Елена Юрьевна Борисёнок

Сталинский проконсул Лазарь Каганович на Украине: апогей советской украинизации (1925–1928)

Введение

В истории становления и развития украинской государственности 1920-е гг. занимают особое место. Именно тогда большевистское руководство, решившее коренным образом преобразовать этнокультурную и этносоциальную ситуацию на Советской Украине, приступило к разворачиванию так называемой политики украинизации, проводившейся в рамках общесоюзной политики коренизации партийного и государственного аппарата в национальных республиках. Украинизация предусматривала поддержку украинского языка и культуры, развитие социальной структуры украинского общества путем создания приоритетных возможностей для профессионального и карьерного роста представителям «коренной» национальности. Фактически украинизация представляет собой метод национального строительства, целенаправленный государственный курс по утверждению украинского характера социокультурного пространства республики путем специальной языковой, культурной и кадровой политики.

В период проведения украинизации три непростых года — с апреля 1925 по июль 1928 гг. — республиканскую парторганизацию возглавлял Лазарь Моисеевич Каганович (1893–1991). К моменту назначения в Харьков Каганович был молодым (в ноябре 1924 г. ему исполнился 31 год), но активным партийцем: к тому времени он уже был секретарем ЦК РКП(б), обладал опытом административной работы и был верным сторонником И. В. Сталина. При Кагановиче произошли важные события в истории советской украинизации. Именно тогда «украинизация по декрету» превратилась в действительную украинизацию, на этот период приходятся многочисленные дискуссии о формах, методах, объемах коренизационной политики. Имя Кагановича тесно связано с событиями, получившими широкий резонанс и в республике, и за ее пределами — «дело Шумского», «дело Хвылевого», кризис в рядах западноукраинской коммунистической партии и др.

Период с 1925 по 1928 гг. весьма важен для изучения советской политики украинизации и для понимания общей динамики развития Страны Советов, поскольку позволяет глубже понять природу происходивших изменений в сфере межнациональных отношений, оценить сложность происходивших социокультурных процессов, выявить возникшие проблемы в ходе реализации государственной национальной политики. Кроме того, анализ использовавшихся в этот период методов, подходов, инструментов воздействия управленческих структур на общество предоставляет возможность изучить влияние субъективных факторов на процесс украинизации, рассмотреть степени влияния на выбор стратегических решений позиции политических лидеров республиканского и общесоюзного ранга, оценить механизмы взаимодействия властей в Москве и Харькове.

Между тем в современной историографии данная тема остается раскрытой не в полной мере. Несмотря на то, что об украинизации писали начиная с 1920-х гг., период ее интенсивного изучения наступил только в конце ХХ века. В Советском Союзе исследование данного круга проблем строго контролировалось и сводилось фактически к глорифицированному освещению советской национальной политики. За рубежом особенно активно обсуждали различные аспекты культурной жизни и национального строительства в СССР представители украинской диаспоры, причем в их трудах был представлен альтернативный советской литературе подход и советские реалии получали в основном негативную оценку. В целом в зарубежной историографии оценки советской украинизации и деятельности Л. М. Кагановича достаточно разнообразны. Так, И. В. Майстренко признавал, что с назначением Кагановича «украинизация пошла быстрыми темпами»[1], но в то же время указывал, что при назначении Кагановича Сталин преследовал цель «ни в коем случае не допустить на пост руководителя КП(б)У украинца, который осуществил бы украинизацию по убеждению, от сердца, как сын своего народа». Майстренко отмечал, что при проведении украинизации украинский генсек никогда не выходил за рамки, приписанные ему Сталиным, а эти рамки в 1920-е гг. были еще достаточно широкими, что Каганович был призван сломить препятствия на пути украинизации и потому вошел в историю Советской Украины как фигура, которая содействовала возрождению украинской нации[2].

И. Кошеливец в своем труде, посвященном Н. А. Скрыпнику, отмечал, что Каганович, учитывая опыт своих предшественников (Э. И. Квиринга и Д. З. Лебедя), был покладистее и не препятствовал украинизации. «Вот теперь Скрыпник пошел в наступление по всем линиям, начав с украинизации партии и ее аппарата и прессы»[3], — считал этот автор, приписывая, таким образом, украинизационные инициативы не Кагановичу, а Скрыпнику. Р. Конквест отмечал: «Первым секретарем коммунистической партии Украины в апреле 1925 г. был назначен Лазарь Каганович, сменивший на этом посту тормозившего украинизацию Квиринга… Каганович, преданный Сталину деятель, вскоре приобрел ужасную репутацию, и многие полагали, что новое его назначение окажется для Украины губительным. …Но Каганович, хотя и сознавал, что националистические украинские настроения могут выглядеть вредными в глазах руководства в Москве, активно проводил политику умеренной украинизации в ее культурном и языковом аспектах. В течение нескольких лет его лидерства на Украине национальная культура продолжала развиваться, хотя и не без задержек со стороны Москвы…»[4].

Перелом в изучении истории советской украинизации произошел в конце 1980-х — начале 1990-х гг.: широкий доступ к архивным материалам и снятие идеологических запретов на изучение проблемы привел к росту исследовательского интереса к событиям 1920–1930-х гг. и на постсоветском пространстве, и за рубежом. Именно тогда появились две известные работы зарубежных ученых, неоднократно переизданные на Украине: канадского историка украинского происхождения О. Субтельного[5] и канадского историка с русинскими корнями П. Р. Магочи[6]. При этом нередко подходы указанных крупных ученых считают альтернативными и противопоставляют «традиционному нарративу» Субтельного «мультикультурную историю Украины» Магочи[7].

Политику украинизации Субтельный рассматривает только применительно к УССР, выделяя соответствующую главу в разделе о Советской Украине. Историк подчеркивает, что Украина составляла «слабое звено советской власти», и поэтому, «когда нэп успокоил крестьянство, партия начала кампанию, направленную на расширение поддержки со стороны нерусских народов». Партийное руководство стремилось, «чтобы в партию и государственный аппарат шли нерусские, чтобы служащие изучали и пользовались местными языками, чтобы государство поддерживало культурное и социальное развитие других народов»[8]. Поворот в национальной политике произошел в 1933 г., когда основной угрозой для единства Советского Союза был провозглашен местный национализм, что означало «конец украинизации и начало систематических притеснений украинской культуры»[9].

Магочи рассматривает историю страны, а не народа: русские, поляки, евреи, карпато-русины, крымские татары, немцы, румыны, греки наряду с другими народами, проживающими на территории Украины, понимаются как неотъемлемая часть украинской истории, а не просто противники этнических украинцев в их собственной вековой борьбе за национальное выживание[10]. Советскую украинизацию ученый представляет как способ легитимизации власти КП(б)У путем привлечения в свои ряды широких слоев местного населения и содействия развитию украинского языка и культуры[11]. Как считает историк, украинизация, как и экономический эксперимент нэпа, была для большевиков только временным решением проблемы: с 1928 г. начинается переходный период для Советской Украины, КП(б)У стала уходить от «радикальной» украинизаторской политики середины 1920-х гг., а в 1933 г. стало очевидным, что Украину ожидает полная интеграция в Советский Союз[12].

Среди зарубежных трудов, так или иначе затрагивающих советскую национальную политику, следует выделить получивший большой резонанс труд американского ученого Т. Мартина, предложившего использовать в отношении Советского Союза термин «империя позитивного действия». Предлагая свою концепцию советской политики, ученый обращает внимание на ее активный характер, поддержку создания и развития национальных территорий, элит, языков, культуры. Он подчеркивает, что коренизация осуществлялась не только и не столько под давлением национал-коммунистических сил, а являлась частью последовательной программы национальных преобразований, осуществлявшихся с учетом происходивших в стране этносоциальных процессов[13].

В последние годы украинская тематика становится более популярной и в российских научных исследованиях. Свидетельством этому является появление обобщающих трудов по истории Украины. В 2007–2008 гг. вышли два издания, подготовленные российско-украинской комиссией историков при Президиуме РАН и Президиуме НАНУ: «Очерки истории России» под редакцией А. О. Чубарьяна на украинском языке и «История Украины» под редакцией В. А. Смолия на русском. В своем труде украинские коллеги рассматривают украинизацию в традиционном для украинской историографии ключе: «Советская Россия завоевала Украину с третьей попытки, однако удерживать ее только военной силой было невозможно. Граждане Украины должны были убедиться в том, что советская власть — это их собственная власть. Представителям этой власти следовало общаться с ними на их родном языке». Таким образом, курс на коренизацию рассматривается как «привлечение к управлению национальных кадров»[14]. В «Очерках истории России» об украинизации практически не упоминается, хотя и указывается, что советская политика «предусматривала национальную консолидацию в границах республик (что отразилось и на политике украинизации в УССР)»[15].

В 2015 г. вышла «История Украины»[16], написанная российскими историками, членами российско-украинской комиссии И. Н. Данилевским, Т. Г. Таировой-Яковлевой, А. В. Шубиным, В. И. Мироненко. Как подчеркивает во введении А. О. Чубарьян, эта книга является «приглашением группы авторов к диалогу по весьма актуальной и непростой исторической проблеме»[17]. А. В. Шубин, написавший раздел об истории Украины с 1917 по 1945 гг., определяет советскую украинизацию как политику развития украинской культуры и расширения роли украинских кадров в руководстве страной[18].

В 2015 г. увидела свет «История Новороссии» А. В. Шубина, в которой рассмотрены особенности развития юга и востока «современного государства Украины по сравнению с центральными и западными регионами этой страны»[19]. Рассматривая положение этих регионов в составе УССР и СССР, исследователь замечает, что украинизация являлась «одной из важнейших черт развития УССР» в 1920-е гг. Украинизацию А. В. Шубин трактует как «политику развития украинской культуры и расширения роли украинских кадров в руководстве страной». Таким образом, украинизация «имела две стороны — культурно-просветительскую и кадрово-политическую». Как указывает историк, предполагалось, что «украинский язык и украинский этнос станут факторами, которые упрочат позиции нового режима на Украине»[20].

В 2017 г. была издана под грифом Российского исторического общества и Института российской истории РАН еще одна «История Новороссии». Политика украинизации, которой здесь отведено больше места, нежели в предыдущих двух обобщающих работах, рассматривается в традиционном ключе: указывается на «активную поддержку со стороны государства украинского языка, науки и культуры, продвижение украинских национальных кадров на руководящие посты в партии, советских и административных органах». При этом ключевой фигурой в проведении политики коренизации на Украине справедливо назван Л. М. Каганович, неукоснительно следовавший всем указаниям И. В. Сталина. При этом последний охарактеризован как «активный сторонник политики коренизации и один из главных ее инициаторов»[21].

Однако стоит признать, что, несмотря на появление крупных работ по истории Украины, среди российских историков тема украинизации не пользуется популярностью и специальных работ явно недостаточно[22]. Проблема преимущественно разрабатывается на региональном уровне: речь идет о работах по политике коренизации украинского национального меньшинства в РСФСР в 1920-е гг. В данной связи необходимо отметить исследование К. С. Дроздова «Политика украинизации в Центральном Черноземье, 1923–1933 гг.» (2016). Ученый отмечает: «Советская украинизация выступала, с одной стороны, в качестве своеобразного механизма в регулировании русско-украинских национальных взаимоотношений на территории тех регионов РСФСР, где проживало украинское национальное меньшинство, а с другой стороны, она объективно являлась тем мощным фактором, который стимулировал формирование украинского национального самосознания среди населения»[23].

Российские ученые, занимающиеся проблемой коренизации в РСФСР, обращают внимание на два ее аспекта — культурно-языковой и кадровый. Например, С. Н. Коротун, С. П. Толкачева и Е. А. Шевченко в своей монографии указывают, что украинизация, проводившаяся в Воронежском крае, «предполагала, с одной стороны, изучение и применение в повседневной жизни украинского языка», а с другой — «была направлена на привлечение украинских кадров в органы местного управления, суда, культпросветучреждений»[24]. В. З. Акопян, рассматривая украинизацию на юге России, склонен рассматривать ее как политику «по широкому внедрению украинского языка в общественную и культурную жизнь территорий, населенных преимущественно украинцами»[25], которая, с одной стороны, «должна была стать альтернативой присоединению к УССР обширных районов Северного Кавказа и Дона» и, с другой, «должна была расчленить казачество на этнических русских и украинцев, что облегчило бы успешное завершение уничтожения сословности в обществе»[26].

И. Ю. Васильев склонен рассматривать украинизацию как «привитие восточнославянскому населению востока Украины и юга РСФСР украинской национальной идентичности и украинской культуры мерами целенаправленного воздействия государственных структур»[27]. При этом она «проводилась с целью завоевания ВКП(б) поддержки активных носителей украинского национального самосознания (преимущественно партийцев и интеллигенции)»[28]. И. Г. Иванцов также подчеркивает, что «в рамках коренизации был сделан упор на подготовку национальных партийных и управленческих кадров, переход к „этническому“ самоуправлению»[29]. Заслуживает внимание трактовка Н. И. Наумовой: она пишет об украинизации в экономической, социальной, административной и культурной сферах на территории Украины как методе нациестроительства и создания советской национальной государственности[30].

Таким образом, российские ученые предпринимают попытки для анализа процесса коренизации среди украинцев РСФСР, мало затрагивая проблему украинизации в УССР в целом и период 1925–1928 гг. в частности. Впрочем, существует ряд ценных работ по смежной проблематике: посвященных украинскому национальному движению в Российской империи и Советском Союзе, национальной и культурной политике большевиков. Среди них необходимо отметить монографии А. И. Миллера[31], И. В. Михутиной[32], Г. Ф. Матвеева[33], А. В. Шубина[34], М. Э. Клоповой[35], А. В. Марчукова[36], Т. Ю. Красовицкой[37], Ю. А. Борисёнка[38], А. И. Вдовина[39], В. Н. Савченко[40]. Помимо вышеуказанных работ, проблема украинизации нашла отражение во многих трудах российских историков, так или иначе затрагивающих события первых десятилетий советской власти. Среди последних работ стоит отметить очерки «Русские об Украине и украинцах» (2012), сборники статей «Этнокультурная идентичность народов Украины, Белоруссии и Польши: Механизмы формирования и способы проявления» (2011), «Западная Белоруссия и Западная Украина в 1939–1941 гг.: Люди, события, документы» (2011), «Украина и ее жители в официальных и научных терминах, публицистике и литературе» (2016) и коллективную монографию «Малороссы vs украинцы: Украинский вопрос в науке, государственной и культурной политике Российской империи и СССР» (2018)[41].

Российские ученые отмечают большое влияние на национальные процессы политики большевиков в 1920-е годы. Ю. А. Борисёнок указывает, что «проекты украинизации и белорусизации, несмотря на всю противоречивость их реализации и явственно проявившееся в этом процессе очевидное несовершенство местной и региональной системы советского управления, несомненно состоялись и достигли главной цели — создания республиканской элиты, всем обязанной и искренне преданной новой власти, при этом владеющей местной ситуацией и языком»[42].

«Вообще, вклад большевиков в строительство украинского национального коллектива трудно переоценить, — пишет А. В. Марчуков. — В данном случае речь идет не о социальной модернизации общества и превращении его в общество современного типа, готового воспринять национальные ценности и стать нацией. Речь идет о политике большевиков в области культуры и национального строительства, известной под названием политики украинизации»[43].

В то же время, анализируя изменения в политике в 1930-е годы, в российской историографии поднимается и проблема голода 1932–1933 гг., с которой принято увязывать изменения в политике украинизации. В. В. Кондрашин считает, что «голод 1932–1933 гг. на Украине — это несомненная вина Сталина и его ближайшего окружения, поскольку именно они инициировали и провели принудительные хлебозаготовки 1932 г., вызвавшие голод». Вместе с тем историк подчеркивает, что «очевидна и значительная ответственность за трагедию республиканского руководства УССР и прежде всего С. В. Косиора как партийного лидера украинских коммунистов». Желание последнего «сохранить лицо, самостоятельно выправить ситуацию привело к определенной дезинформации Центра и запоздалости его реакции на возникший в УССР кризис сельского хозяйства»[44]. А. В. Марчуков связывает рубеж 1929–1930 гг., с «началом форсированной социалистической модернизации СССР», когда ситуация изменилась: защита государственных интересов страны, унификация и централизация противоречили прежнему подходу, при котором основой государственности СССР были республики, что означало «расширение их полномочий как гарантию национального развития их народов». Это сказалось на судьбах украинского национального движения. В 1930-е гг. «происходит сначала идейная, а затем организационная ликвидация структур движения и физическое устранение многих его участников»[45].

В то же время отечественные специалисты не склонны идентифицировать репрессии 1930-х годов как сознательный геноцид. Так, С. В. Чешко подчеркивает, что репрессии коснулись всех народов, в то же время преследовались прежде всего те представители национальной интеллигенции, которые исповедовали (или только подозревались в этом) идеи национализма, исламизма, тюркизма и т. п., «представлявшиеся режиму противоречащими официальной коммунистической идеологии и потому опасными»[46].

Без сомнения, большинство из написанных научных работ по истории советской украинизации принадлежит перу современных украинских историков. В современной украинской историографии сложилась определенная концепция этого явления. Авторы труда «„Украинизация“ 1920–30-х годов: предпосылки, приобретения, уроки» трактуют ее как национальную реформу: «Среди многих реформ, которые сопровождали внедрение нэпа, была и национальная. В масштабах многонациональной страны она вкладывалась в формулу „политика коренизации“, а на Украине за ней закрепилось название „украинизация“»[47]. М. Н. Кузьменко считает украинизацию методом советизации духовной жизни украинского общества путем идеологической адаптации национальных символов и идей к условиям советской (большевистской) модели социализма. Из объекта национального возрождения на Украине ее превратили в способ модернизации общества по основным принципам большевизма — монопартийная система власти и унифицированная духовная жизнь, утверждение единой (государственной) формы собственности и временность каких-либо социокультурных сообществ, идеализация и обожествление вождя и растворение личности в коллективе[48]. С. В. Кульчицкий в монографии «Коммунизм на Украине: первое десятилетие (1919–1928)» разъясняет, что «украинизация была политикой коренизации, осуществляемой партией для укрепления правительственных структур в национальных республиках и автономиях»[49].

В украинской историографии принято соотносить причины украинизации с активизацией национальных процессов в республике. Г. Н. Васильчук утверждает: «На Украине политика коренизации претворялась в жизнь в виде украинизации, достаточно самостоятельной политики, которая должна были появиться, даже если бы большевики не начали коренизационную кампанию. Внутриполитическая ситуация в республике в первые послереволюционные годы обострилась настолько, что перед Коммунистической партией встала задача овладеть украинской национальной идеей и завоевывать благосклонность украинского крестьянства, сделав советскую власть, насколько это возможно, украинской, а украинский язык — языком советского общества на Украине»[50].

Развитие украинской науки, культуры, искусства в 1920-е гг. происходило, по мнению В. Ф. Солдатенко, «на базе национального возрождения, в условиях активизации национального фактора»[51]. «Еще в 1917 г., с взрывом Украинской революции, устами своих лидеров — М. Грушевского, В. Винниченко, С. Ефремова, И. Стешенко, Н. Порша, С. Петлюры и др. — пишет ученый, — слово украинизация было произнесено как одно из неотложных задач освободительного движения, как величественная цель духовного всплеска, национального возрождения. И то было не только слово. Украинизация стала реальной политикой»[52]. Таким образом, большевики вынуждены были считаться с украинским национальным возрождением, и украинизация являлась попыткой овладеть этим процессом, направить его в русло социалистического строительства. Одновременно украинизация демонстрировала украинцам за Збручем, что лишь в УССР они могут удовлетворить свои национальные стремления[53].

Однако отнюдь не все исследователи связывают украинизацию с национальным движением только периода революции и гражданской войны. Так, В. М. Даниленко и П. Н. Бондарчук в рецензии на книгу В. Ф. Солдатенко о Н. А. Скрыпнике упоминают два стереотипа, навязанных или трудами советской исторической науки, или современной украинской. Если первая из них «пыталась в разные периоды или „вычеркнуть“ „украинизацию“ из истории, или показать ее исключительно как заслугу большевиков, то многие представители последней пытаются вывести родословную „украинизации“ из периода национально-освободительной борьбы 1917–1920 гг. Не избежал этого и В. Солдатенко». Даниленко и Бондарчук считают необходимым удлинить корни украинизации и указывают: «„Украинизация“ или национальное возрождение (а оно включает в себя разные сферы: политическую, культурную, экономическую и др.), несомненно, имела место в период 1917–1920 гг. Однако связывать советскую „украинизацию“ лишь с этим периодом, на наш взгляд, недостаточно аргументированно, поскольку она имеет более глубокие корни. Еще во второй половине XIX в. украинское национальное культурное движение заявило о себе как весомая сила». С точки зрения авторов рецензии, традиция национально-культурного подвижничества, уже сложившаяся в среде украинской интеллигенции, имела непосредственное влияние и в 1920-е гг. Именно украинская интеллигенция стала движущей силой украинизации, которая вышла за рамки, отведенные для нее большевиками[54].

Современные украинские исследователи называют среди главных причин украинизации потребность укрепления позиций правящей партии в УССР[55]. По словам С. В. Кульчицкого, «украинизация, которую проводили вожди советского коммунизма, сводилась к коренизации власти»[56]. Историк подчеркивает прагматичность большевистской политики, ее нацеленность на укрепление режима: «Компартия Украины по национальному составу была в основном русско-еврейской и не пользовалась влиянием в украинской среде»[57]. В. П. Яремчук считает, что украинизация «была противоречивой, непродолжительной, не имела своей целью национальный подъем, который, однако, свершался вопреки настоящим намерениям большевистских лидеров (утвердить власть большевиков на Украине при помощи показательной толерантности к украинскому языку, языковой и этнической украинизации партийного и советского аппарата и т. д.)…»[58]. В. Б. Кузьменко считает, что политика коренизации была обусловлена объективной потребностью советской власти в расширении собственной социальной базы за счет национальных кадров. В то же время украинский исследователь признает, что благодаря коренизации возрос политический авторитет Сталина, который фактически превратился в главного координатора ее проведения[59]. Как указывает Н. С. Дорошко, коренизация являлась определенной уступкой национальным республикам, целью которой было привлечение к коммунистическому строительству широких масс местного населениянаселения: «Этот курс, по мнению большевистских лидеров, должен был ввести в заблуждение не только население подконтрольных центру союзных республик, но и мировое сообщество, которое должно было поверить в показную щедрость большевиков в решении национальной проблемы»[60]. А. В. Антонюк отмечает, что на принятие курса на украинизацию повлияло падение престижа интернационалистских лозунгов и ценностей в условиях перехода к нэпу, либерализация общества и рост оппозиционных настроений в республиках и регионах, сложность управления территориями с иной языковой и культурной ориентацией населения[61]. В. И. Изюмов связывает украинизацию с созданием СССР и введением нэпа, повлекшими за собой «необходимость определенной либерализации национальной политики большевиков»[62]. Следует учитывать, что компартия зачастую рассматривается украинскими историками как «чужеродное явление для украинской традиции» — как «по своему составу», так и по «внутренней доктрине»: по мнению сотрудников Института истории Украины, «украинский элемент» в КП(б)У появился только после массового вступления в ее ряды боротьбистов[63].

Таким образом, в украинской историографии получил распространение тезис о том, что украинизация для большевиков была лишь временной уступкой, средством укрепления власти на Украине. Кульчицкий образно называет украинизацию «рассчитанным флиртом Сталина с украинской элитой»[64], «двуликим Янусом»: хотя в Кремле всегда подчеркивали принцип «учиться и разговаривать на родном языке», в действительности для руководителей партии имело значение совсем другое — «воссоздание в национальных регионах коммунистического режима из „местных людей“ (как высказывался Сталин)»[65]. Историк указывает, что партии необходимо было найти «формулу интеграции социально-экономических и национальных аспектов общественно-политической жизни». «Для втягивания в коммунистическое строительство всего нерусского населения многонациональной страны была введена кампания коренизации (в значении — укоренение советской власти), — указывает ученый. — Представители нерусских национальностей должны были принимать участие в перестройке власти как совокупности взаимосвязанных вертикалей — партийной, чекистской, советской»[66].

А. С. Рублев и Л. Д. Якубова отмечают, что введение коренизации являлось «вынужденным тактическим отступлением от теории марксизма, задачей которого было сохранение территориальной целостности Страны Советов». При помощи коренизации союзное руководство, «с одной стороны, обеспечило себе определенную передышку для перегруппировки сил за счет уменьшения центробежных политических процессов; а с другой, более основательно готовило переход многонациональной страны к социализму». В конечном итоге, считают украинские специалисты, «большевистская этнополитика в УССР сумела сбить национально-демократическое движение с пути конституирования политической нации»[67].

Ю. И. Шаповал замечает, что для В. И. Ленина идея государственности Украины была приемлема по форме, а не по сути, она была вынужденной уступкой, поскольку большевистская власть на Украине была антиукраинской силой. Однако, поскольку Ленин был утонченным политическим прагматиком, исповедовавшим гибкую тактику, он выступал за сотрудничество с теми политическими силами, которые отстаивали идеалы украинизации[68].

Г. Г. Ефименко сделал попытку исследовать «влияние национально-культурной политики на процессы модернизации». Исследователь выделяет три этапа в национально-культурной политике большевиков в 1917–1938 гг. Первый этап длился до 1932 г. — этап глобальной интернационализации, когда слияние наций и языков считалось возможным лишь в мировом масштабе, русский язык никаких преимуществ не получал, а на практике было немало сделано для развития национальных культур и языков: поскольку это не мешало, а даже помогало, намерениям Кремля сохранить или увеличить влияние на общество в условиях стремительной модернизации экономики. Второй этап — внутренней интернационализации — датируется 1933–1936 гг. и характеризуется таким признаком, как курс на слияние наций и языков в границах СССР, «но еще не на основе русского», об ассимиляции речь пока не шла. Но, «поскольку развитие национального сознания народов СССР, в частности украинцев, было помехой задекларированному Сталиным сближению наций, с любыми национальными особенностями велась ожесточенная борьба». Наконец, 1937–1938 гг. были этапом ускоренной русификации, «понятие „русский“ и „интернациональный“ язык и культура стали синонимами», модернизационная составляющая в национально-культурной политике была подзабыта, а на первое место вышла задача сохранения империи. Впрочем, «в следующие годы компартийная власть отказалась от стремительной русификации»[69]. О связи коренизации и модернизации речь идет и в обобщающей работе «Национальный вопрос на Украине XX — начала XXI в.». Г. Г. Ефименко и Л. Д. Якубова в разделе, посвященном Советской Украине 1923–1938 гг., указывают: «Коренизация имела две основные взаимосвязанные составляющие, предопределенные потребностями модернизации страны и необходимостью усиления влияния власти на общество: широкое привлечение местных кадров к управленческим структурам и перевод на язык местного населения значительной части культурно-образовательной, административной и агитационно-пропагандистской работы»[70].

В изучении современными украинскими историками политики советской украинизации можно выделить несколько направлений. Прежде всего, это анализ ее социальной базы. Так, Л. М. Новохатько сделал вывод, что реализация курса на украинизацию носила характер национального возрождения, и активную роль в этих процессах играла национальная интеллигенция и украинское крестьянство[71]. Роль крестьянства подчеркивает также А. И. Криворучко. Он считает, что село играло роль не столько объекта украинизации, сколько было ее главным резервуаром: именно активная роль села в процессе украинизации привела к тому, что последняя вышла за очерченные Москвой рамки и приобрела нациестроительный характер. С крестьянством автор связывает не «аппаратную», а «естественную» украинизацию, анализируя роль выходцев из села в украинизации партийных и государственных структур, различных сфер общества[72]. Украинское село не нуждалось в украинизации, подчеркивает Н. А. Идрис, а русифицированный город — «бастион большевистской власти в Украине» — вызывал недоверие украиноязычного и преимущественно сельского населения Украины[73]. П. Н. Бондарчук и В. Г. Шарпатый отмечают роль в украинизации процессов миграции населения. Переселение сельского украиноязычного населения в русифицированные города являлось, по их мнению, нациестроительным фактором. Увеличение численности украинцев — членов индустриальных профсоюзов приводило к украинизации профсоюзной работы[74].

Следующее направление тесно связано с регионалистикой, причем особенности украинизации в различных регионах УССР активно изучают и молодые украинские исследователи в своих диссертационных работах. Анализируя историю Донбасса, украинские исследователи признают отсутствие там «широкой основы „украинизации“ в виде инициативы коренного населения», отмечается также непоследовательность политики местных властей и пассивный отпор учителей переводу школьных учреждений на украинский язык (по мнению И. В. Богинской, движущей силой украинизации стали учителя из Екатеринославщины, Черниговщины, Полтавщины, Киевщины, приглашенные для работы в Донбасс[75]). По замечанию П. Демьянчука, украинизацию на начальном этапе «поддерживала только часть не ассимилированных украинцев, другие этнические общины во главе с русскими не воспринимали ее». Впрочем, ситуация медленно менялась с введением обучения на родных языках, однако численность оппонентов была значительной на протяжении всего периода ее проведения[76]. О. В. Обыдёнова подчеркивает, что советская политика создавала условия для смешивания населения и распыления национальных меньшинств, расширения присутствия русских в регионе. Социально-экономические мероприятия государства повлекли разрушение традиционного уклада жизни национальных меньшинств, их массовую миграцию в города, где быстро происходили процессы ассимиляции. Украинизация как противовес русификации и основа, на которой должны были обеспечиваться культурные права национальных меньшинств, в Донбассе не смогла победить сильные ассимиляционные влияния русского языка и культуры[77].

В. А. Стремецкая отмечает, что в результате украинизации в южных регионах УССР увеличилось количество украинцев и лиц, владеющих украинским языком, в составе советского аппарата, среди членов и руководства профсоюзной и партийной организаций. Наиболее успешно украинизация проводилась в сфере просвещения, особенно в сельской местности. Однако, по словам исследователя, процессу украинизации препятствовала «русификация городских поселений», сопротивление значительной части «великодержавно настроенных служащих», работников культурных и просветительских учреждений, части русского или русифицированного пролетариата, а также ошибки местных органов власти, форсирование темпов украинизации, невнимание центральных органов к проблемам южных областей[78]. Вообще тезис о нежелании местных органов власти, прежде всего руководителей, осуществлять провозглашенный курс в национальной политике, о живучести великодержавной традиции прочно вошел в украинскую историографию[79].

При этом подчеркивается, что «по национальному составу пролетариат в республике был преимущественно русским или русскоязычным, тогда как крестьянство — украинским», и такая ситуация приводила к тому, что русское и русифицированное мещанство и рабочий класс оказывали отпор курсу на украинизацию, более того, «подавляющее большинство промышленных рабочих враждебно восприняли политику украинизации»[80]. З. В. Нечипоренко, анализируя перспективы изучения регионального аспекта коренизации в украинской историографии, приводит в пример высказывание И. Соболь об украинофобах из числа местных русских и русифицированных украинцев, которые, по ее мнению, служили своеобразной «пятой колонной» в борьбе большевистского руководства против украинизации. Нечипоренко считает справедливым утверждение, что украинизация «развеяла в известной мере мифологему о Юге Украины как Новороссийском крае и тем самым послужила причиной национальной самоидентификации украинского населения в пределах этнической территории, которую раньше они не осознавали». Нечипоренко согласна и с тем, что «украинизация едва ли не впервые заставила русских, которые доминировали в регионе, считаться с языковыми и культурными запросами коренной нации»[81].

Еще одно направление связано с изучением украинизации в ракурсе взаимоотношений КП(б)У с национально ориентированной интеллигенцией. В конечном итоге, считают украинские специалисты, «концепция украинизации нарождалась в жестокой политической борьбе» между «активными национал-коммунистическими силами», «великорусско ориентированной частью КП(б)У» и «украинской общественностью» (научной, просветительской и литературной интеллигенцией)[82]. Однако Н. Ю. Выговский, изучивший номенклатуру системы просвещения в УССР в 1920–1930-е гг., сделал вывод о том, что «между УКП(б) и КП(б)У не существовало чересчур принципиальных тактико-стратегических различий касательно строительства социализма, а намерения боротьбистов быстро развеялись, когда их лидеры заняли руководящие посты, однако национально-политические приоритеты у них оставались теми же самыми». Поэтому «тезис о том, что боротьбисты, перекрасившись в цвета КП(б)У, жаждали своего рода реванша, не выдерживает серьезной критики»[83].

Особое внимание в истории советской украинизации уделяется периоду 1930-х годов. Так, Г. Г. Ефименко не отрицает, что «к началу второго коммунистического штурма (1929–1932 гг.) компартийное руководство подходило с весомыми успехами политики коренизации»[84]. Историк подчеркивает, что основной задачей правящей власти было «не допустить единения национального и социального сопротивления»[85]. «Компартийная номенклатура в основной своей массе продолжала считать усиленное внимание к национальному вопросу уступкой, отказаться от которой при более благоприятных обстоятельствах следовало бы сразу, едва ли не в течение суток (как это было сделано с украинизацией в РСФСР в декабре 1932 г.), поскольку она (эта уступка) по сути своей антагонистична коммунизму»[86], — считает Ефименко. По его мнению, «практика хлебозаготовок и коллективизации 1929–1932 гг. продемонстрировала, что, несмотря на украинизацию, в украинском обществе усилились центробежные настроения, которые проявились, прежде всего, в идее восстановления Украинской Народной Республики (УНР)»[87].

С. В. Кульчицкий, анализируя изменения в политике сталинского руководства в начале 1930-х гг., пришел к выводу, что «кризис, вызванный социально-экономической политикой (а „наступление социализма по всему фронту“ как раз и было такой политикой), в многонациональной стране должен приобретать национальную окраску». По его мнению, «реакция украинских крестьян на „наступление социализма“ в 1930–1932 гг. была особенно острой, и Сталин не мог этого не учитывать, так как стоял во главе страны, построенной на основе политизации этничности»[88]. Кульчицкий признает, что «в 20-х гг., когда Сталин боролся за власть, в том числе с людьми, которые родились на Украине (Л. Троцким и Г. Зиновьевым), в Кремле не было лучшего друга для украинской партийной элиты, чем Сталин»[89]. «Он активно способствовал через своего подручного Кагановича, которого сделал генсеком ЦК КП(б)У, радикальной украинизации русифицированной Украины и позволил украинизацию прилегающих к УССР территорий Российской Федерации с преобладающим украинским населением, в том числе Кубани, — считает украинский исследователь. — За все эти „подарки“ одна из крупнейших в партии организаций — КП(б)У всегда поддерживала только Сталина в противостоянии кремлевских политических олигархов в 1923–1928 гг.». Но после укрепления своей власти Сталин «не без основания считал Украину опасной для Кремля республикой» с точки зрения проявления тенденций к самостоятельности и отделению[90].

В настоящее время в украинскую историографию прочно вошло положение о связи голода на Украине и борьбы с последовательными сторонниками украинизации. Как считает Я. В. Верменич, «режим диктаторской власти» сначала превратил политику коренизации в декларативный лозунг, а затем объявил «настоящую войну всему тому, что имело национальную окраску»[91]. Украинские исследователи также подчеркивают роль крестьянского фактора во взаимосвязи украинизации и голода. В. М. Даниленко и П. Н. Бондарчук убеждены, что село было катализатором украинизации, но крестьянство могло быть национальной силой лишь в тесной связи с национальной интеллигенцией. Поэтому удар по крестьянству должен был состояться одновременно с ударом по интеллигенции, со свертыванием политики украинизации[92].

1933 г. стал рубежом, «за которым политика украинизации была не просто свернута, но и преобразована в свою противоположность», считают украинские ученые, происходит денационализация украинской культуры, репрессиям подвергаются ведущие деятели культуры[93]. Г. Г. Ефименко уточняет, что, о культурно-языковой русификации можно говорить лишь при анализе событий конца 1937–1938 гг.: в те годы она была средством централизации власти. О целенаправленной русификации после 1933 г., считает историк, говорить не приходится. Посланный на Украину Л. М. Каганович использовал для борьбы с П. П. Постышевым именно национальные украинские лозунги, вменив последнему в вину пренебрежение украинскими кадрами[94]. При этом Ефименко пишет, что в 1933 г. «компартийное руководство» отказалось от идеи глобальной интернационализации, поскольку «развитие международных событий показало, что мировой кризис не перерастает в революцию, а следовательно, надежды на мировую революцию напрасны». Стоит заметить, что крушение надежд на мировую революцию вряд ли стоит связывать с 1933 г., идея строительства социализма в одной, отдельно взятой стране официально была поддержана ЦК на XIV конференции РКП(б) в апреле 1925 г. Автор выбрал именно 1933 г. по-видимому, для того, чтобы связать отказ от идеи мировой революции и репрессии большевистского руководства против украинского национализма. Украинский историк пишет: «Внутренний ход событий показал, что, несмотря на поддержку национально-культурного развития нерусских народов, именно в национальных регионах социально-экономические кампании большевистского руководства, особенно коллективизация, проходили с наибольшими осложнениями». Таким образом, «было вполне понятно, что националы, в частности украинцы, являются далеко не наилучшей опорой большевистского режима. Последующее усиленное внимание к национально-культурному развитию тех же украинцев повлекло бы невозможность выполнения второй задачи советской модернизации — сохранения империи». Осознанию этого властью способствовало возвращение большевистского руководства «к пропаганде русских исторических ценностей», «другого средства (а его искали в течение 1933–1936 гг.) утвердить свое господство в обществе компартийное руководство найти не могло»[95].

Завершение украинизации обычно датируется 1938 г., когда «сталинское руководство взяло курс на ускорение ассимиляции». Сюда относят издание центральных и областных русскоязычных газет, создание комиссии по новому украинскому правописанию, введение обязательного изучения русского языка в начальных школах со второго класса[96]. Эти события являются для украинских историков знаковыми, означающими окончание украинизации, победу ассимиляционного и русификаторского курсов, при этом политика большевиков на присоединенных осенью 1939 г. западноукраинских землях рассматривается только с точки зрения советизации, но не украинизации. Такая точка зрения, чрезвычайно распространенная в историографии, не является единственной. Так, Т. Мартин указывает, что в нерусских школах обучение на родном языке было обязательным, а целью постановления 1938 г. «был лишь билингвизм (двуязычие) или, самое большее, двойная культура»[97]. Более того, ученый подчеркивает, что «в середине 1938 г. наблюдатель имел полное право предположить, что началась русификация Украины. Однако с окончанием Большого террора и присоединением Западной Украины в 1939 г. положение вновь стабилизировалось. И с тех пор Советская Украина оставалась двуязычной и бикультурной»[98]. Безусловно, данный вывод профессора Гарвардского университета заслуживает самого пристального внимания. Без оценки процессов, происходивших в западноукраинских областях УССР в 1939–1941 гг., невозможно представить себе украинизационную политику большевиков во всей ее полноте и разнообразии.

Несмотря на отчетливо проявляющиеся попытки современных историков найти взвешенный подход к оценке советской национальной политики 1920–1930-х гг., политика украинизации остается чрезвычайно политизированной темой, нуждающейся в объективном исследовании. Отечественные историки уделяют данной проблеме намного меньше внимания, нежели коллеги из Украины. Официальная партийная политика, по мнению украинских гуманитариев, являлась в значительной мере реакцией на активизацию национальных процессов в стране и обладала по преимуществу регулирующими функциями. Отношение к коренизации союзного руководства рассматривается исключительно как негативное, вынужденное, сдерживающее национальное развитие Украины. Подобный подход затрудняет анализ происходивших в советской стране национальных процессов и не показывает концепцию коренизации/украинизации во всем ее многообразии. В то же время изучение украинизации середины 1920-х гг., когда украинскую парторганизацию возглавлял Л. М. Каганович, помогает выявить устоявшиеся клише в оценке событий и разобраться в том, что же действительно происходило на Советской Украине в эти годы.

Среди множества работ украинских специалистов, посвященных советской украинизации, детальному изучению «периода Кагановича» (1925–1928) уделяется не так много внимания, как заслуживает данная тема. Исследования зачастую сфокусированы на отдельных направлениях украинизации (в области школьного образования, профсоюзного строительства, в культурно-просветительской сфере и т. п.). Приводятся статистические данные (например, по количеству школ с украинским языком обучения в разные годы, по тиражам и наименованиям издаваемой литературы, периодической печати и т. п.), цитируются постановления республиканских органов власти, однако этого зачастую совершенно недостаточно для того, чтобы представить себе сложный период перехода от украинизации «по декрету» к украинизации «в действии». Характерно, что в популярной и пропагандистской версии истории украинского ХХ века украинизация к концу 2010-х гг. порой превращается в неудобную тему, которую проще обойти стороной, как это сделано, к примеру, в 2019 г. в 500-страничной книге кандидата философских наук С. И. Грабовского «Убить Сталина, иначе его мифы убьют нас»[99].

При этом авторы коллективной монографии, посвященной советской украинизации, признают «значительную зависимость результативности политики украинизации от желания того или иного партийного руководителя»[100]. Роль Л. М. Кагановича оценивается отрицательно, поскольку тот, «поддерживая линию на аппаратную украинизацию… делал всё, чтобы выхолостить ее содержание, деморализовать настоящих носителей национальной культуры, свести к минимуму их творческую свободу». Для Кагановича украинизация была временным тактическим средством, направленным на умиротворение непокорных националов, на еще большее прикрепление их к имперскому центру. Основное внимание обращалось на усиление идеологического контроля за развитием национальной культуры[101].

Оценивая деятельность Кагановича в УССР, украинские специалисты особенно подчеркивают его верность Сталину, акцентируя внимание на борьбе главы украинской парторганизации с «национал-коммунистами». Так, Ю. И. Шаповал подчеркивает: «В начале апреля 1925 г. КП(б)У возглавил 31-летний еврей с Киевщины Лазарь Каганович. „Каганович заправляет в партии“, — так говорили о нем в Украине в середине 1920-х годов. Первоочередной целью его приезда было обеспечение поддержки Сталина со стороны КП(б)У, создание просталинского партийно-государственного монолита»[102]. Украинский историк также отмечает, что Каганович хорошо прочувствовал новые акценты в сталинской национальной политике, которые давали себя знать во второй половине 1920-х гг., и видел в борьбе с «националистическим уклоном» чрезвычайно эффективный способ укрепления собственного влияния. Эти мотивы и стали причиной его конфликта с А. Шумским[103].

Н. А. Фролов подчеркивает, что «Л. Кагановичу принадлежит особая роль в развертывании откровенной борьбы против тех, кого очень быстро в верхушке КП(б)У и ВКП(б) стали называть „национал-коммунистами“ и „национал-уклонистами“. Таким образом, И. В. Сталин и Л. Каганович пытались очертить определенные политические и социально-культурные границы проведения национально-культурной реформы на Украине. Они были заинтересованы в общей поддержке КП(б)У их элитарной группировки в борьбе за власть внутри ВКП(б), они были заинтересованы в обеспечении и укреплении коммунистической власти в республике усилиями тех украинцев, которые связали свою судьбу с этой властью, но они никак не желали способствовать процессам развития украинского национального самосознания, их государственности и социально-культурного развития нации»[104]. В монографии В. Ю. Васильева, посвященной динамике отношений центр-субцентр власти (1917–1938), отмечена роль Сталина и Кагановича в корректировке процесса украинизации, причем последняя рассматривается в качестве орудия социальной мобилизации вокруг идей советской власти и государства. «Захватив монопольное право на выработку и внедрение идеологем политики украинизации, эти деятели политически, а вскоре и физически уничтожали инакомыслящих руководителей в самой Компартии»[105], — считает этот автор.

Безусловно, оценки украинских специалистов, целиком укладывающиеся в сложившуюся в украинской историографии концепцию советской национальной политики, заслуживают пристального внимания. Вслед за украинской диаспорной историографией основной акцент делается на борьбе с инакомыслием, при этом зачастую остаются в тени особенности общественной жизни республики середины 1920-х гг., нюансы проведения украинизации в свете взаимоотношений как между центральным и республиканским руководством, так и между республиканскими лидерами и нарождающейся советской украинской интеллигенцией. Стоит отметить, что крупных исследований, посвященных практике проведения украинизации в 1925–1928 гг., до сих пор не появилось ни в зарубежной, ни в отечественной историографии. Между тем ощущается настоятельная необходимость в конкретном, скрупулезном изучении событий этого периода и выявления роли Кагановича в изменении социокультурной ситуации в республике.

Источниковая база для изучения данной проблемы достаточно обширна. Несомненный интерес представляют собой как официальные документы, так и документы личного происхождения. Среди опубликованных источников необходимо отметить стенограммы партийных съездов, декреты советской власти, сочинения В. И. Ленина и И. В. Сталина и т. п., сборники документов по отдельным направлениям партийной политики (как, например, культурное строительство, образование Союза ССР и др.[106]) и материалы, относящиеся к области внешней политики[107]. Кроме того, несомненный интерес представляют работы В. И. Ленина, в том числе его неизвестные документы[108], переписка Л. М. Кагановича с И. В. Сталиным[109], донесения ГПУ И. В. Сталину[110], стенограммы пленумов ЦК ВКП(б) 1928–1929 гг.[111], документы партии и органов госбезопасности о культурной политике в 1917–1953 гг.[112].

Активная публикаторская работа ведется и на Украине. Национальной проблематике посвящены многие сборники документов, среди которых стоит отметить «Национальные процессы в Украине. История и современность»[113] и «Украинский язык в ХХ веке: история лингвоцида»[114], «Украинская интеллигенция и власть: сводки секретного отдела ГПУ УССР 1927–1929 гг.»[115]. Большое количество сборников посвящено голоду 1932–1933 гг.[116] Стоит заметить, что украинские специалисты традиционно много внимания уделяют этой проблеме, однако они отнюдь не являются монополистами в данной области. В издательстве РОССПЭН вышли две подготовленные российскими учеными многотомные публикации о положении в советской деревне, куда вошли документы различных ведомств и организаций, в том числе ОГПУ, НКВД, информационные сводки, справки, доклады спецслужб высшему партийному и государственному руководству страны, которые раскрывают механизм антикрестьянской политики сталинского руководства[117].

Документы официальных органов власти дополняют статьи политических лидеров, опубликованные в газетах, журналах и отдельными изданиями. Необходимо заметить, что в 1920-е гг. велись активные дискуссии по этому поводу: у политики украинизации находились как сторонники, так и противники. Последние если и не выражали открыто сомнения в необходимости ее проведения, то настаивали на корректировке курса, приводили факты многочисленных «перегибов» и «извращений». Помимо статей В. И. Ленина и И. В. Сталина, стоит выделить произведения М. С. Волобуева, Г. Ф. Гринько, В. П. Затонского, Ю. Ларина, Н. А. Скрыпника, А. Я. Шумского, А. А. Хвыли и др. Необходимо заметить, что большое количество сведений об украинизации содержится в периодической печати — как центральной (журнал «Большевик», газеты «Правда», «Известия»), так и украинской (журнал «Більшовик України» и газеты «Комуніст», «Вісті ВУЦВК», «Пролетарська правда»). Оценить весь спектр мнений по поводу сроков и объемов украинизации помогают также мемуары и дневники, прежде всего, самого Л. М. Кагановича[118], а также других деятелей, например, С. А. Ефремова[119], Т. М. Кардиналовской[120], И. Майстренко[121].

Среди архивных материалов следует выделить, прежде всего, материалы руководящих органов ЦК КП(б)У, хранящиеся в Центральном государственном архиве общественных организаций Украины. Для исследования проблемы украинизации важное значение имеют хранящиеся в архиве документы съездов и пленумов ЦК КП(б)У, на которых рассматривался национальный вопрос, материалы комиссии ЦК КП(б)У по национальному вопросу, комиссии Политбюро по украинизации, протоколы и материалы заседаний Политбюро, Оргбюро и Секретариата, на которых также принимались решения по проблемам украинизации, а также многочисленные справки и записки украинского руководства. Большое количество сведений об украинизации содержат документы органов советской власти, хранящиеся в Центральном государственном архиве высших органов власти Украины. Привлечение документов органов законодательной и исполнительной власти УССР позволяет проследить их действия по претворению в жизнь политики украинизации, выявить, с какими трудностями пришлось столкнуться, какие меры предпринимались для их преодоления. При украинском Совнаркоме была создана Центральная всеукраинская комиссия по украинизации советского аппарата, а при ВУЦИК — Центральная комиссия по делам национальных меньшинств: переписка и материалы этих комиссий представляют несомненный интерес при исследовании проблемы украинизации. В упомянутых выше архивах содержатся и коллекции личных документов партийных и советских деятелей, участников Октябрьской революции, гражданской войны и установления советской власти на Украине, где содержится также немало сведений по интересующей нас теме. Например, интересные материалы содержатся в фонде В. Я. Чубаря — члена ЦК КП(б)У, долгое время бывшего председателем СНК УССР, в личном фонде Г. И. Петровского, долгое время являвшимся главой Всеукраинского ЦИК. Любопытные материалы содержатся в архивной коллекции воспоминаний участников революционных событий, гражданской и Великой Отечественной войн и социалистического строительства.

Конечно, основной массив архивных источников по истории украинизации содержится в украинских архивах. В то же время российские специалисты также располагают значительным комплексом источников. Большое количество документов, помогающих полнее понять большевистскую политику коренизации, хранятся в Российском государственном архиве социально-политической истории (РГАСПИ) и Государственном архиве Российской Федерации (ГАРФ), особенно документы съездов и пленумов ЦК РКП(б) — ВКП)б), сектора информации, организационно-инструкторского отдела, Оргбюро и Секретариата. Материалы Пленумов, Политбюро, Оргбюро и Секретариата ЦК украинской компартии поступали в сектор информации отдела руководящих политорганов ЦК ВКП(б). Весьма ценные материалы хранятся также в фонде Л. М. Кагановича, где содержатся документы 1925–1928 гг., т. е. того периода, когда Лазарь Моисеевич возглавлял компартию Украины. Здесь хранятся его личные письма, заметки, черновики статей и выступлений, докладные записки, подготовительные материалы к заседаниям политбюро ЦК КП(б)У и т. п. В фонде В. М. Молотова хранятся его отчеты о поездках на Украину в 1927–1932 гг. Личные материалы Д. З. Мануильского представляют интерес прежде всего в связи с его пребыванием на Украине в 1920–1922 гг.

Изучение столь обширного круга источников позволяет выявить особенности украинизации середины 1920-х годов, определить цели и задачи, которые преследовал Л. М. Каганович, установить роль различных факторов в определении объемов и границ украинизации, выявить различные точки зрения на происходившие события в кругах партийного и советского руководства страны. В конечном итоге это позволит понять, почему же изменилось отношение партийного и советского руководства к проведению украинизации, почему начался процесс ее интенсификации, кто был в этом заинтересован?

Глава 1

Федерация и автономия: большевистские планы решения «украинского вопроса» в 1917–1922 гг

§ 1. Революция, Брестский мир и право наций на самоопределение

Один из важнейших периодов для судьбы украинских земель начался в феврале 1917 года. К этому моменту представления интеллектуальной элиты о том, кем является население юго-западной части Российской империи — самостоятельной нацией или этнографической группой (т. е. украинцами или малороссами), — отличались достаточной вариативностью: всю вторую половину XIX и начало XX в. велись ожесточенные дискуссии о единстве «русских племен» и значимости этнических и культурных различий между великороссами и малороссами. В период Первой мировой войны «украинский вопрос» окончательно приобрел политическую окраску, и «борьба украинца с малороссом»[122] перешла в практическую плоскость. «На Украине — народ украинский»[123], — заявляли лидеры украинского национального движения, настаивая на необходимости реализации своих политических планов. Настоящее имя украинцев — малороссы, т. е. русские Малой Руси, настаивали их противники[124].

После февраля 1917 г. стало очевидно, что на прежних условиях государство существовать не может, и характерная для российской империи система управления различными регионами должна быть пересмотрена. В российском общественном мнении существовали различные представления о путях решения «украинского вопроса»: широко обсуждалась идея децентрализации территориального устройства государства, проблема автономии и федерации. Власть на украинских землях менялась несколько раз. Как заметил М. А. Булгаков, «по счету киевлян у них было 18 переворотов. Некоторые из теплушечных мемуаристов насчитали их 12; я точно могу сообщить, что их было 14, причем 10 из них я лично пережил»[125]. Сторонникам различных национальных проектов удалось в это время попробовать воплотить в жизнь свое видение будущего государственного устройства Украины, причем многие из них вынуждены были корректировать свои первоначальные планы с учетом не только внутреннего, но и внешнего положения: на политическую ситуацию на украинских землях пытались активно воздействовать Германия и Польша.

Михаил Сергеевич Грушевский (1866–1934) — украинский и советский историк, общественный и политический деятель, революционер

На украинских землях активно заявила о себе образовавшаяся Центральная рада, поставившая вопрос о том, кто должен управлять этим регионом. Лидеры украинского движения заявили о своей готовности взять ответственность за положение дел на Украине и поставили вопрос о самоуправлении украинских земель и развертывании широкой кампании по украинизации общественной жизни. Как писал один из лидеров украинского движения, историк и политический деятель М. С. Грушевский (апрель 1917 г.), украинцы хотят «широкую национально-территориальную автономию Украины в составе Федеративной Российской Республики»[126]. Подобные заявления Временное правительство встречало довольно прохладно и отнюдь не стремилось удовлетворять все украинские требования. К тому же часть российского политического лагеря встретила украинизационные претензии сторонников Грушевского весьма настороженно, поскольку многие, вслед за известным политиком и публицистом, киевлянином В. В. Шульгиным, считали: «Отдельного украинского народа не существует; народ, населяющий южные губернии, всегда называл себя русским, и должен и впредь так называться»[127].

Находившиеся в другой части политического спектра большевики, еще на своем II съезде в 1903 году поддержавшие право на самоопределение за всеми нациями, входящими в состав государства, устами своего лидера В. И. Ленина заявили о необходимости удовлетворить условия украинцев, «обеспечить им, как и всем иноплеменникам в России, полную свободу, вплоть до свободы отделения»[128]. Для большевиков провозглашение права на самоопределение вплоть до отделения было в определенной степени мерой вынужденной. Будучи сторонниками крупного централизованного государства, которое трактовалось как «громадный исторический шаг вперед от средневековой раздробленности к будущему социалистическому единству всего мира»[129], большевики поддержали право на отделение «ввиду черносотенного великорусского национализма»: «Мы в принципе против федерации — она ослабляет экономическую связь, она негодный тип для одного государства. …Мы за автономию для всех частей, мы за право отделения (а не за отделение всех!), автономия есть наш план устройства демократического государства. <…> Право на самоопределение есть исключение из нашей общей посылки централизма»[130].

Впрочем, следует признать, что вопрос о праве на отделение большевики не смешивали с вопросом необходимости такого отделения и призывали к созданию добровольного союза свободных народов. При этом единства мнений о будущем государственном устройстве России среди большевистских лидеров не было. Например, в марте 1917 г. И. В. Сталин прямо причислил Украину к тем уголкам России «с определенным бытом и (не русским) национальным составом населения», которые нуждаются в автономии[131]. На апрельской конференции РСДРП(б) Сталин также предлагал «устройство областных автономий для областей, которые не захотят отделиться и которые отличаются особенностями быта, языка, как, например, Закавказье, Туркестан, Украина»[132].

Между тем В. И. Ленин отнюдь не исключал возможность использования федеративного устройства государства: «Энгельс, как и Маркс, отстаивает, с точки зрения пролетариата и пролетарской революции, демократический централизм, единую и нераздельную республику. Федеративную республику он рассматривает либо как исключение и помеху развитию, либо как переход от монархии к централистической республике, как „шаг вперед“ при известных особых условиях. И среди этих особых условий выдвигается национальный вопрос»[133]. После захвата власти большевики объявили, что «Советская Российская республика учреждается на основе свободного союза свободных наций как федерация Советских национальных республик»[134]. Таким образом, «большевистский режим демонстративно отмежевался от имперской политики царской России и объявил о своей готовности строить отношения с колониальными и зависимыми народами на основе равноправия и взаимного уважения»[135].

Действительно, по выражению немецкого историка Л. Люкса, «право наций на самоопределение, провозглашение которого во время Первой мировой войны играло скорее пропагандистскую роль, после распада таких многонациональных империй, как Российская, Австро-Венгерская и Османская, стало одним из важнейших факторов, определявших новый европейский порядок»[136]. После октябрьских событий Центральная рада решила взять инициативу в свои руки. 7 ноября появился ее третий универсал, в котором было объявлено: «Отныне Украина становится Украинской Народной Республикой. Не отделяясь от республики Российской и сберегая ее единство, мы твердо станем на нашей земле, чтобы нашими силами помочь всей России, чтобы вся Республика Российская стала федерацией равных и свободных народов»[137]. Однако такое положение дел сохранялось не долго. Борьба за власть на Украине приняла вооруженный характер, Центральная рада решила отмежеваться от большевистского правительства и объявила о независимости УНР. 9 (22) января Рада в очередном четвертом универсале заявила, что «отныне Украинская Народная Республика становится самостоятельной, ни от кого не зависимым, свободным, суверенным государством украинского народа»[138].

Современные исследователи подчеркивают, что объявление независимости УНР произошло только после октябрьских событий. Так, историк из Гамбурга Рудольф Марк отмечает, что до определенного момента сепаратистские концепции практически не имели влияния не программные положения национального движения, а «национальная эмансипация» рассматривалась прежде всего «в контексте модернизации и ожидаемой реформы царской России — вплоть до создания демократической федеративной республики — и в дискурсе с представителями российского имперского центра»[139]. Процесс суверенизации был тесно связан с радикализацией революции: «Лишь после того, как возможность разрешения украинского вопроса в форме широкой автономии в рамках федеративной, демократичной российской республики, на которую надеялись видные политики Центральной рады и большинство населения, свелась на нет вследствие октябрьского переворота и претензий на полную власть со стороны Советов, провозглашение независимости УНР сменило национальную парадигму. До этого отделение от России не было среди стремлений, которые поддерживали большинство представителей национального движения»[140].

Следует также учитывать, что объявление независимости было использовано для заключения мира со странами Четверного союза в тяжелый для Центральной рады период, когда большевистские войска пытались овладеть Киевом. Как указывает И. В. Михутина, договор Четверного союза с Украинской Народной Республикой все же был заключен буквально в ночь на 27 января (9 февраля)[141]. Действительно, германские войска восстановили власть Центральной рады на Украине: Германия не была заинтересована в сильном российском государстве и поддержала деятелей украинского движения. По условиям Брестского мира Украина признавалась самостоятельным государством: обе стороны переговоров — и Германия с союзниками, и советские власти — не считали Россию «единой и неделимой».

Украина была занята германскими и австро-венгерскими войсками. Однако, получив военную поддержку, Центральная рада удержать власть все же не смогла, когда Берлин и Вена решили заменить украинское правительство и поддержать бывшего генерала российской армии Павла Скоропадского в качестве гетмана Украинской державы. При этом сразу же было объявлено в декларации Совета министров от 10 мая 1918 г., что «не может быть речи о стремлении нового правительства к подавлению украинской национальности, ее языка, культуры и государственности»[142].

В новых внешнеполитических условиях большевики должны были выработать дальнейшую тактику по «украинскому вопросу». К этому времени на Украине действовали два самостоятельных областных объединения РСДРП(б) — Донецко-Криворожского бассейна и Юго-Западного края[143], придерживавшиеся различных взглядов на перспективы развития большевистской партии на Украине. В Киеве немало единомышленников было у Г. Л. Пятакова, который рассматривал украинскую революцию как составную часть мирового процесса. Как подчеркивал в своих воспоминаниях один из большевистских партийных деятелей той поры, А. И. Буценко (в 1917–1919 гг. он работал в Полтаве), Пятаков считал, что «Украина должна явиться плацдармом для развертывания революции дальше на запад без помощи русского пролетариата за перманентное восстание, а не ждать, пока все партийные организации проведут должную подготовку к организованному повсеместному вооруженному восстанию»[144]. Пятаков в то время был противником лозунга права наций на самоопределение и даже получил от Винниченко прозвище «русского коммуниста-централиста, врага украинского национально-государственного возрождения»[145]. Пятаков считал, что относительная независимость от Москвы — в интересах мировой революции, поскольку обеспечивает возможность маневра против политики Бреста.

Георгий Леонидович Пятаков (1890–1937) — советский партийный, хозяйственный и государственный деятель

Николай Алексеевич Скрыпник (1872–1933) — участник революционного движения в России, социал-демократ; украинский советский политический и государственный деятель

Многие большевики Екатеринослава и Донбасса разделяли точку зрения Э. И. Квиринга, что без помощи России революция на Украине бесперспективна, и поэтому были убежденными сторонниками тесного союза с Москвой, выступив инициаторами создания Донецко-Криворожской Советской Республики в январе 1918 г. Как писал Н. А. Скрыпник в своих «Очерках истории пролетарской революции на Украине», «признавая в целом за украинским народом право на самоопределение, они (большевики Кривдонбасса. — Е. Б.) никак не могли допустить, чтобы даже можно было ставить вопрос о том, что Харьковщина, Екатеринославщина, Криворожье и Донбасс — это часть Украины»[146]. При этом многие большевики на Украине выступали резко против даже формальной украинизации партии. Буценко вспоминал, как в Луганском горисполкоме некий Червяков арестовал делегатов II Всеукраинского съезда Советов (март 1918 г.), приехавших проводить украинизацию госаппарата и «разговаривавших на украинском языке»[147]. При этом «левые» в Киеве и «правые» в Донбассе не ладили между собой, и для сглаживания «острых углов» на Украину послали в конце 1917 г. старого большевика (члена партии с 1897 г.) Н. А. Скрыпника, а в начале 1919 г. — другого партийца, деятеля болгарского и международного социалистического движения Х. Г. Раковского.

Христиан Георгиевич Раковский (1873–1941) — советский политический, государственный и дипломатический деятель болгарского происхождения

Евгения Богдановна Бош (1879–1925) — активная участница революционного движения в России и на Украине

Единого мнения о дальнейших действиях на Украине не было. На первом Всеукраинском съезде советов в Харькове, как вспоминала активная революционерка Е. Б. Бош, одни делегаты предлагали признать Центральную раду, другие считали, что Донецко-Криворожская область должна присоединиться к России, меньшевики призывали к созданию Донецко-Криворожской автономной области, независимой и от России, и от украинской центральной власти[148]. Ф. А. Сергеев (Артем), С. Ф. Васильченко, В. Г. Филов, М. Н. Жаков и др. считали Донецко-Криворожский бассейн самодостаточным в экономическом отношении и, следовательно, вполне способным выделиться в отдельную республику. Скрыпник выступал против создания Донецко-Криворожской республики и выделения ее из Украины, считал, что это означает подрыв советской власти, и предлагал провозгласить Донецкий бассейн автономной частью украинской советской республики, которая входит в Российскую Федерацию[149].

Фёдор Андреевич Сергеев (более известен как «товарищ Артём»; 1883–1921) — русский революционер, советский политический, государственный и партийный деятель

В результате в то время, как руководители УНР подписывали договор с Четверным союзом, на IV областном съезде Советов рабочих и солдатских депутатов, который состоялся 27–30 января (9–12 февраля) 1918 г. в Харькове, было объявлено о создании Донецко-Криворожской Советской Республики[150]. Главой Совнаркома этой республики стал Артем (Ф. А. Сергеев). Секретариат ЦК РКП(б) первоначально приветствовал возникновение Донецко-Криворожской республики специальной телеграммой 3 марта 1918 г.[151] Однако, учитывая наступление немецких и австрийских войск и желая обеспечить единый фронт против внешнего врага, 14 марта Ленин послал телеграмму Серго Орджоникидзе с требованием к лидерам новообразовавшейся республики не выделять «из Украины свою область», не отказываться «от единого с остальной Украиной фронта обороны»[152]. 15 марта под руководством Ленина состоялось заседание ЦК РКП(б), которое постановило: «Донецкий бассейн рассматривать как часть Украины», и обязало всех партийных работников «работать совместно по созданию единого фронта обороны», обеспечить участие советов со всей Украины, в том числе из Донецкого бассейна, во II Всеукраинском съезде советов, на котором необходимо создать одно правительство для всей Украины[153]. Действительно, съезд советов, проводившийся 17–19 марта 1918 г. в Екатеринославе, создал единое правительство Украины.

Дальнейшее обсуждение вопроса «Украина и Россия» состоялось 5–12 июля 1918 г. на I съезде Коммунистической партии (большевиков) Украины. С докладом выступил Э. И. Квиринг, заявивший, что самостоятельность Украины была добыта «не силой национального движения масс украинского народа, а силой немецких штыков, и не имеет никаких серьезных корней»[154]. Более того, «самостийность» Украины, по его мнению, «не имеет никаких экономических оснований», и для «длительного разделения этих двух частей ранее единой России необходима посторонняя помощь, сила, в виде силы германского империализма и финансового капитала»[155]. Вывод Квиринга был следующим: «Поскольку стремление к отделению противоречит экономическим интересам трудящихся масс Украины, мы должны ему противодействовать и стремиться к объединению с Советской Россией на началах демократического централизма». При этом он подчеркивал, что подобное стремление «не следует смешивать со стремлением к воссоединению у правых эсеров и меньшевиков для восстановления „Великодержавной России“»[156]. Выступивший в прениях Н. А. Скрыпник заявил, что «лозунг права наций на самоопределение, вплоть до отделения, имел свое оправдание до Октябрьской пролетарской революции. В процессе развертывания борьбы классов мы можем становиться на разные позиции в этом вопросе. И именно для Украины характерно диалектическое изменение нашего отношения к этому лозунгу. До Октября наша линия была вполне правильна, но когда у власти стал пролетариат, положение коренным образом изменилось. Уже во время Брестских переговоров Всеукраинский съезд Советов высказался против отделения, а теперь мы против отделения подавно, ибо теперь самостоятельность — ширма для контрреволюционной борьбы против советской власти»[157]. В итоге обсуждения было решено «бороться за революционное объединение Украины с Россией на началах пролетарского централизма в пределах Российской Советской Социалистической Республики, на пути к созданию всемирной пролетарской коммуны»[158].

§ 2. УССР и РСФСР в 1919–1920 гг.: проблемы интеграции

После окончания Первой мировой войны ситуация вновь изменилась. Охваченные революцией Германия и Австро-Венгрия уже не могли вести активную политику на украинской политической арене. Украинские земли вновь оказались в центре борьбы различных политических сил, по-разному представлявших себе их судьбу. С падением гетманата деятели украинского национального движения предприняли попытку воссоздать Украинскую Народную Республику. Созданная ими Директория (до февраля 1919 г. ее возглавлял В. К. Винниченко, затем — С. В. Петлюра) рассчитывала на соглашение с Польшей в лице ее лидера Ю. Пилсудского с его федералистским планом. Восточную Галицию сторонники Пилсудского считали исконной польской землей и выступали за ее интеграцию в будущее польское государство. На украинских землях, ранее входивших в состав Российской империи, он теоретически предлагал помочь создать союзное Польше и независимое от России украинское национальное государство.

Идея союза на антибольшевистской основе нашла сторонников и у польских деятелей, и у деятелей УНР. Уже 31 декабря 1918 г. в Варшаву была направлена украинская миссия во главе с В. К. Прокоповичем, целью которой было добиться помощи Польши в борьбе с большевиками. В свою очередь, поляки также стремились наладить дипломатические контакты с УНР и отправили в январе 1919 г. на Украину специального представителя для проведения консультаций с украинскими политическими кругами[159]. В мае 1919 г. Директория одобрила решение о начале мирных переговоров с Польшей. В этом же месяце к Петлюре прибыл особый представитель Пилсудского подполковник Я. Заглоба-Мазуркевич[160].

Одновременно после денонсации Брестского мира большевики приступили к решительным действиям. 6 января 1919 г. Временное рабоче-крестьянское правительство провозгласило образование Украинской Социалистической Советской Республики, а в марте на III съезде Советов УССР была принята Конституция УССР и одобрен курс на укрепление отношений с Советской Россией. Политика большевистского руководства весной-осенью 1919 г. диктовалась стремлением упрочить свой контроль над Украиной: 23 апреля Политбюро ЦК РКП(б) приняло решение «предложить ЦК КПУ постановить на свое обсуждение вопрос о том, при каких условиях, когда и в какой форме может быть проведено слияние Украины с Советской Россией»[161].

В июне было подписано постановление ВЦИК о военном союзе советских республик России, Украины, Латвии, Литвы и Белоруссии, которое признавало необходимым «тесное объединение» указанных республик, причем не только объединение военного командования, но и советов народного хозяйства, железнодорожного хозяйства, финансов, комиссариатов труда. Одновременно признавалась независимость всех советских республик: «Военный союз всех упомянутых советских социалистических республик должен быть первым ответом на наступление общих врагов. Поэтому, стоя вполне на почве признания независимости, свободы и самоуправления трудящихся масс Украины, Латвии, Литвы, Белоруссии и Крыма и исходя как из резолюции Украинского Центрального Исполнительного Комитета, принятой на заседании 18 мая 1919 г., так и предложения советских правительств Латвии, Литвы и Белоруссии — Всероссийский Центральный Исполнительный Комитет признает необходимым провести тесное объединение»[162]. Как подчеркивает В. Я. Гросул, «признавалась независимость всех советских республик, более того, эта независимость в постановлении прямо подчеркивалась»[163]. При ВЦИК была создана комиссия во главе с Л. Б. Каменевым, которая должна была разработать рекомендации относительно «постоянных и временных форм объединения РСФСР и других советских республик». Каменев настроен был решительно: 24 мая в беседе с корреспондентом «Правды» он заявил, что «надо слить Украину с Россией». Х. Г. Раковский, который входил в состав комиссии, отверг предложение Каменева превратить независимые национальные республики в автономные республики РСФСР. Из-за невозможности достичь соглашения комиссия прекратила существование[164].

Между тем в это же время ситуация и для деятелей УНР, и для большевиков обострилась в связи с наступлением белогвардейских вооруженных сил Юга России под командованием генерала А. И. Деникина, который в своем обращении «к населению Малороссии» призвал «вернуть русскому народу утраченное им единство… то единство, без которого не создалась бы мощная русская речь, в равной доле сотканная вековыми усилиями Киева, Москвы и Петрограда»[165]. Оценивая Петлюру и его соратников, «положивших начало расчленению России»[166], как ставленников немцев, Деникин предложил «в основу устроения областей Юга России» положить «начало самоуправления и децентрализации при непременном уважении к жизненным особенностям местного быта». Оставляя государственным языком на всем пространстве России язык русский, он счел «совершенно недопустимым» преследование «малорусского народного языка» и даже разрешил употребление малорусского языка в начальной школе, печати, присутственных местах и суде[167]. «В основу децентрализации управления положено было деление занимаемой территории на области»[168], — полагал Деникин. По его мнению, «автономное управление предположено было строить не только по признакам национальным, но и по соображениям иного порядка: по удобству расчленения, разъединенного существования и самоуправления по географическому их положению, экономическим различиям, исконному тяготению к определенным центрам и т. д.»[169]. Впрочем, удержать власть Деникин не смог. Уже 15 декабря 1919 г. в Киев вошла Красная армия.

Осенью-зимой 1919 г. большевистская политика в отношении Украины приобрела новое направление. Первоначально речь шла о прежнем желании «полного слияния» Украины с Россией. 21 ноября Политбюро ЦК РКП(б) «приняло за основу тезисы т. Ленина» о политике на Украине. При постатейном обсуждении тезисов подчеркивалось: «до созыва украинского съезда советов Украина и Россия федерируются на основе резолюции ВЦИК и постановления Политбюро от 1.VI-19 г. и что в то же время партийным путем ведется осторожная подготовка планов слияния Украины и России»[170]. Была назначена комиссия («в составе т. Каменева, Троцкого и Раковского»), которой была поручена редакционная обработка тезисов. В итоге был составлен проект резолюции, которая 3 декабря была утверждена VIII Всероссийской конференцией РКП(б)[171].

В резолюции конференции намеченные Политбюро планы были подкорректированы: «Неуклонно проводя принцип самоопределения наций, ЦК считает необходимым еще раз подтвердить, что РКП стоит на точке зрения признания самостоятельности УССР». Впрочем, речь шла также и о необходимости «теснейшего союза для всех Советских республик в их борьбе с грозными силами всемирного империализма», и о том, что «определение формы этого союза будет окончательно решено самими украинскими рабочими и трудящимися крестьянами». О планах слияния не упоминалось, речь шла только о том, что «отношения между УССР и РСФСР определяются федеративной связью на почве решений ВЦИК от 1 июня 1919 г. и ЦИКУ от 18 мая 1919 г.»[172].

Такая установка была принята конференцией РКП(б) не случайно: осенью 1919 г. во всю шли переговоры между лидерами УНР и Польшей. 1 сентября было заключено прелиминарное соглашение, а 2 декабря, без согласия галицийской делегации, миссия УНР подписала украинско-польскую декларацию, в которой признала права Польши на Восточную Галицию. Учитывая всю опасность польско-украинского союза, восстанавливая советскую власть на Украине в начале 1920 г., большевики отказались от планов быстрого слияния Украины с Россией в пользу тесного союза УССР и РСФСР. Более того, в написанном 28 декабре «Письме к рабочим и крестьянам Украины по поводу побед над Деникиным» Ленин дал такой ответ на болезненный вопрос «союз или слияние»: независимость Украины признана ВЦИК РСФСР и РКП(б), и только «сами украинские рабочие и крестьяне» могут решить вопрос о связи между республиками[173].

Однако совсем отказываться от планов слияния советских республик Политбюро ЦК не спешило. 27 декабря в протоколе значился ответ на просьбу Г. И. Петровского командировать в распоряжение Всеукраинского ревкома Ларика и Ляха: «ЦК считает нежелательным создание при ревкоме каких-либо отделов, которые бы не имели соответствующих стоящих над ними комитетов РСФСР, что затруднит в будущем слияние республик»[174]. Однако центральное большевистское руководство не торопилось предпринимать окончательные шаги в этом направлении. На заседании ЦК КП(б)У 13 февраля, после приезда в Харьков Раковского, был поднят вопрос о переименовании Всеукраинского ревкома в Совнарком и восстановлении Президиума Всеукраинского ЦИК. В тот же день Раковский в телеграмме Ленину сообщал, что подобный шаг был выгоден по двум причинам: таким образом поднимался авторитет украинского правительства и нейтрализовалась агитация, «которая сыграла некоторую роль в выступлениях в Киевской губернии, что, мол, УССР отменяется»[175].

В ответ на телеграмму Раковского Политбюро ЦК РКП(б) 17 февраля 1920 г. постановило: «а) Разрешить переименовать Всеукраинский Ревком в Совнарком УССР. б) Восстановить Президиум Всеукраинского ЦИК в составе трех лиц во главе с тов. Петровским, с тем, чтобы этот Президиум не создавал никакого делового аппарата, а нес лишь функции внешнего представительства, и чтобы в состав Президиума, как и в состав Совнаркома, входили лишь нынешние члены Всеукраинского Ревкома. в) Предложить Всеукраинскому Ревкому тов. Раковскому немедленно обратиться к правительству иностранных государств с сообщением, что ввиду освобождения красными войсками всей территории Украины (ссылка на взятие Одессы) восстанавливается в полном объеме правительственный аппарат независимой УССР»[176].

Украинский исследователь Г. Г. Ефименко подчеркивает, что решение о высших институциях УССР было принято в связи с принятым в Кремле курсом на «ускоренную ликвидацию УКП(б)», но в то же время признает, что «невзирая на полную подчиненность УССР советской России, на внешней арене в конце февраля — начале марта 1920 г. были сделаны шаги, которые должны были подтвердить факт существования независимой УССР»[177]. Действительно, Украинской коммунистической партии (боротьбистов) большевиками в этот период уделялось немало внимания. Однако внешний фактор в данном случае играл едва ли не большую роль, недаром Политбюро 17 февраля упоминало правительства иностранных государств. Как указывает украинский исследователь, 26 февраля нарком иностранных дел Советской России Г. В. Чичерин в письме Политбюро ЦК РКП(б) отмечал чрезвычайную популярность идеи освобождения украинской нации «даже среди широких масс на Западе»: «Петлюровские агенты занимаются повсюду громкой рекламой. Польское правительство выступает как поборник независимой Украины и против иностранных завоевателей. Советской Украине необходимо выступать на международной арене, но это невозможно без украинского Наркоминдел»[178]. Политбюро ЦК РКП(б) одобрило предложение Чичерина, и в марте в УССР появилось свое внешнеполитическое ведомство.

Между тем в это время на территории Украины хозяйничали различного рода атаманы и повстанческие отряды. Как пишет А. В. Шубин, махновцы после выздоровления своего лидера в начале февраля 1920 г. возобновили боевые действия против красных[179]. Так, в «Докладе о повстанческих отрядах района Крюков — Новочеркасск — Чигирин, ст. Знаменка и г. Черкассы», направленном во Всеукраинский ревком 27 января 1920 г., хотя и признавалось, что «самостийничество у крестьян большой симпатией не пользуется» и «сам по себе украинский крестьянин скорей русификатор, нежели шовинист-самостийник», тем не менее подчеркивалось наличие в «партизанских воинских частях самостийнического толка» «украинских шовинистов из интеллигенции»[180]. При этом указывалось на «шовинистические стремления» «некоторые из вожаков партизан», которые «агитируют среди населения о независимой Украинской советской республике, с украинской армией… границей между Украиной и Россией»[181]. Председатель Всеукраинского ревкома Г. И. Петровский дал следующие инструкции местным органам: «…то положение, которое занимает сейчас Украина, темнота крестьянских масс, хозяйственное разорение, бандитизм дают нам много средств вести пропаганду и агитацию за братский и тесный союз, за объединение украинских рабочих и крестьян с российскими рабочими и крестьянами. Подходя к выполнению этой задачи, можно вызвать взрыв националистических мелкобуржуазных элементов, поэтому, неуклонно выполняя это, однако, надо с известной постепенностью и умело подойти к решению этой задачи…»[182]

Вопрос о государственных отношениях между УССР и РСФСР был вынесен на обсуждение прошедшей 17–23 марта 1920 г. IV конференции КП(б)У. Мнения ее делегатов разделились: точку зрения одних выразил И. К. Дашковский, призвавший «отбросить всякую игру в украинское правительство и поставить открыто, ясно и решительно вопрос о слиянии обеих республик в одну Советскую Республику»[183]. Другие, как А. Н. Латонин, утверждали, что «судьбы Украины не являются одинаковыми с судьбами Советской России», и отстаивали идею тесного экономического и военного блока, о «тесной экономической и военной спайке между обеими советскими республиками»[184]. В итоге была принята резолюция, в которой говорилось о необходимости «обосновать свою программу по вопросу о государственных отношениях Украины и России»[185]. «Полное государственное обособление Украины ведет неминуемо к внутренней национальной борьбе на Украине и к усилению экономической разрухи Украины и России»[186], — говорилось далее. КП(б)У высказалась за союз между советскими государствами и объединение «всех тех государственных учреждений, которые обслуживают их общие интересы, и сохранение отдельными государствами государственных учреждений, обслуживающих специфические интересы каждой из этих республик»[187].

Между тем переговорный процесс между лидерами УНР и польским правительством завершился 21 апреля подписанием Варшавского договора и секретного протокола о разделе Украины[188]. 25 апреля польские и петлюровские войска перешли в наступление, а 7 мая разведка поляков въехала в Киев на трамвае — Красная армия оставила город без боя, чтобы не подвергать его разрушению[189]. План контрнаступления Красной армии определился в первой половине мая. 19 мая командование Юго-Западного фронта отдало первый приказ войскам 14-й и 1-й Конной армии о группировке войск в предстоящем наступлении, а 23 мая была подписана директива, согласно которой основной задачей армий Юго-Западного фронта был разгром и уничтожение польской армии на Украине[190]. 5 июня Красная армия начала успешное наступление на Украине.

В дни подготовки к наступлению, 20 мая, на IV Всеукраинском съезде Советов было принято специальное постановление о государственных отношениях между УССР и РСФСР. Съезд указал, что «УССР, сохраняя свою самостоятельную государственную конституцию, является членом Всероссийской Социалистической Советской Федеративной Республики…» Съезд подтвердил «соглашение между Центральными исполнительными комитетами УССР и РСФСР об объединении комиссариатов военного, финансового, железнодорожного, народного хозяйства, почт и телеграфов и труда». «IV Всеукраинский съезд Советов с уверенностью ожидает приближения того времени, когда к Федерации Советских Республик России и Украины присоединятся новые союзники и образуют великую международную республику Советов»[191], — говорилось в документе. Обычно это решение трактуется в современной украинской историографии как «апогей формальной централизации»[192]. Действительно, в 1920 году линия на укрепление связей между республиками продолжилась. По словам Каменева[193], соглашение об объединении важнейших комиссариатов было принято не без оснований: «Мы здесь, в Москве, поняли, что мы не можем жить и строить коммунистическое общество, не имея точного и определенного отношения с теми народами, которые живут и расположены вокруг Донецкого бассейна, или вокруг бакинской нефти, или вокруг сибирского хлеба, или вокруг степных пространств, на которых пасется скот. То же практически познали и окраины»[194].

Однако следует также принимать во внимание, что процесс юридического оформления взаимоотношений между РСФСР и УССР был далеко не простым, о чем свидетельствуют слова о сохранении «самостоятельной государственной конституции». Решение вышеупомянутого IV Всеукраинского съезда было принято в период подготовки контрнаступления Красной армии, причем в это же время среди украинских большевиков все чаще раздавались голоса о роли Советской Украины в интеграции всех украинских этнографических земель и советизации Западной Украины. Идея была не нова: еще на втором съезде КП(б)У в октябре 1918 г. К. Радек заявил: «Украина, товарищи, это наш путь к европейской революции»[195]. 14 мая 1920 г. Ф. Кон написал в ЦК КП(б)У письмо, в котором утверждал, что ни Вена, ни Варшава не могут быть центрами экономического притяжения для Галичины, которая составляет единое целое с восточной Украиной, поэтому политический центр Советской Украины должен стать центром для Галичины. 23 мая ЦК КП(б)У создал Галицкий оргкомитет, основной задачей которого было налаживание партийной работы коммунистов, а после успешного продвижения Красной армии 8 июля на совместном заседании Галицкого оргкомитета и Политбюро ЦК КП(б)У был сформирован Галицкий революционный комитет во главе с В. П. Затонским[196]. 16 июля пленум ЦК РКП(б) сформулировал задачу советизации Польши в качестве непосредственной цели войны[197]. Тогда же было принято решение провозгласить Галичину независимой советской республикой, а Затонский был утвержден на посту председателя Галревкома[198].

Карл Бернгардович Радек (1885–1939) — революционер, деятель международного социал-демократического и коммунистического движения, советский политический деятель, литератор, журналист, публицист, дипломат, литературный критик

Однако Галицкая республика просуществовала недолго: после «чуда над Вислой» под натиском польских войск Красная армия начала отступать, и 20 сентября Затонский с остатками Галицкого ревкома очутился в Виннице. Отсюда он направил письмо Ленину, ЦК РКП(б), РВС Юго-Западного фронта о завершении галицкого действа и выразил уверенность: что бы ни случилось в дальнейшем, рано или поздно Галичину придется советизировать[199]. В этот раз попытка советизации не удалась: 2 октября 1920 г. А. А. Иоффе телеграфировал Г. В. Чичерину о польских предложениях по границе и готовности «подписать прелиминарий» при условии, что «восточно-галицийский вопрос в договоре не будет затронут, но в той или иной форме, в качестве уступки нам, будет признана независимость Украины и Белоруссии»[200]. Прелиминарный мир между Польшей и РСФСР с УССР был подписан 12 октября.

Как сообщает Г. Г. Ефименко, 20 ноября 1920 г. в письме в Политбюро ЦК РКП(б) Г. В. Чичерин подчеркивал, что принцип независимости УССР играл «огромную роль в нашей дипломатии» и был направлен против «буферизма Пилсудского». Советский дипломат обращал внимание, что «IV съезд украинских советов высказался за вхождение Украины в состав РСФСР», а соглашение с Польшей обязывало признать независимость Украины, поэтому российско-украинским отношениям необходимо «придать форму союза двух государств вместо союзного государства»[201]. В итоге 28 декабря, пока шли переговоры с Польшей, был подписан «Союзный рабоче-крестьянский договор между РСФСР и УССР», в котором говорилось о вступлении в военный и хозяйственный союз, «исходя из провозглашенного Великой пролетарской революцией права народов на самоопределение, признавая независимость и суверенность каждой из договаривающихся сторон и сознавая необходимость сплотить свои силы в целях обороны, а также в интересах их хозяйственного строительства»[202]. Важнейшие комиссариаты объявлялись объединенными (военный и морских дел, ВСНХ, внешней торговли, финансов, труда, путей сообщения, почт и телеграфа) и предусматривалось их вхождение в состав СНК РСФСР, а СНК УССР должен был иметь своих уполномоченных. Этот документ был принят на завершающем этапе мирных переговоров: уже в марте 1921 г. в Риге был подписан договор, по которому Польша получила земли Западной Украины и Западной Белоруссии. Обе стороны признавали независимость Украины и Белоруссии[203]. Итогом сложной внешне- и внутриполитической ситуации в стране стало продолжение курса большевиков по созданию национальных союзных республик и образование СССР.

§ 3. Образование союзного государства

Определенные изменения в украинской политике большевиков в конце 1920–1921 гг. отметили действовавшие на Советской Украине агенты эмигрантской организации «Центр действия»[204]. В «Записке по украинскому вопросу» (1 сентября 1921 г.) лидеры организации, находившиеся в Париже, отмечали: «В конце 1920 г. какие-то причины принудили Московский Совнарком оформить отношение к Украине. <…> В 1921 г. опять- таки под влиянием каких- то причин, во всяком случае не по требованию народа, Совнарком начал быстро расширять права Украины вплоть до отдельного представительства иностранного»[205]. В данном случае «Центр действия» имел в виду два правовых акта: принятый VIII Всероссийским съездом Советов 28 декабря 1920 г. «Союзный рабоче-крестьянский договор между РСФСР и УССР» и аккредитацию дипломатической миссии УССР при Совнаркоме РСФСР 12 января 1921 г. Таким образом, заключали эмигрантские деятели, «на Украине почти готов полный государственный аппарат с его органами внутри страны и кое-где уже за границей. Пока нет только армии и экспедиции заготовления государственных бумаг»[206]. В записке речь шла о том, что, «судя по газетам», центральное руководство готово было «выставить даже пограничные столбы на юге Воронежской и Курской губерний»[207].

Далее в записке эмигранты задавались вопросом: «Невольно напрашивается мысль, что Ленина кто-то заставляет это делать, что какие-то сильные государства, в которых Ленин нуждается, хотят расчленения России и что они дальновидно смотрят в будущее: большевизм рухнет, вспыхнет анархия, появятся тысячи республик, которые начнут потом понемногу объединяться. Вот к этому времени и подготовляется государственный аппарат, а столбами определяются границы, за которые объединение не должно идти, останется только помочь сформировать армию и, вложивши некоторый капитал, получить богатую колонию»[208].

Очевидно, что в Париже и в Харькове по-разному интерпретировали вопрос о союзе между РСФСР и УССР. На самой Советской Украине прежде всего обращали внимание на подчеркнутую в документе суверенность каждой из договаривающихся сторон и упрекали объединенные комиссариаты в превышении полномочий. На Х съезде РКП(б) в прениях по национальному вопросу В. П. Затонский заявил, что считает «метод федерации» правильным. Однако лично он не знает, «в каких взаимоотношениях мы находимся сейчас с РСФСР, мы, живущие на Украине, я лично не разобрался окончательно. Что же говорить о широких массах! С заключением последнего договора (между РСФСР и УССР от 28 декабря 1920 г. — Е. Б.) мы не то находимся в федерации, не то не находимся. Надо, чтобы это поняли центральные учреждения для того, чтобы не было такого кавардака, который здесь сейчас наблюдается сплошь и рядом… Необходимо точнее определить взаимоотношения частей федерации… для того чтобы установить точность и устранить ту неразбериху, которая у нас имеется…»[209]

Нельзя не признать, что и в 1922 г. среди большевиков были сторонники автономной, а не независимой Украины. Буквально накануне заключения предварительных условий мирного договора с Польшей, 10 октября 1920 г., в «Правде» появилась статья Сталина «Политика советской власти по национальному вопросу в России». Сталин признавал, что «окраины России, нации и племена, населяющие эти окраины, как и всякие другие нации, имеют неотъемлемое право на отделение от России»[210]. Однако интересы народных масс говорят, что требование отделения окраин на данной стадии революции глубоко контрреволюционно[211]. Сталин предлагал советскую автономию в разных формах: «От узкой, административной автономии (немцы Поволжья, чуваши, карелы) она переходит к более широкой, политической автономии (башкиры, татары Поволжья, киргизы), от широкой, политической автономии — к еще более расширенной ее форме (Украина, Туркестан), наконец, от украинского типа автономии — к высшей форме автономии, к договорным отношениям (Азербайджан)»[212].

Как видим, Украине отводилась расширенная форма автономии, шире которой были только договорные отношения. В 1922 г., когда вопрос об объединении советских республик стал особенно актуальным в связи с подготовкой к Генуэзской конференции, Сталин отстаивал свой план построения государства, получивший название «автономизации». Г. В. Чичерин 10 января в своем письме секретарю ЦК РКП(б) В. М. Молотову подчеркнул, что «в протоколе заседания комиссии по подготовке европейской конференции от 9 января выдвинут чрезвычайной важности вопрос о включении братских республик в РСФСР к моменту конференции»[213]. По его мнению, «момент достаточно благоприятен для проведения этой очень крупной меры без серьезных международных осложнений», и «на конференции следует поставить державы перед свершившимся фактом»[214]. Сталин также считал, что в Италии придется столкнуться с вопросом о юридических взаимоотношениях между независимыми республиками и РСФСР. Он опасался, что противники «постараются вскрыть при этом всю неопределенность и противоречивость в этих взаимоотношениях». По его словам, исходя из необходимости установления единства дипломатического фронта, «некоторые товарищи предлагают добиться в кратчайший срок объединения всех независимых республик с РСФСР на началах автономии». Сталин вполне разделял эту точку зрения, однако, учитывая необходимость проведения серьезной подготовительной работы в этой области и отсутствие необходимого времени, предложил подписать мандаты всех членов делегации всеми председателями советских республик, а также председателем правительства Дальневосточной республики (ДВР)[215].

января свою точку зрения по данному вопросу высказал и Раковский. Согласившись с тем, что на конференцию «нужно нам явиться как единой делегации»[216], он считал предложения главы НКИД политической ошибкой, поскольку «проект Чичерина формально упраздняет независимые советские республики»[217]. Проводить единую линию во внешней политике он предлагал «не в механическом устранении» от нее советских республик, а «при условии инициативы советских республик», для чего предлагал создать специальный общий федеральный орган. Для Генуэзской конференции он считал достаточным подписать соглашения между республиками, а членам единой делегации выступать только от имени всего Союза Советских Республик[218].

Летом 1922 г., когда процесс образования союзного государства был уже запущен, Сталин настаивал на необходимости немедленного изменения существующего порядка отношений «между центром и окраинами». 11 августа комиссия Оргбюро ЦК РКП(б) приняла проект резолюции о взаимоотношениях РСФСР с независимыми республиками, подготовленный Сталиным. Этот проект признавал «целесообразным формальное вступление независимых Советских республик: Украины, Белоруссии, Азербайджана, Грузии и Армении в состав РСФСР, оставив вопрос о Бухаре, Хорезме и ДВР открытым и ограничившись принятием договоров с ними по таможенному делу, внешней торговле, иностранным и военным делам и прочее»[219]. Свои мысли по поводу объединения республик Сталин изложил Ленину в письме от 22 сентября. Он оценивал сложившуюся ситуацию как «отсутствие всякого порядка и полный хаос», которые тормозят и парализуют «всякую хозяйственную деятельность в общероссийском масштабе». Сталин предлагал выбрать одно из двух: «либо действительная независимость и тогда — невмешательство центра», либо «действительное объединение Советских Республик в одно хозяйственное целое», т. е. «замена фиктивной независимости действительной внутренней автономией республик в смысле языка, культуры, юстиции, вну[тренних] дел, земледелия и прочее»[220].

Большевики Украины остро реагировали на проблему объединения республик. При этом их мнения разделились: одни настаивали на сохранении широких прав союзных республик, другие разделяли «автономистскую» точку зрения Сталина. Так, председатель Совнаркома (1919–1923) и нарком иностранных дел Украины Х. Г. Раковский указывал на необходимость учета внешнеполитического дискурса при разработке большевистской национальной стратегии: «Форма независимых республик давала нам возможность производить максимум революционного эффекта на всех окраинах, а также за границей. …Посредством независимости Советской Украины — Советская Федерация имела возможность совершать революционное проникновение в Галицию, Буковину, Бессарабию. Без всякой серьезной надобности мы сами себя лишаем этого оружия и, наоборот, даем польской и румынской буржуазии новое оружие для борьбы с нами и усиления своей национальной политики. По отношению к Украине Польша выступит в роли защитницы ее независимости, признанной Рижским миром»[221]. В то же время секретарь ЦК КП(б)У Д. З. Мануильский высказался за ликвидацию самостоятельных республик и превращение их в «реальную автономию», поскольку образование на окраинах самостоятельных республик отвечало лишь определенному этапу революции, «в период которого пролетарской диктатуре пришлось развязывать национальный вопрос»[222].

Ленин высказался против идеи Сталина об «автономизации» самостоятельных национальных республик и предложил создать СССР: «По-моему, вопрос архиважный. Сталин немного имеет устремление торопиться»[223]. По мнению Ленина, речь должна идти не о вступлении в РСФСР, а об объединении в СССР советских республик, «чтобы мы не давали пищи „независимцам“, не уничтожали их независимости, а создавали еще новый этаж, федерацию равноправных республик»[224].

Как известно, в итоге победила ленинская концепция построения союзного государства и было принято решение не о вступлении в РСФСР, а об объединении в СССР советских республик. Противостояние Ленина и Сталина до сих пор остается темой научных и политических дискуссий. Т. Ю. Красовицкая отмечает, что «оба они были сторонниками единого централизованного многонационального государства. Но если Сталин был готов добиваться его создания насильственными методами, то Ленин искал менее конфликтных путей, ведущих к той же цели»[225].

Дмитрий Захарович Мануильский (1883–1959) — советский политический деятель

Авторы труда «Рождение державы» подчеркивают, что предложения Ленина «не ликвидировали неравноправие народов, не нарушали сложившуюся иерархию союзных и автономных образований, уже обозначенную решениями Сталина»; более того, подчеркивают властное, экономическое и культурное превосходство России над новыми союзными республиками, сложившееся исторически и не имевшее адекватного противовеса[226]. Следует согласиться с историками, акцентирующими внимание на предостережение Ленина «против российского господства и шовинизма». Впрочем, ленинские предложения содержали «слишком мало выполнимых, а главное, удовлетворительных решений»[227].

Как считают историки, «поставленный тогда вопрос об объединении советских республик не представлял собой ничего нового, различные аспекты этой проблемы рассматривались и ранее. Однако в годы гражданской войны претворению этого замысла в жизнь препятствовали не только ярко выраженные националистические настроения на Украине, но и российский взгляд на Украину и Белоруссию как на буфер, защищающий Россию от нападения с Запада»[228]. Касаясь националистических настроений на Украине, Я. Грицак указывает на сильные позиции идеи федерализма в украинских политических программах, причем «федералистское течение сохранило свои сильные воздействия вплоть до самого конца революции»[229]. Как пишет специалист, даже после провозглашения независимости в январе 1918 г. некоторые украинские лидеры критиковали этот шаг как ошибочный и вредный. Более того, отмечая попытки достичь соглашения с русскими (как «белыми», так и «красными») и польскими политическими элитами на условиях федерации, историк делает вывод: «Поэтому не будет преувеличением сказать, что образование Советского Союза было больше украинской, чем русской идеей»[230].

В то же время трактовка большевиками Украины как буфера справедлива, однако здесь следует добавить, что по результатам Рижского мира за пределами Советской Украины оставался значительный массив земель с украинским населением, в том числе пресловутый «украинский Пьемонт» — Галиция — в составе польского государства. Украинское движение за пределами УССР, с одной стороны, и активная восточная политика Варшавы, с другой, вынуждали большевистское руководство учитывать и внешний фактор в своей программе национального строительства.

Следует принимать во внимание и геополитические расчеты большевистских лидеров. Настаивая на корректировке сталинской резолюции, Ленин видел в ней препятствие на пути объединения пролетариев всех стран в единую семью, поскольку с наступлением мировой революции федеральное устройство государства сделает возможным присоединение к этому союзу новых республик[231]. Такие настроения среди большевиков не были чем-то исключительным. Так, Э. И. Квиринг в своей статье «Национальные моменты», написанной в преддверии XII съезда партии, замечал: «Наш Союз Советских Социалистических Республик не случайно является безыменным. Это — не Россия. Он не ограничен какими-либо границами. Пятым членом Союза должно явиться первое новое Советское государство, где бы оно ни образовалось. Было бы совершенно нерезонно приглашать советскую Германию стать частью РСФСР, и очень логично ее вхождение в СССР. Этим определяется характер союза — его внутренний смысл»[232].

* * *

Таким образом, в период революции и распада Российской империи будущее устройство Украины рассматривалось в различных вариациях. Большую популярность приобрела идея федерализации пространства бывшей Российской империи, однако в большевистской политической мысли вопрос о том, на каких основах будет строиться такая федерация, оставался открытым вплоть до образования СССР: даже тогда среди большевиков находились сторонники автономии украинских земель. Однако в отличие от своих идейных противников приверженцы сталинского «плана автономизации» настаивали на связи «нация — территория». Если Деникин не желал строить областную автономию исключительно по национальным признакам, то Сталин признавал определяющее значение именно национального фактора в построении государства.

Безусловно, идея суверенитета Украины стала набирать сторонников в период радикализации революции. Не стоит забывать и о влиянии внешних обстоятельств: внешнеполитические игроки — Германия, Польша — стремились не допустить попадания Украины в состав России и даже в сферу ее влияния, и это оказало немалое воздействие на процесс выбора решений различными политическими силами внутри бывшей Российской империи. Деятели Центральной рады прибегли к объявлению независимости Украины в период обострения борьбы за власть с большевиками во время мирных переговоров в Бресте, когда появилась возможность заключения союза со странами Четверного союза и получения от них военной помощи. В то же время победа плана федерализации в большевистской стратегии была обусловлена не только внутренними факторами (национальные движения), но и внешними (сначала влияние позиции Германии и Брестский мир, затем «восточная» политика Польши). И в Брестском, и в Рижском договорах речь шла уже об Украине, а не о Малороссии, т. е. об Украине как самостоятельном государственном организме, а не о Малороссии как части России.

В конечном итоге революция привела к окончательной победе «украинского проекта» над «малороссийским».

Глава 2

Кадры решают всё!

§ 1. Первые шаги коренизации

марта 1923 г. в Париже Совет послов стран Антанты признал за Польшей права верховной власти над территориями, границы которых были определены Рижским мирным договором. В этой ситуации решение национального вопроса в только что созданном СССР приобретало особую актуальность. Через месяц, 17 апреля, открылся XII съезд РКП(б). После эмоционального обсуждения 6-го пункта повестки дня «Национальные моменты в партийном и государственном строительстве» были приняты положения, положившие официальное начало проведению политики коренизации.

Следует признать, что центральное большевистское руководство еще до XII съезда официально объявило о равноправии украинского и русского языков. Так, VIII Всероссийская конференция РКП(б) в декабре 1919 г. обязывала членов партии «содействовать устранению всех препятствий к свободному развитию украинского языка и культуры», «всячески противодействуя попыткам искусственными средствами оттеснить украинский язык на второй план», «превратить украинский язык в орудие коммунистического просвещения трудовых масс»[233]. Ленин подчеркивал безусловную необходимость внимательного отношения к культурному аспекту «украинского вопроса»: «насчет языка все уступки и максимум равноправия»[234], — телеграфировал он Сталину 22 февраля 1920 г. Накануне, 21 февраля, Всеукраинский ЦИК постановил: «На всей территории Украинской ССР, во всех гражданских и военных учреждениях должен применяться украинский язык наравне с великорусским. Никакое преимущество великорусскому языку недопустимо»[235]. 21 октября того же года Совнарком УССР подписал постановление о введении украинского языка во всех «учебно-воспитательных заведениях с неукраинским языком обучения»[236]. 22 ноября 1922 г. ВУЦИК утвердил Кодекс законов о народном образовании в УССР, где подчеркивалось, что «украинский язык, как язык большинства населения Украины, особенно на селе, и русский язык, как язык большинства населения в городах и общесоюзный язык, имеют в УССР общегосударственное значение и обязаны преподаваться во всех учебно-воспитательных учреждениях Украинской Социалистической Советской Республики»[237].

Однако практическая реализация столь широких заявлений оставляла желать лучшего: эффективного контроля за их исполнением не было, а немалая часть партийцев демонстрировала непонимание «украинского вопроса», считая его выдумкой классового врага — «петлюровщиной». Еще свежа была в памяти борьба с войсками Петлюры. В. П. Затонский вспоминал, как солдаты-большевики «едва не расстреляли» его только потому, что нашли у него в кармане украинскую газету, хотя она и была издана большевиками. И это, утверждал он, было типично для той «„непримиримой вражды города ко всему украинскому“, которая существовала в 1917–1919 гг.»[238]. Именно на такие настроения вынужден был среагировать Сталин и с трибуны X съезда разъяснить: «Между тем ясно, что украинская нация существует, и развитие ее культуры составляет обязанность коммунистов. Нельзя идти против истории. Ясно, что если в городах Украины до сих пор еще преобладают русские элементы, то с течением времени эти города будут неизбежно украинизированы»[239]. Разъясняя «суть национального вопроса», он заявил о необходимости «уничтожить ту отсталость (хозяйственную, политическую, культурную) национальностей, которую они унаследовали от прошлого, чтобы дать возможность отсталым народам догнать центральную Россию и в государственном, и в культурном, и в хозяйственном отношениях»[240].

Поддержка украинского языка как последовательная, комплексная политика стала реализовываться только после XII съезда партии с провозглашением курса на коренизацию (украинизацию, если говорить о ее региональной форме). Именно после 1923 года был разработан комплекс мер по реализации декларированных принципов, причем речь шла не только о протекционизме в отношении языка и культуры «коренной национальности», но и о протекционистской кадровой политике, позволившей заложить основу советской украинской элиты.

На XII съезде Сталин подчеркнул международное значение правильного разрешения национального вопроса в Советском Союзе. На СССР смотрят «как на опытное поле», и установление братских отношений между народами будет иметь «притягательную силу», а Союз станет «знаменем освобождения», примером для подражания. Внутреннее же значение национального вопроса, согласно Сталину, было связано с большим удельным весом «ранее угнетенных национальностей», которые «занимают наиболее нужные для хозяйственного развития районы и наиболее важные с точки зрения военной стратегии пункты». К тому же в связи с введением нэпа взращиваются две силы — великорусский шовинизм и шовинизмы местные. Поэтому большевики имеют дело «с вопросом об установлении правильных взаимоотношений между пролетариатом бывшей державной нации, представляющим наиболее культурный слой пролетариата всей нашей федерации, и крестьянством, по преимуществу крестьянством ранее угнетенных национальностей»[241].

Преодолеть основные негативные факторы («великорусский шовинизм, фактическое неравенство наций и национализм местный») Сталин предлагал тремя средствами. Первое из них заключалось в том, чтобы «принять все меры к тому, чтобы советская власть в республиках стала понятной и родной, чтобы советская власть была у нас не только русской, но и междунациональной». Для этого Сталин предлагал, чтобы «не только школы, но и все учреждения, все органы, как партийные, так и советские, шаг за шагом национализировались, чтобы они действовали на языке, понятном для масс, чтобы они функционировали в условиях, соответствующих быту данного народа». Второе средство для «безболезненного изживания наследия, полученного от царизма и от буржуазии» — совершенствование органов управления, т. е. создание такой конструкции комиссариатов в Союзе, «которая бы дала возможность по крайней мере основным национальностям иметь своих людей в составе коллегий и которая создала бы такую обстановку, когда нужды и потребности отдельных республик безусловно удовлетворялись бы». Наконец, третье средство Сталин видел в создании в составе высших центральных органов такого, «который служил бы отражением нужд и потребностей всех без исключения республик и национальностей»[242]. 25 апреля 1923 г. съезд принял резолюцию по национальному вопросу, в которой констатировалось, что ликвидация национального гнета требует новых форм объединения в единое многонациональное советское государство. Одновременно речь шла о борьбе с «пережитками прошлого» — с великорусским шовинизмом, с фактическим неравенством национальностей и местными националистическими пережитками. Следовало обеспечивать хозяйственные и культурные нужды республики и, кроме того, укреплять партию в национальных районах[243].

В Украинской ССР был принят ряд директивных решений, направленных на введение протекционистских мер в отношении «коренной национальности» — как в области языка и культуры, так и «выдвиженческой» кадровой политики. Прежде всего, республиканские органы власти признали недостаточным формальное равенство между украинским и русским языками. 1 августа 1923 г. вышло постановление ВУЦИК и СНК УССР «О мерах обеспечения равноправия языков и о помощи развитию украинского языка», в котором отмечалось: «Вследствие относительно слабого развития украинской школы и украинской культуры вообще, вследствие отсутствия необходимых учебных пособий, отсутствия достаточно подготовленного персонала, жизнь, как показал опыт, приводит к фактическому преобладанию русского языка»[244].

Было решено «избрать в качестве преимущественного для официальных сношений — украинский язык»[245], хотя по-прежнему наиболее распространенными на Украине считались оба языка — украинский и русский. Согласно этому постановлению, вновь поступающие на государственную службу должны в течение 6 месяцев изучить украинский язык (для «тех, кто уже находится на службе», был определен срок в 1 год), причем «с введением в действие настоящего декрета никто из граждан, не владеющих обоими наиболее распространенными языками, не мог быть принят на службу в госучреждение». Делопроизводство предполагалось также перевести на украинский язык, ввести украинский язык в партийных школах, реорганизовать государственное издательство и т. п. Язык обучения в учебных заведениях предполагалось привести в соответствие с национальным составом населения и ввести обязательное обучение на родном языке учащихся всех учебных заведений, в том числе в пунктах ликвидации неграмотности. На украинский язык переводилось обучение в школах профессионального, сельскохозяйственного и социально-экономического профиля. Вместе с введением украинского языка предусматривалось сохранение его в качестве обязательного предмета обучения во всех учебно-воспитательных и культурных организациях, как и русского языка, за исключением школ национальных меньшинств[246]. Таким образом, большевистское руководство высказало намерение изменить статус украинского языка и культуры и создать условия для внедрения их в общественно-политическую жизнь, образование и науку, массовую коммуникацию и пр.

Однако в 1923–1924 гг. украинизация проводилась неспешно, и этот период нередко называют «украинизацией по декрету», «украинизацией на бумаге»: все необходимые для проведения украинизации законодательные акты были приняты, но исполнение их оставляло желать лучшего. Среди руководства республики многие предпочитали «естественный ход событий». Так, накануне XII съезда, в марте 1923 г., в «Коммунисте» появилась статья второго секретаря ЦК КП(б)У Д. З. Лебедя, посвященная проблеме развития украинского языка и культуры. «У нас, на Украине, в силу исторических обстоятельств, культура города — это русская культура, культура деревни — украинская»[247], — считал Лебедь. Поэтому он считал неизбежной борьбу двух культур на Украине. При этом под культурой Лебедь понимал «культуру — экономику города и культуру — экономику села, язык же для марксиста — средство»[248]. Целью партии, по мнению Лебедя, было «подчинение развития сельского хозяйства промышленности проникновением крупного производства в сельское хозяйство», и это должна была сделать «культура города», т. е. «культура, которая имеет больше элементов социалистических, пролетарских»[249].

С одной стороны, Лебедь признавал актуальность изучения членами партии украинского языка, поскольку «крестьянин иногда требует обучения его детей на украинском языке, поскольку надо иногда идти в деревню и разъяснять крестьянам на понятном им языке вопросы, их интересующие»[250]. Однако при этом он считал недопустимым проводить «украинизацию во имя украинизации»[251]. Идеи Лебедя получили название «борьбы двух культур» и были раскритикованы на XII съезде.

Однако и после того, как выступление Лебедя было осуждено партийным съездом и был принят курс на коренизацию, республиканская партийная организация демонстрировала осторожность в проведении украинизации. 20–22 июня 1923 г. состоялся пленум ЦК КП(б)У, уделивший основное внимание национальному вопросу. В отчете ЦК на пленуме прозвучали слова о важности вопросов «иностранной политики, поскольку они были связаны с украинской политикой»: «В связи с присоединением Галиции к Польше и ориентировкой части галицийских партий на Польшу и наличия тенденций масс Галиции ориентироваться на Советскую Украину, перед ЦК стал вопрос о решительной поддержке галицийского движения. Хотя вопрос не окончательно разработан, но ЦК счел нужным принять некоторые практические мероприятия в деле облегчения эмиграции галичан на Украину…»[252].

В своем докладе лидер коммунистов УССР Э. И. Квиринг подчеркнул, что «неравенство культур украинской и русской на Украине в смысле отсталости украинской поставило в необходимость ЦК считать на первое время культуру украинскую привилегированной. Украинизация должна пойти по линии укрепления связи с широкими крестьянскими массами»[253]. Квиринг признал необходимость перехода «от пассивности к активному введению украинского языка (сроком в 1 год)», причем «более резкий курс» предполагался «в области делопроизводства» наркоматов и в отношении совпартшкол, более постепенный — по отношению к высшей школе. Что же касается издательского дела, то Квиринг согласился с необходимостью принять формулировку, устанавливающую «как необходимость издательство русской литературы, легко самоокупающейся, а также украинской в определенном проценте». Впрочем, первый секретарь ЦК КП(б)У предложил перевести на украинский язык окружные газеты[254].

Эммануил Ионович Квиринг (1888–1937) — советский государственный деятель

Любопытно, что возглавлявший в то время отдел агитации и пропаганды ЦК КП(б)У бывший боротьбист А. Я. Шумский, который позднее, в 1926-м, уже будучи наркомом просвещения УССР, активно отстаивал быстрые темпы украинизации, на июньском пленуме 1923 г. вынужден был признать: «Неприятное впечатление, безусловно связанное с непрактичностью, производит разгон и форсирование в области украинизации, чреватое последствиями. Принудительность в области как партийной, так и советской не годится, и мы можем пойти по пути „гетмановской украинизации“, курс на создание крестьянской интеллигенции не правильный. Нам нужно создавать украинскую интеллигенцию из рабочей среды»[255]. Известный украинский коммунист В. Я. Чубарь, который меньше чем через месяц возглавил Совнарком УССР, на июньском пленуме также признавал, что «темп, взятый Политбюро, слишком быстрый и непрактичен своей механизацией… Быстрый темп при отсутствии возможности при настоящем состоянии украинского языка действительного изучения на нем научных дисциплин может вызвать реакцию отлива от языка, как со стороны партийных работников, так и советских»[256]. Д. З. Мануильский, с 1922 г. работавший в Коминтерне, поставил вопрос о внутренней консолидации КП(б)У, ее «русской и украинской частей», причем назвал последнюю (украинскую) пасынком и поставил вопрос о «действительной подготовке и подборе украинских работников на смену»[257].

При проведении украинизации республиканское руководство столкнулось с отсутствием надежных (с точки зрения большевиков) кадров, знающих украинский язык. На пленуме ЦК КП(б)У 6–8 октября 1924 г. Чубарь, докладывая о состоянии украинизации в республике, с горечью признал: «большинство учреждений живет на переводчиках, не имея достаточно работников, знающих украинский язык… У нас недостаточно подготовленный кадр работников и недостаточно данных для внедрения украинского языка»[258]. Действительно, ситуация была довольно напряженной. Например, когда в августе 1924 г. в одном из городов Черниговской губернии было получено предписание вести делопроизводство на украинском языке, местные партийные власти «бросились искать украинцев, могущих хотя бы чему-нибудь научить по-украински. Нет никого. Наконец нашли кого-то, но оказался исключенным из профсоюза как чуждый элемент. Пришлось пойти на поклон — предложить принять вновь его в профсоюз — учи только. Разве не анекдот!»[259]

Александр Яковлевич Шумский (1890–1946) — украинский революционер, советский партийный и государственный деятель

Затруднения при подборе кадров со знанием языка «коренной национальности» существовали даже в столице УССР — Харькове. Весьма интересны воспоминания Т. М. Кардиналовской, жены премьер-министра правительства Центральной рады В. А. Голубовича. После ареста мужа Татьяна Михайловна попала под пристальное внимание органов ВЧК и в 1920 г. была арестована. После освобождения она решила устроиться в Харькове: «Выйдя из тюрьмы, я абсолютно не знала, что мне делать. В Харькове у меня не было ни родных, ни знакомых. Куда идти? <…> На мне было летнее платьице, в котором меня тогда, почти год назад, арестовали на улице. К счастью, погода стояла теплая, было опять лето. Туфель у меня уже не было — они окончательно износились — и я шла босиком, но это меня не особенно смущало: в те годы видеть босых на улицах не было редкостью. <…> Я пошла по улице и, увидев здание Совнаркома, подумала: „А почему бы мне не попытать счастья в этом учреждении?“ Мысль показалась мне неплохой, и я направилась туда. Одновременно со мной к дверям подошел какой-то человек и, любезно распахнув передо мной двери, вошел в здание вслед за мной. Очутившись внутри, я начала оглядываться по сторонам. Вошедший вместе со мной человек заметил это и спросил: „Вы кого-нибудь ищете?“ Я, не задумываясь, ответила: „Да, мне нужно говорить с главой Совнаркома“. Мой новый знакомый усмехнулся: „Это я и есть. Какое у вас ко мне дело?“ Я рассказала ему все начистоту — кто я и откуда пришла. Глава Совнаркома — Раковский — все выслушал и тут же принял меня на работу на должность регистратора. <…> Такие чудеса могли происходить только в те отдаленные времена, когда в советских учреждениях была нехватка образованных и даже просто грамотных людей»[260]. Кардиналовская вспоминала, что проработала в Совнаркоме около двух месяцев, а потом решила попробовать устроиться на работу в какую-нибудь редакцию и очутилась в «Селянской правде», которую редактировал С. В. Пилипенко: «Пилипенко тут же взял меня к себе на работу корректором и переводчиком — весь материал газеты приходил из Москвы на русском языке и переводился на украинский. К тому времени я вполне хорошо владела украинским и позже кроме переводческой деятельности вела работу стилистического редактора. <…> Мне поручали переводить разную литературу с русского на украинский, причем многое, в свою очередь, являлось переводом на русский с чешского, польского, немецкого, английского и других языков. Так, например, я перевела роман Майн Рида „Оцеола — вождь семинолов“. <…> Среди моих переводов, кроме беллетристики, были также книги политического характера, включая сочинения Ленина, и даже научные переводы, в частности, я принимала участие в составлении первого русско-украинского словаря по химии»[261].

Вспоминая о встречах и беседах со Скрыпником, Э. В. Нольский (о себе он говорил: «мы, часть секретарей горкомов и райкомов партии Донбасса»[262]) подчеркивал, что «дооктябрьская русификаторская политика, общая культурная отсталость, враждебное отношение буржуазно-националистической интеллигенции и ее „выжидание“ породили нехватку советских служащих в течение 10–12 лет. Мы часто вынуждены были принимать любого соглашавшегося служить. Большинство служащих были выходцами из мелкобуржуазных слоев разных национальностей городского населения. За небольшим исключением знали они только русский язык и то часто на уровне двух-четырех классной школы». И только «по мере роста своей интеллигенции из рабочей и крестьянской молодежи требовательность ко всем служащим повышалась. Кроме общих знаний и добросовестности начали требовать также и знание украинского языка»[263].

В первое время республиканское руководство довольно активно использовало разного рода «попутчиков» — выходцев из распущенных небольшевистских партий, бывших боротьбистов и укапистов. Они вели свое происхождение от левых украинских эсеров и социал-демократов. После раскола Украинской партии социалистов-революционеров в 1918 г. ее левое крыло стало именовать себя по названию газеты «Боротьба». В 1919 г. они образовали сначала собственную партию УПСР-коммунистов, а затем подписали акт о слиянии с левыми украинскими социал-демократами (УСДРП независимых левых) и образовали УКП (боротьбистов)[264]. Укапистами называют членов Украинской коммунистической партии, учредительный съезд которой состоялся в январе 1920 г. Руководство большевиков убеждало лидеров боротьбистов в необходимости объединения усилий в борьбе с контрреволюцией. 11 февраля 1920 г. Х. Г. Раковским, Г. И. Петровским, Д. З. Мануильским были подготовлены тезисы об отношении к боротьбистам, которые трактовались как оппозиционно-демагогическая группа, опирающаяся преимущественно на кулацкие элементы села, вследствие чего было решено ускорить политическую эволюцию партии с привлечением ее сознательных элементов к социалистическому строительству. Два вопроса больше всего волновали большевиков: то, что боротьбисты отстаивали украинскую самостоятельность в виде украинского советского государства, а также их непримиримая позиция относительно объединения хозяйственных аппаратов РСФСР и УССР[265].

Влас Яковлевич Чубарь (1891–1939) — советский государственный и партийный деятель

Большевистское руководство избрало курс на роспуск партий. В марте 1920 г. партия боротьбистов самоликвидировалась, а 4000 бывших ее членов перешли в КП(б)У. Впрочем, партийные чистки конца 1920–1921 гг. существенно сократили численность боротьбистов в рядах КП(б)У, и к концу 1922 г. их численность составила всего 118 человек[266]. Партия укапистов просуществовала дольше, до 1925 г. После ее ликвидации часть бывших членов партии была принята в КП(б)У, и в 1926 г. в компартии Украины насчитывалось 126 бывших укапистов. На момент самоликвидации партия боротьбистов насчитывала 15 тысяч человек, укапистов было значительно меньше — в начале 1921 г. их было примерно 500 человек, а в начале 1924 г. — всего 150 (на 1 апреля 1924 г. в КП(б)У состояло 54 818 человек)[267].

Среди лидеров боротьбистов активными сторонниками объединения были А. Я. Шумский, В. М. Эллан-Блакитный, Г. Ф. Гринько, П. П. Любченко, при этом они заняли высокие партийные и государственные должности: Шумский стал членом Политбюро и Оргбюро ЦК КП(б)У, Эллан-Блакитный стал членом ЦК, главным редактором правительственной газеты «Вісті ВУЦВК», наркомом просвещения был сначала Г. Ф. Гринько (1920–1922), а в 1924 г. этот пост занял Шумский. Любченко в 1920–1921 гг. был секретарем Киевского губкома, потом воевал в политотделе второй Конной армии, в 1921–1922 гг. был председателем Черниговского губисполкома…[268]

Впрочем, использование несоветской интеллигенции и выходцев из небольшевистских партий не отменяло факт медленного проведения украинизации в первые два года после официального ее провозглашения. Представление о выполнении в УССР указаний XII съезда о коренизации дает справка Организационно-распределительного отдела ЦК РКП(б) о ходе украинизации партийного и государственного аппаратов в УССР от 2 апреля 1925 г. Так, констатировалось, что «украинизации уделялось недостаточное внимание», «украинские работники еще недостаточно вовлечены в руководящие партийные и советские органы». Например, «общий состав украинских работников во всех центральных, губернских и окружных советских и партийных аппаратах не превышал 27 %. Причем всего вовлечено на руководящую партработу 24,5 % украинцев, на советско-административную работу 39,3 %, на кооперативную 28,6 %, на торгово-промышленную 17 %»[269]. Отмечалось слабое проведение украинизации в Харьковской, Донецкой и Екатеринославской губерниях, а «в Киеве произведенная проверка знаний украинского языка показала, что в 26 учреждениях из 6000 сотрудников знают украинский язык лишь 28 %»[270]. Отмечалось также «индифферентное отношение со стороны некоторой части членов партии, даже украинцев, работающих в низовых органах и не желающих разговаривать на украинском языке (Екатеринослав)». Впрочем, упоминались и мероприятия «по ускорению украинизации» — курсы по изучению украинского языка, выпуск литературы на украинском языке («по Госиздату и по Червонному Шляху выпуск литературы на украинском языке составляет 80 %»)[271].

Василий Эллан-Блакитный (1893–1925) — украинский советский писатель и поэт, революционер, левый политический и общественный деятель

Нельзя сказать, что республиканское руководство не беспокоила ситуация с украинизацией. В конце 1924 — начале 1925 гг. В. Я. Чубарь готовил новый декрет по украинизации государственного аппарата. Свои соображения он изложил Политбюро 26 февраля 1925 г. Решено было перенести срок украинизации госучреждений с 1 августа 1925 г. (как было намечено ранее) на 1 января 1926 г., также планировалось создать Центральную всеукраинскую комиссию по руководству украинизацией под руководством главы украинского Совнаркома и смягчить формулировки об увольнении работников за незнание украинского языка — таковым было разрешено восстановиться на службе после того, как они в достаточной мере усвоят украинский язык. Однако президиум Всероссийского центрального совета профсоюзов в письме к Сталину от 11 марта 1925 г. выразил обеспокоенность, что принятие нового декрета о полной украинизации госучреждений создаст угрозу одновременного увольнения большого числа служащих и работников. Руководству КП(б)У пришлось оправдываться перед генеральным секретарем ЦК ВКП(б), обещая переработать документ в сторону смягчения требований к госслужащим[272].

В марте 1925 г. украинская парторганизация обратилась к центральному руководству еще с двумя просьбами. 5 марта Политбюро ЦК РКП(б) удовлетворило просьбу ЦК КП(б)У «о предоставлении им права оформлять перевод в КП(б)У членов коммунистической партии Западной Украины, прибывающих на территорию Украины»[273]. 13 марта в Москве рассматривался вопрос о финансовом положении Госиздата Украины. Было принято решение «признать необходимым выдать Укргизу в течение тек[ущего] бюдж[етного] года дотацию в размере 400 000 (четыреста тысяч) рублей», правда, включив в эту цифру те 75 000 рублей, которые уже было предложено отпустить во второй половине года. Причем «средства, отпущенные согласно этому постановлению, должны быть использованы исключительно для издания литературы на украинском языке»[274].

Впрочем, эти события отнюдь не меняли общей ситуации с украинизацией: глава украинских коммунистов Э. И. Квиринг также не демонстрировал желания активно внедрять в жизнь лозунги XII съезда. Украинский литературовед и публицист И. Кошеливец, эмигрировавший из Советской Украины во время Второй мировой войны и ставший почетным доктором философии Украинского свободного университета в Мюнхене, действительным членом Научного общества имени Шевченко и Украинской свободной академии наук, в своей работе, посвященной Н. А. Скрыпнику, даже назвал «бывшего екатеринославца» Квиринга откровенным врагом украинской культуры[275].

Однако Эммануил Ионович относился к украинизации не враждебно, а скорее сдержанно. Несомненно, больший интерес лидер коммунистов Советской Украины проявил к внутрипартийной борьбе в Москве. Сначала Квиринг поддержал «тройку» — Г. Е. Зиновьева, Л. Б. Каменева и И. В. Сталина — в ее борьбе с Троцким и активно помогал устранить одного из главных украинских троцкистов — Х. Г. Раковского. Вскоре «новая оппозиция» Зиновьева и Каменева попыталась изменить расстановку сил внутри партии в свою пользу, решив привлечь на свою сторону первого секретаря КП(б)У. Камнем преткновения оказался вопрос о Троцком. 5 января 1925 г. Квиринг сообщил Сталину, что секретари губернских партийных комитетов на Украине предлагали исключить Троцкого из Политбюро ЦК ВКП(б) и сместить его с должности главы РВС Красной армии. На этот пост предлагались Сталин или Дзержинский. В ответ 11 января Сталин телеграфировал Квирингу: «…по вопросу о Троцком мы все сходимся в том, что его надо снять с Ревсовета, причем большинство полагает, вместо Троцкого надо поставить Фрунзе». Сталин счел, что исключать Троцкого из Политбюро нецелесообразно (поскольку в Политбюро он будет менее опасен, чем вне его). Генеральный секретарь указал, что так думает большинство, подчеркнув: «Я придерживаюсь мнения большинства»[276].

В этот же день состоялся пленум ЦК КП(б)У, на котором дело пошло отнюдь не так, как рассчитывал Сталин. 12 января Квиринг сообщил Сталину, что пленуму на закрытом заседании было сообщено о телеграмме генерального секретаря. Но большинством голосов (27 против двух) пленум счел необходимым исключить Троцкого также и из Политбюро. Как подчеркивает В. Ю. Васильев, решение украинского руководства не совпадало с позицией Сталина и большинства членов Политбюро ЦК РКП(б)[277].

Через несколько дней Квиринг, прибывший вместе с другими украинскими коммунистами в Москву на пленум ЦК РКП(б), был приглашен Зиновьевым к нему на совещание. На этом совещании речь шла о смещении Сталина с поста генерального секретаря и назначении его на должность главы Реввоенсовета. О совещании узнали все участники пленума. Они осудили статью Троцкого «Уроки Октября» и отстранили его от должности главы Реввоенсовета. Предложение Каменева назначить на освобожденную должность Сталина не прошло. В 1963 г. С. И. Гопнер вспоминала, что во время пленума ЦК Сталин пригласил нескольких членов ЦК, и среди них Квиринга, в свою кремлевскую квартиру. Там Квиринг высказался за назначение Сталина на должность главы РВС. Сталин же воспринял это с раздражением и обидой. Украинские лидеры 23 февраля объяснили свою позицию в сложившейся ситуации тем, что не знали о существе расхождений в руководящей группе, а исключительно учитывали настроение украинских организаций. Одновременно они сочли нужным указать, что последние шаги Каменева и Зиновьева вредны для единства партии[278].

Как позднее объяснял член ЦК РКП(б) и Политбюро ЦК КП(б)У, председатель ВУЦИК Г. И. Петровский, «в день приезда нашего в Москву т. Квиринг был приглашен т. Зиновьевым к себе на совещание, на котором между прочим обсуждался вопрос о смене с поста генерального секретаря т. Сталина и назначении его председателем РВС». «Тов. Квиринг об этом совещании и о том, что там обсуждалось, нам никому ничего не сказал, — подчеркнул Григорий Иванович. — На второй день стало известно многим членам партии о намерениях совещания по смещению т. Сталина, и в предупреждение этого кризиса члены ЦК РКП, работающие на Украине, вместе с членами нашего Политбюро, собрались, признали ошибочной свою позицию при голосовании на нашем пленуме ЦК КП(б)У, решили изменить эту позицию, т. е. признать правильной точку зрения большинства Политбюро ЦК РКП»[279]. По словам Петровского, Квиринг ничего не говорил о совещании у Зиновьева и после его возвращения из Москвы, и только после «питерских событий» весны 1925 г., когда Зиновьев сделал попытку противопоставить центральному органу ЦК РКП(б) журналу «Большевик» собственный теоретический орган, украинские коммунисты собрались на совещание, чтобы «выразить свое отношение к происшедшим событиям». И только там, «и то не подробно», Квиринг изложил «информацию об упомянутом совещании у т. Зиновьева»[280]. При этом Квиринг якобы «на совещании у т. Зиновьева предложил вопрос о смене генерального секретаря ЦК РКП снять с обсуждения»[281]. Было созвано заседание Политбюро, на котором был поставлен вопрос о «необходимости ухода тов. Квиринга с поста генерального секретаря», с чем тот «вполне согласился»[282].

Подобное внимание к республиканской парторганизации не случайно. Б. Г. Бажанов, исполнявший с 1923 по 1927 гг. обязанности помощника («личного секретаря») Сталина, подчеркивал, что 1925 год «был годом борьбы за власть между Зиновьевым и Сталиным. Тройка, на время восстановленная для завершения борьбы с Троцким, окончательно распалась в марте. В апреле на заседаниях Политбюро Зиновьев и Каменев энергично нападали на сталинскую „теорию построения социализма в одной стране“. Тройка больше не собиралась. Сталин утверждал сам проект повестки Политбюро. В течение нескольких месяцев Политбюро работало как орган коллегиальный внешне как будто бы под руководством Зиновьева и Каменева. Такой внешний вид определялся в особенности тем, что Сталин, как всегда (по невежеству), мало принимал участия в обсуждении разных вопросов. Каменев же по-прежнему руководил всем хозяйством страны, а хозяйственные вопросы занимали всегда много места в работе Политбюро. Троцкий делал вид, что корректно принимает участие в текущей работе. И на Политбюро царил худой мир»[283].

Григорий Иванович Петровский (1878–1958) — российский революционер, депутат Государственной думы Российской империи IV созыва, советский и украинский партийный и государственный деятель

В этой ситуации становилось важным, кому принадлежал контроль над аппаратом: «В частности, одна вещь для людей, боровшихся за власть, должна быть совершенно ясной. Чтобы быть у власти, надо было иметь свое большинство в Центральном комитете. Но Центральный комитет избирается съездом партии. Чтобы избрать свой Центральный Комитет, надо было иметь свое большинство на съезде. А для этого надо было иметь за собой большинство делегаций на съезд от губернских, областных и краевых партийных организаций. Между тем эти делегации не столько выбираются, сколько подбираются руководителями местного партийного аппарата — секретарем губкома и его ближайшими сотрудниками. Подобрать и рассадить своих людей в секретари и основные работники губкомов, и таким образом будет ваше большинство на съезде. Вот этим подбором и занимаются систематически уже в течение нескольких лет Сталин и Молотов. Не всюду это проходит гладко и просто. Например, сложен и труден путь ЦК Украины, у которого несколько губкомов. Приходится комбинировать, смещать, перемещать, то сажать на ЦК Украины первым секретарем Кагановича, чтоб навел в аппарате порядок, то перемещать, выдвигать и удалять строптивых украинских работников. Но в 1925 году основное в этом рассаживании людей проделано. Зиновьев увидит это тогда, когда уже будет поздно»[284].

Сталин хорошо понимал значение украинизации в укреплении своих позиций в республике. Подразумевая усиление национальных моментов в партийном и государственном строительстве, украинизация способствовала выдвижению местных национальных кадров на руководящую работу, что создавало возможность оказывать влияние на местные республиканские парторганизации. Кроме того, украинизация имела особое значение и в связи с процессом бюрократизации советского общества и образования его нового правящего слоя — номенклатуры. Кандидатуры на руководящие посты в партийном и советском аппарате предварительно рассматривались и обсуждались партийными комитетами. Партийный контроль за назначением на должности был упорядочен и приведен в определенную систему решением Политбюро в ноябре 1923 года[285]. Список номенклатурных должностей постоянно расширялся и касался уже не только высшего, но и среднего звеньев управления. Поскольку кадры для номенклатуры пополнялись за счет «выдвиженцев», коренизация, проходившая в советских республиках, создавала благоприятные условия для формирования национальной партийно-советской бюрократии.

В этой ситуации Сталин сделал ставку на своего приверженца Л. М. Кагановича: генсек желал его видеть на важном посту главы республиканской парторганизации. В данной связи хочется вспомнить слова одного из украинских деятелей, И. В. Майстренко, который побывал «во всех течениях коммунизма в Украине: среди боротьбистов, в КП(б)У, во фракции федералистов (группа Лапчинского), в КП(б)У, УКП, наконец, снова в КП(б)У»[286]. По его словам, «хотя глава ВУЦИК Петровский и глава Совнаркома Чубарь имели в КП(б)У и УССР больший авторитет, нежели генеральный секретарь ЦК КП(б)У Каганович, однако партией и республикой фактически управлял уже Каганович, а не они. Они были и в Политбюро ЦК ВКП(б) в Москве (Петровский как кандидат, а Чубарь даже как член Политбюро), однако власть под конец 1920-х годов решительно перемещалась от советских органов к партийным»[287].

В беседе с поэтом и публицистом Ф. И. Чуевым Каганович так описывал обстоятельство своего назначения: «На Украине тогда (в 1925 г. — Е. Б.) поднимали голову троцкисты, рабочая оппозиция и зиновьевцы. В ЦК Украины большие колебания были. …Квиринг колебался, Петровский колебался, решили туда послать Кагановича. И я поехал, повел борьбу за спасение организации на платформе ЦК»[288]. Как рассказывал Лазарь Моисеевич, после решения о его новом назначении он побывал у Фрунзе, который сказал ему: «Я очень боюсь за вас. Я хорошо знаю Украину. Вы человек способный, они вас там съедят». «Я Сталину это рассказал, — вспоминал Каганович. — Он говорит: „Ничего они вас не съедят. У них в Украинском Политбюро семь человек и четырнадцать мнений“. — „Как же так, товарищ Сталин, семь человек и четырнадцать мнений?“ — „Сначала один расходится с другим, а потом расходится с самим собой“, — ответил Сталин»[289].

Следует сказать, что в Харькове рассчитывали, что Квиринга заменит В. М. Молотов. Политбюро ЦК КП(б)У 20 марта постановило «категорически настаивать перед ЦК РКП на немедленном направлении в Украину на эту работу т. Молотова как товарища достаточно авторитетного в партийной массе». Однако вместо Молотова решением ЦК РКП(б) от 26 марта генеральным секретарем ЦК КП(б)У был рекомендован член Политбюро, секретарь ЦК РКП(б) Л. М. Каганович[290], что, как пишет украинский историк В. С. Лозицкий, «поставило членов Политбюро ЦК КП(б)У в достаточно неудобное положение»[291].

§ 2. «Конечно, вся партия… должна заняться изучением Украинского языка»

В Харьков Каганович приехал к пленуму ЦК и ЦКК КП(б)У, который состоялся 5–7 апреля 1925 г. На пленуме прозвучало обстоятельное объяснение сложившейся ситуации Г. И. Петровским. Последний объяснил, что Политбюро «решило настаивать перед ЦК РКП на назначении к нам в генеральные секретари т. Молотова». «Когда мы с т. Чубарем были в Москве по поводу этого вопроса, наше решение о снятии т. Квиринга было одобрено, — заявил Петровский, — что же касается т. Молотова, то т. Сталин должен был поставить этот вопрос на очередном заседании Политбюро ЦК РКП, решения которого мы ожидать не могли и уехали. ЦК РКП… предложило нам т. Кагановича, который здесь вот присутствует»[292].

Пленум, помимо выбора нового главы украинских коммунистов, оказал большое влияние и на судьбу украинизации. На этом партийном форуме отчетливо прозвучало новое отношение к ее проведению. Подводя итоги двухлетней работы партии в этой области, А. Я. Шумский констатировал: «…мы пошли в некоторой степени по линии наименьшего сопротивления и… линия партийной политики в национальном вопросе получила некоторый уклон в сторону украинизации главным образом советского аппарата, соприкасающегося с селом, и низового сельского просвещения, оставляя почти незатронутыми украинизацией партийную жизнь, партийный аппарат и жизнь рабочих организаций»[293]. По его словам, «это наиболее легкое дело — украинизация советского аппарата, — уперлось в конце концов в то затруднение, что стоящая во главе советского аппарата партийная верхушка не украинизировалась». Он отметил также «формальное выполнение украинизации, заключающееся в том, что для украинизации того или иного советского органа приглашается в качестве переводчиков какой-нибудь Петренко, Карпенко или Ковбаса, который и переводит на украинский язык все то, что входит в свет из недр данного учреждения. <…> Партия в течение этих двух лет сделала чрезвычайно мало в смысле овладения украинским языком»[294]. В результате партия «не приобщилась к украинской общественной жизни», и «начинают воскресать… политические трупы вроде Грушевского и других, которые начинают восстанавливать порванные в период гражданской войны общественно-политические связи»[295].

Лазарь Моисеевич Каганович (1893–1991) — советский государственный, хозяйственный и партийный деятель

Выступивший в прениях Л. М. Каганович подчеркнул, что он считает вопрос о кадрах кардинальным: «И здесь вопрос стоит не только об украинском языке. Тут речь идет о подготовке украинцев, и от этого отказываться нельзя. Конечно, вся партия — и русский кадр, и, в первую очередь, старые большевики, старая гвардия — должна заняться изучением украинского языка, чтобы приблизиться к украинским массам. Но нужно подготовить украинских работников, которые, зная быт, психологию, были бы марксистски грамотны»[296]. Т. Мартин подчеркивает, что Каганович показал личный пример в овладении партии украинским языком. Уроженец деревни Кабаны Радомысльского уезда Киевской губернии «говорил по-украински с примесью белорусских слов», но пообещал выучить украинский язык так, чтобы уже на следующем съезде партии выступить по-украински. Выполнить свое обещание ему удалось не в 1925 г., а в 1927 г.[297] Впрочем, несмотря на то, что Лазарь Моисеевич выучил украинский язык, которого раньше не знал, говорил на нем в основном тогда, когда было необходимо проявить знание «мовы». Так, выступая в июле 1928 г. на выпускном собрании курсов окружных работников, Каганович говорил о необходимости изучения чиновниками украинского языка исключительно по-русски. На просьбу с места говорить по-украински он заявил: «Я сегодня не выступаю по-украински исключительно потому, что страшно устал и голова болит… Я украинский язык знаю, но не настолько, чтобы думать по-украински»[298].

После пленума, 17 апреля 1925 г., состоялось заседание Политбюро ЦК КП(б)У, на котором новый лидер украинских коммунистов выступил с планом проведения украинизации. Были намечены важнейшие мероприятия, «на которых должны быть сосредоточено внимание в ближайший период»: «а) улучшение постановки существующей сети курсов, в первую очередь, для партаппарата сверху донизу; <…> б) организация в течение летнего периода краткосрочных повторных курсов для переподготовки низовых работников на украинском языке; <…> г) ввиду острого недостатка в коммунистическом университете и совпартшколах в преподавателях, владеющих украинским языком, настойчиво просить ЦК РКП об откомандировании на Украину всех товарищей, оканчивающих Свердловку, Университет Зиновьева, Институт красной профессуры и Коммунистическую академию и знающих украинский язык; <…> д) обратить особое внимание на выдвижение работников из украинцев, в первую очередь, рабочих и крестьян; е) улучшить постановку учета украинских работников снизу доверху; <…> ж) поручить комиссии по украинизации особое внимание обратить на проработку конкретных мероприятий по украинизации КСМУ; з) поручить комиссии по украинизации специально разработать практические мероприятия по украинизации печати»[299].

После пленума была создана комиссия Политбюро по украинизации со специальными подкомиссиями (по украинизации партии, народного просвещения, государственного аппарата, печати, профсоюзов, армии)[300]. 30 апреля 1925 г. ВУЦИК и СНК УССР опубликовали постановление «О мерах срочного проведения полной украинизации советского аппарата», по которому перейти на украинское делопроизводство государственным учреждениям и государственным торгово-промышленным предприятиям надлежало не позднее 1 января 1926 г. Кроме того, речь шла об увеличении тиражей учебных изданий и художественной литературы на украинском языке. На рабоче-крестьянскую инспекцию возлагалась обязанность проведения периодических проверок украинизации советского аппарата. Кстати, этим же постановлением учреждалась упомянутая выше Центральная всеукраинская комиссия по руководству украинизацией[301].

Таким образом, вводился новый срок «полной украинизации». При этом специальный, 15-й пункт постановления гласил: «Сотрудники государственных учреждений и государственных торгово-промышленных предприятий, у которых замечено будет отрицательное отношение к украинизации, выражающееся в том, что за истекший период они не принимали никаких мер к изучению украинского языка, могут быть администрацией этих учреждений и предприятий уволены без выдачи выходного пособия». На рабоче-крестьянскую инспекцию возлагалась обязанность проведения периодических проверок состояния украинизации[302].

Новый подход большевиков к украинизации был очевидным. Как заметил Ю. Шевелев, если сравнить партийные резолюции и декреты 1925–1927 гг. с резолюциями и декретами предыдущих годов, то нельзя не заметить важных изменений в формулировках и содержании. В 1919 г. все языки провозглашались равноправными, в 1920 г. говорилось о том, что украинский язык должен употребляться наравне с великорусским, в 1923 г. речь идет уже о том, что формальное равноправие между украинским и русским языком уже представлялось недостаточным[303]. Нельзя не согласиться с Т. Мартином, подчеркивающим, что апрельское постановление 1923 г. было расплывчатым, в нем говорилось не только о равенстве украинского и русского языков, но и об особых привилегиях для украинского языка. В апреле 1925 г. «эта расплывчатость была заменена амбициозной целью — сделать украинский язык господствующим. Русский по-прежнему будет языком, связывающим Украину с центром, а потому он останется обязательным предметом во всех украинских школах. Ну а во всем остальном украинскому предстоит стать единственным и исключительным языком социального общения»[304].

Перемены были встречены настороженно как противниками украинизации, так и ее сторонниками. Литературный критик, историк литературы, возглавлявший в 1917 году Украинскую партию социалистов-федералистов, вице-президент ВУАН С. А. Ефремов 23 апреля в своем дневнике сделал такую запись: «Пророчат перемены и на Украине. Чубаря якобы забрать должны, а на его место сажают — одни говорят: Пятакова, вторые: Цюрупу. Программа перемен: умеренная украинизация. Нынешняя, выходит, неумеренная. Конечно, хотя партийные коммунисты и не говорят громко против украинизации, но тихонько аж зубами скрежещут. Возможно, что следствием того скрежета и должны быть отмечены перемены. Но возможно, что это просто болтовня…» Впрочем, Ефремов признавал — слухи часто преувеличивают, но в основе их лежит «что-то действительное, только скрытое старательно от постороннего глаза»[305].

Сергей Александрович Ефремов (1876–1939) — украинский, советский учёный, критик и литературовед, историк литературы, академик, публицист. Фотография из личного дела студента Университета св. Владимира — Сергея Ефремова

Насчет украинизации госаппарата высказал свое мнение и Д. З. Лебедь в письме Кагановичу 5 июня 1925 г. Автор «теории борьбы двух культур» указывал, что украинизация низового аппарата «далеко не полная, не одинакова во всех округах и районах, а главное, качественно весьма плохая», и предлагал: «рядом с проведением украинизации в центре необходимо неослабное внимание уделить также окончанию украинизации в низовом аппарате». Кроме того, он признавал, что «мы натолкнемся на громадную косность и бюрократизм, когда начнем проводить украинизацию. То, что Вы уже начали проводить украинизацию, в этом меня убеждает первое заседание комиссии по украинизации. Все-таки надо иметь в виду, что сопротивление со стороны аппаратов центральных ведомств будет оказано основательное». Лебедь предлагал даже «по проверке выделить несколько наиболее злостных случаев бюрократизма, волокиты, сопротивления и использовать для специального какого-нибудь судебного или иного процесса, чтобы тем самым взять тон в деле украинизации». Наконец, он предлагал «обратить внимание на внешность наших городов», т. е. «на такие мелочи, как всякие объявления, таблицы, вывески, указатели в ведомствах и учреждениях и в частных организациях», дабы создатель общественную атмосферу вокруг дела украинизации[306].

Кстати, об упоминаемых Лебедем «мелочах» высказался и С. А. Ефремов. 10 июня он писал о дошедших до него сведениях о новых украинизационных мероприятиях — декрете о вывесках: «Сколько издевательств было о Коновальце, а теперь и сами тем же закончили. <…> Удивительно, чем интересуются эти пролетарии!»[307]

И. В. Майстренко, по роду службы вынужденный заниматься практическим проведением украинизации, отмечал «русифицированность» Харькова, Донбасса, Днепропетровска, Одессы и их упорное нежелание украинизироваться. «Харьковская улица все еще говорила на русском языке», — писал Майстренко. Показательно, что хотя сын мемуариста учился в Донбассе в украинской школе, но «на улице и дома говорил на русском языке»[308]. Майстренко признавал, что «вообще общественно-политическая жизнь в столице УССР было национально русская. Украинство было островком, который однако быстро рос. Украинским студенчеством пополнялись вузы. <…> Украинизация харьковских вузов и школ увеличивала в столице кадры украинской интеллигенции. На заводы также приходила из села молодежь, которая училась в украинской школе, хотя новые заводы тогда еще не строились»[309]. В то же время «старинные украинские города быстро дерусифицировались». В качестве примера Майстренко приводил Полтаву, где к концу 1920-х гг. «на улицах господствовал украинский язык»[310].

§ 3. Украинизация в свете русско-украинских взаимоотношений

Активные действия в области украинизации нового главы КП(б)У широко обсуждали и в республике, и в центре. Вопрос о масштабах проводимых изменений закономерно возникал у русской общественности. Украинские историки признают, что в этот период русско-украинские взаимоотношения в республике, особенно в восточных регионах, приобрели признаки конфронтации. Русские не имели статуса национального меньшинства, что, с одной стороны, «повышало общественный статус этноса, приравнивая его к украинцам», с другой, расширение и углубление украинизации не удовлетворяли «ту часть русского общества, которая была встревожена „насильственной украинизацией“»[311]. Действительно, несмотря на то, что в постановлении 1923 г. «О мерах обеспечения равноправия языков и о помощи развитию украинского языка» русский язык был назван средством взаимоотношений «с самым большим национальным меньшинством на Украине и с народами всего Союза, в частности, с русским народом»[312], тем не менее причислять русских к нацменьшинствам власти не торопились: «отношение к проблемам русских было разным и на местах (где на приглашение принять участие во всеукраинском совещании нацменработников ответили: „У нас нацменьшинств нет“), и в высших правительственных кругах (где русских меньшинством не считали)»[313].

Ситуация для властей осложнялась тем, что русские составляли большинство населения крупных городов, к тому же пролетариат Советской Украины был русским (или по крайней мере русскоязычным). Активные усилия украинизаторов вызывали недовольство в русской рабочей среде. Были случаи, когда рабочие срывали объявления только потому, что они были написаны по-украински. Имели место случаи, когда составленные на украинском языке коллективные договоры забрасывались грязью[314]. Шахтеры Артемовского округа признавали, что «у них на шахтах „по-украински говорят только в шутку, а если говорят о чем-то серьезном, то только по-русски“»[315]. Рабочие юго-восточных промышленных областей УССР к необходимости изучения украинского языка относились явно негативно. Даже те из них, кто немного владели украинским, не пользовались им. «Некоторые товарищи знают много украинских слов и фраз, но „стесняются“ начать говорить, — сообщалось в одной из пропагандистских брошюр Днепропетровской окружной комсомольской организации. — Такое стеснение беспочвенно и достаточно наивно, ибо зазорно теперь совсем не знать украинского языка»[316]. Судя по сохранившимся в архиве «данным по обследованию национального состава рабочих и служащих Украины на май 1926 г.», украинцы предпочитали выписывать газеты и журналы на русском языке (78,9 % против 20,5 % украинских изданий), а среди русских эта цифра достигала 96,1 % (на украинском — только 3,2 %)[317]. Между тем для украинского руководства оставался нерешенным вопрос, каким образом осуществить «смычку» русского пролетариата с украинским крестьянством. По данным переписи, произведенной ВУСПС в апреле 1926 г., национальный состав украинского пролетариата (за исключением безработных и батрачества) был следующим: украинцев — 49,9 %; русских — 31,6 %; евреев — 12,8 %; прочих — 5,7 %[318]. Что касается разговорного языка рабочих и служащих, то здесь картина имела существенные отличия от полученных данных по национальному составу: на украинском языке говорили — 33,2 %; русском — 66,0 %; еврейском — 7,5 %; прочих — 3,1 %[319]. Среди грамотных рабочих на украинском языке читали 40,2 %; русском — 91,2 %; еврейском — 7,1 %; прочих — 6,2 %[320].

И. В. Майстренко, вспоминая о своей жизни в Харькове 1920-х годов, давал следующую характеристику семьи своей жены: «Это была русифицированная украинская семья, как почти весь харьковский рабочий класс, но с определенными „малороссийскими“ традициями: мой тесть охотно посещал украинские театры (только украинские) во время их спектаклей в Харькове (театр Кропивницкого и другие). Семья была певучая, и тесть с братьями хорошо исполняли украинские песни. Но язык в хате был русским»[321]. По словам Майстренко, его тесть «аккуратно читал газету „Харьковский пролетарий“, которая вскоре была украинизована и стала называться „Соцiялiстична Харькiвщина“. Поскольку русской газеты в Харькове не было, мой тесть вынужден был (со скрежетом зубовным) читать украинскую газету. Но не из-за какого-то отвращения к украинскому, а по техническим причинам: украинская транскрипция была ему незнакома, да и к „мужицкому“ языку было легкое пренебрежение. Кроме того, немало литературных слов и выражений были ему незнакомы, хотя сам он происходил из уездного городка Валки на Харьковщине. Однако к украинской газете мой тесть быстро привык…»[322] В то же время его жена Зина «хотя и зачитывалась украинской литературой (ее излюбленным писателем был Хвылевой), однако говорить по-украински так и не стала. Украинская флегматичность и неповоротливость так и затормозили ее полную украинизацию, которую она в политическом плане целиком принимала. Когда она пошла работать на село как врач, то письма мне писала по-русски, а я ей отвечал по-украински…»[323]

Все чаще стали раздаваться голоса о том, что пролетариат на Украине по этническому происхождению является украинским, однако подвергшимся русификации царского правительства. Так, в 1925 г. свое мнение по поводу национального вопроса на Украине высказал В. П. Затонский, назначенный в декабре 1924 г. секретарем ЦК КП(б)У. Он отмечал, что на Украине пролетариат («хотя и вышедший из украинского села в город»), «поддался влиянию русской культуры», что было «здоровой тягой к единству рабочего движения». При этом, когда «на севере победила революция, а на Украине Петлюра», в пролетарских районах «самый украинский язык считался контрреволюционным». Однако сейчас, подчеркивал Затонский, «было бы величайшей нелепостью предполагать, что национальный вопрос на Украине может быть окончательно разрешен при условии, если пролетариат и крестьянство будут и впредь национально обособлены». В данной ситуации, по Затонскому, «лучшим выходом была бы украинизация пролетариата» (потому что «русификация крестьянства вещь немыслимая, а поэтому вредная»), однако насильно украинизировать рабочих нельзя, «можно лишь помогать естественному ходу вещей». Таким образом, по его мнению, необходимо, «не входя в столкновения с непосредственным желанием масс», делать все, чтобы рабочие не забывали «своей украинской речи», украинизировать школы для детей рабочих[324].

Одним из главных сторонников украинизации пролетариата был нарком просвещения А. Я. Шумский. На апрельском пленуме ЦК КП(б)У 1925 г. Александр Яковлевич, делая доклад «Об украинизации», отметил «уклон в сторону украинизации главным образом советского аппарата, соприкасающегося с селом, и низового сельского просвещения, оставляя почти незатронутыми украинизацией партийную жизнь, партийный аппарат и жизнь рабочих организаций»[325]. «Я считаю, — заявил Шумский, — что пролетариат может быть приобщен к украинской общественно-культурной жизни и может и должен занять в ней руководящую роль…»[326].

Вопрос о пролетариате возник не случайно: признание русских национальным меньшинством в УССР автоматически повлекло бы за собой и необходимость создания национальных территориальных административных образований. По постановлению украинского Совнаркома 1924 г. „О выделении национальных районов и Советов“, подтвержденному решением сессии ВУЦИК VIII созыва „О низовом районировании“[327], обязательный минимум численности жителей, необходимый для создания национальных образований, был определен для национальных районов в 10 тысяч жителей, а для национальных сельсоветов — пятьсот человек. На 1 апреля 1925 г. в УССР были организованы 98 немецких, 15 польских, 19 еврейских, 25 болгарских, 26 греческих, 5 чешских сельсоветов[328]. В течение 1924–1926 гг. появились пять немецких, два болгарских и один польский район[329]. Вопрос о создании русских национальных территориальных образований оставался пока открытым.

В административно-территориальных единицах (районах, округах, губерниях), а также в городах с большинством населения, принадлежащим к национальным меньшинствам, органы власти должны пользоваться языком большинства населения (с сохранением гарантий для других национальностей). По постановлению ВУЦИК и СНК УССР от 1 августа 1923 г. «О мерах обеспечения равноправия языков и о помощи развитию украинского языка» на украинское делопроизводство должны были быть переведены центральные ведомства, а делопроизводство в губернских и окружных органах должно было производиться преимущественно на украинском языке, за исключением тех местностей, где абсолютное или относительное большинство население принадлежит к другой национальности: в таком случае делопроизводство должно вестись на одном из двух наиболее распространенных языков. Районные органы власти должны общаться с высшими органами власти на одном из двух наиболее распространенных языков, а с населением — на том языке, на котором ведется делопроизводство в районе. Все центральные и местные органы на обращения отдельных граждан на языке той или иной национальности должны были отвечать на языке обращения[330]. На родном языке велись преподавание в школах, культурно-просветительная работа, издавались газеты и книги. В 1924 г. существовали 629 школ для немецких, 499 для еврейских, 267 для польских, 43 — для болгарских, 1 — для греческих, 26 — для татарских, 3 — для армянских, 19 — для чешских детей. В 1926/1927 учебном году в УССР работали 354 польские школы, 620 немецких, 369 еврейских, 74 болгарских, 16 чешских, 20 татарских, 2 ассирийских, 7 армянских, 17 молдавских, 15 греческих, 1 шведская[331]. В 1927 г. выпускались 56 журналов и 55 газет на русском[332], 3 журнала и 5 газет на еврейском, 3 журнала и 2 газеты на немецком, 2 журнала и 1 газета на польском, газета на молдавском и болгарском языках[333].

Однако воплощение в жизнь принятых решений шло с трудом. Прежде всего, знание языков чиновниками на местах не соответствовало заявленным нормам. Причем нередко речь шла и о знании украинского языка. Например, проверка аппарата немецких сельсоветов и районов Центральным комитетом национальных меньшинств, проведенная в 1924 г., показала, что служащие госаппарата плохо владели украинским языком. В частности, в докладе инспектора исполнительного комитета М. Билыка «О состоянии немецких меннонитских колоний Херсонского округа от 4 июля 1924 г.» говорилось, что немецкие сельсоветы получают письма от райисполкомов на украинском языке, которого они совсем не понимают, но райисполкомы требовали вести делопроизводство именно на украинском языке[334].

В то же время весьма противоречивым было отношение к проводимой властями политике у некоторых слоев населения. Неоднозначно относились к украинизации евреи. И. В. Майстренко, с одной стороны, называет их в числе противников украинизации: «Во времена Скрыпника украинцы боролись за уменьшение числа русских школ в УССР до процентного количества русского населения. Для этого украинцы отстаивали создание большего количества не только украинских, но и еврейских школ. Наибольшими противниками этого в КП(б)У были бывшие бундовцы, которые отстаивали русские школы для еврейских детей. Делали это они, пожалуй, потому, что не хотели, чтобы евреи замыкались в узком кругу национального меньшинства, а оставались партийными кадрами всесоюзного масштаба»[335]. В то же время тот же Майстренко, преподававший на украинизационных курсах, организованных для служащих учреждений, признавал, что из слушателей «самыми способными и самыми старательными в украинизации были евреи. Увлечения украинизацией в них не было, но и враждебности тоже». Объяснял он это их происхождением — многие были из украинских местечек. В то же время указанная старательность была характерна для беспартийных евреев, а евреи-коммунисты «были менее благосклонны к украинизации и политически льнули к имперской элите». Впрочем, Майстренко не помнил, чтобы на курсах, где он преподавал, были евреи-коммунисты[336].

Как пишет Л. Д. Якубова, разговоры о «принудительной евреизации» стали специфическим признаком коренизации в УССР, «они начались с первых ее шагов и не прекращались до конца 30-х гг., время от времени приобретая громкий общественный резонанс». Республиканские власти связывали нежелание евреев отдавать детей в национальные школы преимущественно с недостатками пропаганды и агитации. Между тем, как пишет украинский историк, сопротивление было вызвано рядом взаимообусловленных факторов. Во-первых, в нем проявлялось нежелание русскоязычного еврейства возвращаться в лоно национальной культуры. Во-вторых, значительное предубеждение в среде еврейства относительно советской школы возникало в результате низкого качества образования и неясных перспектив его продолжения. В-третьих, непримиримую позицию к советской школе заняли сторонники традиционного духовного образования и поборники иврита, которые рассматривали «идишизацию» как насмешку над еврейским духовным и культурным наследием. При этом «аналогичные стереотипы этнокультурного поведения в большей или меньшей степени отмечались во всех этнических общинах», в том числе в среде немцев, поляков, греков[337].

Активизация проведения украинизации с приходом Л. М. Кагановича обострила ситуацию, и весна 1925 г. выдалась бурной. Проблема отношений между «коренной национальностью» и нацменьшинствами привлекла внимание центрального руководства. Вопрос «Об охране прав национальных меньшинств» рассматривался на заседании Политбюро ЦК РКП(б). 16 апреля 1925 г. было принято решение о создании специальной комиссии под председательством М. И. Калинина, в ее состав вошли Ю. Ларин, Ф. Я. Кон, Н. И. Бухарин, Г. И. Бройдо и С. М. Диманштейн. В июне работа комиссии завершилась «ввиду того, что предложения комиссии в основном вошли в резолюцию III съезда советов СССР по советскому строительству». 29–30 апреля в Москве состоялось совещание по вопросам украинской и белорусской работы в Советской России. Инициатором выступил Совет по просвещению нацменьшинств Наркомпроса РСФСР, в совещании участвовали представители Наркомпросов УССР и БССР. Речь шла о неудовлетворительном состоянии украинской и белорусской работы и невнимательном отношении, доходящем иногда «до полного отрицания существования самого вопроса». В принятой резолюции были обозначены основные направления перевода школьного образования на украинский язык преподавания в регионах компактного проживания украинцев. Было решено просить центральные органы «дать местам твердые директивы по украинскому и белорусскому вопросам»[338].

§ 4. Выступление Ю. Ларина

В мае проблема национальных меньшинств активно обсуждалась на III съезде Советов СССР. Инициативу проявил Юрий Ларин (псевдоним известного революционного деятеля Михаила Залмановича Лурье, 1882–1932), член Президиума ВСНХ и Госплана. Признав, что «образование национальных советов уже начато на Украине и в Белоруссии», он заявил также, что «пока это — первые и очень слабые ласточки», что «целые города с десятками тысяч населения другой национальности, чем данная республика, не имеют в местном совете делопроизводства на их языке», что приводит «к отрыву избранных органов от трудящегося населения этих пунктов» и «извращению практической деятельности административных органов»[339].

Ларин отметил «чрезвычайную чувствительность» к участию «русских элементов в управлении и к русскому языку» в национальных и автономных республиках. Между тем, по мнению докладчика, русские, оказавшиеся национальным меньшинством в республиках, имеют право на защиту своих интересов: «…каждое национальное меньшинство любой республики, т. е. русские, поляки и евреи на Украине и в Белоруссии, русские — в Киргизии, украинцы на Кубани, украинцы в Воронежской губернии, белорусы в Гомельской губернии, — вообще каждое национальное меньшинство, населяющее какую-нибудь деревню, город или местечко, словом, какую-нибудь территориальную часть, имеет право выделиться в отдельный территориальный совет с делопроизводством на своем родном языке»[340].

Критике подверглась языковая политика некоторых местных властей. По мнению Ларина, совершенно правильно, «когда в наших национальных республиках требуют, чтобы советские органы умели объясняться на языке данной республики», однако совершенно неправильно, когда «мерами административного преследования этот язык вбивают в рот тем гражданам, которые на нем говорить не умеют, не могут, и которые привыкли говорить на своем родном языке»[341].

Ларин в качестве примера привел события, имевшие место на Украине. В г. Проскурове 3 января 1925 г. было расклеено объявление: «„Во исполнение обязательного постановления проскуровского окружного исполкома предлагается“, — а надо сказать, что в Проскурове население состоит только из евреев и поляков, — и в таком городе Проскурове „предлагается продлить подписку на «Висти» ВУЦИК, сроком на 4 месяца, т. е. С 1 января по 1 мая 1925 г., не позже 13 января 1925 г. в следующем алфавитном порядке: подписчики, фамилии коих начинаются на А, Б, В, — 5 января (смех); подписчики, фамилии коих начинаются от Г до Ж — 7 января; подписчики от З до Л — 8 января; подписчики от М до Р — 9 января“ и т. д. до буквы Я, которая кончается 13 января»[342]. Ларин сообщил, что далее в этом объявлении следовало: «„Лица, несвоевременно продлившие подписку после 13 января сего года“… (что кто-нибудь совсем не подпишется, этого даже в мыслях не допускается) „несвоевременно продлившие подписку после 13 января сего года, будут оштрафованы (смех, аплодисменты) в административном порядке до 300 рублей золотом или подвергнуты аресту до 3 месяцев“ (смех, аплодисменты)»[343].

Докладчик заявил, что подобные объявления типичны «для десятков округов на Украине», причем у него имеются списки этих округов. Например, русские рабочие Донбасса жаловались: «Мы выписываем „Правду“, мы выписываем „Рабочую газету“, а у нас ходят поголовно все дворы с милицией и требуют, чтобы мы выписывали украинские газеты, на украинском языке, которого мы не знаем, на котором дома не говорим и для выписывания которых не имеем средств»[344].

Ларин подчеркивал, что подобных фактов много и он не может привести их все. Тем не менее еще один вопрос он счел нужным затронуть: вопрос обучения детей и выбора языка обучения. «В одном большом и очень важном губернском городе, который недавно претендовал на то, чтобы быть столицей оной республики, при определении количества школ, которые нужно было открыть в данном городе на языке данной республики, с одной стороны, и на русском и еврейском — с другой, сделана была такая штука, — возмущался Ларин. — Взяли не соотношение национальностей данного громадного губернского города, имеющего сотни тысяч жителей, преимущественно евреев и русских, а население всей губернии, имеющей 4 000 000 жителей, и сосчитали, сколько процентов составляет коренное население в данной республике и сколько прочее. И открыли школы в губернском городе для русских, евреев и др. не по тому проценту, который это население составляет в данном городе, а по тому, который они составляют относительно всей губернии. Маленький статистический фокус»[345]. Выступающему с места сразу же задали вопрос: «Это Киев?» Ларин уклонился от ответа: «Я не хочу сказать, что это — Киев. Потому что не хочу обидеть другие города, которые прибегают к такому же способу»[346].

Подобную практику докладчик счел совершенно недопустимой и предлагал устанавливать язык обучения детей в школах «безотносительно к их исповеданию и происхождению, на основе того, каким языком дети пользуются в семье»[347]. Кроме того, «по заявлению родителей должны быть организуемы (или преобразуемы в отношении языка) отдельные школы или отдельные классы национальных меньшинств во всех случаях, когда количество детей для обучения на данном языке составляет не менее одного школьного комплекта». Наконец, «должны быть совершенно уравнены материальное снабжение, бюджетные ассигновки, обеспечение помещением и должным количеством преподавателей и организационное обслуживание (например, созданием пионерских отрядов) всех школ с разными языками преподавания, находящихся в одном городе или в одном местечке, или в одном селении»[348]. Таким образом, по мнению Ларина, можно положить конец «самодурству местных советских деятелей, насильственной евреизации и всем прочим насильственным акциям», поскольку основная задача советской национальной политики — братство и полное равенство.

Украинскую делегацию выступление Ларина возмутило. Первым не выдержал член Президиума и секретарь Всеукраинского ЦИК А. И. Буценко. Он подчеркнул, что на Украине уже организовано около 200 сельсоветов и 6 районов «из национальных меньшинств», причем если для организации района на Украине существует норма в 25–40 тысяч человек, то для национального района «допускается количество жителей в 10 тысяч», а «для организации национальных сельсоветов… в 500 жителей»[349]. В то же время Буценко пришлось признать, что проскуровский факт действительно имел место, но «по распоряжению правительства это постановление… было отменено, и виновные были подвергнуты наказанию»[350]. Головотяпство имеется (по выражению Буценко, «в отдельных случаях») не только на Украине, но и на Кубани, в Воронежской и Курской губерниях (с места раздался шум и возгласы: «Неправда»)[351].

Еще более резкую отповедь попытался дать другой украинский деятель Г. Ф. Гринько: «Но когда т. Ларин ставит вопрос относительно того, что на Украине угнетается русское меньшинство, когда т. Ларин ставит вопрос относительно насильственного впихивания в рот украинского языка тем, кто не желает, то здесь нужно дать т. Ларину отпор»[352]. Горячность Гринько была не случайна: в 1920–1922 гг. он был наркомом просвещения УССР, затем занял пост председателя Киевского губисполкома, а уже в июне 1925 г. стал председателем Госплана УССР и заместителем председателя СНК УССР. Он заявил, что в Москве «нас иногда справедливо упрекают в медленности темпа проведения украинизации». В то же время слышатся «и другие голоса»: «Вы спешите, вы торопитесь, вы угнетаете. Вы подавляете». По мнению Гринько, первые указания идут «от тех политических верхов Советского Союза, которые видят перспективы», вторые — это голоса «русских, великодержавно настроенных интеллигентов, не желающих решать национальный вопрос на Украине»[353].

Обсуждение получилось оживленным, и в заключительном слове «всесоюзный староста» вынужден был обратить на это внимание. Тов. Ларин, подчеркнул М.И. Калинин, «огласил факты только по двум республикам — самым большим: по РСФСР и Украине. Но когда он говорил о РСФСР, он говорил о губерниях, поэтому получилось такое впечатление, как будто все прегрешения происходят только на Украине. Но, мне кажется, когда выступали тт. Буценко и Гринько, они перегнули палку в другую сторону: они считали, что большой опасности с этой стороны нет, и считали себя правыми»[354].

Григорий Фёдорович Гринько (1890–1938) — революционер, советский государственный деятель. Член ЦИК СССР 2, 6, 7 созывов, кандидат в члены ЦК ВКП(б) (1934–1937)

мая съезд принял специальную резолюцию «О национальных меньшинствах». В документе говорилось, «что деятельность Советов в национальных республиках и автономных областях должна получить еще большее развитие в смысле полного обеспечения повсеместно прав национальных меньшинств». Съезд поручал Центральному исполнительному комитету СССР «обеспечить полностью проведение соответствующих мер, как то: введение во все выборные советские органы представителей национальных меньшинств, в случаях значительной численности национальных меньшинств образование отдельных Советов с употреблением языков этих меньшинств, организацию школ и судов на родном языке и т. п.». Как подчеркивает К. С. Дроздов, этот документ положил начало массовому созданию национальных административно-территориальных единиц в РСФСР[355].

* * *

Безусловно, деятельность Л. М. Кагановича по интенсификации украинизационных процессов и жесткий административный нажим вызывали неоднозначную реакцию в обществе. Выступление Ю. Ларина показало, сколько нерешенных проблем еще стояло перед республиканским руководством. Происходившие на Советской Украине перемены не оставили равнодушными русскую общественность, которая нередко весьма настороженно воспринимала новые указы и постановления. В то же время заявление нового главы КП(б)У на апрельском пленуме о необходимости «приблизиться к украинским массам» весьма благожелательно было воспринято нарождающейся советской украинской интеллигенцией. Будни украинизации выдались очень насыщенными.

Глава 3

«Мы строим новое государство — ведь украинского государства не было в течение сотен лет…»

§ 1. Будни украинизации

Майское выступление Ларина задело за живое украинское руководство. На заседании Президиума ВУЦИК в июне 1925 г. во время обсуждения деятельности центральной комиссии национальных меньшинств А. Я. Шумский «коснулся упреков, которые тов. Ларин на III всесоюзном Съезде бросил по отношению к Украине». Нарком настаивал, что «имеющиеся в работе недостатки не столь уж значительны. В области культуры и просвещения для нацменьшинств делается все необходимое. Открыты школы, хаты-читальни. Имеются учебники и литература»[356].

За украинизацию Каганович взялся всерьез. 16 июля 1925 г. Совнарком УССР принял постановление «О практических мерах по украинизации советского аппарата», согласно которому руководство украинизацией служащих возлагалась на Центральную всеукраинскую комиссию при Совнаркоме, а при всех учреждениях в центре и на местах организовывались специальные ведомственные комиссии, которые должны были проводить проверки знания украинского языка у сотрудников учреждений и организаций, организовывать обучение украинскому языку на специальных курсах и проводить аттестацию после их окончания. Выпускникам присваивалась одна из трех категорий в зависимости от знания украинского языка: «знающие язык и могущие свободно проводить работу в учреждениях», «нуждающиеся в усовершенствовании знаний», «не знающие языка»[357]. Центральную всеукраинскую комиссию возглавил председатель украинского Совнаркома В. Я. Чубарь.

Вообще проведение украинизации предусматривало организацию целой сети различных комиссий. В 1923–1924 гг. при ЦК КП(б)У действовала Комиссия по национальному вопросу и Специальная комиссия по украинизации профсоюзов, при СНК УССР — Комиссия по претворению в жизнь директив XII съезда по национальному вопросу, при ВУЦИК — Центральная комиссия по делам национальных меньшинств[358]. При Кагановиче система комиссий была преобразована. Сначала была создана Комиссия Политбюро ЦК КП(б)У по украинизации. Первое ее заседание состоялось 27 апреля 1925 г. и первоначально ее состав насчитывал 27 человек, позднее был увеличен до 35 человек. 15 августа была создана Центральная всеукраинская комиссия по руководству украинизацией советского аппарата при СНК УССР, на местах стали действовать губернские и окружные комиссии во главе с главами соответствующих исполкомов. Во всех наркоматах и других ведомствах и учреждениях на местах существовали соответствующие комиссии по украинизации[359].

Таким образом, предпринятые партией меры отличались широким масштабом. Т. Мартин подчеркивает, что республиканское руководство, опасаясь, что «старая интеллигенция», назначенная на высокие посты в академических учреждениях республики, начала оказывать свое решающее влияние на украинскую молодежь и крестьянство», решило приступить к освоению не только языка, но и украинской культуры. Обязательные курсы украиноведения для госслужащих и членов партии включали в свою программу историю украинского языка, историю развития украинской экономики, историю дореволюционной и послереволюционной украинской литературы, историю украинского революционного движения, изучение украинской географии и природных ресурсов, истории украинской диаспоры и многое другое[360]. И. В. Майстренко, устроившийся, по его словам, «украинизатором», то есть преподавателем украинского языка в советских учреждениях Харькова, вспоминал: «Для служащих создавались в рабочее время курсы что-то два раза в неделю, а потом устраивались экзамены перед комиссией, в которую входил представитель отдела образования, преподаватель языка (в данном случае я) и третий, кажется представитель профкома данного учреждения. Только тот, кто сдал экзамен, мог оставаться на работе в данном учреждении. От курсов освобождались только руководители учреждений. Например, я преподавал во всесоюзном тресте Химугля, где директором был член ЦК РКП(б) Рухимович, бывший харьковский студент и большевистский деятель. Он курсов не посещал. В наркомате рабоче-крестьянской инспекции, где я тоже преподавал, курсов не посещали нарком и его заместители. Члены коллегии наркомата должны были посещать. На каждых курсах я занимался дважды в неделю по два часа каждый раз. Это давало мне 60 рублей на месяц, что равнялось зарплате самого квалифицированного харьковского рабочего»[361]. Майстренко отмечал также: «Мало кто на экзаменах проваливался, хоть первую (наивысшую) категорию получали не многие. Кто не мог сдать экзамены (это были преимущественно те, что не посещали курсов), тот не получал свидетельства и автоматически должен был увольняться с работы»[362].

Центральная комиссия Политбюро по украинизации госаппарата предложила наркоматам и центральным учреждениям республики немедленно провести «точный подсчет личного состава сотрудников наркоматов и подведомственных им учреждений с целью выяснения степени знания ими украинского языка»[363]. При учреждениях полагалось организовать курсы украинского языка, и на общих собраниях надлежало ознакомить служащих с декретом ВУЦИК, «разъяснить общественное значение этого вопроса и предупредить их, что после окончательной проверки те из служащих, которые своевременно не изучат украинский язык, будут… уволены со службы»[364]. Одновременно следовало постоянно на партсобраниях и со страниц партийной печати вести пропагандистскую работу, чтобы «преодолеть существующую инертность и напоминать о важности дела украинизации»[365]. 23 сентября 1925 г. Совнарком УССР постановил провести и в центре, и на местах проверку знания сотрудниками украинского языка «для выявления достижений в деле изучения языка». Окружным исполнительным комитетам, народным комиссариатам, центральным учреждениям предлагалось даже «на основе постановления ВУЦИК и СНК УССР от 30 апреля 1925 г. „О мерах срочного проведения полной украинизации соваппарата“ уволить с должностей сотрудников, которые до настоящего времени не овладели украинским языком»[366].

Республиканское руководство настаивало на повсеместном введении делопроизводства на украинском языке: отдельные исключения касались лишь административно-территориальных единиц, созданных по национальному признаку. Сотрудники советских учреждений пока не были убеждены, что украинизация предпринята «всерьез и надолго». По свидетельству Организационно-распределительного отдела ЦК РКП(б), обследовавшего в декабре 1925 г. положение в парторганизациях национальных республик, «отрыжки великорусского национализма проявляются… в явном или скрытом сопротивлении партработников проведению различных мероприятий по национальной политике. Так, в Белоруссии часть работников считает, что национальная политика проводится для заграницы, что знание белорусского языка нужно лишь для рядовых партийцев, но не для ответственных работников и т. д. Такие настроения имелись и на Украине, и в ряде других республик и областей»[367]. Впрочем, такие настроения были распространены не только среди служащих. В конце декабря 1926 г. харьковские рабочие обратились с письмом в ЦК ВКП(б), в котором недвусмысленно высказались против нововведений в республике: «Мы, рабочие модельного цеха харьковского завода «Серп и молот», категорично протестуем против неслыханного незаконного принуждения рабочих и служащих учиться [украинскому языку] и знать украинский язык. Это только во время царствования атамана Петлюры, который выбросил лозунг [за] Самостийну Украину, а у нас советская власть — интернациона[льная], так нельзя принуждать: говори по-китайски, по-украински, когда я хочу говорить, на каком языке я могу говорить; а принуждать [нельзя]: учись по-украински, а то тебя выбросят с работы»[368].

Яркое представление о буднях украинизации можно составить по личным документам очевидцев событий — воспоминаниям, письмам, дневниковым записям. Хотя некоторые из них относятся к концу 1920-х годов, тем не менее для полноты картины можно привести некоторые из них.

В украинизаторскую деятельность активно включились бывшие боротьбисты. Любопытные воспоминания о своей работе в области украинизации оставил И. В. Майстренко. В 1929 г. он был направлен в Одессу, где должен был провести украинизацию «Одесских известий». Это событие имело символическое значение: Н. А. Скрыпник даже написал статью «К украинизации „Одесских известий“», в которой убеждал читателей в украинской основе Одессы и радовался, что история обдурила великодержавные колонизаторские надежды русских националистов[369].

«Редактор „Известий“ Хайт уже понемногу украинизовал газету и сам писал передовицы на украинском языке, но оставаться редактором в сплошь украинской газете он не хотел»[370], — утверждал бывший боротьбист. По его словам, в Одессу его направили с согласия Скрыпника через секретаря ЦК и редактора газеты «Комуніст» П. П. Любченко, причем «руководящими украинскими кадрами в Одессе были в определенной мере бывшие боротьбисты»[371]. В то время секретарем окружкома КП(б)У был достаточно известный на Украине большевик В. И. Чернявский, о котором Майстренко отозвался так: «еврей по происхождению, который в то время уже хорошо говорил по-украински и заставлял говорить на нем всех присутствующих на заседаниях партийного комитета, хотя и ломаным украинским языком». Как вспоминал Майстренко, «освобождены от украинского языка были только три члена бюро комитета КП(б)У — начальник политотдела военного корпуса, начальник политотдела дивизии и еще начальник управления ГПУ, он же командующий приграничными (черноморского побережья и румынской границы) отрядом войск ГПУ. В своем отношении к украинизации Чернявский копировал Кагановича, решительно проводя украинизацию в Одессе и округе»[372].

Условия для работы Майстренко были неплохими: «газеты получали большие дотации от государства. В распределении дотаций не было конкретного подхода — отпускались деньги по размеру и значению газеты, а не по ее материальному положению. Имея большую типографию, газета „Одесские известия“ могла бы смело обойтись без дотаций, но они отпускались и ей, следовательно, издательство уже не знало, куда девать деньги»[373]. Редакция одесской газеты насчитывала более 35 сотрудников, причем существовала и «языковая редакция», наделенная, по выражению Майстренко, «диктаторскими» правами: «все то, что она исправляла, было законом для всей редакции и для меня, редактора. Было устранено из употребления (или сведено до минимума) слово „завод“. Вместо этого введено: цукроварня, електровня, гуральня, металюргійня и т. д. Было в этом немало искусственности, но оно было полезно, как антидот русификации»[374]. Майстренко писал, что пытался сделать газету интересной, веселой. Так, «один сотрудник, который писал сатирические политические стихи в стиле Демьяна Бедного, или, может, и лучше, попросил у меня полгода и тогда обещал приносить стихи на украинском языке. Это был врач по специальности, еврей, по фамилии Дикий. Он блестяще создавал стихи на русском языке экспромтом. Я назначил ему небольшую стипендию, пока он подучивал украинский язык. За полгода Дикий действительно принес сатирический стих на международную тему (не о Чемберлене ли), с указанием в эпиграфе — на мотив „С одесского кичмана бежали два уркана“»[375].

Как вспоминал Майстренко, «в Одессе оставалась единственная русскоязычная газета — ежедневные „Вечерние известия“. Можно было и ее украинизовать, но меня убедили, что вечерка дает большой доход иностранной валютой. Так, тысячи одесситов в Палестине, в Нью-Йорке и в других городах мира подписывают родную одесскую газету, и если ее украинизовать, то эти подписчики будут утеряны»[376].

Не менее интересные события происходили и в других областях украинизации. Так, украинизация затронула и высшие учебные заведения: обязательным языком преподавания становился украинский, что вызывало немалые сложности. Большинство преподавателей высшей школы в УССР не были украинцами, и им было непросто перейти сразу же на украинский язык преподавания. К тому же для осуществления широкомасштабных планов по украинизации вузов не хватало учебников, что также не прибавляло энтузиазма русской профессуре. В июне 1926 г. академик ВУАН С. Н. Бернштейн в своем заявлении на имя ректора харьковского Института народного образования высказался достаточно категорично: «Я полагаю, что проведение срочной украинизации высших учебных заведений УССР, при помощи декретов и при отсутствии для этого реальных возможностей, является прискорбной ошибкой, которая… пагубно отразится на культурном развитии Украины». Позиция республиканских властей была не менее категорична. Все аспиранты, которые готовились к преподавательской деятельности, были обязаны до конца 1925–1926 учебного года пройти экзамен на знание украинского языка и украиноведения. Преподаватели и профессора обязаны были в срок, отведенный для полной украинизации соответствующего заведения, перейти на украинский язык преподавания. Хотя и допускались поблажки для высококвалифицированных преподавателей старшего возраста, однако общие сроки были жесткими: центральная комиссия по украинизации советского аппарата при СНК УССР на своем заседании 1 февраля 1926 г. установила окончательный срок для украинизации высших учебных заведений — 5 лет[377].

Несмотря на жесткие меры, украинизация высших учебных заведений отставала от запланированных темпов. Так, в 1925 г. в Одесском институте народного образования только 16 % преподавателей вели занятия на украинском языке. В 1928 г. институт считался украинизированным на 100 %, но, по свидетельству ГПУ, на самом деле лишь профессора-украинцы читали на украинском языке, остальные преподавали на русском. Руководство ИНО позволило пятерым из них временно преподавать на русском. Фактически же более 30 лекторов не преподавали на украинском языке. В качестве примера приводился Н. Лингау, который первые 5–10 минут читал на украинском, после чего переходил на русский язык[378].

Сергей Натанович Бернштейн (1880–1968) — советский математик, профессор Харьковского и Московского университетов, академик АН СССР

Как вспоминал преподававший в Харькове в 1920-е годы психолог К. К. Платонов, «лишь немногим профессорам, например Воробьеву, разрешалось читать лекции по-русски. Большинство же читало на смеси русского с украинским. <…> Некоторые, забыв украинское слово, прервав лекцию, листали словарь и с радостью пользовались подсказками студентов. <…> Доцент Безуглая, проводя занятия по гистологии, нашла блестящий выход: пробормотав что-то невнятное по-украински, она тут же постоянным рефреном говорила: „Чи поняли? Чи ни?“ И повторяла все подробно по-русски». Литературовед А. И. Белецкий читал лекции исключительно на русском языке. Начиная преподавать курс теории литературы, он обратился к студентам со следующими словами: «Курс русской литературы я должен читать по-русски. Что касается этого курса, то он должен читаться по-украински. Я надеюсь, вы мне простите, что я буду читать его тоже по-русски». Судя по воспоминаниям Л. А. Дражевской, «разговорным языком студентов из провинции был украинский, так называемые „городские“ предпочитали говорить по-русски, но умели говорить и по-украински»[379]. Впрочем, деление шло не только по линии «деревня — город». Многое зависело от региона Украинской ССР. Советский археолог В. А. Городцов вспоминал, как в июне 1925 г. в вагоне поезда он разговорился с попутчицей, вместе с которой он ехал из Харькова. Женщина возвращалась в родной Мелитополь. На вопрос об украинизации она ответила: «А что нам до украинизации?! В школах, там учат ребят по-украински. А мы все говорим по-русски. Весь город говорит по-русски, да и жители, пожалуй, более русские, чем украинцы. Я сама русская из Саратова. Муж, правда, украинец, да он меньше моего знает украинских слов»[380].

В анонимном письме студентов из Украины И. В. Сталину (1926) присутствовали резко отрицательные оценки украинизаторских усилий властей: «Вы обязаны вышибить шовинистический дух из зарвавшихся шовинистов-украинцев. Мы, студенты, прочли распоряжение Укрреспублики о принятии в вуз[ы] только лиц, владеющих украинским языком. Такое постановление явно контрреволюционное, тогда долой от нас всех украинцев, а через 10–15 лет от нас из вузов РСФСР, а через десяток лет от нас останутся рожки да ножки, потому что мы передеремся. Тов. Сталин, Вы стальной ленинец, поэтому приложите все усилия и вышибите из друзей контрреволюционеров, всяких Чубарей, Петровских и пр[очих], национализм поганый. <…> По-нашему, надо во всесоюзном масштабе договориться, чтобы один язык по всем республикам был обязательным, но только не по капризу данной республики, а утвержденный съездом или пленумом советов, а остальные языки — дело всякого гражданина. <…> Мы допускаем поощрение национальных потребностей у якутов или тунгузцев, а не как украинцев, где все отлично говорят по-русски и тот же Чубарь с Петровским заседание открывают на украинском языке, а заканчивают на русском, некоторые из нас очевидцы таких сцен. Мы обвиняем укрдураков за такое глупое постановление о комплектовании вуз[ов]. Может быть, они и нас, оканчивающих вузы, как неукраинцев не возьмут на службу на территории какой-то фиктивной Украины?»[381]

Рвение властей далеко не всегда находило понимание и у искренних сторонников украинизации. С. А. Ефремов, делая запись в своем дневнике о практике политики украинизации, отмечал: «Издан был приказ, чтобы все служащие учили украинский, но никто из русских и „тоже-малороссов“ этого всерьез не брал… Но тут начали принимать экзамены и, кто не сдал — выгонять. Вот тут и началось»[382]. В этой связи хочется вспомнить анекдот на тему украинизации, распространенный в 1920-е годы. Беседуют двое служащих, обучающихся украинскому языку. «Ну и трудное это наречие малороссийское!» — «Это не наречие и не междометие, а предлог, чтобы нас выбросить со службы»[383].

Интересные наблюдения о происходивших в республике изменениях были зафиксированы в пьесе Н. Г. Кулиша «Мина Мазайло» (1929). Герой пьесы Мазайло хочет изменить свою фамилию на Мазенин, но его сын Мокий выступает против. В дискуссию между ними включается тетя Мотя, весьма настороженно относившаяся к украинизации. Беседа между этими персонажами представляется достойной внимания. Тетя задает вопрос: «Тогда я не понимаю, что такое украинцы, кто они такие: евреи, татары, армяне?.. Пожалуйста, скажите мне, кого у вас называют украинцами?» Мазайло отвечает: «Украинцами зовутся те, кто учит несчастных служащих так называемому украинскому языку. Не малороссийскому и не Тарасошевченковскому, а украинскому — и это наша малорусская трагедия». Далее Мазайло разъясняет, что украинцы — это частично «наши малороссы, то есть русские», а частично «галичане, то есть австрияки, с которыми мы воевали в 1914 году, подумайте только!». Мазайло не верит в украинизацию: «ничего из вашей украинизации не выйдет, это вам факт, а если и выйдет, то пшик с бульбочкой — это вам второй факт, потому что так говорит мое сердце»; «Сердцем чувствую, что украинизация — это способ делать из меня провинциала, второсортного служащего, и не давать мне ход на высшие должности». Другие персонажи ему возражают, говорят, что это политика партии. Весьма примечательна реплика тети: «Вы серьезно или по-украински?»[384] В пьесе Кулиш представляет Мазайло как жертву русификации, не желающего понять и принять «сознательное украинство», сомневающегося в существовании украинской идентичности.

Действительно, служащие нередко высказывались об украинизации довольно резко. Например, в Николаеве заместитель главного бухгалтера завода «Марти» Новиков (беспартийный) заявил: «Украинский язык — собачий язык и учить я его не буду. Пошлите лучше меня в Великороссию». Товарищеский суд вынес постановление об увольнении Новикова с завода, но за своего бухгалтера вступился директор. Дело закончилось выговором[385]. В Краматорске заведующий тарифно-экономическим отделом заводоуправления Т. Файнберг высказывался в таком духе: «Нам нет надобности изучать украинский язык, потому что при социализме все языки сольются в один»[386]. На заводе им. К. Либкнехта в Днепропетровске часто слышались такие разговоры: «Зачем нам украинизоваться, изучать украинскую культуру, если мы должны быть интернационалистами и иметь один общедоступный язык, функции которого выполняет русский язык»[387].

Данные случаи отнюдь не являлись исключением. Важной проблемой стала угроза выезда части специалистов, особенно тех, кто работал в хозяйственных учреждениях, за пределы УССР. По данным РКИ, с их стороны звучали угрозы, что в случае давления они оставят работу на Украине и переедут в Москву, где и зарплата выше, и не нужно изучать украинский язык. Массового выезда так и не случилось[388], однако многие были настроены весьма решительно. Так, член Харьковской коллегии адвокатов Берман резко отрицательно высказывался об украинизации судопроизводства. В одном из своих писем он указывал: «У меня большое горе: суд полностью украинизирован, и я должен выступать только по-украински. Что это значит, ты сам понимаешь. Защитники буквально подавлены. Как быть — никто не знает. Не только обвиняемые, свидетели, эксперты и т. д. ничего не понимают, но ничего не понимают и рабочие — нарзасы (народные заседатели. — Е. Б.), а иногда и сам председательствующий. Сейчас в суде настоящий цирк. Слушая любого защитника, покатываешься со смеху, это не речь, а бред на неизвестном языке, какое-то жалкое бормотание». В другом письме он сообщал, что собирается переезжать в Москву, «спасаясь от всепроникающей украинизации», так как «даже печатание визитных карточек на русском языке ему приходится заказывать в Москве, вследствие неразрешения печатать в Харькове»[389].

В. Ю. Васильев, ссылаясь на «Вiстi» от 20 февраля 1926 г., приводит описание встречи с такими недовольными украинского писателя Н. П. Трублаини (настоящая фамилия Трублаевский) во время поездки на Дальний Восток: «В соседнем купе разместилась компания, которая перебирается из Украины в Омск. Из их разговоров выясняется, что гонит их украинизация. Толстый бухгалтер и сухая в кольцах и брошках „мадам“ в разговорах с соседями по купе возмущаются украинизацией и… евреями. Рассказывают анекдоты про „самопер“ и „мордописець“. Мадам горячо убеждает архангельца и барышню из Перми, которые никогда не были на Украине, в том, что украинский язык вымышленный: им могут пользоваться только бандиты — махновцы и петлюровцы»[390]. Аналогичный сюжет упомянут политиком и общественным деятелем В. В. Шульгиным в его книге «Три столицы». При этом время совпадает: интересующий нас эпизод относится к поездке Василия Витальевича на рубеже 1925–1926 гг. в СССР. Но у Шульгина речь идет о поезде Киев — Москва, а соседями по купе были средних лет еврейка и еврей, а также «великолепный мужчина лет за сорок, но без седого волоса, купчина по всей форме». Во время беседы женщина весьма резко оценила происходившие на Украине преобразования: «Мои девочки должны знать такой язык, который был бы для чего-нибудь им нужен. Вы мне скажите, что они с этой мовой будут делать?!» «Купчина» был еще более резок: «Что это за язык?! „Самопер попер до мордописни“…» Ярый борец с украинской идеей писал: «Мне стало тошно. Этот самопер, который попер в какую-то никогда не существовавшую мордописню, намозолил нам уши уже в 17-м году. А они его все еще повторяют»[391].

В одном из отчетов, подготовленном по заданию ЦКК КП(б)У, говорилось, что «со стороны партийных работников замечалась известная пассивность и безразличие», а «со стороны спецов нередки случаи пренебрежительного, враждебного даже отношения к украинизации и упорное нежелание изучать язык (в Донбассе со стороны спецов бывали замечания по поводу украинизации, как о „тарабарщине“, „китайщине“ и т. д., запугивание, что уедут в РСФСР, если будут нажимать на них и пр.)». На местах жаловались, что «из центра и вообще из вышестоящих учреждений поступают отношения, циркуляры и другие официальные распоряжения по-русски. В учреждениях со стороны ответственных работников слышится только русская речь (за исключением органов НКПроса и школьных учреждений, главным образом Соцвоса)». Что же касалось качества украинизации, то проверяющие отмечали: «украинизация делопроизводства в госучреждениях носит характер узко формальный. Язык украинизированной корреспонденции — дубовый… Это, в свою очередь, часто вызывает со стороны „коренных“ украинцев пренебрежительное отношение к „украинизированным“ наскоро сотрудникам. В губернских учреждениях по-украински пишутся главным образом небольшие отношения, более серьезные и обширные доклады поручается писать по-русски, особенно если это предназначено для центра»[392].

Николай Петрович Трублаини (1907–1941) — украинский советский писатель и журналист, автор приключенческих и фантастических произведений для детей и юношества

Однако опыт показывал, что «давить» на нежелающих изучать язык и заменить их новыми работниками, знающими украинский язык или украинцами по происхождению, можно было до определенного предела: слишком большое количество служащих пришлось бы уволить, к тому же такой подход в отношении высококвалифицированных специалистов не оправдывал себя. Тем не менее на заседании комиссии Политбюро по украинизации еще в мае 1925 г. было признано необходимым указывать в докладах по украинизации госаппарата данные о количестве спецов, выехавших в связи с украинизацией. В переписке между Центральной комиссией по украинизации при СНК и Комиссией по украинизации Политбюро и в следующем, 1926 г., достаточно часто поднимался вопрос об «эмиграции спецов» из Украины в Москву[393].

§ 2. Геть вiд Москви!

Набиравшая обороты украинизация сначала коснулась партийных и советских чиновников, служащих различных организаций, но вскоре политика Кагановича затронула жизнь и рядовых граждан. Интенсивные преобразования велись в образовательной и культурной сферах: в 1925/1926 учебном году в УССР было 13 350 пунктов ликвидации неграмотности с обучением на украинском языке, 3312 — на русском, 507 — на еврейском (преимущественно идиш), 189 — на польском, 172 — на немецком, 60 на татарском, 43 — на болгарском. Постоянно росло число школ с украинским языком преподавания. В 1925/1926 учебном году в городах было 43,8 % таких школ, на селе — 81,9 %. Увеличивалась численность украинцев среди студентов — в этом же учебном году они составили 43,9 % в институтах и 58,6 % в техникумах. В 1925 году украинцы составили треть преподавателей институтов и 43 % — техникумов. Все аспиранты, которые готовились к преподавательской деятельности, были обязаны до конца 1925/1926 учебного года сдать экзамены на знание украинского языка и украиноведения, а профессора и преподаватели вузов обязаны были в срок, отведенный для полной украинизации соответствующего заведения, перейти на украинский язык преподавания[394].

июля 1925 г. украинский Совнарком создал при Наркомпросе Государственную комиссию для разработки правил правописания украинского языка. Республиканским руководством в ходе ожесточенных дискуссий было принято решение использовать украинскую интеллигенцию из Галиции: 6 августа 1925 г. на заседании комиссии по украинизации ЦК КП(б)У при рассмотрении этого вопроса было решено выявить «все способные к работе силы и использовать их» в УССР[395]. К работе комиссии за все время ее существования были привлечены 36 человек, в том числе западноукраинские ученые. Формальным главой комиссии был нарком просвещения (сначала Шумский, потом его преемник Скрыпник), но фактическое руководство осуществлял лингвист А. Н. Синявский. К августу 1926 г. проект украинского правописания был готов и опубликован для широкого обсуждения[396].

Если в начале 1925 г. в УССР выходило 116 газет, а украинизованы были 31 из них, то в течение года были основаны 24 новых украинских газеты (три из них — центральные). На 1 ноября 1925 г. русские газеты имели тираж 369 тысяч, украинские — 439 тысяч. В это время в республике выходило 39 украинских газет и 22 русских, 4 русско-украинских и 9 газет на языках национальных меньшинств. В 1924–1925 гг. появляется украинское радио, ставшее «фронтом украинизации», активно развивались театральное искусство и кинематограф[397]. Облик Украины стал меняться даже внешне. Осенью 1925 г. были приняты два постановления: 10 октября — «О форме надписей (вывесок) на домах, где содержатся советские учреждения», 31 декабря — «О порядке заведения на территории УССР вывесок, надписей, бланков, штампов и этикеток на украинском языке»[398].

Органы госбезопасности внимательно следили за реакцией населения на рьяные украинизаторские усилия властей. В справке, датированной 31 июля 1925 г., говорилось: «Последние месяцы отмечаются… значительным ростом активности сельской антисоветской интеллигенции, в том числе в рядах бывших членов украинских антисоветских партий. <…> Усилилась также за последнее время деятельность так называемых „бывших людей“ (петлюровские офицеры, казачьи атаманы, бывшие жандармы, реэмигранты, бывшие советские служащие, адвокаты и др.), появившихся в последнее время на селе в значительном количестве (Прилукский, Киевский, Луганский, Николаевский и др.). Деятельность „бывших людей“ сводится к критике мероприятий советской власти, при этом указывается на то, что Украина живет на подачки Москвы, что украинизация проводится исключительно под напором культурно-национальных стремлений украинского народа и деятельности украинской эмиграции за кордоном, причем как только соввласть укрепится, то немедленно прекратит украинизацию и что даже сейчас украинизация проводится формально, в действительности же во всех учреждениях преобладают „кацапи“ и „жиды“ и т. п.»[399].

Активные действия республиканских властей в области украинизации привели к тому, что национальная принадлежность становилась одним из условий успешной карьеры. Одновременно взращиваемая большевиками советская украинская элита пыталась определить свое место в едином советском пространстве. В культурном плане это нашло выражение в подчеркивании отличий украинской культуры от русской, причем первая зачастую расценивалась как прогрессивная в противовес антиреволюционности второй. Например, в своих воспоминаниях украинский советский писатель Ю. К. Смолич описывал одну из своих встреч (речь шла о 1924 г.) с Л. Курбасом, возглавлявшим художественное объединение «Березиль». Смолич, работавший в отделе искусств Наркомпроса, писал, что в начале 1920-х годов русские актеры и режиссеры нередко переходили на украинскую сцену: «Вслед за русским актером и режиссером Загаровым, который первым из русских театральных деятелей перешел на украинскую сцену и стал одним из организаторов послеоктябрьского украинского театра, — двинулось с русской сцены на украинскую немало выдающихся актеров: Мещерская — в театр им. Шевченко в Киеве, Петипа — в театр им. Франко, Новинская — в театр музыкальной комедии в Харькове. Перешли и режиссеры: Глаголин — в театр им. Франко, Клещеев — в театр им. Шевченко в Полтаве, Инкижинов — в „Березиль“»[400]. Как раз о возможном переходе на украинскую сцену русских актеров Юреневой и Максимова спросил Л. Курбас Смолича и, получив подтверждение, разразился «пылкой тирадой»: «Вы поймите… что все эти Петипа и Максимовы тащат на сцену юного-преюного театра старые обычаи и нормы скомпрометированного бесперспективного провинциального мещанского театра! А ведь нам же надо строить новый, революционный театр! И, может быть, это счастье, что строим мы его почти на пустом месте и с почти неграмотными новичками-актерами — нетронутыми и неиспорченными еще»[401].

Отношение интеллигенции к культурному наследию было самым различным: от весьма популярного революционного нигилизма, решительного боровшегося с «культурным старьем», до весьма бережного отношения к культурным традициям «неоклассиков», стремившихся поднять украинскую литературу на мировой уровень и высказывавшихся против революционно-массовой литературы. Отношения между различными организациями нередко были весьма напряженными. Так, пролетарская литературная организация «Гарт» во главе с В. М. Эллан-Блакитным находилась в весьма натянутых отношениях с союзом украинских крестьянских писателей «Плуг», которым руководил С. В. Пилипенко. Пилипенко, считая основной задачей «Плуга» воспитание крестьянства в большевистском духе, был сторонником привлечения к культурному строительству широких масс украинского населения. Он утверждал, что сами рабочие и крестьяне должны быть творцами своей культуры. Блакитный же занимал несколько иную позицию. В 1924 г. он пытался создать пролетарскую академию украинской литературы, куда бы вошли наиболее талантливые коммунистические литераторы, способные привлечь массы к участию в литературном процессе и одновременно представить высокие образцы художественного творчества — всесоюзного и даже мирового уровня. Различным было и отношение этих двух организаций к Всеукраинской ассоциации пролетарских писателей (ВУАПП). Блакитный выступил против ВУАПП, подчеркивая, что она является украинским филиалом Российской ассоциации пролетарских писателей, что нарушает принцип суверенитета литературных организаций в разных республиках. Пилипенко же, напротив, приветствовал федеративные связи с ВУАПП[402].

В бурной общественной и художественной жизни на Украине в 1920-е годы играл существенную роль Н. Г. Хвылевой (настоящая фамилия Фитилев), первые литературные опыты которого датируются 1913–1915 гг. Позже, в Харькове, он вошел в круг писателей, группировавшийся вокруг газеты «Вiстi ВУЦИК» и ее редактора В. М. Эллана-Блакитного, активно печатался в журналах и альманахах. После публикации в 1923 г. сборника рассказов «Синие этюды» это имя стало популярно на Украине. Первоначально вступив в «Гарт», он довольно скоро убедился, что его не совсем удовлетворяют позиции этого художественного объединения. В середине 1920-х гг. Хвылевой активно выступал за создание ВАПЛИТЕ — «Свободной (по-украински — вiльна) академии пролетарской литературы». ВАПЛИТЕ объединяла около двух десятков известных писателей и поэтов — М. Яловой, Н. Бажан, Н. Кулиш, Ю. Смолич, В. Сосюра, П. Тычина и др.

На таком фоне и развернулась в 1925 г. известная литературная дискуссия. Начало дискуссии положила статья писателя-«плужанина» Г. Яковенко «О критиках и критике в литературе», опубликованная 20 апреля 1925 г. в газете «Культура i побут». В статье речь шла о маститых писателях[403], мешающих утвердиться в литературе молодым дарованиям из крестьян. Яковенко весьма агрессивно изобличал Н. Г. Хвылевого, А. А. Слисаренко, А. К. Дорошкевича, бывших членами жюри литературного конкурса, объявленного журналом «Червоний шлях», и отвергнувших присланный на конкурс рассказ Яковенко. Яковенко предложил учредить при редакциях «идеологически выдержанных» рабоче-крестьянских контролеров, которые бы проверяли рецензии «олимпийцев»[404]. Хвылевой не заставил себя ждать с ответом, и 30 апреля 1925 г. в «Культурi i побутi» появилась статья «О „сатане в бочке“, или Про графоманов, спекулянтов и прочих „просвитян“» об опасности «массовизма» в культуре. Сформулированный в памфлете лозунг «Европа или „просвита“?» вызвал широкое обсуждение в украинских литературных кругах.

Николай Хвылевой (Микола Хвильовий, настоящее имя Николай Григорьевич Фитилёв, 1893–1933) — украинский поэт, прозаик

С этого времени литературно-художественная жизнь на Украине протекала особенно бурно. Противники упрекали Хвылевого за невнимание к рабоче-крестьянскому творчеству. Пилипенко утверждал, что теперь бюсты Ленина значат больше, нежели Венера Милосская[405]. По выражению канадского ученого М. Шкандрия, «литературная критика и дискуссии, политика и идеология неуверенно балансировали между почтенными и проверенными традициями прошлого (патриотизм, народничество, культурное развитие и социальные реформы) и поисками духовного содержания нового мира (интернационализм, отрицание прошлого, классовая расплата и социалистическая революция)»[406]. Украинские исследователи подчеркивают, что лозунг европеизации культуры являлся следствием попытки вывести украинскую культуру за узкие этнографические пределы и согласовать национальные формы культуры с идеологией пролетарского интернационализма. При этом наполнение понятия «Европа» было достаточно разнообразным и зависело от личных качеств политических деятелей и их политической позиции. В то же время обсуждение вопроса о конфликте европейской и русских тенденций в развитии украинской культуры в условиях политизации гуманитарной сферы привело к тому, что сторонников Хвылевого обвиняли даже в стремлении к выходу Украины из СССР[407].

Поднятые Хвылевым проблемы обсуждались на киевском диспуте 24 мая 1925 г. В большом зале Всенародной библиотеки Украины собралось более 800 человек, в том числе представители литературных организаций «Гарт», «Жовтень», «Ланка» и «Плуг». Мнения о путях развития украинской культуры высказывались самые разнообразные. Ю. Меженко отметил, что образцом для советской культуры не может быть Европа О. Шпенглера или кинолента «Тарзан». Представитель «Гарта» Б. Коваленко считал необходимым отказаться от свойственного Европе мистицизма, символизма, крайнего индивидуализма и взять лишь здоровое элементы. М. Зеров предложил не воспринимать понятие Европы у Хвылевого как что-то конкретное. Европа — это лишь символ «крепкой культурной традиции, суровой жизненной конкуренции, сурового художественного отбора», своеобразный трамплин, средство «повысить нашу собственную квалификацию». О. Десняк отметил, что, если отбросить «капиталистическую, эксплуататорскую установку», то можно пользоваться достижениями Европы и в искусстве, и в науке, и в технике[408].

Сам Хвылевой вскоре счел нужным уточнить свою позицию, и в «Культурi i побутi» появилось второе письмо Хвылевого к литературной молодежи[409], а 21 июня — третье[410]. В конце 1925 г.[411] выходит следующий памфлет Хвылевого — «Размышления о направлении», а в № 11 «Червоного шляху» вышла статья «„Ахтанабиль“ современности, или Валериан Полищук в роли лектора коммунистического университета». Третий цикл памфлетов Хвылевого под названием «Апологеты писаризма. К проблеме культурной революции» появился в «Культурi i побутi» в феврале-марте 1926 г. В этом же году Хвылевой написал и самый известный свой памфлет — «Украина или Малороссия?», так и не опубликованный в то время. Поводом для написания памфлета стали направленные против Хвылевого статьи В. Юринца и А. Хвыли, опубликованные в апреле 1926 г. на страницах «Комунiста». Без сокращений памфлет Хвылевого вышел лишь в 1990 г. Впрочем, первые два цикла памфлетов уже в 1920-е гг. вышли отдельным изданием — «Камо грядеши (Куда идем)» (1925) и «Размышления о направлении» (1926). «Апологеты писаризма» остались в газетном варианте.

Учитывая особенности этнокультурной ситуации в УССР, Хвылевой видел перспективу развития украинской культуры в ее национальной ориентации: «Поскольку украинская нация столько столетий искала своего освобождения, постольку мы расцениваем это как непреодолимое ее желание выявить и использовать свою национальную (не националистическую) окраску»[412] (здесь и далее выделено Хвылевым. — Е. Б.). В данной связи Хвылевой, чей отец был русским рабочим, а мать — украинкой, поставил вопрос о влиянии на украинскую культуру культуры русской. Нация, по его мнению, только тогда может культурно проявить себя, если найдет собственный путь развития, а до последнего времени украинская интеллигенция (за исключением нескольких бунтарей) в культурном отношении шла за русским дирижером[413]. Хвылевой считал, что ориентироваться же украинской культуре надо не на Россию, а на Европу. Весьма подробно эту мысль он выразил в своем известном памфлете «Украина или Малороссия?».

Писатель уверял, что Украина в большевистском варианте является самостоятельным, независимым государством, которое входит «своим республиканским организмом» в Советский Союз: «А разве она не самостийна? …посмотрите в нашу конституцию»[414]. В то же время, продолжал Николай Григорьевич, «социальные процессы, вызванные нэпом, логично ведут к конфликту двух культур»[415]. В этом конфликте Хвылевой предлагал «встать на сторону активного молодого украинского общества, которое представляет не только крестьянина, но уже и рабочего, и тем навсегда покончить с контрреволюционной (по сути) мыслью насадить на Украине русскую культуру»[416].

Фактически Хвылевой вел речь о недооценке украинской советской интеллигенции, вследствие чего украинская молодежь не доверяет компартии. Происходит это потому, продолжал Хвылевой, что некоторые работники (в данном случае речь идет о члене украинского ЦК А. А. Хвыле) «замазывают» перед Москвой истинную картину размаха культурного строительства на Украине, вызванного национальным возрождением[417]. В этой связи Хвылевой требовал серьезного подхода к украинизации пролетариата, «прививки» ему украинской культуры, чтобы никто не отважился говорить, что «рабочий класс у нас русский»[418]. Вывод Хвылевого достаточно жесткий: «Пока пролетариат не овладеет украинской культурой, до тех пор нет никакой уверенности, что культурная революция на Украине даст нам желаемые результаты»[419].

Определив социальную базу развития украинской культуры, Хвылевой задался вопросом: какая культура должна быть образцом для Украины? На какую из литератур надо ориентироваться украинской литературе? «Во всяком случае, не на русскую», — считал Николай Григорьевич. «Не следует путать нашего политического союза с литературой. От русской литературы, от ее стилей украинская поэзия должна как можно быстрее убегать, — убеждал Хвылевой. — Поляки никогда бы не дали Мицкевича, если бы они не перестали ориентироваться на московское искусство. Дело в том, что русская литература тяготеет над нами в веках, как господин положения, который приучил нашу психику к рабскому подражанию. Следовательно, воспитывать на ней наше молодое искусство — это значит замедлять его развитие. Идеи пролетариата нам и без московского искусства известны… Наша ориентация — на западноевропейское искусство»[420].

Причины резкого отношения Хвылевого к русской культуре двоякого рода. Первая весьма прозаична — борьба за книжный рынок, обусловленная «борьбой за гегемонию на культурном фронте двух братских культур на Украине — русской и украинской»[421]. Поскольку украинское возрождение признано необходимым и неизбежным этапом, делал вывод писатель, то необходимо развивать материальные рамки для выявления культурных возможностей молодой нации. Между тем возможности украинской интеллигенции явно ограничены, поскольку на книжном рынке она будет расцениваться как «товар второго, третьего или четвертого сорта, хотя бы он был и первого». Сказывался и традиционный пиетет («рабская природа», по выражению автора) по отношению к русской культуре, что не дает возможности Украине «проявить свой национальный гений»[422]. Хвылевой доказывал, что украинская советская культура должна сделаться «у себя, на Украине, гегемоном». При должном руководстве и должном отношении к ней со стороны «русского конкурента» украинская культура будет коммунистической[423].

Вторая причина коренится в неприятии украинским писателем современной культурной ситуации в столице СССР. Для него «психологическая Москва» в период нэпа стала синонимом мещанства, регресса, контрреволюционных настроений. Правда, Хвылевой уточнял, что, говоря о русской литературе, он имеет в виду искусство: «Коминтерн — одно дело, а Сухаревка — совсем другое. И будьте добры не путать эти два понятия»[424]. «Москва сегодня — центр всесоюзного мещанства, — продолжал он, — и в нем, как мировой оазис — пролетарские заводы, Коминтерн и ВКП»[425]. «Откуда эта арцыбашевщина четвертого сорта пролетарских писателей Гладковых, чириканье поэтов соломенной Руси, посредственность Ивановых, ограниченность Пильняков, бульварщина Эренбургов и т. д. и т. п. Откуда эта бесплотная, хотя иногда и остроумная (для провинциальных барышень) формалистика Шкловских? Откуда эта профанация литературных господ Алексеев Толстых?»[426] — восклицал Хвылевой.

Поэтому украинской литературе ориентироваться на «московское искусство» нельзя — «безграмотно», как писал украинский литератор. Старая Россия не умерла, считал Хвылевой, и поэтому «великая русская литература не способна воспитать сильного и здорового… человека»[427]. В этой ситуации «старая западноевропейская литература» ближе украинской молодежи[428]. Новый лозунг, писал Хвылевой, нужно понимать как лозунг здорового соревнования для двух наций и не как наций, а как революционных факторов[429].

Украинской литературе и Украине вообще Хвылевой прочил великое будущее, и в обоснование этой смелой идеи приводил теорию так называемого «азиатского ренессанса» — великого духовного возрождения отсталых азиатских стран, где «бродят» идеи коммунизма[430]. В этом «азиатском ренессансе» Украине уготовано особое место. Поскольку Евразия стоит «на рубеже двух великих территорий, двух энергий», постольку она станет «авангардом четвертого культурно-исторического типа». Хвылевой связывал «азиатский ренессанс» с большевизмом и национальными республиками СССР: «Азиатское возрождение тесно связано с большевизмом», а «духовная культура большевизма может ясно проявиться только в молодых советских республиках… и в первую очередь под голубым небом юго-восточной республики коммун», которая воспитывала «в своих буйных степях тип революционного конкистадора»[431].

§ 3. Субъективные стычки и маленькие ссоры

Выступление Ларина и памфлеты Хвылевого стали реакцией на происходившие в результате украинизации изменения соотношения сфер влияния русской и украинской культуры. Правительственная поддержка украинского языка, литературы, поддержка украинской линии в науке и искусстве (театральном и изобразительном) привели к тому, что украинский язык стал проникать в те области, в которых ранее доминирующее положение занимал русский язык, что не могло не вызвать обострение отношений, в том числе и личных, между русской и украинской интеллигенцией.

Забегая вперед в изложении событий, в данной связи стоит напомнить известное выступление М. Горького против перевода его повести «Мать» на украинский язык. Украинский писатель и поэт А. А. Слисаренко обратился к Горькому с письмом: «Украинское кооперативное издательство „Книгоспiлка“ предложило мне сделать перевод Вашей повести „Мать“ на украинский язык с тем, чтобы я испросил Вашего согласия на сокращение повести, имея в виду юношеский круг читателей. <…> Ожидая Вашего согласия и указаний, касающихся сокращения повести, я, конечно, имею в виду Ваше право забраковать мою работу перед печатью или внести свои поправки и изменения. <…> Вместе с этим посылаю последнюю книжку своих рассказов „Плантацiї“»[432] В ответ 7 мая 1926 г. пролетарский писатель выразился весьма резко: «Я категорически против сокращения повести „Мать“. Мне кажется, что и перевод этой повести на украинское наречие тоже не нужен. Меня очень удивляет тот факт, что люди, ставя перед собой одну и ту же цель, не только утверждают различие наречий — стремятся сделать наречие „языком“, но еще и угнетают тех великороссов, которые очутились меньшинством в области данного наречия. При старом режиме я — посильно — протестовал против таких явлений. Мне кажется, при новом режиме следовало бы стремиться к устранению всего, что мешает людям помогать друг другу. А то — выходит курьезно: одни стремятся создать „всемирный язык“, другие же действуют как раз наоборот»[433].

Ответ Слисаренко был не менее категоричен: «Простите меня, но получив ваше письмо с нравоучениями по поводу „языка“, „наречия“ и „угнетения великороссов“, я сначала усомнился в том, что это письмо написано действительно вами. <…> Я не знаю из каких источников вы получили сведения о притеснении великороссов на Украине, думаю, однако, что источники эти очень сомнительного качества. Правда, возрождающаяся пролетарская Украина потребовала от не в меру спесивого русского чиновничества, мещанства и интеллигенции уважения к своей культуре и языку, но заставить нахала уважать хозяина страны — это еще не значит притеснять этого нахала. А этот-то именно зарвавшийся нахал, потеряв возможность оплевывать „мужицкую нацию“, и воет сейчас об „угнетении“. <…> Недаром в прессе поднимаются протесты против унизительной клички „хохол“, которую так привыкли употреблять русские интеллигенты… Украина, несмотря на злопыхательство людей, привыкших грабить „славянскую Индию“, выходит на широкую арену культурного и политического творчества, и надеюсь, что опека благодетельных „уничтожителей“ ея культуры и языка для нее навсегда прошла. Нехорошо, утверждая свой язык, говорить об уничтожении другого во имя „всемирного языка“»[434].

Письмо Горького не было опубликовано, Слисаренко только показал его своему окружению, и этого оказалось достаточно[435]. На высказанное Горьким мнение не преминул отреагировать Н. Г. Хвылевой в своем памфлете «Украина или Малороссия»: «Письмо не нуждается в комментариях: оно само за себя говорит. Но оно еще раз подтвердило наши предположения и прогнозы. Даже в авторе „Буревестника“, даже в этом человеке, что, очевидно, хочет играть роль „совести земли русской“, даже в нем сидит великодержавник, проповедник русского мессианизма и „собиратель земли русской“ для земли русской, но во всяком случае не для коммунизма»[436].

В 1926 г. дело не закончилось. В статье «Наше сегодня», опубликованной в 3-м номере 1927 г. литературно-художественного журнала «ВАПЛІТЕ» (без подписи, как редакционная[437]), содержалась едкая критика тех, кто выступал «с пропагандой открытого великодержавного „интернационализма“». Так, по мнению журнала, литературный критик А. П. Селивановский присоединился «к общему „интернациональному“ хору». В связи с последним были упомянуты «теория тов. Ларина» и «более откровенные песни Максима Горького, который имеет мужество из Сорренто выступать с „интернационализмом“». Далее автор говорил о своем желании известить советскую общественность об «интересном письме одного из лучших русских писателей» и процитировал письмо Горького (со слов «Мне кажется…» и до слов «в области данного наречия»). «Думаем, что дальше продолжать это письмо нет никакой необходимости — все ясно»[438], — утверждал журнал.

Счел нужным высказаться и известный украинский политик, бывший глава Генерального секретариата Центральной рады и Директории УНР, писатель В. К. Винниченко. «Открытое письмо М. Горькому» написано было 20 июня, однако опубликовано было парижской газетой «Українські вісті» 19 июля 1928 г. При этом месяц перед публикацией Владимир Кириллович использовал для переписываний отдельных мест и, как указывают украинские исследователи, для «проверки изложенных в письме фактов». У Винниченко была копия письма, но ему было необходимо сверить ее с версией, которая гуляла по Украине[439].

Владимир Кириллович Винниченко (1880–1951) — украинский и политический и общественный деятель, революционер, писатель, драматург, художник

Винниченко с негодованием писал: «У Вас сложилось убеждение, что украинский язык не язык, а „наречие“. Что здесь такого особенного, невероятного или страшного? Кажется, ничего. Каждый может иметь свои убеждения. А между тем, гражданин Горький, здесь есть и особенное, и невероятное, и даже страшное. <…> В этом слове, гражданин Горький, — целое политико-национальное мировоззрение. В нем целая история взаимоотношений двух славянских народов. В нем много страдания, насилия, зла, гражданин Горький. Начало истории этого слова относится к истории всей империалистическо-колониальной политики российского царизма на Украине. Оно, да еще словцо „Малороссия“ служили той дымовой завесой, под которой Москва, Санкт-Петербург и даже Петроград на протяжении нескольких веков эксплуатировали и разрушали украинский народ материально и духовно»[440].

Письмо Горького взбудоражило украинскую общественность. 13 марта 1928 г. литературный критик и публицист М. М. Могилянский написал Горькому: «Лет около двух тому назад читал Ваше письмо, в котором Вы удивлялись стремлением сделать из украинского наречия язык и возмущались угнетением тех великороссов, которые очутились меньшинством в области данного наречия…» Далее он счел нужным указать: «…хочется сказать Вам, дорогой Алексей Максимович, что „угнетение“ кого бы то ни было во славу украинского языка ли, наречия ли — просто басня, которую преподнесли Вам в числе других басен о нашей действительности»[441]. В ответ 28 марта Горький ответил следующим образом: «По вопросу о моем отношении к „диалекту“ или „самостийной мове“ скажу Вам, что я не националист, но хотел бы, чтоб все люди говорили одним языком, безразлично каким, хотя бы — латинским. Я не считаю братство людей „безумной мечтою“, для меня это — реальное дело, вот почему мне думается, что разноязычие затрудняет общение между людьми. Весьма вероятно, что я ответил Слисаренко в задорном тоне, но — „как аукнется, так и откликнется“. Он мне ответил еще хуже, между прочим, указал, что я „воспитывался по Иловайскому“ — это меня рассмешило и примирило с ним. Вы, надеюсь, поверите, что такого рода „субъективные“ стычки и маленькие ссоры не могут влиять на мое отношение к человеку, который, как бы он ни думал и что бы ни говорил — в сущности своей всегда и неизменно заслуживает уважения»[442].

Михаил Михайлович Могилянский (1873–1942) — украинский литературный критик и публицист, литературовед, научный сотрудник ВУАН и руководитель Комиссии для составления биографического словаря

На встрече с украинскими писателями в харьковском Доме литературы им. В. Блакитного 10 июля 1928 г. Горький объяснил собравшимся суть недоразумения, которое произошло между ним и Слисаренко. Признав, что в письме к Слисаренко он назвал украинский язык наречием, Горький объяснил: «Я не филолог и этим словом не хотел оскорбить украинский язык, ибо не разбираюсь в тонкостях. Вообще весь инцидент я считаю результатом того, что мы с Слисаренко поспорили, а в разгаре полемики можно наговорить много лишнего». Встреча продолжалась несколько часов[443]. И. К. Микитенко, выступавший с докладом от Всеукраинского союза пролетарских писателей, согласился, что то письмо было действительно «досадным недоразумением». С. В. Пилипенко, выступавший от писательской организации «Плуг», воспользовался случаем, чтобы поставить вопрос о необходимости более активного перевода произведений русских писателей на украинский язык. Ему никто не возразил[444]. В конце собеседования собрание под бурные овации избрало Горького почетным членом Дома литературы им. Блакитного и просило его поддерживать тесную связь с украинскими писателями. На прощанье писатели сфотографировались вместе с Горьким. Через год после первого письма Слисаренко издательство «Украинский рабочий» обратилось к Горькому за разрешением издать это же произведение. Перевод повести «Мать» на украинский язык вышел в Харькове, в издательстве «Пролетарий», в 1928 г. В письме к автору перевода А. П. Варавве от 28 февраля 1928 г. Горький положительно оценил его работу. «Ваш перевод книги „Мать“ я получил, сердечно благодарю Вас, — писал Горький. — Не зная языка, — не могу судить о достоинствах перевода, но уверен почему-то, что перевод хорош»[445].

Действительно, в период активного проведения украинизации отношения между украинской и русской интеллигенцией были далеки от идеала. Неоднозначная ситуация в Одессе во время гастролей там русской труппы описана И. В. Майстренко. «На мою долю выпало быть в Одессе главой художественно-политического совета украинского драматического „Театра революции“. В Одессе было два драматических театра — украинский и русский. Художественный уровень обоих был приблизительно одинаков, уровень украинского, как опекаемого, начинал даже преобладать. В русский временами приезжали на гастроли корифеи русской драмы, как, например в 1930 году приехала известная „заслуженная артистка“ Зинаида Зеркалова, родом из Винницы. Позднее она стала „народной артисткой СССР“ и вошла в „сенат“ русских корифеев — Малого театра в Москве»[446], — вспоминал украинский деятель. Он считал, что «этот приезд в Одессу на гастроли русских корифеев, кроме общекультурного значения, был направлен на то, чтобы противопоставить художественную силу русского театра украинскому». Будучи редактором украинской газеты «Чорноморська комуна», которая стала выходить вместо русских «Одесских известий», он решил «критично отнестись к гастролям Зеркаловой»: «Пошел на постановку в русский театр пьесы Успенского (забыл название), в которой главную роль играла Зеркалова. Играла она хорошо, но я посвятил рецензию не игре Зеркаловой, а пьесе. О пьесе я написал: „В такое бурное время, как наше, Зеркалова не нашла лучшей возможности прославиться, как воспеть мещанский уют“. Пьеса действительно была мещанской, без каких-либо проблем и не была с амплуа Зеркаловой»[447].

Майстренко признавал, что был необъективен: «Если бы я дал оценку блестящей игры Зеркаловой, а при том пожалел бы, что эта игра развивалась на фоне никчемной для современного момента пьесы, то моя рецензия была бы в порядке. А из того, что я делал, Зеркалова поняла мое намерение и на другой день исчезла из Одессы. Для меня важной была не абстрактная „справедливость“, а возмещение для столетиями подавляемой великодержавностью украинской культуры. Сама талантливая девушка из Винницы — Зеркалова — была символом этого подавления. В разговорах я ссылался на Ленина, который в предсмертных письмах писал, что в нерусских республиках необходимо создавать такую несправедливость для великодержавников, которая компенсировала бы вековую несправедливость России для нерусских народов»[448]. В условиях господства «духа украинизации» рецензия не только не принесла Майстренко неприятностей, но, наоборот, принесла определенные дивиденды: в связи с рецензией руководитель местного агитпропа выдвинул его кандидатуру на общественный пост главы художественно-политического совета украинского «Театра революции»[449].

§ 4. Начало конфликта в украинском Политбюро

Выступления Хвылевого получили широкий резонанс. Для определения его взглядов широко использовался лозунг «Геть вiд Москви!»[450]. Как указывалось в тезисах ЦК КП(б)У к июньскому пленуму 1926 г., «брошенные в прессе лозунги ориентации на Европу, „Прочь от Москвы“ (по-укр. «Геть вiд Москви». — Е. Б.) и др., в значительной степени показательны, хотя пока касаются вопросов культуры и литературы. Такие лозунги могут быть только флагом для украинской мелкой буржуазии…»[451]

Как вспоминал украинский советский писатель Ю. К. Смолич, подобный лозунг ошеломлял, даже несмотря на присущий литераторам тех лет особый подъем: «Мы были социально заряжены и творчески порождены Октябрьской революцией и гражданской войной; были первым поколением украинских советских литераторов. Мы дружно сбрасывали старых богов, с радостью топили перунов, „низвергали“ с пьедесталов бывшие авторитеты. И нам очень хотелось создать пролетарскую, именно — первую в мире пролетарскую литературу. Представляли мы эту пролетарскую литературу неясно, туманно, собственно, и вовсе не представляли. Мы знали только, что будет она совершенно не такой, какой была литература донынешняя, не пролетарская»[452].

Революционная риторика с ее интернационалистскими лозунгами, переосмысление наследия классической русской литературы путем поиска революционной доминанты в творчестве тех или иных ее представителей, и одновременно желание украинской культурной элиты подчеркнуть свое отличие от элиты русской, — эти явления составляли почву для появления в украинской интеллектуальной среде новых теорий и идей, что не прошло незамеченным для республиканского руководства. В начале июня 1925 г. Каганович встретился с академиками А. Е. Крымским, М. С. Грушевским, С. А. Ефремовым, о чем он сообщил Политбюро ЦК КП(б)У. По настоянию Кагановича была создана комиссия для изучения настроений интеллигенции и определения тактики по отношению к ней. В состав комиссии вошли Л. М. Каганович, В. Я. Чубарь, А. Я. Шумский, Г. Ф. Гринько и возглавлявший ГПУ УССР В. А. Балицкий[453].

Любопытно, что в это же время Политбюро ЦК КП(б)У приняло еще одно примечательное решение — об открытии украинской оперы в Киеве либо Харькове, предложив ставить оперы «вперемешку и поровну»[454]. Подобное решение — «вперемешку и поровну» — фактически отражало сложившуюся в УССР ситуацию: среди республиканского руководства не было единства мнений о масштабах украинизации. В конце октября 1925 г. Шумский, как член Исполнительного комитета Коминтерна, с группой руководителей компартии Западной Украины (КПЗУ) был принят Сталиным. Возникла длительная дискуссия о ситуации на Украине. Шумский утверждал, что украинизация столкнулась со значительными трудностями, ее не желали осуществлять руководящие работники, и считал необходимым отозвать Кагановича с поста генерального секретаря ЦК КП(б)У. Он также заявил Сталину, что хочет уехать из Украины. Бывший секретарь ЦК КПЗУ М. Теслюк вспоминал, что Шумский спрашивал Сталина: «Неужели большевики Украины не выросли настолько, что они сами из своих рядов не могли выдвинуть генерального секретаря ЦК с тем, чтобы ЦК ВКП(б) утвердил это избрание? Чем Чубарь, Петровский или Скрыпник хуже Кагановича»? Сталин многозначительно ответил: «Ты, Александр Яковлевич, прав, но еще рано». Через несколько месяцев Шумский пояснял руководству КП(б)У: «Ставя вопрос перед тов. Сталиным о снятии меня с Украины в связи с той ситуацией, которая создалась, я изложил ему положение по национальной работе и сказал, что, по-моему, тов. Каганович не тот политический руководитель нашей организации в должности генерального секретаря, которая нам нужен, и что этой роли больше бы отвечал тов. Чубарь. Мне было задан вопрос о том, а кого же — в председатели Совнаркома? Я сказал, что у нас есть целый ряд человек, которых можно поставить на этот пост, и назвал три фамилии: тт. Скрыпника, Гринько и Затонского»[455].

В конце 1925 г. вспыхнул конфликт Шумского с главой всеукраинских профсоюзов А. Ф. Радченко и секретарем Одесского окружкома КП(б)У Ф. Д. Корнюшиным по поводу открытия Одесского оперного театра. Как пишет украинский исследователь В. Ю. Васильев, местные деятели культуры считали, что открывать театр должна русская труппа. Шумский настаивал, что первую постановку должна осуществить украинская труппа. Корнюшин и Радченко обвинили Шумского в том, что они мобилизуют беспартийные украинские шовинистические массы против партии. Шумский подал заявление об освобождении от должности наркома, которую, впрочем, не приняли. Впоследствии Политбюро ЦК согласилось с тем, что театр необходимо было открывать украинской труппе, но указало, что Наркомпрос недоучитывал политического значения вопроса. В конце концов, в мае 1926 г. оперный театр открывала русская труппа[456].

Любопытно, что Шумский конфликтовал именно с Радченко, которого Н. С. Хрущев в своих воспоминаниях связывал с Кагановичем: «В ЦК КП(б)У у него (Кагановича. — Е. Б.) были очень сложные отношения с коллективом. Против него вели борьбу „старики“ — Петровский, Чубарь и другие, не признавала его Екатеринославская группа, где было сильным влияние Григория Ивановича Петровского. Опорой Кагановича, собственно, был Донбасс, главным образом Сталино, Луганск и Артемовск (бывший Бахмут). В Бахмуте Кагановичу доверие оказывалось больше через Радченко, чем непосредственно. Там был секретарем Никитенко, а он являлся близким человеком Радченко, Радченко же был председателем Совета профсоюзов Украины»[457]. Тем не менее во время «выезда членов Политбюро ЦК КП(б)У»[458], организованного в преддверии украинского партийного съезда, Каганович посетил, наряду с Донбассом, Киев и Екатеринослав. Сделано, по-видимому, это было не случайно: Каганович не жалел сил для объяснения правильности позиций Сталина и пополнения рядов его сторонников. В итоге верный сталинец смог с гордостью рапортовать, что все окружные и крупные районные конференции, состоявшиеся в конце 1925 г., «одобрили работу ЦК КП(б)У и особенно политику и деятельность ЦК РКП(б)». Сделано это было в основном при помощи жесткого административного нажима — оппозиционеры жаловались на «давление», «зажим» и «травлю» со стороны ЦК[459].

Помощь Кагановича для Сталина была весьма существенной. Как вспоминал Б. Г. Бажанов, «в декабре в организациях и на партийных конференциях шла полемика. Выборы делегатов на съезд, происшедшие в начале декабря на краевых и губернских партийных конференциях, предрешили и состав съезда, и поражение Зиновьева. Не имея возможности контролировать весь местный партийный аппарат (чем могли заниматься только Сталин и Молотов, сидя в ЦК), Зиновьев и Каменев рассчитывали на поддержку трех основных и ведущих организаций — двух столичных, московской и ленинградской, и самой важной из провинциальных — украинской. Посланный секретарем ЦК КПУ Каганович сделал все нужное, чтобы украинская организация была для Зиновьева и Каменева потеряна»[460].

Завершили богатый на события 1925 год два съезда — в Харькове и Москве. С 6 по 12 декабря проходил IX съезд КП(б)У. В произнесенных Кагановичем на съезде словах о национальном вопросе и украинизации слышались сталинские призывы 1923 года. Если на XII съезде РКП(б) московский генсек призывал сделать советскую власть в республиках «понятной и родной» населению, то в политическом отчете ЦК КП(б)У 1925 г. звучало, что «ни о каком вовлечении масс в государственное строительство не может быть и речи, если само государство и государственное строительство противоречат культуре, быту, языку той нации, которую они представляют». «Мы должны наш госаппарат и партию приблизить к большинству населения украинской республики, мы должны приблизиться к быту, к культуре, к языку, к нуждам, больше вовлечь крестьян в советское строительство и тем самым укрепить наш союз с крестьянством, — призывали с высокой трибуны. — Мы строим новое государство — ведь украинского государства не было в течение сотен лет. …Только сейчас силами большевиков, силами нашей партии строится, создается украинское государство, которое, конечно, не нравится белогвардейцам потому, что это государство рабоче-крестьянское, а не буржуазное»[461].

«Мы должны пойти вглубь, мы должны овладеть национальной культурой, а не только языком, — утверждал Каганович. — До сих пор еще у нас часть украинской интеллигенции во главе с Грушевским пытается монополизировать представительство украинской культуры; в частности, этот самый Грушевский… до сих пор пытается еще быть нейтральным, нигде открыто и прямо не признает советской власти»[462]. Соответствующей была и резолюция съезда: «Партия должна усилить работу по овладению руководящими партийными и советскими кадрами украинским языком и растущим культурным строительством, укрепляя этим свою связь с массами и решительно пресекая все попытки мелкобуржуазных шовинистических групп украинской интеллигенции и кулачества влиять на крестьянство»[463].

Отвечая на упреки, звучавшие в адрес республиканского руководства, Каганович объявил: «Когда они пытаются критиковать наше отношение к Союзу, то они говорят: „Вы фактически находитесь под руководством Москвы“. Я думаю, что каждый честный украинец, и не только член партии, но и беспартийный, скажет: „Быть под руководством Красной Москвы — величайшая честь для каждого рабочего и крестьянина“»[464]. Съезд подтвердил, что политика украинизации будет продолжаться. В его резолюции подчеркивалось, что партия должна усилить работу по овладению украинским языком и «растущим культурным строительством», одновременно «пресекая все попытки мелкобуржуазных шовинистических групп украинской интеллигенции и кулачества влиять на крестьянство»[465].

Однако среди делегатов съезда нашлись и критики методов работы Кагановича. Так, ректор Коммунистического университета им. Артема И. К. Дашковский указывал на сформировавшийся в партии «личный режим»: «все, кто не из вас, кто не согласен с тт. Кагановичем и Сталиным, конечно, — это не ленинцы, это уклонисты». На это обвинение в своем заключительном слове Каганович объявил о своей приверженности украинизации, аргументируя ее тем, что благодаря индустриализации рабочий класс и городское население в республике становятся преимущественно украиноязычными. Присутствующий на съезде председатель ЦИК СССР М. И. Калинин поддержал Кагановича: «Каганович теперь такой же украинец и патриот не меньше каждого из вас». В то же время «всесоюзный староста» заявил, что бояться централизации со стороны Москвы не надо, так как реальную угрозу для сформированной в СССР системы управления составляет местный автономизм[466].

После украинского партийного съезда состоялся XIV съезд ВКП(б) (18–31 декабря 1925 г.), на котором делегаты от Украины сыграли ключевые роли в осуждении позиций оппонентов Сталина. Л. Б. Каменев прямо заявил: «…я пришел к убеждению, что тов. Сталин не может выполнить роли объединителя большевистского штаба»[467]. Однако Л. М. Каганович, П. П. Постышев, Г. И. Петровский, Н. А. Скрыпник поддержали Сталина, а В. Я. Чубарь предложил снять доклад Каменева о хозяйственном строительстве: «Ввиду того, что тов. Каменев не выражает линию Центрального комитета, что нашло свое отражение в его голосовании против резолюции по отчету Центрального комитета, которая включает в себя и важнейшие хозяйственные вопросы, — украинская, уральская, московская и белорусская делегации предлагают снять доклад тов. Каменева о хозяйственном строительстве»[468].

В ответ оппозиционеры попытались обвинить Кагановича в проведении политики, направленной на поощрение украинских кулаков[469]. Г. Е. Зиновьев напомнил о выступлении Г. И. Петровского на пленуме украинского ЦК в июле 1925 г., процитировав следующие его слова: «Дальше, товарищи, насчет классовой борьбы. Это мне напоминает несколько тот момент, когда буржуазия подготовлялась к великой французской революции на основании учения классовой борьбы, а потом, когда она взяла власть в свои руки и рабочий класс начал организовываться и вести борьбу против нее, то буржуазия стала против классовой борьбы. Не шибко ли мы, товарищи, здесь поворачиваем?» «…Кому это говорил тов. Петровский на пленуме ЦК Украины, не забываем ли мы насчет классовой борьбы? Зачем он проводил свою аналогию?»[470] — вопрошал Зиновьев. Крупская, критикуя лозунг Бухарина, также не преминула упомянуть Украину: «Товарищи на местах знают, как, например, на Украине отозвался этот лозунг. Товарищи знают, что там этот лозунг привел к тому, что в части местностей сельхозналог был так распределен, что льготой сельхозналога воспользовались как раз зажиточные крестьяне, а налоговые тяготы пали на бедняков»[471].

Каганович твердо «держал оборону» и заявил, что цитата Петровского вырвана из контекста, а «мы взяли определенный курс на защиту интересов бедноты»: «Тов. Зиновьев, изучая материалы Украины, не потрудился, видимо, поинтересоваться, что практически делает украинская организация для защиты интересов бедноты. Здесь Надежда Константиновна говорила, что на Украине есть факты, когда бедняк платит налогов больше, чем было в прошлом году. Не кто иной, как Центральный комитет Коммунистической партии Украины, это вскрыл. Мы создали специальную комиссию и сейчас работаем над тем, чтобы в будущем году этих отдельных фактов не было»[472].

Глава украинских коммунистов весьма жестко расценил деятельность оппозиции: «У нас, товарищи, пытаются взять монополию на толкование ленинизма. Почему, я спрашиваю, тт. Каменев, Зиновьев и Надежда Константиновна берут на себя монопольное право толкования ленинизма?»[473] Далее Каганович подчеркнул, что делает различие между ленинградской парторганизацией и ее руководством: «Мы на украинском съезде в приветствии к XIV съезду партии сказали, что мы считали и считаем ленинградскую организацию одной из лучших организаций. Но тем больше мы в праве требовать от этой организации, чтобы она была образцом дисциплины, образцом правильной и верной линии партии. Сила ленинградской организации была в том, что она была тесно связана с партией. С того момента, когда вы становитесь в оппозицию партии, ваш авторитет, к сожалению, будет падать. Мы надеемся, мы уверены в том, что ленинградская организация, даже несмотря на то, что ее руководители своими действиями подрывают ее авторитет, своего авторитета не потеряет, ибо ленинградская организация пойдет вместе со всей партией, вместе с ее Центральным комитетом»[474].

Съезд стал определенным рубежом и в решении «русского вопроса» в связи с переименованием РКП(б) в ВКП(б). А. И. Вдовин пишет, что 15 декабря на пленуме ЦК предлагалось сохранить РКП(б) путем образования русской или российской парторганизации по образцу аналогичных организаций в других республиках. Если Сталин полагал, что это будет «политическим минусом», то Л. Д. Троцкий заявил, что создание русской ли, российской ли парторганизации осложнит борьбу с «национальными предрассудками» у рабочих и крестьян и может стать «величайшей опасностью». Позднее он пояснял: «Федеративный строй советской республики представляет собою компромисс между централистическими потребностями планового хозяйства и децентралистическими потребностями развития наций, угнетавшихся в прошлом». Русский народ, по Троцкому, к таковым не относился[475].

На XIV съезде вопрос был решен окончательно. А. А. Андреев в своем докладе об изменениях в уставе партии напомнил, что вопрос о переименовании партии стоял еще на предыдущем съезде, и теперь «необходимо это решение окончательно принять»: «Все знают, что наша партия является руководящей партией в стране, руководящей партией в Советском Союзе, руководителем государственной, хозяйственной, профессиональной работы и т. д. Однако партия до сих пор называется российской партией. Вот это несоответствие должно быть теперь устранено». Довольно подробно он остановился на «некоторых сомнениях» у отдельных товарищей. «Главное сомнение, которое приходилось слышать и на пленуме ЦК, это — как бы сейчас не возник вопрос об образовании русской партии и русского ЦК», — заявил Андреев. Образование русской партии и «параллельного российского Центрального комитета» Андреев назвал «величайшим вредом для нашей парии»: «ибо это фактически означало бы существование двух центральных руководящих органов нашей партии, потому что удельный вес российской части в партии союзного значения сам собою ясен». По его словам, до сих пор необходимости в образовании русской организации не было, и после переименования, которое не меняет по существу ничего ни в организационном строении, ни в ее задачах, ничего не изменится, поскольку «наша партия, в отличие от государственного строительства, является централизованной партией»[476].

* * *

Между тем на Украине в деле национального строительства обнаружились очередные «узкие места». Несмотря на очевидные перемены в отношении к политике украинизации, достигнутые в этой области успехи были не столь впечатляющи, как рассчитывало республиканское руководство. В июле 1925 г. в конфиденциальном отчете Рабкрина, направленном Кагановичу, утверждалось, что установленный на 1 января срок завершения украинизации недостижим, но при этом сообщалось о широко распространенном представлении, будто «конечный срок снова продлят, и потому не стоит торопиться». Следовательно, заключали чиновники, мы должны официально признать, что украинизация госаппарата завершена 1 января 1926 г. На съезде КП(б)У в декабре 1925 г. Каганович заявил о том, что назначенный на 1 января конечный срок останется в силе и будут уволены лишь «злостные саботажники — те, кто не хочет учиться, кто игнорирует украинизацию»[477]. Действительно, 30 декабря 1925 г. Центральная всеукраинская комиссия по украинизации советского аппарата приняла решение провести несколько показательных увольнений, основываясь на постановлении от 30 апреля, — уволить тех служащих из третьей категории, кто враждебно относился к изучению украинского языка. Впрочем, 1 февраля 1926 г. комиссия решила ограничиться «условным увольнением» с должности служащих, не владеющих украинским языком, т. е. «условно оставить» их на службе[478]. Стало очевидным, что наступающий 1926-й год должен показать, насколько серьезными были украинизационные заявления республиканского руководства.

Глава 4

«Мы стояли перед опасностью внутренней драки по национальному вопросу»: разногласия в КП(б)У

§ 1. Шумский против Кагановича

Дискуссия, начавшаяся как чисто литературная, весной 1926 г. приобрела уже иное звучание, она постепенно стала превращаться в политическую и, что было особенно опасно для центрального партийного руководства, в споры активно вовлекалась молодежь. Один из современников писал: украинская молодежь («особенно мы, пролетарские студенты») внимательно читала темпераментные статьи Хвылевого. Однако «не все призывы и утверждения принимали и одобряли»[479]. Встревоженное активизацией украинской интеллигенции Политбюро ЦК КП(б)У 22 февраля 1926 г. рассмотрело вопрос «О настроениях среди украинской интеллигенции». В принятом решении было поручено председателю ГПУ УССР В. А. Балицкому взять под контроль творческие союзы[480].

В одной из справок о состоянии украинизации указывалось, что к весне 1926 г., «несмотря на централизованность руководства процессом», элемент стихийности пока преобладал: «Более успешная украинизация низовых органов советского аппарата, а также тех учреждений, которые соприкасаются с массами украинской интеллигенции и селянства, в частности — более быстрая украинизация Правобережья и Полтавщины и отставание Харьковщины, указывают на то, что стихийность идет навстречу централизованному руководству». Особое внимание обращалось на настроения «старой» украинской интеллигенции и «украинских националистов»: «По ряду объективных причин чаша весов пока склоняется в пользу национального лагеря: новый, неблагоприятный для нас перелом в настроениях низовой украинской интеллигенции на почве невыносимо тяжелого материального положения; падение влияния профсоюза на учителей; раздражение верхов украинской интеллигенции невнимательным к ним отношением (громадная задолженность Госиздата Грушевскому и др.), третированием отдельных их представителей, даже травлей, всевозможными стеснениями, полное неиспользование нами лояльных групп… недостаточность влияния нашего на верхушки; недостаточность раскола их; почти полное отсутствие руководства таким гнездом украинской антисоветской литературы, как Академия наук, и вообще отсутствие руководства киевским культурным центром, нарастание в связи с этим, а также в связи с ростом политической активности крестьянства, антисоветских националистических настроений, попытки консолидации со стороны враждебных нам группировок и захвата влияния в тех или иных областях советского строительства и процесса украинизации; оформление идеологического фронта антисоветской интеллигенции в борьбе за „РУХ“, чрезмерная слабость наших украинских марксистских сил, совершенно не вооруженных идеологическим оружием для борьбы с противником; явное усиление украинского беспартийного элемента за счет наших партийных и беспартийных сил, несомненно отливающих из Украины в РСФСР»[481].

Особое недовольство темпами и масштабами украинизации выражал нарком просвещения УССР А. Я. Шумский. Прежде всего, подчеркивая роль пролетариата в решении национального вопроса, он настаивал на включении его в украинизационный процесс: «Имея полную возможность обеспечивать свои культурные запросы по-русски, русские рабочие должны в то же время принимать активное участие и в украинском общественно-культурном строительстве». По мнению Шумского, украинизация пролетариата на Украине способствовала бы «смычке» его с крестьянскими массами и нейтрализации воздействия на эти массы «буржуазной интеллигенции»: «…В силу отсутствия у нас руководства общественно-культурным процессом интеллигенция начинает реставрировать утраченные в 1919 и 1920 гг. связи и влияние»[482]. Кроме того, Шумский считал явно недостаточными темпы роста числа украинцев в партии и обвинял генерального секретаря КП(б)У в формализации украинизации, подчеркивая, что Каганович уделяет этому вопросу незаслуженно мало внимания. Когда стало ясно, что установленные в 1925 году сроки окончания аппаратной украинизации не могут быть выдержаны, разногласия в ЦК усилились. Шумский открыто выступил против Кагановича.

Весной 1926 г. вопрос об украинизации обсуждался ЦК КП(б)У: срок украинизации госучреждений, намеченный на 1 января 1926 г., истек, но запланированных целей достичь не удалось, и необходимо было выработать план дальнейших действий. Без сомнения, в этой области были достигнуты определенные успехи по сравнению с предыдущим периодом, когда украинских коммунистов возглавлял Э. И. Квиринг. Тем не менее сопротивление украинизационным мерам со стороны чиновников — не столько активное, сколько пассивное — чувствовалось. Украинский историк Ю. И. Шаповал обратил внимание на любопытный случай, произошедший во время работы Комиссии по судебно-политическим делам в марте 1926 г. Член комиссии М. Ф. Владимирский выступил против ведения заседания на украинском языке, поскольку «он не может следить за ходом заседания». После этого В. А. Балицкий внес предложение: «Ввиду того, что комиссия в большинстве состоит из представителей нацменьшинств УССР, деукраинизировать выступления на заседании…» Это предложение было принято, невзирая на энергичный протест Н. А. Скрыпника, который руководил этим заседанием[483].

марта в Харькове состоялось заседание Политбюро, обсуждавшее предварительные итоги украинизации[484]. Доклад делал Затонский. 2 апреля украинское Политбюро вновь обратилось к этой проблеме. Итогом стало решение перевести «Коммунист» на украинский язык не позднее 1 июня, «Пролетарий» решено было «превратить в популярный рабочий орган ЦК и ВУСПС на русском языке», а секретариату ЦК к осени внести «практическое предложение об издании популярной рабочей газеты на украинском языке»[485]. И. В. Майстренко вспоминал, что «после украинизации „Комунiста“ его ответственным редактором был назначен Панас Любченко, бывший боротьбист. Его Каганович выдвинул в рамках украинизации кадров КП(б)У с должности главы Киевского окружного (тогда это было меньше чем область) исполкома и сделал секретарем ЦК КП(б)У»[486].

Заседания Политбюро показали, что единого мнения по поводу дальнейшей украинизации нет. Каганович был против принудительной украинизации пролетариата, что вызывало яростные возражения Шумского[487]. На заседаниях шла острая дискуссия по поводу дальнейших путей украинизации. Каганович подчеркивал: «Мы не можем насильственно украинизировать русских рабочих». Украинское Политбюро 2 апреля единогласно утвердило это положение. Шумский не соглашался: он считал, что эта формулировка окажет негативное воздействие на политику украинизации[488]. Накал страстей был очень велик, сказывалась и личная неприязнь между Кагановичем и Шумским. 2 апреля отдельным пунктом повестки дня значилось «О заявлении тов. Шумского в связи с речью тов. Кагановича на ПБ от 19 марта с. г.»[489]. Через несколько дней ЦК КП(б)У разослал письмо Кагановича и Чубаря, в котором Шумский был обвинен в карьеризме, желании захватить руководящие посты в КП(б)У[490]. Шумский решил апеллировать к Сталину.

апреля 1926 г. Сталин принял делегацию КПЗУ, в составе которой был и Шумский[491]. В личной беседе с генеральным секретарем (по словам Сталина, она длилась «часа два с лишним») украинский нарком высказал свое недовольство ситуацией на Украине и предлагал исправить положение с помощью кадровых перестановок. Шумский настаивал, что «украинизация идет туго, на украинизацию смотрят как на повинность, которую выполняют нехотя, выполняют с большой оттяжкой», «рост украинской культуры и украинской интеллигенции идет быстрым темпом, что ежели мы не возьмем в руки этого движения, оно может пойти мимо нас», и предлагал провести украинизацию «прежде всего в рядах партии и среди пролетариата». Свои кадровые предложения Шумский обосновывал тем, что во главе движения «должны стать такие люди, которые верят в дело украинской культуры, которые знают и хотят знать эту культуру, которые поддерживают и могут поддерживать нарастающее движение за украинскую культуру»[492]. Шумский предлагал заменить Кагановича на В. Я. Чубаря, а председателем украинского Совнаркома сделать Г. Ф. Гринько[493].

Сталину позиция Шумского не понравилась: ему не было резона тасовать Политбюро, в роли главы украинской парторганизации ему был необходим лично преданный Каганович. Это обстоятельство сыграло решающую роль в судьбе Шумского. В письме «Л. М. Кагановичу и другим членам Политбюро ЦК КП(б)У» московский генсек подверг резкой критике его позицию, особенно требование украинизировать пролетариат. «Нельзя заставить (здесь и далее выделено Сталиным. — Е. Б.) русские рабочие массы отказаться от русского языка и русской культуры и признать своей культурой и своим языком — украинский, — писал Сталин, — Это противоречит принципу свободного развития национальностей»[494]. В этом же письме было указано на «теневые» стороны «нового движения на Украине за украинскую культуру и общественность»: «Тов. Шумский не видит, что при слабости коренных коммунистических кадров на Украине это движение, возглавляемое сплошь и рядом некоммунистической интеллигенцией, может принять местами характер борьбы за отчужденность украинской культуры и общественности от культуры и общественности общесоветской, характер борьбы против „Москвы“ вообще, против русских вообще, против русской культуры и ее высшего достижения — против ленинизма»[495]. Сталин предупреждал членов Политбюро ЦК КП(б)У, что увлекаться украинизацией нельзя и что она должна носить прежде всего большевистский, советский характер. «Прав т. Шумский, утверждая, что руководящая верхушка на Украине… должна стать украинской. Но он ошибается в темпе. <…> Он забывает, что чисто украинских кадров не хватает пока для этого дела»[496].

Не менее суровой критике была подвергнута позиция Хвылевого: «Требования Хвылевого о „немедленной дерусификации пролетариата“ на Украине, его мнение о том, что „от русской литературы, от ее стиля украинская поэзия должна убегать как можно скорее“, его заявление о том, что „идеи пролетариата нам известны и без московского искусства“, его увлечение какой-то мессианской ролью украинской „молодой“ интеллигенции, его смешная и немарксистская попытка оторвать культуру от политики, — все это и многое подобное в устах украинского коммуниста звучит теперь (не может не звучать!) более чем странно. В то время как западноевропейские пролетарии и их коммунистические партии полны симпатий к „Москве“, к этой цитадели международного революционного движения и ленинизма, в то время как западноевропейские пролетарии с восхищением смотрят на знамя, развевающееся в Москве, украинский коммунист Хвылевой не имеет сказать в пользу „Москвы“ ничего другого, кроме как призвать украинских деятелей бежать от „Москвы“ „как можно скорее“. И это называется интернационализмом!»[497]

Приговор Шумскому и Хвылевому был вынесен Сталиным окончательно и бесповоротно. «Тов. Шумский не понимает, — писал он, — что овладеть новым движением на Украине за украинскую культуру возможно, лишь борясь с крайностями тов. Хвылевого в рядах коммунистов. Тов. Шумский не понимает, что только в борьбе с такими крайностями можно превратить подымающуюся украинскую культуру и украинскую общественность в культуру и общественность советскую»[498].

§ 2. Украинизация и национальные меньшинства

Письмо Сталина было датировано 26 апреля 1926 г., т. е. буквально следующим днем после окончания сессии ЦИК СССР в Москве (она работала с 12 по 25 апреля), во время которой вновь был затронут вопрос о проведении национальной политики на Украине. Накануне сессии в украинской партийной прессе появились статьи, посвященные национальному вопросу. 7 апреля была опубликована статья А. А. Хвыли о национальных меньшинствах в УССР, в которой приводились данные о достижениях коренизации. Как указывалось в статье, с 1 апреля по 1 октября 1925 г. увеличился рост сельсоветов национальных меньшинств, в результате русских сельсоветов стало 69, немецких — 117, польских — 64, количество еврейских сельсоветов не увеличилось, осталось по-прежнему 19. Хвыля писал о необходимости «разорвать, сокрушить каменные горы старого наследия во взглядах на национальную политику» и о «близоруких фанатиках-националистах», не понимающих, что «национальный вопрос в коммунистическом направлении будет решен лишь тогда, когда будет обеспечено культурно-хозяйственное развитие каждой национальности»[499].

Через три дня, 10 апреля, в «Коммунисте» появилась публикация об украинизации наркоматов и трестов, в которой приводились данные очередной проверки на знание служащими украинского языка: в наркоматах из 2549 служащих хорошо владели языком 484, удовлетворительно — 1134 и совсем не владели — 931 человек, причем из пяти наркоматов было уволено 27 работников, «не знающих украинского языка без уважительной причины». В трестах и торгово-промышленных предприятиях из 2913 проверенных работников хорошо знали украинский язык 255 человек, средне — 1077 и не знали — 1581[500].

Статьи были опубликованы в преддверии сессии ЦИК СССР, на которой председатель СНК УССР В. Я. Чубарь вспомнил о событиях годичной давности. Упомянув, что «на одном из Всесоюзных съездов советов товарищи бросали украинскому правительству и украинским органам упрек в том, что они не ведут работы по удовлетворению запросов национальных меньшинств», он привел ряд цифр: «На 1 января 1926 г. у нас было организовано национальных районов: немецких — 7; еврейских — 2; польских — 1; болгарских — 2; греческих — 2. Национальных сельсоветов, по данным на 1 июля 1925 г., организовано: русских — 89; еврейских — 20; польских — 63; белорусских — 1; немецких — 117; греческих — 27; болгарских — 28; чешских — 13 и молдаванских, вне пределов молдавской автономной республики — 9. Эта работа не считается законченной»[501].

Присутствовавший на заседании Ю. Ларин в прениях не преминул заявить о существовании «русского вопроса на Украине»[502]. «Жалобы с Украины от поляков, евреев, немцев сократились по крайней мере на 80 %. Я имею в виду те жалобы, поток которых направлялся в редакцию „Правды“ и оттуда передавался мне. Целый ряд жалоб, которые туда направлялись, теперь отпал»[503], — признал Ларин. Однако, по его мнению, «практика относительно русских пока порой хромает».

Как и на III съезде Советов СССР, Ларин сослался на имевшиеся в его распоряжении факты. Так, в газете «Харьковский пролетарий» от 14 марта 1926 г. было опубликовано постановление окрисполкома, в котором последний «предложил всем своим отделам и инспектурам вести в дальнейшем всю служебную переписку исключительно на украинском языке. Все бумаги, присылаемые в окрисполком на русском языке, будут возвращаться обратно нерассмотренными»[504]. «На каком основании крестьянам, населяющим этот район, и рабочим, населяющим этот город, великороссам, запрещается обращаться на русском языке в наши официальные учреждения?»[505], — недоумевал Ларин. «Почему вывески на украинских государственных учреждениях, даже в тех городах, где большинство населения составляют великороссы, — должны быть только на украинском языке? Я не могу не вспомнить, что, когда Петлюра въехал в Киев, одним из первых его актов было распоряжение снять все вывески на русском языке и иметь вывески только на украинском языке. Почему это петлюровское распоряжение… возобновляется теперь?»[506] — негодовал он.

Кроме того, недовольство Ларина вызвали и методы подсчета национального состава населения ряда украинских регионов, от чего напрямую зависело то, какой язык будет «применяться в местных советах». Внимательно просмотрев книгу, изданную украинским наркоматом внутренних дел под заглавием «Национальный состав Советской Украины», докладчик обвинил украинские власти в «головотяпстве». Так, по словам Ларина, при подсчете населения Донбасса не были приняты во внимание русские рабочие, на том основании, что они являются «пришлым населением», проживающим «исключительно в рудничных и фабрично-заводских поселениях», и их нельзя смешивать с «коренным населением губернии»[507].

Ссылаясь на книгу, Ларин привел и другие похожие случаи. В 1924 г. было произведено «специальное районное описание Украины с точки зрения изучения ее национального состава» «путем опроса каждого сельсовета и о каждом населенном пункте в отдельности хорошо знающим свой район статистиком». Однако составители книги, «товарищи из украинского наркомвнудела, получив сведения 1924 г. о том, что такая-то деревня, по заявлению ее жителей — русская, в ряде случаев… поправили, что эта деревня не русская, а украинская, ссылаясь на то, что… царское правительство в 1859 г… и затем в 1864 г… считало, что эти деревни украинские»[508].

Подводя итоги, Ларин заявил, что «русские на Украине — нацменьшинство и что к ним нужно подходить как к нацменьшинству, давая те же гарантии национальных прав и культуры, какие даются другим нацменьшинствам — немцам, полякам, евреям и т. д.». «Когда мы на другой сессии будем слушать доклад не правительства Украины, а правительства РСФСР, тогда я с такой же энергией буду требовать, чтобы у нас в РСФСР также были устранены те следы великорусского шовинизма, какие есть у нас, — подчеркнул Ларин. — Я буду требовать, чтобы были созданы украинские национальные округа на Кубани, на Амуре, за Волгой, чтобы были присоединены к Белоруссии входящие теперь в Гомельскую губернию белорусские округа. Но я буду требовать, чтобы т. Чубарь не говорил, будто только русские чиновники у них на Украине недовольны некоторыми проявлениями указанной мною практики»[509].

Как и в 1925 г., после выступления Ларина незамедлительно последовала реакция. Г. Ф. Гринько заявил, что не оспаривает наличие ошибок, поскольку «в практике наших государственных аппаратов, при искусстве и желании (т. Ларин, кажется, сам оговорился, что он — не последний по части втирания очков), можно найти не только десятки, а сотни примеров самого бесшабашного головотяпства…» Но, по его мнению, «нужно заниматься не нанизыванием формально подобранных, удачных или неудачных, документов, а нужно проанализировать реальное положение вещей в республике»[510].

Гринько указывал на «особое место», которое занимает русская культура на Украине: «Надо понять это сложное положение, надо понять, что русская культура на Украине, опирающаяся на вековые традиции угнетения, а сейчас — на огромный престиж РСФСР в строительстве Советского Союза, мощно противостоит едва поднимающемуся национальному возрождению Украины. Кто хочет честно ответить на политический вопрос, кто не хочет заниматься очковтирательством, тот должен понять своеобразие этого положения, понять трудности, какие в лице русской культуры и русской исторической традиции встречает рост украинского национального строительства»[511].

В то же время представитель УССР не допускал мысли, что в республике не соблюдаются права русских: «На Украине, несомненно, не такое положение, когда утвердившаяся украинская нация угнетает нацию русскую, русское национальное меньшинство. Это — вредная сказка»[512]. По его мнению, подобные высказывания являются следствием «сопротивления русской, исторически сложившейся традиции», реакционной точки зрения, нашедшей «своих глашатаев, политиков и прокуроров, в частности в лице т. Ларина»[513].

Председатель ВУЦИК Г. И. Петровский прямо заявил о необходимости придерживаться твердой линии при проведении украинизации. «Вчера т. Смирнов говорил мне, что несколько крупных ученых заявили ему о желании переехать из Украины в Москву, потому что на старости лет они не могут сейчас изучать украинский язык. При проведении национальной политики мы будем нести большую убыль в этом отношении, пока не созреют новые советские культурные украинские силы. Всегда вновь рождающееся связано с болезнями, и это дело не составляет исключения. Пока дождешься своих ученых или приспособишь тех специалистов, которые должны будут преподавать у нас на украинском языке, несомненно, мы будем иметь, может быть, некоторое понижение культуры, но этого пугаться нельзя»[514].

Секретарь ЦК КП(б)У В. П. Затонский особое внимание обратил на вопрос о том, «чтобы русскую национальность на Украине приравнять к национальным меньшинствам»: «Я утверждаю, что это принципиально неверно… русские на Украине не являются нацменьшинством; да этого и не может быть, потому что русская культура слишком велика, обширна, могуча, — культура, которая создавалась веками до революции, но главным образом вся революционная культура. Для нас русский язык — это язык Ленина… Для нас русский язык не просто язык нацменьшинства, и русские на Украине не просто нацменьшинство, но большинство рабочего класса на Украине»[515].

Владимир Петрович Затонский (1888–1938) — украинский и советский политический и партийный деятель. Академик ВУАН (1929 год; с 1936 года — АН УССР)

Другой украинский деятель, Н. А. Скрыпник, занимавший в то время пост наркома юстиции и генерального прокурора УССР, считал, что к русским на Украине следует относиться как к нацменьшинству. «Я констатирую, что благодаря принятым украинским правительством мероприятиям мы идем к надлежащему и полному обслуживанию этого национального меньшинства в той же мере, в какой мы идем в отношении остальных национальных меньшинств, — утверждал Скрыпник. — У нас имеются районные и сельские советы с русским большинством населения, где делопроизводство и вся работа, и школы, и суд происходят на русском языке». В то же время он был отнюдь не согласен с Лариным в том, что на Украине существует «русский вопрос», поскольку «русский язык ни в каком отношении не является подавленным у нас на Украине». Скрыпник с негодованием отверг «намеки и заявления» Ларина, подчеркнув, что «русский язык является обязательным во всех школах, на нем ведется преподавание в большинстве высших учебных заведений, процент школ низших и средних, где преподавание ведется на русском языке, у нас значительно более высок, чем процент русского населения»[516].

Украинских товарищей поддержали представители других республик. То, что Ларин «перегнул палку», считали, например, представитель ЗСФСР М. Г. Цхакая, Дагестана — М. Т. Ахундов, Азербайджана — Буниатзаде Дадаш Ходжа оглы и др. Они хорошо представляли, как тоже могут оказаться на месте украинских руководителей. Однако некоторые из присутствующих признали серьезность поднятого вопроса. Например, С. Я. Тодрия (Грузия) хотя и расценил, что «тов. Ларин зарапортовался» и «подобный материал можно собрать, по всей вероятности, не только об Украине, но и обо всех республиках, в частности Закавказья», но все же вынужден был признать: «Но особенно увлекаться чрезмерно быстрым внедрением национальной культуры тоже не следует. Это лишь средство для осуществления того великого будущего, к которому мы стремимся. Возможно, что украинцы в этом отношении идут слишком далеко и средство превращают в самоцель»[517]. Интересно, что, по оценке Майстренко, «в годы украинизации грузины были искренними союзниками украинцев»[518].

Волков из Иваново-Вознесенска был более категоричен. Он считал, что «нечего подчеркивать, что т. Ларин совершил такое преступление, которое побуждает выступать целый ряд ораторов. Если этот вопрос задел за живое, стало быть, что-то есть. Может быть, не только одно украинское правительство согрешило… Такие выступления должны показать всему нашему Союзу, что к национальному вопросу в отношении всех населяющих наш Союз народностей нужно относиться внимательнее и не перегибать палки ни в ту, ни в другую сторону»[519].

Однако выступление Ларина оказало впечатление и на украинцев. В заключительном слове Чубарь вынужден был еще раз подчеркнуть, что «русский рабочий, русский крестьянин насильно украинизироваться не будут»[520]. После сессии секретарь ЦИК СССР А. С. Енукидзе опубликовал специальную брошюру, посвященную ее итогам. Он признал, что сессия «не ограничилась заслушанием доклада правительства УССР, она оживленно обсудила его и вынесла по нему довольно большую резолюцию, в которой намечались дальнейшие пути по углублению и развитию проделанной правительством УССР работы». Ссылаясь на принятую резолюцию, Енукидзе подчеркнул, что успехи у правительства УССР имеются, но это «лишь первые шаги, которые требуют дальнейшего укрепления», и необходимо и в дальнейшем проводить мероприятия «в области проведения национальной политики»[521].

Уже после сессии ЦИК СССР, 27 апреля, в украинской партийной печати появилась публикация анкеты «Руководители союзных республик о работе украинского правительства». «Московский корреспондент „Коммуниста“ обратился к председателям ЦИКа СССР и руководителям союзных республик с просьбой высказать свое мнение о работе украинского правительства в связи с докладом Чубаря на сессии Союзного ЦИКа, — говорилось в статье. — Везде — хвалебные отзывы»[522]. 1 июня появился уже более подробный ответ критическим высказываниям Ларина. В статье «Русский вопрос на Украине» Г. Ф. Гринько утверждал, что в этой проблеме следует различать несколько составляющих, прежде всего — это попытка русской культуры и ее апологетов оставаться гегемоном культурного процесса на Украине. «Зачем задерживать ход исторического развития, зачем тратить силы и дорогое время строительства на то, чтобы опуститься до уровня отсталой украинской культуры (селянской), если можно украинских рабочих и крестьян поднять до уровня культуры русской (городской), — так приблизительно можно охарактеризовать эту идеологию»[523], — писал Гринько и призывал бороться с такими настроениями, утверждая при этом, что окончательно сломить гегемонию русской культуры в культурном процессе на Украине — историческая потребность, «программа нашего строительства». Последняя, впрочем, не подразумевала разрыва «с современной русской культурой», а была ориентирована «на их сотрудничество». Упомянув ошибочность лозунгов Хвылевого, Гринько настаивал на необходимости руководствоваться несколькими принципами. Прежде всего, КП(б)У должна встать «в центре и во главе творческого культурного строительства в украинских формах», затем «необходимо окончательно сломить всякую претензию русской культуры и ее апологетов на роль гегемона в культурном процессе на Украине», наконец, «работники украинского культурного процесса… должны понять историческую потребность и социалистическую целесообразность широкого сотрудничества украинской и русской советских культур»[524].

§ 3. «Дело» Шумского

и 15 мая 1926 г., через три недели после появления письма Сталина, состоялись заседания Политбюро ЦК КП(б)У, на которых Шумский вновь отстаивал свою точку зрения на необходимость углубления украинизации. Нарком просвещения коснулся главным образом трех моментов: положение украинцев в компартии, вопрос об украинизации пролетариата и творчество Хвылевого. «У нас был недавно съезд партии, и там никто даже не говорил на украинском языке», — возмущался Шумский. «А почему они не выступали? — задавал он вопрос и тут же отвечал на него, — Потому, что они в партии забиты, загнаны и составляют меньшинство даже арифметическое, не говоря уже о влиянии. Потому, что в партии господствует русский коммунист, с подозрительностью и недружелюбием, чтобы не сказать крепче, относящийся к коммунисту-украинцу»[525].

Горячность Шумского не могла не вызвать негодования его коллег по партийной верхушке, большинство из которых были русскими по происхождению или пользовались в быту исключительно русским языком. Причем последним досталось по первое число. «В партии господствует русский коммунист… Господствует, — негодовал Шумский, — опираясь на презренный, шкурнический тип малоросса, который во все исторические эпохи был одинаково беспринципно-лицемерен, рабски двоедушен и предательски подхалимен. Он сейчас щеголяет своим лжеинтернационализмом, бравирует своим безразличным отношением ко всему украинскому и готов всегда оплевать его (может, иногда и по-украински), если это дает возможность выслужиться и получить теплое местечко»[526].

Основной вывод Шумского был категоричен: «наша партия должна стать украинской по языку и по культуре»[527]. Возмущение оратора вызвало и отношение украинских большевиков к коммунистам — выходцам из других партий. Может ли «этот бывший боротьбист когда-нибудь избавиться от этого своего рода волчьего билета, каким является в настоящем его пребывание в прошлом в рядах украинской компартии (имеется в виду Украинская коммунистическая партия (боротьбистов). — Е. Б.), и что нужно для того, чтобы это — его революционное прошлое — не являлось какой-то каиновой печатью, мешающей ему быть полноправным гражданином в партии»[528].

Невзирая на критику Сталина, Шумский продолжал отстаивать необходимость украинизации пролетариата. «…У нас получается смычка интеллигенции с крестьянскими массами, а не пролетариата с крестьянством», — негодовал он, прекрасно отдавая себе отчет в том, какое положение может занять украинская интеллигенция благодаря проводимой компартией кампании по коренизации. Выход из создавшейся ситуации Шумский видел в приобщении пролетариата к украинскому языку и культуре: «Имея полную возможность обеспечивать свои культурные запросы по-русски, русские рабочие должны в то же время принимать активное участие и в украинском общественно-культурном строительстве»[529].

Нарком просвещения принялся защищать и Хвылевого: «Нельзя же, говоря о Хвылевом, написавшем целые трактаты по вопросам литературы и искусства, выхватывать один отрывок из его произведений, одну лишь часть и по ней судить… Чем иначе объяснить, как не юношеским задором, такую логику, как „Росiя самостiйна? Самостiйна. Ну, так i Україна самостійна“»[530].

В ответ на это заявление Шумского Л. М. Каганович признал, что «отдельные факты в отношении затирания „бывших“ имеются, этого оспаривать нельзя. Партия с этими извращениями борется и будет бороться, но нельзя, как это делает тов. Шумский, доказывать, будто это у нас такая общая система в партии»[531]. В то же время подверглась критике и позиция Шумского в отношении Хвылевого: «И когда т. Шумский здесь на закрытом заседании Политбюро… вместо ясного и четкого анализа, вместо ясной постановки вопроса о том, согласен он или нет с позицией Хвылевого, пытается отделаться отговорками о будто бы неудачном выражении и проч., расценивая всю статью Хвылевого в целом и основном как положительную, то перед нами, с еще большей резкостью, встает опасность выступления Хвылевого. Как раз именно этот вопрос и положил начало тем разногласиям в основных принципиальных вопросах между Политбюро и тов. Шумским, которые мы имеем сейчас»[532].

Каганович настаивал также, что «надо внести ясность в вопрос об украинизации русских рабочих»: «партия не применяет и не применит к ним насильственной украинизации»[533], при этом партия должна убеждать русских рабочих приобщиться к украинской культуре и учиться украинскому языку для укрепления связи с коренными массами украинских трудящихся[534]. Кроме того, в ответ в упрек Шумского в том, что «мы на IX съезде выступали не на украинском языке», Каганович спросил: «Почему же т. Шумский, который язык знает в совершенстве, не выступал по-украински?»[535]

В. Я. Чубарь же подчеркнул необходимость единства сил в ЦК. Он считал, что генеральный секретарь ЦК КП(б)У должен остаться на своем месте: «Сталин недавно сказал мне и Григорию Ивановичу (Петровскому. — Е. Б.), что из разговора с Шумским понял, что Каганович нас обижает. Я сказал, что я лично никаких полномочий Шумскому не давал выступать перед Сталиным»[536]. После заседания Политбюро украинские коммунисты составили ответ генеральному секретарю ЦК ВКП(б). Они писали: «…нельзя отрицать… того, что, несмотря на несомненный перелом в отношении широких партийных масс к украинизации, — мы еще далеко не изжили здесь настроений инерции и косности, в значительной мере связанных с остатками антагонизмов периода острой гражданской войны, принимавшей в отдельных случаях, в силу специфических особенностей Украины, национальную окраску»[537]. «Инерция» и «косность» Шумского выражались в том, как «понимать украинскую культуру». Шумский «солидаризировался» в этом вопросе с Хвылевым (впоследствии, когда разгорелась борьба с «хвылевизмом» и «национал-уклонизмом», эти фамилии очень часто соседствовали).

В письме подчеркивалось, что расхождения членов Политбюро с Шумским «имеются в том, как понимать украинскую культуру (он… солидаризируется фактически с тов. Хвылевым), как относиться к украинизации русской части пролетариата и, наконец, кого считать украинским работником (иначе говоря, чьими руками должно строить КП(б)У и УССР)»[538]. Члены Политбюро подчеркнули, что они высказываются «против насильственной украинизации русских рабочих»[539].

Члены Политбюро ЦК КП(б)У прекрасно отдавали себе отчет в возможных последствиях «ошибок Шумского». В условиях ожесточенной внутрипартийной борьбы в центре, опасаясь обвинений в создании очередного «уклона» или оппозиции, они решили отмежеваться от «эсеровского прошлого» наркома просвещения: «…Наше расхождение с т. Шумским по вопросу о вовлечении украинских работников заключается в том, что тов. Шумский и его единомышленники часто склонны понимать под украинскими работниками только украинцев по национальности и то не всех, а фактически — людей, имеющих стаж пребывания в национально-социалистических партиях в прошлом, да и то лишь в том случае, если эти люди разделяют… ошибки тов. Шумского…»[540]

Через несколько дней после вышеупомянутых заседаний Политбюро, 22 мая 1926 г., Шумский решил лично встретиться и побеседовать с Кагановичем. Он передал свою просьбу через секретаря и настоял на встрече, хотя Каганович и пытался избежать разговора[541]. Шумский, видимо, понял, что сложившаяся ситуация может иметь для него неблагоприятные последствия: вмешался и внешнеполитический фактор — 12–14 мая 1926 г. к власти в Польше в результате государственного переворота пришел к власти Ю. Пилсудский. Шумский покаялся Кагановичу в том, что по отношению к нему «перегнул палку», и спросил, что нужно сделать для того, чтобы «исчерпать весь инцидент».

Как отметил Каганович в своей записке членам Политбюро по поводу состоявшейся беседы, «тов. Шумский тут же сослался на пример с т. Раковским, с которым он имел резкий инцидент и потом с ним сработался, сказал, что он может и со мной сработаться… Лично он против меня ничего не имеет»[542]. Каганович, в свою очередь, предъявил Шумскому ряд требований, в частности, настаивал на необходимости выступить «против позиции Хвылевого» и согласиться с недопустимостью насильственной украинизации русских рабочих. Шумский вынужден был согласиться с предъявленными ему требованиями[543].

Ю. И. Шаповал справедливо отмечает, что именно письмо Сталина послужило толчком к развертыванию Кагановичем кампании против «национал-уклонизма»[544]. 2–6 июня 1926 г. состоялся пленум ЦК КП(б)У, на котором пунктом 3-м повестки дня значилось «Об итогах украинизации». В подготовленных к пленуму тезисах говорилось, что «основным достижением за последний год следует считать несомненный сдвиг в сознании партийных масс в сторону понимания смысла и необходимости украинизации», хотя «мы еще не имеем решающих результатов в области украинизации партии». «Наша партия на Украине опирается на рабочий класс, большинство которого говорит на русском языке. Точно так же русским по происхождению является большинство наших старых большевистских кадров. <…> Политику украинизации мы должны проводить, прежде всего опираясь на наши основные большевистские партийные кадры, но не путем их искусственного отстранения»[545], — говорилось в тезисах. Основной задачей партии было отмежеваться как от «проведения украинизации сверху насильственными административными мерами по отношению к рабочим и крестьянам других нацменьшинств», так и от украинского шовинизма, с которым надлежало вести решительную борьбу[546].

На пленуме доклад секретаря ЦК КП(б)У В. П. Затонского, в котором осуждались лозунги Хвылевого (он «не верил в пролетариат, потому что он не связан с пролетариатом, — вот в чем его несчастье»[547]), вызвал ожесточенные дискуссии. Если представитель Донбасса Д. А. Михеенко заявил, что «генерального секретаря ЦК, председателя совнаркома и других работников» нельзя «менять как перчатки»[548], то П. К. Солодуб, бывший товарищ Шумского по партии боротьбистов, напротив, спрашивал: «если каждый член партии украинец, который ставит украинские вопросы, берется под подозрение, то почему не подумать о ненормальности этого факта?»[549] А. Я. Шумский пытался поднять вопрос: «а много ли старых партийцев, кадровиков выучили за этот год украинский язык, познакомились с историей Украины, украинской культурой? Я ни одного имени не могу назвать»[550]. Впрочем, он не преминул назвать выступление Хвылевого «политически опасным»[551]. Другой бывший боротьбист, П. П. Любченко, призывал бороться и с русским, и с украинским шовинизмом[552].

Л. М. Каганович в своем выступлении критиковал и русского коммуниста, выступающего иногда против украинизации и тем самым действующего «на руку нашим врагам из лагеря украинского шовинизма», и Хвылевого, которого губит утеря «классового подхода»: «Когда тов. Хвылевой рассматривает национальное возрождение в эпоху развития капитализма, он там видит постановку вопроса о национальной культуре, и он это переносит и к нам на советскую почву. Вот его коренная политическая ошибка…»[553] В вопросе украинизации Каганович постоянно противопоставлял великорусскому шовинисту украинского националиста, а русскому коммунисту, не понимающему необходимости украинизации, — Хвылевого, которого «губит утеря классового подхода». При этом он предупреждал украинских большевиков об опасности «внутренней драки по национальному вопросу».

Так же осторожно глава КП(б)У решал вопрос о старых и новых большевистских кадрах. «Всякую возможность выдвигать свежих, здоровых, ведущих правильную линию украинских работников мы будем использовать… Но мы имеем и попытку выступить против действительно старых большевистских кадров, при помощи которых строилась большевистская партия, на которых зиждилась ленинская партия»[554]. В этой позиции Кагановича отчетливо проглядывает манера его «друга и соратника» Сталина, предпочитавшего разыгрывать перед партией роль «золотой середины» в преддверии разгрома соперников.

Шумский пытался возражать, объяснить свою позицию. «Уже больше года идет горячая дискуссия о путях развития украинской литературы, а по сути, целого общественно-культурного процесса, — настаивал Шумский. — Молодежь борется за прояснение перспектив этого процесса… Партия, которая живет русской культурой и проводит свое внутреннюю жизнь на русском языке, стоит в стороне и не принимает активного творческого участия в этом процессе»[555]. Шумский пытался защитить и позицию Хвылевого, но делал это весьма своеобразно. С одной стороны, он признал выступление писателя «политически опасным», но в то же время выразил уверенность, что «Хвылевой хочет строить социализм», но «сделал много ошибок»[556].

Позиция Шумского подверглась беспощадной критике. Особо ожесточенный спор вызвал вопрос о бывших боротьбистах. На закрытой части заседания пленума 6 июня 1926 г. Н. А. Скрыпник от лица большинства ЦК утверждал, что «бывшие боротьбисты — незалежники-укаписты — вошли в партию (большевиков. — Е. Б.), отказавшись от своих прежних ошибочных позиций», и отстаивал необходимость включить данный тезис в резолюцию пленума. Шумский считал, что «ошибок в партии боротьбистов не было и что ее отличие от партии большевиков было лишь в постановке национального вопроса». Однако под давлением большинства ЦК он вынужден был согласиться, что «ошибки имели место», но безуспешно продолжал настаивать на нецелесообразности упоминания о них в резолюции[557].

От Шумского требовали открытого признания ошибок, поскольку своими действиями тот поставил «под удар Политбюро, центральный комитет, всю партийную организацию Украины». Нарком просвещения сначала пытался доказать, что ему было «чрезвычайно трудно работать», причем ответственность за это он возлагал на генерального секретаря КП(б)У. В конце концов Шумский был вынужден заявить, что его предложение снять Кагановича являлось ошибочным, и предложил выразить ему доверие[558]. В итоге на закрытой части пленума были подтверждены полномочия Политбюро и генерального секретаря ЦК КП(б)У, которым было выражено «полное политическое и товарищеское доверие»: «Отвергая всякие попытки о реконструировании сложившегося руководящего центра КП(б)У — Политбюро, Пленум принимает к сведению заявление тт. Гринько и Шумского, что они отказываются от таких попыток»[559].

Таким образом, на пленуме был затронут вопрос и об отношении к действующему партийному руководству, и об отношении к украинским и русским кадрам. Кроме того, Н. А. Скрыпник попытался сформулировать и позицию в отношении пролетариата: «Темп украинизации мы должны регулировать в зависимости от того, где мы ее проводим: среди той части рабочего класса, которая складывается из пролетариев-русских, или среди той части рабочего класса, что говорит на смешанном полуукраинском языке. Партия ставит себе вопрос об украинизации полурусифицированных рабочих. Вместе с тем мы обязаны твердо сказать, что не будет проводиться никакой принудительной украинизации в отношении русской части рабочего класса и вообще русских рабочих и крестьян. Тут стоит вопрос агитации, переубеждения рабочих, что им обязательно нужно знать украинский язык… Города, что были до этого времени русскими, объективно придут к тому, что они станут украинскими»[560].

Анализируя украинизацию в крупных городах и промышленных центрах, Ю. Шевелев заметил, что на практике невозможно было различить две группы рабочих, да никто и не спрашивал нерусских рабочих, хотят ли они вернуться в лоно «украинского рая»[561]. Шевелев также подчеркнул, что мировая история знает случаи, когда в процессе индустриализации, под давлением села, язык города менялся. Однако это был процесс длительный, а украинские руководители склонны были торопиться (по выражению ученого, «не хотели ждать ни минуты»): они хотели видеть индустриальные центры Украины украинскими еще до начала массовой миграции крестьян в города, чтобы новоприбывшие не оказались в русскоязычном окружении[562].

Конфликт с Шумским, которого поддерживали его бывшие товарищи по партии боротьбистов, разгорелся в период обострения борьбы Сталина с оппозицией. В июле 1926 г. состоялся пленум ЦК ВКП(б), на котором Л. Б. Каменев, Г. Е. Зиновьев и Л. Д. Троцкий снова выступили против Сталина. Как подчеркивает украинский историк В. Ю. Васильев, «Каганович и другие украинские руководители стали одними из основных объектов критики „объединенной оппозиции“. Она осуждала украинизацию, нарушение внутрипартийной демократии, авторитарный стиль руководства Кагановича. Началось широкое обсуждение этих проблем в партии»[563]. Действительно, Троцкий с иронией замечал: «Дорогие украинцы, мы, конечно, товарищеским тоном с вами равняться никак не можем, мы грубее, у вас на Украине процветает тон совершенно исключительный по мягкости, благодушию и т. д.»[564].

Выступая на пленуме в Москве, Каганович заявил, что «тт. из оппозиции, особенно тов. Троцкий, в последнее время специализируются на травле и на нападках на Украину и на Украинскую организацию. Имейте в виду, тт., ничего у вас не выйдет с Украиной. Вы, по-видимому, плохо знаете донецких, катеринославских, харьковских и др. рабочих. Мы всегда достаточно открыто, безбоязненно вскрываем свои недостатки перед парторганизацией и перед массами. А то, что понадергали именно факты, хотя вне связи с общим итогом достижений, все это говорит не в вашу пользу, а в нашу, против вас». В ответ на обвинения о «специфическом украинском тоне» лидер украинской парторганизации заявил: «Я думаю, что ваши оппозиционеры информируют вас о том, как они выступают на собраниях, предлагают свои резолюции и так далее, а вы здесь кричите: в Украине зажим, тяжелая атмосфера и т. д. Да, у нас на Украине оппозиция не имеет такой силы, которую вам хотелось бы… Я знаю, что вы имеете связь с Украиной, но ваши информаторы, по-видимому, пытаются вас подбадривать и преувеличивают размер оппозиции»[565].

Свои антиоппозиционные выступления Каганович продолжил на пленуме ЦК КП(б)У 3–4 августа. Тональность его выступления была грубой, нередко оскорбительной. Критике подверглись тезисы о невозможности строительства социализма в одной стране. Каганович говорил, что советское государство является базой мировой революции, а потому национально-государственная и международная точки зрения по этому вопросу совпадают. Как заявил украинский генсек, какого беса рабочий и крестьянин будет мучиться, страдать и строить, если он не уверен, что он построит?[566] Сталин, поддерживая Кагановича, провел последнего в июле 1926 г. кандидатом в члены Политбюро ЦК ВКП(б). В ноябре 1926 г. Г. Ф. Гринько перевели в Москву на должность заместителя председателя Госплана СССР, а затем был нанесен удар по М. Е. Яловому и Н. Г. Хвылевому — они были освобождены от обязанностей редакторов журнала «Червоний шлях», а главным редактором журнала стал В. П. Затонский.

Наступление на тех, кто «утерял классовый подход», шло в несколько этапов. О журнале «Червоний шлях» шла речь на заседании Политбюро ЦК КП(б)У 10 сентября. Издание решено было реорганизовать с целью «расширения марксистского влияния», для чего рекомендовалось организовать в журнале раздел марксистской критики и библиографии, помещать статьи на современные общественно-политические темы, следить за литературными темами и пр. Политбюро констатировало, что журнал «собрал вокруг себя в свое время соответствующие кадры украинской интеллигенции, как старой, так и молодой» и «стал заметным политическим фактором общественной жизни Украины». Однако журнал взял «слишком благожелательный, без соответствующего критического отношения курс на старую формацию „европеизированной“ (чисто буржуазной) украинской интеллигенции (неоклассики и т. п.)», поэтому не сумел дать марксистского освещения процессов общественной политической жизни[567].

сентября Политбюро вновь обратилось к этому вопросу. Каганович напомнил собравшимся, что 10 сентября было принято постановление о журнале «Червоний шлях» и теперь нужно принять решение: признать это постановление верным или отменить. Глава республиканской парторганизации настаивал на «принципиальной идейной линии» этой резолюции и верности оценок постановления Политбюро[568]. Кроме того, Каганович подверг критике группу, которая «задавала тон» журналу, и прежде всего Хвылевого. «Мы будем приветствовать Хвылевого и проч., если они пойдут по пути исправления своих ошибок…» — настаивал Лазарь Моисеевич и предлагал более решительно «критиковать и указывать на ошибки»[569]. Вспомнил Каганович и о Шумском, который обещал «выступить против Хвылевого». По оценке украинского генсека, начиная с июньского пленума «активной поддержки ЦК в борьбе с уклонами Хвылевого мы не встретили»[570].

Коснувшись ошибок наркома просвещения, Каганович отметил, что решающим остается вопрос о темпе украинизации: «мы не должны смешивать украинизацию аппарата с украинизацией рабочих масс». Кроме того, подчеркнул генеральный секретарь, нельзя отождествлять украинизацию партаппарата с устранением старых большевистских кадров, напротив, «старые большевистские кадры, русские пролетарские кадры должны быть сохранены наряду с выдвижением новых кадров украинцев»[571].

ноября 1926 г. на стол Кагановичу легла справка секретаря парткома Наркомпроса Украины А. Кириченко, в которой говорилось о непосещении Шумским коллегий Наркомпроса и неуплате им партийных взносов[572]. Через несколько дней, 20 ноября, Политбюро вновь рассматривало на своем заседании вопрос о журнале «Червоний шлях». По мнению партийных лидеров, журнал ошибок не исправил, не заявил о своем согласии с линией партии по поводу путей развития украинской культуры. Вновь была отмечена неправильная позиция Хвылевого в литературной дискуссии[573].

Группа «ваплитовцев»-коммунистов — Н. Г. Хвылевой, М. Е. Яловой и А. Ф. Досвитный — 1 декабря 1926 г. выступила с заявлением, в котором признала, что лозунг об ориентации на «психологическую Европу» одновременно с разрывом с русской культурой является извращением с классовой пролетарской линии, лозунгом буржуазным. Теория борьбы двух культур в интерпретации Хвылевого соответствует экономике капиталистического развития. Они признали свои «ошибки» и подчеркнули, что всецело стоят на почве постановления июньского пленума ЦК КП(б)У об украинизации. Авторы заявления утверждали, что они ни в чем не расходятся с линией партии и отрекаются от своих ошибок[574].

Стал отступать и Шумский. 25 ноября, выступая перед коммунистами своего наркомата, он заявил, что Хвылевой встал на сторону украинского националистического лагеря. В декабре Шумский неоднократно посылал Кагановичу варианты своей критики Хвылевого. Однако всякий раз партийный лидер Украины оставался недоволен, возвращал текст и требовал его доработки, настаивая на том, что нарком просвещения должен публично заявить о своих ошибках. Наконец, 18 декабря Александр Яковлевич не выдержал: «Должен откровенно сказать, Лазарь Моисеевич, что в общем Ваши поправки произвели на меня гнетущее впечатление отношения ко мне, как к чужому и чуждому для ЦК человеку. Хотя я все сделал на июньском пленуме для того, чтобы покончить с трениями, какие имели место до этого пленума, и ни в чем принципиально не расхожусь с ЦК»[575]. Впрочем, как верно заметил украинский историк Г. Г. Ефименко, травля Шумского не стала, как в случае с оппозицией, поводом для внутрипартийной дискуссии, поскольку «общепартийная оппозиция была более враждебно настроена относительно Украины, в частности, из уст ее представителей постоянно раздавалась критика украинизационных мероприятий украинского руководства»[576].

§ 4. Украинизаторские демонстрации 1926 года

Борьба с «хвылевизмом» и «шумскизмом» развернулась на фоне очередной украинизаторской демонстрации: в начале октября 1926 г. Киевский оперный театр перешел на украинский язык. Год назад, в октябре 1925 г., была открыта Украинская государственная опера в столичном Харькове (директором стал актер и режиссер С. И. Каргальский), а теперь и Киевский оперный театр получил наименование «Киевская государственная академическая украинская опера». Для координирования деятельности национальных оперных театров трех крупных городов — Харькова, Киева и Одессы — СНК УССР создал Объединение государственных украинских оперных театров, которое возглавил режиссер И. М. Лапицкий. Все оперных коллектива начали сезоны почти одновременно: в Харькове — 30 сентября, в Киеве — 1 октября, в Одессе — 8 октября 1926 г. Оперные спектакли в этих театрах должны были исполняться на украинском языке. Однако вокруг принципа построения репертуара велось немало споров. В Харькове репертуар первого сезона украинской оперы включал в себя 6 произведений западноевропейских композиторов и 3 русские классические оперы. Как считал композитор Ф. Е. Козицкий, «принцип использования иностранных опер, но на украинском языке, должен быть положен в основу строительства будущего оперного сезона»[577]. Так, украинская переводчица, прозаик и драматург Л. М. Старицкая-Черняховская перевела либретто многих классических опер — «Орфей» К. В. Глюка, «Риголетто» и «Аида» Дж. Верди, «Фауст» Ш. Гуно, «Чио-Чио-Сан» Дж. Пуччини, «Золотой петушок» Н. А. Римского-Корсакова[578]. Опера в Киеве была торжественно открыта спектаклем «Аида» Дж. Верди, первый сезон Одесского оперного театра открылся постановкой «Князя Игоря». Зимой 1926/1927 г. в Харьков приехал Л. В. Собинов, специально выучивший украинский язык для исполнения оперных партий[579].

В то же время существовали и приверженцы репертуара из украинских, а не из «искусственно украинизованных» опер. Сторонники такого подхода говорили о «настоящем украинском» оперном театре, который создавался на общественных началах в Киеве под художественным руководством режиссера С. Бутовского в начале 1926 года. Этот коллектив, названный «Украинской музыкальной драмой имени Лысенко», активно готовил постановки опер Н. В. Лысенко «Энеида» и «Утопленница» и планировал работу над «Аскольдовой могилой» А. Н. Верстовского[580].

Людмила Михайловна Старицкая-Черняховская (1868–1941) — украинская, советская писательница, поэтесса, драматург, прозаик, переводчик, мемуарист, общественный деятель

Канадский театровед украинского происхождения В. Д. Ревуцкий вспоминал: «Огромным событием начала октября 1926 г. был переход Киевского оперного театра на спектакли на украинском языке. Уже целый год доходили увлекательные слухи из Харькова об успехах там столичной украинской оперы, а теперь это стало реальностью в Киеве. Моему восторгу не было предела, когда добрался на премьеру, хоть и сидел в 10-м ряду „галерки“. Премьерой шла „Аида“ Верди в переводе Людмилы Старицкой-Черняховской. <…> Но вершиной сезона 1926–1927 гг. в Киевской опере стал спектакль „Мейстерзингеры“ Вагнера»[581]. На это событие обратил внимание в своих воспоминаниях и литературовед-эмигрант Г. А. Костюк. Он писал, что сезон 1925–1926 гг. в оперном театре Киева был русскоязычный, а 1926–1927 г. — уже украиноязычный[582]. Подобное внимание именно к опере было не случайно, поскольку событие имело также и символическое значение. Подобным актом большевистское руководство подтверждало твердость своих намерений, как бы заявляло, что теперь украинский язык распространялся и на высокое искусство, противопоставляло свою политику политике царского правительства, запрещавшего на малороссийском наречии «сценические представления, тексты к нотам и публичные чтения»[583]. С. А. Ефремов записал в своем дневнике, что «открывали» оперу шумно, с музыкой и фанфарами, с государственным гимном и речами, говорили, «что до большевиков не было ничего, никакой украинской культуры, а большевики пришли — сразу появилась и украинская культура, театр, опера»[584].

Отношение к опере на украинском языке было двояким. Ефремов упоминал, будто бы Л. В. Собинов, приехав в Харьков, «первым делом поподчеркивал все ошибки в объявлении, что нашел у себя в гостиничном номере. Говорят также, будто где-то напечатано факсимиле его письма по поводу украинского текста в опере: пишет вроде, что украинский текст для пения годится больше, чем русский, и приближается к итальянскому». Зато другим — их Ефремов назвал «русопятской» публикой — нововведение было «как нож в сердце». Они негодовали, что «даже сам „душка Собинов“ поет „на этом, с позволения сказать, собачьем языке“». Ефремов писал, что слышал, как в театральной курилке кто-то возмущался: «Помилуйте — это верх безобразия, это кощунство коверкать стих Пушкина в „Пиковой даме“, заменяя это „Виновой кралей“»[585].

В эти же дни широко отмечался 60-летний юбилей вернувшегося в УССР в 1924 г. из эмиграции известного украинского историка и общественного деятеля М. С. Грушевского. Обстановка вокруг юбилейных мероприятий складывалась неоднозначная. Сам Грушевский и близкие к нему коллеги, как академик П. А. Тутковский, считали необходимым отметить событие очень широко. Президиум академии, в первую очередь вице-президент С. А. Ефремов и непременный секретарь А. Е. Крымский, неприязненно относившиеся к юбиляру, не торопились принимать официальное решение. Ефремов с негодованием замечал: как можно отмечать юбилей человека, запятнавшего себя доносами, коварными поступками, интригами. К тому же, считал ученый, «праздновать Грушевскому свой юбилей теперь — значит еще раз не уважать своего прошлого», «большевики, по-видимому, используют этот юбилей, чтобы окончательно утопить его в своих объятиях». В то же время ЦК КП(б)У и Наркомпрос выступали за проведение публичного чествования ученого, но стремились при этом ограничить торжественные мероприятия рамками академии. 27 сентября, за неделю до дня торжеств, состоялось Общее собрание ВУАН. Крымский на него не приехал, сообщив телеграфом, что опоздал на поезд. Президент В. И. Липский вынес на обсуждение текущие дела, и только после их рассмотрения слово предоставили Тутковскому, который сообщил, что вечер чествования Грушевского назначен на 3 октября. Он попросил разрешения на издание юбилейного научного сборника и автобиографии ученого, а также установление скульптурного бюста академика в зале заседаний. Было принято решение поручить Липскому выступить с поздравительной речью на вечере, а также издать сборник трудов и автобиографию юбиляра[586].

Мероприятие прошло под пристальным надзором партийных властей и ГПУ. Президент ВУАН на торжественном заседании 3 октября в актовом зале Киевского института народного образования назвал Грушевского одним из выдающихся сынов Украины и выдающимся ученым, а глава Киевского окрисполкома П. П. Любченко подчеркнул, что работа таких людей, как Грушевский, должна идти «по линии советской власти»[587].

Заканчивался 1926 г. еще одной важной для истории советской украинизации вехой. Начавшаяся 17 декабря перепись населения окончательно зафиксировала в качестве официального наименования понятие «украинец». В переписи 1926 г. был введен принцип этнической национальности («народности») в категоризацию населения[588]. Как считает В. А. Тишков, именно с этой переписи «была затверждена этнонациональность как всеобщий атрибут личности»[589]. В первой всеобщей переписи населения 1897 года содержался пункт о родном языке и вероисповедании, именно эти показания использовались для выводов об этническом составе населения Российской империи. К переписи 1926 года был составлен Перечень и словарь народностей[590]. В перечне народностей под вторым номером, вслед за русскими, значились украинцы. Был составлен также словарь народностей, которым должны были руководствоваться местные статистические учреждения при отнесении «многочисленных конкретных наименований народностей, полученных при регистрации, к рубрикам „Перечня“». Кроме наименований основного перечня, словарь содержал «чистые синонимы этих наименований народностей и, кроме того, названия частей народностей — географические и местные». По словарю народностей наименование «малорусы» относились к многочисленным конкретным наименованиям, и должно было быть отнесено ко второму пункту Перечня, т. е. украинцам[591].

Участвовавшая в подготовительной работе по переписи Комиссия по изучению племенного состава населения России предупреждала, что полевые материалы исследований выявили, что отнюдь не везде население понимает термины «национальность» и «народность», поэтому ЦСУ сопроводило анкеты вспомогательными материалами для разных территорий, чтобы помочь населению ответить на заданные вопросы[592]. В инструкции переписчикам на русском языке указывалось: «Для уточнения записи об украинской, великорусской и белорусской народностях в местностях, где словом „русский“ определяют свою народность представители трех этих народностей, необходимо, чтобы лица, называющие при переписи свою народность „русский“, точно определяли, к какой именно народности: украинской, великорусской (русской) или белорусской они себя причисляют; записи „русский“ и „великоросс“ считаются тождественными»[593].

На Украине в инструкции речь шла не о народности, а о национальности: «Вопрос о национальности имеет целью выяснить этнографический состав населения. За кого (по национальности) он себя считает — это считает тот, кого спрашивают. В случае если кто-нибудь затрудняется дать ответ, преимущество отдается национальности матери. Поскольку перепись имеет целью выяснить этнографический состав населения, то, отвечая на вопрос 4, нельзя путать национальность с религией, подданством, гражданством или пребыванием на территории какой-либо республики. Ответ на вопрос о национальности может не совпадать с ответом на вопрос 5 о родном языке.

Чтобы точнее сделать запись о лицах, которые, возможно, называют себя „русский“, необходимо, чтобы эти лица точнее определили, за кого сами — русских (россиян), украинцев или белорусов они себя считают.

„Россиянин“ (великоросс) считается тем же самым, что и „русский“, и в личных картах записывается „русский“»[594].

В украинской инструкции содержались также и разъяснения и по пункту о родном языке: «За родной язык того, кого спрашивают, считается тот, которым он лучше владеет. Если кто обычно говорит не на том языке, которым он лучше владеет — за родной язык считать все же тот, которым он лучше владеет»[595]. По данным переписи 17 декабря 1926 г. в УССР украинцы составляли чуть больше 80 % всего населения, численность русских не достигала 10 % (9,2 %), евреев — 5,4 %, поляков — 1,6 %, немцев — 1,36 %[596], при этом среди украинцев переписчики насчитали 94,1 % тех, кто признал в качестве родного языка украинский, и 5,9 % тех, чей родной язык был другим[597].

§ 5. И вновь Юрий Ларин

На конец 1926 — начало 1927 гг. приходится очередной этап разрешения проблемы «титульная нация — национальные меньшинства». 23 декабря было принято постановление украинского Совнаркома об удовлетворении культурных потребностей населения национальных районов. Республиканские власти констатировали, что состояние культурно-социального строительства среди населения нацрайонов на Украине, несмотря на ряд мер, предпринятых правительством, все же остается неудовлетворительным. В связи с этим окружным исполкомам предлагалось «всеми средствами содействовать развитию самодеятельности населения национальных районов в области удовлетворения культурно-социальных потребностей путем поощрения населения к открытию любых образовательных или медицинских учреждений». Местным властям полагалось предпринять меры по расширению сети школ, повышению квалификации учителей, улучшению медицинского обслуживания (в частности, речь шла о медперсонале, владеющем языком нацменьшинств) и пр., но, главное, «не допускать сокращения предусмотренных на неотложные культурные потребности нацмен ассигнований»[598].

Накануне принятия этого постановления Ю. Ларин вновь обращается к проблеме украинизации. 10 декабря 1926 г. он прислал статью в «Бiльшовик України», сопроводив ее письмом со следующим содержанием: «В „Украинский большевик“. Дорогие товарищи. В середине ноября тов. Сталин говорил со мной о некоторых явлениях в проведении нашей национальной политики и указал направить в „Украинский большевик“ статью об этом для освещения этих явлений там, откуда больше всего идет жалоб. На основании представленных мне редакцией „Правды“ материалов такую статью я составил и при сем прилагаю. Считаю полезным, чтобы, печатая статью, Вы одновременно подвергли ее критике в печати же, если с чем-либо не согласны, и солидаризировались бы с тем, с чем согласны. Впрочем, полагаю, насколько знаю Вашу позицию, принципиальных разногласий у нас не может быть, и речь идет об обращении большего внимания на работу аппарата для ее выправления»[599].

Однако статья появилась в последнем номере московского журнала «Большевик» за 1926 г. и в первом номере за 1927 г. под заголовком «Об извращениях при проведении национальной политики (в порядке обсуждения)». Ларин пытался донести до читателей мысль, что «насилие над языком трудовых масс неизбежно вызывает рост шовинизма (здесь и далее выделено в тексте статьи. — Е. Б.) с обеих сторон», что «под прикрытием сверхусердного сверхпроведения искаженной в сторону насильственности национально-культурной политики в наши ряды и в наш аппарат вносятся, таким образом, вообще элементы разложения как объективные, так и субъективные»[600].

Автор затронул в статье очень важный вопрос о соотношении понятий этничности и родного языка. Воспользовавшись привычным для себя методом, он привел выписку из одесских «Известий» за 27 июля 1926 года. В газете была помещена заметка «Перевести работу на родной язык» за подписью «Хотимлянский»: «Райком ЛКСМ задался целью перевести на еврейский язык работу комсомольской ячейки 1-й госконсервной фабрики. <…> В ячейке огромное большинство членов — евреи, но они совершенно не умеют ни читать, ни писать по-еврейски, даже говорят плохо. Актив ячейки не владеет своим родным языком. Вся работа ведется на русском языке. Райкому ЛКСМ необходимо учесть национальный состав ячейки и принять меры к переводу ее работы на еврейский язык»[601]. Негодуя против подобной «принудительной евреизации», Ларин подчеркивал, что в данном случае речь шла о людях «русской культуры, хотя еврейской национальности»[602]. Причины подобных явлений, по мнению автора, следует искать в «зоологическом русофобстве» в сочетании с антисемитизмом, что и приводит, по его мнению, к «принудительной евреизации „не владеющих своим родным языком“ евреев»[603].

Ларин вновь обратился к вопросу о русских рабочих. Критикуя «принудительную украинизацию профсоюзами», он подчеркивал, что «вообще в профсоюзах Украины… только одна шестая часть членов умеет говорить по-украински», а в городах Украины (Донбасс) «обычно говорят по-украински еще меньшая часть членов профсоюзов, чем по Украине в целом»[604], и недопустимо навязывать всем в качестве «языка обслуживания» украинский. Подобная практика может иметь негативные последствия в виде снижения общего культурного уровня рабочих, предупреждал Ларин и привел в пример письмо в «Правду» одного рабочего-металлиста из Украины. «Из грамотного меня сделали неграмотным… Пятнадцать лет своей сознательной жизни, — пишет этот пролетарий, — я участвовал в партийных организациях на территории Украины, слушал доклады и выступал на собраниях, читал газету, живу среди русских же рабочих, и вдруг мы сразу перестали понимать доклады, газеты и т. д…»[605]. В результате возникает «раздражение против украинизации». Более того, «расходящиеся с Украины вести… и разъезжающиеся с Украины люди… разносят затем зародыши таких настроений и по РСФСР», а у московских рабочих появляются вопросы: «Правда ли, что на Украине хотят на заводах рассчитать всех русских и заменить украинцами» и т. п. «Обязательность ознакомления с украинским языком деятелей профдвижения и всего рабочего класса на Украине несомненна, — признает Ларин. — …Но из обязательности ознакомления на Украине с украинским языком никоим образом не вытекает перевод на украинский язык всей работы профсоюзов… ибо для подавляющей части их членов… украинский язык не является разговорным»[606].

По мнению Ларина, введение украинского языка в городскую жизнь имеет «единственный смысл — создать внешнюю видимость, что Киев, Одесса, Харьков и т. п. центры — сплошь украинские по языку города. Но какая цена такой „потемкинской деревне“?..»[607] «Почему в Одессе, где подавляющее большинство жителей говорит по-русски, а не по-украински — на почте вывеска „до востребования“ — должна быть только по-украински и по-французски? — задавался вопросом автор. — Это установлено на Одесской почте в ноябре 1926 г. членом ЦКК нашей партии. Есть нечто кривое в такой манере украинизации»[608].

Ларин настаивал, что «принудительность в вопросе изучения украинского языка служащими соответствующих публично-правовых органов государства (судов, железных дорог и проч.) — не только не вредна, но необходима». Однако «принудительность недопустима и вредна там и тогда, где она стесняет население в употреблении неукраинского языка или навязывает ему обязательно украинский (да еще под страхом уголовной кары)»[609]. Почему столько жалоб «на применение в школах языка обучения, не являющегося разговорным для детей местного населения»?[610] Чтобы устранить подобные явления, Ларин предлагал поставить язык обучения в зависимость от языка, используемого в семье, а в качестве языка делопроизводства советов употреблять «язык большинства населения данного города, местечка или иного поселения». При этом он предлагал предоставить национальным меньшинствам «селений, местечек и городов фактическую возможность выделиться в самостоятельные, территориально обособленные советы», а «в местах с разноязычным населением» обеспечить «разноязычный состав местных советов с употреблением соответственных языков в их делопроизводстве и учреждениях»[611].

Выступления Ларина не прошли впустую — они вновь привлекали внимание к проблеме статуса русских на Украине. В еженедельной сводке секретного отдела ГПУ УССР от 1–7 января 1927 г. указывалось, что статья Ларина «вызвала среди украинской общественности большое возбуждение. На следующий же день после прибытия журнала из Москвы все номера его были расхватаны, остаток продавался из-под полы по повышенным ценам». Ходили слухи, что в Политбюро ЦК ВКП(б) существуют разногласия: Рыков, Калинин, Бухарин и Молотов «якобы не одобряют современный курс национальной политики», а Сталин «настаивает на продолжении этой линии»[612].

8–11 января на Украине при ВУЦИК прошло совещание представителей национальных меньшинств. Заместитель секретаря ЦИК СССР Н. И. Пахомов, докладывая в Президиум ЦИК СССР о результатах этого совещания, признал, что в национальном строительстве «имеются большие достижения»[613], но в то же время «очень большое значение приобретает на Украине русский вопрос», не получивший «конкретного разрешения со стороны высших руководящих органов». По его мнению, имеется ряд сложностей, связанных с разграничением сфер применения национальных языков. Несмотря на то, что «многие районы имеют в своем составе сельские советы разного национального состава: немецкие, болгарские, украинские, русские», в районных исполкомах «все делопроизводство ведется на украинском языке, в сельсоветах же делопроизводство ведется на языке данной национальности». Такая ситуация «нередко порождает недоразумения, как, например, возвращение в немецкий сельсовет всей переписки с предложением последнему присылать на „понятном“ языке свои отношения». Существенные трудности возникли и при организации школ на национальном языке, в частности, «во многих местах встает уже вопрос о высших национальных школах — 7- и 9-летках, рабфаках и др.»[614].

В дополнение к докладной записке Пахомова М. И. Калинину были направлены предложения Комиссии по русскому вопросу. В записке подчеркивалось, что «при осуществлении украинизации в местностях с русским населением имели место отдельные случаи искажения нашей национальной политики и недочета интересов русского меньшинства: советский аппарат переходил полностью на украинский язык в сношениях со всем населением, окладные листы по сельхозналогу, страховые листы и документы Госстраха, справки и удостоверения выдавались на украинском языке, печатание всех официальных материалов в центральных и местных учреждениях на двух языках также соблюдалось не всюду, отмечен ряд случаев печатания приказов и распоряжений на одном украинском языке и т. д.»[615]. По подсчетам комиссии, «процент охвата русской национальности административно-территориальными единицами исчисляется в 30,3 % всего русского населения УССР и 90 % по сельской части». Комиссия предлагала «более интенсивно» выделять русские поселковые советы на Донбассе, Криворожье и Днепропетровщине; выявлять «поселения городского типа с преобладающим русским населением» и объединить «русские сельсоветы в самостоятельные районы с русскими райисполкомами», одновременно усилив обслуживание русского меньшинства «в городах со смешанным населением»[616].

* * *

Таким образом, выступление Ларина заставило республиканское руководство вновь обратиться к вопросу о статусе русского населения в УССР. 31 января на заседании комиссии по украинизации свою точку зрения на проблему вновь высказал Н. А. Скрыпник. Он подчеркнул ошибочность воззрения на русский язык как язык «союзный» (с его точки зрения, это была неправильная позиция, являвшаяся «целиком продолжением старых дореволюционных отношений»). В то же время он продолжал настаивать, что «русская национальность на территории Украины является национальностью меньшинства и русский язык на территории Украины является языком нацменов», и, следовательно, нужны меры для соответствующего выделения нацрайонов[617].

В то же время в Москве решено было не обострять ситуацию. Центральное партийное руководство 27 января решило отклонить «предложение Ларина и др. о включении дополнительно в порядок дня сессии ЦИК СССР вопроса об охране прав нацменьшинств»[618]. Ситуация на Украине и без того была сложной: 1926 год прошел в бесконечных спорах о темпах и механизмах проведения украинизации. В наступившем году руководство КП(б)У должно было принять окончательное решение о том, каким путем будет осуществляться дальнейшее национальное строительство в республике.

Глава 5

«Мы даем отпор этому уклону шовинистическому украинскому, мы даем отпор и уклону российскому»

§ 1. «Шумскизм» и КПЗУ

год руководство Советской Украины решило начать с демонстрации своей линии в украинизации. В первом номере журнала «Бiльшовик України» за 1927 г. появилась статья А. Я. Шумского «Идеологическая борьба в украинском культурном процессе», в которой речь шла о литературной дискуссии и позиции Н. Г. Хвылевого. Автор признал, что Хвылевой «в полемике и поиске путей развития украинской культуры неожиданно стал на сторону украинского националистического лагеря и своей формулой „от Москвы к Европе“ дал ему политический лозунг»[619]. После статьи Шумского была помещена статья Н. А. Скрыпника «Хвылевизм или шумскизм» с примечанием: «редакция целиком согласна с критикой статьи т. Шумского, которую приводит т. Скрыпник»[620]. «Хвылевой, очевидно, считает, что, сделав заявление 11 декабря 1926 г. с признанием своих ошибок, он уже целиком избавился от коммунистической обязанности далее самому, именно самому выступать с проведением действительно партийной мысли»[621], — негодовал Николай Алексеевич. Следующий выпад уже следовал в отношении наркома просвещения: «Нет, тов. Шумский, вам не удастся прикрыть хвылевистские непартийные уклоны, которые даже сами ваплитовцы признали уклоном от классовой пролетарской линии, линии интернационализма»[622]. По сути Шумский целиком согласен с линией Хвылевого, утверждал Скрыпник, «он лишь против его утрированных заостренных формулировок»[623]. Вновь прозвучали слова о пролетариате Украины: «Шумский… заявляет, будто бы пролетариат не является активным фактором украинской культурной жизни. <…> Пролетариат является активнейшим фактором украинской культурной жизни. Он создает свою литературу… выводит ее из того болота, куда ее завели отдельные расхлябанные деклассированные элементы»[624].

В конце января на заседании комиссии Политбюро ЦК КП(б)У по украинизации был поднят вопрос об усилении ее «идеологического обеспечения», о кодификации законов по украинизации и равноправии языков — ведь фактически политика украинизации юридически была оформлена в виде различных инструкций и постановлений[625]. Первоочередное внимание, естественно, было уделено Наркомпросу как из-за ведущей роли комиссариата в проведении украинизации, так и из-за мало удовлетворяющей украинских лидеров позиции его главы. 2 февраля состоялось заседание украинского Политбюро, заслушавшее доклад А. Я. Шумского «Народное просвещение, политическое просвещение и культурно-просветительская работа в массах». Политбюро отметило «недостаточное руководство со стороны НКПроса процессом культурного роста страны», «неправильность линии НКПса в основных вопросах национальной политики и уклон от линии партии», «недостаточное и бессистемное руководство НКПсом украинизацией даже в количественном отношении, не говоря уже о качестве»[626]. На этом же заседании Шумский был освобожден от обязанностей наркома просвещения.

По-видимому, заседание выдалось бурным. Как утверждал Шумский, он докладывал, «что пребывание украинца партийца под постоянным подозрением в национализме в атмосфере недоверия… лишает его всякого авторитета перед беспартийными, парализует его боеспособность в борьбе с украинским национализмом, делает его пассивным и приводит его к тому, что он забивается в угол и молчит. Либо порождает другое болезненное явление, создает тип коммуниста… который в погоне за завоеванием доверия в русотяпски настроенной части партии доходит до головотяпства и садизма в борьбе с украинским национализмом (что только увеличивает национализм), изолируется от общественно-культурного украинского процесса и не только губит возможности коммунистического влияния на этот процесс и таким образом перестает быть полезным для партии, а даже просто становится вредным»[627].

Пытаясь дискредитировать Шумского как главу Наркомпроса, Л. М. Каганович на состоявшемся в феврале-марте 1927 г. объединенном пленуме ЦК и ЦКК КП(б)У заявил, что комиссариат просвещения «дошел до невероятного развала». Каганович особо отметил, что поддержка Шумским Хвылевого является недопустимой, поскольку последний — «выразитель мелкобуржуазного влияния» в партии. Впрочем, как всегда, лидер украинских коммунистов «уравновесил» это заявление выпадом в сторону «русского шовинизма Ларина»[628]. Лидер украинских коммунистов подчеркнул, что против национальной политики «выступают с одинаковой силой кадетствующая русская буржуазия и мелкая буржуазия, которая выявляет великорусский, великодержавный шовинизм, которой ненавистна наша украинизация, с другой стороны, — против нашей национальной политики выступают кадетствующие, эсеровствующие и кулачествующие буржуазные и мелкобуржуазные украинцы, которым также ненавистна наша украинизация. Ни той, ни другой стороне не нравится украинизация, потому что она направлена на укрепление диктатуры пролетариата и на успешное строительство социализма»[629].

Л. М. Каганович подчеркнул, что «тов. Шумский своим главным лозунгом выдвигает дерусификацию, а что это означает? Дерусификация означает забыть русский язык, перестать быть русским, перестать читать и заниматься русской культурой, а мы говорим — будь русским, занимайся этой культурой, читай книжки по-русски и т. д., и т. д., но украинизируйся»[630]. «Я думаю, что так могут поступать только люди, которые ставят интересы своей „парламентской“ политики выше деловой работы по руководству крупнейшим и важнейшим наркоматом, только люди, для которых игра в дискуссию дороже крупнейших, важнейших задач нашего строительства», — с пафосом восклицал украинский генсек. И продолжал, уже обращаясь к новому наркому просвещения: «Я думаю, что тов. Скрыпник наконец упорядочит работу Наркомпроса, там очень длительное время руководитель почти не работал»[631].

О роли пролетариата в политике украинизации говорил и В. П. Затонский: «…хребет русифицированному пролетариату тут ломать нельзя… создание таких условий, при которых рабочий, связанный с украинским языком, с украинской культурой в прошлом, не терял бы связи с нею, создание таких условий, что работник, даже не украинец по происхождению, потихоньку привыкал к мысли, что он живет на Украине, к мысли, что есть на свете такой украинский язык, которым следует интересоваться… понимать, привыкать к культуре большинства того народа, среди которого он живет»[632].

Резолюция пленума отличалась осторожностью. С одной стороны, республиканское партийное руководство высказалось против излишне активных украинизаторов пролетариата, но, с другой стороны, осудило и «шовинистические» настроения в его среде. В своей резолюции пленум отметил: «Твердое проведение украинизации, с заострением внимания на украинизацию партактива, в особенности в промышленных округах и районах при всемерном обеспечении прав нацменьшинств и решительном исправлении имеющихся извращений, в частности, по отношению к русской части пролетариата; усиление идейной борьбы со всякими националистическими уклонами и настроениями в рабочем классе, крестьянстве и партии, в частности, с имеющимися проявлениями антисемитизма; усиление борьбы с растущими враждебными элементами (кулак, нэпман) и попытками их политического оформления»[633].

Решением пленума А. Я. Шумский был отправлен в распоряжение ЦК ВКП(б) в Москву, и заседание Политбюро 25 февраля уже состоялось без его участия. «Уход» Шумского послужил стимулом к обсуждению в обществе перспектив украинизации. В еженедельной сводке секретного отдела ГПУ УССР (30 января — 5 февраля 1927 г.) было отмечено: «профессор Шиманович (И. И. Шиманович — бывший украинский эсер, член Центральной рады, был профессором Киевского сельскохозяйственного института. — Е. Б.) по поводу украинизации говорит: „Москва против украинизации, боится ее и хочет колонизировать Украину. Уже начинают наступать на боротьбистов, которые безоговорочно и до конца проводили украинизацию“»[634]. Впрочем, в той же сводке значилось, что «среди киевской правой профессуры очень распространено мнение о том, что Соввласть, проводя украинизацию, впадает в крупнейшую ошибку. В процессе украинизации, по их мнению, развиваются украинские националистические настроения, рост которых неизбежно поведет через 2–3 года к полному отделению Украины от России. Поэтому, хотя украинский язык всем им очень не по душе, изучать его они считают необходимым»[635]. В следующей сводке уже целый пункт был озаглавлен «Слухи о причинах ухода Шумского». Например, сотрудник Наркомпроса Зинкевич, бывший эсер, заявил, что Шумский снят «не по политическим мотивам, а потому, что он просто шляпа и никуда не годился». Украинский советский актер П. К. Саксаганский, именем которого названа одна из центральных улиц Киева, в разговоре с сотрудниками комиссариата говорил: «…Очень хорошо, что Шумского прогнали. Он хоть и украинец, но большой дурак…». Сотрудники ГПУ отмечали, что среди русской части сотрудников Наркомпроса царит убеждение в том, что с уходом Шумского ослабнет темп украинизации, что «с его уходом эта украинизация уничтожится», что Шумский, Гринько и Хвылевой представляли одну компанию и «теперь эта компания разбита и их всех спровадят с Украины»[636].

Впрочем, были и другие оценки произошедших изменений в составе республиканского руководства. В 1927 г. в ВУЦИК поступило письмо, подписанное членами «Украинского национального комитета». В нем говорилось, что на Украине везде во главе стоят евреи и москали, украинцев нигде во главе нет, а если кто и попадался случайно, то его «заедали москали и евреи и сажали своего». «Когда же кто-нибудь осмеливался протестовать против этого, то его обвиняли в контрреволюции, поэтому все боятся и молчат, — негодовали авторы документа. — Гнет и террор над украинцами страшенный»[637].

«Дело Шумского» отразилось и на отношениях между КП(б)У и Коммунистической партией Западной Украины (КПЗУ). В целом до конца 1920-х годов украинизация хотя и по-разному (и часто весьма неоднозначно[638]) оценивалась различными политическими силами на Западной Украине, однако в целом отношение к ней было довольно позитивным. После признания Советом послов Антанты юридических прав Польши на Восточную Галицию провозглашение в СССР курса на коренизацию воспринималось как частичное осуществление национальных устремлений. Например, львовское «Дiло» считало, что, «при всей ограниченности теперешних украинизационных попыток, они имеют определенно позитивное значение»: «осуществление наших национальных идеалов реализуется хотя и медленным, но уверенным шагом»[639]. По мнению газеты, события в Советском Союзе вообще и в УССР в частности вызывают большую заинтересованность у западных украинцев, «которые знают очень хорошо, что судьба и будущее соборной украинской нации зависит от политических достижений и социально-экономического роста и культурного развития украинских масс там, на широких пространствах Большой Украины»[640]. Неудивительно, что с 1923 г. увеличился въезд украинской интеллигенции в УССР из-за рубежа, как уроженцев Поднепровья (реэмигрантов), так и галичан. Так, 4 октября 1925 г. С. А. Ефремов писал Е. Х. Чикаленко о том, что «кому можно возвращаться — нужно возвращаться», поскольку работников мало, а работы — непочатый край[641]. И. В. Майстренко отмечал: «Значительным событием в украинской жизни Харькова было возвращение из эмиграции целой группы украинцев… украинскими „сменовеховцами“ были левые социалисты, которые полагали, что в советских условиях украинизации Украина возродится национально-государственно»[642].

Любопытное воспоминание о киевском студенчестве оставил литературовед Г. А. Костюк, учившийся в 1925–1929 гг. в Институте народного образования, бывшем Киевском университете им. Св. Владимира, а потом ВИНО им. Драгоманова. «Павлов (укр. Павлiв. — Е. Б.) Иван, крестьянский сын, мой ровесник, из Галичины, происходил, если память мне не изменяет, из села Зашкова. В 1924 году закончил гимназию. Дальнейшие университетские штудии в Польше, как известно, были затруднены, особенно для украинцев. И в тот же час от молодых советофилов он услышал, что в Советской Украине все крестьянские дети в высших школах обучаются беспрепятственно. Тогда он, в 1924 году, нелегально перешел границу. Тут его долго прослушивали, пока не убедились, что он никаких диверсионных заданий не имеет, но в институт не пустили. Направили сначала на Кубань, на какую-то работу, а фактически на практическую проверку. Только через год он получил направление в институт»[643].

Действительно, украинизация требовала большого количества специалистов со знанием украинского языка. 6 августа 1925 г. комиссия по украинизации Политбюро ЦК КП(б)У специально рассматривала вопрос об использовании украинской интеллигенции из Восточной Галиции. Было решено выявить «все способные к работе силы и использовать их» в УССР[644]. А. С. Рублев отмечает, что приезжающие из-за границы в УССР обязательно заполняли стандартный печатный бланк с текстом, подпись под которым должна была подтвердить их лояльность в отношении советской власти. В бланке значилось: я, нижеподписавшийся, удостоверяю свое искренне желание вернуться на Украину и стать верным гражданином УССР. Далее значилось: «Будучи втянутым врагами народа в борьбу против рабоче-крестьянской власти, я некоторое время работал в ущерб интересам рабочих и крестьян. Теперь, признавая эту свою вину, торжественно обещаю в дальнейшем быть лояльным к рабоче-крестьянской власти и всеми силами стараться искупить своей работой свои ошибки и помогать строительству народного хозяйства Советской Украины»[645].

На родину вернулись известный украинский политический деятель, историк М. С. Грушевский, географ С. Л. Рудницкий, специалист по международному и государственному праву, истории юриспруденции М. М. Лозинский, в Укрнауке работали М. И. Яворский, К. И. Коник, М. Л. Баран; ученым секретарем Наркомпроса были А. И. Бадан-Яворенко, а затем И. М. Зозуляк; личным секретарем Скрыпника был галичанин Н. В. Ерстенюк. Немало галичан было и среди писателей, художников, артистов. Например, среди актерской группы Государственного драматического театра «Березиль» также были уроженцы западноукраинских земель А. Бучма, И. Гирняк, М. Крушельницкий, С. Федорцева[646].

В такой ситуации неудивительно, что на Западной Украине весьма внимательно следили за событиями на Советской Украине. Несмотря на материальную зависимость от ВКП(б), КПЗУ очень болезненно восприняла «дело Шумского». Любопытно, что в преддверии мартовского пленума ЦК КП(б)У 1927 г., который положил начало непростому периоду в отношениях между Харьковом и западноукраинскими коммунистами, Политбюро ЦК ВКП(б) в феврале постановило «отпустить на работу в Западной Украине 200 тыс. рублей, установив контроль КПЗУ за расходованием этих средств». При этом «на укрепление работы вне Западной Украины (в Чехии, Буковине и Бессарабии) отпустить 50 тыс. рублей»[647]. Тем не менее на пленуме член ЦК КПЗУ К. А. Саврич (Максимович) заявил о своем несогласии с решением об отзыве Шумского с Украины. По его мнению, Шумский с первых дней революции был одним из активных руководителей борьбы против украинского национализма за власть рабочих и крестьян на Украине, к нему приковано внимание «целой страны по обеим сторонам границы», и поэтому отъезд Шумского с Украины мог быть «использован националистическими кругами с целью дезориентации» и вербовки «неустойчивых элементов под флаг фашизма УНДО — Пилсудского». А главное, западноукраинский коммунист не видел принципиального расхождения Шумского с линией ЦК КП(б)У[648].

Высказывание Максимовича имело тяжелые последствия для судьбы КПЗУ. В том же месяце состоялся расширенный пленум ее ЦК, который подчеркнул, что Максимович высказал только свою точку зрения на целесообразность отъезда Шумского из УССР[649]. Тем не менее большинство западноукраинских коммунистов во главе с О. Васильковым, Р. Турянским, К. Максимовичем заявили об отклонении ЦК КП(б)У от ленинской линии в национальном вопросе, об ослаблении украинизационной политики и усилении великодержавного и националистического уклонов в партии, торможении темпов украинизации, недооценке значения украинизации пролетариата, формализме, кампании против «бывших» (боротьбистов и укапистов), а также таких лучших представителей украинских коммунистов, как Шумский и Гринько[650].

Реакция Харькова последовала незамедлительно. Уже 9–12 апреля был проведен специальный пленум ЦК КПЗУ в Гданьске на конспиративной квартире партии. Присутствовали и представители КПП, из Харькова приехал Н. А. Скрыпник, который сделал доклад о национальной политике КП(б)У и зачитал письма ЦК с обвинениями в адрес Шумского и с осуждением позиции Максимовича и Турянского. Но большинство членов ЦК КПЗУ не хотело соглашаться с тем, что Шумский разошелся с партийной линией. Из 12 членов и кандидатов в члены ЦК лишь двое поддержали проект резолюции об ошибочности выступления Максимовича. В результате была принята резолюция, в которой позиция Максимовича расценивалась как правильная, что никак нельзя расценивать как несогласие с линией ЦК КП(б)У в национальном вопросе. Одновременно пленум заявил о том, что не видит национального уклона у Шумского[651].

§ 2. Новые завоевания украинизации

Сразу после этих событий руководство Советской Украины решило продемонстрировать серьезность намерений в отношении проведения советской украинизации и приняло окончательное решение по вопросу о статусе русских в УССР. К этому моменту украинизация по Кагановичу уже стала приносить плоды. Как показала проверка союзным партийным руководством практики проведения аппаратной коренизации, в 1926 г. среди специалистов центральных органов УССР украинцев насчитывалось 29,6 %, а «в среднем по кадрам» — 32,2 %»[652]. При этом «за злостное нежелание учиться украинскому языку по центральным учреждениям было уволено 263 работника, 3,2 % всех служащих». За 1926 г. процент работников советских учреждений, вполне владеющих украинским языком, увеличился на 12 %, умеющих читать и писать, но плохо говорящих — на 27,3 %[653]. Каганович в своих «Памятных записках» не без основания смог сделать заключение: «Мы преодолевали сопротивление проведению украинизации великодержавных националистических элементов, выступавших против украинизации»[654]. Эти успехи требовалось закрепить, и весной-летом 1927 г. произошло несколько событий, которые должны были уверить общественность и Советской Украины, и Западной Украины, что украинизация продолжается, несмотря на историю с Шумским.

Прежде всего, была поставлена точка в вопросе о статусе русского населения в УССР. В резолюции 19 апреля 1927 г. «Об итогах украинизации» Политбюро ЦК КП(б)У констатировало «рост шовинистических настроений, как среди русских, так и среди украинских элементов мелкой буржуазии, пытающихся оказать влияние на рабочий класс и даже на отдельных членов партии». Основным орудием в борьбе с шовинизмом Политбюро в Харькове считало «дальнейшее решительное и твердое проведение украинизации, с обеспечением интересов национальных меньшинств». Однако было признано, что «к числу нацменьшинств на Украине относится также и русское население, обеспечение культурных интересов которого должно проводиться наравне с прочими нацменьшинствами». Поскольку «русский язык является языком значительной части рабочих, а местами (и как раз в наиболее промышленных районах) большинства рабочих», за русским языком признавалось «особое значение по сравнению с языками прочих нацменьшинств на Украине», что подразумевало обязательное преподавание русского языка в школах, обязательную публикацию правительственных распоряжений наряду с украинским также и на русском языке. «Однако это ни в коем случае не может служить прикрытием для попыток создать для русской культуры на Украине господствующее положение, которым она пользовалась при царизме»[655], — отмечали украинские руководители.

Более того, в это же время руководство Советской Украины решило в очередной раз продемонстрировать озабоченность положением украинцев за пределами родной республики — в РСФСР. Харьков остался недоволен процессом урегулирования границы между УССР и РСФСР, завершившимся в 1925 г., поскольку к УССР отошла меньшая, чем рассчитывали в Харькове, территория[656], и периодически считал нужным напоминать о том, что за пределами УССР «обслуживание» украинцев на родном языке ведется плохо. Статьи на эту тему периодически появлялись на протяжении всего «правления» Кагановича. В 1925–1926 гг. несколько статей на эту тему было опубликовано в газете «Вісті ВУЦВК», а в 1927 г. там велась постоянная колонка об украинцах в РСФСР. По подсчетам Т. Мартина, в 1925 г. было опубликовано четыре статьи на эту тему, в 1926 г. — шесть, в 1927 г. — 34 колонки, большинство которых состояло из нескольких статей[657]. В мае 1927 г. ЦК КП(б)У даже направило в ЦК ВКП(б) докладную записку по этому вопросу. Ссылаясь на то, что в непосредственно прилегающей к УССР территории РСФСР оставалось около 2 млн украинцев, расселенных компактными группами в Курской, Воронежской губерниях и Северо-Кавказском крае, украинский ЦК предлагал передать Украине часть районов Курской и Воронежской губерний, заселенных, по мнению Харькова, украинцами, а также вернуть УССР Шахтинский и Таганрогский округа[658]. При этом украинские коммунисты ссылались на прошедшую в 1926 году перепись. Протокольная запись гласила: «В связи с тем, что прошедшая Всесоюзная перепись дает исчерпывающие данные, признать необходимым поставить вопрос в ЦК ВКП(б) о присоединении к Украине приграничных районов с большинством украинского населения. Просить ЦК ВКП(б) создать специальную комиссию»[659]. Правда, в Москве создавать комиссию не спешили[660].

Одновременно с подобной демонстрацией «твердой линии» в украинизации республиканское партийное руководство приступило к решительным действиям против КПЗУ, посвятив ей весну-лето 1927 г. 9 мая руководство КП(б)У поставило вопрос об отзыве Максимовича с должности представителя КПЗУ в Коминтерне, а затем лишило его статуса кандидата в члены ЦК КП(б)У[661]. Через несколько дней, 14 мая, на заседании Политбюро Н. А. Скрыпник предложил обратиться в Коминтерн: «Коммунистический Интернационал обязан обратить внимание на то, что происходило на территории Коммунистической Украины»[662]. Скрыпника волновали появившиеся статьи в зарубежной печати (немецкой, польской, украинской) о том, что «ведется борьба Москвы против Украины, что откомандирование тов. Шумского с Украины означает поход Москвы против Украины»[663]. Г. И. Петровский высказал опасение, что в случае осложнения международной ситуации «дело Шумского» может быть использовано врагами советской власти: «…представьте себе положение на случай войны по всей польской границе в Галиции и других местах, коммунисты будут настроены против нас… это в высшей степени опасно для интересов мировой революции и для нашей страны»[664]. Спустя два дня, 16 мая, ЦК КП(б)У приняло резолюцию «о позиции ЦК КПЗУ в национальном вопросе», в которой объясняло свое решение обратиться в Коминтерн. Как говорилось в документе, отказавшись отмежеваться «от мелкобуржуазного националистического уклона т. Максимовича», пленум ЦК КПЗУ тем самым «оказывает идейную помощь этим националистическим уклонам», «становится сам на путь того уклона, и таким путем образовывается единый фронт националистического уклона в области украинского национального вопроса»[665].

Жесткие действия против КПЗУ проводились на фоне подготовки к лингвистическому форуму общеукраинского масштаба. Советская украинизация, направленная на повышение статуса украинского языка, создавала условия для активной работы лингвистов, что было особенно актуально в условиях незавершенности процесса унификации литературной нормы. Поэтому, как пишет О. А. Остапчук, «выбор языкового „идеала“ был особенно труден и сопряжен с решением целого ряда вопросов культурной ориентации: кодификаторам предстояло определить, какие элементы внутриязыковой структуры признаются „нашими“, а какие таковыми являться не могут»[666]. Именно эту задачу должна была решить Всеукраинская конференция по вопросу упорядочения орфографии. Она открылась 25 мая в Харькове и проработала до 6 июня 1927 г., причем в ее работе приняли участие четыре представителя Наркомпроса, пять академиков, 28 профессоров лингвистики и филологии, 8 учителей, 7 журналистов и 8 писателей. Были и представители Западной Украины: из Львова приехали К. Студинский и И. Свенцицкий, из Праги — В. Симович. По данным А. Н. Синявского, на конференцию приехали свыше 50 делегатов, Н. А. Скрыпник писал о 75[667]. Среди прочих, на конференции возник вопрос о латинизации украинского языка. С этим проектом выступили М. Г. Йогансен, Б. Д. Ткаченко и Н. Ф. Наконечный, впрочем, эта идея была отклонена.

Перед конференцией стояла сложная задача согласовать существовавшие орфографические традиции. Так, среди прочих, наиболее остро стояла проблема использования букв «г» и «ґ», а также твердого и мягкого «л» в иноязычных словах, т. е в той области, где наиболее различались западно- и восточноукраинские орфографические традиции. К единому мнению участники конференции не пришли, и окончательно решить вопрос должен был ее президиум, в состав которого вошли Н. А. Скрыпник и его заместитель А. Т. Приходько, историк, писатель и переводчик А. Е. Крымский, лингвист А. Н. Синявский и писатель С. В. Пилипенко. После окончания конференции была создана государственная комиссия во главе со Скрыпником, которая, после долгих дискуссий, пришла к компромиссу и решила, что слова греческого происхождения следует передавать в украинском писании через «л» и «г», слова с латыни или других европейских языков — «л» мягким и «ґ». 4 сентября 1928 г. постановлением Совнаркома УССР нормы орфографии были утверждены, а 6 сентября Скрыпник подписал текст «Українського правопису» (его именовали «скрыпниковским»): он не только содержал правила орфографии и пунктуации, но и кодифицировал фонетическую и морфологическую структуры украинского письменного литературного языка[668].

Впрочем, работа конференции отнюдь не помешала Скрыпнику продолжить обвинительные выступления против Шумского. В последние дни работы конференции, 3–8 июня, состоялся пленум ЦК КП(б)У. Выступивший с обличительной речью Н. А. Скрыпник заявил: «Даже в 1926 году… когда Шумский резко противопоставил свои заявления линии партии, нам удалось совместной работой, долгой товарищеской работой в комиссиях прийти к такой резолюции, к которой мог присоединиться т. Шумский. Однако это не удалось. Были попытки найти пути группового противопоставления внутри партии КП(б)У со стороны т. Шумского. Они не нашли никаких последствий внутри нашей партии. <…> Не найдя себе почвы на Украине в рядах нашей партии, т. Шумский попробовал найти себе почву за пределами нашей партии в рядах другой коммунистической организации, ища себе поддержку со стороны коммунистической партии Западной Украины»[669]. Пленум принял заявление ЦК КП(б)У в исполком Коминтерна, в котором речь шла об опасности украинского националистического уклона в рядах КП(б)У, а также резолюцию «О линии национальной политики КПЗУ» и обращение к ЦК КПЗУ.

Через несколько дней, 11 июня, в Полтаве на расширенном собрании партактива Каганович вновь обратился к болезненному для КП(б)У вопросу. «Мы имеем внутри нашей партии уклон Шумского и группы, которая идет с ним. С ним очень долго боролись, долго пытались тянуть их на путь истины, на путь партии, нам этого не удалось. Мы обсудили на пленуме националистический уклон вообще и уклон Шумского, который выражается в ненависти не только к русским, но и к малороссам». Генсек убеждал собравшихся полтавчан, что «весь этот уклон, потворствующий шовинистическим настроениям, отразился и в Западной Украине». «Москва сняла Шумского за то, что он защищал интересы Украины, конечно, он принимался изобразить дело так, — негодовал Лазарь Моисеевич. — На самом деле это не верно, партия на Украине ведет твердую политику проведения украинизации… Мы даем отпор этому уклону шовинистическому украинскому, мы даем отпор и уклону российскому»[670]. Вспомнил Каганович и статью Ларина в «Большевике», подчеркнув, что говорить о насильственной украинизации русских нельзя: «А мы должны каждому русскому рабочему сказать: мы тебя не насилуем, но если ты как честный сознательный пролетарий хочешь руководить массой, должен изучать культуру той страны, где ты живешь, где большинство населения разговаривает на том языке, который ему родной»[671]. В то же время украинский партийный лидер заявил, что «среди рабочего класса имеется большое количество украинцев», которые русифицированы и оторваны от украинской культуры. Их надлежало «привлекать к украинской культуре»[672].

Одновременно в июньском номере журнала «Більшовик України» была опубликована статья В. П. Затонского по украинскому национальному вопросу, в которой появились новые нотки. Пассивное, «иногда даже подозрительное, отношение пролетариата и части партийцев (а оно еще есть) к вопросам развития нацкультур нерусской части Союза» было названо «пережитком вековых предрассудков старого мира, отчасти влияния крикливой мелкобуржуазной стихии (прежде всего интеллигенции), а чаще всего это совсем не шовинизм, а безразличие к нацвопросу, непонимание его значения, которое базируется на слишком упрощенном подходе к жизненным противоречиям, отношение, основанное на внутреннем стремлении к пролетарскому единству, т. е. к настоящему интернационализму, хотя и неправильно понимаемому»[673]. Затонский призывал бороться с предрассудками русской и русифицированной части пролетариата, с искажениями интернационализма, «которые переходят в русотяпство», и предлагал убедить пролетариат «принять активное участие в украинизации»[674]. Впрочем, традиционно досталось и русскому шовинизму, и украинскому, а также опасности разрыва культурных связей украинской культуры с русской.

Заявление об опасности разрыва культурных связей можно считать не случайным: если 19 апреля Политбюро открыто решило признать русских национальным меньшинством на Украине, то теперь следовало решить проблему русских национальных административных образований. На вопрос, можно ли выделять города с преимущественно русским населением в такие образования, в резолюции говорилось однозначно: выделение городов в отдельные административно-территориальные единицы нецелесообразно, поскольку они являются центрами районов с неукраинским населением, и это может привести к разрыву культурной связи между рабочим классом и крестьянством. «Выделение городов нецелесообразно еще и потому, что динамика социального развития неминуемо ведет к их украинизации по примеру аналогичного процесса изменения национального характера города в соответствии с национальным составом большинства населения страны в Чехии, Венгрии, Латвии и других странах»[675], — говорилось в резолюции.

Это положение было закреплено 6 июля 1927 г. в постановлении ВУЦИК и СНК УССР «Об обеспечении равноправия языков и о содействии развитию украинской культуры», кодифицировавшем все законодательство в сфере украинизации. В постановлении говорилось, что потребности национальных меньшинств на территории УССР обеспечивались путем выделения национально-территориальных единиц. В национально-территориальные административные единицы выделялись местности, в которых преобладающая часть населения не принадлежала к украинской национальности. Языки всех национальностей, проживающих на территории УССР, объявлялись равноправными. Хотя официальным языком был признан украинский, в национально-территориальных административных единицах языком официального общения считался язык преобладающей там национальности. Особо подчеркивалось, что города и поселки городского типа не выделяются в национально-территориальные единицы. В учебных учреждениях украинский язык и украиноведение, а также русский язык считались обязательными дисциплинами. Кроме того, не допускалось принятие на работу в государственные организации служащих, не знавших украинского языка[676].

§ 3. Борьба с критиками: Ваганян, Ларин и другие

Республиканское руководство вынуждено было бороться не только со сторонниками активизации украинизационных процессов. Продолжались нападки на украинское руководство противников украинизации. В 1927 г. появилась работа известного оппозиционера В. А. Ваганяна «О национальной культуре». Он писал, что национальная культура «появилась только в момент появления буржуазии» и служит для того, «чтобы через ее посредство сделать идеи господствующего класса господствующей идеей народа, идеей всей нации»[677]. С точки зрения Ваганяна, основной особенностью национальной культуры является национальное замыкание, самоограничение. Следовательно, «борьба с национальной культурой… является одним из необходимых этапов борьбы с национализмом, с национальной замкнутостью и исключительностью, с заскорузлостью и национальным партикуляризмом»[678]. Национальная культура, по Ваганяну, противостоит интернациональной культуре на национальных языках, и отсюда следует «негативная задача» борьбы с национальной культурой и «позитивная» — создание интернациональной культуры на национальных языках[679].

В своей работе Ваганян касался и ситуации на Украине. Особенно его беспокоила «нынешняя ориентация национальной украинской интеллигенции на галицийско-украинскую речь», что означает «самую несомненную попытку оторвать нарождающуюся интернациональную культуру украинского пролетариата от родственной по идеологии культуры великорусского рабочего класса»[680]. Ваганян понимал, что причиной этой тенденции являлось «желание поскорее и решительнее отделить, обособить, выделить и специфизировать украинский язык от великорусского»[681]. Он выступал против повсеместного похода на русский язык («который ведется теперь с особым рвением во всех автономиях и республиках»[682]), поскольку русский язык «есть межнациональный язык нашего Союза», и поход против него — это поход против «нашего общего хозяйства… против нашей партийной политики»[683].

Как считает В. Ю. Васильев, рассуждения Ваганяна логично вели к политическим обвинениям против Л. М. Кагановича и украинского руководства в искажении партийной линии, измене интересам рабочего класса, дружбы народов СРСР[684]. В июне 1927 г. на заседании ЦКК ВКП(б) политику украинизации подверг критике Г. Е. Зиновьев, заявивший, что линия КП(б)У противоречит общепартийной национальной политике. В ответ председатель национальной комиссии ЦКК ВКП(б) К. Таболов опубликовал статью, в которой отметил, что на Украине выпады против украинизации восприняли как лозунг «Прочь украинизаторство, пусть живое русификаторство!», что вызывало шатание среди некоторых партработников и русских бюрократов. Таболов напомнил высказывание Сталина на Х съезде РКП(б) о том, что украинская национальность существует. 14 июля секретариат ЦК КП(б)У направил директиву местным парторганизациям активнее обнаруживать оппозиционеров и исключать их из партии[685].

Осень 1927 г. выдалась для Кагановича напряженной. И борьба с оппозицией, и конфликт с КПЗУ набирали обороты. Республиканское руководство вынуждено было защищать свою линию в проведении национальной политики. Сначала в сентябре в журнале «Бiльшовик України» появилась статья В. Юринца «О националистическом уклоне в Коммунистической партии Западной Украины». Юринец расценил выступление Максимовича в качестве «симптома угрозы утраты» пролетарского руководства в национальном революционном движении, как проявление пассивности «против усиливающейся волны национализма среди мелкой буржуазии»[686].

В октябре «Бiльшовик України» разразился сразу двумя статьями в адрес критиков методов республиканского руководства. 10-й номер открывался передовицей «Национальный вопрос на Украине и оппозиция», в которой читателей уведомили о высказывании Г. Е. Зиновьева на заседании Президиума ЦКК 24 июня 1927 г.: «Сталин проводит архибеспринципную политику в отношении национального вопроса. Разводят, как бы сказать, искусственно „левых“ и „правых“, а потом их стукают лбами. На Украине проводят такую „украинизацию“, которая явно противоречит нашей национальной политике, бьет по нашей линии по этому вопросу, помогает петлюровщине, а настоящему шовинизму отпора нет. Секретарское „усмотрение“ замещает у нас правильную национальную политику»[687]. Передовица подчеркивала: «обвинение Сталина — обвинение партии, потому что Сталин проводит политику партии»[688]. Припомнили Зиновьеву и его прежнее высказывание на одной из украинских конференций о том, что «язык должен свободно развиваться» и в конце концов победит более жизнеспособный. Позиция Зиновьева была названа либерально-буржуазной, отрывающей и противопоставляющей пролетариат крестьянству и играющей на руку «настоящей петлюровщине»[689].

После критики Зиновьева республиканское руководство решило «разоблачить» еще одного партийного деятеля, взгляды которого весьма болезненно воспринимались в Харькове. В следующем номере журнала появилась статья «Ларинская русотяпская „практика“», автором которой был А. А. Хвыля, занимавший в 1926–1928 гг. должность заместителя заведующего агитпропотделом ЦК КП(б)У и именуемый поэтому современными украинскими историками политцензором[690]. Хвыля негодовал, что Ларин собрал пикантные анекдоты и заметки, не проверив их, и выступил с обвинением против партии: «Спасайтесь! На Украине наших душат! Русская культура гибнет, напрасно гибнет! Никому слова не дают сказать на русском языке — все украинским. Иначе — увольнение с должности»[691]. По словам Хвыли, Ларин «согласен с тем, что украинский язык — это шаг к некультурности»[692], он дискредитирует украинизацию и под лозунгом защиты национальных меньшинств хочет «увековечить на Украине гегемонию русской культуры», поскольку, по его мнению, рабочий класс на Украине преимущественно русский[693]. «За „гениальным“ теоретиком Ваганяном идет „гениальный“ практик Ларин»[694], — утверждал Хвыля.

Критика Зиновьева была развернута не случайно: октябрь 1927 г. был ознаменован очередным обострением борьбы Сталина с оппозицией. Состоявшийся 21–23 октября объединенный пленум ЦК и ЦКК ВКП(б) осудил линию оппозиции и исключил Троцкого и Зиновьева из состава ЦК. Оппозиционеры попытались взять реванш и организованно выступить на демонстрации 7 ноября. В Москве и Ленинграде они подняли над колоннами лозунги «Повернем огонь направо — против кулака, нэпмана и бюрократа!», «Выполним завещание Ленина!», «Против оппортунизма, против раскола — за единство ленинской партии!». На углу Воздвиженки и Моховой появились портреты Троцкого, Каменева и Зиновьева. Сторонники оппозиции были разогнаны, а 14 ноября Троцкий и Зиновьев были исключены из партии, другие оппозиционеры выведены из ЦК и ЦКК[695].

На Украине оппозиция также пыталась укрепить свое положение. В ноябре один из троцкистов Х. Г. Раковский предпринял «пропагандистское турне», посетив Харьков, Днепропетровск, Запорожье. Однако сторонники Сталина приняли все возможные меры к нейтрализации его влияния. Так, в Харькове ситуация находилась под контролем секретаря Харьковского окружного комитета КП(б)У П. П. Постышева. Попытка Раковского выступить на торжественном заседании Харьковского городского совета кончилась провалом: не успел он подняться на сцену, как раздались шум и крики «долой», «вон», «раскольники». Постышев уверял, что «этот самый крик и рев не являлись искусственными», однако вынужден был признать, что «актив коммунаров был подготовлен»[696]. Подобная же ситуация повторилась и в Днепропетровске, и в Запорожье. Однако попытки Раковского выйти непосредственно на рабочих были несколько более удачными, и Постышев вынужден был признать, что «когда оппозиция перенесла свою работу в массы, то ячейки оказались неподготовленными. Местами выявились хвостизм, бессилие или, вернее, растерянность ячеек…»[697]

Павел Петрович Постышев (1887–1939) — советский государственный и партийный деятель, партийный пропагандист и публицист

Тем временем нажим на западноукраинских коммунистов принес свои плоды. Еще летом на IV съезде Коммунистической партии Польши (КПП) делегация КПЗУ выступила с заявлением, в котором признала, что «выступление представителя ЦК КПЗУ, кандидата в члены ЦК КП(б)У тов. Максимовича на пленуме ЦК КП(б)У, выражавшего сомнение в целесообразности перемещения тов. Шумского за пределы Украины, по существу является прикрытием националистических уклонов тов. Шумского»[698]. Делегация подчеркнула, что «самым решительным образом осуждает выступление т. Максимовича». Часть членов ЦК КПЗУ решила отмежеваться от так называемого «большинства». С обоих сторон в КП(б)У были направлены письма со взаимными обвинениями. «Меньшинство» в письме 4 ноября 1927 г. разъясняло, «как в действительности состояло дело», и привело пример агитации члена секретариата ЦК КПЗУ Гавзнера: «Украинизация? Что за украинизация, где украинизация, какая может быть украинизация, если президент Украины Петровский не знает украинского языка, если 20 ячеек в Одессе высказались за украинизацию оперы, а одна за русскую… национальная политика КП(б)У такая же, как при царизме. Что за уклон? Какой уклон? Уклона не было и нет, а что поссорился еврей Каганович с украинцем Шумским, то украинцу обязаны были приписать уклон…»[699].

Узнав о послании «меньшинства», «большинство» также решило высказаться. 16 ноября 1927 г. в Политбюро ЦК КПП и ЦК КП(б)У поступило письмо от Р. В. Турянского. Узнав, что «тт. Александер и Сухий клевещут на руководство КПЗУ в недопустимой для всякого честного коммуниста форме, и не имея возможности созвать по этому делу специальное заседание Политбюро ЦК КПЗУ», Турянский заявил: «1. Считаю недопустимым явлением, чтобы за спиной Политбюро ЦК КПЗУ меньшинство тенденциозно и фальшиво информировало КП(б)У о делах КПЗУ, собирая в свой арсенал „доказательства и аргументы“ — всякие легенды вроде высказываний тов. Гавзнера об Одесской опере и еврее Кагановиче, который вышвырнул украинца Шумского и т. д. — я с возмущением отвергаю, как обыкновенную клевету. 2. Утверждаю, что в письме меньшинства ЦК КПЗУ нет ни одного упрека, который опирался бы на факты, а сознательная фальсификация действительного положения вещей»[700]. Турянский просил «прекратить демагогию и поклепы меньшинства на ЦК КПЗУ»[701].

В итоге 25 ноября украинское партийное руководство сочло нужным пойти на жесткие меры. Н. А. Скрыпник предложил «выправить» ситуацию, исключив из КПЗУ Максимовича, Василькова и Турянского, «чтобы обеспечить действительное руководство» и «устранить нетвердые элементы»[702]. Политбюро пришло к заключению о необходимости «немедленно снять тов. Василькова совсем с работы в КПЗУ и даже в Коминтерне, а также снять с работы в КПЗУ тов. Турянского. Что касается тов. Максимовича — категорически запретить ему иметь какую-либо связь с ЦК КПЗУ, считая необходимым, чтобы ЦК КПЗУ исключило тов. Максимовича из состава ЦК»[703].

Это решение было принято в разгар важного форума: 20–29 ноября проходил Х съезд КП(б)У. В своем выступлении Л. М. Каганович утверждал, что мировой империализм настойчиво готовил классовую войну против СССР, и поэтому Украина, географически расположенная рядом с двумя такими соседями, как Польша и Румыния, первой подвергалась опасности со стороны врага. Не случайно разные иностранные издания анализировали украинскую проблему и перспективы независимости Украины. Как подчеркнул украинский генсек, для империалистических государств советская Украина представляла угрозу революционным влиянием, к тому же их привлекал выход к Черному морю, связь через ее территорию с Закавказьем и Персией. Но оккупировать Украину и сделать из нее колонию никому не удастся, а украинская государственность может расти и развиваться лишь в условиях диктатуры пролетариата[704]. Украинский партийный лидер вновь говорил о достижении украинизации и критиковал русский национал-уклонизм Ларина, Ваганяна и Зиновьева, связав их с эмигрантской газетой «Последние новости», которая одобряла взгляды Ларина. Одновременно он критиковал националистический уклон в КП(б)У и коммунистов, которые поддерживали его в КПЗУ[705].

После доклада на Х съезде КП(б)У Каганович получил от делегатов несколько крайне неприятных для него анонимных записок о «шумскизме» и украинском бюджете. В одной попросили объяснить, почему утвержденный ЦИК СССР годовой бюджет Москвы составил 250 млн рублей, а всей Украины — 260 млн рублей. В ответ Каганович с раздражением заявил: «Если этот человек хочет сказать, что у нас нет государственности… он хочет, чтобы у нас были полные таможенные границы, была изгородь, которая бы отгораживала нас от Советского Союза. Этот человек хочет, чтобы у Белгорода стояла граница, а для того, чтобы поехать в Москву, необходимо брать дипломатический загранпаспорт. А мы говорим, что в деле связи с пролетариатом других союзных республик, в своем укреплении пролетарской государственности нам такая государственность не нужна. Нам нужно, чтобы мы постепенно расширяли свои границы, чтобы постепенно добивались того, чтобы те границы, которые существуют между нами и РСФСР, существовали между нами и будущей польской советской социалистической республикой»[706].

Основные положения речи Кагановича были повторены в статье В. Юринца в журнале «Більшовик України». «Империалистические государства упорно готовят интервенционистскую войну против нашей социалистической республики»[707], — утверждалось в статье. «Чем привлекает Украина европейских капиталистов? — спрашивал автор. — А прежде всего тем, что она открывает доступ к Черному морю, к кавказским и среднеазиатским рынкам. В них заинтересованы не только Англия или Германия, но и Польша»[708]. Много внимания в публикации отводилось и «интригам» Ларина, Ваганяна и Зиновьева. По словам Юринца, проводилась «бешеная кампания по национальной линии, целью которой является доказать, что украинизация является только внешней вывеской процесса подрыва… остатков украинской государственности, с другой стороны, готовится целый ряд дипломатических и политических интриг, шагов и усилий, которые должны подготовить вооруженную интервенцию»[709].

Практически сразу после украинского съезда состоялся XV съезд ВКП(б), проходивший со 2 по 19 декабря 1927 г. и сыгравший решающую роль в судьбе оппозиционеров. Поскольку оппозиция «идейно разорвала с ленинизмом», принадлежность к ней и пропаганда ее взглядов была сочтена несовместимой с членством в ВКП(б). Украинская делегация продемонстрировала преданность Сталину, и Каганович, выступая на съезде, разоблачал «раскольническую» деятельность оппозиции против партии на украинских примерах. Он подчеркнул, что на Украине зиновьевцев и каменевцев было мало, зато была троцкистская группа. По его словам, питавшие большие надежды на Киевщину и Одесчину оппозиционеры «получили по рукам»[710]. «Раковский попытал счастье на Днепропетровщине и в Запорожье, — продолжал Каганович. — Из Харькова он вылетел очень быстро. Но мы можем сказать, что кроме жалких, небольших собраний оппозиционеров Раковский ничего нигде не мог собрать. И пролетариат Днепропетровска и пролетариат Запорожья дал ему соответствующий отпор»[711].

Глава коммунистов Советской Украины коснулся и проблем украинизации, заявив о необходимости «продолжать нашу ленинскую национальную политику, которая служит величайшим фактором укрепления союза рабочего класса с многомиллионными массами крестьянства национальных республик»[712]. Весьма примечательно выступление на съезде Н. А. Скрыпника. Он подробно остановился на «трех атаках», которым подверглась КП(б)У. Первая «атака» была связана с выступлениями Ларина: «в декабре 1926 г. — январе 1927 г. вся политика Коммунистической партии большевиков Украины в национальном вопросе была поставлена под знак сомнения и подозрения статьями, помещенными в руководящем теоретическом органе ВКП(б) — „Большевике“, а именно в двух статьях т. Ларина „Об искажениях в проведении национальной политики“, помещенных „в порядке обсуждения“ в № 23–24 „Большевика“ за 1926 г. и в № 1 того же журнала за 1927 г.». Вторая атака — «это атака внутри Коммунистической партии большевиков Украины со стороны наших уклонистов, во главе которых стоял т. Шумский, и затем — со стороны Коммунистической партии Западной Украины в лице апрельского пленума ее Центрального комитета». Наконец, «третья атака против линии, проводимой в национальном вопросе Центральным комитетом Коммунистической партии большевиков Украины, была произведена лидером троцкистско-меньшевистской оппозиции Зиновьевым в его известном заявлении на президиуме Центральной контрольной комиссии ВКП в июле текущего года». Скрыпник негодовал на клеветнические заявления оппозиционера, «будто бы на Украине „проводится такая украинизация, которая на деле равняется петлюризации“»[713]. В выступлении особо подчеркивалось, что подобные «атаки» наносят особый вред УССР, поскольку правильная политика в национальном вопросе «много и много значит для определения исхода возможных и неизбежных столкновений между СССР и империалистическим миром»: именно «через территорию Западной Украины и именно на территорию Советской Украины будет направлен ближайший, наиболее серьезный удар против Советского Союза»[714].

Декабрьское выступление Скрыпника стало в определенной степени событием знаковым, демонстрирующим дальнейшую линию республиканского руководства. До возвращения Кагановича в Москву оставалось полгода, насыщенных весьма интересными событиями.

§ 4. Накануне возвращения Кагановича в Москву

января Ю. Ларин сделал еще одну попытку обратить внимание на проблему взаимоотношений «коренной национальности» и нацменьшинств в республиках и написал Кагановичу письмо о перегибах при проведении украинизации в школах. Ссылаясь на данные о родном языке населения УССР по переписи в декабре 1926 г., он подчеркивал, что «почти целая половина населения с неукраинским родным языком потеряла ту возможность обучения детей на своем языке, какая была еще в 1924–25 году». Ларин обращал внимание главы коммунистов Советской Украины, что «почти четверть населения, или около 7 млн человек, показали своим родным языком неукраинский», в том числе «около двух третей (точнее, 15,25 %) приходится на признавших своим родным языком русский». Между тем «уже для половины населения УССР с неукраинским родным языком прекращено существовавшее раньше обучение их детей в школах соцвоса на родном языке (преимущественно на русском)». Ссылаясь на официальные данные, он писал, что если в 1924–1925 учебном году «еще существовало почти полное соответствие между процентом населения с неукраинским родным языком (23,6 %) и процентом школ соцвоса с неукраинским языком (22,2 %)», то уже в следующем, 1925–1926 учебном году, положение изменилось, и количество школ с украинским языком выросло до 80,3 %, а в 1926–1927 учебном году «школы соцвоса уже украинизировались на 87,8 %». «Значит, для всего населения с неукраинским родным языком осталось только 12,2 % школ — в то время как число этих лиц составляет 23,6 % всего населения УССР, по переписи декабря 1926 г.», — сделал вывод Ларин и призвал признать «несомненным извращением» такую практику проведения украинизации школ[715].

Одновременно продолжалась кампания против «шумскизма». Состоявшийся в феврале IX пленум ИККИ охарактеризовал группу Василькова — Турянского как выражающую «политические настроения верхушки мелкой буржуазии, кулачества и мелкобуржуазной националистической интеллигенции»[716]. На пленуме ЦК КП(б)У 12–16 марта 1928 г., обсудившем раскол КПЗУ, Каганович заявил, что сила Шумского — «это сила куркульства и мещанства, глубоко враждебных нам элементов»[717]. Одновременно с пленумом в марте «Бiльшовик України» опубликовал несколько статей на эту тему. Пятый номер вышел с передовицей под заголовком «Против предателей! Против раскольников! (К расколу в КПЗУ)». В статье говорилось, что Пилсудский, готовящий войну против УССР, пытается дискредитировать национальную политику КП(б)У, и «предатели, осуществившие раскол в КПЗУ, начали активно помогать в этом Пилсудскому»[718]. В этом же номере вышла еще одна статья, С. Викула, «О корнях национализма и оппортунизма в КПЗУ», в которой говорилось о влиянии идеологии национал-социалистов на КПЗУ в условиях задержки мировой революции и «усиления относительной стабилизации капитализма»[719]. В третьей статье Е. Гирчак указывал на влияние «мелкобуржуазной националистическо-шовинистической украинской стихии» на взгляды Шумского, «под знаком защиты которых произошел раскол в КПЗУ». При этом Шумскому помянули и его боротьбистское прошлое, назвав его текущие «ошибки» рецидивом старых ошибок[720]. В следующем, шестом номере журнала была опубликована речь Л. М. Кагановича на только что прошедшем партийном пленуме («Раскол в КПЗУ и национальная политика КП(б)У»). Каганович подчеркивал, что шатания в национальной политике приравниваются к «переходу на сторону смертельных врагов в украинском рабочем классе, нашей Республике, СССР и Коминтерне»[721].

«Уклонистам» пришлось каяться в оправдательных письмах. Первый текст был составлен 18 марта, после пленума ЦК КП(б)У. А. Я. Шумский, Г. Ф. Гринько и К. А. Максимович в письме в редакцию «Правды» признавали: «У каждого из нас были и есть некоторые разногласия с ЦК КП(б)У в области практического проведения национальной политики на Украине. Но мы решительно отвергаем наличие таких разногласий, которые давали хотя бы малейшее оправдание расколу или поднятой теперь группой Василькова — Турянского недопустимой кампании против политической линии КП(б)У в национальном вопросе»[722]. Письмо не опубликовали и потребовали внести «редакционные поправки»[723]. История вышла долгой: Шумский не соглашался с «правкой» и в июне 1928 г. даже попытался объяснить Бухарину как главному редактору газеты «Правда», что под очередным текстом подписаться не может. «Согласитесь, тов. Бухарин, что, пока я не сошел с ума, пока остаюсь идейным человеком и убежденным коммунистом, а не беспринципным шкурником и холуем, я не могу подписать такого документа не только потому, что я не хочу подписаться под приписанными мне тягчайшими обвинениями, которых я не заслужил, но и потому, что я считаю вредным для партии культивирование таких методов расправы и шельмования членов партии, какие применил в отношении меня ЦК КП(б)У»[724]. Впрочем, «каяться» Шумскому пришлось не раз, в том числе и после перевода Кагановича из Харькова в Москву. Так, 19 декабря 1929 г. он направил заявление в ИККИ, ЦК ВКП(б) и ЦК КП(б)У с признанием ошибочной его позиции в вопросе украинизации[725].

Последний этап работы Кагановича в качестве генсека КП(б)У ознаменовался еще одним интересным событием в общественной жизни Украины. В январе-феврале на страницах партийной прессы появилась любопытная статья М. С. Волобуева на экономическую тему. Весьма возможно, что появилась она не случайно. Уже давно республиканская парторганизация мечтала получить определенные преференции в обмен на поддержку Сталина. Руководство УССР было озабочено вопросом о распределении финансирования в Союзе и бюджетных правах республики. И в период образования СССР и учреждения структуры власти единого государства, и позднее представители Украины пытались предложить свой вариант распределения властных полномочий. Однако точка в разногласиях не была поставлена, и в начале 1928 г. во втором и третьем номере журнала «Більшовик України» появилась статья молодого украинского экономиста «К проблеме украинской экономики». М. С. Волобуев поднимал вопрос о целостности украинского национально-хозяйственного пространства и о характере руководства промышленностью УССР. «Конечно, можно условно называть СССР „одной страной“, если речь идет о противопоставлении СССР как целого всему капиталистическому миру, — писал Волобуев. — Если же речь идет о внутренней характеристике экономики СССР — называть ее экономикой одной страны было бы большой ошибкой. Ведь такая постановка вопроса выявила бы непонимание того, что после революции украинская экономика перестала быть „придатком“ к русской, что эта экономика теперь равноправна…»[726]

Украинский экономист считал ошибочным подход Госплана СССР: этот высший хозяйственный орган рассматривал экономику Союза как единое целое, без деления на отдельные национальные народнохозяйственные комплексы. По мнению Волобуева, это было в корне неправильно, поскольку в этом случае Госплан забывал о перспективе. В будущем, как писал ученый, «национально-хозяйственные комплексы должны войти в состав мирового хозяйства» в соответствии с мировым разделением труда[727]. Вследствие такого неправильного подхода, писал Волобуев, общесоюзные органы рассматривали экономические организации национальных республик как «подведомственные им организации», а не как часть национального хозяйственного организма[728]. Харьковский экономист считал также необоснованным распределение союзного бюджета, поскольку прибыль от украинской экономики шла на союзные нужды, а не на развитие УССР[729].

Волобуев считал необходимым исправить отмеченные им ошибки хозяйствования. Прежде всего, предлагалось в статье, руководство народным хозяйством УССР должно принадлежать украинским экономическим центрам, а за союзным Госпланом необходимо оставить общие директивные функции. Последней инстанцией в утверждении украинского бюджета должен был стать ВУЦИК. Волобуев подчеркивал, что доходы от украинской экономики должны использоваться на нужды республики. Волобуев требовал также установления контроля за деятельностью союзных органов со стороны республиканских органов власти[730].

Статья стала предметом дискуссии в харьковском Институте марксизма, а в шестом номере журнала «Більшовик України» появилась статья Н. А. Скрыпника под говорящим названием «По поводу экономической платформы национализма». Скрыпник доказывал, что Волобуев «дает антиленинскую теорию, с которой можно бороться против КП(б)У, ВКП и Коминтерна и дальше проводить свою отравляющую работу среди рабочих и крестьян Западной Украины»[731]. Вывод был категоричен: «Кто стоит на позиции противоположности интересов Украины и СССР, тот сторонник или русского, или украинского национализма»[732]. В том же духе была выдержана еще одна статья, помещенная — в порядке дальнейшего обсуждения статьи Волобуева — в том же номере журнала под названием «Новейшая „теория“ советской экономики». По словам ее автора, Л. Перчика, «основное в теории советской экономики тов. Волобуева — это экономический национализм, который подкапывается под единство экономики СССР»[733].

Современные украинские историки пришли к выводу, что печать статьи была заранее запланированной акцией. Одни считают, что статья была помещена, чтобы спровоцировать, дать еще один импульс борьбе против «национального уклона»[734]. Другие подчеркивают, что появление статьи согласовывалось, а ее содержание было созвучно настроениям украинского руководства, которое решило использовать «волобуевщину» в борьбе с централизаторскими устремлениями Москвы и добиться увеличения финансирования Украины в годы первой пятилетки[735].

Как бы то ни было, статья появилась не случайно. К тому же завершающий этап пребывания Кагановича на посту главы КП(б)У ознаменовался еще одной — очередной — попыткой добиться расширения территории республики. В мае 1927 года добиться от ЦК ВКП(б) создания комиссии не удалось, и в марте 1928 года Совет национальностей по инициативе Н. А. Скрыпника начал масштабное исследование положения украинцев в РСФСР[736], а через пару месяцев Политбюро ЦК КП(б)У вновь обратилось к вопросу о границе между УССР и РСФСР. Пользуясь тем, что в центре началась подготовка к созданию Центрально-Черноземной области (ЦЧО), Харьков выдвинул территориальные претензии на часть Воронежской и Курской губерний. 18 мая украинское Политбюро рассмотрело подготовленный проект докладной записки в ЦК ВКП(б). Украинские лидеры ссылались на «грубое извращение национальной политики партии по отношению к украинскому населению в Курской и Воронежской губерниях»: как доказывал Скрыпник, украинизация там якобы не проводилась[737]. К тому же, по мнению республиканских лидеров, в экономическом плане указанные территории имели «гораздо больше общих черт с приграничными округами УССР». Таким образом, заключало украинское Политбюро, «проведение государственной границы между УССР и РСФСР по этнографическому принципу вполне совпадает с сельскохозяйственными и экономическими районами»[738].

Республиканское руководство обратились со своими требованиями в Секретариат ЦК ВКП(б), куда и было отправлено соответствующее письмо[739]. Впрочем, и в этот раз Харькову не удалось добиться желаемых результатов. 24 мая 1928 г. политбюро ЦК ВКП(б), рассмотрев «вопросы ЦК КП(б)У», постановило «признать нецелесообразным в данный момент предложение украинцев о присоединении к Украине некоторых уездов Курской и Воронежской губерний»[740]. Стоит признать, что активный сторонник расширения территории УССР Скрыпник решением центрального руководства не удовлетворился и, уже после перевода Кагановича в Москву, 14 декабря 1928 г., написал статью «О границах УССР», в которой отстаивал необходимость расширения территории Украины. Как писал Скрыпник, «никакие принципиальные соображения не служат доказательством того, что УССР не может занимать общую совокупность территории с украинским большинством населения, а обязана ограничиваться дореволюционными „малороссийскими“ губерниями плюс Новороссия»[741]. Точку в вопросе о судьбе пограничных с УССР российских районов поставил Сталин во время своей встречи с украинскими писателями 12 февраля 1929 г. Как заявил генсек, «этот вопрос несколько раз обсуждался у нас», и решено было ничего не менять: «слишком часто меняем границы — это производит плохое впечатление и внутри страны, и вне страны»[742]. Было упомянуто также, что у «некоторых русских это (изменение границ. — Е. Б.) вызывает большой отпор», и с этим «надо считаться». «У нас каждый раз, когда такой вопрос ставится, начинают рычать: а как миллионы русских на Украине угнетаются, не дают на родном языке развиваться, хотят насильно украинизировать и т. д.»[743], — рассуждал Сталин. Но, с точки зрения вождя, в СССР нет никаких границ: «С точки зрения национальной культуры, и с точки зрения развития диктатуры, и с точки зрения развития основных вопросов нашей политики и нашей работы, конечно, не имеет сколько-нибудь серьезного значения, куда входит один из уездов Украины и РСФСР»[744].

Последние месяцы работы Кагановича на Украине пришлись на сложный период в истории страны, когда стали обозначаться и новые тенденции, обусловленные централизаторскими усилиями сталинского руководства, стремившегося сделать из партийных и общественных организаций послушных исполнителей принятых «наверху» решений, изолировав потенциальных противников режима. В стране был «раскрыт» ряд дел о вредительстве «спецов» и антисоветских буржуазных партий, направленных против остатков дореволюционной интеллигенции — прежде всего технической и научной.

Печально знаменитый судебно-политический процесс по делу «Об экономической контрреволюции в Донбассе» (так называемое «Шахтинское дело») прошел в Москве с 18 мая по 6 июля 1928 г. Первые аресты техников, инженеров и управленцев Донецко-Грушевского рудоуправления «Донугля» пришлись на лето 1927 г., следующая серия арестов состоялась осенью и зимой. 27 февраля 1928 г. секретарь Северо-Кавказского крайкома ВКП(б) А. А. Андреев проинформировал Сталина о крупном «заговоре». Как считают специалисты, «Андреев поступал в данном случае как опытный и расчетливый бюрократ, давший понять, что расследование вышло за пределы Северного Кавказа и затрагивает лиц, работающих в аппаратах „Донугля“ (Украина) и ВСНХ (Москва)»[745]. В начале марта 1928 г. Политбюро ЦК ВКП(б) решило придать делу широкий размах, и начались форсированные следственные действия. На март-апрель 1928 г. приходится так называемый «ростовско-украинский этап» дела, на котором к следствию подключились, а затем стали доминировать украинские и частично московские чекисты[746]. Центр следствия «фактически переместился из Ростова-на-Дону в Харьков, где находилось правление „Донугля“, сотрудники которого якобы руководили вредительством в Донбассе и осуществляли при этом связи с Москвой („Московский центр“) и заграницей»[747].

В еженедельной сводке секретного отдела ГПУ УССР появился пункт «Русская общественность о Шахтинском деле». В документе за 1–7 апреля 1928 г. чекисты передавали свои наблюдения за настроениями инженерно-технических кругов Донбасса. Так, «профессора Герчиков, Конюхов, Курбатов, инженер Рутченковского управления Васюткин, главный строитель Сталинского комбината Воробьев, окружной строитель Зайцев, секретарь Буденовской Инжсекции Згиник, главный электрик Трухманов и ряд других высказывали такое мнение: „Шахтинское дело дутое. Это определенный поход против интеллигенции, в частности, против техперсонала, наподобие еврейских погромов, устраивавшихся полицией“»[748].

Андрей Андреевич Андреев (1895–1971) — российский революционер, советский партийный и государственный деятель

Ситуация для украинского руководства обострялась тем, что техническая интеллигенция отрицательно относилась к украинизаторским усилиям руководства. Так, в конце декабря 1927 г. инженеры киевского Комхоза выступили с коллективным протестом, который был расценен ГПУ как выступление «против украинизации вообще». При этом документ подписали 175 человек, а аналогическое заявление подписали 15 инженеров-химиков. «Выдвигается положение, что к инженерам нужен особый подход при проведении украинизации, что инженерам для поднятия своей квалификации нужно изучать другие языки, — отмечали сотрудники ГПУ УССР. — И далее: государство приглашает из-за границы инженеров, абсолютно не знающих не только украинского, но и русского языка. Бережное отношение к инженерам должно быть тем более, что для досконального изучения какого-нибудь языка требуется многолетняя работа, которую ни материальные средства, ни время не позволяют им проводить и проч.». Требования сводились к следующему: 1) от инженеров не требовать знаний 1-й категории («не обязаны знать „на пять“, хорошо и „на три“»), 2) прекратить ежегодные проверки, 3) лица, получившие уже раз 1-ю категорию, не должны больше подвергаться проверкам, 4) плата за экзамены с экзаменующихся недопустима[749].

«Шахтинское дело» весьма обеспокоило партийное руководство, и на апрельском пленуме ЦК ВКП(б) 1928 г., помимо проблемы хлебозаготовок, обсуждались также практические мероприятия по ликвидации недостатков, обнаруженных в связи с «Шахтинским делом», в том числе замены буржуазных специалистов пролетарскими. Во время обсуждения первого вопроса В. Я. Чубарь заявил, что «обстановка, в которой проводились хлебозаготовки, — самообложение, распространение займа, перегибы, ошибки… — благоприятствовала росту антисоветских организаций». В итоге «на почве этого нажима спекулируют политические акулы, мобилизуют силы, и у нас на Украине мы имеем колоссальный подъем всех контрреволюционных организаций — националистических, эсеровских, махновщины»[750]. Всплыла и фамилия Волобуева. Д. З. Лебедь, упомянув «попытки кулака перейти в наступление», не преминул заметить, что «помимо общих трудностей у них на Украине имеются специфические трудности, национальные», «рецидивы, скажем, волобуевского порядка, когда сейчас на Украине один „экономист“ Волобуев предлагает реформировать наш Советский Союз в таком направлении, чтобы передать руководство всем без исключения хозяйством и промышленностью, в том числе Донбасс, Югосталь, железные дороги, в ведение украинских центров»[751]. «Поэтому, кроме всех задач, вытекающих из решения пленума, перед украинскими товарищами стоит задача покончить с этими искривлениями, как покончили в свое время с русотяпскими настроениями. Ибо волобуевские настроения захватывают целые круги интеллигенции и украинской молодежи. Это возрождающиеся петлюровские контрреволюционные настроения, пытающиеся разъединить союз трудящихся»[752], — подчеркнул Лебедь.

Во время обсуждения «шахтинского дела» особое внимание было уделено вопросу о кадрах. Как подчеркнул А. И. Рыков, «особым вопросом в связи с делом Донбасса является вопрос о специалистах, который теперь вновь получил большое общеполитическое значение»[753]. Не менее категоричен был и Л. М. Каганович: «Я считаю, что вопрос о кадрах, вопрос о подборе людей, наряду с вопросом о контроле над проведением в жизнь наших решений, является центральным в наших выводах по шахтинскому делу»[754].

Встал вопрос и о передаче нескольких втузов из ведения республиканских наркоматов просвещения ВСНХ СССР. Решение тогда так и не было принято, поэтому сочли необходимым создать специальную комиссию. Комиссия, а затем Политбюро и июльский пленум ЦК приняли решение передать 6 втузов и 5 техникумов в ведение ВСНХ СССР, 2 втуза — НКПС. Протесты представителей наркоматов просвещения РСФСР и Украины не были приняты во внимание[755]. Как заявил на июльском пленуме Скрыпник, если передавать втузы, «так почему же передавать в ведение ВСНХ СССР»? «Как будто было бы вполне нормально, чтобы под общим руководством ВСНХ СССР сим делом ведали бы ВСНХ РСФСР, а у нас ВСНХ УССР», — считал представитель Украины[756]. Скрыпник опасался, что при передаче втузы будут «деукраинизированы и русифицированы»[757].

* * *

Таким образом, в период руководства Кагановича украинизация в УССР вступила в новую фазу своего развития, приобретя немалый размах. Можно сказать, что Каганович выполнил поставленные Сталиным задачи, и украинская парторганизация отныне являлась верной сторонницей генсека ЦК ВКП(б). Однако жесткая политика Сталина послужила основанием для новых дискуссий внутри правящей партии. Постепенно сформировалась «правая» оппозиция, считавшая необходимым прибегнуть к более гибким методам выхода из экономического кризиса. Верного соратника Сталин теперь решил использовать в Москве. В своих «Памятных записках» Лазарь Моисеевич так передал содержание беседы с ним Сталина: «Назрела необходимость вашего возвращения в ЦК. Перед нами новые организационные задачи, особенно в области подготовки и распределения кадров, обострение политической борьбы в деревне в связи с сопротивлением кулачества хлебозаготовкам, большие задачи в деле коллективизации требуют улучшения работы в деревне. У вас теперь новый опыт работы на Украине, да и старый московский опыт теперь очень пригодится в борьбе с поднявшими голову правыми, особенно в Москве во главе с Углановым, — так что давайте, без сопротивления и оговорок, возвращайтесь в Москву. На Украине парторганизация устойчивей — пошлем туда товарища Косиора С.»[758].

Глава 6

После Кагановича

§ 1. Переход Кагановича из Харькова в Москву

В своих «Памятных записках» Л. М. Каганович не стал останавливаться на деталях своего перехода из Харькова в Москву. Однако история эта довольно любопытна, учитывая то, что Лазарь Моисеевич был довольно жестким руководителем. Опираясь на поддержку Сталина, он расставил на должностях лично преданных людей и осуществил массовую замену кадров. Так, во главе Харьковской окружной организации появился П. П. Постышев. Вскоре тот спровоцировал аппаратный конфликт с секретарем ЦК КП(б)У В. П. Затонским, а Каганович поддержал своего протеже[759].

Весьма интересную характеристику Постышева дал искренний украинизатор И. В. Майстренко. В своих воспоминаниях он писал: «Организованный отпор русских украинизации гнездился в харьковском обкоме КП(б)У. Возглавлял этот обком Павел Постышев. Возможно, субъективно он не был сначала украиножором. <…> Но вышло так, что руководителем агитпропа около Постышева очутился сын священника с Курщины Дмитрий Марченко. Этот воинственный великодержавник нашел возможность поссорить Постышева со Скрыпником по вопросу украинизации Харькова. Постышев был смертельным врагом Скрыпника и украинизации, особенно когда Скрыпник добился у Сталина устранения Постышева из Харькова»[760].

В. Ю. Васильев отмечает грубость Л. М. Кагановича, что испортило его отношения с другими республиканскими руководителями — заместителем председателя СНК УССР И. Л. Булатом, секретарем ЦК КП(б)У И. Е. Клименко и Д. З. Лебедем, который тогда состоял в должности главы ЦКК КП(б)У. По инициативе Кагановича сместили с должностей председателя всеукраинского совета профсоюзов А. Ф. Радченко и руководителей комсомола республики С. Д. Височиненко и Шарабурина. Воспользовавшись тем, что «нарушение так называемой революционности, интриги, дрязги были обычным явлением», Каганович назначил секретарями окружкомов партии лично преданных людей. В 1927 г. заменили 8 секретарей окружкомов.

Сложные взаимоотношения сложились у Кагановича с Г. И. Петровским и В. Я. Чубарем. Последние начиная с 1925 г. жаловались Сталину, что работать с Кагановичем им трудно, и просили перевести их за пределы Украины. Один из инцидентов случился на XV съезде ВКП(б) в декабре 1927 г. Петровский и Чубарь откровенно заявили Сталину о невозможности совместной работы с Кагановичем. В ответ тот обвинил их в антисемитизме, а В. М. Молотов организовал встречу и примирение украинских руководителей[761].

«Очевидно, неудовлетворение политикой в стране и стилем руководства Л. Кагановича в кругах партийно-советских руководителей было сильным. Возникла угроза определенной поддержки отдельными членами ЦК КП(б)У позиций Н. Бухарина, А. Рыкова, М. Томского, которые излагали несогласие с оценками и действиями И. Сталина и его сторонников в руководстве СССР. Л. Каганович начал просить И. Сталина перевести его из Украины»[762], — считает украинский историк. В начале июня 1928 г. украинские руководители обсуждали в кабинете Сталина тезисы о хлебозаготовках. Чубарь попросил перевести его из Украины на другую должность. 10 июня Сталин написал Молотову: «Дело идет к тому, что было бы, пожалуй, лучше и для Кагановича, и для дела, если бы мы заменили его, скажем, Косиором. Об этом недавно заявил мне (еще и еще раз!) в присутствии Косиора Чубарь. Об этом же говорят некоторые другие „показатели“. Косиор не возражает против такой комбинации (мне кажется, что он внутренне будет рад этому, т. к. хочет работать „на местах“). Говорил я об этом в порядке возможной перспективы с Кагановичем с оговоркой, что в случае его ухода целесообразнее будет ему войти в состав секретариата ЦК ВКП. Он не только не возражает, но, как мне показалось, даже рад уходу теперь, когда у них „затишье“ и „атаки“ против него „еще не начались“. Придется поговорить об этом после твоего возвращения»[763]. В ответ на это 13 июня Молотов заметил: «Вопрос об обмене Каган[ович] — Косиор, пожалуй, своевременен. Хотя Косиор оказался в ЦК на месте и вообще работник хороший, но и положение на Украине требует „коррективов“. На сработанность К[агановича] — Чуб[аря] — Петр[овского], видимо, рассчитывать не приходится. То, что в ЦК будет тов[арищ], хорошо знающий Украину, — большой плюс»[764].

Дальнейшие события развернулись на закрытом объединенном заседании Политбюро и президиума ЦКК КП(б)У 27 июня 1928 г., на котором обсуждался вопрос о предполагаемом уходе Кагановича. Лазарь Моисеевич заявил: «Здесь была группа, которая смотрела на меня как на человека временного, пришедшего на 3–4 месяца, вокруг этого велась политика. <…> Я должен откровенно сказать, что в последний период мы изжили окончательно всякую семейственность и внесли в работу Политбюро исключительно деловой дух»[765]. Не преминул Каганович и «бросить камень в огород» недовольных методами его руководства: «Петровский, откровенно скажу, он как приедет в Москву, так к нему идут и Лебедь, и Булат, и Угаров, он жалеет их, „потерпевших“ от режима Кагановича. Деловых расхождений не было ни разу, все это знают. …Два года вместе работали с Клименко до тех пор, пока Клименко не начал открыто вести агитацию о режиме губернатора, о том, что сидят, мол, генерал-губернаторы, что Каганович хочет зажать Чубаря, Петровского. Конечно, на этой почве произошли известные недоразумения. Никаких других разногласий не было»[766]. Признал украинский генсек, что «последние полгода у нас с Чубарем не было близости». Он признал: «Я ехал на Украину, почти не имея врагов. …После Украины появились некоторые враги»[767].

В ответ В. Я. Чубарь рассказал собравшимся о своей недавней встрече со Сталиным: «Последний раз, когда мы ездили в Москву для согласования основных положений тезисов о хлебозаготовках, то перед самым уходом тов. Сталин вернул меня и в присутствии т. Молотова сказал насчет того, что, мол, мы думаем от вас забрать Кагановича. Я сказал ему, что будет пленум ЦК ВКП, будет на нем наше Политбюро и представители ЦК и тогда можно будет этот вопрос решать. Больше я ни с кем об этом не говорил»[768].

В. Ю. Васильев дает весьма резкую оценку поведения присутствовавших на заседании партийцев. По его словам, «участники продемонстрировали характерные черты политической культуры того времени: публичное единодушие и единомыслие, групповое сплочение, угодничество и подхалимство. Они заявили, что являются единым целым с генеральным секретарем ЦК КП(б)У, и просили ЦК ВКП(б) оставить его в Украине. Среди заслуг называлась верность генеральной линии ЦК ВКП(б), сплочение Политбюро и ЦК КП(б)У, преодоление „областничества“ и „атаманства“. Разговоры о противоречии украинских руководителей свелись к личным взаимоотношениям с Л. Кагановичем»[769]. Действительно, как, например, заявил В. И. Чернявский (при Кагановиче он работал в Одессе и Киеве), «сейчас, когда выросла украинская организация, когда мы справились с целым рядом трудностей, когда впереди трудности и международные и хозяйственные, мы никак не можем согласиться на уход т. Кагановича с Украины»[770].

Впрочем, председатель правления сельскохозяйственной кооперации «Сільський господар» А. В. Одинцов заявил, что Каганович разгонял старые украинские кадры и применял недопустимые в партийной среде методы руководства. Открыто на сторону Кагановича встал П. П. Постышев, предложивший «гнать из ЦК таких клеветников», как Одинцов. Постышев был весьма эмоционален: «Нам говорят, нужно укрепить секретариат ЦК ВКП, а потому надо взять Кагановича». «По-моему, т. Сталин недооценивает одного, а именно: снятием Кагановича с Украины, в данный период, значит ослабить безусловно одну из крупнейших организаций. …Я думаю, что у ЦК ВКП есть другие побуждающие его причины, чтобы снять Кагановича. Это причины очевидно внутриукраинские. <…> Конечно, тов. Сталин мог предположить, что в силу имеющихся некоторых трений в руководящей части ЦК КП(б)У не лучше ли будет, если Каганович уйдет с Украины. Тов. Каганович нам заявил, что он сам о своем уходе говорил с т. Сталиным»[771].

Выразили присутствовавшие и озабоченность тем, как будет расценен уход Кагановича международной общественностью. Председатель ГПУ УССР В. А. Балицкий заявил, что «здесь нужно учитывать обвинения наших врагов»: «Они могут обвинить и будут рассматривать уход Кагановича не только в связи с нажимом на село, но также в связи с общим курсом ЦК, все поймут как изменение курса ЦК»[772]. М. Ф. Постоловский, имевший опыт работы в коммунистическом движении на Западной Украине, много говорил о том, как может быть истолкован уход Кагановича: «Они скажут, что уход этот совпал с тем временем, когда все украинские партийные „эмигранты“ в Москве, в Ленинграде, в Туркестане, в Казахстане, — „эмигранты“, которых партия по заслугам вышибла с Украины, подняли бешеную травлю т. Кагановича. Другие напомнят, что совсем недавно т. Лебедь со страниц „Большевика“ произвел хитрую вылазку против национальной политики КП(б)У. Третьи отметят, что как раз в это время достигли своего апогея нападки изменников из КПЗУ и западноукраинской контрреволюции против „кагановичевской группы“, которая, видите ли, является истинным виновником того, что „невинные“ Васильков и Турянский, вскормленные Шумским, очутились в объятиях польского фашизма. Вот как будут объяснять уход Кагановича — и этому, повторяю, многие будут верить, потому что у нас, у ЦК никаких убедительных объяснений ухода нет»[773].

Другой из присутствовавших, секретарь Полтавского окружного комитета К. С. Тараненко, высказал сходные опасения: «Я наиболее близко стоял к т. Шумскому и заявляю, что, безусловно, в Москве и Ленинграде создалась группа, которая имела связь с Украиной. Другая группа — катеринославцы, которая не сидела сложа руки на 10-м съезде. <…> Работа велась и был полный блок с Москвой (Лебедь, Булат, Угаров и т. д.) и ставили вопрос о снятии Кагановича». По его словам, в Москве шли разговоры о заявлении Шумского (см. гл. 5), причем даже речь шла о том, что якобы Бухарин «в общем согласен с этим заявлением, даже не против того, чтобы пересмотреть все дело так называемого „шумскизма“». Тараненко считал, что Чубаря «хотят использовать», и «если Каганович уйдет независимо от того, кто будет генеральным секретарем, начнется внутрипартийная борьба, групповщина, беспринципность в нашей украинской организации»[774].

Политбюро ЦК КП(б)У решило поручить участникам будущего пленума ЦК ВКП(б) поднять вопрос о том, чтобы оставить Кагановича в должности. Но 7 июля, во время работы пленума, Политбюро ЦК ВКП(б) освободило Кагановича от обязанностей генерального секретаря ЦК КП(б)У и рекомендовало на эту должность секретаря ЦК ВКП(б) С. Косиора. Политбюро ЦК КП(б)У 10 июля 1928 г. удовлетворило просьбу Кагановича, а 14 июля объединенный пленум избрал Косиора генеральным секретарем ЦК КП(б)У [775].

§ 2. Превентивная борьба против новых уклонов

Стоит признать, что «нажим» Кагановича и жесткие методы его руководства хоть и вызвали недовольство Чубаря и Петровского, тем не менее принесли плоды. Республиканские власти к концу 1920-х гг. уже могли оперировать довольно высокими показателями украинизации. Накануне официального провозглашения курса на украинизацию, в 1922 г., в КП(б)У было 23 % украинцев, 54 % русских, остальные составляли 21 %. Постепенно количество украинцев стало расти, и на 1 января 1925 г. их было уже 37 %, а на 1 января 1926 г. — 43,9 %[776]. Проведенная в 1927 г. союзным партийным руководством проверка практики проведения аппаратной коренизации показала, что «при среднем росте ВКП(б) с 1/I-25 г. по 1/VII-27 г. в 55,4 %, на Украине число коммунистов увеличивалось на 78,9 %», причем «на 1/I-25 г. на Украине было 36,9 % украинцев, в конце 1926 г. — 51,6 %»[777].

Существенно продвинулась украинизация в области просвещения, науки и культуры. Так, среди начальных школ в 1922 г. и украинских было 50,5 %, а в 1927 г. — уже 82 %. В 1927 г. было 14 украинских, 2 русских и 23 двуязычных института[778]. Если в 1924/25 учебном году среди студентов вузов было 36,3 % украинцев, то к 1928 г. число украинцев среди студентов вузов достигло 54 %, техникумов — 63 %. Возросло число научных сотрудников-украинцев (с 28 % в 1925 г. до 45,9 % в 1929 г.). Если в ноябре 1925 г. в республике выходили 39 украинских газет, то к 1928 г. на украинском языке выходило 58 газет, что составляло 68,8 % от их общего количества в УССР[779].

После перевода Л. М. Кагановича в Москву руководство УССР продолжало контролировать настроения в обществе, дабы не допустить появления новых «уклонов» от «генеральной линии ВКП(б)». Был нанесен удар старшему поколению украинской интеллигенции. 3 ноября 1929 г. В. А. Балицкий доложил на заседании Политбюро ЦК КП(б)У о раскрытии и ликвидации контрреволюционной организации «Союз освобождения Украины» (СВУ), целью которой была реставрация капиталистического строя, возвращение помещиков и закабаление рабочих и крестьян Украины. В 1931 г. появилось новое «дело» — Украинского национального центра. 1928–1931 гг. стали периодом массированного наступления на историческую науку, и на Украине началась кампания по разоблачению политических и исторических взглядов М. С. Грушевского.

Однако разоблачение различных «контрреволюционных организаций» на рубеже 1920–1930-х гг. не означало прекращения украинизации. Более того, украинизационную политику в эти годы активно проводил Н. А. Скрыпник, возглавлявший с 1927 г. Наркомпрос Украины.

Скрыпник предпринимал немалые усилия для вовлечения в процесс украинизации пролетариата. Нарком просвещения подчеркивал, что руководство «процессом обновления, возрождения, продвижения далее развития нашей украинской национальной культуры» должен осуществлять пролетариат, хотя он на Украине «по национальному составу только полуукраинский»[780]. Впрочем, для русских рабочих, подчеркивал Скрыпник, «дело состоит не в том, чтобы они перестали быть русскими, а в том, чтобы и они могли принять участие в украинском культурном процессе»[781]. Если раньше «представителями украинской культуры» были «кооператоры, профессоры и т. п.», то теперь «жизнь прошла мимо них», они сидят на скамье подсудимых в процессе СВУ[782]. Сегодня, утверждал Скрыпник, ведущая роль должна принадлежать пролетарскому классу, выдвинувшему «тысячи кадров украинской пролетарской интеллигенции»[783]. Подобное внимание к «борьбе за пролетарскую суть идеологии», к борьбе «за пролетарские рельсы развития национальной культуры»[784] было обусловлено задачами социалистического строительства. «Украинская национальная проблема теперь — это, прежде всего, проблема индустриализации и сплошной коллективизации. Это уже не только проблема литературы, музыки, песен, чтения лекций, а это культура Днепрельстана, домен, культура сплошной коллективизации земли, культура миллионов заново коллективизированного, организованного трудящегося народа под руководством компартии и пролетариата»[785], — подчеркивал украинский нарком.

Скрыпник сформулировал теорию о двух типах русскоязычных рабочих на Украине: одни, украинского происхождения, подверглись частичной русификации и разговаривали на «смешанном языке», другие были «настоящими» русскими. Первым украинизация должна была помочь «вернуться» к своим корням, а вторым украинизация должна была помочь познакомиться с украинской культурой. При этом детей, говорящих, по выражению Скрыпника, на смешанном украинско-русском языке (т. е. тех, кто по национальности считался украинцем, а в качестве родного языка называл русский), нарком требовал обучать на украинском языке, поскольку «языковой основой их говора является язык украинский»)[786]. По мнению Ю. Шевелева, скрыпниковская теория об украинских рабочих, забывших родной язык, была весьма схожа с теоретическими построениями румын относительно буковинцев: последние считались румынами, утратившими родной язык, и подлежали румынизации[787].

Скрыпник продолжал поднимать и вопрос об украинцах, проживавших в других советских республиках, но уже в несколько ином ключе. На VII Всесоюзном съезде работников просвещения в Москве 5 марта 1929 г. Скрыпник посвятил свою речь развитию национальных культур «разбуженных к жизни народов». Чем ниже культурный уровень, «тем больше внимания, тем больше силы и средств требуется уделить этим народам». «Наша задача — создать единый общий культурный уровень, чтобы все народы одинаково могли принимать участие в создании единого социалистического хозяйства нашей страны»[788], — подчеркивал он.

Последнее выступление Скрыпника на эту тему состоялось в конце 1932 года. 20 ноября он прислал в редакцию газеты «Коммунист» статью «Украинский национальный вопрос в ЦЧО и Казахстане». В статье Скрыпник обращал внимание на «украинский национальный вопрос за границами УССР» — на Северном Кавказе, Центральной Черноземной области, на Нижней Волге, в Западной Сибири, Казахстане и на Дальнем Востоке. Он подчеркивал, что за границами УССР живет семь миллионов украинцев, и требовал активного проведения украинизации «в местностях с большинством украинского населения»[789]. При этом он подчеркивал, что положение украинцев, которые живут в РСФСР, и тех, что живут в Казахстане, существенно различается. В ЦЧО украинцы «угнетены социально и национально», а в Казахстане украинцы были «национально угнетенным народом» и одновременно украинцы были в Казахстане колонистами: «Ирония судьбы в том, что украинцы, будучи сами угнетены и бесправны, в Казахстане становились орудием колонизаторской империалистической политики, украинцы, существование которых как народа отрицал царизм, были орудием русификаторской политики этого самого царизма»[790]. Кроме того, Скрыпник настаивал: «Если в ЦЧО не обращают преимущественного внимания на развязывание украинского национального вопроса… то это свидетельствует о наличии там русского великодержавного шовинизма»[791]. Стоит отметить, что Скрыпник писал о возможности появления и украинского шовинизма в том случае, если в Казахстане «кто-нибудь претендует на то, чтобы украинцы были объектом преимущественного внимания»[792].

Озвученные Скрыпником требования стали известны, по-видимому, центральному руководству. Отношение Сталина к подобным настроениям было высказано 15 декабря 1932 г. в постановлении ЦК ВКП(б) и СНК СССР, в котором решительно осуждались «выступления и предложения, исходящие от отдельных украинских товарищей, обязательной украинизации целого ряда районов СССР (например в ДВК, Казахстане, Средней Азии, ЦЧО и т. д.)»[793]. Подобные выступления, считал Сталин, могут только «играть на руку тем буржуазно-националистическим элементам, которые, будучи изгнаны из Украины как вредные элементы, проникают во вновь украинизированные районы и ведут там разлагающую работу»[794]. Письмо с информацией о принятом постановлении было разослано в национальные ЦК, крайкомы и обкомы, председателям СНК, край- и облисполкомов, которым рекомендовалось «приостановить дальнейшую украинизацию в районах, перевести все украинизированные газеты, печать и издания на русский язык и к осени 1933 года подготовить переход школ и преподавания на русский язык»[795].

Днем ранее, 14 декабря, вышло известное постановления ЦК ВКП(б) и СНК СССР «О хлебозаготовках на Украине, Северном Кавказе и в Западной области». Руководству УССР было предложено «обратить серьезное внимание на правильное проведение украинизации, устранить механическое проведение ее, изгнать петлюровские и другие буржуазно-националистические элементы из партийных и советских организаций, тщательно подбирать и воспитывать украинские большевистские кадры, обеспечить систематическое партийное руководство и контроль за проведением украинизации»[796]. Северо-Кавказскому крайкому и крайисполкому центральное руководство указало, что «легкомысленная, не вытекающая из культурных интересов населения, небольшевистская украинизация почти половины районов Северного Кавказа, при полном отсутствии контроля за украинизацией школы и печати со стороны краевых органов, дала легальную форму врагам советской власти для организации сопротивления мероприятиям и заданиям советской власти со стороны кулаков, офицерства, реэмигрантов-казаков, участников Кубанской Рады и т. д.»[797]. Поэтому на Северном Кавказе делопроизводство украинизированных районов, а также «все издающиеся газеты и журналы» немедленно переводились на русский язык, как «более понятный для кубанцев». К осени в этих районах следовало перевести на русский язык преподавание в школах[798].

Последовавшие после постановления чистки и репрессии заставили руководство УССР обратить внимание на проблему собственного выживания, вопрос о территориальном расширении республики стал неактуальным. Предпринятая большевиками индустриализация и коллективизация проводилась жесткими методами и требовала не менее жесткого контроля за исполнением принятых центральным руководством решений. Причину тяжелого положения дел сталинское руководство усмотрело в отношении к хлебозаготовкам большинства руководящих работников Украины. Сталин принял решение об укреплении партийного руководства республики. Через несколько дней, 19 декабря, было принято постановление, предписывающее секретарям ЦК ВКП(б) Л. М. Кагановичу и П. П. Постышеву «немедля выехать на Украину на помощь ЦК КП(б)У и Совнаркому Украины», чтобы добиться «немедленной организации коренного перелома в хлебозаготовках» на Украине[799].

Ранее в УССР была направлена следственная комиссия ОГПУ во главе с В. А. Балицким: Политбюро ЦК ВКП(б) приняло решение отправить этого известного чекиста, как имеющего «большой опыт украинской работы», в качестве особого уполномоченного ОГПУ на Украине на полгода[800]. 23 декабря Балицкий отослал в ЦК ВКП(б) Сталину специальную записку о наличии «широко разветвленного польско-петлюровского повстанческого подполья, охватывающего, по неполным данным, 67 районов Украины»[801]. Балицкий сообщал о засоренности колхозов, совхозов, МТС, МТМ «петлюровскими, кулацкими, белогвардейскими и антисоветскими элементами, которые вели активную разлагающую работу в колхозах, расхищали, разбазаривали и умышленно уничтожали хлеб, тягловую силу и скот»[802]. Не были обойдены вниманием интеллигенция и руководящие работники УССР. В записке указывалось на «активность национал-шовинистической части украинской интеллигенции, которая в ряде случаев идеологически и организационно оформляла и возглавляла вскрытые контрреволюционные повстанческие организации», а также на разлагающую работу «предателей с партийным билетом». При этом последние не только вели подрывную работу по срыву хлебозаготовок, но и являлись «организаторами и руководителями контрреволюционных групп»[803].

февраля 1933 г. В. А. Балицкий стал главой ГПУ УССР, на следующий день были арестованы личный секретарь Скрыпника Н. В. Ерстенюк и бывший ученый секретарь Наркомпроса Украины А. И. Бадан-Яворенко[804], а 23 февраля Политбюро решило назначить А. А. Хвылю заместителем наркома просвещения УССР, П. П. Любченко — первым заместителем главы СНК УССР, В. П. Затонского — наркомом просвещения[805]. Н. А. Скрыпник был уволен с должности наркома просвещения, вместе с ним был уволен и его первый заместитель А. А. Карпенко. При этом еще 20 января в вузах, техникумах и рабфаках был ликвидирован отдельный курс по теории национального вопроса и политике партии в национальном вопросе: постановлением секретариата ЦК КП(б)У эти вопросы были перенесены в общий курс ленинизма. Протесты Скрыпника против этого постановления не были приняты[806]. Бывший нарком отправился в Москву, где 23 февраля встретился со Сталиным (беседа длилась 40 минут), но успеха не добился[807]. В прессе начала разворачиваться кампания по критике «перегибов» украинизации.

марта 1933 г. в «Правде» появилась передовая статья под заголовком «Выше знамя пролетарского интернационализма», в которой речь шла о «сопротивлении разбитых контрреволюционных буржуазно-кулацких националистических групп», об отсутствии «решительного отпора со стороны местных партийных и советских организаций» в «ряде районов, в частности, Белоруссии и Украины, а также Средней Азии и Казахстана». В статье было высказано много резких слов в адрес «некоторых местных партийных и советских работников», при попустительстве которых националистические элементы «стремятся противопоставлять интересы отдельных республик интересам всей страны, всячески игнорировать инонациональные языки и даже преследовать за употребление этих языков». «Правда» упоминала, среди прочего, «вопиющие факты грубейшего извращения линии национальной политики на Украине»: «И здесь кое-где была практика лишения национальных меньшинств права пользоваться родным языком, а со стороны отдельных руководящих украинских работников усиленно пропагандировалась шовинистическая идея об обязательной украинизации отдельных районов СССР. Это, конечно, также не могло не играть на руку кулацким и петлюровским элементам, которые окопались во вновь украинизированных районах вне пределов УССР и вели там разлагающую работу»[808]. В статье имя Скрыпника прямо не упоминалось, однако намек на руководителя украинского Наркомпроса, выбравшего неудачный момент для изложения своих идей в «Пролетарской правде» 24 ноября 1932 г., был очевиден.

В газете «Комуніст» 25 марта 1933 г. появилась статья под названием «Ликвидировать извращения национальной политики в школе», в которой речь шла о механическом проведении украинизации и уменьшении числа русских школ в Харькове и Одессе: в Харькове 55 %, а в Одессе лишь 40 % русских детей обучались на родном языке[809]. 11 апреля в той же газете появилось сообщение о последнем решении коллегии Наркомпроса о том, что «языком обучения в школах соцвоса, ликбеза и малограмотных должен быть родной язык ученика, определенный способом национального самоопределения человека, т. е. субъективного желания». Кроме того, газета сообщала об утвержденной 22 марта новым наркомом просвещения В. П. Затонским директиве «о переписи учащихся нулевой, первой и второй группы школ городов и сел со смешанным населением… требующих особого внимания в деле обеспечения культурных потребностей нацменьшинств (русского, еврейского, польского и т. д.)»[810].

апреля 1933 г. коллегия Наркомпроса УССР приняла постановление «Об обеспечении культурных потребностей национальных меньшинств на Украине в деле школьного воспитания и ликбеза». Было признано существование фактов «национальных перегибов», заключающихся «в фактической принудительной украинизации части учащихся». Как говорилось в документе, к этому привели «ошибочные постановления НКП УССР о так называемом „объективном методе“ выявления языковой основы смешанных говоров родственных славянских языков». Если раньше за основу бралось «общее построение» «говора» детей, то теперь — самоопределение населения: языком обучения «должен быть родной язык учащегося, установленный способом национального самоопределения человека (то есть субъективное желание)». Работникам просвещения запрещалось применять «какое-либо принуждение в обозначении языка учащегося», они могли лишь «давать педагогические советы»[811]. Как разъяснял В. П. Затонский, «сейчас важно установить принцип и отменить все, что было напутано этой скрыпниковской „объективностью“»[812]. 3 мая коллегия украинского Наркомпроса приняла постановление «О развертывании школьной сети и укомплектовании школ детьми в 1933–1934 гг.». Теперь подчеркивалось, что «неверные теоретические установки НКП о так называемом смешанном говоре и об основной языковой базе… привели к тому, что в ряде городов и районов Украины обучение детей на родном языке не было обеспечено — и в ряде городов проводилась фактически украинизация детей, родным языком которых не был украинский». Речь шла о Харькове, Киеве, Одессе и ряде районов Донбасса. В 1933 г. коллегия Наркомпроса ставила задачу полного обеспечения обучения детей на родном языке[813].

При Наркомпросе была создана специальная комиссия для проверки работы «на языковедческом фронте». Комиссия критиковала «националистические теории самобытности развития украинского языка, пропаганду отрыва его от общего процесса языкового строительства в СССР»[814]. На практике это выразилось во вредительстве при составлении словарей, когда общеупотребительные и уже усвоенные термины заменялись искусственно созданными, убирались общие с русским языком лексические и синтаксические нормы, а в научную и учебную литературу проникали националистические взгляды на язык, национализм пропагандировался через иллюстративный материал[815]. Комиссия Наркомпроса постановила пересмотреть словари и исправить допущенные в них ошибки, пересмотреть научную и учебную литературу, скорректировать украинское правописание[816]. Результатом работы комиссии стал «Український правопис» 1933 г.: комиссия переработала правила правописания 1928 г., внесла изменения в орфографию иностранных слов, исключила из украинского алфавита букву «ґ» и внесла правку в другие его параграфы. Эта редакция правописания была одобрена Затонским 5 сентября[817].

Под давлением критики бывший руководитель украинского Наркомпроса Н. А. Скрыпник вынужден был вновь и вновь признавать свои ошибки. События приняли трагический оборот: не выдержав напряжения, 7 июля 1933 г. Николай Алексеевич покончил жизнь самоубийством. После его смерти кампания против национал-уклонистов приобрела еще больший размах. 10 июля 1933 г. Политбюро ЦК КП(б)У решило провести партактивы по вопросу «О националистическом уклоне в рядах украинской парторганизации и о задаче борьбы с ним». Докладчиками были утверждены: «Любченко — Одесса и Тирасполь; Попов — Киев и Чернигов; Чубарь — Днепропетровск; Затонский — Сталино; т. Киллерог — Винница»[818]. Выступления должны были подтвердить, с одной стороны, линию ЦК на украинизацию и в то же время обеспечить украинизации подлинное большевистское руководство. Так, выступая в Днепропетровске 11 июля 1933 г., В. Я. Чубарь говорил об обязанности дать надлежащий отпор всем попыткам ослабить большевистскую украинизацию, поскольку она вырвалась из рук парторганизации и попала в руки чуждых элементов. Приезд в помощь украинской организации товарищей Постышева и Попова, возвращение Балицкого и ряда других товарищей, создание политотделов — только все это поставило на новые рельсы вопрос о борьбе с националистическими уклонами, борьбу с национализмом на Украине[819].

После самоубийства Скрыпника ЦК ВКП(б) получил информацию о том, что «в связи с обсуждением ошибок ЦК КП(б)У в руководстве национальным вопросом весь удар заострен лично против т. Косиора». Письмо об этом в ЦК КП(б)У отложилось в личном фонде Кагановича, но в материалах Политбюро, Оргбюро, Секретариата ЦК ВКП(б) и исходящих шифротелеграммах, хранящихся в РГАСПИ, указаний об отправке этого документа нет[820]. Тем не менее документ этот достаточно любопытный. ЦК ВКП(б) считало необходимым указать, что «хотя за ошибки и недостатки руководства национальными делами, естественно, большую ответственность несет в первую очередь первый секретарь т. Косиор, но совершенно неправильным является попытка остальных членов Политбюро ЦК КП(б)У снять с себя ответственность за ошибки, которые допускало все Политбюро в целом». В частности, ЦК сочло «неправильным, что члены Политбюро ЦК КП(б)У выступили с речами, по сути дела, направленными против т. Косиора, на большом активе Харьковской организации» 7 июля 1933 г. Эти выступления «не могут быть иначе истолкованы, как постановка вопроса об уходе т. Косиора из Украины», а такая постановка вопроса «формально неправильна потому, что такой вопрос необходимо поставить прежде всего перед ЦК ВКП(б), ибо дело идет о члене Политбюро ЦК ВКП(б) и первом секретаре крупнейшей организации партии и, во-вторых, ЦК ВКП(б) считает, что т. Косиор должен оставаться на Украине». По мнению центрального партийного руководства, «в связи с непартийным поступком т. Скрыпника, покончившего самоубийством, уход т. Косиора может толковаться как несогласие с национальной политикой ВКП(б), а в лучшем случае внутри партии может быть истолкован как уход в самый трудный момент, когда нужна серьезная развернутая идейно-политическая борьба с националистическими и шовинистическими элементами»[821].

«Непартийный поступок» Скрыпника оказался в центре внимания не только центрального руководства, но и украинской общественности за рубежом. Так, например, о Скрыпнике речь шла и в письме В. К. Винниченко по поводу национального вопроса на Украине и международного положения СССР, которое было направлено 15 сентября 1933 г. в Политбюро ЦК КП(б)У и в Политбюро ВКП(б) Сталину. «Вы, товарищи, держащие в своих руках руководство всей политикой Советов, в большинстве своем либо по происхождению, либо по воспитанию — русские (здесь и далее выделено Винниченко. — Е. Б.). Вы с детства привыкли к определенному отношению к национальному вопросу в России в смысле господства русской национальной культуры и национальности»[822], — писал Винниченко. Он коснулся также и причин происходивших в УССР событий. «Я не знаю всех условий и причин смерти таких выдающихся и ценных людей на Украине, как Хвылевой и Скрыпник, но мне, как и всем, ясно, что произошла она на почве национальных отношений и конфликтов»[823], — утверждал автор письма. Самоубийство Скрыпника, по мнению Винниченко, «объективно сигнализирует о несовершенном практическом разрешении нацвопроса на Украине»[824].

Станислав Викентьевич Косиор (1889–1939) — советский партийный и государственный деятель. Первый секретарь Коммунистической партии Украины, заместитель председателя правительства СССР, член Политбюро ЦК ВКП(б)

Без сомнения, антискрыпниковская кампания свидетельствовала о переменах в идеологическом курсе большевиков: теперь главное внимание было перенесено на националистическую угрозу. На ХVII съезде ВКП(б), состоявшемся 26 января — 9 февраля 1934 г., Сталин, заявив о живучести остатков антиленинской идеологии, обратил особое внимание на Украину: «На Украине еще совсем недавно уклон к украинскому национализму не представлял главной опасности, но когда перестали с ним бороться и дали ему разрастись до того, что он сомкнулся с интервенционистами, этот уклон стал главной опасностью»[825].

На Украине начались «чистки», продолжавшиеся с перерывами на протяжении нескольких лет. Только за 1933 г. численность украинской парторганизации уменьшилась на 109 556 человек[826]. Обстановка общей подозрительности создавала условия для распространения доносительства. В этом плане весьма характерно появление таких фигур, как П. Т. Николаенко. По оценке известного российского исследователя О. В. Хлевнюка, она стала «одной из тех экзальтированных жертв сталинского учения об усилении классовой борьбы, которым повсюду мерещились враги и шпионы»[827]. Биография Николаенко была типичной: батрачка, в 1920 г. вступила в партию, трудилась женоргом, училась. В 1935 г., работая в музейном городке в Киеве, она обвинила одного из сотрудников в краже экспонатов. Директор не поддержал Николаенко, та стала обличать и его. Николаенко отправили в аспирантуру Ассоциации марксистско-ленинских научных институтов (УАМЛИН), где она тоже разоблачила «врагов». После того, как партийная организация Ассоциации исключила Николаенко из партии, последовали заявления, что в УАМЛИНе засели враги. Николаенко подала заявление на имя Сталина, и в апреле 1936 г. Комиссия партийного контроля приняла решение восстановить ее в партии. Однако в Киеве восстанавливать Николаенко не торопились[828]. О Николаенко стало известно Сталину. На февральско-мартовском пленуме 1937 г. он посвятил ей целый абзац в своей речи, указав, что «простые люди оказываются иногда куда ближе к истине, чем некоторые высокие учреждения»[829].

Понесла потери и украинская интеллигенция. Нелегкая судьба досталась художественному руководителю театра «Березiль» Л. Курбасу. Его обвинили в том, что под лозунгом «независимого искусства» театр якобы проводил политику изоляции театра от «нашей советской социалистической действительности»[830]. 5 октября 1933 г. Политбюро ЦК КП(б)У утвердило решение Наркомпроса УССР, в котором говорилось, что театр «не смог занять должного места в создании украинского советского искусства», а Курбас «сбивал театр на позицию украинского национализма», «нередко показывал советскую действительность карикатурно»[831]. 22 марта 1935 г. Политбюро ЦК КП(б)У приняло решение переименовать харьковский театр «Березiль» в театр им. Шевченко[832]. Члены ВАПЛИТЕ вынуждены были в письме в ЦК КП(б)У заявить о том, что выявившиеся в ходе литературной дискуссии «уклоны от партийной линии» были использованы «враждебными пролетарской революции элементами», но это произошло против желания членов ВАПЛИТЕ, и поэтому «ныне мы решительно рвем с теми нашими ошибками, которые давали повод врагам компартии примыкать к нам»[833]. 12 мая 1933 г. был арестован писатель М. Е. Яловой, первый президент ВАПЛИТЕ, руководитель политотдела Укргосиздата[834]. На следующий день покончил с собой Н. Хвылевой. Из библиотек Украины были изъяты произведения «националистического характера» Б. Д. Антоненко-Давидовича, Д. П. Гордиенко, Н. Г. Кулиша, Ф. И. Капельгородского, И. Н. Лакизы, А. Олеся (А. И. Кандыбы), В. П. Пидмогильного и других[835]. На январской сессии ВУАН 1934 г. нарком просвещения В. П. Затонский, выступая с докладом «О национально-культурном строительстве и борьбе против национализма», обвинил М. С. Грушевского в отстаивании «хуторянской украиники», А. Е. Крымского — во вредительстве, М. И. Яворского — в сокрытии деятельности врагов в ВУАМН. На этой сессии из состава академии были исключены галичане М. С. Возняк, Ф. М. Колесса, К. И. Студинский и В. Г. Щурат, а также известный философ В. А. Юринец и основатель украинской географической науки С. Л. Рудницкий[836].

В результате чисток и репрессий численность КП(б)У существенно сократилась. По состоянию на апрель 1937 г. в КП(б)У было на учете 296 643 коммунистов, что на 253 790 человек меньше, чем было на 1 января 1933 г., в то же время в КП(б)У оставались только 8,2 % тех, кто вступил в партию до 1920 г.[837] Т. Мартин обратил внимание на то, что в период репрессий «была разорвана связь между коренизацией и национал-коммунизмом»: террор был направлен «против трех основных категорий населения: национал-коммунистов, украинских специалистов в области культуры (преподавателей и экспертов в сфере национальной политики в частности) и, наконец, западноукраинской эмиграции»[838].

Лесь Курбас (наст. имя Александр-Зенон Степанович Курбас; 1887–1937) — украинский и советский актёр, театральный и кинорежиссёр

§ 3. Украинизация продолжается

Борьба с национализмом привела к «стихийной волне деукраинизации», особенно на востоке Украины: с украинского языка на русский переводились заводские газеты, все делопроизводство в Донецке городские власти перевели на русский язык, в смешанных украинско-русских школах учителя стремились вести преподавание на русском[839]. Противники украинизации, пользуясь развернувшейся компанией по борьбе с национализмом, стремились взять реванш, что не могло пройти мимо внимания республиканских властей. В сентябре 1935 г. постановление Наркомпроса за подписью Хвыли осудило попытки вести внеклассную работу в украинской школе на русском языке. В постановлении речь шла о школе № 8 г. Николаева, руководство которой как раз предпринимало подобного рода действия. Все директора и заведующие школ с украинским языком обучения были предупреждены, что они персонально отвечают за поддержание порядка в школе, в том числе за то, чтобы внеклассная работа велась на украинском языке[840].

Весьма строго партийные власти следили за украинизацией периодических изданий. Так, в сентябре 1933 г. харьковское Политбюро постановило, что газеты Южной и Екатерининской железных дорог должны были выходить на двух языках, а газета политотдела Юго-Западной железной дороги — на украинском языке. В феврале 1934 г. в ЦК КП(б)У поступила докладная записка, в которой говорилось об игнорировании данного постановления: газеты всех трех железных дорог продолжали выходить на русском языке. Политбюро возвращалось к вопросу о языке газет железных дорог в марте и ноябре 1934 г. Наконец, 4 марта 1935 г. было принято еще одно постановление ЦК КП(б)У, касающееся языка газет железных дорог, после которого газеты все же стали выходить на украинском языке[841]. Весьма интересен и другой случай. 27 августа 1935 г. секретариат ЦК КП(б)У рассматривал просьбу Днепропетровского обкома о языке издания журнала «Штурм». Обком просил пересмотреть постановление ЦК о переводе этого журнала на украинский язык и разрешить издавать его на двух языках — украинском и русском. Однако секретариат ЦК был непреклонен: он предлагал Днепропетровскому обкому издавать журнал на украинском языке, но, «в порядке исключения», «выдающиеся произведения русских писателей печатать на языке оригинала»[842].

Партийное руководство УССР стремилось показать, что борьба с «украинским национализмом» и «чистки» отнюдь не означали прекращения политики украинизации. На ноябрьском пленуме ЦК КП(б)У 1933 г. С. В. Косиор заявил, что борьба с националистическими элементами отнюдь не означала изменения курса, принятого на XII съезде: «Великодержавные русские шовинисты и украинские националисты пытаются истолковать решительную борьбу партии с петлюровскими элементами в качестве пересмотра национальной политики. Мы должны дать самый беспощадный отпор этим клеветническим и провокационным попыткам…»[843].

5 января 1934 г. в «Правде» под заголовком «Советская Украина на новом подъеме» был опубликован доклад П. П. Постышева на XII съезде КП(б)У, призванный убедить общественность в высоких показателях украинизации в УССР. В частности, говорилось, что в 1933 г. в УССР было 21 970 школ, в которых обучались 5 млн детей, из них 4,5 млн — на украинском языке, 350 тыс. человек училось на рабфаках, в техникумах и институтах Украины, из них 55 % — украинцев; 89 % всех газет Украины выходило на украинском языке; из 2 тыс. аспирантов различных научно-исследовательских и учебных институтов свыше половины были украинцами. Не менее высокие показатели были достигнуты и при проведении политики выдвижения украинцев на руководящие посты в советских учреждениях: 54 % состава президиумов райисполкомов, 50,3 % состава президиумов горсоветов, 72 % всего руководящего состава работников района являлось украинцами. То же самое касалось и национального состава рабочего класса: Постышев утверждал, что в 1929 г. украинцы по национальности составляли в рабочем классе Украины 47,9 %, а сейчас — 56,1 %[844].

Выступая на областном съезде советов Киевщины 11 января 1935 г., П. П. Постышев подчеркивал необходимость «форсирования выдвижения на участки строительства советской украинской культуры проверенных большевистских кадров». Перечисляя достижения украинской советской культуры, Постышев с негодованием замечал: «Чего стоит перед лицом этих достижений тявканье контрреволюционных националистических шавок насчет того, что после разгрома националистов заглохла украинская культура? Это они — украинские и русские националисты в союзе с европейским фашизмом пытались препятствовать развитию украинской советской культуры»[845].

Однако очевидно, что партийные власти были обеспокоены предпринимавшимися попытками деукраинизации, особенно в восточных областях. 10 сентября 1935 г. Политбюро ЦК КП(б)У рассмотрело вопрос «Об украинизации в областях». ЦК КП(б)У считало, что Донецкий, Днепропетровский, Одесский обкомы «занимаются делом украинизации недостаточно», а «в ряде советских, культурных, профсоюзных и других учреждений наблюдается явное нарушение линии партии в деле украинизации». Руководителю агитпропа З. А. Ашрафяну поручалось организовать специальное обследование этих областей, проверить соваппарат: на каком языке ведется переписка, принимаются постановления, какой употребляется язык, на каком языке ведутся заседания. Предполагалось также обратить внимание на отделы исполкомов, на горсоветы, школы, профсоюзы, партпросвет и все культурные учреждения, а также на комсомольскую и пионерскую работу и работу партийных аппаратов обкомов, райкомов и горкомов[846].

октября 1935 г. в ЦК поступила записка «О состоянии украинизации в Днепропетровской области». Обследование выявило «несомненно недостаточную работу по выдвижению украинских кадров на руководящую партийную работу»: из 6 заведующих отделами обкома имелся только один украинец[847]. Немногим лучше обстояло дело с украинскими кадрами в советских органах: в составе пленума облисполкома из 170 человек только 55 украинцев, в составе президиума облисполкома из 16 членов украинцев — 4, из 9 кандидатов украинцев — 3[848]. Работа аппарата обкома велась в основном на русском языке (на украинском языке выпускались отдельные документы обкома и часть материалов культпропа), переписка с районными и первичными парторганами также проводилась на русском языке, «с посетителями разговаривают на русском языке, совещания проводятся на русском языке»[849]. Крайне негативно было оценено состояние украинизации в комсомоле. Резкой критике подверглась пресса, главным образом за то, что в газетах большая часть материалов выходила на русском языке под украинскими названиями[850]. Критиковалась и массовая культпросветработа: «На заводе им. Петровского во время рабочей олимпиады (сентябрь с. г.) из 40 номеров было только 8 украинских», «на заводе им. Ленина в репертуаре хорового кружка — почти исключительно русские и классические песни»[851], радиопередачи транслируются из Москвы и Ленинграда, а не Киева и Харькова[852].

Столь же негативно было оценено состояние украинизации в Донецкой области. Делопроизводство часто велось на русском языке, например, в аппарате облисполкома лишь с 25 августа 1935 г. ввели переписку на украинском языке, советские учреждения также предпочитали пользоваться русским языком: «19 районов Донбасса ведут переписку только на русском языке, 11 районов — смешанную (преимущественно по-русски), 10 районов — смешанную, преимущественно на украинском языке, и лишь в 9 районах переписка и протоколы ведутся только на украинском языке»[853]. На русском языке говорили и между собой, и с посетителями, и на заседаниях, собраниях, совещаниях[854], технический аппарат украинского языка не знает[855]. Ряд районных газет, которые должны были полностью выходить на украинском языке, часть материалов печатают по-русски[856]. Мало уделялось внимания и выдвижению украинских кадров[857]. При этом проверяющие сделали вывод, что «общее ослабление украинизации» в партийных организациях произошло в 1934–1935 гг.[858]

Наконец, обследование Одесской области продемонстрировало «полное отсутствие украинского языка в деловом общении, работе и жизни» Одессы и Николаева[859]. «Во всех парторганах, советских и общественных организациях с которыми доводилось встречаться бригаде, в обкоме и его отделах, горпарткоме, райкоме, обкоме и горкоме ЛКСМУ, в ОблИК, Облнарпросвете, Горднарпросвете, на заводах… деловой и бытовой язык только русский, — негодовали члены проверочной комиссии. — На украинском языке говорят лишь отдельные единицы»[860]. Правда, украинский язык являлся языком официальной переписки, но «устные разговоры, записки, телефонные переговоры — все это ведется на русском языке»[861]. Массовая партийная работа на заводе также велась, как правило, на русском языке[862], так же обстояло дело с пионерской и профсоюзной работой[863]. Впрочем, как отметила комиссия, «пресса области, от областного органа „Чорноморська Комуна“ до районных газет и многотиражек, в большинстве случаев украинская по языку»[864].

Получив отчеты от проверяющих, Ашрафян направил 9 ноября 1935 г. докладную С. В. Косиору, П. П. Постышеву и Н. Н. Попову. Ашрафян подчеркивал, что обследование Днепропетровской, Донецкой и Одесской областей целиком и полностью подтвердило решение Политбюро о том, что указанные обкомы «недостаточно занимаются делом украинизации», что по ряду партийных, советских, культурных, профсоюзных и др. организаций и предприятий «явно нарушается линия партии в деле украинизации»[865].

Областные парторганизации были подвергнуты суровой критике, тем более что республиканское руководство обращало особое внимание на кадровую сферу: о выращивании «настоящих советских украинских кадров», как партийных, так и беспартийных, прямо говорилось в резолюции, принятой пленумом ЦК КП(б)У 22 ноября 1933 г.[866] Осенью 1935 г. был проведен дополнительный набор в Институт красной профессуры: 27 октября было решено организовать в 10-дневный срок подбор из старших курсов вузов Киева, Харькова, Одессы и Днепропетровска по 5 лучших студентов-украинцев (членов КП(б)У), а также 10 комсомольцев-украинцев — лучших студентов старших курсов вузов[867]. В марте 1936 г. Оргбюро ЦК КП(б)У предложило «выявить молодые украинские кадры аспирантов, ассистентов», которые можно было бы «выдвинуть на доцентов и профессоров медицинских учреждений»[868]. 15 марта 1936 г. Оргбюро ЦК КП(б)У признало необходимым «расширить юридические факультеты в Киевском госуниверситете и Харьковском институте совстроительства и права. Укомплектовать эти факультеты преимущественно украинцами»[869].

Продолжалась практика выдвижения украинцев на руководящую работу. 26 февраля 1935 г. Политбюро ЦК КП(б)У приняло постановление «О выдвижении украинских кадров», в котором отделу руководящих парторганов вместе с обкомами предписывалось подать в Секретариат ЦК характеристики не менее 120–150 человек (украинцев) для выдвижения на посты секретарей РПК и 120 человек для выдвижения на посты глав РИК. Все отделы ЦК должны были «просмотреть вместе с обкомами и горпарткомами состав бюро парткомитетов, а также актив высших учебных заведений и наметить для выдвижения на руководящую партийную и советскую работу, а также для работы в центральный и областной партийный и советский аппарат не менее 300 человек — украинцев из наиболее грамотной, политически проверенной и способной молодежи»[870].

Оргбюро и Секретариат ЦК КП(б)У в августе 1935 г. — апреле 1936 г. несколько раз рассматривали вопросы о выдвижении украинских кадров на руководящую работу в различных ведомствах[871]. Создавались специальные комиссии, которые должны были в кратчайший срок (обычно речь шла об одном месяце) представить свои предложения по выдвижению украинцев на должности помощников генпрокуроров, прокуроров Наркомюста, членов Верховного суда, областных прокуроров и их заместителей[872], в наркоматы и областные отделы на должности начальников управления, заведующих отделами и руководителей групп (Наркомместпром, Наркомхоз, Главдортранс, Уполнаркомсвязь)[873], в центральный аппарат и руководящие посты в областных отделах охраны здоровья, на должности директоров и их заместителей в НИИ Наркомздрава[874], наконец, в системе Наркомпроса и Облнарпроса[875].

Таким образом, постановление от 14 декабря 1932 г. внесло существенные изменения в общественную жизнь Украинской ССР. Репрессии затронули и партийных, и советских работников, и деятелей культуры. Развернулась борьба против «украинских националистов» и «перегибов» украинизации. Однако для партийного руководства это отнюдь не означало прекращения политики украинизации. От ее проведения были устранены выходцы из небольшевистских партий, всегда вызывавшие подозрения у большевиков. Руководство в национальной области должно было перейти к «подлинным украинским кадрам», дорога которым была открыта политикой выдвижения на руководящие должности коренных жителей. Продолжавшиеся репрессии отнюдь не отменяли необходимость проведения украинизационной политики. На XIII съезде КП(б)У 27 мая — 3 июня 1937 г. С. В. Косиор подвел определенный итог проделанной работе по украинизации. Лидер украинских коммунистов отметил «большой рост украинской национальной советской культуры во всех областях жизни украинского народа», «рост новых украинских кадров технической и научной интеллигенции»: «Мы, Центральный комитет КП(б)У, за это время продолжали линию на дальнейшую украинизацию, за счет натиска на те элементы, которые работают в нашем аппарате и которые до сих пор не знают украинского языка, мы их заставили выучить язык. Не может работать в нашем аппарате человек, который не знает языка народа… Каждый, кто работает на Украине, обязан знать язык украинского народа»[876]. В докладе прозвучали следующие цифры: среди учеников начальных школ, семилеток и десятилеток процент украинцев составляет 80 %, увеличился процент детей, которые обучаются в украинских школах, этот показатель достиг 83 %[877]. По словам Косиора, «пресса на Украине также украинизована почти целиком, за исключением некоторой части специальных научных и технических изданий и, конечно, прессы на языках национальных меньшинств»[878].

Глава украинских коммунистов вновь подчеркивал, что борьба с национализмом не означала борьбы с украинской культурой: «Мы, товарищи, в 1933 году, в начале 1934 года, как вы знаете, нанесли сокрушительный удар националистическим элементам и тогда недобитки этих националистов подняли шум, что это расправа с украинизацией, с украинской культурой и т. п. А теперь опыт показал, что очистка нашего театра, всего нашего культурного фронта от националистических элементов — это только на пользу украинской культуре, украинскому народу. Украинская культура только выиграла из этого, более быстро пошла вперед»[879].

Символом произошедших в УССР перемен стал перенос столицы республики из Харькова в Киев. Такое предложение было внесено в повестку дня январского пленума ЦК КП(б)У 1934 г. Упомянув о том, что перенести столицу в Киев предлагал лично Сталин, П. П. Постышев стал говорить о том, что Советская Украина сейчас является «крепкой во всех отношениях», и поэтому «упраздняются все причины, какие мешали раньше Киев сделать столицей Украины»[880]. Теперь же Киев должен был стать столицей, «чтобы враги Советского Союза и Советской Украины еще больше убедились в том, что мы сейчас являемся могучей страной и ни в каком отношении врага не боимся»; «что враги, еще всякие осколки, особенно националистические, как говорит т. Сталин, смотрят на то, что Киев — пустое место, чтобы они не думали и никаких себе перспектив окончательно не строили несбыточных, не волновались и не нервничали, что это пустое место». Наконец, одна из решающих причин — это та, что Правобережье является «основной частью Украины», ее «сердцевиной»[881].

Пленум обсуждал данный вопрос 18 января, а уже 21 января XII съезд КП(б)У постановил: «Ввиду укрепления основных промышленных районов Украины, создания областей, облегчающих руководство этими промышленными районами Украины (Донбасс, Харьков, Днепропетровск), имея в виду необходимость приближения правительства Украины и центрального партийного и советского аппарата к важнейшим сельскохозяйственным районами, которыми являются районы, расположенные на Правобережье Украины, а также для дальнейшего и быстрого развития национально-культурного строительства и большевистской украинизации на базе индустриализации, коллективизации — перенести столицу Украины в Киев, являющийся ее естественным географическим центром»[882]. В июне 1934 г. правительство переехало в Киев.

Перенос столицы активно обсуждали представители иностранных консульств. Например, 31 января посольству Италии в СССР было отправлено донесение итальянского консульства в Харькове. Консул, ссылаясь на «донесения из разнообразных источников», делал вывод о том, что «будущие границы Украины сузятся до первоначальных границ украинского государства между Днепром и Черным морем, тогда как наиболее богатые территории Левобережья на следующем этапе будут аннексированы и присоединены к Московии»[883]. В следующей телеграмме речь идет уже не об аннексированной, а об автономной территории, которая якобы будет охватывать Харьковскую, Днепропетровскую и Донецкую область, а Днепропетровск будет «административным центром упомянутого выше Юго-Восточного края, подчиненного России», причем руководителем новой автономной территории, как считал итальянский консул, будет не кто иной, как Постышев[884].

Германское консульство в Харькове в отчете, датированном ноябрем 1934 г., отмечает, что перенос столицы в Киев «в результате борьбы против украинских националистов» представляет собой «не просто административную акцию, но также имеет большой вес для внутренней политики». По мнению консульства, украинизация, содействующая развитию украинского языка и культуры, с одной стороны, и голод 1932–1933 гг., «который не только истребил население, но и поставил под угрозу процесс коллективизации крестьян (что, по мнению руководителей, еще более важно)», с другой, использовались советским руководством, чтобы «подать возможные сепаратистские действия некоторых незначительных кругов как весомую угрозу государственной безопасности и положить конец раз и навсегда легальным и нелегальным самостийническим усилиям в этой второй по величине республике»[885]. Германские дипломаты, в отличие от итальянских, считали возможные изменения границ Украины слухами: «В конце января, когда стало известно о перенесении столицы, распространились слухи, что Донбасс вместе с Харьковом будет отделен от Украины с целью создания независимой административной единицы (края) как экономического центра». Впрочем, затихшие было слухи «недавно появились опять», будто бы план отделения Харькова с прилагающими землями от Украины активно поддерживается Постышевым[886].

Выводы итальянских и германских дипломатов весьма любопытны. Однако рассматривать перенос столицы в Киев следует в несколько ином ключе. Этот акт должен был продемонстрировать победу советского варианта украинской идентичности, т. е. для партийного руководства это знаменовало победу советской украинизации в борьбе с националистами. Поэтому рассматривать перенос столицы в Киев как окончательный отказ от украинизации[887] не стоит. В то же время изменения, произошедшие в национальной политике большевиков, дают основания говорить о корректировке курса украинизации. Определяющее влияние в данном плане сыграли общие для всей страны (а не характерные исключительно для УССР) обстоятельства. Победа Сталина во внутрипартийной борьбе, с одной стороны, и трудности, связанные с «социалистическим переустройством сельского хозяйства», сделали излишними (и даже вредными для центральной власти) заигрывания с национальными силами союзных республик. Сталину в условиях массовой коллективизации требовался полный контроль над украинским крестьянством, для чего следовало не допустить усиления влияния в украинской деревне национально настроенной интеллигенции. Борьба с «националистической контрреволюцией» поставила последнюю практически «вне закона».

Следует подчеркнуть, что советская политика была направлена на то, чтобы представители всех национальных республик ощущали себя одновременно одним целым, гражданами единой страны. В управлении всеми областями науки и культуры усиливались административные методы. Основополагающим принципом здесь оставалось обеспечение «четкой классовой линии» в работе коммунистов на «культурном фронте», усилилась политизация и идеологизация сферы культуры. Очевидно, что партийное руководство при помощи воспитательной, агитационной и т. п. работы стремилось к тому, чтобы мотивация на социальную и культурную интеграцию была выше, чем мотивация на этническую консолидацию. В этом ракурсе следует рассматривать непрекращавшуюся борьбу с проявлениями национализма. Неудивительно, что с началом процесса унификации и централизации особое внимание уделялось школьному образованию, которое должно было заложить в сознание молодого поколения новую систему ценностей. 25 августа 1932 г. ЦК ВКП(б) приняло постановление «Об учебных программах и режиме в начальной и средней школе», в котором в том числе предлагалось обратить особое внимание на разработку программ и преподавание родного языка и обществоведения. ЦК ВКП(б) признало необходимым «в учебные программы по обществоведению, литературе, языкам, географии и истории ввести важнейшие знания, касающиеся национальных культур народов СССР, их литературы, искусства, исторического развития, а также и элементы краеведения СССР»[888]. Курс истории Украины должен был преподаваться параллельно с курсом истории народов СССР. В мае 1934 г. решением Политбюро ЦК ВКП(б) была создана специальная комиссия во главе с А. А. Ждановым для подготовки учебников для средней школы. В основу учебников должна была быть положена идея единства Страны Советов, о чем ясно дали понять одобренные Политбюро ЦК ВКП(б) 14 августа 1934 г. замечания И. В. Сталина, С. М. Кирова и А. А. Жданова по поводу конспекта учебника по «истории СССР»: «Нам нужен такой учебник истории СССР, где бы история Великороссии не отрывалась от истории других народов СССР — это во-первых, — и где бы история народов СССР не отрывалась от истории общеевропейской и вообще мировой истории — это во-вторых»[889].

После школьного образования руководство УССР обратило внимание на сферу науки. Преобразования в этой области осуществлялись в рамках общесоюзных преобразований по подчинению Академии наук государству. 31 марта 1934 г. ЦК КП(б)У окончательно решил передать Академию наук в подчинение Совнаркома УССР, а 9 апреля 1934 г. Совнарком по поручению Политбюро ЦК КП(б)У принял постановление об избрании на вакантные кафедры ВУАН новых академиков и членов-корреспондентов. В феврале 1936 г. был принят новый устав академии. Изменилось и ее название: теперь речь шла об Академии наук УССР.

Наконец, произошла окончательная реорганизация творческих союзов. 23 апреля 1932 г. вышло постановление Политбюро ЦК ВКП(б) «О перестройке литературно-художественных организаций», по которому ликвидировались ассоциации пролетарских писателей (ВОАПП, РАПП), а все писатели, поддерживающие платформу советской власти, объединялись в единый союз советских писателей. Аналогичная работа должна была быть проведена «по линии других видов искусства» (объединение музыкантов, композиторов, художников, архитекторов и т. п.)[890]. Делегаты будущего съезда в Москве избирались на съездах писателей союзных республик. В УССР были ликвидированы литературные организации ВУСПП, «Плуг», «Молодняк», «Западная Украина» и создан республиканский комитет для подготовки к созданию единого Союза писателей. Первый съезд писателей Украины открылся 16 июня 1934 г. в Харькове, а после перенесения столицы продолжил свою работу в августе уже в Киеве. 17 августа 1934 г. открылся Всесоюзный съезд писателей в Москве.

Серьезные изменения произошли и в интерпретации исторических событий. Среди деятелей прошлого были найдены ключевые фигуры, использованные для создания национальных пантеонов и патриотического воспитания. Если в качестве выдающихся русских деятелей пропагандировались образы А. С. Пушкина, В. Г. Белинского, Н. Г. Чернышевского и др., то украинских героев возглавляли Б. Хмельницкий и Т. Г. Шевченко. Например, в 1920-е гг. М. И. Яворский негативно оценивал опыт украинцев в Российской империи и писал, что Богдан Хмельницкий привел Украину под власть царя, а попытку Ивана Мазепы отделиться от России описывал в нейтральных тонах, но осуждал его за внедрение барщины[891]. Впрочем, взгляды историка, его схема истории Украины вызвали дискуссию в конце 1920-х гг.[892] «Большая советская энциклопедия» в 1935 г. назвала Богдана Хмельницкого «предателем и лютым врагом восставших казацко-крестьянских масс», содействовавшим «закреплению колониального господства России над Украиной и крепостного гнета»[893].

Однако уже в августе 1937 г., в постановлении жюри конкурса на лучший учебник для начальной школы по истории СССР среди замечаний фигурировало следующее: «Отрыжки взглядов антиисторических, немарксистских встречаются у авторов учебников, представленных на конкурс, почти на каждом шагу при описании СССР досоветского периода… авторы не видят никакой положительной роли в действиях Хмельницкого в XVII веке, в его борьбе против оккупации Украины панской Польшей и султанской Турцией; факт перехода, скажем, Грузии в конце XVIII столетия под протекторат России, так же как факт перехода Украины под власть России, рассматривается авторами как абсолютное зло, вне связи с конкретными историческими условиями того времени. Авторы не видят, что перед Грузией стояла тогда альтернатива — либо быть поглощенной шахской Персией и султанской Турцией, либо перейти под протекторат России, равно как перед Украиной стояла тогда альтернатива — либо быть поглощенной панской Польшей и султанской Турцией, либо перейти под власть России. Они не видят, что вторая перспектива была все же наименьшим злом»[894].

В 1938 г. любимец Сталина драматург А. Е. Корнейчук написал пьесу «Богдан Хмельницкий» (получившую в 1941 г. Сталинскую премию), где гетман говорит: «Народы наши суть братья. Мы единой веры греко-русской и одних предков дети, и мысли наши устремлены к единению. Украина в пожарах, в крови, в боях с супостатами ждет помощи русского народа, чтоб, совсем освободившись от угнетателей, жить в единой семье, как брат с братом»[895]. В 1941 г. на Киевской киностудии режиссером И. А. Савченко был снят фильм «Богдан Хмельницкий» по пьесе Корнейчука[896].

Ярким выражением новых тенденций стало празднование 125-летнего юбилея Т. Г. Шевченко в 1939 году. Юбилей отмечался не только в УССР, и в других республиках. Например, в Азербайджане проводился двухдекадник, посвященный жизни и творчеству Шевченко. Шевченковскую выставку организовали в Ереване, выставки сочинений Шевченко и шевченковские вечера состоялись в Чимкенте, в Адыгейской АО, в Саратове и т. д. В Минске «Кобзарь» был издан на белорусском языке, две книги вышли в Киргизии, был подготовлен сборник на казахском языке, на крымско-татарском, на адыгейском были напечатаны произведения Шевченко «Кавказ», «Катерина» и «Наймичка». Наконец, шевченковские вечера были проведены в Колонном зале Дома Союзов, в Политехническом музее, домах культуры, клубах, театрах и школах в Москве. Шевченковские выставки состоялись в Ленинграде[897]. Использование образов-символов (которым и стал Шевченко) должно было в конечном счете послужить делу популяризации господствующей идеологии, для чего использовались такие маркеры, как Шевченко — революционер-демократ; Шевченко — непримиримый борец против царизма, крепостничества и национализма; Шевченко — интернационалист; интернационализм шевченковского наследия и т. п. Шевченко стал символом украинской идентичности в советской национальной политике.

Особое внимание стало уделяться преподаванию русского языка в школах. Вопрос стал особенно острым с осени 1937 г. в связи с готовящимся переходом к комплектованию армии на основе всеобщей воинской повинностей и отказом от организационного построения РККА по территориально-милицейскому принципу. Выступая на пленуме ЦК ВКП(б) 12 октября, Сталин объяснил причину такого внимания к преподаванию русского языка: «Но мы стали перед вопросом о том, что призываемые в армию, например, в Узбекистане, в Казахстане, в Армении, в Грузии, в Азербайджане, не владеют русским языком»[898]. Именно изменением в законе о военной службе генеральный секретарь объяснял необходимость уделить особое внимание знанию русского языка всеми гражданами Страны Советов.

марта 1938 г. было принято постановление ЦК ВКП(б) и СНК СССР «Об обязательном изучении русского языка в школах национальных республик и областей», в котором подчеркивалось, что необходимость преподавания русского языка в школах национальных республик и областей диктуется тремя основными мотивами. Прежде всего, «в условиях многонационального государства, каковым является СССР, знание русского языка должно явиться мощным средством связи и общения между народами СССР, способствующим их дальнейшему хозяйственному и культурному росту». Кроме того, «овладение русским языком способствует дальнейшему усовершенствованию национальных кадров в области научных и технических познаний». Наконец, «знание русского языка обеспечивает необходимые условия для успешного несения всеми гражданами СССР воинской службы в рядах Рабоче-крестьянской Красной армии и Военно-морского флота». Обучение русскому языку в начальной школе должно было вестись со 2-го класса, а в неполных средних и средних школах — с 3-го[899]. В итоге изменилась организация обучения русскому языку. До постановления 1938 г. русский язык в школах с украинским языком обучения начинали изучать с 3-го класса. В начальных национальных школах с 3-го класса изучался украинский язык, а русский — только с 5-го[900].

Наконец, в конце 1930-х годов произошли изменения и в сфере периодической печати. 30 октября 1937 г. в ЦК ВКП(б) поступила докладная записка от заведующего отделом печати и издательств ЦК ВКП(б) Л. З. Мехлиса, называвшаяся «О русских газетах на Украине». «Ни в одной союзной и автономной республике русская печать не находится в таком захудалом состоянии, как на Украине»,[901] — утверждал Мехлис. Он был возмущен тем, что «в Киеве издаются газеты на немецком, польском, еврейском, болгарском языках», тогда как газет на русском языке явно недостаточно[902].

Действительно, процент украиноязычной прессы на Украине был довольно высоким: в 1932 г. 79,7 % всех журналов выходили на украинском языке, затем последовало снижение количества украиноязычной прессы до 56,1 % в 1935 г., а в 1936 г. процент украиноязычных журналов вновь увеличился — до 62 %. По решению ЦК КП(б)У от 10 мая 1937 г. республиканские украиноязычные журналы должны были составить 80 % от общего числа названий[903].

Центральное партийное руководство обратило внимание на записку Мехлиса и 17 декабря 1937 г. постановило «осудить продолжающееся игнорирование русской печати на Украине» и «организовать руководящие газеты на русском языке»[904]. 13 июня 1938 г. новый глава коммунистов Украины Н. С. Хрущев с гордостью докладывал XIV съезду КП(б)У: «Украинских газет у нас 885, русских — 304, молдавских — 8, еврейских — 7 и ряд других». Как заявил Никита Сергеевич, «когда на Украине по решению ЦК ВКП(б) вышла русская газета „Советская Украина“, ее приветствовало все население УССР. Моментально был заполнен подписчиками весь тираж и сейчас его не хватает»[905].

* * *

В украинской историографии в качестве конечной даты украинизации называют 1938 г., когда вышло постановление об изучении русского языка во всех школах Украины. Однако следует признать, что официально украинизация не была отменена, а указанное постановление стало не конечной точкой украинизации вообще, а конечным пунктом корректировки коренизационного курса большевиков в довоенные годы. На протяжении 1930-х гг. сталинское руководство предпринимало немалые усилия для укрепления единства организованного по национальному принципу федеративного государства, и укрепление позиций русского языка в национальных республиках являлось выражением именно таких намерений. Тем не менее принципы украинизационной политики продолжали действовать и в коммуникативной сфере (украинский язык сохранял свои позиции в официальном общении, образовании, культуре), и особенно в кадровой политике (продолжалась протекционистская политика в отношении представителей «коренной национальности»). Кроме того, в 1939–1941 гг. принципы советской национальной политики были распространены на присоединенные к УССР земли: интегрирование западноукраинских областей в состав советской республики проходило на основе советизации и украинизации общественной и культурной жизни региона.

Заключение

Курс на коренизацию был провозглашен XII съездом РКП(б) в 1923 г. и составлял важнейшую часть национальной политики большевиков на протяжении почти двух десятилетий. Выработка концепции советской украинизации происходила на фоне ожесточенных дискуссий о роли национальной культуры в социалистическом строительстве. Большевистское руководство осуществляло свою политику в условиях двойственной социокультурной ситуации, обусловленной украинским обликом села и русским городом. Большевики должны были решить важный вопрос о соотношении русской и украинской культуры: как и в каком объеме должна поддерживаться украинская культура, главным носителем которой, как подчеркивали большевики, являлось крестьянство. Официальная поддержка украинского языка и культуры потребовала соответствующего осмысления и оценки перспектив развития русской культуры. Одним из примеров такого осмысления является теория «борьбы двух культур» второго секретаря ЦК КП(б)У Д. З. Лебедя, осужденная впоследствии XII съездом партии.

Подобные теории возникали не случайно: украинизация предусматривала обширные преобразования в социокультурной сфере. Речь шла не просто о переводе делопроизводства на украинский язык, но об изменении статуса украинского языка и о создании условий для овладения основной части населения Советской Украины письменным украинским языком, о введении украинского языка в систему образования и науку, о развитии украинского театрального, изобразительного искусства, литературы и пр. Кроме того, предполагалось создание преимуществ для украинцев при принятии на работу на ответственные посты в советские учреждения, привлечение украинцев в партию, увеличение численности украинцев среди студентов. Подобная программа находила как сторонников (особенно среди национально ориентированных коммунистов), так и противников. Среди последних находились и большевики, для которых еще свежи были воспоминания о борьбе с «национальным режимом» Петлюры, и русские слои населения, особенно интеллигенция, не желавшая изменять прежнему русскому культурному стандарту.

Поэтому объем проведения в жизнь политики украинизации во многом зависел от настроения республиканского руководства, его готовности к выполнению принятых XII съездом РКП(б) решений. Вначале украинизация проводилась неспешно: партийное руководство УССР в 1923–1924 гг. предпочитало осторожный подход и «естественный ход событий», а глава украинских коммунистов Э. И. Квиринг больше уделял внимания внутрипартийной борьбе в Москве, чем украинизации. Хотя все необходимые для проведения украинизации законодательные акты были приняты, но исполнение их оставляло желать лучшего. Ситуация стала меняться весной 1925 г., когда Л. М. Каганович был избран генеральным секретарем ЦК КП(б)У. На это обращал внимание И. В. Майстренко, при всей его нелюбви к Кагановичу. По словам украинского деятеля, Лазарь Моисеевич «часто проявлял политическую беспринципность, подчиняя идейные цели партии своим личным интересам и расчетам»[906]. Майстренко признавал: хотя формально украинизация началась после XII съезда РКП(б), но фактически — только после устранения с поста первого секретаря ЦК КП(б)У Э. И. Квиринга и назначения на его место Кагановича. Как подчеркивал Майстренко, меры к усилению украинизации предпринимались и до Кагановича, однако назначенный на пост наркома просвещения А. Я. Шумский до устранения Квиринга не смог добиться сдвига: «Сдвиг должен был прийти из Москвы, и назначение Кагановича было именно признаком такого сдвига»[907].

Назначение на пост главы КП(б)У Л. М. Кагановича, сразу же обратившего внимание на украинизацию, означало изменение отношения к ней, переход от неторопливого ее проведения к форсированному. Эти перемены в отношении темпов проведения украинизации совпали с изменением расстановки сил в центральном партийном руководстве и обострением отношений между Г. Е. Зиновьевым, Л. Б. Каменевым и И. В. Сталиным. Каганович был «верным сталинцем»: как заметил Б. Г. Бажанов, Сталин перебрасывал его из одного важнейшего места партаппарата в другое: «Секретарь ЦК Украины, секретарь ЦК ВКП, член Политбюро, первый секретарь МК, снова секретарь ЦК партии, если нужно, Наркомпуть, он выполняет все сталинские поручения. Если у него была вначале совесть и другие человеческие качества, то потом в порядке приспособления к сталинским требованиям все эти качества исчезли, и он стал, как и Молотов, стопроцентным сталинцем»[908]. Очевидно, что Сталин намеревался использовать такое направление украинизации, как подготовка национальных кадров, для расширения своего влияния на украинскую партийную организацию и укрепление своих позиций в советском руководстве УССР.

Действительно, именно появление на политической сцене Советской Украины Кагановича привело к явным изменениям в масштабах и темпах украинизации. Лазарь Моисеевич сразу же проявил себя как сторонник активного ее проведения. По его мнению, основное внимание должно быть сосредоточено на украинизации партаппарата, на выдвижении на ответственные посты украинцев и срочном переводе на украинский язык делопроизводства. Видимо, действия Кагановича были не просто согласованы со Сталиным, фактически новый глава украинских коммунистов стал проводником сталинского плана по изменению — в пользу московского генсека — расстановки сил в одной из крупнейших советских республик за счет возможностей украинизации. При этом объективно советская украинизация не только помогала увеличить число сторонников Сталина в УССР за счет выдвижения и перестановки кадров, но и придавала национальный облик республике для привлечения симпатий общественности за рубежом, прежде всего на Западной Украине. И в этом плане сталинский проконсул Каганович должен был взять украинизацию в свои руки, не дать возможности доминировать в УССР политическим противникам своего патрона и одновременно перехватить инициативу в украинизационных процессах у национал-коммунистов.

В итоге 1925–1928 гг. были отмечены широким размахом украинизации, что вызвало бурную реакцию общества. Энергично стали выступать и приверженцы активного проведения политики украинизации, среди которых были и бывшие члены украинских левых политических партий (например, бывший боротьбист А. Я. Шумский, нарком просвещения Украины). В эти же годы руководство УССР вынуждено было окончательно определить статус русского населения в республике. Русские были признаны национальным меньшинством, обеспечение культурных интересов которого должно проводиться наравне с прочими нацменьшинствами. В УССР были образованы русские национальные районы. Перемены настороженно были восприняты русским (и русскоязычным) населением республики. В Москве также находились критики проводившейся в УССР украинизации. Многие, как Ю. Ларин, осуждали «перегибы» украинизации, другие считали недопустимым «национальное замыкание», которое вело к отрыву интернациональной культуры украинского пролетариата от культуры русского рабочего класса (В. А. Ваганян).

Неоднозначно отнеслись к переменам представители «старой» украинской интеллигенции — иные скептически, другие с откровенной насмешкой (достаточно вспомнить дневниковые записи С. А. Ефремова). В то же время нарождающаяся украинская советская интеллигенция воспринимала перемены с энтузиазмом, о чем свидетельствует проходившая в этот период на Украине так называемая «литературная дискуссия», во время которой обсуждались пути развития, идейно-эстетическая направленность и задачи новой украинской советской литературы, оценивалось влияние русской культуры на украинскую.

Протекционистскую политику в отношении украинцев новый лидер украинских коммунистов использовал для укрепления позиции сторонников И. В. Сталина в условиях развернувшейся внутрипартийной борьбы, стремясь привлечь на сторону генерального секретаря крупную республиканскую парторганизацию. Для этого Каганович избрал тактику «лавирования». Он показывал, что украинизация предпринята «всерьез и надолго», прибегал к жестким административным методам при ее проведении, стремясь успокоить таким образом национально настроенных украинцев. Но в то же время он использовал столь же жесткие меры воздействия и в отношении излишне рьяных украинизаторов, тех, кто стремился перехватить инициативу в проведении политики украинизации и направить ее в русло, неугодное сталинскому руководству.

Каганович стремился контролировать процесс украинизации. Осуждению подвергались «перегибы» — и «великорусский шовинизм», и «украинский национализм». Была раскритикована теория «борьбы двух культур» Д. З. Лебедя как шовинистическая, но одновременно резкой оценке подверглось стремление А. Я. Шумского ускорить проведение украинизации и провести «полную украинизацию» пролетариата. В партийной печати постоянно появлялись изобличающие статьи в отношении критиков украинизаторского курса Кагановича, причем наряду с «потворствующими шовинистическим настроениям» А. Я. Шумским, Н. Г. Хвылевым и М. С. Волобуевым звучали фамилии Д. З. Лебедя, «русотяпа» Ю. Ларина, «дискредитирующих украинизацию» В. А. Ваганяна, Г. Е. Зиновьева.

Однако жесткие меры именно в отношении Шумского и Хвылевого, активное разоблачение их взглядов были предприняты не случайно. Сталинское руководство опасалось, что инициатива в украинизации перейдет к сторонникам Шумского (недаром последний предлагал снять Кагановича), а памфлеты Хвылевого были расценены как попытка «вбить клин» между Харьковом и Москвой. В конфликте между Шумским и Кагановичем Сталин встал на сторону своего верного союзника, а глава украинских коммунистов, в свою очередь, сделал все, чтобы не только не дать оппозиции укрепиться в республике, но и не выпустить из своих рук контроль за проведением украинизации. Поэтому в отношении Ларина, критиковавшего «перегибы украинизации», но не предлагавшего себя на какой-либо пост в республике, дело свелось к статьям и критическим выступлениям. Однако в отношении Шумского это казалось недостаточным, и претендовавший на верховенство в украинизационном процессе и рассчитывающий на кадровые изменения в УССР бывший нарком просвещения был откомандирован из УССР в распоряжение ЦК ВКП(б). Стоит заметить, что и автор «теории борьбы двух культур» Д. З. Лебедь из Украины также был отозван. В 1923 г., когда появились его известные статьи, он был вторым секретарем ЦК КП(б)У, причем в этой должности доработал до мая 1924 г. В 1924–1925 гг. Лебедь был председателем Центральной контрольной комиссии КП(б)У и наркомом Рабоче-крестьянской инспекции (РКИ), после чего был переведен в Москву, где с 1926 по январь 1930 г. занимал пост заместителя наркома РКИ СССР[909].

Украинизация продолжилась в предусмотренном Кагановичем русле, причем достигла немалых успехов и в культурной, и в языковой, и в кадровой сфере. Сдвиги в тактике лавирования произошли уже после перевода Кагановича в Москву. Сначала на рубеже 1920–1930-х гг. был нанесен удар по старой украинской интеллигенции: именно против нее были направлены доведенные до суда дела «Союза освобождения Украины» и «Украинского национального центра». Затем, в 1932 г., после известного постановления ЦК ВКП(б) и СНК СССР «О хлебозаготовках на Украине, Северном Кавказе и в Западной области» произошла корректировка курса на украинизацию. «Националистические элементы», проникшие в советские и партийные органы, в том числе и в результате неправильного проведения украинизации, были обвинены в срыве хлебозаготовок. Началась кампания по искоренению украинского национализма, направленная на «вычищение» потенциально опасных для советской власти элементов.

Борьба с националистическим уклоном отражала новые тенденции в политике сталинского руководства, пытавшегося при помощи централизации и унификации общественной жизни добиться стабильной интеграции советских республик. Именно в 1930-е гг. набирает популярность лозунг о культуре, национальной по форме, социалистической по содержанию. Подобный подход должен был свидетельствовать о культурном единстве Страны Советов, несмотря на существование на ее территории различных наций. Центральное большевистское руководство, понимая опасность появления центробежных процессов, всячески старалось подчеркивать общесоветский, социалистический характер культуры национальных республик, воздействуя на сознание населения посредством образовательной и культурной политики. Была проведена стандартизация и унификация школьного образования, повышались требования к обучению русскому языку в учебных заведениях, была проведена реорганизация творческих союзов, серьезные изменения произошли и в интерпретации исторических событий (например, Богдана Хмельницкого), пропагандировался лозунг дружбы народов. Впрочем, произошедшие изменения отнюдь не означали прекращения политики украинизации или прекращения выдвижения украинских кадров. Власть по-прежнему следила, чтобы украинцы выдвигались на руководящие посты, чтобы повышалась численность украинцев среди работников партийного и советского аппаратов, в культурных и научных учреждениях. Более того, анализируя преобразования в западноукраинских областях в 1939–1941 гг., нельзя говорить исключительно о «советизации». Фактически была проведена и украинизация общественной и культурной жизни региона.

Политика украинизации в целом была успешной в тех рамках, в которые заключило ее советское руководство. Она не вызвала массовых протестов среди населения, тем более таких, которые могли привести к радикальному изменению курса. При этом курс на украинизацию имел важные последствия: украинцы были признаны «коренной национальностью» в УССР. Символическим выражением процесса закрепления украинской идентичности стала замена термина «малоросс» термином «украинец» во всех официальных документах, партийной печати и т. п. Но одновременно советская политика предусматривала формирование «единой семьи братских народов» за счет внедрения в национальное сознание определенной системы ценностей, присущей советским людям — строителям социализма, и одновременно за счет устранения культурных образцов и традиций, считавшихся «пережитком», а также присущих «социально чуждым» элементам.

Проводимый большевиками курс существенно влиял на соотношение украинского и русского культурно-языкового пространства. В данном случае имеет значение «охранительная» сторона большевистской политики, протекционизм в отношении национальных языков и культуры. В этом плане было сделано немало, и положение украинского языка и культуры стало принципиально отличаться от его положения в Российской империи. Хотя следует признать: окончательно утвердиться в этой сфере украинскому языку не удалось, этому объективно мешали централизаторско-унификаторские тенденции, развернувшиеся в 1930-е гг., в том числе и в сфере культурного строительства, обусловленные, среди прочего, и мобилизационными потребностями государства в русском языке как языке межнационального общения.

Тем не менее результаты большевистской деятельности были достаточно впечатляющими: активно велась работа по кодификации литературных норм в области лексики и орфографии; была создана система обучения на украинском языке; интенсивно шел процесс становления украинской литературы и искусства. Но, кроме того, советская политика украинизации способствовала формированию новой украинской советской интеллигенции. Использование «старой» интеллигенции, в том числе и выходцев из Галиции, для большевиков носило вынужденный характер, поскольку, начав украинизацию, партийное руководство столкнулось с «кадровым голодом»: специалистов, знающих украинский язык, явно не хватало. Однако с течением времени большевикам удалось разрешить этот вопрос. Подготовке новых украинских кадров в вузах уделялось особое внимание, причем рост достигался путем жесткого административного регулирования состава абитуриентов: всем приемным комиссиям предлагалось «вести линию на увеличение процента украинцев».

Подготовка высокообразованных украинских советских кадров должна была решить и еще одну проблему, с которой столкнулись большевики. Как только окончательно утвердилась советская власть на местах, стало необходимым определить категорию лиц, осуществлявших управление обществом. Номенклатурный принцип отбора кадров с его жесткой регламентацией карьерного продвижения, последовательностью иерархических ступеней и т. п. сочетался с национальным: партийный и советский аппараты в республиках создавались не просто за счет рекрутирования в их состав выходцев из социально надежных групп — рабочих и крестьян, но за счет представителей «коренной национальности».

Национальный подход к подбору кадров привел к повышению процента украинцев в партийном и советском аппарате и открыл путь созданию украинской советской элиты, причем жесткая централизация, особенно усилившаяся в 1930-е гг., создавала условия для продвижения вверх и обуславливала вхождение «верхов» республиканской элиты в состав центральной союзной элиты. И ярким примером в этом отношении является фигура Л. И. Брежнева, считавшего возможным для лучшего карьерного роста записать себя в паспортной графе «национальность» как украинца. Однако когда в послевоенные годы перед ним стали открываться новые перспективы, в анкетной графе «национальность» в 1951 г. у Леонида Ильича появилась запись «русский». Именно Брежнев почти два десятилетия стоял во главе Советского Союза.

Примечания

1

Майстренко І. Сторiнки з iсторiї Комунiстичної партiї України. Б. м., Сучаснiсть, 1979. С. 99.

2

Там же. С. 105.

3

Кошелiвець І. Микола Скрипник. Мюнхен, 1972. С. 105.

4

Конквест Р. Жатва скорби. Лондон, 1988. С. 131.

5

Subtelny О. Ukraine: A History. Toronto, 1988.

6

Magocsi P. R. A History of Ukraine. Toronto, 1996.

7

ПлохiйС. М. Якої історії потребує сучасна Україна? // Український історичний журнал. 2013. № 3. С. 7.

8

Субтельний О. Україна: історія. Київ, 1991. С. 337.

9

Там же. С. 367.

10

Магочий П.-Р. Україна. Iсторія її земель та народів. Ужгород, 2012. С. V.

11

Там же. С. 524.

12

Там же. С. 549, 553–554, 558.

13

Martin T. The Affirmative Action Empire. Nations and Nationalism in the Soviet Union. 1923–1939. Ithaca and London, 2001; Мартин Т. Империя «положительной деятельности». Нации и национализм в СССР, 1923–1939. М., 2011.

14

История Украины. Научно-популярные очерки / Под ред. В. А. Смолия. М., 2008. С. 626.

15

Нариси історії Росії: Пер. з рос.; за заг. Ред. О. О. Чубар̕яна. Київ, 2007. С. 644.

16

История Украины. СПб., 2015. В 2019 г. вышло второе издание книги: История Украины. 2-е изд., испр. и доп. / Данилевский И. Н., Таирова-Яковлева Т. Г., Шубин А. В., Мироненко В. И. СПб., 2019.

17

Там же. С. 5.

18

Там же. С. 337.

19

Шубин А. В. История Новороссии. М., 2015. С. 3.

20

Там же. С. 323.

21

История Новороссии / отв. ред. В. Н. Захаров. М.; СПб, 2017. С. 539. Раздел «Политика украинизации и «русский вопрос» на территории исторической Новороссии в 1920–1930-е гг.» написан К. С. Дроздовым.

22

По существу, сослаться можно лишь на наши работы, напр.: Борисенок Е.Ю. Феномен советской украинизации (М., 2006), Ее же. «А что мы знаем о лице Украины?»: Украинизация как модель государственной политики в 1918–1941 гг. М., 2017; Ее же. Несоветская украинизация: власти Польши, Чехословакии и Румынии и «украинский вопрос» в межвоенный период. М., 2018.

23

Дроздов К. С. Политика украинизации в Центральном Черноземье, 1923–1933 гг. М.-СПб, 2016. С. 465.

24

Коротун С. Н., Толкачева С. П., Шевченко Е. А. Национальные меньшинства Воронежского края в 1917–1941 гг. Воронеж, 2012. С. 70.

25

Акопян В. З. Общее и особенное в причинах украинизации на юге России и Украине // Украинцы юга России: проблемы истории, культуры, социально-экономического развития. Материалы Международной научной конференции. г. Ростов-на-Дону, 3–4 октября 2013 г. Ростов н/Д., 2013. С. 167.

26

Там же. С. 171.

27

Васильев И. Ю. Украинский национализм, украинизация и украинское культурное движение на Кубани (вторая половина XIX – начало XXI века). М., 2014. С. 29.

28

Там же. С. 208–209.

29

Иванцов И. Г. Украинизационные мероприятия ВКП(б) на Кубани в 1921–1932 гг. // Украинцы юга России: проблемы истории, культуры, социально-экономического развития. С. 212.

30

Наумова Н. И. Украинизация в образовательной политике советской власти на Дальнем Востоке СССР (1922–1930 гг.) // Русин. 2017. № 4 (50). С. 93.

31

Миллер А. И. «Украинский вопрос» в политике властей и русском общественном мнении (вторая половина XIX века). СПб., 2000.

32

Михутина И. В. Украинский вопрос в России (конец ХIХ – начало ХХ века). М., 2003; Ее же. Украинский Брестский мир: путь выхода России из Первой мировой войны и анатомия конфликта между Совнаркомом РСФСР и Правительством Украинской Центральной Рады. М., 2007.

33

Матвеев Г. Ф. Пилсудский. М., 2008; а также другие его многочисленные работы, в том числе монография: Матвеев Г. Ф., Матвеева В. С. Польский плен. Военнослужащие Красной армии в плену у поляков в 1919–1921 годах. М., 2011.

34

Шубин А. В. Анархия – мать порядка. Между красными и белыми. Нестор Махно как зеркало Русской революции. М., 2005; Он же. Махно и его время. О Великой революции и Гражданской войне 1917–1920 гг. в России и Украине. М., 2013.

35

Клопова М. Э. Русины, русские украинцы. Национальные движения восточнославянского населения Галиции в XIX – начале XX века. М., 2016.

36

Марчуков А. В. Украинское национальное движение; УССР. 1920–1930-е годы. Цели, методы, результаты. М., 2006. В 2015 году вышло второе издание книги, причем «при переиздании было решено не вносить изменения в ее текст». – Марчуков А. В. Украинское национальное движение. УССР. 1920–1930-е годы. Цели, методы, результаты. М., 2015. С. 9. Отсутствие изменений в тексте касается и раздела историографии.

37

Красовицкая Т. Ю. Власть и культура. Исторический опыт организации государственного руководства национально-культурным строительством в РСФСР. 1917–1925. М., 1992; Ее же. Модернизация России: национально-культурная политика 20-х годов. М., 1998; Ее же. Национальные элиты как социокультурный феномен советской государственности (октябрь 1917–1923 гг.): Документы и материалы. М., 2007; Ее же. Модернизации российского образовательного пространства. От Столыпина к Сталину (конец XIX века – 1920-е годы). М., 2011.

38

Борисёнок Ю. А. На крутых поворотах белорусской истории: Общество и государство между Польшей и Россией в первой половине ХХ века. М., 2013.

39

Вдовин А. И. Русские в ХХ в. М., 2004; Его же. Русские в ХХ веке. Трагедии и триумфы великого народа М., 2013.

40

Савченко В. Н. Восточнославянское польское пограничье, 1918–1921 гг. Этносоциальная ситуация и государственно-политическое размежевание. М., 1995.

41

Западная Белоруссия и Западная Украина в 1939–1941 гг.: Люди, события, документы. СПб., 2011; Этнокультурная идентичность народов Украины, Белоруссии и Польши: Механизмы формирования и способы проявления. М., 2011; Русские об Украине и украинцах. СПб., 2012. Имя народа: Украина и ее население в официальных и научных терминах, публицистике и литературе. М.; СПб., 2016; Малороссы vs украинцы: Украинский вопрос в науке, государственной и культурной политике Российской империи и СССР. Очерки. Колл. монография. М., 2018.

42

Борисёнок Ю. А. На крутых поворотах белорусской истории: Общество и государство между Польшей и Россией в первой половине ХХ века. С. 103.

43

Марчуков А. В. Украинское национальное движение; УССР. 1920–1930-е годы. Цели, методы, результаты. М., 2006. С. 553.

44

Кондрашин В. В. И. В. Сталин и голод 1932–1933 гг. в УССР: проблема ответственности Центра и республиканского руководства // Современная российско-украинская историография голода 1932–1933 гг. в СССР. М., 2011. С. 255–256.

45

Марчуков А. В. Украинское национальное движение; УССР. 1920–1930-е годы. С. 559.

46

Чешко С. В. Распад Советского Союза: этнополитический анализ. М., 2000. С. 141.

47

«Українізація» 1920–30-х років: передумови, здобутки, уроки. Київ, 2003. С. 5.

48

Кузьменко М. М. Науково-педагогічна інтелігенція в УСРР 20–30-х років: соціально-професійний статус та освітньо-культурний рівень. Донецьк, 2004. С. 96.

49

Кульчицький С. В. Комунізм в Україні: перше десятиріччя (1919–1928). Київ, 1996. С. 380.

50

Васильчук Г. М. Причини та мета українізаційної кампанії на Україні (ІІ десятиріччя 20 ст.) // Наукові праці історичного факультету Запорізького державного університету. 2004. Вип. 18. С. 193.

51

Солдатенко В. Ф. Незламний. Життя i смерть Миколи Скрипника. Київ, 2002. С. 142.

52

Там же. С. 145.

53

Історія України / Ю. Д. Зайцев, В. М. Баран, Л. В. Войтович та ін. 3-є вид. Львів, 2002. С. 272–273.

54

Даниленко В. М., Бондарчук П. М. Рец. на кн. Солдатенко В. Ф. Незламний. Життя і смерть Миколи Скрипника. Київ, 2002 // Український історичний журнал. 2003. № 3. С. 155–156.

55

Історія України / В. Ф. Верстюк, О. В. Гарань, О. І. Гуржій та ін. Під ред. В. А. Смолія. Вид. 3-є доп. Київ, 2002. С. 301–302; «Українізація» 20–30 років: передумови, здобутки, уроки. С. 6–7.

56

Кульчицький С. Закономірності формування української політичної нації // Проблеми історії України: Факти, судження, пошуки: Міжвід. зб. наук. пр. Вип. 23. Київ, 2015. С. 42.

57

Кульчицький С. В. Комунізм в Україні: перше десятиріччя (1919–1928). С. 380–381.

58

Яремчук В. П. Українська історіографія: суспільно-політична історія. Острог, 2017. С. 120.

59

См.: Кузьменко В. Б. Міжнаціональні відносини в Радянській Україні (1917–1939 рр.): правові аспекти. Одеса, 2009.

60

Дорошко М. С. Номенклатура: керівна верхівка Радянської України (1917–1938 рр.). Київ, 2008. С. 289.

61

Антонюк О. В. Етнополітика в Україні; історія та сучасний стан // Український історичний журнал. 1999. № 4. С. 15.

62

Ізюмов В. І. Проблема української державності у 20-ті роки XX ст. (історіософічний та політологічний аспекти) // Наукові праці історичного факультету Запорізького державного університету. Вип. VІІІ. Запоріжжя, 1999. С. 75.

63

«Українізація» 1920–30-х років: передумови, здобутки, уроки. С. 62, 66.

64

Кульчицький С. В. Зміст радянської українізації 20-х років // Сучасність. 1998. № 9. С. 70.

65

Кульчицький С. В. Український Голодомор в контексті політики Кремля початку 1930-х рр. Київ, 2014. С. 27.

66

Кульчицький С. В. Сталінська «революція згори» // Проблеми історії України: факти, судження, пошуки: Міжвід. зб. наук. пр. Вип. 22. Київ, 2013. С. 119.

67

Рубльов О. С., Якубова Л. Д. Органи етнополітичного регулювання в контексті політики коренізації: український досвід. Київ, 2014. С. 48–49.

68

Шаповал Ю. И. ҐПУ – НКВД як інструмент антиукраїнізації в 20–30-ті роки // Український історик. 1995. № 1–4. С. 57–72.

69

Єфіменко Г. Г. Національно-культурна політика як один з основних засобів модернізації радянського суспільства у 1920–1930-ті роки // Проблеми історії України: факти, судження, пошуки. Вип. 9. Київ, 2003. С. 275. См. также: Єфіменко Г. Горизонтальні зв’язки як небезпека для комунізму та «корінна зміна політики від українізації до радянізації» (1920–1922 pp.) // Україна радянська. Ілюзії та катастрофи «комуністичного раю» / Заг. ред. Г. Єфіменка. Харків, 2017. С. 263–272; Єфіменко Г. «Українізація шляхом радянізації»: причина повороту та особливості впровадження (1922–1928 pp.) // Там же. С. 273–281.

70

Єфіменко Г., Якубова Л. Національні відносини в радянській Україні (1923–1938) // Національне питання в Україні ХХ – початку XXI ст.: історичні нариси. Київ, 2012. С. 196.

71

Новохатько Л. М. Соціально-економічні і культурні процеси в Україні у контексті національної політики радянської держави (20-ті – середина 30-х рр. XX ст.): Автореф. дисс. … докт. іст. наук: 07.00.01. Київ, 1999. С. 38.

72

Криворучко О. І. Проблема взаємодії сільської та міської культур в УСРР в 20-х роках: історичний аспект. Дисс. … канд. іст. наук: 07.00.01. Київ, 1994. С. 109–129.

73

Ідріс Н. О. Антиукраїнські настрої у містах УСРР за доби «українізації» у 20 – на початку 30-х pp. XX ст. // Мандрівець. 2010. № 5. С. 37.

74

Бондарчук П. М., Шарпатий В. Г. Профспілки і проблема «українізації» робітників і службовців УСРР в 1920-ті рр. // Україна XX ст.: культура, ідеологія, політика: 3б. статей. Київ, 2001. Вип. 4. С. 248–256.

75

Богінська І. В. Педагогічні кадри Донбасу і політика українізації (1920–30-ті роки). Автореф. дисс. … канд. іст. наук: 07.00.01. Донецьк, 2000. С. 14–15.

76

Дем’янчук П. Складнощі процесу українізації в середовищі міських етнічних громад Донбасу // Міждисциплінарні гуманітарні студії. Серія: Історичні науки. 2017. Вип. 3. С. 165.

77

Обидьонова О. В. Національні меншини Донбасу в 20–30-ті роки XX століття. Автореф. дисс. … канд. іст. наук: 07.00.01. Донецьк, 2000. С. 17.

78

Стремецька В. А. Політика українізації на Півдні України у 20–30-ті роки XX ст. Автореф. дисс. … канд. іст. наук: 07.00.01. Донецьк, 2001. С. 16. См. также: Соболь П. І. Українофобія на півдні України у добу українізації (1920–1930 р.р.). Суми, 2014.

79

Виткалов В. Г. Українська культура: Сторінки історії ХХ століття. Рівне, 1997; Кокошко Ф. В. Розвиток культурно-освітньої діяльності в українському селі в 20-ті рр. (на матеріалах Півдня України). Миколаїв, 1998; Мандрик Я. І. Культура українського села в період сталінізму. Івано-Франківськ, 1998; Петров В. Діячі української культури (1920–1940 рр.). Жертви більшовицького терору. Київ, 1992.

80

Мануілова К. В. Вплив політики українізації на вибір мови промислових робітників і міщанства УСРР (1920–1930-ті рр.) // Актуальні питання вітчизняної та світової історії: збірник матеріалів Всеукраїнської наукової конференції, 23–24 квітня 2010 р. Суми, 2010. С. 95.

81

Нечипоренко З. В. Регіональні особливості політики коренізації (українізації) в УССР: сучасний стан та перспективи вивчення // Наукові праці історичного факультету Запорізького державного університету. Запоріжжя. Вип. 21. 2007. С. 395.

82

«Українізація» 1920–30-х років: передумови, здобутки, уроки. С. 59.

83

Виговський М. Ю. Номенклатура системи освіти в УСРР 1920–1930-х років: соціальне походження, персональний склад та функції. Київ, 2005. С. 212–213.

84

Ефименко Г. Г. Форма и реальное содержание «положительной деятельности» советской власти в сфере национальной политики (1919–1938 гг.) // Советские нации и национальная политика в 1920–1950-е годы. Материалы VI международной научной конференции. Киев, 10–12 октября 2013 г. М., 2014. С. 162.

85

Там же.

86

Там же. С. 161.

87

Там же. С. 163.

88

Кульчицький С. В. Український Голодомор в контексті політики Кремля початку 1930-х рр. С. 190–191.

89

Там же. С. 192.

90

Там же.

91

Верменич Я. В. Національна політика більшовиків і опозиція: підґрунтя маневрів навколо українізації 20–30-х рр. ХХ ст. // Історія України: маловідомі імена, події, факти. 2005. Вип. 31. С. 42–43.

92

Даниленко В. М., Бондарчук П. Н. «Українізація» і голод 1932–1933 рр. в Україні // Проблеми історії України: факти, судження, пошуки: Міжвід. зб. наук. пр. Вип. 18: Голод 1932–1933 років – геноцид українського народу. Київ, 2008. С. 328, 331.

93

«Українізація» 1920–30-х років: передумови, здобутки, уроки. С. 226.

94

Єфименко Г. Г. Питання національної політики Кремля в Україні в перш. пол. 1937 р. // Проблеми історії України: факти, судження, пошуки: Міжвід. зб. наук. пр. Вип. 12. Київ, 2004. С. 281.

95

Єфіменко Г. Г. Національно-культурна політика як один з основних засобів модернізації радянського суспільства у 1920–1930-ті роки // Проблеми історії України: факти, судження, пошуки: Міжвід. зб. наук. пр. Вип. 9. Київ, 2003. С. 276.

96

Єфіменко Г. Г. Національно-культурна політика ВКП(б) щодо радянської України (1932–1938). Київ, 2001. С. 46–48.

97

Мартин Т. Империя «положительной деятельности». Нации и национализм в СССР, 1923–1939. С. 627.

98

Там же. С. 505.

99

Грабовський C. Убити Сталіна, інакше його міфи вб’ють нас: Соціальна міфологія «найкращого друга фізкультурників» і його послідовників. Київ, 2019.

100

«Українізація» 1920–30-х років: передумови, здобутки, уроки. С. 50.

101

Там же. С. 52.

102

Шаповал Ю. I. Олександр Шумський. Життя, доля, невідомі документи: дослідження, архівні матеріали. Київ; Львів, 2017. С. 121–122.

103

Шаповал Ю. І. Л. М. Каганович на Україні // Український історичний журнал. 1990. № 8. С. 67.

104

Фролов М. О. Л. М. Каганович і національно-культурна реформа в Україні в 1920-х – 1930-х рр.: особливості особистого ставлення та наслідки діяльності // Культурологічний вісник. 2005. Вип. 14. С. 71–72.

105

Васильєв В. Політичне керівництво УРСР і СРСР: динаміка відносин центр – субцентр влади (1917–1938). Київ, 2014. С. 155–156.

106

Например: Культурне будівництво в Українській РСР. Важливі рішення Комуністичної партії і Радянського Уряду 1917–1959 рр.: збірник документів у 2 т. Т. 1: 1917 – червень 1941). Київ, 1959; Образование Союза Советских Социалистических Республик: сб. документов. М., 1972. Из истории образования СССР: документы и материалы о работе комиссии Оргбюро ЦК РКП(б) по подготовке вопроса «О взаимоотношениях РСФСР и независимых республик» к Пленуму ЦК партии (6 октября 1922 г.) // Известия ЦК КПСС. 1989. № 9. С. 191–219; «Ильич был тысячу раз прав» (Из переписки членов Политбюро ЦК РКП(б) в июле-августе 1923 г.) // Известия ЦК КПСС. 1991. № 4. С. 192–207; Тайны национальной политики ЦК РКП(б). Четвертое совещание ЦК РКП(б) с ответственными работниками национальных республик и областей, 9–12 июня 1923 г. Стенографический отчет. М., 1992; На приеме у Сталина. Тетради (журналы) записей лиц, принятых И. В. Сталиным (1924–1953). М., 2008; Политическое руководство Украины 1938–1989: сборник документов. М, 2006; ЦК РКП(б) – ВКП(б) и национальный вопрос: сб. док. в 2 тт. Т. 1: 1918–1933. М, 2005; Т. 2: 1933–1945. М., 2009; Политбюро ЦК РКП(б) – ВКП(б) и Коминтерн. 1919–1943: сб. док. М., 2004.

107

Коммунистическая партия Польши в борьбе за независимость своей страны. Материалы и документы. М., 1955; Документы внешней политики СССР. Т. 1–21. М., 1959–1977; Документы и материалы по истории советско-польских отношений. Т. 1–6. М., 1957–1964.

108

Ленин В. И. Неизвестные документы. 1891–1922. М., 1999.

109

И. В. Сталин и Л. М. Каганович. Переписка. 1931–1936. М., 2001.

110

«Совершенно секретно». Лубянка – Сталину о положении в стране (1922–1934): в 10 т. Т. 1–9. М., 2001–2013.

111

Как ломали НЭП: Стенограммы пленумов ЦК ВКП(б), 1928–1929 гг.: В 5 т. М., 2000.

112

Власть и художественная интеллигенция. Документы ЦК РКП(б) – ВКП(б), ВЧК – ОГПУ – НКВД о культурной политике. 1917–1953 гг. М., 2002.

113

Нацiональнi процеси в Українi. Iсторiя i сучаснiсть. Документи i матерiали. У 2 ч. Київ, 1997.

114

Українська мова у ХХ сторіччі: історія лінгвоциду. Документи і матеріали. Київ, 2005.

115

Українська інтелігенція і влада: Зведення секретного відділу ДПУ УСРР 1927–1929 рр. Київ, 2012.

116

Среди публикаций стоит выделить: Голодомор 1932–1933 рокiв в Україні. Документи і матеріали. Київ, 2007.

117

Советская деревня глазами ВЧК – ОГПУ – НКВД. 1918–1939. Документы и материалы: в 4 тт. М., 2000–2012; Трагедия советской деревни. Коллективизация и раскулачивание. Документы и материалы. 1927–1939: в 5 тт. М., 1999–2006.

118

Каганович Л. М. Памятные записки рабочего, коммуниста-большевика, профсоюзного, партийного и советско-государственного работника. М., 1996.

119

Єфремов С. О. Щоденники. 1923–1929. Київ, 1997.

120

Кардиналовская Т. М. Жизнь тому назад. Воспоминания. СПб., 1996.

121

Майстренко I. Історія моего покоління. Спогади учасника революційних подій в Українi. Едмонтон, 1985.

122

См. Котенко А. Л., Мартынюк О. В., Миллер А.̷9И. Малоросс // «Понятия о России». К исторической семантике имперского периода. В 2 тт. М., 2012. Т. II. С. 392–443.

123

Винниченко В. Відродження нації. Ч. 1. Київ; Відень, 1920. С. 125–126.

124

Выражение А. И. Савенко. Цит. по: Пученков А. С. Национальная политика генерала Деникина (весна 1918 – весна 1920 г.). 2-е изд. М., 2016. С. 215.

125

Булгаков М. Киев-город // Булгаков М. Избранные произведения. В 2 т. Т. 2. Записки покойника: Театр. роман. Повести. Рассказы. Минск, 1990. С. 394.

126

Грушевський М. С. Якої ми хочемо автономії і федерації // Грушевський М. С. Твори: у 50 т. Т. 4. Кн. 1. Львів, 2007. С. 137.

127

Пученков А. С. Национальная политика генерала Деникина (весна 1918 – весна 1920 г.). С. 215.

128

Ленин В. И. Задачи революции // Ленин В. И. Полн. собр. соч. Изд. 5. Т. 34. М., 1969. С. 232.

129

Ленин В. И. Критические заметки по национальному вопросу // Ленин В. И. Полн. собр. соч. Изд. 5. Т. 24. М., 1973. С. 144.

130

Ленин В. И. Письмо С. Г. Шаумяну 6 декабря 1913 г. // Ленин В. И. Полн. собр. соч. Изд. 5. Т. 48. М., 1970. С. 235.

131

Сталин И. В. Против федерализма // Сталин И. В. Сочинения. В 13 т. М., 1947–1951. Т. 3. М., 1946. С. 26–27.

132

Сталин И. В. Выступления на VII (апрельской) конференции РСДРП (большевиков) 24–29 апреля 1917 г. // Сталин И. В. Сочинения. В 13 т. М., 1947–1951. Т. 3. М., 1946. С. 53.

133

Ленин В. И. Государство и революция // Ленин В. И. Полн. собр. соч. Изд. 5. Т. 33. М., 1969. С. 72.

134

Ленин В. И. Декларация прав трудящегося и эксплуатируемого народа // Ленин В. И. Полн. собр. соч. Полн. собр. соч. Изд. 5. Т. 35. С. 221.

135

Рейман М., Литера Б., Свобода К., Коленовска Д. Рождение державы: История Советского Союза с 1917 по 1945 г. М., 2015. С. 205.

136

Люкс Л. История России и Советского Союза: От Ленина до Ельцина [пер. с нем. яз.]. М., 2009. С. 111.

137

Третій універсал Української Центральної Ради 7 листопада 1917 р. // Українська Центральна Рада: док. і мат. у 2 т. Т. 1: 4 березня – 9 грудня 1917 р. Київ, 1996. С. 398–400.

138

Четвертий універсал Української Центральної Ради // Українська Центральна Рада: док. і мат. у 2 т. Т. 2: 10 грудня 1917 р. – 29 квітня 1918 р. Київ, 1997. С. 103.

139

Марк Р. Революція і націотворення: Українська Народна Республіка 1917–1921 роки // Україна. Процеси націотворення / упор. А. Каппелер; пер. з нім. Київ, 2011. С. 296–297.

140

Там же. С. 297.

141

Михутина И. В. Украинский Брестский мир. Путь выхода России из Первой мировой войны и анатомия конфликта между Совнаркомом РСФСР и правительством украинской Центральной рады. С. 229–230.

142

Цит. по: Гетман П. П. Скоропадский. Украина на переломе. 1918 год: сб. док. М., 2014. С. 967.

143

Лозицький В. С. Політбюро ЦК Компартії України: історія, особи, стосунки (1918–1991). Київ, 2005. С. 7.

144

Центральний державний архiв громадських об’єднань України (ЦДАГОУ). Ф. 59. Оп. 1. Д. 157. Л. 12.

145

Грациози А. Большевики и крестьяне на Украине, 1918–1919 гг. Очерк о большевизмах, национал-социализмах и крестьянских движениях. М., 1997. С. 83.

146

Скрипник М. Начерк історіі пролетарської революції на Вкраіні // Червоний шлях. 1923. № 1. С. 106.

147

ЦДАГОУ Ф. 59. Оп. 1. Д. 157. Л. 11 об.

148

Бош Е. Б. Год борьбы. Борьба за власть на Украине с апреля 1917 г. до немецкой оккупации. М., 1925. С. 86; также: Дояр Л. В. «Придніпровський» фрагмент життя більшовика Артема: історія ДККР // Історія і культура Придніпров’я: Невідомі та маловідомі сторінки. 2010. Вип. 7. С. 166.

149

Ревегук В. Я. Соборнiсть українських земель: теорiя та практика місцевих більшовицьких організацій (квітень 1917 – квітень 1918 років) // Історична пам̕ять. 2010. № 1. С. 76–77; Шабельніков В. І. До питання про утворення Донецько-Криворізької республіки: історико-регіональний аспект // Історичні і політологічні дослідження: наук. журнал: видання Донецького національного університету. 2013. № 2 (52). С. 148.

150

Донецко-Криворожская республика является предметом дискуссии в современной исторической литературе, см., например: Удод О. А. Історіографія Донецько-Криворізької радянської республіки // Регіональна історія України: зб. наук. стат. Вип. 1. К., 2007. С. 221–228; Корнилов В. В. Донецко-Криворожская Советская Республика: Расстрелянная мечта. Харьков, 2011; Шабельніков В. І. До питання про утвворення Донецько-Криворізької республіки: історико-регіональний аспект // Історичні і політологічні дослідження. Наук. журн. Донецьк, 2013. № 2 (52). С. 145–151; и др.

151

Поплавський О. О. Радянські республіки Півдня України як знаряддя централістичної політики більшовиків на початку 1918 р. // Проблеми політичної історії України: зб. наук. пр. Вип. 7. Дніпропетровськ, 2012. С. 99.

152

Ленин В. И. Телеграмма С. Орджоникидзе // Ленин В. И. Полн. собр. соч. 5-е изд. Т. 50 М., 1970. С. 50.

153

Из протокола заседания ЦК РКП(б) по обсуждению состояния партийной работы и советских организаций на Украине 15 марта 1918 г. // Большевистские организации Украины в период установления и укрепления Советской власти (ноябрь 1917–апрель 1918 г.): сб. док. и матер. Киев, 1962. С. 66; Солдатенко В. Ф. Україна в революційну добу: Іст. есе-хроніки. У 4 т. Київ, 2009–2010. Т. ІІ: Рік 1918. Київ, 2009. С. 94.

154

Первый съезд партийных организаций коммунистов (большевиков) Украины. 5–12 июля 1918 г. Протоколы. Киев, 1988. С. 125–126.

155

Там же. С. 126.

156

Там же.

157

Там же. С. 129.

158

Там же. С. 127.

159

Срібняк І. Симон Петлюра на чолі держави та війска. До питання про польско-україгські взаємини 1919–1920 рр. // Симон Петлюра та українська національна революція. Збірник праць другого конкурсу петлюрознавців України. Київ, 1995. С. 142.

160

Там же. С. 143.

161

Российский государственный архив социально-политической истории (РГАСПИ). Ф. 17. Оп. 3. Д. 3. Л. 2.

162

Образование Союза Советских Социалистических Республик. Сб. док. М., 1972. С. 103. См. также: Гросул В. Я. Образование СССР (1917–1924 гг.). М., 2007.

163

Гросул В. Я. Образование СССР (1917–1924 гг.). C. 31–32.

164

Кульчицький С. В. Утворення СРСР: нові погляди // Україна: культурна спадщина, національна свідоість, державність: Зб. наук. пр. Львів, 2006–2007. Вип. 15. С. 690–691.

165

Деникин А. И. Очерки русской смуты: в 5 т. Т. 5: Вооруженные силы Юга России. Берлин, 1926. С. 142.

166

Там же.

167

Там же. С. 142–143.

168

Там же. С. 139.

169

Там же. С. 140.

170

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 42. Л. 1; Ленин В. И. Проект тезисов ЦК РКП(б) о политике на Украине. Не позднее 21 ноября 1919 г. // Ленин В. И. Неизвестные документы. 1891–1922. М., 1999. С. 306–307.

171

Там же.

172

Восьмая Всероссийская конференция РКП(б). Москва. 2–4 декабря 1919 г. Резолюция о советской власти на Украине // КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. Изд. 7. Ч. 1: 1898–1924. М., 1954. С. 459.

173

Ленин В. И. Письмо к рабочим и крестьянам Украины по поводу побед над Деникиным // Ленин В. И. Полн. собр. соч. Изд. 5. Т. 40. М., 1974. С. 42.

174

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 50. Л. 3.

175

Єфіменко Г. Г. Еволюція державного статусу УСРР наприкінці 1919 – у 1920 рр.: нетрадиційний погляд // Український історичний журнал. 2011. № 6. С. 87.

176

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 62. Л. 1.

177

Єфіменко Г. Г. Еволюція державного статусу УСРР наприкінці 1919 – у 1920 рр.: нетрадиційний погляд. С. 87.

178

Там же. С. 87–88.

179

Шубин А. В. История Новороссии. М., 2015. С. 283.

180

Центральний державний архів вищих органів влади та управління України (ЦДАВОВУ). Ф. 2360. Оп. 1. Д. 12. Л. 56.

181

Там же. Л. 56–56об.

182

Там же. Л. 92.

183

Четверта конференція Комуністичної партії (більшовиків) України 17–23 березня 1920 р. Стенограма. Київ, 2003. С. 134.

184

Там же. С. 136.

185

Там же. С. 444.

186

Там же. С. 447.

187

Там же. С. 448. К первым были отнесены военные комиссариаты, комиссариаты по иностранным делам, органы Совета народного хозяйства, комиссариаты путей сообщения, почт и телеграфа, валюты и народного банка; ко вторым – комиссариат просвещения, внутренних дел, земледелия, юстиции, народного здравоохранения и социального обеспечения. Комиссариаты продовольствия обеих республик также оставались отдельными.

188

См. Михутина И. В. Польско-украинский союз 1920 года // Славяноведение. 2011. № 5. С. 14–25.

189

Польша в ХХ веке. Очерки политической истории. М., 2012. С. 130.

190

Мельтюхов М. И. 17 сентября 1939. Советско-польские конфликты 1918–1939. М., 2009. С. 61, 62.

191

Постановление IV Всеукраинского съезда Советов «О государственных отношениях между УССР и РСФСР» 20 мая 1920 г. // Образование СССР: сб. док. 1917–1924. М. – Л., 1949. С. 152–153.

192

Єфіменко Г. Г. Еволюція державного статусу УСРР наприкінці 1919 – у 1920 рр.: нетрадиційний погляд. С. 95.

193

Имеется в виду его речь на I Всероссийском совещании представителей автономных республик и областей и губернских отделов по делам национальностей в Москве 18–21 декабря 1920 г.

194

Государственный архив Российской Федерации (ГАРФ). Ф. 1318. Оп. 1. Д. 433. Л. 94.

195

Второй съезд КП(б)У. 17–22 октября 1918 года. Протоколы. Киев, 1991. С. 87.

196

Васильєв В. Ю. Еволюція поглядів керівництва РКП(б) та КП(б)У на світову революцію в контексті радянсько-польської війни 1920 р. // Український історичний журнал. 2006. № 5. С. 165.

197

Польша в ХХ веке. С. 131.

198

Тищик Б. Й., Вівчаренко О. А., Лешкович Н. О. Становлення державності в Україні (1917–1922 рр.). Львів – Івано-Франківськ, 2000. С. 189.

199

Васильєв В. Ю. Еволюція поглядів керівництва РКП(б) та КП(б)У на світову революцію в контексті радянсько-польської війни 1920 р. С. 166.

200

Пометки на телеграмме А. А. Иоффе и проект постановления полилтбюро ЦК РКП(б) 2 и 4 октября 1920 г. // В. И. Ленин. Неизвестные документы. 1891–1922 гг. М., 2000. С. 398.

201

Єфіменко Г. Г. Еволюція державного статусу УСРР наприкінці 1919 – у 1920 рр.: нетрадиційний погляд. С. 95; Єфіменко Г. Г. Статус УСРР та її взаємовідносини з РСФРР: довгий 1920 рік. Київ, 2012. С. 282–283.

202

Союзный рабоче-крестьянский договор между РСФСР и УССР 28 декабря 1920 г. // Образование СССР: сб. док. 1917–1924. С. 248–249.

203

Мирный договор между Россией и Украиной, с одной стороны, и Польшей – с другой. 18 марта 1921 г. // Документы внешней политики СССР. В 24 т. М., 1959–2000. Т. 3: 1 июля 1920 г.–18 марта 1921 г. М., 1959. С. 619.

204

Организация создана в Париже в ноябре 1920 г. и стремилась укрепиться и в других странах. Например, было оформлено Варшавское отделение, пытавшееся надить связи между Киевом и Варшавой. См.: ГАРФ. Ф. 5784. Оп. 1. Д. 3. Л. 3.

205

ГАРФ. Ф. 5784. Оп. 1. Д. 3. Л. 93–94.

206

Там же. Л. 94.

207

Там же.

208

Там же.

209

Х съезд РКП(б). Стенографический отчет. М., 1963. С. 205.

210

Сталин И. В. Политика Советской власти по национальному вопросу в России // Сталин И. В. Сочинения. В 13 т. М., 1947–1951. Т. 4. М., 1947. С. 353.

211

Там же. С. 354.

212

Там же. С. 355.

213

Несостоявшийся юбилей. Почему СССР не отпраздновал своего 70-летия? М., 1992. С. 87.

214

Там же.

215

Там же. С. 88–89.

216

Там же. С. 90.

217

Там же. С. 89–90.

218

Там же. С. 91.

219

Сталин И. В. Проект резолюции о взаимоотношениях РСФСР с независимыми республиками. Не ранее 11 августа 1922 г. // Несостоявшийся юбилей. Почему СССР не отпраздновал своего 70-летия? С. 103; Из истории образования СССР // Известия ЦК КПСС. 1989. № 9. С. 192–193.

220

Письмо И. В. Сталина В. И. Ленину об определении порядка отношений центра с республиками. 22 сентября 1922 г. // ЦК РКП(б) – ВКП(б) и национальный вопрос. Кн. 1: 1918–1933. М., 2005. С. 78.

221

Из истории образования СССР // Известия ЦК КПСС. 1989. № 9. С. 212.

222

Письмо секретаря ЦК КП(б)У Украины Д. З. Мануильского И. В. Сталину об объединении советских республик на правах автономии. 4 сентября 1922 г. // ЦК РКП(б) – ВКП(б) и национальный вопрос. Кн. 1: 1918–1933. С. 77.

223

В. Ленин – Л. Каменеву. 26 сентября 1922 г. // Несостоявшийся юбилей. Почему СССР не отпраздновал своего 70-летия? С. 111.

224

Там же.

225

Красовицкая Т. Ю. Конфликт идеалов и практик ранней советской государственности. Механизмы и практики этнополитических процессов (1917–1922) // Этнический и религиозный факторы в формировании и эволюции российского государства. М., 2012. С. 185.

226

Рейман М., Литера Б., Свобода К., Коленовска Д. Рождение державы: История Советского Союза с 1917 по 1945 г. С. 307.

227

Там же. С. 307–308.

228

Там же. С. 303.

229

Грицак Я. Українська революція, 1914–1923: нові інтерпретації // Україна модерна. Ч. 2–3. Львів, 1999. С. 254–269.

230

Там же. С. 268.

231

Никонов В. А. Молотов: Молодость. М., 2005. С. 657.

232

Квиринг Э. И. Национальные моменты (к XII съезду партии – в порядке обсуждения) // Квиринг Э. И. Избранные речи и статьи. Киев, 1988. С. 105.

233

Восьмая Всероссийская конференция РКП(б). Москва. 2–4 декабря 1919 г. Резолюция о советской власти на Украине // КПСС в резолюциях и решениях съездов, конференций и пленумов ЦК. Ч. 1: 1898–1924. С. 459.

234

Ленин В. И. Телеграмма И. В. Сталину 22 февраля 1920 г. // Ленин В. И. Полн. собр. соч. Изд. 5. Т. 51. М., 1970. С. 141–142.

235

До iсторiї мiжнацiональних процесiв на Українi // Український iсторичний журнал. 1990. № 6. С. 110.

236

Куліш Т. Українізація шкільної освіти в період національного відродження 20-х років ХХ ст.: причини, проблеми, шляхи реалізації // Історико-педагогічний альманах. 2010. № 2. С. 65.

237

Кручек О. А. Становлення державної політики УСРР у галузі національної культури (1920–1923). Київ, 1996. С. 16.

238

Мартин Т. Империя «положительной деятельности». Нации и национализм в СССР, 1923–1939. С. 112.

239

Десятый съезд РКП(б). Март 1921 г. Стенографический отчет. М., 1963. С. 213.

240

Там же. С. 184.

241

Двенадцатый съезд РКП(б). 17–25 апреля 1923 г. Стенографический отчет. М., 1968. С. 480–482.

242

Там же. С. 492.

243

Там же. С. 691–697.

244

Про заходи забезпечення рівноправ’я мов і про допомогу розвитку української мови // Збірник узаконень та розпоряджень робітничо-селянського уряду України за 1923 рік. Харків, 1923. Вiд. 1. № 29. Арт. 435. См. также: Культурне будівництво в Українській РСР. Важливі рішення Комуністичної партії і Радянського Уряду 1917–1959 рр.: Зб. докум. в 2 т. Т. 1. Київ, 1959. С. 242–243.

245

Про заходи забезпечення рівноправ’я мов і про допомогу розвитку української мови // Збірник узаконень та розпоряджень робітничо-селянського уряду України за 1923 рік. Харків, 1923. Вiд. 1. № 29. Арт. 435.

246

Там же.

247

Рукописный вариант статьи сохранился в архиве: Центральний державний архiв громадських об’єднань України (ЦДАГОУ). Ф. 1. Оп. 20. Д. 2255. Л. 11.

248

ЦДАГОУ. Ф. 1. Оп. 20. Д. 2255. Л. 20.

249

Там же. Л. 21.

250

Там же. Л. 11.

251

Там же. Л. 12.

252

ЦДАГОУ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 112. Л. 4.

253

Там же. Л. 24.

254

Там же. Л. 24–25.

255

Там же. Л. 25.

256

Там же.

257

Там же. Л. 14.

258

Там же. Д. 129. Л. 199.

259

ГАРФ. Ф. 6892. Оп. 1. Д. 4. Л. 136.

260

Кардиналовская Т. М. Жизнь тому назад: Воспоминания. С. 96–97.

261

Там же. С. 97–98.

262

ЦДАГОУ. Ф. 59. Оп. 1. Д. 970. Л. 13.

263

Там же. Л. 21.

264

Марчуков А. В. Украинское национальное движение и КП(б)У // Вопросы национализма. 2014. № 2 (18). С. 79.

265

Виговський М. Ю. Боротьбисти в освітніх установах УСРР у 1920-х роках: «совєтизація» номенклатури // Пам’ять століть: Історичний науковий та літературний журнал. 2004. № 6. С. 41.

266

Фролов М. О. Боротьбисти у КП(б)У в 20–30-ті роки ХХ століття // Наукові праці факультету Запорізького державного університету. Вип. 13. Запоріжжя, 2001. С. 168.

267

Марчуков А. В. Украинское национальное движение и КП(б)У. С. 85, 89.

268

Фролов М. О. Боротьбисти у КП(б)У в 20–30-ті роки ХХ століття. С. 167.

269

Справка организационно-распределительного отдела ЦК РКП(б) о ходе украинизации партийного и государственного аппаратов в УССР 2 апреля 1925 г. // ЦК РКП(б) – ВКП(б) и национальный вопрос. Кн. 1. 1918–1933. С. 274.

270

Там же.

271

Там же.

272

«Українізація» 1920–30-х років: передумови, здобутки, уроки. С. 73.

273

РГАСПИ) Ф. 17. Оп. 3. Д. 491. Л. 5.

274

Там же. Д. 492. Л. 3, 7–8.

275

Кошелівець І. М. Микола Скрипник. München, 1972. С. 97.

276

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 33. Л. 14.

277

Васильєв В. Політичне керівництво УРСР і СРСР: динаміка відносин центр – субцентр влади (1917–1938). С. 139–140.

278

Там же. С. 140; см. также: Вокруг статьи Л. Д. Троцкого «Уроки Октября» (октябрь 1924 г. – апрель 1925 г.) (окончание) // Известия ЦК КПСС. 1991. № 8. С. 180–190; Діброва С. С. Товариш Квірінг // Про минуле – заради майбутнього. Київ, 1989. С. 30–38.

279

РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 108. Л. 111.

280

Там же. Л. 112.

281

Там же.

282

Там же. Л. 113.

283

Бажанов Б. Г. Борьба Сталина за власть. Воспоминания личного секретаря. М., 2017. С. 186.

284

Там же. С. 166–167.

285

Коржихина Т. П. Советское государство и его учреждения: ноябрь 1917 – декабрь 1991. М., 1994. С. 25.

286

Майстренко I. В. Історія мого покоління: Спогади учасника революційних подій в Україні. С. 195. Иван Васильевич Майстренко (1899–1984) в 1918–1920 гг. был членом партии боротьбистов. В апреле 1920 г. вступил в КП(б)У, где поддержал фракцию федералистов. В июле этого же года перешел к укапистам, с 1921 г. был кандидатом в члены ЦК КПУ, один из организаторов ее левой фракции (1923–1925). В 1925–1936 гг. Майстренко вновь член КП(б)У. Был репрессирован в 1936 г. В конце 1940 г. был освобожден и вернулся в Киев. В годы Второй мировой войны сотрудничал с гитлеровцами, имел контакты с подпольем Организации украинских националистов (мельниковцев). С 1944 г. – в эмиграции в Германии, один из организаторов Украинской революционно-демократической партии, после ее раскола вошел в руководство так называемой левой УРДП, редактировал ежемесячник «Вперед». С 1963 г. – работал в Украинском техническом хозяйственном институте в Мюнхене, в том числе был его ректором. Автор работ на исторические, экономические, социальные темы.

287

Там же. С. 210.

288

Чуев Ф. И. Так говорил Каганович: Исповедь сталинского апостола. М., 1992. С. 46.

289

Там же. С. 42.

290

В протоколе от 26 марта 1925 г. зафиксировано следующее решение: «а) Не возражать против решения Политбюро ЦК КП(б)У об освобождении Квиринга от обязанностей генсекретаря ЦК КП(б)У. б) Направить Кагановича Л. М. на Украину в качестве генерального секретаря ЦК КП(б)У». РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 494. Л. 1.

291

Лозицький В. С. Політбюро ЦК Компартії України: історія, особи, стосунки (1918–1991). С. 50.

292

РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 108. Л. 113.

293

ЦДАГОУ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 160. Л. 44.

294

Там же. Л. 44 об.

295

Там же. Л. 51об.

296

Там же. Л. 71.

297

Мартин Т. Империя «положительной деятельности». Нации и национализм в СССР, 1923–1939. С. 123.

298

РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 115. Л. 159.

299

ЦДАГОУ. Ф. 1. Оп. 20. Д. 1976. Л. 18.

300

«Українізація» 1920–30-х років: передумови, здобутки, уроки. С. 70–78.

301

Про заходи термінового проведення повної українізації радянського апарату // Збірник узаконень та розпоряджень робітничо-селянського уряду України за 1925 рік. Харків, 1925. Від. 1. № 26 Арт. 202.

302

Там же.

303

Шевельов Ю. Українська мова в першій половині двадцятого століття (1900–1941). Стан і статус. Чернівці, 1998. С. 92.

304

Мартин Т. Империя «положительной деятельности». Нации и национализм в СССР, 1923–1939. С. 126.

305

Єфремов С. О. Щоденники. 1923–1929. Київ, 1997. С. 227.

306

РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 120. Л. 4–5.

307

Єфремов С. О. Щоденники. 1923–1929. С. 242.

308

Майстренко I. В. Історія мого покоління. Спогади учасника революційних подій в Українi. С. 204, 206.

309

Там же. С. 205.

310

Там же. С. 207.

311

Відносини держави, суспільства і особи під час створення радянського ладу в Україні (1917–1938 рр.). Т. 2. Київ, 2013. С. 424. Раздел коллективной монографии «Національні меншини і влада» написан Л. Д. Якубовой.

312

Про заходи забезпечення рівноправ’я мов і про допомогу розвитку української мови // Збірник узаконень та розпоряджень робітничо-селянського уряду України за 1923 рік. Харків, 1923. Вiд. 1. № 29. Арт. 435.

313

Відносини держави, суспільства і особи під час створення радянського ладу в Україні (1917–1938 рр.). С. 424.

314

Марчуков А. В. Украинское национальное движение. УССР. 1920–1930-е годы. Цели, методы, результаты. С. 208.

315

Там же. С. 209.

316

За цілковиту українізацію! Чому треба вивчати українську мову та як її треба вивчати. Дніпропетровск, 1929. С. 11.

317

ЦДАГОУ. Ф. 1. Оп. 20. Д. 2249. Л. 35.

318

Там же. Д. 2632. Л. 53.

319

Там же. Л. 53об.

320

Там же.

321

Майстренко I. В. Історія мого покоління: Спогади учасника революційних подій в Україні. С. 202.

322

Там же. С. 202–203.

323

Там же. С. 203.

324

ЦДАГОУ. Ф. 1. Оп. 20. Д. 2016. Л. 1–4.

325

ЦДАГОУ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 160. Л. 44.

326

Там же. Л. 52 об. В 1926 г. вышла книга А. Хвыли «Национальный вопрос на Украине», в которой прямо указывалось, что «большинство рабочего класса на Украине было подвергнуто русификаторской политике; меньше эта политика проникла в крестьянство». См.: Хвыля А. Национальный вопрос на Украине. Киев, 1926. С. 21.

327

Про виділення національних районів і Рад // Збірник узаконень та розпоряджень робітничо-селянського уряду України. 1925. № 6–7. Арт. 99.

328

Материалы к докладу правительства Украины на второй сессии Центрального Исполнительного Комитета СССР третьего созыва. Харьков, 1926. С. 193.

329

Якубова Л. Етнічні меншини в суспільно-політичному та культурному житті УСРР. 20-і – перша половина 30-х р. ХХ ст. Київ, 2006. С. 207.

330

Постанова ВУЦВК і РНК УСРР «Про заходи забезпечення рівноправності мов і про допомогу розвиткові української мови». 1 серпня 1923 р. // Культурне будiвництво в Українській РСР: важливіші рішення Комуністичної партії і радянського уряду. 1917–1959. Зб. док. в 2 т. Т. 1: 1917–1941. Київ, 1959. С. 244–245.

331

Якубова Л. Д. Нацiонально-культурне життя етнiчних меншостей України (20–30-тi роки): коренiзацiя i денацiоналiзацiя // Український iсторичний журнал. 1998. № 6. С. 28.

332

В 1927 г. русским был окончательно присвоен статус национального меньшинства в УССР. См. подробнее: Борисёнок Е. Ю. Проблема русских национальных образований в политике партийного руководства УССР в 1920-е годы // Национальные меньшинства в странах Центральной и Юго-Восточной Европы: исторический опыт и современное положение / отв. ред. Е. П. Серапионова. М., 2014. С. 489–509.

333

Якубова Л. Д. Нацiонально-культурне життя етнiчних меншостей України (20–30-тi роки): коренiзацiя i денацiоналiзацiя. С. 29.

334

Мануілова К. В. Українізація партійного апарату в національних адміністративно-територіальних районах Південно-Західдного регіону Української РСР (1920–1930-ті рр.) // Наукові праці історичного факультету Запорізького національного університету. 2012. Вип. XXXII. С. 241.

335

Майстренко I. В. Історія мого покоління: Спогади учасника революційних подій в Україні. С. 221.

336

Там же. С. 183–184.

337

Якубова Л. Д. Мовна проблема та її місце серед етнокультурних проблем етнічних меншин УСРР (друга половина 20-х–30-і рр. ХХ ст.) // Проблеми історії України: факти, судження, пошуки: Міжвід. зб. наук. пр. 2007. Вип. 16. С. 191–192.

338

Дроздов К. С. Политика украинизации в Центральном Черноземье, 1923–1933 гг. С. 126, 127.

339

Третий съезд Советов СССР. Стенографический отчет. М., 1925. С. 275.

340

Там же. С. 275.

341

Там же. С. 277.

342

Там же.

343

Там же. С. 278.

344

Там же.

345

Там же. С. 279–280.

346

Там же. С. 280.

347

Там же.

348

Там же.

349

Там же. С. 281.

350

Там же.

351

Там же. С. 282.

352

Там же. С. 292.

353

Там же.

354

Там же. С. 316

355

Дроздов К. С. Политика украинизации в Центральном Черноземье, 1923–1933 гг. С. 126–127.

356

Работа среди национальных меньшинств на Украине // Коммунист. 1925, 5 июня. № 125. С. 5.

357

Про практичні заходи по українізації радянського апарату // Збірник узаконень та розпоряджень робітничо-селянського уряду України за 1925 рік. Харків, 1925. Вiд. 1. № 56. Арт. 332.

358

Схему комиссий см.: «Українізація» 1920–30-х рокiв: передумови, здобутки, уроки. С. 71.

359

Там же. С. 75–76. Схему комиссий после 1925 г. см. на с. 78.

360

Мартин Т. Империя «положительной деятельности». Нации и национализм в СССР, 1923–1939. С. 129.

361

Майстренко I. В. Історія мого покоління: Спогади учасника революційних подій в Україні. С. 183.

362

Там же. С. 184.

363

ЦДАГОУ. Ф. 1. Оп. 20. Д. 1976. Л. 97.

364

Там же.

365

Там же. Л. 99.

366

ЦДАВОВУ. Ф. 1. Оп. 3. Д. 182. Л. 26.

367

Докладная записка Организационно-распределительного отдела ЦК РКП(б) о положении в парторганизациях национальных республик и областей. Не позднее 18 декабря 1925 г. // ЦК РКП(б) – ВКП(б) и национальный вопрос. Кн. 1: 1918–1933. С. 358.

368

Григорьев Е. М. История коренизации // Историк. 2015. № 7–8. С. 78–83. Режим доступа: https://историк. рф/journal/история-коренизации/

369

Кошелівець І. М. Микола Скрипник. С. 110–111.

370

Майстренко I. В. Історія мого покоління: Спогади учасника революційних подій в Україні. С. 221.

371

Там же. С. 222

372

Там же. С. 223.

373

Там же. С. 224.

374

Там же. С. 231–232.

375

Там же. С. 232

376

Там же. С. 233.

377

«Українізація» 1920–30-х років: передумови, здобутки, уроки. С. 92, 97, 98.

378

Мануилова К. В. Рефлексії одеських освiтян євреїв, росiян та українцiв на полiтику українiзацiї у 1920-х – 1930-х роках (на матерiалах держархiву Одеської областi) // Історичний архiв. 2010. Вип. 5. С. 25.

379

Іващенко В. Ю. «Свої» та «чужі» в університетській пам҆яті (на матеріалах спогадів про Харківський університет 1920–1930-х рр.) // Харківський історіографічний збірник. 2016. Вип. 15. С. 179–180; см. также: Харківський університет (1917–1941 рр.) у спогадах його викладачів і вихованців. Харків, 2016.

380

Городцов В. А. Дневники. 1928–1944 // Электронный корпус «Прожито». Режим доступа: http://prozhito.org/person/446, свободный. Запись от 20 июня 1925 г. Текст дневников за 1925 год воспроизведен автором по сохранившимся выпискам в 1931 году.

381

Григорьев Е. М. История коренизации // Историк. 2015. № 7–8. С. 78–83. Режим доступа: https://историк. рф/journal/история-коренизации/.

382

Єфремов С. О. Щоденники. 1923–1929. Київ, 1997. С. 155.

383

Марчуков А. В. Маленький мир с маленькими людьми. Советский политический анекдот в дневниках украинского литератора // Родина. 2002. № 2. С. 85.

384

Куліш М. Г. Мина Мазайло // Твори: в 2 т. Т. 2: П’єси, статті, виступи, документи, листи, спогади. Київ, 1990. С. 3–83.

385

ЦДАГОУ. Ф. 1. Оп. 20. Д. 4172. Л. 17.

386

ЦДАГОУ. Ф. 1. Оп. 20. Д. 2631. Л. 33.

387

Там же. Л. 34.

388

«Українізація» 1920–30-х років: передумови, здобутки, уроки. С. 82.

389

Із щотижневого зведення секретного відділу ДПУ УСРР № 38/48 18–24 вересня 1927р. // Українська інтелігенція і влада: Зведення секретного відділу ДПУ УСРР 1927–1929 рр. Київ, 2012. С. 188.

390

Цит. по: Васильєв В. Політичне керівництво УРСР і СРСР: динаміка відносин центр – субцентр влади (1917–1938). С. 146.

391

Шульгин В. В. Три столицы. М., 1991. С. 203–205.

392

ЦДАГОУ. Ф. 1. Оп. 20. Д. 2894. Л. 53–54.

393

«Українізація» 1920–30-х років: передумови, здобутки, уроки. С. 82. Всеукраинская центральная комиссия по украинизации 24 июля 1928 г. вынуждена была смягчить требования по отношению к учреждениям и предприятиям СССР, действовавшим на территории УССР, и временно допустить ведение там делопроизводства и счетоводства «вместе с украинским и на русском языке». Такое послабление комиссия объясняла трудностями с подбором высококвалифицированных сотрудников, знающих украинский язык. Кроме того, дабы «облегчить прием на работу в государственные учреждения и предприятия высококвалифицированных специалистов», комиссия разрешила принимать на работу в государственные учреждения и предприятия работников, не владеющих украинским языком, однако «с тем, чтобы они в течение года со дня поступления на службу выучили украинский язык». Также оговаривалось, что «для отдельных лиц и категорий лиц Всеукраинская центральная комиссия украинизации при СНК УССР может устанавливать специальные сроки для усвоения украинского языка либо языка большинства местного населения» (см.: ЦДАГОУ. Ф. 1. Оп. 20. Д. 2632. Л 5). Таким образом, с одной стороны, чиновников заставляли бояться увольнения, но с другой – допускались некоторые послабления, да и сроки завершения аппаратной украинизации были перенесены сначала на 1 января 1927 г., а потом на 1 июня 1929 г. (см.: «Українізація» 1920–30-х років: передумови, здобутки, уроки. С. 83).

394

«Українізація» 1920–30-х років: передумови, здобутки, уроки. С. 90, 94, 95, 97, 98, 105.

395

Там же. С. 99–100.

396

Там же. С. 129–130

397

Там же. С. 138, 144.

398

Шевельов Ю. Українська мова в першій половині двадцятого століття (1900–1941). Стан і статус. С. 92.

399

ЦДАГОУ. Ф. 1. Оп. 20. Д. 2112. Л. 99–100.

400

Смолич Ю. К. Рассказ о непокое. Страницы воспоминаний об украинской литературной жизни минувших лет. М., 1971 С. 325.

401

Там же. С. 329.

402

Мейс Дж. Микола Хвильовий // Iсторiя України в особах. Київ, 1995. С. 372.

403

По словам автора, «сивих дiдусiв».

404

Агеєва В. П. Примітки // Микола Хвильовий. Новели, оповiдання «Повiсть про санаторiйну зону», «Вальдшнепи». Роман. Поэтичнi твори. Памфлети. Київ, 1995. С. 789.

405

Там же. С. 790.

406

Шкандрій М. Модерністи, марксисти і нація: українська літературна дискусія 1920-х років. Київ, 2006. С. 39. См. также: Шкандрій М. В обіймах імперії: Російська і українська літератури новітньої доби. Київ, 2004. Указанные издания являются переводами на украинский язык: Shkandrij М. Modernists, Marxists and the Nation: The Ukrainian Literary Discussion of the 1920s. Edmonton, 1992; Shkandrij М. Russia and Ukraine: Literature and the Discourse of Empire from Napoleonic to Postcolonial Times. McGill-Queen’s University Press, 2001.

407

Комаренко Т. О., Шипович М. А. Влада і літературно-мистецька інтелігенція радянської України: 20-ті роки XX ст. Сер. «Історичні зошити». Київ, 1999. С. 25; Юринець Я. І. З історії українських літературно-філософських дискусій 1920-х років: Володимир Юринець contra Микола Хвильовий // Наукові записки НаУКМА. Філософія та релігієзнавство. 2009. Т. 89. С. 73; Коломоєць О. Ю. Бачення Європи в середовищі української інтелігенції періоду літературної дискусії 1925–1928 рр. // Проблеми політичної історії України. 2018. № 13. С. 191.

408

Коломоєць О. Ю. Бачення Європи в середовищі української інтелігенції періоду літературної дискусії 1925–1928 рр. С. 193–196.

409

«Про Копернiка з Фрауенбурга, або Абетка азiатського ренесансу в мистецтвi».

410

«Про демагогiчну водичку, або Справжня адреса української воронщини, вiльна конкуренцiя, ВУАН i т. д.»

411

22, 29 ноября и 13 декабря, «Культура i побут», № 44–46.

412

Хвильовий М. Г. Думки проти течії // Микола Хвильовий. Новели, оповiдання «Повiсть про санаторiйну зону», «Вальдшнепи». Роман. Поэтичнi твори. Памфлети. С. 675.

413

Там же. С. 677.

414

Хвильовий М. Г. Україна чи Малоросія? // Микола Хвильовий. Новели, оповiдання «Повiсть про санаторiйну зону», «Вальдшнепи». Роман. Поэтичнi твори. Памфлети. С. 727.

415

Там же. С. 728.

416

Там же.

417

Хвильовий М. Г. Україна чи Малоросія? С. 731.

418

Хвильовий М. Г. «Ахтанабіль» сучасності, або Валер̕ян Поліщук у ролі лектора комуністичного університету // Микола Хвильовий. Новели, оповiдання «Повiсть про санаторiйну зону», «Вальдшнепи». Роман. Поэтичнi твори. Памфлети. С. 698.

419

Хвильовий М. Апологети писаризму (До проблем культурної революції) // Хвильовий М. Україна чи Малоросія? Памфлети. Київ, 1993. С. 202.

420

Там же. С. 215.

421

Хвильовий М. Г. Україна чи Малоросія? // Микола Хвильовий. Новели, оповiдання «Повiсть про санаторiйну зону», «Вальдшнепи». Роман. Поэтичнi твори. Памфлети. С. 734.

422

Там же.

423

Там же.

424

Там же. С. 736.

425

Там же.

426

Там же.

427

Там же. С. 741.

428

Там же. С. 742.

429

Там же.

430

Хвильовий М. Камо грядеши // Хвильовий М. Україна чи Малоросія? Памфлети. С. 54–55.

431

Хвильовий М. Г. Україна чи Малоросія? // Микола Хвильовий. Новели, оповiдання «Повiсть про санаторiйну зону», «Вальдшнепи». Роман. Поэтичнi твори. Памфлети. С. 749.

432

М. Горький. Полн. собр. соч. Письма в 24 т. Т. 16: Март 1926 – июль 1927. М., 2013. С. 470, прим. 1.

433

М. Горький – А. А. Слисаренко. 7 мая 1926 г. // Там же. С. 63.

434

Цит. по: Примаченко Я. Л. Українська літературна дискусія 1920-х рр.: від питання професійних стандартів до проблеми національної ідентичності // Проблеми історії України: факти, судження, пошуки: Міжвід. зб. наук. пр. Вип. 23. Київ, 2015. С. 239.

435

Кульчицький С. В., Солдатенко В. Ф. Володимир Винниченко. Київ, 2005. С. 325.

436

Хвильовий М. Г. Україна чи Малоросія? // Микола Хвильовий. Новели, оповiдання «Повiсть про санаторiйну зону», «Вальдшнепи». Роман. Поэтичнi твори. Памфлети. Київ, 1995. С. 740.

437

В выпущенном в 1983 году 4-м томе сочинения Н. Хвылевого под общей редакцией Г. Костюка говорится, что долгое время статья считалась редакционной и ее автор был неизвестен. Однако теперь на основе стилистического анализа текста и свидетельства Ю. Смолича установлено, что ее автором является Хвылевой. См.: Микола Хвильовий. Твори в п҆ятьох томах. Т. 4. Нью-Йорк – Балтімор – Торонто, 1983. С. 389–390. Прим. 1.

438

Наше сьогодні // ВАПЛІТЕ: літературно-художній журнал. 1927. № 3. С. 137.

439

Кульчицький С. В., Солдатенко В. Ф. Володимир Винниченко. С. 323.

440

Винниченко В. Одвертий лист до Горького // Винниченко В. Публіцистика. Нью-Йорк; Київ, 2002. С. 191–198; Володимир Винниченко. Одвертий лист до М. Горького // Бібліотека ім. Мари Фішер-Слиж [Электронный ресурс] Режим доступа: http://ukrlife.org/main/evshan/vynnych2.htm

441

Горький М. Полн. собр. соч. Письма в 24 т. Т. 17: Август 1927 – май 1928. М., 2014. С. 688–689, прим. 3.

442

М. Горький – М. М. Могилянскому. 28 марта 1928 г. // Там же. С. 279.

443

Горький М. Полн. собр. соч. Письма в 24 т. Т. 16: Март 1926 – июль 1927. С. 471, прим. 2.

444

Кульчицький С. В., Солдатенко В. Ф. Володимир Винниченко. С. 325.

445

М. Горький – А. П. Варавве. 28 февраля 1928 г. // Горький М. Полн. собр. соч. Письма в 24 т. Т. 17: Август 1927 – май 1928. С. 231.

446

Майстренко I. В. Історія мого покоління: Спогади учасника революційних подій в Україні. С. 241–242. Майстренко приводит здесь целый ряд неверных фактов. Известную актрису Зеркалову звали не Зинаидой, а Дарьей Васильевной. Она была родом не из Винницы, а из Анатольевки Одесской области, имела звание народной артистки РСФСР, а не СССР.

447

Там же. С. 242.

448

Там же.

449

Там же. С. 243.

450

Донiй О. Актуальність проблематики памфлетів Миколи Хвильового // Молода нація. 1996. № 1. С. 14–22; Панченко В. Микола Хвильовий: Історія гасла «Геть від Москви!» // День. 2019, 11–12 січня. С. 30.

451

Тези ЦК КП(б)У про пiдсумки українізації // Лейтес А., Яшек М. Десять років української літератури (1917–1927). [Харків]: Держвидав України, 1928. Т. 2 Організаційні та ідеологічні шляхи української радянської літератури. С. 300.

452

Смолич Ю. К. Розповідь про неспокій. Ч. 1: Дещо з книги про двадцяті, тридцяті роки в українському літературному побуті. Київ, 1968. С. 91.

453

Васильєв В. Політичне керівництво УРСР і СРСР: динаміка відносин центр – субцентр влади (1917–1938). С. 145.

454

Україна: хроніка ХХ століття. Довідкове відання. Рік 1925. Київ, 2006. С. 158.

455

Васильєв В. Політичне керівництво УРСР і СРСР: динаміка відносин центр – субцентр влади (1917–1938). С. 147. См. также: Панчук М. I. «Нацiонал-ухильництво». Анатомiя проблеми // Маршрутами історії. Київ, 1990. С. 221–222.

456

Васильєв В. Політичне керівництво УРСР і СРСР: динаміка відносин центр – субцентр влади (1917–1938). С. 147–148.

457

Хрущев Н. С. Время. Люди. Власть. (Воспоминания). Кн. 1. М., 1999. Режим доступа: http://militera.lib.ru/memo/russian/khruschev1/05.html

458

Каганович Л. М. Памятные записки рабочего, коммуниста-большевика, профсоюзного, партийного и советско-государственного работника. С. 375.

459

РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 127. Л. 3.

460

Бажанов Б. Г. Борьба Сталина за власть. Воспоминания личного секретаря. С. 186–187.

461

РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 105. Л. 34об. – 35.

462

Там же. Л. 37 об.

463

Там же. Л. 61 об.

464

Там же. Л. 35.

465

Там де. Л. 61 об.

466

Васильєв В. Політичне керівництво УРСР і СРСР: динаміка відносин центр – субцентр влади (1917–1938). С. 147–148.

467

ХIV съезд Всесоюзной коммунистической партии (большевиков). 18–31 декабря 1925 г. Стенографический отчет. М., 1926. С. 275.

468

Там же. С. 717.

469

Васильєв В. Політичне керівництво УРСР і СРСР: динаміка відносин центр – субцентр влади (1917–1938). С. 156–157.

470

ХIV съезд Всесоюзной коммунистической партии (большевиков). 18–31 декабря 1925 г. Стенографический отчет. С. 119.

471

Там же. С. 160.

472

Там же. С. 234.

473

Там же. С. 237.

474

Там же. С. 239.

475

Вдовин А. И. Русские в ХХ веке. Трагедии и триумфы великого народа. М., 2013. С. 27.

476

ХIV съезд Всесоюзной коммунистической партии (большевиков). 18–31 декабря 1925 г. Стенографический отчет. С. 880–881.

477

Мартин Т. Империя «положительной деятельности». Нации и национализм в СССР, 1923–1939. С. 135.

478

«Українізація» 1920–30-х років: передумови, здобутки, уроки. С. 83. Подобные случаи увольнения должны были быть оформлены в соответствии с принятым законодательством, поэтому необходимо было выяснить, насколько статья 15 постановления от 30 апреля 1925 г. соотносится с существующим Кодексом законов о труде. 15 февраля 1926 г. Центральная комиссия по украинизации постановила: «Считать, что увольнение с должности сотрудников, проявивших неуважительное или враждебное отношение к украинизации, а также проявивших недостаточное знание украинского языка, соответствует постановлению Правительства УССР по украинизации соваппарата, при этом означенное постановление является также и предупреждением об увольнении в случае неизучения украинского языка». Одновременно комиссия предложила Наркомтруду УССР «издать по своей линии соответствующий разъяснительный циркуляр». После проведения соответствующих согласований СНК УССР 1 июля 1926 г. признал постановление ВУЦИК и СНК УССР от 30 апреля 1925 г. исключительным, т. е. «общие положения Кодекса законов о труде к случаям увольнения в порядке, предусмотренном вышеуказанным постановлением ВУЦИК и СНУ УССР, применяться не могут». Положения Кодекса законов о труде, касающиеся прекращения трудового договора по пункту «г» статьи 47 только после разрешения оценочно-конфликтной комиссии, не могут применяться к случаям увольнения, предусмотренным статьей 15 постановления от 30 апреля. Такие увольнения проводятся «администрацией учреждения или предприятия без передачи дела на рассмотрение конфликтно-оценочной комиссии, в порядке, установленном ЦК Комиссии украинизации соваппарата при СНК УССР». См.: ЦДАВОВУ. Ф. 2. Оп. 5. Д. 243. Л. 21, 30, 35.

479

Семененко О. Вечiрнi дзвiн (спогади про М. Хвильового) // Прапор. 1990. № 7. С. 141.

480

Шудрик І. Літературні дискусії у Харкові 1925–1928 років // Міжнародні конференції: Пространство литературы, искусства и образования – путь к миру, согласию и сотрудничеству между славянскими народами. Харьков, 2013. С. 320. Режим доступа: http://archive.kpi.kharkov.ua/files/31696/

481

ЦДАГОУ. Ф. 1. Оп. 20. Д. 2248. Л. 39.

482

РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 135. Л. 21, 30.

483

Шаповал Ю. И., Золотарев В. А. «Гильотина Украины»: нарком Всеволод Балицкий и его судьба. М., 2017. С. 96.

484

ЦДАГОУ. Ф. 1. Оп. 6. Д. 85. Л. 25.

485

Там же. Л. 36–37.

486

Майстренко I. В. Історія мого покоління: Спогади учасника революційних подій в Україні. С. 210.

487

Мартин Т. Империя «положительной деятельности». Нации и национализм в СССР, 1923–1939. С. 137.

488

Васильєв В. Політичне керівництво УРСР і СРСР: динаміка відносин центр – субцентр влади (1917–1938). С. 150.

489

ЦДАГОУ. Ф. 1. Оп. 6. Д. 85. Л. 37.

490

Васильєв В. Політичне керівництво УРСР і СРСР: динаміка відносин центр – субцентр влади (1917–1938). С. 150.

491

Панчук М. I. «Націонал-ухильництво». Анатомія проблеми // Маршрутами історії. Київ, 1990. С. 221–222; На приеме у Сталина. Тетради (журналы) записей лиц, принятых И. В. Сталиным (1924–1953). С. 24.

492

Сталин И. В. Тов. Кагановичу и другим членам ПБ ЦК КП(б)У // Сталин И. В. Сочинения. Т. 8. М., 1948. С. 149–150.

493

Там же.

494

Там же. С. 151.

495

Там же.

496

Там же. С. 152.

497

Там же. С. 151–152.

498

Там же. С. 152.

499

Хвиля А. Нацiональнi меншости на Українi // Комунiст. 1926, 7 апреля. № 78. С. 3.

500

Украинизация наркоматов и трестов // Комунiст. 1926, 10 апреля. № 81. С. 3.

501

Вторая сессия ЦИК СССР Третьего созыва. Стенографический отчет. М., 1926. С. 401.

502

Там же. С. 458.

503

Там же. С. 460.

504

Там же. С. 461.

505

Там же. С. 462.

506

Там же. С. 463.

507

Там же. С. 464–465.

508

Там же. С. 466.

509

Там же. С. 467.

510

Там же. С. 473.

511

Там же. С. 474.

512

Там же.

513

Там же.

514

Там же. С. 501.

515

Там же. С. 517.

516

Там же. С. 534.

517

Там же. С. 505–506.

518

Майстренко I. В. Історія мого покоління: Спогади учасника революційних подій в Україні. С. 225.

519

Там же. С 507.

520

Там же. С. 542.

521

Енукидзе А. С. Итоги 2-й сессии ЦИК СССР 3-го созыва. М. – Л., 1926. С. 39.

522

Руководители союзных республик о работе украинского правительства. Анкета «Коммуниста» // Комунiст. 1926, 27 апреля. № 95. С. 3.

523

Гринько Г. Росiйське питання на Українi // Комунiст. 1926, 1 июня. № 123. С. 2.

524

Там же.

525

РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 135. Л. 22–23.

526

Там же.

527

Там же. Л. 23.

528

Там же. Л. 26.

529

Там же. Л. 21, 30.

530

Там же.

531

Там же. Д. 113. Л. 20.

532

Там же. Л. 18.

533

Там же. Л. 21.

534

Там же. Л. 21–22.

535

Там же. Л. 23.

536

Васильєв В. Політичне керівництво УРСР і СРСР: динаміка відносин центр – субцентр влади (1917–1938). С. 152.

537

Письмо членов Политбюро ЦК КП(б) Украины И. В. Сталину об обвинениях, выдвигаемых А. Я. Шумским, в адрес украинского руководства. Позднее 12 мая 1926 г. // ЦК РКП(б) – ВКП(б) и национальный вопрос. Кн. 1: 1918–1933. С. 399.

538

Там же.

539

Там же. С. 400.

540

Там же.

541

Каганович просил перенести встречу на следующий день, 23 мая, аргументируя тем, что ему нужно готовиться к заседанию Политбюро. О своей встрече с Шумским Каганович в письменном виде уведомил членов украинского Политбюро. См.: Записка секретаря ЦК КП(б)Украины Л. М. Кагановича членам Политбюро ЦК КП(б) Украины о беседе с А. Я. Шумским. 25 мая 1926 г. // ЦК РКП(б) – ВКП(б) и национальный вопрос. Кн. 1: 1918–1933. С. 402.

542

Записка секретаря ЦК КП(б)Украины Л. М. Кагановича членам Политбюро ЦК КП(б) Украины о беседе с А. Я. Шумским. 25 мая 1926 г. // ЦК РКП(б) – ВКП(б) и национальный вопрос. Кн. 1: 1918–1933. С. 402–403.

543

Там же. С. 403.

544

Шаповал Ю. Ι. Л. М. Каганович на Україні // Український історичний журнал. 1990. № 8. С. 69.

545

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 26. Д. 1. Л. 79.

546

Там же. Л. 79 об.

547

Там же. Л. 127 об.

548

Там же. Л. 132.

549

Там же. Л. 133.

550

Там же. Л. 141 об.

551

Там же. Л. 142.

552

Там же. Л. 142 об.

553

Там же. Л. 149.

554

РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 107. Л. 18–19, 22, 24.

555

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 26. Д. 1. Л. 141 об.

556

Там же. Л. 142.

557

РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 107. Л. 57 об.

558

Там же. Л. 59 об.

559

ЦДАГОУ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 209. Л. 1.

560

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 26. Д. 1. Л. 143 об.

561

Шевельов Ю. Українська мова в першій половині двадцятого століття (1900–1941). Стан і статус. С. 97

562

Там же. С. 97–98.

563

Там же. С. 157.

564

РГАСПИ. Ф. 558. Оп. 11. Д. 11 Л. 23 об.

565

Там же. Л. 27 об. См. также: Васильєв В. Політичне керівництво УРСР і СРСР: динаміка відносин центр – субцентр влади (1917–1938). С. 157.

566

Васильєв В. Політичне керівництво УРСР і СРСР: динаміка відносин центр – субцентр влади (1917–1938). С. 157–158.

567

ЦДАГОУ. Ф. 237. Оп. 1. Д. 5. Л. 54.

568

Промова Л. Кагановича на полiтбюро ЦК КП(б)У 20.IX.1926 р. // Микола Хвильовий. Твори в п’ятьох томах. ТОМ 5. Нью-Йорк – Балтимор – Торонто, 1986. С. 558–559.

569

Там же. С. 562.

570

Там же. С. 563.

571

Там же. С. 564.

572

Васильєв В.Політичне керівництво УРСР і СРСР: динаміка відносин центр – субцентр влади (1917–1938). С. 154.

573

ЦДАГОУ. Ф. 237. Оп. 1. Д. 5. Л. 54.

574

Шудрик І. Літературні дискусії у Харкові 1925–1928 років. С. 315–316.

575

РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 135. Л. 117.

576

Єфіменко Г. Г. Про причини появи «волобуєвщини» // Проблеми історії України: факти, судження, пошуки: Міжвід. зб. наук. пр. 2005. Вип. 14. С. 126

577

Станішевський Ю. Оперний театр Радянської України. Історія і сучасність. Київ, 1988. С. 37–45.

578

Коломієць Л. В. Український художній переклад та перекладачі 1920–30-х років. Вiнниця, 2015. С. 23.

579

Станішевський Ю. Оперний театр Радянської України. С. 45, 46; Владыкина-Бачинская Н. М. Собинов. М., 1958. С. 267–268.

580

Станішевський Ю. Оперний театр Радянської України. С. 43.

581

Ревуцький В. Мистецький Київ у 1926–1929 роках // Сучаснiсть. 1988. Ч. 1. С. 32–33.

582

Костюк Г. Зустрічі і прощання. Спогади. Кн. 1. Едмонтон, 1987. С. 103.

583

1876 р., травня 18. Санкт-Петербург. – Висновки Особливої наради щодо запровадження міністерствами внутрішніх справ та народної освіти, а також Третім відділенням власної й. і. в. канцелярії низки заходів з метою припинення «небезпечної для держави діяльності українофілів» // Українська ідентичність і мовне питання в Російській імперії: спроба державного регулювання (1847–1914). Збірник документів і матеріалів. Київ, 2013. С. 137.

584

Єфремов С. О. Щоденники, 1923–1929. С. 409.

585

Там же. С. 468.

586

Пирiг Р. Я. Відзначення ювілею Михайла Грушевського 1926 року в контексті подальшої долі вченого // Архіви України. 2016. № 5–6 (304–305). С. 8–9.

587

Шаповал Ю. Занурення у темряву: Михайло Грушевський у 1919–1934 рр. // Актуальні проблеми вітчизняної історії ХХ ст. Київ, 2004. Т. І. С. 344.

588

Тишков В. А. Реквием по этносу. Исследования по социально-культурной антропологии. М., 2003. С. 182.

589

Там же. С. 183.

590

9 °Cм. Программы и пособия к разработке Всесоюзной переписи населения 1926 года. Вып. VII. Перечень и словарь народностей. Издание ЦСУ СССР. М., 1927. Режим доступа: http://demoscope.ru/weekly/knigi/slovar/slovar_1926.pdf.

591

Там же.

592

Соколовский С. В. Доклад «Этническая идентичность в советских переписях населения», конференция «Демографическая модернизация, частная жизнь и идентичность в России», Институт народнохозяйственного прогнозирования РАН, Москва, февраль 2002 г. Режим доступа: http://old.iea.ras.ru/topic/census/doc/sokol_paper2002-1.htm.

593

Пояснительные замечания и инструкционные указания // Всесоюзная перепись населения 1926. Т. IX. РСФСР. М., 1928. С. 201–209. Т. XVII. СССР. М., 1929. С. 97–105. Режим доступа: http://demoscope.ru/weekly/2006/0267/arxiv04.php.

594

Хоменко А. Національний склад людности УСРР. Б. м., 1931. С. 10.

595

Там же. С. 15.

596

Там же. С. 20, 21–22.

597

Там же. С. 85.

598

Нацiональнi вiдносини в Українi у ХХ ст. Збiрник документiв i матерiалiв. Київ, 1994. С. 170–171.

599

ЦДАГОУ. Ф. 1. Оп. 20. Д. 2256. Л. 1.

600

Ларин Ю. Об извращениях при проведении национальной политики (в порядке обсуждения) // Большевик. 1926. № 23–24. С. 50.

601

Там же. С. 51.

602

Там же.

603

Там же. С. 53.

604

Там же. С. 54.

605

Там же. С. 55.

606

Там же. С. 56–57.

607

Ларин Ю. Об извращениях при проведении национальной политики (в порядке обсуждения) // Большевик. 1927. № 1. С. 60.

608

Там же. С. 59–60.

609

Там же. С. 61.

610

Там же. С. 64.

611

Там же. С. 65–68.

612

Із щотижневого зведення секретного відділу ДПУ УСРР № 1/11. 1–7 січня 1927 р. // Українська інтелігенція і влада: Зведення секретного відділу ДПУ УСРР 1927–1929 рр. С. 37.

613

Докладная записка заместителя секретаря ЦИК СССР Н. И. Пахомова в Президиум ЦИК СССР о Совещании представителей национальных меньшинств УССР. 19 января 1927 г. // ЦК РКП(б) – ВКП(б) и национальный вопрос. Кн. 1: 1918–1933. С. 464.

614

Там же.

615

Там же. С. 465.

616

Там же.

617

ЦДАГОУ. Ф. 1. Оп. 20. Д. 2456. Л. 8.

618

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 614. Л. 8.

619

Шумський О. Iдеологiчна боротьба в украïнському культурному процесi // Бiльшовик України. 1927. № 1. С. 14.

620

Скрипник М. Хвильовизм чи шумськизм? // Бiльшовик України. 1927. № 1. С. 26.

621

Там же. С. 29.

622

Там же.

623

Там же. С. 33.

624

Там же. С. 37.

625

Кузьменко М. М. Науково-педагогічна інтелігенція в УСРР 20–30-х років: соціально-професійний статус та освітньо-культурний рівень. С. 111.

626

ЦДАГОУ. Ф. 1. Оп. 6. Д. 121. Л. 18.

627

РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д 135. Л. 144.

628

ЦДАГОУ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 253. Л. 13.

629

Там же. Л. 12 об.

630

РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 107. Л. 167.

631

Там же. Л. 159–160.

632

ЦДАГОУ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 253. Л. 31 об.

633

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 26. Д. 9. Л. 8.

634

Із щотижневого зведення секретного відділу ДПУ УСРР № 5/15. 30 січня – 5 лютого 1927 р. // Українська інтелігенція і влада: Зведення секретного відділу ДПУ УСРР 1927–1929 рр. С. 62.

635

Там же. С. 63.

636

Із щотижневого зведення секретного відділу ДПУ УСРР № 6/16. 5–12 лютого 1927 р. Совершенно секретно // Українська інтелігенція і влада: Зведення секретного відділу ДПУ УСРР 1927–1929 рр. С. 65–66.

637

Дорошко М. С. Номенклатура: керівна верхівка Радянської України (1917–1938 рр.) С. 299.

638

См. подробнее: Кравець Д. За Збручем: західноукраїнська громадсько-політична думка про радянську Україну (1920–1930-ті рр.). Львів, 2016.

639

Рубльов О. С., Черченко Ю. А. Сталінщина й доля західноукраїнської інтелігенції 20–50-ті роки ХХ ст. Київ, 1994. С. 19–20.

640

Редакційна стаття у львівському щоденнику «Діло» «Інавгураційний виступ – з нагоди вступу на посаду консула СССР у Львові Ю. Лапчинського 7 червня 1928 р. // Україна – Польща 1920–1939 pp.: З історії дипломатичних відносин УССР з Другою Річчю Посполитою: Документи і матеріали. Київ, 2012. С. 345.

641

Рубльов О. С. Західноукраїнська інтелігенція у загальнонаціональних політичних та культурних процесах (1914–1939). Київ, 2004. С. 91.

642

Майстренко I. В. Історія мого покоління: Спогади учасника революційних подій в Україні. С. 216.

643

Костюк Г. Зустрічі і прощання. Спогади. Кн. 1. С. 99.

644

Рубльов О. С., Черченко Ю. А. Сталінщина й доля західноукраїнської інтелігенції 20–50-ті роки ХХ ст. С. 34.

645

Рубльов О. С. Західноукраїнська інтелігенція у загальнонаціональних політичних та культурних процесах (1914–1939). С. 96.

646

Там же. С. 107, 126.

647

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 162. Д. 4. Л. 66.

648

Максимович К. Заява на березневому Пленумі ЦК КП(б)У 1927 р. // Національні процеси в Україні. Історія і сучасність. Документи і матеріали. У 2 кн. Київ, 1997. Ч. 2. С. 113–114.

649

Постанова пленуму ЦК КПЗУ // Національні процеси в Україні. Історія і сучасність. Документи і матеріали. Ч. 2. С. 116–117.

650

5 °Cм. Сливка Ю. Ю. Сторінки історії КПЗУ. Львів, 1989. С. 21–92; Чумак В. Ставлення західноукраїнських політичних партій і організацій до політики українізації в УСРР у 1920-х – на поч. 30-х рр. С. 186–187.

651

Там же. С. 23–27; «Українізація» 1920–30-х років: передумови, здобутки, уроки. С. 308; Шаповал Ю. I. Олександр Шумський. Життя, доля, невідомі документи: дослідження, архівні матеріали. С. 146.

652

Докладная записка Организационно-распределительного отдела ЦК ВКП(б) и ЦК ВКП(б) о практике национализации советских, партийных, профессиональных и кооперативных аппаратов. 16 сентября 1927 г. // ЦК РКП(б) – ВКП(б) и национальный вопрос. Кн. 1. 1918–1933 гг. С. 508.

653

Там же. С. 513.

654

Каганович Л. М. Памятные записки рабочего, коммуниста-большевика, профсоюзного, партийного и советско-государственного работника. С. 382.

655

Резолюція ЦК КП(б)У про підсумки украйнізації // Вісті ВУЦВК. 1927 р., 19 квітня.

656

См. подробнее: Борисёнок Е. Ю. Волость за волость, уезд за уезд. Вопрос о границах между Украиной и Россией в 1920-е гг. // Родина. 1998. № 8. С. 111–115; Борисёнок Е. Ю. Украина и Россия: спор о границах в 1920-е годы // Регионы и границы Украины в исторической ретроспективе. М., 2005. С. 205–237; Борисёнок Е. Ю. «Когда такой вопрос ставится, начинают рычать…»: Границы Украинской СССР: территориальные споры 1920-х годов // Родина. 2015. № 1. С. 77–80.

657

Мартин Т. Империя «положительной деятельности». Нации и национализм в СССР. 1923–1939. С. 395.

658

Боєчко В. Д., Ганжа О. І., Захарчук Б. І. Кордони України: історія та проблеми формування (1917–1940 рр.). // Український історичний журнал. 1992. № 1. С. 70.

659

Сокирська В. В. Проблема визначення південно-східної частини російсько-українського кордону у 1920-х рр. // Наукові праці історичного факультету Запорізького національного університету. 2013. Вип. 37. С. 113.

660

Там же.

661

Шаповал Ю. I. Олександр Шумський. Життя, доля, невідомі документи. С. 148.

662

ЦДАГОУ. Ф. 1. Оп. 20. Д. 2479. Л. 4.

663

Там же.

664

Там же. Л. 11.

665

Резолюция ЦК КП(б) Украины о позиции компартии Западной Украины в национальном вопросе. 16 мая 1927 г. // ЦК РКП(б) – ВКП(б) и национальный вопрос. Кн. 1: 1918–1933. С. 494–495.

666

Остапчук О. А. Планирование корпуса как часть украинского языкового строительства в 1920–1930-е гг. // Славянский альманах. 2017. № 3–4. С. 317.

667

Синявський О. Коротка історія «Українського правопису» // Культура українського слова. Збірник І. Харків – Київ, 1931. С. 101; Скрипник М. Підсумки правописної дискусії // Вісті ВУЦВК. 1927, 19 червня.

668

Синявський О. Коротка історія «Українського правопису». С. 93–112; Шевельов Ю. И. Українська мова в першій половині двадцятого століття (1900–1941). Стан і статус. С. 104–112.; Німчук В. В. Проблеми українського правопису XX – початку XXI ст. ст. Київ, 2002. С. 16–22; «Українізація» 1920–30-х років: передумови, здобутки, уроки. С. 130–131.

669

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 26. Д. 9. Л. 53а.

670

РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 115. Л. 12.

671

Там же. Л. 13.

672

Там же.

673

Затонський В. Матерiяли до украïнського нацiонального питання // Більшовик України. 1927. № 6. С. 16.

674

Там же.

675

Резолюція ЦК КП(б)У про підсумки украйнізації // Вісті ВУЦВК. 1927 р., 19 квітня.

676

Про забезпечення рівноправ’я мов і про сприяння розвитку української культури // Збірник узаконень та розпоряджень робітничо-селянського уряду України за 1927 рік. Харків, 1927. № 34. Арт. 157. См. также: Нацiональнi процеси в Україні. Iсторiя i сучаснiсть. Документи i матерiали. Ч. 2. С. 139–141.

677

Ваганян В. А. О национальной культуре. М.; Л., 1927. С. 49, 51.

678

Там же. С. 58–59.

679

Там же. С. 60–61.

680

Там же. С. 120.

681

Там же. С. 121.

682

Там же. С. 129.

683

Там же. С. 129–130.

684

Васильєв В. Політичне керівництво УРСР і СРСР: динаміка відносин центр-субцентр влади (1917–1938). Київ, 2014. С. 158.

685

Там же. С. 158–159. См. также: Таболов К. О национальной культуре, об украинизации и о литературной истерике Ваганяна и Ларина // Большевик. 1927. № 11–12 (15 июня). С. 69–77.

686

Юринець В. Про нацiоналiстичнi ухили в комунiстичнiй партiï Захiдноï Украïни // Бiльшовик України. 1927. № 9. С. 15.

687

Нацiональне питання на Украïнi та опозицiя // Бiльшовик України. 1927. № 10. С. 4.

688

Там же.

689

Там же. С. 5–10.

690

Годун Н. Ю. Політична діяльність А. Хвилі в УСРР (1926–1936 рр.): функції і завдання головного цензора // Проблеми історії України: факти, судження, пошуки: Міжвід. зб. наук. пр. 2006. Вип. 15. С. 155.

691

Хвиля А. Ларiнська русотяпська «практика» (уривок iз статтi: «Проти українського й росiйського нацiоналiзму») // Бiльшовик України. 1927. № 11. С. 69.

692

Там же. С. 71.

693

Там же. С. 74–75.

694

Там же. С. 75.

695

Шубин А. В. Вожди и заговорщики. М., 2004. С. 154–157.

696

Мельниченко В. Е. Раковский против Сталина. М., 1991. С. 17.

697

Там же. С. 18.

698

ЦДАГОУ. Ф. 1. Оп. 20. Д. 2485. Л. 36.

699

ЦДАГОУ. Ф. 1. Оп. 20. Д. 2455. Л. 56.

700

Там же. Л. 64.

701

Там же. Л. 65.

702

ЦДАГОУ. Ф. 1. Оп. 20. Д. 2479. Л. 51.

703

Там же. Л. 79.

704

Васильєв В. Політичне керівництво УРСР і СРСР: динаміка відносин центр – субцентр влади (1917–1938). С. 160.

705

Там же. С. 161.

706

Васильєв В. Політичне керівництво УРСР і СРСР: динаміка відносин центр – субцентр влади (1917–1938). С. 161.

707

Юринець В. Нацiональне питання на Х з’їздi КП(б)У // Більшовик України. 1927. № 15 (30 декабря). С. 48.

708

Там же. С. 50.

709

Там же. С. 51.

710

XV съезд Всесоюзной Коммунистической партии (б). Декабрь 1928 года. Стенографический отчет. М. – Л., 1928. С. 137.

711

Там же. С. 138.

712

Там же. С. 133.

713

Там же. С. 647–648.

714

Там же. С. 650.

715

Григорьев Е. М. История коренизации // Историк. 2015. № 7–8. С. 78–83. Режим доступа: https://историк. рф/journal/история-коренизации/

716

Из протокола № 9 (Особый № 9) заседания Политбюро ЦК ВКП(б). 9 февраля 1928 г. // Политбюро ЦК РКП(б) – ВКП(б) и Коминтерн. 1919–1943. Документы. М., 2004. С. 505.

717

РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 108. Л. 10.

718

Проти зрадникiв! Проти розбивачiв! (До розколу в КПЗУ) // Бiльшовик України. 1928. № 5. С. 3.

719

Вiкул С. До корiння нацiоналiзму та опортунiзму в КПЗУ // Бiльшовик України. 1928. № 5. С. 10.

720

Гiрчак Є. Шумськизм i розкол у КПЗУ // Бiльшовик України. 1928. № 5. С. 40.

721

Каганович Л. Розлам в КПЗУ i нацiональна полiтика КП(б)У // Бiльшовик України. 1928. № 6. С. 17.

722

РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 135. Л. 171.

723

См.: Из протокола № 26 (Особый № 25) заседания Политбюро ЦК ВКП(б) 24 мая 1928 г. // Политбюро ЦК РКП(б) – ВКП(б) и Коминтерн. 1919–1943. Документы. С. 528–529.

724

РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 135. Л. 181.

725

Там же. Л. 199.

726

Волобуєв М. До проблеми української економіки // Більшовик України. 1928. № 3. С. 44.

727

Там же. С. 49.

728

Там же. С. 51.

729

Там же. С. 59.

730

Там же. С. 61.

731

Скрипник М. З приводу економiчної платформи нацiоналiзму // Більшовик України. 1928. № 6. С. 46.

732

Там же. С. 49.

733

Перчик Л. Найновiша «теорiя» радянської экономiки // Більшовик України. 1928. № 6. С. 52.

734

Шаповал Ю. Текст як доля // День. 2003, 22 лютого. № 34.

735

Єфіменко Г. Г. Про причини появи «волобуєвщини» // Проблеми історії України: факти, судження, пошуки: Міжвід. зб. наук. пр. 2005. Вип. 14. С. 94–136.

736

Мартин Т. Империя «положительной деятельности». Нации и национализм в СССР. 1923–1939. С. 398

737

ЦДАГОУ. Ф. 1. Оп. 20. Д. 2673. Л. 80–94.

738

Там же. Л. 36–37.

739

РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 120. Л. 57.

740

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 3. Д. 688. Л. 2.

741

Скрипник М. І. Про кордони УРСР // Статті й промови. Харків, 1929. Т. 2. Ч. 1. С. 317.

742

Полный текст стенограммы встречи приведен Ю. И. Шаповалом. См. Шаповал Ю. I. Україна ХХ столiття: Особи та події в контексті важкої історії. Київ, 2001. С. 112.

743

Там же.

744

Там же.

745

Красильников С. А., Савин А. И., Ушакова С. Н. Шахтинский политический процесс 1928 года: источники в контексте эпохи // Шахтинский процесс 1928 г.: подготовка, проведение, итоги: в 2 кн. Кн. 1. М., 2011. С. 45.

746

Там же. С. 22–23.

747

Там же. С. 27–28.

748

Із щотижневого зведення секретного відділу ДПУ УСРР № 14/76. 1–7 квітня 1928 р. // Українська інтелігенція і влада: Зведення секретного відділу ДПУ УСРР 1927–1929 рр. С. 333–334.

749

Із щотижневого зведення секретного відділу ДПУ УСРР № 4/66. 21–28 січня 1928 р. // Там же. С. 270

750

Как ломали нэп. Стенограммы пленумов ЦК ВКП(б). В 5 тт. Т. 1: Объединенный пленум ЦК и ЦКК ВКП(б) 6–11 апреля 1928 г. М., 2000. С. 95.

751

Там же. С. 108

752

Там же. С. 108–109.

753

Там же. С. 164.

754

Там же. С. 213.

755

Как ломали НЭП: Стенограммы пленумов ЦК ВКП(б), 1928–1929 гг.: В 5 т. Т. 2: Пленум ЦК ВКП(б) 4–12 июля 1928 г. М., 2000. С. 20–21.

756

Там же. С. 567–568.

757

Там же. С. 568.

758

Каганович Л. М. Памятные записки рабочего, коммуниста-большевика, профсоюзного, партийного и советско-государственного работника. С. 392.

759

Васильєв В. Політичне керівництво УРСР і СРСР: динаміка відносин центр-субцентр влади (1917–1938). С. 180.

760

Майстренко I. В. Історія мого покоління: Спогади учасника революційних подій в Україні. С. 207.

761

Васильєв В. Політичне керівництво УРСР і СРСР: динаміка відносин центр – субцентр влади (1917–1938). С. 180–181.

762

Там же. С. 185.

763

Письмо И. В. Сталина В. М. Молотову. 10/VI-28 г. // Как ломали НЭП: Стенограммы пленумов ЦК ВКП(б), 1928–1929 гг.: В 5 т. Т. 2: Пленум ЦК ВКП(б) 4–12 июля 1928 г. С. 623.

764

Письмо В. М. Молотова И. В. Сталину. 13/VI<28 г.> // Как ломали НЭП: Стенограммы пленумов ЦК ВКП(б), 1928–1929 гг.: Т. 2: Пленум ЦК ВКП(б) 4–12 июля 1928 г. С. 624.

765

РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 108. Л. 53.

766

Там же. Л. 54.

767

Там же. Л. 56.

768

Там же. Л. 59.

769

Васильєв В. Політичне керівництво УРСР і СРСР: динаміка відносин центр – субцентр влади (1917–1938). С. 186.

770

РГАСПИ. Ф. 81. Оп. 3. Д. 108. Л. 66.

771

Там же. Л. 79–80.

772

Там же. Л. 70.

773

Там же. Л. 71.

774

Там же. Л. 84.

775

Васильєв В. Політичне керівництво УРСР і СРСР: динаміка відносин центр – субцентр влади (1917–1938). С. 187.

776

«Українізація» 1920–30-х років: передумови, здобутки, уроки. С. 62–63.

777

Докладная записка Организационно-распределительного отдела ЦК ВКП(б) и ЦК ВКП(б) о практике национализации советских, партийных, профессиональных и кооперативных аппаратов. 16 сентября 1927 г. // ЦК РКП(б) – ВКП(б) и национальный вопрос. Кн. 1: 1918–1933 гг. С. 504.

778

«Українізація» 1920–30-х рокiв: передумови, здобутки, уроки. С. 89, 91,102.

779

Там же. С. 94, 96, 109, 138, 140.

780

Скрипник М. Лінія освітньої роботи в будуванні соціялізму (промова на Всеукраїнської нараді профспілкових бібліотечних робітників 7 березня 1927 р. // Микола Скрипник. Статті й промови. Харків, 1930. Т. IV. Ч. 1. Питання соціялістичної освіти. Харків, 1930. С. 10.

781

Там же.

782

Скрипник М. Нові лінії в національно-культурному будівдництві. Харків, 1930. С 27

783

Там же.

784

Там же. С. 22.

785

Там же. С. 26.

786

Єфіменко Г. Г. Національно-культурна політика ВКП(б) щодо радянської України (1932–1938). С. 144.

787

Шевельов Ю. Українська мова в першій половині двадцятого століття (1900–1941). Стан і статус. С. 97.

788

Скрипник М. Основні завдання культурного будівництва за доби соціялістичної реконструкції країни (доповідь на VII Всесоюзнім з’їзді робітників освіти в Москві 5 березня 1929 р.). Державне видавництво України, 1929. С. 32.

789

Скрипник М. О. Українське національне питання в ЦЧО і Казакстані // Пролетарська правда. Київ. 1932, 24 ноября.

790

Там же.

791

Там же.

792

Там же.

793

Центральний державний архiв громадських об’єднань України (ЦДАГОУ). Ф. 1. Оп. 20. Д. 5282. Л. 53; См. также: Сергійчук В. Етнічні межі і державний кордон України. Київ, 2000. С. 104.

794

Там же.

795

Там же.

796

Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) «О хлебозаготовках на Украине, Северном Кавказе и в Западной области». 14 декабря 1932 г. // ЦК РКП(б) – ВКП(б) и национальный вопрос. Кн. 1: 1918–1933 гг. С. 698.

797

Там же. С. 697.

798

Там же. С. 698.

799

Постанова ЦК ВКП(б) та РНК СРСР «Про хлібозаготівлі на Україні». 19 грудня 1932 р. // Національні процеси в Україні. Ιсторія і сучасність. Документи і матеріали. Ч. 2. Київ, 1997. С. 233.

800

Постанова Політбюро ЦК ВКП(б) «Про особливого уповноваженого ОДПУ на Україні. 24 листопада 1932 р. // Голодомор 1932–1933 рокiв в Україні. Документи і матеріали. Київ, 2007. С. 411.

801

ЦДАГОУ. Ф. 1. Оп. 20. Д. 5242. Л. 22 об.

802

Там же.

803

Там же.

804

Рубльов О. Західноукраїнська інтелігенція у загальнонаціональних політичних та культурних процесах (1914–1939). С. 370.

805

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 26. Д. 68. Л. 168.

806

Єфіменко Г. Г. Національно-культурна політика ВКП(б) щодо радянської України (1932–1938). С. 74, 79–80.

807

Мартин Т. Империя «положительной деятельности». Нации и национализм в СССР, 1923–1939. С. 472.

808

Выше знамя пролетарского интернационализма // Правда. 1933, 10 марта.

809

«Українізація» 1920–30-х років: передумови, здобутки, уроки. С. 211.

810

Про забезпечення культурних потреб нацменшостей України // Комунiст. 1933, 11 апреля.

811

ЦДАГОУ. Ф. 1. Оп. 20. Д. 6213. Л. 9–10.

812

Там же. Л. 8.

813

ЦДАВОВУ. Ф. 166. Оп. 11. Д. 178. Л. 148.

814

Резолюція Комісії НКО в справі перевірки роботи на мовному фронті на доповідь тов. Хвилі «Націоналістична небезпека на мовному фронті й боротьба проти неї» (26 квітня 1933 р.) // Українська мова у ХХ сторіччі: історія лінгвоциду. Документи і матеріали. Київ, 2005. С. 141.

815

Там же.

816

Там же. С. 142

817

там же. С. 108.

818

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 26. Д. 70. Л. 204.

819

«Українізація» 1920–30-х років: передумови, здобутки, уроки. С. 211–212.

820

Письмо ЦК ВКП(б) в Политбюро ЦК КП(б)У о ходе обсуждения ошибок ЦК КП(б)У в проведении национальной политики. Позднее 7 июля 1933 г. // ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. Кн. 2: 1933–1945. М., 2009. С. 36.

821

Там же. С. 35.

822

ЦДАГОУ. Ф. 1. Оп. 20. Д. 6205. Л. 17.

823

Там же. Л. 22.

824

Там же. Л. 22 об.

825

ХVII съезд ВКП(б). 26 января – 10 февраля 1934 г. Стенографический отчет. М., 1934. С. 31–32.

826

Єфіменко Г., Якубова Л. Національні відносини в радянській Україні (1923–1938) // Національне питання в Україні ХХ – початку XXI ст.: історичні нариси. Київ, 2012. С. 229.

827

Хлевнюк О. В. Политбюро. Механизмы политической власти в 1930-е гг. М., 1996. С. 218.

828

Там же.

829

Сталин И. В. Заключительное слово на пленуме ЦК ВКП(б) 5 марта 1937 г. // Сталин И. В. Сочинения. Т. 14. М., 1997. С. 184.

830

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 26. Д. 72. Л. 68.

831

Там же.

832

Єфіменко Г. Г. Національно-культурна політика ВКП(б) щодо радянської України (1932–1938). С. 226.

833

Письмо членов литературного объединения «Ваплите» в ЦК КП(б) Украины о допущенных ошибках. Позднее июня 1933 г. // ЦК РКП(б) – ВКП(б) и национальный вопрос. Кн. 1: 1918–1933. С. 717–718.

834

«Українізація» 1920–30-х років: передумови, здобутки, уроки. С. 216.

835

Даниленко В. М. Згортання «українізації» й посилення русифікаторських тенденцій у суспільно-культурному житті радянської України в 30-і рр. // Україна ХХ ст.: культура. ідеологія, політика. Зб. ст. Вип. 2. Київ, 1996. С. 106.

836

«Українізація» 1920–30-х років: передумови, здобутки, уроки. С. 225.

837

Дорошко М. Ротація керівних кадрів у радянській тоталітарній державі у 1920–1930-ті роки: український «досвід» // Проблеми історії України: факти, судження, пошуки: Міжвід. зб. наук. пр. Вип. 16. Ч. 1. Київ, 2007. С. 453.

838

Мартин Т. Империя «положительной деятельности». Нации и национализм в СССР, 1923–1939. С. 469.

839

Там же. С. 493.

840

Єфіменко Г. Г. Національно-культурна політика ВКП(б) щодо радянської України (1932–1938). С. 164–165.

841

Там же. С. 255–256.

842

ЦДАГОУ. Ф. 1. Оп. 7. Д. 384. Л. 148.

843

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 26. Д. 67. Л. 29.

844

Советская Украина на новом подъеме. Политический отчет ЦК КП(б)У на XII съезде КП(б)У. Доклад тов. П. П. Постышева // Правда. 1934, 24 января.

845

Цветет и крепнет индустриально-колхозная Украина. Речь тов. П. П. Постышева на II областном Съезде Советов Киевщины 11 января 1935 г. // Известия. 1935, 14 января.

846

ЦДАГОУ. Ф. 1. Оп. 6. Д. 375. Л. 182.

847

ЦДАГОУ. Ф. 1. Оп. 20. Д. 6634. Л. 19.

848

Там же. Л. 20.

849

Там же. Л. 21.

850

Там же. Л. 24.

851

Там же. Л. 25.

852

Там же. Л. 26.

853

Там же. Л. 27.

854

Там же.

855

Там же. Л. 28.

856

Там же. Л. 30.

857

Там же. Л. 38.

858

Там же. Л. 28.

859

Там же. Л. 93.

860

Там же.

861

Там же. Л. 94.

862

Там же. Л. 95.

863

Там же. Л. 99–100.

864

Там же. Л. 107.

865

Там же. Л. 125.

866

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 26. Д. 67. Л. 29 об.

867

ЦДАГОУ. Ф. 1. Оп. 7. Д. 385. Л. 103–104.

868

ЦДАГОУ. Ф. 1. Оп. 7. Д. 421. Л. 166.

869

ЦДАГОУ. Ф. 1. Оп. 7. Д. 422. Л. 39.

870

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 4675. Л. 101–102.

871

ЦДАГОУ. Ф. 1. Оп. 7. Д. 384. Л. 74, Д. 385. Л. 19–20, 27, 75, Д. 421. Л. 165–166; Д. 422. Л. 41, 58.

872

ЦДАГОУ. Ф. 1. Оп. 7. Д. 384. Л. 93.

873

Там же.

874

ЦДАГОУ. Ф. 1. Оп. 7. Д. 421. Л. 165–166.

875

ЦДАГОУ. Ф. 1. Оп. 7. Д. 422. Л. 58.

876

РГАСПИ. Ф. 17. Оп. 21. Д. 4665. Л. 21 об.

877

Там же. Л. 22.

878

Там же.

879

Там же. Л. 25 об.

880

ЦДАГОУ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 446. Л. 3.

881

Там же. Л. 4.

882

ЦДАГОУ. Ф. 1. Оп. 1. Д. 427. Л. 7.

883

Офіційне донесення італійського консульства у Харкові посольству Італії в СРСР. 31 січня 1934 р. // «Столиця відчаю»: Голодомор 1932–1933 рр. на Харківщині вустами очевидців. Свідчення, комментарі. Харків; Нью-Йорк; Львів, 2006. С. 257.

884

Там же. С. 258.

885

Із політичного звіту Генерального консульства Німеччини у Харкові німецькому посольству в Москві. Листопад 1934 р. // «Столиця відчаю»: Голодомор 1932–1933 рр. на Харківщині вустами очевидців. С. 261.

886

Там же. С. 262.

887

См., напр.: Галушко К. Украинский национализм, ликбез для русских, или Кто и зачем придумал Украину. Киев, 2012. С. 495.

888

Постановление Политбюро ЦК ВКП(б). 25 августа 1932 г. // Историю – в школу: создание первых советских учебников. Вестник архива президента Российской Федерации. М., 2008. С. 17.

889

Постановление Политбюро ЦК ВКП(б). 14 августа 1934 г. // Историю – в школу: создание первых советских учебников. С. 122.

890

Постановление Политбюро ЦК ВКП(б) «О перестройке литературно-художественных организаций». 23 апреля 1932 г. // Власть и художественная интеллигенция. Документы ЦК РКП(б) – ВКП(б), ВЧК – ОГПУ – НКВД о культурной политике. 1917–1953. С. 172–173.

891

Єкельчик С. Імперiя пам’ятi: Росiйсько-українськi стосунки в радянськiй iсторичнiй уяві. Київ, 2008. С. 39.

892

Дискусія з приводу схеми історії України М. Яворського // Літопис революції. 1930. № 2. С. 267–326; № 3–4. С. 176–237; № 5. С. 287–324. См. также, напр., Маслійчук В. Марксистські схеми української історії: Матвій Яворський, Володимир Сухино-Хоменко, Микола Горбань // Україна модерна. 2009. Т. 14. Марксизм на сході Європи. С. 63–77.

893

Хмельницкий, Богдан Зиновий Михайлович // Большая Советская Энциклопедия. М., 1935. Т. 59. С. 816–818.

894

Записка А. Жданова и В. Яковлева И. Сталину. 20 августа 1937 г. // Историю – в школу: создание первых советских учебников. С. 264; см. также: Правда. 1937, 22 августа.

895

Корнейчук А. Богдан Хмельницкий // Корнейчук А. Собрание сочинений. Т. 1. Л., 1976. С. 323.

896

См.: Токарев В. Возвращение на пьедестал: исторический комментарий к фильму «Богдан Хмельницкий» (1941) // Історіографічні дослідження в Україні: Зб. наук. пр. Вип. 18. Київ, 2008. С. 427–455.

897

Шевченковские дни по стране // Правда. 1939, 7 марта; Шевченковские юбилейные торжества // Известия. 1939, 5 марта; Шевченковские юбилейные торжества // Известия. 1939, 6 марта. См. также: Формування комеморативного канону Тараса Шевченка в Україні // Публікації УІНП [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://www.memory.gov.ua:8080/ua/publication/content/1655.htm.

898

Из стенограммы выступления Сталина на пленуме ЦК ВКП(б) о преподавании русского языка в школах 12 октября 1937 г. // ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. Кн. 2. 1933–1945. С. 298.

899

Постановление ЦК ВКП(б) и СНК СССР «Об обязательном изучении русского языка в школах национальных республик и областей». 13 марта 1938 г. // Там же. С. 391–392.

900

Єфіменко Г. Г. Національно-культурна політика ВКП(б) щодо радянської України (1932–1938). С. 164–164; Шевченко С. М. Органiзацiя навчального процесу у школах нацiональних меншин у УРСР (кiнець 30-х – 40-i рр. ХХ ст.) // Новое в науке: материалы XXX Межд. науч. – практич. конф. (Украина, г. Горловка, 21–22 февраля 2013 г.). Горловка, 2013. С. 77–78.

901

Докладная записка заведующего отделом печати и издательств ЦК ВКП(б) Л. З. Мехлиса секретарям ЦК ВКП(б) Сталину, Л. М. Кагановичу, А. А. Андрееву, А. А. Жданову и Н. И. Ежову «О русских газетах на Украине» 30 октября 1937 г. // ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. Кн. 2: 1933–1945. С. 306.

902

Там же. С. 307.

903

Єфіменко Г. Національна політика ЦК ВКП(б) у засобах масової інформації УРСР (1932–1938) // Проблеми історії України: факти, судження, пошуки. Київ, 2000. № 5. С. 192.

904

Докладная записка заведующего отделом печати и издательств ЦК ВКП(б) Л. З. Мехлиса секретарям ЦК ВКП(б) Сталину, Л. М. Кагановичу, А. А. Андрееву, А. А. Жданову и Н. И. Ежову «О русских газетах на Украине» 30 октября 1937 г. // ЦК ВКП(б) и национальный вопрос. Кн. 2: 1933–1945. С. 307.

905

Из отчетного доклада первого секретаря ЦК КП(б)У Н. С. Хрущева XIV съезду КП(б)У // Политическое руководство Украины. 1938–1939 гг. М., 2006. С. 44.

906

Майстренко І. В. Історія Комуністичної партії України. [Б. м.]: Сучасність, 1979. С. 106.

907

Там же. С. 99–100.

908

Бажанов Б. Г. Борьба Сталина за власть. Воспоминания личного секретаря. С. 26–27.

909

Марчуков А. В. Когда реальность слабее догмы: судьба «теории борьбы двух культур» Дмитрия Лебедя // Между Москвой, Варшавой и Киевом. К 50-летию проф. М. В. Дмитриева. М., 2008. С. 237, 242. См. также: Лозицький В. С. Політбюро ЦК Компартії України: історія, особи, стосунки (1918–1991). С. 45–46, 53.

Content

Елена Юрьевна Борисёнок
Сталинский проконсул Лазарь Каганович на Украине: апогей советской украинизации (1925–1928)

Введение

Глава 1 Федерация и автономия: большевистские планы решения «украинского вопроса» в 1917–1922 гг

§ 1. Революция, Брестский мир и право наций на самоопределение

§ 2. УССР и РСФСР в 1919–1920 гг.: проблемы интеграции

§ 3. Образование союзного государства

Глава 2 Кадры решают всё!

§ 1. Первые шаги коренизации

§ 2. «Конечно, вся партия… должна заняться изучением Украинского языка»

§ 3. Украинизация в свете русско-украинских взаимоотношений

§ 4. Выступление Ю. Ларина

Глава 3 «Мы строим новое государство — ведь украинского государства не было в течение сотен лет…»

§ 1. Будни украинизации

§ 2. Геть вiд Москви!

§ 3. Субъективные стычки и маленькие ссоры

§ 4. Начало конфликта в украинском Политбюро

Глава 4 «Мы стояли перед опасностью внутренней драки по национальному вопросу»: разногласия в КП(б)У

§ 1. Шумский против Кагановича

§ 2. Украинизация и национальные меньшинства

§ 3. «Дело» Шумского

§ 4. Украинизаторские демонстрации 1926 года

§ 5. И вновь Юрий Ларин

Глава 5 «Мы даем отпор этому уклону шовинистическому украинскому, мы даем отпор и уклону российскому»

§ 1. «Шумскизм» и КПЗУ

§ 2. Новые завоевания украинизации

§ 3. Борьба с критиками: Ваганян, Ларин и другие

§ 4. Накануне возвращения Кагановича в Москву

Глава 6 После Кагановича

§ 1. Переход Кагановича из Харькова в Москву

§ 2. Превентивная борьба против новых уклонов

§ 3. Украинизация продолжается

Заключение

Примечания