Сара Пеннипакер

Здесь, в реальном мире

Иллюстрации Джона Классена

Перевод с английского Натальи Калошиной и Евгении Канищевой

Москва

Самокат

Художественное электронное издание

Для среднего школьного возраста

В соответствии с Федеральным законом № 436 от 29 декабря 2010 года маркируется знаком 9+

Copyright © Sara Pennypacker, 2020

Illustration copyright © 2020 by Jon Klassen

This edition published by arrangement with Writers House LLC and Synopsis Literary Agency

© Калошина Н., Канищева Е., перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, ООО «Издательский дом „Самокат“», 2020

* * *

Моей дочери Хиллари.

Спасибо, что удержала эту книгу здесь, в реальном мире

С. П.

1

Вар погладил два кирпича, аккуратно сложенные на краю бассейна. Завтра он раскокает их на куски и начнёт строить крепостной вал вокруг своего замка, но сегодня они ему нужны для другого.

В сумерках вода стала бирюзовой, он поболтал в ней ногами. Ровно в семь пятьдесят шесть надел плавательные очки, затянул резинку. «Мальчик готовился к большому событию», — сказал он закадровым голосом. Точнее, закадровым шёпотом — на случай, если у кого-нибудь открыто окно или рядом шастают Короли-Близнецы.

Короли-Близнецы на самом деле не близнецы, а просто два старикана в одинаковых клетчатых шортах и панамах. И не короли — но они расхаживают по Сансет-Палмс как средневековые монархи-деспоты, отравляют жизнь всему пенсионерскому посёлку.

Вар изучал Средние века в школе. Бывали монархи добрые и мудрые, бывали жестокие и злые. Тогда вообще всё зависело от везения: смерд, рыцарь — кем родился, тем и живи.

Первый раз Короли прицепились к Вару, когда он лежал в траве, прижимаясь щекой к земле, и смотрел, как муравьи цепочкой терпеливо взбираются на камень, пересекают его из конца в конец и потом сползают на землю. Как трудно жилось бы людям, думал он, если бы они не понимали, что некоторые препятствия можно обойти. Короли тут же обозвали его Астронавтом — они, мол, никак не могли до него докричаться, только с третьего раза он соизволил поднять голову.

С тех пор при виде Вара они обязательно выдают какую-нибудь остроту. И сами же от неё веселятся, аж складываются пополам от хохота, хватают себя за коленки. Хотя ничего весёлого в их остротах нет. Просто им нравится издеваться.

И это бы ладно — когда он отключается, над ним многие смеются, он привык.

Но тогда из дома вышла Велика-Важность и глянула на них так, что Короли заткнулись и тихо слиняли, — вот это был стыд и позор. Потому что в одиннадцать с половиной лет человек сам должен защищать свою бабушку, а не наоборот.

— Эти-то? Да от них никакого вреда! — сказала ему вчера Велика-Важность. И рассмеялась, отчего стало ещё стыднее и позорнее. — Кстати, они до смерти боятся микробов. А ты возьми и соври им, что у тебя какая-нибудь зараза. Как ты насчёт дизентерии?

Зря он сейчас подумал про Королей-Близнецов. Потому что они тут же выкатились из-за угла, придерживая свои монаршие животы.

— Эй, Астронавт! — гоготнул тот, что пониже ростом. — Смотри, как бы твой кислородный шланг не засосало в сток!

Вар покосился на дверь бабушкиной квартиры, потом обернулся к Королям и сказал:

— Вы ко мне лучше не подходите. А то у меня какая-то зараза.

И очень убедительно схватился за живот и застонал.

Короли тут же укатились обратно за угол.

Вар снова посмотрел на часы — семь пятьдесят восемь — и начал отшлёпывать секунды ступнями по воде.

В семь пятьдесят девять он взял кирпичи. Потом наполнил лёгкие — воздух с запахом солнцезащитного крема был горячим и сладким, будто кто-то рядом жарил кокосы, — и соскользнул в воду с глубокой стороны. Кирпичи, будто сразу став вдвое тяжелее, плавно утянули его на дно.

Он ещё ни разу не погружался на самое дно, потому что у него имелось некоторое количество жировой прослойки и она срабатывала как надувной матрасик. «Это у тебя молочный жир, — говорила мама. — Он потом превратится в мышцы». Теперь, стоя каждый день в плавках перед бабушкиным зеркалом, он думал, что мама почему-то упустила главное: как жир превратится в мышцы? Может, для этого надо делать какие-нибудь специальные упражнения? Тогда, может, завтра и начать.

Из-под воды он видел четыре большие финиковые пальмы — по одной на каждом углу бассейна. Сквозь рябь их мохнатые стволы извивались и кривлялись, как ожившие гаргульи.

В восемь часов зажгутся мерцающие гирлянды, которыми обмотаны пальмы. Сегодня он увидит это со дна бассейна. Ладно, может, его большое событие и не такое уж прямо суперпупербольшое, зато смотреть сквозь воду интересно: всё так странно и будто перекошено, но видно даже яснее, чем обычно. А он, между прочим, умеет задерживать дыхание больше минуты, так что успеет разглядеть всё в подробностях.

Но спустя пять секунд случилось что-то не то: верхушки пальм вдруг осветились красным.

Скорая помощь, сразу догадался Вар. За эти три недели в Сансет-Палмс он трижды просыпался ночью от таких красных вспышек — ну понятно, пенсионерский посёлок. И дальше тоже понятно: на подъезде скорая отключает сирену — зачем им лишние сердечные приступы? — паркуется на улице. Из машины выскакивают медики, сразу бегут вокруг дома к двери нужной квартиры — это потому, что со стороны бассейна двери стеклянные, раздвижные, в них легче вкатить носилки и выкатить человека.

Не бойся, телеграфировал он тому, кто лежал на носилках, как делал и в прошлый раз, и до этого. Ему всегда казалось, что испуганные люди похожи на сырые яйца без скорлупы — такие дрожащие. И больно было думать о том, как им страшно.

Поэтому, глядя сейчас на мигающие красным пальмы, он стал думать о счастье. Счастье может даже подкрасться к тебе тайком — скажем, родители отсылают тебя на лето к бабушке и ты точно знаешь, что это будет жуть, а оказывается наоборот: лучше не бывает. Потому что ты впервые в жизни один и свободен — много, много часов подряд. Ну разве что два старикана портят картину, но они боятся микробов, так что и правда никакого вреда.

Наверху по быстро лиловеющему небу проплыла цапля, белая и гладкая, точно вырезанная из мыла. Когда в кино появляется такой кадр, одна летящая птица, — понимаешь, что главный герой отправится в путешествие. И, как всегда, когда он видел такое, что дух захватывает, ему захотелось с кем-нибудь этим поделиться. Ух ты! Смотри. Но он никого тут не знает, кроме бабушки, а она сегодня неважно себя чувствует, ещё не совсем оправилась от…

Вар выпустил кирпичи, взлетел на поверхность и, сдёрнув очки, увидел: бабушкина стеклянная дверь сдвинута в сторону, проём как разинутый рот, два медика склонились над носилками.

И женщина, видимо врач, щуря глаза, смотрит в сторону бассейна, её белый халат в свете мигалки вспыхивает розовым, будто под ним бьётся неоновое сердце. А рядом — миссис Лемон из четвёртой квартиры: одна костлявая рука на груди купального халата, другая, с вытянутым пальцем, нацелена, как ружьё, прямо на Вара.

Уцепившись за лестницу, Вар несколько раз зажал ладонью одно ухо, другое — вода, чавкнув, вылилась, — и, выбираясь из бассейна, услышал:

— А это её внучек. Витает где-то там, в своём мире.

Ровно в восемь зажглись мерцающие гирлянды.

2

Проснувшись, Вар не сразу понял, почему он дома, у себя в кровати, а не на бабушкином диване с кусачими пружинами. Но тут же всплыла вся эта ночь — как они молча, хмуро ехали за мигалкой скорой помощи в обшарпанном бьюике миссис Лемон; как потом молча сидели в приёмной под кондиционером и его трясло от тревожного ожидания, а может, от того, что он не вытерся после бассейна, — жалостливая нянечка набросила ему на плечи одеяло; как через несколько часов в приёмную ворвалась мама, и подбородок у неё был как каменный.

Он откинул простыню и вскочил. На середине лестницы до него долетели голоса родителей из кухни. Папин:

— Ты же сама не хотела…

И мамин:

— Знаю, знаю. Мне просто жаль, что…

Вар почти скатился по ступеням.

— Мам, чего тебе жаль? С бабушкой всё хорошо?

— Как ты? — Папа встал и шагнул ему навстречу. — Ну и досталось тебе сегодня ночью…

— Мам. Как дела у Велика-Важности?

— Она в сознании, — не поднимая глаз от чашки кофе, ответила мама. — Всё будет хорошо.

— Ой, здорово. И когда я возвращаюсь обратно?

— Обратно?..

Тут у мамы зазвонил телефон. Одной рукой она взяла трубку, другую прижала ко лбу, будто боялась, что он сейчас расколется, и быстрым шагом ушла в спальню.

Папа встревоженно смотрел ей вслед.

Вообще-то тревога — это нормальное папино состояние. «Профессиональная деформация», — часто говорил он, и Вару почему-то казалось, будто папа гордится этой своей деформацией. Когда твоя работа состоит в том, чтобы сажать самолеты в аэропорту, приходится держать в голове все возможные катастрофы сразу.

Но сейчас Вар тоже тревожился. Мама руководит городским кризисным центром. Она помнит графики работы двух десятков волонтёров, отговаривает людей прыгать с моста, принимает роды. Она держит всё под контролем, как будто контроль — это такой зонтик над всем, и она берёт его и держит. Так было всегда. Но всегда она не прижимает ладонь ко лбу, как будто он у неё вот-вот расколется надвое.

— Папа. Мама сказала, что у Велика-Важности всё хорошо. Когда её выписывают?

— Да, всё хорошо, просто у неё вчера резко упал сахар в крови… а это плохо при её состоянии. И теперь придётся…

— А что у неё за состояние? Велика-Важность чем-то больна?

— Н-ну… понимаешь, бабушка ведь уже немолода. И то, что она упала…

— Это и есть её состояние? Старость?

— Она упала, вот в чём дело. Врачам надо убедиться, что с ней всё в порядке.

— Ладно, я понял. Так что с вашим планом?

— С планом?

— Ну да. Я провожу лето у бабушки, а вы с мамой работаете в две смены, чтобы мы могли купить дом. Такой же был план?

— Это был план А. — Папа кивнул. Потом взял со столешницы рекламный буклет летнего лагеря «Рекреация». — План Б, возможно, будет немножко другим.

3

Вар стоял на кухне, упершись лбом в сетчатую дверь. Он выстраивал свою защиту.

Если они считают, что он не может оставаться дома один, то он им объяснит: очень даже может. Ему совершенно, абсолютно нечего делать в этом летнем лагере. Лагерь — это примерно то же, что продлёнка, с бесплатным приложением в виде потницы и кучи всяких унижений.

Первый раз его упекли туда на каникулах после первого класса, это было жутко. «Ну что же ты? Надо быть со всеми», — сказала ему тогда вожатая-старшеклассница. «Я и так со всеми», — озадаченно ответил он. «Да нет, ты должен быть внутри группы. А ты снаружи».

Вар постарался увидеть ситуацию так, как её видела вожатая. Но, похоже, он видел её как-то по-другому. Он видел огромное пространство и в нём много-много детей. Он попытался объяснить: «Когда речь о людях, то снаружи — это часть внутри», — но вожатая так смеялась, что чуть не повалилась от смеха на другую вожатую, а Вар чувствовал, как у него пылает лицо.

Так он узнал, что место, которое он всегда считал самым правильным для наблюдения, — чуть поодаль, или «на сторожевой башне», как он стал представлять это себе позже, — оказывается, совершенно неправильное.

А когда Вар попробовал забыть неприятный эпизод, он узнал, какие жестокие шутки умеет подстраивать человеку память. Забыть-то можно всё что угодно — например, сам Вар в шесть лет мог запросто забыть причесаться, и точно так же запросто он мог забыть в школе свой ланчбокс; но когда специально стараешься стереть что-то из памяти, то чем сильнее стараешься, тем крепче оно впечатывается.

Остальные дети тоже ничего не забыли. Ярлык снаружи прилеплялся к нему каждое лето, год за годом, — невидимый, но неотвязный, как дурной запах; и Вара оставляли снаружи.

Что, кстати, его вполне устраивало. Зато он теперь всегда следил за тем, чтобы в присутствии взрослых казаться внутри. Ничего сложного на самом деле: для взрослых «быть вместе со всеми» означает быть там же, где и все, — чисто географически. Достаточно переместиться на несколько шагов вправо или влево — и ты уже там, где им надо.

Всё равно: больше в эту «Рекреацию» — ни ногой. Даже на недельку-другую, до возвращения в Сансет-Палмс.

Вот там он был по-настоящему счастлив. Бассейн, конечно, глубиной всего-то по макушку, а шириной — можно встать на середину и трогать противоположные стенки руками. Но стоит в него погрузиться — и тебе уже кажется, что всё на самом деле хорошо. Прямо очень хорошо. И почему-то сразу включается воображение. Пока Вар плавал в этом бассейне, у него появлялись десятки отличных идей. Сотни.

А вот ещё, даже лучше бассейна: когда он рассказал бабушке про свой доклад «Защита средневекового замка» и что он хочет построить модель замка, чтобы лучше представить, как там жили рыцари, она вдруг сказала: «Так возьми и построй. Прямо тут. — И обвела рукой обеденный стол. — Где обедать будем? Велика важность… Да хоть за разделочным столом».

А потом начались райские дни, когда он бродил по окрестностям и отыскивал подходящие материалы для замка. И счастливые вечера, когда он его строил. Конечно, он немного скучал по дому. Но что-то внутри него, что было стиснуто и зажато всю жизнь, расправилось там, в Сансет-Палмс.

Вар вышел на задний двор и огляделся: как бы убедить родителей, что он найдёт себе занятие на эту самую недельку-другую? Двор, ему показалось, виновато пожал плечами. «Мальчик обвёл глазами пустошь», — это был голос за кадром. Неслышный, естественно.

«Пустошь» — пожалуй, преувеличение, но не очень большое. Хозяин дома, мистер Шепард, был не из тех хозяев, которые готовы тратить деньги на благоустройство дворов, а родители Вара — не из тех родителей, которые готовы тратить время на стрижку газонов; поэтому двор стоял голый. Старый сарай, забитый хламом, оставшимся от предыдущих арендаторов (которые съехали десять лет назад), пара проржавелых шезлонгов да кривобокий складной садовый стол. И все они будто силились в последний раз глотнуть воздуха, пока сорняки не удушили их окончательно.

— Пустошь, — повторил он.

И вдруг понял: это же ровно то, что надо. Идеально.

Он сбежал с крыльца. Вот она — шикарная, гениальная идея, и даже не понадобился включающий воображение бассейн!

Когда в конце лета родители купят этот дом, то ведь и двор они тоже купят. Шезлонги можно разломать и пустить их на рыцарское снаряжение. Сарай сойдёт за тронный зал. Стол — почти что готовый подъёмный мост, только ножки отпилить. А никчёмная полоска никому не нужной земли сбоку от дома превратится в барбикон — внутренний двор замка, начинённый множеством смертоносных преград. Котлы с кипящим маслом… ладно, на худой конец можно обойтись и без котлов, но катапульта — это обязательно. Он вырежет в заборе зацепки для ног и научится брать высоту с разбега — точнее, брать крепостной вал приступом, вот как это называется. Этот последний мелькнувший образ был так хорош, что Вар прокрутил его ещё раз, добавив для верности рыцарский девиз: Выше голову, шире грудь, смело вперёд.

Вар уселся на край стола, потом откинулся на спину и стал смотреть в небо. Жалко, что он не родился в Средние века. Всё тогда было гораздо проще, особенно если ты рыцарь. У каждого рыцаря была книга с правилами — Рыцарский кодекс чести, там всё было ясно: Делай всегда то-то, не будь никогда таким-то. Если ты рыцарь, то тебе всё про себя понятно. Понятно, куда ты идёшь.

А сейчас Вар даже не был уверен, что он вообще куда-то идёт. Скорее — его несёт. Может быть, по течению.

Вот у мамы есть кодекс, как у рыцаря, — чёткий и ясный, и она всё время пытается приобщить к нему Вара. Например, она говорит: «Если ты не думаешь на три шага вперёд, значит, ты уже на четыре шага отстал». Хотя на самом деле это не правило, а головоломка — нет, честно, Вар понятия не имеет, как её распутать.

И у папы есть кодекс, но он весь состоит из каких-то спортивных высказываний, их тоже ещё попробуй расшифруй.

— Вар! — долетел папин голос из дверей кухни.

Голос был раздражённый — похоже, папа звал уже несколько раз. Вар вскочил.

— Ой, извини… Что?

— Быстро домой. Совещание игроков.

4

Мама сидела за обеденным столом, продолжая сжимать в руке телефон.

— Что?

Папа тоже сел, отодвинул третий стул, похлопал рукой по сиденью. Вар остался стоять.

— Что? — повторил он.

— После падения у бабушки перелом шейки бедра. Двойной перелом. Сразу на правом бедре и на левом. — Голос у мамы был бодрый и решительный, но звучал как-то непривычно, как будто не на той высоте. — Ей придётся заменить оба тазобедренных сустава.

— Заменить?! — В голове тупо пронеслись образы предметов, которые приходится время от времени заменять. Лампочки, батарейки, зубные щётки. Но тазобедренные суставы?

— Это такая операция. Сустав заменяют на искусственный. Но детям об этом незачем беспокоиться. — Мама с усилием улыбнулась, а потом вдруг быстро-быстро заморгала.

Тут окружающий мир слегка просел — будто вдруг вспомнил, что внутри он пустой. Мама собирается заплакать?

Папу, судя по его виду, мамино моргание ошарашило не меньше.

— Замена сустава — совершенно обычная операция, — включился он. — А бабушка у нас крута, ты же знаешь!

Вар чуть не прыснул. Вот именно, что крута: как закрутит какой-нибудь вопрос! («Просто она прямой человек», — объясняет мама.) Ещё и смотрит на тебя, ждёт ответа. У неё в гостях — они обычно приезжают в Сансет-Палмс по праздникам — чувствуешь себя как на военном параде: даже индейка на День благодарения, кажется, салютует, когда Велика-Важность проходит мимо. Вар даже чуточку её побаивался, честно говоря.

Но теперь, пожив у бабушки, он узнал её с совершенно другой стороны. Вместо того чтобы обратиться против него, бабушкина «крутизна» стала ему щитом — вот как с Королями-Близнецами.

— Я буду ей помогать, — сказал он. — Когда вернусь к ней на следующей неделе, буду делать всё-всё, что она скажет.

— Нет, — папа покачал головой, — чтобы восстановиться после двух операций, нужно гораздо больше времени. Так быстро она домой не вернётся. Возможно, ей придётся пробыть в больнице до конца лета… То есть…

Мама выпрямилась на стуле.

— Не волнуйся, Вар. Я уже спланировала твоё лето.

И мамино лицо при этих словах посветлело: планирование всегда заряжало её бодростью и энергией.

— Мам, ну пожалуйста, не надо… — попытался протестовать Вар. Все эти планы с графиками казались ему смоляной ямой, в которой так легко увязнуть.

— Я подброшу тебя в «Рекреацию» по дороге на работу. Домой вернёшься автобусом на три сорок пять. Да, обед возьмёшь с собой, они там кормят чем попало, мы за это не платим. Так, теперь выходные…

Свет окончательно померк у Вара над головой. Его будни загублены — но городу явно этого мало, специально для него придумали ещё воспитательное учреждение выходного дня. Исправительное учреждение выходного дня. Пока мама объясняла про воскресные обеды, Вар сделал ещё одну попытку булькнуть из смоляной ямы:

— Нет!

— Извини, я не поняла. В каком смысле — нет?

— Я не хочу в «Рекреацию». Я хочу остаться дома. Вашон будет в городе до августа, и Микейла…

— Вар. Ты будешь ходить в «Рекреацию». Продолжаю. Ужинать мы с папой будем дома — будем заезжать между сменами, но…

— Я уже достаточно взрослый, чтобы…

— Ты будешь ходить в «Рекреацию». Перед выходом обязательно наносить солнцезащитный крем — тебе нужен гипоаллергенный, фактор защиты не меньше восьмидесяти, я куплю. Не забывай мазать верх ушей. И пей побольше воды, иначе в середине июля можно получить обезвоживание…

Вар перевёл взгляд на папу. Правила, конечно, устанавливает мама, но иногда…

Папа слушал с раскрытым ртом. За пятнадцать лет брака он так и не привык к тому, как легко его жена разруливает любые проблемы, и всякий раз терял дар речи от восхищения.

— Пап, ну пожалуйста. Мне одиннадцать с половиной. В «Рекреации» вообще нет детей такого возраста.

Отец с усилием оторвал взгляд от жены и сосредоточился на сыне.

— Мы что-нибудь придумаем, чтобы в конце лета вознаградить тебя за терпение. Как ты насчёт нового велосипеда? Или лучше баскетбольное кольцо? Ну или что захочешь. Да, кстати, моя походная аптечка лежит…

— Я захочу не ходить в «Рекреацию»! Вот что я захочу. Можно мне это?

Вар старался не показывать родителям, как сильно он сам удивился только что вылетевшим из него словам. Вся кожа на нём натянулась, будто с трудом вмещала новое дерзкое «я», которое непонятным образом выросло в нём за три недели, пока его не было дома.

Мама тоже удивилась, очень. Она открыла рот, но не произнесла ни звука. И то, что её собственный голосовой аппарат может так подвести, кажется, стало для неё последней каплей.

Вар смотрел, как мама подошла к раковине, отжала губку и принялась тщательно вытирать рабочую поверхность.

Потом остановилась. Прислонилась лбом к стенке холодильника. Глядя на её спину, Вар видел, что его мама, которой подчиняются прыгуны с мостов, новорождённые младенцы и целый кризисный центр, почему-то не может сейчас справиться с обычным воздухом: он не желает нормально входить в её лёгкие и выходить обратно. И от этой картины у самого Вара сильно закололо в груди.

Он подошёл и обхватил маму руками. Она повернула голову и смотрела на него долго, молча.

Её волосы, обычно стянутые в тугой узел, растрепались, одна прядь свесилась на электротостер. Вар, конечно, видел, что тостер сейчас ничего не поджаривает, да и мамины волосы вообще-то не металлические; но от папы ему передалась привычка тревожиться по любому поводу. Ещё и эта влажная губка в руке…

Он украдкой протянул руку и выдернул штепсель из розетки.

Мама смотрела на него недоуменно, как будто пыталась понять, кто перед ней. Потом улыбнулась — может, вспомнила.

— Вар, — сказала она, и в её голосе он услышал столько участия и доброты, что в нём на секунду зажглась надежда. — Мне очень жаль. — Она вздохнула. — Но мы должны следить, чтобы у бабушки всё было хорошо, и работать в две смены, и мы просто не можем себе позволить волноваться и о тебе тоже. Думать, как ты тут целыми днями один.

— Ничего ли с тобой не стряслось, — вставил папа.

— Мы должны знать, что наш сын… — Мама дотянулась до проспекта «Рекреации» и зачитала наугад: — «…проводит время в осмысленном социальном взаимодействии с другими детьми». — И припечатала проспект магнитом к дверце холодильника. — Иди собирайся.

5

За всю дорогу, пока они с мамой ехали в городской общественный центр, в помещении которого летом располагался детский лагерь «Рекреация», Вар не проронил ни слова.

Он уже несколько лет подряд приводил все аргументы, какие только можно. Осмысленного социального взаимодействия ему хватает в школе. Там его навалом. Больше чем нужно. А друзья у него есть — Вашон и Микейла. И, кстати, с чего она взяла, будто двое друзей — это мало?

Но иногда ему хочется побыть одному. Иногда ему необходимо побыть одному. А если родители так сильно им разочарованы — ну что поделаешь, не повезло с сыном, — может, можно как-то смириться?

Но теперь, стоя перед столом регистрации, Вар жалел, что почти не сопротивлялся. Надо было. И вообще надо было открыть дверцу и выкатиться из машины — не на полной скорости, конечно, и не на дорогу, а на обочину, на траву. Одна девочка так однажды и сделала, он видел в кино. У девочки, правда, был из-за этого перелом руки. Зато мама наконец её услышала.

У директрисы, миссис Санчес, вид был такой вымотанный, что Вар сразу почувствовал себя таким же вымотанным. Она уже бубнила правила.

— Администрация городского общественного центра не несёт ответственности за забытые или повреждённые вещи; сотрудники центра не назначают и не дают лекарств…

Вар отключился — эти правила он выслушивал пять лет подряд — и стал оглядывать зал.

За год ничего не изменилось. Те же бетонные стены, облупившаяся краска цвета лейкопластыря, те же волнистые плакаты: ИЗУЧИ ПРИЁМ ГЕЙМЛИХА — СПАСИ ЖИЗНЬ!; ЯДОВИТЫЕ ЗМЕИ ФЛОРИДЫ; и, внезапно, — КАК ПРИГОТОВИТЬ ЧАШКУ АРОМАТНОГО КОФЕ.

На полу разметка баскетбольной площадки, оставшаяся от незапамятных времён, и из стены всё ещё торчит баскетбольное кольцо — хотя здесь уже давно играют только в виффлбол, перекидывают пластмассовый мячик пластмассовыми битами. Баскетбол кончился после того случая, когда один юный баскетболист — сила есть, ума не надо — умудрился запулить мяч в окно под потолком. Из-под половиц до сих пор выковыриваются игольчатые стеклянные осколки.

Дальний угол — «Домик искусства», дважды враньё: ни домика, ни искусства. Если, конечно, искусство — это то, что человек делает сам, а не «обведи треугольник по точкам, закрась красным».

И звуки те же, знакомые, — хор писклявых голосов; сейчас они договаривались, кто с кем и против кого сегодня объединяется до вечера.

И, хуже всего, запах тот же, что и всегда: потные ноги, лизол и слабый, но настойчивый запах рвоты от толпы первоклашек — ну понятно, набегались на жаре и толкутся теперь с помидорно-красными лицами в душном зале, и всё съеденное рвётся из них наружу. С Варом раньше тоже такое бывало. Даже сейчас от одного воспоминания завтрак угрожающе качнулся у него в желудке.

Из своей возрастной группы Вар разглядел троих: двух мальчиков и девочку. Группа называется «Одиннадцатые» — значит, те, кому в этом году исполняется одиннадцать лет. И все трое явно в восторге от здешней акустики. Один из мальчиков, поймав взгляд Вара, заухал филином. Второй заглотнул побольше воздуха и испустил раскатистую отрыжку.

Вар кивнул и вежливо взмахнул рукой, но то, что находилось всегда у него в груди, — душа? — тотчас сжалось и привычно задвинулось вглубь.

За две недели от начала работы летнего лагеря все успели сбиться в стайки и группки. Только двое стояли сами по себе.

Один — долговязый мальчик, которого Вар никогда здесь не видел. Его длинная шея, торчавшая из полосатой футболки, поворачивалась как перископ. Обозрев весь зал на триста шестьдесят градусов, мальчик притворился, будто разглядывает муравьиную ферму на подоконнике. Вар знал, что он притворяется, потому что последние муравьи вымерли ещё несколько лет назад, скорее всего от скуки.

Вторая — девочка лет семи, Грустная Девочка, так Вар звал её про себя. Позапрошлым летом, когда её в первый раз сюда привели, Грустная Девочка целый день проплакала у двери. Её беззвучные слёзы чуть не убили тогда Вара. Он не знал, как их остановить. От отчаяния он утащил у двух девочек постарше мягкую перчаточную куклу — единорога, которого все обожали, — и принёс ей. Но она только прижала единорога к себе и стояла так, уткнувшись лицом в дверь, а слёзы текли и текли, и мокрые ресницы склеились и не разлеплялись.

Сейчас девочка скорбно разглядывала кусок теста для лепки, лежавший у неё на ладони. Тесто было такого же телесного цвета, как и стены, и даже издали, от стола регистрации, Вар видел, что оно уже старое и покрылось корочкой. Грустная Девочка, будто почувствовав взгляд, подняла глаза и посмотрела прямо на Вара. А потом перевернула ладонь, и тесто шлёпнулось на пол. Вар одобрительно кивнул.

Мама вырвала из книжки чек и протянула директрисе.

— Вот, пожалуйста, это за всё лето, включая выходные.

Миссис Санчес написала рядом с его именем: ВСЁ ЛЕТО. Вар представил судью, который пишет в графе «Приговор»: СМЕРТНАЯ КАЗНЬ. То же самое.

— Приходить к нам можно в любое время, когда захочешь. Главное, не забывай записываться в журнале у двери, чтобы мы знали, сколько у нас человек присутствует.

— Ну, он-то будет приходить каждый… — начала мама, но тут директриса вскочила и бросилась оттаскивать какого-то малыша от мусорной корзины.

— Мам, сколько это стоит?

— Не волнуйся, это совершенно не твоя забота.

— Я не волнуюсь. Просто я заплачу тебе в два раза больше, если ты разрешишь мне остаться дома. — Эти слова произнесло его новое самоуверенное «я» — возможно, слишком самоуверенное: дома в обувной коробке у него лежало всего-то сорок шесть долларов, — но оно произнесло их от безысходности.

— Мне пора на работу, увидимся за ужином. — Порывшись, мама извлекла из глубин своей вместительной сумки проездной. — Держи, это на июль. Автобусная остановка перед входом. — Потом она достала аптечку и пачку влажных салфеток. — Если будешь дотрагиваться до чего-нибудь не очень…

— Мама!

Она застегнула сумку.

— Всё же постарайся хорошо провести день. Может, подружишься с кем-нибудь.

И Вар сдался. Он растянул щёки, надеясь, что получилось похоже на улыбку, и кивнул. Потом подошёл к шкафчикам, открыл одну из дверок и закинул аптечку и салфетки внутрь, поглубже. А рюкзак повесил на крючок. И на этом его силы кончились.

— Одиннадцатые! — крикнула миссис Санчес из боковой двери. — Выходим на круги, Кайл уже ждёт! Десятые, и вы тоже.

Круги. Про круги Вар и забыл. Двенадцать раз обогнуть здание: сначала обычный шаг, потом с высоким подниманием бедра, потом прыжки, потом бег — быстрее и быстрее, когда в висках уже стучит и по спине льётся пот, — и дальше пять кругов «свободных движений», но никакой свободы в этих движениях нет, потому что двигаться всё равно можно только по кругу. Полчаса кругов — обязаловка для всех. Два лета в «Рекреацию» ходили дети на костылях, а в один год был мальчик в инвалидной коляске — даже их не освобождали от кругов, только разрешали двигаться помедленнее. Вар вздохнул и направился к двери.

— Этому лагерю нужна нормальная игровая площадка, — сказал он, проходя мимо директрисы, и сам ошалел от того, что произнёс это вслух. Но она была такая вымотанная, что даже не обиделась, только пожала плечами.

— Этому лагерю много чего нужно. Нормальный бюджет, для начала.

6

На улице Вар выбрал себе место немного поодаль, чтобы удобно было наблюдать и изучать, но всё же достаточно близко к остальным, чтобы любой взрослый сразу видел: этот ребёнок занят осмысленным социальным взаимодействием.

Мальчик с длинной шеей, сутулясь, вышел из зала вместе с Десятыми. Поозирался, отыскал глазами Вара и переместился поближе к нему.

— Я Бен. Я тебя раньше не видел. Ты тоже тут новенький? — спросил он с такой надеждой, что Вар вспомнил свои самые первые недели в «Рекреации». И, вспомнив, поморщился.

— Нет, — ответил он. — Я тут старенький.

— Так. Выстроились в колонну по одному! Одиннадцатые сюда, Десятые сюда, — скомандовал Кайл, вожатый этого года, и длинношеий мальчик поплёлся в конец строя.

Глядя ему вслед, Вар думал: а ведь так оно и есть — здесь, в лагере, он чувствует себя стареньким. До этого момента он и не знал, что быть старым — это такое чувство; думал — просто морщины и блёклый вид. Но нет, очень даже чувство. Будто ты весь изношенный.

Шаркая, он побрёл за остальными Одиннадцатыми к большому дубу в углу лагерной территории, откуда начинались круги.

— Первый круг, шагом!

Здесь тоже ничего не изменилось.

За дощатым забором — знакомая розовая башня, колокольня церкви Славного Альянса. По вторникам, когда из их кухни плывёт аромат лазаньи, летний лагерь какое-то время пахнет гораздо приятнее обычного. А по пятницам у них хор, и тогда воздух над лагерем вибрирует. Вар любил представлять, что эти громозвучные «аллилуйя» — саундтрек в фильме про победу-любой-ценой, а он сам — главный герой, только что продержавшийся в живых ещё неделю.

Одиннадцатые свернули за угол и шли теперь вдоль парковки позади общественного центра. По ту её сторону, за оградой, горела неоновая вывеска бара «Грот»: синими буквами «СТАРОЕ ДОБРОЕ ПИВО — АЙРОН СИТИ» и рядом розовый фламинго, навечно погрузивший свой клюв в золотую кружку. Вар как-то пробовал пиво и так и не понял, чего ради нормальному человеку, а тем более фламинго, вообще его пить; но в принципе ему нравилось, что тут пивбар, — стоит и стоит, пусть. В ненастные дни его неоновая вывеска подсвечивала дождь, и он стекал по окнам «Домика искусства» цветными струйками. Ух ты! Смотри.

Пока он стоял и щурился на вывеску, пытаясь вызвать из памяти неоновый разноцветный дождь, последние Десятые прошли мимо; пришлось догонять их бегом.

Третья часть маршрута — вдоль городской библиотеки. Вот бы провести этот день в её читальном зале, проглатывая в тишине книгу за книгой. Там темновато и прохладно, и целая полка средневековой истории.

Цепочка Одиннадцатых и Десятых — дюжина голов, уже поникших от жары, — тащилась теперь вдоль фасада общественного центра, обратно к большому дубу.

— Второй круг — марш! — проорал им Кайл, как надзиратель арестантам.

Дети покорно двинулись дальше, высоко задирая колени.

Тут Вар замедлил шаг.

Он последний в колонне. Никто не заметит, если он сейчас отойдёт вот за это дерево и пропустит пару кругов.

Несколько секунд его старое послушное «я» спорило с новым, самонадеянным. А потом он просто взял и рванул к дубу.

Затаившись между стволом и забором, он смотрел, как последние Десятые сворачивают за угол. У него кружилась голова, и всё тело гудело, будто по венам бежал ток.

Он ухватился за ветку над головой и, качнувшись, закинул себя наверх. Лёг животом на толстый сук, вытянул руки, ноги — это его ветви. Представил, как сок бежит по венам, как из кончиков пальцев развёртываются нежные листочки.

Он больше не чувствовал себя старым.

Второй круг закончился почему-то очень быстро, из-за угла донёсся топот марширующих детей. Вар переполз на руках в гущу листвы ближе к концу ветки, тянувшейся за дощатый забор, зажмурился. И не открывал глаз, пока топот не затих: логика страуса.

А когда открыл, чуть не грохнулся с дерева.

Кажется, церковь была осаждена и пала.

7

Крыша снесена; стены, наполовину разрушенные, похожи на зубчатый парапет — Вар узнал, что это такое, когда готовил доклад по замкам: зубчатый парапет напоминает челюсть, в которой выбита половина зубов.

Он всё-таки свалился с ветки — рухнул на заросшую лужайку перед главным крыльцом.

От массивных деревянных дверей осталась одна створка — вторая раскрошена в щепки; та, что осталась, выворочена наружу и торчит под углом, как полуопущенный подъёмный мост. Над крыльцом — вделанный в стену железный штырь. Судя по осколкам стекла внизу, раньше с этого штыря свисал фонарь. Но теперь фонаря не было, одна только ровная чёткая тень. И эта тень указывала прямо в выломанную дверь, словно говорила: входи.

Но Вар не спешил. Он поднялся на крыльцо и внимательно изучил тень. Когда-то строители замков встраивали в стену с южной стороны — а это как раз южная — солнечные часы. Чтобы жители окрестных деревень могли узнавать по ним время.

Вар посчитал в уме. Мама уехала в восемь сорок пять — значит, сейчас примерно девять часов. Чертить ему здесь было нечем, но только что, когда приземлялся перед крыльцом, он ссадил колено. Поэтому он немного повозил пальцем по ранке и написал кровью на стене в том месте, где заканчивалась тень: I и потом X.

Он вошёл и, перебравшись через гору обломков, оказался перед винтовой лестницей колокольни. Сверху, оттуда, где раньше был шпиль, а теперь зияла пустота, в башню лился яркий свет, в котором стальные ступени мерцали и подмигивали, словно маня.

Вар уже поставил ногу на нижнюю ступень, но тут неподалёку что-то коротко проскребло — будто металлом по гравию.

Пригнувшись на всякий случай, Вар обернулся на звук.

Через второй выход была видна детская площадка в заднем конце церковного двора. У сплющенной детской горки сидела на корточках тощенькая девочка в комбинезоне. Из-под её соломенной шляпы с обвислыми полями торчали волосы, похожие на жёлтые плоские ленты. Девочка только что воткнула в землю садовый совок.

Пока Вар работал над своим докладом, он узнал, как важно рассмотреть врага сверху, пока он тебя ещё не заметил. Сражения выигрывались и проигрывались на сторожевой башне, — написал он, и миссис Спрег приклеила рядом с этим предложением стикер — улыбающуюся лампочку.

Вар шагнул к лестнице, собираясь тихо подняться наверх. Но в тот момент, когда он взялся за перила, две отломанные железные балясины сорвались вниз и оглушительно запрыгали по ступеням.

Вар оцепенел.

— Эй!

Он повернулся лицом к заднему крыльцу.

Девочка стояла теперь подбоченясь посреди асфальтовой парковки. Над её перепачканными щеками сверкали серебром солнечные очки с зеркальным покрытием.

— Что ты тут делаешь?

Вар перелез через завалы, встал в проходе и тоже подбоченился.

— Ничего.

— Я первая пришла. Так что давай топай отсюда. Делай своё ничего где-нибудь в другом месте.

— Ну как… — Ему нравилось говорить «ну как». Когда непонятно, что дальше, «ну как» позволяет выиграть немного времени. — Ну как… Это не твоя собственность. Это церковь.

— Не-а. Была церковь. А теперь… — она махнула рукой назад, туда, где из земли торчал её совок, — это мой сад.

Только сейчас Вар увидел: среди расплющенных и покорёженных фрагментов детской площадки расставлены десятки широких жестяных банок с облезлыми этикетками.

— Сад из жестянок?

Девочка молча повернулась к своим банкам.

Спустившись с крыльца на парковку и проходя мимо девочки, Вар распрямил спину — постарался стать выше; к его облегчению, он и оказался выше, как минимум на пару дюймов. Хотя глупо сравнивать, конечно, — он же не собирался с ней драться.

На детской площадке он присел на корточки и стал изучать этикетки. Все одинаковые, с надписью «ЧипсОрешки». И из каждой банки торчит растение, по колено высотой. Растеньица встопорщенные, как птенцы, и в то же время храбрые. Вар чуть не протянул руку, чтобы провести пальцем по кончикам перистых листьев, но сдержался. Вставая, он заметил позади жестянок ещё два ряда таких же растений — но эти были покрепче, высотой по грудь, и росли в земле.

— Видишь? — сказала девочка у него за спиной. — Сад мой. Значит, всё это место теперь моё.

То есть она забирает себе всё, а ему ничего не оставляет? Ну нет, это несправедливо, подумал Вар. Он тоже что-то заберёт себе.

— Ладно, — бросил он через плечо и пошёл обратно к крыльцу. Поднявшись на верхнюю ступеньку, он широко развёл руки, будто обнимая развалины. — Тогда это — моё.

Девочка тоже подошла к крыльцу.

— Церковь-то? Да кому она нужна? Она же разрушенная.

— Ну и что? Расплющенная детская площадка — твой сад. А разрушенная церковь — мой замок. — Эта новая самоуверенность немного пугала его самого; но, пожалуй, она ему нравилась.

— Седьмой круг! — приплыл из-за забора голос Кайла.

Вар дёрнулся. Эх, мало времени осталось.

— Ну да, ну да. — Девочка ухмыльнулась. — Замок. Для грешников.

— Бред несёшь, — снова бросил он через плечо и направился по руинам к главному крыльцу.

8

— Никакой не бред.

Она что, потащилась за ним? Ну ничего себе. Догнала, вскинула острый подбородок. И ухватила за руку.

За руку. Его. Вар так ошалел, что даже не сопротивлялся, когда она потянула его за собой куда-то вглубь развалин.

Они остановились перед большим резервуаром, высотой почти в рост Вара и длиной в два. Снаружи резервуар был облицован искусственным камнем. Вар залез бы на бортик и заглянул внутрь, но девочка продолжала держать его за руку.

Вар, конечно, не хотел, чтобы она его держала, но и выдернуть руку почему-то казалось ему сейчас неправильным.

И он выбрал компромиссный вариант: встал на цыпочки и заглянул сверху. Там всё было завалено мусором, но сквозь него просвечивала внутренняя поверхность — бирюзовая и гладкая как стекло.

Девочка отпустила его руку и похлопала ладонью по каменной облицовке.

— Знаешь, что это? Купель, ванна для грешников. Грешники аж в очередь выстраиваются, просят-умоляют: ой, пожалуйста-пожалуйста, пускай священник окунёт нас в святую воду, а то мы ужасно страдаем оттого, какие мы стали нехорошие! Священник их окунает, прямо в одежде, потом вылавливает, и — о-па! Они заново родились. Все из себя посветлевшие, как монетка после кока-колы.

— Угу, — сказал Вар. Его рука в том месте, где девочка её держала, была ещё тёплая. Ему даже казалось: может, она немного светится. — Волшебная ванна.

— Не-а. Не волшебная. Потому что недели не проходит — а они уже вернулись обратно в «Грот», и пропивают последние деньги, и за квартиру нечем платить, а дома бьют детей — короче, то же самое, что было до купели.

Вар украдкой взглянул на свою руку. Она не светилась, но немножко гудела — может, светилась изнутри? Он сунул её в карман, чтобы сохранить ощущение.

— А ты откуда всё это знаешь?

— Моя тётя ходила сюда каждое воскресенье, пока они не гикнулись.

— Пока не… что?

— Ну, пока у церковников не кончились деньги. Они перестали за всё платить, ещё в январе. И банк их отсюда вышвырнул.

— Ладно, с церковниками понятно. А здание-то зачем было рушить?

— Уолтер говорит, это чтобы тут не завёлся наркоманский притон. Или ещё чей-нибудь.

— Что за Уолтер?

Девочка повела плечом в сторону бара «Грот».

— Бармен.

— Ты, что ли, в бар ходишь?! — Конечно, не надо было так изумляться, но вопрос вылетел сам собой, Вар не успел прикусить язык.

Девочка обхватила голову руками и выразительно застонала.

Вар, сгорая от стыда, поспешил сменить тему.

— Ладно. Зато в этих развалинах наверняка осталась куча всяких ценностей.

— Не-а. Ещё до того, как рабочие приехали сносить, люди из церкви сами забрали всё, что у них тут оставалось.

— А это ты откуда знаешь?

— Видела. Они же снимали крест, подгоняли пикап, грузили. Такое трудно не заметить.

— Десятый круг!

Вар вскинул голову. Оказывается, он ещё три круга пропустил, осталось два.

Девочка, проследив за его взглядом, кивнула.

— Пора, да? — Голос у неё был довольный.

— Ну я пошёл.

Когда он проходил мимо девочки, случилось странное. Вар отразился в её зеркальных очках.

И какой же он был жалкий — тот, кто смотрел на него из двух этих зеркал. Ты, что ли, в бар ходишь? Позорище.

9

Ага, обе машины стоят перед домом: мамина и рядом папин пикап.

Хорошо. Значит, сейчас он скажет всё, что нужно, сразу обоим родителям — и баста. Выше голову, шире грудь, смело вперёд.

— Я попробовал. Это было ужасно. Ни за что больше туда не пойду, — ещё раз прорепетировал он, стоя на крыльце.

Прямо перед ним ящерка выскочила на последний солнечный пятачок и принялась быстро-быстро отжиматься от нагретого бетона, словно приветствуя его уверенное заявление. Не то чтобы Вар так уж любил ящериц с этими их вакуумными присосками, но с точки зрения термодинамики ящерицы — это, конечно, нечто. Они обожают греться на солнце, но если что, обойдутся и без него. Могут жить с горячей кровью, а могут с холодной.

— Всё. Больше я туда ни ногой, — повторил он для ящерки. И, отперев дверь, вошёл в дом.

Из-за закрытой двери родительской спальни доносились приглушённые голоса.

У них дома всё за закрытыми дверями, это у родителей такой метод воспитания. Когда он был маленький — ладно, пусть; но теперь ему всё чаще хотелось, чтобы родители просто говорили ему всё как есть.

Он подошёл к родительской двери, собрался постучать. Глянул на свои костяшки — и вдруг вспомнил: девочка держала его за руку.

Нет, не совсем так, не держала. Она только ухватила его за руку. И вдобавок ужасно на него злилась. Был бы у него ошейник с поводком, она бы, наверное, ухватила его за этот поводок, вместо руки.

За дверью опять послышались голоса.

— …притом совершенно антисоциальный, — услышал он. — Нет, ты представляешь, он обещал мне заплатить! Это чтобы я разрешила ему не ходить в лагерь.

Вар опустил руку. И стал слушать дальше.

— …и это сейчас, когда моя мама в больнице… ну почему? Господи, был бы у нас нормальный ребёнок, а?

Вар попятился. Лицо его горело; но то, что находилось всегда у него в груди, — душа? — сжалось от холода. Как сердце ящерки, лишённой солнца. Он медленно побрёл по коридору. В кухне он сел за стол и открыл какую-то игру на компьютере. Как сделал бы любой нормальный ребёнок.

Наконец появились родители.

— Что с твоим коленом? — Папины брови тревожно вскинулись.

— Ничего. Всё в порядке. — Вар встал и откашлялся.

— Ты кашляешь? — спросил папа.

— Нет. Короче, насчёт лагеря.

Мама выдвинула ящик стола и порылась в аптечке. Достала леденец от кашля — мёд с лимоном форте — и начала разворачивать.

— Мам, мне одиннадцать с половиной. — Вар со стоном оттолкнул леденец и ещё раз прочистил горло. — Я попробовал. Это было…

Мама закусила губу. Вару было больно смотреть на её встревоженное лицо — и он отвёл глаза.

— Это было…

Тут мама сглотнула. И вот этот глоток всё и решил.

Потому что это страшно тяжело. И страшно ответственно.

— …было нормально, — договорил он почти не дрогнувшим голосом.

И поднял глаза.

— Ну вот, видишь, — вздохнула мама, сразу успокаиваясь.

Папа улыбнулся.

— Просто надо было попробовать.

Вар кивнул. И то, что находилось всегда у него в груди, чуточку разжалось.

10

На следующий день, когда мама высадила Вара перед входом, он махнул ей рукой и сделал несколько шагов к двери — как нормальный ребёнок. Но когда мамина машина отъехала, он остановился. Миссис Санчес сказала, что он может приходить в любое время, когда захочет. А он пока ещё не хочет.

Неспешной походкой он направился к дубу, дождался, когда поблизости никого не будет, закинул рюкзак в развилку, потом забрался сам. Просто посмотреть.

Девочка сидела скрестив ноги в тени трёх королевских пальм, а вокруг неё были расставлены «ЧипсОрешки» с папайями. Выглядело это так, будто она рассказывает своим растениям сказку. Пальмы торчали над ними как три длинные худущие старушки в зелёных шляпах, все три шляпы склонились с интересом — может, это была хорошая сказка.

Вар посмотрел на развалины церкви. Бортик купели, видневшийся в проломе стены, приветливо блеснул бирюзой.

Вчера вечером, лёжа в постели, он изо всех сил старался забыть мамины слова, подслушанные под дверью, и думал о ванне, в которой люди рождаются заново. Ему бы тоже сейчас не помешало родиться ещё раз. И начать всё с нуля.

Он спрыгнул на землю, прошёл вдоль забора в задний двор и остановился перед девочкой.

— Как оно работает, это перерождение?

— Я же сказала. Окунают в купель, и всё. — Девочка воткнула совок в землю рядом с его кроссовкой: граница!

Вар отступил, но всего на шаг.

— Я про… людей. Они же не превращаются обратно в младенцев, правильно? А что вообще с ними происходит?

Девочка дунула снизу на чёлку, чтобы не лезла в глаза.

— Не превращаются. Перерождение — это внутри, а не снаружи.

Второй раз за два дня Вар вспомнил ту смеющуюся вожатую. Ты должен быть внутри группы. А ты снаружи.

Он стряхнул воспоминание. Снаружи — это часть внутри.

— Понятно. А потом? У них всё в жизни меняется или только плохое?

— Только плохое.

— И после этого они больше нравятся людям, да?

— Ну да, — сказала девочка. Хотя и не слишком уверенно.

— А это волшебство, оно от ванны или от воды?

— От воды. Но только я же говорю, волшебство всё равно не работает. Чуть-чуть времени прошло — и у них опять всё по-старому.

— У всех? Ни один так и не остался посветлевшим и обновлённым?

Девочка уложила свой совок черенком на острую коленку, как балансир, и застыла, удерживая равновесие. Только пальцы ног в розовых шлёпанцах шевелились, будто пытались нащупать ответ на вопрос.

— Не знаю, — наконец сказала она. — Я вообще знаю только про одного человека. Он не остался обновлённым.

— Ну вот, — гнул свою линию Вар. — А у кого-то, может, и получилось. Не верится, чтобы совсем ни у кого, иначе какой смысл?

— Ну, может. — Она убрала совок-балансир с колена.

— Да. Насчёт этой волшебной святой воды. Она с самого начала была святая — или она святела от того, что её набирали в ванну?

— Вода как вода. Обычная, из-под крана. Может, священник с ней что-то делал.

— А что? Что они в таких случаях делают?

Девочка дунула снизу так сильно, что её чёлка взлетела вертикально вверх.

— Да какая разница? Всё равно тут уже ничего нет. Что было, то давно вывезли. Оглянись! — велела она. — Видишь, ничего святого. И ничего волшебного.

Вар оглянулся. Да. Кругом одни развалины.

Потом он обвёл глазами девочкин сад. Растеньица в проржавелых жестяных банках — такие встопорщенные и в то же время храбрые. И те растения, которые повыше и покрепче, которые в земле.

Девочка заметила его взгляд.

— Не-а, вот это не волшебство. Это понадёжнее. На них можно рассчитывать. — Она сдвинула солнечные очки на лоб. — А тебе зачем? Ты вроде говорил, что у тебя тут замок. В замках не бывает купелей. Это на случай, если ты не в курсе.

— Я в курсе… — Вар отступил ещё на шаг. Ему вдруг захотелось спрятать от всех своё обновление, свою мечту — встопорщенную, как казалось ему сейчас, и храбрую. — Купелей нет, ха-ха, зато есть рвы! — весело ответил он. И ещё плечами пожал, чтобы показать, как ему всё это до фонаря.

— Вообще-то, насколько я знаю, рвы — это снаружи башни, а не внутри, — ввернула она.

И в третий раз Вар вспомнил ту смеющуюся вожатую. Он отвернулся от девочки, которая продолжала что-то бормотать своим растениям, поднялся через пролом в стене на развалины и пошёл к ванне, в которой перерождаются.

11

В задней части купели обнаружились ступеньки — Вар забрался наверх и сел на бортик. Он представил себе, что в купели вода — много воды, по самую кромку. И представил, как он погружается в эту воду, а выходит из неё другим человеком и другим сыном. И он уже не разочаровывает своих родителей, а учителя, все как один, пишут про него: Вар — чрезвычайно социальный ребёнок! И абсолютно нормальный!

Интересно, а как он сам будет при этом себя чувствовать? Когда из тебя вышвыривают твое старое «я» — это больно? А если это старое «я» не захочет вышвыриваться, вцепится в тебя мёртвой хваткой и ни в какую — что тогда?

Кто-то шлёпнул ладонью по стенке купели. Вар вздрогнул и открыл глаза.

Опять, что ли, она? Точно, девочка стоит рядом, смотрит на него снизу вверх. Очки сняла.

Вар вспомнил свой доклад про замки. В крепостной стене были такие узкие щели, они называются «бойницы», — это чтобы защитники могли целиться во врага, а в них самих попасть было нельзя. Вару показалось, что девочкины голубые глаза работают примерно как бойницы.

Она ещё сузила свои глаза-бойницы и улыбнулась. Но не совсем, а как будто наполовину.

— А как ты собираешься эту штуку наполнять?

Он молча указал на кран в стене.

— Не-а. Водопровод давно отключён. Где будешь брать воду?

Вар глянул в сторону общественного центра, тут же с содроганием отвернулся. Может, попросить у библиотеки?

— Ну как… натаскаю вёдрами, — сказал он небрежным тоном, вышвыривая из купели оконную сетку.

— Не натаскаешь. Нужен шланг. У тебя есть?

— Что?

— Шланг. Вот у меня есть. Пятьдесят футов. Дома. — Она махнула очками куда-то в сторону бара «Грот».

— Ты в баре, что ли, живёшь?

— Над ним. Но пятьдесят футов — мало, еле-еле до забора. Так есть у тебя шланг или нет?

— Не знаю. Может, и есть.

— Может? Короче, притащишь шланг, чтобы его хватило до моего сада и до этой твоей ванны, — может, я и не выгоню тебя отсюда. — Она надела зеркальные очки и решительно поправила их на переносице.

— Ты — меня?! — Вар встал и выпрямился на бортике купели в полный рост. В Средние века все старались занять правильную высоту, чтобы получить преимущество в сражении. — Да ты кто вообще такая? — осведомилось его новое нахальное «я».

Девочка выпятила губы и пошлёпала по ним грязным пальцем — раздумывает, что ли, открывать или не открывать такую важную информацию? Потом пожала плечами и сказала:

— Джолин.

Бортик купели оказался узковат, неудобно стоять. Поэтому Вар спустился на пару ступенек.

— Ладно.

— Что «ладно»?

— Может, принесу завтра шланг.

Он обошёл её, подобрал на полу рюкзак.

Девочка последовала за ним, поднялась, как и он, на дверную створку — его подъемный мост, — спрыгнула с неё, как и он.

— Эй! — крикнула она, когда Вар направился к большому дубу. — А тебя как зовут?

Он прокричал своё имя не останавливаясь.

— Не поняла. Вар… а дальше?

Вар давно привык к подобным вопросам. Когда его родители только познакомились, они на первом свидании выяснили, что во время Гражданской войны их прапрапрадедушки сражались в битве у церкви Вар-Боттом-Чёрч, только по разные стороны. Вар иногда пытался представить, как его предки целятся друг в друга, знать не зная, что однажды у них родится общий прапрапраправнук, — от этого голова у него чуть не лопалась. А если бы один из двоих прицелился как следует? Спасибо хоть на том, что, увековечивая память своих прапрапра, родители ограничились коротким Вар, а не назвали его Вар-Боттом-Чёрч.

Он вернулся на несколько шагов.

— Дальше никак. Вар — это и есть имя. Типа латинское. Вар — и всё.

— Вар так Вар, — сказала она, вытягивая из кармана шляпу. — Тащи шланг, Вар. А я ещё подумаю, отдавать тебе церковь или нет. Пока не решила.

От такой несправедливости Вар опешил. Он ненавидел несправедливость. Он хотел бросить девочке прямо в лицо пару хлёстких словечек, но когда она подняла руку, чтобы надвинуть шляпу на глаза, её зеркальные очки сыграли ту же шутку: он опять отразился в них. Жалкий, жалкий. Даже не удосужился подумать о том, как он будет наполнять купель.

Вар отвернулся и, понурив голову, пошёл в сторону «Рекреации».

— Подожди!

Он подождал.

— А это что?

Он оглянулся.

Девочка указывала на стену сбоку от входа.

— Палочка и крестик — это что значит?

— Это не палочка и крестик, а цифры. Девять. Тут написано «девять» римскими цифрами.

— А зачем?

Он вернулся к крыльцу.

— В Средние века все пользовались римскими цифрами. А на стенах замков тогда были солнечные часы. Видишь, тень как раз указывает на цифры? Ну вот. Я их написал вчера утром, и тоже было девять часов.

— Тогда вот тут, — она постучала по стене, — будет десять?

— Ну да, примерно. Но чтобы знать точно, в десять часов я должен быть здесь.

Откинув голову, она внимательно разглядывала цифры.

— Это кровь?

Вар с несчастным видом кивнул.

— Угу, — хмуро сказала она и задумалась — на этот раз непритворно, по-настоящему.

Вар решил, что это подходящий момент сбежать. Но у забора она его догнала.

— Граница — по парковке. Тут твоя территория, а там — моя. Не нарушать. И никому про это место не рассказывать.

— В смысле?..

— Я решила. Можешь забирать себе церковь.

12

На следующее утро, как только мамина машина свернула за угол, Вар запрыгнул на ветку и спрятался в облаке дубовых листьев, в самой гуще. Хорошо спрятался. Потому что первейшая задача средневекового разведчика — собирать информацию о враге.

И хотя она брала его за руку и от этого внутри у него всё гудело, и хотя она отдала ему церковь, всё равно эта садовница — враг. Она сама так захотела. Но она не знает, что Вар — эксперт по тактике и стратегии защиты замков. И за доклад у него стоит А, самая высокая оценка.

Враг что-то копал в тени трёх королевских пальм. Пальмы сегодня походили не на старушек, а на стражей — обступили Джолин с трёх сторон, словно охраняя.

Вар заметил, как долго она примеривается, поудобнее ставит ногу, прежде чем вскочить всем весом на лопату, — видно, боится прорезать резиновый шлёпанец. Значит, слабая сторона противника — неподходящая обувь, уже что-то.

Из заднего кармана Джолин выпирал садовый совок. Сад — это у неё, конечно, сильная сторона; но на всякую сильную сторону, напомнил себе Вар, найдётся отвлекающий манёвр.

Он скинул вниз тяжёлый рюкзак, в котором лежал отыскавшийся в сарае шланг, спрыгнул сам и направился в её сторону.

Джолин обернулась на звук.

— Граница! — Она предупреждающе указывала пальцем на парковку.

Вар поднял над головой шланг вместо белого флага, и Джолин кивнула: можно.

Перейдя на её половину, он бухнул шланг к её ногам и спросил:

— Что ты делаешь?

Джолин покрутила свободной рукой в воздухе, будто у неё нет слов, чтобы передать всю тупость его вопроса.

— Ну то есть я вижу, что ты делаешь. Но зачем?

Джолин пнула шлёпанцем кучу сухой земли.

— Затем, что тут сплошная каменная пыль. А мне надо выкопать посадочную траншею и заполнить её хорошей почвой. И тогда можно высаживать.

Вар подошёл ближе.

— В смысле, на что они тебе сдались? Что в них такого, в этих растениях?

Джолин опять наскочила на лопату, на этот раз не примериваясь. Её волосы мотнулись и занавесили лицо, но Вар всё же успел разглядеть: оно было испуганное.

Как всегда, его рука сама собой взлетела к груди. Когда рядом кому-то было страшно, у него перешибало дыхание — будто сто стрел друг за дружкой вонзались в лёгкие. Тук-тук-тук-тук-тук.

Микейла всегда изумлялась: как это Вар сразу ощущает чужую боль?

«Круто, — говорила она. — У тебя прямо дар, суперспособность. Так чувствовать, что чувствуют другие люди!» «Ага, я Капитан Эмпатия», — отшучивался Вар. Хотя на самом деле ему было не до шуток. Супергерою от его суперспособностей не должно быть так больно.

Сейчас ему очень хотелось сказать Джолин, чтобы она не боялась. Но за всё время, пока готовил свой доклад, он ни разу не встречал упоминаний про то, чтобы защитники замков предлагали врагу не бояться.

Он вернулся к себе на развалины. Вторая задача разведчика — оценить обстановку. Оценивать обстановку лучше всего с высоты, поэтому он направился к башне. Башня — идеальный наблюдательный пост, она даёт отличный обзор.

Поднимаясь по ступенькам, он заметил, что винтовая лестница закручена неправильно — не в ту сторону, в какую закручены винтовые лестницы в настоящих средневековых башнях. Настоящие средневековые лестницы всегда вились против часовой стрелки, чтобы защитники, когда они сбегают вниз, могли свободно размахивать правой рукой, в которой у них меч, а враги, когда бегут вверх, упирались бы правым локтем в стену.

Но Вар — левша. И может быть, подумал он, то, что винтовая лестница закручена по часовой стрелке, — это как раз знак? Что всё это с самого начала предназначалось для него?

Бредовая мысль, конечно.

С высоты башни — хотя высота и невелика, футов двадцать, не больше, — всё и правда было видно прекрасно.

Участок, размером примерно с футбольное поле, со всех четырёх сторон обнесён оградами, которые защищают его от посторонних глаз, как куртины — средневековый замок. По бокам, с востока и с запада, — дощатые заборы, оба по шесть футов высотой; сзади, с севера, густая и широкая зелёная изгородь, даже повыше заборов. Со стороны главного крыльца и лужайки, вдоль Первой улицы, под надписью «Парковка только для церкви Славного Альянса!», банк установил ограждение из проволочной сетки, поверх него натянул оранжевую ячеистую ткань и ещё развесил предупреждающие знаки. И такая же проволочно-ячеистая конструкция перегораживает выезд с асфальтовой парковки на заднем дворе. Даже если кому-то прямо приспичило узнать, что происходит внутри, ему придётся как следует постараться, чтобы сквозь эти ячейки что-то рассмотреть.

Вар отыскал глазами Джолин. Она шла вдоль ряда растений, касаясь каждого из них садовым совком — прямо фея-крёстная осеняет крестников своим благословением. Но потом он сообразил: она их не осеняет, а считает. Будто они могли сбежать. Будто за ночь у них ноги отросли.

Когда она взяла шланг и начала поливать, он сообразил ещё кое-что: если он хочет попробовать эту штуку с перерождением — а он хочет, хотя, конечно, не собирается ей об этом сообщать, — то теперь, благодаря шлангу, перевес на его стороне. Так что придётся ей выложить ему всё, что она знает про святую воду.

Он быстро сбежал по винтовой лестнице, пересёк асфальтовую парковку и — выше голову, шире грудь — смело ступил на вражескую территорию.

13

— А эта хорошая почва, которая тебе нужна, — он решил не сразу в лоб выяснять про святую воду, а сначала, используя сильную сторону противника, применить отвлекающий манёвр, — где ты её возьмёшь?

Джолин кивнула — одобрила вопрос — и, открутив наконечник у шланга, указала на три кучи, высотой примерно по пояс, которых Вар вчера не заметил.

Кучи состояли из слоёв разложившейся или разлагающейся еды. Банановая, апельсиновая, дынная кожура; какая-то зелёно-бурая масса — видимо, бывшие овощи.

— Мусор?

— Был мусор, — согласилась она. — А будет компост.

Вар изумлённо — достаточно изумлённо, как он надеялся, — вскинул брови.

— Компост, отлично. Слушай, а что делал священник, чтобы вода стала святой?

Она мотнула головой в сторону дощатого забора за компостными кучами.

— Тут под боком магазин, называется «Греческий рынок», я забираю у них лежалые фрукты, овощи — всё, что уже не продашь. Складываю, пересыпаю землёй. Остальное делают черви. А ты знаешь, что компост — это китайцы, они первыми его придумали ещё в двухтысячном году до нашей эры? А потом…

Вар начал отключаться, но в этот момент солнце, пробившее перистые кроны королевских пальм, отразилось от зеркальных очков Джолин, и он вспомнил: совсем недавно уже было что-то похожее.

В Сансет-Палмс он вставал рано-рано, чтобы можно было ни с кем не делить бассейн. Вода на рассвете сверкала ослепительно, вот как эти очки. И как он в неё ни вглядывался, видел только отражённого себя, своё лицо. А бывает, что как раз себя и не хочешь видеть.

— А-а, — немного невпопад включился он. — И этот… священник, он говорил заклинания или что?

— Я откуда знаю? Я всего один раз слышала. Просто сказал какие-то специальные слова. — Джолин сдвинула шляпу набекрень и довольно долго разглядывала его голову. — Ты какой-то… заржавелый.

Вар провёл рукой по волосам. От мамы ему достались кудри колечками, а от папы цвет — тёмная медь. Такое, конечно, нечасто встретишь. Плюс летнее солнце — медь выгорела до бронзы. Плюс три недели бассейна с хлоркой.

— Я знаю, — сказал он. — Ну так что насчёт…

Джолин понимающе взмахнула совком.

— Ладно, не обижайся. У меня вон, когда солнце, веснушки кажутся зелёными. Ну вот, и я решила сделать три кучи, потому что они все находятся на разных стадиях, и…

Раздался оглушительный свисток, и они одновременно обернулись.

Во дворе общественного центра дети начали выкрикивать хором:

Рекреация!

Каникуляция!

Ура, летлаговцы!

Ура-ура!

Несколько раз в день летлаговцы выстраивались в широченный хоровод и, сцепившись локтями, кричали всей толпой вот это самое — оно называлось «Построй настрой». Вар вообще не любил, когда кричат, а тут он вдобавок совершенно не понимал, что они все кричат.

Дома после первого лагерного дня он спросил маму, что значит рекреация.

«Отдых, развлечения. Вообще всё, что делается для удовольствия, не для работы».

Но мамино объяснение и день, проведённый в летнем лагере, никак не вязались между собой.

«А каникуляция?»

«Такого слова нет, — сказала мама. — Ты, наверное, неправильно услышал».

На следующий день он слушал очень внимательно и, когда слово прозвучало снова, отцепил локоть от соседнего локтя и поднял руку.

«Что такое каникуляция?»

Вожатая посмотрела на него удивлённо и сказала:

«Просто каникуляция, и всё. В рифму потому что».

Это не очень помогло.

Но с того дня он кричал «построй-настрой» вместе со всеми — правда, чувствовал себя при этом как-то неловко.

— Ау, проснись. — Джолин помахала рукой перед его глазами. — Тебе пора! Пока.

— Нет ещё. — Вару показалось, что это не он говорит, кто-то другой. — У меня тут сегодня кое-какие дела.

14

Вар отжимал вывернутую дверную створку, пока верхний её край не лёг с глухим стуком на землю. Если уж он собирается превратить эти развалины в свой замок, то пусть у него будет нормальный подъёмный мост, а не торчащее непонятно что.

Потом, сделав множество ходок, он перетаскал весь мусор из купели в баки в дальнем углу двора. Но в самом конце дело застопорилось: на дне купели обнаружился большой тяжёлый медный колокол. Наверное, его сшиб подвешенный к стреле железный шар, которым рушили колокольню.

Чтобы вытащить колокол из купели, нужна верёвка. Где-то среди этих завалов должна же быть верёвка.

Он начал поиски с бывшей кухни. Один только длинный разделочный стол, хотя и засыпанный обломками шлакобетона, стоял монументальный и невредимый; всё остальное — разворочено и разломано. Вар стал по очереди дёргать дверцы шкафов, до которых можно было добраться. Запасы полиэтиленовых пакетов и одноразовой посуды; старые кастрюли и треснутые тарелки. Бутылка виноградного сока, в которой выросла плесень, похожая на мех. Джолин была права: ничего ценного.

За кухней — столовая, точнее трапезная. Наверняка раньше она была вся заставлена столами и стульями, но теперь вместо мебели — одни куски обрушенной крыши. Зато в дальнем конце виднелись три кладовки, вроде целые.

Вар по обломкам добрался до стены и расчистил место, чтобы можно было открыть дверцы. В первой кладовке оказался уборочный инвентарь — моющие и чистящие средства, швабры, вёдра, мётлы.

Во второй почти все полки пустые, только стопка клеёнок в красно-белую клетку, деревянный ящик, полный свечных огарков, и на ящике — зажигалка. Ещё какой-то хлам. И ни одной верёвки.

В третьей кладовке было всё для рисования и творчества: целые упаковки клея, коробки с маркерами, коробки с цветными карандашами, банки с блёстками, смывающаяся краска, которой можно рисовать пальцами, стопка книжек-раскрасок про Ноев ковчег.

Он взял в руки верхнюю книжку, и сразу вынырнуло воспоминание.

В его первое лагерное лето после экскурсии в зоопарк их отвели в «Домик искусства» и велели каждому нарисовать какое-нибудь животное из тех, кого они сегодня видели.

«А это что?» — спросила вожатая, держа в руке рисунок Вара — яркие вспышки чёрного и оранжевого, которые закручивались по спирали, а потом терялись в радостно размазанной зелени.

«Тигр. — Вар так гордился своим тигром, что даже специально повысил голос: пусть остальные дети тоже слышат. Может, тигр поможет ему избавиться от неприятного осадка, который остался после того разговора про внутри-снаружи. — Он убегает. Там, в клетке, у него была такая печальная морда, помнишь?»

«Ладно, — сказала вожатая. — Не всем же быть художниками».

И она пошла дальше.

У других детей, которые обводили львов, слонов и медведей по картинкам-раскраскам, она собрала рисунки и пришпилила к доске цветными кнопками. Тогда он смял свой листок и бросил в мусорную корзину.

Вар стряхнул воспоминание. Уже собираясь уходить, он заметил в глубине кладовки непочатую коробку теста для лепки. Содрав целлофановую обёртку, он открыл несколько баночек. Запах химического ванилина был такой знакомый, что у Вара заныли пальцы, им уже не терпелось погрузиться в шарики гладкого цветного теста… Но он вспомнил Грустную Девочку и вернул крышки на место. Эта штука хорошо лепится только один раз.

Угловая комната, видимо, служила канцелярией. Вдоль бывших стен торчат рухнувшие скособоченные офисные полки, на полках голо, если не считать полиэтиленового мешка с чёрными пластмассовыми буквами и одной картонной коробки.

От влажной коробки дохнуло плесенью и разрухой. Он открыл крышку, взял в руки верхнюю порыжелую фотокарточку в рамке: на снимке церковь, но вместо крыши пока только стропила, похожие на скелет, а внизу стоят люди с молотками и ножовками. На обороте выцветшая чернильная дата: 1951.

Он просмотрел остальные фотографии. Венчания и похороны; юноши в солдатской форме; сияющие женщины — руки в перчатках — держат блюда с пирогами; дети в купальных халатах восхищённо разглядывают вертеп с куклой-Младенцем.

Эти картинки напомнили Вару гобелены, которые благородные дамы ткали для своих замков. Гобелены, конечно, помогали спасаться от зимних сквозняков, но у них была и другая, настоящая цель, гораздо более важная. Проходя мимо гобеленов, которыми были увешаны стены, люди узнавали историю замка — как его обитатели рождались и умирали, как они вели войны и заключали мир, какие в этом замке вершились подвиги и чудесные деяния.

Эти фотографии, понял он вдруг, мало чем отличаются от тех гобеленов. Вообще ничем.

Вот ещё одна: в окно западной стены вставляют витраж.

Держа фото в руке, он перешёл в западную часть развалин и начал откидывать от стены обломки. Так и есть, под завалами вскоре заблестели тысячи осколков цветного стекла. Он подобрал несколько и стал рассматривать их, держа на ладони. Стёклышки переливались и мерцали загадочно, как драгоценные камни: рубины, сапфиры, изумруды, янтарь.

Вар приставил фотокарточку к стене, пусть рассказывает историю — Однажды, в давние незапамятные времена, здесь пылал витраж… — и пошёл обратно.

Когда он задвигал коробку в глубину полки — чтобы не промочило дождём, — от дна коробки отлепилась картонная папка и упала на пол. Вар поднял её.

От вопроса на обложке — ВЕДЁШЬ ЛИ ТЫ ЦЕЛЕУСТРЕМЛЁННУЮ ЖИЗНЬ? — его прошибло электричеством, будто кто-то включил рубильник.

Что значит «целеустремлённая жизнь»? Устремлена ли его жизнь к цели? Если да, то к какой? А ведь именно об этом должен спрашивать себя человек, который намерен родиться заново.

В великом волнении он открыл папку.

Папка была пуста.

Вар без сил прислонился к остаткам стены.

Ведёшь ли ты целеустремлённую жизнь?

Вот это вопрос.

15

Когда Вар вошёл в гостиную, оба его родителя полусидели-полулежали поперёк дивана — как будто их запулили сюда из пушки, а у них даже не осталось сил изобразить недовольство по этому поводу. В телевизоре игроки разминались перед началом матча, звук был отключён — папа считал, что комментаторы убивают бейсбол; на кофейном столике лежала пицца в раскрытой коробке.

Мама помотала головой, будто что-то стряхивая.

— А, привет. Хорошо провёл день?

Прогуляв «Рекреацию», Вар чувствовал себя таким виноватым, что стыд, кажется, въелся ему в кожу. Он хотел пойти в «Рекреацию». Он даже подошёл к двери и почти уже взялся за дверную ручку. Но изнутри опять грянул многоголосый «построй-настрой» — и душа Вара быстро спряталась к себе вглубь, а рука сама собой опустилась. Неважно, что такое каникуляция, — главное, что без неё ему гораздо лучше. Он поставил коробку теста для лепки на крыльцо и рванул обратно к дубу.

Джолин куда-то делась, поэтому Вар поднялся на башню, чтобы пообедать, обозревая свои владения.

В его владениях, как хорошо было видно с высоты, царил полный разгром.

Доев, он спустился вниз, взял в кладовке щётку на длинной ручке и начал расчищать пол вокруг купели. Когда волдырь на ладони раздулся так, что махать щёткой дальше стало нестерпимо, Вар отыскал оконную сетку, отволок её на кухню, на разделочный стол, туда же отнёс несколько банок клея из кладовки. Потом собрал все осколки витражного стекла — кроме совсем уже мелкой мелочи, которая ни на что не сгодится, — и начал наклеивать на сетку: взрыв оживших самоцветов.

Так что он отлично провёл день.

Но сейчас он обдумывал варианты ответа на мамин вопрос. Родители работают в две смены почти месяц. Они уже так устали, что, может, не рассердятся, если он скажет, что прогулял лагерь.

— Ага, очень хороший был день, — осторожно начал он, но больше не успел ничего сказать, потому что мама его перебила.

— Ну слава богу! — И вздохнула с громадным облегчением. — Мы рады, что ты так здорово справляешься.

Вар дёрнулся.

— Пап…

— Мы с мамой оба тебе благодарны, сын. — Папа указал на экран, по которому носились бейсболисты. — Считай, что посылаешь свечу ради общего дела. Тебе лично эта свеча ничего не даёт, но она важна для твоей команды. А в команде, как ты знаешь, нет «я», есть только «мы».

— Или считай, что это твоя работа на лето, — вмешалась мама. — Помочь нам купить этот дом.

— Моя работа — ходить в «Рекреацию»?

— Нет, твоя работа — сделать так, чтобы мы за тебя не беспокоились. И не забывай: в конце мы ведь обещали тебе что-нибудь приятное — что захочешь. Ты уже придумал?

Вар покачал головой. Он хотел только одного: чтобы это лето скорее кончилось.

— Так что у вас сегодня было, что тебе больше всего понравилось?

— Ну как… — Он отвернулся к телевизору. — Обычные занятия, нормальные. — Последнее слово он проговорил, пожалуй, с некоторым нажимом; потом рискнул обернуться, чтобы проверить, как на него отреагировали.

Мама, улыбаясь, пододвинула к нему коробку с пиццей и стопку салфеток.

Вар уселся на ковёр и взял кусок пиццы, хотя ему только что расхотелось есть.

Тут у мамы зазвонил телефон.

— Это из больницы, — сообщила она, встала и ушла разговаривать в спальню. Метод закрытых дверей.

Из спальни мама вышла, катя за собой чемодан на колёсиках.

— Завтра в восемь утра бабушку начинают готовить к операции. Я поеду сегодня после вечерней смены. И дождусь, пока прооперируют.

Вар положил нетронутый кусок пиццы обратно в коробку.

— Ей страшно?

— Что?.. Да нет. — Вид у мамы был растерянный. — Хотя… может быть, не знаю.

— Скажи ей, что я приеду её проведать, ок?

— Не «ок», а «можно я приеду её проведать?». Можно, да. После операции её перевезут в реабилитационный центр, это тут недалеко. — Она забросила на плечо сумку. — Да, чуть не забыла. Дядя Сай приезжает. Пробудет у нас несколько дней.

— Классно.

Дядя Сай был не как другие взрослые. Когда дядя Сай задавал вопрос, он потом слушал ответ. Но он работал на какое-то новостное агентство и ездил по всему миру, снимал документальное кино. А когда изредка возвращался в Соединённые Штаты, то это обычно оказывался или Лос-Анджелес, или Нью-Йорк.

Остановившись — одна рука на бедре, — мама некоторое время рассматривала Вара.

— Не пойму, чем именно, но мне кажется, ты похож на Сая в твоём возрасте. — Она опять взялась за ручку чемодана, чмокнула сына в макушку и кивнула в сторону кухни. — Я составила для тебя план, висит на холодильнике.

Вар вздохнул. План. Кто бы сомневался.

16

План был расписан на трёх страницах. Вар снова вздохнул. Папа рядом с ним тоже вздохнул. Папа вздохнул восхищённо, а Вар тоскливо, но оба от всего сердца.

— Вот обязательно было писать, в какое время мазаться солнцезащитным кремом?

Папа наклонился посмотреть поближе.

— Да, каждые четыре часа, — подтвердил он. — О, смотри, она и тюбики пронумеровала. Одна неделя — один тюбик.

Вара это не удивляло. Мама — ходячий ежедневник. У неё встроенные часы, точные и безотказные. И память, которая архивирует любой момент времени навечно. Однажды, проходя в магазине мимо большого цифрового табло с часами, на которых было 2:55, она задумчиво произнесла: «О, два пятьдесят пять! Раньше я в первый понедельник месяца уходила с работы ровно в два пятьдесят пять. В три ноль семь забирала тебя из школы, в три двадцать пять мы подъезжали к ортодонту. Ещё четыре минуты, пока ты жаловался на брекеты, сидели в машине. А потом шли на приём — и приходили точно вовремя. Помнишь?»

Эти брекеты ему сняли полгода назад. Он помнил фруктовый запах чего-то чистяще-дезинфицирующего в кабинете, и как у ортодонта из носа торчало несколько волосков, и как брекеты, когда их затягивали, каждый раз вгрызались ему в дёсны. Но нет, он не помнил, в какое время всё это было.

— А ты думай так, — прервал ход его мыслей папа. — Четвёртый даун, четвёртая четверть, минута до конца, мы проигрываем. А твоя мама — квотербек, и она объявляет: Рэд, вправо: три, ноль, блок-ловушка. Тачдаун будет, только если каждый игрок находится ровно там, где он должен находиться, и делает ровно то, что он должен делать. Понятно?

Вар энергично закивал: абсолютно понятно, а как же. И опять уткнулся в план, показывая всем своим видом, что он размышляет над папиным советом.

В такие минуты ему всегда становилось остро одиноко, будто спорт — это такая планета, где живет папа, но Вару до этой планеты никогда не добраться.

Хуже того, Вар знал, что и папе после таких разговоров точно так же одиноко. Иногда он смотрел на сына озадаченно, как человек, который готовился съесть кусок мяса, но вдруг обнаружил, что вместо ножа и вилки по сторонам его тарелки лежат два ватных шарика, и теперь у него на лице написано: Ну и что мне с этим делать?

Вару не хотелось, чтобы это было написано сейчас на папином лице, поэтому он покивал ещё.

Папа неожиданно вскинул руку с часами, осмотрел их и снял. Вар очень сильно удивился.

— Ты чего?

У папы, в отличие от мамы, не было встроенных безотказных часов, и он всё время беспокоился, как бы не пропустить что-то страшно важное, например начало матча по телевизору. Чтобы избежать такого несчастного случая, он носил наручные часы с несколькими будильниками.

А сейчас он надевал их на запястье Вара.

— Пап, но они же тебе нужны.

— Не так сильно, как тебе, — сказал папа и, ещё раз глубоко вздохнув, пошёл обратно к дивану.

Вар снова прикрепил план к холодильнику, рядом с проспектом «Рекреации». Единственный момент времени, который он постарается не пропустить, — это автобус на три сорок пять. Он установил будильник на три тридцать и выбрал сигнал: птичий щебет.

Птица — символ свободы.

Которой у него не будет никогда.

17

При виде шланга, который лежал у ног Джолин, свернувшись как верный пёс, Вар улыбнулся. Дома, в сарае, отыскалась верёвка. С её помощью он сегодня вытянет колокол, потом наполнит купель водой и родится заново. Чистый и посветлевший, как монетка после кока-колы.

Он спрыгнул с ветки и побежал к Джолин.

— Стоп! Граница.

— Да не нужна нам эта граница, — сказал Вар.

Вчера он думал об этом весь вечер. Все защитники замка должны держаться вместе. Ради этого они даже устраивают всякие праздники с турнирами — чтобы отрепетировать, как они будут держаться вместе, когда понадобится, и чтобы научиться друг другу доверять. — Это наша общая территория. Мы одна команда.

Джолин покачалась с пятки на носок. Вид у неё был насторожённый.

— А ты думай, как будто это футбол, — попробовал он по-другому. — Блок-ловушка. Вправо. Чтобы сделать тачдаун.

Джолин смотрела на него молча.

— Ладно, неважно. — Он вздохнул. — Моя очередь.

— Твоя… что?

— Ну, теперь я беру шланг. Помнишь?

Джолин бросила совок и пошла к забору, который отгораживал участок от бара «Грот». Клейкая лента на её левом шлёпанце на каждом шагу отсвечивала тусклым серебром. Она наклонилась над тем местом, где был переходник для соединения шлангов. Как будто собралась отсоединить свой шланг от его.

Она отсоединила свой шланг от его!

Вернувшись, она ткнула пальцем в его шланг.

— Пожалуйста. Можешь забирать.

— Э, он же не будет так работать! Воды-то нет.

Джолин кинула взгляд на отсоединённые концы двух шлангов.

— Ага. Нету воды.

— Но у нас уговор — помнишь? Я приношу шланг, мы подсоединяем его к твоему и потом оба пользуемся.

Джолин выпятила губы, пошлёпала по ним грязным пальцем и скорчила рожу.

— Не-а. Уговор был другой, — сказала она. — Ты мне шланг, а я тебя отсюда не выкидываю. Ну вот, я же не выкинула.

— Это несправедливо. — Как же, как Вар ненавидел несправедливость!

Джолин изумлённо раскрыла рот, и её лицо осветилось будто от нежданного счастья.

— А? — заозиралась она. — У нас тут что, типа Волшебная Страна Справедливости?.. Ой, нет, облом. — Её плечи поникли. — Мы всё ещё здесь, в реальном мире.

Она подобрала свой совок.

— То есть… ты решила меня обдурить, вот прямо так?

Джолин схватилась рукой за то место, где сердце, будто своим вопросом он глубоко её ранил.

— Нет, конечно! Мы просто сейчас передоговоримся, и всё. Ты мне сегодня выкопаешь новую траншею для папай, а я дам тебе попользоваться моим шлангом.

Она указала на прислонённую к забору лопату и лучисто улыбнулась.

Вар вскинул голову и выпятил грудь. Как будто он не такой уж совсем жалкий.

— Идёт, — храбро согласился он. — Но тогда ещё одно условие: больше никаких границ.

18

— Греки в этом кое-что понимали, — заметила Джолин чуть ли не благоговейным тоном, каким обычно говорят о супергероях. — Они ещё за пятьсот лет до рождения Христа решили, что мусор надо зарывать в землю как минимум в миле от города.

Ладони у Вара горели, плечи ныли. Пот ручьями тёк по спине. Он крепче сжал зубы.

Лекция продолжалась.

— В Англии Чёрная Смерть косила всех направо и налево — улицы же были завалены мусором, и везде шныряли крысы. Англичане даже придумали специальную профессию: сгребальщик — значит, тот, кто сгребает мусор с улиц.

Пожалуй, вот эта часть Вара даже заинтересовала. В замках гораздо меньше людей, чем в городах, умирало от чумы — потому что в замках держали кошек и собак, чтобы уберечь зерно в амбарах от крыс. Но ему всё равно захотелось вернуться в те времена и сказать рыцарям: И сгребайте усердно мусор.

— А древние римляне использовали свою мочу для всяких разных целей, — продолжала Джолин. — Поливали ей плоды гранатов, чтобы были сочнее. Отбеливали зубы, чистили свои одежды.

— А когда враг пытался штурмом взять стены, — вставил Вар, — защитники замков бросали ему на голову горшки с мочой. Моча была оружием!

— Правильно, многофункциональность, — одобрительно кивнула Джолин и перешла к папайям. — Знаешь, сколько семян было в той одной-единственной гнилой папайе, что она мне дала? — И сама же гордо ответила: — Двести тридцать шесть.

Вар решил, что пока шланг у неё, лучше пусть Джолин думает, что он весь внимание, поэтому спросил:

— Кто — она?

— Миссис Ставрос. Хозяйка «Греческого рынка». Я же говорила: сырьё для компоста. — Джолин провела ладонью по листочкам своих саженцев. — Но у меня только сорок семь банок, так что я сейчас высаживаю сорок семь саженцев. А было бы банок сколько угодно — могла бы высадить двести тридцать шесть папай за один раз.

— Жалко, что банок маловато, — сказал Вар, втайне радуясь тому, что их всего сорок семь. — А ты прямо так сильно любишь папайи?

— Папайи?.. Ну да, конечно люблю. Папайя начинает плодоносить уже через десять месяцев. Вот эти, смотри, начнут созревать в октябре. Знаешь, сколько их будет? На каждом растении — пятьдесят штук. А на ста растениях — пять тысяч! Если в каждой из этих пяти тысяч папай — по двести тридцать шесть семян… Короче, ещё копать и копать.

Джолин с размаху воткнула совок в сухую землю и, отковырнув пласт, швырнула через плечо.

Мелкие комья просыпались по Варову уху прямо на потную шею. Он как раз пытался их стряхнуть, прикидывая, не даст ли ему Джолин свой шланг хоть на минутку — смыть грязь, — когда где-то совсем рядом зашуршало. Он шагнул в сторону, подальше от Джолин, яростно орудующей совком, и прислушался.

Кто-то проник на территорию церкви.

19

Из-за угла разваленной церкви, из кустов вышла незнакомая девочка — явно старше Вара, лет четырнадцати. Шорты на ней были как накрахмаленные и белые-белые, у Вара даже заломило в глазах.

Спустившись по пандусу, девочка немного постояла на бордюре парковочной площадки, осмотрела асфальт и нахмурилась. Потом она осторожно двинулась по бордюру — чуть подскакивая на каждом шагу, как гимнастка на бревне. Руки расставлены в стороны, пальцы вытянуты, будто предупреждают весь мир: не мешать, я держу равновесие. И каждый раз, когда девочка подскакивала, её волосы, собранные в хвост, тоже подскакивали. На девочкин хвост почему-то хотелось смотреть: он был чёрный, гладкий и вёл себя так, словно всему вокруг удивлялся.

Не отводя взгляда от непрошеной гостьи, Вар протянул руку и тронул Джолин за плечо.

— Чего ты?..

— Чш-ш.

Джолин выпрямилась. Секунды три она стояла с открытым ртом, будто глазам своим не веря. Потом крикнула:

— Эй!

Чужая девочка окинула их обоих спокойным взглядом, даже не остановилась. На углу она вытащила телефон, сфотографировала парковку. И тем же гимнастическим шагом двинулась дальше по бордюру.

Джолин будто очнулась. Размахивая совком, она решительно устремилась вперёд — даже шляпа слетела.

— Эй, это наш участок!

Вар отбросил лопату. Он ненавидел всякие разборки, от них его душа сжималась в крошечное зёрнышко. Но сейчас он поспешил за Джолин. Наш участок, только что сказала она. «Наш» — это значит его и её, вместе. Прямо так взяла и сказала.

Подходя, Вар понял, что чужая девочка, пожалуй, старше, чем ему сначала показалось: не меньше пятнадцати. Он провёл пятернёй по слипшимся от пота волосам и снова надел бейсболку.

— Во-первых, — сказала девочка, обращаясь к Джолин, — он не ваш. Участок 788 принадлежит «Саншорс-банку».

— А ты работаешь в банке? — вскинулась Джолин. — Банк эксплуатирует детский труд? Тогда я хочу поговорить с кем-нибудь из их руководства.

Девочка, смеясь, помотала головой.

— Я тоже хочу поговорить с кем-нибудь из их руководства. Или с тем, кто купит этот участок на аукционе. Но вот уж что он не ваш, это…

— На аукционе? Каком аукционе? — Джолин полыхнула глазами поверх солнечных очков, но в это самое мгновение Вар увидел её лицо: оно опять было испуганное. И сразу же его сердце часто-часто заколотилось — тук-тук-тук-тук.

Девочка отступила на шаг.

— Этот участок теперь… эм-м… взысканное имущество? По закону так. То есть…

— Когда? — перебила Джолин.

Девочка вскинула руки.

— Откуда я знаю? Всё, проехали. Я не работаю ни в каком банке, не забыли?

Она снова достала телефон и, подняв его над плечом Джолин, сделала ещё один снимок. Пробежалась пальцами по экрану, будто что-то проверила. И обернулась к Вару.

— Всё, я закончила. Так что можете продолжать свои… эм-м, грязевые бои?

Вар втянул шею в плечи. А мог бы — и лицо бы втянул под футболку. Надо было всё-таки вытребовать у Джолин шланг, хоть умыться.

— И чтоб ноги твоей тут не было, — буркнула Джолин себе под нос.

Девочка пожала плечами.

— Моей и не будет.

Джолин направилась к своим растениям с довольным видом, будто одержала победу.

Вар не был в этом уверен. Он догнал девочку, когда та собиралась подняться по ступенькам обратно на развалины.

— Подожди. Твоей не будет… но чьи-то ноги тут будут, ты это хотела сказать?

— Ну это понятно же? Люди из банка. И те, кто придёт устанавливать прожекторы с датчиками движения. И ещё я собираюсь связаться с Одюбоновским обществом…

— Нет! — крикнул Вар. — Никто не должен сюда приходить!

Получилось громко, поэтому через секунду примчалась Джолин.

— Кто сюда собирается приходить? — прошипела она. — Кто?!

Девочка запрокинула голову к небу и постояла так, будто решая в уме какую-то задачку.

— Ладно, — сказала она наконец. — Объясняю.

20

Поднявшись на заднее крыльцо, девочка села с прямой спиной и посмотрела на них сверху вниз, как учительница, ждущая, пока класс успокоится.

Джолин уселась на нижнюю ступеньку и тоже ждала, скрестив руки.

Вар примостился на перилах. У него внутри ещё не улеглось: их участок.

— При плохом освещении, — заговорила девочка, — водоплавающие птицы могут принять мокрый асфальт за пруд. Гуси, утки, журавли.

— Кто сюда должен прийти? — опять спросила Джолин. — Сюда нельзя, между прочим. Тут специально всё загорожено.

Девочка — опять по-учительски — вскинула тёмную бровь, немного помолчала и заговорила снова.

— Мокрый асфальт? И плохое освещение? Они думают, это вода, пытаются на неё сесть и ломают ноги.

— А хоть бы и так, — перебила её Джолин, — при чём тут наш участок?

— Эм-м… — Девочка закатила глаза. — Ну вот, опять: ваш участок?

Вот, опять: их участок.

Закатывание глаз Джолин проигнорировала.

— И что? Ты боишься, что сюда свалятся с неба какие-нибудь гуси?

— Не гуси. Это, — девочка указала пальцем прямо наверх, — миграционный путь канадских журавлей. Их тут пролетают тысячи, каждую осень. Ровно над этим самым местом. Теперь церковь снесли, освещения нет. Я только что измерила парковку: примерно девяносто на пятьдесят футов. Это большая площадь, и это проблема. Плюс ещё подъездная дорожка — видите, как она изгибается? Как река. А если птицы будут пролетать здесь ночью, после дождя?..

Вар оглянулся на парковку. И тут же — он ничего не мог с собой поделать — увидел, как она покрывается птицами: испуганными, искалеченными, кричащими от боли.

И застонал.

— Вот именно. Канадский журавль весит десять фунтов. Рухнуть такой тяжёленькой тушкой на две тонких ноги… — Она встала и отряхнула шорты. Хотя к ним и так неизвестно почему не пристало ни соринки. — Нет уж, этого я не допущу.

Когда девочка проходила мимо, от её волос пахнуло яблочной свежестью. Шампунь, понял Вар и опять пожалел, что не умылся из шланга.

— Ну и что ты собираешься делать? — спросила Джолин. — Вызовешь птичью полицию? Развесишь везде дорожные знаки, чтобы направлять твоих гусей-журавлей в облёт?

— Очень смешно. Не нужны канадским журавлям никакие знаки и никакая полиция. Они пролетают над этим местом миллионы лет. И скоро опять прилетят. Я составляю список всех опасных мест в городе. Мой папа — член городского совета. Я с ним поговорю, и он распорядится, чтобы владельцы участка установили тут освещение. И ещё позову сюда кого-нибудь из Общества Одюбона — они занимаются охраной птиц, вот пусть тоже посмотрят.

Джолин резко выставила ладони вперёд.

— Нет!

— Нет! — Вар спрыгнул с перил.

Девочка оглядела их по очереди.

— Эм-м… да? — Она перебросила конский хвост через плечо и накрутила концы волос на палец. — Я уже обо всём договорилась с папой.

— А ты раздоговорись обратно, — посоветовала Джолин. — Не нужны нам никакие люди из банка. И из охраны птиц тоже.

Девочка опять перевела взгляд с Джолин на Вара.

— Не понимаю. Что у вас тут вообще такое?

21

— Ну, как прошёл день?

Папа откинулся на спинку дивана. Глядя на него снизу, с ковра, Вар размышлял. На самом деле ему очень хотелось рассказать хоть кому-нибудь, как прошёл день. Он даже звонил друзьям, но выяснилось, что Вашон в баскетбольном лагере, а Микейла уехала с подружкой куда-то, где не так жарко.

Он повернулся к телевизору, в котором игроки беззвучно бегали по полю, и заговорил:

— Тот пустой участок рядом с «Рекреацией». Над ним, оказывается, миграционный путь журавлей. Их там пролетают тысячи каждый год. Десятки тысяч.

Папа за его спиной немного поворочался, будто хотел втиснуться поглубже в диван.

— Мм-гм.

— Это где раньше была церковь. Но её снесли — помнишь? Я говорил. Оттуда, конечно, всё забрали, осталось только то, что нельзя вывезти. То, что тяжёлое. Или прикручено намертво. Скамьи, например. Но если их разгрести от обломков, то можно сидеть.

Вар умолк. Сейчас папа наверняка спросит, откуда он всё это знает — он же был в «Рекреации»? Ну или хотя бы предупредит, что по развалинам надо ходить осторожнее: можно напороться на ржавый гвоздь.

Но папа просто сидел откинувшись, с закрытыми глазами, как будто ждал продолжения. Вар вздохнул чуть свободнее. Хорошо, когда тебя слушают.

— А купель не вывезли, и она там стоит. Я и не знал, что это такое, мне рассказали. Кое-кто рассказал.

Вар опять умолк. «Кое-кто». Он и сейчас легко мог вызвать то ощущение: как она взяла его за руку. И как эта рука потом оставалась тёплой. Его ещё никто никогда не брал за руку. Нет, когда он был маленький, родители, может, и брали, но это уже забылось. Он привалился спиной к дивану и уложил голову на папино колено. Папа не двигался.

— Людей окунают в воду, — сказал Вар, подбираясь всё ближе к важному. — И они перерождаются.

Он подождал. Папа опять ничего не сказал.

— Я подумал, хорошо бы мне тоже попробовать. Может, в этот раз повезёт и я получусь больше похожим на вас с мамой.

Вар застыл не дыша. Он это сказал. Вслух. Сейчас папа что-нибудь ответит. Эй, даже не думай! Мы не хотим, чтобы ты менялся! Или: Отличная мысль, сынок!

Вар не знал, какой из двух ответов он хочет услышать. И от какого из двух ему станет ещё хуже.

Тут папина рука упала с диванной подушки и скользнула вниз по Варовой щеке.

На миг Вар сжался от страха: с закрытыми глазами и приоткрытым ртом папа был очень похож на тех людей, которых той ночью возили на каталках по больничному коридору. Но тут папа раскатисто всхрапнул, и Вар опять задышал.

Он поднял папину руку и тихонько положил обратно на подушку.

Потом дотянулся до пульта и включил звук, чтобы слышать комментатора. Еле-еле, на минимальной громкости. Но когда папа проснётся, Вар хотя бы сможет пересказать ему ход игры.

22

Он тянул верёвку изо всех сил уже пять минут — и наконец колокол сдвинулся, застонал, и сразу что-то мелко, звонко хрустнуло. Вар бросился к купели и заглянул через край.

Всё оказалось очень плохо. Колокол проломил дно, и теперь посреди купели темнел глубокий кратер.

При виде этой пробоины то, что находилось всегда у него в груди, — душа? — сникло. А сам он молча опустился на ступеньку.

Ванна, в которой перерождаются. Он уже никогда не сможет наполнить её водой.

И никогда не выйдет из неё обновлённым.

До конца жизни он будет разочаровывать родителей своей ненормальностью и антисоциальностью, этим своим внутри-снаружи. И в каждом учительском письме к родителям будет про него написано: Вар должен активнее участвовать в работе класса! — притом что «участвовать» всегда означает как можно громче выкрикивать ответы, не задумываясь над вопросами. Или: Вар очень способный мальчик, но тщательно это скрывает! Или вот такое: Иногда я вообще забываю, что Вар сидит у меня в классе.

Что это за учитель, который забывает про ученика просто потому, что ученик ведёт себя тихо?

Тут на ступеньку рядом с Варом выскочила ящерица и оттопырила свой алый воротник.

— Да не собираюсь я с тобой драться, — сказал ей Вар и поднял руки.

Бывшая церковь вся кишела ящерицами, они выползали погреться на горячих обломках шлакобетона. И пусть бы себе грелись сколько угодно, места полно; но теперь каждый раз при виде ящерицы Вар вспоминал, как мама в тот день жалела: почему у них не нормальный ребёнок. Лучше бы ему перед этим встретилось какое-нибудь другое животное, не такое привычное. Например, сатурния луна, которая сидела однажды у них на сетчатой двери. Большая, с ладонь, и с бледно-молочно-зеленоватыми трепещущими крылышками.

— Уходи, — сказал он ящерице.

Ящерица на ступеньке моргнула.

Вар наклонился посмотреть поближе. У ящериц, как и у кошек, и верблюдов — и ещё у трубкозубов, Вар читал про них, — есть дополнительное полупрозрачное третье веко; и этим третьим веком они «задёргивают» глаз вертикально, как шторкой, будто говорят: Большое спасибо, ничего не нужно. Предпочитаю побыть наедине с собой.

Вот она сидит, животное с антисоциальными веками. А может, и правильно, что ему тогда встретилась именно ящерица. Чтобы он всегда помнил, какое он разочарование для родителей.

На глазах у Вара вскипели слёзы, горло будто стянуло узлом. Он зажал голову между колен, радуясь, что его никто не видит.

Через минуту послышался странный звук, будто металлом по асфальту. Обернувшись, Вар посмотрел над бортиком купели в сторону парковки.

Джолин шла по парковке, волоча за собой огромную кувалду, похожую на молоток пещерного человека. На руках у Джолин болтались длинные, по локоть, кожаные перчатки; с шеи свисали защитные очки. А на лице было самое целеустремлённое на свете выражение.

Вар спустился с купели, вышёл на заднее крыльцо и остановился. Она всё-таки будет пытаться.

Вчера она спровадила ту девочку — по имени Эшли, как выяснилось, — заявив, что отковыряет весь асфальт, чтобы птицы о него не разбивались. «И всё! Нет асфальта — нет проблемы. Но только, чур, чтобы тогда уже никаких банкиров, никаких птичьих защитников и никаких осветителей — нечего им сюда соваться. И никакой тебя. Ясно?»

Эшли фыркнула. Но Джолин в ответ опалила её таким взглядом, что Эшли отвернулась, перелезла через сетчатый забор и запрыгнула на свой велосипед. «Ага, давай, — сказала она, уже ставя ногу на педаль. — Я только заеду на той неделе и посмотрю, что у тебя получилось».

Вар был уверен, что Джолин это ляпнула просто так: он потом спросил, как она собирается отковыривать асфальт, — она даже не ответила. Только посмотрела, где солнце, закинула инструменты в живую изгородь, вытащила из зарослей чёрный мешок для мусора — и ушла.

А теперь вдруг явилась, с этой пещерной кувалдой.

Откуда-то из-за пояса Джолин вытянула толстый железный прут не меньше фута длиной и, присев на корточки, воткнула один конец в трещину асфальта. Встала, натянула защитные очки, подняла кувалду над головой и — как жахнет по другому концу. Звяк.

Обернувшись к Вару, она ткнула пальцем в асфальт: смотри.

Вар помотал головой: сама наобещала неизвестно чего, сама и разбирайся.

Но Джолин продолжала тыкать пальцем.

Он не спеша спустился с крыльца, подошёл. Просто глянуть.

От асфальтового покрытия откололся длинный треугольник.

— Оттащи в сторону.

Вар обернулся на бесполезную купель. В горле опять всё стянулось в узел.

— Не хочу. У меня нет здесь больше никаких дел. Пускай приходит кто угодно, мне плевать. Извини, Джолин.

Он повернулся и пошёл в сторону «Рекреации». Ноги волоклись как каменные.

— А мне плевать на твои извинения. Смотри, какой кусище откололся. Поможешь мне его оттащить.

Вар продолжал идти.

— Нет. Пока, Джолин.

— Не нет, а да. Потому что…

Молчание. И потом:

— Ты мне нужен. — В голосе Джолин что-то зазвенело и завибрировало, как в будильнике.

Он оглянулся, и весь залп — тук-тук-тук-тук, — сразу все сто стрел воткнулись точно в цель. Зажав грудь рукой, он рванул назад.

Джолин стояла распрямившись и часто моргала, пыталась удержать слёзы внутри.

— Биссис Ставрос с «Греческого рыдка» обещала продать всё, что я выращу… — Она шмыгнула носом. — Это куча дедек.

— Дядек?..

Джолин шмыгнула сильнее.

— Денег. Я сказала, денег. Они мне нужны.

— А-а. Но… Джолин, это невозможно. У тебя не получится расковырять всю парковку и убрать весь асфальт.

— Должно получиться. Если эта богатенькая девчонка притащит сюда все эти толпы народу, тогда… я останусь без моего участка. — Она перестала бороться со слезами, теперь они свободно лились по её щекам. — А я не могу остаться без моего участка.

Эти слёзы.

— Ладно, ладно, подожди, — сказал он. — Дай подумать.

Он стал озираться, как будто ответ мог носиться в воздухе. И увидел сторожевую башню. Сторожевые башни очень полезны, с них открывается вся картина целиком. И всё сразу делается яснее.

— Стой здесь. Не бойся, — сказал он и направился к железной лестнице.

Сверху ему открылась вся картина целиком. И всё сразу сделалось яснее.

Его сердце воспарило. Оно именно воспарило — как и пишут в книгах, — а на освободившееся место хлынула надежда.

Асфальт, о который разбиваются птицы, — тротуар спереди и по бокам, парковка сзади — окружали церковь, как ров.

Как ров.

23

— Вот, смотри, это после вчерашнего дождя, — сказал Вар. Во внутреннем углу парковки стояла лужа дюйма два-три глубиной. — Просто вон тот водосток забит строительным мусором. А мы возьмём и забьём остальные водостоки тоже.

— Да? А сила тяжести? — буркнула Джолин, размазывая слёзы по щекам.

— Что «сила тяжести»?

Джолин взмахнула руками, обводя парковку вместе с дальними углами.

— Как вода удержится с той стороны? И со всех остальных сторон? — Её руки продолжали махать и махать, будто у них истерика и они не могут остановиться.

Вар обернулся к развалинам и тоже взмахнул руками.

— Видишь, сколько обломков? Их тут целые горы, миллионы. Мы построим из них стену. Со всех четырёх сторон. А внутри стены будет ров.

Руки Джолин упали, словно от изумления.

— Что, правда? Мы можем это сделать?

Вар представил: кругом разлилась вода — три фута глубины с задней стороны парковки, — надёжно защищая его замок. Ух ты! Смотри.

Королевские пальмы ободряюще кивали, будто им не терпелось поскорее отразиться в водной глади.

И двое детей решили строить ров, пронёсся закадровый голос у Вара в голове. Справятся ли они с этой задачей?

— Ну, значит, придётся, раз иначе никак, — сказала Джолин.

Вар оцепенел. Он что, произнёс это вслух?!

И тут ему в голову пришла ещё одна мысль, и она была ещё невероятнее. То, что они построят, — это будет не просто ров для птиц.

Это будет громадная ванна, из которой выходят посветлевшими, как монетка после кока-колы. В которой рождаются заново.

И в которой будет святая вода — неважно, как и от чего она святеет, — много воды.

24

Сложность была в том, что тот железный шар, которым рушили церковь, не развалил её на аккуратные отдельные шлакоблоки. Таких отдельных блоков Вару удалось вытащить из завалов с десяток, но на том дело и кончилось. И ещё несколько обломков по два-три блока. А все остальные были намертво скреплены между собой раствором и лежали громадными неподъёмными глыбами, плитами — иногда размером с автомобиль, — и из них торчали гнутые железные арматурины.

Вар наклонился над глыбой из пяти блоков и стал тянуть что было сил. Глыба лежала не шелохнувшись. И, похоже, усмехалась.

— А можно её раскокать на две половины?

— Не здесь, — решила Джолин. — Вон тот пролом в стене слишком большой, нас могут увидеть с улицы. Давай внизу, на парковке.

Вар обвязал глыбу верёвкой, и вдвоём за пять минут они доволокли её до заднего крыльца. Ещё одно титаническое усилие — и глыба, съехав по ступенькам, рухнула на асфальт.

Вар, спотыкаясь, добрёл до ближайшего пятачка травы и тоже рухнул. А занимался бы он любым, неважно каким спортом — у него бы небось наросли хоть какие-то мускулы.

Джолин нацепила защитные очки и воткнула прут в трещину в центре глыбы. Поправила, чтобы стоял вертикально, и подняла кувалду. В какой-то момент — прямо над головой — пещерный молоток в её руках-макаронинах дрогнул. Но Джолин выровняла его и с размаху опустила на торчащий прут. Глыба раскололась надвое.

— У тебя такой вид… — начал Вар, подыскивая подходящее слово. Подыскалось «героический», и это было правильное слово во всех отношениях, но рот испуганно сомкнулся, отказываясь его произносить.

— Да знаю я, какой у меня вид, — отмахнулась Джолин. Она оттянула от лица защитные очки и, скорчив недовольную гримасу, передвинула их на лоб. — Но миссис Ставрос сказала: если я не буду их каждый раз надевать, она заберёт все свои инструменты назад. И не даст мне больше ни одного гнилого банана.

— А? Кто? — одурело спросил Вар: он ещё не пришёл в себя после того, как чуть не сморозил про героический вид тощей девочки, перепачканной в земле.

— Ну, помнишь? Миссис Ставрос, это все мои гнилые фрукты.

— Она человек, — рассеянно пробормотал Вар.

— Ну естественно, человек. Хозяйка рынка, я же рассказывала…

— Я имел в виду, что нельзя так говорить, — сказал Вар и тут же пожалел: он же сам терпеть не может, когда мама начинает его поправлять. А теперь вот Джолин вытаращилась и ждёт объяснений… придётся что-то ей объяснять.

— Ну просто миссис Ставрос и гнилые фрукты — это не одно и то же. Она человек. А гнилые фрукты — это просто вещь. А ты сейчас сказала, что человек — это вещь.

Джолин отпустила кувалду и уселась прямо на асфальт.

— Прости, — промямлил Вар. — Это неважно.

Он подошёл к расколотой глыбе и, ухватившись за тот кусок, что поменьше — из двух блоков, — незаметно глянул на Джолин.

Она продолжала сидеть на асфальте. Пальцы, сжимавшие железный прут, побелели.

— А я и раньше так говорила. Но никто меня не поправлял.

— Да неважно это, честно. Люди вообще часто говорят что попало, особенно когда торопятся.

Вар сомкнул полусогнутые колени и рывком поднял на них обломок шлакобетонной глыбы. Хотел шагнуть, но ноги предательски задрожали. Он бросил обломок и вытер лоб.

— Хорошо, что ты меня поправил, — твёрдо произнесла Джолин, будто он не мямлил своё «неважно», будто его вообще здесь не было. — Потому что люди и вещи — это разное. Вещь можно выкинуть. Лучше, конечно, её на что-нибудь использовать. Но иногда вещь становится мусором. А человек никогда не бывает мусором. Нельзя говорить, что человек — это вещь.

25

Джолин направила рассеивающую струю из шланга вертикально вверх, на перистые листья королевских пальм. От странного «дождя наоборот» пальмы радостно затрепетали и тотчас обрушили ответный дождь на Вара и Джолин, валявшихся внизу.

Пока они прохлаждались в тени, Вар кое-что подсчитал в уме.

— Сегодня с утра мы уже построили пять футов стены, причём со стороны парковки, где стена будет самая высокая. Длина рва по всему периметру — примерно четыреста футов, но вдоль переднего фасада и с боков пойдёт быстрее, там уровень выше, значит, стена может быть ниже. С магазинной тележкой, если ты и правда её добудешь у этой тётеньки из «Греческого рынка», справимся за четыре недели.

— А как насчёт… — Джолин взмахнула рукой в сторону «Рекреации».

— Ну как… — Вар думал, что ответить. Он не собирался вообще не возвращаться в лагерь. Но дело в том, что он совершенно не мог себе представить, как он туда вернётся. — Там, конечно, замечательно. И куча всякой каникуляции. Но я не обязан туда ходить.

Джолин дунула на чёлку и вздёрнула бледную бровь.

— Просто моя бабушка сейчас лежит в больнице. А родителям надо, чтобы они хотя бы из-за меня не беспокоились — ну, что я дома один и мне нечем заняться. А здесь же я не один. И мне очень даже есть чем заняться. Так что им типа всё равно.

— А почему бабушка в больнице, что с ней?

— Упала. У неё перелом шейки бедра… На правом бедре и на левом.

— Почему упала?

— Ну как почему… Нипочему. Просто упала.

— Люди не падают просто. — Джолин сняла шляпу и помахала ею в воздухе. — Так не бывает, что стоишь-стоишь, и вдруг — бац, и ты уже лежишь, и кости сломаны. Что-то сначала должно случиться. Что случилось?

— Я… не знаю, меня там не было. — Вар отвернул голову. На него вдруг накатило непонятное гадливое чувство: словно он приподнял камень — а под камнем шевелятся личинки, полным-полно.

Он там был. Но он был в бассейне, под водой, ждал, пока загорятся какие-то дурацкие огоньки. Может, с Велика-Важностью и правда что-то случилось? Из-за её состояния, в смысле старости? И он должен был её защитить?

Он перекатился на бок и вырвал клок травы.

— У неё двойной перелом, и ей пришлось заменить два тазобедренных сустава. Всё.

Джолин подпёрла голову локтями и скинула на траву зеркальные очки. Глаза у неё странно заблестели, от чего Вар почувствовал себя ещё гаже.

— А с теми что сделали?

— С кем — с теми? — Хотя он уже понял, о чём она спрашивает.

— С её старыми суставами. Которые заменили на новые. Куда потом девают части людей? Странно, что я раньше об этом не задумывалась.

— Что-то с ними делают, наверное. Неважно. Пора дальше работать, вставай.

— Неважно? — От такого глубокого невежества Джолин выпучила глаза. — А кое-где, между прочим, всё, что уже не нужно, просто бросают, оставляют грифам и крысам. Ничего, если с бабушкиными суставами так? Или если их свезли на свалку? А по свалкам шастают всякие люди, выискивают, что бы продать. И как, ничего, если старые бабушкины суставы кто-то откопает и выставит на продажу?

— Да нет, это совсем какой-то ужас, не может такого быть.

— А, ну да, я забыла: некоторые у нас живут в Волшебной Стране Справедливости. — Она откинулась назад и закрыла лицо шляпой. — А здесь, в реальном мире, бывает, что и ужасы случаются.

Вар вскочил.

— Всё, отдохнули. Работаем дальше.

26

После этого Вар перестал разговаривать с Джолин и до следующего перерыва демонстративно не произнёс ни слова — чего она, кажется, вовсе не заметила. Но когда она собрала инструменты и, забросив их в живую изгородь, направилась к подъездной дорожке, он понял, что не хочет оставаться один.

— Эй… ты домой, обедать? Я подожду.

— Не домой. — Наклонившись, она вытянула из кустов мусорный мешок. Потом кивнула на компостные кучи. — За кормом для компоста.

— Я с тобой.

— Нет. — Она помотала головой и ушла.

Вар, хотя ему и не хотелось есть, достал свой ланчбокс и полез на башню. Вяло сжевал подсохшие бутерброды с арахисовым маслом; выпил сок, горячий как суп.

Банан на жаре покоричневел. Вар перебросил его через стену башни и, глядя, как он летит вниз, вспомнил слова Джолин: Люди не падают просто. С Велика-Важностью что-то случилось.

На последней, одиннадцатой странице своего доклада Вар поместил написанный от руки Рыцарский кодекс чести. Его пришлось столько раз переписывать, чтобы всё встало ровно как надо, что Вар успел запомнить все тринадцать правил. Правило три гласило: Уважай тех, кто слаб, и становись всегда их защитником.

Он не стал защитником собственной бабушки, когда она была слаба. «Велика-Важность, я вижу, ты сегодня плохо себя чувствуешь, — вот что он мог бы ей сказать. — А ты ведь в таком состоянии. Ну то есть в таком возрасте. Давай вызовем тебе врача».

Кто ему мешал?

Королевские пальмы по ту сторону парковки поникли, как будто им было за него стыдно. Зато ниже росла стена, и она давала ему надежду. Скоро ров, в котором перерождаются, наполнится водой. И он сможет родиться заново. На этот раз он родится не только нормальным ребёнком, но таким ребёнком, который заметит, когда его бабушка будет плохо себя чувствовать. И который обязательно что-нибудь с этим сделает.

27

Спустя неделю всё вошло в колею, и дни стали похожи один на другой.

Утром, когда три королевские пальмы затеняли папайи, Вар помогал Джолин с садовыми работами. Пока он копал, Джолин читала ему лекции по истории переработки мусора. Иногда она опять начинала строить дикие предположения о том, что сделали со старыми тазобедренными суставами Велика-Важности, но Вар её просто обрывал. Всё остальное его вполне устраивало.

На первых папайях уже завязались плодики; вторая смена, перебравшись из тесных жестянок в хороший, жирный компост, радостно топырила во все стороны свежие зелёные пёрышки. К освободившимся сорока семи чипсорешковым банкам добавилось тридцать новых, Джолин гвоздём продырявила им днища и посадила в каждую по семечку. И все семьдесят семь новеньких папай уже начали поднимать из земли крохотные головки, будто желали поскорее увидеть, что тут за веселье.

Потом тень уползала, и наступало время стены.

Когда Вар впервые предложил Джолин свой солнцезащитный крем, она глянула на него так, словно он протягивает ей тюбик тёплой слюны; но скоро она, как и он сам, привыкла и, кажется, стала получать удовольствие от летучего кокосового запаха.

Они обматывали обрушенные куски стены верёвкой, вместе подтаскивали их к ближайшему пролому и спихивали вниз. Шланг был всё время под рукой: когда плывущий от развалин жар иссушал горло до состояния наждачной бумаги, они открывали кран и долго пили горячую, резиновую на вкус воду.

Выданной миссис Ставрос кувалдой Джолин распоряжалась единолично, Вара не подпускала. Он делал вид, что возмущён до глубины души, но на самом деле испытывал облегчение: а вдруг он не сможет размахивать этой пещерной штуковиной так, как она, что тогда?

После того как Джолин разбивала очередную глыбу на отдельные шлакоблоки, Вар грузил их на магазинную тележку, катил к краю парковки и сразу укладывал на место. Эта часть работы ему нравилась больше всего: он подгонял блоки друг к другу, заполнял промежутки полиэтиленовыми пакетами с гравием, щели замазывал принесённым из дома — из сарая — герметиком.

И стена росла понемногу каждый день, как папайи.

Работа всегда заканчивалась около часа, когда Джолин, подхватив мусорный мешок, отправлялась в «Греческий рынок» за овощами-фруктами для компоста.

Вар опять говорил, что пойдёт с ней, но она опять отказывалась. Чем упорнее она отказывалась, тем сильнее ему хотелось.

— Но почему?! — заупрямился он спустя несколько дней.

— Потому что я так сказала.

— Да с чего ты вообще взялась устанавливать правила? Это несправедливо!

Джолин закатила глаза.

— Ах, да-да-да, конечно! Волшебная Страна Справедливости. — И, обогнув его, направилась к сетчатому ячеистому забору.

И он сдался и больше об этом не заговаривал. Всю вторую половину дня ему было одиноко, но не одиноко-одиноко, а одиноко и спокойно. Он поднимался на башню и съедал там принесённые из дома бутерброды. Потом наполнял новые полиэтиленовые пакеты гравием, выстилал ими сегодняшний отрезок стены. Работал над своим витражным окном. Или отмывал очередной расчищенный кусок пола. Он уже доделал солнечные часы и начал строить трон.

Ещё неделя — всё то же, то же, то же.

Потом наступила пятница.

28

В пятницу, когда Вар сидел на башне, на улице перед церковью остановился автомобиль.

Автомобиль был большой, гладкий, серьёзного угольного цвета. Из автомобиля вышел человек в костюме, тоже серьёзного угольного цвета. И даже с башни было видно, какие у него до блеска начищенные туфли.

Это хороший знак, решил Вар. Человек в таких до блеска начищенных туфлях никогда не ступит на такой пыльный и грязный участок.

Человек не ступил. Он очень целеустремлённо направился к середине сетчатого ячеистого ограждения. Поставил на тротуар кожаный чемоданчик, открыл.

И, достав из него ярко-жёлтую табличку, прикрепил прямо к сетке. А потом защёлкнул чемоданчик, вернулся к своему автомобилю и уехал.

Вар почти скатился по лестнице, подбежал к Джолин и молча указал на ограждение. Кажется, она поняла.

Ярко-жёлтая табличка была прикручена к сетке сверху и снизу. Чтобы всем было ясно, что она никуда не денется.

ОСЕННИЙ ОТКРЫТЫЙ АУКЦИОН

Участок № 788

НАЗНАЧЕНИЕ: КОММЕРЧЕСКАЯ ЗАСТРОЙКА

Вар перевёл взгляд с таблички на лицо Джолин. Оно было испуганное. Все сто стрел сразу, прямо в цель. Он прижал руку к груди.

— Ладно, Джолин, ничего. Всё будет хорошо.

Но это были пустые слова. Джолин качала и качала головой, не могла остановиться. А потом сорвалась с места и припустила прочь. Но тут же резко свернула и исчезла в зарослях кустарника на заднем дворе «Греческого рынка».

Стоя в одиночестве перед сетчатым забором, Вар почувствовал себя совсем беззащитным. Поэтому он перелез обратно и побрёл к крыльцу.

Всё здесь выглядело теперь иначе. Развалины церкви, сад Джолин, весь участок — всё казалось ужасно хрупким. И всё будто взывало о помощи.

Уже ставя ногу на подъёмный мост, Вар заметил под кустом остролиста короткий проблеск — что-то металлическое?

Он подошёл, наклонился: да, брошенный рекламный щит-раскладушка. Вар вытащил его, поставил домиком.

С обеих сторон щита чёрными пластмассовыми буквами была выложена надпись: НЕ БОЙСЯ.

Тут же у него в голове всё начало прокручиваться по новой: сначала Джолин, страх на её лице, когда она прочитала объявление об аукционе, потом он сам, тук-тук-тук-тук прямо в сердце.

Вар отнёс раскладушку к папайевому саду и поставил между двумя рядами банок.

НЕ БОЙСЯ, Джолин.

29

— Это что ещё такое? — Джолин стояла, уперев кулаки в бока.

Вар отступил на шаг от раскладушки.

— То, что написано. Не бойся.

Костяшки на кулаках Джолин побелели.

— Кто сказал, что я боюсь?

— Да ладно. Я видел твоё лицо, когда ты это прочла.

Взгляд Джолин перескочил на ограждение перед главным крыльцом, и ему вдруг показалось, что она просела, как будто внутри у неё не стало скелета.

— Они никогда не созреют. Я никогда их не продам, у меня никогда не будет этих денег. Дура я. — Размахнувшись, она пнула ближайшую жестянку с только что проклюнувшимся ростком.

Вар бросился к опрокинутой банке, поставил её и как мог утрамбовал почву вокруг маленькой папайи.

— Так нельзя, это неправильно, — сказал он. — Мы же отлично всё здесь устроили.

Джолин гневно помотала головой.

— Может, в Волшебной Стране Справедливости всё происходит правильно. А у нас вот так.

Она пинком опрокинула соседнюю банку.

— Я не оставлю их тут, не хочу, чтобы их раздавил бульдозер. Лучше я сама их убью.

— Перестань.

И ещё одну банку. И ещё.

— И мне придётся искать какую-то работу.

— Нет, Джолин. Мы не допустим этого. Мы что-нибудь придумаем. Ты не потеряешь свой сад.

— О чём ты?

А о чём он?

Вар вдруг увидел перед собой одиннадцатую страницу своего доклада. И на этой одиннадцатой странице будто зажглось число: 12. Всегда сражайся за Правоту и Добро, против Несправедливости.

Вот он о чём.

О том, что это Несправедливость. А он должен сражаться за Правоту и Добро.

И на самом деле это и есть та цель, к которой будет устремлена его жизнь, — прямо сейчас он это понял.

Он расправил плечи, стал выше.

— Я этого не допущу, Джолин. Я спасу твой сад.

Джолин фыркнула.

— Мне интересно, как ты собираешься это делать.

— Пока ещё не знаю. Но сделаю. Я клянусь.

— Клянёшься?

— Обещаю. Даю слово.

— Правда?

— Правда.

Джолин долго не отводила от него взгляда. Потом она подняла опрокинутые «ЧипсОрешки». Когда она обхватывала ладонями накренившиеся стволики, возвращая их на место, её руки складывались как для молитвы.

Потом она ушла, оставив Вара наедине с его клятвами.

Конечно, это было безумие — обещать то, что невозможно выполнить.

Но ему было всё равно. Потому что как только эти слова произнеслись, его сердце — которое до этой минуты, как он вдруг понял, билось без всякого смысла — просто гоняло кровь туда-сюда, — его сердце рванулось из груди вверх, как будто оно родилось заново птицей и сейчас парило где-то у верхушки сторожевой башни.

И вид оттуда открывался потрясающий.

30

Дома в эту пятницу тоже кое-что изменилось.

— Ты её перевезла? — спросил Вар, входя в кухню. — Она теперь в реабилитационном центре? Всё в порядке?

— Всё хорошо, — ответила мама. — Врачи говорят, она быстро восстанавливается. И она опять становится такой же, как раньше. Представь: мы и часа там не провели, а она уже объясняет персоналу, как лучше составить график диализа почек для её соседки по палате! Ну кто ещё так может, кроме Велика-Важности, а?

Тугой узел тревоги у Вара внутри стал ослабевать.

— Вообще-то я знаю ещё кое-кого, кто…

— Ну что ж, значит, мне тоже достался этот ген, — согласилась мама, смеясь. — Подожди, сейчас приготовлю тебе что-нибудь поесть. Как я по тебе соскучилась. — Она открыла холодильник и нахмурилась. — Ну вот. Ни одного фрукта. И ни одного овоща.

При этих её словах Вар вдруг ясно увидел, как с помощью очень простого обходного манёвра он может выиграть сражение за «Греческий рынок». Манёвр будет называться «Анти-Джолин».

— Могу завтра купить, — небрежным тоном предложил он. — Рядом с «Рекреацией» есть овощной.

Мама порылась в бумажнике и достала две двадцатки.

— Только смотри, чтобы без гнили.

Вар помыл руки с мылом и щёткой, сел и стал смотреть, как мама вытряхивает на тарелку крекеры из пачки и нарезает чеддер.

— Где этот реабилитационный центр? — спросил он, когда мама тоже села за стол. — Я её проведаю, ок?

— Не «ок», а «можно я её проведаю?». Можно, да, это от нас недалеко, в городе. Думаю, можешь после лагеря сесть на автобус и доехать. У меня съездить вместе с тобой не получится — свободного времени ноль. Иногда буду к ней заскакивать по пути с работы, но… — Мама уронила голову на руки. — Столько всего сразу навалилось. Страховка. Что делать с её мебелью, если ей придётся переезжать? Просто кошмар.

Вар опустил руку с крекером. Если с Велика-Важностью что-то случилось — потому что она, вот в таком её состоянии, упала, а он её от этого не защитил, — значит, весь этот кошмар — его вина.

— Но тебе не о чем беспокоиться. Мы с дядей Саем со всем этим разберёмся.

В горле у Вара опять что-то сжалось. Но он сглотнул и сказал:

— Нет, мама. Вы должны говорить мне о таких вещах.

Вдалеке прокатился гром, и они оба вздрогнули. Вар обернулся к окну. Небо выглядело жёлтым и бугристым — как дыни-канталупы, которые Джолин вывалила вчера на компостную кучу. Гроза надвигалась как по расписанию.

— Мам, правда. Я ведь уже не какой-нибудь маленький ребёночек.

— Эй, ну что ты говоришь! Конечно, ты не какой-нибудь маленький ребёночек. Ты мой маленький ребёночек. Других у меня нет.

Вар не ответил. Мама часто это повторяла. Только раньше после таких слов он чувствовал себя бесценным сокровищем. А сегодня ему показалось, будто мама накинула на его лицо толстое одеяло.

Она протянула руку и провела большим пальцем по его лбу вдоль линии волос.

— Какой ты пыльный. Что ты сегодня делал?

— Ну как… мы занимались садоводством.

— Мы? Кто «мы»? — спросила мама и вся засветилась такой надеждой, что у Вара упало сердце.

— Мама, не беспокойся обо мне.

— Ну, я беспокоюсь, всё-таки… — Она подняла лежавшую на коленях салфетку и сложила её аккуратным треугольником. — Я в детстве…

— Знаю, знаю. Была президентом класса, имела миллион друзей. А папа ходил в три спортивных секции. Я помню.

— Я хочу только, чтобы ты был счастливым.

Он подумал, не сказать ли ей, что иногда он счастлив, когда просто остаётся один. Но нет, она не поймёт, сколько бы он ни пытался. Это Вар усвоил ещё в тот вечер перед своим восьмым днём рождения, когда мама неожиданно влетела к нему в комнату и крикнула:

— Ты что, не слышишь, что я тебя зову? — Глаза у неё были испуганные.

Вар растерянно поднялся на ноги. Он что-то сделал не так, но что?

— Извини, я просто…

Мама заметалась по комнате, включая свет — лампу, вторую лампу, люстру. Огромные тени, которые закатное зимнее солнце отбрасывало на потолок, исчезли.

— Просто лежишь на полу, один, в темноте? Почему ты меня не слышишь? Ты не понимаешь, что я беспокоюсь? Что ты делал?

Мамины вопросы сыпались слишком быстро, или его мозг поворачивался слишком медленно.

— Я… думал про восьмёрки.

— Что?..

— Смотрел, — поправился он. — Смотрел на восьмёрки, ну что они просто круги на кругах. — Он надеялся, что ответил правильно и что этот ответ прогонит беспокойство с маминого лица.

Не прогнал.

— Вар, я не спрашиваю, на что ты смотрел. Я спрашиваю, что ты делал.

— Я делал в уме. — Он указал на потолок, чтобы мама увидела, как гипсовые завитки выстраиваются в бесконечность вертикальных значков бесконечности. — Видишь?

— Ох, Вар. — Мама опустилась на кровать, уронив голову на руки. — Я всего-навсего хочу, чтобы ты был счастлив.

Вар растерялся ещё больше. Вот же он только что лежал на полу и чувствовал себя счастливым — прямо физически. Как будто он проглотил светящееся семечко. Но мамино лицо было так печально.

— Мам, я постараюсь, — сказал он тогда. И собирался выполнить своё обещание. — Я буду больше стараться.

Прошло три с половиной года. Но, видимо, он так и не постарался достаточно.

— Как ты думаешь, человек может переделаться? — спросил он. — Ну, скажем, что-то с ним не так, а он берёт и начинает всё сначала, и становится как новенький?

— Нет. Боюсь, что нет. У бабушки хороший, благоприятный прогноз, но как новенькая она уже не будет.

Вару внезапно сделалось одиноко, но только не одиноко и спокойно, а одиноко-одиноко. Он встал отнести свою тарелку в раковину. Мама тоже встала и подошла к настенному календарю.

— Ещё шесть недель, — сказала она, — и этот дом будет нашим.

Тут громыхнуло совсем рядом, так что они оба вздрогнули от неожиданности. Вар обернулся. За окном клубились чёрные тучи.

Мама шагнула к окну и прижалась к оконному стеклу лбом. С той стороны по стеклу уже барабанил дождь.

— Всё будет хорошо, — сказала она.

Вар не понял, кому она это сказала, себе или ему.

— Всё будет хорошо, — повторила она, как будто тот, кому она это сказала, не поверил с первого раза и она старается его убедить.

Вар думал про жёлтую табличку, про данное слово, которое невозможно сдержать, про то, что бабушка упала, а он ничем ей не помог.

— Всё будет просто отлично.

Он не был в этом уверен.

31

На следующий день Вар, лёжа на боку, смотрел, как Джолин, в облаке цементной пыли, размахивает своим пещерным молотком. Всё утро он не отходил от неё: вдруг она опять решит, что надежды нет, и бросит свой сад на произвол судьбы? Но Джолин старательно рыхлила почву в траншее вокруг маленьких папай, и это могло означать только одно: она поверила ему. Чудо, думал он с облегчением и одновременно с тревогой.

— Тебе не кажется, что на этом участке всё ощущается как-то по-другому? — спросил он Джолин. Он снова пытался угадать, как именно вода становится святой, — хотя, конечно, он не собирался признаваться в этом Джолин: может, они и не враги, но план с перерождением казался ему самому таким храбрым и встопорщенным, что и не объяснишь никому. Особенно теперь, когда этот план так видоизменился. — В смысле, здесь же была церковь. Как ты думаешь, это должно ещё чувствоваться?

— Я говорила. — Она грохнула кувалдой по шлакобетонной глыбе. — Всё, что тут было святого, уже забрали.

— А как это вообще почувствовать, святое или нет? Как думаешь, если что-нибудь святое вернётся, мы заметим?

Пальмовые листья наверху вдруг зашумели предостерегающе. Вар сел. Шоркнули о гравий колёса подъехавшего велосипеда, потом руль звякнул о сетку — велосипед прислонили к ограждению. Вар и Джолин проследили, как Эшли уверенно перелезла через забор и, спрыгнув, отряхнулась.

Когда она увидела строительные работы по всему периметру, спокойствие её улетучилось. Она двинулась в сторону парковки, ускоряя шаг.

— Проваливай, — угрожающе сказала ей Джолин. В защитных очках она была похожа на стрекозу, которая только что высмотрела съедобную букашку. — Видишь, мы разобрались с асфальтом. Он весь будет под водой. Так что чао.

Эшли скептически оглядывала их стену.

Джолин бросила кувалду и сдёрнула очки.

Вар на всякий случай шагнул вперёд и остановился между девочками.

— Да, всё верно. Когда мы достроим эту стену, здесь будет ров.

— Ров? Как вокруг замка? Но это… эм-м… глупость какая-то?

Вар отвернулся. Его лицо горело. Ров — это не глупость. Многие люди думают, что ров служил защитой от врага, который хочет взять замок приступом, — и только. Но в сто раз опаснее, когда враг начинает рыть подкопы. А если есть ров, то никакой подкоп уже не выроешь.

— Тебе, — Эшли обращалась прямо к нему, — хочется побыть рыцарем в блестящих латах? Таким героическим героем, защитником прекрасной дамы, да? Спишь и видишь?

Вар не мог больше стоять и всё это выслушивать. Рыцари не сдавались, рыцари не предавали, рыцари вершили справедливость, твердил он про себя, поднимаясь по ступенькам заднего крыльца. Вдобавок это рыцари, а не кто-то, придумали, как вести целеустремлённую жизнь, они её практически изобрели. С семилетнего возраста их цель состояла в том, чтобы подготовиться к принятию рыцарского звания. А после посвящения в рыцари — в том, чтобы служить своему сеньору.

Разве что, думал он, поднимаясь по винтовой лестнице на башню, насчёт защиты прекрасной дамы могут возникнуть вопросы.

Вар помнил, как он в тот вечер вручил маме свой доклад, а она открыла его и вдруг возмутилась: «Нет, ну это полная чушь!»

У Вара, сидевшего на полу рядом с её креслом, внутри всё упало. «Миссис Спрег не считает, что это чушь. Она поставила мне А». — «Да я не про доклад. Доклад у тебя хороший. Но вот это, смотри! — Мама ткнула пальцем в страницу одиннадцать. — По-твоему, для чего им понадобилось это защитничество? Если бы мужчины изначально не лишили женщин всех прав, то и не надо было бы пыжиться — мол, ах какие мы храбрые защитники и кавалеры! Я и говорю: чушь».

После этих маминых слов Вар ещё несколько дней ходил как в воду опущенный. Если Рыцарский кодекс чести теперь никому в мире не нужен, значит, у него нет ни единого шанса прожить собственную жизнь по законам чести и служить своему сеньору. И, главное, всегда приходить на помощь тем, кто в ней нуждается.

У Вара в голове накопилось уже множество сценариев, как он приходит на помощь тем, кто в ней нуждается. По причине временного отсутствия мускулов у спасающего возраст нуждающихся всегда оказывался или очень-очень юным, или, наоборот, весьма продвинутым: это были то младенцы, подхваченные приливной волной, то старушки, которым вдруг стало плохо прямо на пешеходном переходе. И тут является он — выше голову, шире грудь, смело вперёд — и отвращает их неминуемую гибель.

Но если вдуматься, понял он дальше, то ведь спасать и приходить на помощь и сегодня никому не возбраняется. Проблема только с прекрасными дамами. Просто к девочкам теперь не нужно относиться по-особенному, как будто они слабее, — на самом деле они и сами запросто могли бы стать рыцарями. А во всём остальном Кодекс чести — он как был, так и остался.

Нет, его настоящая беда в том, что это он — он сам — не годится в рыцари. Не смог даже защитить собственную бабушку, когда было нужно. Пообещал Джолин спасти папайевый сад от банкиров — а как? Он же понятия не имеет.

Теперь всё, на что бы он ни глянул, будто потешалось над ним: вот тебе, любуйся на свои жалкие, беспомощные мечтания. Даже королевские пальмы, казалось, шелестели изо всех сил, чтобы не прыснуть со смеху.

Это он собирался стать героем?!

Какая чушь.

— Нет, ты никому не расскажешь про этот участок! — долетел до него голос Джолин. — Ни единому человеку!

И тут его осенило. Он почти скатился с лестницы и подбежал к девочкам.

— И всё? — спрашивала Эшли. — Я должна просто молчать, никому ни слова, — а вы зальёте весь асфальт водой?

— Ага, — сказала Джолин.

— Не-а, не всё, — сказал Вар.

Обе девочки как по команде повернулись к нему.

— Ты ещё кое-что должна будешь сделать.

— Да? И что же? — спросила Эшли.

— Сказать своему папе, чтобы он сказал банку, чтобы банк отменил аукцион.

— Прости, но это вряд ли.

Вар ухватил себя за ногу и принялся корчить страшные рожи.

— Ой-й-й, ноженьки мои журавлиные, как же они ломаются!..

Эшли скрестила руки на груди.

— Ладно. Стройте свой ров. Но только чтобы по-настоящему. А я поговорю с папой. — Когда она уходила, её чёрный гладкий хвост раскачивался вправо-влево.

Брови Джолин уползли вверх, выше очков-зеркал.

И, кажется, тот, кто отразился в этих её зеркалах, был всё-таки не совсем жалкий.

32

Вар ещё ни разу не заходил в «Греческий рынок». Потому что вход в магазин был со стороны Второй улицы, а мама давно рассчитала, что самый правильный маршрут в центр города должен проходить по Первой улице. А если уж мама рассчитала самый правильный маршрут неважно куда, она от него не отклонялась.

Вар решил, что, когда повзрослеет, он будет добираться, куда ему нужно, всякий раз новыми маршрутами.

А рынок был вот он, прямо за дощатым забором с восточной стороны. Над навесом надпись золотыми буквами: «Греческий рынок» — это чтобы Вар случайно не проскочил мимо. Но проскочить мимо он никак не мог. Пока что он вообще мог только стоять на тротуаре и глазеть.

Когда Вар дорос до подготовительного класса начальной школы, родители подарили ему совершенно невообразимую коробку цветных карандашей. Вар не мог отвести от неё глаз: сто двадцать восемь цветов! И вся эта радужная роскошь — для него.

И точно так же он сейчас стоял перед витриной и не мог отвести глаз от этого изобилия. Фрукты и овощи в лотках — яркие, сияющие, будто подсвеченные снизу. Ух ты! Смотри, сказал бы он — но сказать, как всегда, было некому.

Вар ушёл с участка почти сразу после Джолин — с разницей в десять минут, — но её нигде не было видно. Может, она на заднем дворе, забирает сырьё для компоста из мусорного бака? Но вопрос, что она делает дальше. До половины четвёртого, пока Вар был на участке, она ни разу не возвращалась. Где она ходит весь день? Да ещё с огромным мешком бывших фруктов и овощей.

Вар помотал головой — в конце концов, он сюда пришёл по делу — и шагнул под навес.

Кинув в корзину пакет черники, пучок салата, а потом ещё морковь, бананы, помидоры и сливы, он направился к кассе.

— Жаркий сегодня денёк, — сказал он кассирше.

Ему нравилось, что шесть месяцев в году все люди во Флориде, куда бы они ни пришли, могут приветствовать друг друга одними и теми же словами. Очень удобно: не надо каждый раз ломать голову, что бы такое сказать.

— И правда, жарковато, — согласилась кассирша.

Вар водрузил корзину на прилавок. Рядом с кассиршей стоял сетчатый ящик, сначала ему показалось, с овальными футбольными мячами — только шишковатыми и пёстрыми, зелёно-оранжевыми.

Вар протянул руку, потрогал один: на ощупь как кожа.

Ценник в ящике опрокинулся. Вар поднял его из любопытства и прочитал: «ПАПАЙИ, $1,99 за фунт».

Папайи. Он приподнял одну на руке. Ого.

— Я видел деревца папайи, — сообщил он кассирше, хотя ничего, кроме «жаркого денька», сообщать не собирался. — Они такие мелкие.

— Да? — сказала кассирша.

Вар с сомнением покачал на ладони тяжёлый плод.

— Не знаю, как они выдержат пятьдесят таких штук.

— Ничего, всё растёт, — сказала кассирша. — И вырастает таким, каким нужно.

— Правда? Вы думаете, они тоже вырастут?

— А куда они денутся. — Кассирша забрала у него плод.

Когда она наклонилась над весами, чтобы взвесить папайю, Вар увидел распахнутую дверь за её спиной, а за дверью — садик с виноградной беседкой.

Под виноградом, около стола, стояла женщина с поднятыми наверх волосами, в волосах светилась седина. На женщине была цветастая блузка и мешковатые штаны, подпоясанные шнурком. За столом, боком к двери, сидела девочка, её прямые жёлтые пряди-ленты свисали на выцветший комбинезон.

Джолин выпила одним махом полстакана тёмно-красного сока и накинулась на еду, горкой лежавшую на её тарелке.

Закончив со взвешиванием, кассирша опять загородила собой дверной проём. Вар попытался заглянуть сбоку.

— Двадцать три двадцать, — сказала кассирша, закидывая его покупки в бумажный пакет.

Вар вытянул шею. Женщина в саду — видимо, миссис Ставрос — указывала вверх, на виноград, и что-то говорила. Джолин кивала.

— Двадцать три двадцать, — повторила кассирша и вытянула вперёд руку, а вторую упёрла в бок. И сразу стала похожа на чайник.

Вар поднялся на цыпочки — ничего ближе к сторожевой башне он не мог сейчас придумать. Миссис Ставрос, держа руку на плече Джолин, положила ей что-то ещё на тарелку, и в этот момент Джолин откинула голову, и раздался звук, которого Вар никогда прежде не слышал.

Звук был хороший — как негромкое журчание, как вода в фонтане. Даже удивительно, что такой звук может исходить от кого-то, у кого такие острые локти и коленки. И такие глаза-бойницы.

А был бы он сейчас по-настоящему на сторожевой башне — мог бы и свалиться. Он не знал, что Джолин умеет смеяться.

33

Когда Вар спрыгнул с ветки и увидел человека на остановке, он чуть не выронил бумажный пакет с покупками.

Это потому, что волосы у этого человека были кудрявые, колечками, в точности как у мамы Вара. Только коротко стриженные, как у самого Вара.

Вар быстро шагнул за ствол дуба, но человек уже обернулся.

— Вар, — крикнул он и поднял руку. — Вот ты где.

Вар подошёл, волоча ноги, которые вдруг разучились нормально ходить.

— Дядя Сай. Что ты здесь делаешь?

Дядя Сай покачал пальцем.

— Неправильный вопрос, маленький человече, — сказал он и засмеялся так, что Вару стало окончательно несмешно. — Правильный вопрос: что ты делаешь здесь? А не там. — Он кивнул в сторону «Рекреации».

Вар открыл рот, но из него ничего не вылетело.

— Ладно, тогда я первый. — Дядя Сай похлопал ладонью по скамейке. Вар сел. — Твоя мама попросила меня забрать тебя из лагеря. Представь, каково же было моё удивление, когда я прибыл в лагерь — а моего племянника там нет.

Вар представил, каково же было дядино удивление. И закрыл лицо руками.

— Ты кого-нибудь спрашивал про меня?

— Да. Одного юношу примерно твоего возраста. Он мне показал, где лежит журнал самозаписи. Вот только мой племянник в этом журнале сегодня не отмечался. Как, впрочем, и всю предыдущую неделю.

Вар застонал. И, чуточку раздвинув пальцы, посмотрел на дядю.

— И ты подал заявление? О розыске или как оно называется.

— Нет. Я собрался звонить твоей маме. Но тут вспомнил, как она мне говорила: каждый день её сын возвращается домой автобусом на три сорок пять. Гм, подумал я. Каждое утро она отвозит тебя в лагерь, в лагерь ты не идёшь, но потом садишься на автобус и приезжаешь домой. Вот я и решил подождать тебя здесь.

Вар поднял голову.

— Я не могу, дядя Сай. Там ужасно.

— Ну, это я успел разглядеть. В твоём возрасте я бы тоже оттуда удрал. Но прятаться весь день за деревом? Нет, маленький человече, это не дело.

— Я не прятался за деревом.

— Я видел тебя, Вар. Ты вышел вон из-за того большого дуба, — сказал дядя Сай, и голос его звучал мягко, но очень, очень печально.

Вар встал и подхватил пакет с греческими плодами.

— Пойдём. Я покажу тебе, где я был.

34

Дядя Сай достал из холодильника пиво, прошёл к кухонному столу и, легко подпрыгнув, уселся на рабочую поверхность. Он двигался с грацией худого и ленивого кота.

Вар выгрузил из пакета фрукты с овощами и налил себе апельсинового сока.

— Ты им расскажешь? — Он искоса наблюдал за дядей.

Дядя Сай расположился удобнее, привалившись к стенному шкафчику.

— А ты как думаешь?

— Нет… Надеюсь, нет… Пожалуйста, нет. — Вар тоже подпрыгнул и сел на рабочую поверхность рядом с дядей. Стакан он держал двумя руками, чтобы не видно было каймы из дурацких гарцующих морских коньков. — Мама считает, что мне не хватает, — он временно убрал по два пальца от стакана, чтобы изобразить кавычки, — Осмысленного Социального Взаимодействия.

Дядя Сай вздохнул.

— Да, она такая, моя сестрёнка. Всё ей надо исправить. Даже когда исправлять ничего не надо. У меня нет ощущения, что тебя нужно исправлять.

Эти слова вдруг обдали Вара такой добротой, что чуть слёзы не выступили на глазах. У мальчика не было ощущения, что его нужно исправлять.

— Но может, она права. Может, со мной что-то не так.

Дядя Сай отставил пиво в сторону. Снял очки, протёр низом футболки, снова надел.

И выжидающе посмотрел на Вара.

И тогда Вар себя удивил. Он рассказал дяде всё. Что он чувствует себя не таким как все, не как остальные дети, которые любят сбиваться в стаи, а когда что-то происходит, рвутся в самую гущу происходящего. А он любит сначала понаблюдать со стороны. А ещё лучше со сторожевой башни. И может запросто часами быть один, делать что-нибудь или просто думать, и ему совсем не скучно.

А потом он рассказал дяде самое плохое.

— Она хочет, чтобы у неё был нормальный ребёнок, а не я.

Дядя Сай слегка нахмурился.

— Вот в это мне трудно поверить. Она всё время говорит о тебе.

— Но это правда. Она сказала, что я антисоциальный. Так, будто это у меня болезнь какая-то. — Вар задержал дыхание.

Дядя Сай сложил длинные пальцы домиком и поднёс к губам.

— Ну, если это болезнь, то она у меня всю жизнь.

Надежда захлестнула Вара с такой силой, что он не смог ответить ни слова.

— А когда ты сейчас говорил, мне показалось, что ты описываешь меня. Или, — дядя Сай задумчиво склонил голову, — всех, с кем я работаю: музыкантов, киношников, писателей. Всю нашу братию. Мне показалось, что ты описываешь художника.

Так же внезапно надежда Вара отхлынула. Он уткнулся взглядом в пол.

— Я не умею рисовать.

Дядя Сай пожал плечами.

— Художники, знаешь ли, бывают разные. Когда ты ещё под стол пешком ходил, — он закинул руки за голову, — я приехал на несколько дней к Велика-Важности. И твои тоже приехали. Чтобы помочь ей с переездом в Сансет-Палмс. В один из дней я решил забрать тебя у родителей — отцепить тебя от них хоть на несколько часов. Я повёз тебя к океану. Ты тогда увидел его в первый раз. И застыл, как будто тебя током шарахнуло. Глазищи вот такие. И всё время рвался к воде, хотел её выпить.

На этом месте рассказа у Вара возникло знакомое ощущение — обычно оно появлялось, если он случайно проходил мимо зеркала и видел своё отражение.

Но хотеть выпить океан — наверное, это звучит дико для любого человека. Особенно такого, как дядя Сай. Который разъезжает по кинофестивалям со знаменитостями, который сам практически знаменитость, который шлёт открытки откуда-то из Марокко, Гонконга или Калькутты — все эти места приходится потом отыскивать на карте.

— Я был странный ребёнок, да?

— Ну почему странный. Нет. Но просто я тогда подумал, что, может быть, ты станешь художником.

Вар ухватился за край столешницы, на которой сидел.

— Художником?..

— И про себя я тоже понял это в детстве. Мне было тогда лет восемь или девять, и один мой друг завёл котёнка. У этого котёнка были такие подушечки на лапках — чудо! Как маленькие блестящие кофейные зёрнышки. Мне хотелось их проглотить. Вот тогда я и догадался. Не про то, что стану художником, — нет, о таких вещах я в то время ещё не думал. Но я сообразил, что я другой. И это всегда, всю жизнь будет для меня важно.

— Не понимаю.

— Ну вот: художник видит что-то, что его трогает, и он присваивает это, делает частью себя. А потом возвращает миру то, что брал, но преобразованным так, чтобы все могли это увидеть. Так понятно?

Ух ты! Смотри.

— Да.

— Чтобы художник мог совершить такое преобразование, ему нужно одиночество. И тишина. За тишину тебе, кстати, ещё придётся сражаться: мир обожает шуметь.

Вар откинулся спиной на шкафчик. Только сейчас он осознал, как крепко он держал себя с той секунды, когда проговорил вслух это слово — «антисоциальный».

— Я понял.

— Знаю. Ты мне это сегодня показал.

— Что показал?..

— Замок и всё, что там есть. Ров, солнечные часы, витраж. Ты всё это преобразовал. Художники делают то же самое.

Вар вспомнил своего убегающего тигра. Не всем же быть художниками.

— Да нет, я же говорю, я не умею рисовать. И сочинять не умею — ни стихи, ни музыку. Ничего не умею.

— Ты сейчас рисуешь свой замок. Ты его создаёшь. — Дядино лицо осветилось медленной улыбкой. — У меня идея. Вот что. Я оставлю тебе свою маленькую кинокамеру. Она без всяких наворотов, ничего особенного, я с ней везде езжу. Научу тебя ею пользоваться, покажу самые простые приёмы монтажа. А ты носи её с собой на участок и снимай всё, что вы там делаете. Через месяц я опять к вам заеду — покажешь, что получилось.

— Так ты… не скажешь моим?

— Прости, маленький человече. Думаю, придётся. Или сам скажи.

— Нет. Если они узнают, папа начнёт беспокоиться. А я должен сделать так, чтобы они не беспокоились до конца лета, это моя самая главная задача. А мама отправит меня обратно в «Рекреацию». И тогда Джолин придётся всё делать одной. А я дал ей слово. Пожалуйста.

Дядя Сай зажмурился и крепко потёр лоб. Потом спрыгнул со столешницы и сказал:

— Ладно, общественный центр там рядом. Если что-то пойдёт не так или даже если тебе просто покажется, что что-то может пойти не так, — сразу туда. Безопасность — это обязательное условие.

На этих словах открылась дверь, и вошла мама.

— Привет, мальчики. Надеюсь, не скучаете? Нашли общие темы для разговора?

— Привет, Маловата-Важность. — Дядя Сай обнял сестру. — О да, ещё какие.

Мама налила себе чаю со льдом и села за обеденный стол.

Дядя Сай высоко поднял своё пиво, будто собирался сказать тост.

— У нас для тебя хорошие новости, Маловата-Важность. — Он подмигнул Вару.

— Да? Какие?

— У тебя растёт художник.

Мамины брови поползли вверх.

— Правда? — Она обернулась к Вару.

— Правда. И знаешь, кто ты в таком случае?

Мама отпила ещё глоток чаю, покачала головой.

— Кто я в таком случае, Сайрус?

Дядя Сай ослепительно улыбнулся.

— Счастливица.

Вечером Вар разрезал папайю и раздал всем по куску.

— Нравится? — спросил он, дождавшись, когда все попробуют. — Такая сладкая.

— Дивно сладкая, — согласился дядя Сай.

— И сочная. Правда же она сочная?

— Да, изумительно сочная папайя, — подтвердила мама немного удивлённо.

— А по вкусу как канталупа, только ещё канталупистей, да?

Папа вскинул голову.

— Вар, ты так нахваливаешь эту папайю, будто сам её вырастил. Ты там не заделался случайно папайевым фермером?

Вар опустил голову, пряча лицо. Но на самом деле он улыбался. Да, он заделался папайевым фермером. Случайно.

35

В объективе кинокамеры все предметы выглядят особенными и неповторимыми, даже самые обычные. Точно так же можно весь день бродить по галечному пляжу и видеть просто серые камешки, и только когда поднимешь один камешек, подержишь на ладони, рассмотришь внимательно — только тогда понимаешь, какой он единственный и другого такого нет.

Всё просилось в кадр, всё жаждало этого внимания.

— Правильно, так и должно быть, — объяснял ему дядя Сай. — Когда поймёшь, что ты хочешь рассказать, тогда и отрежешь всё лишнее. А пока просто снимай что хочется.

— Про что будет это твоё кино? — спросила Джолин в первый же день.

Вар остановился, подумал.

— Про всё, что меня трогает.

— Как это — трогает?

— Ну, заставляет испытывать какие-то чувства. Вот это я и снимаю.

И он снимал.

Он снимал, как бережно Джолин вытаскивает растения с почвой из чипсорешковых банок — маленькие папайи продолжают стоять не шелохнувшись; потом опускает аккуратный земляной цилиндр в траншею, в компост, и охлопывает ладонями со всех сторон. И как она поднимает кувалду миссис Ставрос над головой и обрушивает на железный прут. И каждый раз, когда от глыбы откалывается новая шлакоблочина, — победно вскидывает кулак.

Он снимал цепочку муравьёв, которые утаскивали из компостной кучи крохотные кусочки арбузной мякоти; и прицепленную к сплющенной горке зелёную мятую ленточку, трепетавшую от каждого дуновения. Он пересмотрел всю коробку с порыжелыми фотокарточками; отобрал те сцены, которые благородные дамы захотели бы выткать на своих гобеленах, выложил все карточки в ряд и снял каждую с увеличением. Он выбрал одно растеньице, чтобы делать ежедневно его крупный план. «Ты станешь звездой, — пообещал он маленькой папайе. — Будешь расти прямо перед камерой».

Он сросся с камерой, она стала почти частью его тела. Каждый день он снимал и снимал и, наверное, пропускал бы автобус, если бы не часы с будильником. Дома он сразу бросался к компьютеру — смотреть, что получилось.

Со светом получалось так себе: на солнце все предметы выходили какими-то размытыми, а в тени — слишком тёмными. Кусок доски объявлений решил обе проблемы: если приставить его к объективу наподобие козырька — прикрывает от слепящего солнца, если обернуть фольгой — служит отражателем. Вдобавок доска объявлений оказалась отличным фоном, когда надо было снять что-то небольшое, что иначе просто терялось. Чтобы не записывался шум с улицы, Вар обернул микрофон камеры футболкой — помогло. Начал понемногу экспериментировать с кнопками: фокус, частота кадров, баланс белого.

К концу недели Вар научился снимать то, что видел, именно так, как он это видел. Ух ты! Смотри, говорил, казалось, каждый кадр.

Дядя Сай предупреждал, что самое трудное — это монтаж. «А сколько отличного материала приходится пускать под нож…»

Но Вар пока не готов был монтировать: он ещё не знал, что он хочет рассказать. Дядя Сай много говорил о драматургических поворотах — что они обязательно нужны, — и Вар надеялся, что у него в фильме появятся такие повороты.

— Жалко, что тот железный шар был без меня, — пожаловался он Джолин. — Я бы посмотрел на него.

— Нечего там было смотреть. Ужас и мрак.

— Да… Но ради фильма я бы всё равно глянул.

Джолин пожала плечами.

— Это было во всех новостях. Найди и глянь.

Вечером Вар так и сделал. Это оказалось не только в новостях, но многие из тех, кто стоял на улице, потом выложили в интернет ролики.

Джолин была права. Ужас и мрак. И-и-и… У-УХ. И каждый раз — сто стрел прямо в сердце.

Но это трогало.

Он направил объектив на экран компьютера и включил камеру.

36

Вар сидел на шлакоблоке, подперев ладонями подбородок. Дядя Сай сказал, что он преобразует свой замок — это так или нет?

На месте старой разбитой площадки теперь разрастаются папайи. Траву на лужайке он уложил граблями в средневековые узоры — он видел такие на картинке, когда писал доклад про замки. Закончил витражное окно, теперь делает латные доспехи из старых кастрюль и фольги. Стена растёт, ров скоро заполнится водой. Но сами развалины, сердцевина всего, — вот где самое слабое место.

Форма идеальная: башня, стены с зубцами — практически готовый замок. Но вот цвет. Розовый замок — это совершенно не то. Замки вырастают из окружающих пейзажей, из природных материалов. Глина, камень. Замки должны быть каменного цвета.

Каменного.

Вар встал и подошёл к папайевому саду. Ковырнул ногой горку никчёмной земли, которую Джолин выгребла из траншеи, а вместо неё насыпала компост.

— Это что? Ты как-то это называла…

— Каменная пыль. А тебе зачем? Она ни на что не годна.

— Может, и сгодится на что-то.

Он вернулся в церковь, отыскал побитую кастрюлю для варки макарон, длинную ложку-мешалку и верёвочную швабру. Накидал в кастрюлю несколько лопат каменной пыли, налил воды, перемешал.

Потом подтащил кастрюлю к западной стене церкви, куда солнце пока не доползло, и стал наносить кашицу, начиная с угла. Серо-бурая масса пришлёпывалась и сразу оползала, оставляя мокрую грязно-розовую полосу.

Если эта каменная каша не держится даже в сухую погоду, то после вечерних гроз, которые тут летом всегда, вообще ничего не останется.

Вару вспомнилась прошлогодняя выставка песчаной скульптуры. Он тогда спросил у девочки, которой достался первый приз на конкурсе, почему песок не рассыпается. «Берёшь клей „Элмерс“, — ответила победительница шёпотом, прикрывая рот рукой. — Разводишь его водой — и вперёд».

Он вернулся в церковь и вскрыл упаковку клея. Не «Элмерс», какой-то обычный канцелярский, — но всё равно клей.

Вар вылил клей в кастрюлю, замешал и начал опять с того же угла наносить липкую жижу шваброй. Краем глаза он видел, что Джолин несколько раз привставала, притворяясь, что потягивается, но на самом деле она, конечно, подсматривала.

Но это тоже помогало.

Повозив два часа шваброй вверх-вниз — прерываясь только чтобы отснять готовые участки, — он наконец дошёл до противоположного угла. Вся стена, докуда он мог дотянуться, стояла серо-бурая.

С верхней розовой частью он решил разобраться по-средневековому. Он выбрал раздвоенную ветку, растущую под нужным углом, привязал к ней выше развилки два амортизирующих тросика и закрепил между ними дуршлаг. К этому времени Джолин надоело подсматривать издали, и она тоже подошла к дубу.

Осмотрев обляпанную грязью церковную стену, она сказала:

— Ты ку-ку. Сумасшедший. — Совершенно спокойным голосом, как будто сообщила, что небо — голубое.

Он отошёл на пару шагов и постарался увидеть всю картину так, как её видела Джолин.

— Ага, — согласился он.

— В прямом смысле.

— Наверное, ты права.

Она молча указала на катапульту.

— Это? Ну, просто большая рогатка, — пробормотал он, не поднимая головы.

— Показывай.

Вар наполнил два полиэтиленовых пакетика грязью, зарядил ими дуршлаг, оттянул — и отпустил. Пакетики взорвались о церковную стену, услаждая слух звучным шлёп.

— В смысле буквально сумасшедший.

— Я знаю.

Джолин покачала головой и трагически закатила глаза. А потом оттолкнула его от катапульты.

— Дай я.

Джолин оказалась прирождённым катапультистом. Но даже вдвоём, по очереди заряжая грязевые бомбочки и шлёпая ими о стену, они провозились довольно долго. Когда последняя серо-бурая клякса плюхнулась на последнее розовое пятнышко, полуденное солнце уже заглядывало за крепостной вал.

Вернувшись к шлакоблоку, с которого Вар встал утром, они сели на него вместе.

Западная стена церкви была теперь не розовая и гладкая, а бугристая, каменного цвета, убедительно средневековая. В нескольких местах к стене прилипли разорвавшиеся пакетики, они зеркалили на солнце и иногда вдруг вспыхивали.

— Вау, — сказала Джолин.

— Вау, — согласился Вар.

— А на замках бывают флаги? — спросила Джолин, помолчав ещё минуту в благоговейном восхищении.

— Бывают. — Если разрезать красно-белую клетчатую клеёнку на длинные треугольники, в основания вставить палки — то что надо. Вар представил, как они хлопают и пощёлкивают над парапетом, и неожиданно увидел: внизу, под стенами замка, несутся навстречу врагу рыцари на боевых конях, закованных в броню; и услышал звон мечей, и до него даже доплыл запах дыма и свинины, которая жарилась на костре.

Джолин пихнула его в бок.

— Я говорю, люди увидят их с улицы.

— Извини, я куда-то уплыл… со мной бывает, к сожалению.

Нет, неправда, тут же поймал он себя. Нет у него никакого сожаления.

— Я куда-то уплыл, — повторил он, — и это было классно. Но ты права, обойдёмся без флагов.

— И зашлёпывать церковь грязью со стороны улицы тоже не будем.

Так, вот с этим хуже.

— Ладно, — согласился наконец он. — Пока не будем.

37

На следующее утро Вар зависал на ветке дуба чуть дольше обычного — любовался заляпанной стеной. Церковь выглядела теперь мощной и неприступной, как идеально укреплённый замок, как торчащий из-под земли каменный кулак.

Уже собираясь спрыгивать, Вар услышал визг тормозов. Визг прозвучал тревожно. И знакомо.

Он обернулся. И чуть не ойкнул от испуга.

Мама.

Вар вжался в листву и стал смотреть во все глаза. Мама выключила двигатель. Как только она повернулась, чтобы открыть дверцу, он сполз с ветки и метнулся за автобусную остановку.

Мама перебросила сумку через плечо и чрезвычайно целеустремлённо двинулась к дверям общественного центра. Цель её, похоже, заключалась в том, чтобы выяснить, находится ли её сын там, где ему надлежит находиться.

— Мам! — заорал он. — Я тут!

Она обернулась, прикрывая глаза от солнца.

— Вар?

Вар уже бежал, чтобы успеть её перехватить. Лучше уж тут, чем внутри, где весь лагерь будет на них глазеть.

— Вар, я уже доехала до конца улицы, и тут до меня дошло…

— Я знаю, знаю… — Он поднял руки, сдаваясь.

— …что я же не отдала тебе проездной на август. И подумала: а как же ты… — Она вытащила из сумки новый проездной. — Погоди. Что значит «ты знаешь»?

— Ну как… — Он оглянулся на дуб. Что говорить, с чего хоть начать-то?

От велосипедной стойки донеслось звяканье, и это помогло ему выиграть немного времени. Какая-то девочка пристегнула велик и вприпрыжку побежала к дверям «Рекреации». Вар поднял руку. Девочка посмотрела на него странно, но помахала в ответ, и Вар выдохнул.

— А-а-а! Я поняла, — сказала мама. — Ты тоже об этом подумал! Ты подумал: «Сегодня первое августа, как я попаду домой?» — и пошёл на автобусную остановку, чтобы разобраться!

— Вообще-то… — Вар вгляделся в мамино лицо. Тоненькие морщинки, всё лето пересекавшие её лоб, разгладились. — Ну да, — сказал он. — Я подумал: может, там написано, что в таких случаях делать, объявление или типа того.

Она потянулась к нему, будто хотела погладить по щеке, но убрала руку — будто вспомнила, сколько ему лет.

У тротуара притормозила машина. Из неё вышел тот длинношеий мальчик, Бен, и, наклонившись, улыбнулся в окошко.

И опять Вар узнал в Бене себя и поморщился. Потому что улыбка, которую Бен нацепил на лицо, была та самая, которую он, Вар, посылал маме каждое утро, выходя из машины, — по крайней мере, в те дни, когда он и правда ходил в лагерь. Не беспокойся, у меня всё отлично, говорила эта улыбка. Остальные дети меня обожают, а я их. Почему никто не видит, какая она фальшивая, эта улыбка?

Но когда длинношеий обернулся и увидел Вара, его улыбка сделалась настоящей.

— Привет, Бен, — сказал Вар и улыбнулся в ответ.

— Привет, — ответил Бен. — Увидимся внутри!

Вар забрал у мамы проездной.

— Ну, мне пора.

Мама уже повернулась уходить, но остановилась.

— Ты так изменился за лето. Прямо совсем другой человек.

Эти слова застигли его врасплох.

— Я и стараюсь быть другим, мам. Я знаю, ты хочешь, чтобы я изменился.

— Да-да, я вижу! Каждое утро ты выходишь из машины в хорошем настроении. Ни разу не пожаловался на «Рекреацию». У тебя тут друзья. И, кажется, внутри ты тоже изменился.

— Ты так считаешь?

— Ну вот хотя бы: ты сам, заранее, подумал о проездном! Как будто ты теперь больше здесь.

— В смысле, здесь?

— Ты знаешь, в каком смысле. Ты всегда был… ну, где-то там, в своём мире.

Где-то там, в своём мире. Мама никогда раньше так не говорила — во всяком случае, так осуждающе, словно это что-то такое, чего он должен стыдиться. Недавно кто-то другой сказал это именно таким тоном — Вар не помнил кто, но помнил, что тогда тоже было неприятно.

Да, он изменился за лето. Он проводит в своём мире гораздо больше времени. И, как выяснилось, ему ничуточки не стыдно. Выяснилось, что ему это очень даже нравится.

38

В Средние века рвы вокруг замков были омерзительны, Вар это знал хорошо. Ров, по сути, был сточной канавой. Но у них-то не обычный ров. У них гигантская круговая купель для перерождения. Со святостью ещё, конечно, придётся разбираться, но ясно, что святая вода грязной уж точно быть не может.

Вар решил, что настало время поднять этот вопрос.

— Скоро надо будет заполнять ров. Нужны такие специальные растения, которые очищают воду. Растения-фильтры.

Джолин пожала плечами.

— Мы только обещали залить весь асфальт водой. Никто не обещал, что эта вода будет чистая. — Держа на коленях жестянку от чипсорешков, она пробила в днище гвоздём очередную дырку.

— Но ты же не хочешь, чтобы твои папайи росли у грязной воды? Нам нужны фильтры.

— Мне всё равно. Мой сад выше, вода не достанет.

— Где грязная вода, там всегда крысы.

Джолин занесла молоток над головой и злобно оскалилась. Стало ясно: если что, крысам не поздоровится.

Вар не собирался сдаваться, но сейчас аргументы у него временно закончились. Он поднял ещё одну банку. Со вчера их опять появилась целая груда.

— Где ты их берёшь?

Джолин повела плечом в сторону «Грота».

— Уолтер даёт.

— Что это за чипсорешки? То, что нарисовано на этикетке, — кора корой. А на вкус?

Джолин потрясла молотком в воздухе, словно прося вселенную помочь с ответом.

— На вкус, на вкус… как бекон, и арахис, и картошка фри одновременно.

Это слишком хорошо, подумал Вар, так не бывает. Он поставил банку на землю и вернулся к своему вопросу.

— Грязная вода будет жутко вонять. Значит, кто-то точно пожалуется. А если кто-то пожалуется, то…

— Ой, всё! — Джолин вскочила, нахлобучила шляпу и сунула совок в карман. — Какие тебе растения?

Вар начал было перечислять растения, о которых узнал, пока готовил свой доклад. Но примерно на третьем названии Джолин раздражённо подула на чёлку, и он осёкся.

— Короче, нам нужны такие, которые растут в местах, где иногда мокро, а иногда сухо.

— Ладно, есть одно такое место, — процедила Джолин, словно признаваясь под дулом пистолета. — За школой. В дождь там собирается вода, а потом высыхает.

— Похоже на пруд-накопитель. Сходим поглядим?

Джолин кивнула и тут же нырнула в живую изгородь.

— Я имел в виду прямо сейчас! — сказал Вар.

Она вынырнула обратно, похлопала по нагрудному карману комбинезона и зашагала к ограждению перед главным крыльцом.

Когда они перелезли, Джолин замерла у жёлтой таблички.

— Всё будет хорошо, — сказал Вар. — Мы доделаем ров, а потом Эшли попросит своего папу отменить аукцион. — И он уверенно кивнул, как будто не сомневался в успехе этого плана.

Если бы.

39

Джолин подошла к сетчатому забору и указала пальцем сквозь него куда-то вниз.

Вар посмотрел. Под откосом вдоль дороги вытянулся овальный пруд.

— Точно, накопитель. Вижу сливную решётку. А вон то, что растёт у воды, — оно-то нам и нужно. — Он упёрся носком кроссовки в сетку и перелез через забор.

Зайдя в топкую жижу у кромки пруда, Вар присел на корточки и расправил на ладони маленькое растеньице.

— Водоросли, — объявил он.

— Как в аквариуме, — сказала Джолин у него за спиной.

Вар уныло кивнул.

— Наверное, придётся покупать их в каком-нибудь зоомагазине. Надеюсь, они не очень дорогие. У меня всего сорок семь долларов.

— Покупать?! — вознегодовала Джолин.

Она выдернула из нагрудного кармана чёрный мешок для мусора и достала совок.

Вар замахал руками.

— Это воровство! — прошипел он.

Джолин презрительно хмыкнула. Она опустилась на колени, подцепила совком большой кусок дёрна с торчащими растениями и плюхнула в мусорный мешок. Остро запахло тиной.

Вар вскочил и, заслонив собой Джолин, осторожно выглянул на дорогу.

— Ладно, но если кто-то начнёт возмущаться, вываливаем всё обратно.

— Никто не начнёт.

Джолин оказалась права — никто не возмутился. Ни в эту вылазку к пруду, ни в остальные три. Хотя у Вара сердце чуть не выпрыгивало на каждом шагу.

— Ты понимаешь, как выглядит этот мешок? — приговаривал он. — Как будто мы тащим труп! Одна надежда, что нас не остановит полиция.

— Ты всё время воображаешь что-то такое, чего нет и не будет, — сказала Джолин.

Вару показалось, что к её упрёку примешалось немного восхищения. Но, может, он его себе навоображал.

Они облепили пучками водорослей фундамент церкви по всему периметру. На каждый кустик Джолин пожертвовала по лопатке компоста — было видно, что от сердца отрывает.

— Теперь их надо полить, — сказала она.

— Может, и не надо. — Вар показал на небо. С запада ползли чёрные тучи. Вечерняя гроза решила сегодня начаться пораньше.

Он обернулся и бросил взгляд на общественный центр. Там, конечно, сухо, но…

А Джолин посмотрела вверх, на дверь рядом с вывеской бара «Грот». К двери вела пожарная лестница, а за дверью, догадался Вар, была квартира Джолин. Видимо, Джолин тоже взвешивала за и против — не сбежать ли домой, пока не поздно.

— Нет, — сказал он. — Иди за мной.

Джолин глянула на него недоверчиво, но всё же последовала за ним: на развалины, на бывшую кухню, к разделочному столу. Тут молния расколола тёмное небо, и Джолин метнулась под стол.

Вар бросился к кладовке, схватил пару клетчатых клеёнок, ящик со свечными огарками и зажигалку и побежал обратно.

Он завесил стол клеёнками, края закрепил кирпичами и успел нырнуть под стол, как раз когда первые капли дождя забарабанили по плечам.

Джолин сидела, подтянув колени к подбородку.

— «Под-Столом», — произнесла она голосом, в котором ясно слышалось, что это название, в кавычках и с большой буквы, — будто она нарекла имя этому месту. Она следила, как он расплавляет над пламенем зажигалки основания свечек и прилепляет их к полу по дуге: одно полукружье слева от себя, другое справа от Джолин. И зажигает фитильки, один за другим.

Дождь стучал по столу. Ветер гонял по полу мелкие камешки и колебал пламя свечей. Из сада Джолин в их пропитанное горящим воском укрытие пахнуло свежей землёй. Вар поправил края самодельного шатра.

— Как думаешь, твои папайи выдержат? Они такие… гнущиеся.

— Иногда полезно быть гнущимся. Тогда ветер тебя не переломит.

Молния ударила совсем близко, и воздух под столом вспыхнул серебром. Запах изменился — он стал электрическим и каким-то голубым. Раскат грома был таким мощным и глубоким, что Вар ощутил его прямо в груди и придвинулся к Джолин — на самую чуточку.

Дуги из горящих свечек окружали их, словно круглые скобки. Словно они с Джолин были дополнительной информацией.

— Дополнительная информация, — отважился он, уставившись на свои колени. — Мои родители хотели бы, чтобы у них был не такой ребёнок, как я.

— Дополнительная информация, — откликнулась Джолин, как будто всё понимала про скобки. — Моя тётя хотела бы, чтобы у неё не было вообще никакого ребёнка.

40

— Совки. — Джолин хмуро разглядывала папайи, которые высадила в траншею несколько дней назад. Половина стволиков поникла до земли.

Джолин выдала целую серию ругательств.

— В этом месте нельзя говорить такие слова, — пробурчал Вар.

— Я же тебе сказала: тут давно не осталось ничего святого. — И она снова выругалась. — Они прогрызают стебли насквозь. Миссис Ставрос говорит, нужны воротнички. Говорит, их надо сделать из одноразовых стаканчиков. У тебя там есть?

— Может быть. — Вар взобрался на развалины через пролом, перерыл весь кухонный хлам и вернулся с коробкой, на которой была надпись «Чаши для причастия». — Смотри: не слишком маленькие?

— Не-а. Совки — это гусеницы. А у гусениц ножки коротенькие. — Она вручила Вару ржавый нож. — На, срезай донышки и делай прорези по бокам.

Вар поставил чашу для причастия — крошечный пластиковый стаканчик — на шлакоблок и приступил.

Джолин опустилась на колени, подкопала одуванчик и понесла на лужайку перед главным крыльцом — пересаживать. «Они красивые, — ответила она, когда Вар спросил, зачем она это делает. — Они не виноваты, что родились не в том месте. Совсем не обязательно их за это убивать».

Вар считал, что спасение одуванчиков — занятие дурацкое, и всё же ему нравилось, как нарядно стало теперь перед его замком.

Через минуту Джолин вернулась.

— А знаешь, как в прежние времена в Нью-Йорке избавлялись от мусора?

Вар был не в настроении поддерживать беседу. Согнувшись в три погибели, он отпиливал донышки и делал прорези. Пот заливал глаза, лезвие было тупое, а стаканчики выскальзывали из рук. Он уже испортил добрую половину.

— С помощью свиней, вот как, — сказала Джолин таким тоном, как будто Вар с трудом упросил её продолжать. — К примеру, по понедельникам все жители одного района вываливали мусор на улицу, а городские власти загоняли туда стадо свиней. По вторникам — другой район. Как-то так.

— Круто, — сказал Вар, не отрываясь от резьбы. — Сколько тебе таких надо? У меня уже мозоль.

— Круто? Круто? Знаешь, свиньям было совсем не круто. Можешь себе представить, что люди тогда выбрасывали в мусор?

Вар пожал плечами и продолжил терзать стаканчики. Из чаш для причастия, между прочим, пригубливают кровь Христову — до такой степени в церковных делах он всё же разбирался. Он бросил нож и глянул вверх, на королевские пальмы. Они, как ему показалось, покачивали листьями очень неодобрительно.

— Джолин, а ты не думала, что святость всё ещё здесь, только она где-то спрятана? И мы должны её найти?

Джолин хлопнула совком по его кроссовке.

— А если кто-то выбросил что-то ядовитое? Как свинье об этом догадаться?

Вар вернулся к распиливанию стаканчиков.

— Или просто что-то жуткое. Например…

Вар слишком поздно понял, к чему она клонит.

— Например, человеческий тазобедренный сустав!

Он наконец посмотрел на неё.

— У тебя навязчивая идея. Ты это понимаешь?

— Да! — Она победно ухмыльнулась. — Так что тебе никуда не деться. Позвони ей и спроси, где они.

— Не могу. Она в реабилитационном центре, это тут недалеко, но телефона у неё нет. — Вар потрогал свежий волдырь, вспухший на подушечке большого пальца.

Джолин села на пятки.

— Это там ей удалили оба сустава?

Вару вопрос не понравился — особенно в окружении искалеченных чаш для причастия.

— Нет. Удалили раньше, в другом месте.

— А другим людям, которые сейчас там, с ней, тоже что-то удалили?

Вар вздрогнул и поморщился.

— У её соседки по палате всего одна почка. Но, может, она такая и родилась, с одной.

У Джолин загорелись глаза.

— Так, почка… — мечтательно произнесла она. — Ещё?

Если ответить, ничего хорошего не выйдет, это Вар знал точно. Однако вчера он случайно услышал, как мама кое-что рассказывала папе, и теперь это выскочило само собой:

— Там ещё есть один старик без ноги. За обедом он на кресле-каталке подкатывает к бабушке и спрашивает, не хочет ли она потанцевать с ним лёжа, а она швыряется в него десертом.

Джолин выронила стаканчик.

— Два сустава, почка и нога?! И все эти люди собрались в одном месте?

Вар опять кивнул. И зажмурился, выжидая.

— Раздобудь адрес, — распорядилась Джолин. — Завтра же едем.

41

— Ну что? Что такого интересного в обёртке от шоколадки?

Джолин разгладила обёртку на скамье автобусной остановки — бережно, словно карту сокровищ.

Вар сдёрнул с головы бейсболку. С того момента, как Джолин приняла решение ехать, он места себе не находил, перебирая в голове всё, что может пойти не так. Пока Джолин и Велика-Важность не встретились, успокаивал он себя в сотый раз, может, и не случится ничего страшного.

Он заставил себя обернуться и глянуть на общественный центр. Сейчас полдень; миссис Санчес, скорее всего, занята — следит, чтобы после второго завтрака никто не начал запускать ракеты из пустых молочных коробок, — но мало ли.

Джолин не сводила глаз с обёртки.

— У наших соседей был кот, — сказал Вар. — Он сидел и смотрел в стенку. Часами. Мы думали, он головой ударился, когда был котёнком.

Правило пятое Рыцарского кодекса: Не наноси обиды беспричинно. Вар понимал, что прямо сейчас наносит обиду беспричинно, но ничего не мог с собой поделать.

Джолин прижала обёртку пальцем и подняла голову. Стёкла её очков казались ледяными.

— А может, этот кот был гений. Может, он догадался, что, если он будет долго смотреть в стену, ты оставишь его в покое и позволишь ему быть просто котом. Не станешь делать из него кого-то другого.

Вар глянул на часы. До автобуса ещё две минуты.

— Я бы и так не стал. Я не такой.

— А вот и такой. Ты хочешь сделать замок из развалин церкви. Хочешь сделать доспехи из фольги. Я видела ту сетку — ты хочешь сделать из битых стекляшек витраж, типа из драгоценных камней. И ты хочешь, чтобы мир был справедлив, а он несправедлив!

Вот с этим Вар никак не мог поспорить: да, он хочет, чтобы мир был справедлив. Но тех, кто не хочет, чтобы мир был справедлив, гораздо больше, и это несправедливо.

— Считаешь, мой витраж похож на драгоценные камни?

Джолин снова разгладила обёртку, склонилась над ней ещё ниже.

— Слушай, ну серьёзно, — сказал Вар. — Что это ты делаешь?

Она подула на чёлку.

— Я хочу понять, где было всё вот это. Раньше. В смысле, откуда взялась эта бумага? Из яблони? Так, хорошо, и где она росла? А вот это синее — может, из бирюзы? Откуда её привезли? Всё раньше было чем-то другим. Иногда, если хорошо вглядеться в какую-то вещь, можно это увидеть. Увидеть всю её историю.

С пыхтением подъехал автобус, Джолин выбросила обёртку в урну.

Вар вошёл вслед за Джолин.

За окном пробегали здания, и каждое было построено из чего-то, и это что-то было раньше чем-то другим.

— Джолин… Если раньше всё было чем-то другим, значит, и потом всё станет чем-то другим.

— Конечно. После переработки.

— И даже люди.

— Особенно люди.

42

Всё раньше было чем-то другим, и всё потом станет чем-то другим. Эта идея, вспыхнув у Вара в мозгу, расширилась и заняла его весь. Так что, пока они ехали в автобусе, он напрочь забыл волноваться о том, что вообще-то он везёт Джолин к Велика-Важности.

Но, войдя в стерильно сверкающий холл реабилитационного центра «Светлые горизонты», он сразу об этом вспомнил. И бросил через плечо предостерегающий взгляд.

Джолин поднесла руки со сплетёнными пальцами к подбородку и невинно захлопала ресницами. Что не успокаивало, а ровно наоборот.

— Мы пришли навестить мою бабушку, — сказал он женщине-регистратору, которая ела сэндвич с яичным салатом.

Сэндвич застыл в воздухе, не донесённый до рта. На женщине был бледно-голубой шейный платок, весь в жёлтых пятнах, как будто она постоянно ест сэндвичи с яичным салатом. Прищуренные глаза-щепочки смотрели из-за чёрных завитых ресниц, точно сквозь паучье гнездо.

— Тут моя бабушка. Мы пришли навестить, — повторил Вар. И назвал имя Велика-Важности. Чёрные пауки его нервировали.

Женщина отложила сэндвич в сторонку.

— Как это мило, — сказала она. Ей удалось произнести это так, будто на самом деле она имела в виду «и принесла же вас нелёгкая, поесть спокойно не дадут». Она придвинула к ним картонку, к которой был прикреплён лист бумаги. — Заполните.

Вар вписал их имена, потом обернулся. Джолин удалялась вглубь здания. Он бросил ручку и побежал за ней.

— Только без глупостей! Ты пришла сюда только за… за своей информацией. Встречаемся тут, примерно около…

— …мусорника! — Джолин показала в коридор, уходящий из холла.

И была такова.

43

Вар стоял в дверном проёме. Как же он, оказывается, соскучился по бабушке!

Обе койки в палате были с металлическими загородками — словно гигантские детские кроватки. Велика-Важность в своей койке казалась слишком маленькой, похожей на морщинистого младенца. Её волосы — Вар до этого момента не догадывался, что это парик, — свисали с лампы на прикроватной тумбочке. А голова была покрыта мягким сероватым пушком, как будто морщинистого младенца припорошило пылью.

Она слегка всхрапнула, и кожа у неё на шее затрепетала. От этого трепета у Вара кольнуло в груди. Он не стал защитником своей бабушки, когда она была слаба; но он может стать им сейчас. Он на цыпочках вошёл в палату и поправил бабушке одеяло, подтянув его до подбородка.

Велика-Важность вздрогнула и проснулась.

— О, Вар! Какой приятный сюрприз. — Она обернулась к двери.

— Я пришёл сам, — сообщил Вар. — Мама работает. Миллион часов в день.

— О да. И папа тоже. Бедненькие. — Велика-Важность сдёрнула с лампы парик, натянула на голову и мгновенно стала собой. Магия волос.

Вар решил не ходить вокруг да около.

— Прости, Велика-Важность, что я в тот вечер оставил тебя одну. Я должен был знать, что ты можешь упасть. Я должен был…

Велика-Важность отмахнулась.

— Глупости! Откуда ты мог это знать?

Откуда он мог это знать? Хороший вопрос.

— В общем, мне жаль, что я не знал. Может, тогда бы ты сейчас тут не была. Тут ужасно, да, Велика-Важность?

— О нет, тут неплохо. — Велика-Важность вывернула шею в сторону двери и добавила громче: — Но вообще-то могли бы хоть изредка давать человеку кусочек бекона! — Проходившая мимо санитарка хихикнула.

Вар сел на красный пластмассовый стул рядом с детской кроваткой Велика-Важности и кивнул в сторону второй кроватки.

— А где твоя соседка?

— На диализе.

Вар показал пальцем на что-то вроде телеэкрана у бабушки над головой. По экрану бежали волнистые линии.

— Что это?

— Это? А-а, это проверка.

— Проверка?

— Ну да. Проверяют, жива ли я. У меня с утра немного кружилась голова, вот они и подключили меня к этой штуковине. Такое уж тут место, — она снова повернула голову к двери и сложила руки рупором, — место, где не допросишься бекона, да ещё и приходится доказывать, что ты жива. Дай-ка мне мою сумку, Вар, будь так любезен.

Вар передал ей сумку, и Велика-Важность, порывшись, достала из неё помаду. Пока она красила губы, Вар думал: что можно сказать про место, где человек вынужден доказывать, что он жив? Можно сказать, что это не лучшее место на свете.

— Тебе было страшно?

— Ты насчёт этого? — Она похлопала себя по бёдрам.

Вар кивнул.

— Наверное, немножко. Но потом пришла твоя мама. А когда ты не один, гораздо легче. И ещё миссис Лемон — она вообще от меня, считай, не отходила. Даже сейчас приезжает дважды в неделю. А сюда мотаться не шутка — два часа за рулём в один конец.

Вар скривился, но быстро разгладил лицо.

— Вижу-вижу, какую ты скорчил мину! Что ты имеешь против Риты?

Вар скривился ещё сильнее.

— Это она что-то имеет против меня.

Велика-Важность махнула рукой.

— Ой, да ладно, она просто не самый любезный человек на свете.

Вар подумал, что лучше сменить тему. Он пришёл радовать бабушку, а не раздражать. Но пункт восьмой Рыцарского кодекса гласил: Всякий раз, оказавшись перед лицом несправедливости, вступай с нею в бой, — а он как раз оказался перед лицом несправедливости.

— А помнишь, девочки-близняшки, которые приезжали в гости к соседям? Миссис Лемон испекла им пирог. Я видел, как она его несла. Значит, с девочками она очень даже умеет быть любезной.

Велика-Важность пошарила по одеялу, нашла пульт и нажала кнопку. Изголовье кровати стало подниматься, словно по волшебству, пока бабушкины глаза не оказались на уровне глаз Вара.

— Эти девочки не шумели, — сказала Велика-Важность, глядя прямо на него. — Даже во двор почти не выходили, не считая того раза, когда собирали пазл на террасе. Кто знает, может, Рита просто любит тихонь, которых не видно, не слышно?

Вар побарабанил пальцами по пластмассовому подлокотнику. Теперь уж точно пора было остановиться, но он никак не мог.

— Да нет. Я думаю, она просто не любит меня. — Он внезапно вспомнил, кто первым произнёс осуждающим тоном эту фразу, про где-то там, в своём мире. Миссис Лемон, когда он вылезал из бассейна. — Она вела себя так, будто я сделал что-то плохое, понимаешь, Велика-Важность?

— Если ты так считаешь, то лучше спроси у неё напрямую, когда встретишь. И, кстати, о тихонях, которых не видно, не слышно, — расскажи-ка мне о своей подруге.

— О моей подруге? — Вар смутился.

— О той кнопке, которая то и дело крадётся по коридору и заглядывает к нам. С тех пор как ты пришёл. Комбинезон, светлые волосы, и, кстати, подкормить бы её.

Вар встал и выглянул в коридор. Джолин не было.

— А как ты её заметила?

— Видишь вон те зеркала наверху?

Он поднял взгляд и кивнул.

— Их повесили, чтобы санитары видели, когда из-за угла выезжает каталка, и никто бы ни с кем не столкнулся. Я, скажем так, по чистой случайности задела парочку зеркал тростью. И теперь я вижу всё, что творится на этом этаже.

— А-а. Да, она пришла со мной. Но она мне не подруга. И уж совсем не тихоня.

— Разве? — Велика-Важность, казалось, внезапно выросла — как будто не желала больше умещаться в детской кроватке. — Ну иди, позови эту крадущуюся кнопку. Послушаем, что она скажет.

Вар вздохнул, но послушно поднялся. Если уж Велика-Важность что-то решила, отговорить её не было ни малейшей надежды.

Джолин он отыскал на заднем дворе — она свешивалась из мусорного бака.

Он потянул её за комбинезон. Она соскользнула на землю и подняла руку. На руке был поддерживающий бандаж. Джолин демонстрировала его, словно бриллиантовый браслет.

— Взяли и выбросили. Одно слово — люди.

— Бабушка послала меня за тобой. Если что, могу сказать, что ты уже ушла.

— Она хочет меня видеть? — Джолин стянула бандаж с руки и сунула в карман.

— Только она прямой человек, — предупредил Вар. — Она хочет всё знать.

— Я тоже, — сказала Джолин. — Может, я наконец получу хоть какие-то ответы.

44

Джолин повела себя намного, намного учтивее, чем Вар мог вообразить.

— Очень приятно познакомиться, жаркий сегодня денёк, а что они сделали с вашими старыми суставами, а, мэм, пожалуйста? Э-э… спасибо!

Велика-Важность подвигала на голове парик, как будто он внезапно стал ей жать.

— Хм-м… Эти суставы были при мне семьдесят один год. Сама не пойму, почему я не догадалась спросить, куда они их дели.

— Это ничего, мэм, — утешила её Джолин. — Но теперь-то вы можете их спросить? Спасибо, пожалуйста.

Велика-Важность покачала головой с сожалением — похоже, искренним.

— Операцию-то мне делали не здесь, а в больнице. Это далеко — там, где я живу. Здесь я просто восстанавливаю силы. А теперь расскажи мне, почему ты хочешь знать про суставы. — И она вопросительно подняла брови.

— Вот-вот, — пробурчал Вар.

Велика-Важность метнула на него взгляд, сразу напомнивший ему, что когда-то он её боялся, — и ободряюще улыбнулась Джолин.

Ну ничего себе. Родная бабушка становится на сторону незнакомки, которую впервые увидела меньше минуты назад!

Джолин села очень ровно.

— Все вещи изнашиваются. Или ломаются. Или за ними становится трудно ухаживать. Но всё равно это вещи, а не хлам. Когда что-то выбрасывают, я хочу точно знать, что это делается правильно. В смысле, с уважением. Мэм.

Велика-Важность кивнула.

— Весьма достойно.

Джолин указала подбородком на пустую койку.

— А как насчёт, извините, пожалуйста, вашей соседки? Вы не знаете, куда дели её почку?

— Этой темы мы не касались, увы. Но я скажу тебе вот что. Тут есть человек, который много чего знает. Звать его Франклин, он развозит еду и раздобывает одеяла. Он раньше работал в большой больнице в Тампе. Пойди, найди Франклина — и получишь ответы на кое-какие вопросы.

Джолин выпалила очередное «спасибо-мэм» и унеслась за дверь.

— У неё навязчивая идея, — извиняющимся тоном сказал Вар. — Ей важно, что и как люди выбрасывают. Похоже, она считает, что у мусора есть чувства.

— А почему она так считает? — с интересом спросила Велика-Важность.

Вар пожал плечами.

— Ты что, её не спрашивал?

Эта мысль показалась Вару диковатой.

— Ха! — единственное, что он смог ответить.

Велика-Важность склонила голову набок.

— Что, трудности в отношениях с девушкой?

— Она мне не… она просто живёт рядом с летним лагерем. А я ей помогаю с садом, вот и всё. — Он встал и выглянул в окно. Разговор принимал опасный оборот: ещё чуть-чуть — и возникнет вопрос, где он проводит дни. — У тебя под окном красивое дерево. Ты видела?

— Что у неё за семья?

— Она живёт с тётей. Спорим, на этом дереве собираются целые стаи птиц? Кстати, ты знала, что канадский журавль весит десять фунтов? И всегда приземляется на ноги.

— С тётей? А родители где?

— Не знаю. Знаю только, что тётя не хочет, чтобы она с ней жила.

Велика-Важность приподнялась и села.

— Но это ужасно. Это преступно. Почему она не хочет?

Вар развёл руками.

— Вар, ты слишком многого не знаешь о человеке, который не поленился приехать с тобой ко мне.

— Ну просто… Джолин — она такая. Если бы она захотела что-то рассказать о себе, она бы рассказала.

— Это ты сам домыслил, Вар. Не надо ничего за людей домысливать. Может, она просто не догадывается, что тебе интересно. Никогда не помешает спросить напрямую.

Вар взвесил эту идею. Может, он попробует спросить. А может, и нет.

Он снова придвинул себе стул, но Велика-Важность махнула рукой в сторону двери.

— Иди догоняй её. Я устала. Но ты приходи ещё. И её приводи. — Велика-Важность опустила изголовье, нажав на кнопку пульта, и положила голову на подушку. Проверочная машинка одобрительно бибикнула. Бабушка закрыла глаза и улыбнулась. — Эту крадущуюся кнопку.

Когда закрылись двери лифта, Вар ещё слышал, как она посмеивается.

45

Целую неделю Вар начинал утро с осмотра водорослей. Они вроде не огорчались, что их похитили, но и в восторг тоже не приходили. Он изо дня в день снимал их на камеру, и изо дня в день они выглядели одинаково: мокрые и зелёные.

А стена вокруг них вырастала всё выше — словно взволнованная толпа вставала на цыпочки, чтобы лучше было видно. Когда стена была достроена, Вар задумался.

— Три фута — это много воды. Большое давление, — сказал он. — Вот с этой стороны, где глубже, нужна ещё одна стена, как укрепление. Просто на всякий случай.

И они построили вторую стену перед первой, а пространство между ними заложили полиэтиленовыми мешками с гравием. Это заняло неделю, и всю эту неделю Вар продолжал проверять, как поживают водоросли.

Всё так же. Мокрые и зелёные.

Вар вспоминал проверочную машинку над бабушкиной кроватью. Вот бы ему такую над водорослями.

А потом наконец — наконец! — он заметил что-то новенькое. Чтобы убедиться, он отмотал запись назад, к тем кадрам, которые снял в первый день; потом побежал за Джолин.

— Видишь, вот тут, с краю? Тут зелень светлее!

Джолин опустилась на коленки и приподняла зеркальные очки, чтобы получше рассмотреть.

— Угу. Они растут.

— Растут! — взревел он, потрясая кулаками. — Мы это сделали! Смотри, это жизнь!

Джолин подула на чёлку и закатила глаза.

— Можно подумать, это ты её изобрёл, — фыркнула она, старательно пряча улыбку.

Вар легонько потянул новенький отросток водоросли. Крошечное растение держалось прочно, словно говоря: Я никуда не пойду. Мне здесь нравится.

— Пора! — объявил он. — Заполняем ров.

46

— Ты не спрашивала? За всё это время ты ни разу не спросила?!

— Это же вода. Вода бесплатна.

Вар сложил руки на груди и сузил глаза.

— Ладно, — сдалась Джолин. — Мы пойдём и спросим Уолтера.

Вар поднял взгляд на вывеску бара «Грот». Клюв фламинго внезапно показался острым и хищным.

— Мы?

Теперь Джолин сложила руки на груди и сузила глаза.

— Ладно. Мы. — Вар вслед за ней перелез через забор и пересёк парковку. Джолин распахнула заднюю дверь и шагнула внутрь. Вар задержался, чтобы подготовиться. Сейчас он войдёт в бар. В настоящий бар. Он хотел, чтобы все до единой детали запечатлелись в его памяти.

В баре было прохладно и темно. Пока глаза привыкали к темноте, Вар впитывал запахи: пиво и что-то ещё, что, судя по запаху, когда-то было пивом. И звуки: жужжание вентиляторов, лязг бильярдных шаров, песня, состоявшая, казалось, всего из двух слов: «Без тебя-я-я-я…»

Стойка бара была как деревянный остров в форме буквы L. За островом висело зеркало, в нём отражались сотни бутылок.

И двое детей.

Джолин в зеркале была вполне похожа на себя, зато у Вара лицо было — хоть сейчас снимайся в рекламе американских горок. В смущении он захлопнул рот и заморгал, стараясь запихнуть выпученные глаза обратно в глазницы.

Стоявший за стойкой мужчина — размером с медведя — набирал в кружку пиво из крана, вмонтированного в зеркало. Голова у него была гладко выбрита, шею опоясывало радужное тату — словно нимб, который сполз. Мужчина увидел в зеркале Джолин и подмигнул ей.

— Привет, Росточек, — бросил он через плечо. — Вижу, ты сегодня с другом. Придвигайте себе табуретки. Я мигом.

Вар, к счастью, вовремя понял, что это шутка, поскольку высокие барные табуретки были привинчены к полу. Он усмехнулся — как он надеялся, по-мужски. Джолин озадаченно покосилась на него и забралась на табуретку. Вар уселся на соседнюю.

Бармен подошёл и оперся о стойку. Ладони у него были величиной с бейсбольные рукавицы.

— Как обычно? — спросил он.

Когда Джолин кивнула, он ухватил две кружки и пшикнул в каждую из отдельного краника порцию чего-то бледного и пузырящегося. На края кружек он насадил ломтики апельсина и водрузил всё это на подставки с задорной надписью «Пей до дна!».

— Уолтер, можно нам воды? — спросила Джолин.

Уолтер чуть склонил голову набок, в сторону Вара.

— «Нам» — это кому?

— Это Вар. Я тебе рассказывала.

— Рад знакомству, Вар, — сказал Уолтер, взял ещё две кружки и направился к раковине.

— Нет, — остановила его Джолин, — не такой воды. Я про воду из твоего шланга.

— Конечно, Росточек. Сегодня жаркий денёк. Бери сколько хочешь и не спрашивай.

Джолин метнула на Вара торжествующий взгляд. Вар поднял свою кружку. Его первый напиток в баре. Имбирный эль. Вкус оказался совершенно другой, в сто раз лучше, чем у имбирных элей, которые он пробовал раньше. Может, это шампанское?

Когда Джолин склонилась над кружкой, Уолтер выпрямился и вгляделся в столик у дальней стены. Вару показалось, что лицо у него сделалось слегка напряжённое. Но тут Уолтер снова перевёл взгляд на Джолин и улыбнулся.

— Я припас для тебя в кладовке ещё несколько банок. Когда пойдёшь за ними, сможешь заодно кое-что для меня сделать? Нужно распластать картонные коробки и отнести в контейнер, который для переработки.

Джолин забрала свою кружку, толкнула плечом дверь, распахивающуюся в обе стороны, и скрылась.

Какой-то лысый на диванчике у дальней стены помахал рукой.

— Эй, Уолтер! Плесни-ка нам ещё.

Пока Уолтер выполнял заказ, Вар крутанулся на табуретке, чтобы рассмотреть посетителей. Четверо мужчин играли в бильярд, две немолодые женщины — в карты, ещё двое мужчин в форме цвета хаки нависали над кружками в нескольких табуретках от Вара.

Всего девятеро, считая лысого.

И тут вдруг из-за высокой спинки диванчика вынырнула ещё одна голова — женская. Волосы на ней стояли дыбом, словно корона, и были они ярко-жёлтые — Вар в жизни не видел таких жёлтых волос, — но чёрные на макушке. Женщина глотнула из зелёной бутылки, сонным взглядом обвела бар и снова сползла вниз, как будто увиденное обессилило её.

Стало быть, десять человек, а если считать их с Джолин, то двенадцать. Но казалось, что народу гораздо больше — из-за зеркал. Наверное, заключил Вар, люди, которые ходят в бары, обожают любоваться собой: помимо гигантского зеркала за барной стойкой, ещё и стены увешаны зеркалами, и на всех реклама пива, золотыми буквами с завитушками. Некоторые зеркала по совместительству были часами. Удивительно, подумал Вар, что людям нравится смотреть, как прямо по их лицам течёт время. Ясно, что в барах полно тайн, которые ему ещё предстоит разгадать.

Он крутанулся обратно к стойке и только тут заметил: по ней через каждые пару футов были расставлены синие пластмассовые вазочки. Чипсорешки. Наконец-то.

Вар потянулся к ближайшей вазочке, но тут вернулся Уолтер.

— Прошу прощения. У клиента возник деликатный вопрос, и ему потребовались мои уши. — Уолтер потянул себя за мочку уха. — Профессиональный слушатель — вот моя основная работа. Ну, бывает, иногда ещё подаю прохладительные напитки.

Вар показал на синюю вазочку:

— И чипсорешки.

Он незаметно ущипнул себя за ногу. Он в настоящем баре, болтает с настоящим барменом.

Уолтер щёлкнул пальцами.

— Да! Чем-нибудь таким похрустеть, когда хочешь докопаться до сути своей проблемы, — это бесценно. — Уолтер взял белое полотенце и принялся натирать деревянную стойку медленными идеальными кругами. — Допустим, ты входишь в бар. Я наливаю тебе выпить и спрашиваю: «Ну, как дела, дружище?» Ты делаешь глоток и отвечаешь: «Спасибо, Уолтер, всё тип-топ. Правда, есть одна проблема…» У тебя есть проблема, Вар?

Вар энергично закивал. Вообще-то у него их несколько. Мама. Джолин. Миссис Лемон.

— Во-о-от. И тут в дело вступают чипсорешки. — Он придвинул к Вару синюю вазочку. — На, забрасывай в рот. Хрусти и думай над своей проблемой.

Вар забросил в рот пригоршню чипсорешков. В полном соответствии с описанием Джолин на вкус они оказались как бекон, картошка фри и арахис одновременно. Ничего вкуснее он не пробовал за всю свою жизнь.

Он очень вдумчиво хрустел.

Уолтер был прав. Это действительно помогло докопаться до сути проблемы.

— Люди слишком много от меня ждут. Мама хочет, чтобы я был похож на неё. Она терпеть не может одиночества, поэтому думает, что и мне плохо быть одному, — начал Вар. — Но я-то — не она.

— О-о, да! Тут и говорить нечего! — Уолтер кивнул с таким видом, будто выражал сочувствие по поводу всех несправедливостей этого мира.

Вар расправился со следующей пригоршней чипсорешков и уже почти готов был перейти к теме клятвы, которую он дал Джолин, но тут появилась она сама, опять открыв дверь плечом. В руках она удерживала целую охапку жестянок.

Она выразительно указала на них взглядом и мотнула головой в направлении выхода.

Вар осушил свою кружку, достал кошелёк, но Уолтер махнул рукой.

— За счёт заведения, дружище.

— Спасибо, Уолтер, — сказал Вар своим новым, низким голосом и соскользнул с барной табуретки.

Вар открутил наконечник шланга. Несколько секунд они с Джолин молча смотрели, как вода стекает в гигантский, всё такой же пустой ров.

— Может, просто кран открыт не до конца? — спросил Вар с надеждой.

Джолин покачала головой.

— На всю катушку.

Он следил, как она переводит взгляд со шланга на папайи, потом на забор, где висело объявление об аукционе. Он читал её чувства так ясно, как если бы они были впечатаны в его собственное сердце.

— Всё всегда тянется чересчур долго, — сказала она. — Кроме того, что случается чересчур быстро.

— О-о, да! — сказал Вар. — Тут и говорить нечего.

47

Джолин вынула нож и срезала под корень одну из папай.

Сидевший рядом Вар выронил камеру и вцепился в свои лодыжки.

— Только женские растения дают плоды, — объяснила Джолин. — Но непонятно, какие из них какие, пока не зацветут. Вот, видишь? Мужские цветки — они такие тонкие и длинные, а женские — потолще, вот здесь, в основании.

Вар осмотрел остальные папайи, которые росли счастливо и беззаботно, понятия не имея, что половина из них попросту теряет время.

— И… что? Те, которые мальчики — я имею в виду мужские растения, — ты что, их всех убьёшь?

— Почти всех. Оставлю несколько штук для опыления.

Она подрезала ещё одно растение. Оно рухнуло, как показалось Вару, с криком «Предательство!».

— Они не виноваты, что не могут плодоносить, — попробовал он вступиться. — Нельзя их за это убивать, они не заслужили. Может, пересадишь их куда-нибудь в другое место?

Джолин помотала головой.

— Папайю нельзя пересаживать. Так считается. Её корни не любят, чтобы их беспокоили. Вот я сначала и сажаю их в банки. Когда становится ясно, какие надо сохранить, я аккуратно вытаскиваю их из банок вместе с землёй, и корни не повреждаются. — Она глянула вверх, на дверь своей квартиры. — Когда кто-то уже начал где-то расти, он не хочет, чтобы его оттуда вышвыривали.

Вару показалось, она хотела сказать «что-то», а не «кто-то», но сейчас ему было не до замечаний.

— Всё равно это несправедливо.

Джолин отложила нож, ухмыльнулась с притворным изумлением и хлопнула себя по лбу.

— Ах да, вечно я забываю! Мы же в Волшебной Стране Справедливости!

Потом сменила выражение лица на клоунски-печальное и снова хлопнула себя по лбу.

— Ах, чёрт, всё-таки нет. Мы всё ещё здесь, в реальном мире.

— Да тебе-то какое дело?! — У Вара в груди вдруг прорезалось рычание — самое настоящее. — Ну живу я в Волшебной Стране Справедливости — и что?

Джолин беспощадно отсекла ещё один стволик.

— Ты не реалист. Ты хочешь, чтобы вокруг были чудеса и волшебство, а так не бывает. Нужно быть реалистом, чтобы выжить в этом мире.

Вар нервно заёрзал.

— В смысле — выжить?

— В прямом смысле. Если жизнь идёт, а ты её не замечаешь, она просто наезжает на тебя и давит. Расплющивает.

Вар огляделся. Его окружали расплющенные фрагменты детской площадки. Ни один из них явно не догадывался, что жизнь собирается на него наехать.

— А что я должен делать?

— Раскрыть глаза. И смотреть в оба, чтобы она тебя не задавила.

Вар встал и подошёл ко рву.

Наверное, Джолин права. Как обычно. Она была права насчёт купели — он проверил в интернете, тогда, в первый вечер. И насчёт тех сгребальщиков и Чёрной Смерти она тоже оказалась права. И насчёт людей, которые шастают по свалкам; и насчёт того, что всем плевать, когда ты крадёшь водоросли из пруда; и насчёт того, что воду в баре можно брать бесплатно.

Джолин всегда права. А значит, нужно возродиться — и не просто кем-то, про кого родителям напишут: Вар общительный, коммуникабельный и нормальный! — и кто ведёт целеустремлённую жизнь и заботится о бабушке, но ещё и тем, кто смотрит в оба, чтобы жизнь его не задавила.

Реалистом.

Он поднял шланг, из которого наполнялась гигантская ванна для перерождения. Вода, насколько он видел, была самая обыкновенная — вода как вода. Джолин сказала, священник произносил над этой водой какие-то специальные важные слова, чтобы она посвятела.

Теперь в этом месте никакого священника нет — есть только они с Джолин. Значит, это должны быть их слова. И ещё Уолтера, поскольку вода-то у них из «Грота».

Он начал со слов Джолин:

— Всё когда-то было чем-то другим.

— О-о, да! Тут и говорить нечего, — добавил он за Уолтера.

Потом минутку подумал, что же скажет он сам.

— Когда речь о людях, то снаружи — это часть внутри, — проговорил он наконец. Может, и не самые важные слова, зато это правда.

48

Вода набиралась три дня и три ночи. На четвёртое утро Вар едва не рухнул с дуба, как в самый первый день.

Вар включил камеру. Спрыгнул на землю и помчался через двор, перекрыл кран. И побежал на мост.

Они это сделали. Вместо асфальта, этого убийцы журавлей, церковь была окружена водой, мирной и безопасной, блестевшей в объективе камеры сапфировой синевой.

Вар пожалел, что за спиной у него нет ничего похожего на скамейку, потому что ему внезапно очень понадобилось сесть. А потом понял нечто потрясающее: за спиной у него есть скамейка.

Даже целые ряды скамеек. Длинные, длинные ряды, где когда-то сидели люди, замерев в ожидании чуда.

Он отыскал конец деревянной скамьи и принялся сгребать с неё обломки досок и дощечек, и оконные сетки, и куски утеплителя, и осколки шлакобетона. Расчистил пару футов, но не остановился, а продолжал, потому что есть же пункт шестой Рыцарского кодекса: Усердно доводи любое начатое дело до конца.

Он усердно довёл до конца расчистку, а потом достал из кладовки тряпки и чистящее средство и отмыл скамью, и натёр до блеска.

И тогда он сел на эту церковную скамью, в самую-самую середину. И увидел на спинке скамьи, стоявшей впереди, латунную табличку с одним-единственным выгравированным словом: «СОЗЕРЦАЙ!» — это было похоже на приказ.

Вар сложил руки на коленях. Поднял взгляд туда, где сквозь провалы в стене синел и блестел ров.

И стал созерцать.

49

— Созерцай! — приказал Вар, когда появилась Джолин. Но она и сама уже созерцала — с того самого момента, как спрыгнула с забора.

— Вот это да… — выдохнула она, опускаясь на скамью рядом с ним. — И не протекает?

— Кое-где. Но я заделаю дырки. И шланг оставим, чтобы текло тоненькой струйкой. Да плюс дожди каждый день.

Как будто в подтверждение его слов прямо к ним устремились угрожающе чёрные тучи, таща за собой шлейф из дождя.

И это было кстати, потому что у Вара был вопрос, ответ на который можно было получить только «Под-Столом». «Под-Столом» Джолин снимала зеркальные очки, и он мог смотреть ей прямо в душу.

Он уверенно направился к столу.

— Ты сказала, что люди всё равно берутся за старое, после того как их окунают в купель. Торчат в баре и всё такое. Откуда ты знаешь? — спросил он, закончив зажигать свечи.

Джолин отвернула лицо.

— Не «люди», а «человек». Один.

— Но всё же, откуда?

— Моё окно выходит на парковку бара.

— Это ладно, но как ты узнала всё остальное? Ты сказала — бьют своих детей. Пропивают деньги, вместо того чтобы платить за квартиру. — Вар посмотрел ей прямо в глаза. Посмотрел ей в душу.

И увидел ужасное, что было там скрыто. Понял, кто этот «один человек».

— Твоя тётя.

Джолин угрожающе выставила кулаки — как супергерои в комиксах.

— Я уже почти больше неё!

Вар почувствовал, что его кулаки тоже сжимаются. Они одна команда, он и Джолин.

— Она пропивает деньги, которые надо платить за квартиру?

— Когда мои папайи созреют, у нас всегда будут деньги.

Вар на миг утратил дар речи. То есть — Джолин грозит опасность остаться без крыши над головой?

— Ты не потеряешь свой сад, — сказал он, надеясь, что в голосе звучит уверенность. Которой у него не было.

Джолин кивнула.

— Мне нельзя его потерять. — А потом наклонилась и заглянула ему прямо в глаза. Как будто хотела заглянуть в душу. — С чего это ты так интересуешься купелью? Ты, что ли, хочешь переродиться?

Вар отвернулся. Жаль, что у него нет зеркальных очков. Или мигательных перепонок, как у ящериц.

Он уставился на свечи.

— Нет, конечно. Ванна для перерождения, ха-ха, святые, ангелы. Глупости это всё.

— Ага. Всё, кроме святых.

Вар рассмеялся:

— А я думал, ты реалистка.

Джолин пожала плечами.

— Святые — это реальность. С одной святой я вижусь каждый день.

Как только Джолин отправилась в «Греческий рынок», Вар решительно зашагал ко рву. Он начал было снимать рубашку, но вовремя вспомнил: «Священник их окунает, прямо в одежде».

Он добрёл до самой глубокой части. Остановился. Выпрямился и застыл неподвижно.

Сделай меня другим, пожелал он изо всех сил. Сделай меня нормальным.

Он набрал в лёгкие столько воздуха, сколько умещалось, и упал навзничь — полный надежды, полный готовности начать всё с начала. Глаза он не открывал: потому что это неправильно — глазеть по сторонам, любоваться пейзажем в такой переломный момент, когда меняется вся твоя жизнь. Потом он поднялся на ноги.

Вар оценивающе прислушался к себе. Ему было прохладно. И не так пыльно, как раньше. И комариные укусы больше не чесались. Но изменился ли он внутри?

Нет, не похоже. Внутри он остался точно таким, как был.

Он выбрался из воды и поднялся по ступенькам заднего крыльца.

И пока с него на церковный пол стекали лужи воды, Вар осознал: всё-таки он изменился внутри. Впервые за всё время здесь, на участке, ему было грустно.

50

— Мой папа говорит, он не может указывать банку. Он всего лишь член городского совета.

И-и-и… У-УХ. Вар задохнулся, как от удара, когда его рухнувшее обещание рассыпалось в прах. Джолин попятилась и чуть не упала.

Вар расправил плечи и, собравшись с духом, сказал:

— Но мы же покрыли асфальт водой! Вот, смотри! Теперь журавлям ничего не грозит. Всё как было договорено!

— Мой папа… эм-м… член городского совета? — повторила Эшли. — Это всякие городские программы, бюджеты?

При этих словах у Вара что-то тихонько щёлкнуло в мозгу, словно повернулся крошечный ключик, вставленный в хорошую идею.

Но не успел он ухватиться за этот ключик, как Джолин нарушила ход его мыслей:

— «Мой папа — это программы-бюджеты»? Это ты про родного отца? Так нельзя говорить о человеке! Он же человек, правда? Или он вещь?

Яростная атака Джолин удивила Вара, хотя, если вдуматься, ничего удивительного в ней не было. Бывает, что защитники замка бросают камни на голову противника, а противник поднимает их и бросает обратно. Вар просто никогда не думал, что и грамматика может быть оружием.

— Он человек, — ответила Эшли, оправившись от изумления. — Но он не глава банка.

Джолин метнула на неё взгляд, стальной и острый, как копьё.

— То есть с него никакого толку, — заключила она и прихлопнула комара.

И тут с неба плавно спустилась стайка белых птиц. На длинных розовых ногах, поклёвывая землю длинными розовыми клювами, они целеустремлённо зашагали прямо к папайям.

Джолин сорвала с себя шляпу, готовясь шугануть птиц. Но Эшли решительно преградила ей путь.

— Стой. Эти ибисы тебе очень даже полезны. Они едят всяких жуков.

— А совок? Совок они едят?

— Совки — это червяки? Тогда да. Они едят червяков.

— Нет. Это гусеницы.

— Хм… гусеницы? Да гусениц они вообще лопают как попкорн.

Джолин успокоилась. Но Вар видел: она с этих ибисов глаз не спустит. Если эти ибисы что-то задумали, он им не завидует.

Эшли поспешила к стае.

— Птички мои, — услышал Вар её успокаивающий голос. — Вы молодцы. Гуляйте тут спокойно. Я вас покараулю.

Джолин резко повернулась к Вару.

— Ну что? «Я клянусь», говорил ты. «Эшли поговорит со своим папой, и он отменит аукцион», говорил ты. Отличный план.

Вар сглотнул комок в горле.

— Это был план А, — признал он. — План Б будет немножко другим.

К счастью, тут вернулась Эшли, и Джолин не успела спросить, в чём состоит план Б.

— Птицы и от комаров помогают, — сказала Эшли, хлопая себя по лицу. — Например, одна-единственная пурпурная ласточка съедает до тысячи комаров в день.

— Надеюсь, она как-нибудь сюда заглянет, — сказал Вар, расчёсывая укус на руке. — На этой неделе комары просто зверствуют.

— Ну так стоячая вода же. — Эшли показала на ров. — Развели тут комариную фабрику.

Стоячая вода…

Ну конечно. Папа Вара раз в неделю обходил двор, переворачивая всё, где могла бы скопиться хоть капля воды, будь то листок или бутылочная крышка.

— То есть если вода будет не стоячей, комары не вылупятся, правильно?

Пункт второй на странице одиннадцатой доклада: Всегда будь готов помочь тем, кто нуждается в помощи.

Его момент настал. Он вскинул голову, выпятил грудь. Сорвал футболку и смело шагнул в воду.

Вот так. Защищать прекрасных дам — не такая уж чушь, между прочим.

51

Несколько дней Вар занимался преимущественно разработкой плана Б.

Это было чрезвычайно приятное занятие. В большей части сценариев он приковывал себя цепью к разрушенной церкви или ложился перед папайями на пути у бульдозеров, приехавших расчищать участок. Он не дрогнет перед лицом опасности, он бросит этим бульдозерам вызов — желательно на глазах у восхищённо замершей толпы, в которой будут и телевизионщики с главных каналов.

Во всех сценариях тяжёлая техника с позором отступала, и восторгу Джолин не было предела. Она смеялась этим своим журчащим смехом. И, может быть, даже брала Вара за руку.

Однако тут была одна загвоздка, это Вар понимал хорошо. Даже если ему хватит мужества осуществить этот план — в чём он был не вполне уверен, — у родителей наверняка есть серьёзные предубеждения против того, чтобы дети ложились на пути у бульдозеров. Особенно если речь об их единственном ребёнке. У единственных детей немало трудностей, и одна из них — чрезмерная заботливость родителей.

Вар всегда, сколько себя помнил, хотел брата или сестру.

Причём неважно, кого именно. Главное — у мамы тогда не оставалось бы ни единой свободной минутки, чтобы нависать над Варом. Она бы без конца расписывала графики кормления, и дневного сна, и смены подгузников, а потом, позже, — детских праздников, занятий в балетной студии и поездок в лагерь маленьких ниндзя.

И, конечно, этот брат — или эта сестра? — был бы без ума от спорта, а значит, и у папы наконец появился бы ребёнок, которого он предпочёл бы видеть рядом с собой на диване перед телевизором вместо мальчика, неспособного запомнить разницу между иннингами, сетами и четвертями.

А может, всё было бы наоборот. Может, этот новый ребёнок стал бы для родителей ещё большим разочарованием, чем Вар. Нужно было больше ценить Вара, поняли бы тогда родители. Он прекрасен именно такой, какой есть.

С этим братом или сестрой была бы только одна проблема — его, Вара, комната. Единственное место на планете, где он мог уединиться. Когда Вар закрывал за собой дверь, каждая клеточка его тела вздыхала с облегчением. Он подозревал, что без собственной комнаты попросту не выживет. И всё равно он хотел брата или сестру. Всегда, сколько себя помнил.

Вар встряхнулся и отогнал эти мысли. Нужно думать о плане Б.

Иногда ему казалось, что решение где-то тут, перед носом, под рукой. Но единственное, что он видел перед носом и под рукой, была старенькая кинокамера, без всяких наворотов, ничего особенного.

52

Птицы с высоты своего полёта сразу обнаружили ров. Вару нравилось представлять, как первая из них по-мультяшному зависает в воздухе, удивлённо глядя вниз, — лапы тормозят, крылья дают задний ход, — а потом сообщает новость остальным.

Новость распространилась быстро. Прилетела гигантская цапля и стала вышагивать по стене; двое бакланов плавали, нарезая круги; стайка каких-то птиц, похожих на чёрно-белые ножницы, копошилась на мелководье — и всё это в один день.

На следующий день на три королевские пальмы уселись, галдя, дикие попугайчики — точно ярко-зелёные лаймы. С тех пор они прилетали каждое утро и задерживались на несколько минут, устраивая гвалт при каждом движении Вара и Джолин.

Вслед за птицами объявились и прочие: кролики и лягушки, бурундуки и белки, стрекозы, жуки, жабы.

Спустя целую неделю после того, как ров заполнился водой, на участок приполз ещё один гость — и было ужасно смешно, что именно он появился последним.

Вар распластался на животе перед черепахой, прижав к лицу камеру.

— Ну ты и копуша…

Черепаха подняла голову, выгнув шею величавой дугой, посмотрела прямо в объектив и подмигнула одним глазом.

Вар погладил панцирь травинкой.

— Нарекаю тебя Сэр Миг-Миг. Добро пожаловать. Тебе здесь всегда рады.

Однако рады здесь были не всем. В одно прекрасное утро Джолин обнаружила, что кто-то утащил с кучи свежую порцию кормёжки для компоста. Следы, похожие на отпечатки крошечных человеческих ладошек, вели ко рву.

— Еноты, — идентифицировал Вар преступников, изучив улики. — Они обожают полоскать еду.

Он крепко связал вместе пять оконных сеток и водрузил эту клетку над компостной кучей, для надёжности придавив доской.

— Ты это поднимешь, а еноты — нет.

Джолин сдула чёлку и внимательно посмотрела на него. На одно-единственное мгновение он увидел отражение в этих её зеркальных очках. И у того, кто в них отразился, похоже, и правда было всё тип-топ.

53

Эшли стала появляться чуть ли не каждое утро. Она говорила, это потому что ей нравится копать — и, похоже, так оно и было. Дай ей лопату — и она уже вся светится от счастья, вот-вот запоёт.

Но Вар заметил, что дело не только в этом. Эшли постепенно превращала участок в пристанище для птиц. Она разбрасывала повсюду червей, точно маленькие подарочки, и раскладывала на стене у рва горки хлебных крошек, и изюма, и семечек. Однажды он увидел, как она посыпает землю чем-то красным.

— Кайенский перец, — объяснила она. — Кошки его ненавидят? Когда он у них на лапах?

Вару нравилось, когда Эшли была на участке. Нравилось, какой безупречно чистой она всегда выглядела. Даже если на неё и садилась пылинка, то казалось, что Эшли сама её на себя нацепила — как украшение. А больше всего ему нравилось, что Эшли заканчивала все свои предложения на восходящей ноте, отчего они звучали как вопросы, хотя вопросами не были. Но она как бы всё равно спрашивала, потому что ей было важно его мнение.

Зато Джолин то и дело затевала ссоры, цепляясь к каждому её слову. И Вара это беспокоило всё больше и больше.

— Мои прапрапрадедушки однажды чуть друг друга не поубивали, — сообщил он Джолин.

Это привлекло её внимание.

— С чего это они?

— Ну, это было в Гражданскую войну. Они сражались по разные стороны. Но они же не знали, что когда-нибудь рожусь я. И у них будет что-то общее.

— Считаешь, у нас с Эшли когда-нибудь будет общий потомок?

— Может, и будет, но я не о том — я в смысле, может, у тебя с ней уже есть что-то общее, просто ты об этом ещё не знаешь.

Джолин презрительно подула на чёлку — мол, какая глупость.

— Ну скажи, что ты против неё имеешь?

Джолин стянула свои гигантские кожаные рабочие перчатки и бросила на землю. Вару этот жест напомнил, как рыцари бросали противнику латную рукавицу, вызывая на поединок.

— Да просто она живёт в Волшебной Стране Справедливости, прямо как ты. Если что-то пойдёт не так, папочка всё исправит. Только, в отличие от тебя, она в ней живёт на самом деле. Потому что она из богатых.

Вар обдумал это. Поднял перчатки — в знак того, что принимает вызов.

— Но её папа, видишь, ничего не исправил. И она сама помогает нам тут, и в других местах тоже трудится. Устраивает освещение и всё такое — ну, для журавлей.

— Да плевать ей на журавлей! С чего вдруг богатенькой тревожиться о птицах?

— Может, потому что она тревожится о птицах?

— Ага, как же. Небось для школьного проекта. Или написать сочинение, чтобы её взяли в колледж, покрасоваться, какая она крутая спасительница пернатых.

Не надо строить домыслы о людях, зазвучал у Вара в голове голос Велика-Важности. Однако он отдал перчатки Джолин в знак того, что отказывается от поединка. Джолин знала, как устроен мир. И обычно бывала права. Но всё же он надеялся, что на этот раз она ошибается.

54

— Хм-м, — дядя Сай склонился ниже над экраном. — Хм-м…

Он навещал Велика-Важность, а потом приехал к ним и, едва бросив сумку на диван, сразу же попросил Вара показать, что он наснимал. И с той минуты только и делал, что перематывал вперёд-назад, смотрел и пересматривал.

Пока дядя Сай изучал экран, Вар изучал дядю Сая. Очки в серебряной оправе, серебряная серёжка-гвоздик в левом ухе. Чёрные джинсы, чёрная футболка из чего-то шелковистого, а не жёсткого, как у него.

Каждую осень мама заставляла Вара идти с ней покупать новую одежду для школы. На этот раз он попросит чёрные джинсы и чёрные футболки. Проколоть ухо она ему не разрешит ни за что, но он всё равно попросит — а вдруг.

Наконец дядя Сай поставил фильм на паузу и откинулся на спинку стула.

— Ты всё время возвращаешься к этим трём пальмам. — Он ткнул пальцем в экран.

Вар не понял, комплимент это или критика.

— Ну, просто они всегда там, — попробовал он объяснить. — А всё остальное меняется.

— Но ты посмотри. Видишь, они тоже меняются. — Он отмотал назад. — Вот здесь они залитые солнцем, томные. Всё спокойно. А после того как мы видим объявление об аукционе, они у тебя взмахивают листьями, как будто удручённо. Почему?

Вар мысленно сделал пометку: почаще употреблять такие слова, как «томный» и «удручённый».

— Банк хочет продать участок. Всё, что мы сделали, пропадёт.

Сказанное вслух, это стало реальностью. У Вара перехватило дыхание. Дядя Сай терпеливо ждал, пока он возьмёт себя в руки.

— Я бы мог что-нибудь построить на нашем дворе — ну, когда он будет наш, — но Джолин-то нужен её сад. Я обещал, что спасу его, но пока не знаю как.

— Сочувствую, — сказал дядя Сай. — Но я сейчас о пальмах. Почему ты их всё время снимаешь?

— Потому что я так вижу, — признался Вар. — Они как будто реагируют на то, что мы делаем.

Дядя Сай кивнул.

— Греческий хор. Так я и подумал.

— Я понимаю, что это глупо, просто я так себе представляю…

— Нет, ничуть не глупо. Греческий хор — это один из приёмов античного повествования. В театре, например, это такие люди, которые стоят по бокам сцены и комментируют происходящее, подсказывают зрителю, какие эмоции испытывать. Понимаешь? Ты — повествователь.

— Да нет, я не собирался ничего повествовать.

— Не собирался, но сделал это интуитивно. Потому что ты режиссёр. Как я и думал.

Вар рассмеялся.

— Ну привет! Режиссёры — это взрослые люди типа тебя. А не дети типа меня.

— Все взрослые типа меня когда-то были детьми типа тебя.

Вар закрыл глаза и попытался представить своего дядю ребёнком, но, как ни старался, получалась только уменьшенная версия взрослого дяди Сая. Крутой, чёрные джинсы, серёжка в ухе. Почти знаменитость.

— Дядя Сай, каким ты был в моём возрасте?

Дядя потёрся спиной о спинку стула. Этим движением он снова напомнил Вару кота, худого, ленивого и грациозного. Вар тоже почесался спиной о спинку стула, чтобы проверить, каково это.

— Ну-у… Сколько я себя помню, мне всё время приходилось оправдываться, — сказал дядя Сай. — Я часто задумывался и отключался, а потом извинялся — как будто я сделал что-то не так. Все думали, это потому что я ленивый, или глупый, или зацикленный. В школе мне было реально трудно.

— Ничего себе. А сейчас ты для школьников герой. Зимой мы с классом смотрели твой документальный фильм, тот, что ты снял в лагере беженцев, — там ещё малыши всё время ходили с тобой по пятам. Я даже не выдержал и всем сказал, что ты мой дядя.

— Спасибо.

— У нас полкласса плакало. А в конце был сбор средств, и многие отдавали свои карманные деньги. Наверно, приятно, когда твой фильм так действует на людей?

— Да, это очень здорово. Да только так бывает не часто. Никогда не знаешь, кто увидит твою работу, и реакцию зрителей тоже предсказать невозможно. Ну и фильм же снимаешь не ради этого.

— А ради чего?

— Ради того, что он должен быть снят, и снять его должен именно ты.

В ту ночь Вар лежал в постели, глядя в потолок. Гипсовые завитки больше не казались ему знаками бесконечности. Теперь они напоминали вопросительные знаки. Вопросы на вопросах внутри вопросов.

55

Через два дня дядя Сай уехал, зато объявился тропический шторм. Он остановился в сотне миль к западу, в Мексиканском заливе, и, словно капризный малыш, закатил истерику.

— Эта погода — до конца среды, — сказал Вар за завтраком в понедельник, когда шторм только-только разбушевался. — Нас не будут выпускать на улицу. А внутри, в «Рекреации», воздух нездоровый, вы же знаете. Давайте я лучше останусь дома. — И он легонько кашлянул.

Это была почти безнадёжная попытка, но родители, измотанные двумя месяцами недосыпа, даже спорить не стали.

— Ладно, как хочешь, только пропылесось, пожалуйста, — сказала мама, устало направляясь к двери.

— И стиралку запусти хотя бы раз, — добавил папа, нашаривая ключи от машины.

Так что у Вара образовались целых три дня для работы над фильмом. Который, если бы Вар давал ему название прямо сейчас, наверняка назывался бы «Руки Джолин».

«Руки Джолин» были бы очень хорошим фильмом. Но не тем, который он хочет сделать. Он это понял, пока витал в полусне под вопросительными знаками потолка.

Он хочет сделать фильм об истории участка.

Потому что этот фильм должен быть снят, и снять его должен именно он.

Это одна причина, и была ещё вторая.

Дядя Сай сказал — редко случается, чтобы твой фильм подействовал на людей именно так, как ты хочешь. Но, значит, иногда такое всё-таки случается. И сейчас, решил Вар, должен быть именно такой случай. Люди увидят его фильм, и заплачут, и раскошелятся. В сентябре он покажет его в школе. И в других школах тоже.

И его фильм спасёт участок.

Вар вырезал большинство кадров с руками Джолин. Большинство, но не все. А потом взялся за дело.

На исходе этих трёх дней у него болела спина, не разгибались пальцы, глаза сделались красными и сухими, но при всём при том ему ещё никогда в жизни не было так хорошо. И ему удалось сократить почти шестнадцать часов отснятого материала до четырёх минут сорока двух секунд.

Эти четыре минуты сорок две секунды начинались с фотографии строящейся церкви, а заканчивались семейством уток, которое плавало в наполненном до краёв рву. А между этими двумя кадрами железный шар сносил крышу, и с бешеной скоростью росли снятые замедленной съёмкой папайи, и заляпывались грязью стены замка. Он вставил в фильм и одуванчиковую клумбу Джолин, и её компостную кучу, и свои солнечные часы, и церковный пол — как он появлялся, когда Вар постепенно разгребал завалы и выметал обломки, — и радужные лучи, расходящиеся от новенького витражного окна.

И даже — крупным планом — Сэра Миг-Мига, который, разумеется, подмигнул.

Вар встал и потянулся. Похрустел костяшками, повертел головой, разминая затёкшую шею. Налил себе имбирного эля, бросил в стакан кружочек апельсина и сделал большой глоток. А потом забросил в рот леденец от кашля — мёд с лимоном форте.

Потому что дальше был заключительный этап — озвучка.

— Всё на свете когда-то раньше было чем-то другим, — начал он. — И потом тоже станет чем-то другим. Иногда, если хорошо вглядеться в какую-то вещь, можно это увидеть. Увидеть всю её историю.

56

— Ну что? Значит, план Б?

Вар чуточку отодвинулся от Джолин, сидевшей рядом с ним в автобусе. Сейчас был четверг, он не видел Джолин с воскресенья, за это время он, оказывается, страшно по ней соскучился; так что, когда она решила ехать с ним к Велика-Важности, он был рад. Но теперь он подумал, что, пожалуй, поторопился радоваться.

— Угу. План Б.

— И что это за план Б? — не отставала Джолин.

— Ну как… — План Б был слегка недооформлен. В плане Б ещё оставались дыры. Однако до осени было ещё полно времени. — Просто доверься мне. Он сработает. Но я пока не могу тебе рассказать.

— Это почему же?

— Потому что я так сказал.

Услышав свои собственные слова из его уст, Джолин на секунду растерялась, и, пока она не опомнилась, Вар поспешил сменить тему:

— А чего ты вообще со мной поехала? Я думал, этот Франклин тебе всё рассказал.

— Да, рассказал. Он сказал, кое-что перерабатывают и вставляют в других людей, а остальное «утилизируют со всем возможным уважением».

— А ты ему не поверила?

— Поверила. — Джолин послюнила большой палец и потёрла царапину на спинке кожаного сиденья перед ними. — Когда-то оно было коровой, — сказала она таким тоном, словно это всё объясняет. Потом вгляделась внимательнее. — А может, бытовыми отходами. Слишком грязное, не разберёшь.

— Джолин. Почему ты со мной поехала?

— Ты же сам сказал: твоя бабушка просила меня приезжать. — Ну прямо сама чуткость и заботливость, выполнять капризы старушек для неё в порядке вещей. — И, кстати, тебя всю неделю не было, и мне стало типа скучновато.

Вар ощутил в себе лёгкое гудение — как будто засветился изнутри. Значит, Джолин тоже по нему скучала!

В этот миг автобус резко повернул. Из сумки супермаркета «Уинн-Дикси», стоявшей у ног Джолин, выкатились «ЧипсОрешки».

Вар поймал банку, поднял и вопросительно глянул на Джолин. Она пожала плечами:

— Твоей бабушке хочется бекона. А у чипсорешков как раз такой вкус.

Вар вернул ей банку.

— Откуда ты знаешь, что ей хочется бекона? Я тебе не говорил.

— Она сама в прошлый раз сказала.

— И ты расслышала?

— Да все расслышали, — заверила его Джолин. — На всех этажах.

Вар закрыл лицо ладонями.

— Знаешь что, вот если бы у меня была бабушка, — Джолин опять принялась тереть царапину, — я бы хотела такую, чтоб её голос был слышен всем!

Вар откинулся на спинку сиденья. Он не знал, что у Джолин нет бабушки. Это несправедливо. Ух, как же он ненавидел несправедливость.

И это ему кое о чём напомнило.

— То, что ты сказала… Что я живу в Волшебной Стране Справедливости. Ты неправа. — Его осенило ночью, и он потом долго лежал без сна, придумывая, какими словами он об этом скажет. — Вернее, в одном ты права: когда случается что-то плохое, я не хочу с этим просто так мириться. Но я и не хочу, чтобы оно — хоп! — и превратилось во что-нибудь хорошее, как по волшебству. Я хочу, чтобы оно стало таким, каким оно само могло бы быть. Кто-то должен этого хотеть, иначе плохое так и останется плохим.

Джолин громко и презрительно подула на чёлку.

— И потом, ты ведь тоже этого хочешь.

Джолин приподняла зеркальные очки и сузила глаза-бойницы.

— Я — нет. Я реалистка.

— Ничего подобного. Взять хоть ту твою папайю из «Греческого рынка». Все видели в ней просто сгнивший плод. А ты увидела плантацию.

Джолин скрестила руки и отвернулась к окну. И за всю дорогу до реабилитационного центра «Светлые горизонты» ни разу не обернулась.

57

В холле за столом сидела та же женщина и снова ела сэндвич с яичным салатом, и на ней был тот же усеянный пятнами шейный платок. Она снова прищурилась сквозь паучье гнездо ресниц и, когда Вар объяснил, зачем они пришли, сказала те же слова — «как это мило», — и опять было понятно, что ей это нисколечко не мило.

Расписываясь на прикреплённом к картонке листке, Вар даже засомневался: не забросило ли его в прошлое.

Но тут произошло кое-что новое. Из лифта вышла женщина в жёлтом брючном костюме и решительно зашагала к выходу. Судя по походке, женщина вела в высшей степени целеустремлённую жизнь, и цель её заключалась в том, чтобы поскорее убраться ко всем чертям из реабилитационного центра «Светлые горизонты».

— Иди сначала ты, — распорядился Вар, обращаясь к Джолин. — Увидимся в палате.

Он догнал женщину у самого выхода.

— Миссис Лемон, подождите.

Миссис Лемон обернулась. Нахмурилась.

Вар глубоко вздохнул и проговорил решительно:

— За что вы меня не любите? Бабушка сказала, чтобы я сам вас спросил.

— С чего вы взяли, что я вас не люблю, юноша? — Она скрестила руки на груди. Из-за её худобы и из-за желтизны костюма эти руки показались Вару двумя скрещёнными карандашами над ещё одним карандашом, потолще. И чувствовалось, что все карандаши остро заточены.

— Я думаю, вы сердиты на меня за то, что я за ней не присматривал. Что оставил её одну. Но я же не знал. О её состоянии. Если бы знал, я бы…

Миссис Лемон посмотрела на него изумлённо.

— Как ты мог не знать о состоянии родной бабушки?!

— Нет, ну я знал, конечно. Просто я не знал, что раз она старая, то её нельзя оставлять одну.

— Старая?

Вар кивнул.

— Ну да, у неё же такое состояние? Старость.

— Старость? У неё диабет, юноша.

— Диабет? У моей бабушки?

Миссис Лемон идеально выпрямила спину, поджала и без того поджатые губы. Вару показалось, что она спрашивает себя: «Как он мог не знать?» — и сама же себе отвечает: «Витает где-то там, в своём мире».

Но оказалось, что всё не так.

— Что за дикий бред? Тебе что, никто не говорил? — И она возмущённо фыркнула.

Вар помотал головой.

— Нет, так просто нельзя. Это же всего-навсего диабет, ради всего святого, а не Чёрная Смерть! У меня уже двадцать лет диабет. У половины моих знакомых диабет. Они должны были тебе сказать.

Миссис Лемон снова скрестила руки на груди. На этот раз её тонкие руки и тонкая фигура в жёлтом костюме напомнили Вару солнечные лучи. Лучи справедливости.

— То, как с тобой поступили, — это просто нечестно, — продолжала она. — Ты не ребёнок, ты должен знать правду. Ненавижу несправедливость, а ты?

Велика-Важность была права: когда ты не один, гораздо легче.

58

Вар стоял перед дверью и сквозь стеклянное окошко смотрел в палату.

С ума сойти. Джолин восседает на кровати рядом с Велика-Важностью, прямо под плакатом «Уважаемые посетители! Просьба НЕ сидеть на кроватях». Между ними стоит банка чипсорешков, обе запускают в неё руки и хрустят так, словно их месяц не кормили.

Он открыл дверь.

— Точь-в-точь как бекон! — радостно объявила Велика-Важность, держа чипсорешек в свеженаманикюренных ноготках цвета фуксии. Она подмигнула Вару и похлопала по кровати — мол, садись.

Вар принципиально сел на стул.

— Ты разминулся с Ритой, Вар. — Велика-Важность слизнула с губы крошку. — Как раз мог бы выяснить то, что тебя интересовало.

Вар уставился на свои колени.

— Я с ней поговорил, — сказал он уклончиво.

— О, хорошо. И?

Вар сжал губы. Посмотрел на Джолин, потом на дверь.

Велика-Важность похлопала Джолин по руке.

— Сделай мне одолжение, ладно, дружочек? Пойди разыщи Франклина и скажи ему, что мне не помешало бы второе одеяло.

Джолин побежала выполнять поручение. Велика-Важность повернулась к Вару.

— И?

Он вцепился в подлокотники так, что пальцы побелели.

— И да, она была на меня сердита. И поделом. Ты плохо себя чувствовала, а я оставил тебя одну и пошёл в бассейн. И мне очень стыдно. Но почему ты мне не говорила, что у тебя диабет?

Велика-Важность стала разглядывать свои наманикюренные ногти.

— Она на меня больше не сердится, — продолжал Вар. — Теперь она сердится на тебя.

— Я так и думала.

— Это же всего-навсего диабет, ради всего святого. А не Чёрная Смерть.

Велика-Важность кивнула в знак согласия.

И тогда он понял.

— Это мама запретила тебе говорить мне, да?

— Она не хотела, чтобы ты волновался, пока был в Сансет-Палмс. Ей и так было не по себе оттого, что пришлось отправить тебя туда на лето.

— Но мне там нравилось! А мама обращается со мной как с маленьким ребёнком.

Велика-Важность развела руками — мол, что я могу сделать.

— Да уж, она тебя оберегает, это точно.

Вар поднял взгляд на монитор над кроватью. Экран был чёрным и безмолвным. Хорошо, что бабушке больше не приходится доказывать, что она жива. Но всё равно он чувствовал себя ужасно.

— Если бы я знал, я бы что-то делал, Велика-Важность. Я бы тебя оберегал…

— Да, Вар, конечно. Я в этом уверена. Просто, понимаешь, твоя мама… — Велика-Важность откинулась на подушку. — Зато, гляди, у меня два новеньких суставчика, и скоро я смогу плясать. Так что всё это уже не важно.

Но это было важно.

59

— Почему ты мне не сказала?

Мама захлопнула папку с бумагами и подняла на Вара удивлённый взгляд.

— Не сказала что?

Вар стоял напротив неё, с другой стороны стола. В животе у него ныло.

— Что у Велика-Важности диабет.

— А. Это. Просто есть вещи, о которых детям знать не обязательно, вот и всё.

— Я не ребёнок! И я должен был знать. Я же у неё жил.

Она снова раскрыла папку.

— Не понимаю, из-за чего весь сыр-бор. Сейчас-то ты уже дома.

Вар потянулся через стол и закрыл её бумаги ладонью.

— Я-то дома, а вот Велика-Важность — нет. Она упала из-за сахара в крови. Если бы ты мне сказала, я бы за ней присматривал, этого бы не случилось.

Тут его кольнула ужасная мысль.

— Это об этом ты жалела, да? В то первое утро, когда я спускался по лестнице, я услышал, как вы с папой разговариваете. И ты сказала, что тебе жаль, а папа сказал, что ты же сама не хотела. Ты жалела, что не сказала мне, правда?

Мама отвела взгляд.

— Конечно нет. Нет. Хотя теперь, если оглянуться… Но это неважно. — Она прижала палец к одной-единственной слезе в уголке глаза.

Эта единственная слеза пронзила Вара — не как сотня стрел, может, всего лишь как двадцать-тридцать, трудно подсчитать, когда истекаешь кровью, — но договорить было необходимо:

— Для меня это важно, потому что я чувствую, что это я виноват. И для Велика-Важности это важно. Если бы ты мне сказала, то, может быть, она сейчас была бы дома. Может, ей не потребовалась бы никакая операция.

Она вытерла глаза и еле заметно улыбнулась.

— Очень сомневаюсь. Ей давно уже нужна была замена суставов.

— А. Ну тогда ладно. Но мне одиннадцать с половиной. Если ты будешь меня от всего ограждать, я просто не выживу.

— В смысле?

— Меня расплющит. Если я не начну жить в реальном мире, жизнь наедет на меня и раздавит.

После этих его слов у мамы сделался такой испуганный вид, что Вар сам за неё испугался.

Та кассирша в «Греческом рынке» сказала тогда, что всё растёт и вырастает таким, как нужно. Вар чувствовал, что именно это сейчас и происходит. Он сел за стол напротив мамы.

— Мама, я не маленький. Ты очень хорошо меня оберегала и от всего защищала, но теперь я вырос и стал сильным.

Внезапно, первый раз в жизни, Вар твёрдо понимал, кто он и что делает. Сейчас он нигде не витал. И ни по какому течению его не несло. Он выпрямился на стуле.

— Я — человек, который ведёт целеустремлённую жизнь.

— Целеустремлённую?

— Целеустремлённую. И моя цель — борьба с несправедливостью. — Всякий раз, оказавшись перед лицом несправедливости, вступай с нею в бой — пункт восьмой. Всегда сражайся за Правоту и Добро, против Несправедливости — пункт двенадцатый. — Я хочу с ней бороться. Исправлять. И в этом я весь в тебя.

— В меня?

— Да, в тебя! Ты с утра до вечера исправляешь всё самое плохое. И любишь свою работу.

— Ты прав, — сказала она после короткой паузы. — В жизни случается много плохого. И я это ненавижу. А исправлять и правда люблю.

— Так перестань скрывать от меня плохое. Лучше начни учить меня исправлять.

Мама поставила локти на стол и подпёрла ладонями подбородок. И посмотрела Вару прямо в глаза.

— Хорошо. Первое: нужно найти тот кусочек проблемы, с которым можно что-то сделать.

— Как это — кусочек?

— Исправить можно не всё. Но… — Она похлопала по папке. — Вот, к примеру, сегодня утром. Приходит женщина, в отчаянии: муж сбежал, бросил её с тремя детьми. По-английски она говорит плохо, работает уборщицей неполный день, троих детей на это не прокормишь. Что я могу сделать? Вернуть ей мужа я не могу. Найти ей другую, высокооплачиваемую работу тоже не могу. Но я отвела её в наш благотворительный фонд, где бесплатно дают продукты, и записала на наши вечерние курсы английского. И со временем её жизнь наладится.

— Ну а если ты не работаешь в кризисном центре? Если ты просто человек?

— То же самое. Отыщи тот кусочек, с которым можно что-то сделать. Хорошенько осмотри проблему со всех сторон. Особенно края. И вокруг. Всегда можно что-то найти.

Вар и мама с минуту, не меньше, разглядывали друг друга через стол — как будто впервые видели.

— И ещё, Вар, — сказала наконец мама. — Прости меня, пожалуйста.

60

— Ещё один момент, пока ты не убежал к себе, — окликнула мама из гостиной.

Вар, уже держась рукой за перила, остановился. Всё время после разговора с мамой ему не терпелось уединиться наконец в своей комнате, чтобы основательно всё обдумать.

— Один маленький момент, — продолжила мама. — Бабушку через две недели выписывают.

— Велика-Важность сможет поехать домой? Так это же здорово! Почему тогда у вас такие тревожные лица?

— Она не сразу поедет домой, — сказал папа. — Сначала она немного побудет здесь. Пока приспособится.

— Ещё лучше! С ней весело, и… — Вар осёкся и перевёл взгляд с одного родителя на другого. — Здесь — в смысле здесь? В доме?

— Да, Вар, — сказала мама. — «Здесь» в смысле здесь.

Вар огляделся по сторонам.

— А… где здесь?

Папа теребил ворот. Мама изучала свои туфли.

И тут ответ пришёл сам — как удар под дых.

— Вы отдаёте ей мою комнату?!

— Нет, конечно нет! — сказал папа. — Это невозможно.

Вар снова задышал. Ну конечно нет. Родители никогда бы с ним так не поступили. Они понимают.

— Совершенно исключено, ей же только что заменили оба тазобедренных сустава, — подтвердила мама. — Она не сможет ходить по лестнице. Мы отдаём ей нашу комнату.

— А, хорошо. — Его охватило облегчение, к которому примешивалось чувство вины. Вар глянул на диван в гостиной. Он был раскладной, но твёрдый и бугристый. — А… вы-то где будете спать?

Папа ещё сильнее оттянул воротник.

— Мы будем наверху, — сказал он. — В твоей комнате.

— В моей… — Всё-таки удар под дых. И заодно в живот. — А я… на диване? Тут? Где всё открыто?

— Нет. У тебя будет комната. — Мама подошла к окнам и раздвинула жалюзи.

Окна выходили на застеклённое заднее крыльцо.

— Что? Нет! — выкрикнул Вар. — Это крыльцо! У него же нет стен! — Это была правда, если под стенами понимать что-то, к чему можно прислониться. Что-то, на что можно повесить постер. И что не просвечивается. А здесь были сплошные окна: стекло со стороны гостиной, матовый пластик с остальных трёх сторон. — Комнат без стен не бывает!

Мама скрестила руки на груди.

— Не беспокойся, я всё продумала. Здесь достаточно места для твоей кровати и письменного стола.

— Нету стен! — простонал он.

— Это не насовсем, Вар, — сказала мама уже мягче. — И мы повесим занавески.

— Спортсмены тренируются в суровых условиях, — жалобно добавил папа. — И становятся сильнее.

— Мы понимаем, что у тебя было трудное лето, — сказала мама. — Но не забывай, мы обещали подарить тебе что-нибудь хорошее, когда всё это кончится.

И родители ретировались — одновременно, словно у них сработал секретный таймер.

Вар остался один, с запоздалым ужасом понимая, что мог спорить часами и все аргументы были бы в его пользу — но ни один из них не сработал бы.

Он лишился своей комнаты и даже не получил взамен брата или сестру!

Он толкнул дверь на заднее крыльцо, чтобы посмотреть, насколько кошмарная жизнь ему предстоит. Даже сейчас, в девять вечера, всё, включая углы, залито солнечным светом.

Вар поднял голову. Сквозь матовый пластик двор как будто лениво дымился. Сарай темнел как угольное пятно.

Он вгляделся получше. В этом сарае, который через пару недель будет уже их собственным, было всего одно крошечное окошко.

Вполне себе личное пространство. И там есть дверь. На дверь можно повесить замок.

В награду за трудное лето родители пообещали ему подарок? Ну что ж, теперь Вар знал, что он хочет.

61

На следующий день Вар лежал с камерой под королевскими пальмами и снимал двух ястребов, паривших в вышине над головой.

В третьем классе весь год, стоило выйти на переменку, как кто-нибудь спрашивал тебя, какую суперспособность ты бы выбрал: уметь летать — или быть невидимкой.

«Быть невидимкой», — всякий раз говорил Вар.

«О, круто, — всякий раз отвечали ему. — Сможешь за всеми шпионить».

И всякий раз это его поражало. Да нет, он никогда не хотел ни за кем шпионить. Он просто считал, что иногда бывает неплохо побыть одному. Чтобы все тебя оставили в покое.

Он вспомнил о крыльце, куда его хотят переселить. Где невозможно побыть одному.

Вар положил камеру и перекатился на бок. Джолин поправляла головки очередным пересаженным одуванчикам. Дорожка перед входом теперь была с двух сторон обрамлена цветами — яркие пятнышки, как золотые монетки.

— Что выбираешь, летать или быть невидимкой? — спросил её Вар.

Джолин села поудобнее и отложила совок. Вот это ему в ней нравилось — она всегда думала, прежде чем отвечать.

— Летать, — объявила она своё решение через минуту и снова занялась пересадкой одуванчиков.

Вар поднялся и пересел к ней.

— Они как подсолнухи, только уменьшенные.

И это напомнило ему кое-что, о чём он давно хотел рассказать Джолин. Кое-что, от чего она точно рассмеётся, как тогда с миссис Ставрос.

— В тот день в «Гроте». Ты не видела, а это было жутко смешно. Одна тётенька спала прямо там, на диванчике, представляешь? А волосы у неё ярко-жёлтые — получался как бы такой идеальный жёлтый круг, — но в серединке чёрные. Про себя я её назвал Подсолнух. А? Скажи?

Но Джолин не рассмеялась. Она выпрямилась, сплела пальцы на груди и отвернулась, глядя на «Грот».

Вар сделал вторую попытку:

— Или как нимб. Золотой нимб, подгоревший в серединке.

Джолин не шелохнулась.

Вар выложил последний козырь:

— И кажется, она была пьяная.

Джолин встала. Стиснула кулаки и пошла прочь.

А Вар почувствовал, что его желание наконец исполнилось — он стал невидимкой. Оказалось, что это не так уж и здорово.

62

Каждый день, после того как Эшли уезжала, Вар и Джолин прыгали в ров. Они плавали в глубокой его части и устраивали догонялки в мелкой. Эй, комариные яйца, даже не надейтесь вылупиться!

В воде Вар всегда старался помнить о перерождении и быть к нему готовым — на случай, если это такая штука, которая нападает на человека внезапно и застаёт врасплох. И, конечно, при этом он следил, чтобы лицо его оставалось равнодушным.

Вода была прохладная, но в середине дня — в середине лета, в середине Флориды — припекало будь здоров, несмотря на солнцезащитный крем, защитный фактор восемьдесят, гипоаллергенный, наносить каждые четыре часа.

Из дома, из корзины с бельём, Вар умыкнул простыню и, порывшись в рисовательной кладовке, сделал баннер, чтобы растянуть его над водой за церковью.

— Что это в середине? — спросила Джолин.

— Это герб. Из него понятно, кто ты такой. Мой герб — кинокамера.

— А это что? — Джолин ткнула пальцем в другой рисунок, крошечный, в углу. Вар надеялся, что она его не заметит.

— Ящерица, — признался он. — Это тоже я.

На следующий день Джолин тоже притащила простыню.

— А я вот кто.

Её рисунок гораздо больше походил на настоящий герб. В качестве оружия на нём красовались совок и грабли, и всё это пламенело и сверкало — она извела целую банку блёсток.

Вар показал на крошечный рисунок в углу.

— Это папайя, — ответила Джолин. — Это тоже я.

И ведь верно, подумал Вар. Встопорщенная и храбрая.

Велика-Важность сказала тогда, что он слишком многого не знает о Джолин. И что спросить никогда не помешает. Когда, после того как они натянули баннеры, внезапно полил дождь, Вар решил, что «Под-Столом» будет в самый раз.

— Ну и… ну и как получилось, что ты живёшь с тётей? — спросил он, когда зажёг последнюю свечу.

Глаза у Джолин сузились.

Вар уже практически видел в бойницах наконечники стрел, но не стал прикрываться щитом.

— Я хочу знать.

Джолин посмотрела вниз, на свои коленки. Подула на чёлку.

— Ладно. Но только это ничего не значит, ясно? Когда мне было пять лет, мать посадила меня в машину. Там было полно чемоданов, и я подумала, что мы едем в путешествие. Но мы просто завернули за угол, к тётиной квартире. Мать повела меня вверх по лестнице. В другой руке у неё был мой чемодан. Когда тётя открыла, мать отпустила мою руку и они стали орать друг на друга. Мать кричала: «Я не могу ехать в Нэшвилл с этим!» Уолтер говорит, у меня на лице было написано, что я ничего не понимала.

— А почему Уолтер?..

— Ну, он поднялся посмотреть, что там за вопли.

Вар слушал, как дождь тихонько барабанит по клеёнке, и представлял себе Джолин — маленькую девочку в ожидании большого путешествия, которая крепко держится за мамину руку, а потом — за пустоту. И это напомнило ему, как она ухватила его за руку в их первую встречу. Он много об этом думал.

Больше всего он думал о том, что она чувствовала, когда держала его руку. И вспоминала ли она об этом хоть раз. И захочет ли она, чтобы её кто-нибудь когда-нибудь взял за руку.

Он стал незаметно передвигать правую руку, пока она почти не коснулась левой руки Джолин.

Дополнительная информация. Мне не было неприятно, когда ты взяла меня за руку, репетировал он в голове, пока это не перестало звучать жалко.

— О, дождь кончился, — сказала Джолин в тот самый миг, когда он открыл рот. — Ну и хорошо.

63

Вар сидел на заднем крыльце, наведя объектив на свои ноги. Ногами он болтал во рву, устраивая водоворот, и они то казались длинными и костлявыми, то ускользали, как рыбы, то вдруг теряли пальцы.

Он отложил камеру. Раскрой глаза. Будь реалистом, говорит Джолин. У неё это всегда звучит так, как будто реальный мир прочен и надёжен. И одинаков для всех. Да только ему, Вару, реальный мир казался чем-то вроде его собственных ног под водой. Этот реальный мир искажает, запутывает, дразнится.

Взять хотя бы его, Вара, доклад. Пока он над ним работал, время бежало быстро — целые часы протекали незаметно. Потом, пока ждал оценки, время еле ползло. А когда увидел на верхней странице оценку А, ему показалось, что стены класса светятся и сияют. А из школы домой он не шёл — летел, гравитация ослабла.

Он поднял голову. Или вот взять облака. С научной точки зрения, это скопления водяных капель или кристалликов льда. Но вот, допустим, трое смотрят в небо, и каждый видит своё: дракона; близость дождя, полезного для папай; знак, что не надо брать человека за руку.

Он посмотрел вниз. Или вот…

И тут Вар увидел кое-что странное. Левая нога выше колена странно вспухла. Он что, ушиб её и не заметил?

Он посмотрел на правую ногу. Над коленом была такая же твёрдая опухоль. Вар напряг ноги и рассмеялся вслух.

Мускулы!

Он напряг руки. И тут мускулы!

Он задрал рубашку. Встроенный надувной матрасик сдулся!

Ну конечно. В последние несколько недель он без всякого напряжения носил по шлакоблоку в каждой руке. А мама вечерами смотрела на него странно и спрашивала, хорошо ли он питается. Может быть, участок пока ещё не изменил его внутри, но уже изменил снаружи. А снаружи — это часть внутри.

Так что это начало.

Вар растянулся на горячем крыльце. Кого он обманывает? Никакое это не начало.

Это были лучшие дни в его жизни. И чем счастливее он становился, тем виноватее себя чувствовал, потому что счастливее-то становился прежний Вар. Хотя он каждый день погружался в перерождающий ров, новое «я» пока ещё не проявилось.

А уже середина августа. Надо поднапрячься.

Как только Джолин ушла, он прыгнул в воду. На этот раз он всё сделает правильно.

— Сделай меня новым! — сказал он. Вслух. — Сделай меня нормальным! — крикнул он. Потом вспомнил, как волнующе звучал церковный хор, и добавил: — Аллилуйя! — для верности. А потом упал на спину.

Он удерживал себя под водой целую минуту, отсчитывая секунды. Лежал, пока не заболело в груди. Он не знал, что это: то ли рождается его новое «я», то ли жжение в лёгких от нехватки воздуха.

Отплёвываясь, он вырвался из воды — и ощутил на себе взгляд чьих-то глаз ещё до того, как разжмурил свои.

Джолин смотрела на него из зелёной изгороди.

Она показала ему мусорный мешок:

— Я его тут забыла.

Вар застыл от ужаса. Неужели она слышала?

Может, нет?

Ну конечно да.

Джолин положила мешок на землю. Плечи её поднялись и опустились, как будто она тяжко вздохнула, приняв решение. Она спустилась ко рву, перебросила ноги через стену и соскользнула в воду.

Вару только и оставалось, что скорбно наблюдать, как она бредёт к нему. Небось хочет прямо в глаза сказать, как жалко и смехотворно он выглядел.

Но он ошибся.

— Ты не можешь сам это сделать, — сказала она. — Тебя должен окунуть кто-то другой.

Она обхватила его шею сзади одной рукой, а вторую положила ему между лопаток.

— Наклоняйся назад, — сказала она. — Я тебя окуну. Но только не проси сделать тебя нормальным. Ты уже в сто раз лучше, чем нормальный.

64

В баре было безлюдно. Уолтер поднял взгляд от книги, улыбнулся и сказал: «Сегодня жаркий денёк», — отчего сердце у Вара стало стучать не так бешено, а кулак, сжимавший внутренности, разжался.

Зато сам Уолтер озабоченно нахмурился.

— А где Росточек?

— Росточек?.. А, понял. Она у миссис Ставрос.

Лицо Уолтера разгладилось.

— Тебе как обычно?

Вар кивнул — у него теперь было своё «как обычно» — и уселся на табуретку.

Уолтер поставил перед ним свежий имбирный эль и украсил кружочком апельсина, который в его лапище казался крошечным.

— Ну, как дела, дружище? — спросил он, как и надеялся Вар.

Вар глотнул, потом вздохнул.

— Спасибо, Уолтер, всё тип-топ. Правда, есть одна проблема…

Уолтер подтолкнул к нему чипсорешки. Вар забросил пригоршню в рот — просто потому что вкусно, а не ради проблемы. Он и так знал, в чём она состоит. Пункт четвёртый Рыцарского кодекса чести гласил: Всегда говори правду. А он, Вар, всё это время не говорил родителям правды. И не только о «Рекреации», но и том, что по-настоящему важно: например, что он старается стать нормальным.

Он вдумчиво хрустел чипсорешками, докапываясь до сути проблемы.

И эта суть его удивила.

— Уолтер, — сказал он, — я лгал самому себе.

— О-о, да! Тут и говорить нечего!

Но Вар продолжал говорить.

— Ты когда-нибудь хотел начать всё с начала, Уолтер? Типа… родиться заново?

Уолтер потёр шею.

— О господи, нет. Мне и в первый-то раз пришлось несладко.

— Вот и я нет. Всё лето я говорил себе, что да. Что я хочу превратиться в кого-то другого. Но на самом деле я хочу совсем не этого.

Уолтер сочувственно кивнул, натирая и без того сияющую барную стойку.

— На самом деле я хочу, чтобы мне было нормально быть тем, кто я есть.

Уолтер отложил тряпку и внимательно посмотрел на Вара.

— Джолин мне сказала, что ты её друг. Быть другом — вот неплохое начало, чтобы тебе было нормально быть тем, кто ты есть. Ты её друг, Вар?

Вар кивнул. Да, теперь он её друг.

— Это хорошо. Я тоже. Когда она здесь, я могу за ней присматривать. Но когда она там, — он махнул рукой в сторону двери, — я её теряю из вида.

Уолтер по-прежнему был очень большой, но почему-то казался ещё и маленьким. Ох уж этот реальный мир — опять запутывает и дразнится.

— С ней всё хорошо, — сказал Вар. — И миссис Ставрос её подкармливает.

— Это я знаю. Но всё равно ей очень одиноко.

— Потому что у неё нет родителей.

Уолтер сокрушённо покачал головой.

— Бросить маленькую девочку на пороге, как мешок с мусором. Эх, если б я нашёл эту женщину…

— А ты пробовал?

— Мы оба пробовали, её тётя и я.

Вар застыл.

— Её тётя тебе помогала?

Уолтер, казалось, прочёл его мысли.

— Она тогда была совсем другой. Раньше, когда тут была церковь. Каждое воскресенье она начинала новую жизнь. По крайней мере, пыталась. Она не всегда была такой, как сейчас.

— Всё на свете раньше было другим, — сказал Вар. — Особенно люди.

— Похоже на то. Так или иначе, у Джолин есть я и миссис Ставрос. Хорошо бы ей кого-то ещё. Кто мог бы её защитить, если что.

Вар выпрямился так резко, что табуретка под ним крутнулась. Его только что призвали к служению. Здесь, в неожиданнейшем из мест.

Он вскинул голову, выпятил грудь и смело ответил:

— Я могу её защитить, если что. — Это всё, что он мог сказать, не добавляя «мой сеньор!» и не опускаясь на одно колено.

Уолтер кивнул.

— По-моему, ты из тех, кто отвечает за свои слова. — Он перегнулся через стойку. — Знаешь, в хороших заведениях, вроде этого, люди открываются тебе, и ты узнаёшь их истории. Я думал о тебе. У тебя есть история, Вар?

Вар с сожалением покачал головой.

— Нет. Нет у меня истории.

— Значит, будет, дружище. Уж поверь мне.

65

Вар отложил лопату, чтобы сказать важное. Выговорить это оказалось трудно.

— В следующую среду мне в школу.

Джолин пнула земляной холмик.

— И мне.

Эшли кивнула:

— И меня посчитайте.

Они пару секунд помолчали, подсчитывая в уме.

— Восемь дней, — сказал Вар.

— Восемь дней, — в один голос подтвердили девочки.

Джолин перевела взгляд на самые высокие папайи, увешанные маленькими твёрдыми плодами.

— У меня есть план, Джолин, — сказал Вар, надеясь, что голос не дрогнет.

Но едва он это произнёс, как ясно понял: неправда.

Нет у него плана. У него есть только пять с половиной минут фильма и фантазии о Волшебной Стране Справедливости. Даже если тысяча детей выложит свои карманные деньги, этого всё равно не хватит, чтобы купить участок. Даже если десять тысяч детей.

— У-гу. — Джолин встала и отправилась в «Греческий рынок», даже не глянув на Вара, и Вар был ей за это благодарен. Он бы не выдержал сейчас своего отражения в её очках.

Эшли в этот день задержалась подольше, собирая мусор, который мог бы застрять в птичьем пищеварительном тракте, и, когда примерно через час вернулась Джолин, они вместе поплелись в сад — дорывать траншею. Все трое понимали, что их труд может оказаться тщетным, и в этом был трагизм — но и благородство.

В разгар рытья у Вара сработал будильник.

— Я только что слышала песню жёлтой древесницы. Это… — сказала Эшли, вглядываясь в небо, — …странно. Обычно они не начинают мигрировать так рано.

— Ой, нет, — сказал Вар. — Извини. Это был мой будильник. Мне скоро уходить.

У Эшли сделалось разочарованное лицо, как будто она и впрямь рассчитывала увидеть жёлтую древесницу.

— Вот это вот всё, что ты делаешь… надеюсь, тебе это поможет, — сказал Вар благожелательно.

— О чём ты?

Он покосился на Джолин и спросил у Эшли:

— Это ведь для школьного проекта, да? Или чтобы легче поступить в колледж?

— Эм-м… нет?

— Тогда почему?

Эшли воткнула лопату в землю, вошла в звездообразную тень королевской пальмы и устроилась в центре звезды.

Вар тоже зашёл в тень и сел на соседнюю звезду.

Джолин осталась где была, но Вар отметил, что она навострила уши.

— Я раньше жила в Канаде? — начала Эшли. — До школы было далеко, ехать долго — школьным автобусом, на рассвете, дороги пустые. Однажды автобусу пришлось остановиться, потому что всё шоссе было покрыто гусями. Дорожные рабочие их убирали. Прямо сгребали лопатами. Ноги были переломаны. Некоторые пытались взлететь, но было видно, что лапы у них болтаются, торчат не в ту сторону, всё такое.

Джолин от траншеи метнула на неё свирепый взгляд — словно подозревала, что Эшли сама переломала гусям ноги.

— Потом мы узнали, что случилось. Шёл дождь, и в сумерках, пока ещё не рассвело, мокрое шоссе показалось гусям рекой. И они попытались сесть на воду, и…

Эшли закрыла глаза.

— Я однажды сломала руку. Кости, когда ломаются, очень острые. — Она замолчала и потёрла правую руку, прижав её к груди. — Там было сотни две гусей, не меньше, и у каждого сломана как минимум одна кость. Столько боли. Как её измеришь, ну как?

Вар не ответил. Потому что — ну как?

— Я решила, что больше такого не случится. Я не допущу. Вот почему.

Вар посмотрел вниз, на Джолин. Его так и подмывало сказать: «Вот видишь? Ты ошибалась. Она просто тревожится о журавлях». Но он смолчал. Потому что видел: Джолин всё слышала, и услышанное её почти что расплющило.

Лопата выпала у неё из рук. Она опустила голову, и Вар увидел, что она несколько раз вздохнула — медленно и неровно. Потом подошла к звёздной тени, на которой сидела Эшли, и опустилась на корточки.

— В конце вечера Уолтер вытряхивает чипсорешки из вазочек, — сказала она. — Я тут подумала: может, мне собирать эти остатки для здешних птиц? Подумала просто.

— Конечно, — ответила Эшли. — Им, наверное, понравится.

Джолин подула на чёлку. Она как будто хотела сказать что-то ещё, но не знала что.

— Иди сюда, — позвала её Эшли. — Дай-ка мне свою голову. — И она протянула руку к щеке Джолин.

Та отпрянула. Но потом заложила руки за спину, сплела пальцы в замок, закрыла глаза и наклонилась вперёд. Вар прямо видел, как она задержала дыхание.

Эшли запустила пальцы в волосы Джолин и начала вплетать чёлку в длинные пряди — назад, от лба к макушке.

— Я тоже в прошлом году отращивала? — сказала она. — Первое время они постоянно мешают. Лезут в глаза.

Она глянула на Вара.

— У неё сейчас очень трудный период.

66

Когда на следующее утро на Первой улице остановилась машина, три головы обернулись на звук. Все трое молча, беззвучно опустили инструменты на землю и притаились за тремя пальмовыми стволами.

Через минуту они разглядели сквозь ячеистую сетку ограждения мужскую фигуру. Фигура двинулась в направлении ярко-жёлтой таблички, после чего ярко-жёлтая табличка исчезла.

На её место мужчина прикрепил другую табличку, ещё ярче. Зелёную.

Они ждали под пальмами, пока машина не тронулась с места. После чего, всё так же молча, все трое метнулись к забору и перелезли на другую сторону.

Новое объявление почти не отличалось от старого, только вместо «осенний» было написано «8 сентября».

— Сразу после Дня труда, — сказала Эшли.

«Это даже ещё и не осень. Это несправедливо!» — хотел было сказать Вар, но ему хватило ума этого не делать. Он постарался придать себе хладнокровный вид — вид человека, у которого есть безотказный план Б.

Джолин часто-часто задышала. Потом бросилась бежать по Первой улице и скрылась на заднем дворе «Греческого рынка».

Эшли, по другую руку от Вара, сказала:

— Открытый аукцион. Кто угодно может предложить свою цену.

И опять у Вара в мозгу раздался тот тихий щелчок — поворот крошечного ключика в замкé хорошей идеи.

Он выставил ладонь, чтобы Эшли ничего не сказала и не спугнула эту хорошую идею.

И наконец замок открылся.

— Можешь завтра к вечеру опять приехать? — спросил он, обдумав хорошую идею со всех сторон. — Хочу дать тебе один фильм. Чтобы ты его показала своему папе.

Эшли оторвала уголок объявления об аукционе и записала на нём номер телефона.

— Позвони, как будешь готов.

Когда она умчала на велике, Вар намешал кастрюлю клейкой серо-бурой каши и принялся шлёпать на стену со стороны главного фасада. Покончив с катапультированием, он отыскал ржавый нож Джолин, разрезал красную клетчатую клеёнку на четыре флага и развесил их по углам своего замка. Он снял преобразившийся замок и наложил на видеоряд озвучку: «Если голый участок может превратиться в плантацию папай и в замок, он может превратиться во что угодно».

Потом он облачился с ног до головы в доспехи из фольги, сел, лязгнув латами, на шлакоблок — и предался созерцанию.

Сзади подполз Сэр Миг-Миг. Вар скормил ему кусочек своего яблока. Пока черепаха жевала, она тоже созерцала церковь — томно, вспомнилось Вару, — потом медленно повернула морщинистую голову, словно спрашивая: «А почему?»

— А почему бы и нет? — ответил Вар.

67

На следующее утро, явившись на участок, он обнаружил, что Джолин в ярости топчет компост, потрясая кулаками, в которых зажаты вырванные с корнем папайи.

Он подбежал к ней.

— Что ты делаешь?!

Джолин дёрнула подбородком в сторону объявления об аукционе.

— Я тебе говорила. Не хочу, чтобы их раздавил бульдозер. Я лучше сама.

— Не надо!

Она швырнула растения на компостную кучу и обернулась к нему.

— Это ещё почему? Хочешь ты этим заняться? Так давай. Это всё из-за тебя.

— С чего это из-за меня? — Однако он уже понимал с чего.

— Не надо было тебя слушать! Все эти твои «Я спасу твой сад!», всю эту твою геройскую муру, всю эту твою Волшебную Страну Справедливости!

Она ринулась обратно к саду.

Вар бросился за ней, обогнал, встал между ней и следующими её жертвами.

— Ладно, послушай. Этот фильм, который я снимал, да? Про наш участок, про всё, что мы делаем? Вчера вечером я отдал копию Эшли. Чтобы она показала папе. Она попробует его уговорить, чтобы город купил участок на аукционе. Для общественного центра. В «Рекреации» я сегодня тоже оставил копию. Они могут построить здесь детскую площадку — конечно, с хорошим освещением, чтобы птицы не принимали асфальт за воду. И разбить общественный сад, тоже для всех. И ты тогда сможешь здесь выращивать что захочешь, Джолин. И всё будет хорошо.

У Джолин округлились глаза, и рот тоже округлился. Один краткий миг эта сцена стремительно раскручивалась в воображении Вара: вот сейчас Джолин бросится к нему и крепко обнимет, полная благодарности. Он уже вытер руки, чтобы обнять её в ответ.

Но тут она тряхнула головой, словно просыпаясь.

— Ничего не будет хорошо! Ничего хорошего никогда не будет. Эта твоя идея — самая тупая в мире. Единственное, что ещё тупее, — то, что я тебе поверила.

— Но почему? Почему — тупая идея?

— Потому что это, — Джолин раскинула руки, — реальная жизнь. А в реальной жизни случаются всякие гадости. Спорим, кто-то уже намылился построить здесь торговый комплекс! И в нём будет какой-нибудь паршивый мини-маркет, хотя он даром не нужен таким, как я, — тем, кому, может быть, нужны важные вещи, а не пиво, сигареты и лотерейные билетики! И даже если я останусь тут жить — а я не останусь, потому что я поверила тебе и не стала искать работу, — мне придётся иметь дело со всем этим мусором! Покупатели будут швырять на парковку окурки и проигравшие лотерейные билетики, а работники каждый вечер будут выбрасывать старые сморщенные хот-доги, а крысы будут за них сражаться. Вот так устроен реальный мир!

Вар обессиленно привалился к стволу королевской пальмы.

Он смотрел на папайи, встопорщенные и храбрые, и на сверкающий ров, и на твердыню замка. На все их труды, которые вот-вот сгинут.

— Что же нам делать?

Джолин развернулась к нему, руки в боки, и выкрикнула прямо в лицо:

— Что нам делать? Тебе-то что? У тебя всё в шоколаде. И всегда так было. Тебе вот это всё никогда не было нужно по-настоящему!

На ней не было зеркальных очков, но если бы они были, Вар знал, кто бы в них отразился: тот, кому очень нужно вот это всё. Целое лето он возился с каменной пылью, таскал шлакоблоки, строил стены и воровал водоросли, потому что участок нужен ему так же сильно, как он сам нужен участку.

— Тебя это вообще не волновало!

— Меня это волновало, — ошарашенно ответил Вар. — Но внутри. Молча. Я так устроен.

Джолин развернулась и, сжав губы, направилась к своим растениям.

Вар тронул её за плечо.

— Нет. Не надо. Не делай так. Просто подожди и посмотри, что будет. Вот увидишь, это сработает.

Она обернулась к нему с полными слёз глазами. И Вара с такой силой потянуло утереть эти слёзы, что пришлось сунуть руки в карманы и сжать в кулаки. Пришлось запихивать их в карманы всё глубже и глубже, сжимая кулаки с такой силой, что ногти врезáлись в ладони, — потому что иначе он начнёт стирать слёзы со щёк Джолин, а она этого ни за что не позволит.

Джолин сама смахнула слёзы со щёк. Её грязные пальцы оставили на лице маску енота — смешную и прекрасную одновременно, и Вар удерживал руки в карманах из последних сил, потому что теперь ему хотелось обнять Джолин. Да что с ним не так?!

— Ничего, — прошипела Джолин. — Ничего. Хорошего. Никогда. Не будет. Вот как устроен реальный мир. Теперь ты понял?

— И всё-таки это может сработать, — жалобно прошептал Вар.

Джолин повернулась и пошла прочь. Голова её была гордо вскинута, но плечи тряслись.

Тук-тук-тук-тук.

Вар притащил мешок с пластмассовыми буквами и выложил на рекламном щите-раскладушке ПРОСТИ МЕНЯ. С обеих сторон.

Но этого было мало. Совсем мало.

И на щите осталось ещё полно места.

68

Вечером родители Вара бродили из комнаты в комнату и то и дело недоверчиво себя щипали, чтобы убедиться, что всё это им не снится.

— Лестница? Эта прекрасная лестница — наша? — ошалело восклицал кто-то из них.

— Да! Эта прекрасная лестница — наша! — подхватывал другой.

— И это окно, и пол, и дверная ручка?

— И окно, и пол, и дверная ручка!

— Мы сегодня подписали все документы, — с гордой ухмылкой объяснил Вару папа.

Радость как солнце, она озаряет всех. Вар тоже улыбался вместе с родителями, и улыбка его была искренней. Однако внутри у него погода была совсем другая. Тёмные тучи, холодный ветер. Ничего. Хорошего. Никогда. Не будет. Вот как устроен реальный мир.

Да, теперь он понял.

В ресторане родители заказали шампанское.

Вар взял в руки свечу со стола и уставился на пламя. Никогда он больше не будет зажигать свечки «Под-Столом». Что бы там ни вышло с папой Эшли и с аукционом, его, Вара, роль завершена. Он будет скучать по каждому дюйму участка и по каждому дюйму замка. Он будет скучать по папайям. Он будет скучать по рву. И по Сэру Миг-Мигу.

Он будет скучать по Джолин.

— Вар, — папа коснулся его руки, — наш официант спрашивает, что ты будешь пить.

Вар вздохнул.

— Простите. Мне как обычно. Имбирный эль, пожалуйста. С кружочком апельсина.

Он будет скучать по Уолтеру. И по бару «Грот».

Он опустил подбородок на сжатые кулаки. Родители у него над головой чокнулись бокалами с водой и стали ещё солнечнее.

— За День труда! Начнём снова работать в одну смену — это будет почти как отпуск! — сказал папа и повернулся к Вару: — Может, и для тебя школа теперь будет как каникулы? После такого-то лета?

Школа. Он даже представить не мог, что наступит время, когда он не будет ходить на участок.

Он уронил голову на стол.

Он хотел только одного: чтобы это лето не кончилось никогда.

69

Пришла Джолин. Вар боялся, что она больше не придёт, но она пришла.

Она полила папайи, убрала засохшие листья, пошерудила компост, но Вар видел, что всё это просто автоматические движения, они ничего не значат. Королевские пальмы шелестели листьями над «ЧипсОрешками», из которых она накануне повыдирала папайи.

Вар латал дырки в стене рва со всей бодростью, на какую был способен, посылая Джолин сигналы: я не сдаюсь, и ты не сдавайся. Город может купить участок. Город очень даже может купить участок. Однако Джолин, похоже, никаких сигналов не ловила.

Он то и дело посматривал в небо, надеясь на дождь. Они могли бы поговорить «Под-Столом». Но небо с каждой минутой становилось всё синее и ярче.

Наконец он вскинул голову, выпятил грудь и смело зашагал к Джолин.

— Ты удручена? — спросил он.

Тут за ограждением шоркнули велосипедные шины.

Эшли бросила велосипед на сетку и перелезла к ним. На какой-то миг у Вара вспыхнула надежда. Но едва он увидел лицо Эшли, как надежда угасла.

— Город не купит? — спросил он, хотя на самом деле это был никакой не вопрос.

— Даже аукциона не будет. Всё уже продано. У нас не было шансов.

— Уже продано? — повторил Вар. — Но это не… — Он осёкся на полуслове. Только лекций о Волшебной Стране Справедливости ему сейчас не хватало.

Эшли повесила голову.

— Какие-то девелоперы всё обстряпали исподтишка. Уже заключили сделку.

— Вот так это всё и устроено, — с горечью сказала Джолин. — Тут построят торговый комплекс, да?

— Да, — удивлённо ответила Эшли. — И уже известно, что в нём будет.

— Сейчас угадаю: мини-маркет, правильно? — Джолин угрюмо посмотрела на Вара.

— Точно, — подтвердила Эшли. — И химчистка. И, кажется, маникюрный салон.

— Отлично. — Джолин вскинула руки. — Крысиные бои, окурки, ядовитые химикаты, а уж что они делают с обрезками ногтей на ногах, я даже думать не хочу. Просто великолепно. — И она пошла к забору, громко топая и продолжая что-то сердито бормотать.

Вар и Эшли смотрели, как она поднимается по пожарной лестнице к своей квартире. Железные ступеньки сотрясались от каждого её шага. Даже после того, как она громыхнула дверью, а Эшли укатила, Вар стоял словно пригвождённый к месту, не сводя глаз с двери, за которой скрылась Джолин.

Но тут он боковым зрением уловил какое-то движение в окне. Даже с такого расстояния он сразу узнал руки Джолин. Эти руки скотчем приклеивали к стеклу большой бумажный пакет для овощей.

Вар взобрался на башню и посмотрел вниз, в бледное зеркало рва. В какую бы сторону он ни повернулся, в честной воде отражался он сам — тот, кто попытался быть героем, но у него не вышло.

Он отвёл глаза от воды и в последний раз окинул взглядом свои владения. Везде, куда ни глянь, была одна сплошная несправедливость.

И тогда он хорошенько осмотрел края. И вокруг.

70

Когда Вар пришёл домой, родители, склонившись над кухонным столом, любовались новеньким документом о праве собственности.

— Я знаю, что я хочу, — сообщил Вар.

Мама подняла взгляд.

— А?

— В награду за лето.

— А-а, хорошо. — Папа достал бумажник. — Ну, выкладывай.

— Двор.

— Какой двор?

Вар указал на дверь, ведущую из кухни:

— Задний двор. И сарай. Хочу, чтобы они были мои.

Папа было рассмеялся, но мама положила ему руку на плечо и покачала головой.

— Сайрус говорил мне, что ты, возможно, попросишь двор. Конечно, он твой. У меня такое чувство, что ты сделаешь из него нечто потрясающее.

Вар вышел на крыльцо. Двор выглядел точно так же, как выглядел всё лето, — пустошь как пустошь. Но в то же время он казался совершенно другим — трепещущим от радостного предвкушения. Опять он дразнится и путает, этот реальный мир.

Вар вернулся в дом. Набрал телефонный номер.

— Ты как, скучаешь по рытью траншей? — спросил он, когда Эшли ответила.

— Так странно, — сказала она. — Вообще-то да?

71

Вар стоял на пороге общественного центра. Один-единственный, самый последний день он выдержит. Потом он заберёт папину аптечку и пойдёт прощаться с участком.

Прощаться будет ещё труднее, но он выдержит и это, потому что после этого сможет рассказать Джолин, что он сделал.

Он вскинул голову, выпятил грудь и смело распахнул дверь.

Но там, внутри, полсотни детей носились кругами и вопили, и душа его съёжилась и спряталась за сердце. Может, лучше пойти и проплавать весь день во рву. Может, лучше лежать под королевскими пальмами и смотреть на облака.

Он незаметно скользнул к шкафчикам, извлёк из глубины аптечку и поспешил к выходу.

Миссис Санчес поймала его в самый последний миг.

— Я как раз хотела тебя увидеть. Вар, правильно?

— Э-э… мы… оказалось, что мне не…

Миссис Санчес махнула рукой.

— Бывает. Я не об этом. Хотела тебе сказать: я видела твой фильм. Очень впечатляюще.

— А. Спасибо. Но только ничего не вышло. Общественный центр не будет покупать участок.

Она развела руками.

— Да, к сожалению, всё так. Но я подумала кое о чём другом.

У неё внезапно сделался не такой вымотанный вид, как обычно.

— У нас тут есть большой экран, мы его используем всего раз в месяц, когда устраиваем ночь кино. И я подумала: почему же такая полезная вещь лежит у нас без дела? Вот молодой человек, который умеет держать в руках кинокамеру. Вар, как бы ты отнёсся к тому, чтобы организовать у нас киноклуб?

— Я? Но… я же не профессионал, ничего такого…

— Это неважно, любитель нас вполне устроит. Я могла бы раздобыть парочку подержанных камер. Ты и другие ребята, которым это интересно, сможете чему-то друг друга учить…

Душа у Вара начала чуточку разворачиваться.

— Правда? Вы бы такое разрешили?.. Потому что да, это я могу.

В этот миг в плечо ему врезался пластмассовый мячик: играли в виффлбол.

Вар поднял его и окинул взглядом зал.

Он увидел, в точности как и в первый день, огромное пространство, заполненное детьми. Кто-то в больших группах, кто-то в маленьких, кто-то поодиночке. Снаружи — это часть внутри, когда речь о людях.

Он понятия не имел, кто из них захочет вступить в киноклуб. Но зато знал, с кого бы начал он сам.

— Привет, Бен! — крикнул он длинношеему мальчику, рисовавшему за мольбертом, и бросил ему мяч.

Бен поймал мяч и вприпрыжку подбежал к Вару.

— Ты любишь кино? — спросил Вар.

72

— Сто четырнадцать растений! Кто мог такое сотворить? Какой-то злодей, вот кто. Наверное, тот, из банка, в костюме. И компост! Это хуже всего! Столько труда насмарку — и моего, и червей!

Вар очень жалел, что у него нет с собой камеры. Целых пять минут Джолин метала громы и молнии, и он мог бы всё это время её снимать. Даже сейчас, когда она сбавила обороты, накал её гнева всё ещё вызывал желание встать и зааплодировать.

Но она, разумеется, этого не знала.

— Джолин, это не…

— Но хуже всего даже не это! Хуже всего — тележка! Миссис Ставрос мне её доверила, а теперь что? Придётся идти к ней и говорить, что тележку я прохлопала.

Вар выставил ладони вперёд, как полицейский, которому надо остановить дорожное движение.

— Стоп. Послушай же!

— Нет! И не думай! Даже не начинай всю эту свою муру из Волшебной Страны Справедливости. Потому что здесь, в реальном мире, не всё так радужно. Здесь, знаешь ли, воруют тележки, и компост, и маленькие беззащитные растения.

Вар видел: она твёрдо намерена продолжать шипеть и пузыриться. И ему вдруг расхотелось рассказывать ей, что он сделал. Ему, наоборот, захотелось, чтобы она сама увидела.

— Ладно, никакой муры, — сказал он. — Иди за мной.

— Куда?

— Просто иди за мной.

— Почему это я должна…

— Потому что я так сказал. Давай один раз в жизни ты пойдёшь за мной.

Идти с ним рядом Джолин отказалась, и целый час — ровно столько времени заняла у них дорога — он слышал у себя за спиной её негодующее шипение. Когда они наконец доплелись до его подъездной дорожки, собственная идея уже не казалась Вару такой уж удачной.

Джолин остановилась и выпрямилась.

— Ты здесь живёшь?

— Да. Но я не об этом хотел…

— Весь этот дом — он ваш?

— Да, с прошлой недели. Но…

— И вас отсюда никто не может вышвырнуть? Какой ты счастливый.

Вар посмотрел на свой дом — словно в первый раз его увидел. Весь дом. От широкого бетонного крыльца с одной ступенькой, с которой он, пятилетний, прыгал по многу часов в день, до его собственной комнаты под самой крышей, с потолочным окном прямо над кроватью, в которое каждый январь идеально вписывалась Большая Медведица, — комнаты, которую ему на следующей неделе придётся уступить родителям, но через пару месяцев он получит её обратно…

— Ты права, — сказал он. — Счастливый. Но…

— Отлично. Ну что ж, спасибо, что показал мне, какой ты счастливый. А теперь я пойду обратно и скажу миссис Ставрос, что потеряла её тележку. — Она резко развернулась и зашагала к тротуару.

Вар уже было почти схватил её за руку, чтобы потянуть обратно, но в последний момент удержался.

— Она у меня, — сказал он вместо этого, засунув руки поглубже в карманы. — Я тебе это и пытаюсь сказать всё время. Твоя тележка. Она здесь. Это я её взял.

— Ну да, конечно, — проворчала Джолин, но всё же пошла за ним во двор.

Добрых десять секунд она стояла застыв, словно на стоп-кадре. А потом рухнула на колени перед банками от чипсорешков и стала нежно, кончиками пальцев, гладить папайи. Казалось, она хочет обнять каждое растеньице отдельно.

— Они все здесь? Все сто четырнадцать?

— Все сто четырнадцать.

Она подбежала к компостным кучам. Потом обернулась к нему.

— Эшли мне помогла. А инструменты твои в сарае.

— И всё это?..

Вар подошёл к ней.

— Это всё твоё. Двор и сарай. Придётся начинать всё с начала, но я помогу.

— Моё?

— Родители подарили это мне, а я дарю тебе.

Она показала на щит-раскладушку, прочитала вслух: «РЕАЛЬНЫЙ МИР», и брови её вопросительно поползли вверх.

— Потому что ты права. В реальном мире случается много плохого. Но всё, что мы делаем, чтобы это исправить, — это тоже реальный мир. Мы сами — это тоже реальный мир.

Джолин сняла очки. И Вар увидел своё отражение в её глазах. Отражение того, кто, может быть, хоть самую чуточку, настоящий герой.

73

В пять Вар услышал, как подъезжает машина, и показал Джолин большой палец. Он заранее ко всему подготовился.

Через несколько секунд из задней двери показалась мама.

— Уф-ф, никаких больше вторых смен! — С видом огромного облегчения она провела рукой по лбу. И огляделась по сторонам. — А это что такое?

— Ты отдала мне двор, — напомнил Вар.

— Конечно. Но я не ожидала, что…

— Папайи! — начал Вар заготовленную речь. — Джолин говорит, мы можем брать, сколько захотим.

Только тут мама наконец заметила Джолин, и на лице её расцвела улыбка.

— Джолин?

— Она мой друг, мы подружились этим летом. Так вот: папайи хороши и на завтрак, и на обед, и на ужин.

Мамина улыбка сделалась шире.

— Твой друг. Как хорошо. Из «Рекреации».

Вар понял — увы, поздно, — что подготовился он не ко всему. Он упустил ключевую деталь. Он попытался взглядом подать знак Джолин, но она уже положила совок и отряхивала руки.

— Нет, мэм, — сказала она, ну просто сама учтивость. — Мы с Варом познакомились на участке.

— Папайи, — сделал Вар вторую попытку, — идеально подходят для смузи.

— На участке? — переспросила мама, игнорируя его отвлекающий манёвр.

Джолин кивнула.

— Точно. Когда он бросил «Рекреацию».

Вар встал между ними.

— И в них горы витаминов! Горы, мама!

Мама отклонилась в сторону, чтобы увидеть Джолин.

— Когда он… прости, как ты сказала — бросил «Рекреацию»?

— Да. Ну, вы сами знаете. — В голосе Джолин теперь слышалось некоторое напряжение. — Когда мы стали делать ров. Вы сами знаете. Мэм.

— Ров? Я сама знаю? — Мама ущипнула себя за переносицу. Потом подняла вторую руку, словно прося вселенную слегка замедлиться. — Зайди-ка в дом, Вар. Нужно поговорить. — И она скрылась, качая головой.

Вар и Джолин бросились к садовому столу. Поперечины по бокам ограничивали пространство и сковывали движения. И всё же «Под-Столом» было правильное место для короткого совещания в тесном кругу.

— Ты сказал, им всё равно, — прошипела Джолин. — Ты сказал, они рады, что ты не один и тебе есть чем заняться. Ты сказал, им всё равно!

— Я имел в виду, им было бы всё равно. Если бы они знали.

— Так вот, дополнительная информация: твоей маме не всё равно.

74

— Думаю, тебе стоит рассказать мне, как ты провёл лето. — Мама барабанила пальцами по столу. Голос у неё был странно спокойный, но подозрительно высокий. — Я явно что-то пропустила.

— Ладно, — сказал Вар. — Как я провёл лето. Ну… — Он вытащил из-под магнита на дверце холодильника проспект «Рекреации» и сверился с рекламными предложениями. — У меня было много Разнообразных Возможностей для Роста и Развития. Я приобрёл Навыки и Умения, Необходимые в Реальной Жизни. Я научился выращивать растения и построил ров. Ты бы видела, сколько всяких птиц туда поналетело! Я бросил ходить в «Рекреацию». Я отлично провёл лето!

— Прошу прощения?

— Я сказал, что отлично провёл лето.

— Я не об этом. — Мама подалась вперёд и приставила ладонь к уху. — О том, что ты не ходил в «Рекреацию».

— Ну да, не ходил, но зато я приобрёл весь этот ценный опыт. И у меня правда было прекрасное лето. Дядя Сай дал мне камеру, и я снял фильм, и этот фильм…

— Ни разу? То есть всё лето, изо дня в день, я тебя подвозила, и ты… ты ни разу не зашёл внутрь?

— Ну конечно я заходил внутрь! Несколько раз. В самом начале. И потом я отнёс туда свой фильм. Вот об этом я и пытаюсь тебе…

— Пятьсот с лишним долларов, и ты сачканул?

— Я предлагал тебе заплатить. В два раза больше, помнишь? Ты могла бы на мне заработать!

Против этого маме возразить было нечего, но Вар видел, что она перегруппируется для атаки с фланга, и решил перехватить преимущество.

— У меня каждый день было Осмысленное Социальное Взаимодействие, всё как ты хотела. И с другими детьми, и с Уолтером, с…

— Кто такой Уолтер?

— Ну как… — Зря он упомянул Уолтера. — Он бы тебе понравился. Он выслушивает людей и помогает им решать проблемы. — Он подтолкнул к ней по столу проспект «Рекреации». — И теперь миссис Санчес хочет, чтобы я…

— Что-то не припомню социального работника по имени Уолтер. Где, говоришь, он ведёт приём?

И зачем он только проболтался об Уолтере? Кто его тянул за язык?

— Э-э… там же, рядом, по соседству. А теперь главное: я буду ходить в «Рекреацию»! Миссис Санчес меня пригласила. И на этот раз тебе не придётся платить!

Это, по крайней мере, отвлекло её от темы Уолтера.

— Не придётся платить? Это как?

Вар рассказал про киноклуб. Закончив речь, он поник и широко развёл руками.

— Это всё, что у меня получилось, мам. Я стараюсь быть нормальным, но пока что это мой максимум.

— В каком смысле — стараешься быть нормальным?

— Я знаю, ты бы хотела, чтобы у тебя был нормальный ребёнок. — В глазах у Вара опасно защипало. — Я слышал, ты говорила.

— Ну нет, я бы в жизни ничего такого не сказала!

— В первый день «Рекреации». Ты сказала папе, что я предложил заплатить тебе, чтобы ты разрешила мне не ходить в лагерь. И ещё назвала меня антисоциальным ребёнком.

— Что? Да нет же. Ты ослышался.

— Я не ослышался. Ты говорила: «Вот бы у нас был нормальный ребёнок!»

— Я такое говорила? — Её глаза наполнились слезами. — Это всё из-за стресса. Бабушка, сверхурочная работа… Хотя это не оправдание. Конечно, нельзя так говорить, никогда и ни за что. На самом деле я не имела это в виду, и никогда так не думала, и мне ужасно жаль, что ты это слышал. — Она утёрла слёзы и откинулась на спинку стула. — Всё это время я оберегала тебя от всего, что могло бы тебя ранить, — знаю, знаю, чересчур оберегала! — и в итоге я сама тебя… — Мама встала и обвила его руками, и на миг ему стало легко и тепло. — Я просто хотела, чтобы ты был счастлив.

Он вздрогнул и отстранился.

— Но я-то не ты, мам. Иногда я счастлив просто оттого, что делаю что-то сам, один. Дядя Сай говорит, он тоже такой. Говорит, это нормально. Для художника.

— Сайрус и мне пытался это объяснять. А я, похоже, пыталась не слушать. — Она взяла проспект «Рекреации», разорвала пополам и бросила в мусорное ведро.

И тут пришёл папа, и мама стала рассказывать ему всё, что только что узнала, а Вар сидел, обхватив голову руками.

— Так, сын, погоди, давай разберёмся, — сказал папа, дослушав до конца. — Ты попросил себе в подарок двор, чтобы передарить его другому человеку?

Вар поднял взгляд. У папы опять было это растерянное, ватношариковое выражение лица. Вар повесил голову и кивнул.

— Твою награду за лето? Про которую мама сказала, что для тебя это очень важно? Ты просто взял и отдал её?

Голова Вара свесилась ещё ниже, на грудь. Он виновато развёл руками.

— Джолин она была нужнее.

Папа положил руку ему на плечо и сжал.

— Ты настоящий командный игрок, — сказал он. — Я тобой так горжусь.

Мама встала.

— По-моему, пора нам посмотреть твой фильм.

Вар сел между родителями и включил фильм.

Всё экранное время — шесть минут три секунды — Вар следил за их лицами. За шесть минут три секунды они ни разу не оторвали взгляда от экрана.

Когда фильм закончился, мама с минуту сидела молча. А потом сказала:

— Думаю, Сайрус прав.

Вар ощутил, как у него раздувается грудь.

— Ты считаешь, я художник?

— Это само собой, — сказала мама. — Но я имела в виду: он прав, что я счастливица.

Поздно вечером, после того как они сходили в пиццерию, а потом за покупками для школы и накупили горы вещей, включая чёрные джинсы и чёрную футболку, но не включая серьгу-гвоздик, Вар лежал в кровати, рассматривая гипсовые завитки на потолке. Теперь они были похожи на улыбки. Улыбки на улыбках внутри улыбок.

75

Каждый день после школы ровно в три сорок пять Джолин садилась в автобус и ехала к Вару с мусорным мешком, полным лежалых фруктов и овощей из «Греческого рынка». Домой она возвращалась автобусом, который отправлялся в пять десять.

Однажды она задержалась подольше. Когда они пили лимонад в кухне, из гостиной появилась мама Вара.

— Я заметила на дворе кучу отходов…

— Мы уберём! — поспешно перебил Вар. — Перетащим за сарай. Или накроем.

Мама озадаченно посмотрела на него, потом улыбнулась Джолин.

— …так что мы начинаем собирать объедки для твоего компоста. Буду оставлять их в ведёрке у крыльца.

— Ваши объедки? Вы отдаёте мне свои объедки? — спросила Джолин тоном, каким нормальный человек мог бы спросить: «Ваше золото? Вы отдаёте мне своё золото?» А потом она сказала «спасибо, мэм» ещё раз десять, пока наконец Вар не подошёл к двери и не кивнул выразительно — мол, идём, сад ждёт.

Но мама, как оказалось, ещё не закончила.

— Знаешь, люди часто привозят продукты в нашу благотворительную столовую. Иногда — с истекшим сроком годности, и тогда их приходится выбрасывать. Но отныне я буду приносить их домой и добавлять в кучу.

Джолин чуть ли не рухнула на колени, изливаясь в благодарностях.

— Нам пора в сад, — снова сделал попытку Вар.

Но мама подняла палец — мол, погоди. Открыла один из выдвижных ящиков и достала новенький красный ежедневник, который купила Вару. Каждое утро она оставляла его рядом со школьным рюкзаком, и каждое утро Вар клал его обратно в ящик.

Он застонал:

— Мама, ей не нужен…

Мама отмахнулась и распахнула ежедневник перед Джолин.

— Видишь, тут, в начале, календарь. Мы можем отмечать в нём даты посадки, даты сбора урожая и всё такое. А ещё есть раздел для примечаний и вот, видишь, в конце есть таблица. Мы можем вести учёт всего — доходов, расходов, веса плодов…

Вар пытался поймать взгляд Джолин, мимикой дать ей понять, что можно просто отказаться от ежедневника. Но Джолин взяла его в руки так бережно и благоговейно, словно он был сплетён из мотыльковых крылышек.

— Мы? — переспросила она. — Вы будете мне помогать? И это теперь моё?

И Вар понял: кажется, мечта о брате или сестре сбылась. На сестринскую часть.

Тут из гостиной заглянул папа.

— Объедки, плюс ежедневник, плюс помощь, — с гордой улыбкой подытожил он, явно хвастаясь организаторскими успехами своей чудо-жены. — Хет-трик.

Джолин рывком развернулась к нему, прижимая ежедневник к груди.

— Вы разбираетесь в хоккее? — спросила она, затаив дыхание.

Папа хлопнул в ладоши и довольно потёр руки.

— Сезон открывается через три недели. Зарезервировать тебе местечко на диване перед телевизором?

76

Джолин не стала менять текст на щите-раскладушке даже после того, как Вар показал ей, где в сарае лежит мешок с буквами. Ещё он сказал ей, что от складного стола можно избавиться, чтобы осталось больше места для растений, но стол она тоже решила сохранить. Потому что «Под-Столом», скрючившись и соприкасаясь коленками, они говорили друг другу разные важные вещи.

— Уолтеру пришёл счёт за воду, — сказала «Под-Столом» Джолин. — Оказывается, она всё-таки не бесплатная.

— И что… мы должны отдать ему деньги?

Джолин рассмеялась — теперь она делала это так часто, что Вар начал привыкать к звукам её смеха.

— Он сказал, отныне я буду распластывать ему коробки до конца моих дней. И сказал, что ты тоже должен помогать.

Вару потребовалась целая неделя, чтобы набраться храбрости и задать вопрос, который он не мог не задать:

— Участок уже расчистили, да? — И он крепко обхватил себя руками, готовясь к худшему.

— Не-а. Поработали у главного входа пару дней, но потом приехала полиция и всё запретила.

Вар распрямился так резко, что стукнулся головой.

— Полиция? Как это, почему?

— Миг-Миг.

— Ты про Сэра Миг-Мига? Черепаху?

— Оказалось, он не просто черепаха. Он — черепаха-гофер.

— Ну и что?

— Ну и то, что Эшли показала твой фильм в своём Одюбоновском обществе. И одна из тех птичьих тётенек аж подпрыгнула, когда увидела Сэра Миг-Мига, и давай кричать: «А-а-а! Стойте, стойте, поставьте паузу, смотрите, это же черепаха-гофер!» А черепахи-гоферы относятся к видам, которым грозит опасность исчезновения. И это хорошо.

— Как это может быть хорошо?!

— Ну не для Сэра Миг-Мига, конечно. Хорошо в том смысле, что им пришлось прервать расчистку, пока не приедет эксперт по дикой фауне. Бульдозерист ужасно ругался.

— Ничего себе. Значит… значит, участок может стать пристанищем для редких животных? И вдруг тогда общественному центру достанется хотя бы его часть?

И тогда он мог бы переименовать свой фильм в «Спасённые черепахой». И тогда они могли бы…

— Ничего подобного. Мы всё ещё здесь, в реальном мире, не забыл? Этого эксперта ждали несколько дней — я так поняла, что все эксперты по дикой фауне дико заняты. Но наконец он явился, и теперь они собираются на следующей неделе «переселять» Сэра Миг-Мига. А потом они ещё должны отыскать его нору и её тоже взять под охрану, потому что в норы гоферов забираются сотни других видов черепах. На это тоже нужно время. Это не спасёт участок, ясное дело. Рано или поздно они его расчистят. Но всё же.

Но всё же. Дядя Сай был прав. Никогда не знаешь, кто увидит твой фильм и что после этого случится.

— Я уже знаю про тётеньку, которая заметила Сэра Миг-Мига, — сказал Вар, когда Эшли взяла трубку. — А что ещё они про мой фильм сказали?

— Им, понятное дело, больше всего понравились птицы, — ответила Эшли. — Особенно попугаи на пальмах.

— А про сам фильм, про съёмку? Что-нибудь говорили?

— Нет, к сожалению. Разве что миссис Уотсон раз десять повторила: «До чего ж этому мальчику нравятся руки этой девочки!» И все смеялись.

— А… ладно. Неважно. Расскажи мне про ту, которая узнала Сэра Миг-Мига. Во всех подробностях.

— Ну, э-э… Она очень старая? Я никогда раньше не видела, чтобы она так оживлялась. Она прямо выпрыгнула из кресла. Мы даже начали за неё волноваться.

— Я имел в виду — что она обо мне говорила?

— А, это. Не могла поверить, что тебе всего одиннадцать.

— Мне одиннадцать с половиной. Нет, погоди. Одиннадцать и девять месяцев.

— Всё удивлялась: «Как, всего одиннадцать? Этого юношу ждёт прекрасный путь!»

— Одиннадцать и девять месяцев. А она не сказала, что за путь, куда?

Вар представил, что Эшли сейчас начнёт перечислять: Марокко, Гонконг, Калькутта… Потому что такие дети, как он, вырастая, становятся кинорежиссёрами, как его дядя.

— Не-а, — сказала она. — Просто «прекрасный путь». Повторяла одно и то же: «Этого юношу ждёт прекрасный путь! А ведь ему всего одиннадцать».

Вар вздохнул:

— И девять месяцев… Позвони мне, если вспомнишь что-нибудь ещё, что говорили эти одюбоновские тётеньки. Звони в любое время.

— Эм-м… кажется, я уже всё вспомнила?

— Просто на всякий случай, — сказал он. — В любое время.

77

Через два месяца, в воскресенье, когда вся семья собралась на обед в честь дня рождения Велика-Важности, Эшли и впрямь позвонила.

— Журавли летят! — От волнения она даже забыла превратить это в вопрос. — Давай наблюдать с участка!

Эм-м… ДА?!

Вар вбежал в гостиную.

— Приезжайте все на участок в семь часов! У меня для вас сюрприз! — объявил он.

— Я захвачу камеру, — сказал дядя.

Велика-Важность подмигнула:

— А крадущаяся кнопка там будет?

С ума сойти. Родная бабушка называется.

— Я поехал за ней! — объявил Вар, схватил велосипед и был таков.

Запыхавшись, он подкатил к бару «Грот». Вот сейчас бы ему «как обычно» — даже двойная порция не помешала бы. Однако он взбежал по железной лестнице и забарабанил в дверь квартиры Джолин.

Переводя дух, он обернулся посмотреть на участок. Ров, заполненный сейчас только наполовину, подозрительно зеленел, но поблёскивал успокаивающе.

В пятницу Джолин доложила ему, что люди из охраны дикой фауны сделали всё, что нужно, для защиты норы Сэра Миг-Мига. В понедельник вернутся бульдозеры.

В понедельник, завтра. Завтра они снесут стены, расплещут воду, намертво выскребут землю.

От этой мысли у него заболело в груди. Он облегчённо вздохнул, услышав шаги за дверью.

У женщины, открывшей ему, были самые жёлтые волосы в мире. Словно корона на голове. А макушка чёрная.

Все детали вмиг встали на места, сложились в единую картину — и в этой картине не было ничего хорошего. Он вспомнил, как Уолтер окинул бар напряжённым взглядом и как потом отослал Джолин распластывать коробки. Вспомнил, что Джолин говорила о своей тёте. Вспомнил, как окаменело её лицо, когда он шутил про подсолнух и говорил, что эта женщина, похоже, была пьяна.

Вар ощутил, что краснеет. Как же гадко и жестоко это тогда прозвучало. Сколько беспричинных обид он нанёс…

Джолин неслышно появилась в коридоре и метнулась мимо Вара на площадку пожарной лестницы, под неоновые вспышки вечно жаждущего фламинго.

— Прости, пожалуйста, — прошептал Вар. — Мне так жаль…

— Знаю. — Она вздохнула. — Мне тоже.

78

— Когда они шли по подъёмному мосту, то были похожи на святых, — Вар снимал и озвучивал одновременно.

И да, это не было плодом его воображения — гости и вправду походили на святых. Потому что объектив показывает, что каждый человек — особенный и неповторимый, даже если кажется самым обыкновенным. И ещё потому, что уличные фонари нарисовали всем нимбы вокруг голов. А также потому, что Вар прихватил из папиного пикапа набор светящихся палочек — и теперь мост светился, словно взлётная полоса, загадочно подсвечивая людей ещё и снизу.

Сначала появилась Эшли, с папой и с восемью одюбоновскими тётеньками. Вар снимал, как она помогает самой старой из них усесться на церковную скамью — словно устраивает в гнезде маленькую хрупкую птичку. Он положил камеру и подошёл представиться.

— Мне почти двенадцать, — сообщил он той выпрыгивальщице из кресла. — Практически уже.

Потом приехала его семья. Родители с двух сторон поддерживали Велика-Важность за локти, хотя она то и дело пыталась высвободиться. Следом шёл дядя Сай, выставив руки вперёд, готовый подхватить Велика-Важность, если она вдруг начнёт падать. И все они словно светились ещё и изнутри — помимо фонарных нимбов и светящихся палочек.

Мама пробиралась к свободному месту на скамье лицом к одюбоновским тётенькам.

— Вы смотрели фильм? Это мой сын снимал. Мой сын, Вар. Я его мама, — объясняла она каждой тётеньке в отдельности.

Услышав это в первый раз, Вар чуть не рухнул в ров. Услышав это во второй раз, он навёл на маму камеру, чтобы запечатлеть это экстраординарное событие, если оно вдруг повторится. Но когда мама действительно сказала это в третий раз, он опустил камеру. Чтобы между ним и светящимся от гордости маминым лицом не было никаких заслонов, даже камеры.

Когда мама уселась рядом с Велика-Важностью, он снова поднял камеру и на этот раз навёл её на Джолин. Только что она ходила проведать свои траншеи и попрощаться с папайями и обнаружила спелый плод. Она сорвала его, укутала в свою рубашку как младенца, а теперь несла по мосту, и Вар смотрел и видел, какая она особенная и неповторимая. Непохожая ни на кого на свете.

— Не хочешь позвать свою тётю? — спросил он, когда Джолин поравнялась с ним.

Она помотала головой и указала на подъездную дорожку со стороны живой изгороди:

— Вон идёт мой человек.

Она положила младенца-папайю на бортик купели и побежала навстречу миссис Ставрос — взять у неё из рук кувшин сока и помочь ей пройти по мосту.

Вар принёс стопку чаш для причастия и раздал гостям. Он зажёг свечи и вставил их в специальные отверстия на скамье, а потом снимал, как миссис Ставрос передаёт сидящим кувшин и как все наполняют крошечные стаканчики и знакомятся. Пляшущие огоньки свечей сверкали в стёклах витража, как драгоценные камни.

Вар повесил камеру на шею, подошёл к другому концу скамьи и сел рядом с Джолин.

— Почему ты мне никогда не разрешала ходить с тобой на этот твой рынок?

Джолин бросила взгляд в сторону «Греческого рынка».

— Когда она вернётся в Грецию, то оставит его мне.

— Классно! Но почему мне нельзя было с тобой туда ходить?

Джолин глянула на миссис Ставрос, подливавшую сок дяде Саю, и повесила голову.

— Потому что она — моя святая. Я боялась её потерять.

— Оттого, что я бы пошёл с тобой?!

— Для неё я самый любимый в мире человек. А больше ни для кого. Я боялась, а вдруг тебя она полюбит сильнее.

Онемевший Вар долго подыскивал слова, чтобы объяснить, что он ни за что бы этого не допустил. Но так и не успел их найти: у Эшли звякнул телефон.

Она глянула на экран и вскинула руку.

— Журавли только что пролетели над озером Таскавилла! Они будут над нами через десять минут!

Вар увидел, что с дальнего конца участка к ним пробирается Уолтер с фонариком в одной руке и банкой чипсорешков — в другой. И включил камеру. Сквозь объектив Уолтер тоже казался святым — но вообще-то Уолтер и всегда казался святым.

Он чмокнул Джолин в макушку и похлопал Вара по плечу.

— Вот теперь у тебя есть история, дружище.

Эшли снова вскинула руку:

— Осталось две минуты!

Все замерли.

Вар сложил руки на коленях и посмотрел вверх. Восходящая луна за облаками была почти идеально кругла, небо — тёмно-лилово. Он вспомнил похожие сумерки в начале лета, когда он лежал на дне бассейна, глядел на белую цаплю, разрезающую небо, и мечтал, чтобы рядом был кто-то, с кем можно этим поделиться.

Сначала до них донеслись крики — древнее, трубное журавлиное курлыканье.

Вар навёл камеру на небо, повернувшись к северу, — и вот наконец: сотня, две сотни, тысячи, и ещё, и ещё. Волна за волной, заполняя небо рядами, словно живые иероглифы. Воздух гудел от биения крыльев, а три королевские пальмы трепетали сразу всеми перистыми листьями, приветствуя птиц.

Вар встал со скамьи и побежал к краю развалин, не переставая снимать. Он направил камеру вниз, на ров, и в этот миг луна вышла из-за облаков, вода вспыхнула серебром, и журавли, пролетая, отражались в ней.

И Вар отражался в ней тоже.

Как будто, стоя на самой высокой сторожевой башне в мире, он вдруг увидел всю картину целиком.

Да, Уолтер прав: у Вара теперь тоже есть своя история. Но это не только его история — это ещё история журавлей, и участка, и Джолин, и Эшли, и всех, кто собрался здесь в этот вечер, потому что все их истории слились в одну.

Внезапно Джолин оказалась рядом с ним. Не думая, Вар свободной рукой потянулся к её руке. Нашёл. И затаил дыхание.

Джолин легонько сжала его пальцы. А потом сказала вслух ровно то, о чём он думал:

— Теперь это место святое.

Вар в ответ тоже сжал её пальцы и навёл камеру на последние ряды журавлей. Он знал теперь, что они чувствуют, эти птицы, которые добирались домой, как делали миллионы лет, зная, что там, куда они летят, их ждёт мягкая посадка. Вар точно знал, что они чувствуют, потому что в этот миг у него самого были крылья.

— Ух ты! — сказал он. Не у себя в голове, не шёпотом, а вслух, голосом, который слышен всем. — Смотри!

Об авторе

Сара Пеннипакер — американская писательница, автор прославленного «Пакса», мирового бестселлера, переведенного на русский язык в 2017 году.

Если тебе понравилась прочитанная книга, возможно, тебе понравится:

Рыбы не тают

Жеф Артс

2020

Пронзительная история о мальчике, которому приходится принимать решения за взрослых — за занятую своими делами маму и пожираемого затянувшейся депрессией папу. Эмоционально и сюжетно насыщенная, временами сюрреалистическая повесть о семье, где все всем мешают, но при этом любят друг друга, в 2014 году получила главную нидерландскую литературную премию — «Серебряный грифель».

Жеф Артс последние десять лет пишет только для детей. Критики отмечают динамичность его сюжетов и выпуклость характеров героев, в том числе отрицательных. За это время он получил несколько престижных наград, в том числе три раза — главную нидерландскую литературную премию «Серебряный грифель».

Виолетта

Поль Мартен, Ж.-Б. Буржуа

2020

Эта книжка — путешествие-инициация, которое начинается с обычного побега, а превращается в захватывающий квест наперегонки с собственным воображением. Здесь всё по правде и всё как во сне; здесь время течёт по воле случая, а привычный мир становится непривычным; деревья и люди, камни и животные — всё здесь дышит, говорит и чувствует.

Читателя ждет удивительный мир Затерянного сада, где девочка Виолетта, как Алиса когда-то, оказывается в мире своих фантазий, сомнений и страхов — и побеждает их.

Эта книжка увидела свет в 2018 году и имела успех не только во Франции — за год её перевели на 6 языков. Она подходит как для самостоятельного, так и для семейного чтения: рассказывает взрослым о детях, а детям — о них самих.

Лампёшка

Аннет Схап

2019

Эта история — о море. О таинственных морских созданиях и свирепых пиратах. О Чёрном доме, в котором, по слухам, живёт чудовище. О маяке — высокой серой башне, что стоит на маленьком полуострове. О мечтательнице Эмилии, по прозвищу Лампёшка, дочери смотрителя маяка, которая каждый день взбирается по крутой винтовой лестнице, чтобы зажечь огонь. Об одном злополучном вечере, с которого всё и начинается, когда на море бушует шторм, а у Лампёшки, как назло, закончились спички…

Романтичная, сказочная, порой страшная, но очень добрая история стала писательским дебютом известной голландской художницы Аннет Схап. Она покорила сердца читателей и критиков и в 2018 году была удостоена высшей награды Нидерландов в области детской литературы — премии «Золотой грифель».

Река, текущая вспять

Жан-Клод Мурлева

2020

Философская сказка французского писателя Жана-Клода Мурлева — пазл-перевертыш, две стороны одной истории — инь и янь. Маленький лавочник Томек вслед за девочкой Ханной отправляется в далекое и опасное путешествие на поиски волшебной реки, вода в которой даёт бессмертие. У каждого из героев свой путь и свои испытания, и им придется принять много решений и от многого отказаться, прежде чем они приобретут настоящих друзей, найдут свою любовь и поймут, что смерть — не больше и не меньше, чем часть жизни.

Во Франции книга входит в программу литературы средней школы. На русском языке уже выходила книга «Река, текущая вспять» в 2005 году. В новое издание вошла ранее не публиковавшаяся вторая часть — «Ханна».

Давайте дружить!

•

•

•

•

•

•

Дорогой читатель, мы хотим сделать наши электронные книги ещё лучше!

Всего за 5 минут Вы можете помочь нам в этом, ответив на вопросы здесь.

Над книгой работали

Перевод с английского Натальи Калошиной, Евгении Канищевой

Литературные редакторы Евгения Канищева, Наталья Калошина

Корректоры Марина Нагришко, Алёна Щербакова

Верстка Марии Райдер

Художественный редактор Поля Плавинская

Ведущий редактор Ольга Патрушева

Главный редактор Ирина Балахонова

ООО «Издательский дом „Самокат“»

Юридический адрес: 119017, г. Москва, ул. Ордынка М., дом 18, строение 1, офис 1

Почтовый адрес: 119017, г. Москва, ул. Ордынка М., дом 18, строение 1, офис 1

Телефон (495) 180-45-10

info@samokatbook.ru

www.samokatbook.ru

Электронная версия книги подготовлена компанией Webkniga.ru, 2021

Content

Сара Пеннипакер
Здесь, в реальном мире

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

Об авторе

Если тебе понравилась прочитанная книга, возможно, тебе понравится:

Давайте дружить!

Над книгой работали