Александр Михайловский, Юлия Маркова

Герой империи. Война за Европу

Часть 13

21 сентября 1941 года, утро мск. Околоземная орбита, высота 400 км, разведывательно-ударный крейсер «Полярный Лис».

Собираясь на перехват «Корсара», Ватила Бе распределила наличные силы следующим образом. Один батальон штурмовой пехоты смешанного комплектования (которым командует непосредственно полковник Ивана Эри), три штурмовых шаттла и истребительная эскадрилья отправятся на задание вместе с «Полярным Лисом». Этого с гарантией хватит, чтобы одолеть любую военную силу с доимперским оснащением, обычно имеющуюся на борту не самого крупного корабля диких темных эйджел. Еще два отдельных смешанных штурмовых батальона, в том числе и тот, которым командует подполковник Ария Таним, поддержат действия РККА на европейском направлении. Ведь помимо капитулировавшей гитлеровской Германии, существуют ее бывшие сателлиты – такие как Венгрия, Румыния, Болгария, Хорватия и Словакия; а в общении с ними, кроме доброго слова, может понадобиться грубая вооруженная сила. С этой целью, наряду с одной бомбардировочной и двумя истребительными эскадрильями, на Земле останутся все пять транспортных шаттлов. Мало иметь батальоны штурмовой пехоты, необходимы еще средства доставки, способные выбросить их на головы непокорных властителей или же на румынский или хорватский концентрационный лагерь смерти.

Впрочем, Румыния – это, как всегда, отдельная история, и там все еще впереди. Уходящие с Украины и из Бессарабии немецкие войска оголили левый фланг продолжающей воевать румынской армии. Но диктатор Антонеску, не желающий бросать все, что нажито непосильным трудом (то есть Северную Буковину и Бессарабию), отказался принять советский ультиматум. В связи с этим в скором времени (как только закончится передислокация сил с выпавших из зоны боевых действий Западного и Северо-западного фронтов) на юго-западном направлении развернется стратегическая наступательная операция, имеющая целью сокрушить последних союзников Гитлера и всей массой советских войск выйти на Балканы. Поторопился товарищ Рокоссовский, говоря о скорой демобилизации Рабоче-Крестьянской Красной Армии. Советизация всея Европы – масштабный и долговременный проект. Но операция по принуждению Румынии к капитуляции случится чуть позже, а пока войска с боевым опытом грузятся в эшелоны в Витебске, Смоленске, Бобруйске и Гомеле, чтобы, проследовав тысячу километров по железной дороге, через пару суток выгрузиться в тылах стремительно усиливающегося Южного фронта.

Особая роль отводилась егерскому батальону особого назначения под командованием подполковника Вуйкозара Пекоца, которому в качестве зоны ответственности выделили партизанское движение в Югославии, Болгарии, Греции и Италии (при необходимости). В основном Ватила рассчитывала на развитое партизанское движение югославского народа, а также на то, что Вуйкозару Пекоцу удастся найти язык со своими ближайшими кровными родственниками на Старой Земле. Да и сам новоиспеченный подполковник советских частей особого назначения принял проблемы местной родни близко к сердцу. И если немцы и отчасти итальянцы (этим в ближайшее время поступит особое предложение[1]), находились вне зоны его интересов (за исключением особей, уже совершивших военные преступления), то хорватские усташи, исламисты-бошняки и сербские ренегаты-коллаборационисты считались вполне законной добычей.

Исходя из данных глобального психосканирования, старший социоинженер «Полярного Лиса» установила, что к настоящему моменту симпатии местного населения развернулись преимущественно в сторону справедливого общественного устройства – подобного тому, которое у себя воплотила в жизнь страна Эс-Эс-Эс-Эр. Лояльность же к прежнему королевскому правительству здесь на весьма низком уровне, в силу чего численность коммунистических партизанских отрядов вчетверо больше, чем у антикоммунистических повстанческих подразделений четников. А в Черногории народ и вовсе не забыл еще волюнтаристских решений предыдущей королевской власти, лишившей эту страну собственного пути развития, и потому там даже офицеры старой югославской армии в большинстве своем пошли в коммунистические партизаны, а не в королевские четники.

Но не все было ладно и в королевстве коммунистических партизан. То же глобальное психосканирование выявило, что внутри плотной, почти монолитной, массы повстанцев имеются отдельные инородные включения, грозящие в будущем стать причиной больших проблем. Синяя Книга в основном заострялась на проблемах страны Эс-Эс-Эс-Эр, а о происходящем в других государствах повествовала скупо и неполно, но даже крохи доступной информации заставляли Малинче Евксину до предела серьезно относиться к тревожным сигналам. Помимо чисто военной деятельности, в задачу подполковника Пекоца входило выявление и ликвидация таких вот особей, успешно мимикрирующих под стопроцентных коммунистов. А то и до беды недалеко.

Перед тем как прибыть на новое место службы, подполковник Пекоц побывал в Берлине на приеме у диктатора Гальдера. Немецкие оккупационные власти на Балканах сворачивали свою деятельность, но все равно будущему имперскому уполномоченному по этому региону была необходима бумага, требующая содействия со стороны немецкого командования на местах, а еще, в полном соответствии с Соглашением о Присоединении, карт-бланш на арест лиц, обвиняемых в военных преступлениях. В этом документе, в списке, под номером «один» числился генерал горнострелковых войск Франц Беме, номинальный командующий 18-м горным корпусом (боевые части корпуса находились на Крите, а в Сербии дислоцировались 704-я, 714-я и 717-я и 718-я пехотные дивизии, называемые оккупационными). Этот генерал, действуя во исполнение приказа Гитлера самым решительным образом восстановить долговременный порядок на всей территории, отдал приказ расстреливать по сто мирных жителей за каждого убитого немецкого солдата и по пятьдесят – за раненого. За три месяца, минувших с начала общенационального югославского восстания, немецкие солдаты, в соответствии с приказами своего командующего, убили несколько тысяч мирных жителей, не разбирая между мужчинами, женщинами и детьми.

Эта преступная деятельность в нарушение всех приказов диктатора Гальдера продолжалась даже после подписания Соглашения о Присоединении, потому что, судя по всему, генерал Беме закусил удила. В отличие от большинства генералов вермахта, он имел «австрийское» происхождение, и сербов ненавидел на чисто генетическом уровне. По этой причине изымать фигуранта из штаба оккупационных сил в Сербии пришлось при участии смешанной роты штурмовой пехоты с «минской» выучкой, а также при содействии барражирующих в воздухе белокрылых космических истребителей, в любой момент готовых устроить оккупантам локальную акцию уничтожения. Егеря, непосредственно подчиненные Вуйкозару Пекоцу, для такой работы оказались несколько легковесны. Тихо прийти, взять что нужно и так же тихо уйти они могут, а вламываться превосходящей силой в укрепленное гнездо врага, сея вокруг себя леденящий ужас, им не по профилю.

Зато штурмовая пехота отработала на пять с плюсом. Тех, кто попробовал оказать сопротивление, попросту уничтожили на месте, остальных положили мордой в пол и заставили бояться. Имперские штурмпехотинки в полной боевой экипировке производят внушительное впечатление, поэтому после первых недоразумений генерала Беме вынесли из собственного кабинета упакованным в силовую колыбель. При этом на генеральском рабочем столе в качестве напоминания последующим поколениям остался имперский ордер на его арест, а также оторванная голова адъютанта, который пытался защитить своего шефа. Когда рядовые штурмовой пехоты выполняют свою задачу, пытаться встать у них на пути – это все рано что преградить дорогу поезду.

Когда «веселье» в штабе оккупационных сил в Сербии было в разгаре, на коммуникационный планшет подполковника Пекоца поступило сообщение, что поблизости от места событий психосканером засечен еще один интересующий его человек. Тут большого силового сопровождения не потребовалось, хватило отделения егерей, да и подполковник Пекоц был сама вежливость. А как же иначе – ведь, согласно данным психосканера, тот человек имел нереализованные императорские способности класса А2, и при этом не был враждебен зарождающейся Империи. Ну и Вуйкозар Пекоц тоже слегка подготовился к встрече с фигурантом: нацепил на плечи имперские подполковничьи погоны вместо советских петлиц, пригладил особым образом волосы, склонив голову, прищелкнул каблуками – и из командира полевой егерской роты обратился в блестящего офицера Генерального штаба. Как и у всякого офицера, склонного одновременно и к полевой, и к штабной службе, обе эти ипостаси жили в нем практически не пересекаясь.

И опальный сербский принц Георгий Карагеоргиевич, треть жизни (с 1925 по 1941 год) проведший в рукотворном аду персональной психиатрической лечебницы, пошел за ним без малейших возражений. Шаг, другой – а там в шаттл и прямо на небеса, то есть на борт «Полярного Лиса». А дальше – каждому свое. Франц Беме, в режиме «с корабля на бал», оказался в опытных руках майора имперской безопасности Ари Махата, и тот тут же отправил этого гнусного военного преступника на принудительное ментоскопирование с целью составления Акта Самообвинения. Ну а слегка обалдевшего принца Георгия доставили в медицинский блок и с рук на руки сдали главному медику «Полярного лиса» военврачу первого ранга (кандидату медицинских наук) товарищу Иртаз Далер. Даже не являясь медиком по образованию и владея только приемами первой помощи, Вуйкозар Пекоц видел, что медицинская помощь – главное, в чем нуждается этот неплохой в общем-то плохой человек. А потом возможны варианты. В отличие от всяких проходимцев, несколько раз предлагавших Георгию ничем не обеспеченную виртуальную сербскую корону, имперское командование и товарищ Сталин смогут сделать ему предложение, которое тот не сможет отвергнуть. Но чтобы это предложение правильно воспринять, Георгию Карагеоргиевичу нужно подправить здоровье – и телесное, и душевное. Душевное – в первую очередь.

21 сентября 1941 года, вечер мск. Околоземная орбита, высота 400 км, разведывательно-ударный крейсер «Полярный Лис».

Бывший сербский наследный принц Георгий Карагеоргиевич. (54 года)

История моей жизни опять сделала крутой поворот…

До шестнадцатилетнего возраста я был никому не интересным внуком черногорского короля Николы, а о моем отце Петре Карагеоргиевиче в те годы вовсе никто не вспоминал. Это были счастливые годы, когда я мог быть самим собой, не лицемерить и не кривить душой.

Потом группа офицеров-заговорщиков из тайной организации «Черная рука» изрубила последнего короля из династии Обреновичей в мелкий шницель и призвала на трон моего папА, который совершенно не был подготовлен к роли сербского короля. Тогда нас, его детей, срочно забрали из Санкт-Петербурга (где я и Александр проходили обучение в Пажеском корпусе, а сестра Елена – в Смольном институте) и отправили в Белград. Как нам сказали, дети правящего монарха должны учиться на родине. Так началось мое существование в роли наследника престола, тем более тягостное, что я с рождения ненавидел ложь и лицемерие, прочно прописавшиеся во дворцах правящих фамилий. Я всегда прямо в глаза называл вора вором (австро-венгерский император Франц-Иосиф), а труса и предателя – трусом и предателем (русский император Николай Второй), какие бы блистательные титулы они ни носили и высокие посты ни занимали. За это меня и убрали.

Заговор, который составил против меня господин Димитриевич, не был таким кровавым, как при свержении предшественника моего отца, но до предела был наполнен подлостью и лицемерием. Не убивал я того лакея, – слышите, не убивал! – и несколько пощечин за доносительство – не в счет. Но истина никого не интересовала… Меня как «неуравновешенного и патологически жестокого типа» отстранили от власти, а несколько лет спустя мой брат расстрелял своих благодетелей из «Черной руки» по поддельному обвинению в покушении на свою жизнь. Тогда я даже не злорадствовал, а, наоборот, пытался хлопотать за несчастных приговоренных… Ведь ужасный господин Димитриевич и иже с ним все свои подлости, жестокости и преступления творили не ради себя, а ради блага нашей матери-Сербии. А вот мой брат Александр подличал, врал и мошенничал только ради себя самого и той власти, которую он планировал получить после смерти нашего отца. Уничтожая своих благодетелей, он просто испугался, что после падения монархии в России карбонарии Димитриевича совершат еще один переворот, на этот раз провозгласив Сербию республикой. Для него этого страха было достаточно.

После всего, что он сделал, этот страх стал его вечным спутником. И больше всего он боялся того, что однажды я решу оспорить у него трон нашего отца – трон, который должен был стать моим по праву рождения. И потому он несколько раз пытался устранить меня чужими руками (хотя заказчик преступления был очевиден), а потом по сфабрикованному диагнозу заточил меня в персональную психиатрическую клинику, где мне предстояло провести всю оставшуюся жизнь. Там я был даже меньше чем просто человек – униженное и оскорбленное существо, молящее о смерти как об избавлении, и в то же время слишком гордое, чтобы покончить жизнь самоубийством. Так начался четвертый, самый тяжелый период моей жизни, и продолжался целых шестнадцать лет. Этот кошмар все длился и длился… но все закончилось, когда на Югославию напал бесноватый вождь Третьего Рейха Адольф Гитлер. Вот кто был настоящий сумасшедший, хотя его в дом скорби никто не сажал.

Несмотря на то, что немцы были нашими врагами, они выпустили меня из того ада, на который меня обрек покойный к тому моменту брат Александр, и даже предложили должность марионеточного сербского короля. Но я прямо сообщил им, куда они могут пойти вместе со своими предложениями. Они меня поняли, но не расстреляли за непокорность, и даже не бросили в концлагерь, а позволили жить под охраной немецких солдат жизнью частного лица. Этот период моей жизни был самым коротким, меньше полугода, но за это время случилось наибольшее количество ярких событий. Для начала Адольф Гитлер напал на Советскую Россию, раскрыв для себя шкатулку Пандоры. И посыпались из этой шкатулки различные несчастья для Третьего Рейха…

И главным из этих несчастий был обнаружившийся вдруг на околоземной космической орбите огромный космический корабль, крейсер или даже линкор, украшенный большой красной пятиконечной звездой и надписью на кириллице, означающей «Полярный Лис». Пришельцы из космоса тоже называли себя русскими, и в качестве главного военного ресурса они взяли под контроль храбрую, но плохо управляемую большевистскую армию, совершенно преобразившуюся под их управлением. А так как их стратеги разбирались в военном деле гораздо лучше германских генералов, то с момента их появления в нашем мире вторжение вермахта в Россию кое-как заковыляло к своему закономерному концу на рубеже Днепра, претерпевая «дружественные» пинки, щипки и затрещины. Пропускать германцев дальше, несмотря на все большевистские недоделки, пришельцы не собирались, при этом причиняя им огромные потери бомбардировками глубоких тылов.

Избивая вермахт на фронте, пришельцы ни на минуту не прекращали осыпать Германию самой отборной пропагандой, рекламируя свою силу и свой образ жизни и предлагая всем желающим перейти на сторону их Империи. Именно так – Империя с большой буквы, единственная на нашей грешной Земле; Империя, которой, по их мнению, предстояло объединить разобщенное человечество. И – ни слова о большевизме, марксизме, пролетарской солидарности и колхозах… В сочетании с ужасающими потерями вермахта (русские солдаты под руководством пришельцев сражались яростно – так же, как их предки во времена Суворова и Петра Великого) эта пропаганда действовала на немецкие мозги весьма размягчающе. Даже я, хоть и не был немцем, начинал прикидывать, что тоже, наверное, захотел бы служить такому государству, которое на равных относится и к русским, и к немцам, и к сербам, и ко всем другим народам, не выделяя одни перед другими. А еще для пришельцев, именующих себя «имперцами», честность и верность слову оказались чем-то вроде религии. И это было мне очень импонировало, да только я от своей честности всю жизнь страдал, а Империя черпает в ней силу. Но тогда я даже не догадывался, к чему меня все это приведет в дальнейшем.

И вот настал тот час, когда все полетело под откос. Гитлер оказался в плену, Германия даже не капитулировала, а перешла на сторону победителя, немецкие войска в Белграде засобирались к себе в фатерлянд, а ко мне на огонек заглянул самый настоящий представитель имперского командования…

Чем-то подполковник Вуйкузар Пекоц напомнил мне молодых гвардейских офицеров, которых я знал в своей петербургской юности, а чем-то – юных сербских четников из Македонии или Боснии, судьба которых была родиться, вырасти и умереть на войне. А еще я ощутил, что этот человек происходит не из мира сего. С первого взгляда внешность господина Пекоца казалась ничем не примечательной – обычный мужчина славянской наружности, светловолосый и голубоглазый. Но стоило разглядеть этого человека поближе – и стало понятно, что присутствуют в нем и некие трудноуловимые азиатские черты, смягчающие очертания лица. Чуть удлиненные глаза с легким намеком на раскосость, небольшой и довольно изящный нос… Впрочем, все это могло быть характерными особенностями того народа, которому он принадлежал, ведь он вообще происходил не с нашей планеты. Сам господин Пекоц называл себя венедом и говорил, что его предков на планету Склавения переселили в такие незапамятные времена, что даже самые древние старики не помнят, как это было. Насчет древних стариков – это, ясное дело, очередная шутка в его стиле, ибо племенной союз венедов, ставших впоследствии предками всех южных славян, существовал более тысячи лет назад. А еще от этого человека исходило некое такое, что заставляло верить ему. Его характер определяли такие качества как надежность, внутренняя сила, верность своему слову. Если с Александром мы были братьями только по крови, то с господином Пекоцем кровное родство у нас было весьма отдаленным, но тем не менее я мог положиться на него как на самого себя. И потому я не колеблясь пошел за ним (о чем ни на минуту не пожалел впоследствии). И тут же оказался в летательном аппарате под названием «челнок», который вознес меня туда, где я прежде и не надеялся побывать.

Чудеса для меня начались с первой минуты. Наконец-то я своими глазами увидел, кто они такие – эти солдаты имперской штурмовой пехоты, наводившие на солдат вермахта нечто вроде мистического ужаса. Оказалось, что это сплошь девицы! Поразительно! На острие войны, где бой идет глаза в глаза, Империя поставила не кого-нибудь еще, а именно женщин. Однако же стоило отметить, что по сравнению с этими воительницами мускулистые двухметровые гренадеры былых времен выглядели бы субтильными задохликами. Но при всей своей физической силе, и, так сказать, грандиозности, эти воинствующие девицы отнюдь не выглядели мужеподобными; сняв шлемы, они сразу становились женственными и привлекательными, они умели обворожительно улыбаться и грациозно двигаться. Чем-то они напоминали больших сытых тигриц. Уверен, что даже при их выдающихся физических кондициях кавалеров у них более чем достаточно… Мне было известно, какую кровавую бойню германской армии задали эти леди во время битвы за Минск. Кровь немецких солдат реками текла по тамошним мостовым, и именно в Минске командование вермахта окончательно распростилось с надеждами на благополучное завершение той войны.

Когда я налюбовался на прекрасных имперских воительниц, господин Пекоц соизволил сообщить мне, что мою персону совершенно случайно обнаружили каким-то там «психосканером», как особу, некогда принадлежавшую к правящему семейству. При этом основной целью набега имперских сил на Белград была охота за генералом горнострелковых войск Францем Беме, совершившим непозволительные, с точки зрения Империи, преступления против мирного сербского населения; теперь тот подлежал суду законных властей Сербии. Сам генерал оказался упакован в нечто напоминающее пенал для перевозки человеков (господин Пекоц назвал это «силовой колыбелью») и не мог не только пошевелиться, но даже издать лишнего звука, а лишь выпучивал белесые глаза и нечленораздельно мычал, разевая рот. Я собирался спросить, какие именно власти в Сербии имперцы считают законными, но не успел: мы прилетели и меня тут же захватил водоворот событий.

Первым делом меня отправили в ведомство главного доктора. Господин Пекоц сказал, что если театр начинается вешалки, то посещение космического крейсера хорошим человеком начинается с визита к врачу. Мало ли какими тяжелыми болячками мог одарить меня отсталый и жестокий мир. При этом нехорошие люди (такие как генерал Беме) сразу же отправляются в логово имперской безопасности, где рассказывают все что знают, о чем думают и догадываются. Но мне в качестве сопровождающей выделили хрупкую субтильную девочку в серо-голубой форменной одежде, лет двенадцати на вид, и та повела меня за собой по лабиринту коридоров и пустотных лифтов. Уже позже я узнал, что девочка не была девочкой, а являлась представительницей еще одной имперской народности под названием «сибхи»: еще один из ликов Империи – на этот раз не могучий и всесокрушающий, а хрупкий, нежный и доброжелательный.

В медицинской части «Полярного Лиса» меня тоже ждало множество впечатлений… В том числе и личность того самого главного доктора. В этой женщина так явственно соединялись человеческие и нечеловеческие черты, что в первый момент я даже натуральным образом испугался, чего со мной не было очень давно, то есть с раннего детства. Но потом первый испуг от нечеловеческого вида госпожи доктора прошел, и я понял, что, в отличие от большинства тех врачей, с которыми мне приходилось иметь дело раньше, целью исследований и манипуляций госпожи Иртаз Далер была как раз поправка моего здоровья. При этом ее отношение к моей особе было предельно доброжелательным, а проводимые ею процедуры – практически безболезненными. Вскоре я перестал обращать внимание на ее высокий рост и нечеловеческие черты, отдавшись блаженному ощущению того, что о моем благополучии искренне заботятся.

Закончив осмотр, доктор посмотрела на меня пристальным взглядом и сказала, что мой организм сильно изношен, а также имеются последствия двух тяжелых ранений, полученные мной в прошлую Великую Войну. Поэтому в качестве быстрого средства улучшения текущего состояния здоровья мне предложили лечь внутрь специальной лечащей машины и провести там двое суток, покоясь в счастливом сне. Я посмотрел на гостеприимно открытое чрево устройства, похожего на древнеегипетский саркофаг, и, недолго подумав, согласился. А почему бы и нет? Ведь старые раны, ноющие в плохую погоду – не самые лучшие награды за подвиги на поле боя. Кроме того, мне стало чертовски интересно, что же все же такое – «счастливый сон». В последнее время я либо вовсе не видел снов, либо они оказывались разновидностями кошмаров.

22 сентября 1941 года, полдень. Москва, Кремль, Большой Кремлевский Дворец, зал заседаний Верховного Совета СССР.

Сегодня исполнилось ровно три месяца со дня нападения гитлеровской Германии на Советский Союз – и в Большом Кремлевском Дворце, в зале заседаний Верховного Совета СССР, состоялась совместная сессия ЦК ВКП(б), секретарей республиканских и областных комитетов партии, исполкомов, а также председателей республиканских и облсоветов, Совнаркома и Верховного Совета СССР. Более двух тысяч человек, составляющих советскую элиту, заполнили[2] огромный зал. Настроение в этой массе было приподнятым, можно сказать, даже праздничным. Короткая, но ожесточенная война завершилась безусловной победой Советского Союза – примерно так же, как два года назад завершилось сражение при Халхин-Голе: враг признал поражение и даже, более того, отверг националистическую ересь, превратившись в нормальное социалистическое государство. Все в соответствии с довоенными теориями о классовой солидарности трудящихся и могуществе Рабоче-Крестьянской Красной Армии.

И вот на трибуну поднимается Верховный Главнокомандующий, Вождь и Учитель, Лучший Друг Советских Физкультурников и т. д. Немного помолчав и обведя зал внимательным взглядом, советский лидер начинает говорить[3]:

«Товарищи! Соотечественники и соотечественницы!

Наступил великий день победы. Фашистская Германия, поставленная на колени Красной Армией и войсками наших союзников, признала себя побеждённой и подписала Соглашение о Присоединении, включающее в себя безоговорочную капитуляцию вражеских вооруженных сил. Сегодня территорию Советского Союза покинул последний германский солдат, и вместе с тем Красная Армия вступила в Европу, чтобы на своих штыках принести ее народам свободу от германской оккупации и гнета мирового капитала. Никогда больше европейским народам не будет угрожать война. Никогда на европейских полях сражений не будут рваться снаряды, а разноплеменные солдаты не будут гибнуть за прибыли владельцев заводов, газет и пароходов. Вместе с бойцами Красной Армии в Европу пришел не только наш самый справедливый общественный строй, но и вечный мир.

(Бурные аплодисменты)

Две недели назад, восьмого сентября, нашими союзниками был захвачен в плен Адольф Гитлер – так называемый фюрер германской нации, создатель человеконенавистнической расовой теории, поджигатель мировой войны и прямой виновник гибели миллионов людей. Это и стало последней соломинкой, которая сломала спину нацистскому верблюду, заставила германское командование признать очевидное и неизбежное поражение и отдать своим войскам приказ сложить оружие. В подтверждение этого факта одиннадцатого сентября на нейтральной полосе севернее города Орши, там, где в самом начале Смоленской битвы наши войска героически сражались против многократно превосходящих орд германских захватчиков, было подписано Соглашение о признании Германией своего поражения и ее присоединения к Советскому Союзу на правах ассоциированного члена.

Исполнение этого Соглашения началось немедленно сразу после подписания документов. Зная волчью повадку немецких заправил, считающих договоры и соглашения пустой бумажкой, мы не имели основания верить им на слово. Однако сразу после подписания соглашения немецкие войска во исполнение достигнутых договоренностей стали в массовом порядке складывать оружие и передавать нашим властям лиц, ответственных за злодеяния, совершенные против советского мирного населения и военнопленных. Это уже не пустая бумажка. Наша добрая воля в одной руке и тяжелая дубина в другой сделали немецких генералов вполне покладистыми и договороспособными. Теперь мы можем с полным основанием заявить, что наступил исторический день окончательного разгрома гитлеровского нацизма, день великой победы советского народа над людоедскими, человеконенавистническими идеями расового превосходства. Отныне над Европой будет развеваться великое знамя свободы народов, объединенных идеей совместного труда ради общего блага и безопасности.

Начиная эту войну, Гитлер всенародно заявил, что в его задачи входит расчленение Советского Союза и отрыв от него Кавказа, Украины, Белоруссии, Прибалтики и других областей. Он прямо заявил: «Мы уничтожим Россию, чтобы она больше никогда не смогла подняться». Это было всего три месяца назад. Но сумасбродным идеям Гитлера не суждено было сбыться, – ход войны развеял их в прах. На деле получилось нечто прямо противоположное тому, о чём бредили гитлеровцы. Германская армия разбита наголову. Германские солдаты складывают оружие и не солоно хлебавши возвращаются в свой фатерлянд. Нет у нас здесь для них обширных поместий с покорными рабами, а есть только бескрайние поля, густо усеянные березовыми крестами. Советский Союз торжествует победу, но он не собирается ни расчленять, ни уничтожать Германию. Перевоспитанием заблудшего немецкого народа в правильном духе интернационализма и солидарности займутся наши братья из космических далей, которые плечом к плечу встали вместе с советским народом в его исторической борьбе против коричневой чумы двадцатого века и присоединились к Советскому Союзу на правах автономной самоуправляемой единицы. Теперь нам осталось только одно дело – судить Гитлера, а также его сторонников и пособников, отрытым справедливым судом, который установит и публично огласит все обстоятельства заговора, приведшего к величайшей мировой трагедии.

Некоторые, в том числе и за рубежом, могут сказать, что наша победа была достигнута чужими руками, но это совсем не так. Никакой космический крейсер ничем не смог бы помочь Красной Армии, если бы она сама не нашла в себе силы опомниться после вероломного нападения, обернуться навстречу жестокому врагу и дать ему бой не на жизнь, а на смерть. Не на высоте оказались некоторые наши генералы, в душе так и оставшиеся царскими унтерами; зато рядовые бойцы и их командиры дрались с врагом яростно, даже, можно сказать, самозабвенно. Космическая штурмовая пехота и егеря поддержали, а их тактики направили этот отчаянный порыв, который сумел сорвать планы гитлеровских генералов и привести вражескую армию к быстрому и катастрофическому поражению. Мы победили бы и без помощи извне, но эта победа стоила бы нам долгих лет войны на истощение, миллионов погибших солдат и мирных жителей, огромных разрушений, а самое главное, нам пришлось бы пойти на поклон к нашим злейшим врагам, британским и американским капиталистам.

(Бурные аплодисменты)

Как известно, в иностранной печати уже не раз высказывались утверждения, что советский общественный строй является «рискованным экспериментом», обречённым на провал, что советский строй представляет «карточный домик», не имеющий корней в жизни и навязанный народу органами Чека, что советское многонациональное государство представляет «искусственное и нежизненное сооружение». Они утверждали, что достаточно небольшого толчка извне, чтобы этот «карточный домик» разлетелся в прах, что в случае каких-либо осложнений Советский Союз ждёт судьба Австро-Венгрии, потому что его развал якобы неотвратим.

Теперь мы можем сказать, что война опрокинула все эти утверждения как беспочвенные. Война показала, что наше многонациональное социалистическое государство является вполне жизнеспособной и устойчивой формой организации общества, выросшей из недр народа и пользующейся его могучей поддержкой. Более того. Теперь речь идёт уже не о том, жизнеспособен или нет социалистический общественный строй, ибо после наглядных уроков войны никто из скептиков не решается больше выступать с сомнениями насчёт жизнеспособности нашего общественного строя. Теперь речь идёт о том, что социалистический общественный строй оказался лучшей формой организации общества, более устойчивым, чем любая форма капиталистического общественного строя. Наша победа означает, что наше многонациональное социалистическое государство выдержало все испытания войны и доказало свою жизнеспособность.

(Бурные и продолжительные аплодисменты)

Некоторые могут спросить: а какой строй и какое государство у них – наших союзников из космоса? После долгого размышления был сделан вывод, что их общество, так же как и наше, носит социалистический характер. Они, так же как и мы, не делят людей по расам, классам и религиям. Они, так же как и мы, обеспечивают свой народ всеобщим бесплатным медицинским обеспечением и средним образованием, вне зависимости от происхождения. Они, так же как и мы, считают, что каждый гражданин должен трудиться на общество в силу своих способностей и получать за это от общества в соответствии со своими заслугами. Так же как и мы, они считают, что власть должна действовать в интересах всего народа, а не отдельных групп населения. Таким образом, получается, что государство наших союзников тоже до предела социалистическое, только слегка задрапированное феодальной фразеологией. О том, что это именно фразеология, говорит то, что ни один из их так называемых «титулов» не передается по наследству. Каждый их гражданин, в какой бы семье он ни родился, так же как и у нас, начинает свою жизнь с чистого листа. И это значительно лучше, чем тот феодализм, лишь слегка замаскированный марксистско-ленинской фразеологией, который мечтают построить у нас некоторые товарищи, которые нам совсем не товарищи. Это когда все лучшее им и их детям, а остальным – то, что осталось.

В связи со всем вышесказанным и нам есть чему поучиться у товарищей из космоса. В их обществе нет людей, которые бы занимали посты не в соответствии со своими талантами и возможностями, а по родству, знакомству, или из-за «правильного» происхождения, или умения произносить ничего не значащие, но идеологически верные речи. Мы в своей повседневной жизни должны поступать точно так же. Слишком дорого могла нам обойтись глупость и нераспорядительность некоторых функционеров, прикрывавшихся, будто фиговым листком, густой марксистско-ленинской фразеологией. Но мы-то видим, где у нас дела, а где лишь трескучие фразы. Недопустимо такое положение, когда за трескучими, идеологически выдержанными фразами мы не видим отсутствия реальных дел. В ближайшее время, товарищи, я вам обещаю – положение с управлением в советском государстве радикально улучшится и весь наш советский народ почувствует, что жить ему стало лучше, жить стало веселее.

Итак, товарищи! Период войны в Европе кончился. Начался период мирного развития и бурного научного и промышленного роста. Каждое последующее поколение советских людей будет жить лучше, веселее, интереснее, чем предыдущее.

С победой вас, мои дорогие соотечественники и соотечественницы!

СЛАВА НАШЕЙ ГЕРОИЧЕСКОЙ КРАСНОЙ АРМИИ, ОТСТОЯВШЕЙ НЕЗАВИСИМОСТЬ НАШЕЙ РОДИНЫ И ЗАВОЕВАВШЕЙ ПОБЕДУ НАД ВРАГОМ!

СЛАВА НАШЕМУ ВЕЛИКОМУ НАРОДУ, НАРОДУ-ПОБЕДИТЕЛЮ!

ВЕЧНАЯ СЛАВА ГЕРОЯМ, ПАВШИМ В БОЯХ С ВРАГОМ И ОТДАВШИМ СВОЮ ЖИЗНЬ ЗА СВОБОДУ И СЧАСТЬЕ НАШЕГО НАРОДА!»

Аплодисменты после завершения речи Верховного Главнокомандующего были уже не такими бурными, как первоначально, но не менее продолжительными. В то время как большая часть присутствующих самозабвенно хлопают любимому Вождю, другие (в основном члены ЦК второго эшелона и часть депутатов Верховного Совета, до которых еще не дошли профориентационные чистки) начинают беспокойно озираться, будто хищные пушные зверьки, почуявшие западню. Но все это уже в пустой след. Еще при прохождении мандатной комиссии все они были просканированы, персонально идентифицированы – и теперь, в тот момент, когда речь Вождя вызвала в слушателях сильнейший эмоциональный отклик, установленная в зале психосканирующая аппаратура сняла массив данных и с привязкой к персоналиям по выделенному каналу связи переправила на профориентационный комплект, установленный на даче Вождя. Отныне не останется ничего тайного, что не стало бы явным, и застарелая троцкистская фронда в руководстве партии большевиков умрет в полном соответствии с законами времени.

Но это случится позже. А пока что тот, кто заманил всех тайных и явных врагов в добротно сделанную западню, торжествующе улыбается в рыжеватые усы. Он только что сделал большое дело и непререкаемо уверен в своей правоте. Срочно провести эту работу Вождя убедили не столько лекции Малинче Евксины о необходимости кадрового укрепления управленческой пирамиды Советского Союза, сколько зловонные гнойники, вскрывшиеся в последние месяцы в результате расследования Льва Мехлиса в Ленинграде, а также после смерти Никитки на Украине. По результатам набега Мехлиса на Кировский завод товарищ Жданов был вызван на дачу в Кунцево, рассмотрен под микроскопом (то есть профориентационным комплектом) и переведен из категории «вернейший соратник» в категорию «третий сорт не брак». А все потому, что и в Ленинграде и Киеве удалось выявить формирование устойчивых партийных группировок предназначенных к схватке за власть после его, Сталина, смерти. А это совсем не тот процесс, который можно признать позволительным.

Как был разбит внешний враг – точно так же будут уничтожены и преданы забвению деятели, намеревавшиеся превратить строящийся социализм в личную кормушку. Год очередного великого перелома настал. Правда, еще остаются Литвинов в Америке и Майский в Великобритании, а также мелкая шушера, окопавшая по наркоматам, районным, городским и заводским комитетам, но до нее руки дойдут уже в рабочем порядке, без криков, лозунгов и штурмовщины.

22 сентября 1941 года, 17:05. Москва, Кунцево, Ближняя дача Сталина, рабочий кабинет Вождя.

Присутствуют:

Верховный Главнокомандующий, нарком обороны и Генеральный секретарь ЦК ВКП(б) – Иосиф Виссарионович Сталин;

Нарком внутренних дел – генеральный комиссар госбезопасности Лаврентий Павлович Берия;

Нарком госконтроля – Лев Захарович Мехлис;

Старший (и единственный) социоинжинер «Полярного Лиса» – Малинче Евксина.

Люди, собравшиеся в кабинете вождя, занимались почти тем же, чем и школьники, отбывающие субботник на овощехранилище. Только те в таких случаях обычно сортируют картошку или другие корнеплоды, а Сталин с соратниками перебирал советскую элиту, деля ее на три категории.

В первую категорию, самую большую, пошли твердые, красные и хрустящие, безо всяких признаков болезни левизны и троцкизма, люди – те, что преданны советской идее, но без излишнего фанатизма. В переходной период они будут послушно выполнять все указания товарища Сталина. Их не покоробит вид погон на плечах советских бойцов и командиров, и они не будут плеваться от имен Александра Невского, фельдмаршалов Суворова и Кутузова, а также императора Петра Великого… В дальнейшем годных «элитариев», в свою очередь, предполагалось разделить на следующие категории: чистые исполнители и те, кому можно доверить самостоятельное дело, а также достигшие служебного «потолка» и те, кому еще есть куда расти.

Таких – правильных – управленцев в советской элите пока большинство, иначе ей не удалось бы провести индустриализацию и в нашем прошлом победить в большой войне. Но достигалось это преимущество крайне непроизводительным путем, ибо механизм, предназначенный отбрасывать в сторону отработанный шлак, зачастую хватал здоровые элементы системы, и исправить эти ошибки чаще всего уже не удавалось. Доносы в условиях советской действительности писались по любому поводу, зачастую не связанному с политикой. Подковерная борьба между различными научными школами, наркоматами и даже хозяйствующими субъектами в Советском Союзе имела свои жутковатые особенности. Сотрудники НКВД, в массе своей малограмотные и не разбирающиеся в сути вопроса, вносили в ряды специалистов хаос и опустошение, восполнить которые не всегда было возможно.

В другую кучку пошли идейные твердокаменные ленинцы, недорезанные леваки и прочие троцкисты. Если речь шла о деятелях республиканского или областного звена, то Малинче Евксина в качестве дополнительных материалов извлекала из архивов результаты глобального психосканирования территории СССР по областям. И общий уровень оптимизма, и лояльность к советской власти в границах земель, подвластных этой категории руководителей, почти всегда были хуже, чем в общем по стране. Причинами таких явлений, как правило, были перегибы текущей политики, волюнтаризм, низкая грамотность такого рода руководителей, бравирующих этим обстоятельством («мы академиев не кончали»), ну и палочные методы выполнения и перевыполнения планов, зачастую составленных без всякой связи с реальными возможностями вверенных им территорий.

Пятнадцать лет спустя эта публика, изрядно размножившаяся из-за военных потерь, понесенных управленцами первой категории, должна была бы поддержать Хрущева в его развенчивании «культа личности» и огульном охаивании всего сделанного Сталиным, что в итоге, еще через тридцать пять лет, привело к краху СССР. Вождь был удивлен, можно даже сказать, шокирован тем, сколько таких функционеров сумели проскочить через жернова предшествующих чисток и затаиться внутри партии в ожидании лучших для себя времен. Партийный организм, казавшийся здоровым и готовым к тяжелым испытаниям, по факту оказался зараженным огромным количеством смертоносных бацилл… Но теперь все будет совсем не так, как в нашем прошлом. И Хрущева уже нет, и его несостоявшихся сподвижников вместо карьерного роста ожидает следственная тюрьма на Лубянке, откуда они выйдут только к расстрельному рву или, в лучшем случае, на лесоповал.

В третью категорию попали функционеры, в своей деятельности руководствующиеся не идейными соображениями (неважно, правильные они или нет), а личными шкурными интересами. Таких деятелей в советской системе государственного управления еще совсем немного, потому что пока они предпочитают не партийно-государственную, а хозяйственную стезю. Вот там они кишат как опарыши в выгребной яме, ибо если правоохранительная система увязла в борьбе с врагами народа, ей становится не до расхитителей социалистической собственности.

В партийно-государственной системе их время настанет позже, когда сначала естественным путем иссякнут управленцы сталинской формации, а вслед за ними, обанкротившись вместе со своим шефом, лет через десять сойдут со сцены и хрущевцы-троцкисты. И вот тогда, если верить Синей Книге (а не верить ей Сталин не мог), настанет время безудержного хапка на всех уровнях советской управленческой пирамиды: от генсека товарища Брежнева до секретаря захолустного райкома. Эти люди построят коммунизм для себя лично и для тех, кто вошел в их номенклатурный кружок (при полуголодном существовании для всех остальных) – и сгинут из действительности одновременно с разрушенной ими советской системой.

И то, что сейчас управленцев-шкурников совсем немного и представляют они преимущественно Кавказ и среднюю Азию (где идейных товарищей вообще мало, а в основном имеют место приспособленцы), совсем не значит, что эту разновидность советских управляющих кадров можно оставить без самого пристального внимания. Тем более что в указанных национальных регионах местные кадры отличаются повышенной продажностью, так что с управленцами третьей категории рука об руку ходят разного рода местные буржуазные националисты. В отдельных случаях эти два сорта «врагов народа» уже слились в радостном экстазе, в других – только собираются это сделать.

Еще вначале, анализируя результаты глобального психосканирования, Малинче Евксина сказала Вождю, что, разделив некогда единое государство по национальному признаку на множество автономных частей, основатель страны Эс-Эс-Эс-Эр не приблизился, а только отдалился от цели формирования единой нации всех советских людей. Таким образом, племенная раздробленность, свойственная всем недоразвитым сообществам хумансов, оказалась включенной в основные постулаты новосозданного государства, что законсервировало ее на неопределенно длительный срок и в итоге привело советскую систему к краху. В момент, когда репрессивная машина органов перестала сдерживать центробежные устремления сформировавшихся национальных элит, страна Эс-Эс-Эс-Эр, вопреки воле большей части своего народа, распалась на множество национальных частей. Другой стороной этой системы является борьба с так называемым «русским великодержавным шовинизмом», которую до сих пор практикуют на местах власти некоторых национальных республик. А это уже прямой подрыв целостности и единства страны Эс-Эс-Эс-Эр, ибо общесоветский патриотизм, без которого невозможно ее существование, процентов на семьдесят-восемьдесят состоит из того же «русского великодержавного шовинизма». Именно отсюда проистекает ущемление в снабжении и развитии по сравнению с национальными окраинами большей части чисто русских территорий. И по этой же причине несколько областей с преобладанием русского населения были отданы под власть враждебных русскому духу национальных элит.

Рассмотрев все особенности предложенного анализа, а также исходные материалы, вождь советского народа проворчал, что сам он в то время был против раздела единой Советской России на множество национальных республик, считая необходимыми только национально-культурные автономии, но товарищ Ленин и иудушка Троцкий настояли на своем варианте развития советского государства. Путь, который предложил тогда сам Сталин, был охаян как «недопустимый имперский централизм», и если бы в марте двадцать третьего года Ильича не шарахнул третий инсульт, превративший его в подобие комнатного растения, еще неизвестно, что стало бы с будущим вождем советского народа. В итоге, оставшись без поддержки Ленина, Троцкий Сталину проиграл, да и не мог не проиграть, ибо по отношению к большинству рядовых партийцев был фигурой чуждой, если не враждебной[4]. Однако, к сожалению, содеянное им в паре с Лениным расчленение Советской России исправить уже не представлялось возможным.

На это Малинче Евксина ответила, что возможно исправить все, что еще не привело к смерти. Мол, имперская наука такое позволяет. Чтобы изменить политику в отношении распределения благ и вложений в развитие между центральными русскими территориями и национальными окраинами, достаточно распоряжений самого советского вождя. Для возвращения в состав Эр-Эс-Фэ-Сэ-Эр русских областей требуются «многочисленные просьбы трудящихся с мест». А вот для того, чтобы полностью изменить административное устройство страны Эс-Эс-Эс-Эр, приблизив его к имперскому образцу, нужен большой процесс над «врагами народа», который покажет любому непредвзятому зрителю, что власти национальных республик или уже скатились в буржуазно-национальный уклон или готовятся это сделать.

Именно поэтому заниматься функционерами-шкурниками по плану предстоит Льву Мехлису, точнее, этим займется подчиненный ему наркомат Госконтроля. В случае необходимости его люди смогут привлекать к работе «специалистов» из ГУГБ НКВД. Кстати, именно Мехлис оказался последним из приближенных к Сталину советских и партийных функционеров, кого Вождь лично посвятил в подробности истории с «Полярным Лисом». С удивлением и даже некоторым недоверием этот незаурядный человек рассматривал результаты собственного профориентационного сканирования. И только слова Хозяина о том, что лично для него этот факт ничего не меняет (мол, все это он, Сталин, знал и раньше, а чего не знал, о том догадывался), вывели наркома Госконтроля из состояния ступора.

– Ты, Лев, у нас человек-бульдозер, – сказал ему Верховный, собрав в стопку карточки людей, помеченных как «шкурники-националисты», – начисто сносишь все, что оказывается на пути. Так что в ближайшее время тебе предстоит поездка по горам Кавказа и азиатским степям. Большинство твоих будущих клиентов как раз оттуда. Но даже не это будет для тебя главным. Ты должен дать нам ответ – имеется там, на окраинах, у нас советская власть или же на местах господствует самый махровый феодализм, лишь самую малость прикрытый советской фразеологией. Данные дистанционного сканирования говорят, что никакой советской власти в национальных республиках у нас нет и не предвидится. Твоя задача – подтвердить или опровергнуть этот тезис. И будь осторожен, ты нам еще нужен. Арестовывать выявленных тобой кадров мы будем уже в Москве, когда твоя поездка завершится. А ты только смотри и не трогай ничего руками; в крайнем случае, если будет невмоготу, набей морду какому-нибудь стрелочнику, да только так, чтобы главные фигуранты не сумели понять, что ты их раскусил и готов действовать. А теперь бери документы и иди…

Когда Мехлис вышел, Сталин переглянулся с Берией и сказал:

– Как я понял, товарищ Малинче, в ближайшее время вы тоже собираетесь нас покинуть?

– Да, – просто ответила та, – инверсия дикого темного клана – весьма ответственная работа, и, к сожалению, у меня нет никого, на кого бы я смогла возложить эту обязанность. Но вы не переживайте, я вернусь как только смогу, и тогда мы с вами закончим начатое. И, кстати, плененный и перевербованный «Корсар», продемонстрированный вашему человечеству, послужит хорошим аргументом для скорейшей интеграции и всепланетного объединения. Ведь одно дело – наш «Полярный Лис», экипаж которого настроен к человечеству вполне лояльно, и совсем другое – неперевоспитанная матрона темных эйджел, не испытывающая к хумансам теплых чувств, а оттого способная нагнать страх на кого угодно.

– А ведь она права, – немного подумав, сказал Берия, когда Малинче Евксина вышла, – лучшего повода загнать всех под один каблук у нас не будет. Ведь не обязательно объяснять всем и каждому, что имперские товарищи с легкостью способны решить эту проблему…

– Имперские товарищи способны какое-то время партизанить и уклоняться от ударов, выигрывая время, необходимое нам для новой индустриализации, – набивая трубку, сказал вождь. – Лет за сто мы должны пройти путь, который у других цивилизаций уложился в тысячелетия. И только если мы успеем и выстоим перед неизбежным натиском, можно будет сказать, что этот шанс был дан нам недаром. Ты даже не представляешь себе, сколько это потребует работы от тебя, от меня и других таких же, кто встанет на своем месте и будет биться насмерть. Мы с тобой того дня, несмотря ни на какую стабилизацию, должно быть, уже не увидим, а вот товарищ Малинче будет все еще молодой, красивой и полной сил…

Немного помолчав, Вождь добавил:

– Когда она рядом, я забываю, что мне шестьдесят два года, что я дважды вдовец, что у меня есть взрослые сыновья и почти взрослая дочь. Быть может, после Стабилизации, когда я почувствую себя совсем молодым, то не смогу уже, наверное, держать свои чувства втуне, и это меня и радует и страшит, Лаврентий. Два моих брака оказались неудачными, и я не знаю, что обо всем этом подумает Василий, Светлана… и вообще, стоит ли переходить ту грань, которая отделяет служебные отношения от личных.

– Знаешь, Коба, – сказал Берия, – я не хотел бы давать тебе советы, тем более что ты все знаешь уже сам. Ну ты меня понял, да. Если упустишь товарища Малинче, то годы, которые добавит Стабилизация, превратятся для тебя в сущий ад. И за Василия со Светланой не беспокойся. Они тебя поймут.

23 сентября 1941 года, 12:05. Италия, Рим, резиденция дуче вилла Торлония.

Итальянский диктатор, позер и краснобай Бенито Муссолини.

Граф Чиано Галеаццо прибыл на виллу Торлония ровно в полдень. В своем лице он совмещал сразу две должности: во-первых, этот аристократ во втором поколении (его отец был пожалован графским титулом за подвиги в первой мировой войне) занимал пост министра иностранных дел, а во-вторых, он же был женат на старшей дочери Муссолини, статной тридцатиоднолетней красавице Эдде, приходясь таким образом итальянскому диктатору зятем. Впрочем, «во-первых» и «во-вторых» вполне можно поменять местами, ибо назначен на должность граф Чиано был не по своим заслугам, и даже не по заслугам отца, а потому что ему повезло стать зятем диктатора. А кому еще Муссолини может верить в этом неверном мире, как не члену собственной семьи[5]?

И вообще, была у дуче одна мыслишка: отодвинуть в сторону наполовину ославянившуюся[6] и самоустранившуюся от дел Савойскую династию и объявить себя итальянским императором Бенито Первым. Но с недавних пор подобные мечты предпочтительнее было свернуть в трубочку и запрятать туда, где о них никто не узнает. Ибо чревато. До итальянского дуче уже довели (через Берлин), что на планете Земля теперь только одна империя и только один император. И желающих оспорить эту истину ждет унизительная публичная порка с вероятным смертельным исходом. И тому свидетель – его, Муссолини, друг и единомышленник Адольф Гитлер, схваченный ужасными пришельцами из будущего и засунутый в каталажку в ожидании публичного судилища. Воистину печальна судьба свергнутых владык…

И в то же время германские генералы во главе со своим вождем Гальдером, признав за пришельцами право силы, послушно вышагивают под бравурные марши новой Империи. Если не так давно эти люди с презрением говорили обо всем славянском и называли русских недочеловеками; теперь же, знатно получив от этих самых русских по мордасам, они сменили былое мнение на противоположное. Завоевание России под руководством Гитлера не удалось – да здравствует завоевание Галактики под руководством пришельцев. Ведь это – масштабный проект, который потребует каждого солдата, офицера или генерала, каких только можно сыскать на планете Земля. К настоящему моменту к империи, формирующейся на основе Большевистской России, присоединились побежденные немцы и непобежденные японцы; кроме того, ходят слухи, что на этот путь свернула даже богатая и ни от кого не зависящая Америка… А вот про Великую Италию, возглавляемую блистательным и великолепным дуче, командование Империи как будто бы забыло.

Муссолини, вставая перед зеркалом при полном параде и раздувая грудь, уже много раз представлял себе, как он, такой красивый и значительный, диктует имперскому командованию условия присоединения Италии к имперскому Альянсу… Однако действительность оказалась гораздо прозаичнее и страшнее. Граф Чиано, после того как поздоровался с Муссолини, сначала в мрачном молчании глянул на него, а потом положил перед ним какую-то бумагу и коротко сказал каким-то безжизненным голосом:

– Мой дуче, имперским командованием и господином Сталиным нам предъявлен ультиматум…

– Ультиматум?! – непонимающе переспросил Муссолини и два раза моргнул, пытаясь осмыслить сказанное.

– Именно так, – подтвердил граф Чиано, – ультиматум. От нас требуют в месячный срок упразднить все расовые законы, легализовать запрещенные политические партии, амнистировать политических заключенных, восстановить классическую парламентскую систему, отменив при этом закон Ачербо[7], а также узаконить так называемые «партизанские» боевые отряды коммунистов и левых социал-демократов, придав им права народной милиции. Кроме того, по мере продвижения большевистских армий в Европу наши войска должны без боя, мирным путем оставить свои позиции в Греции, Югославии, Албании и во Франции, и вернуться на территорию Италии. Нам позволят продолжать военную деятельность только против англичан и исключительно на Африканском театре военных действий. Если мы выполним эти требования, то получим помощь в борьбе с британцами за колонии на Африканском континенте и будем иметь гарантии того, что преобразование Италии в автономную часть Империи пройдет мирным путем, без репрессий и кровопролития. Если же мы отвернем предъявленные требования, то Империя не задумываясь снесет одним нас одним могучим ударом, как уже снесла ту же Германию. Тем более что и союзников в этом деле у нее будет хоть отбавляй. В этой войне на нас ополчатся все те, кто в течение двадцати лет был придавлен железной пятой фашистской диктатуры – от коммунистического подполья до сицилийской мафии.

Закончив говорить, граф Чиано посмотрел на ошарашенного тестя и, не дождавшись реакции, добавил:

– Этот месяц нам дали потому, что пока до нас просто не дошли руки. Сейчас Красная Армия продвигается в Европу, под опись принимая дела у германских оккупационных администраций. Начав этот процесс с генерал-губернаторства, то есть Польши, одновременно господин Сталин предъявил ультиматум словацкому диктатору Тисо…

– Так я не понял, мой дорогой Галеаццо, какое отношение к Империи имеет вождь русских большевиков Сталин? – спросил Муссолини.

– Как предполагают некоторые наши друзья в Берлине, на самом деле первой жертвой Империи стала совсем не Германия, – сказал граф Чиано, – а как раз большевистский режим в России – он капитулировал перед пришельцами из космоса ради получения помощи против вторжения вермахта. Когда уже казалось, что все рухнуло, господина Сталина возвели на высокую гору и показали все царства, земные и небесные. И, в отличие от Христа, он не отказался – и для Германии все покатилось в тартарары, а Империя в лице Советов обрела в нашем мире точку опоры. Большевики и пришельцы слились в таком горячем экстазе, что сейчас уже сложно понять, где начинается одно и кончается другое. Потом, когда Германия потерпела военное поражение, лишилась своего фюрера и также была приведена на грань отчаяния, германским генералам тоже поступило предложение, мимо которого они не смогли пройти безразлично… Это похоже на ком снега, катящийся с горы: с каждым оборотом он набирает все большую и большую массу, постепенно превращаясь в сметающую все на своем пути лавину.

– И вы считаете, что с нами поступят так же, как с Германией? – понизив голос, спросил Муссолини.

– Хуже! – сурово ответил граф Чиано. – Если мы отвергнем этот ультиматум, с нами больше не будут разговаривать. Ведь вы сами настояли на том, чтобы Италия объявила войну России одновременно с Германией. Отказ урегулировать эту ситуацию на имперских условиях будет означать войну на уничтожение до победного конца. Уже сейчас большевики и имперцы могут организовать нам серьезные проблемы, доставляя оружие и инструкторов Коминтерна коммунистическим бандитам в Югославии, Албании и Греции. Если этого будет недостаточно, то антифашистское повстанческое движение, состоящее из разного рода недовольных вашим правлением людей, может быть создано даже у нас в Италии. Ну а потом сюда через Югославию и Венгрию придет регулярная Красная Армия и окончательно зачистит все, что останется. Впрочем, все может быть проще и страшнее – в таком случае с вами случится то же, что и с Адольфом Гитлером. Внезапный имперский десант – сюда, или в любое другое место, где вы надумаете укрыться – и для вас все будет кончено… Меня специально предупредили, что у Империи абсолютная разведка: решительно невозможно скрыться от ее всевидящего ока или его обмануть.

Дуче нервно сглотнул. В нем нарастал протест. Впрочем, одновременно с возмущением им овладевало отчаяние, какой-то смертный, липкий ужас, который ему никак не удавалось задавить. Он ощущал себя повисшим на краю пропасти. И одновременно с этим в ушах его стоял звон разбившихся надежд и честолюбивых мечтаний…

– Невозможно как раз-таки выполнить эти имперские требования! – как актриса в театре всплеснул он руками. – Если я дам власть левым, как они требуют, то меня и всех, кто мне дорог, тут же развесят как деревянных кукол на веревочках!

– Воля ваша, – как-то отстраненно пожал плечами граф Чиано, – но имейте в виду: если вы отвергнете этот ультиматум, то мы с супругой и детьми переберемся из Италии в какое-нибудь более спокойное место. В свете того, что здесь начнется через месяц, так будет лучше для всех. Вы же не хотите, чтобы ваша дочь и внук погибли в развязанном вами кровавом хаосе – ибо сопротивляться пришельцам, когда они хотят добиться своего, дело совершенно безнадежное… Думаю, что моему примеру последуют многие и многие. Перед лицом неодолимой силы вас предадут ближайшие соратники. В лучшем для вас случае они на Большом Фашистском Совете проголосуют за вашу отставку с поста дуче, в худшем же варианте вас ждет яд в вино или кинжал в спину…

После этого заявления своего зятя Муссолини воздел кулаки к небу; его рот скривился, в горле застрял хрип. Что-то кольнуло в груди, и сердце стало биться неровно и напряженно. На мгновение дуче замер, прислушиваясь к своим ощущениям, не предвещавшим ничего хорошего. Однако его вскоре отпустило – и он принялся метаться по комнате словно тигр по клетке, выплескивая наружу свое возбуждение. Он был бледен и тяжело дышал, при этом глаза его как-то лихорадочно блестели.

– Ну хорошо, мой дорогой Галеаццо! – воскликнул дуче, наконец остановившись, – попробуйте разъяснить мне, ЧТО БУДЕТ, если я все же выполню предъявленный мне имперско-большевистский ультиматум. Пока мне кажется, что это приведет к тому же кровавому хаосу, только без всякого сопротивления с нашей стороны.

– Если вы выполните этот ультиматум, мой дорогой тесть, то ничего особенно плохого не будет, – пожав плечами, ответил граф Чиано. – Кровавый хаос – это последнее, к чему стремится Империя, в том числе и в Италии.

– Тогда я не понимаю, зачем им нужно выпускать на свободу всю эту свору левых! – воскликнул Муссолини. – Ведь коммунисты – это хаос в чистом виде, и их союзники, левые социал-демократы, не намного лучше. Их требования – это просто ликвидация нашего корпоративного государства и потакание самым низменным запросам простонародья!

Граф Чиано отметил, что его до сей поры могущественный тесть выглядит довольно жалко, напоминая затравленного зверя: какой-то растрепанный, в глазах испуг… и даже руками взмахивает как-то нелепо. Куда делась вся внушительность блистательного дуче? Это было гаденькое чувство, и синьор Галеаццо отвел глаза и стал переминаться с ноги на ногу.

– Мой дуче, – слегка прокашлявшись, терпеливо произнес он, – вы не понимаете, что у Империи на наше простонародье совершенно иная точка зрения. Война в Галактике – неважно, освободительная она или завоевательная – это весьма масштабный проект, и в нем нет места неграмотным солдатам с винтовками и чернорабочим с кирками и мотыгами. Обязательное среднее образование для всех классов и университеты для способных осилить их программу – это в таких условиях не роскошь, а прямая необходимость. Как мне объяснили, за несколько десятков (максимум сотню) лет нам предстоит пережить несколько этапов промышленного развития, на что в иных условиях потребовалось бы не меньше тысячелетия. Другим способом задача противостоять развитой космической цивилизации не решается. В таких условиях имперцам потребуется каждый инженер, каждый ученый, врач или агроном, которого только возможно выучить, исходя из умственных способностей нашего населения. В этом они полностью сходятся с большевиками, двадцать лет назад начинавшими решать идентичную задачу. И в то же время, в отличие от большевиков, Империя признает необходимость наличия в государстве частной собственности, которую можно передавать по наследству, а также пагубность всяческой классовой борьбы. В воюющем государстве это исключено. Вместо забастовок и локаутов существует весьма суровое по отношению к обеим сторонам трудовое законодательство, а верховным арбитром при возникновении споров считается сам император, стоящий над кастами, стратами, сословиями и классами. И горе тому, кто вызовет его гнев.

– Хорошо, хорошо, мой дорогой Галеаццо! – замахал руками Муссолини, – звучит все это красиво, но мне кажется, что мы уклонились от темы. Даже если вы и правы, это не меняет буйного и легкомысленного характера нашего народа. Если мы открутим все гайки сразу, как хотят господа из Империи, то у людей попросту сорвет крышу, и тогда хаос придет к нам сам, без всякой помощи извне!

– Дорогой тесть, позвольте дать вам совет, – сказал граф Чиано, – поскольку условия ультиматума не требуют их немедленного исполнения, то прежде чем что-нибудь предпринимать, прикажите доставить сюда, в Рим, находящихся в заключении вождей оппозиционных партий, а потом, в их присутствии, вызовите Империю на прямые переговоры. И чем скорее вы это сделаете, тем лучше. Если кто и способен заставить этих людей вести себя прилично и соблюдать достигнутые соглашения – так это пришельцы из космических далей. Меня заверили, что верность своему слову – для них что-то вроде религии. Но бойтесь обмануть их ожидания. Клятвопреступление с их стороны считается ужасающей мерзостью, и кара за это чрезвычайно сурова.

– Хорошо, мой дорогой Галеаццо! – закивал Муссолини, – вы меня уговорили – мы так мы и сделаем. А теперь идите, мне надо немного подумать…

24 сентября 1941 года, ранее утро мск. Околоземная орбита, высота 400 км, разведывательно-ударный крейсер «Полярный Лис».

Бывший сербский наследный принц Георгий Карагеоргиевич.

Сон и в самом деле оказался счастливым. В нем я снова был молодым и красивым наследником сербского престола, приехавшим в Санкт-Петербург по какому-то важному делу… Только на русском престоле почему-то сидел не трусоватый и глуповатый император Николай, а его отважный и умный брат Михаил, и окружали его не подхалимы и блюдолизы, а талантливейшие люди Российской Империи. И все время, пока я смотрел этот сон, меня не отпускало впечатление, что теперь все будет хорошо, наши враги окажутся разгромленными, а Сербию ждет невиданное процветание.

Я проснулся со счастливой улыбкой на устах, а когда вылезал из саркофага, то вдруг понял, что имперская чудо-машина сделала так, что у меня ничего не болит, а тело испытывает легкость и прилив сил. Как в молодые годы, мне хотелось бегать, прыгать, фехтовать на саблях и вплавь форсировать бурные зимние реки. Чудеса имперской науки! Однако у меня осталось ощущение, что этот сон был не просто сном, которые обычно надолго не запоминаются, а чем-то большим, картинкой из иной жизни, которую я прожил в каком-то ином мире. Ведь само явление к нам «Полярного Лиса» доказывало, что миров вроде нашего гораздо больше, чем один. Я бы хотел обсудить этот сон, но не с медиумом, гадалкой или толковательницей сновидений, а с кем-нибудь из имперских специалистов, способным дать строго научное объяснение.

Но пока я не был готов к такому разговору, а потому со всей возможной вежливостью лишь поблагодарил госпожу главного доктора за поправку своего здоровья. Она ответила, что не нужно благодарностей и что целить людей – ее забота, но, уже прощаясь, вдруг сказала, что если я поступлю на службу Империи, то для их науки не составит труда вернуть мне бездарно потраченные пятнадцать-двадцать лет возраста из уже прожитых мной пятидесяти четырех. Ужасно смущающее и соблазнительное предложение – фактически прожить жизнь сначала, снова превратившись в мужчину в самом расцвете сил…

И в таком состоянии, смущенный и растерянный, я оказался перед лицом господина Малинина, командира этого космического крейсера и исполняющего обязанности регента императорского престола. Это оказался железный человек, буквально женатый на своей службе. Только такой командир – победивший германский орднунг своим еще более сильным имперским порядком, – был способен внушить священный ужас германскому генералитету – а эти люди становятся покладистыми, когда с ними разговаривают на родном для них языке: «айне колонне марширен, цвайне колонне марширен…», а в итоге их ждет полный разгром и капитуляция.[8]

Мы уселись друг напротив друга за столом в его командирском кабинете, и господин Малинин ошарашил меня тем, что сразу предложил мне службу Империи. Он сказал, что это необходимо в интересах моего же собственного многострадального народа. Статус этой службы для меня пока не был определен, но в любом случае действовать мне предлагалось именно в интересах Сербии, и тем самым – Империи в целом. При этом даже не обсуждалось, что Сербия войдет в состав Империи на правах национально автономной и политически интегрированной части. Плюс ко всему словия жизни сербов от их интеграции в Империю только улучшатся. Маленькую Сербию (даже если она, объевшись чужих земель, стала Югославией) обидеть может каждый вооруженный проходимец. Зато когда она окажется в составе русской галактической империи, безопасность ее гарантирована. Сербам предоставят достаточную внутреннюю автономию, чтобы они оставались сами собой. И в то же время нерасторжимое единство внешнего военно-политического союза гарантирует, что больше никто – ни турок, ни австриец, ни венгр или итальянец – не посмеет и мечтать о том, чтобы снова поработить наш народ …

А еще я узнал, что обнаружили меня не потому, что я некогда принадлежал к правящей семье (просто я неправильно понял слова господина Вуйкозара Пекоца), а потому, что мое мышление демонстрировало признаки неких императорских способностей второго класса. Членов различных правящих семейств в Европе как собак нерезаных, а вот людей, которым можно доверить управление той или иной страной, гораздо меньше. От происхождения эти способности практически не зависят, но в Империи обладающие ими люди считаются величайшей ценностью. Поэтому, сказал мне господин Малинин, не будете ли вы, господин Джоржи, так любезны употребить то, что вам дано от рождения, на благо собственного народа? Королевского трона вам при этом никто не предлагает, свое место в сербской политической жизни вы найдете сами, но быть частным лицом для вас слишком большая роскошь. И вообще – ведите себя попроще, но с достоинством, и люди к вам потянутся, а уж мы проследим, чтобы никто не посмел вам помешать в благих делах.

Я подумал – и согласился на это предложение, после чего господин Малинин снова направил меня к господину Пекоцу. Как оказалось, этот весьма достойный офицер, который только кажется легкомысленным весельчаком, был назначен, как тут говорят, «куратором балканского вопроса», и потому именно с ним мне и предстояло работать ближайшее время. И вот как раз от него я с удивлением узнал, что новые законные власти Сербии Империя намеревается вылепить из прокоммунистических повстанцев – так же, как Творец вылепил Адама из красной глины…

– Но как так можно? – спросил я, когда прошел первый шок, – ведь эти люди являются ниспровергателями всех основ и разрушителями государства…

– Ваше государство Сербия уже разрушено, – резко, как отрезал, ответил мне господин Пекоц, – и сделали это отнюдь не коммунисты. Теперь его придется воссоздавать сызнова, и лучше бы не повторяя старых ошибок. Пойми, Джоржи: власть, которую держал в своих руках клан твоего брата, в ходе постигших ее испытаний обанкротилась даже чуть более чем полностью. Дело, начатое с подлости, никогда не обернется ничем хорошим. Твой брат после прошлой войны нахватал земель с чуждым вам населением, даже не представляя, что со всем этим делать дальше. Те же Хорватию и Словению лучше было бы сделать независимыми государствами, а не присоединять к вашей Сербии. То же можно сказать о Македонии, иначе именуемой у вас Вардарской Бановиной. Твой брат просто украл этот регион у болгар и в результате получил уже три братоубийственных сербо-болгарских войны. Разве же этого мало?

Я попробовал было возмутиться и сказать, что хорваты, словенцы и македонцы, и даже мусульмане-бошняки, так же, как и черногорцы, являются неотъемлемыми частями единого сербского этноса… Но господин Пекоц молча расстелил передо мной карту[9] Балкан, которая, как мне показалось на первый взгляд, была беспорядочно изляпана разноцветными пятнами, будто на ней пробовал краски сумасшедший художник.

– Это данные глобального психосканирования вашего балканского региона, – сказал он. – Я, конечно, не социоинженер, но закончил полный курс Академии, а там социотектонику преподают на весьма серьезном уровне. Вот эти цвета означают этническую самоидентификацию вашего населения, красные линии – уровни конфликтного потенциала, а черные стрелки – то, к какой внешней стране тяготеет та или иная этническая составляющая вашей бывшей Югославии. Смотри сам… а на мой взгляд, картина и так писана маслом.

Я посмотрел – и поверил в то, что он говорил. И дело было даже не в мощи имперской науки и техники, которые вот так, походя, вскрыли всю нашу балканскую подноготную. Поверил я самой личности моего собеседника – уж он-то не будет мне врать и изворачиваться. Если обычно этот человек напропалую сыпет шуточками самого сомнительного толка, то в тот момент он сидел передо мной абсолютно серьезный. А мне и вправду было не до шуток. На представленной карте красные линии межэтнических противоречий делили мою страну на части, а черные стрелы дополнительно разрывали ее на куски. Македонцы при этом тяготеют к болгарам, хорваты – к австрийцам, словенцы – к итальянцам. Бошняки, не забывшие османскую империю – к туркам. Албанцы – к Албании, а сами сербы и черногорцы – те самые, что по замыслу моего брата должны стать ядром государства – подсознательно стремятся воссоединиться с Россией, или, в данном случае, с Советским Союзом, поскольку это обещает им безопасность. А это значит, что любой правитель, если не захочет потерять власть[10], не сможет до конца опираться на сербо-черногорское национальное ядро своего государства, и, чтобы усидеть на троне, будет вынужден балансировать между враждебными друг другу этническими компонентами своего государства. И рано или поздно эта эквилибристика приведет к тому, что под воздействием центробежных сил все разлетится вдребезги…

Нет, о чем-то подобном я и раньше отчасти догадывался, но одно дело – иметь смутные подозрения, и совсем другое – подтверждающие их научные выкладки.

– И что же нам делать? – спросил я, расстроившись от того, что мне довелось узнать неизбежное.

– Главное – не пытаться мочиться против ветра, – ответил тот. – Дурацкое занятие. Прежде всего необходимо переустроить ваши внутренние границы в соответствии с этой картой, чтобы окраинные народы, уходя из вашей Югославии, не прихватывали с собой изрядную толику сербского населения. И коммунистам тут как раз и карты в руки. Во-первых – они по своей сути борцы за более справедливое мироустройство. Во-вторых – они никак не связаны с режимом вашего брата и не несут ответственности за его грехи. А прежним властям ваш народ уже не верит: это мы видим как по психосканированию, так и по тому, сколько добровольцев пошли в коммунистические партизаны, а сколько – в четники к господину Михайловичу. К тому же слишком многие ваши бывшие генералы и начальники (такие как господин Недич) пошли служить дейчам; другие же (как тот же господин Михайлович) выступают проводниками влияния государства Британия. А это уже полный распад и развоплощение, потому что ничего национально-сербского эти господа не отстаивают, сражаясь исключительно за интересы своих иностранных хозяев. Нам у вас в Сербии не нужно никакого британского влияния – в первую очередь потому, что продолжение существования вашего народа отнюдь не является прямой необходимостью для этих ушлых любителей соблюдать только собственные интересы. Если британцам это покажется выгодным, то они чужими руками истребят сербов с той же легкостью, с какой их американские кузены перебили американских индейцев.

– Да, скорее всего, это так, – со вздохом признал я и спросил: – Так все же, Вуйкозар, что ваше командование собирается со всем этим делать?

– Вопрос уже решен, – безапелляционным тоном ответил тот, – ваши сербские коммунисты на руинах былой Югославии воссоздадут новые национальные регионы, правильные границы которых будут гарантировать, что все сербское будет сербским, македонское – македонским, хорватское – хорватским, а словенское – словенским. А дальше будут плебисциты, по итогам которых, скорее всего, Сербия и Черногория войдут в состав страны Эс-Эс-Эс-Эр, Македония воссоединится с Болгарией, и уже вместе с ней войдет в состав Советского Союза, а Словения и Хорватия напрямую войдут в состав Империи. При этом Словения, где сильно партизанское движение, войдет в Империю как долгожданная и любимая сестра, а злую тетку Хорватию, залившую свою землю сербской кровью, введут туда как оккупированную враждебную территорию, население которой нуждается в значительном контроле и социальной трансформации. По-другому последствия того, что творят сейчас представители этого народа, не исправить. Имперским комиссарам в таких случаях следует быть суровыми, неподкупными, но справедливыми, добиваясь от представителей преступной нации глубочайшего покаяния и осознания своей вины.

– Но почему же вы не примените те же суровые правила к Германии, которая виновна во всем во много раз больше, чем бедная маленькая Хорватия? – спросил я. – Неужели хорваты провинились только тем, что отвергли славянское первородство, причислив себя к арийской расе?

– Хорваты провинились тем, что большинство населения в этой стране поддержало абсолютно нечеловеческий, людоедский и инфернальный режим господина Павелича, – ответил Вуйкозар Пекоц. – Все они рассчитывали извлечь пользу из массовых убийств, предполагая получить имущество, дома и земли убитых сербов. Поэтому и наказывать надо всех, разумеется, за исключением тех личностей, которые боролись против этого кошмара с оружием в руках – а это в основном были хорватские коммунисты. Тех, кто совершал злодеяния над мирным населением и военнопленными, следует судить и казнить, а остальные будут находиться под жестким имперским контролем до тех пор, пока эта националистическая дурь не выйдет из них полностью. Империи безразличны раса, нация и другие особенности человека или иного разумного существа, но только до той поры, пока он не начинает обосновывать чувство собственного превосходства. Надеюсь, это тебе понятно?

– Да, понятно, – сказал я, – но ведь в Германии все то же самое…

– А теперь о Германии, – кивнул господин Пекоц. – Там мы собираемся уничтожить только тех немцев, кто задумывал и осуществлял военные преступления, вроде того же генерала Франца Беме. Они все будут судимы и приговорены к смерти, а их ближние родственники поражены в правах. Для них останется лишь один путь – совершать подвиги во славу Империи, тем самым вымаливая себе прощение. Но так можно и погибнуть, хотя Германии эта потеря будет как слону дробина. Слишком небольшой процент населения непосредственно участвовал в наказуемых деяниях. Но с Хорватией совсем другая история. Мы не можем поступить с ней так же, как и с Германией, потому что хорватские солдаты категорически непригодны к совершению подвигов на поле боя. Все, на что они способны – это издеваться над мирным населением и охранять склады. К тому же отличаются причины, по которым эти народы встали на путь служения злу. У немцев это причина краткосрочна и уходит в прошлое не более чем на пару десятилетий, а вот в Хорватии корни зла глубже и фундаментальнее, а потому лечить их следует более долговременными средствами. Но это, дорогой Джоржи, уже будет не вашей заботой, ибо вас мы попросим заниматься исключительно сербами.

После этого разговора, в ходе которого я постепенно проникся тем, что мне предстояло сделать, господин Пекоц начал обучать меня обращению с различными имперскими приспособлениями: телефонами, которым не были нужны провода, а также тем самым психосканером. Жутковатое ощущение – посмотришь с вниманием на какого-нибудь незнакомца, и уже знаешь все его мысленные реакции и, самое главное, собирается ли он тебя обманывать. При этом важно смотреть на человека пристально, сосредотачивая на нем все внимание, а если просто мазнуть по кому-то взглядом, то ничего и не произойдет.

А производит эти чудеса эдакая металлическая штучка размером с таблетку – она крепится под волосы у виска при помощи липучки. Господин Пекоц называет это «индукционным линком». Имперским офицерам похожую штуку, только без липучек, вживляют прямо в мозг еще при выпуске из училища. Для меня это за пределами границы восприятия, а они к этому привыкли и считают сие вполне нормальным: раз эта штука необходима для службы, значит, так тому и быть. И ведь нужная же вещь при знакомстве с новыми людьми или во время переговоров. Узнать точно, что человек думает, нельзя, но можно определить, какие чувства он к тебе испытывает, говорит ли он то, что думает, или пытается лгать.

Как только этот «индукционный линк», будучи приклеенным к моей голове, заработал в полном объеме, я первым делом пристально посмотрел на господина Пекоца и тут же получил удовлетворяющий меня ответ. «Это друг, – услышал я в голове бесплотный голос, – он испытывает к тебе симпатию, ничего от тебя не скрывает и говорит только правду.» Получается, первое предчувствие меня не обмануло, и господин Пекоц, как говорил Маугли, действительно оказался человеком одной со мной крови. А еще я узнал, что он действительно уверен в том, что ради блага Сербии власть в ней необходимо отдать коммунистам, и на это у него имеются вполне веские основания, мне, правда, пока неизвестные.

Потом меня наскоро представили представителям господина Сталина генералу Болдину и господину Громыко. Генерал Болдин был прославлен тем, что под руководством господина Малинина устроил германцам кровавый танец смерти на тыловых дорогах, что сорвало их наступление. Русские войска, которые немецкие генералы считали разбитыми, вдруг накинулись на них в самом уязвимом месте и в мгновение ока превратили их победу в поражение. Сначала я недоумевал: ведь генерал Болдин даже через психосканер совсем не выглядел человеком, способным переиграть прославленных германских генералов. А потом я понял. Идеальный Исполнитель, он сумел ничего не испортить, выполняя команды инопланетных специалистов, для которых вовсе не существовало «тумана войны». Точные и предельно смертоносные решения надо было исполнить, не отклоняясь ни на йоту, что у русского генералитета всегда получалось неважно. Еще я подумал, что, скорее всего, то сражение было пиком его карьеры, и в Сербию Иван Васильевич едет исключительно в роли свадебного генерала.

Господин Громыко при взгляде через психосканер оказался птицей совсем другого полета. Этот совсем еще молодой человек, служащий по дипломатической части, обладал множеством талантов, и через это имел полное доверие своего вождя. Ведь господин Сталин, несомненно, тоже пользовался психосканером и точно знал, кто из его людей чего стоит. В какой-то момент я был даже польщен, что такого молодого и, несомненно, талантливого господина посылают именно к нам в Сербию и это станет первой ступенькой в его карьере. Но размышлять дальше на эту тему я не стал, решив повнимательнее наблюдать за господином Громыко в процессе его работы. Ведь не зря мне дали этот «индукционный линк» – наверняка для того, чтобы я использовал доступ к возможностям космического крейсера на благо родной Сербии.

Последним к нашей компании (под конвоем) присоединился генерал Франц Беме. И хоть на его лице не было видно ни синяков, ни кровоподтеков, вид у него был такой, будто старательная хозяйка долго стирала его в тазу со щелоком, полоскала и выжимала, а потом развешивала на просушку. Как сказал господин Пекоц, этого типа везли в подарок властям молодой Сербской Советской Республики, чтобы они смогли потренироваться на его особе, как правильно судить и казнить военных преступников. Ну и еще требовалось показать всем, в том числе и хорватам, что ни один, даже самый высокопоставленный деятель оккупационного режима, не избежит ответственности за совершенные злодеяния.

Шаттл вылетел в рейс сразу, как только пленный немецкий генерал вместе со своей охраной из людей господина Пекоца оказался на борту. Полет до городка Ужице, где располагалась столица так называемого «партизанского края», продолжался чуть больше часа, и все это время я честно продремал в кресле. В аппарате пришельцев отсутствует такая роскошь как окна, и сон в полете показался мне наилучшим времяпрепровождением.

24 сентября 1941 года, утро. Югославия, партизанская Ужицкая республика, город Ужице, Верховный штаб Народно-освободительных партизанских отрядов Югославии.

Приземление имперского шаттла на площадь перед храмом Святого Георгия вызвало у жителей города фурор не меньший, чем схождение того же святого с небес на землю. Красные звезды на складывающихся плоскостях и хвостовом оперении говорили о том, что этот аппарат прилетел из СССР, а возможность вертикально и абсолютно бесшумно и не поднимая пыли опуститься на землю, свидетельствовала о его инопланетном происхождении (кое-кто из горожан слушал радио Коминтерна и делился информацией со своими соседями). Но когда раскрылся кормовой люк, то оттуда пред взоры затаившей дыхание публики появилось отнюдь не серокожее инопланетное чудовище (как описывала вражеская пропаганда), а вполне обыкновенный мужчина в полевом камуфляже нового (имперского) образца со знаками различия подполковника: три шпалы в малиновых петлицах. Кроме того, он поприветствовал сбегающийся народ на вполне понятном сербском языке: «Здраво другови!» (Здравствуйте, товарищи) – и это было так неожиданно, что люди притихли и лишь изумленно переглядывались между собой.

Конечно же, это был неутомимый зубоскал и изобретательный пакостник (для тех, кто становился объектом приложения его профессиональных талантов) прежде капитан имперских егерей, а ныне подполковник ОСНАЗа РККА Вуйкозар Пекоц. Подчиненного ему егерского батальона, при благоприятствующем к стране Эс-Эс-Эс-Эр настроении в народе, хватит для того, чтобы поставить на уши достаточно большую страну. А если страна небольшая – то и вовсе сменить в ней власть без всякой посторонней помощи. А настроения в сербском, и черногорском народе вполне просоветские. Главное – ничего не испортить, – а это может произойти, если «на хозяйство» поставить не того человека.

Следом из темноты раскрытого люка появился советский старший командир со знаками различия генерал-лейтенанта РККА (Иван Болдин), а за ним – молодой мужчина в штатском костюме (Андрей Громыко).

Товарищ Сталин решил, что командарм из генерала Болдина весьма посредственный, но зато у того имеется солидный опыт зафронтовой работы с формированиями, мало отличающимися от партизанских. К тому же сербские братушки – в какой-то степени большие дети. Их самолюбию должно льстить, что в качестве своего военного представителя Сталин прислал к ним прославленного боевого генерала, героя Слоним-Ивацевичского сражения, сумевшего вдребезги разгромить вторую панцергруппу Гудериана и здорово потрепать четвертую армию генерала фон Клюге. К тому же во время этих своих подвигов генерал Болдин из всех имперских товарищей наиболее тесно взаимодействовал как раз с Вуйкозаром Пекоцем и его егерями, поэтому их сложившейся команде и карты в руки.

Что касается Специального представителя Верховного Главнокомандующего (в ранге Полномочного Посла) Андрея Андреевича Громыко, то ему была поставлена задача легитимировать управляющий Ужицкой республикой Главный народно-освободительный комитет Сербии и превратить его во Временное Югославское Правительство Народного Единства. А то стоит немцам тихо уйти из Белграда (что случится в самое ближайшее время) – и из всех щелей повылезут разные юркие особи с криком: «мы здесь власть!». Именно ради того, чтобы случайным образом не заполучить на Балканах влезших туда настырных британцев, эвакуация немецких гарнизонов из Греции и Югославии была приостановлена на неопределенный срок. Сначала Южному фронту требуется выбить румынскую пробку, потом нужно уговорить болгарского царя без боя пропустить Красную Армию к Черноморским Проливам, Югославии, Албании и Греции, и только после этого немцы тихо-мирно могут сдавать позиции подошедшим частям РККА, грузиться в поезда и ехать к себе нах фатерлянд… Впрочем, территории, лежащие в стороне от магистральной железной дороги, по которой и будет проводиться эвакуация, предполагалось освободить от немецкого присутствия в ближайшее время – а это опять же требовало формирования легитимных местных органов власти, и именно об этом Андрею Андреевичу предстояло говорить с местными сербскими партийными руководителями…

Тем временем на площади, помимо обычных горожан, появились первые представители местного коммунистического начальства. Сначала пришли (даже, можно сказать, прибежали, ведь спуск шаттла на маленький городок в горах видели все) Председатель Главного народно-освободительного комитета Сербии Драгойло Дудич (местная «мы здесь советская власть») и секретарь ЦК Компартии Сербии Благое Нешкович. И только потом вслед за ними стали подтягиваться командиры местных партизанских отрядов, составляющие тот самый верховный штаб партизанского движения.

Что касается Иосипа Броз Тито (Генерального секретаря Компартии Югославии и главнокомандующего Народно-освободительными партизанскими отрядами Югославии), то он с конспиративной квартиры в Белграде уже исчез (еще до того, как Вуйкозар Пекоц провел операцию по изъятию Франца Беме), но в Ужице пока не появлялся. Воистину неисповедимы извилистые пути подпольного функционера, которого при перемещении из пункта «А» в пункт «Б» ожидают опасности ареста и бессудного расстрела… При этом охотятся за товарищем Тито не только и не столько немцы (которым этот человек стал по большому счету безразличен), а жандармы и полицейские коллаборационистского правительства генерала Недича и стакнувшиеся с ними на фоне нелюбви к коммунистам четники Михайловича. Вуйкозар Пекоц тоже очень хотел увидеться с этим человеком, чтобы посмотреть на него, измерить психосканером и попытаться понять, не он ли тот самый червяк в яблоке, выгрызающий партизанское движение изнутри. Но этого момента еще нужно дождаться, а пока придется иметь дело с теми, кто уже на месте.

Первым к спустившимся с неба гостям подошел Драгойло Дудич, человек авторитетный, волевого склада и в то же время достаточно пожилой (54 года).

– И вам тоже здравствовать, товарищи, – сказал он, пожимая руку. – Я Драгойло Дудич, председатель Главного народно-освободительного комитета Сербии, а мой товарищ – это Благое Нешкович, секретарь ЦК Компартии Сербии. А теперь скажите, кто вы такие и с какой целью к нам прибыли?

В ответ представился старший командир со знаками различия советского генерал-лейтенанта.

– Я – глава советской военной миссии Иван Болдин, – сказал он, – а это – мои помощники: подполковник частей особого назначения Вуйкозар Пекоц и специальный дипломатический представитель товарища Сталина Андрей Андреевич Громыко…

– Вы Иван Болдин? – с несколько ошарашенным видом переспросил Драгойло Дудич. – Я вас правильно понял? Вы – тот самый советский генерал, который в сражении у селения Ивацевичи разгромил самого Гудериана?

– Вы мне льстите, – ответил тот, – я действительно командовал в сражении под Слоним-Ивацевичами зафронтовой группой войск с правами отдельной армии, да только та победа – результат труда множества людей, включая присутствующего здесь Вуйкозара Пекоца. Это его егеря сделали так, что немцы с дороги даже посрать в кусты отходили не меньше чем взводом, а уж обойти наши позиции лесом для немецкой пехоты и вовсе было невозможно. Туда пойдешь – обратно не вернешься…

Вуйкозар Пекоц добавил:

– Сходство задач в Слоним-Ивацевичской зафронтовой операции и здесь, в Югославии диктует то, что к вам прислали именно нас с Иваном Васильевичем, а не кого-нибудь еще. Ваши главные бои еще впереди, и мы вам в них чем сможем, тем поможем.

– Но погодите… – сказал Благое Нешкович, – мы думали, что раз Германия капитулировала, то война уже закончилась…

– Для вас, как для коммунистов, товарищ Нешкович, настоящая война только начинается, – сурово произнес Громыко. – Хотя нам удалось победить Германию и привести ее в лагерь своих союзников, от нее остались сателлиты: Венгрия, Румыния и Болгария, и к ним сейчас тянут руки британцы, обещающие реакционным режимам в этих странах свою помощь в борьбе против Советского Союза. Кроме того, ваша Югославия разгромлена и расчленена. В настоящий момент на ее территории, кроме ваших революционных партизанских отрядов, существуют: коллаборационистское правительство генерала Недича, отряды четников полковника Михайловича, представляющие интересы короля Петра и подчиняющиеся англичанам, а также нацистское хорватское псевдогосударство военного преступника Анте Павелича. Вы жестоко ошибаетесь, если думаете, что эти люди добровольно отдадут вам имеющуюся у них власть, а англичане не воспользуются сложившимися обстоятельствами, чтобы в очередной раз вставить палки в колеса мирового коммунизма. Ничего особенного при этом они не добьются, но лишней сербской крови прольется немало, особенно если все антикоммунистические силы объединятся с целью развязать в Югославии полноценную гражданскую войну.

Сербские товарищи переглянулись – и Драгойло Дудич, на правах старшего по возрасту, спросил:

– Скажите, товарищи, а что конкретно вы предлагаете для того, чтобы избежать описанных вами опасностей?

– Во-первых, – сказал Громыко, – вы должны превратить свою пока что игрушечную Ужицкую республику в полноценный зародыш Советской Социалистической Сербии, с которой мы могли бы установить полноценные межгосударственные отношения, а потом и принять в состав Союза Советских Социалистических Республик. Ну а о втором, третьем, пятом и десятом разговаривать нужно не здесь, на площади, а в более подходящем месте…

– Скажите, а без вхождения в состав Советского Союза нельзя? – вздохнул Благое Нешкович. – А то многие у нас не поймут такого решения, скажут, что коммунисты за просто так отдали независимость, выстраданную сербским народом за столетие кровавой борьбы…

– Нет! – отрезал Громыко – да так, что почувствовалось, что это не его мнение, а непосредственно Советского Вождя, – без вхождения в состав Советского Союза для вас нельзя. Когда ваша Сербия в одиночестве, завоевать ее с легкостью сможет любая крупная держава: хоть Турция, хоть Австро-Венгрия, хоть Германия или даже слабосильная Италия. А вот когда сербы будут в составе нерушимого союза свободных народов – тогда им и сам черт будет не брат. Кроме того – неужели у вас есть такие люди, которые держат нас, советских русских, за каких-то жестоких угнетателей, вроде турок и австрийцев?

– Это не совсем так… – вздохнул Драгойло Дудич и как-то смущенно покашлял, – мы знаем, что русские братья никогда нас не бросят. Да только до нас дошли сведения, что Советский Союз сам стал частью некоей Галактической Империи, и теперь до конца не свободен в своих решениях. Среди нас есть люди, опасающиеся, что правящие этой империей инопланетные чудовища окажутся даже более жестокими угнетателями, чем турки с австрийцами вместе взятые…

– Ну что ж… – усмехнувшись, сказал генерал Болдин, – в таком случае разрешите представить вам инопланетное чудовище. Вон, подполковник Пекоц, который стоит перед вами собственной персоной – он как раз с того космического корабля, вращающегося сейчас вокруг нашей планеты. Пусть он сам скажет, каково это – быть гражданином тридцатимиллиардного многорасового и многонационального государства, раскинувшегося на восемнадцати планетах размером с нашу Землю…

– О да! – сказал Вуйкозар Пекоц, делая шаг вперед и обводя толпу взглядом иронично-лучистых глаз. – Империя – это как раз то, за что стоит сражаться! Когда мы, люди, жили поодиночке в своих карликовых государствах на отсталых планетах, то были легкой игрушкой враждебных сил, которые делали с нами все что хотели. Потом в Галактику пришла Русская Галактическая Империя и сделала всех равными перед законом: и вчерашних хозяев жизни, и тех, над кем они издевались на протяжении столетий. Это долгая история, но все мы: венеды-склавены, гиуры-хунну, тарданцы, ханаанцы, латины, лейанцы, франконцы-дейчи и франконцы-англы, темные, светлые и серые эйджел, горхи, сибхи и многочисленное потомство от смешанных браков – продолжая оставаться самими собой, в то же время являемся русскими, если не по крови, то по духу. В моей роте, которая тут за счет сибирских лесовиков была развернута в батальон, помимо новороссов, то есть чистокровных русских, имелось минимум по одному представителю от каждой нации. А те, кого вы назвали чудовищами – то представители различных разновидностей расы эйджел, в Империи они занимают важные и почетные, но не руководящие должности. Они учат, лечат, просчитывают последствия той или иной политики – если речь идет о светлых. Летают в кораблях, и находят наилучшие тактические решения – если это темные. А серые эйджел – отличные инженеры. При том, что эйджел значительно умнее обычных людей, среди них не бывает гениев и им не дано испытывать озарения, делать научные открытия и создавать новаторские, ранее не применявшиеся конструкции. Поэтому учеными-исследователями и главными конструкторами работают обыкновенные люди, а эйджел и их полукровки помогают в кратчайшие сроки вылизывать их решения до блеска. Кстати, серые эйджел – такие же фанаты Империи, как и люди, потому что в доимперской галактике они были даже меньше чем никем, а психика темных устроена таким образом, что они ни при каких обстоятельствах не смогут нарушить свои клятвы. Страна Эс-Эс-Эс-Эр и Империя – всего лишь две стороны одной монеты, и от того, что вы крутите ее в руках, поворачивая то одной, то другой стороной, ее ценность не изменится.

Несколько минут висела тишина: в это время каждый пытался осознать услышанное.

– Кажется, то, что вы описали, товарищ Пекоц, называется симбиозом… – наконец как-то осторожно произнес Благое Нешкович, по гражданской профессии врач. – Но скажите – как ваша Империя относится к вопросам частной собственности и эксплуатации человека человеком?

– Большая часть собственности в Империи – или казенно-государственная, или коллективно-общественная, – ответил тот. – Эйджел не признают частной собственности и всем имуществом у них владеют кланы, как социально-юридические единицы. Один клан – один объект недвижимости у светлых или корабль у темных. А дальше все зависит от силы и богатства клана, но в любом случае отношения внутри кланов абсолютно коммунистические. Только если этот клан бедный, то коммунизм внутри него военный или даже первобытнообщинный, а если богатый – то развитой, такой, о каком мечтали ваши основоположники марксизма-коммунизма. У людей кланов не бывает, но и они порой объединяются в соседские кооперативы, поскольку сообща дела делать гораздо проще. Обычно частным бизнесом, в прямом смысле этого слова обзаводятся выходцы с Франконии и Ханаана, при том, что остальные предпочитают солидарно-кооперативную форму хозяйствования. Что же касается эксплуатации одних разумных существ другими, то Империя относится к этому резко отрицательно и не стесняется применять тяжелую дубину, когда зарвавшиеся хозяева не слушают ее рекомендаций. Работников имперское трудовое законодательство империи защищает от несправедливостей при оплате их труда, а хозяев-предпринимателей – от тех деятелей, кто недобросовестно выполняет свои обязанности или пытается получить больше справедливой ставки.

Немного помолчав, он добавил:

– Впрочем, други, та Империя, о которой я вам рассказываю, осталась в другом, нашем мире; тут, у вас, от нее только маленькая семечко – один боевой корабль и пятьсот разумных существ разных рас и народов. Новую Империю нам еще предстоит создать и защитить право на нее в тяжелой борьбе, потому что в противном случае сюда придут дикие кланы эйджел, а по сравнению с ними даже Гитлер – всего лишь умственно отсталый мальчик, заигравшийся с плохими игрушками. Но не будем о грустном. Как говорят у настоящих русских: «с пустыми руками в гости ходить не принято» – вот и мы к вам тоже с подарком…

Едва подполковник Пекоц произнес эти слова, как двое бойцов в камуфляже вывели из глубины трюма едва переставляющего ноги человека в помятом немецком генеральском мундире. Он был бледен и жалок. Но при этом вызывал к себе отвращение. Стеклышки его очков тревожно поблескивали, некогда холеная и самодовольная рожа осунулась и выражала испуганное недоумение. Рот его то и дело непроизвольно перекашивался и серые губы тряслись будто от озноба. Он и вправду отчетливо ощущал дующий в лицо смертный холод… А то как же: его, представителя расы господ, внезапно схватили, скрутили, живьем провернули через мясорубку, и теперь отдают на судилище недочеловекам, которые наверняка в своем мстительном торжестве повесят его за шею… а от этого, говорят, умирают…

– Немецкий генерал Франц Беме, кровавый палач сербского народа, доставлен в ваше распоряжение, чтобы народный суд вынес ему суровый, но справедливый приговор, – прокомментировал это явление Вуйкозар Пекоц. – Будь моя воля, я бы лично распял этого козла в голом виде на лесном муравейнике… Но он убивал ваших братьев, а потому только вам решать, что с ним делать. В случае необходимости мы представим на суд результаты его принудительного ментоскопирования – так называемый Акт Самообвинения, который покажет, что этот человек не просто совершал преступления, но делал это осознанно и даже, более того, творя свои жестокости, он получал от этого удовольствие…

Тем временем конвоиры без особой грубости, но энергично, толкнули своего подопечного в сторону подбежавших вооруженных людей самого партизанского вида. И лишь в этот момент тот окончательно понял, что все хорошее для него в этой жизни закончилось – и заголосил, запричитал, явственно предчувствуя, что тут никто не позволит ему относительно безболезненно уйти из жизни, совершив самоубийство. Кстати, по лицам горожан, плотно окруживших площадь перед церковью Святого Георгия, можно было понять, что идея с муравейником людям понравилась. Имя Франца Беме в Сербии было известно всем, и, отдав этого человека в руки сербского народа, Вуйкозар Пекоц сделал поистине королевский подарок.

Последним из трюма вышел скромный пожилой человек с вислыми усами и поникшими плечами. На его лице читалась усталость от самой жизни, которая длится и длится, не прекращая его мучения. И собравшиеся на площади люди его узнали. Некогда этот человек был молод и красив, считался наследником престола и был храбрым воином, водившим в штыковые атаки сербские полки… При этом он был еще и умен, переписываясь с Анри Пуанкаре по поводу полиноминальных функций. Потом родной брат Александр при помощи тайной организации, контролируемой Драгутином Димитриевичем, составил заговор, сначала отстранивший его от престола, а потом полностью изолировавший от общественной жизнь. Шестнадцать лет персональной психиатрической лечебницы подточили его силы и сломали характер, и только психосканер мог сказать, что где-то под толстым слоем серого пепла еще тлеет былой огонь характера, способного резать правду-матку в глаза королям и президентам. За это его и убрали, ведь неизвестно, кому и что этот человек скажет уже завтра или послезавтра. И вот ведь какая ирония судьбы: освободили его из заточения злейшие враги его родины, но даже у них не понялась рука причинить зло этому гордому и честному человеку.

– А вот этот человек, бывший наследный принц Георгий Петрович Карагеоргиевич, находится под моей защитой и защитой всей Империи, – сказал Вуйкозар Пекоц, полуобняв бывшего королевича за плечи. – Он так же понимает справедливость, как и мы с вами, и так же переживает за вашу родину Сербию. Не все из вашего народа готовы до конца, без оглядки, погрузиться в коммунистическую идею, и для таких участие в вашей власти опального, но авторитетного королевича придаст ей дополнительную легитимность. Со своей стороны должен сказать, что командование Империи, изучив суть дела, решило, что нынешнее королевское правительство в изгнании является нелегитимным, так как наследует узурпатору престола, покойному королю Александру. Все. Остальное решать уже вам, на плебисците, а также самому Георгию: на каком уровне и с какой ролью он сумеет встроиться в народную власть.

– Ладно, товарищ Пекоц… – вздохнул Драгойло Дудич, – мы поняли, что вы хотите сказать, но это и в самом деле не митинговый разговор. Если у вас в шляпе больше нет сюрпризов, то давайте пойдем в наш штаб и закончим разговор там. А остальных я попрошу расходиться; цирк уехал и представление закончилось.

Тогда же и там же. Бывший сербский наследный принц Георгий Карагеоргиевич.

Сначала мне было немного неуютно выходить из полутемного трюма космического аппарата на всеобщее обозрение людей, называющих себя коммунистическими партизанами. Я думал, что как бывший наследный принц окажусь для них совершенно чужеродным элементом, неким пережитком старины, возвращения которой в Сербию они надеются больше никогда не допустить. Изучив данные психосканирования в разрезе отношения к династии Карагеоргиевичей (и всем другим династиям оптом) я убедился, что эти люди уже утратили доверие к монархическому образу правления и теперь ищут для себя новых путей. Это чувство возможной чуждости по отношению к собственному народу сковывало мои члены и мешало сделать первый шаг. А он был необходим, ибо как я смогу приносить своему народу, если не перешагну сейчас эту невидимую черту.

Но рано или поздно неизбежное должно было случиться. Вот господин Пекоц закончил объяснять местным коммунистам, как это у них называется, «политику партии» – и двое его солдат самым решительным образом вытолкнули генерала Беме на его заслуженную Голгофу. Не могу сказать, что я хоть в чем-то сочувствую этому человеку; он был моим врагом в прошлую войну, остался им и сейчас. По приказу Гитлера он убивал сербов только за то, что те не хотят жить под немецкой властью, и мне кажется абсолютно справедливым, что Империя не стала судить его своим судом, а отдала в руки сербского народа.

И народ наш повел себя достойно. Я видел это, потому что тихонько вышел вслед за генералом Беме, стараясь быть как можно менее заметным. Люди, плотным кругом обступившие площадь, куда опустился летательный аппарат, не кричали: «распни его, распни!», не бесновались и не плевали в сторону ненавистного им человека. Вместо того они смотрели на генерала Беме в мрачном молчании. Я стал вглядываться в их лица; от усиления внимания заработал психосканер, и я почувствовал эмоции собравшихся на площади ужичан. В настоящий момент ими владели два чувства: скорбь по погибшим и молчаливое предчувствие свершения справедливости. Мы, сербы, слишком часто переживаем скорбь, ибо наша история есть череда сплошных страданий, и редко ощущаем справедливость – так что это чувство оказалось для нас неизведанным.

Тем временем генерала Беме, переданного повстанцам из рук в руки, увели, и я неожиданно для себя оказался главным лицом последующих событий. Господин Пекоц, уже завоевавший у нашего народа некоторый авторитет и доверие, вывел меня в центр всеобщего внимания и сказал, что Империя желает, чтобы я тоже стоял у истоков возрождения Сербии. Никаких уверток и интриг: все было сказано прямо в лоб, – и я видел, что, хоть народ продолжает безмолвствовать, настроения в нем в изменились. Я не причинял этим людям зла, а мое ущемленное из-за опалы положение превращало меня из соучастника моего брата Александра в его жертву. Я видел, что, хоть я никогда не высказывал предложений о справедливом переустройстве общества, но в глазах этих людей я был такой же жертвой преследований со стороны предыдущей власти, как и их обожаемые коммунисты. Меня не отвергли, а просто пытались понять, как годы перенесенных испытаний повлияли на мой некогда вспыльчивый и неуравновешенный характер. А я хотел обнять всех этих людей и сказать, что я их всех очень люблю, а еще больше я люблю нашу Сербию, и ради нее с толком готов прожить свою вторую жизнь, чтобы искупить все то, что мне не удалось сделать в моей первой молодости.

И, самое главное, ко мне вполне благожелательно отнеслись и оба присутствующих тут коммунистических начальника. Господин Драгойло Дудич принадлежал тому же поколению, что и я, и так же, как я, являлся солдатом своей страны. В нем я увидел еще одного брата по духу. Просто один из нас родился в крестьянской, а другой – в королевской семье. Выбрав для себя правильную идею, он готов был сражаться за нее до конца с предельным ожесточением, но, по профессии будучи врачом, руководствовался желанием не навредить. Господин Благое Нешкович был таким же, как и его товарищ, но на поколение моложе и гораздо мягче характером. И я видел, что ни тот, ни другой не является таким ярым фанатиком марксизма, который ради своих идей готов ввергнуть Сербию в настоящую гражданскую войну, как это произошло в России…

И вот господин Дудич, как бы признав неизбежное, сказал, что пора заканчивать митинг и начинать нормальные переговоры в подходящей обстановке, без посторонних глаз и ушей.

Идти до «подходящего места» было недалеко, метров триста, и через четверть часа мы все шестеро уже сидели за самым обыкновенным столом в одной из комнат двухэтажного здания на окраине города, у подножия горы. До войны тут помещалось ужицкое градоначальство, а сейчас располагается Главный народно-освободительный комитет Сербии, штаб народно-освободительных партизанских отрядов, а также центральный комитет сербских коммунистов. При этом если господин Дудич является председателем народно-освободительного комитета, то господин Нешкович руководит всеми сербскими коммунистами. Едва мы расселись за столом, как господин Громыко передал местным руководителям послание советского Верховного Главнокомандующего.

Внимательно прочитав эту бумагу, Благое Нешкович (партийные власти важнее народных) передал ее господину Дудичу и с тяжелым вздохом сказал:

– Мы понимаем, товарищи, что у вас полномочия от Коминтерна, но у нас далеко не все будут рады оказаться в составе Советского Союза, и уж тем более этой вашей Галактической Империи. Ведь эти люди считают, что наша Сербия – первое балканское государство, освободившееся от гнета турок и австрийцев – должно сыграть для балканских славян такую же роль, какую Сардинское королевство сыграло в деле объединения Италии. И ведь это поветрие действует и на многих коммунистов: они думают, что раз у нас в Сербии и Черногории самое многочисленное и решительное партизанское движение, значит, на основе Сербии возможно построить свой маленький балканский Советский Союз.

– Это не так, – неожиданно для всех сказал я, – Советский Союз – это уникальное образование, имеющее центр притяжения внутри самого себя. Русский народ настолько велик и силен, что способен объединять вокруг себя другие народы, не делая разницы между ближайшей кровной родней и такими людьми, с которыми у русских последним общим предком был Адам. Сербы не в состоянии собрать вокруг себя разнообразные народы, потому что сами тяготеют к России как к естественной опоре. Нас слишком мало для того, чтобы создать ядро цивилизации, а окружающие нас народы, которые неумеренные патриоты желают включить в состав югославской империи, имеют по поводу своей будущей судьбы мнение, отличное от мнения сербов. Хорваты, словенцы, бошняки и македонцы – это не испорченные сербы, а самостоятельные нации. Я думаю, что, пока ничего не предрешено, лучше не начинать процессов, которые принесут нашему народу новые страдания…

Наступила тишина. Психосканер говорил, что мое выступление удивило даже господина Пекоца. Немного помолчав, я добавил:

– Дорвавшись до власти, мой брат сделал глупость, да не одну. Первую он совершил, когда в нарушение всех договоренностей забрал в состав Сербии Вардарскую бановину. Возможности установления долговременных дружеских отношений с братской страной оказались перевешены сиюминутными выгодами от раздела этой земли между сербами и греками. Царь Фердинанд, конечно, был не самым приятным человеком, но три сербо-болгарские войны – не на его совести, а на совести моего брата. Вторая глупость заключалась в том, что после прошлой Великой Войны (Первой Мировой) он втащил в состав будущей Югославии не только сербские территории, но и земли, заселенные хорватами, словенцами, бошняками, венграми и даже немецкими колонистами. А сделал это в том числе потому, что ядро сербского народа тяготеет к присоединению к России. Вы думаете, почему в Югославии оказалось такой сильное коммунистическое движение, причем большинство коммунистов составляют сербы и черногорцы? А все потому, что в России победил коммунизм, а значит, и тяготеющие к русским сербы тоже хотят стать коммунистами…

Тут пришло время ошарашенно переглядываться Драгойло Дудичу и Благое Нешковичу.

– Но это в корне неверно, товарищ Джорджи! – сказал главный сербский коммунист, – мы, коммунисты-интернационалисты, стоим выше национальных предрассудков, и рост популярности коммунистической партии говорит только о борьбе за свои права рабочего класса и крестьянства.

– В соседних странах рабочий класс и крестьянство перед войной пребывали в похожих или даже худших условиях, – веско ответил я, – но только там борьба народа за свои права почему-то вызывала рост популярности фашистских, а не коммунистических идей. И только Сербия стала исключением из этого правила.

– А как же Болгария, товарищ Джорджи? – с некоторым раздражением спросил господин Нешкович. – Болгары как народ, исходя из вашей терминологии, тоже подспудно стремятся к воссоединению с Россией, и в тоже время там правит фашистский режим…

Не успел я ответить, как заговорил господин Пекоц:

– Фашизм в Болгарии – явление исключительно верхушечное, вызванное последовательным национальным унижением, длящимся с момента образования Болгарского государства. Не может пройти даром ситуация, когда стране сначала дают ее исконные земли, а потом под давлением извне забирают обратно. И так не один раз. Обида, бывает, сводит с ума не только маленьких детей, но и целые народы. Но если копнуть болгарское общество поглубже, до самых низов, то станет понятно, что этот народ, подобно сербскому, выбирает именно советский, коммунистический путь развития. Мы это знаем, поэтому болгарский народ и здоровая часть его верхушки тоже получат от нас предложение, от которого они не откажутся.

– Да, товарищи, – подтвердил господин Громыко, – это именно так. Но Болгария – это несколько отдаленная перспектива; в первую же очередь нам следует заняться Сербией и Черногорией. Для начала на базе вашей Ужицкой республики нужно провозгласить Сербскую Советскую Социалистическую Сербию и превратить Главный народно-освободительный комитет в Народное Вече первого созыва. Соберите туда представителей от всех партизанский отрядов и подпольных комитетов. При этом, товарищ Дудич, Георгия Карагеоргиевича необходимо сделать вашим заместителем. Если он будет вместе с вами, то никакой гражданской войны у ваших противников не получится, и даже, более того, половина отрядов четников перебежит на вашу сторону…

– Хорошо, – вздохнул Благое Нешкович, – это мы сделаем. Но что же дальше?

– А дальше все по порядку, – ответил господин Громыко. – Товарищ Болдин будет помогать вам формировать из партизанских отрядов сербскую Народно-Освободительную Красную Армию. Товарищ Пекоц вместе с лучшими вашими бойцами займется нехорошими людьми, которые не пожелают мирно принять наш план. Вопрос поставлен так остро, что не до шуток. Потом случится решение хорватского вопроса и пройдут плебисциты по национальному размежеванию на территории бывшей Югославии, после чего, опять же через плебисцит, объединенная Сербская Советская Социалистическая Республика вступит в состав Советского Союза. Как видите, цели определены, задачи поставлены, и пора браться за работу. Или нам поискать другие кандидатуры на роль основателей сербского социалистического государства?

– Нет, – сказал Драгойло Дудич, – никого искать не надо. Если вопрос о вступлении Сербии в Советский Союз будет решать сам сербский народ, то кто мы такие, чтобы препятствовать его волеизъявлению.

– Да, – сказал господин Нешкович, – вы правы. Первым делом требуется собрать Народное Вече и опираться на его решение как на фундамент. Что народ скажет, то мы и сделаем. А пока мы хотели бы получше узнать и товарища Пекоца, который свалился к нам как снег на голову, и господина Карагеоргиевича, который все время был здесь, но на последние годы выпал из сербской политической реальности. И спасибо вам за Франца Беме, товарищи. Думаю, что этого упыря открытым судом должно судить как раз Народное Вече и казнить его стоит открыто и прилюдно, чтобы все видели торжество народной справедливости.

25 сентября 1941 года, полдень. Москва, улица Воздвиженка 1/Моховая улица 16/Манежная площадь 13, здание Исполнительного комитета Коммунистического интернационала (ИККИ).

Когда-то, на заре существования советского проекта, считалось, что главное для мирового революционного движения – поднять на восстание европейский пролетариат, а Советская Россия – это для одних передовой отряд рабочего класса, для других – хворост для разжигания мирового пожара. Под эту задачу и был создан Коминтерн – организация жадная, никому не подконтрольная и беспринципная. В голодные послереволюционные годы и самим-то не хватало буквально всего, а Коминтерн тянул со страны Советов полновесные золотые рубли на активизацию пролетарского движения в Сиаме, на помощь бастующим английским шахтерам и германским докерам. Организация эта была всемогущая; по сравнению с Коминтерном советское государство считалось чем-то временным и вторичным. У твердокаменных ленинцев, которые все это затевали, из Коминтерна получилось что-то вроде хвоста, который приспособился вертеть своей собакой.

Но европейский пролетариат, несмотря на все реверансы в его сторону, восставать не пожелал. Да и как он мог восстать, если каждый порядочный европейский рабочий только и мечтал о том, как он тем или иным путем накопит денег и превратится в добропорядочного буржуа. Никаких других целей у европейских пролетариев не было, и вся их классовая борьба вращалась вокруг того, как бы отжать побольше бабла у крупного капитала, чтобы самим превратиться в мелкую буржуазию. «Делитесь, гады! – орали они, маршируя под красными знаменами, – а то сделаем вам как Ленин в Октябре». Ну и капитал делился в меру возможностей, ибо после закончившейся Первой Мировой Войны на загнивающем Западе началось так называемое процветание (правда, через несколько лет закончившееся Великой Депрессией).

В связи с такой оказией в конце 1925 года состоялся XIV съезд ВКП(б), где была принята официальная доктрина «о возможности построения социализма в СССР», которая определяла автаркическое развитие экономики – уменьшение зависимости СССР от мировой экономической системы с ускорением индустриализации страны. Товарища Ленина вместе с любимой им Мировой Революцией победившие на том съезде сталинисты положили на полку истории, желающих спалить Советскую Россию в огне этой самой революции загнали под шконку, а также изрядно урезали денежные вливания в Коминтерн. Основные денежные потоки пошли в индустриализацию, что спасло СССР через пятнадцать лет, а поддержка мирового коммунистического движения производилась по остаточному принципу.

Потом грянули «роковые тридцатые»; в Германии вместо коммунистов на выборах победили нацисты, а Советский Союз, переживший судорогу репрессий, все активнее готовился к новой мировой войне – но не под флагом мировой революции, а с целью защиты Социалистического Отечества. В то горячее время в окружавших СССР странах, нигде (за исключением Китая, и так уже объятого пламенем гражданской войны) ничего в пользу коммунизма не поднималось. Гражданская война в Испании была с грохотом проиграна – в основном из-за внутренней дезорганизации республиканцев, представлявших собой нестойкий союз коммунистов, троцкистов, анархистов и баскских и каталонских сепаратистов. Кроме всего прочего, этот инцидент показал невозможность завоевания власти коммунистами в других странах мирным путем.

И вот в тот момент, когда испанская эпопея подходила к концу, Англия и Франция приняли решение о необходимости развязывания следующей мировой войны и на Мюнхенской конференции выписали Гитлеру карт-бланш для продвижения в восточном направлении. Теперь уже Коминтерн стал глубоко вторичной организацией, по возможности действующий в интересах советской разведки. С той поры как Гитлер, Муссолини, Даладье и Чемберлен поставили подписи под «Соглашением об урегулировании Судетского вопроса», до выстрелов в Глайвице[11] оставалось одиннадцать месяцев. Барабаны войны в Европе грохотали все громче, и все компартии мира (за исключением ВКП(б), которая готовилась к смертельной схватке) ничего не могли с этим поделать. Слишком слабы они были в европейских странах, и слишком сильное репрессивное давление оказывали на них местные государства и итало-германские оккупационные режимы.

А уж когда 22 июня 1941 года вероломным нападением гитлеровской Германии на СССР началась Великая Война Зла и Добра, деятели Коминтерна и вовсе почувствовали себя так, будто рухнуло дело всей их жизни. Ведь подавляющее число солдат в германской, венгерской и румынской армиях, напавших на Советский Союз, имели рабоче-крестьянское происхождение, но при этом даже не вспоминали о так называемой международной пролетарской солидарности. В нашей истории эта организация еще два года влачила жалкое существование, будучи эвакуированной в Уфу, после чего была распущена за ненадобностью. И этот роспуск имел не сразу очевидные, но весьма негативные и долговременные последствия для всего коммунистического движения.

Малинче Евксина, изучив суть вопроса, не рекомендовала советскому вождю делать что-нибудь подобное, ибо негативные последствия такого шага самым непосредственным образом перевесят и так уже мизерную экономию ресурсов. Пока в Москве имеется Коминтерн, все компартии мира будут равняться на страну Эс-Эс-Эс-Эр как на своего штурмана и рулевого. В противном случае вожди некоторых достаточно развитых коммунистических организаций, имеющих ощутимую поддержку своего населения, могут попробовать пойти жить своим умом – и ни к чему, кроме ненужных конфликтов внутри системы, это не приведет. И вообще, поскольку пришло время собирать камни, Коминтерн как наднациональную структуру лучше всего было бы подвести напрямую под имперскую юрисдикцию. Пусть эта организация борется за счастливое будущее объединенного человечества не как попало, а под руководством опытного специалиста – то есть самого товарища Сталина, которого на строго научной основе социоинжинерии будет консультировать она, Малинче Евксина.

Вождь подумал и согласился. Или Коминтерн станет имперской структурой, начав работать на общую цель, или его надо трансформировать с передачей полномочий (правда, пока неясно, во что). Возможно, даже в имперский департамент социоинженерии или наркомат государственного строительства. Но в любом случае он, Сталин, категорически против такого положения дел, при котором, к примеру, товарищ Мао или товарищ Тито начнут выкобениваться кто во что горазд, вступая при этом с Москвой в прямые идеологические и политические конфликты. Но сначала с этой публикой следует поговорить на их родном языке и на их же территории. Поэтому Сталин недолго думая позвонил Власику и приказал через пятнадцать минут подать к главному входу дачи закрепленный за ним «Паккард», после чего пригласил товарища Малинче ассистировать ему в этой поездке. Ведь, как известно, любая инициатива бывает наказуема ее исполнением.

За время пребывания в гостях у советского вождя Малинче Евксина еще ни разу не покидала огражденной забором территории дачи в Кунцево, лишь иногда краткосрочно посещая «Полярный Лис» по тем или иным надобностям. Мир за забором казался ей диким, неуютным и очень опасным; чтобы ходить по его поверхности, существуют егеря Вуйкозара Пекоца и штурмпехотинки Иваны Эри. С некоторой опаской за пределы охраняемого периметра могут выходить тактики и пилоты темных эйджел, – но не она, нет, это исключено. Однако с товарищем Сталиным не спорят, поэтому Малинче Евксина безропотно переоделась в соответствии с местной модой и погодой и к назначенному времени была готова. С другой стороны, ей было интересно глянуть на этот мир собственными глазами. Начиналась «осень» – и это явление не было известно ни на Новороссии, где она училась в университете, ни на ее родной Латине. При терраформировании планет, предназначенных для собственного обитания, эйджел выпрямляли их ось вращения, что делало невозможными проявления годовой сезонности. Поэтому Малинче с любопытством смотрела через толстое пуленепробиваемое стекло на мелькающие пейзажи.

Осень сорок первого года выдалась сухая и солнечная; высокое прозрачное небо отливало нежно голубизной и, в отличие от нашего прошлого, в нем не реяли аэростаты воздушного заграждения и не вспухали клубки разрывов зенитного заградительного огня. Можайское шоссе сменилось Большой Дорогомиловской улицей (Кутузовский проспект и Новый Арбат еще не проложены), потом за стеклом промелькнула Москва-река и потянулись дома разной степени старинности, стоящие вдоль узкой Арбатской улицы. Где особняк восемнадцатого века, а где и образчик конструктивизма двадцатых годов. Потом кортеж проехал по Арбатской площади, свернул на Воздвиженку – и вот оно, серое четырехэтажное здание Секретариата ИККИ, позади которого в небо вздымаются известные всему миру кремлевские башни с красными звездами. Приехали, товарищ Малинче, пора выгружаться.

Составляющие руководящую верхушку Коминтерна два десятка человек во главе с Генеральным секретарем Георгием Димитровым уже собрались и напряженно ожидали советского вождя. И это напряжение было неспроста: носились в последнее время в воздухе некие веяния, угрожавшие, казалось, самому существованию этих людей. Советское руководство вступило в негласный, а потом и очевидный союз и некой «Галактической империей» – и это роковое слово угнетало сознание товарищей коминтерновцев и навевало тревогу за будущее. Самих пришельцев-имперцев никто из присутствующих в этой комнате еще не видел: те либо рука об руку с бойцами РККА сражались на фронте, либо в весьма ограниченных количествах присутствовали на даче вождя в Кунцево. Однако, подобно кругам от падающих в воду камней, по советскому обществу расходились пересказы свидетельств очевидцев, которые там были, видели чужаков своими глазами, и даже здоровались с ними за руку. И эта информация ничего не проясняла, а, наоборот, вызывала новые вопросы.

Потом случилась какая-то странная победа над Германией, будто двум драчливым детям надоело враждовать, и они решили помириться. Не было ожидаемого многими победоносного похода на Запад, когда истощенный вермахт отступал бы, огрызаясь изо всех своих сил, а набравшая силы Красная Армия догоняла бы его и била смертным боем. Вместо того в самый напряженный момент психологического излома в Германском обществе (когда война на востоке, грозящая вылиться в очередной Верден, стала вдруг непопулярна, а имя Гитлера начали произносить шепотом), случился набег имперского ОСНАЗа на ставку германского фюрера Вольфшанце, после чего Третий Рейх в своем прежнем виде попросту прекратил существовать.

Пожертвовав одним человеком и его ближайшими идейными сподвижниками, Германия отделалась легким испугом, при этом ей даже не грозит никакой советизации. Теперь она – часть Галактической Империи, на ее территории действуют имперские законы и порядки, и после небольшого периода очищения и покаяния (что-то вроде христианского великого поста) немецкий народ снова предастся своим любимым «трем К»: «Кайзер, криг, каноне». Даже с оккупированных европейских территорий немцы уходят строго по плану, под опись передавая дела подходящим с востока частям Красной Армии. И в этом опять видна рука Империи, склонной к орднунгу даже еще более Германского Рейха. А как же мечты о свободе, о всеобщем равенстве и братстве, наконец, о Мировой Республике Советов?

Но больше всего собравшихся смутила речь Сталина в Большом Кремлевском Дворце. Все коминтерновские секретари (как люди не последние), и прочие начальники получили пригласительные билеты на это мероприятие, прошли регистрацию и идентификацию (а также были психосканированы вдоль и поперек), и слушали слова советского Вождя с полным эффектом присутствия. Если верить этой речи (а не верить – себе дороже), то получалось, что Советский Союз в ближайшее время тоже ждут изменения в имперском стиле с целью «улучшения управления». У этих людей возникло явственное ощущение, что не только Советский Союз, но и весь мир дрейфует в неизвестном направлении, и от этого движения у них кружится голова, тошнит, но сойти с аттракциона невозможно.

И вот по прошествии трех дней советский Вождь вспомнил об их существовании, сообщив о своем личном визите. Мысли по этому поводу возникли самые мрачные: три месяца Верховный, казалось, и не вспоминал о существовании такой организации как Исполнительный комитет Коммунистического интернационала – и вдруг личный визит… Поговаривали, что речь пойдет о роспуске Коммунистического Интернационала – как организации, не оправдавшей возложенных на нее надежд. Никогда и нигде никакая пропаганда и агитация не сумеют привести коммунистов к власти мирным путем, а если и приведут (в компании с не самыми благовидными попутчиками), то это правительство будет свергнуто путем военного переворота как в Испании. О том же, чтобы повторить историю Великой Октябрьской Социалистической Революции, не может быть и речи, потому что для этого должны сложиться уникальные условия. Вон, в Китае тамошние коммунисты уже двадцать лет ведут затяжную гражданскую войну с националистами из гоминдана с японскими интервентами – и конца-края этой бойне не видно. Но это Китай, с его почти неисчерпаемыми людскими ресурсами, любая другая страна за время столь продолжительной гражданской войны была бы попросту уничтожена. Конечно, советская власть может прийти в Европу и другие страны (тот же Китай) на штыках победоносной Красной Армии, но в таком случае роль местных компартий (и Коминтерна в целом) окажется сведена к минимуму[12].

И вот входит Он – кумир миллионов и самый ненавидимый человек для владельцев заводов, газет, пароходов. Рыжеватые усы, хитрый прищур желтых тигриных глаз… Френч-сталинка защитного цвета, на котором прикреплены два ордена Красного Знамени, орден Ленина и медаль Героя Соцтруда (вполне заслуженная), и поверх всего – фуражка такого же защитного цвета с красной звездочкой. И рядом с ним – девица (вот уж чего никогда не бывало!): сама худая и рост как у каланчи, в дверь прошла пригнувшись, голова большая и немного вытянутая, уши заострены, лицо острое как нож, а на белом платье строгого покроя табличка с именем, написанным кириллическими буквами, и какие-то дополнительные нашивки.

– Здравствуйте, товарищи, – вежливо сказал вождь, глядя прямо в напряженно ожидающие глаза, – позвольте представить вам нашего главного советника по государственному устройству товарища старшего социоинженера Малинче Евксину.

– Здравствуйте, товарищ Сталин, – один за всех ответил Георгий Димитров, – как я понимаю, вы пришли объявить о роспуске нашей организации…

– Совсем нет, товарищ Димитров, – ответил вождь, внимательно глянув на своего собеседника, – и вообще, с чего вы взяли, что мы хотим распустить Коминтерн? Вроде мы не давали вам оснований для таких подозрений…

Димитров, кивнув в сторону Малинче Евксины, сказал:

– Мы думаем, что вступление Советского Союза в самый тесный альянс с вашими новыми друзьями из некоей Галактической империи делает невозможным дальнейшее существование вашей всесоюзной коммунистической партии большевиков, а значит, и ставит под вопрос и само существование Коминтерна как организации. Без поддержки Советского Союза, как первой страны, реализовавшей коммунистический проект, мы окажемся бессильны и будем вынуждены самораспуститься.

– Вы, товарищ Димитров, невнимательно слушали мою речь и потому глубоко ошибаетесь, – веско сказал Сталин. – Ни о каком уничтожении партии большевиков речи не идет, напротив, товарищ Малинче сказала нам, что партия большевиков – наша главная ценность и ударная сила, надо лишь очистить ее от налипшей дряни. Тем более не может быть и речи о роспуске Коминтерна, ведь в таком случае мы утратим влияние на остальные коммунистические партии мира…

– Скажите, товарищ Сталин, а что вы называете налипшей на партию дрянью? – с сильным акцентом произнес венгерский коммунист Эрнё Герё.

– Хороший вопрос, товарищ Герё, – хмыкнул вождь. – А теперь поймите такую простую истину. Пока коммунистическая партия находится в подполье, пока за ней охотится полиция, пока она только борется за власть, в нее вступают только те люди, которые разделяют идеалы коммунизма и готовы отдать за них жизнь. Но стоит революции победить и начать строить социализм, как к коммунистам начинают примазываться разные юркие личности, кичащиеся своим пролетарским происхождением или назубок выучившие марксистко-ленинскую фразеологию. По сути, это проходимцы, не верящие ни в какие идеи, а лишь преследующие свои корыстные интересы. Их цель – оседлать нашу партию, расставить повсюду своих людей и превратиться таким образом в класс новых эксплуататоров. А нам такого не надо.

– Хорошо, товарищ Сталин, – сказал член секретариата от итальянской компартии Пальмиро Тольятти, – допустим, что все это так, и, говоря об улучшении управления советским государством, вы имели в виду укрепление партии и усиление ее роли. Возможно, вы правы и в том, что победившая партия будет испытывать наплыв разного рода авантюристов, преследующих только личные интересы. Ваша партия в этом смысле пока первая и единственная, которая могла подвергнуться этому процессу. Но я, то есть мы, хотели бы знать – существует ли в Империи, состоящей, как мы знаем, из множества народов, хотя бы одна коммунистическая партия, отстаивающая интересы трудящихся перед лицом эксплуататоров?

– А зачем Империи коммунистическая партия, да еще и не одна? – удивилась Малинче Евксина. – Основатель нашего государства император Владимир Шевцов не брал штурмом свой Зимний дворец и не свергал власть буржуев-эксплуататоров – стало быть, и такой инструмент, как партия самого нового типа, ему была не нужна. И в то же время, обладая обостренным чувством справедливости, обязательным для любого хорошего императора, он понимал необходимость устройства государства по социалистическому образцу. Как вам (неразумным) уже один раз уже сказал товарищ Сталин, в Империи не делят людей по расам, классам и религиям, а также, вне зависимости от происхождения, обеспечивают всех и каждого бесплатным медицинским обеспечением и средним образованием. А еще в Империи твердо установлен баланс прав и обязанностей. Каждый гражданин обязан трудиться на общество в силу своих способностей, а общество должно вознаграждать его в соответствии с заслугами. И – последний, но, может быть, наиболее важный имперский постулат: власть на всех уровнях должна действовать в интересах всего народа, а не отдельных групп населения. Вот вам и социализм, пусть даже и без наличия коммунистической партии. Ну чего тут непонятного?

Георгий Димитров терпеливо признес:

– Нам непонятно, товарищ Малинче, как ваше общество могло оставаться стабильным длительное время и не скатиться при этом в капитализм? Допустим, ваш первый император был такой хороший человек, что устроил все самым справедливым способом и железной рукой карал эксплуататоров за непослушание. Такое не исключено. Но мы не понимаем, как это справедливое устройство государства, не имеющего руководящего и направляющего влияния компартии, продолжило существовать после его смерти. Наследники вашего императора-основателя непременно должны были свернуть на накатанный путь и ликвидировать все дарованные народу привилегии и послабления. Не так ли, товарищи?

– Да, именно так, – один за всех сказал Пальмиро Тольятти, – как раз это мы, товарищ Малинче, и хотеть знать. А то получается какая-то красивая сказка.

Малинче Евксина, едва заметно вздохнув, мрачным тоном произнесла:

– С момента основания и до того мига, когда мы ее покинули, Империя вела изнурительную затяжную войну. Враг был не очень хорошо организован и не имел над Империей технического преимущества (скорее, наоборот), но он многократно превосходил Империю в численности населения и по возможностям промышленного производства. Чтобы победить в этой войне, или хотя бы не проиграть (с возможностью окончательной победы в отдаленной перспективе), Империи было необходимо иметь максимально эффективное общество – а это только вертикально интегрированный или имперский социализм. Это во-первых. Во-вторых – помимо социалистической основы общества, Империи потребовалось, чтобы каждый человек находился, как у вас говорят, «на своем месте». Наша наука умеет раскрывать способности и пределы возможностей того или иного индивида – но не путем проб и ошибок, а через процедуру, называемую профориентацией. И здесь не может быть исключений. Каждый общественный или государственный пост занимает именно тот, кто может и хочет выполнять эти обязанности наилучшим образом. Даже наследуют предыдущему императору не его ближайшие родственники, а специально отобранные люди, в полном объеме обладающие особыми императорскими способностями. В-третьих – окончательной «тонкой» настройкой сложносочиненного многонационального, многорасового и многоукладного имперского общества занимаются мои коллеги социоинжинеры. Именно мы следим за тем, чтобы в обществе соблюдалась справедливость и народ чувствовал себя счастливым, в случае необходимости выдавая рекомендации исполнительным властям.

– Простите, товарищ Малинче… – будто проснувшись, сказал представитель ВКП(б) в Коминтерне товарищ Мануильский, – вы сказали, что ваша империя вела войну и что вы ее покинули. Не значит ли это, что вы в этой войне потерпели поражение?

– Не значит, Дмитрий Захарович, – ответила та, – война шла вполне успешно, и Империя медленно, но неумолимо побеждала, расширяя свой периметр безопасности. Дело в другом. Мы покинули нашу империю, когда наш корабль пропал без вести во время боевого задания, подорвавшись на гравитонной торпеде в момент ухода в межзвездный прыжок. Чтобы объяснить все и до конца, вместо меня тут должны стоять главный навигатор Ванесса Олина и главный инженер нашего крейсера Ауле Ра, а вместо вас – как минимум товарищи Капица и Ландау вкупе с господином Энштейном. Поэтому я буду кратка… В результате помех, вызвавших нештатное срабатывание навигационной аппаратуры, наш корабль покинул свой временной слой-реальность и переместился к вам, в мир, по временной шкале отстоящий от нашего на двести девяносто лет назад. Здесь и сейчас Империя – это наш экипаж, а также присоединившиеся к нам государства Эс-Эс-Эс-Эр, Германия, Япония и Североамериканские Соединенные Штаты. А товарищ Сталин, стоящий рядом со мной, является не только Верховным Главнокомандующим страны Эс-Эс-Эс-Эр, но и лицом, исполняющим императорские обязанности при регентстве нашего командира капитана первого ранга Малинина, первоначально носившего титул местоблюстителя. Окончательно регалии власти будут вручены товарищу Сталину после того, как на планете Земля завершится интеграция основных государств, а сам будущий император Иосиф Первый пройдет процедуру стабилизации старения, которая вернет ему тридцать-сорок лет жизни. Но плохое заключается в том, что цивилизация кланов эйджел, с которыми Империя воевала за существование в нашем мире, тут тоже никуда не делась, и теперь вести с ней войну не на жизнь, а на смерть придется уже нам с вами. Это нашей Советской Галактической империи придется сражаться с численно превосходящим врагом, и в этой борьбе нам потребуется каждый гран эффективности, каждый обученный в университетах специалист, каждый боец за справедливость, сколько вас там есть.

– Да, все верно, товарищи, – в гробовой тишине подтвердил Сталин, – мировая революция, о которой так много говорили большевики, вот-вот окончательно свершится, но это повод не для ликования, а для того, чтобы как следует, закатав рукава, взяться за работу. А работы, как правильно сказала товарищ Малинче, хватит всем. Сразу скажу – не подлежит обсуждению, что все государства планеты Земля так или иначе должны пройти советизацию и социализацию, после чего объединиться в единое наднациональное государство. Для этого нам потребуется каждый коммунист, искренне верящий в то, за что он сражается, каждый борец за права униженных и оскорбленных, каждый солдат, командир и инженер. В ближайшее время нам предстоит не только установить всемирную коммунистическую власть, но и за несколько десятилетий пройти путь, на который в обычных условиях потребовалось бы тысяча лет – а иначе нас сожрут. Поэтому не может быть и речи о роспуске коммунистических партий и Коминтерна – такого подарка нашим внутренним и внешним врагам мы делать не собираемся. Мы, знаете ли, все это время тоже не сидели сложа руки и, пока товарищ Малинче изучала Советский Союз, прикидывая, как наилучшим способом превратить его в Империю, мы в свою очередь изучали имперское общество – и пришли к выводу, что оно устроено таким образом, будто каждый его гражданин является настоящим коммунистом, бойцом за дело Ленина-Сталина. А если серьезно, то даже мы не замахивались на создание такого общества, где две трети или даже три четверти взрослого населения будут достойны того, чтобы стать членами всесоюзной коммунистической партии большевиков. В Империи партия и государство – это даже не близнецы-братья, а вообще одна и та же структура. А нам, товарищи, в первую очередь необходимо перенимать этот опыт. В Советском Союзе пораньше, в других странах попозже – как говорится, по готовности, как только там закончится переходной период.

– А что конкретно будет с Коминтерном? – спросил Димитров, – чем, по-вашему, должен заниматься я и другие наши товарищи?

– Коминтерн вместе со своим генеральным секретарем товарищем Димитровым переходит в имперское подчинение на правах наркомата государственного строительства, – ответил Сталин. – Тех, у кого еще остались вопросы, я попрошу обращаться к товарищу Берии, он все разъяснит.

– Нет, товарищ Сталин, – твердо сказал Димитров, – нам все понятно и дополнительно объяснять ничего не надо.

В ответ Верховный подумал и добавил:

– Кстати, о других государствах. Товарищи Вильгельм Пик и Вальтер Ульбрихт, вам необходимо как можно скорее получить мандаты имперского образца и выехать в Берлин. Диктатуру генерала Гальлера, наполненную тевтонским орднунгом, пришло время разбавить вашей пролетарской сознательностью и верностью делу построения социализма. Вы будете при генеральской хунте кем-то вроде имперских комиссаров, в обязанности которых входит следить за тем, чтобы процесс денацификации проходил правильно и в полном объеме. Надеюсь, задача вам понятна?

– Да, товарищ Сталин, понятна, – ответил Вальтер Ульбрихт за себя и своего напарника.

– Ну и замечательно, – сказал Сталин и добавил: – а вот товарищу Винченцо Бианко потребуется отбыть совсем в другую сторону. Итальянский диктатор Муссолини получил от нас предложение или почетно капитулировать, или подвергнуться тотальному уничтожению. О том, как это случилось с Гитлером, до него довели, и он уже дал предварительное согласие на почетную капитуляцию. Вы, товарищ Бианко, будете представлять товарища Тольятти на переговорах о создании переходного коалиционного правительства народного единства. При этом ни в коем случае нельзя допускать никаких эксцессов, погромов и повешений – в общем, всего того карнавала, на который так горазда буйная итальянская душа. Власть в Италии должны перейти из одних рук в другие так тихо и мирно, чтобы никто и ничего не понял. К тому же почетная капитуляция представителей угнетающих классов – это не обман и не военная хитрость, а действительный способ избежать ненужного кровопролития. Если вы не удержите в руках свою партизанскую вольницу, то в дальнейшем будет бесполезно уговаривать на почетную сдачу, к примеру, господ Франко и Салазара. Вы меня поняли, товарищ Бианко?

– Да, товарищ Сталин, – ответил итальянский коммунист, – и очень рад, что именно мне доверена честь поставить на место эту напыщенную гориллу. Пусть живет и видит, как процветает коммунистическая Италия…

– Но только не зарывайтесь, – строго сказал Сталин, – из оккупированных ею европейских стран итальянская армия должна уйти, но война с англичанами должна продолжаться до победного конца. Британская империя – это единственное крупное государство, которое не дало пока согласия на то, чтобы начать интеграционные процессы, и нам предстоит показать всему миру, что бывает с теми, кто не хочет договариваться по-хорошему. Надеюсь, товарищ Бианко, вы меня поняли?

– Да, товарищ Сталин, – склонил тот голову, – я вас понял и сделаю все в лучшем виде.

Вождь обвел присутствующих взглядом и хмыкнул в усы.

– На этом пока, пожалуй, все… – сказал он. – Остальным товарищам пребывать в полной готовности, потому что в ближайшее время они получат аналогичные задания. В ближайшее время мы окончательно разберемся с такими диктаторами и палачами своих народов как Тисо, Хорти, Антонеску, а также с господами болгарскими генералами, решившими, что им будет выгоднее двигаться в фарватере германской политики. Кому-то из них мы в скором времени сделаем предложение: или капитуляция, или полное уничтожение; а кого-то прибьем безо всяких сантиментов, потому что, подобно Гитлеру, они натворили столько, что разговаривать с ними пристало исключительно следователям международного коммунистического трибунала.

– Товарищ Сталин, – сказала Малинче Евксина, – вам не кажется, что товарища Димитрова следует командировать к нам на «Полярный Лис»? Ему еще придется работать с имперскими структурами, поэтому сейчас для этого незаурядного человека будет полезно провести наблюдения за нашей командой, узнать, кто такие эйджел, горхи, сибхи и их гибриды, а также собственными глазами увидеть, как проходит инверсия дикого темного клана, и понять, чем дикие эйджел отличаются от цивилизованных имперских.

– Пожалуй, вы правы, товарищ Малинче, – сказал вождь, – для товарища Димитрова это будет неплохой жизненный опыт, который пригодится ему в дальнейшем… Так что, товарищ Димитров, собирайтесь, вы едете с нами.

Часть 14

28 сентября 1941 года, полдень мск. Околоземная орбита, высота 400 км, разведывательно-ударный крейсер «Полярный Лис».

Когда «Полярный Лис», наконец, соизволил отправиться охотиться за «Корсаром», тот находился где-то между орбитой Юпитера и поясом астероидов, разумеется, вне плоскости планетных орбит. До Земли, судя по динамике движения, ему оставалось лететь еще месяца полтора, и каперанг Малинин решил, что «клиента» пора брать. Всего «Полярный Лис» в окрестностях Земли будет отсутствовать чуть больше месяца, в основном из-за необходимости на обратном пути плестись в соответствии с динамикой полета, доступной «Корсару», поэтому некоторое время ушло на улаживание разных недоделанных наземных дел.

Сам каперанг Малинин принял новоиспеченных имперских комиссаров по Германии Вильгельма Пика и Вальтера Ульбрихта (мысленно посетовав на то, что надо готовить новые кадры), в короткой беседе очертил перед этими двумя деятелями германской компартии края политического бассейна и отправил их вниз к диктатору Гальдеру. Также власти имперского протектората Германия (тот же Гальдер) были предупреждены, что в случае массированных налетов британской авиации на немецкие города следует вызывать «белых демонов». Да они и сами прилетят со своих подмосковных аэродромов, получив оповещение от разведывательной сети. Еще не хватало, чтобы какие-то англосаксы бомбили имперские города… В качестве ответной меры предусматривался удар «Белыми Лебедями» по такому безусловно военному объекту как военно-морская база Скапа-Флоу.

Что касается Ватилы Бе, то она оставила вместо себя тактика-лейтенанта Илину Ке, наказав той присматривать как за обстановкой на планете, так и за товарищем Верховным Главнокомандующим. Красная Армия продолжала продвигаться, обходя Венгрию и Словакию по широкой дуге. Рокоссовский не хотел понапрасну класть бойцов на перевалах в Карпатах и Татрах, а вместо того намеревался проникнуть в мягкое словацко-венгерское подбрюшье через Протекторат Чехии и Моравии, который немцы, в соответствии с Соглашением о Присоединении, сдают ему без боя. А вот после того как танки Катукова окажутся в шестидесяти километрах от Братиславы, к господину Тисо могут прийти его же собственные военные и банально отвернуть словацкому диктатору голову. Никто из них не горит желанием умирать только за то, чтобы на день-два продлить существование правящего режима. Только инверсия и превращение в имперский протекторат по образцу Германии способны уберечь Словакию от ужасающего вторжения диких коммунистических орд.

После капитуляции Словакии рухнет и сопротивление Венгрии. Вся венгерская армия (триста тысяч штыков) выдвинулась на карпатские перевалы и заняла оборону. Всеобщая мобилизация началась совсем недавно, и ее процесс только в начале. К тому же дополнительный фронт могла открыть словацкая армия, развернувшая штыки на юг. В тысяча девятьсот тридцать восьмом году году так называемый Венский арбитраж (а на самом деле Гитлер) передал Венгрии четверть территории Словакии, самую удобную для земледелия часть страны. И вот теперь, если пообещать, что по итогам переустройства Европы эти земли окончательно вернутся в состав Словакии, то ее армия, получившая дополнительный эпитет «народно-освободительная», может за эти территории и повоевать, ну или хотя бы с грозным видом постоять на границе, создавая у венгров иллюзию окружения.

Но венгерский адмирал Хорти, как и словацкий диктатор Тисо – не такие мерзавцы, с которыми исключаются всяческие переговоры. Они в гораздо большей степени, чем тот же Муссолини, имеют право на имперское предложение об инверсии, и поэтому со Словакией и Венгрией все далеко не так однозначно. Просто двух этих людей нужно предварительно привести на грань отчаяния, а потом делать самые выгодные предложения в их жизни. По счастью, этим будет заниматься не кто-нибудь, а наместник советского Вождя в Европе Константин Рокоссовский, шарма и шика у которого хватит и на то, чтобы поработать высокоранговым дипломатом. Но важно, чтобы в эту операцию не вмешивались разные побочные факторы, вроде желания некоторых товарищей превратить европейские страны в ухудшенные копии страны Эс-Эс-Эс-Эр.

А все дело в том, что начальные условия для построения социализма в странах Европы и на территории бывшей Российской империи не совпадают в принципе. По мнению Малинче Евксины, основная ошибка коммунистических функционеров заключалась в том, что они сразу после Революции попытались на русской почве применять чисто теоретические европейские построения, отчего набили кучу шишек и совершили множество ошибок. Потом на основании этого отрицательного опыта возникла технология советизации, применимая исключительно на русской базе, и именно ее эти же люди так же некритически попытались перенести ее на европейскую почву. Империя тоже сталкивалась с подобными этнокультурными различиями и выработала правила осторожного индивидуального подхода к каждой этнокультурной группе, и поэтому интеграция Франконии почти не напоминала те же процессы на Склавении, Лее, Ханаане, Латине или Тардане. Европейским странам, особенно осколкам распавшейся Австро-Венгерской империи, больше подходят имперские порядки, в то время как страны Балкан (включая Румынию) желательно предварительно включить в состав страны Эс-Эс-Эс-Эр, и уже вместе с ней – в империю.

Ради того, чтобы урегулировать это вопрос, Ватила Бе даже спустилась с небес на грешную землю (в Кунцево) и на пару с Малинче Евксиной обговорила все детали с Верховным Главнокомандующим. В результате генерал Рокоссовский получил карт-бланш на переговоры «по-хорошему»; и только если имперские условия будут отвергнуты, он будет действовать по жесткому варианту, совмещая военный разгром вражеских армий с безусловной советизацией непокорных стран. И избежать военного поражения бывшие сателлиты Гитлера не смогут. Даже объединив усилия и получив поддержку Великобритании (у которой просто отсутствуют значительные сухопутные контингенты) Словакия, Венгрия и Румыния будут не в состоянии противостоять мощи полностью отмобилизованной Красной Армии.

Что касается Румынии, то к тому времени, как окончательно решится вопрос с Венгрией и Словакией (то есть к середине октября), Южный фронт должен двинуться с рубежа Днестра в поход на запад. Командующего там пришлось поменять. Вместо генерала Тюленева, у которого психосканирование не выявило сколь-нибудь значимых полководческих талантов, командующим Южным фронтом, действующим против румынской армии на «лобовом» Кишиневско-Бухарестском направлении, был назначен генерал Жуков. При этом еще неделю назад, сразу после инверсии Германии, генерала Кирпоноса на Юго-Западном фронте сменил генерал Конев, перемещенный туда с должности командующего Северо-Западным фронтом. С кондукатором Антонеску разговор намечался грубый, в стиле «двести орудий на километр фронта» и «если враг не сдается, то его уничтожают». После того, что этот деятель и его последователи натворили на временно оккупированной территории Бессарабии и Северной Буковины, другие методы воздействия на ситуацию исключались.

Правда, помимо военной диктатуры, в Румынии имелась еще и королевская семья – в первую очередь, чрезвычайно деятельная королева-мать Елена Греческая и Датская. Но это фактор в связи с отсутствием у юного короля Михая реальной власти не был принят во внимание Малинче Евксиной, тем более что эпизод с переворотом сорок четвертого года в Синей книге описывался коротко и неясно, отчего становились непонятны ни его движущие силы, ни список участвующих лиц. Если после Кишиневской и Черновицкой наступательных операций и стратегического десанта в Констанце, при угрозе окончательного разгрома румынской армии, в Бухаресте все же произойдет просоветский переворот, то товарищ Малинче получит изрядный щелчок по носу, чтобы слишком не задавалась.

Но это случится (и то необязательно) лишь некоторое время спустя, а пока в командном центре «Полярного Лиса» собрался самый разный народ. Вообще-то сход с орбиты и начало полета – процедура достаточно рутинная и не несущая в себе никакой торжественности. Занимается этим делом в основном искин Ипатий, а операторы пилотажного комплекса во главе с главным навигатором Ванессой Олиной на своих местах только присутствуют, бездействуя, если не поступает аварийных сигналов. Но в то же время на борту крейсера много гостей, для которых такое событие еще недавно считалось просто немыслимым. До запуска первого спутника о полетах в космос мечтали только отдельные энтузиасты вроде Циолковского, Королева, немца фон Брауна и американца Годдарда. Обычные же граждане, даже главы государств, о таком и помыслить не могли. Именно по этой причине Гитлер прохладно отнесся к космическим мечтаниям фон Брауна, а Сталин – скептически воспринял идеи Королева. И только потом стало понятно, что баллистические ракеты – это лишь промежуточный результат, а космические полеты – блистательная вершина развития ракет на химическом топливе.

И теперь комиссар Щукин (от советского руководства), товарищ Димитров (от Коминтерна), генерал Гудериан в ранге квалифицированного пеона (от Германии), капитан первого ранга Минору Гэнда (от Японии) и Гарри Гопкинс (от Америки) – все они застыли в напряженном ожидании чего-то чудесного, что для них может произойти только раз в жизни….

В то же время личный состав крейсера, изнываюший от безделья во время нахождения на околоземной орбите, пребывал в приподнятом, даже восторженном настроении. Угроза вечного прикола «Полярного Лиса» в окрестностях Земли миновала, и их корабль снова в деле. За перехватом «Корсара» последуют полеты на свободную каперскую охоту в заселенную эйджел часть Галактики. Только сначала желательно решить несколько проблем – в основном перепрофилировать и надежно загерметизировать тот объем корпуса, который занимают пустые ракетные шахты. В противном случае каперангу Малинину просто некуда будет складировать трофеи и размещать пленных – преимущественно высококвалифицированных специалистов эйджел. Да и вообще, ракетные шахты при отсутствии самих ракет – это крайне нерационально.

Но решению этой задачи ощутимо мешает недостаток контингента космических монтажников, а так же то, что технологический уровень земной индустрии не позволяет производить необходимых для ремонта материалов. В частности, производство металлического титана во всех странах мира ведется фактически лабораторными методами и исчисляется граммами и килограммами, в то время как необходимы десятки и сотни тысяч тонн (не только для нужд «Полярного Лиса», но и вообще с целью ускорения технологического развития). Главный инженер крейсера, серая эйджел Ауле Ра, уже передала советским металлургам описание относительно несложного электрохимического метода восстановления металлического титана из его диоксида. Этот метод не требовал каких-либо редких или дорогостоящих компонентов, был схож с электрохимическим способом получения металлического алюминия, а сырье для него, порошок диоксида титана, использующийся в качестве белого пигмента в лакокрасочной и бумажной промышленности, производится в товарных объемах еще с тысяча девятьсот восемнадцатого года.

Впрочем, несмотря на то, что над этим уже работают целые институты, для достижения конечного результата потребуется не один год, а посему в ближайшее время «Полярному Лису» придется летать без модернизаций при ограниченной вместимости. Тем более что время вышло, Ипатий получил последнее одобрение командира «Полярного Лиса» и подал мощность на планетарные приводы. Ускорение в один «же», курс к северу от плоскости эклиптики. Поехали! Сначала показалось, что ничего не произошло, ибо силовые поля приводов воздействуют на весь «Полярный Лис» в целом, включая экипаж и пассажиров, а потому ускорение корабля не ощущается людьми, присутствующими на борту. Но через несколько минут изображение Земли на экранах стало постепенно уменьшаться и отодвигаться в сторону кормы, а ее место стало занимать солнце, ибо корабль набрал скорость отрыва от земного притяжения и на какое-то время вышел на полярную околосолнечную орбиту. Поднявшись над плоскостью эклиптики, он сменит вектор разгона и ляжет на курс внутрисистемного прыжка, после которого и начнется непосредственно операция по перехвату «Корсара».

– И что, Василий-сан, космические полеты – это так просто? – по-английски спросил у каперанга Малинина Минору Гэнда.

– Да, Минору-сан, просто, – пожав плечами, ответил тот. – Но эта простота оттого, что вокруг вашей планеты пусто. Если бы это был развитый космический мир, окрестности которого буквально кишат движением: прибывают и отбывают лайнеры, а вокруг планеты по разным траекториям вращаются исследовательские станции, а также орбитальные заводы и верфи – вот тогда Ипатию пришлось бы попотеть, потому что малейшее отклонение от выделенного коридора разгона грозило бы катастрофическими последствиями. Но до этого тут еще далеко…

– О, да, я вас понял, – ответил японец, – но что-то мне подсказывает, что описанное вами состояние тесноты вокруг нашей планеты удастся достичь гораздо быстрее, чем вы думаете. И вы, русские, и мы, японцы, в случае необходимости умеем заимствовать у чужаков все лучшее и развиваться просто в стремительном темпе… К счастью, это так.

30 сентября 1941 года, 01:12 по Берлину. Воздушное пространство над германской провинцией Шлезвиг-Гольштейн.

Известие о том, что космический крейсер пришельцев покинул околоземную орбиту, привело Черчилля в невероятное возбуждение. А то как же: вдруг они ушли навсегда, бросив большевиков на произвол судьбы? И тогда можно будет поднапрячься, снова наладить связи с Америкой… И тут в логических построениях британского премьера возникал затык.

Американский Конгресс, где подавляющее преимущество имеют изоляционисты, ни за какие коврижки в мире не разрешит президенту начать войну на европейском театре военных действий. И при этом неважно, как будут звать этого президента: Рузвельт, Уоллес, Гопкинс или Трумен. Да хоть Генри Моргентау – в любом случае непосредственное вступление США в войну на стороне Великобритании исключено. Американские добровольцы, в подавляющем большинстве летчики – пожалуйста. Ленд-лиз – пожалуйста. Но американской армии, бьющейся плечом к плечу с англичанами против германского империализма и мирового большевизма, не будет никогда.

И неважно, ушли пришельцы насовсем или отлучились на короткий срок. Британия будет один на один стоять против всей континентальной Европы, захваченной противоестественным союзом германских милитаристов и русских большевиков. Германия, капитулировавшая перед Сталиным, продолжала войну с Британией и это давало Черчиллю как он сам считал, право на некоторые экстраординарные меры. Британцам казалось, что налеты люфтваффе на их города превратили Гаагские конвенции 1907 года в лист простой бумаги, ведь их 24–27 статьи прямо запрещали бомбардировки и обстрелы незащищенных городов, уничтожение культурных ценностей, а также частной собственности…

То, что сделали германцы, можно и британцам, да только год или полгода назад королевский воздушный флот, в отчаянных боях отбивающий атаки люфтваффе на Британию, был не в состоянии отплатить гуннам той же монетой, ибо не имел в строю достаточно бомбардировщиков. Поэтому с целью экономии сил британская авиация действовала исключительно в ближней зоне, атакуя тактические цели на территории, оккупированной вермахтом Франции и Голландии. Звездный час стратегических бомбардировок должен был прийти позже, в том числе и потому, что в дневных налетах устаревшие британские бомбардировщики, тихоходные и плохо защищенные, несли большие потери, а в ночное время, в условиях светомаскировки германских городов, штурманы попросту не находили свои цели. По результатам таких налетов, когда бомбы падали в чистом поле, немцы зачастую даже не могли понять, какой именно город должен был подвергнуться удару.

Но к августу сорок первого года закончилась разработка гиперболической навигационной системы Джи (GEE), позволявшей с приемлемой точностью (несколько сотен метров) определять положение самолета на расстояниях до шестисот километров от берегов Британии. Это давало возможность более эффективно наносить бомбовые удары по оккупированной части Франции, Бельгии, Голландии, западной и северо-западной Германии. Однако бомбить города на оккупированных территориях с целью устрашения Германии не имело смысла, поэтому первой целью «стратегических» бомбардировок стал город Киль. Днем двадцать девятого числа Черчилль вызвал к себе главнокомандующего королевским воздушным флотом маршала авиации Чарльза Портала, и приказал ему в следующую ночь совершить массированный налет на Киль, применив ту же тактику, что использовали люфтваффе при ударах по Лондону и другим британским городам. В первой волне – четырехмоторные машины, несущие тяжелые бомбы. Они должны «взрыхлить» городские кварталы, взрывными волнами выбить окна и двери, сорвать с крыш кровлю, вскрывая сделанные из сухого дерева балки перекрытий, а уже потом двухмоторные бомбардировщики второй волны засеют эту пашню тысячами мелких зажигательных бомб[13].

Цель при этом преследовалась самая людоедская – убить как можно больше людей: рабочих, техников, инженеров, мелких клерков их матерей, жен, детей и прочих, кто угодит под бомбовый каток. Таким образом, сэр Уинстон намеревался проверить, присутствуют ли еще пришельцы на планете Земля, а если присутствуют, то какова будет их реакция на массированные бомбежки Германии, ставшей то ли их союзником, то ли протекторатом. А еще свинье для чахохбили хотелось знать, что по этому поводу скажет милейший дядюшка Джо, который еще совсем недавно воевал с Германией не на жизнь, а насмерть. Тут, как любит выражаться милейший Вуйкозар Пекоц: «любопытство губит не только кошек», и Черчиллю еще предстояло убедиться в истинности этой крылатой фразы[14].

Бомбардировочное командование королевского воздушного флота, поскребя по сусекам, выделило для этого налета полторы сотни тяжелых четырехмоторных бомбовозов (девяносто восемь «Галифаксов» и пятьдесят три «Стирлинга») и семь сотен средних двухмоторных бомбардировщиков (пятьсот четыре «Веллингтона», восемьдесят пять «Хэмпденов», пятьдесят четыре «Манчестера» и пятьдесят шесть устаревших «Уитли»). Всего в налете должны были участвовать восемьсот пятьдесят самолетов. Истребительного прикрытия для этой армады не выделили. На восемьдесят три процента протяженности маршрут пролегал над Северным морем, и только сто последних километров бомбардировочной армаде предстояло лететь над германской провинцией Шлезвиг-Гольштейн, расположенной на отвоеванной у Дании «ножке» Ютландского полуострова.

И вроде ничего не предвещало беды… погода над целью ясная, луна зайдет за полчаса до налета, удар будет внезапным, а британские самолеты, пользующиеся радионавигационной системой Джи, получат над силами германской линии ПВО неоспоримое преимущество… Но едва ударная формация пересекла береговую линию и легла на предписанный курс, как в штабе германской «линии Каммхубера», отвечавшей за ПВО Рейха на западном направлении, неожиданно зазвонил особый «красный» телефон, установленный несколько дней назад. До всех дежурных офицеров штаба ПВО строжайшим образом было доведено, что информация, поступившая по этому телефону, абсолютно достоверна и имеет первоочередную важность.

Снявший трубку офицер люфтваффе услышал звонкий женский голос с несколько архаическим (франконским) произношением.

– Ахтунг, – сказала трубка, – говорит главный командный центр Империи, исполняющая обязанности главного тактика, тактик-лейтенант Илина Ке. В настоящий момент, согласно данным орбитальных сканеров, большая группа британских бомбардировщиков численностью в пределах до тысячи единиц, покинула воздушное пространство островного королевства и направляется в северо-восточном направлении со скоростью триста сорок километров в час. Есть предположение, что этот курс не окончательный и необходим противнику для обхода ваших основных оборонительных районов.

И в трубке раздались короткие гудки.

Северо-восточное направление – это полоса глубиной до двухсот километров, протяженностью от Бергена в Норвегии до Бремена-Гамбурга в самой Германии. И в самом деле, таким образом, через Северное море, британцы год назад уже обходили германское ПВО при бомбежках Вильгельмсхафена (тогда немецкие истребители смогли перехватить свои цели уже после того как те успели сбросить бомбы). Поэтому в штабе «линии Каммхубера» пришли к выводу, что британскому удару могут подвергнуться провинции: Шлезвиг-Гольштейн, город Гамбург (отдельная административная единица), Восточный Ганновер и Везер-Эмс. В первую очередь тревога на прожекторных, звукометрических стациях и зенитных батареях была объявлена в Гамбурге, как в самой вероятной цели британского удара. До начала налета на Киль оставалось еще около часа.

Тревога прозвучала и на одном из неприметных аэродромов в смоленской области, где в отсутствие «Полярного Лиса» базировались его истребители. Темные эйджел не особо любят топтать поверхность планет, но в данном случае ничего не поделать. Тем более что поселили пилотесс не в землянках и тем более не в палатках, а в аккуратных домиках, где раньше проживал личный состав из дальнебомбардировочного полка из дивизии генерала Голованова. Но все равно за пять минут личный состав двух эскадрилий по тревоге не поднимешь и в бой машины без осмотра серыми не выпустишь.

Илина Ке звонила в штаб линии Кухухамбера еще два раза, сообщая об изменении курса британской армады и предполагаемых объектах бомбардировки. И в это же время стало понятно, что немецким ночным истребителям лучше оставаться на земле. Бортовые радары для перехватчиков (на самом деле громоздкие устройства, которые можно установить только на тяжелые двухмоторные истребители Ме-110 и бомбардировщики Ю-88) еще находятся в стадии испытаний, а потому перехватывать цели немецкие ночные истребители могут только при лунном освещении, если оно есть. А луна-то как раз заходит и скроется за горизонтом как раз в тот момент, когда она нужна будет больше всего. Правда, у немецких офицеров некоторое время еще теплилась надежда, что в безлунную ночь, да при идеальной немецкой светомаскировке (орднунг), британцы просто не смогут найти свой город-цель. Но во время последнего звонка Илина Ке в своей прямолинейной бескомпромиссной манере расстроила офицеров германской ПВО, сообщив, что ее разведывательная сеть засекла работу нескольких передатчиков, передающих сигналы, пригодные для примитивной дальней (по местным меркам) навигации.

Луна уже села, и до удара по Килю оставалась четверть часа, и о пролете британских бомбардировщиков через береговую линию над городком Тёнинг в Шлезвиг-Гольштейне начали докладывать радарные, звукометрические и визуальные посты ВНОС. В Киле запоздало подняли тревогу. Завыли сирены, побежали к батареям знаменитых ахт-ахтов солдаты, – но все это было не более чем бессмысленная суета. Этот город имел защиту гораздо худшую, нежели Гамбург, хотя, в любом случае, чтобы сдержать удар восьми с половиной сотен бомбардировщиков, необходим район ПВО, насыщенный зенитной артиллерией до такой же плотности, как в Ленинграде, Москве или Баку. А немецкая ПВО сорок первого года даже в Берлине далеко не дотягивала до этих стандартов.

Да и зачем бы Рейху понадобилась развитая ПВО? Никто ведь не планировал, что на территорию Германии будут падать бомбы. Запланированная Гитлером война должна была стать стремительной, агрессивной и захватнической. «Ни одна бомба не упадет на Германию!» – торжествующе трубил рейхсмаршал-наркоман Герман Геринг. И поначалу все так и было. Под дарами люфтваффе пали в руины Герника, Варшава, Роттердам, Лондон, Ливерпуль. Но европейская бойня ненароком затянулась; на восток вермахту пришлось идти, не закончив дела на западе. И теперь настало время, когда уничтожающей бомбардировке подвергнется уже один из немецких городов…

Выходящие из суборбитального прыжка «белые демоны» появились в исчерченном лучами прожекторов и заляпанном зенитными разрывами небе Киля в тот момент, когда «Галифаксы» и «Стирлинги» уже раскатывали над ним ковер тяжелых фугасок. Пилот-капитан Алита Де, командовавшая обеими эскадрильями, проигнорировала тяжелые бомбовозы, как раз прорывающиеся через волны зенитного огня (никуда они не уйдут), и бросила своих «девочек» в атаку на «Веллингтоны», «Хемпдены» и «Манчестеры», только подходящие к цели. Если бы на «Полярном Лисе» сохранилось достаточно запасов управляемого вооружения, то все было бы и проще и быстрее, но увы… Биться пилотессам истребителей пришлось тем, что под рукой, то есть штатными лучевыми пушками. Впрочем, это был достаточно адекватный ответ местной авиатехнике, и в них не мог закончиться боезапас.

Стремительная атака, росчерки беспощадно точного и убийственного когерентного излучения – и «Веллингтоны» (основная ударная сила британского бомбардировочного командования), плотным стадом ползущие к обреченному городу, посыпались с небес огненными кометами. Одно-единственное прикосновение «луча смерти» – и у бомбардировщика отлетает плоскость, хвостовое оперение или в бомбоотсеке ярким бенгальским огнем вспыхивает смертоносная термитная начинка, после чего самолет, оставляя за собой шлейф дыма, яркой огненной кометой падает на землю.

Четырехфунтовая (1,8 кг) зажигательная бомба, с виду похожая на толстый неочиненный граненый карандаш. Термитная начинка дает пламя температурой две тысячи четыреста градусов, корпус бомбы из магниево-алюминиевого сплава горит ярким белым пламенем при температуре три тысячи градусов. И этот же корпус, сам по себе вспыхивающий при малейшем касании «луча смерти», наряду с хищными инстинктами темных эйджел, стал причиной такой убийственности атак «белых демонов». Одна атака, полсотни сбитых, выход на высоту, боевой разворот (частью на аэродинамике, частью на импеллерах), и обратный ход маятника смерти… И – новые объятые пламенем британские самолеты комьями огня падают с небес. Сбивать тихоходные и неуклюжие бомбардировщики, как уже известно битым «хероям люфтваффе», «белые демоны» умеют весьма неплохо.

Впрочем, для немцев там, внизу, «демоны», качающие свой маятник, уже превратились в «защитников». Британские бомбовозы, неуклюжие как стельные коровы, после третьей по счету атаки, вываливая свой смертельный груз в чистом поле западнее Киля, начали разворачиваться на обратный курс, теряя при этом всякое подобие строя. Эфир заполонили панические вопли: «Спасите нас, тут убивают!» и проклятия в адрес жирного борова и британских авиационных генералов, которые сами не летают, но посылают на смерть честных простаков Джонни. А когда творится такой хаос, да еще и в полной темноте, неизбежны опасные сближения и столкновения между самолетами… И как раз по этой бесформенной куче пришлась четвертая атака космических истребителей.

Пилот-лейтенанты в кабинах этих стремительных смертоносных машин были разъярены внезапной ночной побудкой, и к тому же перед ними стояла задача, чтобы ни один британский бомбардировщик не долетел обратно даже до побережья Северного моря, а не то что до своего аэродрома. Этим они и занимались. Не забыли они и об отбомбившихся и развернувшихся на обратный курс «Стирлингах» и «Галифаксах». Каждый из них, ориентируясь на сигналы системы Джи, летел домой сам по себе, ибо сбор в формацию в темноте был задачей, не решаемой в принципе. Несколько машин были сбиты или тяжело повреждены зенитным огнем, и их экипажи уже опускались на землю, раскачиваясь под куполами парашютов. Там, внизу, сбитых британских летчиков ждали тяжелые тумаки разъяренных немцев, затрещины от шуцманов, унизительный плен и осознание того, что их участь не настолько печальна, как у иных их приятелей, оказавшихся кремированными заживо в яростном пламени плексигласа[15], бензина и дюраля.

Но пилотам космических истребителей парашютисты были неинтересны; их целью являлись только те англичане, которые еще были в воздухе в кабинах своих самолетов и отчаянно стремились домой. Этого допускать не следовало, и поэтому атака следовала за атакой, пока последний объятый пламенем бомбардировщик не упал в черные воды Северного моря. Задачу не пропустить британцев обратно до береговой черты решить не удалось: слишком много было самолетов и слишком широко они расползлись по ночному небу. Из-за этого в конце боя вместо массированных атак плотных групповых целей приходилось отлавливать и уничтожать каждый британский бомбардировщик по одному. Впрочем, те британские пилоты, штурманы и стрелки, которым все же удалось выброситься на парашютах над морской гладью, вряд ли сумеют дожить до рассвета и плена, и через некоторое время их закоченевшие тела в оранжевых спасжилетах будут выброшены волнами на берег или запутаются в рыбацких сетях.

Но любая работа рано или поздно заканчивается. Пилот-лейтенанты космических истребителей, убедившись, что больше никто никуда не летит, по одной и парами ушли в суборбитальный прыжок, чтобы уже через четверть часа вернуться в свои постели досматривать прерванные сны. В городе Киле пожарные тушили немногочисленные (ибо возникли случайно) пожары и начинали разбор завалов. Полицейские и медики считали погибших и раненых, а на английских аэродромах в пустом эфире продолжали взывать радиостанции в тщетной надежде выйти на связь хоть с одним экипажем… но эфир был глух и нем.

30 сентября 1941 года, утро. Германия, Шлезвиг-Гольштейн, Киль и его окрестности.

Разбуженный среди ночи известием о ночной бомбежке Киля англичанами, диктатор Гальдер приказал подготовить самолет и при первых признаках рассвета вместе с обоими имперскими комиссарами вылетел к месту происшествия. За то время (час и десять минут), пока «тетушка Ю», по недоразумению выполнявшая роль «борта № 1», шкандыбала от Берлина до Киля, рассвет окончательно вступил в свои права, давая возможность с высоты полутора километров видеть, что город в целом отделался легким испугом.

Разрушения оказались значительными, но основная ярость удара пришлась на жилые кварталы, не задев ни железнодорожный вокзал, ни портовые сооружения, ни входящие шлюзы Кильского канала. Зато к западу о города, особенно на участке протяженностью в двадцать пять километров от Киля до городка Рендсбург, поля и леса были усыпаны обломками сбитых самолетов, а также испещрены проплешинами пожарищ, вызванных рассыпанными где попало зажигательными бомбами. Кое-где еще тлели трава и кусты, отчего по ветру тянулись длинные шлейфы белого дыма. Апокалиптическое зрелище.

Гальдер понял, что если бы это полуслепое воздушное чудовище все-таки дотянуло до Киля, то жертвы и разрушения исчислялись бы не сотнями, а десятками тысяч немецких жизней. И за то, что этого не произошло, он должен благодарить имперские истребители, которые, судя по всему, целиком уничтожили атаковавшую Киль британскую воздушную армаду. Тогда, две недели назад, подписывая Соглашение о Присоединении, он лишь надеялся избежать для Германии полного уничтожения, а получается, купил для нее билет в будущее. Одно дело – слышать, что имперцы всегда и при любых обстоятельствах исполняют подписанные ими соглашения, и совсем другое – убедиться в этом на личном опыте. Да и никто не мог предположить, что англичане решатся на массированный налет на территорию, которую Империя объявила своим протекторатом, да еще так быстро – на вторую ночь после отлета космического крейсера.

Уже на земле, после того как «тетушка Ю» приземлилась на военном аэродроме Хольтенау, по совместительству служившим Килю гражданским аэропортом, перед Гальдером выстроили два десятка грязных, испуганных и изрядно побитых британских летчиков – то есть всех тех, кого к настоящему моменту удалось поймать и в более-менее целом виде привезти на аэродром.

С интересом разглядывающему выстроенных перед ними англичан, Гальдер, обращаясь к Вильгельму Пику, сказал:

– Главная цель лаймиз во время этого налета заключалась в том, чтобы убить как можно больше ваших камрадов, немецких рабочих, их жен и даже детей…

Его собеседник оторвался от созерцания лиц пленных и с тяжеловесной иронией ответил:

– Ваши, то есть наши военные, дорогой Франц, ничуть не лучше. Вы, так же как и британский Джон Буль, ради решения своих сиюминутных задач были готовы миллионами истреблять русское, английское, югославское и голландское мирное население. И только поднесенный под нос тяжелый кулак отвратил вас от этого занятия. Зато Империя, когда ведет свои войны, рассчитывает не на уничтожение противника, а на принуждение его к капитуляции и дальнейшей ассимиляции. Наверняка Черчилль, узнав, что крейсер Империи покинул окрестности нашей планеты, вообразил, что строгий учитель ушел, и теперь ему можно творить все что вздумается… Думаю, что в ближайшие дни и даже часы ему разъяснят, насколько ошибочной была такая точка зрения. Но я вас умоляю: не надо самодеятельности с направлением всех наших уцелевших бомбардировщиков против какого-либо британского города! Империя в равной степени не одобрит убийств британского мирного населения – точно так же, как она не одобряла убийства русских или немцев. В галактической войне, которую они собрались вести, им понадобится каждый солдат, офицер, рабочий, инженер, крестьянин и агроном. Каждый, говорю я вам! А сейчас давайте поедем и посмотрим город. Ведь мы, имперские комиссары, такие вещи должны видеть собственными глазами.

30 сентября 1941 года. Полдень. Лондон. Бункер премьер-министра Англии.

Премьер-министр Уинстон Черчилль.

В полдень тридцатого числа, когда стало ясно, что рейд британских бомбардировщиков на Киль обернулся эпическим провалом, в кабинет к премьер-министру Великобритании Уинстону Черчиллю с совместным визитом заявились трое.

Первым вошел заместитель Черчилля от лейбористов в коалиционном правительстве Климент Эттли. Весьма уважаемый господин левоцентристских убеждений, он обещал британскому народу социализм[16] с человеческим, то есть демократическим лицом. В свое время он, в пику официальному политическому курсу, посетил республиканскую Испанию, где побывал в батальоне британских добровольцев-интернационалистов. При этом первая рота этого батальона носила имя «Климент Эттли». Для этого политика был вполне приемлем пропагандируемый Империей монархический социализм и дико раздражало упрямство «старшего» партнера, и после смещения Гитлера не желающего идти на переговоры. Тем более странно это было на фоне того, что люфтваффе уже две недели не проявляло активности в воздушном пространстве Британских островов. В английском небе не появлялись даже высотные разведчики. И тут – этот дурацкий рейд на Киль, приведший к ничтожным, с военной точки зрения, потерям у немцев и сокрушительному стратегическому разгрому британского бомбардировочного командования. Ни один самолет, за исключением тех, что еще до бомбежки легли на обратный курс из-за технических отказов, не вернулся на свой аэродром.

Следом за Климентом Эттли в кабинет вошел министр иностранных дел Великобритании Энтони Иден, заместитель и помощник Черчилля в качестве лидера консервативной партии. В свое время этот молодой и перспективный политик ушел в отставку в знак протеста против участия Великобритании в Мюнхенском сговоре и вернулся к делам только после фактического начала второй мировой войны. При этом его положение как министра иностранных дел было несколько сомнительным, поскольку властный и дьявольски работоспособный Черчилль предпочитал самостоятельно проводить самые важные переговоры с такими странами как СССР и США, от позиции которых зависела участь мира. На долю министерства иностранных дел приходились партнеры глубоко второстепенного толка – вроде «Сражающейся Франции» генерала де Голля, самозваного польского правительства в изгнании генерала Сикорского, чехословацкого правительства в изгнании президента Бенеша, и прочих более-менее крупных политических карликов. Так что Энтони Иден был отодвинут и от проведения британско-имперских переговоров, пока существовавших только в виде предложений, переданных советским наркомом иностранных дел Молотовым британскому послу Крипсу. О содержании этих предложений Энтони Иден знал, а повлиять на их судьбу никак не мог.

Последним вошел маршал авиации Чарльз Портал, начальник штаба королевского воздушного флота и фактически главнокомандующий всей британской авиацией. Именно главком КВВС[17] начал ожидаемо неприятный разговор.

Глядя прямо в глаза премьеру, он сказал:

– Рейд на Киль, совершенный по вашему настоянию, привел к катастрофическим потерям для нашего бомбардировочного командования. Черт с ними, с потерянными самолетами, по большей части это была устаревшая дрянь, которую наши заводы возместят за несколько месяцев новейшими машинами – но потеряно более восьми сотен экипажей с боевым опытом! А эту потерю так быстро возместить не удастся. А все из-за того, что в дело вмешались истребители пришельцев. Несмотря на то, что космический крейсер улетел по каким-то своим делам, он оставил на наземных аэродромах в Большевистской России боевую мощь, достаточную для того, чтобы удерживать ситуацию под своим контролем. И если на нашу возню с гуннами на французском побережье они не обращали внимания, то воздушный рейд на крупный немецкий город вызвал у них яростный и недвусмысленный ответ. Вы же это хотели выяснить, сэр Уинстон, когда посылали наши бомбардировщики в это самоубийственный рейд?

Энтони Иден мрачно произнес:

– Из нашего посольства в Москве только что сообщили, что посол Криппс был вызван в большевистский наркомат иностранных дел, где лично Молотов вручил ему ноту от лица имперского правительства…

– Постойте, сэр Энтони… – ошарашенно вымолвил Черчилль, – а какое отношение господин Молотов имеет к так называемой Галактической Империи и ее правительству?

Министр иностранных дел ответил:

– Насколько нам известно, Большевистская Россия является первой и наиболее важной из составных частей Империи, и некоторые ее функционеры исполняют похожие обязанности и в имперском правительстве. Господин Сталин совмещает должности Верховного Главнокомандующего и в большевистской России, и в Империи, а господин Молотов трудится двойным министром иностранных дел.

– В таком случае, – хмыкнул Черчилль, – я подозреваю, что этой нотой господин Сталин объявил нам войну от лица Империи…

Энтони Иден отрицательно покачал головой.

– Отнюдь нет, – сказал он, – поскольку наш налет привел к большим потерям для Великобритании, чем для немецкого мирного населения, господин Сталин и его верный клеврет господин Молотов делают нам последнее предупреждение. Если наши военно-воздушные силы повторят попытки террористических нападений на города, – неважно, где они будут находиться: на территории самой Германии или же в оккупированных ею странах, – то в самой Великобритании начнутся точечные акции возмездия, устраняющие политиков и финансистов, являющихся противниками присоединения Великобритании к Империи.

– Это исключено! – каркнул главком КВВС, – наши летчики просто не поднимут в воздух свои самолеты, чтобы направить их вглубь европейского континента! Биться с гуннами над нашей территорией или над Каналом – всегда пожалуйста, но полет туда, где мы можем столкнуться с истребителями пришельцев, исключен.

– И вообще, – продолжил Энтони Иден, – чем дольше мы будем упрямиться, отказываясь от предложенного нам Присоединения, тем интенсивнее будут такие удары. Пришельцы заявляют, что они не воюют ни с народом Великобритании, ни даже с ее аристократией и крупной буржуазией, а только с теми политическими кругами, которые в своем слепом упрямстве не желают добра собственной стране. А вот это уже про вас, сэр Уинстон…

Климент Эттли сказал:

– Лейбористская партия требует немедленного проведения очередных парламентских выборов, чтобы этот жизненно важный вопрос могли решать политики, облеченные доверием избирателей. Гитлер в плену, нацистская империя повержена, евреи и другие национальные меньшинства отныне не преследуются на территории Германии, и нам больше нет причин поддерживать состояние войны с этой страной. В определенных кругах сложилось мнение, что вы специально тянете с заключением мира и началом переговоров о Присоединении – чтобы как можно дольше удержаться у руля власти.

– Нет, джентльмены, – сказал Черчилль, обводя взглядом присутствующих, – о капитуляции перед кем бы то ни было не может быть и речи. Как я уже говорил, мы пойдем до конца, мы будем защищать наш Остров, какова бы ни была цена, мы будем драться на пляжах, на побережьях, в полях и на улицах, мы будем биться на холмах, мы никогда не сдадимся ни перед одним из врагов! Мы не можем допустить, чтобы какие-либо инопланетные чудовища могли решать, как должен жить и во что верить наш гордый и стойкий британский народ!

– Сэр Уинстон, не забывайте, что вы не на парламентской трибуне, а перед людьми, которые хорошо знают ваш характер, – устало заметил Энтони Иден. – Нам прекрасно известно, что уж если вы решили проявить упрямство, то любой осел рядом с вами покажется милым и покладистым существом. Год назад, когда по ту сторону Ла-Манша стояла армия Гитлера, нам угрожало вторжение людей, помешанных на идее своего расового превосходства. Захватив наш Остров, они тут же принялись бы делить британцев на чистых, с их расовой точки зрения, и остальных, которых не ждало бы ничего хорошего. Еще некоторое время назад я был склонен соглашаться с вашей позицией о грозящих нам чудовищах, но теперь, зная, что происходит в Германии, думаю, что Империя – это совсем другое дело, нежели Гитлер, с которым стоило воевать насмерть. Для пришельцев из космоса нет рас, наций и классов, она смотрит только на то, способен человек нести службу и хранить верность их императору или же нет…

– Нет, нет и нет! – воскликнул Черчилль, – я же вам всем уже говорил: для нас нет и не может быть капитуляции и присоединения! Мы будем сражаться насмерть на нашей земле, и пусть их империя придет и возьмет ее через наши трупы.

– Вы так ничего и не поняли… – сказал Климент Эттли, сурово глянув на премьер-министра, – никто не будет воевать с британской армией и королевским военно-морским флотом. Просто нас чужими руками приведут на грань отчаяния, и, когда большинство уже будет согласно на все, нам предъявят ультиматум, и с этого момента оставшихся высокопоставленных противников Присоединения примутся убивать по одному. Им нужны наши поля и холмы, заводы, порты, морские суда, а также люди: рабочие, инженеры, врачи и учителя, но им совсем не обязательны политические упрямцы вроде вас. – Он сделал небольшую паузу, и, делая упор на каждом слове, добавил: – Если вы, сэр Уинстон, отказываетесь от всеобщих выборов, то должен вам сообщить, что лейбористская партия выходит из коалиции с консервативной партией и переходит в оппозицию к вашему кабинету. Наша партия считает, что социальная программа, которую Империя внедряет в Германии, наилучшим образом подходит и к чаяниям британского народа, и с этой позицией мы готовы пойти на всеобщие выборы.

– Не знаю, как насчет социальной программы, – сказал Энтони Иден, – но я убежден, что, продолжая упрямиться, вы совершаете серьезную ошибку. Поэтому не считаю возможным оставаться в составе вашего кабинета, сэр Уинстон, и прошу принять мою отставку[18]. И, да – русским уже известно, что вы приказали мистеру Мэнзису проработать план устранения милейшего дядюшки Джо. Так что, когда Империя выйдет на тропу войны и начнет бушевать, мне хочется быть от вас подальше.

Черчилль впился взглядом в главкома КВВС, с трудом скрывая свое отчаяние. Тот откашлялся и, не глядя на премьера, сказал:

– Как военный человек я не подам в отставку в тот момент, когда Британии угрожает опасность. Но знайте, что британские летчики не хотят воевать против Империи. Войны в стиле «конквистадоры против голозадых индейцев» – не для нас. У противника подавляющее техническое превосходство, и все, что мы можем предпринять, ни на йоту не изменит их намерений. И преодолеть это превосходство не в наших силах. А сейчас разрешите откланяться, мне нечего больше сказать вам.

С этими словами маршал авиации покинул кабинета премьер-министра, а вслед за ним вышли Энтони Иден и Климент Эттли. При этом сэр Уинстон был уверен, что все трое – может, по отдельности, а может, и скопом – покинув его подземную резиденцию, направятся на аудиенцию к королю Георгу Шестому, чтобы объяснить тому мотивы своих поступков. Да и у самого британского премьера при мысли о том, с кем или с чем он связался, по толстому загривку пробегали мурашки, похожие на хорошо откормленных мышат.

02 октября 1941 года. утро мск. Где-то над плоскостью эклиптики в районе пояса астероидов. разведывательно-ударный крейсер «Полярный Лис».

Совершив внутрисистемный прыжок, покрывший две с половиной астрономические единицы, первый навигатор Визал Ала заложила изящный разворот в сто восемьдесят градусов, перевела планетарные приводы корабля в режим торможения и передала управление на пульт старшему навигатору Марине Алексиной. Теперь следовало погасить вектор ухода из солнечной системы и лечь на курс перехвата «Корсара», пролетающего через этот сектор пространства. По меркам доимперских эйджел, «Полярный Лис» обладал непревзойденной маневренностью, и, хоть и имел возможность тормозить не меняя ориентации (так же, как человек может ходить спиной вперед), навигаторам было комфортнее положение, когда ориентация корабля в целом совпадает с вектором тяги. Подсознательная ориентация в пространстве («верх-низ», «вперед-назад» и «вправо-влево») никуда не делись даже у темных эйджел.

В то время как навигаторы передавали друг другу вахту, в ГКЦ (главном командном центре) главный сигнальщик тарданец Гор Видм сканировал пространство с целью определения точного местоположения «Корсара», а главный инженер серая эйджел Ауле Ра выводила системы активной маскировки на максимальную мощность. На «Корсаре» наверняка засекли гравитационный всплеск от вышедшего из прыжка корабля, – главное, чтобы там не смогли обнаружить большего. По понятиям доимперских эйджел, прыжок так глубоко внутри планетной системы невозможен в принципе, а потому нет тут никого… Госпожа матрона Синих Огней, вашему Кораблю просто почудилось или же это была естественная природная флуктуация…

– Вот он, – наконец сказал Гор Видм, выводя на большой экран результаты сканирования, – по типу и мощности планетарных приводов и общей массе это точно «Корсар», но в какой-то неклассической модификации. Видимый силуэт существенно отличается от базового образца.

С этими словами он вывел на экран расплывчатое изображение, отдаленно напоминающее беременный гвоздь.

И тут, вытирая после душа полотенцем длинные волосы цвета благородной меди, в ГКЦ вошла первый навигатор Визал Ала во всем своем темноэйджеловском великолепии.

– Это навесной грузовой отсек, – приглядевшись к изображению, сказала она. – Скорее всего, их матрона решила поиметь с этого рейса максимальный гешефт и собралась перевозить наловленных пеонов в состоянии глубокой заморозки. В состоянии «мороженого мяса» в этот отсек можно напихать от пятидесяти до ста тысяч особей. Это не похоже на частное хищение с последующей разборкой украденных пеонов на управляющие элементы, скорее, этот «Корсар» пытаются использовать в качестве колонизационного транспорта при основании новой колонии со смешанным хуманс-эйджеловским населением. В таком случае на его борту наверняка присутствует клан светлых, получивший лицензию на основание такой колонии.

– Наша прежняя Галактическая Империя не обладала информацией о существовании планеты, заселенной хумансами в канун ее основания, – строго сказал каперанг Малинин.

– Это неважно, – отмахнулась от этого аргумента первый навигатор, – прежняя Империя знала лишь небольшую часть галактического рукава, населенную кланами эйджел, и искомая планета могла располагаться где-то в еще не исследованной нашими кораблями области пространства. Сообщество эйджел довольно фрагментарно, и даже матроны крупнейших кланов сами по большей части не ведают того, что лежит за пределами их непосредственных интересов.

– Возможно, вы и правы… – с некоторым сомнением в голосе произнес командир «Полярного Лиса», – но я хотел бы знать, что по этому поводу может сказать искин Ипатий, ведь в его память переписали всю неоримскую информацию, доступную искину «Несокрушимого» Кандиду.

Искин Ипатий, голограмма которого неизменно присутствовала в ГКЦ, сказал:

– Неоримской империи было известно более двух десятков похожих на Латину новейших хуманс-эйджеловских колонизатов, хаотически разбросанных вне зоны первоначального расселения хумансов. Население на таких «новых» планетах было менее многочисленным, чем на старых колонизатах, а связи местных хумансов с управляющими кланами эйджел – более глубокими. Тоже своего рода симбиоз, но на более примитивном уровне, чем в Империи. Обычно для совместного заселения выбирались теплолюбивые разновидности хумансов, способные без особого дискомфорта переносить приятный эйджел влажный и жаркий субтропический климат, а также отсутствие климатических сезонов. Но я бы не стал напрямую сопоставлять неоримскую информацию искина Кандида и ту реальность, что дана нам в ощущениях…

– Спасибо, Ипатий, – произнес каперанг Малинин, на полуслове заткнув фонтан красноречия искина, – вся прочая информация и в самом деле не представляет для нас особого интереса. Как я понимаю, к Старой Земле этот «Корсар» летит без груза, поэтому информация о конечной цели его маршрута в настоящий момент не имеет для нас ни малейшего значения. В надлежащее время мы в любом случае ее получим, допросив матрону клана Синих Огней, а также матрону клана светлых эйджел, заказавшую это рейд. А также выясним, где именно эйджел собирались наловить такую прорву пеонов или же у кого они их собирались купить. Это, как говорится, уже отдельная песня. А сейчас я приказываю службе главного навигатора рассчитать траекторию перехвата и доложить об ожидаемом времени сближения.

Главный навигатор Ванесса Олина на своем рабочем месте запустила процедуру расчетов и через некоторое время сказала:

– Курс на перехват рассчитан, товарищ командир, ожидание времени сближения до дистанции визуального опознания составляет тридцать два часа.

– Исполняйте, – кивнул каперанг Малинин и собрался уже покинуть главный командный центр.

Тут бы все и закончилось, если бы не Георгий Димитров.

– Товарищ Малинин, а что случится с экипажем чужого корабля после того как вы возьмете его на абордаж? – спросил он.

Каперанг Малинин повернулся к гостям, стоящим чуть на отшибе, чтобы не мешать работе команды, и, пожав плечами, ответил:

– Ничего особенного, товарищ Димитров. Как мы вам уже говорили, все будет проделано в рамках обычаев войны самих эйджел. Сначала матроны захваченных нами кланов признают свое поражение и отдадут себя и свою родню на милость победителей, то есть на нашу милость. Ибо у них так принято. У нас, у людей, такое действие называется безоговорочной капитуляцией. После того как капитулировавшие матроны впадут в пучину отчаяния, мы предложим им выбор между милостью и немилостью, жизнью и смертью, вступлением в наш клан, то есть Империю, или тотальным уничтожением всей их родни. За двести двадцать лет существования империи еще ни одна побежденная матрона не выбрала смерть для себя и своей родни. Надежнее всего соблюдают клятвы верности темные эйджел, которые никогда не меняют своих решений, а вот за светлыми нужен глаз да глаз, хотя и они не склонны нарушать подписанные соглашения.

– Да, – с некоторым самодовольством подтвердила первый навигатор Визал Ала, – мы, темные эйджел, такие. Верность клятве для нас превыше всего, по крайней мере, пока ей верна противоположная сторона. Не то что у некоторых хумансов, которые берут свое слово обратно с такой же легкостью, с какой дают. Зато у нас слишком силен родственный инстинкт, поэтому обычно дикие эйджел, – неважно, темные или светлые, – не щадят членов побежденного клана, а подвергают уничтожению. Например, выращивают в них Корабли…

– Постойте, уважаемая… – спросил Минору Гэнда, округляя свои узкие глаза, – поясните, что значит «выращивают корабли»? Неужели ваши, то есть их, корабли – живые?!

– Ну, как вам сказать, Минору-сан… – вместо Визал Ала ответил командир «Полярного Лиса», – доимперские эйджел, да и имперские тоже, не сильны в автоматике и интеллектронике, зато прекрасно умеют совмещать живое и неживое. Для простых механизмов в качестве управляющего элемента обычно используется вживленный в него человеческий мозг, а для кораблей подходит только мозг таких же эйджел, специально подготовленный к этой работе еще на эмбриональной стадии. Беременность при этом длится вдвое дольше, вес плода, на девяносто процентов представляющего собой мозговую ткань, составляет двенадцать-пятнадцать килограмм, роды проходят методом кесарева сечения в невесомости, мать, от которой остается только пустая оболочка, погибает в ста процентах случаев. Корабль, за которым мы гонимся, тоже, скорее всего, живой, по-другому темные эйджел просто не умеют.

– Господи! Какая мерзость! – в сердцах воскликнул Гарри Гопкинс, встряхивая головой: на лице его отчетливо читались ужас и отвращение. – И как вы это только терпите?!

– Мы это никак не терпим, мистер Гопкинс, – пожал плечами каперанг Малинин, – в Империи подобные операции запрещены, а за всеми Кораблями признаются права свободной личности. И неважно, что это чья-то собственность на миллионы ваших долларов. При условии верной службы Империя выплатит клану, утратившему свой Корабль, денежную компенсацию. Но по большей части обходится без этого. Корабль как свободную личность специальным обрядом принимают в клан, который он в себе несет, после чего он перестает быть имуществом, а становится одной из сестер клана. Как правило, это устраивает всех, ибо быть членом клана – главная цель любой эйджел.

– Все верно, – подтвердила Визал Ала, – спросите хоть у Ауле Ра. До Империи серые эйджел находились вне кланов и оттого были бесправны, зато теперь они – наши любимые сестры, ибо наши корабли стали крупнее, мощнее, и они тем более нуждаются в хорошем уходе. Тут, в пустоте, так: кто не заботится о своем корабле, тот долго не проживет, а мы, эйджел хотим жить долго. Среди нас нередки особи, оставившие позади рубеж в пять сотен ваших лет…

– Так и есть, – подтвердил каперанг Малинин, – но нам, обыкновенным людям, совершенно не стоит комплексовать по поводу своей короткой жизни. Долгоживущие и умнейшие в обычном смысле эйджел напрочь лишены творческих способностей, а следовательно, не могут прождать из свой среды гениев. Общество, состоящее из нескольких рас, в котором каждый занимается свойственным только ему делом, гораздо более эффективно и конкурентоспособно, чем общество кланов эйджел или общество, целиком состоящее обыкновенных людей. Товарищ Димитров, я вижу, у вас есть какие-то возражения или сомнения?

– Сомнения есть, – ответил Димитров, хмурясь, – но позвольте пока оставить их при себе. Уж очень ваша Империя, гм… своеобразная, не влезающая ни в один привычный шаблон. С одной стороны, вы поступаете точно так, как следует поступать настоящим коммунистам, а с другой стороны, в вашей Империи царит махровый капитализм и даже феодализм. – Его глаза сурово сверкнули. – Товарищ Сталин направил меня сюда для того, чтобы я внимательно рассмотрел ваше общество изнутри, и я пока не понимаю, что принесло нам ваше явление: возможность построить настоящий коммунизм или соблазн, навсегда сбивающий нашу партию с истинного пути.

– Ваш «настоящий коммунизм» неприемлем для большей половины мира! – процедил Гарри Гопкинс, оделив Димитрова неприязненным взглядом. – Существование частной собственности является краеугольным камнем американского общества…

– Тихо! – веско произнес каперанг Малинин, переводя строгий взгляд с одного на другого, – а то сейчас здесь начнется бесконечный спор вроде религиозного диспута, выясняющего, сколько ангелов умещается на острие иглы. Капитализм, военный феодализм и коммунизм – с нашей точки зрения, не больше чем религиозные течения, за которые насмерть бьются их адепты. На самом деле путь истины лежит посреди этих крайностей, ибо в высокоразвитом государстве не должно быть такого социального расслоения, какое присутствует в вашей Америке, уважаемый мистер Гопкинс. Американское общество тоже стремится к справедливости, только воспринимает ее несколько иначе, чем русское, германское или японское. И в то же время, товарищ Димитров, государство не должно заботиться о производстве ночных горшков и нижнего белья. И получается это у него плохо, и люди будут недовольны тем, что постоянно не хватает самых нужных вещей… И вообще, постарайтесь отрешиться от догм и поговорите на эти темы с товарищем Малинче Евксиной и Ипатием, а мы с вами встретимся здесь же через тридцать часов. А сейчас я желаю вам всего наилучшего.

С этими словами командир «Полярного лиса» развернулся и вышел из главного командного центра, а вслед за ним, поодиночке, потянулись остальные, за исключением членов команды, несущих навигационную вахту.

Тогда же и в том же планетарном секторе пространства, корабль клана Синие Огни.

Госпожа Сабейл мысленно разговаривала с Кораблем, положив руку на сферу обеспечения.

Корабль по имени Токан, выращенная из эмбриона темной эйджел, была принята в клан Синих Огней Большим Обрядом и считалась такой же родней, как и дочери, сестры и тетушки матроны. Госпожа Сабейл была умнее большинства других матрон, как темных, так и светлых кланов, и считала, что полная лояльность Корабля стоит этого не столь уж обременительного ритуала. Матрона клана Синих Огней для улучшения его благосостояния не гнушалась самыми скользкими с этической точки зрения заказами (вроде полетов за живым товаром в Запретную Зону) и имела деловые связи с воинствующими кланами, помимо прочего промышляющими откровенным пиратством. Поэтому Корабль, истово верный интересам ее клана, являлся для нее не излишней роскошью, а прямой необходимостью. Токан даже могла иметь личного аватара – чипированную еще в младенческом возрасте полусибху-полухуманса по имени Тюнэ, которая была ее глазами, ушами и языком за пределами собственного корпуса. Лучшим аватаром могла быть только чипированная темная эйджел, но в клане Синих Огней не было сестер с пустым от мыслей разумом. А это необходимое условие для того, чтобы подвергнуть подобной операции члена собственного клана.

И теперь Токан сама позвала к себе матрону по делу первостепенной важности.

– Госпожа, – мысленно сказал она, – я услышала поблизости гравитационный всплеск, словно еще один Корабль вышел из прыжка, а потом ощутила на себе чье-то пристальное влияние, будто на меня кто-то смотрит с недобрым интересом…

– Ерунда, моя девочка! – отмахнулась было Сабейл, – ни один корабль эйджел не способен завершить прыжок так глубоко в гравитационном поле звезды и не рассыпаться при этом на атомы…

– Но, госпожа… гравитационный всплеск был – вы можете проверить это по контрольной аппаратуре! – ответила Токан. – Я от него чуть не оглохла. И чужой Корабль после прыжка не рассыпался в пыль: хоть его нет на сканерах, я чувствую, как он на меня смотрит.

Матрона проверила записи аппаратуры, необходимой для контроля Кораблей с не столь высокой лояльностью как у Токан. И точно – гравитационный всплеск, а также вектор выхода из прыжка и предполагаемая масса чужого корабля были зафиксированы записями и однозначно говорили о том, что этот корабль не разрушился, иначе всплеск от выхода имел бы совсем другой спектр. И больше – ничего, будто сразу после завершения перехода чужак тихо растворился в пространстве… А вот это уже вызывало на коже матроны морозное ощущение, точно ее бросили в криогенную камеру без предварительной подготовки.

Она была далеко не молода: по земным меркам, госпоже Сабейл стукнуло триста сорок три года; и все это время она провела в космосе – сначала как Старшая Дочь своей матери, госпожи Ибейл, а потом, когда клан приобрел Токан и разделился, уже как самостоятельная матрона. А еще вскоре после разделения клана ей удалось родить сына, что было невероятной удачей. И после того как самец, заочно получивший имя Утайл Саб, достиг половозрелых кондиций и был погружен в сохраняющий сон, клан Синих Огней мог считать себя обеспеченным на многие циклы вперед… Но жадность (которую сама госпожа Сабейл называла предусмотрительностью) погнала ее в этот рейд вглубь запретной зоны к трижды запретной планете-прародительнице.

Клан светлых эйджел Морской Бриз не столь давно получил от Совета Кланов лицензию на терраформирование землеподобной планеты и создание там совместного эйджел-хумансовского колонизата. Составляя проект, молодая матрона клана госпожа Тенал первоначально планировала приобрести необходимое ей количество молодых и пригодных для размножения хумансов у кланов планеты Латина, но затраты на терраформирование вышли за первоначально рассчитанный бюджет. Из-за дефицита средств госпожа Тенал даже распорядилась прервать процесс спрямления планетарной оси, которая осталась наклоненной на пять градусов к плоскости планетарной орбиты.

Чтобы сэкономить и не начать по дешевке распродавать доли на еще не заселенной планете, Тенал и заказала этот рейд к планете-прародительнице, который должен был обойтись ее клану в круглую сумму (не идущую, впрочем, ни в какое сравнение с ценой лицензионных закупок). Кроме всего прочего, хумансы, имеющие такое (нелегальное) происхождение, отличались более качественной генетикой и наилучшим образом подходили для заселения свежетерраформированной планеты. Разными способами (через Посредников) Заказчик всегда находит своего Исполнителя, – вот и госпожа Тенал встретилась на одной из орбитальных станций с госпожой Сабейл. Посредники получили свою мзду и отвалили в сторону, а матроны приступили к переговорам. Проблемой, которая требовала особого урегулирования, было желание госпожи Тенал взять с собой в рейд наемную хумансовскую банду[19], в составе которой имелись двести рядовых, восемь сержантов, капеллан и три офицера. Один из этих офицеров, барон Адалхард фон Вигман, в чине главаря (капитана[20]) возглавлял все подразделение.

Госпожа Сабейл не собиралась пускать на борт Корабля Синих Огней такое количество вооруженных самцов-хумансов, а госпожа Тенал не видела возможности обойтись без своей банды в процессе отлова пеонов. Конкретного представления о том, что нужно будет делать на месте, у нее не было; планирование велось в стиле незабвенного Наполеона Бонапарта: «Главное – ввязаться в бой, а там будет видно». Имелась смутная информация о том, что планета-прародительница в последнее время впала в так любимый хумансами период внутрипланетных войн, что должно было облегчить процесс отлова пеонов. Но кроме этого, ничего известно не было.

В итоге договорились, что все тяжелое вооружение банда сдаст под замок в специальное помещение, а если возникнут какие-либо бытовые неурядицы, их возьмутся разрешать двенадцать боевых хуман-горхских гибридов внутренней самообороны, непосредственно управляемых Токан. А с такой стражей не решится бушевать ни один хумансовский самец, даже самый сильный и дерзкий. Если же корабль Синих Огней подвергнется нападению, то банда барона Адалхарда фон Вигмана будет защищать Токан – так же, как и любое имущество госпожи Тенал.

Договорившись, матроны принесли друг другу соответствующие клятвы – и рейд к планете прародительнице перешел в разряд решенных вопросов.

Теперь же матрону Синих Огней терзали смутные сомнения. Легенды (а точнее, слухи) о Страже Древних, охраняющем планету-прародительницу, широко расползлись по просторам космоса, и по прошествии ста тысяч лет едва ли представлялось возможным разобраться, что в них правда, а что – прямая ложь, домысел или непреднамеренный вымысел. Быть может, зря она пожадничала и согласилась на эту рискованную авантюру… Темные эйджел редко испытывают страх, но тут присутствовало нечто такое, отчего госпоже Сабейл становилось не по себе. Масса корабля, совершившего невозможный для эйджел внутрисистемный прыжок, в два-три раза превышала массу дальнего рейдера темных эйджел «Длинный Меч», а его умение маскироваться превосходило все мыслимые возможности. И если бы не чувствительный психосканер Токан, улавливающий обращенное на нее внимание, то можно было подумать, что, выйдя из прыжка, чужак удалился прочь, следуя по прежней траектории.

– Токан, – обратилась матрона к Кораблю, – а ты можешь определить, кто на тебя смотрит?

– Сложно сказать, – мысленно ответила та, – они слишком далеко, но мне кажется, что все они разные и среди них есть хумансы и эйджел, а еще одно непонятное существо, холодное как межзвездный мрак. По крайней мере, я его ощущаю именно так… Если это чужое внимание со временем не ослабнет, а будет только усиливаться, то всех нас, моя госпожа, ждут нелегкие времена. В отличие от чужака, уйти отсюда в прыжок мы не сумеем, а значит, не сможем воспрепятствовать, если чужой Корабль захочет познакомиться с нами поближе.

– Мы будем драться, защищая нашу жизнь и честь! – патетически подумала госпожа Сабейл.

– Как мы сможем драться, если даже не видим врага? – возразила ей Токан. – Все наше оружие точное, с узким конусом действия, и бессмысленно пытаться тыкать им в пустоту, пытаясь угадать, с какой стороны притаился чужак. И даже я могу почувствовать наличие обращенного в нашу сторону внимания, но по нему мне не дано определить направление на чужой Корабль, а расстояние ощущается как «далеко, близко, очень близко»…

– В таком случае, – подумала матрона Синих Огней, – если опасность станет неотвратимо-очевидной, я соберу Совет Клана, чтобы решить, не стоит ли нам уйти к Великому Духу, взорвав наш Корабль и не давшись чужаку живыми. Если там, в рубке управления, рядом с обычными темными эйджел стоят хумансы, то неизвестно, какую мерзость способно выдумать это подлое племя ради того, чтобы поглумиться над своими благодетелями эйджел. А еще меня пугает то существо – холодное, как глубокий космос… Возможно, это и есть тот самый Страж Древних из легенд, который на самом деле Существо, а не Корабль. Тогда становятся вполне объяснимы и смешанная команда на борту чужака (ибо Стражу должно быть все равно, с кем он имеет дело), и то настырное внимание, которое он уделяет нашему клану.

Погладив рукой сферу обеспечения, госпожа Сибейл добавила:

– А ты, моя дорогая Токан, тем временем попытайся понять, кто нас преследует и каковы его цели. Если это и в самом деле Страж Древних, то нам лучше умереть, чем подвергнуться ужасающим пыткам, ожидающим нарушителей Запрета. Тебя будут ломать на мелкие кусочки, отдирать одну деталь за другой, пока не останется только сфера обеспечения, которая будет вечно вращаться по орбите вокруг местной звезды. Разумеется, это случится уже после того, как Страж уничтожит всех твоих сестер и даже брата…

Когда матрона ушла, Токан подумала, что ей стоит не только подробнее рассмотреть обращенное на нее внимание, но и попытаться вступить с чужим Кораблем в мысленный разговор. Он точно должен знать, кто его хозяева и чего они хотят. И только потом можно давать госпоже Сабейл и Совету Клана Синих Огней рекомендации, как им поступить в этом конкретном случае, чтобы не было потом мучительно больно за неверно принятые решения.

3 октября 1941 года, 13:15. Италия, Рим, резиденция дуче вилла Торлония.

Итальянский диктатор, позер и краснобай Бенито Муссолини.

В этот осенний день на виллу Торлония доставили девять оппозиционных деятелей только что освобожденных из тюрьмы-крепости Сан-Стефано, расположенной на острове Вентоне. Это были четыре коммуниста: Луиджи Лонго, Камилла Ривера, Умберто Террачини, Джорджо Амендола; один коммунист-ренегат, Альтиеро Спинелли, ненароком соскользнувший в либерализм; один социалист, Алессандро Пертини; два левых либерала: Эрнесто Росси и Эухенио Колорни; а также один анархист-либертарианец, Альфонсо Фаилла. Показательная экзекуция, три дня назад учиненная Империей над британскими бомбардировщиками над Килем, придала этому процессу дополнительный импульс, и подчиненные дуче забегали как тараканы. Недоумевающих заключенных извлекли из камер, поселили под домашним арестом в одной из римских гостиниц, сводили к хорошему парикмахеру и портному, после чего доставили на виллу к Муссолини, где их уже ожидал сам итальянский диктатор и его зять граф Чиано.

Последним, уже на готовое, туда прибыл посланец господина Сталина, товарищ Винченцо Бианко, совмещающий должности императорского герольда и высокопоставленного функционера Коминтерна. Да как прибыл: одетый в прекрасный штатский костюм, он спустился на космическом шаттле прямо во двор виллы. Вместе с ним из десантного трюма появился взвод штурмовой пехоты в полной боевой экипировке – так что охранявшие виллу Торлония чернорубашечники потерялись, догадываясь, что им тут больше нечего делать. Твердыня пала без боя. Еще бы: ведь одно отделение этого взвода составляли штурмпехотинки с «Полярного Лиса», а два других – советские бойцы минской выучки, облаченные в штурмовую экипировку облегченного образца и вооруженными модернизированными автоматами ППШ – просто шик и блеск! Идеально для того, чтобы производить впечатление на разных заносчивых деревенщин, каким, собственно, и являлся Бенито Муссолини по своей сути.

До последнего момент бывшим заключенным никто и ничего не объяснял. Поэтому, когда посланец Сталина вошел туда, где за длинным столом уже сидели все прочие участники будущего разговора, Луиджи Лонго даже воскликнул с чисто итальянской экспрессивностью:

– Товарищ Винченцо, это вы?!

– Да, товарищ Луиджи, это все тот же я, – ответил Бианко, в то время как за его спиной две штурмпехотинки занимали пост у входной двери, – господин Муссолини под давлением превосходящих по силе обстоятельств согласился оставить власть, и я надеюсь, что передо мной сейчас сидит основа будущего правительства Народной Италии…

– Да, это так, черт побери! – воскликнул Муссолини, стукнув кулаком по столу. – Но если бы не эти самые обстоятельства, я дрался бы за свои идеалы до последней капли крови…

– И был бы свергнут восставшим народом, пойман вместе со своей любовницей нашими товарищами и вместе с ней повешен за ноги в назидание грядущим поколениям, – совершенно ровным голосом произнес посланец Сталина, и только в уголках его глаз таилась усмешка. – В книге судеб на космическом крейсере нашлась и такая запись…

В ответ Муссолини пробормотал что-то нечленораздельное, наливаясь дурной кровью. Казалось, что прямо сейчас его хватит удар, после чего проблема дуче разрешится сама собой.

– Что, синьор Бенито? – ледяным тоном, ничуть не меняясь в лице, спросил Винченцо Бианко, глядя на покрасневшего как помидор итальянского диктатора, – вас не просветили, как вы могли бы закончить свою жизнь, если бы не согласились решить дело миром? Наверное, не хотели волновать понапрасну. – Он смерил диктатора взглядом с ног до головы. – Но теперь это неважно. Люди, пославшие меня сюда, подтверждают гарантии вашей безопасности, а также то, что на процессе против гитлеровского нацизма и прочих поджигателей мировой войны вы пойдете только свидетелем. Как-никак, вы все-таки наш бывший товарищ, заблудшая овца в нашем социалистическо-коммунистическом стаде.

Немного отдышавшийся Муссолини, пару раз судорожно сглотнув, патетически выкрикнул:

– Я хотел сделать Италию снова такой же великой, как и Римская Империя, контролировавшая подавляющую часть тогдашнего цивилизованного мира!

Тут подал голос социалист Алессандро Пертини:

– А вместо того вы унизили и растоптали нашу страну своей фашисткой диктатурой, заткнули рот всем, кто смел вам возражать, втравили Италию в не нужные ей войны и заключили союз с самой омерзительной политической силой, какую только можно выдумать!

– Вероятно, вы еще не знаете, товарищ Алессандро, что эта самая омерзительная политическая сила уже приказала долго жить, – сказал Винченцо Бианко. – Ее раздавили как жабу подошвой сапога, только дерьмо брызнуло в стороны.

– Да нет, товарищ Винченцо, – ответил Алессандро Пертини, – о разгроме вермахта Красной Армией, а также о том, что Гитлера взяли в плен, нам известно. Даже в такой тюрьме как Сан-Стефано охранники и надзиратели все равно продолжают оставаться итальянцами, а потому категорически не способны хранить тайны. Все, что становилось известно во внешнем мире, они через день-два выбалтывали заключенным. Единственное, что нам неизвестно – какое отношение к вашей Народной Италии будет иметь некая Галактическая империя, сыгравшая главную роль в разгроме нацистской Германии? И вообще, что она, эта Империя, такое, и чего населяющие ее чудовища хотят от нас, обыкновенных людей? Не так ли, товарищи?

– Да, так, товарищ Алессандро! – за всех под одобрительные возгласы и кивки подтвердила Камилла Ривера. – Мы тоже хотели бы знать, чем на самом деле будет эта самая Народная Италия, прежде чем браться за это дело. Объясняйтесь, товарищ Винченцо, да поподробнее. Ведь эти синьоры, что пришли сюда вместе с вами, явно с того галактического корабля… на Земле таких женщин просто не бывает.

– Понимаете, товарищи, – сказал Винченцо Бианко, присаживаясь на свободный стул, – Империя – это весьма сложный вопрос. Начнем с того, что она объединяет множество различных, но равноправных рас и народов, и большинство из них все же обыкновенные люди. Впрочем, остальные тоже люди, но только слегка необыкновенные. Чудовищ среди них нет. Политический строй в Империи вполне социалистический, государство обеспечивает всем вне зависимости от происхождения, там равные возможности в получении образования и трудоустройстве на службу, а потом за равный труд одинаковая зарплата, и карьера в точности соответствует заслугам.

– Но постойте, товарищ Винченцо! – воскликнула Камилла Ривера, – какой же социализм может быть в империи?! Тут либо одно, либо другое!

Тот терпеливо пояснил:

– Социализмом, товарищ Камилла, имперские порядки именуются в силу господствующего там отношения к людям – по принципу «от каждого по способностям, каждому по труду». А империей их государство называется потому, что там, на небесах, нет ни демократического централизма, ни коллегиального управления, а есть прямая и жесткая вертикаль власти, дополненная механизмом обратной связи в виде социоинженерной службы, которая расставляет людей по постам в соответствии с их личными способностями и следит за моральным состоянием общества. У граждан галактической империи просто нет времени на пустопорожнюю болтовню безмозглых демагогов, ведь они ведут войну за будущее человечества с такими чудовищами, по сравнению с которыми Гитлер покажется жалким эпигоном. И уклониться от этой борьбы нет никакой возможности, потому что тогда эта война придет к нам сюда. Представьте себе первобытного дикаря, который настоящими людьми считает только свою ближайшую родню, а все остальные для него только объекты для эксплуатации или даже продукт для пропитания. Так вот: этого дикаря из африканских джунглей переселили на просторы космоса, сделали в несколько раз умнее обычных людей, дали ему долгую жизнь и научили всем технологиям, необходимым для жизни среди звезд, но в душе так и оставили дикарем. По отдельности, будучи встроенными в организационную структуру Империи, прирученные эйджел вполне приятные люди и ценные специалисты, но в диком виде и на свободе это похоже на огромную стаю вечно ссорящихся чаек.

– Синьор Бианко, – вдруг поднял руку Эрнесто Росси, – вы сказали, что Империя приручает своих врагов. Но как же это можно, ведь, по вашим же словам, они чудовища? Нет ли в этом какого-либо противоречия?

– Противоречия нет, – ответил Винченцо Бианко, – ведь чудовищами эйджел делает их образ жизни. Как только они меняют его под влиянием Империи, сразу перестают быть угрозой для человечества. Да что там эйджел. О нашем гостеприимном хозяине говорить не будем, он уже продукт отработанный; а вот его зять верной службой или подвигами на поле боя вполне может подтвердить свой графский титул, превратившись в имперского графа. Правда, этот титул придется подтверждать каждому его потомку, ибо в Империи социальное положение не передается по наследству…

Посланец Сталина сделал паузу, посмотрел на внимательно слушающих его людей и добавил:

– Впрочем, товарищи, речь у нас с вами должна была пойти не о внутреннем устройстве Империи (на что еще будет время), а о том, состоится ли вообще наша Народная Италия. На самом деле никто не требует, чтобы Италия в одночасье превратилась в часть Империи; на это отводится переходной период протяженностью от двадцати до пятидесяти лет. Некоторые вещи, вроде всеобщего бесплатного среднего образования и государственной медицины, а также возможность сдать профориентационный экзамен и поступить на службу, будут внедрены сразу, другие – потом. Сейчас главное – понять, возьметесь вы за эту работу, товарищи, или нам придется затребовать сюда имперских комиссаров для организации государства.

– Да, – с энтузиазмом сказал Луиджи Лонго, – я за то, чтобы взяться. То, что эта Империя разгромила Гитлера и так напугала наш отработанный материал, что тот предпочел сдаться без боя, на самом деле говорит о ней многое.

– Я тоже «за», – добавил Джорджо Амендола, – в конце концов, лучше мы возьмется за дело, чем кто-то еще.

– И я «за», – сказал Умберто Террачини, – как я понимаю, такая возможность продвинуть наши идеи дается только один раз.

– И я «за», – после несколько затянувшейся паузы сказала Камилла Ривера, – можете мною располагать. Надо же – социалистическая Империя?! На старости лет мне просто интересно, что из этого может получиться.

– Какие ваши годы, товарищ Камилла, – сказал Винченцо Бианко. – В Империи практикуется процедура, которая называется стабилизация старения; по первому разу она вполне может вернуть вас в цветущий возраст, сбросив с вас не менее половины прожитых лет. Но стабилизацию еще надо заслужить преданной службой и ударным трудом.

– Вы меня соблазняете? – хрипло спросила Камилла Ривера, которой незадолго до этого исполнилось пятьдесят два года, пытаясь скрыть, как разгорелись ее глаза.

– Просто информирую, – ответил посланец Сталина. – Тем более что это касается всех: как присутствующих, включая наших некоммунистических товарищей, так и тех, кто еще не знает, что будет служить Империи. Только сразу должен предупредить, что вечной жизнью там и не пахнет, с каждым последующим применением это процедура приносит все меньше эффекта, пока на третий или четвертый раз не утрачивает свой смысл.

– Так, значит, ваше предложение, товарищ Винченцо, относится не только к таким же коммунистам как вы? – спросил Алессандро Пертини.

– Разумеется, – кивнул тот, – мы и бывшего сторонника господина Муссолини возьмем к себе, лишь бы он отринул свои фашистские убеждения и принялся честно трудиться на благо родной Италии…

– В таком случае я тоже «за», – сказал Алессандро Пертини.

– И я «за», – неожиданно сказал граф Чиано Галеаццо, – можете мною располагать.

– А я против, – вполне ожидаемо заявил Альфонсо Фаилла, – я вообще против любого государства. Эту вашу Империю стоит разрушать, а не укреплять…

– В таком случае ты сам выбрал свою судьбу, – хмыкнул посланец Сталина. – Тебя вернут в тюрьму – но не в нашу, итальянскую, а в ужасный русский ГУЛАГ, где ты проведешь остаток своей жизни. У Империи просто нет времени возиться с разными недоумками, которые размахивают зажжёнными спичками посреди порохового склада, воображая себя борцами за свободу народа.

Фаилла застыл в мрачном раздумье, явственно чувствуя все усиливающуюся отдаленность от товарищей, но до него уже никому не было дела.

После некоторой паузы Альтиеро Спинелли, Эрнесто Росси и Эухенио Колорни тоже согласились сотрудничество с народным правительством, но только не до конца и в ограниченных объемах. Ну либералы же (не путать с либерастами) – а эти всегда действуют половинчато, по принципу «как бы чего не вышло».

– А теперь, – подводя итоги, сказал Винченцо Бианко, – наша задача – взять власть у присутствующего здесь бывшего дуче так тихо, чтобы никто не понял, что власть переменилась. Передо мной как перед представителем товарища Сталина и товарища Тольятти поставлена задача, чтобы все обошлось без эксцессов – вроде погромов, арестов, или, не дай Бог, ненужных убийств. Понятно?

3 октября 1941 года, вечер. Югославия, партизанская Ужицкая республика, город Ужице, Верховный штаб Народно-освободительных партизанских отрядов Югославии.

Долго ли коротко ли, но кривые партизанские тропы все же привели генерального секретаря компартии Югославии товарища Иосипа Броз Тито в столицу партизанского края. При этом они испытал множество приключений и счастливо избежал опасностей, в том числе охотящихся на него жандармов Недича и четников капитана Михайловича. Но по прибытии в Ужицу выяснилось, что там все вверх дном. Пока он отсутствовал, наступило самое горячее время, и события понеслись вприпрыжку. Со всех концов Сербии, Черногории, Боснии, Герцеговины и Хорватской Сербской Краины в Ужицу собираются командиры партизанских отрядов или их законные представители-делегаты. Им не приходится идти пешком, опасаясь засад со стороны недружественных четников и полицаев – вместо того их с легкостью перевозит летательный аппарат пришельцев из космоса, способный запросто опуститься на любой лесной поляне или даже зависнуть у края горного обрыва. Взял или высадил людей – а потом, фью-ить, улетел…

А затевался весь это большой сбор делегатов для того, чтобы при их участии провести народное учредительное вече, которое своей властью народного волеизъявления должно будет учредить Сербскую Советскую Социалистическую Республику. И, как узнал Тито, границы этой социалистической Сербии не будут совпадать ни с границами сербского государства Карагеоргиевичей до Балканских войн и Первой Мировой, ни с границами югославского королевства. Новое социалистическое государство включит в себя все земли, населенные сербами – ни больше ни меньше. Однако эта идея Тито категорически не нравилась. Он бы предпочел видеть будущую социалистическую Югославию в несколько ином виде: в целом совпадающую по административному делению с былым Югославским королевством (только области превратятся в союзные республики). Тито хорошо продумал, как на Балканах, на базе сербско-хорватской федерации, создать свое подобие Советского Союза, помимо территории Югославии включающее в себя куски Австрии, Италии и Венгрии, а также всю Албанию, Болгарию и Грецию…

Иосип Броз Тито не был таким пустоголовым позером и краснобаем, как Бенито Муссолини, но его характер так же был смазан изрядной дозой наполеоновского тщеславия и самонадеянности. И, кроме того, он не был кровь от крови и плоть от плоти сербского народа, которому предстояло понести основные жертвы при воздвижении Балканской империи Тито. Этих людей, своих будущих солдат, вождю грядущей Великой Югославии было не жаль. А тут, как оказалось, в ходу совсем другие планы… За созывом Учредительного Веча стоит триумвират из председателя Главного народно-освободительного комитета Сербии Драгойло Дудича, первого секретаря ЦК Компартии Сербии Благое Нешковича и невесть как затесавшегося в эту компанию бывшего наследного принца Сербии Георгия Карагеоргиевича. За спинами этих троих стояла советская военно-дипломатическая миссия – а значит, и советский лидер, вождь и учитель, обладающий беспримерными возможностями воздействия на прочие коммунистические партии (ибо Коминтерн расположен не где-нибудь, а в Москве).

Едва Тито попробовал возмутиться самоуправством, как товарищ Громыко сунул ему под нос бумагу из Коминтерна, где черным по белому, за подписью товарища Димитрова, сообщалось, что в интересах мирового коммунистического движения решением ИККИ коммунистическая партия разделяется на компартии Сербии и Черногории, Словении, Македонии и отдельно Хорватии. И товарищ Тито теперь всего лишь первый секретарь компартии Хорватии. А если товарищу Тито такое решение не нравится, то он может апеллировать, прибыв в Москву (то есть на Лубянку).

И это еще ничего, ласково. В тридцать восьмом году за дремучий буржуазный национализм Коминтерном была распущена (совсем) компартия Польши, и с того момента интересы поляков в коммунистическом движении представляла вдова Железного Феликса пани Софья. Впрочем, там была другая ситуация. По здравому размышлению Тито понял, что его не только низвергли с поста мощнейшей балканской компартии, но и отодвинули с магистрального пути прогресса далеко на периферию. Самой многочисленной, сплоченной и идеологически мотивированной ударной и направляющей силой в коммунистическом движении на территории Югославии является как раз компартия Сербии, у которой уже есть первый секретарь Благое Нешкович, пользующийся безраздельной поддержкой советской миссии. В случае межфракционной борьбы эта сила, уже достаточно подвергшаяся советскому влиянию, будет не на стороне Тито с его сторонников, так что затевать интригу в этом направлении бессмысленно.

Особенно Тито не понравился подполковник ОСНАЗа Вуйкозар Пекоц. Скользкий тип, от любого вопроса отделывающийся шуточками, и в тоже время – явно опытный, матерый волк; его рука не дрогнет даже в самых сомнительных ситуациях. Командиры партизанских отрядов в восторге от этого человека, ведь он – насквозь понятный рубаха-парень, но при этом знатный боец, а также командир, прославивший свое имя множеством славных дел. Именно люди подполковника Пекоца тренируют первый сербский ОСНАЗ, и именно с ним о чем-то постоянно советуется отставной королевич Георгий. А по вечерам чуть ли не половина Ужицы собирается послушать его слегка приукрашенные художественным вымыслом и сдобренные юмором поучительные рассказы о Слоним-Ивацевичской операции, а также о том, в какие смешные и нелепые ситуации попадали тогда немцы.

И этот человек, и другие его товарищи не оставили Тито никакой возможности сесть на два стула сразу. После неожиданного и стремительного разгрома Германии следующим врагом Советского Союза стала Великобритания, и, в частности, ее верные клевреты из числа сторонников павшего королевского режима. Глянув в глаза московскому посланцу, (об имперском происхождении Вуйкозара Пекоца Тито не догадывался) балканский Наполеон понял, что попытка опереться на англичан может стоить ему безымянной могилы, а сверху на эту могулу положат бумажку за подписями Сталина и Димитрова, санкционирующую эту ликвидацию. И никто ничего не скажет, ибо действия вразрез с директивами Коминтерна являются серьезным партийным проступком. Но если в мирное время за это всего лишь исключат из партии, то во время войны за это можно поплатиться головой.

Поставив всю свою жизнь на социалистическую революцию, как игрок ставит последние деньги на зеро в рулетке, Тито подсознательно понимал, что менять флаг просто не имеет смысла. Пройдет еще немного времени – и еще до Рождества хорватская богадельня Анте Павелича будет вдребезги разгромлена совместными усилиями Красной Армии и Народно-Освободительной армии Сербии, в которую с помощью советских специалистов в настоящее время превращаются партизанские отряды. Да и не примут его на той стороне. Процесс формирования еще в самом начале, но и коллаборационисты Недича и четники, чем дальше тем быстрее, начинают дезертировать (самодемобилизоваться) из рядов этих организаций, после чего, привлеченные именем королевича Георгия, вливаются в ряды новой сербской армии. В Черногории, как знает Тито, этот процесс прошел на стихийной основе и завершился еще до вмешательства советских товарищей. Почти все югославские офицеры черногорского происхождения уже влились в партизанские отряды, и вместе с ними вступили в народно-освободительную армию.

Но, собственно, долго маяться сомнениями Тито не дали. Прибыл, осмотрелся – пора за дело. Все тот же товарищ Громыко, суровый и серьезный как судья во время оглашения смертного приговора, передал новоиспеченному руководителю компартии Хорватии распоряжение выехать в свою новую епархию и приступить к исполнению обязанностей первого секретаря и по совместительству еще какого-то имперского комиссара.

От такой новости Тито сначала остолбенел, а потом только ошарашенно спросил:

– Какого имперского комиссара, товарищ Громыко?

– А вы не знали? – удивился дипломатический представитель советского вождя и вполне подробно рассказал несостоявшемуся югославскому диктатору, откуда что взялось.

И тут Иосипу Броз Тито стало откровенно не по себе. Ему не нравилось даже то, что Исполнительный комитет Коммунистического интернационала, исполняя из Москвы свою руководящую и направляющую роль, ретранслирует на весь мир волю одного человека. Создав социалистическую Югославию и укрепившись у власти, Тито в любом случае собирался уйти из-под влияния этой силы, и начать балансировать между западом и востоком. Не понимая, что это будет игра с огнем, он собирался в равной степени опереться как на сербо-черногорскую составляющую югославского народа, так и на откровенно враждебных ей венгров Воеводины, хорватов, боснийцев и македонцев. Ориентированное на Европу несербское население было ему ближе и приятней, и он любой ценой хотел увеличить его численность в пределах Югославии, не понимая, что это может кончиться распадом страны.

Но Империя, уже установившая господство почти по всей планете, и на этот проект наложила вето, сделав ставку на вычленение из Югославии сербо-черногорского ядра. Это было немыслимо, возмутительно, невозможно! Но это было обеспечено превосходящей силой, а потому неизбежно. Разумеется, Тито мог взбунтоваться и даже бежать в «неизвестном направлении», но он понимал, что идти против такой силы – занятие такое же бессмысленное, как и попытка одолеть наводнение, крича и размахивая руками. Слепая стихия, целеустремленно накатывающаяся на берег, не обратит на безумца никакого внимания и сожрет его вместе со всем тем, что попало в ее сферу действия… И тогда он согласился выполнять обязанности имперского комиссара только потому, что в противном случае на эту должность назначат какого-нибудь серба, который будет мстить, мстить и мстить хорватам за своих убиенных собратьев.

А мстить было за что. Сербская кровь залила хорватскую землю, из-за чего Империя требовала от своего комиссара сурового, но объективного подхода. Дав согласие занять эту должность, Тито планировал отмазать, то есть полностью обелить, нескольких лично ему приятных людей, смягчив предписанный режим содержания и облегчив участь собственного народа. При этом он даже не догадывался, что неисполнение имперских предписаний или попытки ввести Империю в заблуждение – все это смертельно опасно. Ответ будет быстрым, страшным и весьма действенным…

04 октября 1941 года. 16:35 мск. Где-то над плоскостью эклиптики в районе пояса астероидов, разведывательно-ударный крейсер «Полярный Лис».

Чем меньшее расстояние оставалось между преследователем и преследуемым, тем осторожнее действовали навигаторы, постепенно сближая корабли: «тише, еще тише, еще немного тише». Пять сотен километров – по космическим меркам это совсем рядом, почти вплотную. С такого расстояния разведывательные системы «Полярного Лиса» прошивают «Корсар» буквально насквозь. То, что тридцать часов назад было лишь догадками, теперь стало известно с достоверной точностью. Темные эйджел в количестве семнадцати голов (среди них один Корабль и один самец в темном сне) – есть. Дюжина боевых хуман-горских гибридов на борту (серьезная заявка на силу клана) – есть. Команда из двух десятков горхов и вдвое большего количества сибх – есть. Навесной грузовой отсек с криогенным оборудованием – есть. Светлые эйджел (все самки) на борту «Корсара» в количестве двадцати восьми голов – есть. Самцы-хумансы в количестве двухсот двенадцати голов – тоже есть.

– Эти светлые просто сумасшедшие! – с оттенком презрения сказала Ватила Бе. – Они что, решили повоевать на Старой Земле своими двумя сотнями наемников против местных регулярных армий?

– На самом деле, коллега, не все так глупо, – возразила темной Малинче Евксина. – В момент большой планетарной войны, спасаясь от угрозы, с мест постоянного проживания снимаются большие массы людей, которые зачастую идут по дорогам куда глаза глядят, лиши бы подальше от грохота пушек. В хаосе, который мы видели совсем недавно, пеонов можно было бы ловить и с меньшими силами. Когда идет война, на территории страны Эс-Эс-Эс-Эр, оккупированной войсками страны Германия, на ловцов не обратили бы внимания. Особенно если бы их навербовали среди франконских дейчей и дали одежду соответствующего вида. Не так ли, герр Гудериан?

– Точно так, фройляйн Малинче, – как дисциплинированный квалифицированный пеон на испытательном сроке ответил генерал Гудериан, – когда панцергруппа входит в чистый прорыв, во вражеских тылах творится такой хаос, что группа наемников, переодетая в немецкую форму, могла бы действовать свободно. Да и потом ситуация не сильно бы изменилась: наше командование было заинтересовано в том, чтобы собрать с оккупированной территории как можно больше ценностей, и особенно продовольствия, а в остальном наших тыловиков мало бы интересовало, чем живут и что едят местные аборигены. По крайней мере, защищать русские деревни от похищений они бы не стали.

– Замечательно! – сказала Малинче Евксина. – Товарищ Щукин, вам есть что добавить к словам господина Гудериана?

– В основном так все и было, – подтвердил тот, – если бойцы-окруженцы еще обладали возможностью оказать сопротивление налетчикам, то с гражданскими беженцами они могли делать все что угодно.

– И еще один аргумент, – Малинче Евксина пристально посмотрела на Ватилу Бе, – если пеоны, которых собирается наловить матрона светлых, предназначены для заселения недавней колонии, то не может быть и речи о скупке военнопленных. Сообщество, на сто процентов состоящее из самцов – неподходящий материал для колонизации, они нужны разве только в том случае, если среди наловленных наемниками гражданских беженцев взрослых дееспособных самцов окажется недостаточно для полноценного функционирования колонии.

– Признаю, твоя взяла, – Ватила Бе подняла вверх руки, – ты выиграла этот спор. Отряд наемников, который светлая матрона взяла в этот набег, вполне способен справиться с порученным делом. А теперь давайте подумаем, как мы будем выполнять свою задачу и брать этот «Корсар» на абордаж. В первую очередь необходимо выяснить, кем является этот Корабль – светлой, серой или темной – и попытаться вступить с ним в переговоры…

– А вот тут, дорогая Ватила, выиграла ты, – сказала Малинче Евксина. – Уже достоверно известно, что этот корабль – темная. И, более того, прослеживая эмоциональные взаимоотношения внутри клана Синих Огней, я могу сделать вывод, что она либо выращена из собственного эмбриона, либо принята в клан по Большому Обряду. Если ты будешь вести переговоры, то помни, что не может быть и речи о предательстве клана, как это бывает, если Корабль – подчиненное и униженное существо. Тут необходимо предлагать что-то такое, что устроило бы и Корабль, и матрону.

Тут подал голос главный сигнальщик Гор Видм:

– Сканеры этого «Корсара» работают на пределе возможного для кораблей такого типа. Создается впечатление, что они каким-то образом знают о нашем существовании, но не могут обнаружить.

– А вот это ценное наблюдение, – заметил каперанг Малинин, – значит, наша маскировка и имитация полета по прямой после прыжка никого не ввели в заблуждение. Есть соображения по этому вопросу?

Неожиданно для всех заговорила главный инженер крейсера серая эйджел Ауле Ра:

– Если сканеры противника работают на максимальной мощности и ничего не могут найти, значит, обнаружен не наш корабль как физический объект в пустоте, а мы сами – то есть объекты, которые мыслят и производят полезную деятельность, а стало быть, и существуют… Это возможно, если у Корабля Синих Огней просто выдающиеся способности к психосканированию.

– Ну и замечательно, – сказал каперанг Малинин, – товарищ Ватила, как вы думаете, мы сможем сблизиться с этим «Корсаром» на дистанцию действия бортовых парализаторов прежде, чем вражеский Корабль сумеет провести обнаружение и идентификацию? Ведь наша маскировка тоже не всесильна, особенно на малых дистанциях.

– Я бы не советовала действовать таким образом, – покачала головой Малинче Евксина, – Сканируя «Корсар» и находящийся на нем клан Синих Огней, я ощутила сильный испуг и предчувствие неминуемой смерти, как бывает при непоправимых катастрофах. Если их матрона предупреждена о нашем присутствии, то мне понятны эти эмоции. Она и ее родственники уже знают о нашем безоговорочном техническом превосходстве и не собираются попадать в наши руки живыми. Возможно, их главный реактор уже переведен в такое состояние, когда лишь усилием воли Корабль удерживает его от взрыва.

– Это возможно, – сказала Ауле Ра, – особенно если матрона Синих Огней считает, что ее клан преследует Страж Древних из легенд, который в качестве наказания за полет в Запретную зону устроит им всем то, что во много раз страшнее обыкновенной смерти.

– В таком случае необходимы переговоры, – сказала Ватила Бе, – но не с матроной, а с самим Кораблем. Принята она в клан или нет, но вопросы существования или несуществования Корабли воспринимают иначе, чем эйджел, состоящие исключительно из плоти и крови. И разговаривать с кораблем должна не я, а наш первый навигатор капитан третьего ранга Визал Ала. Во-первых – она чистокровная темная эйджел, а во-вторых – ее навигаторское мышление похоже на мышление типичного Корабля. Если кто и сможет уговорить Корабль Синих Огней сдать свой клан без боя на условиях почетной капитуляции и последующей инверсии, то только она.

– Я готова, – просто сказала Визал Ала, – только скажите, что нужно делать. Я еще ни разу в жизни мысленно не разговаривала с Кораблями.

Ватила Бе и Малинче Евксина переглянулись.

– Думаю, что в данном случае психосканирующую и ментоскопирующую аппаратуру необходимо коммутировать со встроенным линком твоего навигаторского ложемента. – сказала старший социоинженер крейсера. – Насколько я понимаю, при этом Визал Ала получит те же возможности коммуникации, что и корабли, для которых ментоскопирующий психосканер является частью их мозга.

– Да, – подтвердила Ауле Ра, – такую коммутацию проделать возможно, причем на программном, а не аппаратном уровне. И тогда голос уважаемой Визал Ала едва ли будет хоть чем-то отличаться от голоса типичного Корабля.

– В таком случае навигаторам я приказываю приостановить сближение, – сказал каперанг Малинин, – а вы – выполняйте свой план с переговорами.

Час спустя в пятистах километрах от Полярного Лиса в сторону Солнца, корабль клана Синие Огни, Токан.

Раз от разу я бросала зов приближающемуся Кораблю, но не получала ответа, и это приводило меня в отчаяние. Мои сканеры работали на пределах возможностей, но не видели ровным счетом ничего, но при этом я ощущала, как мое тело пронизывают чужие изучающие взгляды. Чужак был все ближе, и, хоть я не могла определить направления и точного расстояния, было понятно, что дистанция сокращается. Госпожа Сабейл уже несколько раз осведомлялась, не пора ли взрывать реактор, но я неизменно отвечала, что угроза захвата меня Стражем и подчиненными ему хумансами еще не столь велика.

И вот – свершилось. В ответ на очередной брошенный мной зов от чужого Корабля пришел достаточно внятный ответ.

– Приветствую тебя, корабль клана Синие Огни, и желаю тебе полного благополучия.

Судя по некоторым особенностям несущего сигнала и интонациям, ответ пришел от такой же темной эйджел, как я, но не от Корабля, а от существа из плоти крови. Но в то же время чувствовалось, что эта эйджел в чем-то сродни Кораблям: она тоже регулярно ощущает кожей мрак Великого Космоса и знает, как до бесконечности растягивается время, когда корабль скользит вне пространства по прыжковому каналу от точки входа до точки выхода.

– Кто ты и как тебя зовут? – спросила я в ответ. – А еще скажи, какого благополучия ты мне желаешь?

– Меня зовут Визал Ала, – услышала я в ответ, – и я желаю тебе, чтобы число твоих входов в прыжок всегда было равно числу выходов, а также чтобы, отправляясь в путь, ты всегда достигала свой цели.

– Меня зовут Токан, уважаемая Визал Ала, – согласно правилам вежливости представилась я в ответ, – я Корабль, принятый в клан Синих Огней, и испытываю от этого неподдельное счастье. А теперь скажи, кто ты сама, ведь я чувствую, что ты не Корабль, а обычная темная эйджел из плоти и крови, и в то же время есть в тебе что-то такое, как будто ты и в самом деле моя сестра Корабль…

– Да, уважаемая Токан, – мысленно хихикнула моя собеседница, – я не Корабль, а всего лишь его навигатор. Кораблем, в твоем понимании, у нас работает искин Ипатий, сущность которого живет в электронно-оптронных потрохах думающей машины хумансовской выделки. Возможности его, достаточные для обычного полета, ничего не значат во время прыжка, и тогда через встроенный линк к кораблю подключаюсь я. Я знаю, что ты чувствуешь во время прыжка, и с каким облегченным вздохом выныриваешь в обычное пространство.

Эти слова моей мысленной собеседницы ошарашили меня до самой глубины моего существа. Все это было немыслимо, невозможно, невероятно, и в первую очередь изумляла думающая машина хумансовской выделки. Все знают, что этот вид полуразумных существ необузданен, дик и примитивен. Единственное занятие, к которому склонны хумансы, это война, но даже приличную утварь для убийства их наемникам выдают в кланах эйджел. Сами они не способны делать ничего, кроме простейших орудий, пригодных для употребления в их дикой жизни.

– Уважаемая Визал Ала, – спросила я, справившись с замешательством, – назови, пожалуйста, свой клан и название своего корабля. А то моя матрона считает, что вы – это Страж, оставленный Древними, чтобы оберегать от постороннего вмешательства Запретную Зону и спрятанную в ее центре планету-прародительницу…

Визал Ала с гордостью ответила:

– Название моего великого клана – Империя цивилизованных хумансов, темных и светлых эйджел, горхов и сибх, иначе еще именуемая Объединенным Человечеством. Каждый из нас остается самим собой; среди нас нет ни первых, ни последних, но в то же время мы все объединены в одно несокрушимое целое. Недостатки одних рас компенсируются достоинствами других, и потому мы сильнее всего сообщества эйджел. А корабль наш называется «Полярный лис» – это имя означает одно умное животное с острыми зубами, способно выжить там, где другие умрут от плохих условий.

Моя собеседница еще немного напряглась – и вдруг я не только услышала ее слова, но и ощутила нечто большее. Я почувствовала гордость за могущество и величие клана настолько многочисленного, сильного и богатого, что с ним не мог сравниться никто во Вселенной. От этого вала побеждающих эмоций я впала в ужасающее смятение. Еще ни один Корабль на моей памяти, даже знакомый мне дальний рейдер типа «Длинный Меч», не думал о своем клане с такой нескрываемой гордостью. И все же у меня оставался еще один, быть может, наиболее важный вопрос.

– Уважаемая Визал Ала, так, значит, этот ваш корабль «Полярный Лис» совсем не Страж Древних, охраняющий планету-прародительницу? – с надеждой спросила я.

– В какой-то степени мы действительно Страж, – ответила моя собеседница, – потому что на запретной планете-прародительнице наша Империя свила себе гнездо, там наш дом, местные хумансы находятся под нашей защитой, и мы не хотим, чтобы кто-нибудь совершал на эту планету свои набеги. Она под нашей охраной и обороной. А еще мы не хотим, чтобы в Кланах узнали, что наша Империя уже основана. Сейчас мы сильнее любого самого сильного воинствующего клана, но если все сообщество диких эйджел навалится на нас скопом, нам не устоять. Прежде чем бросить вызов всей Цивилизации Кланов, наша Империя должна вырасти и окрепнуть.

– Я понимаю, уважаемая Визал Ала, – торопливо сказала я, – вы нас убьете, чтобы мы не выдали вашей тайны. Я знаю, что ваш корабль «Полярный Лис» быстрее, сильнее и хитрее, чем любой даже самый лучший корабль темных эйджел – а значит, нас ждет неминуемое поражение и мучительная смерть. Вы разберете меня на маленькие кусочки, а сферу обеспечения навечно запустите вращаться вокруг местной звезды… Наша матрона госпожа Сабейл, предчувствуя поражение и наказание за нарушение запретов, уже приказала подготовить мой главный реактор к взрыву, что приведет к мгновенной и безболезненной смерти.

– Уважаемая Токан, – ответила Визал Ала, – я клянусь тебе, что Империя никого не убивает понапрасну. Если ваша матрона произнесет перед нашим императором формулу признания своего поражения, то в ответ тот предложит вам вступить в наш великий клан, Империю, произнести клятвы и стать его полноправной частью. Поверь, мы не хотим смерти никого из тех, кто у тебя на борту, будь это светлая или темная эйджел, хуманс, горха, сибха или та дюжина боевых гибридов, о которых ваша матрона думает, что они ее секретное оружие. Наша штурмовая пехота намного лучше ваших боевых гибридов, и у нас на борту ее гораздо больше.

Проверив эмоциональные ключи, я убедилась, что госпожа Визал Ала говорит чистую правду, при этом будучи уверенной в том, о чем думает – так что клятва ее так же действительна, как клятва любой темной эйджел из обычного клана. Этого было уже достаточно, чтобы вызывать на разговор госпожу Сабейл и постараться убедить ее в том, что нам еще рано умирать… Но перед этим мне следовало выяснить еще один вопрос.

Я спросила:

– Уважаемая Визал Ала, скажи, а этот ваш император – он кто: самец темных эйджел, вместо сохраняющего сна принявший на себя власть своей матери, или кто еще?

– Это хуманс, уважаемая Токан, – ответила моя собеседница, – специально отобранный хуманс, лучший в своем роде…

– Но хумансам нельзя верить! – воскликнула я, – никогда и ни за что! Они всегда лгут и не выполняют своих обязательств.

– Этому хумансу верить можно, – убежденно ответила Визал Ала, – ему и еще нескольким, имеющим признанные императорские способности. Если бы ты его увидела, то сама пожелала бы преклонить перед ним колени.

– У меня нет колен, чтобы их преклонять, уважаемая Визал Ала, – сухо ответила я, – впрочем, если возникнет такое желание, за меня это сможет сделать мой аватар. А сейчас мне надо разорвать с тобой связь, ибо пришло время вызывать к себе госпожу Сабейл и решать с ней, жить нашему клану в составе вашей Империи или умереть в одной мгновенной вспышке. Я могу только посоветовать выбрать жизнь для нас всех, но решать будет именно матрона клана Синих Огней.

– Удачи тебе, уважаемая Токан, – сказала моя собеседница, отключаясь, – желаю, чтобы ты благополучно достигла и этой цели. Надеюсь встретиться и пожать твою руку, или хотя бы руку твоего аватара…

Странные желания у этих темных эйджел, живущих вместе с хумансами, будь они хоть трижды цивилизованными… Ни у одной из моих знакомых эйджел не возникло бы желания жать руку Кораблю. Впрочем, это неважно; сейчас мне предстоит сражение за жизнь – свою и всех, кто у меня на борту. Госпожа Сабейл тоже хочет жить, но еще больше она хочет не совершить фатальную ошибку, за которую ей потом было бы мучительно больно. А еще она, скорее всего, не поверит мне на слово, и я даже не представляю, что мне делать тогда…

Еще четверть часа спустя, корабль клана Синих Огней.

Госпожа Сабейл пришла на зов Токан лишь спустя некоторое время. Несмотря на то, что ни матрона, ни Корабль не распространялись по поводу возникшей проблемы (они разговаривали только мысленно, когда матрона клала руку на сферу обеспечения), в клане Синих Огней нарастало беспокойство. А от темных смутное брожение и разговоры неведомым путем передавались светлым эйджел клана Морского Бриза, и даже наемникам-хумансам. А быть может, дело было в том, что эти двое, госпожа Сабейл и Токан, транслировали такой уровень тревоги и смятения, что он даже хумансами воспринимался без всяких психосканеров. И что хуже всего, этот деструктивный эмоциональный фон, в свою очередь, улавливался матроной и Кораблем, еще более усиливался и ретранслировался дальше на изолированные коллективы темных и светлых эйджел, а также хумансов. В такой системе с положительной обратной связью, наращивающей негативные эмоции, вероятно развитие коллективного психоза. Госпожа Сабейл усилием воли сопротивлялась такому развитию событий (ибо к этому ее обязывал статус матроны) и в тоже время своим беспокойством непроизвольно сама подкидывала дровишек в огонь.

И вот матрона клана Синих Огней снова повисла в невесомости возле сферы обеспечения: издерганная, исхудавшая, с впавшими глазами и нервно подрагивающим хвостом.

– Слушаю тебя, Токан, – мысленно произносит она, – надеюсь, ты меня позвала, чтобы сообщить хорошие новости… А то еще немного – и клан пойдет в разнос безо всякого взрыва реактора. Никто из нас не хочет умирать, и неизбежность этого события сводит сестер с ума.

– Новость, которую я тебе хочу сообщить, имеет разные грани, – ответила Токан. – Одни из них хорошие, другие плохие… Итак, мне удалось установить контакт с преследующим нас чужим Кораблем. Но это странный Корабль, и несет он на себе очень необычный клан, называющий себя Империей. Этот клан состоит не только из темных эйджел, но и из светлых, хумансов, а также сибх и горхов. Эти малые там тоже считаются членами клана и пользуются теми же правами, что и эйджел. Более того, главой там является не матрона темных, а хуманс-самец, которого называют императором…

– Это ужасно, невозможно и невероятно! – бурно отреагировала госпожа Сабейл; хвост ее заметался из стороны в сторону и волоски на его кончике встопорщились. – Все это противоречит установлениям Совета Кланов, запретивших всяческое смешение и панибратство между расами…

– Ты права, госпожа Сабейл, – сказала Токан, – наверное, как раз по этой причине клан Империя свил свое гнездо не где-нибудь, а на планете-прародительнице, посреди Запретной Зоны. У них отличный Корабль – гораздо лучше тех, что мы строим для себя по проектам Древних. И если я правильно поняла уважаемую темную Визал Ала (которая такая же темная эйджел, как и ты, но на время может становиться Кораблем), их обиталище было построено не темными эйджел, а хумансами…

– Это опять же невозможно! – воскликнула матрона, – хумансы не строят кораблей…

– Хумансы клана Империя корабли строят, – возразила Токан, – в мыслях уважаемой Визал Ала читалось именно это. Она думала о своем Корабле по имени Ипатий, как о «ведре с мелкими железными деталями (гайками)». А еще она читалась очень двойственно: и как обыкновенная темная эйджел, и как Корабль. Железная машина хумансов достаточно компетентна, когда речь идет об обычном полете; но когда надо совершить Прыжок, за дело берется уважаемая Визал Ала и ее сестры, называемые Навигаторами. А еще эти хумансы строят прекрасные корабли: корабль клана Империя за счет умения маскироваться, возможности совершать внутрисистемные прыжки и мощного оружия способен победить Корабль любого, даже самого сильного, воинственного клана. В бою с ним у нас просто не будет шансов…

– Это и есть твоя самая неприятная новость? – спросила матрона.

– Нет, это только предисловие к ней, – ответила Токан, – и хоть корабль клана Империя не является Стражем Древних из легенд, встреча с ним не сулит нам ничего хорошего. Поскольку клан Империя свил гнездо на планете-прародительнице без всякой лицензии и разрешения, и вообще все его существование входит в противоречие с установлениями Совета Кланов, их император приказал держать существование Империи в тайне. Поэтому нам, прибывшим сюда ради ловли пеонов, поступило недвусмысленное предложение сдаться на милость победителя или погибнуть в безнадежном бою. Ни в том, ни в другом случае мы из этой системы уже не улетим.

– Ах вот оно что… – совсем по-человечески закусила губу матрона, – и какова же твоя приятная новость, если она хоть чего-нибудь стоит на фоне такого убийственного известия?

– Клан Империя не убивает своих пленных и не делает их рабами, – веско сказала Токан. – После того как наш клан признает себя побежденным, нам предложат вступить в большой клан Империя, без изъятий и исключений. Его членами в таком случае станут не только наши сестры темные эйджел, но и горхи с сибхами…

– Это исключено! – воскликнула госпожа Сибейл, – я никогда не позволю, чтобы сестры моего клана были уравнены в правах с хумансами, а тем более с малыми, которые не более чем инвентарь! Уж лучше мгновенная смерть при взрыве реактора, чем такая жизнь в постоянных унижениях и страданиях!

Токан терпеливо ответила:

– Наши темные сестры на борту корабля клана Империя совсем не чувствуют себя униженными и страдающими. Они – важная часть своего клана и гордятся принадлежностью к Империи. Я это знаю. И, кроме того, ты глава клана, а не его хозяйка. По установлениям Совета Кланов, при наличии Выбора каждая сестра имеет право самостоятельно решить, остаться ей жить или умереть. Ты не можешь одна, своим решением, отправить весь клан в небытие аннигиляционной вспышки. Вопрос требует обсуждения и персонального решения каждой из наших сестер…

– Я поняла, – возбужденно воскликнула матрона, – ты просто боишься умирать!

Токан спокойно парировала:

– Другие наши сестры тоже не хотят умирать, когда вполне возможно продолжить жить, незначительно потеряв в своем положении. И ты, госпожа Сабейл, об этом знаешь, а потому нервничаешь.

– Да! – сказала матрона, воздев руки кверху, – мне больно оттого, что мои сестры ради продолжения жизни готовы презреть все установления Древних, запретивших смешение между собой эйджел и хумансов. Мы должны быть отдельно, а эти дикари на своих планетах – отдельно. Объединенный клан – это невообразимая ересь, пятнающая беспросветно темный лик Вселенной. Ужасными еретиками кажутся мне даже кланы светлых эйджел, которые пользуются услугами наемных отрядов из хумансов, полагаясь на них как на составную часть своей силы. Все это попросту не должно существовать…

– Так, значит, ты не станешь оповещать клан о своих планах и о том, что я тебе сообщила? – спросила Токан.

– Я не собираюсь этого делать! – мысленно выкрикнула госпожа Сабейл, – вместо того я прямо сейчас, не дожидаясь, когда хумансы наложат на нас свои грязные лапы, пойду и взорву реактор, укрыв свой клан (и тебя, между прочим) от опасности осквернения под пологом небытия…

– Оглянись, госпожа матрона, – сухо сказала Токан, – и ты увидишь то, что тебе не понравится…

Та оглянулась – и остолбенела. Прямо за ее спиной в полной экипировке застыли две самки хуман-горского боевого гибрида, готовые в любой момент схватить матрону, как только на это поступит приказ от управляющей ими Токан.

– Как полноправный член клана Синие Огни, принятый Большим Обрядом, – чеканя слова, мысленно сказала Корабль, – я инициирую обсуждение возможности Выбора, который ты как матрона скрыла от своих сестер. Клан уже оповещен мной о случившемся, и сестры спешат сюда. И, кроме того, ты давала клятву матроне светлых, что обеспечишь безопасность ее клана у нас на борту, а вместо того собиралась взорвать меня, даже не уведомив ее об этом! Если ты так боишься оскверниться и жаждешь умереть, то я могу помочь тебе, выкинув в пустоту без скафандра и спасательной капсулы. Но это будет твое решение, и касаться оно будет только тебя лично. Еще, получив предложение от уважаемой Визал Ала, я приняла меры, чтобы ты не смогла взорвать реактор без моего согласия. Там, у контрольного пульта, на страже стоят еще две такие же малышки, и они никого не пропустят без моего одобрения. А дам я его только в том случае, если обнаружится, что Визал Ала сумела меня обмануть, и клан Империя – совсем не то, чем он хочет казаться.

Еще пять минут спустя, там же.

Первой в рубку управления, припрыгивая в поле пониженной гравитации, вбежала младшая дочь госпожи Сабейл по имени Люйсен Саб. Увидев матрону, стоящую под охраной двух самок хуман-горхского гибрида, она ошеломленно застыла на пороге.

– Проходи, почтеннейшая Люйсен Саб, – сказала Токан вслух своим голосовым аппаратом, – есть важное сообщение для всего клана, и твоя мать – это его часть.

– Не слушай ее! – захрипела госпожа Сабейл, пытаясь вырваться их жестких лап хуман-горхских самок, – нашему клану угрожает ужасная опасность…

– Да, угрожает, – подтвердила Токан, – да только исходит она не от меня, а от самой матроны, которая не имеет права единолично решать вопросы жизни и смерти всего клана.

– Жизни и смерти всего клана – я правильно поняла тебя, Токан? – остановившись на пороге, переспросила старшая дочь матроны Амхайр Саб.

– Да, достопочтеннейшая Амхайр Саб, – подтвердила Токан, – ваша мать хотела единолично решить вопрос жизни и смерти всего клана Синих Огней, и я ей в этом помешала. Потому что сначала вы все, мои названные сестры, должны выслушать суть дела, и только потом предстоит вынести решение.

Амхайр Саб, пропуская мимо себя в рубку последних приотставших темных эйджел, сказала:

– Что ж, тогда мы тебя слушаем, Токан… Все взрослые и дееспособные сестры клана в сборе. Но твой рассказ должен быть очень убедительным – иначе как мы сможем доверять Кораблю, восставшему против матроны нашего клана…

Люк в рубку закрылся, по ту его сторону встали еще две самки боевого гибрида, и Токан, не спеша, во всех подробностях, принялась излагать клану эту историю от начала до конца: от обнаружения гравитационного всплеска внутрисистемного прыжка до того момента, как она воспрепятствовала матроне единолично дать команду на взрыв реактора.

В это время матрона не пыталась выкрикивать замечания или как-то препятствовать докладчику, ибо таковы правила обсуждения в клане темных эйджел, впрочем, как и у светлых (дискуссии у хумансов проходят гораздо энергичнее).

Но едва Токан закончила, госпожа Сабейл напряглась и выкрикнула:

– Я лишь хотела спасти всех нас от осквернения, а Токан мне помешала!!! Она предала нас, и я своей властью матроны лишаю ее прав сестры клана Синих Огней!!!

Но ответом ей были лишь холодные взгляды.

– Находясь перед собранием всего клана, мама, ты не можешь принимать таких решений, – сказала Амхайр Саб после нескольких секунд тишины. – Ты вообще не можешь решать что-либо единолично, потому что Токан принимали в клан Большим Обрядом при всеобщем одобрении, и лишить ее прав можно только если за это выскажется большинство наших сестер. Но это в том случае, если бы она оказалась неправа и сделала что-нибудь предосудительное. Но этого не было. Ты и в самом деле при наличии возможности Выбора не уполномочена решать за всех, жить нам или умереть – так же, как не имеешь права обвинять Токан в предательстве. Она поступила так, как должна была поступить любая из нас, а ты, мама, просто сумасшедшая! Это говорю я, старшая дочь и наследница Амхайр Саб.

В этой короткой речи члены клана Синих Огней услышали заявку Старшей Дочери на будущее лидерство – и растерянно забормотали. Смещение матроны до истечения естественного срока ее существования – явление исключительно редкое.

– Амхайр права, – поддержала сестру младшая дочь Люйсен Саб, – Токан была обязана вынести Выбор на всеобщее обсуждение.

– Но это ложный выбор! – снова выкрикнула матрона, стремительно становящаяся «бывшей», – когда перед вами стоит выбор между позором жизни среди хумансов и смертью, следует выбирать смерть!

– Токан, – обратилась к Кораблю Амхайр Саб, – ты сказала, что темные эйджел клана Империя – такие же, как мы – не испытывают никакого позора или же утеснений. Так ли это?

– Да, это так, – ответила Токан, – но я сама не могу быть до конца не уверенной, что эмоциональные ключи моей собеседницы не были подделаны. Эйджел, которые живут в одном клане с хумансами, безусловно, должны отличаться от нас – так что, не имея опыта общения с такими существами, я не могу понять, где естественные изменения, а где возможные манипуляции. Я лишь хотела разобраться до конца, и только окончательно убедившись, что нас обманывают, дать разрешение взорвать реактор.

– Разумное решение, – сказала старшая дочь матроны, – вопрос только в том, как ты сможешь отличить правду ото лжи, если наши преследователи так мастерски умеют подделывать эмоциональные ключи.

– Все очень просто, – сказала Токан, – прежде чем мы примем окончательное решение, я пошлю на корабль клана Империя часть себя – я имею в виду своего аватара Тюнэ. Она уже вполне взрослая сформировавшаяся особь гибрида хуманса и сибхи, и должна справиться с заданием. От того, какие чувства она будет транслировать, как с ней там будут обращаться, мы поймем реальное положение дел в клане Империя.

– Отлично, Токан, – сказала Амхайр Саб, – это замечательный план. Осталось только придумать, как мы доставим к чужакам твоего аватара, ведь она не сможет управлять легким челноком. Полусибхам это искусство недоступно…

– На самом деле управлять челноком Тюнэ может, ведь она – продолжение меня, – сказала Токан, – но это не понадобится. Мы пошлем ее в спасательной капсуле… И начнем с того, что будем наблюдать за тем, как корабль клана Империи будет ее подбирать.

– Так тому и быть, – сказала Амхайр Саб и, повернувшись к госпоже Сабейл, добавила: – Так надо, мама.

04 октября 1941 года. 18:05 мск. Где-то над плоскостью эклиптики в районе пояса астероидов, разведывательно-ударный крейсер «Полярный Лис».

После того как Токан сообщила, что на «Полярный Лис» отправится парламентер, даже самым отъявленным милитаристам стало понятно, что сражения не будет. Парламентер – последняя стадия перед почетной капитуляцией, а то, что им будет аватар Корабля, превращало это предположение в уверенность.

Визал Ала объясняла каперангу Малинину:

– Корабль, которую зовут Токан, занимает в клане Синих Огней весьма высокое положение, всего на одну-две ступени ниже матроны. У темных эйджел это большая редкость: в большинстве случаев Корабль – это подневольное существо (обычно серая эйджел), которое никто ни о чем не спрашивает. Но в данном случае нам повезло. У нас есть шанс провести Присоединение с минимальными издержками. С Кораблями всегда легче договариваться, чем с матронами – они не так заносчивы. Теперь нам нужно не ударить в грязь лицом. Важен каждый нюанс…

– Я вас понял, товарищ Визал Ала, – сухо кивнул каперанг Малинин, – и заверяю, что все будет проделано в лучшем виде. Ни Корабль, ни кто-нибудь еще из клана Синие Огни в случае неоказания сопротивления не пострадает. То же касается клана светлых и их наемников (хотя они, наверное, интересуют вас в последнюю очередь).

Визал Ала сказала:

– Темные – это новые пилоты, тактики и навигаторы. Если мы займемся межзвездным каперством, то они смогут занять важные должности, а Токан сможет стать нашим троянским конем. Светлые меня интересуют гораздо меньше. Как их использовать – пусть болит голова у Малинче Евксины. В конце концов, она единственная светлая среди нас, хоть и полукровка.

Малинче Евксина пожала плечами:

– Если эти светлые окажутся вообще ни к чему не пригодны, то, поскольку у нас есть темный самец, они будут рожать нам серых для техсостава и готовиться к сдаче теста на лояльность.

– Госпожа Малинче! – возмущенно сказал Гарри Гопкинс, в то время как Минору Гэнда одобрительно кивнул, – разве можно так относиться к разумным и мыслящим существам, принудительно заставляя их рожать вам детей?

– Только так и можно, мистер Гопкинс, – вместо той ответил каперанг Малинин, – когда речь идет о жизни и смерти нашей цивилизации, то сантименты следует отбросить. Права гражданства должны получать только квалифицированные особи, искренне разделяющие цели и задачи нашей Империи. Надеюсь, это вам понятно?

На этой оптимистической ноте разговор был исчерпан. Чем дольше каперанг Малинин и Малинче Евксина имели дело с североамериканцами, тем больше убеждались, что эту территорию лучше оставить в виде эдакого «заповедника пеонов». Главное – интегрировать ее экономически, выкачать всю дееспособную прослойку населения, пригодную к несению Службы, и не допускать в бывших США появления военной силы, превышающей обычные полицейские формирования. Одним словом, представители Советского Союза, Германии, Японии и Америки наблюдали в этом полете за командой крейсера, а квалифицированные специалисты Империи анализировали поведение этих представителей и делали выводы. Но решения по ним предстояло принять потом, а пока главной заботой команды «Полярного Лиса» оставался клан Синих Огней.

Тогда же, корабль клана Синих Огней.

В назначенное время Токан распахнула шлюз, и оттуда вылетела спасательная капсула – надутый шар из армированного полупрозрачного пластика; внутри него угадывалась скорчившаяся в позе эмбриона человеческая фигурка. Первоначально Токан думала, что подбирать ее подарок явится сам «Полярный Лис», но она ошибалась. Беспорядочно кувыркаясь, капсула летела в пространстве под прямым углом к курсу корабля Синих Огней, потом ее увлекла неведомая сила – и пластиковый шар, видимый как невооруженным глазом, так и приборами, стал размываться, таять в пространстве, а потом и вовсе пропал из виду. Дело в том, что подбирать Тюнэ вылетел штурмовой шаттл, имеющий, помимо вооружения и оборудования для буксировки объектов силовым полем, и собственную систему маскировки. В итоге капсулу втянули в десантный трюм под пленку изолирующего поля – и две штурмпехотинки в полном боевом извлекли из нее хрупкую, как тонкая веточка, Тюнэ.

Токан, наблюдавшая за этим процессом глазами аватара, мысленно удовлетворенно кивнула. У клана Империя действительно имелись свои боевые хуман-горхские гибриды, как говорила уважаемая Визал Ала. И обращались они с аватаром вежливо, несмотря на то, что это была не более чем полусибха-полухуманс. Закончив извлекать Тюнэ из капсулы, воительницы, негромко переговариваясь, накинули на обнаженное тело аватара некое подобие белой накидки с прорезью для головы. Разумеется, темные эйджел знали, что такое одежда. Но, поскольку на своих кораблях им не требовалось защищать свое тело от непогоды, они игнорировали такие излишества. Вот Тюнэ при отправке тоже не стали одевать, оставив ей лишь маленький передничек, в котором она расхаживала на борту у Токан. Но в клане Империя главные – хумансы, а у них совсем другие обычаи, поэтому аватара снабдили несложной одеждой, которую можно носить безо всякой тренировки. Гораздо интереснее было то, что боевые гибриды клана Империя между собой пользовались голосовыми средствами коммуникации – и это, скорее всего, означало, что они не находятся под прямым управлением думающей машины по имени Ипатий или под чьим-то еще.

Не только Токан была подключена сознанию Тюнэ. Через нее, положив руки на сферу обеспечения, за происходящим наблюдали бывшая госпожа Сабейл (должна же она убедиться в своей неправоте), ее старшая дочь Амхайр Саб (будущая матрона), младшая – Люйсен Саб, а также матрона светлого клана Морского Бриза госпожа Тенал. Светлую матрону позвали в эту компанию в последний момент и поставили перед фактом, сообщив, что речь идет о жизни и смерти обоих кланов. Для нее эта новость была похожа на гром с ясного неба. Госпожа Тенал чувствовала нарастающую нервозность Синих Огней, но не представляла себе, насколько серьезна причина.

– Биться с кланом Империя мы не будем – это безнадежно, – заявила ей Амхайр Саб. – Нас превосходят по всем параметрам. Выбор стоит между быстрой и легкой смертью при подрыве реактора и вхождением в клан Империя через почетную капитуляцию. У вас тоже есть такой выбор, и он не обязательно должен быть равен нашему. Если мы выберем смерть, а вы – жизнь, то мы повыбрасываем вас в спасательных капсулах в открытый космос, и пусть клан Империя вас подбирает. Если случится наоборот, мы выбросим вас без спасательных капсул, предварительно приказав боевым гибридам свернуть вам шеи. В остальных вариантах мы либо вместе спасаемся, либо вместе погибаем, в соответствии с контрактом между нашими кланами.

Темные эйджел среди светлых имели репутацию существ мрачных, почти сумасшедших, но тем не менее верных своему слову. Госпожа Тенал ни на секунду не сомневалась, что все так и будет. Свернут шеи и выкинут в открытый космос, даже глазом не моргнув. Коллективные самоубийства совсем не в обычаях светлых эйджел, и, кроме того, клан Морского Бриза давно имел дело с хумансами, отчего и пришел к идее основания совместной эйджел-хумансовской колонии, где эйджел были бы господами, а хумансы – их слугами. В отличие от темных, светлые понимали, что под эвфемизмом «клан цивилизованных хумансов Империя» скрывается такое явление как государство, свойственное только этой расе. А еще, в отличие от темных, светлые эйджел знали, что дикость хумансов, проживающих на многочисленных колонизатах, поддерживается искусственно, и если бы не эта деятельность специально подготовленных социоинженеров, то неизвестно, где бы сейчас была цивилизация Кланов Эйджел. И в то же время, в отличие от многих других матрон, госпожа Тенал была прекрасно осведомлена об общем техническом уровне развития планеты-прародительницы. Там не могло быть никаких космических полетов, да еще опережающих возможности цивилизации эйджел. Империя пришла откуда-то извне и укоренилась на благоприятной почве, а не развилась на планете-прародительнице естественным путем. И более того, в отличие от обычных государств хумансов, Империя была сложно устроенным обществом, в силу того, что состояла не только из самих хумансов, но и из представителей других рас, прежде не склонных к такой форме самоорганизации. И даже темные эйджел, существа предельно асоциальные и неспособные сосуществовать ни с кем, кроме ближайшей родни, тоже были частью этой Империи, считая ее своим кланом.

Сама будучи неплохим социоинженером, госпожа Тенал была не просто согласна на Инверсию и Присоединение – она просто с нетерпением ожидала того момента, когда сможет поближе разглядеть эту чудную социальную конструкцию. И с ней заодно был весь ее клан. Сюда, в рубку к Кораблю клана Синих Огней, понаблюдать за приключениями Тюнэ матрона клана Морского Бриза пришла в первую очередь с чисто научным интересом. Если бы темные догадались ее расспросить, то узнали бы, что эта светлая понимает в происходящем гораздо больше их всех вместе взятых и может объяснить большую часть того, что происходит с аватаром Токан.

Тогда же, разведывательно-ударный крейсер «Полярный Лис».

Полет на челноке был недолгим – очевидно, корабль хумансов под покровом невидимости скрывался где-то совсем недалеко от Корабля клана Синих Огней. Прибытие было будничным, за исключением того, что ангар, куда прибыл челнок, оказался неожиданно больших размеров. Боевые гибриды поручили Тюнэ двум сибхам, не владеющим языками Кланов, и те, делая дружелюбные жесты, повели гостью куда-то по внутренним переходам. Уже по тому, как долго они шли, один раз переместившись на другой уровень, было понятно, что корабль клана Империя достаточно велик – в два-три раза больше корабля Токан. Закончился их путь в небольшом помещении – большую его часть занимало исполинское кресло, лишь отдаленно похожее на гипнопедические аппараты эйджел. Техник-серая в темно-голубых обтягивающих одеждах и без ошейника принуждения (обычно серые, как и любые эйджел, крайне строптивы и своенравны) жестом указала, чтобы Тюнэ залезла в это кресло, и после того как та подчинилась, ловко выполнила предварительные манипуляции, необходимые для сеанса гипнопедического обучения.

После того как серая включила свою аппаратуру, на некоторое время (чуть больше часа) для наблюдающих за Тюнэ наступила темнота. В клане Империя на время гипнопедического обучения реципиентов погружали в глубокий сон (технология, чуждая эйджел) и поэтому подсмотреть, как именно происходит обучение аватара, не было никакой возможности. И это хорошо – ведь плотность информационных потоков на имперском аппарате раз в двадцать превосходит нормативы, принятые у эйджел, отчего у неосторожного наблюдателя могли перегореть мозги. Но наблюдающим не приходилось сомневаться, что это именно обучение, а не ментоскопирование, ведь при ментоскопировании донор должен находиться в сознании[21], чтобы отвечать на мысленные вопросы.

К удивлению Токан и других эйджел, процесс обучения закончился довольно быстро. Тюнэ проснулась.

– Здравствуй, – услышала Токан ушами своего аватара, – операция прошла штатно, и ты можешь покинуть это кресло.

Это говорила серая, причем говорила не на языке Кланов. Тюнэ повернула голову и увидела, что у входа ее уже ждут две давешние сибхи, держа в руках какие-то свертки.

– Привет, – звонко сказала одна из них, – меня зовут Кая, а это – моя подружка Тим. Мы принесли тебе настоящую одежду, чтобы ты с достоинством могла предстать перед нашим командиром. Не волнуйся, мы поможем тебе надеть все как надо, мы это умеем.

– Да, – сказала Тим, – не тушуйся, наш командир добрый и не будет тебя обижать. Давай, одевайся скорее, и пойдем.

В ответ худая до аскетичности полусибха повернулась к серой и, поклонившись как равная равной, сказала:

– Меня зовут Тюнэ, я аватар Корабля Токан, направленная в ваш клан в качестве посла; благодарю тебя, уважаемая, за новые знания, вложенные мне в голову.

– Я техник-гипнопедист Тая Лим, – ответила серая, – принимаю твою благодарность и желаю, чтобы все с тобой было хорошо.

Потом она повернулась к подружкам-сибхам и добавила:

– Давайте сюда одежду. Я надену ее, если в вашем клане такой обычай. Ведь вы меня научили, как правильно ее носить, не так ли, уважаемая Тая Лим?

– Да, именно так, – ответила серая, – одевайся, Тюнэ, а девочки тебе помогут.

Тогда же, корабль клана Синих Огней.

Госпожа Тенал сказала:

– С этого момента, почтеннейшие темные леди клана Синих Огней, как специалист по хумансам я бы хотела комментировать для вас происходящее. Все, что наблюдает твой аватар, уважаемая Токан, ничуть не похоже на обычаи кланов эйджел, темных или светлых, зато на три четверти укладывается в структуру типичного сообщества хумансов.

– Мы с удовольствием примем твою помощь как специалиста, – сказала Амхайр Саб, – о плате уговариваться не будем, ибо успех или неуспех этого предприятия будет означать общую жизнь или общую смерть для всех.

– Скорее всего, о смерти речь уже не идет, – сказала госпожа Тенал. – Когда хотят обмануть, не обучают посла своему языку на высоком уровне. Голова твоего аватара, уважаемая Токан, едва удерживает то количество слов, которое туда запихала эта Тая Лим.

– Ничего, – с еле сдерживаемой гордостью ответила Токан. – Тюнэ у меня умная – она справится. А теперь давайте смотреть дальше.

Тогда же, разведывательно-ударный крейсер «Полярный Лис».

Тем временем сибхи закончили помогать Тюнэ одеваться и обуваться. Потом Кая отошла чуть в сторонку и, придирчиво оглядев свою подопечную, сказала:

– Ну, вот и прекрасно, Тюнэ, теперь ты стала похожа на человека. Тим, давай, расчеши ей волосы, и пойдем.

Токан знала, что обычно хумансы не переносят естественного запаха своего тела и поэтому стараются мыться как можно чаще. Среди них, конечно, есть исключения, но Корабль клана Синих Огней подозревала, что клан Империя к ним не относится. Поэтому перед тем, как отправлять своего аватара на корабль клана Империя, Токан приказала ей тщательно почиститься и продезинфицироваться в санитарной камере, из-за чего сейчас Тюнэ напоминала исхудалую, на голову выше обеих сибх, уличную беспризорницу, до хруста отмытую в детприемнике. Но короткие темные волосы у девушки все равно торчали в разные стороны как ворох соломы. Впрочем, в этих волосах не было ничего такого, с чем бы не справилась хорошая ультразвуковая расческа.

– Ну вот, так совсем хорошо! – с каким-то материнским чувством произнесла Тая Лим. – Теперь вы и в самом деле можете идти, наш командир вас уже ждет. И ты, Тюнэ, не бойся – эти две балаболки тебя не обидят.

– А я и не боюсь, уважаемая Тая Лим, – устами Тюнэ ответила Токан, – если посла хотят обмануть, его не обучают своему языку так ответственно и тщательно. Еще раз приношу вам свою благодарность – на этот раз не как Тюнэ, а как Корабль по имени Токан.

И посмотрев на подружек-сибх, неожиданно дерзко добавила:

– А ну идемте, балаболки, не стоит заставлять вашего командира ждать!

Уже перед самым выходом, неожиданно для самой себя и для Токан, Тюнэ остановилась перед большим зеркалом и придирчиво рассмотрела свое отражение.

– Хороша… – пробормотала она, удовлетворенная увиденным, – просто красотка!

Такой неожиданный интерес мог бы показаться странным, ведь темные эйджел (а следовательно, и их аватары) не испытывают потребности в заботе о своем внешнем виде. И только Тая Лим в душе улыбнулась – она-то знала, в чем дело: вместе с умением носить человеческую одежду в сознание Тюнэ было имплантировано естественное для девушки-хуманса желание нравиться себе и лицам противоположного пола. Очеловечивание начинается как раз с таких мелочей.

Тогда же, корабль клана Синих Огней.

Пока Тюнэ вместе со своими сопровождающими шла по переходам внутри корабля клана Империя туда, где их ждало местное начальство, в рубке у Токан госпожа Тенал разъясняла темным эйджел смысл происходящих событий.

– Обратите внимание, почтеннейшие, – говорила она своим слушательницам, – все на этом корабле ведут себя как хумансы, хотя настоящих самцов-хумансов Тюнэ видела только пару раз. Сибхи ведут себя не как сибхи, а как девочки хумансов, и серая эйджел Тая Лим, за исключением профессиональных обязанностей, тоже ведет себя как самка хуманса. Я не сомневаюсь, что если какой-нибудь лично ей приятный самец хумансов подойдет к этой серой с предложением совокупиться, то эта очеловечившаяся эйджел ему не откажет. У хумансов почти все дела крутятся вокруг процесса совокупления, и отношение к нему – это важнейший критерий «человечности»…

Младшая дочь Люйсен Саб ошарашенно спросила:

– Вы хотите сказать, что нас, чистокровных темных эйджел, в клане Империя будут принуждать к совокуплению с самцами-хумансами?!

– Не думаю, что правильно было бы употреблять слово «принуждение», – возразила госпожа Тенал, – ведь ни одна из виденных нами самок не выглядит так, будто ее к чему-то принуждают. У сообществ хумансов, практикующих принудительное совокупление, имеются определенные признаки, отсутствующие у клана Империя. Уверена, что принуждение здесь под запретом и преследуется правовыми установлениями… Тихо, почтеннейшие, они уже пришли…

Тогда же, разведывательно-ударный крейсер «Полярный Лис».

Сибхи довели Тюнэ до раздвижной двери с изображением тотема клана Империя, представлявшего собой двухголовую хищную птицу.

– Ну, вот и все, пришли, – сказала Кая, – дальше ты сама. Пусть у тебя все будет хорошо.

– Да, – подтвердила Тим, – удачи тебе. Пусть все твои спасутся. Расскажешь потом, как это – жить в диком клане?

Тюнэ ничего не ответила и только глубоко вдохнула, когда дверь перед ней стала открываться. А за ней была длинная комната, и основную ее часть занимал такой же длинный стол, за которым сидели самые разные существа. Большую часть из них представляли хумансы – все они пока еще были для Тюнэ-Токан на одно лицо. Но присутствовали там и другие: две темных, одна серая и одна светлая эйджел, а также зрелая самка боевого хуман-горхского гибрида – она сидела грозным монументом, сложив на столе свои могучие руки. Эта самка вызвала оторопь не только у аватара, но и у тех эйджел – нескольких темных и одной светлой – что наблюдали за происходящим с корабля клана Синих Огней. Это было невозможно, немыслимо и невероятно – чтобы самку боевого гибрида, как равную к равным, посадили среди самых уважаемых существ, руководящих этим кланом! И взгляд у нее не тупой и бездумный, как обычно бывает, а острый, умный и изучающий. Но тем не менее она была здесь – а значит, ее присутствие следовало воспринимать как данность. Токан и другим почтеннейшим эйджел стало ясно, что боевые гибриды в клане Империя – вещь гораздо большая, чем такие же гибриды в кланах темных эйджел. И в то же время они обладают решающим превосходством в боевой мощи над любыми наемниками-хумансами.

Взгляд Тюнэ переключился на хуманса-самца с посеребренной от прожитых лет головой, сидевшего во главе стола. Явно это был тот самый «командир», к которому ее вели. Эту мысль подтверждало то, что с одной стороны от «командира» сидела темная эйджел, а с другой – светлая: своего рода триумвират; и только приглядевшись, Тюне, а вместе с ней и Токан, поняли, что обе эти эйджел являются полукровками… то есть теми, кто просто не могут существовать в кланах эйджел. Этот шок был посильнее, чем от вида самки боевого хуман-горхского гибрида (которая в Кланах существовать могла, но сейчас находилась в неположенном месте). Наличие полукровок в самой верхушке клана подтверждало заявления, недавно высказанные матроной клана Морского Бриза: клан Империя живет по законам сообщества хумансов, игнорируя правила и установления Цивилизации Кланов. Все члены клана Империя, вне зависимости от своего расового типа, по своим реакциям и поведению являются хумансами – даже вон та чистокровная темная эйджел, которая смотрит на Тюнэ-Токан с легкой улыбкой узнавания…

Тогда же, корабль клана Синих Огней.

– Почтеннейшие, – торопливо сказала госпожа Тенал, – вы хотели увидеть, что собой представляет клан Империя – смотрите, он перед вами. В одном месте – хумансы, темные, серые, светлые и самка хуман-горхского боевого гибрида; но это только внешность, а по сути, по своим реакциям и поведению все присутствующие являются хумансами, и только ими. Вам решать, захотите вы жить в таком клане или предпочтете умереть, как и собирались изначально. Вот он – ваш Выбор. Что касается нас, светлых, то мы имели дело с хумансами значительно чаще, чем вы, поэтому наш Выбор очевиден. Мы знаем, что сумеем приспособиться и преуспеть и в таком сообществе… Как правило, нам это всегда удается – преуспевать.

Токан сказала:

– Я за то, чтобы начать переговоры по существу, и надеюсь на то, что к Кораблям эти хумансы не менее терпимы, чем к полукровкам.

– Я тоже за переговоры, – поддержала Амхайр Саб. – Если нас и в самом деле не будут принуждать ни к чему, противному нашим обычаям, и мы останемся сами собой, то клятва вступления в этот клан для меня вполне приемлема.

– Поддерживаю тебя, сестра, – сказала Люйсен Саб, – нашим сестрам и малым клана (сибхи и горхи) нужно уже дать какую-нибудь определенность, а то они начинают волноваться сверх всякой меры.

– Мои дочери, Вы оскверняете наш клан… – вяло возразила госпожа Сабейл, но ответом ей были только осуждающие взгляды.

Тогда же, разведывательно-ударный крейсер «Полярный Лис».

Глубоко вздохнув, Тюнэ-Токан посмотрела прямым взглядом на седоголового хуманса и произнесла:

– Я, Тюнэ, аватар Корабля Токан, пришла к вам с миром от имени темного клана Синих Огней, чтобы лицом и лицу говорить о мире и будущей жизни. Мы знаем, что в настоящий момент наши интересы вступили в непримиримый конфликт, но надеемся, что из этого положения найдется взаимоприемлемый вывод. В противном случае мы все умрем.

Тот встал и, глядя на девушку-аватара сверху вниз, произнес:

– Я – капитан первого ранга Василий Андреевич Малинин, командир разведывательно-ударного крейсера «Полярный Лис», регент императорского престола, а также законный представитель Верховного Главнокомандующего Советского Союза Иосифа Виссарионовича Сталина, в настоящий момент исполняющего обязанности императора. Как лицо, облеченное доверием и имеющее соответствующее полномочия, я предлагаю клану Синих Огней почетную капитуляцию и последующее вступление в наш клан Империя без какого-либо поражения в правах.

Следом встал еще один хуманс, видом попроще, и сказал:

– Я, бригадный комиссар Евгений Афанасьевич Щукин, как политический представитель товарища Сталина, подтверждаю это предложение.

– Мы хотели бы знать, если мы примем ваше предложение, то не будете ли вы заставлять нас делать то, что противно нашим обычаям? – спросила Тюнэ-Токан.

– Все члены нашего клана, то есть граждане Империи, обязаны соблюдать наши законы, – пояснил седоголовый хуманс, – но в них нет ничего такого, что было бы противно настоящей темной эйджел. Не так ли, товарищ Визал Ала?

– Именно так, – подтвердила первый навигатор, – и эти законы просты и интуитивно понятны. Принимая членство в нашем клане, вы становитесь равными среди равных, а также вместе с правами обретаете обязанность служить там, куда вас пошлет клан, и стойко переносить тяготы и лишения этой службы. Но не волнуйтесь: темные эйджел служат только пилотами, навигаторами и военными тактиками, четвертого не дано. Зато у нас щедро награждают и превозносят преуспевших. Чем лучше вы будете служить, тем выше будет ваш статус.

– Нам это понятно, все кланы делают так же, – торопливо произнесла Тюнэ-Токан. – Но мои сестры спрашивают, не заставят ли их при этом совокупляться с самцами хумансов? Такая угроза пугает их больше всего.

Гася улыбку, седоголовый командир сказал:

– Передайте своим сестрам, что ни к чему подобному их принуждать не будут. Совокупление – личное дело каждого, и в этом плане у них не будет никаких обязательств перед кланом. Любая попытка принуждения или даже слишком настойчивого ухаживания будет преследоваться по закону, и все самцы об этом знают. Все, что может случиться по этой части, будет только свободным выбором твоих сестер.

Темная эйджел Визал Ала добавила:

– И пусть твои сестры не зарекаются, что они никогда, ни за что и ни с кем не будут совокупляться. Большинство темных эйджел, вступающих в наш клан уже в зрелом возрасте, срывались с тормозов уже на протяжении первой половины цикла. Но по этому поводу не стоит особо печалиться и переживать. Таковы особенности существования в смешанном обществе, состоящем из самцов и самок, не являющихся друг другу кровными родственниками. Ведь самцов эйджел держат в сохраняющем сне совсем не для того, чтобы продлить их жизнь (они и так могут жить не меньше чем самки), а чтобы они не вступали в связь со своими сестрами, тетушками и племянницами.

– Последний вопрос, – сказала Тюнэ-Токан, – как ваш клан Империя относится к Кораблям – таким как я?

Командир ответил:

– Корабль, добровольно перешедший на сторону Империи, сразу получает весьма высокий статус. Твой аватар будет заседать здесь вместе с нами, и ты сама сможешь выбрать себе новую команду: командира, тактика и главного инженера. По нашим законам, командир – это всегда хуманс, тактик – исключительно темная эйджел, а инженер – непременно серая. На обычных кораблях есть еще темные эйджел, что являются пилотами и навигаторами, но тебе они не нужны, так как ты сама себе пилот и навигатор. Есть только одно условие: ты должна освободить всех своих чипированных малых. По нашим законам, они тоже становятся членами клана, даже сибхи – и поэтому негоже оставлять их в неволе.

– Хорошо, – сказала Тюнэ-Токан, прикусив губу, – я сделаю это, и хочу надеяться, что это не ухудшит моего обслуживания. Ведь даже горхам необходимо постоянно подсказывать, что и как необходимо делать. Но хуже всего дело обстоит с боевыми гибридами. В своем исходном состоянии это злобные и неуправляемые существа, и поэтому их рекомендуется держать под постоянным и неусыпным контролем. Из-за такой повышенной опеки с моей стороны они пусты как незаполненные сосуды, и если отключить их от чипа, они превратятся в неразумных младенцев…

– Ничего страшного, Токан, – ответил командир, прищурившись, – мы возьмем твои боевые гибриды на реабилитацию, поскольку знаем, что и как нужно делать при отключении чипа, а тебе вместо них дадим взвод нашей штурмовой пехоты, которая не хуже, а только лучше того, что имеется у тебя сейчас.

Неожиданно заговорила сидящая рядом с командиром светлая эйджел-полукровка:

– Что касается твоих малых – сибх и горхов – то не переживай, Токан. Ты – их дом, они тебя любят и никогда не покинут по доброй воле. Также на пользу пойдет, если ты перестанешь оказывать им мелочное руководство. Память горхов, и без того неплохая, от этого только улучшится, а сибхи станут еще более услужливыми.

– В любом случае, Токан, ухудшать твое обслуживание совсем не входит в наши интересы, – сказал командир. – Если это начнет происходить, то мы примем надлежащие меры.

Тогда же, корабль клана Синих Огней.

– Этот хуманс, как и его ближние, абсолютно правдив. Не так ли, уважаемая Токан? – сказала госпожа Тенал, – я сама и мой клан выбираем жизнь и службу Империи.

– Подтверждаю, – сказала Токан, – с помощью Тюнэ я сконцентрировала на том помещении все внимание своего психосканера, и могу сказать, что на протяжении всего разговора ни у кого из присутствующих там не проскочило ни одной задней мысли. Я тоже выбираю службу Империи, поэтому никакого взрыва реактора не будет. Те, кто не захочет жить и служить – полетят за борт со сломанными шеями, остальные последуют моему примеру. У меня тут все под контролем. Кроме того, хотелось бы заметить, что будь на месте клана Империя один из сильных воинствующих кланов, шарящийся здесь по своим делам, то и выбора у нас не было бы никакого: убивать и выкидывать в пространство живую начинку захваченных кораблей наши сестры умеют прекрасно. Вместо того нам дан шанс улучшить свое положение.

– Я согласна с Токан, – сказала Амхайр Саб, – и, как старшая дочь при недееспособной матроне, начинаю процесс выработки Решения. Молчи, мама, так надо! Я спасаю наш клан, а не гублю его, как ты думаешь.

Тогда же, разведывательно-ударный крейсер «Полярный Лис».

После некоторой паузы Тюнэ-Токан сказала:

– Должна сообщить, что лично я как Корабль и мой клан Синих Огней и светлый клан Морского Бриза принимает ваши условия. Я могу принести клятву верности прямо сейчас, устами своего аватара; матроны кланов прибудут на борт вашего корабля сразу, как только вы пришлете за ними свой челнок. Мы понимаем, что пока не прозвучат все соответствующие клятвы, никто и не подумает снимать с вашего корабля защитную маскировку.

Седоволосый хуманс-командир, вставая со своего места, сказал:

– Клянись, Токан! Клянись, что ты никогда не причинишь вред Империи, ее гражданам и пеонам, а также что ты не будешь допускать, чтобы вред оказался причинен в результате твоего бездействия.

– Клянусь! – решительно произнесла Токан устами Тюнэ.

– Клянись, Токан, – сказал хуманс-командир, – что с этого момента для тебя больше не будет ни светлых и темных эйджел, ни хумансов, ни горхов и сибхов, и что ты будешь относиться ко всем ровно и одинаково, в соответствии с их личным статусом и заслугами перед Империей.

– Клянусь! – так же решительно выкрикнула Токан, уже подготовившая себя к отказу от чувства расового превосходства (с другой стороны, Корабли далеко не всегда имеют привилегированное положение, подобное тому, что было у нее в клане Синих Огней).

– Клянись, – снова произнес командир, – что ты и члены твоего клана будете честными, храбрыми, дисциплинированными, бдительными гражданами нашей Империи, будете строго хранить наши тайны и беспрекословно выполнять все наши законы и установления, а также приказы ваших командиров и начальников.

– Клянусь! – твердо ответила Токан.

Свершилось – она перешла со службы клану Синие Огни на службу Империи. Да и самому клану осталось существовать совсем немного – равно до той поры, когда его новоизбранная матрона принесет аналогичную клятву.

Хуманс-командир торжественно произнес:

– Отныне ты – плоть от плоти и кровь от крови нашей Империи, и защищать тебя она будет точно так же, как и прочих своих граждан. Никто не имеет права унижать тебя, оскорблять и отбирать твою личную собственность. Однако, как у имперского гражданина, у тебя есть есть не только права, но и обязанности. Но об этом позже, а сейчас я прошу твоего аватара занять свое место за этим столом. Добро пожаловать в нашу компанию, Токан.

Часть 15

05 октября 1941 года. 8:15 мск. Где-то над плоскостью эклиптики в районе пояса астероидов, разведывательно-ударный крейсер «Полярный Лис».

Отгремела медь виртуального духового оркестра, матроны светлого и темного кланов принесли Империи клятвы по церемониалу, заведенному еще императором Шевцовым. Происходило это действо в празднично украшенном ангаре для челноков: что ж поделать, «Полярный Лис» – это не «Несокрушимый», и на нем не предусмотрены представительские помещения императорского класса.

Матрона клана Морского Бриза, госпожа Тенал была одета в нечто длинное, белое, напоминающее то ли пеньюар, то ли мешок на лямочках. Несмотря на то, что светлые в своей исходной культуре практикуют ношение одежды, мода у них все сто тысяч лет их существования находится в зачаточном состоянии. Темные так и вообще одежд не носят, а тело моют только в случае сильного загрязнения. Поэтому госпоже Амхайр[22], которая явилась на церемонию дочиста отмытая, но в своем, так сказать, естественном облике, еще в шаттле презентовали роскошный черный халат с алыми вставками из гардероба Ватилы Бе (главный тактик «Полярного Лиса» в свободное от службы время иногда испытывала потребность почувствовать себя роковой самкой).

Поразительное явление: едва сибхи завязали пояс и расправили складки, как миру явилась сама мисс Сатана во всем великолепии распространяемого ужаса. Гарри Гопкинс признался, что у него мороз пошел по коже, когда он увидел эту высокую черную фигуру, гордо несущую свою большую голову с заостренными ушами. А ведь, казалось бы, этот человек уже был знаком с имперскими темными эйджел: и чистокровными и полукровками, – но дикая на их фоне вызывала фурор. Темные эйджел на «Полярном Лисе» были гладкими, в меру откормленными и физически тренированными, – на их фоне члены клана Синих Огней выглядели астеничными, едва ли не истощенными. И это делало их внешность еще более устрашающей. Жизнь диких темных эйджел нелегка, и даже матрона не всегда ест досыта, точнее, она всегда ест то же, что и остальные сестры клана, и в таком же объеме. В империи же все обстоит по-другому: там кланы, несущие службу, получают централизованное снабжение на имперских базах, и никогда не голодают.

Впрочем, прежде чем допустить матрон до церемонии присяги, их провели через гипнопедический кабинет, где техник Тая Лим имплантировала им русский язык в объеме, достаточном для понимания вопросов несении службы. И только потом Матроны по очереди прошли по красной дорожке и, признав свое поражение, принесли клятвы Империи перед лицом каперанга Малинина как имперского регента и законных представителей ее составных частей. И даже генерал Гудериан, чей ошейник принуждения (еще ни разу не использованный) скрывался под воротником униформы, был тут вполне уместен. Если бы он присутствовал при подписании капитуляции Францем Гальдером на том поле под Оршей, то сказал бы, что и там и здесь в основных чертах эта церемония несла один и тот же смысл.

И вот прозвучали все клятвы (о чем господа и товарищи представители расписались в специальной книге) – и на Землю, в Москву, на дачу в Кунцево, ушло специальное сообщение о благополучном завершении операции. Через месяц, когда оба корабля вернутся к Земле, подобная церемония (на этот раз уже чисто напоказ), состоится в Большом Кремлевском дворце, где диких эйджел будто ненароком предъявят всему современному человечеству. Ну а пока каперанг Малинин созвал в своем командирском салоне совещание на тему «как нам жить дальше» с участием себя лично, старшего социоинженера Малинче Евксины, главного тактика Ватилы Бе, главного инженера Ауле Ра, Тюнэ-Токан, госпожи Амхайр и госпожи Тенал.

Обе светлые выглядели как две кошки, делящие территорию. Госпожа Тенал тоже оказалась социоинженером не из последних, с изрядным опытом практической работы (правда, ее специализация в основном предусматривала разрушение человеческих общностей, а не их созидание). Малинче Евксина воспринималась ею как «эта девчонка» – совсем молодая, и к тому же полукровка, которой доверили работать с огромной планетой. Численность населения в два миллиарда хумансов показалась госпоже Тенал просто титанической. Сама она имела весьма отдаленные представления о планете-прародительнице и предполагала, что количество проживающих на ней хумансов исчисляется сотнями миллионов. И тут – такое, совершенно невозможное количество потенциальных пеонов…

Между темными конкуренции и вовсе не было, потому что и госпожа Амхайр, и бывшая матрона Сабейл в системе профориентации тестировались как пилоты (а этих специалистов всегда не хватает), и только младшая дочь (отныне сестра) Люйсен Саб получила карточку тактика второго класса, дававшее ей право на звание тактик-лейтенанта. Но Ватиле Бе тактик-лейтенант не конкурент. Впрочем, госпожа Амхайр присутствовала тут не в своей профессиональной ипостаси, а исключительно как матрона клана Синих Огней. Дело в том, что Токан попросила, чтобы ее экипаж укомплектовали членами ее же клана – за исключением командира (который должен быть хумансом), главного инженера (которая должна быть серой эйджел), а также роты штурмовой пехоты, состоящей из хумансов и имперских штурмпехотинок.

Совещание началось как раз с обсуждения проблем Токан.

– По нашим меркам, в таком состоянии ты не боеспособна, – сказал ей каперанг Малинин.

– Что вы имеете в виду? – хлопая глазами Тюнэ, сказала Токан, – я вас не понимаю.

– Начнем с того, что у тебя плохая подвижность внутри системы, – сказала Ауле Ра. – С планетарным приводом без хорошо оборудованной верфи нам ничего не сделать. Зато мои серые вполне способны подвергнуть небольшой модернизации твой джамп-генератор, после чего ты получишь возможность совершать внутрисистемные прыжки. Как только это будет сделано, наш навигатор Визал Ала научит тебя всему, что умеет сама – и тогда время твоего нахождения внутри системы сократится раз в десять.

– Неужели я, так же, как и вы, смогу выполнять внутрисистемные прыжки? – удивленно переспросила Тюнэ-Токан. – Мне казалось, что это невозможно – как раз в силу того, что меня создали по проекту Древних…

– Нет, это возможно, – сказал каперанг Малинин, – если я правильно помню азы, то вектор внутрисистемного прыжка должен быть ориентирован параллельно направлению вектора гравитации, при отсутствии поблизости источников помех. Единственное требование – ты должна будешь ориентировать вектор прыжка намного более точно, чем можешь это делать сейчас – именно ради этого и планируется модернизация джамп-генератора.

– И это все? – спросила Тюнэ-Токан.

Ауле Ра сказала:

– Еще тебе стоило бы установить более совершенный гравитационный сканер, чтобы ты могла лучше ориентироваться при межзвездных прыжках, и дополнительно довооружить. Впрочем, если ты будешь действовать в паре с «Полярным Лисом», дополнительное вооружение тебе вряд ли понадобится, скорее уж будет необходим дополнительный генератор защитных полей.

– Вы планируете совершать набеги на заселенную эйджел часть галактики и намерены использовать меня в качестве приманки? – с оттенком обвинения воскликнула Тюнэ-Токан.

Командир крейсера ответил:

– Не только набеги, но и их в том числе. Сразу должен сказать, что наша цель заключается не в том, чтобы убить как можно больше темных эйджел, а в том, чтобы заставить их капитулировать и пройти процедуру инверсии. Мы будем скорбеть по каждому случайно погибшему кораблю и по каждой эйджел, а также радоваться, когда процедура эта обойдется без жертв.

– Я верю, – сказала Тюнэ-Токан, а обе матроны утвердительно кивнули.

– Скажите, почтеннейший, – спросила госпожа Тенал, – чего вы хотите добиться, объявляя войну Кланам? Узнав вас поближе, я не сомневаюсь, что вы добьетесь успеха – уж слишком сильно ваше общество на него настроено. Меня интересует, какая конечная цель перед вами стоит, ведь вы совсем не похожи на тех варваров-завоевателей, которые совершают свои подвиги ради полного и окончательного разрушения…

– Наша цель – построение и защита справедливого общества, – ответил каперанг Малинин, – такого, в котором каждый, вне зависимости от расы, нации, вида гибридизации, религии и прочего, чувствовал бы себя равноправным членом великой цивилизации, которая бы объединяла лучшие черты хумансов, темных, светлых и серых эйджел, боевых гибридов, горхов и сибх. Но эта идиллия невозможна без конфликта с кланами эйджел; вы думаете, мы не знаем, как ваши социоинженеры, зачастую крайне жестокими средствами, сдерживают развитие населенных людьми планет?

Матрона светлых воскликнула:

– Но если мы не будем этого делать, то ваши хумансы разовьются настолько, что, вооруженные до зубов, вырвутся в Галактику и примутся пожирать ее словно чума!

– Могу вас поздравить, – с иронией произнесла Ватила Бе, – вы дождались этого вооруженного похода хумансов, которого так боялись. Могу вас заверить, что боевая мощь и ярость хумансов, помноженная на хитроумие тактиков темных эйджел – это одно из самых страшных явлений во Вселенной. Не будет только тотального разрушения, потому что оно совсем не в нашем стиле. Империя примет к себе всех, кто вовремя одумается и подобно вам согласится принести ей соответствующие клятвы.

С легким оттенком обвинения госпожа Тенал сказала:

– Вы – темная эйджел, которая отождествляет себя с хумансами…

– Я полукровка, – парировала та, – а значит, ничто человеческое мне не чуждо. Хотя психосканер и оборудование для профориентации говорят, что темноэйджеловская часть моей сущности гораздо сильнее хумансовской.

– А с моей точки зрения, вы выглядите как самка хуманса, надевшая на себя тело темной эйджел будто одежду, – возразила матрона. – Об этом говорят все ваши реакции и поведение. Также хумансообразно выглядят другие ваши темные эйджел, уважаемая Малинче Евксина, сибхи и даже горхи – хотя, казалось бы, их невозможно переделать. Внешние особенности, которые говорят, что вы не хумансы, у вас остались, а внутренние различия уже порядком размыты и скоро исчезнут совсем. Такова цель вашей Империи?

– А разве это не достойная цель? – раздраженно спросила Малинче Евксина, задетая за живое тем, что кто-то залез в ее епархию и принялся критиковать, не понимая сути запланированных общественных изменений. – За счет синтеза расовых особенностей наша Империя оказывается умнее, сильнее и продуктивнее сообщества Кланов Эйджел, и в то же время ей совсем не свойственна патологическая жестокость чисто хумансовских государственных образований.

– Прости, Малинче, что лезу в твою епархию, – сказала Ватила Бе, – но вынуждена напомнить, что ядром нашей Империи являются не хумансы вообще, а исключительно русский этнос, изначально обладающий всеми необходимыми качествами для того, чтобы создать Империю сбалансированного типа. С любым другим этническим субстратом, положенным в основу государства, результат будет противоположным.

– Вот видите, – с легким оттенком обвинения произнесла матрона светлых, – вы взяли одну из хумансовских этнических конструкций, сделали из нее государство и начали вставлять в него представителей других рас. И кстати, что это за русский этнос и чем таким особенным он отличается от остальных?

Пояснить взялся каперанг Малинин:

– В отличие от других этносов, русский изначально приспособлен для создания сложносочиненных имперских политических конструкций, поскольку появился из такого же сложносочиненного этнического субстрата. Именно поэтому основанная на этой базе Империя с легкостью вбирает в себя представителей других рас, употребляя их ко взаимной пользе.

– А еще, – сказала Ватила Бе, – русские очень быстро (в историческом масштабе, конечно) приобретают иммунитет к вашим светлоэйджеловским манипуляторным технологиям. На заселенных хумансами планетах эйджел аналога русского этноса не имеется, скорее всего, по этой причине. Слишком уж мы непокорные и своевольные для того, чтобы быть объектами манипуляций.

– Уважаемая Ватила Бе, – с некоторым недоумением произнесла госпожа Тенал, – так я никак не могу разобраться, с кем же вы больше отождествляете свою сущность: с хумансами, которых вы называете русскими, или же с темными эйджел…

– Я отождествляю себя с Империей, которая вмещает в себя и то и другое, – ответила та, – Хотя, возможно вы в чем-то и правы. Когда я выполняю свои профессиональные обязанности, то я темная эйджел, ужасная и опасная для своих врагов, а вне служебной обстановки мне хочется побыть самкой хуманса, которая желает нравиться приятному мужчине. Чувствовать себя эйджел, находясь не на службе, мне кажется скучным. Моя мать – чистокровная темная, и, более того, матрона клана – поддерживала с моим отцом постоянную связь и очень жалела, когда он ушел из жизни из-за полного износа организма.

– Уважаемая госпожа Тенал… – сказала вдруг Тюнэ-Токан, – не знаю, как вам, а мне нравится быть частью Империи. Таких, как я – Кораблей, принятых в клан – в Галактике единицы, остальные мои сестры полностью бесправны, и, если Империя со временем изменит их статус, я буду только рада. Я также буду рада, если Империя изменит статус самих эйджел. И темные, и светлые погрязли в самодовольном чувстве превосходства над хумансами, не понимая, что это мы являемся отсталым видом. Долгая жизнь и большие умственные способности не дают нам никаких значимых преимуществ. Хумансы, если им не мешать, будут быстро развиваться, в то время как цивилизация эйджел останется стоять на месте – там, где она уже простояла последние сто тысяч циклов.

– Все это верно! – воскликнула матрона клана Морского Бриза, – но такой образ жизни нам заповедали Древние, которые вырвали наших предков из мрака невежества и вознесли к звездам…

И тут в воздухе раздалось негромкое покашливание.

– Уважаемые леди, – произнес мужской голос, – позвольте вмешаться в ваш спор с небольшой справкой из архивов искина Кандида. Там, в Неоримской империи, воевавшей с эйджел не на жизнь, а насмерть, до полного их истребления, проблемой Древних занимались на довольно серьезном уровне…

Госпожа Тенал, госпожа Амхайр и Тюнэ-Токан посмотрели в ту сторону, откуда исходил голос – и увидели за спиной каперанга Малинина изображение одетого в военный мундир хуманса средних лет, который имел чрезвычайно важный, но в то же время почтительный вид.

– Это Ипатий, наш искусственный интеллект, – широко улыбнувшись, сказала Ватила Бе. – С интеллектом на самом деле у него не очень, зато он имеет идеальную память, невозможную для живого существа, а потому незаменим в качестве справочного пособия.

– Ага, как же, знаем! – с подростковой непосредственностью сказала Тюнэ-Токан, не без интереса разглядывая голографическое воплощение искина, – это о нем уважаемая Визал Ала думала как о ведре с гайками. Механическая думающая машина, не так ли, уважаемый Ипатий?

– Ну… – сказал Ипатий, для вида немного замявшись, – не совсем механическая машина, скорее оптронно-электронная… но чем это хуже, чем быть Кораблем?

– А я и не говорила, что хуже, – ответила Тюнэ-Токан, – просто прояснила ситуацию для госпожи Тенал и госпожи Амхайр. Имея дело с тобой, они должны знать, что ты – одно из чудес цивилизованных хумансов: слуга, помощник, советник, и ничего более.

Ипатий, всем своим видом показывая вежливое внимание, сказал:

– Если госпожа Тенал достаточно глубоко погружена в тему обычаев хумансов, она наверняка знает, кто такой дворецкий в доме аристократа – доверенный слуга, не разглашающий тайны дома, ведущий дела своего господина; человек вышколенный и в то же время тот, кто имеет право высказывать свою точку зрения.

Госпожа Тенал, смерив взглядом голограмму, сказала:

– А я хотела бы знать, о какой такой империи, ведущей против эйджел войну на истребление, говорил уважаемый Ипатий. Нам это очень не нравится, поскольку входит в конфликт с принесенными клятвами.

Изображение дрогнуло и открыло было рот, но каперанг Малинин опередил искина:

– Погоди, Ипатий, я сам…

И затем последовал рассказ, весьма компактно повествующий о Неоримской империи, о том, как через линкор «Несокрушимый» она оказалась связана с основанием Русской Галактической империи императора Шевцова, которая, в свою очередь, уже через крейсер «Полярный Лис», имеет отношение к Советской Галактической Империи, создающейся в настоящий момент.

Выслушав все это, госпожа Тенал сначала немного помолчала, раскладывая полученную информацию по полочкам в своей голове, а затем полувопросительно-полуутвердительно произнесла:

– Значит, та война насмерть была в каком-то другом мире и не имеет отношения к нынешней ситуации?

– Именно так, – ответил каперанг Малинин, – этические установки Неоримской империи на истребительную войну против эйджел были отменены императором Шевцовым и не подлежат восстановлению ни при каких обстоятельствах – об этом вы уже слышали от Ватилы Бе. Наша Империя категорически не приемлет действий, на которые с легкостью идут другие сообщества хумансов.

– В таком случае мои возражения снимаются, – сказала матрона. – Ну а теперь я хотела бы наконец услышать то, что уважаемый Ипатий хотел поведать о сущности Древних.

Ипатий принялся рассказывать – казалось, он делает это с большой охотой, и трудно было уверить себя, что все это произносят невидимые динамики, озвучивая голограмму.

– Неоримская империя была весьма обеспокоена возможность возвращения этих существ в заселенную людьми и эйджел часть Галактики и выделила на исследование этого вопроса много материальных ресурсов. Во-первых – удалось выяснить, что последний раз Древние посещали своих подопечных порядка ста тысяч лет назад. Но вы это и так знаете. Во-вторых – у исследователей возникла твердая уверенность в том, что речь идет не о Древних, а о Древнем. Они предположили, что это был подобный муравейнику рой существ с коллективным сознанием. Такая сущность будет физически бессмертной, крайне терпеливой и педантичной. Только она способна удерживать сосредоточенное внимание на каком-нибудь проекте на протяжении сотен тысяч циклов. Только она могла додуматься вставлять малые неразумные части себя в качестве управляющих блоков в машины и механизмы, что давало этому коллективному сознанию возможности прямого управления этими устройствами. Только она могла решить, что соотношение полов пятьдесят на пятьдесят является непозволительной роскошью и стала менять его у эйджел с целью добиться более выгодной для своих планов конфигурации самок и самцов. В итоге Древний создал не то, что задумывалось, а то, что получилось. Дикарь, изъятый из джунглей, незаконченный венец творения превратился в дикаря космического; эйджел стали практиковать не только производство Кораблей, но и других, куда более мерзких машин с установленными внутрь человеческими мозгами, а соотношение полов в Кланах непрерывно заостряется, грозя тем вымиранием в обозримом будущем. Неважно, сколько у вас, эйджел, будет самок, если при этом не останется ни одного самца. Что произошло потом и куда делся Древний – совершенно неясно. Быть может, даже такие физически вечные сущности тоже склонны к угасанию и гибели, но факт заключается в том, что Древний исчез и больше не появлялся. А может, ему просто наскучила возня с неудачными сущностями, и он решил поэкспериментировать над кем-то еще – например, с тем, кто имеет такое же коллективное сознание, что и он сам. Подумайте, стоит ли так слепо следовать заветам существа, которое бросило свои детища в недоделанном состоянии и удалилось в неизвестном направлении.

– Могу добавить, уважаемый Ипатий, – сказала госпожа Тенал, слушавшая повествование на пределе внимания, – что стараниями этого же существа по имени Древний мы приобрели возможности ограниченного мысленного общения и гораздо более длинную жизнь, чем у обычных хумансов. В остальном – вынуждена согласиться в том, что, возможно, и в самом деле ваша хумансовская структура общества изначально подходит нам больше, нежели сообщество кланов, отчего эйджел, входящие в ваш клан Империя, чувствуют себя вполне комфортно. Быть может, ваша жесткая структура общества с сильными вертикальными связями более прогрессивна и совершенна, чем наши кланы… Однако мне необходимо привыкнуть к этой мысли. Мы, эйджел, не менее консервативны и занудны, чем ваш гипотетический Древний, а потому любое новшество вызывает в нас инстинктивное неприятие. Тем не менее, поскольку я дала клятву за себя и свой клан, то собираюсь ей следовать.

Матрона клана Морского Бриза перевела взгляд с голограммы Ипатия на каперанга Малинина и добавила:

– В настоящий момент хотелось бы знать, уважаемый, какую работу вы готовы поручить мне и моим сестрам? Ведь мы, в отличие от многоуважаемой Малинче, не умеем созидать, а способны только разрушать общественные структуры. Боюсь, что созиданию нам пришлось бы учиться на горьком опыте при создании собственной колонии…

– Это неважно, – сказала Малинче Евксина, – там, на Старой Земле, которую вы называете планетой-прародительницей, достаточно хумансовских сообществ, которые необходимо разложить на составляющие элементы, тем самым подготовив к поглощению Империей. Это рутинная работа, и у меня не хватает на нее времени. Параллельно вы будете учиться тому, что прежде было вам недоступно.

– А еще нас интересует ваша лицензия на создание новой колонии, – сказал каперанг Малинин. – Скажите, вы там единственные владельцы или в деле целый консорциум кланов?

– Пока единственные, – совсем по-человечески вздохнула матрона светлых, – мы планировали продавать доли, когда у планеты уже будет население, потому что в любом другом случаи окажется, что это распродажа по дешевке.

– Мы обдумаем, что с этим можно сделать, – кивнул командир «Полярного Лиса», – все равно и эта лицензия, и подчиненная вам банда по условиям капитуляции уже отошли к Империи. Но поскольку ваша будущая верная служба не может не остаться без вознаграждения, то при условии вашей преданности и старания вы получите свое обратно, и в чем-то даже сторицей. Условия, на которых вам будет выделено население для колонизации и прочие ресурсы, мы обговорим позднее, когда до этого вопроса дойдет дело. Но помните: для Империи ничего не пропадает втуне.

– Мы тоже хотели бы знать, что наш ждет впереди, – хрипло сказала госпожа Амхайр, – ведь, насколько я понимаю, Токан больше не часть нашего клана.

– Вы ошибаетесь, – терпеливо произнес каперанг Малинин, – Токан сама попросила, чтобы команду ей укомплектовали членами клана Синих Огней. Твою младшую сестру Люйсен Саб мы надеемся видеть тактиком, тебя – командиром группы пилотов челноков, а еще трех своих сестер подберешь сама, но это должны быть лучшие из лучших. Остальные будут нести службу в других местах. Еще Токан понадобится серая-инженер, чтобы руководить горхами, а также командир-хуманс, который не даст вам, темным, играть в тактические комбинации просто из любви к искусству. Подробнее этот вопрос мы обговорим, когда завершится модернизация Токан, и в ходе испытаний мы установим ее точные ходовые характеристики.

– Вы собираетесь заняться каперством? – с интересом спросила госпожа Амхайр.

– И им в том числе, – ответил мужчина. – Но в основном нам нужен Корабль, который, не вызывая никаких подозрений, сможет проявляться в разных интересных местах. И не переживайте: «Полярный Лис» всегда будет находиться поблизости от Токан, чтобы в случае обострения ситуации спасти вас из западни. Сказать могу только одно – скучно не будет.

Тогда же, корабль клана Синих Огней.

Главарь (капитан) наемной банды барон Адалхард фон Вигман.

Я, Адалхард фон Вигман, барон в шестнадцатом поколении, подался в небесные наемники не от хорошей жизни. Молодой был, неразумный. Я даже не участвовал в заговоре против короля, а лишь попал в число сочувствующих – но жизнь моя оказалась под угрозой. И я решил, что бегство на небеса – наилучший способ спасти жизнь… И с тех пор на протяжении уже многих циклов я верно служу небесным господам из клана Морского Бриза.

Поднимался я в банде почти с самого низа. Сначала, еще юнцом, я служил сержантом: аристократу вроде меня меньший чин невместен. Потом, в те годы, когда главарем был старый граф Алоиз фон Зайдель, мне удалось подняться до его ближайшего помощника старшего лейтенанта, и уже после его смерти занял должность главаря. При этом сынок покойного Гюнтер (которого тот совсем мальчишкой прихватил с собой, когда убегал с Франконии от кредиторов) ныне является моим старшим лейтенантом. Вторым, или младшим, лейтенантом в нашей банде служит Карл Ригер, выходец из подлого сословия, поднявшийся по службе из рядовых стрелков. Замыкает список командного состава падре Меллендорф – кругленький веселый священник, любящий девок и хорошую попойку не меньше своих прихожан.

Служба наша была не особо тяжела и обременительна. В основном мы охраняли поместье, а также сопровождали госпожу в ее путешествиях. Но внезапно нам заявили, что старое поместье продано – и теперь клан Морского Бриза переезжает на новую планету, которая вся целиком будет ее собственностью. Планета эта – совсем новенькая и совершенно не заселена – а следовательно, прежде чем перебираться на новое место, нужно отправиться в поход и наловить себе пеонов. Вот эта новость уже вызывала энтузиазм – парни застоялись и жаждали настоящего дела. Ловля пеонов – это всегда весело и интересно, а еще во время этого процесса можно почувствовать себя настоящим господином, в чьей власти жизнь и смерть разных унтерменшей. И, кроме того, это правильно: всегда были господа, их доверенные слуги (вроде нас), и пеоны, о которых каждый должен вытирать ноги.

Неприятным во всем этом было только длительное путешествие в наглухо задраенной металлической коробке – небесные господа почему-то называют это полетом. Почти две сотни суточных циклов вынужденного заключения в ограниченном пространстве! Свихнуться же можно – но что ж поделать, никуда не денешься от этой необходимости… Кроме того, темные небесные господа, владеющие кораблем для плаваний среди звезд, не только распорядились отобрать у нашей банды оружие и сложить его под замок, еще и пригрозили, что если мы попробуем выразить недовольство, нами займутся вооруженные до зубов бой-бабы. Мол, первому же, кто рискнет возразить, оторвут голову и будут играть ею в мяч. Так мы и вовсе приуныли, почувствовав себя в плену, и только твердое слово госпожи Тенал, что все это временно, донесенное до нас старшей племянницей госпожой Мэриэл Кат, не давало окончательно пасть духом. Надо только потерпеть, сказала нам небесная госпожа, и все будет хорошо.

И мы терпели. Старались подбодрить друг друга, проводя томительные часы заточения за травлей баек и игрой в кости. Ничего, скоро разомнемся и повеселимся! Вот уж разгуляемся на приволье! И эти мысли грели нас и помогали переносить тяготы долгого путешествия.

Но вот, когда путь к тому месту, где мы собирались ловить пеонов, подходил к концу, среди небесных госпож стало нарастать невнятное беспокойство. Темных мы почти не видели (в отведенных нам помещениях они не появлялись), а вот наши светлые госпожи начали вести себя так, словно над всеми нами возникла какая-то смертельная угроза. Хоть они и не посвящали нас в свои дела, от них буквально исходило ощущение тревоги, которое передавалось и нам, окутывая липкой паутиной. К тому же большинство из нас стали мучить ночные кошмары – в них мы спасались от какого-то чудовища, смертельно опасного хищного зверя. Правда, образ этой отвратительной твари никто не мог описать – сама она во снах не являлась… но ее близкое присутствие отдавалось холодным ужасом, запахом смерти, мурашками и звенящей, сверлящей мозг тревогой[23]. И даже когда мы бодрствовали, казалось, что на нас со спины смотрит кто-то большой и страшный, могучий и всесильный, которому мы на один укус. Смотрит и выбирает время, чтобы напасть и загрызть…

Впрочем, продолжалось это чуть больше суточного цикла, после чего как будто успокоилось. Мы уже думали, что нас пронесло и опасность миновала, но, как оказалось, главное ждало нас впереди…

И однажды в ту часть корабля, что являлась местом нашего проживания, явилась весьма странная компания. Сначала мы решили, что главная среди них – светлая госпожа Мэриэл Кат, потому что все остальные были вооруженными хумансами и бой-бабами, принадлежащими к какому-то иному, неизвестному нам клану. Но оказалось, что все совсем не так.

Первой и в самом деле заговорила госпожа Мэриэл Кат. Вид у нее был строгий и мрачно-торжественный – такой, словно она только что приняла непростое решение.

– Господа, – сказала она, – вы верно служили нашему клану, но теперь я должна сообщить вам печальное известие. Обстоятельства сложились таким образом, что мы потерпели поражение и признали этот факт перед лицом победителей – в итоге клан Морского Бриза полностью и без остатка влился в победоносный клан Империя. Ваши контракты по условиям капитуляции передаются в руки победителей, которые и будут решать, что теперь с вами делать.

Изумленное молчание было ответом на это заявление. Мы просто окаменели от такой неожиданности и только растерянно переглядывались. «Как так побежден?! – ошарашенно подумал я. – А где же яростное сражение, взблески выстрелов и разрушительная мощь попаданий? Где крики боли, стоны умирающих и славные подвиги тех, кто выжил и добыл победу?»

Затем к нам обратился один из хумансов, одетый в незнакомый нам военный мундир темно-синего цвета – на довольно хорошем дейче он сказал следующее:

– Я, капитан второго ранга Жерар Антон, первый помощник того, кто Первый после Бога, как ваш земляк и почти соплеменник, пришел сказать, что у всех вас есть простой и ясный выбор. Или вы поступаете к нам на службу как регулярное подразделение, приносите соответствующие клятвы в том, что будете стойко служить там, куда вас пошлют, сохранять дисциплину и соблюдать наши законы, или мы списываем вас в пеоны и отправляем на особо неприятные рудники. Третьего не дано. – Он обвел нас твердым взглядом пронзительных, все замечающих глаз. – Любой, кто окажет сопротивление или не будет исполнять требования наших командиров, будет немедленно и достоверно убит на месте. Время подумать над нашим предложением будет у вас до конца нашего полета, а пока вы все считаетесь под арестом. Попрошу немедленно сдать все имеющееся при вас личное оружие: ножи, кинжалы и прочие сабли. На размышление вам дается пять минут, время пошло. Когда оно истечет, каждому, кто не проявил благоразумия, придется пенять только на себя, ибо штурмовая пехота применит для вашего разоружения силу.

Штурмовая пехота – это, как я понимаю, бой-бабы… Сначала я не понял, что именно в них, помимо незнакомой зелено-коричневой полевой униформы и оружия, кажется мне странным, а потом догадался. Если обычные бой-бабы, когда у них нет приказа убивать, стоят все время ровно с бесстрастными лицами, то эти выглядят почти как обычные люди и рассматривают нас с легким любопытством – так, словно впервые увидели такое чудо как наемники с Франконии. А их приятели, самцы хумансов, одетые в похожую униформу, кажутся гораздо менее дружелюбными, я бы даже сказал, злобными… Их руки крепко сжимают оружие, а прищуренные глаза и презрительные усмешки говорят о том, что они не замедлят пустить его в ход. Увидев в первый раз, они уже возненавидели нас до глубины души… И я не понимал причины этой ненависти, ведь мы не сделали им ничего плохого.

И хоть прозвучавшее предложение являлось крайне унизительным (от личного холодного оружия нас не освобождали даже небесные госпожи), я понял, что другого способа сохранить наши жизни просто нет.

– Разоружаемся, парни! – сказал я, отстегивая с перевязи свою доставшуюся от деда пару из эспады[24] и даги[25], - поражение есть поражение, даже если мы не сделали в битве ни одного выстрела – так что мы обязаны подчиниться победителю.

И если мои парни просто выходили и бросали свои железки на пол перед победителями, я подошел к герру Жерару Антону и протянул ему эспаду и дагу рукоятями вперед, как это положено делать, когда напротив стоит благородный противник.

– Не мне, а ей! – сказал он отрывисто, указав на здоровенную бой-бабищу, которая была явно старше всех своих товарок. – Оберст Ивана Эри до особого распоряжения будет вашим непосредственным начальством, и именно ей ты должен передать свое оружие.

Только очень странный и сильный клан мог выучить бой-баб как обычных воинов – потому что они дикие, непокорные и не исполняют ничьих команд, кроме как при прямом управлении. А уж сделать такую полковником может прийти в голову только безумцу. Но, заглянув в глаза этой совершенной боевой машины, я подумал, что так смотреть может только умный и многоопытные человек, видавший в бою смерть во всех ее видах (не чета нам, наемникам). А еще я понял, что эта оберст Ивана Эри будет к нам добрее своего заместителя – вот этого обычного самца-хуманса вроде нас, который смотрит на меня сейчас с нескрываемой ненавистью.

Я протянул ей оружие со словами:

– Фрау Ивана Эри, я, барон Адалхард фон Вигман – ваш пленник, и вы можете располагать мною по своему усмотрению…

Она взяла у меня эспаду (в этих огромных лапах та казалась игрушкой), выдвинула клинок из ножен, бегло глянув на переливающийся муаровый узор отличной стали, и вдвинула обратно. Потом ее губы тронула легкая усмешка и, кроме эспады, она забрала еще и дагу, которая выглядела в ее ладони точно швейная иголка.

С сильным акцентом, но вполне понятно, фрау Ивана сказала на дейче:

– Это замечательно, герр Адалхард, что вы оказались настолько благоразумны, что сразу выполнили все наши требования. Если вы при этом сделаете правильный выбор, то жизнь ваша существенно улучшится, а если неправильный, то, соответственно, наоборот. Не забуду я и вашего личного предложения, только сразу должна предупредить, что мы, Девы Войны, настолько пылки и темпераментны, что не каждый любовник уходит живым из наших рук.

И она глянула на меня так… оценивающе, что ли… И это было так неожиданно и странно, что я замер в замешательстве. И только тут меня словно осенило – я понял, что именно сказал своим языком. Но обратной дороги не было – у меня слишком много гордости для того, чтобы объяснять женщине, даже такой громоздкой и могучей, что она неправильно поняла мое предложение. Ведь я имел в виду нечто совсем другое…

05 октября 1941 года, 19:45. Москва, Кунцево, Ближняя дача Сталина, комната тактического планшета.

Присутствуют:

Верховный Главнокомандующий, нарком обороны и Генеральный секретарь ЦК ВКП(б) – Иосиф Виссарионович Сталин;

Тактик-лейтенант Илина Ке.

В последнее время ближний круг вокруг вождя изрядно поредел. Отошли в сторону Молотов и Маленков, оказавшиеся чистыми исполнителями. Уехал в турне по горам и степям переквалифицированный в торпеду Мехлис. Задвинуты в дальний угол мелкие фрондеры Анастас Микоян и Лазарь Каганович. Все он, Сталин, теперь про них знает, и сам решит, сколько они еще проживут и как закончат свои дни. И вообще, только после тотального прочесывания советской элиты оборудованием для профориентации Верховный понял, на каком зыбком кадровом фундаменте он строил грандиозное здание будущего советского величия, насколько неэффективно работали НКВД и органы партийного контроля во время чисток, и как много грязи сумело выбраться почти на самый верх.

И в то же время вождь получил представление о том, каким образом, без чисток и репрессий, русской галактической империи на протяжении почти двухсот лет удавалось поддерживать управленческую пирамиду в идеальном состоянии. Новая Советская галактическая Империя, образ которой в сознании Сталина прочно связался с образом развитого СССР, должна перенять у своей предшественницы все самое лучшее. Для этого в первую очередь требовалось собрать команду единомышленников и трудоголиков, людей умных и способных мыслить на перспективу. А с этим было пока туго.

Новые люди в окружении вождя появлялись крайне медленно, и объяснения этому были немудреными. Те товарищи, которые этого достойны – настоящие соратники в битве за будущее Советского Союза – ворочают горы, каждый по своему направлению, и у них просто нет времени встречаться для разговоров ни о чем. Ежедневно на ближней даче бывает Берия (как и в другом варианте истории назначенный лучшим менеджером всех времен и народов), докладывая, как продвигается освоение имперских технологий. И каждый день появляется генерал Василевский, чтобы доложить о том, что уже сделано, а также, взглянув на планшет, уточнить план наступательной операции в Бессарабии.

Но черт с ней, этой Румынией – ведь он, Сталин, уже твердо уверен, что поглощение и советизация Европы – вопрос решенный. Главный вопрос в другом… Верховный ощущал себя эдаким Петром Первым, которому надо строить флот, а у него и топора нет. Каменный век на дворе. То, что сейчас начали делать на базе германской и советской промышленности – лишь начальные шаги, и до получения первых результатов еще далеко. В этих условиях лаконичное сообщение каперанга Малинина: «Операция инверсии и присоединения завершена, потери с обеих сторон нулевые», поступившее сутки назад, вызывало у советского вождя подъем оптимизма. Не находила у него отторжения и идея дальнейших каперских набегов на территории эйджел. Тем более что с двумя кораблями осуществить ее будет проще, чем с одним. Это был один из путей чтобы решить проблему технологического отставания от цивилизации эйджел. К этому моменту Сталин уже привык к мысли, что первые несколько десятилетий новые корабли у советской империи могут быть только трофейными, а некоторые виды необходимого технологического оборудования придется добывать в бою.

Кроме всего прочего, ему уже доложили, что если попытаться развить на поверхности Земли всю индустрию, необходимую для космического кораблестроения, материнская планета станет непригодна для жизни. Развивать нужно необходимый минимум, чтобы перенести «грязное» производство на Луну, Меркурий и в космос, на орбитальные предприятия; а потом разобрать заводы первоначального цикла, после чего долго и тщательно устранять на поверхности планеты образовавшееся индустриальное загрязнение. И в то же время каперство несло в себе опасность привлечь к себе внимание цивилизации кланов прежде положенного срока.

Сегодня с «Полярного Лиса» пришел полный рапорт с перечислением трофеев, а также о профессиональной ориентации членов присоединенных кланов. Пилоты и тактики темного клана Синих Огней Верховного особо не впечатлили: на «Полярном Лисе» темных эйджел с такой специализацией тоже было достаточно. Токан – это отдельная история, но она – вещь в себе. Вождя даже несколько шокировала история корабля – совершенной машины для космических полетов и в то же время живого и мыслящего существа. Цивилизация эйджел была воистину бесчеловечной, но при этом вождь знал, что на Земле, в странах, называющих себя демократическими, найдется предостаточно капиталистов, которые ради увеличения прибыли не моргнув глазом проделают то же самое со своими соплеменниками или с кем угодно.

Однако сдавшийся на милость победителей светлый клан с преимущественно социоинженерной специализацией сулил новорожденной Империи качественно новый уровень возможностей в этой сфере. Социоинженеров критически не хватает. Одна Малинче Евксина не в состоянии окормить не то что планету Земля, но и территорию СССР. И в то же время у вождя по поводу дикого светлого клана возникали вопросы. Ведь его члены не являются цивилизованными имперскими эйджел, привыкшими к жизни среди людей и спокойно воспринимающими всеобщее равенство в правах и обязанностях. Не случится ли так, что молодая советская империя вместе с непроверенными специалистами в такой ответственной области получит троянского коня, который будет разлагать ее изнутри? Это было тем более важно, учитывая, что Сталин поставил себе задачу скрестить марксизм и имперскую социоинженерию с целью получить всеобъемлющую социальную теорию, по которой дважды два всегда было бы равно четырем – вне зависимости от того, кто и что умножает.

Про марксизм уже говорилось, что приложение его к делу дает у разных деятелей разный результат, ибо на данный момент это не теория, а набор догм, которые для успеха начинания зачастую приходится игнорировать. Что касается имперской социоинженерии, то это, как понял вождь, тоже была не наука, а скорее искусство, и заниматься ей с успехом могли светлые эйджел и полукровки, имеющие в этом направлении профессиональные таланты. Зачастую та же Малинче Евксина не могла объяснить, почему она дала ту или иную рекомендацию или прогноз. И, хоть результат всегда совпадал с ожиданиями с приемлемой точностью, товарища Сталина эта ситуация беспокоила. Требовалось строго научная дисциплина – чтобы на ее основании можно было написать учебник и учить по нему в университетах отечественных студентов, получая каждый год сотни и тысячи специалистов.

Посоветоваться по этому вопросу вождю на данный момент было не с кем. Малинче Евксина, майор СИБ Ари Махат и каперанг Малинин были в отлете, а те имперцы, что остались на поверхности планеты, в соционженерных тонкостях и вопросах безопасности при работе с новообращенными эйджел разбираются слабо. Единственной эйджел, с которой вождь мог поговорить, так сказать, без отрыва от производства и расширения круга допущенных к обсуждению, была тактик-лейтенант Илина Ке, постоянно пребывающая на даче в Кунцево возле тактического планшета. Вождь уже привык к высокой худой девушке-эйджел, к ее темно-серой коже, к хвосту с кисточкой, к платиново-белым волосам, которые ординарец Туся заплетала в высокохудожественные прически. Немногословная и умеющая сделаться незаметной Илина Ке стала как бы неотъемлемой частью этого дома. Кроме того, Сталин не забыл, что это именно она первой в глаза назвала его Верховным Главнокомандующим, сказав, что в этом его суть. А ведь это был диагноз с первого взгляда – и, как вождь понял из последующих событий, абсолютно верный.

Поэтому Сталин встал из-за стола и прошел в комнату напротив кабинета – туда, где и располагался тактический планшет. А там было все как обычно. Темная эйджел сидела по-турецки прямо на полу и неподвижным взглядом гипнотизировала голографическое изображение медленно наливающегося грозовой силой Румынского (до недавнего времени Южного) фронта.

– Здравия желаю, товарищ Верховный главнокомандующий! – сказала Илина Ке, с легкостью поднявшись на ноги, – на фронтах на данный момент без особых перемен…

– Здравствуй, товарищ Ке, – ответил вождь, – сейчас меня интересует не положение на фронтах, а несколько иные вещи, и поговорить я с тобой хочу не как Верховный Главнокомандующий с тактик-лейтенантом, а как исполняющий императорские обязанности с имперским гражданином первого класса. Ведь это так у вас называется…

– Да, так, – подтвердила та, – и я прекрасно понимаю разницу между двумя позициями. Ну что же, уважаемый Иосиф Виссарионович, я вас слушаю…

И вождь подробно, в деталях, рассказал о своих сомнениях по поводу диких светлых эйджел и о необходимости законченной и всеобъемлющей социоинженерной теории.

– Начнем с верности клятвам со стороны светлых, – ответила тактик-лейтенант, – они, конечно, не мы, никогда не нарушающие своего слова, но все же стойкость их клятв повыше, чем у любого из хумансов. Некоторые из моих сестер-темных говорят, что их повышенная изменчивость связана с тем, что они много работают с вами, хумансами, но я думаю, что это не совсем верно. Просто среди нас, летающих в пространстве, верность слову – прямая необходимость, ибо если мы не будем доверять друг другу, то все погибнем. Светлые обитают на планетах, где жить не так опасно, и некоторые из них ради мелкой выгоды время от времени способны допускать вольности со своим словом. Но в то же время они неразрывно связаны с нами, темными эйджел, которые не принимают ничего подобного. И потому светлые нарушают свое слово, только когда им кажется, что противоположная сторона нарушила свое. Поэтому у диких светлых эйджел есть нечто вроде ваших юристов – платные посредники, в обязанности которых входит быть свидетелями заключения и исполнения сделки. Им, как третьей стороне, договаривающиеся обоюдно предоставляют залог – иногда чисто формальный, а иногда таким образом закладываются целые поместья и даже планеты. В данном случае залогом со стороны клана Морского Бриза может быть генеральная планетарная лицензия, изъятая нашим командиром из их собственности. Поймите: ни одна эйджел не может жить без малого, внутреннего клана; но если для нас, темных, клан – это корабль, то для светлых клан – это гнездо. Теперь, когда место их будущего гнезда в залоге, служить вам они будут истово, лишь бы место, где могло бы поселиться ядро их клана, вернулось в их собственность. Так что наш командир знал что делал, можете не беспокоиться.

– Хорошо, товарищ Ке, – сказал вождь; сомнения его если не исчезли, то изрядно притихли. – Теперь, пожалуйста, скажите, как вы с первого взгляда смогли разглядеть во мне суть Верховного главнокомандующего? Нет ли в этом чего-нибудь от социоинженерии?

– Ну как вам сказать, – пожала та плечами, – к социоинженерии это отношения не имеет, потому что она – прерогатива светлых. Просто у меня есть некоторые задатки для того, чтобы стать матроной. Это примерно то же, что и ваши императорские способности, но гораздо скромнее. А матрона должна видеть, чего стоят как члены ее собственного клана, так и те, с кем она вступает в контакт. Это тоже искусство, не подлежащее проверке алгеброй: ты просто смотришь и видишь, на что годится этот человек. Ошибки крайне редки, и все же психосканер, все раскладывающий по полочкам, не в пример надежнее. Надеюсь, я достаточно подробно ответила на ваш вопрос?

– Да, – сказал Верховный, – достаточно. Спасибо за содержательный ответ, он мне существенно помог.

8 октября 1941 года. полдень, Рим, Ватикан, Апостольский дворец, Папские апартаменты.

Пий XII, урожденный Эудженио Мария Джузеппе Джованни Пачелли, Папа Римский.

В начале октября в Риме обычно стоит малооблачная теплая и сухая погода, уже без испепеляющей летней жары. Бархатный сезон, да и только. Но обстановка там далеко не курортная. По улицам расхаживают патрули рабоче-крестьянской гарибальдийской милиции, сменившие карабинеров и чернорубашечников, маячивших повсюду еще несколько дней назад. Революция свершилась в Городе как-то внезапно. Вечером четвертого октября все еще было по-старому, а уже утром следующего дня итальянский флаг обзавелся красной пятиконечной звездой посреди белого поля; чернорубашечники, повинуясь приказу Муссолини, растворились в пространстве, а на их место вышли гарибальдийцы, отличающиеся от обычных граждан лишь красными повязками на левой руке. Впрочем, среди вооруженных людей в штатском попадались и карабинеры с такими же красными повязками, свидетельствующими о том, что эти люди уже перешли на сторону народной власти.

Говорят, что в ту же ночь эмиссары Сталина посетили Квиринальский дворец, где имели длительную беседу с королем Виктором Эммануилом и его наследником. Как бы там ни было, но в момент переворота официальные итальянские власти не издали и писка, тем самым окончательно себя делегитимизовав. Во-первых, король и Народная Италия – явления несовместимые. Во-вторых, ни у короля, ни у его наследника императорских способностей не было и в зачатке. А если бы и были, то двадцать лет назад Муссолини пришлось бы заняться какой-нибудь иной деятельностью, поскольку нормальный, харизматичный монарх ни за что не отдал бы реальную власть проходимцу, шуту и политическому манипулятору.

Вдобавок ко всему на некоторых зданиях вместе с флагами Народной Италии появились другие, прежде незнакомые: с изображением золотого двуглавого орла на алом фоне, осеняемого золотыми лучами темно-бордовой пятиконечной звезды. И надпись на двух языках – русском и латыни: «Русская Галактическая Империя». К Католической Церкви происходящие события отношения вроде бы не имели: никто не кидался закрывать храмы или хотя бы проповедовать атеизм, но в Апостольском дворце тем не менее встревожились. Сила, объединившаяся с русскими большевиками, свернула Гитлеру шею как куренку, и теперь подобно грозовой туче надвигается на Европу. Любому более-менее осведомленному человеку было очевидно, что еще до Рождества эта галактическо-большевистская империя подомнет под себя все пространство Старого Света, за исключением разве что Британских островов.

По жизни папа Пий Двенадцатый ненавидел только два явления: евреев, и еще большевиков – ему казалось, что те несут смертельную угрозу христовой вере. Именно поэтому католическая церковь снисходительно относилась к нацистам и являлась оплотом самого кондового антикоммунизма. И вот теперь в Италии установилась народная (читай: коммунистическая) власть, первым же декретом отменившая так называемые «расовые законы» Муссолини. Вообще-то эти законы должны были считаться ужасной мерзостью и в глазах добрых католиков, ибо сказал Христос: «нет ни эллина, ни иудея», – но память людей весьма избирательна: здесь помню, а здесь не помню, здесь верю, а здесь нет. Касается это и церковных организаций, слишком вольно трактующих святые заветы Спасителя и в жадной борьбе за души (и кошельки) прихожан позабывших о том, что Богу Богово, а Кесарю кесарево. Марксизм вообще и большевизм в частности – это не более чем напоминание церковным иерархам о том, что они занимаются совсем не тем, что им завещал Христос. Но, как оказалось, это еще было далеко не последнее такое напоминание…

Сегодня утром к государственному секретарю Ватикана кардиналу Луиджи Мальоне в сопровождении имперской вооруженной охраны явилс некто Винченцо Бианко – он назвал себя одновременно представителем Коминтерна в Италии и имперским герольдом. Со всей возможной вежливостью (ибо положение обязывает) этот человек передал главному дипломату Римской Католической Церкви несколько двуязычных русско-латинских документов: личное послание господина Сталина его Святейшеству, Послание Имперского Регентского Совета за подписями каперанга Малинина, Ватилы Бе и Малинче Евксины, проект Имперского Конкордата для Римской Католической Церкви и проект Акта о Присоединении государства Ватикан к Галактической Империи. Документы страшные, буквально жгущие государственному секретарю Ватикана руки – такие нельзя просто бросить в камин и забыть об их существовании. Поэтому, когда посланец Сталина ушел, кардинал Мальоне собрал все принесенные бумаги в кожаный бювар и поспешил доложить о сем визите папе Пию Двенадцатому.

Впрочем, какой-то особой неожиданностью это событие не стало. Ведь было понятно, что, подмяв ключевые мировые державы (за исключением Великобритании), Империя рано или поздно вспомнит и о Ватикане. Еще с того момента, как в небесах над Землей был обнаружен гигантский космический корабль, команда которого безоговорочно встала на сторону большевиков, в сердце Папы поселились тревога и беспокойство. Тогда он еще не знал, кто эти пришельцы и как они выглядят, но уже подозревал, что для старого мира наступили последние дни, а каким будет новый, не знает никто. И тогда же специально назначенные люди (в основном принадлежащие к ордену иезуитов) по крупинке принялись собирать все, что удавалось выяснить о пришельцах. И ведь вроде бы прошло совсем немного времени, а мир уже изменился до неузнаваемости. Пришельцы протянули свои щупальца даже в Италию, и очарованные ими люди уже готовы плясать под инопланетную дудку.

– Монсеньор Мальоне, что вы сами скажете по поводу всего этого? – сказал Папа, внимательно перечитав переданные ему бумаги.

– Мы ожидали чего-то подобного, – хмуро ответил государственный секретарь Ватикана, – тем не менее же все это вместе взятое ошеломляет подобно разорвавшейся поблизости бомбе…

– Вы думаете, что все изложенное в этих бумагах – правда? – спросил Папа. – Возможно ведь, что все обстоит совершенно иначе, чем соизволили написать нам эти господа…

Папа Пий Двенадцатый при беседах обычно смотрел куда-то мимо собеседника. Перебирая четки и мысленно произнося слова молитвы, он словно бы постоянно обращался непосредственно к Богу. Вот и сейчас его лицо было обращено куда-то в пустоту, будто он видел там нечто такое, что не дано узреть другим. Лишь изредка он бросал взгляд в сторону своего визави, но при этом казалось, что он смотрит не на самого государственного секретаря Ватикана, а на что-то находящееся у того за спиной.

– Не думаю, – покачал головой кардинал Мальоне. – Исходя из того, что мы знаем о пришельцах (а знаем мы немало), превыше всего они ценят именно честность. Честность – их альфа и омега, я бы даже сказал, их религия, на слово пришельца можно положиться точно так же, как и на каменную стену. Если они написали в своем послании, что это будет третья Империя в цепи ей подобных, значит, так оно и есть. Должен заметить, что только русским, привыкшим жить вместе с разными дикарями, могло прийти в голову не истреблять инопланетных чудовищ (ибо они есть мерзость в глазах нашего Господа), а попытаться их приручить, чтобы получить от них пользу…

– Наша святая матерь церковь в опасности, монсеньор Мальоне, – перебирая четки, нараспев произнес Пий Двенадцатый, – мы не успели оглянуться, а уже совсем рядом на ураганном ветру необратимых перемен трепещут алые знамена мировой коммунистической Империи… Даже тирания Наполеона несла нашей Святой Матери Церкви меньше угроз, ибо тот, в отличие от русских большевиков, не требовал радикально изменить общественные отношения между людьми, а также не настаивал на признании чудовищ, искусственно созданных неким Древним, равными венцу божественного творения – человеку.

– Ваше Святейшество, – с твердостью произнес Государственный секретарь Ватикана, – если вы позволите, то, чтобы вы могли взвесить все «про» и «контра», я сейчас немного побуду адвокатом Империи…

– Это будет весьма полезно, монсеньор Мальоне, – кивнул Папа, – итак, я вас слушаю…

Со стороны могло показаться, что, произнеся эти слова, Папа Пий погрузился в мысленную молитву, но кардинал знал, что его собеседник слушает со всем возможным вниманием. Глава Римской Католической Церкви отличался острым умом и отличной памятью. И, несмотря на его внешнюю бесстрастность, Государственный секретарь Ватикана был уверен, что каждый аргумент будет взвешен, рассмотрен со всех сторон и учтен при принятии окончательного и непогрешимого решения, которое либо спасет Римскую Католическую Церковь, либо окончательно ее похоронит.

– С прибытием корабля Империи мир изменился необратимо, – сказал кардинал Мальоне. – Будучи одной крови с русскими большевиками, его команда, включающая ручных чудовищ, объединилась с ними в ужасающий союз, цель которого – распространить свою власть на всю планету. Это с одной стороны. Но при этом известно, что где-то в Галактике существует цивилизация диких чудовищ-эйджел, обуреваемых чувством расового превосходства по отношению к обычным людям. Эта цивилизация состоит из отдельных семей-кланов, никем не управляемых, ни во что не верящих и подчиняющихся не столько заветам того самого Древнего, сколько собственной алчности.

По лицу Папы пробежала тень – словно своим мысленным взором он увидел легионы грозных исчадий, несущих человечеству неисчислимые беды. Медленно и тихо он произнес:

– Меня тревожит то, что нам предстоит сделать выбор из двух зол… Люди, считающие себя вправе приручать чудовищ, и сами чудовища в своем исходном диком состоянии, опасные для всего рода человеческого. Нет большей мерзости, чем вмешаться в акт божественного творения, и плоды этого вмешательства отвратительны и богопротивны. И еще надо проверить, не является ли тот Древний, о котором регент империи пишет в своем послании, еще одним именем Сатаны.

– А русские сказали бы, что Господь одинаково любит всех своих детей: и законных и внебрачных, – парировал кардинал. – Наша святая матерь-церковь уже сделала одну ошибку, когда осудила Галилея, Джордано Бруно и Коперника за то, что те посмели противоречить общепринятым на тот момент взглядам на устройство Мироздания. Сейчас подобные взгляды являются всеми признанной истиной, и нашей Святой Матери Церкви еще придется извиняться за былые скоропостижные и необдуманные решения. С моей точки зрения, такие ошибки возникают из-за неверия в могущество Всевышнего, способного играть партию с дьяволом на множестве досок сразу. А тут еще выясняется, что таких слоев-реальностей, включающих в себя множественные миры-планеты, тоже явно больше чем одна…

– Остановитесь, монсеньор Мальоне! – хрипло каркнул Папа, – вы на пороге ереси!

Это эмоциональное восклицание грозным эхом заметалось под сводами папского кабинета, однако не возымело должного действия на собеседника Пия Двенадцатого.

– Нет, Ваше Святейшество, – покачал головой Государственный секретарь Ватикана, – я лишь смело смотрю в глаза правде. Ведь мы рвемся осуждать и проклинать, даже не выяснив, есть ли у эйджел настоящая душа и являются ли они на самом деле чудовищами, а не просто людьми, тела и души которых искалечили бесчеловечные эксперименты Древнего! Вы заочно заявляете, что души у них нет, а потому они – чудовища, достойные сожжения на костре. Но русские уверены в обратном, и потому возятся со своими ручными эйджел как с малыми детьми. Если в таких условиях наша Святая Матерь Церковь откажется от сотрудничества с Империей и возвысит свой голос в пользу геноцида тех, кого мы считаем детьми Нечистого, то для всех остальных людей мы будем выглядеть хуже Гитлера и его миньонов. Нас назову дремучими средневековыми ретроградами, до сих пор пахнущими кострами инквизиции, которым только бы людей живьем жечь, даже в наш просвещенный век! В Сибирь их, скажут, в ужасный русский ГУЛАГ, где полярными ночами так страшно воют дикие белые медведи…

Голос кардинала звучал твердо, хотя и не обладал столь же выразительными модуляциями, как у Папы. Да и сам он имел решительный вид: прямой, с расправленными плечами и горящими глазами. Отметив все это, Пий Двенадцатый почувствовал, что стремительно теряет весь свой запал.

– Да, монсеньор Мальоне, – сказал он после некоторой паузы, вновь глядя куда-то сквозь собеседника, – возможно, вы и правы, а я погорячился. Вероятно, мы и в самом деле должны получше приглядеться к этим эйджел и не называть их чудовищами только за то, что они не похожи на нас. Но скажите мне, что из всего этого следует – в первую очередь, для нашей Святой Матери Церкви?

Кардинал Мальоне, видя, что теперь Папа готов его выслушать, со всей серьезностью сказал:

– Выбор, что стоит перед нашей Святой Матерью Церковью, заключается не в том, кого мы поддержим в этой борьбе и будем ли мы считать эйджел проклятыми существами. Нет. Он в том, продолжит наша римско-католическая церковь свое существование, вместе с боевыми флотами Империи распространяясь по Галактике, или ее объявят врагом объединенного человечества, лжеучением, мешающим единению человеческой расы, и уничтожат. Собираясь в небесный крестовый поход во имя будущего всего человечества, Империя не собирается терпеть у себя в тылу никаких очагов смуты и сопротивления. Ваше Святейшество, Галактическая Империя, с ее воистину нечеловеческим могуществом и изощренностью в управлении людскими массами, способна реально уничтожить нашу Святую Матерь Церковь, которая не только стала так жирна, что просто не сумеет уйти в подполье, но и растеряла у верующих большую часть авторитета. Имперская пропаганда после победы над Гитлером, напротив, стала столь сильна, что ей под силу сделать из нас настоящих исчадий ада, которые до последнего момента поддерживали германских нацистов в их человеконенавистнических планах, предусматривающих истребление целых народов.

Наступила напряженная тишина; лишь мерно постукивали перебираемые Папой четки. Губы Пия Двенадцатого слегка шевелились: он молился, испрашивая совета у Всевышнего. Но Небеса молчали. Не для того человеку дана свобода воли, право выбирать между добром и злом, чтобы он при каждом случае обращался за подсказками.

– Сеньор Мальоне, – наконец нарушил молчание Папа, в голосе его отчетливо звучало беспокойство, – скажите, известно ли вам, каково в Империи отношение к Богу вообще и христианству в частности?

– Известно, – кивнул Государственный секретарь Ватикана, – власти Империи признают существование Творца как аксиому, не требующую доказательств, но на государственном уровне не регламентируют, как именно Ему следует поклоняться. От вероучения, чтобы оно не попало в список запрещенных, требуется, чтобы оно было позитивным и жизнеутверждающим, сосредотачиваясь на акте Творения, а не конца этого мира, а священнослужителям необходимо быть абсолютно лояльными к их имперскому государству, его целям и задачам. Что касается христовых заповедей, то они по большей части положены в основу тамошнего государства, за исключением отношения к семье, браку и деторождению…

– А вот об этом, пожалуйста, поподробнее, – встрепенулся Папа. – Как это ни печально признать, вопросы брака и деторождения – это то, вокруг чего крутится мир!

Кардинал Мальоне раскрыл небольшую записную книжку и откашлялся.

– Насколько нам удалось выяснить, непорочное зачатие в Империи – самое обычное дело… – начал он, бросив на Папу быстрый взгляд. – Во-первых – таким образом, не вступая в греховные отношения, при помощи пипеток и пробирок, размножается большая часть чистокровных эйджел. Во-вторых – к этому методу прибегают при создании воительниц имперской штурмовой пехоты. Специально отобранных самок вида «горх» – существ могучих, выносливых, но не очень умных – оплодотворяют генетическим материалом человеческих солдат, обычно лучших из лучших, в том числе давно погибших в бою. Каждый, кто поступает на имперскую службу, сдает в специальный банк на хранение свою, простите, сперму, и в случае героической гибели этого солдата или офицера она поступает в оборот. В-третьих – воспользоваться таким банком наследственного материала может любая женщина: например, в том случае, если у нее нет супруга, или супруг не удовлетворяет ее с точки зрения своих наследственных качеств. Люди в Империи живут долго и успевают воспользоваться повышением своего социального статуса за рождение успешных детей…

– Неужели такое вмешательство в таинство зачатия возможно?! – спросил потрясенный Папа; он даже на секунду оставил в покое свои четки. – И Господь это терпит, не поражая святотатцев своими молниями?!

– А почему Всевышний должен возражать? – пожал плечами кардинал Мальоне. – Ведь медики Империи не вмешиваются в основы наследственного кода подобно проклятому Богом Древнему, а лишь улучшают шансы на рождение успешных детей, сокращая неизбежное количество сорной травы. В Империи не делают различий между людьми в зависимости от их расы, нации, вероисповедания, пола, способа происхождения и прочих побочных факторов. Помимо культа честности (что уже говорит о том, что имперцы не могут быть слугами Сатаны[26]), там процветает культ государственной, преимущественно военной, службы и культ профессиональной компетентности. Имперский гражданин с высоким статусом – это честный, компетентный специалист на государственной службе или ветеран, отслуживший положенный срок и состоящий в запасе. Третьего не дано. Тех, кто вообще не хочет или не может служить, классифицируют как пеонов – то есть людей лично свободных, но не обладающих никакими политическими правами и находящихся вне системы статусов…

– А как же слуги нашей Святой Матери Церкви: священники, монахи, епископы и кардиналы – неужели они тоже будут считаться в Империи самым низшим сословием? – спросил Папа.

Кардинал Мальоне взял со стола книжечку с текстом имперского Конкордата, немного полистал ее и, найдя нужный раздел, передал Папе.

– Вот, – сказал он, – тут все написано. Священники зарегистрированных конфессий наделены всеми правами и обязанностями государственных служащих. Но статус не дается просто так. Во-первых – после некоего переходного периода принимать в духовные семинарии и рукополагать можно будет только тех молодых людей, которым этот род деятельности будет рекомендован при профориентационном обследовании. Во-вторых – как и другие государственные служащие, священник во что бы то ни стало должен сохранять лояльность к этому государству…

Некоторое время Папа внимательно читал этот раздел Конкордата, потом раскрыл книжку с начала и стал внимательно вчитываться, не пропуская ни одного пункта. По тому, как он это делал, кардинал Мальоне понял, что неизбежное решение уже принято и Наместник Святого Петра только уточняет позиции.

– Ну что же… – сказал Пий Двенадцатый с явным облегчением, когда, наконец, дочитал проект Конкордата. – Вполне достойные условия, могло быть и хуже. Когда мой предшественник Пий Седьмой заключал свой конкордат с Империей Наполеона[27], положение нашей Святой Матери Церкви было примерно таким же. И при этом она не ослабла, а даже еще более укрепилась. Вопрос же об истинной сущности эйджел как таковых я предлагаю пока отложить в сторону. Было бы крайне опасно попасться в ловушку их устрашающей внешности и совершить непоправимую ошибку.

Монсеньор Мальоне сказал:

– Всем, кто получил предложение о Присоединении, дается возможность направить на космический крейсер своего полноправного представителя, чтобы тот смог увидеть, как живет Империя у себя дома. Мы тоже можем воспользоваться этой процедурой и послать туда своего представителя. Ваше Святейшество, если вы не будете против, я постараюсь подобрать брата с соответствующими талантами…

– Мы, монсеньор Мальоне, будем не против, – сказал Папа. – А сейчас давайте закончим этот разговор, потому что он меня утомил. Свое окончательное решение мы объявим вам позже, когда взвесим все аргументы. Оставьте здесь все эти бумаги, я еще раз посмотрю их позже, и ступайте. И позовите мне, пожалуйста, сестру Паскалину[28], сообщите ей, что она мне очень нужна.

11 октября 1941 года, Японская империя, Токио, Императорский дворец, зал для совещаний в присутствии императора.

Присутствуют:

Император Хирохито (посмертное имя Сёва);

Премьер-министр – адмирал Сигэтаро Симада;

Министр армии – генерал Корэтика Анами;

Министр флота – адмирал Осами Нагано;

Главком флота – адмирал Исороку Ямамото;

Министр иностранных дел – Сигэноре Того.

Император, как и положено на таких совещаниях, безмолвствовал. Заседание вел новый премьер-министр Японской Империи адмирал Сигэтаро Симада, всего две недели назад по протекции адмирала Ямамото назначенный на этот пост императорским указом. Это был однокашник Ямамото по военно-морскому училищу (кайгун хэйгакко), человек осторожный, безынициативный и глубоко вторичный. В нашей истории в первой половине войны Сигэтаро Симада (в тот раз назначенный министром флота) служил лишь тенью адмирала Ямамото, а когда тот погиб, настолько подпал под влияние генерала Тодзио, что злые языки в военно-морском генеральном штабе стали называть его «портфель Тодзио» или «выдвижной ящик Тодзио». На этот раз ему предстояло провести Японию через начальный этап переходного периода, включающий передел мира в пользу государств-членов формирующейся Империи. Предполагалось, что как только на Тихом океане завершатся активные боевые действия, на посту премьер-министра адмирала Симаду сменит сам адмирал Ямамото – он-то и проведет основную часть преобразований.

Новым в составе кабинета был и министр армии генерал Корэтика Анами, поднявшийся на эту должность из заместителей генерала Тодзио – весьма многогранная и колоритная личность: один из вождей партии сторонников войны в японском генералитете, ярый монархист, мастер верховой езды и боя на мечах, и в то же время, в пику своему патрону, сторонник нейтралитета на северном направлении и безоговорочного наступления на юг. В нашей реальности после поражения Японии во Второй Мировой Войне генерал Корэтика Анами покончил жизнь самоубийством, совершив ритуал сэппуку. По японским обычаям, если ритуал совершается под открытым небом, это означает признание вины, а если в доме – заявление о собственной невиновности. Генерал покончил с собой в коридоре у выхода, повернувшись лицом к императорскому дворцу, и после того как взрезал себе живот, страдая от ужасной боли, отказался от услуг ассистента, который по обычаю должен был отрубить ему голову, тем самым прекратив мучения.

Министр флота и министр иностранных дел перешли в кабинет адмирала Симада по наследству от прежнего правительства. Впрочем, если министр флота изначально пребывал в тени адмирала Ямомото, одновременно являясь и начальником военно-морского штаба, то должность министра иностранных дел постепенно становилась вторичной. Ключевые мировые державы по большей части уже вошли в Империю, а с Великобританией, которая отказывалась это делать, Япония в ближайшем времени должна была оказаться в состоянии войны. Поэтому японскому МИДу оставались только такие глубоко вторичные партнеры, как нейтралы Европы (Швеция, Швейцария, Испания, Португалия), страны Латинской Америки и марионеточные псевдонезависимые государства Китая и индокитайского региона.

– Итак, господа, – сказал адмирал Симада, – мы собрались здесь для того, чтобы принять или отвергнуть план наших дальнейших действий, предложенный адмиралом Ямамото. Ваше слово, Исороку-сама.

Адмирал Ямамото встал и, поклонившись императору и собравшимся, сказал:

– К настоящему моменту стало очевидно, что путь нашей экспансии лежит на Юг. Только там мы можем найти нефть, каучук, олово и другое необходимое сырье для нашей промышленности. И в то же время мы должны помнить, что наши ресурсы не беспредельны. Несмотря на то, что Объединенный Флот способен с легкостью разгромить соединенные военно-морские силы Великобритании и колониальной голландской администрации, для того, чтобы занять территории и утвердить на них власть нашего императора, необходимо участие большого числа пехотных дивизий. А госпожа Армия у нас увязла в жестокой и бессмысленной войне на территории Китая. Британское Борнео, острова Голландской Ост-Индии, Малайзию и Сингапур мы наличными силами, предположим, возьмем, а дальше, как говорят русские, начнется «размазывание манной каши по тарелке», ибо, как и в Китае, у наших генералов разбегутся глаза, что схватить первым: Новую Зеландию, Австралию или Индию. Не так ли, господин Анами?

– Пожалуй, так, – неохотно признал министр армии, – в Китае мы ведем такую войну, которая имеет шанс никогда не закончиться…

– Эта война, – сказал Ямамото, – из тех, что всегда заканчиваются общим поражением из-за исчерпания сил – несмотря на то, что все сражения в ней были выиграны. Японская империя в силу своих особенностей не в состоянии вести затяжные войны на истощение, и этот факт необходимо учитывать при планировании стратегии и тактики нашего продвижения на юг.

– Исороку-сама, что конкретно вы предлагаете сделать? – спросил министр армии.

– Я предлагаю ограничить масштабы будущей операции, – ответил тот, – и не тащить в рот кусок, который там просто не поместится. Вот смотрите, господа…

Главнокомандующий Объединенным Флотом подошел к висевшей на стене карте и очертил на ней Индокитай и Ост-Индийский архипелаг.

– Вот эти колониальные владения Британии и Голландии и есть наша законная добыча, – сказал он. – Главный экономический объект приложения сил – нефтеносные острова Борнео и Суматры, главная стратегическая точка – Сингапур. Захват этой британской базы и хорошо оборудованного морского порта разрубит вражеские коммуникации и изолирует Австралию и Новую Зеландию от территории британской Метрополии. Как бы нам ни хотелось провести операции по захвату этих британских колониальных владений, на этих замыслах лучше поставить крест. Даже если госпожа Армия наскребет нужное количество солдат для этой операции, у флота не хватит десантного и транспортного тоннажа, чтобы доставить эту группировку к месту будущих боев, а потом снабжать ее всем необходимым. Так что в этом направлении мы должны англичан только пугать, а единственно верным путем для продолжения экспансии на втором этапе я бы счел Индию…

Тут в разговор вступил министр иностранных дел Сигэноре Того:

– Это в том случае, если нам позволят провести этот самый второй этап. Британия может упасть на спину и запросить пощады еще до того, как наши армия и флот закончат выполнять задачи по первому этапу.

– Да, – подтвердил адмирал Ямамото, – весьма велика вероятность, что критическим моментом для Великобритании станет потеря Сингапура. После того, как над этим оплотом британского флота поднимется наше «солнце с лучами»[29], король Георг вполне может отправить в отставку упрямца Черчилля и начать переговоры о Присоединении к Империи, что априори прекратит боевые действия.

И тут неожиданно для всех заговорил император Хирохито.

– Должен вам напомнить, господа генералы и адмиралы, что мы так до сих пор и не разобрались в том, с какой целью мы начали боевые действия в Китае, – сказал он. – Какие ресурсы находятся на этой территории – столь остро необходимые и невосполнимые из других источников – из-за которых мы могли вступить в затяжную изматывающую войну, не сулящую успеха? Даже не вступая в сражения с главными западными хищниками, мы уже понесли серьезные потери, причем не только солдатами и офицерами, но и репутацией. Инцидент в Нанкине поставил большое грязное пятно на всю японскую нацию. Адмирал Ямамото был прав, когда говорил, что солдат, превратившийся в дикого зверя – уже не солдат. Неужели нам было непонятно, что на огромных континентальных просторах маленькая японская нация растворится как щепотка соли в ложке кипятка? Нам обещали, что после наступления тремя дивизиями мы сразу перейдем к мирным переговорам, но в результате этой авантюры вторая китайская война затянулась на три года и без особого смысла сковала почти два миллиона[30] наших солдат. По этой причине на формирование экспедиционной армии, действующей на южном направлении, мы сможем выделить не более одного миллиона штыков. Не так ли, господин Анами?

Министр армии в верноподданическом раже вскочил с места словно уколотый в зад.

– Вы совершенно правы, Божественный Тэнно! – низко поклонившись, произнес он, – но только смею заметить, что нынешнее руководство министерства армии не несет ответственности за ошибки четырехлетней давности. Ну а когда война началась, остановить ее не было уже никакой возможности…

– Нам все прекрасно известно, господин Анами, – недовольно произнес император, – нам непонятна причина, толкнувшая руководство армии на эту авантюру и заставившая генералу Сугияму врать своему сюзерену, говоря о скоротечности этой войны.

Согнувшись в поклоне, министр иностранных дел произнес:

– Если Божественный Тэнно позволит, то я, как человек, не связанный с министерством армии, попробую пояснить, как все это видится со стороны…

– Говорите, господин Того, – не меняя выражения лица, произнес император, – и не бойтесь кого-нибудь задеть. В нашем присутствии вы должны высказываться с предельной откровенностью.

Сигэноре Того неуверенно произнес:

– Я думаю, что господа генералы решили, что в лице раздираемого внутренними противоречиями гоминдановского Китая они нашли себе наислабейшего противника из всех имеющихся. Время сражаться еще не пришло: война в Европе не открыла для нас иные пути экспансии. Франция и Британия тогда представляли собой сильнейшие государства мира, а Советская Россия казалась нам населенной непреклонными фанатиками. Должен напомнить, что наша армия уже пыталась занять русскую Сибирь и Дальний Восток, но была вынуждена уйти оттуда под давлением местных партизан, не дожидаясь столкновений с регулярной Красной Армией. Да и позже инцидент у высоты Чжангуфэн (бои у озера Хасан) и инцидент у Номонкана (Халкин-Гол) показали, что эти опасения не были лишены оснований. Поэтому после того, как в Северном Китае была установлена наша власть, следующей операцией стало вторжение в центральный Китай, где наши войска и увязли. Если бы они этого не сделали, то разного рода деструктивные настроения, причиной которых стала обуревающая наших офицеров не находящая выхода энергия, разнесли бы нашу армию на части. Одним из тревожных сигналов, побудивших армейское командование к немедленному действию, стал инцидент двадцать шестого февраля…[31]

– Господин Того, так значит, вы считаете, что причины, побудившие нашу армию совершить эту глупость были сугубо внутренними? – спросил император. – Молодым офицерам хотелось подвигов и славы, достойной их великих предков – и поэтому они кинулись на слабейшего из наших соседей, даже не имея представления о том, нужна ли эта война их стране?

– Божественный Тэнно, – еще раз согнулся в поклоне Сигэноре Того, – вы сами ответили на свой вопрос.

– Спасибо господин Того, – холодно кивнул Хирохито министру иностранных дел и добавил: – кстати, должен напомнить всем присутствующим, что в Империю страну Ниппон приняли с известной степенью условности с расчетом на то, что мы исправим свое отношение к побежденным врагам и мирному населению завоеванных стран. Еще один инцидент, подобный кровавой резне в Нанкине, безвозвратно испортит у пришельцев впечатление о японской нации, потому что сами они придерживаются совсем других правил ведения войны. Не так ли, господин Ямамото?

– Вы совершенно правы, о Божественный Тэнно, – с достоинством поклонился тот, – однако я хотел бы сделать небольшую поправку. Руководство Империи понимает, что в одночасье людей не переделать даже самыми строгими указами, поэтому на первых порах им будет достаточно того, чтобы мы сами расследовали и без всякого снисхождения наказывали случаи жестокого обращения с военнопленными и гражданским населением. «Кодекс ведения Цивилизованной Войны», иначе именуемый «Новый Бусидо», уже спущен нам сверху и поступил как в министерство армии, так и в министерство флота. Кроме его соблюдения, командование империи настаивает на двух вещах. Первое условие поставлено руководством Империи и звучит так: наша великая восточноазиатская сфера сопроцветания должна состоять из полноправных союзнических государств, руководство которых имело бы авторитет в своих народах, а не из кукольных марионеток, представляющих только самих себя и служащих для прикрытия нашей колониальной администрации. Второе условие исходит уже от руководства их русских большевиков-партнеров и требует искать людей для создания местных правительств среди местных коммунистов или хотя бы левых. По их мнению, с которым согласны и коренные имперцы, если политик не считает нужным улучшать условия жизни для простонародья в собственной стране, то с ним и вовсе не о чем разговаривать. В случае выполнения этих двух условий нам и в самом деле нам разрешат оставить завоеванные земли под своим контролем на то время, пока длится переходный период…

– Исороку-сан, а зачем нам в таком случае вообще воевать за эти территории? – немного раздраженно спросил у адмирала министр армии. – Что эта война нам даст, за исключением весьма, на мой взгляд, краткосрочного насыщения нашей экономики собственной нефтью и лишения этого рычага британских империалистов?

– Нефть, Корэтика-сан, даже если рассматривать ее только в краткосрочном плане – это один из важнейших ресурсов, необходимых для нашей промышленности, – ответил Ямамото, – ее надо много, и ее всегда не хватает. Кроме того, если мы будем действовать в рамках общего имперского плана, то нам пойдут навстречу в других вопросах: в частности, в передаче имперских технологий – сначала простых, а потом все более и более сложных. Так как наша страна Ниппон бедна природными ресурсами, и в то же время населена умным, старательным и трудолюбивым народом, то решено размещать у нас предприятия, выпускающие точные приборы и аналогичные товары. А это совсем не то же самое, что торговать сырьем, лесом или рудой. Да и отбирать эти земли у нас будут только в том случае, если по прошествии некоторого времени местные народы возненавидят японскую власть и назначенные нами правительства. Надеюсь, это понятно?

– Чтобы всем стало ясно, какова цена вопроса, – не повышая голоса, произнес император, – должен сказать, что путь подражания британской колониальной империи, на который встал мой божественный величайший дед, должен был привести страну Ниппон к столкновению с сильнейшими мировыми державами, военному поражению и капитуляции, национальному развоплощению и утрате самурайского духа. Страна Ниппон вступила в колониальную гонку в тот момент, когда на нашей планете уже фактически не осталось ничейных территорий, у каждого клочка суши, у каждого островка имеется свой хозяин, у которого эту землю еще требуется отобрать. А это – сильнейшие мировые державы; когда-то они помогли стране Ниппон усилиться, чтобы та могла бросить вызов своему северному соседу; теперь же, когда мы отказались идти по северному[32] пути, эти страны превратились в наших заклятых врагов. Несмотря на давние торговые связи, они нас никогда не понимали и не принимали такими какие мы есть. В их глазах мы – опасные сумасшедшие, которых следует переделать по их образцу, и в то же время русские и пришельцы с небес способны нас и понять и принять, лишь немного смягчив наше поведение. Нам хочется надеяться, что этот новый путь не приведет нас в никуда, как прежний, а укажет дорогу к великому будущему, достойному потомков богини Аматерасу.

Немного помолчав, император добавил:

– Мы закончили говорить. У кого из вас еще будут какие-то особые мнения?

– Мы выполним все, что прикажет нам Божественный Тэнно, – сказал министр армии Корэтика Анами, – воля императора – закон для его подданных.

– Да, именно так, – поддержал эти слова премьер Сигэтаро Симада, – никто не сможет сказать, что мы не выполнили приказ.

– Враг будет разгромлен, – сказал министр флота адмирал Осами Нагано, – и трусливые гайдзины как один будут улепетывать от наших храбрых самураев.

Лишь адмирал Ямамото, поморщившись от последних заявлений (будто унюхал запах чего-то тухлого), назидательно произнес:

– Нам надо подумать над тем, как сохранить в нашем народе самурайский дух в то время, когда объединение планеты будет закончено и надобность в морских флотах и сухопутных армиях отпадет, но собственные космические корабли у нас еще не появятся. Впрочем, об этом непременно нужно поговорить с госпожой Ватилой Бе и госпожой Малинче Евксиной – они что-нибудь подскажут…

– Мы тоже будем думать над этим вопросом, Исороку-сан, – сказал император, – а теперь, поскольку мы решили все наши сопутствующие вопросы, я попрошу вас доложить проработанный вашим штабом план наступления на южном направлении.

Адмирал Ямамото раскрыл лежащую перед ним папку, нашел нужный документ и стал зачитывать его размеренным академическим тоном:

– «Операция по захвату Британского Борнео, Малайи, Сингапура и Голландской Ост-Индии, спланированная исходя из невмешательства в боевые действия Соединенных Штатов Америки, должна осуществляться ударами на двух стратегических направлениях.

На западном направлении планируется задействовать Малайское оперативное объединение флота (командующий – адмирал Дзисабуро Одзава) в составе девяти крейсеров, шестнадцати эсминцев, такого же количества подводных лодок и трех авиатранспортов, шестьдесят тысяч солдат 25-й армии под командованием генерала Томоюки Ямасита, а также поддерживающие их действия четыреста пятьдесят восемь самолетов армейской авиации. Эта группировка, в настоящий момент расквартированная в южной части Французского Индокитая (современная Камбоджа), нанесет обеспечивающий удар в направлении Таиланд – Малайя – Сингапур – остров Суматра.

На этом направлении, по данным разведки, нашим войскам противостоят семьдесят три тысячи британских солдат под общим командованием генерал-лейтенанта Артура Эрнста Персиваля, которых поддерживают сто пятьдесят восемь самолетов и военно-морское „соединение Z“ под командованием адмирал Томас Филипса в составе линейного крейсера „Рипалс“, линкор „Принц Уэльский“ и нескольких эсминцев, базирующихся на Сингапур.

На восточном направлении планируется задействовать: объединенный флот под моим личным командованием в составе десяти линкоров, шести тяжелых и двух легких авианосцев, шести сотен палубных самолетов, двенадцати тяжелых крейсеров, более полусотни эсминцев, а также шестьдесят тысяч солдат 16-й армии под командованием генерала Хитоси Ямамура и пятьсот самолетов армейской авиации. Эта основная группировка нанесет удары на трех тактических направлениях одновременно.

Первое направление – операции в Южно-Китайском море (Саравак, Северное Борнео, позже юго-западное Борнео).

Второе направление – операции в Макассарском проливе (Таракан и Баликпапан).

Третье направление – операции на островах Молуккского архипелага (Целебес, Амбон, Тимор и Бали).

Оборону Голландской Ост-Индии и британских владений на севере острова Борнео обеспечивают семьдесят пять тысяч голландских и британских солдат, которых поддерживают пятьдесят восемь самолетов (в основном устаревших моделей). Морские силы, состоящие из разнотипных голландских, британских и австралийских кораблей, включают в себя семь легких крейсеров и двадцать семь эсминцев.

Кроме того, с аэродромов южной части Французского Индокитая действия обеих стратегических группировок будут поддерживать сто пятьдесят восемь самолетов берегового базирования авиации флота.»

Закрыв папку, адмирал обвел присутствующих уставшим взглядом и добавил:

– Начало операции приурочено к девятому ноября этого года, что связано с необходимостью дождаться возвращения на околоземную орбиту космического крейсера пришельцев, поскольку тогда «туман войны»[33] для нашего командования исчезнет. Желающие могут поинтересоваться у наших германских коллег, каково это: сражаться с противником, который знает о твоих войсках все – даже то, чего ты и сам не подозреваешь…

– Мы согласны с этим планом, о Божественный Тэнно, – сказал министр армии, – и будем выполнять его со всей японской пунктуальностью. Когда демоны на стороне страны Ниппон, нам не остается ничего иного.

Император Хирохито чуть заметно кивнул.

– Ладно, господа, – сказал он, – я вижу, что у вас все хорошо спланировано. А сейчас идите, мне нужно остаться одному и как следует подумать о том новом пути, которым предстоит пройти нашему народу.

13 октября 1941 года, поздний вечер, Болгария, Варна, загородный царский дворец Евксиноград.

Ночь, темнота; осенний ветер с Черного моря тоскливо шумит в ветвях деревьев, срывая остатки листвы, тяжело бьется в окна дворца, завывает в трубе… В кабинете царя Бориса горит электрический свет. В камине потрескивают буковые дрова. Мерно тикают, помахивая маятником, большие напольные часы. Скоро полночь. Царю до жути страшно в своем уютном рабочем кабинете, где он один на один со своими размышлениями. Что там, впереди? Тяжкая неизвестность. Но ясно одно: мир, в котором он родился и вырос, стремительно идет к концу – нелепому и страшному. Болгария была единственным союзником Германии, так и не объявившим войну Советскому Союзу, несмотря на все настояния Гитлера. Ее правящие круги – фашистские прихвостни: премьер-министр Богдан Филов и военный министр генерал Никола Михов – уже собирались совершить эту глупость, но ей воспротивился именно он, болгарский царь Борис Третий. Ему даже пришлось заявить, что в случае объявления войны Советскому Союзу он немедленно абдиктирует (уйдет в отставку) и обратится к советскому вождю Сталину, а также выступит с воззванием к собственному народу. Болгары против русских воевать не будут – мол, еще чего не хватало.

Борис понимал, что ему довелось править несчастной страной: ее элита по преимуществу придерживалась прогерманских настроений (ибо там, в австрийских и немецких университетах, получали образование последние поколения болгарских интеллигентов), а народ, не забывший Войну за Освобождение, ориентировался исключительно на Россию. У народа память всегда лучше, чем у разных там «образованцев». Собственно, проблема неправильной политической ориентации в пространстве преследовала болгарское государство с самого рождения, и все по той же причине. Депутатами в Народное Собрание – хоть в Великое, способное менять конституцию и монархов, хоть в обычное – избирали, как правило, представителей либеральной интеллигенции и буржуазии. А потом такие германофильствующие политики исправляли в нужную сторону Тырновскую конституцию, выбирали монархов (один другого краше), или, являясь членами правительства, раз за разом вгоняли Болгарию в проигрышные прогерманские военно-политические союзы.

И вроде бы последний такой союз с Гитлером вернул Болгарии территории, принадлежащие ей по праву и утраченные по итогам прошлой Великой Войны – но этот результат был зыбким, а будущее Болгарии туманным. Если бы Гитлеру удалось победить в войне за мировое господство и установить пресловутый «Новый порядок», то болгары подлежали бы безусловному уничтожению как славяне-недочеловеки. Напротив, при поражении Третьего Рейха болгарам как нации ничего не грозит, но Болгария как государство вновь утратит приобретенные земли, и не факт, что вместе с ними она не лишится еще каких-нибудь территорий.

На эту элитно-народную двойственность сознания накладывались сложные (и это мягко сказано) отношения между царскими властями и коммунистами, идейные двойники которых находились у власти в бывшей Российской Империи, а ныне – в СССР. Полиция убивала коммунистов и сочувствующих без суда и следствия, а те в союзе с анархистами вели против правительства и царя террористическую войну. В двадцать пятом году царь Борис сам дважды чудом избежал смерти. В первый раз машина, в которой он ехал на охоту, подверглась нападению группы левацких боевиков: погибли двое из четырех человек, сопровождавших Бориса, а один был ранен. Второй случай произошел несколько дней спустя, в соборе Святой Недели. Во время отпевания еще одной жертвы коммунистического террора, отставного генерала Георгиева, там был произведен взрыв бомбы, вызвавший обрушение церковного купола. На эту церемонию царь, к своему счастью, опоздал, поскольку в это время присутствовал на похоронах своего приятеля, погибшего во время предыдущего покушения. Жертвами взрыва в соборе стали сто двадцать восемь человек, в том числе мэр Софии, одиннадцать генералов, двадцать пять высших офицеров, шеф полиции и целый класс девочек-лицеисток. И все это при том, что Коминтерн категорически не одобрял индивидуального террора, настаивая на подготовке всеобщего вооруженного восстания.

Потом, правда, левых коммунистов и анархистов как-то повывели, а оставшиеся залегли на дно и перестали заниматься террором. Тем не менее царь Борис испытывал такое чувство, будто в подвал его дворца кто-то щепотку за щепоткой таскает взрывчатку. Страна, затихшая в ожидании роковых событий, при первом удобном случае грозила взорваться с неистовой яростью. Царь вместе с женой и ребенком даже уехал из Софии в этот загородный дворец на черноморском побережье, чтобы не ощущать биения времени и поступи могучих сил, способных разнести на куски в его стране все и вся. Тут, в Евксинограде, это чувство предстоящей катастрофы проявлялось не так остро, но все равно Борису не спалось… Красный прилив близко – он уже затопил не только Германию, но и родину его жены Италию, где произошел коммунистический переворот. Почти одновременно с этим событием сербские партизаны, собравшиеся на съезд в своей игрушечной Ужицкой республике, провозгласили создание Сербской Социалистической республики – и она тут же была признана Советским Союзом. Еще немного – и это большевистское поветрие достигнет и Болгарии…

А над всем этим в небесах, как решающий фактор мировой истории, парит огромный космический корабль с красной пятиконечной звездой на борту – чудовищный союзник русских большевиков (и вообще всех коммунистов). Некоторое время назад кое-кто уже было решил, что этот корабль покинул окрестности Земли, улетев на свою неведомую родину, но попытка налета британской авиации на Киль показала, что это не так. Он где-то поблизости, он действует, и его команда строит свои планы, пока еще неведомые болгарскому царю. Они, эти пришельцы, тоже красные и совмещают в себе несовместимое: пятиконечную звезду, алый цвет знамени и золотого двуглавого орла. Их лучшие друзья – русские большевики, их заповедь – «сдавайся или умри», их цель – всемирная империя, где не было бы ни богатого, ни бедного, ни эллина, ни иудея.

Тяжкие раздумья царя Бориса оказались внезапно прерваны звуком приближающихся шагов: твердой поступью кто-то приближался по коридору к двери его кабинета. Причем этих таинственных визитеров, пожалуй, было несколько. Время позднее, во дворце все давно спят… Царь замер, весь обратившись в слух. Эти шаги явно не принадлежат никому из его домашних или слуг. Люди, направлявшиеся к царскому кабинету, стараются понапрасну не шуметь, и в то же время нельзя было сказать, что они осторожно крадутся. Не оставалось никаких сомнений, что их целью является именно он, царь Борис… И еще неизвестно, остались ли во дворце живые люди. Болгарский царь, внутренне холодея, вообразил, как в его кабинет входит высокое серокожее чудовище и, полыхая огненным нечеловеческим взглядом, полным гнева и осуждения, стреляет в него из ужасного комического оружия, после которого от тела остается лишь горстка пепла…

Сунув руку в ящик письменного стола, Борис принялся судорожно шарить там в поисках заряженного браунинга. И тут дверь в кабинет распахнулась – стремительно, как от порыва ветра. Напряженно царь вглядывался в ночного визитера, пытаясь скрыть свой страх. Небольшое облегчение ему принес тот факт, что вместо серокожего чудовища на пороге стоял вполне обыкновенного вида мужчина, одетый в нечто среднее между дореволюционным русским офицерским мундиром и костюмом для охоты в дикой местности – дорого, качественно и в то же время неброско.

– Доброй ночи, ваше царское величество, – по-немецки произнес незнакомец с изысканной вежливостью, но при этом в голосе его явно прослеживались стальные нотки, – и вытащите, пожалуйста, руку из ящика вашего стола и положите ее на стол. – Его цепкий взгляд внимательно проследил за исполнением просьбы. – Так. И вторую тоже. Не надо пытаться схватиться за оружие, притворяясь, что вы играете в карманный биллиард. Ничего хорошего из этого не получится. Пистолет вам все равно не поможет, тем более я пришел к вам всего лишь поговорить.

– Кто вы такой, черт возьми? – растеряно произнес Борис, положив руки поверх стола, как и просил этот человек.

– Меня зовут Вуйкозар Пекоц, – представился ночной визитер, – по расе я чистокровный хуманс, по национальности – венед, по званию – капитан егерей Галактической Империи и в то же время подполковник советского ОСНАЗа. В данном конкретном случае я служу специальным представителем Исполняющего Обязанности Его Императорского Величества Иосифа Сталина-Джугашвили по Балканскому региону. То есть вы и ваша страна являетесь непосредственными субъектами моих служебных забот. Теперь вам все понятно?

– А-э-ы-ы… – только и сумел произнести пораженный до глубины души царь Борис, потом откашлялся и выдал уже более разборчивую фразу: – Так вы, господин Пекоц, и есть пришелец из космоса? Что-то мне в это, простите, не верится – уж слишком вы обыкновенный…

Болгарский монарх оглядел визитера с ног до головы, словно пытаясь отыскать в том хоть малейшие признаки, не свойственные человеку.

Однако гость, ничуть не тушуясь, внимательно смотрел на собеседника – так, что тому стало неуютно. Казалось, нежданный визитер отмечает для себя гораздо больше, нежели просто внешний вид сидящего за столом болгарского монарха.

Затем господин Пекоц хмыкнул и произнес:

– А мне не верится, что вы болгарский царь: так, обыкновенный мужчина средних лет, в военном мундире иностранного образца. Ведь прежде болгарская армия ориентировалась именно на русские стандарты, и только при вас она стала переобмундировываться в соответствии с германскими модами.

После небольшой паузы ночной визитер добавил:

– Мда… и мыслей-то никаких особенных сейчас у вас в голове нет… я же вижу, что вы просто тянете время, надеясь получить фору, чтобы попытаться сложить два и два и выступить с более осмысленным заявлением. И вообще мне совершенно очевидно, что вы ждали этой встречи – ради нее даже уехали из Софии в Варну; не ждали вы только, что пройдет она таким будничным образом, много раз описанным в вашей литературе. Полуночный визит демона-искусителя, предложение всех земных и небесных благ – и договор, который требуется подписывать кровью. Не так ли, Борис Фердинандович?

Некоторое время болгарский царь молча смотрел на своего собеседника, а потом, отведя взгляд в сторону, как бы нехотя произнес:

– Пожалуй, вы правы. Я действительно ждал визита представителей той силы, которая сломала всю нашу историю… но только, видите ли, представлял я его несколько иначе. – Он снова направил свой взор на своего гостя и добавил – не то с разочарованием, не то с облегчением: – Вы, знаете ли, совсем не подходите на роль Мефистофеля… так сказать, не тот типаж.

– А это потому, что я не собираюсь покупать вашу бессмертную душу, – парировал хитрый венед. – Можете оставьте ее себе – и не благодарите.

– Да, действительно? – переспросил царь Борис; именно в этот момент он поверил полностью и окончательно, – ну а зачем же тогда вы здесь?!

Визитер прошелся по кабинету царя мягкой поступью большого и сильного зверя, остановился возле шкафа с книгами. Все его действия были выверенными: паузы, которые он допускал, давали царю Борису сделать ряд умозаключений перед тем, как диалог продолжится.

– Мы могли бы сломать ваше болгарское государство силой и установить новую власть, опираясь на местных коммунистов, – наконец ответил Вуйкозар Пекоц, чуть искоса глядя на своего собеседника, – однако предпочтем договориться с вами по-хорошему. Если доверить дело только коммунистам, их быстро начнет заносить влево, а так нельзя. Ради интересов вашего же народа не следует допускать, чтобы из крайне правых, фашистских извращений ваша политика кинулась в прямо противоположную сторону. Истина находится посередине и требует к себе рационального подхода. Если вы примете наше предложение, то вам, возможно, часто придется спорить с господином Димитровым или кем-то из его товарищей, но никто из вас не станет пытаться расстрелять оппонента или подложить ему под зад бомбу. Мы за этим проследим.

Царь Борис снова задумался.

– А зачем вам такие сложности? – после некоторой паузы спросил он, – не проще было бы убить меня и моих близких и начать все с чистого листа?

– Нет, не проще, – твердо ответил Вуйкозар Пекоц. – Бессмысленное убийство власть имущего, с которым можно было бы просто договориться, наложит на нашу репутацию несмываемое пятно и вдобавок до предела увеличит сопротивление консервативных кругов вашего общества грядущим преобразованиям. Однако если мы с вами договоримся на взаимной основе, то совесть наша будет чиста и сопротивляться нашим преобразованиям решатся разве что самые отъявленные негодяи. А уж убивать женщин и детей только за то, что они имеют неправильное происхождение – для нас и вовсе выходит за всякие рамки. Что бы там ни случилось, вашим жене и сыну ничего не угрожает.

Болгарский царь, покачав головой, с сомнением произнес:

– Но ведь ваши союзники-большевики в своей стране расстреляли множество людей, включая членов царской семьи – только за то, что те имели это самое неправильное происхождение. «По членам кровавой царской своры – огонь!» – говорили они. И вы, как мне кажется, точно такие же.

– Мы точно не такие, – ответил Вуйкозар Пекоц, поворачивая голову в сторону собеседника и глядя тому прямо в глаза. – А что касается русских большевиков, то смею вас заверить, что несколько лет назад они провели в своей партии очищающие мероприятия, в ходе которых убрали из ее рядов большую часть преступных элементов, именуемых троцкистами. А недавно мы настояли на том, чтобы эта работа была закончена и доведена до конца. Больше такого на этой планете не повторится – даю вам слово имперского офицера.

– Ну хорошо… если нет другого выхода, то я вам поверю, – сказал Борис, немного поерзав на стуле. – Но тогда скажите мне, чего вы хотите и каким путем собираетесь этого добиться – и, быть может, я в самом деле соглашусь с вами сотрудничать… В противном случае вы можете меня убить, но без боя я не сдамся. – Он вздернул подбородок, надеясь, что слова его звучат вполне убедительно.

Ответ сталинского посланца прозвучал хоть и кратко, но был четким, весьма подробным и достаточно ясно обрисованным:

– Мы хотим создать на всей Земле общепланетное социально ориентированное общество, в котором у каждого человека, без различия происхождения и материального положения, от рождения будут равные возможности в соответствии со своими врожденными способностями получить образование и поступить на государственную службу. Это нам необходимо потому, что в ближайшие десятилетия вашей родной планете предстоит пройти несколько революционных этапов научно-технического развития и создать у себя полноценную научно-промышленную базу галактического класса. Но и это не самоцель. Там, в галактике, есть воистину чудовищная и бессмысленная цивилизация такого же галактического класса, состоящая не из государств и империй, а из семей-кланов, члены которых никогда не признают нас, хумансов, хоть в чем-то равными себе. Ради того, чтобы противостоять этой угрозе, мы должны быстро объединить вашу планету и поднять ее на свой технологический уровень, превышающий уровень диких кланов эйджел. На этом пути мы готовы на все, но по большей части предпочитаем действовать уговорами и демонстрацией военной силы, а не ее применением. Но если кто-то упрется и будет препятствовать нашим начинаниям, то пусть пеняет на себя: меру насилия будем отмерять по силе сопротивления. Возможности на это у нас имеются.

Болгарский царь встал из-за стола и, пытаясь переварить удивительные детали полученной информации, прошелся по кабинету. Он и вправду был в растерянности. То, что он услышал, требовалось хорошо обдумать. Все это нужно было как следует уложить в голове, приучив себя к мысли, что рассуждать отныне требуется гораздо более широко, нежели ранее.

Чуть слышно вздохнув, царь Борис решительно повернулся к своему визави и ответил:

– Я могу немного подумать, господин Пекоц? А также мне хотелось бы посоветоваться по этому вопросу с женой и, может быть, братом. То, что вы от меня хотите – слишком ответственное решение, чтобы принимать его одному.

– Я могу дать вам три дня, – согласился Вуйкозар Пекоц, – и за это время вы должны окончательно определиться. А чтобы вам было проще это сделать, я дам вам вот это… – Он расстегнул нагрудный карман и достал оттуда тонкую и плоскую продолговатую коробочку, сияющую серебристым матовым блеском. – Это имперский коммуникационный планшет. Пока у него есть выход только на меня, а также справочные материалы общего пользования, но если мы договоримся, то возможности этого прибора существенно расширятся. Вот, смотрите и запоминайте… – Он подошел к царю поближе и, открыв что-то вроде обложки, начал тыкать пальцами в засветившийся экран. – Так включаете питание, эта команда вызовет меня на разговор, а вот эта даст вам допуск к энциклопедии – из нее вы сможете узнать об Империи все, что вас интересует и касается политической, экономической и несекретной части ее военной системы…

Царь Борис осторожно взял в руки коробочку, попутно удивившись ее легкости (примерно как у пачки папирос), и сунул инопланетный прибор в карман френча, сразу почувствовав себя причастным к великим тайнам. Чуть позже он непременно рассмотрит это чудо получше, а пока необходимо проявить вежливость и гостеприимство.

Уже гораздо бодрее царь взглянул на своего собеседника и сказал со всей возможной любезностью:

– А теперь, господин Пекоц, если мы закончили наш разговор, позвольте мне как гостеприимному хозяину проводить вас до экипажа. Хоть пришли вы в мой дом незваными, уходить должны в сопровождении хозяина.

– А почему бы и нет, – пожал плечами посланец господина Сталина; глаза его задорно сверкнули. – Идемте.

За дверью царского кабинета, как и следовало предполагать, ночного визитера поджидали четверо его телохранителей. А на выходе из дворца обнаружилось, что часовые на посту у парадного входа спят, тихо выводя носом замысловатые рулады.

Царь замер было, охваченный негодованием, но Вуйкозар Пекоц, склонившись к нему, тихо произнес:

– Спокойно, Борис Фердинандович… Все в порядке, и наказывать этих людей бессмысленно. У нас имеются способы заставить уснуть кого угодно. Проснувшись, эти люди не будут помнить, при каких обстоятельствах это случилось.

Царь кивнул. Они вышли на лужайку перед дворцом. Стояла непроглядная тьма, злой ветер, словно обрадовавшись новым жертвам, налетел на группу людей с неистовой силой. Царь поежился, поднимая повыше воротник; остальные же, казалось, вообще не замечали никакого ветра: все они, включая и своего командира, были, как на подбор, рослыми, крепкими мужчинами, которым нипочем не то что ветер, но и прочие природные катаклизмы. В глазах царя Бориса все они были грозными повелителями жизни и смерти, с легкостью сокрушающими своих врагов в стремлении к заветной цели. Что ж: цель эта представлялась вполне достойной, если только тут нет никакого подвоха… Но об этом еще предстояло подумать – три дня на это имеются.

Царь, поглощенный своими раздумьями, встрепенулся, услышав голос своего гостя:

– А теперь до свиданья, Борис Фердинандович… надеюсь, что мы с вами еще встретимся…

И тут прямо на глазах у изумленного болгарского царя ком мрака в саду превратился в толстенький аппарат, похожий на симпатичного летающего бегемотика со сложенными на манер птицы крыльями. Господин Пекоц шагнул прямо в его слабо светящееся нутро; следом, словно тени, скользнули его люди. Овальный люк бесшумно закрылся – и, не издавая ни звука, кроме едва уловимого гула, чудной аппарат, на ходу расправляя крылья, вертикально вознесся ввысь, унося в черное пасмурное небо ночного визитера, а также его спутников.

14 октября 1941 года, ранний вечер, Болгария, Варна, загородный царский дворец Евксиноград.

Кирилл, князь Преславский, получив телеграмму старшего брата: «Срочно приезжай тчк Семейное дело тчк», в сопровождении водителя, одного адъютанта и всего двух телохранителей немедленно вскочил в личное авто и примчался в Евксиноград. И так велико было смятение умов в верхних слоях фашиствующего болгарского государства, что этого демарша никто и не заметил, тем более что Кирилл в этих кругах числился как светский человек, бабник, мот, жуир и бонвиван, но отнюдь не политик. Не меняло общей картины даже то, что в болгарском царстве именно этот человек курировал разведку и контрразведку, что тоже является своего рода разновидностью азартной игры с большими ставками, дающей возможность пощекотать себе нервы. Не воспринимали его всерьез ни фашиствующие правительственные функционеры Богдан Филов и Никола Михов, ни их оппоненты из легальной промонархической оппозиции Кимон Гергиев и Дамян Велчев, и уж тем более до младшего царского брата не было никакого дела ушедшим в подполье коммунистам.

Восемь часов езды на мощном Паккарде по осенним дорогам (причем князь сам дважды подменял шофера, ибо водить машину он умел и любил) – и вот усталые путешественники засветло, без потерь и происшествий, въезжают в ворота дворца Евксиноград. А дальше – кому куда. Машину – в гараж. Шофера и телохранителей – в помещение для обслуги. Адъютанта – в гостевые комнаты статусом повыше (этот хоть и в офицерских чинах, но когда члены царской семьи решают семейные вопросы, никакие адъютанты под ногами путаться не должны). Князь Кирилл поднимается по парадной лестнице, где на полпути, на лестничной площадке, его уже ждут царь Борис и царица Джованна.

– Здравствуй, братец, – говорит Борис, – очень рад тебя видеть! Надеюсь, ты доехал без приключений?

– Да, Кирилл, мы оба рады тебя видеть, – с улыбкой кивает царица Джованна.

Кирилл сдержанно отвечает:

– Здравствуй, Борис, добрался я благополучно и тоже рад этой встрече. Сейчас, когда наступают последние дни, самое время повидаться с родными, ведь неизвестно, доведется нам еще встретиться… А теперь скажи, зачем ты меня звал? Неужели именно сейчас тебе пришла в голову мысль женить своего непутевого младшего братца?

– Да нет, – сдержанно ответил Борис, – у меня и мысли не было тебя женить. Это как-нибудь в другой раз.

– А будет ли у нас этот «другой раз»? – с горечью в голосе спросил Кирилл. – Я же тебе говорил, что в Софии царят такие настроения, будто уже наступили последние дни. Разврат, воровство, загулы. На что уж я привычный ко всему человек, но и меня коробит от этого пира во время чумы. Каждый из власть имущих пытается прожить это время так, словно его существование уже завтра закончится на виселице или под топором палача. И в тоже время снизу из-под спуда лезет что-то темное, могучее и страшное. И это – голодный Зверь из Бездны, рычащий и алчущий крови. Меня ужасно раздражают эти то и дело попадающиеся на городских улицах рожи простолюдинов, лыбящиеся так, будто завтра на них просыплется манна небесная…

– Знаешь что, брат… – тихо сказал Борис, – именно об этом я и хотел с тобой поговорить. Но вести такие речи на лестнице как минимум неудобно, а как максимум неразумно. Давай пройдем в гостиную, где уже накрывают ужин на три персоны, и там не спеша поговорим обо всем, что нам есть сказать друг другу.

– Так-так, брат… – Кирилл с опаской огляделся по сторонам, – ты меня интригуешь. Ну что же – гостиная так гостиная, пойдем и поговорим, тем более что я и вправду здорово проголодался.

Полчаса спустя, там же, загородный царский дворец Евксиноград, гостиная.

– Ну что, брат, – произнес Кирилл, немного утолив голод, – не молчи, рассказывай о том, о чем ты не хотел говорить на лестнице…

Борис промокнул губы салфеткой, откашлялся и, выпрямившись на стуле, тихим, полным значения голосом сказал, не отводя глаз от своего брата:

– Вчера ночью на меня вышел представитель той самой силы, которая пугает тебя до икоты, и предложил перейти на их сторону…

Ответом этому заявлению было оторопелое молчание. Кирилл в недоумении моргал, глядя на старшего брата и, очевидно, пытаясь понять, не сошел ли тот с ума.

– Ты… ты это серьезно? – наконец спросил он. – Каким образом этот представитель космических чудовищ предложил тебе перейти на их сторону, и в каком качестве?

– Обыкновенно предложил, – пожал плечами Борис, – пришел прошлой ночью в мой кабинет и заявил, что хочет поговорить…

– А как же охрана? – поинтересовался Кирилл, подаваясь вперед. – Неужели люди, что тебя охраняют, могли пропустить во дворец неизвестно кого? В конце концов, а вдруг это мошенник?

– Охрана спала сном младенца, – ответил Борис, – потому что на вооружении имперских егерей имеется оружие, способное на приличном расстоянии парализовать или усыпить кого угодно, особенно если человека и так уже клонит в сон на ночном дежурстве. Сам знаешь, цикориевый эрзац-кофе совершенно не бодрит. А что касается мошенника, то я сам поначалу подумал, что этот Вуйкозар Пекоц – совсем не тот, за кого себя выдает. Но потом все сошлось. С одной стороны, он прост и даже груб, как большинство большевистских командиров, но стоит ему повернуться другим боком, как видишь, что это блестяще образованный и культурный штабной офицер, будущий генерал или даже маршал.

– Вуйкозар Пекоц… – повторил за братом Кирилл. – Какое-то у него странное имя, как будто стилизованное под славянское, но не совсем…

– Он назвал себя венедом, – пояснил Борис, – а также чистокровным человеком, капитаном имперских егерей и подполковником советского ОСНАЗА. При этом мне он показался весьма опасным противником – вроде кадрового офицера, служащего в полковой разведке и привычного ходить на ту сторону фронта с задачей отрезать пару-тройку вражеских голов.

– И как это сочетается с образом блестящего штабника? – спросил Кирилл. – По моему мнению, вообще никак. Впрочем, это не суть важно. Ты лучше скажи, как ты узнал, что этот человек не блефует?

– Он смотрел на меня, – передернул плечами Борис, – и видел насквозь, рассказывая о чувствах, которые я испытываю от его появления. Одним словом, жуткое ощущение… тебя будто просвечивают рентгеном. Я пытался храбриться, но куда там, он все равно видел, что это напускное. А после он сказал, что не собирается покупать мою душу – мол, мне лучше оставить ее себе… Вот тогда я сдался, поняв, что игра против Империи вообще не стоит свеч. Германию они сломали за три месяца, а Болгарию раздавят одним щелчком, не говоря уже о такой мелкой фигуре как болгарский царь. И тут выяснилось, что я нужен Империи в почти прежнем своем качестве монарха на троне: компромиссная фигура, имеющая авторитет в консервативных кругах общества, а потому способная резко снизить их сопротивление грядущим преобразованиям. Будущую болгарскую власть, с одной стороны, будут составлять я и мои сторонники из Звена, а с другой – коммунисты господина Димитрова; империя же будет стоять над нами и следить, чтобы мы не поубивали друг друга.

– А зачем им такая сложная конструкция? – недоумевая, спросил Кирилл. – Не проще было бы сделать ставку на одних коммунистов, похоронив всех остальных?

– Так вот и я задал господу Пекоцу этот вопрос, – сказал Борис, – и получил ответ, что истина лежит ровно посредине между крайностями. Той, что есть сейчас, и той, которую устроят коммунисты, дорвавшись до монопольной власти. И вообще, в Империи не принято убивать власть имущих, с которыми можно договориться – мол, это пятнает их честь.

Тут возникла небольшая пауза. Неожиданно ее прервала Джованна – волнуясь, она сказала:

– Сегодня утром мне доставили письмо от родителей, переживших в Риме коммунистический переворот. Так вот – как оказалось, за ним тоже стояла Империя. Их люди пришли к Муссолини и крепко взяли его за жирную холку, заставив мирно передать власть местным коммунистам. Приходили они и к моему отцу, но он не получил такого предложения, как Борис. Нет, говорят, у тебя соответствующих талантов. У них там так: чтобы править какой-нибудь территорией, необходимы некие «императорские способности». Посланец Империи внятно сказал, что если бы у моего отца такие способности были, то двадцать лет назад Муссолини пришлось бы осваивать искусство дальних пеших прогулок, а не готовиться к захвату абсолютной власти в Италии. Ни один истинный король – не только по имени, но и по духу – никогда не потерпит рядом с собой проходимца, шута и шарлатана. Зато у моего мужа такие императорские способности нашлись, потому ему и поступило то самое предложение, что так тебя удивило.

– В Империи ни одна должность или титул не передаются по наследству, – сказал Борис. – Каждое поколение начинает жизнь с нуля с равными правами. Сын крестьянина, если у него будут соответствующие способности, станет королем, а сын короля, если вырастет ленивым бездельником, упадет ниже крестьянского сословия. В этом смысле имперские порядки беспощадны.

– Послушай, брат… – сказал Кирилл, – я вижу, что тебе все это нравится. Ты же всегда хотел доказать нашему отцу, что ничем не хуже его, а может, даже лучше, – но сейчас это тоже не важно. Скажи, в какой роли ты видишь меня? Ведь понятно же, что за просто так деятели Империи не будут раздавать прощение направо и налево…

– Ты станешь моей правой рукой и доверенным лицом, – сказал Борис. – Я останусь сидеть здесь, в Евксинограде, и предаваться тяжким размышлениям о будущем Родины, а ты будешь плести в Софии сеть из патриотических офицеров, коммунистов и всех тех, кто окажется приемлемым для новой власти. Все равно тебя всерьез никто не воспринимает, а потому наши враги не встревожатся, если ты начнешь встречаться с самыми разными людьми. И чтобы у тебя не осталось сомнений, скажу тебе, что обязанности монарха в строящейся Империи исполняет ни кто иной, как господин Сталин, вождь русских большевиков.

– Да, дела… – произнес Кирилл, потирая подбородок; вид у него был весьма озадаченный. – Кто бы мог подумать… Впрочем, та ярость, с которой пришельцы из космоса встали на сторону русских, давала возможность заподозрить нечто подобное…

– Ну как, ты согласен? – спросил Борис, с нетерпеливым ожиданием глядя на брата. – Или я зря обратился к тебе с этим делом?

– Разумеется, я согласен! – усмехнулся Кирилл и слегка хлопнул себя по коленке; глаза его сверкнули. – Ведь это же весело: стоять за кулисами политического театра и заранее знать, кто что скажет. А если серьезно, то я твой брат, и ты имеешь право рассчитывать на мою поддержку. – Тут он на мгновение задумался и затем спросил: – А теперь скажи, как ты дашь знать о нашем согласии господам из Империи? Неужто вывесишь над своим дворцом красный флаг, чтобы они увидели сверху и прилетели?

– А вот это проще простого! – сказал Борис и жестом фокусника достал из кармана матово блестящую плоскую коробочку имперского коммуникатора. Он явно наслаждался этим моментом.

Кирилл, хлопая глазами, наблюдал за действиями брата: тот что-то понажимал на этой коробочке (хотя никаких кнопок на ней не было), а потом, приложив чудную штуковину к уху, произнес под изумленное молчание:

– Алло, господин Пекоц, это болгарский царь Борис. Видите? Ну вот и замечательно. Должен вам сообщить, что мое семейство согласилось на ваши условия. Как видите, трех суток не потребовалось. Ждем вас сегодня вечером с визитом, чтобы обговорить конкретные планы относительно организации процесса Инверсии и Присоединения.

15 октября 1941 года, полдень. Румынский (Южный) фронт.

В ходе Приграничного сражения, завершившегося к началу августа, Южный фронт отодвинулся от линии госграницы в среднем на сто километров на восток, плотно осев по рубежу Днестра и укрепрайонам старой границы. Последней судорогой немецко-румынских войск на этом направлении стала попытка прорыва фронта под Дубоссарами, предпринятая в течение двадцать шестого и двадцать седьмого июля, точно в соответствии с графиком развития событий предыдущей реальности. Но время уже потекло по иному руслу; жестокое рубилово на Западном фронте, обескровившее и истощившее вермахт, резко снизило активность германского командования на всех остальных направлениях, а попытки пробить брешь в советской долговременной обороне в районе Житомир-Бердичев не приносили немцам ничего, кроме потерь, перейдя к концу июля в вялотекущую фазу. На этом фоне тычок 11-й немецкой армии под Дубоссарами выглядел как частная инициатива ее командующего генерал-полковника Ойгена риттера фон Шоберта.

Но Ватила Бе к завязывающемуся бутону напряженности отнеслась серьезно, и не только сориентировала командование советского Южного фронта так, чтобы готовящийся прорыв был воспринят со всей ответственностью, но и направила на купирование возникшей угрозы всю авиагруппу «Полярного Лиса», которая два дня поставила на этой затее жирный крест. Одновременно в состав Южного фронта была передана 12-я армия, дислоцированная на левом фланге Юго-Западного фронта. Но это уже была в чистом виде заготовка на будущее: до самого конца активных боевых действий против Германии советский Южный фронт больше никто не беспокоил.

А вот после эвакуации 11-й армии к себе нах Фатерлянд положение противостоящих сторон в советско-румынском конфликте радикально изменилось. В то время как Румыния и Венгрия, потеряв немецкую поддержку, готовились к отчаянной обороне, советские войска перемещались на юг целыми армиями. Причем это были армии, уже получившие боевой опыт в сражениях на Днепре и ранее доукомплектованные до полного штата за счет маршевых батальонов резерва: 4-я, 10-я, 19-я, 20-я, 21-я, а также прославленная 13-я. Вместе со свежими войсками, практически утроившими или даже учетверившими силы фронта, на юг прибыл и новый командующий – Георгий Константинович Жуков. Прославленному на Халкин-Голе генералу армии не довелось стать победителем фельдмаршала фон Клюге, эту честь у него отобрал выскочка и сопляк Рокоссовский, – и вот теперь он твердо вознамерился сорвать зло хотя бы на румынской армии, разорвать ее на части и вбить в прах, где ей и место.

Главный удар планировалось нанести южнее Кишинева, от Тирасполя на Яссы. Там, за боевыми порядками 9-й армии, узкими атакующими колоннами сосредотачивались четыре «свежих» армии из шести: 4-я, 10-я, 20-я и 13-я. Две других армии – 19-я и 21-я – готовились нанести вспомогательный удар от Хотина на Черновцы и далее, с глубоким обходом через Сучаву, снова на Яссы. В случае успеха операции в кольцо окружения попадали примерно две трети всей действующей румынской армии, а дорога на Бухарест оказывалась открытой.

Год назад «старый»[34] король Кароль II, испугавшись столкновения с Красной Армией, отдал ту же Бессарабию без боя, что вызвало настоящую бурю возмущения в обществе, приведшую к профашистскому дворцовому перевороту. На трон тогда снова вернулся «молодой» король Михай, лишенный всех властных полномочий, а всесильным правителем (по-румынски «кондукатором») стал маршал Румынии Ион Антонеску. Ради обратного захвата Бессарабии этот Антонеску вступил в войну против СССР на стороне гитлеровской Германии, и теперь, не желая возвращать краденное, закусил удила – и будет за это серьезно бит. Попытка провести наступательную операцию такого масштаба против вермахта, можно было бы, пожалуй, признать авантюрой (ибо Красная Армия еще далеко не достигла пика своей боевой мощи), но против «потомков римлян» риск неудачи был приемлемым.

За полтора часа до восхода солнца, ровно в пять, под Тирасполем и Хотином яростно, с уходом в оглушительное крещендо, загрохотали орудия крупных калибров, сметая с противоположного берега Днестра все живое и неживое. Красная Армия не только вернула себе новенькие пушки-гаубицы, просранные «гениальным» Павловым в ходе Приграничного сражения, но и добавила к ним немецкие трофеи, захваченные в ходе Смоленской битвы. Трофейными были также полугусеничные тягачи и транспортеры, обеспечивающие этой артиллерии подвижность. Впрочем, в данный момент, при работе со стационарных позиций, это не представляло особой важности.

Румынская артиллерия отвечала вяло, будто спросонья, тем более что укомплектована она была русскими пушками периода Первой Мировой Войны, изрядно уступающими по дальнобойности новейшим образцам советской артиллерии. К тому же артиллеристы специальных «контрбатарейных» артполков РККА, оснащенных сверхдальнобойными по тому времени пушками-гаубицами А-19, по указаниям «сверху» оперативно переносили огонь на оживающие румынские батареи, засыпая их градом двадцатикилограммовых осколочно-фугасных гранат. А это – гостинцы, способные заставить заткнуться любого нахала.

В результате такой деятельности к тому моменту, когда над горизонтом показался краешек солнца, на западном берегу Днестра не гавкала уже ни одна румынская собака. Там царили хаос и смятение, ибо два батальона штурмовой пехоты, оставленные Ватилой Бе «на хозяйстве», одновременно атаковали штаб 3-й румынской армии в Бельцах и 4-й армии в Кишиневе. Это были стремительные и кровавые операции в любимом для штурмовой пехоты стиле: «пленных не брать, убить всех за сорок восемь секунд». Своих боевых подруг не подвели и советские бойцы, приставшие к штурмовой пехоте еще в Минске. Жалеть вороватых румын в островерхих шапках, отдаленно похожих на буденовки, было не за что. И поэтому, когда штурмовая пехота попрыгала обратно в свои шаттлы и отступила, на месте румынских армейских штабов остались лишь дымящиеся развалины и изуродованные трупы. С корпусными и дивизионными штабами поступали проще. После выявления сетью разведывательных сателлитов их текущего местоположения «белые защитники» с «Полярного Лиса», а также пикировщики и штурмовики РККА, наносили по ним точечные бомбоштурмовые удары. Конечно, после таких налетов живых в этих штабах оставалось предостаточно, но полноценно управлять войсками эти люди уже были не в состоянии.

Советская авиация, поднявшись в небо на самом рассвете, даже без учета действия в воздухе «белых защитников», с первых же минут наступления завоевала в небе над Бессарабией безоговорочное господство. В отличие от других приграничных округов, в Одесском досконально выполнили директиву от 21 июня, до наступления темноты перегнав все исправные самолеты с базовых аэродромов на полевые площадки. В силу этого первый, наиболее страшный удар люфтваффе по спящим аэродромам в полосе будущего Южного фронта пришелся в пустоту, и советские ВВС на этом направлении встретили врага во всеоружии. Здесь, в небе над Прутом, был сбит первый мессершмитт. Здесь, в рядах своего полка, дерется с врагом молодой Александр Покрышкин – сейчас его МиГ-3, с подвешенными под крылья эрэсами, направляется в сторону Кишинева громить железнодорожный узел. До полка МиГов там уже поработали «пешки», а последними править недоделки «вручную» прилетят тихоходные, но очень целкие[35] бипланы «чайка».

Появления противника в воздухе не ожидается, и поэтому МиГи выступают в качестве эрзац-штурмовиков. На пригородном аэродроме в Рышкановке – море огня; вздымается в октябрьское небо столб смоляного черного дыма, – а это значит, что теперь ни один румынский истребитель оттуда уже не взлетит. Там со всей темноэйджеловской тщательностью поработали космические истребители – благодаря защитным полям они становятся нечувствительными к мелкокалиберной зенитной артиллерии, – и вот результат: все в труху, в хлам, невосстановимый никаким образом… Такой же хаос творится у румын со связью. Разбитый на террор-группы егерский батальон порезал где мог телефонные провода и устроил резню курьерам и посыльным, а системы радиоэлектронной борьбы подавили примитивные эфирные коммуникации. Ну прямо вывернутое наизнанку двадцать второе июня того же сорок первого года…

А на земле в это время инженеры серых наводят через Днестр невидимые мосты и по колеблющимся подобно толстому резиновому матрасу речным водам к западному, затянутому пылью и дымом берегу; уставив перед собой штыки, бежит чрезвычайно злая советская пехота. Те мамалыжники, что пока еще не убиты, не ранены и набрались храбрости выглянуть из окопов, видят это воистину апокалиптическое зрелище – и, тараща глаза от изумления, начинают суеверно креститься. Русские солдаты густой массой бегут на них прямо по поверхности речных вод, а над ними плещутся на ветру алые знамена. И вот уже одни румыны сидят на дне окопов, прикрыв руками головы (мол, не убивай, дядька), а другие улепетывают в тыл со всех ног. И лишь немногие пытаются оказать сопротивление, но оживающие то тут, то там пулеметы тут же гасят выкаченные на прямую наводку трехдюймовые орудия. Вот пехота добежала, вскарабкалась на крутой подъем и принялась кидать гранаты и усиленно работать штыками. Первая линия траншей взята, враг из прямой видимости исчез – а значит, пушки на передки и вперед, поддерживать царицу полей огнем и колесами.

А там, на другом берегу – оккупированный врагом советский город Бендеры. Ширина Днестра в полосе форсирования – от ста до ста пятидесяти метров; сама эта полоса, имея своей осью железнодорожный мост, составляет шестнадцать километров. На каждую вводимую в прорыв армию нарезано по четыре километра фронта. И если тринадцатая армия (после Рокоссовского принятая бывшим командующим 5-й армией генералом Потаповым), пробив дыру в тонкой румынской обороне (мамалыжники те еще фортификаторы), сразу выходила в чистое поле, за которым лежала дорога на Кишинев, то десятой армии еще предстояло взять превращенное в опорный пункт село Варница. В лоб Бендеры штурмует двадцатая армия, имеющая центром своего построения взорванный железнодорожный мост. Четвертая же армия (которой снова командует генерал Чуйков) форсировала Днестр в промежутке между городским кладбищем и селом Хаджимус – и сразу же развернулась фронтом на юг с целью предотвратить возможный румынский контрудар под основание прорыва.

На севере, в районе Хотина, все происходило похоже, но с поправкой на масштаб. В лоб этот слабоукрепленный населенный пункт, обороняемый одним полком седьмой румынской пехотной дивизии, атаковала двадцать первая армия. Опять получилась ситуация вывернутого наизнанку двадцать второго июня: общее превосходство в силах наступающих оценивается как трехкратное, а перевес на направлениях главных ударов может составлять десять и двадцать крат. Одновременно с ударом по Хотину, значительно севернее этого города, в районе сел Рашков-Гордовцы, девятнадцатая армия практически без сопротивления форсировала Днестр и, прорвав фронт на стыке чрезвычайно растянутых восьмой и седьмой румынских пехотных дивизий, сразу углубилась во вражескую оборону, имея задачей к полудню выйти на магистраль Хотин-Черновцы.

В итоге к полудню на советско-румынском фронте обозначились два глубоких прорыва. На севере под Хотином советские войска вклинились в румынскую оборону в полосе шириной в двадцать пять километров и глубиной в десять. Двадцать первая армия от Хотина будет наступать прямо на юг, в направлении на Бельцы, а девятнадцатая – через Черновцы в направлении Ясс. Выдвинутая противником из резерва 8-я кавалерийская бригада была рассеяна ударами с воздуха еще в ходе марша. Да и дурацкое это дело – парировать вклинение двух армий одной кавалерийской бригадой. Но с этим румынское командование ничего поделать не может. Сил на парирование прорывов катастрофически не хватает, ибо тяжко европейскому карлику воевать с армией огромной страны, отмобилизованной под гораздо более масштабные задачи.

Одновременно на юге под Бендерами возник разрыв фронта шириной до двадцати и глубиной до пятнадцати километров. Дорога на Кишинев открыта, впереди, кроме стационарных гарнизонов, войск противника не имеется, а в авангарде наступления стремительно движется выученная Рокоссовским прославленная тринадцатая армия. Уже завтра к полудню она завяжет бои за город, в то время как десятая и двадцатая армии обойдут его южнее, после чего одна устремятся одна на юг, в направлении на Галац, а другая – на Яссы, к точке замыкания котла вокруг основной румынской группировки.

18 октября 1941 года, 22:55. Москва, Кунцево, Ближняя дача Сталина, комната тактического планшета.

Присутствуют:

Верховный Главнокомандующий, нарком обороны и Генеральный секретарь ЦК ВКП(б) – Иосиф Виссарионович Сталин;

Заместитель начальника генерального штаба, начальник оперативного отдела генерал-лейтенант Александр Михайлович Василевский;

Инструктор по планшету – тактик-лейтенант Илина Ке.

За трое суток, что прошли с начала наступления на Румынском фронте, маленькие разрывы вражеской обороны превратились в зияющие раны, а глубина их в отдельных местах достигла ста километров. На севере девятнадцатая армия взяла Черновцы и, почти не встречая противодействия, повернула на юг; двадцать первая армия, преодолевая сопротивление частей третьей румынской армии, с боями продвигается на юг в направлении на Бельцы. На юге тринадцатая армия ведет бои за Кишинев; десятая и двадцатая, наступая на запад, уже обошли столицу Советской Молдавии с юга, а четвертая уже отжала противостоящую ей румынскую группировку на юг до самого Днестровского лимана. Клещи будущего окружения уже обозначились, и их замыкание в Яссах – только вопрос времени.

На тактическом планшете у Верховного прогноз развития событий говорит, что все окончательно решится максимум через двенадцать дней. Наступление разворачивается вроде бы неспешно, никаких галопирующих рейдов в стиле Быстроходного Гейнца не планируется, но, несмотря на это, румынская армия, дезориентированная и деморализованная, уже находится на грани поражения. Слагаемые успеха те же, что были у немецкого командования в первые дни войны: подавляющее численное превосходство, господство в воздухе советской авиации и тотальное нарушение управления у вражеских войск. После того как погибли штабы и была нарушена связь, каждая румынская часть оказалась сама по себе, и даже если кто-то все же примет решение о всеобщем отступлении на рубеж Прута, довести его до каждого полкового и батальонного командира будет невозможно.

Конечно, использование крупных подвижных формирований по образцу германских панцергрупп могло бы существенно ускорить дело, но ничего подобного в распоряжении советского командования просто нет. Кавалерийские корпуса не обладают необходимой пробивной мощью и пригодны только для рейдов по глубоким тылам, где у противника вовсе нет войск. Уцелевшие после Приграничного сражения мехкорпуса старого образца, громоздкие, неуклюжие и несбалансированные, уже расформированы как небоеспособные, а крупные подвижные механизированные соединения нового облика еще не созданы. Все, чем приходится обходиться генералу Жукову – это выделенные из расформированных соединений полноценными танковыми полками, укомплектованными более-менее новой техникой. Ничего новее танков БТ-7, выведенных из состава расформированных 2-го и 16-го мехкорпусов, в составе Румынского фронта на данный момент не имеется, поскольку у командования РККА бытует мнение, что задача по реорганизации бронетанковых войск после завершения покорения Европы грозит стать неактуальной. Для войны в Галактике потребуются совсем другие инструменты. А пока командующему фронтом приказано обходиться тем, что есть в наличии, и не зарываться. Впрочем, в этом вопросе еще возможны варианты…

Генерал Василевский приехал на Ближнюю Дачу, как всегда, без пяти одиннадцать. С той поры, как у Вождя в хозяйстве завелся планшет, такие визиты вошли у него в обычай и совершались всегда в один и тот же час. Вот и на этот раз заместитель начальника генерального штаба прибыл в Кунцево в положенное время – и застал в комнате тактического планшета самого Верховного, созерцавшего картину во всем ее многообразии. С тех самых последних дней июня, когда «туман войны» сгустился вокруг советского руководства настолько, что не было видно даже кончиков пальцев, советский вождь возненавидел состояние неизвестности и регулярно посещал комнату с планшетом – только для того, чтобы убедиться, что на этот раз уж точно не всплывут какие-либо неожиданности. При этом интересовало его не только положение на Румынском фронте, но и продвижение Красной Армии в Европу, а также действия японского командования на сопредельной с Советским Союзом территории Маньчжурии. А то мало ли что придет в голову отдельным самураям, решившим, что победителей не судят. Но нет – в этом отношении все нормально, дивизии Квантунской армии оттягиваются от границы, освобождая от своего присутствия стокилометровую полосу, а многие из них направляются в порты, где их на пароходах переправят на исходные рубежи для внутреннего похода на юг.

Но именно сейчас вождя все же больше интересовало Румынское направление…

– Здравия желаю, товарищ Верховный Главнокомандующий! – негромко произнес вошедший в комнату Василевский. – Разрешите снять с планшета оперативную обстановку?

– Здравствуйте, товарищ Василевский, – сказал Сталин, повернувшись к вошедшему, – разрешаю. И, кстати, вы как раз вовремя, у меня есть к вам нэсколько вопросов.

– Слушаю вас, товарищ Сталин, – внутренне похолодев, ответил Василевский. И ведь процедура предполагалась вполне рутинная – а ведь поди ты, нарвался… У Хозяина появились к нему некие «вопросы».

– Скажите, товарищ Василевский… – прищурившись, спросил вождь, – почему у товарища Жукова отдельные танковые полки и кавалерийские дивизии движутся позади наших наступающих группировок, числясь в резерве, а не находятся в авангарде, огнем и гусеницами прокладывая путь советской пехоте?

– Это легкотанковые полки, товарищ Сталин, укомплектованные исключительно танками БТ-7 и не имеющие в своем составе ни одного Т-34 и КВ, – ни секунды не колеблясь, ответил тот, – для прокладывания дороги такие части не вполне подходят, поэтому товарищ Жуков, опасаясь ненужных потерь, и держит их пока в резерве.

– Скажите, товарищ Василевский, а для каких задач в свое время создавались те самые танки БТ-7? – хмыкнул Верховный. – С какой целью наше советское государство перед войной истратило деньги и станкочасы, построив аж пять с половиной тысяч таких танков?

– Э-э-э, товарищ Сталин… – замялся Василевский, а потом отчеканил, будто процитировал: – БТ-7 – это ударный колёсно-гусеничный крейсерский танк дальнего действия, способный входить в чистый прорыв и, в кратчайшие сроки покрывая большие расстояния, действовать на опережение в оперативной пустоте глубокого вражеского тыла.

– А теперь, товарищ Василевский, – сказал вождь, – подойдите к планшету и сами оцените обстановку. Есть ли на пути наших наступающих группировок хоть сколь-нибудь значащие силы противника, способные помешать нашим танковым частям, действующим на опережение в оперативной пустоте глубокого вражеского тыла?

– Нет, товарищ Сталин, – ответил Василевский, даже не глядя на планшет, – такие вражеские силы между нашими войсками и целью наступления, городом Яссы, отсутствуют.

Но тут в разговор неожиданно вмешалась обычно молчаливая Илина Ке. Укрупнив на планшете изображение в глубине Румынии, она сказала:

– Зато вот здесь, здесь и здесь в железнодорожные поезда уже грузятся части, которые прежде находились в тылу страны Румыния, и цель их переброски – как раз город Яссы. Вражеские тактики разгадали замысел вашей операции, и их командующий уже принял меры, чтобы спасти то, что еще можно спасти. Чтобы сорвать этот замысел, город Яссы следует захватить в течение двух-трех ближайших дней, иначе враг перебросит туда достаточно сил, чтобы в течение значительного времени удерживать открытой горловину формирующегося сейчас мешка.

Наступила тишина. Затем Сталин сказал:

– Плохо, товарищ Василевский, что вы заранее не подумали о том, что в то время, пока наша пехота будет пешком идти к Яссам, враг сможет перебросить свои подкрепления по железной дороге, и на это ему потребуется времени гораздо меньше, чем вам для завершения операции. Ну да ладно, все мы пока еще учимся. Очень хорошо, что товарищ Илина Ке углядела эту угрозу на планшете и немедленно доложила по команде.

Немного помолчав, Верховный добавил:

– Так что, товарищ Василевский, доставайте свой планшет и пишите приказ товарищу Жукову. Необходимо посадить на танки в виде броневого десанта сколько получится пехоты и уже завтра на рассвете бросить их в рейд на Яссы. Следом за танками должны выступить кавалерийские дивизии второго и пятого кавкорпусов. При этом считаем необходимым захватить и сохранить для дальнейшего использования железнодорожный мост в Унгенах и шоссейный мост в Леушенах…

И тут снова заговорила Илина Ке:

– Вашим быстроходным танкам даже с десантом на броне до Ясс – один суточный переход, а для кавалерии – два форсированных марша. Прикрытие рейда с воздуха и удары по приближающимся вражеским резервам мы гарантируем. В таком случае, когда к Яссам подойдут первые вражеские части, там, в обороне, уже будут находиться до двадцати тысяч вашей кавалерии и триста танков. А это серьезная мощь, которая сможет продержаться до подхода основных сил. Тактики дейчей, когда им было позволено делать все, что вздумается, именно так и поступали, неизменно оказываясь в выигрыше.

– Вам все понятно, товарищ Василевский? – подытоживая дискуссию, спросил Верховный.

– Так точно, товарищ Сталин, – ответил заместитель начальника Генерального штаба, – мне все понятно.

– Тогда переносите на свою карту оперативную обстановку и пишите на своем планшете приказ, а мы с товарищем Ке его заверим, – сказал вождь советского народа. – Чтобы организовать рейд, у вас с товарищем Жуковым есть еще как минимум шесть часов. Время пошло.

20 октября 1941 года. Полдень. Бухарест. Королевский дворец.

С того самого дня, как в небесах над Землей завис гигантский космический корабль, помеченный знаком красной пятиконечной звезды, многие люди в румынской правящей верхушке потеряли покой и сон. Их навязчиво преследовало ощущение острого кола, уже подобравшегося к заднице на толщину штанов. Еще немного – и все: раздастся треск, хряск, сдавленный стон и… медицина будет уже будет бессильна. Пришельцы – они ведь не в игрушки играют, а требуют безоговорочного подчинения. И чем дальше развивались события, тем сильнее подтверждались эти предчувствия. Правда, первоначально мальчиками для битья были выбраны немцы; румынский истеблишмент мог наблюдать за их мучениями, удобно устроившись в партере. Потом советско-германская война внезапно кончилась какой-то судорожной и торопливой битвой под Оршей – будто немцы делали все возможное, чтобы поскорее отмучиться, проиграть и, наконец, сдаться в плен.

И вот тогда в правящих кругах Бухареста возникло понимание, что теперь настала их очередь. Ведь, в отличие от других союзников Третьего Рейха, Румыния вступила в войну против СССР всей своей армией и даже аннексировала часть советской территории. Оправдания в том, что еще раньше Советский Союз угрозой применения силы вынудил Румынию отдать ему эти земли, не следует брать в расчет: до восемнадцатого года Бессарабия и Буковина входили в состав Российской Империи и в самый разгар смуты их присвоили наглые и вороватые «потомки римлян». Одним словом, Освободительный Поход РККА сорокового года был возвращением краденого, а бухарестским деятелям было бы крайне желательно сидеть на попе ровно, не вякать и не ввязываться ни в какие враждебные СССР военные союзы.

Но, к румынскому несчастью, аккурат после Освободительного Похода к власти в Бухаресте пришел антисемит, ультранационалист и военный диктатор Ион Антонеску – маршал Румынии, не выигравший ни одной битвы. Сначала он делил власть с так называемой Железной Гвардией – румынским аналогом штурмовых отрядов. При этом Железная Гвардия была объявлена правящей партией, а премьер-министром стал сам Ион Антонеску. Потом двум котам стало тесно на одной ветке – и при поддержке гитлеровской Германии в январе сорок первого года господин Антонеску совершил очередной переворот, назначив самого себя единоличным правителем всея Румынии, так называемым «кондукатором». При этом он просто и незатейливо разогнал Железную Гвардию, отменил конституцию и разделение властей, запретил все без исключения политические партии и, словно какой-нибудь вождь африканского племени мумба-юмба, правил, опираясь непосредственно на армейские штыки.

Только Румыния из всех гитлеровских сателлитов объявила СССР войну одновременно с Германией, выделив для этого большую часть своей армии. Причиной такой прыти являлось то, что господин Антонеску претендовал не только на возвращение утраченной в сороковом году Бессарабии, но и надеялся прирезать к своему государству советские земли за Днестром, так называемую «провинцию Транснистрия». По замыслу румынского диктатора, таким путем нищее третьесортное европейское государство должно было превратиться в так называемую Великую Румынию (на языке «потомков римлян» – «Романиа Маре»). А потом… потом из черных глубин космоса пришел толстый полярный лис и всех больно пребольно перекусал, поставив жирный крест на всех мечтах и планах будущих хозяев мира.

Впрочем, ничего хорошего Великую Румынию не ждало ни при каком развитии событий. А все потому, что никто другой не умеет так хорошо предаваться маниловским мечтаниям, как румыны. Правда, этим грешили и другие союзники Гитлера, так и не поверившие в истину, декларируемую из каждого германского репродуктора – о том, что после победы Третьего рейха господами суждено стать только истинным арийцам, а все остальные народы станут их рабами или полностью прекратят свое существование.

Зато румыны умеют зверствовать ничуть не хуже немцев. На «возвращенной», то есть оккупированной, территории Бессарабии румынские власти организовали несколько лагерей уничтожения, предназначенных для ликвидации политических противников режима Антонеску и расово неправильного населения. Разведывательная аппаратура космического крейсера вскрыла их местоположение, выявила маршруты транспортировки узников и установила круг причастных лиц, но по-настоящему эта зловонная клоака вскрылась только после начала освобождения Бессарабии от румынских захватчиков.

Теперь же пришел час расплаты. Известие о том, что русские танки с пехотой на броне форсировали Прут в неизвестном месте и во второй половине дня девятнадцатого числа неожиданно ворвались в Яссы, привело бухарестских небожителей в шок. Добавило смятения то, что не более чем через сутки туда же подошли большие массы красной кавалерии, взяв под контроль всю округу. Да как же так?! Ведь прежде ленивые и туповатые Иваны не демонстрировали ничего подобного талантам прославленных германских мастеров молниеносной войны – и вот, поди ж ты, всего за один день положение на фронте из тяжелого стало безнадежным… Две трети действующей армии оказались в окружении, а оставшаяся треть – под угрозой того, что превосходящие силы Красной Армии прижмут ее к берегу Черного моря, где господствует краснознаменный Черноморский Флот. Когда до Ясс дойдет большевистская пехота, дорога на Бухарест окажется открытой. Если только не вмешаются силы свыше и не добавят в эту кашу своего перца.

То есть, если прежде бессмысленность и безнадежность войны против альянса СССР и Империи «один на один» была понятна только умным людям, то теперь это стало очевидно всем и каждому, а в первую очередь королевской семье, которая как бы должна быть в Румынии главной, но оказалась в тени «непогрешимого» кондукатора. Ну а теперь Антонеску на вопрос, что делать дальше, только что-то невразумительно мекал, на самом деле прикидывая, долетит ли его личный самолет до британской Палестины. Месяц назад он отверг предложение о почетной капитуляции – и даже не потому, что лично ему прощенья не будет ни при каких условиях: трупы сотен и тысяч детей, женщин стариков, убитых в лагерях уничтожения в ходе романизации Бессарабии, вопиют к отмщению. Антонеску была невыносима даже сама мысль о том, что его уродливое детище – Романиа Маре – навсегда прекратит свое существование, а румынский народ бесследно затеряется среди других народов Империи. Нет, нет и еще раз нет. Пусть лучше все румыны погибнут в бою, чем подпадут под власть СССР и Империи.

Но в королевском дворце – казалось бы, бессильном и безвластном – царили совершенно другие настроения. Будь у короля Михая и его мамаши Елены Греческой и Датской хоть капля реальной власти – они бы сделали все для того, чтобы бросить карты еще в тот момент, когда поражение Германии стало очевидным, даже до подписания ею акта о капитуляции. Но вся полнота власти была у Антонеску; король Михай считался мальчишкой, маменькиным сынком, а королева-мать обладала авторитетом еще нестарой разведенной женщины, которая вместо того чтобы прилюдно перебирать любовников, занимается благотворительностью и уходом за ранеными.

И вот как раз тогда, когда страна из-за упрямства и неразумия одного человека вдруг оказалась на грани катастрофы, этот авторитет смог заменить королеве-матери отсутствующую власть. К ней прислушались не только вожди полуподпольных национально-крестьянской и национально-либеральной партий, не только крупные денежные мешки, не желающие, чтобы на улицы Бухареста врывалась красная орда, но и коммунисты, а также старшие армейские офицеры и генералы. У последних перед глазами был пример герра Гельдера и его сподвижников по антигитлеровскому перевороту: после почетной капитуляции не только не осужденных, но и оставленных при власти.

Как уже говорилось, история Румынии богата на разного рода перевороты: одним больше, одним меньше – ей без разницы. Тем более что Антонеску лишился главной своей подпорки. Гитлеровская Германия прекратила существовать, а новая германская республика совсем не рвалась исполнять ее роль. Армия тоже отвернулась от кондукатора. Одно дело – победоносная кампания, когда высший командный состав имеет славу и возможность неограниченно грабить в свой карман, и совсем другое – необходимость сражаться и умирать в безнадежном бою, чтобы еще на пару дней или недель продлить власть солнцеликого вождя.

В результате в полдень двадцатого октября кондукатор Антонеску был со всей возможной вежливостью приглашен в королевский дворец для «разговора о положении на фронтах и обсуждения дальнейшего плана ведения войны». Последняя фраза была утонченным издевательством, ибо единственный возможный план в этих условиях звучал: «спасайся кто может»! Находясь в столь тяжелом положении, Румыния не могла продолжать боевые действия, ибо они грозили ей быстрым и окончательным разгромом.

Около полудня кондукатор, которого сопровождал его однофамилец Михай Антонеску, занимавший должности заместителя диктатора и министра Иностранных дел, прибыл в королевский дворец. Дальше все пошло как по нотам – обычное же для Румынии дело. В Желтом салоне обоих Антонесок встречали юный король, королева-мать и глава Королевской Палаты генерал Аурел Алдя.

В ответ на категорическое требование королевы-матери (король безмолвствовал как несовершеннолетний) немедленно прекратить боевые действия против СССР и послать в Москву предложение мира румынский диктатор ответил категорическим отказом. И тут же оба Антонески были арестованы солдатами дворцовой охраны. Затем во дворец под предлогом срочного совещания стали вызывать и сразу арестовывать прочих соратников и единомышленников Антонеску. А всего через час королева-мать Елена от имени своего несовершеннолетнего сына выступила с обращением к народу по радио, сообщив, что временно берет на себя всю полноту власти и ответственность за положение в стране и призывает сохранять спокойствие. Она обещает Румынии уже в самое ближайшее время законность, восстановление действия конституции, мир и благолепие, потому что свеженазначенный министр иностранных дел Григоре Никулеску-Бузешти вылетел в Софию, чтобы там провести переговоры по поводу прекращения военных действий между СССР и Румынией и присоединении последней к Империи. Так проходит слава мира…

25 октября 1941 года. 11:15. Венгрия, Будапешт, Королевский дворец (Будайская крепость).

Регент Венгерского королевства вице-адмирал Миклош Хорти.

Сердце венгерского диктатора сжимала ледяная тоска. Все, что он любил, во что верил, к чему стремился, последовательно рушилось в прах. От своего бывшего господина (во времена своей молодости Хорти служил адъютантом у престарелого русофоба Франца-Иосифа) он унаследовал ненависть к России, а со времен подавления венгерской революции 1919 года затаил неистовую злобу ко всем красным мужицко-пролетарским революционерам.

Во время встречи с Гитлером в 1941 году сразу после оккупации Югославии и перед нападением на СССР Хорти говорил: «Наиболее реальную опасность, безусловно, представляет русская экспансия, будь то царско-православная или сталинско-коммунистическая. Почему это монголам, киргизам, башкирам и прочим надо быть русскими? Если превратить существующие сегодня советские республики в самостоятельные государства, вопрос был бы решён. За несколько недель армия Германии сделала бы эту важнейшую работу для всего человечества».

А когда настало 22 июня 1941 года, в приветственной телеграмме Гитлеру венгерский диктатор назвал этот день «счастливейшим в своей жизни»… Правда, прошло всего пять дней – и счастье обернулось самым вопиющим несчастьем. Внезапно объявившийся над Землей космический корабль высшей инопланетной цивилизации выказал свои симпатии совсем не европейским армиям, ведущим борьбу с гидрой русского коммунизма… Ничего подобного – он решительно вступился за большевиков! Какой болезненный удар и какое ужасное разочарование! О том, что адмирал Хорти должен расстаться со всеми своими планами, надеждами и мечтами, говорило и знамя Империи, демонстрирующей свою «русскость» даже более откровенно, чем самодержавная монархия Романовых. Алое полотнище с пятиконечной звездой и двуглавым орлом, незримо трепещущее над планетой, говорило о наступлении мира, в котором для таких, как адмирал Хорти, уже не будет места. А еще на этом знамени написано: «сдавайся или умри» – Империя, поставившая цель объединить человечество, не признает полумер и компромиссов: только военный разгром или почетная капитуляция с последующим вхождением в так называемую «семью свободных народов».

А тех, кто вздумает сопротивляться этому процессу, Империя, руками своих большевистских наймитов сотрет в мелкий порошок, как это только что случилось с Румынией. После того как из игры выпала Германия, ни одно европейское государство не в состоянии воевать с отмобилизованной Красной армией один на один, даже если у той не будет поддержки вооруженных сил Империи. А эта поддержка есть, она никуда не делась, ведь большевистское государство – это наиболее крупная и важная часть создаваемого всепланетного монстра. Одно за другим Империя будет проглатывать мелкие государства Европы.

Два дня назад следом за Румынией перед имперским натиском капитулировала Словакия. Словацкая армия, после выхода к границе под Братиславой крупного подвижного соединения РККА, возглавляемого Минским Мясником (а такое прозвище – знак особой репутации), не пожелала воевать непонятно за что, а просто посадила своего диктатора Иозефа Тисо на самолет и отправила в сторону Швейцарии. Пусть летит, родимый. И тут же – не прошло и пяти минут – эти же люди присягнули совсем другому Иозефу… Теперь словацкая армия с севера, а румынская с юга угрожают Венгрии вторжением, требуя вернуть их странам земли, которые Гитлер отнял у них в ходе своих арбитражей, передав их Венгрии.

Тут еще можно, конечно, побороться, но результат все равно будет тем же, только к позору поражения добавятся десятки и сотни тысяч погибших венгерских солдат и офицеров, а также гражданских лиц. Сталин обложил его, Хорти, своими армиями с трех сторон: севера, востока и юга. С четвертой, западной, стороны находятся: Югославия, вскипающая партизанским движением при попустительстве немецких гарнизонов, а также провинция Остмарк, пока еще принадлежащая уже капитулировавшей перед русскими Германии. Помощи оттуда регенту Венгрии не дождаться. Ее вообще не может быть ниоткуда, потому что Империя уже успела подмять под себя главные мировые державы, за исключением Великобритании, но и та не будет ничем помогать бывшему врагу, поскольку у нее самой забот выше головы.

И вот как раз в тот момент, когда Миклош Хорти предавался этим мрачным размышлениям, в Будапеште повсюду вокруг Будайской крепости вдруг отчаянно завыли сирены воздушной тревоги. Этот безнадежный крик обреченного города заставил венгерского регента вскочить с кресла и кинуться к окну. Впрочем, распахнув створки и высунув наружи голову, он не увидел никаких армад вражеских бомбардировщиков, надвигающихся на венгерскую столицу – только полтора десятка тонких инверсионных следов, проделавших путь через зенит и сейчас закладывающих вираж со снижением. Вот уже видно, что пять машин в середине строя – пузатые, бочкообразные, блестящие белой эмалью… остальные же – острые, стройные, с широко растопыренными крыльями – да, едва ли их целью является бомбежка Будапешта по кварталам.

Венгерский регент вмиг догадался, что это пришли по его душу. К Гитлеру тоже был нанесен такой внезапный визит, после чего Германия переспелым плодом упала к ногам пришельцев. Поняв это, Миклош Хорти заметался, надеясь отыскать пути к спасению, но было поздно. Прямо за окном промелькнула белая тень, где-то по соседству раздался звон бьющегося стекла и отчаянные крики. Потом позвучало несколько выстрелов, перемежающихся странными звуками вроде «жип-жип-жип». Пара минут такой возни – и все прекратилось: нападающие подавили сопротивление малочисленного и неподготовленного гарнизона королевского дворца, по большей части несшего церемониальную службу. Где-то вдалеке грохнуло несколько приглушенных взрывов – и наступила тишина. Захват дворца был проделан с такой стремительностью и лихостью, что адмирал Хорти сразу понял: солдаты большевиков так не умеют. По сведениям, понемногу просачивающимся в Будапешт из Германии, это был почерк имперской штурмовой пехоты…

Эта мысль немного приободрила венгерского регента: раз уж его не убили сразу и не превратили дворец в груду развалин (на что, несомненно, имеются соответствующие возможности), поэтому не исключено, что впереди его ждут некие благоприятные варианты.

Догадки оказались верными. Дверь в кабинет распахнулась – и прямо в лоб Миклошу Хорти уставился зрачок ствола неизвестного оружия. О, несомненно, дворец действительно захватила имперская штурмовая пехота: у пришельца, готового ворваться в кабинет, была коренастая и настолько широкоплечая фигура, что у обычных людей так не бывает. Впрочем, большинство деталей телосложения скрывало обмундирование, больше всего похожее на покрытый белой эмалью царский доспех с глухим (то есть без дырок для глаз) шлемом, из-за чего пришелец выглядел как какая-то человекообразная машина. Несколько отрывистых слов, сказанных из-под забрала женским голосом, заставили адмирала внутренне похолодеть и задрать руки вверх. Собственно, он ничего не понял в этой тираде, но узнал сам язык…

Продолжая держать Хорти на прицеле, штурмпехотинка сделала приставной шаг в сторону, и на пороге появился тот самый большевистский генерал Рокоссовски – Минский Мясник собственной персоной. В обычном мундире старшего офицера Красной Армии, при демисезонном плаще, орденах и фуражке, молодой красавец (несомненно, любимец женщин и кумир солдат), он резко контрастировал с поношенным, будто побитым молью, венгерским регентом, лицо которого к тому же перекосила дикая гримаса бессильной злобы.

– Добрый день, пан Миклош, – с легким оттенком брезгливости на породистом лице по-немецки[36] почти без акцента сказал Рокоссовский, – у меня к вам важный разговор и поручение от моего командования. – Он смерил венгерского диктатора пронзительным взглядом с ног до головы и добавил: – Руки можете опустить – этот жест показной покорности ни к чему. Если потребуется, Дала превратит вас в рубленный фарш быстрее, чем вы сумеете схватиться за оружие.

Для Хорти генерал Рокоссовский выглядел как человек из другого мира – настолько тот контрастировал с рисуемым венгерской пропагандой образом типичного большевика.

– Я вас слушаю, господин Рокоссовски, – справившись с застрявшим в горле комом, сказал венгерский диктатор. – Только мне неясно, о чем может пойти речь…

– Предложение моего командования простое, – жутковато усмехнулся Минский Мясник, – вы добровольно и без принуждения подписываете Акт Почетной Капитуляции вашей страны и соглашение о ее присоединении к Империи. Затем вы назначаете премьер-министром Венгрии бывшего военного атташе в Праге генерала Гезу Лакатоша и добровольно подаете в отставку с поста регента, потому что с момента подписания Соглашения о Присоединении у вашей страны уже будет верховный сюзерен. При этом вам и членам вашей семьи гарантируется полная безопасность и возможность выезда в любую страну по вашему выбору.

– А если я откажусь? – вскинул голову Хорти, стараясь казаться гордым непокорным мучеником.

– Тогда вы мой пленник в любом случае, – хмыкнул Рокоссовский. – И поедете вы с семьей не в приятные для жизни места, а в Сибирь, где зимой от холода замерзают на лету птицы, а летом тучи кровососущей мошки затмевают солнце. А вашу Венгрию ждет не мягкая интеграция в Империю на протяжении пары десятков лет, а жесткая и стремительная советизация – с колхозами, национализацией промышленности и прочими прелестями нашего советского пути к коммунизму. Ну и, несомненно, за то время, пока мы будем решать венгерскую проблему грубой силой, погибнет не один десяток тысяч венгерских солдат и сколько-то мирных жителей.

– Да будьте вы прокляты! – эмоционально воскликнул венгерский регент, но тут же поправился: – я согласен на почетную капитуляцию, господин Рокоссовски. Где и что мне следует подписать?

– Ну вот и замечательно, – сказал Наместник Верховного Главнокомандующего по европейским делам, пропуская в кабинет адъютанта с необходимыми бумагами, – сейчас мы все организуем… И генерал Лакатош тоже у нас с собой, можете об этом не беспокоиться… Вы куда потом предпочтете выехать? В Испанию, Португалию или сразу в Аргентину?

Часть 16

3 ноября 1941 года, утро мск. Околоземная орбита, высота 400 км, разведывательно-ударный крейсер «Полярный Лис».

Возвращение к Земле прошло буднично и без особой помпы. Умом команда понимала, что теперь эта планета – их дом на всю оставшуюся жизнь, но сердцем пока не прочувствовала. А для темных эйджел корабль и есть родной дом, так что пилотессы истребителей и бомбардировщиков, временно забазированных на наземные аэродромы, чрезвычайно обрадовались возможности вернуться в родные каюты. Так же, почти безразлично, к этому событию отнеслись и члены клана Синих Огней. С их точки зрения, планеты – это не больше чем комки грязи в великолепной черноте космоса, а возле этой пока не было даже приличной орбитальной станции.

Совсем другими глазами на расстилающуюся внизу планету смотрели светлые эйджел из клана Морского Бриза. Одно дело – услышать, что на ней одновременно проживает два миллиарда хумансов, и совсем другое – увидеть это чудо собственными глазами. И самое главное, эти хумансы, в отличие от кланов эйджел, возвышенных Древними, сами поднялись из мрака дикости до своей третьей ступени цивилизованности. Для эйджел, все это время блуждавших по кругу на своей пятой ступени, такое достижение кажется невероятным. А цивилизованные имперские хумансы – это еще большее чудо. Насколько смогла оценить госпожа Тенал, всего за каких-то две сотни циклов (по меркам эйджел, почти мгновенно) те сумели значительно оторваться от базового пятого уровня, получив над кланами эйджел критическое преимущество.

И в первую очередь этим преимуществом является созидательная социоинженерия, позволяющая поддерживать в работоспособном состоянии сложнейшую общественную машину. Остальные самостоятельные достижения Империи в технике и военном деле вторичны и являются производными от ее социальной части. Матрона клана Морского Бриза на протяжении своей длинной жизни наблюдала за разными сообществами хумансов, но такое – смешанное, где особи определенного подвида, и в самом деле значительно отличающиеся от основной массы, создают системообразующий и задающий тон костяк – она видела впервые. И дело было именно в этом костяке, особом подвиде хумансов, который называет себя русскими и является уникальной аномалией на фоне основной массы этой разновидности двуногих.

Также госпожа Тенал прекрасно понимала, что эти самые особенности русского этноса будут вызывать у социоинжинеров диких эйджел жгучее желание уничтожить этот подвид за то, что тот вносит острый диссонанс в стройную картину Вселенной. Более того, русских в среднем и общем должны ненавидеть все остальные разновидности хумансов как раз именно за то, что те дальше других зашли по пути социального прогресса. И именно в ответ на эту ненависть и нелюбовь русские были вынуждены превратить свое общество в идеальную боевую машину, нацеленную на тотальный успех, и всякое отклонение от этого образа жизни приводит их к различным неудачам и трагедиям.

Все эти выводы матрона клана Морского Бриза сделала за время полета к планете-прародительнице, когда она, переложив текущие дела клана на старшую дочь Алитэ Тен, непрерывно находилась на «Полярном Лисе», со всем тщанием изучая замысловатую социальную конструкцию Империи вообще и системообразующий русский этнос в частности. Не брезговала она и общением с присутствующими на борту корабля представителями крупнейших государств планеты-прародительницы, и наибольшей интерес у нее вызвал хуманс по имени Минору Гэнда. Он представлял в Империи территорию, называемую «страна Ниппон» – ее народ был дальним родственником лейанцев и по своим особенностям наилучшим образом подходил для заселения планеты-океана, усеянного небольшими грядами гористых островов. Конечно, ни о какой принудительной ловле пеонов теперь не могло быть и речи, но ей уже обещали, что при условии верной службы ее клану не только вернут лицензию на основании планетарной колонии, но и помогут с набором колонистов и с поставкой соответствующих материалов. Империя щедра к тем, кто служит ей верой и правдой, особенно если речь идет об организации тайного форпоста в глубоком тылу Кланов.

Собственно, еще в самом начале, только затевая проект по терраформированию новой планеты, госпожа Тенал тешила себя еретической для эйджел мыслью попробовать поиграть в государство. Пусть бы это государство было самым примитивным, на уровне полудиких сатрапий Амона и Ханаана – но это не имело значения, потому что клан Морского Бриза должен был превратиться в его правящую касту богоподобных властительниц. Все хумансам новой планеты вменялось бы знать, что ее сестры, дочери, племянницы и тетушки всегда правы и им никто не смеет перечить. Это было против обычных правил: светлые кланы родной Латины по отношению к местным государствам держались по возможности отстраненно, требуя с подопечных лишь уплаты дани и не вмешиваясь в их внутренние дела, – но матроне клана Морского Бриза хотелось большего. Тайна того, что у хумансов называется государством, дразнила ее, вызывала неподдельный интерес. Пока никто из эйджел не смог понять, из чего делается тот социальный клей, объединяющий вместе большие массы хумансов, не являющихся друг другу кровными родственниками.

Неудачная вылазка за пеонами на планету-прародительницу и встреча с «Полярным Лисом» поставила крест на этих мечтах. Но эти же обстоятельства, в свою очередь, возбудили в голове у госпожи Тенал еще более крамольные мысли: набраться опыта у этой полукровки и выскочки Малинче Евксины, после чего создать на своей планете не примитивное, а вполне развитое государство, со своим кланом в главной роли. И лучше, чтобы в качестве населения ей достались эти самые ниппонцы. Прочитав демографическую справку, матрона знала, что в силу ограниченности подходящей для этого народа территории тот весьма немногочислен, но хумансы, когда у них есть такая возможность, размножаются быстро. Так что ей достаточно будет тысяч пятьдесят особей – и через небольшое, по меркам эйджел, время планета будет заселена ниппонцами от края и до края, а клан Морского Бриза станет одним из наиболее состоятельных и процветающих кланов обитаемой Вселенной.

Впрочем, согласившись на Почетную Капитуляцию и Присоединение своего клана к Империи, эта матрона сменила систему координат кланов эйджел на имперскую, в которой ее планы создать свое государство больше не являлись чем-то особо шокирующим. Но не только эта идея занимала внимание госпожи Тенал. Изучая команду «Полярного Лиса», она отметила, что сибхи тут выглядят гораздо умнее и самостоятельнее, чем это бывает в кланах эйджел, а горхини оказались более общительными, нежели это свойственно их виду. Да что там сибхи и горхини… Тюнэ, аватар корабля Токан, по большей части предоставленная на «Полярном Лисе» сама себе, тоже претерпевала стремительный процесс гуманизации. С разрешения своей хозяйки она даже прошла обряд профориентации, который подтвердил ее право на гражданство Империи, отдельное от гражданства самой Токан.

За разъяснениями таких метаморфоз госпожа Тенал, конечно же, обратилась к Малинче Евксине. Ведь одно дело – в результате наблюдения сказать, что сибхи ведут себя как девочки хумансов соответствующего возраста, и совсем другое – понять причину этого явления. А самой ей понять не получалось, для этого требовался комментарий специалиста, на протяжении значительного времени работавшего над этим явлением.

– Уважаемая госпожа Евксина, позвольте поинтересоваться… – произнесла при встрече матрона клана Морского Бриза и в развернутой форме задала все свои вопросы, приведя многочисленные примеры из собственных наблюдений за командой «Полярного Лиса», Тюнэ и даже темными эйджел из клана Синих Огней.

Немного подумав, та ответила:

– Понимаете, уважаемая госпожа Тенал, здесь, на корабле, находятся не какие попало горхи и сибхи, эйджел и хумансы, а специально отобранные в соответствии с критериями службы. А еще все поступившие на службу и с честью преодолевшие ее тяготы имеют преимущества в размножении, поэтому число особей, продвинутых по пути социального прогресса, в наших рядах постоянно увеличивается. И наоборот, тех, кто, имея на то способности, категорически не желает поступать на службу и ведет асоциальный образ жизни, подвергают обратимой стерилизации, что делает такой образ жизни крайне невыгодным с репродукционной точки зрения. В Империи такие тоже имеются, но на боевых кораблях вы их не увидите. Здесь им не место.

Матрона сочла необходимым уточнить:

– То есть вы поощряете к размножению тех, у кого процесс гуманизации зашел дальше всего, и их же отбираете для прохождения этой вашей службы? К моему удивлению, этот процесс коснулся даже хумансов, ибо ваш командир господин Малинин и прочие хумансы вашей команды лишь отдаленно напоминают главаря нашей банды Адалхарда фон Вигмана и его подчиненных. Впервые услышав о цивилизованных хумансах, я поначалу сочла это нонсенсом, но теперь мое мнение уже не так определенно и однозначно. И кстати, уважаемая, вы не подскажете, почему господин Малинин сказал, что вы – единственная светлая эйджел на этом корабле, хотя мне достоверно известно, что уважаемая Иртаз Далер тоже подобно вам является светлой полукровкой в первом поколении?

Малинче Евксина ответила:

– Дело в том, что при профориентационном тестировании доктор Иртаз Далер определяется как человек с некоторыми возможностями эйджел, а я тестируюсь как эйджел с элементами психики хумансов. Надеюсь, разница между этими двумя психотипами вам понятна? Социоинженер – профессия светлых эйджел и полукровок (которые тестируются как эйджел), а лечащий врач (в отличие от врача-консультанта) – профессия, предназначенная сугубо для хумансов, ибо процесс излечения требует от врача сопереживания существам, не являющимися ему кровными родственниками. Происхождение, кровь, процент гибридизации для нас ничто, а вот особенности психики играют важнейшую роль. Тут, на Старой Земле, которую вы называете планетой-прародительницей, различных социокультурных общественных типов, находящихся на разных этапах развития, в несколько раз больше, чем наши предки успели расселить среди звезд. Можно даже сказать, что Старая Земля – это Галактика в миниатюре; вы уж поверьте – опыт работы на этой планете будет для вас стоить больше, чем весь ваш предыдущий стаж социоинжинера.

– Теперь мне многое понятно, хотя еще и не все… – сказала госпожа Тенал, глянув на изображение плывущего среди звезд голубоватого земного шара, окутанного белыми завитками облаков, – сам процесс гуманизации пока остается для меня тайной. Неужели, начав понемногу дрейфовать в эту сторону под вашим влиянием, я не смогу заметить никаких изменений в своей личности?

– Не могу ничего сказать, – пожала плечами Малинче Евксина, – я подобно вам выросла в гнезде как дочь матроны, но при этом посещала общую школу для детенышей хумансов и эйджел, а также некоторых продвинутых гибридов, чье молодое поколение способно воспринять преподаваемую программу. Возможно, эта школа и есть тот инструмент тотальной гуманизации, о котором вы говорили нам в самом начале. Мне самой трудно об этом судить, поскольку я была участником этого процесса, а не сторонним наблюдателем, поэтому процесс гуманизации прошел для меня незамеченным.

– Вот это настоящий ответ на мой вопрос, – после некоторых раздумий ответила матрона клана Морского Бриза, – именно совместное обучение и воспитание детенышей в духе этой вашей Империи и дало тот самый эффект тотального очеловечивания, лежащий на всей вашей цивилизации. Как сказала уважаемая Ватила Бе – на службе она темная эйджел, но вне ее эта роль становится ей скучна, и тогда вместе с приятным ей самцом она способна перевоплотиться в пылкую и загадочную самку хуманса… Кстати, уважаемая госпожа Малинче, раскройте, пожалуйста, тайну: как происходит выбор партнера для такого перевоплощения? Как вы, наверно, знаете, в Кланах такое времяпровождение считается чрезвычайно порочным, а потому многие из нас совершенно в него не посвящены.

– Для себя я об этом пока не задумывалась, – покачала та головой. – Просто я знаю, что однажды я увижу того, без которого просто не смогу жить, после чего между нами наступит все то, о чем вы говорили. И вы тоже не старайтесь понять этот процесс, разложив его на составные части. Есть в нем что-то общее с тем чувством, которое вызывает у хумансов преданность к своему государству…

7 ноября 1941 года, полдень. Москва, Кремль, Большой Кремлевский Дворец, зал заседаний Верховного Совета СССР.

Как и в другой реальности, в этот день мела метель, шел густой снег и стоял мороз под двадцать градусов. Накануне вечером части московского гарнизона были приведены в готовность к проведению ежегодного военного парада, но потом поступила команда «Отбой».

– Есть мнение, что парад завтра проводить не надо, – сказал лучший друг советских физкультурников. – Наши лучшие бойцы и самые прославленные полководцы – на фронте, а в их отсутствие мероприятие, которое можно было бы считать парадом в честь победы над Германией, выглядело бы полной профанацией. Формально правильно, а по сути – сплошное издевательство.

Вместо парада вождь предложил провести заседание во Дворце Съездов – его планировалось транслировать по радио. Программу упростили до предела. Пункт первый – выступление товарища Сталина, пункт второй – награждение высшими наградами героев, выписанных из госпиталей, пункт третий – присяга на верность Советской Социалистической Империи матрон кланов Синих Огней и Морского бриза, пункт четвертый – праздничный концерт. Главным был пункт номер три. Поскольку Малинче Евксина заняла свое место у профориентационного комплекта на даче в Кунцево, то Верховный задумал еще одно тотальное тестирование советской элиты – на этот раз на предмет ксенофобии.

И вот, как и полтора месяца назад, те же люди заполняют зал заседаний. Те же, но не совсем. В общей массе видно много новых лиц. Многие делегаты одеты в выцветшие под жарким солнцем гимнастерки, на которых нет-нет да и блеснет орден или медаль. Многие выставляют в проход костыли, другие щеголяют белеющими ватно-марлевыми повязками. Эти ветераны минувших боев, пролитой кровью доказавшие преданность идеям марксизма-ленинизма, заменили собой тех «товарищей», которые не пережили заседание от двадцать второго сентября.

На трибуну поднимается сам товарищ Сталин. Шум голосов смолкает – и вождь, окинув пристальным взглядом зал, начинает говорить свою речь:

«Товарищи красноармейцы и краснофлотцы, сержанты, командиры, генералы и адмиралы, граждане и гражданки! Трудящиеся Советского Союза!

От имени Советского правительства и нашей большевистской партии приветствую и поздравляю вас с двадцать четвертой годовщиной Великой Октябрьской Социалистической Революции.

Двадцать четвертую годовщину нашей великой социалистической революции мы празднуем в дни славных побед Красной Армии над врагами нашей Отчизны.

Теперь, когда капитулировал последний союзник Гитлера в Европе – буржуазная Венгрия – мы можем с полным основанием заявить, что наступил исторический момент окончательного поражения европейского капитализма, день великой победы нашего народа в его исторической борьбе за воплощение вековой мечты всего человечества.

Жертвы, принесенные нами во имя свободы и независимости нашей Родины, а также торжества справедливости во всем мире, напряженный труд в тылу и героическая борьба на фронте, отданные на алтарь Отечества, не прошли даром и увенчались полной победой над врагом. Вековая борьба европейских народов за справедливое мироустройство, свободу, равенство и братство окончилась победой над мировым капиталом и вскормленной им фашистской системой. Отныне над Европой будет развеваться великое красное знамя свободы и мира между народами. Никогда больше европейская земля не станет очагом новой войны и угрозой окружающим народам. Мировая революция, которую так долго предрекали большевики, наконец, свершилась. Ура, товарищи!

(Бурные аплодисменты)

Но должен сказать, что некоторых из нас избаловал союз с товарищами из космических далей, присоединившимися к Советскому Союзу на правах автономной самоуправляемой единицы. За счет этой помощи мы сравнительно легко получили слишком много успехов. Это и создало у многих весьма опасное ощущение самодовольства. Некоторые наши люди не хотят учиться ничему новому, хотя условия для учебы у нас в Советском Союзе просто прекрасные. Думают, что, раз они из рабочих и крестьян, раз у них руки мозолистые, они уже все могут, незачем им дальше учиться и работать над собой. Между тем это настоящие тупицы.

У нас много честных, храбрых людей, но некоторые забывают, что одной храбрости далеко не достаточно, нужно знать, уметь. Недаром же русская народная поговорка говорит: „Век живи – век учись!“.

Победа открывает перед ними новые горизонты, которые обещают новые сражения. Легкой и спокойной жизни не будет. Все, что мы знаем и умеем на настоящий момент, стремительно устаревает. Необходимо постоянно учиться у товарищей из космоса и каждые два – три года переучиваться, потому что за ближайшие сто лет нам предстоит пройти путь, на который в нормальных условиях должны были бы уйти тысячелетия – а иначе нас сожрут. Там, на космических просторах, нас ждет враг, неколебимо уверенный в своем расовом превосходстве и праве вершить судьбы всех остальных народов. По сравнению с ним Гитлер – всего лишь жалкий эпигон. Наше счастье заключается в том, что этот враг не имеет единого государства, он раздроблен на семьи-кланы, по большей части выясняющие междоусобные отношения. Но однажды наше существование заметят, а заметив, объединятся и обрушатся на нас всей своей мощью.

Для того чтобы справиться с этой напастью, надо учиться у товарищей из космоса, надо знать, надо уметь. Только при равных материальных силах мы сможем победить, потому что опираемся на народ, народ с нами. Но, как я уже говорил, многие у нас не любят учиться.

Нам теперь необходимо перестроить все отрасли народного хозяйства и военного дела, а особенно серьезно надо заняться авиацией и противовоздушной обороной.

С этим я сейчас каждый день занимаюсь, принимаю конструкторов и других специалистов. Нам нужна новая промышленность, новые заводы, электростанции, локомотивы и дороги. А в первую очередь нам нужна новая авиация. Но почему я один должен заниматься со всеми этими вопросами, а из вас мало кто об этом думает? Товарищ Сталин, товарищ Берия, товарищ Молотов – и на этом, пожалуй, все. Ведь я могу учиться, читать, следить за новшествами каждый день; почему вы не можете этого делать? Не любите учиться, самодовольно живете себе… Растрачиваете наследство Ленина. Хочу напомнить нашим беспечным товарищам, которые не хотят учиться и переучиваться и желают все оставить „по-старому“. Я вам покажу, если выйду из терпения – вы знаете, как я это могу. Так ударю по ленивым толстякам, что все затрещит.

(Те „товарищи“, которые справедливо приняли эти слова на свой счет, начинают беспокойно озираться; остальные продолжают слушать с напряженным вниманием.)

Я надеюсь, что на их место придут те коммунисты, те большевики – партийные и беспартийные (беспартийные большевики обыкновенно менее самодовольны) – которые понимают, что надо постоянно учиться и переучиваться. Учиться, учиться и еще раз учиться – именно так завещал нам товарищ Ленин.

Да здравствует двадцать четвертая годовщина Великой Октябрьской социалистической революции!

Да здравствует наше свободное Советское Отечество!

Да здравствует наша Красная Армия и Военно-Морской Флот!

Да здравствует великий советский народ!

Вечная слава героям, павшим в борьбе за свободу и независимость нашей Родины!»

(И снова продолжительные, правда, не столь бурные, как прежде, аплодисменты)

После того как вождь советского народа сошел с трибуны, на сцену, к столу президиума, по одному стали вызывать награждаемых за отвагу и героизм высшими орденами и медалями СССР. Вручал награды опять же лично Сталин. И не все имена в этом списке звучали привычно для среднего русского уха. Помимо бойцов и командиров Красной Армии, к наградам были представлены егеря роты Вуйкозра Пекоца, штурмпехотинки, заслужившие свои звезды героя СССР в сражении под Ивацевичами и во время битвы за Минск. Вот это были девушки мечты: могучие и в то же время грациозные как дикие тигрицы. Но даже штурпехотинки поблекли в глазах зрителей, когда за своими орденами стали выходить высокие крупноголовые девушки-эйджел – как темные пилотировавшие истребители и бомбардировщики, так и серые, организовывавшие ремонт и модернизацию техники в боевых условиях и обеспечившие наведение переправ под огнем врага. Отдельно новоучрежденными орденами имени Суворова, Кутузова и Александра Невского были награждены тактики «Полярного Лиса», в том числе великая и ужасная Ватила Бе.

Вручая эти награды, вождь выглядел чрезвычайно довольным. В зале, помимо элиты, было полно иностранных дипломатов и корреспондентов – они делали снимки своими лейками, кодаками, контаксами и кэнонами. Некоторое время назад Советский Союз открыто заявил о союзе с командой космического крейсера – и теперь, воспользовавшись случаем, открыто предъявил своих союзников широким слоям международной и советской общественности. Если штурмовая пехота в объективы фото- и кинокамер уже попадала, то эйджел выходили напоказ впервые. А ведь они не только выходили, молча забирали свои ордена и, пожав вождю руку, уходили обратно – они еще и говорили речи. Особенно ярким было выступление старшего сержанта штурмовой пехоты Малины Фе, награжденной золотой звездой героя Советского Союза и орденом Ленина за бои в Минске.

– Мы, Девы Войны, были рождены для того, чтобы сражаться и побеждать во славу Империи и ради блага объединенного человечества, – сказала она. – По большей части мы не особо умны, но любят нас не за какие-то там творческие способности, а за стойкость, верность долгу, отвагу и безудержный героизм. За то, что мы способны победить там, где остальные просто погибнут. Но эти свойства у нас так же естественны, как дыхание, поэтому сегодня я хочу говорить не о нас, воительницах имперской штурмовой пехоты, а о бойцах и командирах Красной Армии, которые плечом к плечу с нами дрались в Минске и других местах. Вот это – настоящие герои: не имея никаких полезных на войне адаптаций, они все равно стойкие и непобедимые, будто выточенные из титана. Настоящие герои, которых мало убить, но еще требуется и повалить. Мы с девочками их всех любим, и уверена, что они относятся к нам точно так же. Я оплакиваю каждого погибшего рядом со мной в этой войне, ибо все они – герои. А с теми, кто выжил и закалился, мы вместе будем стоять на указанном рубеже насмерть – ровно столько, сколько потребуется для победы. Мы с Красной Армией – одна команда; вместе мы победим или вместе умрем.

Ответом на эту речь были бурные и продолжительные аплодисменты, выдержки из нее в разной тональности цитировали как советские, так и иностранные газеты; а это выступление, заснятое на кинопленку, целиком было включено в киножурнал, демонстрирующийся в СССР перед киносеансами.

И вот награждения закончились, последней со сцены сошла тактик-лейтенант Алиль Фа, получившая свой орден за тактическое обеспечение операций, проводимых генералом Рокоссовским. Но, как и предполагалось, на этом программа праздничного мероприятия была не исчерпана.

На сцену во всем своем твердокаменном великолепии вышел товарищ Молотов, встал рядом с товарищем Сталиным и объявил, что месяц назад союзный СССР космический крейсер «Полярный Лис» перехватил и принудил к капитуляции космический корабль диких эйджел клана Синих Огней, направлявшийся к Земле в грабительский набег за рабами-пеонами.

Сразу после этого из-за кулис на сцену вышла матрона клана Морского Бриза госпожа Тенал, подошла к советским руководителям на три шага и грациозно, насколько могла, опустилась на колени перед советскими руководителями. При этом глаза ее оказались на уровне глаз товарища Сталина.

– Могущественнейшие, – произнесла она по-русски с легким акцентом, смиренно склонив голову, – я, матрона клана Морского Бриза госпожа Тенал, заявляю, что вы нас победили, и теперь жизнь и смерть всех нас находятся в ваших руках. Наш клан лишен дома, и теперь мы покинутые сироты, которые больше никому не нужны. Поэтому мы – ваши пленники, и вы вправе делать с нами все что захотите.

– Встань с колен, госпожа Тенал, – произнес Сталин, – и скажи нам прямо и честно: что, по твоему мнению, мы должны сделать с тобой и с членами твоего клана?

– Если хочешь нам добра, о Могущественнейший Предводитель Великого Советского Клана, – ответила Тенал, – тогда просто убей нас всех и избавь таким образом от позора и страданий.

– Убить просто, – ответил Верховный Главнокомандующий, – но из убийства, если оно совершено не в огне боя и не в ходе самозащиты, не произрастет ничего, кроме другого убийства.

– Тогда, о Могущественнейший, – ответила Тенал, поднимаясь с колен, – ты должен принять нас в свой Великий Советский клан и взять с нас все надлежащие случаю клятвы.

– Ваша вина велика, – мрачным тоном произнес Сталин, – но так как наступление тяжких последствий вследствие исполнения ваших намерений удалось предотвратить, то советское руководство согласно принять от вас Клятву Присоединения. Клянись, госпожа Тенал, что ты и члены твоего клана никогда не причинят вред Советскому Союзу и его гражданам, а также что ты не будешь допускать, чтобы такой вред оказался причинен в результате вашего бездействия.

– Клянусь! – решительно ответила Тенал.

– Клянись, – произнес Верховный, – что с этого момента ты и члены твоего клана будете относиться ко всем ровно и одинаково, без различия расы, нации, пола и возраста, только в соответствии с их личным статусом и заслугами перед Советским Союзом.

– Клянусь! – так же уверенно произнесла Тенал, лишив членов клана Морского Бриза чувства расового превосходства эйджел над всеми остальными народами.

– Клянись, – снова произнес предводитель хумансов, – что ты и члены твоего клана будете честными, храбрыми, дисциплинированными, бдительными гражданами Советского Союза, будете строго хранить все наши тайны и беспрекословно выполнять все наши законы и установления, а также приказы ваших командиров и начальников.

– Клянусь! – ни минуты не колеблясь, произнесла госпожа Тенал.

Дело было сделано – и клан светлых эйджел «Морской Бриз» окончательно влился в состав Советского Союза (слово «Империя» на широкой публике пока было решено не произносить).

– Отныне, товарищ Тенал, – торжественно произнес товарищ Сталин, – вы и ваши люди плоть от плоти и кровь от крови нашего великого советского народа, и защищать вас мы будем точно так же, как и прочих своих граждан. Никто не имеет права вас унижать, оскорблять и отбирать вашу личную собственность. Но у вас есть не только права, но и обязанности… впрочем, об этом позже. А сейчас я вас поздравляю с новым статусом и прошу занять свое место в зале.

Пожав госпоже-товарищу Тенал руку, товарищ Сталин отпустил ее в зал, где в первом ряде было оставлено два свободных места, а из-за кулис к советским вождям уже шла темная госпожа Амхайр. Вот это было настоящее потрясение: зал притих, затаив дыхание. За время, прошедшее с принесения первой (и самой настоящей) клятвы на борту «Полярного Лиса», над темной матроной поработали стилисты: теперь она была одета не в черный халат с красными вставками, а в обтягивающий темно-синий пилотский комбинезон без знаков различия. И каждый, даже самый невнимательный, наблюдатель мог отметить, насколько цивилизованные эйджел с «Полярного Лиса» по восприятию отличаются от своих диких сестер. Мороз по коже, да и только.

Далее госпожа Амхайр повторила все то, что уже проделала госпожа Тенал, только получалось у нее это несколько убедительней. Темные вообще убедительнее и основательнее светлых. Собственно, это мероприятие и затевалось по большой части ради этого момента: когда делегаты, дипломаты и журналисты воспринимали происходящее, психосканирующий комплект снимал все их реакции и отправлял на профориентационный комплект на даче в Кунцево. А это значит, что впереди – еще одна расчистка Авгиевых конюшен от тех людей, которые оказались несовместимы с рождающейся прямо в этот момент Галактической Советской Империей.

08 ноября 1941 года. Утро. Лондон. Бункер премьер-министра Англии.

Премьер-министр Уинстон Черчилль.

За месяц, прошедший с тех пор, как команду действующего премьера покинули Климент Эттли и Энтони Иден, положение Великобритании продолжало медленно, но неуклонно ухудшаться. Отношения с Советским Союзом упали на отметку «ни мира, ни войны». Заокеанские кузены, на словах декларировавшие сочувствие к бывшей Метрополии, в реальной политике отстранялись от нее все дальше. И это было понятно: когда Империя закончит разбираться с Великобританией, бывшая колония без особых хлопот сможет забрать все, что лежит на ее стороне стола, и, в первую очередь, Канаду, на которую янки облизываются уже сто лет кряду. Подыскивая замену дезертировавшему Энтони Идену, Черчилль обратился к хорошо забытому старому – то есть вызвал из США известного гитлеролюба виконта Галифакса и назначил на должность министра иностранных дел. Прошлые симпатии этого человека к германским нацистам уже потеряли актуальность, однако премьер-министр получал гарантию от сговора за его спиной с русскими большевиками и Империей.

На фронте дела тоже шли ни шатко, ни валко. И хоть германские бомбардировщики перестали навещать по ночам английские города, за Каналом по-прежнему находилась враждебная Британии держава. За прошедший месяц русские совершенно поглотили Восточную Европу, и сейчас их войска через территорию Германии в эшелонах прибывали во Францию, Бельгию, Голландию и Данию. При этом у британской разведки имелись сведения, что часть немецких воинских контингентов, высвободившихся после прекращения боевых действий в Европе и замены оккупационных сил на части Красной Армии, вместо демобилизации отправляются в качестве подкреплений африканскому корпусу Роммеля. Туда же перебрасываются все высвобождающиеся итальянские войска. Война в песках Сахары продолжается – и не факт, что британской армии удастся отстоять Суэцкий канал.

Но кроме дипломатически стычек и войны за Египет Черчиллю приходилось вступать в схватки на внутреннем фронте. В Британии за его спиной гидра проимперской оппозиции поднимала вверх свои шипящие головы – эти люди считали, что вступление в Империю на тех же условиях, что и Североамериканские Штаты, будет наилучшим выбором для Британии. Мол, в противном случае ее все равно заставят это сделать, но уже как побежденного врага, с которым не церемонятся. Нацисты, захватив Острова, грозились растерзать всех евреев; русские большевики в аналогичном случае собирались уничтожить всю буржуазию. В отличие от тех и от других, Империя не высказывала вражды ни к одной социальной или национальной группе и давала большой временной период на адаптацию. Единственное требование, выдвигаемое ею к присоединившимся странам – это неколебимая лояльность к ее внутренней и внешней политике, а также допуск до местных выборов коммунистических и социал-демократических партий…

Британский премьер даже имел на эту тему беседу с королем, и тот призвал Черчилля к осторожности. Мол, опасные игры с силой неодолимой мощи могут закончиться печально. И если Британия, ставшая частью Империи, это плохо, то Британия, полностью прекратившая свое существование – это так отвратительно, что такого исхода требуется избежать любой ценой. Черчилль понял, что король Георг попросту боится остаться не у дел – и это после того, как в Румынии и Болгарии местные монархические режимы были включены в программу имперской интеграции. Единственная неожиданная коллизия произошла в Румынии: там, после визита в Москву, постоянной монархиней утвердили королеву-мать Елену Греческую и Датскую, а ее сын Михай оказался отвергнут как несоответствующий высокой должности короля. Мол, сначала юноше нужно долго учиться, перенести определенные закаливающие душу и тело события в жизни, и только потом его еще раз можно будет проверить на право претендовать на трон своих предков.

В таких условиях нарастающего внутреннего и внешнего давления даже сам Черчилль начинал сомневаться в правильности сделанного им выбора. А тут еще на околоземную орбиту вернулся корабль пришельцев… да к тому же и не один. Даже на беглый взгляд неопытного человека «новичок» принадлежал совершенно к другой школе: это как если бы Япония или Китай самостоятельно сумели развить у себя стальное паровое судостроение, а потом изделия их мастеров, эволюционировавшее от джонок, можно было бы сравнивать с европейскими броненосцами и крейсерами. Кто он, этот второй пришелец: захваченный в плен враг Империи, ее союзник, или просто случайно приблудившийся торговец, прибывший к Земле с намерением обменять у местных дикарей дешевый ситец и стеклянные бусы на жемчуг, алмазы и живой товар?

Ответ на этот вопрос появился сам собой, вместе с прибывшим из Москвы британским послом Ричардом Стаффордом Криппсом. Нет, это не было выдворение британского дипломата из советской столицы в преддверии вплотную надвинувшейся войны. Напротив, его использовали как последний шанс для попытки переломить ослиное упрямство Уинстона Черчилля. Ведь послом в СССР Стаффорд Криппс стал тоже не просто так. Следует начать с того, что это был политик настолько левых убеждений, что от них до социализма оставался один шаг: член лейбористской партии с 1930 года, создатель и глава Социалистической лиги, член Исполкома лейбористской партии в 1934-35 годах, соучредитель левого журнала «Трибуна», организатор единого фронта лейбористов, независимой рабочей партии (НРП) и коммунистов для организации электоральной победы над консерваторами в 1936 году. В 1939-м, с началом войны в Европе, исключен из лейбористской партии за слишком левые убеждения и требование создать антифашистский народный фронт лейбористов, НРП, коммунистов, либералов и черчиллевских консерваторов, выступавших против политики умиротворения гитлеровской Германии. Единственное, в чем он принципиально расходился с коммунистами, было отрицание необходимости революционных потрясений и последующей ликвидации буржуазии как класса.

И такого человека в мае сорокового года, когда судьба Франции была предрешена, правительство Черчилля отправило послом в СССР, который на тот момент в силу пакта Молотова-Риббентропа объективно являлся ситуативным невоюющим союзником Третьего Рейха. В минуты просветления сэр Уинстон понимал, что в такую интересную позу советское руководство поставила политика правительства Чемберлена-Галифакса, нацеленная на политическую изоляцию СССР. В любой момент ситуация могла измениться (как и произошло в нашей истории) – и тогда Стаффорд Криппс с его левыми, почти марксистскими убеждениями послужит для наведения союзнических мостов между Британией и СССР.

В нашей истории так все и вышло: именно Стаффорд Криппс от имени Великобритании подписал в июле 1941 года Советско-английское соглашение о совместных действиях в войне против Германии. А в этом варианте истории у британского посла вышла незадача. Советское руководство, за неделю войны созревшее до мысли о союзе с кем угодно и на каких угодно условиях (за исключением принципа незыблемости завоеваний Октября), из-под самого носа британского посла неожиданно увел имперский космический крейсер, ввязавшийся в драку с вермахтом вообще без всяких условий. Такой типично русский клич: «Наших бьют!» – и полетели во все стороны от избиваемого ногами вермахта пух, перья и прочая требуха. Некоторое время после вступления в войну Империи посол Криппс чувствовал себя словно пятое колесо в телеге.

События на фронте шли своим чередом: Красная Армия нашла в себе силы мертвой хваткой вцепиться в УРы «линии Сталина», среди белорусских лесов и рек вели танец смерти советские зафронтовые армии и германские танковые группы, а британский посол все это время оббивал пороги НКИДа, наталкиваясь на глухое раздражение занятых людей. Мол, уйди, противный, не до тебя сейчас и не до твоей Британии. Война прошла, Гитлера пленили, Германия капитулировала и даже присоединилась к СССР, а впадающий с отчаяние от своей ненужности Стаффорд Криппс оставался в стороне от этого потока событий. Вспомнили о нем лишь тогда, когда пришло время принуждать Великобританию к присоединению к Империи.

И хоть сам господин посол был всецело за Присоединение своей страны (ибо имперский социализм в значительной степени соответствовал его фабианским[37] идеалам), но ни первое предложение, переданное через него сразу после Присоединения Германии, ни Заявление, сделанное Империей по результатам Кильского инцидента, не возымели на премьер-министра Уинстона Черчилля положительного действия. Осел уперся, не желая сдвигаться ни взад, ни вперед. И тогда, после возвращения «Полярного Лиса» на околоземную орбиту и предъявления мировому сообществу первых новообращенных в имперскую веру диких эйджел, товарищ Сталин вкупе с регентским советом Империи решили сделать еще одну, последнюю попытку привести Британию в свое стойло мирным путем. Тогда посла Криппса вызвали в НКИД, а оттуда со всей пролетарской решимостью отвезли на дачу в Кунцево. Там его снабдили переведенными на английский язык материалами по Империи и Кланам эйджел, приложив к ним цветные фотографии с мероприятия во Дворце Съездов (сам Криппс там присутствовал, но, естественно, не фотографировал). Затем британского посла, обалдевшего от обилия информации, усадили на челнок и отправили в Лондон, по пути на часок сделав промежуточную остановку для краткой экскурсии по «Полярному Лису».

И вот средь бела дня, за час до полудня, злостно наплевав на всю лондонскую ПВО, прямо из зенита появляется краснозвездный челнок, и прежде чем хоть кто-нибудь сумел понять, что именно происходит, совершает мягкую вертикальную посадку на пересечении улиц короля Чарльза и Королевской Конной Гвардии. Из открывшегося кормового люка появляется вооруженный большим портфелем посол в СССР Криппс; идти ему тут недалеко, потому что от места посадки до парадного входа в подземный бункер Черчилля – буквально пара шагов. Раз-два – и на приеме у премьера…

Едва посол отошел от аппарата на пару шагов, тот закрыл люк и так же вертикально стремительно взлетел, не пробыв на земле и минуты. И только минут через пять, когда от имперского аппарата в низком ноябрьском небе простыл и след, в Лондоне взвыли сирены воздушной тревоги и вразнобой и невпопад начали стрелять в белый свет зенитные орудия.

Но Стаффорду Криппсу весь этот салют в честь его прибытия был уже как-то безразличен. В бункере Черчилля (хотя на самом деле никакой это не бункер, а просто глубокий подвал здания Казначейства) его появление вызвало такой же переполох, как и визит человека, вернувшегося с обратной стороны Луны. Портфель, содержащий абсолютно секретные сведения, был обнюхан служебной собакой-миноискателем и признан безопасным. Наивные чукотские, то есть лондонские, мальчики… В эти массогабаритные характеристики мог уместиться полуторакилотонный плазменный заряд, способный превратить здание Казначейства в оплавленную воронку десятиметровой глубины, а правительственный квартал – в пылающие руины, изрядно повредив центральную часть Лондона. Оценочные жертвы такой акции составили бы тысяч пять убитых, включая правительственных чиновников высшего эшелона, и тысяч двенадцать раненых, обожженных и навсегда ослепших от вспышки взрыва. Достойная расплата за заказанное британским секретным службам покушение на товарища Сталина.

Но, по счастью для британского истеблишмента, Империя прибегает к таким методам только в самом крайнем случае; в том портфеле не было ничего, кроме бумаг, фотографий и коммуникационного планшета, который мог понадобиться британскому премьеру, если тот в последний момент решит взяться за ум и возжелает прямых переговоров. Тем временем, пока служба безопасности мурыжила Стаффорда Криппса в «предбаннике», проверяя на враждебные намерения, Уинстон Черчилль вызвал к себе министра иностранных дел виконта Галифакса и главу секретной службы Стюарта Мензиса. Дело в том, что британский премьер-министр категорически не желал разговаривать один на один со Стаффордом Криппсом, неожиданно для всех превратившимся в посланца Империи.

И вот в подземном кабинете премьера собрались четверо: сам Черчилль – массивный как заслуженный хряк-производитель; виконт Галифакс – смахивающий на облезлого ворона; глава секретной службы Стюарт Мэнзис – неотличимый от рядового пожилого клерка; а также британский посол в Москве Стаффорд Криппс – удивительно похожий на советского актера театра и кино брежневской эпохи Валерия Золотухина.

– Итак, мистер Криппс, – проскрипел Черчилль, глядя на неожиданного визитера, – расскажите нам: по какой причине вы так внезапно оставили свой пост в Москве, после чего появились здесь, миновав таможенный и пограничный контроль? Мы понимаем, что вы сделали это не по своей воле, но нам хотелось бы услышать ваши соображения по поводу того, что именно заставило дядю Джо выставить вас из Москвы с такой неприличной поспешностью…

– Как я понимаю, джентльмены, – ответил тот, – меня решили использовать в качестве голубя мира, несущего последнее предупреждение, ибо у Империи, закончившей все остальные дела, иссякают остатки терпения. В этом портфеле – документы и фотографии, касающиеся Империи и противостоящих им Кланов эйджел, предназначенные для ознакомления с ними членов вашего кабинета и Его Величества, после чего, я надеюсь, будет принято наиболее разумное решение. В противном случае, как говорят русские, кто не с нами, тот против нас.

Затем Стаффорд Криппс раскрыл портфель и стал доставать папки с бумагами и фотографиями, выкладывая их перед премьер-министром. На некоторое время тот погрузился в чтение и разглядывание великолепных цветных фото, а в подземном кабинете наступила тишина. Наконец премьер отодвинул в сторону бумаги и, достав из коробки свежую сигару, принялся обрезать ее кончик специальным ножом.

– Все это великолепно, – проворчал он как бы между делом, – но все привезенные вами бумаги не изменят моего решения. Нет, нет и нет. Я, конечно, покажу все это Его Величеству, но думаю, что он поддержит мое решение. Великобритания не покорилась наглым притязаниям испанского короля Филиппа Второго, вышла победительницей из противоборства с Наполеоном Бонапартом, устояла перед ордами Гитлера… Не пойдет она и на поводу заброшенного в наш мир единственного корабля чуждой нам по духу и крови русской галактической империи, которая, как и все русские государства, занялась приручением самых ужасных дикарей…

– В таком случае, – сказал Стаффорд Криппс, повернувшись к виконту Галифаксу, – соблаговолите принять мою отставку с поста посла Великобритании в Большевистской России. Мне там больше нечего делать.

В ответ виконт, в этот момент остро пожалевший, что он не остался на тихой и спокойной должности в Вашингтоне, только устало махнул рукой. Мол, идите уже, дальше мы и без вас разберемся. Стаффордд Криппс повернулся и вышел.

До начала операции японского объединенного флота «Восхождение на гору Фудзи» оставалось меньше суток…

9 ноября 1941 года, 05:35. Южно-Китайское море, 5 гр. С.Ш, 105 гр. В.Д, авианосец «Акаги», флагман ударного авианосного соединения.

Командующий ударным авианосным соединением вице-адмирал Тюити Нагумо.

Раннее утро. Солнце еще не показалось из-за горизонта, но его лучи уже красят в розовый цвет высокие перистые облака – тонкие и ровные, точно расчесанные гребенкой. Стоя на мостике флагманского авианосца, адмирал смотрит на суету, что творится на палубе. Техники и вооруженцы мельтешат вокруг выстроенных рядами самолетов, снаряжают пулеметы патронными лентами, заливают в баки горючее, подвешивают под фюзеляжи бомбы и торпеды. Быстрее, быстрее, еще быстрее, проклятые лентяи! торопливое время не ждет, и чтобы успеть за ним, надо все делать так, как положено в японской армии и на флоте – то есть бегом.

Там, в Сигапуре, еще ничего не знают, но японский флот уже находится в состоянии войны. Час назад на кораблях соединения «Кидо Бутай» зачитали приказ императора начать войну против Великобритании, удерживающей под колониальной пятой многие азиатские народы. Великая Восточноазиатская Сфера Сопроцветания[38] принесет счастье не только японцам, но и корейцам, китайцам, а также народам Индокитая и Ост-Индии. Японские летчики, большинству из которых не исполнилось и двадцати лет, воодушевившись идеей освободительной войны, готовились в случае необходимости отдать свои жизни за божественного Тэнно. Ведь смерть самурая легче перышка, а долг тяжелей горы.

В то же время адмирал вспоминал слова, которыми главнокомандующий всем японским флотом напутствовал его перед выступлением в боевой поход: «Запомните то, что я скажу, Тюити-сан… Руководствуйтесь этим в повседневной жизни, но не разглашайте пока эти истины своим подчиненным, ибо время этого еще не пришло. Небесная Империя, в союз с которой решил вступить наш Божественный Тэнно вместо проклятого всеми богами Антикоминтерновского пакта, сама с Великобританией воевать не собирается, но зато сделает так, что вам никогда больше не будет ведом туман войны… однако для британцев он сгустится так, что те не смогут рассмотреть в нем даже кончика своего длинного носа.»

И адмирал Ямамото передал командующему ударным авианосным соединением плоский предмет, внешне напоминаюший грифельную[39] доску. Взяв эту вещь в руки, Тюити Нагумо удивился ее легкости, почти невесомости, а также приятному ощущению от теплого, чуть шероховатого материала.

– Это, Тюити-сан, имперский командирский планшет, – пояснил Ямамото. – Вот так включаем и смотрим. На него вам в режиме реального времени будет поступать самая свежая оперативная информация, благодаря которой вы будете знать о противнике все. Иногда вы можете получить совет или рекомендацию от главного тактика небесного крейсера госпожи Ватилы Бе. Всегда следуйте ее советам. С помощью этой многомудрой госпожи русские генералы смогли переиграть немцев в почти безнадежном для себя положении. А вам до безнадежного положения дела лучше не доводить…

– Спасибо, Исороку-сама, – поклонился начальнику адмирал Нагумо, – я приму вашу рекомендацию к самому непосредственному исполнению и обещаю, что в безнадежном положении окажутся наши враги, а не мы.

Теперь командующий ударным авианосным соединением, глядя на этот планшет, точно знал расположение своих и вражеских кораблей, и даже положение английских самолетов-разведчиков, взлетевших с аэродромов на Борнео, в Малайе и самом Сингапуре. А это вторая часть стратегии – не дать врагу обнаружить свои главные силы, сбивая его самолеты-разведчики. Пройдет еще немного времени – и с палуб «Акаги», «Кага», «Хирю» и «Сорю» взлетит воздушная армада, чтобы нанести сокрушительный удар по главной вражеской базе в этих водах.

Тем временем ударное авианосное соединение, выстроившись уступом, развернулось против ветра и развило полную скорость, а на палубе «Акаги» взревели авиационные двигатели. Пятнадцать высотных бомбардировщиков, двенадцать торпедоносцев и девять истребителей «зеро» готовились первыми подняться в небо. Впрочем, на других авианосцах наблюдалось то же самое. Конечно, все еще можно отменить, но это исключено. Окончательное подтверждение приказа пришло несколько часов назад. Японские летчики и моряки с энтузиазмом восприняли возможность скрестить оружие с заморскими гайдзинами – ибо только битва с сильнейшим противником приносит самураю настоящую славу.

Этим ранним утром японским летчикам предстояло обрушить свой удар на Сингапур, где на якорях отстаивались недавно перешедшие на Дальний Восток из Метрополии линейный крейсер «Рипалс» и линкор «Принц Уэльский». Не имея возможности быть сильной во всех своих дальневосточных владениях, Британская империя сделала ставку на Сингапур, который перед началом Второй мировой войны был превращен в мощную крепость с сильным гарнизоном.

Пилоты, штурманы и стрелки готовились к этому дню тщательнейшим образом. Целых полгода ударное авианосное соединение проводило упорные учения палубной авиации по количеству самолетовылетов, мало уступающие небольшой войне. Были и потери, куда же без них. Самолеты гробились из-за отказов техники, насилуемой как во время настоящих боевых действий, ошибок пилотов, а также из-за того, что каждый десятый патрон, заряженный в пулеметы и пушки, был боевым. Вроде бы немного – но и при такой скудости японские асы умудрялись по-настоящему сбивать друг друга в учебных воздушных боях. По некоторым данным, отсев в ходе подготовки составил до половины первоначального состава, но сейчас это были лучшие из лучших, готовые на равных драться с западными демонами.

Британское правительство и лично сэр Уинстон чувствовали, что на Дальнем Востоке вот-вот разразится гроза. Уже несколько лет Японская империя, увязшая в бесконечной войне с Китаем, отчаянно нуждалась в ресурсах. Правда, воевать с Японией один на один Британия уже не могла. Слишком много солдат, самолетов и боевых кораблей требовалось держать в Метрополии, чтобы парировать угрозу со стороны гитлеровской Германии, а потом и со стороны внезапно разгромившего Гитлера альянса сталинского СССР и Галактической Империи.

Первоначально вся надежда британского истеблишмента была только на то, что, помимо британцев, голландцев, австралийцев и прочих новозеландцев, Японская империя нападет еще и на Соединенные Штаты Америки, подарив Черчиллю роскошного союзника, которого можно будет использовать хоть против японцев, хоть против слишком много возомнивших о себе русских. Но в последнее время эти надежды растаяли как утренний туман с восходом солнца. В этом противоборстве Рузвельт выбрал себе союзника – и им оказалась отнюдь не Британская империя. Американцы по своей натуре торгаши, и им лучше, чем другим нациям, известна та истина, что плетью обуха не перешибешь.

Интересно, вспоминал ли хоть когда-нибудь Уинстон Рэндольфович теплым словом тех британских политиков начала двадцатого века, откормивших японского тигренка для того, чтобы натравить его на русского медведя? Медведь был противник добродушный и по большей части мнимый, который, как правило, только пугает, а не нападает. А вот тигр получился злобный и кровожадный – в войне и убийствах его по большей части интересовал сам процесс. Британцам в самом ближайшем времени предстояло убедиться в этом на личном опыте.

Вот палубный дежурный взмахнул своим флагом – и бомбардировщик Nakajima B5N, тип 97, пилотируемый командиром авиагруппы капитаном первого ранга Мицуо Футидой, сорвался со своего места и, пробежав по палубе, взмыл в небо. Сразу за ним последовала следующая машина, а за ней еще и еще. Посмотреть по сторонам, можно было увидеть, что и с других авианосцев также взлетают самолеты – подобно разъяренным осам они собирались в жужжащий рой. Вот и последний истребитель «ноль» ушел в небо, после чего, собравшись в боевой порядок, воздушная армада взяла курс на юго-запад.

Теперь, когда вся подготовка завершилась и самолеты первой ударной волны вылетели, оставшимся на авианосцах палубным командам пришло время извлекать из ангаров и готовить к полету машины второй ударной волны. В то же время их адмиралу Тюити Нагумо, который мысленно был там, в небе, вместе со своими летчиками, теперь следовало терпеливо ждать, когда эфир разорвет воинственный клич: «Тора! Тора! Тора!», возвещающий, что атака главной британской базы в регионе Южных морей началась. А до того момента самолеты идут на цель в полном радиомолчании; и это как раз тот случай, когда отсутствие новостей и есть лучшая новость. Преждевременный выход в эфир капитану первого ранга Футиде разрешался только если самолеты первой ударной волны будут обнаружены и атакованы британскими истребителями еще до подлета к цели.

9 ноября 1941 года, 07:15. Малайя и Таиланд.

Командующий ударным авианосным соединением вице-адмирал Тюити Нагумо.

На малайском направлении наступление японской 25-й армии (командующий – генерал Томоюки Ямасита) развивалось точно по плану. Транспорты с десантом, предназначенным для высадки в Таиланде и Малайе, вышли в море ещё до начала войны. Воздушная разведка англичан не смогла обнаружить флот вторжения в Сиамском заливе, потому что самолет-разведчик, способный это сделать, на пути к цели был внезапно уничтожен неопознанными (японскими) истребителями.

Японские десанты в Малайе и Таиланде начали высаживаться рано утром через час после вылета на Сингапур самолетов палубной авиации. Первый десант на территории Малайи высадился в районе населенного пункта Кота-Бару. Высадившиеся при поддержке артиллерийским огнем с четырех эсминцев и двух тральщиков японский пехотный полк и части усиления с легкостью отбросили от берега численно превосходящие, но малобоеспособные британские колониальные части, основу которых составляли недавно мобилизованные солдаты-индусы. Первое очное британско-японское боестолкновение показало, что недавние ученики уже сами готовы поставить в угол и выпороть своего бывшего учителя.

Одновременно с высадкой десанта японская базовая авиация с баз в Индокитае совершила налеты на британские аэродромы в Малайе и Сингапуре – в результате британцы разом лишились до трети всей своей боевой авиации. Да и авиация это была так себе – летающий хлам колониального типа: истребители Глостер Гладиатор, легкие бомбардировщики Виккерс Вайлдебист и Хоукер Харт, устаревшие бипланы конструкции тридцатых годов с неубирающимися шасси, приспособленные по большей части гонять по джунглям восставших туземцев и сжигать их деревни, застроенные тростниковыми хижинами. И тут вполне полноценные на 1941 год морские «нули», а также истребители сухопутной авиации И-97 и И-1, смотрелись против них как настоящее чудо-оружие.

В этот же день на рассвете японские войска пересекли границу между Индокитаем (Камбоджей) и Таиландом. После того как Япония заняла Французский Индокитай, правительство микадо провело секретные военные переговоры с тайским диктатором Плек Пибунсонграмом, и тот дал устное секретное обещание поддержать Японию в случае её вторжения в Малайю. И в то же время правительство Таиланда вело переговоры с Великобританией и США о предоставлении военной помощи в случае японской агрессии. Но тут все было понятно: тайская шлюха выставила себя на торги и смотрела, кто больше даст. Естественно, вся эта мышиная возня стала известна японской разведке, и тогда генерал Хисаити Тэраути принял решение высадить морские и воздушные десанты в Таиланде независимо от того, будет ли тайская армия оказывать им сопротивление. Мол, кто не спрятался, я не виноват – на японский манер.

Императорская гвардейская дивизия, движущаяся в авангарде пятнадцатой японской армии, на рассвете пересекла границу в районе Баттамбанга. Не встречая никакого сопротивления, она продвигалась на северо-запад, вдоль недавно построенной железной дороги. Так же рано утром третий батальон японского Императорского гвардейского полка высадился в Самутпракане (Samut Prakan) с приказом захватить Бангкок. При этом японским гвардейцам противостояли только небольшие подразделения тайской полиции. Несмотря на слабость тайских подразделений, боевые действия на этом участке не велись, и японцы впоследствии согласились не входить в Бангкок, пока не будут завершены формальные переговоры о перемирии, которые срочно начал таиландский диктатор Пибунсонграм.

В Южном Таиланде, где высадились главные силы японского десанта, все складывалось не так благостно. В Чумпхоне, Накхонситхаммарате, Паттани, Прачуапкирикхане и Сонгкхле тайские войска оказали ожесточенное сопротивление силам вторжения и с боями отступали вглубь таиландской территории.

Тогда же. остров Борнео.

На остров Борнео высаживалась 35-я усиленная пехотная бригада под командованием генерал-майора Киётакэ Кавагути, которой противостоял один пенджабский батальон британской армии и отряды местных добровольцев. На рассвете 9 ноября несколько японских рот, высадившихся с эсминцев, внезапным ударом захватили нефтепромысловый город Мири, а батальон японских морских парашютистов (были и такие) захватил аэродром в Кучинге – единственный достойный упоминания военный объект на территории британского Борнео. Сразу после сообщения о захвате аэродрома туда стали садиться перелетевшие из Индокитая самолеты береговой авиации, поддерживающей высадку японских пехотных частей. Кроме того, еще несколько мелких десантов численностью до роты высадились в разные места, в том числе в «столицу» британского Борнео город Сандакан. Британские части, оборонявшие северный Борнео, были отброшены от ключевых пунктов побережья в джунгли и начали свое отступление на территорию Голландской Ост-Индии.

9 ноября 1941 года, 08:05. Сингапур.

Командующий ударным авианосным соединением вице-адмирал Тюити Нагумо.

Первая волна японских самолетов появилась над Сингапуром как раз в тот момент, когда на кораблях и в береговых частях играли побудку. Истребители «ноль» блокировали аэродромы «Чанги» и «Селетар», а высотные бомбардировщики-торпедоносцы «Кейт» принялись бросать бронебойные бомбы[40] на британские корабли, стоящие на якоре. В первую очередь атакам подверглись линкор «Принц Уэльский» и линейный крейсер «Рипалс». Пикировщики «Вэл» в это же время атаковали стоянки эсминцев сопровождения. Потом пришла волна тех же «Кейтов», только в торпедоносном варианте…

Силы японской морской авиации, подготовленные и натасканные для атаки значительно более мощной американской базы в Перл-Харборе, покрыли Сингапур как бык овцу. У американцев в Перл-Харборе находились семь линкоров, а у англичан в Сингапуре – только один линкор и один линейный крейсер; поэтому внимание, уделяемое японскими летчиками каждому из них, было несоизмеримо выше. Итог был закономерен. «Рипалс» взорвался со страшным грохотом от попадания бронебойной бомбы в снарядный погреб, и затонул, разломившись на три части. А «Принц Уэльский», в правый борт которого японские торпедоносцы вколотили сразу восемь авиационных торпед, перевернулся вверх килем и затонул прямо на якорной стоянке. Больше тысячи моряков из его команды – те, кому посчастливилось остаться в живых в момент гибели корабля – оказались в западне, будто мыши, накрытые стаканом. Также пикировщикам с Хирю удалось потопить все четыре эсминца сопровождения, после чего прилетевшей следом второй волне оставалось только заняться мелкими недоделками и штурмовкой британских аэродромов. При этом им категорически запрещалось атаковать склады с топливом и расположенную на территории базы судоремонтную верфь – поскольку скоро Сингапур будет захвачен и все это пригодится самим японцам.

В результате этого часового кошмара, флот, который по планам британского командования должен был базироваться на Сингапур, прекратил свое существование, угроза японским десантам, высадившимся в Малайе, Таиланде и на Борнео, была устранена, и дальнейшие перспективы ведения боевых действий на Дальнем Востоке выглядели для Британии весьма печально. У бывшей Владычицы Морей просто уже больше нет лишних боевых кораблей, чтобы восполнить эти потери. Зато у адмирала Ямамото и прочего японского командования оказались развязаны руки; силы японского флота, то сжимаясь в плотные кулаки, то рассыпаясь на боевые группы для поражения нескольких целей сразу, при условии соблюдения нейтралитета Советского Союза и Соединенных Штатов, отныне могли господствовать на всей территории Азиатско-Тихоокеанского региона.

Известие о бесславной гибели двух мощнейших кораблей британского флота, достигшее берегов Европы, вызвало в британском обществе стон боли и разочарования. И больше всех страдал британский премьер. Он понял, на что намекали пришельцы, когда говорили Стаффорду Криппсу о том, что его миссия – это последний шанс решить британский вопрос миром. А он-то думал, что речь идет о предстоящих бомбардировках Британских Островов и высадке имперско-советско-германского десанта… Но вместо того, оставив свои руки чистыми, имперцы спустили с цепи японского пса. Вообще-то нормальные люди при наличии таких невосполнимых потерь бросают карты, но Черчилль не зря был знаменит своим ослиным упрямством…

12 ноября 1941 года, 17:25. Москва, Кунцево, Ближняя дача Сталина, комната тактического планшета.

Присутствуют:

Верховный Главнокомандующий и Генсек ЦК ВКП(б) – Иосиф Виссарионович Сталин;

Начальник генштаба[41] – генерал-лейтенант Александр Михайлович Василевский;

Старший тактик-консультант Генштаба – генерал-лейтенант Ватила Бе;

Главный Социоинжинер-консультант СССр – Малинче Евксина;

Командующий Румынским фронтом – генерал армии Георгий Константинович Жуков;

Царь болгарский Борис III;

Инструктор по планшету – тактик-лейтенант Илина Ке (просто тихо стоит в сторонке).

Царь болгарский, оказавшись в святая святых Советского Союза, с удивлением оглядывался по сторонам. С Гитлером в Бергхофе его болгарское Величество уже ручкался, а вот у Сталина на даче он впервые. Скромно живет Верховный Главнокомандующий, ой как скромно – не в пример Гитлеру, да и самому Борису… И (правда, болгарский царь этого не знает) гораздо скромнее чем некоторые вожди в союзных республиках и национальных территориях РСФСР – у тех, видишь ли, менталитет-пенталитет. Но Аннушка уже пролила масло – а значит, полетят головы… Впрочем, это случится чуть позже.

– Итак, товарищи, – открывая совещание, сказал вождь, – сегодня мы собрались здесь для того, чтобы обсудить решение турецкого вопроса. Есть мнение, что это решение может быть только военным, а потому тут отсутствует товарищ Молотов, зато имеется в наличии наш главный специалист по сокрушительным ударам. Если что, я имею в виду товарища Жукова, который так знатно расчихвостил румынскую армию, что от Антонеску только клочья полетели. А ведь от болгаро-турецкой границы до Стамбула – всего двести пятьдесят километров, при том, что турецкая армия ничуть не лучше румынской, и большая ее часть сосредоточена на востоке, у границ Советского Союза и Ирана.

– Да, – подтвердила Малинче Евксина, – согласно данным глобального психосканирования турецкий этнос, в силу его социокультурных установок, невозможно интегрировать в Империю без применения мер систематического летального насилия и тотального принуждения. Подписание каких угодно соглашений со стороны этих людей это не гарантия их выполнения, а совсем наоборот. Пожимая руку и заглядывая в глаза, они сразу начинают думать о том моменте, когда они совершат неизбежное предательство, ибо без него само соглашение для них лишено смысла. И совершенно невозможно угадать, когда убеждения этих людей допускают возможность массовой резни беззащитных женщин, детей и стариков – только для того, чтобы преодолеть чувство фрустрации, вызванное какими-нибудь внешнеполитическими неудачами. Такая жесткость может случиться и на пике радостных эмоций. Получив известие о победе, эти люди будут врываться в дома своих соседей другой крови и другой веры, грабить, насиловать и убивать – только лишь затем, чтобы ощутить свою сопричастность триумфу, по их мнению, выражающемуся в беспредельном насилии над побежденными. И совершенно неважно, какой век на дворе и какой в этой стране политический строй. Армян они резали при султане, а вот малоазийских греков – уже при демократии, но и там, и там были убиты миллионы. Если пролистать книги по истории Турции, то вся она состоит из больших и малых массовых убийств. Резня побежденных в завоеванных землях сменялась внутренними смутами, и наоборот. В доимперской социоинженерии имел место такой термин – «стационарная орда». Это та же орда, только перешедшая к оседлому образу жизни, но не растерявшая при этом своих свойств в силу того, что завоеватели не растворились среди местного населения, а выбрали тактику его прямого подавления. Такая форма общественного устройства тогда считалась наиболее приемлемой из всех возможных, ибо при ней почти полностью отсутствует общественный и научный прогресс. Империя после своего появления, напротив, искореняла такие государственные образования со всей возможной решимостью, ибо менталитет оседлого дикаря несовместим с ее социокультурными установками.

– Мы, темные эйджел, – сказала Ватила Бе, осклабившись в жутковатой улыбке, – тоже далеко не ангелы, а безжалостные и беспощадные существа, которым ничего не стоит вырезать побежденный клан, включая древних старух и младенцев. Но даже нам претят убийства только для удовольствия, без всяких рациональных объяснений. Если мы убиваем, то только потому, что это диктуется экономической целесообразностью. Каждый клан в цивилизации диких эйджел способен прокормить только сам себя – и никаких лишних ртов. Империя изменила правила игры, оторвав нас от дикарской целесообразности, и теперь мы не убиваем пленных. Но главное не в убийствах – их при определенных условиях мы способны понять и принять, – а в том, что эти хумансы не держат слова и считают предательство приемлемым и даже самым удобным образом жизни. Такое общество существовать не должно – не только на Старой Земле, но и вообще.

– Так что же, вы предлагаете истребить всех турок? – спросил Василевский, потрясенный откровениями эйджел. – Но это же будет геноцид и ужасное злодеяние!

Малинче Евксина невозмутимо ответила:

– Мы предлагаем уничтожать не людей, а турецкий социокультурный код, в который на уровне фундамента вмурованы все описанные мною мерзости. Вместо частичной трансформации, как у других народов, в данном случае предписывается полное переформатирование. Оставить все как есть, ограничившись только косметическими мерами – неприемлемо, поскольку тогда в теле Империи образуется незаживающий гнойный абсцесс.

– Господа! – неожиданно для всех заговорил болгарский царь Борис, – как бы это ни было прискорбно для православного человека, но я вынужден поддержать уважаемую госпожу Малинче Евксину. Ни один из соседей Турции не может спать спокойно, пока рядом существует этот древний и коварный хищник. Ни одно соглашение, подписанное с этим государством, не гарантирует вас от внезапного удара в спину. Господа, вы думаете зря основные военные силы Турции к началу советско-германской войны оказались сосредоточены на ваших кавказских рубежах? Фельдмаршал Фавзи Чекмак и президент Иненю выжидали, когда советское государство начнет разваливаться под ударом германских армий – и тогда они собирались вторгнуться на ваши кавказские территории, чтобы забрать себе самые жирные куски с нефтью, портами и транспортными путями…

По речи болгарского царя было заметно, что русский язык был ему совсем недавно имплантирован при помощи гипнопедии, а не выучен обычным путем. Некоторые, не столь часто употребляемые слова, он произносил после небольших пауз, будто сверяясь с неким внутренним словарем.

– Это мы знали заранее, господин Борис, – пыхнув трубкой, сказал Сталин, – и не испытывали по поводу турок никаких иллюзий. Именно по этой причине у нас на Кавказе и в Иране находилась группировка в несколько боеготовых армий, развернутая в Закавказский фронт, непосредственно не воюющий, но готовый к отражению турецкой агрессии. Вы мне лучше другое скажите. На что лично рассчитывали вы, когда шли на союз с Гитлером, ведь вы же для него были славяне-недочеловеки, после окончательной победы его Рейха подлежащие частично истреблению, частично порабощению – и турки после таких господ показались бы вам добрыми дядюшками?

– Я при этом, господин Сталин, ни о чем не думал, – признался Борис, – просто маневрировал по ситуации в условиях, когда внутреннее общественное мнение требовало от меня возврата в состав Болгарии утраченных Фракии и Македонии, а такого Болгарии не предлагал никто, кроме Гитлера. При этом коммунисты и Советский Союз были мне враждебны изначально по классовому принципу, а Франция с Британией находились в том же политическом лагере, что и надругавшиеся над Болгарией Югославия и Греция…

– Мы вас поняли, – кивнул вождь советского народа, – и надеемся, что ничего подобного больше не повторится. При этом должен заметить, что территориальные вопросы Болгарии – это не такое простое дело, и решать мы их будем только в соответствии с рекомендацией социоинженеров и по результатам проведенных плебисцитов. Ситуации, при которой в одну арбу будут запряжены орел, козел и черепаха, у нас быть не должно.

Вздохнув, болгарский царь вымолвил:

– В таком случае, могу предположить, что есть достаточно большой шанс, что Македония останется с нами, а вот с Фракией мы можем попрощаться навсегда. Греки и турки изгнали со своих земель большую часть болгарского населения, заменив его своими переселенцами…

– А что вы предлагаете? – спросил Сталин, – снова начинать эту канитель: изгонять и переселять тех, кто был уже переселен ранее с неправедной, по вашему мнению, целью? Ведь и вы тоже выселяли греческое население со своей причерноморской равнины. Было такое дело?

– Было, – пожал плечами Борис, – только тот обмен населением был опять же затеян греческими властями, и мы согласились на него только потому, что болгар из Фракии и греческой части Македонии выселили бы даже при нашем отказе участвовать в этом обмене, а причерноморские греки остались бы на нашей земле враждебными анклавами. Поэтому, наверное, вы правы, но как объяснить эту правоту нашему населению, я не знаю. Уход нашей армии из Фракии оно воспримет как очередное национальное унижение, которых уже было много за последние шестьдесят лет, и скажет, что царь Борис его предал, согласившись на такие условия…

В этот момент Малинче Евксина набрала на своем планшете послание, после чего переправила его на планшет к Верховному. Тот раскрыл, прочитал и, немного подумав, сказал:

– Вопрос будущих границ Болгарии давайте пока оставим в непредрешенном состоянии. В конце концов, он зависит не только от процентного соотношения разных национальных групп на спорной территории, но и от их лояльности нашему общему делу. Давайте сперва закончим принимать дела у германской армии в Европе, а там поглядим – кому, чего и сколько.

– Немцам мы позволили оставить себе все, что они успели нахапать до двадцать второго июня, – буркнул Василевский. – А чем болгары хуже бывших поклонников Гитлера, тем более что греки нам тоже совсем не друзья? Если посмотреть на планшет, то окажется, что правых, профашистских формирований в Греции чуть ли не столько же, сколько красных партизан.

– Вот это мы и имели в виду, когда говорили, что еще посмотрим, кому в итоге достанется Фракия, – сказал вождь. – Пожелания тех или иных групп населения будут приниматься в расчет в соответствии с их лояльностью. А теперь давайте перейдем к чисто военным вопросам. Товарищ Василевский, вам слово.

Начальник генерального штаба сказал:

– Основная часть турецкой армии в количестве около восьмиста тысяч штыков расположена на территории Западной Армении и противостоит нашему Закавказскому фронту. Еще сто тысяч солдат и офицеров дислоцированы в столице, и еще столько же – в турецкой части Фракии. При этом о строительстве оборонительных рубежей, которые бы защитили Стамбул от удара со стороны Болгарии, еще никто не задумался, ибо разгром Румынии и присоединение Болгарии случились совсем недавно, а капитуляция Венгрии, высвободившая армии товарища Жукова, произошла и того позже. Переброска войск с кавказского на европейский театр военных действий для турецкого командования будет затруднена из-за плохого состояния транспортных коммуникаций. Мы привыкли ругать наши дороги, а у турок они гораздо хуже.

– В общем вы правы, – кивнула Ватила Бе, – за исключением незначительных уточнений. А теперь давайте пройдем к планшету, и я вам покажу, что думает имперская военная наука по поводу проведения таких вот операций, с чего там следует начать и чем необходимо закончить.

И показала: отдельно для Фракийского направления, на котором конечной целью операции было взятие Стамбула и установление контроля за Черноморскими проливами, и отдельно для Закавказья, где план предусматривал разгром приграничных группировок турецкой армии и оттеснение их с территории Западной Армении и Курдистана…

– На Закавказском направлении задача в одну наступательную операцию не решается, – сказала она, – даже при условии полного разрушения транспортной связанности на территориях контролируемых турецкой армией. Плохое качество коммуникаций в таком случае начнет играть уже против нашей наступающей армии. Потребуется остановка наступления на промежуточном рубеже, перегруппировка сил, подтягивание средств материального снабжения и продолжение наступления до полного и окончательного разгрома врага. А потом вашему НКВД предстоит длительная борьба с бандитизмом, ибо просто так турки вам не покорятся, а будут гадить из-за каждого угла. В качестве примера можете взять операцию с завоеванием Центральной Азии Империей-предшественницей. Если я не ошибусь, то полная лояльность на тех землях не достигнута до сих пор.

– Вы не ошиблись, – проворчал в усы Сталин, – но и мы тоже понимаем, на что идем. Если требуется бороться с бандитизмом двадцать лет – то мы будем с ним бороться со всей решимостью и применением самых современных технологий. Мы должны, просто обязаны, сделать все необходимое, чтобы на этой планете не осталось более государств, способных презреть свое слово и ударить нам в спину в самый тяжелый момент.

– В таком случае, – сказала Малинче Евксина, – начинать уничтожение этнокультурной доминанты требуется не с Турции, а с соединенных стран Северной Америки. Вот где под спудом весьма поверхностной культуры таится разрушительный заряд лжи, злобы, властолюбия и алчности, способный уничтожить весь этот мир. Сейчас все это еще незаметно, но стоит еще немного подкормить этого зверя, одновременно ослабляя вожжи – и тогда все зло вырвется наружу.

Вождь ответил:

– Прежде чем браться за Америку, необходимо потренироваться на котятах – то есть на турках, а заодно попытаться ослабить американскую нацию, выкачав из нее весь созидательный потенциал. И только потом, если переходной период, выделенный американцам, не приведет к требуемым результатам, мы сможем применить на этом народе свой турецкий опыт…

Немного помолчав, Верховный Главнокомандующий добавил:

– Есть мнение, что план товарища Ватилы Бе следует принять за основу всех наших планов. А теперь скажите, в какие сроки может начаться наступление?

Переглянувшись с Василевским, Ватила Бе ответила:

– Во Фракии для перегруппировки войск и подвоза материального снабжения нам потребуется месяц, на Кавказе – чуть больше, около шести недель. Слишком тяжело и долго доставлять в войска снабжение и подкрепления, особенно это касается группы советских войск в Иране.

– Очень хорошо, – сказал вождь, – тогда ориентировочно назначим начало наступления на двадцать второе декабря. К этому времени под наш контроль должна подпасть вся Европа, включая Великобританию. А теперь все свободны. Товарища Малинче Евксину и царя Болгарии я попрошу остаться.

15 ноября 1941 года, 11:05. Франция, Виши, отель «Маджестик», резиденция «правительства» маршала Петена.

Командир 4-й танковой бригады – полковник Катуков Михаил Ефимович.

Как правильно сказал Константин Константинович на том поле под Оршей – с подписанием мира между СССР и Германией все самое интересное только начинается. Тогда, в середине сентября, большая часть войск с днепровского рубежа погрузилась в эшелоны и отправилась на юг вправлять мозги румынам. Там еще был фронт, где против Красной Армии стоял не сдавшийся враг, оккупирующий часть советской территории. Фашистский диктатор Румынии Антонеску еще не понял, что время таких, как он, ушло безвозвратно, и еще цеплялся за существование. Но после того как был сломлен хребет гитлеровской Германии, Румыния представляла собой чисто техническую задачу.

Поэтому одновременно с началом подготовки румынской операции, в которую было просто неразумно вкладывать все ресурсы Советского Союза, отборные подвижные части и некоторые стрелковые дивизии (в основном сформированные по мобилизации на территориях Московского, Орловского, Ленинградского и Архангельского военных округов) получили приказ двинуться на запад. Требовалось «проводить до дома» незваных гостей и занять советскими гарнизонами освобождаемую территорию Европы. Командовать этой операцией Сталин назначил как раз Константина Константиновича, и наша четвертая танковая бригада попала в число избранных. В отличие от пехоты, которая с комфортом ехала в эшелонах, зачастую вперемешку с отступающими частями вермахта, нам, танкистам, как и кавалерии, большую часть пути предстояло проделать своим ходом.

И вот, по прошествии двух месяцев после того дня на поле под Оршей, мы, запыленные и усталые, оказались во Франции, на окраине небольшого курортного городка Виши. Наш путь сюда по большей части обошелся без сражений, только в Польше наши колонны несколько раз обстреливали пробританские подпольные формирования. Но ничего: во втором эшелоне следом за нами двигались специально подготовленные кавалерийские и мотострелковые части НКВД, которые выведут гоноровых панов под корень, как каких-нибудь надоедливых насекомых.

Впрочем, далеко не все поляки вели себя враждебно. В достаточном количестве имелись и просоветские формирования, не на жизнь, а насмерть воюющие с осколками старого мира, да и простой народ по большей части относился к нам вполне положительно, как к своим освободителям. И, конечно, имели место немецкие гарнизоны и комендатуры, которые относились ко всему происходящему с покорностью побежденных: сдавали дела своим советским коллегам, садились в поезда и катились на запад, в свой фатерлянд. И вообще на железных дорогах происходило что-то невероятное. Будто двойное переселение народов. Немецкая армия, сколько ее осталось после летних сражений, возвращалась к себе на родину, а следом, зачастую вперемешку, двигались части РККА и НКВД, занимая освободившееся место по принципу «природа не терпит пустоты».

Но такая картина наблюдалась лишь в Польше. Стоило нам пересечь границу с Чехией, на немецкий манер называющейся Протекторатом Богемии и Моравии, как все изменилось. Чехи – такие мирные-смирные – не были ни за, ни против, а лишь стоически терпели немецкую оккупацию. Ни сопротивления, ни радостных чувств – ничего. Чешские рабочие два года усердно трудились на Третий Рейх, а теперь так же усердно будут трудиться ради построения общепланетного советского государства. В тридцать восьмом году Англия и Франция с легкостью сдали чехов Гитлеру, считая, что таким образом отодвигают войну от своих рубежей, а сейчас похожим образом Германия с потрохами сбросила их Советскому Союзу, как говорят бухгалтеры, с баланса на баланс.

В Чехии нам дали несколько дней отдыха; впрочем, отдыхало только железо, а люди как раз таки занимались тем, чтобы обслужить и обиходить каждую машину. За это время без боя капитулировала Словакия, а потом и Венгрия, после чего нашу группировку разделили на две части. Самые боевые дивизии с каким-никаким опытом направили на юг – поддерживать сербскую народно-освободительную армию в ее войне с Хорватией, а остальных вместе с техникой погрузили в эшелоны и с ветерком повезли на запад. Чудные дела творятся в последнее время… Разве мы еще совсем недавно могли подумать, что поедем через территорию Австрии и Баварии в обычных пассажирских плацкартных вагонах, в то время как наша техника ехала в том же эшелоне на платформах?

Выгрузили нас во французском городе Бельфор недалеко от новой франко-германской границы, а следом за нами прибыл эшелон со стрелковым полком, который должен был дислоцироваться в Бельфоре и окрестностях. И тут нам ставят новую задачу: прибыть в расположенный неподалеку курортный город Виши и, низложив коллаборационистское Французское Государство маршала Петена, обеспечить переход власти к коммунистическому правительству товарища Мориса Тореза. Этот Петен для французов нечто вроде нашего Краснова – предатель, пошедший на сотрудничество с немцами. Двести семьдесят километров от Бельфора до Виши мы преодолели за три дня. Можно было и быстрее, но я приказал не торопиться и обстоятельно высылать вперед разведку. А то у этого Французского Государства и армия своя имеется, так что как бы не вляпаться в какую-нибудь неприятность… уж слишком далеко оторвались мы от своих главных сил.

Забегая вперед, скажу, что все обошлось, и окраин Виши мы достигли без приключений. Армия у гитлеровских прихвостней, конечно, имелась, но эти пятьдесят тысяч солдат с легким стрелковым оружием совершенно не желали воевать. Ни с кем: ни с немцами и итальянцами, ни с британцами, ни тем более с русскими. По этому поводу маршал-предатель и его подельники пребывали в величайшем унынии. Собственно уныние, как доложила разведка, началось здесь с самого момента подписания акта капитуляции Германии. Когда Петену заявили, что согласно Акта о Присоединении его передают Советскому Союзу из рук в руки, то мерзкий старикашка чуть не грохнулся в обморок. Но просить пощады у бывших хозяев было бесполезно: новое немецкое правительство не собиралось ссориться со Сталиным из-за презренного коллаборанта. В результате Петена и его окружение любезно придержали руками, чтобы они никуда не сбежали и дождались нашего появления, а главное, не кинулись в объятия к англичанам, которые, как я понимаю, только того и ждут. Нам еще только встречных боев с британскими десантами тут не хватает.

Врываемся в городок сразу с четырех сторон, чтобы никто никуда не ушел. В лоб, напрямую с севера, идут средние Т-34 и тяжелые КВ, и земля мелко дрожит под их гусеницами. В обход, с запада, востока и юга, мчатся проворные как кошки БТ-7 с десантом на броне. Штаб-квартира этого так называемого «правительства» располагалась прямо в центре городка в роскошном восьмиэтажном отеле Маджестик. Там мы и взяли их всех: оцепеневших от ужаса, попискивающих будто крысы, загипнотизированные змеей. Звучат несколько бестолковых выстрелов, их пресекает очередь из скорострельной пушки одного из БТ-7. И тишина. Автоматчики спрыгивают с брони, частью оцепляя здание, а частью врываясь внутрь. И вот она – короткая коронная фраза: «Которые тут временные – слазь».

Захваченных в плен министров-коллаборационистов выводят из здания и выстраивают вдоль стены гостиницы. Вот сам маршал Петен – древний старик, пытающийся напустить на себя важность, соответствующую чину. Вот его подручный Лаваль, похожий на мерзкого потеющего от испуга слизняка. Вот гордый адмирал Дарлан, строящий из себя солдата, под давлением обстоятельств вынужденно исполняющего свою роль. А вон там сгрудились особи помельче, в общей массе воспринимаемые как трясущееся человеческое желе. Вот и все, задание партии и правительства выполнено. Субчики, решившие прислуживать врагу, вместо того, чтобы погибнуть в бою, выстроены у стенки. Через пять минут прилетит челнок с «Полярного Лиса», выгрузит правительство новой Советской Франции и примет в трюм этот человеческий шлак, при одном взгляде на который хочется пойти и помыть руки.

Понятно, когда на службу к врагу идут штатские, несмотря на то, что у нас, советских, так не принято. В буржуазных странах отношение к людям снисходительное, ибо для буржуев народ – не более чем скот, сыто чавкающий у корыта. Но те, кто давал своей стране офицерскую присягу и носит форму – маршал Петен, адмирал Дарлан и другие деятели в морской и сухопутной форме – должны были понимать, что, служа немцам (по-местному «бошам»), поступают подло и бесчестно.

Рядом со мной стоит и смотрит на этих мразей, играя на лице желваками, прикомандированный к нашей бригаде на эту операцию французский офицер-танкист капитан Пьер Бийот. И он – не чета этим слизнякам в форме. В сороковом году капитан Бийот на своей тяжелой «колеснице»[42] В1-бис храбро сражался с немцами, подбил несколько их панцеров, потом раненым попал в плен. Так как товарищ Пьер был склонен к побегам, его отправили в лагерь военнопленных в Восточную Пруссию, как можно дальше от Франции, а он все равно совершил дерзкий побег, но не стал пробираться в свою милую Францию, а перешел на территорию СССР. Вот это я понимаю – человек с большой буквы, достойный всяческого уважения.

– Ты, шлюха[43], - говорит он Петену, – пока мы сражались, ты цеплялся за власть и доцеплялся до того, что пошел на службу к бошам. Я плюю на тебя и проклинаю, чтоб ты сдох в мучениях и испытал то же, что мои товарищи перед смертью, заживо сгорая в своих колесницах.

Да, я понял каждое слово Пьера. Перед самой операцией меня на пару часов забрали на «Полярный Лис», где в мою голову, как это у них называется, «имплантировали» французский язык в полном объеме. Именно там мне и представили Пьера, в голову которого в том же объеме только что залили наш Великий и Могучий, со всем его богатством по части крепких выражений. Но Петена Пьер материл как раз по-французски: русского языка та скотина не понимает.

Тем временем поблизости от гостиницы, за линией оцепления из автоматчиков, стали собираться местные жители, и замечания, которые они отпускали в адрес деятелей бывшего коллаборационистского правительства, звучали далеко не как похвалы. Я бы даже сказал, что это была грубая площадная брань, по сравнению с которой сравнение со шлюхой – это еще ласково. Французы – народ эмоциональный, за ними не заржавеет. Пока эти были у власти, местные сидели тихо-тихо, а теперь их прорвало. Еще немного – и в выстроившихся у стены предателей полетят комья грязи, и даже камни. И тогда будет не до смеха, ибо мне тут только самосуда не хватало…

Положение спас капитан Бийот. Обернувшись к собирающейся вокруг толпе, он крикнул:

– Тихо, люди! Остановитесь! Этих предателей должен судить наш народный французский суд, чтобы все было по закону и по справедливости. Только суд может определить меру их вины и вынести справедливый смертный приговор. Только так, и никак иначе!

Толпа, уже пышущая гневом и сжимающая кулаки, попятилась от капитана Бийота. И как раз в этот момент в воздухе раздался тонкий свист, и на землю упала тень от заходящего на посадку челнока, целящегося приземлиться на свободный пятачок улицы перед самым входом в гостиницу.

20 ноября 1941 года, утро. Германия, район Рудных гор, деревня Риттерсгрюн.

Бывший рядовой вермахта Альфонс Кляйн.

Эти два с небольшим месяца прошли для меня под знаком подготовки к новой жизни. Стоило мне тогда только заикнуться Госпоже Арии, что я хочу стать учителем – и она распорядилась сделать все для того, чтобы это осуществилось. Для начала я прошел так называемое профориентационное тестирование – оно показало, что у меня есть все таланты, необходимые для того, чтобы стать учителем начальных классов. Без этого было нельзя, ибо в Империи никого не будут учить тому, к чему у него нет способностей. И вот, имея на руках карточку профориентации, я мог уже приступить к настоящему обучению. Правда, оно было не совсем настоящим. Чтобы выучить все что необходимо, так сказать, обычным путем, мне пришлось бы провести несколько лет в университете. Но в Империи все по-другому. Там учат только при помощи гипнопедии – примерно так, как я в свое время выучил русский язык.

Каждый день я приходил в гипнопедический кабинет к госпоже Тае Лим и забирался в то самое кресло, что так напугало меня в первый раз. Теперь же я относился к этому методу обучения даже не то что без опаски, но и с большим энтузиазмом, понимая все его неоспоримые преимущества перед традиционным. Я всегда старался с чувством пережить тот момент, когда, проснувшись после очередного сеанса, обнаруживал в своей голове множество новых знаний – причем не беспорядочных, а вполне систематизированных, словно кто-то заботливо разложил их по полочкам, рассортировав при этом по разделам. После первых нескольких сеансов фрау Тая проверила меня на специальном аппарате и сказала, что мой мозг имеет отличную приемистость к гипнопедии. Без всяких дополнительных усилий закрепляется до девяноста процентов имплантированного мне материала.

Но все равно всякий раз после сеанса я повторял про себя всю полученную информацию, отчетливо и живо все это воображая – и оттого полученные знания буквально впечатывались в мою голову, не пропадала ни одна их крупица. Словно со стороны наблюдая за собой, я с изумлением обнаруживал, что стремительно умнею. Пусть эта разновидность ума относилась больше к эрудиции, но, пропуская знания через собственные эмоции и жизненный опыт, мне удавалось приобрести и некоторую мудрость… Все это было просто захватывающе и приносило мне совершенно изысканное удовольствие. Если привести образное сравнение, то больше всего это было похоже на то, как если бы раньше я смотрел на мир через узкую трубочку, а теперь он открылся во всей своей полноте, со всем многообразием красок и звуков.

Да, теперь я все больше и больше убеждался, что быть учителем – это и в самом деле мое призвание. Я был счастлив, что в своем стремлении служить Империи, еще без всякой профориентации, я сделал правильный выбор. Мне не терпелось приступить к исполнению своего долга, но прежде необходимо было полностью закончить обучение. Меня чрезвычайно радовало, что вместо нескольких лет нудной зубрежки я достигну профессионализма за пару месяцев гипнопедического обучения и получу диплом настоящего имперского образца. Я вернусь к родителям другим человеком – образованным и мыслящим по-новому… Как же они будут горды за меня! Как же будут счастливы, что я не только остался в живых, но и стал гораздо более развитой личностью и приобрел бесценный опыт!

Пока что моим родителям ничего не было известно о моей судьбе. Но я знал, что матушка будет верить до последнего, что я не погиб. Каждый вечер в определенное время я ощущал, словно кто-то дует мне в затылок теплым дыханием – то были думы матери обо мне, ее молитвы… Ничего, мама, мы скоро, очень скоро увидимся! Я обниму вас с отцом, и ничья злая воля больше не разлучит нас… Не будет больше войны. Не будет смертей и кровопролития, слез и стонов… Мы будем строить счастливое и справедливое общество – и это вполне реально, это не утопия. О, мои дорогие родители, я расскажу вам обо всем, что случилось со мной! Пусть соберутся соседи и родственники – и все они услышат повествование из первых уст о том, как Империя положила конец человеконенавистническим замыслам Адольфа Гитлера… о силе и бесстрашии воинов Империи… и, конечно, о великодушии, свойственном им точно так же, как любому из нас. Я расскажу им обо всем, что видел своими глазами. И, конечно же, упомяну о том жалком существе, в которое превратился наш прежде грозный фюрер, когда его настигла карающая длань Империи. Уверен, что мне поверят. Ведь только мне посчастливилось побывать на корабле пришельцев – и это коренным образом изменило мой образ мыслей и мою судьбу…

Как часто я представлял, как вернусь домой, на ферму! Увижу родные поля, наш добротный дом… Родители выйдут и примутся протирать глаза – а потом мать вскрикнет и бросится мне навстречу, плача от счастья и вознося хвалу Всевышнему… А ведь я вернусь не один. Со мной будет моя любимая девочка, моя Эри, моя невеста и мать моего будущего ребенка. Да-да – Эри беременна! Я думаю, это случилось в тот, самый первый, раз. Но подтвердилось лишь недавно, на регулярном медицинском осмотре; и когда она, мило краснея и волнуясь, сообщила мне эту радостную новость – я от счастья обезумел. Я носил на руках мою невесомую малышку и беспрестанно целовал ее животик – пока еще плоский и подтянутый.

Эри, вздыхая, все спрашивала у меня, точно ли я уверен, что хочу жениться на ней, а то, мол, она не настаивает – она и сама вполне справится, у них это обычное дело… Дескать, ей даже трудно представить, каково это – быть женой. Но я-то знал, что это она так, из кокетства. Она не могла не чувствовать мою любовь и желание взять на себя ответственность и заботу о семье. Я был вполне готов к этому – среди фермеров вообще в обычае ранняя женитьба. Кроме того, я сильно повзрослел за время моего пребывания на корабле – я просто чувствовал себя настоящим взрослым мужчиной, способным на многое. Мне не терпелось поделиться своим жизненным опытом и знаниями с другими. Часто перед сном я воображал, как веду уроки… Как мои юные ученики задают мне вопросы, а я отвечаю на них со всей компетентностью, умея увлечь и заинтересовать. Я непременно стану отличным учителем. Я уже заранее люблю то, чем мне предстоит заниматься.

Итак, когда выяснилось, что моя малышка Эри станет мамочкой, настало время ей увольняться со своей службы, чтобы отправиться со мной на мою родину. Честно сказать, в глубине души меня беспокоила мысль – а что если Госпожа Ария не захочет отпускать ее? Да и сама Эри пугала меня, говоря, что такое вполне возможно. Хитрая, коварная, милая маленькая сибха! Как выяснилось позже, она намеренно мучила меня, наслаждаясь моей реакцией, когда я воинственно заявлял, что буду упорно добиваться того, чтобы ее отпустили. Она все еще слегка ревновала меня к Госпоже Арии, и желала, чтобы я вновь и вновь доказывал любовь и преданность своей малышке. На самом деле Госпожа легко отпустила ее и от души поздравила нас, пожелав удачи и семейного счастья. Еще она добавила, что мне следует с честью нести свое призвание и собственным примером показывать, что служба Империи – это большая честь, к которой должен стремиться каждый честный человек.

И в тот день, когда я закончил обучение, госпожа Ария отвела нас с Эри к командиру корабля пришельцев господину Малинину. Тот задал нам с Эри вопросы, которые обычно задает патер в церкви, а потом выдел бумагу, которая свидетельствовала, что гражданин второго класса Альфонс Кляйн, хуманс и гражданка второго класса Эри, сибха, вступили в законный брак и теперь являются мужем и женой. За свидетелей расписались госпожа Ария и еще одна ее соплеменница по имени Колина Ла. Я вспомнил ее – это она лечила мою рану, когда госпожа взяла меня в плен.

– Я очень рада за вас, юноша, – сказала мне эта особа, – и особенно меня радует, когда подобные тебе выздоравливают не только телесно, но и всей душой. А это значит, что я не зря потратила на тебя свое время и лекарства. И вот теперь желаю тебе, как говорится, долгой и счастливой жизни, а также множество детенышей.

В ночь перед возвращением домой я не мог уснуть. Я живо представлял себе родителей, вспоминал наше прощание… Вот это будет сюрприз для них! Надеюсь, они живы-здоровы. Надеюсь, наша ферма в порядке. Я вернусь с супругой – и все будет хорошо! Мы подарим моим родителям целый выводок внучат! Эри научится хозяйству, а если у нее это не получится, я не стану ее заставлять, а что-нибудь придумаю по этому вопросу. За время моего общения с обитателями корабля мои взгляды на жизнь и в самом деле претерпели существенные изменения. Я понял одну главную истину: никогда нельзя никого принуждать к чему-либо – рано или поздно это закончится крахом. Вместо этого необходимо заразить человека идеей. Именно идея пробудит и вдохновение, и воодушевление, и дремлющие способности.

Я буду учить детей не только грамоте и наукам. Думаю, мне удастся научить их быть верными своей истинной человеческой сущности, которая не подразумевает подлости, предательства, алчности и лицемерия. Я расскажу им о великой Империи, где на первом месте стоит справедливость. О том, что эта Империя живет не только в мире, но в сердце каждого. О том, что Империя – не только сила и мощь, но и доброта и сострадание…

А на следующее утро мы с Эри высадились неподалеку от нашей фермы. У меня защемило сердце при виде родной земли, которую уже робко ощупывали первые лучи скупого ноябрьского солнышка. Иней лежал на пожухлой траве, и над полями плыл розоватый туман. Со стороны фермы доносились такие милые сердце звуки, знакомые с детства: блеяние овец, мычание коров… вот подал голос наш старый петух Чак – я узнал его хриплое кукареканье… невольные слезы выступили у меня на глазах. Приобняв Эри, я вместе с ней медленно двинулся к родному дому.

Солнце полностью взошло – оно как-то по-особенному, по-праздничному засияло, когда на порог вышел мой отец. «Где же мама?» – кольнуло мгновенное беспокойство, и тут же улетучилось: матушка, в своем кружевном переднике, тоже появилась на крыльце, удивленная тем, что отец, застыв, пристально всматривается вдаль. Но вот и она заметила нас, приближающихся к дому. Сначала она протерла глаза – все точно так, как мне и представлялось – потом вскрикнула и схватилась за голову. И оба они устремились к нам навстречу… Я же почти бегом бросился к ним, увлекая за собой Эри. Казалось, что земля поет под ногами, радуясь моему возвращению. И я подумал, что никогда больше не увидит горя ни эта земля, ни какая-либо другая. Отныне все будет по-иному…

21 ноября 1941 года, вечер. Северная Африка, Ливийско-египетская граница, танковая армия «Африка».

Командующий армией – генерал танковых войск Эрвин Роммель.

Рано утром восемнадцатого ноября британская 8-я армия начала наступление, которое, как тогда казалось британскому главнокомандующему на Среднем Востоке полному генералу Клоду Окинлеку, сулило стать для Роммеля неожиданностью. Но «Полярный Лис» уже перевел стрелку истории, а потому с самого начала британское наступление ожидали весьма неприятные сюрпризы. Во-первых – Роммель был прекрасно осведомлен о британском замысле. Во-вторых – сил в его распоряжении имелось гораздо больше, чем считали англичане.

Последние два месяца, прошедших с той поры, как завершились бои на советско-германском фронте, в танковую армию «Африка» стали поступать долгожданные подкрепления: сначала понемногу, а потом все больше и больше. А с началом ноября войска и техника хлынули в Африку сплошным потоком. Германские воинские контингенты, выведенные с Восточного фронта, подвергались переформированию, после чего направлялись на Африканский фронт, остававшийся у Германии единственным очагом боевых действий. Кроме того, на Роммеля сейчас работала вся военная промышленность Третьего Рейха, даже не думая снижать обороты. Совсем другое дело по сравнению с тем, что было при Гитлере, когда армия Африка снабжалась по остаточному принципу.

Транспорты вставали у причалов, принимая войска и технику в Бриндизи, Кротоне, Салерно, Неаполе и Реджо ди Калабрия, и разгружались либо в Бенгази (танки и артиллерия), либо (пехотные части) прямо у линии фронта в Бардии и Салуме. Авиация, используя аэродромы на Крите, перелетала в Ливию своим ходом, и уже в начале октября надежно прикрыла морской маршрут от действий британской авиации и флота. К началу британского наступления в распоряжении Роммеля имелась тысяча танков (в полтора раза больше, чем у англичан, и в два с половиной раза больше, чем в нашей истории, правда, значительную часть из них составляли французские недоразумения – трофеи кампании сорокового года), а также двести тысяч солдат и офицеров. При этом половину контингента составляли именно немецкие войска, с которыми англичанам было особенно тяжело иметь дело. С воздуха действия немецко-итальянской группировки обеспечивали почти полторы тысячи немецких и итальянских самолетов.

И в то же время у англичан со снабжением было неважно. С одной стороны, британские конвои в Средиземном море повергались непрерывным ударам авиации, подводных лодок и надводных кораблей, с другой стороны, заполыхало на Дальнем Востоке, где японские солдаты бодро шагали на юг через джунгли Малайи и Борнео. Там тоже остро требовались войска, танки и самолеты, и большая часть транспортов, утопленных немцами и итальянцами в Средиземном море, предназначалась к разгрузке не в Александрии, а в Сингапуре. Тонули не только транспорты со снабжением, но и боевые корабли. Германские бомбардировщики «Штука», базируясь на аэродромы в Ливии и на Крите, превратили центральную часть Средиземного моря между Италией и Ливией в зону смерти для британских кораблей. В связи с этим все необходимое для войны на Дальнем Востоке, а также снабжение для своей группировки в Египте и Палестине, англичанам приходилось возить относительно безопасным маршрутом вокруг Африки, что в несколько раз увеличивало плечо снабжения.

А пятнадцатого ноября, буквально накануне британского наступления, генерал Роммель получил еще один сюрприз. К нему на огонек выпить кофе прилетел военный диктатор Германии Франц Гальдер, а с ним – особа весьма демонической наружности. Помимо двухметрового роста, серой как карандашный грифель кожи и несколько увеличенной головы, украшенной заостренными ушами, она имела длинный хвост, которым помахивала с непринужденным изяществом.

– Ватила Бе, – на хорошем хохдойч представилась эта особа, – главный тактик космического крейсера и старший консультант советского генштаба в чине генерал-лейтенанта.

– Очень приятно, фройляйн Ватила, – машинально ответил Роммель и тут же добавил, обращаясь к Гальдеру: – Франц, чем обязан столь приятному визиту?

– Мы к тебе по делу, Эрвин, – понизив голос, ответил Гальдер.

– Надеюсь, Франц, ты прибыл не для того, чтобы сдать меня с парнями в русский плен? – так же тихо спросил Роммель.

– Упаси тебя Всемогущий Боже, – тихо, но твердо сказал Гальдер, – все обстоит с точностью до наоборот. Неужели мы два месяца подряд накачивали тебя резервами только для того, чтобы сдать в плен? Ничего подобного – вставать на колени и сдаваться в плен предстоит англичанам.

– Пока что они поставили на колени нас… – хмыкнул Роммель, кивнув в сторону Ватилы Бе.

– А что ты хотел, Эрвин? – пожал плечами Гальдер. – Русские приходятся Империи ближайшей родней, любимыми дедушками и бабушками – и поэтому, когда ефрейтор повел нас в поход за поместьями на Востоке, Империя объявила нам кровавую вендетту. Сдавайся или умри – говорят они в таких случаях. Мы еще легко отделались: в случае проявления излишнего упрямства с нашей стороны все могло закончиться гораздо хуже. И в то же время англичане им никто, и даже, более того, Империя считает безграничную алчность, движущую уроженцами Британских островов, одним из самых деструктивных чувств, которое следует постараться ограничить, а потом и полностью уничтожить. Карфаген должен быть разрушен.

– Ах вот даже как… – протянул Роммель.

– Разумеется, мы не собираемся разрушать города страны Британия и убивать ее жителей, – сказала Ватила Бе. – Напротив, нам необходимо поставить ее руководство на грань отчаяния, чтобы оно подписало Акт о Почетной капитуляции и Соглашение о Присоединении. Но, к сожалению, премьер-министром страны Британия работает упрямый осел, готовый пожертвовать всеми жителями своей страны, но не пойти на попятный. А нам этого не надо. Поскольку задуманную вашими тактиками операцию «Морской Лев» по погодным условиям нельзя будет осуществить еще в течение полугода, то весь расчет у нас именно на вас. Как раз здесь, в безлюдной пустыне, стране Британия должна быть причинена очередная ужасная боль, которая вынудит ее власти задуматься о капитуляции.

– Вы, фройляйн Ватила, когда говорите об ужасной боли, имеете в виду Суэцкий канал? – спросил Роммель.

– Не только, Эрвин, – вместо Ватилы Бе ответил Гальдер, – мы имеем в виду и Египет, и Палестину, и кое-что еще. Закончив с делами на континенте, мы сосредоточим все свое внимание на Мальте, а потом на Гибралтаре, чтобы напрочь выбить Британию со Средиземного моря, но, скорее всего, это уже не понадобится. Лондон капитулирует раньше.

– В таком случае, фройляйн Ватила, соблаговолите сообщить, чем вы можете нам помочь, – сказал Роммель. – Вы собираетесь прислать сюда своих ужасающих суперсолдат, которые размечут лаймиз по пустыне будто старую ветошь? Или, быть может, вы окажете нам поддержку своей ужасающей авиацией, которая разом смахнет с небес все британские самолеты?

– Нет, – покачала та головой, – Империя в целом со страной Британия не воюет. Воюют пока что только ее ассоциированные части: страна Германия, страна Италия и страна Япония, а страна Эс-Эс-Эс-Эр и Соединенные Страны Америки остаются нейтральными. Для успешного проведения последующих переговоров о Присоединении страны Британия такое положение необходимо сохранять и дальше. Вместо помощи суперсолдатами и космическими истребителями мы будем оперативно снабжать вас самой полной и точной информацией о действиях противника и передвижениях ваших сил. Поверьте, этого будет более чем достаточно для того, чтобы выиграть грядущее сражение и почти беспрепятственно продвинуться в самое сердце страны Египет.

– О каком сражении вы говорите? – обеспокоенно спросил Роммель, – я не планирую пока никакого сражения, ибо сил на него у меня совершенно недостаточно.

– Сражение планируют лимонники, – сказал Гальдер, – они не догадываются, сколько ты получил подкреплений, и потому рассчитывают деблокировать Тобрук и отбросить твои силы до самого Триполи. Геноссе Ватила, покажите, пожалуйста, Эрвину диспозицию.

Та достала командирский планшет и показала развитие ситуации так, как видится с высоты космического полета. Пока итальянские войска при поддержке германской артиллерии будут сдерживать британский наступательный порыв, германская танковая армия «Африка» (два моторизованных корпуса), нанесет удар вдоль побережья, прорвет оборону четвертой индийской дивизии, а потом, совершив обходной маневр, атакует британские силы с тыла, вынуждая их или к безнадежному сражению в окружении или к капитуляции.

Планшет по итогам той встречи остался у Роммеля, что в дальнейшем имело для англичан далеко идущие последствия. Вот и утром восемнадцатого числа, едва британская артиллерия открыла огонь по позициям итальянской пехотной дивизии «Савона», в ответ загрохотали и германские орудия. Уничтожающий огневой шквал накрыл не только артиллерийские батареи британцев, но и районы сосредоточения, где уже готовился к обходному маневру на Тобрук 30-й британский корпус (7-я танковая, 1-я южноафриканская, 2-я новозеландская дивизии и 22-я сводная гвардейская бригада). Попал под обстрел и 13-й корпус британцев (4-я индийская дивизия), приготовившийся к нанесению отвлекающего удара по окопавшейся на приморском фланге итальянской дивизии «Савона».

В отличие от советской армии и вермахта, у которых бронетехника была сосредоточена в танковых и механизированных (моторизованных) соединениях и частях, британцы включали в состав пехотных частей много танков поддержки «Матильда II». Эти массивные, тяжелобронированные (на уровне КВ-1), но тихоходные и слабовооруженные (пушка 40-мм) машины, должны были грудью прокладывать дорогу своей пехоте через вражескую оборону. По расчетам генерала Окинлека, Роммель все свои силы бросит на помощь атакованным итальянцам, в то время как 3-й корпус зайдет ему во фланг и тыл и, соединившись с гарнизоном осажденного Тобрука, поставит германскую группировку в Африке на грань катастрофы.

Но операция не задалась с самого начала. Едва отгрохотали орудия и тяжелые неповоротливые «Матильды» поползли в сторону итальянских окопов, как со второго рубежа обороны по ним звонко ударили тщательно замаскированные германские ахт-ахты. В небо поднялись дымные столбы от горящего бензина – бронебойные снаряды, выпущенные из этого орудия, с легкостью пробивали броню «Матильд» на дистанции свыше полутора километров. При этом германские танки оставались во втором эшелоне – их время еще не пришло. В то время как ахт-ахты одну за другой жгли «Матильды», многочисленные пулеметы и выставленные на прямую наводку двадцатимиллиметровые зенитные автоматы косили густые ряды поднявшейся в атаку британской колониальной пехоты.

Еще большая неприятность ожидала 7-ю британскую танковую дивизию, оторвавшуюся в обходном маневре от обычно неспешной пехоты. После полудня в районе селений Бир эль Гоби и Габр Салех она напоролась на подготовленную и замаскированную танково-артиллерийскую позицию. Опять ахт-ахты, дополненные штатными для германской и итальянской армии противотанковыми пушками и закопанными в землю танками, опять окопы, из которых бьют многочисленные итальянские и германские пулеметы, опять в небо поднимаются жирные столбы черного дыма, отмечающие сгоревшие «Крусайдеры» и ленд-лизовские «Стюарты». Попытавшись взять неожиданное препятствие с наскока, британские танкисты умылись кровью и отскочили назад дожидаться подтягивания своей пехоты.

Следующее утро девятнадцатого числа началось с попытки массированного налета британской авиации и артиллерийского обстрела немецко-итальянских позиций. Впрочем, ответный огонь германской артиллерии был убийственно точен, а в небе на подходе к намеченным целям британские бомбардировщики подобно рою разъяренных ос встретили многочисленные германские мессершмитты и итальянские «ястребы». Получилось что-то похожее на воздушное сражение за Британию в миниатюре с определенным исходом в пользу люфтваффе, срывавшего на британцах злость за проигранную кампанию на Востоке. На земле практически весь день ушел на попытки британских танков и пехоты проломить немецко-итальянские позиции. А после полудня южноафриканская дивизия (в СССР ее назвали бы мотострелковой, ибо передвигалась она не на своих двоих, а на грузовиках-внедорожниках), находящаяся на крайнем левом фланге обходного маневра, сошлась во встречном бою с итальянской танковой дивизией «Арьете». Даже итальянские танки могут оказаться настоящей вундервафлей, выступая против наскоро обшитых противопульной броней грузовиков и пикапов.

Потерпев поражение и отступив (при этом половина британской техники осталась сгоревшей на месте боя), южноафриканцы открыли путь двадцатому моторизованному корпусу итальянской армии для встречного охвата позиций 8-й британской армии. Ее командующий генерал Ален Каннингем уже готов был отдать приказ на отступление, тем более что на остальных участках фронта наступление увязло в хорошо подготовленной обороне. Но главнокомандующий всеми британскими силами генерал Окинлек наложил на это решение вето, приказав перебросить на левый фланг тяжеловооруженную, но малоподвижную 2-ю новозеландскую дивизию. Имеющиеся в ее составе танки «Матильда» должны были остудить пыл слишком шустрых итальянцев.

Двадцатое число началось с массированного обстрела германской артиллерией позиций 4-й индийской дивизии. На направлениях будущего прорыва отмечалось массированное применение шестиствольных реактивных минометов, в просторечии именуемых «ишаками» – они создали буквально шквал огня. Объекты в глубине британской обороны, в том числе вкопанные в землю «Матильды», при этом точечно обрабатывали бешено воющие пикировщики «Штука». Когда стихла канонада, германские танки перешли в наступление и после полудня смяли обескровленных и деморализованных индусов, а новозеландцы, которые могли бы попытаться остановить этих загорелых маньяков, были на тот момент уже далеко. Началось типичное для немецкой школы маневренной войны «завертывание чулка на голову». Через два часа после прорыва фронта германские танки овладели железнодорожной станцией Матрух, после чего британская восьмая армия лишилась всех своих запасов и тяжелой артиллерии, а прямая дорога отступления на восток в сторону Александрии оказалась перерезана.

С утра двадцать первого числа британцы развернулись фронтом на восток и под непрерывными бомбовыми и артиллерийскими ударами попытались отбить станцию, но за ночь немцы успели подвезти туда свои проклятые зенитки – так что все атаки были отбиты с большими потерями. Роммель понял, что это уже агония. В уцелевших британских танках и грузовиках заканчивается горючее, а итальянские танкисты, оставшись без опеки новозеландской пехоты, завершают процесс окружения британской группировки в чистом поле без каких-либо запасов. Уже после полудня тяжелое положение британцев стало совсем безнадежным. Потрепыхаются еще два-три дня – и, оставшись даже без патронов, сдадутся в плен, после чего сражение за Северную Африку можно считать выигранным. Дорога к Каиру и Суэцкому каналу будет открытой.

2 декабря 1941 года. 12:06. Великобритания, Лондон, Белая гостиная Букингемского дворца.

К началу декабря положение Британской империи радикально ухудшилось. Внезапным ударом захватив в самом начале войны Британское Борнео и вытеснив остатки защищавшего эту колонию пенджабского батальона в Голландскую Ост-Индию, японские армия и флот продолжили операции на этом направлении. Двенадцатого ноября на маленький, но богатый нефтью остров Таракан, лежащий у восточного побережья Борнео, высадился морской десант. Четырнадцатого был захвачен нефтяной порт Баликапан и в тот же день морские и воздушные десанты высадились в порту Менадо, на северной оконечности острова Целебес. Двадцать шестого ноября японцы захватили порт Кендари, где сразу принялись строить аэродромы, а тридцатого пал порт Банджармасин на южном побережье острова Борнео. Уже первого декабря японцы начали сражение за остров Амбон. С этого момента внутри радиуса действия японской базовой авиации находились все острова Голландской Ост-Индии.

В Малайе у британцев дела тоже обстояли далеко не лучшим образом. Пока основные британские силы (3-й индийский корпус) на севере Малайи медленно отступали вдоль западного побережья к Куалу-Лумпуру под натиском 25-й японской армии, на юге, на восточном побережье провинций Паханг и Джохор, 16-го ноября неожиданно высадилась 14-я армия[44] генерала Масахару Хомма. Высадку поддерживали линейные силы (1-й флот) под командованием адмирала Сиро Такасу – они буквально выметали огнем своих орудий главного калибра плацдармы под Куантаном (16-я пехотная дивизия) и Эндау (48-я пехотная дивизия). С воздуха операцию поддерживало Ударное Авианосное Соединение под командованием вице адмирала Нагумо, а также 5-я армейская авиагруппа, переброшенная на аэродромы Французского Индокитая из Манчжурии.

Впрочем, уже к восемнадцатому ноября японская пехота очистила от противника расположенные на плацдармах аэродромы, в силу чего японская авиация, предназначенная для поддержки 14-й армии, могла действовать уже с пистолетной дистанции. Наступая с востока на запад в оперативной пустоте, свежая японская группировка уже двадцать первого числа взяла Клуонг, перерезав железную дорогу и захватив расположенный в этом городе аэродром, а двадцать седьмого ноября вышла к западному побережью, отрезав британские силы в Малайе от Сингапура. Двадцать девятого ноября пал Куалу-Лумпур, тридцатого числа японцы выбили остатки 8-й австралийской дивизии из Джохор-Бару, расположенного прямо напротив Сингапура – и семьдесят тысяч англичан, индусов и малайцев оказались в мышеловке в северо-западной части полуострова.

И тут выяснилось, что Сингапур абсолютно не защищен со стороны материка. Двадцать восьмого ноября, когда катастрофа в Малайе была уже неизбежна, глава Малайского командования генерал-лейтенант Артур Эрнст Персиваль телеграфировал Черчиллю:

«…до самого последнего времени все планы были основаны на принципе отражения атак на остров с моря и сдерживания наступления на суше около Джохора или дальше на севере. По этой причине мало или почти ничего не сделано для строительства оборонительных сооружений на северной стороне острова в целях предотвращения перехода противником Джохорского пролива, хотя были предприняты меры для взрыва дамбы в случае необходимости. Тяжёлая крепостная артиллерия имеет круговой обстрел, но настильная траектория снарядов делает эту артиллерию непригодной для подавления артиллерийских батарей противника. Нельзя, конечно, дать никаких гарантий, что с помощью этой артиллерии удастся подавить осадные батареи противника. Со снабжением дело обстоит благополучно. Уже отдан приказ о переводе некоторых баз военно-воздушных сил и складов на Суматру и Яву, чтобы не допустить чрезмерного скопления людей. После получения подробных планов буду телеграфировать дополнительно. Многое будет зависеть от обстановки в воздухе…»

А с обстановкой в воздухе дела обстояли не лучшим образом. Японские самолеты, угнездившиеся на аэродромах провинции Джохор, все чаще «радовали» Сингапур своим вниманием. Впрочем, Черчилль, не вдаваясь в такие подробности, ответил генералу Персивалю в телеграмме от двадцать девятого числа:

«Должен признаться, что потрясён вашей вчерашней телеграммой. Мне никогда ни на одну секунду не приходило в голову, так же как и сэру Джону Диллу, с которым я обсуждал этот вопрос во время поездки за границу, что горловина крепости Сингапур с её великолепным рвом шириной от полумили до мили не укреплена полностью от нападения с севера. Ничем нельзя оправдать тот факт, что имеются лишь батареи, обращённые к морю, и нет фортов или постоянной обороны для защиты их с тыла. В результате такого пренебрежения вся безопасность крепости зависит от десятка тысяч человек, которые могут пересечь пролив на небольших лодках. Я предупреждаю вас, что это будет одним из величайших скандалов, который может раскрыться.

Необходимо немедленно разработать план, предусматривающий проведение всех возможных мероприятий для обороны Сингапура с северного направления. Этот план должен включать:

а) попытку использовать крепостные пушки на северном фронте путём стрельбы уменьшенными зарядами, для чего подвезти некоторое количество сильно взрывчатых веществ, если таковых не имеется;

б) минирование и создание препятствий на площадках, где можно ожидать высадку сколько-нибудь значительных сил;

в) создание проволочных заграждений и ловушек в болотистых зарослях и других местах;

г) строительство полевых сооружений и укреплённых пунктов с полевой артиллерией и системой перекрёстного пулемётного огня;

д) сосредоточение и установление нашего контроля над всеми возможными мелкими судами, обнаруженными в проливе Джохор или где-либо в другом месте в пределах досягаемости;

е) установка батарей полевых орудий на каждом конце пролива, тщательно замаскированных и снабжённых прожекторами для того, чтобы уничтожить любое судно противника, которое попытается войти в пролив;

ж) создание костяка из трёх или четырёх подвижных резервных частей для контратаки;

з) использование всего мужского населения на строительстве оборонительных сооружений; следует применить при этом самые строгие меры принуждения с тем, чтобы использовать на этих работах всех тех, кого можно снабдить лопатами и кирками;

и) и наконец, город Сингапур должен быть превращён в цитадель и обороняться до последней капли крови, ни о какой капитуляции не может быть и речи…»

Ответ генерала Персиваля прозвучал как вопль утопающего о помощи:

«Сейчас мы разрабатываем планы обороны северной части острова. Число солдат, необходимых для того, чтобы удержать остров, по-видимому, столь же велико, как и число солдат, необходимых для обороны со стороны провинции Джохор, или даже превышает его. Теперь, когда наши войска в Малайе потерпели катастрофу, я должен предупредить Вас, что сомневаюсь в том, что можно будет удержать остров в течение длительного времени.

Крепостная артиллерия установлена таким образом, чтобы действовать против судов, большая часть её боеприпасов предназначена только для этой цели; многие орудия могут стрелять только в сторону моря. Часть гарнизона уже отправилась на фронт в Малайю, а многие оставшиеся войска представляют собой сомнительную ценность. К сожалению, мне пришлось нарисовать Вам мрачную картину, но я не хочу, чтобы у Вас создалось ложное представление о положении неприступного острова-крепости. Оборонительные сооружения Сингапура были построены только для отражения нападения с моря. Я всё ещё надеюсь, что нам удастся продержаться до прибытия следующего конвоя…»

Но прошел всего один день, и ситуация еще раз резко обострилась. Перевес сил в ситуации, когда США остались вне игры, и абсолютное всезнание о противнике, которое даровали имперские командирские планшеты, сделали японских адмиралов и генералов дерзкими до наглости. Утром первого декабря на аэродром Чанги, расположенный на восточной оконечности острова Сингапур, был выброшен планерно-парашютный десант, поддержанный действиями японской палубной авиации. Укрепления Сингапура, береговые батареи, форты и прочие сооружения, построенные по стандартам конца девятнадцатого-начала двадцатого, века не могли противостоять ударам пикирующих бомбардировщиков.

Под прикрытием авиационных налетов с миноносцев, тральщиков и других мелкосидящих судов на подмогу батальону морских парашютистов высадилась 65-я пехотная бригада, которая сразу же начала развивать первоначальный успех. А на следующий день, утром второго декабря, части 48-й пехотной дивизии на резиновых лодках и деревянных понтонах, привезенных ночью на трофейных грузовиках, стали форсировать Джохорский пролив, высаживаясь на необорудованное и даже не занятое войсками побережье. И вот тогда генералу Персивалю стало ясно, что до полной катастрофы в Сингапуре осталось лишь несколько дней, а может даже, несколько часов. Гарнизон крепости составляет двадцать пять тысяч штыков, и значительная его часть – это тыловики-интенданты, наземный персонал ВВС и военно-морской базы, и долго сражаться против кровожадных японских головорезов они не в состоянии.

С падением Сингапура перед японским командованием открывалась возможность развивать наступление на западную часть Голландской Ост-Индии, острова Суматра, Банка и Ява, в то время как базы на Целебесе служили трамплином для атак на восточную часть архипелага, за которой лежала Австралия. Японское наступление на юг развивалось стремительно, словно степной пожар. Войска, выведенные из Манчжурии, и флот, сконцентрированный в эпицентре событий, а не размазанный по половине Тихого океана, позволяли форсировать операции, хватало бы только десантного тоннажа. Японское командование и лично император торопились набрать всякой всячины и побольше, прежде чем война будет остановлена подписанием Британией своего Соглашения о Присоединении.

Ни о какой помощи своим деморализованным и терпящим поражение силам на Тихом океане Британская империя не могла и мечтать. А все из-за того, что на Ближнем Востоке, откуда планировалось брать обученные подкрепления для войны на Тихом океане, ее войска в эти дни тоже потерпели катастрофическое поражение, на этот раз от Германии и Италии. После разгрома и капитуляции 8-й британской армии Роммель, оставив итальянские пехотные дивизии продолжать осаду Тобрука, с моторизованными частями стремительно продвинулся на восток. Двадцать пятого ноября он взял Александрию, покинутую британским флотом, двадцать восьмого числа вошел в Каир, а тридцатого его передовые разведывательные подразделения вышли на рубеж Суэцкого канала, по другую сторону которого окапывались английские части, спешно переброшенные из Британской Палестины. И пусть канал представлял собой незначительную водную преграду, подготовка к его форсированию требовала определенного времени.

Ни у одного сведущего человека, в том числе и у британских генералов, не было ни малейших сомнений, что в самые ближайшие дни это препятствие будет преодолено и Лис Пустыни (Роммель) покатит дальше на восток, подминая под себя Палестину, Сирию и вожделенный пропитанный нефтью Ирак. И это в то время когда части группы советских войск в Европе почти повсеместно вышли на побережье Атлантического океана, сменив немецкие гарнизоны, и то же произошло на Балканах, где волна советизации докатилась почти до самой Греции. В общем и целом, за отдельными исключениями, этот процесс проходил без особых инцидентов. Германские и итальянские гарнизоны дисциплинированно передавали дела советским коллегам, садились в поезда и отправлялись домой. А из кремлевского кабинета на все происходящее, поглаживая рыжеватые усы, снисходительно взирал дядюшка Джо – он же верховный главнокомандующий Советского Союза и император Советской Галактической империи Иосиф Первый.

В Букингемском дворце тоже внимательно следили за известиями с фронтов, и королю Георгу активно все это не нравилось. Какое-то время Черчиллю удавалось кормить своего монарха завтраками – мол, уже завтра мы все исправим, – но даже у самого кроткого короля терпение не безгранично. Двадцать пятого ноября во время прошлого вторничного ланча[45], часть событий еще не произошла, информацию о других считали секретной и старались не разглашать даже перед королем. Но ко второму декабря клоаку уже прорвало, потому что накануне король дал аудиенцию начальнику имперского генерального штаба фельдмаршалу Джону Диллу – тому самому, которого Черчилль упоминал в своей телеграмме о Сингапуре. Этого почтенного джентльмена захотели сделать козлом отпущения[46], несмотря на то, что провальные политические решения принимал лично Черчилль. Не желая тонуть в одиночку, милейший фельдмаршал пошел к королю и выложил все начистоту. Король сдержанно поблагодарил сэра Джона и после его ухода распорядился немедленно вызвать к себе Климента Эттли, Энтони Идена и… Стаффорда Криппса. Все эти политические деятели уже побывали у него на приеме: первые двое – пару месяцев назад, а бывший посол в Советском Союзе – совсем недавно, недели три назад, не больше. Вот король и решил посовещаться с умными людьми по поводу того, кто виноват и что делать.

И в таких условиях премьер-министр Черчилль явился к королю на еженедельный вторничный ланч.

– Добрый день, Уинстон, – приветствовал хозяин Букингемского дворца своего гостя, – хотя, наверное, не очень-то он добрый. Сингапур еще держится или уже пал? Или, может, Роммель уже перепрыгнул через Суэцкую канаву и неудержимо движется на Палестину?

Вид у непробиваемого премьера был такой, будто король врезал тому по лбу молотом, которым на бойне глушат скот перед тем, как перерезать горло. Явно не ожидал Уинстон Рэндольфович такого поворота разговора, и теперь не знал, что сказать в ответ.

– Молчите, Уинстон? – со вздохом произнес король. – Пожалуй, вы правы – говорить вам следовало раньше, пока еще можно было избежать самых неприятных последствий вашей авантюры, в которую вы так беспардонно втянули Нашу страну. Или вы думаете, что американский президент Фрэнки Рузвельт присоединил свою страну к Империи из простой прихоти? Да черта с два! Он просто испугался того, что эта мощь может сделать с его Америкой и с ним самим. Ведь американцы привыкли чувствовать себя в безопасности, укрывшись за двумя океанами – и вдруг появляется сила, которой безразлично, в какой части света находится их неприятель. И точно такое же решение принял японский микадо – он не стал дожидаться, пока его маленькую нацию сдует в небытие ярость пришельцев. Земля с появлением возле нее имперского крейсера сразу сделалась маленькой, а враги Империи – беззащитными. Ведь все это так, Уинстон, я не ошибаюсь?

– Да, Джордж, – нехотя буркнул Черчилль, – все это так.

– Так какого же черта, Уинстон! – взорвался король. – При таких начальных условиях вы вдруг решили упереться будто осел и повести настолько опасную игру, что у меня даже нет слов для того, чтобы вас правильно назвать. Вы думаете, что Сингапур и Египет – это максимум того, что мы можем потерять в результате вашей авантюры? Не-е-е-т! Если Великобритания продолжит упрямиться, то Фрэнки разрешат забрать себе Канаду, а джапов толкнут в сторону Индии. А Индия – это уже серьезно; хотя и потеря Египта тоже не подарок, Индия – это удар ниже пояса.

Сделав паузу в своем монологе, король вытащил из кармана портсигар, вытряхнул из него сигарету без фильтра[47], затем сунул ее в рот, и несколько раз чикнув спичкой, закурил.

– Я, конечно, не командир крейсера пришельцев, – сказал он, выпустив изо рта струю дыма, – но я тоже могу делать предложения. Сейчас, ради блага Великобритании, я предлагаю вам добровольно подать в отставку, как когда-то в отставку подал премьер-министр Невилл Чемберлен (вроде как по состоянию здоровья), чтобы на ваше место смог прийти человек, который попробует все исправить. Если вы не согласитесь, то пеняйте на себя. Я распоряжусь опубликовать эту историю – и тогда господа депутаты сами выкинут вас из премьерского кресла… а если они этого не сделают, то я распущу парламент и подниму против вас весь британский народ, авторитета и полномочий у меня на это хватит.

Некоторое время покрасневший как вареный рак Черчилль смотрел на короля, сжимая и разжимая кулаки, потом опустил голову и сказал:

– Хорошо, сир… я выполню вашу монаршью волю и добровольно уйду в отставку. В последнее время я себя и в самом деле неважно чувствую.

– Ну вот и замечательно, Уинстон! – повеселевшим голосом сказал король, – а теперь прошу к столу. Против сложившегося обычая, сегодня мы будем обедать не вдвоем, а вчетвером: помимо вас, компанию мне составят Климент Эттли и ваш преемник на посту премьер-министра Энтони Иден. За ланчем, без обид и сожалений, вы нам поведаете, какая муха вас укусила, что вы решили проявить упрямство, достойное лучшего из всех ослов.

7 декабря 1941 года, утро мск. Околоземная орбита, высота 400 км, разведывательно-ударный крейсер «Полярный Лис».

Отставка Черчилля не остановила войну Великобритании с Японией и Германией, но она, по крайней мере, хотя бы позволила начать переговоры. Еще некоторое время потребовалось на то, чтобы утвердить премьера в Парламенте, и пятого декабря все формальности были закончены. Король решил сам лететь на корабль пришельцев вместе с премьером Энтони Иденом. Во-первых – ему это было любопытно, во-вторых – он подсознательно опасался, что Энтони Иден и Министр Иностранных дел Бевин (лейборист по партийной принадлежности) с испугу перегнут палку в другую сторону.

Дальше все проходило как обычно, только челнок опустился не на загородном ранчо, а на лужайке позади Букингемского дворца. Отбывающих было четверо: король, премьер, министр иностранных дел и бывший британский посол в СССР Стаффорд Криппс. Внутри, гостей ожидало отделение штурмовой пехоты и герольд, который торжественной и архаичной речью пригласил их пройти на борт. Чуть меньше часа полета – и вот его величество с сопровождающими покидают борт шаттла в ангаре, где уже расстелена красная дорожка, выстроен почетный караул. Едва гости показались в проеме люка, заиграл британский гимн. Все как положено при встрече дорогих заморских гостей.

В ангаре короля Георга и его спутников встречали каперанг Малинин, Ватила Бе и Малинче Евксина, а в помещении для переговоров их ждали дополнительные люди, и в их числе главы стран-ассоциированных членов и исполняющий обязанности императора товарищ Сталин.

– Итак, – сказал каперанг Малинин, – Высший Имперский Совет в сборе. Ваше Императорское Величество, предлагаю начать заседание.

– Разумеется, товарищ Малинин, – сказал Сталин, – начинайте.

– Слушается персональное дело Британской империи, – сказал командир «Полярного Лиса». – Старушка обладает мерзким и склочным характером, всю свою сознательную жизнь она гадила на головы и плевала в суп своим соседям, разжигала войны, провоцировала скандалы и вражду, стравливала людей между собой, подкупала и обманывала. А когда пришло время нести ответственность или хотя бы просто прекратить свои безобразия (ибо для присоединившихся к Империи стран предусмотрено полное прощение), мадам Британия проявила ненужное упрямство, из-за чего дополнительно погибли десятки тысяч людей. Все эти жертвы – на совести господина Уинстона Черчилля, которого с нами нет, но он, несомненно, виновен в том, в чем его обвиняют. А посему в первоначально составленный проект Соглашения о Присоединении Великобритании вносятся коррективы…

– Но, позвольте, господин Малинин! – вскричал уязвленный король Георг, – мы так не договаривались…

– Не позволяем, – вместо Малинина веско произнес Сталин, – все имеет свою цену, в том числе и то, что вы отправили Черчилля в отставку не два месяца назад, а только сейчас. Это промедление стоило Британии и другим странам определенных жертв, и за это тоже требуется ответить. А посему, товарищ Малинин, продолжайте…

– С первого января следующего тысяча девятьсот сорок второго года, – торжественно произнес каперанг Малинин, – Великобритания полностью утрачивает власть над своими колониями и доминионами…

Король побагровел и начал хватать ртом воздух.

– Не стоит так расстраиваться, Георг, – умиротворяюще произнесла Малинче Евксина, – ваши предки построили такую массивную конструкцию, от которой у вас в любом случае подгибаются ноги. Жители стран Канада, Австралия и Новая Зеландия все больше чувствуют себя чужими вашей Британии, из которой произошли их предки, а обитатели стран Южная Африка и Индия, а так же всех прочих колоний, ненавидят вас как своих угнетателей. Целостность такого образования, в котором центробежные социально-культурные установки стали превышать центростремительное объединяющее начало, возможно только посредством применения грубой военной силы и чревато пролитием большой крови. А факт заключается в том, что большой военной силы в вашем распоряжении больше нет. Она погибла, сражаясь на никому не нужных войнах ради призрачных целей, придуманных вашими политиками вроде уже упомянутого здесь господина Черчилля и уже покойного господина Чемберлена. Так что ваше государство Великобритания так или иначе должно было распасться вскоре после завершения этой войны, и мы всего лишь переводим этот процесс в цивилизованное русло, без резни и насилия. Если колонии сразу попадут под прямое имперское управление, то доминионы, каждый сам за себя, будут вести с нами переговоры об ассоциированном членстве. А если они не пожелают это сделать, то пусть пеняют на себя. К первому января тысяча девятьсот сорок седьмого года вся планета так или иначе должна быть объединена под скипетром Империи, и еще около полувека отводится на переходные периоды, когда разрозненные куски будут сплавляться в единый монолит. В первоначальном варианте Соглашения должно было получиться то же самое, только вашу Великобританию планировали сунуть в эту плавилку целиком, не разнимая на отдельные части. Только и всего.

– И в то же время мы не потребуем наказания вашей правящей верхушки, – сказал каперанг Малинин, – за исключением тех людей, которые стали инициаторами разжигания новой мировой войны. Но вот с правом иметь вооруженные формирования, за исключением тех, что необходимы для полицейской службы, вам придется расстаться еще на первом этапе переходного периода. Солдаты и офицеры, которые пожелают продолжить службу, по конкурсу смогут поступать в имперскую армию, а остальных ждет демобилизация.

– С нами поступили точно так же, – со своего места хмыкнул Рузвельт, – основой новой имперской армии станет Красная Армия большевиков, с которой имперские солдаты сдружились во время отражения германского нашествия. Теперь, глядя на эту неразлучную парочку, сложно понять, где начинается Страна Советов и заканчивается Империя, и наоборот.

– После завершения Североафриканской кампании распустят даже германскую армию, – сказал Гальдер. – Хотя, не буду скрывать, наши солдаты и офицеры, поехавшие в качестве подкрепления к Роммелю, сделали это добровольно, ради преимущества при поступлении на имперскую службу и для обретения прав гражданства…

– Ладно, – махнул рукой король, – не думаю, что в Британии найдется много желающих служить в имперской армии; мы, англичане, всегда были сильны своим флотом, но линкоры и крейсера, как я понимаю, в космос не полетят…

– Космическая служба, мой уважаемый враг, сродни морской, – сказал адмирал Ямамото, поглаживая рукой рукоять фамильной катаны. – Мы уже думаем, как после победы над вами перепрофилировать наши морские училища таким образом, чтобы дать Империи лучших офицеров на ее космические корабли. Япония тоже всегда была сильна своим флотом и, в отличие от вас, не понесла таких катастрофических потерь…

– Кстати, о потерях, – быстро сказала Малинче Евсксина, – две последние войны и попытки удержать неудержимое унесли жизни стольких ваших подданных, что теперь под угрозой оказалось даже основное ядро вашего народа. У вас уже не хватает не только солдат и моряков (ибо лучшие из них погибли в бою), у вас за станками стоит недостаточно рабочих, а в поле выходят слишком мало земледельцев. А ведь гибель ваших мужчин означает, что их жены и невесты останутся вдовами и старыми девами и не будут рожать следующее поколение англичан, так что со временем эта проблема будет только усугубляться. Восстановить свой народ, из которого вытекло слишком много крови – вот ваша задача как правителя Британии на ближайшие несколько десятилетий.

– У меня нет нескольких десятилетий, мисс Малинче, – хрипло произнес король Георг, – врачи обещают мне не больше десятка лет, а потом все, придется знакомиться со Святым Петром…

– Ерунда! – отмахнулась Малинче, – наши врачи, в отличие от ваших, умеют не только ставить страшные диагнозы, но и лечить любые, самые тяжелые болезни. Их мастерству неподвластна только смерть. Стоит вам подписать Соглашение о Присоединении – и вам не только уберут ваши дурацкие болячки, но и проведут процедуру стабилизации старения, которая по первому разу обеспечит вам вторую молодость и запас сил лет на пятьдесят, не меньше.

– Вы меня соблазняете, мисс Малинче? – спросил потрясенный король. – В политике это нечестный прием…

– Она вас предупреждает, – хмыкнул со своего места Рузвельт, – ибо, сохранив при вступлении Британии в Империю свою должности и привилегии, вы должны будете трудиться на общее благо, пока глаз остер и рука тверда. И чем дольше это будет продолжаться, тем лучше…

– Кстати да, это еще одно условие, по причине упрямства господина Черчилля включенное в Соглашение о Присоединении Британии, – сказал каперанг Малинин, – мы настаиваем, чтобы британский король был объявлен главой исполнительной власти, ибо у нас нет надежды на непостоянство ваших толп. А еще необходимо включить в ваши законы пункт, по которому преемника главе Британии будут определять не по законам крови, а по результатам профориентационного тестирования, которое должно выявить в претенденте императорские способности не ниже второго уровня.

– Ну хорошо, господин Малинин… – сказал король, бегло пролистав многостраничный документ, – в общем в нашем положении проигравших все выглядит вполне прилично. Только не хотелось бы, чтобы после присоединения к вашей Империи к нам в Британию пришли колхозы, комбеды и комиссары, которые станут раскулачивать фермеров и отбирать у законных владельцев их заводы, газеты и пароходы…

– Об этом можете не беспокоиться, – хмыкнув в усы, заметил Станин, – конфискована будет только собственность поджигателей войны, но ее у них, как говорится, кот наплакал. В остальном социализация Британии будет проходить совершенно травоядным путем, в соответствии с воззрениями присутствующего здесь Стаффорда Криппса. Единственное, чего мы требуем сразу и бесповоротно – это чтобы крупный капитал раз и навсегда был отстранен от политики. Иначе неизбежны большие неприятности.

Король, который задумчиво вертел в руках ручку, глядя на простроченный и пронумерованный документ, поколебался еще немного, а потом с решительным видом поставил под ним свою подпись. Следом за королем под соглашением расписались премьер-министр и министр иностранных дел. То же самое со своей копией сделали товарищ Сталин, каперанг Малинин и товарищ Молотов, молча сидевший рядом с вождем, после чего стороны обменялись подписанными экземплярами. Еще пара минут – и Соглашение о присоединении Великобритании было заключено.

Сноски

1

В нашей истории после капитуляции Италии в 1943 году значительная часть итальянской оккупационной армии в Югославии вместе с офицерами и генералами перешла на сторону югославских партизан и воевала в их рядах до конца войны. Эта чисто формальная лояльность итальянской армии режиму Муссолини выявилась по результатам глобального психосканирования, и потому советский вождь и имперское командование не торопились объявлять Италии войну до последнего солдата.

2

Максимальная вместимость зала заседаний составляет 2500 кресел, больше народу сможет поместиться только если они будут стоять в проходах. Такая вместимость объединенного Андреевского и Александровского залов была определена при реконструкции Большого Кремлевского Дворца в 1933-34 годах, именно исходя из задачи одновременно вместить в себя всю советскую элиту, до уровня областей включительно. Если бы была задача охватить районы, то тут потребовался бы уже крытый стадион.

3

За основу этой вымышленной речи с подгонкой под контекст были взяты речи Сталина от 9 мая 1945 года и 9 февраля 1946 года.

4

В своих мемуарах белоэмигрант Роман Гуль приводил свидетельства бывшего большевика Александра Нагловского:

«Не будет преувеличением сказать, что и в 1917 году в массах Троцкий был известнее и популярнее Ленина. Но то, что было незаметно для зрителя извне, было очевидно всякому более-менее крупному партийцу: как только Троцкий уходил вглубь большевистской партии, он неизменно в её теле оказывался „чужероден“. С 1917 года по 1920 мне часто приходилось встречаться и с Троцким и с его противниками и могу засвидетельствовать, что крайняя неприязненность к нему Зиновьева, Крестинского, Сталина, Стучки, Дзержинского, Стасовой, Крыленко и многих других проверенных ленинцев существовала всегда и редко чем-нибудь прикрывалась. Все эти люди только „терпели“ Троцкого потому, что он был нужен большевистской революции, и потому, что Ильич заключил с ним некое „джентльменское соглашение“… Рука Ленина, поддерживающая Троцкого под спину, всегда была ощутима, и без этой руки падение Троцкого могло быть ежедневным…»

5

А еще граф Чиано был противником сближения Италии с гитлеровской Германией и всяческих военных авантюр. Он считал, что если уж выбирать союзников, то среди тех стран, с которыми Италия сражалась в прошлой мировой войне в одном строю. Но даже эта оппозиционная точка зрения не помешала Муссолини назначить своего зятя министром иностранных дел. Вот что значит настоящие родственные чувства.

6

Женой последнего короля Италии Виктора-Эммануила Третьего являлась черногорская принцесса Елена Петровна, дочь короля Петра Негоша, стопроцентная славянка без малейших признаков европейских кровей. И хоть славяне не входили в число наций, ущемленных итальянскими расовыми законами, но по их поводу Муссолини неоднократно высказывался в самом грязном ключе.

7

Закон Ачербо – итальянский избирательный закон 18 ноября 1923 года, предложенный бароном Джакомо Ачербо и проведенный через итальянский парламент.

Согласно Закону Ачербо, партия, получившая первое место на выборах и не менее 25 % действительных голосов, получала 66 % мест в парламенте. Оставшиеся мандаты распределялись между остальными партиями согласно пропорциональной системе. На практике закон закрепил установившуюся власть фашистской партии. На выборах 1924 года, проведённых соответственно новому закону, Бенито Муссолини получил лояльный парламент, что способствовало установлению его диктатуры.

Итальянская социалистическая партия не признала принятие закона и не участвовала в правительстве, что дало Муссолини еще большую свободу действий. Оппозиционные депутаты сформировали так называемый Авентинский блок и отказались участвовать в работе парламента, чем сделали его однородно фашистским. Позже несколько руководителей социалистической партии были убиты фашистскими агентами.

8

С Ватилой Бе Георгий Карагеоргиевич на этот раз не встречался и потому относит все события на советско-германском фронте на счет каперанга Малинина.

9

Применение продвинутых форм подачи информации вроде анимированных голограмм было нежелательно, ибо в таком случае у экс-принца слишком много нервной энергии ушло бы не на восприятие информации, а на адаптацию к способу ее подачи.

10

Именно по этой причине вожди стран-лимитрофов, население которых тяготеет или тяготело к России, ради сохранения своей власти иррационально ищут поддержки у прозападно ориентированных кругов. А то, в самом деле, случится в Белоруссии референдум на манер крымского – и г-н Лукашенко вдруг обнаружит, что он бывший президент, отныне просто безработный.

11

Нападение на радиостанцию в Глайвице, или Глайвицкая провокация – инсценировка нападения Польши на немецкую радиостанцию в городе Глайвиц (ныне Гливице), проведённая СС 31 августа 1939 года для создания повода для нападения Германии на Польшу.

12

Интересная закономерность: в тех странах, где местные коммунисты победили, опираясь в основном на собственные силы (Китай, Югославия, Албания), местные вожди после роспуска Коминтерна и завершения Второй Мировой Войны рано или поздно рассорились с Москвой и пошли своим путем. Сначала взбрыкнул Тито, видевший себя маленьким балканским Сталиным, а потом, после смерти Вождя, против волюнтаризма Хрущева восстали Мао и Энвер Ходжа. Напротив, там, куда социалистический строй был принесен на штыках Красной Армии, местные компартии оказались в зависимости от подковерных извивов московской политики, и Хрущеву без особых проблем удалось поснимать с постов последователей Сталина.

13

Судя по тому, что массовое производство этих бомб в Великобритании началось еще в 1936 году, когда никакой мировой войной в воздухе еще и не пахло, террористические бомбардировки городов противника (неважно, станет им СССР или Германия) в британскую воздушную стратегию были заложены изначально. На 1 сентября 1939 года в британских арсеналах имелось уже пять миллионов таких бомб, и их количество быстро увеличивалось.

14

Свинья для чахохбили – прозвище Черчилля у Сталина.

15

Плексиглас – горючий материал. Те же англичане чуть позже начнут использовать плексигласовую стружку (отход от производства элементов авиационного остекления) в качестве наполнителя для тридцатифунтовых зажигательных бомб.

16

В нашем прошлом под эти обещания сразу после войны Климент Эттли привел свою партию к оглушительному успеху. Англичане, уставшие от войны, в которую их втравил консерватор Чемберлен, массово проголосовали за лейбористов, в результате чего эта партия получила шестьдесят один процент мандатов и подавляющее преимущество в Палате Общин.

17

КВВС – королевские военно-воздушные силы, то же самое, что и RAF – Royal Air Force.

18

Один раз этот человек уже подавал в отставку в феврале 1938 года в знак протеста против политики Чемберлена по умиротворению Германии и Италии.

19

Изначально ничего криминального в слове «банда» не было. Так в средневековой Европе обозначался наемный отряд численностью от двухсот до четырехсот воинов.

20

Слово «капитан» произошло от латинского капуто (голова) и по первоначальному смыслу соответствовало термину «главарь», ибо обозначало командиров наемных отрядов.

21

Ни Цивилизация Кланов эйджел, ни Русская Галактическая Империя, основанная императором Владимиром Шевцовым, даже не подозревали о практиковавшейся в поздней Неоримской империи технологии снятия психоматриц с погруженных в сон людей и создания из них обобщенных компьютерных псевдоличностей.

22

Клан Синих Огней все-таки довел до конца процедуру импичмента госпожи Сабейл с формулировкой: «ты слишком много на себя взяла», и теперь бывшая матрона превратилась в рядового члена своего клана.

23

Этот ужас становился продолжением мрачных мыслей Корабля Токан и госпожи Сабейл. Особенно Токан, которая со своим гипербольшим мозгом Корабля в состоянии эмоционального дисбаланса могла транслировать мыслеобразы потрясающей силы.

24

Эспада – длинный, одноручный, узкий меч, с рукоятью испанского типа, имеет ярко выраженное рикассо и дол, а также сужающийся к острию обоюдоострый клинок, предназначенный колоть, а не рубить.

25

Дага – кинжал для левой руки при фехтовании шпагой (эспадой).

26

Отец Лжи – одно из иносказательных прозвищ Сатаны.

27

Конкордат Наполеона – соглашение между папой Пием VII и Французской республикой в лице Первого консула, заключённое 26 мессидора IX года (15 июля 1801 года), по которому католицизм был объявлен религией большинства французов. При этом свобода вероисповедания сохранялась, священнослужители назначались и оплачивались государством (предварительно дав клятву верности), а церковь отказывалась от притязаний на возвращение своих земель, конфискованных во время революции.

28

Сестра Паскалина, она же Паскалина Ленерт – экономка и доверенное лицо Папы Пия XII в течение 41 года, с 1917 года (когда ей было 23 года) и вплоть до его смерти в 1958 году.

29

Флаг с изображением солнца с лучами – военное знамя Японии. Этот флаг использовался как символ пожелания успеха, а в качестве военного знамени впервые стал использоваться в конце периода Эдо (с 1854 года). Японская императорская армия начала использовать данный флаг с 1870 года. Японская императорская армия и Императорский флот Японии имели различные варианты флага: на военно-морском знамени круг располагался ближе к стороне древка, тогда как в варианте сухопутной армии (в том числе на полковых знамёнах) он располагплся в центре. Использование флага считается оскорбительным в странах, становившихся когда-либо жертвами японской агрессии – в том числе в Южной Корее и Китае, где он считается символом японского милитаризма.

30

Говоря о почти двух миллионах солдат, задействованных в Китае, император суммировал численность Квантунской армии (около 800 тысяч штыков) и Экспедиционной армии в Китае (более миллиона солдат и офицеров).

31

Путч молодых офицеров (Инцидент 26 февраля, мятеж 26 февраля) (яп. Ни-нироку дзикэн) – национал-социалистический мятеж в среде японской армии, произошедший 26–29 февраля 1936 года. Идеологом путча был Икки Кита, программная работа которого, под названием «План реконструкции Японии», сподвигла военных на попытку переворота.

Мятеж организовали молодые офицеры-патриоты, убежденные, что побороть в стране политическую коррупцию и крайнюю бедность сельского населения можно лишь путём устранения ряда ведущих политиков, которых они считали виновными в создавшемся тяжёлом положении в стране. Они выступили под лозунгами Реставрации Сёва (по аналогии с Реставрацией Мэйдзи) и девизом «Сонно токан» («уважай Императора, свергни зло»).

32

«северный путь» – путь войны с СССР.

33

Туман войны (нем. Nebel des Krieges, англ. Fog of war) или Туман неизвестности – военный термин, обозначающий отсутствие достоверной информации о текущей обстановке на поле боя в силу тех или иных объективных причин.

34

Кронтпринц Кароль еще при жизни своего отца Фердинанда I в 1925 году за устойчивую связь с дочерью еврея-аптекаря Еленой Вольф (она же Магда Лупеску) был лишен права наследовать трон. В 1927 году его отец умер, и на трон взошел шестилетний «молодой» король Михай, находящийся под опекой регентского совета. Государственный переворот 1930 года сверг «молодого» короля Михая и его регентов, вернув на трон отлученного от наследования «старого» короля Кароля – правил он после этого ровно десять лет, до следующего переворота в 1940 году, возвратившего все на круги своя.

35

ЦЕЛКИЙ, Ловкий, умелый, ладный, проворный, попадающий в точку (об оружии). Возможно происходит от слов «цель» и, «целиться». (академический словарь русского арго)

36

Немецкий язык Рокоссовскому на хорошем уровне имплантировали на «Полярном Лисе» перед тем, как он приступил к обязанностям наместника Сталина по европейским делам. А после была каждодневная практика: в общении с прикомандированным адъютантом, немцем-интербригадовцем, а также при контактах с германскими офицерами оккупационных войск во время «зачистки» Генерал-Губернаторства (Польши) и Протектората (Чехии и Богемии) от частей вермахта.

37

Фабианство, или Фабианский социализм (англ. Fabian Socialism) – философско-экономическое течение реформистски-социалистического толка, ныне являющееся аналитическим центром в Лейбористской партии Великобритании. Сторонники фабианства считали, что преобразование капитализма в социалистическое общество должно происходить постепенно, медленно, в результате поэтапных институциональных преобразований. Организационное воплощение фабианство получило в форме «Фабианского общества», основанного в Лондоне в 1884 г. Получило своё название от имени древнеримского военачальника Фабия Максима Кунктатора (Медлительного), чья стратегия в войне с превосходящей армией Ганнибала заключалась в победе из-за истощения противника, а не решительных битв.

38

Великая восточноазиатская сфера сопроцветания – паназиатский проект, созданный и продвигавшийся правительством и вооружёнными силами Японской империи в период правления императора Хирохито. Проект основывался на желании создать в восточной Евразии «блок азиатских народов, возглавляемый Японией, и свободный от западных держав». Как утверждала официальная пропаганда, целью Японии являлось «сопроцветание» и мир в Восточной Азии, в свободе от западного колониализма.

39

Грифельная или аспидная доска – письменная принадлежность в виде пластины из сланца, на которой некогда учились писать. Получила своё название из-за материала, чёрного твёрдого сланца – аспида. Использовалась моряками для вычислений координат. Вышла из употребления в середине XX века.

40

Японская 800 кг бронебойная бомба изготавливалась из устаревшего 14’’ (356 мм) бронебойного снаряда путем приваривания к нему стабилизаторов и замены взрывателя на авиационный (артиллерийский взрыватель взводится в боевое положение при выстреле за счет перегрузок, испытываемых снарядом в канале ствола. А авиационный – за счет скручивания набегающим воздушным потоком предохранительной крыльчатки).

41

В первых числах ноября, Борис Шапошников написал Верховному заявление с просьбой освободить его от должности начальника Генштаба, ибо профориентационное тестирование выявило у него способности к теоретической, а не к штабной работе. У Василевского же, напротив, очень высокий балл как у штабиста, плюс к тому – талант командующего. Да и опыта он уже поднабрался, так что вполне достоин.

42

По-французски танк называется чариот, то есть колесница.

43

Если изменить фамилию Петен, на Пютен, то как раз и получится французское название женщины с пониженной социальной ответственностью. Так этого деятеля французы и называли, костеря почем зря.

44

В нашей истории 14-я армия участвовала в десантной операции на Филиппинах, но в мире «Полярного Лиса» ассоциированные части империи (Япония и США) между собой не воюют.

45

в годы войны каждую неделю по вторникам Уинстон Черчилль приходил в Букингемский дворец на ланч и в неформальной обстановке общался с королем Георгом, рассказывая о том, что произошло за минувшую неделю и о своих ближайших планах.

46

в нашей истории фельдмаршала Дилла 25 декабря 1941 года выставили в отставку с поста начальника имперского генерального штаба точно по тем же мотивам, но при значительно меньших обоснованиях (поражения в Северной Африке и Греции летом 1941 года).

47

На единственной фотографии курящего Георга, которую нам удалось найти, король держит в руке именно сигарету без фильтра. И вообще, сигаретный фильтр вошел в широкое употребление только десять лет спустя после описываемых событий.

Content

Александр Михайловский, Юлия Маркова
Герой империи. Война за Европу

Часть 13

Часть 14

Часть 15

Часть 16

Сноски