса гребли.

Естественно, передвижение сделалось гораздо быстрее. Отмечу, что нидамский корабль, по-прежнему оставаясь низкобортным (высота борта – чуть больше метра), еще не имел паруса и приспособлений для его установки. Его максимальная длина вместе со штевнями – 22,8 м, максимальная ширина – 3,2 м: уже достаточно большое судно, нуждавшееся в 15 парах гребцов.

Прямым «потомком» нидамского судна является корабль из местечка Квальзунд. В 1920 году на острове близ норвежского города Берген при проведении земляных работ на торфяном болоте (тоже бывшем озере) внезапно – впрочем, как всегда – обнаружили детали корабля. Находка, датируемая V–VIII веками н. э., революционно отличается от нидамской. Самое главное – у нее уже есть Т-образный, довольно высокий киль, то есть днищевая балка, выступающая вниз, в воду, и борта набраны так, чтобы этот киль оставался в воде.

Клампы и шпангоуты корабля из Нидама

Позволю себе небольшое теоретическое отступление. В чем смысл киля, почему мы все время заостряем на нем внимание? Во-первых, киль обеспечивает продольную остойчивость лодки. Во-вторых, он делает возможной установку паруса: куда бы ни был развернут парус, киль гарантирует ровность хода, выступая, условно говоря, постоянным рулем благодаря своей длине. У киля очень большая площадь соприкосновения с поверхностью воды, и за счет этого он держит судно на курсе гораздо более жестко, не давая ему раскачиваться так сильно, как если бы оно было плоскодонным.

Однако на корабле из Квальзунда по-прежнему нет никакого паруса, хотя он уже весьма похож на то, что мы привыкли видеть на изображениях и реконструкциях драккаров: это изящное судно, по-своему очень красивое, довольно узкое относительно своей длины и обладающее двумя сильно загнутыми вверх штевнями. Они изгибаются, подобно бараньим рогам, и это вовсе не дань требованиям новой эстетики. Практическое назначение таких изогнутых штевней предельно понятно: они позволяют идти навстречу волне так, чтобы при ее рассекании вода не слишком сильно захлестывала внутрь. Надводный борт по-прежнему совсем невысокий – всего 60 см, поэтому парус на таком судне был категорически невозможен. Не забудем, что парус концентрирует в себе огромное усилие ветра и передает его через мачту самому кораблю. Поэтому, независимо от наличия или отсутствия киля, корабль будет раскачиваться и при столь низком борте первый же неосторожный маневр его утопит.

Уключины-скармы из Нидама

Уключины-скармы из Нидама

Судно из Квальзунда (реконструкция)

Для крепления руля на судне из Квальзунда использовалась веревочная или ременно-веревочная петля: жесткое крепление отсутствовало. Это важная деталь, потому что корабль был небольшой (общая длина – 18 м) и приводился в движение, за неимением паруса, лишь дискретными усилиями гребцов. Следовательно, непрерывным его движение не являлось, а потому нагрузка на руль не была очень большой. А вот как только корабли увеличились в размерах и появился парус, руль изменился кардинально – причем до сих пор неизвестна последовательность событий: сначала ли появился жесткий руль, а за ним парус – или наоборот. Не исключено, что эти явления происходили параллельно.

Мы видим, как медленно, но верно, с позднего неолита до раннего Средневековья, происходит укрепление корпуса. Клинкерная обшивка, заклепочные соединения, выступающий киль и уключины-скармы – все это вместе составило тот эволюционный задел, который позволил в конце концов, уже ближе к эпохе викингов, произвести настоящую революцию. Кстати, вместе с кораблем в Квальзунде была найдена и небольшая лодка-ладья очень похожих пропорций и конструкции, рассчитанная на четырех гребцов. Оба судна уже можно считать ранними кораблями викингов.

На очереди – ладья из погребения Саттон-Ху в Англии (приблизительно рубеж VI–VII веков). Сама ладья, к сожалению, полностью сгнила, но в земле остались ее отпечатки и гвозди. Как и предыдущие образцы, она не имела паруса: не обнаружено никаких приспособлений, которые могли бы указывать на его наличие. Значит, те, кто обустроил данное погребение, пришли на веслах.

Судно из Квальзунда (реконструкция)

Между прочим, весельно-парусная конструкция отличается от чисто весельной гораздо больше, чем мы можем себе представить. Для современного человека и парус, и весло являются примитивными представителями «старины глубокой»: оба, по современным понятиям, ненадежны и требуют слишком больших мускульных усилий… Однако, если вдуматься, между этими движущими силами – просто весельной и весельно-парусной – поистине гигантская дистанция.

Примерно во второй половине VII – начале VIII века в скандинавском судостроении происходит прорыв – появляется парус. Это сразу же отразилось в изобразительных источниках – на каменных стелах, которых в Скандинавии огромное множество. Больше всего их обнаружено на острове Готланд. Любопытно, что на ранних камнях из Бруа, Вестербьерс и Смесс (приблизительно VI век) изображено некое подобие мачты или паруса; по крайней мере так считают многие исследователи. Рисунки предельно примитивны: полудуга, вытянутая посередине (возможно, это лодка), и над ней расходятся в разные стороны две черточки. В принципе, так может быть обозначено что угодно, не только парус. Например, стороны света, направление движения или поток воды. Не исключено, что «так видел художник», как сейчас принято объяснять непонятное в искусстве… Зато камень из Ларсарве представляет уже вполне сносное изображение лодки с парусом (датируемое VII веком), исключающее какие-либо другие трактовки. Материальным воплощением этой конструкции выступают принадлежащие к IX веку корабли из Усеберга и Гокстада, выставленные в Музее кораблей викингов в Осло (Норвегия).

Корабль из кургана Саттон-Ху, Англия, ок 600 гг.

Захоронение в Усеберге с большой долей вероятности посвящено королеве Асе, о которой рассказано в «Саге об Инглингах» так:

«Гудрёд, сын Хальвдана, был конунгом после него. Он был женат на Альвхильд… Их сыном был Олав. Когда Альвхильд умерла, Гудрёд конунг послал своих людей на запад в Агдир [на юге Норвегии] к конунгу, который там правил, – его звали Харальд Рыжебородый – чтобы посвататься к Асе, его дочери, но Харальд отказал ему. Посланцы вернулись и рассказали конунгу об этом.

Через некоторое время Гудрёд конунг спустил свои корабли на воду и поплыл с большим войском в Агдир. Он явился туда совсем неожиданно, высадился на берег и ночью подступил к усадьбе Харальда конунга. Когда тот увидел, что нагрянуло войско, он вышел со всеми людьми, которые были при нем. Произошла битва. У Гудрёда был большой перевес сил. Харальд и Гюрд, его сын, пали.

Гудрёд конунг взял большую добычу. Он увез с собой Асу, дочь Харальда конунга, и сыграл с ней свадьбу».

Прошло совсем немного времени, и… Олав стал конунгом после смерти своего отца. У него заболела нога, и от этого он умер. Он погребен в кургане в Гейрстадире. То есть, скорее всего, в Гокстаде.

И вот что интересно: в Гокстаде действительно погребен человек, страдавший подагрой. Очень может быть, что он и есть король Олав. Тем более что королева Аса умерла в 872 году: примерно этим временем и датируется судно из Усеберга.

Корабль из Усеберга, найденный в 1904 году, в высшей степени примечателен. Настолько роскошно украшенные корабли эпохи викингов до этого встречались ученым только в сагах. И вот – настоящее чудо: штевни, планшир[45] и верхние бортовые обводы покрыты резьбой и все вызолочено. Вдобавок – колоссальный похоронный инвентарь. В него входили, помимо многочисленной бытовой утвари и великолепных украшений, резная четырехколесная повозка и четверо саней. Все это богатство было помещено в похоронный бревенчатый шатер, установленный посередине лодки. Там же находились останки десяти лошадей, быка и четырех собак. Судя по невероятной роскоши, это, безусловно, королевское захоронение. Примечательно, что еще в эпоху викингов оно подверглось разграблению; все его сокровища, дошедшие до нашего времени, – лишь то, что осталось после этого горестного события. Какова же была изначальная комплектация захоронения, вряд ли возможно себе даже представить. Грабители сделали подкоп только с одной стороны погребального холма – понятно, что действовать им пришлось решительно и быстро. Черная археология осуждалась во все времена, и за подобные деяния родственники погребенного спокойно могли убить преступника на месте. Кроме того, второпях да одной лопатой много не накопаешь, да и на себе не много унесешь. Случись такое в наши дни, не исключено, что черные копатели применили бы громадную погрузочную машину (наподобие тех, на которых перемещают дома) и увезли весь курган куда-нибудь, а потом разобрали бы его в спокойной обстановке. Досадно это осознавать, однако удивляться не приходится, ведь разграбленными оказались даже египетские пирамиды.

Судно из Усеберга, во-первых, имеет мачту. Во-вторых, в его конструкции есть важное добавление, так называемый кёрлинг – большая дубовая плашка усеченно-конической или пирамидальной формы, установленная на корме на уровне бимсов. Конструкция проста, но действенна. На киле по традиции были набраны шпангоуты. На них, в свою очередь, нашивались с двух сторон борта. Верх шпангоутов поддерживался особыми балками, которые и назывались бимсы (впоследствии на них стали укладывать палубу). Итак, через кёрлинг, просверленный насквозь через борт, пропускался канат, который петлей захватывал перо рулевого весла и завязывался мощным узлом с другой стороны. Таким образом, весло было жестко закреплено, и к нему сверху крепился рычаг-румпель. Соответственно, рулевой держал весло не обычным образом, вертя им как придется, – а за румпель. У него получался двойной рычаг: один воздействовал на волну, а на другой воздействовал сам рулевой; при этом жесткое крепление за кёрлинг не позволяло веслу вырваться из рук. По свидетельству современных реконструкторов, делающих драккары в натуральную величину, если судно идет под парусом и весло закреплено не жестко, то крепкий мужчина удержит его без особых проблем и сможет им управлять (естественно, при наличии навыка и опыта) с тем условием, что оно небольшое, в пределах 15 м в длину. Если же ладья достигает 20 м и более, то при движении под парусом это весло бьет и вырывается из рук так, что четырехчасовую вахту не продержится даже Шварценеггер. Поэтому жесткое крепление для рулевого весла, тем более на большом парусном судне, было обязательно. А усебергский корабль как раз был большим: наибольшая длина его составляла 21,5 м, наибольшая ширина – 5,1 м.

Корабль из Осеберга, Норвегия, ок 850–870 гг.

Устройство подвеса рулевого весла из Осеберга

Вдобавок на этом судне имелась палуба. Часть палубных досок закреплена жестко, другая часть была съемной – видимо, для доступа в условное трюмное помещение, предназначенное для некоего груза. Раньше ладьи имели гребные скамьи (банки), которые обеспечивали, помимо своих прямых функций, еще и дополнительную прочность кораблю, будучи установленными между шпангоутами и, таким образом, стягивая судно по всей длине. На корабле из Усеберга банок уже нет – конструкция стала заметно жестче и без них. Видимо, их заменили некие морские рундуки, на которых сидели гребцы. Однако, поскольку их в захоронении не обнаружено, можно предположить, что главной движущей силой выступал все-таки парус. Под ним осуществлялась основная часть перемещений, а весла применялись или во время штиля, или для причаливания, или для специального маневрирования в бою. Впрочем, для боевых маневров на этом судне было слишком мало гребцов – лишь 15 «отделений»: с таким количеством вряд ли догонишь врага или уйдешь от погони. Поэтому можно предполагать, что судно из Усеберга никогда в бою не было и, скорее всего, использовалось в качестве королевской ладьи для торжественных выездов.

Устройство подвеса рулевого весла из Осеберга

Другим важным нововведением судна из Усеберга явился высокий борт: его высота вместе с килем – целых 1,58 м. Высокий борт позволил оснастить судно парусом, однако сделал невозможным применение уключин-скарм. При использовании таких упоров весло получалось бы чересчур длинным, ему приходилось бы далеко тянуться к воде, и такая гребля оказалась бы очень тяжелой и неэффективной. Эту проблему судостроители решили следующим образом: на уровне локтя сидящего человека в борту были пробиты отверстия-порты, в которые просовывались весла. Отверстия имели круглую форму с косой прорезью, позволяющей вставить лопасть весла изнутри и развернуть его. Интересно, что никаких заглушек для этих весельных портов не было предусмотрено, что еще раз подтверждает церемониально-разъездное назначение корабля. Кстати, было бы ошибкой считать богатое украшение корабля подтверждением того, что его не использовали в суровых практических целях. Как раз наоборот! Мы уже говорили о том, что богатое украшение являлось показателем знатности, а знатность воина – одна из его важнейших характеристик. Кроме того, внушительный корпус известных нам текстов той эпохи упорно утверждает, что все самые знатные викинги старались максимально, не жалея средств, украшать свои корабли. Здесь, однако, нужно иметь в виду, что драккар[46] сам по себе уже был очень дорог и на его дополнительное украшение далеко не у всех хватало возможностей (да и не всегда это требовалось).

По этому поводу в исландской саге написано следующее:

«Было договорено, что ни один из них [жителей] не смеет иметь судно большее, чем у ярла, и никто, кроме него, не смеет украшать свое судно. Это необходимо, чтобы никто не завидовал другому, что имеет судно, лучше снабженное людьми или лучше украшенное. Йон Фус должен был построить ярлу судно для плаваний… Там находилось судно, которое Йон Фус построил Оно имело 35 “отделений” [видимо, отделений для гребли, то есть было рассчитано на 70 гребцов – впрочем, это уже два века спустя, так что ничего удивительного] и было построено очень тщательно и полностью отделано: все украшающие доски и вымпела покрыты золотом, многие другие места также украшены. Судно было самым прекрасным творением своего рода».

Заслуживает упоминания и лодка из Туне, найденная в 1867 году и датируемая началом X века. Она тоже относится к «классическим» драккарам, но от нее осталось очень мало – лишь часть днища и киль. В принципе, несложно представить, как она могла бы выглядеть, но отличительными чертами она не обладает.

Следующее судно – знаменитый корабль из Гокстада. Для своего времени он был, наверное, одним из самых больших, если не самым большим. Безусловно, делая подобные утверждения, я прекрасно отдаю себе отчет в том, что существуют гораздо более крупные экземпляры из последующих эпох. Однако не забудем, что он был построен в середине IX века, а науке до сих пор неизвестны корабли большего размера, сопоставимые с ним по возрасту. Так что каждому времени – свои масштабы: в IX веке – гокстадское судно, а в XXI веке – Queen Mary[47].

Гокстадский корабль, датируемый серединой IX века, представляет несомненный интерес. Он был извлечен из королевского погребального холма[48] в 1880 году. Это крупное и широкое судно: его максимальная длина – около 24 м, высота вместе с килем – больше 2 м, а ширина – внимание! – целых 5 м 20 см. Для драккара оно выглядит даже слишком широким, можно даже сказать «пузатым».

Корабль хорошо сохранился, и у него оказалось возможным полностью восстановить конструкцию крепления мачты. В геометрическом центре судна, на дне килевой балки, имелся брус с отверстием – степсом, служивший нижней подпоркой мачты. На уровне бимсов был установлен мощный брус подкрепления – мачт-фишерс, снабженный продольным отверстием, ширина которого точно соответствовала диаметру мачты. Для подъема мачты ее шпор (пятку) вставляли в это отверстие и тянули за форштаг (передняя ванта, которая крепила мачту к форштевню). После того как шпор мачты вставал в степс и, поддерживаемая мачт-фишерсом, мачта поднималась вертикально, продольное отверстие закрывали крышкой, фиксировавшей мачту сзади. С боков и сзади мачту крепили к бортам несколько вант. Таким образом обеспечивалось устойчивое положение мачты, высота которой достигала 12 м.

Корабль из Гокстада, 850-е гг.

Парус поднимался на рее, который ходил по мачте на своеобразном изогнутом хомуте – ракс-бугеле. Учитывая, что его длина была около 10,7 м, а ширина судна составляла более 5 м, парус очень сильно выдавался по обеим сторонам и его шкотовыми (нижними) углами было невозможно управлять: просто нельзя было до них дотянуться. А ведь иногда их требовалось крепить жестко. Поэтому на судне из Гокстада (кстати, как и на корабле из Усеберга) имелись шпирты – специальные шесты, посредством которых управляли или крепили шкотовые углы. Вообще говоря, шпирт – весьма многофункциональное приспособление, позволяющее вытворять с парусами интереснейшие вещи.

И. фон Фиркс отмечал в своей книге, что не очень понятно, как на этом огромном парусе (да, впрочем, и на любом) викинги брали рифы – то есть уменьшали площадь паруса при сильном ветре. Это непременное условие при хождении под парусом, однако никаких специальных приспособ лений для данной процедуры не обнаружено. На самом деле решение было простым, оно используется до сих пор. Благодаря тому что парус всего один, а мачта, в принципе, не очень высокая (драккар все-таки не фрегат XVIII века) и лазить по ней не надо, для взятия рифов применялись особые завязки, с помощью которых парус подворачивался и закреплялся снизу[49].

Крепление мачты из Гокстада

Современные реконструкции показывают, что под таким парусом при очень хорошем попутном ветре корабль может делать до 11–12 узлов. Это большая скорость – правда, для нее судно должно быть не таким широким, как гокстадская находка, имеющая слишком большое поперечное сопротивление. Учитывая, что узел – это линейная скорость, составляющая одну морскую милю (1852 м) в час, такая скорость будет равняться примерно 20 км/ч: как будто вы едете на хорошем велосипеде. Разница только в том, что на велосипеде вы рано или поздно устанете – а вот ветер, подгоняющий парус, не устает, и корабль будет идти с высокой скоростью, пока ветер дует. Опять же не забудем, что 11–12 узлов – скорость максимальная, а обычные показатели могли быть в два раза ниже. Например, средневековые суда поствикингской эпохи – различные когги, галеи и пр. – ходили со скоростью, составлявшей в лучшем случае 7–8 узлов. Здесь уже вступает в силу фактор соотношения возможностей и потребностей. Быстрый драккар не обладал значительной грузоподъемностью, однако мог уверенно нести экипаж и обеспечивать его некоторое время (за счет небольших запасов). А вот на когг можно погрузить много полезных вещей – например, метательные машины или пушки, если вдруг вы собрались на войну, – и затем с моря обстреливать какое-нибудь укрепление на берегу или же соседний корабль. Такое было совершенно невозможно ни на одном из скандинавских судов. Впрочем, это и не требовалось, ведь главным оружием викингских драккаров была их стремительность.

Интересна конструкция паруса. Принято считать, что простейшая форма паруса (прямоугольная или квадратная) и весьма примитивное устройство рея позволяют судну уверенно идти только в фордевинд, когда ветер дует сзади. Как вариант – галфвинд, когда ветер дует сбоку: при должном умении можно взять такой галс, развернув парус, что ветер будет уверенно уловлен и судно – конечно, не так быстро – тоже пойдет.

Надо сказать, что мы очень плохо представляем себе хитрость и изобретательность людей того времени. Снова обратившись к опыту современных реконструкций, мы узнаем, что драккар может идти даже в крутой бейдевинд, когда ветер дует навстречу под углом. Конечно, прямоугольный парус этого сделать не позволит (по крайней мере в нужной степени), но что такое прямоугольный парус на таком примитивном судне? Если нагнуть рей и завернуть один угол паруса, он получается уже треугольный: можно без проблем идти в бейдевинд (при наличии опытного шкипера, умеющего управляться с парусами). Не забывая, однако, о том, что, как бы ни был хорош драккар, он все же не так надежен, как современная яхта: при крутом маневре его могло и перевернуть.

Серьезное практическое ограничение заключалось в другом. У кораблей викингов не имелось герметичной баковой (носовой) палубы. Это значит, что при движении в особенно крутой бакштаг, при сильном ветре, судно неминуемо захлестывала вода, а помпы у викингов не было. Грекам, римлянам и финикийцам она уже была хорошо известна, а вот скандинавы почему-то до помпы не додумались. Вычерпывать же вручную воду из корабля – удовольствие сомнительное, особенно если учесть температуру этой воды[50]. В суровой реальности Северного или Балтийского моря не помогут никакие варежки: возня в ледяной воде на холодном ветру обязательно приведет к отморожению пальцев. В наше время в такой ситуации бедолагу оттирали бы спиртом – но ведь спирта у викингов тоже не водилось…[51] К тому же, когда судно качает, экипаж больше настроен не на черпание воды чем придется, а на то, чтобы держаться за банку и молиться. Подобное вычерпывание не только очень трудоемко, но и чаще всего бесполезно: таким способом воду из судна полностью не удалить. Корабль, может быть, и не утонет, но заметно потеряет в мореходности.

Судно из Гокстада конструктивно весьма схоже с усебергским. У него тоже высокий борт и точно такие же порты для весел с косыми пропилами. (Правда, теперь они уже обзавелись заглушками, которые герметично закрывали эти порты, когда судно шло под парусом и весла были вынуты.) Точно так же отсутствовали гребные банки, таким же образом была настелена палуба, на которой так же, видимо, стояли рундуки – сиденья для гребцов. Опять же сами рундуки в захоронении отсутствовали, что говорит об использовании главным образом паруса в качестве движущей силы. Тем более что в загробном мире – куда, в конце концов, отправили знатного покойника на этом корабле – ветер всегда попутный: значит, ни гребцы, ни рундуки не очень-то и нужны, хорошо уйдет и под парусом.

Еще одно полезное свойство высокого борта: он хорошо закрывает гребцов от метательного оружия. Однако на гокстадском судне имелась дополнительная защита для экипажа, характерная именно для боевого корабля. На планшире висели 32 щита внушительных размеров. Собственно, таково классическое представление о драккаре: голова дракона на форштевне, хвост дракона на ахтерштевне[52], щиты по бортам. Такое зрелище наблюдали очень многие современники викингов (от Норвегии до Северной Африки), причем некоторые – в последний раз в своей жизни: атакующий драккар со щитами на бортах. Наши современники зачастую ошибочно думают, что при десантировании на берег гребцы ловко схватывали эти щиты и бежали с ними в атаку. Спешу их разочаровать: такие щиты не являлись боевыми, они слишком большие, тяжелые и толстые для того, чтобы участвовать в сражении. С ними очень сложно (если вообще возможно) управляться в рукопашном бою. Это именно бортовые щиты (их диаметр – 1 м), предназначенные исключительно для защиты от метательного оружия и стационарно закрепляемые на борту. У них и крепление было рассчитано на борт, а не на руку.

Гребцов на гокстадском судне было, соответственно, 32 человека, по 16 с каждой стороны. По крайней мере, столько мест для них было предусмотрено. Однако в таких случаях всегда возникает вопрос: какова была подлинная численность экипажа? На боевых кораблях древних римлян, например, были предусмотрены сменные гребцы – пока один работает, второй отдыхает. В принципе, судно из Гокстада, учитывая его ширину, позволяло разместить сменную команду гребцов. Хотя, скорее всего, ее не было, ведь дополнительная смена превратила бы широкую и просторную палубу в тесную и загроможденную, а довольно громоздкие операции с мачтой и парусом, которые требовалось постоянно производить, нуждались в свободном пространстве. К тому же не забудем, что главным движителем являлся все-таки парус, а не весла; стало быть, не было надобности в сменных гребцах. Впрочем, если появлялась необходимость быстро переместить на небольшое расстояние некую бригаду для проведения плановых насилий, то тогда, конечно же, пассажиров могло оказаться гораздо больше.

А тем временем заканчиваются IX и X века и наступает XI столетие – как уже отмечалось, время формирования на территории Скандинавии крупных, сильных вождеств, а затем уже и государств, которые, собственно, и покончили с эпохой викингов. Появляются куда более крупные корабли. Уже привычные нам суда в 24 м длиной – сооружения, конечно, серьезные, но теперь встречаются экземпляры, длина которых превышает 30 м. «Великий змей» («Длинный червь») Олафа Трюггвасона имел 35 «отделений» для 70 гребцов. Может быть, это и преувеличение, ведь, повествуя о таком великом человеке, как Олаф Трюггвасон, не грех и приукрасить его корабль[53].

Тем не менее в 1920 году в Роскильдской бухте около островка Скуллелёв нашли шесть кораблей сразу[54]. Их утопили там специально, причем не в качестве жертвы, а для того, чтобы перекрыть фарватер и отрезать противнику путь. Достать их удалось лишь в 1962 году, с помощью сложной технологии осушив соответствующий участок бухты. В процессе археологических работ выяснилось, что корабли были утоплены намеренно, в целях обороны, и сформировали собой своеобразный «полумесяц» на дне. Все они относятся примерно к середине XI века, хотя построены в разное время и в разных местах. Эти данные легко подтверждаются с помощью дендрохронологического анализа и изучения характера использованной древесины. Например, один из утопленных драккаров был сооружен в Дублине[55].

Роскильдские корабли – находка очень интересная не только из-за массовости их захоронения. Все они являются представителями разных классов: и традиционных военных судов викингов, и грузовых кнорров, причем как крупных, так и небольших. С осторожностью можно предположить, что один из них – так называемый снеккар (snekkar, от др.-сканд. snekja – «змея»), очень похожий по конструкции на общеизвестный драккар. Грузовые кнорры, обнаруженные в Роскильд-фьорде, были гораздо короче и шире, чем драккары, и обладали вместительным трюмом, рассчитанным на разнообразные товары.

Я уже упоминал о возможности перевозить лошадей на судах викингов. Если их и возили по морю, то не в трюме, а на палубе. Вообще, найденные около Скуллелёва два кнорра были не самыми большими, однако это не значит, что не существовало кораблей более крупных – просто они пока нам неизвестны. Самым внушительным кораблем из утопленных в Роскильде является дублинский драккар: его длина примерно 35 м. Для своего времени это просто огромное судно, на килевую балку которого пошел невероятной величины дуб. Сшивать киль из нескольких элементов тогда не умели; следовательно, от размера этого дуба напрямую зависел размер корабля.

Возникает закономерный вопрос: почему же раньше, в прошлые века, не строили корабли больших размеров? Неужели в лесах не росли великанские дубы – или, скажем, в IX веке не умели их рубить? Конечно, умели, причем теми же самыми инструментами. Просто в столь больших кораблях не было необходимости. Действительно, зачем может понадобиться перевозить большое количество людей на одном корабле? Подобное мероприятие тесно связано с экономической ситуацией в начале эпохи викингов, о чем мы уже говорили: многочисленную дружину, которую теоретически, конечно же, можно было бы усадить на такой большой корабль, не удалось бы прокормить. Гораздо проще было построить, допустим, два драккара размером с усебергский (по 22 м) и посадить туда по 35–40 человек, чем напрягаться из-за одного огромного судна в 36 м и его экипажа в 80 человек. К тому же на двух драккарах можно за одно и то же время в два раза больше мест посетить – и ограбить, соответственно. Вряд ли кто-то будет сопротивляться вооруженному отряду вне зависимости от того, сколько в нем участников: 40 или 80. Главное – в том, что на море у этой команды не имеется противников в принципе, кроме таких же, как они сами, – ну а с ними придется либо договариваться, либо как-то мирно расходиться. Не забудем, что драккар предназначен, помимо всего прочего, еще и для тяжелого абордажного боя и весь его экипаж не просто гребцы: каждый из них опытный воин (для пущей убедительности можно усилить команду еще десятком человек, не задействованных в гребле, но готовых в любую минуту исполнить роль морской пехоты).

План расположения затопленных кораблей в Роскилле-фьорде

Драккар Сульделев 2, Роскилле-фьорд, 1040-е гг.

Как же выглядел в то время морской бой? Он являлся точной аналогией боя сухопутного с той только разницей, что драка велась на кораблях. Любопытная деталь: обычно перед боем корабли связывались канатами, чтобы сформировать массивную неподвижную платформу. В таком бою огромные драккары уже получали преимущество перед своими не столь крупными и не столь укомплектованными «собратьями». Представьте: если на корабле 80 человек и они все одновременно бросятся на другое судно – им будет практически невозможно противостоять. Находясь на одном корабле и являя собой сконцентрированную в одном месте силу, они будут, при прочих равных, эффективнее, чем два драккара противника по 40 человек. Часть этой многочисленной по тогдашним меркам команды сможет отразить абордаж на своем судне, а другая – основная – сначала уничтожит противников на первом, не столь большом драккаре, а потом, отцепив и отогнав опустевшее судно, перейдет на другой драккар и наведет порядок там. Кстати, в исландских (да и вообще в скандинавских) сагах есть специальная формула – «очистить корабль». Она недвусмысленно означает, что больше на нем никого нет.

Драккар из захоронения в Ладбю (реконструкция)

Из технических подробностей «длинного» дублинского драккара отмечу, что из-за его длины шпангоуты на нем установлены гораздо чаще, чем на кораблях, с которыми мы уже познакомились: поперечная шпация (расстояние между шпангоутами) составляла 70 см против обычных 1–1,2 м. Кроме того, он получил очень мощные бимсы над шпангоутами и фальшшпангоут, находившийся между основными шпангоутами, которые крепились к килю. Таким образом, прочность судна была существенно повышена. Тем не менее клампы, соединявшие доски обшивки со шпангоутами, оставались неизменным элементом сборки.

Долгое время ученые не могли понять назначение клампов. Ведь если в обшивке бортов уже вовсю применяются заклепки, почему бы не соединить борта со шпангоутами теми же заклепками? Причем, что характерно, зачастую борта не были полностью склепаны: склепывались лишь верхние обводы, а нижние все так же собирались на связках. Оказалось, что данный прием обеспечивал необходимую гибкость всей конструкции при относительной жесткости бортов. Когда по волнам идет маленькое судно (нам оно кажется большим, но на самом-то деле оно, конечно, очень маленькое), нужно, чтобы оно как бы «обтекало» эти волны, гнулось, но не ломалось.

Попутно разберемся с тем, зачем нужны были корабли разных размеров. Скажем, когда викинги приплывали в Ладогу, они пересаживались с морских кораблей на речные. Судно, предназначенное для дальних морских походов, в силу разных причин (в частности, из-за своего размера) не годится для рек, а рассчитанное на речные переходы – не сможет плавать по морю, опять же в силу разных причин (в том числе и из-за размера). Безусловно, драккар легко поплывет по большой реке наподобие Волги. Однако на реках нередко бывают пороги, и на них придется тащить судно волоком. Драккар, пусть даже очень тяжелый и 30-метровый, все-таки не современный пароход: теоретически его перетащить можно, однако сколько людей для этого понадобится и кто их все это время будет кормить? Опять же чисто теоретически 200 человек, вероятно, справятся с такой задачей и корабль поплывет дальше – до следующего порога. В глобальном масштабе подобное занятие становится непосильным, да и ненужным[56]. Поэтому, достигнув славянских земель, викинги обычно меняли драккары на местные плоскодонные моноксилы (долбленые однодеревки) и передвигались именно на них.

Сделаем очередное отступление. Помимо собственно драккаров, очень похожих на них снеккаров и кнорров, которые занимают прочное место в наших представлениях об этих грозных мореплавателях, скандинавы широко использовали плоскодонные лодки до конца эпохи викингов. Фрагменты их плашкоутов и барж[57] найдены на территории Руси (к примеру, в Новгороде) в изрядном количестве. Уже упомянутая Роскильдская бухта, например, не слишком глубока, если в ней оказалось возможным утопить корабль с высотой борта около 2,5 м так, чтобы он перекрыл фарватер. Соответственно, огромные драккары и тем более глубоко осаженные груженые кнорры, рассчитанные на плавание по большим глубинам, приходилось разгружать при помощи подобных плоскодонок. По собственным рекам скандинавы тоже перемещались на таких же лодках.

Итак, вернемся к разделению судов на морские и речные. Корабль, оснащенный парусом, автоматически становится способным к дальним переходам – и вовсе не вдоль берега. Именно поэтому викинги и открыли Америку. Драккар оказался в состоянии переплыть Атлантический океан: это подтвердил в 1893 году эксперимент с использованием точной копии гокстадского корабля, которая была названа без лишних раздумий просто «Викинг». Судно вышло из Бергена и достигло Чикаго, где проходила Всемирная выставка, за 40 дней[58]. Правда, при постройке что-то оказалось неучтенным и корабль сильно приводился (самопроизвольно поворачивался носом) к ветру, так что команде пришлось, вопреки исторической правде, установить на форштаге стаксель – дополнительный парус, чтобы удержать судно на курсе. В процессе плавания выяснилась еще одна интересная подробность: отважные люди, предпринявшие столь рискованный шаг, не обладали достаточным навыком гребли (хотя, казалось бы, у любого скандинава он должен быть в крови). Поэтому попытка идти на веслах получилась не очень удачной, подтвердив суровый жизненный закон: экипаж для такого большого гребного судна должен быть серьезно подготовлен. Необходимы долгие совместные тренировки – включая в буквальном смысле элементы строевой подготовки для гребцов: на «и» – замах, на «раз» – удар веслом, без этого не добиться слаженности и, соответственно, корабль далеко не уплывет.

Тем не менее, несмотря на отдельные огрехи, стало понятно главное: мореходные качества у подобных судов действительно впечатляющие, если позволили пересечь Атлантику без особых проблем. В наши дни был создан «Морской жеребец из Глендалу» – точная копия огромного, 30-метрового драккара из Роскильде; он уже не раз принимал участие в многокилометровых переходах, и весьма успешно.

Конструкционная прочность не самое серьезное ограничение для дальнего плавания. Гораздо страшнее остаться в морском походе без возможности пополнить запас еды и особенно воды. Произведем нехитрые расчеты. Занимаясь тяжелым физическим трудом (каковым являются собственно гребля и другие работы на корабле), человек потеет и, следовательно, нуждается примерно в 5 л воды в сутки. Если экипаж состоит из 70 человек, несложно подсчитать, что его суточная потребность будет равняться 350 л. Условно говоря, две 200-литровые бочки. Соответственно, сколько понадобится на 20-дневный перегон, скажем, от Бергена до Исландии, где можно пополнить запас пресной воды? Умножаем 20 на 350 – и получаем примерно 40 бочек. Где хранить такое количество воды, куда ставить на драккаре все эти бочки?[59] Никаких опреснителей воды люди в ту пору не знали, поэтому основным методом перемещения было каботажное плавание – от стоянки до стоянки.

Кроме отсутствия провианта и пресной воды, больше ничто не препятствовало далеким экспедициям викингов. Что касается относительно небольших кнорров, то там дело обстояло куда проще: для них не требовался многочисленный экипаж, а вот припасов, наоборот, на такое судно можно было нагрузить изрядное количество. Поэтому грузовой кнорр являлся гораздо более автономным в плане многодневного перехода, нежели боевой драккар с большим экипажем.

Рассуждая о различных классах судов эпохи викингов, мы должны иметь в виду, что они, помимо всего прочего, являются еще и яркими маркерами:

1) этнической принадлежности своего экипажа;

2) прогресса, достигнутого обществом, которое представляет этот экипаж.

Славяне вообще не строили судов с жестко закрепленным пером руля, а это значит, что они никогда не выходили в море надолго. Я уже отмечал, что лишь жесткое крепление пера руля позволяет управлять большим кораблем на волне, иначе быть не может – в природе не существует столь сильных людей. Безусловно, если дать задание мощному штангисту – удержать румпель, он его удержит, но и только. А ведь рулем надо еще и править: он установлен на корабле не в качестве средства мучения и тренировки, а для управления кораблем, чтобы все остались живы и здоровы. Славянам такая конструкция неизвестна; отсюда следует, что их корабли были достаточно небольшими и, что самое главное, не были приспособлены для экспансии. Пешком славяне могли добраться куда угодно, а вот морская экспансия в их планы не входила. Означает ли это, что древние скандинавы были более развитыми, чем наши предки? Конечно, нет: здесь дело в другом. Скандинавы, как и все северные германцы (точнее, их далекие прародители), жили на берегу моря со времен неолита и имели богатые традиции судостроения и использования кораблей. Поэтому международная морская экспансия, развернувшаяся в эпоху викингов, явилась логичным продолжением этих традиций. Славяне же, в свою очередь, занимались экспансией континентальной[60], и корабли, пригодные для дальнего мореплавания, появились у них не ранее X века – то есть тогда, когда скандинавы уже полтора-два века присутствовали на их землях на постоянной основе, регулярно наведываясь со своей далекой родины.

Например, в Померании[61], на славянской территории, в свое время была обнаружена большая лодка типа драккара. Датируется она концом X–XI веком: получается, что только тогда – не раньше – обитатели этих земель начали путешествовать по морю. Вот яркий образец культурного заимствования у скандинавов, выступивших в данном случае культуртрегерами.

Кстати, все интересующиеся данной темой могут обратиться к прекрасной книге «История северорусского судостроения», написанной коллективом авторов во главе с Г. Дубровиным: в ней содержится огромное количество систематизированной информации относительно раскопок, в частности, в Новгороде и Ладоге. Подробно рассмотрено взаимодействие скандинавов и местных жителей, приведены неоспоримые археологические доказательства, касающиеся времени появления викингов на этих территориях.

Итак, мы уже побеседовали о том, насколько сложным делом являлась постройка корабля размером с большой драккар. Известно, сколько древесины требуется для этого (к примеру, на судно из Гокстада ушло 78 бревен), каких сортов древесина нужна (дуб, сосна); какие ресурсы необходимы, чтобы деревья срубить, высушить и доставить к месту постройки, а также чтобы прокормить, защитить и обеспечить хотя бы минимальным комфортом бригаду строителей (примерно 12 человек). Однако до сих пор я практически ничего не сказал о том, чего стоило изготовление паруса – этого поистине революционного новшества, которое и сделало возможной эпоху викингов. Между тем сам процесс его производства весьма показателен.

В массе своей паруса викингов делались из шерсти. В источниках нередко встречаются упоминания о шелковых парусах, но здесь надо иметь в виду следующее: шелковый парус в раннем Средневековье был практически равен по стоимости парусу из цельного серебра. Весьма возможно, что отдельные супербогатые конунги или ярлы действительно обладали парусами из шелка (может быть, даже парчовыми), но широкого распространения такая роскошь не получила. Хотя, несомненно, шелк является лучшим материалом для паруса: он не тянется, плохо намокает, обеспечивает высокую плотность ткани при ее относительной легкости. Другими словами, все, что нужно для паруса! Один минус – цена. Повторюсь: если владелец драккара был готов тратить на парус такие средства, то проще было бы сразу выковать из серебра сопоставимый по размерам лист – и с ним плыть. Поэтому подавляющее большинство скандинавских мореходов использовало гораздо более демократичную шерсть.

Однако и тут не все так просто. Шерсть, как известно, берется у овец, но для паруса сгодится далеко не любая. Главное условие: шерсть может быть взята только один раз в год, в начале июня (когда овцы готовы линять), потому что в это время она максимально пропитана салом – следовательно, став парусом, обеспечит минимальное промокание. Будем для простоты считать, что настриг с одной овцы составляет в среднем 5 кг[62]. При чесании половина уйдет в отходы, потому что суть этого процесса состоит в том, чтобы выпрямленные волокна легли по длине, а с них маленькими кусочками отрывается много очесов. В результате в лучшем случае получаем 50 %, то есть 2,5 кг с одной овцы, в то время как для одного паруса площадью примерно 100 кв. м нужно 200 кг чистой шерсти. Получается, что требовалось постричь минимум 80 овец для того, чтобы поставить один парус. Хотя, конечно, овчинка выделки стоила: парус получался чрезвычайно прочный и, как показывают современные исследования, мог служить до 30 лет.

Еще один немаловажный момент – какого размера отары паслись в Скандинавии в эпоху викингов. Ведь собрать шерсть с восьми десятков овец, притом что обычные хозяйства были небольшими, – дело нешуточное! Размер среднего овечьего стада при викингах нам доподлинно не известен, однако некоторую помощь здесь могут оказать более поздние налоговые списки. Дело в том, что с середины XVII века в Норвегии начали брать налог с каждого животного в каждом хозяйстве (этакий «баранегельд»[63]) и, как несложно догадаться, сосчитали всех овец – с трогательной скрупулезностью. Итак, в 1657 году в Норвегии проживало 297 893 учтенные овцы; принимая во внимание количество хозяйств в стране, средний размер отары составлял 12 голов. Думается, что в эпоху викингов дела обстояли примерно так же; следовательно, нужно было постричь не меньше семи условных отар в расчете на один большой парус.

Начинается следующий этап: настриженную и начесанную шерсть нужно прясть. Очень хорошая пряха была способна за час напрясть 50 м нити; средние же показатели составляли примерно 30 м[64]. В результате из 200 кг шерсти получалось порядка 350 км пряжи. Действительно, средневековым скандинавским пряхам было чем заняться долгими зимними вечерами.

Затем начиналось собственно тканье. Для него использовался вертикальный станок, который не позволял изготовить полосу шире 2 м. Для паруса требовалось как можно более плотное плетение, потому что главное его качество – минимальная продуваемость[65]. В условный рабочий день мастерицы успевали сделать не больше 1 кв. м – а мы помним, что таких квадратных метров в одном парусе примерно 100. Соответственно, ткать его нужно было не меньше 100 дней – если этим занимался один человек. Выражаясь современным языком, получалось 100 рабочих человеко-дней. Сотрудники Музея истории культуры в Осло, которые занимались изучением парусов, провели специальный эксперимент: полностью соблюдая аутентичную технологию производства (начиная от выпаса овцы и ее стрижки до финального сшивания полос, составляющих парус), они пришли к выводу, что на один большой парус уходит в общей сложности 9 человеко-лет. Это значит, что, если бы все этапы производства выполнялись только одним человеком, то у него ушло бы девять лет. Имея на руках такие неопровержимые доказательства, можно попытаться представить, какое количество людей в действительности было задействовано в текстильной отрасли викингов.

А ведь потребность экипажей драккаров в шерсти не ограничивалась парусами: каждому члену команды был жизненно необходим целый комплект одежды. Несколько смен белья, шерстяная рубашка, несколько пар морских рукавиц и обычных варежек, несколько пар гетр и носков, чтобы безнадежно не отморозить ноги, несколько одеял и, самое главное, некое подобие дубленки, ибо только она могла защитить во время странствий по холодным северным морям. В общей сложности, чтобы снарядить один большой драккар, требовалось задействовать стадо, состоявшее не менее чем из 160 овец, причем часть из них шла под нож для того, чтобы сделать из шкур одежду, а часть ограничивалась участием в настриге шерсти. Соответственно, когда мы говорим об отряде на десяти кораблях, нужно представлять себе отару в 1600 овец (если не больше) и 90 человеко-лет на изготовление одних парусов. Учитывая все вышесказанное, можно сделать вывод: международная морская экспансия викингов базировалась на абсолютно невероятном, сложнопредставимом в наше время экономическом фундаменте. Без участия практически каждого члена тогдашнего скандинавского общества вряд ли стали бы возможными походы такого масштаба, ведь каждая экспедиция представляла собой крайне дорогостоящее предприятие.

Предвижу вопрос вдумчивых читателей: не украшали ли викинги свои паруса какими-нибудь сакральными изображениями, вносящими особый смысл в их заграничные путешествия? Очень может быть, хотя подобные украшательства заметно удлиняли и усложняли бы и без того непростой процесс производства…

Итак, погрузившись на свои замечательные корабли, оснащенные такими прекрасными парусами, и взяв в руки оружие, о котором мы говорили в предыдущей главе, викинги отправились воевать.

Глава 4. Походы викингов

Вот мы и добрались наконец до важнейших вех этой удивительной эпохи. Уже обсудили и корабли, и вооружение, и экономические основания дальних морских походов викингов: самое время присмотреться и к самим походам. Я не буду пересказывать все подробности каждого из них: во-первых, на данную тему и без того существует невероятное количество литературы; во-вторых, для этого понадобится не один увесистый том. Бесспорно, получилось бы увлекательное повествование – кто куда поехал, кто кому что там отрезал и сколько награбил… Однако наша задача состоит не в рассказе про каждый рейд в отдельности, а в освещении явления в целом. Поэтому сейчас мы побеседуем про походы в общем смысле, а затем в качестве примера разберем одну из самых показательных битв.

Итак, мы уже узнали, почему походы викингов вообще имели место. Теперь надо понять, как именно это происходило. Сразу возникает масса методологических вопросов, ведь Европа (да, собственно, и весь ареал викингов) представляет собой огромную территорию и без определенной систематизации невозможно постичь перемещения энергичных скандинавов во всей их внутренней логике и географической широте. Г. Лебедев в своей книге «Эпоха викингов в Северной Европе и на Руси» предложил разделить сферу активности викингов на три зоны, различные по условиям и характеру военных действий.

1. Первый радиус – 1000–1200 км от условного центра Скандинавии, то есть ближние земли и воды. Как несложно догадаться, сюда вошли территории, расположенные на севере Европы и непосредственно граничащие с родиной викингов: побережье Балтийского и Северного морей, Северная Англия, Шотландия, Оркнейские острова, Шлезвиг, Фрисландия и прочие земли, куда викинги были в состоянии проникнуть небольшими отрядами в течение летнего сезона.

2. Второй радиус – примерно 1500–1600 км: сюда входят полностью Британские острова, бо́льшая часть Франции, северо-западная часть Германии и территории Руси. Здесь скандинавским отрядам уже были необходимы промежуточные базы на побережьях или прибрежных островах.

3. Третий радиус – 3000 км: вся Франция, Испания, Италия, Сицилия, Черное море (я бы добавил еще и Каспийское, хотя, казалось бы, где Каспий – и где Скандинавия, однако дотянулись-таки и весьма обстоятельно обработали все его западное побережье). Такая удаленность была доступна только крупным, хорошо организованным военным объединениям (армиям), способным действовать автономно.

Важно иметь в виду, что всякое зонирование такого рода весьма условно. Любая систематизация подразумевает определенное упрощение и является лишь опорой для конкретных рассуждений и глобальных выводов. Тем не менее подобное зонирование активности викингов оказывается полезным не только в географическом, но и в историческом плане: нам становится легче соотнести их массированные передвижения с этапами развития общества – и скандинавского, и европейского.

Рассуждая о походах викингов, нельзя забывать о том, что каждая такая экспедиция представляла собой в первую очередь военное предприятие. Безусловно, торговая и колонизаторская составляющие всегда присутствовали в натуре викинга, однако они совершенно не смогли бы проявиться без военного компонента. Военная сфера во все времена нуждалась в серьезных ресурсах (как человеческих, так и материальных). Поэтому нелишним будет представить себе мобилизационную способность тогдашнего скандинавского общества – проще говоря, сколько людей могло быть вовлечено в процесс освоения новых земель. Понятно, что никаких переписей или документов, позволяющих судить о количестве населения в раннее Средневековье – глубоко догосударственный и раннегосударственный период, – у нас не имеется по вполне объективным причинам: их никто не вел. Поэтому мы можем только строить предположения, но хотелось бы иметь хоть какую-нибудь точку опоры. Нам на помощь приходят документы гораздо более позднего времени (XII–XIII веков), касающиеся численности военно-морского ополчения (ледунга) в скандинавских странах. Швеция должна была выставлять 280 кораблей (которые соответствуют примерно 10 тысячам человек)[66], Норвегия – 311 кораблей (около 11 тысяч человек), Дания – самая маленькая из всех – 1100 кораблей (до 40 тысяч человек). Впрочем, то, что они должны были столько выставлять, вовсе не означает, что действительно выставляли, однако общая тенденция понятна. Теперь мы вполне можем представить себе, сколько в XII веке в Скандинавии имелось военнообязанных мужчин боеспособного возраста. Скорее всего, в IX–XI веках их было меньше, но ненамного: в те времена не наблюдалось резких скачков в численности населения. Отсюда логично считать сборное войско, равное примерно 60–65 тысячам человек со всех трех территорий, теоретически максимальным количеством человек, которые могли быть вовлечены в походы викингов. Подчеркну еще раз: эти люди не обязательно оказывались в походах, тем более все одновременно, но за определенный период времени (допустим, в течение жизни одного поколения) вполне могли быть призваны на службу. Итак, принимать участие в военных действиях должна была примерно четверть взрослых мужчин, способных носить оружие.

Теперь о том, что отражено в источниках под названием «великая армия». Как правило, на деле это те же набеги, просто масштабные и продолжительные, в которых одновременно могло участвовать до 10–12 тысяч человек – по тем временам просто невообразимое количество. К тому же нельзя воспринимать некритически источники IX–XI веков, написанные «по горячим следам». Практически все они происходят с противоположной, то есть пострадавшей, стороны конфликта; поэтому немудрено, что в них многократно завышена численность обидчиков. Чисто по-человечески несложно понять всю гамму не совсем приятных чувств, которые испытывали хронисты-христиане по отношению к любым вражеским силам, а уж тем более – к викингам, ярым язычникам. Сами же скандинавы в то время почти ничего не записывали, поэтому от их точки зрения на происходящее мало что осталось.

Конечно, рунические камни остаются на своих местах, но много ли там написано? Обычно лишь – кто и по какому поводу установил эти камни[67]. Собственно, все. Что же касается саг, то с ними дело обстояло так: устная традиция их передачи не прерывалась, но записали их гораздо позже – в XII, а по большей части и в XIII веке. Это значит, что от непосредственных событий письменные свидетельства отделены как минимум двумя столетиями. Поэтому приходится смириться с тем фактом, что народная память не смогла донести подробностей.

Поэтому главный наш советчик в такой ситуации – здравый смысл. В частности, в книге Г. Лебедева приводятся гистограммы, касающиеся численности викингов, которые участвовали в походах: среди прочих встречается и цифра 40 тысяч. Подобные цифры являются отражением некритического подхода к непроверяемым нарративным (то есть не документальным, а исключительно повествовательным) источникам с пострадавшей стороны. Ведь мы-то с вами уже знаем, чего в действительности стоило снарядить один драккар только парусами и прочим шерстяным снаряжением. Прибавим к этому большое количество дерева, шедшего на изготовление корабля, а также неизбежные и немалые траты на вооружение и обеспечение всем необходимым самого экипажа, и станет понятно, какая экономическая нагрузка ложилась на определенную территорию, обязанную выставить в одно время 40 тысяч бойцов на кораблях. Понятно, что догосударственное образование не справилось бы с нею. Разрозненными были не только территории, то есть одали (родовые наследственные земли), единого бюджета тоже не было. Природный же ресурс являлся вроде бы общим, но не был бесконечным. На самом деле какая разница, кто распоряжается природными богатствами – одно сильное государство или десяток мелких экономических субъектов: форма правления никак не повлияет на прирост этих богатств. Поэтому мне думается, что, даже если бы Скандинавия являлась в то время единым государством, объединявшим Данию, Швецию и Норвегию под управлением какого-нибудь мега-Инглинга, она все равно не смогла бы выставить 40 тысяч человек, такое физически невозможно.

Так что примерно 12 тысяч – это, скорее всего, максимальное количество людей, способных в течение года выезжать из Скандинавии, причем не в одном, а сразу в нескольких направлениях. Самих походов тоже могло быть несколько в течение одного года. Причем это не просто теоретический максимум вооруженных сил, с которыми одновременно могла столкнуться Европа: это невероятной мощи угроза, сопоставимая разве что с нашествием Чингисхана на Русь в свое время. Это сила, которую почти невозможно парировать, ведь мы уже говорили о том, что феодальная армия, которая должна бы ей противостоять, собирается медленно, передвигается тоже не быстро и – учитывая отсутствие точных разведданных – далеко не всегда приходит туда, куда нужно, и тогда, когда нужно. Поэтому от подлинного завоевания (подчеркну: именно завоевания, а не разрозненных набегов) значительную часть Европы спасли только зависимость викингов от моря, не позволявшая им уходить далеко от своих кораблей (по крайней мере надолго), и крайняя раздробленность (разнонаправленность) их усилий. Викинги направляли свои походы в разные стороны, не имея четкого плана действий, – но, несмотря на это, угрозу они представляли серьезнейшую, если учесть, что являлись лучшей пехотой в мире для своего времени.

Г. Лебедев выделяет, помимо зонирования, определенные периоды в походах викингов, и каждый из них он привязывает примерно к 30 годам, то есть к периоду активности одного поколения. Если вычленение зон имеет под собой логические основания, то с делением эпохи на 30-летние периоды я не могу согласиться, потому что, в отличие от зонирования, они – более чем условная величина. Почему именно 30 лет? С одной стороны, понятно, что каждое новое поколение добавляет к общей картине свою энергию, личные качества и достижения, закрепляя и обогащая результат совместной деятельности. С другой стороны, далеко не каждый 30-летний период отличается от соседних как по характеру деятельности, так и по количеству участников. Не всегда ясно, чем один цикл отличается от другого.

Такое деление кажется мне слишком дробным, поэтому я выделяю четыре основных периода.

• Первый период – довикингский, или скрытый викингский период, включающий в себя окончание эпохи Венделя, то есть конец VI–VII век, и время ранних викингов – приблизительно с 750-х годов по 830 год. Этот период характеризуется дискретными набегами малых дружин, которые зачастую даже не получали отражения в источниках или отражались в них фрагментарно. Начало эпохи в прямом смысле слова.

• Второй период – 830–900-е годы. Он однозначно выделяется из общего массива походов, потому что характеризуется максимальной активностью викингов, которые являли собой не обычную проблему, а настоящую катастрофу. Именно в это время (в 888 году) католический собор в Меце включил в текст богослужения формулу:

A furore Normannorum liberanos, о Domine! – «От ярости норманнов избави нас, Господи!»

• Третий период – приблизительно с 900-х по 1010-е годы. Это время полномасштабной викингской колонизации. Она, безусловно, имела место и раньше, однако только теперь основные усилия были направлены на заселение новых территорий, а не на одну лишь набеговую активность.

• Четвертый период (1010–1080-е годы) – время господства конунгов-викингов. Любая деятельность обусловлена уже не частными, а государственными усилиями, поэтому набеги трансформируются в настоящую экспансию (участники которой, кстати, часто сталкиваются друг с другом).

Итак, мы уже знаем, что за пределами Скандинавии первой жертвой викингов стали британские земли. Сначала они пострадали от далеких предшественников викингов – англосаксов, а потом уже сами англосаксы подверглись притеснениям от своих же родственников: датчан, норвежцев и шведов. Разгром монастыря Святого Кутберта на острове Линдисфарн в 793 году является официальным началом эпохи викингов, однако фактически они уже вполне существовали за несколько десятилетий до этого события. Понятие «викинги» встречается в англосаксонской поэме «Видсид» (Widsith), которая была сочинена в VII – начале VIII века, а записана, скорее всего, в VIII веке. Сегодня есть все основания предполагать, что агрессивные вылазки начались еще в VII веке и поначалу были весьма редкими, а к 750-м годам участились. Одним словом, викинги как явление – не самое приятное, но неизбежное – были уже знакомы людям того времени. Поэтому логичнее считать 793 год условной (хотя и весьма наглядной) точкой отсчета, а первую половину VIII века – реальным отражением ситуации.

И тут мы опять сталкиваемся с серьезной проблемой. Если уж мы заговорили о методологии, то нельзя обойти вниманием следующий момент: точно определить количество викингских походов невозможно. Дело в том, что основной корпус источников, откуда можно черпать информацию об эпохе, науке уже известен. Тем не менее, глядя в одни и те же источники, я насчитываю одно количество предприятий, а, например, А. Гуревич[68] или Г. Лебедев – другое, почти в два раза больше. Как же так получается? Во-первых (и это самое главное), часть набегов викингов вообще не нашла отражения в источниках. Представьте себе: стоит на берегу рыбацкая деревня, налетчики приплыли и сожгли ее, никто не выжил – соответственно, рассказать об этом некому; с большой долей вероятности данное событие никогда не попадет ни в какие источники. Если даже подобный эпизод каким-то образом и отразился в документах того времени, то не факт, что эти документы дошли до нас. Многие хроники и другие письменные свидетельства по разным причинам не сохранились – и, стало быть, бесследно унесли с собой многие эпизоды истории.

Предвижу вопрос: а что, собственно, викинги могли взять у рыбаков и зачем им могло понадобиться всех убивать? В действительности рыбаки – люди весьма зажиточные. Они не только ловят и обрабатывают, но и продают рыбу. У них без проблем можно запастись провизией (по дороге к своей главной цели), а чтобы не навлечь на себя гнев местных властей, придется извести всех свидетелей. Иначе они разбегутся и начнут жаловаться – и в результате очень возможно, что главная цель данного похода (какой-нибудь очередной монастырь) окажется недоступной, потому что там уже будет стоять войско. А поскольку такой исход недопустим, викинги предпочитали не терзаться вопросами морали.

Во-вторых, часть источников допускает крайне двоякое толкование в смысле подсчета. Возьмем, к примеру, серию викингских набегов между реками Роной и Луарой. Если посчитать каждое упоминание о высадке вооруженных людей в тех местах, то за период 850–860-х годов получится порядка 20 набегов – но кто сказал, что это разные люди? Почему бы не допустить, что «гастролировал» один и тот же «творческий коллектив»? Очень высока вероятность, что это было именно так, ведь если уж они туда приплыли и собрались грабить, то никого больше на свою территорию не пустят. А если кто-то чужой и явится, то они, скорее всего, передерутся… на худой конец им придется объединяться в одну ватагу и делиться друг с другом, так что само количество военных предприятий от этого не увеличится. Вот, допустим, некая команда целый год[69] куролесила за пределами родной Дании. Как прикажете считать этот тур – за 20 отдельных набегов или за один рейд, выраженный в 20 десантах?

Поэтому имеется большая сложность с точным подсчетом всех этих разномасштабных походов, набегов и вылазок. Я предпочитаю оперировать малыми периодами однообразной активности: в данном случае более наглядной является опора на некую территорию, которая за конкретный период времени пострадала от определенного количества атак. При этом каждую атаку считать не обязательно (да и невозможно) – надо учитывать лишь сам момент активности. То есть если на какой-то территории был один десант – это будет одно предприятие. Если же за месяц там случилось 20 десантов, предприятие все равно останется одно. Считать же каждый отдельный эпизод, повторюсь, – неблагодарное занятие.

Итак, с 793 года мы начинаем условный отсчет эпохи викингов. И условность эта начинает проявляться буквально с первых же шагов и практически во всем. Вспомним, к примеру, наше утверждение про дискретные усилия разрозненных малых дружин: в большинстве случаев так оно и есть, но Скандинавия все-таки регион не маленький. В нем есть и экономически депрессивная Центральная Швеция, и провинция Сконе с плодородными землями, и Дания, граничащая с королевством (тогда еще империей) франков и куда более цивилизованная и быстрее развивавшаяся, чем соседи. Уже в 810 году (казалось бы, самое начало эпохи викингов) датский конунг Гудфред с флотом в 200 кораблей последовательно прошелся по всем фрисландским островам и части побережья. Конечно же, вряд ли у него и впрямь был такой огромный флот: упоминание о двух сотнях кораблей (приведенное опять же в сообщениях пострадавшей стороны) – весьма характерное преувеличение. На самом деле, скорее всего, кораблей у него было только 20, но для той эпохи это все равно очень много. Получается, что Гудфред сумел выставить такой флот и продержать военную силу на театре военных действий значительное время: такое масштабное выступление уже не назовешь отдельным бандитским рейдом – это воистину государственные усилия.

В 826 году ютландский конунг Харальд Клак (то есть «Ворон») первым из предводителей викингов заключил ленное соглашение[70] с франками, получив земли по реке Везер. Таким образом, это тоже не случайный бандитский рейд – это настоящее колонизационное освоение чужих территорий, хотя, казалось бы, происходит в самый первый период, когда ничего подобного еще не должно быть. Поэтому любая периодизация, как я уже отметил, весьма условна и сопряжена с большим количеством исключений. Впрочем, в массе своей предприятия викингов первого периода, которые отразились-таки в письменных свидетельствах того времени, являются именно набегами, причем вряд ли чересчур многочисленными.

В этом отношении чрезвычайное происшествие на острове Линдисфарн является показательным. Разбойное нападение на монастырь, безусловно, стало очень горестным событием для обитателей монастыря, однако в масштабах всей страны осталось лишь отдельным актом насилия, вряд ли серьезно повлиявшим на повседневную жизнь ее остальных обитателей. Учитывая развитие средств массовой информации, подавляющее большинство населения никогда об этом не узнало (за исключением, конечно же, властей). Набеги такого рода и составляли бо́льшую часть викингской активности в течение первого периода.

Что же конкретно случилось в монастыре? Перебили монахов (правда, некоторым удалось спастись) и ограбили казну. Каждому было ясно, что монастырь – очень богатое место. Во-первых, монастыри не платили налогов, а значит, вся их хозяйственная деятельность, которую они в обязательном порядке вели, непосредственно отражалась на росте их благосостояния. Церковь во все времена являлась одним из богатейших феодалов и субъектов хозяйствования. Монастырям принадлежали земли, на которых трудились крестьяне, их и обеспечивавшие; туда же стекалась церковная десятина – обязательное приношение десятой части результатов любого труда. В итоге монастыри концентрировали в себе несметные богатства, поэтому ограбить монастырь считалось у викингов первейшей удачей. Ведь за один заход удавалось получить деньги, драгоценную церковную утварь и непременно – торжественные одеяния для богослужения и покрывала, изготовленные из дорогих материалов. Подумать только, на сколько плащей хватит алтарного облачения!

Тут еще надо иметь в виду следующее. Мы, современные люди, можем в любой момент пойти в магазин и купить (ну хорошо: заказать по интернету) практически любую желаемую вещь. А в те далекие времена, даже имея деньги, как можно было обзавестись, скажем, каким-нибудь роскошным парчовым занавесом? При любом количестве денег – где его достанешь? Такие вещи изготовляются лишь в нескольких ремесленных центрах во всей Европе, и уж точно не в родной Скандинавии. Если везти из Византии, то во сколько же все это обойдется? А ограбив монастырь, можно, как со склада, без проблем получить вожделенную вещь, и не ее одну, а, скажем так, «в комплекте».

Поэтому монастыри и церкви всегда были для викингов мишенью номер один. И церковь же стала первым средством, которое попытались применить против подобной тенденции, осознав ее масштабность. Когда набеги на европейские территории стали постоянными, в Данию из королевства франков немедленно была отправлена очередная христианская миссия. Франкские монахи и епископы прибыли с богатыми дарами – и принимающей стороне стало ясно, что сотрудничество в этой области может принести определенную выгоду. В борьбе язычества с христианством проходили десятилетия, однако под давлением франков новая религия распространялась все больше. Многие викинги принимали христианство во время набегов и зимовок в чужих краях; крещение входило в условия договоров с оседавшими на чужих территориях северными пришельцами. Доходило до курьезов: некоторые крестились по нескольку (вплоть до восьми) раз, с удовольствием принимая подарки за эти крещения. Постепенно христианские миссии добрались до Швеции. В Бирке появилась первая в Швеции церковь, однако большого воздействия это не возымело, да и не могло возыметь. Дело в том, что цивилизованные франки постоянно пытались договориться со своими соседями как с подобным себе, организованным государством, что было ошибкой. Предположим, что абсолютно все население той же Бирки – христиане. Это не будет значить ровным счетом ничего, потому что в соседних поселениях живут люди, которые, во-первых, остаются нехристианами, а во-вторых – не считают авторитетом центральную власть и могут отправиться грабить Бирку с таким же успехом, как и другие земли. Более того: формирование местных христианских центров привело к обратному результату, ведь они стали идеальными пунктами сбора оперативной информации о грядущих набегах (например, где имеются богатые монастыри). Ведь если знают двое, то знают и все остальные.

Помимо христианизации противника, франки предприняли еще одно действие на опережение, рассчитанное на парирование возможных угроз и направленное в первую очередь против Дании. Это создание так называемого «фрисландского буфера». В последние годы жизни Карла Великого и при его единственном выжившем сыне Людовике Благочестивом (то есть в первой половине IX века) земли во Фрисландии стали на регулярной основе раздаваться викингам, в первую очередь датским (первым из которых, как мы помним, стал Харальд Клак). Это помогло обеспечить своеобразную «прослойку» между непредсказуемым скандинавским миром и «приличными» территориями франков. Одним из ярчайших представителей когорты викингов, получивших таким образом землю, был некто Рёрик Фрисландский – судя по всему, наш будущий Рюрик. Вероятно, он приходился родственником Харальду Клаку (правда, не совсем понятна степень родства). Он получил (если быть совсем точным, то захватил) город Дорестад во Фрисландии[71], и в конце концов Людовик Благочестивый был вынужден передать ему в ленное держание ряд фризских земель с центром в Дорестаде, и он там некоторое время правил. Его активная деятельность прослеживается в хрониках франков до 879 года, а затем следы теряются. Некоторые исследователи полагают, что он отправился в Ладогу.

Я уверен: многие источниковеды (в частности, И. Н. Данилевский) сейчас возразят, утверждая, что подобное развитие событий никак не подтверждается русскими летописями. Однако замечу, что хронология, принятая в русских летописях, на данном историческом этапе условна так же, как и уже рассмотренные нами классификации походов викингов. Точность всех дат в ней составляет плюс-минус 14 лет, и все из-за неверного определения отправной даты русского летописания – года вступления во власть византийского императора Михаила Мефиста. Причем непонятно, с какой именно датой произошла путаница: его номинального восшествия на трон (в младенческом возрасте) или же начала его самостоятельного правления. Обе даты не совпадают с тем, что указано в «Повести временных лет». Таким образом, в нашей летописной системе имеется лакуна, составляющая порядка 14 лет и придающая всем датам известную условность. Именно это и позволяет временно́й системе «Повести…» наилучшим образом сочетаться с точной и выверенной хронологией, присущей франкским хроникам. Применительно к теме нашего разговора это означает, что Рюрик вполне мог оставить Дорестад и уехать в Ладогу. Причина у него могла иметься весьма простая: Дорестад был разграблен так, что делать там было просто нечего. Кроме того, в это время один из рукавов Рейна катастрофически изменил свое русло, и Дорестад оказался несколько в отдалении от судоходной реки, вследствие чего утратил былое значение и привлекательность. К тому же в любую секунду могли явиться родственники из Дании, и с ними пришлось бы воевать (как уже приходилось, кстати говоря). Ладога же – совсем другое дело, как уже отмечалось: это «ворота» в торговлю с Востоком, позволяющие организовать поставку пушнины и рабов туда и получение серебра оттуда любым способом, будь то путь по Средиземному морю вокруг Испании или по суше со стороны будущей Руси. Однако, как бы то ни было, и Рёрик Фрисландский, и Харальд Клак – личности еще полулегендарные, сродни былинным героям, потому что мы о них почти ничего не знаем, кроме того, что они были.

В 830–840-е годы набеги викингов приобрели новые черты, имеющие отчетливое отношение к колонизационной практике: в частности, создание на прибрежных территориях промежуточных баз, где можно было чинить корабли, собирать припасы, а затем уже двигаться дальше по намеченному маршруту. Так, например, в 841 году скандинавами был построен Дублин. Такова была и область Бьярмия на севере Восточной Европы[72], служившая викингам перевалочным пунктом. Это говорит о том, что методы освоения новых земель у викингов начали меняться.

Нелишним будет отметить, как северные гости собирали эти самые припасы. Получает распространение страндхуг, аналогичный древнерусскому «зажитию», то есть фуражировка на месте. Викинги перестали внезапно нападать и быстро убегать, а начали оставаться в занятом районе на более или менее долгий срок, позволяющий добыть необходимые ресурсы с бо́льшим охватом территории. Известно даже о конных вылазках викингов, которые они устраивали, если вглубь какой-либо местности нельзя было добраться на лодках.

На этот период приходится активность таких известных персонажей, как Рагнар Лодброк и его легендарные сыновья. По большому счету, они тоже относятся к былинным героям: мы практически ничего не знаем о них, кроме того, что за свою жизнь они успели совершить немало эпических деяний. В частности, Рагнару приписывается взятие Парижа в 845 году (силами 5000 воинов на 120 кораблях), а его сын Бьёрн Айронсайд (Железнобокий), подчинивший себе Швецию, является основателем целой королевской династии[73].

Существует два варианта толкования имени Лодброка. По более распространенной версии, оно звучит как Рагнар Кожаные Штаны, хотя Лодброк можно перевести с древнескандинавского и как «знамя славы» (от Loð – «судьба» и Brók – «знамя»). Понятное дело, что стопроцентной уверенности здесь быть не может хотя бы потому, что неизвестно, как имя писалось при жизни Лодброка.

830–840-е годы представляют собой очень важный этап в истории викингских набегов. Северные мореходы активнейшим образом нащупывали точки соприкосновения с соседями, что говорит о начале целенаправленной колонизаторской практики. В это время они атаковали Ладогу, и, по всей видимости, с данными событиями связано сообщение в «Повести временных лет» о том, что:

«…варяги, приходя из-за моря, взимали дань с чуди, и со словен, и с мери, и с веси, и с кривичей».

Уже отмечалось, что скандинавы жили в районе Ладоги задолго до славян. Вполне возможно, что им, оседлым, тоже пришлось платить дань своим приплывшим из-за моря соотечественникам. Собственно говоря, какая пришельцам была разница до национальной принадлежности местного населения? Очень может быть, что это и послужило основной причиной восстания на территории будущего Новгорода. В результате возмутившийся народ повел себя следующим образом:

«И изгнали варягов за море, и не дали им дани, и начали сами собой владеть, и не было среди них правды, и встал род на род, и была у них усобица, и стали воевать друг с другом».

Одним словом, перессорились друг с другом – и пришлось искать стороннего авторитета.

«И сказали: “Поищем сами себе князя, который бы владел нами и рядил по ряду и по закону” Пошли за море к варягам, к руси Те варяги назывались русью, как другие называются шведы, а иные – норманны и англы, а еще иные готы – вот так и эти».

18 мая 839 года в город Ингельхайм-на-Рейне к императору Людовику Благочестивому прибыли послы от византийского императора Феофила, которые привезли с собой неких людей из народа рос. Прочитаем, как описывается в «Бертинских анналах» этот примечательный момент:

«Феофил, император Константинопольский, послал с ними также неких людей, которые говорили, что их, то есть их народ, зовут рос [Rhos], и которых, как они говорили, царь их, именуемый Хаканом, отправил к нему [Феофилу] ради дружбы В помянутом письме Феофил просил, чтобы император милостиво дал им возможность воротиться в свою страну и охрану по всей своей империи, так как пути, какими они прибыли к нему в Константинополь, шли среди варваров, весьма бесчеловечных и диких племен, и он не желал бы, чтобы они, возвращаясь по ним, подвергались опасности Тщательно расследовав причину их прибытия, император узнал, что они принадлежали к народности свеонов [Sueonum], и посчитал их скорее разведчиками по тому царству [Византии] и по нашему царству, чем искателями дружбы [Людовик] решил задержать их у себя, чтобы можно было достоверно выяснить, с добрыми ли намерениями они пришли туда или нет, и поспешил сообщить Феофилу через помянутых послов и в письме о том, что он из любви к нему охотно их принял, и если они окажутся людьми благожелательными, а также представится возможность им безопасно вернуться на родину, то они будут туда отправлены с охраною, в противном случае с нашими посланными будут направлены к его особе [императора Феофила] назад, с тем чтобы он сам решил, что с таковыми надлежит делать».

Это первое упоминание народа рос в западноевропейских источниках.

Сразу возникает вопрос: кто такой сей Хакан – или, может быть, каган? Подробнее мы остановимся на этом в последней главе данной книги, а пока присмотримся к фразе:

Misit etiam cum eis quosdam, qui se, id est gentem suam, Rhos vocari dicebant,

которую обычно переводят на русский язык так:

«Он послал с ними также неких людей, которые говорили, что они, то есть их народ, называются рос».

Обратите внимание на слово «называются»: это очень важно. Такой перевод – неправильный, и он часто становится причиной недопонимания и даже неосознанных спекуляций с источником, который очень немногие читали на языке оригинала, то есть на латыни. Дело в том, что исходная фраза содержит оборот[74] se vocari, связанный с глагольной формой dicebant[75]; точный перевод всей конструкции будет выглядеть так:

«Он послал с ними также неких людей, которые говорили, что их называют рос».

Как говорится, почувствуйте разницу: не они называются – а их называют, а сами-то они свионы. Так что рос – это вовсе не самоназвание, а прозвище, которое дали им некие третьи лица: вот в чем основная загвоздка[76].

Логика Людовика Благочестивого была абсолютно понятна, причем этот эпизод примечателен в контексте истории всей Европы, а не одной лишь Руси, о которой мы только что говорили. Император заподозрил незнакомцев потому, что узнал их по внешнему виду. Еще бы: с темноволосыми византийцами прибыли некие блондинистые личности в весьма характерных одеждах, с характерной экипировкой и характерными же повадками. Естественно, император предпринял расследование и выяснил, что это свионы, то есть шведы. Военные действия между их соотечественниками и франками не прекращались, так что к 839 году у Людовика были все основания для того, чтобы не доверять этим людям. В самом деле, стал бы франкский император затевать целое расследование из-за нескольких представителей неизвестного (допустим, славянского) народа, доселе не замеченного в конфликтах с франками!

Тем более, что, базируйся сей народ где-нибудь в районе Смоленска (в том же Гнёздово), до франков его посланцы вряд ли добрались бы: слишком далеко. А вот шведы – совершенно другое дело, они вполне могли к франкам приехать и, более того, регулярно приезжали. Причем отправиться с посольством в Константинополь они могли только в одном случае – если вообще были в состоянии пробраться от Балтийского до Черного моря, а значит, население тех краев должно было быть более или менее дружественным к ним. Других вариантов в то время не имелось. Отсюда вывод: такое поведение шведских послов – однозначный признак колонизационной активности.

Между тем в 840 году Людовик Благочестивый умер, и империю Карла Великого (ну кто бы мог подумать!) постигла точно такая же феодальная раздробленность, как спустя три столетия – Русь. Каролингская империя просуществовала как единое государство всего 40 лет, и то лишь потому, что из всех сыновей Карла Великого единственным наследником остался Людовик: некому больше было претендовать на свою долю.

Что же касается наследников самого Людовика, то им повезло не так однозначно. Трое его сыновей – Карл Лысый, Людовик Немецкий и Лотарь – оказались перед необходимостью делить власть и огромные территории. Имперская корона досталась Лотарю, но его братья Людовик и Карл объединились и, принеся друг другу клятву, которую франкские хроники сохранили практически дословно, принялись воевать со своим братом. Конфликт закончился в 843 году заключением Верденского договора, по которому империя Карла Великого превратилась в Западно-Франкское королевство (современная Франция), Восточно-Франкское королевство (Германия) и недолговечное Срединное королевство (в которое среди прочих земель вошла и Лотарингия, то есть земля Лотаря, из-за которой французы с немцами спорили вплоть до XX века[77]).

Итак, в бывшей империи начался кавардак. У викингов появилась великолепная возможность реализовать весь свой творческий потенциал, ведь сопротивляться им было очень сложно. Если нападение на Карла Великого (да и на Людовика Благочестивого) было чревато весьма неприятными последствиями, то уже с 840-х годов активность викингов вышла на совершенно новый уровень. Замечательный современный медиевист Жак Ле Гофф писал по поводу Верденского договора, что при разделе, «подготовленном ста двадцатью экспертами, которые как будто пренебрегли всеми этническими и естественными границами», каждый из братьев получил равноценную часть экономико-географического пространства, включавшего природно-хозяйственные пояса Европы «от обширных пастбищ пограничных марок[78] до солеварен и оливковых плантаций Каталонии, Прованса и Истрии». Активно формировавшаяся Европа больше не была сосредоточена на Средиземноморье. Учитывая тот факт, что европейские коммуникации осуществлялись в большинстве случаев «перпендикулярно растительным зонам», обозначилась проблема развития отношений между Севером и Югом, Фландрией и Италией, североморско-балтийскими и средиземноморскими портами. Одновременно с этим росло значение меридиональных осей «север – юг». По этим осям и ринулись грабить викинги, не встречая особого сопротивления. 845 год стал в этом отношении ключевым. Всего лишь за пару лет, прошедших после заключения договора в Вердене, они успели опустошить земли в долине Сены и Луары, разрушить Нант и Руан. 28 марта, аккурат на Пасху, викинги (принято считать, что во главе с Рагнаром Лодброком) без особого труда и без штурма заняли Париж – столицу Западно-Франкского королевства! Впрочем, в то время город еще не обладал той славой и благоустроенностью, которые обретет в будущем. Тем не менее в глазах неуемных скандинавов Париж выглядел весьма ценным призом, и Карл Лысый был вынужден заплатить им 7 тысяч фунтов серебра в качестве выкупа, чтобы они не сожгли разграбленный город и ушли, как обещали, навсегда.

Тем временем датчане под предводительством конунга Хорика разграбили и сожгли Гамбург; епископ Ансгар, один из героев неудавшейся христианизации датчан, чудом избежал гибели. Уже хорошо нам знакомый Рёрик Фрисландский разорял владения Лотаря во Фрисландии (тогда же он взял и Дорестад). Земли по рекам Эмс, Везер, Рейн, Маас, Шельда, Сомма, уже упоминавшиеся Сена и Луара, Гаронна – все это было буквально в течение одного года атаковано викингами, причем достаточно небольшими отрядами. У них не было необходимости формировать крупные военные соединения для подобных дел: к 844 году поняв, что местное население и власти не окажут серьезного сопротивления, они бросились грабить все, до чего могли дотянуться. Кстати, в то же время подверглась разграблению и шведская Бирка (по понятной причине: есть церковь – надо грабить). Это стало делом рук дружины на 32 кораблях под руководством шведского конунга-изгнанника Анунда, причем 21 корабль ему предоставили датчане, а на одиннадцати находилась собственная команда Анунда. На востоке возобновились атаки на Ладогу. В соответствующих археологических слоях обнаружены убедительные следы больших пожарищ. Правда, не исключено, что они связаны с уже упомянутым восстанием против варягов: здесь абсолютная точность, к сожалению, вряд ли возможна. К тому же, если учесть, что викинги разграбили Бирку, населенную такими же, как они, скандинавами, логично предположить, что и Ладогу могла постигнуть та же участь. Даже если определенную часть ее населения составляли скандинавы, северных агрессоров это не заботило. Напомню: речь идет о различных догосударственных образованиях, в которых не было принято оперировать понятием «сограждане». В чужих краях, по сути, нет своих. «Свои» – это родственники и соседи, а все остальные – однозначно чужие. Причем еще неизвестно, являются ли они вообще людьми.

В это время практически перестала работать «буферная зона» во Фрисландии. Во-первых, используя ее ресурсы (если быть точным, то ресурсы Восточно-Франкского королевства), конунги Дании просто начали драться за власть друг с другом[79]. Во-вторых, Фрисландия утратила роль собственно «буфера» и превратилась в базу для набегов. В общем-то, такой поворот закономерен: викинги продолжали защищать Фрисландию, как и было договорено с франками, но нести ответственность за все остальные территории их никто не уполномочивал. К тому же сами защитники фризских земель могли и не участвовать в набегах, а просто предоставлять за некую долю прибыли базу для набегов своих «коллег». При таком раскладе формально виновных не находилось, ведь никто ни в чем не клялся и намерений своих не обязан был раскрывать.

Весьма скоро активность викингов достигла беспрецедентного размаха: они добрались до Средиземноморья. Корабли Бьёрна Железнобокого, выйдя из устья Луары, в течение трех лет (с 859 по 863 год) опустошали мусульманскую Испанию, Италию и Северную Африку, а затем вернулись в долину Роны. Вторжения во Францию в это время происходили почти непрерывно; количество крупных военных выступлений (которые мы условились считать за одно предприятие) можно определить лишь очень приблизительно. Сохранилось сообщение монаха-летописца Эрментариуса из Нормонтье (острова в устье Луары, где викинги обосновались с 841 года), сделанное в 860 году:

«Число кораблей растет. Бесконечный поток полчищ викингов не иссякает. Повсеместно христиане становятся жертвами убийц, повсюду пожары и грабежи Викинги сокрушают все на своем пути. Никто не в силах остановить их. Они захватили Бордо, Перигё, Лимож, Ангулем и Тулузу. Анжер, Тур и Орлеан они сровняли с землей Бесчисленная их флотилия плывет вверх по Сене, по всей стране вершится зло. Руан разрушен, разграблен и сожжен. Захвачен Париж, Бове и Мийо, крепость Мелён сровнена с землей, осажден Шартр, Эврё и Байё разграблены. Все города осаждены…»

Настоящее описание конца света!

Приостановить это безумие на какое-то время Карл Лысый смог, лишь крестив конунга Веланда и заключив с ним союз на основании ленного договора. Последовали три года относительного спокойствия, но в 863 году Веланд погиб от рук своих же соратников, соскучившихся по грабежам без ограничений. После этого франки были вынуждены объявить тотальную мобилизацию всех королевских вассалов и городского ополчения. Совместными усилиями удалось снова приостановить беспредел.

В период с 865 по 891 год действия викингов максимально активизировались во второй, средней зоне. В источниках появляются регулярные упоминания о действиях очень крупных и относительно организованных военных объединений, численность кораблей в которых якобы могла достигать 700. Подобные цифры являются серьезным преувеличением, и принимать их на веру не нужно. Уменьшив их в 5–10 раз, мы получим гораздо более реальное положение дел. Тем более что и 70–100 кораблей – флот, по тому времени просто огромный; он и стоил немало, и угрозу нес смертоносную.

Действительно, во второй половине IX века викингам удавалось собирать огромные войска, но по своему характеру такие объединения являлись весьма непостоянными ватагами, рассчитанными, как правило, на один долгосрочный поход. Несмотря на беспрецедентный размах, они не воплощали в себе государственные усилия, а представляли собой результат сугубо частной инициативы. Как это происходило, можно себе представить. Предводители викингов собирались и договаривались, куда они отправятся и что будут грабить. На данном этапе обычно вставал вопрос, кто будет руководить войском. Временный единый командир требовался в любом случае, потому что иначе невозможно было координировать деятельность нескольких тысяч человек. Отмечу, что воинские формирования викингов, наблюдавшиеся в данный период, были максимальными за всю их эпоху. Причем, несмотря на огромное количество участников, они направляли свои усилия в разные стороны, ориентируясь лишь на конкретные, сиюминутные интересы.

Г. Лебедев считал, что в конце IX века в походах викингов одновременно могло быть задействовано более 70 тысяч человек (именно этот контингент хроники называют «Великой армией»). По моему мнению, такие цифры – результат весьма некритического восприятия источников. А между тем военная логистика – наука строгая, безосновательных допущений не признает. Такую массу народа нереально ни прокормить, ни обеспечить самым необходимым, да и управлять ею без рации – задача не самая простая. Если же отвлечься от конкретных цифр (неважно, какое в них количество нулей), то придется признать: хроники того времени имели полное право называть огромные ватаги налетчиков великими армиями, так как они по размеру и впрямь были сопоставимы с объединенными армиями крупного государства.

Ядро этого великого воинства составили формирования, в 866 году прибывшие в Англию под предводительством 8 конунгов и 20 двадцати ярлов. Первого ноября они овладели Йорком, а впоследствии – всей Нортумбрией, то есть фактически Северной Англией. За три года викинги покорили также почти всю Восточную Англию. Двадцатого ноября 870 года в сражении погиб король Эдмунд[80]. Войска королей Уэссекса – Этельреда и Альфреда – тоже были разбиты, при этом Этельред погиб. В 872 году викинги захватили Лондон, перезимовали в нем, а затем вторглись в Мерсию. Бургред, король Мерсии, был вынужден бежать в Рим.

Новые викингские вооруженные силы бесперебойно поступали не только из самой Скандинавии, но и из покоренной Ирландии. Конунги Олаф и Ивар, которые базировались на Дублин[81], привели оттуда большой флот. Шотландцы сначала успешно противостояли норманнам, однако в конце концов тем удалось взять ситуацию в свои руки. Викинги разбили войско шотландцев, взяли в плен их короля Константина и отрубили ему голову. Король Альфред, проведя немало времени в лесах Девоншира, где спасал остатки своих отрядов, вынужден был заключить вассальный договор с конунгом Гутрумом и передать тому в ленное управление (а фактически в качестве независимого государства) Восточную Англию. Одним словом, викинги подчинили себе Британские острова и образовали на них Денло, область датского права, которая буквально разрезала Британию пополам, захватив примерно треть всей территории[82]. В Лондон входили все новые скандинавские флотилии, и англичанам удалось вернуть город лишь в 886 году. Для защиты королевства Уэссекс от непрошеных гостей пришлось построить по его периметру 30 оборонительных крепостей и постоянно содержать в них гарнизоны, а также позаботиться о боеготовности флота. Данные усилия принесли ожидаемый результат. Несмотря на внушительные достижения в этих предприятиях, викинги понесли ощутимые потери; кроме того, в 892–893 годы очередные атаки скандинавов были успешно отражены. Что же касается короля Альфреда, то успешная оборона Уэссекса принесла ему звание «Великий».

Снова сделаем паузу – и взглянем на Шотландию. Она, несмотря на многочисленные набеги норманнов, как известно, в большей своей части осталась непокоренной (за исключением прибрежных островов) – во многом потому, что в горах очень сложно действовать. Если на равнине можно спокойно высадиться с корабля и добраться, куда требуется, то в горах не поможет никакой заранее составленный план. Впрочем, свою роль, вероятно, сыграло и то, что викинги не были очень заинтересованы в подчинении себе этих северных территорий. Думается, что при большом желании они сумели бы подвинуть с гор разрозненные шотландские кланы; однако в перспективе здесь маячила добыча скорее скудная, нежели богатая, несоразмерная с тем количеством усилий, которые потребовались бы для военных действий в горах.

Впрочем, во второй половине IX века викинги энергично покоряли не только Британские острова. Продолжились нападения на франкские территории, подогреваемые внутренней нестабильностью бывшей великой империи. Карл Лысый держал Западно-Франкское королевство в относительном порядке, но как только он умер (в 877 году), в стране за 10 лет сменилось 11 правителей. Соответственно, достойного сопротивления северным пришельцам в ту пору оказать не мог никто. Очередной император, Карл Толстый, вынужден был передать Фрисландию в лен Готфриду Датскому, надеясь на мирное сотрудничество с ним. Однако в 885 году Готфрид был убит, и началось новое вторжение во Францию. В 885–886 годах была предпринята очередная осада Парижа – силами тех самых 700 кораблей и 40 тысяч человек, которые я предлагаю делить на 10 и которые совершенно однозначно отрицаю даже как теоретическую возможность. Что дальше? Десятимесячная осада Парижа и полученный захватчиками выкуп за город в размере 700 ливров серебра; продолжение викингами активных действий на Сене и Рейне; утверждение в 888 году уже упомянутой нами формулы:

A furore Normannorum libera nos, о Domine!

Одним словом, население Европы было изрядно измотано и разорено постоянными набегами скандинавов. Правда, нет никаких доказательств того, что данная формула, введенная в регулярное богослужение, возымела должный эффект.

А вот совершенно не связанный с молитвами ход хитроумного Арнульфа, правителя Восточно-Франкского королевства, увенчался-таки положительным результатом. Случилось это так. Викинги базировались на местечко Лёвен, где у них был построен временный лагерь (видимо, примерно такой же был позднее основан на территории современной Польши и назывался Йомсборг): оттуда викинги постоянно совершали набеги[83] по суше. В этот лагерь было довольно сложно проникнуть, ибо его окружали болота, которые являлись для конницы франков непреодолимым препятствием. Что же касается пешего боя, то здесь викинги были абсолютно уверены (и не без оснований), что разобьют любого неприятеля. Поэтому они сначала не отнеслись с должным вниманием к мерам, которые молодой баварский король Арнульф принял при подготовке к нападению. Весьма беспечно наблюдая за стягиваемыми к лагерю войсками, они продолжали заниматься обычными делами и, вероятно, были захвачены врасплох. Чрезмерная самонадеянность вышла им боком. Первого сентября 891 года королевская конница спешилась и, подкрепляемая пехотой, пошла на приступ. Напомню: лагерь был окружен болотами, это значит, что его было удобно оборонять, но по той же причине из него оказалось практически невозможно сбежать. В результате ужасной резни викинги погибли почти в полном составе (в хрониках сообщается о 9 тысячах оставшихся на поле боя, но реальная цифра была, скорее всего, в несколько раз меньше); в плен если и брали, то считаные единицы, лишь самых знатных. В «Фульдских анналах»[84] содержится упоминание о 16 «королевских штандартах»[85] (regia signa), захваченных в качестве трофеев воинами Арнульфа.

Незадолго до этого, в 890 году, викинги потерпели сокрушительное поражение в Бретани. Обе проигранные битвы – при Лёвене и в Бретани – явились для скандинавов настоящей катастрофой, бесповоротным надломом. В принципе, он был закономерен. Колоссальные усилия, предпринятые викингами по беспрецедентному ограблению огромнейших территорий от Северной Африки до современных Нидерландов, ослабили их мобилизационный потенциал. Постоянно неся потери в походах и все дальше уходя в разные стороны от родных земель, северные захватчики безнадежно распылили свои усилия, вместо того чтобы концентрировать их. В итоге движение данного поколения викингов оказалось фактически обескровлено, самые отчаянные погибли. С этого времени активность скандинавов в Европе резко пошла на спад. Как считает Г. Лебедев, в результате трех поражений, последовавших одно за другим: в Уэссексе, при Лёвене и в Бретани, погибло до 90 % всех, кто ушел «в викинг» в 870–880-е годы.

Мы, конечно, не можем судить, насколько точны цифры средневековых хроник и расчеты современных ученых. Но, как бы то ни было, викинги несли катастрофические потери, к тому же без малейшего шанса пополнить ряды новобранцами. Их военная организация базировалась не на интересах государства, способного при необходимости провести новую мобилизацию, а на частных инициативах отдельных семей и родов, отправлявших очередных младших, безземельных сыновей в дальний поход в надежде на удачные грабежи. И вдруг разом все эти сыновья не вернулись домой. Кого теперь посылать на их место и на каком основании? Вполне логично, что новое поколение – мальчишки, подросшие за годы отсутствия братьев, – сделало под руководством оставшихся на хозяйстве взрослых необходимые выводы. Ведь поехать, награбить и вернуться с богатством и славой – совсем не то же самое, что поехать, погибнуть и, соответственно, не вернуться.

Тем временем в Англии успешно подошла к концу «реконкиста Альфреда Великого», добившегося стабилизации отношений с датчанами, которые обосновались на севере страны, – и в его государстве наступило определенное равновесие. Мир в нем продлится почти 100 лет.

Что же касается скандинавов, оставшихся в Европе, то часть из них уже осела на местах и сама следила в них за порядком. Любопытная деталь: стоило какой-либо территории стать зоной постоянного заселения викингов, там практически сводилась к нулю именно викингская активность, так как они просто переставали пускать на нее своих же воинственных родственников. Другая же часть викингов сосредоточила свои усилия на землях Франции. В 890-е годы туда устремились отряды на десятках кораблей под началом Рольфа Пешехода. За период с 896 по 911 год они захватили обширную территорию на северо-западе Франции, которую король Карл Простоватый, предпочтя договариваться, а не воевать, в конце концов передал Рольфу в ленное владение вместе с герцогским титулом. Так была основана Нормандия.

Более того: в качестве залога в ленных отношениях Рольф получил в жены Гизелу, дочь Карла Простоватого, крестился и щедро одарил нормандские церкви земельными владениями. Остальные земли Рольф поделил между своими соратниками, тем самым фактически положив начало включению выдающихся викингов в состав феодальной аристократии Франции. Названия многих поселений в Нормандии (Анговилль, Борневилль, Гримонвилль, Гранвилль и т. д.) донесли до нас имена этих норманнов, ставших их первыми владельцами (Амготт, Бьёрн, Грим, Харальд, Гериод и пр.).

Руан – столица Нормандии – был укреплен, пустовавшие земли распаханы, чужеземцы получали недвижимость и защиту новых законов. Узнав о столь благоприятных условиях, в Нормандию хлынули новые силы викингов в надежде на сытую оседлую жизнь. В 945 году король Людовик IV передал внуку Рольфа, юному герцогу Ричарду I, Нормандию как самостоятельное государство, вынужденно признав факт того, что данная территория уже стала независимой. В результате Нормандия практически отделилась от Франкского королевства. Мало-помалу в герцогстве собрались внушительные вооруженные силы, благодаря чему оно было в состоянии дать отпор налетам с моря, которые периодически предпринимали бывшие соплеменники викингов, уже осевших на франкской земле. Кроме того, правители Нормандии обладали заметным политическим весом, который позволял им влиять на ход европейской истории уже созидательно, а не только посредством разрушения, как раньше было в традициях викингов. В частности, в 987 году Ричард I поддержал нового франкского короля Гуго Капета, ставшего основателем династии Капетингов, правившей до начала XIV века.

Примерно в это же время, то есть в конце IX – начале X века, начинается консолидация государственных усилий внутри самой Скандинавии. В Дании, Швеции и Норвегии складываются более или менее постоянные государственные образования, чему, как я уже отмечал, способствовал колоссальный приток богатств из Европы, Византии, с Каспийского моря. Естественно, награбленное тащили домой; мало-помалу прирастало богатство. Возникла насущная необходимость аккумулировать это богатство в одних руках, ведь, как известно, богатство не может быть общей собственностью, это привилегия избранных.

Нельзя не вспомнить о действиях викингов в Северном Атлантическом океане. К примеру, заселение Исландии, начавшееся во второй половине IX века, стало результатом объединения Норвегии под властью Харальда Косматого (впоследствии – Прекрасноволосого). Волна переселенцев из Норвегии, целыми семьями бежавших из-за конфликта с королем в поисках нового места жизни, пришлась сначала на Гебридские, Шетландские и Оркнейские острова, а позже направилась и в Исландию. Кстати, Фарерским островам (в отличие от Гебридских, Шетландских и Оркнейских) удалось сохранить независимость от норвежских конунгов[86], и до сих пор фарерский диалект является, наряду с исландским языком, самым архаичным скандинавским наречием.

Исторические сочинения Исландии (в частности, «Книга исландцев» и «Книга о заселении Исландии»), написанные несколькими столетиями спустя по материалам различных источников и летописей, содержат сведения о 435 мужчинах-первопоселенцах, а также об общей численности в 3 тысячи выходцев из Норвегии, населявших страну к концу IX века. Не исключено, что прибывших было гораздо больше. К 930 году население Исландии составляло уже не менее 25 тысяч человек, а к концу XI века в стране насчитывалось более 4500 дворов. В новые края из Скандинавии и с Британских островов бежали самые энергичные и непокорные.

В свою очередь, если кто-то из них оказывался чересчур энергичным и непокорным, он вынужден был бежать уже из Исландии – дальше. Так в 982 году была открыта Гренландия – норвежскими викингами под началом Эйрика Рыжего, который не удержался в Исландии из-за кровной мести[87]. Эйрик основал в Гренландии колонию и дал острову парадоксальное, по нынешним меркам, название «Зеленая земля». Впрочем, в те времена очередной климатический оптимум обеспечивал в Северном полушарии относительно теплый климат. К XII веку в Гренландии было 280 дворов и больше тысячи жителей. Правда, в Гренландии имелись еще и эскимосы. Скандинавы называли их скрелингами[88] и не любили – вполне возможно, что считали этакими гномами.

Буквально через несколько лет после открытия Гренландии началось освоение территорий современной Канады. Неугомонные сыновья Эйрика Рыжего по чистой случайности открыли эти земли и нарекли их Винланд, то есть «Земля винограда»: еще одно название, звучащее для современного человека бессмыслицей. Тем не менее тогда ледник отступил далеко и на острове Ньюфаундленд действительно рос виноград. Им в большом количестве запаслась команда Лейфа Эрикссона, возвращаясь обратно в Гренландию. Довольно скоро выяснилось, однако, что Винланд, как и Гренландия, тоже обитаем: во время своей очередной экспедиции викинги случайно наткнулись на индейцев – тоже скрелингов, только более высокорослых и злобных. В стычке с ними один из сыновей Эйрика, Торвальд, был смертельно ранен и похоронен в новооткрытой земле.

Отвлечемся от волнующих подробностей нечаянных географических открытий и далеких странствий и обратим взор на практическую пользу от них. Важнейшим результатом отчаянных путешествий викингов стала возможность получить много дерева, необходимого для строительства в первую очередь кораблей. В Исландии переселенцы вырубили практически весь доступный лес – он остался разве что в центре острова, откуда было сложно спускать к воде стволы деревьев. Поэтому тайга, покрывавшая обширные территории в Северной Америке, вызывала большой интерес скандинавов, которые, вероятно, наведывались туда регулярно. Кстати, в 1960-х годах на Ньюфаундленде были обнаружены два поселения викингов XI века. Вполне возможно, что их было больше.

Итак, с момента открытия Исландии в 874 году прошло уже более века. Все это время в Северной Атлантике происходило достаточно активное движение, в которое были вовлечены в общей сложности от 3 до 10 тысяч боеспособных мужчин. Если вспомнить, что максимальный мобилизационный потенциал тогдашнего скандинавского общества составлял, по общепринятым оценкам, около 65 тысяч человек, то 3–10 тысяч кажутся не таким большим количеством. Однако в контексте времени это заметная его часть, и данная ситуация не могла не повлиять на общую активность викингов. В итоге на рубеже IX и X веков хрестоматийная «ярость норманнов», против которой были бессильны молитвы, постепенно начала сходить на нет. Такого всеобъемлющего ужаса и такого масштабного разорения, что прежде были в состоянии нагнать на население Европы набеги викингов, больше никогда не повторялось. Да и само количество набегов существенно сократилось.

За период с 800 по 900 год я насчитал 118 военных предприятий викингов на всем обширном театре их действий – от Северной Африки до Ладоги. По подсчетам Г. Лебедева, их общее количество равняется 240: в два раза больше. О чем это говорит? О том, что используются не разные данные, а разные методики подсчета этих самых данных, и выше мы уже подробно рассмотрели сей вопрос. Впрочем, конкретные цифры – в данном случае вещь абстрактная; главное – то, что викинги действительно представляли собой настоящее, неизбывное бедствие, от которого нет спасения. В первой половине X века их экспансия сконцентрировалась в самом ближнем к Скандинавии радиусе: развернулась борьба за Нортумбрию в Англии; славянские земли тоже лихорадило. Некий «царь Русии» Хельгу с помощью угроз и военной силы подчинил племена славян, которые раньше платили дань хазарам, занял территории, на управление которыми претендовали хазары, и в итоге поссорился с самими хазарами. Если к этому прибавить повысившуюся в первые десятилетия X века активность русов на Каспии (отмечаемую в мусульманских источниках), то неудивительно, что в результате хазары закрыли Волжский торговый путь для скандинавов. И если до этих событий можно было спокойно добраться до Каспийского моря по Волге (ведь всем известно, куда впадает Волга), то отныне с Великим волжским путем пришлось распрощаться. Роль постоянно действующей артерии для всеевропейского транзита в Черное и Каспийское моря перешла к Днепровскому пути. Одновременно с этим путем «из варяг в греки», имевшим меридиональное направление, начал формироваться и его, если можно так выразиться, перпендикулярный «собрат», шедший через Киев, – «из булгар в немцы». Данный путь был сухопутным, медленным, не очень удобным и довольно затратным; тем не менее в Киеве концентрировалось такое количество товара, проходившего транзитом с юга на север и с севера на юг, что этот город довольно быстро превратился в гигантскую факторию, которая связывала будущую Волжскую Булгарию с Западом. В середине образовавшегося торгового креста в это самое время и сформировалось государство Русь.

В Европе между тем довольно быстро (в течение жизни одного-двух поколений) изменился характер викингских ватаг. В большинстве своем они уже не были «вольными дружинами»: теперь они являлись вполне государственными (точнее, протогосударственными) образованиями. Вольные отряды, безусловно, в некотором количестве остались, но больше не имели ни шансов, ни возможности сплотиться в огромное «великое войско», наподобие тех, что в прежние времена терроризировали, к примеру, земли франков. В изменившихся реалиях жизни стало нельзя, как делалось раньше, просто приехать куда-либо всем желающим, объявить населению, что, дескать, «это ограбление», а потом уехать и разбежаться кто куда. Причина была одна: им этого просто не позволили бы сделать те викинги, которые уже образовали некие организованные структуры. Для них было смертельно опасным соседство с такой неконтролируемой морской ратью – и неважно, что совсем недавно они и сами были ничуть не лучше. Теперь все было по-другому: у каждой земли имелся хозяин, который мог дать свое согласие на подобное беззаконие только в одном случае – если эти «вольные разбойники» соглашались поступить к нему на службу, стать его наемниками и исполнять его волю. Дальнейшее развитие событий вполне логично: викинги начали входить в состав королевских войск Англии, Дании, Швеции, Норвегии и других раннефеодальных государств в качестве наемных отрядов «верных людей», принесших присягу. К этому времени относится известный феномен варягов. По одной из многочисленных теорий, на русский язык слово «варяг» переводится как «тот, кто принес присягу»[89].

Всю вторую половину X века викинги были заняты действиями в дальнем и среднем радиусах. Франки, конечно, отгородились от набегов при помощи Нормандии, в свое время переданной Рольфу Пешеходу, однако продолжили страдать южные земли. Довольно крупные силы викингов обрушились на побережья Испании, грабя сплошным фронтом с северо-западных районов практически до Гибралтара. Причем, скажем, в IX веке набеги были относительно разрозненными (то рейды датчан, то явление уже упомянутых нами людей из народа рос, которые, не исключено, явились пограбить из той же Ладоги), а теперь они представляли собой вполне централизованные усилия. Скорее всего, захватчики базировались на Нормандию – не без помощи потомков Рольфа Пешехода, отправлявших новые отряды в Испанию, в которой еще можно было что-то взять. Надо иметь в виду, что сама идея немедленного приращения имеющихся ресурсов чужими «быстрыми деньгами» никуда у викингов не делась, хотя возможностей и стало заметно меньше. Более того, эта идея была объективно оправданна и необходима, ибо скандинавы пока еще не имели прямого доступа к восточному серебру.

Возобновилась борьба за Англию, являвшуюся важнейшим элементом приморской торговли. Викинги нуждались в Англии прежде всего как в огромной базе, и она во все времена страдала от их набегов чуть ли не больше остальных государств. Образование государства Альфреда Великого, с одной стороны, и области датского права – с другой помогло достичь более или менее устойчивого равновесия, однако мечту об использовании Англии в качестве базы викинги продолжали лелеять. В 969–976 годах Магнус Харальдссон опустошил Уэльс и вторгся в Западную Анг лию. Началась целая серия викингских экспедиций как с запада (из Ирландии), так и с востока – из Скандинавии и Дании. В результате в 991 году при Этельреде, очередном короле Англии, страна начала выплачивать ежегодный налог – так называемый данегельд, то есть «датские деньги».

Постепенно набеги трансформировались в настоящие завоевательные походы. Они, безусловно, грозили английским правителям полной потерей территорий и независимости, однако, с другой стороны, существенно уменьшилось количество небольших набегов, которые опустошали побережья и которые невозможно было отбить из-за их незначительного масштаба и огромной скорости. Вскоре они и вовсе сошли на нет, потому что викингов интересовали крупные владения, а не те гроши, которые можно было вытрясти из прибрежных рыбаков. То есть стихия брутального освоения пространства, свойственная викингам, осталась с ними, но теперь она превратилась в оружие, которое сконцентрировалось в руках последних представителей этого уникального времени – тех, кого в исторической науке принято называть «конунги-викинги». Военная жизнь, полная лишений и опасностей вдали от дома, и непоколебимая убежденность в своих родовых правах на новое, королевское положение обусловили абсолютно уникальный стиль мышления и поведения этих людей, привыкших всего добиваться силой оружия: захватывать, удерживать и защищать свою власть, расширять свои территории, подчинять и преобразовывать целые страны.

Наступил последний этап эпохи викингов, который продлился с 1010-х до 1080-х годов. Конунг-викинг прекрасно описан в «Саге об Олаве Святом»:

«…Хотя у Олава войско меньше нашего, но сам он непреклонный вождь, за которым все его войско пойдет в огонь и в воду… Хотя здесь у нас собралось большое войско, мы можем попасть в трудное положение, когда сойдемся с Олавом-конунгом и его войском, и тогда нам не избежать поражения».

Еще один замечательный деятель той эпохи – Олаф Трюггвасон, о котором в «Саге об Олаве сыне Трюггви» сказано так:

«Олав конунг очень любил повеселиться и пошутить, был приветлив и прост в обращении, горячо за все брался, был очень щедр, любил выделяться своей одеждой и в битве превосходил всех храбростью. Но он бывал крайне жесток, когда гневался, и своих недругов он подвергал жестоким пыткам: кого велел сжечь в огне, кого – отдать на растерзание свирепым псам, кого – покалечить или сбросить с высокой скалы. Поэтому друзья любили его, а недруги боялись. Он во всем добивался успеха, потому что одни выполняли его волю из любви и преданности, а другие из страха».

Процитированные саги входят среди прочих в сборник «Хеймскрингла» («Круг земной», перевод О. А. Смирницкой и М. И. Стеблина-Каменского).

И Олаф Трюггвасон, и Олав Святой (он же Олав Толстый), безусловно, далеко не единственные конунги-викинги, но их можно считать, в некотором смысле, эталонными. Они сыграли выдающуюся роль в истории, став, в частности, христианизаторами Норвегии. Такой типаж сложился (точнее, выковался) именно в процессе масштабной викингской экспансии, оказавшись ее закономерным результатом и одновременно финальной точкой в экономическом, общественном и психологическом развитии. Появление конунгов-викингов стало ярким признаком нового периода, пришедшего на смену классической эпохе викингов: периода формирования государств как в самой Скандинавии, так и в других краях (но с выраженным скандинавским участием). В качестве такого государства я уже упоминал Нормандию, однако она была далеко не единственной, о чем скажем чуть позже.

К сожалению, в распоряжении науки очень мало источников, созданных самими скандинавами и способных осветить их тогдашнюю жизнь «изнутри». Поэтому в поисках подробностей общественно-экономического положения дел современным ученым приходится опираться в основном на данные археологии и на заграничные письменные свидетельства.

Из всех скандинавских стран, как известно, быстрее всех развивалась Дания: свою роль играла близость к империи франков, делавшая гораздо короче плечо грабежа[90], плечо торговли и плечо культурного обмена. С другой стороны, эта близость во многом и ограничивала датчан в их территориальных завоеваниях. Добравшись до «буферной зоны» во Фрисландии, они бы столкнулись с необходимостью воевать с франками не на жизнь, а на смерть, что, возможно, и принесло бы им победу, но в стратегическом смысле только истощило бы их силы. Не забудем, что в те далекие времена любые образования, претендующие на роль государственных, базировались в основном на наследии древних родоплеменных традиций и правовых норм. Это значит, что любой человек, намеревавшийся управлять хоть какой-нибудь территорией, должен был быть очень сильным как в военном, так и в экономическом отношении. Не нужно долго гадать, что произошло бы, едва его силы выдохлись бы в столкновениях с франками: незамедлительно объявился бы какой-нибудь конкурент, заручившийся поддержкой многочисленных родственников, – и незадачливый правитель был бы убит, а страна снова разорвана на части. Поэтому датчане оказались, можно сказать, в уникальной ситуации, имея большие преимущества перед другими скандинавами, но гораздо меньше возможностей для колонизации. Собственно, по этой причине они регулярно нападали на английские земли: в отличие от империи франков (точнее, того, что от нее осталось, – впрочем, наследовавшие ей государства оставались весьма сильными) в Англии имелось несколько разрозненных королевств, справиться с которыми было гораздо легче. И датские короли – такие как Свейн Вилобородый, Кнуд Великий, Свен Эстридсен, – оставаясь, с одной стороны, частью варварской, языческой стихии, уже старались вести себя на международной арене как подобает приличным феодалам, вхожим в цивилизованный христианский мир. Между такими противоположными тенденциями очень тяжело удержать равновесие даже самой выдающейся личности. Данное равновесие (по крайней мере стремление к нему) и воплощали в себе конунги-викинги. Об этом свидетельствуют их поступки и образ мыслей, которые запечатлены в огромном количестве объектов материальной культуры, найденных на территории Дании и в землях, подвластных датчанам. Такие объекты датируются уже XI веком, но выражают типично викингское мировоззрение.

Так, например, несмотря на активнейшее внедрение христианства в Дании, именно в этой стране обнаруживаются замечательные образцы религиозного синкретизма – амулеты, совмещающие в себе молот Тора и крест[91]. Такой предмет являлся выражением остроумия, смекалки и чисто практического подхода к вопросам идеологии, обеспечивая своему владельцу «двойную защиту»: можно было задействовать ту или другую ипостась этого амулета в зависимости от конкретной ситуации, а точнее, в зависимости от того, какие боги являлись главными и самыми могущественными в конкретных краях. В традиционных владениях Тора и Одина амулет служил привычным молотом Тора; если же его хозяин оказывался на христианской территории, он выражал свое почтение Христу, переворачивая амулет вверх ногами – так, что тот становился максимально похожим на крест.

Последние походы, которые принято считать еще викингскими, по своей сути уже относились к новой эпохе, хотя предпринимались потомками викингов и были выдержаны в викингском стиле. Я имею в виду атаки на Англию, проведенные сначала норвежским правителем Харальдом Хардрадой (последним из конунгов-викингов), а затем – нормандским герцогом Вильгельмом, который вошел в историю как Завоеватель и стал королем Англии в 1066 году. В общем и целом эти вооруженные конфликты стали следствием международной деятельности датских конунгов, соединивших Норвегию и Данию и установивших полный контроль над Англией, но оставивших после себя множество нерешенных проблем. В частности, Харальд Хардрада атаковал Англию в 1066 году, претендуя на нее как на свою собственность, полагавшуюся ему по праву.

В 1016 году, когда отряды Кнуда Великого полностью подчинили себе Англию, несколько нормандских паломников-христиан побывали в Италии. В результате их визита стало известно, что часть Южной Италии подчинялась византийцам, причем подчинялась строго номинально, в то время как лангобардские княжества: Беневенто, Салерно, Капуя – оставались независимыми, а Сицилией владели арабы. Дальше события развивались вполне закономерно: норманны начали активно наниматься на службу к византийцам, выступая как принесшие присягу наемники, то есть те самые варяги, о которых я уже упомянул. Впрочем, в дальнейшем они охотно поддерживали не только византийцев, но и их противников.

Вслед за отдельными паломниками в Италии, как несложно догадаться, появились целые отряды норманнов. Надо сказать, что им очень ловко удавалось чередовать мирное паломничество и привычные военные действия. Вдребезги разбив арабов на Сицилии, а затем лангобардов в Южной Италии, они поделили захваченные территории точно таким же образом, как это делали поколения их предков. Интересная деталь: в конце концов они без особых усилий взяли в плен папу римского Льва IX, однако немедленно целовали ему ноги и получили его благословение, с почестями препроводили папу в Рим, где крестились и получили от него богатые дары, а также помазание на управление землями. А дальше они с полным основанием продолжили захватывать и делить между собой итальянские территории. Вот такое получилось гармоничное сочетание буйных викингских традиций и новообретенного благоговения перед христианскими святынями. Труды нормандских феодалов не пропали даром: в результате их завоеваний в Южной Италии к середине XII века образовалось объединенное королевство, включавшее в себя материковые области и остров Сицилия[92]. Однако, по сути дела, это были уже последние крупные, государственного масштаба события удивительного исторического периода – эпохи викингов.

Эти энергичные деятели (среди которых были, в частности, десять сыновей мелкого нормандского барона Танкреда: Робер Гвискар, Вильгельм Железная Рука, Гумфрид, Дрого, Рожер и др.) и их потомки стали одними из самых активных участников Первого крестового похода (1096–1099 года).

Нормандское завоевание Англии, предпринятое Вильгельмом Завоевателем в 1066–1075 годах, можно считать генеральной репетицией Первого крестового похода. Папскому престолу в Риме и, самое главное, торговым представителям итальянских городов-государств (особенно Венеции) стало понятно, каким образом удастся задействовать с пользой эту буйную и очень эффективную в военном отношении массу народа (кстати говоря, избыточную для Европы)[93]. На горизонте замаячила перспектива впервые после арабского завоевания Юго-Западной Европы в VIII веке связать торговыми путями арабский Восток и Италию, чтобы можно было торговать напрямую, используя самый короткий маршрут.

Формально эпоха викингов началась с борьбы за Англию (по крайней мере так было принято считать до недавнего времени) и ею же закончилась. Круг замкнулся, однако последним «вздохом» этой удивительной эпохи все-таки правильнее считать Первый крестовый поход. Он был организован не викингами, а главным образом папой римским Урбаном II, и в нем участвовали не только викинги, хотя они стали в нем одной из основных движущих сил. Тем не менее Первый крестовый поход стал своеобразным экономическим (и логическим) итогом эпохи викингов: отныне доступ к прямым источникам восточного серебра был открыт. И хотя отдельные мелкие, в классической манере викингов, набеги на удаленные территории (к примеру, на Шотландию) продолжались вплоть до XIII века, в целом неуправляемая стихия викингства, утратив всякий смысл как общеевропейский феномен, окончательно и бесповоротно сошла на нет.

Вот такой получился у нас краткий очерк побед и поражений викингов в их широкомасштабных походах. Разбирать каждую из их многочисленных военных операций не имело смысла, потому что, в общем-то, все они укладываются в нехитрую схему: приехали, высадились, разграбили и уехали (или, как вариант, получили отпор). Детали, по большому счету, не имеют значения в историческом контексте: важны лишь основные тенденции. Тем более что далеко не всегда свидетельства современников оказываются полезными в отношении конкретных подробностей: мы неизбежно увязли бы в однотипных сообщениях, скажем, про 40 тысяч участников любого похода – и вместо осознания глобальных сюжетных линий бесстрастного исторического процесса вынуждены были бы разбираться в логистических неувязках подобных преувеличений.

Зато всю следующую главу мы посвятим только одному бою.

Глава 5. Битва при Свёльде

Настала пора подробно разобрать одну из самых знаковых битв эпохи викингов – битву при Свёльде, или при Свольде, или при Свёльдре, или просто битву в проливе Эресунн. В ходе этого грандиозного события Свейн Вилобородый, Олаф Шётконунг и Эйрик Хаконссон совместными усилиями победили Олафа Трюггвасона – правнука Харальда Прекрасноволосого.

Сделаем очередное небольшое отступление – на этот раз по поводу произношения замысловатых викингских имен. Русскому человеку очень сложно произнести, к примеру, фамилию Шётконунг (Skötkonung, Skottkonung) надлежащим образом, а уж передать правильное произношение на письме еще сложнее. Все наши старательные потуги приблизиться к оригиналу оканчиваются провалом, ведь хочешь не хочешь, а приходится выписывать это слово русскими буквами. Ну а уж если пишешь русскими буквами, то и читать потом будешь так же. Поэтому в данной книге условимся на таком написании, а сами станем потихоньку поджидать, как это слово (и многие другие) произнесет в нашем присутствии какой-нибудь коренной уроженец Скандинавии.

Битва при Свёльде – самый настоящий морской бой. Про сухопутные битвы мы уже много наговорили, а вот морских сражений не касались еще ни разу, что является большим упущением. Ведь родная стихия викингов – именно море. К примеру, в замечательной англосаксонской эпической поэме «Битва при Мэлдоне» (где, кстати, в качестве командира противоположной стороны принимал участие Олаф Трюггвасон) англосаксы обзывали их «морскими бродягами». Что же я, в самом деле, уже столько написал про морских бродяг – и ни словом не обмолвился про морские битвы, срочно исправляюсь.

Почему я выбрал битву при Свёльде? Во-первых, это одна из самых знаковых баталий на море с участием викингов, причем – что самое интересное – викингов с викингами. Во-вторых, она имеет практически максимальные для того времени масштабы: по самым реалистичным подсчетам, в ней участвовало до 10–11 тысяч человек. Скопление такого количества людей на море – поистине грандиозное событие для эпохи викингов. Это была огромная битва, имевшая в свое время такое значение, что получила отражение буквально во всех мало-мальски значимых источниках. Нам известно как минимум шесть более или менее подробных описаний данной битвы, без упоминания которых невозможно обойтись в беседе на эту тему. Немаловажным является и вопрос датировки: мы знаем, что битва произошла то ли 9-го, то ли 10-го, то ли 11-го сентября то ли 999, то ли 1000 года (разные источники предлагают разные варианты). Это уже само по себе удивительно: ведь достаточно близко было расположено Франкское государство, пользовавшееся привычной всем христианской хронологией. Уж казалось бы: тамошние хронисты, тщательнейшим образом фиксировавшие все события в мире, начиная от Рождества Христова, могли не придать самой битве большого значения, но по крайней мере просто отметить, что тогда-то и там-то произошло то-то, должны были точно. Думается, причина такой неясности в следующем: в это время Скандинавия только-только начинала принимать христианство, и четкая христианская хронология накладывалась на относительную хронологию, принятую в языческом патриархальном обществе, не знавшем точки отсчета под названием «от Рождества Христова». Мы – современные люди – уже не один десяток поколений живем в условиях абсолютной хронологии и усваиваем ее практически с рождения, а для людей того времени понятие хронологии представляло собой совершенно неведомую область. Скандинавы отмеряли время, опираясь на совершенно другие вехи. В сагах об этом сказано со всей ясностью – к примеру:

«это было в тот год, когда Эйрик Кровавая Секира построил свой великий корабль».

И всем было понятно, что за год имеется в виду, потому что тогдашнее общество было скреплено, помимо прочих практических резонов, еще и единой памятью о выдающихся событиях. Можно уверенно утверждать, что битва при Свёльде имела столь же выдающуюся значимость, позволившую тогдашним авторам использовать ее в качестве хронологической опоры: дескать, «это было в тот год, когда случилась битва при Свёльде»[94]. Видимо, такая постановка вопроса вошла в некое противоречие с христианской хронологией, потому мы и не знаем точно, какой это был год: 999-й или же 1000-й. Тем не менее точность в целом неплохая.

Откуда нам известно об этой битве? Как минимум из подробнейших рассказов об очень знаковой фигуре того времени – Олафе Трюггвасоне.

1. В бенедиктинском Тингейрарском монастыре монах Одд, тоже скандинав, примерно в 1190 году записал на латинском языке «Сагу об Олафе Трюггвасоне» – своеобразный обзор саг о норвежских конунгах, практически самый ранний источник, относящийся к данной теме. Существует три списка этой саги.

2. Чуть позже Гуннлауг Лейфссон в том же самом монастыре и тоже на латыни написал свою «Сагу об Олафе Трюггвасоне». В отличие от саги Одда вариант Гуннлауга менее известен. Тому есть объективные причины: это произведение утрачено, от него не осталось ни одного списка, ни перевода – лишь реконструированные фрагменты.

3. Однако, как выяснилось при помощи литературоведческих исследований, именно сага Гуннлауга легла в качестве главного источника в основу «Саги об Олаве сыне Трюггви», которую изложил Снорри Стурлусон в своем сборнике «Круг земной» (около 1230 года).

4. Кроме того, «Сага о крещении» и «Сага о Йомсвикингах», тексты которых ученым хорошо известны и которые переведены, в частности, на русский язык, тоже использовали сагу Гуннлауга в качестве источника.

5. Существует сборник королевских саг под названием «Красивая кожа», обязанный своим названием великолепному переплету (около 1220 года). В нем среди прочих содержится и жизнеописание Олафа Трюггвасона.

6. Гораздо позже, на рубеже XIII–XIV веков, была написана «Большая сага об Олафе Трюггвасоне».

Итак, мы знаем шесть основных источников; вдобавок об этой битве упоминают разные незначительные источники. Вроде бы материала достаточно – однако из всех этих перекрестных пересказов так и не удалось установить наверняка, в каком именно месте произошла битва при Свёльде, ведь Балтийское море довольно велико и выбор подходящих локаций огромен.

Не прольет ли свет на проблему сам топоним Свёльд? Дело в том, что все случилось у какого-то маленького островка, и теперь совершенно неясно, с каким из современных островов можно его ассоциировать, – непонятно даже, где на карте его искать. Существуют разные точки зрения: предлагается и остров Рюген, и польское взморье, и пролив Эресунн (хотя он большой, в нем множество островов и мелких объездных путей). Большинство исследователей сходятся в том, что битва произошла где-то в обширном пространстве между Швецией и Данией, а вот дальнейшая конкретизация вряд ли возможна в силу того, что все письменные источники, способные внести ясность в эту историю, уже известны.

С точки зрения опытного морехода, логичнее всего связывать битву с каким-нибудь небольшим заливом, в котором не было сильного ветра и, соответственно, можно было маневрировать на веслах. Ведь битва такого масштаба – событие серьезное: все участники должны без спешки приплыть, встать, подготовиться, отдать распоряжения… Хотя нельзя не учитывать тот факт, что в данном случае все произошло практически случайно – это была засада, устроенная для Олафа Трюггвасона, и он, раскрыв ее, мог вообще не вступать в бой, а просто уйти. По крайней мере, попытаться уйти – на это у него были все шансы.

Поэтому нельзя сказать точно, был ли это заливчик со слабым ветром. Тем более что в сентябре еще, как правило, не бывает штормов и можно выбрать практически любое место для разбирательства. Вдобавок все действо происходило, вероятно, недалеко от берега – исходя из самой формулировки «при Свёльдре»: имелась в виду какая-то точка на карте (может быть, остров). Здесь, кстати, нужно снова сделать паузу и поразмышлять, как правильно произносить это название. До сих пор остаются определенные неясности, так как Свёльдр – совершенно однозначно именительный падеж единственного числа мужского рода (основа слова)[95]. Когда же мы начинаем склонять данное название на русском, мы автоматически, в соответствии с правилами родного языка, приделываем к этой основе падежное окончание – и получаются вот такие формы: Свёльдре, Свёльдра, Свёльдру Правильнее было бы говорить «Свёльде» – так мы и делаем.

Надо сказать, что время было тогда интересное (впрочем, как всегда). Заканчивался X век, только что была крещена Исландия – замечу, демократическим путем. Источники сообщают, что третейским судьей в споре о главенстве религий там был избран Торгейр сын Торкеля. Согласно рассказу священника Ари Мудрого из «Книги об исландцах», Торгейр уединился и пролежал в думах, накрывшись с головой плащом, весь день и всю следующую ночь. Затем встал и объявил свое решение: все должны быть христианами, но если кому-то очень хочется приносить жертвы старым языческим, «упадочным» богам, то пускай он делает это дома, без свидетелей, в рамках своей личной жизни.

А тем временем вся христианская Европа замерла в ожидании конца света. Шутка ли – наступал 1000 год: согласно самым точным вычислениям, конца света было не миновать. (Он, конечно, почему-то не случился, но крови попортил всем изрядно.) Олаф Трюггвасон, как и подобало свежеобращенному христианину, не мог не знать, что вот-вот – и наступит Рагнарёк[96]; и он со всей яростью, на которую способен только неофит, готовил Норвегию к такому знаковому событию – что в итоге ему и аукнулось.

Отмечу, что Олаф Трюггвасон – один из самых значимых персонажей в истории викингов: во-первых, потому, что напрямую связан с историей Руси, а во-вторых, потому, что был невероятно выдающейся личностью, активно отметившейся во множестве разнообразных приключений.

Когда он родился, точно не ясно: шесть известных нам источников формируют довольно большой разлет в датах (собственно, даже и не в датах, а в неких временны́х привязках, на основании которых можно вычислить дату). Более или менее понятный диапазон – между 963 и 969 годами. Я сторонник первой даты – так немного проще выстраивается общая хронология. Родился Олаф в семье Трюггви Олафссона и Астрид. Трюггви Олафссон был внуком Харальда Прекрасноволосого – первого конунга, который сумел объединить Норвегию (правда, ненадолго: многим, как уже отмечалось, пришлось бежать от него в Исландию). Таким образом, Олаф Трюггвасон являлся Харальду Прекрасноволосому правнуком. Ему, к сожалению, не довелось поправить Норвегией – и даже пожить в ней; более того, доподлинно не известно, успел ли он вообще родиться в Норвегии, потому что его отец, Трюггви, оказался втянут в серьезный конфликт с Харальдом Серой Шкурой и его братом Гудрёдом, предъявившими свои права на власть в Норвегии. Важно понимать, что в Норвегии каждый конунгский род состоял в известном родстве с другими фамилиями, и практически любой желающий мог предъявить претензии на чужую землю в силу своей более тесной кровной связи с каким-либо знатным человеком, чем официальный наследник. Подобные претензии начинали звучать гораздо убедительнее, будучи подкрепленными хоть какими-нибудь военными силами – то есть флотом. Вот такие претензии провозгласил и Трюггви Олафссон, однако Гудрёд просто убил его. Жена же Трюггви, Астрид, вынуждена была бежать. Бежала она по испытанной скандинавской схеме X века, которой пользовались все тогдашние диссиденты: сначала в Швецию, к родственникам, а затем уже на Русь. А уж с Ладоги, как известно, выдачи нет: во-первых, попробуй сыщи кого-нибудь в этих бескрайних славянских землях, а во-вторых – в Киеве опять же имелась родня[97]. Ингеборга, старшая сестра Олафа Трюггвасона, была женой Рёгнвальда Ульфссона, состоявшего на русской службе, а впоследствии ставшего посадником в Ладоге. Там же проживал дядя Олафа, брат Астрид – некто Сигурд, который служил в дружине у Святослава. Правда, в саге говорится, что у Владимира, но по хронологическим раскладкам получается, что не мог он еще чисто физически у Владимира служить.

Итак, Сигурд служил у Святослава – отца Владимира. Астрид с маленьким сыном знала, что получит помощь на Руси, вот они туда и отправились. Но не доехали, потому что в Балтийском море их перехватили пираты-эсты, и юный Олаф оказался в Эстляндии – в плену у некоего эстского племени. Все эти племена в то время находились в даннической зависимости от Новгорода и – шире – от Киева. Что это значит? К ним регулярно наведывались специально уполномоченные люди, собиравшие дань в пользу киевского князя. Случилось так, что одним из таких людей оказался один из лучших дружинников Святослава – тот самый дядя Сигурд, который в очередной свой визит к эстам обнаружил у них занятного мальчугана лет пяти (по некоторым источникам – девяти). Найдя внешность мальчугана странно знакомой, Сигурд заговорил с ним по-норвежски – и, получив ответ, понял, что перед ним стоит его собственный племянник.

Дальше события разворачиваются еще увлекательнее. Естественно, Сигурд немедленно выкупил мальчонку, а потом и мать (насколько по крайней мере можно судить об этом). Так Олаф попал наконец на Русь – приблизительно в 968 году. На дворе середина X века, звезда юного князя Владимира только-только начинала всходить. Отмечу, что Олаф жил сначала при дворе Святослава, а уже когда вырос, стал одним из соратников будущего Владимира Святого. Не исключено, что они росли вместе (в любом случае на одной территории). Впрочем, доподлинно не известно, когда родился Владимир: скорее всего, он был постарше Олафа. Однако нет сомнений в том, что они знали друг друга. Достигнув возраста «настоящего мужчины», который наступал в то время в 15–16 лет, Олаф поступил в дружину к Владимиру и долго воевал за него с большим успехом. На Руси он прожил около десяти лет: собирал дань, ходил на войну, даже – как указывают саги – возглавлял дружину Владимира как непосредственный военачальник. Подобные сообщения нужно воспринимать с известной долей осторожности. Сага, несмотря на свою высшую объективность в глазах языческой аудитории, является все-таки изустным преданием, которому обычно бывают присущи чрезмерное восхваление главного героя и неизбежные искажения, связанные с отсутствием своевременной фиксации текста на бумаге. Все записанные саги относятся к концу XII–XIII веков, а это значит, что от описываемых событий их отделяют как минимум 200 лет: в наше время просто непредставимо долгий период. Поэтому не стоит удивляться, что в сагах перепутаны Святослав и Владимир или, как мы позже увидим, польский король Болеслав Храбрый и его отец Мешко Первый, которых неумолимое равнодушие времени соединило – трудами авторов саг – в одного персонажа – некоего Бурицлейва (Бурислава).

А между тем примерно к 980 году Олафу стало тесновато на Руси. Видимо, он начал представлять какую-либо проблему для Владимира, и тот предпочел расстаться с ним по-дружески. Приблизительно в 972 году погиб Харальд Серая Шкура, норвежская корона перешла к королю Дании Харальду Синезубому, и перед Олафом открылись новые возможности. Однако использовать их сразу же ему не удалось, ибо до Скандинавии он не доехал – попал в шторм и его корабль то ли разбился, то ли вынужден был причалить на польском взморье… и Олаф на некоторое время остался в Польше. Там он познакомился с Гейрой – дочерью этого самого мифического Бурислава – и на ней, вероятно, женился. По всей видимости, будущие родственники восприняли его как солидного жениха, ведь слава всегда идет впереди воина, так что было уже известно, как он проявил себя на службе у Владимира. Олаф и в самом деле оказался энергичным и удачливым военачальником (не переставая при этом быть наследником норвежского престола) – а стало быть, правильным кандидатом на руку прекрасной полячки.

В это же время Харальд Синезубый вынужден был воевать со своим сыном Свейном Вилобородым, так как Харальд был христианином, а Свейн отказался принимать христианство, – началась гражданская война. Для Харальда Синезубого она закончилась плохо, потому что в итоге Свейн Вилобородый захватил-таки датский престол. А поскольку в тот исторический период Дания влияла на Норвегию самым непосредственным образом, в Норвегии наступило нестроение. Олаф Трюггвасон вряд ли смог бы тогда удачно претендовать на престол, однако ему посчастливилось изрядно прославиться: вслед за гражданской войной в Дании поднялась смута в прилегающих к Дании славянских землях, то есть в славянском Поморье. В итоге король Германии и император Священной Римской империи Оттон II Рыжий принужден был снарядить туда большой поход, к которому присоединились его вассалы из многих земель – и наш Олаф, возглавлявший отряд поляков. Здесь мы встречаемся с очередным «темным местом» в сагах: замысловато перепутаны несколько исторических персонажей (три императора, имевших одно имя Оттон, – соответственно I, II и III), «слившихся» в некоего конунга Отту, и мотивы похода, ставшие чем-то средним между историей крещения Дании и местью за убийство послов. В общем-то, историческая справедливость здесь и не требуется: для авторов саг суть данного эпизода в том, что некий император Оттон, современник Олафа Трюггвасона, сумел завоевать победу с Божьей помощью и при участии этого самого Олафа.

Затем Олаф вернулся обратно в Польшу, где его постигло великое горе: супруга, с которой он прожил около трех лет, заболела зимой и умерла. Вероятно, он питал к жене серьезную привязанность – и не только деловую, как было принято в то время; все свои последующие браки Олаф будет заключать, руководствуясь чисто деловыми интересами.

Придя в себя после утраты, Олаф сел на корабль со своими друзьями и отправился в Ирландию, где пустился во все тяжкие. В 991 году он выиграл битву при Мэлдоне, убив предводителя англосаксонского войска ярла Биртнота и разграбив порт Ипсвич. Всем интересующимся рекомендую к прочтению историческую поэму-песню «Битва при Мэлдоне»: она небольшая, но невероятно мощная, причем начинается, без всяких предисловий, сразу со слова «вдребезги». И это «вдребезги» проходит красной нитью через всю песню: эффект потрясающий! Кроме того, для полноты картины настоятельно советую тем, кто еще этого не сделал, ознакомиться с романом Франса Гуннара Бенгтссона «Драконы моря» («Рыжий Орм»)[98].

После совершенно немыслимого количества приключений Олаф Трюггвасон встретился в Британии с неким проповедником, который предрек, что тот станет знаменитым конунгом, совершит много славных дел, обратит многих людей в христианскую веру и тем поможет себе и другим. А чтобы наш герой не сомневался в этом предсказании, проповедник подробно описал ему будущее: дескать, у тебя на кораблях будет предательство и бунт, будет битва, ты потеряешь несколько своих воинов, а сам будешь ранен. Рану твою посчитают смертельной и отнесут на щите на твой корабль, но через семь дней ты исцелишься от раны и вскоре примешь крещение.

Так и случилось. На Олафа было совершено нападение, на его кораблях произошел бунт (здесь снова в сагах наблюдается большая неясность), он участвовал в стычке и был опасно ранен, но через неделю выздоровел. Сопоставив все факты, Олаф Трюггвасон понял, что нужно креститься, – и принял крещение. Это славное событие имело место где-то на Британских островах. Крестившись, он женился на Гюде Олафссдоттир, дочери конунга Дублина, и жил с нею некоторое время совершенно замечательно, пока не уехал в Норвегию. В ней в ту пору являлся фактическим правителем некто Хакон Могучий, и был этот Хакон настолько могучий, что замучил всех! Он требовал с бондов, помимо налогов, еще и регулярных поставок лучших девушек – для кратковременных развлечений. Если с налогами народ еще как-то был готов мириться, воспринимая их как неизбежное зло, то личные извращенные пристрастия Могучего в конце концов вызвали восстание.

Об этом каким-то образом стало известно Олафу. Он находился в Норвегии, так сказать, инкогнито, представляясь всем просто как Уле (уменьшительная форма от полного имени). А поскольку в Норвегии никогда не было недостатка в Олафах, ни у кого подозрений не возникало. Когда же поднялся бунт, Трюггвасон сбросил с себя маску и предстал перед народом во всем блеске своей родословной – заявив, что на самом деле он сын того самого Трюггви, который являлся внуком и наследником Харальда Прекрасноволосого. Естественно, он возглавил этот бунт (учиненный, кстати говоря, теми самыми бондами, которых я уже упоминал как основу скандинавского народного ополчения).

Здесь нужно иметь в виду одну тонкость. В древнем скандинавском обществе исправно работали мощные социальные лифты – и, скажем, знатный человек наподобие ярла при известной сноровке вполне мог претендовать на престол. У многих подобный фокус получался: в частности, хорошо нам известный Рюрик Фрисландский был сначала всего лишь ярлом, а конунгом стал уже позже. Но бунт, о котором мы ведем речь, инициировали и возглавили именно бонды – то есть зажиточные крестьяне. Они, конечно же, справились бы с Хаконом и без участия Олафа, однако после этого обязательно встал бы вопрос: кто теперь будет ими управлять? И скорее всего, кровопролитие возобновилось бы. Поэтому народу в обязательном порядке требовался тот, кому можно было доверять однозначно. Кому доверяют в подобных обществах и в подобных ситуациях? Законному наследнику.

В самом деле, вряд ли правнук окажется заметно хуже своего знаменитого предка! Олаф возглавил войско и смог одолеть сына Хакона Могучего – Эрленда Хаконссона. Эрленд был убит, его войско разбито, а сам Хакон бежал, укрывшись у своей любовницы Торы. Вот тут-то ему и отлились чужие слезы: его собственный раб (трэлл) Карк, решив выслужиться перед будущим королем Норвегии, нашел своего бывшего господина, зарезал его в постели и отрубил голову – и преподнес ее Олафу Трюггвасону. Но тот терпеть не мог ни узурпаторов, ни предателей, так что чересчур старательный Карк и сам лишился головы. Обе головы были выставлены на всеобщее обозрение в окрестностях будущего города Тронхейм, чтобы ни у кого не возникало сомнений в том, какая участь ждет узурпатора и предателя.

В 995 году собрался всенорвежский тинг[99], на котором Олафа Трюггвасона единогласно избрали конунгом Норвегии. Казалось бы, чего еще желать, но тут Олаф стал проявлять излишнее усердие. Как полагается неофиту и бывшему язычнику, без колебаний освоившему христианские догмы, он начал усиленно насаждать в стране новую религию: пошла сплошная христианизация. Если кто-нибудь думает, что подобный процесс имел под собой исключительно идейные основания, то он ошибается: основания были в первую очередь хозяйственные. Выдающийся хронист XI века Адам Бременский писал, что удаленными фюльками[100] можно управлять только в том случае, если все они будут действовать единообразно, а для этого у них должна быть одна идеология, и ею стало христианство. Старая же идеология – язычество – стремительно теряла эффективность как у нас на Руси (буквально в то же самое время), так и в Скандинавии[101].

Нужно сказать, что Адам Бременский, помимо рассуждений на глобальные темы, отмечал и конкретные детали. В частности, он указывал, что Олаф был настоящим христианином только на словах, а на деле полагался на магию и прорицания, особенно по птицам (собственно, поэтому его и звали Воронья Кость), и держал при себе колдунов, с чьей помощью сумел объединить страну. Конечно, здесь нельзя исключать некоторую предвзятость (обычно не свойственную Адаму Бременскому) в отношении христианского писателя к бывшему язычнику, да еще и столь энергичному. Тем не менее Олаф Трюггвасон и в самом деле вряд ли был одержим поиском духовной истины – а вот выгоды, связанные со вступлением Норвегии в европейское христианское сообщество, осознавал отчетливо.

В отличие от Руси Норвегию действительно крестили огнем и мечом. На Руси главная задача состояла в том, чтобы крестить города и дружинную прослойку. Это удалось сделать очень быстро – буквально в течение жизни меньше чем одного поколения, что подтверждается опять же данными археологических раскопок. Скажем, к какому-нибудь определенному периоду относится множество прекрасных курганов с богатым погребальным инвентарем – и вдруг преемственность датировки прерывается; следом идет другой культурный слой, отмеченный другими ритуалами захоронения. Как только прекращается традиция насыпать могильные курганы для аристократов и элитных дружинников, сразу становится понятно: общество стало христианским, обрядность сменилась.

Для Норвегии (как и для Скандинавии в целом) такой сценарий не годился. Напомню: там очень мало пригодной для сельского хозяйства земли. Следовательно, везде, где обитают люди, наблюдается достаточно высокая плотность населения. Конечно, тогдашние показатели не сравнить с нынешними, и вряд ли во всей Скандинавии проживало более миллиона человек (или даже 600 тысяч) – ничтожная цифра по современным понятиям. Однако не надо забывать, что все население было сконцентрировано вдоль морских побережий, около рек и озер и в тех местностях, где можно пасти свои неприхотливые стада. Учитывая высокую плотность населения на ограниченных территориях, нельзя было разводить религиозную демократию (наподобие той, которая оказалась весьма эффективной в Исландии), позволяя всем желающим оставаться язычниками. Представьте себе: в одном селении живут люди традиционного склада мышления и половина из них христиане, а половина – язычники. При первой же неприятности (наводнение, падеж овцы, уход сельди с привычных мест обитания) начнется активный поиск виноватых. И те найдутся быстро – стоит только взять в руки топоры. Вариантов в таких случаях бывает, как правило, два: виноваты либо христиане, либо язычники. Правда, есть еще один вариант – более «продвинутый»: он подразумевает, что все жители объединятся, возьмут опять же свои топоры и пойдут разбираться с тем, кто насаждает среди них неудобную веру – либо христианство, либо язычество. Поэтому, во избежание подобных конфликтов, общество должно быть однородно в плане религии. Это прекрасно понимал Олаф Трюггвасон – и со свойственным ему извращенным чувством юмора крестил норвежцев всеми возможными способами. В сагах отлично описано, как несогласным запихивали в рот живых гадюк, ставили на живот чаны с раскаленными углями и применяли другие, столь же действенные способы убеждения. Вдобавок Олаф постоянно приглашал оппонентов сразиться с ним[102], но желающих не находилось. К своим 30 с небольшим годам Трюггвасон был уже настолько опытным воином, что драться с ним было себе дороже – проще оказывалось принять христианство.

Однажды Олаф убил очередного бонда, не желавшего принимать новую религию. Родственники бонда (звали его Скегги Железный) явились к Олафу и потребовали жениться на дочери убитого, оставшейся по милости Трюггвасона без отца. Естественно, тот был не против, но брак продлился ровно одну ночь, потому что отважная Гудрун Скеггидоттир в первую же брачную ночь попыталась убить обидчика кинжалом. Надо признать, что с несостоявшейся убийцей конунг всея Норвегии поступил благородно: оставил в живых и позволил спокойно уйти.

В 995–996 годах складывается роман (в первую очередь политический) между Олафом Трюггвасоном и Сигрид Гордой. Не совсем ясно, кем она является на самом деле – реальным историческим персонажем или собирательным образом в традиции саг. Известно лишь, что она уже побывала замужем и имела ребенка[103], а также обладала завидным приданым в Швеции. Заключив с ней брак, Олаф Трюггвасон фактически получил бы власть над существенной частью Швеции. В сагах говорится, что они встречались, вели беседы и прониклись друг к другу симпатией. На следующий год (видимо, 996-й) Сигрид снова нанесла визит Олафу, и он наконец сделал ей предложение. Сигрид ответила согласием. Тогда Олаф выдвинул свое условие: она должна принять крещение и новую веру. Сигрид ответила, что никогда не изменит вере своих отцов и дедов, но она не будет возражать, если Олаф будет верить в такого бога, который ему нравится.

Олаф разгневался и ударил ее перчаткой по лицу. Сигрид, помолчав некоторое время, сказала, что это может привести к его смерти, после чего уехала, и они никогда больше не встречались. Будучи очень обиженной, Сигрид отправилась в Данию к Свейну Вилобородому – который и сам оставался язычником, и никого не подстрекал к смене веры – и вышла за него замуж. Затем, естественно, она стала уговаривать супруга вступить в войну против Олафа. Препятствий для этого не оказалось: война в ту пору практически не прекращалась, разве что менялись участники да мотивы. Выживший Эйрик Хаконссон (сын Хакона Могучего) находился в это время в Швеции, причем у него были корабли и войска. Если принять во внимание, что и в Швеции, и в Дании тогда проживали язычники, вполне логично, что против Олафа Трюггвасона составилась коалиция. В нее вошли Олаф Шётконунг, Свейн Вилобородый и Эйрик Хаконссон – все язычники, как несложно догадаться. Бросать открытый вызов Олафу Трюггвасону они опасались, ведь он был крайне суров. Тем более, что значит «бросать вызов»? Участников коалиции объединяла только неприязнь к Трюггвасону, а интересы у каждого из них были свои, и долгое время заговорщики не могли прийти к соглашению. Норвегию, конечно же, планировалось поделить – однако Эйрик хотел получить единоличную власть над ней, и выработка единой стратегии затянулась. Здесь снова вмешалась Сигрид. Она, безусловно, не являлась главной разжигательницей войны, однако определенным политическим весом обладала. Я уже отмечал, что скандинавские женщины порой могли получать весьма внушительные права. В данном случае, видимо, Сигрид удалось-таки свести переговоры всех трех участников коалиции к общему знаменателю, поспособствовав формулировке неких гарантий для каждого и объяснив Эйрику Хаконссону, что существует масса объективных причин, препятствующих его безоговорочному овладению Норвегией.

Следующий этап нашего повествования базируется на событиях, которые, с одной стороны, хорошо объясняются с точки зрения логики, а с другой – не подтверждаются документальными источниками. Из тех же саг нам известно, что в результате повальной христианизации в Норвегии образовалась масса недовольных; приходилось применять к ним разнообразное насилие, что еще больше укрепляло их в диссидентстве. У убитых сторонников старой веры, естественно, оставались семьи, жаждущие мести в полном соответствии с их исконной верой: этим и пользовался Эйрик, наблюдая за ростом возмущения в народных массах. В то же самое время (весна 999 или 1000 года) произошла не вполне объяснимая, полудетективная история: Олаф Трюггвасон женился на Тюре Датской, дочери Харальда Синезубого. Все бы ничего, но она должна была стать женой польского короля Мешко Первого, однако Трюггвасон во время своего гостевого визита к полякам ее переманил. Из Польши, в которой уже проживала, Тюра сбежала к обаятельному норвежцу, нарушив при этом условия заключенной помолвки со старым поляком (в саге он носит имя Бурислав – я уже отмечал присущую древним текстам перепутанность исторических персонажей и обобщение их в собирательный образ).

И тут произошло нечто непонятное: Олаф вдруг уехал из Норвегии в Польшу (официальная версия – за приданым своей жены – не лишена смысла: действительно, деньги немаленькие и они не лишние). При этом он увел с собой 60 кораблей с полными экипажами, практически все норвежское войско – примерно 3 тысячи бойцов. По меркам Средневековья это очень много; если военные люди в Норвегии и остались, то в очень небольшом количестве. Зачем Трюггвасону понадобились весь флот и столько воинов? Любые деловые и политические вопросы он мог решить за минимальное время с помощью 3–4 самых быстрых кораблей: именно столько нужно, чтобы отбиться от мелких неприятностей наподобие тех же эстонских пиратов или чьей-нибудь крупной флотилии[104]. А здесь – 60 кораблей!

Наиболее логичным объяснением мне кажется следующее. Олаф Трюггвасон чувствовал, что под ним уже шатается трон (в результате недовольства населения и усилий коалиции под опекой Сигрид), и решил просто забрать с собой всех своих сторонников и увести максимальное количество кораблей.

В результате он оказался у йомсвикингов, в Йомсборге – городе на берегу польского Поморья. Тут нужно пояснить, что это за общество такое – йомсвикинги. Мы сейчас назвали бы их частной военной компанией (ЧВК); если же говорить простым языком, то это банда, которая сформировалась и обитала на более или менее постоянной основе в своем укрепленном городке. В принципе, они являлись викингами и занимались, как и положено, набегами и военными действиями, но делали все это по найму, а не по зову мятежного сердца. У них имелся устав, предписывавший, что должен и чего не должен делать йомсвикинг. В частности, ни в коем случае нельзя было поднимать панику и распространять слухи до того, как об этом объявит предводитель. В Йомсборге были категорически запрещены жены, а точнее, постоянные отношения, потому что они считались причиной конфликтов между воинами. В некотором смысле йомсвикинги – «родственники» гораздо более поздней Запорожской Сечи, своеобразный протоорден вооруженных людей, основанный на строжайшей дисциплине.

Йомсвикингов было в то время очень модно нанимать на службу: парни там подбирались крайне агрессивные и боевые и они составляли довольно сплоченное, хорошо вооруженное, весьма боеспособное войско. Их точная численность неизвестна, но мы попробуем представить, сколько этих бойцов могло бы принять участие в битве при Свёльде. Что самое интересное – при первой же серьезной опасности йомсвикинги, как правило, обращались в бегство. Не совсем понятно поэтому, кто отваживался их нанимать и с какой целью. В общем, это было интересное формирование: боеспособное войско, умеющее очень хорошо бегать.

Так вот, Олаф Трюггвасон прибыл к йомсвикингам не просто с дружеским визитом: ему нужна была основательная поддержка для того, чтобы решить свои проблемы в Норвегии. Те дали ему еще 11 кораблей – в итоге у него оказался 71 корабль. Если считать в людях, то это примерно 550 человек (11 кораблей по 50 бойцов). Вполне возможно, что цифра завышена, но общий масштаб ясен. Йомсвикинги при всех своих недостатках могли представлять собой весьма сплоченный коллектив, если уж решались воевать. Главная задача любого, кто собирался их нанять, состояла в том, чтобы убедить их отправиться на войну. В этот исторический момент Олаф и допустил роковую ошибку: видимо, из приданого своей жены он заплатил йомсвикингам, не зная, что Свейн Вилобородый уже заплатил им раньше и больше. Одним словом, когда он договаривался с йомсвикингами, те уже были куплены датчанами, поэтому Трюггвасон по собственной воле шагнул в пасть дракона. Йомсвикинги, нанятые дважды, сразу начали уговаривать его вернуться в Норвегию. Олафу к тому времени было известно, что Свейн Вилобородый вывел свой флот в море и ищет его. Однако йомсвикинги возразили ему, сказав, что, во-первых, у Свейна только 60 кораблей (против Трюггвасонова флота в 71 судно), во-вторых, датчане никогда бы не рискнули сражаться с ним, ведь всем известно о его подвигах, и в-третьих, у него же есть главный козырь – драккар «Великий змей» (он как раз был недавно построен).

Действительно, во флоте Олафа Трюггвасона было три очень больших драккара: «Великий змей» (его собственный корабль), «Малый змей» (драккар, который он привел из Дублина) и «Журавль». Три огромных корабля, длиной по 37–38 м (а может, и больше), на каждом – 32–35 пар гребцов: они были подобны «длинному судну» – самому большому из найденных в Роскильд-фьорде. Опаснейшее оружие в тогдашнем морском бою! К тому же Олаф Трюггвасон и без помощи йомсвикингов, скорее всего, прекрасно понимал, что у Свейна Вилобородого к нему нет никакой личной вражды, а есть лишь жажда наживы, но это не повод рисковать жизнью в морском бою. Как бы то ни было, Олаф отправился обратно в Норвегию. Вернуться в нее из польских земель можно ровно одним способом: обогнув Данию через пролив, описав этакую разомкнутую восьмерку по Балтийскому, а потом по Северному морю.

Но в проливе его уже ждали. Его маршрут был точно известен благодаря предательству йомсвикингов. У ученых не имеется полной уверенности относительно количества кораблей, поджидавших флот Олафа Трюггвасона. У Свейна Вилобородого было 60 кораблей, у Олафа Шётконунга тоже 60, а у Эйрика Хаконссона, по разным сведениям, – то ли 19, то ли 30. Честно говоря, первая цифра кажется более правдоподобной. Итак, не менее 139 кораблей уже стояли в засаде: это подробно описано в сагах. От немедленной атаки наблюдателей удерживало то, что они не знали, какой из трех огромных драккаров – «Великий змей», ведь, чтобы убить Трюггвасона, нападать нужно было именно на этот корабль. Видимо, он шел не первым.

Постепенно, однако, к заговорщикам пришло понимание в этом вопросе, и они стали выводить свой флот навстречу флоту Олафа Трюггвасона. Можно попытаться представить себе это удивительное зрелище – вереницу из 71 корабля, растянувшуюся на несколько километров.

Надо сказать, что подобные битвы очень отличаются от сцен боев, которые все мы видели в кино и к которым привыкли. Это совсем другая война. Все происходило очень неспешно (как и вообще любое дело в Средние века) – ведь часов у людей не имелось и мгновения по секундной стрелке никто не отмерял. В данном случае тоже события разворачивались весьма небыстро. Олаф увидел, что вражеские корабли выходят к нему навстречу; более того – он успел опознать их и приготовить свои суда к бою: отдал приказ, чтобы их перестроили по тогдашнему обычаю в строй фронта и связали друг с другом. Таким образом, получилась одна огромная, практически незыблемая платформа, которую невозможно опрокинуть и на которой можно драться, как на суше. Я уже отмечал, что связывание кораблей, если их было больше двух, являлось обязательным условием эскадренных сражений викингов в раннем Средневековье. Действительно, остроумное решение: связав свои корабли, вы обеспечиваете гораздо бо́льшую их устойчивость. Связанные вместе, они качаются не так сильно, как качалось бы одиночное судно. И вот, имея за спиной и под ногами устойчивую боевую платформу, вы уже можете приступить к делу – атаковать точно такую же платформу противника, сцепиться крючьями, подтянуть корабли друг к другу, зафиксироваться как следует и спокойно начать резню. Обычно это происходило во фронтальном столкновении, то есть корабли сцеплялись носами, как шестеренки в часовом механизме, – и начиналась собственно драка. В самом выгодном положении оказывались те, у кого был самый большой корабль: на очень высокий нос и штевни врагам забраться затруднительно, в то время как бить их сверху по головам – одно удовольствие. Кстати, по краям всегда ставили самые маленькие корабли, а в центре – самые крупные и мощные, чтобы они создавали максимальную концентрацию людей и опору для всей боевой линии.

Итак, понадобилось немалое время для того, чтобы свернуть и успеть сцепить километровую вереницу драккаров. Почитаем сагу:

«Олав конунг стоял высоко на корме Змея. Он возвышался над всеми. У него был позолоченный щит и обитый золотом шлем. Его было легко отличить от других людей. Поверх кольчуги у него был короткий красный плащ.

Когда Олав конунг увидел, как стали строиться вражеские корабли и как стали поднимать знамена перед предводителями, он спросил:

– Кто предводитель на кораблях, которые прямо против нас?

Ему отвечают, что там конунг Свейн Вилобородый с войском датчан.

Конунг говорит:

– Этих трусов мы не боимся. Нет духа у датчан. А кто предводитель за теми знаменами дальше направо?

Ему отвечают, что там Олав конунг с войском шведов. Олав, сын Трюггви, говорит:

– Лучше бы шведам оставаться дома и лизать свои языческие жертвенные чаши, чем идти против Змея и подставлять себя под наше оружие. А чьи это большие корабли, что стоят слева от датчан?

– Там, – отвечают ему, – ярл Эйрик, сын Хакона.

Тогда Олав конунг говорит:

– У него есть причина сражаться с нами. С этим войском битва будет жестокой. Они – норвежцы, как и мы».

Чувствуется, что он успел подготовиться. Все эти диалоги, скорее всего, придуманы гораздо позже, но тем не менее они очень точно показывают следующее: кровный интерес в предстоящей драке имелся только у Эйрика Хаконссона, ведь он, во-первых, мстил за отца и брата, а во-вторых – пытался вернуть законное наследство (хотя, конечно, прав на наследство было больше у Олафа). Религия религией, но кровную месть никто не отменял! Остальные участники битвы были гораздо менее мотивированы на бой: все, что им было нужно, – это разделить Норвегию, а вовсе не расстаться с жизнью.

А что в это время сделали йомсвикинги? Они отвернули корабли и уплыли восвояси. Их миссия заключалась в том, чтобы заманить Олафа Трюггвасона в ловушку. Справедливости ради отмечу, что ему предлагали не связывать корабли, а развернуться и уплыть другой дорогой, пока противники не стали атаковать. Но Олаф сказал:

«Я никогда не бежал из битвы. Пусть бог распорядится моей жизнью, но я никогда не обращусь в бегство».

И бой начался. Саги дружно описывают, как в первом же столкновении люди Олафа Трюггвасона опрокинули датчан: они захватили несколько кораблей (в сагах это называется «очистили драккары от людей») и датчане вынуждены были рубить абордажные крючья и убегать куда глаза глядят. Сразу после этого на Трюггвасона набросился Олаф Шётконунг со шведами, и все повторилось: шведы не выдержали и стали отступать со своих кораблей. Интересная подробность: Трюггвасону противостояло (как мы насчитали, опираясь на более или менее здравые оценки) 139 кораблей – это примерно 7–7,5 тысячи человек, против его трехтысячного войска. Почему же они не атаковали его все вместе, разом? Это означает, что пролив был довольно узким и не позволял врагам подобраться к Олафу Трюггвасону одновременно. Не было достаточного пространства для того, чтобы выстроить решающих размеров фронт, который охватил бы его, окружил со всех сторон и дал возможность воспользоваться подавляющим численным превосходством.

Попутно объясню, почему я думаю, что у Эйрика Хаконссона имелось не 30, а всего 19 кораблей. Впрочем, эта цифра не является строго установленной – главное в том, что флот у него был небольшой. Так вот: именно Эйрик Хаконссон нанес решающий удар, пока Олаф Трюггвасон расправлялся со шведами. Эйрик ударил во фланг. Если бы в его распоряжении было много кораблей, они просто не смогли бы подойти с фланга так, чтобы ударить всем вместе. А мы видим по результатам битвы, что маневр Эйрику все же удался.

Итак, Эйрик подвел свои корабли к правому крылу построения Олафа Трюггвасона и начал высаживаться на самые маленькие корабли, где было немного защитников, и очищать их один за другим. Несмотря на то что его флот был самый маленький, совершенно несопоставимый с другими участниками, именно это обстоятельство сыграло важнейшую роль в битве. Заходя в узкий пролив по 1–2 судна, этот маленький флот сумел выполнить задачу, с которой ни одна крупная флотилия не справилась бы. В итоге люди Эйрика Хаконссона начали сметать людей Олафа Трюггвасона с кораблей. Тому было решительно неясно, что предпринять: вроде бы датчан успели отбросить, шведов уже начали побеждать – но до сих пор дрались по привычке, лоб в лоб! А тот прием, который был использован Эйриком, даже не упоминается в источниках, описывающих морские баталии эпохи раннего Средневековья: это была какая-то неведомая хитрость. Как ей противостоять, никто не знал. Да, конечно, у Трюггвасона имелось больше людей, чем у Хаконссона, но ведь корабли-то узкие: спрашивается, как отправить на подмогу флангу столько воинов, чтобы они гарантированно обеспечили численное превосходство? Ответ один: никак. При этом Олаф Трюггвасон не мог позволить себе заняться неторопливым обдумыванием стратегических тонкостей: со всех сторон шел кровопролитный бой, отовсюду подпирали люди неприятеля – и на шведов нужно было отвлекаться, и датчане начали возвращаться потихоньку. И наступил очень неприятный для Олафа момент в битве.

Что характерно: его прекрасный корабль «Великий змей» был гораздо длиннее остальных. Он не мог не выдаваться из боевой линии, а это значит, что на нем было очень удобно атаковать, так как он буквально врезался в пространство между вражескими кораблями и нависал над ними. Атаковать, действительно, было удобно, а вот обороняться на нем было значительно сложнее. Об этом перед боем прямо заявил соратник Олафа Трюггвасона. Вот как сага описывает этот эпизод:

«Олав конунг велел трубить сбор всем своим кораблям. Корабль конунга стоял в середине. С одной его стороны стоял Малый Змей, с другой – Журавль. Когда стали связывать носы кораблей, то связали и носы Великого Змея и Малого Змея. Увидев это, конунг громко крикнул, приказывая продвинуть вперед его большой корабль, чтобы он не остался сзади всех других кораблей. Тогда Ульв Рыжий отвечает:

– Если Змей будет настолько дальше выдвинут вперед, насколько он длиннее других кораблей, то здорово будет доставаться тем, кто стоит на его носу!

Конунг говорит:

– Не знал я, что тот, кто стоит на носу моего корабля, не только рыж, но и труслив.

Ульв говорит:

– Попробуй-ка защити так спиной корму, как я буду защищать нос!

Конунг схватил лук, положил на него стрелу и стал целить в Ульва. Ульв сказал:

– В другую сторону стреляй, конунг, туда, куда нужнее. Ведь для тебя я делаю то, что делаю».

Прогноз оказался верным: когда пришло время обороняться, стало ясно, что очень высокий нос в этом занятии скорее помеха, чем союзник. Норвежцы начали терпеть поражение.

Тем временем еще один соратник Трюггвасона – Эйнар Брюхотряс, который был великолепным лучником[105], – приступил к настоящей охоте на Эйрика Хаконссона и едва не убил его с двух выстрелов: одна стрела просвистела мимо головы и вонзилась в румпель, а другая – прямо под ноги. Эйрик, поняв, что сейчас его застрелят, велел своим лучникам вывести Брюхотряса из строя любым способом. Читаем в саге потрясающее по пронзительности место:

«Финн выстрелил, и стрела попала в середину лука Эйнара в то мгновение, когда тот натягивал свой лук в третий раз Лук с треском разломился надвое Тогда Олав конунг спросил:

– Что это лопнуло с таким треском?

Эйнар отвечает:

– Лопнуло дело твое в Норвегии, конунг».

Естественно, этот диалог, как и предыдущие процитированные, был приписан много позже. Олаф отдал свой лук Эйнару, но тот, попробовав, сказал, что лук слишком слаб, и взялся за щит и меч.

Исход сражения был очевиден. С одного фланга навалились датчане, с другого – норвежцы, спереди – шведы, и они очистили все корабли, кроме трех самых больших, которые взяли в осаду. Раз за разом они пытались взять их штурмом, но выжившие, сгрудившись на огромной платформе, сформированной из этих кораблей, постоянно их отбрасывали. Саги заостряют внимание на одной детали в поведении Эйрика: захватив каждый новый корабль, он перерубал канаты, связывавшие его с другими, и отправлял подальше от себя. Таким образом, он «откусил» у Олафа Трюггвасона значительную часть линии обороны с одной стороны. Вообще, надо признаться, что сражение при Свёльде описано в сагах удивительно подробно, и это не может не вызывать у читателя определенных эмоций.

Думаю, у читателя готов очередной вопрос: почему, собственно, в морском бою творилось такое зверство? Неужели не существовало каких-либо других способов обращения с противником, кроме как «очистить корабль»? Ведь есть же такое понятие, как «взять в плен»… Безусловно, взять в плен в морском бою можно – но куда потом пленника девать? И сзади себя его не оставить (а ну как опять нападет?), и за ручку на свой корабль не отвести. Поэтому в плен не очень-то и брали – гораздо проще было выбросить за борт. Надо сказать, что не очень-то в плен и сдавались – по этой же самой причине: если ты знаешь, что тебя гарантированно отправят на дно, то, естественно, постараешься побольше насолить врагам напоследок. Хотя в отдельных случаях плен все-таки практиковался – для особо знатных воинов: во-первых, потому, что многие участники таких событий приходились друг другу довольно близкими родственниками, а во-вторых, потому, что за пленника можно было взять большой выкуп или использовать его в какой-нибудь политической интриге.

Итак, остались три самых больших корабля. Несмотря на значительное количество столпившихся на них воинов, высокие борта и затруднительность штурма, сомнений в исходе боя больше не было: подавляющее численное превосходство было не на стороне Олафа Трюггвасона.

В конце концов «Малый змей» и «Журавль» оказались захвачены. Защитники «Великого змея» больше всего разили врагов с кормы и с носа – где борт самый высокий. В это время Олаф Трюггвасон произнес очередную историческую фразу:

«– Что же вы так вяло рубите? Я вижу, что мечи ваши не режут!

Кто-то отвечает:

– Мечи наши притупились и очень зазубрились».

Тогда конунг открыл рундук и раздал всем свои собственные мечи, самые лучшие, и с ними они отбросили врага еще раз. Тем не менее закончилось все печально. На корме остался один конунг со своим товарищем, который был одет точно так же, как и он: в длинную кольчугу, в короткий красный плащ и позолоченный шлем. Больше в живых не было никого. Олафу Трюггвасону ничего не оставалось, кроме как спрыгнуть за борт. В сагах сообщается, что товарищ Олафа спрыгнул с корабля, держа щит внизу, поэтому не сразу пошел ко дну и его успели схватить. Олаф спрыгнул, накрывшись щитом сверху, чтобы его не смогли вытащить. Он утонул сразу. Правда, существует версия, что он не утонул, а смог донырнуть до дна, сбросить кольчугу и вынырнуть, а его жена Тюра каким-то образом выловила его из воды и увезла в Польшу на том самом 11-м корабле, который йомсвикинги в свое время выдали Трюггвасону… Никакого подтверждения – ни логического, ни исторического – такая версия не имеет. Вероятно, в данном случае мы имеем дело еще с одним «вечно спящим» героем, который, подобно Карлу Великому и Генриху Птицелову[106], рано или поздно восстанет ото сна и совершит еще много прекрасных подвигов.

Однако все это не более чем остатки средневековой веры в чудесное спасение. Судя по всему, Олаф Трюггвасон утонул, потому что в кольчуге так просто не поплаваешь, да и скинуть ее получится не сразу. Тем более что его кольчуга описывается как длинная – а значит, тяжелая, порядка 12 кг. Кольчугу весьма затруднительно снять, даже стоя на твердом полу: для этого нужно наклониться вперед и постепенно стянуть ее через голову. Лучше всего, если кто-то при этом помогает. Как такое проделать под водой, да еще в одиночку? Даже если предположить, что Олаф бросился в пучину вниз головой, – в этом случае кольчуга тоже никак не сползет с тела сама, хотя бы в силу своего веса и прилегания к телу, да и кольца частенько цепляются за одежду. Ну разве что Трюггвасон был великий фокусник или могущественный колдун. К тому же неизвестно, какая в месте сражения была глубина: вполне возможно, что не один десяток метров. Пока достигнешь дна, дышать уже будет нечем, как дыхание ни задерживай. Теоретически он мог проплыть под водой какое-то время, но опять же в кольчуге плыть неимоверно тяжело и надолго сил не хватит. А ведь кольчуга надевается, как известно, не на голое тело: под ней одежда, которая, конечно же, намокает и тоже обретает ощутимый вес. Одним словом, спасение в таких условиях малореально и сопряжено с неимоверными трудностями. Легко двигаться можно было только в одном направлении – ко дну.

С христианской точки зрения Олаф Трюггвасон покончил с собой. Самоубийство – страшный грех для христианина. Однако, как сообщал Адам Бременский, Олаф был не самым последовательным христианином[107]. Опять же со дня на день ожидалось наступление Рагнарёка (а точнее, на новый, 1000-й, год – сама цифра вселяла страх): все равно все погибнут. Учитывая, что на дворе сентябрь, до кончины мира осталось не так уж много времени. Чего тянуть? К тому же он только что перебил в бою множество народу и сам, можно сказать, погиб на поле боя: значит, попадание в Вальгаллу гарантировано. Может быть, в религии Христа и не жалуют самоубийц, но ведь про Вальгаллу в новом учении ничего не сказано. Поэтому, пока не пришел всем Рагнарёк, нужно успеть поучаствовать в загробных пирах и вкусить привилегий, предусмотренных для павших воинов, – а затем уже приплывет Нагльфар[108] и начнется всеобщий конец. Можно предположить, что Олаф Трюггвасон утонул с осознанием выполненного долга.

Кстати, его товарища, бросившегося в воду щитом вниз, выловили, так как приняли его за Трюггвасона (они ведь были одинаково одеты). И даже сохранили ему жизнь. У Эйрика Хаконссона все сложилось не так хорошо, как он планировал: ему удалось получить определенную власть, однако фактически Норвегия оказалась под управлением Свейна Вилобородого. В дальнейшем именно Свейн Вилобородый и впоследствии сын Свейна и Сигрид Гордой Кнуд Великий (Могучий) создали мощную Балтийскую империю, объединявшую Данию, Норвегию, Швецию и почти всю Англию. Что же касается христианизации, то этот процесс, будучи запущенным, уже не останавливался: Олаф Толстый, троюродный брат Олафа Трюггвасона, крестил Норвегию окончательно и навсегда.

Мы видим, как центростремительные тенденции в Скандинавии безоговорочно побеждают; на всех ее территориях формируются государства. При этом остается актуальным феномен конунга-викинга, о котором много писали, в частности, известные ученые Татьяна Джаксон и Глеб Лебедев. Конунг-викинг – это правитель страны (то есть хозяйствующий субъект высочайшей важности), который никак не может изжить в себе стихию викингских походов. При этом поход – категория не только психологическая: в большей степени это принадлежность экономики. Уже отмечалось, что морской поход являлся верным способом быстро привлечь в экономику своей территории огромные средства (так называемые быстрые деньги). Это было очень важно, даже жизненно необходимо, ведь Скандинавия не самое теплое место на планете, а уровень агрокультуры даже в X–XI веках не сильно изменился по отношению к показателям прошлых столетий. Поэтому в те времена никогда нельзя было быть уверенным в том, каков будет следующий урожай или улов, – и, стало быть, все-таки лучше иметь про запас некий сторонний ресурс. Так что викинги, несмотря на все более ощутимо проступавшие очертания государственности, продолжали ходить в походы, и эта их деятельность имела результатом не только экономическую выгоду. Достаточно взглянуть на биографии таких выдающихся людей, как Олаф Трюггвасон или его младший «коллега» Харальд Хардрада, чтобы ощутить масштаб преобразований, которые они неизбежно несли с собой, и сдвигов в общественном сознании, которые испытывали все участники взаимодействия с ними. Уму непостижимо, сколько эти люди успели увидеть и сделать за свою жизнь! Взять того же Харальда Хардраду: он промерил веслом, своей ногой, копытом лошади всю Европу – от Скандинавии до Киева и Византии, от Северного моря до Черного и Средиземного, от Ирландии и Британии до Испании и Сицилии.

То, что он успел за 50 лет своей жизни, может сравниться с достижениями в лучшем случае профессиональных путешественников-экстремалов нынешнего времени. Остальные же наши современники даже по телевизору не увидят всего того, что он увидел собственными глазами. Нам, конечно, доступны другие развлечения: мы можем, к примеру, за сутки сгонять на самолете из Петербурга в Финляндию, из Финляндии в Дубай, из Дубая на Бали – и думать, что мы «посмотрели» четыре страны… Такие скорости и не снились скандинавским мореплавателям, зато они смотрели страны по-настоящему, идя по ним пешком или плывя на корабле. Что-то, безусловно, в них забирали – но что-то и оставляли. Что-то заимствовали – но чем-то и делились.

Вот такой получился у нас рассказ о битве при Свёльде – об этом символе и воплощении целой эпохи.

Кстати о проливе. Хочется надеяться, что на его дне остались материальные свидетельства (как, положим, в Роскильдской бухте). Как было бы замечательно найти, хоть и разрозненные, остатки кольчуг, шлемов, мечей и других немых очевидцев страшной резни: ведь там перебили не меньше 3 тысяч человек! Однако ни у кого из современников не было надобности специально топить там корабли, укладывая их покомпактнее. Равнодушное течение за тысячу лет разметало по дну и затянуло илом все, что осталось от великого боя. Поэтому, вероятно, нам остается только перечитывать саги.

Между прочим, ущерб для Норвегии был тотальным. Из войска Олафа Трюггвасона не выжил практически никто. Это означало, что каждый род имел погибших при Свёльде – и неважно, на чьей стороне они сражались. Ведь что представляла собой Норвегия в ту далекую эпоху? Если население всей Скандинавии составляло примерно 600 тысяч человек (пусть даже больше), то в Норвегии, по всей видимости, было от силы 150 тысяч жителей: густонаселенной страной она тогда не являлась. Соответственно, из этого количества примерно 10–12 тысяч составляли мужчины в расцвете лет, которые были воинами. Получается, что четверть из них в один день не вернулась из боя. Серьезнейший урон для небольшой страны! Именно он, кстати, и позволил окончательно соединить Норвегию, потому что просто некому уже стало воевать так, как было принято поколением раньше. Оставшиеся в живых пришли к выводу, что лучше креститься и объединяться, чем целыми поколениями уходить в землю. Действительно, еще одна такая битва – и вообще никого в стране не останется… Что тут скажешь, диалектично.

Глава 6. Религия викингов

Знакомясь с викингами (и, шире, со скандинавами), невозможно не посвятить отдельную беседу их удивительной религии. Тем более что в каждой главе данной книги мы так или иначе касаемся этой темы. Пора присмотреться к ней внимательнее.

Сразу оговорюсь: я не буду пересказывать скандинавскую мифологию. Желающие могут обратиться к специальной литературе, благо ее настоящее море. В качестве примера приведу книгу Владимира Петрухина «Мифы древней Скандинавии» – популярное изложение данной темы. Любители экшена в жанре фэнтези оценят труды Марии Семеновой. Тем же, кого интересуют первоисточники, рекомендую углубиться в чтение «Старшей Эдды» и «Младшей Эдды»[109].

Читая «Эдды», нужно иметь в виду, что это реконструкция. Обе они были написаны гораздо позже того, как Исландию крестили. Учитывая, что народное творчество существовало лишь в устной традиции (уже отмечалось, что скандинавы оставили о себе очень мало письменных свидетельств), невозможно понять, в какой мере это творчество авторов, записавших тексты позднее, а в какой – подлинный «глас народа». Ясное дело, что теперь у нас нет никакой возможности пообщаться ни с теми, кто эти предания рассказывал, ни с теми, кто их потом записал. Если же принять во внимание современную фольклористическую практику (что в России, что в Финляндии, где с XIX века тщательным образом фиксируются все тонкости изустного творчества в самых удаленных местностях), несложно заметить, как даже одинаковые предания могут существенно различаться от деревни к деревне.

Возьмем, к примеру, один из важнейших, центральных мифов в скандинавской религии – о гибели бога Бальдра. Существует как минимум две версии мифа о его судьбе. Один Бальдр жил в Дании, совсем другой – в Исландии; тот Бальдр, которого описал Снорри Стурлусон, – совершенно безобидный бог, единственный в своем роде во всем скандинавском пантеоне, потому что все остальные – настоящие «отморозки».

Исландский Бальдр[110] был настолько лучезарным, что, когда над его жизнью нависла угроза, его мать взяла клятву со всех предметов, существ и стихий в мире: с огня и воды, железа и прочих металлов, камней, земли, деревьев, болезней, зверей, птиц, яда змей, – что они не принесут вреда ее сыну и ничто не причинит Бальдру вреда. Клятву не дал по чистой случайности лишь крошечный побег омелы. В результате происков хитрого Локи Бальдр был убит стрелой, сделанной из прута омелы.

Похороны Бальдра – самое настоящее описание скандинавского похоронного ритуала. Оно пугающим образом похоже на то, что встречается в «Записках» ибн Фадлана, повествующих о его путешествии на Волгу, где ему довелось повстречать неких русов (причем одна из наложниц уважаемого покойника сама вызвалась в качестве похоронной жертвы[111]). Сравним. Итак, «Младшая Эдда», «Видение Гюльви»[112], описывающее похороны Бальдра:

«Хрингхорни звалась ладья Бальдра, что всех кораблей больше. Боги хотели спустить ее в море и зажечь на ней погребальный костер. ‹…› Потом тело Бальдра перенесли на ладью, и лишь увидела это жена его Нанна… у нее разорвалось от горя сердце, и она умерла. Ее положили на костер и зажгли его. Тор встал рядом и освятил костер молотом Мьёлльнир. ‹…› Коня Бальдра взвели на костер во всей сбруе».

Свидетельство ибн Фадлана:

«…Поставлено также вокруг него [корабля] нечто вроде больших помостов из дерева. Потом [корабль] был протащен [дальше], пока не был помещен на эти деревянные сооружения. ‹…› внесли его в ту палатку [кабину] ‹…› на корабле, и посадили его на матрац, и подперли его подушками… Потом принесли все его оружие и положили его рядом с ним… Потом взяли двух лошадей ‹…› разрезали их обеих мечом и бросили их мясо в корабле И принимается огонь за дрова, потом за корабль, потом за палатку, и [за] мужа, и [за] девушку, и [за] все, что в ней [находилось], подул большой, ужасающий ветер, и усилилось пламя огня И вот, действительно, не прошло и часа, как превратился корабль, и дрова, и девушка, и господин в золу, потом в [мельчайший] пепел».

В Дании же Бальдр – бог-воин, а вовсе не безобидная жертва. Там все готовятся к Рагнарёку, где будут участвовать в чудовищной битве. И Бальдр, как мы увидим позже, окажется единственным, кто после гибели богов останется в строю.

Какой из вариантов правильный? Любой, потому что, как я уже сказал, любая форма устного творчества имеет тенденцию к видоизменению в зависимости от местности. Получается, в Дании верили одним способом, в Исландии – несколько другим, и невозможно ни разделить эти варианты, ни определить, какой из них «правильный».

Поэтому логичнее обратиться к общему корпусу сведений о скандинавских и – шире – древнегерманских богах. А также к истокам, выясняя, откуда взялись все эти представления, потому что они имеют самые широкие параллели и в индоевропейской, и в мировой мифологии: образы, сюжеты, мотивы[113].

Религия как культурный феномен – это объективное отражение окружающего мира на доступном человеку уровне. Потому что даже в те далекие времена, когда никому не были известны, к примеру, теория струн или принцип неопределенности Гейзенберга[114], позволяющие современным людям описывать мир, их предкам было необходимо каким-то образом постичь то, что происходит вокруг. Ведь что представляет собой любое описание? Прежде всего попытку осмыслить. Совсем обойтись без рефлексии над окружающим человек не может, стремление к объяснению всего и вся – нормальное состояние для него. Так и появляются, в частности, мировой олень Эйктюрнир, влага с чьих рогов дает начало всем рекам, и мировая корова Аудумла, которая, старательно вылизывая покрытые инеем соленые камни, таким образом сотворила могучего первочеловека Бури. Конечно, сейчас вряд ли кто-то всерьез верит, что где-то живет корова размером с несколько Солнечных систем и что-то лижет в космосе. Однако в истории человечества были периоды, когда в подобных коров верили как в совершенно понятную, безусловную реальность. И эта реальность отражала и объясняла то, что окружало человека на каждом шагу, в любую минуту.

Изучая религию, мы изучаем материальный мир. Реальность мира для древних людей – это реальность бога (в данном случае совершенно безразлично, какого именно: важна была сама возможность обитания божеств в мире). Тогда ни у кого не вызывало вопросов существование бога, несмотря на то что люди были крайне прагматичны (и викинги в том числе), а окружающую реальность познавали чисто эмпирически. Люди с таким типом мышления подходили к данному вопросу по-деловому, и в этом до них далеко любому современному атеисту. Однако они всегда знали совершенно твердо, что, раз уж окружающий их мир – реальность, то и другой мир – реальность ничуть не меньшая. Иначе они не умели объяснить, откуда все взялось, а, как мы уже знаем, человек не может полноценно жить без рефлексии. Это нас в основном и отличает от животных.

Еще очень важно отметить следующее: для древнего германца, как и для скандинава и представителей других современных им народов, не существовало никакого мира мертвых. Ушедшие в мир иной не были мертвыми – они оставались нормальными, по-своему живыми людьми. Поэтому мы постоянно встречаем в сагах и других источниках сообщения о жертвах, которые приносились как во время погребения (точнее, проводов в другой мир), так и в качестве последующих почестей. Духов предков требовалось кормить точно так же, как и собственную семью. Кстати, связь с тем светом или каким-либо другим светом – вещь непростая. Просто так туда не спутешествуешь: нужно было соблюдать много тонкостей и строгих правил. Не забудем, что в германо-скандинавской мифологии было далеко не два и не три мира – их было девять: верхний (Асгард, небесный мир богов), нижний (мир мертвых, владения Хель), срединный (Мидгард, населенный людьми) и несколько параллельных. Отсюда становится понятно, что связь с другими мирами – дело ответственное и ею обусловлено множество различных явлений, в том числе и в повседневной жизни.

Как германская космогония описывает, например, возникновение мира и человека? Весь мир родился, как мы знаем, из плоти великана Имира, который стал первым живым существом. Если взглянуть на конкретное изложение, то мы узнаем интересные подробности: пока он спал, одна его нога спарилась с другой ногой и зачала сына, а проснувшись, он обнаружил, что под рукой еще и люди образовались. Причем люди эти были какими-то странными: больше об их судьбе ничего не говорится. В то же самое время из таявшего льда появилась мировая корова, что питала Имира молоком. Затем его убили асы – внуки первочеловека, родившегося от холода камней, которые корова лизала, и тепла ее языка. Один из этих внуков, между прочим, – верховный бог германо-скандинавской мифологии Один. Из плоти Имира получилось все в мире: из мяса – суша, из крови – вода, из костей – горы, из зубов – скалы, из волос – лес, из мозга – облака, из черепа – небесный свод.

Теперь взглянем на совершенно другой народ, живущий на другой стороне земного шара: на китайцев. В их представлении об устройстве мира точно такая же судьба постигла великана Пань-гу, который раздвигал небо и землю, чтобы они отделились друг от друга, но дораздвигался до того, что лопнул. Результат оказался сходный: все, что люди видят вокруг себя, – это плоть Пань-гу. Его дыхание стало ветром и облаками, голос – громом, левый глаз – солнцем, правый – луной, четыре конечности – сторонами света, локти, колени и голова – пятью священными горами, кровь – реками, жилы и вены – дорогами на земле, мясо – почвой на полях, волосы на голове и усы – созвездиями, растительность на теле – травами и деревьями, зубы и кости – золотом и каменьями, костный мозг – жемчугом и нефритом, пот – дождем и росой[115]. Хотя индоевропейцы и китайцы – народы совсем разные, их способы метафорического описания реальности оказались практически одинаковыми. Уподобление космоса человеческому телу, равно как и понятие о единстве макро- и микрокосма, характерно для целого ряда древних космогонических систем. Получается, что одни и те же архетипические легенды возникают у людей, живущих за тысячи километров друг от друга[116].

Здесь-то и начинаются вопросы. Вроде бы ни у кого не вызывает сомнения тот факт, что Один – это главный начальник у скандинавов. Но об Одине нам сообщает не только Снорри Стурлусон в своей «Эдде»: первым человеком, описавшим германское язычество, был Гай Юлий Цезарь. В «Записках о Галльской войне», предположительно написанных в 52–51 годах до н. э., он рассказывал в том числе и о германцах. Впрочем, в этом отношении Цезарь являлся не самым аккуратным автором, потому что даже не особенно видел разницу между галлами и теми же германцами. А вот его последователи (например, Тацит в своей «Германии», составленной полутора столетиями позже) уже гораздо увереннее различали кельтов и германцев (хотя тоже, конечно, не до конца) и оставили много ценных замечаний по данному поводу. В Средние века это славное занятие продолжили, в частности, магистр церкви Адам Бременский, написавший в XI веке труд «Деяния архиепископов Гамбургской церкви», и Саксон Грамматик, создавший в начале XIII века «Деяния данов». Обычаи северных германцев они описывали уже со своей, христианской стороны. Выяснилось, между прочим, что еще в XI веке в Скандинавии вполне действовали языческие святилища, где приносились жертвы, в том числе и человеческие.

Перечисленные источники являются подтверждениями и параллельными материалами в дополнение к «Старшей» и «Младшей Эдде». Как все было на самом деле, доподлинно не известно, однако есть серьезные предположения, что реальная ситуация заметно отличалась от любого описания. Например, античные авторы утверждали, что германцы поклоняются Меркурию (Гермесу)[117]. Но ведь по античным понятиям Гермес – это практически мальчик на побегушках, посланник богов, который везде успевает, параллельно заведуя торговлей и всякими хитростями. Поразмыслив, мы согласимся с тем, что Один – самый настоящий Гермес, потому что он является богом колдунов и шаманов, проникающим во все миры, все видящим и все знающим. Один из кеннингов Одина – «странник». Спрашивается, разве могло такое божество быть главным у скандинавов? Логично предположить, что в жизни древних германцев произошло нечто, вдруг сделавшее этого бога-посланника главным богом. В поздних источниках Один уже однозначно всеотец, демиург, который создал наш, срединный, мир.

Но все-таки – почему именно Один? В поисках ответа сто́ит присмотреться к общеиндоевропейскому пантеону и его отражению в текстах, современных ему. Например, «Ригведа»[118] является гораздо более древним произведением, чем «Старшая Эдда», и в ней место верховного бога занимает Индра – победитель дракона, творец, громовержец. В «Ригведе» ему посвящено максимальное количество гимнов. Этот бог вполне очевидно ассоциируется с германским Тором – или, как вариант, с его почти тезкой Тюром (не забудем, что это два разных бога). Судя по всему, у германцев верховным богом долгое время был именно Тюр[119], одно из древнейших, универсальных божеств, гораздо более согласующееся со всей системой мифологии; но в какой-то момент его место занял Один. Повторюсь: Один вторичен по сравнению с Тюром, эта фигура представляет собой производный результат какого-то переосмысления мифов. Ведь наличие богов в мире – данность, всем понятная изначально. А вот потребность этих богов в посланнике уже означает некую функцию. О функциях человек, постигающий пространство, думает уже во вторую очередь: сначала нужно явить сущность у себя в голове, а потом приписать этой сущности определенные функции. Поэтому Один появился позже, чем Тюр, и позже, чем Тор[120]. Ведь Тора, с его фирменным грохотом, замечательно видно и слышно без всяких посредников: с какой стати ему вдруг понадобился бы посланник? Он и сам прекрасно справляется со своими обязанностями. Получается, Один узурпировал верховную власть у более древних богов, и с этим связаны колоссальные общественно-экономические процессы. Об этом мы и поговорим подробнее – как Один воссел на трон и откуда он там взялся вообще.

Произошло это, естественно, задолго до появления викингов, однако у скандинавов такое событие получило наиболее яркое выражение благодаря красивым произведениям, создающим целостную картину: «Эддам», «Беовульфу» и др. Собственно, из этих произведений нам и известны подробности. Тем не менее важно четко уяснить следующее: Один на троне верховного бога изначально не сидел.

Фигура Одина действительно очень интересна. Этого бога германцы называли по-другому: Вотан или Воден (в зависимости от источника, сообщающего нам об этом). Именно про него Адам Бременский писал, что Вотан – это ярость (Wodan id est furor). Ярость никак не может быть верховным богом! Вот, допустим, Зевс-громовержец – нормальное индоевропейское божество. Или древнеиндийский Дьяус, уже во 2-м тысячелетии до н. э. отвечавший за небо и небесный свет[121]. Функции у Зевса в общем вполне сопоставимы с функциями Дьяуса и Индры – потому что все они громовержцы; в этом они сходятся и с Тором.

Однако Зевс служит главным богом у цивилизованных греков, а у германцев почему-то им становится Меркурий. Его образ во многом архетипичен, потому что он оказывается замешан в огромном множестве разнообразных событий. Во-первых, Один сам себя принес в жертву. Как нам известно из «Эдды», он приколотил себя копьем к Мировому древу – ясеню Иггдрасилю – и провисел на нем девять суток, после чего обрел мудрость рун. Во-вторых, Один подарил людям священный напиток – мед поэзии, который украл у великанов интересным и необычным способом.

Кратко расскажу для тех, кто не знает: великаны завладели тремя сосудами с медом поэзии и приставили великаншу сторожить их в пещере. Вездесущий Один хитростью проник в пещеру, обольстил охранницу, и она позволила ему отхлебнуть по глотку из каждого сосуда, но хитрец в три глотка осушил весь запас напитка, а затем бросился наутек, обратившись в орла. Он был перегружен медом, поэтому летел медленно, и за ним пустились в погоню великаны. Пришлось некоторую часть добычи выпустить через задний проход, и она досталась на земле каждому, кто не побрезговал взять этот мед, – поэтому его называют «долей рифмоплетов». Долетев до Асгарда, Один выплюнул весь мед в чашу и отдал его асам и тем людям, которые умеют слагать стихи.

Рассуждая о том, как Один принес себя в жертву и возродился после этого, нужно признать, что он не просто переродился – он умер: ведь любое перерождение в мифологической традиции обязательно связано со смертью. Однако он не стал германо-скандинавским вариантом умирающего и воскресающего бога, подобно египетскому Осирису, финикийскому Таммузу или греческим Персефоне и Адонису. Все они связаны с циклическим, сезонным воспроизведением сельскохозяйственного или охотничьего мира (то есть все в природе рано или поздно умирает, а потом возрождается). Между прочим, Иисус Христос весьма много общего имеет с Осирисом[122], взять ту же смерть на кресте: ведь крест, по большому счету, тот же столб, а столб – то же самое дерево, ну а дерево – один из важнейших архетипических образов, основополагающий элемент в мифологии многих народов. В принципе, нет большой разницы между деревом, столбом или, как у финнов в «Калевале», копьем:

Не мало копье, не длинно,

То копье размеров средних;

На рубце там волк уселся,

Острие медведь все занял,

Лось бежит по основанью,

Жеребец по рукоятке,

Сел олень там у головки.

Главное, чтобы сей объект магическим способом пронзал все миры и связывал их воедино. Под таким деревом и Будда получил свое откровение в полном соответствии с древней брахманической религией[123].

В одних мифологиях Мировое древо представлено опосредованно, с помощью фетишей и символических отголосков в не совсем понятных ритуалах, а в других явлено буквально «прямым текстом», как уже знакомый нам ясень Иггдрасиль. Кстати, Иггдрасилю родственно священное дерево саксов Ирминсуль – важнейший объект поклонения северных германцев еще во времена Тацита. Однако что есть дерево в понимании так называемого примитивного человека, ощущавшего свою неразрывную связь с окружающим миром во всем его пугающем многообразии? Дерево – это не просто высокий (или даже очень высокий, поражающий воображение) объект. С одной стороны, оно достает до неба (в общем-то, так и есть, если смотреть с земли); с другой стороны, проходит через мир людей и корнями уходит глубоко в землю, таким образом нанизывая и соединяя три мира. Вдобавок оно растет – следовательно, является постоянно изменяющимся транспортным средством, на котором можно достичь нужной цели. Можно сказать также, что дерево – это дорога. В этом отношении христианский миф о Христе, который умер на кресте, по большому счету, равнозначен мифу об Одине. Ведь крест – это тоже нечто достигающее одновременно и высших небес, и мрачнейших глубин. Поэтому логично сделать вывод: все подобные образы во всех мифологиях и религиях представляют собой отражения одинаковых попыток людей осмыслить то, что происходит вокруг.

Итак, Один не стал периодически возрождающимся богом, знаменующим собой смену природных циклов (хотя, казалось бы, все к тому шло). Это тоже важный признак того, как развивалось сначала германское, а потом и северогерманское общество. Как отражалась такая религия на людях, ее исповедовавших? Германцы были народом крайне суровым, их жизнь проходила в перманентном состоянии войны и угрозы смерти, так что их культура – закономерное следствие такой жизни. Римляне германцев вполне обоснованно не любили и побаивались, будучи нормальными цивилизованными людьми, которые в чем-то похожи на нас: у них имелись устроенный быт, устроенная жизнь и устроенный механизм воспроизведения этой самой жизни. У германцев же с воспроизведением жизни дела обстояли не очень хорошо (я об этом говорил в начале книги). Отсюда – очень специфические формы общественной организации. Основой германского быта и жизни был мужской союз (точнее, мужские союзы), который по-русски называется «дружина»[124]. Такие дружины формировались, как правило, вокруг некоего семейства; даже если в него входили не кровные родственники, их посредством инициации делали родственниками «по духу». Инициации и вообще ритуалы этого приема были самые разные, в том числе и неприемлемые для современного человека.

По каким правилам образовывался и регулировался такой воинский союз? Это была не просто семья вождя: фигура вождя должна была быть каким-то образом освящена. Иначе почему, скажем, сотне человек с мечами нужно было бы слушаться и почитать одного человека, будь у него хоть два меча сразу? Дело в том, что любому коллективу необходим предводитель. Если этот предводитель толковый, умный, имеет много денег и связей – конечно, его будут слушаться. Правда, люди того времени не видели ничего зазорного в рассуждениях на тему «А я-то чем хуже? Не лучше ли просто зарезать того, кто мешает мне занять это место?». Такой вопрос рано или поздно возникал во многих случаях, но обычно дружина своего вождя слушалась и почитала. Из этого следует, что вождь был обожествленной (или, точнее, полуобожествленной) фигурой, обладающей неким знаком от верховных начальников, до которых никакой коварный убийца не достанет, то есть богов. Поэтому к вождю требовалось относиться с почтением. Отголоски таких убеждений наблюдаются, в частности, в германской легенде об эйнхериях[125] – лучших воинах, которые пали в бою. Валькирии[126] собирают на поле боя души павших, но не выпустивших из рук оружие, а затем Один и Фрейя[127] делят их между собой. Одна часть воинов отправляется к Фрейе в Фолькванг («поле людей»), а другая – к Одину в Вальгаллу[128]. Гораздо лучше известны подробности посмертной жизни в Вальгалле. Каждое утро эйнхерии надевают доспехи и бьются друг с другом насмерть, а после воскресают и садятся пировать с валькириями. Для этого у них имеются постоянно возобновляемый вепрь Сехримнир, которого каждый день зарезают, но мясо не кончается, и коза Хейдрун, которая жует листья Иггдрасиля и доится сразу хмельным медом.

Получается, что эйнхерии – дети верховного бога. Но попасть в их число можно одним-единственным способом: погибнув на поле боя. Впрочем, принятие смерти в битве и обязательно с оружием в руках – это тоже в большой степени реконструкция, произведенная в XII–XIIII веках, и она не совсем верна. Легенда гласит, что небезызвестный Рагнар Лодброк в своей предсмертной песне с полной уверенностью утверждал, что скоро попадет в Вальгаллу и вкусит напитка богов. А ведь он, как мы знаем, не погиб в бою, а был брошен англосаксами в яму со змеями. Из этого следует, что варианты все-таки были возможны. Важнее всего оказывалось то, какую жизнь прожил воин, – и если она получилась достойной, он должен был получить место в Вальгалле. Парадокс заключается в том, что великий воин – тот, кого любят боги, но эти же боги его и убивают. Зачем? А затем, что близится ужасный конец света. Я бы назвал религию германцев мизантропической. Христианству, например, присуща вера в обязательное возрождение, вечную Пасху, которая даже после конца света приведет все человечество к светлой, умиротворенной жизни, удаленной от любых мирских тревог и забот. У скандинавов же, равно как и у германцев, мир обязательно придет к тому, что погибнут все, в том числе и боги. Чудом спасутся два человека (от которых впоследствии пойдет по всей земле великое потомство), а еще – сыновья Тора и Одина. Возвратятся из царства мертвых и примирятся между собой Бальдр и его невольный убийца – слепой бог Хёд. Впрочем, в свое время и этот новый мир закончится. Обязательно снова наступит великанская зима Фимбулвинтер[129], явится огненный великан Сурт с пылающим мечом и выжжет землю, Мировой Змей Ёрмунганд опять всплывет из глубин и вылезет на берег, изрыгая яд, чудовищный волк Фенрир и его дети вырвутся на свободу и в который раз проглотят солнце и луну, из Хельхейма приплывет Нагльфар – корабль мертвецов. Произойдет последняя битва – Рагнарёк[130], в которой на стороне богов будут выступать павшие воины. Боги и чудовища снова уничтожат друг друга. Тор опять погибнет в итоге от яда Мирового Змея… Одним словом, все идет не к вечному возрождению, а к страшной битве и всеобщей гибели. После которой возникнет новый мир, тоже обреченный на смерть.

Такая мысль могла появиться у людей, которые постоянно живут под угрозой смерти. В примитивном обществе не существует понятия линейного времени, зато есть понятие цикличности. Люди жили в настолько тяжелых условиях, что умереть было порой лучше, чем жить, и эта цикличность, по их понятиям, не могла привести ни к чему хорошему. Проще говоря, раз за разом вы из чего-то плохого перемещаетесь в очень плохое – и так вечно. Сто лет назад все обстояло столь грустным образом, и понятно, что и через сто лет ничего не изменится. Вот какое послание «зашифровано» в скандинавских преданиях.

Кстати сказать, кто отбирает павших воинов на поле брани? Валькирии – девы-воительницы из свиты все того же Одина (задолго до того, как Один занял главенствующее место, этим ответственным делом, как выясняется, занимался какой-то другой бог). Следовательно, валькирии определяют судьбу битвы: кто выиграет, кто проиграет, кого уже пора забирать в небесное войско. Кто же такие валькирии на самом деле? Получается, это девы, определяющие судьбу, – то есть норны[131].

Легенда о таких девах имеется и у греков, и у германцев, и повествует она о неких волшебных существах женского пола, которые ткут ткань мира. Валькирии в данном случае всего лишь специализированные скандинавские норны, которые ткут ткань битвы. Вообще говоря, образ валькирий весьма загадочен, и, вероятно, ни один ученый, специально занимающийся данным вопросом, точно не скажет, откуда произошла такая специализация и каковы конкретно функции этих дев. Изначально валькирии вроде бы являются дочерьми павших воинов или конунгов (об этом, в частности, упоминается в «Песни о Хельги» в «Старшей Эдде»). И впрямь карьера не так уж плоха! Смутным остается вопрос и о том, насколько данные девы действительно девы: в легендах часто встречаются описания их взаимоотношений с противоположным полом.

Получается, что Один вместе со своими подручными является – ко всем прочим своим функциям – еще и неким богом судьбы. Мы наконец подходим к пониманию того, как Один оказался на месте Тюра (а возможно, и Тора), как и почему узурпировал их изначальные обязанности. Всему виной, скорее всего, оказалось крайне нестабильное состояние германского общества. Мы уже начали говорить о том, как были устроены воинские коллективы скандинавов, вернемся к этому вопросу. Помимо эйнхериев, существующих в мире, параллельном нашему, на грешной земле имеются отдельные коллективы, а иногда и одиночные персонажи, с которыми не связываются даже военные люди: это берсерки, воины-шаманы, которые полностью посвящены служению какому-либо божеству. И это божество не всегерманское – оно конкретно скандинавское, воинское. Вот это и есть Один.

Казалось бы, громовержец (такой как Индра) и должен быть богом воинов. Ничего подобного! Он, как и Тор, является богом нормальных людей, которые, бывает, собираются на войну (при необходимости) и представляют собой обычное ополчение. Не забудем, что все поголовно германцы мужского пола с 14–15 лет уже были военнообязанными. Однако воинский коллектив – совсем другое дело: это замкнутая, отдельная от всего остального «семья». Тацит в «Германии» прямо указывает, что все германцы страшно свирепы, но воины, которые живут дружиной, рядом с вождем, – люди ужасные даже по меркам германцев. В свою очередь, берсерки – это те, которых не особо жалуют обычные воины, ибо себе дороже будет иметь хоть какое-нибудь дело с человеком, полностью посвятившим себя воинскому божеству. Так вот кто такой Один – он бог профессиональных воинов! Вот откуда ярость, которая описывает этого бога и позволяет его подчиненным, невзирая на раны и препятствия, победить в бою любым способом. А цель битвы-то одна – попасть в самое главное, Одиново войско.

Выделившиеся из общеиндоевропейского единства германцы, оказавшись в конкретных скандинавских условиях, о каких мы подробно говорили в первой главе, породили общество, которое какой-нибудь обычный индиец назвал бы обществом категорически упадочным, мизантропическим. Ведь в нормальном индоевропейском сословном делении высшую ступень занимают не воины, а брахманы, то есть мудрецы, ученые, учителя. Следующее за ними сословие (варна у древних индийцев) тоже очень уважаемое – это кшатрии, воины, но управляют не они, хотя из кшатриев выбирается царь. Этот царь всегда прислушивается к брахману, а скандинавы и в целом северные германцы явили миру общество победивших кшатриев, полностью убрав у себя сословие брахманов. Учителей и духовных наставников у них вообще не предусмотрено, место жреца или священнослужителя в скандинавском обществе всегда занимает воин. Чем выше ранг этого воина, тем более важный и священный чин ему причитается. А вот ученые и мудрецы отсутствуют как класс. Почему? Потому что общество живет в настолько суровых природных, политических и экономических условиях, что не имеет достаточного продукта для содержания сословия духовенства, мудрецов, учителей. Поэтому все пустые места занимают кшатрии.

Воинская традиция скандинавов полностью переворачивает индоевропейский пантеон с ног на голову. Опасный, хтонический[132] бог – по сути дела (особенно в христианском понимании), демон Один – почему-то становится верховным божеством. Повторюсь: он бог не всех воинов подряд, а именно избранных, особенных. Берсерки – воплощение того, чем является Один. Если мы прочитаем все легенды и мифы о нем, то придем к выводу: тип крайне неприятный. Он, конечно, пожертвовал собой ради мудрости и письменности (то есть ради рун), но зачем он это сделал?

Руны[133] – это не письменность как таковая. Скажем откровенно: она ритуальная, но каково конкретное предназначение данных знаков? Это жертвенные письмена, потому что футарк – рунический алфавит, условно названный так по первым шести буквам, – всегда (по крайней мере изначально) являлся частью священного похоронного ритуала[134]. Есть свидетельства, что в могилы клались перевернутые руны – обращенные под землю; известно, что руны эти смазывались кровью. На более поздних средневековых рунических камнях (например, на острове Готланд) они уже покрыты краской, но изначально для этого использовалась кровь жертвенных животных и людей.

В христианской традиции имеются определенные формулы для выражения своих чувств и обращения к Богу (хорошо известна, в частности, фраза о духе сокрушенном[135]): у древних скандинавов были свои формулы для этого. Они жертвовали образы. Ведь что такое буквы? Это нечто позволяющее отразить всю реальность на свете. А учитывая, что руны обладали еще и символическим, потайным смыслом, с помощью нескольких знаков можно было зафиксировать большое количество многогранной информации. Для придания большей убедительности их смазывали кровью, которая сама по себе является воплощением колоссальной энергии. Получается, что руны, покрытые кровью, способствовали энергетическому усилению ритуала[136].

Если уж заговорили о жертвах, скажу несколько слов о том, как умер и возродился Один в качестве бога войны и мудрости, и о том, как проделывали жертвоприношения скандинавы. Для них одним из самых приемлемых способов принесения жертвы являлось удушение, то есть виселица. Потом уже можно было творить с трупом разное, но сначала душили. Символическая подоплека данного действа совершенно очевидна. Что такое петля? То, чем привязывают. Действительно логично. А привязывают к чему? К образу Мирового древа, то есть к виселице, связывая таким образом человека с этим вечным, межмировым транспортным средством. Порой встречалось упрощенное жертвоприношение – о нем часто сообщают скандинавские саги: захватив город, викинги бросали младенцев (да и взрослых) на копья. Это не просто изощренное убийство, обусловленное злобной викингской натурой (хотя, конечно, отчасти действительно обусловленное), это именно жертвоприношение. Мы помним, что копье – образ Мирового древа, поэтому столь диким методом приносились жертвы Одину[137]. В результате подобного ритуала образ человека – его душа, сама идея о нем – отправлялся по этому самому Мировому древу непосредственно в те места, куда был направлен.

Кстати о местах. Скандинавская мифологическая вселенная устроена очень сложно: в нее входят, в частности, Мидгард – мир людей, Асгард – мир богов, Нифльхейм – бездна тумана, мрака и вечного холода, Хельхейм – мир мертвых, Утгард – «внешний» мир по отношению к материальному, земному. Есть отдельные миры великанов: Ванахейм – мир, в котором живут ваны, Йотунхейм – мир йотунов-великанов, Муспелльхейм – мир огненных великанов. Помимо этого, имеются Льесальвхейм – мир светлых альвов и Свартальвхейм (Нидавеллир) – подземный мир гномов. Я почти уверен, что настолько развернутая вселенная у древних германцев не существовала. Гораздо более привычным для нас является трехуровневое членение мира, присущее практически всем мифологиям, начиная с китайской и заканчивая той же германской, христианской или семитской: везде мы обнаружим более или менее одинаковое устройство вселенной, с небольшими вариациями. А скандинавская дробность космического пространства представляет собой, скорее всего, результат позднего развития, изложенный в письменном виде уже в эпоху классического Средневековья. Он заметно отдает искусственностью и переосмыслением «со стороны», так что при всей нашей признательности Снорри Стурлусону и его соратникам мы должны иметь в виду следующее: очень вероятно, что изначально все было немножко иначе.

Как в подобных случаях обстояло дело, скажем, в Греции (да хоть и у нас на Руси, с нашими славянскими божествами)? На разных территориях имелись свои разветвленные пантеоны, свои имена богов – весьма похожие, а зачастую и вовсе одинаковые с соседскими. Однако у каждого племени всегда присутствовал вполне определенный верховный бог. Развал родового и начало племенного строя охарактеризовались появлением монолатрии – такого стиля поклонения божествам, при котором этих божеств много, но один из них является лидером[138]. Соответственно, вождь племени (или жрец) служит наместником бога на земле. Понятно, что в сражении между двумя племенами участвуют и их боги. Собственно, с конфликта богов в большинстве случаев и начинаются людские распри.

Когда же все эти разрозненные племенные пантеоны мудрые ученые начинают записывать и собирать вместе, получается этакая синтетическая история с главенствующим Одином, какую излагают нам «Старшая Эдда» и «Младшая Эдда». Скорее всего, они представляют собой искусственную конструкцию – не то, что было на самом деле. А на самом-то деле, повторюсь, было нормальное общество, где начальником являлся Тюр. Кроме этого общества, существовало еще и воинское общество, отделенное от нормального, где начальником был безумный Один. Мудрость же ему приписывают потому, что в скандинавском обществе не было ученых мужей, всем заправляли воины; следовательно, и мудрость тоже принадлежала им – своеобразная, воинская. Что поделаешь? Другой-то нет, и приписать ее больше некому, так что приходилось сочетать.

Поэтому образ людей, сознательно идущих на смертельный риск, чтобы обязательно в конце концов «сыграть в ящик» каким-нибудь героическим способом и попасть конкретно в избранную дружину безумного бога Одина, ярчайшим способом описывает суровую реальность Скандинавии того времени. Ничего удивительного нет в том, что в результате она пришла к эпохе викингов. По правде говоря, всем северным германцам пришлось тогда несладко: они оказались кардинальным образом включены в Великое переселение народов – страшный катаклизм, который не сулил его участникам ничего хорошего.

Ради чего постоянно сражаются эти воины? Ради своего племени, хотя этим же племенем они во многих случаях отторгаются. Нормальные люди стараются иметь с ними дело как можно меньше. Безусловно, они признают общественную полезность таких вояк и поэтому платят им нечто вроде дани, чтобы те могли без помех исполнять свои воинские функции. Однако эти воины отделены от общества, ради которого существуют. Вот в чем суть мифа о постоянно сражающихся эйнхериях, являющихся членами дружины безумного бога, который не должен был быть главным в нормальном обществе. Это ненормальное общество.

Викинги, как мы уже наблюдали, в конце концов были отторгнуты населением Скандинавии, причем настолько, что потеряли всякую связь с собственными странами и племенами. Практически все они погибли, и им на смену пришло, конечно же, новое воинское общество – но уже не занятое хаотичным, дисперсным безумным насилием просто потому, что соединение в нормальные страны, с более или менее подходящей по феодальным меркам экономикой и постоянно собирающимися налогами, не оставляло места для подобных людей. А значит, и для подобной религии места тоже не осталось. На смену этим верованиям пришли другие религиозные системы. В данном случае такой системой стало христианство, оказавшееся поблизости.

В этой беседе мы уже несколько раз обращались к Индии – обратимся еще раз. В тех краях прекрасно обстоят дела с плодородностью почв, наличием хороших лесов, полезных фруктов, запасов воды; кроме того, имеются замечательные слоны, на которых можно эффективно работать. Поэтому у индийцев не было никакой необходимости формулировать внутри своего мира настолько экстремальный ответ на внешние условия, какой пришлось формулировать в свое время германцам. Древнее индийское общество представляло собой образец нормального общества, с нормальными общественными функциями, разделенными между сословиями (варнами); каждый занимался в нем своим делом (и многие из этих дел являлись очень уважаемыми); имелся довольно узкий круг людей, чья задача состояла в том, чтобы устроить жизнь еще лучше. Потому и религия у таких людей соответствующая. У них никогда не появился бы этот безумец Вотан, который вдруг почему-то занял бы место Индры. А что происходило в тот момент у германцев? У них Индра (точнее, его функция) уступил место Вотану в силу того, что на земле в это время именно воинские коллективы, дружины занимали верховенствующее положение. Своего духовенства, как уже отмечалось, у них не имелось – а значит, не было и бога такого, которому эти духовные люди могли бы служить.

Совершенно закономерно все должно было прийти к Рагнарёку, и для викингов он наконец настал. Мы начали свою беседу с того, что задумались, может ли кто-нибудь верить всерьез, допустим, в мировую корову. Так вот: для древних скандинавов и мировая корова, и чудовищный волк Фенрир, и Рагнарёк были вполне конкретной реальностью. Поэтому логично, что участники 300-летней эпохи викингов стали непосредственными очевидцами Рагнарёка. Пока это лишь мое предположение, но, думаю, его несложно доказать, если всерьез заняться данным вопросом. В самом деле, викинги, по большому счету, жили в условиях этого самого Рагнарёка и наверняка были уверены, что все в мире уже пошло прахом, раз стало возможным то, что творилось на земле. Стало быть, ужасный волк уже внимательно смотрит на Асгард, готовясь к атаке, или даже успел туда явиться, и где-то идет или вот-вот начнется битва – а значит, нужно как можно скорее попасть к собственному главному воинскому начальнику, то есть к Одину.

Поэтому сдерживать себя не нужно – наоборот! Надо поддать больше жару! Чем они и занялись. Об объективных причинах такого положения дел мы говорили в начале книги: в сложившихся экономических условиях бо́льшая часть воинских коллективов перестала быть нужной на конкретном месте. Напротив: они получили великолепный стимул не оставаться дома, а отправиться куда-нибудь служить своему призванию, то есть воевать. По большому счету, это была катастрофа: тяжелая, но так или иначе налаженная жизнь рассыпалась в прах буквально на глазах одного-двух поколений. Мы, современные изнеженные люди, можем спокойно выпить чаю, взять умную книгу и в комфортном кресле почитать об ужасах той эпохи. Изнутри, я вас уверяю, эти ужасы смотрелись несколько по-другому. Осознать глобальный смысл ситуации, проштудировав какой-нибудь «Капитал» Маркса, викинги не могли – за отсутствием такового. Как им оставалось объяснять происходящее? По их мнению, причина была ровно одна: боги, которые надзирали за ними, больше не надзирают. Или же, наоборот, надзирают, но с учетом собственных интересов: намекая, что, дескать, всем вам пора к нам, потому что иначе вас просто сожрут соплеменники и мало ли кто еще. Поэтому нам, богам, нужно большое войско! Ведь в Вальгалле 540 дверей, и из каждой двери должно выйти 800 человек в «час икс», по зову бога Хеймдалля во время последней битвы – Рагнарёка[139]. Вот как об этом говорится, к примеру, в «Речах Гримнира» в «Старшей Эдде»:

Дверей пять сотен

и сорок, как помню, –

в Вальгалле есть:

в дверь каждую восемь

воинов сотен

выйдет на битву с Волком.

Это, кстати, неплохо свидетельствует о пределе представимого мира у воинов того времени: цифра, конечно, огромная, однако вполне реальная.

Побочный вопрос: попадают ли женщины в Вальгаллу? С одной стороны, вроде бы однозначно нет, а с другой – простите, пожалуйста, если будущего перспективного эйнхерия погребают вместе с его возлюбленной, куда она потом девается? Можно допустить, что сидит за стенами пиршественного зала… Сей вопрос остается до конца не выясненным. Лично я думаю, что женщины все-таки тоже отправлялись в Вальгаллу – конечно, на второстепенных ролях, но квартировали там же.

Вот в общих чертах и все, что касается религии викингов. Я не ставил себе целью разобрать конкретные мифологемы и различные варианты мифов, актуальные в той седой древности и записанные гораздо позже Саксоном Грамматиком, Адамом Бременским, Снорри Стурлусоном и Сэмундом Мудрым. По идее, нужно писать отдельную книгу о древней германской и скандинавской религии, и в этой книге значительную часть посвятить всему, что связано с одним только Одином. Так же дело обстоит и с подробностями жизни скандинавского воинского братства, выработавшего теологию[140] войны: данный предмет тоже достоин особого труда.

Поэтому, думаю, самое время сменить тему – и побеседовать о викингах на Руси.

Глава 7. Образование Руси

Будет логично завершить тем, с чего мы начали, сделав тем самым виток по спирали истории. А начали мы с общей характеристики эпохи викингов и даже дали определение викинга: он не просто морской разбойник (хотя это обязательно), но еще и купец и колонизатор. И эти важнейшие составляющие его натуры необходимо еще раз подчеркнуть в конце нашей беседы.

Колонизация викингов была на удивление масштабной: она простиралась от Средиземного моря до территории современных США. Совсем недавно, в 2014 году, при очистке реки Миссисипи был обнаружен 16-метровый кнорр.

В последнее время появилось много новых находок – и в воде, и на суше[141]. Их обнаруживают, как правило, совершенно случайно – к примеру, в ходе земляных работ или тренировок водолазов. Порой их для этого даже не приходится раскапывать: неоценимую помощь оказывает георадар – специальное устройство, которое сканирует землю и создает трехмерные изображения «увиденного». К сожалению, далеко не все найденные корабли викингов можно поднять на поверхность, не повредив и не разрушив. Если они лежат на дне водоема, то обычно их покрывает мощный слой ила, и при поднимании из воды они неминуемо развалятся. Если же судно (точнее, то, что от него осталось) обнаружено в земле, то доставать бывает особенно и нечего, кроме отпечатка контуров и сотен гвоздей и заклепок – каждая на своем месте; деревянные части в основном безнадежно истлели.

Однако самой яркой точкой приложения колонизационных и торговых усилий викингов была отнюдь не средиземноморская (а тем более американская) ойкумена[142], а Восточная Европа и территория Руси. В эти края викинги стали наведываться гораздо раньше, чем во многие другие земли, и нас, живущих здесь теперь, такое развитие событий касается самым непосредственным образом. Об этом мы уже немного говорили в начале – поговорим и теперь, но уже на другом уровне раскрытия темы.

Для того чтобы нам легче было ориентироваться во времени и пространстве, я предлагаю выстроить нашу беседу, опираясь на две находки. Безусловно, они далеко не единственные, но очень показательные. Первая находка – из военной области, вторая – из коммерческой.

Первая – очень недавняя и совершенно сенсационная. Учитывая ее масштаб, уникальность и историческое значение, она заслуживает не отрывочных сообщений в прессе, а полноценной, подробнейшей монографии. Вторая находка – гораздо старше.

Есть в Эстонии остров Сааремаа. Он расположен достаточно близко к популярным викингским маршрутам. Совершенно случайно, как водится, в 2008 году в местечке Сальме на этом острове нашли лодку, в которой были захоронены останки семерых мужчин. Сначала их приняли за очередное «эхо» Великой Отечественной войны (в тех краях шли кровопролитные бои, и вокруг места находки до сих пор сохранились следы от снарядов), однако вовремя прибывшие археологи распознали в вещах, найденных среди костей, наконечник копья и другие предметы, относящиеся к первой половине VIII века. Затем были обнаружены характерные пятна, оставшиеся в земле от сгнивших деревянных частей, и 275 железных заклепок, которые маркировали места соединения деталей обшивки.

Могила располагалась буквально в паре сотен метров от берега, который представляет собой песчаный пляж. Получается, что тела погребли фактически в песке, а в нем очень плохо сохраняются органические материалы. Поэтому лодка исчезла практически полностью, однако ее удалось реконструировать. Она оказалась не рыбацкой, а военной – небольшой (около 11,5 м в длину), узкой и быстроходной. Погребальный инвентарь был достаточно беден, однако и он, и само захоронение в лодке указывали на то, что могила имеет прямое отношение к скандинавам. Вообще, викинги далеко не всегда хоронили своих боевых товарищей в огромных драккарах – годилось, в принципе, любое плавательное средство.

Два года спустя неподалеку от первого захоронения нашли другое. Раскопки были завершены в 2012 году. Оказалось, что могилы очень отличаются друг от друга. По сравнению с первой, достаточно простой лодкой, второе судно было гораздо более крупным и технически сложным, погребальный инвентарь гораздо роскошнее; а самое главное – человеческих останков было намного больше. По сохранившимся в целости гвоздям удалось определить размер корабля: это был 16-метровый драккар, и в нем четырьмя аккуратными слоями были уложены останки 33 человек. Что характерно, в обеих могилах нет никаких следов сожжения тел, а ведь кремация в лодке и последующее насыпание погребального холма являются одной из характерных черт скандинавской культуры того времени. Здесь же обряд был соблюден лишь частично: погибших просто сложили в ладью, как в братскую могилу, и засыпали песком и камнями. На поверхности земли не наблюдалось никаких следов кургана. Было очевидно, что хоронили в каких-то экстремальных условиях.

После того как выжившие закончили погребение павших товарищей и оставили место трагедии, к своей работе приступили ветер и время. За 1300 лет место трагедии оказалось засыпано достаточным количеством песка и гравия, чтобы от кораблей не осталось и следа, а береговая линия отступила на десятки метров.

Тщательные исследования дали примечательную дату. Бой не на жизнь, а на смерть случился в первой половине VIII века, то есть задолго до «классического» начала эпохи викингов. От нападения на Линдисфарн в 793 году, который официально считается началом этой эпохи, происшествие в Сальме отделяют целых 50–100 лет. Находка относится к вендельскому периоду, когда, по большому счету, викинги делали свои первые шаги в качестве грозной силы на международной арене. До сих пор считалось, что в этот период они еще не заплывали так далеко. Не исключено, что захоронения в Сальме являются примером зарождения викингского образа жизни и традиций, какими мы знаем их сейчас.

В том, что это скандинавы, да еще составлявшие профессиональную дружину, сомнений нет исходя из набора вооружения. Получается, что в те далекие времена викинги уже направляли свои грабительские, колонизационные или разведывательные усилия на противоположное побережье Балтики. Вряд ли этот поход был случайным. Ведь если имеется настолько вооруженная дружина, то, скорее всего, викинги уже не в первый раз явились в Восточную Европу – по протоптанной дорожке.

Теперь уже сложно сказать наверняка, что случилось в тот страшный день на берегу. Остается только гадать. Может быть, морские разбойники явились за данью или добычей. Может быть, их вели месть и давняя вражда. Неизвестно также, кто стал их противником: местные жители или такие же викинги. Не исключено, что бой начался еще в море. На это указывают наконечники стрел, которые, судя по расположению, застряли в обшивке корабля. Есть мнение, что оставшиеся в живых все-таки одержали победу, так как у них нашлось время на тщательное складывание тел, оружия и личных вещей, а также торжественное ломание мечей (их нагрели и согнули). К тому же могилы оказались полностью занесены песком и остались неразграбленными – а это значит, что после похорон к ним очень долго не наведывались недоброжелатели.

Самое первое, что приходит на ум: высадились, нарвались на местных жителей и, что называется, «огребли по полной». После чего местные жители, проявив уважение неизвестно по какой причине, похоронили павших. Мне представляются возможными два других варианта. Первый: этот драккар был далеко не один. Их было как минимум два, а то и три. То есть викинги прибыли, одолели аборигенов, но часть воинов, выражаясь современным языком, «попала под раздачу». Погибших победившая сторона закопала. В принципе, если победу одержали местные жители, они могли их хотя бы из уважения закопать.

Правда, тут появляются закономерные вопросы. Откуда местные жители знают, что хоронить нужно в корабле? А если даже они это знают (хотя совершенно непонятно откуда, то есть, скорее всего, вряд ли), то почему на берегу? Что им мешало отпихнуть корабль, полный мертвецов, подальше от берега? По-моему, самый логичный вариант. Энергосберегающий и при этом уважительный. Однако они этого не сделали. В общем, если в наше уравнение, и без того полное неизвестных, добавить местных жителей, яснее от этого точно не станет. Поэтому мне кажется, что хоронили свои же – те, кто выжил. Тем более что они разложили покойников не абы как, а в строго определенном порядке, в соответствии с воинскими заслугами.

Второй вариант: он тоже представляется вполне возможным. Прибывшие столкнулись с точно такими же, как они сами, викингами – и, не поделив территорию, передрались. Одни вырезали других. А поскольку им в очень скором времени предстояло встретиться на равных в Вальгалле, оставшиеся в живых погребли погибших с полным уважением[143].

Сделаю очередное отступление для вдумчивых читателей. Многие из них, полагаю, искренне недоумевают, зачем местным жителям, незнакомым со скандинавскими обрядами, понадобилось закапывать в землю (ну хорошо: в песок) целый корабль. Это же уму непостижимо, сколько труда – и ради чего? Однако не забудем, что местные жители могли просто-напросто бояться покойников, тем более чужих. Ведь, пока он живой, с ним понятно, что делать: убить. А вот с покойником как поступить?

Впрочем, каковы бы ни были причины масштабного кровопролития, мы имеем дело уже только с его результатом: на песчаном берегу оказался погребен целый отряд вооруженных людей. Интересно, что его члены не были равны по социальному статусу. Иерархия строго соблюдена и после их гибели: выше всех оказались уложены пятеро воинов с роскошными обоюдоострыми мечами, а в нижних слоях – бойцы с простыми однолезвийными мечами и тесаками. Надо отметить, что они были похоронены с заметным уважением и заботой. Сверху их, словно одеяло, укрывали щиты. Сами щиты, конечно же, давно истлели, но никуда не делись бронзовые умбоны и фрагменты ручек. Отрубленные части тел аккуратно приложены к исходным местам. Любопытно, что в захоронении найдены не только личные вещи (такие, например, как расческа из лосиного рога), но и останки собак и даже ястреба.

Что касается первой, небольшой лодки, то там все было по-другому: согласно реконструкции, покойники были помещены в нее в относительном беспорядке. Они лежали парами или поодиночке, а некоторые сидели, прислонившись к частям внутреннего убранства судна. У них не было ни оружия, ни особого инвентаря. В маленькой ладье лежали простые люди. Скорее всего, те, кто нашел упокоение в этой лодке, были не воинами, а их помощниками, слугами, которым случайно «досталось по полной». Уж если перебили слуг, то, действительно, резня была нешуточной. Впрочем, доказать ничего невозможно.

Вернемся к посмертным обитателям драккара. Что интересно: все покойники мало того что не раскиданы как попало по всему кораблю – они еще и уложены так, как будто стоят в строю. У всех головы развернуты вправо, словно они держат равнение. Сверху помещался один человек, самый старший из всей команды: судя по скелету, ему было слегка за 50. Мощный и высокий – ростом примерно 1 м 80 см, даже по современным меркам не маленький, а уж в те времена вообще гигант. Его убили целенаправленно: надрублена пятка и перерублена правая рука. Раны нанесены под одним углом – по всей видимости, били по уже лежавшему. В конце концов ему рубанули по шее – чтобы уже наверняка.

Ровно под ним было расположено другое тело: по нашим понятиям мальчик, по тогдашним представлениям – молодой мужчина, 19–20 лет. Гораздо мельче старшего товарища, под которым его похоронили. У него была любопытная личная особенность – сросшиеся шейные позвонки, врожденное заболевание. Оно не давало ему свободно вертеть головой, как мы вертим, совершенно не задумываясь. Этому парню приходилось поворачиваться к собеседнику всем корпусом, не исключено, что и взгляд при этом приобретал особое выражение.

Интересная деталь: вместе с погребенными была обнаружена масса игральных фишек. У викингов пользовалась большой популярностью настольная игра хнефатафл (Hnefatafl), предшественница шахмат. Эта игра, развивавшая тактическое и стратегическое мышление, обладала практически сакральным значением в обществе древних скандинавов. Суть ее состояла в том, что требовалось захватить определенную территорию, используя различные фигуры. Короля, например, полагалось загнать в угол и полностью блокировать: тогда игра считалась выигранной. Так вот: в рот этого юноши с искалеченной шеей была вложена фишка, обозначающая… короля. По всей видимости, он был знатным человеком: кому попало короля в рот не вложат. Это было сделано, скорее всего, для того, чтобы валькирии не ошиблись, определяя его дальнейшую судьбу в загробном мире. Случайное попадание фишки в рот юного воина исключено: она была крепко «запечатана» между сжатыми зубами. Учитывая, что он расположен сзади безусловно главного воина, можно с большой долей вероятности (конечно, без стопроцентной уверенности) предположить, что старший был предводителем, а молодой – знатным ярлом, каким-нибудь наследником. Иначе он не оказался бы на своем месте в братской могиле. Вождь лежит выше всех, прикрывая спиной молодого коллегу. Они как будто продолжают стоять в вечном строю, будучи уложенными друг на друга в погребальный драккар. В строю они и отбыли на тот свет. Их всех убили, естественно, холодным оружием. Отдельные раны потрясают воображение. Один череп снесен наполовину то ли мечом, то ли топором. Порубленные конечности. Проломленные топорами черепа. Что характерно: 33 покойника – а оружия гораздо больше. Может быть, подбросили те, кто хоронил: авось пригодится на том свете.

Подведем предварительные итоги. Что дает нам находка в Сальме? Во-первых, такого захоронения мы до сих пор не встречали. В обычной, штатной ситуации каждого из павших воинов, скорее всего, похоронили бы отдельно – потому что все они погибли бы на территории, так или иначе контролируемой «своими». Или их отвезли бы обратно в Швецию или Норвегию и похоронили там. В совсем уж крайнем случае они просто пропали бы без вести (если бы местные отнеслись к ним без особого уважения, что, в общем, логично с их стороны) – без всяких захоронений. Их без лишних церемоний утопили бы где-нибудь около бережка – и все.

Во-вторых, данные погребения несут много информации в глобальном контексте эпохи. Теперь мы уже не строим догадки относительно массового присутствия скандинавской воинской элиты в Восточной Европе: мы знаем о нем точно.

В-третьих, эстонская находка дает основания предполагать, что устоявшееся в науке представление о неожиданном начале эпохи викингов требует серьезного пересмотра. Тем более что у второго судна имелся киль, а в центральной части корабля было обнаружено скопление дерева и железа. Это навело ученых на мысль о мачте и парусе. Получается, что главной технологией кораблестроения викинги обладали уже по меньшей мере за несколько десятков лет до событий в Линдисфарне.

Итак, воинская аристократия оказывается на другой стороне Балтийского моря. Впрочем, воинская аристократия ведала не одной только войной. Это хорошо известно, в частности, по древнерусским материалам. Все знатные воины, помимо военных действий, занимались на Руси еще и торговлей, вели бурную административную деятельность, способствовали культурному обмену. В нашем языке имеется большое количество скандинавских терминов, связанных с корабельным делом и торговыми отношениями. Например, берковец – мера веса, дословно: «вес из Бирки». Другими словами, бирковский весовой стандарт. Он равняется десяти пудам, это примерно 164 кг. Так что скандинавы приезжали к нам не только с оружием, принося сюда передовую для Европы воинскую культуру пешего боя и пригодное для этого вооружение (к примеру, большие круглые щиты или мечи, которые на нашей территории вообще неизвестны до массового прихода сюда викингов).

С момента захоронения в Сальме проходит примерно сотня лет – и в районе современного Старого Петергофа оказывается зарытым крупный клад: 82 арабские и персидские монеты. Нашли его случайно, при невыясненных обстоятельствах, в самом начале войны в 1941 году. Музей был сдан в московский Государственный исторический музей и уехал вместе с прочими сокровищами в эвакуацию. На данный момент он является ценнейшим источником для изучения начального периода в истории Древней Руси.

Монеты в основной своей массе представляют собой североафриканскую чеканку. Самая «свежая» из них была отчеканена в городе Балх в 804–805 годах. Учитывая, с какой скоростью монеты путешествовали по миру и с каким запозданием могли попадать в руки торговцев и грабителей, сокрытие клада в земле датируется временем не позднее 825 года. Это практически совпадает с бойней на Сааремаа и, несомненно, имеет с ней контекстуальную связь. Получается, что к началу IX века на данной территории уже существовала меновая торговля, которая обеспечивала массовый приход даже африканских монет. Чтобы не возникало сомнений в праве обладания, владельцы нацарапали на некоторых монетах, вероятно, свои имена. Среди таких надписей – скандинавское имя Убби, вырезанное рунами, христианское имя Захариас и не вполне понятная помета с обобщенным значением «ценный»; имеются даже арабские и тюркские рунические надписи.

Напомню: все это было найдено в Старом Петергофе, в Маркизовой луже[144], то есть в самом выходе в дельту Невы. Это финальная точка любого путешествия по Балтике – и торгового, и грабительского. Следовательно, нет сомнений в том, что клад – скандинавский. Неудивительно, что найдены африканские и иранские монеты: Северная Африка была конечной целью всех торговых операций. Практически все серебро происходило оттуда, и, чтобы его получить, нужно было предложить в обмен что-то ценное. Однако самым показательным фактом являются монеты, помеченные хазарскими и тюркскими письменами. Значит, из Хазарского каганата, с которым контактировали чудь и славяне, тоже поступало серебро – с помощью многочисленных звеньев обменной цепочки. Я почти уверен, что в это время скандинавы уже доходили до Каспийского моря – по будущему пути «из варяг в греки» по Днепру. Тем не менее, принимая во внимание, что большинство монет североафриканские, вряд ли можно утверждать, что они были получены на Каспии. Стало быть, скандинавские «бизнесмены» добирались и до Черного моря. Не совсем ясно, что́ в этой многозвенной передаточной цепи были способны предложить славяне. К примеру, чудь предлагала мех. Славяне могли этот мех перепродавать, но какова была бы в таком случае выгода у всех участников процесса? Ведь с каждым звеном передачи мех стоил бы все дороже – и в результате его было бы невозможно продать. Поэтому гораздо более логичным представляется использование прямого транзитного пути, позволявшего получать мех у чуди напрямую, самостоятельно довозить его до покупателя и всю прибыль забирать себе. Согласитесь, это гораздо приятнее, чем работать с толпой посредников.

Впрочем, у нас имеется очень мало объективных данных о том времени. Но факт остается фактом: серебро, составлявшее петергофский клад, попало в руки именно к скандинавам. Этот клад и является той второй важной находкой, о которой я упоминал в начале данной главы. Она, подобно капле воды, отражает внушительную географию интенсивных торговых связей, существовавших в то время в Восточной Европе – и не в ней одной, а на территориях вплоть до Африки и Каспийского моря. Конечно, данный клад – не единичное явление. В конце XVIII века на Васильевском острове в Петербурге тоже был обнаружен монетный клад. Вот только петергофские сокровища советские люди честно сдали в музей, а от клада на «Ваське» осталась ровно одна монета. Впрочем, удалось установить, что она происходит из тех же времен: конец VIII – начало IX века. Об остальных ценностях, входивших в этот клад, теперь можно только гадать.

Итак, у нас вырисовывается некая средняя дата. Чтобы развеять последние сомнения, приведу в пример еще один клад. Он датируется примерно 786 годом и происходит из Старой Ладоги, являясь одной из наиболее ранних находок подобного серебра. Как известно (и мы об этом уже говорили), Старая Ладога – первое чисто скандинавское поселение на Руси. Это уверенно подтверждает срок поруба деревьев, пошедших на строительство. Город был весьма представительным для своего времени населенным пунктом, серьезнейшим в данном регионе торговым перекрестком. В нем взаимодействовали славяне, финно-угры и, как мы видим, скандинавы. Нет сомнений в том, что город являлся факторией. К примеру, в нем имелась судоремонтная мастерская (в которой, кстати, обнаружили целое собрание весьма узнаваемого шведского кузнечного инструмента). Если есть кузнечный инструмент, значит, люди собираются чинить корабли, используя данную местность как перевалочную базу. Ремонт судна – дело небыстрое, домой они не торопятся – значит, обосновались здесь надолго. Вот так в окрестностях Ладоги начали появляться монетные клады разного состава и размера, состоящие в первую очередь из восточного серебра. Обратное движение, безусловно, тоже имело место: найдено франкское серебро. Некоторые монеты имеют византийское происхождение, но основной их поток шел все же с Востока, и по местам обнаружения кладов можно наметить достаточно сформировавшуюся «трассу».

В самом начале нашей беседы мы отмечали, что на северо-запад Руси скандинавские поселенцы-колонизаторы прибыли одновременно со славянами в начале – середине VIII века. Максимальная фора, которая могла быть у тех или других, составляла примерно 25 лет. Это означает, что движение людей и ресурсов было синхронным: с одной стороны, славяне наконец дошли до границ своего ареала, а с другой – скандинавы двинулись со своих земель им навстречу. Причем в некоторые места скандинавы добрались заметно раньше славян. Об этом часто забывают, рассуждая о норманнской проблеме, которая уже, честно говоря, набила оскомину.

Возьмем, например, Муром – знаменитый древний город, в окрестностях которого проживало финно-угорское племя мурома. В нем скандинавские находки (в том числе и оружие) прослеживаются заметно раньше славянских. Примерно в IX веке на данных землях уже однозначно присутствовала заметная скандинавская прослойка. Славяне же там появились только в X веке – то есть на 30–50 лет позже. По крайней мере, такой вывод можно сделать, исходя из тех данных, которыми сейчас располагает наука. На этом основании можно уверенно строить определенные предположения.

К середине VIII века начинает образовываться дорюрикова Русь. Тогда она еще не была никакой Русью – слово звучало как «ротсман». Затем оно то ли при посредстве финского языка, то ли напрямую из скандинавского перешло в русский. Методы лингвистического анализа убедительно доказали, что «ротсман» отлично трансформируется в «Русь». Это один из немногих случаев, когда лингвистические характеристики обеих контактирующих сторон максимально совпадают. Не углубляясь в подробности, напомню читателям вкратце, что в силу фонетических особенностей, присущих нашему языку в то время, мы просто физически не смогли бы выговорить слово «ротсман», с таким количеством согласных звуков подряд. В ту далекую пору закрытые слоги в нашем языке были запрещены (точнее, невозможны). Между прочим, слово «Русь» не заканчивалось на мягкий знак – потому что никакого мягкого знака тогда не существовало, вместо него был некий краткий звук[145], а современное «у» было диграфом «оу». Поэтому «Русь» звучало как «Роуси». Если объяснить максимально упрощенно (да простят меня ученые-филологи), то все происходило примерно так. Однажды некие ротсман прибыли к нам и представились: дескать, мы гребцы. Думается, что окончание «-ман» было отброшено участниками контакта как нечто незначительное. Осталось качественное определение данной группы людей, то есть «человек весла», «гребец». Иноземное «ротс» превратилось в славянских условиях в «роу». Одному согласному звуку из двух пришлось, под действием фонетического закона о благозвучии, выпасть. Однако на этом приключения чужого слова в наших землях не закончились: ведь если не будет гласного после согласного, то слог окажется закрытым. А такого, как мы уже знаем, нельзя было позволить… В итоге получилось Роуси, ставшее впоследствии Русью. Эта самая русь/роуси в узком, этническом смысле слова появляется в наших краях на регулярной основе к середине VIII века. В начале данной главы мы на примере происшествия на Сааремаа стали свидетелями того, как такие люди осваивали противоположное побережье Балтийского моря – с разной степенью успешности. Чем дальше, тем больше наблюдаются следы их хозяйственной деятельности. Ведь, повторюсь, викинг – обязательно носитель определенной культуры и хозяйствующий субъект. Одним словом, колонизатор. Этим они везде и занимались – что в Исландии, что на Фарерских островах, что в Англии, не говоря уже о том, что присвоили Сицилию с половиной Италии.

На том дело не заканчивается. Дорюрикова Русь практически отсутствует в наших письменных памятниках. В «Повести временных лет» она почти не описана. Там сказано лишь, что в 859 году варяги из-за моря стали взимать дань со словен, кривичей, чуди, мери и веси; потом народ возмутился, изгнал варягов и немедленно передрался между собой. Следующим эпизодом в «Повести…» является уже известная история 862 года с призванием Рюрика. (Напоминаю: все даты, которые относятся к этому времени, условные.) Так заканчивается аналитическая часть «Повести временных лет» – и начинается историческая, где абсолютно все даты реконструированы, причем неправильно. Летописец весьма серьезно ошибся.

Рюрик, по мнению летописца, является родоначальником династии – ее легитимным основателем. Однако что-то не сходится: всего несколько лет назад весьма неприятная история вышла с его соотечественниками… Впрочем, мы знаем о дорюриковой Руси не только из ПВЛ. В четвертой главе данной книги, посвященной походам викингов, мы подробно разбирали известное сообщение «Бертинских анналов» о том, что вместе с посольством византийского императора Феофила ко двору Людовика Благочести вого прибыли некие люди, именовавшие себя «посланцами Хакана народа рос». Феофил снабдил их письмом к Людовику с просьбой по возможности безопасно препроводить домой этих союзников Византии. Дескать, обратная дорога для них может оказаться опасной, так как вокруг живут злые дикие народы, которые могут их обидеть. Но, как мы помним, император Людовик опознал подозрительные физиономии – и, предприняв расследование, выяснил, что это шведы. Напомню, данный сюжет разворачивался в 839 году: тогда викинги изо всех сил терроризировали Франкскую империю. Немудрено, что Людовик их узнал: и характерную внешность, и речь, и повадки. Что происходило дальше, доподлинно не известно, однако имеются некоторые предположения, иллюстрируемые материальными находками.

Думается, что уже существовало определенное государственное (точнее, протогосударственное) образование. Или же просто территория, находившаяся под контролем некоего кагана росов. Кто такие росы, мы уже знаем. Это те самые скандинавы, которые в одних местностях представлялись викингами, а в других – там, где не собирались сильно безобразничать, – гребцами. Тут важно иметь в виду, что викинг, как и гребец, – это не этноним, не название народности (точно так же, как и фотограф). Это профессиональный признак, который их объединял и по которому местным жителям было легко их определить.

А дальше мы вступаем на очень зыбкое поле. Потому что в данной истории много неясностей. Получается, эти росы находились, условно говоря, в вассальной зависимости от кагана. То есть от хазарского кагана – ибо кто еще мог называться каганом? Именно такой титул носили степные правители. Из «Повести временных лет» нам известно, что в это время хазары подводят под дань полян (то есть будущих киевлян) и вообще все южнорусские племена. В ту же пору скандинавы облагают данью северные племена.

Итак, южнорусские земли подведены под хазарскую дань, и в наши степи широким потоком идут хазарские культуры (в первую очередь салтово-маяцкая[146]) – оружие, костюм, конская упряжь. Славяно-скандинавское население воспринимает влияние с двух сторон – от хазар и от венгров[147]. В Бирку попадают вещи из хазарского обихода. Тогда же происходит еще одно уверенно датируемое событие. По заказу хазар византийцы строят крепость Саркел[148], ориентированную на Южную Русь. Она должна была контролировать взимание дани со славян; ее в свое время был вынужден брать Святослав. В IX веке Саркел находился на пике могущества. Нельзя исключать, что скандинавы, переселившиеся с севера на юг, могли принять зависимость от таких влиятельных людей, как хазары. А почему бы и нет? Тем более что в дальнейшем наблюдается любопытное сотрудничество русов и хазар. Дело в том, что хазары, исповедовавшие иудаизм, имели серьезные проблемы с мусульманским окружением. Во все времена религия являлась важнейшим маркером «свой – чужой». Понятно, что мусульманские государства воевали с хазарами не потому, что те были иудеи, а потому, что у них было что отобрать. Однако официально подобные конфликты обставлялись как войны с неверными[149].

И вот, чтобы иудейское восприятие мира не казалось мусульманам средоточием зла на земле, хазары просто пропускали через свою территорию скандинавов, позволяя им грабить Каспийское побережье. Мимо хазар попасть на Каспий было нельзя. Начинаются чудовищные набеги – такие как, например, набег русов на Бердаа[150] в 943 (944) году, зафиксированный в исторических хрониках. Синхронно с набегом на Бердаа наблюдается оседание большого количества серебра (того самого, из Арабского халифата) на северных и северо-западных территориях, вплоть до Скандинавии. Вот такое интересное сотрудничество. Кроме того, отдельные группы скандинавов могли находиться и под прямым контролем хазар, обитая на территории будущей Южной Руси. Там они обеспечивали себе, во-первых, транзит на Волгу (как торговый, так и военный), а во-вторых – поступление на тот же самый Каспий рабов. Торговля славянскими рабами велась с размахом, об этом нам известно из арабских источников.

С другой же стороны у скандинавов был открыт путь на Черное море, где они могли торговать с византийцами, с которыми в то время находились в самых добрых отношениях. Никакой войны с ними тогда не велось – набеги будут позже. В общем, расстановка сил в то время вполне могла быть такова. Однако это только первый вариант, объясняющий, кем являлись таинственные посетители императора Феофила и Людовика Благочестивого. Согласно второму варианту (конечно, доказать его вряд ли возможно, но кто мешает предположить), Хазарский каганат представлял собой очень серьезную силу на тогдашней международной арене. Следовательно, желая утвердить где-либо свою власть, нужно было назваться кем-то не хуже. Поэтому скандинавы, которые положили начало своему основательному присутствию не на юге, а на севере Руси, стали именоваться во внешнем мире как представители кагана росов. Дескать, имеется вот такой каган – который, между прочим, не хуже хазарского, просто заведует другими территориями. Есть северный каганат, есть южный, Хазарский. Опять же почему бы и нет?

Сразу следует отмести идею о глубоком проникновении скандинавского элемента в начале IX века в сторону Черного и Каспийского морей: там пока неизвестно большого количества находок. Получается, что у скандинавов не было необходимости плодить лишние сущности, если на самом деле они уже были подданными реально имевшегося в наличии Хазарского каганата. Однако версия о том, что они просто переняли некое эффективное политическое заявление (то есть сам титул «каган»), тоже имеет право на жизнь. Тем более если учесть, что на постоянной основе – как колонизаторы, а не случайные визитеры – скандинавы жили здесь с середины VIII века, и это нам достоверно известно. Возможно, они и раньше посещали наши края. В любом случае у них было достаточно времени для того, чтобы оглядеться и выработать оптимальный стиль поведения.

Возвращаемся к нашей массе кладов. Главный пункт оседания кладов в Европе – шведский остров Готланд в Балтийском море. Там в свое время появляется и арабское серебро. Вот она – гипотетическая дорюрикова Русь. Почему гипотетическая? Потому что мы все-таки не знаем, где конкретно она находилась. Единственное, что мы знаем точно, – что в нее входили именно скандинавы и, следовательно, викинги. Они занимались тем, что обеспечивали транзит серебра в одну сторону, а поток товаров – в другую, представляя собой лучшую военную силу в регионе. Наши князья активно призывали скандинавов в качестве наемников еще в XI веке – возможно, по родственным связям. Те в помощи не отказывали: приезжали, с удовольствием воевали и охотно селились. Некоторые из них довольно быстро возвращались обратно, как это сделал, в частности, Харальд Хардрада. Некоторые же оставались подольше, как Олаф Трюггвасон или Эдуард Изгнанник – вообще уроженец Англии.

Благодаря каким еще причинам мы можем говорить о присутствии скандинавов на нашей территории? Не полабских славян, не ободритов, не лютичей, не кельтов – а именно скандинавов? Благодаря тому, что торговый процесс был двусторонним. Разнообразные ценности направлялись с востока и юга на запад и обратно. Как только скандинавы начали взимать в Англии данегельд, на Руси немедленно появились англосаксонские монеты. Соответственно, из наших земель что-то могло путешествовать в Англию. Шведский город Бирка – знаменитый торговоремесленный и культурный центр – оформился как важный перевалочный пункт, в котором заканчивался Великий Волжский путь. В Бирку поступали товарные массы с Волги, что подтверждено археологическими исследованиями. Однако когда Святослав фактически уничтожил[151] Хазарский каганат, Бирка захирела и практически прекратила свое существование. Те самые скандинавы, которые сделали себе состояние на волжской торговле, ее и приговорили (может быть, не они сами, а их родственники), полностью переведя деловые отношения на путь «из варяг в греки», на Днепр. Новый торговый путь был ориентирован главным образом на датский торговый центр Хедебю.

Невозможно сказать, что все происходило только так и никак иначе, и никогда нельзя быть до конца уверенным, какая именно из множества причин является в конкретном случае определяющей, притом что каждая бывает подкреплена материальными свидетельствами. Кстати о свидетельствах. То, о чем я сейчас поведаю, не является однозначным подтверждением какой-либо версии – скорее, предоставляет богатый дополнительный материал для раздумий… Итак, знаменитый 47-й курган в Гнёздово под Смоленском[152]. Датировка не самая точная (примерно середина IX века), но в любом случае это один из ранних курганов. В нем был похоронен весьма представительный мужчина в возрасте, окруженный на редкость богатым погребальным инвентарем. Этот инвентарь невозможно счесть исключительно добычей удачливого викинга. Там лежит не «классический» викинг, а европейский рыцарь – точнее, ранний рыцарь. Он полностью одет во франкское, у него характерные для того времени европейские шпоры и рейнский меч. Не в скандинавском исполнении, а именно в европейском. Сложив все факты вместе, мы приходим к выводу, что этот человек как минимум бывал в королевстве франков. И если мы представим, каким мог быть маршрут, к примеру, тех самых «посланцев Хакана росов», отправившихся из Ингельхайма, то вполне может статься, что этот человек мог приехать вместе с посольством. Не исключено, что он доехал до дома и вскорости умер. Откуда у него могли оказаться шпоры? Скорее всего, он получил, купил или выменял их на что-то при королевском дворе. Конечно, гадать можно сколько угодно, однако связь с франками несомненна. Так награбить было нельзя, так можно только получить в подарок. Викинг же не знает, как носить все это великолепие. Он может, допустим, где-нибудь обзавестись в результате грабежа шпорами, а где-нибудь – мечом. Меч поменять на, условно говоря, два топора… В конце концов у него соберется комплект из хазарской шапки, романского меча, славянских шпор и чухонской плетки. И потом он будет лежать нарядным в своем кургане. Неважно, что костюм и имущество представляют собой гремучую стилистическую смесь: главное, что все красиво и по делу.

Здесь же все по-другому. Очевидно, обитатель 47-го кургана получил много подарков сразу или же приобрел их в одном месте – и воротился домой уже «укомплектованный»… Что и говорить, захватывающая история. Есть версия, что он и есть один из тех послов. Если это так, то перед нами – настоящая сказка, которая заставляет оживать немые страницы истории[153].

Вот еще один интересный случай. Легендарный поход киевского князя Олега на Константинополь завершился подписанием в 911 году мирного договора, в первых же строках которого грекам сообщалось, что:

«Мы от рода рускаго, Карлы, Инегелд, Фарлоф, Веремуд, Рулав, Гуды, Руалд, Карн, Фрелав, Руар, Актеву, Труан, Лидул, Фост, Стемид, иже послани от Олга, великого князя рускаго…»

Практически все имена – скандинавские. И формула буквально та же, которую до нас на латыни донесли «Бертинские анналы». Послы народа рос точно так же объявляли королю франков: «Мы от того-то…» Абсолютно симметричное представление себя на международной арене. Скандинавы представлялись «росами» франкам; таким же образом они именовали себя перед византийцами при походе Олега. Данную формулу нельзя считать самостоятельным атрибутом суверенной власти, но что-то в этом есть. Данный вопрос еще ждет своего обобщающего исследования.

Таким образом, формируется первая Русь – полуграбительское образование. Я сильно сомневаюсь, что всех словен, кривичей, чудь, мерю и весь летописные варяги 859 года подвели под дань мирным способом. То есть, конечно, кого-то наверняка и мирным. Однако все эти племена были разрозненными и не имели никакого единого центра – соответственно, и вели себя каждый по-своему: кто-то был согласен покориться, а кто-то – нет. Видимо, с этим и связан обратный эффект: неупорядоченное местное население начало выкидывать скандинавов со своих территорий. Ирония в том, что в состав этого местного населения уже входили такие же скандинавы…

Как бы то ни было, на территории от Старой Ладоги (на первых порах) до Гнёздово было сформировано военно-торговое образование. В последующие годы, с приходом Рюрика и его соратников, оно раздвинуло свои границы до Киева, затем до Черного моря – и в конце концов захватило часть Хазарского каганата. Его воинственные представители разрушили крепость Саркел (не просто захватили, а именно уничтожили) и вернулись обратно в свои пределы. Кстати говоря, тот же Рюрик – личность легендарно-былинная. Мы не знаем о нем доподлинно ничего: ни когда он жил, ни как его звали, ни откуда он родом. Есть лишь некоторые довольно основательные предположения, что он и есть Рёрик Ютландский, он же Фрисландский. С появлением Рюрика развитие событий приобретает несколько иной характер. Впрочем, его появление совпало с периодом окончания дисперсного, хаотического насилия, когда викинги переставали быть агрессивной, смертельно опасной силой, которая плавает небольшими бандами по несколько кораблей где хочет, грабит кого хочет, делает что хочет.

Итак, начинается активное поступление к скандинавам арабского и английского серебра, а также добычи из королевства франков. Такое богатство не может рассеиваться равномерно по всем участникам процесса – оно должно быть сконцентрировано в чьих-то руках. И из небольших отрядов морских конунгов вырастают серьезные армии. Ту силу, которая высадилась в Восточной Англии во времена, предшествовавшие триумфу Альфреда Великого, современные ей хронисты в ужасе называли «Великой армией». В это объединение входили 8 конунгов и 20 ярлов, а воинов, по некоторым оценкам, насчитывалось до 60 тысяч. Мы уже обсуждали, как нужно относиться к подобным цифрам – тем не менее народу из-за моря и в самом деле приплыло столько, что англичане утратили ощущение реальности. Пришельцы забрали себе половину Англии, разделив ее ровно посередине, от Нортумбрии до Восточной Англии. Альфреду Великому пришлось сей факт признать и попытаться легитимизировать их присутствие, чтобы они не перерезали всех. В это время хаотическое насилие постепенно уступало место на исторической сцене планомерному, хорошо организованному насилию. А в основании такого насилия находится дорожка, протоптанная старшими родственниками этих уже организованных захватчиков – то есть теми, которые бывали на нашей территории куда раньше. В основании этого насилия лежат, в частности, кости тех самых нескольких десятков викингов, которые закопаны в песок на Сааремаа. Теперь на эту дорожку вступили другие силы – иного размера, по-иному организованные, с иными целями. И цели эти были общеевропейского масштаба. Они полностью совпадали с той целью, которую викинги преследовали давным-давно, уже с середины VIII века, на территории Руси: постоянной колонизацией.

Взять с нас было почти нечего – у нас не настолько богатая земля. Однако, находясь на нашей территории, можно было заниматься транзитной торговлей стратегического значения. Чем северные гости и занялись. И уже не в роли наемного отряда у хазарского кагана или какой-то, условно говоря, независимой Ост-Индской компании, которая имела факторию в Ладоге, – а в качестве расширяющейся, настроенной на масштабную экспансию, страны.

Здесь можно, конечно, возразить: «Скандинавы, скандинавы. А славяне, получается, на своих же землях совсем ни при чем?» Как раз наоборот: славяне явились тем экономическим базисом, который сделал возможным весь данный сценарий. Кстати, не будем забывать финно-угров, которые долгое время играли как минимум равнозначную со славянами роль. Учитывая, что их было три племени (чудь, меря и весь) против двух славянских (словене и кривичи), вполне возможно, что именно финно-угры доминировали до тех пор, пока новоприбывший агрессивный экспансионистский элемент не задействовал дополнительную массу славян на юге. После этого, конечно, славяне стали основными участниками событий. Однако изначальный северный союз был в основном финно-угорским. И призывали скандинавов в первую очередь финно-угры, а не славяне.

Государство, которое получилось в результате, было построено фактически на насилии. Я имею в виду – с помощью насилия, то есть оно противопоставляло свое насилие окружающим, особенно хазарам. Из «Повести временных лет» известно, что, например, князь Олег присоединял земли, применяя не только мирные способы, но и физическое воздействие (или угрозы такового). Южнорусские земли были просто вырваны у хазар из рук, и думается, что те не очень обрадовались такому повороту событий. В «Повести временных лет» под 885 годом описан следующий эпизод:

«Послал Олег к радимичам, спрашивая: “Кому даете дань?” Они же ответили: “Хазарам” И сказал им Олег: “Не давайте хазарам, но платите мне”».

В конце концов насилие оказалось обращено против Византии и народов, населявших территории на побережье Черного моря. На насилии базировалась подавляющая часть контактов с Польшей в конце X–XI веков, уже при Ярославе Мудром. Насилие защищало свою территорию и распространялось во внешний мир; оно постоянно торговало и обеспечивало транзит по пути «из варяг в греки». Напомню: даже Бирка пришла в упадок, когда в нее перестали поступать хазарские товары. Все это сделали именно наши предки: скандинавы здесь лишь обеспечили своеобразную точку кристаллизации[154]. На чем основаны такие рассуждения? На том, что скандинавских дружин в то время было не так уж и много. Какое войско мог привести с собой Рюрик? Если достоверно станет известно, что он привел на Русь, скажем, 40 кораблей, я буду неимоверно удивлен. Но даже если действительно привел, то сколько человек на них приехало? Порядка полутора тысяч – на трехмиллионную массу местного населения. Что пришельцы представляли собой и где можно обнаружить их следы? Только в богатейших захоронениях. Мы не наблюдаем богатых славянских захоронений. Различные предметы иноземного быта, которые порой обнаруживаются в культурных слоях, свидетельствуют лишь об обычном повседневном обмене. В наших землях нет другой элиты, кроме скандинавской[155].

По крайней мере не было сначала. И эта элита обеспечивала точку кристаллизации суммы насилия, составляя самый активный класс общества. Люди, которые входили в него, были в состоянии за свою жизнь увидеть Багдад, Бердаа, Константинополь, побывать в Швеции, Дании, потом отправиться в Англию – и вернуться обратно в Новгород. Кто еще мог позволить себе такое? Для средневекового земледельца подобные подвиги были немыслимы; это было доступно только воинской элите. Данные рассуждения подтверждает тот факт, что все наши войска весьма быстро перешли на скандинавский образец ведения пешего боя, с круглыми щитами и мечами: следовательно, северные гости оказывали серьезнейшее влияние на местное население, представляя собой высший слой стремительно формировавшегося общества. Однако и сами они не могли не подвергаться воздействию местного языка и местных обычаев. Любопытно, что славянские послы (элита из элит) регулярно клянутся Перуном в договорах с Византией – в частности, 944 и 971 годов:

«…да не получат они помощи ни от Бога, ни от Перуна…»

Клятва именем Перуна (причем, что характерно, наравне с Богом), а не Тора и не Одина, говорит о том, что они уже отождествляли себя с местными жителями. Скандинавы не привносили в новые земли агрессивного религиозного начала: им было свойственно молиться тем богам, которые изначально отвечали за данную местность. У любого скандинава всегда имелся при себе молоточек Тора на тот случай, если вдруг придется возвращаться домой (где, как известно, действуют другие боги), но пока он жил на славянской территории, он клялся Перуном.

Также мы наблюдаем, как представители скандинавской элиты в массовом порядке переодеваются в местные одежды: к примеру, в курганах Черная могила и Гульбище (X век) под Черниговом лежат люди, одетые и экипированные никак не по-скандинавски. Высокие золоченые хазарские шлемы, степные стремена, нагайки для лошадей – а рядом скандинавские длинные мечи каролингского типа и турьи рога, окованные серебром и украшенные причудливой чеканкой, изображающей сцену то ли из славянского эпоса, то ли из скандинавской мифологии. Вдобавок к этой пестрой смеси в Черной могиле найдена бронзовая фигурка, которую многие ученые считают изображением скандинавского божества (скорее всего, Тора) – на основании почти полной идентичности с похожими амулетами, обнаруженными в Скандинавии и Исландии. Среди древностей Руси IX–XI веков нет ничего подобного этой статуэтке. Отсутствие славянских, балтских, финских или тюркских аналогий и целый ряд параллелей в скандинавском материале (в том числе и описания в «Младшей Эдде») позволяют предположить, что бронзовый идол имеет скандинавское происхождение (или же был изготовлен скандинавским мастером на территории Древней Руси). Конечно, нельзя исключать вероятность того, что покойник все-таки не был скандинавом и божество затесалось среди прочих вещей случайно. Однако подобное практически невозможно: при всей эклектичности погребального инвентаря сам обряд захоронения отмечен несомненными скандинавскими чертами. Скорее всего, в этом кургане погребен знатный воин, так или иначе связанный с варяжской средой, а бронзовая фигурка играла роль «пропуска к нужному богу». Вот так, на «живом» примере мы наблюдаем удивительную картину синтеза элементов различных культур.

В это же самое время в славянских землях надолго исчезают скандинавские княжеские имена. Казалось бы, совсем недавно нашими князьями были Ингвар и жена его Хельга – но их сына уже зовут Святослав: он стал полностью местным, славяноязычным, хотя сохранил генетическую и культурную связь со скандинавами[156]. Скорее всего, в действительности имя звучало как Сфендослав. По всей видимости, это двойное имя, в котором соединились скандинавский и славянский корни. В любом случае это уже был местный, ассимилировавшийся человек – одетый и говорящий как все вокруг. Отдельно нужно сказать о его прическе. Историк Лев Диакон описывает Святослава так:

«Голова у него была совершенно голая, но с одной стороны ее свисал клок (локон) волос – признак знатности…»

На ковре из Байё изображены воины с точно такими же норманнскими прическами – с длинной челкой, падающей набок, и бритым затылком. Таким образом, буквально в несколько приемов пришельцы превращаются в местных – и растворяются здесь полностью. Поэтому предлагаю, слыша заявления об отсутствии скандинавских генов на русских территориях X века, отвечать следующим образом. Следы этих генов, безусловно, присутствуют в славянском населении. Однако разве они могли оказать серьезное влияние, если скандинавы не составляли даже 1 % от всего этого населения? Конечно, при таком раскладе их непросто обнаружить! Тем не менее в широком (а не только генетическом) смысле слова наблюдалась масштабная ассимиляция «сторонних элементов» славянской «почвой». Слияние ротсманов, славян и финно-угров в единую воинскую элиту сразу же отразилось в наших письменных источниках, фиксировавших имена, детали быта и поведения, законодательные тонкости. Стала важной уже не национальность как таковая, а принадлежность к этой воинской элите. Потому что, как только пешая дружина пересела на коней и оформилась как профессиональное образование «княжьих мужей», доступ в ее ряды человеку «с улицы» оказался закрыт. Все остальное население отныне было просто остальным населением, и за убийство его представителя назначалась вира (штраф) не больше, чем за угон коня.

Так началась уже русская история: времена от Владимира до Ярослава Мудрого. Она больше не имеет прямого отношения к викингам. Однако начало образованию Русского государства было положено именно в этом гигантском движении народов, идеологий и интересов: скандинавов, представлявших собой военно-торговый элемент, и славян, направлявшихся им навстречу. Этот двунаправленный поток народов и товаров сформировал Русь и превратил Восточную Европу в такую, какой мы знаем ее теперь.

Приложение. «Сага об Эгиле»

Мы уже достаточно подробно поговорили практически обо всех сторонах бытия викингов. Обсудили их вооружение, корабли, походы, верования и географию с экономикой. Теперь можно открыть одну из саг и посмотреть, как все это богатство применялось в жизни: проведем и своеобразное практическое занятие, и в некотором роде знакомство с культурой этих непростых людей. Нам поможет сегодня «Сага об Эгиле».

Эгиль Скаллагримссон в переводе на язык привычных нам фамилий и отчеств означает «Эгиль – сын Грима Лысого». Это самый известный из исландских скальдов, то есть поэтов. Он мастерски слагал стихи. Не исключено, что существовали и более выдающиеся скальды, но до нас сведения о них не дошли. Так что можно с полным правом считать Эгиля этаким «солнцем исландской поэзии». Что характерно: в ту пору не было принято указывать авторство стихов, но стихи Эгиля обычно отмечены его именем. Дело в том, что в исландском языке слово «автор» появилось только в XVIII веке: до этого просто не было необходимости в самом понятии. Действительно, зачем нужно специальное слово, если, слыша стих известного человека, люди и так знали, кому он принадлежит. Если же они этого не знали, то, стало быть, стих не заслуживал внимания и запоминать там было нечего. Вот такая незатейливая, но действенная логика. Получается, стихи Эгиля были на редкость неординарны, раз уж его авторство отмечалось современниками особо. Интересно, что далеко не все стихи, которые приписываются Эгилю, действительно созданы им. Судя по содержанию, он во время написания стиха уже не жил, или еще не жил, или данная местность находится слишком далеко от тех краев, где он бывал. Тем не менее ему до сих пор продолжают приписывать различные тексты – просто потому, что он был в свое время крайне известным человеком, да и за давностью лет сделать это несложно: кто теперь разберется во всех хитросплетениях?

Для начала вспомним, что такое сага. Все саги начинаются с того, что:

«Жил человек, звали его так-то».

О времени действия в сагах догадаться несложно. Они в большинстве своем описывают события, происшедшие в так называемый «Век саг» (930–1030 годы). Есть разновидность саг, повествующих о недавних событиях (конечно, с точки зрения живших в то время). Саги о древних временах обычно основаны на древних героических сказаниях и содержат большое количество сказочных элементов. Действие еще одного подвида саг – о королях – происходит главным образом в Норвегии. В сагах никогда не указывается конкретная дата. Я уже отмечал, что изначальная скандинавская – языческая, архаичная – хронология всегда строится относительно человека или события, потому что все современники отлично знали (или думали, что отлично знают) об известных событиях и известных людях. Совсем не требовалось специально указывать, какой это год от Рождества Христова, тем более что никому толком не было известно, что же такое это Рождество и кто такой Христос.

В принципе, сагой можно назвать любое повествовательное произведение, потому что само слово «сага» происходит от исландского глагола segja («говорить, рассказывать»). В дохристианское время их не записывали, а передавали из уст в уста; в письменном виде они появляются только в начале XII века. Саги существовали не только в Исландии, но и во всех остальных скандинавских странах. Просто в Исландии их записывали в настолько массовом порядке, что большинство известных нам саг – именно исландские. В общей сложности известно порядка 60 исландских саг (крупных произведений) и примерно столько же прядей – коротких повествований, «родственников» саг. В других скандинавских странах записаны считаные единицы саг: одним словом, масштабы несопоставимы.

От прочей средневековой литературы – например, от рыцарского эпоса – саги отличаются кардинальным образом. Авторство саги – вещь совершенно непостижимая. До сих пор в науке не имеется четкого разделения, где заканчивается роль тех, кто сагу сочинял и пересказывал, и начинается роль составителя саги, то есть человека, зафиксировавшего потом ее на бумаге. Имена подавляющего количества собирателей саг история до нас не донесла. Здесь важно понимать следующее: человек, который слушает множество разрозненных рассказов, а потом имеет мужество их записать, неизбежно будет конструировать из них нечто новое, среднее между всеми. Не исключено, что будет улучшать, сводить логические концы с концами, чтобы все срослось по возможности в единый сюжет. Опять же не исключено, что такой собиратель будет не один. К примеру, некто сделает определенную запись; через 50–100 лет кто-нибудь еще пожелает составить собственную запись из уже имеющейся первой и еще нескольких, а также тех рассказов, которые он услышал и записал лично. В итоге самые старые записи могут бесследно пропасть, и мы никогда ничего не узнаем о том, каковы были изначальные сюжеты. Вот так и размывается в веках роль конструктора конкретной саги, растворяется масштаб его участия в создании связного текста, распыляются отдельные черты древнейших преданий, теряются и запутываются смыслы. Ведь нужно иметь в виду, что запись саг, которая производилась в XII–XIV веках, при всем уважении к собирателям-составителям не имеет никакого отношения к научной фольклористике. Она не идет ни в какое сравнение с записью в XIX веке, скажем, «Калевалы» или русских былин. Это совершенно другая работа. Для человека, жившего в Скандинавии в те далекие времена, саги не являлись сокровищами фольклора: они были просто рассказами про тех людей, имена которых еще оставались на слуху. Неважно, что минуло несколько столетий: на место этих людей пришли их родственники или, как вариант, родственники соседей. Одним словом, собиратель саг вырастал в той же самой местности, где происходили описываемые события. Он не приезжал в чужой район как бесстрастный (или, наоборот, восторженный) ученый – он там родился и вырос, и не исключено, что умрет там же. Поэтому все, о чем говорилось в саге, являлось для него совершенно реальными делами давно минувших дней, случившимися на его непосредственной родине.

«Сага об Эгиле» – одна из самых крупных исландских саг, занимает несколько сотен страниц. Предполагается, что она была написана между 1220 и 1240 годами, причем самим Снорри Стурлусоном. По крайней мере, так считается, хотя по этому поводу в научной среде еще не угасли дискуссии. Авторство саги не указано (и это нас теперь не должно удивлять): так почему бы и не Снорри? В конце концов, он являлся признанным специалистом по записи саг, ему и карты в руки.

Действие в саге начинается около 850-х годов, то есть в середине IX века, и заканчивается около 1000 года, охватывая жизнь четырех поколений. Сначала описываются приключения деда Эгиля, потом отца, потом самого Эгиля, а в конце – его детей.

Надо сказать, что Эгиль – личность удивительная, предоставляющая психиатрам богатый материал для изучения. В принципе, исходя из текста, можно поставить ему довольно точный диагноз. Кому-то может показаться, что это сага о типичном викинге. Спешу разочаровать: это сага об атипичном викинге, потому что он даже по меркам викингов был просто кровавым извергом невероятной лютости и «отмороженности», к которому не то что близко подходить – на одном с ним острове находиться было страшно. Что характерно – при этом постоянно сочинял стихи. Фактически он был типичным берсерком. Современные психологи сказали бы, что у этого человека было серьезное раздвоение личности (биполярное расстройство): во время боя он впадал в неистовство, его было не остановить, силы многократно увеличивались, абсолютно пропадали чувство страха и осторожность. Другими словами, он являлся выходцем из викингской среды, но что-то все же было «не так» с ним и его родней. Можно сравнить его с памятником Н. С. Хрущеву работы Эрнста Неизвестного: одна половина камня черная, другая – белая. Эгиль вроде бы и великий поэт, сродни нашему Пушкину, однако рискну предположить, что, если бы Пушкин жил в IX веке и имел возможность убивать людей, он бы поступал так же, как Эгиль. Вот как здесь все непросто.

Данный персонаж гораздо сложнее, чем кажется. При всей своей доблести, незаурядном интеллекте и высоком социальном статусе, Эгиль обладал отталкивающей внешностью и таким же темпераментом. В саге он изображен как некрасивый, раздражительный, но задумчивый человек. Неоднозначность образа Эгиля показана уже на уровне структуры саги. В традиционных культурах принято опираться на родословную, учитывая генеалогические тонкости. В родоплеменном обществе, каковым, собственно, являлось исландское, крайне важно было, кто твой предок, и все должны были это знать. А поскольку Эгиль был предком Снорри Стурлусона, то его история была оформлена особенно тщательно. Мы узнаем, что в роду у Эгиля были очень приличные люди (по викингским меркам), но были и неприличные (тоже по викингским меркам). Например, дед и отец Эгиля были людьми весьма странными, мы бы даже сказали – «из ряда вон». Другие прямые родственники (братья) отличались от них даже внешне: сразу было видно, что выглядят прилично, на лицо приятные, гадостей в безумии не делают. Люди же типа Эгиля и сами были непривлекательными, и гадости делали – однако были при этом необычайно талантливыми.

С точки зрения структуры любая сага представляет собой конфликт. Это либо кровная месть, либо тяжба на тинге, которая обязательно заканчивается кровопролитием, ведь если нет кровопролития, о чем тут вообще рассказывать. Короткие пряди, вплетавшиеся, как правило, в жизнеописания правителей, бывают совершенно другого рода. Есть «пряди о поездках из страны на чужбину», «пряди о крещении», «пряди о распрях», «пряди о скальдах», «пряди о сновидениях» и пр.

В саге же конфликт всегда происходит в декорациях родовой истории. И эта родовая история обязательно будет описана с переизбытком информации, который не требуется современным читателям для понимания саги – по крайней мере ее стержневого сюжета. Нам хватило бы и половины подробностей, чтобы разобраться, в чем там было дело. Более того, избыточная информация может оказаться для нас раздражающим фактором, потому что с непривычки мы будем просто теряться в непрерывных перечислениях, кто кому брат, сват и кто с кем дружит. Тем не менее все эти детали – очень важные элементы родовой истории: сказители, а затем и составители саг рассказывали про самих себя. Кроме того, такая подробность является еще и художественным приемом, погружающим нас не просто в сюжет, а в структуру самой жизни, внутри которой совершается этот сюжет.

Сага всегда крайне лаконична в художественных формах: ничего страшного, если в одном предложении одна и та же форма слова будет повторена трижды. А вот детально проработанное смысловое наполнение – кто кому является родственником, кто кому продал корабль, кто на ком женился, – кажущееся нам избыточным, является совершенно необходимым качеством хорошей саги. Тогдашний слушатель сразу понимал, куда ведет его повествование: в какую местность, в какой род или группы родов. Это служило ему своеобразной «фотографией», только не визуальной, а мысленной, обрисованной словами. Что же касается художественных красот, то они в саге тоже имеются – правда, в виде не совсем привычных для нас, специфических стихотворных форм. В каждую сагу в большом количестве включены висы – особые небольшие стихотворения, которые герои произносят по какому-либо случаю. В частности, в «Саге об Эгиле» таких стихов очень много, потому что все персонажи друг другу что-нибудь рассказывают. Виса – яркая и сложная стихотворная форма, которой присущи все приемы, необходимые художественной литературе. Помимо весьма распространенных метафор, основанных на использовании слов в переносном значении, в ней присутствует множество предельно сложных эпитетов – кеннингов. Эти кеннинги могут быть двух-, трех-, пяти- и даже девятичленными, когда одно и то же явление или объект описываются за счет эпитета, который отсылает к другому эпитету, который отсылает к третьему эпитету… и т. д. Мы говорили об этом в главе о кораблях викингов. Например, «конь корабельных сараев» – это драккар, «великанша битвы» – секира; соответственно, «песнь великанши битвы» – сражение.

В средневековой литературе прямых аналогов саги не существует. Она – жанр абсолютно уникальный. Нужно отметить, что сага – предельно реалистичное повествование, но реалистичность эта оказывается во многом обратна объективной реальности. В отличие от современной реалистической прозы для исландской саги важна правда, которую рассказчик имеет в виду и которая реальна именно для него. Сага стремится к объективности, однако не в том смысле, который мы сейчас вкладываем в это слово. Действительно, в ней отсутствуют патетика, пространные рассуждения, умозрительные построения: ровным, бесстрастным тоном рассказывается о любых событиях – будь то мелкие бытовые случаи, парадоксальные драмы или леденящие душу трагедии. Такой подход обусловлен потребностью слушателей того времени в максимальной, по их мнению, объективности. Ведь если человек рассказывает сагу сухо, по-деловому, значит, он говорит правду. Кстати, при описании разнообразных подвигов нельзя было их приукрашать: считалось, что тем самым сказитель унижал своего героя.

Наряду с вполне реальными происшествиями – драматическими или трагическими – описываются события в высшей степени фантастические. Например, сообщается, что чья-нибудь жена была колдуньей. Для исландца X–XII веков такое сообщение не просто не являлось фантастическим, но даже не требовало никаких пояснений: сказано – колдунья, значит, так и есть. Встречаются в сагах и по-настоящему сверхъестественные, пугающие сюжеты, достойные использования в жанре хоррор: разнообразные возвращения мертвецов в мир живых (представленные, конечно же, как совершеннейшая реальность). Ни для рассказчика, ни для слушателя в подобных поворотах не было ничего сверхъестественного – этим сага отличается от, скажем, рыцарского романа, в котором драконы и единороги изображаются как всем понятная придуманная условность, делающая произведение более интересным. В саге ничего специально для интереса не прибавляют. Потому что живой покойник – это такая же реальность, как продажа корабля. Мы, современные люди, понимаем, что вряд ли по Исландии в XI веке скакали покойники. Однако то, что для нас художественный прием, выдумка и абстракция, для человека того времени являлось делом житейским. Поэтому объективность саги заключается в том, что она погружает нас не в хронологически обусловленную, логически выверенную реальность, а в реальность того, как люди воспринимали все, что происходило вокруг. Для них совершенно нормальным было такое, что мы и представить себе не можем: например, отношение к покойникам. По тогдашним представлениям умерший человек на самом деле умершим не являлся. Он оставался обычным человеком, просто перешедшим в другую реальность, из которой он запросто мог вернуться, и ничего удивительного в этом ровным счетом не было. Повторюсь: сверхъестественное в исландских сагах – не литературный прием, а неотъемлемая часть сознания людей того времени.

Впрочем, выдумка в сагах тоже присутствует – но опять же особая. Допустим, мы читаем диалог убийцы и его будущей жертвы, зачастую весьма развернутый; при этом мы прекрасно понимаем, что уже убитый человек никому не смог бы передать все реплики в подробностях. А если мы еще вспомним, что записывалось это через 200 лет после свершившихся событий, то станет ясно, что автор саги придумал такой диалог «для красоты». И автор этот может быть как изначальным, устным сказителем, так и позднейшим собирателем саг. Приведу простой пример:

«Эгиль спросил, в каком дворе живет Аринбьёрн. Ему указали, и он поехал туда. Подъехав к дому Аринбьёрна, Эгиль слез с коня и обратился к какому-то человеку. Тот сказал, что Аринбьёрн ужинает Эгиль сказал:

– Я хотел бы, любезный, чтобы ты пошел в дом и спросил Аринбьёрна, где ему удобней говорить с Эгилем, сыном Скаллагрима, в доме или на улице?

Человек ответил:

– Это нетрудно передать.

Он вошел в дом и громко сказал:

– Тут приехал какой-то человек, большущий, как тролль, он просил меня зайти сюда и спросить, дома или на улице ты хочешь говорить с Эгилем, сыном Скаллагрима.

Аринбьёрн сказал:

– Пойди и попроси его подождать около дома, я сейчас выйду.

Тот сделал, как сказал Аринбьёрн, вышел и сказал, что ему было велено. Аринбьёрн распорядился убрать столы. Затем он вышел, и все его домочадцы с ним. Увидев Эгиля, он поздоровался с ним и спросил, зачем он приехал. Эгиль в немногих словах рассказал все о своей поездке».

Эта история происходила осенью 936 года (напомню: она была записана примерно в 1220 году). Теперь посчитайте, сколько лет, а то и веков прошло между событиями рассказа и его записью: как вы думаете, кто бы смог донести до нас диалоги в точности? Конечно же, никто; они являются выдумкой, причем поздней – XIII века. Однако история в целом остается совершенно правдоподобной, и этот небольшой вымысел призван всего лишь придать рассказу оживляющего драматизма.

Теперь наконец приступаем к «Саге об Эгиле». Начинается она классически:

«Жил человек по имени Ульв. Он был сын Бьяльви и Халль-беры, дочери Ульва Бесстрашного. Халльбера приходилась сестрой Халльбьёрну Полутроллю с острова Храфниста, отцу Кетиля Лосося. Никто не мог сравниться с Ульвом ростом и силой…

Рассказывают, что Ульв был хорошим хозяином. Он обычно рано вставал и обходил работы, или шел к своим ремесленникам, или же осматривал стада и поля. А иногда он беседовал с людьми, которые спрашивали его совета. Он мог дать добрый совет в любом деле, потому что отличался большим умом. Но каждый раз, когда вечерело, он начинал избегать людей, так что лишь немногим удавалось завести с ним беседу. К вечеру он делался сонливым. Поговаривали, что он оборотень, и прозвали его Квельдульвом (Вечерним Волком)».

Вот, кстати, еще одна характерная черта исландских саг: про человека на полном серьезе сообщается, что он оборотень.

«У Квельдульва с женой было два сына. Старшего звали Торольв, а младшего Грим. Они выросли оба такими же высокими и сильными, как отец. Торольв был человек красивый, умный и отважный. Он походил на своих родичей со стороны матери, был очень веселый и деятельный, за все брался горячо и рьяно. Его все любили. Грим, черноволосый и некрасивый, был похож на отца видом и нравом. Он много занимался хозяйством, был искусен в работах по дереву и железу и стал в этом деле большим мастером. Зимой он часто ходил на паруснике с сетями ловить сельдь, и с ним многие его домочадцы.

Когда Торольву исполнилось двадцать лет, он собрался в викингский поход. Квельдульв дал ему боевой корабль».

Эти люди явно были представителями знати. Вряд ли, конечно, Квельдульв являлся ярлом (самым знатным землевладельцем): скорее всего, он был каким-нибудь знатным человеком рангом пониже – например, херсиром, предводителем херада, по-нашему – округа. Тем не менее у него имелись свои земли, и он мог позволить себе корабль. При этом высокий, красивый и веселый Торольв с полным основанием взял у отца корабль и отправился в викингский поход, где будет грабить и убивать, – и к нему все относятся с уважением, а вот к его брату Гриму, который занимается тем же самым, имеются претензии, потому что он некрасивый, чернявый и с дурным нравом, как папаша. В общем, унаследовал отцовские странности.

«Тогда же снарядились в путь сыновья Кари из Бердлы – Эйвинд и Альвир. У них была большая дружина и еще один корабль. Летом они отправились в поход и добывали себе богатство, и при дележе каждому досталась большая доля. Так они провели в викингских походах не одно лето, а в зимнее время они жили дома с отцами. Торольв привез домой много ценных вещей и дал их отцу и матери. Тогда легко было добыть себе богатство и славу».

Замечу: мы говорим о IX веке, когда викингские походы приносили очень большую прибыль, и дело происходит в Норвегии. В начале саги об этом не говорится прямо, но тогдашнего слушателя все упомянутые географические опорные точки сразу отсылали в Норвегию – без какого-либо специального уточнения. А нам, современным читателям, требуются комментарии М. И. Стеблина-Каменского, чтобы понять, где разворачивались события.

«Харальд, сын Хальвдана Черного, получил после отца наследство на востоке, в Вике. Он поклялся до тех пор не стричь и не расчесывать волос, пока не станет единовластным конунгом в Норвегии. Его прозвали Харальд Косматый. Он повел войну с соседними конунгами и победил их. Есть об этом старые длинные рассказы. После этого он овладел Уппландом. Оттуда Харальд поехал на север, в Трандхейм, и выдержал там много битв, прежде чем стал единовластным правителем во всем Трёндалаге».

Очень показательно. Приезжает, стало быть, Харальд Косматый, который всех подводит под свою руку, и конунг фюлька[157] (один из мелких конунгов, поделивших между собой Норвегию) обращается к Квельдульву с требованием пойти воевать против Харальда; собирается ополчение. И вот что отвечает Квельдульв:

«Послы конунга прибыли тогда и к Квельдульву и передали ему, что конунг хочет, чтобы Квельдульв явился к нему со всеми своими людьми. Квельдульв ответил так:

– Конунг может потребовать, чтобы я шел с ним, когда ему придется защищать свою землю и война будет в Фирдире. Но я думаю, что отправляться на север в Мёри и биться там, защищая землю мерян, я не обязан. Скажите конунгу, что во время этого похода Квельдульв останется дома и что он не будет собирать своих людей и не пойдет с ними против Харальда Косматого. Я думаю, что у Харальда немалый груз счастья, а у нашего конунга нет даже полной горсти его.

Послы вернулись к конунгу и рассказали, чем кончилось дело, а Квельдульв остался дома, в своей вотчине».

…То есть имеется в виду дело, совершенно нормальное для родоплеменного, да и для феодального сознания: когда вы обязаны своему военачальнику не просто службой, а определенной службой. Допустим, вы оба живете в Фирдире: там вы за него воевать будете, а вот чтобы отправиться куда-то еще – извините, нет. Поэтому естественно, что при таком подходе Харальд Косматый рано или поздно должен был всю Норвегию захватить – и захватил.

Торольв, сын Квельдульва, отправился к Харальду Косматому практически в качестве заложника. Здесь имеет место некоторая политическая тонкость: Квельдульв, конечно, не стал воевать против Харальда, но и служить к нему не пошел. Харальд вполне мог затаить обиду, чреватую ощутимой местью. Поэтому пришлось отправить к нему сына, чтобы защитить себя и свой род. Тем более что парня сразу пристроили к дружине и к почетному занятию: собирать дань с лопарей, а заодно с ними торговать. И попутно иногда кого-нибудь еще резать, чтобы награбить себе немножко.

«Торольв разъезжал по всему Финнмарку, а когда он был в горах на востоке, он услышал, что сюда пришли с востока колбяги и занимались торговлей с лопарями, а кое-где – грабежами. Торольв поручил лопарям разведать, куда направились колбяги, а сам двинулся вслед. В одном селении он застал три десятка колбягов и убил их всех, так что ни один из них не спасся. Позже он встретил еще человек пятнадцать или двадцать. Всего они убили около ста человек и взяли уйму добра. Весной они вернулись обратно».

Колбяги (по-скандинавски – кюльфинги) – наименование довольно странное, даже загадочное. Что такое варяги, мы в общих чертах понимаем, а вот колбяги постоянно упоминаются в русских источниках, начиная с «Русской правды». Судя по всему – но опять-таки не точно, – это были некие люди, которые собирали дань. То есть Торольв тоже был колбягом, только из другого лагеря. Не исключено, что упомянутые в данном отрывке колбяги приехали с территории Древней Руси и с тех же лопарей брали дань. Там они поссорились, и пришлось перевести лопарей, выражаясь современным языком, под другую «крышу».

У Торольва дела шли очень хорошо, и он стал очень богатым (еще бы – на такой-то должности). В саге приводится отличная история о том, как он поехал к очередным лопарям и те ему пожаловались, что на них нападают карелы; он отправился в экспедицию со своей дружиной, перебил карел, ограбил всех… В общем, добром подобная активность закончиться не могла и у него начались распри с конунгом Харальдом. Тот сначала просто удивился дерзости своего подчиненного, а потом произошло следующее:

«Конунг Харальд тем летом поехал в Халогаланд. В собственных поместьях конунга его встречали пирами, и так же поступали лендрманы и богатые бонды.

Торольв готовил для конунга пир и затратил на него много средств. Был назначен день приезда конунга. Торольв пригласил на пир множество народу, и там собрались самые лучшие люди. С конунгом приехало на пир около тридцати дюжин человек, а у Торольва уже было пятьдесят дюжин».

Конечно, это явное преувеличение, потому что в общей сложности получается около тысячи человек – это очень много. Они ни в один дом не поместятся. Правда, дальше сказано:

«Торольв заранее велел подготовить большую ригу, которая была в усадьбе, и поставить внутри скамьи, чтобы пировать там, потому что у него в доме не было такого большого помещения, где бы поместилось все это множество народу».

А вот описание того, как конунг объезжал всех и пировал с размахом, является предельно ярким и точным. В то время этим занимались все монархи. Не существовало такого понятия, как «столица». Была главная база, где король (например, Карл Великий, или его дед Карл Мартелл, или, как в нашем случае, Харальд) любил чаще всего бывать. Эта база и служила домом его дружины. Однако кормить всю свою «бригаду» дома было просто невозможно: слишком накладно. Поэтому нужно было постоянно объезжать свои владения и заставлять всех кормить королевскую дружину. Получался этакий кочевой двор. А что – удобно: во-первых, таким образом король перекладывал на подчиненных тяжесть обеспечения своего войска пропитанием. Причем ударить в грязь лицом было нельзя – каждый старался не допустить, чтобы сосед принял верховного начальника лучше его. Во-вторых, между делом осуществлялся контроль над территорией и король всегда был в курсе того, что происходит вокруг. В частности, Харальд узнал пренеприятную для себя вещь:

«Конунг сел на почетном сиденье, но когда рига заполнилась людьми и перед почетным сиденьем и позади него, он огляделся по сторонам и побагровел…» –

просто потому, что у его подчиненного дружина почти в два раза больше, чем у него самого.

«Пир был богатый, и угощение на славу. Но конунг был совсем не весел. Он провел у Торольва три ночи, как и собирался».

Затем Торольв отвел конунга в сторонку и подарил ему богато украшенный драккар. Еще он объяснил, что не мог привести меньше людей, иначе Харальд подумал бы, что Торольв его не уважает. Поэтому он привел всех – вовсе не для того, чтобы соперничать с конунгом, а чтобы оказать ему честь, – и все они готовы стоять горой за Харальда. В итоге расстались они как добрые друзья.

Несмотря на примирение с конунгом, над головой Торольва продолжали сгущаться тучи. У него появлялось все больше денег и людей – и конфликт не мог не нарастать. В конце концов Торольва просто оклеветали, будто бы он затевает против конунга заговор и хочет отнять у него власть (или хотя бы часть власти) над Норвегией, вернув ее в состояние родоплеменной раздробленности.

Конечно же, Харальд Косматый такого терпеть не стал.

«На следующий день после захода солнца они достигли Санднеса и увидели, что у берега около усадьбы стоит большой корабль и на нем поставлен шатер. Они узнали корабль Торольва. Торольв велел его снарядить и как раз собирался покинуть страну. Он уже велел сварить брагу для пиршества перед отплытием.

По приказу конунга все до одного сошли с кораблей. Он велел поднять свое знамя. До усадьбы было недалеко, а стражи Торольва сидели в доме за брагой и не вышли на сторожевые посты. Снаружи не было ни души. Вся дружина Торольва пировала в доме.

Конунг велел окружить дом. Прокричали боевой клич и затрубили в боевой рог конунга. Тогда Торольв и его люди бросились к оружию, висевшему у каждого над его местом. Конунг велел крикнуть, что женщины, дети, старики и рабы могут выйти из дома. После этого вышла хозяйка дома Сигрид, а с ней женщины, которые были внутри, и веете, кому было разрешено выйти. Сигрид спросила, нет ли тут сыновей Кари из Бердлы. Оба они выступили вперед и спросили, что ей нужно.

– Проводите меня к конунгу, – сказала Сигрид.

Они это сделали, а когда она пришла к конунгу, то спросила:

– Государь, нет ли возможности примирения между вами и Торольвом?

Конунг ответил:

– Если Торольв сдастся мне на милость, то он останется жив и невредим. Люди же его будут наказаны так, как они этого заслуживают.

Тогда Альвир Хнува подошел к дому и попросил вызвать Торольва для разговора. Он сообщил Торольву, какие условия поставлены конунгом. Торольв отвечает так:

– Я не хочу примирения с конунгом на условиях, которые он мне навяжет. Проси конунга, чтобы он разрешил нам выйти из дома. Будь тогда что будет.

Альвир вернулся к конунгу и сказал, о чем просит Торольв. Конунг сказал:

– Подожгите дом! Я не хочу биться с ним и терять своих людей. Я знаю, что Торольв причинит нам большой урон, если мы станем с ним сражаться. Его нелегко будет победить и в доме, хотя у него меньше воинов, чем у нас.

После этого дом подожгли. Огонь распространялся быстро, потому что бревенчатые стены были сухие и просмоленные, а кровля покрыта берестой. Торольв велел своим людям сломать перегородку, которая отделяла горницу от сеней. Они это быстро сделали. А когда они добрались до главной балки, то все, кто мог ее достать, схватились за нее, и они стали так сильно толкать балку другим концом в один из углов, что обломили концы бревен в стыке и стены в этом углу разошлись. Получился большой пролом. Первым вышел через него Торольв, за ним Торгильс Крикун, и так все, один за другим.

Тогда началась битва, и некоторое время дом прикрывал Торольва и его людей с тыла. Но когда весь дом был охвачен пламенем, многие из них погибли в огне. Тогда Торольв бросился вперед и рубил направо и налево, пробиваясь к знамени конунга. Тут был убит Торгильс Крикун. А Торольв пробился к заслону из воинов со щитами, окружавшему конунга, и пронзил мечом знаменосца. Тут Торольв сказал:

– Еще бы три шага!

Его поразили мечи и копья, а сам конунг нанес ему смертельную рану. Торольв упал у ног конунга. Тогда конунг велел прекратить битву и больше никого не убивать».

Естественно, это было несправедливое убийство. Судя по всему, Торольв ничего не замышлял. Поэтому его родственники стали обдумывать месть. Мстить Харальду было себе дороже, поэтому начали мстить тем, кто измыслил подлую клевету. Квельдульв и его сын Скаллагрим подкараулили корабль того, кто оговорил Торольва, и с двух больших лодок поднялись на его борт.

«Когда Квельдульв подошел к верхней палубе на корме, он с размаху ударил Халльварда секирой по шлему так, что та до топорища вошла в голову. Тогда Квельдульв с такой силой рванул секиру на себя, что взметнул Халльварда в воздух и швырнул его за борт.

Скаллагрим очищал носовую часть корабля и убил Сигтрюгга».

Понятно, что после такого выступления из Норвегии пришлось срочно бежать – в Исландию. Незадолго до этих событий в ней как раз началась колонизация, и всем было известно, что те края безлюдны и обширны. Следовательно, в Исландии можно было спокойно осесть и устроить себе неплохую оперативную базу. Ничего, что там, кроме сельди, ничего нет: зато тобой никто не будет командовать.

Лучшего места для изгоев-«отморозков» просто не придумать! Поближе к родным местам, конечно, тоже острова имеются – Фарерские и Шетландские, – но они маленькие и, кроме того, до них могут добраться враги. А в Исландии уже есть кое-какие поселения, в том числе и норвежские, и связываться с ними никто не будет.

Квельдульв до Исландии не доехал, умер во время путешествия. Он, как полагается берсерку, во время боя делался очень сильным и неуязвимым, но после боя терял свою энергию. Последней битвы он просто не пережил, ибо уже был в возрасте. Прибывшие же в Исландию поселились в ее западной части: об этом достоверно известно, так как все населенные пункты, упомянутые в саге, до сих пор стоят на своих местах. По современной карте можно проследить, куда именно переселился Скаллагрим, какие основал хутора, какие хутора ему подчинялись и кто вообще жил там (одновременно переселились четыре знатные семьи). Кстати, Квельдульв добрался-таки до Исландии: гроб с его телом, будучи спущенным на воду, доплыл до ее берегов и был там опущен в землю.

Пока мы еще не ушли из Норвегии, скажу пару слов о наследниках. У Харальда Косматого было не то 11, не то 20 сыновей. Ничем хорошим такая ситуация закончиться не могла – рано или поздно пришлось бы делить наследство. У Скаллагрима и его жены Беры дети сначала умирали, а затем наконец родился сын, которого назвали Торольвом, по имени погибшего брата.

«Он рано стал высок ростом и очень хорош собой. Все как один говорили, что он очень похож на Торольва, сына Квельдульва, по которому он был назван. Торольв далеко превосходил своих ровесников силой, а когда вырос, то стал искусным во всем, чем тогда охотно занимались ловкие и умелые люди. Торольв был очень веселый человек».

По такому описанию сразу становится понятно, что этот герой саги – нормальный, без странностей.

«Родился у Скаллагрима с женой еще один сын Его окропили водой и дали ему имя Эгиль. А когда он подрос, стало видно, что он будет некрасивым и черноволосым, похожим на отца В три года он был таким же рослым и сильным, как другие мальчики в шесть-семь лет Он рано стал говорить и говорил складно, но когда он играл с другими мальчиками, он был очень необуздан»

Первый конфликт у Эгиля случился с отцом, который не хотел брать его на пир к родственнику – Ингвару. Эгилю было семь лет. Эгиль обиделся, не послушался, явился в гости сам, рассказал Ингвару стихи, а тот наградил мальчика тремя морскими раковинами и утиным яйцом. Это означало, что его приняли в обществе, несмотря на то что отец был против. Обратно они вернулись вместе. Вот так Эгиль поставил себя в детском возрасте как самостоятельного человека.

«В это время в Норвегии конунг Харальд объезжает свои поместья, в ту зиму конунг был на севере страны.

Бьёрн же и Торольв, после того как они провели в Норвегии зиму, весной снарядили корабли и набрали на них людей. Летом они отправились в викингский поход в восточные земли, а осенью вернулись с богатой добычей. Вернувшись, они узнали, что конунг Харальд в Рогаланде и собирается остаться там на зиму.

В то время конунг Харальд уже сильно состарился, а многие его сыновья были совсем взрослые. Его сын Эйрик, которого прозвали Кровавая Секира, был тогда в молодых летах. Он воспитывался у херсира Торира, сына Хроальда. Конунг любил Эйрика больше всех своих сыновей.

Эйрику он и завещал власть над Норвегией. Однако Эйрик не оправдал высокого доверия, и управление страной получалось у него очень плохо. Прозвище «Кровавая Секира» подчеркивало вовсе не положительные качества его натуры беспредельщика, и он смог удержаться на троне лишь четыре года. Между прочим, все эти персонажи – документально зафиксированные, действительно существовавшие исторические личности. Какой вывод можно сделать, наблюдая за данными событиями? А выводов два:

1) в Норвегии ослабла власть конунга;

2) изгнанники получили возможность вернуться в Норвегию (при Харальде этого сделать было нельзя – он бы их просто убил).

А в это время в Исландии Эгиль являл себя в полной красе.

Он подружился с сыном Грани из Гранастадира, его звали Тордом.

«Он был молод, и от него многого ожидали в будущем. К нему был очень привязан Эгиль, сын Скаллагрима. Эгиль был силен в борьбе. Он был очень вспыльчив и горяч, и все наказывали своим сыновьям уступать ему в спорах.

Как-то в начале зимы была многолюдная игра в мяч на поле у реки Хвиты. Сюда собрались люди со всей округи. Поехали на игру и многие домочадцы Скаллагрима. Первым среди них считался Торд, сын Грани. Эгиль попросил Торда взять его с собой. Ему было тогда семь лет. Торд согласился и посадил Эгиля на лошадь, у себя за спиной.

Когда они приехали на место, там уже расставляли людей для игры. Собралось также много мальчишек, и они устроили себе игру отдельно. Когда они расставили играющих, Эгилю пришлось играть против мальчика по имени Грим, сына Хегга из Хеггстадира (двор Хегга). Гриму было лет десять-одиннадцать, и он был силен по своему возрасту. Во время игры Эгиль оказался слабее его, а Грим к тому же старался, как только мог, показать, насколько он сильнее. Тогда Эгиль рассердился, поднял биту и пытался ударить Грима. Но Грим схватил его и с размаху швырнул на землю. Он крепко поколотил Эгиля и сказал, что задаст ему еще крепче, если тот не научится вести себя как следует.

Когда Эгиль встал на ноги, он вышел из игры, мальчики же кричали и насмехались над ним. Эгиль пошел к Торду, сыну Грани, и рассказал ему, что произошло. Торд сказал:

– Я пойду с тобой, и мы отомстим ему.

Торд дал ему топор, который держал в руках. Этим оружием в то время охотно пользовались. Они пошли туда, где играли мальчики. Грим тогда держал мяч, и вот он кинул его, а другие мальчики бросились за мячом. Эгиль подбежал к Гриму и всадил ему топор глубоко в голову. Затем Эгиль и Торд ушли к своим.

Люди с Болот бросились к оружию, так же как и противная сторона. Олейв Рукоятка прибежал со своими спутниками к людям из Борга. Ихбыло гораздо больше, чем противников, и поэтому все разошлись. Отсюда и пошли раздоры между Олейвом и Хеггом. Позже они бились на лугу Лаксфит (Лососий луг) у реки Гримсы. Там было убито семь человек, и Хегга ранили насмерть, а Квига, его брата, убили».

Что мы видим? Семилетний мальчишка убил своего 10–11-летнего товарища топором. Судя по всему, играли в некое подобие лапты – средневековый футбол без правил. Эгиль не умел держать себя в руках, потому что был весь в своего папашу – тоже, мягко скажем, ненормального, что явственно следует из текста саги. Через несколько лет, играя в мяч с сыном и его другом, Скаллагрим пришел в безумие, схватил Торда и убил его, а потом бросился на собственного сына, Эгиля, и тоже чуть не убил. За него заступилась служанка – и Скаллагрим бросился на нее. Спасаясь, та кинулась со скалы в пролив, Скаллагрим бросил ей вдогонку камень и попал между лопаток: больше она не выплыла. Эгиль в долгу не остался: в отместку он укокошил папашиного работника. После этого отец и сын всю зиму не разговаривали.

Весной Торольв, старший брат Эгиля, собрался в викингский поход. Эгиль потребовал взять его с собой. Торольв отказался, ведь братец и дома не умеет себя вести, а в походе, в чужих местах, такое поведение вряд ли сошло бы с рук. Эгиль затаил злобу и ночью, прокравшись на корабль, обрубил канаты. Был сильный ветер, корабль унесло вглубь фьорда и выбросило в дальней бухте на песок. Пришлось брать ненормального братца с собой. Эгилю на тот момент было 12 лет. Даже если возраст и преувеличен, то, скорее всего, не сильно: достигшие 14 лет в те времена уже считались взрослыми.

В конце концов прибыли они на остров Атлей (шотландский). Там:

«…жил человек по имени Альвир. Он был домочадцем То-рира и управлял его хозяйством… Он был человек пожилой, но еще очень бодрый. Вышло так, что Альвир собрался ехать за долгами, которые не были уплачены весной. Он велел снарядить гребную лодку и взял с собой двенадцать домочадцев Торира. В это время Эгиль уже начал поправляться и встал с постели. Ему было скучно оставаться дома, когда все уехали, и он сказал Альвиру, что хотел бы поехать с ним. ‹…› В тот самый вечер на остров Атлей прибыли конунг Эйрик с Гуннхильд. Бард приготовил для них пир».

Да-да, тот самый конунг Эйрик Кровавая Секира и его супруга Гуннхильд, которая потом терпеть не могла Эгиля. «Эгиль сидел рядом с Альвиром Им принесли браги Все много раз пили, поминая умерших, и каждый раз нужно было осушать рог до дна К концу вечера многие спутники Альвира уже не держались на ногах Некоторых рвало в доме, а некоторые выбирались за дверь. Но Бард продолжал подносить им.

Тогда Эгиль взял рог, который Бард поднес Альвиру, и выпил его Бард сказал, что, наверно, у Эгиля сильная жажда, и поднес ему тотчас же полный рог Эгиль принял рог и сказал вису:

Ты сказал мне, воин:

«Браги нету в доме»,

Что ж тогда вы дисам

В жертву приносили?!

Бард, тебя за это

Назову лукавым

Но проделку злую

Скрыл ты неумело

Тогда Бард сказал, чтобы Эгиль пил и бросил свои насмешки.

Эгиль осушал всякий рог, который ему подавали. Он выпивал также и то, что подавали Альвиру».

Бард решил напоить Эгиля, потому что он замучил всех своим недостойным поведением. Когда напоить не получилось, вздумал его отравить. Эгиль об этом догадался.

«Но Эгиль взял нож и воткнул себе в ладонь. Потом он принял рог, вырезал на нем руны и окрасил их своей кровью. Он сказал:

Руны на роге режу,

Кровь их моя окрасит

Рунами каждое слово

Врезано будет крепко

Брагу девы веселой

Выпью, коль захочу я,

Только на пользу ль будет

Брага, что Бард мне налил?

Рог разлетелся на куски, а напиток пролился на солому. Альвир уже совсем опьянел, и тогда Эгиль встал и повел его к дверям, а руку держал на мече. Возле двери к ним подошел Бард и предложил Альвиру выпить на прощанье. Эгиль взял рог вместо Альвира, выпил его и сказал вису:

Альвир от браги бледен,

Дай мне рог – я выпью, –

Ливнем она из рога

Сквозь усы прольется

Ты беды не чуешь,

Ливень мечей зовущий!

Слушай вису скальда –

Одина ливень шумный

Затем Эгиль бросил рог, схватил меч и обнажил его. В сенях было темно. Он пронзил Барда мечом, так что конец меча торчал из спины. Бард упал замертво, и из раны хлынула кровь. Упал и Альвир, и его стало рвать».

Вот такая трагедия на ровном месте. Фактически Бард не сделал Эгилю ничего плохого, кроме того что попытался поставить его на место, причем весьма тактично. А Эгиль взял и зарезал его. Естественно, Эйрик приказал найти и убить Эгиля. Спасаясь от девятерых преследователей, тот переплыл на соседний остров.

«И вот, когда холм заслонил лодку от разыскивавших Эгиля, он встал и подошел к лодке. Те, которые охраняли лодку, заметили его только тогда, когда он подошел к ним совсем близко. Одного из них Эгиль поразил мечом насмерть, второй бросился бежать и стал карабкаться по склону, но Эгиль взмахнул мечом и отсек ему ногу. Третий же взобрался на лодку и стал багром отталкиваться от берега. Тогда Эгиль за канат притянул лодку к себе и вскочил в нее. После короткой схватки Эгиль убил человека конунга и сбросил его за борт. Он взялся за весла и поплыл прочь от острова. Он греб всю ночь и следующий день, не останавливаясь, пока не приехал к херсиру Ториру».

То есть туда, где он жил изначально. Кстати, мечом действительно можно отрубить ногу, ведь это очень острое оружие. В захоронениях соответствующего периода найдено большое количество конечностей, начисто отделенных от тела.

«Когда Торольв узнал об этом, он встал со своего места, подошел к Эгилю и спросил его, как он спасся и что с ним случилось. Тогда Эгиль сказал вису:

С конунгом норвежским

Мне пришлось расстаться

Не хвалясь, скажу я,

Что едва ли Эйрик

Трех, ему служивших,

Вновь увидеть сможет

Не вернутся трое

Из чертогов смерти

Аринбьёрну подвиги Эгиля пришлись по душе. Он сказал, что его отец должен помирить Эгиля с конунгом».

Понятное дело, что с примирением были проблемы. Так просто в такой ситуации не помиришься. Впрочем, в конце концов это удалось – на некоторое время…

«Торольв и Эгиль жили у Торира в большом почете. А весной братья снарядили большой боевой корабль, набрали на него людей и отправились воевать в восточные земли. Они много раз вступали в бой и добыли себе большое богатство».

В ходе данных мероприятий Эгиля взяли в плен и заперли. Однако он сговорился с другими пленными, знавшими, где хранится оружие. Они выбрались и сбежали вместе с Аки и его сыновьями, которые дальше стали «гулять» вместе с Эгилем (то есть следовать за ним, помогая). Аки, его товарищ по побегу, был датчанин и все знал в Дании, где как раз стал править Харальд Синезубый, сын Горма Старого.

«Страна была опустошена набегами: вокруг Дании плавало много викингов.

Аки знал все в Дании, и на море, и на суше. Эгиль часто расспрашивал его, где бы они могли добыть побольше добра. Когда они достигли Эйрасунда, Аки сказал, что в тех местах, подальше от берега, есть большой торговый город, который называется Лунд. Аки говорил, что там можно ожидать богатой добычи, но горожане, видно, окажут сопротивление. Об этом рассказали всем людям на корабле, чтобы они решили, нападать на Лунд или нет. Голоса разделились: одни были за нападение, другие – против. Тогда решили поступить так, как скажут предводители. Торольв был за нападение. Спросили также Эгиля, и он в ответ сказал вису:

Пусть мечи сверкают!

Мы порою летней

Подвигов немало

Совершим, о воины!

В Лунд мы путь направим

Песнь мечей суровая

Будет раздаваться

На заре вечерней

Тогда все снарядились для битвы и направились к Лунду. А жители узнали, что идет враг, и вышли против него. Вокруг города были деревянные укрепления. В них засели защитники. Начался бой. Эгиль первым прорвался за укрепления. После этого горожане бежали. Там было много убитых. Викинги разграбили город и сожгли его, а потом отправились обратно к своим кораблям».

Какие незатейливые, чисто житейские описания кошмарного геноцида, который проворачивали наши герои. При этом, повторюсь, Торольв описывается как персонаж положительный, а Эгиль – как персонаж неоднозначный и даже, скорее, отрицательный, которого в дальнейшем ждет крайне грустная для викинга судьба. Мораль здесь такова: он всю жизнь шел к некоей цели, но так и не смог ее достичь, потому что был не вполне нормальным.

В это время Эйрика Кровавую Секиру пытались заочно помирить с Эгилем. Конунгу рассказывали, что Эгиль в Дании отлично повоевал, что он теперь богатый и удачливый и что можно с ним сотрудничать. Особенно если учесть хорошее отношение Эйрика к Торольву – приличному брату Эгиля. Тогда Гуннхильд, жена Эйрика, возразила, что Эгиль человек ненадежный и Торольв стал таким же, попав под влияние своего брата.

Эгиль и Торольв уезжают в Англию. Там они сначала путешествуют самостоятельно, а потом поступают на службу к английскому королю Адальстейну. Дважды они в составе английской дружины разбивали шотландцев. В одной из этих битв Торольв отличился, когда добежал до вражеского ярла, убил сначала знаменосца, а затем и самого ярла копьем – и все увидели, что предводитель погиб, и сдались. В другой раз они с Эгилем ловко обошли врагов с тыла и окружили их. В саге это описано скупо, но точно: во время сражения строй дробится, превращаясь из монолитной фаланги в разрозненные группы, и их постепенно уничтожают или берут в плен. Кстати сказать, такой способ – захода с тыла или с фланга противника – многократно подтвержден на практике и зарекомендовал себя как самый эффективный путь к победе. Однако в последней схватке Торольв получил смертельные раны и был похоронен. Стало совсем некому контролировать Эгиля, и очень скоро мы увидим, как он из «отмороженного» человека превратился в совершенно неуправляемое животное. Отец далеко (впрочем, тоже ненормальный), а брата – единственной души, способной хоть как-то повлиять, – больше нет.

Травы зеленеют

Над могилой брата

Тяжко это горе,

Но его мы скроем

После этого Эгиль вернулся со своим отрядом к королю.

«После этого Эгиль отправился со своим отрядом к конунгу Адальстейну. Приехав, он сразу же пошел к конунгу, который в это время пировал. Там было большое веселье. А как только конунг увидел, что в палату вошел Эгиль, он велел освободить для него и его людей скамьи напротив. Он сказал, что Эгиль должен сидеть там, на втором почетном сиденье. Эгиль сел и положил щит себе под ноги. На голове у него был шлем, а меч он положил на колени и то вытягивал его до половины из ножен, то вкладывал обратно. Он сидел прямо, не сгибаясь.

У Эгиля было крупное лицо, широкий лоб, густые брови, нос не длинный, но очень толстый, нижняя часть лица – огромная, подбородок и скулы – широченные. У него была толстая шея и могучие плечи. Он выделялся среди других людей своим суровым видом, а в гневе был страшен. Он был статен и очень высок ростом. Волосы у него были цветом как у волка и густые, но он рано стал лысеть. В то время как он сидел там, в палате конунга Адальстейна, одна бровь у него опустилась до скулы, а другая поднялась до корней волос. У Эгиля были черные глаза и сросшиеся брови. Он не пил, когда ему подносили брагу, и то поднимал, то опускал брови.

Конунг Адальстейн сидел на возвышении. Он, как и Эгиль, положил меч себе на колени, а после того, как они просидели так некоторое время, конунг вынул меч из ножен, снял с руки большое дорогое запястье и надел его на конец меча. Затем он встал, подошел к очагу и над огнем протянул меч с запястьем Эгилю. Эгиль встал, обнажил меч и пошел по палате навстречу конунгу. Он продел меч в запястье и притянул его к себе, а потом вернулся на свое место. Конунг снова сел на возвышение. Эгиль тоже сел, надел запястье на руку, и тогда его брови расправились. Он отложил меч и шлем, взял олений рог, который ему поднесли, и осушил его. Он сказал:

Путы рук звенящие

В дар мне отдал воин,

Чтоб украсить ими

Ветвь – гнездовье ястреба.

Я ношу запястье

На руке и славлю

Конунга могучего

За подарок щедрый.

После этого Эгиль каждый раз выпивал свою долю и беседовал с другими.

А конунг велел принести два сундука. Оба они были полны серебром, и каждый из них несли по два человека».

Уточню: серебра было много – вполне возможно, килограммов по 40 в каждом сундуке. Причем конунг велел Эгилю отвезти серебро отцу, потому что оно являлось наградой за заслуги не только самого Эгиля, но и убитого Торольва. Эгиль серебро взял – и надо ли говорить, что никому он его не отдал.

Он повеселел и сказал:

Брови хмурил горько,

Но от доброй встречи

Разошлись морщины –

Лба нависшие скалы

Конунг их раздвинул,

Подарив запястье.

Хмурый взор мой ныне

Снова ясным станет.

Что было дальше? Эгиль отдохнул после битв, переждал зиму и решил уехать в Норвегию. Ему сообщили, что там до сих пор обитает Гуннхильд, жена Эйрика, и лучше туда не ехать, потому что, скорее всего, она подговорит мужа, чтобы Эгиля убили. Эгиль не послушался и отправился в Норвегию. Там он думал поселиться у своего друга – херсира Торира (напомню: херсир – это звание), но Торир к тому времени умер и все наследство перешло к его родственнику, у которого Эгиль зиму и провел. Затем он посватался к невесте своего брата Торольва, и она дала согласие. После свадебного пира Эгиль отплыл обратно в Исландию, к Скаллагриму, и дома начал заниматься хозяйством. Отмечу, что такие тело- и передвижения у Эгиля происходят по тексту саги постоянно: в общей сложности он совершил четыре поездки из Исландии за море, во время которых подолгу жил в Англии и Норвегии; кроме этого, он бывал в других странах Северной Европы. Он очень активный человек и, повторюсь, атипичный викинг. Нормальному викингу, наподобие Торольва, если бы он выжил, хватило бы одной такой поездки, после которой он с полным правом и завоеванными богатством и славой уехал бы домой в Исландию вести спокойную, оседлую жизнь. В точности как родственники Эгиля из начала саги – навоевались, приехали домой и обзавелись хозяйством. Эгиль же – ненормальный, он четыре раза уезжал из родных мест, и каждый раз это заканчивалось просто чудовищными приключениями с убитыми, ранеными, с местью. Причем Эгилю было уже далеко за семьдесят, когда он продолжал заниматься ровно тем же самым. Родился он около 910 года, а умер около 990 года, то есть прожил порядка 80 лет. По средневековым меркам это за пределами всякого мыслимого жизненного срока, тем более при такой кипучей деятельности.

Впрочем, у Эгиля все сложилось не так хорошо, как можно было бы ожидать. Те два сундука, которые он должен был отдать отцу, он, естественно, где-то зарыл. В старости он начал слепнуть – в силу возраста и пережитых в походах нагрузок – и под конец жизни ослеп совсем. Двое из трех его сыновей погибли, и он жил у своих родственников, которые терпеть его не могли: даже служанки отгоняли его от очага, чтобы он не занимал место и не мешался под ногами. Он стал викингом, который не погиб в бою, хотя должен был. В качестве последней радости в жизни он хотел, чтобы его отвезли на тинг вместе с его серебром, а потом позволили ему встать на Скале Закона и кидать с высоты в толпу серебряные монеты, наблюдая, как люди будут драться за них. Но родственники отказались помогать ему в этом. Тогда Эгиль спрятал в неведомом месте свои сундуки и убил рабов, которые ему помогали.

«Осенью Эгиль заболел, и болезнь свела его в могилу. Когда он умер, Грим велел одеть его в лучшие одежды. Потом он велел отнести его на мыс Тьяльданес ‹…› и насыпать там могильный холм. В этом холме Эгиля похоронили вместе с его оружием и одеянием».

Итак, Эгиль умер фактически смертью, позорной для викинга. Тайну своих сундуков с серебром он унес в могилу.

«Грим был крещен в Мосфелле, когда в Исландии было введено христианство. Он велел построить там церковь, и люди рассказывают, что Тордис перевезла в нее тело Эгиля. Этот рассказ подтверждается тем, что, когда в Мосфелле построили новую церковь, а ту, которую Грим поставил когда-то в Хрисбру (Хворостяной Мост), снесли, под тем местом, где был алтарь, откопали скелет человека. Кости были гораздо больше, чем у обыкновенных людей, и все решили, что, судя по рассказам стариков, это должны быть кости Эгиля.

Жил тогда там священник Скафти, сын Торарина. Он был умный человек. Он взял череп Эгиля и отнес его на кладбище. Череп был необычайно велик, но еще необычайнее была его тяжесть. Снаружи череп был весь изборожден, как раковина. Скафти решил испытать его прочность. Он взял довольно большой топор, замахнулся им со всей силы и ударил обухом по черепу, думая проломить его. Череп побелел в том месте, куда пришелся удар, но ни вмятины, ни трещины не осталось. Отсюда видно, что этому черепу удары обыкновенных людей не приносили вреда и тогда, когда он был одет плотью и кожей[158].

Кости Эгиля были погребены на краю кладбища в Мосфелле».

Торстейн, единственный из выживших сыновей Эгиля…

«…крестился и велел построить церковь в Борге. Он был человеком благочестивым и строгих нравов. Он дожил до глубокой старости и умер от болезни. Похоронен он был в Борге, в той церкви, которую построил.

Он положил начало большому роду. Многие видные люди и скальды вышли из этого рода людей с Болот, как называли всех, кто произошел от Скаллагрима. Долгое время люди этого рода были сильны и воинственны, а некоторые и большого ума. Но между людьми этого рода были большие различия. К нему принадлежали самые красивые люди из когда-либо рожденных в Исландии, как Торстейн, сын Эгиля, Кьяртан, сын Олава, племянник Торстейна, Халль, сын Гудмунда, а также Хельга Красавица, дочь Торстейна, из-за которой бились Гуннлауг и Храфн Скальд. Но немало было в этом роде и очень безобразных людей.

Торгейр, сын Торстейна, был более сильным из братьев, но Скули был выше ростом. После смерти Торстейна Скули жил в Борге. Скули долго плавал с викингами. Он стоял на носу корабля „Железный Борт“ ярла Эйрика, когда погиб конунг Олав, сын Трюггви В семи битвах побывал Скули вместе с викингами».

Вот так закончилась эта удивительная история. У меня не было задачи полностью процитировать здесь сагу, да это и невозможно ввиду ее внушительного размера. Рекомендую прочитать ее всем желающим, а нас же гораздо больше интересовало соответствие текста саги историческому «портрету эпохи».

Удивительнее всего здесь то, что клад Эгиля до сих пор не найден. Конечно, отдельные находки периодически выдаются за его клад, но противоречия и сомнения в конце концов перевешивают – и очередная сенсация заканчивается расплывчатой формулировкой, что, дескать, «в этом месте он тоже мог что-нибудь зарыть». Впрочем, вполне возможно, что клад нашли в буквальном смысле давным-давно…

Заключение

Викинги исполнили собственное историческое предназначение и должны были уйти со сцены. Ведь всякое начало – это неразвитый финал. А значит, в начале любого явления зашифровано и его окончание. В тысячах дисперсных набегов, завоевательных и колонизационных походов, торговых предприятий они нащупали, выстроили мост между Востоком и Западом. И по этому мосту в ареал обитания викингов устремилось богатство, которое быстро трансформировалось в сумму власти, достаточную для создания нормальных государств своего времени. Государству же как монополисту в деле осуществления насилия вольные морские конунги были не нужны, а потом стали и прямо враждебны.

Вчерашние вожди дружин в несколько сотен человек (или их внуки) составили великие армии, завоевавшие или заселившие целые регионы. И в этих регионах все меньше места оставалось для того, чем викинги были изначально. Разрозненные коллективы уступили консолидированным торгово-военным корпорациям, а после – государствам.

Хронологически это совпало с принятием христианства, которое устанавливалось в скандинавском хартленде «огнем и мечом», буквально выгрызая яростно сопротивлявшееся «языческое пространство». Таким образом, религия становилась маркером политической программы: буйная, вольная «старина» сменялась относительным порядком новой веры.

На континенте, где уже установились в том числе и государства самих викингов – от Руси до Сицилии, – морским разбойникам пришлось конкурировать с новейшей передовой военной машиной рыцарства. Соревнования с конными воинами в стальных доспехах они не выдержали, полностью интегрировавшись в новую систему феодальных отношений.

Викинг как явление превратился из маркера эпохи в маргинальный раздражающий фактор, враждебный в первую очередь самим вчерашним викингам. Выполнив предназначение, они ушли, навсегда оставшись лишь на страницах истории.

Однако дух искателей приключений не умер. В Первый крестовый поход устремились в том числе и потомки скандинавских разбойников. Кресты на груди подозрительно напоминали молоты Тора, а рыцарская риторика на этом этапе не более чем ретушировала древнюю доблесть эйнхериев Одина. Впрочем, не всегда и ретушировала!

Норвежский крестоносец Сигурд, слегка опоздавший к Первому походу на Иерусалим, обрушился на Средиземное море как настоящий викинг. Его воины встречали арабов стеной щитов и чеканными строками вис. Во славу христианства они шли в бой, призывая валькирий, выкрикивая имена Тора и Одина. И не скажешь, что на дворе начало XII века и совсем другая эпоха!

Последний поход викингов – это кампания Харальда Хардрады по завоеванию Англии, провалившаяся в 1066 году. По крайней мере, так считается традиционно. Однако это не более чем модельное упрощение, ведь в истории ничто не исчезает без следа. Как говорил персонаж фильма «Гладиатор», «все, что мы делаем сегодня, отзовется эхом в вечности!». Викинги полностью подтвердили эту максиму, что тем более верно для жителей России, унаследовавших само имя от древних сотрясателей Вселенной.

Примечания

1

Глазырина Г. В. Свадебный дар Ярослава Мудрого шведской принцессе Ингигерд (к вопросу о достоверности сообщения Снорри Стурлусона о передаче Альдейгьюборга [Старой Ладоги] скандинавам) // Древнейшие государства Восточной Европы. Материалы и исследования. – М., 1994 (https://norse.ulver.com/articles/glazyrina/tilgjof.html); Джаксон Т. Н. О скандинавских браках Ярослава Мудрого и его потомков (http://ricolor.org/history/hr/polit/1/).

2

Человек, который, распространяя культуру и просвещение, попутно преследует свои корыстные интересы. – Примеч. ред.

3

Сага об Эгиле Скаллагримссоне (http://norroen.info/src/isl/egil/ru.html).

4

«Германия» (лат. De origine, situ, moribus ac populis Germanorum, «О происхождении, расположении, нравах и населении Германии») – составленное Тацитом этнографическое описание германских племен, живших в то время за пределами Римской империи. – Примеч. ред.

5

Лепную керамику изготавливали не с помощью гончарного круга, а способом ручной лепки.

6

Известное сокращение WASP (White Anglo-Saxon Protestant) тоже, соответственно, обозначает отнюдь не британца.

7

Engelhardt C. Denmark in the Early Iron Age. – London, 1866.

8

Династия скандинавских конунгов, к которой принадлежали первые исторические правители Швеции и Норвегии. – Примеч. ред.

9

The History of British Art, Volume 1: 600–1600. Yale Center for British Art, 2008, 44.

10

Изначально конунг исполнял функции военного вождя, но в процессе развития государственности у скандинавов власть конунга постепенно выросла до масштабов королевской. – Примеч. ред.

11

Шартран М., Хит И. Викинги. Мореплаватели, пираты, воины / Предисловие Магнуса Магнуссона; пер. с англ. А. Колина. – М., 2008.

12

Всем интересующимся эпохой викингов очень рекомендую к прочтению эту книгу. Она была издана в 1985 году и, вероятно, многим известна в таком виде. Ровно через 20 лет, в 2005 году, была опубликована снова – однако вряд ли это можно назвать переизданием: название сохранилось, а вот объем увеличился в несколько раз за счет добавления новых материалов и переработки прежних.

13

Кузьмин С. Л. Ладога в эпоху раннего Средневековья (середина VIII – начало XII в.) // Исследование археологических памятников эпохи Средневековья. – СПб.: Нестор-История, 2008, 69–94.

14

В последнее время у нас стало модно рассуждать о том, что никакого нашествия монголо-татар на Русь не было. Не исключено, что в Скандинавии кто-нибудь так же думает о викингах, но я таких не встречал. Викинги оставили о себе настолько богатую материальную и духовную память, что очень сложно вообразить оригиналов, полагающих, будто их просто придумали! К примеру, в одной только Скандинавии найдено более 300 рунических камней, датируемых V–XI веками, и на остальных территориях они тоже встречаются. В частности, на знаменитом руническом камне, обнаруженном на острове Березань неподалеку от Крыма, написано, кто и зачем поставил его. Хотя если кому-то нравится думать, что эти камни поставили гиперборейцы, а викинги (или еще кто-нибудь) их просто выкопали потом, – что ж, пускай так думает, это его право.

15

Людские и материальные ресурсы, которые государство может использовать для мобилизационного развертывания вооруженных сил и устойчивого обеспечения нужд фронта и тыла. – Примеч. ред.

16

От фр. parcelle, то есть «частица». – Примеч. ред.

17

Слово «берсерк» (др.-сканд. berserkr) могло означать либо «медвежья шкура», либо «голая рубашка» (то есть «воин, сражающийся без кольчуги»). – Примеч. ред.

18

Это утверждение ни в коем случае не следует рассматривать как руководство к действию.

19

В оригинале – La mentalite primitive. Разные переводы предлагают разные названия этого труда.

20

Дорестад – крупный торгово-ремесленный центр Северной Европы в эпоху раннего Средневековья. – Примеч. ред.

21

Солид – расчетная денежная единица, то есть не монета как таковая, а, скорее, эталонный эквивалент. Это еще римская, а потом византийская золотая монета весом 4,2–4,5 г. Один солид приравнивался к 12 серебряным денариям, а вот уже денарий – самая что ни на есть конкретная денежная единица, имевшая хождение в империи Карла.

22

Территория в северо-восточной части Англии, отличавшаяся особыми правовой и социальной системами, унаследованными от норвежских и датских викингов, которые завоевали эти земли в IX веке. – Примеч. ред.

23

Система представлений в политеизме, основанных на вере во множество богов с одним богом-лидером, доминирующим над остальными в силу различных причин. – Примеч. ред.

24

Одно из священных озер, куда викинги сбрасывали жертвенное оружие.

25

Масамунэ (1288–1328) – японский оружейник и мастер японского меча. Он был, вероятно, самым известным изготовителем мечей. – Примеч. ред.

26

Такой вариант написания встречается чаще всего, но существуют и другие варианты. Как правило, их объясняют неграмотностью помощников мастера. – Примеч. ред.

27

Ковер (иногда ошибочно называемый гобеленом), созданный в конце XI века, представляет собой вышивку по льняному полотну шириной около 50 см и длиной около 70 м. Изображает сцены подготовки нормандского завоевания Англии и битвы при Гастингсе. В настоящее время выставлен в специальном музее в городе Байё в Нормандии. – Примеч. ред.

28

Принадлежащий Швеции остров в Балтийском море. – Примеч. ред.

29

Торговое поселение (пост), образованное иностранными, чаще всего европейскими, купцами на территории другого государства или колонии. – Примеч. ред.

30

Шаровары упоминаются в сообщениях ибн Руста (в российской дореволюционной литературе – Ибн Даста), арабоязычного путешественника и географа, ибн Фадлана – арабского путешественника и писателя, анонимного автора персоязычного трактата «Пределы мира от востока к западу». Все они датируются X веком. – Примеч. ред.

31

Локоть – единица измерения длины, не имеющая определенного значения и примерно соответствующая расстоянию от локтевого сустава до конца вытянутого среднего пальца руки. В среднем составляет около 45 см. – Примеч. ред.

32

В частности, на картинных камнях острова Готланд обнаружены многочисленные изображения воинов в шароварах. – Примеч. ред.

33

А толстым купол быть не может по определению, иначе его будет не поднять.

34

Бирка – крупнейший торговый центр шведских викингов в 800-975 годах. Древнейший город на территории современной Швеции. Являлась конечным пунктом торгового пути, связывавшего Скандинавию с Арабским халифатом. – Примеч. ред.

35

От лат. lamella – «пластинка, чешуйка». – Примеч. ред.

36

Умбон (от лат. Umbo – «выступ, выпуклость») – металлическая накладка полусферической или конической формы, размещенная посередине щита. В данном случае термин применен в переносном значении. – Примеч. ред.

37

Термин «Европа» употреблен здесь в условно-широком смысле.

38

Археологам хорошо известны боевые стремена и роскошно отделанные седла в захоронениях элитных воинов вендельской эпохи. В эпических песнях викингов (вспомним «Беовульфа») есть описания того, как герои «скакали в сечах» и рубились «конь о конь»: все это говорит о том, что при необходимости викинги становились конными воинами, однако массового применения эта практика не получила.

39

По более распространенной версии, битва произошла у крепости Аркадиополь. – Примеч. ред.

40

Тем более что данное построение обладало «врожденной» слабостью: прорыв строя означал поражение всего войска, использующего эту тактику. – Примеч. ред.

41

«Струя Гюльви» – это, понятное дело, море.

42

Гейти, Свейди, Гюльви, Мейти – имена морских конунгов.

43

Параллельно кораблю лежала еще одна лодка, очень схожая с ним конструктивно. После снятия эскизов ее снова засыпали, и до наших дней она не сохранилась. – Примеч. ред.

44

Кстати, как только на кораблях появляются уключины-скармы, становится легко отличить нос от кормы: уключина устанавливается против хода весла, следовательно, грести в таком случае можно только в одну сторону.

45

Брус, закрывающий верхний край борта корабля. – Примеч. ред.

46

Здесь термин «драккар» употреблен в условно-широком смысле, символизируя классический скандинавский корабль.

47

RMS Queen Mary 2 – трансатлантический лайнер 2004 года. На момент спуска на воду в 2004 году являлся самым большим пассажирским судном в мире. Его длина составляет 345 м. – Примеч. ред.

48

Это роскошное захоронение имеет много общих черт с усебергским. В нем тоже выстроена гробница на корабле, тоже предусмотрен богатейший погребальный инвентарь и полное снаряжение для долгого плавания, тоже присутствуют животные (12 лошадей, 6 собак и даже павлин); оно в свое время тоже стало жертвой разграбления. – Примеч. ред.

49

На качественных моделях парусных кораблей паруса снабжены веревочками, завязывая которые можно уменьшить площадь паруса.

50

Здесь уместно вспомнить «Сагу о Греттире, сыне Асмунда», где Греттир вычерпал больше всех, хотя сначала отказывался участвовать в этом занятии.

51

Однако это не значит, что викинги не употребляли алкогольных напитков. Основным, каждодневным напитком являлось пиво, или эль (др.-сканд. öl). Вместо хмеля в качестве консерванта и оттенителя вкуса солода при производстве эля использовалась смесь трав и специй, которую варили в сусле. Варение пива было особым ритуалом для удержания злых духов вдали от поселений, поэтому напиток изготовляли в каждом доме, в больших котлах на открытом огне. Совсем иное дело – медовая брага, или мед (meodu / mjöl), который варили в усадьбах знатных людей. Он предназначался для торжественных случаев. Самые доблестные из павших в бою воинов распивали его в Вальгалле. Существует множество рецептов изготовления обоих напитков; соответственно, крепость их тоже бывала разной. – Примеч. ред.

52

Причем они съемные: при необходимости их снимали, чтобы не пугать местных духов, если викинги не собирались совершать агрессивных действий там, куда приплыли. Если же планировалось пугать и духов, и жителей, то голова и хвост дракона торжественно водружались обратно.

53

Существует мнение, что «Великий змей» Олафа Трюггвасона предназначался исключительно для рейдов вдоль берегов, то есть для каботажного плавания (без выхода за границы страны). Открытое море такой корабль, скорее всего, поломало бы.

54

В процессе раскопок выяснилось, что кораблей только пять. Ранее пронумерованное судно № 4 оказалось половиной судна № 2, которое за 900 лет, проведенных под водой, разломилось и было отодвинуто течением на насколько метров. Тем не менее уже принятую нумерацию кораблей сохранили, но без четвертого номера. – Примеч. ред.

55

Сам Дублин, кстати, тоже построен викингами – примерно в середине IX века.

56

Существует точка зрения, согласно которой скандинавские корабли, с их мощным килем и незащищенным днищем, были совершенно непригодны для использования в волоках. Они просто рассыпались бы от подобных манипуляций. Это подтверждают эксперименты современных реконструкторов, закончившиеся полным провалом. – Примеч. ред.

57

Плоскодонные грузовые суда с упрощенными обводами корпуса. – Примеч. ред.

58

Явившись на драккаре на выставку, посвященную 400-летию открытия Колумбом Америки, норвежцы элегантно оспорили его первенство в освоении континента. – Примеч. ред.

59

Есть предположение, что викинги ловили айсберги и мужественно их грызли. Но ведь не всегда на пути встречается айсберг!

60

Термин «славяне» употреблен здесь в широком смысле: не только русские, но вообще все славянские племена.

61

Померания – историческая область на юге Балтийского моря, находившаяся в разные эпохи в составе различных государств. В настоящее время входит в состав Германии и Польши. – Примеч. ред.

62

Здесь присутствует известное логическое допущение. В своих расчетах мы опираемся на показатели настрига у современных овец. Известно, что в наши дни с баранов, особенно выдающихся пород (алтайская, меринос), можно получить 11–15 кг. У скандинавов таких роскошных животных не имелось, и овцы древней североевропейской породы давали гораздо меньше шерсти – в среднем 1,5 кг.

63

По аналогии с данегельд (др. – англ. Danegeld – «датские деньги»). Данегельд – поземельный налог в средневековой Англии, введенный в 991 году для уплаты выкупа датским викингам. – Примеч. ред.

64

Я уверен, что в Скандинавии времен викингов не было принято работать по-стахановски, ибо какой в этом смысл? Живя в соответствии с естественными ритмами природы, обитатели тех мест вряд ли видели необходимость в установлении трудовых рекордов.

65

Испытания шерстяных парусов на копиях древних кораблей показали, что они эффективнее современных на 10 % и повышают возможности маневра. – Примеч. ред.

66

Из условного расчета по 35 человек на корабль.

67

В большинстве своем рунические камни были поминальными: их располагали не столько на непосредственной могиле человека, сколько в знаковых для самого покойного или для всей общины местностях. Таким образом, поминальные камни служили своего рода кенотафами. Надписи на них были примерно следующими: «Тола велела установить этот камень по своему сыну Харальду, брату Ингвара. Они отважно уехали далеко за золотом и на востоке кормили орлов. Умерли на юге, в Серкланде». К XI столетию многие жители скандинавских стран владели рунами, активно используя их в сообщениях на бытовые темы: «Люби меня, / я люблю тебя, / Гуннхильд. / Поцелуй меня, / я знаю тебя»; «У (неразборчиво) родился сын, и это хорошо». – Примеч. ред.

68

Гуревич А. Походы викингов. – М.: Наука, 1966. – Примеч. ред.

69

Точнее, конечно, не год, а навигационный период, когда по местным климатическим условиям возможно судоходство.

70

Лен – условное пожалование (как правило, земельного участка) на определенный срок. – Примеч. ред.

71

Надо сказать, что в то время Дорестаду сильно досталось: только с 833 по 837 год его грабили три раза.

72

Предположительно располагалась на Кольском полуострове, в Северной Карелии и Архангельской области. – Примеч. ред.

73

Шведская королевская династия, получившая название по острову Мунсё на озере Меларен, где, по преданию, находится погребальный курган Бьёрна Железнобокого. Основными источниками по истории династии являются исландские саги. – Примеч. ред.

74

Так называемый accusatīvus cum infinitīvo (винительный падеж с инфинитивом). Конструкции, подобные этому латинскому обороту, употребляются и в современных западноевропейских языках. Например: Je vois ma mère venir (франц.); We expect them to arrive soon (англ.). – Примеч. ред.

75

Пассивный залог настоящего времени (например, «называемые»).

76

История знает немало подобных примеров путаницы с названиями народностей. Скажем, ирландцы звали нордманов остманами (восточными людьми), потому что в их понимании те являлись с востока. Нередки были названия и по внешним признакам – например, по цвету волос: «красные» или «темные».

77

Вот так под многовековое здание европейской государственности была заложена бомба замедленного действия. Это не говоря о том, что сами франки, в честь которых и названа Франция, – изначально германские племена. Между прочим, название французской области Бургундия происходит от германского же племени бургундов. Такие дела.

78

Марка – частное либо государственное владение во франкской державе. – Примеч. ред.

79

Кстати, в этой деятельности был замечен полулегендарный конунг Амлет, знакомый нам как принц Гамлет, ставший известным всему миру благодаря произведению Шекспира. Имя Амлета встречается в одной из исландских саг, записанных Снорри Стурлусоном. Первым литературным памятником, в котором повествуется о мести Амлета, стали «Деяния данов», созданные датским летописцем Саксоном Грамматиком около 1200-х годов.

80

Последний суверенный англосаксонский король Восточной Англии, причислен к лику святых. – Примеч. ред.

81

Базироваться на что-то – иметь что-то в качестве базы (воен.). – Примеч. ред.

82

После восстановления власти англосаксонских королей над Денло в начале X века скандинавское право и обычаи были сохранены, а многие из них перешли в общеанглийскую практику. – Примеч. ред.

83

Еще одно подтверждение колонизационных намерений викингов. Домой они больше не торопились, поближе к морским побережьям не держались.

84

«Фульдские анналы» – главный источник сведений по истории Восточно-Франкского королевства. Подобным источником для Западно-Франкского королевства являются «Бертинские анналы». – Примеч. ред.

85

Скорее всего, они являлись вексиллоидами – распространенными в традиционных обществах подобиями привычных нам знамен, представлявшими собой нечто вроде вымпелов или эмблем (которые изготовлялись из различных материалов) с символическими изображениями. Их на длинных древках устанавливали, в частности, на кораблях.

86

Однако во второй половине XII века Фарерские острова все-таки вошли в состав Норвегии и являлись ее частью до конца XIV века, после чего островами Норвегия владела вместе с Данией. – Примеч. ред.

87

Если точнее, он был изгнан из Норвегии за убийство, а из Исландии – за два убийства. – Примеч. ред.

88

Этимология др.-сканд. слова Skrælingar неясна. По разным версиям, оно переводится как «заморыши», «уродцы» или «дикари». – Примеч. ред.

89

От др.-сканд. Vær – «клятва, присяга». По одной из версий, термин «варанг» – предшественник русского «варяга» – возник для обозначения отряда наемников в Византии, а не на Руси и не в Скандинавии. В ряде источников того времени понятие «варяг» прямо противопоставляется понятию «викинг». На Руси термин «варанг/ варяг», прежде чем приобрести абстрактное значение «выходец из заморья», прилагался преимущественно к жителям западнославянского Поморья. Во вводной части «Повести временных лет» варяги «приседят» к морю Варяжскому, в соседстве с ляхами, пруссами и чудью – населением южного берега Балтики. Византийцы, по-видимому, услышали это слово из уст поморских славян, поступавших вместе с русами на византийскую службу, или от самих русов. Буквальное его совпадение с древанским «варанг» («меч») доказывает, что на рубеже Х-XI веков наемные славяне-венды в Византии стали называться по роду их оружия «меченосцами», то есть «варангами». Это подтверждают и сообщения средневековых арабских писателей, почерпнутые большей частью от византийцев, о «народе варанк» на южном берегу Балтики. Можно предполагать, что под варангами византийцы подразумевали меченосцев, давших клятву верности на мече: иначе говоря, западнославянских (или из русов) дружинников-телохранителей. В дальнейшем слово «варанг» в Византии получило расширенное значение «верный», «принесший клятву верности». Для Нестора-летописца «варяг» – это уже просто «наемный воин» или «выходец из заморья». Поэтому, когда Нестор попытался определить Рюрикову «русь» посредством термина «варяги», произошла закономерная путаница, породившая пресловутый «варяжский вопрос». – Примеч. ред.

90

По аналогии с «плечом подвоза». – Примеч. ред.

91

Среди материальных выражений синкретизма встречаются даже распятия, на которых лицо человека напоминает воронью голову, а сам он одет в кольчугу. – Примеч. ред.

92

Впоследствии Сицилия станет яблоком раздора в длительной вооруженной борьбе между французами, которые фактически и захватили эти места (ведь нормандцы с точки зрения административного деления являются французами), и испанцами.

93

Если быть совсем точным, то первой попыткой применить норманнов в общественно полезных целях является привлечение их к участию в конфликте с Англией, не присоединившейся к Клюнийской реформе монашеской жизни в Западной церкви в X–XI веках. К тому же английские короли сами хотели назначать своих епископов: это было недопустимо, поэтому англичане были объявлены еретиками и против них началась вполне удачная мобилизация христианского рыцарства. Заметную роль в этом предприятии сыграли потомки викингов из Нормандии и их родственники с Сицилии и из Южной Италии. Первый крестовый поход был организован по такой же схеме, только в куда большем объеме.

94

Совсем как у нас: «до войны» и «после войны» – и всем ясно, что имеется в виду.

95

Как в словах víkingr и berserkr. – Примеч. ред.

96

Рагнарёк (др.-сканд. Ragnarök, Ragnarøkkr – букв. «Судьба богов»): в германо-скандинавской мифологии – гибель богов и всего мира, следующая за последней битвой между богами и хтоническими чудовищами. – Примеч. ред.

97

Когда я читаю очередные исследования о том, сколько народу переселилось в свое время из Скандинавии в Киев, я понимаю, что разговоры о так называемой норманнской проблеме не стоят выеденного яйца: все эти норманны давно и плотно разгуливали по Руси целыми толпами.

98

Одно произведение имеет два названия, так как считается, что «Драконы моря» были переведены на русский язык уже после перевода оригинала романа со шведского на английский. Поэтому более аутентичным является «Рыжий Орм» (швед. Röde Orm). – Примеч. ред.

99

Древнескандинавское и германское народное собрание, состоящее из свободных мужчин страны или области, аналог славянского веча. – Примеч. ред.

100

Фюльк – административно-территориальная единица королевства Норвегия. – Примеч. ред.

101

Когда в следующей главе мы будем подробно беседовать о скандинавской мифологии, мы увидим, что со старой языческой системой викингов далеко не все было в порядке: просто о собственной мифологии нам известно немного, а о скандинавской, хвала богам, гораздо больше.

102

Вообще, сагам свойственно, мягко скажем, преувеличение выдающихся физических качеств Олафа Трюггвасона. Сообщается, что он мог бегать по веслам драккара над водой, причем веслами в это время гребли. Вряд ли сей пассаж относится к реальности: если уж Олаф и бегал, то не по лопастям весел, а вдоль борта. Даже если кому-нибудь и вздумается наступить на 3,5-метровое весло, которым в этот момент активно работают, такая инициатива ничем хорошим не закончится: или шутник упадет, или гребец весло выпустит.

103

Существует версия, что Сигрид являлась матерью Олафа Шётконунга, но едва ли это может быть правдой: они очень сильно не подходят друг другу по возрасту.

104

Флотилия всегда идет с той скоростью, на какую способен ее самый медленный корабль.

105

Скандинавы вообще очень странно относились к лукам. С одной стороны, в археологических слоях обнаружена масса стрел, причем часто встречаются очень специфические, именно скандинавские стрелы – своеобразный этнический маркер. С другой стороны, луки достаточно редко упоминаются в сагах. По-видимому, викинги стрелять умели, но доверяли эту работу только настоящим профессионалам. Остальные предпочитали разить друг друга топорами, мечами и копьями.

106

С 919 года – первый король Германии из Саксонской династии, талантливый правитель и искусный политик. В XIX веке под влиянием национально-освободительного движения исторический Генрих стал олицетворением освободителя отечества и представителя немецкой империи. – Примеч. ред.

107

Здесь он мало в чем отличается от большинства, которое рассуждало логически: может быть, Христос, про которого мы раньше не знали, действительно является главным богом – но что же теперь делать с остальными, разве они не считаются?

108

В германо-скандинавской мифологии – корабль, сделанный целиком из ногтей мертвецов. В Рагнарёк потоп освободит Нагльфар из земного плена, и он выплывет из царства мертвых Хель. – Примеч. ред.

109

По наиболее распространенной версии, слово «Эдда» происходит от др.-исл. Edda, имеющего значение «поэзия». «Младшая Эдда» была сначала известна как просто «Эдда», но позже ее назвали так, чтобы отличать от «Старшей Эдды». Обе «Эдды» связывает множество сюжетов и образов. «Старшая Эдда» сохранилась в рукописи второй половины XIII века, авторство приписывается исландскому ученому-священнику XII века Сэмунду Мудрому; была найдена в XVII веке. «Младшая Эдда» написана в XIII веке Снорри Стурлусоном как учебник скальдической поэзии. – Примеч. ред.

110

Бальдр был любимым сыном верховного бога Одина и богини Фригг. – Примеч. ред.

111

Получается, что скандинавы хоронили свою знать практически в полном соответствии со своими мифологическими представлениями.

112

«Виде́ние Гюльви» – первая часть «Младшей Эдды». Повествует, в частности, о создании и разрушении мира скандинавских богов. – Примеч. ред.

113

Я постоянно обращаюсь к религиозным сюжетам и должен сказать, что, хотя и являюсь современным материалистом, тем не менее к религии отношусь самым серьезным образом – и всех к тому же призываю.

114

Принцип неопределенности Гейзенберга в квантовой механике – фундаментальное соотношение неопределенностей. Наиболее доступно его можно сформулировать так: чем точнее измеряется одна характеристика частицы, тем менее точно можно измерить вторую.

Теория струн основывается на утверждении, что все существующее в мире состоит из энергии, и колеблющаяся струна представляет собой возбужденное состояние пространства. Данная теория относится к одному из самых динамично развивающихся направлений современной физики. – Примеч. ред.

115

Любопытно, что в людей обратились после смерти Пань-гу паразиты, жившие на его теле. – Примеч. ред.

116

В частности, согласно индуистским мифам, мир произошел из тела некоего Пуруши. – Примеч. ред.

117

Гермес – в древнегреческой мифологии бог торговли и счастливого случая, хитрости, воровства, юношества и красноречия. В Древнем Риме действовал культ бога торговли Меркурия (от лат. merx – «товар» и mercor – «приобретать»). Впоследствии образы Гермеса и Меркурия переплелись настолько, что стали неразличимыми. По другой версии, Меркурий был изначально заимствованным из древнегреческой мифологии Гермесом. Бог-посредник, каковым являлся Гермес, идеально годился на роль покровителя торговли. С течением времени первоначальный образ Меркурия приобрел характерные для Гермеса черты: проводника душ в мир мертвых, вестника и прислужника богов, покровителя искусств и ремесел, знатока магии и астрологии. – Примеч. ред.

118

«Ригведа» – один из древнейших религиозных текстов в мире, собрание преимущественно религиозных гимнов, первый известный памятник индийской литературы на ведийском языке. Была составлена, видимо, около 1700–1100 годов до н. э. – Примеч. ред.

119

В германо-скандинавской мифологии – однорукий бог чести и войны. Представитель асов, сын Одина. Его культ был тесно связан с культом Одина, им обоим приносили в жертву повешенных. Вероятно, первоначально Тюр был богом неба, чьи полномочия позднее перешли к Одину и Тору. – Примеч. ред.

120

Один из асов, бог грома и молний, защищающий богов и людей от великанов и чудовищ. – Примеч. ред.

121

По предположению ученых, верховный бог, которому примерно 6 тысяч лет назад поклонялись праиндоевропейцы, именовался Диэус. – Примеч. ред.

122

Первоначально символом Осириса был столб джед – доисторический фетиш, предмет древнеегипетского культа. Представляет собой столб или колонну с расширенным основанием и четырьмя поперечными досками на верхнем конце. Столб джед знаменует собой сноп зерновых нового урожая и начало новой жизни, является символом плодородия, а также символизирует позвоночник Осириса. – Примеч. ред.

123

Интересно, что деревенская женщина сначала и самого Будду приняла за духа дерева, такой у него был изможденный вид. После этого он сел под фикусовым деревом и поклялся, что не встанет, пока не найдет Истины. Впрочем, практика медитации под священным деревом бодхи известна еще с добуддийских времен. Пипал упоминался уже в «Ригведе», он является Мировым древом в космологии брахманизма. Само дерево имело важное значение в культовой практике, а его древесина использовалась в различных ритуалах. – Примеч. ред.

124

Дружина (общеслав.) – собирательное существительное, от «друг» – «товарищ по оружию, соратник, спутник». Образовано от древнего корня *dher – «держать», то есть «тот, кто поддерживает, помогает». Родственно, в частности, лит. draugas и лтш. dráugs – «спутник, товарищ», др.-исл. draugr (поэт.) – «муж», англосакс. Dréogan – «совершать, добиваться», д.-в.-н. trucht – «отряд воинов, свита», д.-в.-н. truhtin – «военачальник, князь», лит. Sudrugti – «присоединиться», лат. Drungus – «отряд», др.-ирл. Drong – «толпа, отряд». – Примеч. ред.

125

От др.-исл. Einherjar – букв. «войско одиночек». – Примеч. ред.

126

От др.-исл. valkyrja – «выбирающая убитых»: от valr – «павший в битве» и kyria – «тот, кто выбирает» (от kjosa – «выбирать»). Таким же образом устроено слово «Вальгалла» – от др.-исл. Valhöll – «дворец убитых». – Примеч. ред.

127

Фрейя – в германо-скандинавской мифологии богиня любви и войны, предводительница валькирий. – Примеч. ред.

128

Учитывая, что огромное количество скандинавских преданий было записано или переведено христианскими авторами спустя несколько веков после окончания эпохи викингов, оказались утрачены многие детали, связанные со смертью в бою и очевидные жившим в ту эпоху. Между тем существует точка зрения, согласно которой традиция устной передачи скандинавских преданий сильно отличается по смыслу от позднейших письменных фиксаций. В частности, в устной форме передачи проводилась четкая разница между эйнхериями, достававшимися Одину и Фрейе. Воины Одина являлись «нападающими», посвятившими свою жизнь активной военной деятельности. Воины Фрейи были «защищающими» и сражались, только чтобы защитить свои семьи и имущество. Датский археолог и историк Эльза Руздаль обнаружила разницу в двух культурах – письменной христианской и устной языческой, – в том числе и в оружии, найденном в погребениях. В одних могилах воинов сопровождало преимущественно оружие защиты, то есть щиты, а в других (особенно в Дании) по большей части оружие нападения. В свете вышеизложенного становится более понятным существование двух различных вариантов судьбы Бальдра, описанное в начале данной главы, и вся стилистика представлений, связанных с буйным войском Одина.

Те же, чья смерть была вызвана естественными причинами или какими-либо другими, не имевшими отношения к сражению (так называемая «соломенная смерть»), отправлялись во владения Хель. – Примеч. ред.

129

Апокалиптическая трехлетняя зима, предшествующая Рагнарёку в германо-скандинавской мифологии. Зима Фимбулвинтер наступила после смерти Бальдра и длилась до финальной битвы при конце света. – Примеч. ред.

130

Буквально переводится с др.-сканд. как «рок богов». Название 51-го мифа из «Видения Гюльви», который описывает данные события, на русский язык традиционно переводится как «Сумерки богов». – Примеч. ред.

131

Норны – в германо-скандинавской мифологии три волшебницы, наделенные чудесным даром определять судьбы мира, людей и даже богов. Являются одной из граней транскультурного образа мойр. В свою очередь, мойры в архаических представлениях олицетворяли высший закон природы. У древних римлян мойрам соответствовали парки. – Примеч. ред.

132

Хтонические существа (от греч. Χθών – «земля, почва») во многих религиях и мифологиях – существа, изначально олицетворявшие собой дикую природную мощь земли, подземное царство и т. д. Среди характерных особенностей хтонических существ традиционно выделяются звероподобие, наличие сверхъестественных способностей, отсутствие созидательного начала, оборотничество. К хтоническим существам относились также умершие предки, живущие в загробном мире. – Примеч. ред.

133

Рунический алфавит (футарк) изначально появился в Дании, а к III веку н. э. охватил остальную Скандинавию. Каждой руне соответствует свое магическое и фонетическое значение. Весь алфавит состоит из 24 знаков, разбитых на три группы по восемь рун. Иногда добавляется еще пустая руна (руна Одина). По мере развития древнескандинавского языка руническая письменность упрощалась, приобретая практическое значение. В результате футарк в Скандинавии был урезан до 16 знаков. Такой вид письменности был актуален до IX века, пока распространившееся христианство не запретило пользование рунами. – Примеч. ред.

134

Сам термин «руны» имеет связь с древнегерманским корнем run («тайна»). – Примеч. ред.

135

«Жертва Богу – дух сокрушенный; сердца сокрушенного и смиренного Ты не презришь, Боже» (Псалтырь 50:19, в Синодальном переводе). – Примеч. ред.

136

В «Саге об Эгиле» описывается, как однажды на пиру Эгиль, подозревавший, что его могут отравить, вырезал на роге руны и окрасил их собственной кровью. К браге действительно оказался примешан яд, и рог разлетелся на куски. – Примеч. ред.

137

Опять же главное оружие Одина – копье Гунгнир, которое никогда не пролетает мимо цели и поражает насмерть всякого, в кого попадает. Это тоже абсолютно понятно, ведь копье является самым массовым и опасным оружием.

138

В отличие от монотеизма, основанного на наличии одного-единственного универсального бога.

139

Известно, что у древних скандинавов преобладал счет на «большие сотни» (stórhundrað), равнявшиеся 120. Получается, что дверей в Вальгалле было 120 × 5 + 40 = 640, а эйнхериев из каждой двери выйдет 120 × 8 = 960. В общей сложности на битву отправятся 614 400 эйнхериев. – Примеч. ред.

140

Теология (богословие) представляет собой комплекс дисцип лин, занимающихся изучением, изложением, обоснованием и защитой вероучения о божестве и его деятельности в мире, а также учений о нравственных нормах и формах почитания божества. – Примеч. ред.

141

Перечислим лишь некоторые из них: несколько затонувших кораблей на дне озера Венерн (Швеция, 2009); драккар на дне озера Лох-Корриб (Ирландия, 2009); два драккара в округе Вестфолд на суше, обнаруженные при проведении дорожных работ (Норвегия, 2010); захоронение воина в лодке (Шотландия, полуостров Арднамурхан, 2011); две погребальные ладьи в Старой Уппсале (Швеция, 2019). – Примеч. ред.

142

Ойкумена (от др.-греч. οἰκέω – «населяю, обитаю») – освоенная человечеством часть мира. – Примеч. ред.

143

По еще одной версии, обе стороны, понеся значительные потери, предпочли договориться. Викинги спешно похоронили своих погибших и отчалили восвояси. – Примеч. ред.

144

Фольклорное и разговорно-бытовое название Невской губы – части Финского залива от устья Невы до острова Котлин – либо всего Финского залива. – Примеч. ред.

145

Это было время, известное лингвистам как период до падения так называемых редуцированных (кратких) гласных.

146

Археологическая культура на юге России и юго-востоке Украины. Датируется серединой VIII – началом Х века, периодом господства в этом регионе Хазарского каганата. – Примеч. ред.

147

Предки венгров – мадьяры – угорский народ. Ряд ученых считает их союзом тюркских и угорских племен, кочевавших в заволжских степях Южного Урала и на территории исторической Башкирии. В IX веке венгры обитали в районе Южной Руси. – Примеч. ред.

148

Саркел, затем Белая Вежа – хазарский, позже древнерусский город-крепость на левом берегу реки Дон. В настоящее время находится на дне Цимлянского водохранилища. – Примеч. ред.

149

В наше время некоторые государства тоже не признаются в том, что хотят забрать все у других, а прикрываются тем, что несут права и свободы.

150

Бердаа – арабское наименование города Барда, бывшей столицы средневекового государства Кавказская Албания, расположенного в междуречье Куры и Аракса на территории современного Азербайджана. – Примеч. ред.

151

То есть, конечно, не совсем уничтожил (тот дожил до XI века), но подвинул его с берегов Волги и перекрыл Волжский путь.

152

Его в настоящее время активно разоряют разнообразные мародеры и грабители, а также равнодушные дельцы, городящие свои строительные объекты прямо поверх исторических памятников. Но сейчас не будем об этом.

153

Дополнительная интрига заключается в том, что в данном погребении была найдена очень редкая золотая монета (подвеска) византийского императора Феофила – того самого, который взял под опеку «посланцев Хакана народа рос». – Примеч. ред.

154

Точкой кристаллизации, критической точкой или температурой кристаллизации металлов называют определенную температуру, при которой происходит переход металла из жидкого состояния в твердое и обратно. В данном случае термин употреблен в переносном значении. – Примеч. ред.

155

Собственно, само слово князь, имеющееся во всех славянских языках, родственно слову конунг (др.-сканд. konungr) через древнегерманский корень *kun-ing– и является древним общеславянским заимствованием. Ср.: прагерм. *kuningaz. – Примеч. ред.

156

Кстати, воеводой и соправителем Святослава был Свенельд, варяжского происхождения.

157

Слово fylke имеет общегерманское происхождение и первоначально означало «племя, народ», а затем перешло на территориальное образование. У каждого фюлька был свой конунг, и эти деятели воевали друг с другом и ходили в викингские походы. Из них иногда получались конунги-изгои, или морские конунги, – я об этом в свое время упоминал.

158

Данный отрывок часто приводится как доказательство недостоверности саг. Стопятидесятилетний череп не мог бы выдержать удар топора. Однако современные открытия в области медицины позволяют сделать следующий вывод: данный эпизод нельзя рассматривать только как художественное преувеличение, восхваляющее героические качества викингов, и набор физических черт Эгиля представляет собой нечто большее, чем личные странности. В саге сообщается, что к старости Эгиль оглох, ослеп, часто терял равновесие, страдал от головной боли, хронически мерзнущих ног и приступов летаргии. Кроме этого, приводятся подробные описания необычных черт лица и черепа. По мнению Джесси Байока (американского археолога, специалиста по средневековой Скандинавии), такие симптомы могут свидетельствовать о том, что мучения Эгиля были обусловлены болезнью Педжета (впервые диагностированной в 1877 году), при которой кости начинают неконтролируемо расти. Эта болезнь могла стать причиной запоминающегося лица Эгиля. Вместо того чтобы считать противоречивые аспекты личности Эгиля литературными приемами, логичнее объяснить их прогрессированием данной болезни. Напротив, австралийский профессор медицины Питер Страйд считает, что, судя по недавним исследованиям склеротических костных заболеваний и патофизиологических аномалий в костной ткани, наиболее вероятным диагнозом в данном случае является так называемая болезнь Ван-Бухема. Это очень редкое костное заболевание, первый случай которого был задокументирован в 1955 году. Болезнь характеризуется прогрессирующим остеосклерозом и аномальной плотностью костной ткани. К сожалению, ввиду отсутствия останков Эгиля все гипотезы остаются гипотезами. – Примеч. ред.

Content

Дмитрий Goblin Пучков, Клим Жуков
Викинги. История эпохи: 793-1066 гг. Предисловие Дмитрий GOBLIN Пучков

Введение

Глава 1. У истоков эпохи викингов

Глава 2. Вооружение и военное дело

Глава 3. Корабли викингов

Глава 4. Походы викингов

Глава 5. Битва при Свёльде

Глава 6. Религия викингов

Глава 7. Образование Руси

Приложение. «Сага об Эгиле»

Заключение

Примечания