Ольга Баскова

Тиара скифского царя

© Баскова О., 2021

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Глава 1

Одесса, 1875 г.

Маленький худенький мальчик с огромными черными глазами, обрамленными густыми ресницами, младший сын сапожника, сидел на скамье в сапожной будке отца и уныло смотрел на сапог, который отец наказал ему починить.

Этот сапог принес приказчик торговой лавки, поручив заменить стертые каблуки и подошву.

Пожилой сапожник Яков Гойдман считался лучшим на всей Молдаванке, и ему охотно несли обувь все, кто не мог себе позволить выбросить прохудившиеся и почти негодные ботинки, ношенные уже несколько сезонов.

Хороший сапожник считался в Одессе одним из главных персонажей быта. И верно. Прекрасную импортную обувь не достать, одесситы со скромными доходами не чуждались починки, зная, уж дядя Яков настоящий мастер и сделает на славу.

И Яков делал на славу. Если кто-нибудь из клиентов оставался подождать, Гойдман усаживал его на табурет, от жесткого сидения на котором потом болели ягодицы, брал в руки сапог или ботинок – и начиналось священнодействие.

Посетитель, щуря глаза от тусклого желтого света маленькой лампочки, вдыхал терпкий запах герани, смешанный с запахом кожи и сапожного клея, оглядывал деревянные этажерки, ломившиеся от разной обуви. На квадратном деревянном столе горками высились набойки, подковки, подошвы, кожаные заготовки, баночки с кремом…

Сам Яков, с длинными спутанными седыми волосами, перехваченными кожаной лентой, восседая на таком же табурете, в измазанной кремом рубашке, в длинном фартуке и грязных штанах, орудовал маленьким молоточком. Мозолистые руки сапожника напоминали руки ювелира или часовых дел мастера. Миниатюрные тонкие гвоздики ловко входили в кожу, остальные дожидались своей очереди во рту Якова. Иногда дело доходило до толстой иглы-шила, которой он сшивал порванные бока.

Клиентов всегда подкупала его деловитость, дотошность и неторопливость. Он знал и любил свое дело – об этом говорила вся Молдаванка. И не только потому, что Яков ни разу не испортил изделие, напротив, всегда выдавал «конфетку», но и потому, что он просиживал в маленькой сапожной будке и в летнюю жару, и в зимнюю стужу, травясь запахом кожи и клея. А еще Якова любили за то, что он никогда не жаловался, никогда не рассказывал о своих проблемах, зато всегда шутил – а в Одессе шутки многого стоят!

Шутки Якова знала вся Молдаванка, может быть, они были известны и за ее пределами. Вот почему клиенты порой дожидались починки своей обуви в его будке. Иногда дядя Яков такое скажет – живот надорвешь. Зато никто никогда не слышал от него бранных слов, даже когда старый Гойдман случайно попадал себе молотком по пальцу.

Но время шло, сапожник старел и потихоньку приучал к любимому делу сыновей, которых было ни много ни мало пятеро.

Старший, Мойша, наверное, родился сапожником и вскоре вовсю помогал отцу. Второй и третий подрабатывали грузчиками в порту, а самые младшие, Шепсель и Лейба, не радели ни к какой работе.

– Пусть сначала поучатся в школе, – заступалась за них мать, горбоносая Софа. – А потом и помогать тебе станут.

Но Яков видел: эти не станут. И к учебе-то они особо не радели. Да и какая там учеба в местном хедере при синагоге? «Талмуд» читать научились да деньги считать – вот и вся учеба. А еще сказок где-то наслушались – как быстро разбогатеть.

Вот и сидели целыми днями на крыльце дома и фантазировали, вместо того чтобы родителям помочь.

Сегодня Яков не выдержал и силой привел младшего, Шепселя, в лавку. Он было ухватил за шиворот и Лейбу, но тот ловко вывернулся и скрылся в многочисленных дворах Молдаванки.

Маленький худой Шепсель поупирался немного, но, поняв, что натруженные мозолистые руки отца не собираются его отпускать, покорно поплелся в будку.

– Я уже показывал, как нужно забивать маленькие гвоздики, – назидательно сказал Яков, кидая на колени Шепселю сапог приказчика, – и ты пробовал делать это. Пусть на первых порах будет трудно, пусть ты не раз попадешь себе по пальцам – ничего страшного. Только так из тебя получится хороший сапожник.

Мальчик скривился, будто от зубной боли, и это не ускользнуло от отца.

– Я знаю, вы с Лейбой вбили в свои дурные головы, что можно быстро разбогатеть, – усмехнулся он, доставая с полки ботинок, просивший «каши». – Для этого вам нужно, по крайней мере, найти клад, потому что у нас нет богатых родственников, которые вот так, вдруг, оставят нам наследство.

Шепсель прищурился, презрительно глядя на отца.

– Ты волком на меня не смотри, – буркнул Яков. – Сапожное дело тоже доход приносит. Я один шесть ртов кормил. Так что выбрось из головы всякую дурь и принимайся за работу.

Отвернувшись от мальчика, он сел на свой табурет с лоснившимся сиденьем и принялся колдовать над ботинками.

Шепсель покорно сунул в рот тонкие гвоздики, как это делал отец, тонкими детскими пальцами взял один из них, приставил к подошве и, замахнувшись молотком, со всей силы ударил себе по пальцам.

Глава 2

Дивногорск, наши дни

Лиза сидела у окна, глядя, как капли дождя рисуют причудливые узоры на оконном стекле, и морщилась, словно капли попадали ей в глаза.

Ей тоже хотелось плакать, как небеса, такими же горючими слезами, но слез давно уже не было. Она вновь и вновь вспоминала прошлую жизнь, когда была замужем за Сергеем.

Ох, те далекие и ужасные девяностые годы! Родители-алкоголики продали и пропили квартиру, и их семья оказалась выброшенной на улицу.

Приютила бабушка, постоянно жаловавшаяся на здоровье и на сына-алкоголика и такую же невестку, не желавших работать. Да и где работать, если единственный завод в их городе закрылся?

Лиза окончила всего девять классов, хотя неплохо училась и мечтала поступить в институт, потом ПТУ, где получила профессию швеи, хотя терпеть не могла шить.

– Ты должна идти только на швею, – напутствовала бабушка. – Всегда будешь с деньгами на кусок хлеба с маслом.

Однако старушка ошибалась. Лиза пробовала устроиться в единственное в городе ателье, но хозяевам требовалась классная портниха, которая смогла бы шить вещи не хуже заграничных – это и собирался делать хозяин – выдавать за заграничные, стоило только прикрепить этикетку.

Ее нежелание и отсутствие нужных навыков было сразу замечено, и в тот же день Лизу уволили. Оставалось одно – пойти на улицу и обслуживать клиентов в грязных туалетах на вокзале, потому что все мало-мальски приличные места даже для такой работы были распределены.

На вокзале она и познакомилась с Сергеем, типичным бритоголовым братком с тупым выражением лица, увидевшим ее возле туалета – худенькую девчонку с маленькой грудью, с огромными синими глазами, со страхом смотревшую на мужчин.

Он подошел к ней и взял за руку.

– Пойдем?

Лиза задрожала, и это не ускользнуло от мужчины.

– У тебя что, в первый раз?

Она кивнула.

– Врешь, – усмехнулся Сергей. – Я вижу тебя здесь не первый раз.

Лиза снова кивнула:

– Да, но я все не решалась… Я не хочу этим заниматься… Но у меня нет выхода.

Он фыркнул, крутанув толстой, как у быка, шеей.

– Ну, это вы все говорите. Пойдем, нужно когда-нибудь начинать. Я сомневаюсь, что ты сможешь заработать другим способом.

Мужчина потянул ее не в мужской туалет, куда обычно направлялись ее подруги по несчастью, а в привокзальную гостиницу.

Он снял номер с широкой кроватью, душем и туалетом, заставил ее помыться, а потом, когда она вышла из душевой с сияющей от чистоты кожей, хрюкнул, как свинья, и навалился на нее, вдавливая телом в кровать.

Ее пронзила острая боль, она истошно закричала, но Сергей, закрыв ей рот пахнувшей дорогим одеколоном рукой, продолжал ее насиловать, не обращая внимания на крики и стоны.

Потом, откинувшись на подушки, обессиленный, вспотевший, удивленно произнес:

– А ты действительно девушка. Вон крови сколько натекло, придется платить за простыни.

Она еще корчилась от боли, но смогла выдавить:

– Я же говорила…

– Говорила, говорила, да я не поверил, – буркнул он и положил на тумбочку сто долларов.

Лиза, раскрыв полуслепые от боли глаза, смотрела на зеленую бумажку, не чувствуя радости. А впрочем, какая радость? Ей от этих денег мало что достанется. Все пропьют алкаши-родители.

Словно угадав ее мысли, быкообразный Сергей сказал:

– Я хочу, чтобы ты купила хорошую одежду. Но, видимо, родители не дадут тебе этого сделать. Они алкоголики, да?

– Да, – прошелестела она и всхлипнула.

– Тогда пойдем со мной, и я куплю тебе все, что нужно. – Он поднялся с постели, не пытаясь прикрыть нагое сильное тело. – Слушай, ты мне понравилась. Мне до смерти надоели испорченные девки. Ты не такая. Я хочу, чтобы ты переехала ко мне сейчас. Зачем тянуть, если я все равно заберу тебя отсюда?

Она ничего не отвечала, не зная, хорошо или плохо для нее то, что предлагал этот мужчина.

Он заметил ее колебания и усмехнулся.

– Любая из таких, как ты, сочла бы это подарком судьбы, – произнес он, улыбаясь. – А ты… Что же тебе мешает? Если твоей семье понадобятся деньги, я буду давать их. Тебе не придется больше искать клиентов.

Она закивала быстро, как китайский болванчик:

– Да, да, я согласна.

– Тогда одевайся.

Выйдя из гостиницы (Лиза заметила, как он щедро заплатил за испачканные простыни), они направились в магазин, где продавалась одежда, и Сергей сам выбрал и платья, и кофточки, и брюки – все на свой вкус.

Выходя из примерочной, она замечала огонек вожделения в его желтых кошачьих глазах… Он хотел ее, и она старалась думать об этом без отвращения, но не получалось. А потом он посадил ее в серебристый «Мерседес» и повез к себе.

Его двухэтажный коттедж – простое квадратное строение – находился за городом. Справа неожиданно высились горы, уходящие в облака; на крутых склонах между ними пряталась старая бумажная фабрика с высокими трубами красного кирпича, слева расстилалась степь, плавно уходившая в лес.

Пахло полевыми цветами и сухой травой, и Лизе показалось, что в этом краю очень голубое небо – такого голубого она никогда не видела.

Открыв ворота, Сергей подтолкнул ее к дому, а сам пошел ставить машину в гараж.

Лиза присела на корточки у маленькой клумбы с засохшими цветами и прошептала:

– Бедные вы мои… И я бедная…

Не успели они войти в дом, как он снова набросился на нее, потом попросил небрежно:

– Приготовь что-нибудь пожрать. Холодильник забит до отказа. Готовить-то хоть умеешь?

Да, готовить Лиза умела и любила. Она кинулась на кухню, радуясь возможности побыть в одиночестве, отыскала в морозилке мякоть свинины, в шкафчике – муку, в пакете на кухне – лук и картошку, принялась делать отбивные, удивляясь обилию кухонной утвари.

Похоже, все, что рекламировали по телевизору, Сергей тут же приобретал, хотя никогда не пользовался. Вещи были совсем новыми.

Лиза вспомнила убогую кухню бабушкиной квартиры, закопченные кастрюли, всегда жирные тарелки, которые следовало бы уже не мыть, а чистить, как сковороду с отломанной ручкой, – в общем, кричащую бедность, и ей стало грустно.

Бабушка с детства учила ее жить честно и не брать чужое – и в результате оказалась в нищете. А этот мужчина… О, в девяностые не было человека, который не знал, чем занимаются бритоголовые ребята.

– А чем так вкусно пахнет? – поинтересовался Сергей, входя в кухню. – Какие красивые отбивные! – Он глотнул слюну. – Не хуже, чем в ресторане. Надеюсь, и на вкус они как ресторанные.

– Домашняя пища всегда отличалась от ресторанной, – проговорила Лиза. – Но, я надеюсь, вам понравится.

Он захохотал так громко, что зазвенела посуда.

– Вот чудачка… Мы уже дважды переспали, а она мне выкает. Впрочем, да, мадемуазель, мы дважды переспали, а я еще не знаю, как вас зовут. Меня – Сергей.

Она назвала свое имя, вспомнив, что когда-то учительница русского языка и литературы и их классная руководительница сказала, глядя на нее:

– В десятом классе мы будем изучать «Дворянское гнездо» Тургенева. Главная героиня этого произведения – Лиза Калитина. Знаешь, читая этот роман, я представляла ее именно такой, как ты.

Лиза не ждала, что он скажет что-нибудь по поводу ее имени: Сергей вряд ли, кроме «Муму», читал другие произведения Тургенева, однако он произнес:

– Красивое имя. – Мужчина приподнял крышку фритюрницы. – О, у нас еще и картошечка? Когда же будем кушать?

– Еще минут пятнадцать, – пообещала Лиза, и он кивнул:

– Хорошо. Пойду принесу вино.

А потом он помог ей накрыть стол, наверное боясь, что она разобьет дорогие тарелки, и жадно ел, нахваливая:

– Очень, очень вкусно. С тобой я сэкономлю большие деньги на ресторанах. Правда, ты не умеешь заниматься любовью, и в этом твой минус. Но я тебя научу. Нельзя уметь сразу все. – Он шумно рыгнул и даже не попросил прощения. – Нельзя взять невинную девушку и требовать от нее знаний опытной путаны. Это понимаю даже я. А теперь в душ – и в постель.

Она была рада, когда он наконец оставил в покое ее измученное тело и захрапел.

Лиза хотела подумать, что ей делать дальше, но неожиданно провалилась в сон и проснулась только в полночь, когда Сергей грубо разбудил ее.

– Вставай. Собери что-нибудь пожрать. Мне пора на работу.

Что это за работа, Лиза догадывалась.

Глава 3

Одесса, 1875 г.

– Говорю я тебе, Софа, никудышные у нас два последних сына. – Яков пил желтоватый чай с хлебом. – Работать не хотят, а деньги хотят. А где, спрашивается, возьмешь деньги, если не работаешь? Ты можешь мне ответить?

Горбоносая нескладная жена вздыхала:

– Маленькие они еще. Подрастут – все поймут.

Сапожник фыркал, как лошадь:

– Ой ли? Как ни печально признать, из них ничего путного не получится. Они пойдут по кривой дорожке, вот увидишь.

Жена скалилась, показывая длинные редкие лошадиные зубы.

– Не у всех призвание быть сапожником. Я бы мечтала, чтобы мальчики получили хорошее образование.

– На какие такие шиши, Софа? – изумлялся Гойдман, проводя рукой по хрящеватому носу, из узких ноздрей которого выглядывала щетина. – Я с утра до вечера сижу в сапожной лавке, и эта работа не делает меня миллионером. Но я не беру чужое, как наши воры, мне достаточно своего.

– Что же ты предлагаешь? – Как мудрая еврейская жена, Софа почти не спорила с мужем.

– Я предлагаю не пустить их на улицу сегодня, – твердо решил Яков. – Они не заслужили отдых. – Он встал, стряхнув крошки с синеватых губ. – Сейчас так им и скажу.

Женщина ничего не ответила, и Яков, который всегда принимал ее молчание как согласие, открыл дверь в детскую.

Лейба и Шепсель сидели на кровати и смотрели на отца злыми черными глазенками. Младший сосал ушибленные пальцы, отзывавшиеся тупой болью.

– Мы с матерью решили сегодня наказать вас, – торжественно объявил отец. – Вы просидите в своей комнате до утра. Если завтра вы будете отлынивать от работы, как сегодня, снова не пойдете на улицу. Вам понятно?

Сыновья переглянулись, но ничего не ответили. Они понимали, что сейчас отец сильнее, что они могут сбежать отсюда, только придумав какую-нибудь уловку.

– Вам понятно? – повысил голос Яков.

Лейба ответил первым:

– Понятно, папа.

– Но я работал сегодня. – От волнения Шепсель прикусил больной палец и поморщился. Боль сделала его смелее. – И я старался. Ты рассказывал нам, что когда-то тоже попадал себе по пальцам. Завтра я не смогу работать.

Яков с шумом втянул в себя воздух и крякнул:

– Нет, голубчик, я сотни, нет, тысячи раз ударял себя по пальцам, и это было больно, но я стонал и продолжал работать. Ушибленные пальцы – это не повод бездельничать. Ты, Лейба, будешь помогать брату. Завтра мы снова отправимся в лавку. А пока… – Он вышел из комнаты, повернув ключ в замке.

Шепсель вытащил пальцы изо рта и плюнул на пыльный старый половик.

– Я думал, побежим в порт, – грустно сказал он.

– Я тоже так думал, – вторил ему Лейба. – Говорили, сегодня приходит заграничный корабль. То-то интересно было бы посмотреть.

Шепсель шмыгнул носом. Братья любили просто гулять по своему родному городу, ходить по дворам, перекидываться парой шутливых словечек со словоохотливыми еврейками, вступить в короткую схватку с мальчишками их района, с каждым годом становившегося все больше.

Пожилые завсегдатаи узких одесских дворов любили вспоминать прошлое и много рассказывали о Молдаванке. В начале восемнадцатого века это было поселение, состоявшее из пары десятков двухэтажных домов барачного типа. В них жили биндюжники: мелкие работники, сапожники и бедные лавочники – в общем, далеко не богатый люд. Когда в тысяча восемьсот двадцатом году поселок присоединили к городу, к двухэтажным баракам начали лепить пристройки, кто из камня, кто из дерева – короче говоря, из подручных материалов.

Район немного облагородили представители дворянского рода, переехавшие из Харькова. Они первые посадили деревья, чтобы серые улочки смотрелись веселее. Местные жители, подражая им, сажали виноград и плющ, которые так оплели дома, что, казалось, если ударить топором по толстому стволу, деревянная постройка тут же упадет вместе с виноградной или плющевой лозой.

Жители таких двориков были гостеприимными. Свадьба или похороны становились событием для всей Молдаванки. Огромный стол выставляли во двор, если позволяла погода (если же погодные условия оставляли желать лучшего, всех тащили на галерею по старым скрипучим лестницам) – и начиналось представление либо со смехом, либо с плачем.

Детям всегда доставался лучший кусок, и братья Гойдманы считали себя счастливыми, если попадали на такие мероприятия. На свадьбах их угощали конфетами – редкое лакомство в их доме.

Сегодня отец лишил их сразу нескольких удовольствий: побазарить с тетками, подраться с соседскими мальчишками и получить какое-нибудь лакомство.

Шепсель прикрыл глаза и тяжело вздохнул.

– Завтра придется тащиться в сапожную будку, будь она проклята. Я не высижу второй день в этой комнате.

Лейба ничего не ответил. Несмотря на то что он был старше брата на два года, верховодил младший, отличавшийся более живым и гибким умом.

– Тебе тоже придется идти со мной, – буркнул Шепсель. – Или предпочитаешь поселиться тут навечно?

Брат захрустел пальцами. От этой вредной привычки его тщетно пытались отучить родители.

– Давай сбежим из дома, – вдруг предложил он и открыл рот, будто испугался собственной смелости.

– И куда? – усмехнулся Шепсель. – Куда мы побежим? Без денег далеко не уйдешь. Нам придется браться за любую работу, чтобы не умереть с голоду. – Он покачал головой и взглянул на брата не по-детски серьезно. – Нет, пока мы не решим, как сможем самостоятельно заработать деньги, нечего и дергаться. – Шепсель подул на больные пальцы. – Хочешь не хочешь – в будку идти придется.

Лейба кивнул:

– Ты прав. Но когда-нибудь мы сбежим?

– Когда-нибудь обязательно, – пообещал младший и лег на кровать, стараясь собраться с мыслями.

Ему сейчас одиннадцать, Лейбе – тринадцать. Конечно, они могут пристроиться в порту или стать разносчиками газет. Но грузчики и разносчики получали копейки, которые многие из них тут же пропивали, не донося до дома. К тому же им придется где-то жить…

Нет, если и бежать от деспотичного отца, только года через три. Тогда они смогут найти место получше, скажем, в какой-нибудь лавке помогать продавцам или хозяину. А потом, изучив торговлю, открыть собственное дело. Предлагать товары совсем не трудно, это тебе не забивать гвозди и не надрываться под грузами.

– Лейба, нам нужно потерпеть еще несколько лет, – сказал он, трогая брата за руку. – Зато потом мы развернемся, я тебе обещаю. Я тебе обещаю, что мы никогда не будем сидеть в сапожной лавке, согнувшись крючком, никогда не будем донашивать одежду после кого-то, как мы это делаем сейчас. Мы не будем ранить наши ноги о камни, потому что сможем позволить себе нанимать экипажи. И, даю тебе слово, станем завсегдатаями самых модных ресторанов, которые наш отец никогда не видел в глаза.

Лейба недоверчиво взглянул на брата:

– Ты собираешься искать клад?

Шепсель улыбнулся, обнажив мелкие, как у хорька, зубы.

– Это было бы неплохо, только сейчас я не знаю, где его искать. – Он зевнул. – И потом, это тоже непростое дело. Много ли нароешь старой лопатой, что стоит в нашем сарае? Нет, как ни крути, придется потерпеть еще пару лет. Если вбивать гвозди в подошвы станет для нас совсем невмоготу, мы попросим отца найти нам другую работу.

– Как Самуил и Изя? – Лейба часто задышал. – Они ненамного старше нас, а у них уже больные спины. Я не понимаю, почему наши братья работают грузчиками. Если выбирать между грузами и гвоздями, я бы выбрал последнее.

Шепсель пожал плечами. Он и понимал, и не понимал братьев, надрывавшихся в порту, но они заверяли родителей, что такая жизнь им по душе.

Иногда они садились на крыльцо дома и начинали рассказывать о жизни в порту.

О, там кипела своя жизнь! Красавцы-пароходы, пробуждавшие мечты о прекрасных дальних странах, чопорные богатые пассажиры, разношерстные команды иностранных судов и суденышек: смуглые турки, персы, горбоносые греки.

Матросы ловко, как обезьяны, лазали по канатам, лопотали что-то на своем языке, грузчики, глазевшие на них в короткие минуты передышки, когда от тяжести груза начинало ломить спину, ничего не понимали, но их забавляла эта незатейливая картинка.

Закончив работу, все садились возле кнехтов, чтобы перекусить, выкладывая на засаленные газеты все, что могли купить на скудный заработок: черный хлеб, селедку, с которой порой приходилось стряхивать махорку, огурцы, помидоры. Украшением стола, конечно, была бутылка пива или водки, припасенная кем-то из работяг.

Братья Гойдманы пили мало, помня строгий наказ отца, но с удовольствием слушали шутки, порой довольно скабрезные, пересыпанные грубыми словечками.

В такой компании они чувствовали себя взрослыми, солнце опалило их белую нежную кожу, сделав ее шершавой и грубой, как та, из которой отец шил ботинки для небогатых клиентов. Длинные тонкие руки налились, мускулистые спины привлекали внимание девушек.

Нет, старшим братьям определенно нравилась работа в порту.

«Сапожная мастерская и порт – это две большие разницы» – так говорили они и гордо смотрели на остальных.

Лейба и Шепсель слушали их сначала завороженно, представляя порт волшебным миром, но потом, повзрослев, лишь скептически ухмылялись: они знали, что пойдут другим путем, по другой дороге, но предпочитали помалкивать об этом.

Глава 4

Дивногорск, наши дни

Человек привыкает ко всему или почти ко всему. Потихоньку и Лиза привыкала к своему положению, но не знала, радоваться или огорчаться.

С одной стороны, для нее наконец началась сытая жизнь, она даже могла немного помогать родителям, от радости запившим еще больше. Сергей одевал ее как куклу, она готовила еду из дорогих продуктов, однако было еще и во-вторых, и это во-вторых включало в себя грандиозные пьянки Сергея, кончавшиеся стрельбой по бутылкам во дворе или ее избиением.

Когда мужчина, что называется, входил в раж, он забывал, что перед ним хрупкая девчонка, которой еще нет шестнадцати лет, и ей доставалось крепко, по-мужски.

Лиза лишь закрывала лицо от его ударов (иногда он пускал в ход ноги, и кроссовки больно врезались в ее худое тело), она потеряла счет синякам и переломам.

Протрезвев, Сергей и не думал извиняться, сгребал ее в охапку, как одну из вещей своего дома, и вез к знакомому травматологу, который, воровато озираясь по сторонам, накладывал ей гипс или перебинтовывал.

– Ты бы поосторожнее, Сережа, – напутствовал он сожителя. – Девчонка – кожа да кости. Убьешь когда-нибудь.

Предостережения доктора на него не действовали.

– Это проститутка, ты понимаешь? – Он масляно улыбался и сжимал кулак размером с голову теленка. – Грязная вокзальная проститутка. Да она должна целовать мне ноги за то, что я вытащил ее из грязи.

– Но не убивать же ее за это, – возражал доктор, манипулируя с Лизиными ранами.

– Все равно они кончают этим. – Сергей махал рукой, клал на столик пару зеленых, и они ехали в коттедж.

– Зачем ты привез меня сюда, если я тебе противна? – однажды спросила она. – Да, мне пришлось зарабатывать таким путем. Но я не успела… Появился ты. Ты взял меня девушкой, и тебе это прекрасно известно.

Он ухмыльнулся:

– Да, и это я сразу понял. Захотелось чего-то свеженького, невинного… а теперь ты для меня – лишь одна из них.

– Тогда отпусти меня, – просила девушка, но Сергей качал головой:

– Нет, дорогая. Ты мне еще не отработала.

– И долго? – интересовалась Лиза.

– Может, всю оставшуюся жизнь. – Он хватал ее за плечо, на котором красовался свежий синяк, и тащил в постель, а она глотала слезы и подчинялась унизительному совокуплению.

Иногда Сергей приводил гостей, таких же братков, как сам, с такими же девушками, как она, только, похоже, давно потерявшими невинность, и Лиза накрывала стол. Часто все это кончалось избиением несчастных женщин, которые, спрятавшись в предбаннике от разъяренных водкой сожителей, жаловались друг другу на судьбу.

– Ты же понимаешь, чем занимается твой благоверный, – объясняла ей Наташа, сожительница бугая Кости. – Мой иногда рассказывает, а иногда разговаривает во сне. Брр. – Она поежилась. – Лучше, конечно, этого не слышать. Они убийцы, понимаешь, и воры. Грабят и убивают. А убивают порой с особой жестокостью. Вот и расслабляются потом.

Лиза бледнела.

– Когда-нибудь они убьют и нас, – тихо говорила она, и девушки кивали.

– Скорее всего.

– Но тогда… – Лиза прижимала к горлу маленькие кулачки, – нужно бежать.

Они смеялись.

– Да куда ты убежишь? Все равно отыщет. Это для них раз плюнуть. Да и не хочется возвращаться к прошлой жизни. – Наташа вздыхала. – Лучше Костика потерпеть. Все-таки на «бэхе» черной возит и шмотки за валюту покупает. Да в ресторанах в лучших часто обедаем. За это и умереть не жалко.

Лиза была другого мнения. Умирать ей не хотелось, она и не жила еще. Пятнадцать лет – разве это возраст?

– А милиция? – робко говорила она. – Однажды их могут арестовать.

Девчонки хохотали, словно она сморозила что-то до одури забавное.

– Милиция? А тебе твой ничего не рассказывал? Да она же вся у них с руки кормится, – пояснила Наташа. – Если когда-нибудь возникнет вопрос, арестовать твоего Серегу или честного человека, милиция арестует второго. Тебе понятно?

Ей было все понятно и от этого горько.

Глава 5

Одесса, 1890 г.

Как и предполагал Шепсель, им пришлось поработать на отца ровно три года. Из родного дома не пришлось бежать, вызвав гнев Якова: судьба распорядилась иначе.

Болезнь унесла в могилу сначала горбоносую добрую Софу, в последние минуты жизни сетовавшую, что она оставляет мальчиков и любимого мужа, а потом и самого Якова, пережившего жену всего на полгода. Сапожную будку захватил старший брат, неплохой мастер, жена которого (и где он отыскал такое страшилище?) невзлюбила своих родственников, не желавших помогать ее супругу.

Мойша, пряча глаза, посоветовал младшим братьям уехать и снабдил их суммой на первое время.

Разумеется, сумма была невелика, но ни у Шепселя, ни у Лейбы к нему не было претензий. Они знали, какой доход приносила мастерская.

Чувствуя вину, Мойша отдал почти все, что у него было, не боясь скандала с женой.

Перед уходом из дома Шепсель еще раз пересчитал деньги и подумал, что с ними делать. Конечно, для открытия лавки этого было мало.

Однако Гойдманы не стали ворами и убийцами, какими славился их родной город. Может быть, сказалось воспитание родителей, может быть, своеобразный кодекс чести, созданный жителями Молдаванки, но они попробовали заработать относительно честным трудом.

Юноши отправились по домам своих друзей и соседей, горько плакали, сетовали на несчастную судьбу, и сердобольные одесситы, которые всегда помогали своим, к деньгам Мойши прибавили кругленькую сумму. Как говорится, с миру по нитке…

И братья Гойдманы открыли лавку. Чтобы удержаться на плаву, они не брезговали и контрабандными товарами, однако торговля порой приносила больше убытков, чем прибыли.

Умный Шепсель не спал ночами, пытаясь спасти бизнес, но вынужден был развести руками и признать поражение. Чтобы крупно заработать, нужно и торговать по-крупному, но братья не могли себе этого позволить. Деньги, вырученные от контрабандных товаров, почти целиком забирали воры, их поставщики.

– Мы не тем торгуем, – однажды сказал он Лейбе. – И вообще занялись не тем делом. Скажи, что мы имеем? Пшик на постном масле? – Гойдман-младший загнул толстый указательный палец. – Однажды мы перепродали жемчужное ожерелье вдовы резника – и получили десять копеек. – Он загнул средний, хрустнувший в суставе. – Потом закупили мешок капусты и очень долго ждали выгоды от тети Леси. Ждали так долго, что не дождались, шоб она так жила. А сейчас получаем копейки от продажи лаврового листа. И это ты таки называешь торговлей?

Брат опустил плечи. Последнее время он ходил как в воду опущенный, и Шепсель понимал: все от того, что Лейба не боец и не стратег. Он просто хороший исполнитель – и все, от него никогда не услышишь ничего путного. Его, как собачонку, нужно вести на поводке, обещая вкусную и сытную еду. Но если он ее не получит, тут же впадет в депрессию и будет часами лежать на стареньком диване в душной каморке, вперив глаза в засиженный мухами потолок.

– Ты хочешь сказать, нам нужно возвращаться к сапожному делу? – с тоской спросил Лейба, и его глаза увлажнились.

Младший брат рассмеялся и сунул ему под нос скомканную газету:

– На, почитай на досуге. Впрочем, я расскажу тебе в двух словах об одной интересной статейке, на которую напал. В эту газетенку не первой свежести галантерейщик завернул мне мыло. Помнишь ли ты что-нибудь об археологе Шлимане?

Лейба наморщил желтоватый лоб. Он всегда был туповатым, и раввин, учивший братьев грамоте, сетовал, что парень долго не мог запомнить буквы и пересказать «Талмуд».

– Что-то вроде слышал. – Юноша изобразил работу мысли, но быстро сдался. – Слышал, но забыл. Кто это?

Шепсель хлопнул брата по плечу:

– Да, бедный рабби. Ты действительно бываешь безнадежен. Несколько лет назад вся Одесса говорила о троянском кладе, который отыскал немецкий археолог. Ну, теперь припоминаешь?

Лейба усиленно закивал, но пустые черные глаза ничего не выражали, и Шепсель терпеливо, как учитель, стал объяснять:

– Генрих Шлиман – археолог-самоучка. Его жизнь чем-то похожа на нашу. С четырнадцати лет он корячился в лавке почти целый день, но оставил это дело, уехал в Голландию, а потом в Россию, где открыл собственную фирму и разбогател. Казалось бы, чего еще нужно? Но нет, он начал изучать древнегреческий и прочитал Гомера.

– Кого? – переспросил недалекий Лейба и сунул в нос указательный палец.

– Гомера, – повторил брат, – был такой древнегреческий автор, написавший «Илиаду» и «Одиссею».

По пустым глазам Лейбы Шепсель понял, что все это для него пустой звук, но старший брат не стал переспрашивать. Он хотел дождаться, пока младший расскажет о том, что задумал. Вот тут-то не будет никаких фамилий, просто описание того, что им предстоит сделать.

– В поэме Гомера «Илиада», – продолжал Шепсель, – рассказывается о Троянской войне. Когда-то существовало такое государство – Троя. Греки объявили ему войну и сожгли дотла. Долгое время считалось, что Троя – просто выдумка Гомера, но Шлиман поклялся ее найти и нашел. – Он вздохнул и причмокнул губами. – Представляешь, сколько сокровищ он выудил из земли вместе с другим археологом? Троя обогатила их самих, детей, внуков и правнуков. Помнишь, наш отец говорил: «Чтобы быстро разбогатеть, нужно найти клад». Но тогда у нас не было ни копейки, и мы были слишком малы, чтобы пускаться в опасное путешествие. Но теперь мы взрослые и… – Шепсель улыбнулся. – У нас есть какие-никакие, но деньги. Они позволят не умереть с голоду на раскопках.

Глаза Лейбы впервые загорелись, взгляд стал осмысленным.

– А еще мы можем продать эту лавку и потом купить другую, – воскликнул он, но брат покачал головой:

– А вот этого мы как раз-таки не станем делать. Я уже говорил тебе, что мы просто не тем торгуем. «Лавка братьев Гойдманов» останется, только товары в ней будут другими. Один антиквариат – и ничего больше. – Он подошел к брату, обнял его и крепко прижал к широкой груди.

Лейба поднял густые черные брови:

– Но где мы возьмем этот антиквариат? Разве у нас есть деньги на его приобретение?

Шепсель расхохотался. Туповатый брат ничего не понял из его рассказа. Зря он тратил время, знакомя его с историей Шлимана.

– На антиквариат у нас никогда не хватит денег. – Младший Гойдман хлопнул братца по плечу. – Это нам и не нужно. Мы сами добудем его.

До несчастного Лейбы все еще не доходило: для его мозга такие комбинации были сложны.

– Но где добудем? Ты же сам сказал, что этот археолог раскопал город и унес все клады.

– На наше счастье, на свете существует не только Троя, – рассудительно ответил Шепсель. – Ты не поверишь, братишка, но возле Очакова, который, как тебе известно, совсем неподалеку от Одессы, обнаружены древнегреческие города. Думаю, под землей немерено ценностей. Пожалуй, ты все же прав: мы продадим лавку в Одессе и купим в Очакове – вот и все. А потом наполним ее товаром, да таким, что пальчики оближешь. Ты готов поработать киркой и лопатой? Знаешь, дорогой, ценности не грибы и после дождичка из земли не покажутся. Придется попотеть, чтобы заработать наш первый миллион. А еще я мечтаю сделаться антикваром с именем. Мне позарез нужно научиться отличать подделку от подлинника и знать как можно больше об археологии. – Он поднял глаза кверху. – О, ты не представляешь, как я благодарен нашей матери за то, что она отдала нас рабби. Благодаря ему я умею читать, и это мне очень пригодится. – Шепсель достал сверток и выудил книгу в потрепанном переплете. – Знаешь, что это, мой бедный братишка? Учебник по археологии. Мне подарил его известный коллекционер Генрих фон Штерн. Не спрашивай, как мне удалось втереться к нему в доверие и понравиться. С сегодняшнего дня я стану изучать эту книгу, как «Талмуд».

Лейба впервые за время разговора посмотрел на брата с восхищением. Что ни говори, а он мозг, его младший братишка.

– Я готов попотеть, – воскликнул он, и братья снова обнялись.

Воображение рисовало картины старинных сундуков, набитых золотыми монетами. Да что там монетами! Шлиман получал неплохие деньги и за надгробные плиты.

– Мы начнем с Ольвии, – деловито произнес Шепсель. – Недаром ее называют местом Ста Могил. Поверь, там есть много чего ценного.

Глава 6

Дивногорск, наши дни

Время шло, Лиза так и жила в этом коттедже, ни жена и ни любовница, так, что-то непонятное.

Теперь Лиза не боялась ничего в этой жизни. Синяки и ссадины не заживали, однако она научилась чувствовать его настроение и вовремя прятаться в предбаннике, и травматолог вот уже несколько месяцев не накладывал гипс. А еще она чувствовала, что надоела Сергею (он часто приводил в дом проституток. И где только находил таких прожженных), совокуплялся с ними на диване в гостиной, не стесняясь ее. А еще с интересом поглядывал на соседскую девушку, дочку профессора, построившего коттедж рядом, и в его взгляде Лиза видела что-то новое. На нее он, во всяком случае, так никогда не смотрел.

– Тебе нравится Света? – однажды спросила она, и Сергей кивнул:

– Ага, нравится.

– Так женись на ней и отпусти меня, – вдруг выпалила Лиза, дивясь своей храбрости.

Он усмехнулся как-то задумчиво и грустно, как человек, а не как браток Серега.

– Ты спятила? Тебе известно, какая пропасть лежит между нами. Я рэкетир, а она дочь профессора, к тому же образованная. Меня убить могут в любую минуту или посадить. Думаешь, я от себя без ума? Ошибаешься. Вот если бы я был депутат или честный бизнесмен, кем я и собираюсь стать в будущем, она бы с радостью пошла за меня. А пока я вынужден проводить время с такими, как ты.

Лиза горестно вздыхала.

– На мне ты тоже не женишься. И у нас никогда не будет детей.

– Какие дети? – Он потряс ее за плечи и заглянул в синие глаза. – Если вдруг залетишь от меня, попробуй скрыть. Убью.

Как назло, она залетела через две недели, и он повез ее на аборт.

Усталый врач предупредил его:

– Первая беременность. Вполне возможно, что последняя.

– Ну и пусть. – Он упрямо сжал губы. – Таким, как она, детей иметь противопоказано.

Лиза дрожала в углу и думала о том, что ее никто не спрашивает.

В тот день она лишилась возможности иметь детей.

Глава 7

Очаков, 1890 г.

Шепсель, в отличие от флегматичного Лейбы, всегда был энергичен и напорист.

Не откладывая в долгий ящик он на следующий день уже занимался продажей лавки и нашел покупателей. Мужчины ударили по рукам, хотя предложенная цена была явно заниженной.

Младший Гойдман не стал торговаться впервые в жизни. Ему казалось, что промедление смерти подобно.

Весть о Клондайке неподалеку от Одессы уже давно обсуждалась на каждой улице, и к Очакову потянулись другие кладоискатели. И уже тысячи бесценных находок поступали на черные рынки, некоторые – для того, чтобы быть утерянными безвозвратно.

Шепсель не знал, что на съезде археологов в Тифлисе ситуация на раскопках греческого полиса была названа критической. Впрочем, если бы даже и знал, это не помешало бы ему поехать в Парутино, село, возле которого и обнаружили остатки Ольвии, но прежде немного побродить по Очакову, чтобы составить представление о городе, где им предстояло жить.

Этот провинциальный городок, с церковью – довольно нелепым строением, переделанным из мечети, маяком, оптическим телеграфом, тоже неказистым, ведущим, как говорили жители, свой младенческий лепет с Николаевом, и каким-то пустым двухэтажным зданием, хорошо смотрелся только с моря.

Еще год назад те, кому удавалось прожить здесь хотя бы неделю, уверяли, что трудно представить что-нибудь скучнее и печальнее. На маленьких улочках не было никакого движения, гостям радовались, как манне небесной, надеясь, что продастся лишняя булка на базаре. Торговлей, как и в Одессе, заправляли евреи.

Кладоискатели немного оживили забытый богом городок, засуетились торговцы, забегали рыбаки, которые до этого возили свои богатые уловы сельди в Одессу и ближайшие городки.

Ольвия словно сделала из Очакова другое поселение, и братья решили, что здесь вполне можно пожить до того момента, пока удача не набьет золотом их пустые карманы.

Побродив по Очакову, они отправились в степь возле Парутино, на место многочисленных раскопок, в поисках своего счастья, и оно их разочаровало в первые секунды.

Окинув печальным взглядом уже местами взрыхленную сухую каменистую почву, против которой лопата и кирка казались ему бесполезными инструментами, Лейба загрустил и сел на камень, с досадой бросив пиджак в пыль.

– И ты собираешься рыть здесь? – спросил он брата, и в его голосе уже не было слышно воодушевления.

Шепсель скривил тонкие губы и провел рукой по вспотевшим жидким черным волосам.

– Так я и знал, – буркнул он. – Ты всегда был слабаком и жил только за мой счет. Сначала я, младший брат, помогал тебе в отцовской будке, потому что у тебя не хватало ума вбить гвоздь в подошву, потом я открыл лавку и сам договаривался с поставщиками, а ты сидел в углу и пил чай. Да, иногда ты поднимался, чтобы предложить покупателям товары, но скажи, сколько ты продал сам? Мне всегда приходилось вмешиваться, чтобы довести до конца начатое тобой дело. Теперь у меня появился план, как можно разбогатеть, стоит только немного потрудиться – и тебе это уже не нравится. Другой бы на твоем месте немедленно схватил бы лопату, чтобы ценности, которые еще остались в этой земле, не достались конкурентам. Это наша Троя, понимаешь ты или нет? Наша возможность разбогатеть и стать известными антикварами. – Он взял в руку кирку и стукнул по каменистой почве, подняв серую пыль. – По твоему тупому лицу я вижу, что ты не понимаешь ничего. А раз так, я тебя не удерживаю. Можешь ступать на все четыре стороны. Я дам-таки тебе денег, но с одним условием: чтобы больше я тебя не видел. С тобой я чувствую себя биндюжником, вынужденным вечно тащить тяжелый груз.

Он еще раз стукнул киркой и повернулся к брату спиной.

Заложив руки за спину и облизывая толстые губы, что он делал в минуты волнения, Лейба задумался. Что ни говори, а речь младшего брата не содержала преувеличений. В их братском союзе мозгом был именно Шепсель, и благодаря ему удавалось выпутываться из сложных ситуаций и зарабатывать деньги. Что бы делал сейчас Лейба, если бы не было Шепселя? Об этом не хотелось и думать.

Через минуту он уже решил, что не сдвинется с места, и если младшему брату угодно заставить его грызть эту сухую каменистую почву, что ж, он готов на это.

Молча подойдя к лопате, сиротливо лежавшей в пыли, он поднял ее и постучал по камню. Послышался неприятный тупой звук, и парень поморщился:

– Где копать, Шепсель?

Младший Гойдман отозвался, даже не повернувшись (он прекрасно знал, что его братишка никуда не денется):

– Видишь тот дуб? Возле него нетронутый участок земли. Начинаем с этого места. И скинь рубаху. В такую жару ты быстро вспотеешь. Кроме того, пока мы не имеем возможности приобрести что-нибудь приличное из одежды.

Лейба послушно скинул мокрую от пота рубашку и, поплевав на руки, с силой вонзил лопату в твердую каменную землю. Шепсель последовал его примеру.

Словно металлическая, серая земля поддавалась неохотно, едкая пыль забиралась в глаза, выкачивая слезы, хрустела на зубах, покрывала потные лица. Но увлеченные братья ничего не замечали, однако сегодня был не их день.

После шестичасовой работы младший выудил из ямы глиняный черепок, явно от древней амфоры – и только. Но Шепсель обрадовался находке как ребенок, хотя черепок годился лишь для мусорной кучи. Такой не купит ни один коллекционер, даже если верить сказкам о толпе богатых бездельников, готовых выложить сотню рублей за никчемную безделушку.

Лейбе повезло чуть больше. Он наткнулся на каменную кладку древнегреческого жилища и радостно закричал.

Братья знали: каждый год искатели открывали все новые дворцы и погребения, находя в них ювелирные изделия, керамические вазы и мрамор.

Но им не повезло: это оказались просто камни. Ни монет, ни сокровищ – ничего они не увидели.

Шепсель принялся копать более остервенело, словно пытаясь перехитрить судьбу, Лейба не отставал.

Через несколько часов, выбившись из сил, братья вылезли из ямы и уселись под ветвями дуба, чтобы перекусить. Запасливый Шепсель достал из узелка кусок хлеба, дешевую серую чесночную колбасу, издававшую пронзительный запах, пару помидоров и огурцов и бутылку с родниковой водой.

Свежий воздух нагнал аппетит, Лейба схватил нож, чтобы поделить нехитрую трапезу, но громкий голос, будто раздавшийся с небес, заставил их вздрогнуть и бросить продукты на мешок.

Братья подняли головы. Их окружили молодые – не старше их, – но довольно крепкие ребята с мускулистыми большими руками и дочерна загорелыми лицами, на которых читалось недовольство. Судя по пыльным старым штанам, они тоже усердно пытались откопать клад, и присутствие чужаков не входило в их планы.

Трусливый Лейба задрожал и закрыл лицо руками, ожидая драки. Шепсель не моргнул и глазом, спокойно рассматривая непрошеных гостей, с презрением глядевших на новичков, а потом спросил с достоинством:

– И шо вы имеете нам сказать, ребята?

Белобрысый гигант, самый высокий и плечистый, толкнув Лейбу, наступил на помидор, и тот, разорвавшись, как бомба, обрызгал землю красной юшкой.

– Откуда вы приперлись? – поинтересовался он и сжал кулаки. – Известно ли вам, что эта территория давно поделена? Вы вторглись на наш участок.

Шепсель взял раздавленный помидор, сокрушенно посмотрел на него и забросил в кусты.

– Серьезно? – грустно спросил он. – И вы, молодой человек, имеете документ, где черным по белому сказано, что эта земля принадлежит вам? Будьте добры, покажите мне его, а заодно и ваш паспорт. Если это так, мы немедленно соберем наши пожитки и уйдем. Итак, я жду.

Загорелое лицо гиганта налилось кровью. По всему, он не ожидал от новичков такой наглости. И действительно, неслыханная наглость… Мало того что этот несчастный еврейчик посягнул на их территорию, он, судя по всему, не боялся их, хотя трое здоровяков легко могли расправиться с двумя хлюпиками.

– Здесь землей владеет тот, кто первым пришел на нее, – буркнул белобрысый.

Жара и тяжелая работа разморили его, начинать драку не хотелось. Хотелось, чтобы эти невесть откуда взявшиеся людишки просто ушли, но они не торопились этого делать.

Главарь набрал в грудь воздуха и выпалил:

– Если вы сию минуту не уберетесь отсюда, мы поможем вам это сделать. И тогда пеняйте на себя. У меня и у моих ребят тяжелые кулаки.

Насмерть перепуганный Лейба дернул брата за руку.

– Шепсель, давай уберемся, пока не поздно.

Младший будто его не услышал.

– Господа, мы участвовали в боях на Молдаванке. – Он вдруг улыбнулся как-то по-детски. – О, судя по всему, вы не имеете и представления об одесской Молдаванке – и зря. Почему вы думаете, что не получите отпор?

Белобрысый хмыкнул и повернулся к своим приятелям.

– Ребята, видит бог, я не хотел кровопролития. Но эти евреи явно не понимают, что здесь лишние. Давайте поможем им уйти.

Парни загигикали, кто-то схватил Лейбу за шиворот, поднял на ноги и принялся отвешивать тумаки.

– Брат, не сдавайся. – Шепсель еще пытался его напутствовать, но это было бесполезно.

Двое здоровяков повалили несчастного на землю, и в ход пошли ноги. Щуплого Шепселя атаковал сам белобрысый. Его крепкий кулак врезался в нос Шепселя, и кровь брызнула на грудь, как жидкость из раздавленного помидора.

– Вы нанесли мне обиду, – пробормотал младший Гойдман, вытирая кровь, и вдруг, подняв с земли камень, стал медленно наступать на главаря. – А вот теперь, милейший, я расшибу вашу дурную голову. Вы нехороший человек. Только нехороший человек попирает законы гостеприимства.

Белобрысый оскалил крупные лошадиные зубы, явно не ожидая подтверждения слов коротышки, но в ту же секунду сильный удар по уху заставил его покачнуться и осесть на землю. Он уже не мог подняться, лишь озирался по сторонам, его круглые серые глаза остекленели и налились кровью.

Шепсель бросился к остроносому чернявому парню, которого сразу окрестил Вороном. Ворон довольно невежливо мутузил Лейбу, и несчастный брат никак не мог подняться на ноги, чтобы оказать хоть какое-то сопротивление. Меткий удар в ухо свалил и Ворона, Шепсель помог брату подняться, и они погнались за третьим, вовремя понявшим, что лучшее в такой ситуации – скорее унести ноги. Потом братья Гойдманы подняли за шиворот белобрысого и Ворона и, доведя их до маленькой рощицы, пинками придали ускорение.

– Сегодняшний бой мы выиграли, братишка. – Шепсель сокрушенно взирал на испорченный растоптанный обед. – Мы сделали с ними то, что греки с троянцами. Но, чувствую, он далеко не последний. Мой тебе совет: не нужно сразу по-собачьи ложиться на спину и поднимать лапы вверх. Эти господа бьют не больнее, чем Сема с Молдаванки. А если вспомнить, как нам доставалось порой от нашего соседа, старого полуслепого Наума…

Лейба, вытирая кровь, сочившуюся из царапины на лбу, кивнул и поднял бутылку с водой.

– Нас могли убить, – прошептал он, сделав хороший глоток теплой, не утолявшей жажду воды, – ты прав, эти могут не прийти, но придут другие.

– Черт возьми, – выругался младший брат и оглянулся по сторонам. – Ну, скажи на милость, почему я не вижу полицейских? Это поселок, и тут должна быть полиция. Разве ей неизвестно, что происходит в округе? Если нет, то скоро все будет завалено трупами. Не думаю, что начальство погладит за это по головке.

Лейба кивнул.

Тогда братья еще не знали, что полиция давно была в курсе всех драк, которые происходили на территории раскопок, и не вмешивалась в них.

Один раз полицейским все же пришлось поработать, но тогда насмерть забили молодую пару, и стражи порядка быстро отыскали виновных. Больше таких случаев не было. Вот почему многие кладоискатели, а особенно местные, жители села Парутино, вели себя нагло, по-хозяйски.

Братья Гойдман оказались первыми, к которым парутинцы почувствовали уважение. Во-первых, они получили достойный отпор, что ни говори, а силу тут уважали, во-вторых, уже подружившись с Гойдманами, сочли их грамотными и образованными и с удовольствием слушали рассказы Шепселя об археологии и о древнегреческой Ольвии, почерпнутые младшим братом из книги, подаренной антикваром Штерном.

Братья взяли патент на закупки, открыли антикварную лавку в Очакове, но оказалось, что продавать-то особо и нечего.

За год они накопали множество черепков, которые некоторые коллекционеры все же брали за сущие копейки, и пару серебряных монет. Вырученных денег едва хватало на прокорм. К тому же кроме местных крестьян их заприметил и местный урядник – уникальный взяточник.

«Дармоглот», – прозвал его Лейба, но братья не могли не давать на лапу представителю правоохранительных органов. Они по-прежнему ходили в обносках, жили впроголодь и по-прежнему надеялись отыскать Трою.

Глава 8

Дивногорск, наши дни

Время продолжало бежать, с каждым годом все быстрее. В компании братков постоянно убывало, почти каждые полгода кого-нибудь хоронили.

А потом разом кончилась их власть, и у тех, кто остался в живых, судьба сложилась по-разному. Одни поднакопили денег и рванули за границу, а газеты запестрели статьями об их богатой жизни и бесславной кончине. Другие остались на родине и стали доедать то, что накопили, в результате пропив и проев все и превратившись в агрессивных алкоголиков. Третьи оделись с иголочки и принялись думать, каким бизнесом заняться. Бизнес обещал деньги и власть.

Сергей относился к третьим. Ему неожиданно повезло, вместе с парочкой друзей они отжали доходный бизнес, и их жизнь стала еще сытнее и богаче.

Жизнь Лизы изменилась в один прекрасный день.

– Собирай вещи и катись из моего дома, – сказал ей Сергей. – Я не какой-нибудь подонок, я тебя без гроша не оставлю. Мне, если хочешь знать, даже тебя жаль. Но я теперь известный в городе предприниматель. Вдруг кто-нибудь узнает, что я живу с проституткой?

– Но почему кто-то должен узнать? – Да, ее жизнь с Сергеем была нелегкой, но она цеплялась за возможность остаться с этим человеком, в тепле, как могла. – И почему я проститутка? Тебе же известно, что до тебя…

Он усмехнулся:

– Да кому это интересно? В газетах напишут, что ты стояла на вокзале в ожидании клиентов. Это будет такая бомба… Ты сломаешь мою карьеру. Да и вообще… Какая мы пара? Тебе известно, что на днях я поступил в институт? У меня большое будущее, и жена мне нужна другая. Жена… Теперь со мной будет любая. А ты была так, на время, поэтому я на тебе и не женился. Так что, будь добра, иди и собирай вещи.

Лиза подошла к нему и попыталась обнять грузное, пахнувшее дорогим парфюмом тело:

– Сережа, что люди будут говорить обо мне, зависит только от тебя. Я тоже могу поступить в институт, когда-то я хорошо училась в школе. У тебя есть деньги, почему бы тебе не помочь? Ты сам поступил за деньги, в этом я уверена. Ты же давно забыл школьную программу.

Он побагровел и оттолкнул ее:

– Давай быстрее. С такими, как ты, я не собираюсь разговаривать. И сказал же, что на улице тебя не брошу. Сейчас я подвезу тебя в твою новую хату. Я подумал, что ты все же была рядом в самое трудное для меня время и негоже тебе побираться на улице. Начнешь новую жизнь в трешке.

Он посмотрел на Лизу, пытаясь отыскать радость в синих глазах, но ее не было – лишь пустота.

– Давай. – Сергей взял ее за локоть и подвел к шкафу, где висела ее одежда. – Быстрее, быстрее.

Она принялась бросать вещи в чемодан, который сожитель заботливо раскрыл, ни о чем не думая и ни на что не реагируя, как робот.

Всю дорогу до новой квартиры Лиза сидела молча на заднем сиденье новой машины, тупо глядя на пробегающие улицы, потом, когда они остановились и вышли из машины, как сомнамбула, пошла за Сергеем на второй этаж и очнулась от оцепенения только тогда, когда за сожителем захлопнулась дверь. Наверное, навсегда.

Глава 9

Парутино, 1891 г.

Прошел год, братья копали каждый день и в жару, и в холод. Кожа на их лицах задубела, их не пугал ни снег, ни дождь, они упрямо шли к мечте, к своей Трое, воображая себя новоявленными Шлиманами, но Троя не показывалась.

Однажды, перегревшись на солнце, тихий и всегда покорный Лейба не выдержал. Он сжал кулаки с кровавыми мозолями, швырнул лопату в кусты и, оскалившись, как шакал, пошел на брата, которого всегда почитал и слушался.

Шепсель, увидев безумный блеск в черных глазах Лейбы, тоже перестал копать и напрягся, готовый к худшему. Он ждал, что бедняга в конце концов взорвется. Год бесплодной работы – многовато для любого одессита, тем более для его старшего брата.

– Ты говорил, что мы разбогатеем. – Лейба шипел угрожающе, как змея, пот, как кровь из раны, сочился из пор его лица, уголок его рта, покрытого серой пылью, дергался, на губах пузырилась белая пена. – А еще ты говорил, что мы станем известными археологами и антикварами. – Он стукнул себя по выпуклому лбу, оставив след грязных пальцев. – И я был идиотом, потому что верил тебе. Как называется это место, братец? Сто могил? Еще год такой работы – и его окрестят местом Сто одной могилы, моей, понимаешь? – Лейба поднял голову, посмотрел в небо, безмятежно голубое, по которому проплывало одинокое облачко, похожее на старую монету, и расхохотался, размазывая соленый, как морской ветер, мутный пот. – О, я идиот. Только идиот упрямо продолжает идти к своей цели, хотя каждая вещь, каждый камешек, каждая пылинка говорит ему, что это бесполезно. Здесь ничего нет. Нет – и все.

– Ты действительно идиот. – Шепсель сплюнул в серую пыль и растоптал слюну, превратившуюся в комок грязи. – Тебе прекрасно известно, сколько археологов обогатились в Ольвии.

– Сейчас мне на это глубоко наплевать, – отозвался брат. В его глазах по-прежнему горел недобрый огонек. – Кончено, братишка. Я не собираюсь больше ишачить. Я знаю, что дурак, но поговорка «Работа дураков любит» не про меня. По мне, лучше иметь дело с проходимкой тетей Лесей и торговать лавровым листом, чем дышать грязью и грезить о мифических сокровищах. – Он прижал руку к бешено бьющемуся сердцу. – Представляю, как смеялась бы над нами Молдаванка.

– Ты хочешь соскочить, когда у нас только-только пошли дела? – поинтересовался Шепсель, поддевая носком мелкий белый камень. – Когда мы уже продали несколько монет, кучу черепков и пару мраморных могильных плит? Чем же ты собираешься заняться? Только не нужно заливать, что ты готов снова таскать мешки с капустой. Насколько я тебя знаю, ты никогда не радел ни к какой работе.

Лейба скривился:

– В гробокопатели я точно не нанимался. Так что прощай, братишка. Я возвращаюсь в Одессу. Там, по крайней мере, у меня есть братья, которые помогут первое время, не давая мне в руки лопату. Богатей сам, если хочешь.

Он круто развернулся и пошел, оставляя в пыли следы больших ступней.

Шепсель хотел громко послать его к черту, но его хитрый мозг работал, как всегда, безукоризненно, и он сразу сообразил, что в одиночку ему не выжить. Его тут же выдавят местные и приезжие. Дармоглот урядник позаботится о том, чтобы он не заработал и ломаного гроша.

– Лейба, подожди. – Он кинулся вслед и схватил брата за плечо. – Лейба, прошу тебя, потерпи еще немного. Если в течение еще одного года мы не разбогатеем, даю слово, мы вернемся в Одессу. Я придумаю, чем нам заняться.

Старший брат лишь презрительно усмехнулся:

– Таки да, ты даешь слово, только я тебе уже не верю. На этой проклятой земле я потерял последние силы. Дай мне уйти, Шепсель, дай уйти по-хорошему.

– А если не дам? – В вопросе младшего Гойдмана прозвучала угроза, и Лейба, почувствовав это, сжал кулачищи.

– Тогда я уйду сам. Мне не хотелось бы драться с тобой, как с местной босотой.

Он с силой толкнул брата в грудь, и щуплый Шепсель еле удержался на ногах.

– Ах, вот ты как? – Он заскрипел зубами, смуглое лицо налилось кровью. – Слушай, недаром наши родители считали тебя недоноском.

Лейба глотал раскаленный воздух, как вытащенная на берег рыба.

– Как ты меня назвал?

– Недоносок. – Кулак Шепселя опередил кулак старшего брата лишь на долю секунды и успел впечататься в длинный нос с горбинкой. Брызнувшая кровь, как жидкость из раздавленного гнилого томата, сразу охладила Лейбу.

– Больно, дурак. – Он достал грязную тряпку, служившую ему платком, и приложил к носу.

– Прости, братишка, но ты не оставил мне выбора. – Шепсель подошел к котомке и вынул бутылку с водой. – Держи, умойся. Нам нужно быть вместе, неужели ты это еще не понял?

– Я понял только то, что мы здесь ничего не найдем, – вздохнул Лейба, и недобрый огонек в его глазах погас, словно его затушили водой. – Не всем быть Шлиманами. Тебе ли не знать, сколько археологов до него пытались найти эту проклятую Трою… Мы сгнием здесь, но счастье нам не улыбнется.

Шепсель вздохнул, вспомнив слова отца о еврейском счастье, которое переменчиво, как погода, и, чтобы сменить тему разговора, указал брату на могильную мраморную плиту, выкопанную утром:

– Как думаешь, за нее сколько удастся выручить?

– Не больше, чем за предыдущую. – Лейба подошел к куску мрамора и осмотрел его еще раз с видом знатока. – Хватит на еду и оплату жилья.

– И все же побольше, чем за черепки… – Шепсель вдруг осекся и странно посмотрел на брата. Губы его задрожали, глаза заблестели. – Послушай меня, Лейба. Ты видел, что счастливчики гребут за эти плиты большие деньги.

– Счастливчики – это те, кто напал на мраморную жилу и выкапывает их по пять штук в день, – буркнул брат.

Младший Гойдман кивнул. Его тонкие артистические пальцы прошлись по куску мрамора, потрогали древнегреческие надписи.

– Скажи, можно ли отличить этот мрамор от современного? – вдруг спросил он, слегка побледнев.

Лейба пожал плечами:

– По мне, так не очень. Этот выглядит старее.

– Наверное, и кусок современного мрамора можно сделать старее. – Шепсель провел грязной рукой по лицу, оставив серую полосу на потной щеке.

Брат насторожился:

– Зачем ты спрашиваешь?

Младший Гойдман придвинулся к нему и прошептал:

– Раз так, нам ничего не стоит подделать несколько плит.

Туповатый Лейба сразу понял, чем хочет заняться его братишка.

– Ты понимаешь, к чему это может привести? – спросил он.

Шепсель махнул рукой:

– Таки да, понимаю. Ни к чему такому, что позволит полиции посадить нас в тюрьму.

– Где ты возьмешь мрамор, как будешь делать плиты? – не отставал старший брат. – Ты немного изучил древнегреческий, но этого мало, чтобы делать надписи.

Шепсель усмехнулся:

– Дорогой, мы недаром обзавелись многими знакомыми в Очакове. Помнишь, совсем недавно мы пили с Яшей Нахумовичем? Он, правда, стоил мне больше, чем я рассчитывал, – выпил две бутылки водки вместо одной, – но это неважно. Ты помнишь, чем он занимается?

Лейба наморщил большой лоб, на котором тяжелая работа гробокопателя уже оставила свои следы в виде глубоких морщин.

– Он много лет делает памятники для очаковского кладбища.

– И, заметь, лучшие памятники! – Шепсель дернул себя за пыльный рыжеватый тараканий ус. – Ну, скажи, что ему стоит соорудить могильную плиту или обломок колонны, имея в распоряжении куски мрамора? Для него это плевое дело.

Лейба открыл рот и стал похож на недоразвитого мальчишку.

– Ты хочешь сказать, на этом можно заработать?

– Вот в чем вопрос. – Младший брат деловито потер руки. – Ты прав, современный мрамор заметно отличается от старого. Это говорит только о том, что нам нужен еще один специалист. Наверняка есть технологии, которые позволят состарить кусок камня. Ну и, напоследок, мы обзаведемся человеком, знающим древнегреческий. Он и сделает надписи.

Лейба закусил полную нижнюю губу и отогнал муху, норовившую усесться на его горбатый материнский нос.

– А ведь может выгореть! – Он шлепнул себя по колену. – Может, может, братишка. Ты голова!

Шепсель отряхнул запыленные брюки и поднял котомку и лопаты.

– На сегодня работа окончена. Мы немедленно отправляемся к Нахумовичу. Думаю, старик согласится, если мы посулим ему хорошие деньги. От них, как известно, еще никто не отказывался.

Они медленно пошли по дороге в город, и младший Гойдман подумал: как правильно он делал, пытаясь прослыть известным антикваром в Очакове. День и ночь, не ленясь, он штудировал учебник Штерна, находил другие книги по археологии, и вскоре о нем заговорили как о грамотном специалисте.

Молва всегда бежит впереди паровоза, к нему шли люди, чтобы он оценил антикварные вещи, и Шепсель старался не ударить лицом в грязь. И таки да, пока ему это удавалось.

Глава 10

Дивногорск, наши дни

А потом потянулась унылая, серая жизнь.

Когда закончились деньги, которые оставил сожитель, Лиза поняла, что нужно искать работу. Она не представляла, куда отправиться, потому что умела только готовить, убирать и ублажать в постели. Готовить… Братки говорили, что это у нее неплохо получается.

Может быть, попробовать устроиться в ресторан или кафе? Однако везде требовали диплом кулинарного училища.

Ей казалось это странным: кто-то с дипломом, может быть, готовил гораздо хуже ее, однако администрация не желала проверить ее способности, просто чеканила металлическим голосом:

– Вы нам не подходите.

Помотавшись по городу и отчаявшись устроиться поваром, она вспомнила о втором достоинстве – ее квартира всегда сверкала чистотой.

Здесь повезло больше: ее взяли в клининговую компанию, и она смогла сносно зарабатывать на жизнь.

В это время в ее серой жизни и появился он… Игорь. Она познакомилась с ним в кафе, в которое иногда заходила выпить кофе после трудной работы.

Он сидел за столиком у входа, опустив голову, а рядом стояла бутылка водки, опустошенная наполовину.

Проходя мимо, Лиза нечаянно задела его, и мужчина вскинул голову. В его взгляде было что-то жалкое, детское, беззащитное, и женщина остановилась и наклонилась к нему:

– У вас что-то произошло?

– А вам до этого есть дело? – не очень любезно откликнулся он и оскалился. – Когда мне понадобится помощь психолога, я дам вам знать.

Лиза не привыкла навязываться, наоборот, она всегда избегала этого.

– Ну, извините.

Мужчина неожиданно схватил ее за руку:

– Подождите… У меня действительно случилось несчастье, и мне нужно выговориться. Садитесь. Будете водку?

Лиза замотала головой:

– Я не пью. Только кофе.

– Окей. – Он кликнул официантку, полную, рыжеволосую, довольно аппетитную девицу, и заказал мясное ассорти и кофе с пирожным.

– Как вас зовут? – Когда она увидела его лицо совсем близко от своего, ей показалось, что он намного моложе ее – ей к тому времени перевалило за сорок, слегка, но все-таки. А ему лет тридцать, не больше. Но какой красивый, как похож на Тома Круза! Черные волосы, высокий лоб, орлиный нос… Наверное, он воспринимает ее как прохожую тетку, которой, как матери или старшей сестре, можно излить душу. Ну и пусть…

– Меня зовут Игорь, – мужчина улыбнулся тепло, по-дружески, – а вас?

– Лиза.

Он снова улыбнулся:

– Мое любимое имя. Такое красивое, нежное, как и вы сами.

– Зачем вы мне льстите? – удивилась Лиза. – Это необязательно. Как и необязательно платить за меня. У меня есть деньги.

– Да? Как интересно. – Игорь щелкнул пальцами. – А у меня, знаете, с ними негусто. Скоро будет совсем плохо. И все потому, что сегодня меня уволили.

– Вас уволили? – Лиза заморгала, не зная, какой реакции он ждал от нее. – Но это же поправимо. Вы устроитесь на другую работу – и все.

На его красивом лице появилось злое выражение.

– Лезете в психологи, а ничего не понимаете. Такой работы я больше не найду. Никогда.

– Кем же вы работали? – удивилась она, рассматривая маленькую корзиночку – пирожное, которое принесла официантка. Эти пирожные она очень любила, и бабушка часто покупала ей их в далеком детстве.

– Летчиком, – отозвался он неохотно. – Сегодня меня выгнали из компании. За пьянство.

Она взглянула на него, не зная, что говорить, и Игорь поправился:

– Не думайте, я не алкоголик. Но в тот день у друга родился сын, и я выпил с утра – так получилось. В рейс меня отправляли как первого пилота. А тут проверка – и все. Вы слышали, на днях упал самолет? Вот проверка и нагрянула, совершенно неожиданно.

Она промолчала, что летчик – это тот же водитель, который обязан быть трезвым.

Он разгадал ее мысли: наверное, об этом подумал бы любой на ее месте.

– Да никто бы от этого не пострадал, поверьте. Но они меня уволили и сказали, что я им обязан за то, что не по статье, а по собственному.

– Видите, как хорошо, – тут же подхватила Лиза. – Это значит, что вы можете устроиться в другую компанию.

– Это значит, что я уже никуда не устроюсь, – буркнул Игорь. – Слышали такое выражение – сарафанное радио? Мои коллеги разнесут эту весть по всему летному миру. С самолетами завязано, понимаете?

Она промолчала.

– Это значит, что завязано и со мной, – продолжал он, – ибо больше я ничего не умею, да и не хочу уметь. Я летчик – и точка. Либо летать, либо… Другого варианта для меня нет.

– Может быть, просто нужно подождать? – спросила она деликатно. – Просто подождать – и все. История забудется, и вы сможете летать.

Он посмотрел на нее и усмехнулся:

– А жить на что? Слава богу, у меня нет детей, и жена сбежала три года назад. Но и я что-то должен есть и пить. Да и оплачивать квартиру тоже.

Лизе стало его нестерпимо жалко, хотя она зарекалась не жалеть мужчин.

– Вы можете пожить у меня. – Женщина не заметила, как слова сорвались с ее языка. – У меня целых три комнаты. А вашу квартиру будете сдавать. На вырученные деньги можете покупать продукты. И учтите, что я на вас не претендую. Я тоже совершенно одна, но это не значит, что вы должны оказывать мне услуги сексуального характера.

– А для меня это было бы приятно. – Он поправил волосы. – Вы что, пустите в квартиру незнакомого мужчину? Что, если вся моя история – жалкая выдумка?

Лиза покачала головой.

– Я не психолог, но чувствую людей, – ответила она серьезно. – Но паспорт у вас проверю, если вы не возражаете. Да и красть у меня особо нечего. Когда-то были драгоценности, но я проела их в нелегкое время. Так что живу я более чем скромно. Впрочем, сами увидите. Ну что, идемте?

Он широко улыбнулся, и возле серых глаз собрались морщинки.

– Давайте сначала доедим. За это придется платить, а я не люблю выбрасывать деньги на ветер.

– Давайте, – согласилась она. – Не знала, что в этом кафе такие вкусные пирожные. Кофе здесь пью часто, а сладкое никогда не заказывала.

– Если вы бережете фигуру, напрасно теряете время. – Он подмигнул. – У вас она идеальная.

«Игорь не добавил: «Для вашего возраста», – отметила про себя Лиза.

Может быть, она не казалась ему такой старой? Или на безрыбье и рак – рыба? Впрочем, какое безрыбье, она сама предложила ему пожить в ее квартире.

– Нет, дело не в фигуре, просто так получилось. – Лиза покраснела и быстро доела маленькое, пахнувшее детством пирожное.

Игорь не встал, пока не опустошил блюдо с нарезкой.

Лиза заметила, что он помедлил, прежде чем бросить в плетеную корзинку, в которой официантка принесла счет, деньги, и она подошла к стойке бармена, где всегда расплачивалась картой.

Мужчина не сказал ни слова, будто бы и не заметил этого.

– Ну, показывайте ваши хоромы. – Он предложил ей руку, и женщина с благодарностью оперлась на нее.

Она почувствовала: в ее жизни наконец снова появился мужчина. Может быть, ненадолго, может быть, как квартирант, но зато она не будет такой одинокой, какой была все эти годы.

Глава 11

Очаков, 1891 г.

Яков Нахумович, считавшийся в Очакове лучшим камнерезом и скульптором в одном лице, маленький, шарообразный, с короткими кривыми ножками, с выпученными рачьими грязно-зелеными глазками и толстой короткой шеей с выпуклым затылком, заросшим курчавыми седыми волосами, в то время как круглая голова с каждым годом становилась все более и более гладкой, колдовал над памятником жене одного очаковского чиновника. Убитый горем муж требовал мраморный постамент и ангела, скорбно восседавшего на этом постаменте в позе Роденовского мыслителя.

Все это было под силу опытному мастеру, однако вдовец хотел, чтобы у ангела было лицо его обожаемой Церцилии, и вот тут Нахумовичу приходилось дергать себя за остатки волос, чтобы придумать, как выкрутиться из щекотливого положения.

Дело в том, что покойная Циля была далеко не красавица, точнее, она была уродлива, как тысяча чертей, и если несчастному ангелу вылепить ее нос, то памятник увидят со всех концов кладбища. Ко всему прочему, Господь дал ей острый подбородок, выпуклые глаза, толстые негритянские губы и жесткие курчавые волосы.

Яков никогда не видел, чтобы ангелов изображали с таким лицом, недаром же существует выражение: «Ангельская внешность, ангельское личико». Но как сказать об этом чиновнику?

Хитрый Нахумович деликатно поинтересовался: что, если ангел будет не совсем с лицом покойницы, однако вдовец оставался непреклонным. Только лицо его обожаемой жены! Тут он пускался в воспоминания, рассказывая мастеру о том, каким ангелом была его благоверная, хотя весь Очаков знал мужеподобную чиновницу, иногда поколачивавшую своего муженька.

Когда братья Гойдманы вошли в небольшую мастерскую Нахумовича, сплошь уставленную заготовками и кусками мрамора и гранита, Яков в который раз отбрасывал в сторону рисунок ангела.

– Яша, мое тебе почтение. – Шепсель снял котелок и шутливо поклонился. – Вижу, ты занят очень важным делом. Не окажешь ли нам честь, приняв нас? – Он поднял с пола листок с рисунком и расхохотался: – Никогда не видел ангела с чисто еврейским лицом. Он пришел к тебе во сне? Предупреждаю тебя как хороший друг: эта картина не будет иметь успеха. – Младший Гойдман прищурился. – И, сдается мне, этот ангел сильно смахивает на покойницу Козолупенко. Сознайся, она была твоей музой?

– Скорее проклятый Козолупенко хочет, чтобы она стала моей музой, – буркнул старик. – В его пустую голову влезла мысль, что ненаглядная Циля должна быть увековечена в образе ангела.

Братья переглянулись и расхохотались.

– Насколько я помню эту особу, она не отличалась ни ангельской внешностью, ни ангельским поведением, – встрял Лейба.

Нахумович вздохнул:

– Теперь вы представляете, как тяжела моя работа?

– Держу пари, он заплатит сущие гроши, – усмехнулся Шепсель. – Этот хохол известен всему Очакову как скупердяй.

Нахумович поднял на него миндалевидные глаза, в которых читалась вся скорбь его народа:

– Таки да, он уже заплатил гроши, но при этом желает, чтобы я на месяц стал Микеланджело.

Шепсель хлопнул в ладоши. Яков вздрогнул и поморщился:

– И чего ты хулиганишь?

– Знаешь, мы к тебе почти с аналогичным предложением. – Младший Гойдман засмеялся. – Только мы хотим предложить тебе лавры не итальянца, а грека. По-моему, их скульптуры не хуже. Впрочем, тебе известно, что в эпоху Возрождения все черпали из античности.

– Тебе нужен памятник в виде храма Артемиды? – поинтересовался старик, снова пытаясь сделать набросок ангела.

Шепсель покачал головой:

– Если я окажусь на небесах раньше тебя, позаботься о том, чтобы на моей могиле не было вот этого. – Он ткнул пальцем в рисунок. – Нет, уважаемый, мы к тебе с другим предложением. Нам нужно, чтобы ты на время стал древнегреческим скульптором и делал для нас могильные мраморные плиты и колонны. Впрочем, последние сойдут и в разбитом виде. На их обломки тоже есть спрос.

Нахумович замотал головой:

– Я ничего не понимаю. Какие могильные плиты, зачем?

Шепсель заметил в стороне табурет и, придвинув его к столу мастера, уселся, закинув ногу на ногу. Лейба примостился на обломок гранита.

– Все зависит от того, хочешь ли ты хорошо заработать. – Шепсель приблизил губы к уху скульптора, морщась от крепкого старческого запаха, и жесткие седые волосы, выраставшие прямо из ушной раковины, кольнули его в нос. – Мы предлагаем тебе начать изготовлять подделки. Видишь ли, спрос на антиквариат не падает, зато в этой земле самого антиквариата становится все меньше и меньше.

Старик шумно вдохнул воздух через тонкие ноздри длинного хрящеватого носа.

– Хотите попасть в полицию? – спросил он. – Да, да, вы, ребята, хотите сесть в тюрьму, я это чувствую. Мало того, вы потащите туда несчастного Нахумовича, обремененного огромной семьей.

Шепсель усмехнулся:

– Обремененный семьей Нахумович не желает облегчить ее положение, – сказал он весело. – Что, если у меня есть план и я знаю, как выкрутиться, если уж нам и придется оказаться в полиции?

Яков был непреклонен:

– Старый Нахумович не пойдет на мошенничество. Оно мине не надо.

Шепсель щелкнул пальцами:

– Да ты хотя бы выслушай меня. Твоя роль в нашем деле будет совсем незначительной. Ты делаешь плиту или колонну из мрамора. Далее в игру вступает специалист по древнегреческому языку. Он помогает нам выбить надписи, потом мы состариваем мрамор – и коллекционеры хватают его за милую душу. Я думаю, за одну плиту можно заработать рублей двести-триста. Барыш делим на четверых. Если мы наладим производство, через полгода станем очень состоятельными людьми.

Скульптор молчал, не зная, что ответить. Воображение рисовало радужные картины. Если Шепсель в своем уме, действительно за полгода можно сделать целое состояние. И тогда его обожаемые дети и жена наконец купят себе дорогие обновки, а он сможет приобрести дом у моря, который давно присмотрел.

Шепсель почувствовал, что мастер колеблется, и продолжил атаку:

– Все дело в том, где найти подходящего человека, знатока древнегреческого языка? В этом городе мы мало кого знаем. У тебя никого нет на примете?

Яков наморщил лоб, сделавшись похожим на Бабу-ягу, и вдруг кивнул:

– Допустим, я знаю такого человека. Только предупреждаю, что это большой пройдоха.

Шепсель усмехнулся:

– Для такого дела нам не нужен честный человек. Кто он?

– Один столичный студент – историк Семен Колтунович, – пояснил мастер, вспомнив молодого человека, часто наведывавшегося к нему в дни своих приездов. – Он ежегодно бывает здесь и так же, как и вы, гоняется за археологическим материалом, но не потому, что это интересно ему как историку. Он хочет заработать так же, как и вы.

Шепсель потер подбородок, заросший двухдневной щетиной.

– Историк, Яша, это очень хорошо. Как думаешь, он сумеет состарить мрамор?

Старик пожал круглыми плечами:

– Этого я сказать не могу. Но думаю, ему известны такие технологии. Впрочем, скоро можете спросить у него сами. Завтра он собирался ко мне заскочить. Заходите утром, часиков в девять, и вы найдете его в моей мастерской.

– Вот дела! – подал голос Лейба, до этого внимательно слушавший диалог мастера и своего пройдохи-братца. – Мне начинает казаться, что еврейское счастье поворачивается к нам лицом.

Шепсель взглянул на рисунок ангела, и все трое расхохотались.

Семен Колтунович оказался молодым человеком лет двадцати с лишним, очень высоким и худым, как колодезный журавель, с длинными грязными иссиня-черными волосами, длинным тонким носом, массивный кончик которого был загнут книзу, чуть раскосыми глазами цвета вороньего крыла и бледным лицом затворника.

Услышав, что хотят от него Гойдманы, он расхохотался, показав желтые зубы с прорехой между выпиравшими передними.

– Вы собираетесь таким образом дурить народ? – Историк щелкнул длинными пальцами артиста или скрипача, продемонстрировав траурную кайму под ногтями. – Смею вас уверить, вы не первые в этом бизнесе. Многие делали то же, но зарабатывали меньше, чем рассчитывали.

– Это почему же? – Шепселю было неприятно, что тщательно выверенный план начинает рушиться. Выходит, в нише, которую они облюбовали для себя, уже есть народ?

– Вы предложите мне старить ваш якобы антиквариат и делать на нем надписи на древнегреческом, – продолжал Семен, проведя рукой по давно не мытым волосам, с которых посыпалась перхоть. – Но хочу сразу предупредить, что это чревато последствиями. Видите ли, господа, я не знаю древнегреческий в совершенстве. В гимназии я не особо ретиво относился к этому предмету, а в институте мы мало им занимаемся. Если сказать короче, у меня большие пробелы в грамматике. Ну, скажем, не такие большие, как у гимназиста Саши, которого парочка мошен… – Он осекся, посмотрев на враз окаменевшее лицо Шепселя, взгляд которого не сулил ничего хорошего, и продолжил, поправив себя: – Парочка якобы археологов наняла для подобной работы. Однажды какой-то черепок вызвал подозрение у их клиентов, и они, не будь дураками, отправились к антикварам. Те посоветовали обратиться к профессору, знатоку древнегреческого, и светило не только нашел множество ошибок в грамматике, но и точно определил, в каком классе гимназии учился Саша. В общем, бизнес этих так называемых археологов рухнул, а репутация пострадала. Им пришлось покинуть Очаков, потому что никто во всей округе больше не хотел иметь с ними дел.

Лейба и Нахумович посмотрели на Шепселя, восседавшего на старом табурете. К их удивлению, на его лице не дрогнул ни один мускул.

– Что вы скажете о подлинных знатоках древнегреческого в Очакове или, может быть, в Одессе? – спокойно спросил он.

Семен покачал головой:

– К сожалению, их мало, и каждый дорожит своей репутацией. Они получают хорошие деньги за консультации, поэтому никогда не согласятся участвовать в аферах.

Младший Гойдман встал и положил на тощее плечо Семена свою тяжелую ладонь:

– Тогда этим придется заняться тебе, мой мальчик. Первое время мы будем очень хорошо платить тебе, чтобы ты купил учебники и совершенствовал древнегреческий.

Семен фыркнул, как недовольный конь:

– Не получится. Я все равно буду делать ошибки. Зачем мне этот гембель?

Последняя фраза окончательно убедила Гойдмана-младшего, что перед ним одессит, изо всех сил пытавшийся продемонстрировать говор второй столицы России.

Но разве можно спрятать Одессу за пазуху? Нет, никому это еще не удавалось, потому что Одесса – это не просто приморский город, это целая страна, живут в ней одесситы – целая национальность.

Встреча с земляком очень обрадовала Шепселя. Он знал: обычно, если два одесссита собирались вместе, афера складывалась сама собой. Во всяком случае, так бывало у них на Молдаванке.

– Если человек говорит: «Не получится», у него действительно ничего не получается, – назидательно ответил Гойдман. – Вот что я скажу тебе, мой мальчик. Идея настолько хороша, хотя и не нова, что я не собираюсь от нее отказываться. Мне нужно подумать, как внести новизну в этот бизнес и как выкрутиться без ущерба для репутации, если кто-то из недоверчивых клиентов пожелает обратиться к знатоку древнегреческого. Пока у меня… – Он вдруг осекся и посмотрел на внезапно распахнувшуюся дверь.

На пороге стояла девушка, идеал еврейской красоты, тонкая, стройная, длинноногая, с огромными черными глазами в обрамлении длинных загнутых ресниц. Будто выведенные углем, красиво очерченные брови дугами выделялись на матовом лбу, густые черные волнистые волосы («Наверное, мягкие и шелковистые на ощупь», – подумал Шепсель, испытывая желание прикоснуться к ним) падали на плечи, как меховая накидка. Полные красные губы улыбались, приоткрывая белые ровные зубки.

Шепсель подумал, что он никогда еще не видел таких красавиц, хотя в Одессе было немало привлекательных девушек, широкобедрых и грудастых.

Смутившись при виде незнакомцев, красотка, так легко и быстро поразившая его сердце, подошла к Якову и положила перед ним сверток:

– Дядя, это просила передать тетя Сарра. А еще она сказала, чтобы ты обязательно выпил чаю с хворостом. Нельзя так много работать и сидеть голодным.

– Передай тете, что я обязательно съем то, что она мне прислала. – Старик повернулся к гостям: – Знакомьтесь, господа. Моя племянница Малка. Не правда ли, красавица? Счастье тому парню, за которого она согласится выйти замуж. А вам нечего пялиться на ее тухес.

Малка зарделась, и на четко очерченных скулах загорелись два алых пятна.

– Ох, дядя, ты и скажешь. Я не хочу выходить замуж. Мне так хорошо с тобой и тетей Саррой.

Однако смоляные глазки лукаво блестели, и мужчинам стало ясно, что она хитрит. Какая же девушка не хочет замуж!

– Если у вас уже потекли слюни, – хитрый мастер заметил, что Шепсель и его приятели не отрываясь смотрят на его племянницу, – лучше их утереть. Вон в той куче валяется много грязных тряпок. Родители Малки умерли, и мы вырастили бедняжку, поэтому в ответе за ее судьбу. Я хочу выдать ее за богатого человека. Моя девочка ни в чем не должна знать отказа. Она принесет мужу лучшее, что у нее есть, – красоту и молодость.

«Она будет моей, – мелькнуло в голове Шепселя, но он сделал равнодушное лицо, чтобы старик не догадался о его чувствах. Впрочем, старый хитрец наверняка все понял. Не один Гойдман был обречен вздыхать по первой красотке города. – Ты прав, старый осел. Она выйдет за богатого, потому что я планирую разбогатеть. И ты не будешь противиться нашему счастью, я знаю».

– Ну, иди, иди. – Яков легонько подтолкнул племянницу к выходу, как бы опасаясь, что восхищенные мужские взгляды испортят ее красоту, сотрут с лица очарование молодости и свежесть. – У нас тут свои разговоры.

Легко, как птичка, Малка выпорхнула из мастерской, и Шепсель, стряхнув с себя оцепенение, обратился к Семену, с глуповатым выражением лица переминавшемуся с ноги на ногу:

– Итак, с древнегреческим все понятно. Скажи, ты знаешь, как состарить мрамор?

Колтунович кивнул, и перхоть снова, как пыль, полетела по воздуху:

– Здесь нет ничего сложного. Вазу, например, можно разбить и склеить заново, да и вообще любую вещь можно поместить в такие условия, чтобы она покрылась окислами, как предметы, которые долго пролежали в земле. Кроме того, есть способ состарить мрамор с помощью помета.

Мужчины переглянулись и расхохотались.

Студент обиделся:

– Сразу видно неучей. Об этом способе знают многие.

– Что ты сказал, недоделок? – Лейба, не любивший, когда над ним смеялись, уже сжимал кулачищи, готовясь опустить один из них на голову несчастного Семена, но Шепсель остановил брата:

– Ша, перестань, сейчас не время выяснять отношения. – Он перевел взгляд на Нахумовича. – Яков, что там принесла твоя племянница? Может быть, ты сделаешь чай и угостишь всех нас? Что мы имеем в свертке?

Не спрашивая разрешения, он дернул за край газеты, в которую жена Нахумовича что-то завернула супругу, и улыбнулся:

– Хворост. Прекрасно, я обожаю его. Итак, старик, ставь на огонь самовар, и мы вместе покумекаем, как заработать. Как говорится, одна голова хорошо… Кстати, под сладкое лучше думается. В общем, люди, давайте делать мнение.

Яков не стал спорить, развел угли в старом самоваре, и вскоре компания мирно пила чай и обговаривала детали облапошивания клиентов.

– Поддельные вещи нельзя продавать поодиночке, – предложил Семен, и Шепсель подумал, что голова у этого малого варит неплохо. – Нужно перемешивать их с подлинниками. Если кто-то захочет проверить подлинность антикварной вещи, меньше вероятности, что он начнет с подделки.

– Я имею вам сказать, – Гойдман отодвинул стакан с недопитым желтым чаем, – у меня тоже есть мысль, как шлифануть чьи-нибудь уши. Вам известно, сколько парутинских крестьян копается в земле, посягая на наше с вами недолговечное еврейское счастье. Угомоните мои таланты, но я знаю, как делать ажур.

– Шо ты имеешь нам сказать? – спросил Яков с интересом.

Семен тряхнул длинными патлами и навострил бледные уши.

– Продавать подделки с подлинниками – мысль более чем разумная, – серьезно начал Шепсель. – Но все же гораздо убедительнее, если черепки принесут крестьяне. У меня есть одна такая на примете. – Он вспомнил молодую крестьянку Анюту, жену буяна Сереги, с которым они нашли общий язык. За бутылку Серега был готов одолжить Гойдману свою жену на пару ночей. – Нужно только все хорошо продумать. Допустим, некая Анна из Парутина будет сидеть на скамейке за нашей лавкой, и, как только к нам войдут покупатели, она сразу шмыгнет следом и разложит свои находки. Согласитесь, гораздо убедительнее, если их будем предлагать не мы, а крестьяне, которые якобы собственноручно достали их из земли. К тому же Анна хороша собою, и покупатели будут в основном глазеть на нее, а не на ценности.

Нахумович с шумом втянул воздух и кивнул:

– Идея хорошая. Но если все-таки поймают?

Шепсель очаровательно улыбнулся:

– Оставьте головную боль своему другу Гойдману. А теперь, молодые люди, к делу. – Он отшвырнул в сторону чертеж с ангелом. – Ой, вей мир, уберите этого ангела, через него мне становится совсем плохо. Давайте подумаем, что и когда мы сможем выбросить на рынок.

Четыре головы склонились над столом Нахумовича, и новоявленные антиквары принялись рассуждать, какие вещи выпихнуть первыми и как скоро они это смогут сделать.

Когда подельники наконец остановились на обломке колонны и могильной плите, пользовавшимися большим спросом, Лейба дернул брата за рукав запыленной рубашки и прошептал:

– Пора пропустить по стаканчику. В горле пересохло. Айда в кабак.

– Подожди меня возле мастерской. – Шепсель махнул рукой. – Мне нужно переговорить с Яковом с глазу на глаз.

– С чего бы это? – Брат подозрительно нахмурился, но вдруг улыбнулся: – О, ты же у нас ценитель женской красоты. А что мы имеем? Мы имеем прекрасную племянницу Нахумовича. Я прав?

Младший Гойдман покраснел:

– Ну, допустим. Давай исчезни вместе с этим долговязым студентом.

Лейба, подмигнув Шепселю, взял Семена под руку, попрощался со скульптором, и они вышли в духоту июльского дня.

Старик надел очки с толстыми стеклами и придвинул листок с ангелом.

– Шо ты имеешь мне сказать? – спросил он, кусая карандаш и удивляясь, почему Шепсель не уходит.

– Шо б ты сказал, если бы я посватался к твоей племяннице? – Шепсель не любил ходить вокруг да около, когда дело касалось таких серьезных вопросов.

Нахумович окинул его с ног до головы оценивающим взглядом, видимо, остался не очень доволен и покачал головой:

– Не катит. Малка у нас королева, и ей требуется король. Я сказал, моя девочка никогда не будет жить в бедности.

– После того, что мы придумали, моя жена не будет жить в бедности, как и я, – парировал Шепсель. – И тебе это известно. В среднем мы станем зарабатывать по сто рублей в день. Я набью свои карманы деньгами, куплю Малке меховое манто и осыплю золотыми украшениями.

Яков посмотрел на него, и очки в роговой оправе поползли к кончику тонкого носа.

– Сначала, молодой человек, набей карманы, а потом приходи к моей Малке.

Младший Гойдман оскалился. Для него эта фраза звучала как согласие. Карманы будут набиты монетой – в этом он был готов поклясться памятью родителей.

– То есть, если я разбогатею, ты таки благословишь нас?

– Если ты раньше не отправишься на каторгу, – съязвил старик и, дав понять, что разговор окончен, принялся рисовать постамент для памятника.

– На том и порешим. – Шепсель с горделивой осанкой и сияющими глазами вышел из мастерской.

Лейба покорно ждал его, сидя на обломке мрамора.

– Шо сказал этот человек? – спросил он с интересом и сплюнул. – Думаю, отказал. Малка для него королева, да вот ты не прынц.

Младший Гойдман покачал головой:

– Чтобы жениться на его племяннице, мне всего-навсего нужно разбогатеть, что я и собираюсь сделать.

Он обнял брата за плечи, и они отправились в соседний кабак, чтобы пропустить несколько рюмок водки и еще раз обговорить детали предприятия.

Глава 12

Дивногорск, наши дни

Оказавшись в ее хоромах, Игорь шумно вздохнул и потянулся:

– А у тебя модерновая хата… Так, кажется, сказал герой какого-то фильма… И ты живешь одна? Серьезно, никакого мужа нет и в помине?

Лиза покачала головой:

– Мы уже перешли на «ты»? Впрочем, не возражаю. А муж… Был, да весь вышел.

– И детей нет? – допытывался он, шагая по квартире и ища глазами фотографии, которых тоже не было.

– Я же сказала, что одна, – холодно ответила Лиза, которой надоел такой допрос. – И запомни: я не из тех женщин, которые, имея мужа, приглашают в дом посторонних мужчин.

– Интересно, почему же вы расстались? – Он заглянул в ее синие глаза, ставшие вдруг двумя льдинками, и потряс головой. – Извини. Проклятое любопытство.

– А почему ты расстался с женой? – спросила она, отворачиваясь.

– Потому что она гуляла, когда я находился в рейсах – только и всего, – просто ответил он. – Такое бывает.

Лиза улыбнулась:

– Да что мы все о грустном? У меня есть отличные отбивные с клюквенным соусом, грибами и картошкой. Разогреть?

Он замотал головой:

– Мы только что ели. Я думаю, тебе лучше показать мне мою комнату.

– Вот. – Лиза открыла дверь в маленькую спальню с одинокой кроватью. – На ней никто никогда не спал. Так уж получилось. – Она зевнула и торопливо прикрыла рот рукой. – Извини. Устала. Завтра рано вставать на работу.

Он сел в кресло и взял журнал с рекламой косметики, который ей всучили на улице.

– А где ты работаешь, если не секрет?

Лиза расхохоталась и сразу помолодела.

– У меня прозаическая работа, в отличие от твоей. Я уборщица.

– Уборщица? – От удивления Игорь даже приподнялся. – Жизнь заставила?

– Можно сказать и так, – кивнула женщина. – Только у меня нет образования, девять классов – и все. Муж не хотел, чтобы я училась, а потом это стало одной из причин, по которой он меня бросил.

– Понятно, тема закрыта. – Игорь встал, подошел к ней и обнял. – Знаешь, спасибо тебе. Ты первый нормальный человек, встреченный мною за долгие годы. Не знаю, получится ли у нас что-нибудь…

Она вырвалась из его объятий:

– Я привела тебя сюда вовсе не потому, что искала мужчину. Просто пожалела. Такое бывает.

– Кстати, ты хотела видеть. – Он порылся в кармане брюк и достал паспорт. – Вот, держи. Ты можешь запереться от меня на все засовы – действительно, мало ли что наговорит в кафе незнакомый человек, – но я не прикоснусь к тебе и пальцем. Я уважаю гостеприимство.

Лиза раскрыла паспорт и прочитала: «Борисов Игорь Геннадьевич. Год рождения…» Черт возьми, моложе ее на восемь лет.

«Зачем я об этом подумала?» Она вернула ему паспорт с каменным лицом, убеждая себя, что ей не нужен любовник. Просто от жалости. И все.

– Спокойной ночи. – Когда он скрылся за дверью, женщина села на диван и улыбнулась.

Глава 13

Очаков, 1891 г.

Два богато одетых господина средних лет, немного постояв на пороге лавки братьев Гойдман, все же зашли внутрь.

Тотчас призывно зазвонил колокольчик, и сам Шепсель, в чистой белой рубашке и малиновой жилетке – сама респектабельность! – вышел им навстречу, широко улыбаясь.

– Я рад видеть вас у себя, господа. Если вы не знаете, меня зовут Шепсель Гойдман. Я антиквар. В нашей лавке к покупателям относятся с большим вниманием и уважением. Скажите мне, что бы вы хотели приобрести?

Господа переглянулись. Один, небольшого роста, розовощекий, седоватый и очень представительный, начал первым:

– Мы обошли много лавок, но ни в одной сегодня не было могильной мраморной плиты. Вы не представляете, как она нам нужна. Ради нее мы и приехали так далеко, из Санкт-Петербурга.

Шепсель состроил печальную гримасу, но душа его ликовала. Удача сама шла ему в руки. Не далее как вчера Семен выбил надписи на состаренном мраморе. Получилось очень даже ничего, во всяком случае, сам Гойдман-младший не мог бы отличить подделку от оригинала. Анна с мужем уже сидели на скамейке в маленьком садике, разбитом позади лавки, под молодой сливой, тонкие ветки которой еще не давали тени, и терпеливо ждали условного сигнала.

– К моему большому сожалению, господа, у меня тоже нет могильной плиты, – сказал он, грустно вздохнув. – Это ходовой товар, но он попадается не каждый день. Мы с моим братом пока ничего такого не обнаружили. Надеюсь, что…

В дверь постучали. Лейба подал Анне и ее мужу сигнал, и крестьяне вошли в лавку, волоча тяжелую могильную плиту.

Анюта, стройная миниатюрная брюнетка с ямочками на щеках, в цветастом платье и белом платке, оттенявшем ее смуглое лукавое личико, мельком взглянула на господ и обратилась к Шепселю:

– Господин Гойдман, это мы нашли сегодня. Сколько вы дадите за плиту?

Господа заволновались. Шепсель надел очки точь-в-точь как у старого Якова Нахумовича и наклонился к плите.

– На какой глубине вы ее отыскали? – поинтересовался он, ощупывая мрамор и удовлетворительно крякая.

– Метра два-три, – встрял муж, туповатый детина с плоским прыщавым лицом.

– Понятно, – кивнул Шепсель. – Значит, век пятый нашей эры. Что ж, я беру у вас вашу находку.

– Вы действительно уверены, что это древнегреческая могильная плита? – вмешался представительный господин.

Шепсель развел руками, как бы давая понять, что ошибки здесь не может быть никакой.

– Тогда позвольте. – Розовощекий выдвинулся вперед и достал бумажник. – Скажите, сколько она стоит?

– Вы уважаемые люди, – по лицу Гойдмана-младшего расползлась масляная улыбка. – Я отдам ее вам за двести пятьдесят рублей. Согласитесь, господа, это недорого. В соседней лавке с вас содрали бы четыреста, но мы не запросим столько. Нам очень важно иметь постоянных клиентов, которые бы нам доверяли. И нам очень важно, чтобы вы пришли к нам еще. Или приехали с другого конца России.

Клиенты переглянулись. Гойдман видел, что его льстивые слова пришлись им по душе.

– Согласны! – воскликнул второй, тоже седоватый, но с бледным лицом – заложник сырого питерского климата. – Мы берем товар.

Через несколько минут покупатели, очень довольные, вышли из лавки, а Шепсель и Лейба, не менее радостные, протянули Анюте пятьдесят рублей.

– Ты их честно заработала, – сказал ей Лейба и повернулся к брату: – Шо мы имеем сегодня еще?

– Три обломка древнегреческой колонны, – отозвался Шепсель. – Кстати, тоже ходовой товар. Я думаю, он у нас не залежится. Анюта, никуда не уходи.

Крестьянка кивнула и отправилась в садик. Туповатый муженек, как тень, поплелся за ней, но не успели они примоститься под сливой, как снова услышали условный сигнал.

Шепсель оказался прав. Товар не залежался. Покупатели не обходили лавку, и деньги к проходимцам текли рекой. И не жалкие копейки, которые они когда-то выручали от продажи леденцов и лаврушки. Сотни, сотни и сотни, постепенно складывавшиеся в тысячи.

Глава 14

Дивногорск, наши дни

Игорь оказался культурным и ненавязчивым жильцом.

Утром он принес ей нехитрый завтрак, состоявший из тостов, густо намазанных маслом, и яиц всмятку.

– Я не стал сильно ковыряться в твоем холодильнике, – объявил он с порога. – Но решил, что даже такой набор продуктов позволит тебе не торопиться на работу. Ты можешь пить кофе и блаженствовать.

Лиза вспомнила, что ей предстоит уборка огромной квартиры своей постоянной клиентки, и вздохнула:

– Не до блаженства. Но все равно спасибо. Ключи я оставлю тебе. Чем планируешь заняться?

– Знаешь, я проснулся очень рано и раздумывал над твоими словами, – признался он. – Действительно, мне стоит поискать работу. Пусть на первых порах она будет не очень престижной. Но я не могу позволить тебе ишачить на двоих, тем более когда один – здоровый мужик, с блеском проходивший все медкомиссии.

– И правильно, – согласилась Лиза, допивая кофе и запахивая халат. – Вдруг подвернется что-нибудь подходящее?

Она прошла в ванну, где вскоре заурчал душ, а Игорь плюхнулся в мягкое кресло.

По правде говоря, идти никуда не хотелось. Он не обманывал эту малознакомую добрую женщину, он хотел летать, потому что это было его призванием. Остальная работа вызывала отвращение. Неужели и ему придется стать уборщиком, хотя бы и на время?

Она вышла из душа помолодевшая, с сияющей кожей.

– Кстати, ты можешь сдать квартиру. Это тоже дополнительный заработок.

Он усмехнулся:

– Небольшой. У меня всего однушка. Когда мы продали с моей бывшей трешку и разделили ее пополам, я остался в однушке, в самом плохом районе нашего города. Все собирался сделать ремонт, но, – Игорь виновато развел руками, – так и не сподобился. А теперь и вообще недосуг. Кстати, и машину пришлось оставить ей. Тогда я не возражал, думал: ей она нужнее.

Лиза подошла к нему и провела рукой по его черным волосам.

– Все еще будет хорошо, – сказала она твердо, – вот увидишь.

Мужчина отмахнулся:

– Посмотрим. Ладно, я побежал.

– Подожди, я с тобой. – Они вышли вместе, и Лиза дала ему ключи. – Я уверена, ты придешь раньше меня.

В голове мелькнула мысль, что, возможно, она совершает глупость. Да, ей стало жалко человека, но она о нем ничего не знала. А кроме поговорок, прославляющих добрые дела, есть и другие, например «добро наказуемо».

«Что он вынесет из моей квартиры? – успокоила себя женщина. – Старую мебель? Ей давно пора на свалку. У меня нет тайников, где бы я прятала сбережения на черный день. Ничего у меня нет».

– До вечера. – Женщина улыбнулась и направилась к остановке, чувствуя, что он стоит и смотрит ей вслед.

Глава 15

Очаков, 1891 г.

Несмотря на начало сентября, осень не позолотила ни одного листа на деревьях, трава пожухла еще в июле, дни и ночи оставались такими же жаркими, как и в августе.

Шепсель сидел на камне, глядя в яму (они с Лейбой продолжали раскопки только для отвода глаз) пустым взглядом, и думал только об одном, вернее, об одной.

Однажды запавшая в душу, Малка не давала спокойно спать, занимала его мысли днем и ночью, казалось, постоянно находилась рядом, протягивала во сне ему сочные губы для поцелуя, но с рассветом исчезала, и он вставал усталый и раздраженный.

В последнее время Шепселя не радовала прибыль. Ему хотелось обладать красавицей, но он не знал, как к ней подступиться. Несколько раз, встречая ее по дороге к мастерской Нахумовича, он пробовал заговорить, однако девушка отделывалась незначащими фразами или просто молчала, вероятно помня наказы дяди.

Старый Яков не уставал говорить Шепселю:

– Ну не пара ты нашей Малке. Ну набьешь карманы деньгами, а на поверку все равно жулик, мошенник. Ты никогда не заработаешь кусок хлеба честно, а это значит, что рано или поздно окажешься в тюрьме. Я не для того вложил душу в мою девочку, чтобы отдать ее уголовнику.

Шепсель вспыхивал, как спичка, испытывая большое желание ударить скульптора по лысевшей голове.

– Сам-то разве не этим же промышляешь? Купил бы ты своей Сарре меховое манто, если бы не наш антиквариат?

Яков презрительно фыркал и сплевывал:

– И все же я скульптор и зарабатывал без ваших афер. А кто ты? Недоучка-сапожник? Шепсель, по-хорошему тебя прошу: не раскатывай губу на мою Малку.

И младший Гойдман решил больше не разговаривать со стариком. Он хотел подкараулить Малку где-нибудь подальше от дядиной мастерской, чтобы девушка выслушала его признания.

Да, именно признания. Младшему Гойдману не хотелось ходить вокруг да около, как когда-то говорил его отец: «Шоб да, так нет». Красавица должна знать, как он к ней относится и что готов для нее сделать.

А чтобы она не сомневалась в его словах, Шепсель купил у ювелира дорогое кольцо с бриллиантом и сережки. Не у каждой девушки в Очакове есть такие украшения. Он искренне надеялся, что растопит лед в сердце неприступной красавицы.

Только бы выдался удобный случай, только бы выдался, и уж он своего не упустит. Во всяком случае, постарается.

– О чем думаешь, брат? – Лейба, вернувшись из лавки, опустился возле него и коснулся рукой его пиджака. – А, знаю, о своей зазнобе. Крепко же она запала тебе в душу.

Шепсель хотел отшутиться, но промолчал.

– Я бы на твоем месте присмотрел кого другого, – дружески посоветовал Лейба. – Не отдаст ее тебе старый Яков, хоть и делает с нами щахер-махер. Кто мы в его глазах? Босяки одесские. А он скульптор, уважаемый человек. Принеси ему десять килограммов скифского золота – и то не увидишь Малку.

Шепсель грустно вздохнул:

– А другая мне не нужна, Лейба. Только ее и хочу, о ней дни и ночи думаю.

Брат поцокал языком.

– Знаю одно проверенное средство. Давай пойдем в кабак. Выпьем водки – и забудешь Малку хотя бы на время.

Шепсель махнул рукой, словно рубил воздух:

– А пошли.

Он отряхнул штаны, и братья зашагали к городу.

Когда закончилась вздыбленная раскопками земля, потянулись поля и огороды, на которых, как муравьи, копались жители города. Они неустанно сеяли, сажали и возделывали, а потом несли на рынок плоды своих трудов: огромные сахарные арбузы с желтыми и белыми боками, продолговатые дыни, сладкие как мед, желтую морковь, развесистую капусту, петрушку, лук, чеснок.

– Может, на ярмарку заглянем? – спросил Лейба, вытирая пот, градом катившийся с его загорелого лица. – Дед Петро горилку принесет. Ух и хороша у него горилка, враз тебе мозги прочистит.

Шепсель ничего не ответил, но покорно последовал за братом. Если бы они не знали, в каком месте обычно проводилась ярмарка, все равно отыскали бы ее по гулу. Она гудела, словно пчелиный улей, продавцы наперебой расхваливали товары, а придирчивые покупатели осматривали их и даже пробовали на зуб.

Очаковская ярмарка была похожа и не похожа на ярмарки, которые проводились по всей России. Крупные ярмарки продолжались долго: от двух недель и до полутора месяцев, и купить на них можно было что угодно. Здесь же работали балаганы, артисты развлекали публику песнями и кукольными представлениями, а стражи порядка наблюдали за всем, готовые пресечь любое нарушение.

Очаковская ярмарка не отличалась размахом и поэтому гудела всего неделю. Никаких балаганов и скоморохов здесь не было и в помине, зато, как скоморох, но с серьезным лицом, крутился красноносый урядник, и братья видели, как купцы совали ему в карман красные бумажки. Однако дармоглот свое дело тоже знал, и на очаковской ярмарке еще не было случаев воровства или хулиганства.

Как в других городах, это место играло важную информационную роль. Жители соседних деревень обменивались новостями, общались с торговцами из других городов, решившими привезти свои товары почему-то в этот забытый уголок.

Лейба, потянув воздух длинным носом, будто учуяв запах горилки, потащил брата на поиски деда Петра, и Шепсель не возражал, дал увлечь себя в веселый водоворот с шутками и песнями, но вдруг остановился как вкопанный.

У высокого рыжего парня, державшего короб с бусами, стояла Малка и выбирала товар. Парень, чмокая красными губами, расхваливал его, наклонившись к уху, шептал что-то красавице, и крупные завитки волос у виска трепетали от его дыхания.

Младший Гойдман сжал кулаки, ревность охватила его целиком, и если бы не Лейба, тоже увидевший эту картинку, он накинулся бы на рыжего торговца и извалял бы его в пыли.

– Тише, тише, брат, – прошелестел Лейба. – Он всего лишь хочет подороже продать товар. Он мало чем отличается от нас, разве продает товар помельче и подешевле. Пойдем купим горилку.

Шепсель выхватил свою руку из цепких мокрых ладоней Лейбы:

– Иди сам. Я подожду тебя здесь.

Старший Гойдман усмехнулся, показав желтые зубы, и растворился в толпе. Младший не отрывал глаз от красавицы. Рыжий прохвост таки всучил ей какое-то дешевое ожерелье, и Малка, украсив им свою нежную смуглую шею, пошла дальше по рядам, уже без интереса разглядывая товар.

Шепсель в три прыжка нагнал ее.

– Здравствуйте, – вежливо обратился он к ней, краснея (она всегда заставляла его смущаться). – Как поживаете? Увидев вас здесь, я не мог не подойти.

Красавица презрительно надула пухлые губки:

– И напрасно сделали. Шли бы своей дорогой.

– Очень трудно пройти мимо такой красавицы, как вы. – Он весь трепетал, как былинка на сильном ветру. – Я видел, вы купили бусы. Позвольте полюбопытствовать, зачем вы это сделали? Они дешевые и совсем не для вас.

Малка усмехнулась:

– А что для меня? Бриллиантовое ожерелье?

Шепсель щелкнул пальцами. Девушка, сама того не подозревая, направила разговор в нужное ему русло.

– Если вы согласитесь заглянуть ко мне в лавку, вы увидите кое-что достойное вас, – заговорил он торжественно и проникновенно. – И если оно вам понравится, я с удовольствием подарю вам.

Впервые в ее черных глазах-угольках загорелся интерес.

– О чем вы говорите, господин Гойдман?

Он подмигнул:

– Пойдемте, и вы сами все увидите.

Девушка заколебалась. С одной стороны, она хорошо помнила наказ дяди не общаться с братьями-мошенниками, но с другой – женское любопытство победило.

«В конце концов, – подумала девушка, – почему дядя сам с ними общается, если считает нечестными людьми?»

– Хорошо, господин Гойдман, – ответила Малка и опустила ресницы. – Я загляну к вам на минуточку. Только на минуточку – не больше. Вы же знаете, как к нашему общению относится Яков.

Лицо Шепселя озарила радостная улыбка. Первый шаг к сближению с красавицей был сделан, и, если он не допустит ошибки, она выйдет за него замуж.

Бросив многозначительный взгляд на Лейбу, выбиравшего чесночную колбасу к горилке, он провел девушку сквозь гудевший улей ярмарки, и вскоре они оказались в лавке.

Шепсель усадил ее в кресло, смахнув пыль с подлокотников, и попросил:

– Подождите меня пару секунд. Уверяю вас, вы не пожалеете.

Он бросился в чулан, где бережно хранил кольцо и серьги, и вскоре предстал перед гостьей, держа в вытянутых руках две коробочки из красного бархата.

– Соблаговолите принять от меня скромные подарки. – От волнения мужчина заговорил красиво, сам не ожидая от себя такого красноречия.

Малка сразу хотела отказаться, но старый знакомый – любопытство – не позволил ей этого сделать, и она, бережно приняв их в свои маленькие белые ручки, открыла сначала одну коробочку, с кольцом.

Шепсель отдернул запыленную занавеску, чтобы в комнату проник луч сентябрьского солнца, уже не такого яркого, как летнее, но позволявшего увидеть радугу бриллианта, и Малка вскрикнула от восхищения:

– Ах, как красиво!

Полюбовавшись кольцом, она положила его в коробочку и хотела поставить на стол, но Гойдман запротестовал:

– Зачем вы это делаете? Прошу вас, наденьте на палец.

Малка послушалась, кольцо на ее среднем пальце смотрелось как влитое, и Шепсель обрадовался, что угадал размер.

– Вот теперь поглядите, что в другой коробочке.

Бриллиантовые серьги поразили ее больше, чем кольцо. А когда Шепсель помог ей надеть их, она кинулась к зеркалу и прошептала:

– Какая прелесть!

– Вам действительно нравится? – Гойдман был доволен собой. – Тогда это ваше. В общем, я и не скрываю, что купил это для вас. Я знал, как относится ко мне ваш дядя, но надеялся, что однажды вы переступите порог моей скромной лавки.

Она покраснела.

– Господин Гойдман, я не могу это принять. Мне придется объяснять моему дяде, откуда у меня такие вещи.

– Это действительно серьезно, когда незнакомый молодой человек дарит драгоценности девушке, – согласился Шепсель. – Но когда жених преподносит это своей невесте – что здесь плохого?

Она с изумлением посмотрела на него, ожидая шутливой улыбки, но антиквар был серьезен.

– Я несколько раз просил вашей руки у Якова. Но старый пройдоха считает, что я недостаточно хорош для вас, что вы выйдете замуж только за наследного принца. – Он вздохнул и приложил руку к сильно бьющемуся сердцу. – Да, я согласен с ним, вы достойны быть королевой. Но давайте рассуждать здраво: в наших краях вам не найти человека, который осыпал бы вас золотом. Кроме меня.

Малка захлопала длинными ресницами и переспросила:

– Кроме вас?

– Да, кроме меня, – повторил Гойдман более твердо. – Я богат и готов тратить деньги только на вас. У вас будет самое дорогое меховое манто, самые крупные бриллианты, платья мы закажем из Парижа. Мои деньги удовлетворят любое ваше желание. И при этом я требую взамен немного любви.

Она молчала, пораженная таким пылким признанием.

– Сам я люблю вас безумно, – продолжал Шепсель и вдруг упал на колени и обнял ее ноги. – Я думаю о вас день и ночь, вы вошли в мое сердце и душу, я не могу без вас жить. Малка, прошу вас, не убивайте во мне надежду.

Он опустил голову, а девушка, зардевшаяся, как мак, теперь уже по-другому смотрела на торговца антиквариатом. Его пылкость передалась и ей, и она почувствовала желание обнять его, сказать что-нибудь хорошее. Ну почему дядя не хочет, чтобы она общалась с господином Гойдманом? Он молод, привлекателен, богат и вполне достоин ее семьи, хотя старый Яков и говорит, что братья Гойдман не весть какое сокровище.

– Вы станете моей женой? – Шепсель по-прежнему не поднимал голову, и она прикоснулась тонкими пальчиками к его волосам.

– Дядя никогда не согласится.

– Что мне дядя? – воскликнул мужчина и вскочил на ноги. – Я женюсь на вас, а не на вашем дяде. В конце концов, мы можем убежать с вами в Одессу и там пожениться. А когда вернемся сюда, что сможет сделать ваша семья? Что ей останется сделать? Только благословить на счастливую семейную жизнь.

Малка вздохнула:

– Это неправильно. Так нельзя.

– Ну почему? – Шепсель взял ее за руку, почувствовав, как она пылает. – Многие так делают. Или вы считаете, что я недостоин вас?

– Да нет, конечно же, достойны, – Малка закусила губу, – но так не принято, и вы сами об этом знаете. Давайте я еще раз попробую поговорить с дядей. – Она сняла с себя украшения и положила их в коробки. – Обещаю, если мне не удастся уговорить дядю и тетю, я что-нибудь придумаю.

– О, моя королева! – Он хотел снова опуститься на колени, но девушка остановила его:

– Прошу вас, не нужно, господин Гойдман. Мне пора. Если кто-нибудь заметит, что я была у вас в лавке одна и расскажет дяде, разговора с ним не получится.

Лицо Шепселя приняло покорное выражение.

– Идите, любовь моя, – грустно сказал он, – мне не хочется вас отпускать, но другого выхода нет. Бросьтесь к ногам Якова, умоляйте его и возвращайтесь сюда с хорошей вестью. Одному богу будет известно, как я стану ждать вас, молиться за вас и переживать.

Ему хотелось схватить ее в объятия, но он не посмел этого сделать. Ее полные губы, волнистые мягкие волосы, глаза Мадонны – все сводило с ума.

– До свидания, господин Гойдман. – Стоя на пороге, Малка махнула ему на прощанье и улыбнулась. – О моем разговоре с дядей вы узнаете сразу.

– Я так надеюсь. – Шепсель снова приложил руку к сердцу, но девушка уже упорхнула, словно яркая птичка.

Мужчина подошел к окну и задернул занавеску, оставив лишь маленькую щелку. Настырный солнечный луч будто не хотел покидать лавку, бился в щель, на нем словно оседали пылинки, кружившиеся по помещению, но Шепсель ничего не замечал.

Свет раздражал его, и он опустился в кресло, прикрыв рукой глаза. В такой позе и застал его Лейба с двумя бутылками горилки в руках и кругом чесночной колбасы в кармане брюк.

– Шо, братишка, ушла твоя краля? – Он бросил все на стол. – И черт с ней. Давай поедим.

Шепсель отнял руку от побледневшего лица и сжал кулаки.

– Никогда не говори ничего плохого об этой женщине, – прошептал он. – Слышишь? Никогда, или я превращу твой длинный еврейский нос в кровавую кашу.

Лейба осекся. Брат давно уже не разговаривал с ним в таком тоне.

– Да пожалуйста. – Он достал из кармана нож, вытер о штаны и принялся резать колбасу. – Не хочешь – вообще можешь ничего не рассказывать.

– Она должна поговорить с Яковом. – Младший Гойдман понимал, что не сможет носить все в себе – слишком тяжел груз. – Лейба, прости меня и помолись со мной. Малка должна быть моей.

Глава 16

Дивногорск, наши дни

Игорь шел по освещенной ранним летним солнцем улице и подставлял бледное лицо слабым лучам. Он думал о незнакомой женщине, так неожиданно пожалевшей его и даже предложившей кров, а также о том, что она, вероятно, не раз пожалела о своем поступке, хотя из ее квартиры действительно ничего не вынесешь.

В общем, ворам там не поживиться, а он не вор и ни словом не обманул ее.

Ну, почти не обманул, если уж быть таким точным. Мужчина действительно расстался со своей женой несколько лет назад, оказавшись вдруг в однушке на окраине города, только супруга Валентина подала на развод, потому что ей надоели его бесконечные пьянки и измены.

Не было ни одной стюардессы, к которой не приставал ее благоверный. Одна, совсем молоденькая, даже пожаловалась на него дирекции. Его вызвали, пожурили – и только, тогда этому не придали особого значения. Все знали: Игорь классный летчик и способен посадить самолет без сучка без задоринки в самых сложных условиях.

Да, начальство к нему благоволило, его собирались сделать командиром экипажа, но тут вмешался завистник Шурка Остряков, маленький остроносый тип с прилизанными мышиными волосами, который и спровоцировал эту проверку, хотя ни один человек не сказал ему об этом.

Игорь знал: он не ошибается. Шурка не обладал его талантами, но ему не терпелось занять его место – и, скорее всего, он его получил.

В тот злополучный день Шурка сам вынудил его выпить, сказав, что его жена родила (позже выяснилось, что это ложь). Остряков и сам хорошо приложился к бутылке, только в тот день никуда не летел, и отдуваться пришлось Игорю. Он знал: если бы на днях не произошла страшная трагедия с самолетом их авиакомпании, ему все сошло бы с рук. Но, как назло, он попал под раздачу, и дирекция не без сожаления указала ему на дверь, лишив таким образом средств к существованию.

Нет слов, его прежние начальники поступили гуманно: они заставили его написать заявление по собственному. Однако он прекрасно знал, что сарафанное радио, главную партию в котором будет исполнять Остряков, разнесет это по всей планете, и ни одна уважающая себя компания не возьмет его на работу.

Оставалось уповать только на частные самолеты, но это не постоянный заработок. К тому же в их городе они приземлялись довольно редко…

– Борисов, ты ли это? – раздался знакомый голос его коллеги, Витьки Плотникова, командира экипажа, больше всех сокрушавшегося после ухода Игоря. – Ты, собственной персоной. Ну, как поживаешь?

Мужчины обнялись, и Игорь горестно вздохнул:

– Угадай с трех раз.

Приятель пристально посмотрел на него:

– Догадываюсь, что переживаешь не лучшие времена.

– Это еще мягко сказано. – Борисов нервно глотнул. – Скажи, это ведь Шурка подстроил? Он всегда завидовал мне.

Плотников отвел глаза:

– Я не в курсе.

– Да нет, даже я в курсе, – усмехнулся Игорь. – Сволочь этот Остряков. Так ему и передай при случае.

– Дирекция никогда не назначит его командиром экипажа, – твердо сказал Виктор. – Ему до тебя как до луны. Но ты так и не ответил, чем планируешь заняться. Пробовал устроиться в другие компании?

Игорь улыбнулся ехидно, зло:

– И об этом меня спрашиваешь ты? Тебе ли не известно, что ни одна приличная организация не возьмет меня. Уж Остряков постарается.

– Тогда попробуй устроиться не летчиком, хотя бы на время, – посоветовал Плотников. – Глядишь, об этой истории забудут, и тебя опять возьмут к нам.

– Ты всегда был оптимистом. – Игорь почувствовал, что завидует Витьке, и вовсе не белой завистью. – Ладно, Витек. Телефон мой ты знаешь. Если что подвернется… Мало ли, как бывает в жизни. Вспомни о друге, который стал жертвой одной сволочи.

– Обязательно, – ответил Плотников, и Борисов знал, что это не пустые слова. Кто-кто, а уж Витька не бросал их на ветер.

– Тогда до связи. – Игорь шутливо взял под козырек и поклонился.

Но ему не было весело. Он представлял, как Плотников сейчас сядет в свой черный «Фольксваген» и поедет в аэропорт… И от этой мысли на душе скребли кошки.

Постоянно думая об этом, он сам не заметил, как добрался до своей квартиры и нехотя повернул ключ в замке.

Игорь знал, что его ждут густая серебристая пыль, мусор на ковре и грязные полы. Оказавшись в темном коридоре, он с досадой бросил ключи на старую тумбочку, доставшуюся от матери, и присел на не менее старый стул, скрипнувший от досады. Пальцы тут же погрузились в пыль, снегом посыпавшую поверхность тумбочки, и Игорь брезгливо поморщился.

Убираться не хотелось, впрочем, он никогда не утруждал себя уборкой. Достаточно было снять женщину на ночь или на несколько дней – и она, видя себя женой летчика, мыла, скребла, полировала…

Но Игорь ни с кем не хотел связывать жизнь, и все его дамы уходили несолоно хлебавши.

Мужчина вспомнил о новой знакомой.

«Точно, эта, как ее, Лиза, кажется, она же уборщица, – подумал он. – Она предоставила мне кров. Почему бы ей не помочь с уборкой? Думаю, она будет рада. Кажется, эта Лиза не на шутку запала на меня».

Эта мысль улучшила настроение, и Игорь, вытерев пальцы об обивку стула, поднялся и, не зайдя в комнату, вышел из квартиры без сожаления. Это было холодное жилье, без воспоминаний, и он возвращался сюда только потому, что идти больше некуда.

Мужчина с удовольствием погремел ключом от квартиры Лизы. Женщина не нравилась ему, и он подумал: если придется ложиться с ней в постель, он сделает это. Другого выхода нет. Стиснет зубы – и…

Ему еще не приходилось спать с теми, кто совершенно не вызывал никаких эмоций. Эта серая мышка никогда не возбудит его, однако сейчас она нужна ему, и придется потрудиться.

Он в сердцах хлопнул дверью подъезда, на которой жильцы не сподобились поставить кодовый замок, и под недовольные взгляды вездесущих бабуль, чинно восседавших на скамейке, направился к остановке.

По дороге Игорь купил газету и прочитал объявления, чтобы успокоить свою совесть. Как всегда, требовались грузчики, водители, курьеры…

Разумеется, никто никогда не даст объявления о хорошей работе: ее не ищут в газетах, обычно она сама находит людей по знакомству.

Борисов с досадой бросил газету в урну и зашагал к дому Лизы. Завтра, когда она вылижет его квартиру, нужно дать объявление о сдаче. Конечно, это небольшие деньги, но все-таки…

Глава 17

Очаков, 1891 г.

Дом, в котором жил старый Яков, напоминал дома на Молдаванке: одноэтажный, приземистый, загроможденный голубятнями, телегами. На веревках раскачивалось стираное-перестираное белье, на лавочке сидели старожилы – старики и старухи – и обсуждали все события города. Грудастые полные женщины, разгоряченные жарой, прятали от солнца розовощекие лица. Чумазые дети копались в пыли, будто в песке, пытаясь слепить из нее подобие домов. Из окон второго этажа доносились крики младенца и недовольное ворчание его бабки, старой носатой Самуиловны.

Когда Малка вошла в распахнутые ворота, красная, распаленная пылкими признаниями, они проводили ее недобрыми взглядами и хмыкнули.

– Хороша девка, прямо червонец, всем нравится, – прошамкал девяностолетний Мойша, в прошлом известный портной.

– Кому таки достанется, – буркнула старуха Мара, поправляя сухой рукой космы седых волос. – Яков прочит ей в женихи короля.

– В Очакове нет королей, – усмехнулся Мойша и поцокал языком. – Надо ехать в Одессу. Там, говорят, короли. Да только нужна им племянница кладбищенского скульптора?

Последние слова донеслись до маленького, прикрытого крупными завитками уха Малки, и она, гордо выпрямив спину, поднялась по ступенькам и постучала в дверь.

Тетя Сарра, толстая, тяжело передвигавшаяся, сто килограммов потного мяса, с каждым годом набиравшая по килограмму, еле передвигавшаяся по дому, но упорно не желавшая отказаться от сладостей и мучного, открыла ей.

– Что купила на ярмарке? – поинтересовалась женщина, посверкивая семитскими глазами.

– Бусы. – Малка указала на дешевое украшение, обрамлявшее ее лилейную шейку.

– Красиво, – кивнула Сарра и позвала: – Садись обедать. Мы не начинали, потому что ждали тебя.

Девушка прошла к столу. Сегодня его украшением была фаршированная рыба – любимое блюдо дяди Якова, уложенная на серебряное блюдо, в рамке из отварного картофеля. Если на столе была рыба, то по законам кашрута мясные блюда тетя не готовила, хотя мясной рулет могла есть каждый день.

Малка села на свое место (дети Якова обзавелись семьями и переселились в Одессу), и тетя Сарра по старой привычке сама наполнила тарелку племянницы.

– Ешь, дорогая. И обязательно попробуй халу.

Малка кивнула, потянулась за халой – плетеным хлебом, – взяла вилку и стала аккуратно отламывать небольшие кусочки сочной рыбы.

– И цимес бери, – напутствовала Сарра, полное лицо которой лоснилось от пота. – Удачный цимес получился, Яков слюни глотал, пока я готовила.

– Спасибо, тетя.

За столом воцарилось молчание. Малка давно усвоила, что для дяди поглощение пищи – священнодействие и его ни в коем случае нельзя было отвлекать разговорами.

Кроме цимеса, тетя подала еще одно сладкое блюдо – тейглах – шарики из теста, сваренные в сахарном сиропе. Запотевший кувшин с яблочным компотом постепенно пустел.

Наевшись, Яков довольно крякнул, вытер лоснившиеся губы тыльной стороной ладони и, встав, пошатываясь, поплелся к своему любимому старому креслу, в котором предпочитал немного подремать после обеда.

Сначала Малка решила дать ему поспать, но потом подумала, что сейчас, после вкусного обеда, Яков настроен более доброжелательно, и поэтому, собравшись с духом, решила с ним поговорить.

Она присела на стул возле кресла и улыбнулась:

– Дядя, сегодня на ярмарке я встретила Шепселя Гойдмана.

Яков уронил газету, которую намеревался просмотреть перед сном, и повернулся к племяннице:

– Шепселя? И шо ты имеешь мне сказать?

– Он давно просит моей руки, – воспоминания о золотых украшениях с бриллиантами придали смелости. – Дядя, кажется, я люблю его и хочу выйти за него замуж.

– Что? – Яков вскочил так стремительно, что с длинного носа слетели очки. Толстые стекла, к счастью, выдержали удар о пол, и старый еврей, подняв их, вытер о рубашку и снова напялил на нос. – И ты смеешь мне об этом говорить? Ты выйдешь за своего Шепселя только тогда, когда река Нил, по берегам которой долго скитался твой многострадальный народ, потечет в обратном направлении.

Малка покраснела – скорее от гнева, чем от смущения.

– За что вы его не жалуете?

Яков хотел накричать на племянницу, прекратить этот раздражавший его разговор, сразу отбивший желание подремать, но, увидев необычный блеск в ее волнующих глазах, взял себя в руки и произнес по возможности мягко:

– Милая девочка, поверь, я давно живу на белом свете и научился разбираться в людях. Шепсель не любит тебя.

– Это неправда! – Губы девушки дрожали, на гладком лбу выступила испарина. – Он любит, любит, любит. – Она топнула ножкой, маленькой, изящной.

Старик покачал головой:

– Он видит тебя, но его привлекает не то, что в тебе действительно прекрасно, и не то, в чем действительно состоит смысл любого брака. Я наблюдал, как он смотрел на тебя. Ты ему желанна, это правда, и он, думая о тебе, лишился покоя и здравого смысла. Его привязывает к тебе жгучая любовь, которая ни с чем и ни с кем не желает считаться. А это значит, что он любит не тебя, а самого себя, свои желания, свои вожделения. Поверь, девочка, только ради этого он просит твоей руки. Такая любовь бесплодна и тщетна. Про нее говорят, что она не имеет корней, поэтому и вырасти из нее ничего не может. Ее нужно страшиться, а не лететь слепо, как бабочка на огонь. Вот почему я против такого брака.

Малка расхохоталась:

– Все это ваши байки. Весь Очаков говорит, что вы прочите меня за короля или принца. И поэтому весь Очаков смеется над вами. Племянница кладбищенского мастера никогда не выйдет замуж за знатную особу.

Яков в волнении снял очки дрожавшими руками и положил их на столик.

Девушка увидела, как в его выцветших глазах с покрасневшими белками блеснули слезы.

– Про принца или короля – это для красного словца. – Он грустно улыбнулся. – Пока еще меня не коснулось безумие, и поэтому я прекрасно даю отчет всему, о чем говорю. Разумеется, речь не идет о монаршей особе. Речь идет о человеке, который полюбит тебя по-настоящему, сделает своей королевой.

– Но Шепсель любит меня. – Малка топнула ногой и бросила: – Если вы не отдадите меня за него, я уйду из вашего дома.

– И тем самым опозоришь нашу семью, – буркнул Яков и впервые почувствовал страх.

Он понял, что давно потерял влияние на племянницу и она способна сбежать с этим прохвостом, опозорив себя на веки вечные. Мастер знал, что именно на такой шаг и станет подбивать ее Шепсель.

Бедняга подошел к окну, обхватил руками седую голову и застонал, как раненый волк. Гойдман не отступит, он станет преследовать девушку, дарить ей дорогие подарки (Яков был уверен, что хитрый мошенник уже начал обольщать неопытную Малку) и в конце концов добьется своего. Что же делать, что делать, как не дать дьяволу погубить его девочку?

– Мне нужно подумать. – Он повернулся к племяннице, стоявшей посреди комнаты с горевшими глазами. – Дай мне несколько дней.

Малка усмехнулась про себя, поняв, что победила.

– Я даю три дня, – гордо заявила она и тряхнула головой. – Иначе…

Яков кивнул, ничего не ответил, вышел в соседнюю комнату, опустился на старый вытертый коврик и принялся неистово молиться.

Через три дня, похудевший и осунувшийся, он дал согласие на свадьбу с Гойдманом.

Глава 18

Дивногорск, наши дни

Время шло, квартира была сдана, а они продолжали жить вдвоем и потихоньку узнавать друг друга.

Когда она вечером возвращалась с работы, уставшая, с тусклым взглядом, он готовил ужин, обычно незатейливый, и с радостью смотрел, как Лиза с жадностью ест жареную картошку с луком.

– Довольно вкусно, – говорила она, опустошив тарелку. – Где ты научился готовить? Ты же постоянно летал.

– Еще в студенческие годы, – пояснил Игорь. – В общежитии. Никто не хотел готовить, и пришлось это делать мне. Знаешь, сие занятие мне понравилось, и я неплохо преуспел.

– Если бы у нас были деньги, мы бы могли открыть ресторанчик, – задумчиво проговорила Лиза, подпирая рукой подбородок. – Я тоже хорошо готовлю, и моя мечта – готовить для людей. В свое время муж был категорически против как моей учебы, так и работы. А потом, когда он меня бросил и я пошла по кафе и ресторанам, у меня везде просили диплом.

Он усмехнулся:

– Странно все это, правда? Я понимаю, когда диплом требуют у летчика. Но у повара? Сколько раз меня кормили отвратительной пищей, и я задумывался, где эти повара учились готовить. Интересно, почему кафе и рестораны не дают испытательный срок?

Лиза пожимала худыми плечами:

– Не знаю.

Он подошел к ней и сжал ее острые локотки:

– Знаешь, ты вселила в меня уверенность. Я не сомневаюсь, что когда-нибудь у нас будут деньги. И вот тогда мы откроем ресторан. Или ты откроешь его, а я буду летать. Я все не расстаюсь с этой мыслью.

Лиза хотела спросить, представляет ли он свое будущее вместе с ней, но постеснялась. В конце концов, какая разница?

– Ты часто упоминаешь о своем муже. – Он резко сменил тему. – Кем он был? Расскажи, если не секрет.

Лиза смутилась:

– Я бы не хотела… Кроме того, его фамилию ты слышал не раз. Он баллотируется в губернаторы.

Игорь расхохотался так, что на столе зазвенела посуда.

– Сдается мне, что он бывший бандит. Ну что, я угадал?

Лиза промолчала.

– Значит, угадал. – Игорь кивнул. – Что ж, тогда мне тебя очень жаль. Я слышал о бандитских браках. Он бил тебя, не правда ли?

Она опустила глаза и стала внимательно рассматривать маленькое желтое пятнышко на белой старой скатерти.

– Ты была ему нужна, пока он числился в обычных рэкетирах, – продолжал Игорь безжалостно. – А потом, когда ему удалось подняться, просто выгнал тебя вон, наверняка припомнив тебе отсутствие образования. Ну что, я прав?

Она кивнула. В конце концов, Игорь все узнает. Какая разница когда?

– У меня нет к нему претензий, – прошептала женщина. – Во всяком случае, я не оказалась на улице. Он купил мне эту квартиру.

– Какое благородство! – Мужчина хлопнул в ладоши и тут же смутился: – Извини.

В ее синих глазах-озерах блеснули слезы.

– Не надо быть таким жестоким.

– Я же сказал – извини.

Он подошел к ней, обнял и вдруг припал к ее тонким неаппетитным губам. Лиза сначала опешила, попыталась его оттолкнуть, но потом притянула к себе, прижимаясь к его сильному горячему телу, и мужчина, подняв ее на руки, понес в спальню.

Они лежали на прохладных простынях, насладившиеся любовью, и каждый думал о своем.

Лиза – о том, что в ее жизни наконец появился мужчина, а Игорь – о том, что когда-нибудь с этой женщиной придется расстаться, потому что в постели она оказалась такой же скромной и неизобретательной, как в жизни.

Эти мысли не приносили удовольствия. В принципе Игорь не был эгоистом и умел ценить добро. Вот почему он очень жалел, что женщина оказалась не в его вкусе. Можно было бы продолжить. А так…

Почувствовав, что краснеет от стыда, Игорь дал себе слово уйти от Лизы только тогда, когда отблагодарит ее за все, когда она ни в чем не будет нуждаться и не заметит его ухода.

– Тебе было хорошо со мной? – спросил он и сморщился, будто схватив кусок лимона без сахара.

Вопрос казался ему банальным и пошлым, но женщина не понимала и не видела ничего.

– Я почувствовала себя счастливой впервые за многие годы.

А потом они снова говорили. Лиза рассказывала о своем детстве и неожиданно разоткровенничалась, вспомнив о знакомстве с Сергеем.

– Он взял меня девушкой, пусть и в привокзальной гостинице, – вздохнула она. – А потом всю жизнь считал проституткой. Считал, а я хранила ему верность и до тебя не знала других мужчин.

– Он сволочь, – буркнул Игорь. – Я никогда так не поступлю. Я тебя не брошу.

Голос его сорвался: тяжело было так врать.

– Ты хочешь ресторан, и ты его получишь. – Игорь закашлялся, прикрыв рот рукой. – Во всяком случае, я все для этого сделаю.

Лиза рассмеялась:

– Где же мы найдем эти проклятые деньги? Ты предлагаешь ограбить банк?

Он придвинулся к ней и обнял:

– Не надо так банально мыслить. Я обязательно что-нибудь придумаю. А пока… Деньги от сдачи квартиры нам помогут, правда?

– Ну разумеется. – Она обхватила его за шею.

Глава 19

Очаков, 1892 г.

Малка, худая и бледная, в старой штопаной кофточке и такой же юбке, шла по узкой пыльной улице Очакова, пряча глаза от назойливых взглядов прохожих.

Ей казалось, что весь город знает о ее семейной жизни и смеется над ней и над ее дядей, мечтавшем о королевской участи для своей племянницы.

Королевской жизни не получилось. Женившись на ней, Шепсель баловал молодую жену полгода, покупая ей дорогие платья и украшения (о меховом манто и новом жакете скромно забыли). Потом он в одночасье сделался скупым, расчетливым дельцом и выдавал жене крохи, на которые она должна была ухитриться купить хорошие продукты на рынке и приготовить сносный обед, чтобы угодить суженому и его тупому братцу.

Сначала Малка пробовала скандалить, напоминала о его обещаниях перед свадьбой разодеть ее как птицу колибри, но Гойдман лишь кривил тонкие губы и презрительно отвечал, что для него наступили не лучшие времена.

Если бы она поняла, чем они занимались с ее дядей и на чем делали неплохие деньги, но этот бизнес пришлось оставить.

Студент, длинноволосый Семен, был прав насчет своих познаний в древнегреческом. Нашлись дотошные покупатели, которые понесли плиты и обломки колонн с причудливыми надписями знатокам языка, и те отыскали ошибки в падежах. Разгневанные клиенты били «антиквариат» у лавки Гойдманов, и бледному Шепселю ничего не оставалось, как разводить руками и неубедительно оправдываться: мол, и среди древних греков были не очень грамотные люди.

Почему же господа считают, что он обманывает их? Может быть, древние греки и сделали эти нелепые ошибки?

Больше всего над такими объяснениями смеялся антиквар Штерн, считавшийся самым знающим в городе (и это было странно, потому что он учил невежественного Гойдмана разбираться в антиквариате и давал ему книги).

– Да разве братья Гойдман антиквары? – Он хихикал, издавая звуки, напоминавшие икоту. – С двумя классами и четырьмя коридорами? Поверьте, они едва умеют читать и писать на родном языке, где уж им разбираться в антиквариате? Если они и прочитали книжку, то это был «Талмуд» в синагоге.

Шепсель злился на Штерна, но сделать ничего не мог. Клиенты отскакивали от него, как мячи от стенки, деньги перестали течь рекой. Старый Яков и студент отказались с ним работать – они узнали, что львиную долю прибыли братья брали себе, оставляя им крохи, что было сущей правдой, и Гойдманы доедали старые запасы.

К сожалению, Малка не хотела этого понимать. Ее жизнь без нового жакета и манто стала серой и бессмысленной, и молодая жена почувствовала к мужу острую неприязнь, считая его грубым, неотесанным, необразованным мужланом, к тому же еще и жадным, и мучительно размышляла о том, что делать ей, такой несчастной и обманутой в своих надеждах.

Женщина подошла к лавке ювелира и вздохнула: еще совсем недавно Шепсель дарил ей кольца, обещал красивое колье…

Прижавшись к стене, чтобы ювелир Кохман, знакомый Шепселя, ее не увидел и не стал показывать товар (это ранило бы ее сердечко), она жадно разглядывала дорогую брошь, усыпанную маленькими сверкающими бриллиантами, которую держала в руках полная дама в нарядном черном платье.

– Любуетесь? – Она вздрогнула, услышав знакомый голос, и повернула голову.

Богатей, торговец, коллекционер и нумизмат Адольф Фришин стоял перед ней, стройный, высокий, с ниточкой черных усов над верхней губой, в шикарном костюме, делавшем его похожим на барина (про него говорили, что денег куры не клюют и он может купить половину города), и восхищенно улыбался.

– Извините, кажется, я вас испугал.

Малка заморгала.

– Нет, господин Фришин, я хотела зайти в лавку и… – Голос ее дрогнул, и женщина всхлипнула, изо всех сил стараясь держать себя в руках.

Сейчас этот богач посмеется над ней, как смеялся над ее мужем, наверняка ведь смеялся. Разве не всему городу известно о его махинациях? Знает ли этот лощеный господин, что в ее семье нет денег на дорогие украшения?

Она отвернулась к стене и побледнела.

На ее удивление, мужчина взял ее под руку и заглянул в огромные черные глаза, полные слез.

– Вы плачете? – спросил он нежно. – Прошу вас, не делайте этого. Слезы лишь прочертят морщины на вашем хорошеньком личике. – Он наклонился к ней, вдыхая терпкий аромат мягких волос. – Скажите, я могу что-нибудь сделать для вас?

Малка замотала головой и вдруг зарыдала.

Адольф растерялся (женские слезы всегда приводили его в растерянность), но быстро овладел собой и потащил ее в маленький сквер за домом.

– Вы знаете, как жители нашего города любят сплетни, – шепнул он в маленькое ухо, покрытое завитками, вдыхая тонкий запах духов. – Вы не должны этого делать.

Усадив бедняжку на скамейку, Фришин вытащил из кармана чистый, выстиранный до скрипа носовой платок и протянул женщине:

– Вытрите слезы. И, умоляю вас, не плачьте. Я давно наблюдаю за вами и знаю всю вашу историю. Старый Яков был против вашего брака, и верно: господин Шепсель вам не подходит. Что он и что вы? Ваши родственники видели, что вы не будете с ним счастливы. Конечно, зря вы не послушали дядю, но ведь сердцу не прикажешь, верно? А Гойдман наверняка подкреплял слова подарками. А потом посадил вас на хлеб и воду. Оно и понятно. Откуда у него столько денег, чтобы обеспечить вам безбедную жизнь?

Малка кивнула:

– Да, это правда. Он говорит, что для нас настали трудные времена.

– Вот видите… – Фришин презрительно скривился. – И эти трудные времена такие, как он, переживают очень часто. У него нет счета в банке, и все доходы зависят от того, сколько он заработает на перепродаже антиквариата.

Малка закрыла лицо руками и прошептала:

– Что же мне делать? Ох, господин Фришин, если бы вы знали, как эти трудности изменили Шепселя! Он стал раздражительным, грубым, жадным… Что же мне делать, как дальше жить?

– Вы можете вернуться к дяде, – невозмутимо посоветовал Фришин, подергивая усы, – а можете снова выйти замуж. Я рекомендовал бы вам второе, потому что достойный муж обеспечил бы ваше достойное существование.

Женщина наморщила лоб. Она вдруг подумала, что этот богатый и уверенный в себе мужчина прав. Зачем мучиться с человеком, который тебя не любит и которого не любишь ты? Но кто достоин стать ее новым мужем?

Фришин словно прочитал ее мысли.

– Как вы знаете, я довольно состоятельный человек, – начал он ласково. – У меня есть деньги, и я могу потратить их на любимую женщину. Она будет одета лучше всех в Очакове. Мой источник денег, в отличие от Гойдманов, не иссякнет. Я богат, и это не секрет для жителей города.

Малка покраснела, она понимала, к чему он клонит, но ничего не отвечала.

– Вы, наверное, понимаете, зачем я все это говорю. – Лицо Фришина с правильными резкими чертами приняло просительное выражение. – Я без ума от вас, Малка. Я давно люблю вас. Сколько раз я ругал себя за то, что позволил Гойдману опередить себя и взять вас в жены! Я должен был сказать вам и вашему дяде о своей любви, и мы бы давно были счастливы. Малка, сам бог хочет, чтобы мы были вместе. И сейчас он дает нам шанс. Неужели мы не воспользуемся им?

Он затрепетал от волнения и страсти, и его чувства передались женщине.

Ей снова захотелось поклонения, любви и, конечно, денег. Она чуть не ответила согласием, но вовремя спохватилась, боясь, что богач плохо о ней подумает:

– Господин Фришин, я порядочная женщина.

– Я в этом нисколько не сомневаюсь. – Адольф улыбнулся ласково и немного грустно. – У вас есть право выбора, я оставляю его за вами. Когда вы подумаете и решите для себя, чего хотите, думаю, дадите мне знать. Я буду ждать.

Женщина покачала головой и, с трудом поднявшись, побрела домой.

Ее худенькая фигурка выражала отчаяние, и Фришин понял, что его мечта сбудется, возможно, очень скоро.

Глава 20

Дивногорск, наши дни

Дни летели за днями, они вместе ели и вместе спали, знали друг о друге почти все, Лиза продолжала работать уборщицей, мечтая о собственном кафе, а Игорь думал день и ночь, где бы раздобыть деньги. Только большие деньги, потому что маленькие у них были.

Он понимал, что для таких, как он, сорвать огромный куш было возможно, только совершив мошенничество, и думал об этом тоже. Но в голову, как назло, лезли банальные вещи: захватить инкассаторскую машину каким-нибудь экстравагантным способом, доселе не описанным ни в одной книге, сделаться хакером и стащить миллионов этак сто у доверчивых вкладчиков какого-нибудь банка.

В детективах, правда, описывается более законный способ получения больших денег – женитьба на дочери денежного мешка. Но какой богач захочет выдать за него свое чадо? Надо быть реалистом.

Однажды, блуждая по серым горячим улицам города, он купил газету, чтобы от скуки еще раз просмотреть объявления о работе.

В газетенке печатали не только объявления, за счет которых она еще держалась на плаву, но и городские новости, и Игорь с удивлением узнал, что их единственный музей в городе готовится принимать драгоценности Лувра. Самолет с ними ждали со дня на день, билеты уже раскупили, но летчик решил во что бы то ни стало приобрести два и сводить свою новую пассию полюбоваться музейными редкостями. Это все равно что слетать в Париж.

Он уверенно зашагал к кассе музея, где пропахшая нафталином кассирша безапелляционно заявила, что билеты на выставку проданы.

Борисов сунул ей две тысячи сверх положенных пятисот рублей.

Сморщенная, в коричневых пятнах рука сгребла их, и кассирша сказала надтреснутым голосом:

– Считайте, что я вас запомнила. Приведете своего друга или подругу – пропущу.

Он даже не поинтересовался гарантиями – такие древние старушки не обманывали.

А вечером Игорь обрадовал Лизу, бросившуюся ему на шею:

– Милый, любимый, спасибо тебе. Сергей никогда, никогда меня никуда не водил.

Он смутился:

– Да ладно, это ерунда. У тебя есть красивое платье?

Лиза нервно заморгала. За столько лет она, никуда не выходившая, не думала о своем гардеробе.

– Значит, нет? – удивился Игорь и вдруг ободряюще улыбнулся. – У меня отложено кое-что. Сию минуту пойдем в магазин и все купим.

Женщина прижалась к нему:

– Милый, милый… Я люблю тебя…

Ее горячее дыхание обожгло ему щеку. Прикосновение ее губ не сводило с ума, как было с его женой и с другими женщинами, даже проститутками. С ней было удобно, комфортно – и только. Пусть она подольше об этом не узнает.

– Поедем в торговый центр возле кинотеатра «Россия», – распорядился мужчина. – Моя женушка говорила, что там самые модные бутики.

Лиза радостно закивала:

– Да, и мой Сергей… – Она вдруг прервала сама себя и побледнела. – Неприятно вспоминать прошлое. Но с прошлым покончено.

– Вот именно. – Игорь потянул ее к двери, и вскоре они уже ловили такси.

Шофер, всю дорогу рассказывавший несмешные анекдоты, подвез их к самому входу, и они вошли в святая святых моды – по длинному коридору тянулись магазины. Выставочные манекены предлагали одежду всех видов и мастей.

Лиза выбрала третий по счету магазин и бросилась к платьям, горделиво висевшим на плечиках.

– Смотри, какая прелесть! – Она выбрала малиновое, с кружевным верхом. – Кажется, мой размер. Я в примерочную, ладно?

Он кивнул, уверенный, что никакое платье не сделает королеву из серой мышки, но ошибся.

Через две минуты Лиза вышла гордая, с высоко поднятой головой. Малиновое платье плотно облегало девичью фигурку с красивыми формами, и летчик подавился слюной и закашлялся от удивления.

Женщина преобразилась, и преобразилась если не в королеву, то в принцессу точно. Теперь ее портили только тусклые мышиные волосы, но парикмахер мог любезно исправить этот недостаток и к тому же сделать из куцего хвостика красивую прическу.

– Как тебе? – спросила она, не замечая произведенного впечатления и вертясь перед ним, как девчонка, примерявшая платье перед выпускным вечером.

– Ты сногсшибательна, – выдохнул Игорь. – К тому же у тебя прекрасный вкус. Ты краем глаза заметила то, что тебе чертовски идет. Разумеется, мы берем это милое платье.

Лиза посмотрела на ценник и всплеснула руками:

– Нет, Игорь, нет, оно такое дорогое!

– А дешевое не для тебя. – Он подмигнул. – Беги переодевайся. – Мужчина повернулся к хорошенькой рыжей продавщице, подумав о том, что она похожа на Джулию Робертс и, если бы не Лиза, он обязательно назначил бы ей свидание. – Мы берем эту малиновую прелесть.

Девушка послала ему самую любезную улыбку:

– Прекрасный выбор.

Лиза вышла из примерочной, счастливая, раскрасневшаяся и удивительно похорошевшая.

Игорь, уже расплатившийся, ждал, когда завернут платье, а потом повел свою спутницу на второй этаж, где находился салон красоты.

Лиза перекочевала в руки парикмахера – парня явно из меньшинств, знающего свое дело (администратор шепнула, что им повезло: к Владику обычно очередь по записи, но сегодня это время свободно, потому что клиентка заболела).

Владик долго колдовал с мышиными волосами, потом ловким движением смешал краску, как заправский художник, покрасил Лизе волосы, а потом принялся манипулировать с планшетом, подбирая форму прически.

Когда истекло положенное время, парикмахер смыл краску, достал несколько разных ножниц и, как фокусник, перелетая с места на место, чесал, стриг и приглаживал тонкие волосы, а закончив, высушил их и красиво уложил.

– Я сделал вам стрижку, которая не требует долгой укладки, – сказал парикмахер, взбивая ей кудри, – в наше время женщинам некогда этим заниматься. Помыли голову, высушили – и побежали. Я рекомендую вот эту пенку. – Он показал серебристый баллончик. – Не нужно накладывать ее слишком много, волосы будут слипаться и быстро испачкаются. Вот, смотрите. – Парень выдавил комок на середину ладони. – И хватит, поняли?

Лиза кивнула и пристально посмотрела в зеркало.

Там отражалась женщина в ее одежде, но с совершенно другим лицом: утонченным, с высокими скулами и красиво очерченным ртом. Золотисто-оранжевые волосы оттеняли синие, как море, глаза, освежали лицо.

Она обратила внимание, что у нее красивый, четкий овал.

«А ты еще ничего, – сказала она себе и усмехнулась. – Теперь можешь и нравиться мужчинам. Одному мужчине».

Игорь преданно ждал ее в холле и, увидев женщину, здорово преобразившуюся, потерял дар речи.

– У меня нет слов, – выдохнул летчик, дотрагиваясь до ее руки. – Ты прямо модель.

Она потупилась:

– Прошу тебя, не надо.

– Надо, еще как надо! – Он обнял и поцеловал ее, чувствуя аромат дорогой краски. – Ты будешь самой красивой на этой выставке!

– Я рада доставить тебе удовольствие. – Лиза взяла его под руку. – Но мне не по себе. Ты потратил на меня столько денег!

– Только не нужно напоминать об этом, – поморщился Игорь. – А сейчас пойдем в ресторан и отметим наши покупки и твое преображение.

Лиза покраснела.

– Пойдем.

Ресторан находился на первом этаже, предлагая посетителям блюда русской кухни.

Когда принесли толстенное меню, Лиза вдруг выбрала вареники с картошкой и шкварками, и ее выбор рассмешил Игоря.

– Ты выбирала, как студенты? – Он расхохотался. – Знаешь, как они выбирают? Приходят в студенческую столовую и сначала смотрят на ценник, а потом на блюдо.

Она покачала головой:

– Нет, мой дорогой. Мне действительно захотелось вареников. Моя бабушка готовила их именно так – с жареным луком и шкварками. Иногда хочется вспомнить что-то хорошее, что-то из детства. А ты заказывай по своему вкусу.

Игорь пожал плечами:

– А я закажу рульку из печи. Знаешь, после всех этих магазинов и салонов красоты я страшно проголодался.

Официантка в национальном русском костюме, усталая женщина лет тридцати, молча приняла заказ, не предложив традиционных блюд, как это обычно делают в ресторанах, и исчезла.

Лиза смотрела на Игоря влюбленными глазами, и ему стало не по себе. Он почувствовал себя в положении человека, который почему-то теперь обязан жениться.

«Я нравлюсь ей, очень нравлюсь, – вертелось в голове. – Пожалуй, она захочет узаконить наши отношения. Но хочу ли этого я? Чувствую ли я к ней любовь после ее преображения? Нет, пожалуй, только восхищение ее красотой. Ладно, поживем – увидим. Почему я об этом подумал именно сейчас? Мы и знакомы всего ничего».

Тем не менее он подмигнул ей:

– Сегодня я исполняю все твои желания. Вареники так вареники.

Глава 21

Очаков, 1892 г.

Малка, вопреки своему намерению, направилась не домой (меньше всего ей хотелось видеть мужа), а к дяде. Она не навещала его довольно долго, потому что старый Яков начинал выспрашивать ее о семейной жизни, ругал Шепселя на чем свет стоит и не верил, что с этим прохвостом его обожаемая племянница может быть счастлива. Он утверждал, что прав, потом что хорошо знал жизнь, потому что ходит по белу свету не один год.

Малка уверяла его в обратном, тетя Сарра отмалчивалась, бросая на девушку недоверчивые взгляды, и госпожа Гойдман решила навещать родственников только по большим праздникам, чтобы избежать разговоров.

В последнее время хлесткие и точные слова дяди Якова жгли раскаленным железом ее израненную душу, и она пришла к ним, когда боль стала нестерпимой и когда на горизонте замаячил человек, готовый освободить ее от ненавистного брака.

Дверь оказалась незапертой, вероятно, тетя Сарра недавно выходила во двор, как всегда наполненный бельем, плакавшими младенцами и особенным говором, посудачить с соседями, и Малка робко переступила порог дома, в котором выросла.

Яков, еще больше подряхлевший, совсем белый, сидел в старом кресле, просматривая газету, а тетя Сарра убирала со стола.

Нос Малки учуял запах фаршированной рыбы, и она сглотнула: никто так не умел готовить это блюдо, как ее обожаемая тетушка.

– Ой, девочка ты наша! – воскликнула хозяйка дома, увидев растерянную Малку. – Как давно я тебя не видела! Яков, да оторвись ты от газеты. Смотри, кто к нам пришел.

Старик положил на стол очки с толстыми стеклами и улыбнулся беззубым ртом.

– Надо же! – прошамкал он. – Не ожидал. Думал, ты теперь навещаешь стариков только по праздникам. И что ты имеешь нам сказать?

Малка потупилась. Тетя поспешила исправить положение. Толстой потной рукой, покачивая бедрами, она увлекла девушку к дивану:

– Садись, дорогая. Сейчас будем пить чай. Хворост у меня получился что надо.

Старушка довольно проворно для своей грузной фигуры поспешила в кухню, и Яков придвинул кресло к дивану.

– Ты пришла не просто так. – Его черные глаза сверлили молодую женщину, словно щупальца осьминога, тянулись в потаенные уголки ее души. – У тебя что-то случилось. Говори, что.

– Ничего. – Малка замотала головой, но не сдержалась и заплакала.

Растерянный мастер встал, обнял ее и погладил по голове:

– Ты пришла по адресу, девочка. – От него сильно пахло чесноком, и этот запах казался таким родным. Шепсель считал себя франтом, покупал контрабандные одеколоны, порой благоухал, как цветок, – и все равно был ей ненавистен. – Рассказывай все без утайки. Здесь тебя всегда поймут и плохого не посоветуют.

Женщина продолжала давиться рыданиями, не в силах вымолвить и слова, и тогда Яков начал сам:

– Знаешь одну притчу, моя дорогая? Однажды рабби увидел ученика, с аппетитом поедающего рыбу. «Скажи мне, юноша, – спросил он, – ты любишь рыбу?» Парень ответил утвердительно. «Если ты любишь рыбу, – воскликнул рабби, – тебе следовало бы позаботиться и о той, что находится на твоей тарелке: тебе следовало бы ее кормить и постараться сделать счастливой. Вместо этого ты ее уплетаешь». Пока ученик соображал, что ответить, рабби пояснил: «Очевидно, что ты не любишь рыбу. Ты любишь себя!» Скажи, тебе ничего не напоминает мораль этой притчи? Когда-то перед тем, как дать разрешение на ваш брак, я говорил тебе то же самое: «Шепсель любит себя больше, чем тебя». И вот тому подтверждение. Посмотри на себя, моя милая. Куда делась та девочка, которую я хотел видеть королевой? Ты одета в старое, штопаное платье, на тебе прохудившиеся башмаки. Скоро он заставит тебя продать все драгоценности, которые когда-то купил.

Малка открыла рот, намереваясь что-то сказать, но старый мастер замахал длинными ру-ками:

– Только не говори мне, что вы переживаете сложные времена. Мне ли не знать, сколько заработал Шепсель на своей афере? Он получал больше всех нас, больше меня раза в полтора только за то, что придумал способ одурачивать коллекционеров. Но даже я не жалуюсь на заработок. Ицкаху и Марии, твоим двоюродным брату и сестре, я купил по дому. Правда, неплохо? Поверь, у твоего мужа есть деньги, просто он не желает вкладывать их в тебя. Он скуп и мелочен, он всегда был таким, таким и помрет.

Малка взглянула на дядю полными слез прекрасными глазами:

– Но что же мне делать?

Яков дернул костистыми плечами:

– Это решать только тебе.

Малка встала с дивана и присела перед дядей:

– Скажи, а если бы нашелся человек, который смог бы осчастливить меня? Я бы плохо поступила, если бы бросила Шепселя? Когда-то ты говорил мне, что наши семьи славились крепостью.

Мастер отвернулся, чтобы она не видела его глаза, и бросил:

– У нас не приветствуются разводы, и тебе это известно. Но я знаю семьи, когда муж или жена бросали свою половину и строили новую семью без развода. Некоторые были очень счастливы. Зачем страдать, если можно быть счастливыми?

Впервые за все время разговора Малка улыбнулась и обняла старика:

– Спасибо, дядя.

Тетя Сарра вносила блюдо с хворостом.

– Уже и чайник закипел. Все к столу.

Глава 22

Дивногорск, наши дни

На выставку пришел весь город. Так, по крайней мере, показалось Игорю. Никогда он не видел столько людей в их городском музее.

Это можно было объяснить тем, что там особо и смотреть нечего: несколько картин известных русских художников, которые когда-то украшали дворянские усадьбы, и упоминание о паре-тройке знаменитостей, случайно оказавшихся в Дивногорске.

Разумеется, сокровища из Лувра попали сюда впервые, и напрашивался вопрос: как они вообще здесь оказались?

Неужели организаторы выставки решили проехаться по всем русским городам? К основной достопримечательности, тиаре Гойдмана, знаменитой на весь мир, они подошли, затаив дыхание.

Разглядывая золотую корону, больше похожую на воинский шлем, Игорь шепнул женщине:

– Ничего особенного, правда? Или я не разбираюсь в драгоценностях.

Женщина покачала головой:

– Она изумительна. Посмотри, какая тонкая работа. О ней пишут, что это подделка, но ее сотворил великий ювелир. Разве с этим ты не согласен?

Это замечание его неприятно поразило. В самом деле, он, образованный человек, не способен, что ли, оценить то, чем восторгается простая необразованная баба?

– Наверное, я не люблю подобные предметы. – Игорь еле сдержался, чтобы не сказать колкость. – Для меня она слишком громоздкая. Впрочем, может быть, я не так выразился. Но она не произвела на меня впечатление как пить дать.

– О-го-го! – прогремел над ним знакомый голос Витьки Плотникова. – Ну ты и сказал, дружище. Я вспомнил хохму про Раневскую. Ну, ты знаешь, как однажды какой-то господин ляпнул при ней, что «Сикстинская мадонна» не произвела на него впечатление. Артистка ответила, что «Мадонна» столько лет производила впечатление, что теперь ей самой можно выбирать, на кого производить впечатление, а на кого – нет.

Силясь улыбнуться, хотя ему и не было весело, Игорь поздоровался с женой Виктора Галиной, учителем французского языка, работавшей в гимназии Дивногорска, и постарался закрыть собой Лизу – ну, как он представит ее другу?

Впрочем, Виктор и сам заметил женщину.

– Ты не один? Почему же не знакомишь с такой очаровательной особой?

– Это… – Игорь подбирал слова, подходящие для такого случая, и не мог подобрать.

– Лиза. – Женщина сама протянула Плотникову тонкую руку, радуясь, что сегодня успела сделать маникюр: друг Игоря не заметит обломанных ногтей.

– Очень приятно, Виктор. – Летчик пожал тонкие пальчики. – А это моя жена Галя.

Галя тоже улыбнулась, дружелюбно, ласково.

– Мы давно знаем Игоря, – признался Виктор, хлопнув друга по плечу. – Он классный парень. А то, что его уволили из компании… Я уверен, что он вам об этом рассказал, хотя мог бы и промолчать, но этот джентльмен не такой. Так вот, то, что его уволили из компании, – это досадное недоразумение. Один мерзкий человек давно мечтал подсидеть его – и наконец это получилось. Печально, но мы все надеемся на лучшее. Пройдет немного времени – и Игорь снова окажется в компании.

– Вы все уже посмотрели? – вмешалась Галина, высокая, полная, с густыми черными волосами, забранными в конский хвост, по-учительски шумная, громкоголосая. – Тогда приглашаю пойти с нами. Представляете, меня пригласили в качестве переводчика для французов. А они ждут нас с Виктором в ресторане «Кавказ» после закрытия выставки, в восемь вечера.

Она зарделась от гордости.

– Да, представьте себе. И французы – те самые, ну, которые доставили сюда эти сокровища. – Она вдруг обняла Лизу, показавшуюся ей зажатой, стеснявшейся себя, жалкой, и предложила: – А приходите и вы тоже. Игорь, – ее карие глаза загорелись, – с ними будет летчик, французский летчик, так я полагаю. Думаю, вам интересно пообщаться.

– Пожалуй. – В голосе Борисова не было интереса.

Если бы пришлось идти одному, он, может быть, и находился бы на седьмом небе. Но Галя дала понять, что их ждут вместе с Лизой. А эта клуша наверняка не умеет себя вести в подобном обществе. Вряд ли ее приглашал туда муженек-бандит или подруги по клининговой компании.

Он бросил на свою пассию ненавидящий взгляд, и, как назло, их глаза встретились.

Лиза еще больше сжалась, будто улитка, спрятавшаяся в свою скорлупу, и прошептала:

– Если ты хочешь, я останусь дома. Меня пригласили только из-за тебя.

Ему стало стыдно.

– Нас пригласили вместе. – Он погладил ее по бедру, и Лиза вздрогнула. – Уверен, тебе будет очень интересно.

– Это верно, – согласилась женщина, проталкиваясь вместе с ним сквозь очередь. – Действительно интересно, как эта подделка оказалась в Лувре, вместе с «Моной Лизой».

– Там что-то было написано. – Борисов наморщил лоб, припоминая. – Кажется, какой-то мошенник из Одессы заказал эту вещь ювелиру, тоже одесситу, и тот ее сделал. А потом… Черт возьми, не помню. – Он стукнул себя по лбу. – Ладно, сегодня в ресторане французы доложат тебе это, как говорится, из первых уст.

Лиза опустила глаза:

– Ты до сих пор уверен, что мне следует пойти с тобой?

Игорь посмотрел куда-то вверх:

– Разумеется.

В большой толпе возле входа в музей они уже не встретили Плотниковых.

– Странно, что подделка стоит миллионы долларов. – Цену тиары Игорь запомнил хорошо. – Почему? Это всего-навсего подделка.

– Да, – кивнула Лиза и улыбнулась. – Но она давно стала для Лувра родной. Словно подлинник, понимаешь?

– Миллион долларов! – воскликнул Игорь так громко, что на него обернулись прохожие. – Даже больше. Огромные деньги. Если бы я их получил, будь уверена, я потратил бы их с умом. Перво-наперво купил бы для тебя кафе, а для себя – частный самолет.

Лиза расхохоталась:

– Только вот на жизнь ничего бы не оставил.

– Почему? – удивился Игорь. – Я постарался бы не продешевить. Кое-что осталось бы на раскрутку.

Она нежно погладила его по плечу:

– Ты мой бизнесмен, мечтатель. А я давно запретила себе мечтать. Тяжело потом возвращаться в реальность. Ведь у нас нет и никогда не будет таких денег.

– Ты права, – согласился Борисов и скривился.

Слова подруги подействовали на него будто ушат с холодной водой. Вот чертова баба! Даже помечтать не дает.

Хотя она права. Где он возьмет миллион долларов? Не десять, не сто тысяч, а миллион!

В его голове, как назло, крутился только один способ – ограбить Лувр или напасть на французов, когда они повезут ценности к самолету, однако он понимал, что это фантазии. В одиночку с таким делом не справиться, если бы он даже и решился на ограбление.

– Почему ты молчишь? – поинтересовалась Лиза. – Думаешь о предстоящем визите в ресторан?

– С чего это? – буркнул он, не собираясь делиться с ней сокровенными мыслями.

Она тут же заохает, заахает… Не поверит, что все это его фантазии. Но в глубине души, в ее темных потаенных уголках, гнездилась мысль, что он обязательно сделал бы это, если бы подвернулся удобный случай.

Глава 23

Очаков, 1892 г.

Уход Малки к богатею Адольфу Фришину сначала сильно подкосил Шепселя.

Теперь жители города часто видели, как аккуратный непьющий Гойдман нетвердой походкой выходил из кабака. Если кто-то оказывался неподалеку от него, поражался землистому цвету лица, несвежей рубашке, жилетке с жирными пятнами и растрепанным волосам.

Маленький провинциальный городок горячие новости облетают за день, и вскоре об уходе Малки не судачили разве дети. Ортодоксальные евреи осуждали молодую женщину, более прогрессивная молодежь была на ее стороне, а русские и украинцы удивлялись: они считали, что еврейская семья гораздо крепче любой другой.

Первое время все, в том числе и Шепсель, ждали, что Малка одумается и вернется. Гойдман был готов ее простить, даже заготовил помпезную речь о скромности и благочестии, но этого не произошло.

Фришин не обманул молодую женщину в ее ожиданиях. Малка гордо щеголяла в новых платьях и жакетах, украшала шею золотыми цепочками, нанизала на пальцы перстни, без зазрения совести носила норковое манто, и всем было видно, что она довольна новой жизнью.

Когда Шепсель наконец понял, что потерял жену навсегда, он чуть не спился и, если бы не Лейба, которому никогда не нравилась строптивая невестка, уже валялся бы в канаве. Брат – он был безумно рад, что оказался полезен самому дорогому человеку, – долго и упорно капал ему на мозги: дескать, нам еще повезло, что мы от нее отделались – спроси любого еврея на Молдаванке.

Малка казалась ему посредственностью во всех отношениях: она невкусно готовила (ее хворост отказывались клевать даже голуби – утверждал Лейба), плохо стирала и убирала в доме – в общем, была никудышная хозяйка. Зато наряды и украшения эта женщина была готова менять каждый день, не прилагая никаких усилий к тому, чтобы их заработать.

Постепенно Шепсель начал приходить в себя, слова Лейбы потихоньку возымели действие. Младший Гойдман снова почувствовал вкус к жизни, к аферам, но вместе с этим он испытывал жгучую ненависть – нет, не к жене, как ни странно, а к человеку, который соблазнил и увел ее.

– Ох, братец, – вечерами он садился на пол и раскачивался, как китайский болванчик, – если бы ты знал, как мне тяжело, когда я представляю, как его мерзкие пальцы касаются тела моей Малки. Помнишь нашего братца Мойшу? Он считал, что деньги решают все, и был недалек от истины. Я думал, любовь невозможно купить, но ошибался. Малка продалась самому богатому человеку Очакова.

– Ну и пусть себе, – отмахивался Лейба, но Шепсель упрямо продолжал:

– Моя душа успокоится только тогда, когда я отомщу ему. Этот человек сломал мне жизнь – он покусился на самое дорогое. Нет, Лейба, я должен быть отомщен. Я подожгу его дом…

Лейба покачал головой. Иногда он становился на удивление сообразительным.

– Негодяй догадается, кто это сделал. – Он потрепал брата по плечу. – Шепсель, ты всегда был самым умным в нашей семье. Придумай что-нибудь, чтобы нагреть этого прохвоста.

Тонкие губы Гойдмана-младшего тронула улыбка.

– Это мысль, – кивнул он. – Спасибо тебе.

Глава 24

Дивногорск, наши дни

Французы оказались милыми разговорчивыми ребятами, даже не разговорчивыми, а болтливыми.

Галя едва успевала переводить. Всех интересовало одно – как тиара стала достопримечательностью мирового музея.

Работник Лувра – так представила его Галина – господин Жерар, с львиной гривой седых волос, охотно рассказывал, как в конце девятнадцатого века антиквар-самоучка Шепсель Гойдман предложил тиару сначала Венскому музею, а потом – Лувру.

Все эксперты признали тиару подлинником, короной скифского царя, и тиара заняла достойное место в коллекции Лувра. А потом выяснилось, что она не принадлежит к древностям: ее изготовил одесский ювелир, правда, очень талантливый, Израиль Рахумовский.

– И к нему в Одессу тут же рванули газетчики, – продолжал Жерар, тряся гривой. – Сначала Израиль отрицал, что имеет отношение к тиаре, но потом, я так полагаю, у него закончились деньги, и он согласился доказать, что действительно изготовил тиару. Представьте, ему это удалось весьма волшебным способом.

Более высокий, более худой и еще более любезный мсье Мортье, с совершенно лысой блестящей головой (такая прическа старила его, во всяком случае, так казалось Лизе), перебил коллегу, сверкая кошачьими зелеными глазами:

– Представляете, господа, его заперли в мастерской без чертежей, с листом золота и инструментами, и он все сделал за день. Да, это был гениальный мастер.

Галина посмотрела сначала на французов, потом на мужа, Игоря и Лизу.

– Странно, что никто ничего о нем не слышал, – произнесла она задумчиво и пригубила коктейль с мятой, ее любимый. – Интересно, как сложилась его судьба. Он разбогател, когда все узнали, кто настоящий мастер короны?

Жерар послал всем очаровательную улыбку и покачал головой:

– Нет, к сожалению. Вернувшись в Одессу, Израиль работал, как и раньше, и за такую же плату: он считал своих клиентов друзьями, чуть ли не родственниками, и стеснялся брать большие деньги. А потом жена убедила его, что за границей они обязательно разбогатеют. Бедный Израиль ей поверил, и они уехали в Париж. Впрочем, есть и другая версия. – Мортье поднял вверх указательный палец с отполированным ногтем. – Наступило время еврейских погромов. Говорят, ваша Одесса устроила ему пышные проводы: на вокзале яблоку негде было упасть. И поезд увез его в Париж. Там он познакомился с Ротшильдом, и тот заказал у него парочку интересных работ. Кстати, – француз сверкнул глазами, – самой яркой его работой принято считать не тиару, а медузу, да, медузу. К сожалению, мы не привезли ее, потому что у нас ее нет. Она сделана в виде трубочки длиной двенадцать миллиметров и четыре миллиметра в диаметре. Три более тонкие трубочки выдвигаются телескопически. На конце последней миниатюрная кисть руки. По форме она напоминает указку. Самую широкую наружную трубочку-футляр автор покрыл орнаментом из мельчайшей зерни, а в нижней части спрятал секретный замочек. На второй трубочке выгравирована молитва «Шма» – это в переводе с еврейского означает «слушай», на третьей – десять заповедей, на четвертой – знаменитая фраза из «Евангелия»: «И люби ближнего, как самого себя» – и фраза из «Пиркей авот»: «Задумайся над тремя словами, и все найдешь». Можете себе представить, такая работа не удовлетворила его, и позже он дополнил ее орнаментом и буквами из золотой филиграни. Ходит легенда, что Израиль не продал ее даже барону Ротшильду. «Пока живу, я с этой работой расстаться не могу», – говорил Рахумовский. По завещанию деда внук Бецалель передал эту медузу Иерусалимскому музею. Вот почему в Лувре ее нет.

– Этот мастер умер и похоронен у вас в Париже? – поинтересовался Игорь, которого, на его удивление, захватил этот рассказ.

Мортье кивнул:

– Знаете, этот уникальный человек будто предчувствовал свою смерть. За несколько лет до своей кончины Рахумовский сделал серебряный макет памятника-надгробия для себя и своей жены. Вверху на стеле он поместил три круглых позолоченных барельефа: сверху – менора в центре звезды Давида, ниже выбил два профиля – свой и жены, с трогательной надписью: «При жизни и после смерти они не расставались». На надгробной плите ювелир выгравировал строки:

Человеком счастливым я был в жизни.

Тишина и спокойствие, хлеб и одежда были всегда в моем доме.

Я любил свою работу, свою жену и свой дом.

И после моей смерти дух мой будет жить

В делах моих рук, которые оставляю после себя.

– Вот как бывает, – задумчиво проговорил Виктор. – Что же стало с великим мошенником Шепселем? Сильно ли он горевал, когда узнал, что потерял такого мастера?

– Не сильно, – вмешался Жерар. – Он купил дом у моря, о котором всегда мечтал, и решил завязать с мошенничеством. Больше о нем никто никогда не слышал. А вот его брат Лейба попытался продолжить их дело, но долго не продержался и никогда не заработал столько, сколько им заплатили за тиару.

– Чего только не бывает в жизни! – воскликнула Галина, захлопав в ладоши. – Говорят: век живи – век учись. Об этой одесской компании я узнала благодаря вам, господа французы, и мне очень стыдно. Разве не мы, русские, должны были вам об этом поведать?

– И поведали бы, – расхохотался Мортье, блестя вставными зубами, белыми как снег, – если бы Шепсель предложил тиару Эрмитажу. Но он запал на Европу, так что эта вещь, господа, принадлежит Франции, хоть и работали над ней русские люди.

Он еще что-то говорил, но Игорь его не слушал.

Он бросил взгляд на Лизу, которая внимала французу, чуть приоткрыв рот, и женщина вызвала в нем глухое раздражение. Ему казалось, что все должны видеть ее необразованность, глупость и серость.

То ли дело Галина, умница и красавица. Виктору с ней повезло, что ни говори. А он словил серую мышку (вся ее привлекательность куда-то улетучилась, волосы словно потускнели, лицо посерело, будто померкли краски, которыми ее постарались расцветить продавцы и парикмахер), к тому же бывшую проститутку.

Теперь Игорь думал, что она обманула его: бывший муж нашел ее на вокзале и она обслуживала клиентов, а ему сказала, что рэкетир был у нее первым.

Лиза так раздражала его, что он готов был ее ударить, хотя сам не понимал причину своего внезапно вспыхнувшего гнева.

Чтобы другие не заметили, как покраснело его лицо и заходили желваки, он закрыл его руками.

– Неужели подделка может так дорого стоить? – поинтересовалась Галина, ковыряя помидор в салате.

– О да, мадам, – поклонился Мортье. – Именно так. И будет стоить еще в два раза дороже через пару лет, вот увидите.

– Кстати, Галя говорила мне, что вас будет трое, – вмешался Виктор, уже изрядно набравшийся.

– Это верно, – ответил Жерар. – С нами сегодня нет нашего летчика. Ему стало плохо, сердце, понимаете? Боюсь, если приступы не пройдут, нам придется оставить его здесь и искать замену.

– Замену? – Плотников подался вперед. – Вы серьезно, господа?

Мортье и Жерар переглянулись, словно удивляясь, что им не верят.

– Конечно, серьезно. У нас тяжелое положение. – Он снова блеснул белыми, явно вставными зубами. – Галина говорила, что вы летчик. – Мортье жалобно посмотрел на Виктора. – Может быть, вы нам поможете?

Плотников откинулся на спинку стула с малиновой бархатной обивкой.

– Вы предлагаете довезти вас до Парижа? Но это невозможно. Наша дирекция не разрешит нам.

– А если мы попросим директора вашей компании оказать помощь французским коллегам? – не отставал француз.

Плотников сжал кулаки, будто раздумывая, но потом покачал головой:

– Нет, мое начальство на это не пойдет.

– Но что же делать? – Жерар посмотрел на Галю, словно усомнившись в ее переводе. – Вы должны что-то придумать. Кстати, мы летим не в Париж, а в Санкт-Петербург.

– Нет, все равно не могу. – Плотников наморщил свой выпуклый лоб, заморгал и вдруг щелкнул пальцами:

– Ребята, а ведь у меня есть хороший летчик. Вот он. – Толстый указательный палец уперся в грудь Игоря. – Прекрасный летчик, я его хорошо знаю, он долгие годы работал у нас, а потом решил почему-то уволиться.

Выражение подвижного лица француза менялось на глазах – от блаженного до недоверчивого.

– А почему вы решили уволиться? – обратился он к Игорю, но Виктор встрял, поспешив на помощь другу:

– Видите ли, его бывшая жена устраивала ему скандалы, что он постоянно в небе. Ну скажите, мсье Мортье, а где должен находиться летчик? Тем более классный летчик, которого хотели назначить командиром экипажа.

– Вы правильно сделали, что развелись с этой непотребной женщиной. – Мортье нашел ладонь Игоря и пожал ее своей горячей потной рукой. – Думаю, вы нас устроите, если наш летчик не оклемается. И потом, как я уже сказал, до Парижа лететь не нужно. Да, лететь не так далеко, но мы вам хорошо заплатим. Где вы сейчас работаете?

Игорь пробормотал, что сменил много работ, потому что ни к одной не лежала душа, и собирается снова вернуться в компанию.

– Здорово! – похвалил Жерар и обратился к Борисову: – Давайте встретимся завтра на выставке, пройдем в кабинет музея и все хорошо обговорим.

Игорь почувствовал, как со лба стекает холодный пот. И когда Лиза с удивлением посмотрела на него, не видя радости на его круглом лице, Борисов раздвинул уголки губ:

– Что ж, спасибо. Завтра я обязательно встречусь с вами. – И потянул Лизу к выходу. – Пойдем, нам пора.

Галя встала и обняла женщину.

– Вы мне очень понравились, – шепнула она Лизе. – У меня к вам просьба. Игорь порой бывает высокомерен, груб да просто невыносим, но он хороший парень. В его жизни было много неприятных моментов. Я прошу вас, как бы он себя ни вел, будьте с ним поласковее. И он растает, даю вам честное слово. Не бросайте его, не спешите. Обещаете?

Женщина пожала плечами:

– Мне трудно говорить об этом сейчас, когда нас не связывает ничего, кроме дружбы.

Галина ехидно улыбнулась:

– А вот в это не верю. Игорь не пропустит ни одну привлекательную женщину, а вы очень привлекательны. Кстати, рыжие как раз в его вкусе.

– Спасибо, я поняла, было приятно познакомиться. – Лиза тоже улыбнулась и вышла в прохладу летнего вечера.

Игорь ждал ее у ресторана и нервно курил.

– Какого черта ты задержалась? – буркнул он и вдруг болезненно сморщился. – Извини. Такие мероприятия всегда действовали мне на нервы.

Лиза вздохнула со всхлипом.

– А знаешь, я догадываюсь почему, – вдруг резко произнесла она. – Ты так на меня смотрел… Тебе за меня было стыдно, хотя я ничего не говорила и не делала.

Он опешил, удивляясь ее чутью.

– Что ты такое несешь?

– Правду, мой дорогой, – отчеканила женщина. – Тебе было стыдно за мою необразованность, за то, что я просто уборщица. Как же, жена твоего друга – переводчик, свободно владеет языками, а ты сидишь с… Как бы это правильнее выразиться… Низшим сортом. Но я тебя не держу, – добавила Лиза. – Мы друг другу никто, ты не на улице, можешь возвращаться в свою квартиру. Я всегда жила без тебя и сейчас вполне обойдусь.

Она повернулась, чтобы уйти, но мужчина схватил ее за руку и крепко сжал.

– Если ты так подумала, то извини, – ласково проговорил он. – Я ничего такого не думал. – Игорь отвернулся, чтобы Лиза не увидела, как он покраснел.

Да, там, в ресторане, его раздражало в ней все, даже малиновое платье, которое они выбирали вместе.

– Не лги, пожалуйста. – Она выдернула руку и пошла по улице.

Игорь бросился за ней. Сейчас, когда в голову ему неожиданно пришла одна мысль, ссориться с Лизой никак не входило в его планы.

Черт возьми, ну почему же он такой дурак и порой не умеет скрывать чувства?

– Лиза, прости, если что не так. – Он догнал ее, рванул на себя и обнял. – Честное слово, я не лгал. Понимаешь, я сидел и завидовал Виктору, что он летает, а я…

– Но французы готовы заплатить тебе… – Лиза немного смягчилась.

Ей очень хотелось, чтобы сейчас он говорил правду.

– Милая, они заплатят гроши, – заверил ее Игорь. – Я знаю, сколько платят за подобные мероприятия. А я мечтаю купить тебе кафе… Вот увидишь, на кафе этой суммы никак не хватит.

– Ты действительно думал об этом? – Синие глаза Лизы загорелись. – Но у меня кое-что отложено в банке на черный день. Мы можем еще немного сэкономить и снять помещение.

– Все равно это все не то, – упрямо твердил Игорь. – Я, конечно, встречусь завтра с французами и все хорошо узнаю, но увидишь, это капля в море.

– Во всяком случае, это уже кое-что, – не согласилась женщина. – Это первая ласточка. А потом ты вернешься в компанию… Твой друг в этом не сомневается.

– Мой друг говорил так потому, что хотел поддержать меня. – Игорь махнул рукой. – Ладно, пойдем домой скорее, я ужасно хочу спать. Завтра все выяснится.

До ее дома, который находился в двух кварталах от ресторана, они почти добежали.

Игорь быстро принял душ и юркнул в постель.

Когда Лиза прижалась к его мускулистому плечу, он прошептал:

– Извини, очень устал. – И женщина не обиделась, отодвинулась от него и вскоре засопела.

А Игорю не спалось. Мысль, которая зародилась там, в ресторане, где-то в потаенных уголках души, росла, крепла, принимала очертания.

Лиза была права: встреча с французами и их предложение – чертовская удача. И она поможет ему осуществить его мечту – быстро разбогатеть.

Игорь перебирал в уме сотни разных вариантов и наконец остановился на одном, показавшемся ему самым безопасным. И для этого Лиза была ему необходима как воздух. Другое дело, согласится ли она помогать, когда он посвятит ее в свои планы? Должна согласиться, он все для этого сделает: прикинется влюбленным, наобещает много чего и разыграет спектакль, если понадобится.

Ни одна женщина не устоит перед ним. А эта серая мышь не исключение. Вон как быстро ему удалось убедить ее в том, что там, в ресторане, он злился не на свою пассию, а просто завидовал Виктору.

Если дело выгорит, Игорь станет жить гораздо лучше Виктора. Надо только все хорошо обставить и нигде не проколоться.

Глава 25

Очаков, 1892 г.

Когда богатый и уважаемый Адольф Фришин, любивший украшать свои дома в Очакове и Одессе антиквариатом и очень неплохо в нем разбиравшийся, по-мальчишески вбежал в археологический музей, в кабинет фон Штерна, который занимал в нем должность приват-доцента, его красивое лицо сияло, как начищенный самовар, в руках он держал какую-то вещицу в оберточной бумаге.

– Смотрите, господин Штерн, смотрите! – Фришин потряс над головой каким-то продолговатым предметом. – Вы не поверите, как мне сегодня повезло.

Генрих не спеша надел очки и улыбнулся:

– Я рад, что вам наконец повезло, господин Фришин. Еще недавно вы жаловались мне, что за последние три месяца не приобрели ничего стоящего. А все потому, что вы работаете с кем попало. – Он вдруг осекся, увидев за спиной Шепселя Гойдмана.

Сегодня Генрих хотел видеть его меньше, чем когда-либо. Он давно мечтал продать богатому Фришину какую-нибудь безделушку. Но если Шепсель не уйдет, сделать это будет невозможно.

У Адольфа при виде этого фрукта сразу портилось настроение- и понятно почему. Кому приятно видеть бывшего мужа своей возлюбленной?

Впрочем, аналогичные мысли мучили и Шепселя, однако, судя по всему, он и не думал покидать музей.

– Почему же вы замолчали, господин Штерн? – весьма любезно осведомился он, сняв с головы кепку. – Неужели потому, что видите двух мужей одной благородной женщины? Уверяю вас, вам нечего стесняться. Они почти родственники. Так говорят у нас в Одессе. Братья. Здравствуйте, брат мой. – Гойдман шутливо распахнул объятья, как бы желая заключить в них разлучника, и Фришин сжал кулаки, но сдержался.

Генрих посмотрел куда-то в сторону, сосчитал до десяти и буркнул, не обращая внимания на слова Шепселя, будто просто прожужжала назойливая муха:

– Что вы хотели мне показать?

Дрожавшими от волнения руками Адольф развернул бумагу и вытащил кинжал.

– Посмотрите, уважаемый, что я приобрел сегодня у одного крестьянина. Это скифский кинжал, пятый век до нашей эры. Впрочем, я и сам это вижу, но хотелось бы услышать ваш вердикт.

Генрих поморщился. Он с самого приезда Фришина в Очаков предупреждал коллекционера, чтобы тот не связывался с антикварами-самоучками с сомнительной репутацией и ничего не покупал у крестьян, среди которых развелось много мошенников.

Слишком много появилось в округе умельцев, которым смастерить поделку, похожую на античную, ничего не стоило. То ли дело у него – товар проверенный.

Однако его слова не упали на благодатную почву. Антиквары-самоучки, подобные Шепселю, охотно участвовали в раскопках, за свои услуги брали мало, и пока Фришин, тоже умевший считать каждую копейку, об этом не пожалел.

Правда, сегодня обошлось без посредников. Почти без посредников. Антиквар-самоучка Фром ничего не получил, потому что только чудо, но никак не Фром позволило Адольфу приобрести ценную вещь – старинный кинжал.

– Где вы его отыскали? – поинтересовался Генрих, листая толстую книгу с пожелтевшими страницами.

Коллекционер охотно начал рассказывать. Десять дней они с антикваром Фромом копали как каторжники, однако земля не подарила им ничего, кроме пары старых, не представлявших ценности черепков.

На одиннадцатый день изрядно измотанный Фришин, злой как собака, заявил, что копать больше не намерен.

– Я возвращаюсь домой, – буркнул он Фрому, тоже усталому и расстроенному. – Либо вы, молодой человек, не знаете, где нужно искать ценности, либо здесь уже нашли все, что можно.

Антиквар не стал спорить.

– Это ваше право, господин Фришин. Но вы не можете обвинить меня в нечестности. Я с самого начала предупреждал вас, что несчастную Ольвию перерыли вдоль и поперек. Конечно, – он дотронулся до кончика костистого носа, – попадаются счастливцы, которые что-то находят. Вероятно, мы не из их числа.

Разгневанный и раздосадованный Фришин сначала приложился к фляге с теплой водой, совсем не утолявшей жажду, опустошив ее, отбросил в сторону, как отслужившую вещь, и поплелся в город, перешагивая через канавы, оставленные копателями. На идущего следом, спотыкавшегося Фрома он даже не обернулся.

Коллекционер прошел не больше десяти метров, когда его остановил утробный звук, казалось шедший из-под земли.

Он застыл как вкопанный и тут же вспомнил о напарнике.

– Что это такое? – спросил богач с испугом, повернувшись к антиквару.

Фром, тоже очень удивленный, пожал плечами, прислушался и сделал несколько шагов к яме.

Посмотрев вниз, он поманил Фришина, и тот послушно приблизился к краю. На дне глубокой ямы стоял оборванный, грязный крестьянин и, держа в руке что-то напоминавшее кинжал, умолял прохожих вытащить его, показывая обрывок веревки.

– Глубоко копнул, – оправдывался он, шмыгая носом. – Целый день трудился, все силы оставил на дне проклятой ямы. Вылезти сам не могу, веревка оборвалась. Думал, сгину тут. Спасите, люди добрые.

Антиквар не раздумывая тут же достал из котомки веревку, и совместными усилиями крестьянину помогли вылезти наверх.

Он упал в ноги спасителям и принялся горячо, со слезами на глазах, благодарить милых господ.

– Подожди, – оборвал его Фришин. Его взгляд, как магнит, приковался к кинжалу, который несчастный оборвыш держал в грязной дрожавшей руке. – Что это у тебя? Где ты его нашел?

– Да здесь, под землей, и нашел, господин, – отозвался чумазый крестьянин.

Черные глаза блестели, как звезды на ночном небе, капли пота стекали со лба, как ручейки.

– А ну-ка, покажи.

Тот покорно протянул коллекционеру кинжал.

Фришин бережно взял его и остолбенел. Красноватый кинжал был инкрустирован серебром и золотом. Внешний вид находки говорил о том, что она пролежала в земле не одно столетие.

– Что вы об этом думаете? – Коллекционер протянул кинжал Фрому.

Тот подставил его под лучи солнца, но явно не спешил с ответом.

– Кое-кто постарался замарать мою репутацию, – немного помедлив, сказал он, – как и господина Гойдмана. – При упоминании знакомой фамилии Фришина передернуло. Чтоб он горел в аду, этот Гойдман! – Но я полагаю, что это скифский ритуальный клинок пятого столетия до Рождества Христова. Впрочем, лучше всего показать его Штерну.

– Какому такому Штерну? – недовольный крестьянин вмешался в разговор. – Я собираюсь найти богатого покупателя и получить за кинжал большие деньги. Сдается мне, у вас таких нет. Ну-ка, господа, гоните его обратно.

Он взялся за ручку находки, нахмурившись, выхватил ее из грязных рук богатея и спрятал за спину, всем видом показывая, что разговор окончен, но Фришином овладел азарт.

– Подожди, любезнейший, – сказал он мягко. – Сколько же ты хочешь за эту вещицу?

– У меня на нее большие надежды, – признался плут, хитро улыбаясь. – Да и семья у меня большая. Так что, господа хорошие, меньше чем за тридцать тысяч не отдам.

Фришин схватился за голову, оставляя на лбу отпечатки грязных пальцев:

– Тридцать тысяч? Да ты, брат, в своем уме? Я известный коллекционер и даю голову на отсечение, что такую сумму тебе никто не заплатит. Я готов дать пять тысяч – и ни рубля больше.

Крестьянин фыркнул, как недовольная лошадь:

– Эка чего придумали. Идите своей дорогой, господа хорошие. Мне с вами не по пути.

– Семь, – выпалил Фришин, не двигаясь с места.

Упрямый житель Парутина немного уступил:

– Ладно, двадцать, и только потому, что мне не терпится быстрее получить денежки.

– У тебя никто не купит его и за двадцать, – пытался убедить его нумизмат и махнул рукой. – Хорошо, я даю восемь.

Крестьянин качал головой и смеялся:

– Мало, господин хороший.

Фром стоял в стороне, не вмешиваясь в их спор. Они пререкались еще полчаса и наконец, обессиленные и усталые долгим спором, пришли к соглашению.

Фришин получил кинжал, перекочевавший к нему из мозолистых рук крестьянина, за десять тысяч. По правде говоря, это было недешево, но все равно выгодно.

Новоиспеченный муж Малки засиял как столовое серебро: деньги оказались при нем. Плут-крестьянин, наоборот, всячески выказывал недовольство.

– Грабят господа нашего брата, грабят, – бурчал он, пересчитывая деньги. – Такую вещь отдал почти даром.

– Что ж отдал? – вмешался Фром. – Нужно было пойти на рынок, прицениться. Уверяю тебя, потом ты бы умолял дать хотя бы пять. Хочешь, проверим?

– А, была не была. – Чумазый копатель махнул рукой, будто покоряясь злодейке-судьбе, сунул деньги в карман и вразвалку пошел по пыльной дороге, свернув через несколько шагов к деревне.

Фришин, проводив его глазами, словно боясь, что этот босяк передумает и вернется, достал оберточную бумагу и бережно завернул покупку. Он был на седьмом небе от счастья. Он всегда мечтал о славе, которой так не хватало его богатству.

Разве многие в России знают Фришина? А теперь его имя точно будет увековечено в Зале славы мировой археологии золотыми буквами. И Малка, самая большая звезда в созвездии его жизни, станет любить его еще больше.

Генрих, внимательно выслушав Адольфа, еще раз внимательно посмотрел на кинжал в большую лупу. Если это и была подделка, то искусно сработанная.

Бросив клинок на стол, Штерн встал и начал рыться в шкафу в поисках фолиантов, потом, достав один из них, затертый до блеска, долго листал его, ища нужную информацию, слюнявя палец, пока наконец не нашел то, что нужно.

Несколько секунд антиквар молчал, не зная, как сообщить новость самому богатому человеку города.

Фришин почувствовал неладное и оперся руками о стол:

– Ну, что? Говорите.

Генрих нервно сжимал и разжимал пальцы.

– Мне очень трудно сказать, господин Фришин, но это подделка, к большому моему сожалению. Скифское золото должно отливать червонной патиной, а в этом сплаве я не вижу отлива, как ни стараюсь. Но подделка очень искусная. – Он бросил мимолетный взгляд на Шепселя, на его непроницаемое лицо. – Неудивительно, что она ввела вас в заблуждение. Ох уж эти мошенники-крестьяне…

Адольф издал горестный возглас, схватил кинжал, не представляя, что станет с ним делать – разве заколет мошенника-крестьянина, если, конечно, когда-нибудь встретит – того уже и след простыл, – и ринулся из музея, явно не к славе.

Шепсель, не сказав ни слова и не объяснив, для чего наведался к Штерну, вышел за соперником, минуту глядел ему вслед, усмехнулся и направился в обратную сторону.

Когда до его дома оставалось несколько шагов, он остановился у дуба с толстым стволом и тихо свистнул.

Из густых кустов сирени вынырнул тот самый чумазый крестьянин, который еще несколько минут назад так сокрушался по кинжалу. Он снял кепку, достал платок и вытер чумазое до неузнаваемости лицо.

Шепсель хлопнул его по плечу.

– Иногда ты, Лейба, поражаешь меня своей актерской игрой, – сказал он и рассмеялся. – Но тебе известно, я никогда не возражал, если она приносила нам деньги. Сегодня мы заработали десять тысяч. Ты ловко подменил подделку на подлинник, когда рыдал над клинком. Давно же у нас не было такого крупного улова. – Он потер руки и произнес уже деловым тоном: – Сколько мы сегодня заработали? Обалдеть. Правда, придется отстегнуть тысчонку и Рахумовскому, нашему талантливому мастеру. Но нам с тобой останется по четыре тысячи. Продолжим работать над собой – и мы достигнем большего.

Очень довольные, они направились в свою каморку, скудно обставленную, напоминавшую второсортную каюту на корабле, с маленькими оконцами-иллюминаторами: в последнее время братья не могли позволить себе снять жилье получше, переоделись и по дороге к старому доброму другу Семену пропустили по стаканчику в кабаке.

За все время Шепсель всего один раз подумал о бедном Фришине. Бедном… Нет, его состоянию они не нанесли большой урон, но, может быть, Малка сегодня немного по-другому посмотрит на нового мужа. Ловко же они его провели…

Несмотря на то что его, Гойдмана, Штерн и ему подобные называли «неучем» и он действительно университетов не кончал, простой парень из сапожной лавки многое узнал, читая толстые книги.

Скифское золото должно отливать червонной патиной. Опытный коллекционер, каким мнил себя Адольф, увидел бы подделку.

Имя Фришина и на этот раз не будет красоваться золотыми буквами в Зале мировой археологии. Что поделать? Кажется, французы говорят: «Се ля ви».

– Мой друг, скорее всего, отправится в полицию, а вечером будет плакать на коленях у моей Малки, пачкая ее новый жакет. Ох, как бы я хотел увидеть эту картинку! – Шепсель вдруг оскалился, как злобный шакал, и гладкие щеки прорезали морщины. – Ты узнаешь, что ничто в этом мире не проходит бесследно, негодяй.

Лейба ободряюще похлопал его по плечу:

– Да забудь ты все обиды… Давай поедем в Одессу и там посидим в нашем любимом кабачке на Тираспольской. Шо скажешь? Мы богачи, нам не хватает только короны.

Шепсель вдруг улыбнулся, сменив гнев на милость. Что ни говори, а брат многому у него научился.

Он прав, где же еще нужно отметить успех в такой крупной афере, как не в родном городе, который взрастил и воспитал их? Только в Одессе и только на Тираспольской, где подавали прекрасное пиво и водку в запотевшем графине с в меру соленой рыбкой любого сорта.

– Едем в Одессу немедленно, – распорядился младший Гойдман, снова вернув былую деловитость и живость. – Едем и гуляем так, чтобы на Молдаванке было слышно. Кстати, – он поднял вверх короткий указательный палец, – ты что-то сказал про корону. В следующий раз короной и займемся.

Говоря об этом, Шепсель не лукавил. Так получилось, что, отыскивая человека, который мог бы сделать настоящее произведение искусства, он напал на талантливого мастера – Израиля Рахумовского, выходца, как и он сам, из бедной еврейской семьи.

Только, в отличие от Гойдманов, Рахумовский родился в небольшом провинциальном городке Мозыре в Белоруссии, учился в школе при синагоге, и набожные родители готовили его к карьере раввина, да только склонности к такой деятельности их мальчик не испытывал.

Он мог часами любоваться ювелирными изделиями и антиквариатом в лавках магазинов, а потом, уже подростком, рванул в Киев, надеясь, что там, в знаменитых граверных мастерских, найдется человек, который научит его всем премудростям.

Однако такого человека не нашлось, и бедному юноше пришлось до всего доходить самому.

Шепсель Гойдман отыскал его в Одессе – где ж еще? – однажды подслушав разговор двух хорошо одетых господ, на сытых лицах которых тем не менее читалось умение обмишуривать людей, о мастере, которому они не раз заказывали вещички, выдавая их потом за шедевры известных мастеров.

Шепсель очень хорошо запомнил имя – Израиль, – ну а потом через друзей с Молдаванки ему не стоило никакого труда отыскать беднягу мастера, так нещадно эксплуатируемого торговцами.

Правда, захомутав Рахумовского, Шепсель мало чем отличался от других эксплуататоров, но платил больше, и Израиль с удовольствием изготовил кинжал, на котором и погорел Фришин.

Для Рахумовского обещанная тысяча была большими деньгами, младший Гойдман не сомневался, что он останется доволен и изготовит для них еще одно произведение искусства. Какое точно, Шепсель пока не решил, но оно будет грандиозно и явно затмит кинжал.

Глава 26

Дивногорск, наши дни

На следующий день Игорь, как и обещал, отправился на встречу с французами в музей и провел там более часа.

Мсье Мортье обещал щедро заплатить, если груз будет доставлен в Санкт-Петербург без сучка без задоринки.

Во всяком случае, так перевела ему Галина и подмигнула.

– Сколько человек в вашем частном самолете? – поинтересовался Игорь.

– Трое, кроме вас, – вмешался Жерар. – Мы с Мортье и еще наш охранник. – Он скривился. – Я всегда считал его бесполезным. Кто может угрожать нам в воздухе? Ясное дело, никто. А в аэропорту нас встретят.

– Тогда откажитесь от него, – предложил Игорь, но Мортье покачал головой:

– Так положено, господин Борисов.

Летчик пожал плечами, как бы смирившись с неизбежным:

– Ну, хорошо, раз так положено. Давайте поговорим об оплате.

Лица французов посерьезнели, и они предложили сумму вдвое больше той, о которой думал Игорь.

– Вас все устраивает, мсье Борисов? – поинтересовался Жерар.

– Более чем, – отозвался летчик.

Французы переглянулись и встали, давая понять, что разговор окончен.

– Мы пробудем здесь еще два дня, – сказал Мортье. – И дадим вам знать о вылете. Оставьте свои координаты, чтобы мы связались с вами без проблем.

Борисов не возражал. Путешествие его не пугало. Он знал подобные типы самолетов, и в управлении ими не было ничего сложного.

Естественно, в другой ситуации он доставил бы французов без происшествий. Но у него были другие планы.

Глава 27

Одесса, 1892 г.

Одесса встретила кладоискателей такой же очаковской жарой, но родной воздух, смешанный с арбузным запахом моря, пряным ароматом акаций, казался им чище и свежее. Легкий ветерок вздымал облачка пыли, но эта пыль была особенной, близкой сердцу, и поэтому не шла ни в какое сравнение с очаковской. Море в родном городе было лазурнее и свежее. Рыбацкие лодки, казавшиеся вдалеке игрушечными, мирно дремали на его гладкой поверхности. На горизонте виднелось трехмачтовое судно, будто состоявшее из одних парусов и напоминавшее Гойдманам о детстве, об огромном порте, где трудились их братья.

Они сначала отправились на Молдаванку и были перецелованы бывшими соседями.

Шепсель, глядя на захламленный дворик, наполненный, как в прошлые времена, лаем собак, криком младенцев и неповторимым говором, дворик, в котором иногда любил посидеть их отец, подумал, что тут ничего не изменилось.

Да и что могло измениться за несколько лет? Молдаванка по-прежнему оставалась своеобразным параллельным миром, плодившим воров, убийц и контрабандистов. Как и несколько лет назад, основным населением здесь были евреи, чувствовавшие себя вольготно в этом странном районе – Молдаванка никогда не была еврейским гетто. Чумазые мальчишки с семитскими глазенками бегали по закоулкам, старухи грызли семечки, смачно сплевывали кожуру, еврейки помоложе ругали мужей и детей, демонстрируя перлы одесского юмора.

Друг отца, дядя Фима (ему уже, наверное, перевалило за восемьдесят), предложил молодым Гойдманам остановиться у него, в пустой квартире. Сам он планировал недельку пожить у дочери на окраине и понянчить внучат.

Гойдманы не возражали. Бросив саквояжи у дяди Фимы, немного приведя себя в порядок, они приоделись и вышли на улицу.

Любезный извозчик доставил их в кабак на Тираспольской, за что получил гривну и, довольный, сверх меры хлестнул свою гнедую кобылку.

Вскоре показалась и Тираспольская, отличавшаяся от большинства одесских улиц довольно размеренным и спокойным укладом жизни. Здесь по-прежнему было много доходных домов, вмещавших людей разных сословий и достатков.

Эти люди зачастую открывали свое «дело», как правило скромное, но вполне достаточное для сносного существования.

Вот почему на Тираспольской процветала торговля. Тут продавали туалетное мыло «Вера Виолет» и элегантные ботинки варшавской фабрики «Братья Кипер», «бессмертные» папиросы «Сальве» и фигурный кафель для печей, керосин Нобеля и «вечные» часы «Павел Буре», искрометное шампанское Vita Bohein и роскошные альбомы фирмы «Гранберг».

Ну и, разумеется, ни одна одесская улица не обходилась без трактиров с обязательной рыбой всех сортов.

Братья зашли в кабак и даже пустили слезу: им казалось, что они не были в родных местах долгие годы. Нечистые столы без скатертей, назойливые мухи, удушливый запах пива и рыбы – Гойдманы смотрели на все с восхищением.

Все это было частью их жизни. Кого только не видели стены этого слегка разбитного заведения! Хитроватые, себе на уме, селяне, прощелыги, приказчики, биндюжники, мелкие купцы, бандиты и опустившиеся испитые «из благородных» – с раннего утра и до поздней ночи наводняли кабак, где дух человеческих тел, подкисшей закуски и алкоголя не выветривался десятилетиями.

Сюда приходили и люди с неудачной, несложившейся судьбой, которые, стремясь выжить, часто попадали в цепкие руки уголовного мира. Портовый город, как и все подобные города, развивался параллельно с подпольными притонами разврата, публичными домами и целой индустрией древнейшей на земле профессии.

Братья уселись за стол у окна с жирными разводами на поверхности и заказали водку и малосольную сельдь.

Трактирный мальчишка в грязном фартуке быстро принес выпивку и закуску, и Гойдманы уже хотели приступить к трапезе, как услышали громкий разговор буфетчика с хорошо поддатым стариком.

Старичок, чинный, с гордой осанкой, с виду довольно приличный, облаченный в чистый, хотя и потертый костюм, стучал монетами о прилавок и требовал шкалик, объясняя, что умрет, если не похмелится, а хитроватый буфетчик с покрасневшим от гнева лицом почему-то отказывал.

Если бы братья не находились в таком прекрасном расположении духа, Лейба обязательно схватил бы старика за шиворот и вышвырнул из кабака, чтобы не мешал им спокойно отметить удавшуюся аферу.

Однако, испытав головокружение от успеха, старший брат и не помышлял выкидывать несчастного посетителя, особенно после первой рюмки. Ему, как и Шепселю, хотелось, чтобы все вокруг были счастливы.

Он подошел к прилавку, взял старика за локоть и громко сказал:

– Не спорь. Пойдем с нами. Мы угостим тебя шкаликом.

Строгий буфетчик, услышав эти слова, расплылся в улыбке. Пожилого посетителя он видел далеко не впервые и далеко не впервые пытался его выпроводить:

– Ой, благодарю вас, господин Гойдман. Я умолял небо избавить меня от этого несчастного. У него нет денег, а я не могу наливать ему за свой счет.

– Нет денег? – Лейба удивленно вскинул брови. – Но он предлагал тебе какие-то монеты. Они тебя не устраивают? Почему?

Буфетчик усмехнулся, показав бледные десны:

– А кого бы они устроили, господин Гойдман? Нет, вы посмотрите, что сует мне этот старикашка. Шо вы имеете сказать?

Старик торопливо спрятал монеты в карман и затрясся мелкой дрожью. Лицо побагровело, казалось, он вот-вот упадет в обморок.

Видать, несчастный нуждался в срочном возлиянии, и Лейба не стал смотреть, какие деньги он предлагал буфетчику. Гойдман-старший подвел его к столику, посадил возле Шепселя, и тот от души наполнил стаканы.

Незнакомец снял кепку, обнажив седую голову, и, перекрестившись, выпил водку залпом.

Братья переглянулись.

– Клянусь мамой, он знает толк в спиртных напитках! – Младший Гойдман, осклабившись, снова плеснул в сомнительной чистоты стакан водку. – Ну, расскажи, мил человек, кто ты и что и почему тебя не жалуют в нашем любимом кабаке?

Старичок снова опрокинул шкалик, вытер губы тыльной стороной ладони и улыбнулся, прошамкав:

– Благодарю вас, господа. Если бы не вы, болеть мне несколько дней. Знаете, какая проклятая болезнь – похмелье? И ведь ни один черт в Одессе не угостит просто так. Вас, благодетелей, сам бог послал.

Братья усмехнулись. Впервые их называли благодетелями, и это слово странно звучало из уст испитого гражданина.

– Как тебя звать-величать, облагодетельствованный? – шутливо поинтересовался Шепсель, и старик вдруг гордо выпрямился:

– Отставной ротмистр Сазонов, господа. Много лет прослужил верой и правдой царю и Отечеству, а теперь пребываю почти в нищете с маленькой пенсией, и каждый… – он погрозил кулаком буфетчику, не обращавшему на компанию никакого внимания, – каждый может меня обидеть. Верно, кто и что я есть сейчас?

Большой беззубый рот старика делал его похожим на рыбу, только что выловленную из воды, брошенную на песок бессердечными рыбаками и глотавшую воздух.

– Жаль, что не Сазанов, – фыркнул Шепсель. – Впрочем, в Одессе любят клички. Будешь Сазаном.

Ротмистр не возражал. Осушив третий стакан, он стал жаловаться на жизнь, и Лейба разом прекратил его излияния:

– Почему буфетчик не захотел брать у тебя деньги?

Отставной военный пожал худыми плечами, сунул в карман сухую руку и достал оттуда монету:

– А смотрите, господа, для вас не жалко. Да, это не такая монета, которой набиты ваши карманы, но настоящая монета. Скажите, почему несчастный старик не может заплатить ею за шкалик?

Он бросил ее в центр стола, и братья, как по команде, склонились над ней.

Оба узнали золотой карфагенский статер.

Шепсель потер враз запотевшие ладони, а Лейба, открыв рот, тяжело и прерывисто задышал, сам напоминая только что выловленную рыбу.

– М-м-м… много их у тебя? – Младший Гойдман вдруг начал заикаться, стараясь держать себя в руках и не слишком проявлять интерес к монете.

Изрядно захмелевший ротмистр осклабился и сунул в рот кусочек сельди:

– Много – немного, господа, а несколько штук имеется. – Он наклонился к Шепселю, обдавая его несвежим дыханием, и лукаво подмигнул глазом с красными прожилками на белке. – А что, интересуетесь? Извольте, готов продать. Отчего ж не продать хорошим людям? Только, – он снова приосанился, вспомнив о военной выправке, – пенсия у меня маленькая, поэтому задешево не продам, даже таким прекрасным господам, как вы. Один я как перст, понимаете? Женку схоронил, детей бог не дал. Жить как-то надо, и выпить хочется. Сами видели, задарма поить никто нехочет.

– Ладно, договоримся, – быстро процедил Шепсель. – Ответь нам лучше, Сазан, откуда у тебя монетки?

Оба знали, что такие монеты находили на раскопках в Николаевской и Херсонской областях.

– И сколько ты хочешь за эту монету, старик? – прошептал Лейба.

Испитый ротмистр снова продемонстрировал остатки гнилых зубов.

– О, господа, я не такой необразованный, как вы думаете. Пусть антиквар оценит это сокровище. А я соглашусь с его оценкой.

– Я сам антиквар, – буркнул Шепсель, – поверь мне, мы тебя не обидим.

– Как твое фамилие? – осведомился Сазан и, услышав, покачал головой: – Никогда о таком не знавал. Вот фон Штерн – знатный антиквар.

Шепселя передернуло.

– Мошенник твой фон Штерн, – он сплюнул на пол, – на него в полицию заявляли, не слыхал?

Сазан перекрестился:

– Видит бог, ничего такого не слыхал. И это мое последнее слово. Либо идем к нему, либо… – Он сгреб монету со стола птичьей ладошкой.

Лейба накрыл ее своей огромной ладонью:

– Подожди, Сазан. Ладно, веди нас к Штерну.

– Если вы нальете еще, я полечу к нему как на крыльях. – Язык Сазонова заплетался, и братья побоялись, что чубатая седая голова упадет на засаленный стол, прежде чем они увидят деньги.

– Нальем после удачной сделки, – пообещал Шепсель. – Хорошо нальем, дед, не обидим. Три шкалика купим. Ну что, идет?

Сазан открыл рот и туповато поглядел на собеседника:

– Хорошо, милок.

Он поднялся и обязательно упал бы между табуретками, если бы сильные руки Лейбы не подхватили его.

– Погоди, дед, падать, – пробурчал старший брат. – Рановато.

Они вынесли почти бесчувственное тело, крикнули извозчика и велели ему ехать на Екатерининскую, где находился большой антикварный магазин Штерна.

Увидев богатое помещение, Шепсель с горечью подумал, что вполне мог иметь такое же, будь он чуть порасторопней.

Улица Екатерининская всегда привлекала его внимание как центральная улица Одессы. Она начиналась полукруглой площадью, со сквером посередине, где за ажурной оградой росли чахлые хвойные деревца – воды в Одессе было мало, и их редко поливали. Неподалеку от сквера красовался фонтан с тремя чашами, увеличивавшимися сверху вниз.

По мнению Шепселя, ни сквер, ни фонтан не украшали улицу, но здесь стояли дома богатых людей.

Если бы и он построил дом, как у Родоканаки, с большими люкарнами мансардного этажа, будьте уверены: красавица-жена никогда не ушла бы от него. И все же он, скромный сын сапожника с Молдаванки, много сделал для девушки, в мужья которой прочили короля. Жаль, она не оценила его стараний, не захотела немного потерпеть.

Прежде чем зайти в магазин, занимавший первый этаж старого здания, братья попытались привести старика в чувство, и это им удалось. От бедняги разило спиртом, как из винной лавки, он шатался, будто находился на палубе утлого суденышка, попавшего в океанский шторм, однако соображения не утратил и, увидев Штерна, послал ему беззубую улыбку:

– О, господин Штерн! Как говорят в Одессе, я кое-что имею вам сказать.

– Мое вам почтение, молодые люди, – сказал антиквар, с интересом разглядывая Сазонова, еле державшегося на ногах. – Кого вы мне привели? Или вы считаете этого старика антиквариатом, за который можно получить деньги? Смею вас заверить, такое я не приобретаю. Да и вряд ли на него найдутся покупатели.

Лейба усмехнулся, оценив шутку, но Сазан, мотнув головой, полез в карман и достал монету.

– Сколько бы вы за нее дали, господин Штерн? – сказал он почти трезвым голосом.

Антиквар взял в руки монету, ожидая очередного мошенничества, стал разглядывать ее в лупу, и его густые кустистые черные брови поползли вверх от удивления.

Бросив монету на стол, заваленный разным антикварным хламом, Генрих схватил свои фолианты и судорожно пролистал, словно боясь поверить, что держит в руках подлинник, который можно выгодно перепродать.

Но и проверенные годами книги утверждали, что в его руках самый настоящий карфагенский статер.

– Да, я готов приобрести ее, – бесстрастным голосом заявил Генрих, накрывая статер ладонью, словно боясь, что старик передумает. – Я дам вам триста рублей. Предупреждаю, ни один антиквар в Одессе не даст больше. Это ее красная цена.

Сазонов облизал языком пересохшие губы и кивнул:

– Согласен, мил человек.

Генрих фон Штерн быстро отсчитал три сторублевки, и монета отправилась в одну из его многочисленных шкатулок.

Сазан поднял руку, прощаясь с антикваром, и троица вышла на улицу.

– Вы были добры ко мне, ребята. – Ротмистр достал из кармана сторублевки и дал братьям по бумажке. – Поэтому делим все по-честному, поровну.

Гойдманы переглянулись. Действительно, как говаривал их отец, еврейское счастье переменчиво.

Ну кто мог предположить, что они поймают удачу за хвост в кабаке на Тираспольской и что госпожа удача явится в облике спившегося старика?

– Сазан, ты говорил, у тебя есть еще. – Лейба уже не помнил, произносил ли старик такие речи, головокружение от успеха затмило ему разум, но вопрос казался логичным: Сазан вполне мог найти целый клад, а не один статер.

Дед закивал:

– Говорил, точно. Есть еще монетка. Хотите, чтобы мы тоже толкнули ее?

Шепсель сжал его сухой локоть.

– Мы можем этого и не делать, – ласково сказал он, поддерживая старика, как старого миллионера, готового завещать им свое состояние за хорошее обращение. – Ты хочешь похмеляться каждый день? Тогда придется расставаться с монетками. Видишь, наши торговцы не собираются брать их в качестве оплаты.

Сазонов крякнул и кивнул:

– Верно, ребятки. Давайте завтра встретимся в кабачке на Тираспольской. Я принесу другую монетку, и мы снова пойдем к Штерну.

Шепсель покачал головой:

– Нет, Сазан, к Штерну мы не пойдем. Я знаком с антикваром, который даст больше. Чтобы хорошо заработать, нужно походить по разным лавкам. Поверь нам, мы знаем толк в этом деле.

Сазан не возражал. Глаза его начали слипаться, голова постоянно падала на грудь.

– Дед, куда тебя отвезти? – поинтересовался Лейба. – Мы наймем извозчика. Скажи адрес.

Но, на их удивление, ротмистр будто пришел в себя.

– Я сам найму извозчика, – буркнул он. – Завтра в два часа в кабаке. А теперь, – он освободился из цепких объятий Гойдманов, – прощайте, молодые люди. – Шатаясь, ротмистр зашагал по улице, оглядываясь, наверное, в поисках извозчика.

Гойдманы переглянулись. Они поняли, что, как бы ни был пьян Сазан, он держит в голове мысль о том, что незнакомых людей нельзя пускать в свое жилище. Любой, зная о ценных монетах, захочет его ограбить – и тогда не видать ему ни денег, ни ежедневной опохмелки.

Это укрепило Гойдманов в мысли, что Сазан нашел не одну и не две монеты. Старик отрыл целый клад… И грех этим не воспользоваться. А им выдает, как говорил их папаша, в час по чайной ложке, чтобы не сбить цену и не засветиться.

Шепсель сунул в руку Лейбы мелкую монету:

– Ну-ка, братец, гони за этим хитрецом. Выведай, где он живет, а утром мы придем к нему в гости, причем Сазану не придется нас принимать.

Брат хитро улыбнулся. Он понял, что утром Шепсель хочет ограбить Сазана: тот по дороге к Штерну проговорился, что по заведенному порядку, в девять часов прогуливался по рынку, прицениваясь к товарам и торгуясь, но почти ничего не покупая, только немного еды.

– Заметано! – Старший Гойдман припустил за стариком, боясь, что отставной военный уже поймал извозчика, но тот, судя по всему, и не собирался этого делать.

Немного поплутав по узким улочкам Одессы, он остановился возле нового двухэтажного дома из красного кирпича с надписью «Номера».

Такие здания строились на окраине и ближе к центру города сплошь и рядом. После отмены крепостного права в город ринулись тысячи крестьян, надеясь найти работу. Обилие дешевой рабочей силы привело к обогащению тысячи мелких и средних предпринимателей. Они «потянули» за собой интеллигенцию: медиков, адвокатов, банкиров. Большинство этих людей были недостаточно состоятельными, чтобы купить квартиру, но вполне могли ее снимать. Тут и там как грибы росли доходные дома.

Братьям было известно, что в этом районе сдавались по дешевке меблированные комнаты с тараканами и клопами в придачу. То, что старик снимал подобное жилье, не показалось Лейбе странным: судя по всему, ротмистр совсем недавно откопал сокровище и не накопил достаточно денег на приличную комнату.

Спрятавшись за морщинистым коричневым стволом старой акации, Лейба проводил его глазами, а потом вошел в помещение и осведомился у швейцара, щедро снабдив его пятирублевкой, в какой комнате обитает Сазонов.

– Второй этаж, пятый нумер, – отчеканил швейцар в потрепанном мундире, с лицом хронического алкоголика, как потом выяснилось, брат хозяйки, пряча пятирублевку в карман. – Если бы я получал пять рублей за каждого отставного ротмистра, то мы с сестрой открыли бы фешенебельную гостиницу. – Он улыбнулся и подмигнул: – А чем примечателен этот старик?

Лейба не мог похвастаться быстрой соображалкой, поэтому пробормотал:

– Он напоминает мне одного человека, который когда-то занял у отца большую сумму денег и не отдал. Папаше после этого пришлось туго, а старик исчез. Плохо, что я тогда не спросил его фамилию. – Он послал швейцару ответную улыбку. – Не удивляйся, если увидишь нас здесь с братом. Мы хотим понаблюдать за ним, прежде чем устроить допрос.

Швейцар пожал плечами, и его старый засаленный мундир захрустел.

– Мне нет до этого никакого дела, – признался мужчина. – Впрочем, ничего плохого об этом Сазонове сказать не могу. Только если вы хотите, чтобы он вернул деньги вам – гиблое дело. Похоже, он давно не держал в руках ничего больше двугривенного.

Лейба присвистнул:

– Но поговорить-то с ним должны. Его обман свел папашу в могилу. Тягостные воспоминания. – Он хотел пустить слезу, но ничего не получилось. – Наше вам с кисточкой.

– Нема за що, – отозвался швейцар по-малороссийски. – Ежели что – заходи. Всегда приятно помочь хорошему человеку.

Лейба ухмыльнулся и, довольный, побежал к брату.

Шепсель поджидал его, рассевшись на скамейке под вязом, и задумчиво рассматривал новые штиблеты, купленные в Одессе.

Если удастся ограбить старика, они могут приобрести небольшой, но симпатичный домик где-нибудь на лимане… Да разве только домик! Если этот проклятый старик нашел большой клад…

Младший Гойдман вдруг помрачнел. Проклятая Малка, которая никак не выходила из головы, снова возникла перед глазами, красивая, улыбающаяся, и Шепселя посетила шальная идея: что, если остальные деньги вложить в бывшую жену, попробовать вернуть ее?

Он сжал руками побледневшее лицо и застонал. Ох уж эти фантазии! У него никогда не будет столько денег, сколько у Штерна или Фришина, который делает их из воздуха. Ох уж это еврейское счастье!

Он нагнулся, будто поправляя развязавшийся шнурок, а на самом деле смахивая непрошеную слезу, норовившую скатиться на бледную щеку.

– Ты что, брат? – Сияющий, как пятак, Лейба плюхнулся рядом. Не очень умный и недалекий, он тем не менее умел чувствовать, особенно своего брата. – Что с тобой? Тебе плохо?

Шепсель вздохнул, не зная, что ответить, но старший Гойдман уже догадался.

– Малку вспомнил? Подумал, что вернется, если мы у старика деньги отберем? – Он рассудительно покачал дынеобразной головой. – Нет, брат, не вернется. Нам ли тягаться с Фришином?

Шепсель сжал кулаки, пытаясь отогнать видение хрупкой девушки, и проговорил:

– Ну, что удалось узнать?

Лейба подмигнул. Он радовался, как ребенок, когда брат приходил в себя после горестных дум об изменнице.

– Таки да, братишка, деньги идут к нам в руки, – сообщил он и растрепал черные волосы. – Сазан обитает неподалеку в меблированных комнатах. Я познакомился со швейцаром, и мне кажется, он не станет препятствовать, если мы решим осмотреть номер нашего приятеля.

Шепсель уставился на него с удивлением:

– Ты что же, все ему рассказал?

– Обижаешь, брат, – усмехнулся Лейба, продемонстрировав лошадиные зубы. – Я представил дело так, будто Сазан старый знакомый нашего отца, который когда-то обобрал его, и мы хотим убедиться, что это он и есть, чтобы поговорить с ним. Получив двугривенный, швейцар не возражал.

Младший Гойдман отмахнулся, словно от назойливого овода.

– Не пойдет, братец. Если в дело вмешается полиция, швейцар даст им наше описание как пить дать. Людям, которые так легко обещают за деньги, я не доверяю. – Он наклонился к брату. – Скажи, какой у Сазана этаж?

– Второй, – покорно отозвался Лейба. – Кстати, окно смотрит в сад, и мимо окна проходит пожарная лестница. Я подумал…

Шепсель оскалился, как шакал, почуявший добычу.

– Вот этот вариант нравится мне больше. Кто-то будет отвлекать швейцара, если потребуется, а кто-то влезет в окно к этому старому мерзавцу. Кстати, много ли людей снимают там комнаты?

Лейба покачал головой:

– Не думаю. Не такое это место, чтобы… А впрочем, не знаю. – Он понимал, что успех предприятия зависит от мелочей. – А если того… Старик не уйдет?

Младший Гойдман пристально посмотрел в черные семитские глаза брата и подумал, что жестокость передалась с виду мягкому Лейбе от их деда по отцу. Папаша рассказывал, что дед Изя никому не спускал обид, дрался до первой крови и часто превращал лицо обидчика в кровавую кашу. Поговаривали, что на его совести есть и убитые, да только никто не мог подтвердить это. Впрочем, жизнь доказала деду, что на одну силу всегда находится другая. Однажды он возвратился домой сильно избитый и к утру испустил дух.

Отец часто рассказывал своим сыновьям об этом, чтобы они сделали выводы: сила – не главное в жизни. Похоже, все сыновья сделали, кроме Лейбы.

Сейчас его старший брат недвусмысленно намекал на убийство.

– С ума сошел! – буркнул Шепсель, брезгливо покосившись на Лейбу. – Мы проследим, чтобы Сазан вышел из дома. Если он не сделает этого завтра, мы придем послезавтра. Но запомни… – он схватил брата за плечи и потряс, – на совести братьев Гойдманов никогда не будет крови. Никогда, ты слышал?

Лейба дернулся, как от удара электрического тока.

– Да не собирался я его убивать, – отозвался он нехотя. – Так, стукнуть слегка по маковке, чтобы без проблем порыться в комнате.

Шепсель еще раз тряхнул его:

– Если ты когда-нибудь скажешь об этом при мне, – прошипел он, как разозленная змея, – то никогда больше меня не увидишь. Тебе придется забыть, что у тебя есть брат, который помогает тебе не пропасть в этой жизни, ты меня понял?

Лейба покорно вздохнул:

– Понял, братишка. Тебе не нужно повторять второй раз.

– То-то. – Младший Гойдман стал разминать пальцы. – Идем домой. Нам нужно еще раз обсудить все детали.

Глава 28

Дивногорск, наши дни

Вернувшись домой, Игорь рассказал Лизе о встрече и прибавил со вздохом:

– Так я и знал, дорогая, что они откажутся хорошо заплатить. Пятьсот долларов – это сущие гроши, согласись.

Женщина удивилась. Она ожидала большего.

– Всего пятьсот долларов? Вот скупердяи.

Он сел на диван и притянул ее к себе:

– Лиза, что ты скажешь, если после моего полета мы поженимся? Я понял, что ты мне нужна, и не хочу потерять тебя.

Лиза опустила глаза. Она и верила, и не верила.

Женщина вспоминала его неприязненный взгляд вчера, в ресторане, и не верила, а потом думала о своей неудавшейся жизни, и ей ужасно, до слез хотелось верить словам Игоря.

«Что ж, поживем – увидим», – решила бедняжка и улыбнулась:

– Если я скажу да, ты не испугаешься? Может быть, ты ждешь отказ?

Игорь расхохотался:

– Право, ты смешная. Что мешало мне промолчать? Мы действительно ничем не обязаны друг другу. Нет, я обязан тебе тем, что ты предоставила мне кров, но это было твое решение. А сейчас я сообщил тебе свое.

– Я согласна, – проговорила Лиза еле слышно, будто боясь этих роковых слов.

Игорь крепко обнял женщину:

– Поверь, ты не пожалеешь. Я уже не мальчик и не стану демонстрировать пылкость своих чувств – впрочем, это выглядело бы неправдоподобно. Но я обещаю заботиться о тебе, оберегать, уважать.

Лиза вздохнула. Она впервые слышала такие фразы. Сергей никогда не говорил с ней о любви. Оно и понятно, она нужна была ему для другого: для сексуальных утех, для уборки и готовки. И если Игорь действительно говорит правду, жизнь повернулась к ней белой полосой.

Игорь встал с дивана, подошел к окну и раздвинул шторы, глядя, как по улице снуют прохожие, стараясь спрятаться от лучей палящего солнца.

– Мы поженимся, откроем кафе, где ты станешь полноправной хозяйкой, – сказал он твердо, – а я куплю самолет и займусь частными перевозками. Может быть, нам придется уехать в другую страну.

Лиза усмехнулась:

– Разве у нас есть для этого деньги? Ты говорил, что французы заплатят тебе всего пятьсот долларов.

Мужчина снова сел с ней рядом, взял за подбородок и повернул к себе, пристально глядя в синие глаза.

– Потому что у меня есть план, дорогая. Сейчас ты должна меня выслушать и не перебивать. Мне надоело корячиться на какого-то дядю. Я хочу работать сам на себя, я классный летчик, ты слышала, что сказал обо мне Виктор.

– А еще он сказал, что тебя возьмут в компанию, нужно только немного подождать, – вклинилась Лиза.

Игорь горько рассмеялся:

– Он сказал это только для того, чтобы меня успокоить. Поверь, наша дирекция никогда не возьмет меня обратно. Компания дорожит своей репутацией, а у меня она сейчас подмоченная. Нет, самолетов мне не видать как своих ушей, если я сам не позабочусь об этом.

Женщина заморгала:

– Но как ты собираешься позаботиться?

– Я попросил выслушать меня, – начал Игорь раздраженно. – И не делать поспешных выводов.

Она покорно сложила руки на коленях:

– Да, дорогой, я тебя слушаю.

– Я давно работал в летной компании и застал то время, когда в аэропорту крутились криминальные группировки. – Игорь выдохнул, будто перевел дух. – Мы все были знакомы с парой-тройкой бандитов, и сейчас я не потерял контакты с ними.

Женщина продолжала удивленно смотреть на него:

– Зачем ты это говоришь?

– Подожди, не перебивай. – Он вытянул вперед руку. – Когда я увидел эту проклятую тиару на выставке, то подумал, как бы хорошо заполучить миллион долларов, придумав ограбление века. Но я не мошенник и никогда этим не занимался, поэтому сразу отмел такие предположения. А когда Виктор пригласил меня в ресторан и предложил французам в качестве летчика, я понял, что судьба сама вложила мне в руки этот шанс.

Лиза широко раскрыла глаза:

– Ты хочешь украсть тиару? Но это…

Он закрыл ей рот рукой:

– Подожди, дослушай до конца. Я дам тебе возможность высказаться. Итак, я хорошо изучу карту местности, над которой мы полетим, и в полете объявлю, что самолет сломался и нужна срочная посадка. Я аккуратно посажу самолет на каком-нибудь поле, где меня будут поджидать бандиты. Они нападут на нас, побьют, ограбят и убегут, а потом, продав тиару, я заплачу им. Они согласятся, вот увидишь. Это будут огромные деньги. Мы сможем уехать из страны.

Лиза смертельно побледнела. Ее глаза напоминали две дырки в белой простыне.

– Ты… Ты, наверное, шутишь, – еле выговорила она, давясь спазмами. – Это невозможно, это просто какой-то бред. Ты помешался на деньгах.

Игорь махнул рукой:

– Учти, твое мнение меня не интересует. Я так и знал, что ты не поддержишь меня. Я все равно сделаю, как задумал. Ты еще поймешь меня, когда мы уедем отсюда и заживем по-человечески.

Лиза почувствовала, как в висках пульсирует кровь. Она хотела закричать, затопать ногами, ударить Игоря, но его спокойный и уверенный голос подсказал, что так себя вести нельзя ни в коем случае. Нужно все разложить по полочкам и доказать ему, что его план никуда не годится.

Лиза взяла в свои его горячие руки, заметив их нервную дрожь.

– Милый, теперь выслушай меня, – начала она мягко. – Я понимаю, как ты хочешь летать, но твой план плох, и я сейчас постараюсь тебе объяснить, почему. Насколько я знаю, перед полетом самолеты проверяют. Думаю, французы с их скрупулезностью обязательно пригласят хороших мастеров, а те обязательно покажут на допросе, что самолет был полностью исправен. Следовательно, вывести его из строя мог только летчик, то есть ты. Вывести или посадить на поляне, обманув пассажиров. Думаю, они остановятся на втором варианте. Ты наверняка выберешь глухое место, и полицию заинтересует, как там могли появиться бандиты. Значит, кто-то сказал им, что самолет с сокровищами сядет именно здесь. И снова подумают на тебя, потому что французы вряд ли могли это сделать. – Она хрустнула пальцами. – Боже, милый, не заставляй меня переживать те страшные времена, когда полиция, тогда еще милиция, ходила за Сергеем по пятам. Он говорил, что она у него на коротком поводке, но мне все равно было страшно. Ты не знаешь, как страшно быть на крючке у полиции. – Он слушал ее внимательно, не перебивая, и Лиза поверила, что сможет его отговорить. – Но есть еще и третье. Эта тиара – очень известная вещь в Лувре. Да что там в Лувре, я поняла, что корона – просто мировая знаменитость. А это означает, что тебе не продать ее без нужных связей. – Лиза погладила его руки и заглянула в глаза. – Ну что, ты понял, что план никуда не годится? Умоляю, оставь бредовую идею. Давай жить так, как жили, и не строить безумные планы.

Игорь издал губами звук, похожий на звук лопнувшего шарика.

– Знаешь, а ты права, дорогая, – проговорил он, – только от своей идеи я не откажусь ни за что на свете. План неплохой, просто нуждается в коррекции. И я готов его подкорректировать. Что, если мы возьмем в долю твоего бывшего муженька? Уверен, при его высоком положении Сергей наверняка имеет связи в криминальных кругах, которые позволят ему сбыть тиару и хорошо на этом заработать. Мне кажется, он может отхватить миллиона три долларов, а я соглашусь на восемьсот тысяч баксов. Нет, на девятьсот. Нет, все же на миллион. Сергей загребет втрое больше, пусть делится. Этого вполне хватит на все наши нужды.

Лиза подалась вперед всем худеньким телом. Лицо ее, если это возможно, стало еще белее.

– Господи! – простонала она. – Ты не отказался от своей затеи даже после того, как я тебе все разложила по полочкам? Да ты просто ненормальный. И я не стану поощрять твои бредовые идеи и не пойду к Сергею. Да он и не впустит меня в дом. У него давно другая семья, и он не желает вспоминать о криминальном прошлом. А я часть этого прошлого.

Игорь, на ее удивление, спокойно воспринял это заявление.

– А я так и знал, что ты откажешься. Что ж, я один проверну всю операцию, как задумал. Знаешь, в таких случаях говорят: «Либо пан, либо пропал». Я надеюсь, что окажусь в дамках. Должно же мне когда-нибудь повезти?

Лиза сжалась в комок и тихо заплакала.

Игорь встал, потрепал ее по плечу и решительно произнес:

– Пойду в бар, мне необходимо все обдумать за рюмкой коньяку, и не в этой обстановке.

Женщина ничего не ответила и только вздрогнула, когда за ним захлопнулась дверь. Она не знала, что ее любимый, выйдя из квартиры, широко улыбнулся и подумал, что первый шаг он сделал. Лиза обо всем узнала.

Разумеется, Игорь не был таким простачком, как она себе вообразила, и прекрасно сознавал, что его план совершенно провальный. Разумеется, ему никогда не сбыть тиару, даже если он обойдется без бандитов, посадит самолет где-нибудь в глухом месте и поубивает всех пассажиров. Без Сергея тут никак не обойтись, и он, сложив руки, будто в молитве, прошептал:

– Ну, пожалуйста, помоги мне, – надеясь, что его настроение передастся женщине, и она все же пойдет к бывшему мужу.

А Лиза в это время сидела на диване, как каменное изваяние, и не представляла, что нужно делать, чтобы отговорить любимого от опасной затеи. И в то же время она интуитивно чувствовала, что эта опасная идея засела у него в голове и ее оттуда будет трудно выковырять. Может быть, и невозможно.

С одной стороны, она понимала его: Игорь во что бы то ни стало хотел летать, но не видел возможности возвратиться в компанию. Но с другой… Его авантюра грозила закончиться плохо, очень плохо.

Лиза вспомнила те беспокойные дни, когда полиция, тогда еще милиция, контролировала каждый шаг Сергея. Да, он храбрился, хорохорился и все же боялся проколоться. И вместе с ним как осиновый лист тряслась и она, не желавшая снова оказаться на улице или в квартире с пьющими родителями.

Нет, Игоря следовало остановить. Нужно постоянно говорить ему, что это очень опасно и ни к чему хорошему не приведет. Лучше жить скромно и постараться заработать честным трудом, чем сесть в тюрьму. Тогда не останется даже надежды на возвращение в профессию летчика.

Какое-то шестое чувство подсказывало Лизе, что лучше всего расстаться с Игорем, выгнать его из квартиры и зажить прежней, скромной, но честной жизнью, в которой никогда не будет полиции. Но, к своему ужасу, женщина сознавала: она полюбила Игоря, полюбила, как никого на свете, и ей будет тяжело не видеть его хотя бы день.

Что, что же делать? Она подошла к старенькой тумбочке с расцарапанной полировкой, доставшейся ей от бабушки, открыла дверцу и вынула старенькую икону Божьей Матери.

Упав перед ней на колени, она стала горячо молиться своими словами за Игоря, умоляя Богородицу вразумить его, наставить на путь истинный.

Когда мужчина вернулся, изрядно набравшийся, она с надеждой посмотрела на него: вдруг передумал?

– Что ты смотришь на меня взглядом цыпленка, которого собираются резать? – усмехнулся он. – Впрочем, знаю. Ты ждешь, что я скажу, будто передумал. Не дождешься, моя дорогая. Мне нужны большие деньги, и я их получу. С тобой или без тебя – не имеет значения. Завтра я приступаю к исполнению своего плана.

– Игорь, твоя затея безумна! – воскликнула Лиза, обнимая его и чувствуя запах спирта. – Опомнись, откажись от нее. Давай подумаем, как заработать честно. Можно продать мою квартиру и поселиться у тебя.

– Сколько может стоить твоя квартира? – Он критически обвел взглядом стены, давно не знавшие ремонта. – Она находится не в самом хорошем районе. Мы выручим за нее сущие гроши. Этого даже не хватит, чтобы стать совладельцем в какой-нибудь летной компании. – Он резко отодвинул ее. – Нет, нет и нет. Завтра я встречаюсь с кое-какими людьми из криминальной среды, думаю, они предложат еще парочку вариантов. Жаль, у нас маловато времени.

Лиза опустилась перед ним на колени:

– Игорь, прошу тебя… Не нужно…

Мужчина словно не замечал ее:

– Мне нужно отдохнуть. Что-то я устал…

Он пошел в свою комнату, а Лиза снова села на диван и закрыла лицо руками.

Она поняла: Игорь настроен более решительно, чем ей казалось, и никакие заверения не помогут отговорить его от безумного плана.

«Беги от него, – шепнул ей внутренний голос. – Беги, пока не поздно. Он сам потонет и потащит тебя за собой. Ты не заслуживаешь этого».

Лиза решительно отмахнулась от назойливых мыслей и задумалась. Если любимый будет непреклонен и завтра, ей ничего не останется, как помочь ему. Тогда вариант с привлечением Сергея – не такой уж и плохой. Может быть, бывший муж, если захочет завладеть тиарой, подскажет что-то умное. Его мозг всегда хорошо работал, если нужно было что-то украсть.

Она вздохнула и ударила себя по колену сжатым кулачком. Решено. Если Игорь не изменит своих намерений, она пойдет к бывшему мужу.

Господи, Пресвятая Богородица, хоть бы завтра ее любимый забыл об этом страшном плане!

Глава 29

Одесса, 1892 г.

Дома, еще раз обговорив все детали, братья завалились спать, довольные собой, и в семь утра уже пили чай.

– Значит, забираемся в квартиру, – Шепсель еще раз представил картину ограбления бедного старика, – потом ищем, где он хранит деньги. Кстати, как ты думаешь, где он их хранит?

Лейба тряхнул головой:

– Думаю, он не особо заморачивался насчет тайника. Брат хозяйки меблированных комнат, а значит, и сама хозяйка, и ее контингент считают его бедняком, следовательно, в комнату к нему никто наведаться не собирается. Нам он доверяет и потому никак не ожидает, что мы навестим его скромное жилище. Согласен, братишка?

Шепсель хлебнул чай и кивнул:

– Верно. Если у него есть тумбочка, небольшой шкаф – монеты там. Если же нет, хотя комнаты и меблированные, старик наверняка спрятал их в старом саквояже, который – готов поспорить – у него есть. Ну а если не найдем саквояж, то…

Стук в дверь заставил его вздрогнуть.

– Это еще кто? – тихо спросил он. – Разве мы с тобой кого-то ждем?

– Надеюсь, это не полицейские. – Лейба тем не менее побледнел от страха. – Мы не сделали ничего плохого.

– Это точно. – Младший Гойдман встал и медленно направился к двери.

Какой-то нетерпеливый гость стучал по ней кулаками.

– Да открывайте же! – вдруг послышался надтреснутый голос Сазана. – Или вы там дрыхнете?

Братья переглянулись, и Лейба заморгал.

– Какого черта ему здесь нужно? – буркнул Шепсель, словно еще минуту назад не собирался грабить старика, и распахнул дверь.

Сазонов, уже слегка выпивший, во всяком случае, пропустивший самое меньшее полстакана, ввалился в комнату и сразу плюхнулся на стул, озираясь по сторонам.

– Я думал, у одного меня такая бедная обстановка, – хихикнул он и подмигнул красноватым глазом. – А вы тоже небогато живете, хотя, если судить по одежде, денежки у вас имеются. – Ротмистр вытащил бутылку из старой холщовой сумки неопределенного цвета, с пятнами, и поставил на стол с видом победителя. – Закуска у вас найдется, хотя бы самая завалящая?

Лейба завороженно наблюдал за действиями старика, а Шепсель послушно вытащил чесночную колбасу, глянцевые помидоры и хлеб.

Ротмистр довольно крякнул и вытер руки о засаленный сюртук, такой засаленный, что его можно было резать и жарить без масла.

– Дело у меня к вам, молодые люди. – Спина Шепселя, достававшего стаканы с полки, при этих словах дрогнула, но, когда он повернулся, лицо его по-прежнему выражало безмятежность.

– Какое дело, папаша? – поинтересовался Лейба, начиная приходить в себя. – Давай рассказывай, что привело тебя в такую рань. И какого черта ты приволок самогон? Мы по утрам не пьем.

– А вот тут вы ошибаетесь, – заверил их Сазонов, улыбаясь своим беззубым ртом, и его указательный, желтый от табака палец потерся о большой. – Что бы вы сказали, если бы я предложил вам деньги?

Гойдманы переглянулись.

– Какие деньги? – не выдержал Лейба, но Шепсель наступил ему на ногу.

Сазан снова крякнул, как утки из камышей.

– Обманывал я вас, молодые люди, – признался он, наливая в стакан мутную жидкость дрожавшей рукой. – Я нашел не монеты. Я нашел целый клад. Понимаете? Целый клад.

Младший Гойдман хрустнул пальцами, но ничего не сказал. Он боялся выдать волнение, охватившее с ног до головы.

– Ты нашел клад? – Лейба, как всегда, отличался нетерпеливостью.

Шепсель сверкнул на него глазами-сливами, и старший брат отправил в рот кусок хлеба.

– Да, ребятки, большой клад. – Сазан снова налил себе и потянулся за колбасой. – Боялся признаться в этом и продавал монеты по одной, чтобы никто не догадался о кладе. Не верю я одесситам, климат у вас такой, заставляет обманывать людей. – Он залпом выпил и вытер губы грязной ладонью. – Смешно получается. Не верю одесситам, а вот вам поверил, хотя вы тоже одесситы.

Братья молчали, не решаясь перебить старика. Лейба отщипывал крошки от куска хлеба.

– Понравились вы мне, молодые люди, – признался Сазан, – очень понравились. – Он расхохотался и закашлялся. Слюна летела изо рта вместе с кусочками хлеба, кашель звучал как скрип старого железа. – Представляете, много раз я в буфете монетами тряс, и хоть бы одна зараза за меня заплатила и угостила… Никто… Только вы, еще не зная о монетах, уважили старика. И я решил отблагодарить вас. – Ротмистр поднял глаза в небо. – Я верю в Бога, верю, что он зачтет мне все добрые дела. Сейчас я тоже хочу сделать одно доброе дело.

Шепсель, пряча глаза, плеснул старику в стакан.

– Я написал завещание, – продолжал ротмистр и подмигнул. – Нет, не потому, что болен тяжелой болезнью, но мало ли что может случиться. Вы знаете, я один как перст, жинка умерла, а деток Бог не дал. Зато послал деньжат на старости лет. Надо же их кому-то оставить? Почему же не тем, кто проявил к тебе уважение? А? Как вы считаете?

– Мы не смеем настаивать. – Голос младшего Гойдмана дрогнул, и в голове закружилась мысль: «Неужели?»

Поистине еврейское счастье повернулось к ним лицом, и в чубчике снова стало кисло.

«Кисло в чубчике» – так выражались на Молдаванке, и это означало: все далеко не так плохо. Говорили, что фразеологизм пошел от чубатых казаков, торговавших на рынке квашеной капустой. Если торговля шла хорошо, бойко, бочка пустела, и за остатками соленья приходилось наклоняться и мочить волосы.

– Это твое дело, Сазан, потому что деньги тоже твои. Мы просто помогали тебе, ничего не требуя взамен. – Произнеся эту фразу, он едва не расхохотался.

Если бы старик знал, что они собирались делать утром! А как бы ротмистр повел себя, если бы догадался, что Лейба, по его словам, милейший парень, еще вчера был готов его убить, чтобы завладеть проклятым кладом?

Нет, их отец был прав, когда втолковывал своим нерадивым сыночкам: «Торопливость нужна при ловле блох. Бог любит терпеливых и награждает их».

Седая голова Сазана упала на тощую грудь, но он усилием поднял ее и посмотрел на Шепселя мутными, как самогон, глазами. Душную комнату снова наполнило его бормотание:

– Да, это мои деньги. И я решил оставить их вам, это мое последнее слово. Я назначаю вас своими душеприказчиками.

Братья чуть не подавились самогоном. Находчивый Шепсель первым взял себя в руки и недовольно произнес:

– Ну, папаша, и удружили вы нам. Теперь нам придется охранять ваши деньги и не спать ночами, чтоб я так жил? – Младший Гойдман подумал, что охранять-таки действительно придется. Наверное, жаль, что они его не ограбили. Сейчас бы закатили такую гулянку – пела бы вся Дерибасовская! И никаких нервных потрясений.

Ротмистр фыркнул и озадаченно уставился в окно, на голубой квадрат неба, будто впервые его увидел.

– Зачем не спать ночами? – не понял он.

– А как же иначе охранять твои монетки? – Шепсель уже вошел в роль и стоял перед стариком с озабоченным лицом. – Ты вот наговорил про одесситов, папаша, и почем зря, между прочим. Здесь много воров, это правда, но думаю, не больше, чем в Москве или Санкт-Петербурге. Однако большинство одесситов имеют свою мораль, и она не поощряет предательство. Мы не полные мерзавцы, папаша. Предать человека, который тебе доверился, – это вероломно.

Ротмистр кивнул, сморщил и без того морщинистое, как печеное яблоко, личико и хохотнул, скорее выплюнул смешок им в лицо.

– О, вам не придется сильно беспокоиться за монеты. – Он глотнул мутной самогонки и поманил братьев пальцем. – Я вам раскрою одну тайну. – Молодые люди нахмурились от крепкого спиртного запаха, смешанного с чесноком, которым старик щедро обдал их. – Ребятки, мои монетки поддельные. Я пришел к вам, чтобы открыть свой секрет. Думаю, теперь вы готовы меня выслушать.

Лейба открыл большой рот и чуть не свалился со стула. Шепсель уронил нож на грязный пол и даже не попытался его поднять.

В первую минуту братья подумали, что ослышались.

– Что ты сказал? – спросил Лейба, отщипнув от хлеба кусок и раскрошив его. – Повтори, что ты сказал.

– Я сказал, что монеты поддельные. – Ротмистр будто протрезвел, лицо приняло осмысленное выражение. – Да, я навострился делать монетки, похожие на антикварные.

– Так какого же черта ты просишь нас охранять их? – Старший брат подумал, что Сазан вполне заслужил хорошей трепки, и встал во весь рост, готовясь нанести сокрушительный удар по его седой многострадальной голове.

– Подожди, – остановил его более хладнокровный и рассудительный Шепсель и схватил Сазана за коричневую руку. – Ты хочешь сказать, что навострился делать денежки, которые известные антиквары наподобие Штерна принимают за настоящие? И это не бред? Это правда, чтоб я так жил?

Сазонов гордо улыбнулся всем беззубым ртом:

– Вот именно, молодые люди. Видите, я не пришел к вам со всякой ерундой и не обманул, что нашел клад. Именно нашел, а не откопал. Со мной вы можете хорошо заработать. Я нутром чувствую, что вам нужны деньги. Ну а мне нужны напарники.

От волнения и предвкушения хорошего заработка у Шепселя тряслись щеки. Черт возьми, а он прав, этот старик.

– Но как, как ты это делаешь? – прошептал он, разом обессилев. – Расскажи как!

Отставной вояка задумчиво пожевал остатки колбасы и проговорил:

– Здесь нет ничего сложного, молодые люди. Я наловчился лить монеты по копиям, потом шлифовал старым гранитом и старил… – Он подмигнул. – Уж не знаю, старил ли кто-то до меня таким способом. Я бросал монетки в коробку с мышами. Известно ли вам, что их, извините, испражнения старили монетки не хуже любой кислоты?

– Ну ты даешь, папаша. – Впервые в голосе Шепселя послышалось восхищение и уважение. Да он молодчина, этот старикашка, хоть и алкоголик. – Ах ты старый мерин! – Он посмотрел на Лейбу, и братья покатились со смеху.

Выходит, пока они планировали ограбить старика, тот сам поймал их на крючок, приманив на хорошую наживку, как глупых толстых рыб. Ему нужны были подельники, люди, которые разбирались в антиквариате и которым доверяли. И он их таки нашел.

– Что вы смеетесь? – Ротмистр поднял на них свои мутные глаза, и Шепсель выдавил, сгибаясь от смеха:

– Ты, с виду такой приличный и несчастный, оказался мошенником.

Разумеется, братьев насмешило не это: со времен порто-франко в Одессе подделывали все что можно: и монеты, и антиквариат, и бриллианты из кусков горного хрусталя. Все это было поставлено на широкую ногу не зря.

В южный город стекались, как ручьи с гор, коллекционеры со всей России. Однако они не спешили расставаться с деньгами просто так, и всучить кому-нибудь из них свою подделку порой бывало трудно, если не сказать – невозможно. Вот тут мошенники и прибегали к услугам посредников, людей, которые имели связи и которым доверяли.

Занявшись мошенничеством, Сазан понял это почти сразу и очень обрадовался, когда судьба свела его с братьями Гойдман. Тяжелая армейская жизнь, одиночество, скитания научили старика разбираться в людях, он сразу разглядел в братьях Гойдман тех, кто захочет ему помочь, и не ошибся. Кроме того, после череды неудач им удалось создать себе имидж если не хороших, то неплохих антикваров и преданных науке археологов.

Вот почему, говоря им, что очень счастлив, Сазонов не лгал. Он возлагал на их союз большие надежды.

– Будем работать вместе? – проговорил он, глядя на братьев.

Вдоволь насмеявшись, Шепсель решил немного поиграть на нервах Сазана. Что ни говори, а старик уже вовлек их в свой преступный замысел, между прочим, помимо их воли – а это уже не так смешно, скорее печально. И Штерн, и его покупатели, и Фришин в любую минуту могли обнаружить подделку – и тогда фамилию Гойдманов покроет несмываемый позор.

– Ты, Сазан, конечно, рассчитываешь на полное доверие, – буркнул младший Гойдман, садясь за стол. – Но ты, папаша, его недостоин.

Старик откинулся на спинку стула:

– Это еще почему?

– Да потому, что мы понесли твои монеты антикварам, они не заметили мошенничества и приобрели их, – продолжал Шепсель. – Что, если они позже заметят, что мы всучили им подделку? Тогда вся Одесса об этом заговорит. С нами никто не захочет иметь дела. И тогда твои монетки так и останутся лежать в твоем потертом кошельке. Тебе следовало предупредить нас не сегодня, а гораздо раньше. Тогда мы бы подумали, что можно сделать. И уж точно не следовало нести их Штерну. Среди его клиентов самые богатые и солидные люди.

Ротмистр ухмыльнулся:

– Держу пари, антиквар уже сбыл мои монетки не по двести или триста, а за гораздо большую сумму, – прошамкал он. – Впрочем, ребятки, дело ваше. Ежели вы не хотите быть моими напарниками, я найду других. В вашей Одессе много удальцов.

Шепсель подошел к давно не мытому окну. В одном из углов трудолюбивый паук сплел свою паутину, и небольшая муха с желто-белым брюшком (он знал, что их называют «жигалками» и что они самые назойливые) уже попалась к кровопийце, но отчаянно пыталась освободиться, работая крылышками и лапками.

Младший Гойдман подумал, что хлипкий старикашка оказался не лучше паука, незаметно заманил их в свои сети. Их! Братьев Гойдман! И все же им повезло больше, чем несчастной мухе. Кладоискателей из них не вышло и не выйдет: они больше закапывали клады, чем выкапывали – так сострил однажды Лейба и был весьма близок к истине. А выкапывать и закапывать – две большие разницы. Да и антиквары они, правду говоря, не кошер. Если Штерн разгадает подделку, им придется распрощаться со своей репутацией навек. Сазан предлагал какой-никакой, а заработок, и если правильно поставить дело, можно-таки хорошо заработать.

Перед глазами Шепселя снова появилась Малка, красивая, гордая, как королева. Интересно, вернется ли она к нему, если удастся сколотить хороший капитал?

Младший Гойдман подошел к Сазонову и хлопнул его по тощей спине:

– Ладно, Сазан, твоя взяла. Показывай нам свою мастерскую – и будем кумекать, как сбывать монетки.

Ротмистр засуетился и с сожалением посмотрел на пустую бутылку самогонки.

– Ребята, а пойдемте в кабак, – предложил он. – Согласитесь, такую сделку нужно хорошо обмыть. А потом, даю слово, я познакомлю вас с производством.

Ни Шепселю, ни Лейбе пить больше не хотелось, но они понимали, что этот алкоголик нипочем не приступит к делу, пока не возьмет нужную дозу. И, конечно, платить в кабаке придется им.

Ну, ничего. Скоро благодаря этому спившемуся старикашке они набьют карманы.

Глава 30

Дивногорск, наши дни

Надежды Лизы не оправдались. Игорь не только не забыл о своем намерении заполучить тиару, но и повторял об этом каждые полчаса, посматривая на мобильный и ожидая звонка криминальных личностей.

И женщина не выдержала.

– Хорошо, я пойду к Сергею, – выпалила она, и Игорь вскинул брови от удивления. – Только немедленно позвони своим бандитам и отмени встречу. Немедленно. Иначе…

Он закрылся от нее ладонью:

– Ну, хорошо, хорошо. Как скажешь. – Мужчина пошел на кухню, делая вид, что усиленно кого-то набирает. На самом деле у него никогда не было знакомых бандитов.

Когда он вернулся, Лиза сидела прямая как палка.

– Ты не передумал? – спросила она, вызвав у него глухое раздражение. – Впрочем, вижу по твоему взгляду. Хорошо, я помогу тебе. Садись рядом, и мы еще раз обсудим весь план.

Он покорно опустился рядом.

– Если Сергей заинтересуется тиарой, я попрошу его дать пару человек, – заговорила женщина. – Ты должен спрятать их в самолете. Завтра ты встретишься с французами и попросишь позволить тебе ознакомиться с самолетом, а заодно оценишь обстановку и подумаешь, как провести в самолет пару человек. Узнай, кто еще имеет доступ к ангару. Мы должны обезопасить себя.

Игорь отвернулся, чтобы она не видела его довольное лицо.

Надо же, сработало, и так быстро! Эта курица, видать, не на шутку влюбилась в него, поверила, что он собирается на ней жениться.

А ведь это не так. Как только он выполнит грязную работу, тут же улетит из страны куда-нибудь к теплым морям, где много смуглых длинноногих красоток. Эта стареющая серая мышь явно не для него.

Борисов не подумал, что после его бегства Лизу могут посадить за соучастие, если полиция обо всем догадается. Какое ему до нее дело! Он птица широкого полета.

– Когда ты собираешься навестить бывшего муженька? – поинтересовался он, стараясь казаться безразличным.

– Завтра и собираюсь, – ответила она. – Ты пойдешь в аэропорт, а я – к Сергею. Только бы он принял меня! Видишь ли, он всегда боялся, что пресса может выяснить род моих занятий, хотя я никогда не спала с другими мужчинами, и ему это было прекрасно известно. Он сам распространял слухи, что я бывшая проститутка.

«Интересно, а кто же ты? – ехидно подумал Игорь. – Анжелика, маркиза ангелов?»

Но вслух произнес:

– Ты говорила мне о своем борове. Даже сейчас, в дорогом костюме, с приветливым лицом, с грамотными речами, написанными за деньги журналистами, он выглядит бывшим бандитом – не больше и не меньше. И только идиоты проголосуют за него на выборах. Если бы я не нуждался в его помощи, поверь, я никогда бы не записался к нему на прием. От таких всегда нужно держаться подальше.

– И тем не менее мне придется к нему идти, потому что он единственный человек, который способен помочь нам выпутаться из этой истории, – вздохнула женщина.

Игоря порадовало слово «нам». Отлично, она уже, может, сама того не замечая, стала его сообщницей.

Если ей удастся уговорить своего бывшего, дело выгорит. Он в этом нисколько не сомневался.

Глава 31

Одесса, 1892 г.

Братья скоро поняли, что ошиблись, думая быстро набить карманы.

Старик привел их к себе в комнату, где у него была импровизированная мастерская, познакомил с самим процессом отливки, но напрочь отказался делать более двух монет в день.

– И это многовато, – заявил он Гойдманам, на лице которых явно читалось недовольство. – Ребятки, глаза у меня уже не те. А это что значит? А это значит, что подделку определят довольно быстро. Это во-первых. Есть еще и во-вторых. Нельзя наводнять рынок статерами, уж поверьте мне, их надо сдавать по одному разным антикварам, иначе они просто упадут в цене. И сдавать их должны проверенные люди, такие как вы, например.

Братья переглянулись. От злости у Лейбы затряслась нижняя губа, и Шепсель видел, что брата охватил приступ ярости. Рухнули надежды стать богатыми в одночасье.

В отличие от горячего и недалекого Лейбы, Шепсель понимал правоту ротмистра. Ни в коем случае нельзя, чтобы их репутация пострадала. Это сразу отразится на предприятии.

Хитрый мозг авантюриста заработал как турбина парохода. Может быть, монетки и можно было сбыть небольшой партией, больше одной-двух, но для этого требовался хитроумный план.

Он притянул к себе своих подельников, обнял их и улыбнулся:

– Нет, мы не будем мельчить, мои дорогие.

Сазан заморгал бесцветными ресницами:

– Но я же объяснил…

– Ты меня не дослушал. – Младший Гойдман обнажил хищные, мелкие, как у шакала, зубы. Он сам напоминал хищное животное. Глаза загорелись необычным блеском, ноздри тонкого носа раздулись. – Мы не будем мельчить. Мы подсунем им такую огромную дулю с маслом, что они не только сомневаться не будут – они будут пищать от восторга. И это будет не копеечная афера – их с нас довольно. Копеечные аферы приносят малую прибыль, но напрочь уничтожают репутацию. Это будет «Мона Лиза».

Лейба и Сазонов открыли рты, и оба стали похожи на только что выловленную рыбу.

Старший брат ничего не понял. При чем тут «Мона Лиза»? Он знал, что когда-то Штерн подарил Шепселю книгу с репродукциями из Лувра. Младшему очень понравилась «Джоконда», он мог рассматривать ее часами, восхищаясь кистью мастера.

– Погляди на нее, – говорил он Лейбе, не разделявшему его восторга. – Знаешь, почему она столько веков поражает людей? Потому что великому Леонардо удалось постичь секрет, как с помощью кисти передать мельчайшие подробности. Посмотри на ее глаза, они как у живой женщины, они блестящи и влажны, взгляни на ее нос с розовыми отверстиями, на алые губы… На чудную шею. Мне кажется, я вижу, как пульсирует жилка вон там, в углублении.

Лейба напрягался, но не мог разглядеть ничего сверхъестественного. Глаза как глаза, губы как губы. Разве один Леонардо смог так здорово написать портрет какой-то там бабы? Яков Нахумович тоже неплохо рисовал.

Да черт с ней, с этой Лизой. Сейчас его интересовала не ее земная красота, а совсем другое: как картина известного художника связана с крупной аферой?

Ротмистр же, в отличие от Лейбы, особо не цеплялся к словам своего подельника. Он смекнул, что «Мона Лиза» добавлена для красного словца, и с восхищением смотрел на Шепселя. В том, что этот пронырливый одессит провернет аферу века, старик почему-то не сомневался.

Шепсель окинул друзей насмешливым взглядом, думая, что ни у одного не мелькнуло даже мысли, что он, простой одесский парень, собирается обмишурить крупный музей мира. Да, самый крупный, Лувр, где и находилась его любимая картина.

И с сегодняшнего дня это станет целью в его жизни. Он создаст экспонат, достойный Лувра, и никто не догадается о подделке.

Шепсель еще не знал, как это сделает, но был уверен, что у него все получится. Нужно только все хорошо обдумать, а пока довольствоваться тем, что есть.

Глава 32

Дивногорск, наши дни

На следующее утро, подъехав на такси к особняку Сергея (новые хоромы он отгрохал в самом престижном районе города, с шикарным видом на горы, поросшие густым лесом, на берегу горной речки с кристально чистой водой), женщина боязливо подошла к воротам и позвонила.

Металлический голос охранника поинтересовался, кто это, и Лиза сказала с дрожью в голосе:

– Передайте господину Парамонову, что его хочет видеть Елизавета Котова. А еще передайте, что мне нужно с ним поговорить об одном очень важном деле и денег я просить не собираюсь.

Охранника не было минут десять, и Лиза подумала, что бывший сожитель либо не припомнил, кто такая Елизавета Котова, либо проигнорировал ее просьбу. Для него она всегда была бывшей проституткой, подобранной из жалости.

Но, на ее удивление, металлическая дверь открылась, и тот же бесстрастный голос проговорил:

– Входите. Господин Парамонов примет вас. Он ждет вас в беседке. Идите прямо по дорожке, а потом сверните налево.

Не без волнения Лиза вступила на большую территорию, принадлежавшую ее бывшему.

Огромный четырехэтажный дом, выстроенный в форме средневековой крепости, с многочисленными башенками и переходами, поражал своей величественностью. Здесь жил не просто богатый человек, здесь жил человек могущественный, и это чувствовалось в каждом штрихе.

Пройдя по асфальтовой дорожке, такой чистой, что хотелось снять обувь, мимо клумб с шикарными розами, она свернула налево, в маленький парк (такие обычно украшают санатории Крыма и Кавказа) с кипарисами, можжевельником, крымскими соснами, маленькими, с кривыми стволами, еще какими-то деревьями с резными листьями.

Перейдя по мостику через ручей, женщина вышла к деревянной резной беседке, оплетенной лозой лианы с фиолетовыми цветами.

Сергей, похудевший, постройневший, с незнакомым ей выражением лица (оно уже не говорило о полном отсутствии интеллекта), сидел за деревянным полированным столиком на маленьком диванчике перед самоваром, растапливаемым еловыми шишками, и с удовольствием пил чай из стакана с серебряным подстаканником. На столе стояли блюдца с вареньями и с несколькими сортами меда – от очень светлого, акациевого, до темного, гречишного.

Лиза улыбнулась и кивнула на гречишный мед:

– Помню, твой любимый. И клубничное варенье.

– Для начала здравствуй. – Его губы исказило подобие улыбки. – Признаться, я не сразу вспомнил, кто такая Лиза Котова. А когда вспомнил, стало интересно тебя увидеть. Садись, что стоишь?

Она робко присела на стул, надеясь, что он предложит ей чаю, но Сергей и не подумал это делать.

– Плохо выглядишь, – сказал он с удовольствием, словно отомстив за какие-то старые обиды. – Постарела, одета ужасно. Что, денежные проблемы? Небось так и не получила образования? А ведь я тебе оставил неплохую квартирку. Могла бы ее продать, купить однокомнатную, а деньги потратить на что-то полезное.

– Не надо меня жалеть. – Лиза гордо вскинула голову. – Я пришла не плакаться и не просить деньги. Я пришла предложить их тебе.

Сергей открыл рот от удивления, и капля слюны упала в чай.

– Ты… Мне? Интересно, очень интересно.

Лиза взяла с места в карьер:

– Что ты слышал о тиаре Гойдмана, которую французы привезли в наш город и выставли в музее?

Он пожал плечами:

– Да то же, что и все. Как меценат, дал деньги на организацию выставки – и все. А почему ты спрашиваешь?

– Ты хотел бы стать ее владельцем?

От такого прямого вопроса его покоробило:

– Что ты имеешь в виду?

– Одному моему знакомому позарез нужны деньги, – продолжала Лиза, не сводя глаз с потного красного лица Сергея. – Он намерен украсть тиару, и у него это получится. Только вот потом ему от нее не отделаться, потому что нет необходимых связей. Мне кажется, он мог бы продать тиару тебе за четверть суммы, а ты бы пристроил ее в хорошие руки, я в этом уверена.

От такого напора бывший бандит опешил:

– Подожди, ты что, ненормальная? Украсть тиару? Да как это возможно?

Она прищурилась:

– Если я расскажу тебе, ты позвонишь в полицию и сдашь нас.

Он поднял вверх руки, как бы сдаваясь:

– Клянусь, что этого не сделаю. Видишь ли, мы с тобой немало пережили вместе, и мне не хотелось бы причинять тебе неприятности. Вот почему я охотно выслушаю этот бред и дам толковый совет. Говорю сразу, я очень сомневаюсь, что приму в этом какое-то участие. Кстати, этот знакомый – он твой любовник?

Она промолчала, слегка покраснев.

– Конечно, любовник. – Сергей опустил голову. – Узнаю прежнюю Лизу. Твоя ошибка, Лизок, в том, что для своего мужчины ты готова сделать все, не думая о себе. Так было со мной, так есть и сейчас. Только я обеспечил тебя трехкомнатной квартирой, а этот прохвост доведет до тюрьмы. Впрочем, давай валяй, я слушаю.

– У французов, которые привезли сюда тиару, тяжело заболел летчик, – начала Лиза взволнованно, – и они предложили моему знакомому (кстати, он первоклассный летчик) довезти их на частном самолете до Санкт-Петербурга. Он намерен организовать поломку самолета в пути и посадку его на каком-нибудь поле, где их захватят бандиты, которые украдут тиару. – Она перевела дух и вытерла испарину на лбу. – Эта затея мне не очень понравилась. Неожиданная поломка исправного самолета, посадка в таком месте, где их уже поджидали, – все это наведет полицию на мысли о виновности моего знакомого. Я думала, ты дашь парочку своих людей, они проберутся в самолет до его отлета и заставят пилота посадить самолет, угрожая всем пассажирам, затем украдут тиару и скроются, а ты переведешь на его карту около миллиона долларов. Мой знакомый уверен, что ее можно продать за три. Согласись, мы немного просим. Ну, что скажешь?

Сергей ответил не сразу. Поначалу идея с похищением музейной ценности казалась ему бредом, но когда Лиза сказала, что самолет поведет ее знакомый, ситуация изменилась. Во всяком случае, можно было попробовать.

Ни Лиза, ни Игорь не заблуждались насчет Сергея. Кандидат в губернаторы при внешней респектабельности оставался тем, кем был в девяностые, – рэкетиром и промышлял рейдерскими захватами даже у своих бывших подельников, не испытывая угрызений совести. Украсть и убить – это оставалось для него в порядке вещей.

Он вдруг улыбнулся бывшей пассии и, взяв большую кружку с красными цветами, плеснул ей чаю.

– Выпей. Я помню, ты любила цветочный мед. Вот он. Можешь опустошить блюдечко, я его терпеть не могу.

Лиза опешила, но придвинула к себе мед. Означало ли это, что лед тронулся, что Сергей им поможет?

– Знаешь, твоя идея не кажется мне столь бредовой, – начал кандидат в губернаторы. – И мне, как и тебе, нужны деньги. Я присмотрел чудесную недвижимость на Мальдивах, и мне не хватает парочки миллионов. Да, у меня есть люди, которые будут готовы сбыть тиару подпольным коллекционерам. Только вот миллион долларов вы не получите. При таких сделках цена предмета сильно сбивается, притом сразу после похищения ее нельзя будет предлагать на продажу. Я заплачу вам полмиллиона и считаю, что этого хватит вполне.

– Я должна посоветоваться с… – Лиза чуть не назвала имя любовника, но вовремя спохватилась, – со своим знакомым.

– Разумеется, и я жду вас сегодня вечером у себя. – Сергей вытер салфеткой губы. – Мы должны все обговорить. Часиков в семь устраивает?

Лиза подумала, что в семь Игорь решит все свои дела.

– Да, – тихо сказала она. – Устраивает.

– Вот и отлично. – Он еще налил себе чаю и улыбнулся. – А теперь не смею тебя задерживать. Сейчас должна возвратиться моя жена. Мне не хотелось бы, чтобы она тебя видела.

Женщина горько усмехнулась:

– Конечно, придется сказать, что я бывшая вокзальная проститутка. Кому такое понравится?

– Да ладно тебе, – примиряюще буркнул он. – Иди, иди уже.

Лиза неспешно пошла по аллее, вдыхая запах южных растений. Охранник, похожий на Сергея в девяностых, любезно распахнул ворота, и женщина, оказавшись на улице, сделала вдох полной грудью.

Ей все удалось! Она заинтересовала бывшего сожителя! Он поможет, и Игорь не попадет в тюрьму.

Полмиллиона казались ей огромной суммой. Для открытия кафе хватит и двадцатой части, а остальное Игорь вложит в свое дело, связанное с самолетами.

На всех парах женщина понеслась к остановке маршрутки.

Игорь ждал ее дома с угрюмым лицом. Холодно поцеловав женщину в щеку, он недовольно пробурчал:

– Вылет завтра. Самолет обслуживают лучшие механики. Французы не отходили от меня ни на шаг и запретили вечером самому еще раз осмотреть машину. Я теперь не знаю, что делать. Придется работать по первоначальному плану, а там как карта ляжет.

Лиза порывисто обняла его:

– Нет, милый, не придется. К моему удивлению, Сергей не только принял меня, но и заинтересовался нашим планом. Он ждет нас в семь вечера в своем особняке. Уверена, мой бывший обязательно что-нибудь придумает.

Она промолчала о сумме, которую кандидат в губернаторы соглашался им выплатить. Еще, чего доброго, Игорь заартачится, наделает глупостей. Пусть обо всем ему расскажет Сергей.

Глава 33

Николаев, 1892 г.

Николаевский помещик Павел Иванович Рыльцев, маленький, тщедушный, с редкими, уже седыми волосами на круглой головенке, лицом, на котором морщины безжалостно оставили продольные и поперечные борозды, сидел на балкончике своего небольшого особнячка и с удовольствием пил чай со сливками, закусывая крендельками с яблочным повидлом, обильно посыпанными сахаром.

Рядом с ним лежала толстая книга Николая Михайловича Карамзина в кожаном переплете, которую он вот уже неделю читал запоем, – «История государства Российского».

Закрывая глаза от блаженства, вызванного вкусным завтраком (его горничная Аксинья, полная дородная женщина, щекастая, румяная, с толстой русой косой, умела угодить барину и любовнику – ох, какой она была сладкой и горячей в постели!), Павел Иванович думал, что благодаря Карамзину узнал много нового и интересного даже о себе.

Теперь он не сомневался, что его дворянский род очень древний и произошел не от кого-нибудь – от самих Рюриков и скифских царей. А это чего-то да стоит. Можно будет при случае похвастаться перед другими помещиками. Да, среди них, несомненно, есть побогаче, но никто не имеет такую богатую историю своего рода.

Павел Иванович чувствовал, как по его жилам течет кровь коронованных особ и влечет к просвещению несчастных аборигенов.

Он отправил в рот очередной крендель и подумал: «Да и такую горничную не каждый имеет».

Когда Аксинья зашла на балкончик с новой порцией крендельков, он схватил ее полную белую руку и прижал к губам.

Женщина не отдернула ее, жмурясь, как кошка. Она не пылала страстью к этому человечку ниже ее на голову, но по-своему любила его и понимала, что от ее поведения многое зависит, прежде всего ее будущее.

Разумеется, Павел Иванович никогда не женится на ней. В последнее время Аксинья укрепилась в этой мысли: он постоянно напоминал ей о древности своего рода.

Ее устраивало и положение любовницы, но оно всегда было довольно непрочным. Барин не любил бывать в обществе, больше сидел на балкончике или в саду с книгой и поэтому еще не познакомился с женщиной, которую был бы счастлив назвать женой. Как только это произойдет, новая барыня выгонит Аксинью – в этом горничная не сомневалась. И тогда придется возвращаться в деревню, в нищету.

– Хорошие крендельки-то получились? – ласково спросила горничная, погладив барина по плечу. – Вы знаете, я сама делала, нашей кухарке не доверила. И вообще, зачем нам кухарка? Вам же нравится, как я готовлю.

Барин хлопнул ее по толстому заду, прошелся взглядом по полной груди:

– Нравится, Ксюша, нравится. Мне все в тебе нравится. Ты такая белая и рассыпчатая, как твои крендельки, и такая же сладкая. Но Марфу я рассчитывать не буду. Что ни говори, а на кухне работа тяжелая. Мне не хочется, чтобы твои белые ручки покрылись мозолями и потемнели. Впрочем, – он улыбнулся, – готовить я тебе не запрещаю. Знаю, что ты меня всегда побалуешь чем-нибудь вкусненьким. Выпьешь со мной чайку?

Аксинья покачала головой:

– Нет, барин, в другой раз. Нужно за обедом присмотреть. Вы бараний бок заказывали с кашей. Надо за Марфой проследить, как она справится с этим блюдом.

– Какая ты у меня умница. – Помещик на секунду прижался к ней и отпустил. – Ну, иди, иди. Еще поворкуем.

Когда она исчезла, Рыльцев улыбнулся и вздохнул, предвкушая ночное блаженство.

Нет, что ни говори, а Аксинья – женщина, приятная во всех отношениях. Правда, кое-что в ней ему не нравилось – ее простота и необразованность.

Иногда Рыльцеву хотелось поговорить о том, что он вычитал у Карамзина, подекламировать Гомера…

Деревенской женщине все это было неинтересно, и она откровенно зевала, слушая отрывки из «Илиады» и «Одиссеи».

Местные помещики тоже не горели желанием обсуждать умные книги, они все были прескучные и говорили только об урожаях и продажах.

Известного очаковского антиквара Шепселя Гойдмана ему словно послал сам бог.

Рыльцев отставил чашку с чаем и подумал, что пути господни неисповедимы. В тот день он приехал в Очаков, чтобы навестить свое маленькое имение на лимане, и случайно зашел в лавку Гойдманов – полюбоваться древностями.

О том, сколько может стоить антикварная вещичка, Павел Иванович не имел никакого представления. Денег в поездку он взял совсем немного, потому что не собирался их тратить. А полюбоваться можно и бесплатно. Не выгонит же его хозяин!

Хозяин, Шепсель Гойдман, не только не выгнал посетителя, но и угостил его чаем с печеньем – свежим хворостом, составил ему компанию и принялся с интересом расспрашивать о николаевском житье-бытье.

– Я не сомневался, что вы дворянин, – сказал хозяин лавки, сделав первый глоток чаю. – Порода сразу бросается в глаза. Это и благородство в вашем лице, и гордая осанка. Могу поспорить, ваш род довольно древний.

Услышав это, Павел Иванович чуть не подавился хворостом. Подумать только, простой лавочник сразу разглядел в нем то, что не могли и не хотели видеть николаевские помещики. Просто чудо какое-то!

Он улыбнулся и начал рассказывать приятному молодому человеку о своем родстве с Рюриками и скифскими царями, и это вызвало у лавочника – не насмешку, упаси боже – благоговение и еще большее уважение.

Рыльцев не ожидал, что Шепсель окажется таким знающим и начитанным человеком. Гойдман свободно цитировал Гомера, приговаривая:

– Я, как Шлиман, который ищет свою Трою. Как же я могу не знать Гомера?

Это окончательно покорило Павла Ивановича.

– Знаете, – сказал он елейным голосом, – признаться, не ожидал встретить здесь человека, настолько интересного и образованного.

Младший Гойдман состроил печальную гримасу:

– К сожалению, к лавочникам отношение не очень почтительное, господин Рыльцев. Вы первый оказали мне такое доверие и уважение. Другие не смотрят даже на то, что у нас есть деньги, и немалые. Когда у меня будут дети, я обеспечу их всем необходимым. Если бог пошлет дочерей, их приданому позавидуют даже дворянки. И все равно нас не пускают в высшее общество, в котором вращаетесь вы. Неужели в наше время там нет достаточно образованных людей, равных вам по знаниям?

Хитрый Гойдман пощекотал самолюбие недалекого помещика, но тот воспринял это как должное. Он давно считал, что николаевские дворяне и дворянки далеки от совершенства.

– Вы не представляете, господин Гойдман, какие перлы выдают иногда люди, как вы изволили заметить, моего круга, – со смехом сказал он, закинув ногу на ногу. – Недавно одна дама, кстати, носящая графский титул, заявила всем, что хотела бы сменить свою незвучную русскую фамилию на звучную французскую. – Павел Иванович затрясся от хохота. – Я поинтересовался, какая же французская фамилия нравится ей больше всего. Знаете, что она ответила?

Шепсель покачал головой: он не слыл знатоком иностранных языков, так, знал пару-тройку слов на древнегреческом, выучив их, когда они еще промышляли мраморными плитами.

– Вы никогда бы не догадались. – Рыльцев снова затрясся, поддавшись приступу смеха, и еле-еле выдавил: – Писсуар.

Младший Гойдман знал значение этого слова и с удовольствием посмеялся со своим гостем.

– И что же, никто не объяснил даме, что сие значит? – с иронией поинтересовался антиквар.

Помещик сморщился и фыркнул:

– Ну что вы, нашлись люди, которые сделали это довольно охотно. Я бы на ее месте сгорел со стыда, но наша дама гордо вскинула голову и прошествовала по залу, как королева. Можете себе представить?

– Признаться, не могу. – Гойдман почесал затылок. – Дворяне всегда казались мне утонченными и образованными.

– Увы, господин Гойдман, увы, – с сожалением произнес Рыльцев и вцепился в горячую руку нового приятеля. – Обещайте, дорогой, вы обязательно приедете ко мне в гости в Николаев. О, каким отменным обедом и ужином я вас накормлю. Впрочем, вы останетесь довольны и завтраком, если решитесь посетить меня утром.

Шепсель отвернулся, и Павел Иванович не заметил, как круглое лицо антиквара вспыхнуло от радости.

– Обещаете? – Рыльцев торопил его с ответом.

Как ему хотелось, чтобы приятный господин приехал уже завтра. Они бы попили чаю с таявшими во рту кренделями и поговорили бы об археологии и истории.

Неужели его мечты сбудутся? Если так, то этого человека послал ему Бог.

– Вы делаете мне честь, – отозвался Шепсель. – Разумеется, я навещу вас, потому что часто езжу в Николаев по делам. Мы с братом хотим открыть там еще одну лавку. И я очень рад, что в этом городе у меня будет такой приятный и знатный друг.

Дворянин зарделся. Ему не хотелось покидать нового знакомого, но в лавку стали заглядывать покупатели, мешавшие разговору, и пришлось уйти, взяв с Гойдмана твердое обещание навестить его на днях.

Вернувшись в Николаев, он долго не мог заснуть, не пригласил Аксинью, потому что снова и снова вспоминал их разговор. Его беспокоило только одно: лавочники – занятой народ. Удастся ли его другу вырваться к нему в ближайшие дни?

Если бы несчастный самовлюбленный помещик знал, что Гойдман сказал Лейбе, как только гость скрылся за поворотом:

– Кажется, мы нашли лоха для нового предприятия. С ним у нас все должно получиться.

Черные глаза Лейбы загорелись от жадности.

– Ты должен поехать к нему завтра, – задыхаясь, проговорил он.

Шепсель покачал головой:

– Ты иногда бываешь удивительно недальновиден, брат мой. Уважаемый Павел Иванович должен соскучиться и ждать меня больше манны небесной. Я навещу его денька через три, не раньше. Никуда он от нас не уйдет. Рыбка уже заглотнула крючок.

Глава 34

Дивногорск, наши дни

Сергей ждал бывшую сожительницу с нетерпением, даже приготовил бутылку хорошего коньяку и закуски.

Когда они пришли, кандидат в губернаторы оглядел Игоря с ног до головы и остался недоволен. Может быть, этот красавчик и классный летчик, но по бабам ходок однозначный. И Лизку бросит при первой возможности, разумеется забрав все деньги. А эта дура глядит на него восторженными глазами, ничего не видя и не слыша.

– Елизавета сообщила мне о вашем плане. – Сергей сухо поздоровался, будто не заметив протянутой руки Игоря, и стал наливать коньяк в рюмки. – Что ж, план неплохой, но не более того. Чтобы он был хорошим, я внесу свои коррективы.

– Я буду польщен. – Игорь опустился на стул с льстивой улыбкой.

– Для начала давайте выпьем. – Сергей опрокинул рюмку в рот, сунув вдогонку кусок лимона. – Угощайтесь, делайте бутерброды. Вот колбаса, сыр, ветчина. Думается лучше на сытый желудок.

Голодные Лиза и Игорь не заставили упрашивать себя. Они набросились на закуски, а Сергей наблюдал за ними с насмешкой на губах.

– Что, вы были сегодня в ангаре? – обратился он к летчику, и тот кивнул:

– Да.

– И какие выводы сделали?

Игорь скривился:

– К сожалению, они не дали мне осмотреть самолет. Я не смогу самостоятельно вывести что-то из строя и не знаю, куда посадить ваших людей.

– Я так и думал, – удовлетворенно произнес Сергей. – И потому предлагаю лишь незначительные корректировки к вашему первоначальному плану. Итак, сейчас мы с вами сядем за изучение карты, и вы подумаете, где сможете нормально посадить самолет, сказав французам, что обнаружили неполадку. Там действительно вас будут поджидать мои люди. Кстати, когда вы вылетаете?

– Завтра в восемнадцать, – ответил Игорь растерянно.

Он не ожидал, что Сергей так быстро согласится почти со всеми его предложениями.

– А вот теперь мне нужно сказать вам кое-что не очень для вас приятное. – Бывший бандит немного помрачнел. – Мои люди убьют всех, кроме вас. Я никогда не оставлял свидетелей и поэтому никогда не сидел в тюрьме.

– Убьют? – Синие глаза Лизы расширились. – Нет, Сережа, мы так не договаривались. Это невозможно. Французы не сделали нам ничего плохого. И потом, трупы и самолет рано или поздно обнаружат. Что скажут, если Игоря не найдут среди убитых?

Сергей поднял руку, приказывая ей замолчать.

– Все продумано. Мы подбросим труп, который купим в морге, и подожжем самолет. – Он повернулся к Игорю. – Скажите, у вас есть дети?

Летчик покачал головой.

– Отлично, все складывается лучше, чем я думал, – улыбнулся Сергей. – Полиция никогда не докажет, что среди трупов нет твоего Игоря. Кстати, ты, Лизок, в этом тоже поможешь. У вас есть собственная квартира? – снова обратился он к Борисову.

– Сейчас там живут другие люди, – ответил летчик. – Я ее сдал.

– Прекрасно. – Бывший бандит чуть не хлопал в ладоши. – Завтра утром вы пойдете на квартиру и заберете все свои вещи, особенно зубные щетки и тому подобное, а Лизок выбросит их из своей квартиры. Нам нужно, чтобы полиция не обнаружила образцы вашего ДНК.

– Я все сделаю, – сказал Игорь поспешно, но Лиза схватила его за руку:

– Ты что, согласен, чтобы французов убили? Но за что? Они дали тебе работу, они были готовы заплатить.

Сергей плеснул коньяку ей в рюмку:

– Сиди тихо, дорогая. Твой возлюбленный понимает, что иначе тиару не добудешь. Мои люди заберут вас, Игорь, привезут в Питер и снабдят другими документами. Игорь Борисов погибнет, вместо него появится другой человек. А ты, Лизок, останешься Елизаветой Котовой, пышно похоронишь своего возлюбленного, продашь ваши квартирки и приедешь к нему. Потом можете отправляться на все четыре стороны. Кстати, Лиза сказала, что миллион долларов я вам не дам? Только половину.

– Как половину? – удивился Игорь и зло посмотрел на Лизу. – Почему ты мне не сказала? – Он встал и шутливо поклонился. – Тогда я и один справлюсь с этим делом.

– Да? – насмешливо проговорил Сергей, и у него в руках оказался мобильный телефон. – Тогда я сейчас звоню своему знакомому полковнику полиции и говорю, что до меня дошла кое-какая информация.

Игорь застыл, как каменное изваяние. Он знал, что связываться с таким человеком, как Парамонов, себе дороже. Впрочем, пятьсот тысяч долларов – тоже неплохо для начала.

– Ваша взяла, – сказал летчик, отводя взгляд, полный ненависти и злости.

Сергей усмехнулся нехорошо, недобро.

– Есть еще кое-что, – добавил он решительно. – Деньги я переведу на карту Елизаветы. Ее я знаю не один год, а вас вижу впервые. И я знаю, что Лиза – порядочный человек, она обязательно отдаст вам вашу долю, если вы решите разделить все пополам. А вот в вас, извините, я не уверен.

Игорь заскрежетал зубами. Этот боров, бывший бандит, необразованная чурка с глазами, так быстро раскусил его!

И действительно, летчик не собирался делиться с Лизой. Он планировал исчезнуть с поддельными документами, оставив свою возлюбленную без гроша.

– То есть как вы отдадите деньги ей? – Он изобразил оскорбленную добродетель. – Я все придумал, она лишь познакомила меня с вами. И за это ей полагается такая же доля?

– Именно, – безапелляционно заявил Сергей. – Именно так – и не иначе. Ей предстоит пройти с тобой немало. – Он внезапно перешел на «ты». – Если вы останетесь вместе, и она заслуживает награды. Честно говоря, я ей сочувствую. Она хорошая женщина и заслуживает кое-кого получше.

Лишь чудовищным усилием воли Игорю удалось сдержать бушевавшие эмоции. В конце концов, Лиза влюблена в него и бегает за ним как собачонка. Он всегда сможет наврать ей с три короба и выудить все деньги.

– Ну, хорошо, – согласился Борисов. – Мы все обсудили. Теперь давайте посмотрим на карту.

– Ты уверен? – Лизу по-прежнему била дрожь. – Ты уверен, что хочешь всего этого? – Она ломала руки. – Ребята, может быть, вы обойдетесь без убийства? Это нехорошо, это неправильно. Люди доверились тебе, Игорь. Это добром не кончится, помяни мое слово. – Женщина повернулась к Сергею: – А тебе мало неприятностей в прошлом?

Парамонов с ухмылкой посмотрел на Игоря, и летчику стало стыдно. Ему показалось, что претендент в губернаторы считает его подкаблучником, и он грубо толкнул Лизу:

– Ступай домой, если тебе неприятно здесь находиться. Только не вздумай стукануть в полицию.

– Эй, полегче с ней, – неожиданно заступился Парамонов. – Куда-куда, а в полицию она не пойдет. И не смей ее обижать, а не то вместе нам не работать.

Игорь сник, опустил голову. Он не ожидал, что человек, считавший эту жалкую серую мышь вокзальной проституткой, встанет на ее сторону. Что ж, сейчас он сыграет по его правилам.

– Тебе действительно лучше поехать домой, – сказал Сергей, дотронувшись до локтя Лизы. – Мой шофер отвезет тебя. Остальные вопросы мы решим сами.

Женщина кивнула:

– Ладно, как скажете.

Подходя к воротам, она оглянулась на мужчин, оживленно обсуждавших в беседке детали ограбления и убийства.

Внутренний голос разрывался от возмущения, требовал, чтобы она порвала с Игорем немедленно. Но женщина не могла этого сделать. Сергей хорошо изучил ее за годы совместной жизни. Если она оказывалась с кем-то рядом, то шла с ним до конца.

Глава 35

Николаев, 1892 г.

Сдержав слово и навестив Павла Ивановича через три дня (они говорили и говорили обо всем на свете, Аксинья, потная и разгоряченная, сверкая большими глазами, только и успевала менять блюда и напитки), Шепсель стал частенько наведываться к Рыльцеву, которому показалось, что четырех часов явно маловато для общения.

Сидя на балкончике или в саду, под раскидистой сливой, под чириканье невоспитанных воробьев мужчины рассуждали об археологии, истории и литературе, и помещик впервые в жизни был так счастлив.

Наконец-то он нашел родственную душу! Пусть его новый приятель простой одесский или очаковский лавочник, мещанин, но какая голова, какой ум, какая начитанность!

Рыльцев всегда с сожалением провожал Гойдмана и с нетерпением ждал его приезда, черкая карандашом календарь, который теперь почему-то раздражал его. Впрочем, и старинные часы с хриплой кукушкой, висевшие в гостиной, по его мнению, тоже медленно отсчитывали время.

Сегодня Шепсель обещал быть к обеду, намекнул, что придет не один, а с очень интересным человеком, который не может не понравиться Павлу Ивановичу, и Рыльцев взглянул на карманные часы на цепочке, досадуя, что до обеда еще много времени.

Правильно, что он распорядился приготовить бараний бок с кашей. И его новый приятель, и гость ох как будут довольны: такое блюдо они вряд ли когда-нибудь кушали. Его готовили на кухне еще у его прабабки, а уж она понимала толк в блюдах, умела угодить, говаривали, и царским чиновникам, когда они случайно оказывались в ее усадьбе. От нее рецепт перекочевал к бабке, потом к матери и дошел до него. А он намеревался передать его своей жене – ведь женится же когда-нибудь – и будет собирать у себя лучшее общество, достойное его родословной.

Когда раздался звон дверного колокольчика и бойкая служанка Мария бросилась встречать гостя, Рыльцев бросил мимолетный взгляд в зеркало, остался доволен своей аристократической внешностью (породистым лицом, гордой осанкой, орлиным носом) и начал торопливо спускаться в прихожую.

Шепсель уже подавал Марии котелок. Он действительно был не один, но не с мужчиной, как ожидал Павел Иванович, а с очаровательной девушкой, высокой, смуглой, хорошо сложенной красавицей с черной толстой косой, забранной в узел на затылке. Синий костюм невероятно шел ей, оттеняя темные влажные глаза, полные розовые губы (одна, верхняя, была чуть вздернута, что придавало хорошенькому личику насмешливое выражение).

Она добродушно улыбнулась, продемонстрировав жемчужные ровные зубы.

Шепсель пошел навстречу приятелю, протягивая руку:

– Добрый день, дорогой друг. Вы не представляете, как я ждал нашей встречи! – проговорил он, вложив в эту фразу слишком много приторности, но обрадованный Рыльцев этого не заметил.

– Как мы с вами похожи! – проговорил он в свою очередь. – Я тоже ждал этого дня. Вы наполняете радостью мое одиночество. Но я даже представить не мог, что сегодня вы приведете ко мне очаровательную леди.

– Эта очаровательная леди – моя кузина. – Гойдман взял девушку за руку и подвел к Рыльцеву. – Рекомендую – пани Барбара.

Павел Иванович с благоговением закатил глаза:

– Богиня! Я не знал, что на свете есть такие красавицы. Я думал, они бывают только в романах.

Барбара зарделась и покраснела:

– Вы мне льстите, господин Рыльцев.

Помещик засуетился. Красота девушки свела его с ума, он не замечал недовольные взгляды Аксиньи, смотревшей на них из коридора.

– Пойдемте на балкон. – Помещик напоминал голубя, крутившегося перед голубкой. – Позвольте вашу руку, пани Барбара.

Красавица вложила в его руку свою маленькую смуглую ладошку, и Рыльцев повел ее на балкон.

Шепсель шел следом и посмеивался. Рыбка заглотнула крючок – на это он и рассчитывал.

«Если бы этот идиот знал, что Барбара – обычная шлюха Шурочка с Канатной, – усмехался про себя Гойдман. – Впрочем, это ему знать никак нельзя. Поэтому я и сказал, что Барбара».

Павел Иванович усадил девушку за стол, незаметно кивая Аксинье, убиравшей самовар, чтобы готовила все к обеду.

Горничная презрительно скривилась, посматривая на худенькую гостью, но ничего не сказала. Она давно знала, что когда-нибудь хозяину приспичит жениться, да и черт с ним. Главное, чтобы не позабыл о ней после женитьбы. Тогда ее житье-бытье почти не изменится. Лучше, конечно, ребятеночка родить, да не беременела она никак. А эта стерва мосластая наверняка нарожает ему кучу маленьких Рыльцевых. Да только вряд ли, бултыхаясь среди ее костей, позабудет он свою Ксюшу. Поиграет с женой – и к ней прибежит.

Кое в чем горничная не ошибалась. В голове помещика мелькнула мысль: если бы эта девушка оказалась так же умна и образованна, как и красива, он бы, пожалуй, и женился. И брак этот был бы выгоден во всех отношениях.

Павел Иванович считал себя прогрессивным помещиком, даже выписал из-за границы кое-какие удобрения для полей, но урожаи почему-то не только не повышались, а наоборот, и приказчик, приносивший ему отчеты, прятал глаза.

Нет слов, для безбедной жизни одинокому холостяку хватало. Но если в его доме появится красивая молодая жена, он должен обеспечить ей такую жизнь, чтобы она ни на йоту не пожалела, что вышла за него. А потом она родит ему наследников, не одного, а по крайней мере трех, и детей придется обувать, одевать и учить.

Рыльцев подумал, что одинокий богатый Гойдман мог бы дать за кузиной хорошее приданое. И наверняка даст, ведь Рыльцев его хороший друг, а Шурочка – любимая сестра.

Впрочем, можно деликатно намекнуть на это, когда Павел Иванович решит делать предложение.

– Как у вас мило! – Он вздрогнул, вернувшись на землю с небес, услышав приятный голосок Барбары.

Он, как серебряный колокольчик, завораживал, убаюкивал. А сама девушка выглядела такой аппетитной, что ее хотелось немедленно съесть вместе с бараньим боком.

Рыльцев не мог оторвать глаз от ее маленьких рук, тонких пальчиков с розовыми миндалевидными ногтями. Девушка умело пользовалась ножом и вилкой – сразу видно, что воспитывалась в хорошей семье, пусть и мещанской.

Гойдман посмотрел на своего друга и подмигнул: мол, хороша чертовка, не теряйся, действуй.

И ободренный Рыльцев расправил крылья.

– Не хотите ли прогуляться по саду? – предложил он девушке после обеда, даже не притронувшись к десерту: страсть лишила его аппетита.

Она потупилась и покраснела, и Шепсель пришел ему на помощь.

– Бася, отчего бы тебе не пройтись с господином Рыльцевым? – сказал он, отламывая маленькой ложечкой кусок пирога. – Мой друг тебя не укусит. Кстати, он очень интересный человек и расскажет тебе много чего, о чем ты и не слыхивала.

Девушка кивнула и выдавила:

– Хорошо, братец. – Она встала и улыбнулась. – Благодарю за чудесный обед. Все было очень вкусно.

Рыльцев гордо выпрямился и предложил ей руку:

– Прошу вас, мадемуазель.

Она просунула в нее свою тонкую ручонку, обдав помещика ароматом необыкновенных духов.

Павлу Ивановичу показалось, что все его тело пронзил электрический разряд. Ему до боли захотелось сдавить ее в объятиях, впиться губами в розовый рот, но он сдержался и повел свою даму в сад.

– Любите ли вы поэзию? – спросил Рыльцев, и Барбара радостно воскликнула:

– О, я обожаю стихи! Почитайте мне что-нибудь…

Павел Иванович прищурился от удовольствия и принялся декламировать:

«Пой, богиня, про гнев Ахиллеса, Пелеева сына,

Гнев проклятый, страданий без счета принесший ахейцам,

Много сильных душ героев пославший к Аиду,

Их же самих на съеденье отдавший добычею жадным

Птицам окрестным и псам. Это делалось, волею Зевса,

С самых тех пор, как впервые, поссорясь, расстались враждебно

Сын Атрея, владыка мужей, и Пелид много- светлый.

Кто ж из бессмертных богов возбудил эту ссору меж ними?»

Барбара слушала, приоткрыв рот, и ровные зубки блестели, как бриллиантики.

– Господи, какой вы! – Она всплеснула руками. – Мой брат много о вас рассказывал.

Рыльцев зарделся от удовольствия и потряс головой, как петух:

– И что же он говорил обо мне?

– Что вы ужасно умный. – Барбара вздохнула. – Что вы разбираетесь в археологии не хуже его и знаете поэзию. Шепсель сам любит Гомера и не раз цитировал его мне. Гомер – прекрасный автор, но мне, как женщине, ближе «Евгений Онегин» Пушкина. Вы читали?

Рыльцев подумал, что, к счастью, Пушкина он читал.

Они заговорили о поэме, потом перешли к другим поэтам, и мужчина был поражен в самое сердце.

Девушка казалась идеальной: она была не только красива, но и умна.

Если бы бедняга знал, сколько дней она потратила на свое самообразование, чтобы отработать деньги, которые дал ей Шепсель. И обещал прибавить, если затеянное им предприятие выгорит.

И Барбара-Шурочка щебетала, как ранняя пташка, а помещик во все глаза с восхищением смотрел на нее. Он влюбился до одури, как говорили, до боли в коленях.

А время летело без остановки, не заботясь о его чувствах, и вскоре Гойдман отыскал парочку в саду под сливой.

– Долго же вы общаетесь, – он понимающе улыбнулся, – однако, Бася, нам таки пора. Что скажет твоя мать, если я не привезу тебя вовремя? – Шепсель подмигнул Рыльцеву и добавил: – Очень строгая семья в Одессе.

Помещик и порадовался, и огорчился одновременно. Порадовался – потому что всегда хотел жениться на девушке, воспитанной в строгости, а огорчился – потому что ему предстояло расставание с любимой.

– Но, пани Барбара, вы, конечно, приедете ко мне в гости? – спросил он с придыханием. – Я бы хотел видеть вас завтра.

Она покачала головой:

– От Одессы до Николаева путь неблизкий. Вряд ли это получится.

Ее ответ огорчил помещика, и Рыльцев сник, сразу будто сдулся.

Шепсель не мог этого не заметить и пришел на помощь.

– Моя кузина права, – сказал он, – к тому же ее родители обязательно захотят узнать, зачем она едет в Николаев. Одно дело, когда она едет со мной, и совсем другое – в одиночестве. Но я кое-что придумал. Я давно предлагал Барбаре погостить у меня в Очакове и походить по раскопкам древних городов. Вам, господин Рыльцев, я предлагаю сделать то же самое. Я оплачу вам номер в гостинице, и вы можете видеть мою кузину хоть каждый день. Что вы на это скажете?

Павел Иванович встрепенулся, как голубь, которому бросили крошки хлеба.

– Разумеется, я готов. – Он даже подпрыгнул от радости. – Но, дорогой друг, не нужно платить за номер. Я в состоянии сделать это сам.

– Я бы с удовольствием пригласил пожить у меня, – продолжал Шепсель, – но мой дом в Одессе, в Очакове мы с братом живем в лавке. Дело в том, что мы пока не решили, стоит ли нам покупать там жилье. Поэтому Барбара тоже поживет в гостинице. Надеюсь, ее родители не будут против.

Павел Иванович пожирал девушку глазами. Он видел, что она обрадовалась и захлопала в ладоши:

– Шепсель, это было бы чудесно! Как мне надоела эта Одесса!

– Вот и отлично. – Гойдман взял ее за руку и посмотрел на своего друга. – А теперь нам таки пора. До скорой встречи, дорогой Павел Иванович. Ждите нас дня через два. Мы с Барбарой сначала приедем к вам, а потом все вместе рванем в Очаков.

Девушка протянула ему маленькую ладошку, и он припал к ней горячими губами.

– Я буду ждать встречи с нетерпением! – Его горячности мог бы позавидовать семнадцатилетний юноша.

Когда за ними захлопнулась дверь, Рыльцев сник. Он подумал, что ни за что не уснет сегодня ночью: образ дивной красавицы будет преследовать его. И Аксиньи сегодня ночью тоже не будет.

После утонченной Барбары простая деревенская баба казалась ему ничтожеством. И как он мог позариться на нее? С этой минуты между ними все кончено. Нужно подумать, как избавиться от надоедливой Ксюшки.

Помещик не сомневался, что в конце концов узы брака соединят их с Барбарой навсегда и она вступит на порог его дома законной женой.

Что же будет, если его любимая узнает о них с Аксиньей? А уж Аксинья позаботится об этом, можно не сомневаться.

Он хотел было позвать горничную, чтобы сообщить ей об увольнении, но, вспомнив, с какой заботой она всегда относилась к нему, ни на что не надеясь, решил поручить это неприятное дело приказчику. Что-то похожее на совесть зашевелилось в душе.

– В конце концов, Ксюшка должна была понимать, что я никогда не женюсь на ней, – сказал он своему отражению в большом зеркале и стукнул кулаком по столу, приняв, как ему показалось, позу Наполеона перед сражением.

Глава 36

Дивногорск, наши дни

Самолет с сокровищами Лувра вылетел ровно в 18.00, как и планировалось.

Игорю не составило труда пилотировать машину, в ее управлении не было ничего сложного. Правда, он жалел, что не настоял на осмотре перед самым вылетом, но Жерар заверил его, что сегодня утром лучшие механики аэропорта осмотрели каждый винтик и беспокоиться нечего.

Игорь сидел за штурвалом и думал о том, что это ему на руку. Самолет должен был «выйти из строя» над картофельным полем, где в густом леске его поджидали подручные Парамонова.

Где-то в душе Игоря гнездилась обида на претендента в губернаторы. Он знал, что черные коллекционеры, с которыми был знаком Сергей, несмотря на тайные коллекции, не предназначенные для широкого круга, были готовы отвалить за драгоценности суммы втрое больше, и злился на скупость Парамонова. Сам небось отхватит три миллиона, а им бросает жалкую подачку.

Тем не менее, как говорится, нищие не выбирают, и пока придется довольствоваться этим. Когда ему удастся выудить из Лизы все деньги (Парамонов еще вчера перевел их ей на карту), он рванет куда-нибудь на теплые моря с новыми документами, разумеется, один и там постарается стать совладельцем какой-нибудь частной компании.

Погруженный в думы, Игорь сначала не обратил внимания на странный шум в двигателях и опомнился только тогда, когда самолет стал резко снижаться.

– Что за черт! – выругался он и посмотрел на приборы, стрелки которых выплясывали адский танец смерти.

К нему подбежал взволнованный Мортье.

– Мы падаем? – спросил он, и охранник, немного говоривший по-французски, перевел. – Почему мы снижаемся?

– Откуда я знаю? – заорал Игорь, чувствуя, как вспотели ладони. – Я же просил вас разрешить мне осмотреть машину. Что же ваши хваленые механики?

Он делал все, чтобы удержаться в воздухе, но самолет вошел в пике.

Игорь выглянул в иллюминатор. Земля стремительно приближалась.

«Неужели это конец?» – мелькнуло в голове.

Через несколько секунд раздался леденящий душу хруст, и для Борисова все померкло.

Он очнулся в кромешной темноте. Болела голова и ноги. Тем не менее летчику удалось встать, заметив, как под ним качнулся пол.

– Мсье Мортье! – закричал он истошно. – Мсье Жирар! Господин Вахрушев, вы живы?

Где-то неподалеку проахал филин.

Игорь нащупал фонарик, который всегда носил в кармане, и осветил все вокруг. Ему понадобилось несколько минут, чтобы оценить обстановку.

Самолет упал на верхушки огромных сосен и развалился пополам. Кабина пилота осталась на дереве, а хвост свалился на землю.

– О господи! – Летчик с трудом слез с дерева, оцарапав руки, и подбежал к остаткам самолета.

Французы и охранник лежали на земле без признаков жизни. Им не повезло. Хвост с салоном упал на пустую поляну, и ничто не смягчило падения. Пассажиры вывалились из самолета и получили травмы, не совместимые с жизнью.

Игорь попытался нащупать пульс у французов и Вахрушева – безрезультатно. Они были мертвы.

«Тиара, тиара». – Мысль юлой закружилась в голове, и луч фонарика стал ощупывать каждую кочку в поисках деревянного ящика с сокровищем.

На его счастье, он лежал рядом с хвостовой частью.

Летчик открыл его, убедился, что корона, завернутая в хлопковую материю, не пострадала, и, застонав, стал думать, как действовать дальше. Он примерно представлял, где потерпел аварию, – километрах в пяти от того места, где его ожидали подручные Парамонова.

Борисов нащупал в кармане мобильный и убедился, что его предположения оправдались: связи не было. Подручные Сергея, наверное, волновались и удивлялись, почему самолет до сих пор не приземлился в условленном месте. Что ж, они все узнают, только чуть позже.

Подхватив тяжелый ящик, он двинулся по едва заметной тропинке, надеясь выйти к дороге и поймать попутную машину, которая довезла бы его до ближайшего города.

Лиза проснулась от пронзительного звонка мобильного и, взглянув на дисплей, удивленно заморгала.

Звонил Парамонов, с которым они на всякий случай обменялись телефонами.

– Ну, и где твой суженый-ряженый? – пророкотал он в трубку. – Мои люди прождали его до утра… Он что, решил сыграть в свою игру?

– Этого не может быть, – прошептала она, – он не такой. Наверное, что-то случилось. Прошу тебя, пока ничего не предпринимай. Он свяжется с тобой.

– Да, так ему и передай, если он появится на твоем горизонте, – буркнул Сергей. – Иначе я сотру его в порошок.

Лиза вскочила с кровати и, обхватив руками горящую голову, стала мерить шагами маленькую комнату.

Господи, что же произошло? Может быть, Игорь передумал? Это было бы чудесно. Деньги на ее карте, поэтому она хоть сейчас может вернуть их Сергею. Но почему тогда он не предупредил ее об этом?

Когда мобильный снова зазвонил, она, увидев на дисплее незнакомый номер, с облегчением выдохнула. Это мог быть только Игорь, его она чувствовала всей душой.

– Это ты? – Женщина задыхалась, ей не хватало воздуха от волнения. – Где ты?

– Не могу долго говорить, – прошептал он как-то зловеще. – Срочно бери билет и выезжай из города на электричке. Я в Лесорецке. Не спрашивай, как там оказался. Все при встрече. Я встречу тебя на вокзале.

В трубке раздались гудки, странные, бьющие по нервам, и Лиза, кинувшись к шкафу и вытащив оттуда спортивную сумку, оставшуюся еще от тех времен, когда она жила с Сергеем, стала спешно бросать в нее самые нужные вещи.

Версии сменяли одна другую, но ни одна не казалась ей правильной, и женщина не могла найти объяснение произошедшему.

Игорь в Лесорецке. Это ближе к Дивногорску, чем к Санкт-Петербургу. Но как он там оказался? Почему там? И где французы?

Застегнув молнию на сумке и критически оглядев себя в зеркале, она помчалась на вокзал.

Глава 37

Очаков, 1892 г.

Павел Иванович был безумно благодарен Шепселю за то, что тот сдержал слово и уговорил родителей Барбары отпустить ее в Очаков.

В маленькой пыльной гостинице господин Гойдман снял два номера, и Рыльцев, естественно, заплатил за оба.

При виде Барбары он терял дар речи. Ему хотелось целовать ее, тискать в объятиях, но девушка была из хорошей семьи, и помещик довольствовался только прикосновением к ее тонкой смуглой руке.

Они часами гуляли по узким улочкам города, и он рассказывал ей о Гомере, о древнегреческих мифах, называя Прекрасной Еленой, и красавица слушала, приоткрыв свой хорошенький ротик.

Павел Иванович постоянно размышлял: что бы такое придумать, чтобы поразить девушку, но в голову ничего не приходило. И он по ночам снова штудировал Карамзина, надеясь рассказать возлюбленной что-нибудь новое и интересное.

Однажды жарким августовским днем они прогуливались по наиболее тенистой улице. С лимана дул легкий ветерок, принося запах тины, и носик девушки морщился.

Павел Иванович без устали тараторил о троянцах, в который раз восхищаясь хитроумием Одиссея.

– Это же надо было такое придумать! – Он щелкнул пальцами, издав звук, похожий на лопнувший мячик. – Представляете, троянцы думали, что греки уже покинули их берега, и приняли коня в дар. А этого ни в коем случае нельзя было делать.

Барбара сделала вид, что смотрит на старое здание почты.

Шепсель строго-настрого приказал ей внимать помещику, прикидываться влюбленной, восторженной дурочкой, и пока она справлялась со своей ролью. Рассказы о Трое и Троянской войне надоели ей до смерти, но приходилось слушать снова и снова, чтобы тщедушный помещик влюбился еще больше. Хотя куда уж больше…

Барбара-Шурочка готовилась к тому, что скоро этот человек, надоевший ей до тошноты, сделает предложение, и Шепсель освободит ее от него навсегда.

– И тогда греки… – Рыльцев, разгоряченный жарой и любовью, стал декламировать отрывки, но его прервали два крестьянина, высоких загорелых оборванца, пропахшие потом и рыбой, возникшие перед ними будто из воздуха. Пятна глины на пыльной одежде говорили о том, что им тоже не чуждо кладоискательство.

– Барин, монетками не интересуетесь? – спросил один, тощий и чернявый, загадочно улыбаясь. – Повезло нам с соседом, сегодня клад откопали, еще в лавку не носили. Так что, ежели интересуетесь, можем продать.

Рыльцев покраснел и напрягся, подумав, что момент, когда он может еще больше поразить девушку своими знаниями, наконец настал.

Благодаря разговорам с Шепселем Павел Иванович считал, что неплохо разбирается в антиквариате.

– Ну-ка, любезный, покажи, что у тебя там за клад? – небрежно сказал он, подмигнув Барбаре. – Только учтите, молодые люди, я неплохо разбираюсь в таких вещах. Если вы решили обмануть меня, номер не пройдет. – Павел Иванович повернулся к Барбаре и продекламировал: – Бойтесь данайцев, дары приносящих…

Чернявый с готовностью развернул мешковину, и глазам парочки предстал треснувший кувшин, наполовину наполненный монетами.

Рыльцев взял одну и повернулся к солнцу, стараясь лучше ее рассмотреть.

На него глянуло бородатое лицо бога моря – Нептуна, и Павел Иванович подумал: похоже, оборванцы не обманывали. Они, как говорится, поймали удачу за хвост и были готовы продать эту удачу ему. Если грамотно все обставить, можно было неплохо заработать. Хватило бы и на свадьбу, и на дальнейшую жизнь.

– Ну, что, барин, берешь монетки? – вступил в разговор белесый как лунь второй крестьянин. – Если нет – давай обратно. Желающих здесь, слава богу, много.

Рыльцев покачал головой:

– Давайте сделаем так, молодые люди. Сейчас вы вместе со мной пройдете в лавку к антиквару Гойдману. Если он подтвердит подлинность ваших монет, я за деньгами не постою.

– Нет, иди сам, – встрял чернявый. – Мы сегодня, почитай, с утра раннего в земле возились, устали как черти. До его лавки целый квартал по солнцу плестись. Бери две любые монеты и ступай, а мы посидим вот на этой лавочке и подождем тебя.

Павел Иванович тряхнул седыми волосами:

– Нет, так дело не пойдет. Знаю я вас, мошенников. Тут же заложите монетки кому-нибудь другому.

– Все в нашей деревне знают, что Белоусову и Иванову верить можно, – успокоил его чернявый. – Никуда этот клад не денется, здесь тебя подождет. Мы его сейчас мешковиной прикроем – и ни одна живая душа о нем не узнает, пока ты свое решение не сообщишь. Ну, если согласен, бери еще одну монету и ступай к своему Гойдману.

Рыльцев колебался. Барбара с насмешкой посмотрела на него, и это решило дело.

– Ладно, ваша взяла. – Он схватил еще одну монетку. – Только с места не сходите. Мы мигом.

Девушка взяла его под руку, и они быстро пошли в лавку Шепселя.

– Мне не понравились их физиономии, – сказала Барбара, задыхаясь от быстрой ходьбы. – Они сильно смахивают на мошенников.

Павел Иванович погладил ее ладонь:

– Но мы-то с вами тоже не лыком шиты, верно? Покажем монеты вашему кузену, и он вынесет свой вердикт.

– Вы такой умный… – Барбара-Шурочка закатила глаза, погладила его ладонь, и Рыльцев почувствовал себя на седьмом небе от счастья. – Но можно я подожду вас здесь? Я очень устала. Без меня вы быстрее дойдете до брата.

Рыльцев не возражал. Дорогие туфельки на каблучках мешали девушке развить такую же скорость, как у него, и она грузом висела на его руке.

Освободившись от груза, он почти добежал до лавки Гойдмана.

Шепсель в жилетке, надетой на белую рубаху, встретил его широкой улыбкой.

– Смотрите, кто к нам пожаловал! – усмехнулся он и хлопнул в ладоши. – А я уже ругаю себя последними словами. Видите ли, господин Рыльцев, сейчас много работы, и я не имею возможности навещать Барбару каждый день. Остается надеяться, что вы не даете ей скучать. – Гойдман махнул рукой и указал на хорошо одетого господина с черными тараканьими усами и лицом борца: тяжелый подбородок, широкий нос. – Знакомьтесь, антиквар из Москвы, господин Юдин, любитель истории и очень знающий человек. – Он вцепился в локоть Рыльцева, подумавшего, что коллега его приятеля мало похож на любителя древностей, скорее на боксера. – Обещайте, что сегодня вечером мы вчетвером пойдем в ресторан. Вы непременно должны познакомиться с господином Юдиным. Обещаете?

Рыльцев обещал.

– Отлично. – Шепсель потер руки. – Ну а теперь рассказывайте, зачем пожаловали. Сдается мне, не просто так.

Павел Иванович осклабился.

– Господин Гойдман, вы знаете, как я рад вас видеть. Но сейчас мне требуется ваша консультация. Что вы скажете об этом? – Он вытащил из кармана монеты и протянул их Шепселю.

Тот взял со стола лупу и принялся внимательно разглядывать находку крестьян.

– Где вы это взяли, господин Рыльцев? Неужели нашли на раскопках? – Павел Иванович открыл рот, чтобы рассказать о двух оборванцах, но Шепсель опередил его:

– Если вы нашли это в земле, вы счастливчик. Это подлинные монеты. – Он еще раз навел на них лупу, словно боясь ошибиться, и кивнул антиквару Юдину:

– Не желаете ли полюбоваться? Давеча вы спрашивали меня о них.

Московский антиквар быстро встал со стула и в три прыжка оказался у стола.

– Дайте, дайте посмотреть, – молил он, и Рыльцев с изумлением наблюдал, как Юдин выхватил монеты у Гойдмана. – Это чудо, господин Гойдман. Я и без дурацкой лупы вижу, что это подлинные монеты. Изображение Нептуна… Материал… Это чудо!

Шепсель ловко отнял у него сокровище.

– Заметьте, господин Юдин, что мой друг Павел Иванович принес их мне, мне, понимаете, а не вам. И я, так сказать, имею пальму первенства в покупке. – Он выпрямился и торжественно провозгласил: – Господин Рыльцев, я беру эти монетки по пять рублей.

Растерянный Павел Иванович еще не успел подумать, сколько нужно дать крестьянам, чтобы получить хорошую прибыль, как услышал громкий, раскатистый хохот московского антиквара.

– Пять рублей монета? – Он выдвинул вперед массивную челюсть. – Да он обкрадывает вас, голубчик. Недаром Одессу называют городом мошенников. Известно ли вам, – обратился антиквар к помещику, – что они стоят гораздо дороже? Я предлагаю вам десять рублей.

Рыльцев ожидал, что Шепсель сникнет и сдастся, но не тут-то было.

– Сам вы мошенник! – буркнул он, сузив семитские глаза. – Можно подумать, в вашей Москве нет жуликов. О, они там имеются, и повыше рангом, чем наши. Так что, умоляю, не нужно клеветать на Одессу. Я дам вам, мой друг, – Гойдман улыбнулся Рыльцеву, – пятнадцать рублей за монетку. И это великолепная цена, уверяю вас.

– Двадцать. – Юдин продолжал бороться за сокровище.

– Двадцать один. – Гойдман начинал сдуваться, и Рыльцев понял, что это его последнее предложение.

Он до хруста сжал пальцы и почувствовал, как по спине стекает пот. Сколько же даст Юдин?

– Двадцать пять. – Московский антиквар пошевелил тараканьими усами и стукнул по столу.

Гойдман поднял вверх свои короткие руки.

– Таки да, на сей раз вы меня обошли. – Он силился улыбнуться, но на лице явно читалось недовольство.

– Я могу заплатить сейчас. – Из кармана пиджака Юдин достал кожаный кошелек и открыл его. Павел Иванович краем глаза заметил, что кошелек распух от денег. – Вот вам пятьдесят рублей. Это хорошая цена, говорю вам.

Рыльцев не без основания подумал, что там, в Москве, Юдин продаст их гораздо дороже, но это будет потом. В Москве и клиенты побогаче.

Он взял пятьдесят рублей и будто бы невзначай поинтересовался:

– Что, если я принесу еще?

Гойдман и Юдин посмотрели на него широко раскрытыми от удивления глазами.

– Мой друг, скажите правду, где вы их нашли? – Шепсель подмигнул ему. – Неужели ездили на раскопки с моей кузиной?

Московский антиквар был серьезен и сосредоточен.

– Когда вы принесете монеты? – осведомился он деловито. – Я рассчитываю уехать сегодня вечером.

– Если вы окажетесь так любезны и подождете минут пятнадцать, – Павел Иванович проигнорировал вопрос своего приятеля о том, откуда у него сокровище, – вы получите еще штук тридцать.

Московский антиквар кивнул:

– Разумеется, я готов ждать. Несите.

Рыльцев вышел из лавки и помчался к крестьянам, которых оставил на скамейке.

Никогда за всю свою жизнь он не бегал так быстро, даже мальчишкой. Сердце колотилось и готово было выскочить из груди, пот заливал глаза.

Воображение рисовало картины одну хуже другой. Ему казалось, что крестьяне уже нашли покупателя и пятьдесят рублей – это все, что удастся заработать, хотя если бы он был более знающим, то обязательно бы обогатился на этом кладе.

Когда Рыльцев увидел скамейку, из измученной груди вырвался вздох облегчения.

Два оборванца по-прежнему сидели на ней, лузгая семечки, а его любимая женщина прохаживалась по тротуару с раскрытым кружевным зонтиком.

Увидев Павла Ивановича, взмыленного, как конь, который проскакал несколько сотен верст, девушка кинулась к нему:

– Ну что? Что сказал кузен?

– Все складывается удачно. – Рыльцев принял невозмутимый вид, понимая, что ему предстоит торг, и подошел к крестьянам.

– На сей раз монеты оказались подлинными, – проговорил он. – Я покупаю у вас клад по рублю за штуку.

Оборванцы переглянулись.

– Маловато будет, барин, – промолвил чернявый и шумно высморкался. – Чай, мы не впервой монетки продаем и тоже цены знаем. Прибавить бы надо.

Рыльцев чуть не прикусил язык от удивления. Он ожидал, что оборванцы с радостью расстанутся с монетками – да не тут-то было.

– Хорошо, – согласился помещик. – Больше двух рублей все равно вам никто не даст.

– Стыдно вам обкрадывать бедняков, – вмешался белесый, такой белесый, что казалось, у него не было ни ресниц, ни бровей. – Нет, нет на это нашего согласия. Называйте настоящую цену.

К изумлению Павла Ивановича, крестьяне затеяли настоящий торг. Они словно кожей чувствовали, что помещик знает настоящую цену и эта цена намного выше той, которую он предлагает.

Рыльцев никогда не умел торговаться, в конце концов, это не барское дело, для таких дел имелся приказчик. Пот заливал глаза, остро пах под мышками, сердце стучало о ребра все сильнее и сильнее, и, когда все это закончилось и они остановились на десяти рублях, несчастный вздохнул с облегчением.

Крестьяне ловко спрятали деньги в широченных карманах, а битый кувшин перекочевал в руки Павла Ивановича.

Пани Барбара стояла под деревом в теньке и с улыбкой наблюдала за ними.

Когда оборванцы ушли, поругивая мошенника-барина, Рыльцев бросился к ней.

– Умоляю вас, пойдемте к вашему кузену. Мне удалось продать две монеты за двадцать пять рублей. – Он побледнел от волнения. – Сейчас мы выручим большие деньги… – Бедняга хотел добавить, что теперь они смогут пожениться, но удержался.

Все это он еще успеет сказать своей возлюбленной, когда получит деньги.

Взяв девушку за руку, помещик потащил ее в лавку Гойдмана. Пани Барбара покорно шла рядом, ни о чем не спрашивая.

Вот наконец эта лестница, этот спуск, ведущий к лавке… Боже мой, неужели сейчас…

Павел Иванович распахнул дверь и влетел внутрь, как ветер.

Юдин невозмутимо восседал на стуле, выдвинув вперед массивную челюсть.

Увидев Рыльцева, он оживился:

– Принесли?

Помещик с трепетом вручил ему кувшин.

Юдин взял самую верхнюю монету, поднес ее к глазам, недовольно поморщился и, встав, подошел к столу Гойдмана:

– Дайте-ка мне вашу лупу, господин Гойдман.

– А шо такое? – Шепсель придвинулся поближе к московскому антиквару.

Тот взял лупу и тщательно рассмотрел монету.

– Черт знает что такое, – проговорил он недовольно и сверкнул зелеными глазами на Рыльцева. – Вы что же, решили посмеяться надо мной, милостивый государь?

Павел Иванович побледнел:

– Что вы хотите этим сказать?

– А то и хочу, – сердито отозвался Юдин. – Это подделка, милейший. Я слышал о мошенниках, которые смешивают подлинники с подделками, но всегда считал, что они не вашего уровня. – Он высыпал содержимое горшка на стол, и Шепсель тоже взял одну из монет.

– А ведь господин Юдин прав, – заключил он, изучив ее. – Тут, похоже, одни подделки. Где вы взяли этот клад, господин Рыльцев? Теперь вы ответите нам?

Помещик стоял ни жив ни мертв, лишившись дара речи. Антиквары с ловкостью перекидывали монеты, как жонглеры – мячики.

– Больше ни одной подлинной. – Юдин провел рукой по лбу и сел в кресло. – Господин Гойдман, давайте сдадим его в полицию. Это мошенничество высшего разряда. – Он уже сжал огромные кулачищи, словно готовясь нанести удар бедному помещику, но Гойдман успел вступиться за друга.

– Я знаю Павла Ивановича как порядочнейшего человека, – произнес он. – Это родовитый дворянин, которому нет нужды обмишуривать покупателей. Скорее всего, он сам стал жертвой мошенничества.

Рыльцев зашатался и закрыл лицо руками. Он чувствовал себя опозоренным. Милейшая Барбара теперь наверняка презирает его… К тому же по собственной глупости он потерял значительную сумму, превышающую сумму от продажи урожая.

Он бессильно опустился на стул, и из груди вырвалось что-то похожее на рыдание.

Тяжелая рука Гойдмана дружески опустилась на тощее плечо.

– Вы должны немедленно пойти в полицию, – сказал Шепсель и грустно вздохнул. – Да что там пойти… Вы должны бежать. Может быть, этих мошенников поймают и вернут ваши деньги.

Павел Иванович встрепенулся, и впереди засветил лучик надежды.

– Я пойду с вами. – Гойдман быстро надел котелок и, взяв помещика за локоть, повел в участок, приговаривая по дороге: – Полицейских давно интересовали мастерские, которые изготовляют поддельные монеты. Они займутся мошенниками, вот увидите.

В участке их принял усталый краснолицый полицейский с такими же тараканьими усами, как у Юдина, и с таким же массивным лицом боксера.

Выслушав горестную историю Рыльцева, он чмокнул толстыми негритянскими губами и пробурчал:

– Совсем распоясались, наглецы. Скоро дойдет до столицы. – Он встал во весь высоченный рост и пожал руку Шепселю: – Господин Гойдман, обещаю вам, что мы сделаем для вашего друга все, что в наших силах. Мы немедленно отправимся на поиски мошенников, но вы должны сообщить их приметы. – Он повернулся к Рыльцеву, сел и обмакнул перо в чернильницу. – Вспомните детально их внешность. Это поможет нам быстрее найти их.

Рыльцев, уже немного успокоившийся, с порозовевшими щеками, закинул ногу на ногу и вдруг с ужасом понял, что не сможет хорошо описать крестьян: он просто не запомнил их внешность, хотя общался с ними не секунду и не две.

Все объяснялось гораздо проще: помещик не стал приглядываться к тем, кого считал гораздо ниже себя.

Но дело было не только в этом. Несчастный Павел Иванович забывал обо всем в присутствии Барбары… Ах, как хотелось произвести на нее хорошее впечатление!

– Я не разглядывал их, – выдавил бедняга, опустив голову. – Могу только сказать, что они оба высокие и у одного черные волосы, а второй – блондин.

Шепсель поглядел на него с изумлением:

– Дражайший Павел Иванович, это вы серьезно? Делали такую дорогую покупку и не запомнили продавцов?

Рыльцев снова закрыл лицо руками, и краснорожий полицейский попытался его успокоить. Черт его знает, какие связи у этого тщедушного помещика!

– Но вы их обязательно узнаете при встрече, – сказал он дружелюбно. – Я в этом уверен. Сейчас я доложу начальству о происшествии, и он пошлет в Парутино наших людей. Прошу вас в ближайшие пару дней не покидать Очаков. Нам очень важны ваши показания. Обещаете?

Рыльцев обещал. Что ему еще оставалось делать?

Он вышел из участка, поддерживаемый Гойдманом. Шепсель что-то говорил, но помещик его не слышал.

Боже, как он опозорен! Ему казалось, что в этот день жизнь для него закончилась.

Вернувшись в гостиницу, он не застал пани Барбару. Девушка вернулась в Одессу, наверное, не в силах больше находиться с неудачником.

Мысль о том, что полицейские отыщут мошенников и вернут деньги, еще грела, но уже не как большой костер, а как маленькая искорка, которой не давала угаснуть надежда.

Глава 38

Лесорецк, наши дни

Пять утомительных часов на электричке – и Лиза приехала в маленький городок, в котором никогда не была.

На вокзале было мало человек, и она сразу заметила Игоря в больших черных очках, больше подходивших для женщины.

Лиза бросилась к нему, хотела обнять, но он холодно отстранил ее и процедил сквозь зубы:

– Некогда. Поехали скорее. Я потом тебе все расскажу.

Он поймал частника, и веселый старичок лет семидесяти, с розовой лоснящейся лысиной, повез их на окраину города.

Игорь попросил остановиться возле небольшой сосновой рощи, помог Лизе выбраться из машины и потащил за собой в сосновую глушь, пахнувшую грибной прелью.

– Я снял частный старый дом у одной бабки, – признался он. – Старуха с удовольствием уехала к дочери, так что я побеспокою ее, когда придумаю, куда податься. У тебя голова тоже работает неплохо, и ты мне в этом поможешь.

Лиза вырвала руку и села на пенек, тяжело дыша.

– Скажи, что произошло? – требовательно спросила она, глядя ему в глаза. – Что случилось? Ты объяснишь или нет? Где французы? Где тиара?

– Тиара в погребе, а французы и охранник мертвы. – Игорь отвернулся.

Лиза побледнела:

– Ты убил их! Ты убил их и забрал тиару! А где самолет?!

Он замахнулся, чтобы ударить ее, но в последний момент отвел руку, подумав, что деньги все же были у нее на карте.

– Дура! Я и не думал их убивать. Самолет потерпел крушение. Эти идиоты-французы сами виноваты. Они должны были позволить мне осмотреть его. Катастрофа произошла далеко от того места, где нас ждали. Никого не пришлось убивать, в живых остался только я.

Она перекрестилась:

– Слава богу! На тебе нет греха. Что ж, теперь ты можешь позвонить Сергею и отправить ему тиару по почте или еще как-то передать.

– Дай сюда мобильный. – Он выхватил ее телефон, наступил на него и почти размазал по жирной земле, усыпанной сосновыми иголками. – Я подумаю над этим вопросом, но сначала ты переведешь все деньги на мою карту. Согласись, я сильно рисковал, чуть не погиб, чтобы заработать для нас двоих.

Она закивала:

– Конечно. Мне не нужны эти проклятые деньги.

– Тогда пойдем. – Метров семьсот они шли в полном молчании.

Когда на холме, окруженная лесом, показалась деревенька из нескольких домов, выглядевшая пустынно, Игорь бросил:

– Наш вон тот, почти на окраине. Думаю, здесь нас твой бывший не найдет. Как ни странно, здесь ловит интернет. Так что деньги переведешь по ноутбуку. Я отыскал у бабки старый компьютер, ей подарила внучка.

– Хорошо, хорошо, – повторяла Лиза, словно заученные стихи. – Но после этого ты свяжешься с Сергеем.

Он махнул рукой:

– Наверное.

Когда они подошли к дому, Лиза поразилась его ветхости.

– Господи, как здесь живут! – вырвалось у нее, и Игорь усмехнулся:

– Видишь, в жизни все познается в сравнении. Все жители этой деревушки мечтают отделаться от домов хотя бы за символическую плату, но никто не желает их купить. Так что бабка была на седьмом небе, когда я предложил ей деньги за съем.

Он толкнул незапертую почерневшую дверь, и они вошли в избушку – именно в избушку, с сенями, двумя комнатами и крошечной кухонькой. В одной из комнат стоял стол на трех ножках и две панцирные кровати.

– В таком убогом месте проведено электричество. – Игорь нажал выключатель, и комната озарилась желтоватым светом. – Зато все удобства на улице. Там и летний душ, и туалет. – Он сел на табурет – колченогий инвалид, который давно надо было выбросить, и открыл ноутбук, смотревшийся как инородное тело среди ветхой обстановки. – Давай проведем операцию. У меня несколько карт в разных банках, поэтому будешь переводить не очень крупными суммами.

Компьютер постоянно зависал, но Лизе все-таки удалось завершить операцию.

Щеки Игоря порозовели от удовольствия.

– Вот теперь справедливость восстановлена, – радостно заявил он.

– Вот теперь звони Сергею, – предложила женщина. – Ты уничтожил мой телефон, но его номер я запомнила.

Игорь так расхохотался, что чуть не слетел с табурета-инвалида.

– Ты дура, – сказал он, отсмеявшись, – жалкая дура. Я не собираюсь отдавать тиару Сергею.

Ее губы задрожали, она нервно заморгала:

– То есть как не собираешься?

– А вот так – не собираюсь, и все. – Он стукнул кулаком по колченогому столу. – Твой бывший хотел меня ограбить. Черные коллекционеры дали бы ему три миллиона, он же бросил нам подачку из пятисот тысяч. Нет, – летчик покачал головой, – не видать ему тиары как своих ушей.

Лиза сжала руки в кулачки и стала бить себя по коленям.

– Ты просто ненормальный! – крикнула она. – Ты не знаешь Сергея. Он тебе доверился и сделает все, чтобы получить свое. Ты думаешь, что сможешь от него скрыться, но это не так. Он везде найдет тебя. Не хочешь возвращать тиару – верни деньги.

– Деньги он тоже не получит. – Губы Игоря скривила злая ухмылка. – Я покажу ему, как дурачить честных граждан, хотя это давно вошло у него в привычку.

Она закрыла лицо руками, не веря своим ушам.

– Игорь, послушай меня…

– Да заткнись ты наконец! – раздраженно буркнул он. – Или останешься здесь, пока не вернется бабуля. Я заплатил ей за месяц. А я свалю завтра утром, даже, может, и сегодня вечером. Ты, как идиотка, не выключила телефон, и твой бывший может засечь нас. Из Лесорецка надо смываться. Ну что, прекращаешь выть и идешь со мной или остаешься здесь и ждешь своего любимого Сергея?

– Что ты собираешься делать с тиарой? – спросила Лиза с дрожью в голосе.

Она начинала бояться этого человека, хотя все еще любила его.

Он ухмыльнулся, окинув ее недобрым взглядом:

– Как ты думаешь, сколько заплатит дирекция Лувра за возвращение этой драгоценности? Думаю, она не поскупится. Я согласен еще на полмиллиона. В сумме это уже миллион долларов, и я миллионер.

Ее покоробило слово «я», о ней Игорь уже не думал, но потом, когда до Лизы дошел смысл его слов, она схватилась за голову:

– Ты ненормальный! Сейчас тебя разыскивает наша полиция, а ты хочешь, чтобы искал Интерпол.

– Они все замнут, когда получат тиару, – уверенно сказал летчик. – Надо покумекать, как с ними связаться. А сейчас давай собираться и смываться отсюда. Возьми только самое необходимое, чтобы сумки не были тяжелыми. Бог весть сколько нам брести по лесу. Надо прорваться в крупный город, отыскать человека, который сделает нам документы, и рвануть в Финляндию. В Европе мы быстро затеряемся, и нас никогда не найдут. Ну? Чего застыла? У нас нет времени. Пошевеливайся.

Но Лиза продолжала стоять как вкопанная. Она понимала, что с Игорем, внешне благополучным гражданином, влипла в историю гораздо хуже, чем тогда, когда была с Сергеем, профессиональным бандитом.

– Я еще раз тебя прошу, верни тиару или деньги Сергею и позвони в полицию, – простонала она. – Твоя идея мне не нравится. Она не приведет к добру.

Он заскрежетал зубами от злости.

– Если хочешь – оставайся здесь, а я пойду. – Игорь вытащил кошелек, набитый деньгами. – Это удалось мне выудить из карманов французов. На них я вполне проживу, не снимая ни доллара с карты. А ты сгниешь здесь без еды, потому что хозяйка вернется только через месяц.

Лиза вздохнула и потянулась за сумкой. В эту минуту она не видела другого выхода.

Начальник криминальной полиции Дивногорска полковник Дмитрий Борисович Кретов, невысокий, мускулистый, с лицом, будто выточенным из камня, молча слушал господина Парамонова, своего давнего знакомого, который иногда помогал ему, рассчитывая на взаимную помощь. Время от времени Кретов удивленно щурил узкие, почти монгольские глаза и выпускал воздух через губы, сложенные в трубочку.

– Невероятно! – процедил он, когда Сергей закончил рассказ и вытер платком лицо. – Тебе известно, что стало с самолетом? Он потерпел крушение на трети пути. Похоже, авария настоящая. Обнаружены трупы французов и их охранника, но ни летчика, ни тиары спасатели не нашли. А чего же хочешь ты?

– Чтобы ты нашел этого Игоря Борисова, – процедил Парамонов, побагровев. – Видишь ли, он должен мне крупную сумму денег. Я уверен, что негодяй спасся и пытается скрыться, обманув всех. В противном случае он бы уже связался со мной.

– Догадываюсь, – хохотнул полковник. – Можем говорить откровенно, здесь нет прослушки. Он обещал тебе украсть тиару взамен на кругленькую сумму, я прав?

Парамонов отвел глаза:

– Допустим.

Дмитрий Борисович постучал ручкой по столу:

– Видишь ли, Сережа, эта история мне с самого начала показалась странной, и я даже имел долгий разговор с директором нашего музея Виктором Григорьевичем. Эти французы прибыли будто ниоткуда, нет, я не возражаю, из Франции, но они ездили по маленьким городишкам вроде нашего, минуя столицу. Это невероятно, согласись? Виктору Григорьевичу они показали какие-то документы, откровенно попахивающие липой, однако он убедил меня их принять, потому что музей сколько-то да заработает. Я думаю, это мошенники и все их сокровища – подделки. В пользу этой версии говорит и то, что самолет пропал, не долетел до Питера, а Париж молчит.

Огромные кулаки Сергея задрожали.

– Этого не может быть! – прошептал он. – Нет, только не это.

– Я предлагаю связаться с Интерполом, который, в свою очередь, созвонится с Лувром и все выяснит. – Дмитрий Борисович с жалостью посмотрел на кандидата в губернаторы, чувствуя его состояние.

Парамонов опустил голову.

– Звони, – обреченно проговорил он.

Через час мужчины знали, что дирекция Лувра понятия не имела ни о каких Жераре и Мортье, а тиара мирно покоилась в одном из залов величайшего музея мира.

– Все равно мне нужен этот прохвост, – упрямо твердил Сергей. – Я прошу тебя по возможности договориться с журналистами. Пусть негодяй, если он слушает новости, думает, что его тоже считают погибшим.

Полковник откинулся на спинку стула:

– Понимаю. Тогда он потеряет бдительность и раскроет свое местоположение.

– Разумеется, мы за ценой не постоим. – Из широкой лапы бывшего бандита в руку полковника перекочевал пухлый конверт. – Спасибо, рассчитываю на твою помощь.

– Тебе, наверное, нужен толковый человек, который отыщет Борисова? – поинтересовался Кретов. – У меня есть такой на примете. Сейчас в отпуске мой лучший оперативник. Скажу по секрету, он обожает работать и в отпуске, если ему хорошо заплатят.

– Отлично, – кивнул Парамонов и потер бычью шею. – Отправляй его ко мне, я дам необходимые инструкции.

Мужчины пожали друг другу руки, и кандидат в губернаторы покинул полицейский участок в полной уверенности, что его деньги вскоре будут возвращены. Конечно, хотелось бы получить тиару, но, раз такие обстоятельства, все к лучшему. Подделки ему не нужны, как не нужен черный пиар среди коллекционеров, пусть тоже черных.

Глава 39

Николаев, 1892 г.

На следующий день Павла Ивановича вызвали в участок, предъявили с десяток крестьян, высоких, чернявых и белобрысых, но среди них не было тех двоих – в этом он был уверен.

Окончательно раздавленный, не в силах попрощаться с Шепселем и передать Барбаре поклоны, он вернулся в Николаев, не подозревая, что Барбара-Шурочка, Сазан, Лейба и его друг Шепсель сначала сидели в лавке и делили деньги, которые им удалось заполучить у Рыльцева, а потом переместились в ближайший кабак.

Гойдманы ликовали: полиция накрыла несколько мастерских в Парутино по производству фальшивых монет, однако их контора осталась в целости и сохранности: в целях конспирации они перенесли ее в подвал лавки.

Братья были уверены, что где-где, а тут полиции не придет в голову делать обыск.

«Мы таки уже корпорация, – смеялся Шепсель. – Сазан штампует монеты, я рекомендую их покупателям, а Лева подставляет наших конкурентов. Так что дела идут прекрасно, вот что я имею вам сказать».

– Я всегда говорил, что к продаже монет нужно подходить избирательно. – Старик-ротмистр, нос которого стал еще лиловее, глаза еще краснее и еще крошечнее, как щелочки, как всегда, присосался к стакану с водкой, с ней, родимой, он в последнее время расставался на очень короткое время – когда лил монеты.

Его глаза с каждым днем видели все хуже и хуже, и братья, чувствуя все большее раздражение к этому человечку, понимали, что им придется сменить мастера.

Ох уж эти его бесконечные запои… Пьяный, как известно, себя не контролирует и может разболтать где угодно и кому угодно их великую тайну. А старик чем больше хмелел, тем становился словоохотливее.

Сколько раз они удерживали его от откровений с первым встречным! Но кем же заменить Сазана? Попробуй отыщи таких умельцев…

Во всем Очакове, да что там Очакове, во всей Одессе не найти подобного мастера! Нет, мастера, конечно, имелись, но не все хотели зарабатывать мошенничеством.

Шепсель вздохнул и вытер лоб. Ладно, он еще подумает об этом, но не здесь, в грязном кабаке, с лоснившимися от жира столами, которые половой протирал нечистой тряпкой.

Гойдман вздрогнул от гула и криков.

С улицы зашла толпа людей, страждущих выпивки, и хозяин засуетился, забегал, приказывая половым тащить новые и новые бутылки и закуски.

– Я считаю, что нам удалось сорвать неплохой куш, – заметил Лейба, поморщившись от громких голосов и запустив руку в черные волосы. – Бедняга Рыльцев ничего не заподозрил.

– А как крестьяне, которые дурачили нашего друга Рыльцева, не подведут? – поинтересовался младший, нанизывая на вилку маленький соленый помидор.

Лейба покачал головой:

– Они из далекой губернии. Сразу после сделки я посадил их на поезд и отправил домой. К тому же они были связаны только с нами, а к нам пока не ведет ни одна ниточка. Ты все предусмотрел. – Он с восхищением посмотрел на брата, как всегда считая его гением.

Лейба восхищался не только его талантом продумывать каждую аферу и артистически проигрывать ее. Его изумляло, что почти неграмотный младший брат (как говорил о себе Шепсель – «два класса и три коридора») за несколько лет пребывания на раскопках стал настоящим специалистом. У него получалось если не все, то почти все потому, что он всегда досконально изучал дело, к которому собирался приступить. Шепсель выучил латынь и древнегреческий. Конечно, он знал эти языки не в совершенстве, но перед тем, как их накрыли с мраморными плитами, уже прекрасно разбирался в падежах и писал без ошибок Ну, почти без ошибок. И если бы его учил не московский студент, а какой-нибудь профессор, Шепсель стал бы вровень со Штерном.

– Да, мы сегодня сорвали хороший куш, – подала голос и милейшая Сашенька-Барбара, скромно сидевшая на стуле, сложив руки на коленях, – ни дать ни взять барышня из благородной семьи. – Не верится, что завтра мне уже не придется гулять с этим мерзким Рыльцевым. – Она закатила глаза. – Боже, как меня тошнило от одного его присутствия.

Младший Гойдман посмотрел на нее с осуждением:

– И тебе нисколько не жалко несчастного влюбленного?

Девушка тряхнула хорошенькой головкой:

– Нисколько. Я не жалею дураков. А Рыльцев – самый настоящий дурак.

– Это верно. – Шепсель вдруг вспомнил несколько одураченных им людей, в том числе и Фришина, который украл у него любимую жену. – Ты права, дорогая, их нечего жалеть. Но я хочу поднять стакан не за них. Мы начали работать по-крупному – и будем продолжать в том же направлении. Я уже говорил, что нам требуются вещи не хуже кинжала. Нужно навестить на днях Израиля.

– Давайте наконец выпьем, – подал голос старик Сазонов. Он как будто вздрогнул, поднял голову и в упор посмотрел на собеседников. – Мы ведь так и не выпили за успешное окончание дела. Это просто преступление, господа.

Шепсель не возражал и с удовольствием подставил Лейбе стакан, в который тот щедро плеснул водку.

Новые идеи уже захватили младшего брата, и он, перебирая в уме разные аферы, одну крупнее другой, ощущал возможность нового полного ощущения безнаказанности, которое разгорелось в его душе из одной искры, но вдруг, как пламя, охватило его целиком.

Глава 40

Ленинградская область, наши дни

Лиза и Игорь долгое время бродили по лесу, ночевали в заброшенных деревенских домах, мылись в озерах с чистой и не очень чистой водой, пока наконец не решили выйти на шоссе и поймать попутку, которая довезла бы их до ближайшего города.

Они понятия не имели, где находятся, поэтому человек с машиной был им необходим как воздух.

На удивление, найти шоссе им удалось быстро. А может быть, они все время шли параллельно ему – этого никто из них не знал.

Выйдя из густого смешанного леса, они остановились, оглядываясь по сторонам, и вскоре заметили одиноко стоявший огромный черный джип и худенькую женскую фигурку, пытавшуюся, по-видимому, открутить спустившее колесо.

– Иди, – подтолкнула Лиза Игоря. – Помоги этой женщине, и она довезет нас, куда мы скажем, без вопросов.

Игорь послушно направился к незнакомке, уже в бессилии опустившей руки.

– Нужна помощь?

Она обернулась, и Игоря передернуло: девушка (ей было не больше тридцати) оказалась такой некрасивой, что он застыл с открытым ртом, забыв о правилах приличия. На овальном лице выделялся огромный нос с горбинкой, покрытый коричневыми веснушками, выпуклые рачьи глаза серого цвета наводили на мысль о базедовой болезни, на коже красовались красные прыщи, не делавшие незнакомку привлекательнее. Коротко подстриженные волосы цвета воронова крыла вились мелкими колечками, падая на высокий лоб.

– А вы справитесь? – удивилась девушка и улыбнулась. – Что ж, буду благодарна.

– В благодарность довезете меня и жену до ближайшего города? – поинтересовался Игорь. – Видите ли, мы туристы и заблудились, а телефоны здесь не ловят.

– Это самое легкое, что я могу для вас сделать. – Девушка подошла к машине. – Сил не хватает открутить колесо. Я где-то подцепила гайку.

– Одну минутку. – Игорь принялся за работу с усердием, и вскоре на месте спущенного колеса стояла «запаска».

– Очень вам благодарна. – Незнакомка протянула большую руку с длинными пальцами.

На ногтях красовалась дорогая роспись, а на пальцах – пара колец с большими бриллиантами, такими большими, что у Игоря захватило дух. Судя по машине, дорогой одежде и украшениям, девушка была богата, и это делало ее в глазах Игоря привлекательнее.

– Зовите вашу жену – и мы поедем. Ближайший город – тот, в котором живу я, Гурьевск.

Летчик окликнул Лизу, скромно стоявшую в сторонке, и женщина подошла к джипу.

– Меня зовут Мария, – представилась незнакомка.

Игорь и Лиза назвали свои имена, и девушка улыбнулась:

– Лиза… Какое красивое имя. Знаете, всегда мечтала, чтобы меня так звали. – Она села за руль, а Борисов и Котова забрались в просторный салон.

– Скажите, Гурьевск – большой город? – поинтересовался летчик, когда машина тронулась с места и плавно поплыла по шоссе, как лодка по морской глади.

Мария покачала кудрявой головой:

– Даже маленький.

– Что же там делает такая девушка, как вы? – удивился Борисов.

Женщина расхохоталась:

– Что там делает девушка с джипом и бриллиантами? Владеет дочерним предприятием фирмы своего отца и строит загородные коттеджи. – Она вздохнула. – Вы не представляете, какие там красивые места. Толстосумы из ближайших городов, даже из нашей столицы, готовы раскошелиться, лишь бы поселиться там. А сама я из Санкт-Петербурга. Там же живет мой папа. – Мария выдержала паузу и тактично спросила: – А вы далеко путь держите? И откуда, если не секрет?

Лиза бросила тревожный взгляд на Игоря, но тот послал незнакомке очаровательную улыбку и пояснил:

– Мы из Зареченска. Слыхали о таком городишке?

Она покачала головой:

– Нет, до него мой папа еще не добрался. Но если у вас красивые места, наша фирма обязательно придет к вам. – Она нажала что-то на руле, и в салоне раздался голос диктора: «Мы сообщали о катастрофе, произошедшей в пяти километрах от Лесорецка. Тело летчика найти не удалось. Поскольку неподалеку от крушения топкие болота, вполне возможно, что тело выпало из самолета в топь и уже никогда не будет найдено».

– Вот тебе раз. – Мария скривила губы. – Ранее передавали, что это был частный самолет. Мой отец хочет приобрести такой же, а я отговариваю. Они падают чаще, чем самолеты гражданской авиации. Впрочем, быть может, мне так кажется.

– Вам так кажется, – заверил ее Борисов. – Видите ли, я летчик, уволился, потому что в нашей компании стали мало платить. Кроме того, приходилось почти каждый день вставать ни свет ни заря, чтобы ехать в аэропорт. Моя жена тоже осталась без работы. Знаете, как трудно в маленьких городах, если ты не владелец крупной компании? Мы собрали наши сбережения, решили попутешествовать и поискать место получше Лесорецка.

Мария округлила и без того выпуклые глаза:

– Вы летчик? Как интересно. Знаете, мой папа искал летчика для своего самолета. Он, правда, еще его не купил, но обязательно купит – мне известно его упрямство.

– И нашел? – с придыханием спросил Игорь.

Она покачала головой:

– Пока нет. Но ведь нет и самолета.

– Если он будет хорошо платить, мы согласны переехать в Санкт-Петербург, – сказал летчик радостно. – Правда, дорогая?

Лиза, похоже, не разделяла его восторга.

– По-моему, об этом рано говорить, если нет самолета, – буркнула она, чувствуя, что эта некрасивая девушка произвела на Борисова впечатление.

Еще бы! Папа – миллионер, частный самолет, своя компания. Она показалась себе маленькой, ничтожной и никому не нужной. Но нет, Игорь не бросит ее, он этого не сделает!

В голове молоточком застучала мысль, что им опасно устраиваться на работу. Их же разыскивают. Сергея – уж точно.

– Где вы намерены остановиться? – поинтересовалась Мария, когда они въехали в город, окраина которого очень напоминала окраину Лесорецка – новостройки, среди которых лепились частные дома.

– Понятия не имею, – отозвался Игорь. – Может быть, вы что-то посоветуете? Мы ведь не знаем город.

– Я отвезу вас в один отель, – кивнула девушка. – Он недорогой и очень приличный. Кстати, мы почти приехали.

Они немного пропетляли по улицам, и джип остановился у трехэтажного особняка с неоновой вывеской «Бриз».

– Рекомендую, потому что это мой отель, – расхохоталась новая знакомая и вышла из машины. – Пойдемте, я представлю вас администратору.

Лиза многозначительно посмотрела на Игоря, но он проигнорировал ее, восхищенно глядя на Марию. Ее привлекательность в его глазах действительно росла в геометрической прогрессии. Пусть бедняжка – дурнушка, с которой ничего не сделает даже дорогая косметика, зато она богата – а это куда ценнее смазливой мордашки.

Администратор, сухая, измученная блондинка с морщинистым лицом, с волосами, скрученными на затылке в узел, одиноко сидела за столиком и что-то заносила в компьютер.

Увидев хозяйку, она вскочила, как солдат при виде генерала:

– Здравствуйте, Мария Самуиловна.

– Вольно, Марина Борисовна, – усмехнулась новая знакомая и подтолкнула вперед Игоря и Лизу. – Эти постояльцы – мои друзья и гости города. Три дня они ничего платить не будут.

– Что же случится через три дня? – Игорь подмигнул Марии. – Может быть, мы заплатим сразу? У нас есть деньги.

– Возможно, через три дня у меня найдется работа и вы переедете, – пояснила хозяйка. – А пока дайте им лучший номер на втором этаже.

Марина Борисовна сняла ключ и протянула Игорю:

– Ваши документы?

Он без страха отдал ей свой паспорт. Лиза поражалась его легкомыслию.

Когда их данные занесли в компьютер, Мария протянула Лизе визитку.

– Вам нужно отдохнуть с дороги, – сказала она. – А потом я вас найду. Мой телефон – на крайний случай, если вам здесь совсем не понравится и вы надумаете уезжать.

– Да куда мы… – начал Игорь, но Лиза ударила его локтем и прошептала:

– Молчи.

– Ну, до новых встреч. – Хозяйка махнула рукой и вышла из холла.

Летчик подхватил легкую сумку, в которой, кроме тиары, почти ничего не было, и они с Лизой поднялись на второй этаж.

Номер оказался великолепным: двухкомнатный люкс со всеми удобствами и современной мебелью.

Лиза устало опустилась на диван и посмотрела на Борисова:

– Зачем ты дал свои документы? Зачем разоткровенничался с этой девушкой? Нас же ищут.

Летчик пожал плечами.

– Ты дурой была, дурой и осталась, – процедил он. – Эта дама – просто находка. Она поможет нам с работой как пить дать, и нас никто не ищет. Ты слышала, что говорили по радио? Меня тоже считают погибшим.

Женщина удивилась его глупости и легкомыслию, но не стала обострять отношения.

– Я слышала, так порой делают специально, – проговорила она. – Ждут, что преступник расслабится, чтобы напасть на его след. Ты об этом не думал?

– Зачем думать о такой ерунде? – отмахнулся он. – Ты начиталась детективов. Давай принимай душ и ложись отдыхать. Я тоже приму душ и отправлюсь в ближайшее интернет-кафе, погуглю, как можно связаться с дирекцией Лувра. Я еще не раздумал получить от них такую же сумму, как от твоего драгоценного Сергея.

Лиза поднесла ладонь ко рту:

– О господи! Тогда нас точно вычислят.

– Интересно, каким образом? – процедил Игорь. – Впрочем, это не твое дело. Я сам во всем разберусь.

– Ты не думал, что, прежде чем взять тебя на работу, отец этой девушки наведет о тебе справки? – продолжала женщина, удивляясь его беспечности. – Богатые всегда так делают, у них своя служба безопасности. И выяснится, что ты тот самый летчик…

Он покрутил пальцем у виска:

– Я же говорю, ты дура. Вот увидишь, он не станет наводить справки. И знаешь почему? Все богатые люди в свое время были связаны с криминалом. Для них важно, чтобы человек хорошо выполнял свою работу, а уж летать я умею. Впрочем, если тебе что-то не нравится, я тебя не держу. – Он демонстративно отвернулся, раскрыл сумку, вынул свежие джинсы и футболку и отправился в душ.

Лиза подумала, что именно сейчас, прямо в эту секунду, нужно бежать от этого человека, пока не поздно, но так и осталась стоять посреди номера, сжимая кулачки.

Она стояла до тех пор, пока Игорь не вышел из душа, свежий, благоухавший одеколоном, вытащил деньги из кошелька, взял пакет с тиарой, не зная зачем, и, не попрощавшись, хлопнул дверью.

Глава 41

Очаков, 1895 г.

Следовало ожидать, что мастерскую Гойдманов никто никогда не обнаружит, как и его обман.

Античные безделушки, сделанные одесским мастером с любовью, щедро продавались в его лавке. Он перестал вести счет одураченным покупателям, отстегивал полицейским, если кто-то все же обнаруживал подделку и требовал справедливости.

Деньги лились рекой, но Шепсель замечал, что у него уже нет желания вернуть Малку. Пропало начисто. Раньше оно уходило и возвращалось, когда на душе становилось тяжело. А теперь…

Возможно, если бы нечестивая женщина пришла сама и упала бы ему в ноги, он бы ее уже не принял.

Простой сын сапожника стал богатым человеком, останавливаясь в гостиницах, именовал себя купцом и мог покупать любовь самых красивых женщин.

Спрашивается, зачем же жениться, если есть дамочки, готовые ублажать тебя за деньги?

Шепсель обрюзг, стал толще, ноги казались короче, розовое лицо лоснилось от сытости и удовольствия. Еще бы! Ничто не омрачало его жизни, бизнес процветал, однако деньгами младший Гойдман не швырялся, что удивляло порой его брата, и, казалось, ничто не предвещало беды.

Однако жизнь тем и интересна, что порой преподносит сюрпризы. Братья никак не ожидали, что ажиотаж на античность постепенно сойдет на нет. На горизонте замаячили трипольские открытия. Купцы и чиновники, еще вчера называвшие себя дальними родственниками эллинов, как один, заговорили о славянском братстве.

В воздухе запахло очередной освободительной войной. Время перемен влекло перемены во всем, даже в криминальном бизнесе.

Корпорация Гойдманов тоже нуждалась в реконструкции. И Шепсель, немного поразмыслив, понял, как будет действовать дальше.

– Я знаю, как провернуть аферу века, – сказал он за обедом Лейбе, – и хочу, чтобы ты понял, почему я не слишком тратил деньги. У нас накопилась приличная сумма, верно?

Брат с готовностью кивнул:

– Верно. Теперь ты мне скажешь, что планируешь провернуть? Обидно, знаешь, видеть, что родной брат ходит себе на уме.

– Я сказал, что это будет афера века. – Шепсель схватил брата за руку и потащил вниз, в темную мастерскую, о которой не знала ни одна живая душа, кроме подельников.

Пьяный Сазонов спал, посапывая, на лавке, трясясь всем щуплым телом, и Гойдман не стал его будить.

– Смотри. – Он нагнулся, достал из-под колченогого стола серый пыльный мешок и, развязав его, вынул осколок плиты. – Помнишь то время, когда мы славно торговали этим материалом?

– И благодаря ему получили надзор полиции, – усмехнулся Лейба. – Если ты задумал продолжить, старый Яков вряд ли станет нам помогать. Старый дуралей обидчив и горд. А Израиль больше любит работать с металлом.

– Пойдем наверх. – Шепсель явно не хотел, чтобы ротмистр услышал разговор, если проснется. – Я тебе кое-что расскажу.

В лавке он распахнул пыльную штору, чихнул и подставил мраморный осколок солнечным лучам. Старший брат увидел надпись на древнегреческом, которую когда-то сочинил московский студент Семен.

– Этот кусок я изготовил сам, – похвастался Шепсель. Радость светилась в его глазах, в улыбке, в каждом движении головы, руки. – Сам высек надпись. И завтра я хочу продать это Штерну.

Лейба усмехнулся:

– Самому Штерну? Да ты, брат, рехнулся. Разве у него стали хуже видеть глаза или он все позабыл за последнее время? Опомнись, несчастный. Генрих всегда к тебе хорошо относился. Ну, или почти всегда. Он сразу обнаружит подделку – и прощай его расположение. Я бы не хотел иметь такого врага.

Шепсель лишь расслабленно улыбался.

– Даже если наш друг Штерн и увидит подделку, не нужно бояться, – успокоил он брата. – Я скажу, что приобрел это у крестьянина за копейки, за сумму, равную стоимости бутылки водки. Да, Штерн наш друг и не раз помогал мне, но нам известно, что в обществе он частенько называет меня невежей. Что ж тут такого, если я обмишурился и в этот раз?

Смоляные глаза Лейбы загорелись интересом – похоже, брат действительно задумал нечто гениальное.

– Сработано очень неплохо. – От волнения он стал задыхаться. – Сколько ты планируешь получить со Штерна?

Шепсель покачал головой:

– Тебе это покажется удивительным, но нисколько, ни копейки. Я отдам ему этот кусок даром. Впервые в жизни даром, потому что впервые в жизни мне важны не деньги, а нечто другое. Мне важно, сумеет ли приват-доцент музея определить, что это подделка. Если нет или не сразу – о, какие перспективы открываются у нас с тобой, братец!

Лейба все же сомневался:

– Но если…

Шепсель уселся на табурет, положив ногу на ногу и поблескивая черными глазами.

– Я слыхал о великих аферистах, и все они цепляли хороший куш на крупной вещи, – пояснил он, чмокнув губами. – Назревает вопрос: я что, рыжий? Сколько монет мы с тобой продадим? Сколько кинжалов, кубков и прочих вещиц? На нас косо смотрит полиция, хоть я и отстегиваю приличные деньги приставу. Нет, нужно ухватить крупный кусок и затаиться или завязать совсем.

Лейба ничего не ответил. Он привык слепо доверять брату, но какое-то шестое чувство говорило, что это ничем хорошим не кончится. Как говорится, сколько веревочке ни виться…

– Ты можешь выйти из игры, брат мой, – покровительственно произнес Шепсель. – В этом деле мне требуется только один напарник – наш друг Израиль. Однако бедный молодой человек будет работать из любви к искусству. Даже его я не посвящу в свою тайну.

– Что ты такое говоришь? – Старший брат обиделся. – Мы всегда были вместе, и я не оставлю тебя в этом деле.

Шепсель встал и выпрямился, его глаза загорелись дьявольским огнем.

Он сунул кусок плиты в мешок и бросил:

– Жди меня здесь. Предприятие «Троянский конь» начинает свою работу. Пожелай мне удачи – это единственное, что ты можешь сейчас для меня сделать.

Лейба подошел к нему и обнял.

– Я боюсь за тебя, – шепнул он, однако младший брат презрительно скривился:

– Сейчас тебе нечего бояться. Я же сказал, что не возьму со Штерна ни копейки. А выслушивать речи о моем невежестве я уже привык. По сути, дорогой братец, так оно и есть. Я всегда говорил, что за моими плечами два класса и три коридора.

Гойдманы подошли к двери. На пороге лавки младший брат махнул рукой и назидательно произнес:

– Деньги не возникают из воздуха. Их надо делать. Кому-кому, а нам с тобой это хорошо известно.

Глава 42

Гурьевск, наши дни

Интернет-кафе, как объяснила Марина Борисовна, находилось в двух кварталах от их отеля, и Игорь в самом радужном настроении, подставляя незагорелое лицо лучам заходящего солнца, шагал по узким зеленым улочкам, разглядывая частные коттеджи из двух-трех этажей и подступавшие к ним новостройки.

Он думал о Марии, об их неслучайном знакомстве и о том, что должен покорить эту некрасивую девушку, влюбить в себя. Тогда ее суровый – в его представлении – отец-предприниматель не будет долго копаться в его прошлом, просто устроит к себе в компанию, когда купит самолет. Надо во что бы то ни стало понравиться и папаше, и, может быть – кто знает? – он разрешит своей дочери выйти за него замуж. А там…

Райское блаженство без материальных затруднений и постоянных поисков работы.

Лиза не заметила, как он схватил визитку Марии, потому что после интернет-кафе намеревался позвонить ей и пригласить прогуляться по городу.

Летчик не заметил, как оказался перед интернет-кафе, о чем красноречиво говорила вывеска, и смело вошел туда.

Заплатив, Борисов занял свободный столик и принялся набирать в поисковике сайт Лувра. Он, не знавший французского, радовался, что теперь существует онлайн-переводчик, позволявший общаться с иностранцами.

Вот ссылка открылась, и появились картинки, рекламировавшие достопримечательности музея. Они меньше всего интересовали Игоря, он искал контакты.

Однако какой-то текст, выделенный красным, с тремя восклицательными знаками, все же привлек его внимание, и, скопировав его, Борисов загрузил переводчик и обомлел, прирос к стулу.

Дирекция Лувра сообщала, что пара мошенников, объявивших себя работниками Лувра и называвшихся Жераром и Мортье, на самом деле никакого отношения к Лувру не имевших, ездили по городам России и брали деньги за осмотр сокровищ, в том числе и тиары Гойдмана. Дирекция сокрушалась, что люди платили за низкосортные подделки, а между тем тиара преспокойно лежала там, где находилась уже почти сто лет.

В заметке говорилось и о том, что, по проверенной информации, самолет с мошенниками потерпел крушение, и они погибли, и Лувр предупреждает – так, на всякий случай, что все их сокровища стоят копейки, если вообще чего-то стоят.

Игорь прерывисто задышал, буквы запрыгали перед глазами, он откинулся на спинку стула и тихо застонал. Миллион долларов, казалось, уже лежавший в кармане, снова стал далеким и недостижимым.

Игорь резко поднялся, опрокинув стул и вызвав недовольный взгляд какого-то ботаника в роговых очках, сидевшего за соседним компьютером, виновато улыбнулся и вышел из кафе, но в отель идти не хотелось. Его раздражала Лиза, раздражала до чертиков, до оскомины, и он повернул к маленькой набережной.

Облокотившись на парапет, он достал пакет с многострадальной тиарой и, размахнувшись, бросил ее в серую воду, а потом, дойдя до первой попавшейся скамейки, видимо облюбованной художниками граффити (посередине сиденья красовался жуткий зеленый череп), опустился на нее и закрыл лицо руками. Его сгорбленная фигура выражала скорбь и отчаяние, и те немногочисленные прохожие, которые спешили мимо, удивленно смотрели на Игоря, но ни о чем не спрашивали.

– О, привет! – услышал он звонкий знакомый голос и поднял глаза.

Мария, одетая в облегающее черное с белым платье, подчеркивавшее стройность фигуры, присела рядом.

– А я смотрю, вы или нет. – Она будто не замечала его состояние, и летчик был ей за это благодарен. – Видите? – Длинный палец указал на противоположный берег реки, где экскаваторы рыли котлованы. – Это моя стройка. Курортное место, мне удалось, как говорится, забить эти участки, и теперь здесь будет коттеджный поселок.

Он с восхищением посмотрел на нее:

– Какая вы энергичная, деловитая! Меня всегда привлекали такие женщины.

Девушка усмехнулась:

– Ой ли? Зато природа обделила меня красотой. Вы не можете не замечать, что я не просто непривлекательна – я уродка.

Мария вдруг сразу посерьезнела, и Игорь понял, что она говорит искренне. Видимо, девушка с удовольствием отдала бы все свои деньги, только чтобы стать хоть чуточку красивее. Ему стало ее жаль.

– Мне никогда не нравились красавицы, – сказал он, стараясь не смотреть ей в глаза. – Вы видите это по Лизе. Ее трудно назвать королевой красоты.

Мария вздохнула:

– И все же она более привлекательна, чем я.

– Я вижу, вас не переубедить. – Игорь встал и протянул ей руку. – Если вы сейчас свободны и знаете какое-нибудь кафе неподалеку, где хорошо готовят, я вас приглашаю на ужин.

Ее грустная улыбка была ему ответом.

– Я с удовольствием. Да, тут неподалеку очень даже хорошее кафе. Любите ли вы блюда русской кухни?

Летчик почувствовал, что проголодался. Действительно, последний раз они ели еще в лесу, прикончили на двоих последнюю банку тушенки без хлеба. Вряд ли это можно было назвать обедом.

Он подумал, что вообще-то непорядочно оставлять Лизу одну в отеле, без денег, такую же голодную, как и он, но бежать за ней и вести ее в кафе вместе с Марией – об этом не могло быть и речи. Он уже четко решил, как будет вести себя с девушкой, которая может принести ему счастье.

– Хотите, поедем на машине, но можем и пройтись, – предложила Мария, раскрасневшись от радости.

Она сама не знала почему, но Игорь ей нравился. В нем было что-то от настоящего мужчины – во всяком случае, в ее представлении.

Глава 43

Очаков, 1895 г.

Генрих Штерн мирно пил чай из стакана в серебряном подстаканнике, купленном на аукционе за немалые деньги, и перелистывал книгу о скифских царях. Он думал о том, что на античных вещах из Ольвии уже не заработаешь, их стоит покупать только для музея, но не для продажи. Гораздо дороже стоили вещи, когда-то принадлежавшие скифам. И коллекционер признавался сам себе, что готов отвалить за какую-нибудь скифскую драгоценность достаточно звонкой монеты.

Однако пока копатели несли в его музей то, что уже имелось: осколки мраморных плит, монеты, которых становилось все меньше и меньше. Все подвергалось тщательной проверке, и Штерн с горечью признавал, и мошенников не убавлялось, в отличие от антикварных вещей.

Когда к нему зашел Гойдман, он поднял на него усталые серые глаза и спросил, увидев мешок:

– Вам удалось обнаружить что-то интересное?

На лице Шепселя не отразилось никаких эмоций, разве что немного интереса.

– Да, господин Штерн, я рискнул приобрести у одного крестьянина, показавшегося мне честным человеком, одну забавную вещицу. – Он вытащил кусок мраморной плиты и положил на стол перед антикваром. – Я думаю, это не подделка. А что скажете вы?

Генрих отодвинул подстаканник и осторожно взял в руки кусок мрамора. Если он и был состарен, то довольно искусно. Но часть какого-то текста на осколке читалась довольно хорошо, и антиквар кинулся к своим фолиантам, чтобы найти упоминания обо всей плите.

Ему показалось, что он видел нечто подобное в книгах. Память и на сей раз не подвела Штерна.

В одной из книг по археологии он обнаружил то, что искал.

Шепсель, сам того не зная, принес ему осколок плиты, обнаруженной еще в 1820 году, еще до своего рождения, на которой был написан древний декрет: скифский царь Сайтафарн угрожал жителям Ольвии, и тогда ольвийский купец Протаген, очень богатый и влиятельный, принес ему в дар девятьсот золотых монет. Жестокий царь пощадил ольвийцев.

К сожалению, нижняя часть декрета была отбита, и текст не имел окончания.

Штерн почувствовал, как от волнения закружилась голова. Судя по всему, Шепселю удалось достать осколок этой плиты, и теперь они могли прочитать окончание декрета. О боже, неужели…

Руки антиквара дрожали, буквы расплывались в глазах, но он все же прочитал, что, кроме монет, для жестокого царя лучшие ольвийские мастера изготовили произведение искусства – корону, тиару. В декретах древних ольвийцев все описывали очень подробно, и тот, кто выбивал текст, не забыл про тиару.

– Сколь… Сколько вы за него хотите? – Генрих потерял дар речи.

Шепсель улыбнулся:

– Допустим, нисколько.

Нижняя челюсть антиквара отвисла от удивления.

– Вы – и нисколько? Позвольте узнать почему.

Гойдман развел руками.

– Знаете, если человек любит деньги, это еще не значит, что он неблагодарная тварь. Вы многому научили меня, господин Штерн, и делали это тоже безвозмездно. Так что примите этот осколочек античности от чистого сердца. – Шепсель прищурился. – Вы действительно считаете, что это ценная вещичка?

– Я должен еще раз хорошо его осмотреть, – Генрих ушел от ответа, и Гойдман подумал, что предприятие «Троянский конь» началось удачно.

Эксперт не увидел подделку, радостный до смерти, что Гойдман в кои-то веки безвозмездно пожертвовал что-то музею, он заглотнул крючок, и теперь можно было приступать к основной части великой аферы.

Глава 44

Дивногорск, наши дни

Полковник Кретов, проводив Парамонова, тут же набрал телефон лучшего оперативника их отдела, Андрея Чернецова, майора, славившегося хорошей раскрываемостью. Говорили, он обладал особым чутьем, интуицией, нередко позволявшей распутывать самые замысловатые преступления.

Кретов знал, что Чернецов любил поработать и в свободное время, но просто не мог не выгнать его в отпуск, потому что жена Чернецова Альбина, довольно скандальная женщина, полная противоположность своему мужу, явилась в отдел и чуть было не закатила истерику.

Она заявила, что практически давно уже живет одна (Андрей уходит, когда жена спит, и приходит, когда она опять спит) и поэтому немедленно подаст на развод, если начальство не подпишет заявление об отпуске.

На этот раз полковник пошел у нее на поводу, потому что давно знал о скандалах в семье подчиненного.

Как-то раз Чернецов, разоткровенничавшись, сказал, что давно бы развелся с Альбиной, если бы не двое прекрасных детей. И потом, менять жену, по его мнению, означало менять шило на мыло.

Когда в трубке раздался зычный голос подчиненного, Дмитрий Борисович весело отозвался:

– Приветствую вас, товарищ майор. Как отдыхается?

– Заслужил похвалу жены тем, что вымыл окна и привел в порядок лоджию, на которой теперь может поселиться ее мама, – отрапортовал Андрей четко и тут же заинтересованно спросил: – А что случилось, товарищ полковник? Вряд ли вы позвонили узнать о моих трудовых подвигах.

– Это верно. – Кретов притворно вздохнул и произнес: – Вынужден предложить тебе поработать. Некто Сергей Парамонов просит отыскать одного человека – и как можно скорее.

Чернецов вздохнул в ответ. Перед отпуском, разглядывая предвыборные агитки, он сказал начальнику:

– Раньше мы ловили и сажали эту шваль, теперь выбираем в губернаторы.

– И я должен согласиться ему помочь? – спросил он довольно равнодушно.

– Я бы не просил тебя, – признался Кретов. – Но, видишь ли, дело идет о мошенничестве. Ты не мог бы сейчас подъехать в отдел? Мне бы хотелось переговорить с глазу на глаз.

– Сейчас буду, – уже бодрее ответил Чернецов и, отключившись, положил телефон в карман джинсов.

Альбина, как привидение, выросла перед ним откуда ни возьмись. Его всегда поражала такая способность жены – будто опытная оперативница, освоившая все правила слежки, она возникала из воздуха в большинстве случаев для того, чтобы отравить ему жизнь.

– Кто звонил? – осведомилась она деловито, поправляя косынку на волосах цвета красного знамени (Альбина любила все яркое и необычное, поэтому слушала рэп и ходила на выставки модернистов). – Не твой ли козел-полковник?

Он не поразился ее интуиции, потому что в свое время женщина отшила всех друзей и подруг. Звонили только сослуживцы и теща.

– Ты угадала, дорогая. – Чернецов послал ей самую нежную улыбку, но Альбина приняла стойку пса, готового к команде «фас».

– Если он хочет заставить тебя работать, только через мой труп.

– Ему приходится просить меня, – Андрей сделал ударение на слове «приходится», – потому что его тоже об этом просят. И знаешь кто?

Она презрительно скривилась:

– И кто же?

– Сам Сергей Парамонов.

Кроме стремления к яркости и необычности, другой особенностью его жены было чинопочитание. Она преклонялась перед сильными мира сего, несмотря на то что в прошлом они, может быть, были самыми отъявленными бандитами и ее любимый муженек пытался их посадить.

Злая ухмылка слетела с ее лица, будто ее сдул ветер.

– Сергей Парамонов? – переспросила Альбина. – Сам кандидат в губернаторы? И что же он от тебя хочет?

– Похоже, его развели на деньги, – предположил Чернецов и почесал затылок, заодно стряхнув паутину с коротких светлых волос: она попала на его голову, когда он мыл окна.

– Кретов порекомендовал меня как лучшего оперативника, и Парамонов вцепился в его предложение отозвать меня на несколько дней. Но если ты не хочешь…

Женщина всплеснула руками:

– Ну как ты можешь отказать кандидату в губернаторы? Разумеется, ты обязан помочь ему, слышишь? Именно обязан. Я надеюсь, что после твоей помощи он выполнит любое твое желание. Если ты еще помнишь, Сереже в этом году поступать в университет.

Андрей об этом помнил, но Парамонов был последним человеком в их городе, к которому он бы обратился за помощью. Также ему не хотелось помогать этому борову с богатым криминальным прошлым, но сама история, что его кто-то облапошил, вызывала неподдельный интерес.

Подгоняемый Альбиной, Чернецов быстро надел джинсы и футболку и выбежал во двор, где его поджидал старенький «Фиат Уно» небесно-голубого цвета.

Машинка, несмотря на почтенный возраст, бегала довольно резво, и Андрей уже через полчаса стучался в кабинет начальника.

– Заходи. – Кретов словно умел видеть через стены. – Так и знал, что не задержишься. Что, твоя тебя совсем замучила?

– И не говори. – Капитан развел руками. – Впрочем, в одном она права: я мало уделяю внимания детям. А их как-никак двое.

– Твой Серега – вполне взрослый парень, – усмехнулся полковник. – Небось уже за девочками бегает. Больно нужно ему твое внимание!

– Не знаю. – Андрей потер виски (немного болела голова, наверное, к перемене погоды) и посмотрел на начальника. – Говорите, Парамонов просил отыскать одного человека? Держу пари, тот его облапошил. Я много слышал об этом Парамонове и имею представление, что за птица хочет свить гнездо в области, усевшись в кресло губернатора. Я за него голосовать не буду.

– Голосование, слава богу, тайное, – хихикнул Кретов. – Я тоже не собираюсь проталкивать его во власть. Однако ссориться с ним не хочу, и причина тебе известна. Так что поможем нашему милейшему Сереже. Чаю хочешь?

Чернецов не отказался, потому что секретарь полковника Зиночка заваривала его на славу – густой, крепкий, пахучий. И где только находила? Они с Альбиной порой рыскали по всему городу в поисках мало-мальски приличного чая, а в результате покупали какую-то труху, которую назойливые продавцы сбагривали им как отличный цейлонский напиток.

Дмитрий Борисович позвал Зиночку и попросил сделать два чая – один с лимоном, другой – без. Оперативник предпочитал просто чай, без сахара и других прибамбасов.

Секретарша не заставила себя ждать, словно электрический чайник все время пребывал у нее во включенном состоянии, и вскоре начальник и подчиненный уже наслаждались напитком, довольно крякая.

– Слышал ли ты что-нибудь о сокровищах Лувра, которые привезли в наш город? – поинтересовался Кретов, надкусывая шоколадную конфету «Мишки на Севере».

Оперативник кивнул:

– Ну разумеется. Альбина все уши мне прожужжала, чтобы я достал билет. В результате ходила сама со своей мамашей. Знаете, присутствие тещи не располагает к восприятию прекрасного.

– Ты ничего не потерял. – Кретов постучал пальцем по столу, застеленному белой плотной бумагой. – Как выяснилось, Лувр не имеет ничего общего с этой выставкой. Пара мошенников – я пока не знаю, действительно ли они французы или просто хорошо говорившие на этом языке преступники, – решили сами заработать, подделали кое-какие ценности, в том числе и знаменитую подделку – тиару Гойдмана, и рванули по российской глубинке. Они врали про выставку в Москве и Питере – там их никто не ждал.

Андрей наслаждался чаем и внимательно слушал. История была интересной – что ни говори, и мошенники эти молодцы. Сейчас каждый делает деньги как может.

– Так получилось, что летчик, которого они наняли вместе с частным самолетом в одном из городков, слег, – продолжал Дмитрий Борисович, – и слег серьезно. Сейчас он в нашей больнице с инфарктом, об афере, конечно, не имеет никакого понятия. О таком прискорбном факте узнал некто Игорь Геннадьевич Борисов, уволенный летчик, и напросился к ним на работу, но перед этим посетил Парамонова и пообещал украсть тиару, если тот сразу заплатит полмиллиона долларов.

Чернецов наклонил голову и поковырял в ухе:

– Разумно. Черные коллекционеры наверняка дали бы раза в четыре больше.

– Это верно, – согласился с ним полковник. – Я не спрашивал деталей операции, многое Парамонов мне не рассказывал, я дошел до всего своим умом. Мне кажется, они спланировали аварию в каком-нибудь известном бандитам Сергея месте, и те напали бы на самолет и украли тиару.

– А французов и летчика убили бы, – вставил Андрей. – Этот Борисов решил играть с огнем.

– Может, его и не убили бы, – возразил полковник. – Все-таки ему были заплачены деньги. С мертвеца их не получишь.

– Резонно. – Андрей тоже взял конфету. – И что же случилось?

– А по дороге в Санкт-Петербург случилась самая настоящая авария по неизвестной причине. – Кретов подмигнул. – Как говорится, человек предполагает, а бог располагает. Спасся один летчик, он и унес тиару. Теперь, когда Парамонов знает, что это подделка, корона ему не нужна, а вот денежки свои он вернуть желает. И ты должен найти этого Борисова.

– Ясное дело. – Чернецов сжал губы. – А этот горе-летчик уже где-нибудь засветился?

– Засветилась его подруга Елизавета Котова, – отозвался Дмитрий Борисович. – Кстати, она же бывшая сожительница Парамонова.

– Вот как… – удивился Андрей. – Бывают же такие совпадения. Но сейчас не об этом. Как я понял, вы считаете, что он дал ей о себе знать. И где же засветилась сия дама?

Полковник взялся за компьютерную мышку и сказал:

– Подсаживайся сюда. Здесь подробная карта. Я покажу тебе все интересные для нас места.

Андрей взял стул и придвинул его к полковнику. Его широкое лицо выражало неподдельный интерес.

Карты были детской страстью Андрея, карты и атласы. Не электронные, конечно, а бумажные, школьные контурные, которые он с удовольствием раскрашивал в разные цвета.

Мягкими серыми переливами бросались в глаза горы и предгорья, озера и реки, как вены, были окрашены в лирический голубой цвет. Странно, но учитель географии никогда не ругала его, если он забывался и делал карту слишком красочной.

Электронная карта на мониторе была ядовито-зеленого цвета, с черными точками, напоминавшими свернувшихся в клубок червей.

– Здесь произошла авария. – Кретов указал карандашом на жирную черную точку. – А телефон Котовой светился последний раз вот здесь. – Его рука спустилась к точке поменьше.

Андрей прищурил близорукие глаза – он с детства стеснялся носить очки и в более зрелом возрасте предпочитал линзы, но сегодня в спешке забыл их надеть – и внимательно осмотрел карту.

– Здесь указана какая-то деревенька, – пробормотал он. – Думаю, наш летчик был здесь со своей подругой. Но, даю голову на отсечение, сейчас их там нет, а телефоны выброшены от греха подальше.

– Я тоже так думаю, – согласился с ним полковник. – Но где же они?

– Думаю, здесь. – Андрей взял остро отточенный карандаш и ткнул в точку, возле которой мелкими буквами было написано «Гурьевск». – Это ближайший город. Нашему мошеннику нужно отсидеться, привести себя в порядок и подумать, как поступать дальше. А потом он снова бросится в бега.

– Возможно, и нет. – В голосе Дмитрия Борисовича слышалась надежда. – Я попросил своих коллег из ближайших городов дать ложную информацию: дескать, летчика никто не ищет, потому что он тоже погиб. Знаешь, я навел о нем справки в его компании, так, очень осторожно: вдруг у него там преданные друзья, которые предупредят его, если он объявится? – и выяснил, что Борисов – прекрасный летчик, его увольнение – случайность, но на этом его положительные качества исчерпываются. Борисов – ловелас, каких поискать, не пропускающий ни одной юбки, и притом он недальновиден и глуп. Вполне вероятно, что такой фрукт расслабится и останется в Гурьевске на нужное нам время.

– А еще он станет искать женщину, – тихо сказал Чернецов.

– Зачем? – удивился Кретов. – У него же есть Котова.

– Даже если эта Котова и красива, как голливудская звезда, – уверенно заявил оперативник, – летчику она уже надоела до смерти. Он остался бы с ней при одном условии – если бы она была баснословно богата. Но, судя по тому, что Игорю пришло в голову провернуть аферу, денег у них оставалось в обрез.

– Это верно, – кивнул Дмитрий Борисович. – Значит, отправляйся в Гурьевск. Даст бог, их там застанешь.

Андрей встал и потер вспотевшие ладони. Он, как гончая, почуял запах дичи и был готов мчаться по следу.

– Деньги возьми в бухгалтерии, – сказал на прощание полковник. – И держи меня постоянно в курсе. Сам знаешь, что Парамонов не оставит нас в покое. Кстати, – он вытащил из ящика конверт и протянул майору, – а это от нашего возможного губернатора.

Чернецов сначала хотел отказаться, но передумал. Когда-то, в пору своей рэкетирской молодости, Сережа крал деньги у таких простых граждан, как он. Будем считать, что они наконец дошли по назначению.

Выйдя из отдела, Андрей с удовольствием подставил лицо каплям дождя, так неожиданно вырвавшимся из маленькой, невесть откуда взявшейся тучки, по форме напоминающей эскимо, и подошел к машине, просчитывая в уме, сколько времени понадобится ему, чтобы добраться до Гурьевска на автомобиле, а потом посмотрел в телефоне расписание поездов.

«Нет, все-таки автомобиль, – подумал он обреченно. – Никуда не успеваю, а ждать завтрашнего дня нет времени».

Вздохнув, он сел в салон голубого «Фиата», который понес его к выезду из города.

Глава 45

Вена, 1895 г.

Шепсель Гойдман впервые был за границей, в Вене, и пристально разглядывал дома, улицы, удивляясь чистоте, порядку и аккуратности. Казалось, каждое дерево, каждый куст были на своем месте, здания поражали строгостью линий. Католические соборы своими острыми шпилями будто протыкали небеса.

Прежде чем приехать в этот популярный в Европе город, Шепсель узнал о нем все или почти все.

Столица Австрии манила гастрономических эстетов своими кулинарными изысками и ресторанами – он уже попробовал знаменитые венские пирожные, тающие во рту, но безумно дорогие, модников – своими магазинами, богему – театрами, оперой, выставками и музеями. Вена считалась городом музыки и искусства, потому что здесь жили и творили гениальные композиторы: Моцарт, Бетховен, Шуберт и Штраус, а также многие известные художники, которые и превратили город в сокровищницу Европы.

Ступая по улицам Вены, которые казались вымытыми (неутомимые дворники, как пчелы, налетали на каждый зазевавшийся, невесть откуда взявшийся мусор, тут же сметая его), Шепсель представлял, как до него здесь неторопливо прохаживались Моцарт и Штраус, напевая свои известные мелодии.

Эти мысли вызвали улыбку: ни один из них так и не заработал достаточно денег, а между тем простой сын сапожника из Одессы скоро сделает это – он был уверен, что его великая афера обязательно получится.

Стоял февраль, обычно мокрый и холодный в Одессе и Очакове, но сравнительно мягкий здесь. Иногда с неба срывалась, словно стыдясь, одинокая снежинка и ложилась на брусчатку, но мороза не было, и она тут же таяла, оставляя после себя скромную капельку, не давая надежды полюбоваться снегом, который так любил Гойдман.

Лавочник остановился в самой дорогой гостинице, именуя себя негоциантом, купцом (это, по его мнению, прибавляло ему важности, осанка становилась горделивее, а щеки раздувались сами собой), а потом, взяв бесценное сокровище скифских царей – тиару, отправился в Венский музей истории искусств, открытый совсем недавно.

Он знал, что музею требуются ценные вещи древних народов, и надеялся, что корона скифского царя займет в нем достойное место.

Миновав площадь Марии Терезии и войдя во внушительное двухэтажное здание (Шепсель не разбирался в архитектурных стилях, и слово «модерн» ему ни о чем не говорило), он прямиком направился в дирекцию, где юркие клерки, узнав с помощью переводчика, чего от них хочет этот странноватый русский – впрочем, а не все ли русские странные? – заулыбались и тут же представили его руководителям музея Бруно Бухеру и Гуго Лейшингу, солидным, чем-то похожим друг на друга седоватым спокойным господам (младший Гойдман не мог не заметить, что, в отличие от одесситов, австрийцы поражали спокойствием, невозмутимостью лиц).

Они выслушали его сообщение без эмоций, лишь седые кустистые брови на длинном лице господина Бухера дрогнули – но бог знает отчего, – и попросили показать антиквариат.

Гойдман принес не одну тиару, на всякий случай повторив трюк, который использовал с монетами Сазана, – среди фальшивок лежали подлинники.

Он аккуратно выложил все на стол, и директора наклонились над его находками, что-то лопоча по-своему, на резком звучном языке.

Впрочем, и без переводчика было понятно, что больше всего их заинтересовала тиара.

Солнечный луч, которому удалось прорезать серые тучи, упал на золотую корону, и ее блеск ударил в глаза австрийцам, нарушив их спокойствие.

Они заговорили еще громче, лишь на минуту потеряв дар речи, и Шепселю сказали, что господа сейчас пригласят экспертов, чтобы выяснить ее происхождение.

Гойдман-младший попросил перевести: мол, он прекрасно знает всю ее историю и готов помочь, если это интересно директорам.

Оба замахали руками. Разумеется, руководя таким солидным музеем, они не доверяли людям, которых видели впервые. И все же тиара произвела на них впечатление.

Бухер и Лейшинг тут же послали за экспертами, очень авторитетными искусствоведами и археологами, профессорами Бенндорфом, Борманном и Шнейдером, такими же солидными и седоватыми, как и они сами.

Профессора принялись расспрашивать Гойдмана, где и как ему удалось раздобыть такое сокровище, и Шепсель, продемонстрировав все свое обаяние, убедительно объяснил, как откопал ее неподалеку от Ольвии, на значительной глубине, и для остроты прибавил, сколько пришлось выложить местным крестьянам и археологу за помощь.

Да, да, господа не ошибаются – речь идет об очень больших деньгах.

Австрийцы переглянулись, что-то пролаяли и направили на тиару лупы, словно щупальца прожекторов.

Шепсель догадался по интонации: они говорили о том, что никогда в жизни не встречали ничего подобного.

И было чему удивляться. Тиара представляла собой чеканенный целиком из тонкой золотой полосы куполообразный шлем высотой около восемнадцати сантиметров, состоящий из трех фриз. На нижнем можно было увидеть фрагменты из бытовой жизни скифов, на верхнем – сюжеты из гомеровской «Илиады», а между ними – изображение Ольвийской крепостной стены с надписью на древнегреческом: «Царю великому и непобедимому Сайтафарну. Совет и народ ольвиополитов».

Австрийцы с одобрением трогали ее пальцами, цокали языками и снова говорили, говорили, говорили.

Переводчик шепнул, что они довольны: тиара превосходно сохранилась, да и работа изумительная, вот только в одном месте небольшая вмятина – Шепсель грустно кивнул – наверняка от удара мечом, да и царапин хватает, но украшения не пострадали.

Сравнение элементов резьбы происходило по описанию в серьезном археологическом издании.

Несомненно, находка одесского купца представляла археологическую и художественную ценность.

Гойдман подумал, что держится превосходно, если ни эксперты, ни дирекция, ни переводчик не замечали, как подергивались его руки, как бегали глаза, как нет-нет да и выступала испарина на полных белых щеках.

Он читал все молитвы, которые когда-то повторял в синагоге, и вскоре его позвали в дирекцию.

Экспертная комиссия из трех почтенных старцев, держа бумагу, провозгласила: «…тиара сделана высокопрофессионально, вдобавок с учетом таких знаний, какими могли обладать только специалисты. В частности, о царе Сайтафарне было известно из знаменитого декрета в честь ольвийского гражданина Протогена. Из этого документа известно, что Ольвия была в конце III в. до н. э. данницей скифских царей. В городе время от времени появлялся царь Сайтафарн со своим войском и требовал дань, которую Протоген несколько раз платил из собственных средств.

Тиара, скорее всего, была изготовлена и подарена скифскому царю в знак примирения во время конфликта, упоминаемого на плите. Недостающий текст о тиаре предположительно был размещен в том месте, которое отсутствует (угол плиты отбит).

Шрифт же надписи на тиаре во всех деталях совпадает со шрифтом декрета в честь Протогена. Сама надпись с точки зрения греческой эпиграфики безупречна.

Вывод – тиара представляет огромную историческую и художественную ценность».

Шепсель мысленно аплодировал сам себе.

Подумать только, австрийские специалисты единогласно признали тиару подлинным шедевром античных мастеров, преподнесенным богатым ольвийским гражданином Протогеном скифскому царю Сайтафарну!

Можно было начинать торг. Гойдман закрыл глаза.

Ему уже мерещилась огромная сумма денег – целых сто тысяч рублей – такая огромная, что ее просто невозможно было представить.

Ох, как хорошо заживут они с Лейбой! Купят большой дом, женятся на самых красивых девушках, будут есть на золоте и серебре.

На минутку он забыл, где находится, и Бруно Бухеру пришлось повторить вопрос, сколько же хочет за тиару уважаемый негоциант.

Шепсель нахохлился, как попугай, и выпалил сумму.

Почтенные старцы переглянулись, начали что-то говорить, размахивая руками, и переводчик сообщил ему, что сумма очень велика, но если он сбавит треть, они забирают тиару.

Гойдман сказал, что ему необходимо подумать, и уже был готов пойти навстречу – даже две трети суммы они с братом никогда не держали в руках, но тут вспомнил, что это не единственный музей в мире, есть еще Лувр, на который он и замахнулся в конце концов, где спонсоры значительно богаче и можно рассчитывать на огромные деньги.

Он попросил переводчика передать господам: мол, господин Гойдман был рад с ними познакомиться, но тиара стоит значительно дороже, чем они хотят за нее предложить, поэтому он вынужден откланяться.

Почтенные старцы, услышав его решение, снова поцокали языками, теперь уже с сожалением, поохали, поахали, но отпустили его с миром, потому что прекрасно понимали: он прав.

Сын сапожника подумал: таки да, тиара стоила еще дороже, чем он определил для нее. В Лувре надо бы запросить еще больше – скажем, двести тысяч. Двести и сто – это две большие разницы. И нужно поторопиться, по возможности завтра же выехать во Францию.

Он тоже разохался и разахался, чуть не пустил слезу: о, господа не представляют, как ему хотелось видеть эту драгоценность в их музее! Но у каждого произведения искусства своя цена, и они должны это понимать. А он благодарит их, таких известных ученых, за теплый прием и внимание к его сокровищу.

Гойдман долго пожимал сухие руки экспертов, заглядывал в стальные глаза, думая о том, что действительно им благодарен. Их оценка стоила многого!

А потом, шагая по чистым, будто вылизанным улочкам Вены, Шепсель тихонько напевал. Он был очень доволен собой. В принципе он предполагал, что у Венского музея не хватит денег, и даже говорил об этом Лейбе.

Нет, он не потратил время зря, его комбинация напоминала шахматную и была многоходовой: ей позавидовали бы знаменитые шахматисты.

Слава о тиаре теперь покатится по Европе и уже скоро достигнет Лувра, может, даже сегодня.

Однако сын сапожника не знал, как его примут в знаменитом музее, и пошел прямиком не в гостиницу, а на престижную улицу Маргариты, в антикварную лавку своего австрийского коллеги Антона Фогеля, тощего рыжеволосого немца, немного знавшего русский язык (его родители долгое время жили в России) и выражавшего бурные восхищения тиарой.

Шепсель рассказал ему о своей неудаче в Венском музее искусств, и Антон щелкнул пальцами:

– Герр Гойдман, вам повезло. Минут через десять ко мне заглянет знаменитый маклер Шиманский. Он предлагает антиквариат всем известным музеям мира. Он прекрасно знает дирекцию Лувра и поможет. О, я в этом уверен.

Гойдман похлопал себя по бокам, мысленно похвалив за сообразительность. Правильно, уж он, сын одесского сапожника, своего не упустит – вцепится в этого маклера руками и ногами и не мытьем, так катаньем заставит его прорекламировать тиару в Лувре.

И когда интеллигентный молодой мужчина приятной наружности появился в лавке антиквара, Гойдман взял его под руку и с помощью своего приятеля Фогеля втолковал, какое сокровище находилось у него в чемодане.

Вскоре они заключили сделку, и все золотые изделия – тиара в первую очередь – перекочевали в сейф венского антиквара.

Шиманский ударил себя в грудь и торжественно пообещал, закатив глаза:

– Вот увидите, господин Гойдман, не пройдет и недели, как эта тиара будет украшать Лувр.

Шепсель вышел на улицу, поглядел на желтую – почти как в Одессе – луну, освещавшую его путь, и почувствовал, как медленно, но верно возносится в рай.

Глава 46

Гурьевск, наши дни

Мария лениво потянулась в кровати и погладила по плечу дремлющего Игоря.

– Вставай, дорогой, мне пора. Отец наверняка уже названивал мне, а я выключила телефон.

Летчик зевнул:

– И напрасно. Почему бы тебе не рассказать ему обо мне?

Она лукаво блеснула глазами:

– А не рано ли?

– Ты веришь в любовь с первого взгляда? – поинтересовался Борисов, сознавая, как пошло звучал его вопрос.

Мария сморщила горбатый нос:

– Мы не дети, Игорь. И не надо говорить ерунду. Мне было хорошо с тобой.

– И все? – удивился он.

Девушка улыбнулась:

– А что тебе еще нужно? Что ты хочешь услышать? Что, кроме объяснения в любви? – Она всплеснула руками. – Впрочем, знаю. Даю слово, что папа возьмет тебя на работу, как только купит самолет. А пока, – она сузила выпуклые глаза, – а пока я беру тебя своим водителем.

Он прижался к ее теплому плечу:

– Только водителем? Меня это не устраивает.

Она покраснела:

– А как же Лиза? Мне показалось, она тебя любит. Что, если до нее дойдет…

– Что я люблю другую? – отозвался летчик. – Видишь ли, дорогая, Лиза мне никто. Я познакомился с ней, и эта женщина увязалась со мной в путешествие, в общем, прилипла как банный лист, и постоянно что-то рассказывала о тяжелой судьбе. Мол, если она не забудет то, что с ней произошло, то может покончить с собой. Я пожалел бедняжку, не ожидая, что она каждому встречному и поперечному будет рекомендоваться моей женой.

Мария вдруг сделалась грустной, словно кто-то невидимый стер улыбку с ее лица.

– Мне ее жалко, – сказала она. – Как ты намерен дальше с ней поступить?

– У меня есть деньги, – сказал Игорь. – Я готов отдать ей все, чтобы она или вернулась в родной город, или поселилась здесь, подальше от нас.

– Скажи, вы ни разу не спали? – Мария требовательно глядела в его глаза.

Летчик смутился:

– Мне приходилось это делать, потому что… Ну, в общем, когда лежишь в постели с женщиной, трудно сдержать себя, если только она не уродлива.

– Понимаю. – Женщина усмехнулась. – Даже если уродлива, но богата, все равно трудно сдержать себя.

Он обнял ее:

– Ты говоришь ерунду. Может быть, я обращал внимание на женскую красоту, когда мне было лет семнадцать. Вернее, тогда она имела для меня большое значение. Мне было неважно, образованна ли женщина, интеллигентна ли, интересно ли мне с ней, – главное, чтобы на нее все оборачивались. И вот я такую нашел. Ее звали Валентиной, и она работала обычной продавщицей в магазине. Валя была чертовски красива и так же глупа и необразованна. Я к тому времени окончил училище и уже носил форму летчика. Естественно, она не пропустила такого жениха. – Борисов старался, чтобы его жалкая выдумка звучала правдоподобно. Кажется, влюбленная Мария верила всему. – А потом я понял, какую глупость совершил. Когда с человеком не о чем поговорить, кроме как о погоде, об обеде или ужине, ты тихо начинаешь его ненавидеть. В общем, мы развелись. Кстати, Лиза гораздо менее привлекательна и так же глупа, как Валентина. Пусть тебя не мучает совесть. Я все равно бы с ней расстался – рано или поздно.

– Тогда скажи ей об этом сегодня, – потребовала Мария с новыми, твердыми нотками в голосе. – Я не хочу думать, что после меня ты бежишь к ней. Давай закроем этот вопрос.

Он с легкостью кивнул, думая, что с Лизой действительно пора покончить.

Игорь решил, что переправит на ее карту тысячу долларов – и хватит с нее. В конце концов, придумывал и осуществлял операцию он – какое к этому имеет отношение сожительница бывшего бандита?

Завернувшись в простыню, Мария встала и подошла к окну.

– Дождик моросит, – задумчиво проговорила она, – и смеркается. Мне кажется, нам пора по домам. Теперь мы знаем телефоны друг друга и можем разговаривать хоть каждую минуту. И я буду ждать твоего звонка, потому что беспокоюсь о твоем разговоре с этой женщиной. Я думаю, она тебя не отпустит. Какое-то внутреннее чувство говорит мне об этом.

Он тоже завернулся в простыню и подошел к ней.

– Прошу тебя, не думай об этом. – Игорь поцеловал ее белое, с коричневыми веснушками плечо. – Доверься мне, все будет хорошо.

– Ладно. – Мария повернулась к нему, сверкнув черными глазами. – Одевайся и уходи.

Он послушно оделся и, обняв ее на прощание, вышел в промозглую сырость.

На улицах почти никого не было, редкие прохожие спешили с работы.

Дойдя до отеля, летчик удивился, что в окне не горел свет. Может быть, Лиза уже легла спать или отправилась в какое-нибудь кафе?

Администратор послала ему дежурную улыбку, и летчик поинтересовался:

– Скажите, моя спутница, наверное, вышла из номера? Я вижу, в окнах не горит свет.

Марина Борисовна покачала головой:

– Нет, она не выходила.

– И даже не заказывала еду?

Это показалось ему странным. Хотя какой заказ еды, если Лиза без копейки?

Он стал подниматься по лестнице, и на душе заскребли кошки.

Игорь не думал, что ему будет неловко начинать такой разговор, наверное, заворочались остатки совести. Правда, Валентина, бывшая женушка, считала, что он родился уже без этого качества.

Летчик дернул дверь за ручку, и она распахнулась. С дрожью в ногах он вошел в темноту и включил ночник. Лиза спала, во всяком случае, она не подняла голову, не открыла глаза, когда он сел рядом с ней, глядя не без жалости на ее красное и опухшее от слез лицо.

Значит, бедняжка плакала, сидя в одиночестве, в ожидании. Бог весть какие картины проносились в ее голове! Самое печальное, что, скорее всего, они были правдивы.

– Лиза, – тихо сказал Игорь и дотронулся до ее плеча, но женщина не шевельнулась.

«Ну и хорошо, – с облегчением подумал он. – Отложим на завтра. Может быть, она все пережила и будет сговорчивее. Утро вечера мудренее».

Летчик разделся и прилег рядом.

Администратор уже прикорнула в своем уголке, когда пронзительный звонок заставил ее вздрогнуть. Так мог звонить только запоздавший путник, во что бы то ни стало пожелавший переночевать в отеле.

Она открыла дверь и поняла, что не ошиблась: светловолосый невысокий человек (в темноте он показался ей молодым) улыбнулся и поинтересовался:

– Места свободные есть?

Усталая, она даже не стала делать вид, что усиленно ищет свободный номер, просто кивнула.

Он вытащил из кармана паспорт и фотографию и показал ей:

– Скажите, этот мужчина у вас не останавливался?

С цветного фото на нее смотрел Игорь Борисов, занимавший с женщиной номер на втором этаже.

– Нам запрещено разглашать информацию о клиентах, – буркнула Марина Борисовна, но широкая ладонь положила на столик две тысячи.

Блондинка сначала не хотела их брать, потом подумала, что, рассказав этому человеку то, что он хочет услышать, она обезопасит свою хозяйку от неприятностей.

Судя по всему, Мария Самуиловна запала на этого самца, а он, возможно, что-то натворил, раз его ищут.

Она взяла деньги, и румянец стыда чуть тронул ее бледные щеки.

– Никогда бы не позарилась, если бы не одно «но», – произнесла администратор, чуть заикаясь. – Этот человек приехал вчера, и он показался мне проходимцем. Но его привезла Мария Самуиловна, моя хозяйка. У ее отца большая строительная компания в Питере. Дочь здесь занимается строительством коттеджей. Если бы вы видели, как она на него смотрела!

Андрей Чернецов – а это был он – понимающе кивнул:

– Да, видный мужчина.

– Этот видный мужчина живет в номере со своей женщиной, – усмехнулась блондинка. – Представляете? А явился сегодня вечером. У меня хорошее чутье. Могу поспорить, что он был с моей хозяйкой. Если он ее недостоин, спасите Машу. Мне очень жаль ее. Она рано потеряла мать, отец растил ее один и никогда не приводил в дом женщин.

– Вы жалеете богатую девушку, – усмехнулся оперативник. – А ведь очень многие готовы поменяться с ней местами хоть сейчас.

– Знаете, богатые тоже плачут, – парировала Марина Борисовна. – Бедняжка Мария некрасива. Она пыталась отыскать хорошую пластическую клинику, но у нее нашли противопоказания. В общем, она из тех людей, которые отдали бы все деньги, все до копейки, чтобы хорошо выглядеть. – Женщина немного помолчала и продолжила: – Да, иногда у нее появлялись мужчины, но она интересовала их только с точки зрения денежного мешка. В последнее время, как сказал ее отец, она одержима мыслью создать семью. И вот появился этот человек. Скажите, почему вы его ищете? Что он сделал?

– Это тайна, – виновато ответил Чернецов разоткровенничавшейся женщине. – Пока тайна.

Она вздохнула и протянула ему ключ:

– От вашего номера. Эти двое за соседней стенкой.

Чернецов поблагодарил ее, ощущая усталость во всем теле. Ноги сводила судорога. Еще бы! Почти двенадцать часов за рулем.

Ему хотелось, не раздеваясь, упасть на кровать и забыться сном.

Открыв дверь номера, он бросил сумку и повалился на кровать, исполняя свое самое сокровенное желание и вспоминая, как он, прежде чем въехать в Гурьевск, остановился у большого придорожного кафе, которое, несмотря на позднее время (уже перевалило за полночь), гудело и трещало.

Вероятно, местные бизнесмены выбрали его для своих ночных развлечений.

Андрея встретил усталый швейцар, уведомил, что свободных столиков нет, разве на улице двухместный, да вроде он тоже кем-то заказан. Голубенькая бумажка перекочевала в руку швейцара, и он стал гораздо более любезным и даже проводил Андрея на веранду.

Двухместный столик находился почти у входа, рядом за тремя сдвинутыми бушевала компания, довольно разношерстная на первый взгляд.

Здесь были молодые и пожилые, впрочем, все прекрасно одетые, они ели дорогие блюда и пили недешевые напитки. Они были уже нетрезвы и приглашали всех за свой столик.

Андрей тоже не избежал этой участи. Его поманил чернявый мужичок средних лет, явно южных кровей, и Чернецов воспользовался приглашением и с удовольствием придвинул стул к их ломившемуся от еды столу.

– Ты приезжий, – констатировал кавказец, представившийся Ашотом. – Во всяком случае, я не видел в нашем захолустье ни тебя, ни твою машиненку.

– Это верно, – согласился с ним майор. – Я тут проездом в Питер.

– Далековато на машине, – прокомментировал Ашот. – Почему не самолетом или поездом?

– Люблю автопутешествия, – признался оперативник, и его слова потонули в веселом гуле.

– Давайте выпьем за путешественников.

Кто-то плеснул в стакан Андрея водки, и он, сделав вид, что все выпил залпом, тихонько, незаметно вылил содержимое в кадку с каким-то разлапистым цветком.

Ашот этого не заметил.

– Молодец! – Он хлопнул по плечу нового приятеля и рыгнул. – Давай еще по одной.

– Я никогда не был в вашем городе, – начал Чернецов, глядя, как наполняется его опустевший стакан, – но мне здесь уже нравится. Жители – хорошие люди, это видно сразу.

– Ты умница, – встрял краснолицый гигант с сизым носом, явно любитель подобных посиделок. – Здесь действительно живут прекрасные люди.

– А как с начальством? – поинтересовался Андрей. – Мэр – такой же прекрасный, как вы?

Мужчины переглянулись, и седоватый, чем-то похожий на Юрия Николаева, ответил:

– Да, мэр – нормальный мужик, да только он не рулит городом.

Оперативник изобразил удивление:

– Как такое может быть?

– Самый богатый житель нашего города не он, а она, – вставил Ашот, – это девушка Мария Фогель. Если ты слышал про предпринимателя, владельца крупной строительной компании, так вот это ее папаша. В нашем городе живописные места, и поэтому семейка давно положила на него глаз. Они строили и строят коттеджи и отели. Кстати, если тебе негде остановиться, рекомендую «Бриз». Лучший отель в нашем городе.

– Между нами, Мария страшна, как моя жизнь, – усмехнулся красивый блондин лет тридцати. – Она давно хочет выйти замуж и бросается на первого встречного, забывая о гордости и о своем положении. Среди них находятся аферисты, которые нагревают ее на деньги. Раньше бедняжка хотя бы советовалась с отцом, который наводил о них справки и изгонял самых, на его взгляд, неблагонадежных. Несколько раз после этого я встречал девушку с заплаканными глазами. Говорят, теперь она решила полагаться только на свою интуицию.

– Это опасно, – проговорил Чернецов. – В наше время много брачных аферистов.

– Скажи это ей, – усмехнулся краснолицый. – Она уже ничего не боится. Главное – выйти замуж.

– Выйти замуж – не напасть, – процедил Андрей, – да как бы замужем не пропасть.

– Это верно, – ответил Ашот и провозгласил: – Давайте за жителей нашего города. Я так понимаю, наш гость хотел поднять бокал именно за это.

Компания снова загудела, заколыхалась, опустошая стаканы.

Потом все набросились на закуски, в изобилии украшавшие стол, и Чернецов, почувствовав голод, не отстал от остальных. Несмотря на болевшее тело, он ни на минуту не пожалел, что остановился в этом придорожном кафе. Кто и когда рассказал бы ему так много интересной и полезной информации?

Оперативник подумал, что Игорь Борисов и его пассия наверняка остановились в «Бризе». Летчик так же, как и он, сделает все, чтобы как можно подробнее узнать о жителях Гурьевска. И если кто-то расскажет ему о Марии Фогель, он непременно с ней познакомится. Такие дамочки, как Мария, одинокие, некрасивые и несчастные, – находка для мужчин его типа. Только они могли спасти его от надвигавшейся опасности.

Когда компания дошла до полного изнеможения и стала расходиться, Андрей уселся в свой голубой «Фиат» и набрал в навигаторе гостиницу «Бриз».

Разумеется, до нее было недалеко, как и до всех учреждений в этом городишке.

Оказывается, его оперативное чутье и в этот раз сослужило добрую службу. Игорь Борисов не только остановился здесь, но и познакомился с Марией.

Усилием воли заставив себя встать, Андрей подошел к стене, за толщиной которой пряталась парочка, и прислушался. На его счастье, стены были тонкими, и до оперативника донесся храп.

Чернецов взял мобильный, с сожалением констатировав, что время приближалось к пяти утра, и завел будильник на шесть.

Если окажется, что Игорь Борисов – ранняя пташка, Чернецов может стать свидетелем очень интересного разговора. Если новые знакомые сказали ему правду о Марии и о ее безудержном желании выйти замуж, если Игорь уже познакомился с ней и понравился, вполне возможно, она дала ему надежду и Борисов попытается отделаться от Лизы.

Майор не строил иллюзий на этот счет. Человек, готовый спокойно смотреть на убийство других (от этого зрелища Игоря уберег случай), не станет заморачиваться, как избавиться от подельницы. Майор был уверен: откажись Елизавета бросить летчика, он ее уничтожит.

Эта мысль крепко засела в голове и не давала уснуть, хотя, казалось, тело просило отдыха.

Чернецову удалось забыться тревожным, беспокойным сном всего лишь на полчаса, ровно в шесть он уже принимал душ и готовил чай к маленьким лимонным кексам – такой завтрак предоставляли всем постояльцам отеля.

Закончив с трапезой, Чернецов приложил ухо к стене и прислушался.

В соседнем номере заворочались, заскрипела кровать и явственно послышался женский голос:

– Ты хорошо провел вечер? Надеюсь, Мария вконец очаровала тебя.

Женскому голосу, чуть взволнованному, вторил мужской, раздраженный:

– Я хотел поговорить об этом вчера, но ты уже спала. Сядь и выслушай меня как можно спокойнее.

Снова скрип кровати.

– Я тебя слушаю.

– Лиза, – Игорь старался говорить как можно мягче, но у него это плохо получалось, – думаю, ты сама не раз обращалась к мысли, что когда-нибудь нам придется расстаться.

– И этот день наступил, – перебила его женщина. – Не правда ли?

– Да, – продолжал летчик. – Настало время каждому идти своей дорогой. Так будет лучше для всех. К тому же ты права. Я не должен успокаиваться на мысли, что меня никто не ищет. И в таком случае разделиться – для нас самый подходящий вариант.

Она усмехнулась, зло и горько:

– Для тебя, конечно, это самый подходящий вариант, потому что ты выудил у меня все деньги.

Летчик недовольно крякнул:

– Я взял то, что причитается мне. Согласись, несправедливо делить все поровну. Я придумал эту идею, и я ее осуществил. Ты просто сходила к Парамонову и договорилась о нашей встрече.

– И сколько ты готов заплатить мне за труд? – иронично спросила женщина.

– Тысяча долларов – это более чем достаточно, – твердо сказал Борисов. – За такие деньги тебе придется три месяца корячиться на работе. Ну, по рукам, как говорят мужчины?

Она вдруг расхохоталась, неожиданно для Чернецова.

– Тысяча с полумиллиона? Да ты рехнулся. Нет, дорогой, я хочу все деньги. Если ты помнишь, Сергей положил их на мою карту, потому что не доверял тебе – и совершенно справедливо.

Андрей кожей чувствовал, как прерывисто задышал Игорь от такой несправедливости.

– Я не ослышался? Ты хочешь все деньги? А за что, позволь спросить? За визит к Парамонову?

– Вот именно. – Голос женщины неожиданно «потускнел» и оборвался, и оперативник понял, что она сдерживается из последних сил, чтобы не зарыдать. – Все до цента. Правда, есть одно «но». Я согласна не отбирать у тебя монетку, если ты на мне женишься. Кстати, ты обещал, обещал, как я понимаю, чтобы заманить меня в свою аферу, а я, дура, любила тебя и была готова идти с тобой до конца. За это тоже полагается расплата.

Теперь расхохотался Борисов.

– Ты знаешь, где я провел вечер? – поинтересовался он с иронией, и Лиза тут же отозвалась:

– Для этого не нужно быть мудрецом. Ты провел его с Марией – с кем же еще? Не знаю, какой ты летчик, но обольщать женщин у тебя получается прекрасно. Впрочем, с этой богачкой стараться не пришлось – она на диво уродлива и, наверное, мечтает хотя бы о каком-нибудь муженьке. Возможно, она даже не подумает тебя проверить и не станет никого слушать, но если я приеду к ее отцу и расскажу ему, с кем связалась дочь, твое счастливое будущее рухнет в одну секунду.

– Ты не сделаешь этого, – прохрипел летчик, – ты просто этого не сделаешь.

– Почему же? – ехидно спросила женщина. – Еще как сделаю. В общем, так, дорогой. Либо ты возвращаешь мне деньги и женишься на мне, либо я сейчас позвоню Парамонову, а уж он доберется до тебя и до отца Марии. Не представляю, что Сергей решит сделать раньше, но для тебя все одинаково плохо, если ты не выполнишь мои требования.

Андрей услышал какой-то дробный стук и понял, что разгневанный Игорь стучит по стене, выражая свое раздражение.

– Окей, – вдруг произнес Борисов спокойным голосом. – Ты меня убедила. Я женюсь на тебе. Только позволь мне сейчас прогуляться по городу.

– Можешь идти, куда хочешь, – процедила Лиза. – Лучше всего тебе встретиться с богачкой и попрощаться навсегда. Мы уедем сегодня же. Я пока буду собирать вещи, так что постарайся не задерживаться.

Хлопнула дверь соседнего номера, и Андрей, не успев привести себя в порядок, ринулся за Борисовым, стараясь, чтобы летчик не заметил слежки.

Впрочем, Игорь был раздосадован и не смотрел по сторонам. Твердым шагом он направился к набережной.

Глава 47

Париж, 1895 г.

Франт Эрнст Шиманский, венский маклер, поставлявший иногда ценные экспонаты для Лувра и музеев Вены, предстал перед дирекцией Лувра, где его хорошо знали, как всегда, с неизменной улыбкой на лице и в костюме от лучшего венского портного.

Директор музея, полный представительный мужчина небольшого роста, с пронзительными голубыми глазами и бледным лицом, улыбнулся в ответ:

– Рады вас видеть, мсье Шиманский. Сегодня на вашем лице загадочная улыбка Джоконды. Уверен, вы хотите предложить нам нечто необычное.

Маклер усмехнулся, и его верхняя тонкая губа немного поднялась, делая его похожим на оскалившегося волка. Впрочем, он и обладал волчьей хваткой и нюхом. Ни одна ценная вещь не проскальзывала мимо него. Цепкие длинные пальцы тут же тянулись к ней, и – о чудо – она оказывалась в его руках, а потом сбывалась в музеи за хорошие деньги.

– Я действительно хотел бы вам предложить нечто особенное, – согласился он, осматривая свои ухоженные ногти. – Такого в вашем музее еще не было. Что вы скажете о тиаре скифского царя Сайтафарна?

Директор музея закашлялся от волнения и с удивлением взглянул на Шиманского:

– Вы серьезно? Вы хотите предложить эту тиару нам?

– Разумеется, если вы готовы заплатить. – Эрнст наклонил голову. – За нее просят двести тысяч франков. Согласитесь, она стоит гораздо дороже.

Директор растерянно заморгал. Такую дорогую покупку всегда утверждал французский парламент. Кроме того, он не знал, одобрят ли меценаты музея, на деньги которых и приобретались все шедевры, эту огромную сумму.

Но ему до смерти хотелось заполучить тиару. Ольвийских сокровищ в Лувре еще не было.

– Вы знаете, что сейчас я не готов ответить на ваш вопрос, мсье Шиманский, – сказал он очень вежливо, опасаясь, как бы хитрый маклер не передумал и не отправился в другой музей. – Но уверен, что смогу это сделать в ближайшее время. Скажите, она у вас с собой?

Шиманский кивнул:

– Разумеется. Мне прекрасно известно, через что она должна пройти, чтобы украсить Лувр.

Толстый директор развел руками: мол, да, таковы правила. Меценаты не дураки, они нипочем не заплатят деньги, пока не будут уверены, что не покупают кота в мешке.

– Я немедленно пошлю за ними, мсье Шиманский, – заверил его директор. – Наши эксперты, как вы знаете, сидят в соседних кабинетах, а спонсоров придется подождать.

Он мог этого и не говорить: Шиманскому действительно были давно известны эти тонкости.

Он развел руками и покорно вздохнул, словно говоря: надо так надо, и ничего тут не поделаешь.

И вскоре корона пошла по рукам экспертов. Знаменитые ученые мужи, очень уважаемые люди – братья Теодор и Саломон Рейнак, эпиграфисты Фукар и Олло, – не выказали ни тени сомнения в ее подлинности. Правда, они были не очень довольны ценой, но желание приобрести шедевр было велико – и дирекция махнула рукой.

«Тиара Сайтафарна» заняла место в витрине Лувра среди национальных сокровищ Франции, и сделка была заключена первого апреля. Странно, но ни у кого – ни у дирекции, ни у экспертов, ни у меценатов – не мелькнула мысль о совпадении. Франция уже четыре века отмечала первого апреля День дурака. Впрочем, а почему эта мысль должна была возникнуть, если подлинность тиары подтвердили такие эксперты?

Шепсель, узнав от Шиманского, что все прошло более чем благополучно, вздохнул и ответил с одесским акцентом: «Вы таки должны поверить Шепселю на слово: это их лучшее приобретение после «Моны Лизы».

Глава 48

Гурьевск, наши дни

Заявление Лизы застало Игоря врасплох.

Сев на скамейку на набережной и наблюдая, как молодая мать с ребенком лет трех кормит уток, он положил подбородок на руки и задумался.

О том, чтобы возвратить деньги Лизе или жениться на ней, не было и речи. Но что же делать?

Темные мысли, гнездившиеся в голове, снова вылезли наружу. Он вспомнил, что не возражал, когда Парамонов предупредил его: французов придется убить.

Игорь не отдавал себе отчет, что тогда переступил черту, отделявшую добро от зла, оказался на стороне темных сил, и теперь убийство не казалось ему чем-то из ряда вон выходящим. Если Лиза будет противиться, ее необходимо убить. А она будет противиться, потому что не хочет его потерять. Значит, еще одного разговора не получится. Но как избавиться от нее, чтобы на него не упало подозрение? Прежде всего необходимо выехать из отеля сегодня, как она и хотела. У них одна сумка на двоих, и администратор не поймет, чья она.

Если Мария спросит, куда делась женщина, можно смело сказать, что он дал ей деньги и она вернулась в родной город. Но как, как убить ее?

Тяжело поднявшись, летчик пошел по набережной, с завистью глядя на молодые парочки, безмятежно гулявшие вдоль реки.

Он дошел до конца набережной, река ныряла в лесок, и Борисов продолжал идти по ее берегу. Тут и там попадались импровизированные пляжи, совсем не заполненные в будний день, были и совершенно безлюдные места, и Игорю в голову пришла идея завезти ее на такой пляж и утопить. Он предложит ей искупаться, а сам подкрадется сзади и ударит по голове. Женщина упадет в воду и захлебнется. А потом он привяжет камень к ее ноге и постарается оттащить на глубину. Если ее когда-нибудь найдут, труп трудно будет опознать. Уж Игорь постарается не оставить никаких улик, никаких намеков на ее личность. Вряд ли кто-то станет искать бедняжку, ведь она одна как перст.

Под ногой летчика треснул сухой сучок, и Игорь поднял его и постучал им по руке, словно проверяя крепость. Нужно найти такую же палку, спрятать где-нибудь под деревом… Или лучше ударить ее камнем… Он еще подумает об этом по дороге.

Борисов резко развернулся и пошел обратно, не заметив, как Чернецов следует за ним по пятам.

Андрей понял, что затевает Игорь, и решил не спускать с него глаз, чтобы не дать ему лишить женщину жизни.

Глава 49

1903 год, Париж

Директор Лувра довольно потирал руки и, обнимая за талию мсье Готье из французского парламента, среднего роста, нескладного, тощего и бледного, вел его к тиаре, хранившейся под стеклом.

Мсье, недавно ставший членом парламента, выразил сожаление, что никогда не видел бесценное сокровище, за которое отвалили столько денег, и был тут же приглашен в Лувр.

– Значит, деньги не потрачены даром, – проговорил мсье, стараясь казаться важным. – И вы в этом уверены.

Директор подпрыгнул на своих коротких ножках.

– Ну что вы, мсье Готье. Это одно из наших лучших приобретений. Вы видели очередь в наш музей? Так вот, до тиары она была вдвое короче. Благодаря ей мы смогли повысить цены на билеты.

– Что ж, это прекрасно. – Готье подошел к стеклянному колпаку, под которым покоилась тиара, и наклонился над ней.

Он не слишком разбирался в произведениях искусства, и корона скифского царя не произвела на него впечатления. Готье был жадноват, и заплаченная сумма не давала покоя.

Директор видел по его лицу, что член парламента недоволен, но не мог понять причин его недовольства.

– Я обещал газете «Фигаро» сказать пару слов насчет тиары. – Готье повернулся к директору, пронзив его желтыми глазами. – И, честно говоря, не знаю, что сказать. По мне, это обычный слиток золота с резьбой, который не стоит таких огромных денег.

Директор Лувра лукаво улыбнулся:

– А тут позвольте с вами не согласиться. И позвольте я приглашу сюда репортера из «Фигаро», который сделает снимок этой драгоценности. Поверьте, я знаю мнения жителей нашего города. Да что там города! Я смело могу говорить о всей Франции! Французы в восторге, что владеют такой реликвией. И поверьте, то же самое должны сказать газете и вы.

Готье еще раз взглянул на стеклянный колпак и шмыгнул длинным носом, который, как знали все в его окружении, чуял неприятности за семь миль. И сейчас какое-то нехорошее чувство кольнуло в сердце, правда, совсем чуть-чуть, но все-таки…

И тут же в голове завертелась, закрутилась мысль, что с тиарой что-то нечисто. Вспомнились высказывания некоторых профессоров, знатоков своего дела, о том, что корона всего-навсего искусная подделка.

В августе 1896 года один из известнейших археологов того времени, профессор Адольф Фуртвенглер, заявил, повергнув всех в шок: «Во-первых, на золоте отсутствует типичная для древностей красная патина; во-вторых, я нашел в научных публикациях аналогичные сцены и прототипы целого ряда персонажей тиары. Они есть на изделиях самых разных эпох и из разных, весьма отдаленных друг от друга мест. В-третьих, богиня победы венчает скифского царя Сайтафарна лаврами?! Помилуйте, за какие такие заслуги? Никаких ратных подвигов вождь варварских кочевых племен не совершал. Напротив, совершал набеги на греческие полисы. Согласитесь, что за такие «подвиги» уж никак не могла богиня Ника увенчать лавровым венком предводителя скифов. Пусть даже царя, но царя обыкновенных всадников и стрелков из лука! И последнее, а так ли уж правдоподобна сама версия о подношении Сайтафарну от граждан Ольвии вместе с другими дарами самой тиары? Сохранилась, правда, надпись на мраморной плите в честь Протогена, свидетельствующая о том, что ольвиополиты в самом деле приносили в дар Сайтафарну девятьсот золотых. Но алчному варвару этого показалось мало, и он потребовал еще… Концовка этой истории на плите отсутствует. Скорее всего, что в ответ на это греки стали укреплять крепостные стены и достали свои мечи…»

Его заявление тут же подхватил профессор Веселовский из Петербурга, но им до сих пор не удавалось доказать свою правоту. Венские и парижские эксперты, дабы не быть опозоренными, стояли намертво. Но как же, черт возьми, было на самом деле?

Он наклонился к ней совсем близко, рассматривая царапины и вмятину, словно они могли раскрыть ему какую-то тайну, а директор уже распорядился ввести репортеров «Фигаро».

Шустрый журналист с лицом хорька обошел колпак со всех сторон, сделав несколько снимков, и удалился, довольный собой.

Член парламента, бросив еще один взгляд на произведение искусства, тоже направился к выходу. На душе было неспокойно, хотя он и старался приободрить себя. О чем тут можно волноваться? Он в этом ничего не понимает, а между тем подлинность тиары признали лучшие эксперты музеев. Но мысль о том, что здесь что-то нечисто, грызла, как червь яблоко, и Готье почти выбежал из Лувра, стараясь не смотреть на стоявших в очереди парижан и туристов.

Репортер Эжен Моран пришел в редакцию и победоносно посмотрел на коллег. Юркий, пронырливый, он давно мечтал сделать карьеру, но, как назло, хорошего материала не находилось, и Эжен был вынужден писать про всякие мелочи, интересные не всем парижанам. Впрочем, смелости для того, чтобы критиковать правительство или банкиров, ему не хватало, и он понимал, что это не его стезя. Быть известным, но преследуемым, жить под пристальным надзором полицейских, а иногда и попадать в полицию – нет уж, увольте. Лучше напрячь мозги и выбрать другую дорогу.

И Эжен день и ночь напрягал мозги, правда, не совсем успешно.

Сегодня ему повезло как никогда. Он унюхал, что член парламента Готье хочет заглянуть в Лувр, чтобы посмотреть на тиару, и решил во что бы то ни стало написать об этом статью. К тому же удалось сделать прекрасные снимки тиары – находки десятилетия, и журналист, усевшись за деревянный стол в редакции, накрытый листком картона, замаранного чернилами, погрузился в глубокие думы.

Его коллега, более успешный репортер Ив Каттон, тронул его за плечо.

– О чем задумался? – Ив, специализировавшийся на статьях о парижской богеме, всегда имел деньги на кусок хлеба с маслом. – Откопал какой-то интересный материал?

Эжен кивнул:

– Представляешь, сегодня у меня удачный день. Наш шеф проговорился, что новый член парламента Готье собирается поглядеть на тиару. Я решил написать о ней статейку и попросить Готье сказать несколько слов. По-моему, будет неплохо.

На лице Каттона не отразилось никаких эмоций.

– Может, оно и неплохо, – согласился он довольно кисло, – только об этом уже писали сотни раз, и каждый уважающий себя парижанин знает историю этой короны наизусть. Взять хотя бы тебя…

– Ну, мы другое дело, – парировал Эжен. – Разумеется, я слыхал, что ее нашел какой-то антиквар из России, из маленького городка Очаков. Кстати, надо разыскать его на карте. Говорят, это недалеко от Черного моря.

Коллега поудобнее примостился на стуле, закинув ногу на ногу.

– Знаешь, однажды мне довелось познакомиться с одним русским, – проговорил он и улыбнулся. – И этот русский рассказал мне много чего интересного. Он приехал в Париж из Одессы, города, где живет много мошенников и плутов. Кстати, этот антиквар родом из Одессы, а не из Очакова. Если хочешь писать сенсацию – лови материал. Подбрось в статью искру сомнения о подлинности тиары. Все заглотнут этот крючок, вот увидишь.

Эжен покачал головой, и его длинная белая челка упала на узкий лоб.

– Ты неправ, – бросил он коллеге. – И странно, что ты говоришь об этом. Тебе известно, что до Лувра тиара побывала в руках венских экспертов и ни один не усомнился в ее подлинности.

– Пусть так, – не стал спорить Ив. – И ты не станешь доказывать, что это подделка. Просто посеешь тень сомнения.

Моран почувствовал, что его прошиб пот. Остро запахли подмышки, и он подумал, что надо было одеться полегче. Сегодня, несмотря на март, выдался теплый день.

– Как же я смогу это сделать? – Он наклонился к более опытному коллеге, надеясь, что у Каттона уже появилась какая-то мысль, и не ошибся.

– Надеюсь, ты не напрасно потратил время в Лувре и успел сделать снимок короны, – проговорил Каттон. – Уверен, шеф опубликует его в газете. Давай на минуту представим, что после этой статьи тебя отыскал человек, который признался, что сам изготовил тиару и что это великий обман всех времен и народов.

– Но среди сотен тысяч парижан едва найдется такой! – воскликнул Эжен с неудовольствием. – И потом, ты представляешь, к чему приведет такое заявление? Шеф и полиция заинтересуются этим умельцем, и он выдаст меня в один присест. Я могу лишиться работы.

– Не лишишься, если все обставишь грамотно. – Ив продолжал говорить спокойно и развязно. – В Париже много людей, ну, скажем так, не совсем адекватных. Им место в доме сумасшедших, но их туда не берут, пока они балансируют на грани сумасшествия и вменяемости. Отыщи такого человека, приди к нему домой, выпей с ним и убеди, что он имеет к тиаре самое прямое отношение. Внуши, что он должен прийти к тебе в редакцию и рассказать всю правду – и он придет, даже прибежит. Когда полиция нападет на его след – а ты не будешь скрывать, кто это, – она увидит, с кем имеет дело. Тебя лишь пожурят за то, что ты не разглядел ненормального. Но, – он улыбнулся, – ведь ты не обязан просить у всех документы о вменяемости. Верно?

Эжен еще колебался.

– А потом можно написать опровержение, – продолжал Каттон. – Ты признаешь свою неправоту, посетуешь, что не проверил слова ненормального человека, но твою фамилию запомнят, вот увидишь. К тебе придут люди, подобные этому ненормальному, уже адекватные, но желающие прославиться, которые тоже будут претендовать на лавры древнегреческих мастеров. Эти статьи Париж станет читать с удовольствием, а наш старик повысит тебе зарплату.

Моран достал платок и вытер испарину на лбу. Он не мог не признать, что более опытный и удачливый коллега говорил дело. Если хочешь сенсацию, сотвори ее сам. Все связанное с находкой века обещало быть сенсацией, и Эжен решил немедленно заняться поисками человека, подходившего на роль жертвы. Разумеется, его следовало поискать среди тех, кто умел что-то делать руками. Но как такого найти?

Он мучительно размышлял над этим вопросом, а Ив смотрел на него, улыбаясь уголками губ.

– Думаешь, где отыскать героя статьи? – Наверное, потому Каттон и считался лучшим журналистом, что умел просчитывать все наперед и читать мысли собеседников. – Я помогу тебе и в этом. Так сложилось, что мой брат работает в сумасшедшем доме. Я дам тебе его адрес, и ты поговоришь с ним, ссылаясь на меня. Может быть, у него имеется парочка кандидатов, у которых расплавились мозги, но которым рано селиться в больнице. Намекни, что хотел бы написать о них статью, и брат все тебе расскажет, потому что я попрошу его об этом. Недавно он занимал у меня довольно крупную сумму и теперь считает себя мне обязанным, поэтому не откажет и тебе.

Эжен встал и приложил руку к сердцу.

– Если мне удастся прославиться, проси меня о чем хочешь, – сказал он с придыханием.

Ив подмигнул ему.

– Хорошо. Мы пойдем обедать в «Максим», и ты заплатишь за меня.

Моран торжественно пообещал. Сейчас он был готов достать для коллеги луну с неба.

Глава 50

Гурьевск, наши дни

Выйдя из леса, Андрей поймал такси и велел водителю гнать к отелю «Бриз» что есть мочи.

Когда машина высадила его у отеля, он взлетел по ступенькам и, взмыленный, облокотился на стойку администратора.

– Умоляю вас, – проговорил майор, – дайте мне телефон Марии. Мне необходимо с ней связаться, чем скорее, тем лучше.

Женщина поглядела на него расширенными от ужаса глазами:

– Этот прохвост что-то затевает, правда?

Оперативник кивнул:

– Ваша хозяйка может оказаться замешанной в убийстве.

Блондинка дрожащими руками дала ему визитку:

– Вот, здесь все ее координаты.

Андрей схватил картонный квадратик и стал набирать номер.

Высокий женский голос ответил:

– Слушаю.

Он заговорил быстро, торопясь, боясь, что она отключится:

– Здравствуйте, Мария. Я майор полиции Андрей Чернецов из Дивногорска. Мне необходимо встретиться с вами, и чем быстрее, тем лучше. Речь пойдет о вашем новом знакомом Игоре Борисове.

Она затаила дыхание:

– Но зачем?

– Знаете ли вы, милая девушка, что общаетесь с преступником, которого разыскивают? – твердо сказал он, и она произнесла не менее твердо, доказав этим, что уже влюбилась по уши:

– И у вас есть доказательства?

– Разумеется, потому и предлагаю встретиться как можно скорее. – От волнения у него сбилось дыхание. – Прошу вас, приезжайте к отелю на какой-нибудь из машин, которую Игорь еще не видел. Мне нельзя оставлять его без присмотра. Я сяду в ваш автомобиль и все расскажу.

– Ну, если ваша информация не стоит и выеденного яйца, – процедила девушка, – я пожалуюсь отцу, и вас турнут из полиции, если вы действительно полицейский, а не обычный шантажист.

– Вы можете требовать у меня документы, – усмехнулся Андрей. – Я вас жду.

– Буду через семь минут.

Это его устраивало. Поблагодарив администратора, оперативник бросился на улицу, позвонил Кретову, рассказав все без утайки и попросив помощи, а потом с волнением ждал Марию.

Когда, ровно через семь минут, притормозила синяя, с искрой, «Тойота Камри», Андрей, уверенный, что это девушка, нырнул в салон и сразу вытащил удостоверение:

– Вот, читайте.

Пока Мария изучала документы, он изучал ее некрасивое, но приятное лицо.

«Не такая уж она и страшненькая, – подумал майор. – Во всяком случае, своего счастья девушка дождется, в этом я уверен».

Мария вернула ему удостоверение и спросила:

– Ну, что же вы хотели мне рассказать?

– Игорь говорил вам, почему уехал из Дивногорска? – ответил Чернецов вопросом на вопрос.

Она покачала головой.

– Я так и думал. – Оперативник уселся поудобнее, положив голову на валик кресла и не спуская глаз с отеля. – Дело в том, что он придумал и постарался осуществить ограбление века – украсть тиару Гойдмана, которую французы привезли из Парижа вместе с другими сокровищами Лувра.

Выпуклые глаза Марии от удивления, казалось, вылезли из орбит.

– То, что вы говорите, просто смешно. Каким же образом он все это проделал?

Майор улыбнулся:

– Думаю, Игорь поделился с вами, что классный летчик, и в этом не соврал. Летчик французов заболел, и его друг предложил Игорю занять место заболевшего. Борисов направил свою знакомую Лизу к ее бывшему гражданскому мужу, в прошлом бандиту, а ныне – кандидату в губернаторы области, чтобы он помог в совершении ограбления. Тот согласился и положил на карточку Лизы полмиллиона долларов, как бы заранее заплатив за тиару. План был таков: Игорь сажает самолет где-нибудь в безлюдном месте, на пассажиров нападают бандиты и убивают их, забирая тиару. Разумеется, Сергей Парамонов – так зовут кандидата в губернаторы – не рассказал всего, многое я додумал. Так вот, я полагаю, что Борисов рассчитывал на новые документы и на бегство за границу. Парамонов знал: после удачной операции летчик может не захотеть бежать с Лизой, оставит ее без гроша, и потому перевел деньги на ее карту.

Мария внимательно слушала, но тонкие губы улыбались, словно она не верила тому, о чем говорил этот человек.

– Однако произошло непредвиденное, – продолжал Андрей. – Самолет действительно потерпел аварию, все погибли, кроме вашего знакомого. Игорь схватил тиару и бежал в леса, куда потом вызвал Лизу. Он заставил женщину перевести деньги ему, а потом они оказались в Гурьевске. Борисов не связался с Парамоновым, чтобы дать ему тиару или вернуть деньги. Я не в курсе, знает ли он, что корона – подделка?

Мария заморгала:

– То есть как подделка?

– Да очень просто, – усмехнулся Андрей. – Французы оказались мошенниками, не имевшими к Лувру никакого отношения, поэтому Парамонову тиара не нужна. Он горит желанием вернуть полмиллиона. Чтобы Игорь немного успокоился и не путал следы, начальник полиции нашего города попросил своих коллег сообщить о том, что летчика никто не ищет, потому что он наверняка тоже погиб. Судя по всему, Борисов действительно расслабился и принялся за вами ухаживать. Поверьте, если бы вы сразу рассказали об этом знакомстве отцу, то сейчас знали бы все, что я вам поведал.

Девушка сморщилась, и переносицу сразу прорезали морщины.

– Благодаря отцу я до сих пор не замужем, – бросила она.

– Может быть, это и не так плохо, как вы думаете, – парировал Андрей. – Лучше быть одной, чем за прохвостом.

Она прищурилась:

– Скажите, вас нанял мой отец? Я знаю, что в Гурьевске его люди следят за мной. Вы один из них?

– Нет. – Чернецов покачал головой. – Впрочем, мы слишком много говорим. Скоро вам предстоит убедиться, что я вас не обманывал. Хотите стать свидетелем убийства?

Мария захлопала ресницами:

– То есть как?

– Да очень просто. – Оперативник развел руками. – Видите ли, когда на горизонте появились вы, Лиза стала мешать Игорю. Он попробовал с ней поговорить и все объяснить, но она отказалась отпустить его и поставила ультиматум. На чаши весов легли ваши деньги, Мария, да, именно ваши деньги, потому что этот человек никого не способен любить и такие нравственные понятия, как долг и совесть, ему незнакомы. Поэтому ваши деньги перевесили. Он пообещал Лизе, что уедет с ней и женится, а на самом деле завезет ее в лесок на берегу реки и убьет.

Мария расхохоталась:

– Этого не может быть! Мне уже тридцать четыре, и я тоже разбираюсь в людях. Игорь никого не убьет. Выходите из машины немедленно и передайте моему папаше, что с сегодняшнего дня он для меня умер.

Андрей положил руку на ее ладонь, но девушка зло сбросила ее.

– Хорошо, что вам стоит просто проверить мою правоту? – ласково сказал он. – Если я ошибусь, клянусь своими детьми, я никогда вас не потревожу своими размышлениями. Прошу вас, просто проверьте – и все. Что, если я говорю правду?

Он видел: Мария колебалась. В конце концов здравый смысл и практичность, доставшиеся от отца, победили.

– Ну, хорошо, – согласилась она. – Когда и куда ехать?

– А это зависит от… – Чернецов вздрогнул, увидев, как из отеля выходит знакомая пара.

Игорь бросил взгляд на машину Марии, может быть оценивая, стоит ли просить водителя подвезти их в лес, но потом передумал и быстро пошел к набережной.

Лиза семенила рядом, как наседка.

Майор посмотрел на Марию. Ее била крупная дрожь.

– Поедем за ними, – прошептал он, и девушка не возражала.

Глава 51

Париж, 1903 г.

Брат Каттона оказался низеньким, лысоватым, с кавалерийскими седыми усами и обвисшими щеками бульдога. Он принял Морана очень хорошо, усадил в кресло, сам сел рядом, подставив лысину лучам солнца, отсвечивающего на ее блестящей поверхности, и стал внимательно слушать.

– Похвально, что вы хотите написать статью о моих пациентах. – Хитрые стальные глазки смотрели на Эжена, не отрываясь, и молодому журналисту стало не по себе. – Правда, хоть убей, не пойму, чем они могут заинтересовать наших парижан.

Моран лукаво улыбнулся и положил на стол десятифранковый билет.

Доктор взглянул на него и прищурился.

– Впрочем, я вас понимаю, – заговорил он и подмигнул заговорщически. – Среди них есть весьма любопытные личности. Вот, скажем, художник Элле. Вы бы видели, какие картины он пишет! Если бы не его сумасшедшие припадки, когда ему хочется убить всех вокруг, он достиг бы славы Ван Гога. Кроме того, его родственники утверждали, что Элле к тому же и талантливый ювелир.

Кресло, в котором сидел молодой журналист, скрипнуло.

– Вы говорите, он еще и ювелир? – шепотом спросил Эжен, чувствуя, как намокают подмышки.

Доктор провел рукой по лысине, будто проверяя, достаточно ли она нагрелась, и, решив, что достаточно, вытер ее платком.

– Ну, самому мне не доводилось видеть его работы, – признался он. – Однако у нас с вами нет причины не верить родственникам. Я вам так скажу, молодой человек. Были бы они поумнее, уже бы заработали приличные деньги на его картинах. Однако они оказались трусами, и бедный Элле часто становится пациентом психиатрической клиники.

– Вы дадите мне его адрес? – Эжен подался вперед, побелев от волнения.

Он не ожидал, что брат Ива сразу попадет в точку, найдя нужного ему человека.

– С удовольствием, – откликнулся доктор и, достав белый лист бумаги, что-то черкнул на нем. – Вот, держите. Насколько я знаю, сейчас он чувствует себя достаточно хорошо.

Эжен поблагодарил его, положил на стол еще пять франков и, надев котелок, спешно откланялся. Ему не терпелось начать работу над статьей, которая обещала стать настоящей сенсацией. Элле должен был помочь ему в этом.

Дом художника находился на окраине Парижа, на узкой и грязной улочке, мощенной серым булыжником, и молодой журналист несколько раз чуть не растянулся, когда каблук его ботинка попадал в щель между камнями.

Дверь открыла пожилая консьержка, которая окинула Эжена цепким взглядом с ног до головы и буркнула: «Что вам здесь надо?» По-видимому, эта почтенная дама с видом свирепого пса работала здесь достаточно давно и беспокоилась за благополучие своих жильцов, ставших ей родными. С такими нужно было разговаривать вежливо.

– Мне очень нужен художник Элле. – Моран снял шляпу и раскланялся. – Один приятель посоветовал взглянуть на его картины.

Дама подозрительно посмотрела на него.

– Картины Элле никто не покупает, – процедила она сквозь зубы.

– Потому что считают его сумасшедшим? – с готовностью откликнулся журналист. – Но это их дело, правда? А я хотел бы что-нибудь приобрести. Мне позарез нужно повесить ее в одной из комнат. Кроме того, у меня нет денег на дорогие полотна. Думаю, ни Элле, ни его родственники не запросят дорого.

Он говорил довольно искренне, и консьержка сдалась.

– Ступайте на третий этаж. – Ее голос звучал гораздо любезнее, чем раньше. – Его квартира направо.

Эжен взбежал по высоким ступенькам, как мальчишка, и остановился перед грязной исцарапанной дверью. Ему показалось, что звонок не работал – так оно и было, – и молодой человек постучал.

– Кто там? – спросил мужской приглушенный голос, и журналист пожелал себе удачи.

Пусть художник будет один, пусть сегодня бдительные родственники на время оставят его в покое.

– Вы художник Элле? – поинтересовался Моран любезно.

– Допустим, – отозвались за дверью. – А кто вы?

– Возможный покупатель ваших картин. – Эжен постарался, чтобы его голос звучал как можно убедительнее, и художник распахнул дверь.

– Проходите.

Молодой человек оказался в пыльной, давно не убираемой прихожей. Пыль висела в воздухе, как в карьере, лезла в нос, в глаза, казалось, оседала, как снег, на волосах. Стоявшего перед ним тощего мужчину с длинными волосами, в которых поблескивала седина, с овальным морщинистым лицом и длинным носом (Эжен почему-то вспомнил о Дон Кихоте), видимо, такая обстановка вполне устраивала.

– Вы действительно хотите купить мои картины? – спросил он, впрочем, без всякого изумления. – Тогда пойдем в мастерскую.

Мастерская оказалась захламленной маленькой каморкой, сплошь заставленной мольбертами и полотнами с законченными и незаконченными картинами.

Элле подбоченился и нацепил на нос очки в роговой оправе.

– Что же вас интересует, молодой человек? Пейзажи, натюрморты? Может быть, хорошенькие девушки?

– Пейзажи. – Взгляд Эжена упал на картину, скромно пылившуюся в углу.

Это был законченный пейзаж одного из живописнейших уголков Сены, какие можно увидеть только за городом. Элле удалось четко выписать каждую травинку, каждый цветок. Река, не серо-бурого, как в городе, а приятного голубоватого цвета, спокойно несла свои воды, и на мгновение журналисту показалось, что он слышит шум воды. По безмятежно-голубому небу скользили полупрозрачные облака. Поистине Элле, как хороший художник, смог передать красоту природы, потому что молодому человеку сразу захотелось покинуть надоевший город и уехать.

– Пожалуй, вот этот очень хорош. – Журналист выудил картину и стряхнул с нее пыль. – Сколько бы вы хотели за него?

Элле насупился:

– Видите ли, молодой человек, этот пейзаж нравится и мне, – буркнул он. – Картина не продается.

Его глаза вспыхнули каким-то зеленоватым дьявольским огнем, и Морану стало страшно. Он понял, почему родственники предпочитали иногда прятать его в психиатрической больнице.

– Могу ли я посмотреть остальное? – спросил он осторожно, не сводя взгляд с художника, и достал неоконченную картину молодой девушки. – Впрочем, я слышал, что вы очень талантливый человек и делаете украшения.

Элле чуть успокоился:

– Тот, кто вам сказал об этом, не обманул, – проговорил он. – Я действительно изготавливаю ювелирные изделия. Но об этом надо молчать, молодой человек. В наше время много развелось преступников.

– Я верю, что ваши украшения – произведение искусства. – Эжен почтительно поклонился. – Думаю, они нисколько не хуже той тиары, которая хранится в Лувре.

Элле вдруг расхохотался, хлопнув себя по бокам:

– Вы о тиаре скифского царя, молодой человек? Это подделка, подделка. Я знаю, потому что я и изготовил ее. Потом у меня ее купили за четыре тысячи франков, некто Шпицберг, известный в нашем городе коллекционер, и продал Лувру. – Несчастный больной погладил себя по впалой груди. – Он сказал, что я талантливейший мастер, потому что эксперты не заметили подделки.

– О, в этом нет сомнения, – заверил его Эжен и достал свой громоздкий фотоаппарат. – Вы разрешите сфотографировать вас?

Молодой человек ликовал. Сам того не зная, Элле осуществил его мечту.

– Ну, конечно, разрешаю. – Бедный больной принял позу Наполеона, и Моран щелкнул его с превеликим удовольствием. Статья обещала быть убойной.

Глава 52

Гурьевск, наши дни

Игорь твердо шагал к пустынным берегам речки, покрытым лесом, и Лиза начала беспокоиться:

– Куда мы идем?

– Я не хочу брать такси, чтобы ехать на вокзал. – Борисов боялся к ней повернуться. – Мы срежем путь к автобусу, доедем до областного центра и улетим куда-нибудь на Дальний Восток.

Лиза спотыкалась о кочки и камни.

– Ты уверен, что мы срежем путь? – удивленно спросила она. – По-моему, этот лес нескончаемый. Я устала.

– Ты права, давай отдохнем. – Летчик убедился, что поблизости никого нет, и бросил сумку на траву. – Садись, я сейчас приду.

– Ты куда? – Женщина заволновалась. – Я боюсь оставаться здесь одна.

Он силился улыбнуться:

– Поверь, я не задержусь.

В его голове крутился вопрос, чем ее лучше ударить – палкой или камнем? Пожалуй, камнем – тогда она точно потеряет сознание.

Летчик вспомнил о тиаре-подделке. Вот что сейчас подошло бы на все сто процентов. И зачем он поторопился от нее избавиться?

Борисов углубился в небольшую чащу и выбрал валун, лежавший возле корней старой березы, похожих на раздутые вены на ногах.

Игорь вздрогнул, когда раздался непонятный хруст, еще раз огляделся, но никого не увидел. Вероятно, какой-нибудь зверь бродил неподалеку, скорее всего, бездомная собака.

Когда он возвратился на берег реки, Лиза сидела в той же позе, не отрывая глаз от воды, и мужчина начал подкрадываться, чтобы нанести своей подруге смертельный удар. Еще секунда – и он бы обрушил всю силу на голову несчастной женщины, но его остановил истошный крик, и вскоре его руки заломили за спину и на них защелкнули наручники.

Борисов инстинктивно пытался освободиться, но потом, увидев Марию, смотревшую на него с гневом и болью, спрятал лицо в сухой хвое.

– Негодяй, боже, какой негодяй! – шептала девушка, опираясь на руку Чернецова. – Вы были правы, а я… Наверное, я никогда не выйду замуж, и мне придется с этим смириться. Ни один мужчина никогда не полюбит меня.

Она вдруг сморщилась, сделалась еще некрасивее и громко заплакала, как обиженный ребенок.

Майор поглаживал ее по вздрагивавшей спине и шептал:

– Ну, перестаньте. Ну, будет. И не говорите ерунду. Вы обязательно встретите достойного человека.

Лиза, вскочив с камня, на котором сидела в ожидании Игоря, стояла, как статуя, прямая и бледная, но на ее застывшем лице не было удив-ления.

Оставив Марию, Андрей подошел к ней.

– Сергей Парамонов попросил меня отыскать вас и вашего сожителя, – сказал он. – И я это сделал. Слава богу, вовремя.

Лиза дернула плечом.

– Я знала, что он попытается меня убить, – прошелестела она. – Знала… И, поверьте, мне было все равно.

Она не плакала, лишь закусила губу, и Андрею стало безумно жаль эту несчастную женщину.

– Я желаю вам, чтобы все ваши неприятности закончились, – проговорил он.

Лиза жалко улыбнулась:

– Что, если я их притягиваю как магнит?

– Так не бывает, – возразил Чернецов.

– Бывает, – уверенно заявила Лиза и посмотрела вслед Игорю, которого уводили к подъехавшей полицейской машине. – Можно попросить у него деньги? Он все забрал, мне не на что добираться до дома.

Чернецов взял ее за локоть:

– Пойдемте со мной. Там, в полицейском участке, вам отдадут деньги, а я с удовольствием посажу вас на автобус или подвезу.

Они прошли мимо Марии, в изнеможении прислонившейся к кривому стволу березы, и Лиза улыбнулась ей.

– Он не успел втянуть вас в неприятности, – сказала она доброжелательно. – Я очень рада этому. Вы не заслуживаете.

– Простите меня, – прошептала Мария. – Простите, если можете.

Лиза вздохнула. Чернецов помог ей сесть во вторую машину, присланную начальником полиции Гурьевска специально для него, и кортеж отправился в участок.

Глава 53

Париж, 1903 г.

Когда-то Шепсель в разговоре со своими подельниками произнес:

– Знаете, дорогие мои, почему я не люблю смотреть в зверинце макак? Потому что эти мерзкие твари кидают в тебя всем, что у них под ногами. На месте дирекции зверинца я бы прикрепил табличку «Осторожно». Зачем я вам это рассказываю? Затем, что такую же табличку следует прикрепить к редакции всех газет.

Тогда Гойдман не знал, что изрекает пророческие слова, и, разумеется, не предвидел, что именно газетчик Моран сыграет роль в его судьбе – роль скорее отрицательного героя, чем положительного.

Статью Эжена рекомендовал к скорейшему напечатанию сам шеф: такая сенсация значительно увеличивала продажи «Фигаро».

И уже на следующий день мальчишки-газетчики, бегая по Парижу, кричали во все горло: «Сенсация! Тиара скифского царя оказалась подделкой! Ее изготовил простой художник из Парижа!»

Директор Лувра, конечно, одним из первых прочитал статью, сначала схватил себя за седоватые вихры, потом немного успокоился.

Он прекрасно понимал, что журналисты готовы уцепиться за любой материал, позволявший им увеличить продажи, и порой этот материал даже не проверялся.

Он тут же собрал совет, в который вошли и эксперты, клявшиеся, что досконально осмотрели вещичку, послал человека, разыскавшего художника Элле и квартиру, где жил Шпицберг, по словам Элле заказавший ему тиару.

Новости обнадежили: выяснилось, что тот самый коллекционер Шпицберг умер десять лет назад и, следовательно, никак не мог заказать тиару. Тогда о ней не знал и сам Штерн, на статью которого ссылались эксперты, когда осматривали корону.

Сам же так называемый ювелир встретил человека в засаленном халате, с всклоченными волосами, с безумным блеском в глазах и, как сказали его родственники, на грани безумия.

Да, он продолжал утверждать, что лично изготовлял тиару, однако не кто иной, как его родная племянница смеялась над его заявлениями, уверяя: мол, дядя всегда именовал себя еще и ювелиром, однако в жизни не изготовил ни одной ювелирной вещи. И в этом все могут быть уверены, ведь для ювелирных изделий требуются золото и драгоценные камни. А откуда им взяться, если к дяде никто не приходит, кроме родни?

– Если вы не верите, можете спросить у консьержки, – закончила женщина.

Посланец из Лувра тут же спустился к свирепой даме, продолжавшей восседать в привратницкой, и та подтвердила слова племянницы, добавив, что вчера заходил какой-то молодой человек, собиравшийся купить у художника картину.

Директор Лувра справедливо решил, что это и был тот проклятый журналист Моран, пытавшийся очернить репутацию их музея. Впрочем, только ли очернить?

Выслушав посланника, директор вдруг улыбнулся, вызвав изумление у присутствующих.

– Знаете, господа, мы не будем давать никакого опровержения, – сказал он и хлопнул в ладоши, заставив присутствующих вздрогнуть. – Думаю, статья нам на руку. Вот увидите.

Он не ошибся. Парижане повалили в Лувр как оголтелые, и за три дня на тиару, ставшую еще более знаменитой, полюбовались тридцать тысяч человек, пополнив казну музея на приличную сумму. А на четвертый день директор сам отыскал Морана и поручил ему написать еще несколько подобных статей, обещая щедро заплатить.

Разумеется, Эжен ему не отказал. Теперь «Фигаро» не выходила без статьи, кричавшей о разоблачении мифа о тиаре скифского царя. Народ валил валом, некоторые приходили уже не в первый раз, Моран радостно прятал денежки в карман, редактор «Фигаро» был на седьмом небе от счастья – никогда газета не продавалась так хорошо, и конкурирующие издания скрипели зубами от досады, например газетенка «Маттен», – а дирекция потирала руки, не зная, что играет с огнем.

Впрочем, у «Маттен» тоже наступил звездный час. Шум, поднятый в Париже, не мог не долететь до других стран, и в редакцию «Маттен» пришло письмо от ювелира Лифшица из Одессы, неплохо владевшего французским и написавшего редактору большое обстоятельное письмо.

«Так получилось, господин редактор, – уверял ювелир, – что мне довелось быть знакомым с неким Израилем Рахумовским, очень талантливым мастером. Этот человек долгое время работал на жуликов, заказывавших у него ювелирные изделия, напоминавшие древнегреческие, чтобы потом состарить их и выдать за подлинники. Мне очень жаль разочаровывать вас, но я сам видел, как Израиль изготавливал эту тиару. Так что, уверяю вас, это подделка, изделие уникального мастера из Одессы. С большим уважением, Семен Лифшиц».

Разумеется, редактор не стал проверять информацию и тут же тиснул статью в свою газету.

Эта статья вызвала у директора Лувра и экспертов недоверие. Как бы ни был хорош одесский мастер, он, по их мнению, не мог так профессионально изготовить корону.

Впрочем, Лифшиц породил сомнения. А что, если мог? В конце концов, эксперты – тоже люди, и истории были известны случаи, когда мошенникам удавалось провести знающих коллекционеров.

– Что же делать? – Директор снова стал теребить вихры.

Спонсоры, памятуя об огромных деньгах, заплаченных за тиару, тоже не находили себе места.

Наконец одному из них в голову пришла разумная мысль.

– Журналист Моран может поехать в Одессу, разыскать там этого Израиля Рахумовского и все узнать, – сказал он, хлопая ресницами и в глубине души надеясь, что все окажется очередной «уткой». – Этот молодой человек поедет за сенсацией хоть на край света, уверяю вас. Я готов оплатить ему дорогу.

Всем это предложение понравилось. Дирекция Лувра послала за Эженом, действительно готовым сгонять хоть на Северный полюс, и уже на следующий день пронырливый француз мчался в поезде в Одессу, предвкушая очередную сенсацию.

Глава 54

Одесса, 1903 г.

Приехав в Одессу, Эжен решил не экономить, поселился в лучшей гостинице и в тот же день отправился на поиски ювелира.

Ему повезло в том, что многие одесситы знали французский чуть хуже русского, и вскоре он стоял у поцарапанной двери мастерской, никак не говорившей о том, что здесь работает процветающий мастер.

«Ничего, – подумал хитрый француз, – в моей статье это будет второй Гефест».

Он позвонил в колокольчик со следами ржавчины, и ему открыл высокий худой мужчина в круглых очках, в строгом черном костюме.

Эжен не мог определить, сколько ему лет. Ему часто встречались люди с такими лицами: в глазах читался опыт прожитых лет, но щеки и лоб не испортили морщины, и поэтому мастеру могло быть как тридцать, так и пятьдесят.

Моран доброжелательно улыбнулся и произнес на родном языке, ибо по-русски знал только «спасибо» и «пожалуйста»:

– Парле ву франсе?

Этот вопрос сбил ювелира с толку, потому что он вдруг покраснел и покачал головой. Впрочем, незнание языка не остановило француза, и он, прижав руку к сердцу, пылко заговорил о том, что ему просто необходимо задать мсье Рахумовскому пару вопросов.

Услышав свою фамилию, ювелир сделал знак Морану подождать его, вышел и через несколько минут возвратился с хорошо одетой молодой женщиной в темном платье, с зачесанными в гладкую прическу русыми волосами, усадил ее на стул, что-то сказал, и мадам или мадемуазель с готовностью кивнула.

Журналист догадался, что Израиль пригласил даму для перевода, и начал, немного смущаясь: ему не хотелось, чтобы присутствовали третьи лица, но без них было не обойтись:

– Извините за беспокойство, мсье Рахумовский, но по Парижу поползли слухи, что корона скифского царя, которая находится в Лувре, – это не подлинник, а подделка и эту подделку изготовили вы. Дирекция музея готова заплатить вам большие деньги, если вы расскажете нам всю правду.

Израиль вдруг сделался белый как полотно, снял очки и принялся крутить дужки, рискуя сломать их.

– Подумайте, мсье Рахумовский, – вкрадчиво продолжал Эжен, подмигнув симпатичной переводчице, бросившей на него злой взгляд, будто окатившей ледяной водой. – Кроме Лувра, вам готова заплатить и газета «Фигаро», где трудится ваш покорный слуга. Клянусь, вам ничего не грозит. В конце концов, вы могли не знать, что вас используют мошенники. Я в этом уверен и не буду утверждать обратного.

Израиль продолжал молчать. Одна дужка роговой оправы не выдержала насилия и отвалилась.

– Так что же? – настаивал Эжен.

Рахумовский печально вздохнул и поднял на него миндалевидные агатовые глаза.

– Я не понимаю, о чем вы говорите, – произнес он глуховатым голосом. – Какая-то тиара скифского царя, которая находится в Лувре. И вы полагаете, что это моя работа? – Он скорее выдавил из себя смех, чем рассмеялся. – Большей ерунды я не слыхивал. Так что, молодой человек, я ничего не имею вам сказать.

Он взял со стола какую-то золотую безделушку и принялся внимательно рассматривать ее в большую лупу с черной потрескавшейся ручкой.

По его поведению Моран почувствовал, что Лифшиц не обманул и что именно Израиль делал эту треклятую корону. Разумеется, сейчас он боится полиции и не хочет признаваться. Нужно во что бы то ни стало попытаться его разговорить.

– Если выяснится, что вы и есть тот гениальный мастер, чью копию великие эксперты не смогли отличить от подлинника, вам грозит не тюрьма, которую вы наверняка боитесь, – продолжал журналист. – Ни в коем случае. Вас настигнет мировая слава. Весь мир узнает о ювелире Рахумовском, создавшем такое произведение искусства. Вы станете баснословно богатым… – Он окинул взглядом скромную комнатку мастерской и воскликнул с еще большим воодушевлением: – Судя по всему, сейчас вы испытываете материальные затруднения… И мне понятно почему. Вас используют мошенники, наживающиеся на вашем таланте, платят вам гроши, а вы, человек, несомненно, скромный, не можете потребовать от них той суммы, которую заслуживаете. Но после признания на вас посыплются заказы. Это я вам обещаю как известный парижский журналист. Ну, что вы скажете теперь?

Он ожидал всего, только не презрительной усмешки на блеклых губах.

– Да вы что, молодой человек? – Израиль поднялся, выражая крайнее возмущение. – Как вы смеете говорить, что я работаю с мошенниками? Я честный человек, и не ваше дело, как я оцениваю свои работы. Еще раз повторяю, что к тиаре я не имею никакого отношения. Да, мне приходилось о ней слышать. Но тот великий мастер, который ее изготовил, к сожалению, не я.

Эжен смотрел на него, лихорадочно соображая, что сказать и сделать, чтобы этот удивительный человек открылся ему, признался, но вскоре был вынужден признать свое поражение.

Бледное лицо ювелира напоминало непроницаемую маску, и Моран горестно вздохнул. Рахумовский ему не верил, и ему не хотелось в тюрьму. Снова разубеждать его не имело смысла.

Журналист решил пойти по другому пути. Он достал из кармана записную книжку, вырвал листок и что-то черкнул на нем.

– Давайте сделаем так, – он говорил спокойно, словно смирившись со своей участью, и протянул ему листок, – вот вам адрес нашей газеты в Париже. Если вам понадобятся деньги – а мне почему-то кажется, что это произойдет очень скоро, – вы напишете по этому адресу письмо. Мой редактор вышлет вам необходимую сумму для проезда в наш город. Вы отправитесь туда, разыщете меня – и дальше я помогу вам исполнить ваши желания.

Рахумовский поднял на него усталые глаза.

– Мне очень приятно, что я познакомился с добрым волшебником, – отозвался он без энтузиазма, – но, умоляю вас, возвращайтесь к себе на родину. Мне вам нечего сказать.

– Хорошо, я не смею вас больше задерживать, – поклонился журналист, краем глаза отметив, что ювелир не выкинул листок в корзину для бумаг, а спрятал его в ящик своего стола.

Он кивнул на прощание симпатичной женщине и вышел в теплый весенний день.

Ему хотелось побродить по Одессе, познакомиться с этим удивительным приморским городом, но на это не было ни времени, ни денег. Скупердяй-редактор дал небольшую сумму специально для того, чтобы журналист не помышлял о соблазнах, и Моран поспешил в гостиницу, чтобы собрать свои вещи.

Глава 55

Одесса, 1903 г.

После ухода французского журналиста Израиль больше не мог работать и отложил в сторону перстень, заказанный ему одним из торговцев Одессы. Он вспомнил свое нелегкое полуголодное детство, строгую семью ортодоксальных евреев, учебу в хедере, мечты об изучении ювелирного дела и долгие скитания по стране. Наконец Израиль осел в Одессе и уже больше никуда не двигался. Он снял скромную комнатенку и стал перебиваться кое-какими заработками, пока о его золотых руках не прознал весь город. Клиенты повалили валом, и это позволило купить мастерскую, опять же очень скромную. А потом женитьба на девушке из небогатой семьи, которая почти не принесла приданого, рождение одного за другим шестерых детей… И бедность, бедность, бедность.

Да, жена часто говорила, что ей хотелось бы поменять пальто, ношеное-переношеное, старшенькому нужно было сменить прохудившиеся ботинки. Да и его единственный костюм уже давно должен быть у старьевщика.

Увлеченный искусством, Израиль, правда, редко замечал, во что одевался и что ел, и, уж конечно, никогда не задумывался, правильно ли оплачивается его работа.

Разговор с французским журналистом будто открыл ему глаза. Он и раньше знал, что в Одессе много мошенников, просто один на одном, но представлял их некими оборванцами, вытаскивающими кошельки у прохожих.

Оказывается, здесь водились жулики и рангом повыше. Они не утруждали себя кражами – о нет, они предпочитали работать по-крупному, например заказывать ему ювелирные украшения и потом сбывать их за огромные деньги, выдавая за произведения искусства.

Интересно, сколько же заработал его приятель Гойдман на тиаре, если журналист говорил правду и ее принял Лувр?

Воображение рисовало фантастическую сумму, и Израиль, внезапно разозлившись, сжал кулаки.

Итак, Шепсель мог получить и полмиллиона франков, а ему выдал жалкую тысячу рублей.

Подумав об этом, Рахумовский вскипел, как самовар, и решил отомстить мошенникам, называвшим себя его друзьями, во что бы то ни стало. Пусть он пострадает сам, но и они попадут за решетку.

Он резко встал, уронив стул, и подошел к запыленному окну. Одесский пейзаж всегда успокаивал его, особенно голубая полоска моря, видневшаяся на горизонте.

Боль и гнев немного отпустили, стало легче дышать. Ювелир всегда был рассудительным и осторожным. Да, наказать мошенников, несомненно, следовало, но перед этим нужно было все хорошо обдумать, обдумать, как выйти из этой некрасивой истории с наименьшими потерями, потому что жена не прокормит шесть ртов.

Израиль принялся грызть ногти, что делал в минуты крайнего волнения, обычно вызывая недовольство жены, но так ничего и не придумал. Он решил, что нужно ехать в Париж, а там… Там принимать решение на месте.

Рахумовский сел за стол, достал чистый лист бумаги, вынул адрес газеты «Фигаро» и принялся сочинять письмо для Морана.

Глава 56

Париж, 1903 г.

Газетчики сдержали слово, выслав Израилю сумму, которую он попросил на проезд, – тысячу двести франков, – и весенний Париж встретил одессита Рахумовского пением птиц и первой свежей зеленью. Он поселился в каком-то дешевом отеле на бедной узкой улочке, едва пропускавшей экипажи (бедняга экономил каждую копейку), и на следующий день отправился в «Фигаро».

Моран приветствовал его торжественной улыбкой и, обняв за худые плечи, тут же объяснил, что им немедленно нужно в дирекцию Лувра.

Предвкушая сенсацию, хитрый Эжен уже сообщил в музей, что один из претендентов на лавры великого мастера уже прибыл в Париж.

Директор Лувра, разумеется, этой информации не обрадовался, но в истории, длившейся уже семь лет, следовало поставить жирную точку, и он, пригласив в эксперты профессора Ле Клерка, пожилого мужчину с длинной седой бородой, делавшей его похожим на Льва Толстого, ожидал их у себя в кабинете.

Бородатый профессор привел с собой своего ученика Гастона Мартье, очень высокого и очень смешливого молодого человека, горевшего желанием разоблачить мошенника. Гастон ни на минуту не верил, что тиара поддельная.

– Я бы на вашем месте держался подальше от этой газетенки, – посоветовал он директору Лувра. – Что ни говори, а они первые раздули этот скандал. Морану, видите ли, понадобилась сенсация, и он взбаламутил весь Париж. Да что там Париж, всю Европу. И вот к нам уже едут из Одессы. Смешно, господа, смешно.

Он уставился на свои розовые ногти, которые полировал каждое утро, а его учитель словно подхватил эстафету.

– Гастон верно говорит. – Он развел руками, выражая недоумение. – Ну посудите сами, возможно ли жителю Одессы изготовить такое произведение искусства? Для этого он должен быть хорошо образован и чертовски талантлив.

Директор Лувра горестно вздохнул:

– Но профессор Веселовский нашел какие-то ошибки в картинах на тиаре, – проговорил он робко. – Это ли не доказательство не очень хорошего образования?

Ле Клерк не сдавался:

– Поверьте мне, если бы эта тиара лежала не в Лувре, а в Эрмитаже, Веселовский первый трубил бы о ее подлинности. Венский музей до сих пор не может найти себе места, что не отыскал деньги для приобретения короны.

Когда директору доложили о прибытии двух господ, он сразу понял, что Моран привел Рахумовского, как обещал, и кивнул гостям.

– Надеюсь, у вас есть план, как заставить этого мастера сказать правду, какой бы она ни была?

Профессор и его ученик наклонили головы. В то же мгновение в дверь постучали, и пронырливый Эжен, которого профессора и директор терпеть не могли, ввел в кабинет высокого худощавого мужчину в круглых очках.

Израиль был бедно одет: черный костюм лоснился, брюки пестрели пятнами, которые его жена, вероятно, уже не могла отстирать. Ботинки следовало тоже поменять, они наверняка пропускали влагу в дождливые дни. И это великий мастер, как утверждал один из одесситов? Что-то не верится.

– Господин Израиль Рахумовский, – представил его Моран и замолчал, не зная, о чем говорить, и справедливо рассудив, что дальше за него скажут другие.

Директор Лувра указал Израилю на стул:

– Присаживайтесь, господин Рахумовский. Признаюсь, мы ждали вас с большим нетерпением.

Ювелир как-то опасливо примостился на краешке стула и снял очки. Умные черные глаза поразили и директора Лувра, и Ле Клерка.

– Вы утверждаете, что изготовили тиару? – начал профессор, не сводя с него взгляда. – Это правда?

Израиль, застенчивый от природы, уже пришел в себя и довольно уверенно произнес:

– Да, это так.

– И вы можете это доказать?

Эти слова смутили бы кого угодно, но не Рахумовского.

– Я не совсем понимаю, как должен сделать это, – сказал он вежливо, бросив взгляд на переводчика, ловившего каждое слово. – Но если господам будет угодно, они скажут, как это возможно, и я действительно все докажу. Впрочем, кое-что у меня с собой.

Из потрепанного портфеля ювелир вынул модели и рисунки формы тиары.

– Вот, прошу вас.

Ле Клерк и Мартье впились в рисунки глазами. Да, это она, тиара, однако все это не доказательства.

– Скажите, вы хорошо знаете древнегреческую мифологию? – поинтересовался Ле Клерк. – Наши ученые спорят о том, могла ли богиня победы увенчать лаврами скифского царя. На вашей тиаре она как раз делает это. Чем вы руководствовались, когда чеканили такие рисунки?

Израиль растерянно заморгал. Он понятия не имел, кто такая богиня Ника и для чего ей понадобилось венчать кого-то лавровым венком. Шепсель принес ему рисунки – и он сделал все в точности, как просили.

– Как по-вашему, – от профессора не ускользнуло его замешательство, – подлинная тиара действительно в Ольвии где-нибудь под землей или ее следует искать на территории Тавриды, где-нибудь в скифских курганах?

Рахумовский продолжал молчать.

Мартье, вмешавшись, задал еще несколько вопросов по археологии и истории и посмотрел на своего учителя. Израиль оказался невежественным до удивления. И такой человек смог создать настоящее произведение искусства? Да быть не может!

Директор Лувра понял, что господа сомневаются в таланте мастера, и радостно потер руки.

– Я вижу, вы не доверяете мне, – произнес Рахумовский и сверкнул черными глазами. – Но, клянусь, господа, это моя работа. Верно, я ничего не смыслю в мифологии, но меня и не просили пополнить образование – просто дали рисунки, которые я добросовестно скопировал – вот и все.

– Допустим. – Ле Клерк тряхнул бородой. – А смогли бы вы изготовить фрагмент тиары прямо сейчас? Предупреждаю, господин Рахумовский, что вы вправе отказаться. Но, как вы понимаете, только это докажет, что вы великий мастер и это ваша работа.

На его удивление, Израиль встал и поклонился.

– Когда вам будет угодно, – спокойно ответил он.

Профессор, ученик и директор переглянулись.

Ле Клерк взял со стола давно заготовленный золотой лист и коробку с нужными инструментами и отдал их Израилю.

– Надеюсь, вы на нас не обидетесь, если мы закроем вас в мастерской? – спросил он и улыбнулся уголками губ.

– Разумеется, копию тиары и чертежи мы вам не дадим, – вставил довольный Мартье, – вам придется работать по памяти.

Израиль пожал плечами и повторил:

– Как вам будет угодно.

Эта фраза заставила директора Лувра занервничать. Высокий одессит не был похож на сумасшедшего, но говорил как сумасшедший, и это его пугало.

Черт возьми, может быть, он действительно изготовил проклятую тиару?

Он с тревогой смотрел, как Ле Клерк взял ювелира под руку и повел в мастерскую, а потом, оставив беднягу там вместе с материалом и инструментами, довольный, вошел в кабинет.

– Вы думаете, он не причастен к изготовлению короны? – спросил директор с надеждой, которая слабым огоньком еще теплилась в груди.

Ле Клерк захохотал так, что его окладистая борода затряслась:

– Кто, этот несчастный еврей из Одессы? О, мой бог! Да он невежествен, почти неграмотен и не способен изготовить ничего путного. О древнегреческой мифологии этот Израиль имеет самое общее представление. Он слышал о ней – и все, понимаете? Он ничего не знает ни о богах, ни о героях, ни тем более об их жизни. Кроме того, он понятия не имеет об археологических открытиях.

– Значит, – директор немного повеселел, – он не справится с этой работой?

– Ни в коем случае, – заверил его профессор. – Это обычный шарлатан. Я слышал о его родном городе. Там мошенники сплошь и рядом. Спросите любого русского об Одессе – и он подтвердит мои слова.

Директор Лувра улыбнулся, но облегчения не почувствовал. Мысль о том, что скандала не избежать, что игра в подлинники и подделки зашла слишком далеко и он зря не прислушивался к советам экспертов из разных стран, писавших ему, сверлила мозг.

Он вспомнил одно из писем, от коллекционера и вице-президента музея из России Штерна, которое бросил в корзину.

Тот тоже уверял его, что корона поддельная, однако директор решил продолжать грести деньги на скандале с тиарой и отмел в сторону все разумные доводы.

– Думаю, пока мы вам не нужны. – Ле Клерк поманил Мартье, и они направились к выходу.

Директор засеменил за ними, надеясь пройтись по залам и забыть о проблемах, отдыхая с великими произведениями искусства.

Глава 57

Париж, 1903 г.

Известные ученые ошиблись и на этот раз. Израиль через день представил на их суд фрагмент тиары и сказал, из какого сплава изготовлена настоящая корона, вернее, не совсем настоящая.

Директор Лувра, готовый к такому исходу событий, пригласил двух ювелиров, и вместе с Ле Клерком и его учеником те принялись внимательно осматривать его работу, а вскоре вынесли вердикт: эту тиару действительно сделал Рахумовский.

Сломленный этим известием директор Лувра предложил Израилю выпить вина, рассказать о себе и под шумок вызвать полицию.

По его мнению, талантливый ювелир и чеканщик был обычным одесским мошенником, и его следовало наказать.

Прибывшая полиция отвезла Рахумовского в участок, где два дотошных полицейских принялись расспрашивать его обо всем: и о короне, и о заказчике, который обманул весь мир искусства.

Израилю не хотелось в тюрьму, и он подумал о том, что если кто и виноват в его злоключениях, то это Гойдман, и он тоже заслуживает наказания.

Он уже открыл рот, собираясь все честно рассказать, однако в самую последнюю минуту практичность взяла верх. Как бы то ни было, с Гойдманом еще придется поработать: он всегда заказывал интересные вещи и очень хорошо платил, во всяком случае, больше, чем другие заказчики-мошенники.

Поэтому, приложив руку к сердцу, он заговорил, сделав грустные глаза и выражая огромное желание помочь:

– Клянусь вам, господа, что я не знаю имени этого заказчика. Однажды осенним вечером ко мне пришел хорошо одетый мужчина и принес чертежи и материалы. Он сказал, что сам из крымского города Керчи и хочет, чтобы я изготовил тиару для подарка его невесте. Он еще спросил, считаю ли я это хорошим подарком. И я ответил: «Таки да, считаю». Он заплатил хорошие деньги – тысячу восемьсот рублей. Клянусь, я никогда не держал в руках такую сумму.

Полицейские переглянулись. По их мнению, Рахумовский заслуживал тюрьмы, но на него у них не было ничего. Не посадишь же человека только за то, что он изготовил тиару! В конце концов, не Рахумовский продал ее коллекционерам, а те предложили в музеи мира.

Бедный еврей из Одессы никого не обманывал, как ни крути. Его пришлось отпустить.

У тюрьмы Израиля уже поджидал пронырливый Моран с переводчиком, вцепившийся в ювелира как клещ и потребовавший подробного рассказа, пообещав деньги на обратную дорогу.

Израиль рассказал ему то же самое, что и полицейским.

Моран выслушал и подмигнул:

– Но, господин Рахумовский, я никогда не поверю, что вы не знаете имя заказчика. Я навел справки о вашем городе. Там много воров и убийц. Мне кажется, один из ваших заказчиков принадлежит к криминальному миру и вы его боитесь. Но я никому не расскажу, честное благородное.

Он заморгал, и Израиль улыбнулся про себя. Он вспомнил слова Гойдмана о газетчиках: «Они швыряют в тебя дерьмом, как обезьяны». Понятное дело, что клятвам журналиста не следовало верить.

– Я уважаю вас, Эжен, – ответил мастер и улыбнулся. – Но и вам скажу то же самое. К сожалению, господин из Керчи не называл мне своего имени, а я, разумеется, не спрашивал.

Морану не понравился ответ ювелира, он мысленно обозвал его идиотом, но не слишком огорчился: статья в газете и так должна была быть убойной. Все эксперты Европы получат по заслугам.

Он любезно проводил Рахумовского до гостиницы, уверенный в том, что с творениями великого одесского мастера ему еще придется встретиться, и побежал в редакцию.

Израиль вернулся в Одессу, в свою маленькую мастерскую, и родной город встретил его восхищенными криками «Ура». Тиара сделала ювелира знаменитым на весь мир, заказы сыпались как из рога изобилия. А вскоре его отыскал американский бизнесмен и предложил попутешествовать с ним по свету, демонстрируя тиару.

Рахумовский согласился. Но когда американец встретился с директором Лувра, едва оправившимся от скандала, тот категорически отказался продавать тиару, предпочитая терпеть убытки, но не жалкие насмешки.

Путешествие сорвалось, однако Рахумовский в Одессе не остался. Забрав свою семью, он уехал в Париж.

Глава 58

Одесса, 1903 г.

Шепсель сидел на террасе нового загородного дома, который приобрел в результате удачной продажи своей «Моны Лизы» – так он называл тиару, – и вспоминал, как ему удалось одурачить мировых экспертов.

Фон Штерн, так дорожащий своей репутацией, сам того не зная, помог ему. Однажды Шепсель прочитал в учебнике Генриха о мраморной плите с описанием выкупа Сайтафарна.

В его голове сразу родилась многоходовая комбинация. Для начала Гойдман дополнил несуществующую часть выкупа, придумав тиару. А почему бы нет? Почему такая корона не могла, собственно, входить в выкуп? Конечно, могла, но она должна была выглядеть роскошно и, главное, правдоподобно.

Шепсель сам сделал чертежи и стал искать мастера. Как ни странно, он нашел его в своем родном городе. При виде работ Израиля у него перехватило дыхание, но все же Гойдман решил проверить ювелира. Он поручил ему изготовить несколько подделок, благополучно сбыл их коллекционерам и тогда показал Рахумовскому чертежи.

В разговоре с полицейскими Израиль сказал почти правду: о том, что тиару планируется продать в известный музей мира, Шепсель, естественно, умолчал. Впрочем, Израиль и не пытал своего заказчика. Какое ему, в конце концов, дело, зачем Гойдману понадобилась тиара? Понадобилась – и ладно. Он хорошо заплатил, гораздо больше, чем остальные заказчики. Оба остались довольны друг другом – что же еще нужно?

Получив тиару, Шепсель приступил к выполнению второй части своего плана. Теперь ему было необходимо продать ее в музей и получить большие деньги.

Собрав опыт, полученный у дяди Якова, очаковского мастера по изготовлению памятников, с которым они когда-то очень даже неплохо работали, Гойдман решил сам изготовить недостающий кусок плиты (о том, что этого куска очень не хватало археологам, он знал из учебника Штерна и решил восполнить это).

Изучение древнегреческого ему тоже очень пригодилось. На осколке плиты он нацарапал часть текста, создав, таким образом, полную картину выкупа. Итак, кроме всего прочего, для царя изготовили и тиару.

Гойдман не поленился детально описать ее, чтобы у антикваров не осталось сомнений: корона Гойдмана – именно та, о которой написано на плите. Далее – визит к Штерну, безвозмездное дарение осколка музею.

Антиквар тут же написал научную статью, сообщая о таком важном для истории и археологии факте. Когда научная пресса подхватила описание тиары, она и появилась на свет, якобы найденная на раскопках Ольвии. Потом Шепсель отправился в Европу, чтобы предложить ее в Венский музей.

На его удивление, лучшие эксперты Вены не смогли отличить подделку от подлинника и обязательно купили бы ее, если бы у них хватило денег.

Впрочем, Гойдман не огорчился. Он с самого начала лелеял более честолюбивые мечты. Его тиара должна быть вместе с «Моной Лизой», то есть только в Лувре – и больше нигде. И такая возможность представилась. Услышав о неудаче венских коллег, дирекция Лувра сделала все, чтобы заполучить тиару. И они ее заполучили.

Да, как говорил Иисус Христос: «Нет ничего тайного, что бы ни стало явным».

Все выяснилось – ох уж эти дураки-французы! Решили подзаработать на сенсации и в результате эту сенсацию и получили. Но они не должны винить в этом его, Шепселя, ни в коем случае. Благодаря кому музеи и редакции газет получили сказочные доходы? Да, именно благодаря ему, простому одесскому антиквару с Молдаванки. Вот Израиль, умный человек, сразу понял, какую выгоду можно извлечь из этого сомнительного дела. Он уже стал известным, если не на весь мир, то на всю Европу точно. Нет, все-таки на весь мир.

Шепсель вспомнил, что рассказал ему Рахумовский перед отъездом в Париж. Один американский бизнесмен Браун предложил ему отправиться в кругосветное путешествие с тиарой. Миллионер обратился к дирекции Лувра, готовый заплатить за тиару уже не двести тысяч франков, о нет, двести пятьдесят. Однако на сей раз дирекция решила, что с нее достаточно экспериментов, и не отдала драгоценность. Да, именно драгоцен-ность.

Гойдман полагал, что на аукционах его творение можно было продать гораздо дороже, но музей не собирался этого делать. Паломничество к тиаре продолжалось.

Стукнула дверь, и в гостиную вошел Лейба с сияющим лицом.

Увидев брата, мирно пьющего чай с печеньем, он обнял его и воскликнул:

– Держу пари, ты думаешь о тиаре.

Шепсель кивнул:

– Лейба, я говорил, что создам «Мону Лизу»? И таки да, у меня это получилось.

– Получилось, – согласился брат и присел рядом, взяв в руки фарфоровый заварной чайник. – Скажи мне, что ты планируешь делать дальше? На черном рынке говорят, что золотые подделки тщательно проверяются, но мы с тобой еще не работали с серебром. Мне предлагают пять листов отличнейшего серебра – и очень дешево. Мы поступим очень глупо, если не купим его.

Младший Гойдман покачал головой:

– Я в этой афере уже не участвую. Знаешь, жизнь неоднократно показывала, что нужно остановиться, если ты срубил большой куш. В противном случае ты можешь потерять не только его, но и все, что имеешь. Нет, мой дорогой братец, мошенника Шепселя больше нет.

Лейба открыл свой огромный рот, и слюна капнула на подбородок. Он более чем когда-либо был похож на вытащенную на берег рыбу.

– Я не ошибся? – тихо спросил Лейба. – Ты хочешь завязать? Ты – и завязать?

– Именно так. – Шепсель глотнул и поморщился: чай был горячим. – Хочу завязать, пока не поздно. И тебе советую. Впрочем, мне кажется, что мы с тобой – единое целое и завязывать должны вместе.

Лейба подошел к окну, прямой, как палка, оттопырив нижнюю губу.

– Хорошо, что вспомнил об этом, братец. Что до меня, то я имею сказать тебе, что не собираюсь завязывать. С тиарой я почувствовал вкус денег. Это тебе не покойный Сазан с его жалкими монетками, это афера века. Твой умный и хитрый мозг может придумать тысячи таких афер. Мы станем миллионерами и сможем рвануть в Америку, а не прозябать в Одессе.

– Человек не прозябает в родном городе, – парировал Шепсель, грустно глядя на брата. – Лейба, я взял себе больше денег с продажи тиары, но и тебе достался хороший кусок. Хватит семье и детям, если ты когда-нибудь вздумаешь обзавестись ими. Я так планирую это сделать. Мои вздохи по поводу нечестивой Малки давно закончились. Пора жениться на девушке честной и добропорядочной.

Лейба недовольно фыркнул:

– Ты серьезно, братец? И это все?

– Все, если ты об аферах. – Шепсель надкусил печенье. – Попробуй, очень вкусно. Я решил продолжать торговать. Правда, еще не решил чем. Почему бы не всякими сладостями? Они очень хорошо покупаются.

Старший брат замахал руками, словно отгоняя от себя то, что услышал.

– Я не верю своим ушам! – почти закричал он. – Ты всегда говорил, что мы корпорация. А сейчас хочешь загубить ее на корню.

– А ты, в отличие от меня, всегда славился своей недалекостью, – буркнул Шепсель. – Я уже засветился везде, где можно, даже в Европе. Такая популярность не позволит мне совершить ни одной крупной аферы. Если ты этого не понимаешь, мне жаль тебя, братец. Тогда действуй, только один. Ты многому у меня научился. Что касается корпораций, да, она у нас была, но все корпорации рано или поздно распадаются, даже самые незыблемые.

Лейба, не скрывая раздражения и гнева, с грохотом поставил чашку на стол и, не попрощавшись с братом, вышел.

Шепсель посмотрел в окно: Лейба шагал по дороге с гордо поднятой головой, не оборачиваясь, всем видом демонстрируя обиду. Младшему Гойдману стало грустно. Уходил родной человек, брат, уходил подельник, который никогда не выдавал его. И это было не очень хорошо.

– Может, остановится, – тихо проговорил он, когда брат скрылся за углом дома.

Надежда на это едва теплилась в глубине души, потому что Шепсель знал: этот не остановится. Для него денег не бывает слишком много. А это значит, рано или поздно для него все закончится плохо.

Горестно вздохнув, он подошел к большому зеркалу и, оглядев себя с ног до головы, остался доволен: на лице ни одной морщины, фигура немного расплылась, но это дело поправимое. И притом девушки не будут смотреть на его фигуру. А кошелек его туго набит.

Глава 59

Дивногорск, наши дни

Сергей Парамонов восседал в беседке, важный, как языческий идол, с раскрасневшимся после сауны лицом, и угощал чаем с вареньем и медом Кретова и Чернецова.

– Вот что значит профессионалы своего дела, – восхищался он, и с его жирных щек стекали капли пота, которые мужчина даже не смахивал. – Раз, два – и отыскал афериста. Пусть получит по полной. Я хочу, чтобы он сгнил в тюрьме.

– Вряд ли ему дадут по максимуму, – честно сказал Андрей. – Ему можно предъявить сокрытие улик и покушение на убийство. Свидетели последнего имеются, так что лет десять Игорь получит. О самолетах, конечно, придется забыть, как и о больших денежках.

Полное лицо Парамонова покраснело еще больше.

– Как Лиза? – спросил он, и голос его дрогнул. – Надеюсь, ей ничего не будет? Она делала все, чтобы… – Кандидат в губернаторы прервался.

Разумеется, ему не хотелось говорить о планируемом преступлении.

– Ваше заступничество пошло ей на пользу, – кивнул Кретов. – Пока женщина отпущена под подписку о невыезде, но думаю, что в скором времени с нее снимут все подозрения.

– А еще я бы хотел… – Сергей снова запнулся. – В общем, я дам ей деньги, и неплохие. Я считаю, что это правильно.

– Ваши деньги – ваши проблемы, – усмехнулся полковник. – Хотя эта женщина наверняка бы предпочла семейное счастье, как и Мария Фогель.

– Извините, я на минутку. – Парамонов встал и вышел из беседки не потому, что ему нужно было выйти, просто хотелось вспомнить Лизу.

И он, облокотившись на перила мостика, перекинутого через ручей, воскресил те далекие годы, когда совсем молоденькая девчонка делала для него все, готова была пожертвовать своей жизнью. Он никогда бы не признался ей, что женился на дочери чиновника, а она оказалась сварливой, неряшливой, непривлекательной, и Сергей с удовольствием развелся бы с ней, если бы не тесть. Да, если бы не тесть и не его сегодняшнее положение… Кто-то из журналюг обязательно раскопает, кем была Лиза раньше. Хотя Парамонов прекрасно знал, что она была просто несчастным запуганным ребенком и досталась ему, дивногорскому бандиту, чистой и непорочной. Потом он подумал об их общем ребенке, который не родился по его вине, и в том, что Лиза сейчас одинока, разумеется, виноват только он.

Парамонов сплюнул в чистую воду, на дне которой резвились маленькие черные рыбки. Что ж поделаешь, такова жизнь…

– Я положу на ее карту пятьдесят тысяч долларов, – произнес он, спугнув какую-то птицу с белым хохолком. – И буду интересоваться ее житьем-бытьем. Я никому не дам ее в обиду.

Сергей не знал, что в это же время Лиза плачет в своей квартире, проклиная деньги, которые не позволили ей стать счастливой.

Content

Ольга Баскова
Тиара скифского царя

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59