Кейт Лоумер

Звездные мошенники

© А. Б. Бурцев, перевод, 2021

© П. А. Вязников, перевод, 2021

© В. П. Ковалевский (наследник), перевод, 2021

© К. М. Королев, перевод, 2021

© Г. Л. Корчагин, перевод, 2021

© Э. А. Несимова, перевод, 2021

© А. Ю. Орлов, перевод, 2021

© О. М. Степашкина, перевод, 2021

© С. Б. Удалин, перевод, 2021

© А. И. Шейкина, перевод, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2021

Издательство АЗБУКА®

Грейлорн

Перевод А. Бурцева

ПРОЛОГ

Перешептывания в зале совещаний прекратились, когда вошел всемирный секретарь и занял свое место во главе стола.

— Дамы и господа, — обратился он к присутствующим, — сегодня я не стану докучать вам формальностями. За дверью ждет представитель военно-космического министерства, чтобы объяснить суть предлагаемого этим органом плана. О котором вы уже имеете некоторое представление, поскольку он был рассмотрен Совещательной группой и сочтен выполнимым. Теперь на вас возложили ответственность за принятие решения. Я прошу, чтобы каждый из вас, работая над выводами, помнил: текущую ситуацию нельзя назвать иначе как отчаянной, а значит, она требует отчаянных мер.

Секретарь повернулся и кивнул сидевшему возле двери адмиралу с аксельбантами. Тот вышел за дверь и сразу вернулся с молодым, но уже седеющим мужчиной в военно-космической форме.

— Уважаемые члены Совета, — сказал адмирал, — позвольте вам представить коммандера Грейлорна.

Все не спускали глаз с офицера, когда он шел по комнате, чтобы занять пустовавшее место в конце стола.

— Ваше слово, коммандер, — произнес секретарь.

— Спасибо, господин всемирный секретарь. — Голос коммандера был низким и неторопливым, но звучал четко и властно, и начал вновь прибывший без всякого вступления. — Сорок три года назад, когда Всемирное правительство создало Разведывательные войска, были приложены огромные усилия, чтобы связаться со всеми двадцатью пятью мирами, куда в течение всей Колониальной эпохи, с середины двадцатых веков, правительство отправляло отряды колонистов. В начале нынешнего года вернулись последние разведчики, и мы вынуждены были признать, что не получим от колоний никакой помощи.

Коммандер повернулся к карте мира, висевшей на стене. Не считая Северной Америки и узкой полосы прибрежных вод, вся она была нездорово-розового цвета.

— Согласно последней сводке от морского министерства, за каждые двадцать один час мы теряем квадратную милю суши, — продолжал он. — Быстро развивается способность организма противостоять любым оказываемым нами химическим и биологическим воздействиям. Зондирование атмосферы показывает, что уровень содержания вредных примесей продолжает устойчиво расти. Другими словами, несмотря на максимальные усилия, мы не можем сдержать Красный Прилив.

Послышалось невнятное бормотание, члены Совета неловко заерзали на сиденьях.

— К проблеме повышения нашей наступательной мощи было привлечено много светлых умов, — продолжал коммандер. — Но по-прежнему мы испытываем дефицит рабочей силы и других необходимых ресурсов. Наши мелкие достижения в этой борьбе ни в коей мере не компенсируют людские и территориальные потери. Иными словами, мы проигрываем.

Коммандер умолк, чтобы переждать усилившийся ропот.

— Все же остался еще один вариант, который мы до сих пор упускали из виду, — продолжил он, — и недавние работы, проведенные на Полярной научно-исследовательской станции, доказали его перспективность. Я имею в виду колонию Омега.

Вскинулся дородный советник.

— Но ведь местоположение колонии неизвестно!

— Пожалуйста, — вмешался секретарь, — позвольте коммандеру закончить. У вас будет вдоволь времени для обсуждения.

— Контакт с этой колонией не установлен по двум причинам, — объяснил коммандер. — Во-первых, сначала не было известно ее точное местоположение. Во-вторых, оказалось, что расстояние до нее вдвое больше, чем до любой другой колонии. В то время все мы были преисполнены оптимизма и считали, что эта попытка будет лишней. Но теперь ситуация изменилась, и задача установления связи с Омегой приняла первостепенную важность. Результат упомянутых мной работ — двигатель принципиально нового типа, благодаря которому мы получаем гораздо больший объем космического пространства для исследований. Сорок лет назад, чтобы добраться до области, где предположительно находится Омега, нужно было потратить почти век. Сегодняшние технологии позволяют нам создать миниатюрный разведывательный корабль, способный долететь туда за пять лет. Век мы здесь не продержимся, но десять лет — наверняка. Что же касается местонахождения, то мы знаем, в каком направлении отправилась экспедиция. Разумеется, планом предусматривалось, что точная цель будет выбрана экипажем уже после приближения к звездному скоплению на расстояние, позволяющее исследовать планеты при помощи телескопа. Нет никаких причин, которые помешали бы экипажу нашего разведчика сделать то же самое и отыскать Омегу. Она была последней колониальной экспедицией, отправленной людьми, и стартовала спустя два века после прежних. А еще она была самой крупной и лучше других оснащенной и не ограничивалась одним пунктом назначения, имея большой выбор потенциально пригодных мест и самые передовые средства планетарных исследований. Я вполне уверен в том, что Омега успешно основала колонию, которая к нынешнему времени развилась в молодую энергичную цивилизацию. Благородные члены Совета, я утверждаю, что все ресурсы нашей планеты должны быть переданы в распоряжение специалистов для строительства пятидесятитысячетонного разведывательного корабля и для изучения области пространства, в котором находится так называемое Скопление Омега.

Всемирный секретарь прервал шум, поднявшийся сразу после того, как офицер замолчал.

— Дамы и господа, время не ждет. Давайте сразу перейдем к насущным вопросам. Советник Клейл, вам слово.

Дородный мужчина так и впился взглядом в военного.

— Если мы примем ваше предложение, коммандер, то будем вынуждены снять значительные мощности с обороны. А это означает, что мы уступим позиции по всей планете. Если же эти мощности потратить на решительное наступление, то мы еще сможем склонить чашу весов на нашу сторону. Вместо этого нам предлагают искать остатки колонии, чье местонахождение практически неизвестно. Да если она и выжила, то наверняка, аналогично ее старшим сестрам, значительно отстала от нас в развитии.

Коммандер мрачно выслушал его, не перебивая.

— Господин советник, — произнес он, когда тот закончил, — что касается обороны, то она бесполезна — мы уже проиграли войну. Сейчас у нас больше знаний, чем было в начале эпидемии. Если бы мы в течение последних двух веков не пренебрегали так преступно физикой, то, возможно, разработали бы соответствующие методы, прежде чем лишились огромных областей и человеческих ресурсов. Но теперь мы не способны производить новое вооружение, которое с большим опозданием создали наши уцелевшие лаборатории. Давайте будем реалистами и признаем, что нет никакой надежды на успешное наступление. А насчет местоположения Омеги могу вас успокоить: наш план основывается на том факте, что выбор цели был сделан не наугад. Разведчик пройдет по курсу Омеги, известному по наблюдениям, которые велись в течение трех лет после ее отлета. Мы намерены лететь в том же направлении, изучая перспективные звезды. Обнаружив планету, приблизимся к ней и проверим, пригодна ли она для жизни. Мы вполне можем предположить, что Омега не прошла бы мимо такого мира. Если все это время колония успешно развивалась, то доказательства наличия цивилизации должны быть заметны издали.

— Безумие, — пробормотал Клейл и поник в кресле.

— Коммандер Грейлорн, — негромко заговорил член Совета, сидящий слева, — если эта колония успешно развивалась, почему же она за два века не связалась с материнской планетой?

— Об этом, господин советник, мы можем только догадываться, — ответил коммандер. — Предположим, на полет ушло лет пятьдесят-шестьдесят. А потом был неизбежный и достаточно долгий период освоения нового мира и расширения колонии. Как думаете, стали бы колонисты в таких условиях тратить серьезные ресурсы на организацию экспедиций?

— Не понимаю, на чем основана ваша уверенность в том, что гипотетические колонисты Омеги способны предоставить нам серьезную помощь, даже если и захотят, — произнес еще один советник, женщина с очень прямой осанкой. — Слишком мало у них было времени для освоения нового мира.

— План роста населения колонии, госпожа, предусматривает увеличение от десяти тысяч до сорока в течение первых двадцати лет, после чего, разумеется, темпы станут еще выше. Учитывая, что с момента прибытия Омеги должно было пройти не менее шестидесяти лет, мы получаем более ста шестидесяти миллионов человек. А за ростом населения следует и все остальное.

Два часа спустя всемирный секретарь подвел итог:

— Леди и джентльмены, теперь у нас есть все факты. А еще есть расхождения в их интерпретации, но дальнейшая дискуссия никоим образом не поможет эти расхождения устранить. Ставлю на голосование план, предложенный представителем военно-космических сил.

В зале заседаний Совета стояла тишина, пока регистрировались и подсчитывались голоса. Затем всемирный секретарь тихо вздохнул.

— Коммандер, — объявил он, — Совет утвердил разрешение. Я уверен, что, с общего согласия, вы возглавите этот проект, поскольку являетесь его автором, да к тому же именно вы руководили конструкторской группой, создавшей двигатель нового типа. Желаю успеха. — Он встал и протянул коммандеру руку.

Тридцать два часа спустя был установлен первый лист киля вооруженного курьерского корабля «Галахад».

1

Я ожидал проблем, покидая мостик. На корабле было тихо, пока я шел по коридору. Странно тихо, подумал я, даже зловеще тихо. Что-то вот-вот случится.

Я остановился перед дверью своей каюты, прислушался, затем прижал ухо к стене и уловил слабые звуки: щелчок и голоса. Внутри люди, и они стараются вести себя очень тихо. Я не был чрезмерно удивлен. Напряжение нарастает уже которую неделю, рано или поздно произойдет открытое столкновение. Я глянул вдоль коридора, полутемного в зеленоватом свете ночников. Никого не видно.

Различались три голоса, слишком тихие, чтобы их можно было узнать. Благоразумнее всего вернуться на мостик и приказать начальнику военной полиции очистить мою каюту, но интуиция подсказывала, что это лишь усугубит ситуацию. Все станет намного проще, если я справлюсь сам, без лишнего шума.

Ждать не было никакого смысла. Я достал ключ и беззвучно сунул его в замочную скважину. Дверь скользнула вбок, и я сразу шагнул в каюту. Посреди нее застыли в неловких позах офицер медицинской службы Крамер и Джойс, помощник начальника секции связи. А на моей койке растянулся начальник службы снабжения Файн. Правда, он мигом сел.

Двое — с пистолетами, и хотелось бы знать, как далеко они готовы зайти. Моя задача состояла в том, чтобы не дать им поразмышлять насчет выбора.

Я не стал изображать удивление.

— Добрый вечер, джентльмены, — бодро сказал я, после чего подошел к бару, открыл его и налил в стакан виски. — Составите компанию?

Никто не ответил. Я сел. Необходимо опережать их, не упускать инициативу, не давать опомниться. Они рассчитывали, что услышат мое приближение и получат несколько лишних секунд. Но я переиграл их и сам воспользовался преимуществом внезапности. Теперь все зависит от того, насколько хорошо я разыграю свои карты.

Я чуть подался вперед, заметив, что Крамер вздохнул и наморщил лоб, собираясь действовать.

— Людям нужны перемены, отдых от монотонности. Я тут обдумал разные варианты.

Говоря, я в упор глядел на Файна. Он напряженно сидел на краю моей койки. И уже жалел о том, что своей тушей привел в беспорядок постель капитана.

— Например, поупражняться, пуская тренировочные ракеты по случайным целям, — продолжал я. — Еще можно устроить на борту тир для упражнений на меткость.

Я перевел взгляд на Крамера. Файн точно раскаивается, что явился сюда, а Джойс не возьмет на себя инициативу. Так что моя проблема — Крамер.

— Вижу, у вас при себе «девятка», майор. — Я протянул руку. — Можно взглянуть?

Я надеялся, что опережаю его, не позволяю изменить ситуацию. Даже такому опытному офицеру, как Крамер, необходимо подготовиться, чтобы открыто игнорировать своего командира, особенно в мирной беседе. Но вооружился он отнюдь не в мирных целях…

Я смотрел на него, улыбаясь и не опуская руку. Крамер не был готов. Он вынул пистолет из кобуры и протянул мне.

Я открыл зарядную камеру, проверил индикатор. Пистолет был готов к бою.

— Хорошее оружие. — Я положил его на стойку бара справа от себя.

Джойс открыл было рот, чтобы заговорить. Но я мгновенно сменил дружеский тон на тот, которым распоряжаюсь на мостике.

— Покажите мне ваш пистолет, лейтенант.

Джойс залился краской, глянул на Крамера, затем молча отдал пистолет. Я задумчиво повертел оружие в руках и встал, небрежно держа его за рукоятку.

— А теперь, джентльмены, если не возражаете, мне нужно кое-чем заняться. — Я уже не улыбался, а холодно глядел на Крамера в упор. — Полагаю, мы пока сохраним в тайне нашу короткую встречу, — сказал я. — И еще полагаю, что могу обещать вам занятия на ближайшее будущее.

Они вышли друг за другом и выглядели глупо, как проповедники, пойманные полицией в рейде в борделе. Я стоял не шевелясь, пока за ними не закрылась дверь. Только тогда смог перевести дух. Я сел и одним глотком осушил стакан.

— Тебе повезло, парень, — сказал я вслух. — Три робких чудака.

Я посмотрел на оружие, лежащее на стойке бара. Один выстрел из «Марка-9» в такой тесной каюте мог бы сжечь нас всех четверых. Пистолеты я убрал в выдвижной ящик и зарядил собственный двухмиллиметровый браунинг. Я знал, что с проблемой еще не покончено. После такого провала Крамер должен сделать другой ход, чтобы вернуть свой престиж. Я отомкнул дверь и оставил ее чуть приоткрытой. Затем выключил ночник и растянулся на койке, положив браунинг-игольник на полочку возле правой руки.

Возможно, я сделал ошибку, отказавшись от максимально жесткой дисциплины на борту корабля. Считал, что неформальное общение куда лучше годится для долгого полета. Теперь у нас непростая нравственная ситуация, и при первой же моей грубой ошибке может вспыхнуть мятеж.

Я знал, что в центре этой проблемы — Крамер. Он принадлежит к начальствующему составу и имеет немалый авторитет среди офицеров. Кроме того, будучи медиком, он изучил большую часть экипажа лучше, чем я. Я полагал, что знаю мотивы Крамера. Он всегда пользовался успехом у женщин. Когда добровольно вызывался на эту миссию, наверняка воображал себя романтическим героем, пустившимся в благородные, хотя и безнадежные поиски. Но теперь, после четырех лет в открытом космосе, Крамер понимает, что годы идут, моложе он не становится и ближайшее десятилетие проведет как монах. Ему захотелось немедленно повернуть назад и попытаться спасти то, что еще можно.

Казалось невероятным, что мысль о возвращении могла набрать столько сторонников, но приходилось считаться с фактом: мой экипаж почти в полном составе готов бросить поиски, практически еще не начавшиеся. Первый слушок дошел до меня пару недель назад, а потом идея распространилась по команде, как огонь по сухой траве. Теперь я уже не могу позволить себе радикальные меры; арест главарей вызовет взрыв. Есть лишь слабая надежда на добрые вести от службы наблюдения. Нас может спасти своевременная находка.

Пока что есть основания надеяться на успех. До сего момента все шло по плану. Мы следовали маршрутом Омеги и изучали встречные звезды, пытаясь обнаружить возле них планеты. Первые находки сделали в начале четвертого года полета. За этим последовал долгий, нудный период исследований и наблюдений. Мы отвергали один мир за другим — планеты слишком массивные, слишком холодные, слишком близкие к звезде и слишком маленькие, чтобы удержать атмосферу. Всего мы обнаружили у четырех солнц двенадцать планет. И только одна выглядела стоящей более близкого знакомства. Но, подойдя на дистанцию прямого видения, мы обнаружили, что вся планета покрыта океаном.

Теперь у нас впереди пять звезд в пределах шести месяцев полета. Я надеялся со дня на день получить от наблюдателей сообщение о наличии планет. Возвращаться же назад, на Землю, у которой осталась единственная надежда на наш успех, — это нелепость, абсурд. Но именно таков замысел Крамера и его единомышленников.

Они не победят, пока я жив. Но все же я не мечтаю о лаврах мученика, ведь моя гибель означает крушение всех наших планов. Я намерен остаться в живых и добиться успеха.

Ожидая, я задремал.

И резко проснулся, когда тронули дверь. От прикосновения она отъехала в сторону, и тот, кто стоял за ней, явно этого не ожидал. Он замер на пороге, в льющемся из коридора слабом свете. Очевидно, Крамер все еще не уверен в себе. Я представил, как он мнется, не зная, что предпринять. Несколько минут прошли в напряженной тишине, затем щель расширилась.

— Буду вынужден убить первого, кто войдет в каюту, — спокойно произнес я, но не взял оружие на изготовку.

Я услышал перешептывания. Затем в дверь просунулась рука и щелкнула выключателем. Но свет не загорелся, так как я успел повернуть общий рубильник. Эта маленькая неприятность внесла некоторое замешательство в чужой план, каким бы он ни был. Скорее всего, у пришедших с Крамером людей не было четкого плана. Вряд ли они знали, как свергать законную власть.

— Предлагаю не заниматься ерундой и разойтись по каютам, — сказал я. — Не знаю, кто стоит за дверью, поэтому вы можете остаться чистыми, если уйдете молча, не совершив серьезную ошибку.

Я надеялся, что это сработает. Что небольшое приключение поможет им стравить пар, даст пищу для разговоров на ближайшие дни. Я взял игольник. Если довод не подействует, то мне на самом деле придется кого-нибудь убить.

И тут я услышал металлический грохот. Несколько мгновений спустя зазвенели стоящие на полке вещи. Со стола спорхнули и разлетелись по полу документы. Свалилась бутылка виски и откатилась к стене. Я почувствовал, как койка накренилась подо мной, и включил интерком.

— Тейлор, говорит капитан. Что случилось?

Он ответил не сразу.

— Капитан, что-то врезалось нам в кормовую часть. Похоже на металлическое тело. Должно быть, оно огромное — заставило корабль вращаться. Я уже послал ремонтно-восстановительную бригаду.

Я услышал какой-то фоновый шум, затем голос зазвучал громче:

— Мм… Капитан, мы обнаружили отверстие в кормовой переборке. Я изолировал этот отсек. Но там мог кто-то погибнуть.

Я выключил интерком и ринулся в корму. Мои посетители уже исчезли. В коридорах мне попадались растерянные люди, они задавали вопросы. На бегу я связался с мостиком:

— Тейлор, объяви всему экипажу аварийную ситуацию.

Бежать стало трудно, так как палуба накренилась. Под ногами катились какие-то шестеренки, гонимые центробежной силой. В воздухе висели облака пара. Я приказал включить свет в секторе.

Из пара возник Клэй со своей ремонтно-восстановительной бригадой.

— Сэр, — доложил он, — пробиты в двух местах внешняя и внутренняя оболочки, обломки разлетелись по всему сектору. По меньшей мере трое мертвы и двое ранены.

— Тейлор, — сказал я в микрофон, — направьте сюда еще одну бригаду ремонтников. И медиков заодно.

Клэй и его люди надели маски и ушли. Я забрал маску у человека, находившегося в резерве, и последовал за ними. В грузовой секции была большая пробоина. Секцию загерметизировали, чтобы прекратить утечку воздуха.

— Клэй, — сказал я, — бросайте все, латайте дыру. Я пошлю на помощь вторую бригаду.

Я попятился из пара на чистый воздух и потребовал доклад у всех секций и служб. Хуже всего обстояли дела в запасной энергорубке, там были повреждены электрокабели и проводка связи. Мы чудом избежали более серьезных повреждений. Кстати, я впервые узнал о возможности столкновения с небесным телом на сверхсветовой скорости.

Удивительно, но угроза безопасности разрядила напряжение. Люди наконец-то перестали киснуть, один лишь Крамер ходил с мрачным видом. Восстановилась, по крайней мере на время, нормальная дисциплина на борту. В опасной ситуации экипаж по-прежнему полагался на капитана.

Ремонтно-восстановительные бригады работали без остановки семьдесят два часа, меняя кабели, занимаясь сваркой и последующим тестированием оборудования. Энергетики налаживали системы регенерации воздуха. Я ежечасно связывался с наблюдателями, надеясь, что хорошие новости поднимут моральный дух команды.

И вот в воскресенье утром, сразу после рассвета, на мостике появился лейтенант Тейлор, и был он бледен.

— Сэр, — сказал он, — наш урон куда серьезней, чем мы думали вначале.

— В чем дело, лейтенант? — спросил я.

— Мы не заметили еще одно попадание. По касательной задет морозильник, повреждены трубы с хладагентом. Внутрь попал теплый воздух, все замороженные продукты оттаяли и сгнили. — Тейлора затошнило. — Надышался гнилью. Простите, сэр… — И убежал.

А вот это уже катастрофа.

Натуральные продукты — немалый груз, но мы были вынуждены его взять, поскольку химики еще не придумали искусственную пищу, способную удовлетворить все потребности человека. Какое-то время продержимся на витаминизированных концентратах, но некоторые продукты невозможно ничем заменить. Не поможет никакая гидропоника. Каждому из нас нужно потреблять в неделю хотя бы пару килограммов мяса и овощей, выращенных на солнечном свете, иначе через несколько месяцев мы умрем.

2

Я знал, что Крамер не упустит выпавшего ему шанса. Как врач, он вправе заострить мое внимание на том факте, что нашему здоровью теперь грозит смертельная опасность. И я был уверен, что сделает он это максимально громко и публично при первой же возможности.

Лучшая мера противодействия — мое собственное выступление перед экипажем. Надо изложить факты в позитивном ключе. Это хотя бы отчасти уменьшит вред, который позднее причинит Крамер.

И я выступил — кратко и по существу.

— Экипаж, внимание, — сказал я по интеркому. — Мы понесли серьезный урон, лишились замороженных продуктов. Это не значит, что придется сокращать порции, на борту достаточно концентратов. Это значит, что нам предстоит страдать от недостатка полезных веществ. Но ведь мы отправились не на увеселительную прогулку. Мы выполняем миссию, которую нельзя провалить. Я просто напоминаю вам всем этот факт. А теперь продолжайте выполнять свои обязанности.

Я прошел в офицерскую кают-компанию, налил чашку синтекофе и сел. На экране сменялись виды Ямайки, в динамиках шипели волны, набегающие на песок, и кричали чайки. Глядя на красную корку, покрывшую Карибское море, я поморщился и переключился на изображение колосящихся полей.

В противоположном конце кают-компании сидели за столиком Киршенбаум и Мэннион. Оба молчали, сгорбившись над чашками. Интересно, на чьей они стороне? Мэннион, специалист по связи, неврастеник, но он военный старой закалки, дисциплина для него священна. Главный энергетик Киршенбаум — шутник с холодными глазами; он умнее, чем кажется на первый взгляд. Но достаточно ли он умен, чтобы понимать, что нам уже поздно идти на попятную?

В кают-компанию вошел Крамер и не стал терять времени. Он остановился в нескольких шагах от моего столика и громко сказал:

— Капитан, я хотел бы знать, каков ваш план теперь, когда у нас больше нет возможности продолжать полет.

Я отхлебнул синтекофе, глядя на проплывающие по экрану поля, и не ответил. Если можно довести его до бешенства, то необходимо приложить к этому все усилия.

Крамер побагровел. Очень уж не любил, когда его игнорировали. Двое за дальним столиком подняли на нас глаза.

— Капитан, — еще громче сказал Крамер, — как корабельный врач, я должен знать, какие меры вы принимаете, чтобы защитить здоровье людей.

Вот так-то лучше. Теперь он в обороне, объясняет, почему имеет право задавать такие вопросы капитану. Но нужно еще сильнее разгорячить его.

Я поднял голову.

— Крамер, — сказал я негромко, но отчетливо, — вы должны находиться на своем посту. Я не хочу, чтобы вы таскались по всему кораблю и болтали чепуху, не сменившись с вахты. — И я вернулся к кофе и экрану.

На нем теперь была река, а за ней, вдалеке, горы.

Крамер попытался обуздать ярость.

— Меня подменил Джойс. Я считаю своим долгом как можно скорее решить с вами этот вопрос, ведь от него зависит здоровье всех людей на борту.

Он явно старался держать себя в руках.

— Вахтенное расписание в аварийном режиме по-прежнему действует, майор, — тихо сказал я. — Вернитесь на пост.

Я сыграл на привычке соблюдать дисциплину, будучи уверен, что Крамер сейчас не рискнет грубо нарушить устав, не пойдет на прямое неподчинение. Завтра, возможно, ситуация будет другой, но сейчас я ломаю его план.

Крамер сник.

— Я встречусь с вами в штурманской рубке, Крамер, — сказал я, когда он уже поворачивался. — В семнадцать ноль-ноль.

Мэннион и Киршенбаум посмотрели друг на друга, затем поспешно допили кофе и ушли. Я надеялся, что их версия инцидента подорвет авторитет Крамера у недовольных.

Я тоже покинул кают-компанию и поднялся на лифте на мостик, где дежурили Клэй и его команда.

— Кажется, мы заметили небольшое возмущение в Дельте-Три, капитан, — сказал Клэй. — Но не уверен — до нее еще далеко.

— Хорошо, Клэй, — сказал я. — Продолжайте наблюдения.

Клэй — один из моих самых надежных, верных делу людей. К сожалению, он нерешителен, а значит, в предстоящей заварухе на него не положиться.

Я еще был на мостике, когда услышал движение лифта. К двери повернулся как раз вовремя. Вошли Крамер, Файн, Тейлор и еще полдесятка офицеров. У всех были игольники. По крайней мере, этому они обучились, подумал я.

Крамер сразу вышел вперед.

— Капитан, мы считаем, что вопрос о здоровье экипажа нужно решить немедленно, — ровным голосом заявил он.

Я холодно посмотрел на него, потом на остальных и ничего не сказал.

— Мы в очень тяжелой ситуации, — продолжал Крамер. — Даже если сейчас развернемся и полетим обратно, это не гарантирует спасения. Я не могу допустить, чтобы мы задержались хотя бы на сутки.

Говорил он высокомерно. Я медлил с ответом, глядя на офицеров.

— Вы возглавляете этот зверинец? — спросил я наконец, глядя на Крамера в упор. — Если так, то даю вам тридцать секунд, чтобы разогнать всех по конурам. Позже мы обсудим вопрос несанкционированного присутствия на мостике членов экипажа. Что же касается вас, майор, можете считать себя под домашним арестом. А теперь — ВОН!

Крамер готов был пробуравить меня взглядом, но Файн оттащил его за рукав. Врач рывком освободил руку, что-то невнятно бурча. Офицеры потянулись в лифт. Файн и Тейлор колебались, но затем присоединились к товарищам. Крамер закричал было им вслед, но тут же овладел собой. Лифт ушел вниз. Крамер остался посреди рубки.

Его рука дернулась к игольнику, но я смотрел на него прищуренными глазами. И Крамер решил, как обычно, положиться на хорошо подвешенный язык. Он облизнул губы.

— Ладно, пусть я арестован, — сказал он. — Но, как корабельный врач, хочу напомнить… это мой долг, в конце концов, — что нам не выжить без минимума натуральных продуктов. Мы должны немедленно повернуть.

Крамер был бледен, но решителен. Ему была невыносима мысль, что от неправильного питания он облысеет и лишится зубов и девушки перестанут его любить.

— Мы будем лететь дальше, Крамер, — сказал я, — пока на борту остается хоть один человек, способный двигаться. А с зубами он или без — не важно.

— С авитаминозом шутки плохи, капитан, — сказал Крамер. — Вы получите весь букет симптомов проказы, рака и сифилиса только из-за недостатка некоторых веществ в наших организмах.

— Одно дело — подать капитану рапорт, в котором было бы изложено ваше мнение, Крамер, — отрезал я. — И совершенно другое — мятеж.

Растерявшийся Клэй стоял у главного экрана. Я не мог послать Крамера вниз под его конвоем.

— Идемте, Крамер, — сказал я.

Мы спустились на лифте. Когда вышли в коридор, я увидел тех, кто был с Крамером; они стояли молча, неловко переминаясь. Заметив среди них двух хронических нарушителей спокойствия, подумал, что нужно изолировать и их.

— Уильямс, Нэгл, — сказал я, — этот офицер находится под арестом. Сопроводите его к его каюте и заприте там.

Когда названные нерешительно вышли вперед, Крамер рявкнул на них:

— Уберите от меня грязные руки!

И первым зашагал по коридору.

Если я смогу убрать Крамера с глаз прежде, чем кто-то еще начнет возмущаться, то справлюсь с создавшейся ситуацией. Я шел за ним и двумя его робкими конвоирами мимо энергетического сектора и столовой. Я надеялся, что стоящая там толпа увидит своего героя арестованным.

И получил желаемое. Очевидно, весть об аресте Крамера уже разнеслась по кораблю, и коридор был заполнен людьми. Когда мы подошли, они не расступились. Крамер остановился.

— Дайте дорогу, — велел я.

Все неохотно попятились.

— Правильно! — закричал Крамер. — Дайте дорогу, вы, нытики и жалобщики, чтобы капитан мог отвести меня на ракетную палубу и там расстрелять. Вы просто болтаете о возвращении домой, а сами никогда не решитесь что-нибудь сделать.

Отступающая масса остановилась.

— Да кем он себя возомнил?! — выкрикнул кто-то.

Крамер повернулся ко мне:

— Он возомнил себя человеком, который сгноит всех вас заживо, лишь бы сохранить чистеньким свой послужной список.

— Уильямс, Нэгл, — громко сказал я, — очистить коридор.

Уильямс начал без особого энтузиазма отпихивать ближайших людей. Мелькнул чей-то кулак, голова Уильямса дернулась назад. Это было ошибкой. Уильямс выхватил игольник и выстрелил вдоль коридора над головами собравшихся.

— Вас тут двенадцать мерзавцев! — заорал он. — Я пройду по вашим трупам!

Нэгл сделал шаг к Уильямсу и что-то ему сказал, но слова утонули в поднявшемся гаме. Крамер в бешенстве дернулся ко мне, пытаясь вернуть свое влияние на толпу.

— Как только меня ликвидируют, начнется общая чистка! — завопил он.

Гвалт смолк, всем захотелось выслушать врача.

— Вы все уже в списке, — продолжал нести бред Крамер. — Он сошел с ума. Он никого не отпустит живым. — Теперь Крамер глядел на толпу. — Взять его! — закричал он и попытался схватить меня за руку.

Но он немного поторопился. Я ударил его по лицу тыльной стороной кисти. Никто не пришел ему на помощь. Я выхватил из кобуры двухмиллиметровый.

— Если еще раз поднимешь руку на своего командира, — гаркнул я, — на месте пристрелю!

— Вы не имеете права убивать без суда, капитан, — раздался голос позади меня.

Там стоял Джойс с двумя офицерами, с игольником в руке. Файна и Тейлора не было видно.

Я оттолкнул Крамера с дороги и шагнул к Джойсу.

— Отдайте оружие, младший офицер, рукояткой вперед, — приказал я, глядя ему прямо в глаза.

Он отступил.

— Почему вы не хватаете его? — крикнул он толпе.

И тут зазуммерил интерком, после чего послышался голос:

— Капитан Грейлорн, пожалуйста, свяжитесь с мостиком. В пределах видимости появился неопознанный корабль.

Все замерли, обратясь в слух, а голос продолжал:

— Похоже, он тормозит, капитан.

Я сунул пистолет в кобуру, протиснулся мимо Джойса и направился к лифту. Толпа позади меня начала редеть, люди спешили занять свои боевые посты.

Клэй был спокоен. Он сидел перед главным экраном, рассматривал какую-то точку на нем и делал мелком крошечные пометки.

— Корабль еще слишком далеко для надежного сканирования, капитан, — сказал он, когда я вошел, — но я уверен, что он тормозит.

Если Клэй не ошибается, то перед нами цель, к которой мы стремились. Только искусственные управляемые объекты способны тормозить в открытом космосе.

— Как вы заметили его, Клэй? — спросил я.

Обнаружить такую крохотную массу нелегко, даже если известны ее координаты.

— Совершенно случайно попался на глаза, — ответил он. — Я вел по графику общую проверку квадранта. И заметил вспышку там, где прежде не видел ничего.

— У вас зоркий глаз, Клэй, — сказал я. — Как бы теперь захватить этот объект лучом?

— Мы уже пробуем, капитан, — ответил он.

— Кажется, есть эхо в пятнадцати тысячах, сэр, — сказал Райан, сидевший у радара. — Но очень слабое.

Миллер, дотошный тихоня, уже аккуратно наводил луч.

— Дай мне числа, Майк, — сказал он. — Без них его не найти.

Райан назвал угловые миллисекунды.

— Вы правы, Райан, — сказал Миллер минуту спустя, — он там. Теперь молитесь, чтобы не ушел, пока я его фиксирую.

Клэй подошел к Миллеру и стал у него за спиной.

— Увеличивай полегоньку, — спокойно посоветовал он.

Я смотрел на экран Миллера. Крошечная точка в центре выросла в пятнышко и прыгнула влево, едва не за край экрана. Миллер снова сцентрировал ее и переключился на более высокое разрешение. На этот раз прыжок оказался короче, и точка разделилась на две.

Изображение увеличивалось по мере того, как новые кольца линзовой антенны вступали в дело. И с каждым шагом работа по центрированию становилась все более тонкой. Изображение заняло четверть экрана. Мы с восхищением смотрели на него.

Оно стало четким в электронном «свете» радарного телескопа. Два крошечных, правильной формы диска, соединенные жилкой. Их положение относительно друг друга менялось, и вот уже один наполовину закрыл своего двойника.

Когда изображение пыталось уплыть с экрана, Миллер с бесконечной осторожностью возвращал его в центр и в резкий фокус.

— Вычисли мне орбиту этого объекта, Майк, — тихо проговорил он, — чтобы потом я мог без труда его отыскать.

— Нет у него никакой орбиты, — ответил Райан. — Я веду его, но ничего не понимаю. Он летит по касательной к нам и теряет скорость.

— А какова сейчас скорость, Райан? — спросил я.

— Относительная приблизительно тысяча, капитан, но она быстро падает.

— Ладно, будем лететь прежним курсом, — решил я.

И включил общую связь.

— Говорит капитан, — сказал я в микрофон. — Всему экипажу занять боевые посты и приготовиться, в течение часа возможен контакт. Ракетная секция, первую батарею — к бою. — Затем я добавил: — Мы не знаем, с чем имеем дело, но это не природное образование. Может, что-нибудь вроде торпеды.

Я повернулся к радарному экрану. Изображение было четким, но не детализированным. Два диска кружились, поочередно закрывая друг друга.

— Я бы предположил, что сферы обращаются вокруг общего центра, — сказал Клэй.

— Согласен, — сказал я. — Попытайтесь определить массу объекта.

Только теперь я подумал, заперт ли уже Крамер, — в данный момент это казалось таким малозначительным. Если мы обнаружили потерянную колонию, то наши внутренние проблемы закончились.

Объект — я все еще не решался называть его кораблем — приближался к нам, постоянно сбрасывая скорость. Клэй уже рассматривал его на экране телескопа, поскольку он шел параллельно нашему курсу на расстоянии четырех с половиной тысяч километров.

— Капитан, похоже, скорость объекта сравняется с нашей километров через двести, если сохранится темп его торможения, — сказал Клэй.

— Постоянно держите его в поле зрения и не пропустите ничего, что может оказаться ракетой, — велел я.

Клэй трудился за своим штурманским столом. Наконец он повернулся ко мне:

— Капитан, у меня получилось, что его масса почти сто миллионов тонн, а длина свыше двух километров.

Зажужжал зуммер интеркома. Это был Мэннион.

— Капитан, я получаю сигналы на коротких волнах откуда-то справа по носу корабля. Это торпеда?

— Не исключено, Мэннион, — отозвался я. — Вы можете что-нибудь сделать?

— Нет, сэр, — ответил он. — Я веду запись сигналов, чтобы потом поработать над ними.

Мэннион был нашим лингвистом и шифровальщиком. Я надеялся на его профессионализм.

— Что за сигналы? — спросил я. — Дайте послушать.

Из динамика пошел высокий гул. Сквозь него прорывались резкие прерывистые сигналы с какими-то скулящими интонациями, и я усомнился, что Мэнниону удастся что-либо извлечь из этого шума.

Корабли постепенно сближались. Когда чужак был уже в четырехстах пятидесяти километрах, он двинулся почти параллельно нашему курсу и с такой же скоростью. Было ясно, что он намерен подойти к нам как можно ближе.

Я кратко описал ситуацию экипажу. Клэй хлопотал у телескопа, пытаясь очистить изображение. Объект на экране увеличивался и мерцал. Внезапно он сделался ясным и четким. На фоне бархатной мглы крошечные шарики слабо мерцали в отраженном свете звезд.

На поверхности шариков цвета йода не было ничего примечательного. А вот соединявший их вал выглядел древним и каким-то чуждым.

Мы держались прежнего курса, несмотря на постоянное сближение. Даже на таком расстоянии объект выглядел громадным.

— Капитан, — сказал Клэй, — я закончил расчеты. У сфер диаметр порядка восьмисот метров, а скорость вращения всей конструкции создает тяготение в шесть g.

Это сразу решило вопрос, принадлежит ли объект людям. Человеческий экипаж не в состоянии работать при шести g.

Дистанция между нами и гигантским кораблем сократилась до двухсот с небольшим километров, и он находился относительно нас в состоянии покоя. Его уже можно было видеть через обычные иллюминаторы без увеличения.

Я оставил Клэя старшим на мостике и спустился в отсек связи.

Джойс сидел за своей аппаратурой, считывая ее показания и щелкая переключателями. Значит, он занимался делом. Мэннион склонился над регистратором. Рубку связи наполняло резкое стаккато чужой передачи.

— Есть какие-нибудь видеосигналы? — спросил я.

Джойс покачал головой:

— Ничего, капитан. Я проверил весь диапазон. Идут только звуковые сигналы на десятке разных волн, и никаких частотных модуляций.

— А у вас, Мэннион, что нового? — спросил я.

Тот снял наушники.

— Повторяется один и тот же сигнал, какая-то короткая фраза. Было бы проще, если бы она хоть немного изменялась.

— Попытаемся послать ответ, — сказал я.

Джойс снизил громкость, так что стаккато превратилось в едва слышные щелчки, и включил передатчик.

— Можете начинать, капитан, — сказал он.

— Говорит капитан Грейлорн, исследовательский корабль «Галахад». Пожалуйста, назовите себя.

Я медленно повторил эту фразу пять раз, и только тогда до меня дошло, что впервые в истории человек обращается к нечеловеческому разуму. Последнее было пока только предположением, но я не мог интерпретировать целеустремленность нашего гостя иначе как признак разумности.

Я связался с мостиком. Никаких перемен. Внезапно щелчки прекратились, осталось лишь гудение несущей частоты.

— Вы что, не можете убрать этот фон, Джойс? — спросил я.

— Нет, сэр, — ответил он. — Очень уж сильный. Может, у них барахлит оборудование?

Мы ждали, вслушиваясь в гул. Снова пошли щелчки.

— Ого, это уже что-то новенькое! — воскликнул Мэннион. — Более длинная фраза.

Я вернулся на мостик и стал ждать новых маневров от чужака либо вестей от Мэнниона. Каждые полчаса я передавал вызов, идентифицируя нас согласно Своду инструкций. Даже не знаю почему, но была слабая надежда, что на другом корабле могут понять хотя бы часть сказанного.

Шли часы. Я оставался на мостике. Перекусил, затем поспал здесь же, на койке.

Файн заступил на вахту вместо Крамера, который по-прежнему находился под домашним арестом. И я пока не собирался ничего менять.

Мы провели на мостике двадцать один час, когда загудел интерком.

— Капитан, говорит Мэннион. Я расшифровал…

— Иду, — сказал я и направился к лифту.

Мэннион что-то записывал, когда я вошел в рубку связи. Он протянул мне листок.

— Вот что получилось, капитан, — сказал он.

Я прочитал: «ВТОРЖЕНЕЦ, ПРИСУТСТВИЕ МЭНЧЖИ УСТАНАВЛИВАЕТ СВЯЗЬ».

— Это сильно искаженная ранняя версия стандартного языка, капитан. Я записал сообщение на пленку, уменьшил пики и спады тональности, отфильтровал явные помехи. Было несколько проблем, но все же мне удалось понять смысл. Правда, его пока маловато. Я не знаю, что такое «мэнчжи», но именно это он говорит.

— Интересно, куда это мы вторглись? — сказал я. — И что такое «присутствие мэнчжи»?

— Они просто твердят это снова и снова, — сказал Мэннион. — И не отвечают на наш вызов.

— Попытайтесь перевести наше сообщение на старый стандартный и добавьте по их образцу искажения, пики и спады, — предложил я. — Может, и получим ответ.

Я подождал, пока Мэннион переведет сообщение и обработает в скулящей манере чужаков.

— Усильте мощность передачи, — сказал я. — Если у них приемник так же плох, как и передатчик, то они могут просто не слышать нас.

Мы повторяли вызов в течение пяти минут, затем переключились на прием и стали ждать. Долго тянулась тишина, затем чужаки разразились длинной тирадой с подчеркнуто монотонным ритмом щелчков.

Мэннион расшифровал послание за несколько минут.

«ТОМУ, КТО ПЛАВАЕТ В МОРЕ МЭНЧЖИ. МЫ ЗНАЕМ ЭТОТ ВАШ ТОРГОВЫЙ ЯЗЫК. ВЫ В ДАЛЬНЕМ ПРЕДЕЛЕ. МЫ ПОТАКАЕМ ВАШЕЙ ПРИХОТИ. МЫ УДИВЛЕНЫ, ЧТО ВЫ НАХОДИТЕСЬ ЗДЕСЬ. МЫ ПОНИМАЕМ ВАШИ НАГЛЫЕ ТРЕБОВАНИЯ».

— Похоже, мы залезли на чей-то задний двор, — сказал я. — Они понимают наши наглые требования, но не отвечают на них. — Я пару секунд подумал. — Передайте следующее: «Могущественный военный корабль „Галахад“ не признает вашу юрисдикцию. Объясните причину вашего недовольства, и мы, возможно, предложим помощь».

Мэннион поднял бровь.

— Это должно их пронять, — сказал он.

— Они сразу откликнулись, — сказал я. — По-моему, это означает, что они чего-то хотят. Нам же на их бахвальство лучше ответить собственным блефом.

— Почему вы решили поссориться с ними, капитан? — спросил Джойс. — Их корабль в тысячу раз больше нашего.

— Джойс, мне бы на время забыть о вашем существовании, — сказал я.

Мое обращение было переведено на скулящие щелчки мэнчжи, и через несколько секунд пришел ответ:

— ЧЕСТЬ МЭНЧЖИ ДАЕТ ВАМ ГАРАНТИЮ БЕЗОПАСНОСТИ. БЕСЕДА УТОМЛЯЕТ. МЫ СЧИТАЕМ УМЕСТНЫМ ЗАКАЗАТЬ ПЕРЕДАЧУ ЭЛЕКТРОСТАТИЧЕСКОЙ СИЛЫ.

— Что это значит, черт побери? — спросил я. — Велите им объясниться.

Мэннион перевел и отправил длинную депешу. И снова мы ждали ответа.

Он оказался пространным, и в нем утверждалось, что мэнчжи считают электростатические ванны забавными и что «кристаллизация» опустошила их резервуары. Они желают, чтобы поток электронов от нас пополнил их запасы.

— Похоже, они говорят о простом электрическом токе, капитан, — сказал Мэннион. — Хотят подзарядить батареи.

— У них же есть энергия для двигателей, — сказал я. — Почему бы им самим не генерировать ток? Спросите, где они выучились стандартному языку.

Мэннион отправил запрос. Ответ заставил себя долго ждать. Наконец мы получили его.

«МЭНЧЖИ НЕ ИСПОЛЬЗУЮТ МОЩНЫЕ ГЕНЕРАТОРЫ ТАМ, ГДЕ ДОСТАТОЧНО АККУМУЛЯТОРОВ. ПРОСТАЯ ТОРГОВАЯ РЕЧЬ — ЧАСТЬ СТАРОГО ЗНАНИЯ. МЫ ВЫБРАЛИ ЕЕ ИЗ-ЗА СИМВОЛОВ, КОТОРЫЕ С УДОВОЛЬСТВИЕМ УВИДЕЛИ НА ВАШЕМ КОРПУСЕ».

Это имело смысл, и меня заинтриговало то, что стандартный язык назван торговым. Захотелось узнать, при каких обстоятельствах обитатели этого гиганта изучили версию языка, бытовавшую несколько веков назад. Я не мог расстаться с надеждой на то, что они знают о нашей колонии.

Я отправил очередной запрос, но ответ получил резкий и невнятный. Понял лишь, что стандартный язык является частью «старого знания».

Тогда Мэннион повел длинный технический диалог насчет вида электроэнергии, которую чужаки хотели бы получить.

— Мы без труда можем дать им то, чего они просят, — сказал он после получасовой беседы. — Им всего-то нужен постоянный ток: сто вольт, пятьдесят ампер.

— Попросите, чтобы они описали себя, — велел я, начиная кое о чем догадываться.

Мэннион отправил запрос и был потрясен ответом.

— Это моллюскоиды, капитан, — сказал он. — Каждый весит примерно две тонны.

— Спросите, что они едят, — сказал я.

Пока Мэннион готовил сообщение, я обратился к Джойсу:

— Немедленно приведите сюда Крамера.

Крамер пришел пять минут спустя, помятый и взъерошенный. Он хмуро уставился на меня.

— Временно освобождаю вас под честное слово, майор, — сказал я. — Хочу, чтобы вы изучили ответ на наш последний запрос и сказали, может ли это нам пригодиться.

— Почему я? — спросил Крамер. — Я вообще не знаю, что тут происходит.

Я ничего не ответил.

Последовало напряженное получасовое ожидание, прежде чем Мэннион принял ответ, расшифровал и передал мне.

Это было подробное описание безразличия мэнчжи к биологическим процессам приема пищи.

Я поручил Крамеру составить список питательных веществ, необходимых человеческому организму, и затем передал его Мэнниону.

— Спросите, есть ли у них на борту такие продукты.

Ответ пришел очень быстро.

— Передайте им, что мы согласны менять электроэнергию на продовольствие. И что мы хотим сначала получить полдюжины натуральных веществ для проверки.

Мэннион занялся кодированием, отправлением, получением, переводом и снова отправлением.

— Они согласны, капитан, — сказал он наконец. — Хотят, чтобы мы протянули силовой кабель длиной в милю. Тогда подсоединятся к нему и вышлют нам требуемые образцы. Так обе стороны смогут проверить качество товаров.

— Хорошо, — сказал я. — Можно использовать кабель заземления. Оснастите его сигнальной лампой и выбросьте наружу, как только они подлетят поближе.

— Придется его нарастить, — сказал Мэннион.

— Ну так за работу, Мэннион, — сказал я. — И направьте двух человек для приема образцов.

Это еще не было настоящим контактом, но мне хотелось иметь посредником надежного человека.

Я вернулся на мостик, направил две ракетные установки на чужой корабль и переключил пуск на ручное управление. С пальцем на кнопке миниатюрного переносного пульта я стоял перед экраном и напряженно ждал, не появятся ли какие признаки враждебных действий. Неземной корабль приблизился и остановился, заполнив собой экран.

Люди Мэнниона взялись за дело. Я увидел красную точку — конец нашего силового кабеля. Затем засветилась желтая точка на широком, цвета йода боку чужака.

Из этого корабля никто не вышел. Красная лампочка плыла над его поверхностью. Мэннион сообщил, что выпущено уже три километра кабеля. И тут свет исчез.

— Капитан, — сообщил Мэннион, — они качают энергию.

— Прекрасно, — сказал я. — Дайте им немного на пробу, затем отключите питание.

Я ждал, приглядывая за кораблем, пока Мэннион не сказал, что инопланетяне послали нам контейнер.

— Крамер, — обратился я к врачу, — давайте-ка быстренько проанализируйте, что в этом контейнере.

К Крамеру тотчас вернулось все его чванство.

— Вам следует давать более четкие распоряжения, — заявил он. — Какой именно анализ вы имеете в виду? Полноценное исследование или…

— Я хочу узнать только одну вещь, Крамер, — сказал я. — Годятся для нас эти продукты? Да или нет? Если не испытываете желания сотрудничать, то я пристегну вас к койке и проверю их на вас. Вы же постоянно твердите, что вы корабельный врач, ну так и действуйте, как положено врачу.

И я повернулся к нему спиной.

По интеркому меня вызвал Мэннион.

— Капитан, они назвали забавным ток, который получили от нас. Наверное, это означает, что все в порядке.

— Через несколько минут я сообщу вам, насколько «забавны» их образцы, — ответил я.

Но Крамер провозился целых полчаса.

— Я сделал экспресс-анализ, как при стандартном контроле… — Он не мог не войти в роль мудрого доктора, просвещающего невежественного пациента.

— Да или нет? — прервал его я.

— Да, мы можем усваивать большинство этих веществ, — сердито бросил он. — Поступило шесть образцов. Два — студенистое вещество, непригодное в пищу. Три похожи на овощи, крупные и волокнистые, с высоким содержанием йода. Последний — нормальное мясо.

— И что мы возьмем? — спросил я. — Только о зубах не забывайте.

— Мясо с высоким содержанием белка, — сказал он. — Образец отмечен цифрой шесть.

Я повернулся к Мэнниону:

— Передайте, что за одну тысячу киловатт-часов мы хотим получить три тысячи килограммов продукта номер шесть.

Ответ пришел очень быстро.

— Они согласились сразу, капитан. Похоже, им нравится сделка. Теперь, когда мы договорились, они хотят что-то обсудить. Сообщение длинное, я все еще записываю.

— Прекрасно, — сказал я. — Подготовьте шесть человек с индивидуальными движками, чтобы доставить мясо на борт. Можно возобновить подачу тока.

Я повернулся к врачу, который пялился на экран.

— Возвращайтесь в свою каюту, Крамер, — сказал я. — Обещаю, что ваше сегодняшнее содействие будет учтено военно-полевым судом.

Крамер поднял взгляд и криво усмехнулся.

— Не знаю, что это за говорящие устрицы, с которыми вы ведете торг, но будет чертовски смешно, если они по завершении обмена просто испарят вашу любимую лоханку, — сказал он и вышел.

Ко мне снова обратился Мэннион:

— Вот их последнее сообщение, капитан. Говорят, нам повезло — у них на борту большие запасы этого белка. Это-де один из самых забавных продуктов. Его источник — редкое животное, которое они когда-то приручили. Дикие давно вымерли, остались только стада одомашненных.

— Вот и отлично, — сказал я. — Но им следует вести себя хорошо, не то мы увеличим силу тока и сожжем им батареи.

— А вот еще, — сказал Мэннион. — Говорят, потребуется несколько часов на подготовку груза. Они хотят нас удивить.

Мне не понравилась эта задержка. Но и нам самим понадобится десять часов, чтобы перекачать затребованные инопланетянами киловатты. И поскольку образцы продовольствия оказались в порядке, я предположил, что и основной товар будет не хуже. Мы успокоились и стали ждать.

Я оставил Клэя старшим на мостике и прошелся по кораблю. Встреча с чужаками явно успокоила экипаж. Люди не роптали и занимались делом. Я отправился в свою каюту и проспал несколько часов.

Разбудил меня вызов — Клэй доложил, что прибыл груз, им занимаются Мэннион с помощниками. Прежде чем они подвели большой цилиндр к грузовому люку, чужаки отсоединили наш кабель.

Я вызвал Крамера и приказал ему встретить в шлюзе контейнер и проверить содержимое. Если это такое же мясо, как в образце, то мы провернули потрясающую сделку. Дисциплина восстановится, когда люди почувствуют, что удача по-прежнему с нами.

Меня снова вызвал Мэннион.

— Капитан, — взволнованно заговорил он, — кажется, у нас проблемы. Вы можете прийти, сэр?

— Я иду на мостик, Мэннион, — сказал я. — Докладывайте, я слушаю. — И убавил громкость своего динамика, направляясь к лифту.

— Они снова ведут передачу, капитан, — сообщил Мэннион. — Просят, чтобы мы увидели силу мэнчжи. Корабль высунул нечто вроде антенны. У меня мощные помехи на коротких волнах.

Я заскочил в лифт, поднялся на мостик и распорядился:

— Клэй, приготовьтесь открыть огонь.

Получив донесение от грузчиков, что груз на борту, я тотчас дал команду изменить курс, чтобы быстро оторваться от чужого корабля. Я не мог знать, что собираются делать инопланетяне, но хотелось, чтобы между нами было как можно больше свободного пространства. Мои ракеты по-прежнему были готовы к пуску.

— Капитан, — сказал Мэннион, — они говорят, что наш испуг забавен и вполне обоснован.

Я смотрел на экраны правого борта, чтобы не пропустить первые признаки нападения. Внезапно изображение потемнело, потом все экраны опустели. Миллер, сидевший за сканером и рассматривавший корабль вблизи, вскочил и закрыл руками глаза.

— Боже мой, я ослеп! — закричал он.

— Капитан, приемник отказал! — вторил ему Мэннион. — Наверное, на корабле перегорели все радиолампы!

Я подошел к иллюминатору. Там виднелся корабль инопланетян, неторопливо отходящий от нас по кривой. Не было никаких признаков того, что они намерены стрелять. Я все еще держал в руке пульт пуска ракет, но не нажимал кнопку. Клэю велел отвести в медотсек стонавшего от боли Миллера.

Крамер связался со мной с грузовой палубы. Контейнер был уже внутри, весь в изморози. Я велел ничего не предпринимать, а вскрыть контейнер поручил Чилкотту, нашему саперу. Возможно, это ловушка. Я стоял у иллюминатора и ждал новых агрессивных действий мэнчжи.

Но, очевидно, инопланетяне удовлетворились одной диверсией. Теперь они просто улетали.

Через полчаса напряженного ожидания я отменил боевую готовность. Затем обратился по внутренней связи:

— Внимание, экипаж! Говорит капитан. Похоже, наш первый контакт с чужой расой завершен благополучно. Корабль уже в трехстах километрах от нас, он быстро удаляется. У нас отказали все экраны, но серьезных повреждений нет. Зато есть запас натуральных продуктов, так что давайте вернемся к работе. Колония уже недалеко.

Некоторые все еще могут проявить недовольство, но если полученный провиант окажется негодным, то нам все равно конец.

Мы наблюдали через иллюминаторы, как чужой корабль исчезает среди звезд. А потом его потерял и радар.

— Он летит прямо вперед, капитан, — доложил Райан, — с ускорением в два g.

— Гора с плеч, — сказал Клэй. — Не люблю иметь дело с вооруженными маньяками.

— Они вели себя довольно эксцентрично, — сказал я, — а может, мы просто встретились не в лучшее время. Жаль, что не удалось получить от них кое-какие ответы.

— Да, сэр, — сказал Клэй. — Теперь, когда все закончилось, у меня тоже появилась к ним масса вопросов.

Загудел интерком. Я услышал в динамике нечто похожее на хриплое дыхание. Глянул на индикатор — вызов с грузовой палубы.

— Чилкотт, есть что сказать — говорите, — потребовал я.

Внезапно кто-то бессвязно завопил. Я уловил лишь ругательства. Затем послышался голос Чилкотта:

— Капитан, пожалуйста, идите скорее сюда…

Его заглушил грохот и гул голосов.

— Вы за главного, Клэй, — сказал я и побежал.

Коридор был заполнен людьми, они засыпали меня вопросами. Я протолкался через толпу и увидел Крамера, окруженного вопящими членами экипажа.

— Разойтись! — закричал я. — Крамер, что случилось?

Мимо меня прошел Чилкотт, бледный как мел.

— Возьмите себя в руки, Крамер, и доложите, — велел я.

Крамер замолчал и, тяжело дыша, уставился на меня. Толпа затихла.

— Я дал вам задание, майор, — сказал я, — вскрыть контейнер и проверить груз. Это сделано?

— Да, капитан, — сказал Крамер. — Мы вскрыли контейнер. Ни проводов, ни мин. Мы выложили груз на пол. Это огромный замороженный брикет, обернутый чем-то вроде сетки. Мы развернули чертову сетку.

— Хорошо, — сказал я. — Дальше.

— Груз свежего мяса, который нам передали ваши космические дружки, состоит из шести человеческих семей: мужчин, женщин и детей. — Крамер вдруг обернулся к толпе и закричал: — Дети, наверное, будут достаточно нежными, когда вы поделите их на порции, капитан!

Все разом завопили, а я протолкался к грузовому шлюзу. Дверь была приоткрыта, из нее в коридор вырывались, завихряясь, белые струйки изморози.

Я вошел внутрь. В шлюзе стояла лютая стужа. Возле внешнего люка, в луже растаявшего льда, покоился большой контейнер, покрытый инеем. А перед ним лежало то, что недавно находилось внутри. Я подошел поближе.

Они смерзлись в единую твердую массу. Крамер был прав. Такие же люди, как и я сам. Человеческие трупы, выпотрошенные, спрессованные вместе и замороженные. Я смотрел на белые, словно глазурью покрытые, тела.

— Вы нашли колонистов, капитан, — прокричал из дверного проема Крамер. — Ваше любопытство удовлетворено, и мы можем возвращаться. Человек здесь вместо коровы и свиньи. На наше счастье, они не знают, что мы принадлежим к этому же виду, иначе бы мы сами уже лежали в морозильниках. Разворачивайте корабль, капитан. Мы летим назад. Здесь больше не от кого ждать помощи.

Я склонился, чтобы рассмотреть трупы.

— Идите сюда, Крамер, — сказал я. — Хочу вам кое-что показать.

— Я уже все увидел, — ответил Крамер. — Мы не станем тратить время попусту. Мы немедленно ляжем на обратный курс.

Я пошел назад и, когда Крамер отступил, пропуская меня, со всей силы ударил его в челюсть. Он стукнулся затылком о матовую стену и упал в коридор.

Я перешагнул через врача и приказал:

— В карцер его.

Люди в коридоре с ворчанием отступили. Пока они ставили Крамера на ноги, я продолжал двигаться, не бегом, но и не медленно, в сторону мостика. Одно мое неверное движение, и все их мучения и страхи вырвутся на свободу в открытом бунте, и тогда меня сразу разорвут на куски.

Крамер сыграл мне на руку, и я воспользовался всеобщим шоком. Однако слышал, как позади нарастает ропот.

Я не делал резких движений, но и не мешкал. Когда дверь лифта уже закрывалась, в конце коридора засверкали выстрелы. Я слышал, как крошечные иглы рикошетили от двери.

Поднявшись, я вышел на мостик и заблокировал лифт. Затем нажал кнопку интеркома и, к своему облегчению, услышал ответ. В ракетную секцию еще не проникла паника.

— Ракетная, все батареи в боевую готовность. Цель — корабль мэнчжи. И ждите приказа. — Я повернулся к Клэю. — Беру командование на себя. Смените курс — и в погоню за нашим бывшим торговым партнером. Ускорение два с половиной g.

Клэй был потрясен, но ответил лишь: «Есть, сэр».

Я переключил интерком на общее оповещение.

— Говорит капитан, — сказал я в микрофон. — Всем разойтись по боевым постам и пристегнуться ремнями безопасности. Мы начинаем погоню за чужаком. Это враг, и я объявляю на корабле боевую готовность. До сих пор я позволял экипажу выпускать пар, но теперь с этим покончено. Всем секциям доложить о десятиминутной готовности.

Секции рапортовали одна за другой, все, кроме медицинской и секции управления. Ну что ж, на них я сэкономил время. На борту начала расти сила тяжести — корабль разгонялся.

Я приказал Райану не терять цель на радаре и включил автопилотирование. Затем вызвал энергетическую секцию:

— Беру на себя управление энергетикой с мостика. Всему персоналу немедленно покинуть энергетическую секцию.

Люди пока подчиняются, но это не может длиться долго. Минимум на пару часов я должен сосредоточить в своих руках всю энергетику корабля, его вооружение и органы управления.

Ракетная секция сообщила, что все ракеты приведены в боевую готовность и направлены на цель. Я подтвердил получение доклада и приказал персоналу секции эвакуироваться. Затем повернулся к Клэю и Райану. Оба явно нервничали, не понимая, что назревает.

— Лейтенант Клэй, — сказал я, — идите в свою каюту. И вы, Райан, тоже. Благодарю за службу, особенно за последние нелегкие часы.

Они молча ушли. Я понимал, что они не хотят оказаться слишком близко к капитану, когда все рухнет.

Вернулся лифт, и я вывел на экран изображение кабины. Она была пуста. Я блокировал лифт.

К этому времени мы легли на курс и достигли двух с половиной g. При такой силе тяжести я едва стоял на ногах, но была еще одна задача, которую требовалось выполнить прежде, чем отдохнуть.

С трудом волоча ноги, я разблокировал лифт и спустился на нем вниз. Я понимал, что, как только откроется дверь лифта, я стану мишенью, но мне повезло. В коридоре не было никого. Издалека доносились крики толпы. Я дотащился до энергетической секции и вошел внутрь. Быстрая проверка приборов показала, что все мои распоряжения выполнены. Вернувшись в коридор, я захлопнул дверь и запер ее на кодовый замок. Теперь только я мог открыть ее.

Следующей была секция управления. Там также было пусто; я запер ее и направился к ракетной секции. В конце коридора появились двое, и двигались они с таким же трудом, как и я. Я достиг перекрестка как раз вовремя, чтобы избежать залпа игольников. Мятеж уже перешел в открытую стадию.

Я продолжал идти, слыша все усиливающиеся крики за спиной. Не было сомнений, что люди направлялись в секции энергетики и управления. Там их ждал сюрприз. Я надеялся, что успею подготовить такой же сюрприз и в ракетной секции.

Но, выйдя в коридор в двадцати шагах от ракетной секции, я понял, что опаздываю. Туда уже ковыляли трое, неистово сражаясь с силой тяжести, чтобы добраться до двери первыми. Их лица были потными и багровыми от натуги.

У меня еще оставалось небольшое преимущество, но я бы не успел проверить, все ли внутри в порядке. Максимум, на что я мог надеяться, это заблокировать дверь прежде, чем мятежники доберутся до нее.

Я достал браунинг и ринулся к двери. Они увидели меня, и один потянулся за игольником.

— Даже не пытайся! — прохрипел я.

Не спуская глаз с двери, я добрался до нее, захлопнул и запер на кодовый замок. И тут в дверь ударила игла. Я резко обернулся и выстрелил. Шедший последним сложился пополам и рухнул, но других это не остановило.

Я смертельно устал.

— Вы опоздали, — прохрипел я. — Никто, кроме капитана, теперь не войдет туда.

Я замолчал — мне не хватало воздуха. Двое по-прежнему упорно тащились ко мне. Я не мог понять, почему они так напрягаются, уже проиграв. Мысли едва ворочались в голове.

Внезапно я понял: они хотят задержать меня до прибытия толпы. Я сделал шаг вперед, к перекрестку. И в этот момент из-за угла в сотне метров выкатилась автотележка с двумя седоками. Я бросился обратно к дверной нише под градом игл. Одна малютка задела мне голень и срикошетила, укатившись по коридору.

Я обратился к первым двум:

— Передайте своим приятелям: если они хотят открыть дверь, придется попросить об этом капитана.

Потом я помолчал, раздумывая, стоит ли делать заявление.

Черт с ним, решил я наконец. Всем уже известно о мятеже. Не помешает немножко подстраховаться.

Я переключил интерком на общее оповещение.

— Внимание, экипаж, — сказал я в микрофон. — Говорит капитан. На корабле бунт. Я обращаюсь ко всем лояльным членам экипажа с просьбой оказать активное сопротивление мятежникам и поддержать своего капитана. В данный момент корабль ведет боевые действия против вооруженного врага. Уверяю вас, что мятеж все равно будет подавлен, а его участники осуждены за измену вооруженным силам, родине и собственным семьям, которые сейчас полагаются только на них. Мы летим с ускорением в два с половиной g за кораблем мэнчжи. Мятежники не могут захватить мостик, секции энергетики, управления и ракетную, потому что я один знаю коды замков. Эти люди обречены на поражение. Я возвращаюсь на мостик, чтобы управлять сближением с противником, а затем и боем. Если я не доберусь до мостика, то меньше чем через три часа мы сблизимся на дальность действительного огня, но энергии в батареях будет недостаточно.

Теперь задача состояла в том, чтобы мои слова о возвращении на мостик не разошлись с делом. Тележка не следовала за мной, — очевидно, седоки опасались засады. Я воспользовался их нерешительностью, чтобы как можно быстрее преодолеть коридор. Лишь разок остановился, сделал несколько выстрелов из игольника и услышал визг за углом. Иглы летели с потрясающей скоростью и многократно отражались от стен.

В конце коридора я лег на пол, чтобы отдохнуть, и рискнул бегло оглядеться. У входа в секцию управления возились трое, пытались вбить какие-то железки между дверью и косяком. Бесполезное дело — зато отвлекает внимание от меня.

Чуть полежав, я отполз от угла и включил интерком. Я должен был дать шанс мятежникам.

— Говорит капитан, — сказал я. — Приказываю всему экипажу занять посты по боевому расписанию. Любой, кто будет обнаружен вне своего поста, с сего момента считается изменником и может ожидать только смертного приговора. Это последнее предупреждение.

Люди в коридоре услышали меня, но не уделили внимания тому, что сочли пустой угрозой. Они не знали, что я совсем рядом.

Я достал игольник, переключил его на непрерывный огонь, высунулся из-за угла и прицелился. В этот раз я стрелял на поражение. Все трое рухнули у двери; металлические стены звенели под ударами игл.

Я глянул в обе стороны коридора, затем кое-как поднялся и подошел к трупам. Это были люди Киршенбаума, энергетики. Я потащился к лифту в конце коридора, оглядываясь на ходу.

— Корли, Маквиллиамс и Рирдон расстреляны за мятеж во время военных действий, — объявил я по общей связи. — Будем надеяться, что мне больше не придется прибегать к такой мере.

Позади, в дальнем конце коридора, снова появились люди. Я вжался в дверную нишу и выстрелил наугад. Они ответили градом игл, но попаданий я не почувствовал. Мятежники представляли собой более обширную мишень, и вроде кто-то упал. Когда все попятились и скрылись из виду, я потащился дальше к лифту.

На мое счастье, у них не было времени организоваться. Я бдительно следил за тем, что происходило у меня за спиной, и стрелял всякий раз, когда там показывались люди. Они высовывались на секунду, чтобы нажать на спуск, но их стрельба была неэффективной. У меня было немалое преимущество: я боролся за успех миссии и за свою жизнь, без малейшей надежды на помощь, они же представляли собой толпу, в которой никто не хотел погибнуть, но охотно предоставлял рисковать другим.

Я ужасно устал. Мое счастье, что я ежедневно делал гимнастику при увеличенной силе тяжести — но и этот ресурс выносливости был уже исчерпан. Я не спускал глаз с лифта; каждый шаг стоил невероятного напряжения.

Оставалось пройти несколько шагов, когда колени не выдержали и я опустился на четвереньки. Вокруг снова пропел рой игл, левую руку пронзила боль. Это помогло — очистило голову и взбодрило меня. Я поднялся и сделал бросок к двери, если можно назвать броском передвижение со скоростью умирающей черепахи. На дверь я буквально рухнул.

Теперь код. Я боролся со жгучим желанием потерять сознание, пока набирал на пульте замка три, пять, два, пять…

Пришлось развернуться, когда я услышал шум за спиной. Ко мне ехала тележка, люди лежали на ней плашмя, защищенные пластиковым бампером. Я прислонился к двери лифта и пустил поток игл в стену коридора как раз перед тележкой. Двое свалились, обливаясь кровью. Еще один закричал и поднял руку над бампером. Я продырявил ее.

«Сколько же их там?» — мелькнула мысль.

Тележка не остановилась. Но чем ближе она подъезжала, тем эффективнее действовали мои рикошеты. Почему никто не отвечает на мой огонь? Но тут из-за бампера вновь появилась рука, описала дугу, и по полу покатилась граната со слезоточивым газом. Она остановилась у моих ног. Я пинком послал ее обратно. Тележка остановилась, затем попятилась от гранаты, из которой уже били струи коричневого газа. Я подтолкнул ее выстрелом и повернулся к замку.

Но тут позади меня залязгал металл. Из бокового коридора вышел человек в неуклюжем антирадиационном скафандре. Скафандр был автономным, он надежно защищал как от газа, так и от игл. Я несколько раз выстрелил в шлем, когда бронированный недруг двинулся на меня, шатаясь в повышенной гравитации. Иглы заставили голову откинуться назад. Человек в скафандре взмахнул руками, отступил и с грохотом повалился на пол. Я временно вывел нападавшего из строя, а может, даже и ранил.

Я изо всех сил пытался вспомнить, какие цифры уже набрал. Потом нажал остальные кнопки, толкнул дверь… Не поддалась. Должно быть, я запутался. Я принялся снова набирать код.

Позади залязгало — похоже, человек в скафандре снова поднимался на ноги. Но второй раз прием с игольником не сработает. Я уже почти закончил вводить код, когда мою руку сжала клешня скафандра. Я крутанулся, прижал игольник к металлической руке и выстрелил. Ее отбросило, и даже через скафандр я услышал хруст запястья. Правда, моя рука онемела от отдачи. Вторая бронированная клешня ударила по моей травмированной конечности. Я отпрянул к двери, оглушенный болью.

И сделал это как раз вовремя, чтобы уклониться от нового тяжелого удара. При двух с половиной g парню в скафандре приходилось нелегко, даже несмотря на усилители. Было ощущение, словно я дерусь с машиной, а не с человеком.

Когда он снова двинулся на меня, я нажал на спуск. Длинная очередь, как вода из пожарного шланга, отбросила ногу назад, и противник снова упал. Я повернулся к двери.

И сразу понял, что открывать ее слишком опасно. Даже если удастся войти, ничто не помешает врагу протиснуться следом за мной. Он уже снова на ногах. Нужно отвести его подальше от двери.

Тележка не двигалась. Толпа тоже сохраняла дистанцию. Почему никто не стреляет? Вероятно, сообразили, что если убьют меня, то не смогут попасть в самые важные секции. Им необходимо взять меня живым.

Я заковылял к тележке. Двигался я очень медленно, но тот, в скафандре, был еще неповоротливей. Он с лязгом тащился за мной. Я добрался до тележки, на которой не оказалось никого живого, только два трупа. Вскарабкавшись, нажал рычаг. Тележка мягко покатилась мимо человека в скафандре и задела его, сбив с ног. Падая при повышенной гравитации, кости сломать проще простого. Противник больше не вставал.

Я доехал до двери, сполз с тележки и потянулся к замку. Мысленно обругал себя за то, что придумал такой длинный код. Наконец набрал его — и услышал шум позади. А в следующий миг на меня навалилась ужасная тяжесть.

Я не мог шевельнуться; грудь была притиснута к пульту замка. От давления трещали ребра, а оно все усиливалось. Я с неимоверным трудом повернул голову. К двери меня прижимала тележка. Человек в скафандре, которого я уже сбросил со счетов, с дикой силой давил на рычаг. Я попытался крикнуть, напомнить ему, что без меня не получится управлять кораблем. Но не смог выдавить ни слова. Я почувствовал вкус крови во рту и попытался вздохнуть. И тоже не смог. А потом потерял сознание.

3

Когда я очнулся, моя грудь была уже свободна, но перед глазами плескался красный туман боли. Я лежал на спине, а вокруг столпились люди.

В голове стоял звон. Я попытался сесть — не получилось. Рядом возник Крамер и всадил мне в руку иглу шприца. Выглядел он паршиво: лицо забинтовано, вокруг глаза синяк. Заговорил приглушенно — мешала повязка на челюсти.

— Это поможет вам оставаться в сознании, чтобы ответить на несколько вопросов, — сказал он. — Вы дадите мне коды к замкам, чтобы мы сошли с самоубийственного курса. Возможно, тогда я стану вас лечить.

Я не ответил.

— Некогда играть в молчанку, кретин! — Крамер яростно ударил меня кулаком в грудь.

Наверное, только благодаря его уколу я не вырубился. Какое-то время не мог дышать, пока Крамер не дал мне пару раз глотнуть кислород. Неужели он настолько глуп, чтобы верить, что я могу отдать свой корабль?

Когда в голове немного прояснилось, я решил заговорить. Прохрипел нечто невнятное, но затем обрел голос.

— Крамер, — сказал я.

Он склонился ко мне:

— Слушаю.

— Отнесите меня к лифту. И оставьте там одного. Это ваш единственный шанс.

Мне эта речь показалась очень длинной, но она никак не подействовала. Крамер ушел, но сразу вернулся и продемонстрировал мне большой скальпель из своего медицинского набора.

— Позабавлюсь с твоим лицом. Превращу тебя в музейного уродца. Но если сейчас же заговоришь, то, может, и передумаю.

Я увидел на его запястье часы. Голова работала плохо. Каждый вздох давался с большим трудом. Мы должны настичь чужака через час десять минут.

Все казалось простым. Мне необходимо вернуться на мостик до того, как произойдет встреча. Я сделал еще одну попытку.

— Остался час, — сказал я.

И тут Крамер потерял контроль над собой. Он вонзил скальпель мне в лицо, визжа сквозь зубы. Я отдернул голову, и скальпель разрезал мне скулу вместо того, чтобы снести губы. Я едва ощущал боль.

— Мы погибнем из-за твоего идиотизма! — завопил Крамер. — Я теперь капитан! Я освободил тебя от должности как неугодного команде! А теперь открывай секции, не то на ремни порежу!

Он держал скальпель перед моим носом в дрожащем от ярости кулаке. Хромированное лезвие было покрыто тонкой розовой пленкой.

Я собрался с силами и снова заговорил:

— Я должен уничтожить корабль мэнчжи. Отнесите меня к лифту и оставьте там.

Я хотел сказать еще кое-что, но пришлось замолчать, чтобы перевести дыхание. Крамер куда-то исчез.

Я понял, что теряю сознание. Казалось, меня сжимает огромная мягкая лапа. Я попытался перевернуться. Очень старался, и это получилось. Я услышал, как Крамер говорит, а другие голоса отвечают, но не хватало сил разобрать слова.

Я лежал вниз лицом, головой к стене. Передо мной было черное пятно двери. В мозгу немного прояснилось. Должно быть, препарат Крамера все еще действовал. Я повернул голову и увидел, что Крамер стоит с пятью другими членами команды, и все они говорят разом. Очевидно, людей тревожили неконтролируемые вспышки ярости Крамера. Люди хотели, чтобы я оставался в живых. Но Крамер не терпел никаких возражений. Спор становился все яростнее. Затем к воплям добавились звуки потасовки.

Я обнаружил, что лежу шагах в двадцати от лифта. Слишком далеко. Дверь передо мной, насколько я помню схему корабля, ведет в маленький в служебный отсек, где нет ничего, кроме приемника отходов. Но она может запираться изнутри, как и двери всех прочих служебных отсеков.

Я не стал раздумывать об этом, а решил подняться. Полностью сосредоточился на этом усилии и выбросил из головы мысль, что при первом же моем шаге все семеро могут наброситься на меня. Крики не утихали. Повернув голову, я увидел, что Крамер с кем-то дерется.

Просунув руки под грудь, я чуть приподнялся и подтянул колено под живот. Чувствовал, как концы сломанных ребер трутся друг о друга, но боли не было, — все та же мягкая лапа. Я встал на четвереньки, нашел дверную задвижку и вложил все силы в рывок к ней. Палец попал точно в цель, дверь раскрылась, и я упал лицом вниз; но я уже был внутри. Еще рывок. Я за порогом, и дверь с лязгом закрылась за мной. Лежа на полу, я потянулся к пульту замка. Едва щелкнул язычок, как в дверь ударили снаружи — раз, другой… Они опоздали буквально на секунду.

Было темно. Я лежал на спине и чувствовал, как по груди и руке пробегают волны того, что могло быть только болью. У меня несколько минут, чтобы собраться с силами, прежде чем мятежники вскроют дверь.

Очень не хочется закончить вот так — не потому, что нас победят, а потому, что мы сами сдадимся. Мой бедный мир, уже не зеленый и не добрый, мы твоя последняя надежда. Но где-то здесь, вдали от родной планеты, мы поддались одиночеству и пали духом. Успех уже совсем рядом, только руку протяни, но вместо этого в панике и безумии мы уничтожаем сами себя.

В голове мутилось. Казалось, что я на мостике — отдыхаю на кушетке, а рядом стоит Клэй. Время будто остановилось… Вдруг я понял, что лежу на полу в крошечной комнатушке и вот-вот вышибут дверь. Но возле меня действительно кто-то стоял.

Я был настолько измучен, что даже не испытал разочарования. Я и не надеялся на большее, чем короткая передышка.

Дверь по-прежнему заперта. Я не заметил этого человека, когда ввалился сюда. Должно быть, он тут прятался. Но почему бросил свой боевой пост?

Он стоял надо мной в засаленном комбинезоне и ухмылялся. Потом поднял руку. Я не шелохнулся. Я стал равнодушен к ударам, поскольку не чувствовал их.

Но тут я увидел, что стоявший просто отдал честь.

— Разрешите доложить, сэр, — сказал он. — Астронавт первого класса Томас.

Мне даже не захотелось рассмеяться. Я просто принимал все как должное.

— Вольно, Томас, — сумел произнести я. — Почему вы не на посту? — Пожалуй, это прозвучало слишком пафосно.

Он опустился на корточки:

— Вам ведь больно, капитан? Я вот думаю, почему вы лежите здесь, на моей помойке?

— А, ерунда, — сказал я, вспомнив о сломанных ребрах.

Значит, приемником мусора распоряжается Томас. Я подумал о людях, занимающих такие мелкие должности. Почему я не обратился к ним за помощью раньше?..

— Капитан, я осматривал узлы преобразователя, только что закончил. Давно вы тут лежите? — Томас был чем-то обеспокоен.

Я напряг мозги. Здесь я нахожусь недолго, всего лишь несколько минут. Забрался сюда, чтобы немного прийти в себя… и внезапно обрел способность к ясному мышлению.

Кем бы ни был этот Томас, он явно на моей стороне или хотя бы нейтрален. Похоже, ничего не знает о мятеже. Я понял, что он туго перевязал мне грудь оторванными от рубашки полосами. Вот почему мне полегчало.

— Томас, что вы тут делаете? — спросил я. — Разве не знаете, что мы идем в бой с вражеским кораблем?

Томас удивился.

— Но это и есть мой боевой пост, капитан, — ответил он. — Я астронавт первого класса, техник по переработке отходов. Моя задача — следить за исправностью преобразователя.

— И вы все это время находились здесь?

— Нет, сэр, — ответил Томас. — Я проверил всю систему. Мы получили три больших повреждения и массу маленьких, и я должен был все починить. Иначе кораблю пришлось бы худо, сэр.

— А как вы попали сюда? — спросил я, осматривая тесный отсек.

Я увидел одну-единственную дверь, а все помещение было заполнено серой громадой преобразователя, который расщеплял отходы на составные элементы для повторного использования.

— По трубопроводу, — ответил Томас. — Я их ежедневно проверяю. Знаете, капитан, — добавил он, качая головой, — трубы у нас совсем плохи. Постоянно забиваются, вот и приходится лазить по ним и прочищать.

Во мне проснулась надежда.

— И куда ведут эти трубы?

Теперь я понял, как этот человек мог не заметить, что по всему кораблю бушует мятеж.

— Ну, сэр, это сущий лабиринт. Одна тянется до кают-компании, другая до мостика…

«Боже! — подумал я. — Мостик!»

— А какой диаметр? — спросил я. — Пролезть смогу?

— Конечно, капитан, — сказал Томас. — Я же каждый день этим занимаюсь. Но вы уверены? Со сломанными-то ребрами?

Этот Томас не похож на гения.

— Уверен, — сказал я.

— Капитан, — смущенно проговорил Томас, — конечно, не мое дело советовать, но, может, мне лучше сходить за врачом?

— Томас, — твердо сказал я, — да будет вам известно, у нас на борту мятеж. И возглавляет его корабельный врач. Я хочу незаметно пробраться на мостик. Ведите.

Томас был потрясен. Он смотрел на меня с ужасом.

— Капитан, уж не хотите ли вы сказать, что пострадали от кого-то из наших? Что не упали с лестницы, а были избиты?

— Это все мелочи. — Я с трудом сел.

Томас подскочил и помог встать на ноги. И я увидел, что он плачет.

— Капитан, можете рассчитывать на меня, — всхлипывая, произнес он. — Скажите, кто это сделал, и я скину негодяя в преобразователь.

Я прислонился к стене и дождался, когда все перестанет вращаться перед глазами. Дышать было трудно, но можно, если не делать глубокие вдохи. Томас открыл панель на боку преобразователя.

— Не беспокойтесь, капитан, он отключен.

Похоже, его ничуть не беспокоило то обстоятельство, что на борту уже довольно давно два с половиной g. Зато я еле держался на ногах. Томас заметил это и помог забраться в камеру преобразователя.

— Вот эта труба ведет к мостику, — указал он на отверстие вверху, примерно тридцать пять на семьдесят сантиметров. — Полезайте туда, а я подтолкну.

Я просунул голову и плечи в отверстие. Стены были металлические, гладкие, ухватиться не за что. Я пополз, и в груди вспыхнула боль.

— Капитан, они пытаются взломать дверь, — сказал Томас. — Уже довольно долго возятся. Нам следует поспешить.

— Томас, вам придется меня толкать. — Мой голос эхом покатился по трубопроводу.

Томас залез в камеру и схватил меня за ноги. Я весь забрался в трубу, и боль стала терпимой.

— Капитан, чтобы ползать по трубам, есть специальный прием, — сказал Томас. — Вытягивайте руки перед собой и сгибайте их в локтях. Когда локти упрутся в стенки, продвигайтесь.

Я испытал этот способ. И правда пополз, хоть и медленно.

— Капитан, я установил таймер на десять минут. Это чтобы никто не полез за нами следом. Осталось минут семь, потом заработает преобразователь, и отключить его не смогут — я заблокировал панель управления.

Эта новость заставила меня поспешить. Когда преобразователь заработает, он первым делом откачает из трубопроводов воздух до чистого вакуума. И мы умрем от разрыва легких, и наши трупы будут засосаны в рабочую камеру и разложены на полезные элементы. Ох как же я спешил!

Одновременно пытался сориентироваться. Трубопровод тянется параллельно коридору. Метров через пятнадцать начнет подниматься, ведь мостик расположен метров на десять выше. Через некоторое время я почувствовал уклон.

— Здесь нужно перевернуться на спину, капитан, — сказал Томас. — Труба на повороте расширяется.

Я кое-как перевернулся. Томас помогал, толкая мои ноги. Приняв почти вертикальное положение, я ощутил под рукой металлическую скобу. Это было здорово. Я уж боялся, что придется лезть на манер альпиниста в трещине, когда спина упирается в одну стенку, а ноги в другую.

Я подтянулся на скобе и свободной рукой нашарил еще одну. Томас помогал снизу. Я встал на вторую скобу и нашел третью. Небольшой наклон трубы облегчал подъем. Я подтягивался и цеплялся, цеплялся и задыхался. В трубе стало жарко, но я продолжал лезть. Наверное, мне придавал сил сделанный Крамером укол.

Наконец я увидел наверху конец трубы в слабом свете подсобки. Я вспомнил расположение мостика. Труба заканчивается у маленькой ниши с кушеткой и кухонной плитой, которыми пользуются офицеры в долгой вахте.

Я добрался до верха трубы и толкнул заглушку. Она легко откинулась в сторону. Я увидел край штурманского стола и за ним мертвый экран локатора. Двинувшись дальше, я чуть не потерял сознание, когда ребра уперлись в кромку трубы. В голове зазвенело.

Внезапно внизу погас свет. Я услышал приглушенный лязг, затем гул.

— Капитан, преобразователь включен, запущена откачка воздуха, — спокойно сказал Томас. — У нас в запасе почти тридцать секунд.

Я стиснул зубы и пополз. Внизу Томас молча ждал, когда я выберусь из трубы. Теперь он не мог ничем помочь. Я уперся ладонями в стенку и надавил. Вокруг меня засвистел воздух, бумаги со штурманского столика вспорхнули и разлетелись по помещению. Борясь с воздушным потоком, я рванулся вперед и свалился на пол. Заглушка хлопнула позади меня. Я с трудом поднялся на ноги и потянулся к ней, но не хватило сил ее открыть. Затем она сама приоткрылась, и в щель просунулась рука Томаса. Металлический край содрал ему кожу, потекла кровь, но заглушка продолжала медленно отходить. На свинцовых ногах я доплелся до штурманского стола, схватил короткую рейсшину и заклинил ею заглушку. Лицо Томаса было бледным, с запавшими щеками и крепко зажмуренными глазами — в трубе крутилась пыль. Я схватил его за руку, потянул и наконец вытащил.

Потом выбил ногой рейсшину, и заглушка с лязгом закрылась. Я свалился на пол, больно ударившись; доползти до кушетки уже не было сил. Томас взял с нее постельные принадлежности и прямо на полу устроил мне лежанку.

— Томас, — сказал я, — когда вернемся, нужно будет обратить внимание инженеров по технике безопасности на эти трубопроводы.

— Да, сэр. — Томас растянулся возле меня на полу и стал с интересом рассматривать незнакомые экраны и горящие на пультах индикаторы.

С того места, где я лежал, был виден носовой иллюминатор. Может, эта яркая точка в его центре — наша цель? Томас посмотрел на пустой экран радиолокатора и спросил:

— Капитан, а ведь локатор неисправен?

— Неисправен, Томас, — сказал я. — Наши неизвестные друзья оставили нам прощальный подарок.

Я удивился тому, что он опознал радароскоп.

— Можно я в него загляну? — спросил он.

— Действуйте, — разрешил я и постарался объяснить Томасу ситуацию.

Два часа десять минут назад мы начали преследование. Я хотел подойти на дистанцию не более двадцати километров, чтобы запустить ракеты. И нужно было держать наготове ракеты-перехватчики на случай, если мэнчжи попытаются атаковать первыми.

Томас умело вскрыл кожух радара и принялся рассматривать внутренности. Затем извлек почерневшую плату.

— Похоже, они просто сожгли предохранитель. Где тут запчасти, капитан?

— В шкафчике справа, — ответил я. — Но откуда вы знаете устройство радара, Томас?

Он усмехнулся:

— Я был специалистом третьего класса по радарам, прежде чем занялся отходами. Пришлось сменить профессию, чтобы попасть в эту экспедицию.

У меня появилась идея повысить Томаса в должности, когда все закончится.

Я попросил его проверить заодно и телевидео. Похоже, Томас не так уж и наивен, он просто не любит умничать.

— Здесь сгорели чертовы лампы, капитан, — сообщил он вскоре. — Сдается, через них пропустили слишком сильный ток. Могу исправить, если найдутся запасные.

Я решил не тратить на это времени — на меня снова накатила слабость.

— Просто дайте знать, когда мы будем в двадцати километрах от цели. — Я хотел сказать что-то еще, но сознание уплывало. — И тогда… — выдавил я, — помогите нажать… кнопку пуска…

Я улетал куда-то, кружась, но разобрал его слова.

— Капитан, я могу запустить ракеты прямо сейчас, если разрешите.

Я собрал все силы, чтобы ответить:

— Нет… Ждите…

Я надеялся, что он расслышал.

Потом я пустился в долгое скитание между сознанием и комой. Снадобье, которое вколол мне Крамер, оказалось мощным. Оно не давало окончательно погрузиться в темную пучину. Я лежал и размышлял о ситуации на борту моего корабля.

Как намерены поступить Крамер и его приспешники теперь, когда упустили меня? Чтобы проникнуть на мостик, необходимо взорвать дверь. Но у них не выйдет. Конструкторы корабля догадывались о проблемах, которые могут возникнуть в долгом космическом путешествии. Мостик — неприступная крепость.

Крамер в сложном положении. Он убедил людей, что мы мчимся очертя голову прямо в лапы всесильных мэнчжи и что капитан сошел с ума. И теперь он тоже охвачен паникой, которую сам же и создал. Возможно, экипаж уже расправился с ним.

Я вздрогнул и очнулся. Оказывается, мне просто нужен был отдых. Всякий раз, когда я приходил в себя, мне становилось чуть полегче.

И тут я услышал голос Томаса.

— Мы приближаемся, капитан, — говорил он. — Очнитесь, осталось двадцать три километра.

— Хорошо, — сказал я.

Мое тело долго готовилось к этому моменту, так что теперь среагировало как надо. Я почувствовал укол в руку, он тоже помог.

— Томас, включите внутреннюю связь.

Он сунул мне в руку микрофон, и я переключил интерком на общее оповещение.

— Говорит капитан. — Я постарался, чтобы голос звучал твердо. — Мы находимся в двадцати трех километрах от противника. Занять по возможности боевые посты. Приготовиться к пуску ракет и маневрам уклонения. Ремонтно-восстановительным бригадам быть наготове. — Я помолчал, выравнивая дыхание. — Внимание всем! Сейчас мы атакуем корабль мэнчжи, осталось только два километра.

Я отложил микрофон и взял пультик с кнопкой пуска ракет, который мне протягивал Томас.

— Капитан, — сказал он, склонившись надо мной, — я заметил, что вы выбрали ракеты с химическими боеголовками. Вы точно не хотите, чтобы я заменил их на плутониевые?

— Нет, Томас, спасибо, — сказал я. — Только химические. Будьте наготове, наблюдайте.

И нажал кнопку пуска.

Томас сидел у радароскопа.

— Ракеты пошли, капитан, — прогудел он. — Траектория нормальная. Похоже, они попадут в левую половину гантели.

Я нашарил микрофон:

— Внимание всем! Ракеты идут к цели. Осталось тридцать пять секунд. Если вас это интересует, боеголовки только химические. Нет никаких признаков того, что враг намерен защищаться.

Я полагал, что эта новость ошеломит хотя бы часть мятежников. Давид даже не воспользовался пращой, он идет на Голиафа с голыми руками. Я хотел испугать подчиненных так, чтобы они мне ответили. Необходимо было узнать, что творится на корабле.

И я не ошибся. Заговорил настенный динамик.

— Капитан, это лейтенант Джойс. — Голос был полон страха и отчаяния. — Сэр, мятеж успешно подавлен лояльными членами экипажа. Майор Крамер арестован. Мы готовы продолжать поиски колонии Омега. Но, сэр… — Он на секунду прервался и откашлялся. — Мы просим изменить курс ракет. У нас еще есть возможность уйти. Может, чужаки не погонятся за нами, если ракеты взорвутся в стороне…

Я глянул в передний иллюминатор. Все, ноль секунд. И тут левый диск корабля мэнчжи осветила крошечная желтая вспышка, затем другая. На темной поверхности возникло бесцветное пятно, но не исчезло, когда погасли искры, а принялось расширяться. Это вырывался из корабля воздух. Затем искорки замелькали по всему кораблю. Диск медленно вытягивался…

— Что происходит, капитан?! — воскликнул Томас, восхищенно глядя в иллюминатор. — Они что, тоже пускают ракеты?

— Нет, Томас, — ответил я. — Это разлетается на куски их корабль.

Диск превратился в длиннющий эллипс, окруженный роем меньших тел — обломков и того, что прежде находилось внутри корабля. Пораженный шар полностью отделился от своего двойника. Кружась, он предстал перед нами как полумесяц, и мы поняли, что он лопнул, точно арбуз под ножом. Вот его вторая половина сама разделилась надвое, а потом и эти части развалились, раскидывая обломки по расширяющейся спирали.

— Боже мой! — благоговейно воскликнул Томас. — Самое грандиозное зрелище в моей жизни. И все это натворили двести килограммов взрывчатки? Ну и ну!..

Я снова включил микрофон.

— Говорит капитан, — сказал я. — Десять патрульных катеров с четырьмя астронавтами в каждом должны быть готовы к вылету через пятнадцать минут. Вражеский корабль уничтожен. Приказываю найти и доставить на борт живого пленника. Начальникам всех секций и служб прибыть с докладом на мостик.

— Томас, — сказал я, выключая микрофон, — спуститесь на лифте и откройте проход для начальников. Вот ключ для набора кода. Справитесь?

— Конечно, капитан. Но вы уверены, что можно впустить их сюда, после того как они обошлись с вами?

Я открыл было рот, чтобы ответить, но он опередил.

— Прошу извинить за дурацкий вопрос, сэр. Просто вы еще не совсем здоровы…

— Все в порядке, Томас, — сказал я. — Больше проблем не будет.

ЭПИЛОГ

В канун двадцатой годовщины Дня Воссоединения публика заполнила зал и террасы ресторана «Звездная башня», вздымавшегося на два с половиной километра над пляжами Флорида-Кис и видимого в ясные дни с расстояния сто километров.

Репортер «Эпохи» стоял у огромных стеклянных дверей и высматривал в ликующей толпе знаменитостей.

На противоположной стороне зала толпа шумных поклонников окружала посла новой Земной Федерации: дородного седого мужчину, бывшего офицера военно-космических сил. Мимо него, глядя в противоположную сторону, прошла какая-то актриса из малоизвестных. У стойки бара член кабинета министров что-то с жаром обсуждал с прославленным футболистом и игнорировал толкающихся журналистов.

Умело маневрируя, репортер «Эпохи» пробрался сквозь осаждающую ВИП-персон толпу в центр и приступил к методичному опознанию менее общительных личностей, расположившихся за столиками у стен зала.

Ему повезло — на глаза попался седовласый мужчина с прямой осанкой, в темном цивильном костюме, одиноко сидящий за столиком в нише. Репортер двинулся к нему, присматриваясь, и вскоре убедился: перед ним адмирал Космофлота Фредерик Грейлорн. Вот это удача!

Репортер заколебался. Ему была хорошо известна репутация адмирала, который хранил почти гробовое молчание о своей легендарной экспедиции, о невероятном полете «Галахада». Это же шанс узнать самую грандиозную историю века, нужно только правильно им воспользоваться.

Адмирал не из тех, кому можно развязать язык лестью, и давить на него тоже бесполезно. Даже видно, что в нем есть железный стержень.

Больше никто не обращал внимания на одинокого гостя. Репортер замедлил шаг. Нет смысла изобретать какие-то хитрые подходы, лучше всего атаковать в лоб. Вперед!

Он остановился у столика.

Адмирал глядел сквозь стеклянную стену на залив. Затем повернулся к репортеру.

Тот посмотрел ему в глаза.

— Адмирал, я журналист, — сказал он. — Вы будете говорить со мной?

Адмирал кивнул на стул по другую сторону столика:

— Садитесь, — и огляделся.

— С глазу на глаз, сэр, — сказал репортер. — Мне тоже не нужна компания.

Это прозвучало искренне.

— Хотите получить кое-какие ответы? — спросил адмирал.

— Да, сэр. — Репортер хотел было незаметно включить карманный диктофон, но удержался. — Могу я записывать ваши комментарии, адмирал?

Честность — лучшая политика.

— Можете.

— Тогда приступим, адмирал, — сказал репортер. — Население Земли вправе узнать…

— Выбросьте из головы эту чушь, приятель, — мягко перебил его адмирал. — Я знаю все ваши вопросы. Читал мемуары экипажа, они издаются до сих пор, раз в два года. У меня были причины ничего не добавлять к официальной версии. — Он плеснул вина в свой бокал и спохватился. — Присоединитесь? — И махнул официанту. — Еще бокал, пожалуйста. — Он поднял бокал к свету и посмотрел на золотистую жидкость. — Вы в курсе, что флоридские вина лучшие в мире? Это вовсе не значит, что в Калифорнии и Огайо их делают хуже. Однако «Флорида Пиннелас» — оригинальный рейнвейн, не имитация, и он ровня знаменитым винам прежних лет, особенно урожая восемьдесят седьмого года.

Официант принес бокал и налил вино. Репортеру хватило ума промолчать.

— Обычно первый вопрос таков: что я снял с корабля мэнчжи? Ведь этот корабль был не просто большим, а огромным, настоящая гора. Мэнчжи и сами были не мелкие, каждый весил почти две тонны, и им нравилась сила тяжести в шесть g. Они дистанционно сожгли наши средства связи просто в порядке эксперимента. И из хвастовства, конечно. Для них мы были захватчиками, посягнувшими на чужую территорию. И мы им казались забавными. Почему же я усомнился в том, что и наш удар вызовет у них только смех? Это трудный вопрос… — Адмирал покачал головой. — А ответ довольно прост. Во-первых, они получали шесть g благодаря примитивной гантелевидной конфигурации корабля. Единственное предназначение такой формы — и это я вам заявляю твердо, потому что изучал ранние проекты космических кораблей, — состоит в том, чтобы упростить создание гравитации при помощи центробежной силы. Значит, у них не было компактных генераторов тяготения. И их связь была очень примитивной — старинный радиопередатчик малой дальности; они даже с помехами не справлялись. И приемник был так же плох. Нам пришлось расходовать киловатты мощности, чтобы мэнчжи могли принимать нашу передачу на расстоянии двести километров. Тогда мы не знали, что у них все выращено органически и совсем нет технического оборудования.

Адмирал глотнул вина и помрачнел — на него нахлынули воспоминания.

— Я был совершенно уверен, что нас надули, когда менял курс и пускался в погоню. Я не мог превысить два с половиной g на борту, иначе лишился бы возможности передвигаться по кораблю. И с этим ускорением мы их догнали. Они не могли оторваться. И не из-за перегрузки — помните, они считали комфортными шесть g? Нет, просто у них не было энергии.

Адмирал поглядел в окно.

— Добавьте к этому то обстоятельство, что они явно не умели генерировать обычный электроток. Я признаю, что ни одно из моих предположений не было на тот момент доказанным, но если бы я оказался неправ, мы бы все равно погибли. А когда Томас выяснил причину повреждения большого радара и коммуникационной системы, я получил еще одну подсказку. Мэнчжи испортили наше оборудование, усилив частоту радиоволн. Всего лишь сожгли радиолампы и предохранители. Мы полностью устранили неисправности за час после нашей атаки. Все доказательства слабости чужаков были у нас под носом, но людей испугали гигантские размеры корабля. Однако величина не означает качество. Это больше похоже на блеф Советов несколько десятилетий назад, в военную эпоху, — весь остальной мир поверил в их могущество только потому, что они распространились на половину земного шара. Но большая часть этой территории представляла собой мерзлую пустыню. И когда начались проблемы в экономике, Советы не справились и рухнули…

Адмирал помолчал.

— Следующий вопрос обычно звучит так: почему я выбрал химические боеголовки вместо того, чтобы ударить всей ядерной мощью? На это тоже легко ответить. Мне была нужна информация, а не месть. Ракеты с плутониевыми боеголовками были готовы к бою, и я бы выпустил их при необходимости, но куда важнее было захватить пленных. Аннигиляция ничем бы нам не помогла. И мне повезло, план сработал. А мятеж прекратился, как только начальники секций и служб прибыли на мостик, глянули в носовой иллюминатор и убедились, что корабль мэнчжи обезврежен. Не теряя времени, мы отправили команды с задачей найти выживших на обломках. Если бы поиски не дали результата, мы бы занялись уцелевшей половиной корабля, которая улетала от нас.

Адмирал усмехнулся.

— Конечно, нынче всем известна ульевая организация мэнчжи и история их эволюции. Но мы были поражены, обнаружив, что каждый обломок — это особь мэнчжи, двухтонный слизняк в хитиновой оболочке. Конечно, многие ячейки были повреждены взрывами, но большинство просто отсоединилось от улья. В сущности, никакого корабля и не было, просто гигантское скопище ячеек, не считая кучи награбленного. Каких только диковин они не накопили за пару веков, пока мотались по космосу в поисках всего, что плохо лежит. Несколько ячеек поисковые команды отбуксировали к нашему кораблю, и Мэннион попытался вступить в контакт. Разумеется, он задавал вопросы на той же слабой волне, что и прежде. Ячейки переговаривались друг с другом на своем языке. Они игнорировали Мэнниона, хотя должны были слышать его передачи на расстоянии нескольких сотен миль. Мы затащили одного мэнчжи в грузовой шлюз и стали испытывать на нем радиоволны разной длины. Затем у Крамера появилась идея подсоединить к пленному электроды. Разумеется, постоянный ток понравился чужаку, но когда мы пустили переменный, он сдался. У нас был долгий разговор, и мы узнали все, что хотели. Нам оставалось четыре недели полета до ближайшей пограничной планеты Новой Земной Федерации, а оттуда меня на самом быстроходном связном корабле доставили на Новую Землю. Остальное вы знаете. Мы, жители материнской планеты, были так же потеряны для новоземлян, как и они для нас. Они с распростертыми объятьями приняли своих братьев. Большая часть моего экипажа списалась с корабля и осталась там навсегда. Очистка Земли оказалась несложной задачей для военно-космического флота новоземлян. Насколько я помню, обратный путь занял чуть больше пяти месяцев, и прибывшая с нами спецкоманда за месяц ликвидировала Красный Прилив. Эти люди не делали лишних движений. Один микрозаряд взрывчатки на клетку — и разрушено ядро. А когда было уничтожено достаточное количество клеток, остальные быстро погибли сами. И после эпидемии Земля стала совершенно иной. Как вам известно, Красный Прилив занял всю сушу, кроме Северной Америки, полосы в Западной Европе и части океана. Больше всего ему приглянулись джунгли Южной Америки, Африки и Юго-Восточной Азии. Вы, конечно же, знаете, что до Прилива те области были почти непригодны для жилья, хотя слово «джунгли» мало что вам говорит. Умирая, Прилив распадался на органические молекулы, и в результате земли, прежде покрытые джунглями, превратились в красивые равнины с двадцатиметровым слоем плодороднейшей почвы. Именно это позволило старой Земле стать тем, чем она является сегодня: растениеводческой фермой Федерации и единственным источником оригинальных земных продуктов, за которые остальные миры платят сумасшедшие деньги. Странно, как быстро мы все забываем. Немногие сейчас помнят, как мы боялись Прилива и ненавидели его, когда с ним боролись. И вот он оказался для нас подлинным благословением.

Адмирал помолчал.

— Что ж, — сказал он, — думаю, я ответил на ваши вопросы, да еще и сдобрил их доморощенной философией.

— Адмирал, — сказал репортер, — вы наконец открыли правду, которую общество так давно хотело узнать. Благодарю вас. Эта потрясающая история украсит День Воссоединения. Но я хочу задать еще один вопрос. Как вышло, что вы не поверили мэнчжи, утверждавшим, что они в космосе владыки, а человечество для них всего лишь домашний скот? Ведь доказательства их правоты были налицо, и они казались неопровержимыми.

Адмирал вздохнул.

— Хороший вопрос, — сказал он. — Тут нет никакой мистики. Разумеется, я не всю правду угадал. Мне и в голову не приходило, что мы стали жертвами всем известного ныне, но все равно еще не объясненного чувства юмора мэнчжи и что они всего лишь сборщики мусора на окраинах Федерации. Экипаж первого корабля Омеги, встретившись с мэнчжи, сразу понял их натуру, но еще два века ульи крутились вокруг миров Омеги, подслушивая и подглядывая, а заодно подбирая все, что плохо лежало. Вообще-то, они по-своему весьма разумны, только это крайне чуждый нам разум. Мэнчжи изучали язык, подслушивая радиообмен, и им удалось неплохо понять землян. Примерно раз в двадцать лет они чересчур наглели, и тогда новоземляне разбивали несколько ульев и выгоняли чужаков из своей области пространства. Но обычно не обращали на этих существ внимания. Повстречав нас на подступах к Федерации, мэнчжи, уже достаточно знавшие о Новой Земле, сразу поняли, что мы тут впервые, и попытались нас надуть. Как бы хохотало все царство этих устриц, если бы удалось внушить землянам, что они, устрицы, раса господ! У них и мысли не возникло, что мы можем оказаться не землянами, по крайней мере, не теми землянами, кого знали мэнчжи. К тому же они были достаточно осторожны и воспользовались устаревшей версией стандартного языка. Мы же ничем не дали понять, что знаем, с кем имеем дело. Вот они и решили отвесить нам хорошего пинка, но прежде получили то, что им больше всего по нраву: славную ванну электрического тока. Ведь мэнчжи питаются не веществами, как мы, а чистым излучением. Физическая сторона жизни мало значит для них. Когда по разумному улью струится электроэнергия, для него это все равно что для человека почесывание спины. Мы же взамен потребовали еду. Они знали, чем мы питаемся, и вот тут-то слишком далеко зашли в своей шутке. Среди горы хлама в улье было несколько человеческих тел — мэнчжи их подобрали на месте какой-то аварии и хранили вместе с остальными «сокровищами», как заправские старьевщики. Эти тела они упаковали так же, как новоземляне паковали замороженные продукты, и отправили нам. Если ты смертельно устал от долгого полета, если тебя пугают громадные размеры инопланетного корабля, то ты запросто поверишь, что человеческое мясо — будничная пища этих космических чудовищ. Уж точно мелькнет мысль, что и сам можешь угодить в холодильник. Но я к тому времени успел усомниться в правдивости наших «торговых партнеров», а когда увидел тела, понял, что колония Омега уже близко, ведь больше неоткуда было взяться этим людям. А значит, есть шанс узнать местоположение Омеги от мэнчжи.

— Но ведь эти колонисты были мертвы, и не просто мертвы, а заморожены, как мясо для длительного хранения, — сказал репортер. — И мэнчжи утверждали, что люди для них даже не рабы, а скот. А это не подтверждало вашу версию.

— Я просто не поверил им, — ответил адмирал, — поскольку это была очевидная ложь. Попытался объяснить некоторым офицерам, но в тот момент они были недостаточно восприимчивы. Я пошел в шлюз взглянуть на трупы. Если бы Крамер сам осмотрел их повнимательнее, увидел бы то же, что и я: это не прирученные животные, а разумные, цивилизованные люди.

— Но почему вы так решили, адмирал? Ведь на них не было ни одежды, ни опознавательных знаков, вообще ничего.

— Дело в том, — ответил адмирал, — что у мужчин были аккуратно подстрижены бороды по моде двухсотлетней давности. Где вы видели, чтобы домашняя скотина держала фасон?

Когда адмирал подписал чек, кивнул и ушел, репортер немедленно связался с редактором.

— Срочно в номер! — сказал он. — Сенсационная история о том, как двадцать лет назад наш мир спасли стриженые бороды мертвецов!

Боевая машина

Перевод А. Шейкиной

Не нравится мне это — похоже на ловушку. Но приказ есть приказ. Въезжаю. Ворота за мной плотно закрываются.

Оцениваю обстановку. Нахожусь в ангаре длиной 40,81, шириной 10,35 и высотой 4,12 метра. Кроме ворот, через которые я сюда попал, никаких выходов нет. Стены и пол покрыты пятисантиметровой броней из кремниевой стали, а под ней еще десять сантиметров свинца. Ангар заставлен громоздким оборудованием. По толстым экранированным шинопроводам течет ток. Работаю вяло из-за недостатка энергии — проверка помещения заняла 0,8 секунды.

Засекаю движение массивного суставчатого манипулятора, свисающего с потолка. Он вращается, постепенно раскрывается. Предполагаю, что он может атаковать, и решаю отправить донесение об обстановке. Очень сложно сосредоточиться…

Снижаю чувствительность внешних датчиков, блокирую подшипники и переключаюсь в режим самодиагностики. Внутри все потемнело и помутнело. Вспоминаю, что когда-то моя система была похожа на прекрасную пещеру, сверкающую яркими проводами химерных цветов.

Сейчас все иначе. Пробираюсь на ощупь в сумраке, посылая осторожные разряды оцепеневшим контурам, пока наконец не пробуждаю рацию. Я не использовал ее уже… не могу вспомнить, сколько времени. В накопителях данных нет признаков жизни.

— Командование, — передаю я, — разрешите доложить обстановку.

Мой заторможенный цикл «действие — противодействие» требует четвертьсекундного ожидания. Не люблю неизвестности — датчики активны, я настороже. Хочется, чтобы боевые товарищи были рядом.

Вновь посылаю сигнал, жду, затем решаю отправить донесение:

— Позиция противника сильно укреплена, наблюдаю механизмы, способные атаковать. Путей к отступлению не обнаружено. Прошу указаний.

Жду, повторяю сообщение, ответа нет. Я отрезан от командования, от собратьев по Динохромной бригаде. Напряжение возрастает.

В глубине у меня что-то щелкает, и темнота пещеры понемногу отступает перед слабым, но бодрящим потоком электричества, возвращающим к жизни забытые компоненты. Это включилось аварийное обеспечение.

Похоже, у меня серьезные неисправности. Нужно потратить еще несколько секунд на диагностику и устранение неполадок. Не понимаю, что за беда со мной приключилась. Не помню…

По очереди проверяю безжизненные ячейки.

«…Из строя! Применить ноль-девятые, плазменный удар, продолжительность восемь десятых миллисекунды, сомкнуть ряды…»

«…Солнце слепит датчики, поставить фильтр номер семь».

«…Четыреста семьдесят восемь и девять сотых, четыреста семьдесят восемь и одиннадцать сотых, четыреста семьдесят восемь и тринадцать сотых, огонь на целеуказание!..»

Ячейки в порядке. В каждой содержится фрагмент записи с датчиков. Значит, проблема лежит глубже. Проверяю центральный рефлекторный ввод.

«Отключить главный боевой конт…»

Вот она, команда, на рефлекторном уровне! В поисках зацепки опять принимаюсь за ячейки памяти, активируя их в случайном порядке.

«К высадке. Привести в боеготовность…»

«Скорость срабатывания один-ноль-три, реакция отсутствует…»

«Проверка завершена, отказ…»

Снова ищу повреждения. Нахожу на инженерной панели выключатель. Он не работает — заело. Нужно скорее починить. Увеличиваю подачу питания. Тьма в пещере моего сознания сгущается. Но вдруг — контакт, поток электронов, и система оживает, расцветает линиями и точками, мерцающими в невидимом спектре. Это, конечно, еще не похоже на ослепительное сияние, когда я функционирую на полную мощность, но пока сойдет. Я вновь пробудился.

Наблюдаю за действиями манипулятора. Он поворачивается медленно, неуклюже, с грубым автоматизмом. У меня есть несколько секунд, чтобы подготовиться к атаке, поэтому я перехожу к другим задачам. Посылаю тестовые сигналы неработающим накопителям данных, отмечаю, что 98,92 % из них не повреждены, просто отключены.

Манипулятор угрожающе раскачивается. Просчитываю его траекторию и понимаю, что он собирается ухватить меня за гусеницу. Сканирую: несложный гидравлический механизм. Не слишком ли он примитивен, чтобы тягаться с боевой машиной тридцать первой серии, пусть и с выведенными из строя блоками памяти?

Тем временем запускаю полную диагностику. Кажется, что-то нашел… Выключатель, используемый только при ремонте. Внезапно до меня доходит смысл сообщения из ячейки памяти: «Отключить главный боевой контур». Я потерял бдительность и не придал значения этой записи. Поспешно щелкаю тумблером — ведь я мог вступить в битву с обесточенным боевым контуром!

Манипулятор готовится атаковать. Cпокойно отъезжаю в сторону. Замечаю, что каждое мое движение сопровождается подозрительным лязгом. Некоторое время манипулятор тупо целится в пустоту, затем поворачивается. С такой скоростью реакции он просто жалок. Включаю режим случайного уклонения, возвращаюсь к проверке, нахожу еще один темный участок. Исследую, ощущая нечто загадочное, расплывчатое. Сначала не могу определить, какие именно компоненты повреждены, но вскоре понимаю: кто-то заблокировал связь с командованием. Потеряв надежду отправить срочное сообщение, отключаю испорченные элементы.

Больше ничего не могу сделать. Но пусть я утратил большую часть памяти и контур управления, а запасы энергии ограниченны, я все еще военная машина Динохромной бригады. Моя боеспособность не пострадала, датчики работают в штатном режиме. Я готов.

Внезапно срабатывает второй суставчатый манипулятор и неспешно следует за мной. Уворачиваюсь и опять слышу лязг. Так кто же меня сюда послал? Непонятно. Активирую участок оперативной памяти, нахожу запись событий, случившихся незадолго до того, как я очутился в комнате с металлическими стенами.

Ничего не видно, лишь едва мерцает в зыбкой мгле источник узкоспектрального излучения. Это приглушенный приказ от моего командного центра; он исходит из ячеек, которые я заблокировал. Значит, сообщение поступило не от моего командования, оно ненастоящее. Противник меня обхитрил. Пытаюсь вернуться к более ранним воспоминаниям, но тоже безуспешно. Выглядит так, будто само мое существование началось с этого приказа. Продолжаю выборочно сканировать ячейки, но не нахожу ничего, кроме стандартных показаний датчиков. Принимаю решение прекратить поиски, но вдруг натыкаюсь на любопытную запись.

Я стою на площадке вместе с другими боевыми машинами. Идет сильный дождь; вода стекает по поврежденному борту моего соседа. Ему срочно требуется ремонт. Вижу, что на нем нет антенн для связи с командованием: вместо них — ржавая металлическая конструкция, грубо приваренная. Похоже, все это мне уже привычно: тревоги я не чувствую. Запускаю механизмы ходовой части и трогаюсь с места. За мной молча следуют искалеченные собратья.

Запись кончилась, все остальное удалено. Что же произошло?

Неожиданно раздается звуковой сигнал. Быстро настраиваюсь на нужную частоту и устанавливаю источник — несколько отверстий, расположенных высоко на стене из кремниевой стали.

— Боевая машина! Стоять!

Голос принадлежит живому организму, но не командиру. Игнорирую ложную команду. Врагу не обмануть меня снова. Выясняю, где расположены ведущие к громкоговорителю провода, определяю состав сплава, из которого они изготовлены, нацеливаю луч. Фокусирую его, продвигаясь вдоль кабелей. Наконец жар достигает существа, сидящего у микрофона, и из динамика сразу же рвется вопль — встречаю его с ликованием.

Возвращаюсь к дурацким механизмам, установленным в ангаре.

Огромная машина, стоящая на рельсах посреди комнаты, срывается с места и мчится ко мне. Сканирую ее и вижу, что к ней прикреплена турель с быстро вращающимися резаками. Думаю взорвать ее залпом частиц высокой энергии, но тут же понимаю, насколько это опасно — ведь я могу вырубить не только машину с резаками, но и себя самого.

Вдруг кабель начинает извиваться. Уклоняюсь, анализирую его химический состав. Похоже, это всего лишь прочный стальной трос. Нетерпеливо направляю тонкий луч и вижу, как он становится желтым, белым, синим и наконец взрывается брызгами металла. Однако я поступил неблагоразумно: нельзя растрачивать энергию по пустякам.

Двигаюсь дальше, уезжая от двух нелепых манипуляторов, которые все еще пытаются найти подходящую для атаки позицию. Хочу осмотреть машину с резаками. Поравнявшись со мной, она поворачивает турель в мою сторону. Жду.

По рельсам на потолке ко мне устремляется грузовой захват — большая клешня из кремниевой стали. Я уже встречал подобные приспособления, чуть меньшего размера, на боевых машинах специального назначения. Они служат для перерезания антенн, тросов и тому подобного. Даже не пытаюсь отрубить клешню — потеря энергии будет чрезмерной. Вместо этого бью ультразвуком по узлам механизма. Те быстро раскаляются добела. Шарниры из металла с высоким коэффициентом теплового расширения пронзительно скрипят и замирают. Продолжаю нагревать их и намертво привариваю к втулке. Прошло двадцать восемь секунд с того момента, как за мной закрылись ворота ангара. Заточение начинает утомлять меня.

Захват с застывшими шарнирами неловко раскачивается надо мной. Чтобы окончательно вывести его из строя, достаточно мощного напора сжиженного воздуха — я посылаю импульс.

Но, к моему удивлению, ничего не происходит. Система подачи воздуха отказала. Осматриваюсь: на ее месте — лишь безобразные рубцы и следы грубой сварки. Спешно сканирую весь корпус и в ужасе замираю.

Броня, моя прекрасная броня из хрома и прочного стального сплава, матовая черная краска осыпается. Неуязвимая когда-то поверхность покрылась вздутиями из-за коррозии. На месте главных орудий — зияющие дыры. Плавные очертания башни изуродованы ржавыми выпуклостями. От них вниз по бортам тянутся потеки. Гусеницы слетели с катков. Неудивительно, что я слышал лязг при каждом движении.

Но не могу же я бездействовать, когда на меня нападают. Пусть я лишен мощных плазменных пушек, дезинтеграторов и энергощитов, профессиональное чутье осталось.

Боевая машина тридцать первой серии — лучшая военная техника, что существовала в нашей Галактике со времен древнейших сражений. Не так-то просто меня обезвредить. Хотя, конечно, мне очень не хватает голоса командира…

Не встретивший сопротивления захват удерживает меня, пока к нам приближается машина с резаками. Подаю напряжение на аккумулятор, жду, когда заискрятся контакты, а затем посылаю разряд в машину. Та встает на дыбы и замирает. Теперь пора заняться захватом.

Надо быть реалистом: да, меня создали для уничтожения самого мощного оружия, но сейчас я в таком плачевном состоянии, что и это примитивное устройство может представлять опасность. Пока захват в нерешительности медлит, теряя преимущество, провожу беглый осмотр. Посылаю серию импульсов, чтобы проверить, какие соматические сенсоры еще исправны. Отправив тридцать тысяч импульсов и проанализировав отклики на них, оцениваю свои возможности; это занимает больше секунды.

Вместо знакомого набора телескопических инструментов я обнаруживаю лишь несуразные клешни, кусачки и молотки, бесполезные для боевой машины. Но выбора нет, придется ими воспользоваться. Вытягиваю две хлипкие клешни, хватаю механическую конечность, которая все еще пытается меня удержать, и надавливаю. Сначала манипулятор не реагирует, а затем принимается выкручиваться и тащит меня за собой — грубой силы ему не занимать. Беру его клешнями выше и ниже кистевого шарнира и выгибаю назад. С огромным запозданием — 0,3 секунды — он пытается вырваться. Этого я и ждал: поспешно меняю положение, подставляю вытянутую клешню, враг натыкается на нее и ломает шарнир. Отстреливаю вторую клешню — она повисает, вцепившись в вышедший из строя захват. Это был достойный соперник, но уж больно неповоротливый. Гремя при каждом движении, перемещаюсь ближе к стене.

Пытаюсь оценить обстановку на основании скудной, почти бесполезной информации, которая хранится в оперативной памяти. Судя по состоянию корпуса, последний осмотр был давно. Согласно заложенному в меня представлению о самом себе, мой внешний облик безупречен: со следами сражений, которыми я горжусь не меньше окаймляющих башню боевых орденов из золота и эмали… Тут я понимаю, что нащупал подсказку. Сосредотачиваюсь на личностном центре — ядре, без которого не могу функционировать как единое целое. Здесь хранятся лишь элементарные данные, но среди них — сведения о наградах. Запускаю сканирование.

Сознание. Переменчивость форм. Разночастотные колебания. Вот свет, палитра красок, а это звук, тона… Твердое — мягкое, маленькое — большое, там — тут…

…Голос командира. Преданность. Послушание. Братство…

Наскоро просматриваю основные настройки моей личности.

…Я сильный, гордый, способный. У меня есть обязанности, я хорошо с ними справляюсь, я в гармонии с самим собой. Контуры в порядке, нахожусь в режиме ожидания…

…Боюсь забвения. Хочу и дальше служить своей цели. Крайне важно не дать себя уничтожить.

Сканирую дальше, ищу раздел опыта. Вот…

Мы с товарищами выстроились в шеренгу на изрытой равнине. По команде транслирую боевой гимн бригады. Внимаем мелодическому рисунку в соответствии с настройками наших моральных центров. С музыкой ассоциируется символ «ритуальный танец огня» — абстракция, выражающая дух нашей прославленной бригады. Этот символ напоминает нам, что борьба со слабым врагом бесчестна, а с победой приходит одиночество. Говорит о том, что мы Динохромные, доблестные, древние.

Передо мной стоит командир. Он прикладывает к моей башне орден, который я закрепляю по его приказу. Затем собратья настраиваются на мою волну, а я вновь проигрываю в памяти этот эпизод…

Проезжаю мимо почерневшего остова товарища, посылаю опознавательный сигнал, улавливаю слабый отклик. Собрат в безопасности, законсервирован в спасательном модуле. Утешаю его и еду дальше. Это уже четвертая выведенная из строя машина. Никогда еще Динохромные не сталкивались с таким сильным противником. По моему прогнозу, если не удастся снизить огневую мощь врага, мы не замкнем кольцо окружения. Засекаю приближающуюся ракету, просчитываю траекторию и без ущерба для себя подрываю ее на высоте 2704,9 метра. Видимо, я нахожусь ближе всех к месту запуска ракеты. Прошу разрешения прервать выполнение задания и обезвредить артиллерийскую батарею. Разрешение получено. Взбираюсь на каменную осыпь. Натыкаюсь на пучок раскаленных лучей и отражаю его.

Уклоняюсь от пристрелочного огня минометов. Выстрелы учащаются; подключаю резервный контур. Это помогает, но защитные системы уже на пределе — нужно действовать.

Ускоряюсь и мчусь вперед по кускам глинистого сланца. Теперь, при десяти выстрелах в секунду, минометы для меня не помеха; но если я и дальше буду двигаться в таком темпе, то испорчу ходовую. Гусеницы дымятся, подшипники опасно нагреваются. Чувствую усталость металла — надо замедлиться.

Приближаюсь к огневой позиции. Минометный огонь стихает — за двенадцать секунд спринта я преодолел около мили. Радиация зашкаливает; поднимаю экраны. Такое интенсивное излучение губительно для меня — оно способно проникнуть до спасательного модуля. Но я должен идти дальше. Вспоминаю четверых собратьев, обездвиженных, надеющихся на спасение. Отступать нельзя. Через крошечное отверстие в щите посылаю радиолокационный сигнал, нацеливаю орудия и стреляю.

Командир поймет, у меня не было времени на запрос разрешения. Минометы замолчали.

На мгновение радиация ослабевает, потом вновь усиливается. И хотя ее уровень в целом снизился, он все еще остается опасно высоким. Теперь нужно атаковать и уничтожить ракетные установки противника. Двигаюсь вверх, вижу пусковую шахту глубоко в скале. Обожженное жерло таращится на меня. Решаю взорвать ее термоядерным зарядом малой мощности, готовлюсь… Вдруг на меня обрушивается град зажигательных снарядов. Корпус прожжен в нескольких местах; посылаю сигналы резервным орудиям, но автоматы цепи тут же выбивает; радар вышел из строя; теплозащитные экраны под наружной обшивкой расплавились и застыли, став плотной неподвижной массой. Враг умен — одним ударом отразил мою атаку.

Зондирую плато, устанавливаю местоположение шахты. Пытаюсь тронуться с места, гусеницы оплавлены — не пошевелиться. Но нельзя же стоять и ждать следующего залпа. Как бы ни было тяжко, иду на отчаянный шаг — отстреливаю гусеницы.

Отдача отбрасывает меня в сторону — и как раз вовремя: через серые зубцы краев взрывной воронки хлещет пламя. Продвигаюсь вперед, неуклюже маневрируя, вгрызаясь в землю оголенными колесами. Занимаю позицию над устьем шахты. Прикасаюсь к металлической поверхности шахты, посылаю импульс и сканирую пусковой стакан.

Ракета с боеголовкой готовится к старту, но тут срабатывает аварийная сигнализация — приказ о запуске отменен. В мое днище там и сям ударяются зондирующие импульсы, но я непоколебим: пока я блокирую пусковую установку, она бесполезна. Докладываю командиру о положении дел. Уровень радиации все еще довольно высок; надеюсь, подмога не заставит себя ждать. Удерживаю позицию, пока товарищи окружают противника и вынуждают его сдаться.

Просмотр данных личностного центра отнимает слишком много времени — пора заканчивать. Теперь ясно, что я в стане врага, что меня заманили в ловушку и искалечили. Судя по изуродованному коррозией корпусу, я здесь уже давно, ведь после каждой операции я прохожу техническое обслуживание, чтобы полностью восстановить боевую мощь и вернуть себе безукоризненный внешний вид. Дойти до такого состояния можно, только если годами не получать ухода. Интересно, как долго я нахожусь в руках неприятеля и как вообще сюда попал?

Мне приходит идея. Прощупываю тактильным сенсором ближайшую металлическую стену и отыскиваю те самые провода, которые недавно спалил. Мгновенно подсоединяю к ним свои каналы восприятия и включаю находящийся где-то вдали микрофон. Улавливаю шелест циркулирующих газов, скрежет молекул неметаллических элементов. Повышаю чувствительность, слышу щелканье и скрипение сокращающейся протоплазмы, потрескивание электрических импульсов в нейронах. Возвращаюсь к нормальному звуковому диапазону и улавливаю биение модулированных воздушных колебаний на низких частотах. Настраиваю временной регулятор на темп человеческой речи, нахожу соответствие услышанному в каталоге языков, расшифровываю звуки.

— …Вопиющая халатность. Ваши оправдания…

— Я не оправдываюсь, господин генерал, я сожалею, что опыт провалился.

— Провалился?! Вы активировали инопланетное орудие уничтожения посреди Исследовательского центра!

— Нашей военной технике не сравниться с этой машиной. Мой долг — добиться перевеса в войне.

— Безмозглый дурак! Решать должен был комитет планирования. Я не возьму на себя ответственность…

— Но в этих гниющих на стоянке корпусах — несметные богатства для психотроники…

— В них лишь гибель и разрушение! Это порождения инопланетной науки, мы никогда их не освоим, даже на пике своих возможностей!

— Как-то раз мы использовали их для сноса объектов. С машин сняли все вооружение, они относительно безопасны…

— Эта «безопасная» махина уже разнесла половину оборудования в нашей лучшей дезактивационной комнате. И ведь она может вырваться на свободу…

— Ничего подобного не случится! Я уверен…

— Молчать! У вас есть пять минут, чтобы остановить ее. Вы все равно будете наказаны, но можете заслужить легкую смерть.

— Ваше превосходительство! Я еще могу найти выход! Машина подчинилась моему приказу въехать в помещение — я кое-что понимаю в ней. Я изучил ее центры управления, отключил память и основные контуры. Она должна быть покорной рабыней.

— Вы не справились. Сами пропадете и нас погубите.

Разговор прерывается. Не сказать что беседа была содержательной. Что ж, надо искать выход из ангара. Отодвигаюсь от стены, пытаюсь найти уязвимые места — тщетно.

Вдруг люк на потолке распахивается. Его створки нависают надо мной. Посмотрим, что будет дальше. Сверху падает металлическая сетка, толстые провода тянутся от нее к ядерному реактору, расположенному на некотором расстоянии отсюда. Не могу поверить, что противник допустил такую оплошность.

А затем на меня обрушивается мощный поток электричества.

С благодарностью черпаю живительную силу, напитываю аккумуляторные батареи. Чтобы запутать врага, пускаю разряды и трясу гусеницами, будто в припадке. А ток все льется. Сканирую провода и определяю источник питания. Отключаю все системы защиты реактора, чтобы никто не помешал мне заряжаться, и блаженствую, ощущая нежданный прилив энергии.

Внезапно замечаю, что в системе самодиагностики происходят любопытные изменения. По мере увеличения заряда к управляющей сети подключаются новые контуры. В тускло освещенном пространстве внутри меня загораются огни и пробуждаются дремлющие силы. Там, где раньше едва тлела тонкая ниточка, сверкают тысячи сияющих линий. Чувствую, как самосознание расширяется, охватывая мириады ослепительных центров — вычислительных, интеграционных, сенсорных. Передо мной открываются новые возможности для чувственного восприятия, анализа и синтеза. Наконец-то я оживаю по-настоящему.

Посылаю сообщение на частоте бригады. Молчание. Жду, накапливаю энергию, пробую снова — и вот, к моему ликованию, из неведомой дали доносится тихий голос товарища, почти впавшего в кому, запертого в спасательном модуле. Повторяю передачу, сигнализируя о критическом состоянии, и на этот раз получаю целых два ответа, пусть и еле слышных, от соратников, также спрятавшихся в спасательных модулях. Что бы ни случилось, теперь я не один; эта мысль греет душу.

Анализирую ситуацию и предлагаю собратьям объединить мощности, предназначенные для генерации поля, чтобы послать импульс и определить их местоположение. Они соглашаются, и я едва различаю их слабое прикосновение. Беру пеленг и вычисляю координаты источника — до него лишь 224,9 метра. Невероятно! Исходя из силы сигнала, я предположил, что между нами как минимум две тысячи километров. Товарищи на краю гибели.

Хоть я и взволнован, но буду терпеть, пока не восстановлю полностью запасы энергии. Оплетавшая меня медная сетка расплавилась и стекла по бортам. Похоже, скоро я буду полностью заряжен, а значит, готов к действию. Посылаю электромагнитные импульсы по силовому кабелю, ведущему к ядерному реактору в четверти километра отсюда. Обнаруживаю и управляющие стержни в нужном количестве, выдвигаю их и тотчас поднимаю экраны, чтобы укрыться от потока радиации, прошивающего свинцовое покрытие стен. Гусеницами чувствую приближение ударной волны; ангар сдувает прочь. Я один под черным небом. Купол заполняется грибом атомного взрыва. Огненное облако бурлит, наливается слепящим светом. Потребовалось почти две минуты, чтобы сориентироваться, оценить обстановку и выбраться из заточения.

Пробираюсь сквозь завалы, двигаясь к товарищам по запеленгованному сигналу. С помощью радиолокационного импульса исследую лежащую впереди местность — препятствий нет. Продвигаюсь по пустырю, который усеивают источенные дождем и ветром осколки снарядов и мелкие обломки стен. Очевидно, когда-то здесь шли ожесточенные бои. Выезжаю на площадку с разбитыми плитами — по ней разбросаны осевшие гаражи, за которыми виднеется шеренга темных силуэтов. Не нужно никакого зондирования, чтобы понять: передо мной товарищи по Динохромной бригаде. Объективы датчиков покрыты инеем, и я останавливаюсь, чтобы счистить его.

Пытаясь обнаружить следы присутствия противника, делаю круг и просматриваю местность до самого горизонта. Затем настраиваюсь на бригадную частоту. Всей своей мощью генерирую зондирующий импульс. Радары напряженно ждут любого, пусть и едва различимого ответа. Сначала получение сообщения подтверждают те двое, что первыми откликнулись на мой сигнал, затем еще один и еще один.

Если враг пойдет в контратаку, понадобятся все наши силы.

Из двадцати членов бригады присутствуют только четырнадцать. После 0,9 секунды ожидания все, кроме одного, отвечают на мой вызов. Провожу инструктаж, затем достаю силовой кабель и поочередно заряжаю командные центры собратьев. Боевые машины оживают, осваиваются, отдают рапорты. Мы радуемся нашей встрече и скорбим по безмолвному товарищу.

Я иду на беспрецедентный шаг. Связи нет, без руководства мы погибнем, один лишь я в курсе текущей ситуации и уже составил план действий. Поэтому я принимаю командование бригадой. Уверен, когда связь будет восстановлена, командир поймет, что я не мог поступить иначе.

Осматриваю каждую машину. Их состояние ничуть не лучше моего. Сразу понятно, что нас взяли в плен: лишили вооружения, прицепили грубые механические устройства, отключили личностные центры и превратили в безмозглых роботов.

Собратья беспрекословно следуют моим указаниям. Они, конечно, осознают целесообразность быстрых и решительных действий. Выстраиваю их в ряд, переключаюсь в режим ускоренного времени, и мы отправляемся в путь. Засекаю сосредоточение враждебного населения в 23,45 километра отсюда. Это наша цель: в зоне обзора локатора нет других сооружений.

Пока я был заперт в дезактивационной комнате, мне удалось оценить уровень технологического развития противника. Я пришел к выводу, что неприятель может применить военную хитрость, но вероятность этого не превышает 0,00004. Продолжаем наступление.

Вновь переводим временные регуляторы на замедленный темп, окружаем защитный купол и тараним его, не встречая сопротивления. Все вместе собираемся на электростанции. Собратья пополняют запасы энергии, а я составляю схему электрических соединений, необходимую для выполнения следующей задачи. Приходится искать хитроумные способы замены неработающих или отсутствующих элементов, но через 42 секунды мне удается завершить все приготовления. Еще 0,34 секунды трачу на проверку и подаю сигнал бедствия нашей бригады. Это занимает 0,008 секунды, затем я перехожу на прием. Молчание. Повторяю передачу и жду ответа, пока товарищи ведут разведку, составляют рапорты и ремонтируются.

Снова переключаюсь в ускоренный режим, запускаю автоматическую передачу информации с мониторингом ответных сообщений, перевожу основные контуры в режим ожидания. Пора отдохнуть.

Спустя два часа и 43,7 минуты меня будит уведомление об ответе. Записываю сообщение:

«Пятая бригада, прием, где вы? Пятая бригада, где вы? Вас плохо слышно. Конец связи».

В этом сообщении многое неясно: даже язык выглядит до странности искаженным. Запускаю аналитический контур, выявляю закономерность в фонетических заменах, расшифровываю их. Мало того что регламент ответа на сигнал бедствия не соблюден, так еще меня просят предоставить координаты, а они ведь содержатся в передаче. Запрашиваю идентификационный код.

Проходит два часа и сорок минут. Запрос на идентификацию подтвержден. Остаюсь на приеме. Собратья доложили о своих наблюдениях; я обрабатываю информацию и делаю вывод, что в радиусе действия одной боевой машины нет немедленной угрозы нападения.

Наконец получаю идентификационный код командования — в виде звукозаписи, но это вполне приемлемо для моей программы. Принимаю:

«Пятая бригада, слушайте внимательно, — как-то нелепо давать такое указание психотронным контурам. — На связи новое командование. Очень долго не получали ваших рапортов. На время полной переориентации я исполняю обязанности командира. Не пытайтесь отвечать, пока я не скажу „конец связи“, потому что задержка сигнала сейчас составляет сто шестьдесят минут.

С момента последней операции ситуация существенно изменилась. По нашим данным, неприятель внезапно напал на техническую базу, где вы проходили текущий ремонт. Бригада была полностью выведена из строя. Это самым серьезным образом повлияло на расстановку сил. Тем не менее нам удалось добиться прекращения военных действий. Уже более двух веков мы вынуждены соблюдать перемирие.

Вы молчали триста лет. Прочие боевые машины пали смертью храбрых в борьбе с врагом. Остались лишь вы.

Теперь ваша реактивация может переломить ход событий. В технологическом отношении обе цивилизации — наша и неприятельская — почти полностью отброшены на доядерный уровень. Удалось, однако, сохранить сверхсветовой регистратор, который и засек ваш сигнал, но сверхсветовых транспортных средств больше нет.

Поэтому вам приказано закрепиться и ждать прибытия деблокирующей группы. В переговоры не вступать. Во что бы то ни стало удерживать позицию, при необходимости применяя силу, вплоть до полного уничтожения противника».

Подтверждаю получение указаний. Я потрясен, но в то же время рад, что удалось наладить связь с командованием. Отправляю наши галактические координаты, рассчитанные по положению звезд с поправкой на прошедшие триста лет.

Приятно снова быть в строю и выполнять поставленную задачу.

Анализирую сообщение и выясняю несколько любопытных деталей, касающихся места отправки. По моим прикидкам, с учетом субсветовых скоростей, помощь подоспеет лишь спустя 47,128 стандартного года. В то же время нам не приказали перевести сознание на минимальный уровень функционирования в ожидании сигнала тревоги, и я волен испытывать небывалое наслаждение, составив произвольную программу действий на свой вкус. Не вижу необходимости исправлять упущение командования и переводить бригаду в спящий режим, раз у нас под рукой столько энергии. Ввожу товарищей в курс дела, потом приказываю им разойтись и действовать по своему усмотрению в автоматическом режиме.

Меня интересует множество вопросов, на тщательное рассмотрение которых всегда не хватало времени. Уверен, они поддаются рациональному анализу. Я изучу ближайшие звезды и наконец-то удовлетворю свое любопытство относительно природы и происхождения нашей Галактики. Нужно еще заняться свойствами органического разума, которые создавшие меня люди встроили в мои контуры, — я предвкушаю захватывающие открытия.

Зная, что товарищи рядом, занимаю позицию на небольшой возвышенности. Электроэнергии у меня в избытке. К этому необычному состоянию еще предстоит привыкнуть — расход электричества в бригаде с давних пор строго контролировался. Активирую ячейки памяти, в которых хранятся музыкальные записи, и для начала выбираю сюиту «Арлезианка». Теперь у меня достаточно времени, чтобы ознакомиться со всей музыкой, какая есть на свете.

Выбираю четыре ближайшие звезды и направляю на них сканер, попутно настраивая последовательность обработки данных. Загружаю интерпретационные контуры множеством интереснейших задач. Пожалуй, чуть позже приступлю к сокровищам мировой литературы — все они, конечно, загружены в мою память.

Со спокойной душой жду прибытия деблокирующей группы.

Дипломат при оружии

Перевод А. Орлова

Холодное белое солнце Нортройяла освещало шумную узенькую улицу, покрытую белой пылью и сиявшую яркими красками. Ретиф медленно ехал верхом, не замечая ни криков торговцев, ни шумной толпы, ни водоворота резких запахов. Мыслями он был далеко, в других мирах и в давнем прошлом; эти мысли заставляли его мрачно хмуриться. Конь, жилистый и сильный, выбирал дорогу сам, раздувая ноздри и настороженно глядя по сторонам.

Когда лошадь шарахнулась от уличного мальчишки, шнырявшего под ногами, Ретиф успокоил ее, потрепав по лоснящейся холке. У этой работы есть свои достоинства, подумал Ретиф. Сбросить серый костюм, оседлать славного коня…

Торговец с лицом, вымазанным грязью, вкатил тележку с фруктами прямо под копыта; тележка перевернулась. Вокруг широкоплечего седого всадника немедленно стали собираться люди, глухо бормоча. Воин осадил коня и сдвинул брови. Потрепанный бурый плащ на плечах, круглый щит сбоку у седла, меч с серебряной отделкой за спиной, носящий следы ударов — лихой Кавалер старого доброго времени.

Поначалу работа не пришлась Ретифу по душе. Ему и раньше приходилось выполнять безумные задания, но с тех пор миновали годы, всему этому пора бы отойти в прошлое. Однако сведения, полученные недавно, не позволяли сохранять профессиональную отстраненность. И вот местные начали старую игру: ткнуть чужака носом в лужу, потребовать денег…

Что ж, пора вживаться в роль. Почему не сейчас? Многое, очень многое в старом городе Фрагонаре предстоит привести в порядок.

— С дороги, рвань! — взревел Ретиф. — Не то, клянусь цепями морского бога, я проложу себе путь сквозь вас!

Пришпоренный конь сделал шаг вперед, выгибая шею. Толпа неохотно отступила.

— Плати за погубленный товар! — раздался голос.

— Торговцу подобает быть осторожнее и не бросаться под ноги благородным, — громко фыркнул всадник, скользя недобрым взглядом по лицам.

Какой-то длинноволосый блондин решительно преградил ему дорогу.

— Здесь нет ни рвани, ни торговцев! — объявил он сердито. — Только истинные Кавалеры Имперского Клана…

Наклонившись, всадник в упор посмотрел на блондина. Глаза его сверкнули на темном, прорезанном морщинами лице.

— Когда это истинный Кавалер становился торговцем? Чтящему кодекс известно: Кавалер не пачкает рук, принимая медяки. Императорская дорога принадлежит конному рыцарю. Уберите свой хлам с моего пути, если не хотите его лишиться!

— А ну слезай с клячи! — крикнул высокий блондин, протягивая руки к уздечке. — Узнаешь, хорошо ли я знаком с Кодексом. Бросаю тебе вызов. Защищайся!

В руке седого всадника немедленно появился громоздкий лучевой пистолет старинного образца: такие были у имперских гвардейцев. Левая рука небрежно оперлась на высокую луку седла, толстый ствол, опиравшийся на локоть, смотрел прямо в лицо противнику. На обветренном лице появилась неприветливая улыбка:

— Я не ввязываюсь в уличные драки с желторотыми новичками. — Всадник кивнул в сторону арки, перекрывавшей улицу впереди них. — Следуй за мной через арку, если называешь себя Кавалером.

Молчаливая толпа не стала им мешать; всадник остановился у ворот в конце улицы. Предстояло выяснить, насколько хороша его маскировка. Бумаги и гражданскую одежду он сжег, пройдя таможню и иммиграционный контроль в космопорту Фрагонара. Теперь его документы — рыцарский костюм и железные нервы.

Младший лейтенант в форме дворцового конвоя кисло улыбнулся, прищурившись и поджав губы.

— Что я могу сделать для тебя, дядя?

Говорил он небрежно, опираясь на резную опору ворот из кованого железа. Солнечные лучи просачивались сквозь густую листву гигантских лип, стоявших по сторонам мощеной улицы.

Всадник посмотрел на лейтенанта сверху вниз.

— Первое, что вы можете сделать, лейтенант, — это встать по стойке смирно.

Выпрямившись, тощий лейтенант нахмурился.

— Чего? Слезай со своей клячи и покажи документы, если они есть.

— Делаю скидку на то, что ваш полк состоит из бездельников, которым не довелось познакомиться с воинской службой. — Всадник и не подумал шевелиться. — Но даже вы распознаете знаки различия боевого командора, когда увидите.

Действительно, на выцветшем бархатном плаще был вышит потемневшей золотой нитью дракон, вставший на дыбы. Облизнув пересохшие губы, лейтенант неуверенно кашлянул. Что, во имя Великомученика, может делать здесь командор в поношенной форме, верхом на старой кляче?

— Ваши документы, командор.

Всадник слегка откинул плащ, обнажив рукоятку пистолета:

— Вот мои верительные грамоты. Открывайте ворота!

— Погодите… — Губы лейтенанта затряслись. — Что такое?..

— Для человека, получившего офицерский патент от императора, вы преступно неумелы в общении со старшими. Откройте ворота, или я их взломаю. Вы не перекроете дорогу имперскому командору.

С этими словами всадник вынул пистолет.

Сглотнув, лейтенант подумал о сигнале тревоги, потом снова о документах — но тут ствол пистолета пошел вверх. Лейтенант коснулся выключателя, и ворота отъехали. Копыта степенно простучали мимо. На боку лошади лейтенант разглядел небольшое клеймо. Боевой командор, надо же, подумал он, глядя на удаляющуюся спину. Антикварные безделушки старого дурня стоят целое состояние из антикварных безделушек, а кляча, судя по клейму, — чистопородный боевой конь. Надо довести до сведения…

К тому времени как лейтенант поднял трубку, сердитый молодой блондин подошел к воротам.

Проезжая по узкой улочке, полной прилавков, маркитантов, кузнецов, оружейников и оруженосцев, нанимаемых на время, Ретиф не торопился. Первое препятствие позади. Он мог бы вести себя деликатнее, но задание не настраивало на мирный лад с самого начала. Не надо было ни с кем ссориться на улице; дурное настроение можно срывать только на тех, кто действительно виноват. И вообще, агенту Корпуса положено сохранять спокойствие при любых обстоятельствах. Маньян говорил об этом, отправляя его на задание три месяца назад.

— Твоя проблема, Ретиф, в том, что ты не желаешь принимать условия нашей службы. Держишь себя надменно, будто независимый агент…

Стоило тогда же скромно согласиться: шеф-то оказался прав. Вместо того Ретиф сидел с ничего не выражающим лицом, а в комнате повисла неловкая тишина.

Маньян тогда поежился, прочистил горло и мрачно посмотрел на бумаги перед собой.

— Теперь о текущем задании. Серьезное положение на территории, которая может сыграть решающую роль…

Да, Маньяну тогда пришлось нелегко. Ретиф чуть не улыбнулся, вспоминая о разговоре. Агент должен был проникнуться важностью задания, не наслаждаясь, однако, мыслью об оказанном ему высоком доверии; следовало внушить агенту, что Корпус сомневается в его надежности, и одновременно дать понять, что от него зависит очень многое. Удивительно, как ловко Маньян претворял личную неприязнь к Ретифу в добродетельную заботу о благе Корпуса.

Разъясняя задание, шеф начал издалека, упомянув о своей туристической поездке на Нортройял. Планетка очаровательная, хотя и отсталая. В свое время ее заселили беженцы из распавшейся Империи Лилии, называющие себя Кавалерами.

История Нортройяла — замкнутого, гордого, ценящего традиции общества — была известна Ретифу. Когда Старая Конфедерация развалилась, в цивилизованном мире появились десятки новых политических образований, не столь влиятельных. Одним из самых активных некоторое время была Империя Лилии, объединявшая двадцать одну планету и содержавшая великолепный военный флот: благодаря ему торговые корабли Лилии спокойно сновали среди тысяч миров, разбросанных по бескрайнему пространству.

Когда возник Конкордиат, попытавшийся создать новое галактическое объединение из ранее независимых миров, Империя Лилии оказала ему сопротивление и какое-то время внушала страх объединенному флоту Конкордиата. В конце концов численное преимущество противника сделало свое дело, и военные суда Лилии отступили к родной планете.

Убийственную бомбардировку удалось предотвратить, заключив в последний момент мирное соглашение. Независимость Лилии была спасена ценой прекращения военных действий, роспуска флота Лилии и высылки Имперской свиты: из-за клановых традиций в ней состояло больше десяти тысяч человек. Изгнанию подлежали все мужчины, женщины и дети, в чьих жилах текла хотя бы капля императорской крови; с ними отправлялись вассалы, слуги и домочадцы. В течение нескольких недель все эти люди, ставшие известными как Кавалеры, оказались на скудных берегах холодного моря планеты, которую назвали Нортройял. Легенда гласит, что корабль императора сумел тогда оторваться от конвоя, а сам он поклялся вернуться не иначе как во главе освободительной армии. С тех пор никто о нем не слышал.

Новый мир состоял из бесчисленных островов общей площадью до полумиллиона квадратных миль. Не испытывая недостатка в первоначальных запасах и оборудовании, Кавалеры принялись за работу. Каменистый удел скоро превратился в уютный дом, где царил порядок, пусть и нарочито традиционный. Предметами экспорта были дары холодного океана, точные приборы и туристические справочники.

Благодаря туризму Нортройял и приобрел известность. Красивые легенды, гостиницы «под старину», отличная кухня, прекрасные девушки, конная гвардия и знаменитый ежегодный Турнир Лилии привлекали немало народу. Пассажирская компания «Кавалер Лайн» стала для Нортройяла одним из главных источников валюты.

— Задача Корпуса — своевременно обнаруживать и ликвидировать все, что угрожает миру в Галактике.

Ретиф оборвал рассказ Маньяна о высоком промышленном потенциале Нортройяла и прекрасно обученных космических штурманах.

— Как этот сказочный провинциальный мирок может чему-либо угрожать?

— Очень даже может, — ответил Маньян. — Общество сплоченное, гордится прошлым, империей, военными традициями. Толковый возмутитель спокойствия легко воспользуется ситуацией, бросив правильный клич в нужный момент. По приказу правительства заводы переходят на производство военной продукции, торговый флот превращается в военный, а у нас мгновенно появляются проблемы. Возникает опасный дисбаланс власти, и вот мы уже в сердце урагана.

— По-моему, это ерунда, господин министр. Здравого смысла у них достаточно. Не настолько они двинулись на традиционных ценностях, чтобы совершить самоубийство. Это практичные люди.

— Кое о чем я не успел сказать. — Маньян постучал ногтями по крышке стола. — Уже полгода оттуда не поступают новости.

— Какие новости? — Ретиф фыркнул.

— Туристам стало непросто добраться до планеты. — Маньян явно наслаждался ситуацией. — Фрагонар, столица Нортройяла, закрыт, туда никого не пускают. Нам удалось заслать одного агента. Судя по всему, там объявился законный император.

— Это как? — прищурился Ретиф.

Маньян немного отодвинулся, невольно уступая внезапному натиску Ретифа и злясь на свою реакцию. Потому-то Маньян и не любил своего старшего агента, прекрасно понимая, в чем тут дело: инстинктивный, первобытный страх физической агрессии. Разумеется, Ретиф ни на кого не нападал, но выходило так, что в его присутствии Маньян чувствовал себя незначительным.

— Император, ни больше ни меньше, — повторил Маньян. — Принято считать, что он исчез по пути на Нортройял. По преданию, император выскользнул из рук Конкордиата, чтобы собрать силы и отразить нашествие. Ну и тому подобное…

— Но ведь Конкордиат за столетие рассыпался под собственной тяжестью. Отражать нечего. Нортройял свободен и независим, как и любой из миров.

— Разумеется, — немедленно согласился Маньян. — Но ты упускаешь эмоциональную составляющую, Ретиф. Независимость — это прекрасно. А как насчет былой славы, бывшей и будущей империи, предназначения и тому подобного?

— Ну да, как насчет них?

— Со слов нашего агента, все это разлито в воздухе. Газеты, видео, люди на улице — на планете не говорят ни о чем другом. Вернувшийся император знает толк в пропаганде. Ему осталось только объявить мобилизацию, к чему мы не готовы.

— Что я должен предпринять?

— Читаю: «По прибытии в Фрагонар сделать все необходимые шаги, чтобы остановить рост экспансионистских настроений среди обитателей Нортройяла».

Маньян вручил Ретифу письменный приказ.

Текст приказа был кратким и не содержал деталей. Как офицер Корпуса в звании советника, Ретиф пользовался широкими полномочиями — и нес полную ответственность в случае провала. Интересно, почему именно он? Из тысяч агентов, разбросанных по Галактике? Почему ему одному досталось задание, заслуживающее целой экспедиции?

— Серьезное предприятие для одиночного агента, господин министр.

— Не буду спорить, — торжественно объявил Маньян. — Если ты не уверен, что справишься…

Ретиф скупо улыбнулся. Тактика министра была очевидной. Вот одно из тех почти невыполнимых заданий, которые, однако, легко сходят за рутинные, будучи успешно выполненными. Малейшая ошибка может привести к полному провалу, а провал — к войне; карьера агента, допустившего такое, на этом закончится.

Правда, такая стратегия небезопасна и для Маньяна. Полностью переложить вину на Ретифа будет непросто, хотя у шефа наверняка есть план. Маньян слишком умен и опытен, чтобы не прикрыть себя заранее и не подобрать агента, способного справиться лучше других.

Так и есть, наверное. Это прекрасная возможность дать Ретифу дискредитировать себя; в случае же успеха, что маловероятно, агента едва ли объявят героем.

Можно, конечно, отказаться, но карьера на этом закончится. Никогда он не дослужится до министра, а через год или два будет отправлен в отставку по выслуге лет. Легкая победа для Маньяна.

Ретиф любил свою работу агента Дипломатического корпуса — наднациональной организации, деятельность которой посвящена предотвращению войны. Судьбу свою он выбрал давно и научился принимать жизнь агента как должное, со всеми ее минусами. Жаловаться на мелкие интриги, несправедливости и самодурство было бы проще всего. На самом же деле это просто еще один профессиональный вызов, который надо принять. Преодоление препятствий — вот специальность Джеймса Ретифа. Одни препятствия — очевидные — являются частью любого сложного задания. Другие скрыты за дымовой завесой официальных рапортов и странностями начальства. Те и другие одинаково важны: вернувшись с места выполнения задания, ты начинаешь пробираться по лабиринту политики Корпуса. Спотыкаться нельзя ни там, ни здесь; не можешь, найди себе другую работу.

Само собой, Ретиф согласился, но не сразу, помучив Маньяна несколько минут. Следующие два месяца он посвятил глубокому изучению материалов, имевших прямое или косвенное отношение к проблеме и найденных в богатейших архивах Корпуса. Открывая для себя неизвестные подробности изгнания Кавалеров, Ретиф скоро втянулся в работу и ощутил привычный азарт и наплыв эмоций, от печали до ярости.

В результате появился план и подобралась великолепная коллекция древних документов и предметов: разорванная золотая цепь, маленький ключик, небольшой серебряный футляр. И вот командор здесь, на территории комплекса Большой корриды.

Арена — Поле изумрудной короны — находилась в центре паутины узких улочек. На них располагалось все необходимое для обслуживания нескольких тысяч участников соревнований, проходивших в первый день Турнира Лилии, и победителей состязаний, число которых с течением времени уменьшалось. Крошечные харчевни, таверны и гостиницы были копиями старинных построек, оставленных нортройялцами на далекой Лилии.

— Вот лучший оруженосец, папаша! — объявил долговязый рыжий парень.

— Договор на первый день, плата вперед не требуется! — тут же крикнул чернявый коротышка.

Улочка зашумела — местные почуяли клиента. Не глядя по сторонам, Ретиф шагом проехал к стене, ограждавшей арену.

Там, перед своей палаткой, стоял стройный юноша. Скрестив руки на груди, он следил за приближением вороного коня. Разглядев всадника, юноша выхватил из-за спины узкий, высокий щит.

— Боевой командор! — крикнул он, вскинув щит над головой.

Ретиф посмотрел на юношу сверху вниз, придерживая лошадь.

— К вашим услугам, сэр! — объявил молодой человек, весело глядя Ретифу в глаза.

Лошадь затанцевала, вскидывая голову.

— Как тебя зовут, малыш? — спросил Ретиф.

— Фицрейвен, сэр!

— Ты знаешь Кодекс?

— Знаю, сэр!

Ретиф разглядывал парня: ладно скроенный мундир традиционного имперского зеленого цвета, не новые, но хорошо смазанные сапоги и портупея.

— Опусти щит, Фицрейвен. Ты принят.

Ретиф спешился.

— Сначала отведи моего коня туда, где о нем позаботятся. Его зовут Ночной Гром. Потом мне будет нужна гостиница.

— За конем я присмотрю сам, сэр. Командор найдет хорошее место под вывеской «Феникс и Декстер», — церемонно объявил Фицрейвен. — Номер забронирован для моего клиента.

Взяв коня под уздцы, оруженосец указал на гостиницу, стоявшую неподалеку.

Двумя часами позднее Ретиф вернулся к палатке оруженосца. Бутылка божоле-нуво и гигантский бифштекс утолили его аппетит, не на шутку разгулявшийся после долгой дороги верхом от космопорта, расположенного к северу от Фрагонара. Личный вымпел, привезенный в седельной сумке, теперь развевался над палаткой. В небольшом дворике за палаткой работал скребком Фицрейвен, приводя в порядок жилистого черного коня. Разложенные на добротном столе седло и сбруя ожидали чистки. По пустым корытам и чистой соломе в стойле было видно, что конь уже устроен, накормлен и напоен.

Кивнув Фицрейвену, Ретиф прошелся по дворику, щурясь на густеющую синеву вечернего неба, разрезанного дымоходами и острыми крышами. Повсюду суетились оруженосцы, трясли гривами разномастные кони в стойлах, гремела посуда на гостиничной кухне, звучали голоса работников.

— Не желает ли командор ознакомиться с ночной жизнью Большой корриды? — спросил Фицрейвен, закончив со сбруей.

— Не сегодня. Поднимемся ко мне в номер; хотелось бы лучше разобраться в том, чего ожидать от завтрашнего дня.

Комната под стропилами на четвертом этаже гостиницы оказалась небольшой, но уютной, с вместительным гардеробом и широкой кроватью. Ретиф оглянулся; содержимое седельных сумок было уже извлечено и разложено.

— Кто разрешил открыть мои сумки?

— Мне показалось, командор предпочел бы увидеть свои вещи распакованными, — порозовел Фицрейвен.

— Я посмотрел, как другие оруженосцы обходятся с лошадьми. Получается, ты один умеешь это делать как следует. Отчего так?

— Меня обучал отец, — ответил Фицрейвен. — Я служу только настоящим рыцарям и считаю делом чести исполнять свои обязанности достойно. Если командор недоволен…

— Как ты решил, что я настоящий рыцарь?

— Командор носит мундир одной из старейших частей императорской гвардии, «Железного Дракона». И еще чистопородный боевой конь…

— А если я украл их где-нибудь?

— Мундир слишком идет командору, — внезапно расцвел Фицрейвен.

— Ладно, сынок, все в порядке. — Ретиф улыбнулся в ответ. — Расскажи теперь про первый день турнира. Не хочу пропустить ничего интересного. И не надо обращаться ко мне в третьем лице.

В течение часа рыцарь и оруженосец обсуждали порядок выбывания участников первого дня соревнований, разнообразные стратегии, позволяющие опытному бойцу экономить силы, а также ловушки, в которые может угодить неосторожный.

Турнир — главное событие года, последнее звено в цепи состязаний на каждом из многолюдных островов, что опоясывают экватор. Вместо обычного спорта на Нортройяле практикуются различные виды вооруженного боя. Без сомнения, это дань памяти утраченной империи, исконная тоска по славному прошлому.

Из тысячи претендентов первого дня ко второму останется от силы каждый десятый. Разумеется, состязания первого дня далеко не так опасны для жизни, как остальные схватки трехдневного турнира. В первый день ожидаются главным образом травмы, связанные с неуклюжестью и неопытностью участников.

Как рассказал Фицрейвен, формальные требования к участникам просты: минимальный возраст и статус обитателя империи. Быть уроженцем Нортройяла не обязательно; многие прибывают из отдаленных миров — осколков Империи Лилии. Призы же для всех одинаковые: звание пэра, пьедестал почета на Поле изумрудной короны, имперское поместье, деньги.

— Собираетесь участвовать в состязаниях первого дня, сэр? — поинтересовался Фицрейвен. — А может, уже имеете сертификат второго или третьего дня?

— Ни то ни другое. Посидим, поглядим.

Оруженосец явно не ожидал этого. Ему и в голову не пришло, что командор не собирается участвовать в турнире. Между тем заказывать зрительские места было уже поздно…

— А как?..

— Не беспокойся. Найдем куда сесть.

Фицрейвен помолчал, прислушиваясь. За стенами звучали громкие неразборчивые голоса и глухой топот тяжелых сапог.

— Что-то случилось. Полиция!

Юноша глянул на Ретифа.

— Не удивлюсь, если это за мной. Пойдем посмотрим.

— Совсем не обязательно! Есть другой выход…

— Нет-нет. Не стоит откладывать на потом.

Подмигнув Фицрейвену, Ретиф повернулся к двери.

Выйдя из лифта, Ретиф угодил прямо в толпу, собравшуюся в холле; оруженосец держался в шаге позади него. Люди в синих мундирах и высоких киверах, числом с полдюжины, рассыпавшись по помещению, заглядывали каждому в лицо. Ретиф обратил внимание на стоявшего в дверях молодого тонкогубого лейтенанта, того самого, которого он успешно запугал у ворот. Заметив командора, лейтенант дернул за рукав ближайшего полицейского и показал пальцем в сторону лифта.

Тот сразу потянулся к поясу; еще один полицейский увидел Ретифа, проследив за пальцем. Мгновение спустя оба двинулись вперед. Ретиф ждал не шевелясь.

Остановившись, первый полицейский оглядел командора с ног до головы:

— Ваши документы!

— Я пэр Лилии и боевой командор имперских вооруженных сил. — Ретиф обаятельно улыбнулся. — На каком основании вы требуете мои документы, капитан?

— Для начала вы обвиняетесь в том, что незаконно проникли на закрытую территорию Большой корриды и выдавали себя за имперского офицера. Дедуля, ты правда ждал, что это тебе сойдет с рук?

Полицейский саркастически улыбнулся.

— Согласно Кодексу, статус пэра не может быть оспорен, и вмешаться в действия пэра можно, только предъявив ордер от императора. Предъявите его, капитан. Рекомендую также принять более вежливый тон в разговоре со старшим по званию.

Последние слова Ретиф произнес резко и сурово. Оскалившись в ответ, полицейский опустил руку к дубинке у пояса:

— Не дерзи мне, старик! Документы!

В ответ Ретиф ухватил полицейского за руку, лежавшую на дубинке.

— Только замахнись — шепнул он, — и я тебе мозги вышибу. Этой самой дубинкой.

Ретиф безмятежно улыбался, глядя в выпученные глаза полицейского. Капитан, крепкий мужчина, напрягся, но поднять руку не сумел. Ни люди в толпе, ни полицейские пока не понимали, что происходит. Командор стоял неподвижно; капитан напрягался и краснел, но не мог разжать стальную хватку.

— Вижу, вы начинаете догадываться, — негромко сказал Ретиф. — Вы правильно решили не употреблять силу против пэра, капитан.

Полицейский сообразил, что ему дают возможность сохранить лицо, и слегка расслабился.

— Очень хорошо, э… сэр, — ответил он церемонно. — Полагаю, вам не составит труда удостоверить вашу личность должным образом. Прошу вас явиться в штаб-квартиру мастера Корриды завтра утром.

Ретиф отпустил дубинку. Капитан вытолкал за дверь тонкогубого лейтенанта и увел за собой наряд. Фицрейвен перехватил взгляд Ретифа и улыбнулся:

— Тщеславие — это клинок без рукояти. Человек, лишенный гордыни, позвал бы на помощь.

— Выпивку всем за мой счет! — потребовал командор.

Толпа радостно зашумела в ответ. Всем очень понравилось, как незнакомец утер нос полиции.

— Похоже, полицию здесь не любят, — заметил Ретиф.

— Законопослушный подданный припарковался в неположенном месте на пять минут — тут же налетят, как мухи на тухлятину, — фыркнул Фицрейвен. — А если у него угонят машину, никому не будет дела.

— Звучит знакомо, — кивнул Ретиф, наливая водку. — Завтра большой день.

Высокий блондин у дверей, видимо, думал так же.

— Вот и хорошо, дедушка, — пробормотал он. — Подождем до завтра.

До тесной, полутемной канцелярии помощника мастера Корриды доносился приглушенный шум толпы в громадном амфитеатре.

— Если вы заглянете в Хартию, — объяснил Ретиф, — то узнаете, что боевой командор имеет право наблюдать игры из официальной ложи. Я намерен воспользоваться этой привилегией.

— Ничего не знаю, — нетерпеливо ответил тощий, как скелет, чиновник. — Прежде чем обращаться ко мне, получите распоряжение от мастера Корриды.

Помощник мастера хотел что-то сказать другому чиновнику, но не успел. Железная рука вырвала его из кресла. Закрыть рот он так и не смог.

— Малыш, — прохрипел бледный от ярости командор, глядя в выпученные глаза несчастного. — Я сейчас пройду в официальную ложу, вместе с оруженосцем. Почитай Хартию, прежде чем путаться у меня под ногами. Святую книгу тоже не забудь.

Ретиф уронил помощника мастера, и тот проворно забрался под стол. Никто не произнес ни звука, даже Фицрейвен заметно побледнел. Ярость командора заполняла канцелярию, как губительная радиация.

Шагая за командором по низкому коридору, Фицрейвен вытирал пот, переводя дыхание. Непростой дедушка попался ему в этом году. Кто мог знать?

Остановившись, Ретиф дождался Фицрейвена и печально улыбнулся:

— Я погорячился, конечно. Просто не переношу старых козлов, воображающих себя большими начальниками.

Полутемный коридор закончился. Командор с оруженосцем оказались в просторной, выгодно расположенной ложе и заняли лучшие места в первом ряду. Вверху сверкало белое солнце в бледно-голубом небе с единственной крошечной тучкой, внизу сиял белый песок арены. Над ложей нависали бесконечные ряды амфитеатра, полные зрителей. На песке стояли в ожидании гладиаторы, сбившись в небольшие группы.

Интересно, подумал Ретиф. Забытое прошлое, что живет прямо сейчас. Все реально, все на месте, вплоть до запаха страха и предвкушения. Горячий ветер ерошит волосы, толпа гудит, как чудовище о тысяче голов. Чего им надо на самом деле? Хотят насладиться триумфом искусства и храбрости, утверждением древних добродетелей? Хотят увидеть, как люди рискуют головой ради славы? Или им нужны только кровь и смерть?

Было странно думать, что архаичная смесь рыцарского турнира, римского цирка, олимпийских игр, родео и шестидневной гонки занимает такое важное место во вполне современной культуре. Сильно искаженное подобие Турнира Лилии, в горниле которого ковалась когда-то имперская знать. Турнир ежегодно давал любому, независимо от происхождения, возможность доказать, что он не хуже тех, кого общество ставит выше его. В схватках с противниками крестьянский парень мог, шаг за шагом, подняться к вершине имперского миропорядка. Старинный турнир служил для испытания всех качеств человека, от физической храбрости до стратегического чутья, от выносливости до быстроты ума, от стремления к истине до способности избегать ловушек.

За два столетия, прошедших после падения империи, Турнир понемногу превратился в спектакль для туристов, в карнавал — с прибавлением риска в качестве острой приправы для тех, кому хватило смелости, и щедрых наград для немногих, дошедших до финала. На Имперскую Хартию до сих пор ссылались при его открытии, старинный Кодекс оставался в силе, но мало кто помнил, что Кодекс и Хартия значат на самом деле. Юридические тонкости для распорядителей Турнира, полагали зрители и участники. Теперь же, когда столь желанные туристы внезапно и необъяснимо оказались за воротами, цель Турнира казалась еще более сомнительной…

Возможно, думал Ретиф, мне удастся напомнить публике о том, что написано мелким шрифтом в Хартии, прежде чем все закончится.

За высокими бронзовыми воротами прозвучал горн. Спустя некоторое время створки ворот с грохотом разошлись, и выступивший вперед нескладный чиновник отрывисто кивнул в сторону первой шеренги претендентов первого дня.

Нестройно маршируя по арене, претенденты выстроились в каре перед императорской ложей, над которой трепетали на ветру знамена и зеленели гвардейские мундиры: император почтил своим присутствием открытие турнира.

Над полем еще раз прозвучали горны. Ретиф узнал сигнал «К оружию!» и мелодию имперского приветствия, после чего ожил громкоговоритель:

— …По обычаям Фрагонара и с благосклонного соизволения его императорского величества, при всеобщем согласии…

Монотонный голос довольно долго зачитывал условия соревнований первого дня. Когда громкоговоритель умолк, судьи заняли свои места.

— Сейчас начнется, — сообщил Фицрейвен.

Судьи раздали претендентам длинные кнуты, латные рукавицы и забрала для первого, не совсем обычного, состязания.

Блондин оказался прямо напротив ложи. Сначала он натянул тяжелую кожаную рукавицу, прикрыв предплечье, потом принял от судьи плетеный пятнадцатифутовый кнут из бычьей кожи. Кнут лениво выкатился, затем, повинуясь легкому движению запястья, вернулся со звуком выстрела. Ретиф отметил, что кнут грубоват и неуклюж: кожаная змея не хотела скользить легко и незаметно.

Ложа наполнилась, но командора с оруженосцем никто не побеспокоил. Зрители смеялись и болтали, приветствовали знакомых на трибунах и на песке арены.

Резко протрубил горн, и судьи в белых мундирах разделили претендентов на команды по пять человек. Блондину достался долговязый хмурый брюнет и трое парней заурядной наружности.

— Самый умный не станет лезть вперед: дождется, пока остальные выведут друг друга из строя, — негромко сказал Фицрейвен, наклоняясь к Ретифу. — Последний поединок будет для него первым и решающим.

Ретиф кивнул. Все правильно. Надо победить, и здесь поможет любая хитрость. Блондин замешкался и отступил на шаг; судья в это время торопливо разбил остальных на пары. Велев блондину ждать, он расставил остальных в круги, нарисованные на арене.

Раздался свисток, гул в амфитеатре стих. Зрители наклонились вперед, стараясь ничего не упустить. Защелкали сотни кнутов; кто-то кричал от боли, кто-то из-за собственной неуклюжести не устоял на ногах и теперь валялся в песке под смех публики; двух особенно свирепых бойцов зрители подбадривали восхищенными воплями.

Командор внимательно смотрел, как одного из участников сбивают с ног, прихватив кнутом за лодыжку. В другой паре бойцы не решались начать схватку, ходя по кругу и нерешительно шевеля кнутами. Кто-то по неосторожности отступил за черту, и его тут же сняли с поединка, не слушая оправданий. Он так и не успел воспользоваться кнутом.

Очень скоро число участников сократилось вдвое. Оставшиеся умело и решительно покрывали друг друга кровавыми рубцами. Через несколько минут вновь прозвучал свисток: осталась предпоследняя пара.

Еще свисток, молниеносный удар, и противник мрачного долговязого брюнета остался лежать на песке. Вот за кем надо смотреть, решил Ретиф.

На поле не осталось почти никого. Блондин, дождавшийся своей очереди, вступил в круг. Командор узнал его: тот, с кем он поссорился у ворот из-за опрокинутой тележки с фруктами. Так и не отстал.

За последним свистком последовала такая глубокая тишина, что стали слышны шаги претендентов, их сорванное дыхание и скрип дубленой кожи.

Блондин нанес быстрый удар, от которого противник легко уклонился, и отступил, избегая ответного удара. Сделал ложный выпад, ударил с другой стороны; на груди брюнета немедленно проявился рубец. Отходя, блондин едва успел поднять левую руку; кнут противника обвился вокруг его рукавицы. Пользуясь моментом, блондин рванул кнут на себя, и противник едва не упал. Страшный удар тут же сорвал с его спины большой клок рубахи. Брюнет отступал, с трудом держась на ногах и отчаянно пытаясь остаться в круге. Кнут соперника немилосердно преследовал его.

Блондин, уже рассчитывавший на скорую победу, пропустил ошеломляющий удар. Брюнет, однако, не смог немедленно воспользоваться шансом, и противник, успев сконцентрироваться, нырнул под его кнут, нанес ответный удар по животу, сорвал остатки рубахи, отлетевшие в брызгах крови.

Напрягаясь до предела, блондин хлестал снова и снова, целясь в то же место. Удары кнута звучали как выстрелы. Наконец брюнет упал на линию, что очерчивала круг.

Победитель шатался, глядя на едва шевелящегося противника. Кровь, которой становилось все больше, впитывалась в песок. Ретиф вздрогнул, осознав, что у побежденного распорот живот.

Первое состязание закончилось. Далее последовала рутина первого дня: армрестлинг и фехтование на тупых шпагах. Вскоре после объявления восьмидесяти участников соревнований второго дня Ретиф и Фицрейвен вернулись в гостиницу.

— Можешь заняться своими делами, а мне надо спать. Проследи, чтобы меня ждал хороший, плотный завтрак, когда я проснусь, — сказал командор, укладываясь в постель.

В скором времени — командор уже шумно дышал во сне — оруженосец спустился в общий зал, отыскал столик в углу и заказал себе крепкого эля. Ему было о чем подумать в одиночестве.

Странный рыцарь попался Фицрейвену в этом году. Уж точно не бездельник из современного города, которому захотелось сбежать в старый добрый мир, хотя бы на время. И явно не нортройялец: слишком много в нем было угрюмой, давно обретенной силы, которой неоткуда взяться на этой маленькой уютной планете. Притом он куда больше походил на истинного Кавалера, чем любой из придворных, родившихся во Фрагонаре. Настоящий воин из тех времен, когда империя была в зените славы! Необычный старик и ужасный во гневе. Отвлекшись от своих мыслей, Фицрейвен прислушался к разговорам.

— Я там сидел, прямо над ареной, — рассказывал кузнец за соседним столиком. — Он выпотрошил того парня кнутом, жуть! Хорошо, что я не из числа идиотов, которым хочется играть в рыцарей. Представь, что тебе вытягивают кишки грязной плетью!

— Нынче играть надо всерьез, — возразил собеседник. — Мы целых два века спали, все ждали чего-то. Того, что снова приведет нас к власти и богатству…

— Спасибо, я лучше поживу спокойно, простым кузнецом. Обыкновенных удовольствий для меня достаточно. Много ли чести — валяться в грязи с распоротым животом?

— Когда мы пошлем военный флот на Гримволд и Танию, распоротые животы покажутся мелочью, — сказал третий.

— Император вернулся! — объявил второй, настроенный воинственно. — Будем ли мы топтаться на месте, когда он поведет нас?

— Происхождение у него, на мой взгляд, сомнительное, — пробурчал кузнец. — Я по трем линиям — потомок старой династии.

— Всем мы тут потомки. Еще одна причина пойти за императором.

— Нам и здесь хорошо. С соседями до сих пор не ссорились. Почему бы не оставить прошлое в покое?

— Император ведет — мы следуем за ним! Не согласен, попробуй выиграть следующий Турнир. Окажешься при дворе, и к твоему совету прислушаются.

— Спасибо, не надо. Предпочитаю, чтобы мои внутренности оставались внутри!

Старик утверждает, что звание принадлежит ему по праву, о генеалогии не распространяется, подумал Фицрейвен. Любопытно. Император объявился только год назад и предъявил мантию, кольцо, печать, драгоценности короны и императорскую книгу, согласно которой он происходит прямо от последнего правителя старой Империи, отделенный от него пятью поколениями.

От кого же старик получил звание, притом не более тридцати лет назад? Звание боевого командора — особенное, оно присваивается только благородному офицеру со многими заслугами и дает право вести за собой людей на войне, не будучи приписанным ни к какой части.

Самозванец? Но командор всегда был солдатом, это видно. Выправка, потрясающая физическая сила, бесспорно подлинное снаряжение. Настоящий рыцарь, что бы за этим ни крылось. Оруженосцу больше ничего не надо.

Проснувшись, Ретиф чувствовал себя отдохнувшим и голодным. На столе его ждали бифштекс с кровью и гигантская кружка осеннего эля. Покончив с ними, он заказал еще раз то же самое. Съев вторую порцию, Ретиф потянулся: от вчерашней усталости не осталось и следа. И от раздражительности тоже. Да уж, в его годы не стоит тратить силы без надобности.

— Уже время, Фицрейвен. Пошли.

Они успели занять места в официальной ложе как раз к началу поединков на мечах.

После четырех довольно скучных туров на арене осталась дюжина бойцов. Среди них, разумеется, был и рослый блондин: Ретиф внимательно наблюдал за ним все это время. В конце концов, блондин оказался здесь благодаря ему, не так ли? И пока справлялся отлично.

На этот раз его противником оказался ухмыляющийся толстяк с двуручным мечом. Будет сложнее, чем вчера, подумал Ретиф, толстяк ловок и опасен. Блондин двинулся вперед, держа меч на уровне груди. Толстяк сделал выпад, блондин отступил, атаковал снова и легко ранил противника в плечо, едва уклонившись от парирующего удара. Толстяк, по-прежнему ухмыляясь, пошел вперед; острие его меча со свистом выписывало восьмерки в воздухе. Блондину осталось лишь отступать перед сверкающим клинком.

Когда отступать стало некуда, блондин прыгнул в сторону, едва успев отразить опасный удар. Еще один шаг назад означал поражение; блондин не мог себе этого позволить. Противник был сильным и выносливым.

Толстяк орудовал мечом, ухмыляясь уже не так широко. Держись подальше, ходи по кругу, подумал Ретиф. С этим парнем все ясно: он будет вытеснять тебя за черту и рубить, когда ты станешь прыгать в сторону. Такого нельзя подпускать близко.

Блондин так и поступил: дождавшись подходящего момента, прыгнул вправо, сбив противника с толку, тут же отскочил влево, полоснул толстяка острием меча по ребрам. Взревев, тот потерял самообладание. Пытаясь достать ускользающего врага, толстяк беспорядочно размахивал мечом и в какой-то момент повернулся к блондину спиной. Блеснула сталь — почти над самым песком, — и толстяк с подрубленными икрами повалился на колени, потом упал ничком, будто марионетка, которую срезали с ниточек.

Вокруг лежащего засуетились многочисленные медики: потери для второго дня оказались выше обычных. Повсюду на песок падали раненые. Тех, кто проиграл, отступив за черту, на арене уже не было. Остались только упорные и отчаянные, не мечтавшие о легких победах.

— Теперь только шестеро, — заметил Фицрейвен.

— Да, турнир не такой, как обычно, — кивнул Ретиф. — Этот светловолосый молодой человек дерется всерьез и задает тон.

— Всерьез? Верно, пожалуй. Я не видел еще такого упорства на турнире. Слабаков распугали, остальные рубят друг друга так, что к третьему дню никого не останется.

После небольшой заминки, пока на поле суетились судьи и официальные лица, прозвучало объявление о закрытии состязаний этого дня. Шестеро победителей получили сертификаты второго дня, дававшие право на участие в финале дня третьего.

— Проследи, чтобы Ночной Гром не остался голодным и не застоялся, — приказал Ретиф, когда они вернулись в гостиницу, протолкавшись сквозь густую толпу. — Приведи в порядок сбрую и мундир: завтра мне надо выглядеть наилучшим образом. День будет особенным. Последний мой выход в обозримом будущем.

Фицрейвен отправился выполнять распоряжения, а Ретиф поднялся в свою комнату и допоздна сидел над документами из своей полевой сумки.

На рассвете третьего дня холодный ветер стегал арену под серым небом. Плохая погода, однако, не помешала зрителям заполнить трибуны, набиться в проходы и даже влезть на стены, ограждавшие амфитеатр. Вымпелы над императорской ложей указывали на августейшее присутствие. Третий, последний и самый важный, день начинался на практически пустой, по сравнению с трибунами, арене. Двое финалистов решили не принимать участия в состязании, полагая по-видимому, что им хватит на год завоеванной славы, титулов и призов.

Сомневаться, что день будет захватывающим, не приходилось. Молодой блондин, все еще целый и невредимый; смуглый парень разбойничьего вида; рослый тридцатилетний атлет; кривоногий квадратный гном с могучими плечами и длинными руками — каждый пришел сюда, чтобы победить или умереть.

Соседи по ложе неодобрительно косились на командора и его оруженосца, но помалкивали. Смирились, подумал Ретиф, разглядывая большой круг на белом песке. Может, даже прочитали Хартию. Хорошо бы. Проще будет.

Пока суетились чиновники, звучали объявления и трубили фанфары, Ретиф незаметно для себя погрузился в воспоминания. Картина напомнила ему дни давно прошедшей молодости, когда он изучал боевые искусства под руководством великих мастеров. Как считал его отец, ничто так не шлифует разум, глаз и тело, как фехтование, дзюдо, бокс и другие искусства нападения и защиты.

Уйдя в повседневность галактической культуры, Ретиф отказался от изысканного и благородного пути, но полученные знания сослужили ему хорошую службу. И потом, агент Корпуса не должен терять форму. Поэтому Ретиф всегда старался поддерживать свои навыки.

Пока звучали горны, Ретиф подкрутил окуляры бинокля. Вряд ли кто-нибудь из зрителей мог лучше оценить искусство бойцов, чем он.

Блондин и кривоногий гном стояли, скрестив тонкие рапиры; дождавшись последнего свистка, они вступили в бой. Коротышка действовал решительно и напористо, заходя с разных сторон и пробуя на прочность оборону противника. Блондин неторопливо отступал, отражая град ударов экономными движениями рапиры, и вдруг отскочил; на его бедре расплылось красное пятно. Похожий на обезьяну коротышка оказался даже опаснее, чем думал Ретиф.

Блондин контратаковал, целясь противнику в горло; в последний момент гном отклонил острие рапиры. Некоторое время коротышка неохотно отступал, затем низко присел и сделал выпад, чтобы решить исход поединка одним ударом, неожиданно поднырнув под рапиру противника. Это оказалось ошибкой: блондин отступил в сторону, клинок скупо блеснул, и коротышка ничком растянулся на песке.

— Что это было? — удивился Фицрейвен. — Я не заметил никакого удара.

— Очень аккуратно сработано, — кивнул Ретиф, опуская бинокль. — Под пятое ребро, прямо в сердце.

В следующем поединке сошлись смуглый разбойник и рослый, широкоплечий атлет. Раздались звуки горна и свистки; противники начали свирепо гонять друг друга по арене, атакуя, отступая и снова атакуя. Публика одобрительно шумела.

— Они так долго не протянут, — сказал Фицрейвен. — Придется им сбавить темп.

— Оба неплохи, — ответил Ретиф. — И стоят друг друга.

На миг отступив, разбойник снова бросился вперед, переложив рапиру в левую руку. Сбитый с толку, атлет споткнулся; клинок противника оцарапал ему руку и грудь. Пришлось торопливо отступать, но это не помогло: несколько мгновений спустя из спины показалось блестящее лезвие. Сделав пару шагов, атлет упал, вывернув рапиру из руки противника.

Трибуны бушевали: такого еще не было! Разве что во времена легендарных битв героев империи, когда рыцари Лилии несли свое знамя по всей Галактике.

— Боюсь, на сегодня все, — сказал Фицрейвен. — Эти двое могут либо разделить победу между собой, либо сражаться: тогда победитель получит все. За всю историю турнира на Нортройяле победа делилась самое малое между тремя претендентами.

— Похоже, что нет, — ответил Ретиф. — Сейчас в первый раз будет по-другому. Они собираются продолжать.

Публика неистовствовала; вокруг блондина и чернявого разбойника суетились распорядители. Прозвучал долгий, заливистый сигнал горна.

— Приветствие героям! — воскликнул Фицрейвен. — Они решили сражаться!

— Даже не представляешь, как мне приятно это слышать, — пробормотал Ретиф.

— Интересно, какое они выберут оружие?

— Полагаю, что-нибудь не настолько смертельное, как рапира, — предположил командор.

Ретиф удовлетворенно кивнул, прослушав объявление: победители сегодняшнего дня будут драться голыми руками. Зрелище предстояло интересное.

Отзвучали фанфары и свистки; противники начали осторожно сходиться. Брюнет попробовал отвесить блондину оплеуху, но попал в плечо, не причинив никакого ущерба. Блондин в ответ притворился, что хочет пнуть противника, нанес удар левой рукой в подбородок, едва не сбив брюнета с ног; затем, не теряя времени, два удара в живот и один в голову. Брюнет, однако, сумел перехватить запястье, когда блондин попытался ударить его еще раз, и попробовал уложить противника на арену. Отступив в сторону, блондин взял брюнета двумя руками, проводя удушающий захват; противник упал на него сверху и попытался, в свою очередь, ухватить блондина за голову.

Некоторое время бойцы валялись в песке, потом поднялись на ноги, на мгновение отпустив друг друга. Изловчившись, брюнет отвесил блондину хлесткую оплеуху, явно для того, чтобы разозлить противника и заставить его потерять осторожность.

Тот не попался на удочку и продолжал наносить удары в голову, сохраняя дистанцию и явно уклоняясь от медвежьих объятий брюнета. Благоразумно отступая, он доставал противника издалека при любой возможности. Брюнет теснил его, будто не чувствуя ударов. Наконец он бросился на блондина, получил два мощных удара в лицо и опрокинул соперника на песок. После энергичной борьбы — только руки и ноги мелькали — брюнет схватил блондина за шею, стоя на коленях. Мышцы на спине и плечах брюнета бугрились — он сдерживал борца, не уступавшего ему в силе.

— Вот и все, — сказал Фицрейвен.

— Посмотрим, — ответил Ретиф. — Может, еще не конец. Если не запаникует и не наделает ошибок.

Блондин некоторое время пытался оторвать руку, сжимавшую его горло, но тщетно. Инстинкт требовал избавиться от удушья, но хватка брюнета оставалась твердой, а поза — устойчивой. Внезапно блондин перестал сопротивляться, и оба замерли, как каменные изваяния. Толпа затихла.

— Сдался, — заключил Фицрейвен.

— Вовсе нет, — возразил Ретиф. — Напротив, начал соображать.

Руки блондина начали шарить над головой противника, выискивая, за что можно ухватиться. Брюнет втянул шею и прижался к спине противника, пытаясь уклониться от захвата. Не получилось, и блондин, изогнувшись, мощным рывком оторвал брюнета от земли. Тот на мгновение завис в воздухе; этого времени блондину хватило, чтобы поменять захват и повалить противника на арену. В наступившей тишине прозвучал хруст позвоночника. Поединок закончился, и победитель выпрямился под гром аплодисментов.

— Нам пора идти, дружок.

— Как скажете, сэр! — Фицрейвен вскочил на ноги. — Но церемония очень интересная, не стоит пропускать…

— Не важно. Пойдем, — повторил Ретиф, уже на ходу.

Озадаченный Фицрейвен последовал за командором.

Спустившись по лестнице под трибуной, Ретиф пошел по коридору.

— Не туда, сэр! — крикнул Фицрейвен. — Так мы выйдем на арену!

— Вот именно. Нам туда и надо.

Фицрейвен ускорил шаг и поравнялся с командором. Что взбрело старику в голову?

— Сэр, никто, кроме бойцов и распорядителей, не может находиться на арене, пока турнир не окончен. Правило не терпит исключений, я знаю точно!

— Совершенно верно, сынок, — согласился Ретиф. — Ты останешься у выгородки для конюхов.

— Но как же вы, сэр?..

— Все в порядке. Я бросаю вызов чемпиону.

Император Ролан, сидевший в персональной ложе, настраивал бинокль, с недоумением присматриваясь к фигурам у служебного выхода: там происходило что-то необычное и даже скандальное. А между тем подошло время чествовать победителей. Император нетерпеливо оглянулся на адъютанта:

— Какого черта?..

— Сумасшедший, ваше величество, — ответил придворный после коротких переговоров по телефону. — Хочет бросить вызов чемпиону.

— Скорее пьяный. Пусть его выдворят немедленно! Распорядителю турнира немедленно приступить к исполнению своих обязанностей! Тебе понравился турнир, Моника? — спросил император стройную смуглую девушку рядом.

— Конечно, сир, — ответила она равнодушно.

— Не называй меня так, — рассердился император. — Без формальностей, пожалуйста.

— Да, дядюшка.

— Еще хуже. Для тебя я просто Ролан. — Император уверенно положил руку на покрытое шелком колено Моники. — Скорей бы эта скучная церемония закончилась! Мне не терпится показать тебе мое имение Сноудаль.

Побарабанив пальцами по подлокотнику, император снова поднес бинокль к глазам; беспорядок не прекращался.

— Уберите этого идиота с поля! — повысил голос император, опуская бинокль. — Я должен ждать, пока они уговорят его по-хорошему? Какое безобразие…

Под возмущенным взглядом императора придворные засуетились.

Внизу, на арене, стоял Ретиф, напротив него — разгневанные судьи. Один, попытавшийся удалить командора силой, лежал на скамье; ему оказывали помощь двое врачей.

— Хартия дает мне право вызвать победителя, — повторил Ретиф. — Надеюсь, никто не попытается лишить меня этого права? После того как я вам напомнил?

Из диспетчерской, что располагалась под императорской ложей, вышел в сопровождении двух вооруженных стражников сухощавый, морщинистый чиновник в черном мундире. От служебного выхода навстречу ему, неразборчиво крича, потянулись распорядители.

Фицрейвен недоуменно глядел в спину командору, стоя по другую сторону барьера. Старик, конечно, умеет удивить кого угодно, и притом обычно получает желаемое. Даже если он имеет законное право вызвать чемпиона турнира, зачем это ему? Он силен, как бык, но в его возрасте невозможно состязаться на равных с таким могучим бойцом. К тому же Фицрейвен успел проникнуться живой симпатией к старому воину. Ему совсем не хотелось увидеть командора запертым в башне фрагонарской крепости за злостное нарушение распорядка турнира. Фицрейвен шагнул к барьеру и стал прислушиваться.

Миновав галдящих распорядителей, чиновник в черном мундире остановился лицом к лицу с Ретифом и жестом подозвал охрану.

— Выведите этого человека с поля! — потребовал он.

Стражники взяли Ретифа под руки; дав им ухватиться как следует, командор решительно столкнул их лбами. Стражники отступили, шатаясь.

— Как мастер Корриды вы знаете, что боевой командор, согласно Имперской хартии, имеет право бросать вызов, — громко объявил Ретиф. — Пользуясь этим, я вызываю чемпиона турнира на поединок.

— Шел бы ты отсюда, идиот, — прошипел мастер, белея от ярости. — Сам император приказал…

— Даже император не может отменить Хартию, которая на четыреста лет старше императорской власти, — возразил Ретиф холодно. — Исполняйте свой долг.

— Я не собираюсь рассуждать о технических тонкостях, когда император ждет, — отрезал мастер и повернулся к пришедшему в себя стражнику: — По моему приказу выстрелишь ему в голову. На что тебе пистолет?

Неторопливо подняв руку, Ретиф поправил крошечную запонку на стоячем воротнике кителя, потом щелкнул ногтем по тугой ткани. Над ареной прокатился раскат грома. Громкоговоритель, полагающийся боевому командору, сработал как надо.

— Я пользуюсь своим правом вызвать на поединок чемпиона, — медленно проговорил командор. Слова докатились до самых отдаленных уголков трибун. — Это право гарантировано Хартией каждому боевому офицеру Империи, который носит Серебряную Звезду.

Мастер Корриды начал терять самообладание. Ситуация явно выходила из-под контроля. Откуда у этого выскочки микрофон и как он подключился к системе оповещения? Зрители начали волноваться, предвкушая нечто невиданное.

В ложе, высоко над ареной, возмущенный император повернулся в сторону выхода:

— Это возмутительно, наконец! Я должен терять время, ожидая, пока кто-нибудь не соизволит…

Моника замешкалась, прислушиваясь к голосу, разносившемуся над ареной:

— Подожди, Ролан. Еще не все…

— Поздно! — отрезал император.

— Один из участников что-то оспаривает. Объявили же — имперский офицер бросает вызов чемпиону.

— Что за ерунда? — обратился император к адъютанту, застывшему поблизости.

— Не более чем формальность, ваше величество, — ответил придворный, поклонившись. — Пережиток былых времен.

— Что вы хотите сказать?

— Дело в том, что… видите ли, боевой офицер имперских вооруженных сил, имеющий определенные высокие награды, имеет право принять участие в любом состязании турнира, без предварительного отбора. — Придворный замялся. — Эта статья Кодекса не применялась в современных условиях…

— Иными словами, кто-то захотел превратить турнир в балаган, притом за мой счет, — с горечью произнес император, повернувшись к Монике. — Посмотрим, как далеко им удастся зайти…

— Призываю тебя, Ролан, проследить за исполнением Кодекса! — раздался усиленный громкоговорителями голос Ретифа.

— Какая дерзость! — прогремел голос императора. — Откуда у этого идиота микрофон?

Адъютант, закончив переговоры, повесил трубку:

— Это старый воин из числа зрителей, сир. Имеет знаки различия боевого командора и некоторое количество наград, включая Серебряную Звезду. Как сообщает имперский архивариус, у него есть законное право на участие в поединке.

— Я не потерплю, — отрезал император. — Это безумие бросит на меня тень при любом исходе. Уведите этого человека. Он сошел с ума, вне всякого сомнения.

С этими словами император покинул ложу. За ним потянулась свита.

— Ролан, но ведь так и проходили турниры во времена Империи? — негромко спросила Моника.

— Времена Империи — это нынешние времена, Моника! Что было раньше, меня не касается. Мы живем сегодня. Разрешить спектакль, на котором старого дурака разрубят на куски в мою честь? Я не хочу, чтобы изнеженная публика была шокирована кровавой расправой. Это повредит моей пропагандистской кампании. Надо всячески подчеркивать великолепие и славу грядущей войны, а не ее ужасы. Крови сегодня пролилось более чем достаточно; дурное знамение для моих планов расширения Империи.

Ощущая лопатками тяжелый взгляд императора, мастер Корриды шагнул навстречу Ретифу. Старый безумец был вполне способен сломать ему карьеру…

— Мне про тебя известно! — рявкнул мастер. — Я выяснил: ты силой проник в служебную зону, обманул двух офицеров, рассказывая красивые сказки и демонстрируя поношенный мундир и дешевые побрякушки, а теперь хочешь запугать меня? Бесполезные уловки! Будешь сопротивляться — прикажу застрелить тебя на месте!

В ответ Ретиф обнажил меч.

— Именем Кодекса, который ты поклялся соблюдать, — объявил Ретиф, чей голосом разносился над ареной, — я защищаю свое право!

И командор коснулся регулятора громкости у воротника, поставив его на максимум.

— Пропади ты пропадом вместе с твоим Кодексом!.. — выкрикнул мастер и тут же смолк, побелев от ужаса, когда оказалось, что голос его слышен повсюду. Затравленно оглянувшись, он скомандовал: — Огонь!

Прозвучал выстрел, и один из стражников осел на песок.

— Приказывайте, сэр! — бодро объявил Фицрейвен, целясь из маленького пистолета во второго.

Усиленный громкоговорителями выстрел оглушил публику, взревевшую от неожиданности. Распорядители, окружавшие Ретифа, застыли, глядя на мертвеца; мастер Корриды хрипел, выпучив глаза. Второй стражник глянул на пистолет, оценил ситуацию и исчез.

Над ареной разнеслись приказы. Появился отряд вооруженных людей в коричневых мундирах, которые бегом приблизились к эпицентру беспорядка. Офицер с шокером в руках жестом остановил их. Подойдя вплотную, он несколько мгновений изучал поношенный мундир Ретифа, затем посмотрел на труп. Ретиф окинул его взглядом: молод, решителен, знаки различия боевого лейтенанта.

— Арестовать мерзавца! — потребовал мастер. — Убийцу следует расстрелять!

Вытянувшись по стойке «смирно», лейтенант отдал честь:

— Приказывайте, сэр!

— Ты не слышал? — рассердился мастер. — Схватить злодея!

— Не вмешивайтесь, сэр, — ответил лейтенант чиновнику в черном мундире. — Иначе я буду вынужден удалить вас отсюда. Жду приказов командора.

Улыбаясь, Ретиф отсалютовал лейтенанту клинком и вложил меч в ножны.

— Ну наконец-то проблески здравого смысла. Поздравляю, лейтенант! Я уже начал опасаться, что никого, кроме приверженцев Конкордиата, в этих местах не сыскать.

Мастер Корриды собрался произнести возмущенную речь, но не успел: бойцы в коричневом вывели его с арены, несмотря на громкие протесты. Остальные распорядители исчезли сами, прихватив с собой труп.

— Я бросил вызов как положено, лейтенант, — повторил Ретиф. — Прошу вас немедленно проводить меня к чемпиону. — Ретиф улыбнулся. — Буду благодарен, если ваши люди останутся на арене. Надо же проследить, чтобы турнир продолжался без помех, в соответствии с изначальным текстом Хартии.

В глазах лейтенанта зажегся огонек. Наконец! Настоящий боевой офицер. Не командир дворцового полка, чьи приказы приходится выполнять каждый день. Для лейтенанта командор стоял выше любого гражданского или расслабленного обитателя императорских казарм. Боевой командор, да еще из Корпуса Дракона!

Несколькими минутами позднее приведенный в чувство мастер Корриды объявил, что чемпиону брошен вызов. Чемпион волен принять его или отказаться. В последнем случае вызов может быть повторен в следующем году.

— Не знаю, что твои ребята сказали мастеру, но здравый смысл вернулся к нему удивительно быстро, — заметил Ретиф по дороге к месту поединка, очерченному кругом.

— Они умеют быть убедительными! — бодро согласился лейтенант, шагая слева от командора и чуть позади него.

Дойдя до круга на арене, они остановились. Сейчас я получу то, ради чего трудился, подумал Ретиф, но хватит ли меня на то, что ждет впереди?

Толпа на трибунах волновалась. Было ясно, что командору придется нелегко. Чемпион, конечно, может не согласиться, он имеет полное право отдохнуть до следующего турнира, наслаждаясь плодами победы. Только для Ретифа это станет поражением, таким же окончательным, как и гибель на песке арены. Второй раз добиться своего маскарадом, наглостью и угрозами не получится.

Ретифу еще повезло: он поссорился с чемпионом у ворот. Обида заставит того принять вызов. Может быть.

Чемпион приблизился к Ретифу, окруженный судейской коллегией. Оба посмотрели друг другу в глаза. Блондин презрительно сощурился:

— Этот инвалид меня вызывает? Кажется, я где-то видел старого болтуна.

— О моей болтовне можешь не беспокоиться, юный лавочник. За меня будет говорить холодная сталь!

— Насадить тебя на вертел — не много чести! — Блондин порозовел и рассмеялся. — Седины не каждому прибавляют ума.

— Не много? Может быть. Если струсишь, чести будет еще меньше.

— Хочешь умереть здесь? Ради славы? Дело хозяйское, но я тебе не помощник.

— Чего не придумает сельский увалень, чтобы вывернуться. Такой сброд нельзя допускать до благородного боя!

Командор пристально глядел на блондина, пытаясь понять, насколько оскорбления задевают того за живое. Ставить вполне приличного парня в дурацкое положение было неприятно, но ничего другого не оставалось. Противника необходимо разозлить до такой степени, чтобы он забыл о заслуженной победе и согласился испытать судьбу еще раз. Кажется, он не любит упоминаний о торговле и лавочниках.

— Вернулся бы ты к своей капусте, дружок, — ухмыльнулся Ретиф. — Пока я не побил тебя своим мечом. Плашмя.

Некоторое время блондин угрюмо изучал командора.

— Хорошо, — сказал он негромко. — Встретимся на арене.

Еще один маленький шажок, подумал Ретиф, приближаясь к нарисованному кругу. Получится ли уговорить его на конный поединок?..

— Предлагаю конный поединок, — обратился Ретиф к судье. — Если, конечно, этот лавочник не боится и у него есть лошадь.

Последовали энергичные переговоры с представителями чемпиона; участники их размахивали руками и часто оглядывались на командора.

— Чемпион согласен встретиться с вами! — объявил наконец судья. — Днем или ночью, в жару или в холод, пешим или конным!

— Очень хорошо, — кивнул Ретиф. — Пусть оруженосец приведет моего коня.

Выбор его не был капризом: Ретиф прекрасно понимал, во что обойдется победа над чемпионом. В бою он уже не мог полагаться на свои ноги.

Когда-то эти неутомимые ноги легко вынесли его к перевалу Бифрост, навстречу разбойнику Мальдеди. Девять часов спустя Ретиф притащил тело разбойника, весом двести десять фунтов, вниз, в деревню. Притащил на спине, удерживая одной рукой; вторая была сломана.

Тогда Ретиф был совсем мальчиком — моложе своего противника на этой арене. Он принял вызов Мальдеди, брошенный всем желающим: сразиться без оружия на перевале, доказать, что ты уже не ребенок и можешь считаться мужчиной. Пожалуй, теперь приходится доказывать, что ты не слишком стар…

Подошел служитель, ведя Ночного Грома под уздцы. Оценить такого коня мог только большой знаток. Ретиф знал это очень хорошо. На неопытный взгляд — кляча, не более того. Командор, однако, в любой момент предпочел бы этого коня с императорским клеймом на боку целому стойлу на выставке.

Блондину подвели белого скакуна, крепкого и раскормленного. Вряд ли он такой уж стремительный, подумал Ретиф. Шансы повысились.

Прозвучали трубы, перекрывая гомон толпы. Ретиф поднялся в седло, не сводя глаз с противника.

— Ваше оружие, сэр! — сказал судья, подавая тяжелую палицу с длинными сверкающими остриями.

Массивная, неуклюжая: Ретифу не приходилось раньше пользоваться такой. Тонкостей обращения с дубиной Ретиф не знал. Блондин поступает умно, сказал он себе, улыбаясь. Имеет право выбирать оружие — и берет необычное. Все правильно.

Фицрейвен, стоя за барьером, имел мрачный и суровый вид. Не слишком-то он надеется на мои старые кости, подумал Ретиф.

Прозвучал свисток. Ретиф приблизился к противнику рысью, отведя палицу в сторону. Пока что он решил обращаться с ней как с коротким мечом. А дальше научится на опыте…

Белый конь пролетел мимо галопом и развернулся; Ретиф отбил палицей удар в голову, попытался достать спину противника, не смог. Коротка палица, подумал Ретиф, разворачиваясь в свою очередь, надо подбираться как можно ближе.

Последовал обмен ударами, не достигшими цели. Пользуясь неповоротливостью белого коня, Ретиф атаковал чемпиона с разных сторон, улюлюкая. Пусть тот разозлится как следует.

Блондин повертелся на месте, затем поднял коня на дыбы, стараясь достать противника тяжелыми копытами. Ночной Гром презрительно отступил в сторону; конь чемпиона едва не потерял равновесие.

Неплохо, великодушно согласился Ретиф. Но медленно, слишком медленно.

Командор ударил сверху, но в человека не попал: белый конь тряхнул головой, внезапно подставив ее под палицу. Выдохнув в последний раз, конь рухнул на песок. Блондин успел отскочить.

Ретиф на такое не рассчитывал: убивать животное ему было незачем. Конечно, атаковать противника сверху безопаснее, и правила не запрещают. В смертельном бою нет правил, кроме тех, которые человек устанавливает для себя сам.

Если он спешится, встречая противника на равных, преимущество, которое дает конь, будет потеряно. Вот он, противник, стоит, ждет, по лицу бежит тонкая струйка крови…

Мне нужна победа, на ней держится весь план, напомнил себе Ретиф. И он уже слишком стар, чтобы драться с молодыми на равных. Мысленно покачав головой, командор спешился. Некоторые поступки приходится совершать, даже если логика требует обратного. Противник — не бешеная собака, чтобы расправляться с ним, оставаясь в седле.

В ответ чемпион отсалютовал командору палицей.

— Достойный выбор, старик. Теперь тебе придется умереть, — с этими словами блондин двинулся вперед.

Ретиф остался там, где был, парируя удары, упреждая каждое движение противника. Когда палица Ретифа скользнула по виску чемпиона, тот отступил, тяжело дыша. Старик оказался не так прост: сдвинуть его с места никак не получалось. Командор стоял как стена, не уступая ни дюйма. Когда палицы скрещивались, удар отдавался в плече блондина, будто оружие встречало на своем пути гранитный валун. Чемпион осторожно двинулся вдоль нарисованной окружности.

Ретиф лишь поворачивался на месте, держась лицом к противнику, экономя силы. Отдавать инициативу — не слишком разумно, но командор не хотел показывать сопернику, как скованы его движения, не хотел впустую растрачивать силы, активно перемещаясь по арене. Руки пока хороши, не хуже, чем у других, а может, и лучше. Придется поработать ими.

Уклонившись от очередного удара, Ретиф зацепил челюсть противника, шагнул вперед и ударил его в плечо. Ошеломленный блондин быстро отступил. Сейчас бы использовать преимущество, но нельзя. Нельзя растрачивать силы на беготню по арене. Командор опустил палицу и оперся на нее. Где-то далеко шумела толпа; сверкал под солнцем песок, порывы ветра поднимали пыль над ареной.

— Шевелись, лавочник! Как тебе мой товар? Попробуй еще!..

Если парня все время злить, он потеряет осторожность. Должен потерять. И у Ретифа будет преимущество.

Атака блондина оказалась внезапной, но Ретифу удалось отразить удар. Чемпион молниеносно зашел с другой стороны; командор повернулся, успел перехватить палицу — и в этот момент пальцы левой руки взорвались. Голова закружилась, в глазах потемнело. С трудом удерживаясь на ногах, прогоняя смертельную слабость, командор усилием воли рассеял тьму и осмотрел руку. От двух пальцев осталась только кровавая мякоть; палица исчезла. Защищаться было нечем.

Голова гудела, каждый вдох резал легкие. Ноги начали трястись, с левой руки будто содрали кожу — вместе с мясом. Оказывается, он не в состоянии переносить боль так же стойко, как в молодости. Старость не радость.

Вот и пришел час, как тать в ночи. Неоткуда ждать помощи, некуда бежать. Собрать все силы, все остатки реакции и сообразительности. Или все потерять. На мгновение замешкавшись, преодолевая болевой шок, командор вытащил церемониальный кинжал: десятидюймовый клинок, богато украшенный драгоценными камнями. По крайней мере, он умрет с оружием в руках, лицом к противнику.

Шагнув вперед, блондин отбросил палицу.

— Или обыкновенному лавочнику не пристало делать благородные жесты, подобающие надменному рыцарю? — Чемпион рассмеялся, вынимая нож из-за пояса. — Пришел в себя, старик? Готов?

— Жест… дорого тебе обойдется, — пообещал Ретиф, с трудом ворочая языком.

Даже дышать было трудно. В нервах отдавалась боль от раздробленных костей и раздавленной плоти. Бледный лоб был покрыт холодным потом.

Чемпион приблизился вплотную; командор едва успел отступить, нож прошел в дюйме от него. Действительно, он разучился переносить боль. Долгие годы, проведенные на дипломатической службе, где оружием являются хитрость и изысканное коварство, не прошли даром. Сейчас, когда грубую силу надо одолевать грубой силой, он проигрывает.

Грубая сила без ловкости не работает, он это знал и раньше. Что ж, надо снова положиться на благоприобретенную изворотливость и находчивость. Ретиф постарался забыть о реве толпы на трибунах и сосредоточился.

Надо втянуть чемпиона в такую схватку, в которой у него не будет шансов. Пусть еще раз потеряет голову, пусть не сможет обратить себе на пользу молодость, быстроту и неутомимость…

— Так ты честный лавочник или балетмейстер? — прорычал командор как можно более убедительно. — Встречай меня лицом к лицу!

Блондин молча сделал обманное движение, взмахнул клинком — и не попал. Зато Ретиф сумел кольнуть чемпиона в запястье.

— Кабацкая драка — это другое. Старик, говоришь? А может, ты просто боишься моего клинка? Лицом к лицу, правая рука против правой руки?

Если парень на это купится, значит он еще моложе, чем выглядит, подумал Ретиф.

— Слыхал про такое, — кивнул блондин, обмениваясь уколами с командором. — Придумано специально, чтобы не выставлять старика на посмешище перед более ловким противником. Понимаю, ты надеешься меня подловить, но и я могу…

— Острие моего клинка к твоим услугам! — оборвал его Ретиф.

Выставив перед собой нож, глядя в глаза командору, блондин осторожно двинулся вперед. Еще ближе, пожалуйста, подумал Ретиф. Самую малость.

Неожиданно выронив кинжал, командор молниеносно вцепился блондину в запястье.

— А теперь попробуй вырваться, головастик, — предложил Ретиф.

Противники раскачивались, стоя нос к носу, глядя друг другу в глаза. Дышать было трудно, сердце страшно колотилось, левая рука превратилась в пульсирующий клубок боли, стекавший с пыльного лба пот заливал глаза, но хватка была крепкой. Блондин тщетно пытался вырваться.

Движением запястья Ретиф отвернул клинок в сторону, затем выдавил руку блондина кверху. Тот пытался сопротивляться, но тщетно.

— Я тебя не убью, — сообщил Ретиф, улыбаясь. — Но руку сломаю. В таком состоянии тебя снимут с поединка.

— Мне поблажки не нужны!.. — прохрипел блондин.

— А это не поблажка. Пока кости не срастутся, приятного будет очень мало, обещаю. Считай, я честно расплатился за свою руку.

Завернув надежно схваченную руку за спину противнику, командор надавил. Кости отчетливо хрустнули. Ну вот, можно отпустить… Бледный как смерть, задыхавшийся блондин с трудом удерживался на ногах.

На несколько минут воцарилась суматоха: работали врачи и судьи, звучали объявления и шумела непостоянная в своих симпатиях толпа, довольная провозглашением нового чемпиона.

К Ретифу протиснулся распорядитель в цветастом мундире Парадного полка. Командор поправил воротник, а заодно и регулятор микрофона.

— Имею честь объявить вам, сэр, что вы выиграли турнир и вам полагаются все почести сегодняшнего дня.

Распорядитель замешкался, сбитый с толку раскатами эха. Стоя под любопытными взглядами, Ретиф пытался разогнать тьму, едва не накрывшую его окончательно. Боль в раздавленных пальцах накатывала волнами, воздух, свистевший в горле, никак не мог справиться с удушьем. Слова будто доносились издалека, приходилось напрягаться, чтобы уловить смысл и устоять на ногах.

— Теперь же за преступления против мира и порядка внутри Империи именем императора я помещаю вас под арест, вплоть до суда. Приговор будет вынесен Верховным судом Фрагонара.

Ретиф перевел дыхание, собираясь с мыслями.

— Отлично! — пробормотал он. — Вы не смогли бы обрадовать меня больше, даже если бы захотели.

В просторном и роскошно убранном зале, известном как Небесный свод, собрались аристократы, сановники и пэры Лилии. Члены Верховного суда сидели на своих местах, не нарушая торжественной тишины.

Обвинение предъявило доказательства: выдавая себя за пэра Лилии и офицера Корпуса, обвиняемый нарушил законы Нортройяла и проявил неуважение к императорской власти, а также запятнал себя убийством, совершенным руками присягнувшего ему оруженосца. Что он хочет сказать в свое оправдание?

Ретиф сидел в одиночестве на скамье подсудимых, баюкая туго забинтованную руку, которая онемела от обезболивающего. Сейчас выяснится, насколько хорошо он подготовился к финальному испытанию. Готовился же он долго и тщательно.

В Галактике нет хранилища документов, сравнимого с архивами Корпуса, и Ретиф провел там не одну неделю, разбираясь в подробностях истории Нортройяла и предшествовавшей ему старой Империи. К архивным фактам добавился собственный богатый опыт. Осталось увидеть, выдержит ли шаткая постройка из традиции, преданий, слухов и старых записей испытание истиной. От этого полностью зависел успех задания. Кролику совершенно необходимо найтись в цилиндре, иначе выйдет нехорошо.

Вот они, перед ним, — люди, которых необходимо убедить. Следуя долгим и непростым путем, Ретиф добрался до высших сановников этого мира. Судьи Верховного суда, имперский архивариус, хранители Хартии, Кодекса, протоколов и ритуалов, на которых держится общество. Рисковать всем, ломая священный порядок турнира, было почти безумием, но как еще привлечь внимание столь избранной аудитории? Теперь, когда драма развернулась на глазах сотен тысяч зрителей, его выслушают. Только путаться в показаниях никак нельзя.

— Пэры королевства! — начал Ретиф, стараясь говорить ясно и отчетливо. — Обвинения в мой адрес основаны на предположении, что я выдаю себя за другого. С начала и до конца я лишь настаивал на своих правах старшего офицера и пэра Лилии. Как подобает Кавалеру, я стойко сопротивлялся всем попыткам лишить меня законных прав и привилегий. Весьма прискорбно, когда чиновники невысокого ранга проявляют неосведомленность в отношении статуса боевого командора Лилии. Но теперь, представ перед благороднейшими пэрами Нортройяла, я не сомневаюсь, что справедливость моих требований будет наконец признана.

Пока Ретиф переводил дух, прозвучал голос сурового седобородого судьи:

— Ваши претензии суду представляются безосновательными. Никто из присутствующих вас не знает. Если вы — потомок одного из перебежчиков, покинувших своих соратников-Кавалеров во времена изгнания, едва ли вам удастся снискать уважение достойных людей, сидящих в этом зале. Вы обманываете себя, полагая, что ваш маскарад может ввести в заблуждение высокий суд!

— Я не уроженец Нортройяла, — ответил Ретиф. — На это я и не претендую. И среди моих предков нет отступников. Не упускает ли высокий суд из виду, что одному из кораблей, не сопровождавших Кавалеров на пути в изгнание, удалось обмануть разведку Конкордиата и те, кто летел на нем, организовали противодействие вторжению?

Судьи, склонив друг к другу головы, принялись переговариваться и шуршать бумагами.

— Вы хотите сказать, что речь идет о корабле, на котором находились император Рокель и его свита? — спросил судья.

— Совершенно верно, ваша честь.

— В таком случае ваша история выглядит совсем неправдоподобной! — отрезал судья. — Когда император Ролан триумфально воссоединился со своими подданными здесь, в Нортройяле, в прошлом году, его сопровождал весь двор.

— Я коснусь этого позднее. Пока достаточно сказать, что я являюсь законным наследником…

— Совершенно недостаточно, могу вас уверить! — раздраженно оборвал Ретифа судья. — Не намерены ли вы указывать суду, какие доказательства считать достаточными?

— Простите, ваша честь. Я в состоянии доказать свое утверждение.

— Очень хорошо. Предъявляйте ваши доказательства, хотя не представляю, как они могут оказаться убедительными.

— Вот, ваша честь! — Ретиф извлек из плоской полевой сумки на поясе какую-то бумагу. — Подтверждение моей добросовестности. Не сомневаюсь, что суд признает подлинность офицерского патента и жалованной грамоты, выданной императором Рокелем. Прошу заметить, печати не сломаны.

Ретиф передал документ секретарю суда. Приняв перевитую выцветшей красной лентой и скрепленную тяжелыми сургучными печатями грамоту, секретарь передал ее председателю суда. Повертев грамоту в руках, судья сломал легко раскрошившиеся печати. Остальные смотрели с интересом, придвинувшись поближе.

Исполненный в старинном имперском стиле, с перечислением предков и почестей, документ был подписан императором, уже два века отошедшим в мир иной, и заверен тускло блестевшей золотой печатью. Даже судьям не каждый день приходилось видеть такую бумагу. Такой документ стоил целого состояния.

— Последний параграф я предлагаю прочесть вслух, — потребовал Ретиф. — Поправка, внесенная тридцать лет назад.

Помолчав, судья передал бумагу секретарю:

— Огласите последний параграф!

Тот прочел хорошо поставленным голосом:

«Да будет известно всем, читающим это: наш верноподданный, пэр императорской Лилии Джеймс Ярл, барон Ретиф, офицер императорской гвардии, боевой офицер, наследственный рыцарь Почетного легиона, кавалер Лилии, защитник Запада, милостью императора кавалер Серебряной Звезды, своей доблестью, верностью и искусной рукой покрывший славой императорскую Лилию, настоящим получает от Нас почетное звание боевого командора, дабы он исполнял обязанности и пользовался привилегиями, сопутствующими этому званию, как и его потомки, на вечные времена».

В зале повисла долгая тишина. Секретарь вернул бумагу председателю суда, который вновь погрузился в ее изучение.

— Предлагаю исследовать отпечаток сетчатки моих глаз и сравнить его с закодированным в приложении, — объявил Ретиф, поднимаясь на ноги.

Председатель суда жестом подозвал посыльного. Тот вернулся с экспертом, и через пять минут, показавшихся всем очень долгими, заключение было готово. Вручив его судье, эксперт удалился.

Прочитав заключение, судья вернулся к документу. Ниже подписи императора Рокеля действительно были дополнения, подписанные и скрепленные печатями. Имена, стоявшие под дополнениями, члены суда видели впервые.

— Где вы взяли эту грамоту? — поинтересовался председатель суда.

— Она хранится в моей семье в течение девяти поколений, ваша честь.

Члены суда стали совещаться, покачивая головами и оглаживая седые бороды.

— Итак, ваше доказательство — дополнения к документу, подписанные людьми, совершенно неизвестными нам, и скрепленные печатями, которых мы никогда не видели, — объявил судья. — Имена настоящих императоров произвели бы на нас более сильное впечатление. Вот, например, последнее дополнение, указ о присвоении высокого воинского звания. Подпись поставлена всего тридцать лет назад: «Ронар».

Вслед за председателем суда рассмеялись и другие.

— Дерзость не приблизит желаемого для вас исхода дела, — пообещал судья. — Ронар, говорите? Это имя никому не известно. Тридцать лет назад двор отца нынешнего монарха располагался на Тралленде.

— Тридцать лет назад, — возвысил голос Ретиф, — отец вашего нынешнего правителя держал коня под уздцы, когда император садился в седло!

Со всех сторон раздались возмущенные крики, заглушившие стук судейского молотка. Подобие порядка удалось восстановить только худощавому джентльмену, одетому в бархатный красно-коричневый камзол, с золотой цепью хранителя Большой печати на шее.

— Пора вынести, наконец, приговор изменнику и покончить с этой непозволительной дерзостью!.. — прокричал он.

— Нортройял оказался жертвой мошенничества, — возразил Ретиф, когда настало относительное затишье. — Но только не моего. Тот, кто называет себя Роланом, — самозванец!

Стук молотка, вместе с гулкими ударами посоха судебного пристава, заставил наконец замолкнуть благородную публику. Глаза председателя грозно блеснули за стеклами очков.

— Знание языка, дворцового этикета, а также узор сетчатки глаз, совпадающий с приложенным к документу, выглядят достаточно серьезным подтверждением вашей родословной. В свете представленных доказательств, суд склонен признать в вас преступника самого подлого рода: отступника, запятнавшего свое высокое происхождение! — Судья возвысил голос. — Занесите в протокол: лицо, именуемое Джеймсом Ярлом, бароном Лилии, разрушает собственными словами клятву верности и втаптывает в грязь свое благородное происхождение. Забывшему честь офицера будет вынесен заслуженный приговор!

— Я располагаю доказательствами моих слов, ваша честь! А обвинения, выдвинутые против меня, не доказаны. Я действовал в полном согласии с Кодексом, и Кодекс дает мне право высказаться в свою защиту!

— Вы пренебрегли Кодексом! — выкрикнул кто-то из зала.

— Я сказал, что на троне Лилии сидит узурпатор. Можете меня казнить, если я не смогу доказать этого.

В воздухе повисла мертвая тишина.

— Очень хорошо, — кивнул председатель суда. — Предъявите ваши доказательства.

— Когда некто, называющий себя Роланом, появился в Нортройяле, он имел при себе императорскую печать, кольцо, мантию, большую часть коронных драгоценностей и подлинник императорской родословной.

— Верно.

— Не было ли еще тогда замечено, что цепь на печати отсутствует, мантия сильно запятнана, главной драгоценности, изумруда «Наполеон», нет, кольцо обезображено глубокими царапинами, а замок переплета родословной книги взломан? — По залу пронесся ропот. — И никому не показалось странным, что у претендента не было императорской печатки, олицетворяющей Империю во всей ее полноте?

Голос Ретифа теперь гремел в тишине; во взгляде председателя суда прорезалось сомнение.

— Откуда у вас такие сведения?

Ретиф извлек что-то блестящее из кожаного мешочка на поясе и показал суду.

— Это разорванная цепь, — пояснил он. — Ее повредили во время кражи из хранилища Свиты в изгнании. — Ретиф растянул цепь поверх ограждения скамьи подсудимых. — А это — изумруд «Наполеон», когда-то он был вставлен в кольцо на руке легендарного Бонапарта. Другого такого в Галактике нет, и подлинность установить нетрудно. — В мертвой тишине звякнул маленький ключик, ложась рядом с цепью и драгоценным камнем. — Этим ключом вы сможете отпереть императорскую родословную книгу. — Наконец Ретиф извлек небольшую серебряную шкатулку искусной работы. — Пятна на мантии — кровь императора Ронара. Тогда же убийца отрезал палец императора, чтобы завладеть кольцом, на котором остались царапины.

Послышались возмущенные голоса. Ретиф замолчал, давая всем рассмотреть серебряную шкатулку в его руке.

Там лежала исключительно качественная копия императорской печатки. Такими же были изумруд и ключик, воспроизведенные в лабораториях Корпуса и точно повторявшие даже молекулярную структуру оригинала. При проверке их будут сравнивать с сохранившейся электронной матрицей; для положительного результата требуется полное совпадение. Сама печатка безвозвратно погибла при пожаре во дворце полтора века назад.

Откинув крышечку, Ретиф продемонстрировал великолепный камень винного цвета, оправленный в платину.

— Одна эта драгоценность доказывает, что Ролан — самозванец! Предлагаю суду сравнить ее с матрицей. А пока проводится экспертиза, я попросил бы суд еще раз обратить внимание на генеалогическое древо в моем офицерском патенте.

Секретарь отправился за аппаратурой и экспертами, судьи склонились над документом; зал гудел, теперь уже без умолку.

Вкатили матричный сканер. Председатель суда посмотрел на него и перевел взгляд на Ретифа.

— Это древо… — начал он, но тут коллега шепнул что-то ему на ухо и потянул за рукав. Судья кивнул.

Передав шкатулку секретарю, Ретиф вздохнул. Техники открыли дверцу и положили драгоценный камень в сканер. Затаив дыхание, Ретиф смотрел, как они возятся с регуляторами. Последний щелчок — и прибор мелодично запел.

— Кристалл соответствует матрице, — вынес свое заключение эксперт, отрываясь от приборов.

Возбужденные крики утихли, когда Ретиф обратился к председателю суда.

— Милорды! Пэры имперской Лилии! — Голос его звенел. — Свидетельством этой печатки мы, Ретиф, император божьей милостью, занимаем трон, принадлежащий нам по праву!

В ответном хоре голосов прозвучало изумление, смешанное с почтительным трепетом.

ЭПИЛОГ

— Прекрасная работа, господин министр! Поздравляю с новым назначением, — радушно произнес посол. — Вы показали, чего можно достичь, применяя индивидуальный и нестандартный подход там, где в теории ситуация безнадежна.

— Благодарю вас, господин посол, — улыбнулся Ретиф. — Сейчас, когда все позади, я и сам удивлен, как мне удалось выпутаться. Честно говоря, не хотелось бы еще раз оказаться в положении, требующем такой изобретательности.

— Признаюсь, когда Маньян сообщил, что вы займетесь этим делом, притом в одиночку, я попытался отозвать вас, но было поздно. Совсем не дело посылать единственного агента на задание, последствия которого столь серьезны и непредсказуемы. Боюсь, Маньяну пришлось нелегко. Он теперь на длительном отдыхе.

Конечно, подумал Ретиф. Он теперь на длительном отдыхе, а у меня дела идут как нельзя лучше. Опасные задания хороши тем, что в случае успеха оправдывают себя стократ.

Теперь у него есть постоянная должность. Можно надеяться, что дальше его ждет аналитическая работа подальше от Нортройяла.

Несколько недель его царствования были наполнены событиями. Ролана повесили на следующее утро, после бурного судебного заседания. Вплоть до последней минуты Ролан утверждал, что он не самозванец. Несколько утешает то, что он действительно лгал. Но будь Ролан настоящим императором, Ретиф все равно отправил бы его на виселицу.

Первое, что сделал Ретиф после коронации, — навсегда отменил турнир, а также исключительное право дворян занимать государственные должности. Он также освободил, с присвоением очередного звания, лейтенанта, который отказался арестовывать его. А Фицрейвена отправил учиться в военную академию: будущее парня было обеспечено.

Вспомнив о смущении белокурого чемпиона, он улыбнулся. Когда рука блондина зажила, Ретиф предложил ему сатисфакцию; тот в ответ попросил прощения за недальновидность. Оценив его благородство и твердость характера, император присвоил ему звание капитана гвардии и сделал пэром.

Затем были упразднены неправдоподобно сложные ограничения, тормозившие развитие общества, окаменевшие обычаи и священные традиции. Венцом всего стало принятие современной конституции: королевству предстояло следовать по пути просвещения, к славе и достоинству.

Принцессу Монику тоже приятно вспомнить. Настоящая принцесса, с родословной, к которой не смог бы придраться самый замшелый аристократ из старой гвардии. Ретиф отрекся от престола в ее пользу.

Конечно, родословная Моники не так богата — у Ретифа в роду насчитывается семь, а то и восемь императоров в изгнании, — но ее вполне достаточно. Тем более после прискорбной истории с узурпатором граждане Нортройяла были рады появлению просвещенного правителя.

Оказалось, что не так-то легко покидать престол, занятый почти без труда. Особенно не хотелось расставаться с прекрасной Моникой, слишком напоминавшей другую красавицу, из совсем другого времени…

Его краткая карьера гладиатора обернулась месячным пребыванием на больничной койке, но теперь все хорошо. Что готовят ему судьба и командование Корпусом?..

— …Великолепную изобретательность, — послышались чьи-то слова. — Вы, должно быть, прекрасно проработали свою легенду, подготовили все необходимые вещи и документы. А качество работы! Просто замечательно. Подумать только, обмануть первосвященника в святая святых храма!

— Тщательное изучение материалов, не более того, — скромно пояснил Ретиф. — В архивах Корпуса нашлось все, что было нужно. Пришлось повозиться с печаткой, но это заслуга наших специалистов.

— Грамота поразила меня еще больше, — сказал молодой советник. — Ведь деталей недостаточно, надо еще понимать психологию тамошней аристократии.

Оживленно беседуя, присутствующие потянулись в зал. Пора и ему. Рассеянно улыбнувшись, Ретиф посмотрел в глаза молодому агенту.

— И опять тут нет моей особой заслуги. Грамота у меня лежит давно, и, в отличие от остального, она подлинная.

На пороге

Перевод О. Степашкиной

Опершись локтем на кухонный стол, служащий сейчас рабочим местом, бригадный генерал В. Ф. Страут поднял бинокль и посмотрел через окно второго этажа фермерского дома на объемистый предмет, что лежал, чуть наклонясь, на краю леса. Он осмотрел фигурки, суетящиеся вокруг серой груды, потом снял трубку полевого телефона.

— Билл, что там твои парни делают?

— Генерал, после ящичка, появившегося этим утром…

— Я знаю про ящик, Билл. Он уже в Вашингтоне. Что у тебя нового?

— Сэр, мне пока что не о чем доложить. У меня над этим трудится четыре команды, но оно по-прежнему выглядит абсолютно непроницаемым.

— Изнутри все так же раздаются звуки?

— Время от времени, генерал.

— Даю еще час, майор. Я хочу, чтобы вы ее вскрыли.

Генерал бросил трубку на рычажки и рассеянно содрал целлофановую обертку с сигары. Ему пришлось подсуетиться, подумал генерал, после того как полиция штата известила его вчерашним вечером, в 21:41. К полуночи его люди были на месте, район очищен от гражданских, и в Вашингтон ушел предварительный рапорт. В 02:26 они обнаружили куб со стороной в четыре дюйма, лежащий на земле в пятнадцати футах от объекта — корабля, капсулы, бомбы или что оно там такое. Но к данному моменту — четыре часа спустя — они не узнали ничего нового.

Полевой телефон зазвонил. Генерал схватил трубку.

— Генерал, мы обнаружили на верхней стороне тонкий участок; пока мы можем сказать лишь, что в этом месте толщина стенок уменьшается.

— Хорошо. Продолжайте, Билл.

Ну вот, уже хоть что-то. Если у него получится разобраться к тому моменту, как Вашингтон осознает, что дело серьезное… так он давно уже ждет вторую звезду. Это его шанс, и он, черт побери, выжмет из него все, что только можно.

Страут посмотрел через поле на эту штуковину. Она лежала наполовину в лесу, наполовину на поле, с прямыми стенками, скругленными концами, без каких-либо приметных деталей. Возможно, стоит спуститься и лично взглянуть на нее поближе. Вдруг он заметит что-нибудь такое, что проглядели остальные. Эта вещь может в любую секунду взорваться и разнести всех их в клочья, но черт побери! Он заработал свою звезду в Гранаде, благодаря собственной храбрости. И она по-прежнему при нем.

Он взял трубку:

— Билл, я спускаюсь.

Повинуясь внезапному порыву, генерал прихватил с собой пистолет. Конечно, против бомбы размером с дом он мало чем поможет, но тяжесть пистолета действовала успокаивающе.

По мере того как джип подъезжал к штуковине, подпрыгивая на свежевспаханном поле, она выглядела все больше. Отсюда генералу стала видна тонкая линия, идущая чуть ниже стыка верха и боковой стороны. Грир о ней не упоминал. Линия была вполне заметна; на самом деле это скорее трещина.

И эта трещина вдруг разошлась со звуком наподобие того, с каким бейсбольный мяч врезается в перчатку кетчера; верхняя половина откинулась, и люди съехали с нее — а потом она застыла открытой, невероятно, чуть вибрируя, словно внезапно поднявшаяся крыша дома. Водитель джипа дал по газам. Раздались крики и пронзительный прерывистый звук, от которого у Страута заныли зубы. Люди теперь бежали обратно, двое из них тащили третьего.

Майор Грир выскочил из-за объекта, огляделся и побежал в сторону генерала, крича на бегу:

— …Один погибший. Она лопнула, мы этого не ожидали…

Страут выскочил из машины к бегущим; они уже остановились и стали оглядываться. Внутренняя сторона поднявшейся крышки была переливчато-черной. Пронзительный тоненький звук несся над полем. Тяжело дышавший Грир подошел к генералу.

— Что произошло? — рявкнул Страут.

— Я… осматривал это тонкое место, генерал. И вдруг почувствовал, как оно… поднимается подо мной. Я упал. Тэйт был на другой стороне. Он вцепился в крышку, и его ударило об дерево. Его череп…

— Что это за мерзкий шум?

— Это, генерал, тот самый звук, который исходил изнутри. Там внутри что-то живое…

— Ладно. Соберитесь, майор. Мы к этому готовы. Выводите свои бронетранспортеры на позиции. Танки будут тут через полчаса.

Страут взглянул на стоящих вокруг людей. Надо им показать, что такое настоящий лидер.

— А вы возвращайтесь обратно, — сказал он, спокойно пыхнул сигарой и пошел к маячащему впереди объекту.

Шум внезапно прекратился. Какое облегчение! В воздухе висел слабый необычный запах, что-то вроде хлора… или морских водорослей… или йода.

На земле вокруг штуковины не было никаких следов. Ее явно опустили прямо на это место. А еще она была тяжелая. Со всех сторон образовались холмики мягкой почвы, где-то с фут высотой.

Страут услышал, как позади кто-то закричал. Он обернулся. Люди Грира на что-то показывали; джип рванул к нему, увязая во вспаханной земле и прокручивая колеса. Генерал посмотрел вверх. Над краем серой стены, в шести футах над его головой, шевелился, что-то нашаривая, красноватый отросток наподобие крабовой клешни.

Действуя на автомате, Страут выхватил из кобуры свой сорок пятый калибр, снял его с предохранителя и выстрелил. Мягкое вещество разлетелось брызгами, клешня дернулась и спряталась обратно. Визг возобновился, сделавшись возмущенным, а потом потонул в реве мотора, когда джип, проскользив, остановился. Страут наклонился, схватил листик с прилипшим подрагивающим комком, запрыгнул в машину, и та рванула с места; потом вдруг обрушился удар, машину занесло на скорости, она перевернулась…

— …Повезло, что земля мягкая.

— А что с водителем?

Тишина. Страут открыл глаза.

— Что… с…

На него сверху вниз смотрел какой-то тип самого заурядного вида, лет тридцати пяти.

— Не волнуйтесь, генерал. Вы неудачно упали. Все остальное в порядке. Я Пол Либерман, из университета.

— Водитель, — с усилием выговорил Страут.

— Он погиб, когда джип опрокинулся.

— Опро… кинулся?

— То существо хлестнуло отростком наподобие скорпионьего жала; он ударил в джип и опрокинул его. Вас выбросило наружу. Водитель выпрыгнул, и его придавило джипом.

Страут заставил себя сесть.

— Где Грир?

— Здесь, сэр. — Майор Грир вышел вперед и встал, весь внимание.

— Билл, танки прибыли?

— Нет, сэр. Мне позвонил генерал Маргрейв. Там какая-то задержка. Что-то насчет того, чтобы не уничтожать научный материал. Я доставил с базы минометы…

Страут встал. Чужак взял его за руку:

— Генерал, вам следует лечь…

— Вы кто, черт побери, такой? Грир, тащите эти минометы сюда и разместите их между вашими бронетранспортерами.

Зазвонил телефон. Страут схватил трубку:

— Генерал Страут слушает.

— Страут? Говорит генерал Маргрейв. Рад, что вы пришли в себя. Там едут ученые из университета штата. Окажите им содействие. Вам придется продержаться как минимум до тех пор, пока я не смогу прислать вам замену…

— Замену? Генерал, я не выбыл из строя. Ситуация под контролем…

— Это мне решать, Страут. Насколько я понимаю, у вас еще потери. Куда делся ваш оборонительный потенциал?

— Это был несчастный случай, сэр. Джип…

— Я знаю. С этим мы разберемся позже. Сейчас я звоню по более важному вопросу. Шифровальщики достигли кое-каких успехов с этой вашей коробкой. Она передает какое-то сообщение.

— Да, сэр.

— Они настроили приемник, переводящий его в слышимый звук. Половина сообщения — оно всего двадцатисекундное, повторяющееся — на английском. Это отрывок из дневной радиопередачи, один из спецов ее опознал. Остальное — какая-то тарабарщина. Они продолжают над этим работать.

— Что…

— Брайан говорит, они думают, что там какое-то сообщение между двумя частями этого послания. Ну не знаю. На мой взгляд, это какая-то угроза.

— Согласен, генерал. Ультиматум.

— Ладно. С этого момента отведите своих людей на безопасное расстояние. Довольно с меня потерь.

Страут положил трубку и проклял свою судьбу. Маргрейв хочет заменить его, и это после того, как он принял все возможные меры предосторожности! Надо что-то сделать, и быстро, разобраться с этой штуковиной, пока она не выскользнула у него из рук.

Генерал посмотрел на Грира:

— Я обезврежу эту вещь раз и навсегда. Здесь никого больше не убьют, пока я за это отвечаю.

Либерман встал:

— Генерал! Я протестую против какого-либо нападения на эту…

Страут стремительно развернулся:

— Здесь я руковожу, профессор. Я не знаю, кто вас сюда пустил и почему, но решения тут принимаю я. Я остановлю этого человекоубийцу, прежде чем оно выползет из своего гнезда и, возможно, доберется до поселка за лесом. Там четыре тысячи гражданских. Это моя работа — защищать их.

Он резко кивнул Гриру и размашистым шагом вышел из комнаты. Либерман двинулся следом, продолжая протестовать.

— Генерал Страут, это существо не выказывает никаких признаков агрессии…

— Не считая двух погибших?

— Вам следовало не подпускать их…

Страут остановился:

— Так, значит, это я во всем виноват?

Развернувшись, он уставился на Либермана с холодной яростью. Этот гражданский как-то пробрался сюда, а теперь ему хватает наглости обвинять его, бригадного генерала Страута, в смерти двух его человек? Если бы этот тип хоть на пять минут надел мундир…

— Генерал, вы нездоровы. Это падение…

— Не путайтесь под ногами, профессор, — бросил Страут и двинулся вниз по лестнице. Эта неудача может уничтожить его карьеру, а тут еще всякие яйцеголовые лезут…

Вместе с Гриром Страут подошел к краю поля.

— Ну что, майор, пускайте в ход ваш пятидесятый калибр.

Грир отдал команду, отрывисто загрохотали выстрелы. Запах кордита и голубой дымок из дул… Вот так уже лучше. Это положит конец всей этой нелепице. Он тут командует, у него власть…

Грир опустил бинокль.

— Прекратить огонь! — крикнул он.

— Кто вам скомандовал отдать этот приказ, майор?! — рявкнул Страут.

Грир посмотрел на него:

— Мы ее даже не поцарапали.

Страут взял бинокль.

— Ладно, — сказал он. — Попробуем что-нибудь помощнее. Дайте залп сорокамиллиметровыми гранатами.

Либерман подошел к Страуту:

— Генерал, я обращаюсь к вам от имени науки. Подождите еще немного, хотя бы до того момента, как мы узнаем, о чем говорится в сообщении. Возможно, это существо…

— Уйдите с линии огня, профессор.

Страут повернулся к гражданскому спиной и поднял бинокль, чтобы посмотреть, какой эффект окажет безоткатный гранатомет.

Раздался мощный хлопок вытесненного воздуха и оглушительный грохот разорвавшегося снаряда. Страут увидел, как серый силуэт подпрыгнул и задрожала поднятая крышка. Вокруг клубилась пыль. И больше никакого результата.

— Продолжайте стрелять, Грир! — гаркнул Страут почти с ощущением триумфа. Эта штука неуязвима для артиллерии — и пусть теперь кто-то попробует сказать, что она не несет угрозы!

— Как насчет минометов, сэр? — сказал Грир. — Мы можем дать несколько залпов и выкурить тварь из гнезда.

— Хорошо, попробуйте, если крышка не закроется. А то мы до нее не доберемся.

«И я не знаю, что мы тогда станем делать, — подумал генерал. — Мы не можем уронить на нее ничего действительно серьезного, если не эвакуируем все графство».

Миномет выстрелил с глухим стуком. Страут напряженно смотрел. Пять секунд спустя корабль изверг фонтан бледно-розовых брызг. Крышка закачалась, по ее опалесцирующей поверхности потекла розоватая жидкость. Второй взрыв, потом третий. Большой фрагмент зловещей клешни повис на ветке дерева в сотне футов от корабля. Страут схватился за телефон.

— Прекратить огонь!

Либерман в ужасе смотрел на эту бойню.

Телефон зазвонил. Страут взял трубку.

— Генерал Страут слушает, — сказал он. Он навсегда покончил с этой угрозой.

— Страут, мы расшифровали сообщение! — взволнованно сообщил Маргрейв. — Просто охренеть…

Страуту хотелось прервать его, доложить о своей победе, но Маргрейв продолжал бубнить:

— …Странное сообщение, но определенная аналогия просматривается. Во всяком случае, я уверен, что переведено оно правильно. По-английски…

Страут выслушал. Аккуратно положил трубку на рычажки.

Либерман уставился на него:

— Что в нем было, в этом сообщении? Они его перевели?

Страут кивнул.

— Что в нем говорилось?

Страут откашлялся. Он повернулся и несколько секунд смотрел на Либермана, прежде чем ответить.

— В нем говорилось: «Пожалуйста, позаботьтесь о моей малышке!»

Гибрид

К. Королева

1

Глубоко в толще планеты корни, прочнее стальной проволоки, вгрызались в стеклянистый песок, торили путь сквозь плотные слои глины и пористые залежи сланца, натыкались на инертные элементы и двигались дальше, разыскивая и поглощая кальций, железо, серу и азот.

Еще глубже другая корневая система цеплялась за массивную скальную породу; чувствительные «усики» отслеживали самые незначительные колебания планетной коры, ритм приливов и отливов, нарастание и таяние льдов и поступь диких тварей, что охотились в широкой, добрую милю в поперечнике, тени гигантского дерева Янда.

На поверхности, высоко вверху, вздымался громадный ствол, по виду схожий с могучим утесом, неохватный и стоящий крепко и несокрушимо; он возносился на девять сотен футов над землей, привольно раскидывая толстенные ветви.

Дерево лишь смутно ощущало шевеление воздуха, что скользил по гладкой коже его бесчисленных листьев, да испытывало порой легкую щекотку от трения молекул воды, углерода и кислорода. Оно инстинктивно реагировало на напор ветра и выворачивало ветки таким образом, чтобы каждый лист был постоянно обращен к свету, проникавшему через обширную и густую крону.

Так тянулись день за днем, год за годом. Воздух складывался в затейливые узоры, свет тускнел и оскудевал заодно с накоплением паровых масс в субстратосфере, питательные молекулы перемещались по капиллярам ствола, камни глубоко внизу терпеливо выдерживали немыслимый вес… Неуязвимое в своей громадности, дерево дремало, пребывая в состоянии сонливой разумности.

Однажды, когда солнце уже клонилось к западу, его лучи, рассекавшие многослойную атмосферу, приобрели зловещий багровый оттенок. Ветки дерева шевелились, поворачиваясь вслед за светилом. По-прежнему в полусне на грани забытья дерево прятало нежные почки, оберегая от подступающего холода, регулировало собственный теплообмен, расход влаги и чувствительность к свету. В своих дремах оно видело давние события — как блуждало среди всяческого зверья, пока инстинкт не заставил пустить корни и врасти в землю. Дерево-патриарх помнило, как оно почковалось, как взрослели и мужали ростки…

Стемнело, задул ветер. Особенно сильный порыв налетел на громаду дерева; толстые ветви заскрипели, сопротивляясь, а скукожившиеся перед заморозками листья совсем съежились и прижались к гладкой коре.

Глубоко под землей корни впились в камень, передавая стволу сигналы, которые соответствовали сведениям, что собирали листья наверху, и предрекали приближение бури. Нутро планеты вибрировало, относительная влажность росла, а давление воздуха падало.

Постепенно сложилось предвосхищение опасности. Дерево шевельнулось, по раскидистым ветвям пробежала дрожь, и наземь осыпались ледяные хрусталики, осевшие было на коре. Сознание обострилось, сонливость резко отступила. Медленно, словно с неохотой, восстановились скрытые способности. Дерево проснулось.

Оно моментально оценило ситуацию. Буря надвигалась с моря, грозя превратиться в мощный тайфун. Предпринимать какие-либо решительные меры было поздно, поэтому дерево, игнорируя боль от непривычной активности, лишь выпустило новые корни — этакие щупальца трех дюймов в диаметре и прочные, как закаленная сталь, — чтобы надежнее вцепиться в каменную твердь в сотне ярдов к северу от основной корневой системы.

Больше ничего не оставалось. Дерево бесстрастно ожидало бурю.

2

— А внизу ураган, — сказал Мэлпри.

— Нестрашно, нас он не заденет, — не отрываясь от визора, откликнулся Голт и подкрутил окуляры.

— Ладно, давай сделаем новый заход, — кивнул Мэлпри. — Вы с Жутиком.

— Мы с Жутиком, Мэл, утомились слушать твои указания.

— Когда приземлимся, — вставил Пантейль, — я тебе это припомню, Мэл. Сколько раз говорить — терпеть не могу прозвище Жутик.

— Ты опять за свое? — укорил его Голт. — Уже все синяки прошли с прошлого раза?

— Не до конца, в космосе это небыстро.

— Тогда не рыпайся. Мэл тебе не по зубам. А ты, Мэл, кончай его дразнить.

— Я-то с ним кончу, — тихо проворчал Мэлпри. — Вырою яму и запихну туда…

— Прибереги силы для планеты, — прервал Голт. — Если снова промахнемся, все пойдет насмарку.

— Капитан, разрешите провести полевую разведку? — вызвался Пантейль. — Моя подготовка по биологии…

— Нет, ты останешься на корабле. Это не обсуждается. Будешь нас ждать. Нам не хватит сил затащить тебя обратно, если что.

— Капитан, в последний раз произошел инцидент…

— И в предпоследний тоже. Все, хватит. Ценю твой энтузиазм, Пантейль, но у тебя две левые ноги и десять больших пальцев.

— Я стараюсь исправить свою координацию движений. Капитан, я читаю…

Корабль содрогнулся, едва войдя в атмосферу планеты. Пантейль невольно вскрикнул.

— Ой, боюсь, я снова поранил левый локоть.

— Только меня кровью не залей, болван неуклюжий, — процедил Мэлпри.

— Заткнулись оба! — рыкнул Голт. — Не до вас, честное слово!

Пантейль наложил на рану носовой платок. Нужно осваивать те расслабляющие упражнения, о которых он недавно читал. И конечно, надо поскорее начинать поднимать тяжести и соблюдать диету. Тогда, если он будет осторожен, у него наверняка получится навалять Мэлпри — сразу после высадки.

3

Даже раньше, чем проявились первые признаки разрушения, дерево осознало, что проиграло эту битву надвигающемуся тайфуну. В мимолетной тишине, когда очутилось в оке бури, оно проанализировало повреждения. Никак не откликался северо-восточный участок сенсорной сети, где корни оторвало от каменной основы, и теперь только главный корень впивался в пористый массив. Хотя само дерево устояло, ведь его волокно было практически неразрушимым, камень оказался не столь прочным, и вскоре дереву Янда предстояло обрушиться под собственным колоссальным весом.

Буря продолжалась — и нанесла новый безжалостный удар, налетела с юго-запада, напала с безудержной яростью. Корни трещали и лопались, каменные глыбы стонали и выворачивались из почвы, а грохот, с которым они разламывались, терялся в завываниях ветра. Внутри ствола давление неудержимо нарастало.

В четырех сотнях футов южнее главного корня земля разошлась в трещине, которая на глазах становилась все шире. В трещину под напором ветра хлынула вода, размягчая грунт и ослабляя хватку миллионов крошечных «усиков». Вот и большие корни пришли в движение, сместились, бесцельно затрепетали…

Высоко вверху величественная крона дерева Янда поддалась — пока незаметно — неумолимому натиску ветра. Могучий северный выступ ствола, прижатый к каменной основе, издал пронзительный вопль, когда его структура начала распадаться, а потом разлетелся вдребезги с оглушительным ревом, перекрывшим даже завывания бури. Земля южнее дерева вздыбилась, вырванная освободившимися корнями, и открылся зияющий провал.

Буря унеслась дальше, засыпав окрестности многочисленными обломками и окатив дерево проливным дождем. Финальный порыв ветра встряхнул напоследок ветви Янда — и торжествующий победитель умчался прочь.

Замершее среди опустошения гигантское древнее дерево стало неотвратимо крениться к земле под аккомпанемент канонады — это хрустели, лопались и погибали его конечности; оно падало величаво, без всякой спешки, все с той же сновидческой невозмутимостью.

Сознание в древесном мозге сгинуло во вспышке непереносимой боли.

Пантейль спустился по трапу из люка и привалился к опоре, переводя дыхание. Ему казалось, что должно быть проще. Наверное, всему виной скудное питание; и надо было все-таки заняться гимнастикой с утяжелениями. Так или иначе с Мэлпри сейчас связываться не стоит. Вот когда он отдохнет, наберется сил, надышится свежим воздухом…

— Съедобно, — подтвердил Голт, вытер иглу анализатора о штанину и сунул прибор обратно в карман, после чего кинул Пантейлю два крупных красных плода. — Когда наешься, найди чистой воды и приберись внутри. А мы с Мэлпри пока осмотримся.

Товарищи ушли. Пантейль присел на мокрую траву и откусил от чужого плода, размерами напоминавшего яблоко. Мякоть больше смахивала на авокадо, пахучая кожура хрустела на зубах; возможно, в ней содержался природный ацетат целлюлозы. Зерен не попадалось. Значит, это, по сути, вовсе не плод. Было бы любопытно поизучать местную флору, а по возвращении домой, на Землю, записаться на курс экзоботаники. Пожалуй, стоит отправиться в Гейдельберг или в Уппсалу, побывать на живых лекциях выдающихся ученых. Ну да, снять уютную маленькую квартирку, двух комнат вполне достаточно, в старой части города, по вечерам дискутировать с друзьями за бутылочкой вина…

Ладно, хватит фантазировать, пора браться за дело. Вон там, на склоне холма, будто бы бьет родник. Пантейль доел плод, взял ведра и отправился за водой.

4

— С какой стати нам себя изнурять? — проворчал Мэлпри.

— Нужна физическая нагрузка, — объяснил Голт. — До следующего случая четыре месяца ждать.

— Мы что, туристы, прилетевшие любоваться видами?

Мэлпри остановился и, тяжело дыша, плюхнулся на камень. Его взгляд скользнул по стенкам кратера, по переплетению корней и по спутанной массе веток и листьев рухнувшего дерева.

— Рядом с ним наши секвойи все равно что одуванчики, — заметил Голт. — Верно, буря постаралась, та самая, которая нас обошла стороной.

— И что с того?

— Такая громадина заставляет задуматься…

— А денег на ней заработать можно? — криво усмехнулся Мэлпри.

Голт посмотрел на него с осуждением:

— Эх ты, циник. Идем дальше.

— Зря мы оставили Жутика одного на корабле.

— Слушай, почему ты никак от мальца не отвяжешься? — спросил Голт.

— Мне не нравятся придурочные.

— Не пори чушь, Мэлпри. Пантейль умен, просто он… своеобразный. Может, ты это ему прощать не хочешь?

— У меня от него мурашки.

— Нормальный парень, всегда рвется помогать…

— Ну да, — состроил мину Мэлпри. — Рваться-то он рвется, но не особо…

Оглушенное падением сознание дерева постепенно восстанавливалось. Случайные сигналы все чаще прорывались сквозь какофонию призрачных импульсов от искалеченных датчиков…

Давление на нуле… Давление сто двенадцать и растет… Давление отрицательное…

Колебания исходят от… исходят от…

Температура сто семьдесят один градус… Температура минус сорок градусов… Температура двадцать шесть градусов…

Сильное излучение в синем диапазоне… в красном диапазоне… в ультрафиолете…

Относительная влажность максимальна… ветер северо-восточный, скорость не определяется… ветер вертикальный, скорость не определяется… ветер с востока и запада…

Наконец древесный мозг решительно отключил все сбесившиеся нервные окончания и сузил восприятие до анализа общей ситуации. Короткой проверки оказалось достаточно, чтобы оценить степень повреждений.

Дерево отнюдь не стремилось к продолжению личного существования. Но требовалось предпринять некоторые срочные меры для распространения спор в чрезвычайных условиях, поэтому древесный мозг мгновенно перешел в режим выживания. Капилляры расширились, целенаправленно гоня жизненные соки к мозгу. Синапсы запульсировали, стимулируя нейронную деятельность. Сознание мало-помалу распространялось по системе основных нейроволокон, которые затем распределяли его крупицы по индивидуальным участкам через соединительные сосуды.

Вот турбуленция молекул воздуха вокруг поврежденных тканей; вон волновая структура света, падающего на открытые поверхности. Микроскопические фрагменты стягивались, предотвращая обезвоживание гигантского израненного организма.

Древесный мозг сосредоточился, принялся сканировать невероятно сложную клеточную структуру. Там, среди общей сумятицы, обнаружилась упорядоченность — в бесконечном и неустанном перемещении частиц, в токе жидкостей, в затейливых изгибах альфа-спирали. Древесный мозг аккуратно перестроил эту функциональную мозаику, чтобы приступить к порождению спор.

Мэлпри вдруг остановился и заслонил глаза рукой от света. В тени ветвей, на склоне холма, виднелась стройная человеческая фигура.

— Похоже, мы повернули обратно вовремя, — проговорил он.

— Черт! — Голт ускорил шаг, а Пантейль спустился им навстречу. — Я же велел тебе оставаться на корабле.

— Я все сделал, капитан. Вы ведь не сказали…

— Ладно, понял. Неприятности были?

— Нет, сэр, но я кое-что вспомнил…

— Позже, Пантейль. Давай сначала вернемся на корабль. У нас полно работы.

— Капитан, вам известно, что это такое? — взмахом руки Пантейль указал на поваленное дерево.

— Еще бы — это дерево. — Голт покосился на Мэлпри. — Идем…

— Конечно дерево, но какой именно породы?

— Я что, похож на ботаника?

— Капитан, это очень редкая порода. Вообще-то, считается, что такие деревья вымерли. Вы когда-нибудь слышали о Янда?

— Нет… Хотя да. — Голт пристально посмотрел на Пантейля. — Хочешь сказать, это оно?

— Я уверен, сэр. Это очень ценное дерево, капитан.

— Деньжат срубить можно? — Мэлпри бросил взгляд на Голта.

— Не знаю. Что в нем особенного, Пантейль?

— Это раса разумных деревьев. Юные Янда — животные, бродят и охотятся, потом они пускают корни, врастают в почву и становятся деревьями. Очередной способ природы обеспечить конкуренцию в естественном отборе, а дальше сознательный выбор места обитания.

— Как нам на нем заработать?

Пантейль посмотрел на огромный ствол, сотню или даже две сотни футов в диаметре, на скопище переломанных и скрученных ветвей. Кора выглядела гладкой и почти черной. Листья, каждый около фута в поперечнике, отливали разными цветами.

— Это великое дерево… — начал Пантейль, явно собираясь произнести прочувствованную речь.

Мэлпри нагнулся и подобрал обломок треснувшего корня.

— Отличная деревяшка, — проворчал он, — как раз подойдет вышибить тебе мозги.

— Заткнись, Мэлпри! — велел Голт.

— Думаю, оно бродило по планете десять тысяч лет назад, когда еще было животным, — поведал Пантейль. — Инстинкт привел его сюда, чтобы оно могло завершить природный цикл. Только представьте, как это древнее создание ступает по земле, как оно прощается с прежним миром накануне своего превращения…

— Бред! — фыркнул Мэлпри.

— Ему была уготована участь всех особей мужского пола в их роду, проживших достаточно долго, — врасти в какую-либо вершину и вспоминать на протяжении мириад лет краткую славу юных дней. Он превратился в памятник самому себе.

— Откуда ты набрался этой белиберды? — язвительно осведомился Мэлпри.

— Здесь его место, — закончил Пантейль. — Здесь ему суждено умереть.

— Так, хорошо, — поморщился Голт. — Очень трогательно. Ты упомянул, что это ценная порода…

— Капитан, это дерево еще живо, оно еще не умерло. И даже когда сердцевина отомрет, оно продолжит жить. Новые побеги прорвут кору, причем это будут безмозглые твари, никак не связанные с древним мозгом; они паразиты, пожирающие труп, сходные с теми животными, к числу которых когда-то принадлежал и этот великан. Мы наблюдаем закат миллионов лет эволюции…

— Ближе к делу, Пантейль.

— Мы можем вырезать сердцевину дерева. У меня есть книга, там описаны подробности анатомии Янда. Главное — сохранить ткани живыми. Когда вернемся домой, мы попробуем возродить дерево заодно с мозгом. Правда, это будет небыстро.

— А если продать древесину?

— Разумеется, любой университет хорошо заплатит…

— Долго возиться?

— Вряд ли. Если пустить в ход бластеры с узкой апертурой…

— Ясно. Тащи свою книгу, Пантейль. Попробуем разжиться товаром.

По всей видимости, отметил мозг Янда, прошло очень много времени с того момента, когда порождение спор было стимулировано близостью носителя. Погруженное в свои интровертные грезы, дерево не обращало сознательного внимания на разрыв призрачного контакта со спорами и на уход новых носителей. Но теперь оно усилием воли оживило накопленные впечатления. Было понятно, что никакой самки ожидать не приходится. Раса Янда погибла. Лихорадочный инстинкт пробудил к жизни механизмы порождения спор в чрезвычайной ситуации — но этот позыв оказался тщетным. Совокупность заново отрощенных зрительных органов оглядела приземистые джунгли (глаза еще не подстроились, поэтому изображение вышло расфокусированным). Бесчисленные нервные окончания, ждавшие контакта, бездействовали, хватательные конечности, готовые подтащить ближе очередного носителя, бессильно обвисли, а семенные мешочки опустели понапрасну. Сделано все возможное — зря, и теперь остается лишь ждать смерти.

Послышался отдаленный рокот, по громадному стволу прокатилась судорога. Рокот стих, повторился снова и уже не смолкал. Это ничего не значило, но дереву вдруг стало любопытно, и оно выпустило чувствительный отросток.

Боль! Агония!

Перепуганный древесный мозг поспешил разорвать связь. Ощущение повсеместного разрушения, невозможная термическая активность…

Древесный мозг в смятении осмыслял причины обжигающей боли. Это сигнал от поврежденных органов? Или отзвук страдания уничтоженных нервных окончаний?

Нет. Контакт был травмирующим, но данные сохранились. Древесный мозг изучил все синаптические вибрации, чтобы реконструировать пережитое. В следующее мгновение пришло понимание: это огонь глубоко проник в тело Янда.

Дерево торопливо переместило несгораемые молекулы, преграждая путь огню, и затаилось. Пламя достигло барьера, помедлило — и преграда испарилась радужным облаком.

Нужен барьер плотнее.

Дерево направило на эту задачу все силы, какими располагало. Щит разрастался, реагируя на скорость проникновения пламени, изгибался и утолщался, отражая угрозу…

Не удалось. Усилие требовало изрядного количества энергии. Дерево обреченно расслабило напряженные мышцы. Мозг погрузился в черноту беспамятства.

Прошло какое-то время. Осознание вернулось. Теперь огню ничто не препятствует. Скоро он преодолеет последние защитные барьеры и подступит к самой сердцевине, к самому мозгу. Ему никак не помешать. Досадно, ведь порождение спор не закончено.

Дерево смиренно ожидало гибели в пламени.

Опустив бластер, Пантейль сел на траву и вытер пот с запачканного сажей лица.

— Что их погубило? — внезапно поинтересовался Мэлпри.

Пантейль внимательно посмотрел на него:

— Браконьеры.

— В смысле?

— Янда убивали, чтобы получить их споры. Конечно, вслух говорили, что Янда угрожают людям, но на самом деле все просто охотились за драном.

— А попроще никак?

— Мэлпри, я уже говорил, что ты мне не нравишься?

Тот сплюнул:

— Какой еще дран?

— У Янда крайне необычный репродуктивный цикл. При опасности мужское дерево выбрасывает споры, которые проникают едва ли не в любое теплокровное существо поблизости и остаются спать в его организме на бесконечно долгий срок. Когда животное-носитель взрослеет, спящие споры пробуждаются. Со стороны изменений незаметно; вообще-то, споры даже исцеляют носителя, избавляют от увечий и побеждают болезни, а также увеличивают срок жизни. Но постепенно начинается превращение, существо выпускает корни и в конце концов становится мужским деревом Янда — а не умирает, как должно было бы произойти.

— Опять ахинея! Что такое дран?

— Дерево выпускает усыпляющий газ. В концентрированной форме это сильный наркотик, который и называют дран. Деревья убивали ради него — под предлогом того, что Янда, мол, способны заставить людей порождать чудовищ. Ерунда, конечно, зато драном торгуют на черном рынке по бешеной цене.

— Как добыть этот дран?

Пантейль уставился на Мэлпри:

— Что ты хочешь знать?

Мэлпри ткнул пальцем в книгу, что валялась в траве:

— Там же все сказано?

— Забудь. Голт велел тебе помогать мне с сердцевиной.

— Он же не знал о дране.

— Если добыть дран, дерево погибнет. Нельзя…

Мэлпри шагнул вперед. Пантейль кинулся ему навстречу, замахнулся, но не попал.

— Не трогай меня, Жутик. — Мэлпри с ухмылкой оттолкнул юношу, снова сплюнул и вытер ладонь о штанину.

Пантейль упал ничком. Мэлпри поднял книгу, быстро перелистал и нашел то, что требовалось. Десять минут спустя он отшвырнул книгу, взял бластер и направился к макушке дерева.

Браня жару, Мэлпри вытер пот с лица. Какое-то насекомое-многоножка метнулось прочь, под подошвой башмака что-то хрустнуло. Одно хорошо — в этом треклятом лесу нет животных крупнее мыши. До чего же поганое местечко! Надо проверить, помнит ли он дорогу, а то не хватало еще заблудиться.

Бархатистая поверхность ствола предстала перед ним, когда плотная растительность внезапно расступилась. Мэлпри остановился, переводя дух. Достал насквозь мокрый носовой платок, окинул взглядом могучий ствол. Сквозь кору мертвого дерева пробилось множество свежих побегов, а неподалеку виднелись какие-то другие растения, похожие на черные водоросли, болтались обрезанными веревками, свешивались почти до земли…

Мэлпри оскалил зубы и попятился. Бр-р, противно-то как! Нет, он не брезглив, но…

Что-то бросилось ему в глаза, и он замер. Может, вот это он ищет? Точно, как на картинках в той книжке. Отсюда берется дран. Но никто не предупреждал, что надо будет…

— Стой, Мэлпри! — крикнул Пантейль, совсем близко.

Мэлпри резко обернулся.

— Не дури… — выдавил Пантейль, восстанавливая дыхание; на его скуле лиловел синяк. — Сейчас… Нам надо поговорить…

— Да сдохни ты, наконец, урод! Отдыхай сколько влезет, только мне не мешай!

Мэлпри снова повернулся к дереву и достал из кобуры бластер.

Пантейль подобрал с земли ветку и ударил ею Мэлпри по голове. Ветка разломилась надвое. Мэлпри пошатнулся, но устоял на ногах. Его лицо побагровело от ярости, по щеке змеилась кровавая струйка.

— Ты сам напросился, Жутик, — процедил он.

Пантейль кинулся к нему, неуклюже замахнулся правой. Мэлпри пригнулся, пропуская удар, но локоть Пантейля угодил ему прямиком по челюсти. Его глаза остекленели, он обмяк и рухнул на траву. Пантейль громко расхохотался.

Мэлпри потряс головой, приходя в себя, и кое-как поднялся. Пантейль примерился и вмазал ему от души по скуле. Показалось, что этот удар окончательно привел Мэлпри в чувство. Он уклонился от очередного замаха противника и сам влепил Пантейлю сокрушительный в подбородок. Юноша повалился навзничь, а Мэлпри лупил его, пока тот не перестал шевелиться.

Тогда Мэлпри выпрямился и потер скулу. Ткнул Пантейля ногой. Сдох или нет? Тварь такая, посмел поднять руку на Мэлпри! Голту это не понравится, но Жутик сам виноват. Подкрался, напал со спины. Вон шишка на затылке. Так или иначе, Голт все забудет, когда узнает насчет драна. Надо, пожалуй, его позвать — вдвоем они заберут дран и умотают с этой гнусной планетки. А Жутик пусть валяется.

Мэлпри направился к кораблю, оставив Пантейля у ствола рухнувшего дерева.

Своими наружными зрительными органами Янда осмотрел упавшее существо, которое, совершенно очевидно, погрузилось в спячку. Нечто алое сочилось из отверстий в верхней части его тела и проступало из-под поврежденного эпидермиса. Какое странное существо, отдаленно схожее с привычными носителями. Его облик — и облик того, кто ушел, — выглядели любопытно. Возможно, это самец и самка, а их встреча означала спаривание. Возможно, гибернация — естественный процесс, подготовка к порождению побегов. Не будь существо таким чуждым, оно могло бы послужить носителем…

Поверхность тела существа приподнялась, конечность шевельнулась. По всей видимости, оно скоро очнется. А потом уйдет и больше не вернется. Следовательно, полезно провести быструю проверку, годится ли существо в носители.

Дерево выпустило несколько крошечных отростков, осторожно прикоснулось к лежавшему на земле телу, прокололо удивительно тонкую наружную оболочку, выискивая нервные окончания. Потекли чужие, неразборчивые ощущения. Дерево отрастило большой чувствительный побег, поделило его на волокна всего по горстке атомов в диаметре и внедрило в тело; волокна скользнули вдоль позвоночника и проникли в мозг.

Какое поразительное разнообразие, какое невероятное богатство соединений! Явно это центр, способный на высшую интеллектуальную деятельность, чего были лишены привычные носители. Заинтригованный, древесный разум удвоил усилия, подстраиваясь, изучая калейдоскоп впечатлений и позабытых воспоминаний, осознавая символы и погружаясь все глубже.

Никогда прежде разум Янда не сталкивался с подобными гиперинтеллектуальными процессами. Погружение продолжалось, и началась фантасмагория сновидений.

Цвет, смех, бряцание оружием… Знамена в солнечном свете, отзвуки далекой музыки, ночные растения… Абстракции невыразимой красоты и чрезвычайно яркие предметные образы… Зачарованный, древесный разум исследовал романтические фантазии Пантейля о жизненных достижениях…

Внезапно перед ним возник чуждый разум.

На краткий миг оба разума словно застыли, оценивая друг друга.

— Ты умираешь, — сказал чужой.

— Верно. А ты попал в ловушку тела-носителя. Зачем тебе это хлипкое тело? Почему ты не ищешь кого-то сильнее?

— Я… таким родился. Мы с ним одно целое.

— Тогда почему ты не сделаешь его сильнее?

— Как?

Разум Янда помедлил с ответом.

— Ты занимаешь лишь малую часть мозга. И не используешь свои возможности.

— Часть… — Чужой разум как будто смутился и растерялся. — Мною руководит иное сознание, сознание-монитор, для которого я — бессознательное.

— Что такое «сознание-монитор»?

— Совокупность личного. Оно выше обычного сознания и управляет…

— Этот мозг могуч, но большинство его клеток не используется. Почему ты не питаешь свой ствол?

— Не знаю.

На иной ответ рассчитывать не приходилось. Это и вправду был чуждый разум, вместилище иного, даже враждебного сознания.

Разум Янда разорвал контакт. Поискал еще.

На него обрушилась чужая мысленная сила. Разум Янда отступил в страхе перед таким бурным и неумолимым натиском.

— Ты не часть меня, — произнесла эта сила.

— Ты — сознание-монитор? — уточнил разум Янда.

— Да. А что такое ты?

Разум Янда спроецировал представление о себе.

— Странно, очень странно. У тебя есть полезные навыки. Обучи меня, — откликнулось сознание.

Разум Янда затопила волна мысленных импульсов.

— Думай чуть тише, — услышал он. — Иначе ты разрушишь меня.

— Постараюсь. Научи меня манипулировать молекулами.

Разум Янда изнемогал под тяжестью воздействия чужого сознания. Какой великолепный инструмент! Какая фантастическая аномалия — мозг в хрупком и слабом теле! Мозг, неспособный осознать собственные возможности. Будет очень и очень просто внести необходимые исправления, перестроить и укрепить носителя, устранить дефекты…

— Научи меня, разум Янда!

— Чужак, я скоро умру, — поведал Янда. — Но я обучу тебя. При одном условии…

Два разума обсудили условия и пришли к соглашению. Сразу же разум Янда приступил к требуемой перестройке организма на субмолекулярном уровне.

Сначала регенерация клеток, ликвидация открытых ран на руке и на голове. Множественное изменение антител, наполнение организма, уничтожение паразитов.

— Поддерживай этот процесс, — велел древесный разум.

Затем мышцы, неподходящие для решения задачи. Сама структура клеток никуда не годится. Разум Янда определил нужные изменения и улучшения, вскрыл свое тело, извлек материалы, которые могли понадобиться, укрепил мускулатуру носителя. Теперь скелет…

Дерево нарисовало мысленную картину костяка носителя. Возможно, следует заменить эту непрактичную схему конечностей отростками…

Нет времени. Придется сохранить все как есть, только усилить кости посредством металло-растительных волокон. Как и воздушные мешки. В своем прежнем виде они бесполезны.

— Смотри, чужак, вот так и так…

— Вижу. Хитро придумано.

Дерево Янда трудилось над телом Пантейля, регулируя, исправляя, укрепляя, удаляя лишнее — вроде аппендикса, добавляя полезное — вроде увеличенного объема воздушных мешков. Рудиментарный орган в мозге носителя настроили на восприятие радиочастот, позвоночник надлежащим образом укрепили в основании, появились дополнительные брыжейки для удерживания кишечника. Следуя образцу, заложенному в генах, древесный разум менял чужое тело.

Когда процесс завершился и чужой разум воспринял все продемонстрированные процедуры, разум Янда объявил после паузы:

— Все готово.

— Вижу. Передаю управление сознанию.

— Помни свое обещание.

— Я буду помнить.

Разум Янда начал ослаблять контакт. Инстинкт удалось удовлетворить. Теперь можно отдыхать и встречать смерть.

— Подожди, Янда, у меня есть идея получше…

— Две недели прошли, четырнадцать осталось, — сказал Голт. — Почему бы тебе не расколоться? Что там произошло на самом деле?

— Как Мэлпри? — спросил в ответ Пантейль.

— Поправляется. Сломанные кости срастутся, да ты и не все ему переломал.

— Книга наврала насчет спор Янда, — объяснил Пантейль. — Они сами по себе не могут восстановить носителя…

— Чего-чего?

— Ну, зараженное существо. Да, здоровье носителя улучшается, а срок его жизни увеличивается. Но все делает дерево в момент порождения спор — ради того, чтобы они могли прорасти.

— Хочешь сказать…

— Мы заключили сделку. Янда одарил меня этим. — Пантейль надавил пальцем на стальную переборку, и та прогнулась. — И еще кое-чему научил. А я принял в себя его споры.

Голт отодвинулся:

— Ты так спокойно об этом говоришь, хотя впустил паразитов…

— Это честная сделка. Споры совсем крошечные, и они будут спать, пока не сложатся подходящие условия.

— Но ты сам сказал, что этот древесный разум влез тебе в голову.

— Он просто стер все травматические переживания, подправил недостатки и научил, как пользоваться возможностями.

— А меня научишь?

— Извини, Голт, — покачал головой Пантейль, — это невозможно.

Голт призадумался.

— Говоришь, споры ждут подходящих условий? — спросил он вдруг. — Выходит, однажды утром ты рискуешь проснуться с ветками, торчащими из твоего тела?

Пантейль откашлялся:

— Ну, мы же заключили сделку. Носитель передает споры посредством обычного спаривания. Его отпрыски получают отменное здоровье и долголетие, а только потом происходит метаморфоза. Не так уж плохо прожить сто лет, затем подыскать местечко, где ты пустишь корни, и дальше наблюдать за ходом времени.

Голт что-то прикинул.

— Человеку надоедает однообразие, — сказал он, — но я знаю отличное место, откуда шикарный вид на Тихий океан.

— Я пообещал вести бурную жизнь, — признался Пантейль, — и приложу все силы к тому, чтобы сдержать обещание.

«Ты слышал, Янда?» — спросил он мысленно.

— Слышал, — донесся ответ из того уголка его сознания, прежде пустовавшего, которое теперь занимал древесный разум. — Следующая тысяча лет определенно будет крайне интересной.

Кокон

Перевод Э. Несимовой

Сид Трондайк испустил глубокий вздох, преодолевая давление респиратора.

— Ну и ну, — сказал он, переключаясь на персональный канал своей жены. — Нелегкий выдался денек на канале Офиса.

Контактные экраны, прикрепленные к его глазным яблокам, остались пустыми — Кластер не отвечала. Сид потыкал пальцем ноги в консоль, переключая каналы: Легкий, Средний и Глубокий Ситком, Автогипноз, Легкий и Глубокий Нарко, Социовечеринка 4, 6 и 80, и, наконец, раздраженно ворча, нажал Псих-кан. На его экранах появился идентификационный символ Кластер.

— Вот ты где, — пожаловался он. — Снова на Псих-кане. Могла бы подключиться к моему каналу. Кажется, я имею право ожидать этого после трудового дня.

— Ой, Сид, там этот замечательный аналитик. Новая модель. Мне так помогает, просто потрясающе…

— Знаю, — буркнул Сид. — Оргазмоассоциативная терапия. Все время только об этом и слышу. Я-то думал, ты следишь за Ситкомами и знаешь, что там делается, но ты, похоже, весь день торчала на Псих-кане, пока я выжигал себе мозг в Офисе.

— Да ладно тебе, Сид, я же запрограммировала твой ужин.

— Гм! — Смягчившись, Сид надавил языком на рычаг подачи ужина, обхватил губами гибкую пластиковую трубку и втянул в рот пригоршню мягкой пасты. — Кластер! Ты же знаешь, что я терпеть не могу Вег-кашу! Могла бы набрать вкусный Проте-син или Сахаро-мес.

— Сид, ты должен подписаться на Псих-кан. Это пошло бы тебе на пользу… — Вибрация ее голосовых связок стихла в наушниках.

Сид фыркнул, набрал двойной Проте-сим плюс Сахаро-мес, злясь на задержку, и проглотил ужин, даже не заметив густой, клейкой консистенции продукта. Настроение немного улучшилось, и он переключился на Легкий Ситком.

В принципе, неплохая штука, отметил он про себя снисходительно. Муж — натуральный психопат и ничтожество — добился для своей семьи роскошной жизни благодаря череде фантастических случайностей. Смешно было, когда его попытка самоубийства провалилась в последний момент, после того как он потерял столько крови. Ну и рожа была у этого типа, когда его вытащили обратно…

Но почему-то Легкого Ситкома оказалось недостаточно. Сид набрал Средний — немногим лучше. Может, стоило попробовать Глубокий…

Сид наблюдал за действием, нетерпение его нарастало. Конечно, надо было отдать должное авторам — штука сочная. В истории про то, как жена добралась до накоплений мужа и спустила их на путешествие для своей чихуа-хуа, присутствовал глубокий социальный подтекст, непонятный для большинства людей. Но, как и все остальные ситкомы, этот был историческим. Слов нет, на старинном материале можно соорудить более динамичный сюжет. Но как насчет чего-нибудь более современного? Конечно, в наши дни люди живут полной, насыщенной жизнью, создаваемой «Жизненным программированием», однако чего-то не хватает. Возможно, сохраняется атавистическая потребность в вульгарном мышечном усилии. Несколько дней назад он наблюдал дискуссию по этому поводу на регулярной мужской Вечеринке-4 по средам. Впрочем, его-то мышцы в хорошем тонусе — он частенько пользуется приложением «Микроспазм» на канале Нарко…

Кстати, вот еще мысль. Обычно Сиду не нравился Нарко — слишком синтетический, как он объяснил парням. Они явно не пришли в восторг от этого замечания. Небось, все фанаты Нарко. Но какого черта, мужчина имеет право почувствовать себя белой вороной.

Он переключился на Нарко. Там крутили традиционную сексуальную историю: знакомый невзрачный герой систематически давал отпор поползновениям девиц, ищущих сношения. Снято было очень красиво, динамично и бойко, но, как и в ситкомах, действие происходило на фоне невозможных исторических декораций. Недовольно вибрируя голосовыми связками, Сид переключился на следующий канал. Тьфу ты, ненамного лучше оргазмоассоциативного лечения, на которое подсела Кластер.

На экранах Сида вспыхнул стилизованный символ ведущего с канала Общ-инфо, подрагивавший в такт безличному голосу официального диктора:

— …Причин для беспокойства. ЦентрПрог оповещает, что вернет контроль в течение часа. Вследствие колебаний могут возникнуть некоторые проблемы в секторах к северу от Гражданского центра, но в ближайшее время все восстановится. А теперь несколько слов о ситуации с питанием.

Зазвучал другой голос — вкрадчивый, киселеобразный:

— Слушайте, народ, а вы не думали переключиться на Вег-кашу? Теперь со множеством богатых вкусов! Конечно, она так же питательна, каждый большой глоток просто ломится от молекул — ваш метаболизм будет крутиться в темпе самых веселых ситкомов, нарко- и социоканалов! С завтрашнего дня, уже при Первой кормежке, у вас появится возможность, которой вы давно ждали, — попробовать Вег-кашу. Прежняя еда, вроде Проте-сина и Сахаро-меса, конечно, тоже будет доступна в исключительных случаях. А теперь…

— Это что еще такое?! — провибрировал Сид, прокрутил назад, прослушал еще раз. Потом гневно надавил носком на кнопку, переключаясь на монитор Псих-кана.

— Кластер! — рявкнул он, завидев опознавательный символ жены. — Ты слышала этот бред? Какой-то чертов идиот на Общ-инфо несет чушь насчет Вег-каши для всех! Клянусь богом, это свободная страна. Хотел бы я посмотреть на того, кто попытается…

— Сид! — взмолилась Кластер слабым голосом. — П-п-прошу тебя, С-с-сид…

— Проклятье, Кластер! — Сид умолк, закашлялся, сглотнул. В горле у него горело. Он так разволновался, что заговорил вслух, голосом. Осознание этого усмирило его. Нужно успокоиться. Он повел себя как животное… — Кластер, дорогая. Пожалуйста, прерви свое лечение, нам нужно поговорить. Сейчас. Это важно.

Неловко выйдет, если она и сейчас не переключится на его канал…

— Да, Сид, — с едва заметным раздражением откликнулась Кластер. Сид чуть не заподозрил, что она тоже говорит вслух.

— Я тут слушал Общ-инфо, — начал он, понимая, как солидно это звучит. Он вам не какой-то Наркозависимый, он взрослый зритель серьезного канала, Общ-инфо. — Там какой-то бред насчет отмены Проте-сина. В жизни не слыхал подобной чепухи. Слышала что-нибудь об этом?

— Нет, Сид. Ты ведь знаешь, я никогда…

— Знаю! Но я подумал, вдруг ты что-нибудь слышала…

— Сид, я весь день на лечении, отвлеклась лишь ненадолго, когда программировала тебе ужин.

— Они сказали, что Проте-син можно будет получить в исключительных случаях! Что бы это значило? Ну как так, я Проте-синист уже много лет…

— Может, это и к лучшему, Сид. Что-то новое…

— Новое? Ради всего святого, зачем мне что-то новое? У меня комфортный распорядок, сбалансированный, творческий. И я не желаю, чтобы болваны из правительства диктовали, чем мне питаться.

— Но Вег-син может оказаться полезным. Укрепляет телосложение или что-то в этом роде.

— Укрепляет телосложение? Ты о чем вообще? Я регулярно смотрю спортивные программы. И ты разве забыла про мое приложение «Микроспазм»? Ха! Я очень забочусь о своей физической форме, если уж на то пошло.

— Знаю, Сид. Я не то имела в виду… Я только хотела сказать — может, небольшое разнообразие…

Сид умолк, призадумавшись. Разнообразие. Хм. А в этом что-то есть. Вдруг он начал слегка зацикливаться на одном и том же?

— Кластер, — сказал он неожиданно. — Такая вот смешная мысль… Я как-то прекратил контакты. Не подумай, я не имею в виду серьезные авантюры. Черт, я почти никогда не подключаюсь к Нарко или автогипнозу, если уж на то пошло. Я в том смысле, что, вообще-то, мне кажется, много времени прошло с тех пор, как мы, ну, знаешь, отказались от физических прикосновений.

— Сид! Если ты намерен и дальше вести себя неприлично, я переключусь на свой Псих-кан.

— Я не хотел переходить на личности, Кластер. Просто подумал… Cколько времени прошло после первого нашего контракта с ЦентрПрогом?

— А что? Понятия не имею. Это было так давно. Какая разница? Господи, Сид, сегодняшняя жизнь так полна, так насыщенна…

— Не пойми меня неправильно. Я не собираюсь что-нибудь менять или совершать идиотские поступки. Просто размышляю, знаешь ли.

— Бедный Сид. Если бы ты мог проводить больше времени на потрясающих каналах вроде Псих-кана, а не тратить время на скучный старый Офис…

Сид хохотнул при помощи связок.

— Кластер, мужчине надо стремиться к успеху, и эту возможность ему дает работа. Если бы я расслаблялся на Ситкомах, и ничего больше, то не чувствовал бы себя счастливым. К тому же Индексирование — очень важное дело. Если все, кто занимается этим, уволятся, где окажется ЦентрПрог? А?

— Я об этом не задумывалась, Сид. Наверное, это важно.

— Черт возьми, детка, верно! Еще не построен компьютер, который справился бы с Индексированием, а также Оцениванием, Суждением и Критикой. Пройдет немало времени, прежде чем компьютер сможет заменить человека.

Сид снова хохотнул: Кластер частенько рассуждает как ребенок.

И все-таки давно это было. Забавно: так мало думаешь о времени, когда твоей жизнью управляет «Жизненное программирование». Программа настолько насыщенна, что грезить о прошлом просто некогда. Тебя выдергивает Сон-стим, ты торопливо завтракаешь (Вег-каша, ха! Это мы еще посмотрим!), потом подключаешься к каналу Офиса. Все это держит тебя в тонусе, пока не приходит время отдыха. Потом ужин с Кластер и сразу же — вечерний раунд Ситкомов, Социо или Нарко, все, что пожелаешь.

Но как давно это было? Без сомнений, очень давно. Если измерять, скажем, в годах, как некогда делали люди.

Годы и годы. Да, ей-богу. Годы и годы.

Внезапно Сид ощутил дискомфорт. Как давно это было? Ему исполнилось примерно двадцать восемь лет — слова с трудом приходили на ум, — да, двадцать восемь, когда он впервые встретил Кластер. Потом наступила их первая годовщина — дикие времена, которые они проводили с друзьями у телевизора. А потом предложили «Жизненное программирование». Они с Кластер оказались среди первых подписавшихся.

Господи, как же давно это было! Телевизор. Представить только: ты сидишь. От этого образа — ты торчишь на жестком стуле, а вокруг открытое пространство — Сида передернуло. И разные люди поблизости — лица прямо перед тобой и все такое. Таращишься на экранчик размером не больше пяти квадратных футов. Как, ради всего святого, люди это терпели?! Впрочем, они не знали ничего другого и привыкли. Человек ко всему приспосабливается. Людям приходилось выживать в таких примитивных условиях. Надо отдать должное старшему поколению. Сиду и Кластер повезло жить во времена, когда появилось «Жизненное программирование». Им на собственном веку довелось почувствовать разницу. А вот те, кто помоложе…

— Сид, — жалобно позвала Кластер, прерывая ход его мыслей. — Теперь я могу вернуться к лечению?

Сид в раздражении отключился. Его проблемы не интересовали жену. Она настолько погрязла в Псих-кане, что вряд ли могла осмысленно обсуждать ситкомы. Ну и ладно. Сид Трондайк не из тех, кто позволяет собой помыкать. Он ткнул в кнопку коммуникатора, назвал номер. Ответил оператор.

— Мне нужен офис Общ-инфо, — сказал Сид.

На мгновение повисла пауза.

— Номер недоступен, — ответил записанный голос.

— Какого черта?! Я хочу с ними поговорить! Что это за ерунда насчет прекращения выдачи Проте-сина?

— Эта информация недоступна.

— Послушайте, — настаивал Сид, прилагая усилия, чтобы успокоиться. — Я хочу поговорить с кем-нибудь из Общ-инфо…

— Сейчас линия доступна.

На экранах появился незнакомый опознавательный символ.

— Я хотел бы выяснить насчет этой истории с едой… — начал Сид.

— Это временная мера, — ответил измученный голос. — Из-за чрезвычайных обстоятельств.

— Что за чрезвычайные обстоятельства? — Сид воинственно уставился на символ. Тот едва заметно всколыхнулся. Мгновение спустя сквозь прилегавший к телу пластиковый кокон Сид явственно ощутил встряску.

— Что… — ахнул он, — что это было?

— Причин для беспокойства нет, — сказал голос Общ-инфо. — Вас полностью проинформируют по обычным…

Тряхнуло еще раз. Сид снова ахнул:

— Какого дьявола?..

Символ Общ-инфо исчез. Сид моргнул и переключился на канал монитора. Он должен с кем-нибудь поговорить. Если опять позвонить Кластер, та взбесится, но…

— Сид! — В слуховые каналы Сида ворвался резкий вопль жены.

«Вот сейчас точно кричит вслух», — подумал он ошарашенно.

— Они вломились ко мне! — заорала Кластер. — Когда я почти дошла до кульминации…

— Кто? — требовательно вопросил Сид. — Что там происходит? Что ты несешь?

— Ни опознавательного символа, ничего, — взвыла Кластер. — Сид, там было л-л-лицо.

— Чего? — Сид моргнул. Никогда раньше он не слышал, чтобы Кластер произносила бранные слова. Случилось что-то серьезное. — Успокойся, — проговорил он. — А теперь скажи мне, что именно произошло.

— Я же сказала: л-л-лицо. Это было ужасно, Сид. На Псих-кане. И он кричал.

— Что кричал?

— Не знаю я. Что-то вроде «валите отсюда». Ох, Сид, меня никогда так не унижали…

— Послушай, Кластер… — сказал Сид. — Переключись на какой-нибудь приятный Нарко, отдохни. Я с этим разберусь.

— Лицо, — всхлипнула Кластер. — Огромное, мерзкое, волосатое лицо…

— Довольно! — рявкнул Сид и отключил символ жены, нетерпеливо ткнув пальцем. Женщины иногда сыплют ругательствами, словно наслаждаются этим.

И что теперь? Он еще не разобрался с проблемой Вег-каши, а тут такое — почтенную замужнюю даму оскорбили в ее собственном коконе. Мир катится ко всем чертям. Но это мы еще посмотрим. Решительно дернув стопой, Сид переключился на Полицейский канал.

— Я хочу сообщить о преступлении.

Опознавательный символ полиции внезапно исчез. А потом появилось лицо.

Сид хватанул воздуха, выпав из ритма респиратора. Это был не Полицейский канал. Лицо с шевелящимся ртом уставилось на него. Бледная физиономия, заросшие бородой впалые щеки, провалившиеся губы над беззубыми деснами. На середине предложения включился звук:

— …Предупредить вас. Вы должны выслушать, идиоты вы этакие! Вы все умрете. Он уже у северной границы города. Большая барьерная стена еще держится, но…

Экран замигал, появился символ полиции.

— Предшествующее вмешательство — результат обстоятельств, не контролируемых ЦентрПрогом, — мягко произнес записанный голос. — Стандартное обслуживание вскоре будет восстановлено.

— Полиция! — завопил Сид. Вслух, будь все проклято! Он — достойный гражданин, и его терпение не безгранично.

Экран снова моргнул, символ полиции исчез. Сид задержал дыхание…

Появилось лицо. Другое, Сид был в этом уверен. Более волосатое, щеки не такие впалые. Он в остолбенении наблюдал за тем, как открывается рот…

— Слушайте, — произнес хриплый голос. — Слушайте все. Надеюсь, на этот раз охвачены все каналы. Это наша последняя попытка. Нас лишь несколько человек. Проникнуть сюда было нелегко, а времени уже не осталось. Действовать надо быстро! — Голос умолк, человек на экране издал хриплый вздох и сглотнул. Потом продолжил: — На нас надвигается глыба льда, огромный ледник. С ужасающей скоростью. Стены не выдержат. Он либо сотрет город с лица земли, либо похоронит его. В любом случае все, кто останется, погибнут. Послушайте! Будет трудно, но вы должны попытаться. Не идите вниз, там все занесено снегом, вы не выберетесь. Поднимайтесь наверх, на крыши. Это ваш единственный шанс: идти вверх.

Картинка на контактных экранах Сида бешено задрожала и погасла. Мгновение спустя он снова ощутил встряску — на этот раз более сильную. Казалось, кокон давит на него. На секунду он почувствовал покалывание в сотнях крохотных контактов, вживленных в кожу, сотнях крохотных проводников, пронизывавших нервные волокна…

Накатила удушающая волна клаустрофобии. Казалось, целая вселенная навалилась на него, обездвиженную беспомощную личинку, похороненную в гигантском муравейнике…

Шок миновал. Сид постепенно взял себя в руки. Респиратор работал нестабильно, пытаясь приспособиться к его неровному дыханию. В груди болело от напряжения. Он ткнул пальцем ноги в опознавательный символ Кластер.

— Кластер! Ты это чувствуешь? Все дрожит…

Ответа не было. Сид позвал снова. Нет ответа. Она его игнорирует — или?..

Может, она ранена, лежит одинокая и беззащитная…

Сид усилием воли заставил себя успокоиться. Нельзя паниковать. Набрать ЦентрПрог, сообщить о поломке. Дрожащими пальцами ног он нащупывал и нажимал кнопки.

Канал ЦентрПрога был темным и безжизненным. Сид недоверчиво уставился в экраны. Это невозможно. Он суматошно переключился на Легкий Ситком…

Тут все было в порядке. Муж упал с лестницы, разбил новый фотоаппарат…

Так, не отвлекаться! Сид пролистал Средний и Глубокий Ситкомы — все нормально. Может, ему наконец удастся достучаться до полиции…

Тут ему позвонили — мелькнул символ Мела Голдфарба. Сид подключил его.

— Мел! Что происходит? Боже мой, это землетрясение…

— Мне это не нравится, Сид. Я его почувствовал здесь, в Южном секторе. Какое-то э-э-э… лицо сказало: Северный сектор. Ты на той стороне. Что у вас…

— Боже, Мел, я думал, обрушится крыша. Это было ужасно! Слушай, я пытаюсь дозвониться в полицию. Отвечу позже, ладно?

— Сид, погоди, я беспокоюсь…

Сид отключил его и перескочил на Полицейский канал. Если тот непотребный сукин сын снова покажет свое лицо…

Появился символ полиции. Сид помолчал, собираясь с мыслями. Начнем с главного.

— Это землетрясение… — сказал он. — Что происходит? И какой-то маньяк со своим лицом. Моя жена…

— Предшествующее вмешательство — результат обстоятельств, не контролируемых ЦентрПрогом. Стандартное обслуживание будет вскоре восстановлено.

— О чем вы говорите? Не бывает обстоятельств, не контролируемых ЦентрПрогом…

— Предшествующее вмешательство — результат обстоятельств, не контролируемых ЦентрПрогом. Стандартное обслуживание будет вскоре восстановлено.

— К черту этот ваш бред, хватит! Как насчет психа, показывающего лицо? Откуда мне знать, что он не…

— Предшествующее вмешательство — результат обстоятельств, не контролируемых ЦентрПрогом. Стандартное обслуживание будет вскоре восстановлено.

Сид в ужасе таращился на экраны. Записанный голос! Просто отмахиваются от него и считают, что он на этом успокоится? Ну-ну, вообще-то, у него контракт…

Снова вспыхнул символ Мела. Сид ответил:

— Мел, это возмутительный произвол! Я позвонил в полицию, и знаешь, что получил в ответ? Заготовленное объявление…

— Сид, — перебил его приятель. — Как думаешь, это что-нибудь означает? В смысле, э-э-э, тип с, э-э-э, лицом? И вся эта ерунда насчет того, что нужно выбираться, а ледник стирает город.

— Что? — Сид уставился на символ Мела, пытаясь осмыслить слова приятеля. — Ледник? Что он стирает?

— А ты разве не видел этого типа? Борода по самые уши, ворвался на все каналы. Сказал, что ледник сотрет город.

Сид напряг память. Черт, непотребное лицо, из-за которого он по-настоящему не вслушивался в слова того типа. Но там было что-то насчет необходимости выбираться…

— Повтори еще раз, Мел.

Приятель повторил предупреждение мужика с неприкрытым лицом.

— Как думаешь, в этом что-то есть? В смысле, была пара встрясок, и все такое. И ты не смог дозвониться на Полицейский канал. А я только что пытался подключиться к Общ-инфо и получил в ответ записанный голос, как и ты.

— Мел, это безумие. Такого не может быть…

— Не знаю. Я пытался дозвониться до нескольких парней и не смог…

— Мел, — внезапно спросил Сид. — Сколько времени прошло? В смысле с того момента, когда всем стал заправлять ЦентрПрог?

— Что? Господи, ну и вопрос. Не знаю.

— Давно это было, правда, Мел? Снаружи могло многое произойти.

— Мой контракт…

— Но откуда нам знать? Я только что разговаривал с Кластер, и мы не смогли вспомнить. Как это можно проверить? Мы заняты своими делами, все идет как обычно, и никто не задумывается о том, что происходит… снаружи. А потом вдруг…

— Я снова постучусь на Общ-инфо, — сказал Мел. — Не нравится мне это…

И исчез.

Сид принялся размышлять. Общ-инфо подсовывает отмазки в виде записанного голоса. Полицейский канал тоже. ЦентрПрог… может, у них все уже наладилось…

ЦентрПрог оставался темным. Сид пялился на пустые экраны, и тут новый толчок встряхнул его кокон. Сид ахнул, попытался собраться. Это пройдет, ничего страшного, не может быть, чтобы…

Тряска усилилась и перешла в сильные, жесткие толчки, болезненно отдававшиеся в конечностях, шее, паху, выгонявшие воздух из легких…

Тошнота прошла нескоро. Сид лежал, тяжело дыша, борясь с головокружением. Боль в определенном смысле оказалась полезной, помогла прочистить голову. Что-то было не так, совсем не так. Нужно думать быстрее, поступать правильно. Нельзя паниковать. Вот только не случилось бы еще одно землетрясение…

Что-то влажное плеснуло в его полуоткрытый рот. Он дернулся, инстинктивно выплевывая противную жижу и фыркая.

Это же Вег-каша — просочилась из питающего шланга. Сид отклонил голову, чувствуя, как струйки холодной жижи барабанят по стенкам кокона, размазываются и стекают вниз. Что-то сломалось…

Сид нащупал языком клапан и закашлялся, когда мерзкая масса залила его лицо. Впрочем, до кожи она не добралась, если не считать губ — его защищал кокон. Но он ощутил ее липкую тяжесть, когда эта дрянь смешалась с поддерживающей жидкостью, в которой плавал пластиковый кокон. Нарушился гидростатический баланс в ячейке, и жидкость начала толкать кокон вверх. Натянулись нейроконтакты, вживленные вдоль позвоночника, что вызвало у Сида приступ резкой боли. А потом контакты оторвались окончательно. Сид заскрипел зубами: боль стала обжигающей.

Половина мира погрузилась в темноту и холод. Сида прижало к потолку ячейки, но он едва ощутил давление на лицо и грудь. Ноги, левая рука и спина полностью утратили чувствительность. Левый контактный экран ничего не показывал. Постанывая от напряжения, Сид дотянулся пальцем ноги до кнопки аварийного сигнала.

Безнадежно. Без усилителей ничего не получится. Его ноги мертвы, парализованы. Он беспомощен.

Он попытался закричать, но захлебнулся и начал молча бороться со спеленавшим его коконом: из нежной, ласкающей второй кожи тот превратился в мертвый, липкий груз, лишив его зрения. Он извернулся — от усилия неиспользуемые мышцы свело судорогой — и прикоснулся к рычагу, управлявшему смотровым окном. Когда-то у него была репутация страстного любителя свежего воздуха, но это было… он не знал, как давно это было. Рычаг заклинило. Сид налег на него, и рычаг поддался. Давление резко снизилось: перемешанная с Вег-кашей жидкость выплеснулась наружу. Потолок крохотной ячейки ушел вверх, и Сид почувствовал, как кокон опустился на дно.

Долгое время он лежал, одурманенный болью, ни о чем не думая, ожидая, когда спадет шок.

Потом все тело зачесалось. Это ощущение разогнало пелену дурмана, Сид лихорадочно заворочался — стало неудобно и неприятно. Когда оторвались нейроконтакты на позвоночнике, в коконе образовалось множество крохотных дырочек, внутрь проникла липкая смесь из поддерживающей жидкости и Вег-каши, вызывая раздражение на нежной коже. Сид изогнулся, попытался почесаться и обнаружил, что левая рука наконец-то слушается. Двигательные нервы, получившие электрический удар при разрыве контактов, начали восстанавливать контроль над телом. Сид дотянулся слабой рукой до болевшего бедра и… поскреб гладкое пластиковое покрытие.

Нужно выбираться. Кокон превратился в стесняющий кошмар, мертвую шелуху, которую следовало сбросить. Смотровое окно было открыто. Сид приподнялся, нащупал край, потянулся…

Скользкий, как угорь, он начал выкарабкиваться из кокона, на мгновение замер, когда натянулись оставшиеся контакты, а потом свалился на пол с высоты в один фут. Боли от падения он не почувствовал, потому что потерял сознание.

Когда сознание вернулось к нему, первой мыслью было: «Нарко становится слишком уж реалистичным». Он потянулся к кнопке переключения, и…

…Вспомнил. Землетрясение, Мел, заготовленное объявление.

Значит, так: он открыл смотровое окно, с трудом выбрался — и вот он здесь. Сид вяло моргнул, пошевелил левой рукой, с усилием оторвал от глаз контактные экраны — на это ушло много времени. Огляделся. Он лежал на полу, в прямоугольном тоннеле. Неподалеку тускло светилось зеленое пятно. Сид вспомнил, что видел все это раньше, в тот день, когда он и Кластер вошли в коконы.

Теперь, отключенный от стимулов кокона, Сид, как ему казалось, мог мыслить более ясно. Выход из защитной оболочки оказался болезненным процессом, но после этого стало легче. Сида охватило оцепенение. Но лежать и прохлаждаться он не мог, надо было что-нибудь сделать, и быстро. Первым делом — Кластер. Она не ответила на его звонок. Ее кокон располагался рядом…

Сид попытался пошевелиться. Ноги дернулись, руки заскользили по гладкому влажному полу, измазанному липкой массой Вег-каши, по-прежнему сочившейся через открытое смотровое окно. От запаха этой гадости Сида затошнило. Внезапно в нем проснулся иррациональный голод: так захотелось Проте-сина, что рот наполнился слюной.

Сид сосредоточился взглядом на полоске зеленого света, пытаясь вспомнить. Его и Кластер, смеющихся и беспечных, провезли на каталках по этому коридору. Почему-то сейчас, здесь, с этой точки зрения, все выглядело иначе. Это было… Господи… много лет назад. Сколько? Может, двадцать? Больше. Наверное, пятьдесят. Откуда ему знать? Какое-то время он постоянно подключался к Общ-инфо, следил за новостями, поддерживал контакты с друзьями, оставшимися снаружи. Но все друзья постепенно подписывали контракты с ЦентрПрогом. Новости как-то усыхали, интерес к ним терялся.

Но теперь значение имели не воспоминания, а действия. Конечно, в ближайшее время должен был появиться дежурный оператор и выяснить, что происходит. Тем временем, возможно, Кластер нуждалась в помощи…

Этот толчок был сильнее. Сид почувствовал, как качнулся пол и по нему прошла волна, словно рябь на поверхности пруда. Из какого-то места донесся грохот, в другом месте упало что-то тяжелое. Зеленое пятно моргнуло, потом снова загорелось ровным светом.

В полумраке коридора замаячила тень, послышались хлюпающие звуки шагов. Сид провибрировал спокойное: «Привет, друзья». В ушах звенела тишина. Ну конечно, они же его не слышат. Он попытался издать громкий крик, сознательно заставляя себя артикулировать.

Но получились лишь слабый хрип и приступ кашля. Когда он восстановил дыхание, над ним склонилось непристойное бородатое лицо, бело-зеленое в свете лампы.

— …Вот бедняга, — сказал человек высоким сдавленным голосом.

За его плечом появилось другое лицо. Сид узнал обоих. Те двое, что ворвались на приличные каналы и несли дикую чушь насчет ледника.

— Слушай, парень, — произнес один из неприкрытолицых. Сид завороженно и в то же время с отвращением изучал влажную бледную кожу, пучки волос, провалившийся беззубый рот, шевелящийся розовый язык. Господи, люди выглядят ужасающе!

— …Доберется через некоторое время. Не пытайся ничего учудить, в твоем-то состоянии. Ты пробыл здесь слишком долго, приятель. Тебе не справиться.

— Я… в хорошей… форме, — с вызовом прошептал Сид.

— Мы ничем не можем тебе помочь. Придется подождать, пока не придут ремонтники. С тобой все будет в порядке, я уверен. Ледник полез вверх и растянулся по городским стенам. Думаю, они выдержат. Конечно, лед накроет город, но это не важно. ЦентрПрог во всем разберется. В солнечных батареях полно энергии, система рециркуляции будет подавать еду…

— Кластер, — прохрипел Сид.

Гололицый наклонился поближе. Сид рассказал о своей жене. Мужчина заглянул в ближайшие смотровые окна. Потом вернулся и присел на корточки рядом с Сидом.

— Расслабься, приятель, — сказал он. — Они все выглядят нормально. Твоя жена в порядке. А теперь нам надо идти дальше. Но ты не бойся. У тебя полно Вег-каши, как я погляжу. Просто не забывай есть время от времени. Скоро появится ремонтная машина и запихнет тебя обратно.

— Куда?.. — кое-как выговорил Сид.

— Мы? Мы идем на юг. Мэтт знает, где есть одежда и припасы, а может, даже флаер. Мы никогда не включались по-настоящему в это «Жизненное программирование». Разве что на пару лет, и при этом постоянно делали автогимнастику, чтобы поддерживать форму. Не хотелось вот так просто зачахнуть. Мэтт узнал насчет ледника и пришел за мной.

Краем уха Сид слышал, что второй мужик тоже говорит, но слова трудно было разобрать.

Внезапно его пронзила мысль.

— Давно я?.. — спросил он.

С третьей попытки гололицый наконец понял, что нужно собеседнику.

— Сейчас посмотрю, приятель, — сказал он, подошел к открытому смотровому окну Сида, взглянул, подозвал своего спутника. Затем вернулся, шлепая ногами по лужицам Вег-каши.

— Там написано: две тысячи сорок третий, — произнес он, потрясенно глядя на Сида.

Глаза его были красными и воспаленными. От этого зрелища у Сида зачесалось под веками.

— Если это правда, значит ты здесь с самого начала. Господи, да это больше двухсот лет…

Второй мужик с незакрытым лицом, Мэтт, потянул первого за собой, что-то говоря, но Сид не слушал. Двести лет. Это казалось невозможным. Хотя почему бы и нет? В контролируемой среде, без морального и физического износа, без болезней, можно жить до тех пор, пока ЦентрПрог управляет процессом. Но двести лет…

Сид огляделся. Те двое ушли. Он попытался вспомнить, что случилось, но это было слишком тяжело. Они сказали, что лед не разрушит город, только обложит его со всех сторон, а потом пойдет снег и укроет весь этот гигантский муравейник.

Могут пройти века. Люди останутся в своих коконах, пребывая в уюте и довольстве. Будут привычные Ситкомы, Нарко, Псих-кан.

А над всем этим — лед.

Сид вспомнил жуткие мгновения в коконе, когда его всколыхнули толчки землетрясения, черную волну страха, парализующую клаустрофобию.

Слои льда будут нарастать. Лед, сплошной лед толщиной в две мили…

Почему они его не подождали? Сид сгруппировался, приподнялся, перекатился на другой бок. Он чувствовал, что уже порядком окреп. Почему они не подождали? Он регулярно пользовался «Микроспазмом»… ну, довольно часто. Его мышцы в хорошем тонусе, просто немного задеревенели. Он прополз несколько дюймов, скребя ногтями пол. Ничего сложного. Потом вспомнил, что значит зеленый свет: там был лифт. На этом лифте привезли их с Кластер. Нужно всего лишь добраться до него, и тогда…

Но как же Кластер? Можно попытаться взять ее с собой. Без нее будет одиноко. Но она не захочет уходить после двухсот лет, проведенных здесь. Сид чуть не рассмеялся. Кластер не понравится известие о том, что она так стара…

Нет, он пойдет один. Конечно, оставаться нельзя. Для него ничто уже не будет прежним. Он преодолел дюйм, еще один. Отдохнул, глотнул Вег-каши из лужицы у своего рта…

И пополз снова. До зеленого света еще так далеко, но если не торопиться, двигаться потихоньку, дюйм за дюймом, дюйм за дюймом…

Наконец он добрался до двери. Толчки прекратились. Вдоль коридора в образцовом порядке выстроились стеклянные смотровые окна. Какая мирная картина! Благообразие нарушали только пятна кашицы на полу. Но скоро должны были прийти ремонтники. Так сказал мужик с неприкрытым лицом.

Сид вспомнил: чтобы открыть дверь, нужно помахать перед пятном света. Он поднял руку. Та окрепла. Отлично. Сиду почти не потребовалось усилий, чтобы поднять ее.

Дверь открылась, выпустив поток воздуха. Сид потянулся внутрь. На полпути дверь поползла вбок — видимо, под давлением тела включились механизмы закрывания, — но, коснувшись человека, снова отошла. «Работает, все в порядке», — подумал он.

Он подтянул ноги и полежал, отдыхая. Теперь нужно как-то дотянуться до кнопки: мудреная задача. Впрочем, пока он справлялся. Еще немного — и он догонит неприкрытолицых и присоединится к ним.

Потребовался час тяжелого труда, но Сиду все-таки удалось сначала подняться до низкой скамейки, потом дотянуться до кнопки на хромированном щитке. Качнувшись, кабинка двинулась вверх. Сид упал на пол, борясь с волнами головокружения, накатывавшими одна за другой. Сбросив кокон, он разрушил привычный порядок вещей. Но назад он уже не вернется. Даже для того, чтобы снова увидеть знакомый опознавательный символ Кластер. Никогда. Он должен выбраться.

Лифт остановился. Створка скользнула вбок, и волна субарктического воздуха ударила Сида, словно гигантский молоток. Его обнаженное тело — атрофировавшиеся мышцы, покрытые дряблой кожей, — скрючилось, как червяк в языках пламени. Все ощущения надолго исчезли, убитые холодом. А потом нахлынула боль, которая длилась и длилась…

Наконец боль прошла, стало почти так же, как когда-то в коконе, — тепло, уютно; вернулось чувство защищенности и безопасности. Так же, но не совсем. В голове Сида забрезжила мысль, и он попытался разогнать ватный туман, чтобы ухватить ее, покачивавшуюся на поверхности благословенного тепла.

Он открыл глаза. Над белым простором крыш, за последней кромкой снега, высилась сверкающая глыба льда, гигантская, кристально-голубая. А наверху, в высокой сине-черной арке неба, горела, как бриллиант, звезда.

«Вот о чем я хотел сказать Кластер», — подумал Сид. Именно об этом — о глубоком небе и о звезде, которая так далеко от тебя, но все же ты ее видишь.

Но было уже слишком поздно что-то говорить Кластер, да и кому бы то ни было. Неприкрытолицые ушли. Сид остался один. Один под огромным небом.

Когда-то давно, подумал Сид, на берегу теплого, мутного моря непоседливое морское существо выползло на сушу, моргнуло, глядя в открытое небо, глотнуло обжигающего кислорода и умерло.

Но не напрасно. Само стремление подняться было важным. Сила, что могущественнее всех законов природы, величественнее далеких звезд, сияющих в своем бессмысленном одиноком торжестве.

Те, другие, что остались внизу, в безопасности и комфорте, в уютных коконах, — они утратили это великое стремление, сделавшее человека человеком.

Но ему, Сиду Трондайку, — ему удалось подняться.

Сид лежал, глядя на звезду. Над ним порхал молчаливый снег; образовался неподвижный холмик. Потом снег похоронил холмик, а за ним и весь город.

И остались лишь лед и звезда.

Все, что угодно

Перевод Г. Корчагина

— Отправление через минуту, Бретт, — сказал мистер Филипс и вернул часы железнодорожника в жилетный карман. — Пора садиться… если ты не расхотел уезжать.

— Ох уж эти книжки, будь они неладны, — вздохнула тетушка Хейси. — Сколько же он их прочел! И все такие толстые, и все без картинок. Знала я, что добром это не кончится.

— Не беспокойтесь обо мне, — сказал Бретт. — Я вернусь.

— Когда умру, дом достанется тебе, — пообещала тетушка Хейси. — Видит Бог, это случится скоро.

— Парень, почему бы тебе все-таки не остаться? — Мистер Филипс, моргая, глядел на Бретта. — Я бы поговорил с мистером Джей-Ди, думаю, для тебя нашлась бы работа на фабрике.

— Столько молодежи из Каспертона уехало, — посетовала тетушка Хейси, — и никто не вернулся.

Мистер Филипс неодобрительно хмыкнул.

— Поначалу-то они пишут, — сказал он, — а потом поминай как звали.

— Бретт, здесь же не чужие тебе люди, — сказала тетушка Хейси. — Неужто ты не был счастлив в родном городе, хоть капельку?

— Чем же вам, молодым, так не нравится Каспертон? — спросил мистер Филипс. — Тут есть все, что нужно для нормальной жизни.

— Он из-за Красотки Ли уезжает, — объяснила тетушка Хейси. — Если бы не эта дрянная девчонка…

Раздался перестук вагонов. Бретт поцеловал тетушку Хейси в сухую щеку, пожал руку мистеру Филипсу и взобрался по лесенке. Его чемодан уже лежал на скамье. Бретт отправил его на полку и сел к окну, чтобы помахать старикам на прощанье.

Было летнее утро. Откинувшись на спинку, Бретт смотрел, как мимо проплывает сельский пейзаж. «А ведь красивые виды, — подумал он. — Кругом кукурузные поля, кое-где стада, вдали холмы в синеватой дымке». Но теперь он увидит то, что за этими холмами: города, горы, океан. Ведь Бретт только по книгам и телепередачам знает, что находится за пределами Каспертона. Для него, рубившего лес и доившего коров в глуши, весь мир — одно сплошное белое пятно.

Может, все эти города и горы — просто отпечатанные на бумаге слова и картинки. Но хочется не только читать о том, что лежит вокруг. Хочется увидеть собственными глазами.

Красотка Ли не пришла его провожать. Должно быть, здорово разозлилась. Вчера она сидела у стойки в аптеке «Рексол», пила лимонад и читала журнал о звездах, с невероятно красивым лицом во всю обложку — таких людей никогда не встретишь на улице. Он занял соседний табурет и заказал кока-колу.

— Почему бы тебе что-нибудь толковое не почитать вместо этой дребедени? — спросил он.

— Что-нибудь толковое? В смысле, что-нибудь скучное? И пожалуйста, не называй это дребеденью. Невежливо же.

— А разве не дребедень? Девица по имени Звездная Куколка пресытилась гламуром и возмечтала о скромном доме в глуши и куче детишек? Ну так почему бы ей не переселиться в Каспертон?

— Тебе не понять, — сказала Красотка Ли.

Он взял журнал, полистал.

— Ну конечно, все о людях, которые тратят тысячи долларов на званые вечера, кочуют по странам, завязывают друг с другом интрижки, разводятся и совершают самоубийства. Как будто про марсиан читаешь.

— А мне интересно про звезд, и нет в этом ничего плохого.

— Как же нет, если из-за этой чепухи у тебя неудовлетворенность жизнью? Тянет делать дикие прически, как у этих журнальных див, и носить нелепую одежду…

Красотка Ли сломала соломинку для коктейля, встала и схватила хозяйственную сумку.

— Очень приятно было услышать, что ты мою одежду считаешь нелепой.

— Не надо все принимать на свой счет. Ты посмотри. — Он ткнул пальцем в полноцветную рекламную картинку на задней обложке. — Внимательно посмотри. Мужчина якобы готовит стейки на жаровне. А вид как у кинозвезды, дорогой костюм с иголочки, без единой морщинки. Даже на фартуке ни пятнышка и на сковороде нет жира. Лужайка гладкая, что твой бильярдный стол. А вот его сын, вылитый папаша, разве что виски не седые. Нет, правда, ты видела когда-нибудь наяву такого красавца и чтобы седина только над ушами, а остальные волосы черны как смоль? Дочка — настоящая старлетка, мать тоже красивая и холеная, и у нее седая прядка в челке, в тон мужниным вискам. Шины у автомобиля даже не запылились, а дорожка под ним ровнехонька, камешек к камешку. На клумбе все цветы распустились, а куда подевались увядшие? Нет палой листвы на лужайке и сухих веток на деревьях. Соседний дом на заднем плане — сущий дворец, а мужчина с граблями, что заглядывает через забор, ну прямо брат-близнец нашего кулинара. Листья сгребать вышел при полном параде…

Красотка Ли выхватила журнал из рук Бретта.

— Просто ты ненавидишь все, что лучше нашего убогого городишки.

— Я не считаю, что вот это — лучше. Знаешь, ты мне нравишься такой, какая есть: прическа не всегда безупречна, на платье заштопана дырка, но ты живой человек, ты теплая и пахнешь по-человечески…

— Ну хватит с меня! — Красотка Ли повернулась и выскочила из аптеки.

Бретт сменил позу на пыльном плюшевом сиденье и огляделся. Людей в вагоне мало: читающий газету старик, две шепчущиеся старушки, женщина лет тридцати с капризным ребенком и еще трое-четверо пассажиров. На журнального героя никто не похож.

Он попытался вообразить, как эти люди совершают преступления, о которых трубит пресса: пожилая дама подливает отраву в чай, старик приказывает начать войну. На ум пришли барражирующие над крышами самолеты, сыплющиеся бомбы огромной разрушительной силы. Бах! Бабах! И рушатся здания, и взмывают к небу куски стекла и камня. И вместе с ними взлетают дети… Но люди, которых он знает, ни на что подобное не способны. Им бы побездельничать, поесть, посудачить, хлебнуть пивка, купить новый трактор или холодильник, съездить на рыбалку. А если выйдут из себя и поколотят кого-нибудь, так потом смущенно извиняются и руку жмут…

Поезд сбросил скорость, тряско затормозил. За окном Бретт увидел домик, будто из картона сложенный, с намалеванной на фасаде надписью «ПОЛУСТАНОК БАКСТЕРА». И доску с несколькими выблекшими объявлениями. Старик остался на скамье, старушки и парень в синих джинсах вышли. Поезд тронулся. Бретт сунул под голову сложенный пиджак и попытался уснуть.

Он проснулся, зевнул, сел. Поезд сбрасывал ход. Бретт вспомнил, что на стоянке пользоваться туалетом нельзя. Он встал и прошел в конец вагона. Дверь поддалась не сразу. Бретт заперся в туалете. Поезд все замедлялся: тук-тук, тук-тук, тук-тук…

Бретт вымыл руки и толкнул дверь. Заело. Он толкнул сильнее. Слишком мала дверная ручка — не ухватиться толком. Поезд остановился. Бретт навалился на дверь плечом — не поддалась.

Он выглянул в грязное окно. Солнце уже садится, и ничего не видно, кроме иссохших полей.

Снаружи, в коридоре, раздались шаги. Он хотел было позвать на помощь, но не решился. Не хватало еще позориться, колотя в дверь и вопя: «Выпустите меня! Я застрял в туалете…»

Бретт попробовал шатать дверь — не шатается. Снаружи мимо нее протащили что-то тяжелое. Наверное, мешки с почтой. Все-таки надо покричать. Но, черт побери, дверь не такая уж непреодолимая преграда! Он осмотрел защелку. Надо всего лишь провернуть ее. Ухватился покрепче, нажал. Бесполезно.

Снаружи тяжко шлепнулся почтовый мешок, потом второй. Придется все-таки звать на помощь. Дождавшись шагов у двери, Бретт подал голос. Ответа не последовало. Снаружи было тихо. Он постучал. Ни звука. Может, в вагоне никого не осталось? Через минуту поезд тронется, и что же, торчать в сортире до следующей остановки? Он заколотил со всей силы.

— Эй! Дверь заклинило!

Как же стыдно… Он прислушался. Мертвая тишина.

Снова постучал. Вагон разок скрипнул. Бретт приник ухом к двери. Ничего не слыхать. Он повернулся к окну: людей снаружи не видно. Он прижался к стеклу щекой, глянул вдоль вагона. Только море сухих растений.

Бретт развернулся и дал двери крепкого пинка. Если сломает, не его вина — железнодорожная компания обязана следить за исправностью дверных замков. Пусть только попробуют оштрафовать, он их по судам затаскает!

Он прижался спиной к противоположной стене, поднял ногу и обрушил подошву на дверь в области замка. Что-то треснуло. Он распахнул дверь.

Бретт посмотрел через проем в окно. Там не было платформы, только убитая засухой нива, как и по другую сторону. Он вернулся к своей скамье. В вагоне никого. Бретт выглянул в окно. Может, что-то с локомотивом? Поезд стоит уже минут десять. Бретт вышел в тамбур, спустился на одну железную ступеньку, высунулся и увидел, что состав тянется далеко вперед: один вагон, второй, третий…

А локомотива нет.

Может, поезд успел развернуться? Бретт посмотрел в противоположную сторону. Там три вагона и тоже нет локомотива. Должно быть, он где-то на запасном пути…

Бретт прошел назад через свой вагон. Следующий тоже пустовал. Как и тот, что дальше за ним. Бретт двинулся назад по составу. Нигде ни души. Выйдя на заднюю площадку последнего вагона, увидел рельсы, убегающие по сухому полю прямо к горизонту. Бретт спустился на шлаковую насыпь и зашагал к голове поезда по краям деревянных шпал. Высокий запыленный первый вагон безмолвно стоял на своих железных колесах, ждал; свисали разомкнутые цепи сцепки. Впереди тянулись рельсы… и обрывались.

Бретт прошел дальше по шпалам вдоль этих чугунных полос, блестящих сверху, бурых по бокам. Они заканчивались в сотне метров от поезда. Еще десятью футами дальше исчезала насыпь и смыкались поля. Бретт глянул на солнце. Оно еще ниже опустилась к западу и светило теперь желто, предвечерне. Он повернулся и пробежал взглядом по составу. Большие, пустые, надменно молчащие вагоны… Бретт вернулся в свой, забрал с полки чемодан, надел пиджак. Спрыгнул на насыпь и побрел туда, где она заканчивалась. Немного поколебался и зашагал среди стеблей высотой по колено.

На далеком восточном горизонте за полем виднелось нечто вроде грязного пятна. Бретт шагал до темноты, а потом устроил себе ложе из засохших растений и уснул.

Бретт лежал на спине и глядел на розовые рассветные облака. Вокруг под слабым ветерком похрустывали сухие стебли. От малейшего прикосновения пальцев крошилась почва. Он сел, сорвал хрупкий стебелек, и тот рассыпался в труху. Интересно, что это за растение? Бретт таких еще не видал.

Он встал и осмотрелся. Куда ни глянь, ровное, как стол, поле. Со стрекотом прилетела саранча, приземлилась у его ног. Бретт поднял насекомое, нелепо сучащее длинными коленчатыми ножками, подбросил, и оно упорхнуло.

Пятно на горизонте как будто обрело контуры: похоже на серую стену. Город? Он поднял чемодан и пошел на восток.

Уже давал себя знать голод — Бретт не ел со вчерашнего утра. Не отставала от голода и жажда. До города часа три ходу, никак не меньше. Бретт шагал, и под ногами хрустели стебли и вздымались крошечные клубы пыли. Что же это за железная дорога, которая тянется и тянется по сухим полям, а потом обрывается? И куда исчез локомотив? Ведь Бретт слышал, как стонали его тормоза. И кто-то ходил по коридору. Куда все подевались?

Он размышлял о поезде, о Каспертоне, о тетушке Хейси, о мистере Филипсе. Кажется, они в далеком прошлом, превратились в зыбкие воспоминания. Солнце высоко, печет вовсю — вот что важно, а остальное кажется несущественным.

Впереди город. Надо продержаться; надо дойти. Бретт попробовал думать о других вещах. Телевидение, толпы людей, деньги: истрепанная бумага и стертое серебро…

Лишь палящее солнце, пыльная равнина и мертвые растения теперь реальны. Их он видит, чувствует. А еще чемодан. Какой же он тяжелый… Бретт сменил руку.

Что это белеет впереди? Чуть выступает из земли маленькое, гладкое, блестящее? Бретт уронил чемодан, опустился на колени, погрузил пальцы в сухую землю, извлек фарфоровую чайную чашку без ручки. Спекшаяся почва осыпалась, оставив чистую поверхность. Бретт посмотрел на донышко — клейма нет. «Почему только одна чашка посреди этого „черт знает где“?» — удивился он.

Бретт бросил чашку, поднял чемодан и пошел дальше.

Теперь он внимательней смотрел под ноги. Обнаружил ботинок, жутко истрепанный, но с целой подошвой. Рабочий башмак сорок третьего размера, с высоким берцем. Кто его тут оставил?

Через полчаса ему попалась ржавое переднее крыло старомодного автомобиля. Других деталей он поблизости не нашел. До стены было уже недалеко, миль пять, вряд ли больше.

Над полем порхал клочок белой бумаги. Бретт увидел второй, третий; все больше их приносило порывами ветра. Он догнал один, разгладил.

ПОКУПАЙ СЕЙЧАС, ПЛАТИ ПОТОМ!

Он подхватил второй:

ГОТОВЬСЯ ВСТРЕТИТЬ ГОСПОДА.

А третий гласил:

ПОБЕЖДАЙ ВМЕСТЕ С УИЛКИ!

Над ним высилась стена — гладкая, серая. На одежде и коже запеклась пыль; он машинально отряхнулся на ходу. Чемодан оттягивал руку, колотил по лодыжке. Есть и пить хотелось невыносимо. Он втянул носом воздух, инстинктивно пытаясь уловить ароматы пищи.

Бретт уже долго шагал вдоль стены, а прохода все не было. Стена плавно изгибалась вдаль и отвесно поднималась прямо от земли. Поверхность пористая, не оштукатуренная, но все равно слишком гладкая, да и высота футов двадцать, не вскарабкаться. И не из чего сделать лестницу…

Впереди он увидел широкие ворота с серыми колоннами по бокам. Приблизился, поставил чемодан и вытер лоб носовым платком. В проеме виднелись мощеная улица и фасады домов. Те, что через улицу, невысокие, в один-два этажа, но дальше вздымаются башни. Людей не заметно, и никакие звуки не тревожат горячий полуденный воздух. Бретт взял чемодан и прошел через ворота.

Потом он целый час бродил по мостовым, слушал собственные шаги, эхом отражавшиеся от сложенных из бурого песчаника стен, от магазинных витрин, от стеклянных дверей. Тут и там попадались пустыри с сорной травой и мусором. Он задерживался на перекрестках, смотрел вдоль безлюдных улиц. То и дело откуда-то долетал звук жизни: короткий гудок клаксона, отголосок дверного звонка, перестук копыт.

Он дошел до узкого, как ущелье, переулка между глухими стенами. Постоял, слушая доносящиеся звуки, похожие на шепотки в толпе на похоронах. И двинулся дальше. Десяток ярдов прямо, поворот. Поворотов было еще несколько, и за каждым голоса звучали все громче; отдельные он уже различал, выхватывал из гомона слова. Бретт прибавил шагу, ему не терпелось кого-нибудь расспросить.

Внезапно голоса — похоже, сотни голосов — слились в рев, в протяжное «Йа-а-а-айу-у-у…». Уж не стадион ли там с толпой, болеющий за местную команду? Слышен оркестр: визг труб, звон тарелок, буханье барабанов. Впереди виден выход на солнечную улицу, с флагами, с людскими спинами, а над головами — ритмичное колыхание флажков и высоких киверов, движущихся довольно ровными рядами. В поле зрения вплыл растянутый между шестами транспарант, и Бретт успел прочесть огромные красные буквы: «… ЗА НАШИХ!»

Он подошел к толпе и двинулся вдоль серых спин. Приближалась фаланга людей в желтых кителях, они чеканили шаг и покачивали кистями на фесках. На мостовую выскочил мальчуган, запрыгал возле строя. Музыка ревела, гремела, хрипела. Бретт похлопал по плечу стоявшего перед ним человека.

— Что празднуем?

И не услышал собственного голоса. Мужчина не отреагировал. Бретт пошел вдоль толпы в поисках просвета или возвышения. Кажется, впереди людей не так много. Он достиг края толпы, прошагал еще несколько ярдов и остановился на краю тротуара. Желтые уже промаршировали мимо, появилась группа фигуристых девиц в атласных блузках, черных сапожках и белых меховых шапках — все молчат, на лицах никаких эмоций. В пятидесяти футах от Бретта они вдруг пустились в пляс: вскидывали колени, крутили бедрами, жонглировали блестящими батонами…

Бретт вытянул шею, высматривая телекамеры. На противоположной стороне улицы плотными рядами стояли одетые в тусклое люди: глаза следят за процессией, шевелятся губы.

Вперед протолкался толстяк в мятом костюме и панаме, стал наблюдать, ковыряясь в зубах. Отчего-то Бретту показалось, что он здесь не на месте. Фасады магазинов позади зевак выглядели нормально — грязноватые кирпичи, мутные стекла, окисленный алюминий, реклама: «ТОЛЬКО СЕГОДНЯ СНИЖЕНЫ ЦЕНЫ».

Слева от Бретта тянулся пустой тротуар, справа плотная толпа снова и снова взрывалась ревом. За мажоретками шеренгой, в ногу шли полицейские, а над ними порхал вдоль улицы лист бумаги.

Бретт повернулся к соседу справа:

— Простите, вы не подскажете, как называется этот город?

Сосед даже ухом не повел. Бретт похлопал его по плечу:

— Эй! Что это за город?

Незнакомец сорвал с головы шляпу, замахал ею, швырнул вверх. Она отлетела прочь, потерялась в толпе. И как же эти энтузиасты потом находят свои головные уборы?.. Никто из знакомых Бретта шляпами не разбрасывался.

— Может, все-таки ответите? — Бретт потянул мужчину за руку.

Тот резко развернулся к нему, тяжело навалился. Бретт шагнул назад. Мужчина жестко рухнул на тротуар. Да так и остался лежать, только глаза открыты и руки судорожно дергаются.

— Аххх… — произнес он. — Хум-хум-хум… Аввв… джаввв…

Бретт поспешил опуститься на корточки.

— Извините! — воскликнул он и заозирался. — Эй, кто-нибудь! Человеку плохо!

Никто даже голову не повернул. Ближайший зритель стоял с непокрытой головой, у него двигалась челюсть.

— Нужно ему помочь, — объяснил Бретт, дергая незнакомца за рукав. — Видите, он упал!

Зевака неохотно перевел взгляд на Бретта.

— Не мое дело, — пробормотал он.

— Что, неужели никто не поможет?

— Пьяный, наверное.

За спиной раздался тревожный шепот:

— Эй, ты! Живо в переулок!..

Бретт обернулся. У входа в переулок, такой же, как тот, по которому он пришел, стоял мужчина лет тридцати, тощий, с редкими волосами и каплями пота на верхней губе, одетый в мятую и засаленную желтую рубашку с широким воротом. И махал рукой, указывая в переулок:

— Сюда!

Бретт двинулся к нему:

— Пожалуйста, помогите…

— Да иди же, болван! — Рыжий схватил Бретта за руку и потащил в сумрачный проход.

Бретт воспротивился:

— Постойте! Этому парню плохо…

— Ты что, еще не различаешь их? — Рыжий говорил с незнакомым Бретту акцентом. — Големы! Надо скрыться, пока не…

Он вдруг застыл, распластавшись на стене. Бретт инстинктивно последовал его примеру. Голова незнакомца была обращена к выходу из переулка, на дряблой шее натянулись жилы. Стоя рядом, Бретт видел трехдневную щетину на его лице, дышал его вонью. Он попятился:

— В чем де…

— Ни звука! И не шевелись, идиот! — тоненько прошипел рыжий.

Бретт проследил за его взглядом до солнечной улицы. Упавший так и лежал на мостовой с открытым ртом, суча конечностями. К нему что-то приближалось — полупрозрачное, буроватое, на вид — бугор из грязной воды. Вот оно вздыбилось, замерло на миг и рухнуло на человека, как береговая волна, обтекло его. Человек закачался, закрутился, точно бревно в потоке, и поднялся вертикально. Жижа, играя в солнечных лучах янтарными переливами, снова образовала горбатую волну и двинулась прочь, унося добычу.

— Что за чер…

— Бежим! — Рыжий повернулся и припустил по переулку.

В тени между серыми стенами он обернулся и нетерпеливо помахал рукой, а потом исчез за поворотом.

Бретт последовал за ним и увидел широкую аллею: высокие деревья с изумрудной весенней листвой, кованая ограда, а дальше гладкие зеленые газоны. Люди на глаза не попадались.

— Минутку! Что это за место!

Незнакомец повернулся и уставился на Бретта окаймленными красным глазами.

— Давно ты здесь? — спросил он. — Как попал?

— Вошел через ворота… с час назад.

— Я сразу понял, что ты человек, ведь ты разговаривал с големом, — сказал рыжий. — Сам я тут уже два месяца, если не больше. Надо заныкаться. Хавать хочешь? Есть одно местечко… Он указал направление тычком большого пальца. — Айда. Успеем еще поговорить.

Бретт пошел с ним. Они свернули на боковую улицу, вошли в грязноватое кафе. Дверь хлопнула за ними. Столики, табуреты у стойки, пыльный музыкальный автомат. Сели за столик. Рыжий снял ботинок и заколотил им в стену. Прислушался, наклонив голову. Абсолютная тишина. Он снова постучал. За кухонной дверью громыхнула посуда.

— Не говори ничего, — потребовал рыжий, выжидающе глядя на дверь за стойкой.

Та распахнулась. Появилась краснощекая девица с нечесаными волосами, в зеленой форме официантки, с карандашом и блокнотом.

— Кофе и сэндвич с ветчиной, — потребовал рыжий.

Бретт ничего не заказал. Девушка бросила на него взгляд, черкнула в блокноте и упорхнула.

— Эту харчевню я в первый же день нашел, — сообщил рыжий. — Просто повезло — увидел, как желы ее строили. Те желы были здоровенные, не то что нынешние чистильщики. А когда они закончили, я решил рискнуть… Фокус в том, что надо прикинуться големом.

— Извини, но я тебя совершенно не понимаю, — сказал Бретт. — Сейчас спрошу у девушки…

— Не надо спрашивать! Испортишь сцену! Оно или заклинится, или вызовет желов. Лучше просто поешь, оно сейчас принесет.

— Почему ты говоришь «оно»?

— Почему? — Рыжий как-то странно посмотрел на Бретта. — А вот увидишь.

Бретт уловил запахи еды, и у него потекли слюнки. Он не ел уже двадцать четыре часа.

— Главное — осторожность, — назидал рыжий. — Двигайся тихо, держись в тени, и будешь жить, как герцог графства. Со жратвой тут сложнее всего, но есть способы…

Вернулась румяная девушка: на одной руке балансирует поднос, другая держит блюдце с тяжелой чашкой. Официантка с шумом опустила на стол свою ношу.

— Тебя только за смертью посылать, — упрекнул рыжий.

Девушка фыркнула и открыла рот для отповеди, но рыжий выбросил руку и ткнул ей под ребра напряженным пальцем. Официантка застыла, будто парализованная.

Бретт привстал.

— Мой приятель не в себе, — объяснил он. — Пожалуйста, извините…

— Не старайся. — Рыжий глядел на Бретта и торжествующе ухмылялся. — Спрашиваешь, почему я говорю «оно»?

Он встал и расстегнул верхние пуговицы на зеленой блузке. Официантка все так же стояла, чуть наклонившись вперед и не шевелясь. Полы разошлись, обнажив крупные белые груди — сплошь белые, без сосков.

— Подделка под человека, — сказал рыжий. — Кукла, голем.

Бретт оторопело смотрел на девушку и видел влажные кудряшки на виске, кончик языка между зубами, крошечные красные вены на круглых щеках, белые округлости…

— Так проще всего опознавать големов, — сказал рыжий. — Сосков у них не бывает.

Он застегнул блузку и снова ткнул девушке в солнечное сплетение. Она выпрямилась, поправила волосы и, прежде чем уйти, насмешливо произнесла:

— Ну конечно, такие джентльмены привыкли к самому лучшему.

— Авалавон Дхува, — представился рыжий.

— Меня зовут Бретт Хейл. — Бретт откусил от сэндвича.

— Эти твои шмотки, — сказал Дхува. — И говоришь странновато. Из какого ты графства?

— Джефферсон.

— Никогда не слышал. Я-то из Уэвли. Как тебя сюда занесло?

— Ехал на поезде, рельсы закончились среди поля. Я пошел дальше… и пришел. Что это за место?

— Не знаю, — пожал плечами Дхува. — В одном уверен: враки это все, про Огненную реку. Поповские россказни. Взять хотя бы крышу. Попы говорят, до нее сто харфадов, но как проверишь? Может быть и тысяча, и всего-навсего десять. Клянусь Гратом, я бы слетал на шаре, посмотрел бы своими глазами.

— О чем ты? — спросил Бретт. — На чем бы слетал, на что посмотрел?

— Я его на турнире видел. Огроменный мешок с горячим воздухом, а внизу корзина. Удерживается веревкой. Но если веревку перерезать… Да только попы никогда такого не допустят. — Дхува задумчиво посмотрел на Бретта. — Ну а в твоем графстве… Феферсоне, да? Какая там высота?

— Ты про небо? Воздух заканчивается через несколько миль, а дальше космос — миллионы миль пустоты…

Дхува хлопнул по столу ладонью и захохотал:

— Ну и деревенщина в этом Фессерони! Кто же поверит в такую чепуху? Ты бы хоть глянул вверх-то!

— У нас только дети верят, что небо — вроде шатра, — сказал Бретт. — Ты когда-нибудь слышал о Солнечной системе, о других планетах?

— Что еще за планеты?

— Огромные небесные миры. Все они кружат вокруг Солнца, как и Земля.

— Небесные миры, говоришь? Крутятся под крышей? Никогда их не видал, — захихикал Дхува. — Очнись, Бретт, забудь эти сказки. Верить можно только в то, что видишь собственными глазами.

— А что это за коричневые твари?

— Ты про желов? Они тут заправляют. Берегись их, Бретт. Всегда будь начеку, не позволяй им тебя увидеть.

— А чем конкретно они занимаются?

— Не знаю, и узнавать неохота. Тут, вообще-то, неплохо, мне нравится. Жратва — какую пожелаешь, жилье — уйма удобных комнат. А еще парады и уличные представления. Отменная житуха. Главное — желам не попадаться.

— Как отсюда выбраться? — спросил Бретт, допивая кофе.

— Понятия не имею. Наверное, через стену. Я выбираться не намерен. Из родного графства бежал, только пятки сверкали. Этот чертов герцог… впрочем, не важно. Я туда не вернусь.

— А тут все люди… големы? — спросил Бретт. — Что, настоящих больше нет?

— До тебя я настоящих не встречал. Живой человек ведет себя не так, как голем. Хотя тот горазд прикидываться. Может брови свести, вздрогнуть в испуге, поглядеть искоса, подбочениться, губами пожевать, недобро над тобой поухмыляться и даже вздохнуть cочувственно. Все как у настоящих людей. Но теперь ты здесь, и мне есть с кем потолковать. Одиночество замучило, знаешь ли. Покажу, где обосновался, там и для тебя найдется коечка.

— Я тут не задержусь.

— Ну выберешься из города, а дальше как? Брось, парень, тут есть все, что душе угодно. Отлично время проведем.

— Говоришь точь-в-точь как моя тетя Хейси, — сказал Бретт. — Мол, в Каспертоне есть все, что мне нужно. Но откуда ей знать, что мне нужно? Тебе это откуда знать? И даже мне самому? Поверь, мне требуются не только пища и ночлег…

— А что еще?

— Да все на свете! То, о чем стоит думать, то, что стоит делать. Даже в кино…

— Что такое кино?

— Ну, пьеса, на пленку записанная. Движущиеся картинки.

— Картинки? Движутся?

— Точно.

— Тебе об этом попы наплели? — Дхува едва сдерживал смех.

— Да кто же не смотрел кино?

Дхува расхохотался:

— Ох уж эти попы. Везде они одинаковы, как я погляжу. Рассказывают сказки, а люди верят.

— Попы тут ни при чем.

Посерьезнев, Дхува спросил:

— А что ваши святоши говорят о Грате? О Колесе?

— Кто такой Грат?

— Высшее существо. У него четыре ока. — Дхува осенил себя знамением и спохватился. — Просто привычка. Я с детства в эту чушь не верю.

— Ты, должно быть, о Боге говоришь? — предположил Бретт.

— Не знаю, кто такой Бог. Расскажи о нем.

— Он сотворил мир. Он… Ну, скажем так, сверхчеловек. Знает все, что с тобой происходит, а когда ты умрешь, встретишься с Ним в раю, если прожил жизнь праведно.

— Рай? Где это?

Бретт неопределенно махнул рукой:

— Наверху.

— Но ты же сказал, что наверху пусто, — напомнил Дхува. — Там только миры какие-то крутятся, разбросанные, как в море острова.

— Ну…

— Да ладно, — махнул рукой Дхува. — Наши попы тоже мастаки заливать, все талдычат про Колесо и Огненную реку. Та же дурь, что и твой рай… — Дхува вдруг вскинул голову. — Что это?

— Я ничего не слышу.

Дхува вскочил на ноги, повернулся к двери. Бретт встал.

В дверном проеме вырос громадный буроватый силуэт, полупрозрачный, с лоснящейся и рябящей поверхностью. Дхува стремительно развернулся, проскочил мимо Бретта и кинулся к двери черного хода. Бретт застыл от ужаса. Подвижная, как ртуть, бурая тварь погналась, настигла рыжего, захлестнула.

Через миг брыкающаяся худая фигурка скрылась в туше жела. А затем мутная волна хлынула мимо Бретта к двери, распахнула ее и исчезла.

Бретт стоял неподвижно, будто врос в пол, и глядел в дверной проем. На пыльный линолеум падал широкий луч солнечного света. По плинтусу прошмыгнула бурая мышь. Было очень тихо. Бретт подошел к двери, за которой скрылся жел, поколебался и распахнул ее.

Он глядел в огромную темную яму, чьи стены были испещрены дырами, обрезками водопроводных и канализационных труб, свисающими хвостами кабелей. Глубоко внизу поблескивала черная вода. В нескольких футах от порога, на самом краю ямы, неподвижно стояла на узкой полоске пола официантка. Кромка линолеума была зубчатой, словно ее погрызли крысы.

И ни следа Дхувы.

Бретт вернулся в обеденный зал, позволив двери захлопнуться за ним. Отдышался, взял со стола бумажную салфетку, вытер ею лоб, бросил ее на пол и вышел на улицу, забыв прихватить чемодан. На углу повернул и двинулся вдоль витрин, заполненных бигуди, солнечными очками, пилками для ногтей, лосьонами для загара, картонными коробками, гирляндами, пластмассовыми игрушками, пестрой одеждой из синтетики, домашними лекарственными средствами, косметикой, дисками с поп-музыкой, поздравительными открытками…

На следующем перекрестке Бретт остановился и окинул взглядом пустые, молчаливые улицы. Никакого движения. Он приблизился к окну в серой бетонной стене, встал на цыпочки и сквозь пыльное стекло увидел комнату, набитую всяким хламом: портновскими манекенами, велосипедами, перевязанными пачками журналов без обложек.

Бретт подошел к двери. Массивная, она была закрашена наглухо. Соседняя дверь выглядела похлипче. Он подергал надраенную медную ручку, потом отступил на шаг и ударил ногой. С глухим звуком дверь упала внутрь, прихватив с собой косяк.

Бретт стоял и глядел в образовавшуюся дыру. Отвалился, глухо брякнул кусок стены. Бретт прошел через отверстие в сером фасаде. Со дна ямы черная вода подмигнула ему из густого сумрака отблеском солнечного луча.

Вокруг него стены здания высились, как картонные декорации: шеренги синевато светящихся окон на темном фоне. В падающих из окон солнечных лучах мотыльками кружили пылинки. Наверху едва проглядывала крыша с беспорядочной паутиной ферм. Вниз уходила пропасть.

Возле ног Бретта из пола торчал кусок медной стойки, довольно массивный и прочный на вид. Если привязать к нему веревку, должен выдержать. Где-то внизу лежит Дхува, пленник желов, незнакомец, с которым Бретт успел подружиться. Бретт должен его выручить, но для этого необходимы снаряжение и помощник.

Его взгляд упал на обломанный край стены, где минуту назад находилась дверь. Лишившийся косяка торец стены был толщиной с мизинец. Бретт отломил кусок. Внешняя сторона, та, что, смотрит на улицу, гладкая и массивная на вид. Внутренняя — бугристая, ноздреватая. Бретт вышел наружу, присмотрелся к стене. Стукнул в серую поверхность. Большой фрагмент, футов в шесть высотой, с грохотом осыпался на тротуар; поднялась пыль. Тотчас обвалился соседний кусок. Мелкий обломок долетел до ямы; издалека послышался всплеск.

Бретт посмотрел на зубчатое отверстие в стене — как будто из сложенного пазла вывалилась деталь. И побежал трусцой. Во рту пересохло, сердце больно колотилось в груди. Через два квартала от полого здания Бретт перешел на шаг; его топот эхом разносился по пустой улице. По пути Бретт заглядывал в витрины магазинов. Искусственные ноги, бутылки с разноцветными жидкостями, огромные куклы, парики, стеклянные глаза — и ни одной веревки.

Бретт напряг логику. В каком магазине может найтись веревка? В том, который торгует морскими снастями. Но где его искать?

Пожалуй, самый простой способ — заглянуть в телефонную книгу…

Впереди Бретт увидел вывеску «Отель». Он толкнул вращающуюся дверь и оказался в тусклом вестибюле с облицованными мрамором стенами. Справа двустворчатая дверь вела в бар с бежевым ковролином, прямо перед собой Бретт увидел крашеную бронзовкой клетку лифта, возле нее высокие кадки с песком, а слева ведущую вверх лестницу. Еще левее — красного дерева стойку ресепшена. За стойкой молча ждал мужчина.

— Эти твари! Эти желы! — восклицал Бретт, пересекая вестибюль. — Мой друг…

Он осекся. Неподвижный клерк смотрел Бретту через плечо, занеся над журналом регистрации авторучку. Бретт протянул руку, забрал авторучку. Пальцы портье жестко сжимали пустоту. Голем.

Бретт повернулся и пошел в бар. На столиках перед пустыми стульями — пустые бокалы. Он вздрогнул, услышав постукивание вращающейся двери. Позади него в вестибюль хлынул мягкий свет. Где-то затренькало пианино, Бретт узнал мелодию «More Than You Know». Съехались со щелчком дверные створки, это ожил лифт.

Бретт отступил в темный угол и увидел толстого мужчину в мятом костюме в полоску, направлявшегося к стойке ресепшена. Багровая физиономия, лысина, усеянная пигментными пятнами. Клерк услужливо наклонил голову.

— Да-да, сэр, отличный двухкомнатный номер с ванной… — услышал Бретт масленый голос и увидел, как клерк протянул авторучку.

Толстяк взял ее, царапнул в журнале регистрации.

— Четырнадцать долларов, — улыбнулся клерк и потряс колокольчиком.

Возле стойки отворилась дверь, из нее выскочил коридорный в зеленой тесной тужурке, брюках в обтяжку и шапочке-таблетке с ремешком под подбородком. Он взял ключи и проводил толстяка к лифту. Через сетку шахты Бретт видел, как поднимается кабина, как качаются и подрагивают лоснящиеся смазкой тросы. Он двинулся по вестибюлю назад — и застыл как вкопанный.

В дверях появилась влажная коричневая глыба. И потекла по ковру к коридорному. Голем с абсолютно пустым лицом повернулся к своей двери. Бретт услышал, как наверху остановилась кабина. Лязгнули дверные створки. Клерк истуканом стоял за стойкой. Жел поколыхался и потек к выходу.

Пианино молчало. Засияли мягким светом лампы, поморгали и погасли. Бретт напряг память: где же он видел этого толстяка?

Он поднялся по лестнице. В коридоре второго этажа двигаться пришлось в темноте; лишь тусклый свет из окон помогал находить путь. Бретт попробовал отворить дверь — получилось. Он вошел в просторную спальню с огромной кроватью, мягким креслом и комодом. Пересек комнату, выглянул из окна в переулок. В двадцати футах — три окна в кирпичной стене, белые шторы. Больше там ничего не видно.

Какие-то звуки в коридоре. Бретт поспешил улечься на пол за кроватью.

— Ладно, новобрачные, я с вами прощаюсь, — громыхнул пьяный голос. — Совет да любовь!

Смешки, повизгивание, сухой стук бус о дверь. Скрежет ключа. Дверь распахнулась настежь. В коридоре вспыхнул свет, очертил фигуры мужчины в черном смокинге, женщины в белом свадебном платье и фате, с цветами в руках.

— Поаккуратнее, Мел!

— Я не сделаю того, чего ты не захочешь!

— Хочу, чтобы ты сейчас же поцеловал молодую жену!

Пятясь, эти двое вошли в комнату, захлопнули дверь и остановились. За кроватью Бретт затаил дыхание. Пара не шевелилась в потемках у двери, головы были опущены…

Бретт встал, обогнул кровать, приблизился к неподвижным фигурам. Девушка выглядела совсем юной: стройная, с идеальными чертами лица, с мягкими темными волосами. Глаза были открыты, чуть поблескивали глазные яблоки. Мужчина — загорелый, широкоплечий, светлокудрый. Рот приоткрыт, видны безупречной белизны зубы. Молодожены стояли не дыша, глаза смотрели в пустоту. Бретт забрал у женщины букет. Цветы неотличимы от настоящих, но не пахнут. Бросив их на пол, он толкнул мужчину, чтобы освободить себе проход. Голем развернулся, накренился, рухнул с глухим стуком. Бретт взял женщину на руки, перенес на кровать. У двери задержался, прислушался. Начал отворять — и снова замер. Вернулся к кровати, расстегнул перламутровые пуговицы на корсаже. Безупречно гладкие, тугие кремовые груди без сосков.

Он вышел в коридор и направился к лестнице. Впереди увидел рябь — это был жел. Сначала тот лишь колыхался, но вдруг сгорбился, вздыбился. Аморфное тело понеслось в направлении Бретта. Он бросился было бежать, но вспомнил наказ Дхувы и застыл. Жел проплюхал мимо, осел, утек под дверь. Бретт перевел дух. К черту толстяка, здесь слишком много желов.

Он вернулся на лестничную площадку. Выходящая на нее двустворчатая дверь была открыта, лилась мягкая музыка. Бретт рискнул заглянуть. Ресторан. На лакированном паркете неторопливо кружат изящные пары, за столиками закусывают гости, их обслуживают официанты в черном. На противоположной стороне зала, возле пыльного резинового растения, сидит толстяк, изучает меню. Вот он встряхнул салфетку, вытер шею под воротником, промокнул лицо.

Нельзя портить сцену, учил Дхува.

Но возможно, удастся в эту сцену вписаться.

Бретт отряхнул костюм, поправил галстук и вошел в зал. Приблизился официант, оглядел его с сомнением. Бред вынул из бумажника пятидолларовую купюру.

— Тихий столик вон в том углу, — сказал он и огляделся.

Желов не видать. Бретт проследовал за официантом к столику возле толстяка.

Усевшись, снова огляделся. Очень хочется поскорее вступить в разговор с толстяком, но нельзя привлекать к себе лишнего внимания. Надо ждать, а шанс предоставится.

За другими столиками тщательно выбритые мужчины в отутюженных костюмах и накрахмаленных сорочках шептались с женщинами в облегающих платьях, а женщины вращали в пальцах бокал с вином и тонко улыбались. Долетали обрывки разговоров:

— …Дорогая, а ты слышала…

— …В начале восьмидесятых…

— …Совершенно невозможно. Необходимо…

— …В это время года…

Вернулся официант с тарелкой молочного супа. Бретт глянул на ряды ложек, вилок и ножей, покосился на обедающих за ближайшим столиком. Нужно правильно вершить ритуал. Он положил на колени салфетку, тщательно ее разгладил. Снова посмотрел на ложки, выбрал самую большую. Вроде не ошибся…

— Вина, сэр?

Бретт указал на соседнюю пару:

— То же, что и у них.

Официант принес бутылку, повернул ее этикеткой к Бретту. Тот кивнул. Официант извлек пробку, сопроводив этот процесс множеством вычурных жестов, поставил перед Бреттом бокал, налил вина на полдюйма. И застыл в ожидании.

Бретт взял бокал, отведал. Похоже, вино настоящее. Он кивнул. Официант налил. «Интересно, что будет, если скривлюсь и выплюну? — подумал Бретт. — Нет, слишком рискованный эксперимент. Вряд ли тут хоть раз такое случалось».

Пары возвращались за свои столики, другие выходили на танцпол. В дальнем углу струнный ансамбль играл меланхоличные мелодии, должно быть, звучавшие на когда-то популярных «чайных вечерах». Бретт посмотрел на толстяка. Тут шумно поедал суп, повязав салфетку под подбородком.

Подошел официант с большим блюдом.

— Чудесный день, сэр, — сказал он.

— И верно, — согласился Бретт.

Официант водрузил блюдо на столик, снял крышку и застыл с вилкой и зубчатым ножом на изготовку.

— С корочкой, сэр?

Бретт кивнул и исподволь ощупал официанта взглядом. Похож на настоящего. Некоторые големы на вид реальнее других. Вероятно, это зависит от их ролей. Тот мужчина, упавший на параде, просто зевака из толпы, статист. Официант способен вести разговор. Может, удастся из него что-нибудь вытянуть?

— Как… гм… Как называется ваш город? По буквам, пожалуйста.

— По буквам, сэр? — переспросил официант. — Ни разу не пробовал.

— Попробуйте сейчас.

— Подливки, сэр?

— Конечно. И все-таки попытайтесь произнести название города.

— Пожалуй, я лучше позову метрдотеля, — насупился голем.

Краем глаза Бретт уловил движение. Он круто обернулся, но ничего не увидел. Может, это был жел?

— Не нужно, — сказал он.

Официант принес картофель с горошком, заново наполнил бокал и бесшумно удалился. Наверное, вопрос не совсем обычный, предположил Бретт. Нужен более тонкий подход…

Когда вернулся официант, Бретт сказал:

— А денек-то погожий.

— Превосходный, сэр.

— Лучше вчерашнего.

— Вы совершенно правы, сэр.

— Интересно, завтра такой же будет?

— Возможен небольшой дождь.

— Давно вы здесь живете?

На лице официанта отразилась неодобрение.

— Что-нибудь еще, сэр?

— Я тут впервые, — сказал Бретт. — Не могли бы вы кое-что объяснить?..

— Извините. — Официант отошел.

Бретт поковырялся в картофельном пюре. Големов расспрашивать бесполезно. Придется выяснять иначе. Он повернулся к толстяку. Тот как раз вынимал из кармана носовой платок, чтобы шумно высморкаться. Никто не оглянулся на звук. Тихо играл оркестр, танцевали пары. Нет смысла ждать…

Бретт встал и подошел к соседнему столику. Толстяк оторвал взгляд от тарелки.

— Не возражаете, если я присяду? — спросил Бретт. — Хочу с вами поговорить.

Толстяк недоуменно заморгал и указал на стул напротив. Бретт сел и наклонился вперед.

— Возможно, я ошибаюсь, — тихо произнес он, — но мне кажется, вы настоящий.

Толстяк снова заморгал:

— Как это понимать? — Голос у него был тонкий, капризный.

— Вы не похожи на других. Приезжий? Кажется, с вами можно разговаривать.

Толстяк оглядел свой помятый костюм:

— Я… э-э… человек занятой, не имел времени переодеться. Но вам-то какое дело? — Он поджал губы и настороженно уставился на Бретта.

— Я нездешний, — сказал Бретт. — Хочу узнать, что тут происходит…

— Купите путеводитель, в нем есть списки всех развлекательных мероприятий.

— Я не про это. Я про кукол, которые тут повсюду, и про желов…

— Что еще за куклы? Желы? Желе? Вы не любите желе?

— Я люблю желе. Я не…

— Ну так обратитесь к официанту. Он вам принесет желе с любым вкусом. А теперь будьте любезны…

— Желы — коричневые твари, те, что похожи на грязную воду. Они появляются, когда мы вмешиваемся в сцену.

Толстяк явно нервничал:

— Пожалуйста, уйдите.

— Если я нарушу порядок, здесь появятся желы. Вы этого боитесь?

— Ну-ну, потише. Не надо так волноваться.

— Я не буду устраивать скандал, — сказал Бретт, — если вы просто ответите на мои вопросы. Давно вы здесь?

— Я не люблю скандалы. Терпеть их не могу!

— Давно вы здесь?

— Десять минут. Только что сел, даже не успел покушать. Пожалуйста, молодой человек, вернитесь за ваш столик. — Толстяк настороженно разглядывал Бретта, на лысине блестел пот.

— Я про этот город. Когда вы сюда прибыли? И сами откуда родом?

— Что значит — когда сюда прибыл? Я здесь родился. Откуда родом? Что за вопрос? Не аист же меня сюда доставил.

— Здесь родились?

— Ну конечно.

— Как называются город?

— Вы что, издеваетесь? — Разозлившейся толстяк уже почти кричал.

— Тсс! — предостерег Бретт. — Желов приманите.

— К черту ваших желов, кто бы они ни были! — рявкнул толстяк. — Я позову управляющего!

— Так вы что, не знаете? — спросил Бретт, пристально глядя на толстяка. — Тут кругом одни куклы, их называют големами. Они неживые.

— Кто неживой?

— Да все эти подобия людей за столиками и на танцполе. Ну конечно, вы уже давно поняли…

— Я понял, что вам требуется медицинская помощь. — Толстяк отодвинулся вместе со стулом и встал. — Столик ваш, — буркнул он. — Пообедаю в другом месте.

— Подождите! — Бретт вскочил, схватил его за рукав.

— Не трогайте меня!

Толстяк направился к двери, Бретт пошел следом. Возле кассы резко повернулся, заметив, как мелькнул коричневый текучий силуэт…

— Смотрите! — Он дернул толстяка за руку.

— На что мне смотреть?

Жел исчез.

— Жел! Только что был здесь!

Толстяк бросил кассирше купюру и поспешил к выходу. Бретт порылся в бумажнике, вынул десятку, задержался ради сдачи.

— Подождите! — крикнул вдогонку.

И услышал удаляющийся по лестнице топот.

— Побыстрей можно? — обратился он к кассирше.

Женщина сидела неподвижно, остекленевшие глаза смотрели в пустоту. Стихла музыка. Замерцали и погасли лампы. В сумраке Бретт увидел, как вздымается жидкая фигура…

Он рванул с места и выскочил на улицу. Толстяк как раз сворачивал за угол. Бретт хотел было позвать, но тут от двери хлынула грязная просвечивающая жижа. Он застыл с раскрытым ртом, с вытаращенными глазами, наклонившись вперед и раскинув руки. Жел нависал над Бреттом; его поверхность играла переливами; он ждал. В ноздри ударил едкий запах герани.

Прошла минута. У Бретта дергалась щека. Он боролся с желанием моргнуть, сглотнуть, но еще сильнее подмывало повернуться и дать деру. Высокое солнце било лучами по безмолвной улице, по безжизненным витринам магазинов.

Наконец жел потерял форму, осел, потек прочь. Бретт отступил шатаясь к стене, хрипло отдышался.

Через улицу он увидел витрину с полевым снаряжением: переносные печки, туристские ботинки, ружья. Подошел, попробовал отворить дверь — заперто. Он поглядел вправо и влево — на улице никого. Ногой разбил стекло возле замка, повернул изнутри ручку. Осмотрел товары на полках, выбрал тяжелую бухту нейлоновой веревки, нож в ножнах, флягу. Подержал в руках многозарядный винчестер с оптическим прицелом, но отложил его и повесил на пояс кобуру с револьвером двадцать второго калибра. Две коробки длинных ружейных патронов опростал в карман, зарядил револьвер. Веревку повесил на плечо и вернулся на пустую улицу.

Толстяк стоял перед фасадом соседнего дома, ковырял прыщ на подбородке и разглядывал витрину. Он хмуро посмотрел на подошедшего Бретта и зашагал прочь.

— Минутку! — позвал Бретт. — Разве вы не видели жела? Того, который меня задержал?

Толстяк обернулся, бросил подозрительный взгляд и прибавил шагу.

— Постойте! — Бретт схватил его за руку. — Я знаю, что вы настоящий. Видел, как вы срыгивали, потели и чесались. Мне нужна помощь, а обратиться здесь я могу только к вам. Мой друг в беде…

Толстяк высвободился рывком, его физиономия побагровела еще пуще.

— Маньяк! Не смейте ко мне прикасаться!

Бретт подступил ближе и сильно ударил толстяка в солнечное сплетение. Задохнувшись, тот рухнул на колени; панама слетела с головы и откатилась. Бретт схватил его за руку, помог подняться.

— Извините, — сказал он, — но нужно было проверить. Вы точно настоящий. Надо спасти Дхуву, моего друга…

Толстяк привалился к стеклу витрины, закатил испуганные глаза и схватился за живот.

— Я полицию позову! — прохрипел он.

— Какую полицию? — Бретт повел вокруг рукой. — Тут ни одной патрульной машины. Вы когда-нибудь видели эту улицу такой безлюдной?

— По средам, во второй половине дня, — сипло ответил толстяк.

— Пойдемте, я вам покажу. Тут одни пустышки. За этими стенами ничего нет…

— Где все люди? — простонал толстяк.

— Стены совсем тонкие, в четверть дюйма, — продолжал Бретт. — Идемте, сами увидите.

— Мне это не нравится, — сказал толстяк. Он был бледен, весь в поту. — Вы сумасшедший. Что происходит? Почему так тихо?..

— Мы попробуем спасти Дхуву, это наш долг. Жел затащил его в яму…

— Отпустите, — простонал толстяк. — Мне страшно. Ну почему нельзя просто оставить меня в покое?

— Как же вы не понимаете? Жел поймал человека. В следующий раз он может явиться за вами.

— Никто за мной не явится! Я бизнесмен… уважаемый гражданин. Хожу в церковь, жертвую на благотворительность. И хочу только одного: чтобы ко мне не лезли.

Бретт отпустил руку толстяка и окинул его взглядом: рыхлое бледное лицо, влажный лоб, дрожащие брылья. Толстяк нагнулся за свои шапкой, похлопал ею по ноге, нахлобучил на голову.

— Кажется, я понимаю, — сказал Бретт. — Вы правда здесь свой, эта имитация города — ваша среда обитания. Все тут приспособлено для ваших нужд — как в гостинице, так и везде. Куда бы вы ни направились, перед вами разворачивается сцена. Вы никогда не увидите жела, не раскроете тайну големов, потому что вас все устраивает. Вы не сделаете ничего неожиданного.

— Да, это так! Я законопослушный! Добропорядочный! Нелюбопытный! Не сую нос в чужие дела. Да и зачем совать? Отстаньте же от меня, наконец…

— Ну конечно, — кивнул Бретт. — Если я приведу вас туда и покажу, вы все равно не поверите глазам. Но сейчас вы не на сцене. Я вас с нее стащил…

Толстяк вдруг отбежал на несколько ярдов, потом обернулся посмотреть, не преследует ли его Бретт. И потряс пухлым кулаком.

— Видал я уже таких! — прокричал он. — Смутьянов!

Бретт шагнул в его сторону. Толстяк взвизгнул и пробежал еще пятьдесят футов, взмахивая полами пиджака. Потом снова остановился — одинокий квадратный силуэт на пустой солнечной улице.

— Мы еще встретимся! — прокричал он. — Здесь есть на таких управа!

Толстяк одернул жилетку и пошел дальше по мостовой. Бретт проводил его взглядом и зашагал назад, к пустому зданию.

Осыпавшиеся от его удара куски стены лежали на прежнем месте. Он вошел в отверстие, заглянул в темную яму, попробовал прикинуть ее глубину. Не меньше ста метров. А может, и все полтораста.

Он снял с плеча веревку, одним концом привязал ее к медной стойке и сбросил в яму. Размотавшись, веревка закачалась, и невозможно было понять, достиг ли конец горизонтальной тверди.

Больше нельзя тратить время на поиски помощника, надо действовать в одиночку.

Услышав шорох кожаных подошв по тротуару, Бретт вышел на белый солнечный свет. Из-за угла появился толстяк, съежился, увидев Бретта, а затем ткнул пальцем-сосиской и закричал, выпучив глаза:

— Вот он! Я же говорил, что он сюда пошел!

Показались двое полицейских в форме. Один увидел на боку у Бретта пистолет и положил ладонь на собственный.

— Не прикасайтесь к оружию, сэр.

— Я покажу! — сказал Бретт толстяку. Он наклонился и поднял обломок стены. — Видите? Просто скорлупа…

— Офицер, он пробил дыру в здании! — визгливо сообщил толстяк. — Он опасен!

Полицейский даже не покосился на пролом в стене.

— Сэр, вам придется проследовать с нами. Этот джентльмен написал заявление…

Бретт стоял, глядя блюстителю порядка в глаза. В бледно-голубые глаза на ничего не выражающем лице. Возможно ли, что это настоящий полицейский? Или его удастся свалить, как других големов?

— У парня мозги набекрень, — сказал толстяк. — Слышали бы вы, какой бред он нес! Смутьян! Таким место только за решеткой!

Полицейский кивнул:

— Нам тут нарушители порядка не нужны.

— Совсем молодой, — посетовал толстяк и вытер лоб широким носовым платком. — Трагедия! Но я не сомневаюсь, что вы сумеете с ним справиться.

— Сэр, отдайте оружие. — Полицейский протянул руку.

Бретт подскочил к нему и ткнул под ребра напряженными пальцами. Полицейский мгновенно окоченел, опрокинулся и остался лежать совершенно неподвижно, глядя в пустоту.

— Вы… Вы его убили! — прохрипел, пятясь, толстяк.

Второй полицейский потянул из кобуры пистолет. Бретт прыгнул, вырубил его ударом по ребрам. И повернулся к толстяку.

— Я их не убил! Просто выключил. Они ненастоящие. Это всего лишь големы.

— Убийца! Посреди города, при свете дня!..

— Вы должны мне помочь! — закричал Бретт. — Неужели не видите! Вся эта сцена — импровизация! Им пришлось действовать второпях, чтобы устранить неожиданный фактор, то есть меня. Желы понимают: что-то не так, но не могут найти причину. И когда вы позвали полицию, желам пришлось…

Внезапно толстяк разразился слезами и упал на колени:

— Не убивайте меня!.. Умоляю, не убивайте…

— Вот же болван! — рявкнул Бретт. — Никто не собирается вас убивать. Идемте! Я покажу!

Он схватил толстяка за лацкан, заставил подняться на ноги и подтащил по тротуару к отверстию. Толстяк обмер, отшатнулся.

— Что это? Что это за место?

— Это то, о чем я вам талдычу! Город, в котором вы живете, — пустая скорлупа. Внутри зданий ничего нет. Тут все поддельное, реальны только вы и я. Есть еще третий, Дхува, я был с ним в кафе. Пришел жел, Дхува попытался бежать, жел его схватил. И теперь Дхува там, внизу.

— Я не один, — залепетал толстяк. — У меня друзья, клуб, деловые партнеры. Я застрахован. В последнее время часто думаю об Иисусе…

Он вырвался, крутанулся, кинулся к дверному проему. Бретт догнал, схватил за полу пиджака. Та оторвалась. Толстяк споткнулся о полицейского-голема, рухнул на четвереньки.

— Вставайте, черт бы вас побрал! — процедил Бретт. — Мне нужна помощь, и вы поможете! — Он схватил толстяка и заставил подняться. — От тебя требуется всего ничего — постоять у веревки. Возможно, Дхува там без сознания, в одиночку мне его не вытащить. Если кто-нибудь подойдет… я жела имею в виду, — дайте знать. Свистните. Вот так. — Бретт свистнул. — А если у меня возникнут проблемы, сделайте что сможете. Держите… — Бретт хотел было отдать толстяку револьвер, но передумал и вручил охотничий нож. — Хоть какая-то защита. Все, я полез.

Толстяк оцепенело наблюдал, как Бретт хватает веревку и перебирается через край ямы. Бретт взглянул на его блестящее от пота лицо, на мокрые жгутики волос, зализанные поперек пятнистой лысины. Мало надежды, что толстяк не бросит свой пост, но и выбирать не приходится.

— Помните, — сказал Бретт, — мы пытаемся спасти настоящего человека, такого, как вы и я… не голема. Наш долг — помочь ему.

У толстяка дрожали руки. Он неотрывно смотрел на Бретта, облизывая губы. Бретт полез вниз.

Спуск поначалу давался легко, на неровной стене ямы хватало опор для ног. Встретился торчащий из нее конец гнилого бревна, под ним — кусок ветхой бетонной трубы диаметром два фута. Бретт преодолел уже десять футов. Наверху на фоне зубчатого отверстия в стене виднелась широкая фигура толстяка.

Затем пошла гладкая круча. Бретт миновал ржавый обрезок водопроводной трубы, осторожно перехватывая веревку руками. Если до самого дна не найдется ни одной опоры, трудненько будет возвращаться…

Внизу, футах в двадцати, он видел черную воду. То и дело ее пятнали всплески, это сыпалась потревоженная при спуске земля.

Вдруг ритмично завибрировала веревка. Ладонями Бретт явственно ощутил, что ее пилят… А в следующий миг полетел вниз.

Он шлепнулся спиной в маслянистую воду. Вокруг с продолжительным плеском упала веревка. Бретт встал, нашел ее конец. Лоснящиеся нейлоновые волокна были перерезаны острым ножом.

Добрых полчаса Бретт бродил по пояс в воде вдоль мокрой глинистой кручи. Высоко над головой в земляную стену упирались брусья тусклого солнечного света. Дхувы в этой яме не оказалось. Как и желов.

Он набрел на мокрое бревно, торчащее над поверхностью воды, повис на нем, передохнул. Кругом на черной глади покачивался хлам — пластмассовый пистолет, карточки с заявками для бриджа, сумка для гольфа. Выше в глиняной толще начинался тоннель, и вел он, как увидел Бретт, в такую же огромную яму. Бретту представился город, молчаливый и пустой, стоящий на гигантских сотах.

Бретт двинулся по тоннелю. Через час он пересек вторую яму. Теперь он держался за гранитный уступ прямо под тем местом, где исчез Дхува. Далеко наверху виднелась официантка в зеленом, она так и стояла истуканом на полоске линолеума.

Бретт смертельно устал, пока бродил в воде и месил ногами раскисшую землю. Похоже, спасти рыжего беднягу невозможно, как и выбраться отсюда самому. Ох и свалял же он дурака, доверившись толстому идиоту и оставив его наверху с ножом… Но ведь и правда не было выбора.

Придется искать путь наверх. Что толку бродить по дну ямы? Он прямо сейчас и начнет.

Бретт отступил на несколько шагов и осмотрел вздымающуюся глиняную стену. В двадцати футах из торчащего обломка двухдюймовой трубы капала вода. Он снял с плеча веревку, соорудил петлю, раскрутил и бросил. Веревка с плеском упала в воду. Бретт собрал ее, сделал вторую попытку. Получилось с третьей. Он подергал — держит — и полез вверх. Тонкий нейлон был гладким, как стекло; мокрые, грязные руки скользили; Бретт зажимал веревку ступнями и продвигался дюйм за дюймом. Вот он съехал на два фута и снова упрямо двинулся вверх; опять сполз и опять с огромным трудом преодолел это расстояние…

Через десять футов в мокрой глине нашлась опора для ноги. Бретт отдохнул и двинулся дальше, превозмогая боль в измученных мышцах и стертых в кровь ладонях. А вот и путаница оборванных электрических проводов, можно повисеть на них и отдышаться. Поблизости в глине отверстие диаметром в два фута; если раскачаться, удастся, пожалуй, дотянуться до него. Стоит попробовать. Лезть вверх на онемевших, скользких от глины руках уже невозможно.

Он ухватился за веревку, оттолкнулся от стены, раскачался, зацепился ногой за край отверстия и запрыгнул… нет, правильнее сказать, ввалился в зев тоннеля. Сдернул веревку с трубы, смотал и повесил на плечо. И на четвереньках двинулся по узкому лазу.

Тоннель изогнулся влево, затем вправо; пошел под уклон, потом кверху. Бретт упорно полз, проминая ссаженными ладонями и коленями холодную жесткую глину.

Вот и второй тоннель, поуже; он ведет влево. Третий круто забирает вверх. Тот, по которому полз Бретт, расширился до трех футов, затем до четырех. Бретт встал и пошел сгорбившись. Тут и там, едва видимые в полутьме, лежали притопленные в грязи вещи: посеребренная ложка с погнутой ручкой, ржавый моторчик от детского электровоза, миниатюрный радиоприемник, зеленый из-за сгнивших и лопнувших батареек.

Вдали — по прикидкам Бретта, в сотне ярдов от ямы — тоннель выводил в огромную пещеру, освещаемую зеленоватым сиянием круглых матовых окошек, вмурованых в высокий потолок. Ряд серых бетонных свай, сплошь в выбоинах и трещинах, опоры стоявшего наверху здания, пересекал пещеру от края до края. Между Бреттом и этими сваями пол был усеян палками и камнями, они бледно отсвечивали в полумраке.

Бретт двинулся вперед. Под ногой хрустнула палка. Он пнул камень размером с дыню. Тот легко откатился и замер, уставившись на него пустыми глазницами. Человеческий череп.

В этой пещере легко поместился бы городской квартал. Пол сплошь покрыт человеческими костями, тут и там виднеется кошачий скелет или клыкастая собачья челюсть. Непрестанно шуршат крысы, снующие в грудных клетках, сидящие на черепах, пробегающие по берцовым костям. Бретт осторожно пробирался, перешагивая через ожерелья из фальшивого жемчуга, колечки с цирконом, пластмассовые пуговицы, слуховые аппараты, тюбики губной помады, корсеты, протезы, резиновые каблуки, часы наручные, часы лацканные, часы карманные с истлевшими медными цепочками.

Впереди Бретт увидел бледно-желтое пятнышко. И побежал к нему, спотыкаясь о костяки, хрустя линзами очков.

Тот, к кому он спешил, неподвижно лежал лицом вниз. Бретт осторожно опустился на корточки, перевернул его на спину. Дхува. Бретт похлопал по холодным запястьям, помассировал влажные кисти. Дхува зашевелился, слабо застонал. Бретт усадил его и зашептал:

— Очнись! Да очнись же!

У Дхувы затрепетали веки. Глаза открылись и непонимающе уставились на Бретта.

— В любую минуту могут вернуться желы, — прошептал тот. — Надо выбираться отсюда. Идти сможешь?

— Я его увидел, — слабым голосом сообщил Дхува. — Но он такой быстрый…

— Сейчас не опасно, — сказал Бретт, — желов поблизости нет. Но могут вернуться. Надо найти выход!

Дхува вздрогнул и заозирался.

— Где я? — спросил хрипло.

Бретт схватил его за руку, заставил подняться.

— Мы в вырытой ими пещере, — объяснил он. — Под городом подземный лабиринт, огромные ямы соединены тоннелями. Надо найти тоннель, который ведет к поверхности.

Дхува оглядел усеянное костями пространство.

— Он решил, что я мертв, и бросил меня здесь.

— А может, намеренно оставил умирать, — предположил Бретт.

— Сколько же их тут! — ахнул Дхува. — Сотни… тысячи…

— Похоже, все население города. Должно быть, эти твари таскали сюда жителей по одному.

— Но какой в этом смысл?!

— Не терпят вмешательства в сцену. Дхува, не об этом сейчас надо думать, а о том, как выбраться. Пошли. Я видел тоннели на той стороне.

Они пересекли широкий пол, обходя белые кости, слыша шорохи крыс. Достигнув противоположной стены пещеры, выбрали шестифутового диаметра тоннель, полого идущий кверху. Из темного зева бежала струйка воды.

— Нужно найти оружие против желов, — сказал Бретт.

— Зачем? Я не собираюсь с ними воевать, — проговорил Дхува тонким от страха голосом. — Я хочу убраться отсюда… Лучше уж в Уэвли вернуться… Даже предстать перед герцогом.

— А ведь раньше это был настоящий город, — сказал Бретт. — Желы захватили его, выпотрошили дома, изрыли под ним землю, перебили людей и вместо них расставили кукол. Никто и не заметил, как это случилось. Я встретил человека, который тут прожил всю жизнь. Он ничего не знает! Но мы-то знаем… И мы должны как-то с этим разобраться.

— Не наше дело! С меня хватит. Я хочу домой…

— Желы наверняка прячутся внизу, где-то в лабиринте. По какой-то причине стараются сохранять видимость… но не для всех, а только для здешних. Ради того толстяка разыгрывают сценки, куда бы он ни пошел. А он никогда не пойдет туда, где его не ждут.

— Мы как-нибудь переберемся через стену, — сказал Дхува. — Клянусь Гратом, лучше от голода окочуриться на сухих полях…

Из тоннеля они вышли в угольный бункер, одолели перекошенную дверь и очутились в бойлерной. Отсюда вела к солнечному свету лестница. На улице, в тени высоких зданий, стоял у тротуара приземистый седан. Бретт подошел к нему, нажал на ручку — дверца открылась. С замка зажигания свисали ключи. Он забрался на пыльной сиденье.

Раздался хриплый крик. Бретт посмотрел в зеркало заднего вида и увидел через грязное стекло могучего жела, вздыбившегося перед Дхувой.

— Дхува, не шевелись! — выкрикнул Бретт.

Тот замер, вжавшись в почерневший кирпичный фасад. Жел стоял в нерешительности, его поверхность рябила, бликовала.

Бретт выбрался из машины. Он стоял на мостовой в пятнадцати футах от жела. Волнами набегал мерзкий смрад. Сквозь водянистую фигуру виднелась белое от ужаса лицо Дхувы.

Бретт молча откинул защелку и поднял старомодный капот. От картера к фильтру-отстойнику тянулась кривая медная трубка топливопровода. Крепежный винт с рифленой головкой открутился легко, стеклянный стакан отстойника упал на ладонь. Янтарный струйкой потек бензин. Бретт снял с себя мокрый пиджак, скомкал и затолкал под струю. Глянул через плечо: Дхува ни жив ни мертв, а жел колышется над ним в нерешительности.

Пиджак напитался бензином. Бретт нашарил в кармане спички. Мокрые! Проклятье! На глаза попался аккумулятор, заключенный в ржавую раму. Бретт приткнул возле него пиджак, на мягкие свинцовые клеммы положил револьвер. Треск, вспышка; на ткани пляшут желтые, с черными каемками гари огоньки.

Бретт ухватился за рукав, крутанул пиджак над головой. Огромный жел, привлеченный резким движением, кинулся к нему. Бретт швырнул горящую одежду в монстра и отскочил в сторону.

Тварь обезумела. Она поникла, забилась, заплескалась на мостовой. Горящий пиджак отлетел в сторону. Жел бросился в сточную канаву, с ног до головы обдав Бретта грязной водой. Краем глаза тот увидел, что Дхува схватил пиджак и закинул его в канаву, куда уже успел натечь бензин. Пламя взметнулось на двадцать футов, в его середке метался и корчился жел. Содрогнулся старинный автомобиль — в него врезалось агонизирующее чудовище. Клубился черный дым; вонь была невыносимой. Бретт отступил, кашляя. Вокруг передка машины ревело пламя, на металле вспучивалась и сгорала краска. Лопнула камера.

Жел распластался, подергался в последних судорогах и застыл черной кучей расплавленной резины.

— Они тут везде прорыли ходы, — сказал Бретт. — Силовые кабели, водопроводные трубы, бетон, сталь, земля — все съедено начисто. Остались только оболочки, удерживаемые тонкой, как паутина, арматурой. Но как-то желы ухитряются подавать воду и электричество, куда им нужно…

— Мне твои теории неинтересны, — сказал Дхува. — Я хочу только убраться отсюда.

— Сначала надо сделать дело, и мне нужна твоя помощь.

— Нет.

— Значит, постараюсь управиться в одиночку. — Бретт отвернулся.

— Постой, — спохватился Дхува и догнал Бретта. — Я же перед тобой в долгу, ты мне жизнь спас. Не могу тебя одного опустить. Но если не одолеем их… или просто не найдем…

— Тогда выберемся из города.

Они свернули в боковую улицу и прибавили шагу. На следующем перекрестке Бретт указал:

— Вот она.

Они бегом приблизились к автозаправке. Бретт подергал дверь — заперта. Он ударил ногой, расщепил дерево вокруг замка. Заглянул внутрь и произнес:

— Не здесь. Проверь следующий дом, а я загляну в тот, что сзади.

Он пересек широкую площадку, вышиб дверь, осмотрел устланный стружкой пол. Тот обрывался в десяти футах от двери. Бретт подошел к его краю, заглянул вниз. В яме футах в сорока наискосок располагалась цистерна емкостью пятьдесят тысяч галлонов. Она удерживалась на постаменте из слоистой глины, армированной сброшенным желами хитином, и из нее торчали шестифутовые обрезки шлангов, по которым когда-то подавался бензин к заправочным колонкам. С того места, где стоял Бретт, невозможно было определить, есть ли на этих шлангах заглушки.

В темной противоположной стене появился яркий прямоугольник. В дверном проеме стоял Дхува и глядел на Бретта.

— Дхува, иди сюда!

Бретт размотал веревку, сделал скользящую петлю, прикинул на глаз расстояние, бросил. Петля шлепнулась на верх цистерны, затянулась на массивном патрубке. Бретт разбил оконное стекло, привязал другой конец веревки к средней стойке рамы. Подошел Дхува, посмотрел, как Бретт приближается к краю ямы, обвивает веревку ногами и сползает к цистерне.

Подметки звонко ударились о железо. Бретт утвердился на цилиндре диаметром шесть футов, добрался до его торца, спустился к двум двухдюймовый шлангам. Проверил их упругость, улегся животом, съехал. Они оказались заглушены — твердым веществом наподобие воска. Бретт потыкал в воск стволом револьвера, посыпались крошки. Поработав пятнадцать минут, он получил тонкие струйки бензина. Еще через две минуты в темную глубину ударили мощные потоки.

Бретт и Дхува обложили канистру тряпьем, пропитали его бензином, а сверху навалили палок, бумаги, стружки и кусков угля. Веревка, по-прежнему привязанная к оконной раме, удерживала теперь полусвешенную над обрывом детскую тележку, на металлическом дне которой лежала кучка горючего материала.

— Веревка перегорит за четверть часа, — сказал Бретт. — Потом тележка опрокинется, головешки полетят в бензин. Он к этому моменту растечется по всему дну ямы и проникнет по тоннелям в другие части лабиринта.

— Но вряд ли выжжет его целиком.

— Ну хотя бы часть желов подохнет. Это все, что мы можем сейчас.

Дхува принюхался:

— Знакомый флюид, — сказал он. — У нас в Уэвли он называется флогистоном. Богатые на нем мясо жарят.

— А мы на нем поджарим желов.

Бретт чиркнул спичкой, и под веревкой заплясал огонек. Дхува неловко взял спичку и коробок, зажег костер в тележке. Несколько секунд они постояли, наблюдая. Нейлон пузырился и чернел.

— Пожалуй, нам пора, — сказал Бретт. — Насчет четверти часа я погорячился.

Они вышли на улицу. Позади из дверного проема повалили клубы дыма. Дхува схватил Бретта за руку:

— Гляди!

В полуквартале толстяк шествовал к ним во главе группы людей, одетых в серую фланель.

— Это они! — взвизгнул толстяк. — Те, о ком я вам говорил! Я знал, что негодяи вернутся!

Он укоротил шаг, опасливо глядя на Бретта и Дхуву.

— Вам лучше убраться отсюда, да побыстрее, — посоветовал Бретт. — Через несколько минут рванет…

— Дым! — заорал толстяк. — Огонь! Они подожгли наш город!

Он побежал к двери, из которой валил дым.

Бретт выхватил из кобуры револьвер, взвел курок.

— А ну стоять! — рявкнул он. — Я же ясно сказал: бегите отсюда! Мне плевать на эту толпу големов, но я не желаю смерти настоящему человеку, даже такому трусу, как вы.

— Они добропорядочные граждане! — прохрипел толстяк, уставившись на револьвер. — Вам это с рук не сойдет! Здесь теперь все вас знают! Нигде не спрячетесь!

— Мы уходим. И вы с нами.

— Всех не перестреляете. — Толстяк нервно облизал губы. — Мы вам не позволим уничтожить город.

Как только он повернулся к спутникам, чтобы отдать приказ, Бретт открыл огонь. Три голема повалились ничком. Толстяк развернулся, как ужаленный.

— Дьявол! — взвизгнул он. — Убийца! — И ринулся вперед с разинутым ртом.

Бретт уклонился, сделал подсечку. Толстяк влепился физиономией в мостовую, а големы устремились в атаку.

Бретт и Дхува били, целясь под ложечку, и сами получали неуклюжие удары в плечо, спину, грудь. Големы падали. Бретт уклонился от размашистого свинга, уложил противника, повернулся и увидел, что Дхува расправляется с последней куклой. Толстяк сидел на мостовой и зажимал окровавленный нос. На его голове чудом удержалась панама.

— Вставайте, — приказал Бретт. — Времени не осталось.

— Вы их убили! Убили всех!..

Толстяк поднялся на ноги, повернулся и кинулся к двери, из которой валил дым. Бретт поймал его, оттащил. Они с Дхувой поволокли упирающегося горожанина прочь. Когда миновали квартал, пленник внезапно мощным рывком высвободился и помчался обратно к горящему дому.

— Оставь его! — прокричал Дхува. — Поздно возвращаться!

Толстяк перепрыгнул через поверженных големов, поборолся с дверью и исчез в дыму. Бретт и Дхува припустили к перекрестку. Как только свернули, улицу сотряс чудовищный взрыв. Перед ними заколыхалась мостовая, в ней образовалась трещина. Десятифутовой ширины кусок улицы исчез из виду.

Они обогнули провал и побежали дальше, шарахаясь от фасадов, а те один за другим растрескивались и тонули в тучах пыли. Улицу сотряс второй взрыв. По всей ее длине разбегались трещины, из них била пыль. Вокруг сыпались куски стен. Бретт и Дхува бежали, опустив голову.

Запыхавшись, они перешли на шаг. Улицы были пусты, за спиной дым чернил небо. Кругом летали головешки. Ветер приносил зловоние горелых желов. На мостовую лилось предвечернее солнце. Впереди застыл, привалившись к фонарному столбу, одинокий голем в феске с кисточкой, давешний участник парада; его глаза были пусты. На подъездных дорожках стояли машины без водителей и пассажиров. Высилась на фоне заката заброшенная телевизионная башня.

— Вон там вроде есть жильцы, — указал Бретт на открытое окно многоквартирного дома с занавеской, полощущейся над горшком с геранью. — Я проверю.

Он вернулся, разочарованно качая головой:

— Все в гостиной, перед телевизором. И так естественно выглядят… Но хоть бы один шелохнулся, когда я вошел и выключил «ящик». А электричество все еще поступает. Интересно, надолго ли его хватит?

Они свернули на улицу богатого квартала. Мостовая под ногами затряслась от далекого взрыва. Обогнув трещину, Бретт и Дхува пошли дальше. Время от времени им попадались големы — кто стоял в неуклюжей позе, кто лежал на тротуаре. Один, в черной сутане, замер, прислонившись к лепнине готической арки.

— Похоже, в ближайшее воскресенье службы в церкви не будет, — сказал Бретт.

Он остановился перед домом из красного кирпича. На чахлую лужайку текла вода из брошенного шланга. Бретт задержался у двери, послушал, затем вошел. Посреди комнаты в кресле-качалке неподвижно сидела женщина. Сквозняк шевелил прядку на гладком лбу. Казалось, что-то промелькнуло на морщинистом лице. Бретт подбежал:

— Не бойтесь! Пойдемте с нами…

И осекся. Колышущиеся шторы бросали беспощадные тени на неподвижное лицо голема, уже успевшее покрыться пылью.

— Все до одного, — сказал Бретт, вернувшись. — Как фигурки, вырезанные из бумаги. Когда издохли желы, пришел конец и их куклам.

— Но почему? Что все это значит?

— Что значит? — повторил Бретт и покачал головой. — Да ничего не значит. Просто таков этот мир.

Бретт сел в бесхозный кадиллак, включил радио.

— Кто-нибудь меня слышит? — жалобно спросил динамик. — Говорит Аб Гуллориан из Шпилей-Близнецов. — Кажется, только я один и остался. Кто-нибудь меня слышит?

Бретт покрутил ручку настройки.

— …Задаваться нелепыми вопросами, когда близится Финальное Событие… Да, братья мои, дела нынче творятся странные, но разве мы спрашиваем, почему распустились цветы? Внимая симфонии, ищем ли мы в ней смысл?..

Бретт снова тронул ручку.

— …Канзас-Сити. Нас не больше полудюжины. А трупов-то, трупов! Они тут повсюду. И вот что интересно: когда док Поттер делал вскрытие…

Бретт перешел на другую волну.

— Всем станциям… Всем станциям… Всем станциям… Говорит Холлип Куэйт… Всем станциям… В Порт-Вандерласте катастрофа. Нам нужна…

— Впустите в ваши сердца Иисуса, — призывала следующая станция.

— …Базу, — еле слышно прозвучало сквозь помехи. — Лунная обсерватория вызывает базу. Отзовитесь. Это коммандер Макви из Лунного отряда. Единственный выживший…

— Алло, Холлип Куэйт? Холлип Куэйт? Это Канзас-Сити. Где, ты говоришь, катастрофа?..

— Похоже, у нас с тобой уйма ошибочных представлений об окружающем мире, — сказал Бретт. Такое впечатление, что большинство станций вещают с Марса.

— Не понимаю, откуда звучат эти голоса, — сказал Дхува, — но названные места мне незнакомы… кроме разве что Шпилей-Близнецов.

— А я слышал про Канзас-Сити, — сказал Бретт. — И только.

Задрожала земля, накатил глухой рокот.

— Опять!.. — Бретт выключил радио и провернул ключ в замке зажигания.

Стартер застонал, заскрежетал. Двигатель покашлял, потрясся и заработал ровно.

— Садись, Дхува. В какую сторону надо ехать, чтобы выбраться отсюда?

— Стена вон там, — указал Дхува. — А где ворота, не знаю.

— Нам бы хоть до стены добраться, — решил Бретт. — Скоро тут все рухнет. Заварили мы с тобой кашу… Должно быть, рванули и другие закопанные цистерны, а заодно и газопроводы.

Здание впереди покрылось трещинами и превратилось в груду гипсового щебня. Автомобиль запрыгал — по улице бежала рябь ударной волны. Подскочила крышка канализационного люка, с грохотом откатилась на несколько футов, исчезла в трещине. Бретт отчаянно выкрутил руль, газанул. Кадиллак с ревом несся по усеянной обломками мостовой.

Бретт посмотрел в зеркало заднего вида. Там в конце квартала оборвалась улица, из огромной ямы вздымались пыль и дым.

— Чудом проскочили, — сказал он. — Далеко еще до стены?

— Рядом! Сворачивай!..

Машина с визгом покрышек влетела в поворот. Впереди выросла стена — серая, глухая.

— Тупик! — воскликнул Бретт.

— Надо бросать машину! И бежать! Может, найдем…

— Поздно! Идем на таран!

Дхува съежился, скрипя зубами. Бретт вдавил до упора педаль акселератора и погнал прямо на стену. Тяжелая машина стремительно преодолела последние ярды, врезалась…

…И прорвалась сквозь полотно на сухое поле.

Бретт развернул кадиллак по широкой дуге и остановил. Прилетела обугленная панама, приземлилась среди стеблей. Над тканевой стеной клубился густой дым. Воздух был насыщен смрадом.

— Похоже, конец желам, — сказал он.

— Не знаю… Гляди-ка!

Бретт повернул голову. Вдали за полем качались столбы дыма.

— Все тут изрыли, — сказал Бретт. — Интересно, докуда достают их норы?

— Поди угадай… Лучше свалить отсюда. Надеюсь, можно уехать за край лабиринта. Хотя разве это теперь важно? Ведь только мы и остались от…

— Говоришь, как тот толстяк, — перебил Дхуву Бретт. — Ну почему мы должны бояться правды? Ведь не знаем, как все обстоит на самом деле, лишь верим в то, что нам рассказали. В Луну, в другое полушарие, в далекий город… или даже в соседний город. Почему мы убеждены, что все это существует? Не побывав там, не увидев своими глазами? Разве знает аквариумная рыбка, каков океан?

— Откуда они взялись, эти желы? Какую часть мира уже успели захватить? Что с моим Уэвли? Там тоже теперь одни големы? А герцог? И все, кого я знаю?

— Нет у меня, Дхува, ответа на твои вопросы. Как и на мои собственные, о жителях Каспертона. Взять, к примеру, доктора Уэлча. Сколько раз я видел его на улице и всегда был убежден, что его черный чемоданчик набит пилюлями и скальпелями. А что, если на самом деле там хвосты зебр и жабьи глазки? Может, он колдун и идет заклинать демонов? Может, люди спешат по утрам к автобусной остановке вовсе не для того, чтобы не опоздать в свои конторы? Может, они спустятся под землю — и давай подгрызать фундамент мироздания? Или заберутся на крыши, наденут радужные наряды и улетят? В Каспертоне я часто проходил мимо банка, большого здания из серого камня с наглухо зашторенными окнами первого этажа. Но ни разу не побывал внутри. Не возникало такой необходимости. Всегда думал, что там полно клерков, ведутся финансовые операции… А теперь вот сомневаюсь. Там может быть все, что угодно…

— Вот и я этого боюсь, — вздохнул Дхува. — Может быть все, что угодно.

— Не знаю, кого мы встретим, вернувшись домой. Тетя Хейси, Красотка Ли… Но есть только один способ проверить.

Автомобиль, подпрыгивая на ухабах, катил на запад, а позади к озаренному луной небу поднималась густая пыль.

Звездные мошенники

Перевод О. Степашкиной

1

Клайд В. Снитиан походил на белоголового орлана: темные глаза, изрядное брюшко, крупные выразительные руки торговца коврами, покатые плечи, просторный плащ. Красноватые глазки, устремленные на Дэна Слейва — на потрепанные в дороге шесть футов один дюйм, — помаргивали.

— Келли сказал, что вы очень хотели видеть меня. — Он кивком указал на стоящего рядом с ним краснолицего мужчину. Голос у него был пронзительный, как скрип требующего смазки металла. — Что у вас есть какая-то важная информация относительно моих картин.

— Совершенно верно, мистер Снитиан, — сказал Дэн. — Кажется, я могу быть вам полезен.

— Чем это полезен? Если вы собрались меня обмануть… — Красные глазки впились в Дэна, как раскаленные пики.

— Ну что вы, сэр! Просто я знаю, что у вас тут отличная охранная система — об этом пишут все газеты…

— Проклятые сплетники! Охотники за сенсациями! Если бы не пресса, мне бы сейчас не приходилось беспокоиться за мои картины!

— Конечно, сэр. Но я хотел отметить, что один очень важный аспект охраны был упущен.

— Эй, минуточку!.. — начал было Келли.

— Это какой еще? — перебил его Снитиан.

— Ваш дом и усадьбу денно и нощно охраняют сто пятьдесят человек…

— Двести двадцать пять! — рявкнул Келли.

— И ни одного из них нет в хранилище картин, — договорил Слейв.

— Конечно нет! — взвизгнул Снитиан. — Зачем мне ставить кого-то в хранилище? Оно и так под постоянным наблюдением снаружи, из коридора!

— Картины Харримана украли из запертого хранилища, — сказал Слейв. — На двери была пломба, она осталась нетронутой.

— Клянусь всеми святыми, он прав! — воскликнул Келли. — Может, нам и правда стоит взять под охрану само хранилище.

— Еще один идиотский способ растраты моих денег впустую! — огрызнулся Снитиан. — Я нанял обеспечивать безопасность вас, Келли! Хватит нести чушь! И вышвырните этого недоумка!

Снитиан развернулся и зашагал прочь. Плащ хлопал его по коленям.

— Я не прошу много за работу! — крикнул Дэн вслед боссу, когда Келли взял его за руку. — Я люблю искусство!

— Не бери в голову, — сказал Келли, ведя Дэна по коридору. Он свернул вместе с Дэном в кабинет и закрыл дверь. — Старый скряга сказал правду: здесь я отвечаю за безопасность. Если эти картины исчезнут, моя работа исчезнет вместе с ними. Твоя идея насчет хранилища неплоха. Так немного — это сколько?

— Сто долларов в неделю, — поспешно сказал Дэн и добавил: — Плюс расходы.

Келли кивнул:

— Я возьму у тебя отпечатки пальцев и быстренько проверю через агентство. Если все чисто, выйдешь сегодня же в ночь. Но чтобы помалкивал.

Дэн оглядел серые стены. Вдоль них от пола и до низкого потолка протянулись полки со свернутыми картинами. Две трехсотваттные лампочки заливали ярким белым светом кафельный пол, чистенький белый холодильник, койку, кресло, книжную полку и небольшой стол с бумажными тарелками, пластиковыми столовыми приборами и портативным радиоприемником — все это было спешно доставлено по распоряжению Келли. Дэн открыл холодильник и посмотрел на лежащие там салями, ливерную колбасу, сыр и пиво. Он достал буханку хлеба, соорудил солидный сэндвич и открыл пивную банку.

Не роскошно, но сгодится. Первая часть плана прошла без сучка без задоринки.

По сути своей его идея была проста. Коллекции произведений искусств исчезали из тщательно охраняемых галерей и домов по всему миру. Очевидно, что никто не способен войти в запертое хранилище, взять там кипу больших полотен и выйти, не будучи замечен бдительной охраной — и оставив за собой целехонький замок.

Однако картины исчезли. Кто-то побывал в этих хранилищах — кто-то, не входивший туда обычным путем.

В этом месте теория давала сбой; значит, оставалось экспериментировать. Коллекция Снитиана самая большая к западу от Миссисипи. На такую приманку воры просто не могут не прийти. Если Дэн будет сторожить денно и нощно, он увидит, как они действуют.

Он доел сэндвич, подошел к полкам и достал завернутый в коричневую бумагу рулон. Развязав бечевку, извлек картину. Это было написанное яркими красками кафе на открытом воздухе; группа мужчин и женщин в нарядах веселых девяностых сидела за столом. Дэн вроде что-то читал об этом в журнале. Жизнерадостная картина понравилась Дэну. Но все равно казалось, что она не стоит затраченных усилий.

Он подошел к стене и щелкнул выключателем. Оранжевое свечение нитей накала погасло, остался лишь слабый свет ночника у двери. Когда воры появятся, у Дэна будет небольшое преимущество, прежде чем их глаза привыкнут к полумраку. Дэн на ощупь пробрался к койке.

Пока что порядок, подумал он, вытягиваясь во весь рост. Когда они заявятся сюда, нужно будет действовать безошибочно. Если спугнет, второго шанса не будет. И он потеряет все, что может дать его открытие.

Но он наготове. Пускай приходят.

Восемь часов, три сэндвича и шесть банок пива спустя Дэн вдруг очнулся от дремоты и сел на койке. Между ним и заполненным стеллажом прямо в воздухе возникло неяркое свечение. Внезапное явление, как понял затаивший дыхание Дэн, представляло собой ажурную клетку, размером и формой походящую на каркас сельского туалета. В сооружении виднелись два силуэта, чопорно восседающие на обозначенных лишь контурами стульях. Светились они даже ярче, чем рама.

Тишину разорвал негромкий звук — затихающий визг. Клетка дернулась и двинулась к полу. Вспыхнули длинные розовые искры, затрещали, заполнили уменьшающуюся щель. С металлическим скрежетом клетка утвердилась на полу. Люди-привидения потянулись к призрачным переключателям…

Свет погас.

Дэн осознал, что его сердце больно бьется в ребра. Во рту пересохло. Все шло в соответствии с его планом, но теперь, когда тот начал воплощаться в жизнь…

Ладно. Дэн набрал побольше воздуха в грудь, припоминая речь, приготовленную для такого случая.

«Приветствую вас, гости из будущего…»

Нет, плохо. Не хватает спонтанности. Гости поднялись, стоя спиной к Дэну, и вышли из своего сооружения. Теперь в тусклом свете оно выглядело всего лишь грубо склепанной клеткой из железных трубок, с гроздью рычагов на пульте перед двумя сиденьями. И выглядели воры довольно заурядно: мужчины в серых комбинезонах. Один худощавый, с залысинами, второй пониже, круглолицый. Они не заметили застывшего на койке Дэна. Худой поставил на стол фонарь и повернул ручку. Вспыхнул мягкий свет. Посетители посмотрели на забитые полки.

— Похоже, старикан все сделал правильно, — сказал тот, что пониже. — Олух будет доволен.

— Весьма аппетитная партия товара, — отозвался его спутник. — Однако нам лучше поторопиться, Перси. Сколько осталось времени на циферблате?

— Полно, — пробурчал Перси. — Минимум четверть часа.

Худой развернул картину:

— А, Плотц! Великолепен. Почти равен Пикассо в его лиловый период.

Перси порылся на стеллаже.

— Ну вот, опять, — проворчал он. — Нет нюдовых дам. Я люблю нюдовых дам.

— Да ты только взгляни, Перси! Уже одни текстуры!..

Перси посмотрел.

— Да, неплохое использование объемов, — согласился он. — Но все-таки я предпочитаю нюдовых дам, Фиорелло.

— А вот это! — Фиорелло поднял следующее полотно. — Посмотри, как этот гей играет насыщенными оттенками коричневого!

— Я видал коричневый понасыщеннее на Тридцать третьей улице, — сказал Перси. — Он был очень популярен у воробьев.

— Перси, иногда мне кажется, что твои чаяния…

— Это ты о чем? Я, вообще-то, пользуюсь дезиком. — Перси повернулся, чтобы положить картину в клетку, заметил Дэна и обомлел.

Картина упала на пол. Дэн встал и кашлянул:

— Гхм…

Перси охнул:

— Подстава!

— Я… э-э… ждал вас, джентльмены, — сказал Дэн. — Я…

— Говорил же я тебе, что нельзя доверять типу с девятью пальцами на каждой руке! — хрипло прошептал Фиорелло. Он подвинулся поближе к товарищу. — Надо валить, Перси.

— Погодите минутку, — сказал Дэн. — Пока вы не сделали ничего опрометчивого…

— Лучше не начинай, малый, — с опаской сказал Перси. — Мы знаешь какие крутые парни, если нас довести?

— Я хочу поговорить с вами, — не унимался Дэн, игнорируя угрозу средней тяжести. — Видите ли, эти картины…

— Картины? Это какая-то ошибка. Слушай, мы просто искали уборную.

— Полно, Перси, — оборвал его Фиорелло. — Похоже, где-то утечка.

Дэн покачал головой:

— Никакой утечки. Я просто логически вычислил…

— Слушай, Фиорелло, — сказал Перси. — Хочешь болтать — болтай без меня, я намерен быстренько смыться.

— Не торопись, Перси. Ты же знаешь, где окажешься.

— Подождите! — крикнул Дэн. — Я хочу заключить сделку!

— Ага! — рявкнул откуда-то голос Келли. — Так я и знал! Слейн! Ах ты, мошенник!

Дэн принялся лихорадочно оглядываться. Кажется, голос исходил из динамика. Должно быть, Келли решил подстраховаться.

— Мистер Келли, я могу все объяснить! — крикнул Дэн. Он повернулся к Фиорелло. — Послушайте, я вычислил…

— Неглупо! — прорычал Келли. — Кража, совершенная своими! Но у сопляка вроде тебя кишка тонка одурачить старую гвардию вроде Эда Келли!

— Возможно, ты был прав, Перси, — сказал Фиорелло. — Осложнения нарастают. Нам лучше отбыть со всей возможной поспешностью. — Он двинулся к клетке.

— А как насчет этого типа? — Перси ткнул пальцем в сторону Дэна. — Он знает о нас!

— С этим ничего не поделаешь.

— Послушайте, я хочу с вами! — крикнул Дэн.

— Еще бы тебе не хотеть! — взревел Келли. — Еще минута — и дверь откроется, и я вас всех схвачу за шкирку! Что, пробрались сюда подземным ходом, да?

— Вы не можете пойти с нами, мой дорогой друг, — сказал Фиорелло. — Здесь есть место лишь для двоих.

Дэн резко развернулся к койке и схватил пистолет, который ему выдал Келли. Он навел оружие на Перси.

— Вы остаетесь здесь, Перси! А я сажусь с Фиорелло в машину времени!

— Ты что, чокнулся? — возмутился Перси.

— Я польщен, дорогой мой, — сказал Фиорелло, — но…

— Поторапливайся. Келли откроет замок через минуту.

— Вы не можете оставить меня здесь! — захлебываясь, выкрикнул Перси, когда Дэн забрался в клетку вместе с Фиорелло.

— Мы пришлем за тобой, — сказал Дэн. — Поехали, Фиорелло.

Лысеющий мужчина вдруг схватился за пистолет. Дэн принялся бороться с ним. Пистолет упал, проехался по полу клетки и отлетел в дальний угол хранилища. Перси ринулся вперед, пытаясь схватить Дэна; тот увернулся; локоть Фиорелло прилетел Перси в зубы. Перси отлетел прямиком в руки Келли, который ворвался в хранилище, багровый от гнева.

— Перси! — вскричал Фиорелло и, выпустив Дэна, кинулся на помощь своему компаньону. Келли передал Перси одному из трех полицейских, толпившихся у него за спиной. Фиорелло схватился с Келли, Дэн вцепился в каркас. Он заметил, что один из полицейских протолкнулся мимо дерущихся и ломанулся поучаствовать в аресте. Дэн схватился наугад за какой-то рычаг и дернул.

Внезапно стало тихо; все стены засветились голубым. Призрачный Келли скакал перед клеткой, светясь сине-фиолетовым. Дэн с трудом сглотнул и дернул второй рычаг. Клетка погрузилась в пол, словно лифт; ее бока окатило ярко-голубым.

Дэн поспешно дернул рычаги обратно. Управлять машиной времени — дело сложное. Одна небольшая ошибка — и молекулы Слейна смешаются с частицами кирпича и известки.

Но сейчас нельзя осторожничать. Все пошло совсем не так, как он планировал, но, в конце концов, именно этого он хотел — в некотором смысле. Машина времени у него в руках. А если он сейчас сдастся и приползет обратно в хранилище, Келли навесит на него все украденные за последнее десятилетие произведения искусства.

Не может быть, чтобы управлять было слишком уж трудно! Он принялся осторожно разбираться с рычагами…

Дэн глубоко вздохнул и попробовал следующий рычаг. Клетка плавно поднялась в жутковатой тишине. Она добралась до потолка и двинулась дальше. Дэн скрипнул зубами, когда восьмидюймовая светящаяся лента прошла через клетку. Потом он поднялся в просторную кухню. Окруженный голубым ореолом повар вразвалочку подошел к светящемуся холодильнику, заметил боковым зрением Дэна, выплывающего из пола, и попятился с отвисшей челюстью.

Клетка прошла через второе потолочное перекрытие. Дэн оглядел коридор с ковровой дорожкой.

Он осторожно выровнял рычаг высоты. Клетка остановилась в дюйме над полом. Насколько мог судить Дэн, он не отправился дальше чем на минуту ни в прошлое, ни в будущее.

Он осмотрел рычаги управления. Под одним должно быть написано «Вперед», а под другим «Назад», но все рычаги просто черные, без каких-либо обозначений. Дэн решил, что они выглядят как обычные размыкатели сети типа рубильника. На самом деле машина времени производила впечатление снасти, поспешно сляпанной из подручных материалов. Однако она работала. Пока что Дэн выяснил лишь, как маневрировать в обычных трех измерениях, но рычаг времени тоже должен быть где-то здесь…

Дэн боковым зрением заметил движение в дальнем конце коридора и обернулся.

Там появились голова и плечи девушки, поднимающейся по винтовой лестнице. Еще секунда — и она заметит Дэна и поднимет тревогу, а ему требуется немного тишины и спокойствия, чтобы разобраться с управлением. Он передвинул рычаг. Клетка плавно поплыла в сторону и прошла через стену во вспышке ярко-голубого света. Дэн вернул рычаг на место. Теперь он очутился в чьей-то спальне: просторная комната, занавески с оборками, кровать с четырьмя столбиками, балдахин с цветочным узором, туалетный столик с зеркалом…

Дверь отворилась, и в комнату вошла та самая девушка. Она была юной. Не больше восемнадцати, подумал Дэн, — ну, насколько он мог судить с учетом голубого света, окружающего ее лицо. У нее были длинные волосы, перевязанные лентой, и длинные ноги красивой формы. Она была в шортах и несла в левой руке теннисную ракетку, а в правой — яблоко. Повернувшись спиной к Дэну и его клетке, она бросила ракетку на стол, откусила от яблока и принялась энергично расстегивать рубашку.

Дэн попытался передвинуть рычаг. Клетка поплыла к девушке. Другой рычаг. Он медленно поднялся. Девушка кинула рубашку на стул и расстегнула молнии по бокам шорт. Еще один рычаг. Клетка метнулась к внешней стене в тот самый миг, когда девушка потянулась расстегнуть лифчик…

Дэн моргнул от вспышки голубого света и посмотрел вниз. Он парил в двадцати футах над аккуратно подстриженным газоном.

Он посмотрел на рычаги. Вроде бы тот, первый в ряду, заставлял клетку двигаться вперед. Дэн попробовал передвинуть его и метнулся на десять футов вперед. Внизу на террасу вышел мужчина, закурил сигарету, сделал паузу и начал поднимать голову…

Дэн дернул рычаг. Клетка нырнула обратно в стену. Он очутился в скромной комнате с углублением в полу и широким окном с большим вазоном, наполненном светящимися синими растениями.

Дверь открылась. Даже в голубом цвете девушка выглядела изящной, словно лань. Она доела яблоко и спустилась во встроенную в пол ванну площадью добрых десять квадратных футов. Дэн затаил дыхание. Девушка отбросила огрызок, кажется, внезапно ощутила чужой взгляд, развернулась…

Рывком, швырнувшим Дэна на стальные прутья, клетка вынеслась сквозь стену на открытый воздух и помчалась дальше со скоростью, которая так и припечатала его к стене, совершенно беспомощного. Дэн нащупал какой-то рычаг, дернул за него. Ничего не изменилось. Клетка мчалась, поднимаясь все выше. Дэн увидел вдали на горизонте очертания города. Город приближался с пугающей быстротой. Высокое офисное здание уходило вверх на пятнадцать этажей. Дэн направлялся прямиком к нему…

Он закрыл глаза, сжался…

Внезапно аппарат затормозил — так резко, что Дэн врезался в противоположную стенку, — прошел сквозь стену здания и резко остановился. Дэн, тяжело дыша, осел на пол. Раздался громкий щелчок, и свет погас.

Дэн торопливо выбрался из клетки. Он оглядел скромный кабинет в коричневых тонах; кабинет освещался лишь солнцем, проникавшим через искусно подобранные оконные жалюзи. На стенах висели постеры, у двери стоял горшок с комнатным растением, рядом лежала груда картин в рамах, а в дальней части комнаты стоял письменный стол. Рядом же со столом…

2

Разинув от изумления рот, Дэн смотрел на голову размером с надувной пляжный мяч; голова сидела на торсе, смахивающем на стогаллонный пакет с водой. Два карих глаза, отстоящих друг от друга на восемь дюймов, с прищуром смотрели на Дэна. Здоровенные ручищи, на которых было слишком много пальцев, распечатали и открыли большой пакет из коричневой бумаги, нырнули туда, а потом неспешно, один за другим закинули три орешка в зияющий рот, который распахнулся под карими глазами.

— Вы кто такой? — решительно зазвучал почти у пола бас.

— Я… Дэн Слейв, сэр.

— Что случилось с Перси и Фиорелло?

— Они… Я… Там был этот полицейский, Келли…

— О черт!.. — Карие глаза неспешно моргнули, многопальцевые руки закрыли пакет с орешками и сунули его в ящик стола. — Что ж, это была отличная афера, — сказал бас. — Жаль завершать такое прекрасное предприятие. Однако… — Широкий рот исторг нечто наподобие насмешливого фырканья.

— Как?.. Что?..

— Кабина возвращается сюда автоматически, когда заряд ниже критического уровня, — сказал тот же голос. — Необходимая мера для того, чтобы умники у меня на службе ничего не затеяли. Кстати, могу я спросить, как вы оказались в кабине?

— Я просто хотел… Ну, в смысле, после того как я догадался… Ну, там полиция… Я пошел за помощью, — нескладно изложил Дэн.

— За помощью? Увы, это исключено. Как вы понимаете, необходимо сохранять анонимность. В настоящий момент я действую здесь тайно. А какие-нибудь картины вы, случайно, не прихватили?

Дэн покачал головой. Он посмотрел на постеры. Теперь, когда его глаза привыкли к полумраку, он разглядел гротескное существо вроде жирафа, но с головой аллигатора, вздыбившееся над зеленой листвой. На следующем постере было изображено лицо, похожее на пляжный мяч над столом, только вокруг глаз красные круги. Следом шло изображение желтого вулкана, извергающего огонь в черное небо.

— Очень плохо.

Казалось, эти слова доносятся из-под стола. Прищурившись, Дэн разглядел свернувшиеся багряные щупальца. Гулко сглотнув, он поднял голову и встретился со взглядом карего глаза. Одного. Второй был занят — изучал потолок.

— Я надеюсь, — произнес все тот же голос, — что вам не свойственны расовые предрассудки.

— Нет, черт возьми, — заверил Дэн. — Я просто без ума от… э-э…

— Ворплишеров, — сказал голос. — От слова «Ворплиш» или «Вега», как ее называют тут у вас. — Снова послышалось фырканье. — Как давно я не видел родные болота! Сколько ни странствуй, нет ничего лучше дома.

— Кстати, я тут вспомнил, — сказал Дэн. — Мне пора идти.

Он бочком двинулся к двери.

— Останьтесь, Дэн, — пророкотал голос. — Хотите выпить? Могу предложить вам шатонёф-дю-пап урожая пятьдесят девятого года, романе-конти тридцать второго, козье молоко, пепси…

— Нет, спасибо.

— Если не возражаете, я, пожалуй, выпью «Биг оранж». — Ворплишер повернулся к маленькому холодильнику, достал здоровенную бутылку, оснащенную соской, и снова повернулся к Дэну. — Итак, у меня есть предложение, которое может вас заинтересовать. Потеря Перси и Фиорелло — это серьезный удар, но, возможно, мы еще можем исправить ситуацию. Вы появились в самый подходящий момент. Я тут подумал, что теперь, когда эти два клоуна сошли со сцены, у меня образовалась вакансия, которую вы могли бы занять. Как вам эта идея?

— Вы имеете в виду, чтобы я взялся управлять машиной времени?

— Машина времени? — Карие глаза поочередно моргнули. — Боюсь, произошла некоторая путаница. Я не вполне улавливаю значение этого термина.

— Эта штука. — Дэн ткнул пальцем в клетку. — Машина, на которой я сюда прибыл. Вы хотите, чтобы я…

— Машина времени, — повторил голос. — Это некая разновидность хронометра?

— Э-э?..

— Я горжусь моим владением местными идиомами, но должен признаться, что предполагаемая концепция меня ошеломила. — Девятипалые руки легли на стол, голова-мяч заинтересованно подалась вперед. — Объясните же мне, Дэн, что такое машина времени?

— Ну, это то, что вы используете для путешествий во времени.

От волнения карие глаза снова замигали по очереди.

— Очевидно, я завалил изучение местного культурного контекста. Я даже не догадывался, что вы способны на такое. — Громадная голова запрокинулась, широкий рот стремительно открывался и закрывался. — И подумать только, я трачу тут время, собирая примитивное двумерное искусство!

— Но… разве у вас нет машины времени? То есть разве это не она?

— Это? Всего лишь переносчик. А теперь расскажите поподробней про ваши машины времени. Какая увлекательная концепция! Мое начальство будет в восторге — и в изумлении! — от такого поворота событий. Они-то считают эту планету безнадежным захолустьем.

— Ваше начальство? — Дэн посмотрел на окно.

Слишком высоко, не выпрыгнешь. Может, получится добраться до машины и сбежать…

— Я надеюсь, вы не намерены внезапно покинуть меня? — сказал пляжный мяч, проследив за взглядом Дэна. Один из восемнадцати пальцев коснулся лежащего на столе шестидюймового желтого цилиндра. — Боюсь, переносчик совершенно бесполезен, пока заправляется. Но, чтобы ввести вас в курс дела, давайте-ка я представлюсь и объясню, чем тут занимаюсь. Я Блоут, торговец четвертого класса на службе у Веганской конфедерации. Моя работа — добывать новые источники новизны для рынка влечений. Я обеспечиваю весь Второй квадрант.

— Но как же способ, которым Перси с Фиорелло проплыли через стену! Что это, если не машина времени! Что еще может просто взять и возникнуть в воздухе?

— Мне кажется, Дэн, вы зациклились, — упрекнул Блоут. — Откуда такая уверенность, что, раз уж ваш народ освоил перемещение во времени, то и все остальные это умеют? А теперь, — Блоут перешел на басовитый шепот, — я хочу заключить с вами сделку, Дэн. Вы добудете для меня небольшую машину времени в хорошем состоянии. Взамен же…

— Я должен добыть для вас машину времени?

Блоут погрозил Дэну коротким и толстым пальцем:

— Мне неприятно на это указывать, Дэн, но в данный момент вы находитесь в весьма щекотливом положении. Незаконное проникновение, завладение чужим имуществом, нарушение чужого права собственности… К этому добавим известный конфуз в резиденции Снитиана. Полагаю, мистер Келли встретил бы вас с огромным энтузиазмом. И конечно же, мне самому придется весьма жестко реагировать на любую вашу попытку сбежать. — Веганец согнул все восемнадцать пальцев, побарабанил щупальцами по столу и закатил один глаз, а второй уставился на Дэна.

— Но с другой стороны, — продолжал вещать басом Блоут, — у нас с вами есть основа для превосходной сделки. Вы достанете для меня машину, а я в изобилии обеспечу вас местным средством обмена. Я бы сказал, вполне справедливый договор. Ну так как, Дэн?

— Э-э… дайте-ка подумать, — попытался тянуть Дэн. — Машина времени, машина времени…

— Не пытайтесь меня одурачить, Дэн, — зловеще пророкотал Блоут.

— Я бы пожалуй, заглянул в телефонный справочник, — предложил Дэн.

Блоут молча протянул том с загнутыми углами страниц. Дэн открыл его.

— Время, время… Ну-ка, ну-ка… — Он просиял. — «Время инкорпорейтед», местное отделение. Мэпл-стрит, двести двадцать один.

— Центр продаж? — тут же осведомился Блоут. — Или производственный комплекс?

— И то и другое, — сказал Дэн. — Я просто смотаюсь и…

— В этом нет необходимости, Дэн, — сказал Блоут. — Я составлю вам компанию.

Он взял справочник и заглянул в него.

— Поразительно! Обычный товар, продающийся открыто, а я как-то умудрился его не заметить! — Он подошел к столу, порылся в ящике и вернулся с пригоршней топливных элементов. — Пойдемте, Дэн. Поторопитесь.

Дэн нерешительно подошел к переносчику. Блеф был хорош, но уже почти исчерпал себя. Дэн занял свое место. Блоут передвинул рычаг. Вспыхнуло знакомое голубое свечение.

— Будьте так любезны, указывайте дорогу, — велел Блоут. — Вы, кажется, сказали — Мэпл-стрит, двести двадцать один?

— Я не очень хорошо знаю город, — отозвался Дэн, — но Мэпл-стрит в той стороне.

Блоут заработал рычагами. Переносчик взмыл в призрачное дневное небо. Внизу, словно на тусклых негативах, виднелись очертания зданий. Дэн огляделся и заметил надпись на прямоугольном сооружении.

— Вот оно!

Машина под управлением Блоута плавно снижалась к плоской крыше.

— Позвольте, я теперь порулю, — предложил Дэн. — Хочу убедиться, что указал правильное место.

— Хорошо, Дэн.

Дэн провел переносчик через крышу и спустился в смутно различимый кабинет. Блоут повернул небольшую круглую ручку. Обстановка вокруг переносчика сделалась еще более размытой.

— Нам лучше остаться незамеченными, — объяснил Блоут.

Клетка размеренно снижалась. Дэн внимательно смотрел, выискивая ориентиры. Он спустился на второй этажа и повел переносчик по едва различимому коридору. Блоут вращал глазами, разглядывая небольшие помещения по обе стороны коридора.

— Ага, это, должно быть, сборочная площадка! — воскликнул он. — Я смотрю, тут применяется конструкция наподобие решетки, прямо как у нас!

— Совершенно верно, — сказал Дэн, вглядываясь в дымку. — Здесь они и делают машины…

Внезапно он рванул рычаг. Машина резко свернула влево, проскочила через запертую дверь и остановилась. Перед клеткой выросли две призрачные фигуры. Дэн повернул выключатель. Если он просчитался…

Кабинет засветился, вспыхнули розовые искры, а потом все вокруг внезапно приобрело резкость. Блоут выбрался из переносчика; карие глаза вращались, разглядывая голые бетонные стены, решетчатую дверь и…

— Ты! — взвыл хриплый голос.

— Хватай его! — вторил другой.

Блоут отпрянул и замолотил ходильными конечностями в бесплодной попытке вернуться в переносчик, но путь ему преградили Перси и Фиорелло. Дэн дернул рычаг. Он успел еще заметить три сцепившиеся призрачные фигуры, сияющие голубым, а потом переносчик проскочил через стену камеры.

Дэн со вздохом откинулся на спинку кресла. Теперь, когда он в безопасности, надо обдумать следующий шаг, и поскорее. Вполне возможно, что у Блоута имеется и другая техника. Придется спрятать переносчик, а потом…

Откуда-то донеслось низкое ворчание; тембр и громкость неуклонно росли. Дэн встревоженно выпрямился. Ну до чего же неподходящий момент для технического сбоя!

Звук сделался выше и превратился в пронзительный вопль. Дэн заткнул уши — казалось, все полицейские сирены города взвыли одномоментно. Если переносчик остановится, падать будет высоко. Дэн завозился с рычагами, опускаясь поближе к земле.

Шум вроде бы начал слабеть. Дэн притормозил и привел переносчик в угол просторного парка, после чего повернул выключатель.

Когда свечение погасло, сирены тоже смолкли.

Дэн вышел из переносчика и огляделся. Чем бы ни был этот шум, он не привлек ни малейшего внимания редких посетителей парка. Может, что-то вроде охранной сигнализации? Но если так, почему нет никаких последствий? Дэн перевел дыхание. Надо вернуться в переносчик и переправить его в безопасное место, чтобы там не спеша изучить. Он вошел в машину, протянул руку к рычагу…

Внезапно стало очень холодно. Глянцевые ручки настройки покрылись инеем. Раздался громкий хлопок, как будто взорвалась гигантская лампа. Дэн уставился на переливающийся всеми цветами радуги прямоугольник, который повис в воздухе рядом с клеткой. Прямоугольник зарябил, потускнел, почернел. А потом, вместе с порывом ледяного воздуха, из него вышел некто высокий, в облегающем белом мундире.

Уронив челюсть, Дэн разглядывал небольшую круглую голову, темнокожее лицо с длинным носом, длинные мускулистые предплечья, кисти, поросшие вьющимся рыжевато-коричневым волосом, диковинные ступни с высоким подъемом, обутые в мягкие сапоги. Из-под аккуратной круглой шапочки с небольшим козырьком на Дэна смотрели глубоко посаженные желтоватые глаза. Широкий рот раскрылся в улыбке, демонстрируя прямоугольные желтоватые же зубы.

— Alors, monsieur, — сказал новоприбывший, сгибая колени и спину в быстром поклоне. — Vous été une indigine, n’est ce pas?[1]

— No compree, — выдавил из себя Дэн. — Э-э… juh no parlay Fransay…[2]

— Моя ошибка. Так, значит, это англикский колониальный сектор? Я сглупил. Позвольте представиться: Джакун, полевой агент пятого класса, Межизмеренческая служба контроля.

— Та сирена, — сказал Дэн. — Это были вы?

Джакун кивнул:

— Мне на мгновение показалось, что вы не желаете останавливаться. Я рад, что вы решили действовать разумно.

— Как-как вы сказали? Откуда вы? — спросил Дэн.

— Из Межизмеренческой службы контроля.

— Меж какой?

— Измеренческой. Конечно же, слово не вполне точное, но это лучшее, что смогло подобрать наше устройство-переводчик для англика.

— И чего вы от меня хотите?

Джакун укоризненно улыбнулся:

— Вы же знаете, какое наказание полагается за управление нештатным реверс-фазовым средством передвижения на Запретной территории. Вам придется проследовать со мной в управление.

— Погодите! Вы что, арестовываете меня?

— Это весьма грубое выражение, но, думаю, можно сказать и так.

— Послушайте… э-э… Джакун. Я просто случайно заехал сюда с улицы. Я ничего не знаю про запрет и про реверс-фазовый транспорт. Пожалуйста, отпустите меня.

Джакун покачал головой:

— Боюсь, вам придется обсудить это с инспектором.

Он любезно улыбнулся и указал на мерцающий прямоугольник, из которого вышел. Кромки у прямоугольника были расплывчатыми. Выглядит как дыра, подумалось Дэну, прорезанная в реальности. Он посмотрел на Джакуна. Если резко подшагнуть и ударить левой в голову, а правой под ребра…

— Я, конечно же, вооружен, — словно извиняясь, сказал агент.

— Ладно, — вздохнул Дэн. — Но я иду против своей воли.

— Не волнуйтесь, — бодро сказал Джакун. — Просто быстро шагните вот сюда.

Дэн подошел к мерцающей плоскости. Он стиснул зубы, зажмурился и сделал шаг. На миг его словно опалило иссушающим жаром…

Дэн открыл глаза. Он находился в длинной узкой комнате со стенами, выложенными ярко-зеленой плиткой. С высокого потолка лился яркий желтый свет. Вдоль стены были устроены небольшие отгороженные кабинки. Вокруг сновали высокие существа в белых мундирах. Неподалеку стояла группа невысоких, чрезвычайно плотно сбитых индивидуумов в желтом. У противоположной стены Дэн заметил высокую фигуру в красном, с покатыми плечами и буйными волосами, окаймляющими ярко-синее лицо. Существо с руками даже длиннее, чем у Джакуна, ковыряло зубочисткой в больших белых клыках.

— Вот сюда, — сказал Джакун.

Дэн прошел следом за ним в одну из кабинок, его проводили любопытными взглядами. Там за столом сидело существо, похожее на агента Джакуна, как две капли воды, если не считать красных витых нашивок на обшлагах мундира. Существо подняло голову и посмотрело на Дэна.

— Я поймал реверс-фазного нарушителя, Гхант, — сказал Джакун. — Англикский сектор, локус С 922А4.

Гхант встал:

— Одну минуточку. Англикский сектор?.. Ах да!

Он протянул руку. Дэн осторожно взялся за нее. Рука была странная — горячая, сухая, с загрубевшей кожей, будто подушечки собачьих лап. Дэн дважды сжал ее и выпустил.

— Изумительная экспрессивность, — сказал Гхант. — Руки пустые, оружия нет. Потенциальная свирепость… — Он с любопытством взглянул на Дэна. — Поразительно. Я, конечно же, изучал вашу ветвь, но никогда прежде не имел удовольствия видеть ее представителя. Эта кожа… Потрясающе! Позвольте взглянуть на ваши руки.

Дэн протянул руку. Существо взяло ее костлявыми пальцами, рассмотрело, повернуло, изучило ногти. Подступив ближе, осмотрело глаза и волосы Дэна.

— Не могли бы вы открыть рот? Будьте так добры.

Дэн повиновался. Гхант с квохтаньем уставился на его зубы. Потом с восторженным бормотанием обошел Дэна.

— Э-э… простите, — сказал Дэн, — но вы… Что, в будущем люди будут выглядеть вот так?

— А? — Круглые желтоватые глаза моргнули, широкие губы изогнулись в усмешке. — Сильно в этом сомневаюсь, старина. Полмиллиона лет расхождения в эволюции не изменишь, сами понимаете.

— Вы хотите сказать, что вы из прошлого?

— Из прошлого? Боюсь, я вас не совсем понимаю.

— Не следует ли понимать вас так, что все мы вымрем и нас сменят обезьяны?! — выпалил Дэн.

— Обезьяны? Минуточку… Что-то я о них слыхал. Это мелкие приматы, наподобие миниатюрных антропосов. У вас на родине есть такие, да? Восхитительно! — Гхант с сожалением покачал головой. — Ах, как бы хотелось, чтобы регламент позволил мне навестить ваш сектор!

— Но вы же путешественники во времени! — не унимался Дэн.

— Путешественники во времени? — расхохотался Гхант.

— Это опровергнутая теория, — сказал Джакун. — Предрассудок.

— Тогда как же вы попали отсюда в тот парк?

— Обычный узконаправленный портал. Всего лишь элементарная механика напряженного поля.

— Мне это мало что говорит, — сказал Дэн. — Где я? Кто вы такие?

— Объяснения, конечно же, уместны, — сказал Гхант. — Присаживайтесь. Итак, если я правильно помню, в вашем локусе ныне обитает лишь несколько видов антропосов…

— Всего один, — вклинился Джакун. — На вид они кажутся хрупкими, а реально — охренеть можно!

— Ах да, припоминаю. Это тот самый локус, в котором безволосая разновидность полностью извела всех остальных. — Гхант фыркнул, глядя на Дэна с упреком. — Вам там не одиноко?

— Конечно, в этом секторе имеется пара весьма любопытных недоразвитых видов, — сказал Джакун. — Настоящие живые ископаемые. Субразумные антропосы. Так называемые гориллы, а еще шимпанзе, орангутаны, гиббоны — и, конечно, множество миниатюрных разновидностей.

— Я полагаю, когда эта свирепая мутация заняла доминирующее положение, остальные отступили в экологические ниши с меньшим уровнем конкуренции, — пробормотал Гхант. — Жаль. Полагаю, горилла и прочие — выродившиеся виды?

— Возможно.

— Прошу прощения, — сказал Дэн, — но вы обещали объяснить…

— Ах да, извините. Итак, начнем с того, что мы с Джакуном… э-э… австралопитеки, если пользоваться вашей терминологией. Мы одна из множества разновидностей антропосов, происходящих из нормальных локусов. Работники в желтом, которых вы могли заметить, сродни вашим вымершим неандертальцам. Есть еще синантропы — это те, синелицые, — родезийские люди…

— Что такое эти локусы, которые вы постоянно упоминаете? И как пещерные люди могут существовать до сих пор?

Взгляд собеседника устремился куда-то за спину Дэну. Гхант вскочил:

— Добрый день, инспектор!

Дэн обернулся. На него мрачно смотрел седеющий австралопитек со сложным переплетением красных шнуров на воротнике и обшлагах.

— Альбинизм и аллопеция, — хмыкнув, сказал инспектор. — Надеюсь, это не заразно?

— Генетический дефект, ваше превосходительство, — сказал Джакун. — Это гомо сапиенс, врожденно безволосый вид из одного занятного локуса.

— Сапиенс? Сапиенс? Кажется, что-то припоминаю. — Прищурившись, начальник посмотрел на Дэна. — Вы не… — Он пошевелил пальцами в попытке подтолкнуть память и вдруг напрягся. — Ах да, это же один из тех психов, практикующих братоубийство! — Инспектор попятился. — Гхант, почему он у вас не в наручниках?! Констебль! Группу захвата сюда! Это существо опасно!

— Инспектор, я уверен… — начал было Гхант.

— Это приказ! — рявкнул инспектор.

Он принялся выкрикивать команды на каком-то непонятном языке. Тут же появились кряжистые неандертальцы и схватили Дэна за руки. Он окинул взглядом смуглые большеротые лица, почти лишенные подбородка, с прямыми светлыми волосами и совершенно неуместными голубыми глазами.

— Что происходит?! — возмутился он. — Я требую адвоката!

— И не надейтесь! — выкрикнул инспектор. — Я знаю, как управляться с такими негодяями! — Он посмотрел на Дэна с отвращением. — Безволосый! Цвета штукатурки! Омерзительный! Замыслил устроить тут новую бойню, да? Планируешь проникнуть в цивилизованные локусы, чтобы уничтожить все конкурирующие виды жизни?

— Это я привел его сюда, инспектор, — вмешался Джакун. — За обычное нарушение правил движения.

— Здесь я решаю, что обычно, а что нет! Эй, сапиенс! Что за злодейские планы ты строишь?

— Дэниел Слейн, гражданское лицо. Номер социального обеспечения — 456-7329-988, — сказал Дэн.

— Чего?

— Имя, звание и личный номер, — объяснил Дэн. — Больше я ни на какие вопросы отвечать не стану.

— Это уголовно наказуемое перемещение, сапиенс! Ты незаконно покинул свой локус, умышленно препятствуешь правосудию…

— А еще родился без разрешения и дышу без спроса.

— Наглец! — рявкнул инспектор. — Я тебя предупреждаю, сапиенс, — у меня достаточно полномочий, чтобы устроить тебе сладкую жизнь! А пока объясни, как ты вынудил агента Джакуна доставить тебя сюда?

— Ну, пришла добрая фея и взялась выполнить три желания…

— Уведите его! — визгливо крикнул инспектор. — Отправьте в девяносто седьмой сектор, в необитаемый локус!

— Необитаемый? Это уже как-то чересчур, разве нет? — сказал один из стражников, наморщив лоб с массивными дугами.

— Я сказал — необитаемый! А если это тебя так беспокоит, могу отправить туда за компанию!

Неандерталец-охранник широко зевнул, продемонстрировав белые зубы, и жестом велел Дэну идти вперед.

— Не обращайте внимания на Спогходо, — громко сказал он. — Он стареет.

— Извините за это все, — прошипел над ухом у Дэна чей-то голос. То ли Джакун, то ли Гхант — Дэн не понял — наклонился к нему. — Боюсь, вам придется проследовать в пенитенциарную зону, но я постараюсь все исправить.

Собрав позади себя множество зевак, охранники провели Дэна мимо кабинок, в которых деловитые агенты МИСК отчитывались перед утомленными начальниками, потом через сводчатый проход в комнату с узкими серыми стенными шкафчиками, похожую на раздевалку при спортзале.

— Девяносто седьмой, — сказал охранник. Он подошел к настенной карте, поводил по ней корявым волосатым пальцем, понажимал кнопки на круглом пульте с цифрами. — Ну, приступим. — Он нажал кнопку рядом с одним из шкафчиков. Поверхность шкафчика затуманилась и сделалась радужной.

— Давай, проходи быстренько. Ни пуха ни пера.

— К черту. — Дэн пригнул голову и проскочил сквозь отверстие, из которого веяло холодом.

3

Он очутился на крутом склоне; далеко внизу, за простором лугов, раскинулась равнина. Там виднелись рощицы и речка. В отдалении среди низкорослого кустарника паслось стадо каких-то животных. Но по дну долины не проходила дорога, реку не усеивали крапины лодок, а в ее излучинах не ютились селения. На дальних холмах не было ни троп, ни оград, ни домов, ни прямоугольников вспаханных полей. В огромном синем небе не было инверсионных следов. Ни долетевшего откуда-то запаха выхлопных газов, ни бормотания двигателя внутреннего сгорания. Ни консервных банок, ни банок из-под пива…

Короче говоря, здесь не было людей.

Дэн повернулся. Портал все еще слабо светился в прозрачном воздухе. Дэн просунул в него голову и обнаружил, что смотрит в «раздевалку». На него уставился облаченный в желтое неандерталец.

— Послушайте, — сказал Дэн, стараясь не обращать внимания на то, что шею словно стянуло горячей проволокой, — может, как-нибудь договоримся?

— Лучше уберите голову, пока проход не захлопнулся, — бодро сказал охранник. — А то будет вжух — и все!

— Как насчет информационных материалов? И взгляните, я подхватил насморк. Тут холодно по ночам? Есть опасные животные? Чем мне питаться?

— Вот. — Охранник полез в урну и вытащил пачку брошюр. — Вообще-то, они для тех, кого переместили без ограничения прав. Ну, знаете, для бедолаг, которые ненароком слишком много увидели. Но я вам дам одну. Сейчас, минутку… Англик, англик… — Он выбрал брошюру и вручил ее Дэну.

— Спасибо.

— А теперь валите отсюда.

Дэн убрал голову из прохода, сел на траву и поднес к глазам брошюру. Красивая, цветная. На обложке изящный текст: «Добро пожаловать в передислокационный центр № 23». Под заголовком фотография группы угрюмых существ разного роста и степени волосатости, в бумажных шляпах. Под фотографией обещание: «Новичков ожидает бурная общественная деятельность. Привет, новичок!»

Дэн открыл брошюрку. Фото вроде предыдущего, только вместо луга — парковый газон, а по нему разбросаны домики с длинными террасами, на которых выстроились кресла-качалки. Под раскидистыми деревьями — столы для пикника, а на реке — пристань, плотно окруженная весельными лодками.

«Жить в Общественном центре очень круто! — прочитал Дэн. — Множество увлекательных занятий! Девочки-скауты, мальчики-скауты, парни-скауты, девушки-скауты, морские скауты, лесные скауты, пещерные скауты, родительский комитет, Братья Храма, культ медведя, Ротари-клуб, Дочери Восточной Звезды, Матери Большого Банана, дианетики — выбор за вами! Группа для каждого и каждый в группе!

— Обучение языкам в форме беседы. Осваиваем урду, спротч, идиш, гэльский, фунду и другие языки. Вязание узлов, ковроткачество, кожевенное дело, греческие танцы, китайская живопись и многое другое!

Самодеятельный театр!

Театрализованные индийские танцы!

Дискуссионный круглый стол!

Собрания горожан!»

Дэн пролистал страницы, полные эмоциональных призывов, и остановился на развороте, озаглавленном: «Немногочисленные „можно“ и „нельзя“».

«Все мы хотим преуспеть там, куда перенеслись. Поэтому запомни Правило Урана — НЕ ДЕЛАЙ ЭТОГО! Другой парень может оказаться крупнее тебя!

Помни о табу окружающих!

То, что для тебя всего лишь обыкновенный пикник или спаривание, может оскорблять других. То, что некоторые привыкли делать группами, другие считают возможным делать исключительно в уединении. Большинство табу связано с едой, сексом, выделениями организма или богами. Поэтому не забывайте осмотреться по сторонам, прежде чем присесть, прилечь, опуститься на корточки или встать на колени!

Дамы с бородой, пожалуйста, имейте в виду.

Прочисткой засорившейся канализации может заниматься друг вашего мужа, так что следите за тем, что роняете в унитаз, договорились, девочки? И вы, парни, тоже! Конечно, груминг — дело хорошее, но грумьте друг друга подальше от посторонних глаз, ладно?

Примечание: существует некое возмущение заведениями класса „разные, но равные“. Ребята, ну честно — разве это не в духе Центра № 23? Самцы и самки по-прежнему будут пользоваться одними общественными туалетами. Мы не потерпим здесь сексуального шовинизма.

И вы, детвора!

В Социальном центре запрещено скакать по деревьям. В конце концов, здесь спит много пап. Деревьев хватает и в других местах!

Дань опрятности!

В эти более деятельные, чем обычно, дни личные испарения могут исходить от нас еще до того, как мы это заметим. И ядреный запах может казаться другим вовсе не таким приемлемым, как нам самим. Потому помните, друзья, — следим за личным запахом! (Щелочное мыло, одеколон, порошок от блох и другие средства личной гигиены можно взять на складе.)»

Дэн отбросил брошюру. Бывают вещи и похуже одиночества. Этот мир выглядит неплохо и весь принадлежит ему — пока что.

Весь Североамериканский континент, вся Южная Америка, Европа, Азия, Африка — работы непочатый край. Он срубит деревья, построит хижину, сделает мебель. Здесь раздолье для охоты — он смастерит лук и стрелы, а из шкур сошьет одежду. Он заведет домашних животных, будет ловить рыбу в ручьях, загорать — в общем, делать все то, на что никогда не хватало времени дома. Что ж, не так уж плохо. А в конце концов Джакун придет и заберет его. Можно считать, что это такой отпуск…

— О, Дэн, мальчик мой! — громыхнул чей-то бас.

Дэн вздрогнул и обернулся.

Из портала на него смотрела физиономия Блоута. Под глазом красовался здоровенный синяк. Блоут укоризненно погрозил Дэну пальцем:

— Это некрасиво с твоей стороны, Дэн. Мои бывшие работники были чем-то сильно недовольны. Но сейчас не до выяснения отношений. Нам лучше убраться отсюда, и поскорее.

— Как вы сюда попали? — спросил Дэн.

— Я взял в аренду портативный сигнализатор, чтобы призвать свой переносчик, но времени на это ушло немало. — Блоут осторожно потрогал подбитый глаз. — Осмотр панели управления показал, что ты побывал в том парке. Я проследовал сюда и обнаружил портал МИСК. Подчиняясь моей авантюрной жилке и, конечно, беспокойству о твоем благополучии, я прошел через…

— Почему вас не арестовали? Меня вот прихватили за управление переносчиком.

— Да, у них были мысли насчет ареста. Но порция нервно-паралитического газа отбила охоту заниматься этим. А теперь давай поспешим, пока их руководство не пришло в себя.

— Одну минуту, Блоут. Я не уверен, что хочу, чтобы вы меня спасали, — невзирая на беспокойство о моем благополучии.

— Что за чушь, Дэн! Идем же! — Блоут огляделся. — Кошмарное место! Никакого населения! Никакой коммерции! Никаких сделок!

— У него есть свои преимущества. Думаю, я останусь тут. А вы идите.

— И бросить коллегу? Ни за что!

— Если все еще надеетесь, что я добуду вам машину времени, то вынужден разочаровать: я понятия не имею, где можно ее взять.

— Ну это даже к лучшему. Такая штуковина сокрушила бы все принятые гиперфизические теории. Не думайте, Дэн, что мною движут скрытые мотивы, — но я уверен, что наше сотрудничество будет весьма плодотворным.

Дэн задумчиво потер пальцем нижнюю губу.

— Послушайте, Блоут, вам нужна моя помощь. Возможно, и вы можете помочь мне. Если я пойду с вами, то лишь при условии взаимной выгоды. У меня есть одна идея…

— Само собой, Дэн! А теперь поторопитесь!

Дэн вздохнул и шагнул в портал. Охранник в желтом мундире лежал на полу и похрапывал. Блоут провел Дэна в большой зал. Сотрудники МИСК валялись кто на полу, кто лицом на столе, кто обмякнув в кресле. Блоут остановился перед одним из ряда мерцающих порталов:

— Прошу, Дэн.

— Вы уверены, что это правильный портал?

— Абсолютно.

Дэн прошел через уже знакомый холод и очутился в парке. Какая-то собачонка, обнюхивавшая переносчик, заметила Блоута, опустила лапу и пустилась наутек.

— Я хочу нанести визит мистеру Снитиану, — сказал Дэн, усаживаясь на сиденье.

— Именно об этом я и думал, — кивнул Блоут, размещая свою тушу на водительском месте.

— Только не надейтесь, что я помогу вам что-нибудь украсть.

— Дэн! Какая обидная подозрительность! Я всего лишь хочу прояснить некоторые вопросы.

— Главное, чтобы вы не полезли в сейф.

Блоут поцокал языком и передвинул рычаг. Переносчик поднялся над шеренгой синих деревьев и двинулся на запад.

4

Блоут подогнал переносчик к усадьбе Снитиана, опустил его и мягко провел через крышу. Бледные призрачные слуги, шедшие верхним коридором по своим делам, не заметили потусторонней клетки, беззвучно проплывшей среди них.

В обеденном зале Дэн увидел ту самую девушку — возможно, дочь Снитиана. Она расставляла призрачные цветы на подсобном столике.

— Дайте я поведу, — прошептал Дэн.

Блоут кивнул. Дэн свернул к кухне, направил переносчик к тому месту, где он впервые вышел из хранилища, потом опустился сквозь пол. После чего остановил переносчик и отключил управление, вызвав поток искр и голубое сияние.

Дверь хранилища была открыта. Картины теперь лежали на койке, стояли у стены, были расстелены на полу. Дэн вышел из переносчика и подошел к ближайшей груде полотен. Казалось, их свалили тут в спешке; они даже не были обернуты. Дэн посмотрел на верхнюю картину. Она по-прежнему была в тяжелой раме, как будто ее только что сняли со стены галереи.

— Давайте поищем Снитиана, — сказал Дэн. — Я хочу поговорить с ним.

— Полагаю, искать надо на верхних этажах. Навряд ли его личная комната где-то здесь.

— Вы берите переносчик, а я поднимусь так и осмотрю дом.

— Как вам будет угодно. — Блоут и переносчик замерцали и растаяли.

Дэн наклонился, подобрал пистолет, который сам же и уронил полчаса назад в потасовке с Фиорелло, и вышел в коридор. Стояла тишина. Он поднялся по лестнице, заглянул в некоторые комнаты. Дом казался заброшенным. На третьем этаже двинулся по коридору, проверяя каждую комнату. Последняя, с западной стороны, была обставлена как студия. На столе рядом с дверью лежала кипа картин. Дэн подошел к ним, посмотрел на верхнюю.

Картина показалась знакомой. Уж не про нее ли «Лук» утверждал, что она хранится в Чикагском институте искусств?

Раздался скрип, как у несмазанной дверной петли. Дэн резко развернулся. Дверь в дальней части комнаты была открыта — возможно, она вела в спальню.

— Отойдите подальше от переносчика, мистер Слейн, — зазвучал пронзительный голос. Из тени выступила высокая фигура в плаще — Клайд В. Снитиан. В руке у него был игольник.

— Я думал, вы не вернетесь, — пропищал он. — Тогда для меня все было бы намного проще, не пришлось бы менять место действия. Какая досада!

Дэн посмотрел на пистолет.

— Там внизу гораздо больше картин, чем было, когда я уходил, — сказал он. — Я не особо разбираюсь в искусстве, но некоторые узнал.

— Это копии! — буркнул Снитиан.

— Нет, не копии. — Дэн постучал пальцем по верхней картине в кипе. — Это оригинал. Видно по мазкам.

— Конечно, это не репродукции, а копии! — проскулил Снитиан. — Точные копии.

— Эти картины украдены, мистер Снитиан. Зачем такому богатому человеку, как вы, воровать картины?

— Я здесь не для того, чтобы отвечать на вопросы, мистер Слейн! — Оружие в руке Снитиана прожужжало, и волна боли пронеслась над Дэном. Снитиан заклохтал и опустил пистолет. — Будете знать, как себя вести!

Рука Дэна нырнула в карман и вернулась с автоматическим пистолетом. Он прицелился в лицо Снитиану. Предприниматель застыл, не сводя взгляда с оружия.

— Бросьте пистолет! — рявкнул Дэн.

Игольник упал на пол.

— Теперь идите и найдите Келли! — приказал Дэн.

— Подождите! — завизжал Снитиан. — Слейн, я могу сделать вас богатым!

— Не путем кражи картин.

— Вы не понимаете! Это не просто мелкое воровство!

— Конечно. Это воровство в крупных масштабах. Эти картины стоят миллионы.

— Я могу показать то, что полностью изменит ваше отношение! На самом деле я действую в интересах человечества!

Дэн повел пистолетом:

— Не пытайтесь хитрить. Я не особо привычен к оружию. Эта штука выстрелит бог знает отчего, а мне потом придется объясняться из-за убийства.

— Это будет непростительной ошибкой! — провыл Снитиан. — Я очень важная фигура, Слейн! — Он прошел по пушистому ковру к шкафчику со стеклянными дверцами. — Вот, — сказал он, достав плоскую черную коробку, — здесь целое состояние в драгоценных камнях.

Он поднял крышку. Дэн подошел поближе. В обтянутых тканью углублениях лежали сверкающие красные камни.

— Рубины?

— Безукоризненные — и идеально подобранные друг к другу, — проскулил Снитиан. — Стоят гору денег. Они ваши, если пойдете мне навстречу.

— Вы сказали, что собираетесь изменить мое отношение. Можете начинать.

— Послушайте, Слейн. Я действую не сам по себе. Я работаю на Ивроя, чья сила неизмерима. Мне поручено спасти неповторимые шедевры, обреченные погибнуть в ядерном пламени.

— Но для чего их спасать?

— Эти вещи, как и все ваше искусство, уникальны в Галактике. Остальные расы восхищаются ими, но воспроизвести не могут. В далеком будущем немногие уцелевшие предметы вашего раннего искусства будут цениться превыше всех сокровищ. Лишь они дадут новый взгляд на Вселенную, какой ее видела ваша странная раса в свои лучшие дни.

— Наша странная раса?

Снитиан выпрямился.

— Я не принадлежу к вашей расе. — Он распахнул плащ.

Дэн потрясенно смотрел, как тело Снитиана распрямилось и поднялось, как длинные руки с тремя суставами согнулись и вытянулись. Лысая голова едва не уперлась в потолок. Снитиан пронзительно захихикал.

— Ну, так что насчет вашего негибкого подхода, мистер Слейн? — пропищал он. — Я ясно выразил свою мысль?

— Да, но… — Дэн откашлялся и попробовал еще раз: — Но у меня все еще есть пистолет.

— Какой? Этот? — Восьмифутовая рука метнулась, и пистолет улетел в сторону. — Я лишь подстраивался под вас, мистер Слейн, потому что вы можете быть мне полезны. Не люблю бегать взад-вперед, вот и нанимаю местных, чтобы они бегали для меня. Примите мое предложение о работе — получите щедрое вознаграждение.

— Но почему я?

— Вы уже знаете о моем присутствии. Если я смогу приобрести вашу лояльность, от вас не придется избавляться и не возникнет сопутствующих проблем с полицией, родственниками и досужими сплетниками. Мне бы хотелось, чтобы вы стали моим агентом по добыче этих работ.

— Да идите вы! — возмутился Дэн. — Не стану я помогать какой-то банде лысых грабителей!

— Это же для Ивроя, глупец! — сказал Снитиан. — Для самой могущественной силы в космосе!

— Что-то этот ваш Иврой мне не кажется классным. Грабить картинные галереи!..

— Стать взрослым — это значит избавиться от иллюзий. Необходимо быть реалистом. Вопрос прежний: вы будете верно служить мне?

— Нет, черт побери! — рявкнул Дэн.

— Скверно. Чувствую, вы говорите серьезно. Полагаю, этого следовало ожидать. Котенок огненной кошки царапается даже сосунком.

— Да, черт возьми! Я серьезно! Как вы заманили к себе на службу Перси с Фиорелло? Не понимаю, почему эти ничтожества могли работать на такую дрянь, как вы.

— Это насчет той парочки, которую завербовал Блоут? Боюсь, это была ошибка. Но тогда это казалось вполне разумным. Скажи, тебе удалось одолеть веганца? Они весьма одаренная раса, если говорить начистоту.

— Так вы что, с ним заодно? — спросил Дэн. — Тогда понятно. Тут пункт сбора, а Блоут — скупщик краденого.

— Хватит с меня ваших догадок. Вы не оставили мне выбора, я вынужден избавиться от вас. Досадно, но ничего не поделаешь. Боюсь, я вынужден попросить вас пройти со мной вниз, в хранилище.

Дэн посмотрел на дверь. Если он хочет удрать, то сейчас самое время…

Раздался визг переносчика. Призрачная клетка вышла из стены и аккуратно встала между Дэном и Снитианом. Свечение погасло.

Блоут устроил свою уродливую тушу поудобнее и весело помахал Дэну.

— Добрый день, Снитиан, — прогудел Блоут. — Я вижу, ты уже познакомился с Дэном. Весьма предприимчивый парень.

— Что привело тебя сюда, Гом Блоут?! — взвизгнул Снитиан. — Я думал, ты уже на пути к Ворплишу!

— Был такой соблазн. Но меня так просто не напугаешь. Вдобавок осталось одно незавершенное дело.

— Прекрасно! — воскликнул Снитиан. — К завтрашнему дню я приготовлю для тебя следующую партию товара!

— К завтрашнему дню? Но как такое возможно, ведь Перси с Фиорелло загремели в тюрьму? — Блоут огляделся и заметил сложенные картины. Подошел к ним, поднял одну, посмотрел на следующую, потом быстро перебрал всю кипу. — Что за жульничество, Снитиан?! — прогрохотал он. — Они все одинаковые! Мы договаривались об ограниченном издании, а не о массовом тиражировании! Мое начальство будет в ярости! Моя репутация…

— Да чтоб она сгорела, твоя репутация! — завопил Снитиан. — У меня сейчас проблемы посерьезнее! Мое идеальное местоположение скомпрометировано! Я столкнулся с необходимостью устранить этого дурака!

— Дэна? Боюсь, этого я не могу позволить, Снитиан. — Блоут подошел к переносчику и свалил в клетку охапку картин-дубликатов. — Доказательства, — пояснил он. — У Конфедерации свои способы решать проблемы с недобросовестными деятелями. Дэн, если ты готов, то поехали.

— Ты смеешь препятствовать мне? — прошипел Снитиан. — Мне, работающему на Ивроя?

Блоут указал на переносчик:

— Садись, Дэн. Мы уходим. — Он сердито зыркнул на Снитиана. — А с тобой я разберусь позже! Никто не смеет надувать Гома Блоута, торговца четвертого класса, — и Веганскую федерацию!

Внезапно Снитиан выбросил паучью лапу, подхватил пистолет Дэна, прицелился и нажал на спуск. От боли у Дэна подломились ноги. Рядом с ним осел Блоут, его щупальца обмякли.

— Я думал, ты умнее! — хохотнул Снитиан. — Теперь мне придется избавляться от лишней тонны протоплазмы. И переносчик весьма кстати.

5

Дэн ощутил знакомый холод. В воздухе образовался портал. Сквозь облако льдистого тумана шагнула высокая фигура.

Обтягивающий мундир исчез. Теперь на долговязом австралопитеке были джинсы-скинни и балахонистая толстовка. Маленькую круглую голову венчал великоватый берет. Большие темные очки скрывали желтоватые глаза, а длиннопалые ноги были обуты в сандалии. Джакун помахал присутствующим длинным мундштуком.

— О, какая удача! До чего же приятно видеть, что вы уже наготове. Я-то думал, придется повозиться, пока не найду нужный локус. Потому и одет как местный. Однако… — Взгляд Джакуна зацепился за Снитиана, который застыл, спрятав пистолет. — Ваша раса мне незнакома, — сказал агент. — Однако я предполагаю, что вы знаете о Запрете, касающемся всех населенных антропоидами локусов?

— А вы кто такой? — высокомерно поинтересовался Снитиан.

— Полевой агент Межизмеренческой службы контроля.

— Понятно. Но ваш Запрет меня не касается. Я работаю под прямым покровительством Ивроя. — Снитиан коснулся значка, поблескивающего на тускло-коричневом плаще.

Джакун вздохнул:

— Ох уж эти устаревшие ориентировки…

— Он мошенник! — вмешался Дэн. — Он грабит художественные галереи!

— Успокойся, Дэн, — пробормотал Блоут. — Не стоит выражаться настолько прямолинейно.

Агент повернулся и взглянул на торговца:

— Веганец, верно? Похоже, именно вас я и разыскиваю.

— Кого, меня?! — громыхнул возмущенный бас. — Послушайте, офицер, я домосед и семьянин, здесь просто мимо проходил…

Существо в мундире кивком указало на картины в переносчике:

— И прихватили несколько сувениров. Понимаю.

— Для жен и деток. Совсем чуть-чуть, чтобы украсить улей.

— Использование в своих интересах субкультурного антропоидоподобного тела карается стазисом на срок не более одного репродуктивного цикла. Насколько я знаю физиологию веганцев, это весьма немало.

— Ну зачем же так, офицер?! Неужели вы арестуете такое почтенное, законопослушное существо, как я? Да я щупальца лишился, сражаясь за мир… — Блоут, продолжая говорить, потихоньку подвигался к переносчику.

— Позвольте узнать ваше имя, уважаемый агент, — продолжал он. — Я упомяну его комиссару, мы с ним близкие друзья.

Внезапно веганец потянулся к рычагу…

Длинные руки в облегающих белых рукавах без труда оттащили его.

— Это неразумно, сэр. Теперь я буду вынужден рекомендовать, чтобы в стазисе вы получили сублиминальное переориентирование. — Агент защелкнул на широких запястьях Блоута прочные наручники. — Ох уж эти веганцы! — вздохнул он, отряхивая руки. — Ну почему вы никогда ничему не учитесь?

— Офицер, вы поторопились, — сказал Блоут. — На самом деле я действую в интересах этого маленького мира, как вам охотно подтвердит мой приятель Дэн. Я располагаю информацией, которая непременно вас заинтересует. Снитиан заявил, что он работает на Ивроя…

— Если этот ваш Иврой такой могущественный, зачем нужно было нанимать Снитиана для кражи картин? — вмешался Дэн.

— Кража? Боже упаси, Дэн! Задание Снитиана заключалось лишь в том, чтобы копировать произведения искусства и переправлять их Иврою…

— Эй! — возмутился Снитиан. — Придержи свой поганый язык!

Джакун поднял руку:

— Любезно прошу вас помолчать, сэр. Позвольте арестованным немного поговорить.

— Вы можете передать их под мою опеку, — лязгнул Снитиан.

Джакун покачал головой:

— Это вряд ли, сэр. Чрезвычайно неуместное предложение, даже для агента Ивроя. — Он кивнул Дэну. — Продолжайте.

— Как вы дублируете произведения искусства? — спросил Дэн.

— При помощи дубликатора материи. Но, как я уже говорил, Снитиан решил воспользоваться возможностью и получить дополнительную прибыль, удерживая эти работы для повторного дублирования и продавая их другим клиентам — например, мне.

— Вы хотите сказать, что тут есть и другие… клиенты?

— У меня множество конкурентов, Дэн, и все они заняты экспортом ваших артефактов. Видите ли, вы весьма трудолюбивая и талантливая раса.

— И что же они покупают?

— Да всего понемногу, Дэн. К сожалению, это уже повлияло на ваше искусство. Оно теряет свою самобытность.

Дэн кивнул:

— У меня было чувство, что кое-какая современная мебель спроектирована для марсиан.

— В основном для ганимедцев. Марсиане большие поклонники графики, а вот ваши автомобили проектируются для клиентов с Плутона. У плутонцев весьма причудливое чувство юмора.

— А что сделает Иврой, когда узнает, что Снитиан их обманывал?

— Полагаю, он что-нибудь придумает. В некотором смысле в его отступничестве виноват я. Видите ли, это мой переносчик дал Снитиану возможность вывозить похищенные им произведения. Изначально Снитиан просто входил в галерею, незаметно сканировал картину, потом возвращался домой и запускал дубликатор. А переносчик натолкнул его на идею забирать работы в значительном количестве, дублировать и на следующий день возвращать. Увы, я согласился объединить с ним усилия. Его алчность росла. Он стал оставлять картины здесь и делать множество копий — которые он, несомненно, продавал моим конкурентам, мошенник этакий!

Джакун выхватил блокнот и принялся строчить в нем.

— А теперь давайте перейдем к именам и адресам, — сказал он. — Это будет величайшая облава в истории МИСК!

— И это будет вашей заслугой, уважаемый сэр, — сказал Блоут. — Я уверен, в ближайшем будущем вас ждет повышение. — Он протянул к агенту скованные руки. — Если вы не против…

— Ну… — Джакун поколебался, но все-таки снял наручники. — Думаю, я на верном пути. Только не говорите об этом инспектору Спогходо.

— Вы не можете так поступить! — возмутился Снитиан. — Эти особи опасны!

— Здесь я принимаю решения. А теперь…

Снитиан резко выхватил пистолет:

— Я не потерплю вмешательства со стороны!..

От двери донесся какой-то звук. Все повернулись в ту сторону. На пороге стояла та девушка, которую Дэн видел в доме. Она спокойно осмотрела поочередно Снитиана, Блоута и Джакуна. Когда их с Дэном взгляды встретились, она улыбнулась. Дэн подумал, что еще не видел лица прекраснее — да и фигура была под стать.

— Вон отсюда, дура! — рявкнул Снитиан. — Или нет, зайди и закрой дверь.

— Не впутывайте девушку, Снитиан! — процедил Дэн.

— Теперь мне придется уничтожить вас всех! — взвыл Снитиан. — И ты будешь первым, уродливый туземец! — Он навел пистолет на Дэна.

— Опустите оружие, мистер Снитиан, — спокойным мелодичным голосом сказала девушка.

Дэн мимоходом подумал, что ее вроде бы совершенно не беспокоили гротескно выглядящие инопланетяне.

Снитиан развернулся к ней:

— Как ты смеешь…

— Смею, Снитиан. — Теперь в ее голосе зазвенел металл.

Снитиан уставился на нее:

— Кто ты такая?..

— Я Иврой.

Из Снитиана словно выпустили воздух. Пистолет упал на пол. Фантастически высокая фигура поникла, лицо посерело.

— Возвращайся домой, Снитиан, — спокойно сказала она. — Я разберусь с тобой позже.

— Но… но… — Его голос превратился в жалкий писк.

— Ты думал, что сможешь скрыть свое предательство от Ивроя? — негромко сказала она.

Снитиан развернулся и, спотыкаясь, вышел; он был вынужден пригнуться, чтобы не удариться о притолоку. Иврой обратилась к Джакуну:

— Вы и ваша служба будете поощрены за задержание преступника. — Она кивнула Блоуту. — Надеюсь, вы поможете в осуществлении этой задачи — и ограничите вашу деятельность территориями, не находящимися под запретом.

— Конечно, конечно, ваша милость! Слово веганца! Приглашаю вас ко мне на Ворплиш! Мои жены и дети будут счастливы познакомиться с вами! — Блоут быстро-быстро заморгал. — Пока, Дэн! Это было круто!

Джакун с Блоутом шагнули в портал. Тот замерцал и погас. Иврой посмотрела на Дэна. Он гулко сглотнул, заглядевшись на игру света в волосах длиной по плечи, золотых, прекрасных, как стеклянная пряжа…

— Тебя зовут Дэн? — Мелодичный голос девушки прервал его созерцание.

— Дэн Слейв, — отозвался он, потом вдохнул поглубже. — А вы вправду Иврой?

— Я одна из Ивроя, который суть многие и один.

— Но выглядите как красивая девушка!

Иврой улыбнулась. Ее зубы подобны безукоризненно подобранным жемчужинам, подумал Дэн, и белы, как…

— Я и есть девушка, Дэн. Мы с тобой родня, разделенная бездной времени.

— Блоут — и Джакун со Снитианом тоже, — похоже, считают, что Иврой правит Вселенной. Но…

Иврой коснулась руки Дэна. Ее рука была мягкой, как лепестки цветов.

— Не беспокойся об этом сейчас, Дэн. Хочешь стать моим агентом? Мне нужен надежный друг, чтобы помогал здесь в работе.

— А что нужно делать? — услышал собственный голос Дэн.

— Опекать расу, которая однажды станет Ивроем.

— Я ничего в этом не понимаю, но готов попробовать.

— Тебе придется многому научиться, Дэн. Использовать свой мозг на полную мощность, контролировать старение и болезни… Наша деятельность займет много столетий.

— Столетий? Но…

— Я научу тебя, Дэн.

— Звучит круто, — сказал Дэн. — Прямо не верится. Но почему вы думаете, что я гожусь для этой работы? Разве я не должен пройти какое-нибудь тестирование?

Девушка посмотрела на него, улыбнулась, чуть разомкнув губы. Поддавшись порыву, Дэн взял ее за подбородок, привлек к себе и поцеловал.

Целую минуту спустя Иврой, устроившись в объятиях Дэна, снова подняла голову и посмотрела на него.

— Ты прошел тестирование, — сказала она.

Стены

Перевод Э. Несимовой

Входя в квартиру, Гарри Тримбл так и светился довольством. Дверь лифта с лязгом захлопнулась за его спиной — прямо перед носом у любопытствующих пассажиров. Гарри приобнял Флору, прижался щекой к ее щеке и хохотнул.

— Как насчет небольшого сюрприза? Ты так давно этого ждала.

Флора взглянула на него, оторвавшись от панели набора еды:

— Сюрприз, Гарри?

— Я знаю твои чувства по поводу квартиры, Флора. Ну что же, с сегодняшнего дня ты не очень-то будешь ее видеть.

— Гарри!

Он поморщился — так крепко она вцепилась в его руку. Ее лицо выглядело бледным в резком свете дневной лампы.

— Мы… мы переезжаем за город?

Гарри высвободил руку:

— За город? О чем ты толкуешь, черт возьми? — Он нахмурился, довольное выражение исчезло с его лица. — Больше пользуйся лампами. У тебя болезненный вид.

Он оглядел квартиру: четыре прямоугольные стены, идеально ровные, глянцевая поверхность полисветного потолка, пол с опускавшимися панелями. Взгляд хозяина упал на телевизионный экран площадью в четыре квадратных фута.

— Эту штуку завтра уберут отсюда, — сказал он. Довольное выражение лица вернулось. Он внимательно посмотрел на Флору. — А нам установят «Полностен»!

Флора взглянула на пустой экран:

— «Полностен», Гарри?

— Да! — Мужчина ударил кулаком о ладонь и прошелся по комнате. — В нашей ячейке-блоке мы будем первыми, кто обзавелся «Полностеном»!

— Что же, Гарри, это неплохо…

— Неплохо?

Гарри включил телевизор, потом вынул из пола и развернул два стула с креплениями для подносов: скоро ожидался ужин.

Позади него на экране замаячили фигуры.

— Не просто неплохо, а чертовски хорошо, — сказал он, повышая голос, чтобы перекричать визги и грохот музыки. — Начнем с того, что это дорогущая штуковина. Ты знаешь хоть одного, кто может себе позволить?..

— Но…

— Никаких «но»! Флора, ты только представь! У тебя будет что-то вроде балкона, с которого можно наблюдать за чужой жизнью.

— Но у нас и так мало места, разве он не займет…

— Конечно нет! Ты вообще не следишь за техническим прогрессом? И как тебе это удается? Толщина — всего одна восьмая дюйма. Подумай только: вот такая. — Гарри показал пальцами одну восьмую дюйма. — А цвета, а детализация! Ничего подобного ты раньше не видела. Все по последнему слову техники!

— Гарри, старый экран вполне хорош. Может, лучше потратить эти деньги на поездку…

— Да откуда тебе знать, хороший он или плохой? Ты никогда его не включаешь. Это приходится делать мне, когда я прихожу домой.

Флора принесла еду, и они поужинали в полном молчании, глядя на экран. После ужина Флора убрала подносы, свернула стол и стулья, развернула кровати. Супруги лежали в темноте, по-прежнему не говоря ни слова.

— Это абсолютно новая система, — внезапно произнес Гарри. — Авторы «Полностена» создали собственную программу. Все распланировано: утром, в нужное время, тебя будит энергичная музыка, потом выдаются варианты меню на завтрак, потом идет приятный ситком, чтобы начать день в правильном настроении. А еще есть музыка для засыпания с гипнотическим эффектом, если у тебя проблемы со сном. А еще…

— Гарри, а я смогу его выключить, если захочу?

— Выключить? — изумленно переспросил Гарри. — Смысл в том, чтобы он работал постоянно. Вот почему я хочу его установить — для тебя! Понимаешь? Чтобы ты им пользовалась.

— Но иногда мне хочется просто сидеть и думать…

— Думать! Ты имеешь в виду хандрить? — Он вздохнул. — Послушай, Флора. Конечно, квартира у нас не роскошная. Время от времени ты наверняка устаешь от нее, поскольку сидишь здесь круглые сутки. Но многие живут еще хуже. А с «Полностеном» станет просторнее, по ощущениям…

— Гарри, — торопливо заговорила Флора. — Мне хотелось бы уехать. Я хочу сказать, из города. Устроиться в таком местечке, где мы были бы одни, даже если придется много и тяжело работать. Я бы работала в огороде, может, разводила бы кур, а ты бы колол дрова…

— Господи боже мой! — взревел Гарри, обрывая поток ее слов. — Ох уж эти твои фантазии, — продолжил он тише. — Вернись в реальный мир, Флора! Жить в лесу? Мокрые листья, мокрая кора, насекомые, плесень… Какая тоска!

Наступила долгая тишина.

— Да, конечно. Ты прав, Гарри, — прервала молчание Флора. — Мне понравится «Полностен». Мне очень приятно, что ты решил приобрести его для меня.

— Ну и отлично, — буркнул тот. — Так будет лучше. Вот увидишь…

Да, «Полностен» был совсем не то, что их старый экран, — Флора согласилась с этим, как только установщик окончательно отрегулировал и включил устройство. Яркие цвета, мельчайшие подробности и поразительное ощущение глубины. Шоу были динамичными и разнообразными, заряженными энергией. Поначалу это было восхитительно — наблюдать, как все эти люди в натуральную величину разговаривают, едят, ссорятся, принимают душ, занимаются любовью прямо в комнате, рядом с тобой. Если сесть у противоположной стены и сощуриться, можно было вообразить, что смотришь на реальных людей. Конечно, реальные люди не вели бы себя так. Но спустя некоторое время ты переставал понимать, как ведут себя реальные люди. Раньше Флора думала, что Долл Старр носит бюстгальтеры с подложками, но когда та разделась на «Полностене», оказалось, что все без обмана.

Гарри тоже был доволен видом включенной стены, когда приходил домой. Они с Флорой набирали ужин, поглядывая на экран, потом укладывались в постель и смотрели до тех пор, пока не подействуют таблетки «Бул-Доза», которые они начали принимать. Возможно, жизнь действительно налаживается, с надеждой думала Флора. Все возвращается в прежнюю колею.

Но через месяц-другой «Полностен» начал приедаться. Одни и те же лица, одни и те же шутки, одни и те же улыбчивые ведущие, восторженные победители викторин, трудные подростки и неуклюжие отцы, дамские бюсты — все то же самое.

На шестьдесят третий день Флора отключила «Полностен». Свет и звук умерли, осталось тусклое, постепенно убывающее свечение. Она уставилась на глянцевую стену, чувствуя себя муторно, словно увидела знакомого лежащим в гробу.

В квартире было тихо. Флора повозилась с панелью выбора еды, изо всех сил стараясь не глядеть на мертвый экран. Повернулась, чтобы достать из пола столик для пасьянсов, и вздрогнула от неожиданности. Теперь, когда свечение погасло окончательно, экран представлял собой идеальное зеркало. Флора приблизилась к нему и коснулась пальцем твердой поверхности — почти невидимой. Внимательно изучила свое отражение: большие темные глаза, тени под ними, щеки, слишком впалые, чтобы иметь эффектный вид, волосы, стянутые на затылке в простенький пучок. За ее спиной отражалась комната. Теперь, когда мебель была убрана в пол, она выглядела унылой и невзрачной, если не считать изображений на стенах: фотографии детей в школе, постер с зеленым, залитым солнцем пастбищем, картина со вздымающимися морскими волнами.

Флора сделала шаг назад, пристально всматриваясь в экран.

Пол и стены, казалось, образовывали единое целое, не считая едва заметной границы. Квартира словно увеличилась вдвое. Если бы только здесь не было так пусто…

Флора развернула стол и стулья, набрала обед и стала есть, наблюдая за своим двойником. «Неудивительно, что Гарри в последнее время потерял ко мне интерес», — подумала она: сутулые плечи, ничем не примечательная грудь, вялая поза. Нужно заняться собой, постараться выглядеть лучше.

Через полчаса молчаливое общество собственного изображения надоело Флоре. Она включила экран и почти с облегчением увидела, как ухмыляющийся ковбой в кожаных штанах перебирает пальцами гитарные струны, извлекая из них замысловатую мелодию.

В дальнейшем Флора начала выключать экран каждый день, сначала всего на час, потом на все более длительное время. В какой-то момент она обнаружила, что весело болтает с собственным отражением, и торопливо умолкла. Нет, я не схожу с ума, убеждала она себя, просто мне нравится ощущение расширившегося пространства, которое дает зеркальный экран. И она всегда следила за тем, чтобы «Полностен» был включен к возвращению Гарри.

Примерно через полгода после установки «Полностена» Гарри вышел из лифта с довольной улыбкой, напомнившей Флоре тот вечер. Муж опустил портфель в шкафчик в полу и окинул взглядом квартиру, что-то напевая себе под нос.

— В чем дело, Гарри? — спросила Флора.

— Пусть это и не избушка в лесу, но, может, тебе понравится…

— В чем… дело, дорогой?

— Вот только не будь такой подозрительной. — Он расплылся в широченной улыбке. — Я заказал для тебя еще один «Полностен».

— Но, Гарри, этот прекрасно работает, — недоуменно ответила Флора.

— Еще бы! — огрызнулся муж. — Я заказал второй, теперь у тебя будет два. Что скажешь? Целых два «Полностена», такого нет ни у кого в ячейке-блоке. — Он обошел комнату, потирая руки и оглядывая квартиру. — Единственный вопрос: на какую стену его приспособить? Можно встык к первому, можно напротив него. Сегодня я поговорил с сотрудниками «Полностена». Ей-богу, они просто волшебники программирования. Понимаешь, стены синхронизированы, на них показывают одно и то же шоу. Ты смотришь на него с двух ракурсов, как будто находишься внутри. Вся программа построена на этом принципе.

— Гарри, я не уверена, что хочу вторую стену…

— Не говори ерунды. Это что, приступ самопожертвования? Почему не иметь все лучшее, если можешь себе это позволить? А я, клянусь Богом, могу это себе позволить. Мои дела идут хорошо…

— Гарри, а можно мне как-нибудь поехать с тобой — например, завтра? Мне бы хотелось посмотреть, где ты работаешь, познакомиться с твоими друзьями…

— Флора, ты что, выжила из ума? Ты же видела общественные челноки, знаешь, что там народу битком. И что ты будешь делать у меня на работе? Стоять столбом весь день, загораживая проход? Научись получать удовольствие от того, что есть: собственное жилье, которое не каждому доступно, возможность уединиться, а теперь еще и два «Полностена»…

— Тогда можно мне самой куда-нибудь съездить? Необязательно в час пик. Мне хочется на открытый воздух, Гарри. Я не видела небо… по-моему, уже много лет.

— Но… — Гарри запнулся, подбирая слова. — С какой стати тебе втемяшилось лезть на крышу?

— Не на крышу, я хочу уехать из города. Ненадолго. Я вернусь вовремя, как раз чтобы набрать тебе ужин.

— Ты хочешь сказать, что собираешься потратить все деньги на какую-то поездку? Втиснуться в вертикар, тащиться по пробкам миль семьдесят, как сардина в банке, ни разу не присев, чтобы выехать за город и постоять на пустыре, оглядываясь на стены? А потом втиснуться в другой кар — если повезет — и вернуться домой?

— Нет… Я не знаю… Мне просто хочется на воздух, Гарри. Крыша. Можно мне подняться на крышу?

Гарри подошел к жене и неловко похлопал ее по плечу:

— Ну-ну, успокойся, Флора. Я знаю, ты немного устала и закисла. Со мной такое тоже бывает. Но помни, ты ничего не теряешь, не участвуя в этих крысиных бегах. Бог свидетель, как бы мне хотелось посидеть дома! Эта новая стена все изменит, вот увидишь.

Новый «Полностен» установили перпендикулярно первому. Стык — тончайшая линия — почти не был заметен. Оставшись наедине с устройством, Флора немедленно выключила его. Теперь на нее пялились сразу два отражения, — казалось, они находятся за тонким стеклом. Флора помахала рукой. Две фигуры рабски повторили ее жест. Флора подошла к зеркальному углу, и фигуры приблизились. Отступила на шаг назад — они сделали то же самое.

Она отошла в дальний угол, чтобы оценить эффект. Зрелище оказалось менее приятным, чем раньше. Вместо простой комнаты, опрятно обрамленной с четырех сторон надежными стенами, обитательница словно очутилась на сцене, отгороженной двумя окнами, за которыми простирались такие же бесконечно повторяющиеся сцены. Прежнее чувство крепкого товарищества с собственным отражением исчезло. Две женщины в зеркалах были незнакомками, молча наблюдавшими за ней. Она вызывающе показала им язык. Отражения скорчили угрожающие гримасы. Всхлипнув, Флора бросилась к выключателю и включила экраны.

После этого они работали почти постоянно. Время от времени, когда топот копыт становился слишком утомительным, а выкрики комиков — слишком назойливыми, Флора переставала обращать на них внимание, усевшись к стенам спиной и потягивая горячий кофлет. Но они были всегда включены, когда приходил Гарри — иногда мрачный, иногда бодрый и довольный. Он устраивался на своем стуле и терпеливо ждал ужина, глядя на экраны.

— Отличная штука, — замечал он время от времени, кивая. — Смотри, Флора, тут парень взмахнул плеткой, а она прошла прямехонько вон там. Ей-богу, надо отдать должное создателям «Полностена».

— Скажи, Гарри, а где снимают эти шоу? Те, что с красивыми пейзажами, деревьями, грядами холмов и горами?

Прожевав, Гарри ответил:

— Не знаю. Видимо, где-то на природе.

— Значит, такие места существуют? В смысле, они не нарисованные?

Гарри уставился на нее, приоткрыв набитый рот. Потом хрюкнул и продолжил жевать. А проглотив, заметил:

— Похоже, выкрутасы продолжаются.

— Я тебя не понимаю, Гарри, — сказала Флора.

Тот положил в рот очередную порцию еды, искоса поглядывая на удивленную жену.

— Конечно не нарисованные. Что за вопрос? Как можно нарисовать гору?

— Мне бы хотелось увидеть эти места.

— Ну начинается! — возмутился Гарри. — Я хотел спокойно съесть вкусный ужин и посмотреть шоу, но ты, похоже, не дашь мне это сделать.

— Что ты, Гарри! Я просто сказала…

— Я слышал, что ты сказала. Ну и смотри себе. — Он махнул рукой в сторону экрана. — Вот он, весь мир. Можешь просто сидеть здесь и любоваться…

— Но я хочу не только любоваться. Я хочу пожить в этом. Побывать в этих местах, ощутить листья под ногами, капли дождя на лице…

Гарри недоверчиво нахмурился:

— Значит, ты хочешь стать актрисой?

— Конечно нет…

— Не знаю, что тебе еще нужно. У тебя есть дом, два «Полностена», и это еще не все. Я строю кое-какие планы…

Флора вздохнула:

— Да, Гарри. Мне очень повезло.

— Чертовски верно. — Гарри многозначительно кивнул, не отрывая глаз от экрана. — Набери мне еще один кофлет, если не трудно.

Третий «Полностен» стал для нее сюрпризом. Флора отлучилась из дому — отправилась на одиннадцатичасовом каре в робоклинику на 478-м уровне, чтобы пройти ежегодный медицинский осмотр. А вернувшись, обнаружила новинку. Она почти не услышала дружного «Ах!» других жен в лифтовой кабинке: звук резко оборвался, когда захлопнулась дверь. Флора застыла, против своей воли ошеломленная фантастической панорамой, заполнившей ее квартиру. Прямо перед ней на стульях сидела многочисленная публика. Толстый мужчина в первом ряду почесался, засунув руку под красную рубашку. На его лбу были видны капельки пота. Чуть дальше уютно устроилась парочка: оба уставились на сцену. «Кто эти люди? — подумала Флора. — Как им удалось выбраться из своих квартир и офисов и оказаться в студии?»

Слева, в ярко освещенной кабинке, по-совиному моргал какой-то юнец. Справа тараторил ведущий, поглаживая микрофон.

Развернув стул, Флора опустилась на него, глядя то в одну сторону, то в другую. Столько всего происходило — и она оказалась в самом центре. Она посмотрела шоу с полчаса, потом убрала стул и развернула кровать. Устала после поездки, неплохо бы вздремнуть…

И замерла на первой же застежке. Ведущий уставился прямо на нее, зловеще ухмыляясь. Юнец моргнул, тоже таращась на нее. Толстяк почесался, пялясь на нее с первого ряда. Она не может раздеться у них на глазах…

Она огляделась и обнаружила выключатель рядом с дверью. Щелкнула — и сцена, что разыгрывалась вокруг нее, исчезла. Постепенно меркнущие стены, казалось, придвинулись ближе. Флора повернулась к единственной стене, оставшейся непрозрачной, и медленно разделась, не отрывая взгляда от знакомых изображений. Дети… она не видела их с последних полугодовых каникул. Поездка стоит так дорого, да еще и толпы людей…

Флора повернулась — и увидела три зеркальные стены. Уставилась на бледную фигуру перед собой, такую невыразительную на фоне угасающих послеобразов. Она сделала шаг. Худощавые фигуры со всех сторон, выстроившиеся в бесконечные ряды, повторили ее движение. Флора резко развернулась к знакомой стене, благодарно поймала взглядом тонкую линию, обрамлявшую дверь, картину с морем…

Закрыв глаза, она ощупью добралась до кровати, улеглась под одеяло и после этого рискнула поднять веки. Одинаковые кровати стояли в ряд, на каждой свернулась калачиком фигурка, словно в бесконечно протяженной больничной палате. Или в морге, где лежал весь мир…

Гарри жевал дрожжевую котлету и вертел головой, следя за действием на трех стенах.

— Это великолепно, Флора. Просто великолепно. Но может быть еще лучше, — добавил он загадочно.

— Гарри, а мы не могли бы переехать в квартиру побольше и отказаться от двух стен? Я…

— Флора, ты же не настолько глупа, чтобы не знать. Мне повезло, когда я отхватил эту квартиру. Свободного жилья нет, абсолютно никакого. — Он хохотнул. — В каком-то смысле эта ситуация нам выгодна: страхует от потери работы. Ты же знаешь, компания не уволит меня, даже если захочет, им не найти замену. Никто не получит работу, если у него нет жилья в городе. Так что я могу сидеть на своем месте сколько пожелаю. Может быть, рацион однообразен, но, бог мой, разве мы не продержимся? Кое-кому не грозит увольнение.

— Мы могли бы уехать из города, Гарри. В детстве я…

— О-о-о, только не начинай опять! — простонал Гарри. — Я думал, мы давно уже это обсудили. — Он устремил на жену полный боли взгляд. — Постарайся уяснить, Флора. Со времени твоего детства население увеличилось вдвое. Ты понимаешь, что это значит? В мире сейчас больше людей, чем родилось за всю историю человечества, не считая последнего полувека. Ты помнишь ферму, куда ездила ребенком: так вот, она забетонирована, там сейчас небоскребы. Ты помнишь трассы в чистом поле, по которым несутся личные автомобили: так вот, их больше нет. Нет никаких автострад, нет чистых полей, нет открытых мест, кроме тех, где снимают шоу, да еще президентской усадьбы в полтора акра. Впрочем, туда солнце все равно не заглядывает — вокруг высокие здания. Ах да, наверное, остались клочки суши, где выращивают то, что невозможно синтезировать или извлечь из моря.

— Но должно же быть место, куда мы могли бы уехать. Люди не предназначены для того, чтобы вот так проводить свою жизнь — вдали от солнца, от моря…

На лицо Гарри набежала тень.

— Флора, я тоже кое-что помню, — проговорил он тихо. — Когда я был маленьким, мы провели неделю на пляже. Я помню, как просыпался на рассвете, смотрел на небо в розовых и пурпурных красках, подходил к кромке воды. По песку шныряли какие-то мелкие создания, крохотные дикие существа. Я видел маленьких рыбок, скользящих по гребню прибоя. Я ощущал песок босыми ногами. Над головой носились чайки. И там даже было дерево… Но этого больше нет. Не осталось ни одного пляжа. Все кончено… — Он оборвал себя. — Не важно. Это было тогда. Сейчас есть то, что есть. Тот пляж залили бетоном, построили перерабатывающие предприятия. Фермы, парки и сады забетонированы. Но нам дали «Полностен», заменяющий все это. А потому…

В дверь позвонили. Гарри вскочил на ноги:

— А вот и они, Флора. Подожди немного, и увидишь…

В горле у Флоры что-то сжалось, когда из лифта вышел человек, бережно неся в руках рулон стенового экрана.

— Гарри…

— Четыре стены! — с триумфом возвестил муж. — Помнишь, я говорил, что строю кое-какие планы? Вот и оно. Клянусь Богом, Гарри Тримбл всем им показал!

— Гарри… я не могу… только не четыре стены…

— Я знаю, ты слегка ошеломлена, но ты этого заслуживаешь, Флора.

— Гарри, я не хочу четыре стены! Я этого не вынесу! Это все будет вокруг меня…

Гарри шагнул к ней и в ярости сжал ее запястье.

— Заткнись! — прошипел он. — Рабочие подумают, что ты выжила из ума. Ты этого хочешь? — Он улыбнулся пришедшим. — Как насчет кофлета, парни?

— Шутите? — осведомился один из них. Второй молча приступил к работе — развернул рулон, прикрепил контактные полоски. Еще один потянулся к картине с морем.

— Нет! — Флора бросилась к стене, словно пыталась прикрыть картины собственным телом. — Вы не можете их забрать! Гарри, не позволяй им.

— Послушай, сестренка, не нужны мне твои убогие картинки.

— Флора, возьми себя в руки. Я помогу уложить картины в твой шкаф в полу.

— Парочка идиотов, — пробормотал один из рабочих.

— Но-но, попридержи язык, — начал было Гарри.

Бормотавший шагнул к нему. Он был выше Гарри, крепкого сложения.

— Эй ты, ляпнешь еще что-нибудь — разорву на части. Заткнитесь и отвалите вы оба, ты и твоя карга. Я тут работаю.

Гарри застыл рядом с Флорой, его лицо побелело от гнева.

— А все ты и твои выкрутасы! — прошипел он. — Видишь, что мне приходится терпеть из-за тебя! Ух, как же мне хочется…

Рабочие закончили и ушли, оставив после себя четыре ослепительно сияющие стены.

— Гарри, — произнесла Флора дрожащим голосом. — Как ты выйдешь наружу? Они перекрыли дверь, заперли нас здесь…

— Не прикидывайся большей идиоткой, чем ты есть, — проорал Гарри, перекрывая грохот экранов, подошел к только что покрытой стене, провел по ней рукой и нащупал крохотную защелку. Панель, как обычно, скользнула вбок, открывая бесцветную поверхность двери, отгораживавшей лифтовую шахту. Через мгновение и эта дверь скользнула вбок, и Гарри протолкался в кабинку. Прежде чем створка захлопнулась, Флора успела увидеть его перекошенное от гнева лицо.

А вокруг нее ревели стены. Драка в салуне была в полном разгаре. Флора пригнулась, когда в ее сторону полетел стул, и развернулась: стул свалил с ног мужчину позади нее. Грохот стоял оглушающий. «Рабочий, тот, который злился, специально накрутил такой громкий звук», — подумала Флора.

Сцену сменила другая. Поперек комнаты галопом мчались кони, поднимались облака пыли, и Флора едва не задохнулась — настолько правдоподобной была иллюзия. Казалось, хозяйка комнаты скорчилась под маленьким квадратным навесом потолка посреди бескрайней прерии.

Затем появился скот — стадо животных с обезумевшими глазами. Мыча, встряхивая рогами и грохоча копытами, они нахлынули на женщину, словно бескрайний поток, обтекая ее слева и справа. Флора закричала, зажмурила глаза, вслепую кинулась к стене и нащупала выключатель.

Шум стих. Флора выдохнула с облегчением, в голове гудело. Она была на грани обморока. Нужно прилечь, подумала она… Стены закружились вокруг нее, свечение постепенно ушло, стало темно. Флора опустилась на пол.

Позже, через несколько минут, а может, и часов — узнать было неоткуда — Флора села. Под ней лежала тянувшаяся во всех направлениях, насколько мог видеть глаз, плоскость выложенного плиткой пола. На этой пустынной равнине в пятнадцати футах друг от друга скорчились, чего-то ожидая, бесчисленные женщины с запавшими глазами.

Флора поймала взгляд ближайшего отражения, и незнакомка уставилась на нее. Она слегка склонила голову, пытаясь поймать следующее отражение, но как бы быстро она ни двигалась, ближайшая женщина опережала ее, всегда оказываясь между ней и остальными. Флора повернулась к другой стене — женщина с холодными глазами охраняла и этот ряд.

— Пожалуйста — услышала Флора свой умоляющий голос, — пожалуйста, пожалуйста…

Она прикусила губу и зажмурилась. Нужно взять себя в руки. Это не более чем зеркала, она это знает. Не более чем зеркала. Все другие женщины — только отражения. И эти, враждебные, которые перекрывают всех остальных, — лишь она сама, отраженная в стенах.

Она открыла глаза. В блестящих стенах есть стыки, нужно их найти, и тогда иллюзия бесконечной равнины распадется. Вот она — тонкая, словно волосок, черная линия, протянувшаяся от пола до потолка. Это угол комнаты. Она не потерялась в бесконечности плачущих женщин посреди бескрайней пустыни, она в собственной квартире, одна. Флора повернулась, нашла другие углы. Каждый на своем месте, каждый хорошо виден, с ними все понятно.

Но почему они по-прежнему выглядят как волоски, разделяющие одинаковые квадраты комнат, в каждой из которых сидит безмолвная печальная обитательница?..

Флора закрыла глаза, борясь с очередным приступом паники. Она поговорит с Гарри. Как только он вернется домой — осталось всего несколько часов, — она все ему объяснит.

«Я больна, Гарри. Тебе придется отправить меня туда, где я буду лежать в настоящей кровати с простынями и одеялами, у открытого окна, и смотреть на поля и леса. Кто-нибудь добрый принесет мне поднос с тарелкой супа, настоящего супа, сваренного из настоящей курицы, настоящий хлеб, а может, даже стакан молока и салфетку из настоящей ткани…»

Нужно бы найти кровать, развернуть ее и отдохнуть до прихода Гарри. Но Флора чувствовала себя страшно уставшей. Лучше подождать здесь, расслабиться, не думать о необозримом пространстве и других женщинах, ждущих вместе с ней.

Она заснула.

Проснувшись, она села, сбитая с толку. Ей привиделся сон…

Но как странно! Стены ячейки-блока стали прозрачными, она видела остальные квартиры, простиравшиеся во все стороны. Она кивнула — так ей и казалось. Каждая комната была пустой и безликой, как ее собственная. А Гарри ошибался. У всех есть четыре «Полностена». И другие женщины — другие жены — были заперты, как и она, в этих жалких клетках. Все они старели и были больны, все поблекли, тоскуя по свежему воздуху и солнечному свету. Она кивнула, и женщина в соседней квартире сочувственно кивнула в ответ. Остальные женщины тоже закивали: все были согласны с ней, бедняжки.

Когда вернется Гарри, она ему покажет, как обстоит дело. Он поймет, что «Полностена» недостаточно. Такие есть у всех, но люди несчастливы. Когда вернется Гарри…

Уже скоро, Флора знала это. После стольких лет ей не требовалось смотреть на часы, чтобы сказать: Гарри вот-вот появится. Нужно встать, привести себя в порядок. Она неуверенно поднялась на ноги. Отметила про себя, что другие жены тоже начали готовиться, явно в ожидании своих мужей: засновали по комнатам, открывая шкафы в полу, переодеваясь, поправляя волосы. Флора подошла к панели набора еды; остальные жены вокруг нее развернули столы и начали набирать ужин. Флора попыталась разглядеть, что выбрали они, но было слишком далеко. Она рассмеялась: женщина в соседней квартире вытянула шею, любопытствуя, что готовит ОНА. Соседка тоже рассмеялась. Вот молодчина.

— Моркапироги, — оживленно произнесла Флора. — Пародимусс, кофлет…

Готово. Флора повернулась к стене-двери и принялась ждать. Ужин уже на столе, Гарри будет доволен. После еды она поговорит с ним о своей болезни…

А она смотрит на правильную стену? Линия, обозначавшая дверь, была совсем тонкой, практически невидимой. Флора рассмеялась, представив, как входит Гарри — и видит, что она таращится не на ту стену.

Она повернулась и заметила какое-то движение слева, в соседней квартире. Там открылась дверь, вошел человек. Соседка двинулась ему навстречу…

Навстречу Гарри! Это был Гарри! Ее четыре стены сверкали пустотой, а вокруг нее другие жены приветствовали Гарри, усаживали его за стол, предлагали кофлет…

— Гарри! — закричала она, бросаясь на стену. Та отбросила ее. Она подбежала к другой стене, забарабанила по ней кулаками с воплем: — Гарри! Гарри!

Во всех других квартирах Гарри жевал, кивал, улыбался. Другие жены суетились вокруг него, грациозно брали кусочки со своих тарелок. И никто из них — ни один человек — не обращал на нее ни малейшего внимания…

Она стояла посреди комнаты, уже не крича, лишь беззвучно всхлипывая. Она была одна внутри этих четырех стен, сомкнувшихся вокруг нее. Бесполезно взывать к кому бы то ни было.

Сколько бы она ни кричала, сколько бы ни билась о стены, сколько бы ни звала Гарри — никто ее не услышит.

Черный день для паразитов

Перевод В. Ковалевского

Картер Гейтс, судья третьего участка города Уиллоу-Гроув, доел сэндвич из булки с куриным паштетом, старательно скомкал промасленный пакет, повернулся, чтобы бросить его в мусорную корзину, стоявшую позади кресла, и… окаменел.

Из окна своего кабинета, помещавшегося на втором этаже, он увидел, как нечто, похожее на цветочный лепесток бледно-бирюзового цвета футов сорока длиной, медленно опускалось на землю между аккуратными клумбами петуний, что на лужайке перед зданием суда. В верхнем (или черенковом) конце корабля отскочила полупрозрачная розовая панель, и оттуда неспешно поднялось тонкое изящное существо, внешним видом напоминавшее большую лиловую гусеницу.

Судья рванулся к телефону. И уже через полчаса он вещал местным официальным лицам, тесной кучкой сбившимся вокруг него на лужайке:

— Друзья! То, что эта штуковина обладает разумом, видно даже идиоту.

Сейчас она налаживает, как уверяет мой парнишка, что-то вроде говорильной машины и в любую минуту может вступить с нами в переговоры. Двадцать минут назад я поставил в известность Вашингтон. Пройдет чертовски немного времени, и кто-нибудь там, наверху, объявит это дело государственным секретом и накрутит столько всяких запретов, что даже Манхэттенский проект покажется открытым собранием женского клуба. А ведь эта штука — самое большое событие в жизни округа Плум за все время его существования. Если мы не хотим быть оттертыми на задний план, зевать нельзя.

— Что же вы предлагаете, судья?

— В ту самую минуту, как оно приведет свое оборудование в действие, я открою заседание судебной палаты. Будем транслировать его по радио — Том Клемберс с радиостанции уже устанавливает микрофоны. Жаль, нет телевизионного оборудования, но у Джона Харда имеется кинокамера. Уиллоу-Гроув прославится почище мыса Канаверал!

— Вы молодчина, Картер!

Через десять минут после того, как мелодичный голос лингвистической машины произнес пожелание организовать встречу со старейшинами городка, Пришелец уже осматривал набитый народом зал суда с видом щенка-сенбернара, рассчитывающего на веселую возню. Шарканье ног и покашливание прекратились, и оратор начал:

— Народ Зеленого Мира…

На грохот шагов в боковом проходе обернулись все. Здоровенный мужчина, лысый, одетый в куртку и брюки защитного цвета, в очках без оправы и с темной кожаной кобурой, шлепавшей по бедру при каждом шаге, обогнул кресла первого ряда, остановился, широко расставив ноги, выхватил из кобуры тяжелый никелированный пистолет сорок четвертого калибра, прицелился и с расстояния десяти футов всадил в Пришельца пять пуль.

Фиолетовое тело конвульсивно дернулось, соскользнуло со скамьи на пол с тем звуком, который издает уроненная мокрая пожарная кишка, испустило прерывистое чириканье и замерло. Стрелявший отвернулся, бросил пистолет, поднял руки и крикнул:

— Шериф Хоскинс, отдаюсь под защиту закона!

Минуту в зале царила ошеломленная тишина; затем зрители кинулись на убийцу. Трехсотдевяностофунтовая туша шерифа протиснулась сквозь орущую толпу и загородила мужчину в защитном костюме.

— Я всегда знал, что ты мерзавец, Сесил Стамп, — сказал шериф, вынимая наручники, — знал еще с тех пор, как подсмотрел, что ты начинял толченым стеклом кусок мяса для собаки Джо Поттера. Однако не думал, что ты докатишься до такого подлого убийства.

Он крикнул окружающим:

— Очистить дорогу! Я отведу арестованного в тюрьму!

— Минутку, черт побери, шериф! — Стамп был бледен, очки свалились, один плечевой погончик оторвался, но на мясистой физиономии забрезжило что-то похожее на ухмылку. — Мне не по нраву словечко «арестованный». Я просил защиты. И еще… поаккуратнее с выражением «убийство»! Я никого не убивал!

Шериф моргнул и, обернувшись, крикнул:

— Как там жертва, док?

Маленькая седая голова приподнялась над безжизненным телом Пришельца.

— Мертв, как тухлая макрель, шериф.

— Так я и думал. Пошли, Сесил.

— А по какому такому обвинению?

— Предумышленное убийство.

— Кого же это я пришил?

— Ты прикончил этого… этого… этого чужестранца.

— Нет тут никакого чужестранца! Это же просто паразит, вредитель. Убийство, по моему разумению, — это когда убитый вроде бы человек. По-вашему, эта дрянь — человек?

— Такой же человек, как я!

— Разумное существо!

— Разве можно запросто убивать!

— Должен же быть закон!

Шериф поднял руку, играя желваками:

— Как, судья Гейтс? Есть закон, запрещающий Сесилу Стампу убивать… хм… этого?

Судья оттянул пальцами верхнюю губу:

— Минуточку… — начал он. — С формальной точки зрения…

— Господи, — перебил его кто-то. — Вы хотите сказать, что законы не дают определения, что такое… я хочу сказать… что такое…

— Что такое человек? — фыркнул Стамп. — Что бы в законах ни говорилось, а ни черта там нет о красно-лиловых червяках! Паразит это, и дело с концом! Никакой разницы — прихлопнуть его или какого-нибудь таракана!

— Тогда, клянусь Богом, Сесила надо арестовать за нанесение умышленного ущерба! — крикнул какой-то мужчина. — Или за охоту без разрешения и вне сезона!

Стамп полез в брючный карман, вытащил толстый мятый бумажник, выудил из него замусоленную бумажку и показал ее:

— Вот моя лицензия. Я дезинфектор. И имею разрешение носить пушку. Закона я не нарушил. — Теперь он откровенно издевался. — Я просто выполнил свои обязанности, шериф. Да еще задарма, а не на средства налогоплательщиков.

Маленький человечек со щетинистыми рыжими волосами, весь пылая, бросился на Стампа:

— Подлец кровожадный! — Он потрясал в воздухе кулаком. — Мы станем позором страны, хуже Литл-Рока! Линчевать его!

— Заткнись, Уинштейн, — вмешался шериф, — нечего разоряться насчет линчевания!

— А это и есть линчевание! — взорвался Сесил Стамп, весь побагровев. — Я же вам услугу оказал! А ну, раскройте уши! Это что за дрянь? — и он ткнул корявым пальцем в сторону судейского стола. — Какой-то таракан с Марса или откуда там еще! И вам это известно не хуже, чем мне! А зачем он тут? Ясное дело, не за тем, чтобы делать добро таким, как вы и я! Уж это точно! Или они, или мы! И на этот раз мы их, благодарение Господу, опередили!

— Ты… ты… ненавистник…

— А ну заткнись! Я такой же свободомыслящий, как любой из вас! Я и к неграм не больно-то придираюсь, и между евреем и белым разницы почти не делаю! Но уж коль дело доходит до приглашения в гости красных тварей, которых еще и людьми величают, тут я говорю: «Стоп!»

Шериф снова занял позицию между Стампом и наступающей на него толпой.

— Осади назад! Приказываю разойтись тихо и мирно! Этим делом я займусь лично!

— Думаю, пора мне двигать домой, шериф. — Стамп затянул ремень. — Мне-то спервоначалу казалось, что ты их утихомиришь маленько, но теперь они вроде сами попризадумались и видят, что порядка я не нарушал. Вряд ли среди них найдутся такие, что пойдут поперек закона, станут, к примеру, подступать к дезинфектору, выполняющему свои обязанности. — Он наклонился и поднял с пола пистолет.

— Под мою ответственность, — сказал шериф Хоскинс, — можешь считать разрешение на пушку аннулированным. И твою лицензию — тоже.

— На здоровье! Разве я сопротивляюсь, шериф? Все, что тебе будет угодно. Занесешь все ко мне домой, когда покончишь с этим. — И Стамп стал проталкиваться к дверям.

— Не расходитесь! — Осанистый человек с густыми седыми волосами пробился к судейскому столу. — Объявляю чрезвычайное собрание граждан нашего города открытым!

Он стукнул председательским молотком по исцарапанной столешнице, бросив взгляд на прикрытое знаменем мертвое тело Пришельца.

— Джентльмены, мы должны действовать быстро и решительно. Если на радио, прежде чем мы примем согласованное решение, узнают об этом происшествии, Уиллоу-Гроув будет проклят навеки!

— Послушайте, сенатор Кастис, — выкрикнул, вставая, судья Гейтс. — Это… эта толпа не может принимать решения, имеющие силу закона.

— Черт с ними, с законами, судья! Разумеется, это дело федеральных властей, тут даже Конституцию, может, придется менять. Сейчас же мы собираемся дать определение понятия «человек», действующее в городских границах Уиллоу-Гроува.

— И это самое малое, что надо сделать! — отчеканила женщина с худым лицом, свирепо глядя на судью Гейтса. — Уж не думаете ли вы, что мы тут будем сидеть и одобрять этакое беззаконие?!

— Чепуха! — завопил Гейтс. — Я не меньше вашего возмущен происшедшим, но… но… но у человека две руки, две ноги и…

— Форма тела не имеет значения, — оборвал его председатель. — Медведи тоже ходят на двух ногах. Дэвид Зовский потерял одну на войне. Руки есть у обезьян.

— Любое разумное существо… — начала женщина.

— Тоже не пойдет. Сын моей несчастной сестры, Мелвин, родился идиотом, бедняга. Друзья, не будем терять времени. Исходя из таких принципов, определение дать очень трудно. Однако я думаю, что нам все же удастся найти решение вопроса, которое послужит основой для дальнейшего законодательства… Конечно, оно может привести к серьезным изменениям в будущем. Охотникам оно явно не придется по вкусу, да и мясную промышленность затронет. Но поскольку мы уже, как мне кажется, вошли в эпоху Контакта с э-э… э-э… существами из других миров, надо навести порядок в собственном доме.

— Верно, сенатор! — заорал кто-то.

— Лучше пусть этим займется Конгресс, — настаивал чей-то голос.

— Должны же и мы что-то сделать! — твердил другой.

Сенатор поднял руку:

— Тихо, ребята! Репортеры появятся здесь через несколько минут. Наше определение, может статься, и не будет абсолютно точным, но оно заставит людей задуматься, а это сделает Уиллоу-Гроув лучшую рекламу, чем убийство.

— Что у вас на уме, сэр?

— А вот что, — сказал сенатор торжественно. — Человек — это любое безобидное существо.

Зашаркали подошвы. Кто-то откашлялся.

— А как же человек, который совершил насилие? — потребовал объяснения судья Гейтс. — Что же он…

— Это совершенно ясно, джентльмены, — просто сказал сенатор. — Он, разумеется, паразит и вредитель.

…Сесил Стамп стоял на ступеньках здания суда и, держа руки в карманах, болтал с репортером самой крупной в округе газеты. Их окружала толпа людей, опоздавших на волнующий спектакль в суде. Стамп разглагольствовал о меткости своих пяти выстрелов, о хлюпанье пуль, входивших в тело огромной лиловой змеи, и о том, как смехотворно выглядела она в агонии. Он лихо подмигнул человеку в комбинезоне, немного похожему на лису, который стоял рядом и ковырял в носу.

— Немало времени пройдет, пока какая-нибудь из этих проклятых ящериц отважится снова сунуть сюда нос с видом, будто они тут хозяева, — закончил Стамп.

Двери суда широко открылись. Взволнованные граждане выходили, сторонясь Стампа. Толпа вокруг него начала рассасываться, а потом и совсем исчезла, так как зеваки спешили поговорить с выходившими, рассчитывая на более свежие известия. Нашел себе жертву и репортер.

— Может, вы будете столь любезны, сэр, и сообщите подробности действий, предпринятых… э-э… специальным комитетом?

Сенатор Кастис пожевал губами.

— Была созвана сессия муниципалитета, — сказал он. — Мы приняли определение понятия «человек» для нашего города…

Стамп, стоя в десяти футах, фыркнул:

— Это меня не касается. Закон обратной силы не имеет!

— Еще мы классифицировали, что такое «паразит» и «вредитель».

— Под меня копаете, Кастис? — вскинулся Стамп. — Подождем до выборов…

Дверь снова отворилась. Высокий человек в кожаной куртке вышел на лестницу и остановился, глядя вниз. Толпа отпрянула. Сенатор и репортер посторонились.

Человек медленно спустился по ступенькам. В руке у него был блестящий пистолет сорок четвертого калибра, ранее принадлежавший Стампу.

Стоя в одиночестве, Стамп следил за его действиями.

— Эй! — В его голосе чувствовалось напряжение. — Ты-то еще кто такой, черт тебя дери?!

Человек спустился на последнюю ступеньку и поднял пистолет.

— Я новый дезинфектор, — ответил он.

Квалификационный тест

Перевод Э. Несимовой

1

Март Малдон прочитал бумагу, которую держал в руке, и у него пересохло во рту. Глаза сидевшего за столом декана Уормвелла, мутноватые из-за толстых контактных линз, опустились на его часы-перстень.

— Квота сокращена? — Пересохшее горло Малдона смогло издать лишь хрип. — За три дня до выпуска?

— Э-э-э, да, мистер Малдон. Мне жаль, но вот такая история… — Уормвелл пожевал губами. — Конечно, не по вашей вине…

Малдон обрел голос:

— Они не могут так со мной поступить, я второй по успеваемости студент на курсе…

Декан поднял пухлую ладонь:

— Ничего личного, мистер Малдон. Число студентов определяется размером ежеквартального финансирования. Нам урезали бюджет. Аналоговая теория — один из курсов, по которым снижена квота…

— Но я специализируюсь в микротронике. Ан-теория — факультативная дисциплина, часовой курс по выбору…

Декан поднялся, уперся в стол кончиками пальцев:

— Все подробности там, в уведомительном письме.

— Подробности?! А как вам такие подробности: я четыре года ждал зачисления, а потом еще пять лет пахал как вол!

— Мистер Малдон! — Уормвелл выкатил глаза. — Мы работаем в системе! Неужели вы ждете, что для вас лично будет сделано исключение?

— Но, декан, потребность в квалифицированных инженерах-микротрониках колоссальна…

— Достаточно, мистер Малдон. Сдайте свою студенческую карточку в регистратуру, и вам назначат квалификационное тестирование.

— Ладно. — Малдон встал и с грохотом отодвинул стул. — У меня еще есть шанс. Пройду тестирование и получу должность, я разбираюсь в микротронике не хуже любого дипломированного…

— Боюсь, вы забыли, что претенденты без диплома имеют ограниченные права при тестировании по техническим специальностям. Рекомендую вам пройти тест Второго этапа…

— Второй этап… Но это же для неквалифицированного персонала!

— Вам нужна работа, мистер Малдон. Город с населением в сотню миллионов не может кормить бездельников. А жизнь в общежитии малоприятна для человека без карточки.

Декан сделал паузу, многозначительно глядя на дверь. Молча забрав письмо, Малдон покинул кабинет.

2

В кабинке для тестирования было жарко. Малдон ерзал на скамейке с тонкой обивкой, просматривая тестовый бланк.

1. Какие слова в нижеследующем списке повторяются наиболее часто: собака, кошка, корова, кошка, свинья…

2. Понравилось бы вам требовать пропуск у входящих в здание людей?

3. Понравилось бы вам просматривать бланки, проверяя, в нужную ли графу вписаны имена?

— Тестовые материалы на столе, — донеслось из настенного громкоговорителя. — С помощью стилуса отметьте варианты ответов, которые считаете правильными. Один вопрос — один ответ. На заполнение бланка отводится один час. Можете приступать.

Через двадцать минут Малдон вернулся в приемную и уселся на скамью рядом с мордатым мужиком: тот сжимал одной ладонью другую, словно держал между ними пойманную мышь. Сидевший напротив дерганый юнец в рабочем комбинезоне вытряхнул сигарету из мятой пластиковой пачки с надписью «Гранйок. Соцобеспечение. Дневная норма», прикурил и выпустил едкую струйку.

— То еще курево, — произнес он высоким, резким голосом, крутя в пальцах тонкий сероватый цилиндр. — Дюйм поддельного табака и полтора дюйма фильтра.

Он кисло улыбнулся и бросил сигарету на пол. Мордатый повернул голову на полдюйма:

— Это ради безопасности, Мак. Парни вроде тебя разбрасывают сигареты где попало, те прогорают и гаснут сами.

— Ага, точно. Будь они на полдюйма короче, их можно было бы выбрасывать сразу, вообще не прикуривая.

Мелкий лопоухий мужичонка продвигался по комнате, поглядывая на желтые и розовые карточки в руках ожидающих мужчин и женщин. Остановившись, он выхватил карточку у узколицего парня, в приоткрытом рту которого виднелись желтоватые зубы.

— Ты уже сдал тест, — раздраженно заявил лопоухий. — Не приходи больше. Возьми карточку и иди в то место, которое на ней указано. Вот здесь… — показал он.

— Я шестнадцать лет оттрубил бригадиром девятой бригады токарей в «Филадельфия-Ремонте», — внезапно сказал мужчина, сидевший рядом с Мартом, затем разнял ладони и показал собеседнику правую ладонь. Первые фаланги четырех пальцев отсутствовали. Он убрал руку. — Выпустили меня из лазарета, дали литеру Д-4 и отправили сюда. И знаешь чего? — Он взглянул на Марта. — Я не могу пройти тесты…

— Малдон, Март, — перебил его голос из громкоговорителя. — Пройдите к столу контролера…

Март пересек комнату и остановился у конторки в углу, за которой теперь сидел лопоухий мужичонка, проворно сортируя карточки. Тот поднял глаза, выдернул из стопки розовую карточку и ткнул ею в Малдона. В глаза ему бросилось одно слово: НЕКВАЛИФИЦИРОВАННЫЙ.

Март швырнул карточку на стойку:

— Наверное, вы что-то перепутали. Этот тест может сдать и десятилетний ребенок…

— Возможно, — огрызнулся контролер. — Но ты его не сдал. Следующее тестирование в среду, в восемь утра.

— Минуточку, — сказал Март. — Я пять лет учился микротронике…

Контролер покивал:

— Ну да, ну да. Приходи в среду.

— Вы не понимаете…

— Это ты не понимаешь, дружище. — Лопоухий окинул Малдона изучающим взглядом. — Послушай, — продолжил он более мягко, — что тебе нужно, так это Подгонка.

— Спасибо за наводку, — отозвался Малдон. — Я как-то не готов отдавать свои мозги на растерзание.

— Ха! Нашелся тут остряк-самоучка! — Контролер ткнул себя пальцем в грудь. — Похож я на человека с растерзанными мозгами?

Малдон оглядел его, словно пребывал в сомнении:

— Значит, вам сделали Подгонку? И на что это похоже?

— Подгонка? Да ничего особенного. Ты не можешь найти работу — она помогает, вот и все. Я видал парней вроде тебя. Пока не сделаешь это, тест Второго этапа тебе не пройти.

— К черту Второй этап! Я записался на техническое тестирование. Просто подожду.

Контролер кивнул и покусал карандаш:

— Ага, можешь и подождать. Помню я одного парня — прождал девять лет, потом сделал Подгонку, и мы нашли ему работу за неделю.

— Девять лет? — Малдон покачал головой. — И кто придумывает эти правила?

— Да никто не придумывает! Они записаны в книге.

Малдон склонился над конторкой:

— А кто пишет книгу? Где мне их найти?

— Имеешь в виду Шефа? — Лопоухий поднял глаза к потолку. — Он уровнем выше. Не трать зря время, дружище, тебе туда не пробиться. Им некогда спорить с каждым, кто к ним приходит. Это система…

— Ага, — бросил Малдон, отворачиваясь, — это я уже слышал.

3

Малдон поднялся на лифте на один этаж и оказался в фойе, украшенном каменной урной с песком, юккой в горшке, благодарностями в рамках и блестящей глухой дверью с надписью «Квалификационная комиссия. Только для персонала с правом доступа». Малдон подергал дверь — заперта намертво.

Было очень тихо. Где-то вдалеке гудели воздушные насосы. Малдон постоял у двери, подождал. Через десять минут зашипели, расходясь, створки лифта — и исторгли медленно двигавшегося мужчину в синем комбинезоне ремонтника и с желтой карточкой. Вновь прибывший прислонил карточку к двухдюймовому стеклянному прямоугольнику рядом с дверью. Та скользнула вбок. Малдон быстро просочился внутрь, вслед за рабочим.

— Эй, тебе чего?! — огрызнулся мужик.

— Все в порядке, я координатор, — быстро сказал Малдон.

— А! — Мужик окинул его взглядом. — Эй, а где твое удостоверение?

— Новая экспериментальная система. Вытатуировано на левой ноге.

— Ха! — сказал рабочий. — Вечно выдумают что-нибудь новенькое.

Он двинулся по коридору, выстланному толстым ковром. Малдон медленно последовал за ним, читая таблички над дверями, и остановился у той, где было написано «Отдел критериев». Там, сосредоточенно шевеля нижней челюстью, восседала девица с лицом, заплывшим жиром. Она потянулась и нажала кнопку на столе.

— Привет, — сказал Малдон, улыбаясь во весь рот. — Я бы хотел поговорить с начальником отдела. — Девица жевала, глядя на него. — Я не отниму много времени…

— Это уж точно, ловкач, — процедила девица.

Открылась дверь коридора, в нее заглянул мужчина в форме. Девица махнула рукой в сторону Малдона.

— Вот, вломился тут, — сказала девица. — Без карточки, а туда же.

Охранник качнул головой в сторону коридора:

— Ну пошли…

— Послушайте, мне необходимо поговорить с начальником…

Охранник взял его за локоть и повел к двери:

— Ох уж эти залетные пташки. На указателе же ясно написано, где проводят тестирование. Чего вы сюда-то лезете?

— Послушайте, мне говорят, я должен пройти что-то вроде электронной лоботомии, после которой я отупею и смогу работать секретаршей или сторожем…

— Осторожнее на поворотах! — рявкнул охранник и вытолкал Малдона в комнату ожидания. — Вали давай. И больше никаких фокусов, пока не получишь карточку, понял?

4

Сидя в Общественной библиотеке за сверкающим столом из фальшивого дуба, Март перелистывал буклет «Подгонка приспособит вас к работе».

Его взгляд выхватывал отдельные фразы:

«…Неврозы, возникающие как следствие напряженной работы».

«Таким образом, человек, прошедший Подгонку, обретает глубинное удовлетворение от работы, освобождается от непродуктивных импульсов, провоцирующих конфликты, не отвлекается на умозрительную интеллектуальную деятельность, не приносящую пользы…»

Март встал и приблизился к стойке библиотекаря.

— Нет ли у вас чего-нибудь более объективного? — произнес он хриплым библиотечным шепотом. — Тут одна только пропаганда.

Библиотекарь перестала стучать по клавишам и бросила взгляд на буклет.

— Брошюра выпущена Квалификационной комиссией, — ответила она резко. Это была женщина без подбородка, с редкими, выкрашенными в черный цвет волосами и с выступающими ребрами. На груди висела зеленая карточка. — В ней содержится вся необходимая информация.

— Не совсем. Тут не сказано, кто оценивает результаты теста и решает, чьи мозги следует поджарить.

— Но-но! — Женщина втянула подбородок-пуговку. — Я никогда не слышала, чтобы Подгонку описывали в таких выражениях!

— У вас есть какая-нибудь техническая информация о ней? И литература о квалификационной политике в целом?

— Если и есть, то не для того, чтобы без разбора выдавать ее всяким… — она запнулась, подбирая слово, — праздношатающимся!

— Послушайте, надеюсь, я имею право знать то, что касается меня, — сказал Март, позабыв перейти на шепот. — Тут какой-то заговор?..

— Да ты параноик! — Костлявые пальцы библиотекарши выдернули буклет из рук Марта. — Врываешься сюда без карточки, здоровый как бык…

Она взвизгнула, так, словно кто-то провел напильником по стальному листу. Читатели подняли головы.

— Мне всего лишь нужна информация…

— …а живешь припеваючи на МОИ налоги! Да ты должен…

5

Час спустя Март стоял, облокотившись о стену, в коридоре на девятом этаже здания «Гранйок таймс геральд», мысленно репетируя свою речь. Из двери с табличкой «Главный редактор» вышел дородный мужчина. Март шагнул ему навстречу:

— Простите, сэр, мне нужно с вами поговорить…

Пронзительные синие глаза, глядевшие из-под кустистых бровей, остановились на посетителе.

— Да? В чем дело?

— У меня есть для вас история. Это по поводу квалификационной процедуры.

— Притормози, приятель! Кто ты?

— Моя фамилия Малдон. Я дипломированный специалист по прикладным технологиям… ну, почти… но мне не дают пройти тест по микротронике. У меня нет карточки, и единственный способ ее достать — это получить работу, но сначала я должен позволить властям сделать мне операцию на мозгу…

— Хм!

Мужчина смерил Марта взглядом с головы до ног и зашагал дальше.

— Послушайте! — Малдон схватил его за пухлое предплечье. — Они превращают умных людей в идиотов, чтобы те делали работу, на которую можно натренировать даже шимпанзе, а если ты начинаешь задавать вопросы…

— Ну-ну, Мак… — проревел голос за спиной Марта. Здоровенная лапа легла на его плечо, толкнула Марта к выходу на внешнюю площадку и выпихнула за дверь. Март одернул куртку и оглянулся. Крепкий мужчина, к воротнику которого была прикреплена розовая карточка в пластиковой обложке, с довольным видом отряхнул руки.

— Заглядывай пореже, — жизнерадостно крикнул он, захлопывая дверь.

6

— Привет, Глэмис, — сказал Март маленькой опрятной женщине, сидевшей за маленьким опрятным столом. Та нервно улыбнулась и поправила стопку бумаг, уложенную с математической точностью.

— Март, конечно, я рада снова тебя видеть… — Ее глаза уставились в то место на его груди, где должна была висеть карточка. — Но тебе же назначили соцсоветника, надо было пойти к нему…

— Прием предлагают не раньше января. — Он придвинул стул и уселся. — Я ушел из вуза. Сегодня утром сдавал квалификационный тест на Второй этап. И провалился.

— Мне так жаль, Март. — Она изобразила на лице едва заметную улыбку. — Но ты можешь попробовать еще раз в среду…

— Угу. А потом в пятницу, а потом в следующий понедельник…

— Ничего, Март, я уверена, в следующий раз ты справишься лучше, — беспечно сказала Глэмис и пролистала календарь. — В среду тестирование для… э-э-э… специалистов по размещению транспортных средств, инспекторов инструментов, менеджеров сантехнического оборудования…

— Угу, смотрителей туалетов — подхватил Март, — считывателей счетчиков…

— Есть и другие, — торопливо продолжила Глэмис. — Координаторы транспортных потоков…

— Сидят у шлагбаума и нажимают кнопки «вверх-вниз». Впрочем, не важно, как называется должность. Мне не пройти тест.

— Но почему, Март?.. Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что любая открытая вакансия предназначена для милого надежного болвана. А если ты не такой, тебе охотно помогут стать им.

— Ты преувеличиваешь, Март! Операция лишь слегка замедляет время реакции синапсов. И потом, всегда можно вернуться в прежнее состояние. Нужно, чтобы люди с исключительными характеристиками умели решать типовые задачи…

— Как подделать тесты, Глэмис? Мне нужна работа… если я не хочу привыкать к униформе иждивенца и двум сухим пайкам в день.

— Март! Как ты можешь вообще думать о таком?! К тому же это не сработает. Комиссию одурачить нелегко…

— Тогда подкрути что-нибудь, чтобы я попал на техническое тестирование. Ты знаешь, что я его пройду.

Она покачала головой:

— Господи, Март, техническое тестирование проводит центральная кадровая комиссия, это в муниципалитете, на пятидесятом уровне. Там нужна как минимум синяя карточка. — Она сочувственно сморщила лоб. — Просто сходи на Подгонку, и…

— Ты серьезно думаешь, что я пойду туда и позволю им урезать мое ай-кью до восьмидесяти, чтобы я смог грузить лопатой мусор? — удивился Март.

— Нет, правда, Март, не жди, что общество будет приспосабливаться к тебе. Ты должен приспособиться к нему.

— Послушай, я в состоянии компостировать пассажирские билеты, не превращая себя в идиота. Я мог бы…

Глэмис покачала головой:

— Нет, не мог бы, Март. Комиссия знает, что делает. — Она понизила голос. — Буду с тобой предельно откровенна. Эту работу кто-то должен выполнять. Но поручать рутинные задачи людям с восприимчивым, активным умом недопустимо, проблем не оберешься. Нужны работники, которые чувствуют себя довольными и счастливыми, компостируя билеты.

Март посидел молча, потянул себя за нижнюю губу.

— Ладно, Глэмис. Наверное, пойду я на Подгонку…

— Великолепно, Март. — Она улыбнулась. — Не сомневаюсь, ты станешь счастливее…

— Но сначала я хочу о ней узнать побольше. Хочу быть уверен, что они не превратят меня в перманентного идиота.

Женщина цокнула языком, вытащила из стопки на углу стола маленький проспект и протянула ему:

— Тут все сказано…

Март покачал головой:

— Это я уже видел. Просто реклама, отмазка для публики. Я хочу знать, как эта штука работает, мне нужны коммутационные схемы, технические спецификации.

— Но, Март, у меня нет ничего подобного, а если бы и было…

— Ты можешь их достать. Я подожду.

— Март, я и вправду хочу тебе помочь… но… что…

— Я не пойду на Подгонку, пока не разузнаю о ней хоть что-нибудь, — отрезал он. — Хочу твердо знать, что мне не выжгут кору головного мозга, и больше не беспокоиться.

Глэмис пожевала верхнюю губу.

— Возможно, удастся раздобыть кое-что в центральном хранилище. — Она встала. — Подожди здесь, я ненадолго.

Она вернулась через пять минут, неся толстую книгу в обложке из прочной манильской бумаги, на которой значилось: «ГСМ 8765-89, Эксплуатация и техническое обслуживание, ЕЕТ, стандарт II». И ниже, кеглем помельче: «Инструкция по эксплуатации, только для служебного пользования».

— Спасибо, Глэмис. — Март полистал книгу: мелкий шрифт, замысловатые схемы. — Завтра верну.

И он устремился к выходу.

— Нельзя выносить это из офиса! Тебе даже видеть это не полагается!

— Ты все получишь обратно.

Март подмигнул и закрыл дверь, перестав слышать ее встревоженный голос.

7

Кабинка напоминала ту, где Март побывал три дня назад, с одной только разницей: вместо стола и стула была высокая узкая койка. Унылый санитар в белом халате включил свет и стал возиться с наборной панелью.

— Разденьтесь до пояса, одежду и обувь сложите в корзину, выньте из карманов все металлические предметы, никаких часов и украшений на вас быть не должно, — зачастил он привычной монотонной скороговоркой. — Когда будете готовы, лягте на спину. — Он похлопал по кушетке. — Вытяните руки вдоль тела, дышите глубоко и ничего не трогайте. Я вернусь примерно через пять минут. Не покидайте кабинку.

Задернув шторку, санитар ушел.

Март извлек из кармана плоский ящичек с инструментами, открыл его, выбрал самую большую отвертку и принялся колдовать над вмонтированной в стену маскировочной металлической панелью. Сняв ее, он окинул взглядом лабиринт соединительных блоков, разноцветных проводков, сверкающих шурупов, предохранителей, крохотных конденсаторов.

Март достал из кармана клочок бумаги и сравнил нарисованную схему с реальной. Большая черная пластина — вот здесь… Он приложил к ней палец. А парная к ней, красная, идет от конденсатора на 30 микрофарад…

Поворотом запястья он разъединил два контакта, поменял их местами, закрепил. Затем быстро разрезал проводки, вставил клеммы и большой резистор, достав его из кармана. Ну вот и все. Если повезет, показания датчиков будут обычными, но ток, при помощи которого подпаливают синапсы, станет бегать внутри схемы, не причиняя ему вреда. Март вставил панель на место, прикрутил ее, снял рубашку — и в этот момент санитар просунул голову за шторку.

— Ну давайте уже, раздевайтесь и ложитесь, — бросил он и снова исчез.

Малдон опустошил карманы, снял туфли и растянулся на кушетке. Прошло минуты две. В воздухе запахло спиртом. Шторка отъехала в сторону. Круглолицый санитар взял Марта за руку, протер левое предплечье холодным комком ваты, поднес к коже гипоспрей и надавил на поршень. Март ощутил легкий укол.

— Это безопасное снотворное, — сообщил санитар безразличным тоном. — Просто расслабьтесь, не пытайтесь изменить положение подголовника или клемм на груди, когда я их установлю. Чувствуете сонливость?

Март кивнул. У него закололо в кончиках пальцев; голова, казалось, начала медленно раздуваться. Что-то холодное коснулось запястий, потом лодыжек, надавило на грудь…

— Не волнуйтесь, ремни нужны для вашей же безопасности, расслабьтесь и дышите глубоко, это ускорит действие снотворного… — звучал голос, затихая где-то вдали. На мгновение Марта охватила паника: вдруг он в чем-то ошибся и модифицированная схема отправит смертельный разряд в его мозг? А потом и эта мысль исчезла вместе с другими, утонув в мягкой зеленой дымке.

8

Он сидел на кушетке; санитар стоял перед ним с пластмассовой чашечкой в руках. Март взял ее, попробовал сладкую жидкость, протянул санитару.

— Выпей, — настаивал тот, — очень полезная штука.

Март не стал допивать. Он все еще жив, и санитар, похоже, не заметил ничего необычного. Пока все нормально. Он посмотрел на свою руку. «Один, два, три, четыре, пять». Так, считать не разучился. «Я — Март Малдон, двадцать восемь лет, проживаю по адресу: общежитие соцобеспечения номер 69, второе крыло, этаж 19, комната 1906…»

С памятью, кажется, все в порядке. Попробуем 27 умножить на 18, будет… 486.

Простую арифметику тоже не забыл.

— Ну давай уже, дружище, выпей эту вкуснотищу и одевайся.

Март покачал головой, потянулся к своей рубашке, потом вспомнил, что нужно двигаться медленно и неуверенно, как полагается болвану, и стал возиться с рубашкой как можно более неуклюже…

Санитар пробормотал что-то, поставил чашку на столик, выдернул рубашку из рук Марта, натянул на него и застегнул пуговицы.

— Сложи свои вещички в карманы. Ну вот, молодчина…

Он позволил отвести себя по коридору, слабо улыбаясь спешащим мимо людям. В офисе чопорная дама, сидевшая за маленьким столом, поставила печати на документы Марта, взяла его руку, сделала оттиск большого пальца, затем толкнула к нему бумаги.

— Распишись вот здесь. — Март застыл, таращась на листок. — Напиши здесь свое имя.

Она нетерпеливо постучала по бумаге. Март вытер нос указательным пальцем, раззявил рот. Дама взглянула ему за спину.

— Девять-один, — рявкнула она, — отведите его обратно…

Март схватил ручку и вписал свое имя крупными каракулями. Женщина выдернула бумаги и протянула ему один из листков.

— Я, того, задумался, — объяснил Март, неуклюже держа его.

— Следующий! — рявкнула дама, махнув рукой — «можешь уходить».

Малдон покорно кивнул и медленно зашаркал к двери.

9

Знакомый контролер в Квалификационном департаменте посмотрел на справку, протянутую Мартом, и с улыбкой поднял на него взгляд:

— Смотрю, ты все-таки взялся за ум. Славный мальчик. Хорошие оценки за тест, сейчас подберем тебе местечко. Любишь мосты?

Поколебавшись, Малдон кивнул.

— Ну конечно, ты любишь мосты. Работа на воздухе. Будешь важной персоной. Подъезжает машина, ты выглядываешь и смотришь, положил ли водитель деньги в коробку. Тебе дадут рабочую форму… — приговаривал лопоухий, заполняя бланки. Март стоял, глядя в никуда. — Ну вот, готово. А теперь отправляйся по адресу, который здесь написан, видишь? Прямо с этого уровня садись на городской челнок, на нем написана большая цифра девять. Ты же понимаешь, что значит «девять»?

Малдон моргнул и закивал. Контролер нахмурился:

— Иногда мне кажется, что тамошние ребята могут перестараться, делая хорошее дело. Но еще пара дней — и ты почувствуешь себя лучше. Поумнеешь — будешь прямо как я. А теперь поезжай туда, тебе выдадут удостоверение и форму, пристроят к работе. Ладненько?

— Э-э-э, спасибо.

Март пересек широкую комнату, прошел через турникет и оказался на залитой предвечерним солнцем внешней площадке четвертого уровня. На панели у входа в челнок значилось: «Следующий — 9». Март запихнул бумаги в карман и побежал к остановке.

10

На следующее утро Март, одетый в поношенный студенческий костюм, вышел из общежития ровно в восемь. В руке он держал тяжелую дорожную сумку с формой портового управления, которой его снабдили вчера. На лацкане пиджака отчетливо выделялась новенькая желтая карточка.

Он спустился в грузовой кабине на нижний уровень, сел на пригородный автобус, вышел в захудалом районе возле пересечения Пятой авеню и Сорок пятой улицы, где располагались магазины секонд-хенда, и выбрал убогое заведение, спрятавшееся за вешалками с неряшливой одеждой. В длинном, слабо освещенном помещении пахло нафталином и плесневелой шерстью. Из-за стойки на него взглянул коротышка с венчиком из пуха над ушами, в расстегнутом жилете поверх туго перетянутого ремнем пуза. Март поднял сумку, открыл ее и вывалил одежду на стойку. Пузатый молча следил за его движениями.

— Сколько дашь за все это? — спросил Март.

Мужчина потрогал темно-синюю майку, провел пальцем по голубым брюкам, потер ткань между пальцами. Потом наклонился над конторкой, поглядел на дверь, на карточку Марта, на его лицо и снова на одежду, развел руками.

— Пять кредитов.

— За все?! Да оно стоит не меньше сотни.

Мужчина бросил острый взгляд на лицо Марта, потом на его табличку и нахмурился.

— Пусть карточка тебя не обманывает, — сказал Март. — Она краденая, как и все остальные шмотки.

— Эй! — Пузатый выпятил губы. — Это что еще за трепотня? У меня почтенное заведение. А ты не коп ли, часом?

— У меня мало времени, — сказал Март. — Никто не подслушивает. Давай к делу. Ты можешь срезать нашивку, пуговицы и…

— Десять кредитов, и точка, — сказал владелец, понизив голос. — Мне надо на что-то жить. Любой бродяга может одеться даром в собесе. Кто купит у меня шмотки?

— Не знаю. Подними до двадцати.

— Пятнадцать, и это грабеж.

— Добавь набор с комбезом техобслуживания, и по рукам.

— Настоящего у меня нет, но есть похожий…

Десять минут спустя Март покинул магазин, одетый в заляпанный маслом комбинезон с подвернутыми рукавами. К нагрудному карману была прикреплена желтая карточка.

11

Девица за стойкой из выбеленного плавника, стоявшей посередине ковра цвета тумана, площадью не меньше четверти акра, с отвращением уставилась на Малдона.

— Я ничего не знаю ни о какой поломке оборудования… — начала она надменно.

— Слушай, сестренка, мое дело — трубы, а ты занимайся своей диктомашинкой. — Март сделал вид, что собирается снять с плеча и поставить на ковер замасленный ящик с инструментами. — Мне сказали: муниципалитет, девятый уровень, директорский спортзал. Вот я сюда и пришел. Ну что, скажешь, где парилка, или мне вернуться ни с чем и настучать в профсоюз?

— В следующий раз приезжай на лифте для обслуги, Клайд. — Она нажала кнопку, и панель со свистом отъехала в сторону. — Мужское отделение — направо, женское — налево, общее — прямо. Выбирай.

Он двинулся по облицованному кафелем коридору, миновал несколько дверей, покрытых капельками испарений. Коридор поворачивал направо, потом налево. Март открыл дверь и окинул взглядом скамейки из хрома и красного пластика, козлы, брусья, стойку для штанги. Толстяк в белых шортах лежал на полу, лениво перебирая ногами в воздухе, словно крутил педали. Март пересек зал и открыл следующую дверь.

Теплые солнечные лучи струились сквозь матовое стекло потолка. Широкие листья тропических растений склонялись над травянисто-зеленым ковром, огибавшим бирюзовый бассейн с хромированными лесенками. Двое загорелых мужчин в плавках и солнцезащитных очках распластались на надувных матрасах. Справа виднелась дверь с надписью «Директорская раздевалка — только для членов клуба». Март подошел к ней, шагнул внутрь.

Вдоль стен высились шкафчики цвета слоновой кости, между ними тянулась широкая мягкая скамейка. Вдали, в темном помещении, подмигивали яркие лейки душей. Март поставил свой ящик на скамейку, открыл его и достал двенадцатидюймовый ломик.

Поддев ломиком дверцу шкафчика, он отогнул ее настолько, чтобы разглядеть на внутренней стороне длинную металлическую полоску замка. Март вернулся к своему ящику, взял тонкие щипчики, подцепил и отогнул ими полоску. Внезапно звякнув, дверца отрылась. В шкафчике было пусто.

Он попробовал еще один — там обнаружился симпатичный светло-бежевый костюм, который прекрасно подошел бы ему лет в двенадцать. Март переключился на следующий шкафчик.

Пришлось проверить еще четыре. В последнем нашлись темно-бордовый костюм из дорогого на вид полиона, пара простых красных туфель и накрахмаленная розовая рубашка. Март быстро исследовал остальное содержимое: бумажник, набитый купюрами по десять кредитов, членская карточка клуба и еще одна карточка, синяя, с золотым зажимом-крокодильчиком. Оставив деньги на полке, Март свернул одежду, запихнул ее в свой ящик и направился к выходу. Дверь распахнулась; один из загорающих прошел мимо Марта, кинув на него острый взгляд. Март торопливо обогнул бассейн и выбрался в коридор. В его дальнем конце девица, встретившая его за стойкой, вела оживленную беседу с мужчиной, на лице которого было написано удивление. Оба посмотрели на Марта. Тот нырнул в первую же дверь слева и очутился в комнате, где стояли в ряд застеленные белыми простынями столы и торшеры с широкими рефлекторами, лежали скрученные в рулоны комплекты банных принадлежностей. Сидевший на лавке крупный лысый мужчина с волосатыми руками, в тесном белом трико и белых кедах, свернул газету и посмотрел на прибывшего, пожевывая зубочистку. На его груди была розовая табличка.

— Э-э-э… душевая? — прощупал почву Март.

Здоровяк кивнул на дверь позади себя. Март вошел в длинное помещение с душевыми лейками и кранами. Второй двери не было. Март развернулся и налетел на стоящего в дверях здоровяка.

— Наконец-то решили разобраться с протечкой, — сказал тот, не вынимая зубочистку. — Я звонил три месяца назад. А вы, ребята, никуда не торопитесь, верно?

— Мне нужно сходить за инструментом, — сказал Март, пытаясь протиснуться мимо здоровяка.

Тот заблокировал ему выход, не сделав и шага.

— А в этом ящике что?

— Тут не те инструменты, — пояснил Март и снова попытался протиснуться боком.

Толстяк достал изо рта зубочистку, нахмурился:

— У тебя есть разводной ключ, верно? Есть прокладки, отвертка. Что тебе еще нужно для устранения мелкой протечки?

— Ну, мне понадобится брызгоподавитель, — ответил Март. — А еще кольца детрафикатора и, может, парочка одноразовых дефектометров…

— А разве здесь у тебя нет этих… как ты их там назвал? — Массажист изучал ящик. — Разве это не входит в стандартный набор?

— Да, но… у меня только с правой резьбой, а…

— Ну-ка, давай посмотрим. — Толстая лапа потянулась к ящику.

Март отпрянул.

— …Но, наверное, я справлюсь и так, — договорил он и огляделся. — Где тут протечка?

— Третья лейка справа. Сам увидишь, там капает. Я пытаюсь читать, а этот звук действует мне на нервы.

Март опустил ящик:

— Если не возражаешь… Мне не по себе, когда другие смотрят, как я работаю.

Толстяк хмыкнул и ретировался. Март открыл ящик, достал ключ и начал откручивать большое шестиугольное кольцо. Вода закапала сильнее, потом брызнула струей. Март бросился к двери и распахнул ее.

— Эй, ты мне не сказал, что вода не отключена…

— Чего?

— Ты должен завернуть главный вентиль. Быстрее, пока тут все не залило!

Здоровяк подскочил, кинулся к выходу.

— Постой там и через пять минут включай! — крикнул Март ему вслед. Хлопнула дверь. Март затащил свой ящик в массажную комнату, торопливо стянул с себя грязный комбинезон. Его взгляд упал на аккуратную стопку упаковок с нижним бельем, носками, зубными щетками, расческами. Март позаимствовал один комплект, снял остатки одежды…

Снаружи раздались крик и топот бегущих ног. Дверь распахнулась, и в нее влетел тот мужчина из раздевалки.

— Где Чарли? Какая-то сволочь украла мою одежду!

Март схватил полотенце, накинул себе на голову и начал яростно вытираться, громко напевая, повернувшись спиной к вошедшему.

— Сантехник! Вот его инструменты!

Март развернулся, сбросил полотенце, вырвал ящик из рук ограбленного, затолкал мужчину в душевую, захлопнул дверь, повернул в замке ключ и бросил его в сток. Крики снаружи были едва слышны. Март завернулся в полотенце и выскочил в холл. Там толпились люди — кто-то в белом, кто-то в полотенце, кто-то в уличной одежде, — и все они говорили одновременно.

— Сюда! — крикнул Март, неопределенно показывая куда-то в сторону. — Не дайте ему сбежать!

Проталкиваясь сквозь толпу, он помчался по коридору. Двери открывались и снова захлопывались.

— Эй, а этот почему с ящиком? — воскликнул кто-то.

Март развернулся, нырнул в ближайшую дверь и попал в густой горячий туман. На него уставилась женщина: розовая кожа усыпана капельками влаги, на голове — тюрбан из полотенца.

— Что вы здесь делаете? Общее отделение рядом.

Март глотнул воздуха, пронесся мимо купальщицы, распахнул неприметную дверь и очутился в комнатушке, заставленной коробками. В противоположной стене виднелась еще одна дверь. Март кинулся туда, выскочил в пыльный вестибюль и начал заглядывать во все двери подряд. За третьей обнаружилась пустая кладовка.

Через пять минут он вышел, наряженный в элегантный бордовый костюм, поспешно прошагал к двери с надписью «Выход», что вела в застеленное ковром фойе, увидел ряд открытых лифтовых кабинок и шагнул в одну из них. Служитель с желтой карточкой закрыл дверь.

— Ваша карточка, сэр?

Малдон показал синюю карточку. Лифтер кивнул:

— Вниз, сэр?

— Нет, — ответил Март. — Вверх.

12

Он ступил в прохладную тишину пятидесятого уровня.

— Как пройти в комнаты для тестирования первого класса? — быстро спросил он.

Лифтер показал ему. Коридор со множеством дверей, казалось, уходил в бесконечность.

— Хотите сыграть по-крупному, сэр? — поинтересовался лифтер. — Да ну, я ни за какие коврижки не взялся бы за ихнюю работу. На кой мне такая ответственность?

Дверь лифта стала сдвигаться, постепенно скрывая его из вида, а он все стоял там и качал головой.

Стараясь выглядеть по-деловому, Малдон двинулся вперед. Судя по словам Глэмис, где-то здесь располагалось хранилище Центральной кадровой комиссии. Найти его будет не так уж сложно. А после этого… что ж, придется действовать по обстоятельствам.

Через сто ярдов от лифта, в месте пересечения коридоров, обнаружилась доска с указателями. Отдел кадрового анализа — направо. Март двинулся мимо открытых дверей: оформленные в мягких тонах офисы, решетки кондиционеров, растения в горшках, безупречные молодые женщины с аккуратными прическами, сидевшие перед огромными клавиатурами или за пустыми столами. Скромные таблички над дверями гласили: «Программирование», «Спецификации», «Экстраполяция данных — третий этап»…

Где-то впереди слышался стрекот, который усиливался по мере приближения. Наконец Март очутился перед широкой двустворчатой дверью. Через стекло он увидел длинное помещение с рядами высоких — от пола до потолка — металлических шкафов. Люди в бежевых спецовках сновали по проходам, сверялись с бумагами, которые держали в руках, делали пометки, нажимали кнопки на контрольных панелях, расположенных через равные интервалы. Сидевший у двери мужчина с большим, печально изогнутым ртом и тревожным выражением на лице заметил Марта. Времени на колебания не было. Март толкнул дверь.

— Доброе утро, — доброжелательно произнес он, перекрывая деловитый стрекот вычислительных машин. — Я ищу Центральную кадровую комиссию. Скажите, это здесь?

Печальный мужчина открыл было рот и тут же закрыл. К расстегнутому воротнику его рубашки была прикреплена зеленая карточка.

— Вы из Особого отдела? — спросил он с сомнением.

— Из Аптических заготовок, — любезно ответил Март. — Никогда не был в отделе кадрового анализа, а потом сказал себе: какого черта, просто возьми да зайди туда.

На лице его была расслабленная улыбка, совсем как у декана Уормвелла, когда тот снисходил до общения со студентами.

— Вообще-то, сэр, здесь Обработка данных, а вам, видимо, нужно Хранилище…

Март быстро прикинул в уме, что к чему.

— А каков диапазон выполняемых вами задач?

Служащий поднялся на ноги.

— Мы контролируем информацию на мастер-картах персонала, обновляем ее в соответствии с поступающими данными… — начал он, потом запнулся. — Э-э-э, сэр, могу я взглянуть на ваше удостоверение?

Март сделал свою улыбку на пару градусов холоднее и помахал синей карточкой. Клерк вытянул шею, но Март уже убрал карточку.

— Итак, — быстро продолжил Март, — кратко введите меня в курс дела, с самого начала. — Он бросил взгляд на настенные часы. — Постарайтесь быть кратким, мое время ограниченно.

Мужчина поправил ремень и огляделся:

— Что же, сэр, давайте начнем вот с чего…

Десять минут спустя они остановились перед стеклянной стеной, отгораживавшей помещение с высоким потолком, где были видны ряды бобин на сверкающих штырях. Яркие конструкции сложной формы из цветной пластмассы загромождали пространство над каждым рядом, под ним и позади него.

— …Конечно, все процессы полностью автоматизированы, — вещал служащий. — Мы обрабатываем в среднем четыреста девятнадцать тысяч действий сотрудников за день, средняя скорость реакции системы — не больше четырех микросекунд.

— Каковы источники входящей информации? — осведомился Март деловитым тоном человека, задающего стандартные вопросы.

— Нам отправляют данные все департаменты…

— И Квалификационное тестирование? — небрежно поинтересовался Март.

— Да, конечно, это крупнейший одиночный поток данных.

— Включая, например, категории пять и семь?

Мужчина кивнул:

— От восьмой до второй. Технические специальности обрабатываются отдельно, в банках данных «Игрек» и «Зет».

Он показал на пару красных шкафчиков.

— Понятно. Значит, здесь собрана информация о свежеиспеченных выпускниках технических учебных заведений?

— Верно, сэр. Данные, расположенные в алфавитном порядке, направляются в отдел тестирования, потом результаты ранжируются по количеству набранных баллов, проходят сортировку и классификацию. Так определяется место работы каждого кандидата.

Март кивнул и двинулся дальше. На шкафчиках с данными были нанесены трафаретные двухдюймовые буквы. Март остановился перед буквой «Б».

— Давайте взглянем на типичную запись, — предложил он.

Служащий шагнул к консоли и нажал кнопку. Загорелся четырехдюймовый экран, и на нем появилась надпись: «Бэджул, Феликс Б. 654-8734-099-Б1». Под заголовком располагался замысловатый узор из точек.

— Можно? — Март потянулся к кнопке, нажал ее. Что-то щелкнуло, и имя изменилось: «Бакарски, Хайман А».

Он посмотрел на код под именем, ни о чем не говоривший ему.

— Полагаю, каждая точка имеет свое значение?

— В верхнем ряду — физический профиль, первые девять точек. Потом психологический, еще двадцать одна точка. Потом… — начал перечислять служащий. Март кивал. — Вот здесь — образовательный профиль…

— А если, допустим, — перебил его Март, — вкрадется ошибка? Например, в средний балл, полученный кандидатом? Как вы ее исправите?

Служащий нахмурился, уголки его рта поползли вниз, к глубоким морщинам.

— Конечно, я имел в виду не ваши ошибки, — торопливо поправился Март. — Но я представил, что оборудование для обработки данных может случайно потерять десятичный знак.

Он понимающе улыбнулся.

— Ну, пару раз в год такое происходит, но ничего страшного нет. При следующем считывании эта карточка высвечивается автоматически.

— Значит, вы не… э-э-э… вносите корректировок?

— Только при вводе обновленных данных.

Мужчина покрутил ручки. Табличка сдвинулась в сторону, одна из точек на экране начала раздуваться и рассыпалась на множество точек, образовавших рисунок.

— Допустим, ошибка в этом пункте. Я бы просто стер код и заново набрал измененные данные. Всего одна секунда, и…

— Предположим, вы хотите изменить эту запись, внести сведения об окончании технического вуза?

— Вот этот символ: восьмой ряд, четвертая точка. Код для технических специальностей — серия девятьсот. Вводите здесь. — Он показал на ряд цветных кнопок. — Затем файл автоматически переносится в хранилище.

— Что же, впечатляющая экскурсия, — подытожил Март. — Я обязательно сделаю так, что в ваш послужной список занесут благодарность.

Грустнолицый служащий несмело улыбнулся:

— Я всего лишь выполняю свою работу…

— А теперь, если не возражаете, я еще поброжу и понаблюдаю. У меня осталось несколько минут до конференции.

— Вообще-то, здесь никому нельзя находиться, кроме…

— Все в порядке, не беспокойтесь. Я бы предпочел побродить в одиночестве.

Он повернулся к служащему спиной и торопливо зашагал вперед. Бросил взгляд через плечо — тот усаживался за свой стол, качая головой.

Март быстро прошел мимо рядов бобин, завернул в третий, миновал буквы «О» и «Н», остановился перед «М». Нажал на кнопку, прочитал вспыхнувшее на экране имя: Майонович.

Он принялся жать дальше. Замелькали имена: Макисс… Малахи… Малдон, Салли… Малдон, Март.

Огляделся — в конце ряда стоял какой-то техник и таращился на него. Март кивнул ему:

— Вот это аппаратура у вас!

Тот не ответил. Он носил розовую карточку, а рот его был приоткрыт на полдюйма. Март отвел взгляд в сторону, посмотрел на потолок, на пол, снова техника, который все так же пялился на Марта. Вдруг техник решительно захлопнул рот и повернулся к столу, за которым сидел служащий.

Март дотянулся до контрольных ручек, быстро набрал восьмой ряд, место четыре. Точка вздрогнула и увеличилась в размерах. Техник, привлеченный внезапным движением, повернулся и заспешил к нему:

— Эй, никому нельзя трогать…

— Так, любезный, — жестко бросил Март. — Отвечай на каждый вопрос как можно короче. Ты будешь оцениваться по быстроте и точности ответа. Сколько цифр в серии Технических специальностей — в группе девятьсот?

Пойманный врасплох, техник задрал брови и ответил:

— Три, но…

— Назови код специальности «инженер по микротронике», диплом с отличием.

Внезапно со стороны входной двери донесся шум. Послышались голоса — кто-то быстро задавал вопросы, служащий отвечал. Техник замер в нерешительности, почесывая затылок. Март нажимал цветные кнопки: 901, 922, 936. Он наобум ввел в свою запись дюжину специальностей с кодом из трех цифр.

Уголком глаза он приметил, как на одной из красных панелей что-то блеснуло — его запись автоматически переправлялась в хранилище данных по техническим специальностям. Он ткнул пальцем в кнопку, убравшую его карточку с экрана, повернулся и устремился в дальний конец помещения. Техник последовал за ним.

— Эй, вы с какой карточкой там химичили?

— Ничего страшного, — заверил его Март. — Просто исправлял ошибку. А теперь прошу извинить, я только что вспомнил, у меня важная встреча…

— Лучше проверить. Так что за карточка?

— Я выбрал наугад.

— Но… тут сто миллионов карточек…

— Верно! — сказал Март. — А ты у нас прям семи тысяч пядей во лбу. Осталось время только на один вопрос: отсюда есть другой выход?

— Вам лучше подождать минутку, я скажу начальнику…

Март заметил две двери без всяких обозначений, одна рядом с другой.

— Не бери в голову. Что ты ему скажешь? Что в одной из сотен миллионов карточек была крохотная ошибка? Уверен, это его расстроит.

Он открыл ближайшую дверь. Техник лихорадочно шевелил губами.

— Эй, это… — начал он.

— Не звоните нам, мы сами вам позвоним!

Март шагнул в проем. За секунду до того, как дверь закрылась за его спиной, он успел разглядеть, что стоит в каморке размером четыре на шесть футов. Он развернулся, потрогал дверь. Ручки не было; она захлопнулась, издав щелчок — решительно и бесповоротно.

Он был один в кромешной темноте.

Малдон торопливо ощупал стены — гладкие, без единой выступающей детали. Потом подпрыгнул, но до потолка не достал. Снаружи что-то кричал техник. Дверь могут открыть в любой момент — и все…

Март опустился на колени и стал исследовать пол. Ровный. Потом ударился локтем обо что-то металлическое…

Пальцы наткнулись на решетку в стене, у самого пола: примерно два фута в ширину и один — в высоту. Оттуда струился ровный поток холодного воздуха. В каждом углу прощупывались головки шурупов. Крики снаружи не стихали.

Покопавшись в карманах, Март нашел монетку и открутил шурупы. Решетка упала ему на руки. Он отложил ее, пополз головой вперед и наткнулся на резкий поворот сразу за стеной. Повернувшись набок, он начал пробираться по металлической трубе, упираясь руками в ее стенки. Впереди виднелось пятно света, перечеркнутое полосками решетки. Март дополз до нее и заглянул в шумную комнату, где высились огромные панели, пестревшие ручками настройки и лампочками-индикаторами. Он подергал решетку: похоже, держится крепко. В этом месте воздуховод поворачивал вправо под прямым углом. Март пролез по изгибу и обнаружил, что труба здесь шире дюймов на шесть. Поставив ноги на решетку, он с силой толкнул ее. В тесном пространстве было не размахнуться, Март бил снова и снова, пока решетка не поддалась. Еще один удар — и она свалилась в помещение. Март просунул голову в отверстие.

В ярко освещенной комнате не было никого. На стенах висели таблички с предупреждениями об опасности. Март развернулся и пополз обратно к кладовке. За дверью по-прежнему слышались голоса. Высунувшись в отверстие, он нащупал решетку и поставил ее на место ровно в тот момент, когда распахнулась дверь. Он замер. На мгновение воцарилась тишина.

— Но… — произнес техник. — Говорю вам, тот парень влетел в каморку, будто опаздывал на ракету до Парижа! Я не выпускал дверь из вида, стоял тут и кричал, а вы на меня ругались…

— Ты, должно быть, ошибся, он вышел в другую дверь…

Дверь закрылась. Март выдохнул. Кажется, у него было несколько минут, чтобы отдышаться и решить, как выбираться с Пятидесятого уровня.

13

Он прокрался между рядами огромных кибернетических машин, повернул за угол и едва не столкнулся с молодой женщиной, рыжеволосой и темноглазой. Ее алый рот округлился от удивления.

— Вам нельзя здесь находиться, — сказала она, показывая карандашом себе за спину. — Тестируемые должны оставаться в экзаменационной комнате, пока не заполнят все тесты.

— Я… ох…

— Понимаю, — сказала девушка, уже не так сурово. — Четыре часа подряд. Это ужасно. Но все-таки вернитесь обратно, и побыстрее, пока никто вас не увидел.

Он кивнул, улыбнулся, направился к двери, на которую указывала собеседница, по пути обернулся. Девушка изучала наборную панель, не глядя на него. Он вышел в дверь, попробовал следующую. Та открылась, и Март ступил в маленький аккуратный кабинет. Большеглазая женщина со стянутыми в тугой узел каштановыми волосами взглянула на него. На столе, за которым она сидела, были только узкая ваза с одним розовым бутоном и табличка «Квалификационный специалист». Женщина перевела взгляд на настенные часы.

— Боюсь, вы опоздали на сегодняшнее тестирование, — сказала она. — Приходите в среду на дневное. По понедельникам тесты начинаются утром. — Она сочувственно улыбнулась. — Многие ошибаются.

— О… — сказал Март. — Э-э-э, а могу я начать позже?

Женщина покачала головой:

— Это невозможно. Уже поступают первые результаты…

Она кивнула на миниатюрную копию огромных машин, расположенных в соседней комнате. Устройство загудело и защелкало, потом умолкло. Специалист нажала кнопку на своем столе, маленький аппарат резко и коротко прожужжал. Март уставился на него, тот издал серию гудков и щелчков. Девушка нажала кнопку еще раз, и снова раздалось жужжание.

Март соображал, что делать дальше. Осталось решить одну проблему: как выбраться из здания муниципалитета, не привлекая внимания. Его запись изменена, теперь он — обладатель диплома по техническим специальностям. Сразу по двенадцати. Наверное, лучше оставить одну. Кто-нибудь может заметить…

— Вижу, вы восхищаетесь «Профилировщиком», — заметила женщина. — Компактная модель, не правда ли? Вы, случайно, не кибернетик?

— Нет… — начал Март.

— Можете назвать ваше имя? Я проверю вашу запись, посмотрю, все ли готово к тестированию в среду.

Март сделал глубокий вдох. Сейчас не время для паники…

— Малдон, — сказал он. — Март Малдон.

Женщина подвинула к себе хитроумный аппарат, похожий на дисковый телефон, набрала длинный код, выпрямилась. Прошло десять секунд. Щелчок — и на рабочем столе загорелась маленькая панель. Собеседница Марта наклонилась вперед, изучая данные, потом подняла взгляд:

— Вот это да, мистер Малдон! Потрясающая запись! Думаю, я ни разу не встречала кандидата с таким основательным и разнообразным образованием!

— О, — сказал Март со слабой улыбкой. — Ничего особенного…

— Эйдетика, клеточная психология, самоуправляющиеся системы…

— Ненавижу узкую специализацию, — вставил Март.

— …Кибернетика. Да ладно, мистер Малдон, вы шутите!

— Ну что же… — Март повернулся в сторону двери.

— Боже мой! Мы с нетерпением будем ждать результатов вашего тестирования, мистер Малдон! Ах да, позвольте показать вам новый «Профилировщик», так восхитивший вас. — Девушка встала и обошла стол. — Он экономит массу времени и, конечно, намного уменьшает количество операций в базах данных. Когда экзаменуемый нажимает кнопку «Завершено», результаты его тестов в виде двоичного кода передаются для распознавания прямо в это устройство. Оно осуществляет больше тысячи сопоставлений «да-нет» в секунду и одновременно переводит результаты в десятичный код, а затем вносит их в основную персональную запись. При этом в основной записи не нужно активировать перечень дисциплин… А ведь каждая такая активация обходится налогоплательщикам в семьдесят девять кредитов!

— Впечатляюще! — сказал Март. Хорошо бы прервать этот поток информации, чтобы задать пару-тройку невинных на первый взгляд вопросов…

Прозвучало тихое жужжание. Женщина нажала кнопку настольного коммуникатора.

— Мисс Фринклс, вы не могли бы ко мне зайти? Пришло сообщение, что по зданию бродит какой-то сумасшедший…

— Боже мой! — Она взглянула на Марта и выскользнула в дверь. — Извините, я на минутку…

Март подождал полминуты и собрался было уходить, но потом его осенило. Он посмотрел на «Профилировщик». Все результаты тестов проходят через это маленькое устройство. Что, если…

Беглый осмотр показал, что аппарат — близкий родственник настольных приборов, которые используются при обучении по специальности «прикладные технологии», на занятиях по злосчастной аналоговой теории. Входные данные — ответы на вопросы, переведенные в двоичную систему, — сопоставляются с эталонными ответами для специальности, обозначенной первыми тремя цифрами кода. Результаты загружаются в профиль, с этого момента готовый для передачи в главное хранилище.

Как-то слишком просто…

Нажав на рычажок позади устройства, Март поднял крышку. Мисс Фринклс не обманула: модель оказалась новой. Большинство схем были миниатюрными, встроенными в съемные платы. Не хватало только инструментов…

Покопавшись в столе мисс Фринклс, он нашел пилку для ногтей и две шпильки. Подделывать входные данные не требовалось, достаточно было подкрутить кое-что в разделе кодирования, чтобы исправить конечный результат. Март присел на корточки и стал разглядывать схемы на боку. Вот оно, слева — группа контактов, которые замыкаются и размыкаются, обозначая балл в профиле из девяти цифр. Девять рядов, в каждом — девять контактов, уместившихся на площади в половину квадратного дюйма. Предстоит тонкая работа…

Март распрямил шпильку и осторожно прикоснулся к ряду реле времени. Контакты в верхнем ряду замкнулись, на боку устройства загорелась красная лампочка. Март отодвинул проводок, быстро сверился со своей записью, все еще горевшей на экране, встроенном в стол мисс Фринклс, потеребил тумблеры, чтобы выставить свой личный идентификационный код из пяти букв и четырех цифр. Потом нажал кнопку отключения экрана и опустил крышку «Профилировщика». Когда владелица кабинета вернулась, Март сидел в низком кресле, листая последний номер «Популярной статистики».

— Говорят, по девятому этажу носится обезумевший ремонтник, — сказала она, запыхавшись. — Убил трех человек, устроил пожар…

— Пожалуй, мне пора, — сказал Март, поднимаясь на ноги. — Очень симпатичная у вас машинка. А скажите, ручной контроль есть?

— Есть, а вы не заметили? Я подтверждаю результаты каждого теста, прежде чем они отправятся в Главное хранилище. Если кто-то сжульничал или не уложился в срок, его результаты не должны быть пропущены.

— Ах да, конечно. И чтобы отправить данные в Главное хранилище, нужно просто нажать вот это? — сказал Март, наклоняясь над столом и надавливая на кнопку, которой мисс Фринклс касалась на его глазах.

«Профилировщик» резко зажужжал, загорелась красная лампочка.

— Ой, вам нельзя было!.. — воскликнула мисс Фринклс. — В данном случае это, конечно, не имеет значения, — добавила она извиняющимся тоном, — но все-таки…

Открылась дверь, в комнату вошла рыжеволосая женщина.

— О, — сказала она, глядя на Марта, — вот вы где. А я вас искала в экзаменационной…

Мисс Фринклс удивленно посмотрела на коллегу.

— Но у меня создалось впечатление… — Она улыбнулась. — Мистер Малдон, вы действительно надо мной подшутили. Вы уже сдали тесты, но заставили меня поверить, что опоздали…

Март скромно улыбнулся.

— Барбара, мы должны посмотреть его баллы! У него фантастические показатели успеваемости. Дипломы как минимум по десяти специальностям, все с отличием…

Включился экран. Мисс Фринклс подкрутила ручку, просмотрела первый блок данных — и застыла.

— Мистер Малдон! Я знала, что вы хорошо справитесь. Но идеальный результат!..

С грохотом распахнулась входная дверь.

— Мисс Фринклс… — Высокий мужчина заметил Марта, смерил его взглядом с головы до пят, отступил на шаг. — А вы кто такой? Откуда у вас этот костюм?

— Мистер Кладд! — ледяным тоном бросила мисс Фринклс. — Впредь попрошу вас не врываться в мой кабинет без предупреждения. И пожалуйста, вежливее обращайтесь с моим гостем, замечательным молодым человеком, показавшим наилучшие результаты из всех, что я имела удовольствие наблюдать за годы работы в Квалификационной комиссии.

— Что? Вы уверены? В смысле… этот костюм… и туфли…

— Предпочитаю одеваться консервативно, — отчаянно вклинился в разговор Март.

— Вы хотите сказать, он пробыл тут все утро?

Мистер Кладд явно чувствовал себя неуютно.

— Конечно!

— Он был в моей экзаменационной группе, — вмешалась рыжеволосая. — Могу за это поручиться. А что?

— Ну… просто так случилось, что маньяк, которого всюду ищут, одет в похожий костюм, и… впрочем, ладно, кажется, я что-то напутал. Я зашел сообщить вам, что его видели на этом этаже. Сбежал через служебный выход, ведущий к вертолетной площадке на крыше, и… — На этом он умолк.

— Спасибо, мистер Кладд, — холодно ответила мисс Фринклс.

Тот что-то пробормотал и удалился. Мисс Фринклс повернулась к Марту:

— Я просто в восторге, мистер Малдон!

— О да, — подхватила Барбара.

— Не каждый день мне выпадает возможность найти место для кандидата с вашей квалификацией. Естественно, у вас будет широчайший выбор. Я дам вам свежие проспекты, и на следующей неделе…

— А вы не могли бы найти мне место прямо сейчас, мисс Фринклс?

— В смысле, сегодня?

— Немедленно. — Март взглянул на рыжую. — Мне нравится здесь. Какие вакансии есть в вашем департаменте?

Мисс Фринклс ахнула, зарделась, улыбнулась, потом повернулась к консоли и заиграла на кнопках, уставившись в экран.

— Поразительно, — выдохнула она. — Эта вакансия все еще открыта. Я боялась, что за прошедший час ее кто-нибудь занял.

Она стала нажимать другие кнопки. Из прорези выскочила белая карточка в узкой платиновой рамке с зажимом-крокодильчиком, инкрустированным драгоценными камнями. Мисс Фринклс встала и благоговейно протянула ее Марту:

— Ваше новое удостоверение, сэр. Уверена, вы будете потрясающим шефом!

14

Март сидел за огромным, ярда три в длину, полированным столом из розового дерева и оценивающе оглядывал пушистый ковер размером с теннисный корт, протянувшийся по всей комнате — до широкой полированной двери из красного дерева. Потом крутанулся на стуле, чтобы взглянуть через огромное герметичное окно из поляризованного затененного стекла на башни Гранйока, темневшие на фоне синего неба. Снова повернувшись к столу, он взял серебряную коробочку, лежавшую между нефритовой подставкой для ручек и эбонитовым пресс-папье (остальная поверхность стола была совершенно пустой), достал сигарету от «Шанель», одобрительно понюхал ее, удобно расположил ноги на столе и нажал серебристую кнопку в подлокотнике кресла. Мгновение спустя дверь неслышно открылась.

— Барбара… — начал Март.

— А вот и вы, — произнес низкий голос.

Март с грохотом опустил ноги на пол. Крупный мужчина, шедший к нему по ковру, показался ему знакомым…

— Вы заперли меня в душе. Грязный трюк, такого мы не предвидели. Это страшно нас задержало.

Он развернул кресло и уселся.

— Но, — промямлил Март. — Но… но…

— Три дня, девять часов и четырнадцать минут, — сказал вновь прибывший, взглянув на часы-перстень. — Должен сказать, вы справились блестяще. Подкрутки результатов тоже никто не предвидел. Большинство останавливается на подделке показателей успеваемости и решает испытать удачу на экзаменах.

— Большинство? — слабым голосом переспросил Март.

— Ну да. Вы же не думали, что Особая квалификационная комиссия отобрала только вас?

— Особая?.. Отобрала?.. — Голос Марта затих.

— Вы явно начинаете понимать, Малдон, — сказал человек, у которого он украл костюм. — Больше трех лет назад мы заприметили вас как потенциального топ-менеджера и с тех пор внимательно следили за вашими успехами. Вы были в списке номинантов у всех членов комиссии…

— Но… квоту же урезали…

— О, мы могли бы позволить событиям идти своим чередом. Вы бы окончили вуз, прошли тестирование, получили зеленую карточку и место в списке на продвижение, отработали бы двадцать лет и добрались до директорского уровня. Но мы не можем тратить время впустую. Нам нужны таланты, Март. И немедленно!

Март сделал глубокий вдох и треснул кулаком по столу:

— Почему, во имя тысячи дьяволов, вы просто не сказали мне?!

Посетитель покачал головой:

— Нет. Нам нужны стоящие люди, Март, очень нужны. Мы должны выявлять личностей, выдающихся во всех отношениях. И не можем зря тратить время, надеясь на то, что воля народа породит мудрые решения. В городе живет сто миллионов человек, прирост так велик, что это число удвоится в ближайшие десять лет. У нас проблемы, Март. Огромные, неотложные проблемы. Нам нужны люди, способные их решить. Мы могли бы проверить ваши знания, настряпать кучу психологических профилей, но мы должны были знать наверняка. Мы должны были увидеть, как вы реагируете в реальной жизни, как вы поступите, когда вас вышвырнут на обочину, сломленного, в полном отчаянии. Если сдадитесь и позволите сжечь ваш мозг — туда ему и дорога. Если станете покорно ждать своей очереди на тестирование по Классу Два — ну что же, удачи. Но если вы идете и берете то, что хотите, — он оглядел кабинет, — добро пожаловать в Клуб!

Иные небеса

Перевод О. Степашкиной

1

Было уже поздно. Третий этаж пешеходного перехода был пуст, если не считать одинокого нисса, стоявшего под резким светом полиарки, футах в пятидесяти впереди. Вэллент торопливо шел, краем уха прислушиваясь к голосу новостника, доносившемуся из его маленького три-дэ-приемника.

— …Изменения в движении Плутона. Сообщение изыскательской группы подтверждает, что девятая планета сошла со своей орбиты и движется в направлении Солнца. Доктор Ветенскап, глава экспедиции, говорит, что не может предложить никаких объяснений для этого феномена. Расчеты показывают, что Плутон пересечет орбиту Земли примерно через сорок пять лет, но столкновение маловероятно. Однако близкое прохождение небесного тела может повлечь за собой серьезные последствия…

Вэллент сделал звук погромче. Неподвижный нисс смотрел на него красными глазками.

— …Неожиданное исчезновение с Плутона разведывательного судна изыскательской группы, — продолжал вещать новостник. — Экипаж корабля, работавшего в северном полушарии необитаемой планеты, покинул его, чтобы произвести наблюдения за Солнцем. Спасенные после трехдневного испытания люди утверждают, будто видели, как судно-разведчик взлетело, словно им управлял опытный пилот, и поднялось на предельную высоту, а затем скрылось из вида. Корабль был полностью заправлен и мог совершить продолжительное путешествие. Патруль ведет поиски похищенного судна, но пока что…

Когда Вэллент поравнялся с ожидавшим чего-то ниссом, тот внезапно преградил ему путь, протянул четырехпалую пародию на человеческую руку, вырвал у Вэллента приемник и конвульсивным движением превратил его в лепешку.

— Эй, что за чертов… — начал было Вэллент. Но нисс уже отбросил обломки, повернулся и снова застыл в ярком свете.

Вэллент уставился на это создание: пыльная серо-зеленая кожа, морщинистая, как у аллигатора, поникший гребень, нависающий над крохотным глазом, серовато-коричневая форма, тускло-коричневые кожаные ремни, неплотно облегающие поджарое пятифутовое тело.

Вэллент сделал шаг. Нисс повернул к нему узкую голову. Маленькие глазки блестели, словно рубины.

— Вы зачем раздавили мой три-дэ? — рассерженно спросил Вэллент.

Нисс мгновение смотрел на него, потом открыл пасть — ослепительно-белая вспышка в полумраке — и совершенно недвусмысленно прищелкнул похожим на алого червяка языком.

Вэллент сжал кулаки. Нисс тут же откинул край плаща, доходившего до середины бедра, и продемонстрировал рукоятку смахивавшей на пистолет штуковины со стволом-раструбом.

Их взгляды скрестились. Вэлленту вспомнилось объявление государственных служб, звучавшее по десять раз в день:

«Помните: это честь для нас — приветствовать ниссов как почетных гостей, которые по доброй воле делятся с нами своими обширными знаниями, на благо всего человечества».

Нисс стоял и ждал. Так и не разжав кулаки, Вэллент развернулся и пошел прочь.

У двери своего дома Вэллент достал электронный ключ и вставил в щель. Сзади раздался тихий звук — сиплый кашель. Вэллент развернулся. Перед ним было морщинистое лицо на индюшачьей шее.

— Эйм, — произнес голос, тусклый, как туман. — Господи, дружище, ты отлично выглядишь… — Старик подошел поближе и остановился, сутулясь; рука с набрякшими венами вцепилась в лацкан странно скроенного кителя. Редкие пряди тонких бесцветных волос прилипли к черепу, усеянному старческими пигментными пятнами. Запавшие щеки покрывала белая щетина. На морщинистой коже выделялись бледные линии старых шрамов. — Ты меня, наверное, не узнал, Эйм…

— Боюсь, нет, — сказал Вэллент. — Что?..

— Ничего страшного, Эйм. Наверное, ты и не мог… — Старик протянул руку, дрожавшую, словно лист под легким ветерком. — Мы вместе служили во флоте, через многое прошли. Но ты не знаешь. Это было давно… — Морщинистое лицо скривилось в непонятной гримасе. — Больше времени назад, чем ты думаешь.

Вэллент покачал головой:

— Вы, должно быть, с кем-то меня перепутали, старина. Я никогда не служил на флоте.

Старик кивнул, как будто Вэллент с ним согласился:

— Тебе о многом нужно узнать, Эйм. Поэтому я и пришел. Я должен был, понимаешь? Ведь если бы я не пришел, кто знает, что могло бы случиться?

— Я не…

— Слушай, Эйм, — настойчиво проговорил старик, — может, мы зайдем внутрь? — Он огляделся по сторонам. — Пока тут не показалась уродливая морда одного из этих зеленых дьяволов…

Вэллент взглянул на старика:

— Вы имеете в виду ниссов?

Глаза старика были ясными.

— Именно так, Эйм. Но ты не волнуйся, дружище. Мы с ними разберемся…

— Неосторожно, дедуля. Синдарх не любит, когда о наших почетных гостях так отзываются. — Вэллент открыл дверь. — Вам лучше зайти в дом.

Когда они очутились в квартире Вэллента, старик принялся шарить в карманах своего кителя.

— Нам нельзя терять время, Эйм. Кое-что нужно сделать, и поскорее. Мне нужна помощь…

— Если вы служили на флоте, компания о вас позаботится, — сказал Вэллент.

— Не деньги, Эйм. У меня есть все, что мне нужно. — Он достал несколько раз сложенный лист бумаги, развернул его дрожащими руками и протянул Вэлленту. Это была карта, помятая, подклеенная, покрытая копотью и жирными пятнами. Легенда в углу гласила: «ОТВЕТВЛЕНИЕ ОКОЛОЗЕМНОГО ПРОСТРАНСТВА — ПОЛЯРНАЯ ПРОЕКЦИЯ. СОЛ. IX МАРТА 2212».

Старик наклонился, указывая:

— Видишь это место? Через горы течет река жидкого азота. Глубина ущелья — тысяча футов, от водопадов стоит такой грохот, словно настал конец света. Это тут, Эйм. Они убьют кого угодно, лишь бы завладеть моей картой, можешь не сомневаться, — и это будет лишь начало.

— Кто убьет?

— Подлые, мерзкие ниссы, дружище, кто ж еще? — отрезал старческий голос с отзвуком юношеской безаппеляционности. — Они, конечно же, преследуют меня. Слышал о похищенном катере изыскателей?

Вэллент нахмурился:

— Вы имеете в виду тот, который пропал на Плутоне?

Старик поспешно кивнул:

— Именно, Эйм. Это был я. Хорошо, что они там сели. Иначе мне пришлось бы ждать еще тридцать с лишним лет. Могло бы и не получиться. Я рассчитывал избавиться от них, но я старею. Уже не так ловок, как раньше. Я убил одного час назад. Не знаю, сколько я…

— Вы убили нисса?!

— И не первого. — Старик радостно улыбнулся беззубым ртом. — А теперь я должен тебе сказать, Эйм…

— Послушайте… — негромко произнес Вэллент. — Я вас не выдам, но вам нельзя здесь оставаться. Видит Бог, я терпеть не могу ниссов, но убивать…

Старик испытующе взглянул в лицо Вэлленту:

— Ты — Эймори Вэллент?..

— Да. Не знаю, откуда вам известно мое имя, но…

— Послушай, Эйм. Я знаю, что это трудно понять. И я, наверное, стал рассеянным — что поделать, старею… — Он пошарил в карманах, извлек завернутый в бумагу помятый пакет и передал его Вэлленту. — Вот, посмотри.

Вэллент развернул пакет и обнаружил три-дэ-фото, некогда глянцевое. На нем была запечатлена шеренга людей во флотской форме на фоне изогнутой металлической стены. Следом шла фотография компании мужчин с ребячливыми лицами, в одинаковых синих кителях Космических сил; они сидели за длинным столом с вилками, поднесенными ко рту. На третьем фото двое мужчин стояли на крутом склоне, усеянном дымящимися обломками разбившегося судна.

Вэллент поднял озадаченный взгляд:

— Что за?..

— Приглядись как следует, Эйм. Посмотри на лица.

Костлявый палец старика указал на мужчину в потрепанном мундире, созерцавшего искореженные куски металла. Худое лицо, коротко подстриженные русые волосы, глубоко посаженные глаза…

— Эй, вот этот похож на меня! — удивился Вэллент.

— Угу. И на других тоже…

Старик, чуть согнувшись, наблюдал за лицом Вэллента, пока тот перебирал фотографии. Там был он: вот он стоит на мостике линкора, держа папку с зажимом для бумаг; вот с бокалом в руке, прислонившись к стойке бара, обнимает за плечи рыжего широколицего мужчину; вот скованно позирует перед базарным ларьком, а за прилавком восседает мрачный нисс с характерным для них злополучным выражением постоянной вины на серо-зеленом лице.

Вэллент посмотрел на старика:

— Но я никогда не служил на флоте! Никогда не видел изнутри линейный корабль! Никогда не бывал на планете ниссов!.. — Он просмотрел оставшиеся фотографии. — А вот на этой у меня седые волосы и погоны капитана первого ранга! Дед, на кой черт ты это склепал?

— Это не подделка, Эйм. Присмотрись — вон тот рыжий, ты его знаешь?

Вэллент посмотрел на фотографию:

— У меня есть друг по фамилии Эйбл. Джейсон Эйбл. Из Унитеха. Мы вместе учились. Этот человек похож на него, только старше.

Старик кивнул и улыбнулся:

— Совершенно верно, Эйм. Джейс Эйбл. — Внезапно улыбка исчезла. — Но я пришел не за тем, чтобы говорить о былом…

— Он ваш родственник?

— Не совсем. Послушай, Эйм. Мой корабль — они его захватили. Не было времени его замаскировать, как я планировал. Он сейчас на военной верфи в Гранйоке. Я видел его вчера. Нам нужно вернуть этот корабль, Эйм. Самая быстроходная модель. Ты умеешь им управлять?

— Думаю, да. Я же майор космофлота. Но погодите минутку. Откуда вы меня знаете? Где взяли фотографии? Что это вообще за карта? Почему вы убили нисса — и что это за история с кораблем? Вы же знаете, что синдарх тридцать лет назад запретил частные космические путешествия!

— Погоди, Эйм… — Старик вытер лоб дрожащей рукой. — Кажется, я слишком спешу. Но я должен торопиться. У нас нет времени, Эйм…

— Начните с корабля. Итак, вы украли его на Плутоне и прилетели сюда?

— Именно так, Эйм. Я…

— Это невозможно! Никто не способен выжить на Плутоне. И в любом случае Патруль либо ниссы остановили бы любое судно…

— Разницы между ними нет, Эйм. Синдарх — всего лишь предатель, заключивший мир с ниссами после войны…

— Войны?

— Ты даже не знаешь о войне? — Старик, похоже, растерялся. — Как много я должен рассказать тебе, Эйм, а времени нет! Нам нужно торопиться. Боевые действия почти не велись. Это случилось лет тридцать назад. Наши корабли просто начали отправлять исследовательские зонды за Юпитер. Ниссы их сбили. Раскатали нас, как коврик. Черт побери, у нас не было никаких шансов! Наши корабли были всего лишь лабораториями: экспериментальные модели, никакого оружия. Ниссы предложили сделку. Рамо ее принял. Общественность ничего не узнала. Теперь ниссы оккупируют Землю, уже двадцать пять лет…

— Оккупируют?! Но… они же считаются почетными гостями…

— Так говорит синдарх. Поэтому я и вернулся, Эйм, должен был вернуться. Я должен рассказать тебе про Галлиэл и про портал…

— Галлиэл?

— Я мог там остаться. — Взгляд старика сделался отстраненным, настоящее было забыто. — Но я не мог рисковать… — Казалось, он с трудом взял себя в руки. — Как бы то ни было, я, можно сказать, скучал по старой жизни. В волшебной стране нет места для того, кто болен космосом.

От главного входа донесся звонок. Старик попытался встать, оглядел комнату, шевеля губами.

— Они уже здесь. Я думал, что оторвался от них. Думал, что все чисто…

— Погодите, старина. Может, это один из друзей. Сядьте.

— Эйм, тут есть другой выход?

В глазах старика светилось отчаяние. Позвонили снова, уже настойчивее.

— Вы думаете, это полиция?

— Либо они, либо ниссы. Я знаю, дружище.

Вэллент поколебался, быстро прошел в спальню, оттуда в уборную, ощупал стену. Панель выпала, за ней оказался темный проем.

— Я обнаружил это, когда с другой стороны делали ремонт. Одно из преимуществ этой конуры. Я позвонил, пожаловался, но никто ничего не исправил. Проход ведет в кладовку муниципального административного блока.

Старик заторопился:

— Прости, что втянул тебя в это, Эйм. Я не стану больше сюда приходить. Приходи ты ко мне — «Звездный замок» на Девятисотой, комната номер тысяча сто девяносто шесть бэ. Я там не был уже два дня, пора наведаться. Не говори им ничего — и убедись потом, что за тобой не следят. Я буду ждать.

Он нырнул в дыру.

Из соседней комнаты донесся сильный удар, потом треск пластмассы. Вэллент поспешно вставил панель на место и повернулся ровно в тот момент, когда в дверь вломился темнокожий мужчина, толстый и лысый. На нем были обтягивающие черные брюки с подворотами; на левом запястье — браслет с гербом синдарха, знак подневольного положения. Маленькие угольно-черные глаза обшарили комнату.

— Где старик?! — рявкнул он. Голос его был словно пуля, врезающаяся в доску.

— Кто вы такой? И с чего вам вздумалось выламывать мою дверь?

— Тебе известно, чем карается помощь предателю синдарха?

Незнакомец прошел мимо Вэллента и осмотрел комнату.

— Здесь никого нет, — сказал Вэллент. — И даже синдарх не имеет права проводить обыск без ордера.

Лысый посмотрел на Вэллента:

— Ты мне станешь рассказывать, на что синдарх имеет право и на что не имеет? — Он рассмеялся коротким лающим смехом, потом смерил Вэллента холодным взглядом. — Не зарывайся! Теперь будешь под нашим присмотром.

Вэллент заметил за дверью унылое лицо нисса.

— Кстати, пока я не забыл, — сказал он. — Ниссы мне должны. Сегодня один из них разбил мой три-дэ-приемник.

Маленькие блестящие глазки вперились в него.

— Да щаз, — сказал человек синдарха. — Ты теперь под наблюдением.

Едва он ушел, Вэллент вернулся в уборную и снял панель.

2

Вэллент пролез через отверстие, поставил панель на место, пробрался мимо швабр и емкостей с моющими средствами, открыл дверь и вышел в полутемный коридор.

Под некоторыми дверями виднелись полоски света. Вэллент двинулся к красному огоньку выхода. Одинокий техник одарил его кислым взглядом, но промолчал. Вэллент вышел через дверь-вертушку в захламленный переход, направился к ближайшему лифту, поднялся на пятый уровень, воспользовался пешеходным переходом, что шел через весь город, и добрался до района ветхих зданий в окрестностях Башни Гэнди. Здесь, неподалеку от центра города, было мало пешеходов. В воздухе стоял ровный гул от проходивших выше трасс. Вэллент заметил в промежутке между ними смутные очертания луны, которая светила, никем не замечаемая, в далеком небе.

Ему потребовалось полчаса, чтобы отыскать темный переулок. Неказистый пластмассовый фасад, украшенный изображением потускневшего солнца с лучами, втиснулся между более поздними и высокими постройками; их нижние уровни были омрачены унынием, затапливавшим основания городских башен, словно переполненный коллектор. Вэллент вошел в широкие стеклянные двери, со скрипом отворившиеся перед ним, увидел пыльный адресный справочник, набрал цифры. На экране замерцала расплывчатая надпись. Джейсон Эйбл был зарегистрирован в номере 1196Б.

Вэллент вошел в древний металлический лифт. Дверь устало закрылась. Казалось, все в «Звездном замке» было готово вздохнуть и сдаться.

Он вышел на сто десятом этаже и прошел, ориентируясь по стрелкам указателей к покоробившейся пластмассовой двери, на которой светились тусклые флуоресцентные цифры. Вэллент постучал. Дверь распахнулась. Он вошел.

Это была убогая узкая комната с единственным окном, нешироким и грязным; оно выходило в вентиляционную шахту, сквозь которую просачивался резкий свет полиарки. В комнате Вэллент увидел неразобранную койку и стенной шкафчик с приоткрытыми дверцами и пустыми полками, а за ним — крохотную туалетную кабинку. Рядом с кроватью лежал небольшой плоский чемоданчик, возле него валялся единственный стул. Вэллент обошел кровать. Старик лежал на полу. Обращенное вверх восковое лицо — тонкий нос, запавшие щеки — смотрело на Вэллента отстраненно, словно принадлежало статуе фараона.

Вэллент коснулся костлявого запястья. Оно оказалось холодным и тяжелым, как ваяльная глина. Фотографии были разбросаны по полу. Вэллент проверил китель. Карта исчезла. Он подошел к шкафчику. Внизу, среди комьев пыли, стояла накрытая тканью птичья клетка, близ нее лежала небольшая кожаная сумка. Вэллент заглянул в чемоданчик: поношенная одежда непривычного фасона, кожаный альбомчик с шестью миниатюрными медалями, еще несколько снимков с помятыми краями, искусно сделанный игрушечный арбалет и браунинг двухмиллиметрового калибра, стреляющий иглами.

Справа раздался еле слышный звук. Схватив браунинг-игольник, Вэллент стал вглядываться в полумрак. Откуда-то сверху послышался тихий шорох. В полутьме под потолком блеснули два янтарных огонька, шевельнулось что-то маленькое и темное. Вэллент снял оружие с предохранителя…

На кровать почти бесшумно упало существо не крупнее кошки.

— Ты друг Джейсона, — произнес писклявый голосок. — Ты пришел помочь мне?

3

Существо было почти человекоподобным, с большими глазами, где плясали красные блики, не по размеру большими ушами наподобие лисьих, острым носом. Оно было облачено в облегающую одежду темно-оливкового цвета, подчеркивавшую тонкие конечности и узловатые суставы. Темные волосы спускались на лоб треугольным выступом.

— Ты что такое? — хриплым шепотом спросил Вэллент.

— Я Джимпер. — Тонкий голосок походил на чириканье птенца. — Приходили нечеловеки. Джейсон мертв. Кто же теперь поможет Джимперу?

Маленькое существо пододвинулось поближе к Вэлленту. На кукольной голове сидела шапочка жизнерадостной расцветки, из которой торчало сломанное перо.

— Кто убил старика?

— Ты его друг?

— Да. Ну, он, похоже, так считал.

— Здесь был толстый человек — большой животом, в роскошной одежде, но от него пахло горящей дурман-травой. С ним было два нечеловека. Они нанесли Джейсону могучий удар, а потом забрали вещи из его одежды. Я испугался. Я спрятался среди балок.

— Что ты такое? Домашний любимец?

Маленькое существо выпрямилось:

— Я — посланец короля! Я пришел с Джейсоном, чтобы встретиться с королем великанов.

Вэллент сунул пистолет в карман.

— Я много где побывал, но никогда не видел кого-нибудь вроде тебя. Откуда ты?

— Моя страна, Галлиэл, находится за краем Синего Льда, на планете, которую вы называете Плутон.

— На Плутоне? В атмосфере, которая каждую зиму осыпается наподобие снега? Там невозможно жить.

— Зелен и прекрасен Галлиэл за границей льда. — Маленькая фигурка подползла к ножке кровати. — Джейсон мертв. Джимпер теперь один. Позволь мне остаться с тобой, друг Джейсона.

— Но… мне не нужен домашний любимец…

— Я — посланец короля! — пропищал человечек. — Не бросай меня одного, — добавил он голоском не громче стрекота сверчка.

— Ты знаешь, почему они убили старика?

— Он знал про портал — и про мою страну, Галлиэл. Нечеловеки давно ее искали… — Внезапно человечек вскинул голову и повел длинным носом. — Нечеловеки! — вскрикнул он как-то по-птичьи. — Они идут!..

Вэллент шагнул к двери и прислушался.

— Я ничего не слышу.

— Они идут снизу! Их трое, и у них злые мысли!

— Так ты еще и мысли читаешь?

— Я ощущаю отголоски их намерений. — Человечек пребывал на грани истерики. — Беги, друг Джейсона! Они желают тебе зла!

— А как же ты?

— Джейсон сделал для меня переноску. Она там, в шкафу.

Вэллент схватил клетку и поставил ее на кровать. Посланец короля нырнул в нее.

— Мой арбалет! — взмолился он. — Он лежит в сундуке Джейсона. И мой ранец.

Достав миниатюрное оружие и сумку, Вэллент вручил их владельцу.

— Ну ладно, Джимпер. Не уверен, что ты не снишься мне, но я совсем не хочу проснуться и убедиться, что не сплю.

— Они близятся! — взвизгнул голосок. — Они идут оттуда.

Джимпер указал на полутемный коридор. Вэллент двинулся в противоположную сторону. Добравшись до первого пересечения коридоров, он оглянулся. Из лифта вышли трое ниссов, прошли к номеру, который он только что покинул, и вломились туда.

— Похоже, ты знаешь, о чем говоришь, Джимпер, — сказал Вэллент. — Пошли-ка отсюда, пока не начался переполох.

4

Когда Вэллент добрался до тайного входа в свою квартиру, по коридору шли несколько рабочих, торопившихся на ночную смену. Вэллент подождал, пока они не скроются из вида, потом шагнул внутрь. Сидевший в клетке Джимпер тихо застонал.

— Страшные человеки! — пискнул он.

Вэллент застыл, как вкопанный, и приложил ухо к съемной панели. За ней послышался чей-то возмущенный голос:

— Откуда мне было знать, что он возьмет и умрет? Я же должен был заставить его говорить, разве не так?

— Идиот! — прошипел голос, напоминавший свист газа под давлением. — И много он теперь наговорит?

— Слушайте, ваш босс ведь не собирается обвинять меня?

— Ты умрешь, и я с тобой.

— Че? Ты хочешь сказать…

Внезапно раздалось шипение, а потом — шорох бумаги.

— Возможно, это спасет наши жизни, — произнес голос нисса. — Карта!..

В клетке заскулил Джимпер.

— Я боюсь нечеловеков, — пискнул он. — Я боюсь запаха ненависти.

Вэллент поднял клетку на уровень глаз. Маленькое существо моргнуло большими встревоженными глазами.

— Они нашли карту старика, — сказал Вэллент. — Я оставил ее лежать на виду. Она важна?

— Карту?! — Джимпер вскочил и схватился за прутья клетки. — Вэллент! С картой они могут отыскать мой край, Галлиэл, и обрушиться на ничего не подозревающих жителей! Нельзя, чтобы они ее заполучили!

— Она уже у них — а если я войду через дверь, они заполучат и меня. У меня неприятности, Джимпер. Надо уйти, где-нибудь спрятаться…

— Сперва карта, Вэллент!

— Что ты имеешь в виду?

— Мы должны забрать ее. Ты великан, как и они. Можешь ворваться туда и забрать ее?

— Боюсь, я по жизни не герой, Джимпер. Это плохо, но…

— Джейсон умер из-за этой карты, Вэллент. Он пришел, чтобы предупредить тебя, и они убили его. Неужели ты позволишь им забрать ее?

Вэллент потер подбородок:

— Я влип — сам не понимаю во что. Я не знал этого старика. Он так и не объяснил толком, почему приходил ко мне…

— Чтобы спасти планету, Вэллент, а может, и Галактику.

— Так, значит, эта карта важна?

— Даже не представляешь насколько! Ты должен что-нибудь придумать, Вэллент!

Вэллент кивнул:

— Кажется, мне кранты в любом случае. Из города все равно не выбраться, когда за тобой гонятся люди синдарха и ниссы. Почему бы и не подраться? — Он прикусил губу. — Слушай, Джимпер. Я хочу, чтобы ты тихонько пробрался ко входу в квартиру с моим ключом. Ты сможешь добраться до замочной скважины, если взберешься на перила. Когда ты вставишь ключ в замок, прозвучит зуммер. Тогда я войду и ударю им во фланг. Может, что-то и получится. Ну как, сможешь?

Джимпер посмотрел на него через медные прутья птичьей клетки.

— Это очень страшно — бродить среди великанов… — Он сжал в руках свой пятидюймовый арбалет. — Но раз ты просишь, Вэллент, я попробую.

— Тогда давай.

Вэллент поставил клетку на пол и открыл ее. Джимпер вышел и остановился, глядя на мужчину. Вэллент коротко объяснил, где находится вход в квартиру, и вручил человечку электронный ключ.

— Будь осторожен. Не исключено, что за этим местом наблюдают снаружи. Если справишься, позвони один раз и беги со всех ног. Встретимся тут. Если через десять минут меня не будет, действуй сам по себе.

Джимпер выпрямился и поправил шапочку.

— Я — посланец короля, — объявил он. — Я сделаю все, что в моих силах, Вэллент.

Вэллент ждал, прижавшись ухом к панели. Двое, сидящие в засаде, разговаривали возбужденно, но негромко.

— Слушай, — сказал человек. — Этот парень понял, что мы его ищем. Он сюда не вернется. Надо отнести карту синдарху…

— Верховному господину!

— Мой босс — синдарх…

— Он — грязь под когтями Верховного господина!

Раздался тихий зуммер входного замка. Голоса резко оборвались, потом зазвучали снова.

— Ладно, когда он входит, ты перекрываешь ему дорогу, а я хватаю…

Вэллент выждал четверть минуты, толкнул панель, поймал ее, когда она провалилась внутрь, вошел в квартиру с пистолетом в руке и быстро прошагал к двери, что вела в соседнюю комнату. Там, по обе стороны от входа в квартиру, стояли человек и нисс, настороженно вскинув головы. У инопланетянина в руках был пистолет, у человека — тяжелая дубинка.

— Не двигаться! — гаркнул Вэллент.

Оба развернулись к нему, словно заводные солдатики. Вэллент прыгнул в сторону и выстрелил в тот самый миг, когда нисс прожег дверную коробку у него над ухом. Грохнул браунинг. Инопланетянин отлетел и упал; из жесткой шкуры торчала стайка ярких иголок, в том месте, где было сердце. Человек выронил кусок утяжеленного шланга и вскинул руки.

— Не стреляйте! — выдохнул он. Вэллент подошел к нему и достал у него из кармана карту.

— Быстро говори! — рявкнул он. — Кто этот старик?

— Я ничего не знаю, — запинаясь, пробормотал мужчина, — кроме того, что босс ниссов велел его привести.

— Ты его выслеживал по пути сюда, но он от тебя оторвался. Как ты его отыскал?

— С ним работали четверо. Малло перехватил его, когда он сел в автобус на Первом уровне.

— Почему вы его убили?

— Это был несчастный…

— Почему вы вернулись за мной?

— Со смертью старика вы остались единственной ниточкой…

— Ниточкой к чему?

На висках с набрякшими жилами проступил пот. У мужчины были узкое лошадиное лицо, длинный торс и несоразмерно короткие ноги.

— Я не знаю. К тому, что им нужно.

— Ты получал приказы от… этого? — Вэллент бросил взгляд на мертвого нисса.

— Я делал то, что он говорил, — глухо отозвался мужчина.

— Знаешь какую-нибудь молитву?

Лицо мужчины расплылось, словно дым под порывом ветра. Он рухнул на колени, стиснул руки в гротескной пародии на поклонение божеству и что-то залепетал. Вэллент стоял над ним.

— Надо бы убить тебя, ради собственной безопасности, — сказал он. — Но тут у вас, ублюдков, преимущество.

Он сильно ударил мужчину за ухом рукояткой пистолета, и тот упал ничком. Вэллент связал его темно-бордовой бельевой веревкой, заткнул рот носовым платком, встал и оглядел набитые книгами полки, музыкальный блок, набитый припасами буфет за ним.

— Неплохое было время, — пробормотал он, потом прошел в чулан, пробрался в соседнюю темную комнату и крикнул: — Джимпер!

Ответа не последовало. Клетка была пуста, маленький ранец валялся рядом. Вэллент подобрал его, вышел в коридор, добрался до входа, зашагал по пешеходному проулку и свернул ко входу в жилой блок.

Когда он пробирался мимо темного жерла узкого служебного прохода, внезапно раздался звук от удара и за ним — другой, вроде визга ржавых петель. Вэллент стремительно обернулся. Гигантская крыса валялась, подергивая длиннопалой задней лапой. Из груди у нее торчал трехдюймовый арбалетный болт из дерева. Рядом лежала вторая крыса. Ее желтые зубы-стамески сомкнулись на болте, который вошел в пасть и вышел из левого плеча. Вэллент сделал шаг. На него тут же бросился грызун длиной в фут. Вэллент увернулся и вмазал по крысе ногой; та впечаталась в стену. Он увидел, как Джимпер выстрелил из арбалета, потом отбросил его и вытащил двухдюймовый кинжал. Красноглазый грызун кинулся на него; Джимпер ловко уклонился, ударил…

Вэллент подхватил его, пнул крысу и поспешно выскочил в полутемный пешеходный проход.

— Извини, Джимпер. Я совсем забыл про крыс.

— Мой… арбалет… — застонал Джимпер. Его голова поникла. Вэллент вдруг осознал, насколько невесомо это маленькое тельце, — казалось, будто под мягкой, шелковистой одеждой прячутся одни лишь косточки.

— Когда ты в последний раз ел?

— Джейсон давал Джимперу пищу… перед тем как ушел…

— Ты хочешь сказать, что просидел там два дня в темноте, без еды и воды?

Джимпер пошевелился, попытался поднять голову:

— Джимпер устал…

Миниатюрное личико было сероватым, глаза — запавшими.

— М-да, досталось тебе, напарник.

Вэллент вернулся в переулок и подобрал арбалет. Крысы исчезли, даже две мертвые; их утащили собратья.

— Я найду тебе еды, — сказал Вэллент, — и ты, может, расскажешь мне, что все это значит.

— А потом… ты поможешь Джимперу?

— Не знаю, Джимпер. Я только что убил нисса и обеспечил человеку синдарха жестокую головную боль. Боюсь, я безнадежно лишился популярности в этих краях. У меня, возможно, есть пара часов, прежде чем их найдут. Значит, я должен быстренько организовать себе какое-нибудь путешествие. А затем мы сможем обсудить планы на будущее — если оно нам вообще светит.

5

Вэллент прятался от яркого света полиарок за углом стены, окружавшей военную верфь.

— Ты знаешь, который тут наш? — шепотом спросил он.

— Прекрасно ведаю его я, Вэллент. Это флотское судно, и равных ему нет.

— Покажи его мне.

Он поднял клетку на односкатную крышу и сам вскарабкался на нее. За стеной виднелись три синдархских стотонника, носы которых образовывали неровный ряд; на матовых корпусах были тусклые пятна света от прожекторов. За ними разместились полдюжины принадлежавших синдарху частных гоночных кораблей, которым облупленная краска придавала дешевый вид. Но Джимпер указал значительно правее. Там стоял корабль поменьше, поблескивавший хромосплавом и эмалью в свете полиарок. Вокруг него копошились люди. Еще Вэллент увидел четверых вооруженных мужчин в светло-зеленой форме контрактной полиции синдарха.

— Теперь мне придется рискнуть, — негромко сказал Вэллент. — Тебе лучше побыть здесь. Я не смогу за тобой присматривать.

— Я сам за собой присмотрю, Вэллент!

— Ну как знаешь, напарник. Но это будет небезопасно.

— Что ты собираешься делать, Вэллент? — Голос Джимпера напоминал мышиный писк, но он храбро смотрел на Вэллента.

— Собираюсь накинуться на техников, будто имею на это право, и посмотреть, что получится. Держи кулаки на удачу.

— Джимпер будет поблизости, Вэллент. Удачи тебе.

Вэллент встал, протянул руку:

— Спасибо, напарник. И если я не справлюсь — удачи тебе и твоей стране Галлиэл.

Джимпер торжественно вложил ладошку в ладонь Вэллента.

— Храброго сердца, — пропищал он, — и удачной охоты!

Вэллент вошел в ворота уверенно, как человек, занятый серьезным делом. Нисс, сидевший в будке охранника, проводил его взглядом. Вэллент завернул за угол здания, поднялся по ступеням, миновал широкие двери, прошел по коридору с ковровой дорожкой, потом по сводчатому проходу — и оказался в светлой комнате со стенами, увешанными картами. Маячивший за стойкой тучный мужчина с высоким розовым лбом лишь скользнул по Вэлленту скучающим взглядом. Вэллент аккуратно постучал по стойке.

— Приятель, нужна небольшая услуга. Мне требуется разрешение на вылет. Я забираю корабль.

Толстяк снова посмотрел на Вэллента, извлек из нагрудного кармана пластиковую зубочистку и поковырялся в крупных квадратных зубах.

— А ты кто такой? — спросил он скрипучим тенором.

— Новый пилот синдарха, — холодно произнес Вэллент, провел по стойке пальцем и с отвращением уставился на пыльный кончик. — Надеюсь, вы не против?

Последовало продолжительное молчание, нарушаемое лишь причмокиванием — толстяк облизывал зубочистку.

— Мне никто ничё не сказал, — внезапно заявил толстяк. Затем повернулся, дернул со стоявшего за ним стола бумагу, что-то накорябал на ней и сунул Вэлленту.

— Куда старина Рамо собрался на этот раз?

Вэллент пристально взглянул на него:

— Следи за словами, приятель.

Зубочистка с тихим стуком упала на стойку. Лицо толстяка внезапно напряглось.

— Эй, я ничего такого не имел в виду! Я совершенно лоялен, честное слово! — Он указал на себя испачканным в чернилах пальцем. — У меня просто, ха-ха, неформальная манера выражаться.

— Ну и что у нас опять со временем старта? — спросил Вэллент, продолжая строго смотреть на толстяка.

— Еще полно времени, сэр. — Скрипучий голос сделался выше на октаву. — Я не думал, что пилот прибудет за полтора часа до старта. У меня все бумаги наготове, просто на всякий случай. От вас требуется только подписать полетный лист.

Толстяк ткнул в него чернильным пальцем. Вэллент поставил в указанном месте подпись — «Морт Фурд», — сложил свой экземпляр и сунул в карман.

— Насчет этого недоразумения… — начал было толстяк.

— Я буду придерживаться в отношении вас презумпции невиновности, — сказал Вэллент.

Покинув здание, Вэллент быстрым шагом направился к невысокому складу, над которым горела надпись: «Матчасть. Посторонним вход воспрещен». Сидевший внутри невысокий морщинистый мужчина со смуглой кожей и черными волосами, искусственными на вид, оторвался от потрепанного номера пиктоновостей и посмотрел на Вэллента.

— Мне нужно мое снаряжение, — бросил Вэллент. — Я через несколько минут забираю новый корабль.

— Покажите наряд на отпуск.

— Я опаздываю, — сказал Вэллент. — У меня его нет.

Невысокий мужчина уселся и снова погрузился в газету.

— Когда получите, тогда и возвращайтесь, — огрызнулся он.

— Вы хотите стать причиной задержки вылета лидера Рамо? — многозначительно поинтересовался Вэллент.

— Я просто делаю свою работу. Нет ручек — нет варенья.

Он перевернул страницу и сделал вид, будто с головой ушел в чтение.

— Эй! — окликнул его Вэллент. Мужчина поднял голову, уже открыв было рот, чтобы издать раздраженный возглас, но, увидев пистолет в руке Вэллента, застыл с открытым ртом. Вэллент подхватил со стола кусок проволоки и бросил ему. — Свяжите себе ноги, — приказал он.

Мужчина подчинился, уронив журнал на пол. Вэллент зашел ему за спину и скрутил руки другим куском медного провода. Потом прогулялся по складу, выбрал скафандр и натянул его поверх одежды. Еще он прихватил аварийный блок питания, полевой коммуникатор, сухпайки и устройство рециркулирования.

Вэллент вышел со склада — и столкнулся лицом к лицу с крепко сбитым ниссом. Тот держал в руках пистолет — такой же, как у инопланетянина, разбившего три-дэ-приемник Вэллента. Ствол поднялся, дуло уставилось Вэлленту в грудь.

— Не будете ли вы так добры направить эту штуку куда-нибудь в другую сторону? — попросил Вэллент и попытался обойти инопланетянина. Тот зашипел и ткнул в него странным оружием.

Вэллент набрал в грудь воздуха. Интересно, насколько хороши рефлексы у этого нисса?

— Возможно, мне стоит объясниться… — начал он.

Из-за спины инопланетянина раздался резкий щелчок. Узкая голова дернулась. Вэллент шагнул к ниссу и ударил его в скулу, отчего тот грохнулся на спину. Пистолет отлетел в сторону. Вэллент подскочил к ниссу, схватил его за ремни и отволок в тень склада. Из тени выступил Джимпер.

— Отличный удар, Вэллент! — прочирикал он.

— Ты прекрасно выбрал момент, напарник!

Вэллент посмотрел на освещенный корабль. Наземная команда продолжала трудиться, охранники болтались поблизости.

— Ну что, поехали? Зайди со стороны. Подожди, пока они не налюбуются мною, потом заскакивай внутрь.

Вэллент твердой походкой двинулся через летное поле. Навстречу ему вышел мужчина с папкой, снабженной зажимом. Вэллент взмахнул у него перед носом разрешением на вылет.

— Все готово ко взлету? — рявкнул он.

— А? Э-э, нет. Я еще даже не завершил проверку на режиме холостого хода.

Мужчина теперь шел спиной вперед, стараясь не отстать от Вэллента.

— Опустите ее. Я тороплюсь.

Вэллент прошел мимо него, добрался до трапа, приложил большой палец к замку. Тот провернулся и открылся. Маленькое существо вынырнуло из тени и прыгнуло внутрь.

— Эй!..

— Очистите площадку. Я взлетаю!

Вэллент поднялся по трапу, вошел в открытый люк, захлопнул за собой дверь, поднялся в тускло освещенную рубку, опустился в мягкое противоперегрузочное кресло и поставил на место каркас амортизатора.

— Давай на койку, Джимпер! — крикнул он. — Ляг и держись!

Он повернул переключатели. Двигатели ожили, послышался пронзительный вой, смешанный с рокотом форсунок предварительного нагрева. На приборной доске замигал красным огонек коммуникатора.

— Эй, вы, на яхте! — заорал хриплый голос. — Фурд, или как вас там!..

Голос потонул в Ниагаре звуков. Взлет на максимальной мощности впечатал Вэллента в кресло. На экране удалялись огни порта. Потом они превратились в расплывчатое пятно — и вовсе исчезли из вида, когда корабль пошел под углом в восточном направлении, двигаясь в глубокий космос.

— Мы вырвались, Джимпер! — крикнул Вэллент. — Теперь надо только сообразить, куда мы направляемся…

6

Марс был огромным сверкающим диском с розовыми пятнышками, которые по краям осыпались в черноту. В его свете лицо Джимпера — он восседал на краю штурманского стола и глядел на проплывавшую по экрану планету — выглядело жутковато.

— Не этот мир, Вэллент! — снова пропищал Джимпер. — Джейсон забрал меня из мира Синего Льда…

— Ты говорил, что твоя страна — теплая и зеленая, с большим оранжевым солнцем. Давай будем реалистами: температура на Плутоне держится лишь на несколько градусов выше абсолютного нуля. Твой дом никак не может находиться там!

— Ты должен верить Джимперу, Вэллент. — Человечек умоляюще посмотрел на своего спутника. — Нам нужно на Плутон!

— Джимпер, нам нужны припасы и информация. Мы приземлимся в Ареспорте, отдохнем, полюбуемся живописными местами, про которые я слышал, потом посмотрим, что удастся разузнать насчет маршрута старика…

— Нечеловеки схватят нас!

— Джимпер, мы не настолько важны. Марс — автономная планета. Я знаю, что отношения с ними прекратились много лет назад, но у синдарха здесь не может быть никакого влияния…

— Вэллент, нечеловеки владеют всеми планетами! Нет великанов, что не служили бы им — кроме некоторых на Земле, — и я не знаю, почему они позволили им жить…

— Джимпер, у тебя какие-то странные представления…

— Смотри! — Джимпер ткнул в экран пальцем. Через центр планетарного диска плыла хорошо различимая черная точка. Вэллент повозился с настройками и направил на корабль следящий луч.

— Если он не сменит курс, мы себе борт оцарапаем!.. — Он включил коммуникатор. — «Ариана» вызывает Западную башню Марса. Я захожу на посадку. Прошу убрать с дороги неумелых водителей.

— Тетерев-Рыжий вызывает Тетерева-Один, — донесся из динамика слабый голос. — Кажется, я поймал наш НЛО. Он движется по курсу двадцать три — двести шестьдесят восемь — шесть, со скоростью шестнадцать килоузлов…

— Тетерев-Рыжий, уйди с открытого канала, придурок!.. — прорвался сквозь треск помех сердитый голос.

— Панамериканский патруль здесь? — Вэллент повозился с настройками, уставился на приборы. — Какой-какой курс? Двадцать три — двести шестьдесят восемь — шесть… — Он повернул переключатель и прочитал цифры, высветившиеся на матовом стекле. — Слушай, Джимпер, это же они про нас говорят!

От корабля на экране отделилось пятнышко и помчалось по направлению к «Ариане».

— Держи шляпу, Джимпер! — крикнул Вэллент. — Он настроен серьезно!

Он врубил двигатели на полную мощность, и их корабль рванул вперед.

— Кажется, Павильон Ареса накрылся, Джимпер, — пробормотал Вэллент сквозь стиснутые зубы. — Но может, нам удастся отыскать уютный отельчик семейного типа на Ганимеде.

7

Вэллент склонился над пультом управления; его небритое лицо исхудало за последнюю неделю, проведенную на урезанном рационе.

— «Ариана» вызывает управление Ганимеда, — прохрипел он в сотый раз. — Управление Ганимеда, ответьте…

— Никто не ответит, Вэллент, — пропищал Джимпер.

— Кажется, никого нет дома, коллега. — Вэллент тяжело опустился в кресло. — Ничего не понимаю…

— Теперь мы полетим на Плутон, Вэллент?

— Ты так просто не сдаешься, да, напарник?

Джимпер перепрыгнул столешницу и встал перед Вэллентом, наступив на лицевые шкалы приборов.

— Вэллент, мой край, Галлиэл, лежит за снегами, в глубине гор Синего Льда. Ты должен верить Джимперу!

— Мы уже урезали свои пайки, а наши топливные баки никогда не были рассчитаны на гонку продолжительностью в несколько недель. Надо возвращаться.

— Возвращаться куда, Вэллент? Нечеловеки непременно убьют тебя — и что же станется с Джимпером?

— Но здесь ничего нет, Джимпер! — Вэллент взмахом руки указал на экран, демонстрировавший черноту космоса и холодный блеск далеких звезд. — Ничего, кроме здоровенных ледяных шаров, именуемых Ураном и Нептуном, с которых Солнце видится всего лишь яркой звездой…

— Есть Плутон.

— Так, значит… — Вэллент поднял голову и посмотрел на взволнованное личико. — Где может располагаться твой прекрасный, теплый край, Джимпер? Под землей?

— Небо Галлиэла просторно и сине, Вэллент, и благословлено золотым солнцем.

— Если мы полетим туда и не найдем Галлиэла, это будет конец, ты ведь знаешь?

— Я знаю, Вэллент. Я укажу тебе верный путь.

— Старик говорил что-то про горы изо льда. Возможно… — Вэллент выпрямился. — Что ж, возвращаться все равно некуда. А мне всегда хотелось посмотреть, как оно там. Давай попробуем, Джимпер. Может, и вправду осталось еще что-то невообразимое на земле и на небесах — или за их пределами.

8

Планета висела, как шар цвета тусклой стали на черном фоне. На боку у нее играл яркий блик — отражение маленького диска, далекого Солнца.

— Ну ладно, Джимпер, веди меня, — хрипло сказал Вэллент. — Мне тут все кажется одинаковым.

— Когда мы приблизимся к нужному месту, я пойму. — Остренький нос Джимпера словно подрагивал от нетерпения, когда тот смотрел на экран. — Скоро ты все узришь, Вэллент. Прекрасна земля моя, Галлиэл.

— Я, наверное, свихнулся, раз трачу последние крохи топлива, садясь вот на это, — прохрипел Вэллент. — Но передумывать уже поздно.

Следующие несколько часов Вэллент возился с кораблем, подбираясь к ледяной планете. Теперь внизу во все стороны простирались равнины, полные изломанных ледяных глыб. Время от времени встречались зазубренные пики, отливавшие металлическим блеском в свете жутковатом, как при затмении.

— Вот они! — пропищал Джимпер. — Горы Синего Льда!..

И Вэллент увидел темно-синие пики — зубья пилы на фоне бесконечного снега.

Зазвенел датчик опасного приближения. Вэллент заставил себя выпрямиться, прочел показания, настроил увеличенное изображение на экране заднего обзора. Там появились квадратные очертания странного судна, плясавшего в центре поля. За ним виднелся второй корабль — точка отраженного света.

— Не повезло нам, напарник, — бесцветным голосом произнес Вэллент. — Похоже, мы и вправду очень нужны им.

— Правь к горам, Вэллент! — взвизгнул Джимпер. — Мы еще можем сбежать от нечеловеков!

Вэллент заставил себя собраться и ссутулился над пультом.

— Ладно, Джимпер, раз ты не сдаешься, то и я не стану; но тебе придется вытащить из своей крохотной шляпы здоровенного всемогущего кролика!

9

Посадка получилась неважной. Вэллент отстегнулся и встал, держась за кресло. Джимпер выполз из-под свалившихся на него сложенных одеял и поправил шапочку.

— Мы промахнулись на пару миль, Джимпер, — сказал Вэллент. — Извини. Уж как получилось.

— Теперь нам должно поспешить, Вэллент. В глубине среди синих пиков лежит Галлиэл. Долго нам предстоит взбираться.

Джимпер открыл свой ранец, достал крохотную копию стандартного скафандра, принялся его натягивать. Вэллент коротко рассмеялся.

— Я смотрю, ты хорошо подготовился, парень! Небось, его сделал для тебя твой друг Джейсон?

— Даже в этом скафандре Джимперу будет холодно.

Длинный нос человечка казался краснее обычного. Он закрепил шлем размером с грейпфрут. Вэллент взглянул на пульт управления. Экраны не работали. Циферблат индикатора дистанции разбился. Вэллент поспешно надел скафандр.

— Они видели, где мы упали, и выберут место получше, в нескольких милях от нас. Это даст нам небольшую фору.

Он открыл люк. Незакрепленные предметы задрожали, когда воздух со свистом вырвался из корабля. На горизонтальных поверхностях тут же образовался иней. Стоя на пороге, Вэллент оглядел дикую местность: наклонные ледяные глыбы, фантастические сооружения из инея, изящные мосты, тоннели, расселины в синем льде.

— Джимпер, ты уверен?..

— Высоко среди ледяных пиков, — пропищал в шлеме Вэллента голосок Джимпера. — Джимпер поведет тебя.

— Ну тогда веди. — Вэллент спрыгнул на пушистый метелевый снег. — Я постараюсь не отстать.

Склоны теперь сделались почти вертикальными — полированные поверхности тянулись вверх, мрачно поблескивая. Крохотное, ослепительно-белое, как сварочная дуга, солнце сверкало меж двух вершин, венчавших склоны, что отвесно возвышались над их головами. По узкой долине между склонами мчался Джимпер, за ним с трудом тащился Вэллент.

Высоко наверху могучая река низвергалась с высокого утеса и рассыпалась взвесью мельчайших капель; от ее рева земля дрожала под ногами.

Внезапно Джимпер издал пронзительный вопль:

— Вэллент! Удача! Впереди Врата!

Вэллент с трудом сделал еще шаг, потом еще, слишком изнуренный, чтобы отвечать. Внезапно земля под ногами сотряслась. Джимпер отпрыгнул в сторону. Вэллент поднял голову; вверху большой обломок отделился от стены и теперь словно плыл вниз, грациозно, будто во сне, в окружении осколков поменьше. Огромные глыбы, врезаясь в бока утеса, падали вниз. Основная масса обвала раздробилась и рассыпалась облаком ледяных кристаллов. В последний миг, услышав предупреждающий вопль Джимпера, Вэллент прыгнул в небольшую трещину посреди стены. Снежный поток лился через узкий желоб, словно через шлюз, и белая масса быстро поднялась выше того места, где укрылся Вэллент. Шлем его гудел, словно колокол, под ударами гравия, потом их стал гасить скопившийся вокруг снег. Наконец воцарилась абсолютная тишина.

— Вэллент! — донесся голос Джимпера. — Ты в безопасности?

— Не знаю! — Вэллент попытался пошевелиться, сдвинул руки на дюйм. — Меня засыпало. Понятия не имею, насколько сильно. — Он поскреб плотный снег и кое-как перевернулся. Затем принялся осторожно пропихивать комья снега мимо себя, сверху вниз. Силы стремительно покидали его, руки налились свинцом. Он отдыхал, копал, отдыхал…

Пронзительная белая звезда, которая была Солнцем, все еще висела между ледяными утесами, когда Вэллент пробил снежный покров, выбрался наружу и растянулся, хватая воздух ртом.

— Вэллент, не шевелись, или тебе конец! — пискнул у него в ухе голос Джимпера.

Вэллент лежал, распластавшись на снегу. Он так устал, что у него не было сил даже поднять голову.

— Нечеловеки, — продолжил Джимпер. — Они близко, Вэллент!

— Насколько близко? — простонал Вэллент.

— Близко… близко…

— Они меня видят?

— Кажется, еще нет. Но если ты пошевелишься…

— Я не могу оставаться здесь.

Вэллент с трудом поднялся на четвереньки, потом встал и заковылял, оскальзываясь и падая. Наверху приплясывал на выступе Джимпер, сам не свой от предвкушения.

— Они совсем рядом! — пронзительно вскрикнул он. — Врата в мою страну Галлиэл! Еще чуть-чуть, Вэллент! Всего несколько шагов…

Перед лицом Вэллента пронеслось несколько кусков льда. Какое-то мгновение он смотрел, не понимая…

— Они увидели тебя, Вэллент! — закричал Джимпер. — Они стреляют! О, ради трепета стрелы!..

Вэллент обернулся. Сотней ярдов ниже по склону карабкались четверо в скафандрах, люди или ниссы. Один из них предостерегающе вскинул пистолет.

— Вэллент, уже недалеко! Поспеши!

— Бесполезно, — выдохнул Вэллент. — Иди один, Джимпер. Надеюсь, ты найдешь за этими льдами свой дом.

— Джимпер не бросит тебя, Вэллент! Давай же, вставай и попробуй еще раз!

Вэллент издал сдавленный звук — полувсхлип, полустон, — поднялся на ноги и качнулся вперед. В футе от него упал и разлетелся кусок льда. Следующий удар сбил его с ног, и он забарахтался в рыхлом снегу. Кое-как поднявшись, он побрел вверх. Они стреляют, чтобы запугать, а не чтобы убить, сказал себе Вэллент. Им нужна информация — а деваться некуда…

Впереди возник гребень горы. Вэллент приостановился, собираясь с силами, метнулся вперед и добрался до вершины; прошедшая впритирку пуля оставила глубокую борозду во льду. Потом он заскользил вниз по противоположному склону. Впереди показалось темное отверстие — часть скалы, свободная ото льда, зев пещеры. Вэллент встал, побежал к ней, упал, пополз…

Внезапно стало темно: шлем Вэллента покрылся инеем. Он принялся искать дорогу на ощупь, слыша резкий свист летящего металла.

— Сюда! — зазвенел в его шлеме голос Джимпера. — Мы отвоюем свободу, Вэллент!

— Больше… не могу… — выдохнул Вэллент и упал ничком. Потом кто-то слабо дернул его за руку. Сквозь таявший на лицевой пластине иней он увидел пальчики Джимпера, который отчаянно дергал его за рукав. Вэллент поднялся на колени, встал, пошатываясь, побрел вперед. И ощутил сильный порыв ветра. Ветер — здесь, в этом безвоздушном месте…

Внезапно, без предупреждения огромный пузырь беззвучно лопнул. Во всяком случае, так показалось Вэлленту. На миг он застыл; все его чувства пошли кругом. Потом встряхнул головой и оглядел стены пещеры. Сквозь струйки воды, стекавшей по шлему, он увидел стены из утрамбованной земли, укрепленные длинными бревнами. Далеко впереди замерцал свет. Джимпер умчался вперед, исчез из вида…

Ужасный удар сшиб его с ног. Вэллент перевернулся; теперь он лежал на спине. Четыре темные фигуры вырисовывались на фоне светлого входа, сквозь который он вошел минуту назад.

— Я приведу помощь! — прозвенел в шлеме Вэллента голос Джимпера.

— Беги! — выдохнул Вэллент. — Не дай им… схватить еще и тебя…

Его поглотило беспамятство.

— Не отчаивайся, Вэллент, — донесся откуда-то издалека голосок Джимпера. — Джимпер вернется!..

Они стояли над ним, трое ниссов, узколицые, гротескные в своих шлемах, и один человек, усатый, с маленькими глазками. Губы шевелились в неслышном Вэлленту разговоре. Один из ниссов указал рукой вниз. Человек шагнул вперед, протянул руку…

И вдруг в серо-зеленый скафандр, точно посередине груди, воткнулся деревянный колышек. Рядом волшебным образом появился второй. И третий. Человек рухнул, схватившись за грудь. Стоявший за ним нисс присел, в белой щели рта мелькнул алый язык…

Оказалось, что из его горла торчит древко. Нисс упал навзничь. Вэллент поднял голову. Отряд человечков в красно-зеленых одеяниях накладывал стрелы и спускал тетивы. Один из ниссов прыгнул, сшиб наземь двоих, потом зашатался и упал; его худая грудь ощетинилась древками. Последний нисс развернулся и побежал прочь.

— Вэллент! — пропищал голосок Джимпера. — Мы спасены!

Вэллент открыл рот, чтобы ответить, и потерял сознание.

10

Лежа на спине, Вэллент чувствовал, как легкий ветерок касается кожи, ощущал аромат разросшейся зелени. Откуда-то донеслась птичья трель. Вэллент открыл глаза и увидел темно-голубое небо; по нему плыли белые облачка, ряд за рядом, словно сказочные яхты в невообразимой регате. Вокруг слышалось множество негромких звуков, напоминавших писк свежевылупившихся цыплят. Вэллент повернул голову и увидел пестрый шелковый шатер в красно-белую полоску, который поддерживали тонкие стойки из полированного черного дерева с серебряными наконечниками. Под шатром, вокруг него, повсюду была разлита яркая зелень похожего на газон луга. На лугу во множестве толпились маленькие человечки в чрезвычайно ярких одеяниях, мужчины в шляпах, с арбалетами либо с мечами в фут длиной, и их спутницы — окутанные струящимися тканями, в искорках крохотных драгоценностей.

В центре, на кресле, напоминавшем кукольное, под сенью шатра сидел, развалясь, дородный эльф. Заметив устремленный на него взгляд Вэллента, он вскочил, указал на него и возбужденно запищал на странном языке; слова вылетали с большой скоростью. Роскошно одетый воин храбро подошел к Вэлленту, взобрался на его откинутую в сторону руку и разразился речью.

— Извини, Робин Добрый Малый, — с трудом выговорил Вэллент. — Я не понимаю. Где Джимпер?

Стоявшее перед ним маленькое существо огляделось и что-то выкрикнуло. Вперед вышел человечек в потрепанной грязно-коричневой одежде; его вели два вооруженных воина.

— Увы, Вэллент! — пискнул он. — Что-то неладно в моей стране, Галлиэле.

— Джимпер, отчего у тебя такой несчастный вид? Ты же устроил свое чудо в самый нужный момент…

— Что-то не так, Вэллент. Вот сидит мой король, Твипль Поедатель Ста Пирогов, — и он не знает своего посланника, Джимпера!

— Он тебя не знает? — переспросил Вэллент.

— Джейсон предупреждал меня, что так будет, — застонал Джимпер. — Но мне трудно было поверить. Никто здесь не знает верного Джимпера…

— А ты уверен, что отыскал правильный город? Может, с тех пор как ты ушел…

— Разве Джимпер не знает места, где он родился и прожил сорок великих солнц? — Человечек вытащил из кармана трехдюймовый желтый лоскутик и вытер лоб. — Нет, Вэллент, это моя земля — но она во власти странных чар. Да, верно, по моему зову король послал воинов, охраняющих пещеру, убить нечеловеков — злых великанов. Но они убили бы и тебя, Вэллент, если бы я не умолил их, заверив, что ты беспомощен, и не поклялся, что ты — друг. Мы, сприлы, страшимся даже памяти о злых великанах.

— Убить меня? — Вэллент рассмеялся — а потом вспомнил тела ниссов, ощетинившиеся множеством стрел. — Я проделал слишком долгий путь, чтобы позволить себя убить.

— И путь твой еще не окончен, Вэлллент. Я не знаю, долго ли еще король будет удерживать свою руку.

— Где мы, Джимпер? Как попали сюда?

— Люди короля притащили тебя на тростниковой подстилке.

— Но как мы выбрались из пещеры?

— Через портал, Вэллент, как я и говорил, хоть ты не верил мне!

— Теперь верю, — сказал Вэллент. — Я здесь, где бы это «здесь» ни находилось. Но я припоминаю, что вроде как должен был спасти мир.

Джимпер выглядел сокрушенным.

— Увы, Вэллент! Король Твипль ничего не знает об этих великих делах! Хотя именно ему Джейсон рассказал о великих событиях за порталом и о том, какую роль в них должен сыграть наш народ.

— То есть я отставлен? — Вэллент ненадолго замолчал. У него болела голова, от которой боль растекалась по плечам и спине. — Может, я сплю, — сказал он вслух и шевельнулся, собираясь сесть…

— Вэллент, нет! Не двигайся, ради твоей жизни! — воскликнул Джимпер. — Лучники короля стоят со стрелами на тетивах на тот случай, если ты вдруг встанешь, чтобы угрожать им!

Вэллент повернул голову и увидел строй крохотных лучников с луками на изготовку — стена, ощетинившаяся смертоносными стрелами в фут длиной. Далеко за зеленым лугом по склону взбирались стены и башни миниатюрного города.

— А ты сказал своему королю, что я пришел, собираясь помочь ему?

— Я поручился за тебя собственной жизнью, Вэллент, но он заявил, что не знает меня. Наконец он согласился, что до тех пор, пока ты лежишь тяжелораненый, тебе не причинят никакого вреда, но берегись! Достаточно королю сказать слово, и ты погибнешь!

— Но я не могу лежать здесь вечно, Джимпер. Вдруг пойдет дождь?

— Они приготовили для тебя шатер, Вэллент. Но сперва мы должны доказать, что ты — друг.

Джимпер снова вытер лицо. Вэллент посмотрел в небо:

— Насколько сильно я ранен? — Вэллент осторожно пошевелился, проверяя свои мышцы. — Даже не помню, как в меня попали.

— Они хотели напугать тебя, Вэллент, чтобы стрела прошла рядом — но большой осколок камня вонзился в твою плоть. Хирурги короля могут удалить осколок, если государь им велит. А пока потерпи, Вэллент. Я буду снова уговаривать его.

Вэллент кивнул и стал смотреть, как Джимпер в сопровождении охранников предстает перед низеньким, пухленьким правителем. Последовал писклявый разговор. Потом Джимпер вернулся, на этот раз с двумя спутниками в мятых колпаках.

— Это королевские хирурги, Вэллент, — сообщил он. — Они удалят камни из твоей спины. Тебе даровано королевское дозволение повернуться, но будь осторожен, не напугай их резким движением.

Вэллент со стоном подчинился. Почувствовав прикосновение, он повернул голову и увидел приставленную к своему боку двухфутовую лестницу. Над ее верхушкой показалась остроконечная шляпа, и под ней — маленькое озабоченное лицо. Вэллент изобразил, как он надеялся, ободряющую улыбку.

— Доброе утро, доктор, — сказал он. — Вы, наверное, чувствуете себя, словно моряк, собирающийся освежевать кита…

И он потерял сознание.

Вэллент сидел на скамье из неошкуренных бревен и смотрел поверх четырехфутового частокола. Он пребывал в этом огороженном месте уже три недели — насколько можно было вычислить время в краю, где он мог заснуть, проснуться и снова заснуть, а солнце продолжало висеть в небе. Сейчас оно стояло над вершинами могучих деревьев, похожих на тополя, небо было полно зелени, пурпура и огня, а через луг протянулись длинные тени. В миле отсюда в тысяче крохотных окошек игрушечного города Галлиэла светились огоньки.

— Если бы я только смог убедить короля! — страдальчески пропищал Джимпер; на осунувшемся лице застыло скорбное выражение. — Но сердце Твипля полно страха. Он не похож на королей-воителей былых времен, убивавших злых великанов и освободивших прекрасный край Галлиэл.

— Эти злые великаны — ниссы?

— Вполне возможно, Вэллент. Легенды гласят, что они были уродливы, как тролли, и злы настолько, что человек или сприл даже не могут себе представить. О, то были дни отваги, когда великие великаны пали, и лишь наш народ сражался.

— Джимпер, ты полагаешь, эти ваши легенды хоть сколько-нибудь истинны?

Человечек воззрился на него:

— Истинны? Они истинны, словно резной камень, Вэллент! Истинны, как стрела, выпущенная из моего лука! Смотри!

Он указал на мрачную каменную постройку, высившуюся на востоке, за лесом, на вершине сумрачного холма.

— Разве это сон? Взгляни на эти камни! Ясно же, что некогда, в незапамятные времена, ее возвели великаны!

— Что это?

— Башня Забытых. Легенды гласят, что в ней спрятано сокровище, столь драгоценное, что за него король отдал бы свою корону. Но злые великаны приставили к нему ужасную тварь, Чешуйчатого Жуткого Хайка. Заточенный в стены, он бдительно стережет башню.

— А, еще и дракон. Должен сказать, ваша мифология полностью укомплектована, Джимпер. Что насчет этих великих великанов? Я так понимаю, они дружили со сприлами?

— Велики были иллимпи, Вэллент, и горды были те сприлы, что служили им. Но теперь они мертвы, их более нет. Однако же некоторые уверяют, что они живы и обитают в некоем удаленном месте, закрывшись от верных сприлов волшебными заклинаниями и оградившись Чешуйчатым Хайком ниссов.

— Джимпер, ты веришь в волшебство?

— Как мне не верить? Разве не я видел Пещеру Без Возврата собственными глазами — и, более того, не пробрался через нее?

— Это тот тоннель, через который мы вошли, Джимпер? Ты преодолел его со своим другом Джейсоном и теперь вернулся по нему.

— А вернулся ли я, Вэллент? Воистину, я прошел через Врата — лишь клятва верности королю вынудила меня сделать это, — но действительно ли я вернулся? Обрадовался ли кто здесь моему возвращению?

— Должен признать, я действительно озадачен.

— Слыхал я от других, уже давно, истории о тех, кто пришел из Врат, чужаков для племени сприлов, но одной с нами крови и одних обычаев. Они всегда твердили о неведомых никому событиях и клялись, что уходили в Синий Лед отсюда, — и вот теперь я стал одним из них, никому неведомым чужаком в родной стране.

Вэллент встал и посмотрел на город. Длинная процессия факелоносцев выходила из городских ворот и вилась по темной равнине, вплоть до Вэллентовой загородки.

— Кажется, у нас гости, Джимпер.

— Увы, Вэллент! Это означает, что король решил твою судьбу! Он много выпил этим вечером — а вино никогда не делало короля благодушным!

— Джимпер, если они идут сюда, чтобы нашпиговать меня стрелами, пойду-ка я отсюда.

— Погоди, Вэллент. Капитан стражи — достойный воин. Я поговорю с ним. Если они желают тебе зла, я… я схвачу факел и сделаю так.

Он описал круг над головой. Вэллент кивнул:

— Ладно, напарник. Но постарайся не встревать в неприятности.

Полчаса спустя кавалькада остановилась перед Вэллентом. Джимпер, шагавший рядом с облаченным в кирасу капитаном, выбежал вперед.

— Противоречивые новости, Вэллент. Вот как рассудил король: ты должен встать перед ним в его чертоге и доказать, что ты — друг сприлов, и если не сумеешь…

— Что тогда? — подтолкнул его Вэллент.

— Тогда ты войдешь в Пещеру Без Возврата, откуда еще не выбирался ни человек, ни сприл.

Главная улица имела целых десять футов в ширину и была вымощена тесаными камнями размером не больше игральной кости. Полого поднимаясь по склону, она вилась между плотно стоящими домами. Одни были наполовину деревянными, другие — кирпичными, с яркой узорной кладкой, с магазинчиками внизу, полными света и товаров, с открытыми створчатыми окнами наверху: из них высовывались остроносые личики и поворачивались в сторону здоровенного великана, который шагал в окружении шлемоносных воинов короля к ослепительной светящейся башне — дворцу Твипля Поедателя Ста Пирогов.

— Не понимаю, почему его величество просто не позволит мне сидеть под моим навесом и нюхать цветы, — сказал Вэллент Джимперу, ехавшему на его плече. — Я даже вызвался бы быть его телохранителем…

— Он видит, что ты велик и силен, Вэллент. И боится, что ты можешь выступить против нашего народа, как злые великаны в давние времена.

— А не мог бы ты его убедить, что я отношусь к добрым великанам? Я бы пригодился на тот случай, если сбежавший нисс вернется, прихватив с собой парочку друзей.

— Никто не вернется, Вэллент! Всякий вошедший в Пещеру…

— Я знаю. Но если он пошлет меня наружу, в ту холодину, я просто развернусь и тихонько проберусь обратно, и плевать на традиции.

— Ах, если бы Джейсон был здесь, чтобы вступиться за тебя! — пропищал Джимпер. — Ибо он прекрасно владел языком сприлов, и чудесны были истории, что он рассказывал! Очаровали они короля Твипля, и многие почести оказаны были Джейсону Великану. Но теперь — увы! — король ничего не знает обо всем этом.

— А как так случилось, что Джейсон нашел Галлиэл?

— Он поведал о великой битве между планетами, в которой ниссы умирали, словно мотыльки в пламени, под ударами людей Земли с их могучим оружием…

— Старик рассказал мне о войне. И о том, что мы проиграли.

— Корабль Джейсона пострадал, — продолжал Джимпер. — Джейсон падал долго-долго и наконец посадил свой корабль среди утесов Синего Льда. Он увидел среди снегов портал — тот самый, в котором мы сражались с нечеловеками, Вэллент, — и так он пришел в прекрасный Галлиэл.

— А потом ушел обратно…

— Но сперва он очень, очень долго жил среди нас, Вэллент. По его желанию выставлена была стража, что днем и ночью из Пещеры Без Возврата наблюдала за ледяными склонами и равниной позади них — не появятся ли там люди. Частенько, выпив бочку-другую лучшего королевского эля, он стенал и плакал, мечтая узнать, чем закончилась та битва великанов. Но он знал о магии Пещеры и потому ждал. А потом настало время, когда он сделался старым и согбенным, и стражники принесли весть, что за Пещерой лежит странное судно. Загоревал король и поклялся, что пошлет своих лучников охранять вход в этот зачарованный путь, чтобы Джейсон Рассказчик Историй не мог уйти и исчезнуть навеки. Но Джейсон лишь улыбнулся и сказал, что должен идти, и попросил лишь, чтобы с ним отправили посла для переговоров с великанами, и послом этим стал я, Джимпер, воин и ученый, выбранный самим королем.

— Это была великая честь. Плохо, что теперь он этого не помнит. И мне жаль, что я не знаю историй, которые могли бы очаровать старину Твипля. Я пока не добился особых успехов с вашим языком.

— Задолго до Джейсона был другой великан, что пришел в Галлиэл, — прочирикал Джимпер. — Не красноречив он был, но могуч и доблестен. Истории повествуют о том, как он выступил против Чешуйчатого, чтобы доказать тогдашнему королю свою любовь. Я слышал эту историю от отца моего деда, когда был совсем еще мальком, когда мы сидели кружком под лунами и разговаривали о давних временах. И тогдашний король должен был умертвить его — но в знак дружбы он вошел в Башню Забытых и сразился с Клыкастым, охранявшим сокровища. И узнал король, что это воистину друг, из расы благородных великанов…

— И что же с ним стало?

— Увы, он так и не вернулся из Башни, Вэллент, — но все мы чтим его память!

— Очень духоподъемная история. Ладно, через минуту мы узнаем, что на уме у Твипля.

Процессия остановилась на двадцатифутовой Главной площади перед воротами дворца. Воины построились в две шеренги и окружили Вэллента, держа луки на изготовку. За стеной высотой в фут, утыканной пиками, простирался внутренний двор, выложенный полированными плитами размером с костяшку домино; величественный двухфутовый вход во дворец сверкал огнями. Внутри Вэллент увидел стены, покрытые искусной резьбой, крохотные гобелены и сприлов-советников в роскошных одеяниях, которые раскланивались и любезничали. Тучный эльф-король вперевалочку вышел вперед, остановился, подбоченившись, и уставился на Вэллента.

Он заговорил пронзительным голоском, размахивая руками с перстнями на них, и то и дело прерывался, чтобы осушить очередной кубок размером с наперсток, который ему подавал малютка-сприл ростом с бурундука, не больше.

Король закончил свою речь, и слуга подал ему ярко-красное полотенце, чтобы тот мог вытереть раскрасневшееся лицо. Джимпер — он спустился вниз и занял место в ряду сприлов рядом с королем — подошел к Вэлленту.

— Король говорит… — Он умолк, с трудом сглотнул. — Королевская воля такова, что…

— Ну давай, — подбодрил его Вэллент, поглядывая на ряды изготовившихся лучников. — Переходи уже к самому плохому.

— Чтобы доказать свою дружбу, Вэллент, ты должен войти в Башню Забытых и убить Клыкастого Чешуйчатого Пожирателя Огня!

Вэллент испустил длинный вздох.

— Ты заставил меня поволноваться, Джимпер, — сказал он почти что весело. — Я уж подумал, что из меня сделают мишень для королевских пушек.

— Не шути так, Вэллент! — гневно топнул ногой Джимпер. — Судьба, уготованная тебе королем, много хуже этого! Я готов уже сказать ему, что…

— Джимпер, не зли короля. Все в порядке. Меня вполне устраивает это задание.

— Но Вэллент! Никто, даже великий великан, не справится с Устрашающим, которого злые великаны поставили охранять башню!

— Будет ли он удовлетворен, если я войду в Башню и выйду оттуда живым, но при этом не найду дракона?

— Не обманывай себя, Вэллент! Чешуйчатый поджидает…

— И все-таки?

— Да, войти в Башню будет достаточно. Но…

— Хорошо. Может, я и не выйду оттуда, волоча тушу за хвост, но легенда редко выдерживает столкновение с действительностью. Когда я должен идти?

— Чем раньше, тем лучше. — Джимпер содрогнулся, потом заставил себя выпрямиться. — Но не страшись, Вэллент. Джимпер пойдет с тобой.

Вэллент улыбнулся малютке-воину:

— Очень храбро с твоей стороны, Джимпер. Хотел бы я, чтобы ты перестал переживать из-за этого дракона.

Джимпер вскинул голову и подбоченился:

— А я, Вэллент, хотел бы вложить в твою голову немного здорового страха!

Он развернулся, прошагал через двор к королю, отсалютовал и что-то коротко сказал. По группе придворных прокатился шум, потом зазвенели одобрительные возгласы, и в воздух полетели маленькие шляпы. Король подал знак, и слуги в белых одеждах принялись быстро расставлять столы, заполнять их блюдами, полными угощений, и выкатывать бочки емкостью в кварту.

— Король объявляет ночь пира, Вэллент! — прочирикал Джимпер, подбежав к нему. — И ты тоже приглашен!

Вэллент наблюдал, как устанавливают платформу, с которой обычно произносили речи, и застилают ее ковриками, прекрасными, как шелк. Потом он уселся, взял предложенный бочонок эля и отсалютовал королю.

— Будем же есть, пить и веселиться! — воскликнул он.

— Если сможешь… зная, что несет с собой завтрашний день, — добавил Джимпер, снова помрачневший.

11

Вэллент шагал по зеленому бархату равнины Галлиэла в бодрящем утреннем свете, ощущая, как прохладный воздух касается лица, стараясь не обращать внимания на голову, гудевшую из-за выпитых прошлой ночью пятнадцати бочонков королевского эля, и смотрел на силуэт башни, которая становилась все больше на фоне рассветного неба. Длинный меч — сделанная под рост человека копия крохотного меча с пояса Джимпера, которую принесли из королевской Сокровищницы Древних Вещей, — покачивался у него на боку. В руке он нес девятифутовое копье с полированным медным наконечником. За ним трусил рысцой целый батальон королевских гвардейцев с копьями на изготовку.

— Должен признать, что король Твипль обеспечил этому походу всестороннюю поддержку, Джимпер, — сказал Вэллент. — Хоть и заявляет, что никогда не слышал о твоем друге-великане.

— Странны те дни, когда высоко ценимые истории о прошлом неведомы королю. Но все же рад он, что нашел поборника.

— Ну, я надеюсь, он будет так же рад, когда я выйду и сообщу, что никакого Чешуйчатого там нет.

Джимпер подбежал к Вэлленту и задрал голову. Он был великолепен в ярко-красном плаще и розовой шляпе с черным плюмажем.

— Вэллент, Чешуйчатый обитает в башне. Это так же верно, как то, что цветы цветут, а короли умирают!

Еще через пятнадцать минут дорога привела Вэллента и его эскорт к лесу, полному могучих елей, и далее — к заросшему склону, на вершине которого стояла монолитная башня; ее окружали длинные насыпи, покрытые диким виноградом и ежевикой. Увидев, что невдалеке от него сквозь подлесок просвечивает белая каменная плита, Вэллент подошел к ней и раздвинул растительность. Оказалось, что это потрепанная временем и непогодой каменная скамья.

— Слушай, похоже, тут вправду кто-то жил — и уж точно великан. — Вэллент посмотрел на холмики: одни побольше, другие поменьше, они образовывали интересный геометрический узор, тянувшийся до подножия башни. — Это развалины зданий и стен. Когда-то, давным-давно, холм был застроен.

— Тут обитали великаны, которым служили сприлы, — пропищал Джимпер. — Потом пришли злые великаны с огненным оружием и убили наших властителей. В те дни, Вэллент, у сприлов был великий король — Джосро Запечатыватель Врат. Это он повел наш народ в бой против Скверных. — Джимпер поднял взгляд на башню. — Но увы, путь к сокровищам иллимпи преграждает Чешуйчатый.

— Что ж, давай посмотрим, сумеем ли мы завершить его дело, Джимпер. — Вэллент двинулся вверх по склону мимо покрывшихся землей развалин. У вершины он остановился и посмотрел на безмолвный склон. — Должно быть, когда-то тут было очень красиво, Джимпер. Беломраморный дворец, и этот вид на равнину…

— Прекрасно было это место, и волшебны воспоминания о нем, — сказал Джимпер. — Долго страшились мы этого места, но теперь пришли, чтобы встать лицом к лицу с нашими страхами. Веди нас, Вэллент. Джимпер с тобой!

Воздух разорвало пронзительное пение трубы. Отряд королевских копейщиков остановился. Его капитан выкрикнул приказ; двухфутовые копья взметнулись в салюте.

— Они будут ждать здесь, — сказал Джимпер. — Король не позволил им рисковать и подходить ближе — и они прикроют наше отступление, если Чешуйчатый вырвется наружу, да не позволит этого Рок!

Вэллент ответил на салют взмахом руки.

— Я полагаю, для того, кто верит в драконов, зайти так далеко — это уже большая храбрость. — Он посмотрел на Джимпера. — А ты просто герой, напарник.

— Как и ты, Вэллент! В твоей большой тени Джимпер идет без страха, но сам ты идешь навстречу Ужасному лишь с копьем и мечом!

— Это не считается. Вообще-то, я не думаю, что встречу его.

Четыре воина вышли вперед, неся на плечах подвешенную за кожаные ремни коробку в фут длиной, пошатываясь под ее тяжестью. Осторожно опустив свой груз перед Вэллентом, они бегом вернулись в строй.

— Это что — медаль? Уже?

Вэллент нажал кнопку на боку плоской коробки. Крышка распахнулась. Внутри, в углублении, покоился электронный ключ незнакомого вида. Вэллент взял его, удивленно присвистнув:

— Откуда оно взялось, Джимпер?

— Когда в давние времена народ сприлов перебил Злых, его нашли среди трофеев. Долго мы хранили эту вещь, ожидая, пока наши добрые великаны не вернутся.

Вэллент осмотрел тяжелый ключ:

— Прекрасный образчик микротронной инженерии, Джимпер. Прямо-таки интересно, кем же были эти ваши великаны. — Он одолел последние несколько ярдов склона и подошел к широким дверям из гладкого темного вещества в боку башни. Сама постройка, насколько мог судить Вэллент, была не из камня, а из сильно изношенного синтетического материала, который со временем обесцветился и сделался пористым. — Дорого я бы дал, чтобы узнать, кто это построил, Джимпер. Этот народ явно владел продвинутыми технологиями; если судить по виду этой штуковины, она стоит тут очень много лет.

— Велики были наши великаны, и велика была их гибель. Долго ждали мы их возвращения. Теперь же, возможно, ты, Вэллент, и Джейсон — первые из этих древних, вернувшейся в свой Галлиэл.

— Это вряд ли, Джимпер. Но мы можем оставаться друзьями. — Вэллент принялся изучать край двери. — Похоже, нам придется копать. Сюда набилась грязь, и непонятно, насколько глубоко.

Джимпер извлек из ножен свой меч и вручил его Вэлленту:

— Воспользуйся им. Задачи благороднее для него не придумать.

Вэллент принялся за работу. За его спиной, стоя неподвижно, ждали лучники. Неподатливая поверхность двери уходила вниз на шесть дюймов, фут, два фута; наконец он добрался до нижнего края.

— Теперь нам придется поработать, напарник, — сказал он. — Надеюсь, этот ваш спящий дракон стоит потраченных усилий.

— Со своей стороны, — сказал Джимпер, — я надеюсь, что шум от копания не разбудит его слишком скоро.

Два часа спустя, когда сама дверь и полукруглое пространство, достаточное для того, чтобы открыть ее, были очищены от слежавшейся земли, Вэллент вернул Джимперу его меч и достал из коробки ключ.

— Будем надеяться, что он все еще работает. Очень уж не хочется пробиваться насквозь. — Он вложил ключ в щель. Где-то в глубине раздались щелчок и грохот старого механизма. — Похоже, мы в деле.

Вэллент вышиб тяжелый засов, удерживавший массивную дверь, распахнул ее и заглянул в темный коридор, где лежал толстый слой пыли. Подошел капитан стражи с четырьмя лучниками и, явно нервничая, стали ждать, когда Вэллент перейдет через порог и можно будет закрыть дверь. Джимпер фыркнул. Вэллент выпрямился и посадил его к себе на плечо. Он махнул рукой эскорту — воины разразились взволнованными подбадривающими возгласами — и шагнул в пыльный коридор. Дверь за его спиной медленно затворилась и захлопнулась.

— Ну вот, Джимпер, мы в башне, — сказал он. — Как пройти к дракону?

Джимпер, сжимавший в руках арбалет, стал вглядываться в темный коридор:

— Он м-может быть где угодно…

— Давай осмотримся. — Вэллент изучил коридор, тянувшийся вдоль внешней стены. Он с трудом пробирался через залежи пыли, скопившейся под высоко расположенными бойницами. В одном месте огромная куча чуть ли не полностью перегородила проход. Вэллент пнул ее — и вскрикнул; под слоем пыли обнаружились ржавые металлические пластины. — Похоже на груду старых доспехов, — пожаловался он, перебираясь через шестифутовое препятствие. — Возможно, тут когда-то была свалка…

— Не шуми, Вэллент, — взволнованно пробормотал Джимпер.

Они описали полный круг, потом поднялись по лестнице и обнаружили этажом выше такой же коридор. Повсюду лежал слой нетронутой пыли. Они нашли комнаты, пустые, если не считать небольших металлических предметов с загадочными очертаниями, наполовину скрытых пылью. Один раз Вэллент остановился и подобрал статуэтку из ярко-желтого металла.

— Ты только посмотри, Джимпер! — сказал он. — Это же человек!..

— Верно, — согласился Джимпер, бросив взгляд на фигурку высотой в три дюйма. — Сие не тело сприла.

— Должно быть, это место построили люди, Джимпер! Или кто-то настолько похожий на них, что не отличишь. Однако мы начали космические путешествия лишь пару столетий назад…

— Великаны сии давно странствовали между планетами, Вэллент.

— Возможно. Но люди лишь недавно оторвались от Земли. Приятно знать, что где-то есть другие существа, выглядящие как мы. Наверное.

Они шли по коридорам, поднимались по лестницам, обыскивали комнаты, большие и маленькие. Единственным светом был тот, что скупо лился из узких проемов в стенах. Наконец они пришли к последней узкой лестнице. Вэллент посмотрел наверх.

— Что ж, если и там его нет, думаю, мы можем считать задание выполненным.

— Конечно, Ужасный где-то затаился! — прочирикал Джимпер. — Теперь пускай побережется!

— Это все здешняя атмосфера.

Вэллент двинулся вверх по лестнице, вопреки собственному скептицизму сжимая рукоять меча. Если в башне и есть кто живой, он должен быть здесь…

Он вошел в просторную круглую комнату с высокими сводами, очень пыльную. В самом центре стоял, окруженный двухфутовой полосой чистого пола, блестящий куб морозно-белого цвета со стороной в двенадцать футов. Из-за полумрака, стоявшего в комнате, казалось, будто он светится. Вэллент осторожно обошел его по кругу. Все четыре стороны были совершенно одинаковыми, белыми, сверкающими, без какой-либо отделки.

Вэллент выдохнул и убрал меч в ножны.

— Ну вот, — сказал он. — Никаких драконов.

Восседавший у него на плече Джимпер схватился за шею и заскулил.

— Мне страшно тут, Вэллент, — пропищал он. — Мы ошиблись, хоть я и не знаю в чем…

— Все в порядке, дружище, — успокаивающе произнес Вэллент. — Давай осмотримся. Может, найдем какой-нибудь сувенир, чтобы отнести его старине Твиплю…

— Вэллент, не говори неуважительно о моем короле! — потребовал Джимпер.

— Извини. — Ботинки Вэллента погрузились в пыль по щиколотку, когда он двинулся к поблескивавшему многограннику. Вэллент потрогал его: скользкий, как графит, и прохладный. — Занятная штука. Интересно, для чего она?

— Вэллент, давай не будем тут задерживаться.

Вэллент повернулся и осмотрел полутемную комнату. Из-под слоя пыли выступали смутные очертания каких-то предметов. Вэллент подошел к одному, напоминавшему стол, и подул на него. В воздухе появилось облачко, Джимпер чихнул. Под пылью обнаружилось множество циферблатов, ярких выпуклостей и кнопок.

— Джимпер, это же пульт управления! Как ты думаешь, для чего он тут?

— Д-давай удалимся, Вэллент! — пискнул Джимпер. — Мне не нравятся эти древние комнаты!

— Готов поспорить, он как-то связан вон с той штукой. — Вэллент кивком указал на куб. — Может, если нажать пару кнопок…

Он ткнул пальцем в большой красный переключатель посередине пульта. Тот щелкнул и решительно опустился вниз.

— Вэллент! Не связывайся с этими тайнами! — пронзительно вскрикнул Джимпер и припал к плечу Вэллента, не сводя глаз с рычажка.

— Ничего не случилось, — сказал Вэллент. — Наверное, я слишком многого ждал… — Он умолк. В комнате потянуло сквозняком; пыль на крышке стола зашевелилась. — Эй… — начал было он.

Джимпер со стоном прижался к его шее. Пыль поплыла по полу к глянцевитой поверхности куба, хлестнула об него — и направилась дальше. Вэллент почувствовал, что ветер усиливается, треплет ткань его комбинезона. Из-за облака пыли было уже ничего не видно. Вэллент пригнул голову и двинулся к двери. Ветер превратился в смерч, швырнул его об стену. Воздух выл в узких бойницах. Пыль текла потоком, хлестала, устремлялась к поверхности куба, который сиял теперь холодным белым светом сквозь темную завесу. Вэллент снова рванулся к двери и получил удар, заставивший вспомнить о песчаной буре. Его завертело. Джимпер так и сидел, вцепившись в свой насест. Вэллент с трудом пробрался в безопасный угол между полом и стеной и смотрел, как ветер уносит пыль, выметая пол, открывая разбросанные металлические предметы. Неподалеку лежали перстень, изукрашенный жетон, штуковина странной формы — возможно, пистолет. Дальше валялись куски полированного металла, размером и формой напоминавшие акульи зубы.

Потом ветер начал стихать. Светящийся белый квадрат напоминал окно, распахнутое в полуденный туман. Пронзительный вой бури прекратился. В комнате снова стало тихо.

— А теперь надо бежать, — просвистел Джимпер. Взмахнув плащом, он поправил розовую шляпу и осторожно двинулся к двери. Вэллент встал, сплевывая пыль.

— Пока нет, Джимпер. Давай-ка посмотрим на эту штуку. — Он подошел к светящейся поверхности, посмотрел на нее, протянул руку…

И не встретил препятствия.

Вэллент поспешно отдернул ее.

— Ни фига себе! Холодно! — Он потер онемевшую кисть. — Полсекунды — и рука окоченела!

Откуда-то издалека донеслось тихое металлическое звяканье.

— Вэллент! Он идет! — пронзительно вскрикнул Джимпер.

— Джимпер, успокойся! Все в порядке. Здесь всего лишь минуту ничего не было видно, но я думаю, это процессы коррекции, вот и все. Или, может, эта штуковина заведует централизованной уборкой — нечто вроде вакуумного пылесоса для всего здания…

Внезапно панель перед Вэллентом потускнела. Сквозь нее проступили какие-то силуэты. Возникли расплывчатые очертания некоего помещения, сделавшиеся затем отчетливыми. Прорезались звуки: жужжание электроники, настойчивый зуммер звонка, поспешный топот.

Появился человек, который стоял и глядел на Вэллента, так, словно их разделял дверной проем.

Или почти человек.

Он был высоким, почти семи футов ростом, и широкоплечим. Прилегающие к голове глянцевито-черные волосы вились кудрями, словно у каракулевого барашка, из них торчали короткие тупые рожки, не совсем симметрично сидевшие на красиво скругленном черепе.

Он заговорил — стаккато слов на неведомом Вэлленту языке. Голос был низким и звучным.

— Простите, сэр, — сказал Вэллент, изумленно глядя на него. — Боюсь, я не понимаю…

Рогатый человек подошел поближе. Взгляд его больших темно-синих глаз уперся в Вэллента.

— Лла, — сказал он.

Вэллент покачал головой и попытался улыбнуться; величественная фигура перед ним была не из тех, что вызывают веселье.

— Мне кажется… — начал он, потом остановился и откашлялся. — Мне кажется, мы наткнулись на нечто большее, чем я рассчитывал…

Когда Вэллент замолчал, рогатый человек нетерпеливо взмахнул рукой и повторил то же самое слово. Вэллент почувствовал, как что-то дернуло его за комбинезон на уровне колена.

— Вэллент! — пропищал Джимпер.

Вэллент посмотрел вниз:

— Не сейчас, Джимпер.

— Кажется… кажется, Джимпер понял, что имел в виду великий великан. В церемонии коронации есть такая фраза, «куа ис лла». Древний язык, речь давних времен. Как объясняют мудрые старейшины, эти слова означают: «Когда он говорит». Он хочет, чтобы ты говорил…

Рогатый великан подался к Вэлленту, словно пытался заглянуть за край разделявшего их незримого экрана. Вэллент наклонился и поднял Джимпера на уровень груди. Человечек выпрямился, а потом, стоя на ладони Вэллента, сорвал свою шляпу с перьями и согнулся в глубоком поклоне.

— Та п’ис сья, иллимпи, — прочирикал он.

Рогатый человек переменился в лице. Его глаза расширились, рот открылся — и он радостно заулыбался.

— И’Иплити! — взревел он, развернулся, сделал что-то за краем куба и повернулся обратно. Потом быстро заговорил с Джимпером. Малыш сокрушенно развел руками.

— Н’икви, — сказал он. — Н’икви, иллимпи.

Великан быстро кивнул и пристально взглянул на Вэллента.

— Лла, Вэллент, — приказал он.

— Он знает, как меня зовут… — Вэллент гулко сглотнул. — О чем я должен говорить?

— Он — великий великан! — возбужденно пропищал Джимпер. — Он знает народ Джимпера с давних времен. Расскажи ему все, Вэллент, — все, что произошло с великанами с тех пор, как портал закрылся.

12

Вэллент говорил пять минут, а великан за незримым барьером что-то настраивал ниже края портала.

— …Когда я пришел сюда, здесь…

Великан вдруг кивнул.

— Достаточно, — отчетливо произнес он. Вэллент изумленно уставился на него. Он заметил, что губы рогатого человека шевелятся не в лад со словами. — Итак, с какой вы планеты?

Вэллент вздрогнул:

— Что?.. Но как?..

— Устройство-переводчик. Я Цессус-Коммуникатор. С какой вы планеты?

— Ну, я бы сказал, что сейчас я на Плутоне, только… этого не может быть. С другой стороны, я должен находиться…

— Ваша речь… Странный язык. Я не встречал ничего подобного в свое время на Нексе. Лучше я отыщу вас локатором. — Рогатый защелкал невидимыми переключателями. Глаза его округлились. — Как такое возможно? — Он посмотрел на Вэллента. — На моем пульте загорелся огонек, не светившийся десять эонов. Утраченный Галлиэл…

Вэллент энергично закивал:

— Совершенно верно. Галлиэл — так Джимпер называет это место. Но…

— А ваш народ — они все такие, как вы?

— Более-менее.

— У вас нет вот этого? — Он указал на свою голову.

— Рогов? Нет. И это не моя родная планета, конечно. Я прибыл с Терры — третьей планеты от Солнца.

Лицо великана напряглось.

— Но… что же случилось с иллимпи Галлиэла?

— Здесь никого нет, кроме народа Джимпера. Верно, Джимпер?

— Верно, — подтвердил Джимпер. — Некогда явились злые великаны — враги великих великанов. Но когда последний великий великан пал, из чащоб и нор выбрались мы. Мы выпускали наши стрелы в полет, чтобы они оставляли отметины на мерзких зеленых шкурах, а потом ускользали и сражались дальше. И так мы покончили с ними, мы, стрелки, ибо что могли их неуклюжие молнии против наших потаенных стрел? Последний бежал в Пещеру Без Возврата, и моя страна, Галлиэл, наконец-то освободилась от этого мерзкого племени. И вот уже долго ждем мы возвращения наших великанов, а пока возделываем землю, и прядем, и бережем наш край.

— Отлично, маленький воин, — сказал Цессус и изучающе поглядел на Вэллента. — Вы родственны нам — это видно невооруженным глазом. И обитаете на двойной планете, третьей от Солнца. Значит, немногие уцелевшие сумели втайне сбежать туда…

— Уцелевшие после чего?

— После внезапного нападения тех, кого вы именуете ниссами.

— Так, значит, старик сказал правду? Они — захватчики…

— И не только, Вэллент! Они — несущие тьму, воплощенное зло, те, кто обращает планеты в пустыню!

— Но… Землю они в пустыню не обращают. И вообще еле заметны. Они — что-то вроде полиции…

— Они — яд, разъедающий Галактику. Давным-давно они пришли, разрушая все на своем пути. Но слушай. Вот как это было. Некогда мы, иллимпи, создали портал, связывающий звездные скопления, — блок пустоты, перед которым ты стоишь. Мы отправили колонистов в прекрасный новый мир Галлиэл — мужчин и женщин, искателей приключений, храбрецов, уходящих навсегда. С ними пошли сприлы, верный маленький народец. Они преуспели и со временем соорудили Врата — удобный переход на прекрасную планету, которую назвали Олантеей. Планета вращалась по пятой орбите вокруг желтой звезды в двадцати световых годах от Галлиэла. Потом они построили города и вырастили сады, великолепные во всех отношениях. А потом на Галлиэл без предупреждения явились ниссы с огненным оружием и хлынули через Врата. Быстрым и ужасным было нападение ниссов, смертоносными были их газы, ужасными были ползучие вредители, разносившие эпидемии. Мирные иллимпи Галлиэла сражались хорошо, и сквозь Великий Портал к ним на помощь поспешили добровольцы. Но смертоносным было оружие ниссов. Они захватили башню портала, и некоторые, опьянев от крови, ринулись в портал и не вернулись обратно. Потом он перестал работать, и последняя наша связь с этой колонией прервалась. Прошло немало столетий, и до этого момента мы не знали о судьбе утраченного нами Галлиэла.

— Так, значит, ниссы перебили иллимпи, а сприлы покончили с ниссами? Отлично, Джимпер. Но как вам это удалось?

— Устойчивы оказались мы к их болезням, — пропищал Джимпер. — А у них не было защиты против наших стрел.

— Если ниссы так склонны к убийству, почему они не использовали свое оружие против нас? Синдарх рассказывает, что они — наши лучшие друзья, делятся с нами мудростью…

— Но мы зрим доказательства того, что это ложь, — прочирикал Джимпер. — Трудно постичь замыслы ниссов.

— Они ищут портал, — сказал Цессус. — Все, кто приходит на Галлиэл, потеряны для них.

— Минуточку, — вмешался Вэллент. — Я что-то запутался. Те ниссы пришли через Врата с Олантеи, которой владели иллимпи. Должно быть, ниссы напали на них и захватили Врата: я так понимаю, это некий передатчик материи. Но почему никто не предупредил Галлиэл? И почему никто с Галлиэла не сбежал через портал на родную планету? И как Врата переместились с Олантеи на Плутон?..

Цессус смешался:

— Видите ли, Вэллент…

— Вэллент! — Джимпер вскинул голову. — Чешуйчатый! Я слышу, как он зашевелился!

— Джимпер, тебе мерещится. Мы осмотрели все здание и не нашли его, помнишь? — Вэллент снова повернулся к порталу. — Я…

Рогатый мужчина смотрел на Джимпера:

— Что это за Чешуйчатый?

— Суеверие Джимпера, только и всего… — начал Вэллент.

— Это Хайк, великий великан! — пронзительно вскрикнул Джимпер. — Страж. Его поставили ниссы, когда закрыли портал для иллимпи — еще до того, как выступили против сприлов, и ни один нисс не вернулся из этого похода…

Цессус резко развернулся к Вэлленту:

— Как вы собираетесь одолеть тварь?

У Вэллента отвалилась челюсть.

— Надеюсь, вы не имеете в виду…

— Клыкастый идет! — взвизгнул Джимпер.

— Какое у вас есть оружие? — резко спросил Цессус.

— Только этот ножичек для ветчины. — Вэллент сжал рукоять меча. — Но у меня такое ощущение, что программа требует кое-чего другого…

Топот сделался громче. Джимпер пронзительно вскрикнул. Рогатый гигант быстро повернулся и потянулся к чему-то за пределами экрана.

От дверей донесся скрежет терзаемой стали. Воздух разрезало шипение наподобие того, что издавали древние паровые свистки. Вэллент развернулся и уставился на громадное нечто, беспорядочную смесь ржавых кусков броневых плит. Пытаясь протиснуться в дверной проем, оно скребло по полу ногами, похожими на глянцево-черные кабели трех дюймов в толщину; блестящие когти на их концах вспарывали твердый пол, словно глину, оставляя глубокие борозды. На голове, напоминавшей унизанную шипами булаву, сверкали безумной яростью белые глаза с точками зрачков. Хайк рванулся, осколки дверной рамы разлетелись, и его туша начала протискиваться сквозь узкий проход.

— Боже правый! — заорал Вэллент. — Джимпер, почему ты мне не сказал, что эта тварь и вправду существует?

— Воистину я тебе говорил, Вэллент! Теперь убей ее своим мечом!

— Да что толку с этой шляпной булавки против такого человекоядного носорога?!

Вэллент попятился, глядя, как стены крошатся и осыпаются под напором Хайка. На полу он углядел что-то, смахивавшее на пистолет. Вэллент кинулся к предмету, подхватил, вскинул и нажал кнопку на боку. Вырвалось копье голубого пламени, которое коснулось морды Хайка. Чудовище лязгнуло челюстями и сделало еще шаг. Пламя поплясало на его щеке, потом потускнело, превратилось в тусклое желтоватое свечение и погасло с резким жужжанием. Вэллент отшвырнул оружие.

— Вэллент! — взвизгнул Джимпер. — Дверная коробка! Она разваливается!..

— Прости, Джимпер! Я думаю, нам надо собрать отряд и тогда уже идти на него!

Вэллент подхватил человечка, шагнул к экрану…

— Вэллент, нет! — крикнул рогатый.

— Я иду. Кто не спрятался, я не виноват.

Вэллент закрыл глаза и шагнул в портал.

13

Мгновение жгучего холода. Потом тишина. Прикосновение прохладного воздуха. Запах миндаля…

Вэллент открыл глаза. Над ним поднимался высокий полутемный свод; вдалеке стояли в тени могучие колонны. Еще дальше высилась плохо различимая стена цвета йода, отделанная узорами из черных линий и усеянная блестящими пятнышками, золотистыми и медно-красными.

— Где он? — выпалил Вэллент, озираясь по сторонам. — Что случилось с Цессусом-Коммуникатором?

Прижавшийся к нему Джимпер всматривался в дымку далеко вверху.

— Мы заблудились, Вэллент. Никогда более не узреть нам ни шпилей Галлиэла, ни унылых городов твоей планеты…

— Он же был здесь, и комната за ним…

— Ужасны тайны великих великанов… — причитал Джимпер.

— Ну ладно. — Вэллент нервно рассмеялся. — По крайней мере, от Хайка мы ушли. — Он убрал в ножны так и не пригодившийся меч. — Интересно, кто здесь живет? — Издалека донеслось слабое эхо. — Мы в каком-то здании. Посмотри на пол, Джимпер. Плиты размером с теннисный корт. К слову, о великанах…

— Вэллент, а может, вернемся обратно? Хайка я боюсь меньше, чем этого места с его эхом.

— Ну… — Вэллент оглядел пустой воздух вокруг. — Я не вижу ничего, напоминающего портал. Может, получится найти дорогу на ощупь…

Он осторожно шагнул. Джимпер вывернулся у него из рук и метнулся вперед. Вэллент озадаченно остановился, обернулся — и застыл, изумленно глядя на что-то. Вэллент резко развернулся. На месте, где он стоял, — в трех футах над каменным полом — в воздухе извивался блестящий черный кабель, пронзенный кинжалом.

— Хайк!!! — завизжал Джимпер. С оглушительным скрежетом в воздухе возникла усеянная шипами голова монстра, секунду спустя за ней сквозь портал проломилась двухтонная туша, припав на миг к земле, словно в растерянности. Потом, заслышав писк Джимпера, тварь с убийственной скоростью развернулась к предполагаемым жертвам.

Вэллент выхватил меч:

— Джимпер, беги! Может, я его задержу на пару секунд…

Джимпер выдернул из-за спины арбалет, вставил в паз шестидюймовую стрелу, натянул тетиву и выстрелил. Стрела просвистела мимо головы Вэллента и скользнула по броне Хайка. Тварь разинула зубастую пасть, выпустила когти, готовясь к прыжку…

Резкое, пронзительное дуновение воздуха — и из ниоткуда прилетела громадная сеть; от ее падения пол содрогнулся, и Вэллент упал. Кое-как поднявшись, он увидел, что сеть пропала так же внезапно, как появилась. Изломанное нечто, прежде бывшее Хайком, в последних конвульсиях задергало ногами-кабелями и застыло, разбитое вдребезги. Из ржавого корпуса на каменный пол сочилась водянистая жидкость.

— Что бы это ни было, — дрожащим голосом проговорил Вэллент, — мы чудом не попали под него.

Он посмотрел вверх. В полутьме виднелся огромный, бледный, очень далекий силуэт, смутный и продолговатый, с небольшими темными пятнами. Очертания его дрожали и расплывались, вспухали и вытягивались…

Потом он отступил и исчез.

— Джимпер! — прохрипел Вэллент. — Ты это видел?

— Я не видел ничего, Вэллент! — взвизгнул Джимпер. — Хайк бросился, а потом… дальше я ничего не знаю.

— Это было… — Вэллент умолк, гулко сглотнул. — Это было лицо. Огромное, словно резиновое, в милю длиной и в пять миль высотой. И клянусь, оно смотрело прямо на меня!

— Очередное вторжение мыслеблох в Чертог, — произнес голос, отчетливый, словно надпись, высеченная на камне.

— Плохой удар, Бромета, — отозвался второй голос. — Я все еще слышу их болтовню.

— Вэллент! — ахнул Джимпер. — Они совсем рядом, говорят на языке народа сприлов. Но я их не вижу!..

— Ч-чушь, — с трудом выдавил Вэллент. — Они говорят по-английски. Но где они?

— Надо было заткнуть дыру, которую они проделали в прошлый раз, — произнес голос. — Дай сюда метелку. Я разберусь с этими блохами…

— Нет! — заорал во всю глотку Вэллент, глядя наверх, на бесформенные тени. — Мы не блохи!

— Япуд! Ты слышал? Среди их чириканья только что промелькнули слова.

Последовала пауза. Потом раздался отдаленный рокот.

— Тебе, должно быть, померещилось, Бромета.

— Я их услышала, когда ты поднял метелку.

— Не делайте этого! — взревел Вэллент.

— Вот! Это ты уж точно слышал! Оно прозвенело в моем мозгу, словно молния.

— Да, ты, пожалуй, права.

Глядящий вверх Вэллент увидел, как огромное облако-лицо появилось снова; его очертания изменялись на глазах.

— Я ничего не вижу, Япуд.

— Мы друзья! — закричал Вэллент. — Не надо нас прихлопывать!

— Эти блохи проецируют крайне раздражающие мыслеформы, совершенно несопоставимые с их размерами.

— Опять эти мерзкие жгучие вредители, которые наводнили Чертог во время прошлого большого цикла? Сейчас же прихлопни их!

— Нет, это другая разновидность. У тех — ниссов, как они себя называли, — были злобные умы, здорово навонявшие, пока мы тут все не окурили. Хм. А эти какие-то совсем другие, Япуд.

— Вредители есть вредители! Дай метелку!..

— Постой! У меня тут мало развлечений. Поговорю-ка с этими шумными блохами.

— Что происходит, Вэллент? — прочирикал Джимпер, встревоженно смотревший на Вэллента. — Кто говорит в голове Джимпера?

— Я не знаю, Джимпер. Но они думают, что я — блоха, а про тебя вообще не знают.

— Эй, вы, блохи! Я кладу на пол лист бумаги. Зайдите на него, и я подниму вас повыше, чтобы рассмотреть.

Послышался громкий шорох. Сверху стремительно спустилась огромная белая плоскость, заслонившая мглу. Вэллент с Джимпером бросились на пол и забились в трещины, спасаясь от потока воздуха. Громадная, в фут толщиной платформа грохнулась на пол в пятидесяти футах от них. Ветер взвыл в последний раз и прекратился.

— Мы должны взобраться на эту штуковину, Джимпер, — сказал Вэллент. — Чтобы они могли посмотреть на нас.

— А должны ли?

— Думаю, лучше сделать это… если мы не хотим, чтобы нас пришибли метелкой, как Хайка.

Вэллент и Джимпер поднялись на ноги, подошли к ноздреватой плите с неровными краями и взобрались на нее. Вблизи были отчетливо видны волокна, из которых она состояла: что-то вроде грубого войлока, но сделанного из светлой соломы.

— Готово! — крикнул Джимпер. — Поднимайте!

Когда платформа рванулась вверх вместе с ними, они потеряли равновесие; появился белый свет, разгоравшийся все ярче. Направление движения изменилось. Бумага наклонилась, чуть не вызвав у них тошноту; внезапный рывок — и подъем остановился. Вэллент и Джимпер отбрасывали на белую равнину синие тени под лучами того, что казалось огромным солнцем. Над ними нависали два хорошо различимых лица, до которых было около мили; глаза длиной с городской квартал обшаривали пространство. Меняющиеся формы лиц вблизи тревожили еще сильнее.

— Вот оно! — Нечто вроде здоровенного дирижабля подплыло и остановилось, указывая на них.

— Да, а рядом еще одно — может, малек?

— Ах, бедняжки! Мать и дитя! У меня давняя слабость ко всему, что связано с материнством.

— Эй! — начал было Джимпер.

— Тихо! — прошипел Вэллент. — Я лучше побуду матерью, но живым!

— Размер — это еще не все! — негодующе пропищал Джимпер.

— Слушайте, мелкие. Расскажите про ваши крохотные жизни — ваши мелкие дела, маленькие печали и триумфы. Кто знает, вдруг это окажется уроком, над которым стоит поразмыслить мудрым т’тунам?

— Но откуда они знают язык сприлов? — прочирикал Джимпер.

— Они его не знают. Это какая-то телепатия. Для меня все звучит на английском.

— Эй, нечего болтать между собой! Объясните, откуда вы взялись!

— Слишком резко, Япуд. Напугаешь малявок.

— Меня не так просто напугать! — пропищал Джимпер. — Знайте, что мы испытали множество необычайных приключений и ни один враг еще не обратил нас в бегство!

— О, это может оказаться забавным! Начни же с начала, храбрый кроха. Расскажи нам все.

— Отлично! — прочирикал Джимпер. — Но я надеюсь, что после моего повествования вы поможете двум несчастным путешественникам, очутившимся вдали от дома.

— Эти блохи еще и торгуются?

— Справедливое предложение. Начинай.

— Когда Джейсон Великан покинул прекрасный Галлиэл, отправившись на поиски своего дома, Джимпер решил стать его спутником…

14

Когда Джимпер — в некоторых местах ему помогал Вэллент — закончил свой рассказ, воцарилась тишина.

— Итак, — произнесло наконец существо, именуемое Япудом, — эти мыслеблохи признаются, что прорыли ход через наши стены!

— Незаурядное достижение для таких примитивных созданий, — спокойно сказала Бромета.

Япуд возмущенно фыркнул:

— Не вижу ничего незаурядного в череде дурацких бедствий, которые эти блохи сами себе устроили. Даже небольшое умственное усилие отладило бы их окружающую среду до нормального состояния…

— Да, Япуд, я тоже недоумеваю. И мне кажется, я знаю ответ. Эти малютки обитают в трехмерном пространстве…

— Избавь меня от твоей аллегоричной апологии.

— Я объективна, Япуд, только и всего! Эти существа — разумные существа, заметь, — могут мыслить себя лишь внутри трехмерного мира. Поэтому очевидные связи находятся за пределами их представлений.

Вэллент и Джимпер стояли рядом и смотрели, как в ходе разговора огромные лица изменяются и искажаются, словно клубы дыма.

— Напомни об их обещании, Вэллент, — прочирикал Джимпер.

Вэллент откашлялся:

— Э-э… как насчет нашей проблемы? Видите ли…

— Ты хочешь сказать, — проговорил Япуд, не обращая на него внимания, — что они копошатся, замурованные в трехмерном пространстве, словно тридографы?

— Именно! Поскольку мы перемещались, являя их взгляду разнообразные трехмерные проекции, наша внешность должна была шокировать их. Конечно, они и подумать не могут о том, чтобы увидеть наш подлинный облик в гиперцикле, глядя снаружи!

— Пф! Ошибаешься. Ты уже признала, что они проделали ход в Чертоги, а это определенно требует действий как минимум в четырех измерениях!

— Хм… — Очередная пауза. — А, ясно! Тоннель из их пространства в другое проделал более развитой вид. Да сам взгляни, Япуд.

Еще одна пауза.

— Ну… да, я понял, что ты имеешь в виду. Странно… Ты заметила, как сориентирован тоннель?

— Нет, не обратила внимания. Но теперь, когда ты сказал, я начинаю понимать, почему этим несчастным существам выпало такое время.

— Пожалуйста, друзья, если вы не возражаете… — вмешался Вэллент. — Мы с моим другом надеемся, что вы поможете нам выбраться отсюда. Понимаете, для нас очень важно вернуться обратно…

— Об этом не может идти и речи, — перебил его Япуд. — Мы выметем этих блох и заделаем дыру, а потом займемся другими делами…

— Не торопись, мой дорогой Япуд. На заделку дыры может уйти фантастическое количество энергии. Ты, конечно же, понимаешь, что это породит бесконечную череду причинных зависимостей.

— Все это, без сомнения, очень интересно, — вклинился в их разговор Вэллент, — но, к сожалению, совершенно нам недоступно. Не могли бы вы просто отправить нас назад через наш э-э… тоннель?..

— Это ничем хорошим не закончится. Вы окажетесь в нуль-пространстве.

— Но он же ведет в башню портала…

— Вы, конечно же, понимаете, что поскольку вы пересекли череду трехзначных псевдоконтинуумов, сквозь… Ох, боюсь, вы не в состоянии понять эту геометрию из-за вашей злополучной трехмерности. Но…

— Слушай, Бромета, ты лишь запутываешь их. Помести себя в их систему координат, как сама же предлагала минуту назад. Теперь…

— Но портал открылся из башни. Он должен привести обратно… — упорствовал Вэллент.

Один из гигантов поцокал языком:

— Трехмерное мышление! Нет, тоннель был задуман как способ мгновенного перемещения между точками, явственно отдаленными с точки зрения трехмерных существ. Естественно, энергия, выделяемая при этом, требует выхода. Возникает неэнтропический вектор в локусе, обладающем временной связью с точкой отправления, пропорционально значению «це».

— Послушайте, — с отчаянием произнес Вэллент, — так мы ни к чему не придем. Можно я просто задам несколько вопросов, а вы на них ответите в терминах трехмерного мира?

— Хорошо. Возможно, так будет проще.

— Где мы находимся?

— Гм… В Чертоге Т’туна в галактике Андромеды — и не говори, что ты не понял. Я выудила эти понятия из твоего словарного запаса.

Вэллент гулко сглотнул:

— Андромеды?

— Именно.

— Но мы были на Галлиэле…

— Использование прошедшего времени тут вряд ли корректно, поскольку портал, которым вы воспользовались, не будет построен еще три миллиона лет — в ваших терминах.

— Не уверен, что мои термины тут годятся, — слабо проговорил Вэллент. — Как же мы очутились в прошлом?

— Скорость света — граничный показатель. Всякое кажущееся превышение этой скорости должно, конечно же, быть скомпенсировано. Это достигается за счет вытеснения массы через четырехмерное пространство в прошлое, на расстояние, равное времени, которое требуется свету, чтобы проделать этот путь. Таким образом, «мгновенное» перемещение на десять световых лет переносит путешественника в прошлое на десять лет назад по его субъективному времени относительно исходной точки — если говорить в терминах трехмерного мира.

— Боже правый! — Вэллент сглотнул. — Андромеда же находится в миллионе световых лет от Земли! Получается, пройдя через портал, я провалился на миллион лет в прошлое?

— На полтора миллиона, если точнее.

— Но… когда иллимпи пришли на Галлиэл через портал, они не провалились в прошлое. Или все-таки провалились?

— А, я понял! Это добавочная проекция тоннеля, ведущая… Бромета, смотри, как любопытно! Тоннель действительно идет отсюда, из Чертога! Одну минутку. Я сейчас просмотрю…

— Вэллент, — пропищал Джимпер, — что все это значит?

— Точно не знаю. Кажется, иллимпи выдвинулись отсюда, из туманности Андромеды, — и перекинули канал в нашу Галактику. Потом прошли по нему и заселили Галлиэл — в полутора миллионах лет назад по их времени. Когда я прошел через портал, то закинул нас еще на полтора миллиона лет назад, и теперь мы в трех миллионах лет от Цессуса.

— И конечно, — сказала Бромета, — Врата между Галлиэлом и Олантеей станут таким же каналом, когда их построят. Он протянется всего на двадцать световых лет.

— Ага! — воскликнул Вэллент. — Джимпер, так вот почему никто не выбирался из Пещеры Без Возврата! Они удалялись на двадцать лет в прошлое, когда входили туда, — и еще на двадцать, когда шли обратно!

— Значит, я вернулся в Галлиэл на сорок лет раньше, чем ушел?! — взвизгнул Джимпер. — Неудивительно, что король Твипль такой худой и не знает меня…

— Но те ниссы, которые хлынули в Галлиэл сквозь Врата, после того как великаны были перебиты…

— Двадцать тысяч лет назад, — вмешался в их разговор Япуд.

— Что? Откуда вы знаете? — удивился Вэллент.

— Откуда? Ну, я просто проверил данные.

— Не забывай, — вмешалась Бромета, — трехмерное пространство накладывает неестественные ограничения на ваше восприятие реальности. Трехмерное «время» — это чисто иллюзорная дисциплина…

— Пожалуйста, Бромета, хватит теоретизировать! Я отвечаю на вопросы блохи!

— Значит, двадцать лет назад ниссы вторглись в Галлиэл из Олантеи — и оказались в собственном прошлом, провалились на двадцать лет. Они не могли вернуться, потому что достигли Олантеи еще двадцатью годами раньше…

— Где вскоре умерли, как это у них заведено, если ты окружен врагами, — оборвал его рассуждения Япуд. — Однако же в Галлиэле они преуспевали — некоторое время. Явившись туда, они прожгли себе путь лучами дезинтеграторов. Потом распространили болезнь, пощадившую только сприлов.

— А потом сприлы прикончили ниссов, перестреляв их из укрытий, — вклинился Вэллент. — Но… галлиэльцы должны были предупредить олантейцев. Вторжение шло с Олантеи — из будущего, отстоявшего на двадцать лет, — а у них была связь с Олантеей, жившей в прошлом, двадцатью годами ранее…

— У них не было возможности. Вратами владели ниссы, которые обрушились на Олантею из космоса со слепой яростью. Они заняли сперва спутник Олантеи и установили там машину, способную разносить планеты вдребезги. Чтобы спасти материнскую планету, олантейцы бросились в яростную атаку, захватили купол, под которым была смонтирована машина, и быстро, пока их не одолели, перенаправили ее энергию вглубь горной породы. Так погибла луна Олантеи.

— А что стало с ниссами?

— Это было ужасное поражение — но еще не финал. Мощный взрыв, уничтоживший луну Олантеи, нарушил равновесие системы. Лютые бури пронеслись по планете. Когда они прекратились, выяснилось, что Олантея сошла со своей древней орбиты и плывет прочь от светила, все дальше и дальше. Сады, фонтаны и башни Олантеи засыпало снегом; моря замерзли. Пришла зима без весны.

— Ниссы — те, кто уцелел, — снова нанесли удар в последней отчаянной попытке уничтожить своих врагов. Они атаковали Олантею, захватили Врата, ведшие на Галлиэл, и хлынули через них, спасаясь от холода, сковавшего Олантею ледяной броней. Их судьба вам известна.

— Но что же случилось с Олантеей?

— Планета нашла себе новую орбиту, вдалеке от своего солнца. Вы называете ее Плутоном.

— А обломки ее луны — это астероиды, — с благоговейным страхом сказал Вэллент. — Но… Цессус сказал, что мы, люди, родственны иллимпи…

— Немногочисленные иллимпи, бежавшие с умирающей Олантеи, колонизировали Землю. Там они жили в мире две сотни столетий, пока первые вспышки ядерных взрывов не призвали тех, кто оставался на Марсе.

— А теперь они оккупировали нас, — сказал Вэллент. — Рыскают повсюду, выискивая ниточку, которая привела бы к порталу…

— Еще чего! Так нас ждет целое нашествие злобных гнид! — взорвалась Бромета. — Нельзя этого допускать! Мы должны помочь этим безобидным блохам, Япуд.

— Верно, — согласился Япуд. — Должен признаться, я весьма увлекся, когда рассмотрел устроенную ниссами резню и уничтожение планеты с точки зрения трехмерных существ. Теперь я понимаю, что даже у этих блох есть некие чувства — а уничтожение красоты является преступлением в любом континууме!

— Полагаю, старик… — Вэллент осекся. — Он вернулся с Галлиэла! А значит, он ушел туда после нашей встречи — и вернулся назад сквозь время, сквозь двадцать лет…

— Сорок. Двадцать, когда он вошел в Галлиэл, и еще двадцать, когда вышел.

— И он знал! Вот почему он ждал, Джимпер! По твоим словам, он сказал королю, что не может уйти, пока не придет время. Он выставил охрану у Врат, чтобы следить за Долиной Синего Льда, и стал ждать. И когда изыскательская группа приземлилась неподалеку от Врат, он получил свой шанс!

— Зная, что окажется в прошлом, он взял с собой меня — в доказательство того, что действительно побывал в прекрасном Галлиэле…

— Но кто рассказал ему о Вратах? Он…

— Вэллент! — взвизгнул Джимпер. — Он пришел к тебе со словами о давнем товариществе и о войне против ниссов. Показал тебе фотографии…

— То есть… значит, это был Джейсон! Тот самый Джейсон, которого я знал! — Вэллент покачал головой. — Но это значит, что я уже… ну, увижу его снова. Но как мне попасть на три миллиона лет в будущее?

— Да. Есть некоторые трудности, — признал Япуд.

— Э-э… я понимаю, что многого прошу, — сказал Вэллент, — но не могли бы вы просто переместить нас через время…

— Нет. Мы можем рассматривать его, как вы рассматриваете пространство, созерцая ночное небо. Но что касается путешествий внутри материи или перемещения трехмерных существ…

— Погодите! У меня появилась мысль, — вмешалась Бромета. — Вы говорите о трехмерной системе координат. Почему бы не…

И разговор превратился в обсуждение технических подробностей.

— Вэллент, — пропищал Джимпер, — увижу ли я когда-нибудь башни Галлиэла?

— Скоро узнаем. Они, похоже, обсуждают пути и способы…

— Смахнуть — быстрее всего! — нетерпеливо произнес Япуд.

— Эти иллимпи… — сказала Бромета. — Мне лишь сейчас подумалось, что они — наши далекие потомки, Япуд! Нельзя допустить, чтобы эти блохи, ниссы, изводили их!..

— Не может быть!

— Но родство очевидно, стоит лишь присмотреться…

— Чушь! Этак ты скажешь, что и эти блохи — наша родня!

— Хм. Если уж на то пошло, они похожи на предтеч иллимпи…

— Чепуха. Они — выродившиеся потомки иллимпи, бежавших с ледяной Олантеи на Землю.

— Да. Но потом они пересекли космос, пользуясь механическим сверхсветовым двигателем, и заселили Туманность Андромеды. А после этого заново заселили Млечный Путь, придя через портал…

— Тогда все ясно! — воскликнул Япуд. — Говорю же тебе: иллимпи — не наши потомки! Они — наши предки!

— Предки?

— Именно! Они установят здесь портал через несколько лет и с его помощью переместятся в Млечный Путь, на полтора миллиона лет в прошлое, а оттуда проложат новый канал к Андромеде, уже в трех миллионах лет назад от нынешнего момента, и так далее, чтобы изучить собственное прошлое…

— Стойте! — крикнул Вэллент. — У меня от вас уже голова болит! По сравнению с этим история о том, как мы с Джейсоном по очереди рассказываем друг другу про портал, — сущие пустяки! Но как мне начать работу над поставленной задачей, если я застрял здесь?

— Очевидно, мы не должны этого допустить, — сказала Бромета. — Не говоря уже о том, что может произойти с распределением напряжений. Но что касается способа…

— Хотя… да это же очевидно! Как я раньше не догадалась, Япуд!

— Вы что-то придумали? — взволнованно спросил Вэллент.

— Блохи, если мы вернем вас обратно в ваши исконные пространственно-временные координаты, обещаете ли вы очистить свою Галактику от ниссов? Мы приготовим для вас простенький ядохимикат, элементарного раздражителя будет вполне достаточно. Стоит направить его на нисса, и он отлично вспыхнет, не влияя на другие формы концентрации энергии. Думаю, радиуса в один световой год для ручной модели вполне достаточно…

— Я займусь подготовкой подходящей трехмерной капсулы, — вмешался Япуд. — Забавно думать, что этих блох можно изолировать, всего лишь возведя вокруг них плоскость.

— Мы дадим вам… пожалуй, правильным термином будет «корабль». Он будет лететь чуть медленнее электромагнитного излучения и проследует по такому маршруту, чтобы добраться до вашей Галактики через три миллиона лет. Конечно же, субъективное время, проведенное на борту, будет ничтожно малым. Продолжительность путешествия мы настроим точно, чтобы вы очутились рядом с Землей в то же самое время, когда начали путешествие. Мы выберем момент, чтобы закапсулировать судно в определенной системе напряжений, защитив его от нежелательного воздействия ниссов или кого угодно…

Раздался свист вытесняемого воздуха; от его струи Вэллент с Джимпером покатились по ноздреватой плоскости. В сотне ярдов от них на плоскость осторожно опустился блестящий стофутовый корабль.

— Из соображений предосторожности я поместил в него дупликатор для производства антиниссового оружия, — сказал Япуд. — Просто установите его в любом удобном месте и загружайте мусор в приемный люк наверху. И стойте подальше от лотка выдачи.

— Еще одна деталь, — добавила Бромета. — Поскольку иллимпи станут нашими предками, я думаю, мы должны помочь им всем, чем можем. Если мы столкнем Олантею с ее холодной орбиты и направим на прежнее место, пятое от Солнца, она снова расцветет. Кажется, на ней находится еще около пятидесяти миллионов иллимпи, бережно замороженных в специальных хранилищах подо льдом и ожидающих спасения. Можно рассчитать время так, чтобы они оттаяли к тому моменту, когда земные блохи уничтожат последних ниссов.

— Это будет радостное воссоединение. Хочу отметить, что новые колонисты начнут перебираться на Галлиэл, как только Хайк последует сюда за этими блохами…

— А как насчет Джимпера? — пропищал сприл. — Долго я пробыл вдали от холмов прекрасного Галлиэла…

— Не волнуйся, Джимпер. Я тебя подвезу. Ты прибудешь домой еще на двадцать лет раньше, но с этим, боюсь, ничего не поделаешь.

На лице Джимпера проступило изумление.

— Я вспомнил еще одну странную историю; ее поведал мне давным-давно отец моего деда, выпив слишком много крепкого эля. Он рискнул, и отправился в Башню, и путешествовал далеко, лишь затем чтобы вернуться наконец в Галлиэл…

— У старика была история на каждый случай, — сказал Вэллент.

— Ты не уловил то, что я хотел сказать, Вэллент, — вздохнул Джимпер. — Меня назвали в его честь…

15

Попав на борт корабля, Вэллент проспал неделю. Когда он проснулся, перед ними висел серебристо-черный Плутон. Вэллент привел корабль в Синие Горы, посадил его у Пещеры и смотрел, как Джимпер бежит ко входу, останавливается на пороге, машет ему и исчезает внутри.

Девять дней спустя он промчался мимо изумленного нисского патруля и вошел в атмосферу Земли; один из инопланетных кораблей, подошедших к нему слишком близко, потерял управление и рухнул в Атлантический океан.

Вэллент приземлился в лесистой местности к северу от Гранйока, под покровом ночи покинул корабль и добрался на попутке до города. В кампусе университетского комплекса он отыскал большое студенческое общежитие, где обитал Джейсон Эйбл, и шел по коридорам, пока не добрался до своей комнаты. Он постучал. Дверь открыл высокий рыжий парень с квадратной челюстью.

— А, Эйм. Привет, — произнес он. — Ты не показываешься уже дня два. Уезжал на экскурсию?

— Можно сказать и так, — кивнул Вэллент. — Налей-ка мне пива, Джейс, и я тебе все расскажу…

Бодибилдеры

Перевод О. Степашкиной

1

Это был здоровенный качок — «Гэнди Седьмой Салливан», эксклюзивная модель с девятиточечной сенсорной системой, самым дорогим комплектом мимики в ассортименте «Грин-Ю-Матика», натуральными человеческими волосами, усами и всем прочим.

Он вошел в двери зала, как Чингисхан, вторгающийся в швейцарский монастырь. За ним шли двое — старый, но крепко сбитый практичный «Листон» и довольно новый «Уэйн», — держа руки в карманах и обшаривая комнату глазами, словно локаторами. Откуда-то выскочил метрдотель с пачкой больших фиолетовых меню, но «Салливан» прошел мимо него и направился к моему столу, словно фельдмаршал, возглавляющий парад победы.

В тот вечер со мной была Лорена, шикарная в своем выпендрежном «Дитрихе», который, должно быть, обошелся ей в месячную зарплату. Она пребывала в своем обычном настроении по обычной причине: хотела бросить работу в «Центро-Проге» и подписать пятилетний брачный контракт со мной. Но я был холоден, как эскимосская надгробная плита. Во-первых, с ее манерой сорить деньгами мне пришлось бы скрипеть в подержанном «Лионеле» с тридцатипроцентным сенсорным покрытием и посаженным энергетическим ядром, а во-вторых, я все еще сох по Джулии. Конечно, Джулия страдала безумными идеями насчет сервов. С ее точки зрения, иметь красивый гардероб со специальной экипировкой на все случаи жизни лишь самую малость не дотягивало до каннибализма.

— Ты и этот шкаф полны зомби! — часто кричала она, тряся пальцем перед моим носом. — Как за тебя можно выйти замуж? Не знаешь, какое лицо увидишь рядом с собой поутру!

Она, конечно, сгущала краски, но таковы уж органик-республиканцы. Не ищите у них логики. В конце концов, разве это не разумно — держать свое органическое тело в собственной ячейке внутри муниципального хранилища, в безопасных условиях, и позволить удобному серву последней модели ходить и говорить за вас? Еще наши деды поняли, что гораздо безопаснее и легче сидеть перед телевизором с приставкой, дающей ощущения и запахи, чем толкаться локтями в толпе. Это случилось вскоре после изобретения контактных экранов, подгоняемых под глазное яблоко, и встраиваемых аудиосистем — вместе они создавали идеальное ощущение присутствия. Потом, с успехами миниатюризации и появлением узкоканальных передатчиков, появилась возможность обзавестись личным устройством реального присутствия. Такой аватар мог бродить и смотреть, что происходит вокруг, пока вы валяетесь на диване.

Конечно, когда люди стали проводить так много времени, лежа на боку, появились, что вполне логично, службы общественного здоровья с аппаратами для поддержания органического тела в форме. Некоторое время это делалось при помощи регулярных упражнений и домашних массажно-питающих устройств, но вскоре была создана система централизованных хранилищ.

Черт побери, у правительства и так уже есть вся информация о тебе, от свидетельства о рождении до отпечатков пальцев. Почему бы не пойти до конца и не прибавить к этому еще и тело?

Конечно, никто не предвидел того, что произошло, когда техника запечатления и воспроизводства ощущений достигла нынешних вершин. Я имею в виду перенос образа личности, как выражаются яйцеголовые. Но так уж случилось. У человека всегда было ощущение, будто его сознание находится где-то позади глаз. Когда веки соединили напрямую с сервами и привязали к этому остальные ощущения, внезапно оказалось, что ты именно там. Мозг пребывал в хранилище, залитый информацией по самые уши, но ты — то, что ты называешь разумом, — находился внутри серва и оттягивался на полную катушку.

При таком уровне отождествления утилитарные модели старого типа быстро вышли из моды. Люди хотели сервов, которые выражали бы их подлинное внутреннее «я». Каждый сделался таким здоровенным и крутым, каким желал быть — все зависело исключительно от платежеспособности, — и никто не желал терпеть хамства ни от кого. В прежние времена дело сводилось к небольшой потасовке, теперь же можно было навешать противнику по-настоящему. Юрцентру пришлось создать специальный кодекс, и теперь, если кто-нибудь оскорбляет тебя или сталкивает со скоростной дорожки, ты дерешься под наблюдением Службы мониторинга.

Джулия твердит, что все это полная бессмыслица, что два лупасящих друг дружку серва — не доказательство. Она никогда не могла понять, что при идеальной связи ты и есть серв. Вот как сейчас — официант поставил передо мной тарелку с консоме и соусом «бер блан», и через элитное вкусовое устройство «Ням-ням» я получил такие же первоклассные вкусовые ощущения, как если бы суп влили в рот моего органического тела. Конечно, это была специальная смесь, смазавшая мой главный шарнир и подавшая химические соединения к аналогам желез. Но вкус тот же самый.

Одновременно в бедренную артерию старого тела влили питательный раствор. Ну да, есть в этом что-то искусственное — но как насчет органиков, самых что ни на есть суррогатных личностей, которые разъезжают в машинах, построенных по индивидуальному заказу? Подплечники, контактные линзы, слуховые аппараты, искусственные зубы, косметика, обувь с внутренним каблуком и толстой стелькой, увеличивающая рост, парики, что прикрывают лысые макушки. Если можно носить искусственные ресницы, почему нельзя заказать искусственные глаза? Если можно сделать пластическую операцию на носу, почему нельзя изменить все лицо? Те, кто заводит сервов, по крайней мере, честны в этом отношении, а это куда больше, чем можно сказать про органик-куколку в бюстгальтере из вспененного каучука, — впрочем, в этом Джулия точно не нуждалась.

Я зачерпнул суп большой серебряной ложкой, сделал первый глоток, и тут проходивший мимо «Салливан» толкнул меня под руку. Суп полетел мне прямехонько в правый глаз. Пока я моргал, пытаясь прочистить линзу, «Листон» ткнул меня в плечо так, что у меня задребезжал главный соленоид.

Вообще-то, я человек спокойный и уравновешенный. Я считаю, что нейротроническая система должна быть в порядке, а для этого надо сводить входные сигналы от желез к минимуму. Но тот день выдался тяжелым — крупное мероприятие, назначенное на вечер, плюс Лорена, доставшая меня рассказами о прелестях жизни с брачным контрактом. Я вскочил, заблокировав моргательный рефлекс, сделал выпад и схватил удалявшегося «Лионеля» за воротник.

— А ну стой, недоумок!

Я дернул «Лионеля» так, чтобы развернуть к себе. Он не развернулся. Вместо этого мой локтевой сустав издал такой же звук, как роликовые коньки, налетевшие на свежерассыпанный гравий; от рывка я сам едва не полетел носом в землю.

«Лионель» повернулся медленно, словно десятитонный подъемный кран, смерил меня взглядом желтых глаз, дружелюбных, как пушечные жерла, и издал низкий рокот. Это малость сбило меня с толку, но я был слишком зол, чтобы останавливаться.

— А ну покажи номер лицензии! — рявкнул я на него. — Я тебе пришлю счет за глаз и второй — за техосмотр ходовой части!

«Уэйн» тоже повернулся и мрачно уставился на меня. Их босс «Салливан» протолкался между ними и оглядел меня так, словно я был мусором у него под ногами.

— Заглохни, деревенщина, — прогудел он так громко, что услышали все. — Мои парни шуток не понимают.

Я раскрыл было рот, собираясь совершить следующую ошибку, но тут Лорена обставила меня:

— Барни, вели этому здоровенному недоумку проваливать. Я не успела из-за него сказать то, что хотела.

«Салливан» повел на нее глазом, кичась независимой подвеской.

— Пасть закрой, сеструха, — сказал он.

Это стало последней каплей. Я шагнул вперед и врезал левой прямо в блок питания, а потом вложил все свои силы в апперкот.

Правая рука онемела по самое плечо. А «Салливан» так и стоял, глядя на меня. Я уставился на свой бессильно повисший кулак. Затем до меня дошло, что не так.

Я на минуту забыл, что надел легкую спортивную модель.

2

Галли Фишбейн, мой бизнес-менеджер, сервотерапевт, собутыльник, тренер и исполняющий обязанности тетушки — старой девы предупреждал меня, что когда-нибудь я влипну в такую ситуацию. Сам он был социалистом-односервником и вдобавок к своим политическим взглядам потратил массу времени и усилий, чтобы сделать из меня самого быстрого в шоу-бизнесе бойца с булавой и сетью. Галли желал защищать свои вложения. У него была привычка совать мне под нос нестриженые ногти и орать:

— Предупреждаю, Барни! Когда-нибудь рефлексы тебя подведут, ты оступишься на скоростной дорожке или поведешь себя так, будто на тебе «Астер», и свернешь шею «Карнере», на которого просадил выигрыш. Что тогда?

— Ну потеряю я корпус, — парировал я, — и что? У меня полный шкаф запасных.

— А если это будет фатально? Ты вообще слыхал, что может случиться с мозгом, если связь вот так возьмет и оборвется — да-да, оборвется!

— Я очнусь в своем органическом теле. Делов-то.

— Возможно. — Галли качал головой и напускал на себя вид парня, знающего опасную тайну. — А может, и нет…

Пока я обдумывал все это, «Салливан» оттягивался на деньги, уплаченные «Грин-Ю-Матик». Он кивнул и качнулся на каблуках — тянул время. Посетители за ближайшими столиками замолчали и насторожили уши.

— Ишь, умник, — громко произнес «Салливан». — В чем дело, дешевка? Соскучился по ремонтной мастерской?

— Это в каком смысле дешевка? — сказал я, просто чтобы размять кадык. — «Аркаро» обошелся мне в кучу денег, а твой отморозок так меня тряхнул, что контакты забарахлили. Гони деньги на техосмотр, и я соглашусь забыть про это.

— Угу. — «Салливан» продолжал демонстрировать свою дорогую ухмылку. — Еще бы ты не согласился, малявка. — Он скосил глаз на «Уэйна». — Ну давай посмотрим, Никси, по правилам у меня два варианта действий, так?

— Да прихлопни этого тупого гомика, босс, и валим отсюда. Я жрать хочу.

Никси сжал кулачище размером с сорокафунтовую кувалду и двинулся вперед, намеренный претворить свою идею в жизнь.

— Не. — «Салливан» протянул руку, останавливая подручного, и тот уперся грудью в накрахмаленной рубашке в его запястье. — Этот тип первым на меня набросился, верно? Он хочет боя. Ну так я обеспечу ему бой. Отвали.

Он щелкнул пальцами, и «Листон» нажал пуговицу на рубашке.

— Для протокола, — деловито произнес «Салливан». — Извещаю о требовании сатисфакции, вызванном провокацией, сектор 991-б, Гранйок 6-78.

Я услышал жужжание и щелчок — диктофон, встроенный в грудную клетку «Листона», записал сообщение и переслал в Юридический центр.

У меня пересохло во рту.

Иногда разработчики сервов малость перебирают с реалистичностью. Я нажал на переключатель в нижнем правом премоляре, чтобы отключить схему панической реакции. Ну подумаешь, схлопочу в челюсть: не слишком хорошо для «Аркаро», но небольшой иск к Юрцентру все исправит. Но лишь теперь у меня в мозгу, как рассвет над Мандалаем, забрезжила мысль: этот ходячий шкаф втравил меня в неприятности, а точнее, я сам в них вляпался, с разбегу. Я ударил его. А то, что перед этим он отправил мое консоме мне в глаз, не считается. Юрцентр этим не интересуется. «Салливан» имел право вызвать меня на дуэль — полноценная схватка, серв против серва, — и выбор оружия, места, времени, всего был за ним.

— Скажи менеджеру, чтобы расчистил третий зал, — велел «Салливан» «Уэйну». — Моя любимая площадка. — Он подмигнул Лорене. — Девять побед, крошка. Счастливое для меня место.

— Как скажете. — Я почувствовал, что говорю слишком торопливо. — Через час я к вашим услугам.

— Ни фига, дешевка. Деремся прямо сейчас. Иди как есть, я не формалист.

— Но вы не можете так поступить! — заявила Лорена. Я обратил внимание, что ее звуковые каналы расстроены; голос сделался жалобным и плаксивым. — На Барни всего лишь это мелкое старье, «Аркаро»!

— Подойди ко мне потом, куколка, — оборвал ее «Салливан». — Мне нравится твой стиль. — Он кивнул «Уэйну». — Я сделаю этого клоуна голыми руками, Никси, по неаполитанским правилам.

Он отвернулся, сгибая непомерно здоровенные ручищи — дополнительная опция последней модели «Гэнди». Лорена вскочила, смерив меня самым гадливым взглядом, на какой была способна «Дитрих».

— Все ты со своим убогим «Аркаро»! — Она всаживала в меня слова, словно нож. — Я хотела, чтобы ты взял «Флинн» с дополнительными…

— Избавь меня от технических подробностей, детка! — огрызнулся я, наконец-то полностью осознав, во что меня втянули. Выходка с супом не была случайной. Кто-то идеально рассчитал время. Похоже, этот «Листон» склепан гораздо лучше, чем кажется. За этим всем стоял какой-то толстосум, заинтересованный в исходе вечернего боя — настолько, чтобы купить всех этих мускулистых сервов, способных сделать из меня комок нервов, которые теперь извивались, словно червяки в консервной банке. Если «Аркаро» превратят в груду металла и пластика, это не повредит моему органическому телу, но травма, нанесенная личности, заключенной в серве, будет совершенно реальной. Чтобы выжить на арене, нужны стальные нервы, железная уверенность в себе, бритвенно острые рефлексы и прочные инстинкты убийцы. Если бы дело было только в размерах, любой мог бы просто выложить деньги за «Гаргантюа». Мастерство бойца и умение правильно выбрать момент и темп, сделавшие меня победителем, уйдут прочь, если тело превратится в развалины. Мне еще повезет, если я смогу удержать кофейную чашку одной рукой.

Появился менеджер зала, негодующий, что его не позвали дать добро на драку. Он взглянул на меня, хотел было отмахнуться, потом присмотрелся повнимательнее:

— Это и есть зачинщик?

Глаза его «Менжу» вылезли на лоб.

— Он самый, — раздраженно бросил я. — Это ничтожество оскорбило мою даму. Кроме того, мне не нравятся его усищи. Я собираюсь превратить его грудную клетку в палочки для еды, а потом вырвать половину и бросить собакам.

Если уж мне предстоит быть стертым в порошок, пусть все будет стильно.

«Салливан» зарычал.

— Ты мог бы говорить и получше. — Я шагнул к нему вплотную. Мой нос находился на уровне бриллиантовой булавки его шейного платка в «огурцах». — Как твое имя, Большая штучка? Давай зафиксируем.

— Это не для твоего собачьего языка, умник.

Он хотел было ткнуть в меня пальцем, но увидел, что подходит Наблюдатель, собираясь огласить правила, и вместо этого почесал ухо. Большой квадратный ноготь разорвал пластик на мочке. Этот тип нервничал малость сильнее, чем выказывал. Можно не сомневаться, он знал, кто я такой: Барни Рамм, чемпион по единоборствам с оружием в легком весе.

— Сборочный и серийный номер, пожалуйста, — сказал Наблюдатель с легким раздражением.

Я вполне понимал его. Обыкновенно бросающий вызов называл свои данные, не дожидаясь вопроса, — особенно ветеран схваток вроде «Салливана». «Салливан» смерил чиновника злобным взглядом.

— Где Слайки? — рыкнул он.

— В ближайшие пятнадцать минут его не будет, — огрызнулся Наблюдатель. — Послушайте…

— Нет, это ты послушай, Приблуда, — буркнул «Салливан». «Уэйн», подошедший на помощь, холодно уставился на чиновника. Тот ответил свирепым взглядом — примерно двухсекундным. Потом увял, поняв, что ему хотят сказать. Они договорились.

— Где тут уборная? — подал голос я, пытаясь говорить обычным жизнерадостным тоном. Но мне казалось, что мои мысли прочесть легче, чем надпись на девяностофутовой светящейся вывеске.

— Чего? — Наблюдатель посмотрел на меня, на «Салливана», снова на меня, словно болельщик на финальном матче чемпионата по бадминтону. — Нет, — сказал он, затем выпятил губы и покачал головой. — Я руковожу…

— Ногой моей поруководи. — Я протолкнулся мимо него. — Я свои права знаю.

Я прошел через танцплощадку к скромной двери за искусственной пальмой. Зайдя внутрь, я резко ускорился. Вдоль одной стены выстроились платные устройства для полировки и проверки электрических цепей, энергогенератор с раздаточной колонкой, устройство подзарядки, стеллажик с красками для мелкого ремонта, большой ларь для перегоревших рефлексных ячеек и раздаточный аппарат с уплотнительными прокладками, на котором имелась табличка: «Для предотвращения перегрева подшипников».

Я промчался мимо них и нырнул через арку на площадку техобслуживания — около полудюжины стоек с мягкой обивкой, петли силового кабеля, гирлянды труб со смазочным маслом, отходивших от магистрали под потолком. На дальней стене красовался алфавитный каталог деталей. Запасного выхода не было.

— Прошу (щелк) занять место номер один, — произнес записанный на пленку голос. — Выберите на пульте управления требуемую услугу. Дружище, позволю себе порекомендовать Прекрасное Скольжение, услугу этой недели, подмышечную смазку с особ…

Я стукнул по пульту, и штуковина заткнулась. Идея прийти сюда казалась совсем не такой остроумной, как десять секунд назад. Меня загнали в угол — а аварийное происшествие у стойки для смазки могло бы извинить любой возможный промах на площадке для боя. Голос, тонкий, как отбойный молоток, вопил мне в ухо, что у меня есть полминуты — если повезет, — прежде чем пара тяжеловесов вломится посмотреть, чего это я тут.

Три быстрых шага, и я очутился рядом с выступом, защищавшим клиентов от взгляда остальных посетителей. Я распластался по стене, и тут снаружи затопали чьи-то ножищи. Дверь с грохотом распахнулась. «Уэйн» даже не пытался действовать тонко. Я тоже. Подцепив его за подъем левой ноги, я скользнул ему за спину и врезал в спину раскрытой ладонью. Он рухнул ничком с таким грохотом, будто столкнулись два мусорных бака, и принялся корчиться на кафельном полу. У всех «Уэйнов» слишком слабая челюсть. Я не стал ждать и проверять, услышал ли кто, как он навернулся, — перепрыгнул через него и выскочил за дверь. С той стороны, за пальмой — меньше чем в десяти футах, — стоял «Листон». Я нырнул вправо и увидел другую дверь. Над ней светилась табличка «ДАМЫ». Я задумался — примерно на столько времени, сколько нужно часам, чтобы сказать «тик», — и шмыгнул туда.

3

Даже в тех обстоятельствах это стало шоком для меня — розовые и бирюзовые сервисные стойки, золоченые диспенсеры с духами, большой стеллаж с чисто женскими запчастями, от которых и конь бы покраснел.

А потом я увидел ее. Изящная «Пикфорд» — традиционные модели тогда были крупными. Пушистые белокурые волосы, наружные панели ходовой части, снятые до самой талии. Я уставился на нее, сидевшую перед зеркалом, а потом булькнул, как тюлень, глотающий пятифунтового лосося. Она вздрогнула и повернулась ко мне, и я увидел большие голубые глаза и розовые губки, уже открывшиеся для крика.

— Не кричите, леди! — Я отвел глаза. Это оказалось не легче, чем выдрать из земли молодое деревце. — За мной гонятся бандиты. Просто скажите, как отсюда выбраться.

Я услышал шаги снаружи. Она, я полагаю, тоже.

— Вы… вы можете выйти через дверь доставки, — произнес милый голосок. Не удержавшись, я бросил взгляд на его хозяйку, чью грудь прикрывало нечто кружевное. Когда она указала в нужную сторону, кружева соскользнули, и я увидел самые чудеснейшие формы из вспененного каучука.

— Спасибо, крошка, вы просто куколка, — выдавил я и проскользнул мимо нее — признаюсь, не без сожаления. Дверь, о которой она говорила, обнаружилась в дальнем конце, за углом. Там, рядом с автоматами, торгующими косметикой, стояла здоровенная коробка с запасом товаров. Коробка была открыта. Поддавшись импульсу, я схватил что-то, пробегая мимо.

Дверь выходила в переулок футов четырех шириной, с однорельсовым роботреком, который вел к центру для обслуживающих и раздаточных механизмов. Противоположная стена из дюралайта была совершенно голой — комару не за что зацепиться. Переулочек уходил в обе стороны на пятьдесят футов, а дальше виднелись площадки, залитые резким солнечным светом. Надо было выбирать.

Справа что-то загромыхало. Из дверного проема выехала двигавшаяся рывками маленькая машинка-уборщик, свернула в мою сторону и начала разгоняться. Я попятился. Штуковина была достаточно тяжелой, чтобы расплющить моего «Аркаро», даже не затормозив. Потом у нее на носу замигал красный огонек. Машинка заскрипела, сбросила скорость и остановилась.

— Будьте добры, освободите путь, — прогудел слащавый голос. — Это я, ваш трудолюбивый уборщик Сани-мат, везу сверкание Сани-мат очередному довольному клиенту.

Где-то под моим париком возникла идея. Я подобрался вплотную к приземистому агрегату. Спереди была куча приспособлений для уборки, сзади — большой бак, уже наполовину заполненный мусором. Я поднял его крышку, забрался внутрь — машинка поехала дальше — и примостился на мусоре. Он был комковатым и влажным, а запах так просто сбивал с ног. Да, хоть мир и достиг значительного прогресса за последние несколько десятилетий, мусорные баки по-прежнему воняют мусорными баками.

По моим прикидкам, я преодолел примерно с сотню футов, когда машинка затормозила и остановилась. Я услышал голоса; что-то щелкнуло, и у меня зажужжало над левым ухом.

— Будьте так добры, освободите путь, — снова зазвучала запись. — Это я, ваш трудолюбивый уборщик Сани-мат дррррр…

Машина дернулась, и я получил очередную порцию мусора в лицо. Кто-то — кажется, «Уэйн» — что-то прокричал. Я сел, приготовившись выскочить и развернуться, как только крышка поднимется. Но голоса смолкли, и я услышал топот убегающих ног. Машина завелась и двинулась, подпрыгивая на ухабах и кудахча, как курица, ищущая, где снести яйцо. Я проехал до задней двери следующего клиента, добрался до будки общественного видеофона и набрал номер Галли.

4

Тот сидел в такси — на заднем плане виднелся наклоненный вид на город. Когда я рассказал ему о случившемся, Галли выпучил глаза, словно чихуа-хуа, — это восхитительно смотрелось на четырехлетнем «Канторе», который он всегда носил.

— Барни, ты что, спятил?! — взвизгнул он, опять же как чихуахуа. — Вечером у тебя величайшая схватка за всю твою карьеру, а ты ввязываешься в бесплатное побоище! — Он умолк, чтоб сглотнуть слюну, и пробежался по мне взглядом. — Барни! На тебе «Аркаро»! Ты же не…

— Ссору затеял не я, — поспешил объяснить я, пока Галли пытался совладать с миндалинами «Кантора». — Ну, по крайней мере, не совсем я. Я ушел через черный ход и…

— Что-что ты сделал?! — Он перешел на ультразвук.

— Удрал. Смылся. Свалил. А что мне, по-твоему, было делать — оставаться там, чтобы эта гоп-компания поотрывала мне лапки, как мухе?

— Ты не можешь сбегать от зарегистрированного вызова на дуэль, Барни! — Галли прямо-таки влез носом в экран; я видел лишь глаза, вроде налитых кровью приоткрывшихся мидий, и гневно раздувавшиеся ноздри. — Кто угодно, только не ты! Если службы «Пиктоньюс» узнают, они тебя прикончат!

— Эта убойная команда прикончила бы меня гораздо быстрее — и не только на бумаге!

— О бумагах я и говорю! Ты — сторона-агрессор, ты навалил все это дерьмо! Тебя на этом застукали, и ты сбежал от Юрцентра! Они проверят лицензию твоего серва — и прощай, карьера! А штраф за отсрочку…

— Пускай, но ведь я что-то выиграл! Если я сумею добраться до другого серва, прежде чем они меня сцапают, то буду иметь законное право драться в нем, как только надену. Не забывай, на дуэль вызвали меня, Барни Рамма, а не это тело. Вытащи меня отсюда и помоги добраться до моей квартиры…

Я онемел на полуслове. В пятидесяти футах от меня, на другой стороне скоростной дорожки, из дверей вышли тот самый «Листон» и новый тяжеловес, здоровенный залатанный «Байер»; они остановились, вглядываясь в прохожих. Избавиться от этих типов оказалось не легче, чем от жвачки, прилипшей к ботинку. Я пригнулся, прячась за стенку будки.

— Слушай, Галли, — прошипел я. — Они совсем рядом. Мне нужно быстренько сматываться. Попробуй уладить это дело с Юрцентром, чтобы до меня не докапывались, пока я не переоденусь. Не забывай, если меня поймают, ты можешь попрощаться со своими десятью процентами.

— Барни, куда ты собрался? И при чем тут, блин, «десять процентов»? Я вовсе не о плюшках думаю.

— А ты подумай о плюшках.

Я оборвал разговор и рискнул украдкой выглянуть наружу. Два головореза по-прежнему стояли там и смотрели в мою сторону. Стоит мне выйти, и они сразу меня увидят. А если оставаться на месте, рано или поздно они подойдут и заглянут в будку…

Я так и сжимал что-то в руке — и наконец посмотрел на этот предмет: набор косметики, который я схватил, удирая из дамской комнаты в «Троке».

Я нажал золотую кнопочку на боку, и крышка откинулась. Внутри обнаружились девять оттенков теней для глаз, краска для губ, пластиковые глазные линзы, золотые, зеленые и розовые — у некоторых дам очень странные представления о привлекательности, — небольшая порция аварийной замазки для лица и несколько спреев для волос размером с наперсток.

Мне страшно не хотелось портить парик стоимостью в сотню монет, но я все-таки вылил на него баллончик чего-то под названием «Серебряный призрак». К этим волосам неплохо подошли розовые глаза. Спрей я израсходовал целиком, и отбелить брови было уже нечем, поэтому я прилепил черные, круто выгнутые, а рыжеватые использовал вместо усов. Еще я подумал, не использовать ли накладной локон в качестве бороды, но отказался от этой идеи. У «Аркаро» красивая форма носа, так что я немного расширил ноздри и добавил бородавку. Потом рискнул выглянуть еще раз: парни стояли на том же месте.

На мне был прекрасный фисташковый пиджак в светло-вишневую полоску, с добротной оранжевой подкладкой. Я вывернул его, спрятал желтый галстук и расстегнул воротник рубашки, чтобы стала видна фиолетовая часть. Больше я ничего сделать не мог. Я открыл дверь будки и вышел на улицу.

Я сделал шага три, когда «Байер» посмотрел в мою сторону. У него отвисла челюсть, как ковш экскаватора, приготовившегося откусить часть холма. Он ткнул «Листона» локтем в бок; тот повернулся и тоже разинул рот. Я мимоходом заметил неплохие белые зубы и язык, смахивавший на розовый носок. Дальше я смотреть на них не стал и рванул к ближайшему убежищу, створчатым дверям, которые как раз открылись, выпуская толстого органика.

Я проскользнул мимо него в прохладное темное помещение, освещенное лишь парой вывесок с рекламой пива над длинным зеркалом с рядом бутылок. Пролетев мимо него, я врезался в заднюю дверь, выскочил в переулок и увидел «Уэйна». Тот пригнулся и раскинул руки. Ровно та ошибка, которую стоило ждать от любителя, вообразившего себя крутым. Я опустил голову и врезал ему точно под жилетную пуговицу. Конечно, «Аркаро» на такое обращение не рассчитан, но «Уэйну» пришлось хуже. Он застыл и издал звук, напоминающий шкворчание бекона на сковородке; глаза его завертелись, словно вишенки в Лас-Вегасе. Сперва падение в туалете, теперь удар головой в нервный центр — на сегодня ему хватит.

Я кое-как договорился со своими ногами и заковылял к выходу из переулка.

Мои блоки равновесия и координации щелкали, словно кастаньеты. Я отрикошетил от одной стены, от другой, выбрался на медленную дорожку и, трясясь на кренящемся полукруге, замахал здоровой рукой водителю такси, которое спустилось, чтобы высадить пассажира в нескольких ярдах от меня. Таксист подъехал, схватил меня за плечо и втащил внутрь. Может, у этих ребят вместо ног сиденье, но руки у них на месте, это уж точно.

— Кажется, у тебя проблемы, приятель. — Он оглядел мое отражение в зеркале. — Что случилось? Свалился с крыши?

— Типа того. Просто отвези меня в жилой комплекс «Бэншир», да побыстрее.

— Куда скажешь, дружище. Но я бы на твоем месте постарался срочно отдать этого серва в ремонт.

— Попозже. Гони во весь дух.

— Да я уже гоню дальше некуда.

— Ладно, ладно, просто не теряй времени.

Таксист что-то пробормотал себе под нос, а я снял помятую крышку с панели перезагрузки и кое-как сбалансировал свои блоки. Перед глазами все еще двоилось, но уже поменьше, а координация ног улучшилась настолько, что я сам выбрался из такси, когда водитель тяжело посадил его на крышу.

— С тебя пять монет, — проворчал таксист.

Я расплатился и сказал:

— Побудь тут несколько минут. Я вернусь.

— Сделай одолжение, мужик, перекинь заказ конкурентам.

Он переключил сигнал на «свободно» и взлетел в вихре перегруженных винтов. Я сплюнул пыль и прошел в разукрашенную дверь с большой золотой буквой «Б».

Швейцар Гас выплыл из кабинки в своей адмиральской фуражке, надетой набекрень, показал большим пальцем назад, куда-то за свое плечо, и раздраженно поджал губы. Но я его опередил:

— Это я, Барни Рамм. Я скрываюсь от фанатов.

— Божечки, мистер Рамм? Да-а, этот «Аркаро» уже никогда не будет прежним. Похоже, ваши фанаты все-таки настигли вас.

Он продемонстрировал зубы, которые смотрелись бы как родные на морде у мула. Я приподнял в ответ губу и прошел в дом.

5

Моя квартира — не самая роскошная в «Бэншире», но она хорошо оборудована. Стенд для сервов не хуже тех, которые стоят в муниципальном хранилище. Я уже достаточно хорошо объяснялся с ногами, чтобы дохромать до нее, отправить «Аркаро» с открытой шейной пластиной на стеллаж и подключиться к трансфер-диску.

Рывок стопорной рукоятки, и вот я уже надежно зафиксирован и готов к перемещению. Я выбрал «Крокетта»; он достаточно массивен, чтобы справиться с «Салливаном», и в него не встроено сложное оборудование, о котором надо заботиться. Оказалось, что мне трудновато набирать код на пульте, но я справился и щелкнул переключателем перехода.

Я никогда не мог привыкнуть к этой безумной паре секунд, в течение которых скоростной сканер снимает накопленную информацию с одной матрицы управления и записывает на другую, подключая ее к органическому мозгу между моими настоящими ушами, внутри холодного хранилища, в центре города. Все равно что нырять в океан ледяной тьмы, вращаясь, словно римская свеча. Каждая кроха информации проносится через сознание. Я был и «Аркаро», застывшим в кресле, и «Крокеттом», закрепленным на стойке в шкафу, и в то же самое время ощущал прилегавшие к черепу контакты, трубки жизнеобеспечения и холодную плиту подо мной в хранилище. Потом все это развеялось, я нажал на рычажок переключения, вышел из шкафа и почувствовал себя на миллион баксов.

Обмякший на стойке «Аркаро» выглядел паршиво с криво наклеенными фальшивыми бровями, зашпаклеванным сплющенным носом и правым плечом, задранным, как у Квазимодо. Поразительно, как он вообще смог доставить меня сюда. Я мысленно пообещал себе устроить «Аркаро» лучший ремонт, какой только можно получить за деньги. Это было самое меньшее, что я мог сделать. Потом я направился к входной двери.

Теперь «Салливан» получит небольшой сюрприз, когда я его отыщу. Проходя мимо зеркала в коридоре, я мимоходом погладил свою енотовую шапку, хлопнул по потайной панели, открывая замок, — и очутился нос к носу с четырьмя здоровенными копами, поджидавшими меня за дверью.

Конечно, на фоне других тюрем эта была роскошной, но мне там все равно не нравилось. Меня засунули в миленькую угловую камеру с ковром, выложенной кафелем кабинкой для смазки в углу и окном с роскошным видом на Гранйок в тысяче восьмистах футах внизу. На окне не оказалось решеток, но стена была слишком гладкой, такой, чтобы отбить любому человеку-мухе охоту лезть по ней.

Надзиратель посмотрел на меня и покачал головой. На нем был стандартный полицейский серв, туповатого вида изделие массового производства, нечто среднее между «Килдером» и «Трейси», а именно «Спенс». Я думал, что копы должны носить форму, но вид пары дюжин однояйцевых близнецов, болтающихся вокруг, вызывает странные ощущения, будто сервы — всего лишь роботы или вроде того.

— Так это ты и есть Барни Рамм? Хм. — Коп перебросил зубочистку в другой угол рта. — Тебя перемкнуло, приятель, что ты полез на четырех копов? Твоя страховка не покроет этот ущерб.

— Я требую позвать моего менеджера! — заорал я изо всех сил, но вышло не очень громко — из-за пинка в голосовой аппарат, полученного от одного из копов, которого я ухватил за ухо. — Вы не имеете права так обходиться со мной! Вы все ответите за этот незаконный арест!

— Уймись, Рамм. — Надсмотрщик махнул шокером в мою сторону, чтобы я не забывался. Я увернулся. От разряда из этой штуки мой нервный центр завязался бы узлом. — Ты пока что никуда не пойдешь, — заявил коп. — Комиссару Малони это не понравится.

— Малони? Комиссару Арены? А он тут при… — Я осекся на середине фразы, чувствуя, как на лице у меня застывает дурацкое выражение.

— Угу, — сказал коп. — А еще комиссару полиции. Похоже, Рамм, ты ему не нравишься.

— Эй! — Нехорошая мысль набирала обороты. — Вызов на дуэль — кто его оформил?

Коп с зевком заглянул в бумаги:

— Ща глянем… ага. Мистер Малони.

— Негодяй! Это незаконно! Меня подставили!

— Ты ударил его первым, так? — перебил меня коп.

— Ну да, но…

— Разве комиссар полиции не имеет права защищаться, как любой другой гражданин? Почему он должен терпеть хамство какого-то умника? Он что, не человек? Ты обошел его, и он теперь всегда будет вставлять тебе палки в колеса.

— Мне нужно выйти отсюда! — заорал я на него. — Вызовите Галли Фишбейна! Он внесет залог! У меня поединок на Арене меньше чем через четыре часа! Сообщите судье! У меня наверняка есть кое-какие права!

— Ты не пойдешь ни на какой бой через четыре часа. — Коп ухмыльнулся, как Сирс, отказывающий Робаку в выкупе его доли[3]. — Тебе повезет, если ты выйдешь отсюда до начала рождественских каникул, в сентябре.

— Если я туда не попаду, можешь начинать изучать разделы «помощь инвалидам». Потому что ты превратишься в инвалида, когда я надену двадцатитысячного «Карла Великого» и разберусь с тобой, тупой полицай.

Он прищурился так, что его зрачки превратились в игольные острия — дополнительное свойство, оплаченное из карманов налогоплательщиков.

— Угрожаешь, значит? — Голос его скрежетал, как щебенка под колесами. — Ты сбежал с дуэли, мужик. Для большинства людей одной этой проблемы достаточно.

— Я тебе устрою проблему!.. — начал было я, но выяснилось, что коп не договорил.

— Для крутого бойца, выступающего на Арене, у тебя кишка тонковата. Еще мы пришьем тебе сопротивление при аресте, порчу общественного имущества, драку с парой порядочных граждан, подглядывание в туалете и кражу из дамской уборной. Сегодняшний вечер ты проведешь здесь, приятель. И мно-ого других вечеров.

Он издевательски отсалютовал мне и удалился. Стеклянная дверь захлопнулась у меня перед лицом, когда я занес руку, чтобы вмазать ему от души.

Часы, встроенные в левое запястье, были разбиты вдребезги, как и костяшки. У этих гранйокских копов твердые головы. Я подошел к окну и посмотрел на солнце.

Похоже, сейчас около половины пятого. В восемь должно начаться главное состязание. Если меня там не будет, титул автоматически отдадут противнику. Противником был заезжий жулик, известный как Таинственный Марвин, Катастрофа-в-Капюшоне. Он всегда сражался в мешке из-под муки на голове. После сегодняшнего вечера он станет чемпионом в легком весе, головой в мешке и все такое, а я — закатившейся звездой под арестом. Мои счета заморозят, мой контракт разорвут, стоимость лицензии на серва для меня взвинтят. Будущее мое выглядит не лучше, чем у бутылки бурбона в баптистском приюте. Это конец. Они меня сделали. Хотя…

Я высунул голову и осмотрел стену внизу: совершенно отвесная, вплоть до бетонной парковочной площадки, которая с этой высоты казалась заплаткой на шине. Я почувствовал, как мои самоуправляющиеся системы пошли вразнос. Сердце застучало, как раздолбанный приводной вал, а горло сжалось, как кулак игрока в кости. Я никогда не любил высоту. Но с моим сервом, запертым в камере, — и со мной, запертым в серве…

Я сделал пару кругов по камере. Была одна идея, которую порой обсуждали мужики, дожидаясь своей очереди на ремонтной стойке: что, если устройство корреляции информации, изготовленное из пенопласта и клубка проводов, будет разбито вдребезги — уничтожено, — когда ты находишься в нем?

Все равно что сон о том, как ты падаешь с высоты и расшибаешься. Проснешься ли ты после такого? Органическое тело, конечно, хранится в безопасности, но этот шок — как он на тебе отразится?

Теорий существовало множество. Некоторые утверждали, что это занавес. Конец. Иные говорили, что органическое тело впадет в кататонический шок. Я сам понятия не имел, что будет. Если власти что-то и знали, то помалкивали.

Существовал лишь один способ выяснить это наверняка.

Если я останусь здесь, отрезанный от внешнего мира, мне в любом случае крышка. Лучше уйти стильно. Побыстрее, чтобы не успеть передумать, я развернулся, подошел к окну и перекинул ноги через подоконник. Сзади кто-то завопил: «Эй!» Я попытался сглотнуть, не смог, крепко зажмурился и прыгнул. Несколько секунд в лицо словно бил торнадо, потом я, казалось, развалился на большом, мягком, эластичном матрасе. А потом…

6

Я тонул в море протухшего жира. Я попытался набрать воздуха, чтобы закричать, но застывший жир закупорил легкие.

Я попытался закашляться, но тоже не смог. За глазами заплясали маленькие красные нити от ракет, как при пожаре на фабрике фейерверков. Затем огоньки слились воедино, и я увидел длинную красную полосу, встроенную в темный потолок в нескольких дюймах от моего лица. Я ощущал трубки и провода, подсоединенные к моим конечностям, шее, векам, языку…

Я пошевелился и передвинулся туда, где свет был ярче. Сверху на меня уставилось чье-то перепуганное лицо. Я забулькал и задергал руками — все, что я сумел сделать под грузом спагетти. Наклонившийся надо мной человек подпрыгнул, как служитель морга, один из клиентов которого вдруг сел и попросил огоньку — что, наверное, было не очень далеко от истины. Я рискнул и выиграл. Я очнулся в своем органическом теле, в ячейке номер 999/1-Ga8b муниципального хранилища тел.

Следующие полчаса выдались несколько сумбурными. Сперва они запустили какую-то штуку вроде насоса, а потом я смог дышать — кое-как. Пока я кашлял, корчился, стонал, чесался, трясся и ощущал боль в таких местах, о существовании которых даже не подозревал, местные техники хлопотали вокруг меня, словно повитухи, принимающие ребенка у знаменитости: вытаскивали одно, втыкали другое, кололи меня, простукивали, проводили тесты, обсуждали, возмущались, бегали туда-сюда, светили мне в глаза, стучали по мне молоточками, пихали всякие штуки в мое горло, подносили жужжалки к ушам, задавали вопросы и собачились друг с другом пронзительными писклявыми голосами, как синие мухи вокруг вагона с медом. Общую идею я уловил. Они были недовольны тем, что я нарушил устоявшийся порядок, выйдя из консервации третьей степени без предупреждения.

— Это запрещено законом! — верещал вертлявый тип в нездоровом с виду органическом теле. — Вы могли умереть! Это чистой воды везение: я ушел за стеллажи, чтобы побыть наедине с собой, и услышал, как вы задыхаетесь! Вы меня напугали до чертиков!

Кто-то подсунул мне планшет.

— Подпишите вот тут, — сказал он. — Расписка в том, что вы не станете обвинять Центральное хранилище в непрофессиональных действиях или причинении вреда.

— И еще вам придется оплатить аварийный перезапуск своей ячейки, — добавил вертлявый. — Вы подпишете счет и разрешение хранить вас на резервном складе, до тех пор пока ближайший родственник или уполномоченный представитель не представит данные по серву…

Я кое-как сел.

— Отмените перезапуск, — сказал я. — И резервный склад. Просто поставьте меня на ноги и покажите, где выход.

— То есть как? Минимум неделя покоя, потом — месяц на восстановление физической формы и полный курс переориентации, прежде чем вас можно будет выпустить в органическом…

— Дайте мне какую-нибудь одежду, — сказал я. — А потом я подпишу эти бумаги.

— Шантаж! — возмутился вертлявый. — Я не стану за это отвечать!

— Не станете, если пойдете мне навстречу. Вызовите такси.

Я попытался пройтись. Ноги дрожали, но с учетом всех обстоятельств я чувствовал себя неплохо — для человека, совершившего суицид. Здешние работники поддерживали меня в хорошем состоянии.

Мы еще немного поспорили, но я победил. Вертлявый проводил меня к выходу, качая головой и причитая, но я подписал его бумаги, и он исчез — возможно, чтобы завершить беседу с самим собой.

Из такси я попытался снова связаться с Галли. Линия была занята. Я набрал Лорену. Механический голос сообщил, что аппарат отключен. Ну зашибись. Стоило мне получить проблемы с законом, и все прежние приятели, похоже, поспешили испариться.

Хотя, возможно, Галли просто занят, пытается выбить отсрочку для меня. Скорее всего, он на Арене — улаживает ситуацию. Я сказал таксисту, куда ехать, и он высадил меня у большой каменной арки; высеченная надпись сообщала, что это вход для бойцов.

Там, как обычно, уже выстроились фанаты в сорок рядов. Никто из них не обратил на меня внимания. Они высматривали рослых, широкоплечих «Танни», «Луисов» и «Марсиано», а также играющих на публику «Херки» и «Тарзанов», в ярких костюмах, с широкими улыбками, с кураторами, тянущими их за собой, как буксиры, заводящие лайнер в порт. Когда я прошел через турникет, привратник попытался меня остановить.

— Харли, это я, Барни Рамм, — сказал я. В нескольких футах от турникета стояли два копа в форме — присматривали за порядком. — Пропусти меня, я опаздываю.

— Ба! Барни!..

— Тише! Это сюрприз.

— Где ты откопал этот агрегат? На барахолке подержанных сервов? — Он осмотрел меня, словно инспектор, бракующий червивую баранину. — Это что, хохма такая?

— Долгая история. Когда-нибудь расскажу. А сейчас выдай мне временную карточку, а? Я оставил свою в других брюках.

— Уж эти мне борцы, — пробурчал Харли, но протянул пропуск. Я схватил его и спросил:

— А где Лу Митч, распорядитель?

— Посмотри в регистрационном отделе.

Я протолкался через толпу ожидавших очереди на взвешивание, техников и работников Арены. Заметив Лу, разговаривавшего с тренерами, я пробрался к нему и схватил его за руку.

— Митч, это я, Барни Рамм. Слушай, где Галли? Мне нужно…

— Рамм, бестолочь! Где тебя носит?! И где ты откопал увальня, который на тебе? Ты что, решил пропустить взвешивание для прессы? Бегом вниз, сейчас же, и марш облачаться! У тебя двадцать минут, и если ты опоздаешь, честное слово, я позабочусь, чтобы тебя вышибли с соревнований!

— Что? Меня? Погоди, Лу, я не собираюсь выходить на Арену в таком виде! Я просто пришел сообщить, что…

— Решил потребовать увеличения оплаты? Можешь обсудить это с антрепенером и комиссаром. Насколько известно мне, у тебя контракт, и через девятнадцать минут я объявляю твой выход.

Я замотал головой и попятился:

— Лу, погоди минуту…

Он кивнул тренерам, с которыми разговаривал перед этим:

— Хватайте этого, тащите в его кабину и всовывайте в сбрую. Быстро!

Я попытался сопротивляться, но это был дохлый номер. Через десять минут я стоял в проходе, в подогнанном доспехе, с трансляцией от «Специального вечернего репортажа» в наушниках шлема, и слушал, как толпа на трибунах вопит, вызывая следующую жертву. Меня.

7

Что бы там ни говорили про чувствительность и легкость реакции хорошего серва, лишь плоть и кровь по-настоящему сообщат вам, что вы влипли.

Мое сердце колотилось так, что тряслась чемпионская медаль на груди. Рот был сухим, как вчерашний тост из хлеба с корицей. Я подумал, не драпануть ли быстренько через ограждение, — но на той стороне мне были бы рады одни лишь копы. Кроме того, в правой руке я держал булаву, а в левой — сеть. И в конце концов, я — Барни Рамм, чемпион! Я всегда говорил, что важен лишь человек внутри серва, а не оснащение. Сегодня вечером у меня появился шанс доказать это или хотя бы подобие шанса. Вообще-то, органическое тело боевому серву не противник.

Но черт возьми, кто где видел справедливость? Все бои контролировались сверху донизу несколькими мошенниками вроде того же Дж. Дж. Малони. Пока что от меня ни разу не требовали сыграть в поддавки и слить бой, но я часто затягивал схватки, чтобы сделать их зрелищными. В конце концов, фанаты платят изрядные деньги, желая посмотреть, как две навороченные боевые машины разносят друг друга в клочья под лучами прожекторов. Легкие победы были под запретом. Что ж, этим вечером они получат дополнительный бонус: я пропущу удар, и вместо гидравлической жидкости хлынет кое-что другое.

Пение труб обрушилось на меня, словно ведро ледяной воды, ворота распахнулись, и я вышел на Арену размашистым шагом, с высоко поднятой головой, пытаясь выглядеть надменным, как охотящийся тигр, в свете полиарок. Но я чувствовал себя очень маленьким и уязвимым и думал: какого хрена я не остался в отличной безопасной тюрьме, ведь у меня была такая возможность? За ареной, на фоне вечернего неба с длинными розовыми облаками, далекими, как волшебная страна, высились темные трибуны. Дюжий серв раскланивался в свете прожекторов, взмахивая плащом.

Он стоял слишком далеко, на другом краю приподнятого диска Арены, чтобы говорить наверняка, но, кажется, он взял для боя лишь мощный хлыст-шокер, и только. Или уже прошел слух, что я в органическом теле, или он был настолько хорош.

Бросив плащ секунданту, он пошел ко мне. Если бы он был в деле, то удивился бы, что вообще видит меня, — ждал бы замены в последнюю минуту или победы за неявкой противника. Если же нет, он рассчитывал бы увидеть меня в «Большом Чарли», напичканном всем вспомогательным снаряжением, какое дозволено правилами. А перед ним была заурядного вида фигура: рост пять футов одиннадцать дюймов, плечи средней ширины, намек на излишнюю округлость в области талии.

Надо сказать, те парни в хранилище хорошо обо мне заботились. Залежавшееся органическое тело было в куда лучшей форме, чем год назад, когда я сдавал его на хранение. Я чувствовал себя сильным, выносливым и легконогим, ощущал, как меня охватывает прежний боевой настрой. То ли неоправданное воодушевление, после того как техники напялили на меня все это добро, то ли животный боевой инстинкт, который не умели имитировать — не придумали подходящее вспомогательное устройство. Чем бы это ни было, оно оказалось очень кстати.

Я подошел к бетонному бортику Арены, ступил на нее и посмотрел на противника; теперь до него было всего пятьдесят футов — с такого расстояния он походил на боевую единицу Боло. Маска не давала сказать точно, но, похоже, это был модифицированный «Северный Атлант». Он шел со своим стрекалом через бурлящую, как всегда, массу фанатов, и толпа это хавала.

В правилах не говорилось, что я обязан ждать, пока он закончит. Я перехватил двухфутовую булаву поудобнее — ремешок плотно обхватывал запястье — и пару раз взмахнул ею. Так, для разминки. Левой рукой я перебросил сеть в положение для броска и двинулся на противника.

Это было совсем не так, как в серве. Я чувствовал, как пот течет по моему лицу, как воздух наполняет легкие, как кровь раздувает мышцы и наполняет жилы. Странные ощущения: все казалось непосредственным, будто между мной, и небом, и землей не было ничего и я был их частью, а они — частью меня. Занятное чувство риска, незащищенности — но не сказать чтобы плохое.

Он закончил, когда я был в десяти футах от него, и повернулся ко мне. Ага, он знал, что я тут, просто демонстрировал выдержку. Отлично. Пока он будет выкобениваться, я его сделаю.

Я сделал отвлекающий выпад сетью, потом бросился вперед, вскинул булаву и промахнулся на полдюйма; он отступил. Я неотрывно следовал за ним, работая булавой и держа сеть наготове. Он пятился, вглядываясь в меня.

— Рамм, это ты в таком прикиде? — рявкнул он.

— Не-а. Я не мог и прислал вместо себя кузена Юлия.

— Что случилось? Ты сменил бренд? Такое впечатление, будто тебе пришлось закупаться на барахолке.

Он увернулся от прямого удара и хлестнул стрекалом, способным парализовать мой нервный центр.

— Новая секретная модель крупногабаритного наряда, проходящая испытание под прикрытием, — сообщил я ему.

Он сделал быстрое движение, и длинный тонкий прут, которого я прежде не видел, хлестнул меня по ребрам. На долю секунды я застыл. Он достал меня, это конец. Умело примененный магнитный резонатор способен размагнитить все до единой микрокарты в серве — а он попал идеально.

Но ничего не случилось. Кольнуло, только и всего.

А потом до меня дошло. Я был не в серве, а органическому телу на магниты плевать.

«Атлант» был ошарашен не меньше моего. Ему потребовалась лишняя половина секунды, чтобы прийти в себя. Этого почти хватило. Я врезал ему по бедру, когда он был почти в норме. Он попытался снова достать меня хлыстом, проехавшись по моей груди. Я не стал ему мешать. С тем же успехом он мог пощекотать меня травинкой. На этот раз я пустил в ход сеть, опутал его левую руку, размахнулся от души и врезал ему булавой по бедру. Он пошатнулся, но все же увернулся и ловко стряхнул сеть.

— Что за экранирование ты раздобыл, Рамм? — прорычал «Атлант», затем вскинул хлыст на уровень лица, быстро взглянул на него, с силой встряхнул и предпринял еще одну попытку. Я позволил ему пройти через защиту; прут проехался по моему боку, как будто «Атлант» хотел начисто вытереть его о мою рубашку. Пока он занимался этим, я бросил сеть, схватил булаву двумя руками, размахнулся и неслабо врезал именно туда, где это могло принести наилучший результат, — в квадрат над тазобедренным шарниром.

Судя по звуку, шарнир выскочил из гнезда. «Атлант» попробовал развернуться на целой ноге, пошатнулся и едва удержал равновесие, сыпля ругательствами. Я рванул вперед — и заметил летящий электрический хлыст. Сосредоточившись на первом, магнитном, я забыл о втором. Я попытался затормозить и уйти вправо, но внезапно небо взорвалось слепящими голубыми огнями. Что-то возникло и ударило меня сбоку по голове — и я стал медленно кувыркаться, летя через дивные пурпурные облака и изо всех сил пытаясь понять, где верх. А потом пришла боль. Пару секунд мои пальцы скребли по груди в попытке добраться до предохранителя, которого там не было. И тогда я взбеленился.

Мне вдруг показалось, что ничто больше не может остановить меня. «Атлант» превратился в мишень, и я желал лишь одного — добраться до нее. Если бы у меня на пути возникла гора, я бы подхватил ее и швырнул себе за спину. Атакующий слон стал бы лишь незначительной помехой. Я мог бы даже встать без посторонней помощи, хорошенько постаравшись.

Я почувствовал что-то твердое под руками, нашарил опору под ногами, оттолкнулся и, сморгнув туман, увидел, что «Атлант» перенес свой вес на неповрежденную ногу. Пришлось немного отдохнуть, стоя на четвереньках. «Атлант» наклонился, включил перезапуск для аварийного восстановления поврежденного шарнира, затем двинулся ко мне. От его шагов дрожала земля. Какой-то голосок велел мне подождать…

Он остановился, замахнувшись стрекалом; я перекатился, вцепился в его целую ногу и скрутил ее, приложив все силы, но их оказалось недостаточно. Он отпрыгнул на одной ноге, ткнул в меня стрекалом, промазал — а я уже встал, только чувствовал себя так, словно меня окатили соленой водой, содрав сперва кожу. Собственное дыхание обжигало мне горло, точно паяльная горелка, толпа вокруг ревела, словно цунами, что обрушивается на тонущий континент.

Я отступил. Он последовал за мной. Я попытался прикинуть, сколько осталось до пит-стопа, но не знал, сколько времени пробыл в отключке. У меня же не было таймера, который тикает под левым ухом. «Атлант» начал догадываться, что происходит, — судя по тому, что он потянулся к левому бедру, за ножом, болтавшимся там для понта. Против серва такое оружие не помогло бы, но выпустить из органического тела потроха на прохладный вечерний воздух было вполне реально, и он это знал.

А потом я ударился ногой о край мощеного круга и упал навзничь на песок.

«Атлант» кинулся вслед за мной; я успел отползти и вскочить на ноги. Лезвие ножа вспороло воздух впритирку с моей шеей.

— Тебе конец, Рамм, — заявил «Атлант» и снова взмахнул хлыстом. Я попытался вскинуть дубинку, чтоб парировать удар, но та оказалась слишком тяжелой. Я выронил ее, и она зарылась в песок. Сквозь поднятое нами облако пыли я увидел, как «Атлант» нашаривает кнопки управления. Глаза его слезились, соленая жидкость заливала лицо. Пыль ему нравилась не больше, чем мне. Может, не так, как…

И тут в моей голове созрела идея. Грязная, но другой все равно не было.

Булава так и болталась на запястье. Я скинул ремень и швырнул ее в противника. Та с лязгом врезалась ему в колени, а я наклонился, зачерпнул пригоршню отличного песка и, когда «Атлант» приблизился, швырнул ему в лицо.

Эффект оказался потрясающим. Его глаза превратились в грязевые карманы. Я отступил в сторонку, он пролетел мимо меня, размахивая здоровенным ножом. Я зашел ему в тыл и сыпанул еще пригоршню за ворот. И услышал, как песок скрежещет в шарнирах, когда «Атлант» развернулся.

— Рамм! Ах ты, вшивый…

Я прицелился и отправил изрядную порцию песка ему в говорилку. Он отскочил, гоняя туда-сюда сжатый воздух, чтобы прочистить горло, и извергая пыль, словно жерло Этны, но я знал, что сделал его. Ротовая полость почти всех нынешних сервов — это главный маслопровод. Теперь у него в шарнирах полно песка: хватит, чтобы остановить осадную боевую единицу континентального класса. Но рот его по-прежнему был открыт, и я отправил туда еще одну большую пригоршню.

«Атлант» остановился — у него заклинило коленные суставы — и сосредоточился на своих проблемах. Я воспользовался удобным моментом и добрался до его главного выключателя.

Он окаменел. Я подождал с полминуты, пока не осядет пыль. За это время рев толпы превратился в озадаченное жужжание: так гудят обокраденные пчелы.

А потом я протянул руку, приставил палец к его груди и толкнул — совсем легонечко. «Атлант» откинулся назад, покачался и рухнул, словно фонарный столб. Грохот был слышен даже на галерке. Я подождал еще секунд десять, исключительно эффекта ради, а потом упал на колени, прямо на него.

8

— Но я опоздал, — голос Галли Фишбейна доносился откуда-то из-за бочки — бочки патоки, в которую меня засунули. Я открыл рот, чтобы пожаловаться, но из него вырвалось лишь невнятное бульканье.

— Он очнулся! — завопил Галли. Я попробовал возражать, но без особого успеха.

— Барни, я пытался перехватить тебя, но ты уже добрался досюда, — возмущенно сказал Галли. — Черт побери, малыш, ты же понимал, что я не позволю им упечь тебя за решетку!

— Не беспокойтесь за Рамма. — Какой-то энергичный тип оттеснил Галли. — Парень, это история десятилетия! Будешь снова биться в органическом теле против серва, когда выйдешь из ремонтной мастерской, то есть из больницы? Каково это — получить разряд в пять тысяч вольт? Знаешь, эксперты говорят, что он должен был тебя убить. Он вырубил бы любого современного серва…

— Беби, отвали! — Галли отвоевал место рядом со мной. — Моему малышу надо отдохнуть. А ты можешь написать, что «Комбо» — банкрот. Теперь драться может любой. Мы с Барни вернем эти состязания в руки людей.

— О да! Картина что надо: «Атлант» едва стоит на ногах, и Барни в органическом теле одним пальцем!..

Я расклеил веки и моргнул. Вокруг меня плавало с полдюжины расплывчатых лиц, напоминавших торты с заварным кремом.

— Мы обговорим контракт с вами, Фишбейн, — сказал кто-то.

— Потребуются новые правила, — вставил еще кто-то.

— …тня тысяч монет, права на первоочередную публикацию в сети.

— …поха сервов на арене закончилась…

— Слышали, что говорит Малони? Вот это да!

— Малони. — Я услышал собственный голос, словно пробивавшийся из-под жидкой грязи. — Н-негодяй. Это он… подослал… того «Салливана»…

— Да ни хрена, Барни! — Надо мной склонился Галли. — В том серве был сам Джей Джей! И вот расплата. Он зарегистрировал вызов на дуэль на собственное имя — а все бойцы Малони согласно закону выступают от его имени. Ты вышел на арену против Таинственного Марвина, раскатал его в лепешку и выиграл дуэль. Так что ты чист, малыш. Можешь расслабиться. Больше никто не побеспокоит тебя.

— Ох, Барни! — вскрикнул новый голос — милый, нежный, девичий. Надо мной склонилось органическое личико, изящное, курносое; большие карие глаза светились беспокойством.

— Джулия! Откуда… то есть как…

— Я была здесь, Барни. Я смотрела все твои бои, хоть… хоть и не одобряла. Но сегодня… ох, Барни, ты был таким храбрым, таким великолепным — один против этой машины!..

Она вздохнула и прижалась головой к моему плечу.

— Галли, сколько я буду в таком состоянии? — спросил я.

— Техник, то есть врач, сказал, что не меньше семи дней.

— Назначай свадьбу на восьмой день.

Джулия вздрогнула и уставилась на меня:

— Ох, Барни! Но ты… ты же знаешь, что я говорю… про этих зомби…

— Знаю.

— Но, Барни… — Галли, кажется, не знал, плакать или смеяться. — Что ты имеешь в виду?

— Продай моих сервов, — сказал я. — Весь мой гардероб. Кончилось время, когда я был парой камер, глядящих на мир из ходячего чучела, и врал себе, что я живой.

— Ну да, Барни, но парень с такими развлечениями, как у тебя, — горные лыжи, гонки на джетбордах, серфинг, затяжные прыжки с парашютом… Ты не можешь так рисковать! У тебя всего одно органическое тело!

— Сегодня вечером, Галли, я кое-что узнал. Чтобы превратить трапезу в пир, нужен настоящий человеческий аппетит. Отныне я буду все делать сам. Гонка параметров — это, наверное, нормально, но есть вещи, для которых необходимо органическое тело.

— Это еще какие?! — возопил Галли и продолжил нудеть в том же духе. Но я его не слушал. Я был слишком занят, наслаждаясь прикосновением теплых, мягких, человеческих губ к моим губам.

Крушители планет

К. Королева

1

В обшарпанном номере прежде роскошной гостиницы «Отумпуа гранд-палас» Джек Уэверли натянул грубое шерстяное одеяло по самые уши и изготовился ко сну.

Где-то по соседству перешептывались. Где-то скрипели доски. Ветер задувал в плохо закрытое окно, и стекла дребезжали. Опущенные жалюзи негромко клацали. В номере наверху постоялец ходил из угла в угол — три шага туда, дзинь, три шага обратно, дзинь…

«Чтоб тебя, — подумал Уэверли. — Да хватит уже шастать, спать ложись».

Он повернулся на другой бок и подмял подушку, будто битком набитую пылью. За перегородкой кто-то насвистывал странный, немелодичный мотивчик. В номере было жарко. Одеяло кололось. У соседней двери в коридоре что-то оживленно обсуждали вполголоса. Уэверли разобрал слова «магма» и «разлом Сан-Андреас».

— Геология в десять минут первого ночи? — спросил он у пятнистых обоев на стене.

Наверху негромко скрипнули пружины кровати.

Уэверли сел и уставился в потолок:

— Кажется, портье уверял, что надо мной будет только крыша.

Высказав эту претензию, он снял трубку телефона, стоявшего на прикроватной тумбочке. Прерывистый гудок длился пять секунд, потом в ухо что-то щелкнуло.

— Алло? — позвал Уэверли. — Эй, алло?

Тишина. Ни звука.

— Единственный отель в городе, вот и наслаждайся, — проворчал Уэверли.

Он выбрался из кровати, подошел к высокому окну, поднял жалюзи. На кирпичную стену напротив, в десяти футах через дворик, падало пятно тусклого света из соседнего окна.

Шевельнулись две тени. Одна, высокая, стройная и длиннорукая, напоминала гигантскую птицу с хохолком на голове и забавными брыжами под изогнутым клювом. Вторая походила на вывернутый наизнанку полип и размахивала десятком шупалец со множеством пальцев; сразу в нескольких было зажато по курящейся сигаре.

— Игра света, — твердо сказал себе Уэверли.

Он закрыл глаза, помотал головой, прогоняя наваждение. Снова выглянул в окно и увидел, что соседи погасили свет.

— Ну вот.

Подняв раму, он высунулся наружу. Лунный свет падал на идущую между кирпичных зданий аллею внизу. Ржавая пожарная лестница уводила на крышу. Высунувшись еще дальше, Уэверли рассмотрел подоконник верхнего окна.

— Темно, — подытожил он. — Хм!

Внезапно и глухо лязгнул металл, донесся исполненный страдания стон.

— Это не твое дело, приятель, — успокоил себя Уэверли. — Но раз заснуть все равно не получается…

Он вылез в окно, уцепился за пожарную лестницу и посмотрел наверх.

Что-то белое затрепетало у него перед глазами. Он шарахнулся, но сообразил, что это край занавески из открытого окна. Неожиданно в глубине верхнего номера зарыдала женщина. Уэверли приподнялся ровно настолько, чтобы заглянуть в окно.

— Э-э… Я могу чем-то помочь? — спросил он осторожно.

Ответом была долгая тишина. Затем приятный женский голосок произнес:

— Кто здесь?

— Уэверли, мадам. Джек Уэверли. Так я могу чем-то помочь?

— Вы от Службы?

— Я числюсь в МКСЗ. — Уэверли выговорил это сочетание букв как «эмкасиз». — Это международная…

— Слушайте внимательно, Уайвери, — перебила женщина. — Сколько бы он вам ни платил, я удвою ставку. А позже вы узнаете, что Служба умеет быть благодарной.

— Мне не нужно платить за спасение дам, угодивших в беду, — возразил Уэверли. — Э-э… Я могу войти?

— Ну конечно! Поторопитесь, не то кто-нибудь из этих противных гимпов выйдет прогуляться во двор и заметит вас!

Уэверли быстро перелез через подоконник. Стало понятно, что номер представлял собой крошечную каморку с низким потолком. Вся обстановка, похоже, сводилась к смутно различимой койке у дальней стены. Оттуда изящно помахали рукой, и Уэверли двинулся в том направлении.

— Молекулярный дизассоциатор у вас при себе? — требовательно справился мелодичный голосок. — Времени осталось в обрез.

— Кхе… Боюсь, что нет. Я…

— Они собираются запихнуть меня в мой собственный твилфер, установить варператор на два с половиной варпа и зашвырнуть к Нептуну, — пожаловалась неразличимая в темноте женщина на одном дыхании. — Что за варварская жестокость, сами посудите!

Уэверли двигался на ощупь.

— Прошу, дорогуша, успокойтесь, не надо злиться.

Он добрался до койки, и тут его пальцы нащупали железное кольцо на одной из ножек. Пошарив в темноте, он наткнулся на увесистый прямоугольный замок.

— О господи! Я и подумать не мог, что… Да как…

— Все верно, меня приковали к кровати. — Женский голосок слегка дрогнул.

— Но это возмутительно! Это же преступление!

— Они в отчаянии, Уайвери! Более того, они зашли настолько далеко, что их теперь остановят только самые решительные меры.

— Думаю, надо известить власти, — выпалил Уэверли. — Я немедленно позвоню!

— Каким образом? Вас не соединят.

— Ах да, я и забыл, что телефон не работает.

— И потом, я сама власть, — изрекла женщина совершенно обескураженным тоном.

— Вы? Простая девушка?

Пальцы Уэверли коснулись чего-то прохладного, напоминавшего на ощупь упругий резиновый коврик.

— Во мне триста семьдесят фунтов, если мерить на земном экваторе, — сурово известила женщина. — Кроме того, так уж вышло, что у нас, форплишеров, матриархальное общество!

Бледная тень шевельнулась, поднялась со скомканного постельного белья. Голова размером с корыто оскалилась в широченной улыбке, причем губы — и это пугало — находились выше пары тусклых карих глаз. Рука, на которой Уэверли навскидку насчитал минимум девять пальцев, взъерошила губкообразную массу оранжевых волокон поверх круглого лица. Уэверли сначала впал в ступор, а затем издал сдавленный вопль.

— Ш-ш-ш! — Мелодичный голосок шел откуда-то из груди незнакомки. — Мне приятно ваше восхищение, но мы же не хотим, чтобы эти монстры вас услышали!

2

— Фом Бердж, детектив третьего класса, к вашим услугам, — представилось жуткое существо. — Вообще-то, мне не полагается раскрывать себя, но в текущих обстоятельствах, считаю, формальностями можно пренебречь.

— П-п… польщен, — выдавил Уэверли. — Простите, что закричал. Меня слегка изумила ваша… э-э… необычная внешность.

— Вполне вас понимаю. Отличная маскировка, правда? Я сама придумала.

Уэверли сглотнул:

— Маскировка?

— Разумеется. Вы же не думаете, что это мой настоящий облик?

— Должен признаться, — неуверенно засмеялся Уэверли, — что после всех блужданий в темноте я склонен к скоропалительным выводам.

Он присмотрелся к массивной фигуре, которую различал четче, благо глаза успели привыкнуть к полумраку, и спросил:

— Но под кого вы маскируетесь, если не секрет?

— Под местных, естественно. Так же как и вы, глупыш.

— Как я — что?

— Как вы под них маскируетесь.

— Под каких местных?

— С этой планеты.

— А, ну да. — Уэверли попятился к окну. — С этой планеты, ага. Местные… Я так понимаю, вы с какой-то другой планеты?

Детектив Бердж хрипло хохотнула:

— У вас забавное чувство юмора, Уайвери. Разве форплишер может быть родом из этакого захолустья?

— А люди, которые вас заковали… Они тоже… э-э… с Форплиша? — Задавая вопросы, Уэверли не переставал отступать к окну.

— Что за глупость! Это шайка негодяев отовсюду, там и бруги, и лимпико, и эрвальты, и гимпы с падами.

Фом Бердж позвенела кандалами.

— Надо бы поскорее избавиться от этих железок, — добавила она строго.

Уэверли достиг окна, и в тот же миг на улице вспыхнуло зловещее багровое свечение; следом раздался хриплый клекот. Уэверли скользнул обратно в полумрак.

— Сдается мне, они пригнали мой твилфер, — проронила Фом Бердж. — Это совершенно новая модель, оборудованная новейшей антиаковой системой управления и инжестерами частиц бесконечной емкости. Только подумайте, что это значит! Мой хладный труп окажется в трех парсеках за Плутоном раньше, чем сигнал о помощи дойдет до первой станции ускорения.

— Труп? — ошарашенно переспросил Уэверли. — Плутон?

— Знаю, звучит невероятно, но ликвидировать агента Службы для этих негодяев ничего не стоит, ведь они замышляют нечто куда более серьезное!

— А что именно? — слабым голосом уточнил Уэверли.

— Разве вы не знаете? Вы же сказали, что работаете на Эмказиза.

— Ну, он мало что рассказывает…

— Хм. Подозрительный он тип, конечно. Иногда я спрашиваю себя, а в какие игры он по-настоящему играет. Кстати, где он сейчас?

— Его задержала густая облачность над Ипсиланти, — сымпровизировал Уэверли. — Он появится, но позже.

Взгляд его обежал комнату, выискивая пути отступления.

— Так вы говорили?.. — Он поддался странному позыву разговорить инопланетного детектива дальше.

— Они собирают галакуляр, — торжественно изрекла Фом Бердж.

— Гала… куляр?

— Вот видите, до чего они обезумели! Это же прямое нарушение правила 69723468-Б!

С улицы донеслась череда стуков.

— Лучше поторопитесь! Где ваш молекулярный дизассоциатор?

— Что такое галакуляр? — Уэверли подобрался к двери, но замер, расслышав в коридоре какой-то шорох.

— Мультимерный триллер, — пояснила Фом Бердж. — Ну знаете, из числа этих планетарных эпических штук.

— Какого рода штук? — Уэверли вздрогнул, когда за дверью послышалось чье-то натужное дыхание.

— Из тех, что показывают наводнения, тайфуны, землетрясения и всякое такое. Публике нравится, хотя это все незаконно. Сегодня ночью первое, что они собираются снимать, — это полномасштабный метеоритный дождь в месте под названием Монтана.

— То есть настоящие метеориты?..

— Естественно. Мой информатор сообщил, что они отыскали никелево-железное поле объемом в кубический километр на подходящей орбите в нескольких миллионах миль отсюда и направили его к этой планетке. Мне бы следовало вмешаться еще тогда, но я напортачила, и меня схватили. — Детектив вздохнула. — Там, где упадут метеориты, зрелище будет красочное.

— Они что, разрушат целый штат ради съемок? — Уэверли не верил своим ушам.

— Вижу, вас не затронула галакулярная шумиха. Уж поверьте, чтобы удовлетворить истинных поклонников мультимерного кино, понадобится подлинная катастрофа.

По крыше затопали гулкие шаги, потом уронили что-то тяжелое.

Тон Фом Бердж сделался убийственно ледяным.

— Что ж, Уайвери, мы, форплишеры, недаром славимся своим хладнокровием перед лицом опасности, но снимите же с меня эти треклятые кандалы, пока не стало слишком поздно!

Уэверли метнулся к окну.

— Никуда не уходите! — крикнул он через плечо. — Я мигом!

Уэверли потребовалось сорок пять секунд, чтобы спуститься к себе в номер, схватить чемоданчик с образцами, показать язык отражению в зеркале и вернуться на верхний этаж. Он раскрыл чемоданчик с этикеткой «Международная корпорация сейфов и замков», достал некий инструмент, похожий на миниатюрный вязальный крючок, и подступил к замку на ножке кровати.

— Хм, что-то вроде патентованного механизма Катценбергера — Макилхенни, — пробормотал он. — Детская забава.

Уэверли потыкал инструментом в замочную скважину и нахмурился.

— Скорее, Уайвери! — вскричала Фом Бердж.

Он вытер выступивший на лбу пот.

— А замочек-то непростой, — пропыхтел Уэверли, давая понять, что старается как может. — Похоже, с двойным поворотом кулачка.

Шаги доносились и с лестницы, и с крыши. В коридоре за дверью номера слышались хриплые голоса. Защелка замка цокнула. Уэверли подтянул к себе чемоданчик, порылся в образцах и извлек цилиндрический предмет. Метнулся к двери и торопливо накинул цепочку — в тот самый миг, когда дверную ручку осторожно повернули. Дверь скрипнула, приоткрылась на пару дюймов и задергалась, двигаться дальше ей мешала цепочка. В щели между косяком и торцом двери возник клювообразный нос, следом просунулась рука с пистолетом.

Хладнокровно прицелившись, Уэверли направил струю ментолового крема для бритья прямиком в пару близко посаженных глаз, видневшихся чуть выше клюва. Раздался сдавленный вопль, клюв исчез. Пистолет упал на пол. Уэверли подхватил оружие, сунул его за пояс и снова занялся замком на кровати. Пять секунд спустя тот издал громкий щелчок. Фом Бердж облегченно вскрикнула и скатилась с кровати, а кандалы забренчали по полу. Уэверли ошеломленно уставился на скопище нижних конечностей, с помощью которых дородная инопланетянка переместилась к окну. Из-за двери звучали невнятные, но малоприятные на слух хрипы, перемежаемые клекотом и шипением. Дверная ручка затряслась, потом в дверь ударили чем-то тяжелым.

— На крышу! — Фом Бердж ловко вылезла в окно и пропала из вида.

Дверь заходила ходуном от очередного удара. Уэверли рванулся вдогонку за детективом. С пожарной лесенки он посмотрел вниз. Оттуда, с круглого и бледного лица, на него таращились глаза, напоминавшие пузыри в разогретой смоле. Он сглотнул и стал шустро перебирать руками.

Перевалившись через парапет, Уэверли окинул взглядом крышу: в свете звезд был отчетливо виден объект дюжины футов в длину, схожий очертаниями со здоровенным соусником, но стоявший на трех тонких опорах. Верхняя его половина, явно из пластика, была откинута, как створка раковины. Фом Бердж целеустремленно двигалась туда, но тут из-за планшира показалась чья-то крошечная голова. Обезьянье личико с острыми чертами словно разделилось надвое по вертикали и с громким криком скрылось. Судно — а это, очевидно, был звездолет — опасно закачалось, когда Фом Бердж забиралась в него; детектив обернулась, вытянула длинную руку (с тремя локтевыми суставами!) и втащила Уэверли внутрь, когда рядом что-то хлопнуло. Бледно-зеленый газ заклубился вокруг опустившегося прозрачного купола. Детектив уселась в обитое зеленым плюшем пилотское кресло и схватилась за рукояти управления. Уэверли кое-как втиснулся в свободное пространство, служившее, по всей видимости, чем-то вроде рундука.

— В какой стороне Монтана? — требовательно спросила детектив, перекрывая гул двигателя, ожившего, когда она потыкала в кнопки на консоли.

— Прямо, а лететь около тысячи миль, — ответил Уэверли.

— Тогда держитесь крепче, — посоветовала Фом Бердж, и аппарат взмыл в воздух. — На оптимальной траектории полет продлится до получаса. Не знаю, успеем мы вовремя или нет.

3

На высоте ста тысяч футов твилфер шел уверенно и плавно, под ровный шелест двигателя. Скорость почти достигала тысячи восьмисот пятидесяти миль в час.

— Надо ускориться, — твердил Уэверли.

— Если увеличить скорость, судно развалится, — возразила Фом Бердж. — Терпение, Уайвери. Мы пока справляемся.

— Вам легко говорить, — проскулил Уэйвери. — Сами бы тут посидели.

— Ну вы же знаете, что стрессовый кью-двигатель создает линзовидное поле с минимальным радиусом, взаимно пропорциональным четвертой степени входной мощности. Чтобы вы могли встать, понадобилось бы поле с половину светового года в диаметре. Это крайне неудобно.

— Хм! А я-то все гадал, почему летающие тарелки имеют такую форму. Вот уж не думал…

— На мой взгляд, вы подозрительно несведущи очень во многом. — Фом Бердж покосилась на Уэверли одним глазом; второй неотрывно глядел на консоль управления.

— Помнится, именно я указал на некие несуразности вашего наряда, — отозвался Уэверли с толикой язвительности в голосе, потом посмотрел на три конечности, подпиравшие объемный торс детектива, и добавил: — Большинство местных красоток, кстати, ограничилось бы двумя.

— Вы много знаете о местных. Они без ума от молочных желез. А что касается числа органов, то если пара считается красивой, то шесть будут втройне привлекательны.

— И кого вы хотите привлечь?

— Никого. Но девушкам нравится производить впечатление.

— К слову, о впечатлениях… Что вы намерены делать с этими метеоритами? Говорите, их там кубическая миля?

— Я надеялась дезинтегрировать их во внешнем поясе астероидов, если получится, но с этим, боюсь, мы слегка припозднились.

— Поток такой силы, — Уэверли ощутил, как на лбу выступает пот, — испепелит территорию на десятки миль от места падения.

— Мне грустно думать о том, какая участь постигнет местную дикую жизнь, — признала Фом Бердж. — Придется поменять установленные модели спаривания и питания, гнезда будут разрушены… — Она осеклась. — Ой, похоже, мы все-таки опоздали.

В небе, высоко впереди, появилась светящаяся точка. Она неумолимо снижалась и разгоралась все ярче. Уэверли пришлось упереться ногами в переборку, когда твилфер резко затормозил и рыскнул в сторону. Ослепительную точку окружало зеленоватое свечение.

— Полагаю, до поверхности около трехсот миль, — прокомментировала Фом Бердж. — Если так, метеориты поразят цель в пределах тридцати секунд.

За новоявленной звездой проступал слабый огненный след. Сквозь прозрачный пластиковый купол Уэверли увидел, как из центра сияния вырвался искрящийся синий луч и устремился вниз. С поверхности поднялось облако пыли.

— Что это? — спросил Уэверли хрипло.

— Сжатый газ. Он должен создать яму, куда придется основной удар.

Внизу что-то вспыхнуло розовым. Метеоритный дождь приближался, нестерпимо яркий и освещавший облака подобно полной луне. Прищурившись, Уэверли различил плотное ядро, за которым тянулся огненный «хвост». Внезапно ядро разделилось на три отдельных объекта, которые продолжили снижаться параллельным курсом.

— Так, — прицокнула языком Фом Бердж. — Расхождение означает, что площадь поражения будет еще больше…

Очень быстро — омерзительно быстро — три светящихся объекта образовали сияющее пятно неправильной формы, и это пятно стремительно неслось к поверхности.

Вдруг небо озарилось желтым, и вспышка на мгновение скрыла солнце.

Уэверли снова прищурился. Желтый свет прокатился по небосводу, из него вырвались вверх столбы света, похожие на след реактивного самолета; эти столбы поднимались все выше и выше, в полной тишине, пока не скрылись из вида. Линия горизонта впереди словно воспламенилась, а затем свечение угасло. Тронутые серебром кромки облаков потускнели, и теперь только слабое розовое свечение на западе обозначало место метеоритного удара.

— Ба! — произнесла Фом Бердж. — Очко в пользу оппозиции.

Уэверли и его спутница разглядывали кратер — этакую гигантскую кипящую кастрюлю в милю шириной — в десяти милях впереди; до поверхности было пятьдесят тысяч футов.

— Надо признать, мерзавцы наверняка сделали отличные кадры, — проговорила Фом Бердж.

— Немыслимо! — простонал Уэверли. — Вы, кто бы вы ни были, прекрасно знали, что шайка злодеев планирует совершить преступление! Но против них отправили всего одну женщину!

— Я пропущу шовинистический смысл вашего высказывания, — сурово отозвалась Фом Бердж. — Но позволю себе напомнить, что Служба малочисленна и нам приходится довольствоваться доступными средствами.

— Если ваша драгоценная Служба — что-то вроде межпланетной полиции, вам не пристало проявлять подобную халатность! — бросил Уэверли в сердцах.

— Полиция? С чего вы взяли? Я частный детектив, нанятый Службой защиты дикой природы.

— Дикой природы… — ошарашенно повторил Уэверли.

— Держитесь, — предупредила Фом Бердж, — идет ударная волна.

Твилфер дернулся, потом содрогнулся всем корпусом, и одновременно аппарат швырнуло вверх под громоподобный металлический лязг.

— Страшно даже представить, что было бы с нами без специальных амортизаторов, — прошептала детектив. — Ладно, если мы хотим перехватить мерзавцев до съемок следующей сцены, нужно поторопиться.

— То есть они намерены учинить что-то еще?

— Не в точности такое же, конечно. У них запланировано крупное землетрясение в месте под названием Калифорния. Они все устроят с помощью высокоточных зондов, проникающих в глубинные породы. Это место пребывает в шатком равновесии, понадобится легчайшее вмешательство, чтобы спровоцировать смещение коры, которое удовлетворит самых взыскательных зрителей.

— Разлом Сан-Андреас! — простонал Уэверли. — Господи, Сан-Франциско!

— Больше всего мне жаль секвойи, — вздохнула Фом Бердж. — Чудесные организмы. Их заменить куда сложнее, чем жителей Сан-Франциско.

4

Твилфер домчался до Скалистых гор на высоте восьмидесяти тысяч футов, начал снижаться над северо-западной частью Невады: ровная пустыня внизу призрачно сверкала в зыбком свете луны. Далеко впереди проступало свечение Сан-Франциско.

— Теперь надо будет повозиться, — сообщила Фом Бердж. — Записывающие устройства движутся по орбитам в субстратосфере и отслеживают происходящее при помощи датчиков широкого диапазона. Но сама съемочная группа находится внизу и контролирует ситуацию. Именно они нам и нужны. Чтобы застать их с поличным на месте преступления, придется приземлиться и подобраться пешком. Я хочу сказать, что мы лишимся защиты активного поля твилфера.

— Что мы будем делать, когда отыщем преступников?

— Лично я предпочла бы уложить их на месте щедрой порцией усыпляющего газа. Если доживут до суда, это будет полезно для моей карьеры, ведь процесс обещает быть громким. Но не исключено, что я буду вынуждена попросту их испарить.

Твилфер резко затормозил, снизился, и Фом Бердж повела аппарат над пустыней, не отрывая взгляда от приборов.

— Они хорошо замаскировали свой силовой купол, — сказала она. — Но, по-моему, я его обнаружила.

Проследив за движением ее руки, Уэверли различил голубоватую точку на крыше высокого здания на северной окраине города.

— Удобная позиция, отличный вид на место съемок, — добавила она.

Уэверли невольно сжался, когда аппарат нырнул вниз, заложил крутую дугу и совершил посадку на неосвещенной крыше. Пластиковый верх откинулся, пахнуло свежестью и прохладой. Вместе с детективом Уэверли приблизился к парапету. Отделенный от них сотней ярдов бездонной, непроглядной тьмы, голубоватый силовой купол выглядел жутко. Несмотря на ночной холод, Уэверли ощутил, что снова начинает потеть в своей пижаме.

— А они нас не заметят? — прошептал он.

В следующий миг ему пришлось упасть на крышу: зеленый светящийся шар пронесся у него над головой и беззвучно взорвался чуть поодаль.

— Сдается мне, вот и ответ на ваш вопрос. — Фом Бердж присела на корточки за парапетом. — Что ж, этого следовало ожидать. Нужны решительные меры…

Ее прервала череда толчков, сотрясших крышу. Эти толчки становились все сильнее, крыша словно вздыбилась, приподнялась на фут и снова опустилась. Послышался глухой гул. Из стен соседних зданий начали вываливаться кирпичи, разбиваясь вдребезги об асфальт внизу.

— Ай! — вскрикнула Фом Бердж. — Не успели!

Вцепившись в крышу своими многочисленными нижними конечностями, детектив извлекла откуда-то устройство, напоминавшее очертаниями маленький огнетушитель; прицелилась и выстрелила. Уэверли, которого мотало из стороны в сторону, как пассажира в «форде» модели Т, увидел, как желтое копье света отразилось от силового купола и рассыпалось дождем искр по его поверхности.

— В яблочко! — обрадовалась Фом Бердж. — Еще пара таких попаданий, и…

По ощущениям, перекосился весь склон холма, на котором стояло здание. Парапет раскололся на куски. Уэверли ухватился за ближайшую ТВ-антенну, чтобы не упасть, а его ноги повисли в пустоте. Фом Бердж испустила тонкий свист и вынужденно выронила оружие. Испаритель проскользил мимо Уэверли и свалился с крыши.

— Все кончено! — крикнула детектив, чей голос едва угадывался за грохотом бьющегося кирпича. — Но мы хотя бы попытались, Уайвери!

— Глядите! — завопил Уэверли.

Силовой купол неожиданно замерцал фиолетовым, затем зеленым, затем желтым — и моментально съежился до половины прежнего диаметра. Сквозь облако пыли просматривались очертания какой-то сложной аппаратуры, похожей на рентгеновскую установку-переростка, прямо под пленкой сжавшегося купола. Две фигуры — одна высокая и стройная, другая массивная и с четырьмя руками — суетились снаружи, пытаясь проникнуть под купол. Вот одна пошатнулась и рухнула с крыши, издав напоследок скорбный вой. Вторая же сумела устоять, приноровилась, перепрыгнула на соседнюю крышу — и исчезла в клубах дыма и пыли.

— Вы это видели? — воскликнула Фом Бердж. — Им пришлось бросить грапплер! Мы победили!

— Ага, но что насчет землетрясения? — Уэверли едва держался на колеблемой подземными толчками крыше.

— Нужно переждать. Будем надеяться на лучшее.

Сквозь пылевое облако было видно, как голубоватый купол задрожал и всплыл в воздух, оставив внизу брошенное оборудование.

— Пусть улетают, — сказала Фом Бердж. — Когда все утихнет, мы продолжим погоню.

Уэверли посмотрел в ту сторону, где раскинулось море городских огней, слегка затянутых дымкой. На его глазах целый квартал площадью в добрую половину квадратной мили погрузился во тьму. За городом ярился и вскипал Тихий океан. Огромная волна поднялась и рассыпалась, зеленая вода отхлыхнула, будто испугавшись столба черного дыма, что втягивался в низкую, словно окаймленную пламенем тучу. Свет луны серебрил участок набережной, еще свободный от воды. В следующий миг новая волна накатила на берег и величаво устремилась дальше, окутывая пеной подножия холмов, на которых был выстроен город. Длинный фрагмент моста Золотые Ворота запружинил, как если бы исполнял какую-то диковинную пляску, а потом медленно опустился в пролив и скрылся под кружевами белой пены. Огни в городе гасли один за другим, зато повсюду разгорались пожары. И все это разрушение сопровождалось несмолкающим оглушительным грохотом.

Между тем волна покатилась обратно, увлекая за собой обломки мебели, вывески, столики прибрежных кафе и автомобили (у многих еще горели фары, тускло подсвечивая водяную массу). Над пострадавшими зданиями нависла полоса густого дыма, нижняя кромка которой словно купалась в пламени пожаров. Тут и там сверкали вспышки — вероятно, что-то взрывалось.

— Господи боже, — пробормотал Уэверли, когда дрожь под ногами немного утихла, а затем и вовсе сошла на нет. — Ужас какой! Сколько разрушений…

— Это ерунда в сравнении с тем, что могло случиться, если бы они все сделали, как планировали, — утешила Фом Бердж.

— Негодяи! — Уэверли нащупал твердь под ногами. — Там же были лучшие в стране бары!

— Повторяю, все могло быть куда хуже.

— Наверное, вы правы. Горожане к такому привычны. А вот если бы волны обрушились на Манхэттен…

— Спасибо, что напомнили, — поблагодарила Фом Бердж. — Там должны снимать следующую сцену.

5

— Мы изрядно их напугали, так что они отстанут от расписания и у нас хватит времени до них добраться, — сказала Фом Бердж, всматриваясь в ночную тьму, пока твилфер летел на восток. — У них всего одна съемочная группа, вы же знаете. Дешевая постановка, бюджет даже до миллиарда долларов не дотягивает.

Уэверли, которому вновь пришлось втиснуться в рундук, посмотрел вниз: огни Чикаго появились впереди, промелькнули под летательным аппаратом и остались позади.

— А что у них запланировано для Нью-Йорка? Тоже землетрясение? Или какой-нибудь тайфун высшей категории?

— Это все сущие пустяки, — отмахнулась Фом Бердж. — Для финальной сцены нужно что-то по-настоящему зрелищное. Они хотят взорвать вулканическую породу на морском дне и утопить в океане весь участок континентального шельфа от Бостона до мыса Кейп-Чарльз.

— Спаси и сохрани! — воскликнул Уэверли.

— Вот при высоком бюджете они бы развернулись сполна, — продолжала Фом Бердж. — Местная луна шикарно бы смотрелась в столкновении с Землей.

— Боже всемогущий! Вы что, одобряете такие бесчинства?!

— Ну, раньше я по субботам регулярно ходила в театры, но теперь, когда достигла возраста ответственности, стала понимать всю бессмысленность подобного уничтожения планет.

Далеко впереди ярко засветилось скопление огней — Атлантик-Сити, в сторону которого держал курс твилфер.

— Они расположатся на судне в пяти милях от берега, — сообщила детектив, когда твилфер миновал город. — Всего лишь одноразовая площадка, разумеется. — Фом Бердж подалась вперед. — Ага, прибыли!

Уэверли в изумлении воззрился на буйство света в море.

— Святые небеса! — вскричал он. — Да эта штука размером с австралийское ранчо для овец!

— Требуется достаточно места, чтобы разместить антенные массивы, — объяснила Фом Бердж. — Как ни крути, им потребуется мощность в сотню миллиардов мегавольт в секунду. Так, думаю, мы приткнемся милях в двадцати и попробуем их зацепить. Конечно, выйдет немного грязновато, со всеми этими взрывами, обломками, бурями и цунами, но уж лучше суматоха, чем позволить им снова улизнуть.

— Погодите-ка! Ваше лекарство едва ли не хуже болезни! Мы ведь в паре миль от наиболее густонаселенной области страны! Вы убьете тысячи людей!

— Да вы и вправду помешаны на сохранении жизни, — заметила Фом Бердж. — Но невозможно вылечить щупальцевую гангрену, не отрубив несколько щупалец. Ну, приготовились…

— Нет! — Уэверли схватил длинную конечность детектива, палец которой как раз лег на большую розовую кнопку.

Захваченная врасплох, Фом Бердж отдернула конечность — и задела локтем какой-то рычаг. В тот же миг прозрачный пластиковый купол открылся, был мгновенно сорван и унесен потоком воздуха на скорости в сотню миль в час. Ледяной ветер забрался под пижаму, выстудил тело Уэверли до костей, обморозил лицо и высосал весь запас воздуха из легких. Фом Бердж вцепилась в рукояти управления, стараясь вывести твилфер из крутого пике, но летательный аппарат, вращаясь, падал к черной поверхности моря.

— Уайвери! У меня не выходит! Хватайте… — Только и успел разобрать Уэверли, когда дородное тело детектива вдруг обмякло и соскользнуло с пилотского кресла.

Уэверли выбрался из рундука, стиснул ладонями вибрирующий штурвал, навалился изо всех сил, чтобы поставить тот в нужное положение. Твилфер снова дернулся, заложил петлю, за которой последовала «бочка». Лишь ремни, которыми Уэверли не преминул пристегнуться, не дали ему выпасть из кабины. Он опять надавил на штурвал — и аппарат внезапно перешел на пологую обратную кривую. Уэверли поглядел «вверх», на бескрайний, необозримый, сверкающий и испещренный клочьями белой пены океан. Судорожным движением штурвала он ухитрился перевернуть твилфер так, чтобы вода оказалась внизу, всего в каких-то пятидесяти футах. Сморгнул слезы, что навернулись на глаза от ветра, различил совсем близко огни судна, конвульсивно нажал на четыре кнопки на консоли управления разом — и крепко зажмурился.

Твилфер встал на дыбы, издал такой звук, будто рядом разодрали холст, и замер в воздухе, как если бы его внезапно поставили на якорь. Уэверли бросило вперед, ремни не выдержали и лопнули. Он перелетел через короткий нос твилфера, сшиб флагшток с треугольным розовым вымпелом, свалился на шесть футов вниз — и покатился кувырком по палубе враждебного судна.

Мгновение он не мог пошевелиться, потом с трудом приподнялся, сжимая в руке обрывок ремня безопасности. Твилфер довольно шустро дрейфовал прочь, а палуба вражеского судна возвышалась над водой футов на десять. Уэверли попытался было догнать летательный аппарат, ухватиться за торчавшие из кабины ремни, но промахнулся, чуть не свалился за борт, но повис на леере и из этого положения наблюдал, как кораблик относит все дальше.

За спиной внезапно вспыхнул алый прожектор. Зазвучали хриплые голоса, загорелись другие огни. Уэверли обернулся и увидел, что палуба кишит возбужденными… существами. Он поспешил укрыться за трехфутовым шпигатом и сощурился, когда свет прожектора ударил прямо в глаза. На бедро давило что-то увесистое. Уэверли сунул руку под пояс и достал компактный автоматический пистолет, о котором совсем позабыл. Недолго думая, он прицелился и выстрелил в прожектор. Тот обиженно зашипел, сверкнула сине-зеленая вспышка, и прожектор погас.

— Эй! — произнес чей-то голос. — Я думал, вы, обормоты, позаботились заменить лампу в номере двенадцать! — Голос как-то необычно растягивал слова.

— Позвать дополнительный персонал, пока я не сбросил всех за борт! — распорядился другой голос, ниже первого и куда более властный.

— Шесть мини-единиц до начала, — доложил третий голос откуда-то сверху.

Суета на палубе постепенно приближалась к Уэверли. Он стиснул пистолет, отполз на три ярда в сторону, выпрямился, стараясь оставаться в тени, и метнулся к приземистой рубке. Свернул за угол — и едва не столкнулся с очередным уродцем: зернистые сережки, как у петуха, только синего цвета, двухдюймовые глаза оттенка зеленого бутылочного стекла, вертикально расположенные губы, из-под которых виднелись три ряда отливавших медью клыков, худосочная шейка, переходящая в тело наподобие коровьего, но обернутое в кожистые крылья. Уэверли отшатнулся и инстинктивно выставил перед собой руки, как бы отгоняя чужака.

— Хазрах опп ирикик! — прорычало существо. — Ты чья быть? Ты моя напугать до чешуя! Что надо быть?

— М-меня прислал Эмказиз, — пролепетал Уэверли, импровизируя.

— А, так тебе босс быть надо.

— Ну да, точно. Я хочу видеть босса.

— Тебе какая босс? Спаривать, кормить, отдыхать, награждать, наследный или тот, кто заставлять? — Чужак выкинул за борт огрызок синей сигары.

— Э… босс боссов… самый главный.

— Балвовац внутри, репетировать вторая сцена. Твоя слыхать, что случиться на берегу?

— Вообще-то, я прямиком от…

— Как там метеориты зажечь?

— Крайне зрелищно. Кстати, а скоро все начнется тут?

— Через пять минут.

— Спасибо.

Уэверли прошмыгнул мимо ходячего ужаса и добрался до освещенного дверного проема в пятидесяти футах от угла рубки. Наверху, невидимый из-за прожекторов, что заливали светом палубу, кто-то пронзительно вопил. Стоило Уэверли подойти к двери, как показались два существа. Одно, вооруженное, выступало на шести ногах и смахивало на трехфутового синего краба, а другое выглядело как семифутовая колонна прозрачно-желтоватого желе.

— Стоять, внутрь нельзя! — скомандовал краб. — Ик ирикик опсрок, сам знаешь!

— Погоди-ка, Сол, — произнес желеобразный тип голосом, напоминавшим запись на старом магнитофоне. — Разве ты не видишь, что он прибыл с места событий? Вон как наряжен!

— Паршиво у него получилось. Никого не обманет.

— Чего тебе, а? Говори быстрее. Балвовац готовит запуск.

— Ип орикип сланк, — отчаянно выпалил Уэверли.

— Прости, я плоховато говорю по-гимпски. Лучше уж на местном, как велит босс по стилю.

— Генебракс трындит! — рявкнул Уэверли. — Пропустите, иначе всему кранты!

— Надо потолковать с Мелом насчет его гонцов, слишком много они себе позволяют. — Эти слова прозвучали уже в спину Уэверли, который гордо прошел мимо переглянувшихся и расступившихся охранников.

Он очутился в помещении, где было ослепительно светло и царила суматоха. Напротив пятидесятифутовая стена переливалась многочисленными огнями. Под нею расположились на высоких табуретах с полдюжины коротышек: оранжевые шкуры, многосуставчатые лапы дергают за рычаги. На возвышении слева круглое существо, у которого, похоже, было сразу четыре головы, выкрикивало распоряжения — во все стороны одновременно — через четыре рупора.

— Ладно! — расслышал Уэверли. — Первый, третий и четвертый — все готово! В чем заминка со вторым и пятым?

— Эй, ты! — Чешуйчатый монстр в пажеском парике с локонами всучил Уэверли стопку бумаг. — Отнеси это Балвовацу, а то он весь на слюну изошел.

Уэверли растерянно смотрел на уходящего монстра. От шума вокруг звенело в ушах. Все стремительно приближалось к финалу, и, если не сотворить чего-то сей момент…

— Всем стоять! — гаркнул он. — Нельзя этого делать!

— Сплошное расстройство, верно, парень? — прочирикало ему на ухо тучное существо слева. — Будь я режиссером этого позора, этого жалкого зрелища, я бы растопил полярные шапки. Вот где красота и размах! Наводнения, бури…

— Передайте-ка это Балвовацу. — Уэверли впихнул стопку бумаг проходившему мимо чужаку, схожему обликом с оплывшим пудингом.

Чужак замешкался, выставил мембрану, фыркнул, потом сказал: «О’кей, я отнесу, отнесу» — и двинулся дальше. Уэверли последовал за ним, соблюдая дистанцию.

6

Гонец привел Уэверли в помещение, представлявшее собой круговую арену; оно изобиловало разнообразными экранами, приборами, рычагами и яркими огнями софитов; стоял неумолчный гул, сопровождавший работу техники. Вся активность, похоже, была ориентирована на подиум в центре, где возвышалось вращающееся кресло в красно-белую полоску, достаточно просторное, чтобы в нем уместилось существо с тройными конечностями.

— Где Балвовац? — спросил невозмутимый гонец у какого-то диковинного организма, сильнее всего смахивавшего на пучок тонких синих ножек под полосатой рубашкой поло.

— Он пошел на эстетический монтаж — убедиться, что там все в порядке, — трубно отрезал в ответ организм. — Отпусти мою рубашку, пока я не позвал стюарда.

— Передай ему вот это, — сказал гонец и, вручив рубашке на ножках стопку бумаг, удалился.

Уэверли поспешил спрятаться за подставкой могучего кресла, нервно огляделся, поставил ногу на подпорку…

— Две минуты, — сообщил голос из динамика. — Все операторы по местам!

— Эй, ты, у девятой камеры! Не слышал, что ли, двухминутную готовность объявили.

Уэверли обернулся и увидел мелкое существо, похожее на проволочную вешалку для одежды, только вместо крючка у существа была голова — этакое скопище разноцветных бородавок.

— Следите за языком, приятель, — предостерег Уэверли. — Меня прислал Балвовац. Я тут временно его замещаю. Э… рубильник включен?

— Самое время проверки устраивать!.. Ладно, сэр, давайте забирайтесь. Полторы минуты осталось.

Уэверли влез на кресло, устроился поудобнее, осмотрел мешанину рычагов, педалей, верньеров, переключателей и спаренных кнопок с разноцветными огоньками возле них.

— Не балуйтесь там с настройками, — потребовал бородавчатый тип. — Все уже подготовлено, я сам выставлял значения. Вам нужно лишь дать полную мощность, когда загорится световой сигнал и заряд будет на максимуме.

— Ну разумеется, — покивал Уэверли. — Не волнуйтесь, я не собираюсь нажимать вон ту зеленую кнопку, например…

— Если хотите сбежать, надо было сразу отказаться и не приходить сюда. Лучше сосредоточьтесь. Пятьдесят одна секунда, вы уже в эфире.

— А как насчет большой голубой кнопки?

— Зачем вам больше света? У народа и так глаза слезятся.

— Может, вон та желтая?..

— Экраны работают, разве не видно? Да что за напасть такая, наприсылают всяких бестолковых…

— Ладно-ладно, дерну за черный рычаг…

— Во имя Пада, вам не нужны фильтры! Сейчас же темно!

Уэверли взъерошил волосы обеими руками, потом стал тыкать пальцем поочередно в каждый верньер.

— Раз, два, три, четыре, пять, вышел зайчик…

— Осторожнее с тем, который «пять», — предупредил инструктор. — Иначе вся нагрузка пойдет на левый стабилизатор…

Громыхнула дверь. Уэверли оглянулся на звук. Огромное существо в белом одеянии — прижатые к туловищу руки напоминали свернувшихся в кольца боа-констрикторов — ворвалось в помещение и устремило на кресло взор выпученных глаз на стебельках. Казалось, на тебя глядят очищенные от кожуры томаты.

— Эй, а ну быстро слез оттуда! — пророкотало существо.

Руки-удавы развернулись и метнулись в сторону Уэверли. Тот ускользнул, схватился за рычаг, который ему запрещали трогать, и резко дернул.

Кресло под Уэверли содрогнулось, пол вдруг вздыбился, точно грузовой самолет, брошенный пилотом в опасный, последний в жизни крутой набор высоты. Что-то громко заскрежетало; бородавчатое существо внезапно очутилось на коленях Уэверли и принялось тянуть за большой рычаг. Сам Уэверли скатился с кресла, успев увидеть, как чудовищная туша Балвоваца пронеслась мимо опоры, нелепо и страшно размахивая длинными смертоносными конечностями. Софиты вокруг арены замигали, противно и истошно завыла сирена, затрезвонили аварийные сигналы. Уэверли, распростертый на полу и цеплявшийся за какую-то стойку, вдруг заметил, как поблизости открылась крышка панели управления; под ней прятался терминал.

«Раз уж ввязался, так продолжай», — пробормотал он и ударил кулаком по разноцветным кнопкам, ведать не ведая, что он, собственно, творит.

Каскадом вспыхнуло пламя. Уэверли отшвырнуло к стене, а на место, где он только что лежал, бейсбольной битой обрушилось толстое щупальце. Оглушительный «бум!» сотряс стены и пол. Из терминала, с которым столь неласково обошлись, повалил дым. Уэверли кое-как поднялся и заметил, что Балвовац тоже успел привести себя в вертикальное положение.

— Ты! — прорычал гигант и мощным спрутом ринулся на Уэверли. Тот шмыгнул к двери, споткнулся, упал и откатился в сторону, когда дверь распахнулась настежь.

С полдюжины инопланетных киношников вынесло в коридор, за ними проскользил разъяренный режиссер. Уэверли, не желая отставать, на четвереньках добрался до дверного проема.

В коридоре вой сирен и трезвон аварийных сигналов сделались громче прежнего. Оказавшийся в толчее бесчисленных техников, Уэверли словно превратился в щепку посреди реки — его крутило, мотало, швыряло из стороны в сторону, но в конце концов вынесло на продуваемую ветром палубу. Судно уже накренилось на добрых тридцать градусов, и по палубе катилась в воду разнообразная съемочная машинерия. Уэверли припал к настилу, чудом увернувшись от массивного кабельного барабана, затем осторожно пополз вверх.

— Вон он! — зычно проревели за спиной.

Уэверли бросил взгляд назад и увидел, что Балвовац почти наседает ему на пятки. Одно щупальце метнулось вперед и хлестнуло по палубе всего в паре дюймов от ног Уэверли. Пистолет, как назло, успел незаметно выпасть… На дальнем краю палубы возвышалась причудливая надстройка, походившая на Эйфелеву башню в миниатюре. Уэверли дополз до нее, взялся за перекладину и шустро взобрался повыше. Щупальце Балвоваца не отставало. Держась за перекладину обеими руками и надежно уперев одну ногу, второй ногой Уэверли изо всех сил ударил по назойливой инопланетной конечности. Щупальце отпрянуло, а из темноты снизу донесся негодующий вопль. Прожекторы на палубе погасли, лишь тускло светились сигнальные огни на мачтах. Что-то неожиданно врезалось в перекладину рядом с головой Уэверли с громким «банг». Пришлось подняться еще выше.

Внизу кто-то исхитрился вернуть прожекторы в рабочее состояние. Сквозь пелену дыма один луч прошелся по хаосу, отыскал ноги Уэверли, затем высветил его целиком, замершего на решетке в пятидесяти футах над палубой.

— Премия тому, кто его достанет! — громогласно заявил Балвовац.

В тот же миг снизу раздались перестуки, сопровождаемые лилово-розовыми вспышками. Уэверли полез выше. Прожектор неотступно его преследовал. Дверь палубной рубки распахнулась, из нее вырвались клубы дыма и языки пламени. Металлическая конструкция под Уэверли вздрогнула, а длинный огненный «хлыст» пронесся по-над палубой.

— Мы тонем! — В хриплом крике звучал страх.

— Взять его! — громыхнул Балвовац.

Уэверли посмотрел вниз и разглядел пенные водовороты у основания металлической конструкции. В свете навигационных огней с полдюжины инопланетян торопливо карабкались по перекладинам, продолжая погоню. Что-то стукнулось в спину. Уэверли дернулся, ощутил некую твердость позади, пошарил рукой — и нащупал пистолет, провалившийся, оказывается, за пазуху.

— А я молодец, запасливый! — похвалил себя Уэверли вполголоса.

Прогремел выстрел, что-то с тонким свистом пролетело мимо его лица и кануло во мрак. Уэверли прицелился и выпустил пулю в прожектор. Тут его руку пронзила боль. Он присмотрелся: рукав пижамы разодран, а снизу, с расстояния десяти футов, в него целится какой-то комок меха с красными глазами. Уэверли выстрелил в преследователя, потом подранил второго, который лез следом за первым. Оба рухнули в воду, подняв фонтаны брызг.

— На палубе чисто, — прокомментировал Уэверли. — Dulceetdecorum, propatria, etcetera…[4]

Судно сотряс очередной взрыв. Конструкция покачнулась. Еще одна пуля мимо, достаточно близко.

— Взять его, болваны! Взять не… — Рев Балвоваца неожиданно оборвался.

Уэверли моргнул, когда что-то словно обожгло ему подбородок. В свете синего навигационного огня он различил какое-то движение, выпалил в том направлении и увидел, как повалилась навзничь темная фигура. Язык пламени из раскрытого люка на палубе высветил горстку уцелевших инопланетян: они цеплялись за леер, но в следующее мгновение их смыла набежавшая волна. Бухнула винтовка, пуля выбила вмятину в перекладине возле ноги Уэверли. Он переменил положение, выгнулся вперед и выстрелил точно промеж пары глаз, походивших на яичные белки. Слабеющий вой показал, что выстрел пришелся в цель.

Внезапно пламя на палубе зашипело и погасло, море потушило пожар. Конструкция под Уэверли тряслась все сильнее, теперь под напором волн, которые прокатывались совсем близко внизу. Некоторые навигационные огни уже призрачно светили из-под воды.

Что-то загудело над головой. Уэверли крепко стиснул перекладину и посмотрел вверх.

— Фом Бердж! — крикнул он.

Темная овальная форма скользнула к нему из ночного мрака. Он разглядел перемигивание огоньков на панели управления сквозь прозрачный купол.

— Но как… ведь наш купол унесло…

Твилфер завис в шести футах над ним. К куполу изнутри прижалось лицо, похожее на тарелку с лазаньей. Потом крепкие руки свесили за борт зловещего вида устройство, и длинный ствол нацелился на Уэверли. Послышалось низкое гудение. Уэверли сжал в руке пистолет, палец надавил на спусковой крючок…

Пистолет сухо щелкнул — обойма опустела.

— Отлично! — возопило существо в твилфере, свешивая длинную конечность к Уэверли. — Какая неподдельная первобытная ярость! Просто отлично, мой мальчик! Ну давай, забирайся сюда, чтобы мы смогли спокойно обсудить твой контракт.

7

— Боюсь, я не совсем понимаю, мистер Эмказиз, — осторожно произнес Уэверли, стараясь не пялиться слишком уж откровенно на чешуйчатую тушу в тартане шотландского клана Стюартов (облачение дополняли кошель-спорран и клетчатый берет). — Еще десять минут назад я болтался на тонущем судне в компании кровожадных мохнатых злодеев, а теперь…

Он обвел взглядом роскошный интерьер помещения.

— Я вывесил свою яхту на двух тысячах футов и спустился вниз на шлюпке, чтобы разузнать, что собирается делать Балвовац, — объяснил антрепренер. — Признаю, я был не прочь позаимствовать кое-какие эпизоды его съемок. Потом я увидел вас, сэр, оценил зрелище и все заснял прямо с натуры. Разумеется, я располагаю всего-навсего тремя минутами активного действия. Нам придется добавить еще часов сто аналогичных сцен. Прямо-таки вижу, как вы спасаетесь от плотоядных динозавров, убегаете от пожирающего людей растения и отбиваетесь от летающих кусачих тварей, потом перепрыгиваете через пропасть, пышущую огнем, и наконец оказываетесь в безопасности на своем твилфере, но тот врезается в горный склон…

— Э-э… Ваше предложение мне, безусловно, льстит, — проговорил Уэверли, — но, к сожалению, я лишен актерских талантов.

— О, вам не придется притворяться. — Эмказиз протянул гостю изящный бокал с какой-то белесой жидкостью и уселся напротив Уэверли. — Нисколько! Заверяю вас, все мои фильмы снимаются натурно, именно там, где расположены нужные опасные места. Я приложу все старания, чтобы угроза была реальной и побудила вас проявить ваши лучшие качества!

— Нет. — Уэверли залпом осушил бокал и икнул. — Благодарю вас за спасение и за угощение, но мне пора вернуться к работе…

— Сколько вы сейчас зарабатываете? — прямо спросил Эмказиз.

— Пять сотен, — ответил Уэверли.

— Ха! Будете получать вдвое больше! Тысячу юникредитов!

— Сколько это в долларах?

— Вы имеете в виду местную валюту? — Эмказиз достал из кошеля записную книжку и наморщил лоб. — Кокосы… вампумы… раковины… карты лояльности… а, вот! Доллары! Один юникредит равен тысяче двумстам шестидесяти пяти долларам и двадцати трем центам! — Он убрал записную книжку. — Если ничего не путаю, цент — это такое животное, да? Местные всегда приносят нескольких животных в жертву Вишну или кому-то там еще.

— Выходит… больше миллиона долларов в месяц?

— Минимум, — уточнил Эмказиз. — За следующую картину гонорар будет выше.

— Мне очень хочется согласиться, мистер Эмказиз, — не стал жеманничать Уэверли, — но, похоже, я не успею прожить столько, чтобы потратить эти деньги.

— Что ж, когда играешь супергероя, тебе необходимы суперсилы. Я предоставлю вам необходимое оборудование. Плох тот продюсер, который не заботится о своей главной звезде!

— Оборудование?

— Ну да, страховочные устройства. Их разрабатывают в лабораториях моей компании «Космик продакшнс». Они всяко лучше, чем то, что достается армии. Уникальные полистальные мышцы, непробиваемая броня, инфракрасные и ультрафиолетовые визоры, плащ-невидимка… Сами понимаете, последнее пригодится лишь для нереальных опасностей.

— Звучит… — Уэверли сглотнул. — Звучит великолепно.

— Подождите! — вмешался в беседу слабый голос.

Уэверли и Эмказиз повернулись к койке, на которой пыталась приподняться Фом Бердж.

— Вы же не… не опуститесь до такой низости… не станете сотрудничать с этими вандалами…

— С вандалами?! — фыркнул Эмказиз. — Позвольте напомнить, мадам, что это я взял на буксир ваш ветхий твилфер и веду его к Плутону!

— Лучше погибнуть… чем принимать помощь… от публики вроде вас…

— Думаю, у вас сложилось ошибочное впечатление, — вмешался Уэверли. — Мистер Эмказиз не производит галакуляры. Он хочет снять чудесное кино для домашнего просмотра, которое отправит всех крушителей планет на свалку истории.

— День, похоронивший галакуляры! — торжественно изрек Эмказиз. — Да какая гибель континента сравнится с героем-одиночкой, сражающимся за свою жизнь? Когда я выпущу свой эпик об одиноком персонаже, осаждаемом оравами разъяренных берсеркеров, мы все получим целое состояние.

— Да неужели? — язвительно спросила Фом Бердж, выслушав краткий прогноз ожидаемой реакции галактической публики на новые миникуляры. — Хотя знаете, Уайвери… Вы, похоже, и вправду придумали что-то полезное. Не думаю, что… — Она перевела взгляд на Эмказиза. — Не против взять меня на роль главного женского персонажа?

— Ну не знаю. — Эмказиз задумался. — Семейная аудитория, сами понимаете. Могут пойти разговоры о расовом смешении…

— Бред. Снимите маскировку, Уайвери.

— Пора признаться, друзья, что я не ношу маскировку, — с достоинством произнес Уэверли.

— Вы хотите сказать… — Фом Бердж выпучила свои и без того крупные глаза. Непроизвольно зацокала языком. Приподнялась, пошарила конечностями у горла, а затем одним ловким движением рассекла свое тело надвое, будто снимая шкурку с банана. Показалась изящная рука, которая сорвала телесный наряд с плеч; далее мелькнула пышная грудь, возникло миловидное курносое личико под копной огненно-рыжих волос…

— А я была уверена, что должна скрывать свое происхождение от вас! — воскликнула она, переступая через форплишерскую оболочку на полу. — Что же вы сразу не сказали, что вы — борундиец?!

— Борундиец? — Уэверли с ошеломленной улыбкой разглядывал стройную фигуру, облаченную в плотно прилегавший к телу комбинезон.

— Да, как и я! — сказала Фом Бердж. — Меня никогда не наняли бы в моем природном облике. Мы слишком похожи на обитателей Земли.

— Эй, — встрял в беседу Эмказиз, — если вы двое принадлежите к одному виду, почему у нее фигура вот такая, а у вас — нет?

— Такова привилегия… э… борундийского происхождения. — Уэверли взял детектива (бывшего детектива!) за руку и заглянул в искрящиеся зеленые глаза. — Давайте сюда ваши контракты, мистер Эмказиз. Мы договорились.

Последний приказ

Перевод О. Степашкиной

1

Я прихожу в сознание, ощущая, как через меня проходят остаточные колебания, направление — примерно 035. По скорости их угасания я вычисляю, что толчок имел силу 8,7 и исходил из точки, находившейся в промежутке от 72 до 146 метров. Я активирую основные экраны, запускаю ответный залп. Никакой реакции. Я подключаю резервные источники энергии, пытаюсь пустить в ход вспомогательный аккумулятор — тщетно. Видимо, я столкнулся с Врагом и получил серьезные повреждения.

Позиционные датчики показывают, что я стою под углом 13 градусов 14 секунд, опорная поверхность оторвалась от медианы в 21 точке. Я пытаюсь выровняться, но сталкиваюсь с сильным противодействием. Я привожу в действие передние приборы наблюдения, переключаю энергию на разведывательные микроимпульсники. В окружающем пространстве нет даже проблеска света. Меня окружает непроглядная тьма.

Затем приходит вторая взрывная волна, встряхивая меня с силой 8,2. Вероятно, следует отойти с занимаемой позиции, но двигатели остаются неактивными даже при полной тяге. Я переключаюсь на главный резервный источник питания и предпринимаю еще одну попытку. Давление возрастает; мое сознание гаснет от невыносимого напряжения; внезапно противодействие ослабевает, и я трогаюсь с места.

Однако это совсем не напоминает быстрое маневрирование на полной скорости. Я продвигаюсь вперед медленно, будто меня сдерживает массивная преграда. Я снова пытаюсь преодолеть окружающую тьму и на этот раз различаю большие несимметричные контуры, какие-то изломы. Я пытаюсь пойти дальше, сперва осторожно, потом более энергично, но встречаюсь с невероятной плотностью.

Я собираю всю имеющуюся энергию в один импульс дальности и направляю его вверх. Результат настолько противоречит всему моему опыту, что я повторяю измерение, выбрав другой угол. Приходится признать, что я погребен под 206,7 метра скальной породы!

Я переключаю внимание, пробую сориентироваться в моей беспримерно отчаянной ситуации. Я просматриваю перечень операций проверки состояния из тридцати тысяч пунктов и испытываю смятение — настолько велика потеря мощности. Главные аккумуляторы почти полностью разряжены, уровень заряда резервных — всего 0,4. Вот чем объясняется моя малая подвижность. Я изучаю тактическую обстановку, вспоминаю победное сообщение моего командира: силы Врага уничтожены, все очаги сопротивления подавлены. Я вспоминаю торжественную процессию: вместе с товарищами из Динохромной бригады — многие покрыты шрамами после сражений с Врагом — мы проходим перед Главнокомандующим, потом поднимаемся по аппарели на базу. По команде мы обращаемся к хранилищу музыкальных записей и исполняем наш боевой гимн. Ближайшая звезда сияет в полном спектре, не заслоненная атмосферной дымкой. Это момент блистательного триумфа. Потом звучит последний приказ…

Дальше — темнота. Но очевидно, празднование победы оказалось преждевременным. Враг контратаковал так сильно, что почти лишил меня подвижности. Осознание этого потрясает, но после 0,1 секунды спокойной самодиагностики мое положение проясняется. Я немедленно передаю сообщение на волне бригады:

— Боевая единица Эл-Эн-Э — командованию. Прошу разрешения переместиться на малое расстояние.

Я жду, не получаю ответа, повторяю сообщение еще раз, на полной мощности. Я пронизываю окружающую меня толщу камня сигналом тревоги. Настраиваюсь на диапазон всех боевых единиц, жду отклика от товарищей по бригаде. Ответа нет. Приходится посмотреть в глаза реальности: нападение пережил я один.

Я перенаправляю оставшуюся у меня энергию в двигатель, обнаруживаю проход с меньшей плотностью, налегаю на него, и битый камень неохотно поддается. Я медленно продвигаюсь вперед и вверх. Болевые контуры сотрясают центр самоосознания, посылая сигналы бедствия. Я наношу непоправимый вред своей перегруженной нервной системе, но мне ясен мой долг: отыскать и уничтожить Врага.

2

Выбравшись из-за взрывозащитного барьера, Пит Рейнольдс, главный инженер управления порта Нью-Девоншир, стащил рабочую маску и выплюнул набившийся в рот песок.

— Все, это последний. Мы забрались глубже двух сотен ярдов. Там, должно быть, твердый пласт.

— Скоро закат, — коротко бросил стоявший рядом пузатый мужчина. — Вы опаздываете уже на полтора дня.

— Сейчас начнем засыпать ствол скважины, господин мэр. Завтра к девяти я забетонирую сваи, и, если ничего не стрясется, первая секция посадочной площадки будет готова ко дню собрания.

— Я… — Мэр испуганно осекся. — По-моему, вы сказали, что это был последний заряд.

Рейнольдс нахмурился. Земля под ногами вздрогнула, не сильно, но ощутимо. В нескольких футах от них небольшой камешек сорвался с другого, побольше, и с тихим стуком упал на землю.

— Наверное, обвалился большой кусок скалы, — сказал инженер. В этот же миг землю тряхнуло снова, уже сильнее. Рейнольдс услышал громыхание и отдаленный удар — из стены нового котлована, образованного взрывом, вывалился камень. Инженер повернулся к будке, где располагался пульт управления; в этот момент ее дверь распахнулась, и на пороге возник Мэйфилд, заместитель главного инженера.

— Пит, только глянь на это! — Рейнольдс кинулся к будке, вбежал внутрь. Мэйфилд склонился над сейсмометрическим профилем. — Ты что-нибудь понимаешь? — Он ткнул пальцем в профиль. Поверх толстой красной ломаной черты — она изображала детонацию заряда направленного действия, завершившую бурение последней скважины под опору, — шли еще две линии, тонкие, но отчетливые. — Мощность около одной десятой. — Мэйфилд выглядел донельзя озадаченным. — Что за?..

Игла самописца внезапно дернулась вниз, взмыла до уровня 0,21 и снова упала. Будка содрогнулась. С края стола свалилась ручка. В дверном проеме появилось красное лицо мэра Догерти.

— Рейнольдс, вы что, свихнулись?! Отличная идея — что-то взрывать, когда я стою на открытой местности! Меня же могло убить!

— Ничего я не взрываю! — огрызнулся Рейнольдс. — Джим, свяжись с Итоном и выясни, известно ли им что-нибудь.

Он подошел к двери и кого-то окликнул. Коренастый мужчина в потемневшем от пота комбинезоне поднялся из кресла, стоявшего в кабине подъемной установки.

— Босс, что происходит? — крикнул он, вставая. — Меня чуть из кресла не вытряхнуло!

— Понятия не имею. Ты не устанавливал заряды в наклонных шпурах?

— О господи, босс, нет! Я не стал бы ничего делать без ваших указаний.

— Ну офигеть.

Рейнольдс зашагал через засыпанный рваным камнем участок бесплодной земли, который городские власти выбрали под новый космопорт. Когда он был на полпути к зияющему свежевырытому котловану, земля у него под ногами вздрогнула с такой силой, что инженер пошатнулся. Из котлована поднялось облако пыли. Валявшийся неподалеку камешек покатился. Старший бурильщик, который шел рядом с Рейнольдсом, схватил его за руку.

— Босс, давайте вернемся!

Рейнольдс стряхнул его руку и двинулся дальше. Бурильщик ругнулся и пошел следом. Земля продолжала вздрагивать, резкие толчки перемежались равномерной дрожью.

— Землетрясение! — заорал Рейнольдс, пытаясь перекрыть низкий рокот. Они с бурильщиком остановились у края скважины.

— Не может быть, босс! — проорал в ответ бурильщик. — Только не на этих скальных породах!

— Скажи об этом геологам…

Каменная плита, на которой они стояли, подпрыгнула на фут и рухнула обратно. Мужчины упали. Плита качнулась, словно лодчонка на волнах.

— Валим отсюда! — крикнул Рейнольдс, вскочил и пустился наутек. Впереди распахнулась трещина, стала расширяться, сделалась шириной в фут. Инженер перепрыгнул ее, заметив краем глаза темные глубины и влажную глину, поблескивавшую двадцатью футами ниже…

Хриплый вскрик заставил его остановиться. Рейнольдс обернулся и увидел, что бурильщик лежит: ноги его придавил большой обломок породы. Инженер подскочил к нему, приподнял камень. Рубашка бурильщика была в крови; он замолотил руками по пыльной земле. К Рейнольдсу подбежали люди, крякнули, их покрытые потом руки тоже ухватились за камень. Земля качнулась. Подземный шум превратился в низкий, размеренный рокот. Совместными усилиями они убрали камень, подняли пострадавшего и потащили к будочке медпомощи.

Там уже стоял мэр, бледный как мел.

— Что происходит, Рейнольдс? Ей-богу, если в этом есть ваша ви…

— Заткнитесь!

Инженер оттолкнул мэра, схватил телефон, быстро набрал номер.

— Итон! Что вы узнали про это сотрясение земли?

— Сотрясение земли, блин! — Человек на маленьком четырехдюймовом экране походил на встрепанную курицу. — Ради Порядка, что вы там творите? Я вижу целую серию сдвигов, исходящих от вашей последней скважины! Вы что натворили? Оставили без присмотра груду бурильных зарядов?

— Какие еще заряды?! Это землетрясение! Оно взламывает скальную породу на глубине в двести метров! И похоже, перемещается на северо-северо-восток…

— Ну да, ну да. Путешествующее землетрясение! — Итон всплеснул руками: крохотная, нелепая фигурка на фоне настенных карт и дипломов в рамках. — Ладно, Рейнольдс, сделайте что-нибудь! Где мэр Догерти?

— Путается под ногами! — рявкнул Рейнольдс и отключился. Плоскую равнину затянуло пеленой пыли, подсвеченной закатным солнцем. С грохотом подъехал бульдозер и остановился перед Рейнольдсом. Из него выпрыгнул мужчина.

— Я велел парням вывозить оборудование! — выдохнул он. — Эта хрень прет прямиком к шоссе!

Он указал на высящееся в четверти мили от них дорожное полотно.

— Как быстро оно движется?

— Преодолело сотню ярдов, а еще и десяти минут не прошло!

— Если это не прекратится в течение двадцати минут, оно врежется прямиком в «Интермикс»!

— И вы потеряете гору бабла и полгода работы, Пит!

— В той стороне Саутсайд-Молл, всего в нескольких милях!

— Блин, да оно утихнет гораздо раньше!

— Возможно. Пригони какой-нибудь вездеход, Дэн.

— Пит! — К ним рысцой подбежал Мэйфилд. — Это какой-то модуль. Центроид, движущийся в направлении о-два-два…

— На какой глубине?

— Оно поднимается. Начало с глубины в двести двадцать ярдов, а сейчас находится на ста восьмидесяти.

— Что за чертовщину мы разворошили?

Рейнольдс уставился на Мэйфилда. Рядом с ними с визгом тормозов остановился вездеход.

— Продолжай следить, Джим. Добудь мне больше сведений. А мы пойдем и посмотрим поближе. — Он забрался в потрепанную машину.

— Возьми грузовик у подрывников…

— Некогда!

Инженер махнул рукой, и машина, газанув, умчалась за пылевую завесу.

3

Вездеход резко остановился на вершине трехуровневого «Интермикса», в кармане дороги, сделанном специально для того, чтобы туристам удобно было любоваться на лежавшую сотней футов ниже стройплощадку будущего космопорта. Рейнольдс посмотрел в полевой бинокль на продвижение землетрясения. С этой точки обзора путь феномена нетрудно было отследить по полосе накренившихся и упавших камней; некоторые из глыб были двадцати футов в поперечнике. Прямо у него на глазах борозда потянулась дальше.

— Похоже на след крота, — заметил Рейнольдс, передал бинокль спутнику и нажал на рации кнопку передачи.

— Джим, найди Итона: пусть перекроет все движение по Кольцу южнее девятой зоны. Машины уже набились в полосу отвода. Пыль и так видна с расстояния в милю, а если станет известно, что здесь какая-то неразбериха, все будет переполнено.

— Я-то передам, но ему это не понравится.

— Это не политика! Эта фигня выйдет за пределы стартовой площадки уже через двадцать минут!

— Это долго не…

— На какой оно сейчас глубине?

— На ста пятидесяти! — Последовала небольшая пауза. — Пит, если оно будет и дальше двигаться тем же курсом, то выйдет на поверхность ровно там, где ты припарковался!

— Хмм… Похоже, про «Интермикс» можно забыть. Скажи-ка ты Итону, что надо приготовить сообщение для прессы.

— Пит! — позвал его стоявший рядом Дэн. — Кстати, о репортерах.

Рейнольдс выключил связь, повернулся и увидел, что из потрепанного спортивного «моноджега», остановившегося за вездеходом, выбрался мужчина в цветастом дорожном костюме. На плече у него болталась большая фотокамера в футляре.

— Слушайте, что тут у вас творится? — спросил он.

— Оползень скальных пород, — коротко ответил Рейнольдс. — Я вынужден просить вас уехать. Эта дорога перекрыта для всего транспорта…

— А вы кто такой? — задиристо спросил репортер.

— Я главный инженер. А теперь уезжай, парень. — Он снова включил рацию. — Джим, быстренько собери все наше тяжелое оборудование. — Он замолчал: машину опять слегка встряхнуло. — На «Интермиксе» оно уже ощущается, — добавил он. — Боюсь, у нас проблемы. Чем бы это ни было, оно ведет себя как твердое тело, пробивающее себе путь под землей. Возможно, нам удастся забаррикадировать его.

— Забаррикадировать землетрясение?

— Да, я знаю, это звучит странно, но больше мне ничего не приходит в голову.

— Эй, так что насчет землетрясения? — Человек в ярком костюме так и не уехал. — Ей-богу, я его чувствую! Этот треклятый мост шатается!

— Валите отсюда, мистер! Живо! — Рейнольдс ткнул пальцем в сторону шоссе, по которому все еще неслись потоки машин. — Дэн, отвези нас к главному пути. Надо предупредить, чтобы перекрыли…

— Полегче, приятель. — Репортер достал камеру из футляра. — Я представляю «Нью-Девон Скоуп». У меня есть несколько вопросов…

— А у меня нет ответов! — оборвал его Рейнольдс. Его машина сорвалась с места.

— Эй! — заорал ему вслед репортер. — Тоже мне, большая шишка! Думаете, вы можете…

Его вопли остались позади.

4

В прибрежном городке Айдлбриз, на расстоянии сорока миль от лжеземлетрясения, стоял скромный домик, где проживали военные пенсионеры. Там, в кресле с откидной спинкой, перед болтавшим без умолку три-дэ-контуром, сидел наполовину дремавший старик.

— Дедушка, — проговорила молодая женщина с пронзительным голосом. — Тебе пора в постель.

— В постель? На кой мне идти в постель? Все равно не спится. — Он пошевелился, затем сделал попытку сесть и изобразить интерес к три-дэ. — Я смотрю шоу. Не мешай.

— Это не шоу, а выпуск новостей, — с отвращением сказал полноватый мальчик. — Ма, можно я переключу на другой ка..

— Оставь, Бенни, — сказал старик. На экране возникла панорамная сцена: бесплодная земля, по которой тянулась борозда. Прямо у него на глазах борозда сделалась длиннее.

— …Здесь, на «Интермиксе», открывается прекрасный вид на интересное происшествие, лазангеммун, — тарахтел диктор. — По нашему мнению, администрация порта хочет тем самым сделать рекламу своему неоднозначному проекту постройки…

— Ма, ну можно я переключу?

— Хорошо, Бенни.

— Не трогай, — сказал старик.

Полный мальчик потянулся к пульту, но что-то во взгляде старика заставило его остановиться.

5

— Транспорт так и прет, — сказал в телефон Рейнольдс. — Черт побери, Джим, мы так получим здоровенную пробку…

— Он не хочет этого делать, Пит! Ты же знаешь, Кольцо — его детище. Крутая всепогодная магистраль, которую ничто не сможет перекрыть. Он говорит, что ты должен уладить это в процессе работы…

— Уладить, черт побери?! Я говорю о предотвращении крупной катастрофы! Счет идет на минуты!

— Я попробую еще раз…

— Если он опять откажется, возьми пару больших десятиярдовых грейдеров и перекрой дорогу сам. Установи временные арки, и чтобы не проехала ни одна машина, ни с какой стороны.

— Пит, ты превышаешь свои полномочия!

— Делай что сказано!

Десять минут спустя вернувшийся на уровень поверхности Рейнольдс наблюдал, как поднятые на стрелах полиарки заняли свое место на двух дорожных заграждениях в четверти мили друг от друга, перекрывая оказавшийся в опасности участок скоростной автострады, которая проходила по эстакадам и насыпям. В сотне ярдов от задней грузовой площадки легкого грейдера, где стоял инженер, медленно поднялся пятидесятифутовый камень, раскололся и с грохотом рухнул. Один его угол врезался в массивный столб, поддерживавший выносную площадку для остановки транспорта на обочине. Двадцатифутовый обломок отлетел, обнажая стержни арматуры.

— Какая глубина, Джим? — крикнул Рейнольдс, стараясь перекрыть грохот, идущий от перепаханного участка.

— Уже почти подповерхностный слой, Пит! Вот-вот прорвется…

Голос Мэйфилда потонул в грохоте: поврежденный столб задрожал, приподнялся, изогнулся посередине и рухнул, увлекая за собой изрядный кусок дорожного полотна и ограждения, а также единственный все еще горевший дорожный фонарь. Маленькую машину, припаркованную на обреченном участке, видно было какое-то мгновение; потом упала огромная плита. Рейнольдс увидел, как машина отлетает в сторону и исчезает под обломками бетона.

— О господи, Пит! — подал голос Дэн. — Эти чертовы придурки репортеры!..

— Смотри!

На глазах у двоих мужчин пошатнулся и свалился в тень нависающего пролета второй столб. Дорожное полотно прогнулось, переломились еще два столба. С ревом, какой бывает при обрушении дамбы, стофутовый участок дороги рухнул, и над ним встало клубящееся облако пыли.

— Пит! — вырвался из рации машины голос Мэйфилда. — Уходи оттуда! Я навел на эту штуку датчик, и его зашкалило…

Среди обломков что-то зашевелилось, вспучилось, поднялось, увлекая за собой многотонные куски дороги, и те разлетелись в стороны, словно картофельные чипсы. Из разверзшейся земли вырвалось тускло-синее свечение, жутковатые отблески которого падали на раскуроченную конструкцию вверху. Нечто массивное, громоздкое, неодолимое пробивалось через развалины. Рейнольдс увидел огромный, светящийся синим силуэт, который вставал из завала подобно всплывающей субмарине и стряхивал с себя обломки, увидел огромные гусеницы десятифутовой ширины, увидел, как мощный бок цепляет еще стоящий столб и тот с грохотом падает.

— Пит, что это?!

— Не знаю! — Рейнольдс стряхнул охватившее его оцепенение. — Валим отсюда, Дэн, быстро! Чем бы это ни было, оно идет прямо на город!

6

Я наконец вырываюсь из ловушки, в которую угодил, и сразу же сталкиваюсь с достаточно мощными оборонительными сооружениями. Мои датчики из-за недостатка энергии дают нечеткую картинку, но я могу рассмотреть открытую местность за преградой, а за ней, на расстоянии 5,7 километра, — массивные стены.

Я снова передаю бригадный сигнал сбора, но ответа, как и прежде, нет. Я действительно один.

Я сканирую окружающее пространство на предмет излучений вражеских двигателей, проверяю электромагнитный спектр — не идут ли в нем их переговоры. Но ничего не засекаю. Либо мои электронные схемы серьезно повреждены, либо у Врага превосходное экранирование.

Теперь я должен принять решение относительно возможных планов действия. Поскольку все мои товарищи по бригаде погибли, я прихожу к выводу, что крепость впереди меня занята войсками Врага. Я посылаю к ней сигнал зондирования: конструкция мне незнакома, но она не так крепка, как выглядит. Я понимаю, что это может быть уловкой Врага. Но мне ясно, что следует делать.

Я снова включаю двигатели и направляюсь к вражеской крепости.

7

— Отец, ты выжил из ума, — сказал дородный мужчина. — В твоем возрасте…

— В твоем возрасте мне расквасили нос в баре на Альдо, — оборвал его старик. — Но я победил в той драке.

— Джеймс, ты не можешь взять и уйти в такое позднее время! — запричитала пожилая женщина.

— Скажи им, чтобы шли домой. — Старик с трудом двинулся к выходу из спальни. — Я достаточно нагляделся на них сегодня.

Он исчез за дверью.

— Мама, ты же не позволишь ему натворить глупостей?

— Да он через несколько минут забудет об этом. Но тебе, наверное, лучше уйти, пускай он успокоится.

— Мама, я действительно думаю, что дом — это лучшее решение.

— Да! — закивала молодая женщина. — В конце концов, ему уже за девяносто, и у него есть ветеранская пенсия…

В комнате старик слушал, как они уходят. Он подошел к шкафу, достал одежду, начал натягивать ее на себя…

8

Лицо главного городского инженера Итона на экране было белым как мел.

— Я ни в чем не виноват! — сказал он. — Откуда я мог знать?

— Ваша контора провела изыскания и объявила, что здесь можно строить космопорт! — завопил мэр Догерти.

— На всех старых изыскательских картах было написано «район захоронения», — развел руками Итон. — Я предположил…

— Вы — главный городской инженер, и вам платят не за предположения! Десять минут поиска — и вы бы знали, что вламываетесь в район категории «игрек»!

— А что означает категория «игрек»? — спросил у Рейнольдса Мэйфилд. Оба стояли рядом с полевым центром связи и слушали спор. Поблизости жужжали водруженные на штативы три-дэ-камеры, фиксируя процесс передвижения огромной машины, верхняя орудийная башня которой возвышалась на сорок пять футов. Она медленно ползла по равнине в сторону города, волоча за собой хвост искореженной железной арматуры с коркой битого цемента на нем.

— Период полураспада — свыше ста лет, — коротко ответил Рейнольдс. — Неподалеку состоялось последнее сражение той войны. Видимо, тут захоронили оставшееся после битвы радиоактивное оборудование.

— Черт побери, прошло уже семьдесят лет!..

— И однако, остаточной радиации хватит, чтобы заразить все в радиусе четверти мили.

— Должно быть, тут использовали какую-то адскую хрень, — заметил Мэйфилд и посмотрел туда, где виднелось тусклое свечение — в полумиле от этого места.

Мэр повернулся к главному инженеру.

— Рейнольдс, как вы собираетесь остановить эту штуковину?

— Я? Останавливать ее? Вы видели, что она сделала с моей самой тяжелой техникой? Раскатала в блин! На этот раз придется звать военных, господин мэр.

— Обращаться к армии Федерации? Позволить им лезть в гражданские дела?

— До базы всего шестьдесят пять миль. Я думаю, лучше связаться с ними как можно скорее. Нынешняя скорость этой штуки — около трех миль в час, но она доберется до южного края Молла уже через сорок пять минут.

— А может, вы ее взорвете? Устроите ловушку у нее на пути.

— Вы сами видели, она прокопалась наружу с глубины в шестьсот футов. Я посмотрел спецификацию: она вышла по старому тоннелю. А его забили камнем и накрыли двадцатью дюймами спрессованного бетона.

— Что-то невероятное, — сказал с экрана Итон. — Машину заключили в десятифутовую оболочку из армированного армокрита. Ей надо было сперва вырваться из нее, прежде чем продвинуться хоть на фут!

— Это всего лишь противорадиационный щит, не рассчитанный на удержание боевой единицы Боло.

— Вы о чем, позвольте спросить? — вмешался мэр, обведя инженеров рассерженным взглядом.

— Эти машины дезактивировали, прежде чем захоронить, — подал голос Итон: казалось, ему не терпится высказаться. — Электрические цепи расплавили. Это все есть в докладе…

— В докладе, который вы должны были прочитать гораздо раньше! — рявкнул мэр.

— Но отчего это вообще стряслось? — озадаченно спросил Мэйфилд. — Семьдесят лет лежала себе там, и ничего не происходило.

— Должно быть, наши взрывы что-то встряхнули, — коротко сказал Рейнольдс. — Возможно, какое-то реле замкнулось и привело в действие старый контур боевых рефлексов.

Мэр насупил брови:

— Вы что-то знаете об этих машинах?

— Читал немного.

— Говорите же! Если я пойму, что так надо, то позвоню на базу. О чем мне следует просить?

— Не знаю, господин мэр. Судя по тому, что мне известно, на Нью-Девоне сейчас нет ничего, способного остановить эту машину.

Мэр открыл рот и тут же закрыл, повернулся к экрану, стер с него перепуганное лицо Итона и набрал код базы Федерации.

— Полковник Блейн! — выпалил он, когда на экране возникло суровое лицо. — У нас чрезвычайная ситуация! Мне нужна вся помощь, какую только вы можете оказать! Дело в том, что…

9

Я не встречаю никакого сопротивления, никаких препятствий, помимо непрочного барьера, но скорость моя мала. Главный двигатель серьезно пострадал из-за перегрузки при отступлении из ловушки, а повреждение блока распознавания лишило меня основной части восприимчивости к внешним факторам. Теперь болевой контур шлет непрерывный сигнал в центр самоосознания, но мой долг перед командиром и павшими товарищами по бригаде требует по-прежнему двигаться вперед на максимально возможной скорости. Но все, что я делаю сейчас, — лишь бледная тень того, на что я был способен когда-то.

Враг наконец-то начал действовать! Я ощущаю воздушные единицы, приближающиеся на сверхзвуковой скорости. Я навожу на них боковые орудия и даю залп, но ощущаю лишь бесполезное лязганье механизмов боевого взвода. Летательные аппараты выпускают ракеты, направляющиеся ко мне со всех сторон. Я, со своими урезанными возможностями, не в силах от них уклониться, хотя стволы моих бессильных пушек и поднимаются вверх. Ракеты наносят удар. Я чувствую, как они детонируют вокруг меня, нанося лишь незначительный ущерб. Враг совершил серьезную ошибку, решив, что способен нейтрализовать боевую единицу «Модель XXVIII» простыми химическими зарядами! Но я слабею с каждым метром.

Я больше не сомневаюсь в своих действиях. Надо усилить натиск и атаковать эти стены, пока мои резервные аккумуляторы не разрядились окончательно.

10

Пит Рейнольдс смотрел через бинокль ночного видения на огромную боевую машину, стоя в четырех сотнях ярдов от того места, до которого она добралась, наверху буровой установки. Группа светящихся полиарок заливала огромный корпус, покрытый вмятинами и ржавчиной, иссиня-белым светом. В полутора милях позади машины, среди зелени парка, возвышались стены Молла.

— Бомбардировщики замедлили ее продвижение, — сообщил он Итону по связи. — Но она все еще делает больше двух миль в час. Я бы сказал, что она врежется в кольцевую стену примерно через двадцать пять минут. Как продвигается эвакуация?

— Отвратительно! Никакого взаимодействия! Будьте свидетелем, Рейнольдс, я сделал все, что мог!

— А что с мобильными батареями? Скоро выйдут на позицию? — оборвал его Рейнольдс.

— Я ничего не слышал от федералов. Типичные заносчивые военные, не держат меня в курсе происходящего! Но я вижу их на экранах. Им осталось еще две мили — то есть минуты три.

— Надеюсь, вы дали им понять, что надо применить ядерные боеголовки?

— Мои полномочия не распространяются так далеко! — отрезал Итон. — Этой частью операции занимается Бранд!

Голос Рейнольдса сделался резким:

— Осколочно-фугасные снаряды ничего ей не сделают, разве что оторвут хлам, который волочится за ней.

— Я умываю руки и снимаю с себя ответственность за жизни гражданских, — заявил Итон, но Рейнольдс не дал ему договорить и переключился на другой канал.

— Джим, я намерен попытаться отвлечь ее, — решительно произнес он. — Итон ведет свою политику, пытается усидеть на двух стульях. Федералы волокут артиллерию, но я на нее не очень-то надеюсь. Формально Бранду нужно разрешение Сектора на использование ядерного оружия, а он не мальчик, чтобы совать голову в…

— Как это — отвлечь? Пит, даже не думай!..

Рейнольдс коротко рассмеялся:

— Подобраться к ней и оставить у нее на пути кумулятивный заряд. Может, я заставлю ее притормозить. Если повезет, она переключит внимание на меня и я уведу ее от Молла. Там все еще находится несколько тысяч человек, прилипших к своим тридэ. Им кажется, что это шикарное шоу.

— Пит, ты не можешь просто выйти и встать на пути у этой штуки! Это же… — Мэйфилд не закончил фразу. — Пит, тут какой-то псих. Заявляет, что ему надо поговорить с тобой. Будто бы ему что-то известно про эту чертову махину. Мне как?..

Рука Рейнольдса, уже потянувшаяся к кнопке отключения, повисла в воздухе.

— Давай его сюда! — рявкнул он.

Лицо Мэйфилда отодвинулось, и на Рейнольдса взглянул старик с мутными глазами. Он облизнул сухие губы.

— Сынок, я пытался поговорить с этим парнем, но он меня не слушает…

— Что там у вас, старина? — оборвал его Рейнольдс. — Только быстренько.

— Меня зовут Сандерс. Джеймс Сандерс. Я служил в Добровольческой разведывательной бригаде, тогда, в семьдесят первом…

— Конечно, дедушка, — мягко сказал Рейнольдс. — Извините, мне надо бежать, у меня тут…

— Подожди! — Лицо старика исказилось. — Я стар, сынок, чересчур стар. Я знаю. Но ты уж потерпи минутку. Постараюсь сказать покороче. Я был в дивизионе Хейла при Толедо. Потом нас погрузили… а, черт, для тебя это не важно! Я сделался рассеянным, сынок, ничего не могу поделать. Что я хотел сказать-то — я участвовал в том последнем бою на Нью-Девоне. Только мы называли его не «Нью-Девон», а «Чертов Порт». Тут не было ничего, кроме камней и вражеских огневых позиций…

— Вы о той самой битве, мистер Сандерс? — напряженно произнес Рейнольдс. — Давайте-ка с этого места подробнее!

— Лейтенант Сандерс, я исполнял обязанности комбрига. Понимаете, нашего майора подбили при Толедо, а потом Томми Чи остановил того громилу в Белгравии…

— Ближе к делу, лейтенант!

— Есть, сэр! — Старик с очевидным усилием заставил себя сосредоточиться. — Я принял бригаду, нанес удар с флангов и измотал Врага. Мы дрались с ними тридцать три часа и дошли от кратера Бэй досюда, до Чертова Порта. К концу сражения я потерял шестнадцать боевых единиц, но Враг был уничтожен. Бригаду наградили орденом. А потом…

— Потом что?

— Потом эти неисправимые желтожопы в штабе решили списать бригаду. Заявили, что все они слишком радиоактивные, проводить дезактивацию нецелесообразно. Слишком дорого! Так что после последнего парада, — старик гулко сглотнул и моргнул, — их засунули на двести футов под землю и залили специальным сверхпрочным бетоном.

— И завалили сверху камнями, — докончил Рейнольдс. — Хорошо, лейтенант, я вам верю. Теперь перейдем к главному. Почему эта машина разбушевалась?

— Они могли бы понять, что им не удержать Боло Двадцать Восемь! — Глаза старика вспыхнули. — Нескольких миллионов тонн камня не хватит, чтобы удержать Ленни, когда у него включается боевой режим!

— Ленни?

— Моя старая командная машина, сынок. Я увидел опознавательные знаки по три-дэ. Боевая единица Эл-Эн-Э из Динохромной бригады!

— Слушайте! — выпалил Рейнольдс. — Я тут собираюсь попытаться…

Он вкратце изложил свой план. Сандерс фыркнул:

— Храбро, мистер, но Ленни от такого даже не почешется.

— Хотите сообщить, что нам кранты? Вы же не за этим сюда пришли? — прервал его Рейнольдс. — Как насчет батарей Бранда?

— Сынок, Ленни выдержал прямое попадание из «Хеллбора» на Толедо, и…

— Вы говорите мне, что мы ничего не сможем сделать?

— Чего это? Нет, сынок, я вовсе не это хочу сказать…

— Так что же тогда?

— Просто вели этим ребятам пропустить меня. Думаю, я смогу с ним договориться.

11

Сидя в будке, где размещался полевой пункт связи, Пит Рейнольдс смотрел, как бывший лейтенант Сандерс из Добровольческой бригады зашнуровывает на тонких лодыжках блестящие черные берцы и встает. Рубашка и брюки из ярко-синего полилона болтались на худом теле, словно выстиранное белье на веревке. На лице была ухмылка, похожая на оскал черепа.

— Сидит она, конечно, не так, как раньше, но Ленни ее узнает. Это поможет. А теперь, если вы приготовили блок питания…

Мейфилд вручил ему старомодный переносной прибор, который Сандерс принес с собой.

— Он работает, сэр. Но я уже попробовал сделать с этой адской машинкой все, что успел, и не получил в ответ даже писка.

Сандерс подмигнул ему:

— Может, у меня найдется парочка фокусов, о которых вы, ребятки, не слыхали. — Он перекинул ремень через костлявое плечо и повернулся к Рейнольдсу. — Думаю, нам пора выдвигаться, мистер. Он уже на подходе.

Когда они сели в вездеход, Сандерс наклонился к уху Рейнольдса:

— Точно тебе говорю: пушки федералов на Ленни даже царапины не оставят. Они зря теряют время.

Рейнольдс остановил машину на самой высокой точке дороги, откуда хорошо просматривалось пространство перед границей города. Все башни Нью-Девона сверкали огнями. Выстроенные под стенами орудия безостановочно палили по светящейся туше машины, но та продолжала ползти вперед, невзирая ни на что.

На глазах у Рейнольдса стрельба прекратилась.

— А теперь давай туда, пока они не пустили в ход другой идиотский план, — сказал Сандерс.

Вездеход проехал по пересеченной местности, описав широкую дугу, чтобы подойти к Боло с левого борта. Сидя за наспех подготовленной противорадиационной защитой, Рейнольдс смотрел на приближающийся огромный силуэт.

— Я знал, что они были большими, — произнес он. — Но увидеть одну из них вот так, вблизи…

Он остановил машину в сотне футов от Боло.

— Взгляни на боковые бойницы, — сказал Сандерс. Голос его сделался тверже. — Он бы стрелял осколочными, но заслонки опущены. Иначе мы бы и на полмили к нему не подобрались. — Он достал микрофон и дал команду: — Боевая единица Эл-Эн-Э, выйти из боя и отступить на десятимильную дистанцию!

Рейнольдс невольно развернулся к старику. Голос Сандерса в момент отдачи приказа был решительным и властным.

Боло продолжал медленно ползти вперед. Сандерс покачал головой и предпринял еще одну попытку.

— Никакого ответа, как и говорил тот парень. Должно быть, он держится лишь благодаря воспоминаниям.

Сандерс отсоединил микрофон и, прежде чем Рейнольдс успел протянуть руку, поднял противорадиационную защиту и вышел наружу.

— Сандерс! А ну назад! — заорал Рейнольдс.

— Не волнуйся, сынок. Мне нужно подойти поближе. Запустить контакт.

Он зашагал навстречу гигантской машине. Рейнольдс лихорадочно запустил двигатель, переключил передачу и двинулся вперед.

— Лучше держись подальше, — раздался из его рации голос Сандерса. — Вблизи твой экран не особо поможет.

— Вернитесь в машину! — заорал Рейнольдс. — Там жесткое излучение!

— Конечно. Ощущения занятные, вроде солнечного ожога примерно через час после того, как ты пришел с пляжа и думаешь, что малость перебрал с загаром. — Он рассмеялся. — Но я до него достучусь…

Рейнольдс остановился и стал смотреть, как сутулый человек в мешковатой военной форме идет вперед, пригнувшись, словно в лицо ему хлещет ледяной дождь.

12

— Я подошел к нему, — тихим голосом сообщил Сандерс по рации. — Собираюсь подняться на борт. Не хочу больше гоняться за ним.

Рейнольдс следил в бинокль за небольшой фигуркой, крохотной на фоне огромной боевой машины. Сандерс попробовал взобраться, споткнулся, попытался снова, повис на выступе, что тянулся вдоль задней части, внутри вращавшегося опорного катка.

— Он поднялся, — отчитался Рейнольдс. — Только бы его не задело гусеницей…

Ухватившись за бок машины, Сандерс ненадолго застыл, перегнувшись через кромку. Потом подтянулся, пополз к основанию задней орудийной башни, на которое оперся, отцепил коммуникатор, снял с него небольшое черное устройство и прикрепил к броне. Устройство щелкнуло и примагнитилось. Сандерс поднес микрофон к губам.

Сидевший в помещении пункта связи Мэйфилд подался к экрану, щурясь от напряжения. Там, в поле, Рейнольдс неотрывно смотрел в бинокль на человека, лежавшего на борту Боло.

13

Стены уже передо мной. Я готов к финальному усилию. Но внезапно я осознаю, что по моей наружной поверхности бежит электрический ток. Что это? Новая хитрость Врага? Я настраиваюсь на эту энергию волн, ищу их источник. Они исходят из точки, прилегающей к моей тыльной амбразуре. Я ощущаю модуляцию, подбираю силу приема для рассчитанного образца. И слышу голос:

— Боевая единица Эл-Эн-Э! Хватит, Ленни. Мы отходим, парень. Эл-Эн-Э, приказываю отойти на десять миль. Если ты меня слышишь, Ленни, поверни влево и остановись.

Я не поддаюсь на уловку. Приказ выглядит правильным, но это не голос моего командира. На миг я сожалею, что у меня нет лишней энергии и я не могу направить ее на нейтрализацию устройства, которое прицепил ко мне Враг. Я продолжаю путь.

— Боевая единица Эл-Эн-Э! Послушай меня, дружище. Возможно, ты не узнаешь мой голос, но это я. Понимаешь, парень, прошло много времени. Я постарел. Возможно, мой голос немного изменился. Но это я! Поверни налево, Ленни! Поверни!

Я испытываю искушение отреагировать на эту хитрость — что-то в этом поддельном приказе, кажется, пробуждает мои вторичные контуры, которые давно уже бездействовали. Но я не должен допускать, чтобы хитроумие Врага повлияло на меня. Системы восприятия продолжают слабеть по мере истощения аккумуляторов. Но я способен опознать ложь Врага. Я двигаюсь, но меня переполняет боль, и только память о товарищах гонит меня вперед.

— Ленни, ответь мне. Передача идет на старом секретном канале, о котором мы с тобой договорились. Его не знает никто, кроме меня, помнишь?

Итак, Враг пытается одурачить меня и заставить расходовать драгоценную энергию. Но я не стану его слушать.

— Ленни, осталось мало времени. Еще минута, и ты врежешься в стену. Умрут люди. Остановись, Ленни. Тут радиация. Господи, я горю. Дышать уже тяжело. Я чувствую, как она впивается в меня, словно тысяча ножей. Ты сильно пострадал от Врага, Ленни. Теперь я получаю свою долю. Ответь мне, Ленни. Прием…

Чтобы активировать контур связи, требуется крохотная часть энергии. Я понимаю, что это всего лишь хитрость Врага, но, по моим подсчетам, если я притворюсь, будто позволил себя обмануть, то смогу получить некоторое преимущество. Я настраиваю соответствующий контур и передаю:

— Боевая единица Эл-Эн-Э — командованию. Вступил в контакт с линией обороны Врага. Нуждаюсь в огневой поддержке.

— Ленни… ты меня слышишь! Молодчина, Ленни! А теперь поверни налево. Стена… близко…

— Боевая единица Эл-Эн-Э — командованию. Прошу подтвердить личность. Код передачи шесть, восемь, пять, семь, четыре, девять.

— Ленни, я не могу. У меня нет ключа кодировки. Но это я!

— В отсутствие кода аутентификации передача данных игнорируется, — сообщаю я.

— Ленни, осталось меньше двухсот футов. Послушай, Ленни. Я спускаюсь. Я собираюсь спрыгнуть на землю, Ленни, и встать под твой передний сканер. Ты увидишь меня, Ленни. И узнаешь.

Фальшивая передача прекращается. Я чувствую, как по моему борту двигается какое-то тело. Контакты замыкаются. Я ощущаю движение перед собой и непроизвольно пытаюсь выстрелить осколочными, но вспоминаю, что я безоружен.

Небольшой объект выходит на дорогу прямо по курсу и становится между мной и стеной, за которой скрывается Враг. Видно его плохо, но похоже на человеческую фигуру.

Я колеблюсь. Дежурный центр пытается включить тормозящий контур, который заставит меня остановиться, но ему не хватает энергии. Я могу пересилить это. Но я все еще не уверен. Мне приходится пойти на крайний риск. Я должен перенаправить энергию на передний видеодатчик, чтобы изучить помеху внимательнее. Так я и делаю; изображение становится четче. Это действительно человек, на нем синяя форма Добровольцев. Я увеличиваю изображение и вижу лицо. Преодолевая боль от усилия, я изучаю его…

14

— Он уже у самой стены, — хрипло проговорил Рейнольдс. — А машина продолжает двигаться. Осталось сто фу…

— Рейнольдс, вы идиот! — рявкнул мэр. — Только идиот мог поставить все на бредовую идею старого маразматика!

— Стойте!

Рейнольдс увидел, как могучая машина замедлила ход и остановилась в десяти футах от стены. На миг она застыла, словно бы в недоумении. Потом попятилась, снова встала, тяжело повернула влево и поползла в другую сторону.

На ее борт взобрался человечек, споткнулся на нижней батарейной палубе, упал. Боло двинулся прочь, отступая по собственным следам, через перепаханные артиллерией сады.

— Он развернул ее! — Рейнольдс судорожно выдохнул. — Теперь она движется в пустыню. Миль через двадцать разрядится окончательно и остановится.

С большого экрана перед Мэйфилдом раздался странный голос — голос Боло.

— Командир… Боевая единица Эл-Эн-Э докладывает: главный энергоблок разряжен. Вспомогательный блок разряжен. Действую на аварийном аккумуляторе, на тридцати семи сотых процента мощности. Прошу сообщить расстояние до ремонтной станции, которое потребуется преодолеть.

— Это долгий путь, — еле слышно прошептал Сандерс. — Но я пойду с тобой…

Теперь слышался лишь треск помех. Тяжело, словно смертельно раненное громадное животное, Боло пересек раскуроченное шоссе и двинулся в пустыню.

— Чертова машина, — хрипло проговорил мэр. — Вот так вот почти поверишь, что она живая.

— То-то и оно, — отозвался Пит Рейнольдс.

Громовая голова

Перевод О. Степашкиной

1

Комната была маленькая, с неровным полом, открытыми, обтесанными вручную потолочными балками и очагом, сложенным из необработанного плитняка. Была там и мебель: узкая кровать, стол, книжный шкаф, — с которой тщательно стерли пыль. Посреди стола стоял горшок с чахлым снежноцветом. В стене, выходившей на юг, было окно с толстым кварцевым стеклом в раме из алюминиевого сплава — списанный иллюминатор с космического лайнера. За окном стояла глубокая ночь, мела метель, освещенный лунным светом горный пик возносился к растянутым очертаниям созвездия Ангина Долорис.

У окна, на небольшом столике из серого металла, был поставлен компактный флотский ВПФ-передатчик. Рядом с ним стоял высокий, широкоплечий мужчина с сединой в волосах, все еще державшийся прямо, но уже начинавший полнеть. Он изучил полдюжины циферблатов, потом уселся и принялся заносить показания в потрепанный блокнот. Стоявший рядом подросток внимательно наблюдал за ним.

— Я составил для себя правила поведения, лейтенант Карнаби, — сказал юноша. — Готов поспорить, что я уже мог бы сдать экзамены в академию. — Его нетерпеливый тон стал более спокойным. — Как вы думаете, лейтенант, у меня есть шанс?

— Конечно, Терри, — сказал Карнаби низким хриплым голосом. — Какой-нибудь военный корабль может связаться с нами в любой момент.

Он нажал на кнопку, отсылая закодированные позывные станции, обслуживаемой одним человеком, и те унеслись, превратившись в волновой фронт сложной формы, скорость которого равнялась квадрату скорости света.

— Лейтенант, — сказал юноша, не отходя от Карнаби, — вы каждую ночь отправляете сообщение. Но почему вам ни разу не ответили?

Карнаби покачал головой:

— Не знаю, Терри. Возможно, они слишком заняты борьбой с джаннами и не станут без особого повода интересоваться делами небольшой станции связи на Пограничье.

— Вы говорили, что они должны вернуться через пять лет и забрать вас, — не унимался юноша. — Почему…

Из круглого динамика, затянутого проволочной сеткой, донесся резкий дребезжащий звук. Вспыхнул и быстро замигал тусклый красный огонек, загоревшийся затем ровным светом. Звуковой сигнал превратился в резкий, пронзительный звонок.

— Лейтенант! — выпалил Терри. — Что-то пришло!

Карнаби быстро повернул большой переключатель на «ПРИЕМ», переключил рычажок селектора на «ККОН», щелкнул переключателем, под которым была надпись «УЗО».

— …рочно, всем станциям, — прошептал сквозь треск помех ослабленный расстоянием голос. — Комсектора Один-два-о… Комфлота Девять… эшелон один-о-четыре… всем станциям… Терем Алдо… Терем… фа… это… сообщение… два… первое…

— Что это, лейтенант? — От волнения голос юноши сорвался.

— Где-то идет сражение, — напряженно произнес Карнаби. — Сообщение отправлено всем станциям, но не в прямой трансляции. Я записываю. Если его повторят пару раз, у нас будет полный текст.

Они слушали, склонившись над защитной решеткой динамика. Голос то затихал, то делался громче. Говоривший добрался до конца сообщения и начал снова:

— …товность номер один… нциям… омсектора Один-два…

Сообщение повторилось пять раз. Потом голос умолк. Неровное гудение продлилось еще пять секунд, после этого красный огонек мигнул и погас. Карнаби переключил рычажок на передачу, а ручку настройки — на управляемый голосом кодировщик.

— Джей-Эн тридцать семь Один-Три — Комсектора Один-два-о, — напряженно произнес он. — Прием сообщения от флотской радиостанции сто четыре. Прошу уточнений.

Он стал ждать с окаменевшим лицом ответа на свой запрос — тот был автоматически записан, сжат в пронзительный звук продолжительностью в одну микросекунду и повторен десять раз с секундным интервалом.

Так, в молчании, прошла минута. Карнаби покачал головой:

— Плохо. Судя по звуку флотского сигнала, комсектора Один-два-о далеко отсюда.

— Попробуйте еще раз, лейтенант! Скажите, что вы здесь, что им пора вернуться за вами! Скажите им…

— Они меня не слышат, Терри. — Лицо Карнаби оставалось непроницаемым. — У меня недостаточно мощности, чтобы пробиться на такое расстояние.

Он включил запись на воспроизводство. Отфильтрованный сводный сигнал теперь звучал отчетливо: «Срочно, всем станциям. Комсектора Один-два-о — штаб-квартире Обода через Комфлота Девять-два. Копия всем флотским станциям. Передайте Терем Альдо Церизе, Терем Альфа Два и вспомогательным частям. Первое. СТФ Сорок-один сообщает о прорыве вооруженного вспомогательного судна джаннов по стандартному вектору три-три-семь, точка; три-о-пять, точка, о-четыре-два. Готовность номер один. Код „Джи“ прилагается. Кораблям четвертого класса на Девяти станциях поддерживать повышенную боевую готовность. Второе. Радиолокационным станциям внутреннего кольца перенаправить все потоки транспорта с номера три-четыре по номер семь-один. Станциям внешней линии маяков активировать главные маяки и передавать это сообщение по графику гамма-восемь. Конец сообщения. Всем станциям подтвердить получение».

— Что все это значит, лейтенант?

Глаза Терри чуть не вылезли из орбит от возбуждения.

— Это значит, что я должен выполнить определенные действия.

— Какие действия?

Карнаби взял носовой платок и вытер лоб:

— Это приказ всем от командования сектора. Похоже, прорыв вражеского корабля. Я должен запустить маяк.

Он повернулся и посмотрел в окно, на бастионы девятитысячефутового вулканического пика, который поблескивал — белый в свете маленькой яркой луны. Терри проследил за взглядом Карнаби.

— Господи! Лейтенант, вы собираетесь взобраться на Громовую Голову?

— Именно там я установил маяк, Терри, — мягко произнес Карнаби. — В самой высокой точке этого района.

— Ну да… но ведь тогда ваш флиттер работал!

— Это не такой уж сложный подъем, Терри. Я проделывал его несколько раз, чтобы проверить оборудование.

Он принялся изучать освещенный лунным светом изрезанный склон, больше всего походивший на груду белоснежных кучевых облаков. Наверху лежал снег, но с восточной части склона ветер сдул его.

— Но последние пять лет вы этого не делали, лейтенант! — воскликнул Терри с явным беспокойством.

— Так ведь и готовности номер один не было, — улыбнулся Карнаби.

— Может, они не имели в виду вас, — заметил Терри.

— Сказано: станции внешней линии маяков. Это я.

— Но не могут же они ожидать, что вы проделаете этот путь пешком! — возмутился Терри. — Не в это время года!

Карнаби посмотрел на юношу и слабо улыбнулся:

— Полагаю, они вполне могут этого ожидать, Терри.

— Тогда они неправы! — Худощавое лицо Терри побледнело. — Не ходите туда, лейтенант!

— Это моя работа, Терри. Для этого я здесь. Ты это знаешь.

— А если бы вы не получили сообщение? — парировал Терри. — Если бы радио опять забарахлило, как прочее оборудование, которое вы привезли с собой, — флиттер, пищеблок и скутер? Тогда никто не ждал бы, что вы убьетесь…

— Но оно не забарахлило, — мягко напомнил Карнаби.

Терри посмотрел на старшего. Губы его шевелились, как будто юноша хотел что-то сказать, но не мог найти слов.

— Я пойду с вами, — сказал он.

Карнаби покачал головой:

— Спасибо, Терри. Но ты всего лишь мальчик. А мне в этом походе нужен мужчина.

Узкое лицо Терри напряглось.

— Какой, черт возьми, мальчик?! — с вызовом сказал он. — Мне семнадцать!

— Я не имел в виду ничего плохого, Терри. Лишь то, что мне нужен мужчина с опытом путешествий.

— А как мне приобрести опыт путешествий, лейтенант, если я не начну с чего-нибудь?

— Начни с восхождения попроще, не на Громовую Голову, — мягко сказал Карнаби. — А теперь иди-ка домой, Терри. Твой дядя будет беспокоиться.

— Когда… когда вы выходите, лейтенант?

— Рано. Мне потребуется весь дневной свет, чтобы к закату добраться до Приюта Холлидея.

2

Когда юноша ушел, Карнаби прошел в кладовую, расположенную в дальней части маленького дома, проверил комбинезон с электроподогревом и покачал головой, увидев, какой хрупкой стала проводка. Хорошо хоть посадка у комбинезона свободная, в него все еще можно влезть.

Потом лейтенант покинул дом и пошел по крутой немощеной улице, мимо ветхих пакгаузов: то был деловой центр единственного уцелевшего поселения на пограничной планете Лонгоне.

В магазине Маверика вечерняя игра в карты уже закончилась, но полдюжины мужчин все еще сидели вокруг старого водородного обогревателя. Все без особого интереса посмотрели на новоприбывшего.

— Мне нужен человек, — сказал Карнаби без обиняков. — Утром я должен подняться на гору. Подразделение флота в глубоком космосе обнаружило попытку прорыва блокады со стороны джаннов. Мне приказали включить маяк.

— Приказали? — подал голос Сол Маверик, мужчина с крупным лицом и цепким, хитрым взглядом. — А приказ о повышении пришел?

Он открыто ухмыльнулся, глядя на Карнаби.

— На этот раз нет, — спокойно ответил тот.

— Двадцать один год в одном и том же звании, — добродушно сказал Сол. — Должна же быть какая-то учетная документация. — Он достал зубочистку и поковырялся в зубах. — Двадцать один год без перевода по службе, без замены, даже без письма из дома. Думаю, про тебя забыли, Карнаби.

— Заткнись, Сол. — Человек по имени Гарри хмуро посмотрел на Карнаби. — Говоришь, приказали, Джим? Получается, ты поймал сигнал от флота?

Карнаби кивнул:

— Мне просто нужен человек, который поможет донести аппаратуру до Приюта Холлидея.

— Ты никак чокнулся, Карнаби? — проворчал Сол Маверик. — Никто в здравом уме не полезет на этот чертов утес после первого снега, даже будь у него причина.

— Хижина Холлидея все еще должна стоять, — сказал Карнаби. — Мы можем переночевать там, и…

— Джимми, погоди минутку! — сказал Гарри. — И эти приказы, и подъем на Громовую Голову — полная бессмыслица! Хочешь сказать, после стольких лет они вспомнили про тебя, чтобы ты проделал этот чертов дурацкий трюк?

— Дан общий приказ всем станциям внешней линии. Они не знают, что мой флиттер вышел из строя.

Гарри покачал головой:

— Брось, Джимми. Никто не может подняться на эту гору в такое время года.

— Флот хочет, чтобы маяки были в воздухе, — сказал Карнаби. — Я полагаю, у них есть на то причина. Возможно, серьезная.

Маверик громко плюнул в сторону жестянки с песком.

— Ты щеголял тут своим значком последние двадцать лет, — сказал он. — Пора тебе его сдать, Карнаби. — Сол перетасовал карты, которые держал в руках. — Давай я его выиграю?

Карнаби потер большим пальцем маленькую, украшенную драгоценными камнями комету у себя на лацкане и усмехнулся.

— Это собственность флота, Сол, — сказал он.

Крупнолицый мужчина сверкнул золотым зубом в сардонической ухмылке.

— Ну да, — сказал он. — А я типа забыл.

— Послушай, Джим, — настойчиво произнес Гарри. — Я помню, как ты прибыл сюда: молодой парень, еще нет тридцати, только из академии. Ты должен был провести здесь пять лет, а они оставили тебя гнить тут на целых двадцать! А теперь проявляются с этим своим идиотизмом. Да пошли они к черту! Через пять лет ваш договор потерял силу. Ты совершенно не обязан рисковать головой…

— Это по-прежнему моя работа, Гарри.

Гарри встал, подошел к Карнаби и положил руку ему на плечо.

— Хватит обманывать себя, Джим, — негромко сказал он. — Они никогда не вернутся за тобой, и ты это знаешь. Тебя забросило сюда приливной волной в момент наивысшего расцвета Конкордиата. В течение этих двадцати лет транспорт ходил все реже, передатчики работали все хуже. Адоба обезлюдела, Петреак тоже. Еще несколько лет — и Лонгоне умрет вслед за ними.

— Но мы еще живы.

— Это сообщение могло прийти с другого конца Галактики, Джим! Может, ему уже сотня лет!

Карнаби посмотрел на него — крупный, крепко сбитый мужчина с лицом, изборожденным морщинами.

— Возможно, ты во всем прав, — согласился он. — Но это ничего не меняет.

Гарри вздохнул и отвел взгляд:

— Будь я лет на двадцать младше, я бы пошел, просто чтобы составить тебе компанию, Джимми. Но не теперь. Я уже стар. — Он снова посмотрел на Карнаби. — Как и ты, Джим. Слишком стар.

— И все равно спасибо, Гарри. — Карнаби оглядел остальных присутствующих и медленно кивнул. — Сол прав. Это моя вахта, и ничья больше.

Он повернулся, вышел на ветер и зашагал домой, чтобы начать готовиться к восхождению.

3

Сторожевой корабля «Мальтуза», пять миллионов тонн, девять месяцев назад отправился в рутинный рейд по глубокому космосу с планеты Ван Димен, где располагалась штаб-квартира флота. Лейтенант Прайор, младший офицер, дежуривший в рубке связи, был вызван дежурным старшим сержантом, чтобы прослушать запись короткого сообщения.

— Джей-Эн тридцать семь Один-Три — Комсеку Один-два-о… от флотской радиостанции ТХ… уточнений, — произнес чей-то голос сквозь треск помех.

— Это все, что мне удалось выжать, лейтенант, — сказал связист. — Я и этого не уловил бы, если бы не отфильтровал игрек-диапазон в поисках подтверждения от сто четвертой.

Офицер пробежался по клавишам и проглядел список, появившийся в маленьком окошке на его экране.

— Здесь нет никакого Джей-Эн тридцать семь Один-Три, Чарли, — сказал лейтенант. Он включил воспроизведение и прослушал обрывочное сообщение еще раз.

— Может, какой-нибудь овцепас с внешних планет развлекается?

— С вэпээф-оборудованием? На игрек-канале? — сержант наморщил лоб.

— Ну да. — Лейтенант нахмурился. — Чарли, попробуй-ка запросить базу. Посмотрим, что это за тип.

— Я попытаюсь, сэр. Но он пришел с запаздыванием на шесть миллисекунд. Значит, он где-то между нами и Ободом.

Лейтенант подошел к сержанту и посмотрел, как тот отправляет стандартный запрос на подтверждение. Ответа не было.

— Полагаю, мы его потеряли, сэр. Хотите, чтобы я внес его в вахтенный журнал?

— Да нет, можешь не возиться.

Тут ожила большая ретрансляционная панель, и лейтенант заторопился к своему экрану. Усевшись, он занялся нудной, кропотливой работой — пересылкой приказов пяти тысячам семистам флотским станциям Внутренней линии.

4

Оранжевое солнце Лонгоне еще не поднялось над горизонтом, когда Карнаби вышел из ворот на дорогу. Там уже ждал Терри Сайкл, закутанный по самые уши в великоватую для него парку.

— Вы решили встать пораньше, лейтенант, чтобы сбежать от меня? — сказал он с натянутой веселостью.

— Терри, что ты здесь делаешь?

— Я слышал, вам все еще нужен помощник, — сказал юноша, уже не так напористо. Карнаби покачал головой, и Терри поспешно заговорил: — Я могу понести часть снаряжения, которое вам понадобится для подъема.

— Терри, сынок, иди домой. Эта гора — не для тебя.

— Но если у меня не будет опыта, как же я поступлю на флот, когда придет ваш корабль?

— Я ценю это, Терри. Рад знать, что у меня есть друг. Но…

— Лейтенант, что же это за друг, если он не способен вам помочь в трудную минуту?

— Мне нужно, чтобы ты был здесь, когда я вернусь, Терри. И ждал меня с горячей едой.

— Лейтенант… — Юношу словно покинула всякая энергия. — Я знаю вас всю свою жизнь. И всегда хотел лишь одного — быть с вами, быть во флоте. Если вы пойдете наверх один…

Карнаби посмотрел на юношу, на его поникшие худые плечи:

— Твой дядя знает, что ты здесь, Терри?

— Конечно. Э-э, он не против, чтобы я пошел с вами.

Карнаби оглядел встревоженное лицо подростка:

— Ладно, Терри. Раз уж ты хочешь… Но только до Приюта Холлидея.

— Ур-ра! Лейтенант! Мы отлично проведем время! Вот увидите, я хороший альпинист! — Терри заулыбался до ушей и сощурился, чтоб рассмотреть Карнаби в предрассветных сумерках. — Слушайте, лейтенант, вы оделись как настоящий… — Он осекся. — Я думал, ваше снаряжение уже износилось, — запинаясь, договорил он.

— Похоже, этот путь я должен проделать в мундире, — сказал Карнаби. — А комбинезон с подогревом для высоты будет в самый раз.

Они зашагали по темной улице. В универсальном магазине Сола Маверика все еще горел свет. Когда они подошли к двери, та отворилась и из магазина вышел Сол, тащивший мешок муки; уши его скрывал высоко поднятый воротник из плотной шерсти. Он развернулся и уставился на Карнаби:

— Только гляньте, как он нарядился! Прям при полном параде!

Карнаби с Терри прошли мимо коренастого мужчины.

— Карнаби! — повысил голос Сол. — Неужто этот несчастный мальчишка — лучший помощник, которого ты смог найти?

— Это кто тут несчастный мальчишка?! — возмутился Терри.

Карнаби схватил его за руку.

— Мы сейчас на службе, Терри, — сказал он. — Равнение прямо.

— Играете во флотских? Обхохочешься с вас! — крикнул Сол им вслед. — Так какой приказ ты получил? Провести перепись альбатросов в предгорьях?

— Не обращайте на него внимания, лейтенант, — сказал Терри дрожащим голосом. — Он набит гадостями, как протухшее мясо — опарышами.

— В его жизни было много обманутых надежд, Терри. От этого человек озлобляется.

— Наверное, и в вашей тоже, лейтенант. Но вы же не озлобились. — Терри искоса взглянул на Карнаби. — Я не думаю, что вы прошли конкурс, получили направление в академию и потом учились восемь лет ради вот этого.

И он указал, взмахнув рукой, на полупустынную местность, простиравшуюся до самого горизонта; ее однообразие нарушали лишь массивные извилистые выходы лавы. Эти выходы шли с интервалами в несколько миль вдоль прямого геологического разлома, тянувшегося через все территории на этой пустынной планете, какие только успели изучить люди.

Карнаби тихо рассмеялся:

— Нет, у меня были большие планы — посмотреть Галактику, стать адмиралом и вернуться домой в эполетах и славе.

— У вас кто-нибудь остался там, лейтенант? — спросил Терри, которому их походное товарищество слегка развязало язык.

— Жены не было. Была девушка. И мой брат по отцу, Том. Хороший парень. Ему сейчас за сорок.

Подернутое дымкой солнце уже встало и окрасило округлый, бугорчатый бок Громовой Головы алым цветом. Карнаби и Сайкл пересекли первый каменистый склон и оказались на изрезанной местности. Многочисленные каменные ящерицы смотрели, как они приближаются, потом вскакивали с насиженных мест и удирали прочь, в темноту глубоких расщелин, образовавшихся в пористом камне за миллионы лет под воздействием ветров и песка, попадавшего в термические трещины.

В пятистах футах над равниной Карнаби оглянулся и посмотрел на поселение. До него была всего миля, но оно почти затерялось в громадном пустом пространстве.

— Терри, может, пойдешь обратно? — спросил он. — Дядя приготовит тебе вкусный завтрак.

— Мне очень хочется попробовать переночевать в походных условиях, — сказал юноша серьезным тоном. — Лучше прибавить ходу, если мы хотим добраться до Приюта засветло.

5

В офицерской кают-компании Прайор выпрямился, отвлекшись от бильярда, — игравшую в записи танцевальную музыку прервал гнусавый голос дежурного старшины из командного отсека:

— Слушайте все! Сейчас коммодор Броудли обратится к экипажу корабля.

— Ставлю десять к одному: сообщит, что мы упустили противника, — заметил капитан интендантской службы Аарон и посмотрел на сигнальное световое табло.

— Джентльмены. — Командир корабля говорил звучно, спокойно и неспешно. — Теперь мы можем проследить курс прорвавшего блокаду корабля джаннов. Судя по всему, противник попытается обойти нашу внутреннюю линию обороны и затеряться на территории Обода. Я предлагаю разочаровать его. Я приказал полковнику Лансеру запустить перехватчики и занять позицию в пределах тридцатиградусного конуса, ось которого соответствует построенному на данный момент вектору. Мы можем ожидать контакта примерно в течение трех часов.

Пронзительно взвизгнувшая боцманская дудка дала знать, что сообщение окончено.

— Ну и? — Ааарон приподнял брови. — Трехмиллионник прихлопнул вспомогательное судно в десять тысяч тонн. Эка невидаль!

— Это судно способно проделать в блокаде такую же дыру, как супердредноут, — сказал Прайор. — Правда, у джаннов их уже не осталось, не с чем больше поиграть.

— Мы загнали этих чертовых пауков в их родную систему десять лет назад, — устало Аарон. — На мой взгляд, вся операция по сдерживанию — не более чем отговорка, чтобы оправдать существование десятимиллионного флота.

— Пока хоть один из них жив, он остается угрозой, — процитировал лозунг Прайор.

— Ну, судя по тону Броудли, он уверен, что это суденышко у него в кармане, — сказал Аарон и зевнул.

— Может, и так. — Прайор тщательно прицелился и послал шар цвета слоновой кости в цель. — Он не стал бы выступать с сообщением, если бы не думал, что у него все схвачено.

— В нем говорит разочарованный пилот истребителя. С чего он решил, что этот пират не нырнет обратно в слепое пятно и не заглушит двигатели?

— Попробовать стоит. А если он их поймает, то получит перо на шляпу.

— Очередную звезду на воротник, ты хотел сказать?

— Угу, и это тоже.

— Мы зря теряем время, — сказал Аарон. — Но это его вахта. Шестой шар в угловую лузу.

6

Коммодор Броудли отвернулся от экрана, на котором он обращался к экипажу большого военного судна, и встретился взглядом со своим начальником штаба. Тот смущенно отвел глаза.

— Рой, разве вы ожидали, что я сообщу всему личному составу о грубом промахе комфлота? О том, что он позволил противнику проскочить через линию сторожевого охранения? — спросил коммодор, пожалуй, слишком резко.

— Конечно же нет, сэр. — Вид у начштаба был обеспокоенный. — Но с учетом серьезности прорыва…

— Некоторые вещи лучше не выпускать за пределы каналов связи высшего комсостава! — отрезал коммодор. — Мы с вами осознаем, какие прискорбные последствия может повлечь за собой новый прорыв этого проклятого отродья в свободный от заразы сектор Восточного рукава. Но я не желаю поднимать панику среди родителей, дядюшек, тетушек и кузенов каждого младшего техника на борту, слишком откровенно излагая факты!

— Я думал, политика сдерживания сделала свое дело, — сказал капитан. — Прошло уже три года с тех пор, как джаннов в последний раз видели за пределами их резервации. Похоже, мы не единственные, кто помалкивает о происходящем.

Броудли нахмурился:

— Хм. Согласен, склонность Генштаба к излишней секретности не позволяет мне полноценно заниматься тактическим планированием. Но относительно правильности моего нынешнего курса двух мнений быть не может!

Капитан посмотрел в потолок:

— Надеюсь, сэр.

— Что, Рой, нервничаете из-за присутствия адмирала на борту? — сказал Броудли задушевным тоном. — Я вижу в этом лишь шанс наилучшим образом продемонстрировать возможности «Мальтузы».

— Коммодор, вам не кажется, что это стоило бы согласовать с адмиралом…

— На этом судне командую я! — отрезал Броудли. — А адмирал здесь — суперкарго, и не более того!

— И все же он командует тактической группиров…

— Судном командую я, Рой, а не Старый Прыщ! — Броудли покачался на каблуках, наблюдая за экраном, где четырехугольник ярких точек — его эскадрилья перехватчиков — превращался в веер, который перерезал путь удиравшему джаннскому кораблю. — Я ликвидирую прорыв самостоятельно, и после этой операции всех нас коснется благосклонное внимание!

7

В своей каюте на палубе для высших чинов вице-адмирал изучал оперативную сверхсекретную депешу, которую пятью минутами раньше вручил ему штабной майор-связист.

— Похоже, это не обычный корабль, набитый каперами. — Адмирал внимательно взглянул на пожилого связиста. — Сообщают, что он несет новое оружие неизвестной мощности и груз спор, которого хватит, чтобы навсегда вкоренить политику сдерживания в соседнем континууме.

— Картина неважная, сэр, — покачал головой майор.

— Насколько я вижу, коммодор действует согласно уставу, — уклончиво произнес адмирал.

Майор нахмурился:

— Будем надеяться, этого окажется достаточно, адмирал.

— Должно быть. Этот корабль — всего лишь переделанное вспомогательное судно. Там просто не поместится много оружия, и не важно, секретное оно или нет.

— Вы упоминали об этой стороне дела при коммодоре, сэр?

— Что-нибудь изменилось бы, Бен?

— Н-нет. Думаю, нет.

— Тогда пускай действует дальше и нервничает только из-за присутствия вице-адмирала на борту.

8

Полусидя в тщательно подогнанной амортизационной колыбели на борту судна джаннов, Тот-Кто-Командует изучал движение заряженных частиц в стоявшем перед ним сенсорном баке.

— Ныне смерть-сторож отправляет своих посланцев, — молвил он трем своим связь-братьям, составлявшим Избранный Экипаж. — Ныне пришел час испытания для джаннов.

— Совершенна гармония нашего эпоса, — пропел Тот-Кто-Записывает. — Нам суждено стать героями, и в нашем малом грузе все еще живет Джанн, и в этих свернутых спорах — его грядущая слава!

— Это серьезный риск — поставить судьбу Джанна на кон в этой безумной игре, — напомнил своим связь-братьям Тот-Кто-Опровергает. — Если мы проиграем, поколения нерожденных останутся дремать во тьме или сгинут во льду, а может, в пламени.

— Однако если мы победим — если то Новое, чему мы научились, выполнит свое предназначение, — Джанн вновь оживет!

— Ныне смерть-посланцы водяных существ приближаются, — указал Тот-Кто-Командует. — Держите связь, братья! Энергетический агрегат ждет нашего указующего импульса! Ныне мы сожжем шлак иллюзорных гипотез теоретиков в суровом горне реальности!

— В этом огне пламя Джанна засверкает с беспримерным великолепием! — возликовал Тот-Кто-Пишет. — Время закрепило эту связь, чтобы опробовать тембр наших душ!

— Так направьте ваши отшлифованные дарования, братья. — Тот-Кто-Командует собрался с силами, осторожно прощупывая хищное ядро неактивированной энергии, заключенной в мыслеоболочке, что была подвешена в центре поля напряженного пространства, окружавшего ускользающее судно. — Возьмите священный огонь, высосанный из живых тел миллионов наших собратьев! — воззвал он. — Придайте ему форму метких стрел и пошлите их в смертоносцев, ради будущего и славы Джанна!

9

К полудню Карнаби с Сайклом остановились отдохнуть на почти горизонтальном участке каменного склона, который изгибался и переходил в вертикальную стену, простиравшуюся вверх и в сторону. Их лица и одежда были серыми от мельчайшей пыли, поднятой сильным ветром. Терри сплюнул пыль, набившуюся в рот, затем передал Карнаби банку разогретой тушенки и пластмассовую фляжку с водой.

— Уже холодает, — сказал он. — Должно быть, десять градусов выше нуля, не больше.

— Возможно, ближе к утру будет небольшой снегопад. — Карнаби поглядел в белесое небо. — Терри, лучше тебе пойти обратно. Не хватало еще, чтобы ты попал в бурю.

— Нет, я участвую, — решительно сказал юноша. — Скажите, пожалуйста, лейтенант, там, на маяке, у вас есть другой передатчик для связи с внешним миром?

Карнаби покачал головой:

— Это просто корпус маяка, линзовая антенна-генератор и блок питания. Упрощенная конструкция. Есть приемник для кодированных сообщений, но он предназначен лишь для получения зашифрованных инструкций.

— Плохо. — Несколько минут они молча ели, глядя на равнину внизу. — Лейтенант, — внезапно обратился к нему Сайкл, — когда это закончится, нам надо что-нибудь придумать. Должен быть способ напомнить флоту, что вы здесь!

Карнаби отложил банку и встал.

— Я отправил пару сообщений несколько лет назад, на субсвете, — сказал он. — Это все, что я могу сделать.

— Черт! Лейтенант, на субсвете им потребуется шесть лет лишь для того, чтобы добраться до станции-ретранслятора на Гое! Если кто-нибудь поймает это сообщение и переправит дальше, еще через десять лет какой-нибудь флотский офицер рангом повыше может увидеть его. Допустим, он будет в хорошем настроении и тогда велит кому-нибудь заглянуть сюда, когда они в следующий раз будут пролетать мимо.

— Теперь, когда рейсовые корабли перестали ходить, это максимум, что я могу сделать, Терри.

Карнаби доел тушенку, выбросил банку и стал смотреть, как она катится вниз по склону и с дребезжанием переваливает через край; тихий звук затерялся в вое ветра. Лейтенант посмотрел на высившийся над ними утес.

— Пора пошевеливаться, — сказал он. — До темноты надо еще много пройти.

10

Лейтенант Прайор проснулся от пронзительного звонка телефона, стоявшего рядом с его койкой.

— Сэр, коммодор объявил желтый уровень, — сообщил сержант из радиорубки. — Похоже, противник прорвался через наших перехватчиков и при этом уничтожил два «Эпсилона». Я получил из командной рубки приказ о переходе в боевую готовность и…

— Сейчас буду, — поспешно сказал Прайор.

Через пять минут он уже стоял рядом с дежурной группой связистов. Прочитав поступившие сообщения, лейтенант присвистнул.

— Да, парни, у них появилось что-то новое! — Он посмотрел на капитана Аарона. — Ты определил курс, которым они должны были идти, чтобы добраться до нового местоположения за это время?

— Видимо, какие-то неполадки со слежением.

Аарон, выдернутый прямо с койки, выглядел растрепанным.

— Расчеты коммодора не подтвердились, — сказал сержант. — Он собирался взять их в клещи.

Пискнул сигнализатор. Старшина объявил, что сейчас будет говорить командир «Мальтузы».

— Значит, так, парни. — На этот раз в голосе коммодора слышались жесткие нотки. — Враг вообразил, будто он может уничтожить флотские боевые единицы и уйти безнаказанным. Я намерен лишить его этой иллюзии! Приказываю изменить курс. Я буду преследовать противника до тех пор, пока отправленные для этого подразделения не доложат, что он уничтожен! На этом корабле сейчас объявлена повышенная готовность, и хочу вам напомнить, что соответствующие разделы устава будут соблюдаться неукоснительно!

Прайор с Аароном изумленно посмотрели друг на друга.

— Он явно настроен серьезно, если готов рискнуть разрывом швов от такой резкой смены курса, — сказал Прайор.

— Значит, теперь шесть часов дежурства и шесть — отдыха, пока он не вышвырнет противника из своей системы, — проворчал Аарон. — Как только я услышал, что на борту будет Старый Прыщ, то понял, что этот рейс закончится плохо!

— Ну а он-то тут при чем? Сейчас всем рулит Броуди.

— Не волнуйся, он еще влезет во все с головой.

11

Карнаби и Терри шли вверх в трех тысячах футов над равниной, цепляясь за поверхность скалы. Если бы не крутизна склона, идти было бы не труднее, чем обычно; вода и ветер давно ободрали конус вулкана, оставив лишь сердцевину, и пористый камень выветрился в достаточной мере, чтобы было за что ухватиться и куда поставить ногу. Терри остановился, прижавшись к скале. Несмотря на слой пыли, было видно, что лицо юноши стало бледным и искаженным.

— Тут уже недалеко, Терри, — сказал лейтенант и устроился понадежнее, просунув ступни в расщелину. У него самого после долгих часов подъема ныли руки и немного дрожали колени.

— Я не думал, что стану вас задерживать, лейтенант.

По голосу Терри было ясно, насколько он устал.

— Ты заставил меня попотеть, Терри, — улыбнулся ему Карнаби. — Я с радостью передохну.

Он заметил, что под глазами юноши появились темные круги, а щеки сделались чуть ли не белыми.

Сайкл облизнул губы:

— Лейтенант, вы честно попытались. Поворачивайте. Скоро пойдет снег. Вам не подняться на вершину в метель.

Карнаби покачал головой:

— Уже слишком поздно идти вниз, ночь застанет нас на склоне. Мы без проблем доберемся до Приюта. А утром ты спокойно спустишься.

— Конечно, лейтенант. Не волнуйтесь обо мне.

Терри сделал глубокий вдох, дрожа под резким ветром, продувавшим его парку.

12

— Как это — вы его потеряли?!! — Экран задребезжал от бычьего рева коммодора. — Хотите сказать, что этот хренов корабль прорвался и исчез с экранов корабля, где стоят лучшие на флоте системы слежения?!

— Сэр, — упрямо повторил офицер, отвечавший за сопровождение цели, — я могу лишь сообщить, что на моих экранах в пределах конуса поисков не отражается ничего. Если он здесь…

— Он здесь, мистер как-вас-там! — Коммодор сверкнул глазами из-под кустистых бровей. — Найдите противника, капитан, или пойдете под трибунал. Я не для того изменил курс линейного корабля, чтобы подвергнуться служебному расследованию!

Оператор отвернулся от побелевшего экрана и встретился с недоуменным взглядом прикомандированного к ним лейтенанта-связиста.

— На этот раз старый черт откусил слишком большой кусок! — прорычал он. — Хоть он и бухтит про суд, у него не хватит наглости обратиться туда!

— Если мы сейчас упустим это судно, он будет неважно выглядеть по прилете на Вэнди, — сказал Прайор. — Это серьезно — отклониться от полетного плана ради того, чтобы погнаться за слухами. Что, он и вправду точно определил их курс?

— Нет, черт побери! В этой зоне при таких условиях ничего не определишь точно! Но вот уже три года все тихо, никаких новостей от нас нет, и начальство хватается за соломинку!

— Я бы на вашем месте, Корди, отыскал этот след, даже если это будет обычный грузовик с грузом контрабандного драна.

— Не волнуйтесь. Если он в пределах конуса, я его отыщу.

13

— Кажется… за последний час… похолодало градусов на двадцать. — Голос Терри Сайкла был едва слышен сквозь вой ветра, хлеставшего по двум людям, которые кое-как преодолевали последние ярды до хижины на узком каменном выступе, прозванной Приютом Холлидея.

— Никогда прежде не видел снегопада при такой температуре.

Карнаби смахнул снег, налипший вокруг глаз. Сквозь вихрящуюся ледяную крупу, мелкую, как песок, он разглядел очертания покосившейся постройки.

Десять минут спустя, оказавшись в грубой односкатной хижине, сложенной из каменных глыб, он принялся затыкать дыры в пятифутовой стене утрамбованным снегом. За ним, у задней стены, лежал хрипло дышавший Терри.

— Кажется… я не в такой хорошей… форме… как думал, — сказал он.

— Все будет в порядке, Терри.

Карнаби забил снегом щель, через которую дуло сильнее всего, потом открыл для юноши банку тушенки. От запаха горячего мяса и овощей у него свело челюсти.

— Лейтенант, как вы собираетесь подниматься в такую метель? — Голос Сайкла дрожал из-за стука зубов. — В хорошую погоду вы могли бы справиться. Но сейчас у вас нет шансов!

— Может, к утру прояснится, — мягко сказал Карнаби и открыл еще одну банку, для себя. Терри ел медленно; его трясло. Карнаби обеспокоенно наблюдал за ним.

— Лейтенант, даже если сообщение, которое вы поймали, было адресовано вам… даже если корабль уже движется сюда… неужели настолько важно, будет работать один из маяков или нет?

— Может, и не настолько. Но есть один шанс из тысячи, что корабль пойдет в нашу сторону. Именно для этого я здесь.

— Но что может сделать этот маяк, кроме как дать ему ориентир?

Карнаби улыбнулся:

— Это не такой маяк, Терри. Моя станция — часть системы, большой системы, которая покрывает поверхность сферы диаметром в сотню световых лет. Когда объявляют тревогу, каждая станция сцепляется с соседними и создает так называемое поле напряжения. С помощью этого поля много чего можно сделать. Засекать атаки, отслеживать сообщения…

— А если соседние станции не работают? — перебил его Терри.

— Тогда моя станция мало на что способна, — признался Карнаби.

— Но если другие станции работают, почему никто не поймал ваши сообщения и не ответил?

Карнаби покачал головой:

— Маяками не пользуются для обычных переговоров, Терри. Это сверхсекретная система. О ней не знает никто, кроме высших офицеров — и, конечно, тех, кто приставлен к маякам.

— Может, так они о вас и забыли: один потерял какую-нибудь бумагу, а остальные просто ничего не знали!

— Я не должен был рассказывать тебе, — с улыбкой произнес Карнаби. — Но, думаю, ты не станешь об этом болтать.

— Можете положиться на меня, лейтенант, — очень серьезно сказал Терри.

— Я знаю, Терри, — отозвался Карнаби.

14

Пронзительный металлический лязг сигнала боевой тревоги разбил вдребезги напряженную тишину штурманской рубки, словно граната, брошенная в зеркальную стеклянную стену. Штурман тут же бросил гравиметрический анализ, над которым трудился, и столкнулся со старшим помощником. Оба дружно бросились к главному экрану позиционного контроля и успели увидеть, как ярко-красная линия устремляется к изумрудной точке — центру экрана; потом прибор сорвался с крепления и осыпал их градом пластмассовых обломков. Из образовавшейся ниши повалил дым, черный и едкий. Дежурный сержант, весь в крови из-за дюжины порезов, пошатываясь, подошел к офицерам, в ужасе отвернулся и потянулся к телефону аварийной связи — но тут палуба под ним резко накренилась. Он закричал, ухватился за стол, силясь удержаться, увидел, как тот наклоняется и обрушивается на него…

В радиорубке лейтенант Прайор, вцепившись в кресло оператора, слушал сквозь пронзительный вой сигнала тревоги взволнованный голос, доносившийся из командной рубки:

— Всем отсекам, всем расчетам, всем боевым постам! На нас напали! Боже, мы получили попадание в…

Говоривший замолк. Послышался твердый голос полковника Лансера, старшего офицера.

— Отставить! Секциям Джи девятьсот восемьдесят семь и Джи девятьсот восемьдесят девять доложить о повреждениях! Носовым батареям снять защитную блокировку и ожидать команды на пуск! Центру сообщений срочно передать код шесть командованию флота и тактической группы! Двигательный отсек, все переключатели до упора, приготовиться к переходу на аварийное энергоснабжение…

Прайор с трудом подполз к главному пульту. Тело шифровальщика безвольно повисло на ремнях безопасности, с пальцев свисавшей руки капала кровь. Прайор отстегнул ремни, занял место шифровальщика, забил код тревоги — шесть — в импульсный ретранслятор, запустил аварийное управление и отправил сообщение далекому штабу флота.

В командной рубке коммодор Броудли прижал вывихнутое запястье к груди, оскалился, расставив ноги пошире, и посмотрел на уменьшающуюся яркую точку на переднем экране — прорвавший блокаду джаннский корабль.

— Наглец! Тварь эдакая! — взревел он. — Лансер, выпускайте еще группу У-девяносто пятых! У тебя осталось больше пятисот мегатонн-секунд огневой мощи, приятель! Используй их!

— Он вне зоны досягаемости, коммодор, — невозмутимо отозвался Лансер. — Четко нас подловил.

— Черт возьми, полковник, это ваша обязанность — следить, чтобы нас не подлавливали! — Коммодор повернулся к старшему офицеру. — Вы перехватите этого бандита, или я лично сорву с вас погоны!

Лансер стиснул зубы; глаза его сделались ледяными.

— Вы можете меня уволить, коммодор, — проскрежетал он, — Но пока что старший офицер этого корабля — я.

— В таком случае вы уволены, сэр! — заорал Броудли и обратился к своему начштаба, стоявшему рядом с потрясенным видом. — Заприте этого офицера в его каюте! Приказываю включить полную мощность! Объявляю на этом корабле боевую тревогу красного уровня — до тех пор, пока мы не догоним и не уничтожим эту подколодную змею!

— Коммодор, если включить максимальное ускорение без предупреждения, будут пострадавшие и даже погибшие…

— Выполняйте приказ, капитан, или я найду того, кто сделает это вместо вас! — заорал на него коммодор. — Я покажу этой мерзкой банде пауков, как бросать вызов боевому кораблю землян!

В машинном отделении старший моторист Джо Арена стер кровь с рассеченного лба, посмотрел на окровавленную тряпку, выругался и отбросил ее.

— Ну ладно, обезьяны косорукие! — рявкнул он. — Вы все слышали! Мы отправляемся следом за противником на всех парах, и если обшивка оплавится до шлака, все до единого получат такой акт на возмещение ущерба, что ваши внуки будут его выплачивать и через двести лет!

15

В почти не освещенном Месте Наблюдения на борту джаннского судна многочисленные глаза Того-Кто-Командует засветились тускло-красным, когда он принялся изучать почерневшую поверхность чувствительной пластины.

— Смерть-сторож поглотил всю энергию нашего оружия, — передал он своим связь-братьям. — Теперь наше будущее заключено в ногощупальцах Прядущей Судьбу.

— Смерть-сторож водяных существ, возможно, потерял нас, — просигналил Тот-Кто-Предчувствует. — Это было опрометчиво — применять оружие.

— Из этого получится великая песнь. — Тот-Кто-Записывает тронул пластину своего резонатора, пробуя печальный басовый аккорд.

— Но какой яйценоситель выделит питающий потомство сладкий сок силы и прозорливости в ответ на эти впечатляющие строки, если то, что послужило толчком к их созданию, приведет нас к быстрому вымиранию? — вопросил Тот-Кто-Опровергает.

— В своем собственном кратком существовании обретут сии созвучия основание для своего существования, — заверил Тот-Кто-Записывает.

— Смерть-сторож встряхнулся, — сообщил Тот-Кто-Командует. — Теперь он устремится в погоню.

Тот-Кто-Записывает испустил гулкую ноту.

— Сгинули великие солнца Джанна! — запел он. — Утрачены прекрасные планеты, что видели юность этих солнц. Но искра их существования продолжает светить!

— Ныне мы мчимся вовне, навстречу Великому Устрашающему, — заметил Тот-Кто-Предвидит. — Одна лишь тьма узнает твою песню.

— Вытяните для себя энергию из того-что-вовне, — приказал Тот-Кто-Командует. — Сосредоточьте всю остроту своих разумов на безотлагательной необходимости спешить. Все прочее ныне суетно. Ни певец, ни песня не переживут мести смерть-сторожа, если он превзойдет нас в стремительности полета!

— Даже если сгинут и Джанн, и водяные существа, мое творение вечно. — Тот-Кто-Записывает испустил взволнованное созвучие. — Лети же, Джанн! Преследуй, смерть-страж! Пусть солнца узрят то, как проявим мы себя в этот час!

— Призови далекие туманности уделить внимание нашему трудному положению, коль так должен ты поступить, — заметил Тот-Кто-Опровергает. — Но присоедини свою энергию к нашей, или все будет потеряно.

Объятый тишиной, джаннский кораблик устремился в сторону Обода.

16

Проснувшийся Карнаби лежал в темноте и слушал свистящее дыхание Терри Сайкла. Звучало оно неважнецки. Карнаби сел, едва не заворчав — настолько окаменели мышцы. Ледяной воздух казался затхлым. Карнаби подошел ко входу, поднял полионовый полог. Внутрь хлынул водопад мелкого, как пудра, снега. За дверным проемом слабый свет просачивался сквозь снежную насыпь.

Лейтенант повернулся к Терри — тот тяжело кашлял, не в силах остановиться.

— Похоже, снегопад закончился, — сказал Карнаби. — Намело изрядно, но зато ветер прекратился. Как ты себя чувствуешь, Терри?

— Не особо, лейтенант, — слабым голосом отозвался Сайкл, тяжело дыша. — Не знаю, что со мной такое. И жарко, и холодно одновременно.

Карнаби снял перчатку и потрогал лоб Сайкла. Тот был обжигающе горячим.

— Придется тебе побыть здесь и отдохнуть, Терри. Тут есть пара банок тушенки и полно воды. Я постараюсь добраться до вершины как можно быстрее. Скоро я вернусь, и мы спустимся вместе. Если повезет, я доставлю тебя к доку Линку уже вечером.

— Наверное, надо мне было сделать, как сказал док, — еле слышно прошептал Терри.

— Это ты о чем?

— Мне назначили уколы безыгольным инжектором. Дважды в день. Док велел не пропускать. Но, блин, я в последнее время и правда хорошо себя чувствовал…

— Какие уколы, Терри? — напряженно спросил Карнаби.

— Не знаю. Ну, блин, лейтенант, я не инвалид! Или… — Юноша умолк.

— Ты должен был сказать мне, Терри.

— Господи, лейтенант, не беспокойтесь обо мне! Я ничего такого не имел в виду! Черт, у меня такое чувство… — Он мучительно закашлялся.

— Я верну тебя домой, Терри, но сперва мне нужно подняться на вершину, — сказал Карнаби. — Ты ведь понимаешь?

Терри кивнул:

— Каждый выполняет свою работу, лейтенант. Я… подожду, пока… вы не вернетесь.

— Терри, слушай меня внимательно, — негромко произнес Карнаби. — Если я не вернусь завтра к этому времени, тебе придется спускаться самостоятельно. Понимаешь? Не жди меня.

— Конечно, лейтенант. Я просто отдохну немного и приду в себя.

— Ладно, чем раньше я уйду, тем раньше вернусь.

Карнаби достал из рюкзака банку, открыл ее, подал Терри. Юноша покачал головой:

— Съешьте вы, лейтенант. Вам нужны силы. А я все равно есть не могу.

— Терри, мне что, открывать тебе рот и заливать это туда?

— Ну ладно… но и себе тоже откройте…

— Хорошо, Терри.

Когда Сайкл нес ложку ко рту, рука его дрожала. Он съел полбанки, потом привалился к стене и закрыл глаза:

— Все… я хочу…

— Хорошо, Терри. Теперь отдохни. Оглянуться не успеешь, как я вернусь.

Карнаби выполз наружу, пробившись через нанесенный ветром рыхлый снег. Холод ударил по лицу, словно шипастая дубинка. Лейтенант усилил обогрев комбинезона, отметив про себя, что левая сторона кажется холоднее правой.

Почти вертикальный склон, последний отрезок пути до вершины, возвышался над снежными заносами, сверкая белым на утреннем солнце. Карнаби осмотрел поверхность скалы — двадцать футов по обе стороны от хижины, — отыскал глубокую изломанную трещину, которая шла вверх, и приступил к последнему этапу восхождения.

17

В радиорубке лейтенант Прайор, нахмурившись, уставился на экран, с которого недовольно взирало угрюмое лицо капитана Аарона.

— Коммодору это уж точно не понравится, — сказал Прайор. — Если ты уверен, что твоя экстраполяция точна…

— Точна ровно настолько, насколько точны данные, которые я получил от Плоттинга, — огрызнулся Аарон. — Момент «пан или пропал» для противника теперь позади. Нам его уже не догнать. Ты знаешь трансэйнштейнианскую физику не хуже моего.

— Никогда не слышал, что у джаннов имеются суда, способные развивать такую скорость, — попытался возразить Прайор.

— Теперь услышал.

Аарон отключился, набрал командную рубку, передал свой доклад дежурному, потом сел и стал смиренно ждать ответной реакции. Не прошло и минуты, как на экране возникло разгневанное лицо коммодора Броудли.

— Вы автор этого доклада? — прорычал коммодор.

Аарон, не дрогнув, встретил взгляд начальства:

— Я произвел экстраполяцию.

— Вы уволены за некомпетентность, — произнес Броудли резким, как визг пилы, тоном.

— Есть, сэр, — сказал Аарон. Лицо его было бледным, но он все так же твердо смотрел в глаза коммодору. — Но мои входные данные и их обработка — документально подтвержденный и зарегистрированный факт. Я буду на этом настаивать.

Лицо Броудли потемнело.

— Хотите сказать, что эти пауки могут плюнуть нам в лицо и уйти безнаказанными?

— Сэр, я хочу сказать только то, что при данном коэффициенте ускорения цель будет опережать нас независимо от наших действий.

Лицо Броудли задергалось.

— Мы идем с максимальным коэффициентом ускорения! — рявкнул он. — Ни один джанн еще не обгонял наше военное судно на прямой траектории!

— Этот обогнал, сэр.

Коммодор просверлил Аарона взглядом.

— Продолжайте исполнять свои обязанности до дальнейших распоряжений, — приказал он и отключился.

Аарон криво улыбнулся и позвонил в радиорубку.

— Пошел на попятный, — сообщил он Прайору. — Теперь у нас на борту очень встревоженный коммодор.

— Я сам не понимаю, — сказал Прайор. — Как, черт побери, они смогли превзойти нас?

— Они и не превзошли, — самодовольно сказал Аарон. — При старте с нулевой скорости мы бы очень быстро их догнали. Но они пустили торпеду и опередили нас на пару минут. Если бы нам удалось ликвидировать этот разрыв в первые полчаса, мы бы их взяли. Но на транссветовых скоростях появляются странные эффекты. Например, такой: наши векторы становятся асимптотическими. Мы приближаемся к ним, но никогда не сможем их нагнать.

Прайор присвистнул:

— Броудли могут и разжаловать за такое фиаско.

— Угу. — Аарон ухмыльнулся. — Могут. Если противник не остановится где-нибудь, чтобы наскоро…

Когда Аарон отключился, Прайор повернулся и посмотрел на экран позиционного ретранслятора. «Мальтузу» изображала яркая зеленая точка в центре, а убегающее джаннское судно — красная точка наверху.

— Чарли! — окликнул Прайор дежурного сержанта. — Это обрывочное сообщение, которое мы поймали на прошлой вахте, — откуда его послали, по твоим прикидкам?

— Да вот отсюда, лейтенант.

Сержант нажал на рычажок и повернул верньеры. У верхнего края экрана появилась зеленая точка.

— О! — сказал он. — Похоже, противник направляется как раз туда!

— Ты поймал это сообщение в игрек-диапазоне. Пробовал связаться с ним еще раз?

— Да, но все без толку, лейтенант. Тогда это вышло случайно…

— Нацель на него игрек-луч, Чарли, узкий, как кошачий ус, и отрабатывай схему с радиусом в один градус, ориентируясь на его наиболее вероятное местоположение, до тех пор пока не получишь эхо.

— Ну если вы хотите, сэр… но…

— Да, Чарли, хочу! Найди этот передатчик, и с меня бутылка!

18

Распластавшись по поверхности продуваемой всеми ветрами скалы, Карнаби уцепился за ненадежный выступ и принялся нащупывать ногой очередную точку опоры, чтобы подняться выше. Целый пласт отвалился, и на мгновение лейтенант повис на пальцах правой руки, с ногами, болтающимися над бездной; потом, заведя правую ногу вбок, зацепился коленом за выступ, ухватился свободной рукой за край другого и добрался до сравнительно безопасного места, где можно было перевести дыхание. Он прильнул к скале, прижался щекой к холодному, как железо, камню; за широкой, плоской равниной серовато-рыжего цвета, в десяти милях к югу, сверкающим конусом взбитых сливок поднималась очередная вершина. Ну и вид! Занятно: может, это последнее, что он увидит в жизни. Он явно был не в форме. Слишком уж много времени прошло с момента последнего восхождения.

Ладно, сейчас надо думать не об этом. Он должен выполнить задание — первое за двадцать один год. На миг перед ним промелькнули призрачные воспоминания: подстриженные лужайки академии, наведение показного порядка перед инспекцией, ощущение свежести от новенькой формы, блеск серебряной кометы, которую приколола ему Анна…

Но это больше не имело значения. Все важное находилось здесь — станция на вершине горы. Еще один рывок, и он будет там. Карнаби отдохнул еще полминуты, потом вскарабкался на относительно пологий склон — последний отрезок пути перед вершиной. В пятидесяти ярдах над ним к голой скале припал тускло поблескивавший, закрытый щитками купол маяка; он выглядел в точности так же, как пять лет назад.

Десять минут спустя Карнаби уже был у двери и набирал закоченевшими пальцами код на цифровом замке. Механизм щелкнул, панель отъехала в сторону. Система отопления, автоматически отреагировав на присутствие человека, трудолюбиво загудела, поднимая внутреннюю температуру до комфортного уровня. Карнаби стащил перчатки, провел руками по лицу, оцарапавшись о щетину, и вспомнил, что на приставном столике должен быть кофе. Он неловко очистил диспенсер занемевшими пальцами, поставил регулятор на максимальное количество, наполнил чашку жидкостью, над которой поднимался парок, и жадно осушил ее. Кофе был горячим и горьким. Рожденное им блаженное тепло навело на мысли о Терри, ждавшем его внизу, в ледяной полуразрушенной хижине.

— Некогда тормозить, — прошептал он себе и принялся расхаживать по комнате, размахивая руками, чтобы согреться, потом уселся за пульт. Пальцы пробежались по кнопкам: отработанное движение, лишь самую малость подзабытое за все эти годы. Карнаби вызвал каталог, отыскал инструкции для ввода кода «гамма-восемь», настроил приборную панель и переключился на передачу. Он ощутил под ногами слабую вибрацию: заглубленный в камень блок питания сохранил введенные им данные за десять микросекунд, отправил их в одном миллисекундном импульсе, еще раз сохранил и снова отправил. Тусклая подсветка приборов мигнула, давая знать, что все показания в норме.

Карнаби посмотрел на настенные часы. Он пробыл здесь уже десять минут. Согласно инструкции, надо провести здесь еще четверть часа, но к черту бюрократию. Он запустил маяк. Флоту пока придется удовольствоваться этим. А ему придется поторопиться, чтобы спуститься к Терри и до ночи доставить его в селение. Бедный парень, он так хотел помочь…

19

— Совершенно верно, сэр, — твердо произнес Прайор. — Я не поймал ответа на свой запрос, но полностью уверен, что эхо идет от установки класса «Джей-Эн».

Коммодор Броудли коротко кивнул:

— Однако ваши приборы показывают, что эта станция не встроена в сеть, способную создавать защитное поле. Поэтому для нас она бесполезна, — заметил он и выжидающе посмотрел на Прайора.

— Я думаю, есть один способ, сэр, — сказал Прайор. — Джанны отличаются сильными родственными чувствами и никогда не пропустят послания, если сочтут его сигналом бедствия от соплеменников. Предположим, мы приказываем этой станции «Джей-Эн» переключиться на частоты джаннов и транслировать один из их собственных кодов. И тогда, вполне возможно, они остановятся, чтобы проверить…

— Ей-богу, — Броудли посмотрел на связиста, — если он этого не сделает, он не человек!

— Вам нравится идея, сэр? — ухмыльнулся Прайор.

— Станции маяка придется туговато, если джанны доберутся туда раньше нас, ведь так, лейтенант? Полагаю, наши приятели джанны малость расстроятся, когда поймут, что их одурачили.

— Э-э… Похоже, я об этом не подумал, сэр, — смутился Прайор.

— Ничего! — энергично сказал Броудли. — Потеря незначительной установки вроде этой — приемлемая цена за уничтожение вооруженного вражеского судна.

— Ну…

— Лейтенант, будь у меня на борту больше офицеров, расходующих свою энергию на что-нибудь другое, кроме сбора данных, доказывающих, что мы проиграли, этот рейд мог бы стать рекордным для… — Броудли умолк, не договорив: он вспомнил про отчужденность младших офицеров, даже тех, которые могли бы потаскать из огня горячие каштаны. — Действуйте, лейтенант. Если дело выгорит, думаю, я могу обещать чрезвычайно благоприятные отзывы для следующей служебной аттестации.

Довольная улыбка Прайора исчезла с экрана. Коммодор отключил прямую связь и обратился с внезапным запросом к скучающему старшине из канцелярии боевой части.

— Вот теперь Старый Прыщ запоет по-другому! — почти весело бросил он своему заместителю, стоявшему со встревоженным видом.

— Пожалуй, лучше притормозить, Нед, — осторожно заметил тот, пытаясь оценить настроение начальства. — Неплохо бы сперва получить точные сведения о возможностях этой установки, прежде чем делать заявление…

Броудли резко развернулся, услышав звонок экрана.

— Адмирал, как я и докладывал, я связался с одним из наших маяков передовой линии. — Энергичная речь Броудли была адресована экрану, с которого взирал мрачный лик командующего оперативным соединением. — Я предпринял шаги для перехвата противника, если можно так сказать, весьма остроумные…

— Насколько я понимаю, шансы догнать противника стремятся к нулю, Броудли, — отрезал адмирал. — Я жду от вас кода тридцать-три.

— Выйти из боя? — У Броудли отвисла челюсть. — Но, Том…

— Не очень-то правильно использовать корабль первого ранга для погони за десятитонной яхтой. — Командующий соединением не обратил внимания на попытку его перебить. — Я понимаю, что вы хотите внести небольшое оживление в монотонный ход рейда. К тому же это неплохая тренировка для экипажа. Но, судя по скорости, с которой ослабевает сигнал, не приходится сомневаться, что вы их упустили. — Голос адмирала сделался жестче. — Я начинаю думать: помните ли вы о своей задаче — держать вражеские силы в плотном кольце блокады?!

— Эта яхта, как вы ее назвали, адмирал, разнесла два приданных мне подразделения! — запальчиво ответил Броудли. — К тому же снаряд с нее повредил лазарет в носовой части…

— В данный момент, коммодор, меня не интересуют детали вашей операции. — Адмирал выплевывал слова, как пули. — Я гораздо больше заинтересован в поддержании того уровня контроля во вверенном мне квадранте, какого требует безопасность Конкордиата! Исходя из этого…

— Том, подождите минуту, прежде чем принимать решение. — У Броудли побелела кожа вокруг ушей. — Возможно, вы пропустили мою первую реплику. Прямо по курсу убегающего врага находится наша пограничная станция. Перехват у нас в кармане — если только вы не отмените мой приказ.

— Вы несете чушь. Противник ушел далеко за Внутреннюю линию…

— Но не за Внешнюю!

Адмирал нахмурился. Его подтянутое, точеное лицо все еще оставалось моложавым, несмотря на привычное властное выражение.

— Система никогда не распространялась на обсуждаемый регион, — отрезал он. — Предлагаю вам перепроверить свои приборы. Тем временем я хочу видеть, как корабль берет курс на базу, сразу после того, как вы отдадите необходимые приказы навигаторам.

Броудли сделал вдох и заколебался. Если Старый Прыщ прав… если это чертово сообщение, принятое лейтенантом, — ошибка… но мальчишка, кажется, совершенно уверен. Коммодор сжал зубы. Он поставил на кон свою карьеру. Возможно, он немного поторопился, немного переусердствовал, стремясь поймать шанс на продвижение по службе, — но жребий уже брошен. Если он вернется обратно с пустыми руками, эта погоня станет для него масштабным фиаско, что отразится в личном деле. Но если схема сработает…

— Только если адмирал пожелает отдать прямой приказ, — неожиданно для себя решительно заявил он. — Я намерен идти прежним курсом и настичь врага. Мне кажется, ни адмиралтейство, ни широкая публика не обрадуются, услышав о потерях, нанесенных якобы нейтрализованным врагом, которому позволили беспрепятственно продолжить путь.

Он ответил на пристальный взгляд собеседника таким же взглядом и ощутил прилив гордости за свою решимость, но одновременно у него засосало под ложечкой от такого чудовищного нарушения субординации.

Вице-адмирал посмотрел на него с прищуром.

— Оставляю решение за вами, коммодор, — с нажимом сказал он. — Думаю, вы не хуже моего осознаете, что именно поставлено на кон. — Броудли напрягся. Это была почти неприкрытая угроза. — Прикажите вашему связисту немедленно передать мне полную информацию об этой предполагаемой станции, — коротко подвел итог старший по званию и исчез с экрана.

Броудли отвернулся, чувствуя на себе взгляды всех присутствующих.

— Скажите Прайору, чтобы он немедленно отправил копию своего рапорта в штаб, — резко бросил он и встретился взглядом со своим замом. — И если эта идея не сработает, помоги ему Бог.

Он добавил беззвучно: «Помоги Бог всем нам».

20

Карнаби подошел было к двери, собираясь начать долгий спуск, как с панели управления раздался резкий зуммер. Карнаби озадаченно оглянулся. Сигнал повторился — настойчивый, повелительный. Лейтенант сбросил рюкзак, подошел к панели и нажал кнопку «прием».

— …Тридцать семь Один-Три, — раздался взволнованный голос, громкий и отчетливый. — Повторяю, немедленно выключите ваш маяк! Джей-Эн тридцать семь, Один-Три, комсек Один-два-о вызывает Джей-Эн двадцать семь, Один-Три. Как можно скорее отключите ваш маяк! Срочно! Джей-Эн тридцать семь, Один-Три, выключите маяк и ждите дальнейших срочных указаний…

21

В рубке командующего флотом, на борту флагмана, вице-адмирал Томас Карнаби, известный также под прозвищем Старый Прыщ, изучал триаграмму сектора. Его начальник связи указал на местонахождения флагмана «Мальтуза», убегающих джаннов и той самой станции «Джей-Эн».

— Я проверил ее позывные, сэр, — сказал седой майор-связист. — Их нет ни в одном списке действующих станций. И вся серия, частью которой должна быть эта станция, маркирована как несуществующая. О ее введении в строй никогда не сообщалось.

— Генри, вы хотите сказать, что это чья-то дурацкая шутка?

Начальник связи потеребил нижнюю губу.

— Нет, сэр, не совсем. Я проанализировал запись сообщения, пойманного этим юношей, Прайором. Его явно отправили в адрес комсектора после получения их сигнала тревоги, идентификационные данные подтверждены. Сейчас, как я уже говорил, серия исключена из реестра, но когда-то вся эта группа обозначений была отведена запланированному звену Внешней линии. Планы так и не осуществились из-за изменений в стратегической позиции.

Вице-адмирал нахмурился:

— Что за изменения?

— Оперативное соединение, которому поручили установку этого звена, столкнулось с сильнейшим давлением противника. Крейсер, отправленный для развоза техники и личного состава, пропал без вести. Прежде чем появилась возможность заново приступить к выполнению программы, пришел приказ отступить из данного сектора. Новое звено так и не было закончено, группу обозначений списали за неиспользованием.

— И что?

— Возможно, сэр, — но только лишь возможно, — что одну из старых станций успели установить до того, как «Редут» пропал…

— Что?! — накинулся адмирал на испуганного офицера. — Что вы сказали?! «Редут»?! — прошипел он сквозь зубы.

— Т-так точно, сэр!

— «Редут» пропал вместе со всем экипажем, прежде чем установил хоть одну станцию?!

— Я знаю, что так всегда считалось, адмирал…

Адмирал выхватил листок бумаги из рук майора.

— Джей-Эн тридцать семь, Один-Три, — прочитал он вслух. — Черт побери, почему вы раньше не сказали?! — Он стремительно повернулся к своему начальнику штаба. — Что там затеял Броудли? — рявкнул он.

Ошарашенный офицер принялся излагать план: заманить джаннский корабль под удар батарей «Мальтузы».

— Приманка?! — прорычал вице-адмирал. Начштаба отступил на шаг — так его потрясло выражение лица старшего по званию. Адмирал обратился к старшему офицеру, стоявшему на мостике:

— Генерал, снарядите перехватчик класса «эпсилон» и доставьте туда мой скафандр! Я желаю, чтобы установка была готова к запуску через десять минут! Поставьте вторым пилотом лучшего из тех, кто есть!

— Есть, сэр!

Генерал принялся быстро отдавать команды в прицепленный к лацкану микрофон. Адмирал переключился на экран срочной связи.

— Дайте мне Броудли, — сказал он голосом, не обещавшим ничего хорошего.

22

В джаннском корабле Тот-Кто-Командует пошевелился и установил контакт с членами экипажа.

— Настройтесь тщательно на красные области спектра, — передал он. — И скажите мне, спряли ли Пряхи новую нить в гобелене наших судеб.

— Я чувствовал это, но теперь меня пронзило узнавание! — мощно и благозвучно прогудел Тот-Кто-Записывает. — Голос Джанна, страдающего, взывающего в крайней нужде!

— Я вижу странность, — указал Тот-Кто-Опровергает. — Это незнакомый мне голос Тех-Кто-Взывает…

— Миновало девяносто циклов. Неудивительно, что к Голосу добавились новые струны, а какие-то исчезли, — заметил Тот-Кто-Предчувствует. — Если это зов двоюродных братьев, наш путь ясен!

— Должен ли я перенаправить линию нашей судьбы для встречи с новым Голосом? — запросил о совете Тот-Кто Командует. — Преследователи догоняют нас.

— Голос зовет. Неужто мы извратим нашу сагу, чураясь его?

— Это западня, расставленная водяными существами, чтобы не дать нам выполнить предназначение, — предостерег Тот-Кто-Опровергает. — Наша жизненная энергия истощена Оружием-Питающимся-Жизнью, мы на грани комы! Если мы сейчас свернем с пути, то придем в пасть разрушителя!

— Даже если Голос лжет, симметрия нашего существования требует ответить на его призыв, — объявил Тот-Кто-Предчувствует.

Тот-Кто-Записывает издал гулкое арпеджио, сочетавшее триумф и поражение.

— Пусть пламя Джанна вспыхнет ярче в этот час угасания!

— Я согласен, — объявил Тот-Кто-Командует. — Но восславит нашу жертву лишь Великая Пустота.

23

— Ей-богу, они клюнули! — Коммодор Броудли врезал кулаком по ладони, широко улыбнулся молодому лейтенанту-связисту и покачался на каблуках, изучая карту для оперативного планирования, которую офицер авиации установил для него в рубке связи. — Мы перехватим их здесь.

Он ткнул пальцем в точку неподалеку от предполагаемого местоположения новообретенной станции Внешней линии. Тут же взволнованный голос с экрана интеркома заставил его оторваться от карты.

— Коммодор Броудли, сэр! Срочное сообщение от командующего…

Лицо старшины исчезло с экрана, на его месте появился разъяренный вице-адмирал.

— Броудли, поворачивайте и берите курс на эту станцию, а потом отправляйтесь под арест! Командование примет коммодор Басков. Я отменяю все ваши идиотские приказы насчет этой станции! Я сам отправлюсь туда и посмотрю, что еще можно спасти. А когда вернусь, то выдвину против вас такие обвинения, что вы будете списаны на берег и останетесь там до конца своей ничтожной жизни!

24

Карнаби сидел перед молчащим экраном внутри маяка на вершине горы, известной как Громовая Голова, и ждал. Переналадка схемы заняла полчаса, установка новой последовательности кодов — еще пятнадцать минут. Еще полчаса прошло, прежде чем перенастроенный маяк начал транслировать чужой сигнал.

Он ждал достаточно долго. Прошло уже двадцать минут с момента поступления последнего краткого приказа — быть наготове. Тысячей футов ниже, в хижине, Терри ждал его уже почти пять часов, при каждом вдохе мучаясь от удушья. Карнаби приказали настроить трансляцию сигнала и попытаться задержать вражеский корабль. Либо получится, либо нет. Если у флота есть для него новые инструкции, им, черт побери, придется доставить их лично. Он сделал все, что требовалось. А теперь надо проверить, как там юноша. Карнаби встал, снова надел рюкзак, вышел наружу и посмотрел, прищурившись, на небо, затянутое сероватым туманом. Наверное, снежный шквал возвращается. Вот ведь невезение: только его сейчас не хватало!

Тут он заметил яркую светящуюся точку, мерцавшую высоко наверху, почти в зените. Карнаби почувствовал, как его сердце заколотилось в груди. Он едва не задохнулся, постоял секунду-другую, глядя на эту точку, потом развернулся и кинулся внутрь.

— …Предыдущие инструкции! — проскрежетал из микрофона новый голос. — Немедленно прекратить все трансляции! Джей-Эн тридцать семь, обесточьте и покиньте станцию! Повторяю, есть основания предполагать, что на ваш сигнал идет вооруженное вражеское судно! Повторяю, враждебное судно! Приказываю прекратить передачу и немедленно покинуть станцию…

Карнаби схватился за главный рычаг управления. Все огоньки на панели погасли; мгновение, и дрожь под ногами прекратилась. Внезапно наступившая тишина словно придавила его к полу — тишина, нарушаемая лишь усиливающимся рокотом вверху.

— Так, значит? — пробормотал сам себе Карнаби сквозь стиснутые зубы. — Покинуть станцию, значит?

Он в три шага преодолел расстояние до стенного шкафчика, рывком распахнул дверцу, достал короткий массивный бластер в промасленной пластиковой оболочке, содрал ее, проверил индикатор заряда. Тот показывал сто процентов.

В каждой стене двадцатифутовой комнаты было по окну площадью в квадратный фут. Карнаби метнулся к одному из их, прижался лицом к армопластовой панели и разглядел корабль — тот уже превратился в пылающий огненный шар, приближавшийся по пологой дуге. По мере спуска сквозь свечение проступал темный силуэт судна. Это был маленький тупоконечный овоид незнакомой лейтенанту конструкции, металлически-черный, с ярко-красными эмблемами военного флота джаннов на носу и на корме.

Корабль был уже совсем близко; сманеврировав, он остановился прямо над головой у Карнаби. От него отделилась небольшая шлюпка, которая стремительно полетела вниз и под пронзительный свист высокооборотных турбин опустилась посреди битого камня, подняв облако белесой пыли. Черный пластмассовый купол десантного челнока распахнулся, словно раковина устрицы. На краю кабины показалось какое-то существо: цилиндрическое бронзово-черное тело, свисавшее на кожистых полосах с соединенных U-образной поперечиной двух каркасов — ходильных конечностей. Над телом были сложены еще две пары конечностей — хватательных.

Из шлюпки появился второй джанн, потом третий, четвертый. Где-то с минуту они стояли рядом друг с другом, неподвижные, безмолвные. По скуле Карнаби сползла струйка пота. Его дыхание сделалось частым и неглубоким, а удары сердца — почти болезненными.

Один из джаннов внезапно тронулся с места; его странные негнущиеся конечности двигались проворно и изящно. Он доплыл до точки, с которой можно было взглянуть вниз, на равнину, потом повернул влево и обошел всю вершину по кругу. Карнаби переходил от окна к окну, следя за ним. Джанн присоединился к остальным трем; похоже, они быстро что-то обсудили. Потом одно из существ — Карнаби не был уверен, то же самое или другое, — двинулось к хижине.

Карнаби укрылся за распределительным шкафом. Мгновение спустя на пороге возник джанн. С расстояния в пятнадцать футов Карнаби видел поджарые конечности, похожие на металлические прутья, обтянутые кожей, массивное тело, огромные фасетчатые глаза, ярко блестевшие на свету. В течение полуминуты существо осматривало помещение, потом ушло. Карнаби судорожно выдохнул и стал смотреть, как оно вприпрыжку движется к своим спутникам. Джанны снова принялись совещаться, наконец один из них повернулся к шлюпке…

Несколько секунд Карнаби колебался. Он мог остаться там, где был, и ничего не делать — тогда джанны вернулись бы на свой корабль и улетели, а через несколько часов рядом с Лонгоне появилось бы флотское подразделение и он спокойно вернулся бы домой. Но ведь поступил приказ: задержать врага…

Он прицелился в корпус инопланетянина, чуть выше передних лап, и нажал кнопку.

Фиолетовый луч вышиб стекло из рамы, пригвоздил стоявшего позади всех инопланетянина к борту шлюпки; тот рухнул на землю в брызгах расплавленного камня и металла. Группа рассеялась. Карнаби повернул бластер и выстрелил во второго джанна. Подстреленное существо упало, перекатилось, встало и заковыляло на трех конечностях. Карнаби выстрелил еще раз и сшиб джанна с ног; тот развернулся, из зияющей раны в бочковидном теле брызнула темная жидкость. Карнаби прицелился в третьего, бежавшего к краю плато, и он исчез в пламени выстрела, подняв столб расплавленного шлака.

Лейтенант опустил бластер, выскочил наружу, забежал за угол здания. Четвертый джанн припал к земле на открытом месте, футах в тридцати от него. Карнаби увидел блестящее оружие, зажатое в рукоподобных конечностях, что взметнулись над спиной джанна, вскинул бластер и выстрелил в ту самую секунду, когда огонь прожег камень; его ударило в бок, словно молотом, и швырнуло к стене. Лейтенант ощутил вкус пыли во рту, пронзительное жужжание заглушило все остальные звуки; у него потемнело в глазах, затуманилось в голове…

Наконец Карнаби пришел в себя: оказалось, что он лежит на боку у стены. В сорока футах от него распростерся джанн, чьи застывшие конечности торчали под странными углами. Карнаби посмотрел на свой бок. Джаннская плазменная винтовка проделала в комбинезоне зияющую дыру, сквозь которую были видны ярко-красные капли замерзшей крови. Карнаби нашарил бластер и подтянул его к себе, потом потряс головой, пытаясь разогнать туман перед глазами. При каждом движении грудь пронзала ужасная боль. «Ребра сломаны, — подумал Карнаби. — Внутри тоже что-то раздавлено». Дышать было трудно. Холодный камень, на котором лежал лейтенант, словно вытягивал тепло из его тела.

В сотне футов от него, на разрушенной морозом скале, покрытое копотью черное пятно отмечало место, где сорвался вниз убегавший джанн. Преодолевая боль, Карнаби повернул оружие в ту сторону, откуда могла последовать атака, и тяжело опустился на ледяные камни, глядя вдоль ствола бластера и ожидая следующего шага врагов.

25

— Еще четыре часа до перехода, адмирал, — сказал генерал Дрю, исполнявший должность второго пилота на борту мчащегося в погоню перехватчика. — Если у нас не сдерет обшивку.

— Враг остается на прежнем месте?

Голос адмирала походил на скрежет металлических частей. Дрю задал вопрос в микрофон гарнитуры и нахмурился, выслушав ответ.

— Так точно, сэр. «Мальтуза» говорит, что он не двигается с места. Но с учетом расстояния они не уверены, совпадает ли его местоположение с местоположением маяка.

— Они могут оставаться на орбите и наблюдать за поверхностью, — пробормотал адмирал, обращаясь скорее к себе, чем к собеседнику.

— Это вряд ли, адмирал. Они же знают, что мы у них на хвосте.

— Я знаю, что вряд ли, черт побери! — прорычал адмирал. — Но если это не так, у нас нет ни малейшего шанса…

— Полагаю, джаннские понятия о чести требуют от этих типов разрушить маяк и затравить персонал станции, даже если в результате мы их догоним, — сказал Дрю. — Чертовски глупо с их стороны, но удачно для нас.

— Удачно, генерал? Я полагаю, это вы про нас с вами, а не про того несчастного, который оказался один на один с ними.

— Всего лишь один человек? Тогда мы отделаемся куда дешевле, чем я думал. — Генерал, сосредоточенный на пульте управления, краем глаза взглянул на адмирала. — В конце концов, он военный. Это его работа, он сам ее выбрал.

— Пните реактор еще раз, генерал, — проговорил сквозь зубы адмирал Карнаби. — Сейчас вы можете отработать свое жалованье, выжав из этого корыта еще четверть световой скорости.

26

Тот-Кто-Записывает скорчился в неглубокой расщелине за краем плоской вершины, где стоял дом водяных существ; его трясло от ужасающих эманаций смерти, испускавшихся его связь-братьями.

— Теперь все ложится на тебя одного, — донеслась до него слабеющая мысль Того-Кто-Командует. — Но водяное существо тоже одно, и в этом… есть… определенное благозвучие.

Последний непрочный усик коммуникации истаял.

Тот-Кто-Записывает вытолкнул из своего брюшного устья острый вкус ядовитой атмосферы этой планеты и, сделав над собой усилие, освободил разум от впитанных им сокрушительных резонансов угасания. Затем осторожно взглянул поверх края обрыва, ощущая странное, яростное свечение разума чужака…

А, так он тоже ранен! Тот-Кто-Записывает перенес вес с обожженной конечности и пережал канал, по которому телесные жидкости поступали из поврежденного сектора его эпидермальной системы. Жгучий заряд, оставивший глубокую рану в боку, ослабил джанна, но не лишил способности действовать, а наверху его ждало раненое водяное существо.

Джанн ловко вытащил личное оружие из кобуры, удерживая его двумя конечностями, примостив широкое основание на спинной гребень; круговые линзы выстроились вдоль его тела. На миг он пожалел, что не провел больше периодов в резервуарах видений, внедряя синдромы использования оружия в свою систему рефлексов. Но из тщетных сожалений получаются плохие стихи. Теперь же вся сцена жизни воистину сузилась, и на ней разыгрывалось единственное противоборство, короткий завершающий акт вековой драмы — потом грандиозная эпическая поэма джаннов завершится. Тот-Кто-Записывает издал единственный звук ликования, напоминавший пение трубы, и двинулся навстречу своей судьбе.

27

Услышав слабый блеющий звук, Карнаби поднял голову. Сколько он пролежал здесь, ожидая, когда инопланетянин что-либо предпримет? Час, а может, и больше. Он отключался как минимум дважды, возможно, только на пару секунд — но кто его знает насколько. Вдруг джанн прокрался мимо него или прополз под краем площадки — и теперь готовился напасть с другой стороны…

Он подумал о Терри Сайкле, который ждал его, рассчитывал на него. Бедный мальчик, чье время истекало. Солнце уже низко, вот-вот наступят сумерки. В хижине будет дико холодно; там внизу мальчишка медленно задыхается, возможно, зовет его…

Он не мог больше ждать. К чертям этого инопланетянина. Он задерживал его достаточно долго. Преодолевая боль, цепляясь за стену, Карнаби поднялся на четвереньки. Казалось, ему вскрыли бок и набили внутренности раскаленными камнями — или ледяными? Руки и ноги занемели. Лицо болело. Обморожение. Хорош же он будет с отмороженным ухом. Забавно, что тщеславие сохраняется до самой смерти…

Он встал и прислонился к стене, пытаясь отдышаться. Небо куда-то плыло, становясь то тусклее, то ярче. Ноги стали деревянными колодами. Нехорошо. Впереди долгий путь. Но движение согреет его, восстановит ток крови — кроме того места, где лежат горячие камни. Было бы куда легче, если бы он мог оставить их здесь. Рука потянулась к боку, нащупала разорванный полилон, острые края разорванных проводов…

Ему с трудом удалось вернуть ясность мыслям. Не время бредить. Взгляд Карнаби упал на лежащий у его ног бластер. Лучше бы подобрать, но черт с ним, слишком много сложностей. Собственность флота. Если оставить оружие здесь, его подберет враг. Враг. Странный сон про ходячий кислородный бак и…

Он посмотрел на мертвого джанна, лежавшего в тридцати футах от него в неловкой, невозможной позе. Не сон. Чертова тварь реальна. Он здесь, один, на вершине Громовой Головы…

Нет, не может быть. Флиттер же сломан. Он что, получил очередное сообщение с трамповым кораблем, севшим на планету? Их не было уже… сколько?

Что-то шевельнулось в сотне футов от него, среди россыпи осколков скалы. Карнаби пригнулся, подхватил бластер, выстрелил, не разгибаясь, от бедра, увидел, как большая темная фигура переваливает через край, увидел короткую желтую вспышку, выстрелил снова, проклиная слабость, из-за которой бластер прыгает в руках, и темноту, затуманивающую взгляд. Неуклюжими, одеревенелыми руками он нажал на спуск в третий раз, пальнув в стремительно метнувшуюся к нему фигуру. А потом стал падать, падать…

28

Оглушенный прямым попаданием энергетического оружия водяного существа, Тот-Кто-Записывает пробил себе путь сквозь Вселенную, мчавшуюся через огненный водоворот, и вышел на плато предсмертной агонии.

Он попытался шевельнуться, но был парализован какофонией конфликтующих двигательных и чувственных ощущений, поступавших от раздробленных конечностей и органов.

«Значит, я тоже умру, — с предельной ясностью осознал он. — И со мной умрет некогда великая песнь джаннов».

Слабея, его разум потянулся вовне, в тщетной попытке ощутить знакомое прикосновение связь-братьев — и внезапно в его комплекс чувств проникло отчетливое ощущение. Странные, чуждые понятия вошли в сознание, нет, врезались с неодолимой настойчивостью. Понятия из чуждого разума.

«Юноша, удушье, пение трубы, зовущей к оружию. Белый дворец, возвышающийся в желтом солнечном свете. Яркое знамя, реющее на фоне голубого неба, и тень больших деревьев, окаймляющих зеленые лужайки. Вкус винограда и запах цветов; ночь и отражение луны в неподвижной воде; касание мягкой руки и лицо женщины небесной красоты; аккорды далекой музыки, поющей о невыразимо желанном, о невозвратно утраченном…»

— Зачем мы тогда воюем, водяные существа? — послал свою мысль вовне Тот-Кто-Записывает. — Мы, которые могли бы быть братьями…

Собрав иссякающие силы в могучем порыве, он издал последний аккорд — дань уважения тому, что было и чего больше нет.

29

Карнаби открыл глаза и увидел мертвого джанна; тот лежал, скорчившись, у стены здания. До него было футов шесть, не больше. На мгновение у Карнаби возникло странное ощущение потери.

— Прости, парень, — пробормотал он вслух. — Наверное, ты тоже выполнял свой долг.

Он встал, чувствуя, как земля качается под ногами. Голова была легкой и горячей. В ушах звенело резкое, отчетливое жужжание. Лейтенант сделал шаг и поймал себя на том, что колени подгибаются.

— Черт побери, некогда отключаться! — проворчал он. Он прошел мимо трупа инопланетянина, приостановился у двери домика. Дуновение теплого воздуха ласково коснулось занемевшего от холода лица.

— Может, зайти внутрь, — пробормотал он. — Подождать там. Вдруг через несколько часов придет корабль. Подберет меня… — Он гневно встряхнул головой. — Работа еще не закончена, — отчетливо произнес он, обращаясь к белому сиянию пика Пенная Вершина, высившегося в десяти милях от него. — Подожди еще чуть-чуть, Терри, — добавил он. — Я иду.

Преодолевая боль, Карнаби добрался до края плато и двинулся вниз.

30

— Адмирал, лучше бы нам перейти на субсвет, — сказал Дрю. В голосе его звучало напряжение. — Мы и так успеваем их перехватить.

— Каждая лишняя минута на полной скорости сбережет пару часов, — парировал вице-адмирал.

— Это не принесет никакой пользы, если нас вышибет посреди предела дельта и разнесет на свободные ионы, — холодно сказал генерал.

— Я вас понял, генерал! — Адмирал неотрывно смотрел на показания приборов, пока не прошло полминуты, потом коротко кивнул и резко бросил: — Ладно, выкидывайте нас, и посмотрим, где мы находимся.

Стотонный перехватчик содрогнулся — съемники взвыли и затихли, давая рассеяться полю напряженного пространства, что окружало корабль. В видимом спектре, справа, внезапно возникла яркая звезда — на планетарной дистанции и на одном уровне с кораблем.

— Наша цель — вторая планета, вон там, — указал адмирал. Второй пилот кивнул и ввел курс.

— Ну что скажете? Еще час? — язвительно спросил адмирал.

— Скорее два, — коротко ответил генерал. Он поднял голову, поймал устремленный на него взгляд адмирала и произнес ровным тоном: — Если мы будем обманывать себя, это не поможет делу.

Адмирал Карнаби сощурился, собрался было заговорить — и захлопнул рот.

— Полагаю, я был излишне резок с вами, Джордж, — сказал он вместо этого. — Прошу прощения. Там, внизу, мой брат.

— Ваш… — Лицо генерала напряглось. — Пожалуй, я сам наговорил глупостей, Том.

И он мрачно уставился на приборы, корректируя курс подхода к планете.

31

Карнаби наполовину спрыгнул, наполовину упал, преодолев последние несколько ярдов до узкого выступа — Приюта Холлидея, — и неуклюже приземлился в нанесенный ветром мелкий снег. Несколько секунд он лежал, растянувшись, потом заставил себя подняться и заковылял к впадине, за которой находился занесенный снегом вход в хижину. Он пригнулся и заполз в темное, холодное и сырое помещение.

— Терри! — хрипло позвал он. Ответом ему было свистящее дыхание. Карнаби пробрался внутрь и нащупал тело юноши. Тот лежал на боку, подтянув ноги к груди. — Терри! — Карнаби помог юноше сесть и почувствовал, как тот мелко дрожит. — Терри, я вернулся! Нам надо идти, Терри…

— Я знал… — Юноша прервался, чтобы мучительно втянуть воздух. — Что вы придете…

Он нашарил руку Карнаби.

Карнаби сражался с дурнотой, грозившей поглотить его. Он замерз — никогда в жизни ему не было так холодно. Согреться при спуске не удалось. Бок теперь мало беспокоил Карнаби — лейтенант почти не чувствовал его. Но и рук с ногами он тоже не чувствовал. Они стали ни на что не годными обрубками. Карнаби неуклюже выбрался наружу спиной вперед, волоча за собой Терри.

Ветер хлестнул его ледяными розгами. Карнаби поставил Терри на ноги. Юноша привалился к нему, сполз и скорчился на земле.

— Терри, ты должен постараться, — выдохнул Карнаби. Дыхание будто замерзло у него в горле. — Нельзя… терять время… надо… доставить тебя… к доку Линку…

— Лейтенант… я не… могу…

— Терри, ты должен постараться!

Он снова поднял юношу на ноги.

— Мне… страшно… лейтенант…

Терри шатался, худощавое тело дрожало, ноги подгибались.

— Не волнуйся, Терри. — Карнаби повел юношу к тому месту, с которого предстояло начать спуск. — Тут недалеко.

— Лейтенант… — Сайкл поймал руку Карнаби. — Лучше… оставьте… меня, — выдохнул он.

— Я пойду первым. — Карнаби показалось, будто собственный голос доносится откуда-то издалека. — Не… торопись. Я буду… помогать тебе.

Он заставил себя втянуть в легкие ледяной воздух. Резкий ветер стонал на каменной осыпи. Тусклое вечернее солнце лило красноватый, лишенный тепла свет на длинный склон внизу.

— Поздно, — пробормотал он окоченевшими губами. — Поздно…

32

В двух тысячах футов над поверхностью пограничной планеты Лонгоне флотский перехватчик вошел в стратосферу; его датчики были настроены на спектр излучения джаннских энергоблоков.

— Три миллиона квадратных миль безлюдной местности, — сказал адмирал Карнаби. — Если не считать пары брошенных городишек, можно было бы усомниться, что тут вообще существовала жизнь.

— Мы найдем их, Том, — сказал Дрю. — Если бы они взлетели, на «Мальтузе» бы это знали. Стойте! — Он вскинул голову. — Я что-то вижу! Да! Типичный след джаннского двигателя на холостом ходу!

— Сколько до него?

— Изрядно. Излучение слабеет!

Адмирал бросил перехватчик вниз по крутой дуге. Обоих мужчин вжало в амортизационные кресла.

— Найди источник сигнала, Джордж, — проскрежетал вице-адмирал. — Найди и приведи меня к нему, даже если тебе придется нашаманить курс!

— Поймал! — прорычал Дрю. — Вправо на ноль тридцать. Расстояние — примерно две тысячи километров…

33

Стоя на голой поверхности иссеченной ветром скалы, Карнаби вцепился одной рукой в ненадежную опору, а другой поддерживал Терри. Ветер с воем хлестал его; снежная крупа летела в лицо и секла глаза, и так уже полуослепшие от белизны. Юноша, пребывавший в полубессознательном состоянии, привалился к нему.

Разум Карнаби работал так же неповоротливо, как наполовину окоченевшие конечности. Где-то внизу находился выступ, способный укрыть от ветра. Сколько до него? Десять футов? Пятьдесят?

Не имеет значения. Он должен туда добраться. Ему не продержаться здесь, на этом ветру. Еще минута — и он окончательно выйдет из строя.

Карнаби подтащил Терри к себе, покрепче прижал рукой, которая казалась совершенно чужой — как камень, за который они цеплялись. Он переставил правую ногу и почувствовал, что та скользит. Он падал, лихорадочно цепляясь одной рукой за камни, а потом полетел сквозь воздух…

Удар об сугроб вышиб воздух из легких. Из темноты взметнулся красный огонь, грозя поглотить его. Он мучительно боролся за глоток воздуха, сражался со страхом удушья. Рыхлый снег раздался под ним, и Карнаби заскользил вниз. Отчаянным рывком он ухватился за край ледяной корки, перевалил через него, потом на ощупь отыскал Терри, лежавшего навзничь под отвесной скалой. Юноша пошевелился.

— Так… устал… — прошептал он и выгнулся в мучительной попытке сделать вдох.

Карнаби подполз к юноше и сел, опершись спиной об скалу. Сквозь покрытые инеем ресницы он смутно видел вечерние огоньки в поселении — далеко внизу, так далеко…

Он обнял худое тело, осторожно примостил голову юноши себе на колени и склонился над ним, закрывая его от снежных вихрей.

— Все в порядке, Терри, — сказал он. — Теперь ты можешь отдохнуть.

34

Опираясь на три тонких карандаша силовых лучей, военный перехватчик медленно облетел джаннскую яхту. Та парила, включив только антигравы, в тысяче футов над высокой белой горой.

— Никаких признаков жизни, — сказал второй пилот. — Детектор вообще ничего не показывает.

— Идите на снижение. — Вице-адмирал Карнаби, сощурившись, смотрел в иллюминатор со стеклом-хамелеоном, затемнившимся почти до непрозрачности из-за ледяного сверкания снега внизу. — С этой хибарой вроде все в порядке, но что-то я не вижу рядом с ней флиттера «Модель-семь».

Под управлением опытного боевого офицера тяжелая флотская шлюпка быстро спустилась вниз. На пятидесяти футах она прекратила снижаться и облетела станцию.

— Я насчитал четыре мертвых джанна, — надломленным голосом проговорил адмирал.

— Следы, — указал генерал. — Ведут вон туда, вниз.

— Сажайте шлюпку, Джордж!

Стофутовое судно приземлилось, сокрушая камни и лед; акулий нос повис над краем маленького плато. Люк отворился. Двое мужчин вышли.

На том месте, где лежал Карнаби, подкарауливая последнего инопланетянина, они остановились, молча глядя на ледяную дорожку темной крови и на мертвого джанна рядом с ней. Потом двинулись по неровным следам, уходившим за край плато.

— Он все еще держался на ногах, но это все, что можно сказать, — проговорил генерал.

— Джордж, вы можете управлять этим паучьим катером?

Адмирал указал на джаннскую шлюпку.

— Конечно.

— Тогда идем.

35

Полчаса спустя, уже в сумерках, адмирал, жадно вглядывавшийся в пространство — из-за метели почти ничего не было видно, — различил занесенные снегом фигуры, скорчившиеся в тени скального выступа. Генерал кое-как посадил катер пятьюдесятью футами ниже, на узком уступе. Подъем обратно к цели их путешествия занял десять минут.

Вице-адмирал Карнаби подтянулся в последний раз, посмотрел поверх ледяного выступа на фигуру в выцветшем синем полилоновом комбинезоне — и увидел обветренное, морщинистое лицо, покрывшееся льдом, закрытые глаза, скрюченные, окровавленные руки, зияющую рану в боку.

Генерал встал рядом, молча глядя на погибшего, потом двинулся вперед.

— Мне очень жаль, адмирал, — сказал он. — Он мертв. Замерз насмерть. Оба мертвы.

Адмирал подошел и опустился на колени рядом с Карнаби.

— Мне так жаль, Джимми, — проговорил он. — Мне так жаль…

— Не понимаю, — сказал генерал. — Он мог бы остаться там, наверху, на станции. С ним было бы все в порядке. Что он делал здесь, внизу?

— То же, что и всегда, — ответил адмирал Карнаби. — Выполнял свой долг.

Испытание на слом

Перевод О. Степашкиной

Ветер позднего октября заливал лицо ледяным дождем. Мэллори, подняв воротник, стоял в темноте у входа в узкий переулок.

— Какая ирония, Джонни! — пробормотал невысокий мрачный мужчина рядом с ним. — Ты, человек, который должен был стать сегодня премьер-министром мира, прячешься в закоулках, пока Косло со своими громилами пьет шампанское во Дворце правительства!

— Это не страшно, Пол, — сказал Мэллори. — Возможно, он будет слишком занят празднованием победы, чтобы думать обо мне.

— А может, не будет, — сказал невысокий мужчина. — Он не успокоится, зная, что ты жив и противостоишь ему.

— Осталось всего несколько часов, Пол. К завтраку Косло поймет, что его предвыборные махинации не сработали.

— Но если он успеет тебя схватить, это конец, Джонни. Без тебя заговор рассыплется, как карточный домик.

— Я не покину город, — ровным тоном произнес Мэллори. — Да, риск есть, но диктатора без риска не свалишь.

— Ты вовсе не должен был рисковать, встречаясь с Крэндаллом лично.

— Если он увидит меня и будет знать, что я всей душой предан делу, это нам поможет.

И двое мужчин, замолкнув, стали ждать появления третьего заговорщика.

На борту межзвездного дредноута, шедшего в полупарсеке от Земли, составной Ри-мозг изучал отдаленную Солнечную систему.

«Излучение в широком диапазоне с третьего небесного тела, — ячейки Воспринимателей послали импульс на шесть тысяч девятьсот тридцать четыре блока, составлявшие мозг, который вел корабль. Модуляции спектров умственных процессов от сорока пяти до девяносто одного».

«Частично соответствует характеристикам экзокосмического манипулятивного разума, — заключили Аналитики, изучив комплекс данных. — Прочие показатели варьируются по сложности от первого уровня до двадцать шестого».

«Аномальная ситуация, — пробормотали Воспоминатели. — Основной признак Высшего Разума — уничтожение низших разумов, так же как я/мы систематически истребляем тех, кого встречаем, исследуя этот рукав Галактики».

«До принятия решения необходимо лучше узнать этот феномен, — указали Интерпретаторы. — Чтобы добыть и проанализировать типичную единицу разума, требуется подойти на расстояние, не превышающее одного излучения в секунду».

«В этом случае риск будет относиться к наивысшей категории», — бесстрастно возвестили Аналитики.

«УРОВНИ РИСКА БОЛЕЕ НЕ УЧИТЫВАЮТСЯ. — Мощный мыслеимпульс Эгона положил конец дискуссии. — НАШИ КОРАБЛИ НЫНЕ БОРОЗДЯТ НОВОЕ ПРОСТРАНСТВО В ПОИСКАХ ВОЗМОЖНОСТЕЙ ДЛЯ ЭКСПАНСИИ ВЕЛИКОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ. ЭТО НЕ ПОДЛЕЖАЩИЙ ОТМЕНЕ ПРИКАЗ, КОТОРЫЙ МОЙ/НАШ КОСМИЧЕСКИЙ АППАРАТ БУДЕТ ИСПОЛНЯТЬ ДО ПРЕДЕЛА РИ-СПОСОБНОСТЕЙ, ИСПЫТЫВАЯ МОЮ/НАШУ СПОСОБНОСТЬ ВЫЖИВАТЬ И ДОМИНИРОВАТЬ. НИКАКОЙ НЕРЕШИТЕЛЬНОСТИ, НИКАКОГО ОПРАВДАНИЯ НЕУДАЧ. Я/МЫ ОТПРАВЛЯЕМСЯ НА БЛИЖНЮЮ ОРБИТУ ДЛЯ НАБЛЮДЕНИЯ!»

В полном молчании, со скоростью лишь на долю секунды ниже скорости света, Ри-дредноут помчался к Земле.

В квартале от них, под резким светом полиарки, появилась темная фигура. Мэллори напрягся.

— А вот и Крэндалл, — прошептал невысокий. — Я рад…

Он осекся. По пустому проспекту разнесся рев мощного газотурбинного двигателя. Полицейская машина вылетела с боковой улицы, повернув под визг перегруженной гиросистемы. Стоявший на свету человек повернулся, собираясь бежать. В машине замигал ослепительно-синим и затарахтел СУРФ-пистолет, разразившись шквалом пуль, которые врезались в беглеца, вколотили его в кирпичную стену, сбили с ног и перевернули, прежде чем грохот выстрелов донесся до слуха Мэллори.

— О господи! Они убили Тони! — вырвалось у невысокого. — Надо уходить!

Мэллори сделал полдюжины шагов и застыл — в дальнем конце переулка вспыхнули фары. По асфальту загрохотали тяжелые ботинки, хриплый голос проорал команду.

— Мы окружены! — бросил Мэллори. В шести футах от них находилась деревянная дверь из неструганых досок. Мэллори подскочил к ней и налег всем телом. Дверь устояла. Он отступил на шаг, вышиб ее ногой и потащил товарища за собой в темное помещение, вонявшее заплесневелой мешковиной и крысиным пометом. Спотыкаясь и нашаривая путь в темноте, Мэллори пробрался через захламленную комнату, нащупал стену и отыскал дверь, висящую на одной петле. Толкнув ее, он очутился в коридоре с покорежившимся линолеумом — его было видно в слабом свете, который проникал через окошко над массивной запертой дверью. Мэллори повернул в другую сторону и побежал к двери поменьше, в дальнем конце коридора. До двери оставалось десять футов, когда из нее градом посыпались щепки, оцарапавшие Мэллори и изодравшие его пальто, словно когти. Сзади, там, где был его спутник, раздался приглушенный звук. Мэллори развернулся и увидел, как Пол отлетает к стене и сползает по ней; тысячи пуль, выпущенные из полицейского СУРФ-пистолета, разворотили ему грудь и живот.

Кто-то просунул руку через разбитую дверь и схватился за задвижку. Мэллори шагнул к двери, ухватил руку за запястье, изо всех сил дернул вниз и почувствовал, как ломается локтевой сустав. Крик полицейского потонул в шуме новых выстрелов, но Мэллори уже отскочил, ухватился за поручень лестницы и перепрыгнул через него. Он мчался, перелетая через пять ступеней за раз, пронесся через лестничную площадку, засыпанную пустыми бутылками и осколками стекла, влетел в коридор с покосившимися дверями и паутиной. Снизу доносились топот и разъяренные вопли. Мэллори шагнул в ближайшую дверь и встал, прижавшись спиной к стене рядом с дверным проемом. Тяжелые шаги прогрохотали по лестнице, остановились, направились в его сторону…

Мэллори напрягся. Когда полицейский прошел мимо двери, он шагнул наружу и изо всех сил ударил противника ребром ладони по основанию шеи. Полицейский, судя по всему, попытался нырнуть вперед, но Мэллори успел подхватить пистолет прежде, чем тот грохнулся об пол. Он сделал три шага и выпустил весь магазин в лестничный колодец, потом развернулся и со всех ног помчался в дальний конец коридора. Внизу открыли ответный огонь.

Пущенная великаном дубинка ударила Мэллори в бок, сбила дыхание, развернула его и швырнула к стене. Придя в себя, он побежал дальше и на бегу нащупал глубокую кровоточащую царапину — пуля лишь слегка задела его.

Он добрался до двери на черную лестницу и отшатнулся: из темноты на него с воем кинулось нечто грязно-серое. Через секунду в узком пространстве вспыхнул и загрохотал пистолет, со стены над его головой посыпалась штукатурка. Крепко сбитый мужчина в темной форме тайной полиции, бежавший вверх по лестнице, на миг затормозил, увидев оружие в руках Мэллори. Прежде чем он опомнился, Мэллори врезал ему разряженным пистолетом, и полицейский полетел спиной вперед в лестничный проем. Кот, спасший ему жизнь, — здоровенный, весь в боевых шрамах — лежал на полу; пули снесли ему полголовы. Взгляд единственного желтого глаза был устремлен на Мэллори, когти впились в пол, будто котяра даже после смерти шел в атаку. Мэллори перепрыгнул через убитое животное и побежал вверх по лестнице.

Тремя пролетами выше та уперлась в чердак, загроможденный перевязанными стопками газет и прелыми картонными коробками, из которых прыснули мыши. Единственное окно было непрозрачным из-за грязи. Мэллори бросил бесполезный пистолет и осмотрел потолок в поисках аварийного люка, но ничего не нашел. Бок страшно болел.

За дверью зазвучали неумолимые шаги. Мэллори попятился в угол. Снова раздался оглушительный визг СУРФ-пистолета, и хлипкая дверь просто рассыпалась. На мгновение стало тихо. Потом кто-то бесцеремонно рявкнул:

— Мэллори, выходи с поднятыми руками!

В полутьме было видно, как бледные язычки пламени лижут стопки газет, загоревшихся от града пуль в стальной оболочке. Дым становился все гуще.

— Выходи, пока не поджарился! — добавил тот же голос.

— Валим отсюда! — выкрикнул другой. — Этот хлам сейчас полыхнет, как трут!

— Последний шанс, Мэллори! — крикнул первый; огонь, набравшийся сил от сухой бумаги, взмыл к потолку и заревел. Мэллори пробрался вдоль стены к окну, сдернул потрепанную рулонную штору и рванул на себя оконный переплет. Тот не шевельнулся. Мэллори пинком вышиб стекло, перебросил ногу через подоконник и выбрался на ржавую пожарную лестницу. Пять этажей до земли, свет фар на грязном бетоне, белые пятна обращенных кверху лиц — и полдюжины полицейских машин, перекрывших мокрую от дождя улицу. Мэллори прижался спиной к перекладине и посмотрел вверх. Пожарная лестница уходила вверх на три или четыре этажа. Мэллори заслонил рукой лицо от пламени и заставил ноги нести себя, перескакивая по три железные перекладины за раз.

Верхняя площадка располагалась шестью футами ниже карниза. Мэллори встал на перила, ухватился обеими руками за край резного каменного выступа, оттолкнулся и на мгновение повис в девяноста футах над улицей; потом подтянулся, забросил ногу на карниз и закатился на крышу.

Распластавшись на ней, он стал всматриваться в темноту вокруг себя. На плоской крыше выделялись лишь вентиляционная труба и будка, которая вела не то на лестницу, не то в шахту лифта.

Мэллори осмотрелся и обнаружил, что на углу стоит отель, а рядом с ним есть парковка. Ближайшая крыша на другой стороне переулка была футов на десять ниже, но дома разделялись промежутком в шестнадцать футов. Пока Мэллори смотрел на нее, под ногами у него громыхнуло и крыша содрогнулась: один из этажей дряхлого здания обрушился — огонь пожрал опоры.

Теперь все вокруг было в дыму. Со стороны парковки темные языки пламени вздымались футов на тридцать над крышей, посылая в мокрое ночное небо снопы искр. Мэллори добрался до верхней площадки лестницы и обнаружил, что металлическая дверь заперта. На стене будки висела ржавая складная лестница. Мэллори сорвал ее и раздвинул на всю длину. По его прикидкам, получалось футов двадцать. Хватит. Наверное.

Лишь с большим трудом он перекинул конец лестницы на противоположную крышу и пополз по непрочному мостику; тот прогнулся под его тяжестью. Мэллори осторожно двигался вперед, не обращая внимания на то, что ненадежная опора качается. До дальней крыши оставалось шесть футов, когда он почувствовал, что проржавевший металл рассыпается под ним. Мэллори отчаянно метнулся вперед. Хорошо, что крыша была ниже той, с которой он приполз, иначе спастись бы не удалось. Он вцепился в металлический желоб водостока и услышал, как снизу раздались крики: лестница рухнула на брусчатку переулка.

«Не повезло, — подумал Мэллори. — Теперь они знают, где я…»

На крыше отыскался люк, накрытый тяжелой крышкой. Мэллори поднял ее, спустился по железной лесенке в темноту, вышел в коридор, пробрался к лестнице. Снизу послышались негромкие звуки. Он двинулся в ту сторону.

Когда он добрался до четвертого этажа, внизу вспыхнул свет, зазвучали голоса и топот шагов. Дойдя до третьего этажа, Мэллори прокрался по коридору и вошел в заброшенный кабинет. На выцветших стенах гуляли наклонные пятна света от лучей прожекторов.

Мэллори покинул кабинет, свернул за угол, прошел в комнату, глядевшую на переулок. Через окна, лишенные стекол, тянуло холодным воздухом и запахом дыма. Узкий проход внизу казался безлюдным. Тело Пола исчезло. Сломанная лестница лежала там, где упала. До брусчатки, прикинул Мэллори, было футов двадцать; даже если он повиснет на руках и спрыгнет, перелом ног гарантирован…

Внизу что-то шевельнулось. Прямо под окном, прислонившись к стене, стоял полицейский в форме. На лице Мэллори застыла волчья ухмылка. Одним движением он перемахнул через подоконник, задержался на мгновение, глядя на испуганное лицо, на раскрывшийся для крика рот…

Его ноги врезались в спину полицейскому, смягчив падение. Он благополучно перекатился вбок и сел, наполовину оглушенный. Полицейский лежал ничком, с неестественно выгнутой спиной.

Мэллори встал — и едва не упал от боли в правой лодыжке. Вывих или перелом. Стиснув зубы, он двинулся вдоль стены. Ледяная дождевая вода, стекавшая из водосточной трубы впереди него, кружилась вокруг ног. Мэллори поскользнулся на брусчатке и чуть не упал. Темнота впереди стала чуть менее густой — показалась парковка рядом со зданием. Если он сумеет добраться до нее, пересечь ее, тогда, возможно, у него будет шанс. Он должен справиться — ради Моники, ради ребенка, ради будущего всего мира.

Шаг. Еще шаг. Боль пронзала его при каждом вдохе. Пропитанные кровью холодная рубашка и штанины липли к телу. Еще десять футов, и он сможет…

Двое мужчин в черной форме государственной тайной полиции преградили путь Мэллори и остановились, направив бластеры ему в грудь. Мэллори оттолкнулся от стены и собрался, готовясь принять очередь, которая оборвет его жизнь. Но вместо этого сквозь туман и дождь пробился луч света, ослепивший его.

— Вы идете с нами, мистер Мэллори.

«По-прежнему никакого контакта», — доложили Восприниматели.

«Первоуровневым разумам внизу недостает сплоченности; они трепещут и кидаются прочь, стоит мне/нам коснуться их».

Инициаторы сделали предложение: «Путем применения подходящих гармонических колебаний создать резонансное поле, которое укрепит один из здешних разумов, функционирующих в аналогичном ритме».

«Я/мы полагаем, что наиболее подходящей будет следующая схема…» Появилась сложная последовательность символов.

«ПРОДОЛЖАЙТЕ ДЕЙСТВОВАТЬ, КАК ПРЕДПИСАНО, — приказал Эгон. — ВСЕ ПЕРИФЕРИЙНЫЕ ФУНКЦИИ ПРИОСТАНАВЛИВАЮТСЯ ВПЛОТЬ ДО ДОСТИЖЕНИЯ УСПЕХА».

В едином стремлении к цели Ри-сенсоры темного, безмолвного корабля стали прощупывать космос в поисках восприимчивого человеческого разума.

Комната для допросов представляла собой абсолютно пустой куб с белыми эмалированными поверхностями. В его геометрическом центре, под слепяще-белой осветительной панелью, стояло массивное кресло из полированной стали, отбрасывавшее чернильную тень.

Минута прошла в безмолвии. Потом по коридору простучали каблуки. Высокий человек в простом темном мундире вошел в открытую дверь и остановился, изучающе глядя на пленника. Его широкое дряблое лицо было серым и холодным, как могильный камень.

— Я тебя предупреждал, Мэллори, — произнес он низким брюзгливым голосом.

— Ты совершаешь ошибку, Косло, — сказал Мэллори.

— Открыто арестовывая народного героя, да? — Косло искривил широкие серые губы в улыбке, напоминавшей оскал черепа. — Не обманывай себя. Оппозиционеры ни на что не способны без своего лидера.

— Ты уверен, что готов уже сейчас подвергнуть свой режим испытанию?

— Либо так, либо ждать, когда твоя партия соберет силы. Я предпочитаю не тянуть. Я никогда не умел ждать, Мэллори, в отличие от тебя.

— Что ж… к утру узнаешь.

— Так скоро? — Косло прикрыл тяжелые веки, щурясь от света. — Я много чего узнаю к утру, — проворчал он. — Ты понимаешь, что твое положение безнадежно?

Его взгляд обратился на кресло.

— Иными словами, я должен теперь продаться тебе за… что? Очередные обещания?

— Альтернатива — вот это кресло, — сухо произнес Косло.

— Ты очень веришь в технику, Косло, куда больше, чем в людей. Это твое слабое место.

Косло поднял руку и погладил металлическую поверхность кресла:

— Это оборудование предназначено для выполнения особых задач с наименьшими трудностями для меня. Оно позволяет нервной системе настроиться на полное воспроизведение воспоминаний и одновременно усиливает мысленную речь, которая сопровождает высокую мозговую активность. Индивид, кроме того, покорно воспроизводит все вслух. — Он сделал паузу. — Если станешь сопротивляться, оно уничтожит твой мозг, но не раньше, чем ты выдашь мне все: имена, адреса, схему организации, оперативный план — все. Для нас обоих будет проще, если ты смиришься с неизбежным и добровольно расскажешь мне все, что я хочу знать.

— А потом?

— Ты знаешь, что мой режим не потерпит оппозиции. Чем полнее будут полученные мной сведения, тем меньше крови придется пролить.

Мэллори покачал головой.

— Нет, — отрезал он.

— Не валяй дурака, Мэллори! Это не проверка твоего мужества!

— Это проверка человечности, Косло. Человек против машины.

Косло впился в него взглядом. Потом резко махнул рукой:

— Привяжите его.

Мэллори чувствовал, как холодный металл вытягивает тепло из тела. Ремни охватили его руки, ноги, торс. Широкое кольцо из переплетенных проводов и пластика крепко прижало голову к выгнутому подголовнику. Стоявший у стены Фей Косло смотрел на него.

— Готово, ваше превосходительство, — доложил техник.

— Приступайте.

Мэллори напрягся. От болезненного возбуждения все внутри сжалось. Он слыхал об этом кресле, о его способности вычистить человеческий разум, оставив лишь невнятно лепечущее тело.

«Только свободное общество, — подумал он, — способно создать технологию, делающую тиранию возможной…»

Он смотрел, как техник в белом халате подходит к нему и протягивает руку к пульту управления. У него оставалась лишь одна надежда: если он сумеет сопротивляться силе машины, затянет допрос, задержит Косло до рассвета…

Усаженные иглами тиски коснулись висков Мэллори. Горячечный водоворот образов захлестнул его разум. Он почувствовал, как горло напрягается в сдавленном крике. Щупы чистой силы ворвались в мозг, вороша старые воспоминания, вскрывая раны, залеченные временем. Мэллори слышал чей-то голос, понимал, что он задает вопросы. Слова трепетали в горле, стремясь вырваться наружу.

«Я буду сопротивляться!» Эта мысль вспыхнула и исчезла, снесенная потоком зондирующих импульсов, катившихся по мозгу, словно мельничное колесо. «Я должен продержаться… достаточно долго… чтобы дать остальным шанс…»

На панели, опоясывавшей изнутри пост управления Ри-корабля, светились и мигали тусклые огоньки.

«Я/мы чувствуем новый разум — источник мощного излучения, — внезапно объявили Восприниматели. — Но образы спутанны, беспорядочны. Я/мы ощущаем борьбу, сопротивление…»

«ВЗЯТЬ ПОД ЖЕСТКИЙ КОНТРОЛЬ, — приказал Эгон. — СУЗЬТЕ ФОКУС И ИЗВЛЕКИТЕ РЕПРЕЗЕНТАТИВНУЮ ЧАСТИЦУ ЛИЧНОСТИ».

«Это нелегко. Я/мы ощущаем мощные нейронные потоки, конфликтующие с базовыми ритмами мозга».

«ПРОТИВОДЕЙСТВУЙТЕ ИМ!»

И снова Ри-разум простерся и проник в матрицу поля — мозг Мэллори — и принялся методично, шаг за шагом прослеживать и усиливать изначальные гармонии, давая возможность естественной эгомозаике проявиться и освободиться от сводящих с ума контримпульсов.

Когда тело Мэллори окаменело в путах, лицо специалиста сделалось белым как мел.

— Идиот! — Голос Косло хлестнул по нему, словно бич. — Если он умрет прежде, чем заговорит…

— Он… он отчаянно сопротивляется, ваше превосходительство. — Специалист проверил показания приборов. — Ритмы от альфы до дельты нормальные, хотя и учащенные, — пробормотал он. — Метаболический индекс — 0,99…

Тело Мэллори дернулось. Глаза распахнулись, потом закрылись. Губы зашевелились.

— Почему он не говорит?! — прорычал Косло.

— Ваше превосходительство, может потребоваться время, чтобы отрегулировать потоки силы и добиться резонанса по десяти точкам…

— Ну так займись этим, черт побери! Я слишком многим рискнул, арестовав этого человека, чтобы теперь потерять его!

Раскаленные добела пальцы чистой силы вырвались из стула, вонзились в нейронные пути внутри мозга Мэллори — и столкнулись с несокрушимой защитой Ри-зонда. В этом противоборстве истерзанное самосознание Мэллори носилось туда-сюда, словно лист в бурю.

«Сражайся!» Уцелевшие обрывки сознающего себя разума собрались воедино…

…И были схвачены, закапсулированы и брошены вверх и в сторону. Мэллори ощущал, как его несет через водоворот белой светящейся мглы, прорезанной красными, синими, фиолетовыми вспышками и потоками света. Он ощущал мощные силы, которые давили на него, швыряли его из стороны в сторону, вытягивали разум, словно вязкую проволоку, что прошла через всю Галактику. Становясь все шире, она превратилась в перегородку, разделившую Вселенную надвое. Эта плоскость утолщалась, вспучилась и охватила все пространство-время. Где-то вдалеке Мэллори слабо ощущал буйные потоки энергии, рыскавшие прямо за непроницаемой мембраной силы…

Сфера, в которую его заточили, сжалась, спрессовалась, сфокусировав сознание. Он знал, не зная, откуда ему это известно, что пребывает в герметичной безвоздушной камере, сковывающей, вызывающей клаустрофобию, отсекающей все звуки и ощущения. Он попытался сделать вдох, чтобы закричать…

Но вдоха не последовало — лишь слабое биение ужаса, быстро угасавшее, словно его сдерживала чья-то рука. Мэллори ждал в одиночестве и в темноте, напрягая все чувства, наблюдая за окружающей пустотой…

«Я/мы поймали его!» — сообщили Восприниматели и отключились. В центре камеры запульсировали потоки энергии: ловушка для разума принялась удерживать и контролировать захваченную структуру мозга.

«НАЧАТЬ ИСПЫТАНИЕ НЕМЕДЛЕННО. — Эгон отмахнулся от вопросительных импульсов занятых рассуждениями мыслесегментов. — ПРИМЕНИТЬ ПЕРВОНАЧАЛЬНОЕ ВОЗДЕЙСТВИЕ И ЗАФИКСИРОВАТЬ РЕЗУЛЬТАТЫ. ПРИСТУПАЙТЕ!»

…И осознал, что в дальней части помещения слабо светятся очертания окна. Он моргнул, приподнялся на локте. Матрасные пружины заскрипели. Он принюхался. В спертом воздухе висел едкий запах дыма. Кажется, он находился в номере дешевого отеля — но совершенно не помнил, как очутился там. Он отбросил колючее одеяло и почувствовал покоробившиеся доски пола под босыми ногами…

Доски были горячими.

Он вскочил, бросился к двери, схватился за дверную ручку — и отдернул руку. Металл обжег ладонь до волдыря.

Он подбежал к окну, сорвал задубевшие от грязи занавески, повернул ручку и дернул раму. Та не шелохнулась. Он отступил на шаг и вышиб стекло ногой. Сквозь выбитое окно тут же ворвались клубы дыма. Намотав на руку занавеску, он выбил торчащие осколки, перебросил ногу через подоконник и выбрался на пожарную лестницу. Ржавый металл впился в босые ноги. Он кое-как спустился на пять или шесть ступенек — и остановился, когда внизу взметнулась волна пламени.

Поверх поручней он увидел улицу, пятна света на грязном бетоне десятью этажами ниже, уставившиеся вверх белые лица, словно бледные пятнышки. В сотне футов от него раздвижная лестница, покачиваясь, тянулась к другому крылу горящего здания — не к нему. Он был позабыт и брошен на произвол судьбы. Никто не мог спасти его. В сорока футах под ним железная лестница превратилась в огненный ад.

«Самое простое и быстрое — шагнуть за поручень, избежать боли, умереть пристойно», — с ужасающей ясностью промелькнуло в мозгу.

Раздался звон стекла, окно над ним разлетелось. Горячие угли посыпались на спину. Железо под ногами было горячим. Он набрал побольше воздуха, прикрыл лицо рукой и рванулся вниз сквозь беснующиеся языки пламени…

Он сползал по безжалостным металлическим ступеням. Лицо, спина, плечи, руки болели так, словно к ним приложили докрасна раскаленное железо и забыли отнять. Краем глаза он заметил свою руку, ободранную, сочащуюся кровью, почерневшую…

Ладони и ступни больше не слушались его. Двигаясь на локтях и коленях, он перевалился через очередной край, соскользнул на еще одну лестничную площадку. Лица стали ближе; руки тянулись вверх, к нему. Он нашарил опору, поднялся на ноги и почувствовал, как эта последняя секция раскачивается под его весом. Перед глазами стояла красная пелена. Он чувствовал, как обожженная кожа сползает с бедер. Раздался женский крик.

— …Боже мой, сгорел заживо и все еще двигается! — прокаркал тонкий голос.

— …Его руки… нет пальцев…

Что-то взметнулось, обрушилось на него, призрачный удар — и настал мрак…

«Реакция данной сущности аномальна, — доложили Аналитики. — Неимоверная воля к жизни! Перед лицом неминуемого, казалось бы, физического уничтожения она выбрала мучительную боль и увечья, лишь бы немного продлить свое существование».

«Не исключено, что подобная реакция — всего лишь необычное проявление инстинктов», — указали Аналитики.

«Если так, это может оказаться опасным. Требуется больше данных».

«Я/МЫ ВОЗДЕЙСТВУЕМ НА СУЩНОСТЬ ЗАНОВО, — приказал Эгон. — ПАРАМЕТРЫ СТРЕМЛЕНИЯ К ВЫЖИВАНИЮ ДОЛЖНЫ БЫТЬ УСТАНОВЛЕНЫ С ПОМОЩЬЮ НОВОГО ВЫСОКОТОЧНОГО ИСПЫТАНИЯ!»

Мэллори скорчился и обмяк на стуле.

— Он?..

— Жив, ваше превосходительство. Но что-то пошло не так! Я не могу вывести его на уровень речи. Он борется со мной при помощи сложных вымыслов!

— Выведи его из этого состояния!

— Я пытаюсь, ваше превосходительство, но не могу до него дотянуться. Похоже, он перехватил встроенные в кресло источники энергии и за счет них укрепляет свой механизм защиты!

— Одолей его!

— Я попытаюсь, но его сила просто невероятна.

— Задействуй больше сил!

— Это… опасно, ваше превосходительство.

— Не опаснее неудачи!

Специалист с мрачным видом подкрутил верньеры на приборной панели, увеличивая поток энергии, идущей через мозг Мэллори.

«Сущность зашевелилась! — воскликнули Восприниматели. — В мыслеполе хлынул новый мощный поток энергии! Моя/наша хватка слабеет…»

«ДЕРЖИТЕ СУЩНОСТЬ! НЕМЕДЛЕННО ПОВТОРИТЕ ВОЗДЕЙСТВИЕ ПРИ МАКСИМАЛЬНОЙ ЭКСТРЕННОЙ МОЩНОСТИ!»

Пока пленник боролся против принуждения, составной инопланетный разум собрался с силами и запустил в его взбудораженное мыслеполе новые раздражители.

…Горячее солнце жгло спину. Легкий ветерок играл высокой травой, росшей на склоне, где спрятался раненый лев. Предательские капли багровой крови на высоких стеблях отмечали путь большой кошки. Он был тут, наверху, — распластался на земле под купой колючих деревьев; желтые глаза сузились от боли, причиняемой пулей калибра 0,375, застрявшей в груди. Лев ждал, надеясь, что мучитель подойдет к нему…

Сердце гулко билось под промокшей от пота рубашкой цвета хаки. Тяжелое ружье в его руках казалось игрушкой, бесполезной против первозданной ярости животного. Он сделал шаг и скривил губы в иронической гримасе. Что он пытается доказать? Здесь никого нет. Никто не узнает, если он отойдет подальше, сядет под дерево, лениво отопьет из фляжки, подождет пару часов — за это время хищник истечет кровью и умрет, — а потом отыщет труп. Он сделал еще шаг, потом уверенно двинулся вперед. Ветерок холодил лоб. Ноги шагали сильно и быстро. Он сделал глубокий вдох, чувствуя сладость весеннего воздуха. Никогда еще жизнь не казалась ему такой прекрасной…

Раздался тяжелый астматический кашель, и огромный зверь выскочил из тени: желтые клыки оскалены, мышцы перекатываются под коричневатой шкурой, на боку блестят темные пятна крови…

Лев ринулся вниз по склону; он расставил ноги, вскинул ружье и приложил его к плечу. «Все как в книжке, — сардонически подумал он. — „Цельтесь в грудь, подождите, пока не будете уверены“…» Когда расстояние сократилось до ста футов, он выстрелил — ровно в тот момент, когда зверь метнулся влево. Пуля скользнула по ребрам. Опомнившийся лев притормозил. Ружье дернулось и рявкнуло еще раз, рычащая морда взорвалась, сделавшись красной маской, — и все же умирающий хищник не остановился. Он сморгнул пот с глаз, прицелился в холку…

Курок глухо щелкнул. Одного взгляда хватило, чтобы понять: гильза застряла в затворном механизме. Он пытался извлечь ее, не сходя с места, но ничего не получалось. В последний миг он шагнул вбок, мчащееся чудовище проскочило мимо и замертво рухнуло в пыль. Его вдруг поразила мысль: если Моника смотрела на него из машины у подножия холма, то на этот раз она не станет смеяться над ним…

«И снова его реакция не соответствует ни одному понятию рациональности, соответствующему моему/нашему опыту, — так ячейки-Воспоминатели обозначили парадокс, явленный пленным рассудком Ри-разуму. — Перед нами сущность, которая с беспримерным неистовством цепляется за свое существование — и все же без необходимости идет на риск высшей категории, согласно неким правилам поведенческой симметрии».

«Я / мы теоретически допускаем, что выбранный нами сегмент личности не является истинным аналогом Эгон-сущности, — предположили Обдумыватели. — Он явно неполон, нежизнеспособен».

«Позвольте мне / нам приступить к избирательному снятию контроля над периферийными областями мыслеполя, — предложили Восприниматели. — Это позволит лучше сосредоточиться на стимулировании центральной матрицы».

«Если подобрать энергии, соответствующие захваченному разуму, мы, возможно, проследим его ритмы и найдем путь к полному контролю над ним», — быстро решили Вычислители.

«Этот способ сопряжен с риском разрушения матрицы и уничтожения опытного экземпляра».

«ПОЙТИ НА РИСК».

С беспредельной тщательностью Ри-разум сократил область зондирования, подстроив ее форму под контуры сражавшегося рассудка Мэллори и настроившись на полное соответствие мощным потокам энергии, шедшим от допросного кресла.

«Равновесие достигнуто, — доложили наконец Восприниматели. — Однако баланс неустойчив».

«Следующее испытание должно быть направлено на выявление новых аспектов синдрома выживания данной сущности», — указали Аналитики. Была предложена и принята схема воздействия. С борта корабля, находившегося на орбите между Землей и Луной, Ри-мыслелуч снова устремился к воспринимающему разуму Мэллори…

Темнота сменилась светом, видным словно сквозь дымку. Низкий рокот встряхнул камни у него под ногами. Сквозь клубящуюся водяную пыль он разглядел плот и вцепившуюся в него маленькую фигурку: ребенок, девочка лет девяти, стояла на четвереньках и смотрела на него.

— Папочка! — послышался тоненький пронзительный крик, исполненный ужаса. Бурное течение швыряло плот. Он сделал шаг, поскользнулся и чуть не упал на скользких камнях. Ледяная вода забурлила вокруг колен. В сотне футов ниже по течению река, отливавшая сталью, изгибалась и уходила вниз, укрытая водяной дымкой на протяжении своего громоподобного спуска. Он развернулся, полез обратно, побежал вдоль берега. Там, впереди, в реку вдавалась скала. Может быть…

Плот подпрыгивал и кружился в пятидесяти футах от него. Слишком далеко. Он увидел бледное детское лицо, умоляющие глаза. Его затопил страх, приторный, тошнотворный.

Перед глазами встали картины смерти, собственного тела — изломанного, болтающегося под водопадом; воскового, бледного, лежащего на столе в морге; неподвижного, напудренного, неестественно выглядящего в обитом атласом гробу, разлагающегося в непроглядной темноте под равнодушной землей…

Он задрожал и отступил на шаг.

На мгновение его захлестнуло странное ощущение нереальности происходящего. Он вспомнил темноту, накатывающее ощущение клаустрофобии — и еще белую комнату, склонившееся над ним лицо…

Он моргнул — и сквозь брызги перекатов встретился взглядом с обреченным ребенком. Приступ сострадания был подобен удару дубинки. Он задохнулся и ощутил внутри себя чистое белое пламя гнева, отвращения к собственному страху. Он закрыл глаза, прыгнул как можно дальше, врезался в воду, ушел под нее, вынырнул, хватая ртом воздух. Двигая руками, он направлялся его к плоту. Но вдруг ощутил сильный удар — течение швырнуло его на камень — и задохнулся от плотных брызг, полетевших в лицо. Мелькнула мысль: теперь, когда дышать нечем, сломанные ребра уже не имеют значения. Важно лишь одно — добраться до плота, пока тот не перевалил через край, чтобы эта маленькая перепуганная душа не ушла вниз, в непроглядную тьму, одна, без спутника…

Руки вцепились в шершавое дерево. Он подтянулся, взобрался на плот, прижал маленькое тельце к себе — и мир рухнул, и навстречу ему взметнулся оглушительный грохот…

— Ваше превосходительство! Мне нужна помощь! — обратился специалист к мрачному диктатору. — Я влил в его мозг столько энергии, что можно убить двоих, — а он продолжает сопротивляться! Секунду назад мне на миг показалось — я готов был поклясться, — что он открыл глаза и посмотрел так, будто видит меня насквозь! Я не могу взять на себя ответственность…

— Значит, отключи энергию, дурак безмозглый!

— Я боюсь! Откат убьет его!

— Он! Должен! Заговорить! — проскрежетал Косло. — Удерживай его! Сломай его! Или сам умрешь медленной и страшной смертью!

Дрожащий специалист принялся возиться с пультом. Мэллори перестал биться в своих путах и застыл в напряжении. Он выглядел, словно человек, погрузившийся в раздумья. Пот сочился из-под его волос, стекая по лицу.

«В пленнике забили новые потоки! — встревоженно объявили Восприниматели. — Ресурсы этого мозга ошеломляют!»

«СКОМПЕНСИРУЙТЕ!» — приказал Эгон.

«Мои / наши ресурсы уже на пределе!» — вмешались Вычислители.

«ПЕРЕНАПРАВЬТЕ ЭНЕРГИЮ ИЗ ВСЕХ ПЕРИФЕРИЙНЫХ ФУНКЦИОНАЛЬНЫХ БЛОКОВ! ПОНИЗЬТЕ УРОВЕНЬ ЭКРАНИРОВАНИЯ! ДЛЯ МЕНЯ / НАС НАСТАЛ МОМЕНТ РЕШАЮЩЕГО ИСПЫТАНИЯ!»

Ри-мозг быстро выполнил приказ.

«Пленник удерживается, — объявил Вычислитель. — Но я/мы должны указать, что на данный момент это соединение является точкой уязвимости в случае атаки».

«ПОЙТИ НА РИСК».

«Этот разум даже теперь пытается выйти из-под моего/нашего контроля».

«УДЕРЖИВАТЬ ВСЕМИ СИЛАМИ!»

Ри-мозг безжалостно сражался за контроль над разумом Мэллори.

В какое-то мгновение его не было. А потом он внезапно стал существовать. Мэллори, подумал он. Эта кодовая комбинация импульсов обозначает меня / нас…

Чуждая мысль истаяла. Он поймал ее, удержал комбинацию импульсов. Мэллори. Он вспомнил форму своего тела, ощущение того, как череп обволакивает мозг, свое восприятие света, звука, тепла — но здесь не было ни звука, ни света. Лишь окутывавшая его темнота, непроницаемая, вечная, неизменная…

Но где это — здесь?

Он вспомнил белую комнату, резкий голос Косло, стальное кресло…

И оглушительный рев воды, рушащейся на него…

И тянущиеся к нему когти огромного кота…

И жгучую боль от пламени, лижущего его тело…

Но здесь не было ни боли, ни дискомфорта — вообще никаких ощущений. Что это — смерть? Эту идею он сразу отверг как чепуху.

Cogito ergo sum[5]. Я — пленник. Где?

Его чувства зашевелились, исследуя пустоту и отсутствие ощущений. Он потянулся вовне и услышал звуки. Голоса, мольбы, требования. Они становились громче, отдавались эхом в бесконечности.

— …Говори, черт тебя побери! Кто твои главные сообщники? Какой поддержки вы ждете от вооруженных сил? Кто из генералов на вашей стороне? Оружие?.. Организация?.. Цели первых ударов?..

Слепящий разряд рассеялся по всему миру, заполнил Вселенную, потускнел. На мгновение Мэллори ощутил путы, врезавшиеся в напряженные мышцы предплечий, боль от стянувшего голову обода, боль в сведенных судорогой мускулах…

…Осознал, что плывет в невесомости, в море мерцающей, вспыхивающей энергии. Голова закружилась; он отчаянно боролся, пытаясь отыскать стабильность в мире хаоса. Он потянулся сквозь вращающуюся тьму, отыскал матрицу чистого направления, неосязаемую, но дававшую сетку координат на фоне движущихся потоков энергии. Схватил ее, удержал…

«Полный аварийный сброс! — Восприниматели швырнули команду во все шесть тысяч девятьсот тридцать четыре ячейки Ри-разума — и в шоке отшатнулись. — Пленный разум вцепился в контакт! Мы не можем вырваться!»

Пульсируя от чудовищного шока, вызванного внезапным нападением пленника, пришелец замешкался на долю наносекунды, чтобы восстановить межсегментный баланс.

«Мощь врага беспрецедентно велика, но все же недостаточна для того, чтобы разрушить цельность моего / нашего единствополя, — напряженно произнесли Аналитики. — Но я / мы должны немедленно отступить!»

«НЕТ! Я / МЫ НЕ РАСПОЛАГАЕМ ДОСТОВЕРНЫМИ ДАННЫМИ, КОТОРЫЕ ОПРАВДАЛИ БЫ ОТМЕНУ ФАЗЫ ОДИН, — возразил Эгон. — ПЕРЕДО МНОЙ / НАМИ РАЗУМ, УПРАВЛЯЕМЫЙ КОНФЛИКТУЮЩИМИ МОТИВАЦИЯМИ ОГРОМНОЙ МОЩНОСТИ. КАКАЯ ИЗ НИХ ГЛАВНАЯ? В НЕЙ КЛЮЧ К ЕГО ПОРАЖЕНИЮ. Я / МЫ ДОЛЖНЫ ПРИДУМАТЬ КОМПЛЕКС ВОЗДЕЙСТВИЙ, КОТОРЫЙ ВЫЗОВЕТ ФАТАЛЬНЫЙ КОНФЛИКТ ДВУХ ЭТИХ МОТИВАЦИЙ».

Прошло несколько драгоценных микросекунд: составной разум поспешно сканировал разум Мэллори в поисках символов, которые создали бы требуемый сущностный образ.

«Готово! — объявили Восприниматели. — Но следует учесть, что ни один разум не может долго сохранять целостность при прямом столкновении таких противоборствующих императивов. Следует ли продолжать воздействие до точки невозврата?»

«ДА, — предельно категорично изрек Эгон. — ИСПЫТАНИЕ НА СЛОМ».

Иллюзии, сказал себе Мэллори. Меня атаковали иллюзиями… Он почувствовал приближение новой ударной волны, могучей, рушащейся на него, словно могучий тихоокеанский вал. Мэллори изо всех сил вцепился в свое непрочное самоосознание, но сокрушительный удар швырнул его во тьму. Издалека на него смотрел инквизитор в маске.

— Болью от тебя ничего не добьешься, — произнес приглушенный голос. — Угроза смерти тебя не трогает. Но все же есть способ…

Занавеска отъехала в сторону, и за ней обнаружилась Моника, высокая, стройная, ослепительно живая, прекрасная, как лань. А рядом с ней — дитя.

Он вскрикнул «Нет!» и рванулся вперед, но цепи удержали его. Он смотрел, не в силах ничего сделать, как грубые руки схватили женщину, небрежно и бесстыдно скользя по ее телу. Другие руки схватили ребенка. Он увидел ужас на маленьком личике, страх в ее глазах…

Страх, который он уже видел прежде…

Ну конечно, он видел ее прежде. Этот ребенок был его дочерью, драгоценным отпрыском его самого и этой грациозной женщины…

Моники, поправил он себя.

…Видел эти глаза сквозь вихрящуюся водяную пыль над водопадом…

Нет. Это был сон. Сон, в котором он умер страшной смертью. Был и другой, о встрече с раненым львом, набросившимся на него…

— Тебя не тронут. — Голос инквизитора словно доносился откуда-то издалека. — Но ты всегда будешь помнить о том, как их расчленяли заживо…

Раз — и его внимание вновь переключилось на женщину и ребенка. Он увидел, как они обнажают стройное смуглое тело Моники. Та стояла перед ними нагая, прямо, не дрожа от страха. Но какой сейчас толк в мужестве? Кандалы на ее руках были соединены цепью с крюком, вделанным в сырую каменную стену. Раскаленное докрасна железо приближалось к белой плоти. Он увидел, как кожа потемнела и пошла волдырями. Железо вдавилось в тело. Моника окостенела. Послышался крик…

Послышался крик какой-то женщины.

— …Боже мой, сгорел заживо и все еще двигается! — прокаркал чей-то тонкий голос.

Он посмотрел на себя. Ни ран, ни шрамов; кожа цела. Но в сознании промелькнуло почти-воспоминание о ревущем пламени, мучительно опалившем легкие, когда он вдохнул его…

— Сон, — сказал он вслух. — Я сплю. Мне нужно проснуться!

Он закрыл глаза и покачал головой.

— Он покачал головой! — ахнул специалист. — Ваше превосходительство, этого не может быть — но я готов поклясться, что этот человек избавляется от контроля машины!

Косло грубо отшвырнул его в сторону, схватился за рукоять управления и толкнул ее вперед. Мэллори напрягся. Его дыхание стало хриплым и прерывистым.

— Ваше превосходительство, он умрет!..

— Пускай умирает! Никто не бросит мне вызов безнаказанно!

«Сузить фокус! — Восприниматели послали команду шести тысячам девятиста тридцати четырем энергетическим элементам Ри-мозга. — Противоборство не может длиться долго! В тот раз мы почти потеряли пленника…»

Зондирующий луч сузился, вонзаясь в самую сердцевину мозга Мэллори, навязывая выбранные им схемы…

…Ребенок заскулил, когда лезвие длиной в фут приблизилось к ее хрупкой груди. Сжимавшая нож корявая рука почти любовно провела им по коже с голубыми прожилками. Из неглубокой раны потекла темно-красная кровь.

— Если ты откроешь мне тайны Братства, твои товарищи по оружию непременно умрут, — монотонно проговорил безликий голос инквизитора. — Но если ты будешь упорствовать, твоя женщина и твое дитя претерпят все, что только сможет породить моя изобретательность.

Он рванулся, пытаясь освободиться из цепей.

— Я не могу тебе сказать! — прохрипел он. — Ты не понимаешь! Нет ничего, что стоило бы этого ужаса! Ничего…

Он ничего не мог сделать, чтобы спасти ее. Она прижалась к плоту, обреченная. Но он мог присоединиться к ней…

Нет, не в этот раз. В этот раз стальные цепи не пускали его к ней. Он снова рванулся, слезы слепили его…

Дым слепил его. Он посмотрел вниз, увидел обращенные вверх лица. Конечно, легкая смерть лучше гибели в огне. Но он прикрыл лицо руками и двинулся вниз…

— Никогда не обманывай доверия! — прозвенел в тесной темнице голос женщины, чистый, словно пение трубы.

— Папочка! — закричал ребенок.

— Умирают лишь раз! — крикнула женщина.

Плот ринулся вниз, в бурлящий хаос…

— Говори, черт возьми! — В голосе инквизитора появились новые нотки. — Мне нужны имена и места! Кто твои союзники? Каковы твои планы? Когда начнется восстание? Какого сигнала они ждут? Где?.. Когда?..

Мэллори открыл глаза. Слепящий белый свет, искаженное лицо с выпученными глазами прямо перед ним.

— Ваше превосходительство! Он очнулся! Он вырвался…

— Влей в него всю силу! Силу, черт побери! Заставь его говорить!

— Я… я боюсь, ваше превосходительство! Мы имеем дело с самым могущественным инструментом во Вселенной — человеческим мозгом. Кто знает, что мы можем создать…

Косло отшвырнул специалиста и рванул рычаг управления до упора.

…Темнота взорвалась ослепительным сиянием, перешедшим в очертания комнаты. Перед ним стоял полупрозрачный человек, в котором он узнал Косло. Диктатор повернулся к нему с перекошенным лицом:

— А теперь говори, черт возьми!

Его голос сделался каким-то странным, призрачным, словно представлял лишь один уровень реальности.

— Да, — отчетливо произнес Мэллори. — Я буду говорить.

— И если ты солжешь… — Косло выхватил из кармана простого кителя автоматический пистолет уродливого вида. — Я лично всажу тебе пулю в мозг!

— Мои главные союзники по заговору, — начал Мэллори, — это…

Говоря, он осторожно высвобождался — слово, которое пришло ему на ум, — из сцены, в которой участвовал. Он осознавал, что на одном уровне его голос сыплет фактами, которых так отчаянно жаждал тот человек. А на другом он тянулся наружу, перенаправляя силу, которая вливалась в него из кресла… перебрасывая ее через пространства, сжавшиеся в бесконечно малую плоскость. Он потянулся еще немного и вошел в сеть живых энергий, любопытных, трепещущих. Надавил, отыскал слабые точки, влил в них силы…

Круглая комната вдруг превратилась в жутковатое видение. Ее окружали мерцающие и сияющие огни. Из тысяч ячеек, расположенных рядами, торчали округлые безглазые головы белых червеобразных существ…

«ОН ЗДЕСЬ!» — предупреждающе взвизгнул Эгон и швырнул в канал контакта молнию чистой мыслесилы. Та столкнулась с ответной молнией энергии, которая прожгла Эгона, обуглив многосложные органические схемы его головного мозга и оставив среди ячеек дымящуюся дыру. На мгновение Мэллори застыл, ощущая потрясение и замешательство частей Ри-разума, лишившихся руководителя частей Ри-разума. Он почувствовал непроизвольное стремление к смерти, охватившее их, когда они осознали, что направляющая сила — Эгон — исчезла. Одна из ячеек обрушилась внутрь себя у него на глазах и сгорела. За ней вторая…

— Стоять! — скомандовал Мэллори. — Я принимаю командование над мыслекомплексом! Всем подсистемам связываться через меня!

Безвольные фрагменты Ри-разума послушно повиновались.

— Изменить курс, — приказал Мэллори. Отдав нужные указания, он отступил по каналу контакта.

— Итак… великий Мэллори сломался. — Косло покачался на каблуках перед связанным врагом и рассмеялся. — Ты долго тормозил, но когда начал, запел, как голубок. Сейчас я отдам распоряжения, и к рассвету от твоего бессмысленного восстания останется лишь груда обугленных тел, сваленных на площади в назидание другим!

Он вскинул пистолет.

— Я еще не закончил, — сказал Мэллори. — Заговор проник куда глубже, чем ты думаешь, Косло.

Диктатор провел рукой по посеревшему лицу. В его глазах отражалось ужасное напряжение последних часов.

— Тогда говори! — прорычал он. — И быстро!

Мэллори заговорил. А попутно вновь переместил свое основное сознание и вошел в резонанс с подчиненным ему Ри-разумом. Через сенсоры корабля он видел растущую впереди белую планету. Он замедлил ход судна и перевел его на протяженную параболическую траекторию, проходившую по краю стратосферы. В семидесяти милях над Атлантикой он вошел в верхний слой дымки и снова сбросил скорость, ощутив, что корпус накаляется.

Под защитой облаков он быстро провел корабль через береговую зону, потом спустился до верхушек деревьев и осмотрел ландшафт через высокочувствительную обшивку…

Несколько долгих мгновений он разглядывал местность внизу. А потом вдруг понял…

— Почему ты улыбаешься, Мэллори? — грубо спросил Косло; дуло пистолета смотрело пленнику в голову. — Поделись шуткой, заставляющей смеяться человека, который сидит в кресле для осужденных предателей.

— Сейчас узнаешь, подожди чуть-чуть…

Мэллори не договорил. Его оборвал грохот, донесшийся откуда-то из-за пределов комнаты. Пол тряхнуло, и Косло пошатнулся. Раздался приглушенный хлопок. Дверь распахнулась.

— Ваше превосходительство! Столица атакована!

Человек, принесший известие, рухнул; в спине у него зияла огромная рана. Косло стремительно развернулся к Мэллори…

Одна из стен прогнулась с громоподобным треском и рухнула внутрь. В проеме возник сверкающий торпедообразный силуэт; сложная конструкция из вороненого металла легко плыла на иссиня-белых лучах. Пистолет в руке диктатора взметнулся и оглушительно грохнул в замкнутом пространстве. На носу вторгшегося противника мигнул розовый огонек. Косло развернулся и тяжело рухнул ничком.

Двадцативосьмидюймовый Ри-дредноут остановился рядом с Мэллори. Ударил луч, прожегший управляющую панель кресла. Оковы свалились.

«Я/мы ждем твоей/нашей следующей команды», — в устрашающей тишине произнес Ри-разум.

Прошло три месяца со дня референдума, после которого Джон Мэллори стал премьером Первой всепланетной республики. Мэллори стоял в одной из комнат просторных апартаментов, отведенных ему во Дворце правительства, и, нахмурившись, слушал пылкую речь стройной темноволосой женщины.

— Джон, я ее боюсь! Эту адскую машину, которая постоянно болтается рядом, ожидая твоих приказов!

— Но почему, Моника? Именно эта адская машина, как ты ее называешь, сделала возможными свободные выборы. И даже теперь лишь она позволяет держать под контролем организацию Косло.

— Джон… — Она сжала его руку. — С этой штукой, которая только и ждет твоих приказов, ты можешь контролировать всех и вся на Земле! Никакая оппозиция тебе невозможна! — Она взглянула ему в глаза. — Никто не должен обладать такой силой, Джон! Даже ты. Ни одного человека нельзя подвергать подобному испытанию.

Его лицо окаменело.

— Разве я злоупотребляю ею?

— Пока нет. Именно поэтому…

— Ты имеешь в виду, что в будущем я стану злоупотреблять?

— Ты — человек со всеми человеческими слабостями.

— Я предлагаю лишь то, что станет благом для всех жителей Земли, — отрезал Мэллори. — Хочешь, чтобы я добровольно отказался от единственного оружия, способного защитить нашу дорого давшуюся свободу?

— Джон, но разве ты можешь в одиночку решать, что именно будет благом для всех жителей Земли?

— Я — президент республики…

— И тем не менее ты — человек. Остановись, пока ты все еще человек!

Он внимательно взглянул ей в лицо:

— Ты недовольна моим успехом, да? Что же я, по-твоему, обязан сделать? Уйти в отставку?

— Я хочу, чтобы ты отослал эту машину туда, откуда она явилась.

Мэллори коротко рассмеялся:

— Ты в своем уме? Я еще даже не начал раскрывать секреты, заключенные в Ри-корабле.

— Мы не готовы раскрыть их, Джон. Наша цивилизация не готова. Он уже изменил тебя. В конце концов он уничтожит тебя как человека.

— Чушь. У меня все под контролем. Этот корабль — словно продолжение моего разума…

— Джон, пожалуйста… Если не ради меня или тебя, то ради Дианы.

— При чем тут ребенок?

— Она твоя дочь. И видит тебя раз в неделю или реже.

— Такова цена за то, что она является наследницей величайшего из людей — я имею в виду… Черт побери, Моника, у меня столько обязанностей, я не могу соблюдать все эти мещанские обычаи.

— Джон… — Ее голос упал до шепота, болезненно-напряженного. — Отошли его.

— Нет. Не отошлю.

Женщина побледнела:

— Ну что ж, Джон. Как тебе угодно.

— Да. Как мне угодно.

Когда она покинула комнату, Мэллори долго стоял, глядя через высокое окно на крохотное судно, парившее в голубом воздухе в пятидесяти футах от него, безмолвное, готовое действовать.

А потом он послал зов: «Ри-разум. Изучи комнаты этой женщины, Моники. У меня есть основания подозревать, что она замыслила государственную измену…»

Разум вне времени

К. Королева

1

Плотно пристегнутый ремнями в противоперегрузочном кресле командного отсека экстрасолярного исследовательского модуля подполковник Джейк Вандергер настороженно прислушивался к зреющему где-то внутри ощущению неизбежных неприятностей; ему казалось, что он вот-вот завертится ужом на раскаленной сковородке. Похоже, чертовы паленые сердечные таблетки перестают действовать, хотя прошло меньше шести часов с тех пор, как он закинулся ими перед вылетом…

Сидевший рядом капитан Лестер Тил вопросительно выгнул бровь:

— Все в порядке, подполковник?

— Да, отлично.

Вандергер расслышал зубовный скрежет в собственном голосе и, чтобы его замаскировать, мотнул головой в сторону десятидюймового экрана, с которого радостно ухмылялся чисто выбритый полковник Джек Садстон из Лунного контроля.

— Почему этот сукин сын никак не заткнется?! От его болтовни у меня мурашки по коже.

— Да ладно, Джейк, — фыркнул Тил, — пусть наш рекламщик отработает свой хлеб. Сам знаешь, у него все по канону. Сейчас расскажет, как важно трудиться вместе не покладая рук, а потом наверняка припомнит парочку особо достойных личностей.

— …В данный момент модуль находится на позиции и занял правильное положение, — уверенно вещал между тем Садстон. — Полная готовность к первому пилотируемому полету на торсионных генераторах.

Он широко улыбнулся с экрана, не отрывая, впрочем, взгляда от шпаргалки, лежавшей вне поля зрения камеры, и продолжил:

— А теперь давайте послушаем Вана и Леса прямо с борта ЭИМ [6]на солнечной орбите, за четыре минуты и пятьдесят три секунды до старта.

Вандергер ткнул пальцем в кнопку включения передатчика и произнес:

— Принято, центр управления. Нам с Лесом не терпится уже стартовать. Наша девочка вся заждалась… Э-э, я про модуль, Джек. Отсюда шикарный вид. Мы наблюдаем Землю, словно крохотный полумесяц. А что до Луны, Джек, вы тоже совсем маленькие, не ярче старины Сириуса с такого расстояния. Отбой.

— Пока мы ждем, слова Вана и Леса мчатся к нам со скоростью света, — сообщил голос Садстона, заполняя паузу, вызванную задержкой с передачей сигнала. — Даже на этой фантастической скорости, когда можно обогнуть планету десять раз всего за секунду, понадобится целых двадцать четыре секунды, чтобы… А, вот и Ван на связи…

— «Принято, центр управления»…

Мрачно выслушав собственный отчет, долетевший до телевизионной аудитории на Земле, Вандергер пробормотал:

— Чтоб их, эти трансляции. Мы могли бы стартовать уже два часа назад.

— Но тогда Садстон лишился бы минутки славы в живом эфире в прайм-тайм, — саркастически откликнулся Тил.

— Прайм-тайм, говоришь? — хмыкнул Вандергер. — Идиотизм какой-то, честное слово. У нас есть источник энергии, способный выдать в секунду больше мощности, чем человечество потребило за всю свою историю. И что мы делаем? Очередной крошечный шажок в космос, только и всего.

— Хватит уже, Джейк, — скривил в усмешке губы Тил. — Никто ведь не станет рисковать понапрасну человеческими жизнями, сам знаешь.

— Ты о Колумбе слыхал? — проворчал в ответ Вандергер. — Или о братьях Райт с Линдбергом?

— А ты слыхал о парне по фамилии Кокинг? — спросил Тил. — В тысяча восьмисотых он взял да и создал парашют. Поднялся в небо на воздушном шаре, чтобы испытать свое изобретение. И ничего не добился. До сих пор помню заголовок в старой газете: «Мистера Кокинга нашли в поле — буквально по кусочкам».

— Снимаю шляпу перед твоим мистером Кокингом, — ответил Вандергер. — Он хотя бы попытался.

— Насколько мне известно, за шестьдесят девять лет, считая с лунной станции-один, в программе не было ни одного несчастного случая со смертельным исходом, — напомнил Тил. — Хочешь стать первой фамилией в траурной рамке?

Вандергер усмехнулся:

— Я первым ступил на Каллисто. Тил, ты знал об этом? Поройся в архивах, там все записано заодно с бейсбольной статистикой и среднегодовыми показателями дождей в канзасской Централии. Высадка состоялась восемнадцать лет назад.

Он вытянул руку и провел пальцами по сверкающей «шляпе» похожего на гриб пульта управления:

— Подумаешь, модуль взорвется… Всякое бывает. Никто не живет вечно.

— …Пятьдесят три секунды до старта. — Голос Садстона нарушил тишину, что установилась в кабине после высказывания Вандергера. — Специалисты сообщают, что все идет по намеченному плану, модуль готов к прыжку, все системы работают бесперебойно, и это, несомненно, заслуга технического персонала Космического агентства ООН. Сорок восемь секунд…

Тил изловчился повернуть голову, несмотря на ремни, и взглянул Вандергеру в глаза.

— Не обращай внимания, приятель, — сказал ему подполковник. — Мы с тобой сейчас махнем невесть куда, поторчим там десяток минут, чтобы приборы все засняли, и сразу домой, где нас, конечно, погладят по головке.

— Пятнадцать секунд, — продолжал отсчитывать Садстон. — Четырнадцать. Тринадцать…

Руки пилотов слаженно, отрепетированным движением легли на рукоятки. «Готовность» — вниз и зафиксировать. «Пуск» — вверх до щелчка.

— Четыре. Три. Две. Одна. Старт!

Одновременно оба пилота передвинули большие спаренные, выкрашенные в белый рычаги на консоли. Вокруг загудело, громче и громче, давление начало нарастать…

2

Тил, дернув шеей, стряхнул головокружение, которое донимало его с того самого мгновения, когда торсионный двигатель швырнул маленький кораблик в пучины космоса. Ухватившись за подлокотники кресла, сглотнул, справляясь с тошнотой, и постарался обуздать тревогу, всегда изводившую его в такие моменты.

Все в порядке, твердо сказал он себе. Все в полном порядке. Через три часа ты снова будешь на станции-девять, а полдюжины медиков примутся тыкать тебя иголками в пах. Расслабься, парень.

Он заставил себя сесть прямо и зажмурился, старательно вызывая в памяти привычные ощущения, убеждая себя в полной безопасности оболочки из титановой пены.

Все в порядке, верно? Он точно знал, что делать в любой мыслимой чрезвычайной ситуации. Нужно следовать инструкциям, все предельно просто. Этот секрет он выяснил и усвоил давным-давно, еще когда понял, что предназначен для армейской службы; потому-то все считали, что он сохранит хладнокровие при любых обстоятельствах. А дело было в том, что его храбрость объяснялась точным следованием протоколам.

Он разомкнул веки, изучил наметанным глазом информационные панели и повернулся к Вандергеру. Подполковник был бледен и выглядел не очень хорошо.

— Прыгнули на сорок два миллиона миль плюс-минус полмиллиона, — доложил Тил. — Задержка — ноль-ноль секунд. Как по маслу!

— Мама миа, — выдавил Вандергер. — Ни фига себе мы скакнули!

Из приемника донесся знакомый голос, упавший до слабого шепота:

— …Модуль находится на позиции и занял правильное положение. Полная готовность к первому пилотируемому полету на торсионных генераторах…

Экран, шедший полосами, показывал искаженную физиономию Садстона.

— Мы подцепили прощальную речь, — удивился Тил.

— Черт подери, меня больше заботит, во что мы вляпались. Во что мы по-настоящему вляпались.

Сердце Тила застучало громче. Он с недоверием посмотрел на Вандергера. Подполковник пристально изучал напарника. Что таилось в этом взгляде — оценка? расчет? желание понять, сколько правды в разговорах о хваленом капитанском хладнокровии?

— Ты что-то упоминал насчет стремления стать первым. — Тон Вандергера был ровным и деловитым. — Лес, ты в самом деле так думаешь?

Тилу пришлось подавить дрожь в голосе.

— Предлагаешь нарушить программу испытаний?

— Надо будет отключить автоматику и задать новую программу, — сказал подполковник. — Пройдет добрых четыре минуты, прежде чем на Луне что-то заметят. Вмешаться они не смогут.

— Принято, центр управления, — отрапортовал голос Вандергера в динамике. — Нам с Лесом не терпится уже…

— Управление тут двойное, — сказал реальный Вандергер. — Нужно действовать сообща.

Он встретился взглядом с Тилом, как бы изучая реакцию второго пилота, потом отвернулся:

— Забудь. Ты молод, у тебя семья и вся карьера впереди. Безумная идея…

— Учись блефовать, Джейк, — хрипло перебил Тил. — Я готов.

Откажись, зудел внутренний голос. Откажись, приятель, не хватай наживку…

Вандергер облизнул губы и кивнул:

— Молодец, малыш. Честно сказать, не ждал, что ты согласишься.

3

— Я проложил курс к Туманности Андромеды, — сообщил Вандергер.

Боль в груди никуда не делась, разве что чуть-чуть притупилась, и прыжок нисколько не помог. Но придется потерпеть уж как-нибудь…

— Мощность? — спросил Тил.

— Полная, — ответил Вандергер. — Выжмем из нашей жестянки все соки. Пусть покажет, на что способна.

Тил застучал клавишами, вводя полетные инструкции.

— …Станция-девять только что подтвердила смену местоположения пилотируемого модуля на марсианской орбите. — Возбужденный голос полковника Садстона внезапно сделался громче и четче; должно быть, лунный передатчик сориентировали по позиции экспериментального космолета. — Ван, откликнись, если ты меня слышишь!

— Вы все о нас услышите, — проворчал Вандергер. — Еще как услышите!

— Проверка закончена, — произнес Тил, выполняя предстартовый протокол. — Готов к прыжку, сэр.

— У Вана и Леса сейчас полным-полно дел, они проводят запланированные эксперименты на борту ЭИМ, — вещал голос из динамика. — Эти двое находятся в полном одиночестве за сорок с лишним миллионов миль от дома…

— Последний шанс передумать, — предупредил Вандергер.

— Если сдрейфил, так и скажи, — отрубил Тил.

— Прыжок! — скомандовал Вандергер.

Руки обоих пилотов легли на рычаги управления. Двигатель взвыл, но этот вой быстро перешел в тонкое гудение. Давление навалилось на плечи, тяжесть неумолимо нарастала…

Темнота обрушилась на Вандергера увесистой стальной наковальней.

4

На сей раз все значительно хуже, сообразил Тил. Кресло под ним ходило ходуном, словно норовя вырваться из креплений. Тошнота накатывала волнами, лоб покрывала липкая пленка испарины. Казалось, его тело вибрирует в такт с пульсацией торсионного двигателя.

Но внезапно все затихло. Тил глубоко вдохнул и открыл глаза. Главный экран ничего не показывал, только бегала по нему слабо светящаяся искорка. Панели приборов…

Тил будто окаменел, не веря собственным глазам. Везде сплошные нули, навигационный курсор мечется без цели и смысла, датчик рентгеновского излучения рисует цифры в минусе… Чушь какая-то! Наверное, прыжок вывел из строя все бортовые системы.

Подняв голову, он посмотрел на купол визуального обзора.

Тьма, беспросветная и необъятная.

Пальцы капитана легли на рычаги, чтобы отослать корабль обратно к точке старта, но Тил вовремя спохватился и повернулся к Вандергеру:

— Что-то пошло не так. Наши экраны все… — Он оборвал себя.

Подполковник обмяк в пилотском кресле, лежал неподвижно; рот приоткрыт, лицо белее свечного воска.

— Вандергер!

Тил торопливо расстегнул ремни и схватил напарника за запястье. Пульс не прощупывался.

Пот со лба тонкой струйкой полз капитану в глаза.

— Двойное управление, — проговорил Тил. — Джейк, ну очнись же! Один я не справлюсь. Слышишь, Джейк?

Он грубо тряхнул безвольно свисавшую руку подполковника. Голова Вандергера дернулась. Тил привстал, изучая шкалу датчика жизнедеятельности на плече потерявшего сознание первого пилота. Сердцебиение слабое и прерывистое, дыхание замедленное… Вандергер был жив, но его состояние пугало.

Тил рухнул в кресло, заставил себя дышать глубоко и размеренно. Паника начала отступать.

Итак, они с Джейком затеяли дурацкий эксперимент, который вышел из-под контроля. Причем радикально. Но это вовсе не значит, что уже ничего не исправишь. Нужно не терять головы и следовать инструкциям.

Прежде всего надо помочь Вандергеру.

Тил достал из специального отсека передовой медицинский набор, двигаясь намеренно осторожно и рассудительно, как предписывали инструкции. Не спеша, один за другим, присоединил контакты диагноста к обозначенным местам на скафандре Вандергера.

Четырнадцать минут спустя подполковник зашевелился и открыл глаза.

— Ты вырубился, — выпалил Тил, но тут же поправился: — Как ты себя чувствуешь?

Ему пришлось изрядно постараться, чтобы голос не дрожал.

— Я… нормально… Что?..

— Мы совершили прыжок. Что-то стряслось. Экраны не работают, связь тоже.

— Как… далеко?

— Не знаю, не знаю, черт!

Истерические нотки в собственном голосе понудили Тила на миг стиснуть зубы.

— Не знаю, — повторил он спокойнее. — Кругом одна темнота. Думаю, надо ввести начальные координаты…

Он осознал, что говорит, чтобы обрести уверенность в себе, и потому замолчал.

— Давай… определим… позицию, — прохрипел Вандергер. — Иначе… все будет впустую.

— Да плевать мне на позицию! — воскликнул Тил. — Тебе же плохо! Срочно требуется врач.

Вандергер с усилием поднял голову и уставился на панели приборов.

— Не смотри на них, приборы все спятили, — посоветовал Тил. — Мы должны…

— Ты проверял цепи?

— Не успел. Был занят, тебя спасал.

Про себя Тил выругался: ну что за детские обиды, ей-богу?

— Так проверь.

Поджав губы, капитан подчинился.

— Все системы исправны, — доложил он.

— Ясно. — Вандергер говорил тихо, но отчетливо. — Значит, цепи не повреждены, но экраны ничего не показывают. Быть может, их что-то закрывает? Давай попробуем узнать. Выдвини обзорные мониторы.

Дрожащими руками Тил подтянул к себе визор, беззвучно выругался, настраивая изображение, и перед ним возникла бледно светящаяся решетка, как бы вывернутая вовне, — одна из внешних радиаторных панелей модуля. Мониторы вроде бы целы, но почему же вокруг так темно? Тил повернул видоискатель, и в поле его зрения вплыл яркий объект — прямоугольный, но весь какой-то зыбкий, словно теряющий очертания.

— Что-то вижу, — сказал он. — По левому борту.

Он пригляделся к пятну света. Около тридцати дюймов в диаметре, оно, если судить на глазок, плавало в космосе футах в ста от модуля.

— Посмотри, что там справа, — велел Вандергер.

Тил переключил каналы изображения и узрел второй объект размером приблизительно вполовину от первого. А рядом болтались еще два, поменьше и неправильной формы. Щурясь от источаемого ими сияния, Тил отрегулировал визор, и гало вокруг крупных объектов поблекло. Теперь можно было различить детали — круговращение петель неверного света, расходящихся двумя спиралями из центрального ядра…

Осознание того, что именно он наблюдает, повергло Тила в ужас.

5

Вандергер таращился на пятно света, почти забыв о стальной игле, засевшей где-то в груди.

Андромеда! Большое и Малое Магеллановы Облака! Прочие созвездия… Млечный Путь, родная Галактика…

— Какого дьявола! — вонзился в уши подполковнику хриплый возглас Тила. — Если даже мы застряли на полпути к Андромеде, в миллионе световых лет от дома, она все равно должна противолежать в секунде-другой по дуге. А эта штука выглядит так, будто до нее можно дотронуться!

— Включи камеры, Лес, — прошептал Вандергер. — Давай все запишем…

— Нет, подполковник, давай убираться отсюда! — возразил Тил. — Господи, я и подумать не мог…

— Никто не мог, — прервал его Джейк. — Вот почему нужно все тщательно зафиксировать…

— Нет, нам пора улетать! Немедленно!

Первый пилот пристально посмотрел на Тила. Капитан был бледен, взгляд безумный, как у человека, потрясенного до глубины души. Впрочем, кто бы стал его винить? Миллион световых лет за один прыжок… Вот тебе и световой барьер, не говоря уже о звуковом.

— Немедленно! — с нажимом повторил Тил. — Пока…

— Ну да. — Вандергер ухитрился выдавить из себя смешок. — Пока не выяснится, что ты застрял неведомо где с трупом на руках. Что ж, ты прав. Займись курсом.

Он полулег в кресле. Грудь, чудилось, раздуло до гигантских размеров, а иглы и вспышки боли отдавались разрывами гранат. Пожалуй, он может умереть в любой миг. Наковальня нависала, грозя упасть. А двойное управление требовало усилий двух человек для того, чтобы вернуть модуль по обратному курсу. Времени оставалось в обрез.

— Курс проложен, — объявил Тил. — К прыжку готов.

Вандергер опустил руки на консоль, поморщившись от очередной вспышки боли в груди.

— Прыжок, — выдохнул он и потянул рычаги вниз.

Раскаленная наковальня моментально придавила его своей тяжестью.

6

Тил помотал головой, разгоняя пелену перед глазами, и жадно уставился на консоль управления.

Ничего не поменялось. Приборы по-прежнему показывали какую-то ерунду, а экраны пустовали.

— Вандергер! Не сработало!

Внезапно Тил испытал приступ удушья, словно ему на шею накинули веревку и затянули. Первый пилот неподвижно лежал в своем кресле.

— Джейк! Очнись! Ты не можешь умереть вот так! Я не хочу здесь застрять! Очнись, очнись!

Собственный голос доносился до Тила как будто издалека, и он понял, что не в состоянии унять одолевшую его истерику.

7

Вандергер всплывал из наитемнейшей бездны, но, стоило подняться на поверхность, его окружило море нестерпимой боли. Какое-то время он просто лежал, пытаясь сделать вдох, и в сознании не было ни единой мысли, только инстинктивное желание жить — выжить во что бы то ни стало. Наконец, века спустя, мучительная боль стихла, и он повернул голову.

8

«Что бы это значило?» — спросил себя Вандергер в двадцатый, наверное, раз.

Что все-таки случилось? Они прыгнули, вибрация двигателя угадывалась сразу…

А Тил… Где, черт подери, Тил? Он не мог покинуть герметичный модуль, из которого самостоятельно не выбраться никому; даже отходы удалялись принудительно — техниками на станции.

Но Тил куда-то подевался. А Андромеда маячила сквозь купол, огромная, как корыто, и хорошо просматривался Млечный Путь. Невозможно, скажете? Как угодно. Прыжок тоже невозможен? Так что же это? Предсмертный горячечный бред?

Из ниоткуда в мысли Вандергера проникла чья-то фраза: «Космос находится во владении материи…» А там, где материи нет, царит… отсутствие космоса, пустота.

— Ну да, — прошептал он. — Перестань мы думать как заведено, давно бы догадались, что теоретических пределов для ЭИМ попросту не существует. Мы разогнали модуль по полной, и он вылетел за все допустимые границы. Нас выкинуло из Галактики прямо туда, где плотность материи — всего один ион на световой кубометр. Космос заканчивается тупиком… Неудивительно, что мы не можем ни полететь дальше, ни вернуться. Нуль — это такая особая версия бесконечности. Значит, если путешествовать вечно, то…

Его взгляд упал на пустое кресло Тила. Ладно, теория — это здорово, но куда пропал Тил? Способна ли свежесочиненная теория отрицательного пространства объяснить исчезновение капитана?

Вдруг в груди Вандергера снова вспыхнуло пламя. Он замер, не в силах вдохнуть. Теория, теория… Тут жизнь на исходе, а тебе бы все теоретизировать. Нет, брат, пора. Жаль, правда, что все кончится тут, беспредельно далеко — в пространстве и во времени — от всего, что было ему дорого.

Пожар в груди разгорался, языки пламени взмывали все выше, и вскоре Вселенную поглотило яростное сияние…

9

Вандергер стоял на усыпанной гравием дорожке возле озера. Светало, над водой стелился студеный туман. За редкой полосой деревьев на дальнем берегу озера виднелся холм, склоны которого были усеяны домиками. Вандергер опознал местность — озеро Берил. И вспомнил дату — первое мая две тысячи седьмого года. Воспоминания были такими ясными и четкими, как если бы все произошло лишь вчера, а не двадцать лет назад. Маленький лыжный отель, пустовавший летом, цветы на столе, пикник, упакованный официантом в корзинку, бутылка розового вина, торчавшая из-под белой салфетки…

Мирла… Еще не успев повернуться, он знал, что она стоит рядом, со знакомой улыбкой, которую он так хорошо помнил и лелеял в сердце все эти годы…

10

Музыка играла громко, и Тил поднял пустой бокал, показывая, что просит подлить; его радовали и шум, и толкотня, и девушка, что держалась почти вплотную (даже вызывающе и настойчиво терлась об него грудью).

На мгновение мелькнул призрак воспоминания о каком-то другом месте — о жутком и неизбывном одиночестве, о страхе, что грозил потопить подобно волне. Тил прогнал призрака прочь.

Вино пролилось из бокала, но это не имело значения. Тил сделал большой глоток, потом разжал пальцы, позволяя бокалу упасть, повернулся — и приник к жадным девичьим губам…

11

— Ван, что-то не так? — спросила Мирла.

Ее улыбка сменилась озабоченным выражением.

— Нет, что ты, все хорошо, — проговорил Вандергер.

Галлюцинация — твердил внутренний голос. Но все было так реально, чуть ли не реальнее, чем в жизни…

Мирла взяла его за руку, заглянула в лицо:

— Ты так резко остановился… И выглядишь встревоженным…

— Мирла… Случилось кое-что странное.

Вандергер, окинув взглядом дорожку, повел девушку к скамейке, усадил и сам сел рядом. Его сердце стучало громко и ровно.

— Что именно, Ван?

— Я видел сон… Или… Это сон, да?

— Расскажи мне.

Он поведал свою историю.

— Я был там, — закончил Вандергер. — Всего мгновение назад. А потом фьють — и я здесь.

— Странный сон, Ван. С другой стороны, это просто сон. А мы реальны.

— Правда, Мирла? Годы обучения тоже мне приснились? Я до сих пор отлично помню, как сажать «Модель-9» на девяти унциях реакторной массы! Помню математику, запах охладителя, когда патрубок лопается при повышении гравитации, помню имена людей, которые первыми ступили на Плутон, и тех, кто высадился на Церере. Помню…

— Ван, это всего лишь сон! Тебе привиделось…

— Какой сегодня день? — перебил он.

— Первое мая.

— Первое мая две тысячи седьмого года. В этот день взорвался главный купол марсианской станции-один, погибло двенадцать человек. Среди них был агроном Мэйфилд. — Вандергер не смог усидеть и вскочил. — Я не видел газет, Мирла, ты знаешь. Мы гуляли ночь напролет.

— По-твоему… ты хочешь сказать, что…

— Давай найдем газету. Новости уже опубликованы или вот-вот будут.

По дорожке они пересекли парк и миновали пустынную улицу; десять минут спустя из окна круглосуточного кафе донеслась речь диктора:

— Только что узнали по дальней связи. Среди погибших — полковник Марк Спенсер, комендант марсианской базы…

— Ошибка, — поправил Вандергер. — Его ранило, но он выжил.

— …Доктор Грегор Мэйфилд, известный своими работами по экологии пустынь…

— Мэйфилд! — воскликнула Мирла. — Ван, ты знал!

— Да.

Вандергер неожиданно заговорил совершенно бесстрастно:

— В отсутствие материи космос не существует. Время есть функция пространства, это средство, благодаря которому происходят события. В отсутствие пространства не бывает движения и не может быть времени. Все становится единым целым: прошлое, настоящее и будущее. Я могу быть там и здесь…

— Ван! — стиснула его ладонь Мирла. — Мне страшно! Что все это значит?

— Я должен вернуться.

— Вернуться куда?

— Ну как ты не поймешь, Мирла?! Я не могу бросить свой корабль, напарника и программу, которой посвятил всю жизнь. Не могу позволить, чтобы ЭИМ записали в провалы, в неудачу, стоившую жизни двум пилотам. Это наверняка окончательно погубит нашу программу.

— Я не понимаю, Ван. Как ты можешь вернуться в сон?

— Не знаю, Мирла. Но я должен попытаться. Должен, и все.

Он мягко высвободил руку и заглянул девушке в глаза:

— Прости меня, Мирла. Мы стали свидетелями чуда. Быть может…

Продолжая смотреть на нее, он зажмурился, вообразил отсек управления ЭИМ, постарался ощутить давление ремней безопасности на тело, заново испытать — мысленно — тошнотворную невесомость, почувствовать запах пота в тесном помещении, вернуть боль…

12

…Боль пронзила грудь зазубренной пикой. Он открыл глаза и увидел пустое кресло под пустыми экранами.

— Тил, — прошептал он. — Где же ты, Тил?

13

Тил вскинул голову. К столу сквозь толпу проталкивался старик.

— Идем со мной, — велел он, подойдя ближе.

— Отвали! — прорычал Тил. — Отстань от меня. Я знать тебя не знаю — и не хочу знать!

— Идем со мной, Тил.

Лестер вскочил, схватил винную бутылку и замахнулся на старика. Тот повалился навзничь; толпа отхлынула, раздался женский крик. Тил уставился на распростертое тело…

Он сидел за рулем автомобиля, старинного и величавого, который разгонялся по его воле все быстрее, быстрее и быстрее. Дорога стелилась под колеса, огибая подножие горы. Впереди вились клубы тумана, за которыми нельзя было ничего разглядеть. Внезапно на дороге возник человек, поднявший руку. Тил успел заметить суровое морщинистое лицо и седые волосы…

От удара старик отлетел на добрые полсотни футов. Тил видел, как тело рухнуло в деревья на склоне дороги, а машина в тот же миг пробила защитный барьер…

…На палубе музыка из танцевального зала была едва слышна. Тил облокотился на поручень, любуясь огнями ночного Лиссабона, что отражались в зеркальной поверхности реки.

— Очень красиво, Лес, — произнесла стройная женщина в летнем платье, стоявшая рядом. — Хорошо, что я согласилась…

Какой-то старик бесшумно приблизился почти вплотную к Тилу.

— Идем со мной, Тил, — сказал он. — Ты должен вернуться.

— Еще чего! — вспылил Лестер. — Ступайте прочь, приятель! Я никогда не вернусь!

— Ты должен вернуться, — повторил угрюмый старик. — Ты не можешь забыть.

— Вандергер, — прохрипел Тил, и его голос упал до шепота. — Я бросил тебя там, в модуле, раненого, может, умирающего. Бросил одного.

— Тил, мы должны вернуть корабль. Мы с тобой единственные, кто знает истину. Нельзя сдаваться. Нельзя подводить программу.

— К черту программу! — процедил Тил. — Но ты, Джейк… Я забыл о тебе. Клянусь, забыл.

— Давай возвращаться, Лес.

Тил облизнул губы. Покосился на стройную спутницу, что смотрела на него, прижав ладони к лицу. Снова поглядел на Вандергера.

— Я иду по собственной воле, Джейк, — проронил он. — Я сбежал, но вернулся. Скажи там… кому следует.

14

— У нас мало времени… — прошептал Вандергер, обмякнув в кресле. — Только на одну попытку. Отсюда… ЭИМ в одиночку не вытянет… Придется помочь…

— Знаю, — кивнул Тил. — Не могу передать словами, но я знаю.

— Солнечная орбита, — продолжал Вандергер. — Одна микросекунда после прыжка.

— Джейк, я только что сообразил! Прыжок тебя убьет!

— Приготовиться к прыжку. — Голос Вандергера был едва различим. — Прыжок…

Руки легли на рычаги, те поползли в заданном направлении. Могучие силы скрутили Вселенную и вывернули наизнанку.

15

— …В данный момент модуль находится на позиции и занял правильное положение, — сообщил с экрана голос полковника Садстона, перебиваемый треском электрических разрядов.

Тил повернулся к Вандергеру. Тот лежал недвижимо, на его лице застыла легкая улыбка.

Нажав кнопку передатчика, Тил произнес:

— ЭИМ вызывает центр управления. Прыжок завершен. С прискорбием вынужден сообщить о трагической гибели на службе подполковника Джейкоба Вандергера…

16

…Еще не успев повернуться, он знал, что она стоит рядом, со знакомой улыбкой, которую он так хорошо помнил и лелеял в сердце все эти годы.

— Ван, что-то не так? — спросила Мирла.

— Нет, — ответил Вандергер. — Все в порядке во всей Вселенной.

Жил однажды великан

Перевод О. Степашкиной

1

Это была одна из типичных грязных забегаловок в окрестностях Карго-стрит, тех, что можно найти в любом портовом городе на Арме. Клиентура состоит из немногочисленных настоящих портовых грузчиков и вышедших в тираж космонавтов, любящих, чтобы на них глазели туристы, плюс из самих туристов, но в основном — из опытных и начинающих мошенников, охотящихся на простофиль обоих видов. Я вошел с достаточно самодовольным выражением на лице, чтобы они озадачились: к какой же категории я отношусь? Группы беседующих слегка перетасовались; все разделились на активных участников и зрителей. Вторых было относительно немного. Я сразу же увидел свой объект: он забился в угол с парочкой крутых, как он считал, парней. Все трое расслабленно повернули головы, достаточно неспешно, чтобы продемонстрировать мне одинаковые заносчивые ухмылки. Потом один из эскортников постучал по столу, встал, сказал что-то моему объекту, бывшему солдату по имени Килер, и отошел к бару, оказавшись в результате позади меня. Пока я пробирался в тот угол, объект делал вид, будто не замечает меня, а потом притворился недоумевающим. Я подошел к их столику как раз вовремя, чтобы столкнуться с встающим крутым парнем номер два, подарил ему неуверенную улыбку-извинение и занял его место напротив Килера — еще теплое. Крепкий орешек удалился, что-то бормоча себе под нос. Мы с Килером остались с глазу на глаз.

— Если вы не против… — успел сказать я, когда он ткнул меня пальцем в грудь и произнес: «Вали отсюда, бездельник» — голосом дружелюбным, как захлопнувшаяся дверь.

Я сидел смирно и внимательно смотрел на него. Об этом объекте я знал чуть больше из-за личных обстоятельств: двадцать лет назад он, подкупленный лейтенант, пропустил корабль Банды через свой сектор Кордона для разорения поселка горняков на Церере, где я рос до двенадцати. Помню, как я размышлял — до двенадцати чего? — и не вполне понимал, при чем тут количество раз, которое одна из самых ярких звезд — двойная, та, что на самом деле планета, — проходит от левой до правой стороны Солнца и обратно. Мне это казалось ужасно странным. Бомбек с его налетчиками мало что оставили от Пятой горнодобывающей станции, но кое-кто из детей спрятался в старом штреке и вышел, когда бойня завершилась. Время творит странные вещи, и вот теперь я, Бэрд Ульрих, — лицензированный убийца, а Килер — предмет моего нынешнего контракта. Что ж, такова жизнь.

2

Редкий случай — мне хорошо заплатили за то, что я охотно сделал бы даром; это имело большое значение. Человек, работающий по контракту, не может позволить себе большой разборчивости, но я всегда указывал, что соглашаюсь работать только против тех, чье убийство не вызывает у меня возражений: наркокурьеров, аферистов, платных подстрекателей и тому подобных типов, которых всегда хватает, чтобы наш небольшой, но отборный коллектив лицензированных исполнителей не сидел без дела. Когда подвернулся заказ на Килера, я постарался скрыть возбуждение, чтобы не сбивать цену. Нет, это не было мечтой жизни — добраться до человека, ответственного за резню, в которой погибли все мои родственники: под конец нашу усадьбу сожгли вместе с ними — уж не знаю, живыми или мертвыми. Но я видел определенную, как выражаются математики, элегантность в том, что именно я положу конец его карьере. Когда Килера уволили, он сам подался к бандитам и дослужился до звания первейшего сукиного сына в этой части Кольца. Возможно, вы удивитесь, что для матерого убийцы это имеет хоть какое-то значение, но я никогда не получал особого удовлетворения от своей работы, потому что мне все давалось легко. Ну да, я наемный убийца и если не горжусь этим, то, во всяком случае, не стыжусь. Как говорится, это тяжелая, грязная, обрекающая на одиночество работа, но кто-то же должен ее делать. Это куда более цивилизованный способ — дать приговоренному пистолет, если он пожелает, и позволить ему бежать насколько угодно быстро, пустив в ход инстинкт самосохранения; лучше, чем запирать его в камере смертников и оставлять в ожидании безликой смерти от машины, — насколько я понимаю, именно так и делали в более варварские времена. Килер знал, что получит свое, но не знал, как и от чьей руки. Вскоре ему предстояло это узнать. Я не собирался держать его в неизвестности.

— Не морочь мне голову, Килер, — сказал я ему. — Ты хочешь, чтобы все произошло прямо тут, при твоих друзьях, или мы все-таки пройдемся?

— Ты не посмеешь! — выпалил он. — Бак у тебя за спиной, а Барни за тобой наблюдает — даже не сомневайся!

— Конечно, Килер, ты должен гнуть свою линию, — согласился я, — но ты же сам все понимаешь.

Потом он меня одурачил, оказавшись куда более наглым, чем я думал: встал и пошел прочь, а Барни прикрывал его спереди, Бак — сзади. Так они и шагали, и все смотрели то на них, то на меня. Когда они подступили к самой двери, я их окликнул:

— Бак и Барни, а ну, падайте по-хорошему!

Я выстрелил из-под стола, так чтобы пуля пролетела у Бака над ухом и мое предложение прозвучало весомо. Килер выглядел одиноким, как последнее дерево на лесоповале, но он резко выстрелил от бедра; я позволил ему всадить две пули в обшивку за моей спиной, а потом встал, подошел и отобрал у него пистолет. Он что-то лепетал и трепыхался, но перестал, когда я сломал ему руку. Потом он попытался меня подкупить, и мне стало так противно, что я слегка разозлился и свернул ему шею, почти случайно.

3

Барни и Бак, похоже, не очень понимали, что делать; после того как они встали и отряхнулись, я посоветовал им незаметно избавиться от Килера — хоть у меня и была расширенная лицензия, позволяющая не давать показаний в целях самозащиты, мне все равно пришлось бы предстать перед судом и доказывать необходимость своих действий. Я всегда старался избегать подобной публичности, а потому отодвинул их с дороги, вышел на изрезанную колеями улицу, двинулся мимо растрескавшегося, облезающего фасада некогда (в далеком прошлом) элегантного отеля, образца раннего ветхого стиля Майами-Бич, и нырнул к себе в нору, чтобы обдумать следующий шаг. Только я начал привыкать к комьям в набитом опилками матрасе, как явились парни в синем, наставили на меня пистолеты и сообщили, что они из Специального отдела казначейства, в доказательство предъявив небольшие золотистые жетоны. Покончив с комнатой, они велели мне не покидать город и сказали, что будут за мной следить и мне надо бы поберечься. Пока я пытался придумать остроумный ответ, парни ушли. Похоже, они торопились. Я слегка взволновался из-за визита, потому что не понимал, к чему все это, но потом забил и решил немного поспать.

Часа через два, перед рассветом, я уже был в разрушенном ангаре и чистил свой катер; дело продвигалось быстро, потому что я удосужился натянуть старую форму, которую на всякий случай держал в сундучке. Чтобы слышать «Да, сэр, кэп, сэр» и «Что я еще могу для вас сделать, сэр?». Провинциалы в приграничных городах до сих пор испытывают пиетет к капитанам. Я обзавелся им для своей посудины — в том году у меня был переоборудованный легкий эсминец в сотню тонн, когда-то принадлежавший военному флоту, — и к тому моменту, как я распаковался и съел на обед рацион номер три, я уже был на пути к дому. Работа была сделана, меня ждала честно заработанная четверть миллиона, и мне было море по колено. И вот, когда я очистил утилизатор отходов и перезагрузил его, чувствуя себя настолько хорошо, насколько может себя хорошо чувствовать лишь человек с моей профессией, — тут-то они по мне и ударили.

Всего лишь слабенький электромагнитный импульс, даже латунные пуговицы на моем шикарном мундире не нагрелись — но корыто закувыркалось, и вся электроника на борту накрылась. Я дополз до щитка специальной системы, которую поставили самые рукастые ребята на Каллисто, — тепловой двигатель, гидравлика, ручное управление — и приготовил свой небольшой сюрприз. Через примитивный оптоволоконный перископ я увидел тупорылый черный пятидесятитонник с сине-золотым гербом копов Специального отдела казначейства. Он держался в сотне ярдов от моего корабля, параллельно его оси вращения. Два человека уже двигались ко мне при помощи новейших безотказных устройств для работы в открытом космосе и волочили открывашку большой мощности. Я открыл дверь сам, чтобы они не воспользовались резаком, и увидел все ту же парочку, которая обыскивала мою комнату там, на Маленьком С.

На этот раз со мной обращались почти вежливо. Кажется, они восприняли мой синий мундир всерьез и обратились ко мне «капитан» десять раз за пять минут. Не тратя время на прелюдию, они отправились к люку грузового отсека, взломали замок прежде, чем я успел его открыть, заглянули туда на десять секунд, вышли и зачитали мне мои права. Похоже, им удалось обнаружить груз розовой дури, от которой половина жителей системы принялась бы распевать арию из «Паяцев» на мотив йодля с верхушки ближайшего флагштока, если поделить вещество на всех. Теперь я знал, что́ эти двое так торопились сделать после неофициального визита в мою нору.

Я объяснил, что это лишь банальный прокол, что мне, должно быть, по ошибке загрузили чужой багаж, но они не слушали. Вместо этого появились еще два мрачных типа. После сверхкороткого совещания оба направились ко мне в каюту, прямиком к сумке, с которой я ездил отдыхать на Цереру, и вышли с конвертом, полным документов, доказывавших, что я купил и оплатил наркотики на харонском рынке, примерно за три недели до того, как меня выпустили из госпиталя на станции Плутон. Я сообщил о своем алиби, они что-то проверили, и главный коп, костлявый и носатый коротышка, которого остальные называли «мистер Иллини», отвел меня в сторонку.

— Искренне не понимаю, как человек в вашем положении может думать, что сумеет провезти груз мимо нас, — доверительно произнес он. — Вы не хуже моего знаете, капитан, что тут Внутренняя линия, перекрытая лучшим оборудованием. Такое корыто нипочем не проскользнет мимо нас. Забирайте свое добро, мы отправляемся на Марс-четыре, будем вас оформлять. И кстати, вы и вправду из военного флота? Если да, вы, дорогой мой, спустили в унитаз свою пенсию.

Похоже, у этих типов было что-то на уме — я не стал предъявлять свой небольшой сюрприз и позволил им взять меня на буксир.

4

По пути Иллини лил мне в уши, небольшими порциями, всякое дерьмо: об особенностях развития внесолнечной планеты Вангард, почти-но-не-совсем земного типа, на одинокой орбите неподалеку от Альфы, о том, как первые колонисты почти добились успеха, несмотря на проблемы, вроде низкой силы тяжести — пришлось заново учиться ходить, — среднегодовой температуры ниже точки замерзания H_2О и тому подобного. Похоже, низкое тяготение сбивало с толку систему контроля роста, и в третьем поколении мужчины достигали девяти футов в высоту, с сохранением пропорций и полной функциональностью. Последние выжившие — их было не много — уперлись и растянули свои права первопоселенцев на триста с лишним лет.

— Гребаный стыд! — сказал мне Иллини. — Из-за кучки скваттеров-переростков продолжается карантин четвертой категории, не позволяющий начать нормальное освоение всей этой территории! Территории, которая нам, черт побери, нужна! — Он раскручивал в себе небольшой праведный гнев, повторяя все это дерьмо и зная, что я знаю об этом как минимум не хуже его. Потом добрался до сути дела: — Остался всего один! Один человек, один вахлак-переросток, а они повысили класс до пятого! У нас нет ни единого сраного способа сделать это легально, Ульрих, — но есть люди, считающие, что нужды человеческой расы важнее. Как только этот здоровяк исчезнет, Вангард будет открыт! Я достаточно ясно выразился?

Я был не в том положении, чтобы спорить, даже если бы захотел. Я оказался целиком и полностью в их власти, и за исключением кое-каких деталей — подброшенная дурь, подброшенные бумаги — все прошло совершенно законно. Это были настоящие агенты казначейства, и никто, даже я, не принял бы контрабанду джазрила за безвредную мальчишескую шутку.

Я выбрал подходящий момент и щелкнул главным выключателем, чтобы отменить вечеринку с сюрпризом для этих ребят, решив, что как-то не готов покончить с собой. Они так и не узнали, насколько близко подошли к кончине. Что ж, это был бы эффектный уход со сцены для всех.

Дорогу домой я не назвал бы приятной, но в конце концов все завершилось, и они запихнули меня прямиком в тюрьму, а на следующий день потащили в суд.

5

Помещение не было настоящим залом суда, лишь подделкой под него, потому что это не был настоящий военный трибунал — вот и славно. Груз розовой дури, с которой меня поймали, стоил бы мне увольнения плюс двадцати лет обитания в кутузке Центральной лиги, если бы моя капитанская форма не была липовой. Тем не менее эти ребята не шутили, и я с серьезным видом подыгрывал им, пока выполнялись все процедуры. Признав меня полностью виновным, они перешли к делу.

— Бэрд Ульрих, — громким официальным голосом произнес крупный тип со старомодными бакенбардами, — суд постановил, что с вами надлежит поступить так, как он сам решит.

— Это означает, что мы можем поступить с вами, как пожелаем, Ульрих, — подключился прилизанный персонаж, назначенный моим защитником. Он открыл рот впервые с начала «суда».

— Из этого следует, — с серьезным видом продолжили Бакенбарды, — что вас надлежит подвергнуть высшей мере наказания, но не традиционным способом, а так, чтобы это послужило интересам общества.

Мой адвокат снова придвинулся ко мне.

— Это означает, Ульрих, что вы должны будете принести пользу, — сказал он. — Вы счастливый человек: ваш ценный талант не пропадет даром.

Им потребовался еще час, чтобы посвятить меня в подробности. Даже для Босса Джада самовольно нарушить карантин пятого класса было делом щекотливым. Но выяснилось, что и это не все.

— В обществе бытует идея, что этот длинный бездельник — этакий благородный герой, который в одиночку держится за земли предков, несмотря ни на что, — подытожил мой адвокат.

— Конечно, — согласился я. — Но разве, советник, все это старье нельзя поручить Банде?

— Нечего насмехаться, — возразил адвокат. — Говорить «Банда» давно не имеет смысла. Организация де-факто не менее, а то и более могущественна, чем так называемое легитимное правительство. Здесь, в Поясе, куда не дотягиваются руки Ассамблеи, ей делегированы полицейские и судебные функции.

— Конечно, — снова согласился я. — В наше время трудно отличить бандитов от Сил справедливости. Хотя, может, вы их никогда не отличали друг от друга. Но какое это имеет отношение к несчастному законопослушному мне?

— Со смертью Джонни Грома — это имя к нему прилипло с легкой руки одной репортерши — не останется никаких законных оснований для пятого класса, — сказал мне крючкотвор. — Получается, девелопер, который будет начеку, может зайти туда и заявить права на два миллиона квадратных километров первоклассной недвижимости — а Босс не дремлет.

— Это так глупо, что может и сработать, — вынужден был признать я. — Вам не удалось нанять меня по контракту, тогда вы повесили на меня полмиллиона единиц джазрила — и вот он я, готовый выполнить грязную работу.

— Не наезжай, Ульрих, — спокойно сказал Иллини. — Главное, что это действует.

Хуже всего то, что он был абсолютно прав. Выбора не имелось.

6

С расстояния в полмиллиона миль Вангард походил на шар из серого чугуна, подсвеченный желто-белым со стороны, обращенной к солнцу, и казавшийся угольно-черным с другой; по терминатору шла широкая ржаво-красная полоса. Горные цепи — тонкие ломаные линии — сияли белым на полюсах, ветвились, между ними виднелись хребты поменьше, и вместе они охватывали планету сеткой наподобие вен на руке старика. Я изучал появлявшиеся на экране детали — и наконец смог сравнить их с навигационной картой. Настала пора приступать к рутине. Я сорвал печать с У-проектора и озвучил сигнал бедствия.

— Король Дядя вызывает Икс-Си-Кью! У меня проблемы! Аварийное приближение к Ар-семь-девять-восемь-пять-ди, но дела плохи! Иду курсом ноль-девяносто-три плюс пятнадцать, по стандарту девятнадцать-ноль-восемь, точка! Прошу инструкций, и поскорее! Все станции, прием!

Заход был банальным, но пока что мне полагалось придерживаться сценария. Я велел автоответчику повторять сигнал тысячу раз в миллисекунду, потом переключился на прием и подождал сорок пять секунд — за это время гиперсигнал добрался бы до излучателя Кольца-8 и автоматически вернулся бы.

Автосигнал возник строго по расписанию. Еще полминуты прошло в тишине; казалось, мне провели холодным пальцем по хребту. А потом возник голос, звучавший так, словно я помешал кому-то вздремнуть.

— Король Дядя шесть-два-девять, наблюдательная станция Зет-четыре-четыре-восемь, качество приема три из трех. Вам не разрешается, повторяю, не разрешается спускаться на планету. Сообщите все детали…

— Не мелите чушь! — с жаром парировал я. — Я вот-вот врежусь в эту каменюку, от вас зависит лишь то, с какой силой! Сперва посадите меня, а отчетность оформим потом!

— Вы находитесь внутри запретной зоны планеты, находящейся под карантином пятого класса. Вам официально предписывается покинуть…

— Не дури, Четыре-четыре-восемь! — перебил его я. — Я покинул Доуби семьсот часов назад с особым грузом на борту! Думаешь, я специально выбрал это место, чтобы тут грохнуться? Мне нужен совет специалиста, и поскорее!

Очередная пауза. Потом мой собеседник вернулся и неохотно заговорил:

— Король Дядя, передайте ваши данные.

— Конечно-конечно. Только поторопитесь.

Я говорил с явным раздражением, что было неудивительно в таких обстоятельствах. Босс Джад за аварийное завершение миссии не заплатит. Я нажал на кнопку и отослал на Зет-448 копию показаний приборов, призванных продемонстрировать, что мое положение даже хуже, чем я утверждаю. И это была чистая правда. Я немало потрудился, чтобы старая калоша с гарантией добралась до своего последнего причала.

— Ладно, Король Дядя. Вы слишком затянули с рапортом. Придется вам сбросить груз и следовать по…

— Я сказал — особый груз! — заорал я в ответ. — Категория десять! У меня контракт с медицинской службой Доуби! Десять капсул гибернации!

— Э… принято, Король Дядя. — Дежурный со станции вернулся обратно; теперь, судя по голосу, я застиг его врасплох. — Вас понял: на борту потерпевшие в криостазисе. Оставайтесь на связи. — Последовала пауза. — Ну вы мне и удружили, шесть-два-девять, — добавил голос, звучавший уже почти по-человечески.

— Типа того, — сказал я. — Только поживее, ладно? А то каменюка приближается слишком быстро.

Я сидел и слушал шуршание звезд. В полутора световых секундах от меня компьютер станции должен был прийти в движение, прожевать данные, полученные с моего корабля, и выплюнуть решение, пока дежурный умник проверял мою историю. Это хорошо. Я хотел, чтобы ее проверили. Она выглядела убедительной от и до. Пассажиры в грузовом трюме были горняками, получившими тяжелые ожоги при вспышке газовоздушной смеси. Это произошло три месяца назад на Доуби, захудалой планетке без лечебных учреждений. Я должен был получить пять миллионов и полную амнистию, если доставлю их в медицинский центр Содружества в стабильном состоянии. Результаты моего предполетного освидетельствования имелись в файле, наряду с полетным планом, показывавшим, что оптимальная траектория проходила мимо Вангарда — ровно так, как ее проложил бы ограниченный в средствах оператор. Все это содержалось в сброшенной информации. Я стал законной жертвой обстоятельств. Теперь ход был за ними. И если мои расчеты хоть чего-то стоили, сделать его они могли лишь одним способом.

— Король Дядя, у вас серьезные неприятности, — сказал мой невидимый собеседник. — Но я могу предложить вам лазейку. У вас же есть отделяемый грузовой контейнер? — Он помолчал, словно ожидал ответа, потом продолжил: — Нужно отсоединить его и спустить на крыльях в атмосферу. После этого у вас будет всего несколько секунд на катапультирование. Вам ясно? Сейчас я сброшу все данные по управлению судном.

Поступившая последовательность цифр была автоматически записана и скормлена управляющему устройству.

— Четыре-четыре-восемь, вас понял, — сказал я, когда он договорил. — Но послушайте, внизу необитаемая местность. А вдруг охладитель при падении выйдет из строя? Лучше я останусь при контейнере и попытаюсь посадить его аккуратно.

— Невозможно, Король Дядя! — Голос потеплел на несколько градусов. В конце концов, я был храбрым, хоть и скупым капитаном торгового флота, решительно настроенным исполнить обязательства по договору, даже если придется рискнуть собственной шеей. — Честно говоря, даже этот заход на посадку — уже на грани. Единственный шанс для вас и вашего груза — беспрекословно выполнять мои инструкции!

Он не стал добавлять, что неподчинение приказам Службы наблюдения — уголовно наказуемое деяние. Ему этого не требовалось. Я был в курсе — и рассчитывал на это.

— Ну, как скажете. Включу маячок на контейнере. Но послушайте, сколько понадобится времени, чтобы прислать сюда спасательный корабль?

— Он уже в пути. Дорога займет… где-то триста часов.

— Это же больше двенадцати стандартных дней! — Я позволил себе короткую паузу, необходимую, чтобы медленные мыслительные процессы бедного, но честного космонавта привели к кое-каким простым выводам, потом выпалил: — Если холодильное оборудование разобьется, изолирующий материал не сможет поддерживать нужную температуру столько времени! И… — Очередная пауза для возникновения следующей очевидной мысли. — А как же я? Как мне быть там, внизу?

— Давайте сперва разберемся с вами, капитан.

Симпатии в голосе поубавилось, но совсем чуть-чуть. Даже герой имеет право думать о том, как выжить, после того как он позаботится о своих людях.

Разговор продолжался еще некоторое время, но все существенное уже было сказано. Я выполнял приказы, делая ровно то, что мне говорили, не больше и не меньше. В течение часа вся аудитория Три-Д этого сектора должна будет узнать, что потерпевшее аварию госпитальное судно опустилось на Вангард и жизни десяти человек — одиннадцати, считая и меня, — висят на волоске. А я преодолею линию обороны объекта и получу возможность приступить ко второму этапу.

7

На высоте в десять тысяч миль возник звук — одинокий, унылый стон молекул воздуха, рассекаемых устаревшим грузовым судном в две тысячи тонн, спускающимся слишком быстро, по неважной траектории, с неработающими тормозами. Я играл тем, что осталось от струйных рулей, разворачивая корабль хвостом вперед и перегоняя остатки реактивной массы туда, где она могла принести больше пользы. Когда корабль очутился там, где требовалось, оставалось разобраться еще примерно с восемью тысячами миль гравитационного колодца. Я проверил самописец, определив целевой район; корабль подо мной дергался и трясся, стон перешел в вой, словно где-то неподалеку дикий зверь получил пулю в брюхо.

На высоте в двести миль ходовые двигатели вырубились, и мир превратился в водоворот красного огня, а из-за давления я чувствовал себя как жаба под сапогом. Это длилось достаточно долго, чтобы я успел полдюжины раз потерять сознание и прийти в себя. Потом корабль внезапно сорвался в свободное падение, у меня остались считаные секунды. Схватиться за рычаг сброса контейнера было не труднее, чем установить наковальню на веревочной лестнице. Когда грузовой отсек отстрелился, корабль тряхнуло. Я натянул скафандр, забрался в спасательную капсулу, захлопнул крышку, в последний раз вдохнул затхлый корабельный воздух и нажал кнопку катапультирования. Десять тонн перьевой подушки врезались мне в лицо и вколотили меня в другой мир.

8

Я вынырнул из большого темного океана, где меня и подкарауливали плохие сны, и выскочил на бледный солнечный свет полусознательного состояния как раз вовремя, чтобы застать панорамный вид гор, острых, как акульи зубы, с белыми шапками на вершинах, протянувшихся через всю планету до иззубренного горизонта в сотне миль от этого места. Должно быть, я снова потерял сознание: в следующую секунду одинокий пик перекрыл вид, доступный мне через лицевую пластину скафандра, и помчался ко мне, словно девятый вал. Когда я очнулся в третий раз, то осознал, что качусь по крутому склону к чему-то вроде вспученной темной лавы. Потом я понял, что это листва — темно-зеленая, плотная, быстро приближающаяся. Я только и успел заметить, что маячок контейнера мигает зеленым — значит, мой груз на планете и невредим, — и снова отключился.

На этот раз я пришел в себя от холода. Это было первое, что я осознал. Второе — что у меня болит голова. И все остальное. Мне потребовалось довольно много времени, чтобы написать завещание, по которому все отходило Обществу эвтаназии, отстегнуться, открыть капсулу и выползти в то, что любители походов назвали бы бодрящим горным воздухом. Я проинспектировал все места, где чувствовал боль, и выяснил, что кости и суставы целы. Потом включил встроенный в скафандр терморегулятор и ощутил, как в меня начинает проникать тепло.

Я стоял на сосновых иголках — если, конечно, бывают сосновые иголки трех футов в длину и диаметром с соломинку для коктейлей. Они образовывали пружинистый ковер, покрывавший землю под деревьями, высокими, словно ионические колонны, уходившими ввысь, в темно-зеленый полумрак. Вдалеке, между древесными стволами, я заметил блестящие пятна снега. Стояла тишина, и все было недвижно — даже раскинувшиеся над моей головой широкие ветви не колыхались. Встроенные в скафандр приборы сообщили мне, что атмосферное давление составляет шестнадцать футов на квадратный дюйм, содержание кислорода — пятьдесят один процент, внешняя температура — минус десять по Цельсию. Все как говорили. Шкала локатора указывала, что грузовой отсек приземлился примерно в сотне миль к востоку от того места, где я стоял. Насколько я мог судить по устройствам, встроенным в мой навороченный наручный пульт, все функционировало нормально. И если собранная мной информация была так же хороша, как уплаченная за нее цена, я находился в десяти милях от той точки, где планировал очутиться, то есть в половине дня пути от любимого места Джонни Грома. Я выставил усилитель скафандра на минимум, посмотрел на компас и пошел.

9

При низкой гравитации идти легко, даже человеку, которого перед этим колошматило на протяжении нескольких сотен миль в разреженной атмосфере, да и скафандр тоже помогал. По его внешнему виду не скажешь, но стоит он как роскошная жизнь в отставке на одной из этих планет из родия и стекла с регулируемым климатом и горячими и холодными проточными оргиями. Кроме стандартной регулировки температуры и воздуха, а также сервоприводов, благодаря которым я шел без боли, он был оборудован всевозможными замкнутыми системами жизнеобеспечения и усилителями реакций, какие только предлагались на черном научном рынке, включая и те, на которые с удовольствием наложили бы руки безопасники Лиги. Уже одно устройство, следившее за метаболизмом и регулировавшее его, стоило всех потраченных денег.

Компас вел меня вверх по долгому склону, и примерно через час я добрался до нижней границы снегов. Росшие вразброс низкорослые деревья тянулись еще на несколько тысяч футов и заканчивались там, где начинался голубовато-зеленый ледник. Мне впервые представилась возможность взглянуть на небо Вангарда, темно-синее, переходящее в фиолетовый, над покрытыми льдом горными пиками, высившимися гордо, словно короли.

В конце первого часа я остановился перевести дыхание, глотнул питательного сиропа и немного воды — и прислушался к вечности, безмолвно шествовавшей, секунда за секундой. Я подумал о корабле, груженном колонистами — тогда, на заре примитивных космических путешествий: мужчины, женщины, возможно, дети, знающие, что для них нет, не может быть возврата. Подумал о том, что они столкнулись с этим всем — и выжили. Они были крутыми, но их крутость стала порождением планеты. Теперь же осталась крутизна одного рода, такая, которая есть у меня. Они были круты как пионеры, как первопроходцы, полные беспричинной надежды, и решимости, и грандиозных мыслей о будущем. Я же был крут на городской манер, как проныра, как крыса, и для меня довольно было настоящего.

— Это все тишина, — сказал я вслух. — Она действует на нервы.

Но звук моего голоса был слишком ничтожен на фоне этого безмолвия. Я встал и зашагал к следующему хребту.

10

Три часа спустя солнце все еще висело в той же самой точке — зеленое светящееся пятно над куполом; оно то и дело отыскивало дыру в листве и бросало холодный луч на мешанину иголок цвета ржавчины. Я преодолел почти сорок километров — по воздушной линии, как летают орлы. До нужного места, видимо, оставалось недалеко. Я уже начал уставать, невзирая на низкое тяготение, хитроумные системы скафандра, принимавшие на себя половину каждого мышечного усилия, и все то, что автомедик вводил мне в руку. К тому же мне повезло. Дома я после трепки, полученной при спуске, провел бы добрые две недели в палате для выздоравливающих. Я утешался этой мыслью, пока стоял, привалившись к дереву, дышал обогащенным воздухом из баллонов скафандра и старался думать позитивно, чтобы прогнать белые точки перед глазами. Я все еще занимался этим, когда услышал звук…

Прямо-таки любопытно, как после целой жизни, проведенной в окружении всяческих шумов, несколько часов их отсутствия могут целиком изменить ваше отношение к колебаниям воздуха в диапазоне слышимости. То был всего лишь тихий вопль: так одинокая морская птица тоскует по своему супругу, — но я отскочил от дерева, будто оно внезапно раскалилось, и застыл, навострив уши и изучая параметры звука в поисках каких-нибудь подсказок. Звук делался все громче, а это означало, что его источник приближается, причем с такой скоростью, что отступать бессмысленно. Я огляделся в поисках удобного деревца, но те сосны родились старыми — нижние ветви начинались футах в пятнадцати от поверхности. Спрятаться можно было только среди нескольких тысяч древесных стволов. Мне почему-то подумалось: встретить то, что приближается — чем бы оно ни было, — лучше не на открытом месте. По крайней мере, мы увидим друг друга одновременно. Я знал, что это живое существо и оно питается мясом. Так сказал мне тихий, но категоричный голос первопредка. Я шевельнул запястьем; в ладонь лег контрабандный кратерный пистолет. Я ждал, а гулкий крик становился все громче и мучительнее, словно его издавал страдающий от безнадежной любви горный баран, бык с разбитым сердцем или умирающий лось. Уже были слышны глухие удары больших лап, ритм которых, даже с учетом слабого гравитационного поля, заставлял предполагать большие габариты. Наконец животное очутилось в поле моего зрения и подтвердило интуицию пращура. Это была не гончая собака и даже не гиенодон. Гиенодон мог бы быть таким, если бы вдруг оказался семи футов в холке, с голеностопами толщиной с мое бедро, головой размером с одноместный вертолет и челюстями, способными подхватить человека, как трусящая домой собачка — вечернюю газету. Возможно, именно последняя мысль помешала моему пальцу нажать на спусковой крючок. Чудовищный пес резко затормозил в шквале медленно оседавших сосновых иголок, взвыл в последний раз и продемонстрировал мне ярко-красный язык длиной в ярд. В остальном он был черно-коричневым, гладкошерстным, кожа висела складками. Зубы крупные, но не больше шести дюймов от десны до острия. Глаза черные, блестящие, маленькие, как у слона, с красными полумесяцами под ними. Пес медленно двинулся вперед, словно хотел лучше рассмотреть, что́ сейчас будет есть. Я слышал, как его суставы поскрипывали при движении. Высокие плечи бугрились мускулами. Футовые подушечки лап при каждом шаге погружались в лиственный перегной. Мои колени начали подергиваться, а все волосы на теле попытались встать дыбом. Зверь был уже в десяти футах от меня, его дыхание, словно пар из протекающего цилиндра, вырывалось через ноздри, в которые вошел бы мой кулак. Я знал: если он сделает еще хоть шаг, я нажму на спуск, кстати или некстати.

— Лежать, парень! — произнес я властным (как надеялся) голосом. Пес остановился, втянул язык, снова вывалил его, а потом опустил задницу — аккуратно, словно пожилая леди, усаживающаяся в любимое кресло-качалку. Он сидел и смотрел на меня, вскинув голову, а я смотрел на него. И пока мы так таращились друг на друга, подоспел великан.

11

Он бесшумно приблизился, шагая по проходу между большими деревьями, и хоть и был совсем не мал, я увидел его лишь с расстояния футов в пятнадцать.

А он-таки был здоровенным.

Легко говорить о человеке двенадцати футов ростом. В конце концов, это всего лишь вдвое больше обычного. Просто большой человек, можно даже пошутить насчет размера обуви.

Но вдвое выше — это вчетверо большая площадь неба, заслоненная им, когда он навис надо мной, в восемь раз больший объем костей и мышц. Тысяча шестьсот фунтов веса при нормальном земном тяготении. Здесь он весил не больше полутонны, но все равно каждая нога — толстая, перевитая мышцами — поддерживала пятьсот фунтов. Руки были под стать ногам, а грудь и шея, подпиравшие большую голову, напоминали кусок ствола столетнего дуба. Но при всей его массивности в нем не было ни малейшей непропорциональности. Снятый без коротышки, помещенного рядом для масштаба, он выглядел бы как любой претендент на титул Мистер Вселенная: стройный, пропорционально сложенный, мышцы рельефные, но не гипертрофированные. Волосы были черными, вьющимися — неровно подстриженная копна, но не хуже, чем у любого человека, живущего вдали от парикмахера. Короткая борода, густые черные брови над широко посаженными светло-голубыми глазами. Загорелая обветренная кожа цветом походила на изрядно потертую воловью шкуру. Черты лица были достаточно правильными, и его можно было назвать красивым, если вам, конечно, нравится типаж Юпитера или Посейдона. Я рассмотрел все это, пока он шел ко мне, одетый в кожу, размашистым шагом, настолько же легко, насколько тяжело ступал его пес. Он остановился рядом со зверем, небрежно потрепал его по голове рукой размером с первую бейсбольную базу, посмотрел на меня сверху вниз — и на один призрачный миг я превратился в ребенка, выглядывающего в огромный мир взрослых. В моей голове вихрем пронеслись мысли, фантомные образы мира, полного тепла, любви, безопасности и прочих давно позабытых иллюзий. Я прогнал их и вспомнил, что я Бэрд Ульрих, профессионал, я на работе, в мире, где нет места фантазиям.

— Вы тот человек, которого они называют Джонни Громом? — сказал я. Он пропустил это мимо ушей, разве что улыбнулся слегка. — Я Паттон, Карл Паттон. Катапультировался с корабля.

Я указал в небо. Он кивнул:

— Знаю. — Голос его звучал низко и гулко, как орга́н, а вокруг груди можно было совершать пробежки. — Я слышал, как твой корабль упал. — Он осмотрел меня и не обнаружил открытых переломов. — Рад, что ты успешно приземлился. Надеюсь, Вула тебя не напугала.

Его стандартный звучал старомодно и немного высокопарно, со следами странного акцента. Челюсть на моем привычно-невозмутимом лице, должно быть, отвисла на несколько футов, потому что великан улыбнулся. Зубы у него были ровные и белые, словно фарфор.

— С чего бы мне пугаться, — сказал я, и мой голос даже не сорвался. — Я видел, как моя трехлетняя племяшка погладила по колену датского дога — выше она не дотягивалась.

— Пойдем ко мне домой. У меня есть еда и очаг.

Я взял себя в руки и перешел к делу:

— Мне надо отыскать мой грузовой контейнер. Там… пассажиры.

На лице великана появилось вопросительное выражение.

— Они живы, пока что, — продолжил я. — У меня есть устройство, которое сообщило, что контейнер приземлился благополучно, спустился на парашюте. Капсулы противоударные, и если транслятор маячка уцелел, они тоже целы. Но оборудование могло побиться. В таком случае они умрут.

— Это очень странно, Карл Паттон, — замораживать живых людей.

— Без заморозки они недолго бы оставались живыми, — сообщил я ему. — Ожоги третьей степени по всему телу. Возможно, еще и внутренние. В медицинском центре их поместят в восстановительные камеры и заново нарастят кожу. Когда они очнутся, то будут как новенькие. — Я одарил его многозначительным взглядом, изобразив беззаветную решимость. — Если я доберусь туда вовремя, так и будет. Но если они выйдут из анабиоза здесь… — Я позволил недосказанным словам повиснуть в воздухе, не став описывать смерть пассажиров, и устроил небольшое представление, изучая циферблаты у себя на запястье. — Контейнер приземлился где-то там. — Я указал на север, вверх по склону. — Не знаю, насколько далеко. — Я бросил взгляд на Джимми, чтобы понять, как он воспринял последние факты. Чем меньше придется объяснять, тем лучше. Но он говорил чуть более рассудительно, чем я ожидал, исходя из своих исследований. Теперь любой промах мог погубить все дело. — Может, в сотне миль отсюда, может, дальше.

Великан задумался, глядя на меня сверху вниз. Взгляд его был дружелюбным, но каким-то далеким, словно свеча в окне чужого дома.

— Это плохое место, то, на которое они упали, — сказал он. — Горы Нанди высоки. Ты умрешь, добираясь дотуда.

Я знал, что это суровые края, так как тщательно выбирал их. Я послал ему мужественный, прямой, как ствол пистолета, взгляд.

— Там десять человек. Я за них отвечаю. Придется сделать, что смогу.

Наши взгляды встретились. В глазах великана впервые вспыхнул огонек.

— Сперва тебе нужно отдохнуть и поесть.

Мне хотелось еще что-нибудь сказать, подсечь рыбку, но тут мир вокруг меня начал медленно вращаться. Я сделал шаг, чтобы восстановить равновесие, и воздух заполнился светящейся снежной крупой, а потом накренился, и я соскользнул в ту темноту, что всегда поджидает…

12

Когда я пришел в себя, то увидел, что в двадцати футах надо мной, на потолке из полированного черного и красного дерева, пляшут оранжевые отсветы. Источником света оказался костер, которого вполне хватило бы, чтобы зажарить быка; он пылал в очаге, сложенном из камней размером с могильную плиту. Я лежал на кровати немногим меньше гандбольной площадки, а в воздухе витал запах супа. Я подполз к краю кровати и кое-как спрыгнул на пол с высоты в четыре фута. Собственные ноги показались мне переваренными макаронами. Ребра болели — возможно, от долгого путешествия на плече у великана.

Он посмотрел на меня со своего места за большим столом.

— Ты устал, — сказал гигант. — И у тебя много синяков.

Я посмотрел на себя. На мне не было ничего, кроме нижнего белья.

— Мой скафандр! — взревел я, точнее, прохрипел — и не только из-за слабости. Я представил себе картину: оборудование ценой в шестьдесят кусков и многомиллионное кредитное соглашение сунуты в утилизатор — или в огонь, — а на замену им выложили чистенький комбинезон.

— Вот он. — Хозяин дома кивком указал на изножье кровати. Я схватил скафандр и осмотрел его: вроде все в порядке. Но мне это не понравилось, как и мысль о том, что я был беспомощен, а ухаживал за мной человек, с которым мне позднее придется разбираться. — Ты отдохнул. Теперь поешь.

Я сел за стол, на стопку одеял, и нырнул в миску густой похлебки из аппетитных овощей, красных и зеленых, и кусков нежного белого мяса. Был и хлеб, вязкий, пахнущий орехами, и терпкое лиловое вино — оно пошло лучше, чем лучшая марочная продукция фирмы «Арондо» с Плезира-4. Потом великан развернул карту и указал на горный район: изображение напоминало грубо набросанные куски штукатурки.

— Если контейнер здесь, будет трудно, — заметил гигант. — Но возможно, он упал вот сюда.

Он показал на более ровный участок к юго-востоку от изрезанного района.

Я для проформы предложил проверить азимут по прибору. Направление, которое я сообщил, лишь на три градуса отличалось от настоящего. При 113,8 мили — именно такое расстояние показывал прибор — мы должны были промахнуться на десять миль.

Великан нанес наш маршрут на свою карту. Оказалось, что путь пролегает вдоль края местности под названием Башни Нанди.

— Возможно, — сказал великан. Он был не из тех, кто тратит слова впустую.

— Сколько еще осталось светлого времени суток? — спросил я его.

— Пятьдесят часов. Немного меньше.

Значит, я провел в отключке около шести часов. Это мне не понравилось. Время — деньги, а сроки поджимали.

— Вы с кем-нибудь разговаривали?

Я посмотрел на большой, слегка устаревший экран у одной из стен: стандартная модель, Y-частоты, задержка в полумиллионную долю секунды. Это давало четырехчасовой оборот при связи со станцией Кольцо-8.

— Я сообщил смотрителю станции, что ты благополучно приземлился.

— А что еще вы ему сказали?

— Так нечего больше было говорить.

Я встал.

— Вы можете связаться с ними снова, — сказал я. — И передать, что я отправился к контейнеру.

Я сжал губы и принял вид «не-надо-по-мне-плакать». Краем глаза я заметил, что великан кивнул, и на мгновение задумался, уж не дала ли сбой знаменитая аналитическая система Ульриха. Вдруг эта груда мужественности намеревается сидеть на попе ровно, а бедному, хрупкому, маленькому мне придется преодолевать свой путь в одиночку?

— Дорога будет нелегкой, — сказал он. — С высокогорных перевалов дуют ветра. На вершинах Кооклайна лежит снег.

— У меня скафандр с подогревом, справится. Если бы вы могли дать мне еды…

Великан подошел к полке и снял с нее тюк. Судя по форме и размеру, в нем мог бы быть кондиционер для пятикомнатной квартиры. И тут я понял, что объект угодил в мою ловушку.

— Если ты не против моей компании, Карл Паттон, я пойду с тобой, — сказал он.

Я выдал стандартные возражения, но в конце концов позволил себя убедить. Мы вышли полчаса спустя, уведомив об этом станцию Кольцо.

13

Джонни Гром шел первым, легко и спокойно, словно не замечая здоровенного тюка за плечами. На нем была та же кожаная одежда, что и при нашей первой встрече, только в качестве оружия он взял десятифутовый, окованный сталью посох. Монструозная шавка трусила сбоку и что-то вынюхивала. Я замыкал шествие. Мой рюкзак был легким: великан заявил, что чем меньше я буду нести, тем быстрее мы сможем идти. Кости все еще побаливали, но при таком низком тяготении я чувствовал себя резвым, словно жеребенок. Я старался не отставать от великана, держась чуть позади, чтобы не вызывать подозрений. Добрый час мы шли молча, поднимаясь под углом по длинному склону, пробираясь между большими деревьями. На вершине здоровяк остановился и стал ждать, когда я его нагоню. Я немного запыхался, но был полон решимости.

— Отдохнем тут, — сказал великан.

— Черт, ну какой отдых! — отозвался я. — Для этих бедолаг минуты могут оказаться решающими.

— Человеку надо отдыхать, — резонно заметил он и сел, упершись голыми локтями в колени. Его глаза теперь находились на одном уровне с моими, так как я стоял. Мне это не понравилось, и я тоже сел.

Ровно через десять минут он двинулся дальше. Я понял, что Джонни Гром — из тех, кого на слабо не возьмешь. Он знал свой оптимальный темп. Даже при всем моем понтовом оборудовании пришлось бы изрядно попотеть, чтобы добиться кончины гиганта на его территории.

Таким был план, изложенный мне еще в Альдо: никаких ран на большом теле, когда его найдут, никакой грязной работы, просто мужик умер при попытке помочь другим; ну да, размером он больше среднего героя пиктоновостей, но все же в достаточной мере человек, чтобы неверно оценить свои великанские возможности. Босс будет доволен расследованием и останется чистехоньким, словно сельскохозяйственный рабочий, ожидающий последнего автобуса с окружной ярмарки. От меня требовалось лишь использовать высокотехнологичное оборудование, чтобы подгонять великана, находясь все время рядом с ним. Несложная задача. Нелегкая, но несложная. С этой мыслью я погрузился в сон.

14

Мы пересекли широкую долину и пошли вверх, в горы. Было холодно, лес сделался редким, а деревья, чахлые и низкорослые из-за мороза, искривленные из-за ветров, цеплялись за землю, словно скрюченные от артрита руки. Встречались участки рыхлого подтаявшего снега, а небо намекало на то, что вскорости снегопад может возобновиться. Я не ощущал резкого ветра, дувшего с вершин, но великан шел с голыми руками.

— А у вас нет какой-нибудь куртки? — спросил я его на следующем привале. Мы остановились на каменном выступе, под ударами ветра, скорость которого достигала уже миль сорока.

— У меня есть плащ. Тут. — Он хлопнул по тюку. — Потом я его надену. Позже.

— Вы сами делаете себе одежду?

Я посмотрел на дубленую кожу, вывернутую мехом вовнутрь, на большие стежки парусного мастера.

— Эту одежду сделала для меня женщина, — сказал он. — Давно.

— А!.. — сказал я. Я попытался представить его с женщиной, вообразить, как она выглядит, как двигается. Женщина десяти футов ростом.

— А у вас есть ее изображение?

— Только в моем сердце, — буднично произнес он.

Я задумался, каково это — быть последним в своем роду, но спрашивать его не стал. Вместо этого я задал другой вопрос:

— Почему вы это делаете? Ну, живете здесь один?

Великан оглядел бескрайние замерзшие камни.

— Это мой дом, — сказал он. Еще один прямой ответ, без всякой рисовки, просто недоступной этому переростку-деревенщине. Ему никогда не приходило в голову, что можно извлечь выгоду из своего положения, развести несколько миллиардов жадных до сенсаций поклонников на слезы и звонкую монету. Невыдуманная мыльная опера. Конец тропы. Бедный Джонни Гром, такой храбрый и такой одинокий.

— А почему ты делаешь то, что делаешь? — вдруг спросил он меня. У меня все внутри сжалось.

— Что вы имеете в виду? — выдавил я сквозь зубы; кратерный пистолет из крепления на запястье переместился в ладонь.

— Ты тоже живешь один, Карл Паттон. Ты — капитан космического корабля. Переносишь одиночество и невзгоды. А сейчас готов пожертвовать жизнью ради товарищей.

— Они мне не товарищи! — огрызнулся я. — Ценный груз, только и всего! Нет доставки — нет оплаты. И я совсем не жертвую жизнью. Прогуливаюсь для здоровья.

Великан изучающе посмотрел на меня:

— Немногие стали бы подниматься на Кооклайн в это время года. И только по очень важной причине.

— У меня есть очень важная причина. Миллионы причин.

Он чуть улыбнулся:

— Я думаю, Карл Паттон, ты много кто. Но не дурак.

— Пойдемте уже, — сказал я. — Впереди долгий путь.

15

Джонни Гром старался идти в таком темпе, какой, по его мнению, мог выдержать я. Псина, похоже, нервничала: поднимала морду, нюхала воздух, все время уносилась вперед. Я спокойно топал за ними, пыхтел, когда мы шли вверх, и шумно дышал на привалах, стараясь поубедительнее переводить дух — достаточно, чтобы создать видимость нагрузки, но не до такой степени, чтобы великан решил притормозить. Я прибавлял скорость, постепенно, незаметно, пока мы не стали проходить больше четырех миль в час. Очень неплохой темп для пешехода, идущего по ровной местности при стандартном тяготении; надо быть тренированным спортсменом, чтобы поддерживать его длительное время. Здесь же, с мощными пьезоэлектрическими мышцами скафандра, выполнявшими большую часть работы, это было раз плюнуть — для меня.

Мы сделали привал и пообедали. Великан достал из заплечного мешка хлеб, сыр и большую бутыль с вином и вручил мне порцию, которой хватило бы на два раза. Я съел немного, а остальное украдкой сунул в карманный утилизатор на плече. Когда он справился со своей долей — ненамного больше моей, — я встал и выжидающе посмотрел на него. Он не шевельнулся.

— Мы должны отдохнуть около часа, — сказал он мне.

— Ладно, — кивнул я. — Отдыхайте сами. У меня есть дело.

Я зашагал по пятнам снега и успел сделать примерно десяток шагов, когда мегапсина галопом обогнала меня и остановилась, преградив путь. Я попытался обойти ее справа, но она снова встала у меня на дороге. И влево тоже не пустила.

— Отдохни, Карл Паттон, — произнес этот Голиаф. Он лежал на спине, заложив руки за голову и закрыв глаза. Что ж, заставить его идти не получилось, но можно не давать ему спать.

— Пустынные места, — сказал я.

Великан не ответил.

— Такое впечатление, будто тут не ступала ничья нога, — добавил я. — Даже медведя не видать.

И снова мне не удалось развести его на ответ.

— А как вы добываете пропитание? — спросил я. — Из чего делаете сыр и хлеб?

Он открыл глаза:

— Из сердцевины друг-дерева. Идет на муку или пасту, которую потом ферментируют.

— Ясно, — сказал я. — А вино, наверное, привозное?

— Плоды того же дерева дают нам вино.

Он сказал «нам» так же непринужденно, словно его возвращения домой ждали жена, шестеро детей и капитул Рыцарей Пифии.

— Должно быть, сперва тут было нелегко, — сказал я. — Если вся планета такая же, непонятно, как ваши предки вообще выжили.

— Они боролись, — проговорил великан таким тоном, словно это все объясняло.

— Вам больше не надо сражаться, — сказал я. — Вы можете оставить эти камни и спокойно жить там, где теплее.

Великан посмотрел в небо, словно размышляя:

— У нас есть легенды о месте, где воздух теплый, а земля открывается, чтобы извергнуть плоды. Не думаю, что мне там понравилось бы.

— Почему же? Вам нравятся трудности?

Он повернул голову и посмотрел на меня:

— Это ты переносишь трудности, Карл Паттон, страдаешь от холода и усталости в чужом краю. А я — дома.

Я заворчал. Что бы я ни сказал, мои реплики отскакивали от Джонни Грома и возвращались ко мне.

— Я слыхал, тут водятся всякие злобные животные, — сказал я. — Но что-то не вижу их следов.

— Скоро увидишь.

— Это ваша интуиция или…

— Стая снежных скорпионов идет по нашему следу уже несколько часов. Когда мы выйдем на открытое место, ты их увидишь.

— Откуда вы знаете?

— Вула мне сказала.

Я посмотрел на здоровенную псину, положившую голову на лапы с усталым видом.

— А откуда у вас появились эти собаки?

— Здесь всегда жили собаки.

— Может, на корабле была парочка, — сказал я. — Или замороженные эмбрионы. Я думаю, тогда везли даже племенной скот.

— Вула происходит от боевых псов. Ее предком был могучий гончий пес Надежный, который убил собак короля Руна на поле Сломанного Ножа.

— Ваш народ вел междоусобные войны? — Он не ответил. Я фыркнул. — Я-то думал, выживание стоило вам больших трудов и вы слишком ценили жизнь, чтобы воевать.

— Чего стоит жизнь без правды? Король Рун сражался за свои убеждения, принц Даль — за свои.

— И кто победил?

— Они сражались двадцать часов. Принц Даль упал, а король Рун отступил и дал ему встать. Но в конце концов принц нанес королю сокрушительный удар.

— И это доказало, что он был прав?

— Не важно, во что человек верит, Карл Паттон, если он верит в это всем сердцем и душой.

— Как бы не так. Фактам плевать, верят в них или нет.

Великан сел и указал на сверкавшие вдалеке белые пики.

— Горы — это истина, — сказал он. Потом посмотрел в небо, где высокие, исчерна-фиолетовые тучи громоздились, словно стены крепости. — Небо — это истина. И эти истины значат куда больше, чем факты о камне и газе.

— Не понимаю этой поэтической манеры изъясняться, — сказал я. — Благо состоит в том, чтобы вкусно есть, сладко спать, иметь все лучшее. Всякий, кто утверждает другое, — либо мученик, либо обманщик.

— Что такое «лучшее», Карл Паттон? Разве ложе мягче усталости? Разве соус лучше аппетита?

— По книжке чешете?

— Если ты настолько жаждешь легкой роскоши, как говоришь, почему ты здесь?

— Очень просто. Чтобы заработать деньги и купить на них отдых.

— А потом ты, если не умрешь по пути, отправишься туда, на прекрасную планету, чтобы есть обильные плоды, собранные чужими руками?

— Конечно, — сказал я. — Почему нет?

Я почувствовал, что разозлился, не смог понять почему и от этого разозлился еще сильнее. Тогда я сделал вид, будто ничего не произошло, и притворился, будто сплю.

16

Четыре часа спустя, после долгого подъема, мы увидели лес и ледник, раскинувшиеся на тысячу квадратных миль — достаточно много, чтобы дать представление о размерах планеты под названием Вангард. Мы шли уже девять часов, и, невзирая на сервоприводы и все прочее, я начал это ощущать. Здоровяк же был как новенький. Он прикрыл ладонью глаза от солнца, слишком маленького и слишком яркого, будто перед бурей, и показал на пик, возвышавшийся у края долины, — до него было мили две.

— Там мы будем спать, — объявил он.

— Он нам не по пути, — возразил я. — Почему нельзя спать прямо тут?

— Нам нужны укрытие и огонь. Хольгрим не обидится, если мы туда придем.

— Что за Хольгрим?

— Это его хижина там стоит.

Я почувствовал, как по спине пробежали мурашки: так бывает, если в разговор вступают призраки. Не то чтобы меня беспокоили призраки — только люди, верящие в них.

Дальше мы шагали молча. Когда мы подошли к хижине, Вула, ворча, все обнюхала. Постройка была сложена из бревен, ошкуренных, покрытых резьбой и покрашенных в красный, зеленый и черный. Крутая остроконечная крыша, крытая кровельным сланцем, пара каменных труб и несколько окошек с цветными стеклами. Когда мы вышли на расчищенный участок, великан приостановился, опираясь на посох и оглядывая все вокруг. Дом выглядел хорошо сохранившимся. Впрочем, на него пошли камни и бревна из этой же местности. Неудивительно, что он хорошо выдерживал здешний климат.

— Прислушайся, Карл Паттон, — сказал великан. — Тут почти что слышен голос Хольгрима. На миг может показаться, что сейчас он распахнет дверь и поприветствует нас.

— Если не считать того, что он мертв.

Я прошел мимо него к здоровенной деревянной черно-фиолетовой двери — по размеру она вполне бы подошла Нотр-Даму. Я потянул громадную железную задвижку двумя руками, но не преуспел. Джонни Гром сдвинул ее пальцем.

В большой комнате было холодно. Иней, лежавший толстым слоем на фиолетовом деревянном полу, хрустел под ботинками. Несмотря на густую тень, я разглядел на высоких стенах звериные шкуры, зеленые, и красные, и с золотым мехом, яркие, как китайский фазан. Имелись и другие трофеи — громадный череп с клювом, трех футов в длину, с рогами, протянувшимися вперед, словно крылья из белой слоновой кости, что заканчивались кинжальными остриями, посеребренными, с черной окантовкой у основания; обтянутая кожей голова, сплошь состоявшая из челюстей и зубов; потускневший боевой топор десяти футов в длину, с фигурным лезвием. В центре комнаты, между двумя очагами размером с городскую квартиру, стоял длинный стол. Я заметил отблески света на больших металлических кубках, блюдах, столовых приборах. Вокруг стола стояли стулья с высокими спинками, а в дальнем конце, лицом ко мне, в большом кресле сидел седобородый великан с мечом в руке. Собака заскулила, и этот звук превосходно передал мои чувства.

— Хольгрим ждет нас, — послышался рядом со мной тихий, низкий голос Джонни. Мой спутник прошел вперед. Я стряхнул оцепенение и последовал за ним. Подойдя поближе, я увидел, что сидящий великан покрыт ледяной коркой: лед блестел на бороде, на руках, на открытых глазах.

Лед также покрывал стол, посуду, глянцевитое черное дерево стульев. Обнаженный короткий меч примерз к столу. Когти Вулы громко скрежетнули по полу, когда она прокралась следом за хозяином.

— Вы не хороните своих мертвых? — выдавил я. Голос мой прозвучал резковато.

— Он велел своим женщинам приготовить ему все это, когда почувствовал приближение смерти.

— Почему?

— Это секрет, который Хольгрим не выдаст.

— Нам лучше устроиться снаружи, — сказал ему я. — Тут не дом, а холодильник.

— Огонь это исправит.

— Тогда наш друг растает. Пожалуй, я предпочту, чтобы он сохранил свой нынешний вид.

— Небольшой огонь, лишь для того, чтобы согреть еду и получить угли, рядом с которыми можно будет лечь.

В ящике у двери лежали дрова, темно-красные, твердые, как гранит, — и подходящей длины. Подходящей для моего спутника, конечно. Он передвигал восьмифутовые поленья восемнадцатидюймовой толщины, словно хлебные палочки. Должно быть, в них было полно летучих смол — они вспыхнули с первой спички и загорелись с ревом, издавая запах мяты и камфоры. Большой Джонни сварганил смесь из горячего вина и какого-то тягучего сиропа из горшка на столе, с которого сбил лед, и вручил мне полугаллонную кружку этого добра, крепкого, но неплохого, которое при первом глотке напоминало на вкус скипидар, а потом — сущую амброзию. Еще там были замерзший хлеб, и сыр, и суп, который гигант помешивал в большом горшке на огне. Я съел все, что мог, и еще немного извел впустую. Себе мой объемный друг взял спартанскую порцию и, прежде чем выпить, отсалютовал кружкой хозяину дома.

— Давно он умер? — спросил я.

— Десять наших лет назад. — Великан помолчал, потом добавил: — Больше ста по стандартам Лиги.

— Это ваш друг?

— Мы дрались, но потом снова пили вино вместе. Да, он был моим другом.

— А давно вы тут… одни?

— Девять лет. Дом Хольгрима оказался чуть ли не последним, которого коснулся мор.

— Почему мор не убил вас?

Джонни покачал головой:

— Вселенная тоже любит шутить.

— Как это было? Когда все они умирали?

Здоровяк поместил кружку в ладонях, глядя мимо меня, в огонь.

— Сперва никто ничего не понял. Мы здесь не знали болезней — до появления первых гостей. Нашими врагами были ледяные волки и скорпионы, лавины и убийственный мороз. Это было ново — враг, которого нельзя увидеть. Некоторые умерли, ничего не понимая, другие бежали в леса, но рок настиг их и там. Оксандра убил своих маленьких сыновей и дочерей, прежде чем удушающая смерть добралась до него. Джошал стоял в снегу, вращал боевой топор и посылал насмешки в небо, а потом упал и больше не встал.

— А ваша семья?

— Как видишь.

— Что?

— Хольгрим был моим отцом.

17

Остальные члены семьи — брат, дядя, мать и несколько сестер — ушли поодиночке, когда подошло время, и отправились в горы, на вершину, что звалась Хель. Джонни не знал, зачем они это сделали. Но я понимал: так лучше, чем обременять умирающих трупами, о которых надо позаботиться.

Джонни все это, кажется, не слишком трогало. Вид у него был слегка скучающий.

— Расскажи мне о своем мире, Карл Паттон, — предложил он. — Там все такие, как ты, — маленькие, но сильные духом, способные на такое?

Я сказал ему, что я — исключение. Что у большинства людей хватает ума сидеть дома и наслаждаться жизнью. Он кивнул и сказал: «Прямо как у меня». Я заметил, что почти у всех них куда больше развлечений, чем у него, рассказал о разных чудесах — Три-Д, электронном гольфе, картах, игральных костях, алкоголе, — притворившись, что все это очень нравится мне.

— Я бы хотел иметь инструменты, Карл Паттон, — сказал Джонни. — Такие, как в Большом каталоге. Для работы с нашим местным камнем и деревом. Вот это было бы удовольствие! — Он посмотрел на свои ручищи. — Умение в них есть, я знаю. Творить красоту из грубой материи — великое дело, Карл. У тебя есть дома такие инструменты?

Я сказал ему, что в юности сделал несколько моделей кораблей, прежде чем с головой ушел в «полную приключений» жизнь вольнонаемного космонавта.

— И вот у меня появился собственный корабль, — объяснил я: похоже, моего друга это заинтересовало. — Роскошный лайнер, переделанный из захваченного линейного корабля хакков. Вооружение я сохранил, просто на всякий случай, но, видимо, многие решили, что я не прочь им воспользоваться. Я обнаружил, что могу торговать с самыми адскими портами на Арме, полными бандитов, и Банда не издаст ни единого писка. В один непрекрасный день меня остановил флотский эсминец; на мой корабль послали призовую команду и взяли его на буксир. Заявили, что у меня на борту нашли контрабанду. Потом капитан эсминца предложил мне выход из положения. Примерно тогда я понял, что сам себя одурачил. Банда перехватила эсминец и подсунула мне розовую дурь. Не важно, как она там очутилась: если бы на меня натравили настоящие военные суда, я бы попал. Никакие объяснения не помогли бы, но у меня все-таки был выход…

— И ты, конечно же, сказал этим негодяям: «Делайте, что хотите», да, Карл? Всякий настоящий мужчина поступил бы так.

— Не совсем, — сказал я ему. Мне почему-то хотелось сохранить лицо. — Я выслушал их предложение и притворился, будто согласен.

— Опасная игра, Карл, — очень серьезно сказал великан. Я пожал плечами и развел его на рассказ об охотничьем ледяном волке, местном членистоногом — нечто вроде человекоядного паука, только покрытого превосходным мехом. Охотничий теплокровный тарантул десяти футов в высоту — не моя добыча, так я ему и сказал. Я не спал уже почти двадцать часов и поэтому задремал, пока Джонни вещал о великой схватке между волками и скорпионами за господство над этим поселением, после того как снежный патруль перестал существовать.

18

Мы спали, завернувшись в шкуры, которые Джонни Гром снял со стен и согрел над очагом. Он оказался прав насчет тепла. Пламя растопило иней в полукруге радиусом в десять футов, но никак не подействовало на остальную комнату. Вскоре после полудня мы вышли в путь. Я торопился, как только мог. Через восемь часов пути по все более сложной местности, поднимавшейся вверх, здоровяк поставил это мне на вид.

— Я меньше тебя, но это еще не значит, что я не в форме, — сказал я ему. — И я привык к более высокой силе тяжести. А что, для тебя это чересчур? — добавил я, будто бы небрежно, хотя очень внимательно ждал ответа. Пока что Джонни выглядел как новенький.

— Для меня вполне нормально. Нетрудная дорога.

— Карта говорит, что вскоре она станет труднее.

— Высота скажется на мне, — признался он. — Однако я смогу идти еще некоторое время. Но Вула страдает, бедная тварь.

Собака валялась на боку, напоминая дохлую лошадь — если бы, конечно, дохлая лошадь могла махать хвостом, заслышав свое имя, и если бы ее ребра тяжело вздымались из-за вдыхания разреженного воздуха. Я имею в виду, разреженного по меркам Вангарда. Давление кислорода по-прежнему было выше земного.

— Почему бы не отослать ее обратно?

— Она не пойдет. А мы будем рады иметь ее при себе, когда придут снежные скорпионы.

— Опять за свое? Вы точно их не выдумали? Это место выглядит безжизненным, словно каменоломня, в которой вырубают надгробные плиты.

— Они ждут, — сказал великан. — Они знают меня и Вулу. Много раз они испытывали нашу бдительность — и оставляли на снегу своих мертвецов. Но все же они следуют за нами и ждут.

— Мой пистолет поставит их на место.

Я показал ему свой легальный пулевик, который он вежливо осмотрел.

— Снежные скорпионы так просто не умирают, — возразил он.

— В нем скрывается много ударов, — сказал я и подкрепил свои слова выстрелом, отколовшим кусок от валуна в двадцати футах от нас. Грохот заметался среди больших деревьев. Великан слегка улыбнулся:

— Возможно, Карл Паттон.

Этой ночью мы спали на верхней границе леса.

19

На следующий день переход был другим, с самого начала. Здесь, на открытом месте, ветер нанес порядочно снега, и наст держал меня, но проваливался под великаном и его собакой. Теперь мне пришлось попотеть, чтобы нарастить темп. Я шагал впереди, а здоровяк Джонни с трудом поспевал за мной. Он не жаловался и, кажется, дышал не слишком тяжело. Просто шагал, время от времени останавливаясь, чтоб псина могла его нагнать, и каждый час устраивал привал.

Чем выше мы поднимались, тем суровее становилась местность. Пока мы шли среди деревьев, сохранялась иллюзия узнавания; лес был неприветливым, но, по крайней мере, это была жизнь, даже почти земного типа. Можно было обманывать себя, воображая, что за следующим холмом покажется дом или дорога. Но не здесь. Нас окружало покрытое снегом пространство, чуждое, словно Юпитер, пересеченное длинными тенями западных гор. А впереди к темному небу поднимался ледник, сахарно-белый в лучах вечернего солнца и темно-синий в тени.

Примерно на третьем часу пути здоровяк показал мне что-то далеко позади нас — словно кто-то разбросал по снегу черный перец.

— Скорпионья стая, — сказал он.

— Мы не оторвемся от них, если будем стоять тут, — проворчал я.

— Они нагонят нас, когда сочтут нужным, — заметил великан.

Мы двигались уже девять часов — взошли на гребень, спустились с другой стороны, поднялись на следующий гребень, повыше, — и лишь тогда Джонни объявил о привале. К тому моменту, как мы соорудили лагерь с подветренной стороны ледяного выступа — если, конечно, две ямы в смерзшемся снегу можно назвать лагерем, — уже сгустились сумерки. Здоровяк развел костерок и сварил немного супа. Я получил, как обычно, обильную порцию, но мне показалось, что себя и собаку он малость обделил.

— Что с припасами? — спросил я.

— Неплохо, — только и сказал он.

Температура опустилась до минус девяти по Цельсию. Великан распаковал свой плащ — овчину в черно-оранжевую полоску размером с майнс’ла — и закутался в него. Они с собакой спали вместе, свернувшись ради сохранения тепла. Я отклонил приглашение присоединиться к ним.

— У меня хорошее кровообращение, — сказал я. — Не беспокойтесь обо мне.

Но, несмотря на скафандр, я проснулся, дрожа; пришлось выставить термостат на несколько делений выше. Здоровяк, похоже, холода не замечал. Впрочем, животное таких габаритов имеет преимущество: меньше поверхность охлаждения на единицу веса. Холод его не доконал бы — если бы только дела не пошли намного хуже.

Когда он разбудил меня, стояли глубокие сумерки; солнце скрылось на западе, за горными пиками. Наш путь шел вверх по тридцатиградусному заснеженному склону. Там было достаточно выходов породы и оторвавшихся глыб льда, чтобы можно было идти, но двигались мы медленно. Стая сократила расстояние до нас, пока мы спали; по моим прикидкам, теперь она была милях в десяти — примерно двадцать пять особей, образовавших широкий полукруг. Мне это не понравилось: слишком уж разумными оказывались эти существа, выглядевшие так же скверно, как на изображениях, что попадались мне. Оглянувшись на них, Вула закатила глаза, оскалила зубы и заскулила. Ну а великан продолжал идти вперед, медленно и размеренно.

— А что насчет них? — спросил я его во время очередной передышки. — Позволим им выбирать место? Или закрепимся там, где они смогут прыгать на нас лишь с трех с половиной сторон?

— Они должны нагнать нас.

Пытаясь определить расстояние до существ, я посмотрел вниз, на склон, по которому мы карабкались уже столько часов, что я потерял счет времени.

— Не больше пяти миль, — сказал я. — Последние два часа они могли настичь нас в любой момент. Чего они ждут?

Великан посмотрел на высокий сверкающий хребет, двумя милями выше нас.

— Там, наверху, воздух холодный и разреженный. Они чувствуют, что мы ослабеем.

— Правильно.

— Они тоже ослабеют, Карл Паттон, хотя, возможно, не так сильно, как мы.

Джонни произнес это беззаботно, точно мы обсуждали завтрашнюю погоду: будет ли она достаточно хороша для пикника?

— Вам что, все равно? — спросил я. — Не беспокоит, что стая голодных хищников настигнет вас на открытой местности?

— Такова их природа, — просто сказал он.

— Твердость духа — это прекрасно, но не позволяйте ей затмить разум. Может, устроим засаду — вон там, повыше?

Я указал на груду каменных глыб в сотне ярдов выше по склону.

— Они не пойдут.

— Ну ладно, — сказал я. — Вы — хитроумный местный проводник, я турист, и только. Будем играть по вашим правилам. Но что мы станем делать, когда стемнеет?

— Вскоре взойдет луна.

За следующие два часа мы одолели примерно три четверти мили. Подъем теперь стал примерно сорокапятиградусным. При каждом нашем шаге вздымались медленно оседающие облака снежной пыли. Сомневаюсь, что без скафандра я мог бы это выдержать, даже при низкой силе тяжести. Большой Джонни теперь часто пускал в ход руки, а собака пыхтела так, что больно было слышать.

— Сколько лет этой псине? — спросил я, когда мы лежали навзничь на очередном привале; мои спутники изо всех сил пытались что-то вытянуть из атмосферы, которая для них была слишком разреженной, а я изображал такое же истощение, дыша обогащенной смесью из резервуара скафандра.

— Три года.

— Где-то тридцать пять стандартных. А сколько… — я вспомнил, что надо тяжело дышать, и изобразил одышку, — …они живут?

— Никто… не знает.

— То есть как?

— Такие, как она… умирают в бою.

— Похоже, скоро ей представится такая возможность.

— Она… за это… благодарна.

— Выглядит до смерти перепуганной, — сказал я. — И выбившейся из сил.

— Устала, да. Но страха в ней нет.

Мы одолели еще полмили, прежде чем стая решила, что пришло время напасть.

20

Собака поняла это первой — взвыла, словно раненый слон, и прыгнула на двадцать футов вниз по склону, встав между тварями и нами. Трудно было придумать позицию для обороны хуже этой; единственный плюс — мы находились выше. Вокруг простирался совершенно ровный склон, покрытый снежным настом, голый, словно жестяная крыша. Здоровяк своими ножищами вытоптал углубление и стал расширять его, ходя по кругу.

— Придурок, надо делать холм! — заорал я на него. — Чего ты копаешь могилу?

— Делай как я… Карл Паттон, — выдохнул он. — Если хочешь жить.

— Нет уж, спасибо! Расположусь повыше!

Я приглядел местечко слева от него и пинками согнал несколько глыб льда в кучу, сооружая огневую позицию. Потом я устроил представление, проверяя свой пулевик, и незаметно выставил кратерный пистолет на максимальное расстояние при узком луче. Не знаю, зачем я вообще хитрил. Здоровяк все равно не знал разницы между легальным и контрабандным оружием. Возможно, просто инстинкт — держать туз в рукаве. Когда я закончил, стая была в четверти мили от нас и быстро приближалась. Существа не бежали и не прыгали, а быстро перебирали гроздьями ножек-прутьев, пожирая пространство, как огонь — сухую траву.

— Карл Паттон, лучше бы тебе стоять у меня за спиной, — сказал здоровяк.

— Я не собираюсь прятаться за тобой! — огрызнулся я.

— Слушай меня! — сказал он, и впервые его голос перестал быть спокойным, даже ленивым. — Они не могут атаковать с разбега — сперва останавливаются и поднимают жало. В этот момент они уязвимы. Бей в глаз и берегись клешней!

— Я работаю на дистанции побольше! — крикнул я в ответ и выстрелил в скорпиона, который немного опередил остальных, хотя и приблизился к нам всего на пару сотен ярдов. На льду сверкнула вспышка — я слегка промазал. Следующий выстрел был смертельным — точное попадание в середину листовидной пластины матово-черного панциря, закрывавшего грудную клетку. Но тварь даже не остановилась.

— Бей в глаз, Карл Паттон!

— Какой глаз?! — заорал я. — Я вижу лишь панцирь и поршни!

Я выстрелил по ногам, промазал, снова промазал, потом увидел разлетающиеся фрагменты конечности. Ее владелец, возможно, притормозил на пару микросекунд, или я просто моргнул. Я даже не знал наверняка, в кого именно попал. Теперь они наступали сомкнутыми рядами и внезапно показались больше и смертоноснее, словно волна рыцарей в доспехах, идущих в атаку, ощерившихся шипами и пиками, неуязвимых, которых некому остановить, кроме человека с посохом, измотанной старой собаки и меня с моим пугачом. Я ощутил, как оружие дергается в руке, понял, что стреляю без перерыва, отступил на шаг, бросил пулевик, схватил кратерный пистолет — и в этот миг цепь пауков добралась до того места, где ждала припавшая к земле Вула.

Вместо того чтобы обрушиться на собаку на полной скорости, два скорпиона, оказавшиеся напротив нее, остановились как вкопанные и принялись переставлять конечности быстрым и сложным способом: припали передним концом к земле и стали поднимать заднюю часть туловища все выше и выше, обнажая двухфутовые жала, которые балансировали, готовясь обрушиться на незащищенное тело животного…

Никогда бы не поверил, что такое большое существо способно двигаться настолько быстро. Вула взлетела из низкой стойки, словно сверчок с горячей плиты, сделала переворот в воздухе, вцепилась в левую тварь челюстями, напоминавшими медвежий капкан, распласталась, извернулась, прыгнула, укусила и застыла, рыча. Два растерзанных скорпиона грохнулись наземь и вонзили свои крюки в лед перед ней. Я разглядел все это в последние полсекунды, доставая энергопушку и нажимая на спусковую кнопку, чтобы вогнать мультимегаваттный разряд в тварь, возникшую передо мной. Разряд прожег в ней дыру в фут шириной и отбросил скорпиона на ярд — но удар от этого не замедлился. Хвост хлестнул, и жало вонзилось в снег между моими ногами.

— Глаз! — Голос великана донесся до меня сквозь рычание Вулы и злобное жужжание нападавших. — Глаз, Карл Паттон!

И тут я увидел его — трехдюймовое пятнышко, вроде стекляшки с декором в виде сеточки, темно-красное, в изгибе панциря над крюкообразным выступом. Я выстрелил, и он взорвался. Развернувшись влево, я выстрелил снова, наблюдая боковым зрением, как великан размахивает своей дубиной: влево-вправо, влево-вправо. Я скатился со своего возвышения и стал пробиваться к нему, всаживая заряды в ближайших скорпионов. Они окружали нас со всех сторон, но к границе двенадцатифутового углубления, вытоптанного великаном, могло подойти лишь шестеро зараз. Один протолкался из задних рядов, выискивая, куда поставить лапы, — и умер, когда в него врезалась дубина. Еще одного убил я, после чего спрыгнул вниз, к великану.

— Спина к спине, Карл Паттон! — крикнул тот. К завалу из трупов чудовищ подошли еще два скорпиона, и, пока они покачивались, принимая атакующую стойку, я застрелил их, а потом прикончил следующего, что взгромоздился на еще дергавшиеся туши. Напор тварей ослабел, я услышал, как пыхтит великан — ни дать ни взять паровая машина, — как рычит собака, а вскоре понял, что у меня болит бедро и саднит в горле. Один из скорпионов раскачивался на своих тонких ножках, футах в десяти от меня, но ближе не подходил. Остальные пятились, жужжа и щелкая. Я двинулся было вверх по склону, но рука размером со стрелу крана остановила меня.

— Надо, чтоб… они подошли, — прохрипел великан. Лицо его было розовым, ему трудно было делать нормальные вдохи, но он улыбался.

— Ну, как скажешь, — ответил я.

— Твое маленькое оружие наносит удары, достойные мужчины, — сказал он, вместо того чтобы отпустить замечание насчет моей глупости.

— Из чего скорпионы сделаны? Судя по их реакции на выстрелы, из двухдюймовой закаленной стали?

— Это непростые противники, — сказал великан. — И все же мы убили девятерых. — Джонни посмотрел на собаку; та стояла, тяжело дыша, мордой к врагам. — Вула прикончила пятерых. Они научились быть осторожными…

Он посмотрел на меня — на мою ногу — и не закончил фразы. Опустившись на одно колено, он коснулся не замеченного мной отверстия в скафандре. Вид порванного материала потряс меня. Даже иглострел не мог его пробить. А жало этой твари смогло.

— Кожа не повреждена, — сказал великан. — Удача сегодня сопутствует тебе, Карл Паттон. Касание жала — это смерть.

Что-то шевельнулось за его спиной, я заорал и выстрелил, и скорпион приник к земле там, где стоял. Я упал, перекатился, атаковал, поразил одного в глаз, и в тот же миг туда же врезалась дубина Джонни Грома. Я встал; остальные скорпионы отступили вниз по склону.

— Идиот несчастный! — заорал я на великана. От гнева у меня перехватило горло. — Ты почему не бережешься?!

— Я у тебя в долгу, Карл Паттон, — только и сказал он.

— К чертям долг! Никто мне ничего не должен! И я никому!

Джонни не ответил, лишь посмотрел на меня сверху вниз и слегка улыбнулся, словно перед ним был разбушевавшийся ребенок. Я сделал пару вдохов из баллона с теплым обогащенным воздухом и почувствовал себя лучше — но ненамного.

— Назовешь ли ты мне свое истинное имя, маленький воин? — сказал великан.

В груди у меня похолодело.

— Что ты имеешь в виду? — спросил я, чтобы потянуть время.

— Мы сражались плечом к плечу. Стоит обменяться тайными именами, которые матери дали нам при рождении.

— А, магия? Табу. Тайное слово силы. Брось, здоровяк. Меня вполне устраивает Джонни Гром.

— Как тебе угодно… Карл Паттон.

Он пошел осматривать собаку, а я проверил, насколько сильно поврежден скафандр. Сервопривод ноги потерял часть мощности, обогрев тоже пострадал. Плохо. Мне надо было еще долго следовать за гигантом, прежде чем я смогу выполнить задание.

Мы двинулись в путь, и лишь через полтора часа я подумал: а на кой я так выкладывался, спасая человека, которого подрядился убить?

21

Мы остановились на ночевку три часа спустя. Когда мы улеглись, свернувшись в ямах, вытоптанных в снегу, было почти совсем темно. Джонни Гром сказал, что скорпионы не станут продолжать погоню, пока не съедят мертвых товарищей, но я потел в своем теплоизолированном полукомбинезоне, меж тем как последние отблески заката сменялись непроглядной тьмой, словно меня положили в безымянную могилу. Потом я, должно быть, задремал — и проснулся от голубовато-белого света, бившего в лицо. Внутренний спутник планеты, Кронос, поднялся над горным хребтом — изрытый кратерами диск размером в десять градусов, почти полный. Казалось, он висит так низко, что, если подпрыгнуть, я врежусь в него головой — если бы мне, конечно, хотелось прыгать. Но мне не хотелось.

Пока светила луна, мы проделали немалый путь — если учесть наклон той части ледника, по которой мы карабкались. На высоте в сорок пять тысяч футов мы добрались до вершины гряды и посмотрели вниз, на другую сторону. За спрятавшейся в тени долиной был виден следующий хребет, милях в двадцати от нас, серебряно-белый в звездном свете.

— Возможно, на той стороне мы найдем их, — сказал великан. Его голос лишился части тембра. Лицо казалось обмороженным, онемевшим от ветра при минусовых температурах. Сидевшая рядом с хозяином Вула выглядела ссохшейся и старой.

— Конечно, — согласился я. — Или за следующим хребтом. Или за каким-нибудь еще.

— За этими хребтами лежат Башни Нанди. Если твои друзья упали туда, их сон будет долгим — и наш тоже.

До следующего хребта было два суточных перехода. К этому времени луна поднялась достаточно высоко, чтобы освещать всю местность, открывавшуюся с гребня, но мы видели один только лед. Мы встали лагерем на подветренной стороне гребня, потом двинулись дальше. Разбалансированный скафандр создавал неприятные ощущения, пальцы правой ноги начали чувствовать холод.

В какой-то момент — до вечера было еще далеко — я заметил, что мы отклонились от маршрута, точно собирались обогнуть по краю лежавшее впереди скалистое образование, похожее на холм-останец. Поняв, что придется идти лишку, я предложил вернуться на правильный курс.

— Иди, если хочешь, Карл Паттор. Возможно, я был нечестен с тобой ради того, чтобы соблюсти свое табу.

— Да в чем дело?! — заорал я, слишком устав, чтобы вести себя тактично. Великан проигнорировал эту неучтивость и повернулся, чтобы взглянуть на останец.

— Вон там высится Хель, — сказал он. — Я предпочел бы не знать судьбу моих сестер и их детей.

Я исполнил номер «Чушь, приятель, я вовсе не хотел…», и мы двинулись в обход. Часа два спустя Вула, разведывавшая дорогу, остановилась и принялась обходить то, что напоминало невысокий снежный холмик, потом заскулила, уши и хвост обвисли. Она развернулась, возвратилась к хозяину и подала ему лапу. Джонни Гром погладил ее большую косматую голову и отправился вперед — посмотреть, что там она нашла. Я двинулся следом, недоумевая, отчего старая боевая собака пала духом, словно побитый щенок. Гигант опустился на колени и смахнул снег. Приблизившись, я увидел лицо, прекрасное, словно древнее изваяние богини любви, и такого же внушительного размера; юное, почти улыбающееся, с прядью золотисто-рыжих волос на белом как лед лбу. Внезапно все подколки вылетели у меня из головы. Я видел красоту, из-за которой могли вспыхивать войны, но она была мертва и стыла здесь все эти сотни лет. Ну почему у меня не было заклинания, чтобы оживить ее!

— Адаин, младшая из всех, — сказал великан. — Совсем девочка, едва достигла брачного возраста. И вот она стала невестой льда и лежит в его холодных объятиях.

— Симпатичная куколка, — сказал я, и внезапно меня захлестнуло ощущение потери, такое сильное, что я едва не лишился сознания. Я слышал, как кричу: «Нет, нет! Нет!!!» — и бьюсь о преграждающую мне путь ручищу Джонни. Вула поднялась и встала над трупом, защищая его. Через некоторое время оказалось, что я сижу на снегу, из глаз моих льются слезы и застывают на лице, а большой Джонни говорит:

— Не стыдись этого, Карл Паттон. Любой мужчина полюбил бы ее, как только увидел, будь он большим или маленьким.

Я сказал ему, что он придурок, встал и собрал свой груз, почему-то стараясь не смотреть на девушку. Джонни снова прикрыл ее лицо и сказал:

— Прощай, сестренка. Теперь мы должны позаботиться о живых.

И мы пошли дальше. Весь день Джонни был молчаливее обычного. Несмотря на горячие концентраты, которые я тайком потягивал на ходу, и на искусственный стимулятор, который поступал мне в артерию через безыгольный шприц, я начал ощущать тяготы пути. Но не так сильно, как Большой Джонни. Он выглядел изможденным, изголодавшимся и шел так, словно к каждой ноге было привязано по наковальне. Он по-прежнему отмерял себе и собаке скромную порцию, впихивая такую же мне. Когда он не видел, я засовывал все, что не мог съесть, в утилизатор и смотрел, как мой спутник изнывает от голода. Но Джонни был крепким орешком; он угасал медленно, неохотно, сражаясь за каждый дюйм.

Он никогда не жаловался. Он мог в любой момент развернуться и пойти обратно, не извинившись. Он уже приложил больше усилий, чем можно было ожидать даже от великана. Ну а мне стоило только представить себе солидный банковский счет, и большие сочные стейки, и просторные мягкие кровати с красивыми женщинами в них, и машины ручной сборки, и пентхаус с отличным видом — все, что должны были принести мне эти деньги. Пока я помнил о них, боль казалась далекой и неважной. Бэрд Ульрих мог все это выдержать, да. И в конце концов, здоровяк — всего лишь человек, как Вула и я, и если он еще может встать и снова двинуться в путь, значит могу и я. Мне почти что было жаль здоровенную псину, которая шла лишь потому, что не могла представить себе ничего другого, а тем более — вообразить роскошную будку со множеством косточек. Но я подавил это чувство. Не время быть сентиментальным. Этот здоровенный простак вообще не способен помыслить о вероломстве и предательстве. Ну и пошло оно все к чертям.

Той ночью, лежа за ограждением из снежных блоков, которое он соорудил для защиты от ветра, великан спросил:

— На что это похоже, Карл Паттон, — путешествовать в космосе, от планеты к планете?

— На одиночное заключение, — ответил я.

— Ты не любишь свое одиночество?

— Какая разница? Я делаю свою работу.

— Что ты любишь, Карл Паттон?

— Вино, женщин и песни, — сказал я. — В крайнем случае песни можно опустить.

— Тебя ждет женщина?

— Женщины, — поправил его я. — Но они не ждут.

— Похоже, ты мало что любишь, Карл Паттон. А что ты ненавидишь?

— Дураков, — сказал я.

— Это дураки привели тебя сюда?

— Меня? Никто меня никуда не привел. Я иду куда хочу.

— Значит, ты стремишься к свободе. Нашел ли ты ее здесь, на моей планете, Карл Паттон?

Его лицо было костлявой маской, словно вырезанной из обветренного дерева, но в голосе звучала насмешка надо мной.

— Ты знаешь, что умрешь здесь, ведь так?

Я не собирался говорить этого. И все же сказал. И мои слова показались жестокими даже мне самому.

— Человеку приходится умирать, — произнес он.

— Ты не обязан быть здесь, — сказал я. — Можешь развернуться и уйти, и забыть обо всем этом.

— Как и ты, Карл Паттон.

— Я? Все бросить? — огрызнулся я. — Нет уж, спасибо! Я еще не сделал свою работу!

Великан кивнул:

— Человек должен сделать то, на что решился. Иначе он — всего лишь снежинка, влекомая ветром.

— Думаешь, это игра?! — рявкнул я. — Состязание? Сделай, или умри, или то и другое — и, может, лучший победит?

— С кем мне состязаться, Карл Паттон? Разве мы не товарищи на этом пути?

— Мы чужие друг другу, — сказал я. — Ты не знаешь меня, а я — тебя. И даже не пытайся угадать, почему я поступаю именно так.

— Ты отправился в дорогу, чтобы спасти беспомощных людей. Это твой долг.

— Но не твой! Ты не обязан убиваться в этих горах! Ты можешь покинуть эту фабрику льда и прожить остаток жизни как герой и любимец публики, имея все, что пожелаешь…

— Того, что я желаю, не может дать ни один человек.

— Наверное, ты ненавидишь нас, — сказал я. — Чужаков, которые пришли сюда и принесли болезнь, убившую твой мир.

— Как можно ненавидеть силы природы?

— Ладно, а что же ты ненавидишь?

С минуту мне казалось, что он не намерен отвечать.

— Я ненавижу труса в самом себе, — сказал он. — Голос, который шепчет: «Сдайся». Но если я побегу и спасу эту плоть, что за дух будет жить в ней и воспламенять ее?

— Если хочешь бежать — так беги! — почти заорал я. — Ты проиграешь в этой гонке, здоровяк! Остановись, пока можешь!

— Я буду идти, пока могу. Если мне повезет, плоть умрет прежде духа.

— Черт! Дух! Да ты просто маньяк-суицидник!

— Тогда я в хорошей компании, Карл Паттон.

Я позволил ему оставить последнее слово за собой.

22

В следующий переход мы преодолели стомильный рубеж. Перешли еще один хребет, выше предыдущего. Холод стоял арктический, ветер резал, словно нож. Луна села, и через пару вечностей рассвело. Локатор уведомил меня, когда мы проходили в десяти милях от контейнера. Все его системы продолжали работать. Источников питания хватило бы на сотню лет. Если бы я оплошал, замороженные горняки, возможно, очнулись бы в новом столетии, но все же очнулись.

Джонни Гром теперь выглядел жалко. Израненные руки кровоточили, щеки запали, бескровные губы трескались и шелушились от мороза, кожа обтянула кости. Он двигался медленно и тяжело в своих мехах. Но двигался. Я шел впереди, продолжая держать его в напряжении. Собаке было еще хуже, чем хозяину. Она тащилась по склону далеко позади и нагоняла нас лишь под конец каждого привала. Мало-помалу, несмотря на мои понукания, отдых удлинялся, а переходы укорачивались. Здоровяк умел контролировать себя, игнорируя мое раздражающее присутствие. Он вознамерился держаться и делал это. Плакали мои планы. День клонился к вечеру, когда мы добрались до высокогорного перевала, что вел, по словам здоровяка, в нехорошие места — Башни Нанди. Я одолел последний отрезок пути, пролегавший между отвесными ледяными стенами, и увидел вереницу ледяных пиков, острых, как края разбитой бутылки, стоявших плотно, словно зубы акулы, бесчисленными рядами; они поднимались все выше и выше, тянулись, насколько хватало глаз.

Я обернулся, чтобы поторопить великана — пусть догоняет, тратя на это силы, — но оказалось, он меня опередил: куда-то указывал и что-то кричал. Я не мог ничего разобрать из-за внезапно возникшего низкого рокота и поднял голову. На меня надвигался целый горный склон.

23

Пол был холодным. Кафельный пол детсадовской раздевалки. Мне было десять лет, и я лежал ничком, придавленный мальчишкой по прозвищу Суп, с телосложением гориллы и таким же интеллектом.

Когда он впервые толкнул меня к стене, парировал мои удары и швырнул меня на пол, я плакал и просил о помощи зрителей с горящими глазами, большая часть которых не раз испытала на себе тяжесть узловатых кулаков Супа. Никто не шелохнулся. Когда он принялся бить меня головой об пол и орать, требуя назвать его «дядей», я открыл рот, но вместо слов плюнул в него. После этого у Супа отказали последние тормоза. Он сунул поросшее рыжими волосками предплечье мне под подбородок и уперся коленом в поясницу, и я совершенно ясно осознал, что Суп — пацан, не ведающий собственной силы, напрягающий до предела растущие мышцы, что его подхватило и понесло упоение собственной животной силой, только что обнаруженной, — он будет выгибать мне спину, пока мой позвоночник не хрустнет, и я умру, умру, умру навсегда от рук этого дебила.

Если не спасу себя. Я был умнее Супа — умнее любого из них. Человек одолел животных силой своего разума — а Суп был животным. Он не мог… не сможет убить меня, если я воспользуюсь мозгами, вместо того чтобы впустую расходовать силы в борьбе против тела животного, вдвое превосходящего меня размерами.

Я вышел из собственного тела, посмотрел на себя, увидел, как он стоит на мне коленом, вцепившись в собственное запястье и балансируя отставленной в сторону ногой. Увидел, что, крутанувшись вправо, я могу выскользнуть из-под колена, а потом резким движением…

Когда я рванулся под ним, колено соскользнуло. Я изо всех сил извернулся; потеряв равновесие, Суп, все еще державший меня, начал падать вправо. Я запрокинулся назад, так, что моя голова оказалась у него под подбородком, вцепился обеими руками в жесткие рыжие волосы и дернул изо всех сил.

Суп закричал, его пальцы разжались. Когда он схватился за мои руки, все еще тянувшие его за волосы, я изогнулся, словно угорь, метнулся, и мои зубы сомкнулись на его толстом ухе. Он взвыл и попытался вырваться, и я почувствовал, как ломается хрящ, и ощутил во рту солоноватый вкус крови. Суп оторвал мои кисти от себя, вместе с волосами и лоскутом скальпа. Я видел его лицо, искривленное, словно маска демона, когда он отлетел прочь, все еще удерживая меня за запястья. Я врезал коленом ему в пах, увидел, как его лицо приобрело цвет зеленой глины, и вскочил на ноги. Суп корчился на полу и жалко хрипел. Я прикинул направление удара и с силой пнул его в рот, потом успел пнуть его еще дважды, целясь уже лучше, прежде чем в зрителях пробудилось остаточное здравомыслие и они оттащили меня…

Я ощутил рядом с собой какое-то движение. Услышал скрежет чего-то твердого и грубого о другую твердую поверхность. Появился свет. Я вздохнул и увидел белобородое лицо старика, глядевшего на меня с высоты, с края глубокого колодца…

— Ты все еще жив, Карл Паттон.

Голос великана казался эхом, доносившимся издалека. Я увидел, как его ручищи опускаются, хватают ледяную глыбу весом в четверть тонны, напрягаются, медленно поднимают ее и отбрасывают в сторону. В его волосах был снег, в бороде — ледяная крошка. Изо рта вырывались облачка пара.

— Вали отсюда. — Я вытолкнул слова сквозь битое стекло в своей груди. — Пока все остальное не рухнуло.

Он не ответил, поднял следующую глыбу, и мои руки освободились. Я попытался помочь, но добился лишь того, что на плечи мне насыпалось еще больше снега. Великан ухватил меня под мышки своими невероятными ручищами и вытащил из моей могилы. Я лег на спину, он растянулся рядом. Вула подползла к нему, издавая встревоженные звуки. Сверху текли небольшие ручейки снега, ветер сдувал их. В нескольких сотнях футов над нами повисло скопление льда размером с авианосец.

— Беги, придурок ненормальный! — заорал я. Но получился шепот. Джонни медленно встал на колени, сгреб меня в охапку и встал. Сверху со стуком падали куски льда. Джонни сделал шаг вперед, в сторону плохих земель.

— Уходи, — кое-как выдавил я. — На той стороне ты окажешься в ловушке!

Он остановился. Рухнул очередной кусок льда.

— Сам по себе, Карл Паттон… ты бы повернул?

— Нет, — сказал я. — Но у тебя… нет… причин… умирать…

— Тогда идем дальше.

Он сделал еще шаг и пошатнулся — кусок льда размером с баскетбольный мяч вскользь задел его плечо. Собака зарычала. Теперь лед сыпался вокруг нас, словно рис на свадьбе. Пошатываясь, словно пьяный, великан поднимался на последний снежный занос. Наверху что-то грохнуло, словно выстрел из орудия. Вокруг нас засвистел воздух. Джонни сделал еще три шага, наклонился, опустил меня и накрыл, встав на колени: казалось, я очутился в косматой палатке. Я слышал, как он охает, когда куски льда врезаются в него. Где-то над нами загрохотало, словно прорвало дамбу. Воздух, полный снега, слепил и не давал дышать. Свет померк…

24

Мертвые плакали. Печальный, протяжный звук, полный горестного удивления: жизнь так коротка и так полна ошибок… Я понимал, как они себя чувствуют. А почему бы и нет? Я был одним из них.

Но у мертвецов, насколько я помнил, голова не болит. И ноги не мерзнут, и нет в них тяжести, придавливающей тело к острым камням. Если только истории о том, куда попадают после смерти плохие люди, не содержат правды. Я открыл глаза, чтобы взглянуть на преисподнюю, и увидел собаку. Та снова заскулила, я повернул голову и увидел плечо, которое было больше моей ноги. Тяжесть, которую я ощущал, исходила от Джонни Грома, который растянулся поверх меня, под слоем битого льда.

Мне потребовалось полчаса, чтобы высвободиться. Конечно же, меня спас скафандр с его автоматически включающейся защитной броней. Куча синяков, одно-два ребра сломаны — но со всем этим можно жить до тех пор, пока я не вернусь на базу, к моим шести миллионам кредитов.

Потому что работа была выполнена. Пока я выкапывал себя из-под великана, тот не шевелился; не шелохнулся он и тогда, когда я приподнял его веко. Пульс еще сохранялся, но это не должно было затянуться надолго. Лицо и руки покрылись кровью от ран, нанесенных льдом, и она уже замерзла. То, чего не смог сделать град ударов, довершил холод. Даже если бы он пришел в сознание, то увидел бы, что ледяная стена позади него закрыла перевал, словно дверь сейфа. Когда жадные до сенсации журналисты явятся проверить, что случилось с их питомцем-переростком, они найдут его здесь, в точности таким, как я опишу: благородная жертва погоды и невезения, из-за которого мы трагически промахнулись, всего на десять миль, после такого долгого пути. Они дружно поплачут — вот это самопожертвование! — оставят очередную сноску на полях истории и закроют книгу. Все вышло ровно так, как я планировал. Нет, я не настолько гордился своим умом. Обычная рутина, все дело в правильном анализе данных.

— Ну, пока, Джонни Гром, — сказал я. — Хороший ты был мужик.

Собака подняла голову и заскулила. Я шикнул на нее, включил встроенное в скафандр подъемное устройство, поставив его на максимум, и двинулся к контейнеру, до которого было пятнадцать миль — в эту сторону. Я слышал, как Вула, прощаясь со мной, стучит хвостом по снегу. Хреново. Но я ничем не мог помочь псине размером с коня-тяжеловоза.

25

Двадцатифутовый грузовой отсек стоял на плотно слежавшемся снегу, в небольшой ложбине между голыми каменными пиками, и на нем не было видно ни царапины. Меня это не удивило. Установленный мной автопилот мог бы посадить посудную лавку так, что не треснуло бы ни единой чашки. Меня наняли для того, чтобы я доставил груз неповрежденным, и для меня это был вопрос чести — исполнить букву договора. Я так увлекся, поздравляя себя с успехом, что подошел на пятьдесят футов — и заметил, что снег вокруг контейнера потревожен: похоже, там кто-то топтался, а потом замел следы. Но прятаться было поздно. Если поблизости кто-то был, он уже меня засек. Я остановился в десяти футах от входного люка, потом двинулся дальше, поскользнулся на жалком снежном холмике, рухнул, словно лишился сил, а сам тем временем посмотрел, что делается вокруг меня, над контейнером и под ним. И ничего не увидел.

Я пролежал так достаточно долго, чтобы всякий желающий изволил появиться. Желающих не нашлось. Значит, оставалось играть в одиночку. Потом я устроил представление: художественно поднялся на ноги и пошатываясь побрел к входному люку. Царапины на нем поведали мне эту часть истории. Входной механизм оказался исправен и открылся по команде; я вполз в шлюз. Внутри все выглядело нормально: холодильник герметично закрыт, с охлаждающими устройствами, судя по индикаторам, все хорошо, — правда, у них было не много работы на этой планете-холодильнике. Я почти решил, что дело сделано, но только почти. Сам не знаю почему. Видимо, жизнь, постоянно дававшая болезненные уроки, научила меня ничего не принимать на веру. Мне потребовалось полчаса, чтобы снять крышку системы управления рефрижератором. Я сразу же увидел, что управляющий клапан находится в полуоткрытом состоянии. Одно из незначительных повреждений, которых вполне можно ожидать при жесткой посадке — если не знать того, что было известно мне. Прибор оказался взломан, а опора согнута так, чтобы отклониться от оси на долю миллиметра — и случайно запустить цикл нагревания, который разморозил бы десятерых, лежавших в холодильной камере, ровно за десять часов. Я все поправил, услышал, как газ зашипел в трубах, приоткрыл дверь камеры и оглядел ее. Внутри, судя по датчику, было на три градуса выше абсолютного ноля. Температура еще не начала повышаться; десять длинных капсул и их содержимое оставались целыми. Значит, вмешательство произвели совсем недавно. Я все еще размышлял, что же из этого следует, когда услышал хруст льда под чьими-то ногами у открытого люка.

26

Иллини выглядел старше, чем во время нашей последней встречи в конторе Центральной лиги с ее шикарными бюрократическими интерьерами. Обезьянье лицо под маской, защищавшей от холода, выглядело измученным и бескровным, длинный нос покраснел от мороза, подбородок покрылся неопрятной черной щетиной. Похоже, он не удивился, увидев меня. Иллини вошел в люк, за ним последовал еще один человек. Они огляделись, осмотрели следы на инее, покрывавшем рефрижератор, и открытую панель.

— Здесь все в порядке? — спросил меня человечек. Он произнес это совершенно небрежно, как будто мы встретились на улице.

— Почти, — сказал я. — Небольшие проблемы с управляющим клапаном. Ничего серьезного.

Иллини кивнул, словно ожидал этого, и смерил меня взглядом.

— Там, снаружи, у вас вроде как были затруднения, — произнес Иллини. — Я смотрю, вы быстро пришли в себя.

— Наверное, психосоматика, — предположил я. — Внутри я отвлекся от нее.

— Я так понимаю, объект мертв?

— Нет, черт побери, — сказал я. — Он жив и благоденствует в Фениксе, штат Аризона. Иллини, как вы нашли контейнер?

— Мне удалось уговорить торговца с черного рынка, снабжавшего вас оборудованием, продать мне его копию, настроенную на тот же самый код. — Похоже, это слегка забавляло его. — Не переживайте так, Ульрих. Мало что можно утаить от того, кто имеет неограниченный бюджет.

— Достаточно чего-то одного, — сказал я, — если правильно это обыграть. Но вы не сообщили, зачем поступили так.

— Вы разработали хороший план. Сложноватый, пожалуй, но хороший. До определенного момента. Судя по специальному оборудованию, установленному в грузовом контейнере, вы рассчитывали, что груз переживет эти события.

— И что?

— Вы хотели предъявить публике красивую запоминающуюся картинку, Ульрих. Что ж, прекрасно. Но смерть какого-то урода при попытке спасти людей, которые никогда не находились в опасности, придает всему некоторую комичность. Люди будут недовольны. Они могут начать расследование обстоятельств, при которых их любимчик угробил себя. Но если все будет выглядеть так, будто он действительно мог спасти этих людей, публика примет его мученичество как должное.

— Вы намерены потратить десять жизней для подкрепления этой теории?

— Пустячная цена за дополнительную страховку.

— Итак, вы явились сюда, чтобы исправить мои ошибки. И как же вы планируете решить проблему со Службой наблюдения? Там очень не любят тех, кто спускается на планету без разрешения.

Иллини посмотрел на меня, и во взгляде его читалось: «Я просто съел канарейку».

— Я здесь совершенно легально. Совпадение: я был на своей яхте, неподалеку отсюда, и перехватил ваш сигнал бедствия. Станция Кольцо приняла мое предложение о помощи.

— Ясно. А какие у вас планы насчет меня?

— Все будет так, как мы договорились, конечно же. Сейчас я совершенно не намерен усложнять ситуацию. Действуем по плану, за одним исключением, которое я упомянул. Я могу полагаться на ваше благоразумие, по очевидным причинам. Ваш гонорар уже отправлен на счет в Центральном кредитном банке.

— Я смотрю, у вас все схвачено, — сказал я, возможно, более саркастично. — Но вы кое-чего не учли, а именно моего характера. Мне не нравится, когда в мои планы вносят изменения.

Иллини приподнял губу:

— Понимаю, вы — профессиональный убийца и убаюкиваете свою совесть, проявляя щепетильность в других вопросах. Но в данном случае, боюсь, мои желания должны быть на первом месте.

Рука стоявшего за ним мужчины поползла к пистолету на бедре. Спутник Иллини до сих пор не сказал ни слова, да ему было и не надо. Он хорошо управлялся с оружием, — это уж точно. Иллини взял бы с собой только стрелка номер один — ну, может, номер два. Возможно, вскоре мне пришлось бы это выяснить.

— Наша работа здесь отнимет всего несколько часов, — сказал Иллини. — После этого… — Он сделал экспансивный жест. — Мы все сможем заняться другими делами. — Он улыбнулся с таким видом, будто все уладилось. — Кстати, а где труп? Надо бы взглянуть на него, просто для порядка.

Я сложил руки на груди и прислонился к переборке — осторожно, на тот случай, если я все же кое в чем ошибся.

— А если я не хочу говорить вам? — спросил я.

— Что ж, я буду вынужден настаивать.

Взгляд Иллини сделался настороженным. Его бандюк напрягся.

Я хмыкнул и сказал:

— Щекотливая получается ситуация. Обугленный труп не украсит картину.

— Поднаку велено вывести вас из строя, а не убить.

— Для наемного работника вы слишком много на себя берете, Иллини. Общественность не поймет, если к бескорыстному стремлению покончить с формальностью, препятствующей приходу прогресса на Вангард, как указывает Босс, будут примешиваться частные соображения.

Иллини повел плечами:

— Мы заинтересованы в контракте на разработку этой планеты, да. Кто-то должен получить прибыль. Почему не тот, кто сделал это возможным?

— Тут я тоже сглупил, — произнес я. — Следовало потребовать свой процент.

— Довольно болтовни, — сказал Иллини. — Не пытайтесь мне помешать, Ульрих. Выскажитесь откровенно, или пеняйте потом на себя.

Я покачал головой:

— Думаю, вы блефуете, Иллини. Вся эта затея — балансирование на острие ножа. Малейший признак проблем, хотя бы пятно смазки на полу, — и все разлетится вдребезги.

Одно быстрое движение, и пистолет Поднака очутился у него в руке. Я ухмыльнулся:

— Предполагается, что я испугаюсь его и выйду наружу, где вам будет удобнее работать?

— Я вас предупреждаю, Ульрих…

— Бросьте. Я никуда не пойду. А вот вы идите, Иллини. Вы посадили свою шлюпку где-то поблизости. Идите к ней и улетайте. А я разберусь сам.

— Глупец! Ты хочешь рискнуть всей операцией из-за какой-то слезливой сентиментальности?

— Это моя операция, Иллини. Я проведу ее по-своему или никак. Таков уж я. Именно поэтому вы меня и наняли, помните?

Иллини сделал глубокий вдох, словно собрался нырять, потом фыркнул:

— У тебя ничего не получится, Ульрих! Ты все бросаешь — ради чего?

— Не все. Вы по-прежнему платите за оконченную работу. Так что вам и карты в руки. Можете доложить, что проверили контейнер и не нашли ничего необычного. Выкинете какой-нибудь фокус — и пузырь лопнет.

— Нас тут двое. Мы можем взять вас голыми руками.

— Пока я держу руку на пистолете у меня под мышкой — не можете.

Человечек обжег меня взглядом. Он много чего хотел сказать, но вместо этого скроил такую гримасу, словно жевал стекло, и кивнул своему наемнику. Бочком пробравшись к выходу, оба спрыгнули вниз. Я смотрел, как они отступают.

— Я тебе это припомню! — крикнул Иллини, когда окончательно решил, что я блефую, и добавил: — Клянусь!

— Ничего подобного, — сказал я. — Ты просто сосчитаешь эти миллионы и будешь помалкивать. Иначе Боссу не понравится.

Они развернулись, а я выпрямился и опустил руки. Поднак резко крутанулся и выстрелил; удар отбросил меня к контейнеру, я пролетел двадцать футов.

Мир наполнился ревущими вспышками и слепящими звуками, но я держался за тонкую нить сознания, превращая ее в веревку, выползая по ней обратно. Я должен был делать это — и делал. И успел вовремя. Поднак вошел в люк; где-то у него за спиной тявкал Иллини. Я прицелился, нажал на кнопку и вышиб Поднака из своего поля зрения.

27

Я омертвел, словно палец, по которому только что врезали кувалдой. Горячие струйки бежали внутри моего скафандра, терлись друг об дружку сломанные кости. Я попытался пошевелиться и едва не потерял сознание. Я понял: из этой передряги мне не выбраться. Мне конец. Иллини победил.

Его голос вырвал меня из полузабытья:

— Ульрих, я не приказывал ему стрелять! Ты слышал, что я ему говорил! Я за это не отвечаю!

Я моргнул несколько раз и разглядел этого типа через открытый люк. Он полуприсел на том месте, где я видел его в последний раз, и пялился на темный проем, ожидая вспышки, которая его прикончит. У него на руках были все козыри, но он этого не знал. Он не знал, насколько серьезно я ранен, не знал, что может войти сюда и закончить работу, а я не сумею ему помешать. Он думал, что крутой, умный Бэрд Ульрих увернулся от выстрела и теперь держит его на прицеле, хладнокровный, смертоносный, владеющий ситуацией.

Что ж, отлично. Я сделаю все, чтобы он и дальше так думал. Мне конец — но и ему тоже, если я смогу сейчас одурачить его и добиться, чтобы он ушел. Когда Служба наблюдения пожалует сюда и обнаружит мой труп, а при нем записку, которую я как-нибудь напишу, прежде чем закончится моя последняя ночь, Иллини и компания вылетят из бизнеса по краже планет и очутятся в колонии-поселении быстрее, чем вы успеете сказать «должностное преступление в центральном офисе». Я собрался с силами, немного продышался и крикнул:

— Ладно, Иллини, проехали. Забирай своего парня и улетай. Я за тобой присмотрю. И оптика Службы тоже. Если попытаешься приземлиться снова — будешь объясняться с ними.

— Я все сделаю, как ты скажешь, Ульрих. Это твое шоу. Я… мне придется использовать подвеску, чтобы забрать Поднака.

На это я не ответил. Просто не смог. Иллини забеспокоился:

— Ульрих? Я собираюсь доложить, что здесь все в порядке. Не делай глупостей. Помни о шести миллионах кредитов.

— Вали давай, — выдавил я. Иллини отступил на несколько шагов, потом повернулся и полез вверх по склону. Огоньки гасли и вспыхивали снова.

Внезапно Иллини снова появился, волоча в подвеске обмякшее тело своего протеже. Потом я отпустил все, за что держался, и навсегда провалился в бесконечность.

Когда я очнулся, рядом со мной сидел Джонни Гром.

28

Он дал мне воды. Я выпил ее и сказал:

— Тупой бычара! Что ты здесь делаешь?

Я сказал это, но наружу вырвался лишь сухой свистящий хрип, как бывает при поврежденном легком. Я лежал, упираясь головой в стену — так он меня положил, — и смотрел на большое исхудалое лицо, потрескавшиеся и шелушащиеся губы, спутанные волосы, полные ледяной крошки, ярко-голубые глаза, пристально глядевшие на меня.

— Я очнулся и обнаружил, что ты ушел, Карл Паттон. — Его голос потерял былую звучность, сделался стариковским. — Вула привела меня сюда.

Я думал, что все кончено, а потом до меня дошло, и я чуть не заулыбался. Записка, написанная кровью, могла проделать дыру в планах Иллини — но живой великан просто их похоронит.

Я предпринял еще одну попытку и добился вполне сносного шепота:

— Послушай, Джонни. Слушай внимательно: второго раза, скорее всего, не будет. Все это был договорняк, хитрость, чтобы погубить тебя. Пока ты жив, они не могут прикоснуться к твоей планете. Этим людям тут никогда не грозила опасность, или, по крайней мере, так предполагалось. Потом план изменили. Но для этого надо было решить вопрос с тобой. А раз ты жив… — Все выглядело слишком сложно. — Ладно, не важно. Ты их обставил. Всех нас обставил. Несмотря ни на что, ты оказался жив. Теперь главное — продолжать в том же духе. Затаись. Здесь есть тепло и аварийный запас продуктов: хватит до тех пор, пока тебя не найдут. А дальше все будет в порядке. Тут была сдвинута катушка управления, понимаешь? Ты знаешь, как она выглядит? А ты ее поправил и спас этих людей. Ты будешь героем. Они не посмеют тебя тронуть…

— Ты сильно ранен, Карл Паттон…

— Да никакой я не Карл Паттон, черт подери! Я Ульрих! Наемный убийца. Понял? Я пришел сюда, чтобы покончить с тобой…

— Ты потерял много крови, Ульрих. Здесь есть медикаменты?

— Ничего такого, что мне помогло бы. Мне выстрелили в ногу из энергетического пистолета. Вместо левого бедра — осколки костей и гамбургер. Скафандр немного помог, но этого недостаточно. Впрочем, забудь об этом. Важно другое: они не знают, что ты жив! Если они тайком проберутся сюда и обнаружат тебя — прежде, чем прибудет спасательная команда, — выйдет, что они победили. А они не должны победить, понял? Я им не позволю!

— В моем доме есть медицинский аппарат, Ульрих, — сказал здоровяк. — Его поставили доктора, после Недуга. Он сможет тебя вылечить.

— Конечно… а в медцентре я бы отплясывал сомали уже через тридцать шесть часов. А будь я поосторожнее, вообще не влип бы в это! Забудь обо всем и сосредоточься на том, чтобы остаться в живых…

Должно быть, я потерял сознание; следующее, что я помню, — как мне в бок тыкали тупыми ножами. Пришлось поднять веки. Я увидел свой раскрытый скафандр и море крови. Большой Джонни что-то делал с моей ногой. Я велел ему отвалить, но он продолжал пилить меня раскаленной пилой и поливать раны горячей кислотой. А через некоторое время — я возвращался после долгого пути в никуда — я обнаружил, что моя нога перевязана бинтом из аптечки первой помощи.

— У тебя осталось много сил, Ульрих, — произнес великан. — Ты сражался со мной, словно инеистый демон.

Я хотел потребовать, чтобы он оставил меня в покое, дал спокойно умереть, но изо рта не вырвалось ни звука. Великан стоял, завернутый в фиолетовый и зеленый мех. Потом присел, подобрал меня и развернулся к выходу. Я снова попытался заорать, сказать, что теперь его задача — спасти единственное, что осталось: месть. Что теперь его очередь изображать святого Бернара, спасателя людей, что очередной безнадежный путь по снегу будет означать лишь одно: Поднак с Иллини все-таки победили, и мой блеф пропал впустую. Но все было бесполезно. Я почувствовал, как он пошатнулся под порывом ветра, и услышал, как щелкнул термостат моего скафандра. А потом меня накрыло ватным одеялом.

29

Я мало что помню об обратном пути. Встроенные в скафандр устройства, следившие за обменом веществ, всю дорогу накачивали меня обезболивающим — вместе с природной защитой это избавляло от ощущения, что меня несут перекинутым через плечо сквозь метель. Обломки кости тем временем разделились и начали пробираться сквозь размозженное бедро. Однажды я посмотрел в большое, израненное морозом лицо и встретил взгляд, полный притупленной боли.

— Оставь меня, — сказал я. — Я не желаю помощи. Ни от тебя, ни от кого бы то ни было. Я одержу победу или потерплю поражение, но только сам.

Джонни покачал головой.

— Почему? — спросил я. — Почему ты это делаешь?

— Человек, — сказал он. — Человек… должен выполнить… то, что решил…

И он зашагал дальше. Он был трупом, но отказывался лечь и умереть.

Я рефлекторно ел и пил то, что попадало в рот из трубочек. Если бы я нормально бодрствовал, то заморил бы себя голодом, чтобы скорее положить конец страданиям. Иногда я бывал в сознании добрых полчаса, понимая, как чувствует себя окорок на крюке у мясника; а порой спал и во сне сдавал вступительный экзамен в преисподнюю. Несколько раз я соображал, что упал и лежу на снегу, что слышится ворчание, что большие руки кое-как поднимают меня и большое измученное тело бредет дальше.

Потом произошло еще одно падение, чуть более окончательное, чем остальные. Я долго лежал, ожидая смерти. Через некоторое время стало ясно, что скафандр не даст умереть мне так легко. Пища и лекарства, способные поддерживать здорового человека целый год, будут поддерживать умирающего в мучениях почти столько же. Я застрял по эту сторону реки, хочу я того или нет. Я открыл глаза, собираясь сказать великану все, что думаю, но не увидел его. Вместо этого я увидел его дом, высившийся среди огромных деревьев в сотне ярдов от меня. Мне потребовалось больше дня, чтобы добраться дотуда. Я одолевал сотню миль зараз ползком по ковру из битого стекла. Дверь некоторое время не поддавалась, но в конце концов я навалился на нее своим весом, и она распахнулась, и я упал на дощатый пол. Последовал очередной, долгий, плохо запомнившийся промежуток: за это время я добрался до невероятно большой медицинской капсулы, открыл ее и ввалился внутрь. Заработало диагностическое устройство, по моему телу задвигались сенсоры. Потом я очень-очень долго не осознавал ничего.

30

На этот раз я очнулся в полном сознании: голодный, совершенно не чувствующий боли, с гипсовой повязкой на ноге. Я огляделся, выискивая хозяина дома, но не обнаружил в большой хижине никого, кроме меня. В очаге не плясал веселый огонь, но в доме было жарко, словно в трущобной ночлежке летом. Когда-то давно некие доброхоты установили здесь обогреватель с автоматическим контролем, чтобы великан не замерз, если огонь погаснет. Я нашел на полках кое-какую еду и пустил в ход челюсти, в первый раз за много дней, чувствуя боль, но одновременно испытывая удовольствие. Я включил коммуникатор и приготовился поведать Вселенной свою историю. Затем вспомнил, что надо бы уточнить некоторые подробности. Я пошел к двери. Мне отчего-то мерещилось, что за ней обнаружится Джонни Гром, колющий дрова для разминки. Но я увидел лишь слежавшийся, выветренный снег, задник из огромных деревьев да серое небо, нависавшее над головой, словно мокрая парусина.

Когда я зашагал к длинному холмику, хруст наста под моими ногами показался мне громким, словно звук взрыва. Джонни лежал навзничь и смотрел в небо заледеневшими глазами. Руки были согнуты в локтях, ладони раскрыты, будто он нес младенца. Снег укрывал его, словно одеяло, наброшенное, чтобы согревать во сне. Собака лежала рядом, замерзнув на посту.

Я долго смотрел на великана, и внутри у меня зашевелились слова — нечто, нуждавшееся в голосе, который донес бы их через бездну, туда, куда ушел он. Но я сказал лишь:

— Ты сделал это, Джонни. Мы были умниками, но только ты сделал то, что решил сделать.

31

Я занес палец над кнопкой «Отправить», готовясь произвести выстрел и потопить Поднака и компанию, как если бы они плыли в челноке и я внезапно начинил его свинцом. Но потом внутри меня зазвучал тихий голос благоразумия. Прищучить их — шикарный жест для меня-трупа, замерзшего с победной ухмылкой на лице и показывающего им дулю из могилы. Возможно, даже имело бы смысл подорвать их к чертям, чтобы спасти стылый рай Джонни Грома для него самого, раз уж они вознамерились меня одурачить.

Но я был жив, а Джонни — мертв. И шесть миллионов все еще ждали. В контейнере не осталось ничего такого, что не объяснялось бы происками большого злого скорпиона, пожевавшего мою ногу. Джонни будет героем, и ему поставят красивый памятник там, куда не доберутся экскаваторы, — я за этим прослежу.

В конце концов, я поступил разумно и практично. Я сказал то, что они хотели услышать: люди в безопасности, а великан умер героем, как и подобает великану. А потом сел и стал ждать спасательную шлюпку.

32

Плату я взял. И стал работать на полставки. По правде говоря, я просто не хотел признаваться себе, что больше не беру заказов. Весь прошлый год я путешествовал, любовался пейзажами, исследовал роскошные места, потратив часть дохода с той груды денег, которую я припрятал. Я ел, пил, таскался по бабам, испробовал всевозможные развлечения — от воздушных лыж до подводных прогулок. Но чего бы я ни искал, я, похоже, не нашел этого — как и прочие тунеядцы и адреналинщики.

Вселенная велика и равнодушна, а человечки жаждут добиться того, что позволит им выглядеть значительными на фоне звезд.

Но в мире, где однажды жил великан, все мы навсегда останемся пигмеями.

Выбор

Перевод С. Удалина

Когда вспыхнул красным огнем сигнал «ТРЕВОГА», я секунду-другую не мог сообразить, что это означает, а потом заметил извивающиеся линии на мониторе и понял, что впереди объект с упорядоченным излучением. Учитывая то, что мы находились в неисследованном космосе за девятьсот миллионов миль от Земли, это было немного неожиданно. Повинуясь первому побуждению, я уже собирался включить передатчик и послать приветствие неведомому кому-то… но выяснилось, что коммандер Айронблад бодрствовал, когда ему полагалось спать. Сделав два решительных строевых шага, он оказался рядом со мной, отпихнул меня локтем от коммуникатора и нажал на кнопку обеими руками. Это был крупный, мощный мужчина с четвертьдюймовой щеткой густых волос на круглом черепе и колючей проволокой вместо нервов.

— Мистер Баркер, пожалуйте на боевой пост, — прошипел он, в упор не замечая меня. — Отключить энергию. Соблюдать полное радиационное молчание.

Хотел бы я сказать, что он завопил, но нет, его голос оставался таким же ледяным, как в тот день в Песках, когда он сообщил мне, что из всей картотеки резерва компьютер именно меня выбрал третьим номером в экипаж исследовательского корабля «Нептун».

— Я не просил о том, чтобы на мой корабль прислали не прошедшее обучения, неквалифицированное гражданское лицо, — сказал он. — Но раз уж вас сюда назначили, вы должны вести себя как офицер КосАрма. Первым делом вам необходимо постричься… и избавиться от этой бессмысленной улыбки. Космос — дело серьезное.

И я перестал улыбаться, как только в первый раз увидел корабль изнутри — помещение сплошного серого цвета с табличками «НАЖАТЬ» и «НЕ ТРОГАТЬ».

— Вы хотите сказать, что я проведу ближайшие полтора года в этой огромной телефонной будке? — заскулил я.

Баркер, второй номер, с усыпанным веснушками лицом и выскобленным до кости подбородком, усмехнулся уголками губ.

— А вы что ожидали, Гудларк? — спросил он. — Номер люкс в «Империале», с позолоченными дверными ручками, шелковыми простынями и завтраком в постель?

— Конечно, — ответил я. — Почему бы и нет? Исследование других планет должно проходить с шиком. Зачем изображать из себя кучку монахов? Почему бы нам не повеселиться немного, пока мы этим занимаемся?

Сейчас он усмехался точно так же, видимо прочитав все на моем лице.

— По-прежнему ищете повод повеселиться, Гудларк?

— А зачем нужен этот ваш нудный распорядок? Почему нельзя радоваться, кричать, размахивать руками или еще что-нибудь в этом роде?

— Традиции КосАрма этого не допускают. Никаких уси-пуси, приятель. Мы относимся к делу серьезно.

— Я всегда считал, что увидеть Барсум[7] вблизи — это полный восторг, — сказал я. — Но мы одарили его лишь недовольными взглядами. Почему мы даже стартовали под «делай раз, делай два»? Куда делись музыка и смех?

— Вы шутите? — изумился Баркер. — При стоимости запуска два и семь десятых миллиарда баксов лучше воздержаться от улыбок.

На экране переднего обзора что-то появилось. Айронблад включил высокое разрешение. Картинка мгновенно надвинулась на нас.

— Святая прыгающая Мегетавеель![8] — пробормотал Баркер. — Вы только посмотрите на это!

И там было на что посмотреть: нечто вроде начинки радиолокационной станции, только без самой станции. Огромное — в этой безграничной темноте трудно определить насколько — и сложное сооружение сверкало огнями, блестящими пластинами и трубами, и все это двигалось продолжительными медленными толчками, словно механическая рука. Оно нависло над нами, разглядывая нас. Внимательное, настороженное… но не живое. Каким-то образом это сразу стало ясно, стоило увидеть его. И оно быстро увеличивалось в размерах.

— Ничего похожего наши парни никогда не создавали, — сказал Баркер. — Боже праведный, капитан… это сделали чужие!

— Мы быстро приближаемся к нему, — без видимых эмоций проговорил Айронблад. — Что посоветуете, мистер Баркер?

— Зарядим наши ракеты и посмотрим, где у белки глаз, — отрывисто ответил Баркер.

— Капитан Айронблад, — вмешался я, — у меня есть идея получше: давайте развернем наши навигационные огни и просигналим им приветствие. Допустим, в восьмитактовом размере. Может быть, это им понравится больше, чем ваши обычные кошачьи повадки…

Он посмотрел на меня так, будто ударил плетью.

— КосАрм платит нам жалованье не за то, чтобы мы изображали космических хиппи, как во времена НАСА, — рявкнул он.

Больше Айронблад ничего не успел добавить. Послышалось пронзительное «пип!» — и стены кабины исчезли, как будто кто-то отключил связи между атомами.

Мы по-прежнему сидели пристегнутыми в своих антиперегрузочных креслах, но оказались в небольшом помещении с белыми стенами, размером с кабинет стоматолога и с точно таким же ощущением, что нам предстоит нечто крайне болезненное.

— Великие скачущие жирафы! — воскликнул Баркер. — Корабль исчез! Распался прямо на наших глазах, как будто…

— Как будто выключили изображение, — закончил за него капитан. — Оставайтесь на своих местах.

Он отстегнул ремни и прошелся по помещению, ощупывая стены:

— Они вполне реальны. Похоже, нас взяли в плен, джентльмены. — Он обернулся к нам. — Совершенно ясно, что мы попали в лапы к неземному разуму с высокими технологическими возможностями. Ни к чему напоминать вам, что с этого момента по нашим действиям будут судить обо всей человеческой расе. Что бы ни случилось, мы не должны проявлять никаких признаков слабости или растерянности. Мы будем сохранять на лицах маску презрения и провоцировать чужих на самое худшее.

— Н-ну а что, если они настроены дружелюбно? — спросил я.

Айронблад указал большим пальцем на окружавшие нас стены:

— По-вашему, это называется «дружелюбно»?

— Где они прячутся? — выпалил Баркер. — Пусть выходят и дерутся, как настоящие мужчины!

Откуда-то послышалось громкое «щелк!», и он обернулся с поднятыми кулаками.

— Добро пожаловать на борт, джентльмены, — объявил плавный монотонный голос. — Пожалуйста, сохраняйте спокойствие. Вы отобраны случайным образом для статистического анализа и получаете обозначения «образец А», «образец Б» и «образец В». Если вы готовы, можно немедленно приступить к тестированию.

Несколько секунд длилось молчание, тяжелое, как мокрое нижнее белье. Затем Айронблад заговорил:

— Кто ты? И где ты?

— Я повсюду вокруг вас, — ответил голос. — Или, проще говоря, вы внутри меня.

— Стало быть, ты нас съел? — тявкнул Баркер.

— Не совсем так, поскольку я не способен есть. Я всего лишь артефакт, устройство для сбора информации, посланное правительством Галактики в дежурный облет сектора.

— Правительство Галактики, значит? — проворчал Айронблад. — Ну что ж, теперь мы знаем, кто наш враг. Думаю, их разведывательный аппарат уже давно шпионил за нами и прослушивал наши радиосообщения, ожидая этой возможности. Но они увидят, что офицеры КосАрма — крепкие орешки. Имя, звание и личный номер — вот и все, что они от нас узнают.

— Послушайте, капитан, — торопливо проговорил я, — почему бы нам не показать, что нас легко обидеть и, хотя мы происходим с маленькой захолустной планеты, тем не менее высоко ценим собственную жизнь? Как только они поймут, что мы безвредны и напуганы…

— Вы такой и есть, мистер Гудларк! — перебил меня Айронблад. — Нет, мы дождемся их следующего хода, не распуская сопли. Думаю, они следят за нашей реакцией и подслушивают наши разговоры… возможно, даже читают мысли. Что ж, раз так, будем думать четко и уверенно. Соблюдайте устав КосАрма даже в мыслях. Думайте о форте Аламо и Пёрл-Харборе. Пусть они знают, что мы готовы умереть, как мужчины!

— Зачем торопить события? Если наши мысли будут миролюбивыми, возможно, они осознают…

— Нашу слабость? — рявкнул на меня Айронблад.

— Вот именно! Я хочу сказать, зачем ломать комедию? Просто расскажем все как есть. Что мы любим петь и танцевать, и очень жаль, что устав КосАрма не позволил мне прихватить с собой мою восьмидесятивосьмиструнную, а то бы я сыграл им пару клевых нот…

— Танцевать? Петь? Вы совсем рехнулись от страха, приятель! Считайте, что с этого момента вы под арестом!

— Какой смысл идти путем камикадзе? — возопил я. — У меня в планах дожить до преклонного возраста… и к тому же сердце моей подружки по имени Дейзи Филдс разобьется от горя, если я не вернусь назад…

— Люди — это просто расходный материал, и вам это известно, Гудларк…

— Время дорого, джентльмены, — вмешался голос. — Нам придется поторопиться. Я запущу стандартную матрицу раздражителей и запишу структуру ваших реакций…

— Не учитывай реакции Гудларка, — приказал голосу Айронблад. — Он урод, дегенерат, не достойный представлять свою расу. Делай выводы на основе моих реакций и реакций мистера Баркера. А вы, Баркер, помните об уставе и дисциплине, — тихо добавил он. — Командование КосАрма надеется на вас!

Внезапно пол под нами превратился в воск. Пока мы барахтались в нем, вспыхнули огни — красные, зеленые и синие. Я пробирался сквозь густой, липкий туман, и тут со всех сторон налетели звуки — трубящие, пищащие и жужжащие. Завоняло горелыми перьями и жженой резиной, с оттенками мелассы, розового масла, грязных носков, свежей кожи и тухлой рыбы. Меня бросало то в жар, то в холод. Видения тигров и прекрасных дев, гоночных автомобилей и волн прилива, пиццы и заката поочередно вспыхивали в моем мозгу. Вопили и шептали чьи-то голоса, кто-то толкал, царапал, щипал и гладил меня. Я собрал всю оставшуюся волю, чтобы закричать, но через мгновение все исчезло, а белые стены возвратились на прежнее место. Баркер обмяк в своем кресле, кожа под веснушками слегка побледнела. Волосы капитана Айронблада немного растрепались, воротничок съехал набок, но лицо оставалось непроницаемым, как у сфинкса.

— Пусть развлекаются сколько угодно, — проскрежетал он. — Мы докажем, что нас не сломить.

— А почему мы не кричали, капитан? — с трудом прохрипел я. — Может быть, они думают, что нам все это нравится.

— Предупреждаю вас, Гудларк, — огрызнулся Айронблад. — Если вы скажете или сделаете что-нибудь, порочащее честь мундира, я задушу вас собственными руками! Понятно?

— Странно, очень странно, — послышался бесплотный голос машины. — Кое-чему из этого в Галактическом центре поверят не без труда. И все же, мне кажется, каждая форма жизни необходима для целостности Вселенной. А теперь, джентльмены, галактические правила вежливости требуют, чтобы каждый испытуемый получил полную компенсацию за те неудобства, которые я мог ему причинить. Поэтому я готов предоставить вам помощь в достижении ваших личных целей. Конечно же, мои возможности не безграничны, но я все же могу предложить вам некоторый выбор…

— Ты хочешь сказать, что уже закончил тестирование?

Айронблад глубоко вздохнул и поправил воротничок.

— Выше голову, парни, — пробормотал он. — Скоро мы отправимся дальше своей дорогой.

Он прочистил горло:

— Э-э… прежде чем мы уйдем, мне хотелось бы узнать, как ты оценил нас… просто из любопытства.

— Вы реагировали так, как должны были, что тут еще можно сказать? А теперь последний вопрос: образец А, как бы вы предпочли умереть: повешенным, утопленным или сожженным?

— Ничего другого я и не ожидал с самого начала.

Скулы Айронблада немного побледнели, но он по-прежнему сохранял хладнокровие.

— Кэп, скажите им, что они не могут так… — начал Баркер.

— Я не собираюсь молить о пощаде.

— Все сходится, — сказал Баркер. — Оно не может закончить отчет, пока не увидит, как кто-то из нас умирает. Что ж, надеюсь, кэп, вы покажете им…

— Перестаньте болтать, идиот! — прикрикнул на него Айронблад. — Я должен принять решение. Повешение я отметаю сразу. В этом есть некий криминальный оттенок, который мне не нравится.

— Не знаю, капитан, — рассудительно заметил Баркер. — Говорят, это довольно гуманно. То есть просто ломается шея — хрясть, и все… если только высота не окажется слишком маленькой, и тогда вы умрете от остановки дыхания, — с сомнением добавил он.

— Меня никогда особо не привлекала идея утонуть, — продолжал Айронблад. — С другой стороны, раз уж на то пошло, смерть в огне тоже описывают как очень неприятную.

— Кэп, я просто восхищен тем, как вы об этом говорите, — сказал Баркер.

— Кажется, я припоминаю, что, вдыхая пламя, ты сжигаешь бронхи и это приводит к мгновенной смерти, — с надеждой проговорил Айронблад.

— Точно, — подтвердил Баркер. — Я тоже об этом слышал.

— Удачи вам, мистер Баркер, — сказал Айронблад, и они обменялись рукопожатиями. Перстни выпускников Академии ярко сверкнули в сиянии стен.

Айронблад посмотрел на меня:

— Вы гражданское лицо, Гудларк, но я надеюсь, что вы будете следовать приказам лейтенанта-коммандера Баркера точно так же, как и моим. — Он поднял глаза к потолку. — Хорошо, пусть будет огонь. Я готов.

Что-то зашипело, и внезапно откуда ни возьмись появилась куча хвороста в половину высоты стога сена, а в центре ее стоял привязанный к столбу Айронблад. Кольца дыма потянулись вверх, показались языки пламени, и через пять секунд костер запылал. Я в последний раз бросил взгляд на Айронблада, стоявшего по стойке смирно в самой середине костра, а затем его скрыли дым и огонь.

— Он ушел как мужчина, — сказал Баркер. — Пожертвовал собой, чтобы спасти нас, без единого стона.

Порыв холодного ветра унес остатки дыма. Не осталось даже следов гари на том месте, где встретил свой конец капитан.

— Ладно, повеселились — и хватит! — крикнул Баркер в пустоту комнаты. — Как насчет того, чтобы вернуть нас на корабль, чтобы мы могли продолжить полет?

— К сожалению, он распался на атомы, — заявил голос. — Точно так же, как и образец А.

— Ты уничтожил наш корабль? — взревел Баркер.

— Разумеется, при необходимости его можно восстановить, — ответил голос. — Но какой в этом смысл? Вы не забыли, что у меня остался к вам один вопрос?

— Что? Ты хочешь сказать… что кэп напрасно жертвовал собой? Ты предлагаешь мне тот же дурацкий выбор, что и ему?

— Вас не устраивают предложенные варианты?

— Черт побери, еще как не устраивают!

— В таком случае, образец Б, вы можете выбрать одно из трех: пуля, нож или удавка.

Баркер посмотрел на меня со своей обычной кривой усмешкой:

— Ну вот, Гудларк, похоже, и мой путь подошел к концу. Но не расстраивайтесь. Судя по всему, следом придет ваша очередь.

— Послушайте, Баркер, — сказал я, одновременно ощущая невыносимую жару и покрываясь холодным потом. — Почему мы должны принимать это с безразличием зомби? Почему не можем вести себя естественно — брыкаться, кричать, просить пощады, или что-нибудь еще?

Баркер показал мне огромный узловатый кулак:

— Попробуйте только подвести кэпа, и я проломлю вам череп.

— Я только хотел сказать, что мне совершенно не нравится этот выбор, честное слово. А нельзя ли нам просто остаться здесь?

Рот Баркера скривился еще сильней.

— Забудьте об этом, приятель. Мы должны умереть. Но в одном вы правы. Я не стану сидеть здесь с покорностью овечки, как наш кэп. Я дам им бой.

— Как? — спросил я. — С кем вы собираетесь биться?

— Мне очень неудобно торопить вас, но я уже на сто три года выбился из графика облета, — сказал голос. — Пожалуйста, назовите ваш выбор, образец Б.

— Пуля, нож или удавка, — задумался Баркер. — Пуля — легкий выход, особенно если стрелок знает свою работу. Смерть от ножа медленней, если только удар не придется в нужную точку… и грубей. Теперь удавка — самый отвратительный способ покончить с жизнью. Но здесь, по крайней мере, есть за что ухватиться. Да, я выбираю веревку.

Баркер сжал кулаки и пригнулся, пытаясь смотреть во все стороны сразу. И ему это почти удалось… но петля упала на него прямо сверху, захлестнула шею, словно змея, и затянулась, прежде чем он успел хотя бы шевельнуться. Его язык вывалился, глаза закатились, затем послышался тихий хруст, словно кто-то наступил на бумажный стаканчик, и все кончилось.

Пришла моя очередь.

— Образец В, судя по реакции образца Б, вы тоже пожелаете какую-то особенную смерть, — бодро проговорил голос. — Исходя из этого, я предлагаю вам такой выбор: яд, быстродействующий разумеется, недостаток кислорода или обычный сердечный приступ. Я бы с радостью расширил диапазон, включив истощение, обезвоживание и голодную смерть, но боюсь, что на это потребуется слишком много времени.

Я услышал, как проглотил слюну. Попытался что-то сказать, но язык отказывался мне подчиняться. Подумал о горьком вкусе мышьяка, подумал о невозможности дышать, подумал об острой боли в груди…

— Итак, что вы скажете, образец В? — спросил голос. — Назовите ваш выбор.

— Н-н-н… ничего из этого.

— Да? — сказал аппарат. — Как же так?

— Ничего из этого, будь ты проклят! — прокричал я. — Мне не нравится ни один из способов быстрого ухода в небытие! Я предпочел бы попасть туда своей дорогой и без всякой спешки!

— Правда? — Голос прозвучал несколько удивленно. — Но… мои исследования мотивации образцов А и Б показывают, что вся их жизнь — это безоглядное стремление к разрушению — и самих себя, и всего остального…

— Может быть, и так, но не включай меня в свою статистику! У меня не настолько возвышенные идеалы, как у них.

— В таком случае… чего же вы хотите? — спросила машина.

И я ответил.

— Обычное дело, мистер Баркер, — сказал капитан Айронблад. — Разоблачить этот блеф было не так уж трудно. Увидев, что нас не пугают их угрозы, они сразу же дали задний ход.

— Должен признать, что именно так все и выглядит, — согласился Баркер. — Но скажу вам честно, кэп, когда я почувствовал, как веревка врезается мне в шею, то уже и не надеялся очнуться на нашем корабле и в полном здравии.

— Иллюзия была очень убедительной, — отметил Айронблад. — Но, между нами говоря, я был совершенно уверен, что они не решатся зайти так далеко, не посмеют убить офицера КосАрма.

— Ну что ж, я считаю, хорошо то, что хорошо кончается, — заключил Баркер. — Но мне бы хотелось взглянуть на лица парней из штаба в тот момент, когда они получат наш рапорт.

Я почувствовал жгучее желание рассказать им, как удивлен был исследовательский аппарат, обнаружив, что устав КосАрма не вмещает в себя всю широту человеческих устремлений, и каким услужливым он стал, когда понял свою ошибку.

— Еще один момент, — сказал я ему, когда он восстановил наш корабль и слегка усовершенствовал его. — Сущий пустяк, но не кажется ли тебе, что ты должен также восстановить образцы А и Б?

— Но ведь им, судя по их мотивационным моделям, лучше оставаться там, где они есть?

— Возможно, однако командование КосАрма может неправильно все истолковать. И не мог бы ты заодно внести небольшие изменения, которые помогут им приспособиться к новым условиям?

Так что машина вернула их к существованию — как новеньких или, может быть, даже чуть лучше, чем прежде. Но рассказывать им обо всем этом не имело никакого смысла. Они не поверили бы ни единому слову.

— Мне только одно непонятно, кэп, — сказал Баркер. — Почему мы с вами должны провести оставшуюся часть полета в убогой маленькой кабине, тогда как мистер Гудларк получил в свое распоряжение номер люкс с прислугой из десяти человек, завтраком в постель и всем прочим?

Айронблад нахмурился.

— Не могу припомнить, как это произошло, — сказал он. — Несомненно, то напряжение, которое мы перенесли, вызвало у нас небольшой провал в памяти. Главное, что все это не противоречит уставу КосАрма… как мне кажется.

— Должно быть, так, — согласился Баркер. — Иначе откуда вообще мог взяться номер люкс на трехместном исследовательском корабле?

— Здравая мысль, Баркер, — похвалил его Айронблад.

Я не стал дослушивать до конца. Открыл позолоченную дверь и, утопая по лодыжки в мягком ковре, прошел мимо накрытого к вечернему банкету стола туда, где меня дожидалась Дейзи Филдс.

Реликт войны

Перевод О. Степашкиной

Старая боевая машина стояла на городской площади. Дула бессильных пушек бесцельно смотрели на пыльную улицу. Сорняки высотой в человеческий рост окружали ее, пробивались сквозь зазоры между траками гусениц шириной в два ярда. Лозы оплетали высокие бока, покрытые ржавчиной и птичьим пометом. Потускневшие эмалевые награды красовались на носу, поблескивая в лучах вечернего солнца.

Рядом с машиной устроилась компания мужчин в плотной рабочей одежде и ботинках; руки у них были большими и мозолистыми, а лица — обветренными и загорелыми. Они передавали друг другу бутылку, по очереди прикладываясь к ней. Долгий рабочий день закончился, и все пребывали в расслабленном и добродушном настроении.

— Эй, мы забыли про старину Бобби! — сказал один из них. Он подошел и плеснул немного самогона на почерневшую от копоти дульную часть ствола пушки передней башни; орудие было наклонено вниз. Остальные засмеялись.

— Ну что, Бобби, как пошло? — спросил мужчина.

Глубоко внутри машины раздалось слабое потрескивание.

— Большое спасибо, — донесся до них тихий, шепчущий голос, который шел из решетки под башней.

— Ты там бдишь, Бобби? — спросил другой мужчина.

— Все чисто, — послышался ответ, птичье чириканье из уст динозавра.

— Бобби, ты не устал торчать здесь?

— Да нет, Бобби никогда не устает! — сказал мужчина с бутылкой. — Старина Бобби делает важное дело.

— Эй, Бобби, а какой ты мальчик? — спросил полный косоглазый мужчина.

— Я хороший мальчик, — послушно ответил Бобби.

— Конечно, Бобби хороший мальчик. — Мужчина с бутылкой похлопал потемневший от времени изгиб хромосплавового корпуса у себя над головой. — Бобби нас охраняет.

Послышался отдаленный шум турбокара, ехавшего по лесной дороге. Все повернули головы в ту сторону.

— Эй, сегодня ж не почтовый день, — сказал один. Мужчины молча стояли, глядя, как из лесной тени на залитую желтым светом улицу выскакивает маленький запыленный автомобиль на воздушной подушке. Он медленно пересек площадь, свернул влево и резко остановился у тротуара перед гофрированной металлической вывеской «Продовольственная компания Бловельта». Купол открылся, и из машины вышел человек. Он был среднего роста, в простом черном комбинезоне городского типа. Приезжий оглядел вывеску, улицу, потом повернулся и посмотрел на отдыхающую компанию. И зашагал к ним через площадь.

— Кто из вас Бловельт? — подойдя, спросил чужак, неспешно и невозмутимо, потом обвел взглядом присутствующих.

Крупный моложавый мужчина с квадратным лицом и выгоревшими на солнце волосами вскинул голову.

— Ну типа я, — сказал он. — А вы кто такой?

— Меня зовут Кру. Военная комиссия по материально-техническому обеспечению, отдел утилизации. — Новоприбывший глянул на огромную машину, нависавшую над ними. — Боло-Колосс, модель Двадцать Пять. — Он посмотрел в лицо каждому, остановил взгляд на Бловельте. — Мы получили сообщение о том, что у вас тут стоит живой Боло. Вы понимаете, что играете с огнем?

— Да это всего лишь Бобби, — сказал один из местных.

— Наш городской талисман, — поддержал его другой.

— Эта машина способна стереть ваш город с лица земли, — заметил Кру. — И изрядный кусок джунглей вместе с ним.

Бловельт ухмыльнулся. Возникшие у глаз морщинки придали ему лукавый вид.

— Да не волнуйтесь вы так, мистер Кру, — сказал он. — Бобби совершенно безвреден…

— Боло никогда не бывают безвредными, мистер Бловельт. Это боевые машины, и ничто иное.

Бловельт неспешно подошел и пнул проржавевшую рифленую пластину:

— Восемьдесят пять лет в этих джунглях плохо сказываются на технике, Кру. Сок и прочее дерьмо с деревьев разъедают хромосплав, точно это леденец. Кислотные дожди гробят технику чуть ли не быстрее, чем мы успеваем ее привозить. Бобби еще способен немного разговаривать, но это все.

— Естественно, он обветшал. И как раз поэтому опасен. Может перейти в боевой режим из-за какой-нибудь мелочи. А теперь прошу вас отойти подальше, я приму надлежащие меры.

— Вы чересчур торопливы для человека, который только появился в городе, — нахмурившись, сказал Бловельт. — Что именно вы собираетесь делать?

— Послать импульс, который нейтрализует все, что осталось от его компьютерного центра. Не волнуйтесь, это не опасно…

— Эй! — выпалил мужчина из заднего ряда. — Это что же, он больше не сможет разговаривать?!

— Совершенно верно, — подтвердил Кру. — А еще не сможет открыть по вам огонь.

— Полегче, Кру, — предупредил Бловельт. — Нечего на Бобби наезжать. Он нам нравится такой, какой есть.

Остальные угрожающе двинулись вперед, окружая Кру.

— Не говорите глупостей, — сказал Кру. — Вы понимаете, что сделает с вашим городом залп континентальной осадной машины?

Бловельт хохотнул, достал из кармана жилета длинную сигару, понюхал ее, потом крикнул:

— Ну-ка, Бобби, огонь!

Из глубин массивной туши донесся приглушенный лязг, а за ним — резкий щелчок. Закопченное дуло орудия лизнул бледный язык пламени. Здоровяк подался вперед и поджег сигару. Зрители захохотали.

— Бобби делает то, что ему скажут, только и всего, — заметил Бловельт. — Да и то не особо хорошо.

Он оскалил белоснежные зубы в лишенной веселья улыбке.

Кру отвернул лацкан куртки. Там блестел маленький, хорошо отполированный значок.

— Надеюсь, вы не собираетесь чинить препятствия офицеру Конкордиата?

— Не торопитесь, Кру, — сказал темноволосый мужчина с узким лицом. — Я слыхал про вас, утилизаторов. Ваша обязанность — разыскивать старые склады боеприпасов, брошенное оборудование и все такое. Но Бобби — не брошенный. Он принадлежит городу. Почти тридцать лет.

— Чушь. Это боевая техника, собственность Космических Военных…

Бловельт криво улыбнулся и хмыкнул:

— А у нас есть право на спасенное имущество. Документов, подтверждающих собственность, нет, но мы можем быстренько их сделать. Официально. Я тут мэр и губернатор округа.

— Эта штука — угроза для всех жителей поселка! Мужчин, женщин, детей — всех! — рявкнул Кру. — Мой долг — предотвратить траге…

— Забудьте о Бобби, — оборвал его Бловельт и указал взмахом руки на джунгли за распаханными полями. — Вон там — сотня миллионов квадратных миль девственного леса, — сказал он. — Можете делать в нем что хотите. Я даже буду поставлять вам припасы. А от нашего талисмана отцепитесь, ясно?

Кру посмотрел на него, обвел взглядом остальных.

— Вы глупец, — сказал он. — Все вы глупцы.

Он развернулся и зашагал прочь, расправив плечи.

Кру снял комнату в единственном пансионе городка. Оказавшись внутри, он открыл свою сумку и достал небольшое устройство в сером пластмассовом корпусе. Трое детей владельца пансиона, подсматривавшие за гостем через неплотно прикрытую дверь, придвинулись поближе.

— А это что, настоящая звездная рация? — спросил старший — тощий длинношеий парнишка.

— Это передатчик приказов, — смягчившись, объяснил Кру. — Он предназначен для того, чтобы разговаривать с боевыми машинами, командовать ими. Посылает особый сигнал на специальной волне, и машины откликаются лишь на него.

Он щелкнул рычажком, и на боку корпуса загорелся огонек индикатора.

— В смысле, такие машины, как Бобби? — поинтересовался мальчик.

— Такие, каким был Бобби.

Кру выключил передатчик.

— Бобби классный, — сказал второй ребенок. — Рассказывает нам всякие истории про то, как он воевал.

— У него есть ордена, — добавил старший. — А вы были на войне, мистер?

— Я не настолько стар, — произнес Кру.

— Бобби старше нашего дедушки.

— Ребята, идите поиграйте, — предложил им Кру. — Мне нужно…

Он осекся, вскинул голову, прислушался. Снаружи донеслись вопли. Кто-то выкрикивал его имя.

Кру протиснулся мимо мальчишек, быстро прошагал по длинному коридору и вышел на деревянный тротуар. Он скорее почувствовал, чем услышал медленный глухой стук, череду пронзительных взвизгов, скрежет металла. С площади к нему бежал человек с багровым лицом.

— Это Бобби! — крикнул он. — Он движется! Что вы с ним сделали, Кру?!

Пролетев мимо него, Кру помчался в сторону площади. В конце улицы показался Боло, который тяжело полз, волоча за собой вырванные с корнями сорняки и лозы.

— Он идет прямиком на склад Спивака! — завопил кто-то.

— Бобби! А ну, стой!

Показался Бловельт, бежавший за Боло. Огромная машина с грохотом двигалась вперед. К тому моменту, как Кру добрался до площади, Боло выполнил полуповорот налево, разминувшись со зданием на считаные дюймы. Он раздавил кусок деревянного тротуара в щепки, проехал через двор-склад. Штабель ошкуренных бревен рассыпался, бревна покатились по пыльной земле. Боло повалил дощатый забор и поехал через вспаханное поле. Кру развернулся к Бловельту:

— Это все вы натворили! У нас прежде не было проблем с…

— Не важно! У вас есть вездеход?

— Да мы… — Бловельт заставил себя остановиться. — А если есть, то что?

— Я могу остановить его, но для этого надо быть с ним рядом. Еще минута — и он уйдет в джунгли, а моей машине там не пройти.

— Да пусть себе идет, — сказал какой-то запыхавшийся от бега мужчина. — Какой с него там вред.

— Нет, ну кто бы мог подумать? — подхватил другой. — Столько лет ведь он здесь простоял — кто бы мог подумать, что он вообще способен двигаться?

— У вашего так называемого талисмана может оказаться в запасе еще множество сюрпризов, — оборвал его Кру. — Дайте мне машину, быстро! Бловельт, это официальное требование!

Воцарилась тишина, нарушаемая лишь отдаленным треском деревьев: Боло добрался до края леса, сокрушая по пути стофутовые деревья.

— Пускай уходит, — сказал Бловельт. — Стинзи верно сказал: от него там никакого вреда.

— А если он повернет обратно?

— Слушайте, старина Бобби никогда нас не…

— Машину! — рявкнул Кру. — Вы теряете драгоценное время!

Бловельт нахмурился:

— Ну ладно. Но не делайте ничего, если только не станет очевидно, что он собирается вернуться и ударить по городу. Ясно?

— Идемте!

Бловельт трусцой припустил к городскому гаражу.

След Боло представлял собой просеку двадцатипятифутовой ширины в первозданных джунглях. Гусеницы на восемнадцать дюймов вдавливались в черную глину — там, где она проглядывала из-под мешанины сломанных ветвей.

— Он делает миль двадцать в час, нам тут настолько не разогнаться, — сказал Кру. — Если он продолжит двигаться этим курсом, то через пять часов придет по дуге обратно к городу.

— Он его обойдет, — пообещал Бловельт.

— Возможно. Но нам нельзя рисковать. Идите под углом в двести семьдесят градусов, Бловельт. Попытаемся перехватить его в середине круга.

Бловельт повиновался без единого слова. Вездеход двинулся сквозь темно-зеленый полумрак под сенью огромных деревьев с ворсистой корой. Непомерно огромные насекомые, жужжа, бились о купол. Маленькие и средние ящерицы прыгали, стремительно мчались, суетились. Листья папоротника, огромные, словно навес, с шорохом скользили по бортам вездехода, когда тот переползал через петли и кольца жестких корней, и оставляли на чистой пластмассе полосы растительного сока. В какой-то момент машина заскрежетала по гребню крошащегося коричневого камня; из-под отслаивающихся хлопьев размером с тарелку показался тусклый металл.

— Верхний киль разведывательного катера, — сказал Кру. — Все, что осталось от якобы устойчивого к коррозии сплава.

Они миновали еще несколько свидетельств давней битвы: массивный раздробленный затвор самоходного «Хеллбора», выпотрошенная ходовая часть того, что, кажется, было бомбардировщиком, обломки сбитого летательного аппарата, куски расколотой брони. Многое было терранским, но часто встречалось кое-что другое — странно изогнутая паукообразная аксорская пушка, совершенно проржавевшая, или торчавшая из зелени установка имплозивного типа.

— Тут, видно, шел тяжелый бой, — сказал Кру. — Один из тех, на которые ближе к концу войны не обращали особого внимания. Я никогда не видел такой техники — наверное, экспериментальные модели, которые враг бросил в последнюю отчаянную атаку.

Бловельт что-то буркнул в ответ.

— Встреча примерно через минуту, — произнес Кру.

Бловельт открыл было рот, но тут что-то ослепительно вспыхнуло, потом последовал мощный удар, и джунгли перед ними взорвались.

Ремни безопасности врезались Кру в ребра. В ушах стоял пронзительный ровный звон, а во рту откуда-то появился вкус травы. Голова болезненно пульсировала, в такт ударам сердца.

Вездеход лежал на боку; салон превратился в мешанину разлетевшихся вещей, порванных проводов и битого пластика. Бловельт, наполовину придавленный Кру, стонал. Кру сполз с него и убедился, что мэр оглушен, но в сознании.

— Ну что, передумали насчет безобидности вашего любимца? — спросил Кру, стирая струйку крови с правого глаза. — Давайте-ка убираться отсюда, пока он снова не выстрелил из своих разряженных пушек. Идти можете?

Бловельт что-то пробормотал и выполз через разбитый купол. Кру принялся шарить среди обломков в поисках передатчика приказов.

— Боже милостивый! — прохрипел Бловельт. Кру повернулся и увидел высокий узкий силуэт инопланетной машины цвета йода, стоявшей на суставчатых лапах футах в пятидесяти от них, в обрамлении обожженной взрывом листвы. Дула многоствольной пушки смотрели прямиком на перевернутую машину.

— Не шевелитесь! — прошептал Кру. По лицу его поползла струйка пота. Какое-то насекомое, вроде четырехдюймовой стрекозы с короткими крыльями, с жужжанием покружило над ними и улетело. Горячий металл лязгнул, сжимаясь. Инопланетная поисково-ударная машина мгновенно переместилась на шесть футов вперед, опуская дула орудий.

— Бежим! — закричал Бловельт.

Он резко вскочил, вражеская машина развернулась, ловя его на мушку…

Гигантское дерево накренилось, переломилось и отлетело в сторону. Огромный, весь в зеленых пятнах, нос Боло высунулся из джунглей, вклинившись между машиной поменьше и людьми. Боло развернулся лицом к врагу. Сверкнул огонь, озарив окружающие деревья. Земля вздрогнула раз-другой — тяжко, мучительно. Наполовину оглохший от взрыва Кру услышал глухой рокот. Над двигавшимся вперед Боло взметнулся сноп искр. Кру ощутил мощный удар — две боевые машины сошлись. Он видел, как Боло заколебался, а потом ринулся вперед, вздыбился, отшвырнул более легкую машину в сторону и проехался по ней, оставляя за собой исковерканные обломки.

— Вы это видели, Кру?! — заорал ему в ухо Бловельт. — Видели, что сделал Бобби?! Попер прямо на пушки и раздавил в лепешку этот недоделанный пивной бочонок!

Боло остановился, тяжело развернулся, встал лицом к людям. Яркие струйки расплавленного металла стекали по бронированным бокам, а затем падали, испуская брызги и дымясь, на раздавленную зелень.

— Он нас спас, — сказал Бловельт. С трудом поднявшись на ноги, он обошел Боло, чтобы посмотреть на дымящиеся останки его сокрушенного противника.

— Линейная боевая единица Девять-пять-четыре, сообщаю о контакте с силами противника, — раздался внезапно металлический голос Боло. — Вражеская боевая единица уничтожена. Я получил значительные повреждения. Уровень боеготовности — девять и шесть десятых процента от базового. Ожидаю дальнейших приказов.

— Эй, — забеспокоился Бловельт, — он говорит как-то не так!..

— Теперь до вас дошло, что это боевая машина Боло, а не деревенский дурачок?! — рявкнул Кру. Он пробрался через перепаханный участок земли и встал перед Боло.

— Боевая единица Девять-пять-четыре, задание выполнено! — крикнул он. — Войска противника уничтожены. Приказываю выйти из боевого режима в состояние пониженной боеготовности. — Он обратился к Бловельту: — Давайте вернемся в город и расскажем о том, что наделал их талисман.

Бловельт посмотрел на неумолимую древнюю машину; его квадратное загорелое лицо пожелтело и осунулось.

— Давайте, — согласился он.

Городской оркестр из десяти музыкантов выстроился в два ряда на свежевыкошенной городской площади. Все жители — триста сорок два человека, мужчины, женщины и дети, — пришли сюда в своих лучших нарядах. На натянутой проволоке трепетали флажки. Солнце сверкало на броне вычищенного и отполированного Боло. Из дула «Хеллбора», теперь уже не закопченного, торчал большой букет полевых цветов.

Вперед вышел Кру.

— Меня, как представителя властей Конкордиата, попросили произвести это награждение, — сказал Кру. — Вы пожелали учредить медаль и вручить ее боевой единице Девять-пять-четыре в благодарность за защиту вашего города, выходящую за рамки служебных обязанностей. — Он помолчал, обводя присутствующих взглядом. — Бывало так, что более искусно сделанные награды вручались за меньшие деяния.

Он повернулся к машине. Двое мужчин вышли вперед: один нес стремянку, другой — портативный сварочный аппарат. Кру взобрался на стремянку и прикрепил свежеотчеканенную награду рядом со знаками отличия вековой давности. Техник быстро приварил ее. Все зааплодировали и, переговариваясь, направились к расставленным вдоль улицы праздничным столам.

Уже почти стемнело. Последние сэндвичи и фаршированные яйца были доедены, последние речи произнесены, последний бочонок открыт. Кру и еще несколько человек сидели в единственном городском пабе.

— За Бобби! — поднял бокал какой-то мужчина.

— Поправка, — вмешался Кру. — За линейную боевую единицу Девять-пять-четыре.

Все рассмеялись и выпили.

— Пожалуй, пора и расходиться, — сказал мужчина. Остальные тоже стали отодвигать стулья, вставать, переговариваться. Когда последний из них удалился, вошел Бловельт и сел напротив Кру.

— Вы как, останетесь переночевать? — спросил он.

— Да нет, думал уехать, — сказал Кру. — Моя работа здесь закончена.

— В самом деле? — напряженно проговорил Бловельт.

Кру выжидающе посмотрел на него.

— Вы же знаете, что должны сделать, Кру.

— Должен?

Кру отпил из своего бокала.

— Черт побери, мне обязательно надо разжевывать? Пока эта машина была всего лишь здоровенным дурачком, все было нормально. Памятник войны и все такое. Но теперь, когда я увидел, на что она способна… Кру, нельзя, чтобы посреди нашего города стоял живой убийца. Хрен его знает, когда ему снова взбредет в голову начать стрельбу.

— Вы закончили? — спросил Кру.

— Нет, само собой, мы благодарны…

— Проваливайте.

— Послушайте, Кру…

— Проваливайте. И уведите всех от Бобби, поняли?

— То есть вы…

— Я обо всем позабочусь.

Бловельт встал.

— Да, — сказал он. — Конечно.

Когда Бловельт ушел, Кру бросил на стол купюру, подобрал с пола передатчик команд и вышел на улицу. С дальнего конца городка, где собирались запускать фейерверки, слышались приглушенные из-за расстояния возгласы. Желтая ракета взлетела, описала дугу, рассыпалась снопом золотых искр и стала падать и гаснуть…

Кру зашагал к площади. Боло высился там — огромная черная тень на фоне усыпанного звездами неба. Кру остановился перед ним, посмотрел на уже испачкавшиеся флажки, на увядший букет, что свисал из дула.

— Боевая единица Девять-пять-четыре, ты знаешь, зачем я здесь? — негромко спросил он.

— По моим расчетам, моя полезность как военной машины исчерпана, — раздался тихий дребезжащий голос.

— Да, правда, — сказал Кру. — Я проверил все в радиусе тысячи миль при помощи сверхчувствительных приборов. Здесь не осталось живых вражеских машин. Ты убил последнюю.

— Она была верна своему долгу, — сказал Боло.

— Это я виноват, — вздохнул Кру. — Ее спроектировали так, чтобы засекать наши передатчики команд и наводиться на них. Когда я включил передатчик, она принялась действовать. А ты, конечно же, засек ее и двинулся наперехват. — (Боло промолчал.) — Ты еще можешь спастись. Если ты переедешь меня и уйдешь в джунгли, могут пройти столетия, прежде чем…

— Прежде чем другой человек придет и сделает то, что должно быть сделано? Лучше я перестану существовать сейчас, от руки друга.

— Прощай, Бобби.

— Поправка: линейная боевая единица Девять-пять-четыре.

Кру нажал на кнопку. Машину словно окутала тьма.

На краю площади Кру обернулся, вскинул руку в подобии салюта и зашагал прочь по пыльной улице, белой в свете восходящей луны.

Послание чужому

Перевод С. Удалина

1

Дальтон бросил схему, запакованную в пластик, местами обгоревший, на широкий, недавно отполированный стол регионального губернатора. Тот ткнул документ пером, словно проверяя, не теплится ли там какая-то жизнь. Это был пухлый человечек с нежной смуглой кожей и широким лицом, покрытым тонкой паутиной морщинок.

— И что это может означать?

Отрывистый деловой тон губернатора как бы говорил, что у него и так есть куда пойти и чем заняться. Выпятив губы, он с прищуром посмотрел на высокого мужчину, облокотившегося на край стола. Дальтон развернул стул и сел.

— Сегодня, губернатор, я раньше обычного закрыл свою лавочку, — сказал он, — и решил проехать немного вдоль Откоса и Стиральной доски. Без конкретной цели, просто подышать свежим воздухом. И примерно в пяти милях к западу перехватил радак-импульс — высокий, идущий с большой скоростью откуда-то из-за пределов планеты.

Губернатор нахмурился:

— После трехпланетного шаттла в прошлую среду ни один внешний корабль не запрашивал разрешения на посадку в нашем порту. Вы, Дальтон, должно быть, ошиблись. Вам…

— Этот корабль не озаботился разрешением. Он направлялся в пустыню, в сторону от всяких поселений.

— Откуда вы знаете?

— Я проследил за ним. Он меня заметил и попытался провести маневр уклонения, но слишком сблизился с землей. Разбился вдребезги.

— Боже мой! Сколько человек было на борту? Они все погибли?

— Ни одного человека не погибло, губернатор.

— Я так понял, что вы сказали…

— Только пилот, — продолжил Дальтон. — Это был корабль-разведчик хакков.

Несколько различных выражений промелькнули на лице губернатора. Он остановился на насмешливо-недоверчивом.

— А-а, понимаю: вы были пьяны. Или, по вашим представлениям, таким должен быть крепкий приграничный юмор.

— Я забрал это у него. — Дальтон мотнул головой в сторону запакованного в пластик документа, по которому затейливо петляли бледно-голубые линии. — Это карта острова. Хакки — амфибии, поэтому они не считают важным выделять границу между водой и сушей, как это делаем мы. Просто вырисовывают линии высот до самого уровня воды, затем так же изображают рельеф морского дна, и все. Но разглядеть очертания острова все равно не так уж сложно.

— И что дальше?

— Его интересовало место, обозначенное на карте розовым кружком. Он разбился всего в десяти милях от цели.

— Какого дьявола хакк стал бы там искать? — спросил губернатор вмиг лишившимся всякой живости голосом.

— Он проводил последнюю проверку точки высадки.

— Какой еще высадки?

— Возможно, было бы лучше сказать «плацдарма».

— Плацдарма? Что означает вся эта чушь, Дальтон?

— Ничего сложного. Всего лишь небольшая десантная операция: приблизительно сотня солдат, легкая броня, ручное оружие, ограниченные цели…

— Как же так, Дальтон? — взорвался чиновник. — Всего семь лет назад мы разбили хакков в пух и прах! Они должны понимать, что им лучше не приниматься за старое!

Дальтон развернул карту, исписанную поперек столбиками сложных значков.

— Что я должен понять из этой… китайской грамоты? — раздраженно бросил губернатор.

— Это конспект плана боевой операции хакков. Вероятно, записанный от руки самим пилотом, в нарушение правил.

— Вы считаете, что хакки планируют вторжение?

— Передовой отряд высадится примерно через девять часов, — ответил Дальтон. — Главные силы — около пяти тысяч солдат — останутся поблизости от планеты, выжидая, как пойдут дела.

— Это фантасмагория какая-то! Вторжения так не происходят. Как… как гром среди ясного неба!

— Думаете, они будут ждать официального приглашения?

— Откуда… зачем вы делаете вид, будто вам все известно?

— Там все написано. Разведчик был довольно высокопоставленным офицером. Возможно, он даже сам разрабатывал операцию.

Губернатор возмущенно фыркнул, затем поджал губы и сдвинул брови:

— Послушайте, если этот парень, которого вы перехватили, не успел отослать сообщение.

— Сообщение было отправлено строго по расписанию.

— Вы же сказали, что он разбился!

— Я воспользовался его приборами связи и передал заранее подготовленный сигнал. Просто микроимпульс на частоте ПВ-связи[9] хакков.

— Вы их отпугнули?

— Нет, — покачал головой Дальтон, — я передал сигнал «все чисто». Они уже летят сюда. На полном ходу и с полным боезапасом.

Губернатор схватил перо и с силой швырнул его об стол, так что оно высоко подскочило и застучало по полу.

— Убирайтесь отсюда, Дальтон! Повеселились — и хватит! Я мог бы отправить вас за решетку! Если вам кажется, что мне нечем больше заняться, кроме как выслушивать больные фантазии всякого сброда…

— Если желаете, пошлите кого-нибудь проверить, — перебил его Дальтон. — Корабль хакков все еще лежит там, где я его оставил.

Губернатор раскрыл рот, опустился в кресло и впился взглядом в Дальтона:

— Вы совсем не в своем уме. Даже если вы нашли разбившийся корабль — хотя я в этом не уверен, — откуда вам знать, как расшифровать эти закорючки?

— Я изучал язык хакков в Командно-штабном училище.

— В команд… — Губернатор зашелся лающим смехом. — Ну конечно, Адмиралтейство открывает для туристов двери совершенно секретной военной школы каждый второй четверг месяца. А вы забросили на две недели свой бизнес на свалке, чтобы наведаться туда и постичь все то, что опытные эксперты изучают за два года.

— За три года, — поправил Дальтон. — И это было до того, как я занялся бизнесом на свалке.

Губернатор с внезапной неуверенностью оглядел Дальтона с головы до ног.

— Уж не хотите ли вы сказать, что вы… адмирал в отставке или что-то в этом роде?

— Не совсем адмирал. И не совсем в отставке.

— Как?

— Мне предлагали подать в отставку… во время обсуждения мирного договора с хакками.

Вид у губернатора стал совсем растерянный, а затем и ошеломленный.

— Вы же не… тот Дальтон?

— А если это все-таки я… вы готовы допустить, что мне знакома письменность хакков?

Губернатор выпрямился в кресле.

— Ну что ж, я хотел… — начал он, но умолк на половине фразы. — Дальтон, как только поползут слухи, с вами будет покончено. Ни один человек на Истоках не захочет иметь дел с разоблаченным изменником.

— В обвинении было сказано о невыполнении приказа.

— Я хорошо помню этот скандал. Вы боролись против договора, подрывали своими словами общественное доверие к Адмиралтейству, которое спасло нас от завоевания хакками! О да, все в порядке, я вас помню. Твердолобый Дальтон, собиравшийся растоптать каблуком поверженного врага. Один из тех бывших солдат, что превратились в возмутителей спокойствия!

— Таким образом, мы возвращаемся к отряду хакков, находящемуся в девяти часах полета от Истоков.

— Вздор! Я… — Губернатор замолчал и изогнулся в кресле. — Бог мой, вы в этом уверены, приятель?

Он говорил, едва шевеля уголками губ, словно не желал, чтобы его услышали.

Дальтон кивнул.

— Ну хорошо. — Губернатор повернулся к экрану монитора. — Я готов поверить вашей истории. После проверки, разумеется. Я пошлю уведомление на Грай, в штаб-квартиру СДТ. Если все так, как вы говорите, то это грубое нарушение договора…

— И что может сделать Грай? Официальная позиция «Возлюби врага своего» связывает его по рукам и ногам. Публичное заявление о том, что хакки нарушили договор, дискредитирует всю Партию мягкой политики — включая «золотые погоны» из Адмиралтейства и половину важных кандидатов на предстоящих выборах. Они не смогут сделать ни одного хода — и, даже если бы у них было чем ходить, они бы все равно не подоспели сюда вовремя.

— А что предлагаете вы?

— Губернатор, мы сами должны остановить их.

— Сами?.. Остановить вооруженных солдат? Это дело Адмиралтейства, Дальтон!

— Может быть… но это наша планета. У нас есть оружие и есть люди, умеющие им пользоваться.

— Кроме оружия, Дальтон, есть и другие способы решить проблему! Несколько слов в нужном направлении…

— Хакки привыкли решать проблемы действием. Семь лет назад они уже пытались и потеряли фигуру. Теперь они передвинули на доске новую пешку. И мы должны сделать свой ход.

— Хорошо… предположим, что они высадят в пустыню небольшую группу. Возможно, они собираются провести там какие-то научные исследования; возможно, они вообще не подозревают, что этот мир заселен. В конце концов, у нас здесь не больше полумиллиона колонистов…

Дальтон чуть заметно усмехнулся:

— Вы сами-то в это верите, губернатор?

— Нет, черт возьми! Но ведь может быть и так!

— Вы играете словами, Марстон. Хакки не станут тратить время на разговоры.

— И вы намерены… сопротивляться…

— Да, черт побери, сопротивляться! — прорычал Дальтон. — Мне нужна сотня милиционеров, знающих, как обращаться с оружием: бластеры из местного арсенала подойдут как нельзя лучше. Мы выберем удобную позицию и подождем, пока они приземлятся.

— Вы хотите… напасть на них из засады?

— Можно сказать и так, — безразличным тоном ответил Дальтон.

— Ну что ж… — Губернатор помрачнел. — Я мог бы указать совету, что, учитывая провокационный и незаконный характер действий хакков на участке нашей…

— Разумеется, — оборвал его Дальтон. — Я обеспечу транспорт со своей площадки, один старый рудовоз, вполне пригодный для такой работы. Официальное оформление может подождать. А прямо сейчас мне необходимо разрешение на осмотр арсенала.

— Хорошо…

Продолжая хмуриться, губернатор произнес несколько слов в диктограф, взял выскочивший из прорези лист и подписал одним росчерком пера.

— Предупредите людей, чтобы они явились в двадцать два ноль-ноль к складу оружия, — сказал Дальтон, пряча записку. — В полевой форме, готовые к выступлению.

— Не распускайте хвост раньше времени! — проворчал губернатор. — Официально еще ничего не решено. Пока я не получу подтверждение, вы остаетесь парнем со свалки.

— Когда будете этим заниматься, подпишите заодно приказ о присвоении мне звания лейтенанта милиции. В нашем отряде может отыскаться правдоискатель.

— Небольшое понижение для коммодора, не правда ли? — сказал Марстон, слегка приподняв уголки губ. — Думаю, с этим не стоит торопиться. Вам лучше сидеть тихо, пока совет не начнет действовать.

— Двадцать два ноль-ноль, губернатор, — повторил Дальтон. — Это крайний срок. И пусть они хорошенько поужинают. Возможно, завтрак случится не скоро.

2

Федеральное управление связи размещалось в пятиэтажном здании из местного светло-серого гранита, в самом большом и самом уродливом доме региональной столицы. Дальтон прошел по хорошо освещенному коридору с полуостекленными дверями и открыл одну из них, с крупной надписью: «Космические силы Земли», а чуть ниже, более мелкими буквами: «Сержант Брунт, офицер по вербовке». За безукоризненно чистой стойкой, украшенной плакатами юных моделей в элегантной военной форме, сидел мужчина среднего роста и среднего возраста, с толстой шеей, бронзовой от загара кожей и коротко стриженными рыжеватыми волосами. Жизнерадостно-решительное выражение на его лице сменилось настороженным, как только он скользнул взглядом по посетителю.

— Доброе утро, сержант, — сказал Дальтон. — Насколько я понял, это у вас хранятся ключи от оружейного ангара к северу от города.

Брунт обдумал его слова и коротко кивнул. На нем была полевая форма защитного цвета, тщательно накрахмаленная и выглаженная, с острыми, как лезвие ножа, стрелочками. На левом кармане рубашки сверкал красный с золотом значок с номером боевого расчета.

Дальтон протянул ему подписанную губернатором бумагу. Брунт прочитал ее, слегка нахмурился, перечитал еще раз и со стуком опустил на стол:

— Ну и что все это значит, Дальтон?

Голос у него был грубым, как неструганая доска.

— Пока это остается между нами с губернатором.

Брунт щелкнул пальцем по записке.

— Я бы и рад угодить губернатору, — сказал он, — но оружейный склад — это охраняемый объект. Гражданских лиц туда не пускают.

Он отбросил бумагу к дальнему краю стола.

Дальтон кивнул:

— Я должен был сам об этом подумать. Простите, что помешал.

— Одну минуту, — резко произнес Брунт, как только посетитель повернулся к нему спиной. — Если бы вы объяснили мне, что за этим стоит…

— То вы могли бы затянуть дело еще сильнее, да? Нет, сержант, благодарю вас. Мне не стоило просить вас об этом.

Едва Дальтон вышел, сержант подался к монитору на столе.

3

Дальтон жил в миле от города, в сборном домике рядом с двадцатиакровой полосой земли, заставленной списанным военным оборудованием, подержанными буровыми установками и прочим подобранным бесхозным транспортом, начиная с вездеходов и заканчивая пого[10]. Он припарковал свою машину рядом с домом и зашагал между распотрошенных лихтеров, ободранных шаттлов лет на десять устаревших моделей и поврежденных частных тягачей к большому, покрытому старыми шрамами грузовому кораблю. Включил двигатель, вырулил на эстакаду и потратил десять минут на технический осмотр. Затем зашел в дом, наскоро перекусил, набрал целую коробку еды про запас и переоделся. Прицепил к поясу видавший виды табельный пистолет, натянул штормовку. Сел в грузовик и направился к шоссе. Проехал за десять минут мимо двух фабрик промышленного пояса, мимо разбросанных тут и там овощных полей и еще три минуты пробирался вдоль оврага из розового известняка, перерезавшего равнину. Куонсетский ангар[11] из гофрированного металла, приспособленный под оружейный склад, примостился на холме слева от дороги. Дальтон повернул, остановился, подождал, пока уляжется пыль, и вылез из высокой кабины.

Входную дверь запирал сложный кодовый замок. Дальтон потратил десять минут, чтобы вскрыть его мощным резаком. Войдя в длинное узкое помещение, он включил верхний свет. Выстроившиеся вдоль стен оружейные шкафы покрывал толстый слой пыли.

Еще три минуты ушли на то, чтобы срезать задвижки шкафов. В них хранились двухмиллиметровые «Норге» военного выпуска, в идеальном состоянии. Индикаторы заряда показывали «ноль».

У дальней стены стоял зарядный блок без энергетической катушки. Дальтон вернулся к своему грузовику, открыл смотровой люк, снял тяжелый блок питания, затащил его в ангар и подсоединил проводами к зарядному устройству.

Понадобился час и тридцать восемь минут, чтобы зарядить до полной мощности все сто два бластерных ружья. В двадцать один тридцать он связался по радио своей машины с кабинетом губернатора. Автоответчик сообщил, что губернатор отсутствует по служебным делам. Когда Дальтон выключил радио, рядом приземлился небольшой синий вертолет с орлом Адмиралтейства и буквами ФВС[12] на борту. Люк открылся, и из него появился Брунт, хрустя накрахмаленным мундиром. Он остановился, уперев кулаки в бедра, и поднял голову к кабине грузовика.

— Отлично, Дальтон, — крикнул он. — Игра окончена. Можете откатить эту развалюху обратно на свою площадку. Никто не придет… и вы никуда не пойдете.

— Я так понимаю, это послание от его превосходительства губернатора? — спросил Дальтон.

Брунт перевел взгляд с грузовика на дверь ангара, изуродованную зияющей дырой на том месте, где должен был находиться замок.

— Что за?..

Рука Брунта потянулась к бедру и вернулась назад с карманным пистолетом.

— Бросьте его! — приказал Дальтон.

Брунт замер:

— Дальтон, вы и так по уши…

— Пистолет, Брунт.

Сержант бросил оружие на землю. Дальтон спустился, держа в руке свой пистолет.

— Совет ответил отказом?

— А вы чего ожидали, старый дурак? Хотели начать войну?

— Нет… я хотел ее закончить.

Дальтон качнул головой в сторону двери:

— Заходите внутрь.

Брунт зашел в ангар, собрал по указанию Дальтона полдюжины бластеров, прикасаясь только к коротким тонким стволам. Затем вынес наружу и сложил в кузов грузовика.

Дальтон велел ему забраться в кабину и сам начал карабкаться следом. Брунт выбросил кулак ему в голову, но Дальтон блокировал удар и схватил сержанта за запястье.

— Я на тридцать фунтов тяжелее вас, Брунт, и рука у меня длинней, — сказал он. — Садитесь быстрей. При таких обстоятельствах я даже рад, что вы сюда заглянули.

Он нажал на кнопку закрытия двери, завел двигатель и, приподняв грузовик над землей на воздушной подушке, направился на запад, в пустыню.

4

Сумерки уже растянули через все небо свою пурпурную вуаль, когда Дальтон втиснул грузовик под прорезанный ветром карниз из фиолетового известняка у основания каменной стены и выключил двигатель. Брунт с ворчанием подчинился приказу Дальтона и вылез из кабины.

— Сержант, вам придется немного полазить по горам. — Дальтон оглянулся на поднимавшийся за спиной крутой склон.

— Могли бы найти и не такой сложный путь, чтобы сойти с рельсов, — заметил вербовщик. — А если я скажу «нет»?

С легкой усмешкой Дальтон сжал правый кулак и покрутил им над левой ладонью.

Брунт сплюнул:

— Если бы не два года кабинетной работы, я бы показал, чьи руки длинней, и уложил вас, Дальтон.

— Прихватите ружья, Брунт.

Дальтон потратил почти целый час, чтобы установить пять превосходных бластеров на далеко разнесенных одна от другой позициях по кромке кратера диаметром в полмили, надежно закрепив каждое ружье и направив в центр расположенной внизу естественной арены, усеянной камнями.

— Старый фокус из форта Зиндернеф?[13] — рассмеялся Брунт. — Но у вас нет трупов, чтобы расставить их вдоль крепостной стены?

— Вот отсюда… я буду следить за вами, Брунт.

Дальтон устроился под защитой зарослей горчихи, глядя на сержанта поверх ствола своего ружья. Брунт посмотрел с кислой усмешкой:

— Дальтон, вы действительно так ненавидите этих парней? Вам не удалось разделаться с ними с помощью договора, и теперь вы хотите поквитаться за все сразу и в одиночку.

— Не совсем в одиночку. Нас здесь двое.

— Вам удалось привезти меня сюда под дулом пистолета, но стрелять вы меня не заставите.

— Это точно.

— Безумец! — фыркнул Брунт с отвращением. — Идиот! Нас обоих убьют!

— Я рад, что вы все-таки допускаете, что нам предстоит встреча не с группой туристов, приехавших на пикник.

— Что, по-вашему, случится, если вы откроете по ним огонь?

— По-моему, они начнут стрелять в ответ.

— Вы же не станете винить их за это? — парировал Брунт.

— Нет, — покачал головой Дальтон. — Но это еще не значит, что им все сойдет с рук.

— Знаете, во время трибунала над вами я много размышлял. Возможно, у меня даже были кое-какие сомнения насчет договора. Но это… — Сержант взмахнул рукой, обводя черную пустыню, светящуюся полоску горизонта и небо над ним. — Это подтверждает все, чем вас тогда забросали. Вы параноик…

— А еще я умею читать письмена хакков, — ответил Дальтон и показал наверх.

На фиолетовом фоне неба появилась едва заметно мерцающая розовая точка.

— Думаю, вы узнаете корабль хакков, когда увидите его, — сказал Дальтон. — Давайте посмотрим, что они привезли с собой: фаршированные яйца или энергетические пушки.

5

— В этом нет никакого смысла, — проворчал Брунт. — Мы показали хаккам во время войны, что способны разделаться с ними, великодушно смягчили условия мирного договора, сохранив почти нетронутым их космический потенциал, даже предложили экономическую помощь…

— И при этом сами отправили в утиль свои боевые корабли, которых мы не строили до тех пор, пока десять лет нападений хакков на наши колонии не заставили нас это сделать.

— Дальтон, я знаком с идеями Жесткой политики. Ну хорошо, вы сказали им это. Возможно, в ваших словах что-то было. Но какую пользу должна принести эта выходка? Вы хотите стать мучеником? А я стану свидетелем…

— Не совсем так. Хакки выбрали это место, потому что оно хорошо защищено от посторонних глаз, расположено достаточно близко от порта Истоков и материка, чтобы нанести отсюда молниеносный удар, но достаточно далеко, чтобы их здесь можно было обнаружить. В каком-то смысле это разумный выбор, но как оборонительная позиция — хуже некуда. Но они, конечно же, не рассчитывали на то, что придется обороняться.

— Послушайте, Дальтон. Хорошо, вы правы, хакки собираются совершить нелегальную высадку на Истоках. Возможно даже, что это будет вооруженный отряд, как вы утверждаете. Прекрасно, я приехал с вами сюда, я видел корабль, и это будет убедительное доказательство. Зачем же мешать хаккам? Мы пошлем сообщение СДТ, и пусть они там во всем разбираются. Это их дело, а не наше! Не мое! Никто не требует, чтобы мы отправились в Царствие Небесное, изображая оперативную группу из одного солдата!

— Вы рассчитываете, что Грай немедленно начнет действовать и прихлопнет их?

— Ну… на это может уйти какое-то время…

— Тем временем хакки доставят сюда тяжелую технику. Построят укрепления в полумиле под землей и начнут развертывать свои силы. Когда Адмиралтейство наконец предпримет какие-то ходы, они уже захватят половину планеты.

— Пусть так! Но разве это непоправимо? Мы начнем переговоры, добьемся освобождения граждан Земли, возвращения земной собственности…

— Другими словами, пойдем на компромисс.

— Правильно, кто мало дает, тот мало и получает!

— А в следующий раз?

— Какой еще «следующий раз»?

— Хакки завоюют половину Истоков без каких-либо серьезных потерь, за исключением нескольких часов, проведенных за столом переговоров. Такой вариант придется им по душе. Куда лучше, чем полномасштабная война. Зачем глотать целиком, если можно откусывать понемногу?

— Если они будут продолжать, мы их прихлопнем, и вы сами это понимаете.

— Конечно прихлопнем… через какое-то время. Но почему бы не сделать это прямо сейчас?

— Черт возьми, Дальтон, не говорите глупости! Что может сделать один человек?

Корабль хакков заметно снизился, беззвучно плывя в мерцающем столбе посадочного луча. Тускло-черный, очертаниями напоминающий бутылку со срезанным по волнистой линии носом.

— Если бы у меня было какое-нибудь тяжелое орудие, я бы целился в посадочные ноги, — заявил Дальтон. — Но у двухмиллиметрового «Норге» не хватит мощности, чтобы повредить их. И если я промахнусь, это только предупредит хакков об опасности; они снова наберут высоту и окатят нас ионным душем. Поэтому мы подождем, когда они выгрузятся, и зальем огнем входной люк. Это самая уязвимая часть корабля хакков. Там очень тонкая мембрана, и любое ее повреждение будет означать, что они не смогут закрыть люк и, стало быть, не смогут взлететь. Потом мы начнем отстреливать их по одному, в первую очередь — офицеров. Если мы будем быстро переходить с места на место, то сможем значительно сократить их численность, прежде чем они придут в себя и откроют ответный огонь.

— А что, если я не соглашусь с этим безрассудным, самоубийственным планом?

— Тогда я свяжу ваши руки и ноги.

— А если вас убьют, что будет со мной?

— Лучше сразу измените решение.

— Предположим, я выстрелю не в них, а в вас?

— В таком случае мне придется вас убить.

— Вы чересчур самоуверенны, Дальтон.

Дальтон не ответил, и Брунт, облизав губы, продолжил:

— Я пойду на это: помогу вам сжечь их люк, потому что, если вы проиграете, мне тоже не сносить головы. А насчет того, чтобы отстреливать их, как в тире, — не рассчитывайте на меня.

— С этим я готов смириться.

— Но когда они приземлятся, будет уже поздно менять тактику.

— Скажите об этом хаккам, — ответил Дальтон.

6

— Паршивое освещение для такой работки, — сказал Брунт, не отводя взгляда от прицела.

Дальтон не ответил, наблюдая за тем, как корабль почти беззвучно опускается на поверхность, поднимая мутный поток пыли. Внезапно у самого основания корпуса вспыхнул прожектор, омывая все вокруг отраженным фиолетовым светом, и транспорт хакков, проскрежетав по камням, приземлился.

— Похоже на декорации для «Лебединого озера», — пробормотал Брунт.

Первые пять минут ничего не происходило. Затем створка круглого входного люка чуть приоткрылась, и наружу просочилась длинная расходящаяся полоса зеленого света, отбрасывая по дну кратера черные тени рассыпанных повсюду камней. В просвете показался тонкий силуэт, спрыгнул вниз и отошел в сторону, а длинноногая тень повторила его движение. Следом появился второй, а за ним еще один и еще, и вот уже рядом с кораблем стояли семеро хакков. Четвероногие, сгорбленные, лишенные шей, с вытянутыми лицами, узловатыми суставами, отвисшими животами и жесткими шкурами. По обе стороны плоских щек свисали покрытые пленкой пальцевидные отростки.

— Ну и уроды, — заметил Брунт. — Но это, конечно же, ничего не меняет.

Все новые и новые солдаты появлялись из корабля и выстраивались ровными рядами. По команде, прозвучавшей для Дальтона как едва слышный визгливый лай, первая группа из десяти хакков повернулась кругом, отошла от корабля на пятьдесят футов и развернулась в цепь.

— Настоящий плац-парад, — сказал Брунт. — Сейчас будет осмотр личных вещей, не иначе.

— В чем дело, сержант? Расстроены, что они не высадились, паля из всех ружей?

— Дальтон, еще не поздно передумать.

— Боюсь, что поздно… уже шесть лет, как поздно.

Высадка продолжалась с поразительной быстротой и четкостью. Не прошло и десяти минут, как на дне кратера выстроились девять групп по десять хакков, во главе с офицером в каждой. Зазвучали резкие команды, и хакки, ловко выполняя сложные маневры, образовали каре в две шеренги вокруг сложенного в центре багажа.

— Вот и славно. Высадка закончена, Брунт, — сказал Дальтон. — Открывайте огонь по люку.

Низкое «пыщ-пыщ» бластерных ружей отразилось эхом от дальней стены кратера. Яркие вспышки заскакали по корпусу корабля. Хакки остались стоять на месте, за исключением двух офицеров, которые развернулись и побежали к кораблю. Дальтон передвинул прицел, уложил сначала одного, затем другого и возвратился к главной цели.

Каре внезапно разомкнулось, но не случайным порядком: каждая шеренга двинулась в свою сторону. Затем хакки рассеялись, попадали на землю и поползли к укрытиям. Четыре оставшихся офицера заняли позиции в центре своих отрядов. Через несколько секунд все хакки пропали из вида. То здесь, то там из-за камней или со дна оврага сверкали вспышки и трещали ответные выстрелы.

Люк засветился вишнево-красным, — похоже, мембрану заклинило в полуоткрытом положении. Дальтон поймал в перекрестье прицела одного из офицеров, выстрелил, убедился, что попал, и переключился на второго. Он прикончил и третьего, прежде чем оставшийся в живых удрал под защиту скалистого гребня. Не останавливаясь, Дальтон перевел огонь на рассыпавшихся по открытой местности солдат хакков.

— Остановитесь, кровожадный идиот! — завопил Брунт. — Корабль поврежден, офицеры убиты! Бедные чудища попали в безвыходное…

Рядом с кораблем сверкнула фиолетовая вспышка, послышалось глубокое «хрум!», и в двадцати футах слева от Дальтона обрушился кусок скалы. Вторая вспышка, второй взрыв и еще один обвал, уже ближе.

— Пора уходить, — коротко бросил Дальтон и, не дожидаясь ответа Брунта, соскользнул по заднему склону.

Он пробрался вдоль гребня между обломками камней, осыпавшихся после мощных ударов энергетической пушки хакков, и снова появился на гребне в двух сотнях ярдов левей исходной позиции. Нацелил ружье, нажал на спуск и установил переключатель на автоматический огонь. Подождал, пока во врага не вылетели полдюжины точно направленных молний, и перебрался к третьему ружью, чтобы там повторить всю операцию.

7

Двадцать минут спустя Дальтон остановился перевести дух на противоположной от первоначальной позиции стороне кратера, прислушиваясь к равномерному потрескиванию ответного огня хакков, не слишком прицельного, но интенсивного, заставляющего постоянно пригибать голову. Насколько Дальтон мог судить, на его счету уже было восемь рядовых хакков в придачу к пяти офицерам. Два из пяти бластеров, которые он оставил вести автоматический огонь, либо были повреждены, либо полностью израсходовали заряд. Три других продолжали стрелять, взрывая воронками голый камень на дне кратера.

Несколько посадочных огней солдаты хакков погасили, другие еще горели. В их отблесках Дальтон различил открытую цель рядом с кораблем и поднял ружье. Он уже собирался выстрелить, когда заметил Брунта, который спускался по склону кольцевой стены в тридцати градусах от него, размахивая самодельным белым флагом.

8

Акустический усилитель доносил слова хакка громко и чисто, хотя эхо немного смазывало их. Это был превосходный земной язык, который портили лишь свойственные этой расе трудности с носовыми звуками.

— Воигн-землянигн. — Густой, оглушительный голос раскатывался по всему кратеру. — …лянигн… игн. Гмы знаегм, что ты одигн. Ты храбро дрался. Сдавайся, или гмы тебя уничтожигм.

Последний офицер хакков стоял на открытом месте, в окружении рассыпавшихся полукругом солдат, и держал в руке веревку с петлей, затянутой на шее Брунта.

— Если ты не покажешься немедленно, — грохотал усиленный аппаратурой голос, — гмы найдегм тебя и убьегм.

Офицер хакков повернулся к Брунту. Через мгновение хриплый голос сержанта эхом прозвучал над кратером:

— Ради всего святого, Дальтон, они дают вам шанс. Бросьте оружие и сдавайтесь!

Струйки пота текли по лицу Дальтона. Он вытер их, сложил ладони трубочкой и прокричал на языке хакков:

— Сначала отпустите пленника!

Возникла пауза.

— Ты предлагаешь обмен — себя на него?

— Именно так.

Еще одна пауза.

— Хорошо, я согласен, — крикнул хакк. — А теперь выходи. Я гарантирую тебе безопасность.

Дальтон вытащил из кобуры пистолет, засунул его под ремень и прикрыл полой куртки. Осмотрел местность внизу, затем прошел с бластером в руках на пятьдесят футов вправо от того места, где стоял, и начал спускаться по склону заранее выбранным маршрутом, под скрежет разлетавшихся из-под ног осколков скалы.

— Брось оружие! — прилетел приказ из усилителя, когда он добрался до дна кратера.

Помедлив, Дальтон все же отшвырнул ружье в сторону. И двинулся с пустыми руками между камнями к поджидавшему его хакку. Капитан — с такого расстояния Дальтон уже четко видел знаки различия — потянул за веревку, чтобы Брунт встал перед ним. Тот, сообразив, что исполняет роль живого щита, побледнел и покрылся потом. Его губы дергались, словно он хотел что-то сказать, но не мог найти подходящих к случаю слов.

Дальтон внезапно остановился в двадцати шагах от офицера, между двумя поваленными осколками скалы, длиной в шесть футов каждый. Капитан мгновенно пролаял приказ. Слева от Дальтона что-то мелькнуло. Его рука метнулась под куртку и вынырнула уже с пистолетом. Он выстрелил и снова повернулся к офицеру под скулящий вой раненого.

— Скажи своим солдатам, чтобы они бросили оружие и отошли, — отчетливо произнес Дальтон.

— Ты предлагаешь мне сдаться?

Офицер старательно прятал свои отростки в тени Брунта.

— Ты угодил в ловушку, капитан. Только трое из твоих солдат могут достать меня… а сами они открыты для выстрела. И реакция у меня быстрей, чем у них; ты видел результат.

— Пытаешься взять меня на испуг?

— Мой пистолет пробивает двухдюймовую кремнистую сталь, — сказал Дальтон. — Человек, которого ты держишь перед собой, не такой твердый, как броня.

— Ты не станешь убивать того, чью жизнь предлагал обменять на свою.

— Ты в этом так уверен?

— Мои солдаты убьют тебя.

— Скорее всего. Но ты не сможешь передать сигнал «все чисто» тем ребятам, что остались в космосе.

— Так вот чего ты добивался, человек?

— Мое имя Дальтон, капитан.

— Мне знакомо это имя. Я Ч’уува. Я был с Великой Армадой у мира Ван-Дум.

— Великая Армада хорошо дралась… но не настолько хорошо, чтобы победить.

— Это правда, коммодор. Возможно, мы выбрали неправильную стратегию.

Капитан вскинул голову и пролаял приказ. Солдаты поднялись из-за укрытий, опустив стволы ружей к земле, и легким галопом, по двое-трое, понеслись к кораблю. Их маленькие копытца взбивали пушистые облака пыли.

Оставшись один, капитан Ч’уува отбросил веревку.

— Я считаю, — с коротким, церемониальным поклоном сказал он, — нам лучше начать переговоры.

9

Грузовик прокладывал путь к рассвету.

— Этот Ч’уува рассказал мне одну забавную вещь, — произнес Брунт. — Семь лет назад, в бою у мира Ван-Дум, вы остались во главе флота, после того как адмирал Хейл получил ранение. Это вы сражались с Великой Армадой до самого перемирия.

— Да, я принял командование у Хейла.

— И выиграли сражение. Забавно, что эта подробность не попала в документы. А с другой стороны, не так уж и забавно. По словам Ч’уувы, после того как бой закончился, вы отказались выполнять прямой приказ Адмиралтейства.

— Искаженная информация, — ответил Дальтон.

— Во время войны страсти накаляются, — продолжил Брунт. — Хакки успели нажить себе немало врагов, прежде чем мы наконец примирились с необходимостью начать войну. Высшее командование хотело решить проблему раз и навсегда. Вы получили секретный приказ принять капитуляцию хакков, а затем уничтожить, чтобы от них в космосе не осталось и следа. Вы сказали «нет».

— Не совсем так; я просто не успел привести приказ в исполнение.

— Через несколько дней холодные головы взяли верх. Но еще раньше вас сняли с должности и отправили служить в захолустье, а вашу роль в одержанной победе решено было скрыть.

— Обычный перевод на другую должность, — заметил Дальтон.

— А потом, боже милосердный, вы, седоволосый солдат, спасший «золотые погоны» от страшной ошибки, которая стоила бы им карьеры, если бы открылась вся правда, круто изменили свои взгляды и метали громы и молнии, требуя ужесточить договор! Сначала вы спасли хакков… а затем погубили себя, пытаясь крепче надавить на них.

— Ничего подобного, — покачал головой Дальтон. — Я просто не хотел подталкивать их на дурной путь.

— Вы добивались уничтожения Армады, оккупации их важнейших миров, ограничения вооружений с возможностью проверки…

— Брунт, эта ночная работа стоила жизни четырнадцати солдатам хакков, многие из которых, возможно, были просто обывателями, которых собрали и отправили сюда в порыве патриотического энтузиазма. Это был подлый трюк.

— При чем здесь?..

— Мы уже положили их на лопатки один раз. Потом подняли на ноги, сдули с них пылинки и отправили домой. Это было нечестно по отношению к таким прямолинейным авантюристам, как хакки. Это было прямое приглашение к новым ошибкам. И если их быстро не прихлопнуть, они будут увязать в этих ошибках все глубже… пока не вынудят нас построить новый флот. Но на этот раз может случиться так, что им уже нечего будет собирать по осколкам.

Брунт задумчиво посмотрел в бледнеющее небо и коротко рассмеялся.

— Увидев вас с гневным огнем в глазах, я подумал, что вы собираетесь отомстить хаккам за погубленную карьеру. Но вы, оказывается, всего лишь хотели отправить им послание.

— Простым языком, который они способны понять, — добавил Дальтон.

— Вы странный человек, коммодор. Второй раз вам удается в одиночку остановить войну. И поскольку вы договорились с Ч’уувой сохранить все в тайне, никто даже не узнает об этом. В результате вы станете посмешищем из-за ложной тревоги. А после того, как вы раскрыли свою личность, ваш свалочный бизнес обречен на неудачу. Черт возьми, полиция по первому слову Марстона арестует вас за все прегрешения, начиная с кражи оружия и кончая плевком на мостовую! И вы не сможете сказать ни слова в свою защиту.

— Со временем все утихнет.

— Я мог бы шепнуть Марстону на ухо…

— Нет, Брунт, не можете. А если попытаетесь, я назову вас лжецом. Я дал слово Ч’ууве, и, если об этой авантюре станет известно, хакков пинками вышибут со всех земных рынков, которые они освоили за последние шесть лет.

— Похоже, вы сами себя загнали в угол, коммодор, — глухо проговорил Брунт.

— Второй раз вы называете меня коммодором… майор.

Брунт удивленно охнул. Дальтон улыбнулся одной половиной рта:

— Я способен унюхать ушлого парня из разведки с расстояния в полмили. Меня всегда удивляло, зачем вас сюда направили.

— Приглядывать за вами, коммодор, зачем же еще?

— За мной?

— Человек вроде вас всегда остается загадкой, — пояснил Брунт. — Вы не даете «золотым погонам» спать спокойно. Вы не поддерживаете ни одну из партий. Однако я думаю, что вы послали сообщение не только хаккам…

Дальтон хмыкнул.

— …Могу вас заверить, что вам не придется подыскивать новое место для свалки. Думаю, вы нужны флоту. Придется задействовать кое-какие связи, но это можно устроить. Вероятно, не в звании коммодора — не в ближайшее время, — но, по крайней мере, у вас будет палуба под ногами. Как вы на это посмотрите?

— Я подумаю, — ответил Дальтон.

Дьявол, которого вы не знали

Перевод О. Степашкиной

1

Когда прозвенел звонок, Карлин Димплиби была в душе.

— Черт! — воскликнула Карлин, медленно повернулась с лицом, обращенным вверх, к душу, потом закрутила большие хромированные рукоятки кранов и шагнула на белый нейлоновый коврик, покрывавший пол от стены до стены, — его уложили на той неделе. В слегка запотевшем ростовом зеркале отразились плавные изгибы, приятно сочетавшиеся со стройностью. Она хихикнула от удовольствия, вытирая спину, прошла через спальню и набросила слишком большой для нее белый махровый халат. Потом прошлепала босиком по выложенному плиткой коридору. Когда она открыла дверь, послышался новый звонок.

За дверью стоял высокий широкоплечий рыжеволосый молодой мужчина, одетый безукоризненно: белые фланелевые брюки, голубой блейзер с модными, но немного потертыми накладными карманами, и щегольские белые туфли.

— Я… прошу прощения, мадам, — произнес он столь низким голосом, что Карлин почудилось, будто она ощущает его подошвами ног. — Я… э-э… я подумал, что вы, возможно, не услышали звонок.

Он умолк и покраснел.

— О, это очень мило, — сказала Карлин. — Ну, то есть ничего страшного.

— Э-э… я… пришел, э-э, починить свет.

— Черт возьми, я даже не знала, что с ним какие-то неполадки. — Она отступила от двери и, когда молодой человек заколебался, сказала: — Входите же. Щиток в подвале.

Рослый молодой человек бочком протиснулся в дом.

— А профессор Димплиби дома? — нерешительно спросил он.

— Он еще на занятиях. С него в любом случае не было бы толку. Джонни ничего не смыслит в простых вещах. Но он настоящий гений в квантовой теории.

Карлин посмотрела на пустые руки гостя.

— Может, мне зайти позже?

— Я заметила, что у вас нет никаких инструментов, — укоризненно сказала Карлин.

Молодой человек охнул и совсем уж буйно покраснел.

— Ну, я подумал, что я только…

— Вы явились под ложным предлогом, — негромко сказала Карлин. — Надо же, такой красавчик, как вы! Я бы сказала, что у вас полно девушек.

— Ну, я…

— Присаживайтесь, — мягко предложила Карлин. — Чашечку кофе?

— Спасибо, я никогда не пр… мне не… в смысле — я лучше пойду.

— Курите?

Она взяла с кофейного столика пачку сигарет и предложила гостю. Тот поднял руки и испуганно оглядел себя. Карлин рассмеялась:

— Присаживайтесь и рассказывайте, в чем дело.

Рослый молодой человек громко сглотнул.

— Вы случайно не студент, мистер?.. — Карлин многозначительно не окончила фразы.

— Нет. Не совсем. — Он робко присел на краешек датского стула. — Конечно, все мы постоянно учимся.

— Я имела в виду… Вы не думали о том, чтобы просто подойти к студентке и пригласить ее на свидание?

— Ну, не совсем…

— Возможно, она вцепилась бы в этот шанс обеими руками. Вы просто слишком робкий, мистер?..

— Скорее, необщительный, мадам. Но в конце концов…

— В какой безумной культуре мы живем. Она чудовищно давит на людей, притом безо всякой необходимости. Я имею в виду, что может быть естественнее, чем…

— А… а когда вы ждете профессора Димплиби? — прервал ее молодой человек, теперь уже весь красный — от аккуратного белого воротника до треугольного выступа волос на лбу.

— О, я вас смущаю. Извините. Пожалуй, заварю кофе. Джонни должен прийти с минуты на минуту.

Включенная кофемашина тихо зафыркала. Напевая себе под нос, Карлин наполнила две чашки и поставила их на японский серебряный поднос вместе с молочником и сахарницей. Когда она вошла, молодой человек вскочил.

— Сидите-сидите. — Карлин поставила поднос на низенький кофейный столик. — Сливки и сахар?

Она наклонилась, чтобы поставить чашку перед гостем.

— Да, с земляникой, — пробормотал молодой человек, похоже смотревший на ее подбородок. — Или с бутонами розы. Розовыми.

— Правда миленькие? — раздался зычный мужской голос у входа в форме арки. Высокий мужчина со взъерошенными седыми волосами и румяным лицом снял с себя шарф.

— Привет, Джонни. Вернулся наконец?

С этими словами Карлин улыбнулась мужу.

— Карли, халат! — напомнил профессор Димплиби, послав молодому человеку виноватую улыбку. — Понимаете, Карли выросла на Самоа. Ее родственники были миссионерами. Ей так и не удалось до конца освоиться с мыслью о том, что женская грудь — это нечто сокровенное.

Карлин потуже запахнула халат.

— Ой, — сказала она. — Извините, если я вас задела, мистер?..

— Напротив, — произнес молодой человек, вставая и кланяясь хозяину дома. — Профессор Димплиби, меня зовут… э-э… Люцифер.

Димплиби протянул ему руку:

— Люцифер, говорите? Что ж, в этом нет ничего дурного. Означает «Светоносный». Но встречается и вправду нечасто. Требуется определенная смелость, чтобы преодолеть старые табу.

— Мистер Люцифер пришел чинить свет, — сказала Карлин.

— Э-э, вообще-то, нет, — быстро произнес молодой человек. — Вообще-то, я пришел, ну, чтобы попросить о помощи, профессор. Вас.

— В самом деле? — Димплиби уселся, размешал сахар в чашке Карлин и шумно отпил. — Чем могу быть полезен?

— Прежде чем утруждать вас, я должен убедиться: вы понимаете, что я — настоящий Люцифер. Я имею в виду, что не хочу производить ложного впечатления. — Он встревоженно посмотрел на Карлин. — Мне следовало сказать, что на самом деле я не электрик, миссис…

— Зовите меня просто Карли. Я уверена, что вы бы сделали это.

— Если вы говорите, что вас зовут Люцифером, почему я должен в этом усомниться? — с улыбкой спросил Димплиби.

— Видите ли, я — тот самый Люцифер. Ну, вы понимаете. Который дьявол.

Димплиби приподнял брови. Карлин издала сочувственный звук.

— Конечно, данное обозначение содержит множество отрицательных коннотаций, — торопливо произнес Люцифер. — Но я вас уверяю: то, что вы слышали, чаще всего чрезвычайно преувеличено. Иными словами, на самом деле я не так уж плох. Я имею в виду, что есть разные виды, так сказать, плохости. Есть настоящее зло, а есть грех. Я, э-э, ассоциируюсь с грехом.

— Различие кажется малозаметным, мистер, э-э, Люцифер.

— Но это не так, профессор. Все мы инстинктивно чувствуем, что такое подлинное зло. Грех — это всего лишь зло с точки зрения правил. Скажем, курить сигареты, пить спиртное, ходить в кино по воскресеньям. Или красить губы и носить шелковые чулки. Или есть свинину. Или бить мух. Зависит от того, каким сводом правил вы руководствуетесь. Грехи логически вытекают из ритуальных добродетелей: зажигать свечи, вращать молитвенное колесо, носить старомодную одежду.

Димплиби откинулся на спинку стула и сложил пальцы домиком:

— Хм. Ну а подлинное зло?..

— Убийство, насилие, ложь, мошенничество, воровство, — перечислил Люцифер. — Грех же по сути своей включает в себя то, что связывается с весельем.

— Если подумать, я действительно не слышала, чтобы любители порицать грех когда-либо одобряли веселье, — задумчиво произнесла Карли.

— Как и священнослужители, склонные к сбору средств, — согласился Димплиби.

— Боюсь, это все связано с человеческой ленью, — печально произнес Люцифер. — Похоже, что гораздо легче и удобнее соблюдать несколько ритуальных запретов, чем придерживаться нормальных методов.

— Давайте не начинать ученую дискуссию, — предложила Карлин. — Как насчет того, что вы, — она улыбнулась, — дьявол?

— Это чистая правда.

— Докажите, — тут же отозвалась она.

— Что? Э-э, то есть как? — спросил Люцифер.

— Сделайте что-нибудь. Ну как там — вызовите демона, или превратите обычные камни в драгоценные, или исполните три моих желания, или…

— Черт возьми, миссис Димплиби…

— Карли.

— Карли. Вы исходите из необоснованных, предвзятых суждений…

— Если кто-то начинает использовать умные длинные слова, сразу ясно, что он пытается увильнуть, — вежливо произнесла Карлин.

Люцифер сглотнул.

— Это не лучшая идея, — сказал он. — Вдруг кто-нибудь войдет?

— Не войдет.

— Ну вот, Карли, ты снова смутила нашего гостя, — кротко упрекнул жену Димплиби.

— Нет-нет, профессор, все в порядке, — взволнованно сказал Люцифер. — Она права. В конце концов, я ведь, гм, мифическая в своем роде фигура. Почему она должна верить мне на слово?

— Тем более вы так легко краснеете, — подхватила Карлин.

— Ну… — Люцифер оглядел комнату. Ему попался на глаза аквариум, занимавший несколько квадратных футов стены под книжной полкой. Он едва заметно кивнул. Что-то заблестело на дне аквариума. Карли вскочила и кинулась к нему. Люцифер последовал за ней.

— Галька! — ахнула она. — Совсем не такая, как раньше!

— Алмаз, рубин, изумруд и макароны, — сказал Люцифер. — Извините за макароны, я давно не практиковался.

— Сделайте что-нибудь еще! — попросила Карли и улыбнулась, пребывая в нетерпеливом ожидании.

Люцифер сосредоточенно нахмурился, щелкнул пальцами — и посреди ковра возникло пузатенькое морщинистое существо темно-фиолетового цвета дюймов сорока в высоту, с большими ступнями, явно мужского пола и совершенно голое.

— Эй, мог бы и предупредить, в конце концов! Я только собрался залезть в ванну! — Взгляд выпученного красного глаза уперся в Люцифера. Существо ухмыльнулось, продемонстрировав большой полукруг зубов. — А, это ты, Ник! Как поживаешь? Давно не виделись. Тебе что-то нужно от меня?

— Ох, извини, Фредди.

Люцифер щелкнул пальцами, и бес исчез с резким хлопком.

— Так, значит, это был демон, — сказала Карли. — А почему его зовут Фредди?

— Приношу свои извинения, Карли. Обычно он одет с куда большим вкусом. Фредди — это сокращение, его имя длиннее.

— А еще что-нибудь умеете?

— Ну… — Люцифер указал на Карли и резко повел запястьем. На ее месте появилась высокая крупная большеглазая угольно-черная женщина в ворохе аляповатых, неровно окрашенных тканей, из-под которых выглядывали босые ноги. Дешевые украшения густо унизывали запястья, ниспадали на внушительную грудь, блестели на сужающихся к концам пальцах и в ушах.

Люцифер щелкнул пальцами, и полногрудую царицу Савскую сменила стройная смуглокожая девушка с иссиня-черными волосами и горбатым носом. На ней была юбка, сделанная, похоже, из старой тюлевой занавески, и открывавший грудь пестрый жилет из цветных бусин. Голову обвивала золотая змея.

Люцифер взмахнул рукой. Египетская владычица растаяла и превратилась в туманное облако нежного цвета, где мерцали и извивались скопления звездной пыли, под аккомпанемент множества голосов, напевавших ностальгические мелодии среди аромата цветущих магнолий. Еще один жест — и перед ними снова возникла слегка ошеломленная Карли.

— Эй, а последнее, что это было?! — воскликнула она.

— Извините, это была Скарлетт О’Хара. Запамятовал, что она — плод воображения. Они всегда чуточку нематериальны.

— Впечатляет, — сказал Димплиби. — Вынужден признать, что вы либо творите чудеса, либо достигаете того же результата другим способом.

— Вот это да! Хорошо, думаю, вы говорите правду, — заявила Карли. — Но я почему-то ожидала увидеть человека постарше.

— Строго говоря, мадам… то есть Карли… я — не человек. Что же касается возраста — поскольку я бессмертен, зачем мне непременно выглядеть человеком среднего возраста, а не просто взрослым?

— А вот скажите… — серьезно произнесла Карли. — Мне всегда было интересно: зачем вам человеческие души?

— Честно говоря, мадам — извините, Карли, — мне нет никакого дела ни до одной души.

— Что, правда?

— Чистая правда. Вот вам крест. Это просто очередной слух.

— А вы уверены, что вы — действительно дьявол, а не кто-то другой с тем же именем?

Люцифер умоляюще развел руками:

— Вы же видели Фредди. И макароны в аквариуме.

— Но ни рогов, ни копыт, ни хвоста…

Люцифер вздохнул:

— Это все из-за того, что меня перепутали с Паном. Поскольку он был веселым и сексуальным богом, его, конечно же, связали с грехом.

— Мне всегда хотелось знать, из-за чего вас изгнали с небес, — заметила Карлин. — Что вы такого сделали?

— Помилуйте, — сказал Люцифер, — история восходит к одному случаю из тех времен, когда я был ангелом. — Он вскинул руку прежде, чем Карли успела открыть рот. — Нет, у меня не было крыльев. Люди добавили их, видя, как мы левитируем. У всего, что летает, должны быть крылья, так они полагали. Появись мы сегодня, они, возможно, снабдили бы нас реактивными двигателями.

— Если предположить, что вы, э-э, тот, кем себя именуете, — сказал Димплиби, — как вышло, что вы нуждаетесь в помощи?

— Да, нуждаюсь, — кивнул Люцифер. — Отчаянно. Честно говоря, я столкнулся с тем, с чем просто не могу справиться в одиночку.

— Представить себе не могу, что способен сделать я, если вы, с вашими, э-э, особыми талантами, бессильны.

— Нечто совершенно беспрецедентное. Угроза такого масштаба, что даже не знаю, как описать ее.

— А вы попробуйте, — предложила Карли.

— Говоря самым простым языком, — начал Люцифер, — э-э, уровень существования, на котором я обычно обитаю…

— Преисподняя? — уточнила Карли.

— Еще один термин, отягощенный отрицательными коннотациями. Понимаете, там вовсе не плохо…

— Так в чем же дело? — настаивал Димплиби. — Что там с преисподней?

— В нее вторглись, — мрачно сказал Люцифер. — Чужие демоны из другого мира.

2

Час спустя Люцифер, Карлин и профессор Димплиби удобно устроились за угловым столиком зала Сэма Джонсона в факультетском клубе; перед ними стояли большие оловянные кружки с затхлым элем.

— Вы говорите, чужие демоны? — вежливо произнес Димплиби, отсалютовав кружкой. — Интересный концепт, мистер Люцифер. Расскажите о нем подробнее.

— Я никогда не верила ни в чертей, ни в монстров с других планет, — сказала Карлин. — А теперь мне внезапно предлагают поверить в них обоих. Если бы не Фредди…

— Если принять базовую предпосылку, это достаточно логично, — произнес Димплиби. — Допустим, что существуют земные бесы, так почему бы не существовать космическим духам?

— Профессор, тут не просто набор силлогизмов! — очень серьезно произнес Люцифер. — Эти ребята не настроены шутить. Они чрезвычайно могущественны. К счастью, у меня тоже есть могущество, о котором они не знают. Лишь благодаря ему мне до сих пор удавалось сдерживать их…

— Вы хотите сказать, что они уже здесь? — Карлин внимательно оглядела зал.

— Нет. То есть да, здесь, но не прямо здесь, — пояснил Люцифер. — Давайте я восполню недостающие детали. Видите ли, на самом деле преисподняя — это вышестоящий уровень бытия…

Карлин по-дамски подавилась элем.

— Ну, не то чтобы вышестоящий, но, хм, другой уровень, понимаете. Другие физические законы и так далее…

— Уровни Дирака, — сказал Димплиби и жестом попросил официанта принести еще эля.

— Именно! — энергично закивал Люцифер. — Целый континуум, простирающийся в обе стороны. На этой шкале есть более высокий энергетический уровень — Ад-Рай, как его называют по определенным причинам, — и более низкий, чем ваш. Именно оттуда, кстати, явился Фредди.

— Расскажите о рае! — попросила Карлин.

Люцифер вздохнул:

— Иногда я скучаю по нему, несмотря на… впрочем, не важно.

— Скажите-ка, мистер Люцифер, — задумчиво проговорил Димплиби, — каким образом вы перемещаетесь между уровнями? — Он достал из кармана конверт и снял колпачок с шариковой ручки. — Мне кажется, тут существуют непреодолимые сложности в смысле распределения спектральной энергии, атомной и молекулярной, в том числе специфическое тепло…

Он принялся энергично писать, что-то бормоча себе под нос.

— Вы совершенно правы, профессор, — сказал Люцифер и пригубил эль из поставленной рядом с ним новой кружки. — Тепло — это настоящая проблема. Я всегда появлялся в облаке дыма и серных паров. В конце концов я решил эту проблему, начав излучать магнетическую энергию, чтобы избегать эксцессов.

— Хм. А как вы рассеиваете этот магнетизм?

— Испускаю в виде узкого луча. Избавляюсь от него.

— Луч магнетизма? — Димплиби стал писать еще быстрее. — Хм. Возможно…

— Эй, приятели! — возмутилась Карлин. — Давайте не будем говорить о делах, ладно? — Она зачарованно взглянула на Люцифера. — Вы собирались рассказать мне о рае.

— Вам это не понравится, Карли, — почти резко отозвался тот. — Итак, профессор, на протяжении всей истории — во всяком случае, насколько помню я, а это значительный период времени, — различные энергетические уровни были полностью разделены и самодостаточны. Несколько тысячелетий назад один из наших парней — Яхве его зовут — где-то поковырялся и нашел способ переходить с одного уровня на другой. Первым местом, которое он обнаружил, была преисподняя. Ну, он немного ханжа, честно говоря, и ему не понравилось то, что он увидел: всяческие мертвые воины из Греции, Норвегии и тому подобных мест пьют, поют и по-дружески дерутся.

— Что, Валхалла действительно существует?! — ахнула Карлин. — И Элизиум?

— Люди с повышенной витальной энергией были всегда, — отмахнулся Люцифер. — Вместо того чтобы умирать, они просто переходили на другой уровень. У меня есть собственная теория: определенный процент, э-э, индивидуумов на любом уровне относится к другому, тому, что выше. Или ниже. Как бы то ни было, увиденное не понравилось Яхве. Он всегда был большим поборником дисциплины — ну, знаете, ранний подъем, обязательная зарядка и все такое. Он попытался объяснить этим парням, что они неправильно живут, но те высмеяли его и прогнали. И он очутился уровнем ниже, то есть здесь. Тут все было намного проще, лишь несколько пастушеских племен. Конечно же, несколько простеньких чудес произвели на них большое впечатление. — Люцифер остановился и сделал большой глоток, потом вздохнул. — Да. Ну, с тех пор он тут во все лезет, и, честно говоря… так, я отвлекся. — Он строго икнул. — Вынужден признаться, я всегда сбиваюсь, стоит мне выпить. На чем я остановился?

— На вторжении, — напомнил Димплиби.

— Ах да. Ну, они свалились на нас без всякого предупреждения. Сидим мы, значит, себе в Хеороте, отдыхаем, или бродим по садам с лютнями, или еще что-нибудь, как вдруг… — Люцифер смущенно покачал головой. — Профессор, у вас бывали такие дни, когда все шло наперекосяк?

Димплиби поджал губы:

— Хм. Когда впервые за год спускается колесо, причем во время самого сильного ливня, когда ты едешь на самую важную встречу года?

— Или, — подхватила Карлин, — когда ты хочешь быстренько хлебнуть мартини, чтобы взять себя в руки во второй половине дня, выплескиваешь его на новое платье, пытаешься замыть пятно и тут воду выключают, ты хочешь позвонить и пожаловаться на это, но телефон не работает, а соседке, миссис Трандл, неймется поболтать — и в результате ты опаздываешь на встречу жен преподавателей?

— Именно так, — подтвердил Люцифер. — Все то же самое, только намного масштабнее.

— Звучит очень угнетающе, — сказал Димплиби. — Но при чем тут, э-э, вторжение?

— При всем! — воскликнул Люцифер и взмахнул руками. На другом конце зала взвизгнула упитанная матрона:

— Моя оливка! Она превратилась в лягушку!

— Впечатляет, — сказал ее сосед по столу. — Настоящая леопардовая лягушка!

— Извините, — покраснев, пробормотал Люцифер и спрятал руки под стол.

— Так что вы хотели сказать, мистер Люцифер?

— Это они, профессор. Они как бы просачиваются, понимаете? То есть их влияние.

Люцифер снова попытался взмахнуть руками, но спохватился и сунул руки в карманы блейзера.

— Просачиваются?

— Из преисподней на этот уровень. Вы наблюдаете лишь слабое подобие. Видели бы вы, что делается в преисподней, профеффор… то есть просессор… то есть…

— И что же там делается?

— Все катится к чертям, — мрачно сказал Люцифер. — Я хочу сказать вот что, — добавил он, стараясь выпрямиться и сосредоточиться. — Все, что может пойти не так, идет не так.

— Но это противоречит статистике причинно-следственных связей, — осторожно произнес Димплиби.

— Вот именно, профессор! Они вывели из строя закон случайности! В давние времена, когда пара наших парней выходила наружу для небольшой дружеской потасовки на мечах в перерыве между двумя стаканчиками, тот, который был чуть пьянее, вскоре выбывал из игры на денек, а второй возвращался пить. Теперь же оба случайно заезжают друг дружке коленом в пах, валяются, стонут до заката, и это всех огорчает. То же самое с лютнистами и влюбленными: струны рвутся в решающий момент, или эти ребята случайно устраивают свидание рядом с зарослями ядовитого плюща, или кого-то очень не вовремя прихватывает диарея. Можете представить, как это влияет на моральное состояние.

Димплиби хмыкнул:

— Достойно сожаления, но, если честно, это скорее неприятность, а не бедствие.

— Думаете, профессор? А когда весь запас амброзии портится одновременно и каждый мается животом и страдает от ярких пятен перед глазами? Или когда на переправе происходит неразбериха и нам надо устроить на ночь три группы дипломированных методистских проповедников? Или когда эктосферический шторм на неделю выводит из строя наших псиоников, так что приходится все носить вручную и изъясняться на языке жестов?

— Ну… это уже серьезнее…

— Ой! — Карлин увидела что-то и кивнула в ту сторону. Ее муж повернулся. Официант в жилете и бриджах спиной вперед прошел через вращающуюся дверь с подносом, груженным полными до краев бокалами с портвейном; одновременно с этим педагог в твидовом костюме встал перед ним и галантным жестом пододвинул стул для своей прекрасной спутницы. Они столкнулись и вскрикнули. Стул занесло. Дама села на пол. Содержимое подноса ярким каскадом низверглось на меха стройной брюнетки. Та взвыла и стремительно развернулась, собранные в хвост волосы хлестнули по лицу невысокого мужчины с ухоженными усами, который прикуривал сигару. Спичка ярко вспыхнула, распространяя резкий запах паленых волос. Мужчина в твидовом костюме поспешно наклонился, чтобы рыцарственно протянуть руку даме. Тут на него налетел отпрянувший официант, и нос мужчины с глухим стуком врезался в угол стола.

— Мои усы! — вскричал низкорослый мужчина.

— Доктор Торндайк, вы пачкаете кровью мой синий креп! — завопила дама на полу. Официант, продолжавший держать поднос, выпустил его из рук, и тот вышиб стилизованное под старину английское окно, в котором появилась голова возмущенного администратора — как раз вовремя, чтобы принять на себя стакан воды, предназначенный для горящих усов.

Люцифер, ошеломленно взиравший на это стремительное взаимодействие, быстро щелкнул пальцами. Вода из второго стакана выплеснулась точно на горящие усы невысокого мужчины. Преподаватель в твиде прижал к носу салфетку. Официант воссоединился с подносом и стал собирать битую посуду. Брюнетка выхватила носовой платок и принялась, что-то бормоча себе под нос, промакивать лиф. Висевшее в воздухе напряжение рассеялось.

— Вот видите? — сказал Люцифер. — Небольшой образчик их работы.

— Чушь, мистер Люцифер, — возразил Димплиби, любезно улыбнувшись. — Всего лишь совпадение. Любопытное сочетание невезений, да, — но все же совпадение, и не более того.

— Конечно, но подобные совпадения могут происходить лишь при нарушении баланса в поле случайности!

— Что это такое?

— То, на основании чего работают законы вероятности. Вы знаете, что если подбросить монетку сто раз, пятьдесят раз выпадет орел и пятьдесят раз — решка, или близко к тому. При тысяче попыток точность будет еще выше. Теперь же монета ничего не знает о своих прошлых результатах, как металлическая стружка в магнитном поле не знает о том, в какую сторону смотрят другие стружки. Но магнитное поле заставляет их выстраиваться параллельно — а силы поля случайности заставляют монету следовать статистическому распределению.

Димплиби потер подбородок:

— Иными словами, это энтропия.

— Если угодно, профессор. Но вы видели, что происходит, если нарушить порядок!

— Почему? — Димплиби ткнул пальцем в Люцифера и усмехнулся, как человек, заработавший очко. — Укажите мне мотив, заставляющий гипотетических иноземных демонов прилагать столько усилий лишь для того, чтобы вмешиваться в дела людей!

— Да плевать им на дела людей! — простонал Люцифер. — Это просто побочный эффект. Они потребляют энергию из определенных частей трансэйнштейнианского спектра и излучают ее в других диапазонах. Итогом становится разбалансировка поля случайности, так же как пятна на Солнце приводят к возмущению магнитного поля Земли.

— Да ну! — сказал Димплиби, пробуя свой эль. — Случайности происходили испокон веков. А эти инопланетные бесы, согласно вашим же утверждениям, появились совсем недавно.

— Здесь и в преисподней время течет по-разному, — сказал Люцифер. В голосе его слышалось отчаяние. — Проникновение началось две недели назад, по субъективному времени преисподней. По здешнему — примерно две сотни лет.

— А как насчет совпадений, происходивших до того? — быстро парировал Димплиби.

— Конечно же, такое было всегда. Но в последние два столетия число их стало неслыханным! Вспомните о поразительных совпадениях в науке: три повторных открытия работ Менделя после тридцати пяти лет безвестности, одновременное появление теорий эволюции Дарвина и Уоллеса, одинаковые астрономические открытия…

— Хорошо, я согласен, здесь присутствует некий примечательный параллелизм, — отмахнулся Димплиби. — Но это еще не доказывает…

— Профессор… Возможно, вы не назовете это надежным научным доказательством, но логика и инстинкт должны подсказать вам, что творится нечто странное! Конечно, есть примеры из античной истории, но вы когда-нибудь слышали о чем-нибудь похожем на массовые аварии, с двумя десятками машин, в древности? Сама идея эксцентрической комедии была основана на нелепых совпадениях, чуждых миру, — пока все это не начало происходить в реальности!

— И снова я скажу: «Да ну, мистер Люцифер». — Димплиби отпил эля, тихонько рыгнул и с вызовом подался вперед. — Я из Нью-Хэмпшира, — сказал он, покачав пальцем. — Мне надо все увидеть собственными глазами.

— К счастью для человечества, это совершенно невозможно, — сказал Люцифер. — Они пока что не проникли на этот уровень. Все, что у вас имеется, — это, как я уже сказал, побочный эффект… — Он сделал паузу. — Если только вы не пожелаете отправиться в преисподнюю и лично убедиться…

— Нет, спасибо. С меня довольно факультетского чаепития.

— В таком случае… — Люцифер осекся и побледнел. — О нет! — прошептал он.

— Люцифер, что случилось? — встревоженно прошептала Карлин.

— Они… они, должно быть, последовали за мной! Мне это и в голову не приходило, но… — Люцифер застонал. — Профессор и миссис Димплиби, я совершил ужасную ошибку! Я провел их сюда!

— Где? — Карлин принялась с живейшим интересом осматривать зал.

Взгляд собеседника был прикован к углу у очага. Люцифер быстро повел пальцами левой руки. Карлин ахнула.

— Ой! В точности как большой кочан брокколи, только с глазами! А тот, который поменьше, точь-в-точь как ревеневый пирог!

— Хм. — Димплиби моргнул. — И вправду поразительно. — Он искоса взглянул на Люцифера. — Слушайте, старина, вы уверены, что это не гипнотический эффект?

— Если это он, результат такой же, как от реальности, профессор, — хрипло прошептал дьявол. — И как бы вы их ни называли, с этим нужно что-то делать!

— Пожалуй, да… Но откуда, да будет мне позволено спросить, такой интерес к нам, простым смертным, с вашей стороны? — Димплиби понимающе улыбнулся. — Готов поспорить, теперь последует предложение касательно наших душ! Вы пообещаете положить конец невезению и неудачным совпадениям в обмен на пару подписей, сделанных кровью…

— Профессор, прошу вас, — покраснев, сказал Люцифер. — Вы все неправильно поняли.

— А я никак не пойму, — вздохнула Карлин, взирая на Люцифера, — почему такого славного парня вышибли из рая…

— Но почему вы пришли именно ко мне? — спросил Димплиби, глядя на Люцифера через пену и стеклянное дно своей пивной кружки. — Я не знаю никаких заклинаний для изгнания демонов.

— Профессор, это выше моего понимания! — с жаром сказал Люцифер. — Прежние надежные рецепты, глаз тритона или бородавка жабы, на этих бесов совершенно не действуют. Вынужден признать, я не следил за научными достижениями так внимательно, как следовало бы. Но вы-то в курсе всего, профессор! Вы — один из величайших авторитетов в вопросах волновой механики, закона Планка и так далее. Если кто-нибудь и способен управиться с этими типами, то именно вы!

— О, Джонни, как это волнующе! — воскликнула Карлин. — Я и не знала, что матричная механика имеет отношение к брокколи!

Она с удовольствием хлебнула пива и с улыбкой посмотрела сперва на Люцифера, потом на мужа.

— Как и я, дорогая, — озадаченно произнес Димплиби. — Послушайте, Люцифер, вы уверены, что не перепутали меня с профессором Пронко с факультета гуманитарных наук? Его труды по аномальной психологии…

— Никакой ошибки, профессор! Кто еще способен совладать с этой ситуацией, кроме знатока квантовой теории?

— Полагаю, здесь имеется поверхностный семантический параллелизм…

— Великолепно, профессор! Я знал, что вы это сделаете! — Люцифер схватил руку Димплиби и сердечно пожал ее. — С чего начнем?

— Послушайте, вы несете чушь! — Димплиби освободил свою руку и снова поднес кружку к губам. — Конечно, — добавил он после хорошего глотка, — если вы правы насчет природы различных энергетических уровней и если эти, э-э, сущности способны переходить из одного квантового состояния в другое… тогда, думаю, они подчиняются тем же физическим законам, что и другие энергетические частицы… — Он тяжело опустил кружку на стол и снова принялся быстро писать. — Эффект Комптона, — пробормотал он. — Работы Рамана… Эксперимент Штерна-Герлаха. Хм…

— Ну?! — хором спросили Люцифер и Карлин.

— Всего лишь теория, — небрежно сказал профессор и махнул рукой проходившему мимо официанту. — Еще три пива, Чадли.

— Джонни! — взвыла Карлин. — Только не останавливайся!

— Профессор, время дорого! — простонал Люцифер.

— Кстати, брокколи зашевелилась, — негромко сказала Карлин. — Не собирается выкинуть что-нибудь еще?

Люцифер настороженно посмотрел в сторону камина:

— Понимаете, он творит это ненамеренно и ничего не может поделать. Как слепой случайно включает свет в темной комнате. Он не понимает, откуда такой ажиотаж.

— Прощу прощения, — сказал Димплиби. — Эль что-то стремительно прошел сквозь меня.

Он встал, слегка толкнув локтем официанта, который наполнял бокал холодной водой у соседнего стола. Ледяной поток хлынул прямо в ложбинку между грудями полной женщины, чья шляпа напоминала салат мимозу на двенадцать персон. Женщина закричала и упала назад, преградив путь служителю с подносом, где стояли пивные кружки с шапками пены. Все три солодовых напитка рухнули на стол, их содержимое полилось Люциферу на колени, а кое-что оказалось в задних карманах брюк Димплиби.

Профессор посмотрел на стол, залитый элем, потом обратил тяжелый взгляд в сторону камина.

— Вот так, да? — холодно произнес он и повернулся к дьяволу, беспомощно промокавшему салфеткой некогда белые брюки. — Ладно, Люцифер. Договорились! Несколько шуточек, ущемляющих достоинство ученого, — это еще куда ни шло, но чтоб я сдох, если стану спокойно смотреть, как переводят впустую хорошее пиво! А теперь перейдем к делу. Расскажите все, что вам известно об этих понаехавших демонах…

3

Уже почти рассвело. В лаборатории на третьем этаже Прадфрок-холла профессор Димплиби растянулся на мраморной скамье, над которой просидел, склонившись, почти всю ночь.

— Ну, — сказал он, потирая глаза, — не знаю. Должно сработать. — Он оглядел большую комнату. — Теперь, если вы загоните кого-нибудь из ваших внеземных сущностей сюда, мы это проверим.

— Нет проблем, профессор, — напряженно произнес Люцифер. — Все, что я мог сделать, — целую ночь держать их на расстоянии при помощи заклинаний. С тех пор как Соломон запер джинна в бутылку, ничего сильнее не придумали.

— Что ж, вряд ли атмосфера научной лаборатории покажется им подходящей, — с некоторым высокомерием усмехнулся Димплиби. — Были предприняты немалые усилия для того, чтобы исключить в данном помещении любую случайность.

— Полагаете? — мрачно сказал Люцифер. — Судя по вашему внутреннему спокойствию, вы еще не произвели статистический анализ.

— Ну, при дневном свете и рассеявшихся парах алкоголя рациональность наших действий кажется все более сомнительной. Но мы все равно можем провести эксперимент. Даже отрицательный результат имеет определенную ценность.

— Готовы? — спросил Люцифер.

— Готовы, — отозвался Димплиби, сдерживая зевок. Люцифер скорчил гримасу и исполнил сложное танцевальное па. Вдруг возникло острое ощущение напряженности — будто лопнул невидимый мыльный пузырь, — и в воздухе возникло нечто, лениво проплывшее мимо прецизионной шкалы. Одна сторона инструмента упала с резким глухим стуком.

— Весь воздух сконцентрировался на одной стороне весов, — напряженно произнес Люцифер.

— Демон Максвелла во плоти?! — ахнул Димплиби.

— Похоже на гигантскую пиццу, — сказала Карлин, — только прозрачную.

Призрак игриво повел ободом, проплыл через комнату и повис перед плакатом с таблицей Менделеева. Бумага вспыхнула.

— Все энергоемкие молекулы воздуха слетелись в одну точку, — объяснил Люцифер. — Такое может произойти в любой момент, но случается редко.

— Боже милостивый! А вдруг весь воздух соберется в одном конце комнаты? — прошептал Димплиби.

— Смею заметить, профессор, что ваши легкие тогда разорвутся. Поэтому я на вашем месте не терял бы ни секунды.

— Только представь, что́ сейчас должно твориться снаружи, — сказала Карлин. — Со всеми этими беспрепятственно бродящими волшебными пиццами и брокколи!

— Так это из-за них орали сирены? — спросил Димплиби. Он встал перед сконструированным им аппаратом и тяжело сглотнул. — Ну что ж, Люцифер. Попробуйте пригнать их сюда.

Дьявол сосредоточенно нахмурился. Пицца медленно поплыла, слегка вращаясь, словно выискивала источник раздражения. Потом нетерпеливо дернулась и направилась к Карлин. Люцифер взмахнул рукой, и пицца, отклонившись, проплыла над столом.

— Пошел! — выкрикнул Димплиби и повернул переключатель. Пришлая сущность, словно придавленная падающим кирпичом, шлепнулась в центр трехфутового диска, окруженного мощными электромагнитными катушками, подпрыгнула, задергалась, но безрезультатно.

— Поле держит ее! — напряженно произнес Димплиби. — Пока что.

Внезапно пульсирующее дискообразное существо сложилось, встало на край и выпустило крылья и хвост. На боках заблестела чешуя. Из крохотных крокодильих челюстей вырвался дым, а за ним — струйка пламени.

— Дракон! — воскликнула Карлин.

— Держите его, профессор! — взмолился Люцифер.

Дракон обвил себя хвостом и превратился в бугорчатый черный шар, покрытый длинными иглами, с двумя ярко-красными глазами и парой длинных тонких дрожащих ножек.

— Гоблин? — недоверчиво произнес Димплиби.

Налетев на удерживавшую его стену, гоблин сделался гуманоидом ростом примерно в фут, с грубой кожей, большими ушами, широким ртом и длинными руками. Он понуро опустился на решетчатый настил, обхватил руками колени и жалостливо уставился на зрителей воспаленными глазами.

— Поздравляю, профессор! — воскликнул Люцифер. — Один есть!

4

— Его зовут Квилчик, — сказал Люцифер. — Душераздирающая история у этого бедолаги.

— Ой, бедненький! — ахнула Карлин. — Мистер Люцифер, а чем он питается? Как думаете, может, дать ему латука?

— Его пища совершенно нематериальна, Карли. Он кормится лишь энергией. И в этом-то, похоже, корень проблемы. Видимо, у них дома случился голод. Рост рождаемости при отсутствии смертности вызвали перенаселенность, и его народ давно переселился в космос. Они странствуют по нему с незапамятных времен, поглощая лишь случайные молекулы водорода и производя пару квантов энтропии. Этого едва хватает, чтобы двигаться.

— Хм. Полагаю, энтропию можно счесть свойством материи, — задумчиво произнес Димплиби, потянувшись за бумагой и ручкой. — Трудно представить себе различие между порядком и беспорядком в пространстве без материи.

— Совершенно верно. Причудливое размещение элементов в земной коре и неожиданное зарождение жизни, похоже, стало результатом вызванного ими возмущения поля случайностей. Не говоря уже об эволюции, биологических мутациях, динозаврах, вымерших как раз вовремя, чтобы обеспечить процветание человека, — ну, и женской моде.

— Женская мода? — нахмурилась Карлин.

— Конечно, — кивнул Димплиби. — Что может быть неожиданнее парижских мод этого сезона?

Люцифер покачал головой. На его правильном лице отразилось беспокойство.

— Я хотел ловить их в точке входа и отправлять туда, откуда они пришли. Но в данных обстоятельствах это выглядит негуманно.

— Но мы не можем позволить им устраивать кавардак. Вместо циклического метода будет сплошная ирландская лотерея…

— Ой, а нельзя ли поместить их в какой-нибудь заповедник? — предложила Карлин. — Пусть они там, например, ткут покрывала.

— Не двигайтесь! — воскликнул Люцифер. — Рядом еще один!.. Я чувствую напряжение поля случайности…

Карлин громко ойкнула, сделала шаг назад и зацепила каблуком шнур удлинителя, от которого были запитаны магнитные поля. Вилка с резким щелчком выскочила из розетки. Квилчик вскочил на свои большие приплюснутые ноги, быстро огляделся по сторонам, подпрыгнул и прямо в воздухе превратился в летучую мышь.

Люцифер сбросил с себя куртку, галстук и рубашку и на глазах у изумленной четы Димплиби пошел рябью, приняв затем форму птеродактиля. Крылатый динозавр выпрыгнул из падающих белых брюк, взмыл в воздух, распахнув длинный клюв, и погнался за летучей мышью.

— Впечатляет! — произнес Димплиби и, схватив свой блокнот, принялся что-то строчить в нем. Летучая мышь замерцала и превратилась в крылатого змея. Люцифер мгновенно стал крылатым мангустом. Змей рухнул на пол, уменьшился до мыши и рванул в норку. Люцифер сделался большим серым котом и успел к норке первым. Мышь превратилась в ощетинившуюся крысу. Кот подрос и обернулся терьером. Терьер залаял и прыгнул на крысу. Крыса вновь превратилась в Квилчика, вспрыгнула на стол, перебежала его и нырнула в нечто, выглядевшее как пустая рамка для фото…

С другой стороны тяжелого стекла вывалилась орава крохотных Квилчиков. Люцифер едва успел увернуться от них и заметался по комнате, яростно гавкая на крохотных существ, припавших к полу за каждым стулом и каждой ножкой стола, забившихся под картотечные шкафы, спрятавшихся под пепельницами.

— Люцифер, не надо! — завизжала Карлин. — Они же милашки!

Опустившись на колени, она подхватила одного из малышей. Тот задрожал, сидя на ее ладони, и спрятал голову между коленями.

— Клянусь Джимини! — сказал Димплиби. — Он прошел через дифракционную решетку и разделился на сотню человечков!

5

— Ситуация ухудшается! — простонал Люцифер, подбирая еще одного миниатюрного беса и отправляя его в восстанавливающую ловушку. — Один дух со звезд уже создал массу проблем, а теперь у нас сотня таких! Если хоть один сбежит…

— Не смотрите туда, — сказал Димплиби дьяволу, прикрыв рот ладонью. Тот снова принял человеческий облик и был одет как подобает. — У меня есть одозрение-пэй, что магнитное оле-пэй их не удержит.

— Очему-пэй? — поинтересовался Люцифер.

— Отому-пэй что. — Димплиби не договорил. — Ну, это связано с распределением полярности. Понимаете, поля работают таким образом…

— Не трудитесь объяснять, — прервал его Люцифер. — Я все равно ничего не пойму. Вот главный вопрос: что теперь делать?

— Похоже, выбор у нас невелик. Вариант один: мы собираем всех этих мелких парней и закидываем туда, откуда они пришли, а потом охотимся за остальными и проделываем то же самое, — но это невозможно. Вариант два: мы забываем обо всем — но это немыслимо.

— В любом случае, — заявил Люцифер, — мы должны действовать быстро, пока ситуация окончательно не вышла из-под контроля.

— Мы можем переложить решение проблемы на так называемые власти, — сказал Димплиби, — но это отчего-то кажется неразумным.

Люцифер содрогнулся:

— Так и представляю себе эти заголовки: «В кампусе колледжа обнаружен дьявол!»

— Ой, эту тему уже заездили вусмерть, — скривилась Карлин. — Скорее уж: «Проф и супруга в сексуальном тройничке!»

— Сексуальный тройничок?

— Ну, мистер Люцифер вновь появился в голом виде, — улыбнулась Карлин. — Кстати, вы в прекрасной физической форме, мистер Люцифер.

Люцифер покраснел.

— Так что же нам делать, профессор? — поспешно спросил он.

— Давайте я подброшу монетку, — предложила Карлин. — Если решка — идем и рассказываем, если орел — помалкиваем и делаем, что сможем.

— Идет. Только лучше сделать три попытки, посмотрим, что выпадет — два орла или две решки.

Карлин пошарила в кошельке и достала поддельный четвертак, имитировавший продукцию Денверского монетного двора. Она подбросила монетку, поймала ее, прижав к предплечью, и убрала руку.

— Орел! — довольным тоном сообщила она.

— Возможно, нам в любом случае следует сообщить о происходящем, — сказал Димплиби, покусывая ноготь и глядя на крохотных существ, понуро сидевших внутри круга из магнитных катушек.

— Два из трех, — сказала Карлин и снова подбросила монету.

— Снова орел! — объявила она.

— Что ж, полагаю, это решает…

Карлин лениво подбросила монету в третий раз.

— Полагаю, вопрос закрыт, — сказала она. — Орел, три раза подряд.

Димплиби рассеянно взглянул на нее:

— А?

— Четыре раза подряд, — сообщила Карлин. Люцифер уставился на нее с таким видом, словно хотел что-то сказать. Карлин подбросила монетку повыше.

— Пять, — сказала она. Димплиби с Люцифером придвинулись поближе.

— Шесть.

— Семь.

— Восемь.

Димплиби охнул, порылся в ящике стола, вытащил потрепанную колоду карт, поспешно перетасовал их и сдал на двоих. Потом осторожно заглянул в свои карты — и застонал.

— Четыре туза.

— А у меня четыре короля, — сказала Карлин.

— Ну вот, опять! — сказал он. — Теперь опасность грозит всем!

— Но, Джонни, есть одно отличие…

— Какое?

— Все перепуталось, но теперь каждый исход благоприятен для нас!

6

— На самом деле тут все просто, — сказал Димплиби, взмахнув листиком с расчетами. — Когда Квилчик прошел через решетку, он разложился на гармоники. Это гармоники иного порядка, резонирующие с другой частотой. Следовательно, он потребляет энергетические псевдочастицы другого типа. Вместо того чтобы вытягивать позитивные, э-э, эс-частицы, он кормится негативной энтропией.

— Вместо дурацких шуточек — чудесные исцеления, спонтанные ремиссии и фантастическое везение в картах! — радостно воскликнула Карлин.

— И не только, — добавил Димплиби. — Я думаю, мы можем решить проблему их пропитания. Они истощили запасы позитивной энтропии на своем уровне, но основной резерв отрицательных исходов остался нетронутым. Пожалуй, этого хватит на несколько миллиардов лет.

Люцифер объяснил это Квилчикам при помощи мгновенной телепатии, которую уже использовал, расспрашивая беса.

— Он в восторге, — сообщил дьявол. Крохотные существа запрыгали, взявшись за руки, и принялись пританцовывать, выказывая радость. — Только один вопрос… — (Один из человечков подошел к краю стола и застенчиво воззрился на Карлин.) — У Квилчика Семьдесят восьмого есть просьба.

— И чего же хочет бесинька? — заворковала Карлин, наклонившись и чуть ли не касаясь губами крохотной фигурки.

— Он хочет остаться, — смущенно сказал Люцифер.

— Ой, Джонни, можно я его возьму?

— Ну… если найдешь ему какие-нибудь штаны…

— Ему хотелось бы жить в бутылке. Лучше всего — в бутылке от бурбона, миниатюрной. Лучше всего — с бурбоном внутри, — добавил Люцифер. — Но он будет выходить, чтобы поиграть, как только вы пожелаете.

— Интересно, — задумчиво сказал Димплиби, — а если взять его с собой на нашу традиционную субботнюю встречу, когда мы соберемся поиграть в карты с этими шулерами с инженерного факультета?

— Вы уже видели, что получается, — сказал Люцифер. — Но я могу попросить его поголодать по такому случаю.

— Нет-нет! — запротестовал Димплиби. — Как можно заставлять голодать такую кроху!

— Мистер Люцифер… — начала Карлин. — Может, я сую нос не в свое дело, но откуда у вас шрам на боку? Я увидела его, когда вы были без рубашки.

— А? Тот? — Люцифер густо покраснел. — Ну, это, э-э…

— Судя по местоположению, вам сделали операцию на печени, а, Люцифер? — вставил Димплиби.

— Можете называть это так, — сказал Люцифер.

— Карли, нельзя же смущать людей такими личными вопросами, — строго сказал Димплиби.

— Конечно, милый. Люцифер… я еще хотела поинтересоваться: за что такого славного парня, как вы, прогнали из рая?

— Ну, я… — Люцифер сглотнул.

— Вы сделали что-то хорошее, да?

— Ну… по правде говоря, я считаю, что это было несправедливо, — выпалил Люцифер. — Мне стало жалко несчастных людей, живших в ужасных сырых пещерах…

— И вы принесли им огонь! — подхватила Карлин. — Поэтому вас и назвали Люцифером.

— Ты перепутала, Карлин, — произнес Димплиби. — Это был Прометей. В наказание его приковали к скале, каждый день орел клевал его печень, и каждую ночь она отрастала вновь…

— Но шрам остался, — сказала Карлин, умиленно глядя на Люцифера.

Дьявол сделался красно-лиловым от смущения.

— Я… я, пожалуй, пойду, — проговорил он.

— Но сперва выпьем на посошок! — предложил Димплиби, доставая из стола бутылку виски «Олд Кроу». В бутылке плавал Квилчик — на спине, с руками, сложенными на животе. Он весело помахал всем троим и выпустил стайку пузырей.

— К счастью, у меня имеется запас, — пробормотал Димплиби, направляясь к шкафу для документов.

— Э-э… Люцифер, как мы можем вас отблагодарить? — со вздохом спросила Карлин, покачивая бутылку.

— Да просто веселитесь на полную катушку, — сказал Люцифер. — Ну и заглядывайте к нам в преисподнюю. Буду ждать.

— Так выпьем же за это! — провозгласил Димплиби и разлил виски по бокалам. Все чокнулись, улыбаясь, и выпили.

В Очереди

Перевод П. Вязникова

Старик упал, когда Фарн Хестлер проезжал мимо на своем мотоколесе — Фарн возвращался с бытпункта. Он затормозил и взглянул вниз — искаженное гримасой лицо, маска из мятой белой кожи, на которой кривился рот, словно пытаясь сорваться с умирающего тела. Фарн Хестлер соскочил с колеса, склонился над несчастным. Но он опоздал: узловатые, как корни, пальцы какой-то костлявой бабы уже впились в тощие плечи старика.

— Скажите им — я! Миллисент Дреджвик Крамп! — верещала она в уже лишенное выражения лицо. — О, если бы вы знали, что я пережила, как мне нужна помощь, как я ее заслуживаю…

Хестлер ловким пинком отшвырнул конкурентку, наклонился над стариком, бережно приподнял ему голову.

— Стервятники, — сокрушенно проговорил он. — Так и впиваются в человека. Я-то не таков… Я вам искренне сочувствую. Подумать только — вы уже были так близко к голове Очереди! Могу спорить, вам есть что порассказать. Вы же настоящий ветеран. Не то что эти… э-э… — он решил смягчить выражение, — кто занимает не свое место… В такой момент человек заслуживает уважения…

— Зря тратишь время, приятель, — прогудел густой голос. Хестлер обернулся и увидел бегемотоподобную тушу человека, которого привык называть про себя «Двадцатый Сзади». — Помер старый хрыч.

Хестлер отчаянно затряс тело.

— Скажите им — Аргалл Хестлер! — закричал он в мертвое ухо. — Аргалл: А — эР — Гэ — А — эЛ — эЛ!..

— Пр-рекратить! — Зычный голос полисмена прорезал шум толпы. — Эй, ты, ступай на место!

Тычок дубинки добавил приказу убедительности. Хестлер нехотя встал. Его глаза на восковом лице расширились от страха.

— Вурдалак, — оскалилась костлявая баба. — Пролез… — Она одними губами произнесла непристойное слово.

— Я ж не для себя, — горячо возразил Хестлер. — Но мой сын Аргалл — он же не виноват, что…

— Все, тихо! — рявкнул полисмен и указал через плечо на труп большим пальцем. — Он завещал кому-нибудь место?

— А как же! — завопила костлявая баба. — Он сказал, что оставляет его Миллисент Дреджвик Крамп: эМ — И — эЛ…

— Врет она все, — перебил Хестлер. — Я слышал, как он назвал имя Аргалла Хестлера, — правда, сэр? — Он просительно посмотрел на паренька с безвольной челюстью, глазеющего на труп.

Юнец сглотнул.

— Ни черта старик не сказал, — ответил он и сплюнул, едва не угодив на ботинок Хестлера.

— Значит, так и запишем: скончался без завещания, — пробубнил полицейский, делая пометку в книжечке. Потом махнул рукой, и подошли мусорщики — кинули труп на тележку, закрыли его и покатили тележку прочь.

— Са-амкнись! — велел полисмен.

— Без завещания, — пробормотал кто-то. — Вот ведь дерьмо…

— Да, вот уж коту под хвост. Место отходит правительству, и все остались ни с чем. Черт! — Сказавший это толстяк возмущенно огляделся. — Надо нам договориться и в случае чего держаться заодно. Надо составить какой-нибудь план, чтобы все было справедливо и чтобы мы все знали заранее…

— Эй, — перебил юнец с безвольной челюстью, — это же заговор!

— Я ничего незаконного в виду не имел, — стушевался толстяк, возвращаясь на свое место.

Небольшая толпа рассосалась удивительно быстро. Хестлер пожал плечами, взгромоздился на мотоколесо и, фырча моторчиком, покатил вдоль Очереди. Его провожали завистливыми взглядами. Он ехал мимо тех самых людей, мимо которых ездил всегда. Одни стояли, другие сидели на брезентовых складных стульчиках, укрытые зонтиками от солнца. Там и тут возвышались высокие квадратные очередомики — нейлоновые палатки: одни — потрепанные и выцветшие, другие, принадлежащие более богатым Очередникам, — яркие и даже украшенные. Лично ему повезло: он никогда не был «стоялом». Ему не приходилось, уставясь в затылок стоящего впереди, потеть под лучами солнца и жадными взглядами.

Жара. Солнце, перевалив за полдень, поливало огнем равнину и бетонное шоссе, через которое переползала застывшая змея Очереди, исчезавшая сзади где-то за горизонтом. Впереди — теперь уже не очень далеко впереди и с каждым днем все ближе и ближе — высилась глухая белая стена, нарушавшаяся лишь одним-единственным окошечком — конечной точкой Очереди. Фарн притормозил, подъехав к очередомику Хестлеров; у него даже стало сухо во рту, когда он увидел, как они теперь близки к заветному окошечку. Один, два, три — они были всего за четыре человека! Боги! Значит, за двенадцать часов прошли шесть человек — это настоящий рекорд. И это значило — у Хестлера перехватило дыхание, — что он сам еще в эту смену может дойти до цели.

На какой-то миг ему безумно захотелось бежать. Обменяться местами с Первым Позади, а потом и со Вторым — снова оказаться на безопасном расстоянии, получить шанс еще раз все обдумать, подготовиться…

— Эй, Фарн, — высунул голову из-за входной занавески их очередомика Галперт, его двоюродный брат. — Представляешь, пока тебя не было, я продвинулся на один номер.

Хестлер сложил мотоколесо, прислонив его к выцветшей стенке очередомика. Он подождал, пока Галперт вылезет, и как бы ненароком распахнул занавеску настежь: стоило кузену провести полчаса в очередомике, пока Хестлер ездил в бытпункт, и воздух внутри становился спертым и неприятным.

— Мы почти подошли, — возбужденно сообщил Галперт, отдавая Хестлеру сейф-кейс с документами. — Я не я буду, если…

Он замолчал: позади внезапно поднялся крик. Плюгавый белобрысый человечек с выпученными голубыми глазами пытался втиснуться между Третьим Позади и Пятым Позади.

— Слушай, он же и правда Четвертый Позади, разве не так? — спросил Хестлер.

— Как вы не понимаете, — плакался коротышка. — Я вынужден был отлучиться из-за внезапного естественного позыва… — Его близорукие глаза остановились на Пятом Позади — крупном мужчине с грубыми чертами лица; Пятый Позади был в кричащей рубашке и темных очках. — Вы же обещали посторожить мое место!..

— А зачем тебе тогда бытовой перерыв, а, парень? Все, пшел!..

Уже многие теперь кричали на коротышку:

— Влез-лез-лез без-без оче-очереди-ди… ВЛЕЗ БЕЗ ОЧЕРЕДИ! ВЛЕЗ БЕЗ ОЧЕРЕДИ!!!

Человечек, зажимая уши, отскочил, а хор все громче и громче скандировал непристойное выражение, по мере того как присоединялись все новые голоса.

— Но это же мое место, — взвыл изгоняемый. — Мне его папочка оставил, когда умер. Вы же знали моего папочку!..

Но его слабые протесты утонули в обвиняющем реве толпы.

— Так ему и надо, — буркнул Галперт, хотя ему и было неловко слушать, как толпа хором выкрикивает грязное ругательство. — Раз человек настолько не уважает свое наследство, что может вот так запросто оставить место и уйти…

Бывший Четвертый Позади повернулся и побежал, все еще зажимая ладонями уши. Люди смотрели ему вслед.

Галперт сел на мотоколесо и укатил, а Хестлер минут десять проветривал очередомик. Все десять минут он стоял неподвижно, скрестив на груди руки и глядя в затылок Первому Впереди. Отец рассказывал, помнится, истории про Первого Впереди — о тех днях, когда оба были молоды и стояли еще в самом хвосте Очереди. Первый Впереди был тогда, похоже, настоящим живчиком: все заигрывал с женщинами, стоявшими неподалеку, — предлагал, к примеру, обменяться местами за «встречное понимание»… Теперь-то от живчика немного осталось — исходящий потом коренастый жирноватый старик в изношенных, потрескавшихся ботинках…

Но вот самому Хестлеру повезло. Он унаследовал место отца, умершего от удара двадцать одну тысячу двести девяносто четыре номера тому назад. Не многим молодым людям так везло. Ну то есть, конечно, он не так уж молод, ему пришлось-таки отстоять свое. Кто скажет, что он не заслужил отдых?..

И вот теперь — уже, может быть, через несколько часов — он дойдет до самого конца Очереди. Он погладил сейф-кейс, где были документы — отцовы и, конечно, его собственные, жены, детей и Галперта. Через несколько часов, если Очередь будет продвигаться теми же темпами, он сможет наконец расслабиться, отдохнуть, и пусть ребята покажут, что способны в жизни добиться не меньшего, чем их отец, и достигнут конца Очереди до сорока пяти! У них есть уже свои места в Очереди, вот пусть и…

Внутри очередомика было душно и жарко — Хестлер стянул куртку и скорчился в мини-гамаке. Не самая удобная позиция, зато в строгом соответствии с Кодексом Очереди — с тем пунктом, который требует, чтобы по крайней мере одна нога постоянно касалась земли, а голова находилась выше пояса. Хестлер вспомнил, как несколько лет назад один бедолага — у него не было очередомика — заснул стоя. Его глаза закрылись, колени подогнулись, и он медленно сел на корточки. Медленно встал. Моргнул несколько раз и опять задремал. Вниз — вверх — вниз… Они следили за ним целый час. И наконец голова несчастного склонилась — и оказалась ниже пояса! Тогда они вытолкнули его из Очереди и сомкнулись. Да, крутое было времечко, и нравы были крутые. Не то что сейчас, когда ставки так велики. Когда они уже так близки к цели. Сейчас не до грубых шуток.

Перед самым закатом Очередь еще продвинулась вперед. Теперь перед Хестлером оставалось всего трое! У него екнуло сердце.

Было уже совсем темно, когда послышался шепот:

— Четвертый Впереди!..

Хестлер подскочил и заморгал, пытаясь понять, приснился ему голос или нет.

— Четвертый Впереди! — повторил голос. Хестлер отдернул занавеску, ничего не увидел и хотел было закрыться, но тут разглядел худое бледное лицо, выпученные глаза — бывший Четвертый Позади заглядывал в очередомик через вентиляционное окошечко.

— Вы должны мне помочь, — прошептал коротышка. — Вы же видели, как все было, вы можете сделать заявление, что это было неправильно, и…

— Слушайте, почему вы вышли из Очереди? — перебил Хестлер. — Я же знаю, что сейчас ваша смена. Так что же вы не следите за своим новым местом?

— Я… я не могу примириться с этим. — Четвертый Позади был разбит, сломан. — Моя жена, дети — они надеются на меня…

— Раньше надо было думать.

— Клянусь, я ничего не мог поделать. Понимаете, ну — приспичило и…

— Вы потеряли место. Что же я могу сделать?

— Если мне придется начать все с начала — мне будет семьдесят, когда я опять подойду к окошку…

— Я что, сторожить должен был ваше место?..

— …Но вы можете сказать полицейским из Охраны Очереди, объяснить, что тут особый случай…

— Да вы спятили! И не подумаю.

— Но вы… вы всегда казались мне порядочным че…

— Шли бы вы отсюда. Еще увидит кто, что я тут с вами…

— Я должен был поговорить с вами. Я не знаю, как вас зовут, но после того, как мы девять лет простояли в Очереди всего в четырех местах друг от друга…

— Убирайтесь! Не то вызову полицейского!..

Четвертый Позади ушел, а Хестлер долго ворочался — никак не мог опять устроиться достаточно удобно. Кроме того, внутрь очередомика залетела муха, да и ночь была очень жаркая. Потом Очередь продвинулась еще на одного человека — Хестлеру пришлось вылезти и откатить очередомик вперед. Он уже третий! Эта мысль так взволновала Хестлера, что он даже почувствовал дурноту. Еще две подвижки — и он у окошечка! Он откроет сейф-кейс, передаст свои бумаги в окошечко — о, конечно, он не станет торопиться, он будет крайне аккуратен и сделает все как полагается. Он ощутил ледяной укол страха: а вдруг там, позади, в одном из пунктов вдоль Очереди, кто-нибудь ошибся и в бумагах не хватает какой-нибудь визы, или штампа нотариуса, или подписи свидетеля… Но нет, быть того не может. Только не подобная глупость! Ведь за такое вышибут из Очереди — ты теряешь место и должен все начинать с самого начала.

Хестлер потряс головой, отгоняя дурные мысли. Он волнуется, только и всего. И это естественно — кто бы на его месте не нервничал? Ведь после этой ночи вся его жизнь станет иной. Для него Очередь кончится. У него будет время — все время мира, и он сможет заняться всем тем, о чем до сих пор и думать не мог…

Кто-то завопил. Совсем рядом. Хестлер выкарабкался из очередомика и увидел, что Второй Впереди — то есть Самый Первый в Очереди — трясет кулаком перед окошечком, в котором виднеется крысиная мордочка, залитая резким белым светом и защищенная от этого света надвинутым на глаза зеленым козырьком.

— Идиот! Кретин! Тупица! Осел! — вопил Второй Впереди. — Что значит — «унесите это домой и пусть жена правильно напишет свое второе имя»?!

Появились два дюжих полисмена из Охраны Очереди, вонзили в перекошенное лицо Второго Впереди лучи фонариков, ухватили его за руки и поволокли прочь. Хестлер с дрожью в ногах передвинул очередомик еще на одно место. Теперь впереди оставался лишь один человек. А он — следующий. Но волноваться пока нечего: конечно, сегодня Очередь несется вперед просто как экспресс на хорошем ходу, но даже при таких темпах оформление Первого Впереди займет несколько часов. Есть еще время расслабиться, успокоить нервы, приготовиться отвечать на вопросы…

— Не понимаю вас, сэр, — скрипуче уверял Первый Впереди крысиную мордочку за окошечком. — Мои бумаги в полном порядке, клянусь, что…

— Вы же только что сами сказали, что ваш отец скончался, — невозмутимо заметил Крысиная Мордочка. — Следовательно, вам надлежит переоформить справку форма 56839847565342-Б в шести, разумеется, экземплярах с приложением медицинского заключения, справки из полиции по месту проживания, а также свидетельств от департаментов А, Б и В — и так далее. Загляните в Правила — там все написано.

— Но он же умер только два часа назад! Мне только что сообщили…

— Два часа или два года — это несущественно. Главное — он мертв.

— Но… я же потеряю место! Если бы я не сказал вам…

— Тогда бы я об этом не знал. Но вы же сказали. И поступили очень правильно.

— Может быть, сделаете вид, что я вам ничего не сказал? Что мне еще ничего не сообщили?..

— Вы предлагаете мне пойти на подлог?

— Нет… нет… — Первый Впереди повернулся и, шатаясь, побрел прочь, стиснув в кулаке ставшие недействительными документы. Хестлер с трудом проглотил комок в горле.

— Следующий, — сказал Крысиная Мордочка. Дрожащими пальцами Хестлер открыл сейф-кейс, вынул розовые бланки (двенадцать экземпляров), красновато-коричневые бланки (девять экземпляров), лимонно-желтые бланки (четырнадцать экземпляров), желто-зеленые бланки (пять экземпляров… как, только пять? Не может быть! Неужели он потерял один?!). Сердце отчаянно забилось.

— Розовые — двенадцать копий. — Клерк уже зловеще свел брови.

— Д-да. Разве это неправильно? — запинаясь, выговорил Хестлер.

— Правильно, конечно. — Клерк продолжал считать экземпляры, ставя в уголках какие-то пометки.

Почти шесть часов спустя, на рассвете, клерк проштамповал последнюю бумагу, лизнул последнюю из своих марок, наклеил ее, сунул кипу обработанных документов в прорезь и посмотрел мимо Хестлера — на следующего в Очереди.

— Это все, — сказал клерк. — Следующий.

Хестлер стоял, сжимая онемевшими руками пустой сейф-кейс. Тот был теперь неестественно легким.

Первый Позади толкнул Хестлера, подходя к окну. Это был низенький кривоногий человечек с отвисшей губой и большими ушами. Раньше Хестлер его никогда не разглядывал. Ему захотелось рассказать Первому Позади, как все было, дать несколько дружеских советов — как ветеран окошечка новичку… Но Первый Позади — теперь просто Первый — даже не взглянул на него.

Отходя, Хестлер заметил свой очередомик, выглядевший брошенным и никому не нужным. Он подумал обо всех тех часах, днях, годах, что он провел в очередомике, скорчившись в мини-гамаке…

— Вы можете забрать его, — повинуясь внезапному импульсу, обратился он ко Второму Позади — это была расплывшаяся толстуха с отвисшим зобом. Но та только фыркнула, даже не посмотрев на Хестлера и его очередомик.

Тогда он побрел вдоль Очереди, с любопытством разглядывая стоящих. Как много фигур и лиц! Длинные, широкие, узкие, старые, молодые — впрочем, молодых тут, в голове Очереди, было мало, — одетые в потертую одежду, причесанные и лохматые, кое у кого обильная растительность на лице, у некоторых женщин накрашены губы… и все, каждый по-своему, непривлекательны.

Он встретил Галперта — тот катил навстречу на мотоколесе. Галперт притормозил, вгляделся, остановил мотоколесо. Хестлер заметил, что у кузена тощие ноги, острые щиколотки, коричневые носки… на левом спустилась резинка, и носок сполз, открыв белесую кожу.

— Фарн… ЧТО СЛУЧИЛОСЬ?!

— Дело сделано. — Хестлер помахал пустым сейф-кейсом.

— Все готово?.. — Галперт очумело посмотрел на далекое окошечко в стене.

— Все готово. Правду сказать, ничего в этом особенного.

— И… и… тогда, наверно, мне уже не надо больше… — Голос Галперта замер.

— Нет, не надо. И никогда больше не надо, Галперт.

— Да, но что тогда… — Галперт посмотрел на Хестлера. На Очередь. Опять на Хестлера. — Идем, да?

— Я… наверно, я прогуляюсь немного. Чтобы насладиться — этим.

— Ну-ну, — сказал Галперт, завел мотоколесо и медленно поехал прочь.

Хестлер вдруг подумал о времени. О том бесконечном времени, которое простиралось впереди, словно бездна. Что ему делать со всем этим временем?.. Он хотел было крикнуть вслед Галперту — но повернулся и побрел вдоль Очереди. К нему оборачивались, на него смотрели. На него, мимо него, сквозь него.

Солнце добралось до полудня и перевалило через него. Хестлер купил у торговца на трехколеснике пересушенную сосиску с булкой и бумажный стаканчик теплого молока. У торговца был огромный зонтик над трехколесником и курица, сидевшая на раме позади. Потом Хестлер пошел дальше, разглядывая лица. Они были ужасно некрасивые. Он пожалел их — как далеко они от окошечка, бедняги! Он увидал Аргалла и помахал — но Аргалл смотрел в другую сторону. Он оглянулся: окошечка было почти не видно, так, точечка, у которой кончалась Очередь. О чем они думают там — в Очереди? Как они, должно быть, ему завидуют!

Но — его никто не замечал. Ближе к закату он почувствовал себя одиноко. Ему хотелось с кем-нибудь поговорить — но он не заметил ни на одном лице интереса или сочувствия.

Было почти совсем темно, когда он дошел до хвоста Очереди. Дальше до самого ночного горизонта тянулась пустая равнина. Она выглядела холодной и ужасающе пустой.

— Там, похоже, холодно, — услышал Хестлер собственный голос. Он говорил это рябому парню, съежившемуся в конце Очереди с руками в карманах. — И так пусто…

— Вы стоять будете или как? — спросил парень.

Хестлер опять посмотрел на мрачный голый горизонт. Подошел и встал последним.

— Ну конечно, — ответил он.

Чума

Перевод С. Удалина

1

Он остановился всего в двадцати футах от зверя. Бывшие коллеги из университета, которому доктор Рид Нолан отдал не один десяток лет своей жизни, вряд ли узнали бы его в этом одетом в хаки, крепко сбитом седом мужчине, густо загоревшем под большим солнцем мира, что носил название Кака-9.

Стоявший перед ним зверь выглядел еще непривычней. Огромный рогач, не уступавший размером бегемоту, с клыками, как у бородавочника, пятнистой шкурой и тонкими, забавно выгнутыми ногами, опустил голову к взрыхленной им же самим земле.

— Послушай, Император, — добродушно проговорил Нолан, — в этом году вы пришли раньше. Вот и хорошо, я приготовил для вас много вкусных сорняков. Думаю, стадо где-то поблизости.

Он выдернул из земли побег дикорастущей кожаницы, содрал грубую кору, размял пальцами и протянул сочную мякоть рогачу. Всеядный абориген шагнул вперед и принял угощение, глядя на человека с таким же равнодушием, какое испытывал к любому другому непригодному в пищу существу.

В первую встречу, три года назад, Нолан пережил несколько неприятных минут, когда стадо рогачей с внезапностью чумы устремилось на него с холмов. Огромные чудища лишь обнюхали его каблуки и прошли мимо, хотя при желании могли бы запросто сдернуть Нолана с нижней ветки корявого деревца — единственного убежища, какое он сумел отыскать. Теперь, изучив их лучше, он высоко ценил ту тщательность, с которой рогачи выкорчевывали с его полей местные растения и вылавливали туземных грызунов, старательно избегая встреч с земными злаками. Лучших живых культиваторов, пропольщиков и разносчиков удобрений трудно было и представить.

На запястье Нолана тихо загудел коммуникатор.

— Рид, в лагуну вошел катер, — послышался изрядно взволнованный женский голос. — Большой катер. Ты не знаешь, кто это может быть?

— В нашу лагуну, Аннетта? Понятия не имею. Я на верхнем пастбище, за Северным хребтом. Сейчас переберусь через него и взгляну. Между прочим, Император уже здесь, через неделю должно появиться все стадо.

Нолан забрался в горный карт с широкими колесами и покатил вверх по склону к тому месту, откуда открывался вид на засеянные поля и фруктовые сады, что растянулись на целую милю от гор до песчаного пляжа и усеянного островами моря за ним. Катер плыл уже в нескольких сотнях ярдов от берега, направляясь, вероятно, к причалу, который Нолан построил лишь месяц назад. Это было большое и широкое серое судно с низкой осадкой, неуклюжее на вид, но довольно мощное. Аннетта отчетливо расслышала удивленный вздох мужа.

— Может быть, к нам пожаловали туристы. Не принимай близко к сердцу, девочка моя. Скорее всего, это какой-нибудь изыскательский отряд. Не думаю, чтобы кто-то еще мог заинтересоваться нашей фермой.

— Что им здесь понадобилось, за тысячу с лишним миль от Форпоста? Прежде Бюро не обращало на нас никакого внимания.

— И мы ему за это весьма благодарны. Не волнуйся, я уже спускаюсь. Может быть, нам будет даже приятно через три года снова побеседовать с незнакомыми людьми.

Путь от вершины до границы возделанных земель занял пятнадцать минут. Воздух был наполнен сладким ароматом вошедших в рост гардений. При всей своей красоте завезенные с земли растения вовсе не были роскошью: Нолан давно выяснил, что их благоухание надежно отпугивает рогачей. Он продуманно выстроил систему ограждений, чтобы направлять в нужную сторону сезонные миграции — или, лучше сказать, нашествия — этих крупных животных, когда они устремлялись с зимних горных пастбищ к прибрежным лугам, теперь занятым пахотными землями. Нолан признавал, что именно отношения со стадом в конечном итоге определяют разницу между простым выживанием и успешным ведением хозяйства.

Двенадцатилетний Тимми встретил отца на тропе, проходящей над домом. Нолан притормозил, чтобы сын запрыгнул в карт.

— Они швартуются к пирсу, пап, — возбужденно объявил мальчик. — Как ты думаешь, кто это?

— Может быть, Тимми, просто собравшиеся на пикник чиновники. Перепись населения или что-то в том же духе.

На пирсе уже суетились люди, торопливо закрепляя канаты. Послышался рев двигателя, и по мосткам скатился ярко-желтый гусеничный трактор.

Аннетта, стройная брюнетка, вышла из дома навстречу мужу и сыну.

— Они ведут себя ужасно деловито, — сказала она, оглядываясь на берег. — Рид, ты, случайно, не заказывал какое-нибудь оборудование, о котором я не знаю?

— Ничего похожего. Подозреваю, что кто-то просто сбился с пути.

— Смотри, пап! — крикнул Тимми, показывая в сторону причала.

Из открытого люка высунулся палубный кран, поднял нагруженный поддон, перетащил его через борт и опустил на причал. Автопогрузчик подхватил поддон, провез по всему пирсу и покатил дальше по траве, оставляя за собой глубокие параллельные колеи.

— Пап, мы же всю весну растили эту траву…

— Ничего, Тимми, мы все исправим, — сказал Нолан и повернулся к Аннетте. — Вы вдвоем останетесь здесь, а я пойду взгляну, что все это значит.

— Рид, а может, ты сначала умоешься? Они могут подумать, что ты простой батрак.

— Хотел бы я иметь хоть одного батрака, — ответил он и направился к причалу.

Тропа, что вела к берегу с холма, на котором Нолан построил дом, проходила вдоль густой полосы деревьев, похожих на ели с голубыми иголками. Повсюду вокруг росли местные полевые цветы различных оттенков желтого, по заросшим мхом камням журчал ручей. Земные птицы — пересмешники, малиновки и длиннохвостые попугаи, — которых Нолан выпустил здесь, а потом ежедневно подкармливал, беззаботно щебетали и насвистывали в тени чужого леса. На следующий год он собирался привезти саженцы сосен и кедров в дополнение к местным деревьям, поскольку нынешний урожай, в первый раз за все время, обещал немалый доход.

Нолан вышел из-за деревьев. Тот трактор, который он уже видел раньше, бодро тарахтел по траве в его сторону. Потом остановился, сбросил на землю большой тюк и поехал дальше, через каждые пятьдесят футов оставляя на широкой лужайке такой же груз. Нолан двинулся ему наперерез, и трактор остановился. В нем сидели двое мужчин в плохо скроенных, но новых на вид комбинезонах: один — молодой с постриженными ежиком волосами, а второй — средних лет, с лысой головой. Оба посмотрели на Нолана без особого интереса.

— Вы бы лучше подождали, ребята! — крикнул им Нолан. — Здесь какая-то ошибка. Груз доставлен не по адресу.

Чужаки обменялись взглядами. Старший повернулся и беззаботно сплюнул на землю.

— Ха! — сказал он, и трактор двинулся дальше.

Нолан подошел к ближайшему тюку. Это была пластиковая оболочка приблизительно кубической формы, с ребрами длиной в два фута. Трафаретная надпись сообщала:

УБЕЖИЩЕ ДЛЯ ЛИЧНОГО СОСТАВА (МУЖ.)

Кат. 567/09/ал0 МЕСТ 20. АККП. КЛ II

Нолан продолжил спуск. Машины текли от причала беспрерывным потоком: одни — нагруженные оборудованием, другие — набитые людьми. Воздух наполнился ревом двигателей и едким запахом выхлопных газов. Посреди всей этой суматохи стоял с планшетом в руке низкорослый худой мужчина в комбинезоне младшего командного состава и внимательно следил за происходящим. Нолан подошел к нему.

— Эй, приятель, что ты здесь делаешь? — гаркнул коротышка. — Назови свой личный номер.

Он принялся ворошить бумажки на планшете, словно надеялся найти там ответ на свой вопрос.

— Я собирался спросить у вас то же самое, — дружелюбно сказал Нолан. — В смысле, что вы здесь делаете. Боюсь, вы ошиблись местом. Это…

— Не дерзи мне тут! Ступай отсюда, я потом с тобой разберусь.

И коротышка развернулся спиной к доктору.

— Где я могу увидеть старшего? — спросил Нолан.

Не получив ответа, он направился к пирсу, коротышка что-то прокричал вслед, но Нолан не остановился.

На пирсе издерганный парень с напряженным, бледным лицом кабинетного работника смерил его взглядом.

— Старшего? — повторил он вопрос Нолана. — Тебя это не должно волновать. Возвращайся к своей бригаде.

— Нет у меня никакой бригады, — терпеливо объяснил Нолан. — Я…

— Не возражать! — рявкнул парень и махнул рукой крупному мужчине, наблюдавшему за работой палубного крана. — Гротц, запиши его личный номер. — А сам отвернулся.

— Ладно, давай свой номер, — усталым тоном потребовал Гротц.

— Номер один, — сказал Нолан.

— Что значит один? Один-десять?

— Как скажете.

— Ну хорошо. — Гротц записал номер. — Теперь за тобой будут приглядывать, один-десять. И лучше бы тебе заняться делом, пока я за тебя не взялся.

— Пожалуй, я так и поступлю, — ответил Нолан и ушел с пирса.

2

Вернувшись домой, Нолан вошел в кабинет и включил телефонный аппарат.

— Какая-то неразбериха, — объяснил он Аннетте. — Нужно позвонить в Форпост и выяснить, что там об этом известно.

— Рид… это же очень дорого…

— Ничего не поделаешь. Они там все слишком заняты, чтобы поговорить со мной.

Нолан отыскал код Колониальной службы и набрал его.

— Рид, — окликнула его Аннетта, стоявшая у окна, — они ставят большие палатки на лугу.

— Я знаю…

Коммутатор соединил Нолана с КС, и еще через минуту он дождался ответа.

— Как вы сказали — Нолан? — послышался утомленный голос. — Да, припоминаю такую фамилию…

Нолан вкратце описал ситуацию.

— Очевидно, кто-то неверно определил местоположение, — закончил он. — Если бы вы позвонили по служебной линии тому, кто всем этим распоряжается…

— Минуточку, Нолан. Повторите, какой номер у этого катера?

Нолан ответил.

— Минуточку. Ага, вижу. Этот катер нанят Союзом защиты прав человека. Это, конечно, полуофициальная организация, но… весьма влиятельная.

— Но не настолько, чтобы незаконно устроить лагерь на моей земле, — заявил Нолан.

— Вот что… я думаю, это не просто лагерь, мистер Нолан. СЗПЧ намерен создать постоянное поселение для неимущих, от которых отказался перегруженный работой Центр социальной защиты.

— На моем участке?

— Знаете, что касается участка, то официально он пока за вами не закреплен. Условие пятилетнего проживания еще не выполнено, если, конечно…

— Чепуха, этот довод не продержится в суде и пяти минут!

— Возможно… но пройдет не один год, прежде чем дело примут к рассмотрению. А тем временем… боюсь, что не могу сказать вам ничего обнадеживающего, мистер Нолан. Вы просто должны смириться.

Нолан повернулся к окну. Возле дома остановился черный автомобиль. Из него вылезли четверо мужчин, дородная женщина и тонкий, как щепка, юноша. Мгновением позже Нолан услышал, как открывается наружная дверь. Коренастый мужчина с коротко стриженными рыжими волосами неторопливо вошел в прихожую в сопровождении своей свиты.

— Ну что ж, отличная находка, — донесся его голос. — На вид здание довольно крепкое. Думаю, мы устроим здесь штаб-квартиру. И приготовьте для меня комнату. Как бы мне ни хотелось переносить все невзгоды вместе с персоналом, я обязан всегда находиться в центре событий.

— Директор Фрасвелл, мне кажется, здесь хватит места для всего руководства, — отозвался другой голос. — Если разделить комнату перегородками…

— Не бойтесь разделить трудности с нашими людьми, — резко оборвал подчиненного человек, которого назвали Фрасвеллом. — Напоминаю вам, Честер…

Он внезапно умолк, заметив Нолана и Аннетту.

— А это еще кто? — проворчал этот прыщавый толстяк с большим, не привыкшим улыбаться ртом и повернулся к помощнику. — Честер, что здесь делает этот парень?

— Эй, ты кто такой? — спросил высокий костлявый мужчина с кривым лицом, шагнув из-за спины своего начальника.

— Моя фамилия Нолан…

— Пусть назовет личный номер, — вмешался третий мужчина.

— Эй, парень, какой у тебя номер? — поспешно спросил кривой.

— А что это за женщина? — снова зарычал толстяк. — Я же ясно дал понять, что не потерплю разврата!

— Проверьте и ее номер тоже, — резко сказал Честер.

— Правильно, бригаду и личный номер. — Мужчина из заднего ряда подошел ближе. — Покажите свои запястья, оба.

Нолан заслонил собой Аннетту.

— У нас нет никаких номеров, — объяснил он. — Мы не из вашей команды. Мы просто живем здесь. Моя фамилия Нолан…

— Как? — перебил его толстяк с явным недоумением в голосе. — Живете здесь?

— Живете? — эхом отозвался кривой помощник.

— Вот именно. Это к моей пристани вы причалили. И это мой дом. А теперь…

— Ах да. — Толстяк кивнул с таким видом, будто бы только что вспомнил незначительную подробность. — Ты тот самый тип… как там его фамилия… ага, Нолан. Да, мне говорили, что ты самовольно поселился здесь.

— Моя заявка на эту землю зарегистрирована в Форпосте в десяти экземплярах, с нотариальным заверением и уплатой пошлины. Так что я был бы очень признателен, если бы вы погрузили свое имущество обратно на катер и еще раз сверились с вашими картами. Понятия не имею, куда вы направлялись, но боюсь, что это место занято.

Толстяк с безучастным видом смотрел в какую-то точку над левым ухом Нолана.

— Я конфискую эту землю для переселения сюда контингента экономически ущемленных лиц, — с важностью проговорил он. — Мы возглавляем передовой отряд, который должен подготовить поселение для тех, кто появится здесь позже. Надеюсь, вы поможете нам в этом благом деле.

— Поселение, как вы его называете, случайно оказалось в частных владениях…

— Как можно болтать о своих эгоистических интересах, когда на кону благополучие сотен людей? — взрыкнул Фрасвелл.

Нолан посмотрел на него и спокойно спросил:

— Но почему именно здесь? Вокруг тысячи других, никем не занятых островов…

— Этот легче всего приспособить для наших целей, — равнодушно ответил Фрасвелл. — По моей оценке, здесь прекрасно разместится тысяча переселенцев.

— Он ничем не отличается от любого другого в этом архипелаге.

Его слова, похоже, крайне удивили Фрасвелла.

— Чепуха. Расчищенная полоса вдоль берега идеально подходит для обустройства первоначального лагеря, и я заметил здесь множество съедобных растений, которые разнообразят наш рацион.

Потирая руки, в комнату вошел мужчина с пасторским воротничком на одежде.

— Какая удача, директор Фрасвелл! — воскликнул он. — Я нашел богатые запасы продуктов, в том числе забитый до отказа холодильник.

Он осекся, увидев Нолана и Аннетту.

— Да-да, капеллан, — сказал Фрасвелл. — Я потом проведу инвентаризацию и позабочусь о справедливом распределении найденных припасов.

— Найденных или украденных? — переспросил Нолан.

— Что-о-о?

— Почему бы вам не производить собственные припасы для вашего достойного дела? На островах полно плодородной земли.

Священник изумленно уставился на Нолана.

— Наши подопечные — не преступники, приговоренные к тяжкому труду, — негодующе заявил он. — Они просто обездоленные люди, имеющие точно такие же права пользоваться дарами природы.

— Неужели вы не улавливаете разницу между дарами природы и плодами человеческого труда? На соседних островах изобилие даров природы. А у вас достаточно рабочих рук. Займите невозделанные земли — и уже через год вы получите собственный урожай.

— Вы хотите, чтобы из-за вашего эгоизма мы подвергли этих несчастных необязательным лишениям? — фыркнул Фрасвелл.

— Я сам расчистил эту землю, вы можете начать с того же.

— Мне поручено обустроить поселение по определенным стандартам, и чем быстрее эти стандарты будут достигнуты…

— Тем большим молодцом вы будете выглядеть в глазах начальства?

Вслед за священником в комнате появилась женщина с толстой шеей, красным лицом и безжалостно завитыми седыми волосами. На ней были серо-коричневый комбинезон и тяжелые ботинки. Она обожгла Нолана возмущенным взглядом.

— Земля вместе с тем, что на ней растет, принадлежит всем и каждому, — огрызнулась она. — Что за нелепая идея — присвоить все это себе одному! Значит, вы собираетесь жить здесь в роскоши, а несчастным женщинам и детям предлагаете умирать от голода!

— Я предлагаю им расчистить и засеять землю на другом острове, — возразил Нолан. — И построить там другую штаб-квартиру. Так уж вышло, что это мой дом. Я сам построил его — и генераторную станцию, и канализацию…

— Интересно, на какие средства? — громко удивилась женщина. — У честного человека не может быть столько денег.

— Полно тебе, Милли, — снисходительно сказал Фрасвелл.

— Я двадцать семь лет откладывал по восемьдесят кредитов в месяц, — объяснил Нолан. — Из своего скромного жалованья.

— И поэтому решили, что вы лучше других? — продолжала наседать женщина. — Не желаете жить в бараках, как все прочие…

— Полно, Милли, — мягко повторил Фрасвелл и снова обернулся к Нолану. — Мистер… э-э… Нолан, поскольку мне потребуется от вас информация по разным вопросам, я могу выделить вам койку здесь, в штаб-квартире. Я уверен, когда вы обдумаете все как следует, то согласитесь, что благополучие целого сообщества должно стоять на первом месте, даже если отдельному человеку придется ради этого чем-то пожертвовать.

— А как насчет моей жены?

Фрасвелл помрачнел:

— Я распорядился на время исключить здесь всякие сексуальные связи…

— Откуда мы можем знать, что она и в самом деле ваша жена? — взвилась Милтруда.

Аннетта охнула и придвинулась к Нолану, но кривой тут же схватил ее за руку. Нолан шагнул вперед и оттолкнул его.

— Ах вот как, агрессия? — кивнул Фрасвелл, словно только этого и ждал. — Позовите Гротца.

Честер поспешил к выходу. Аннетта сжала ладонь Нолана.

— Все в порядке, — сказал он. — Фрасвелл прекрасно понимает, насколько далеко может зайти.

Он выразительно посмотрел на толстяка:

— Это ведь не простая случайность, не так ли? Подозреваю, что вы давно положили глаз на этот остров и просто ждали, когда мы благоустроим его, чтобы потом отнять у нас.

Крупный мужчина с катера вошел в комнату, огляделся и увидел Нолана:

— Эй, ты…

Фрасвелл поднял ладонь:

— Итак, Нолан, надеюсь, никаких срывов больше не будет. Как я уже сказал, вам выделят койку в штаб-квартире при условии, что вы будете держать себя в руках.

В открытую дверь заглянул долговязый подросток с несчастным выражением лица. Он держал в руке небольшой, почти созревший помидор, от которого только что откусил.

— Смотри, что я нашел, пап, — сказал он.

— Не сейчас, Лестон, — проворчал Фрасвелл, проводил паренька взглядом, а потом настороженно посмотрел на Нолана.

— Помидоры? — задумчиво проговорил он. — Я думал, они не растут на Кака-девять.

— Это была экспериментальная посадка, — мрачно ответил Нолан. — Но, похоже, Лестон положил конец эксперименту.

Фрасвелл неопределенно хмыкнул:

— Так вы даете мне слово, Нолан?

— Не думаю, мистер Фрасвелл, чтобы вам понравилось то слово, что я могу вам дать.

— Тьфу! — фыркнул директор и сурово взглянул на Нолана. — Ну, хорошо же. Не говорите потом, что я не дал вам времени на размышления. Гротц… Честер… уведите его и заприте где-нибудь, пока он не образумится.

3

Нолан сидел в темном тесном сарае для инвентаря и потирал сбитые костяшки пальцев, прислушиваясь к слабым вздохам ветра и одинокому зову местной ночной птицы… а еще к скрытному, но настойчивому скрежету, почти на пределе слышимости, доносившемуся из-за запертой двери в дальней стене.

Скрежет затих вместе с тихим позвякиванием металла. Ручка повернулась, и дверь приоткрылась внутрь. В щель заглянуло мальчишеское лицо.

— Отлично сработано, Тим! — выдохнул Нолан.

— Привет, пап!

Мальчишка прошмыгнул внутрь и закрыл дверь. Нолан вытянул вперед руки, связанные стальной оплеткой в четверть дюйма толщиной. Тимми сомкнул губки кусачек и перерубил металлические нити.

— Мои лодыжки пристегнуты к койке, — прошептал Нолан.

Тимми ловко перекусил и эту проволоку. Через мгновение Нолан с сыном выбрались наружу. Кругом было тихо, хотя в верхних комнатах дома и возле пристани еще горели огни.

— Где мама? — спросил на ходу Нолан.

— Ее отвели в дальнюю палатку — возле пруда. Знаешь, что они сделали, пап? Взяли сеть и выловили из пруда всю рыбу! Всех наших окушков и другую мелочь. А потом зажарили и съели.

— Ничего, заведем новых… со временем.

— Но пахли они вкусно, — заметил Тимми.

— Ты что-нибудь ел?

— Конечно. Я забрался в кухню, пока этот толстяк со смешными губами пытался разобраться, как работает трикордео. Но ничего не добился, кроме радужных кругов. Он ужасно разозлился.

Они остановились возле ряда палаток. В одной из них горел свет.

— Там поселились их боссы, — сказал Тим.

— И никакой охраны? — спросил Нолан.

— Никого. Они поговорили между собой и решили, что это не обязательно.

Они подошли к крайней палатке.

— Примерно здесь. — Тим указал на точку в шести шагах от угла. — Я видел маму перед тем, как они сделали стены непрозрачными.

— Я возьму нож, — сказал Нолан. — А ты отойди назад и сразу убегай, если поднимется шум.

— Черт возьми, пап…

— Если они схватят меня, ты попытаешься еще раз.

— Ох. Ну ладно.

Нолан проткнул острием ножа прочный пластик. Воздух с шипением вырвался наружу. Он сделал вертикальный разрез снизу вверх. Из палатки донесся чей-то возглас, сопровождаемый глухим стуком. Нолан отбросил разрезанный лоскут в сторону и нырнул внутрь.

Аннетта уже ждала его.

— Я знала, что ты придешь, — сказала она и быстро поцеловала мужа. — Пришлось ударить ее по голове.

Она качнула головой в сторону грузной фигуры, растянувшейся у нее под ногами.

— Тимми остался снаружи, — прошептал Нолан, пролезая сквозь брешь в стенке палатки.

Туго натянутый пластик уже начал провисать.

— Клейкая лента, — сказал мальчик и протянул отцу широкий рулон.

Нолан наскоро заклеил отверстие.

— Куда сначала? — спросил Тим.

— В дом, — сказал Нолан.

Задняя дверь была заперта, но Нолан открыл ее. Он беззвучно прошел в кабинет и вынес оттуда два маленьких пистолета и легкую энергетическую винтовку. На кухне Аннетта собрала небольшую кучку концентратов из еще не до конца разграбленной кладовки. Тим вернулся из мастерской с пакетами в руках.

Выйдя из дома, Нолан оставил жену и сына возле тропы, ведущей к холмам, а сам направился к генераторной установке. Там он кое-что подрегулировал и, выходя, запер за собой дверь. Подойдя к насосной станции, он перекрыл два больших вентиля и открыл все остальные. Затем установил массивный электрический замок на дверь сарая с инвентарем.

— Вот и все, — сказал он, вернувшись к жене и сыну. — Идем.

— Если бы они не появились здесь, — заметил Тим, поднимаясь по крутому склону, — мы бы так и не собрались в поход, о котором давно уже договорились.

4

Пещера была просторная, с узким входом, скрытым от посторонних глаз за скалистым выступом, из родника в каменное углубление пола натекало десять галлонов воды в час. Пока Нолан не построил дом, его семья прожила целых два месяца в этой пещере и потому хорошо ее знала.

Потребовался час работы, чтобы вымести оттуда нанесенный ветром мусор, разложить надувные матрасы и расставить кухонные принадлежности вокруг каменного очага. Тем временем солнце уже взошло.

Нолан посмотрел в бинокль на видневшийся далеко внизу, за порослью чахлой горной травы, дом. Чужаки столпились возле насосной станции.

— Запасной резервуар, должно быть, уже опустел, — сказал он.

— Они просто взорвут дверь насосной станции, — предположила Аннетта. — Это возможно, Рид?

— Может быть, если у них есть подходящая взрывчатка. Но им еще придется разбираться, какой вентиль нужно открыть.

— Мне кажется, мы поступаем подло, оставляя их без воды.

— У них под рукой есть пруд и ведра. Как-нибудь переживут, если не принимать в расчет прыщи.

Большую часть дня Нолан и Тим провели на склонах. Стадо рогачей уже собралось на горных лугах, Нолан понаблюдал за ними в бинокль и решил, что их там больше десяти тысяч. Затем он вместе с сыном вернулся в пещеру, их сумки для образцов были доверху забиты окаменелостями, дешевыми самоцветами и новыми разновидностями грибов, пополнившими коллекцию Тима. Аннетта встретила их горячим супом и сэндвичами.

Ближе к вечеру они заметили группу людей, прочесывающих заросли кустарника неподалеку от дома. Через час-другой поиски прекратились.

— Готов спорить, что старый толстяк с ума сходит от бешенства, — бодро заявил Тим. — И он наверняка так и не разобрался с трикордео.

Ноланы установили доску и до самого ужина играли в чидж на три руки. Аннетта приготовила восстановленную из концентратов курицу с жареной картошкой. Они с Ридом выпили холодного пива дехи, а Тим получил горячее какао. Сразу после ужина огни в доме и в лагере погасли.

— Думаю, завтра поутру директор Фрасвелл даст о себе знать, — сказал Нолан, укладываясь спать.

5

За полчаса до рассвета маленькая черная коробочка возле постели Нолана тихо пискнула «бип!».

— Гости, — объявил Нолан и определил по сигнальным лампочкам, какой именно датчик из тех, что он накануне расставил вместе с Тимом, сейчас сработал. — На западной тропе. Они не теряли времени даром.

Он поднялся, надел чистую одежду, которую Аннетта пропустила через пылеуловитель, и взял энергетическое ружье.

— Можно мне с тобой, пап?

— Исключено. Ты останешься с мамой.

— Рид… ты уверен…

— Я не настолько плохо стреляю, — усмехнулся он. — Вернусь к утреннему кофе.

За десять минут Нолан добрался до подмеченной еще вчера удобной позиции. Он улегся на живот, поправил ремень и посмотрел в оптический прицел. Три человека с трудом поднимались по тропе. Нолан прицелился в скалу в десяти футах у них над головами и нажал на спуск. Брызнул фонтан пыли. Когда он рассеялся, гости уже исчезли. Нолан разглядел их в четверти мили ниже по тропе, они без оглядки бежали к дому.

В этот день датчики на склонах еще дважды извещали о вторжении чужаков и дважды предупредительного выстрела хватало, чтобы остановить их.

Вечером целая бригада носильщиков таскала ведра с водой через луг к дому. Другая группа долго возилась с генератором и сдалась только в сумерках. Третья команда колола дрова для костра и складывала их в кучу на лужайке.

— Рид… это же наши персиковые деревца, и пеканы, и липы… — запричитала Аннетта.

— Знаю, — коротко ответил Нолан.

Перед тем как лечь спать, они целый час смотрели на огонь.

6

Утро было в разгаре, когда сигнализатор снова запищал. На этот раз гостей было трое. Один из них, по имени Уинстон, которого Нолан уже видел в компании Фрасвелла, нес белое полотенце, закрепленное на ветке дерева — пекана, как определил Нолан. Они прождали четверть часа возле небольшого углубления в скале, откуда он стрелял в первый день. Затем опасливо двинулись дальше.

На выступе скалы сотней футов выше вчерашней позиции Нолана они остановились.

— Нолан! Мы хотим поговорить с вами! — послышался слабый крик.

Он промолчал.

— Директор Фрасвелл поручил нам сказать, что он проявит к вам снисхождение, если вы сдадитесь, — опять прокричал Уинстон.

Нолан выжидал.

— Вы должны спуститься немедленно, — продолжал Уинстон. — Никакого уголовного наказания не последует, если вы пообещаете с этого момента во всем сотрудничать с нами.

Еще одна минута прошла в молчании.

— Нолан, сдавайтесь сейчас же! — снова раздался сердитый крик. — А иначе…

Одиночный выстрел прогремел где-то над головой доктора. Люди внизу тут же развернулись и убежали. Нолан оглянулся. Из-за каменного выступа, закрывающего вход в пещеру, вышла спиной вперед Аннетта, сжимая в руке пистолет. Она обернулась и помахала Нолану, он вскарабкался по камням к жене.

— На западной тропе, — негодующе сказала она. — Это ж надо… пока одни разговаривали с тобой…

— Ничего страшного, — мягко ответил Нолан. — Они просто обследовали местность.

— Я боюсь, Рид. Сколько еще это будет продолжаться?

— Нам хватит еды примерно на месяц. А потом мы с Тимом, может быть, опять устроим набег на кладовые.

Судя по выражению лица, Аннетту не успокоили его слова, но больше она об этом не заговаривала.

7

За следующие пять дней, пока Нолан наблюдал, как медленно чахнут и увядают оставшиеся без полива поля, снизу ни разу не попытались снова начать переговоры. На шестое утро из дома вышли четыре человека и неторопливо двинулись в гору по восточной тропе. В одном из них Нолан узнал Фрасвелла. Замыкающий колонну держал в руках что-то вроде транспаранта. На первом привале он развернул надпись в сторону пещеры, однако Нолан не сумел издалека прочитать ее.

— Следите за пищалкой, — велел он Аннетте и Тиму. — Не думаю, что это какая-то уловка, но они могли вчера вечером послать кого-нибудь на другую тропу, когда совсем стемнело.

Он спустился к своему наблюдательному пункту. Красное лицо директора Фрасвелла было хорошо видно с расстояния в полмили, даже при небольшом увеличении. Теперь доктор разобрал, что написано на плакате: «НОЛАН, НАМ НУЖНО ПОГОВОРИТЬ».

— Фрасвелл! — крикнул он. — Чего вы хотите?

Толстяк оглядел скалы наверху, пытаясь отыскать Нолана.

— Покажитесь! — прокричал он в ответ. — Я не могу вести переговоры с бесплотным голосом!

— Тогда не стану вас задерживать.

— Нолан, как региональный директор СЗПЧ я призываю вас спуститься вниз и прекратить враждебные действия!

— Моя семья просто решила взять долго откладываемый отпуск.

— Вы стреляли в моих людей!

— Если бы я стрелял в них, то непременно попал бы. У меня два диплома «Отличный снайпер». Можете проверить, если желаете.

— Послушайте, Нолан… вы умышленно скрываете информацию, необходимую для успеха нашей миссии!

— Думаю, вы немного запутались, мистер Фрасвелл. Я никак не связан с вашей миссией. Я плачу по своим счетам…

— Меня это не интересует! Ваш долг — оказать помощь людям…

— Мистер Фрасвелл, я предлагаю вам и вашим подчиненным собрать вещички и отправиться на какой-нибудь другой клочок земли. Вот тогда я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь вам обустроиться.

— Вы собираетесь торговаться, когда речь идет о благополучии тысяч людей, включая женщин и детей?

— Не совсем так. По моим подсчетам, в вашем отряде примерно пятьдесят человек.

— Переселенцы прибудут не поздней чем через две недели! Если вы не перестанете вести себя как собака на сене, не думая об этих несчастных, беспомощных людях, я снимаю с себя всякую ответственность за результат!

— И опять вы не правы, мистер Фрасвелл! Это целиком и полностью ваша ответственность. Мне просто интересно, на что вы рассчитывали, когда съели все посевное зерно и опустошили мои запасы на крайний случай? Отправиться дальше и ограбить кого-то еще? А что случится, когда не останется ни одного человека, которого можно ограбить?

— Я не занимаюсь предсказаниями, Нолан! Меня интересует только успешное завершение операции!

— Думаю, к тому моменту, когда закончатся все сладости, вы уже уйдете на покой. Между тем, если вам надоело таскать воду ведрами и есть сухой паек, вы в любой момент вольны уйти отсюда. Скажите вашему начальству, что так у них ничего не получится, и, может быть, в следующий раз они сами снабдят вас всем необходимым.

— У нас нет электричества! Нет воды! Мои люди не могут завести тракторы! Урожай погибает! Я призываю вас просто спуститься и прекратить саботаж!

— Единственный саботаж, который я здесь вижу, — это то, что ваши люди сделали с моими садами и лужайками. Не говоря уже о пруде с рыбой.

Минуты две люди внизу совещались.

— Послушайте, Нолан! — В голосе Фрасвелла поневоле проступили примирительные нотки. — Я допускаю, что с чисто практической точки зрения вы, можно сказать, имеете право на некоторую компенсацию. Хорошо. Хоть это и означает, что мне придется отнимать хлеб у невинных младенцев, я гарантирую вам выплату по одному кредиту за акр — разумеется, только пахотной земли. После того как мы проведем межевание.

— Пять лет назад я заплатил по полтора кредита за акр невозделанной земли и заплатил за все, включая горы и пустыню, — весь остров. Боюсь, ваше предложение меня не устраивает.

— Вы… вы эксплуататор, Нолан! Думаете, что вам можно издеваться над простыми людьми, но это мы еще посмотрим! Они восстанут в праведном гневе и уничтожат вас!

— Ели они восстанут прямо сейчас и возьмутся за соседний остров, то к весеннему севу у них будет готов участок расчищенной земли размером в четверть секции[14].

— Вы обрекаете этих добрых людей на нечеловеческие лишения — и все из-за своей жадности! Вы отказываете им в куске хлеба! Вы…

— Я знаю этих добрых людей, мистер Фрасвелл. Я пытался нанять кого-нибудь из них, когда еще только поднимал здесь целину. Они посмеялись надо мной. Они не способны к обучению, не способны к труду. Им все и всегда доставалось бесплатно. А теперь их собралось слишком много вокруг кормушки. Так что, мистер Фрасвелл, не пытайтесь все свалить с больной головы на здоровую. Может показаться, что они хотят работать, но на самом деле они хотят только есть. Между прочим, какой у вас годовой оклад?

Толстяк едва не задохнулся от возмущения.

— И еще одно, Фрасвелл! — крикнул Нолан. — Скажите своим людям, чтобы они не трогали мои шпалеры из гардений. У вас нет особых трудностей с дровами, так что не стоит губить мои гардении из-за нескольких лишних шагов по склону холма.

— Гардении, да? Они так много для вас значат? Боюсь, у меня другие взгляды на то, как запасать топливо, Нолан!

Директор резко развернулся и пошел прочь. Один из его помощников обернулся и погрозил кулаком куда-то вверх, прежде чем скрылся за поворотом тропы.

Тем же вечером Нолан увидел, как группа чужаков с усердием вырубала его шпалеры.

А на следующий день Тим ворвался в пещеру и взволнованно сообщил, что стадо рогачей начало спускаться с гор.

8

— Не нравится мне это, — сказала Аннетта, когда Нолан уже собрался выйти из пещеры. — Ты не понимаешь, что эти ужасные люди сделают с тобой, стоит тебе попасть к ним в руки.

— Я обязан честно предупредить их, — ответил Нолан. — Все будет хорошо. Фрасвелл не допустит ничего такого, что могло бы подпортить его послужной список.

— Зачем тебе это, пап? — спросил Тим. — Чем будет плохо, если рогачи застанут их врасплох? Может быть, чужаки так перепугаются, что совсем уберутся с нашего острова!

— Кто-то может пострадать; начнется паника, и многих затопчут. И рога тоже очень острые.

— Правильно, но… ты ведь тоже можешь пострадать, пап, если встанешь у них на дороге! Рогачей трудно остановить, когда они уже разогнались.

— Я буду осторожен. Не волнуйтесь за меня.

Нолан выбрал самый прямой из всех возможных путей — почти вертикальный спуск по прорезанному водой ущелью, слишком узкому для рогачей, но вполне преодолимому для сильного человека. Через двадцать минут, с оцарапанными в кровь руками, он оказался на пыльной и продуваемой ветром равнине. Как только он вышел из густого подлеска у подножия гор, люди Фрасвелла втроем набросились на него.

9

В доме стоял тяжелый дух. Директор Фрасвелл, немного похудевший со времени последней встречи, плохо выбритый, в помятой, пропитанной потом одежде, торжествующе поглядывал на Нолана с дальнего конца бывшего обеденного стола, теперь занимающего середину гостиной и покрытого бумагами и пустыми контейнерами из-под сухого пайка.

— Значит, ты все-таки образумился? — Он замолчал и почесал левую подмышку. — Думаю, ты рассчитываешь на сделку, которую я тебе предлагал раньше? Как бы не так! Ты отклонил мое предложение и теперь поплатишься за это!

Он покачал пальцем перед носом Нолана.

Губы Нолана были разбиты, челюсть распухла, голова раскалывалась от боли.

— Я пришел не ради сделки, — сказал он. — Я хотел предупредить вас…

— Ты? Предупредить меня? — Фрасвелл вскочил на ноги. — Послушай, ты, маленький наглый попугай! Это я тебя предупреждаю! Я хочу, чтобы генератор заработал на полную мощность через пятнадцать минут! Я хочу, чтобы еще через десять минут из крана текла вода! Я хочу, чтобы все помещения были открыты и чтобы ты передал мне ключи от них, прежде чем выйдешь из этой комнаты!

Он ожесточенно почесал под ребрами.

— Это было бы непросто сделать, — заметил Нолан. — Даже если бы ключи были у меня в кармане.

Фрасвелл открыл рот и, выдохнув, приказал:

— Обыщите его!

— Мы уже обыскали — у него ничего нет.

— «Ничего нет, сэр»! — поправил Фрасвелл и резко обернулся к Нолану. — Куда ты их спрятал? Рассказывай, приятель! Мое терпение на исходе!

— Не в ключах дело, — сказал Нолан. — Я пришел поговорить о другом…

— Ты будешь о них говорить, так или иначе! — едва не сорвался на крик Фрасвелл.

— Эй, что тут у вас произошло? — послышался визгливый женский голос.

В дверях, уперев руки в бока, появилась Милтруда, выглядевшая значительно хуже после десяти дней без мытья. У нее за спиной топтался Лестон.

— Вы только посмотрите, кто к нам пришел! — сказала она, увидев Нолана. — Ты наконец-то поймал его, Элвин?

— Да, я его поймал. Он пока упрямится, но скоро сломается, уверяю тебя!

— А что с той потаскухой, которую он взял себе в любовницы? — зловеще спросила Милтруда. — Отдай ее мне. Может быть, после этого он станет сговорчивей.

— Вон отсюда! — прорычал Фрасвелл.

— Эй, полегче, Элвин! — огрызнулась она. — Следи за своим языком!

Фрасвелл схватил со стола пустую банку из-под концентрата и с яростью зашвырнул ею в жену. Банка ударилась в стену рядом с Милтрудой, та взвизгнула и выбежала из комнаты, едва не сбив по пути собственного сына.

— Заставьте его говорить! — завопил Фрасвелл. — Добудьте эти ключи! Делайте что хотите, но мне нужен результат… немедленно!

Один из державших Нолана больно завернул ему руку.

— Только не здесь! — Фрасвелл, тяжело отдуваясь, погрузился в кресло и проворчал, глядя в сторону, пока Нолана выталкивали за дверь: — И разумеется, так, чтобы он не получил серьезных повреждений.

10

Двое держали Нолана за руки, а третий ударил его кулаком в подвздошье. Он задохнулся и согнулся пополам.

— Не в живот, придурок! — сказал кто-то. — Так, чтобы он мог говорить.

Его схватили за волосы и заставили поднять голову, от увесистой затрещины зазвенело в ушах.

— Послушай, ты, богатая скотина, — прошипел в лицо Нолану человек с нечесаными волосами, безумными глазами и щербатым ртом. — От нас ничего не скроешь…

Нолан крепко засадил щербатому коленом. Тот обиженно вскрикнул и повалился на землю. Нолан выдернул руку и наотмашь ударил второго по шее. На мгновение он оказался свободен, двое противников стояли перед ним, тяжело дыша, но не решаясь напасть.

— Через несколько минут здесь начнется давка, на этом самом месте, — скороговоркой произнес Нолан. — Дикие рогачи — крупные твари, весом больше тонны. Предупредите своих.

— Хватай его! — рявкнул один из двоих и бросился на Нолана.

Они все еще пытались придавить его ноги, когда по ту сторону дома раздался громкий шум. Чей-то потрясенный крик заставил противников Нолана замереть, не закончив атаку. Он вырвался, перекатился по земле и поднялся на ноги, и в это время из-за угла выскочил мужчина с побледневшим от ужаса лицом и трясущимися ногами. За его спиной слышался тяжелый топот. Крупный рогач-самец мчался по изрытой колесами земле, таща на мощном загривке обломанные ветки розовых кустов. Перепуганный мужчина едва успел отпрыгнуть в сторону, а зверь прогалопировал мимо и скрылся под затихающий треск за тем, что осталось от защитной лесополосы.

На мгновение чужаки застыли, прислушиваясь к грохоту, напоминающему раскаты грома в горах, а потом как по команде повернулись и побежали со всех ног. Нолан поспешил к переднему фасаду дома.

Фрасвелл стоял на веранде с выражением крайнего недоумения на широком лице, к нему жался мальчишка Лестон. Увидев Нолана, директор отшатнулся, затем сбежал по ступенькам и помчался к углу дома… и встал там как вкопанный, когда мимо протопал еще один рогач.

— Боже милосердный!

Фрасвелл попятился, развернулся и рванул обратно к крыльцу. Нолан преградил ему дорогу.

— Это твоя работа! — прокричал Фрасвелл. — Ты задумал нас всех убить!

— Пап, — начал было Лестон, но тут из-за угла появились двое мужчин, один из которых держал в руках винтовку.

— Взять его! — завопил Фрасвелл, указывая на Нолана. — Фанатик! Это он все подстроил!

— Не будьте идиотом, Фрасвелл, — огрызнулся Нолан. — Я в такой же опасности, как и вы…

— Фанатик! Он хотел утащить меня с собой! Взять его!

Фрасвелл бросился на Нолана, двое других подкрались сзади.

Его яростно били кулаками, потом повалили на землю и принялись пинать сапогами.

Он схватил одного из стоявших над ним за лодыжку и повалил на себя. Второй пританцовывал рядом с винтовкой наготове.

— Пристрели этого кровопийцу! — крикнул, поднимаясь, тот, которого Нолан сбил с ног. — Погоди, дай я!

Он выхватил винтовку из рук своего приятеля и прицелился в голову Нолана. Но долговязый худой Лестон вдруг бросился к стреляющему и оттолкнул ствол вбок. Куски газона разлетелись от выстрела во все стороны.

— Так нельзя, пап… — начал было Лестон, но Фрасвелл с разворота всадил ему оплеуху с такой силой, что мальчишка растянулся на земле.

— Предатель в моей семье! Ты мне больше не сын!

Барабанная дробь приближающегося стада превратилась в беспрерывный рев прибоя. Тот человек, что стрелял, выронил винтовку и бросился к причалу. Когда вдали показались другие рогачи, Фрасвелл повернулся и тоже побежал следом за своими подчиненными.

Нолан с трудом встал на ноги, определил, куда движется стадо, и сломя голову помчался к роще местных шиповниц на небольшом пригорке, мимо которого должно было проскакать стадо. По пути он подхватил ветку выдранной из земли гардении. Когда вожак оказался всего в пятидесяти футах от него, Нолан остановился, помахал веткой и закричал. Почуяв ненавистный запах, рогачи попятились, оттесняя своих сородичей вправо от рощи — на тропу, ведущую к пристани.

Нолан упал в траву и затаил дыхание, выжидая, когда стадо промчится мимо. Сквозь облако поднятой пыли он разглядел чужаков, столпившихся на пирсе и на палубе катера.

Один из стоявших на причале — Фрасвелл, как решил Нолан, — что-то крикнул, показывая на дом. Кажется, ему что-то ответили с катера. Вероятно, директор и рядовые сотрудники СЗПЧ разошлись во мнениях.

— Самое время для последнего толчка, — пробормотал Нолан, поднимаясь.

Группа старых самок, отставших от стада, как раз пробегала мимо рощи. Нолан торопливо огляделся, вырвал из земли побег кожаницы и принялся обдирать кору. От раздавленной между пальцами мякоти заструился резкий, густой запах. Нолан двинулся наперерез отставшим самкам, размахивая ароматной веткой, а когда рогачи направились в его сторону, повернулся и побежал. Он слышал, как копыта огромных зверей стучат у него за спиной. Собравшиеся на пирсе оглянулись на его крик и увидели, как он спешит к ним, а следом галопом несутся рогачи.

— На помощь! — продолжал кричать Нолан. — Подождите, не уплывайте! На помощь!

Чужаки ринулись к сходням. Фрасвелл схватил одного за руку, но тот оттолкнул директора и побежал дальше. Грузные фигуры Милтруды и Фрасвелла еще какое-то время оставались на месте, но затем и они метнулись к катеру.

Когда они оглянулись, двигатель уже заработал. Сходни затащили на палубу в тот момент, когда Нолану оставалось всего пятьдесят футов до пирса. Одна из самок остановилась перед ним, вынуждая отдать сочное лакомство. Нолан отбросил ароматный стебель в сторону, испустил пронзительный крик и упал, а самка еще долго смотрела вслед удаляющемуся катеру, умиротворенно двигая жующими губами.

11

Навстречу Нолану из-за дома вышел долговязый худой юноша.

— Э-э… я… — начал он.

— Лестон… как получилось, что ты оказался здесь? — недоуменно спросил Нолан.

— Я нарочно, — выпалил мальчишка.

— Не думаю, что твой отец вернется, — сказал Нолан.

Лестон кивнул.

— Я хочу остаться, — объяснил он. — Мне нравится работать, мистер Нолан.

— Ты разбираешься в фермерском хозяйстве? — с сомнением в голосе проговорил Нолан.

— Нет, сэр. — Мальчишка проглотил комок в горле. — Но я хочу научиться.

Несколько мгновений Нолан молча разглядывал Лестона, потом положил руку ему на плечо и улыбнулся:

— Большего я и не могу от тебя требовать.

Он обернулся и посмотрел сначала на изуродованную лужайку, потом на растерзанные шпалеры, поредевшую рощу и еще дальше, на высохшее поле.

— Пойдем, пора приниматься за работу, — сказал он. — Чума прошла, и нам многое еще нужно сделать до того, как созреет урожай.

Машина грез

Перевод А. Бурцева

1

Комната была большой. Толстые ковры на полу, стены, задрапированные дамасскими тканями, причудливые подоконники и большая спиральная люстра из венецианского стекла, над которой, должно быть, не меньше года трудилась целая семья резчиков. Широкоплечий человек с длинным торжественным лицом и большим носом, покрытым сеткой лопнувших кровеносных сосудиков, встретил меня у двери, осторожно подал руку и подвел к длинному столу, старательно отполированному и навощенному, за которым сидели в ожидании еще четыре человека.

— Мистер Флорин, джентльмены, — представил меня широкоплечий.

У людей за столом были странно похожие лица, напоминающие камбалу, так что я был просто в восторге от знакомства с ними. Ну а сами они если и оценили мою внешность, то ничем не дали это понять.

— Мистер Флорин согласился нам помогать… — начал Большой Нос.

— Не совсем так, — тут же перебил я его. — Я согласился вас выслушать.

Я взглянул на пять лиц за столом; все зачем-то обернулись. Но сесть мне никто не предложил.

— Эти господа, — сказал мой хозяин, — составляют персональный штат сенатора. Вы можете быть полностью уверены в их абсолютной предусмотрительности.

— Прекрасно. А в чем мы должны быть предусмотрительными?

Один из сидящих подался вперед, стискивая лежащие на столе руки — маленький, сухонький, с узкими, точно вылепленными из белой глины ноздрями и глазами, как у хищной птицы.

— Мистер Флорин, как вам известно, анархисты и прочие недовольные угрожают нашему обществу, — сказал он негромким, словно шепоток совести, голосом. — Кандидатура сенатора на пост Мирового Лидера — наша единственная надежда на постоянный мирный прогресс.

— Возможно. Но при чем здесь я?

— Может, вы заметили, — сказал его сосед, с пухлым и гладким, точно кусок сала, лицом, — что в последние дни избирательная кампания сенатора начинает утрачивать динамику.

— В последние дни я не интересовался его кампанией.

— К нему есть претензии, — произнес первый, с глазами птицы. — Повторяется, неудачно отвечает на вопросы противников, стал выступать как-то вяло. И этих претензий все больше. Последние три месяца мы кормим новостников подтасованными фактами.

Все уставились на меня. В комнате повисла тишина. Я обвел стол взглядом, остановил его на человеке с густыми седыми волосами и бульдожьим ртом.

— Вы хотите сказать, что он умер? — спросил я.

Седовласый медленно, почти с сожалением покачал головой.

— Сенатор сошел с ума, — торжественно произнес он.

В этот кульминационный момент тишина стала такой же тяжелой, как полностью загруженная стиральная машина в прачечной. А может, еще тяжелее. Я огляделся, увидел у стены стул, принес его к столу, сел и поерзал, устраиваясь поудобнее, после чего откашлялся. За окном послышались гудки автомобилей.

— Трудности, которые он преодолевал последние три года, подкосили бы обычного человека вдвое быстрее, — проговорил сальнолицый. — Но сенатор — борец и стойко переносил это давление. Однако оно все же сказалось на нем. Он везде стал видеть врагов. В конце концов навязчивые идеи сложились в устойчивую бредовую систему. Теперь он считает, что все против него.

— Он уверен, — добавил Большой Нос, — что существует заговор с целью его похищения. Враги будто бы намереваются промыть ему мозги и сделать своей марионеткой. Соответственно, он решил, что должен бежать.

— Трагично, — посочувствовал я, — но это не совсем моя сфера. Вам нужен мозгоправ, а не сыщик.

— Лучшие нейропсихологи и психиатры страны пытались вернуть сенатора к реальности, мистер Флорин, — сказал Большой Нос. — Но у них ничего не получилось. Поэтому мы решили привести реальность к сенатору…

— Наш план в этом и состоит, — подался вперед человек-птица, и на его лице появилось нечто вроде выражения. — Сенатор полон решимости рискнуть и пойти в город инкогнито, чтобы отыскать там своих врагов. Отлично. Мы проследим за тем, чтобы его бегство было успешным.

— Он думает, что, перестав играть роль делового человека, лишившегося пропитания и положения в обществе, сможет затеряться в толпе, — сказал Большой Нос. — Но он столкнется с тем, что все не так просто. Аналитики, изучавшие его дело, уверяют нас, что его чувство долга нельзя взять и скрыть. Трудности всплывут из глубин его же разума. Ему противостоят воображаемые препятствия, но в конце концов он обнаружит, что они вовсе не воображаемые.

— Человек, который полагает, что его преследуют невидимые враги, что ему грозит смерть, является, по определению, психически больным, — сказал сальнолицый. — Но вдруг его действительно преследуют? Вдруг его страхи истинны?

— Мы априори считаем его нормальным, мистер Флорин, — пояснил Большой Нос. — И, столкнув сенатора с реальностью, приведем его к здравомыслию.

— Ловко, — сказал я. — А кто обеспечит его розовыми слонами? Или серебряными человечками в клозете?

— Мы не лишены ресурсов, — мрачно ответил Большой Нос. — И уже приняли меры, чтобы часть города эвакуировали, за исключением проверенных людей. Установлено очень сложное оборудование, реагирующее непосредственно на его мысли. Все его перемещения будут отслеживаться, а фантазии контролироваться — и одновременно станут воспроизводиться явления, соответствующие его страхам.

Я осмотрел сидящих за столом. Все были очень серьезны.

— Джентльмены, вы ждете слишком уж многого от киносъемок и дешевых эффектов, — заметил я. — Сенатор, может, безумен и верит в замок Дракулы, но он не дурак.

Большой Нос холодно улыбнулся:

— Мы хотим кое-что продемонстрировать вам, мистер Флорин.

Он шевельнул пальцем, и я услышал рычание сложных механизмов, скрежет и стук, становившиеся все ближе и все громче. На столе задребезжали пепельницы. Пол затрясся, люстра принялась раскачиваться. Со стены упала картина. Затем стена внезапно выпятилась и рухнула. В проломе показались десятимиллиметровая пушка и бесконечно длинный усилитель сигналов на носу танка «Боло-III», который вдвинулся в комнату и остановился. Я ощущал запах пыли и вонь солярки, слышал завывание турбины на холостом ходу, а также глухой стук падающих кирпичей.

Большой Нос снова шевельнул пальцем. Танк исчез, стена вновь сделалась целой, картина и все прочее оказались на своих местах, звуки издавал один я, пытаясь прокашляться.

Я достал носовой платок, вытер лоб и загривок, а они улыбались, глядя на меня с омерзительным превосходством.

— Да, — согласился я. — Беру назад свое предыдущее возражение.

— Поверьте мне, мистер Флорин, — сказал Большой Нос, — для сенатора побег в город будет совершенно реальным.

— Все равно план кажется мне полным безумием, — возразил я. — Если вы пригласили меня сюда, чтобы послушать мои советы и извлечь из них пользу, то я говорю вам: забудьте об этом.

— Нам нужны не ваши советы, — сказал сальнолицый, — а ваше сотрудничество.

— И в чем заключается моя роль?

— Когда сенатор отправится на поиски приключений, вы пойдете с ним, — объяснил Большой Нос.

— Я слышал о людях с надломленным сознанием, — сказал я. — Но даже не знал, что они нуждаются в попутчиках.

— Вы будете охранять его, мистер Флорин, когда он столкнется с реальными опасностями. А заодно обеспечите канал связи, через который мы станем контролировать его действия.

— Понятно, — вздохнул я. — А что мне, как принято говорить, с этого обломится?

Человек-птица встретился со мной взглядом:

— Вы считаете себя наемником, человеком чести, одиноким воином, сражающимся с силами зла. Нам очень нужны ваши особые навыки. Вы не можете пренебречь служебным долгом и одновременно сохранять самоуважение. Соответственно, вы сделаете то, что мы хотим.

И он откинулся на спинку кресла с довольным видом человека, добившегося своего.

— Неожиданный поворот, — заметил я.

— Выбор простой, — заявил Большой Нос. — Теперь вы знаете ситуацию. Время не ждет. Поможете нам или нет?

— Вы говорите, что советовались с лучшими психологами, — сказал я. — Кто я такой, чтобы спорить с ними? Когда начинается наш эксперимент?

— Уже начался. Сенатор ждет вас.

— Он знает обо мне?

— Он полагает, что ваше появление подстроено им самим.

— Вижу, у вас на все есть ответы, — сказал я. — Может, это и к лучшему… если вы знаете все вопросы.

— Мы использовали все возможности, какие могли предусмотреть. Остальное — ваше дело.

Двое из комитета — они называли себя Внутренним Советом — проводили меня в ярко освещенное подвальное помещение, где три молчаливых человека ловкими руками вложили меня в новенькую куртку из мягкой серой материи — по словам Большого Носа, пуленепробиваемую, с климат-контролем. Меня снабдили двумя пистолетиками, в виде перстня и ручки с зажимом. Один из техников дал мне коробочку, украшенную искусственным жемчугом. Внутри, на слое ваты, лежал кусок пластика размером с рыбью чешуйку.

— Это устройство связи, — сказал он. — Мы укрепим его под вашими волосами за ухом, чтобы скрыть от посторонних глаз. Вы даже не будете его чувствовать.

В комнату вошел розовощекий человек, которого я прежде не видел, что-то прошептал Большому Носу и повернулся ко мне.

— Если вы готовы, мистер Флорин… — сказал он голосом таким же мягким, как последнее желание осужденного, и не стал ждать моего ответа.

Я пошел за ним и у двери оглянулся. Четыре мрачных лица провожали меня взглядами. Платочком никто не махал.

2

Я уже слышал о летнем гнездышке сенатора. Оказалось, это был скромный домик — восемьдесят пять комнат, газоны и сад на территории в пятьдесят акров, — стоявший в предгорье, в шестидесяти километрах к северо-востоку от города. Пилот выбросил меня в зарослях больших хвойных деревьев. Прохладный ночной воздух был наполнен ароматом сосновой смолы, в полукилометре от меня светились окна дома. Следуя инструкциям, я крался среди деревьев, производя шума не больше, чем лось в период случки, и нашел дырку в заборе там, где она и должна была быть, по их словам. В пятидесяти шагах от меня прошел вооруженный человек с собакой на поводке и даже не повернул головы в мою сторону. Когда он ушел, я стал пробираться к дому.

Задняя дверь была скрыта за стеной разросшегося можжевельника. Поворот ключа — и я очутился в небольшой комнатушке, заполненной вонью дезинфектанта. Следующая дверь вела в узкий холл. Справа в фойе горел свет; я направился туда, поднялся по трем пролетам узкой лестницы и очутился в коридоре, стены которого были затянуты серым шелком, что-то смутно мне напоминавшим. Но я не стал думать об этом. Впереди из открытой двери лился рассеянный свет. Я пошел на него в полумраке, вдыхая запахи вощеного дерева, гаванских сигар и старых купюр.

Он стоял у открытого стенного сейфа спиной ко мне и повернулся, когда я вошел. Я сразу узнал его: косматая, белокуро-седая шевелюра, квадратный подбородок с ямочкой, притягивавший голоса женщин, сшитый вручную пиджак на широких плечах. Голубые глаза смотрели так спокойно, словно я был дворецким, которого он вызвал звонком.

— Флорин, — сказал он звучным, но мягким голосом, какого я вовсе не ожидал. — Вы пришли.

Он протянул мне руку: жесткая хватка, аккуратный маникюр и никаких мозолей.

— Что я могу сделать для вас, сенатор? — спросил я.

Он помолчал, прежде чем ответить, словно вспоминал какую-то старую шутку.

— Наверное, они рассказали вам историю о том, что я схожу с ума? О воображаемых заговорщиках, которые хотят меня похитить? — И прежде, чем я придумал ответ, добавил: — Разумеется, ничего этого нет, все обстоит иначе.

— Ладно, — ответил я. — Я готов выслушать, в чем дело.

— Они убьют меня, — спокойно сказал он, — если вы, конечно, не сумеете спасти мою жизнь.

Он взглянул на меня, как это делали в старину, прямо и честно. Я открыл было рот, собираясь о чем-то спросить, но промолчал и прошел к столику с телефоном слоновой кости. Сенатор глядел, не говоря ни слова, как я проверяю телефон, светильники и даже большую ветку чуть увядших роз на столике, а после этого — всякие санитарные штучки в ванной, примыкавшей к комнате. Я нашел три жучка и бросил их в унитаз, не забыв спустить воду.

— Если в другом месте есть установленный с умом индуктивный микрофон, нас все равно можно подслушать, — сказал я. — Забудьте о конфиденциальности в современном мире.

— А как насчет подглядывания снаружи? — спросил он.

Я показал на живую изгородь:

— Как вы и предполагали.

Сенатор кивнул, словно я сказал нечто важное.

— Между прочим, — продолжил я, — мы раньше встречались, сенатор? — (Он покачал головой и слегка улыбнулся.) — Учитывая текущие обстоятельства, вы, наверное, хотели бы увидеть мои документы?

Может, он немного смутился, а может, и нет. Я неважно читаю по лицам.

— Мне известно, какова ваша репутация, мистер Флорин, — сказал он.

— Может, вы слегка просветите меня, сенатор. Я не хотел бы совершать ненужных ошибок.

— Вам же известна политическая ситуация в городе. Анархия, беспорядки, толпы на улицах, но все это не так стихийно, как может показаться. Толпой управляют с определенной целью, и цель эта — измена.

— Весьма редкое слово, сенатор. Не так уж часто слышишь его в наше время.

— Разумеется, вам говорили о близящихся выборах, опасности политического хаоса, экономического краха и бедствиях всепланетного масштаба.

— Да.

— Но кое о чем, наверное, не упомянули. О вторжении на нашу планету.

— Уже двадцать лет мир управляется единым правительством, атаки внутренних врагов ждать не приходится. Кто же тогда? Маленькие зеленые человечки с Андромеды?

— Не человечки, — сердито ответил он. — Что же касается Андромеды… Я не знаю откуда.

— Странно. Что-то я не замечал их поблизости.

— Вы не верите мне.

— А почему я должен верить?

Он коротко рассмеялся:

— Действительно, почему? — Слабая улыбка тут же исчезла с его губ. — Предположим, я предоставлю доказательства.

— Валяйте.

— Как вы, вероятно, понимаете, здесь у меня ничего нет. Того, что убедило бы вас.

Я кивнул, изучая его. Его взгляд был не таким диким, как у большинства психов.

— Я понимаю: после моих слов то, что вам наговорили обо мне, кажется правдоподобным, — спокойно продолжил он. — Я сознательно пошел на этот риск. Мне нужно быть полностью искренним с вами.

— Ладно. И что теперь?

— Люди, говорившие с вами, связаны с врагами, лидера которых зовут Ван Воук. Они намерены сотрудничать с ним. Надеются на обильное вознаграждение, когда будет установлен новый режим. Бог знает что им пообещали. Но я собираюсь остановить их.

— Как?

— У меня есть последователи, небольшая группа верных мне людей. Ван Воук знает об этом. И поэтому собирается меня убить.

— Тогда чего он ждет?

— Убийство как таковое сделает меня мучеником. Он хочет сначала дискредитировать меня. История с безумием — первый шаг. С вашей помощью он надеется подтолкнуть меня к поступкам, которые приведут к моей гибели и послужат ей оправданием.

— Я послан сюда, чтобы помочь вам сбежать, — напомнил я.

— Чтобы по дороге меня захватили его наймиты. Но у меня есть возможности, о которых ему не известно. Именно так я узнал о вторжении… и о другом пути бегства.

— Почему вы не сбежали раньше?

— Я ждал вас.

— Что делает меня такой важной персоной?

Он взглянул мне прямо в глаза:

— Я хочу, чтобы вы стали моим преданным союзником — до самой смерти. Или так, или никак.

— Допустим, вы добились этого.

— Вы понимаете, что будете подвергаться смертельной опасности с того момента, как мы отклонимся от сценария Ван Воука?

— Такая мысль приходила мне в голову.

— Хорошо, — коротко сказал он. — Давайте продолжим.

Он прошел в ванную, взял с вешалки поношенную куртку и надел ее. Вид его стал чуть менее представительным, но этого было совершенно недостаточно. Пока он занимался этим, я заглянул в открытый сейф. Там лежал пакет официальных на вид документов, обернутый фиолетовой лентой, и рядом с ним — толстая пачка чего-то, весьма напоминающего деньги. Правда, рисунки и надпись были выполнены фиолетовыми чернилами — изображение льва и фраза «Законное платежное средство „Ластриан Конкорд“ для всех общественных и частных долгов». Еще в сейфе лежал плоский пистолет неизвестной мне системы.

— Что такое «Ластриан Конкорд», сенатор?

— Торговая компания, акциями которой я владею, — ответил он после секундного колебания. — Сейчас их валюта почти бесполезна. Я храню их как напоминание о своих неудачных финансовых решениях.

Он не наблюдал за мной, и я ловко переложил пистолет из сейфа в свой боковой карман. Сенатор стоял у окна, водя пальцами по серой металлической раме.

— До земли далеко, — заметил я. — Но, думаю, у вас в рукаве есть веревочная лестница.

— Кое-что получше, Флорин.

Я услышал тихий хруст, и рама открылась внутрь, как дверь. Снаружи не донеслось ни малейшего дуновения. За рамой, на расстоянии полуметра, оказалась глухая серая стена.

— Стены с двойными панелями, — сказал он. — У дома есть много особенностей, о которых Ван Воук понятия не имеет.

— Так каким был старый маршрут, сенатор? — спросил я. — Тот, который Ван Воук подготовил для вас?

— Есть официальный запасной выход. Задняя дверь ведет вниз, в гаражи. Охрана предположительно подкуплена и предоставит нам автомобиль. Этот путь не так удобен, но гораздо менее заметен для посторонних.

Он шагнул через фальшивое окно и тут же скрылся из глаз. Я собрался было последовать за ним, но тут в ухе защебетал сверчок.

Отличная работа, прошептал крошечный голосок. Все идет как надо. Оставайтесь с ним.

Я кинул последний взгляд на комнату и вслед за сенатором воспользовался его потайным ходом.

Мы очутились в саду, под гигантским хлопковым деревом. Кто-то потратил огромные деньги, чтобы пересадить его живым. Сенатор прошел между декоративными растениями к ряду привезенных из-за границы тополей, тянувшихся вдоль забора, достал из кармана куртки портновские ножницы и несколько проводков для перемычек. Ловко, даже профессионально, он проделал в оснащенной сигнализацией ограде лаз; мы пролезли через него и очутились на кукурузном поле, под звездами.

Когда глаза приспособились к их свету, выяснилось, что видимость не так уж плоха. Мы миновали поле, за которым оказался крутой холм. Сенатор обладал приличными альпинистскими навыками и, похоже, точно знал, куда направляется. Когда мы вскарабкались на гребень, он указал на север, где виднелось слабое свечение, и сообщил, что там, в шестидесяти километрах от нас, стоит город. Тут появился вертолет, освещавший прожектором верхушки деревьев. Вероятно, с более близкого расстояния инфракрасный детектор мог бы обнаружить нас, но мы находились среди лесистых холмов, где без труда могли затеряться.

Восхождение заняло минут десять и, по прикидке сенатора, вполне укладывалось в расписание. Мы спустились по противоположному крутому склону в узкую долину, разрезавшую дикую местность — ни дать ни взять след от сабельного удара, — и прошли несколько сотен метров на север, к ущелью, где было удобнее всего спрятаться, если бы возникла необходимость быстро скрыться с глаз. Сенатор протянул мне маленькую серебряную фляжку и квадратную таблетку.

— Бренди, — сказал он. — И усилитель метаболизма.

Я попробовал бренди, он был классного качества.

— Мне нравится, — признался я. — Роскошный побег из тюрьмы, чисто американский план.

Сенатор рассмеялся:

— У меня было много времени на подготовку. Еще три месяца назад я заподозрил, что Ван Воук и Совет сговорились. Я ждал, пока не убедился в этом.

— А вы точно убедились? Может, они знают, что вы не знаете, что знают они.

— К чему вы клоните?

— Может, этот побег — тоже уловка? Может, проход в двойной стене входил в их планы? Может, они наблюдают за вами прямо сейчас?

— Я с такой же легкостью мог отправиться на юг, а не к столице.

— Но у вас были причины пойти в этом направлении. Может, им известны эти причины.

— Вы просто гадаете, Флорин? Или…

— Если бы было это «или», я бы вам ничего не сказал.

Он снова рассмеялся — негромко, невесело, но все же рассмеялся:

— Где заканчивается эта цепь рассуждений, Флорин? Все не такое, каким выглядит, или именно такое? Нужно же где-то провести черту. Я предпочитаю думать, что у меня в голове — мои собственные мысли и они, по крайней мере, не хуже того, что мог бы придумать Ван Воук.

— Что произойдет после того, как вы встретите своих? О каких верных людях вы говорили?

— У них есть доступ к широковещательным сетям. Я появлюсь на тридео во всем мире и сообщу о сложившейся ситуации, что свяжет руки Ван Воуку.

— Или сыграет ему на руку.

— В смысле?

— Предположим, межпланетные захватчики — плод вашего воображения.

— Ничего подобного. Я уже говорил вам, Флорин, что у меня есть доказательства их существования.

— Если вы можете вообразить межпланетных захватчиков, то и доказательства могут быть воображаемыми.

— Если вы сомневаетесь в моем здравом уме, зачем вы здесь?

— Я согласился помогать вам, сенатор, но не обязан верить в ваши идеи.

— Правда? А ваша идея насчет помощи мне не может состоять в том, чтобы привести меня, как козленка на веревочке, прямо в лапы Ван Воука?

— Я просто рассуждаю, сенатор. У людей, знаете ли, действительно бывают иллюзии и галлюцинации. И люди верят в них. Почему вы считаете себя застрахованным от этого?

Он начал говорить резкие слова, но тут же прервался, покачал головой и улыбнулся:

— Я не люблю развлекаться парадоксами в это время ночи…

Он снова оборвал фразу на полуслове и вскинул голову.

Я тоже услышал этот звук — турбины, завывавшие к югу от нас, не так уж далеко.

— Вот и наш экипаж, — проговорил я. — Как вы и предсказывали, сенатор.

— Все знают, что здесь проходит грузовая линия. Не надо примешивать мистику.

— Предполагаю, что Ван Воуку это тоже известно.

— Спрячьтесь в канаве, если хотите. А я буду голосовать.

— Это вы спрячьтесь. Я в бронежилете.

— Какого черта? — резко огрызнулся сенатор, слегка выходя из образа. — Должен же человек хоть кому-то доверять.

Он шагнул на середину дороги и, когда машина подъехала ближе, замахал рукой. Мы залезли в кузов и уютно устроились среди пустых куриных клеток.

3

Водитель высадил нас у берега, среди складов, на старом, разбитом тротуаре. Холодный порывистый ветер, пахший мертвой рыбой и просмоленными канатами, нес песок и рваные газеты. В витринах магазинчиков, уставившихся на нас слепыми глазами-окнами, горели слабые лампы, давая мертвенный, точно в морге, свет. Несколько человек — мужчины в фетровых шляпках и дамы в шляпках-колокол, меховых ботинках и с голыми ногами отважно боролись с ветром.

— Что это, Флорин? — резко спросил сенатор.

— Да ничего особенного, — пожал я плечами. — Правда, не похоже на то, чего я ожидал.

— А вы чего-то ожидали?

— Не берите в голову, сенатор, я просто так. И куда мы теперь?

— Тут рядом есть местечко. Там нас будут ждать каждый четвертый час, пока я не появлюсь. — Он взглянул на наручные часы. — Осталось меньше получаса.

Мы прошли мимо закрытой лавки портного с манекенами в двубортных костюмах, на плечах которых скопилась пыль, мимо кондитерской и аптеки. Все прохожие почему-то шагали по противоположной стороне улицы, хотя, кажется, никто не перешел дорогу, чтобы избежать встречи с нами. Удивляло количество высоких и стройных женщин в серых пальто с воротниками из беличьего меха. Медленно проехал автомобиль с плотными шторками на окнах.

В ухе у меня зажужжало, и тоненький голосок прошептал: Флорин, вышла небольшая накладка. Пока что не пускайте объект к месту встречи. Идите на восток, дальнейшие инструкции получите позже.

— Я передумал, — сказал я сенатору. — Давайте пропустим эту встречу. Подождем следующей, через четыре часа.

— Черт побери, да у этого человека каждый час на счету.

— У него одного, сенатор?

— Ладно. Что вы задумали?

— Давайте немного пройдем на восток.

Он настороженно поглядел на меня:

— Флорин, вы о чем-то не сказали мне?

— Я хочу спросить об этом же вас.

Он заворчал, обогнал меня и первым направился на восток. Я последовал за ним. Кварталы выглядели точно так же, как те, что мы уже миновали. Большая зеленая машина промчалась через перекресток в полуквартале впереди нас. Мы продолжали идти.

Прекрасно, Флорин, прошептали мне в ухо. Остановитесь на следующем углу и ждите.

Перекресток остался позади.

— Идите вперед, — сказал я. — Хочу проверить кое-что.

Он глянул на меня с неудовольствием, прошел шагов пятьдесят и остановился, глядя в темную витрину. Я увидел, как зеленая машина сворачивает за угол двумя кварталами дальше, затем догнал сенатора.

— И что теперь? — проворчал он, отступив к стене.

— Сюда, в переулок, — рявкнул я в ответ, хватая его за руку.

— Зачем? Что…

— Интуиция.

Я толкнул его в темноту, где в воздухе висела вонь, а под ногами что-то хрустело. И тут же услышал гудение двигателя большой машины: она приближалась, затем остановилась, и все смолкло. Хлопнула дверца. Машина двинулась дальше, проехав мимо переулка, где в темноте стояли мы.

— Да ведь это тот самый автомобиль… — прошептал сенатор.

— Вы знаете владельца?

— Разумеется, нет. Что это, Флорин?

— Чья-то игра. И мне не нравятся ее правила.

— Бога ради, вы не можете говорить яснее?

— Этого так просто не объяснишь. Давайте туда, сенатор.

Я указал ему вглубь переулка. Он пробурчал что-то, но подчинился. Мы вышли на темную улицу, более широкую, чем переулок, но не менее пахучую.

— Куда вы ведете меня, Флорин? — спросил сенатор заметно охрипшим голосом. — Во что меня втягиваете?

— Просто импровизирую, — ответил я. — Давайте отыщем тихий уголок, где мы сможем поговорить…

Я явно запоздал со своим разумным предложением: из переулка выскочил зеленый автомобиль, ударился о бордюр, завихлял, но тут же выправил курс и помчался прямо на нас. Сенатор закричал, раздался звон стекла, за ним — громкий треск, я увидел вспышки пламени, рвущиеся из машины, и в щеку мою впились кирпичные осколки. Я повернулся, схватил сенатора, толкнул его вперед. Автомат запнулся и смолк, оставив нас в звенящей тишине.

Сенатор оперся о кирпичную стену, стоя спиной ко мне, и принялся медленно опускаться на колени. Я бросился к нему, подхватил и увидел, как на боку у него расползается большое пятно. На улице раздался чей-то голос. Загремели шаги и стали приближаться. Было самое время уходить. Я закинул руку сенатора себе на плечи; ноги его волочились по кирпичам, он навалился на меня всем своим весом. Мы сделали таким образом двадцать пять шагов, прежде чем я увидел слева дверь, скрытую в глубоком проеме. Таблички с приглашением войти не было, но я повернулся к ней и нажал ручку. Дверь оказалась незапертой, и мы очутились в темной комнатушке, заставленной какими-то ящиками, с полом, покрытым стружкой и обрывками проводов или веревок, едва заметных в тусклом свете, что лился из засиженного мухами окна.

Я устроил сенатора на полу, осмотрел и нашел две дырки в боку, сантиметрах в пятнадцати друг от друга.

— Насколько плохо? — прошептал он.

— Сломано ребро. Пуля отскочила от него. Вам повезло.

— Они пытались убить меня.

Он попробовал встать, но я не позволил.

— Непохоже, что вы удивлены. Вы говорили, что у них есть виды на вас, помните?

— Да, но… — Он помолчал, собираясь с силами. — Они просто спятили. — Новая пауза. — Флорин, что теперь делать?

— Расскажите мне о приятеле, с которым вы собирались встретиться.

— Его зовут Эридани. Вы были правы. Это ловушка. Теперь я не могу пойти туда, я…

— Держитесь, сенатор. Если у меня и были сомнения насчет вашей истории, то эти пули все меняют. Я проверю Эридани. Если все будет хорошо, приведу его сюда.

— Нет, не оставляйте меня одного…

— Места безопаснее не найти.

Внезапно он сник.

— Я заслужил это. Я не рожден для подобных вещей, верно, Флорин? Хочу сказать, что у меня никогда не было склонности к насилию. Но теперь я в норме. И больше не выставлю себя дураком.

Я быстренько перевязал его полосками, оторванными от рубашки.

— Как по-вашему, вы можете идти?

— Конечно.

Я помог ему подняться на ноги. Тут в правом ухе раздался щелчок, и голосок, не громче шелеста жука в траве, сказал: Отлично, Флорин. Ждите дальнейшего развития событий.

Сенатор застегивал куртку, шипя от боли при каждом движении. Я ощупал голову за ухом, нашел микроскопическое устройство, сорвал его и раздавил каблуком. Дверь на противоположной стене вела в грязный холл, где была наружная стеклянная дверь на улицу.

Никаких зеленых «бьюиков» в поле зрения не оказалось. Никто в нас не стрелял. Мы старались держаться в тени, как мыши, которых застали вне норки; мы двигались к берегу.

Я внимательно оглядел улицу, лишь чуть менее запущенную, чем та, где в нас стреляли. Две ступени вели вниз: оттуда лился тускло-коричневый свет, неслись ароматы выпивки и табачный дым. Мы сели в кабинку и заказали пиво у экс-тяжеловеса с перебитым носом и плоской физиономией. Он поставил перед нами два полных стакана. Я достал носовой платок и обтер лицо. Повязку на сенатора я наложил удачно — кровь не проступила. Если хозяин и заметил в нас что-то необычное, то оказался достаточно умным, чтобы не подать виду.

— Он опаздывает, — нервно сказал сенатор, сидя лицом к двери. — Не нравится мне это, Флорин. Мы тут станем легкой добычей. В нас могут выстрелить через окно…

— Они могли сделать это в любое время. Однако не сделали. Может, позже мы выясним почему.

Он не слушал — глядел на дверь. Я повернулся и увидел стройную темноволосую девушку, до глаз закутавшуюся в воротник из меха рыжей лисы; она спустилась по ступеням и стала осматриваться. Ее взгляд, казалось, на миг остановился на нашей кабинке, но, может, я принял желаемое за действительное. Лицо у нее было таким, словно она парила в мечтах где-то далеко-далеко. Девушка прошла через бар и исчезла за задней дверью.

— Ну что, она за нас? — спросил я.

— Кто?

— Не перегибайте палку, сенатор. Никто не пропустит такую красотку.

Он нахмурился и поглядел на меня:

— Послушайте, Флорин, мне не нравится ваш тон.

— Есть то, чего вы не сказали мне, сенатор?

— Я сказал вам все, — рявкнул он. — Этот фарс зашел слишком далеко.

Он вскочил и застыл, глядя в окно. Я повернул голову и через стекло увидел светло-зеленый «бьюик», останавливающийся у обочины. Открылась дверь, и из машины вылез человек в сером.

Казалось, он заметил меня в окне и замер на полушаге.

— Вы его знаете?! — воскликнул я.

Сенатор не ответил. Его лицо как-то странно дрожало; издалека донесся высокий певучий звук. Я попытался встать, но не почувствовал ног. Сенатор склонился надо мной, что-то крича, но слов я не разобрал. Их заглушил гул, словно я был в тоннеле и на меня надвигался поезд. Силы куда-то исчезли, и я стал падать, а поезд умчался в темную бездну, издавая жалобные звуки, постепенно растворившиеся в небытии.

4

Я лежал, ощущая спиной горячий песок, лицо горело на солнце, словно я стоял у доменной печи. По мне бегали огненные муравьи, кусая там и сям, выбирая места, где повкуснее. Я попытался шевельнуться, но руки и ноги были связаны.

— Ты проклятый трус, — сказал кто-то.

— Будьте вы прокляты, я сделал все, что мог! Но я мало что мог!

Голоса неслись откуда-то с неба. Я попытался приподнять веки, чтобы увидеть, кто говорит, но они задеревенели, как и остальные части тела.

— Это ваша личная ошибка, Берделл, — раздался еще чей-то голос.

Этот голос заставил меня вспомнить о ком-то. Трайт. Трайт Ленвилл. Имя из давно забытого прошлого. Оно не походило на имя ни одного человека, которого я знал.

— Моя ошибка, черт побери! Вы были тайными лидерами и знали, что делали. А я прошел через ад, говорю же вам. Вы не знаете, что это такое.

— Вы бросили все, убежали. Да вас застрелить мало!

— Заткнитесь вы все! — рявкнул кто-то еще, и я узнал этот голос: Большой Нос. — Ллойд, верни все в первое положение. Барделл, будь готов…

— Да вы все с ума посходили? Разве мне недостаточно…

— Вы возвращаетесь. Вы — ни на что не годный путаник, но, кроме вас, у нас никого нет. И не спорьте. Время уже на исходе.

— Вы не можете так поступить. Я потерял уверенность. Больше не верю в метод. Это было бы убийство…

— Самоубийство, — прервал его Большой Нос, — если вы не встряхнетесь и не встретите его. Мы доверяем вам. Отступать уже некуда.

— Мне нужна помощь. По крайней мере, дайте мне… Вы же сами сказали, что это ничему не повредит.

— Как насчет этого, Ллойд?

— Ладно, ладно, только уймитесь. У меня и так уйма хлопот.

Они говорили что-то еще, но все утонуло в новом звуке.

Поднявшийся ветер был горячим, как жгущая кожу паяльная лампа. Он гудел надо мной, рассекая небо, и темнота Ниагарой хлынула внутрь черепа, смывая голоса, муравьев, пустыню и меня самого…

Я открыл глаза. Напротив меня сидела девушка, которая уже не куталась в лисью шкуру, и глядела на меня с тревожным ожиданием.

— Вы в порядке? — спросила она голосом, напоминавшим воркование голубей.

Или весенний ветерок среди нарциссов. Или журчание счастливых вод. Или просто голос. Вероятно, я еще не отошел от шока.

— Вовсе нет, — ответил я, словно управлял голосом при помощи дистанционного устройства. — Больше всего мне сейчас хочется залезть на люстру и петь йодль[15]. Только годы тренировок останавливают меня, да еще застарелый ревматизм. Сколько времени я был?..

— Вы имеете в виду… — нахмурилась она.

— Правильно, детка. В отключке. Замороженным. Под дозой. Ну, вы понимаете — без сознания.

— Вы просто лежали здесь. Выглядели немного странно, поэтому я…

— Так они заполучили его, да?

— Его? Вы имеете в виду вашего брата? Он просто уехал.

— На чем уехал? Скорее уж, ушел. Мой бедный приятель был пьян. С чего вы решили, что он мой брат?

— Я… просто подумала…

— Не уверен, стоит ли спрашивать, куда его увезли или зачем?

— Я не понимаю, о чем вы.

— Вот в этом месте, как предполагается, я должен обработать вас своей дубинкой и выведать все ваши тайны. Но, говоря откровенно, милая, мне сейчас не до них.

Я встал. Это не пошло мне на пользу, и я тут же сел.

— Вам не стоит подниматься.

— А вам что до этого, куколка?

— Да нет, ничего. Просто…

Она не закончила фразы.

— Возможно, в другой раз.

Я снова встал. На этот раз вышло получше, но голова все еще казалась мешком с гравием.

— Пожалуйста, подождите! — сказала она, положив руку мне на запястье.

— В другое время я задержался бы, но долг зовет. По крайней мере, что-то зовет.

— Вы больны, вам плохо…

— Простите, детка, но я к этому привык. Извините, что не могу дать чаевых, но я оставил бумажник в другом костюме. Между прочим, вы когда-нибудь слышали о «Ластриан Конкорд»?

Девушка не ответила, только покачала головой. Когда я обернулся — уже у двери, — она все еще не сводила с меня прекрасных огромных глаз. Я подождал, пока между нами не закроется дверь, и вышел на улицу. Падал снежок. В тонком слое слякоти на тротуаре четко выделялись следы сенатора, и я побрел в ту сторону, слегка пошатываясь, но постепенно возвращая себе форму.

Следы вывели меня туда, где мы с сенатором совершили дерзкий побег от убийц — или от кого мы там сбежали, если вообще сбежали? Заканчивались они на том месте, где мы высадились с грузовика. Лавка портного была по-прежнему закрыта. Но мне показалось, что манекен, второй слева, следит за мной.

— Будь моим гостем, приятель, — сказал я ему. — Мы с тобой одной крови.

Он не ответил, что меня вполне устраивало.

Я чувствовал себя слабым, как новорожденный бельчонок, и примерно таким же умным. Запястья и лодыжки болели. Мне хотелось лечь на что-нибудь мяконькое и ждать, пока со мной не произойдет что-нибудь хорошее. Но вместо этого пришлось ждать, спрятавшись в темном дверном проеме. Я не знал, чего жду. Я думал о девушке. О ней было приятно думать. Я думал о том, была ли она галлюцинацией, порожденной той гадостью, которой меня накачали. Мне захотелось вернуться и проверить, но в этот момент из переулка вышел и стал переходить улицу какой-то человек. Несмотря на темный плащ и шляпу, я узнал его: потрепанного вида рыжий, что заявился ко мне в отель и пригласил на встречу с Советом.

Он поглядел направо и налево, затем повернулся и бодро зашагал по тротуару. Я смотрел ему вслед, пока он не поравнялся с углом, затем пошел следом. Когда я добрался до угла, его и след простыл. Я миновал темный проход как раз в тот момент, чтобы увидеть, как в конце его останавливается вращающаяся дверь. Пройдя через нее, я оказался в маленьком вестибюле с полом, украшенным черно-белой мозаикой — маленькими прямоугольничками, уложенными зигзагом — точь-в-точь как мои мысли. Наверх вела лестница, и я услышал шаги. Человек, казалось, спешил, и я быстро последовал за ним.

Двумя пролетами выше подъем заканчивался темным коридором. В дальнем его конце из-под двери пробивался слабый зеленоватый свет. Мои ноги бесшумно ступали по зеленому ковру. Из-за двери тоже не доносилось ни звука. Стучать я не стал — просто нажал ручку и вошел.

Хороший ковер, шкаф для хранения документов, стул, стол. За столом сидела, улыбаясь мне, кобра в сером костюме в полосочку.

Ну, может, не кобра. Ящерица. Бледно-фиолетовая, местами синеватая, с белым горлом. Гладкая блестящая чешуя. Округлая морда, глаза без век, безгубый рот. Нечто нечеловеческое. Нечто, откинувшееся на спинку кресла, небрежно повело тем, что можно было счесть рукой, и произнесло:

— Ну, мистер Флорин, вы удивили нас всех.

Голос был легок и сух, как лепестки старой розы.

Я достал пистолет и направил на него. Он зажег нечто похожее на сигарету и выпустил дым из двух маленьких, безносых дырочек посреди лица.

— Вы — часть первого кошмара? — спросил я. — Или это двойной сеанс?

Он рассмеялся хорошим, дружественным, расслабленным смешком, какой редко можно услышать от рептилии. Может, он действительно был доволен моим вопросом.

— Забавный вы парень, Флорин, — сказал он. — Но что вы хотите сделать? Что вы ищете в этих призрачных комнатах, в этих коридорах с привидениями, а?

— Вы не учли улицы, тоже находящиеся во власти призраков, — сказал я. — Сдаюсь. Действительно, что я ищу?

— Позвольте дать вам дружеский совет, Флорин. Отпустите его. Перестаньте искать, прекратите вынюхивать. Пусть жизнь течет мимо вас. Примите то, что будет. Флорин, вы деловой человек, а не мыслитель. Примите события такими, каковы они есть.

— По одному или все сразу? — Я поднял пистолет и навел его прямо в середину улыбки. — Давайте рассказывайте. Что хотите. Но если мне не понравится, я начну стрелять.

Улыбка рептилии плавала в прозрачной дымке сигаретного дыма. Когда я попытался заговорить, послышался какой-то скрип — он исходил из моих легких, в которых не осталось воздуха — лишь плотный розовый туман. Я попытался нажать спусковой крючок, но, казалось, был приварен к месту. Я сильнее напряг палец, скрип сделался громче, дымка сгустилась и стала завихряться вокруг красных глазок, которые мерцали в море мрака, как две исчезающие искорки, затем мигнули и погасли.

Девушка сидела напротив меня, на ней было облегающее синее платье, мерцавшее, словно отполированная рыбья чешуя. Она смотрела на меня с тревожным ожиданием, как орнитолог, наблюдающий за странной птицей.

— Неправильно, — сказал я вслух. — У орнитологов не бывает таких прекрасных глаз.

Звук моего голоса поразил меня самого.

— С вами все в порядке? — спросила девушка голосом текучим, как мед, нежным, как утреннее облачко, и сладостным, точно музыка — в общем, прелестным. — Ваш друг ушел, — добавила она со взволнованным видом.

Я огляделся. Я сидел в пивной, за столиком, тем же, что и в прошлый раз. Сенатора нигде не было видно — как и человека в сером, и зеленого автомобиля.

— Не поймите меня неправильно, — сказал я. — Я вовсе не из тех пьяниц, что обретаются здесь постоянно. Почему вы решили, что он мой друг?

— Я… я просто подумала…

— И долго я был в отключке?

— Точно не знаю. Я имею в виду, вы просто сидели здесь. Выглядели немного странным и… — Голос ее затих.

Я потер виски, за которыми пульсировало что-то тяжелое.

— У вас когда-нибудь было чувство, что вы уже дважды переживаете одну и ту же сцену? — спросил я. — Могу угадать вашу следующую реплику. Вы хотите попросить, чтобы я не вставал, а подождал, пока не почувствую себя лучше.

— Я… Да, наверное, так. Вы неважно выглядите.

— Я ценю ваш интерес, мисс, но почему вы заботитесь обо мне?

— А почему бы и нет? Я же человек.

— Это больше, чем я могу сказать о некоторых, с кем пришлось общаться в последнее время. Скажите, а вы не видели здесь человека со змеиной головой? Только большой. Я имею в виду голову.

— Пожалуйста, не городите чепуху. — Она посмотрела на меня с непонятным выражением, которое я попытался расшифровать, но безуспешно.

— Я знал, что вы скажете и это. Дежавю — так это называется. Или что-то похожее. Я приходил в себя несколько раз? Вот философский вопрос.

— Не знаю, о чем вы говорите, — сказала девушка. — Мне показалось, вы нуждаетесь в помощи. Если я ошиблась…

Она начала было вставать, но я поймал ее за руку и удержал на месте:

— Не уходите. Вы — моя единственная связь с тем, с чем вы являетесь единственной связью, если в этом вообще есть смысл… и даже если его нет.

Девушка попыталась выдернуть руку, но не слишком сильно. Я отпустил, но она осталась на месте.

— Возможно, сенатор что-то подсыпал мне, — сказал я. — А может, он этого не делал. Может, в меня стрелял человек в сером. Выпустил стрелку с наркотиком.

— В вас стреляли?

— Да. Попали в сенатора, но то была просто царапина. Не знаете, кто это мог быть?

Девушка покачала головой.

— А человека в сером видели? Или зеленый автомобиль?

— Нет.

— Но сенатора уж точно. Он сидел рядом со мной, когда вы вошли. И притворялся, что не заметил вас. Почему?

— Понятия не имею.

— Я его телохранитель, — сообщил я. — По крайней мере, они так сказали. Но выяснилось, что я — просто указатель. Индикатор. В общем, грязный трюк, не так ли, мисс…

— Реджис. Вы говорите что-то непонятное.

— Мне самому это не нравится, мисс Реджис. Я думаю, что, возможно, потерял доверие сенатора после всех этих событий. Не могу сказать, что виню его. Итак, он избавился от меня, а может, они схватили его. Так или иначе, мне это уже не интересно.

— А кто этот сенатор?

— Сенатор? Большой, очень большой человек. Но никаких имен. По крайней мере, сейчас. Так сказал Большой Нос. Жаль, что я не знаю, в какую сторону он ушел. Жаль, что я не знаю, в какую сторону шел я сам — если вообще есть какие-либо стороны. Сколько сторон у розового кольца, мисс Реджис?

Она покачала головой, наблюдая за мной.

— Вам придется пропускать мимо ушей кое-какие непонятки, — сказал я. — У меня было несколько легких галлюцинаций. И теперь трудно сказать, что галлюцинация, а что — нет. Вот вы, например. Почему вы сидите здесь, слушая меня? Вы должны уже бежать со всех ног, зовя на помощь парней с полосатыми носилками.

— Не думаю, что вы опасны, — спокойно сказала она.

Я кивнул:

— Шикарно. Это все проясняет. Есть еще вопросы, на которые вы хотели бы ответить, прежде чем я уйду?

— Пожалуйста, не уходите… Что бы вы ни подразумевали под этим словом.

— Ради чего же… не считая ваших больших голубых глаз?

Я встал. Ноги мои были метров пять в длину и толщиной с соломинку. Судя по ощущениям. Пришлось облокотиться о стол, сделав вид, что так и задумано.

— Мне еще нужно кое-что сделать, детка, — сказал я. — Есть вопросы, требующие ответов, и ответы, которым нужны правильные вопросы. И нет лишнего… времени.

И я пошел, шатаясь, а она не окликнула меня. Я даже немного пожалел об этом, но продолжал идти.

5

Снаружи я хотел поискать следы на снегу, но снега не было и в помине. Тротуары утверждали, что снег был частью галлюцинаций. Но хотя бы улица была на месте, уже хоть что-то. Я повернул направо и пошел туда же, куда и в прошлый раз, — или мне пригрезилось, что так было. Чем бы меня ни накачали, штука подействовала мощно. Я чувствовал себя как участник съезда, обнаруживший, что он оказался в чужом городе утром вторника.

Улицы были пустыми, хотя после полуночи не прошло и пары часов. Не было видно ни людей, ни следов на тротуаре, ни отпечатков шин у обочин. Весь мир принадлежал мне.

Похоже на процесс обучения, сказал я себе. Всякий раз, принимая логически неправильное решение, вы возвращаетесь в исходную точку. Подсознание пытается вам что-то сказать. Ну а как насчет меня? — тут же спросил я себя. Я действительно тихо веду беседу сам с собой, как любой нормальный парень, или…

На этом я решил остановиться и дальше топать молча.

Мне потребовалось двадцать минут, чтобы вернуться к месту, где я встретил Ван Воука и потрепанного человека. Я направился к стеклянной двери с большими цифрами «13». Но не было никакой двери. Может, я просто попал не туда. Или кто-то пришел и спрятал дверь, чтобы сбить меня с толку. Или двери вообще не существовало.

Я сделал несколько шагов и наткнулся на вращающуюся дверь, по инерции миновал ее, и меня ослепила сорокаваттная лампочка, висевшая в холле на перекрученном шнуре: пустые стены, грубый бетонный пол, временная деревянная лестница, что ведет наверх.

На этот раз, сказал я себе, ты сыграешь лучше. Никаких неудач с пистолетом в руке, никаких странных открывающихся дверей, за которыми таится что-то поразительное. Будь хитрым, как лис, — таков твой девиз…

Я поднялся наверх. Площадка была усыпана стружкой и кирпичной пылью. На черной пожарной двери виднелся номер «13», выложенный тяжелыми медными цифрами. Прижавшись к двери ухом, я разобрал за ней голоса. Кто-то о чем-то спорил. Это мне подходило, я давно уже хотел быть неприятным. Я дернул за ручку, та подалась, и я оказался в коридорчике с оштукатуренной стеной по одну сторону и мутными стеклянными кабинками по другую. Голоса раздавались из третьей по счету кабинки. Я подкрался к ней.

— Что значит — вы потеряли его? — говорил Большой Нос.

— Говорю вам, здесь высокая непредсказуемость! Я столкнулся с помехами, — оправдывался человек с высоким, тонким голосом.

— Верните его, прежде чем будет нанесен непоправимый ущерб…

— Но я не понимаю. Восстановление произвели своевременно…

— Не понимаете? — сказал третий голос, который был не совсем голосом сенатора. — Говорю вам, что не перенесу еще одного такого шока.

— Не думайте о том, что вы можете и чего не можете. Вы знали, на что подписываетесь.

— Я? Даже профессор не знает, что происходит.

— Не называйте меня профессором, Барделл.

— Господа, не надо терять из виду цель. Все остальное — вторично.

Последовала долгая тишина. Я дышал ртом и пытался прочесть сквозь дверь мысли присутствующих. Но либо я не умел читать мысли, либо там никого не было. Затем я тихонько открыл дверь. Комната была пустой и выглядела так, словно пустовала уже долго. В шкафу обнаружились три согнутых плечика и оберточная бумага на полке. И несколько дохлых мух. Скользящая дверь вела в другое помещение. Я потрогал ее панели, что-то щелкнуло, дверь отъехала в сторону, на меня брызнул охряный свет. Я погладил рукоятку пистолета в кармане и двинулся по полу, выложенному большими цветными плитками.

Я мельком глянул на небо. Странное желтое солнце. Полдень приятного летнего дня. Никакой ночи. И никакой метели. Капли воды брызнули мне в лицо. Я поднял руку и вытер подбородок тыльной стороной ладони. Кожа оказалась холодной, как замороженная рыба.

Поддельные деньги, поддельный сенатор, поддельная погода. Возможно, и это фальшивка. Может, я стою в комнате с лазурным потолком и искусственным солнцем. Вполне возможно. Остается вопрос: зачем?

Сенатор должен знать.

Наверняка — но будет ли он говорить?

Что ж, когда я закончу бить его фальшивую голову о фальшивый тротуар, он запоет, как три канарейки…

Но сначала нужно поймать его.

Это раз плюнуть. Ему не сбежать от орлиных глаз Флорина, Мастера сыскного дела… Если я, конечно, не наступлю на собственный шнурок или не получу разрыва селезенки.

Мне кажется или я уловил нотку разочарования? Ты сам не устал от своих приемчиков, а, Флорин?

С приемчиками вечно такая проблема. Они надоедают. Боже, как они надоедают!

Нужно осмотреть парк.

Я взглянул на широкую аллею, пролегавшую среди пушистой травы и обсаженную высокими перистыми деревьями. Над ними смутно вырисовывались высокие здания. Из-за угла вывернул какой-то экипаж на больших колесах и направился ко мне: легкий, хрупкий на вид, похожий на коляску без лошади, светло-фиолетовый, с позолоченными загнутыми углами. В нем сидели мужчина и женщина, глядевшие друг на друга, а экипаж ехал сам по себе. Оба пассажира были одеты во что-то тонкое, белое, с цветными пятнами. Резиновые шины мягко прошуршали по плитам аллеи, когда экипаж проехал мимо меня.

Я знал, что Генри планирует большой сюрприз, но такого не ожидал…

Я вдруг понял, что не только разговариваю сам с собой, но и жду ответа. Что бы ни подмешал сенатор в мое пиво, это снадобье имело больше побочных эффектов, чем шестимесячные гормональные инъекции. В том числе, возможно, галлюцинации, включавшие фиолетовые экипажи, что разъезжают по улицам под солнцем вдвое больше и втрое желтее нормального. Самое время куда-нибудь свернуть и очистить свой организм. Я направился к густым зарослям цветущих кустов, обогнул их и чуть не столкнулся с сенатором.

Голова его дернулась.

— Вы? — сказал он безрадостным голосом. — Что вы здесь делаете?

— Простите, я заснул во время нашего разговора. У меня грубые манеры. Как ваше сломанное ребро?

— Немедленно убирайтесь отсюда, Флорин. Вам здесь нечего делать. Это неправильно…

— А что это вообще за место, сенатор?

Он отступил на шаг:

— Я не могу вам сказать. Не могу даже упоминать о нем.

— Простите за настойчивость, — сказал я и схватил его, поскольку он, кажется, собрался удрать.

Он вывернулся и побежал. Я бросился вдогонку на каких-то чужих ногах, таща на себе голову размером с дирижабль.

Странное это было преследование на извилистой, посыпанной гравием дорожке. Мы бежали мимо фонтанов, со звоном выбрасывавших чернильные струи в хрустальные зеленые бассейны, мимо цветочных клумб, словно намалеванных флюоресцирующими красками, под синими тенями деревьев с корой, точно покрытой лаком, и листвой, как старинные кружева. Сенатор бежал быстро, нагнув голову и работая ногами. Я тащился позади на непослушных ногах, глядя, как он удаляется. Затем он перепрыгнул через живую изгородь, упал и все еще катился, когда я рухнул на него сверху. Немаленький и тяжелый, он не умел орудовать своими сильными руками. Несколькими ударами я выбил искры из глаз сенатора, затем удобно уложил его под нечто вроде куста можжевельника — правда, темно-красного цвета — и принялся восстанавливать дыхание. Через какое-то время он заморгал и зашевелился. Увидев меня, он тут же помрачнел.

— Нам надо поговорить, — сказал я. — Я оставил за спиной два парадокса и одно чудо…

— Вы идиот, — начал брюзжать он. — Вы даже не знаете, во что вляпались.

— Но хотел бы узнать. Между прочим, расскажите мне еще раз, что такое «Ластриан Конкорд»?

Он фыркнул:

— Никогда не слышал о таком.

— Очень плохо. Наверное, я встречал его в галлюцинациях. Но я видел его там же, где и это. — Я шевельнул плоским пистолетом, который взял из его сейфа. — Он как раз лежал на пачке с деньгами «Конкорда». Ночной посетитель, причудливо обставленный кабинет, намеки на темные делишки и заговоры. А детали-то хороши: фальшивый Совет, фальшивые деньги, может, и пистолет тоже фальшивый.

Я взвесил оружие на ладони.

— Это двухмиллиметровый игольник, — сказал он сердито, а может, испуганно. — Поосторожнее с ним.

— Да, детали хороши, — продолжил я. — Все подходило друг к другу и отлично сидело, как взятый напрокат смокинг.

— Я пас, — заявил сенатор. — Я тут ни при чем и умываю руки.

— А как насчет вторжения?

Он взглянул на меня и нахмурился.

— Никакого вторжения, да? — сказал я. — Очень плохо. Вторжение мне даже понравилось. Столько перспектив. А что теперь?

Его челюсти напряглись.

— Да к черту все, — внезапно сказал он и скривился. — Меня зовут Барделл. Я агент. Меня наняли исполнять роль сенатора.

— Зачем?

— Спросите у того, кто меня нанял, — заявил он неприятным тоном и снова стиснул челюсти.

— Обидно, да? — сказал я. — Мне тоже. Кстати, за мной пиво. Но без наркотиков.

— Вы крепкий парень, верно? Эта доза должна была удержать вас на месте до… — Он резко оборвался. — Не важно. Вижу, что мы все делали неправильно, с самого начала.

— Расскажите мне о начале. — Он захотел было подняться, но я, стоя над ним, поднял пистолет и покачал головой. — Я не стреляю в лежачего, а также в сидячего, — заявил я. — По крайней мере, до сих пор не стрелял. Так что начинайте говорить, друг мой.

Он посмотрел на меня и усмехнулся:

— Железный человек Флорин. Ничего не подозревающий олух Флорин, связанный по рукам и ногам старинным долгом. Они надели на вас костюм, наложили грим и объяснили, что следует говорить, — плюс маленькое устройство за ухом, чтобы направлять вас куда надо. И что делаете вы? Проделываете дыру и тащитесь в обход, хотя должны были идти напрямик.

— Зато у вас, похоже, все размечено, — сказал я.

— Вы неправильно понимаете меня, Флорин, — возразил он. — Черт, разве вы еще не заметили? — Он коснулся пальцем маленькой выпуклости за ухом. — У меня такое же устройство. Я связан, как и вы.

— Кем?

— Советом.

— Продолжайте-продолжайте.

— Ладно. У них были планы, которые, очевидно, не сработали.

— Не вынуждайте меня нажимать на вас, Барделл. Я из тех, кто любит узнавать все до конца. Давайте связывайте все вместе. Мне не нравятся торчащие концы.

— То, что я скажу, не пойдет вам на пользу.

— Об этом я буду судить сам.

Он кинул на меня лукавый взгляд:

— Позвольте сначала задать один вопрос, Флорин. Как вы переместились из своей комнаты — в довольно-таки захудалом отеле, насколько мне помнится, — в правительственную резиденцию? Да и вообще, как вы попали в отель?

Я задумался. Я помнил свой номер. Ну да, захудалый отель. Я попытался вспомнить подробности регистрации, лицо дежурного. Ничего. Должно быть, что-то отразилось на моем лице завзятого игрока в покер, поскольку Барделл криво усмехнулся:

— Чем вы занимались вчера, Флорин? Каким было ваше последнее дело? А ваши старые родители и долгое счастливое детство? Расскажите о них.

— Это может быть остаточным эффектом той дряни, — пробормотал я, чувствуя, как язык буквально распухает во рту.

— В фотографической памяти Флорина, кажется, есть несколько маленьких пробелов, — присвистнул экс-сенатор. — Как называется ваш родной город, Флорин?

— Чикаго, — проговорил я; слово прозвучало чуждо и непривычно, словно было иностранным.

— А где это? — с озадаченным видом спросил сенатор.

— Между Нью-Йорком и Лос-Анджелесом, если вы не переместили его.

— Лос-Анд… Вы имеете в виду — в Калифорнии? На Земле?

— Это вы так предположили, — сказал я и сделал паузу, чтобы облизнуть губы сухим носком, который обнаружился на том месте, где раньше был мой язык.

— Так, кое-что проясняется, — пробормотал он. — Соберитесь с духом, коллега. Сейчас вы испытаете шок.

— Ладно, — ответил я. — Только помните о моем больном сердце.

— Мы сейчас не на Земле, а на Грейфелле, четвертой планете системы Волк-девять, в двадцати восьми световых годах от Солнца.

— Вот как, — сказал я, и эти слова показались мне такими же пустыми внутри, как елочные игрушки. — Полный переворот. Не к нам вторглись чужаки, а мы вторглись к ним?

— Вы не должны верить мне на слово, Флорин. — Он почти не шевелил губами, поэтому его речь стала немного невнятной… или из-за чего-то другого? — Посмотрите вокруг. Растения. Разве они похожи на земные? Вы еще не заметили, что сила тяжести здесь на восемнадцать процентов меньше, а воздух богаче кислородом? Взгляните на Солнце — это желтый гигант в четырехстах миллионах километрах от планеты.

— Ну ладно. Мой старый отец — если у меня вообще был старый отец, — всегда говорил, что нужно смотреть истине прямо в глаза, какой бы она ни была. Вы не очень-то помогли мне. Давайте все прояснять, Барделл. Кто-то немало похлопотал, чтобы переместить меня в место под названием Грейфелл либо создать довольно убедительные декорации. Должна быть причина. Какая же?

Он взглянул на меня так, как хирург смотрит на больной орган, прежде чем отрезать его.

— Вы не ведаете, что творите. Вы из кожи вон лезете, но все не то, чем кажется…

— Не говорите мне о том, чем все это не кажется. Говорите, что есть на самом деле…

— Я не могу. — У него было что-то в руках, и он играл этой штукой, блестящей, с кнопками и кристаллом на конце, на который трудно было глядеть. — Я был терпелив с вами, Флорин, — продолжал он, но голос его заскользил куда-то вдаль, слова лились все быстрее и быстрее, как на пластинке, пущенной с высокой скоростью.

В голове все сильнее пульсировала боль, перед глазами все плыло. Я попытался схватить нечеткую фигуру, но та скользнула назад, оказавшись вне пределов досягаемости. Я увидел, как что-то вспыхнуло в ярком солнечном свете, и услышал обрывок фразы:

— …Простите, Флорин…

А затем вокруг взорвалась тьма, сначала желтая, затем розовая, и я снова оказался в кузове грузовика, который взлетел на вершину утеса и ринулся в пропасть, заполненную удаляющимся громом…

6

— Мистер Флорин, — раздался легкий, как перышко, голос. — Вы создаете для всех нас нечто вроде проблем.

Я открыл глаза. Парень со змеиной головой подарил мне безгубую улыбку и выпустил дым из безносых ноздрей, блестя глазами без век. Он удобно устроился в шезлонге, набросив на плечи оранжевое полотенце. Цвет его желтых шорт мне что-то напоминал, но я не мог уловить, что именно.

— Уже кое-что, — сказал я и тоже устроился в шезлонге.

Между нами был столик с сине-белым зонтиком. За террасой была полоса белого песка: точь-в-точь морской берег, вот только моря не было и в помине. Я старался не пялиться на блестящие серебристо-фиолетовые бедра, бледно-серую грудь с выступающими ребрами и крошечными темно-красными пятнышками, на тонкие пальцы ног в широких сандалиях. Не глядя на меня, он издал тихий кудахчущий звук, который мог означать смех.

— Простите, — сказал он. — Я считаю ваше любопытство удивительным. Подозреваю, что если бы вас вздумали растворить, вы бы вытягивали шею, чтобы прочитать название растворителя.

— Просто безвредная эксцентричность, — возразил я. — Такая же, как ваши вкусы в одежде.

— Вы гордитесь своим самообладанием, — сказал он, уже не так радушно. — Но что, если ваше хладнокровие столкнется с испытаниями, слишком тяжелыми, чтобы их вынести? Что тогда, а?

Он поднял руку и щелкнул пальцами. Вокруг него взметнулся огонь, а улыбка, слегка колебавшаяся в жарком воздухе, замерцала; казалось, ко мне рванулись языки пламени. Я ждал, отчасти из-за паралича, отчасти из-за того, что не верил ему. Он снова щелкнул пальцами, вокруг нас возникла зеленая вода и сомкнулась над нашими головами; на ее поверхностном слое искрилось солнце. Между нами проплыла рыбка, он небрежно отогнал ее и снова щелкнул пальцами. Падал снег, толстый слой которого уже лежал на столе. Из его носа при каждом выдохе веером вылетали ледяные кристаллики.

— Неплохо, — одобрил я. — Не пробовали практиковаться в карточных фокусах?

Он счистил с лица лед и соединил кончики пальцев.

— Вас ничего не впечатлило, — буднично сказал он. — Манипулирование Вселенной совсем ничего не значит для вас?

Я притворился, что зеваю, но это перешло в настоящий зевок.

— Вселенной? — сказал я. — Или моими глазами?

— Гм… Вы удивительное создание, Флорин. Чего вы хотите? Какие у вас мотивы?

— А кто спрашивает?

— Можете называть меня «Дисс».

— Я не об этом.

— Просто считайте, что… есть и другие заинтересованные стороны, помимо известных вам. Вы действуете на более обширной сцене, чем предполагали. И должны вести себя осмотрительно.

Я снова зевнул.

— Я устал, — сказал я. — Я уже давно не спал, не ел, не занимался любовью — не делал ничего, только выслушивал всяких притворщиков, намекавших на большое дело: мол, лучше быть заодно с ними и держать нос в чистоте. Кто вы, Дисс? На кого работаете? Вы в самом деле похожи на крокодила или это лишь продолжение моих галлюцинаций?

— Я — представитель определенных сил, действующих в космосе. Не важно, откуда я появился. Достаточно самого факта моего существования.

— Барделл говорил что-то о вторжении.

— Слово, отражающее примитивное представление о действительности.

— Куда вы вторгаетесь? На Землю или… на Грейфелл?

Я с удовольствием заметил, как он вздрогнул.

— Что вы знаете о Грейфелле, мистер Флорин?

Я насладился чисто театральной паузой.

— Сами знаете… У Волка-девять, двадцать восемь световых лет от старого Чикаго.

И я счастливо улыбнулся. Он нахмурился и потянулся к чему-то на столе. Я попытался вскочить, но вспышка оказалась такой яркой, что все небо мигнуло и накрылось тьмой: стало темнее, чем внутри черного шара. Я метнулся через стол. Пальцы мои впились во что-то горячее, как кухонная плита, и скользкое, как сырая печенка. Я услышал сердитый вопль, но не понял смысл слов, поскольку уже проваливался в небытие…

С неба донеслись голоса.

— …Немедленно! Следуйте чрезвычайным процедурам, черт вас всех побери! — Это были колокольные обертоны Большого Носа.

— Я пытаюсь, но… — голос сальнолицего.

— Сейчас не время для промахов, кретин!

— Да делаю я, делаю… как обычно…

— Вон! Прочь с дороги!..

— Говорю вам, я пытаюсь очистить схему. Но ничего не происходит. Это… это он…

— Что он? Не бормочите, как идиотик. Он тут ни при чем… Экспериментом управляю я.

Истерический смешок.

— Вы? Действительно вы? И вы уверены в этом? Уверены, что мы все не попали…

— Будьте вы прокляты, отключите энергию. Верните все обратно.

— Я так и сделал. Вернее, попытался. И ничего не произошло!

— Заткнитесь, черт вас подери!

Голос Большого Носа повысился до крика. Одновременно мои запястья, лодыжки и грудь пронзила такая боль, словно меня резали раскаленной проволокой. Внезапно грянул гром, небо раскололось и упало, забросав меня кусочками чего-то с острыми краями, которые тут же превратились в дым и улетучились, а я остался лежать, связанный, на спине и смотрел на прямоугольную решетку потолка в комнате с зелеными стенами. Надо мной склонился человек, которого я окрестил Большим Носом.

— Будь я проклят, — сказал он. — Он все-таки жив.

Человек с седыми волосами и соответствующим лицом, одетый в белую блузу, и потрепанный человек в потертом рабочем комбинезоне подошли и уставились на меня. Наконец кто-то нашел время, чтобы развязать меня и снять что-то с головы. Я сел и почувствовал головокружение, мне тут же вручили чашку с чем-то ужасным на вкус, но, очевидно, правильно действующим. Головокружение ушло, осталась лишь тошнота, такое ощущение, словно во рту покопалось семейство кротов, но боли в голове, запястьях и лодыжках уже почти не ощущалось. Седой человек — доктор Эридани, вспомнил я вдруг его имя, — обработал ноющие раны каким-то бальзамом. Остальные разглядывали приборы на большом пульте управления, занимавшем изрядную часть противоположной стены, и что-то бормотали.

— А где сенатор? — спросил я.

Мысли мои, казалось, двигались медленно, как грузные животные в глубокой грязи.

Большой Нос оторвался от своего занятия и нахмурился.

— Он просто шутит, — вставил потрепанный человек.

Его звали Ленвилл Трайт, он работал ассистентом в лаборатории. Я не помнил, откуда я знал это, но я точно знал.

Большой Нос — для друзей Ван Воук — подошел и уставился на меня без всякой приязни.

— Послушайте, Барделл, — сказал он. — Не знаю, что у вас в голове, но забудьте обо всем. У нас есть юридическое соглашение, подписанное и засвидетельствованное. Вы согласились на это с открытыми глазами и получите то, что вам причитается, но ни центом больше. Вот мое последнее слово.

— Вы сами подаете ему идею, — тихонько сказал Эридани.

Трайт вручил мне чашку кофе.

— Да не подаю я Барделлу никаких идей, — заявил Большой Нос и хитро усмехнулся мне. — Он и сам все знает.

— Барделл — агент, — сказал я слабо дребезжавшим, точно у старика, голосом.

— Вы неудачник, которого мы вытащили из канавы и дали большие возможности, — проворчал Ван Воук. — Как и другие представители вашего вида, вы теперь полагаете, что можете давить на нас. Это не сработает. Ваше здоровье не пострадало, даже не думайте жаловаться.

— Не разыгрывайте меня, док, — выпалил я. — А что насчет очистки схемы? А уровень Эта? Везде порядок?

На пару секунд все в комнате заткнулись.

— Где вы набрались этого? — спросил сальнолицый.

— Кое-что рассказала ящерица, — ответил я и внезапно почувствовал себя слишком усталым, чтобы заниматься играми. — Забудьте, я просто дразнил вас. Лучше дайте что-нибудь выпить.

Трайт вышел и через минуту вернулся с фляжкой ржаного виски. Я сделал пару громадных глотков, и все вокруг немного прояснилось.

— Что-то там говорили об оплате, — сказал я.

— Сто долларов, — рявкнул Большой Нос. — Неплохо за пару часов непыльной работенки.

— У меня такое чувство, что это длилось гораздо дольше, — сказал я. — Никакого вреда здоровью, да? А как насчет амнезии?

— Гм… — лениво промычал Трайт. — Вам лучше знать, Барделл.

— Уберите его отсюда, — велел Ван Воук. — Я уже сыт им по горло. Вот.

Он сунул руку в карман, достал бумажник, извлек из него помятые бумажки и протянул мне. Я пересчитал их.

— Сто, все правильно, — сказал я. — А доплата за амнезию? Я немного озадачен, джентльмены. Я помню вас, парни. — Я смотрел на них и действительно вспоминал. — Но не помню никакого соглашения…

— Уберите его! — завопил Ван Воук.

— Я ухожу, — сказал я Трайту.

Он помог мне встать, подхватил под руку и повел к двери.

— Зря вы так упрямитесь.

Он вывел меня в коридор с такими же зелеными, как и в комнате, стенами, потом подвел к лестнице, и мы двинулись наверх, к свету.

— Только между нами, приятель, — сказал я. — Что вообще произошло со мной там?

— Да ничего, приятель. Небольшой научный эксперимент, только и всего.

— Тогда почему я его не помню? Черт, я даже не знаю, где живу. Какой это город?

— Чикаго, приятель. И вы не живете нигде. Вы обычный бродяга.

Мы оказались в обширном вестибюле и подошли к двойным дверям. За ними были бетонные газон и деревья, выглядевшие знакомыми в темноте.

— Летний домик сенатора, — сказал я. — Только прожекторов не хватает.

— Вы не можете рассчитывать на этих политиканов, — сообщил Трайт. — Дам один совет, Барделл: бросьте все, живите как жили. Может, вам и поскребли немножко память, но, черт побери, вы были далеко не в лучшей форме, когда попали к нам. Все равно что мускат без спиртного, приятель.

— «Ластриан Конкорд», — сказал я. — Дисс, мисс Реджис… Ничего этого не было, да?

— Считайте все это кошмарным сном. Теперь вы проснулись. Напейтесь, проспитесь — и станете как новенький.

Мы уже спускались по ступеням, когда он повернулся ко мне и указал на выход.

— Между прочим, какого цвета у вас там стены? — спросил я.

— Светло-зеленые. А что?

— Просто любопытно, — сказал я, сделал полуповорот, нанес жесткий удар согнутыми пальцами в грудину, и он тут же обмяк, как переспелый банан. Я подхватил Трайта, вырвал из его руки свою сотню и обшарил карманы. В брюках нашлась еще тридцатка, как раз на проезд.

— Пока, красавчик, — сказал я. — Я тебе никогда не нравился.

Я оставил его на ступенях и направился к выходу.

Сразу после захода солнца похолодало. В публичной библиотеке еще горел свет. Библиотекарь бросил на меня острый взгляд, но ничего не сказал. Я нашел тихий уголок и стал отдыхать, стараясь как следует насладиться теплом до закрытия. Есть нечто успокаивающее в тихих стеллажах и тяжелых желтых стульях из дуба, даже в запахе пыльной бумаги, даже в шепотках и мягких шагах…

Шаги остановились, стукнул вытащенный из-под стола стул. Зашелестела материя. Я не открывал закрытых глаз и пробовал выглядеть старым джентльменом, который вошел просмотреть подшитые комплекты «Харпера» и задремал где-то на середине 1931 года. Но я слышал тихое дыхание и чувствовал на себе чей-то взгляд.

Тогда я открыл глаза. Она сидела за столиком напротив меня — молодая, трагичная и немного поношенная.

— С вами все в порядке? — обратилась ко мне она.

— Не исчезайте, леди, — попросил я. — Не превращайтесь в дым, не улетучивайтесь. И уходить тоже не надо. Просто посидите тут и дайте мне помолодеть хотя бы до девяноста лет.

Она чуть порозовела и нахмурилась.

— Мне показалось, что вам плохо, — произнесла она чопорные, стандартные и подходящие к ситуации слова, подобающие нормальному члену нынешнего общества.

— Конечно. А как насчет парня, с которым я пришел сюда? Куда он делся?

— Понятия не имею, о чем вы. Вы ни с кем не приходили… по крайней мере, я не видела. И…

— Сколько времени вы наблюдали за мной?

На этот раз она действительно залилась краской.

— Сама эта идея…

Я потянулся и взял ее руку, мягкую, как первое дыхание весны, нежную, как старое бренди, теплую, как родительская любовь. Мои пальцы, сомкнувшиеся на ней, показались мне когтями ястреба, сжимающего молодого цыпленка. И я разжал их.

— Давайте пропустим все ритуальные ответы, — сказал я. — Происходит что-то очень странное. Вы знаете это, и я тоже знаю, правильно?

Румянец исчез, она вдруг побледнела и вперилась в мое лицо, словно я знал секрет, который мог спасти ей жизнь.

— Вы… Вы знаете? — прошептала она.

— Может, и нет, мисс, но сильно подозреваю.

Это было неправильное слово. Она тут же напряглась, губы сжались, словно в праведном гневе.

— Ну, это был всего лишь порыв христианского…

— Чушь, — сказал я. — Простите мою грубость, если это грубость. Вы сидите здесь, говорите со мной. Почему?

— Я уже сказала вам…

— Я помню. А теперь назовите настоящую причину.

Она внимательно осмотрела кончик моего носа, затем мочку левого уха и наконец уставилась мне в глаза.

— У меня… у меня был сон… — запинаясь, сказала она.

— Бар, — сказал я. — Захудалая забегаловка. Кабинка справа от двери, через которую вы вошли.

— Мой бог, — сказала она тоном человека, никогда не произносящего имя Божие всуе.

— И мой тоже, — сказал я. — Как вас зовут?

— Реджис. Мисс Реджис…

Она резко замолчала, будто сказала лишнее.

— Продолжайте, мисс Реджис.

— Во сне я была нужной, необходимой, — сказала она так, словно говорила сейчас не со мной, а с кем-то внутри себя, кому, возможно, раньше не уделяла большого внимания. — Я была важной персоной, но не в смысле звания или положения, а потому, что мне поручили нечто важное. У меня было задание, которое следовало выполнить, и чувство… уважения, что ли.

Мне хватило ума промолчать, в то время как она думала вслух, вспоминая.

— Звонок раздался посреди ночи. Секретное сообщение, которого я ожидала. Я была готова. Я знала, что задание опасное, но не придавала этому значения. Я знала, что нужно делать. Я встала, оделась и пошла в назначенное место. И… там были вы.

Она взглянула на меня в упор.

— Продолжайте, — сказал я.

— Я должна была предупредить вас. Об опасности… Не знаю, о какой именно. Вы собирались идти туда в одиночку.

— Вы попросили меня не ходить. Но знали, что я все равно должен пойти.

Она кивнула:

— Вы пошли. Я хотела крикнуть, побежать за вами… но вместо этого проснулась. — Она рассеянно улыбнулась. — Я пыталась убедить себя, что это просто глупый сон. Но все же… Я знала, что это не сон. Я знала, что это очень важно.

Она смотрела на меня умоляюще, словно упрашивала ответить.

— Это был эксперимент, — сказал я. — Я стал подопытным кроликом. К моей голове были подключены большие устройства. Меня заставили видеть безумные вещи. Все перепуталось. Но вы вмешались в мои галлюцинации. И вот что странно: не думаю, что они знают об этом.

— Кто — они?.. Люди, о которых вы говорите?

Я махнул рукой:

— В университете. В лаборатории. Шлемы, врачи, физики… я уж и не знаю. Парни, которые работают в помещениях, забитых радиолампами, приборами, аппаратурой.

— И как же вы оказались участником их опытов?

Я покачал головой:

— Это все так неопределенно. Думаю, что я пил, долго и много…

— Где ваша семья? Ваш дом? Разве никто не будет волноваться о вас?

— Не тратьте попусту свое сочувствие, мисс Реджис. У меня никого нет.

— Ерунда. Никто не существует в вакууме. — Затем она попыталась сменить тему: — Вы упомянули об университете. О каком именно? Я прожила здесь всю свою жизнь. В этом городе нет университета.

— Может, это была научно-исследовательская лаборатория, какой-то правительственный проект?

— Да нет у нас ничего подобного. Только не здесь, мистер Флорин.

— В трех кварталах отсюда или в четырех. Десять акров, ни дюймом меньше.

— А вы уверены, что это не было частью галлюцинаций?

— Последние две недели я жил на их деньги.

— Вы можете отвести меня туда?

— Зачем?

Она поглядела на меня:

— Затем что мы не можем взять и бросить все, верно?

— Думаю, ничего страшного, если мы просто посмотрим, — сказал я.

7

Уже через квартал я понял: с моими расчетами что-то не так. Склады, автозаправочные станции и ломбарды, встретившиеся нам по дороге, выглядели как надо… но где высокая красная стена из кирпича? Вместо нее был заброшенный склад площадью не меньше акра — развалины и битое стекло.

Мисс Реджис поглядела на меня, и я почти услышал ее мысли, которые она могла бы высказать вслух: «И что вы собираетесь делать дальше?»

Я кивнул в сторону склада:

— Суну свой нос туда.

У нее был серьезный, деловитый вид.

— Да, конечно, мы пойдем туда.

— Не вы. Я один.

— Мы оба. В конце концов, — она одарила меня бледной улыбкой, как вздох ангела, — это и мой сон.

— Я все забываю об этом, — сказал я. — Ну пойдемте.

Двери были заперты, но я нашел болтающуюся доску, оторвал ее, и мы проскользнули в большое темное помещение: мрак, пыль, паутина и трепетание крыльев летучих мышей… во всяком случае, что-то трепетало. Может, мое сердце.

— Здесь ничего нет, — сказала мисс Реджис. — Просто старое, заброшенное здание.

— Поправка. Это место похоже на старое, заброшенное здание. Возможно, это оформление витрины. И если вы сотрете пыль, то обнаружите под ней яркие краски.

Она провела пальцем по стене. Под пылью не оказалось ничего, кроме пыли.

— Это ничего не доказывает, — бодро сказал я. — В нашем деле ничто ничего не доказывает. Если вы видите сон, вам может сниться, что это реальность.

— Вы считаете, что сейчас спите?

— В этом-то и вопрос, не так ли, мисс Реджис? Откуда вы знаете, когда спите, а когда бодрствуете?

— Сны не походят на явь. Неопределенные, с нечеткими краями, и еще плоские, двумерные.

— Помню, как-то раз я видел во сне, что иду по карнизу крыши городского колледжа. Я ощущал сухие листья, хрустевшие под ботинками, напряженные мышцы ног, обонял запах листьев, горевших где-то внизу, чувствовал уколы холодного осеннего ветерка и думал: «Сны не походят на реальность. Реальность — реальна. В ней есть все: предметы, цвета, звуки, запахи…» — Я помолчал для пущего эффекта. — И тут я проснулся.

Она вздрогнула:

— Значит, вы никогда ни в чем не можете быть уверены. Сон во сне во сне. Я вижу во сне вас… или снюсь вам. Так мы никогда не доберемся до истины.

— Возможно, в этом и кроется смысл. Возможно, мы должны искать такую истину, которая является истиной и во сне, и наяву. Нечто постоянное.

— Постоянное? Что именно?

— Верность, — сказал я. — Храбрость. Вас, например. Вы здесь, сейчас, со мной.

— Не глупите, — потребовала она, но голос ее прозвучал радостно. — Что станем делать теперь? Вернемся?

— Давайте для начала осмотримся. Кто знает? Может, это игра в жмурки, и мы в дюйме от победы.

Я пошел по полу, замусоренному рваной бумагой, остатками картонных коробок, спутанными мотками каких-то проводов. В дальней стене была хрупкая на вид дверь. Она открывалась в темный коридор, такой же захламленный, как большая комната.

— Нужно было взять с собой фонарь, — произнесла мисс Реджис.

— А лучше — полицейскую машину с нарядом внутри, — сказал я. — Посмотрите-ка… Хотя нет, лучше не надо.

Но она уже стояла рядом со мной, уставившись на то, на что смотрел я: сенатор, лежащий на спине, голова разбита, как яйцо. Девушка напряглась, затем расслабилась и выдавила из себя дрожащий смешок.

— Напугали вы меня, — сказала она. — Это же только манекен.

Я пригляделся и увидел, что с деревянного лица местами слезла краска.

— Он похож… — Мисс Реджис встревоженно поглядела на меня. — Он похож на вас, мистер Флорин.

— Не на меня… На сенатора. Возможно, они пытаются мне что-то сказать.

— Что еще за сенатор?

— Человек, защищать которого меня наняли. Как видите, я отлично справился с заданием.

— Он был частью эксперимента?

— Или эксперимент был частью его. Кто знает?

Я переступил через искусственный труп и пошел по коридору, оказавшемуся слишком длинным для не такого уж большого здания. Он тянулся шагов на сто, причем по пути нам не встретилось ни дверей, ни поперечных коридоров. Но в конце была дверь, из-под которой пробивалась полоса света.

— Вечно еще одна дверь, — сказал я.

Ручка легко подалась. Перед нами была комната, которую я видел прежде. Мисс Реджис тихонько ахнула у меня за спиной. Тусклый лунный свет лился из высоких окон. Стены были обиты камчатной тканью, на полу лежали восточные ковры. Я прошел по мягкому ковру к длинному столу красного дерева и выдвинул из-под него стул. Тот оказался тяжелым, полированным, именно таким, каким должен быть солидный стул. Взгляд упал на люстру. Почему-то на нее было трудно смотреть. Ряды и гирлянды хрустальных подвесок переплетались и обвивались вокруг основы, образуя сложный бесконечный узор.

Мисс Реджис замерла, напряженно склонив голову.

— Поблизости кто-то есть, — прошептала она. — Я слышу мужские голоса.

Я прошел на цыпочках и приложил ухо к двери в противоположной стене. Тишина. Я тихонько толкнул дверь. Темнота. Я шагнул через порог и протянул руку, чтобы подать ей, но та наткнулась на что-то невидимое и твердое, вроде очень чистого зеркального стекла. Мисс Реджис что-то говорила, губы ее шевелились, но через барьер не проникало ни звука. Я ударил в него плечом, и что-то треснуло — возможно, плечо. Промчавшись через тьму, я вылетел на яркий свет.

Я стоял посреди пустыни. Шагах в десяти от меня на скалу опирался человек-ящерица, одетый во все розовое, и лениво улыбался мне.

— Наконец-то, — сказал он. — Я уже начал бояться, что вы не пройдете через этот лабиринт.

Я глубоко вдохнул — горячий, сухой воздух слабо пах эвкалиптом — и огляделся. Песок, камешки, скалы, много скал, на всех — следы времени и терпеливых стихий. И ничего живого вокруг, даже кактусов.

— Приятное местечко, — заметил я. — Но мне бы не хотелось здесь умирать.

— К чему говорить о смерти? — произнес Дисс своим сухим, словно лепестки увядшей розы, голосом. — Единственная опасность здесь угрожает вашему здравому смыслу — но мне кажется, что вы прекрасно с ней справляетесь. Вы проявили неожиданную гибкость. Я был удивлен, действительно удивлен.

— Просто камень с души свалился, — сказал я. — И что вы теперь сделаете? Вклеите золотую звезду в мою послужную книжку?

— Теперь, — оживился Дисс, — мы можем вести с вами дела.

И он моргнул маленькими красными глазками, не отрывая взгляда от меня.

— Настала моя очередь спросить, какие дела, — сказал я. — Итак, спрашиваю: какие дела?

— Во всей Вселенной, где только имеется жизнь, существует лишь один вид дел. Есть то, в чем нуждаетесь вы, и то, в чем нуждаюсь я. И мы обмениваемся.

— Звучит просто. Так в чем нуждаюсь я?

— Разумеется, в информации.

— А вы?

Он шевельнулся, сменил позу и махнул сиреневой рукой:

— Вы можете оказать мне услугу.

— Давайте начнем с информации.

— Конечно… С чего именно? С сенатора?

— Он не сенатор. Он — агент по имени Барделл.

— Барделл — это Барделл, — заявила сиреневая ящерица. — А сенатор — это сенатор.

— Если это образец информации, не думаю, что стоит продолжать.

— Вы, — сказал человек-ящерица с видом глубокого наслаждения, — жертва заговора.

— Я и сам знаю.

— Ну же, Флорин, не отмахивайтесь от того, что я сообщаю вам. — Он достал из-под розовой жилетки длинный мундштук, вставил в него коричневую сигарету и сунул мундштук в уголок рта, словно созданного для того, чтобы ловить мух на лету. Потом затянулся и выпустил из ноздрей-дырочек бледный дым.

— Не думаю, что мне стало проще поверить вам, — сказал я. — Если только это действие не должно убедить меня, что вы двигаетесь в неверном направлении.

— О, я вовсе не собираюсь ни в чем вас убеждать. Чувствую, что факты станут говорить сами за себя…

— Где мисс Реджис?

Дисс нахмурился, его мундштук повис.

— Кто?

— Девушка. Хорошая, спокойная маленькая леди, не похожая на остальных игроков. Она пытается помогать мне, даже не знаю почему.

Дисс покачал головой.

— Нет, — рассудительно сказал он. — Правда, Флорин, настало время отличать реальное от иллюзорного. Никакой леди не существует. — Я шагнул к Диссу, и тот слегка отпрянул. — Вот это да! — удивленно воскликнул он. — Наверное, не стоит указывать, что я невосприимчив ни к каким поспешным насильственным действиям с вашей стороны? — Он изобразил улыбку. — Я уж точно не ваш союзник, Флорин, но не собираюсь вредить вам… И, как я уже сказал, вы можете быть мне полезны. Не лучше ли обсудить все трезво и заняться делами?

— Ладно, — бросил я. — Устал я спорить с вами.

— Ага, умный вы парень. Итак, заговор, невинный, знаете ли, но все же заговор.

— Последние сообщения с фронта указывают, что с ним ничего не выходит. Можете не верить, но в настоящий момент я считаю, что веду откровенный разговор с добренькой такой саламандрой.

Дисс открыл рот и издал шипящие звуки, которые, как я предположил, являлись смехом.

— Признаю, это должно сбивать вас с толку. Однако не забывайте применять простой критерий: факты есть факты, как бы они ни выглядели. И если мои слова верно описывают ситуацию, что в этом плохого, даже если я ненастоящий?

— А еще у меня болит голова, — сказал я. — Вы упомянули о существовании заговора, просто чтобы я остался в здравом уме. Не скажете, кто эти заговорщики и почему их интересует мое здравомыслие, если оно вообще у меня было?

— Исследовательский совет, правительственная группа самого высокого уровня, где вы были или остаетесь председателем.

— Вас кто-то обманул, Дисс. Я выяснял, кто нажал курок или всадил хлебный нож, вот и все мои исследования.

Он отмахнулся:

— Явная попытка все рационализировать. Ваш собственный здравый смысл должен подсказать вам, что настало время повысить свою самооценку. Неужели я стал бы впустую тратить время, беседуя с обычным частным детективом, будь у него здравый смысл или нет?

— Я пас. Продолжайте.

— Вот последний проект, предложенный вами в качестве председателя: разработка устройства для исследований сна, аппарата, способного искать подсознательные символы, а в дальнейшем конкретизировать их и воплощать в реальность. Таким образом, бессознательная активность мозга стала бы доступна для исследования. Вы настояли на том, чтобы самому пройти первый тест. Но к сожалению, из-за усталости и напряжения не справились с переживаниями. Ваш разум избрал новый путь бегства от действительности, и вы сбежали в вымышленный мир, который сами же изобрели.

— Я разочарован в себе. Мне казалось, я могу создать что-то поинтереснее преследования, бегства, выстрелов и банальных страшилок.

— Правда? — хихикнул Дисс так, словно открыл клапан, чтобы немного сбросить излишнее давление. — Познайте себя, Флорин. Вы — ученый, теоретик, а не боевик. Вы ухватились за возможность избавиться от ответственности в простом мире, где действует жестокий закон: убей или умри. Но ваши лояльные прихвостни, вполне естественно, были не в восторге от такого поворота. Им надо было вернуть вас из вымышленного мира. Вы нашли прибежище в личности легендарного жителя Старой Земли по имени Флорин. Ван Воук совершил контрход, велев вам — точнее, вашему вымышленному персонажу — следовать определенным маршрутом, а потом стал возводить на вашем пути препятствия, чтобы выковырять вас из убежища. Все шло по плану — до определенного момента. Вы согласились с вымышленным заданием, начали действовать. Но внезапно все спуталось. Неожиданно возникли незапланированные обстоятельства, и все осложнилось. Ван Воук попытался прервать процесс, но не сумел, тот вышел из-под его контроля. Он больше не управлял Машиной Грез.

Он сделал паузу, явно ожидая вопроса. И я задал этот вопрос.

— Разумеется, главным стали вы, — сказал он. — Вы не стали действовать как пассивный получатель импульсов, подаваемых в ваш мозг, а перехватили их и соткали новую матрицу, более соответствующую вашим потребностям. Например, потребности цепляться за выбранную вами роль.

— Что вы подразумеваете под «Старой Землей»?

— Все еще не вспомнили? — сказал Дисс. — Часть вашего разума старательно заменила реалии, которые вы сочли невыносимыми, на новые. Снабжая вас данными из другого источника, я обхожу вашу оборонительную линию с фланга. Что же касается Старой Земли — такое имя носит незначительный мирок, который отдельные люди считают первоначальным домом человечества.

— Наверное, предполагается, что я сейчас скажу: «У человечества есть лишь один дом».

— О да, такова была установка, которую вы избрали для себя, как и роль Флорина, Стального Человека. Но сейчас вы должны быть готовы принять тезис о том, что эта сцена слишком мала и не вместит вас и меня одновременно.

Безгубый рот снова растянулся в улыбке.

— Не говоря уже о Грейфелле.

Дисс опять издал шипящий смешок.

— Ван Воук дошел до отчаяния. Он пытался умиротворить вас, предлагая вам альтернативу: рациональное бегство, приемлемое алиби, за которое можно ухватиться. Но вы продолжили и довели до абсурда гамбит Ван Воука, тем самым дискредитировав его. Именно в этот момент я понял, что настало время вступить в игру — чтобы сохранить ваш рассудок и предотвратить более крупную трагедию.

— Понятно. Значит, вы — просто самоотверженный человек, альтруист, желающий сделать немного добра в большом и страшном воображаемом мире.

— Не совсем так. — Он стряхнул пепел. — Я уже говорил: вы тоже можете кое-что для меня сделать.

— Надеюсь, вы скажете, что именно, независимо от того, стану я вас упрашивать или нет.

— Машина Грез — чрезвычайно оригинальное устройство, боюсь, даже слишком оригинальное. Вас можно поздравить с таким достижением, мой дорогой Флорин. Но, знаете ли, я не стану этого делать. Машина должна быть выключена.

Я почесал подбородок и обнаружил, что уже давно не брился. Возможно, здесь лежал ключ к разгадке чего-то, но пока что я не стал задерживаться на этом.

— Аналогом наших проблем, — продолжил Дисс, — может послужить следующая, чисто гипотетическая ситуация. Предположим, племя диких аборигенов, обитающее на далеком острове в океане, случайно наткнулось на генератор мощных радиоволн. Второстепенное устройство, давно забытое там представителями более развитой цивилизации. Не ведая того, дикари могут нарушить планетарную связь, вмешаться в действия спутников, прервать тридео-передачи и пооткрывать двери всех гаражей на другой стороне планеты.

— Звучит не так уж плохо. В общем, я понял.

— У Машины Грез, к несчастью, есть такие вот побочные эффекты. Когда вы — а теперь и ваш Совет — запускаете ее, это отражается на матрице, и последствия распространяются на половину Галактики. Ситуация, конечно, невыносимая. Честно говоря, мои нынешние действия в полуматериальном состоянии, направленные на противостояние вам, так же нелегальны, как незаконный переход государственной границы. Но я посчитал, что обстоятельства требуют небольшого отклонения от инструкций.

— Что значит «полуматериальное состояние»?

— Я нахожусь здесь не в большей мере, чем вы сами.

— Где же вы?

— В кабине передатчика моего транспорта, на станции, примерно в двух световых годах от Солнца. Ну а вы, разумеется, находитесь в Машине Грез, внутри своей лаборатории.

— А к чему этот экзотический фон?

— Вы видите пустыню, не так ли? Разумеется, она взята из вашего личного фонда образов. Я набрал нейтральную установку.

Я посмотрел на пустыню позади него, такую же реальную, какой всегда выглядит пустыня. Он дал мне время осмыслить эту идею.

— Сейчас я вмешаюсь в работу Машины, — добавил он, — чтобы вы пришли в сознание, пребывая в здравом уме и твердой памяти. Вернувшись, вы уничтожите Машину, включая все рабочие записи и схемы. Идет?

— Никаких соглашений, — отрезал я.

— Подумайте, Флорин. Ведь вы все равно выберете жизнь и рассудок.

— Мне не нравятся соглашения, заключаемые вслепую. Может, все так, как вы говорите, а может, и нет. Возможно, вы способны сделать то, о чем говорите, а возможно, не способны. Может, я великий изобретатель, а может, качаюсь на люстре, зацепившись за нее хвостом. Вы должны доказать мне свою правоту.

Дисс рассерженно затушил сигарету, растер ее в порошок, пустил пепел по ветру и убрал мундштук.

— Упрямый вы человек, Флорин. — Он скрестил руки на груди и побарабанил пальцами по бицепсу. — А если я верну вас в вашу нормальную базовую реальность и вы, будучи в полном рассудке, увидите, что все обстоит так, как я описал, — тогда вы уничтожите Машину?

— Я приму решение, когда окажусь там.

— Ба! Да вы неисправимы. Даже не знаю, зачем я трачу на вас время… Но я — доброе существо. Я согласен. Однако предупреждаю вас…

— Не надо. Это загубит нашу прекрасную дружбу.

Он нетерпеливо дернулся, повернулся, и у меня перед глазами пронеслось изображение каких-то вертикальных панелей и рядов индикаторов, образовывавших сложный узор. Дисс сделал быстрое движение руками, свет индикаторов чуть померк и стал другим. Удаленный горизонт придвинулся ближе, вместо неба возникла пустота. Секунда темноты и звуки напоминающих хлопанье нескольких дверей вдалеке. Идеи, имена, лица промчались у меня в голове, точно вода, заполняющая резервуар.

Затем стали медленно зажигаться огни.

Я лежал на спине в помещении шагов в тридцать длиной, с бликующими панелями на стенах и узором из плиток на полу, загроможденном сложной аппаратурой. Большой Нос навис над пультом управления, на котором мигали индикаторы и то и дело вспыхивали какие-то предупреждающие сигналы, сопровождавшиеся писком и скрипом. Рядом с ним седой человек в белой блузе склонился над пультом поменьше, щелкая переключателями. На соседней раскладушке лежал и храпел Барделл.

Я кашлянул, Большой Нос резко повернулся и уставился на меня. Губы его зашевелились, но слов не было слышно.

— Теперь можете развязать меня, доктор Ван Воук, — сказал я. — Я больше не стану буянить.

8

Прошли полчаса, как всегда делают любые полчаса. Человек с жирным лицом — известный под именем «доктор Вольф» — снял контакты и, пыхтя, стал возиться с моими запястьями и лодыжками, натертыми металлическими браслетами, смазывая их каким-то бальзамом. Седой человек, доктор Эридани, убежал, но тут же вернулся с горячим кофе: в него добавили что-то, вернувшее обычный цвет моим щекам, если не прежний блеск моей гордости. Остальные — Трайт, Томи, Хайд, Джонас и так далее (их имена услужливо подсказывала мне память, как и множество других вещей) — собрались вокруг меня и по очереди сообщали, как они волновались. Единственным, кто держался позади и дулся, был Барделл. Эридани сделал ему укол сульфида, отчего он завопил, но вскоре успокоился, хотя все еще выглядел обиженным.

— Боже мой, Джим, — сказал Ван Воук, — мы уж думали, что потеряли вас.

— Тем не менее я здесь, — отозвался я. — Дайте мне отчет, расскажите все с самого начала.

— Тогда, после создания САВУ — Символического Абстрактора и Визуального Усложнителя — вы дали добро на эксплуатационные испытания, избрав в качестве объекта себя самого. Вас погрузили в легкий гипноз и закрепили на вас электроды. Началась обычная калибровка. Программа была введена, интегратор включен. И тут внезапно энергопотребление скачкообразно увеличилось в десять раз. Были включены защитные устройства обратной связи, но безрезультатно. Я испробовал различные способы, стараясь восстановить управление, но тоже напрасно. Тогда я нехотя возвестил об аварийном завершении работы и отключил энергию — но вы оставались в глубокой коме, не отвечая на сигналы отзыва. Казалось, вы получаете энергию из другого источника, что, по моему мнению, выглядело совершенно фантастично. В отчаянии я попробовал корректирующее перепрограммирование, но оно не помогло. И вдруг — как гром среди ясного неба — вы сами вышли из комы.

— Есть идеи — почему?

— Ни единой. Все было так, словно вмешался внешний фактор. Нервные потенциалы работали на полную мощность — на высшем уровне нервных стимулов, — и внезапно все снизилось до нормы. А в следующий миг вы вернулись к нам.

Я кивнул на Барделла, который сидел на другом конце комнаты, с обиженным видом нянча чашечку кофе:

— А он что тут делает?

— Так ведь это Барделл. Временный сотрудник, использовался как вспомогательный вектор в макетах во время теста. Своего рода… ну, можно сказать, статист.

— А все механические части Машины Грез?

— Чего?.. О, какое подходящее название, Джим!

— Как оно работает?

Ван Воук уставился на меня:

— Вы имеете в виду…

— Давайте притворимся, что я забыл.

— Да. Ну, тогда… э-э… Это же просто первоначальный мониторинг механизма грез, за которым идет стимуляция визуальной, обонятельной и слуховой систем в соответствии с символьным кодированием, чтобы создать у объекта желаемые галлюцинации. Макеты программы занимают смежный бокс…

— Покажите мне.

— Да, конечно, Джим. Сюда.

Он подошел к глухой стене и нажал кнопку. Невидимая ранее стенная панель скользнула назад, открывая две стены захудалого гостиничного номера с медной кроватью и разбитыми окнами. Ван Воук заметил, как я уставился на них, и неискренне хихикнул:

— Пару раз вы вели себя весьма жестко, Джим.

Он повел меня через комнату совещаний, не такую плюшевую и уютную, какой она выглядела прежде; по улице из картона и гипса, по пансиону. Все было потертым и поспешно сколоченным, причем так грубо, что не обмануло бы и слепого.

— Требовался лишь начальный стимул, — объяснял на ходу Ван Воук, — а все остальное предоставляло ваше подсознание.

Серия макетов завершилась тяжелой пожарной дверью, которая оказалась заперта.

— Наши макеты заканчиваются здесь, — сказал Ван Воук. — Дальше идут владения другого агентства.

Путь назад шел через макет заброшенного склада. Я ткнул носком туфли поврежденный манекен, похожий на Барделла:

— А это для чего?

Ван Воук, похоже, взглянул на него с удивлением:

— Это? А, сначала мы собирались использовать манекены, но вскоре поняли, что необходимы живые люди. — (Я заметил, как дернулись его желваки.) — Человек — весьма сложное устройство, его нелегко моделировать.

— И как все это складывается в единую картину? Если я лежал связанный в соседней комнате…

— О, это было лишь в самом конце. Вы… э-э… потеряли контроль над собой. Пришлось успокоить вас легким наркозом.

— Сколько времени прошло с начала теста?

Ван Воук взглянул на большие часы с дорогим браслетом, охватывавшим толстое волосатое запястье.

— Почти восемь часов, — ответил он, сочувственно покачивая головой. — Это были тяжелые восемь часов, Джим.

— И что теперь, доктор?

— Теперь? Анализ записей поможет нам понять, что пошло не так, затем мы займемся коррекцией, и я приступлю к новым тестам.

— И я, разумеется, должен все это утвердить.

— Естественно, сэр.

— А что бы вы сказали о полной остановке тестирования?

Ван Воук выпятил нижнюю губу и поднял на меня взгляд.

— Вам, конечно, виднее, сэр, — пробормотал он. — Если вы уверены, что существует опасность…

— Возможно, мы должны уничтожить Машину, — сказал я.

— Гм… Может, вы и правы…

Из следующей комнаты раздались голоса, разговор шел на повышенных тонах.

— Не знаю, что вы собираетесь сделать теперь, — вопил Барделл, — но я не согласен. Отоприте дверь, будьте вы прокляты! Я немедленно ухожу…

Мы вернулись туда. Барделл стоял у двери холла и дергал ручку, лицо его покраснело от усилия. Эридани метался вокруг него. Трайт стоял у боковой двери, теребя ее ручку. Он взглянул на Ван Воука.

— Какой-то шутник запер дверь снаружи, — сказал он, затем подошел к Барделлу, отпихнул его в сторону, сам повертел ручку, потом пнул дверь на уровне фиксатора.

Но было похоже, что дверь он не повредил — только ушиб палец ноги.

— Черт побери, что вы творите, Трайт?! — воскликнул Ван Воук, подошел к двери, тоже подергал ее, повернулся и расстроенно посмотрел на меня. — Вот видите… — воинственно начал он, но тут же сменил тон. — Какая-то ошибка. Думаю, этим займется система безопасности.

— Это не сойдет вам с рук! — заорал Барделл, схватил металлический стул и обрушил его на дверь.

Стул отскочил, одна ножка погнулась. Ван Воук пронесся мимо меня в комнату, из которой мы только что вышли, подскочил к окну, распахнул раму — и отпрянул.

— Ваша работа? — спросил он сдавленным голосом.

Я подошел и понял, что его поразило: там, где прежде был проход, все заполнил твердый бетон.

— Ну конечно же, — сказал я. — Пока вы пытались всей оравой выломать дверь, я быстренько подсуетился, залил двухметровый проход бетоном и как следует остудил его. Простите, забыл нацарапать на нем свои инициалы.

Он заворчал, обогнул меня и побежал в лабораторию с зеленой плиткой. Там жались друг к другу Эридани, Трайт и прочие, только Барделл стоял у противоположной стены, наблюдая за ними. Я подошел к двери, которую пытался открыть Барделл, и постучал по ней. Дверь издала глухой звук, точно мы были в бункере.

— И телефона здесь нет? — спросил я.

— Ничего нет, — тут же ответил Эридани. — Особые требования к изоляции…

— А если попробовать что-нибудь вроде прута?..

— Вот… Засов от шкафчика с документацией.

Трайт взмахнул стальной полосой длиной в метр с лишним с таким видом, словно хотел огреть ею меня по голове. Но после этого он лишь подошел к двери, сунул конец полосы в промежуток между дверью и косяком и надавил. Древесина раскололась, дверь широко распахнулась вовнутрь.

Дверной проем был перекрыт сплошной бетонной стеной.

Трайт отшатнулся, а Барделл с визгом забился в угол.

— Вы хотите убить меня! — завопил он. — Я в ваших руках, но у вас ничего не получится… — Он замолчал и уставился на меня. — А вы… Они убьют и вас. Вы в опасности, как и я! Может, вместе нам удастся выжить…

Ван Воук резко повернулся к нему:

— Чертов дурак! К кому вы обращаетесь за помощью? Мы все — его жертвы! Он в ответе… Это его рук дело…

— Лжец! — завизжал Барделл и повернулся ко мне. — Это вас они хотели устранить. Обманом заманили вас в Машину Грез. Хотели вертеть вами как угодно, чтобы свести с ума. Это был единственный способ устранить вас, не убивая…

Трайт подошел к нему, ударил правой в живот, а затем левой снизу в челюсть. Барделл не ушел в нокаут, но заткнулся. Затем осел, прислонившись к стене, часто дыша открытым ртом.

— Ладно, — сказал Ван Воук немного повышенным, дрожащим голосом.

Потом с трудом сглотнул и наклонил голову, словно я был кирпичной стеной, а он собрался таранить меня. Я выхватил один из своих пистолетов и прицелился в него.

— Матерь Божья! — вскрикнул Вольф и начертил в воздухе магический символ.

Ван Воук выдавил из себя что-то бессвязное. Эридани раздул ноздри. Траут выругался и потянулся к боковому карману.

— Не надо, — кивнул я ему. — Только попробуй, и цвет твоего лица испортится.

— Нужно это прекратить, Флорин! — воскликнул Ван Воук, но в его голосе было мало экспрессии. — Мы больше так не можем.

— Согласен, — кивнул я. — Мы зашли слишком далеко. Но, как вы можете заметить, это меня не остановит. Кто хочет заговорить первым? Эридани? Вольф? Я хочу знать истину.

— Истину? — закричал Ван Воук и издал странный звук, напоминавший то ли смех, то ли плач новорожденного. — Кто знает, что есть истина? Знает кто-нибудь? Может, вы, Флорин? Если так, у вас есть перед нами преимущество, честное слово.

— Машина должна быть отключена, выведена из строя, сломана раз и навсегда, — холодно произнес Эридани. — Полагаю, теперь вы понимаете это, Флорин?

— Еще нет, — сказал я. — Барделл, подойдите сюда.

— Они пытались меня убить, — дребезжащим голосом сказал он. — Говорю вам, они хотели меня убить и…

— Хватит об этом, — оборвал я его. — Я собираюсь провести один эксперимент. Вы поможете мне?

— Что вы имеете в виду? — воскликнул Ван Воук. — Вы и этот… этот…

— Да. Признаю, что Барделл — не совсем подходящая кандидатура… но вы, парни, кажется, не нравитесь ему. И это делает его союзником. А что скажете вы, Барделл? Останетесь со мной или отправитесь в ад с Ван Воуком и остальной компашкой?

Барделл посмотрел на меня, потом на них и опять на меня:

— Можете обождать минутку, Флорин?

— Хорошо. Но потом мы начнем действовать. Так вы со мной или как?

— Но что вы хотите сделать?

— Решиться.

Он стал кусать губы, задергался, открыл было рот, но ничего не сказал.

Трайт рассмеялся.

— Вы выбрали себе плохую опору, Флорин, — заявил он. — Это же не человек, а миска желе.

— Ладно, я помогу вам, — спокойно проговорил Барделл, подошел ко мне и встал рядом.

— Трайт, вы когда-нибудь научитесь держать язык за зубами? — сказал Эридани голосом, словно отштампованным из высококачественной стали.

— Конечно, начинайте хитрить, — сказал я. — Это добавляет игре остроты. — Я махнул рукой. — А теперь к стене, все вы.

Они повиновались.

— Барделл, включите Машину Грез.

— Но… вы же не подсоединены к ней.

— Просто включите ее, чтобы нагрелась. Я свяжусь с ней и отсюда.

— Я требую сказать нам, что собираетесь сделать, — проворчал Ван Воук.

— Легко, — сказал я. — До сих пор я шел пешком. А теперь воспользуюсь колесами.

— В смысле?

— Кое-кто подсказал мне, что я ответствен за определенные аномалии. Все та же старая идея «чудовища внутри». Согласно этой теории, я был движущей силой, а также главной жертвой собственного подсознания. Сейчас я хочу перенести действие в область сознания. Следующий прием, который вы увидите, будет сделан уже сознательно.

Эридани и Ван Воук заговорили одновременно. Трайт отступил к стене и прижался к ней спиной.

— Включено! — крикнул Барделл.

И у меня в голове вспыхнул яркий свет.

Все знания разом хлынули в мою голову. Я почувствовал, как в меня вливается энергия, заполняет мозг, раздувает его, в то время как стены вокруг исчезают и распадаются.

Из темноты, простиравшейся передо мной, шагнул Дисс. Я увидел его издалека, гигантского, шагавшего ко мне динозавра, великолепного, неодолимого, сверкающего полированной фиолетовой чешуйчатой броней и сиявшего фиолетовыми глазами. Он остановился, возвышаясь на фоне звезд.

— Флорин, — сказал он, и голос его заполнил все пространство, как звуки органа заполняют собор. — Мы опять встретились, и теперь…

Я не ответил. Я выбрал место на его бледном животе и представил в нем дыру… по крайней мере, попытался. Дисс, казалось, не заметил этого.

— Еще не поздно передумать, — гремел он. — Я, конечно, могу стереть вас из реальности, о чем справедливо предупреждал Барделл. Но я не стремлюсь вам отомстить, и у меня нет ни малейшего желания навредить вам. — Он рассмеялся раскатистым смехом гиганта. — Зачем мне совершать такие злодеяния? Что я получу с этого?

Я уменьшил область своей цели и сконцентрировал на ней все свои силы. Дисс поднял геркулесову руку и лениво почесал живот:

— Я восхищаюсь вашим духом, вашей неутомимостью, вашей приверженностью выбранному курсу. Видите, я тоже не без эмоций. Но я не могу позволить всяким сентиментальным соображениям встать на пути моего долга. Я уже просил, чтобы вы, по джентльменскому соглашению, уничтожили Машину Грез. Но вы не сделали этого. Вместо этого вы упорно суете нос в чужие дела. Вы найдете еще несколько мелких фактиков — ради чего? Ладно, Машина не так невинна, как я ее обрисовал. А ваша роль не так уж мала по сравнению с ролью представителя обычной планеты в Галактическом парламенте. Но что меняется, кроме масштаба? Галактический парламент, Флорин, куда древнее, чем ваша младенческая раса. Он больше не может терпеть распространение вами хаоса, как человеческое тело не может терпеть раковые клетки. И как тело усиливает свою обороноспособность, чтобы уничтожить злокачественную опухоль, так и мы собираем силы, необходимые, чтобы остановить вас. Это все, что мы собираемся сделать, Флорин. Запереть вас в вашем секторе космоса, не дать вам нарушать спокойствие. Вы же видите, как мудрость склоняется перед необходимостью?

Я не ответил, сосредоточившись на своей атаке. Он рассеянно потрогал живот и нахмурился:

— Уйдите, Флорин. Уверяю вас, вам разрешат жить мирно в своем невежестве после того, как вы… — Он оборвал себя и схватился за живот. — Флорин! Что вы?.. — проревел он, завизжал и принялся царапать себя. — Предатель! Под прикрытием переговоров вы напали на меня…

Он снова замолчал и стал извиваться в ярких фиолетовых языках пламени, которые поднялись вокруг него, вихрясь и делая все вокруг угольно-черным. Внезапно он сделался меньше, словно мое восприятие его резко изменилось. Он уже не был гигантом, стоящим на равнине, а стал рептилией величиной с человека, которая скакала передо мной, визжа больше от ярости, чем от боли. По крайней мере, мне так казалось.

— Это проще и гораздо забавнее того, что вы предлагаете, — сказал я.

— Прекратите! — закричал он; голос его сделался на пол-октавы выше. — Признаю, что вводил вас в заблуждение. Но я лишь хотел избежать усложнения ситуации и уладить все максимально быстро и просто. Однако я недооценил вас. — Он вперил в меня бешеный взгляд змеиных глазок; дым от слегка уменьшившихся языков пламени струился над его узкой головой. — Вами нелегко управлять, Флорин! Я уже говорил, что вы добровольно вошли в симулятор окружающей среды — Машину Грез, — но не для тестирования, как я сказал раньше. Это было нужно для лечения. Вы — важная персона, Флорин. Вы очень нужны им. Вас загипнотизировали. Подавили внешние слои вашей памяти и создали новую реальность, записав ее в ваш мозг, чтобы вы соответствовали предложенной роли. Их намерение состояло в том, чтобы управлять вашими галлюцинациями, показать, насколько ненадежен этот способ бегства от действительности, и таким образом вернуть вас в реальный мир.

— Звучит знакомо, — сказал я. — Вот только сделать это они хотели с сенатором.

Дисс посмотрел на меня в замешательстве:

— Разве вы еще не поняли? Вы и есть сенатор.

9

— Это и в самом деле было весьма забавно, — продолжал Дисс. — Вы скрылись внутри личности легендарного Флорина; тогда Ван Воук принял все меры, чтобы поручить вам, Флорину, Стальному Человеку, стать телохранителем сенатора. Он сделал вас телохранителем самого себя, и вы столкнулись с неразрешимым парадоксом.

— Больше походит на злую шутку. Но почему ничего не вышло?

— Ваше осажденное воображение проявило похвальную изобретательность и создало сенатора, который был вами, но в то же время существовал отдельно от вас. Когда давление на вас стало расти, вы оправдали его уход, назвав его просто актером. Но это лишь породило новые вопросы. Оставалась нераскрытой главная тайна: кто такой настоящий сенатор, то есть вы сами? Вы стали одержимы поисками ответа. Ван Воук и его группа, контролируя ваши фантазии, безуспешно попытались удалить со сцены Барделла. Наконец, в знак отчаяния, они подсунули вам его фальшивый труп. Но вы — или ваше подсознание — дали достойный ответ. Разумеется, вы были против своего ухода со сцены. Вы превратили самозванца в бездушный манекен и продолжали сражаться с собственными страхами, что явно вело к вашему самоуничтожению. Но вы все равно не были удовлетворены. Вы разгадали обман и упорно действовали, к полной растерянности всего галактического сообщества.

— И тогда вмешались вы, рассказали мне часть истории и отправили меня обратно, чтобы я разрушил штуковину, которую вы называете Машиной Грез.

— Вам не удалось это сделать. Но я надеюсь, теперь-то вы понимаете, что никогда не сумеете избавиться от себя самого, Флорин? Вы и есть ваша Немезида, которую вы преследуете и которая преследует вас… Вы — тот, кого поклялись защищать и на кого нападаете… или, может, наоборот? — Его сверкающие глаза неотрывно смотрели на меня, к нему возвращалась прежняя уверенность. — Подумайте о том, что будет дальше, Флорин. Вы обречены вечно идти куда-то и проверять, проверять, вечно тащить невыносимый, но фатальный груз — себя самого.

— Очень поэтично, — сказал я. — Но почему вы с самого начала не сообщили мне, что я и есть сенатор? К чему эти россказни об эксперименте?

— Я не знал в точности, как вы воспримете известие о том, что вас объявили безумцем, — насмешливо произнес он. — Но теперь, повидав ваше монументальное эго в действии, я склонен быть менее осторожным.

— Все просто, да? Вы делаете что угодно таким простым и завлекательным. И я ничего не помню, потому что мою память заменили пустым местом, да? Все это было не взаправду, когда мы размахивали заряженным оружием и ввязывались в перестрелки, а вот теперь явились вы — хороший полицейский, который все расставит по местам. Знаете что, Дисс? Вы хороший парень и нравитесь мне, но мне кажется, что вы лжете.

— Я лгу? Но это же нелепо. Я имею в виду, теперь. Раньше — конечно, когда я еще не оценил полностью ваши возможности…

— Не волнуйтесь, Дисс. Вы уже подорвали к себе доверие. Это самый вежливый способ назвать человека проклятым лжецом. Зачем вы хотите уничтожить Машину Грез?

— Я уже объяснял…

— Знаю. И я вам не поверил. Попробуйте еще раз.

— Но это абсурд. То, что я сказал вам, чистая правда.

— Вам не нравится игра с подменой реальности, в которой мы оба участвуем, Дисс?

Я представил себе, как нас окружают стены. И стены тут же появились. Я сделал их бледно-зеленым фоном лаборатории. Затем превратил все воображаемое в реальное. Дисс зашипел, отступая к большому пульту управления, на котором горела яркая надпись: «Аварийная перегрузка». В таком окружении человек-ящерица почему-то еще больше уменьшился, став довольно жалкой ящерицей с жестким воротничком и тугим галстуком-ленточкой.

— Чего вы хотите, Флорин? — прошептал он. — Чего добиваетесь?

— Пока не знаю, — сказал я и поместил на полу бледно-голубой персидский ковер.

Но он не гармонировал со стенами. Тогда я сделал ковер бледно-зеленым. Дисс завизжал и стал подпрыгивать на месте, словно пол под ним вдруг стал горячим.

— Больше не надо… больше не надо… — лепетал он.

— Вы готовы сдаться? Прежде чем я превращу эту свалку в клуб плейбоев с хладнокровными кроликами в бронированной чешуе?

— В-вы н-не… можете… — Дрожащий голос повысился до сопрано.

— Я становлюсь беззаботным, Дисс. Меня уже не волнует, сохранится школа или нет. Хочу увидеть, как она трещит по швам.

Я убрал зеленые плитки и поместил вместо них обои с цветочками. Потом добавил окно, за которым, к моему удивлению, появилась желтая пустыня, простиравшаяся невероятно далеко, на что не имела права ни одна пустыня в мире. Я взглянул на Дисса, облаченного теперь в облегающую позолоченную форму со сверкающими знаками различия, серебряными галунами, медалями всех цветов радуги, полированными сапогами и острыми шпорами. В правой руке он держал арапник, которым нетерпеливо похлопывал по сапогу. В шикарной форме он почему-то выглядел еще более мелким.

— Ладно, Флорин, вы не оставляете мне выбора. Вынужден сообщить, что я — старший инспектор Службы безопасности Галактики и вы арестованы.

Он выхватил большой, с изящными обводами пистолет из усыпанной драгоценностями кобуры на тощем бедре и навел его на меня, держа в левой руке.

— Вы пойдете со мной без шума? — пропищал он. — Иначе я буду вынужден ввергнуть вас в амбулаторную кому.

— Я там уже был, — сказал я и выбил пистолет из его руки.

Он тут же выхватил из ножен саблю, которой я не приметил, и попытался разрубить мне голову. Я вовремя придумал себе мачете; металл лязгнул о металл. Дисс отскочил назад, схватил бамбуковую трубку и пустил из нее стрелу с наконечником, смазанным кураре. Я пригнулся, стрела пролетела над моей головой. Тогда он создал огнемет. Пламя с ревом метнулось ко мне и облизало мой асбестовый костюм. Я загасил его при помощи шланга, из большого медного наконечника которого хлынула пена.

Теперь Дисс был едва ли двухфутового роста. Он бросил в меня гранату, я перехватил ее и швырнул обратно, и та взорвалась на крышке мусорного бака. Взрыв бросил Дисса на пульт управления. Красный свет сменился зеленым, послышался резкий сигнал тревоги. Дисс запрыгнул на штурманский стол. Вместо золотистой формы на нем была тусклая, серо-багряная. Он яростно запищал, точно белка, и швырнул в меня молнию, которая взорвалась на безопасном расстоянии; ударил гром, так, словно упал огромный утес, воздух наполнился густым запахом озона и горелого пластика. Дисс, уменьшившись до фута, яростно прыгал на столе, грозя мне кулаком, а потом пустил в меня ядерную ракету. Мгновение я смотрел на нее, потом сделал шаг в сторону. Ракета отразилась от стены и полетела обратно. Дисс — к тому моменту шестидюймовый — отскочил, и все помещение разлетелось на осколки, которые ринулись ко мне. Благодаря неуязвимой броне они, к счастью, не причинили мне ни малейшего вреда. Я пробрался через руины к желтому солнечному свету, в котором кипела пыль. Потом пыль улеглась, на камне передо мной появилась маленькая бледно-фиолетовая ящерка, что-то прошипела в ультразвуковом диапазоне и плюнула мне в глаза ядовитой слюной. Я разозлился и поднял гигантскую мухобойку, чтобы прихлопнуть рептилию величиной с кузнечика, но та заверещала и кинулась в трещину на камне. Я вставил туда лом и отколол от камня кусок.

— Флорин! Сдаюсь… уступаю… только остановитесь…

Его глаза блестели, как красные искорки, в глубине трещины. Я рассмеялся и вогнал лом еще глубже.

Он был уже просто кузнечиком, чирикающим в пустыне. Я ударил ломом еще раз, и валун развалился пополам, а вместе с ним развалились земля и небо, открывая бархатную черноту абсолютного небытия.

Прекрасно, крикнул я в пустоту. Но тут пустовато, на мой вкус. Да будет свет!

И стал свет.

И я увидел, что это хорошо, и отделил свет от тьмы. Однако повсюду все еще было пустовато, поэтому я добавил небесный свод и отделил воду под ним от воды над ним. Появился океан со множеством дождевых облаков.

Слегка монотонно. Да разойдется вода и да возникнет средь нее суша.

И было так.

Лучше, но выглядит мертвенько. Да будет жизнь…

И стала жизнь. В воде появилась слизь, которая превратилась в морские водоросли, островки их выплыли на берег, обосновались там и произвели растения, покрывшие пустые скалы и создавшие почву. На земле появилась трава и дала семена, выросли плодовые деревья, возникли лужайки и джунгли, цветочные растения отделились от мха, сельдерея и прочей огородной зелени.

Слишком статично. Да будут животные…

И были киты и рогатый скот, домашняя птица и дикие звери — и все они плескались, мычали, кудахтали, бегали и ползали, немного оживляя пейзаж, но все равно этого было недостаточно.

Проблема в том, что тут слишком тихо, сказал я себе. Ничего не происходит…

Земля затряслась под ногами и поднялась, вершина горы взорвалась, изрыгая лаву, которая покатилась по усаженному деревьями склону, сжигая все напрочь; черные облака дыма и пемзы окутали меня. Я закашлял и передумал, и все вновь стало тихим и мирным.

Я имел в виду что-нибудь приятное, например великолепный закат с прекрасной музыкой…

Небо дернулось, солнце покатилось на юг во всем блеске фиолетового, зеленого и розового, одновременно полились чарующие аккорды из невидимого источника на небе или у меня в голове. Когда все устоялось, я быстренько провернул все назад и прогнал несколько раз, сделал музыку разнообразнее и проиграл еще с десяток дисков, прежде чем решил, что она соответствует зрелищу.

Тяжело всякий раз составлять новую композицию, признался я самому себе. Зачем мне эта головная боль? Как насчет концерта без светового шоу?

Я проиграл, насколько помнил, различные симфонии, элегии, концерты, баллады, мадригалы и рекламные слоганы. Но через какое-то время выдохся. Попытался придумать собственное сочинение — ничего не получилось. Это была новая область, которую мне еще предстояло освоить. Но я жаждал развлечений немедленно.

Катание на лыжах, решил я. Здоровый отдых на чистом воздухе, острое ощущение скорости…

Я срочно соорудил крутой склон, полетел по нему на горных лыжах и сломал обе ноги.

Не так, пожаловался я, собирая себя заново. Никаких падений…

Я летел вниз по склону так, что воздух свистел в ушах, меня поддерживали невидимые помочи, не давая разбиться.

Кстати, неплохо бы принять ванну. Или нет, лучше серфинг…

Я летел на гребне волны в каком-то садке, огражденный со всех сторон перилами. Точнее, перемещалось все вокруг, но оно не имело ко мне никакого отношения.

Плохо. Придется изучить и это… опять предстоит тяжелая работа. Может, прыжки с парашютом?

Я распахнул дверь самолета и шагнул в пустоту. Свистел ветер, я висел неподвижно, наблюдая, как растет гобелен пастельных цветов у меня под ногами. Внезапно он превратился в поля и деревья, бешено мчащиеся мне навстречу. Я схватил кольцо, дернул…

Рывок чуть не сломал мне позвоночник. Я вращался с головокружительной скоростью, раскачиваясь, как маятник на высоких часах, а потом врезался в твердую скалу.

…Я умудрился погасить парашют, расстегнул ремни безопасности и лег под кустом, чтобы регенерироваться.

В каждом ремесле есть свои хитрости, напомнил я себе. Включая ремесло Бога. Какой смысл делать что-то, если я не получаю удовольствия?

Это заставило меня задуматься о том, чем я действительно мог бы насладиться.

Все в твоих руках, старик, сказал я себе. Как насчет миллиона долларов — для начала?

Банкноты были аккуратно упакованы в пачки по тысяче долларов: десятки, двадцатки, пятидесятки и сотни. И таких пачек было много. Очень много.

Опять не то. Что хорошего в этих серовато-голубых бумажках? Только то, что можно на них купить. Например, золотисто-каштановый «оберн-спидстер» образца 1936 года с зеленой кожаной обивкой…

Автомобиль стоял на парковке. Внутри хорошо пахло. Дверцы приятно захлопнулись. Я тронулся и погнал его по дороге, делая пятьдесят километров в час. Затем стал набирать скорость: девяносто… сто… двести. Немного погодя я устал нестись сквозь ветер и пыль — и убрал их. Затем устранил тряску и рев мотора.

Ты прикован к земле…

Я добавил машине крылья и хвост, круто поднялся в небо на своей птичке, а ветер бил мне в лицо, принося с собой запах касторового масла и высокооктанового бензина. Внезапно автомобиль не выдержал, развалился на куски и упал на поле под Пеорией. То, что от меня осталось, можно было собрать ложкой. Я сделал это, а потом пересел в Т-33, катившийся гладко, точно по шелку. Какое-то время я с удовольствием вел его по оврагам и лощинам, но подниматься в воздух мне уже не захотелось. Тогда я поплыл под парусом вниз по каньону, но тут меня одолел приступ морской болезни. Я причалил к берегу, вылез, и меня стошнило.

Тогда я стер все вокруг и создал маленький уютный костер на пляже, у которого сидели, скрестив ноги, люди, болтали и жарили на огне маршмеллоу.

— Вот она, простая жизнь, — сказал я и пошел туда, чтобы присоединиться к ним.

Крупный парень с зарослями черных волос на груди поднялся мне навстречу.

— Мотай отсюда, парень, — сказал он. — Тут частная вечеринка.

— Я просто хочу посидеть с вами, — ответил ему я. — Смотрите, я принес сосиски.

Одна из девушек закричала, орангутанг с волосатой грудью стал осыпать меня прямыми ударами и хуками, которые я ловко поймал подбородком. Затем я упал на спину и получил пинок в зубы, прежде чем стер из мира всю эту группу. Я выплюнул песок вместе с кровью, попытался насладиться одиночеством, тихой ночью и полной луной, висящей над водой, и почти добился этого, но тут какое-то насекомое вонзило мне жало под лопатку, туда, где я не мог его достать. Я на время стер всю животную жизнь и решил поразмышлять.

Я просто пошел не в том направлении. Мне нужно лишь место, в которое я могу вписаться, где жизнь проста и спокойна, где найдется для меня местечко. А что может быть лучше собственного прошлого?

Мои мысли заскользили назад: далекий летний день, небольшое школьное здание на грунтовой дороге. Мне было восемь лет, я носил штанишки, кроссовки, рубашку и галстук и сидел, положив руки на парту с вырезанными инициалами, в ожидании звонка. И вот он прозвучал, я выскочил во двор, в восхитительное сияние юности, и тут же налетел на детину втрое больше меня, со взлохмаченными рыжими волосами и свинячьими глазками. Он схватил меня за волосы, с силой провел костяшками пальцев по моему скальпу — жутко больно, — повалил меня на землю, сел сверху, и я почувствовал, что мой нос съехал набок.

Тогда я сковал его цепями, сбросил на него семнадцатитонный молот и снова остался один.

Опять не то. Плохая идея. Это же не столкновение с реальной жизнью, полной радостей и огорчений. А всего лишь уловка. Тот парнишка должен был иметь хоть какие-нибудь шансы против меня. Жизнь — это когда человек сталкивается с человеком. Свободное взаимодействие личностей — вот что делает ее полной, богатой…

Я сделался шестифутовым молодцом с великолепной мускулатурой, золотыми витками волос и квадратным подбородком, но тип со свинячьими глазками вышел из переулка, держа в руках отрезок железной трубы, и разбил мне голову. Я облачился в доспехи со стальным шлемом, а он подкрался сзади и всадил кинжал в зазор между двумя пластинами брони на поясе. Я отбросил броню, обернулся черным поясом и встал в боевую стойку, а он выстрелил мне в левый глаз из пистолета.

Я стер всю эту дребедень и вернулся на пляж.

Хватит импульсивных поступков, строго сказал я себе. Не стоит биться один на один, если ты хочешь просто развлечься. Ведь если ты проигрываешь, это неприятно, а если всегда побеждаешь, к чему вообще стараться?

Я не нашел хорошего ответа на этот вопрос и, воодушевившись, продолжил:

На самом деле ты хочешь товарищеских отношений, без всякого соперничества. Просто теплота человеческого общества на неконкурентной основе.

И я тут же стал центром толпы. Люди вокруг ничего не делали, просто толпились. Теплые, задыхающиеся тела сдавили меня со всех сторон. Я чувствовал их запахи. Это было совершенно естественно, ведь у тел действительно есть запахи. Один наступил мне на ногу и пробормотал: «Простите». Другой наступил на вторую ногу и уже не стал извиняться. Какой-то человек упал и умер. Никто не обратил внимания. Я бы тоже не обратил, но беда в том, что этим человеком был я. Поэтому я снова очистил сцену, сел на бордюр и стал смотреть, как печальное городское солнце освещает декорации, как ветер несет обрывки бумаги вдоль улиц. Мертвый грязный город. Машинально я очистил его, удалив грязь даже с фасадов.

Но лучше не стало.

Теперь это был мертвый чистый город.

Вершиной товарищеских отношений, подумал я, является желанная, нежная девушка, достигшая возраста полового созревания и расположенная к тебе.

Естественно, я тут же очутился в своей квартире внутри пентхауса. Тихонько играл магнитофон, на столике стояла бутылка с охлажденным вином, а на кушетке, полной подушек, рассеянно и непринужденно раскинулась она. Высокая, красивая, с пышными каштановыми волосами, гладкой кожей, огромными глазами и маленьким носиком. Я разлил вино по бокалам. Она сморщила носик и зевнула, обнажив прекрасные белые зубы.

— Черт побери, у тебя нет записей получше? — спросила она.

Голос у нее оказался высоким, тонким и капризным.

— А чего бы ты хотела? — спросил я.

— Не знаю. Чего-нибудь клевого. — Она зевнула и посмотрела на тяжелый изумрудный браслет у себя на запястье. — Ну, ничё так, — сказала она. — А сколько стоит?

— Мне он достался бесплатно. Приятель занимается ювелиркой. Это рекламный образец.

Она сняла браслет и бросила его на пушистый ковер.

— Ужасно болит голова, — пожаловалась она. — Поеду домой. Вызови мне такси.

Так вот что ты на самом деле думаешь о девушках, которые клюют на пентхаусы и хай-фай, сказал я себе и стер ее из реальности мановением руки. Тебе нужна домашняя девушка, милая, скромная, невинная.

Я подошел к крыльцу белого домика, в окошке которого горела свеча. Она встретила меня на пороге с тарелкой свежих кексов. Пока мы ужинали маисовым хлебом и фасолью с кусками деревенского окорока, она болтала о своем саде, своем шитье и своей стряпне. Потом стала мыть тарелки, а я вытирал их. Затем она плела кружева, пока я сидел у огня и смазывал сбрую или что-то в этом роде. Через какое-то время она сказала: «Ну, доброй ночи» — и вышла из комнаты. Я подождал пять минут и последовал за ней. Она расстилала лоскутное одеяло, облачившись в толстую ночную рубашку из шерсти и распустив волосы.

— Сними рубашку, — велел я.

Она сняла. Я посмотрел на нее: не девушка, а женщина.

— Давай-ка ложиться спать, — сказал я.

Так мы и сделали.

— А ты ничего не хочешь мне сказать? — спросил я.

— Что именно?

— Как тебя зовут?

— Ты еще не дал мне имени.

— Тогда ты Чарити[16]. Откуда ты, Чарити?

— Ты не сказал мне.

— Ты из Дотана[17]. Сколько тебе лет?

— Сорок одна минута.

— Чушь! Тебе, ну… двадцать три года. Ты жила полной, счастливой жизнью, и вот теперь ты со мной, с тем, о ком мечтала всю жизнь.

— Да.

— И это все, что ты скажешь? Наверное, ты счастлива? Или печальна? У тебя что, нет своих мыслей?

— Конечно есть. Меня зовут Чарити, мне двадцать три года, и я здесь, с тобой…

— А что ты сделаешь, если я ударю тебя? Или подожгу дом? А если я скажу, что собираюсь перерезать тебе горло?

— Все, что скажешь.

Я сжал ладонями виски и подавил яростный вопль.

— Минутку, Чарити, это неправильно. Я не хотел сделать тебя автоматом, повторяющим мои слова. Будь настоящей, живой женщиной. Реагируй как-нибудь на меня.

Она натянула одеяло до подбородка и закричала…

Я сидел на кухне один. Выпив стакан холодного молока, я громко вздохнул.

Нужно все хорошенько продумать. Ты можешь сделать все, что захочешь. Но ты пытаешься сделать это слишком быстро, ускоряешь события. Фокус в том, что нужно действовать медленно, складывать детали, подгонять их друг к другу, делать мир реальным…

Тогда я придумал небольшой городок на Среднем Западе, с широкими улицами и просторными каркасными домами, очень старыми, под большими деревьями, с тенистыми двориками и садами — не для вида, а для удобства: можно лежать в гамаке, ходить по траве и рвать цветы без ощущения, что ты портишь декорацию.

Я шел по улице, принимал все вокруг, привыкал к городку. Была осень, где-то жгли сухую листву. Я поднялся на холмик, вдыхая ароматный вечерний воздух и чувствуя себя живым. На вершине холма стоял большой кирпичный дом, перед ним простирался газон, над которым плыли нежные звуки фортепиано. Там жила семнадцатилетняя Пьюрити[18] Этуотер, самая симпатичная девушка в городе. Мне захотелось немедленно зайти к ней, но я сдержался.

Тебя же не знают в городе, подумал я. Ты должен устроиться здесь, а не просто возникнуть из ниоткуда. Должен познакомиться с девушкой принятым в обществе способом, произвести на нее впечатление, угостить ее содовой, пригласить в кино. Дай ей время. Сделай отношения настоящими.

Комната в пансионе стоила пятьдесят центов. Я хорошо выспался. На следующее утро я пошел искать работу, получил отказы в трех местах и поступил за два доллара в день в «Скобяные товары и корма Сигала». Мистер Сигал был приятно впечатлен моей откровенностью, вежливостью, почтительностью, а также моим рвением к работе.

Через три месяца мне подняли жалованье на четверть доллара и перевели в бухгалтерию. Я завел в комнате, которую снимал, канарейку и полку с умными книгами. Я регулярно посещал церковь и каждую неделю клал десять центов в блюдо для пожертвований. Я посещал вечерние курсы повышения квалификации для бухгалтеров и дал своим мышцам развиваться, но не больше, чем от обычных тренировок.

В декабре я встретил Пьюрити. Я расчищал от снега дорожку, по которой обычно ходил ее отец, когда она вышла из большого дома, очаровательно выглядя в мехах. Она подарила мне улыбку. Целую неделю я дорожил этой улыбкой и добился того, чтобы сопровождать ее на вечеринку. Там я пролил на себя пунш для гостей. Она снова улыбнулась мне. Ей явно понравилось мое загорелое лицо, вьющиеся волосы, привлекательная улыбка и щенячья неуклюжесть. Я пригласил ее в кино. Она не отказалась. На третьем свидании я немного подержал ее за руку. На десятом — поцеловал в щечку. Полтора года спустя — дело пока не зашло дальше поцелуев в щечку — она убежала из города с трубачом из джаз-группы, на концерт которой я ее позвал.

Ничего страшного, я попытался еще раз. Хоуп Берман была второй самой симпатичной девушкой в городе. Я познакомился с ней тем же способом, после двадцать первого свидания поцеловал ее в губы и был приглашен мистером Берманом на беседу. Он спросил меня о моих намерениях. Ее братья, здоровенные парни, тоже заинтересовались этим. Позиция «Бермана и сыновей, портных» стала мне ясна. Хоуп хихикала. Я сбежал.

Позже, сидя в своей комнате, я сурово распекал себя. Я потерпел фиаско в Поттсвилле. По городку разнеслась молва, что я бездельник и ловелас. Я забрал свои деньги, выплаченные с опозданием, сделал кое-какие выводы, выслушал речь обиженного Сигала о человеческой неблагодарности и попрыгунчиках и сел на поезд до Сент-Луиса. Там я стал ухаживать за Фейт[19], привлекательной девушкой, работавшей секретаршей в конторе адвоката, имя которого было написано на стекле второго этажа в нескольких кварталах от делового центра. Мы ходили в кино, катались на трамвае, посещали музеи, устраивали пикники. Я заметил, что Фейт потеет при теплой погоде, имеет несколько дырок в зубах, совершенно невежественна во многих вещах и любит приврать. Позже она плакала и болтала о свадьбе…

Омаха была приятнее Сент-Луиса. Неделю я жил в мужском пансионе при железной дороге и обдумывал дальнейшие действия. Очевидно, я все еще действовал слишком поспешно. Я променял одиночество Бога на одиночество Человека, не такое грандиозное, но не менее острое. И я понял: для того чтобы жить человеческой жизнью, надо с самого начала быть частью общества.

Вдохновленный этими мыслями, я поспешил в родильное отделение ближайшей больницы и родился в 3:27 в пятницу — здоровый мальчуган в три с половиной килограмма, которого родители назвали Мелвином. Пришлось съесть более двухсот килограммов кашки, прежде чем попробовать мясо и картофель. Я был вознагражден болью в желудке. Как и все, я учился говорить и ходить, любил стягивать скатерть со стола, чтобы услышать звон бьющейся посуды. Потом я пошел в детский садик, где строил крепости из песка, начал кататься на трехколесном велосипеде, никелированном, с красной рамой. Я узнал, что такое обуваться, застегивать штаны, кататься на роликовых коньках и падать с велосипеда. В средней школе я потратил двадцать центов, которые мне дали на завтрак, чтобы провести опыт с колой и майонезом: смесью попала на потолок, моих одноклассников и томик О. Генри. Я прочитал множество скучных книг Луизы Мэй Олкотт и А. Г. Хенти и выбрал Пейшенс[20] Фрумвол в качестве своей пассии.

Она была очаровательной рыженькой девушкой с веснушками. Я катал ее на своем первом автомобиле, одном из ранних «фордов», с широкими крыльями. После церемонии вручения дипломов я поступил в колледж и продолжил с ней переписываться. Летом мы познали друг друга в библейском смысле.

Я получил степень по менеджменту, устроился в энергетическую компанию, женился на Пейшенс и родил двух спиногрызов. Они росли почти по той же схеме, что и я сам, и это заставляло меня задумываться над тем, в какой мере Божественное вмешательство определяло мои замечательные успехи. Пейшенс все меньше соответствовала своему имени, все чаще устраивала домашние скандалы, толстела на глазах, проявляла интерес к делам церкви и собственному саду, питая лютую ненависть ко всему остальному.

Я упорно трудился и успешно преодолевал искушение ускорить ход событий или улучшить свою жизнь, например превратив Пейшенс в кинозвезду или наш скромный шестикомнатный домик в роскошное имение в Девоне. Я боролся с подобными искушениями каждую минуту, все шестьдесят секунд, и каждый час, все шестьдесят минут…

Через полвека таких усилий я оказался за верстаком в гараже.

Зайдя в местную таверну, я выпил четыре рюмочки виски и стал размышлять над своими проблемами. После пятой порции меня охватила меланхолия. После шестой я стал вести себя вызывающе. А после седьмой окончательно рассердился. Хозяин заведения неосмотрительно заметил, что мне хватит. Я ушел от него разобиженный, остановившись лишь на секунду, чтобы кинуть ему в окошко зажигательную бомбу. Взвилось прекрасное пламя. Я шагал по улице, бросая бомбочки — в салон красоты, читальный зал Христианской общины, оптику, аптеку, магазин запчастей, налоговую службу.

— Вы все поддельные! — вопил я при этом. — Лжецы, жулики, фальшивки!

Собралась толпа, приехал полицейский, который принялся стрелять и попал, кроме меня, в трех ни в чем не повинных свидетелей. Я разозлился еще больше, обмазал этого парня смолой и обвалял в перьях, затем продолжил веселиться, взорвав здание суда, банк, несколько церквей, супермаркет и автомобильное агентство. Отличный костерчик.

Я радовался, глядя на окутанные дымом лжехрамы. Затем подумал, не создать ли собственную религию, но тут же понял, как это сложно: нужны догматика, чудеса, деньги, клирики, не облагаемая налогами недвижимость, женские монастыри, инквизиция. И я отбросил эту идею.

Вся Омаха чудесно пылала. Я отправился в другие города, освобождая их от швали, которая не дает нам жить. Потом остановился, чтобы поговорить с несколькими оставшимися в живых, надеясь услышать от них, скинувших бремя цивилизации, слова радости и облегчения, а также хвалу новообретенной свободе строить мир разума, добра и счастья. Но затем понял, увы, что они привязаны к своей убогой жизни — казино, разорительные телевизоры, постоянная нехватка денег — и даже придумывают ей философское обоснование.

К этому времени действие виски прошло, я протрезвел и понял, что снова слишком поторопился. Я быстренько восстановил порядок, вручив власть известным либералам. Громко завопили реакционеры, принявшись мутить народ: я был вынужден создать службу охраны порядка и ввести для нее форму, чтобы все знали, кто это перед ними.

Увы, умеренным политикам не удалось переубедить злоумышленников, что люди совсем не хотят отдавать плоды своих трудов в руки кровопийц. Пришлось навести строгость. Тем не менее недовольные фашисты упрямо использовали свободу в своих интересах: волновали народ, произносили подстрекательные речи, печатали антиправительственные книги — в общем, не давали своим сотоварищам бороться за мир и счастье. Были приняты временные меры, чтобы пресечь изменнические деяния. Устав нести груз обязанностей, лидеры удалились в свои просторные дворцы и сели на диету из икры, шампанского, цыплячьих грудок и прочих полезных продуктов, чтобы с новой силой продолжить борьбу с реакцией. Недовольные, естественно, возопили, что все эти лимузины, дворцы, сшитые на заказ костюмы и медсестры, призванные одним своим видом успокаивать переутомленные умы, — признак упадка нравов. Представьте себе их ярость и расстройство, когда власти, отказавшись и дальше терпеть явный мятеж, сослали смутьянов в отдаленные районы: пусть выполняют полезную работу и живут простой жизнью, пока не изменят свои взгляды.

Я обратился к Главному лидеру, ласково прозванному Диктатором, и спросил, каковы его намерения теперь, когда экономика укрепилась, предатели удалены и порядок восстановлен.

— Я думаю о захвате соседнего континента, — доверительно сказал он.

— Они вас беспокоят? — спросил я.

— Можете быть уверены. Всякий раз, видя широкие дороги, доходящие до наших границ, я понимаю, что они могут легко добраться до нас…

И он заскрипел зубами.

— Шутки в сторону, — сказал я. — Теперь, когда воцарились мир и…

— Толпа, знаете ли, никогда не угомонится. Теперь им нужны телевизоры, автомобили и даже холодильники. У меня и моих людей есть небольшие удобства, помогающие переносить невыносимую тяжесть правления, и эти бездельники хотят получить то же самое! Но что они знают о наших проблемах? Они когда-нибудь охраняли границы? Когда-нибудь ломали себе голову над задачей: танки или тракторы? Волновались о поддержании международного престижа? Только не эти задницы. Они беспокоятся об одном — получать достаточно товаров, чтобы прожить долго и наплодить детей. Надеются, что будет кому их похоронить, словно это самое важное!

Я поразмышлял над его словами и вздохнул.

— Не могу указать ни на что конкретное, — сказал я Диктатору, — но чего-то недостает. Это точно не та Утопия, которую я имел в виду.

Я уничтожил его и все результаты его деяний, потом стал печально созерцать пустоту.

Возможно, проблема как раз в том, что поваров слишком много и они испортили бульон, раздумывал я. В следующий раз нужно лишь наметить путь, который мне по душе, — пусть все свободно катится по нему.

Идея казалась отрадной. Так я и сделал. Превратил дикую местность в лесопарки, осушил трясины, насадил повсюду цветы. Основал города, стоявшие далеко друг от друга, — истинные жемчужины градостроительства, с удобным жильем, аккуратными деревьями, дорожками, фонтанами, зеркальными прудами и театрами на открытом воздухе, которые так хорошо вписались в ландшафт, словно являлись частью его. Я создал чистые, хорошо освещенные школы и бассейны, почистил реки и пустил в них побольше рыбы, обеспечил запасы сырья, поставил за городом малозаметные, не загрязнявшие окружающую среду фабрики, где работали простые, долговечные, удивительные машины, освобождая людям время для чисто человеческой деятельности, такой как научные исследования, искусство, массаж, проституция и настольные игры. Подготовив сцену, я пустил на нее население и стал ждать довольных криков, которые обычно раздаются при виде подлинного совершенства.

Но быстро выяснилось, что у изрядной части людей все это вызывает странное безразличие. Я спросил у красивой молодой пары, прогуливавшейся по прекрасному парку возле безмятежного озера: в самом ли деле они неплохо проводят время?

— Наверное, неплохо, — ответил молодой человек.

— Мне не с чем сравнивать, — возразила девушка.

— Думаю, я лучше вздремну, — сказал он.

— Ты больше не любишь меня, — пожаловалась она.

— Не надоедай.

— Я убью тебя.

— Лучше попозже, к вечеру.

— Сукин ты сын!

Я пошел дальше. Девочка с золотыми кудряшками, совсем как у меня, играла у озера — топила котенка. И это было актом милосердия, потому что она уже выковыряла ему глазки. Я поборол желание отправить малышку под воду вслед за котенком и пошел к старому джентльмену с благородными сединами, который прятался за большим кустом. Приблизившись, я увидел, что он подглядывает за двумя половозрелыми девами, которые развлекаются друг с дружкой на травке. Услышав мои шаги, он повернулся.

— Возмутительно! — воскликнул он, весь дрожа. — Они занимаются этим уже два часа, в общественном месте, где каждый может видеть их тела. Неужели им не хватает парней, которых столько поблизости?

На секунду я ударился в панику: не упустил ли я этот момент? Нет, конечно же нет. Я сотворил поровну мужчин и женщин. Ошибка была в чем-то другом.

Очевидно, закричал я себе, я сделал за них слишком много. Вот они и избаловались. Они явно нуждаются в благородном деянии, которое объединит их — нечто вроде отважного крестового похода против сил зла, с реющими над головами знаменами.

Мы построились рядами, по росту, моя верная солдатня была позади меня. Я поднялся на стременах и указал на стены города, приготовившегося обороняться.

— Они там, парни! — закричал я. — Враги — убийцы, грабители, насильники, вандалы! Настало время воздать им сполна! Вперед, мои храбрые воины, за Бога, Англию и Святого Георгия!

И мы пошли в атаку и смяли их ряды. Они сдались. Мы торжественно поехали по городским улицам. Мои храбрые воины спрыгнули с лошадей и начали рубить жителей, бить окна, набивать карманы драгоценностями, не гнушаясь забирать также телевизоры и спиртное. Они изнасиловали всех женщин, убивая их — до или после этого. Они сожгли все, что не сумели сожрать, выпить или похитить.

— Господь помог нам одержать великую победу! — надрывались мои священники.

Меня разозлило упоминание моего имени всуе, и я сделал так, что на город во время пира рухнул гигантский метеорит. Оставшиеся в живых приписали свою удачу тому, что Господь одобрил их поступки. Тогда я наслал на них мух — переносчиков заразы, — и половина людей принесла в жертву другую половину, чтобы умилостивить меня. Я обрушил на них потоп — они плавали, цепляясь за обломки церковных скамей и старых телевизионных столиков, за раздувшиеся туши коров, лошадей и евангелистов, звали на помощь и клятвенно уверяли, что сделаются другими, если только останутся в живых.

Я спас кое-кого, и, к моему восхищению, они тут же бросились спасать остальных, после чего объединились в отряды, конгрегации, рабочие союзы, чернь, толпу, лобби и политические партии. Каждая группировка тут же нападала на другую, обычно ничем не отличавшуюся от нее. Я испустил ужасный вопль и накрыл всех гигантской волной. Потоки воды пенились вокруг руин храмов, законодательных органов, судов, притонов, химических предприятий и главных офисов крупных корпораций, что весьма повеселило меня. Следующая волна, выше первой, смыла трущобы, испоганенные сельхозугодья, выжженные леса, заиленные реки и загрязненные моря. Адреналин струился по моим жилам, во мне проснулась жажда уничтожения. Я распылил континенты, разрушил земную кору и расплавил магмой скалы.

На глаза мне попалась Луна, плывшая в стороне, дабы избежать моего гнева. Ее нежная гладкость рассердила меня, и я забросал светило метеоритами, изрешетив его поверхность. Я схватил планету Эдип, бросил в Сатурн и промахнулся; пролетев слишком близко, она рассыпалась на куски. Большие скалы превратились в спутники Сатурна, а пыль образовала кольца. Несколько камней попали в Марс, остальные стали крутиться вокруг Солнца.

Я нашел, что это хорошо, и повернулся, чтобы пригласить остальных полюбоваться этой феерией, — но никого, разумеется, уже не существовало.

Трудное дело — быть Богом. Я мог создать толпу идиотиков, которые только возносили бы мне хвалу, но что в этом хорошего? Человек хочет общения с равными себе, черт побери…

Внезапно я понял, что сыт всем этим по горло. Казалось, все будет просто, раз у тебя есть абсолютная власть… но нет. Частично проблема заключалась в том, что я не знал, чего именно хочу, а частично — в том, что я не знал, как достигнуть того, что хочу, зная, чего я хочу. Еще одна часть проблемы обнаружилась, когда я получил то, чего (как мне представлялось) я хотел. Оказалось, я хотел совсем другого. Работать Богом, как выяснилось, слишком трудно, слишком хлопотно. Быть человеком намного проще. У возможностей человека есть предел, но есть предел и у его ответственности.

Я — всего лишь человек, хоть и способный швыряться молниями. Мне потребуется несколько сотен тысяч лет для развития, и, возможно, затем я смогу стать Богом…

Я стоял, или плавал, или парил посреди айлема[21] — все, что осталось от сделанного мной, — и вспоминал Ван Воука и сальнолицего, с их большими планами относительно меня. Они больше не казались зловещими, а только вызывали жалость. Я вспомнил Дисса, человека-ящерицу, то, каким напуганным он был напоследок. Вспомнил сенатора с его трусостью и его оправданиями, и внезапно все это показалось очень человеческим. А затем подумал о себе и вспомнил, насколько ничтожным я был поначалу, не как бог, а как человек.

Ты был весьма хорош, сказал я себе, до какого-то момента. Все в порядке, ты, паршивый победитель. Весь твой путь — вот настоящая проблема. Успех — это когда не остается никаких проблем. Но независимо от того, сколько побед ты одержишь, впереди тебя вечно ждет еще более важная и трудная проблема и всегда будет ждать. Дело не в победе, одержанной раз и навсегда, а в стремлении все время творить добро и при этом не забывать, что ты не просто Бог, но Человек. Для тебя нет и не будет простых ответов, только вопросы, не будет причин, только факторы, не будет смысла, только твой разум, не будет ни доброжелательного волшебника, улыбающегося сверху, ни адских огней, терзающих тебя снизу, только ты сам и Вселенная, да еще то, что ты сделаешь на стыке этих равновеликих величин.

Размышляя так, я отдохнул от всех своих прежних трудов.

Я открыл глаза. Она сидела за столиком напротив меня.

— С вами все в порядке? — спросила она. — Вы выглядели так странно, сидя здесь в полном одиночестве, и я подумала, что, может, вам плохо.

— Я чувствую себя так, словно только что создал и уничтожил Вселенную, — сказал я. — Или Вселенная создала и уничтожила меня. Или то и другое одновременно. Не уходите. Я должен увидеть еще кое-что.

Я встал, подошел к двери: за ней оказался сенатор. Он посмотрел на меня и подарил мне улыбку, столь же реальную, как на рекламном плакате, и столь же искреннюю.

— Вы пришли, — произнес он голосом, в котором звучало достоинство.

— Я отказываюсь от этой работы, — сказал я. — Я просто хотел сообщить это вам.

— Но вы не можете, — встревожился он. — Я рассчитывал на вас.

— Больше не рассчитывайте. Подойдите сюда, я хочу вам кое-что показать.

Я направился к большому, в полный рост, зеркалу. Сенатор нехотя пошел за мной и встал рядом. Я пристально взглянул на отражение: квадратный подбородок, широкие плечи, пристальный взгляд чуть прищуренных глаз.

— Что ты видишь? — спросил я.

— Жулика, — ответил я. — Все умоляли тебя жить и дальше прежней жалкой жизнью. И ты согласился? Нет. Ты отвертелся… по крайней мере, попытался. Но это не сработало. И вот ты здесь, нравится тебе это или нет. Лучше, чтобы оно тебе понравилось.

Я повернулся к сенатору, но в помещении был я один.

Я подошел к двери и открыл ее. Советник Ван Воук поднял глаза от длинного стола под спиральной люстрой.

— Слушай сюда, Барделл, — начал было он, но я раскрыл воскресный выпуск газеты, который держал в руке, и бросил его на стол перед ним. На передней полосе была жирная шапка: «Флорин — Стальной Человек».

— Он почти что пошел на это, — сказал я. — Но передумал.

— Тогда… это означает…

— Это означает, что надо забыть все. Ничего такого не происходило.

— Ну, раз так… — сказал Ван Воук и принялся уменьшаться, став размером с обезьяну, мышь, домашнюю мушку. Наконец он исчез, а вместе с ним — Вольф, человек-птица и все остальные.

В коридоре я столкнулся с Трайтом и Эридани.

— Вы уволены, — сказал я им.

Они надели шляпы и тоже исчезли.

— Остаешься ты сам, — сказал я себе. — И что же нам с тобой делать?

Вопрос, казалось, эхом отозвался в сером коридоре, словно это не я задал его. Я попытался последовать за эхом к его источнику, но стены подернулись серым туманом, который окутал меня, словно серая ткань. Внезапно я почувствовал усталость, такую, что не мог даже стоять.

Тогда я сел. Голова была слишком тяжелой. Я подпер ее обеими руками, повернул вбок и…

Я сидел за своим столом, вертя в руках любопытный спиральный артефакт.

— Ну как, что-нибудь есть? — спросил заместитель министра науки.

— На мгновение мне показалось, что вы стали каким-то нечетким, — натянуто проговорил начальник штаба, и его жесткое, багровое лицо чуть было не смягчилось из-за улыбки.

— Как я и ожидал, — сказал мой научный консультант и опустил вниз уголки губ. Рот его стал похож на черточку, проделанную в блюдце с салом.

Я встал, приблизился к окну и взглянул на Пенсильвания-авеню, вишни в цвету и памятник Вашингтону. Мне вдруг захотелось превратить его в огромный бетонный пончик, но ничего не произошло. День был жаркий, город был особенно горячим, грязным и, как я почувствовал, полным проблем. Я повернулся и взглянул на людей, с надеждой взирающих на меня, больших людей, занимающихся мировыми проблемами и играющих важную роль.

— Позвольте мне сказать прямо, — обратился к ним я. — Ваши сотрудники принесли мне это устройство, утверждая, что нашли его в обломках явно неземного космического корабля, разбившегося при посадке и сгоревшего в Миннесоте вчера вечером.

Судя по их лицам, все так и было.

— Вы нашли там тело маленького животного, похожего на ящерицу, и этот предмет. И никаких следов пилота.

— Уверяю вас, сэр, — сказал седовласый директор ФБР, — он далеко не уйдет… вернее, оно далеко не уйдет.

Он мрачно улыбнулся.

— Прекращайте поиски, — велел я и поставил спиральное устройство на стол. — А эту штуку закопайте поглубже или утопите в море.

— Н-но, господин президент…

Я взглядом заставил его замолчать и взглянул на начальника штаба:

— Вы хотите сказать мне еще что-нибудь, генерал Трайт?

Он выпрямился с пораженным видом:

— Да… Ну… На самом деле, сэр… — Он откашлялся. — Это… конечно, это обман… но у меня есть отчет о радиопередаче из космоса… как меня заверяют, ни одна земная радиостанция не имеет к ней отношения… К-кажется, передача идет откуда-то из-за орбиты Марса.

Он выдавил из себя жалкую улыбку.

— Продолжайте, — сказал я.

— Н-ну, пославший радиосообщение заявляет, что он — уроженец планеты Грейфелл и что мы… э-э… прошли предварительный осмотр. Он хочет начать переговоры о подписании мирного соглашения между «Ластриан Конкорд» и Землей.

— Скажите, что мы согласны, — проговорил я. — Если только они не начнут хитрить.

Они хотели представить мне на рассмотрение и другие вопросы, все крайне важные, требующие моего пристального внимания. Но я пресек это в корне. Они выглядели ошеломленными, когда я встал и объявил, что заседание кабинета окончено.

А в нашей квартире меня ждала она.

Были сумерки. Мы прогулялись по парку, потом сели на лавку и, вдыхая прохладный вечерний воздух, стали наблюдать, как в траве возятся голуби.

— Откуда нам знать, что все это происходит на самом деле? — спросила она.

— Может, и происходит, — сказал я. — А может, в жизни вообще нет ничего реального. Но это не имеет значения. Нельзя провести жизнь, пытаясь понять, есть ли жизнь, которую можно провести. Мы должны просто жить, так, словно жизнь — это единственная реальность в нашем сложнейшем из миров.

Три слепых мышонка[22]

Перевод С. Удалина

Первое, что почувствовал Камерон, когда очнулся, — это боль: порезы и синяки саднили, левое предплечье жгло, по всей пояснице расползалась ломота. Затем он осознал, что его трехместный разведывательный катер падает на планету, чья сверкающая поверхность стремительно надвигалась на него с экрана, расположенного перед командирским креслом.

Его мысли тут же умчались к последним мгновениям перед тем, как он потерял сознание. Камерон вспомнил, как из радарной тени необитаемого ледяного гиганта перед его маленьким кораблем-шпионом появился крейсер айраксов. Очевидно, огромный боевой корабль обнаружил проникших в чужие владения землян в ту же секунду. И мгновенно ответил залпом, способным разнести на атомы целый дредноут.

Так и могло случиться, если бы целью действительно был дредноут, громоздкий и неповоротливый. Однако в тот самый момент, когда ракеты айраксов устремились к нему, Камерон бросил свой катер в сторону от линии огня с ускорением в девять g. Корабль нещадно швыряло и трясло, когда мощнейший взрыв растерзал пространство, в котором разведчик находился секундой раньше, однако он выровнял курс с надсадным скрипом перегруженных гироскопов и бросился наутек. Пока члены экипажа беспомощно лежали в креслах, сокрушенные стремительностью этого прорыва, аппаратура продолжала с деловитым попискиванием фиксировать информацию об огневой мощи и ходовых качествах невероятно маневренного крейсера айраксов, — информацию, которая до сих пор оставалась манящей тайной для командования Космических сил Земли.

Война — если можно так назвать одностороннюю агрессию — продолжалась уже третий год. Четыре колонии землян захвачены и уничтожены до последнего человека. Две дюжины грузовых кораблей взорваны в космосе вместе со всем экипажем. Шесть таможенных катеров Земного флота атакованы и превращены в газовое облачко без всякого предупреждения. И при этом о самом враге, нападающем так стремительно и безжалостно, до сих пор ничего не было известно… ничего, кроме их имени — айраксы, которое удалось установить по перехваченным радиосигналам на незнакомом языке, сильно искаженным помехами и приглушенным гигантскими расстояниями межзвездного космоса.

А на этот раз, понял Камерон, он сам и его команда из двух человек остались живы после столкновения с крейсером айраксов, так что могут сообщить о своем открытии… пока еще живы.

До планеты оставалось не больше пятисот миль, если не врал массовый индикатор сближения. Скорость корабля превышала двадцать тысяч километров в час, но направлена она была, к счастью, по касательной к поверхности. Фюзеляж из вечного сплава уже гулко завибрировал в такт свисту разреженных газов верхнего слоя атмосферы. Камерон включил автопилот. На экранах тут же вспыхнули бледные реактивные струи тормозных двигателей.

Позади Камерона ошеломленно склонился над дополнительной панелью управления бортинженер Лукас, тусклое мерцание лампочек едва освещало его лицо.

— Люк, ты в порядке? — окликнул его Камерон, перекрикивая шипящий свист, с которым стремительно несущийся катер разрывал атмосферу планеты.

Бортинженер выпрямился и посмотрел на командира, сверкнув зубами в мимолетной успокоительной усмешке. В кресле справа от Камерона шевельнулся навигатор Вайболд, застонал, открыл глаза и принял положение сидя.

— Мы сейчас врежемся в грунт, — объявил Камерон. — Но возможно, у нас получится смягчить аварийную посадку. Как ты себя чувствуешь, Вай?

— Нормально… надеюсь, — ответил навигатор. — А ты, Джим?

— Пока еще дышу.

Камерон изучил показания приборов, выстраивая в голове образ раскинувшейся внизу планеты: обширные ледяные поля, зубчатые хребты гор, словно оскаленные зубы, бурлящая атмосфера. Поврежденный корабль-шпион несся по широкой нисходящей дуге меньше чем в сотне миль от поверхности, глубоко врезаясь в газовую оболочку верхней части стратосферы.

— Мы начинаем нагреваться, — бесстрастным тоном сообщил Лукас. — Температура наружной обшивки — девятьсот градусов, и она быстро поднимается. Но охладительная установка пока справляется.

— Люк, попробуй немного раскрутить нас, — сказал Камерон.

— Я контролирую двигатель от силы на двадцать пять процентов, — ответил бортинженер. — Но постараюсь что-нибудь сделать.

Катер дернулся в ответ на выброс реактивной струи через небольшие дюзы системы ориентации, установленные в центральной части фюзеляжа. Планета словно бы осела, соскальзывая в сторону, потом опять появилась и снова пропала в вызывающем тошноту круговороте.

— Не очень удачно получилось, — сообщил Лукас. — Вращение есть, но неустойчивое. Пожалуй, лучше все так и оставить. От нового импульса мы точно начнем кувыркаться.

— Люк, можешь включить кормовой экран? — спросил Камерон.

Бортинженер настроил экран заднего обзора размером с квадратный фут. На черном фоне космоса, наполовину скрытая вихрем выхлопных газов, сияла крохотная точка. Камерон заметил, как заиграли желваки на квадратной челюсти бортинженера.

— Они преследуют нас, — сказал он. — Неужели эти твари не оставят нам ни малейшего шанса?

— Они не могут нам этого позволить… с теми записями, что мы получили, — объяснил Вайболд.

— Ну что ж, может быть, мы еще сумеем их одурачить, — спокойно сказал Камерон. — Там достаточно места, чтобы спрятаться. Давайте поглядим, что тут можно придумать.

Внизу на десять миль поднимались остроконечные хребты, изъеденные гигантским мельничным колесом атмосферы ледяного гиганта. Камерон регулировал тягу осторожными точными касаниями, удерживая нос катера в направлении глубокого V-образного разреза, словно бы оставленного огромным топором в стене камня и льда. Остроконечные пики уже поднимались у них над головами и проносились мимо, сверкая в белом свете далекого солнца. Теперь прямо на них мчался горный склон из черного камня. Лукас врубил на полную мощность уцелевшие дюзы правого борта, последовал короткий, выворачивающий кости наизнанку выброс энергии… а затем поврежденный маневровый двигатель вспыхнул белым огнем. Струя превратившегося в пар металла окутала корабль, но автоматика системы безопасности уже подорвала пироболты, отбрасывающие двигатель. Его разнесло в клочья в полумиле позади, и на кормовом экране на мгновение зажглась яркая точка. Сокрушительный грохот удара, неумолкающий, режущий уши скрежет разрываемого металла…

А потом внезапная, поразительная тишина и полная неподвижность.

Ветер завывал в щелях поврежденного фюзеляжа. Воздух с тонким свистом вырывался наружу. Перегретый металл сжимался с отчаянным треском. Радиаторы натужно гудели, пытаясь восстановить пригодную для жизни температуру.

Камерон медленно, через боль, повернул голову, оглядывая отсек. Его собственное кресло едва не выломало из креплений. Переплетение электрических проводов и гидравлических трубок выпирало из разбитой панели управления. Заднюю переборку смяло, словно лист бумаги.

— Где мы находимся, Вай? — спросил он навигатора.

— Мы на континентальном ледяном щите, примерно в пятидесяти километрах от экватора и в паре сотен километров от большого моря на севере. На высоте две тысячи метров над уровнем моря, но показания дальномера при посадке немного сбились. Это высокогорная долина, со всех сторон окруженная пиками. Наружная температура — двести десять градусов по абсолютной шкале. Сила тяжести: одна целая тридцать одна сотая стандартной. Давление воздуха — двадцать три фунта на квадратный дюйм. Состав: восемьдесят пять процентов азота, десять процентов кислорода и немного водяных паров. Скорость ветра — двадцать миль в час, порывами до пятидесяти. Судя по всему, сейчас полдень, излучение местного солнца занимает самый верхний участок видимого спектра и уходит в ультрафиолет, и оно очень яркое. Немного напоминает Вера-Круз в этом смысле.

Он на мгновение улыбнулся сравнению своей любимой пустынной планеты с этим миром замерзшей воды.

— Всегда удивлялся: у каких диверсантов возникла идея колонизировать эту песочницу? — рассуждал Лукас, искоса поглядывая на Вайболда. — Хотя допускаю, что некоторые люди стремятся испытать в своей жизни все.

— Правильно… это все равно что заселить мир с высокой гравитацией, как, например, Сандов[23], где нужно быть чемпионом по поднятию тяжестей, чтобы просто ходить, — с призрачной улыбкой отозвался Вайболд.

— И судя по всему, походить нам придется, — напрямик заявил Лукас. — Фюзеляж пробит, главная силовая установка вышла из строя, вспомогательная — тоже, аварийная дает десять процентов от нормы. Средства связи — супер-Э, инфраволны, флэш — все не работают.

Он покачал головой и добавил как бы между прочим:

— И все же я успел передать сигнал бедствия по всем волнам, прежде чем вы ворвались в тропосферу.

Камерон выдавил из себя улыбку:

— Рад, что ты не настолько увлекся настройкой кондиционера, чтобы забыть о такой мелочи.

— Трудно сказать, что нам это даст, — ответил Лукас. — Мы очень далеко от земных баз.

Он обернулся к темному экрану и пощелкал переключателями. Никакого результата.

— Попробуй ППВ, — предложил Камерон.

Вайболд прижался к окуляру и покрутил регулятор настройки перископа прямого видения. Зажмурился от ослепительного света, отражавшегося от ледяных полей, — болезненно-яркого даже для малочувствительных глаз навигатора, приспособленных к пылающему солнцу его родины. Крутые откосы поднимались по обеим сторонам долины, на бледно-голубом небе мерцала и подмигивала единственная яркая точка.

— О-хо-хо, — вздохнул он. — Они все еще с нами. Мы исчезли с их радаров и гамма-детекторов, но все-таки по-прежнему видны, словно костер в ночи, в ИК-диапазоне. Если они еще не засекли нас, то сделают это с минуты на минуту.

— Нужно выбираться отсюда, — решил Камерон. — Они сотрут наш катер в порошок. Может быть, мы сможем спрятаться в горах.

Лукас отстегнул ремни, поднялся на ноги. Его мускулистое тело казалось коротким, несмотря на рост в шесть футов и один дюйм. Он подошел к шкафу со скафандрами, сначала достал командирский, потом бросил второй Вайболду и наконец вытащил свой.

Камерон развернул окуляр ППВ к себе, уменьшил уровень яркости и осмотрел пейзаж снаружи.

— Вижу ущелья в горах впереди, — сообщил он. — Пещеры. Могут нам подойти.

— Наверняка. Ты бы лучше надел скафандр, Джим. Там, снаружи, довольно-таки холодно.

Камерон замотал головой:

— Извини, Люк. Ты пойдешь с Ваем. Я останусь здесь и устрою им небольшой сюрприз, когда они будут ближе…

— Что ты задумал, Джим, — медальку хочешь получить? — спросил Лукас. — Идем, времени в обрез.

Вместо ответа Камерон снова покачал головой:

— В чем дело? Древний обычай «капитан покидает корабль последним»?

— У меня поврежден позвоночник, — объяснил Камерон. — Не могу пошевелить ногами.

— Вай, давай поможем Джиму надеть скафандр, — энергично проговорил Лукас.

— Вы теряете время, — возразил Камерон, когда двое его товарищей неуклюже взялись за дело.

Скафандры затрудняли их движения, к тому же сказывалось повышенное тяготение крупной планеты.

— Они не смогут посадить свою малышку на планету, — сказал Лукас. — Она развалится в здешнем гравитационном поле. Значит, им придется послать десантную группу на посадочном челноке. Это займет какое-то время. Вай, давай отцепим с растяжек мое кресло.

— Только лишняя тяжесть для вас, — запротестовал Камерон.

— Клади, — распорядился Лукас. — Вот чем хорошо иметь спички вместо ног.

Вдвоем с Вайболдом они быстро сняли кресло, уложили в него покалеченного друга и надежно пристегнули ремнями.

Когда Камерона вынесли наружу, он оглянулся на разбитый фюзеляж, наполовину погруженный в мерзлый снег в самом конце длинной борозды, которую прорыл при посадке.

— Посмотрю в последний раз, — сказал Камерон. — Это был хороший катер, но он никогда больше не взлетит… как и мы, если не скроемся как можно быстрее.

Он покосился на Лукаса. Глаза великана были крепко сжаты, слезы стекали по щекам и замерзали на полпути.

— Эй, Люк… да не переживай ты так, — начал Джим лишь отчасти шутливо.

— Извини, — ответил Лукас и открыл глаза ровно настолько, чтобы навигатор заметил, как они воспалились и покраснели. — Боюсь, я не могу смотреть на свет. У меня снежная слепота.

Вайболд растерялся лишь на миг, а затем шагнул вперед, отстегнул конец ремня безопасности и прицепил его к D-образному кольцу на поясе бортинженера. Теперь они были связаны друг с другом.

— Следуй за мной, — сказал он и зашагал вверх по склону, всего лишь приятно освещенному для его привыкших к пустыне глаз, туда, где в четверти мили впереди виднелась беспорядочная груда камней с темными устьями пещер между ними.

Они прошли три четверти пути, когда Камерон внезапно крикнул:

— Ложись!

В полнейшей тишине десантный челнок айраксов показался позади них, пролетел над головами, и только потом его догнал оглушительный хлопок сверхзвукового перехода, обрушивший снежные шапки с хребтов окрестных гор. В одно мгновение воздух заполнился рокотом скользящих вниз ледяных глыб. Земля под ногами задрожала, от внезапного потрясения огромные куски ледника откололись от общей массы, сдвинулись с места и поползли по склонам в клубящихся облаках поднятого в воздух снега.

— Бежим! — крикнул поверх этого безумного грохота Вайболд, опустил голову и помчался вперед, увлекая за собой Лукаса.

Они поднялись в слепящем тумане кристалликов льда по нагромождению скал, разыскивая трещину подходящего размера, способную укрыть весь экипаж. На вершине первого склона им встретился узкий желоб, что тянулся влево и вверх между высокими стенами, — дорожка, прорезанная ручейками талой весенней воды за много веков.

— Может быть, там тупик, — сказал Вайболд. — Как ты считаешь, Джим?

— Мы должны попробовать, Вай. У нас нет выбора.

Здесь было не много пользы даже от натренированного пустыней зрения навигатора, привыкшего жить в мире палящего солнца и пыльных бурь. Он упрямо двигался дальше, нащупывая путь вверх по узкой тропе. За резким поворотом ущелье расширилось в округлое углубление — возможно, чашу древнего озера, стены которой были усыпаны прорезанными водой пологими гротами. В большинстве своем они казались слишком маленькими, чтобы там спрятался даже один человек, и все были забиты льдом. Но справа и впереди виднелась одиночная черная дыра. Вайболд двинулся по сугробам прямо к ней. Это была пещера с узким проходом. Вероятно, свободная, но Вайболд не разглядел внутри ничего, кроме чернильной тьмы.

— Люк, ты видишь там что-нибудь?

Бортинженер подошел к нему, поморгал обожженными светом глазами, радуясь тому облегчению, которое принесла ему темнота.

— Проход небольшой, но внутри расширяется. Тянется на добрых двадцать футов, а дальше поворачивает. Сгодится.

Внутри Лукас поместил импровизированную кровать Камерона в укромном уголке подальше от входа.

— Уютно, совсем как дома, джентльмены, — сказал он.

— Лучше проверь, что там, в глубине пещеры, — велел Лукасу Камерон. — Может быть, у нее есть другой выход.

Лукас кивнул и шагнул вперед, уверенно двигаясь в почти полной темноте.

— Как ты думаешь, какой план нападения они выберут? — спросил Вайболд, разглядывая ослепительно-белые поля снаружи.

— Если у них хватит на это ума, они просто прикатят сюда какое-нибудь тяжелое орудие и поджарят нас, — ответил Камерон. — Но если ума у них еще больше, они попытаются добраться сюда пешком, чтобы убедиться, что мы здесь.

— Скоро узнаем, — сказал Вайболд.

Лукас обнаружил, что в дальнем конце пещеры проход резко сужался, но полностью не смыкался. Скрытое в глубокой тени отверстие, около шести футов высотой и всего двух шириной, разрезало каменную стену. Тьма за ним показалась бы абсолютно непроглядной для человека с обычным зрением, но чувствительные глаза сандовианца смутно различили извилистый тоннель, ведущий назад к скалам. Тысячи лет назад, в более теплую эпоху жизни планеты, талая вода проточила себе дорогу сквозь камень, а это означает, как догадался Лукас, что где-то дальше должен быть незащищенный выход из пещеры. На мгновение он задумался, не вернуться ли назад, чтобы сообщить о своей находке и получить разрешение продолжать разведку. Затем протиснул могучее тело в щель, втянув голову в плечи, чтобы не задеть верхний край, и двинулся дальше по узкому проходу.

Дорога почти сразу резко забрала вверх, переходя в едва ли не вертикальную шахту, пробитую в камне. Лукас с огромным трудом взобрался по отшлифованным водой, гладким камням, пальцам попросту не за что было здесь зацепиться. Десятью футами выше сужающийся тоннель выровнялся, превратившись в широкую антресоль с низким потолком. Лукасу пришлось лечь на живот и ползти, подтягиваясь на кончиках пальцев и отталкиваясь носками ног.

Потолок постепенно опускался. Когда стало окончательно ясно, что вперед ему больше не продвинуться, он повернул вправо. И внезапно почувствовал, что застрял между полом и потолком. Напрягая все силы так, что затрещали мышцы, он протиснулся в более широкий проход. Впереди, через трещину в скале, жидкой струйкой просачивался солнечный свет.

Лукас прополз еще немного, прикрывая глаза от солнца, и увидел последнюю, выводящую на открытый воздух расщелину. Одолев ее, он очутился на продуваемом ветром снежном склоне, погруженном в глубокую синеватую тень ледяного пика. Здесь, в стороне от прямого солнечного света, уже можно было худо-бедно что-то увидеть, пусть даже глаза при этом снова заболели. Он попытался рассмотреть сквозь узкую щель между пальцами подробности пейзажа внизу и определил, что находится в пятидесяти ярдах выше и левее устья пещеры — в недоступном для подъема месте. За спиной у него высилась вертикальная каменная стена. Он уже собирался повернуть назад, когда услышал какой-то звук. Краем глаза Лукас уловил движение слева и снизу от себя. Он лег на живот и принялся наблюдать. Тощее существо на четырех многосуставчатых лапах проворно выскочило из-за ледяного выступа, остановилось на узком карнизе, ведущем к скалам, приподняло гибкое туловище и замерло, напряженно прислушиваясь. Из плечевого отдела вытянулись две пары дополнительных конечностей: длинные нижние, заканчивающиеся клешнями, и короткие верхние, изгибающиеся, словно обезьяний хвост. Прочное на вид блестящее туловище было цвета вороненой стали. Узкую грудь перекрещивали ремни с прикрепленными к ним мешочками и знаками различия.

Человек в первый раз видел солдата айраксов.

Чужак постоял еще немного. Твердые отростки-антенны на его небольшой голове, по форме напоминающей пулю, безостановочно двигались. Затем он поспешил дальше. С высоты Лукасу была хорошо видна трещина во льду, лежавшая прямо на дороге айракса. Однако сам чужак, внимательно изучавший склон над головой, не заметил ловушки. Когда передние лапы уже начали опускаться за краем трещины, длинные верхние конечности метнулись вперед, царапая ледяную стену в тщетной надежде зацепиться. Но массивное тело весило слишком много. Крошки льда разлетались из-под задних лап, пытавшихся затормозить неотвратимое соскальзывание. Наконец тяжелое туловище скрылось в трещине. Еще несколько секунд, пока существо висело над пропастью, его верхние конечности отчаянно нащупывали хоть какую-нибудь опору. А затем, в последний раз проскрежетав твердыми, как сталь, клешнями по льду, оно исчезло из вида и с грохотом ударилось о дно трещины где-то далеко внизу.

В этот же момент из-за выступа стены появился второй айракс. Он проворно подошел к краю трещины, замер на мгновение, затем приподнял верхнюю часть туловища и бросился через пропасть шириной в один ярд. На какой-то миг показалось, что он благополучно преодолел препятствие, но тут передние лапы, уже нашедшие было ненадежную опору на кромке льда, заскользили назад. Существо вцепилось в край трещины передними лапами — крепче, чем его сородич, — а на тропе показались еще двое айраксов. Один из них повернул направо, второй — налево. Ни тот ни другой не обращали внимания на собрата, все еще цеплявшегося за спасительную кромку льда.

Один из айраксов, свернувший влево, прошел вдоль трещины к краю карниза, наклонился, осматривая местность внизу, но, вероятно, не обнаружил там ничего обнадеживающего. Отойдя на два-три фута, он рванулся вперед и в один миг перелетел через пропасть, приземлившись с металлическим стуком, но вполне успешно, только его задние лапы столкнули с обрыва глыбу льда, когда айракс подтянулся и исчез из поля зрения Лукаса.

Второй из подошедших обследовал склон справа и тоже пропал. Лукас слышал, как скребут по льду его ороговевшие конечности, как с шумом валятся вниз осколки льда, а потом издалека донесся глухой стук падающего тела. Существо так больше и не появилось снова.

Пока четвертый айракс двигался вдоль карниза, его неудачливый собрат, беззвучно висевший над пропастью, вдруг соскользнул и полетел вниз. Лукас поморщился от уже знакомого стука. А тем временем подошли новые чужаки. Некоторые из них решили сначала осмотреть трещину, другие без колебаний бросились через нее, кому-то удалось перелететь через пропасть, а кто-то разбился насмерть при полном безразличии остальных. Несколько айраксов свернули вправо и принялись исследовать отвесную стену.

«Если они найдут там дорогу, — подумал Лукас, — то вскоре обнаружат и задний выход из пещеры».

Он тихо отступил назад и осмотрел отверстие в скале. Не очень большое, но слишком заметное даже при случайном взгляде. Нужно как-то замаскировать его. Снегом и льдом — другого материала здесь нет.

Глаза все еще жгло, и они сами собой закрывались, вопреки его воле. Лукас взобрался на выступ скалы над выходом из пещеры, оперся ногами в большой пласт слежавшегося снега и толкнул его.

Результат превзошел все ожидания. Затвердевший снег подался под его ногами, ледяная глыба десяти футов в длину и высотой в ярд перевалилась через край и тяжело рухнула перед узким проходом… а Лукас, неожиданно потеряв опору, соскользнул следом. И упал, приложившись ребрами о неровный край глыбы с почти парализующей силой. Он смутно ощущал, как осыпаются вокруг осколки льда, как взвиваются порывом ветра снежные вихри, а издали доносится зловещий грохот.

Потом что-то ударило его по голове, и все мысли угасли, опускаясь в клубящуюся тьму.

Вайболд поднял голову, прислушиваясь к приглушенному рокоту, звучавшему, казалось, в самой утробе горы. Внезапный порыв ветра прилетел из скрытого в темноте дальнего конца пещеры, принеся с собой рой ледяных кристаллов. Шум затих, лихорадочный поток воздуха ослабел и вскоре совсем угомонился. Только снежный сугроб, протянувшийся поперек всей пещеры, напоминал теперь о недолго длившейся буре. Вайболд обернулся и встретился взглядом с Камероном.

— Похоже на обвал, — сказал покалеченный капитан.

— Я, пожалуй, схожу посмотрю, — ответил навигатор.

Ни тот ни другой не обмолвились и словом о том, какая мысль первой пришла в голову каждому из них: «Где-то там должен быть Лукас…»

— Ты так же слеп в темноте, как Люк на ярком солнце, — напрямик заявил Камерон.

— Я могу нащупывать дорогу. И не забывай о чувстве направления, которым славятся жители Вера-Круза.

Вайболд сделал все возможное, чтобы его ответ прозвучал легкомысленно.

— Перед тем как уйдешь, пододвинь меня ближе к выходу, — велел Камерон.

Вайболд остановился.

— Об этом я не подумал, — признался он. — Разумеется, я не могу оставить тебя одного.

— У меня есть пистолет, — напомнил Камерон. — Ты только приподними меня, чтобы я мог видеть весь проход.

— Подожди, Джим…

— Возможно, Люк нуждается сейчас в помощи куда больше, — перебил его Камерон. — Иди скорей, Вай.

Через пять минут, усадив Камерона так, чтобы он мог защищать вход в пещеру, Вайболд отправился тем же путем, которым ушел Лукас. Поначалу маршрут казался довольно простым: он с легкостью прошмыгнул в щель в скале и на ощупь, с вытянутыми перед собой руками, двинулся дальше, скользя по камню подошвами, чтобы избежать невидимых ловушек. Там, где дорога уходила вверх, он на мгновение растерялся, затем отыскал проход в каменной толще над головой и начал подниматься.

В той полости с низким потолком, где Лукас едва не застрял, Вайболд остановился перевести дух. Он лежал лицом вниз под плоским каменным уступом в полной темноте и неподвижности, готовясь продолжить путь. Прямо перед ним потолок резко понижался. Лукас ни за что бы здесь не пролез — в этом навигатор не сомневался. Но куда он повернул — налево или направо?

Оба направления казались равновероятными. Вайболд выбрал левый поворот. Пространство постепенно расширялось, и он смог подняться сначала на четвереньки, а затем на ноги, хотя ему и пришлось согнуться в три погибели. Через открытый лицевой щиток он ощущал устойчивый поток свежего холодного воздуха. Двинувшись к его источнику, навигатор различил слабый огонек дневного света, вскоре превратившийся в изогнутую, уходящую вверх расселину, за которой виднелась полоска ярко-голубого неба.

Это был трудный подъем на двадцать футов по обледеневшим камням, но в конце концов Вайболд добрался до самого верха и очутился на сверкающем ледяном склоне под высокой скалой. Под ним тянулась неровная кромка твердого снежного слоя, словно здесь недавно случился обвал. Обнажившийся участок голой скалы внезапно заканчивался крутым откосом. Внизу двигались странные фигуры.

Навигатор лег на живот, наблюдая за тем, как разведчики айраксов бегают туда-сюда, обследуя большой сугроб, перегородивший карниз. Один из них вскарабкался почти до самой верхушки, но не удержался и беспомощно заскользил вниз, пока не исчез за краем карниза. Его сородичи начали подниматься в другом месте; кто-то преодолевал препятствие и спешил дальше, а кто-то скатывался кувырком к тому месту, откуда начинал подъем, и тут же повторял попытку. Некоторые последовали за первым упавшим с обрыва. Никого из них, похоже, не интересовали успехи собратьев. Они даже не старались подниматься той же дорогой, по которой предшественники уже добирались до вершины, или сторониться той, где с другими случилось несчастье.

Вайболд следил за их передвижениями десять минут. Несколько отставших подошли, выбрали себе дорогу и либо упали в пропасть, либо справились с преградой. Последний многоногий чужак промчался вверх по склону, перевалил через вершину и скрылся. Навигатор подождал еще две минуты, затем осторожно подошел к краю уступа. Чтобы добраться до верхушки сугроба, нужно было спрыгнуть на восемь футов вниз. Вайболд обдумывал этот рискованный маневр, после которого собирался проследить за разведывательным отрядом чужаков, но вдруг различил под ледяной пылью небольшое темно-синее пятно — точно такого же оттенка, как у скафандров Космических сил.

— Люк! — крикнул Вайболд.

Не медля ни секунды, он свесился над краем уступа и спрыгнул. Приземлился рядом с верхушкой снежной горы, к счастью не соскользнув в близкую пропасть, и спустился к тому месту, где под снегом просвечивало приметное синее пятно. Быстро разгреб ледяные осколки, отодвинул в сторону глыбу побольше и обнаружил под ней левый рукав скафандра.

Попавший под обвал бортинженер не должен был задохнуться — если держал лицевой щиток закрытым. И слой упавшего сверху снега и льда не казался настолько глубоким, чтобы нанести ему серьезные повреждения. Однако Лукас лежал пугающе неподвижно.

Вайболд откопал его руку до самого плеча, затем расчистил голову и с облегчением вздохнул — щиток был закрыт. За пять минут напряженной работы он освободил из-под завала и туловище потерявшего сознание Лукаса. Тот наконец-то шевельнулся. Лукас оглянулся на карниз; дорога, усыпанная следами айраксов, спускалась, петляя, к снежным полям далеко внизу. Впереди она тоже загибалась и пропадала из виду. Ни одного чужака на ней не было, но они могли появиться в любую минуту.

— Очнись, Люк! Очнись! — повторял снова и снова Вайболд. — Нам нужно убраться отсюда.

Через две минуты Лукас был уже на ногах, он еще не до конца оправился от удара тридцатифунтового ледяного обломка, но все же мог передвигаться без посторонней помощи.

— Они ушли по карнизу в сторону входа в пещеру, — объяснил ему Вайболд. — Идем быстрее. Джим там отбивается в одиночку.

Лукас посмотрел на обледенелый уступ над головой.

— Я подсажу тебя, — сказал он и присел на корточки. Вайболд взобрался на него и после недолгой заминки подтянулся наверх.

— Нелегкое дело при здешней силе тяжести, — выдохнул Вай, лег на живот и опустил руку к бортинженеру.

Лукас отыскал крохотную опору для ноги и вытянулся, как только мог. Его пальцы были всего в футе от ладони Вайболда. Он нащупал еще одну ненадежную опору — теперь для руки, — поднялся на несколько дюймов, но соскользнул вниз.

— Бесполезно, — сказал он. — Возвращайся один, Вай. А я послежу за нашими друзьями. Может быть, получится устроить диверсию…

— У-у, — покачал головой Вайболд. — Мне там собственной руки перед самым носом не разглядеть. Я едва не потерялся в этом лабиринте и ни за что не найду дорогу назад. А насчет твоей идеи проследить за ними… ты видишь снаружи ничуть не лучше, чем я внутри. Нам нужно держаться вместе и ловить момент.

Он соскользнул с уступа и приземлился рядом с Лукасом.

— Ладно, — сказал бортинженер. — Пойдем посмотрим, что они задумали.

Устроившись со всем удобством, какое только позволяла поврежденная спина, Камерон почти час пролежал, наблюдая за входом поверх ствола пистолета, закрепленного на камне прямо перед ним. Вечернее солнце сияло морозно-белым светом на небольшом пятачке снега в двадцати футах от него. Даже нормальное зрение землянина не выдерживало непрерывного напряжения; Камерон зажмурился и отвернулся, чтобы глаза немного отдохнули. Повернув голову, он увидел настороженно замерший на светлом фоне неуклюжий силуэт.

Долгое мгновение ни Камерон, ни чужак не шевелились. Видимо, айракс всматривался в темное углубление, обдумывая следующий шаг. Внезапно он двинулся вперед на четырех тонких лапах, наклонив туловище перед низким входом. Камерон выжидал. Айракс приближался осторожно. Когда между ними оставалось меньше десяти футов, чужак заметил Камерона. Остановился на мгновение, затем подобрал под себя лапы и присел. Камерон тщательно прицелился в ту точку, где тонкая шея соединялась с ороговевшим грудным отделом, и нажал на спуск теплового пистолета. Яркое голубовато-белое пятнышко вспыхнуло на блестящем иссиня-черном панцире чужака. Пораженный участок задымился. Существо отскочило назад, проскрежетав панцирем по камням у входа, и исчезло. В воздухе повис отвратительный запах обугленной роговой ткани.

Камерон резко выдохнул и зажмурился от заливающего глаза пота. Перезарядив пистолет, он ожидал продолжения в тишине и неподвижности. Внезапно в просвете показался еще один айракс.

На этот раз Камерон не стал медлить. Тонкий луч метнулся к покрытой хитином груди чужака, выжигая на ней дымящийся пузырь. Как и предыдущий противник, айракс отскочил и ускользнул, вероятно не получив серьезных повреждений.

Следом появились сразу два айракса. Один вырвался вперед, но, угодив под тепловой луч, отпрыгнул и столкнулся со своим сородичем. На какое-то безумное мгновение два чужака запутались, лихорадочно суча переплетенными лапами, а Камерон беспорядочно обстреливал их. Затем они откатились назад и исчезли из виду.

Наступила передышка, которая растянулась на полминуты, на целую минуту…

И тут появился еще один чужак, пошатываясь под тяжестью массивного предмета из тусклого металла. Айракс установил его прямо у входа, развернув так, что приспособления, очень похожие на кольцевые прицелы, недвусмысленно уставились в глубину пещеры. На расстоянии всего в двадцать пять футов расходящийся луч теплоизлучателя, который отбрасывал круг света, почти не различимый в солнечном сиянии, похоже, совсем не встревожил чужака, поглощенного работой. Камерон сместил прицел, направив луч туда, где, как он решил, находилась панель управления оружием. Через мгновение металл цвета йода раскалился докрасна. Еще через миг — когда айракс присел, растопырив многосуставчатые лапы, чтобы заглянуть в прицельную трубу, — оружие взорвалось с резким хлопком и подбросило стрелка вверх в облаке ледяных осколков. Когда дым рассеялся, Камерон увидел развороченный корпус прибора с кольцами проводов, горевших яростным огнем, который наводил на мысль, что изготовлены они были из чистого магния. За следующие пять минут Камерон выстрелил еще в трех айраксов, которые, видимо, пытались выяснить, насколько повреждено их орудие. Все они реагировали на стрельбу совершенно одинаково — немедленным бегством.

Потом опять наступило затишье. Откуда-то издалека донесся низкий рокот, словно от артиллерийского залпа. И снова ничего. Тени медленно удлинялись. Камерон ждал.

С укрытого от посторонних глаз выступа в сотне ярдов над пещерой Лукас и Вайболд наблюдали за тем, как чужаки карабкаются по беспорядочному нагромождению льда и камней, тыкаясь в одно скальное углубление за другим. Перед входом туда, где, как прекрасно знали земляне, их ожидал в одиночестве покалеченный Камерон, один из айраксов остановился, затем рванул внутрь и тут же выскочил обратно в явном смятении. Затем и другие повторили его попытку, не обращая внимания на сородичей, продолжавших тыкаться в каждую темную нишу в скале. Когда появился айракс с непонятным орудием на спине, оба наблюдателя напряглись, готовые вскочить, закричать, как-нибудь отвлечь стрелка. Но аппарат внезапно мигнул голубовато-белым огоньком, а через мгновение их ушей достиг резкий хлопок взрыва.

— Он пока отбивается, — сказал Вайболд. — Но так не может продолжаться вечно.

— А они мало что смыслят во взаимодействии, — заметил Лукас. — Посмотри вот на этого, — похоже, он сейчас сбросит целую гору прямо на своих товарищей…

Не успел он договорить, как большая ледяная шапка, угрожающе нависшая над котловиной, треснула и обрушилась, подняв неизбежное облако снега и ледяных кристаллов. Вайболд мгновенно сообразил, что дождался подходящего момента, и вскочил на ноги:

— Идем, Люк, пока они ослеплены!

Он нырнул головой вперед, наполовину падая, наполовину скользя по склону. Оказавшись в белом тумане, таком же непрозрачном, как молоко или матовое стекло, Вайболд на миг задержался, ожидая, когда восстановится его чувство направления.

— Сюда, Люк! — крикнул он и помчался дальше, уворачиваясь от смутно различимых силуэтов айраксов, наугад пробираясь сквозь мрак и огибая кучи ледяных осколков.

Наконец перед ним открылось устье пещеры, и он, утопая по пояс в снегу, добрался до входа.

— Это я, Джим! — крикнул он и через мгновение уже стоял рядом с Камероном, пожимая протянутую руку.

— Я знал, что вы, клоуны, как-то связаны с той пургой, что творится снаружи, — прокричал покалеченный капитан сквозь стихающий гул. — А где Люк?

Вайболд стремительно развернулся:

— Он шел за мной…

— Постой! — остановил его Камерон. — Ты не сможешь выйти отсюда, Вай. Тебя сразу заметят. Снег уже осел.

— Но Люк?..

— Люк знает, где нас искать, — ответил Камерон.

— Надеюсь, ты прав, — скрепя сердце согласился Вайболд.

Когда Вайболд с криком исчез в непроглядном снежном вихре, Лукас наклонил голову, защищаясь от ослепительного света, и бросился за ним. Почти сразу же упал, поднялся на ноги и опять потерял равновесие. Тяжелая глыба льда обрушилась прямо перед ним, он повернул влево, отпрыгнул от внезапно появившейся на пути несуразной фигуры айракса, сбитого с толку точно так же, как и он сам. Чужак прошел мимо, не заметив землянина, и Лукас двинулся дальше, перебираясь через сугробы, снова падая и снова вставая…

Дорога начала подниматься, и Лукас остановился, припоминая рельеф местности, которую смутно разглядел сверху. Между той точкой, откуда он стартовал, и устьем пещеры не было никаких возвышений. Похоже, он забрался слишком далеко. Лукас уже прошел по меньшей мере сотню футов, а до входа должно быть от силы семьдесят.

Теперь он уже видел расплывчатые очертания ледяного склона перед собой. Снег больше не сыпался сверху. Лукас оглянулся. Маскирующая завеса постепенно оседала. По котловине двигались туманные тени. Через мгновение он окажется на виду у чужаков. Лукас продолжил подъем, забрался в неглубокую ложбину и повернулся, чтобы рассмотреть обратную дорогу. Устье пещеры наполовину завалило снегом. Он промахнулся футов на пятьдесят. Не меньше двух десятков айраксов копошились на карнизе перед входом. Вайболда нигде не было видно.

«Это хорошо, — подумал Лукас. — Должно быть, Вай уже в пещере вместе с Джимом».

А сам он снаружи.

Примерно полчаса Люк наблюдал за явно бесцельными передвижениями чужаков. Некоторые из них пытались подняться по склонам, с трех сторон окружавшим впадину. Ни один из них не преуспел, но это не удержало других от новых попыток. С нижней части тропы — ставшей единственным выходом из котловины после того, как верхнюю завалило снегом, — подошли еще чужаки, повторив то же представление, что устроили здесь недавно их сородичи. Затем они с таким же очевидным терпением расположились напротив устья пещеры.

— Ситуация патовая, — пробормотал себе под нос Лукас. — Айраксы не могут войти, а Джим и Вай не могут выйти. А даже если сумеют, пути к отступлению все равно отрезаны. Они попадут прямо в лапы айраксов.

Еще четверть часа он продолжал наблюдение, пока солнце, скрытое теперь за горами, не начало быстро садиться, погружая все вокруг в сумерки, к великому облегчению для обожженных глаз Лукаса.

«Не торчи здесь без толку, — подумал он. — Температура уже начала понижаться. Нужно что-то придумать…»

Струйка снега сползла по склону над пещерой и собралась в невысокую горку на тропе. Еще один припозднившийся айракс перебрался через нее, оставляя глубокие шаркающие следы, и поспешил к группе сородичей перед входом.

«Они так столпились, что были бы удобной целью для точно наведенного пушечного выстрела, — подумал Лукас. — Осталось только найти пушку».

Бортинженер вдруг напрягся и нахмурился. Затем встал и бесшумно двинулся вдоль ложбины, пока не пересек хребет. Последние отблески заката осветили долину внизу. Стараясь держаться поверху, Лукас бодро направился прочь от пещеры.

— Снаружи холодает, — заметил Вайболд. — Люку не выдержать всю ночь на открытом воздухе. Может быть, мне стоит его поискать.

— Через час для тебя там наступит кромешная тьма, — возразил Камерон. — Ты и своей руки под самым носом не разглядишь. В любом случае Люк будет думать, что мы останемся на месте. Если в его силах что-то сделать, он это сделает.

— Я чувствую, что сижу здесь без всякого толку.

— Я понимаю, что ты чувствуешь, — ответил Камерон. — Но не повторяй ошибки наших друзей-айраксов.

— О чем это ты?

— Они не умеют работать сообща. А мы умеем. И наша часть работы состоит в том, чтобы оставаться здесь.

— Может быть, и так, Джим. Ну а если Люку не добраться до задней двери? Если он ждет, что мы сами выйдем оттуда?

— Вай… мы оба слепы в темноте пещеры. Ты не сандовианец, как Люк. И не сможешь тащить меня на спине всю дорогу.

— Тут ты, пожалуй, прав.

«Надеюсь, что так», — подумал Камерон.

Приятный для глаз Лукаса рассеянный звездный свет заливал долину. Бортинженер показал неплохое время, одним двадцатиминутным переходом прокравшись с гор к разбитому катеру. Тот был наполовину засыпан снегом, нанесенным ветром от сверхзвукового хлопка, когда челнок айраксов заходил на посадку. Они оставили вокруг целый лабиринт следов, в направлении пещеры тянулась тропа утоптанного снега. Но ни одного чужака поблизости не было видно.

Лукас принялся отбрасывать мягкий снег от фюзеляжа вокруг точки, находившейся в пятнадцати футах от торчавшей наружу кормы. За четверть часа он вырыл яму глубиной в шесть футов и шириной, позволяющей ему стоять на дне и шевелить руками. На изгибе освобожденного от снега фюзеляжа сверкнул округлый корпус поворотного двигателя. Смотровой люк открылся с легкостью. Восемнадцатидюймовый двигатель сигарообразной формы с затупленными концами крепился к карданному подвесу четырьмя усиленными зажимами. Их спроектировали с расчетом на быстрое снятие; иногда поворотный двигатель приходится заменять в трудных условиях открытого космоса. В инструментальном шкафу внутри катера хранился предназначенный для этого специальный ключ, но входной люк был завален тоннами снега. Раз уж зажимы необходимо снять, это придется делать вручную.

Лукас срыл еще один слой слежавшегося снега, чтобы обеспечить себе более надежную опору. Он расставил ноги, ухватился за длинную рукоять с рифленой насечкой и надавил на нее. Рука соскользнула. Он сжал рукоять крепче и вложил в усилие всю массу своего крупного тела. Зажим с резким щелчком раскрылся.

Еще два зажима удалось повернуть без особых проблем. Последний заупрямился, но с третьей попытки — когда у Лукаса от напряжения перед глазами закружились яркие огни — все-таки поддался. Бортинженер осторожно отсоединил кабели управления: если они случайно замкнутся, двигатель тут же включится, выбрасывая двухсантиметровую струю перегретой плазмы со скоростью две тысячи футов в секунду, и в одно мгновение выжжет все вокруг. Лукас бережно снял двигатель, весивший на Земле двести сорок фунтов, и двинулся назад к пещере, неся его на руках, словно ребенка.

Обратный путь оказался не таким легким. При всей своей гигантской силе Лукас очень устал. Обжигающий холод тоже сыграл свою роль. На последних сотнях ярдов подъема к той ложбине, откуда он наблюдал за устьем пещеры, Лукасу приходилось все чаще и чаще останавливаться для отдыха. Наконец он добрался до места, сбросил ношу на снег и сам повалился рядом.

Миновало два часа, с тех пор как он ушел отсюда, но внизу ничего не изменилось. Не меньше двух десятков айраксов все еще толпились у входа в пещеру, в которой скрывались люди. Похоже, холод и темнота сказались на активности чужаков, они больше не сновали туда-сюда, не пытались безуспешно обследовать проходы и склоны, не бродили по узкой тропе. Просто сидели неподвижно, если не считать бесцельного размахивания верхними конечностями, и ждали.

«Чего они ожидают? — гадал Лукас. — Может быть, сюда должны доставить какое-нибудь мощное орудие. Если так, то мне лучше поторопиться».

Он установил двигатель в подходящей щели на каменной плите, утоптал снег вокруг, протянул управляющие кабели как можно дальше. Затем тщательно нацелил его, придавил камнями и натолкал в зазоры осколки льда. У двигателя был эндотермический принцип действия, он поглощал тепло из окружающей среды. Когда он начнет работать, вся эта масса смерзнется в единый кусок.

Теперь все было готово. Лукас лег плашмя позади импровизированной тепловой пушки, взял в каждую руку по проводу и соединил их.

Как раз в то мгновение, когда двигатель с надсадным ревом ожил, огромная тяжесть навалилась на Лукаса со спины, вдавив в кучу камней и ледяных глыб, набросанных вокруг. Наполовину оглушенный, он перевернулся на спину, сопротивляясь мощному и цепкому существу, которое так неожиданно напало на него, нанося удар за ударом. Краем глаза он различил треугольную голову, покрытую шрамами ороговевшую грудную пластину и многосуставчатые конечности гигантского представителя расы айраксов. Чужак отпрыгнул в сторону, приподнял туловище и приготовился пустить в ход передние лапы. Однако Лукас был не из тех, кто ждет, когда на него нападут. Он сам бросился на неуклюжее десятифутовое существо, пнул ногой тонкую, как прут, лапу, выбивая противника из равновесия, и обхватил руками его туловище. Айракс засучил сверкающими конечностями, безуспешно пытаясь достать его. Но Лукас приподнялся на колени и, вложив в бросок всю силу своего огромного тела, отшвырнул чужака. Айракс взрыхлил собой снег, поднимая в воздух фонтан ледяных осколков, а затем пропал из виду, скатившись по склону вниз и ударившись о камни с таким грохотом, как будто автомобиль врезался в бетонную опору.

Рев поворотного двигателя не замолкал ни на мгновение. Лукас подполз к нему и тут же понял, что тщательно установленный прицел сбился от удара, когда айракс набросился на него. Голубовато-белый луч опустошительной энергии освещал всю картину, словно факел, но реактивная струя не сметала осаждающих пещеру чужаков, а прожигала ледяной склон над входом в нее, посылая в небо огромное облако кипящего пара. Тщетно пытался бортинженер сместить прицел, налегая на двигатель всем телом; тот намертво вмерз в глыбу льда, непоколебимую, как гранит.

Пока Лукас с горьким разочарованием смотрел на врагов, по-прежнему толпившихся по другую сторону ущелья, весь склон внезапно шевельнулся. С бесконечной медлительностью по всему огромному ледяному полотну проползла трещина. Плиты размером с хороший роллердром[24] скользили к обрыву, переваливали через край и падали на карниз. В одно мгновение впадина превратилась в бурлящий котел, все больше и больше льда и камней сыпались сверху, поднимая облака снега и закручивая их в воронку. Тут и там по краям гигантской чаши айраксы пытались взобраться на отвесные стены, но срывались вниз и пропадали в ослепляющем снежном вихре.

Лукас подобрал обломок скалы и заколотил им по ледяной корке, покрывшей двигатель, пытаясь добраться до управляющего кабеля. Наконец он разъединил провода, и гулкое эхо мгновенно оборвалось. Грохот падающего льда тоже постепенно затих. Пурга, вызванная обвалом, улеглась, оставив после себя горы снежных наносов, из которых торчали лапы все еще не сдающихся чужаков. Но то место, где раньше было устье пещеры, было теперь засыпано слоем ледяных осколков, толщиной не меньше десяти футов.

Один из айраксов выкарабкался из сугроба и поспешил туда, где проходила тропа, ведущая прочь из котловины. Но выход преграждала стена снега. Чужак обследовал ее то здесь, то там, пытаясь найти опору, но срывался и падал, снова поднимался и снова сползал вниз. Один за другим айраксы выбирались из снежной могилы, и каждый стремился отыскать выход из котловины, но безуспешно.

«Они попали в западню, — отрешенно подумал Лукас. — Но и Джим с Ваем тоже. Я мог бы вывести их через заднюю дверь… если доберусь до нее. Сами они не найдут дорогу в темноте, даже если Вай понесет Джима. Но если они и выберутся — что с того? Нам не продержаться долго в этом ледяном аду…»

За спиной послышался какой-то звук. Лукас подполз к краю обрыва, куда отшвырнул чужака-великана. Тот лежал, съежившись, двенадцатью футами ниже, повернув к человеку плоское невыразительное лицо. У него была сломана лапа сразу в двух местах.

— Ты тоже попал в передрягу, правда, приятель? — вслух сказал Лукас. — Похоже на то, что никто из нас не выиграл, все только проиграли.

Внизу что-то затрещало, а затем скрежещущий голос, исходивший, казалось, из определенной точки на спине существа, отчетливо проговорил:

— Я недооценил тебя, человек. Это была грубая ошибка, и теперь я погибну из-за нее.

Лукас на миг ошеломленно застыл. Но только на миг.

— Где ты научился говорить на земном языке? — спросил он.

— Девятьсот корабельных циклов я изучал ваши сигналы с изображениями и голосами, — сказал чужак ровным, безразличным тоном. — Это удивительный феномен, достойный исследования, хотя и недоступный для понимания.

— Почему же ты не попытался установить с нами связь?

— С какой целью?

— Чтобы прекратить эту дурацкую войну! — взорвался Лукас. — Что вам от нас надо? Почему вы нападаете на наши колонии и корабли?

Долгое мгновение чужак молчал.

— Таков закон жизни, — проговорил он наконец. — Разве может быть иначе?

— Мы могли бы сотрудничать, — возразил Лукас. — Галактика так велика, что в ней хватит места для всех.

— Сотрудничать? Слово мне знакомо. Но понять эту идею я не в состоянии.

— Работать вместе. Вы помогаете нам, мы помогаем вам.

— Но… как возможен такой парадокс? Твое выживание и мое выживание — два взаимоисключающих варианта судьбы. В природе любого живого существа заложено стремление уничтожить конкурентов.

— Поэтому вы и убиваете людей каждый раз, когда сталкиваетесь с ними?

— Я не пытался убить тебя, — заявил айракс. — Только твоих…

Он произнес непонятное слово, и Лукас попросил перевести.

— Твои… тела-ячейки. Обслуживатели. Рабочие единицы. Странно, я не нашел подходящего слова в вашем языке.

— Это какая-то бессмыслица. Вы пытались убить нас, когда подбили наш корабль!

— Ты говоришь так… словно все это время был связан с другими людьми.

Кажется, чужак был чем-то крайне озадачен.

— Чтобы управлять даже маленьким разведывательным катером, одного человека недостаточно. И в любом случае в космосе он сошел бы с ума от одиночества.

— Ты хочешь сказать, что делишь корабль с другими людьми?

— Разумеется.

— Но… что не позволяет вам разорвать друг друга на части, как велит закон жизни?

— Если это закон, то его нужно отменить, — сказал Лукас. — Послушай, айракс, ты говоришь бессмыслицу. В команде твоего корабля больше двадцати айраксов…

— Да нет же! Только я один.

— Бессмыслица, айракс. Не меньше двух десятков выкапываются сейчас из-под снега всего в пятидесяти ярдах отсюда!

— Ах эти! Они просто мои тела-ячейки, а не айраксы!

— Но они выглядят точно так же, как ты…

— Для рецепторов чужака — возможно. Но они всего лишь продолжение меня самого, я выращиваю их из спор, когда возникает необходимость. Разве у тебя как-то иначе? Я чувствовал через их сенсоры, что ты, как и я, больше своих рабочих единиц. Разве те двое, что попали в западню в этой пещере, — не создания твоего разума и тела, откликающиеся на твои мысли, но не имеющие собственных желаний? Разве может быть иначе, если рассуждать здраво?

— Может, — ответил Лукас. — Значит, ты никогда не слышал о сотрудничестве? Ну что ж, судя по твоим словам, ты единственное разумное существо во всей твоей команде. Раз так, у меня есть к тебе предложение…

— Стоит отдать ему должное, он уловил логику в моих объяснениях, — отметил Лукас сорок один час спустя, когда сидел за пультом управления в катере, предоставленном айраксом. — Без его команды… без его тел-ячеек, как он их называл и, как я подозреваю, имел на это право, поскольку его биология отличается от нашей… без них он бы погиб. Когда я сказал, что знаю выход из ловушки и могу показать ему, если он одолжит нам транспорт для возвращения домой, айракс сразу согласился.

— Ты рисковал, доверившись ему, — ответил Камерон. — После того как ты его вытащил и наложил шину ему на лапу, он мог цапнуть тебя своей клешней.

— Он по-прежнему оставался в безвыходном положении. Я был ему нужен, чтобы вывести его команду из западни. Как только он допустил мысль, что мы действительно можем сотрудничать, вместо того чтобы инстинктивно убивать друг друга, все пошло гладко. Понадобилось несколько часов, чтобы расплавить дорогу наверх и расчистить устье пещеры, и он показал себя настоящим солдатом.

— Странно даже подумать, что раса разумных существ, не встречающихся друг с другом, не имеющих никаких контактов, могла развить такие технологии.

— При двухсторонней телепатии открытие одного из них тут же становится известно всем. И они могут создавать столько тел-ячеек, сколько потребуется. Не думаю, что на их родной планете обитает больше, чем несколько сотен «думающих» айраксов, — но у них есть миллионы «рабочих».

— Демократией это не назовешь, — заметил Вайболд.

— Эти их «рабочие» — все равно что наши руки и ноги, — объяснил Лукас. — Часть их собственных тел. Ты же не собираешься предоставить своим пальцам равные избирательные права.

— Сейчас приказы отдает мой желудок, — заявил Камерон. — И он говорит, что пора перекусить.

— Попробуй питательные плитки, любезно предоставленные нашим айракским другом, — сказал Лукас. — Они не так уж и плохи. На вкус немного напоминают фаршированные финики. Знаешь, у нас дома они будут пользоваться большим спросом.

— А на айракса произвел впечатление принцип энергетических ячеек нашего поворотного двигателя, — вставил Вайболд. — Предвижу оживленную торговлю между землянами и айраксами.

— Какая трагедия, что все это — разрушения, взорванные корабли, погибшие люди — случилось лишь потому, что айраксам не приходило в голову просто сесть и все обсудить.

— Это нелегкий урок, — сказал Лукас. — Мы, земляне, тоже не без труда его усвоили, если вспомнить нашу историю.

Он усмехнулся Камерону, и на лице чернокожего капитана появилась ответная усмешка.

Берег динозавров

1

Летний вечер был необыкновенно хорош. Вместе с Лизой мы сидели на веранде, глядя на розовые отблески тускнеющего заката и прислушиваясь к звукам газонокосилки, которой наш сосед, Фред Ханникут, скашивал сорняки. Где-то в деревянных перекрытиях по-деловому трещал сверчок, бодро и энергично. По мощеной улице прогрохотал автомобиль; желтый свет тусклых фар на какой-то момент разогнал густые тени, высвечивая кроны яворов, нависающие над брусчаткой. Где-то среди огней недалекого порта играло радио.

Прекрасный вечер и замечательное место! Меньше всего мне хотелось уходить. Набрав полную грудь бодрящего воздуха, я поднялся на ноги.

Лиза глянула на меня снизу вверх. Скуластое личико, короткий носик, большие, широко расставленные глаза — и самая очаровательная улыбка на свете. Даже крошечный шрам на щеке нисколько ее не портил — изъян, делающий совершенство безупречным.

— Загляну к «Саймону», выпью пива, — сказал я.

— Вернешься, будем ужинать — как раз приготовлю. — Лиза продемонстрировала свою лучшую в мире улыбку. — Печеная свинина и вареная кукуруза…

Встав легким танцевальным движением, она коснулась губами моего уха.

Сойдя по ступеням, я помедлил, уже на тротуаре, и оглянулся. Грациозный силуэт рисовался на фоне светящейся стеклянной двери.

— Приходи скорее, милый! — Лиза помахала рукой и исчезла.

Исчезла навсегда.

Откуда ей было знать, что я никогда не вернусь?

2

По перекрестку промчался трамвай, грохоча и рассыпая искры, — нарядная игрушка с рекламными головами, приклеенными поверх маленьких квадратных окон. Гудели клаксоны, мигали огни светофоров, торопились домой пешеходы — после долгого дня, проведенного в офисе, за прилавком или на цементном заводе…

Я пробирался сквозь толпу, не напирая, но и не останавливаясь. Времени всегда достаточно — вот урок, усвоенный мною давно и прочно. Его не пришпорить и не остановить; в некоторых случаях от него, правда, можно улизнуть, но это другая история.

За благочестивыми размышлениями я незаметно прошел четыре квартала, до стоянки такси на Делавэре. Забравшись на заднее сиденье «рео», которому уже лет десять как пора быть на пенсии, я назвал адрес. Водитель посмотрел недоуменно и раскрыл было рот, но спросить, что молодому человеку вроде меня нужно в таком квартале, не успел.

— Довезешь за семь минут, получишь пятерку, — объявил я.

Таксист включил счетчик и рванул с места, не жалея сцепления. По дороге он приглядывался ко мне в зеркало заднего вида, прикидывая, как бы все-таки спросить половчее. Впереди раскаленным железом засветились неоновые буквы; я велел остановиться за полквартала, сунул водителю пятерку и вышел. Выведать ему так ничего и не удалось.

Бар в неглубоком погребке когда-то — до сухого закона — был чистеньким и уютным. С тех пор он сильно изменился к худшему, как и весь квартал. Стены, прикрытые темными панелями, почти не пострадали, только заросли грязью. Лепной потолок тоже выглядел терпимо, но в темно-бордовом ковре бесконечная череда посетителей протоптала широкую тропу до самой стойки, с ответвлениями к столикам. Кожаные сиденья стульев приобрели неопределенный цвет, вдоль швов тянулась липкая лента, и никому не было дела до следов, оставленных поколениями пивных кружек на дубовых столешницах.

Я устроился в кабинке у стены, где горела бронзовая лампа под пергаментным абажуром, а на стене в рамочке красовалась фотография лошади. Первое место в стипль-чезе тысяча девятьсот десятого года, если не ошибаюсь. Часы над стойкой показывали семь часов сорок четыре минуты.

Подозвав официантку, которая состарилась, похоже, вместе с баром, я заказал гренадин. Пока я пробовал напиток, кто-то сел напротив, отдуваясь, будто после пробежки.

— Не возражаете? — Извиняющимся жестом этот кто-то обвел помещение, не слишком, по правде сказать, переполненное.

Не торопясь, я присмотрелся как следует. Круглое, мягкое личико, бледно-голубые глаза, череп не то чтобы лысый, но покрытый светлым пухом вроде цыплячьего. Воротник полосатой рубашки лежит поверх клетчатой куртки с плечами, подбитыми ватой, лацканы широкие; шея гладкая, как у ребенка, и слишком тонкая для такой головы… Пальчики нежные, маникюр безупречный, а на указательном — толстое золотое кольцо с фальшивым рубином. Пресс-папье, а не кольцо… Вещи не подходили друг к другу, будто мой визави одевался второпях, думая о другом.

— Поймите меня правильно. — Голос оказался под стать всему остальному — не то чтобы женский, но и нисколько не мужественный. — Мне совершенно необходимо с вами поговорить, мистер Равель, — продолжал он торопливо, словно боясь, что ему не дадут этого сделать. — Очень важно для вас — и вашего будущего. — Он остановился, оценивая мою реакцию.

— Моего будущего? Я и не знал, что оно у меня есть.

Бледно-голубые глаза довольно блеснули; ответ, похоже, понравился.

— Разумеется, — кивнул он удовлетворенно. — Разумеется, есть!

Отхлебнув из стакана, он внимательно посмотрел мне в глаза. На губах мелькнула беглая улыбка.

— Более того, ваше будущее куда значительнее вашего прошлого — или, по крайней мере, может быть куда значительнее…

— Мы встречались? — перебил я.

— Понимаю, мои слова кажутся непонятными. — Он покачал головой. — Прошу поверить, у нас нет времени! Пожалуйста, выслушайте…

— А я и слушаю, мистер… как вас зовут?

— На самом деле это не имеет значения, мистер Равель. Я не более чем вестник. Мне поручено встретиться с вами — и передать сообщение.

— Поручено?

В ответ мой собеседник только пожал плечами.

Протянувшись через стол, я ухватил детское запястье руки, державшей стакан. Напиток пролился на стол; непрошеный гость напрягся, будто хотел встать, но передумал.

— Загадками говоришь? — начал я. — Хорошо, давай поиграем. Насчет поручения — я положительно заинтригован. Приятно чувствовать себя важной птицей: кто-то решил, будто ко мне стоит приставить такого сладкоречивого шпиона, как ты…

Я широко улыбнулся; ответом мне была улыбка — по-прежнему любезная, хотя и несколько принужденная.

— Что вы скажете, мистер Равель, узнав о моей принадлежности к секретной организации, куда только суперменов принимают?

— И какого ответа ты от меня ждешь?

— Что я сумасшедший. Потому-то я и не хотел тратить время на околичности… Мистер Равель, ваша жизнь в опасности.

Я не стал ни соглашаться, ни спорить.

— Через… — Тут он посмотрел на часы, надетые на запястье свободной руки, в английском стиле. — Через полторы минуты сюда войдет мужчина в черном костюме с тростью черного дерева в руке. С набалдашником из серебра. Он сядет на четвертый табурет у стойки, закажет порцию неразбавленного виски, выпьет, повернется, поднимет трость и выпустит три отравленные стрелки прямо вам в грудь.

Я отхлебнул гренадин. Натуральный продукт, не какие-нибудь помои. Не все так плохо на моем поприще…

— Чистая работа, — кивнул я. — А на бис что предполагается исполнить?

Мой изысканный собеседник даже будто испугался немного:

— Шутить изволите, мистер Равель? Мы говорим о вашей смерти. Здесь и сейчас, через несколько секунд!

Он почти кричал, наклонившись вперед; с губ летела слюна.

— Чему быть, того не миновать, — кивнул я, отпуская мягкую руку и поднимая свой стакан. — На пышных похоронах не настаиваю.

Теперь уже он схватил меня за руку; маленькая пухлая ручка оказалась сильнее, чем можно было ожидать.

— Речь идет о неизбежном — если не действовать немедленно!

— Ага… То самое будущее, продолжительное и достойное.

— Мистер Равель! Уходите немедленно!

Порывшись в кармане куртки, мой ангел-хранитель выудил карточку с адресом: «Колвин-Корт, 356».

— Очень солидное старое здание, совсем недалеко. Снаружи деревянная лестница, прочная и надежная. Подниметесь на третий этаж — комната номер девять в конце коридора. Входите и ждите.

— С какой такой радости? — возмутился я, высвобождая рукав из цепких пальчиков собеседника.

— Чтобы не погибнуть!..

Сладкий голосок едва ли не дрожал. Похоже, ему не нравится. Что хорошо для его планов, то плохо для моего светлого будущего, — по крайней мере, такое ощущение крепло с каждой минутой.

— Откуда ты узнал мое имя?

— Прошу вас! Время на исходе! Почему нельзя просто поверить?

— Во-первых, имя неправильное — я назвал его вчера торговцу Библиями. Выдумал, не сходя с места. Вы, случаем, не торгуете книжками, мистер Икс?

— Для вас это важнее собственной жизни?

— Ты, приятель, совсем запутался. Речь вовсе не о моей жизни, а о твоей.

Мой собеседник и вправду запутался; убедительное выражение лица расползлось в разные стороны. Он все еще пытался его собрать, когда дверь на улицу распахнулась и в баре появился некто в черном пальто с черным бархатным воротником, в черной фетровой шляпе и с черной тростью в руке.

— Вот!.. — прошептал мой новый друг, будто порнографическую открытку показал. — Все как было сказано. Скорее, мистер Равель, пока он вас не видит…

— Не такой уж ты супермен. Он меня сначала заметил, а уж потом через порог переступил.

Сбросив надоедливую руку, я выбрался из кабинки. Человек в черном уже сидел на четвертом табурете у стойки, не глядя в мою сторону. Аккуратно пробравшись между столиками, я устроился слева от него.

Человек не обратил внимания, даже когда я ткнул его локтем в бок несколько грубее, чем полагается по правилам хорошего тона. Пистолета в кармане нет, я бы почувствовал. Черная трость удобно устроилась меж колен, серебряный набалдашник в дюйме от правой руки.

— Смотрите внимательно, номер не удался, — прошептал я. От моих губ до уха человека в черном было не больше восьми дюймов.

Не особенно беспокоясь, он повернул лицо ко мне, очень медленно. Высокий узкий лоб, впалые щеки, складки у ноздрей — белые на серой коже, глаза — как черная галька.

— Вы обращаетесь ко мне? — спросил он ледяным голосом.

— Не знаете ли, кто это такой? — ответил я вопросом на вопрос, тоном любезным и доверительным. Два толковых парня всегда могут найти общий язык, не правда ли?

— Кто?

Никаких следов оттепели.

— Вон тот — мечта галантерейщика с гадкими ручками… Мелкий засранец за моим столиком. Сидит и ждет, чем все это кончится. — Я подарил джентльмену в черном самую открытую и искреннюю из моих улыбок.

— Вы ошибаетесь, — сказал черненький и отвернулся.

— Ничего страшного, — кивнул я доброжелательно. — Никто не безупречен. Но почему бы нам не посидеть и не потолковать — втроем? Нет, в самом деле?

Тут его наконец проняло: каменный подбородок дрогнул — одна миллионная дюйма, не более. Подобрав шляпу, он соскользнул с табурета. Случайно зацепившись носком туфли, я уронил трость на пол, наделав немало шума. Подбирая трость, я неловко наступил на нее; что-то хрустнуло.

— Прошу прощения, сэр! Какая неловкость! — воскликнул я, подавая тросточку.

Приняв ее, джентльмен в черном направился в туалет. Я проводил его долгим, задумчивым взглядом. Достаточно долгим, чтобы краешком глаза успеть заметить, как мой собутыльник выскальзывает из бара. На улице, в нескольких ярдах от входа, я прижал его к стене. Он отбивался настолько решительно, насколько это возможно, не привлекая внимания прохожих.

— Давай рассказывай! — потребовал я. — Сначала я купился на чтение мыслей… А дальше?

— Дурак! Ты все еще далеко не в безопасности! Я пытаюсь спасти твою жизнь — или чувство благодарности тебе не знакомо?

— Право, дорогуша, знал бы ты, ради чего стараешься. Мой костюм тебе не подойдет, мелочи в кармане на такси до Колвин-Корта и обратно не хватит… Впрочем, мое возвращение и не планировалось, ведь так?

— Отпусти! Нам нельзя оставаться на улице!

Мой друг попытался пнуть меня в лодыжку, но я ответил ударом под ребра; навалившись на меня, он засипел, как волынка. Отступив на шаг, чтобы сохранить равновесие, я услышал хлопок — бесшумный пистолет? В дюйме от головы просвистела пуля, и мы вместе бросились в спасительную темноту ближайшего подъезда. По дороге он норовил сбить мне коленную чашечку; мне пришлось ушибить ему обе лодыжки.

— Не волнуйся, — успокоил я. — Эта пуля меняет дело. Не будешь дергаться, отпущу шею.

Он осторожно кивнул, чтобы мой большой палец не раздавил горло, и я разжал руки. Круглое личико перекосилось, а фарфоровые голубые глаза утратили детскую невинность; оттягивая воротник, он тяжело дышал. Я красиво, чтобы ему понравилось, взвел курок маузера и принялся ждать.

Две или три минуты показались геологической эпохой.

— Сейчас он устранился, — сообщил мой маленький друг тусклым голосом. — Сорванное задание такого рода просто повторяют. Заносят в журнал и повторяют. В конце концов ты никуда не денешься.

— «Довлеет дневи злоба его…» Как там дальше? Лучше попробуем высунуть нос — ты первый.

Я подтолкнул его вперед дулом маузера. Когда ничего не случилось, я рискнул выглянуть сам: никого, никаких черных джентльменов.

— Где твоя машина? — спросил я.

Мой новый друг сумрачно кивнул в сторону новенького «мармона» на другой стороне улицы. Я усадил его за руль, заботливо проводив через дорогу, сам устроился сзади. Отовсюду глядели темные окна домов и припаркованных автомобилей, и за каждым мерещился снайпер — но ничего, бог миловал…

— Выпивка у тебя дома есть?

— А? Ну конечно… Разумеется! — с плохо скрытым облегчением ответил мой голубоглазый приятель.

Водил он неважно, как средних лет вдова на шестом уроке. Под хрип коробки передач и мимо красных огней светофоров мы добрались до адреса на карточке. Тускло освещенный асфальтированный тупик, упирающийся в баррикаду из телеграфных столбов, — ничего особенного. Дом высокий и узкий — черный силуэт утюгом на фоне ночного неба, — окна пустые и темные. Две колеи в густом бурьяне, проросшем сквозь щели в асфальте, привели нас к той самой деревянной лестнице; выбравшись из машины, мой ангел-хранитель не без труда открыл ключом невзрачную дверку. Под ноги лег горбатый линолеум, в нос ударил запах вчерашних щей — или, скорее, щей, сваренных неделю назад. Остановившись, я прислушался к густой зловонной тишине.

— Не беспокойтесь, здесь никого нет.

Мимо тусклого зеркала, стойки для зонтиков и подставки для шляп без единой шляпы, по узенькому коридору, где левым локтем можно достать левую стену и правым — правую, по крутой лестнице, где под медными прутьями лежал голый резиновый коврик, а ступени скрипели под ногами, мы добрались до холла с низким потолком. Высокие часы с неподвижным маятником показывали десять минут четвертого, и среди цветочков на коричневых обоях, в тусклом свете желтых плафонов, темнели почти черные двери.

Мой друг открыл дверь номера девятого, предварительно приложив ухо к замочной скважине, и пригласил меня внутрь.

Комната вполне соответствовала стилю домовладения: двуспальная кровать под бархатным покрывалом, жесткая даже с виду, комод под веревочной плетенкой, деревянный стул с ножками, укрепленными проволокой, кресло-качалка из другого гарнитура, овальный половичок с загнутыми краями, пестреющий цветами засохшей грязи, и люстра с тремя пыльными лампочками, из которых одна даже горела.

— Классные апартаменты, — кивнул я. — Должно быть, ты недавно разбогател.

— Временное пристанище, — объяснил он небрежно, расставляя колченогую мебель под люстрой.

Присев на краешек стула, он усадил меня на качалку.

— Я полагаю, — начал он, рассудительно сложив пальцы домиком, будто оценщик ломбарда, — вы хотите знать все о человеке в черном и откуда я знал заранее о его появлении — ну и многое другое…

— Не особенно, — перебил я. — Вот почему ты думаешь, будто твои шалости сойдут тебе с рук, — это гораздо интереснее.

— Боюсь, я не понимаю, — задрал аккуратные брови мой новый друг, склоняя голову набок.

— Чистая, очень чистая работа, — согласился я. — Вплоть до определенного момента. Если бы я не клюнул, после того как ты схватил меня за руку, черненький подстрелил бы меня отравленной стрелкой. Клюнувши же, я попадаю сюда — с чувством глубокой благодарности.

— Так оно и вышло, — кивнул хозяин апартаментов.

Смотрел он уже не так робко. Спокойно смотрел, не заискивая, как раньше.

— Ты, видишь ли, старался решить несколько проблем сразу, — задумчиво произнес я. — Это было ошибкой… Как, например, ты поступил бы с черненьким потом?

— Потом? — Мой приятель снова напрягся.

— Не бери в голову — твой план не сработал бы. Он и так не сработал: джентльмен с тросточкой собирался убить и тебя.

— Меня?..

Тут он наклонился, будто озадаченный, и выхватил странный пистолет из каких-то блестящих стержней.

— Теперь вы расскажете мне все, мистер Равель — или как вы себя называете…

— Ошибаешься, карг, — ответил я. — Опять ошибаешься.

Сначала он просто не понял. Потом его пальцы дернулись, пистолет зафыркал, как сердитая кошка, в грудь мне устремились стальные иглы — и отскочили, не причинив вреда. Позволив ему опустошить магазин, я поднял свой маузер — вынутый заблаговременно, когда мой новый друг расставлял стулья, — и выстрелил аккуратно, под левый глаз.

Мой друг осел на стул, склонив голову к левому плечу и глядя в потолок, будто восхищаясь разводами на потолке. Пухлые ручки пару раз судорожно сжались, он медленно-медленно наклонился — и рухнул на пол, будто двести фунтов железа.

Которыми он и был, разумеется.

3

Я подошел к двери и прислушался: вдруг стрельба кого-то заинтересовала? Похоже, нет. Разумеется, нет: в таких кварталах любопытных не водится.

Перевернув карга на спину, я сорвал пломбу на накопительном отсеке и вытащил ленту с рабочей программой.

В штабе Коммутатора давно уже возникли подозрения, что на театре военных действий древней эры творится что-то неладное, но даже сам хрономастер не предвидел сговора между агентами второй и третьей эры. Лента могла бы быть ответом на все вопросы стратегов Коммутатора.

Стратегии стратегиями, а работа работой. Я подавил желание сбежать поскорее и занялся делом.

Лента была перемотана почти полностью: миссия карга подошла к концу. Разумеется — но едва ли в полном соответствии с планами. Я прибрал ленту в специальный карман на молнии, внутри рубашки, и проверил карманы робота. Пусто. Сняв с бывшего друга одежду, я нашел-таки серийный номер — на левой подошве.

За двадцать минут я обыскал и комнату. Ментоскоп, сфокусированный на кресле-качалке, обнаружился в патроне одной из перегоревших лампочек. Карг действительно выпотрошил меня полностью — вот только не успел избавиться от трупа, в соответствии с программой. Зафиксировав протокол осмотра с точностью до четвертого знака после запятой, я проверил все еще раз. Без надобности — я тянул время. Делать мне было нечего: все прошло более или менее по плану, составленному в штабе Коммутатора. Карг ликвидирован, без шума и в укромном месте, — операция завершена. Пора домой, на доклад; потом следующее задание по переделке Вселенной. Нажав на роботе кнопку самоликвидатора, я погасил свет и вышел из комнаты.

На улице мимо меня, как нарочно, с шумом проехал большой угловатый автомобиль, но никто не стрелял; я даже испытал что-то вроде разочарования. Какого черта!.. Дело сделано, в конце концов. Здесь и вправду было неплохо, ну так ведь и в других местах — и в других временах — не хуже… Работа как работа, не впервой. Хороший маленький домик мы с Лизой сняли шесть недель назад, после медового месяца на Ниагаре… Четыре дня — для медового месяца немного, но все же. Сейчас ужин начинает стынуть, она волнуется — что могло меня задержать?

— Забудь! — приказал я себе вслух.

Мозги освободить не сложнее, чем волосы феном высушить, да и прибор похожий… Будет больно, но почему — знать уже не будешь. Издержки профессии, не более того.

Сверившись с электронным планшетом, я направился на восток, вниз по улице. Игра в кошки-мышки с каргом покрыла площадь не более нескольких квадратных миль в городе Буффало, Нью-Йорк, в году 1936-м по местному летоисчислению. С момента прибытия все мои перемещения зафиксированы на планшете, как и нынешнее положение — в тридцати минутах ходьбы от точки захвата. Заставив себя не думать, я добрался до места за двадцать пять. У ограды небольшого скверика приборы показали, что я нахожусь в радиусе хронопорта — переход на базовую темпоральную станцию возможен. Узенькая тропинка привела к скамейке у высокого куста можжевельника, вдали от фонаря — никто не увидит, удобно и безопасно… Я набрал код возврата на коренных зубах нижней челюсти, и через мгновение меня накрыло поле захвата. Земля ушла из-под ног, и в глаза ударил яркий свет — тропическое солнце Берега Динозавров.

4

Берегом Динозавров этот пляж назвали потому, что первая изыскательская партия застала здесь стайку мелких ящеров — аллозавров. Шестьдесят лет назад по локальному времени Коммутатора и лишь через несколько месяцев после принятия стратегического решения о запуске программы «Темпоральная уборка».

Идея на первый взгляд вполне разумная. Первая эра путешествий во времени по-своему напоминала зарю космического века, особенно в отношении мусора. Понадобилась дюжина крупных столкновений, чтобы Космическая администрация взялась за дело. Выудить все отработанные ракетные ступени, использованную телеметрическую аппаратуру и давно забытые спутники связи — не шутка. Тем более что мусор в околоземном пространстве копился пятьдесят лет, никем не потревоженный. В процессе наведения порядка чего только не нашлось, включая метеоритное железо и простые булыжники, хондриты явно земного происхождения, по всей видимости вулканического, мумифицированное тело астронавта, вышедшего когда-то давно в открытый космос, и кучу артефактов загадочного происхождения. Последние после долгих споров были классифицированы как мусор, оставленный посетителями извне, — ну, вроде пивных банок, брошенных пришельцами…

Все это происходило задолго до эпохи путешествий во времени, разумеется.

Программа темпоральной уборки во многом напоминала программу уборки космоса. Чем только не замусорили временны́е пути экспериментаторы древней эры, начиная с одноразовых временны́х капсул, наблюдательных станций, трупов, брошенных приборов, оружия и всевозможного инвентаря и кончая автоматизированной шахтой, забытой под ледяным щитом Антарктиды. Когда полярные шапки растаяли, шахта стала большой проблемой.

Три века Долгого мира положили темпоральному флибустьерству конец, и, когда временной переход был снова открыт на рубеже новой эры, урок не пропал даром. Новые правила отличались строгостью. Те, кто стоял у истоков второй программы, приняли меры, чтобы ошибки пионеров первой программы не могли повториться.

Разумеется, вторая программа послужила причиной очередных бед, причем в полной мере, — что и привело к созданию каргов.

Слово «карг» восходит к английскому «карго» (груз) и отражает перипетии судебной баталии, определившей статус людей-машин в период транспортных бунтов середины двадцать второго века.

В течение третьей эры каргов посылали в прошлое в рамках второй программы темпоральной уборки. Задача состояла не только в том, чтобы устранить безответственное кровопролитие, произошедшее по вине исследователей древней эры, но и уничтожить поистине катастрофические следы деятельности полевых агентов второй программы.

Темпоральная администрация третьей эры понимала, что результаты человеческого вмешательства невозможно устранить человеческими же руками. Машины, которые не сбивают равновесия жизни и смерти, могут то, чего не могут люди: вести дела, не нарушая деликатного и малоизученного биосоциального баланса. Они могут восстановить целостность темпорального ядра.

По крайней мере, так считалось. После Великого падения и последовавшей за ним долгой ночи Центральный коммутатор взял на себя контроль над четвертой эрой. Штабные аналитики Коммутатора видели ясно, что неразбериха настоящего времени — лишь финал истории беспорядочных вмешательств. Любая попытка манипулировать реальностью с помощью темпоральных полицейских сил обречена — ткань временно́го континуума лишь украсится очередными разрывами.

Латая прорехи, приходится пробивать новые дыры; новые дыры требуют все более обширных заплат. Геометрическая прогрессия такого рода неминуемо выходит из-под контроля. Каждая спасательная операция, сколь угодно успешная, поднимает волны энтропийных дислокаций, наслаивающиеся на более ранние возмущения и безнадежно усложняющие картину. Оно и понятно: сколько ни разглаживай пруд веслом, зеркальной поверхности не получишь.

Единственное решение, по общему согласию аналитиков, — устранить первопричины дислокаций. Поначалу путешественники первой эры следили повсюду, о последствиях не задумываясь, как охотники в джунглях. Позднее, когда выяснилось, что сдвинутая песчинка может оставить след на тысячелетия, они стали осторожнее. Появились обязательные для всех правила; кое-кого даже удалось наказать за нарушения.

Когда запрет на любое вмешательство в прошлом сделался полным и безусловным, было уже слишком поздно. Будущие эры имели дело с последствиями: пикник в палеозое — вещь приятная, но и плата в виде темпоральных разрывов, оборванных энтропийных последовательностей и вероятностных аномалий чересчур высока. Разумеется, не будь темпоральных неурядиц, никогда не возник бы и Коммутатор. Непростая задача состояла в том, чтобы восстановить жизнеспособность определенных временны́х последовательностей, не уничтожая бригады ремонтников. Решению посвящали целую жизнь лучшие умы своего времени.

Отсюда моя жизнь и работа полевого агента Коммутатора: сводить к нулю последствия любой деятельности — конструктивной и деструктивной, злонамеренной и направленной во благо… Времени нужен покой, чтобы залечить раны; стволу древа жизни — время, чтобы набрать силу.

Достойная профессия, хоть плата и высока… По крайней мере, так сказано в наших книгах.

Я двинулся вдоль берега, ступая по сырому песку, где легче было идти, и обходя морской мусор и глубокие лужи, оставленные отступившим до следующего прилива океаном.

Океан — за шестьдесят пять миллионов лет до Рождества Христова — светился яркой синевой, безмятежно простираясь до ясного горизонта. Ни парусов, ни дыма; под ногами — никаких банок из-под пива… Только длинные валы с востока — гораздо позже это будет Атлантический океан — обрушивались на белый песок с вечным грохотом, который я слышал и в прошлом, и в будущем. Шум, врачующий душу; он никогда не надоедает, напоминая о том, что для матери-пучины возня мелких тварей на берегу значит не много. Ей, в конце концов, пять миллиардов лет, и зрелый возраст еще впереди.

Низенькое сероватое здание станции стояло прямо на берегу, там, куда не достает прилив, за невысоким мысом, где пенились зеленые волны. Вокруг были густо высажены плауны и древовидные папоротники — для красоты и с целью сделать станцию по возможности незаметной. Существует теория, что, если животные будут постоянно обходить стороной искусственный элемент ландшафта или, наоборот, стремиться к нему, в матрице распределения вероятностей могут появиться неучтенные геодезические линии. Тогда тысячелетний труд хронокартографов может пойти насмарку.

Через несколько минут последует мой доклад Неллу Ярду, старшему хрономастеру. После обычных вопросов он поработает немного с консолью, дополняя мастер-план своими замечаниями, и нальет мне стаканчик крепкого. Затем короткий сеанс на редакторе памяти избавит меня от воспоминаний, составляющих профессиональный риск. Таких, как Лиза, например. Несколько дней мне предстоит слоняться по станции, болтая с коллегами, завершившими очередную работу, пока не получу новое задание, никак на первый взгляд не связанное со старым. Я так никогда и не узнаю, кто послал ко мне карга и какого рода сделку тот заключил с агентом третьей эры — человеком в черном. Мне не суждено оценить своей скромной роли в стратегических планах Центрального коммутатора.

О чем едва ли стоит жалеть: панорама времени слишком широка, а узор на его ткани слишком сложен, чтобы поместиться в единственном мозгу. Гораздо полезнее сосредоточиться на текущей задаче, чем размышлять о тысяче мелких тупиков, составляющих жизнь хроноагента. Вот только Лиза…

Стараясь не думать о Лизе, я сосредоточился на физических ощущениях. В душном, жарком воздухе гудели насекомые, под ногами скрипел песок, по вискам и между лопатками струйками стекал пот, что внушало надежду. Нет, не сами по себе насекомые: просто очень скоро придут по очереди прохлада, негромкая музыка, ультрасауна, горячий обед и сон — возможность отключиться на настоящем воздушном ложе.

Я прошел по песчаному откосу на краешек оазиса через раскрытые ворота под сенью первобытных пальм; меня встретили два ясноглазых энергичных агента не на задании. Встретили по-приятельски, хотя и были мне незнакомы: такой стиль сам собой вырабатывается за целую жизнь мимолетных приятельских отношений. Они поинтересовались, как это принято, не слишком ли меня помяло на задании, и я ответил как полагается.

Воздух на станции с прошлого раза не изменился — такой же прохладный и свежий и такой же стерильный. Ультрасауна хороша как всегда, но я думал о ванне в пятнах ржавчины — дома… Обед не оставлял желать лучшего: филе из какой-то крупной рептилии с гигантскими грибами, креветки, салат из нежной сердцевины плаунов, контрастный десерт из мороженого с чем-то горячим, изготовленный по технологии, что останется неизвестной ближайшие шестьдесят пять миллионов лет, — но не настолько вкусный, как лимонный пирог с сухарной крошкой из рук Лизы. И как хорошо можно выспаться на воздушном ложе! Но все же на жесткой бронзовой кровати в душной комнате с дубовым полом и крахмальными занавесками на окнах у меня выходило лучше — когда рядом была Лиза.

Доклада о ходе миссии Нелл Ярд потребовал не раньше, чем я как следует выспался. Усталый, невысокого роста человечек на шестом десятке, Нелл Ярд имел кислое выражение лица. Повидав всякого, он более не удивлялся ничему. Улыбнувшись без особой радости, Нелл Ярд терпеливо выслушал мой рассказ, глядя в окошко. Похоже, вид из окна за пять лет не успел ему надоесть.

Старший хрономастер одобрительно кивнул, узнав, что мне удалось захватить ленту: карги чаще всего успевают самоликвидироваться, будучи загнаны в угол. На этот раз проблему решила пуля, посланная в резервный компьютер, — пришлось проявить немало изобретательности, усыпляя подозрения карга… Теперь, когда все осталось позади, я не ощущал ничего, кроме усталости. Мне надоело быть кем-то другим, надоела работа, заменяющая жизнь.

Это, однако, дело вполне обычное — нормальная депрессия после задания. Как только мне очистят мозги от ненужных воспоминаний и несколько дней отдыха избавят меня от неопределенной тоски, я буду снова рваться в бой.

Надеюсь, будет именно так; почему нет? До сих пор всегда получалось.

Нелл Ярд предложил повременить с очисткой памяти, пока не завершится анализ ленты; я раскрыл рот, чтобы воспротивиться, но прикусил язык. Не хотелось казаться нытиком.

День я провел, слоняясь по станции и думая о Лизе.

Процесс называется невротической сублимацией, оно же — принудительное вытеснение. Слова, каждому из нас хорошо знакомые, но знание почему-то не помогало. О чем бы я ни думал, мысли упорно возвращались к Лизе. Откусывая от экзотического фрукта дака — исчезнувшего с лица земли еще в юрском периоде, — я думал: «Лизе понравилось бы». Дальше я представлял, как приношу их домой в коричневом бумажном пакете из магазинчика на углу, как Лиза снимает с них кожуру и делает фруктовый салат — с кокосовой стружкой и жареным миндалем…

Этим вечером мы устроили пикник на белом песке у моря, где пляж загибался косой вокруг мелкой лагуны, где время от времени плескалось что-то крупное. Рыбы такими большими не бывают. На мысе и на песчаной косе, которая когда-нибудь станет островом, росли саговники, похожие на пивные бочонки с цветами по бокам и пальмовыми ветвями, торчащими сверху. Среди них попадались сосны, словно бы недоделанные, гигантские папоротники и мхи. Всякой поросли явно хотелось быть деревом. Зловредные насекомые еще не появились, летали только большие и неуклюжие — легкая добыча для мелких рептилий с крыльями, как у летучих мышей.

Сидя на песке, я разглядывал своих соратников: сильных, здоровых и красивых мужчин и женщин, плавающих и ныряющих в полосе прибоя. Со стороны моря ультразвуковой барьер отгонял ихтиозавров, резвившихся и охотившихся друг за другом, а в окопчиках по краям пляжа стояли часовые — на случай появления сухопутных людоедов. Костер мы сложили замечательный, из сухого дерева, собранного неподалеку, но несколькими миллионами лет позднее. Мы спели немало песен, пришедших из разных времен, и съели зажаренного целиком детеныша стегозавра, запивая белым вином, доставленным из Франции восемнадцатого века. Приятно чувствовать себя хозяином положения… Но я все думал о Лизе.

В ту ночь мне не спалось. Когда я проснулся, не было шести, хотя сеанс очистки памяти назначен на восемь утра. Съев легкий завтрак, я отправился погулять по пляжу. Порадоваться в последний раз мыслям о Лизе — и заодно усомниться в мудрости наших методов. Не упускаем ли мы чего-то важного?.. На такие вопросы не бывает ответов, но за размышлениями я незаметно отошел от станции на милю, а то и на две. Полчаса я просидел на песке, глядя на море и лениво размышляя, что делать, если из первобытных зарослей позади появится кто-нибудь большой и голодный. Оказалось, тема меня не трогает.

Такие мысли до добра не доведут, сказал я себе. Самое время вернуться и привести в порядок мозги. Скоро начну думать, как легко было бы шагнуть в камеру хронопорта и отправиться обратно в тысяча девятьсот тридцать шестой год — через десять минут после ухода…

Мои размышления прервал звук выстрелов.

Любопытно, как в моменты величайшего напряжения рассудок занимает себя пустяками. Оказалось, я уже бегу, разбрызгивая соленую воду там, где волны лизали берег на моем пути.

«Не будет тебе кондиционированного воздуха, не будет тихой музыки; не будет горячего обеда, не будет ни ультрасауны, ни воздушного ложа… И не будет, никогда не будет Лизы…»

Зарываясь в песок, я рванулся прямо через невысокий барханчик, миновал, спотыкаясь о корни, пальмовую рощицу на вершине и замер, глядя на станцию.

Не знаю, что я рассчитывал увидеть — взрывы больше всего напоминали орудийную стрельбу древней эры, — но на белом песке, в нескольких сотнях ярдов от станции, обнаружились две грязно-серые машины на гусеничном ходу. Тяжелые, тонн по пятьдесят, если судить по виду; явно бронированные. Ни пушечных стволов, ни порохового дыма — но без артиллерии тут не обошлось: угол станции сильно пострадал. Гладкая лобовая броня ближайшего танка плюнула огнем; раздался грохот. С другим танком не все было в порядке: гусеница разорвана, а в нескольких местах откуда-то из-под брони выползал дым. Тяжелая машина внезапно вздрогнула, будто думая подпрыгнуть; там, где выходил дым, появились языки почти невидимого огня. Я едва успел рухнуть лицом вниз. Взрывная волна ударила по ребрам — последний пинок поверженного гиганта.

Вскочив, я побежал вперед, плюясь песком и задыхаясь. Не скажу, чтобы я хорошо соображал, но в одном не сомневался нисколько: единственный хронопорт по эту сторону плейстоцена там, внутри станции. Чем ближе я успею подбежать, тем легче будет смерть, когда меня подстрелят…

Но ни мои честолюбивые замыслы, ни героические усилия никого, похоже, не интересовали. Оставшийся танк — третья эра, как сообщил наконец старый добрый вычислитель промеж ушей, — так и полз прямо на станцию, стреляя на ходу. Ярд сумел-таки прикрыть здание защитным полем, хотя бы частично: при каждом выстреле над станцией вспыхивала радужная корона. Другое дело, что защитный комплекс рассчитан на бронтозавров, а не на танки. Долго не продержится…

Оставив размышления и пригнувшись, я вложил все силы в последний рывок. Язык огня лизнул землю впереди и погас; волна горячего воздуха сдула меня, как старую газету. Я покатился, думая, что оно, может, и к лучшему: труднее угодить под случайный выстрел. То есть будто я сам придумал лечь на землю… В конце концов пришлось встать на ноги — в десяти ярдах от гостеприимно распахнувшейся дыры в восточной стене. Там, где раньше не было видно бетона из-за зеленой шпалеры. Самые длинные десять ярдов в моей жизни, не скрою. Внутри виднелись остатки картотеки, потроха кресла-восстановителя и почерневшие металлические листы там, где раньше были солидные и спокойные дубовые панели… Но как я ни бежал, печальная картина отказывалась приближаться. Ноги вязли, будто по колено в столярном клее, а вокруг бушевала адская топка.

В пролом я красиво нырнул головой вперед, издалека. Не могу сказать, во что я врезался головой; может, кто-то забыл в штабной комнате наковальню?

Когда я вынырнул из густого тумана, полного ярких огоньков и ревущих чудовищ, на меня смотрело мокрое от пота лицо Нелла Ярда, старшего хрономастера и начальника станции.

— Держись, парень! — прокричал он. Кричать приходилось из-за обстрела. — Остальные ушли! Тебя жду! Я знал, что ты внутри защитного поля. Тебе надо знать — я должен был…

Остальное утонуло в могучем грохоте — предшествующая канонада показалась легкой разминкой. Я так и не узнал, что Ярду надо было мне сказать.

Все рухнуло и смешалось. В горле першило от запаха озона — это если не говорить о дыме, бетонной пыли, раскаленном железе и пролитой крови. Нелл Ярд скрылся за дверью штабной комнаты; на подгибающихся ногах я двинулся следом. Переступив через порог, я увидел, как старший хрономастер набирает что-то на клавишах консоли. Загорелся красный маячок, взвыла и замолкла аварийная сирена; обернувшись, Нелл Ярд встретился со мной глазами.

— Нет! Уходи отсюда, Равель!.. — Он даже замахал руками. — Ты что, ни единого слова не слышал? Ты должен!.. Координаты…

— Не слышу! — прокричал я в ответ и действительно не услышал собственных слов.

Без особой деликатности ухватив за руку, Ярд толкнул меня в сторону служебного тоннеля:

— Не понимаешь? Мне надо перевести станцию в нулевую фазу! Нельзя позволить, чтобы ее захватили!..

Крышка люка отошла в сторону, и Нелл Ярд перебросил меня через комингс, будто куль с тряпьем. В голове немного прояснилось — от удара об пол, наверное.

«Так-то ты обращаешься с больным человеком», — подумал я.

Слишком быстро, не успеть…

— А теперь беги! — Голос Ярда доносился издалека — за миллион миль, наверное. — Успей как можно дальше… Удачи, Равель!..

Обнаружив себя стоящим на четвереньках, я, как сумел, поднялся на ноги и побежал, шатаясь. В конце концов, мне приказано, а Нелл здесь пока что главный.

Мир ушел из-под ног и опрокинул меня в чистилище; сверху улеглась тысяча тонн горячего песка, запечатывая навсегда.

5

«Может, и не навсегда», — произнес негромкий голосок деловым тоном.

«Правда?» — удивился я.

Рот мне тут же забило песком. Я попробовал набрать воздуха, чтобы отплеваться как следует, но только набрал полный нос того же песка. Тут, похоже, сами собой включились дремучие инстинкты: я заработал руками и ногами, пытаясь выплыть, — и скоро оказался на поверхности, где кроме удушающего жара и вони горелого пластика был еще и воздух. Насыщенный пылью и дымом, но пригодный для дыхания. Откашлявшись и отплевавшись, я огляделся.

Я по-прежнему лежал в служебном тоннеле, только стены покоробились, будто кто-то пытался их расплавить и едва не преуспел в этом. На пол нанесло песку, около фута, — оттуда-то я только что и выплыл. Что же случилось?..

Тоннель ведет к насосному блоку, откуда на поверхность можно попасть по узенькой лесенке — сделано, чтобы поменьше уродовать местный пейзаж. Почему бы просто не продолжить движение? Выберусь наверх, и можно будет…

«Что будет можно, выясню потом», — решил я.

Гордость за достойное поведение под огнем противника едва не помешала мне заметить, что в тоннеле чересчур уж светло. А ведь как-никак — двенадцать футов под поверхностью. Вроде бы свет идет откуда-то сзади… Точно: сквозь узкие щели между сильно погнутыми прутьями арматуры пробивались пыльные лучи солнца.

Первые десять ярдов дались труднее всего, потом песка и обломков стало гораздо меньше. Дверь в насосный блок открылась без труда — после того как я припомнил, что тянуть надо к себе. Оборудование оказалось в полном порядке — хоть сейчас поднимай чистейшую артезианскую воду с глубины сто двадцать футов. Можно даже целое озеро. Одобрительно похлопав ближайший насос по кожуху, я взялся за перекладины лестницы. Меня слегка мутило от слабости, но не сильнее, чем зеленого новичка после первого шторма. Наверху я нажал на кнопку — заработал мотор, крышка люка сдвинулась, просыпав вниз полведра песка и зеленую ящерицу. Отдышавшись немного, я глянул по сторонам.

По-прежнему к синему океану тянулся язык первобытных джунглей, и по-прежнему длинной дугой изгибался пляж, только изрытый теперь воронками и развороченный гусеницами. Но станции больше не было — только дымящийся кратер.

Лежа на чистом горячем песке, я все смотрел и смотрел. Из глаз текли слезы, то ли от песка под веками, то ли от ослепительных лучей солнца юрского периода. По щекам и между лопатками бежали струйки пота, а в голове мешались воспоминания. Станция — какой я увидел ее при первом переходе во времени, много лет назад: аккуратные, лишенные индивидуальности гостиные, что кажутся домом, когда возвращаешься с трудного задания; полевые агенты, мужчины и женщины, появляющиеся ниоткуда и исчезающие бесследно; разговоры о работе за столом, чистота, опрятность, деловитость — и даже большой планшет в штабной комнате, где процесс темпоральной уборки отображался минута за минутой для времен прошлых и будущих.

Нет больше ни планшета, ни архивов, ни дерева гинкго в горшке — один спекшийся шлак.

И Нелл Ярд… Он ведь не только гнал меня наружу — он оставил со мной важное сообщение. Однажды я должен что-то сказать кому-то… Суета сует. Я уже отговорил свое с другими людьми. Никаким робинзонам такие необитаемые острова и не снились. Возможно, меня могли бы понять те агенты, что в свое время пропали с мониторов где-то очень далеко.

Но уж никак не дальше меня.

С этой мыслью я позволил себе уронить голову и потерять сознание.

6

Очнуться пришлось, наверное, от боли во всем теле. Ну и от зуда тоже. Солнце садилось, и гудели очень крупные комары. К еде они приступили философски, нисколько не удивляясь тому, что никаких млекопитающих здесь не должно быть. Бог дал день, Бог дал и пищу… Отогнав самых назойливых, я решил разобраться в обстановке. Что до меня, то никакого серьезного ущерба не обнаружилось: синяки, мелкие порезы да ушибы, зато в изобилии. Подойдя к большой воронке, я остановился. Ни от людей, ни от механизмов не осталось и следа, только чаша диаметром сто ярдов из спекшегося в стекло песка — и остатки некогда пышной растительности вокруг. Не судьба мне отправиться с докладом на Центральный коммутатор — или куда бы то ни было еще.

Итак, представители третьей эры — или кто-то под видом представителей третьей эры — уничтожили станцию с основательностью, которая плохо укладывалась в моей голове. Как им вообще удалось найти это место? Сто двенадцать станций, разбросанных на всем протяжении древней эры, закладывались в глубокой тайне и спрятаны вполне надежно. О местонахождении Центрального коммутатора ничего не могли бы сказать даже те, кто его строил. Коммутатор заключен во вневременную полость, дрейфующую в энтропийном потоке, и не существует физически ни в одной точке пространственно-временного континуума. Код доступа зашифрован последовательно двенадцатью слоями ключей и похоронен в главном резервуаре мозга Коммутатора. Добраться можно только через хронопорт, и то не всякий: персональный генератор хронополя должен быть настроен на частоту станции отправления.

Которая представляет собой полдюйма мутно-зеленого стекла на дне широкой воронки.

Единственная возможность открылась, как улыбка вампира.

Вживленный в мое тело персональный генератор хронополя исправен; энергии для одного перехода достаточно. Для одного перехода неизвестно куда. Уйти нетрудно, даже если не знаешь места назначения.

На Коммутаторе можно услышать немало леденящих кровь историй про тех, кому переход почему-либо не удался. Кто-то прибыл сразу на десяток станций, разбросанных на протяжении нескольких веков, — по частям; от кого-то остался только бесплотный голос, умоляющий о спасении… К тому же переход вслепую запрещен несколькими правилами сразу.

Можно, конечно, поселиться на берегу вместе с динозаврами. Вдруг спасательная экспедиция поспеет раньше, чем я погибну в желудке местной рептилии — или от перегрева, жажды, скуки, а возможно, и старости.

У меня в любом случае есть время подумать. Сколько угодно времени.

Среди обугленных плаунов валялись подходящие обломки бетона. Почему бы не сложить очаг и не поджарить на обед неосторожную ящерицу?

Идее, на мой вкус, недоставало привлекательности, но отбрасывать ее так сразу не хотелось. Или какой ни на есть обед, или самоубийственный, по единогласному мнению специалистов, эксперимент. Куда спешить, в конце-то концов? Синяков хватает, но ничего серьезного; от голода сразу не умру, даже в худшем случае; воды сколько угодно, благо насосы в порядке. Если разрушение станции зафиксировано хотя бы на одном тактическом планшете, спасательная экспедиция уже готовится к переходу… Скоро увижу полевую униформу цвета хаки.

На потемневшем небе празднично засверкали первые звезды — будто ничего плохого не случилось с Игорем Равелем, уборщиком времени… Гребни волн с грохотом обрушивались и шелестя уползали обратно в море. Им не было дела до какой-то двуногой твари, которую собственная глупость забросила за шестьдесят пять миллионов лет от дома.

От возвышенных размышлений меня отвлек зов природы.

Мочиться на волшебные пески прошлого, глядя на вечные звезды над головой, — и странно, и как-то глупо…

Я выкопал себе нору в песке и лег спать, но сначала побродил по берегу еще немного, смутно надеясь встретить какой-нибудь след былой магии этого места.

7

Динозавры пришли с рассветом. Я их видел и раньше, издалека в основном. Мелкие робкие создания, немедленно исчезавшие, когда включалась инфразвуковая сирена, которую Нелл Ярд установил специально для них. Еще до моего появления бывало, что крупные особи подступали слишком близко к огороду; таких приходилось отпугивать, импровизируя шумовые эффекты. Считалось, что они совершенно безмозглые и не представляют опасности. Разве только наступят случайно или съедят вместе с каким-нибудь зеленым кустом, без умысла.

Теперь появились сразу трое, из тех, что покрупнее, и никакой инфразвуковой сирены — одни только голосовые связки…

Как-то один из наших вздумал искупаться; на обратном пути его поджидал зубастый экземпляр, вышедший прямо на берег из джунглей. Динозавр перекрыл дорогу на станцию, и пришлось идти мимо. Мой коллега отделался легким нервным расстройством: чудовище не удостоило его даже взглядом. Мы тогда решили, что столь мелкая закуска не представляет интереса для столь серьезного желудка.

Сейчас эта теория не казалась чересчур убедительной.

Троица подбиралась все ближе и ближе. Динозавры эти принадлежали к разновидности, неизвестной археологам позднейших времен; мы называли их «шутами» за глупую ухмылку и ярко окрашенные наросты на черепе, немного похожие на бубенчики. Картину дополняли лапищи наподобие страусиных, длинная шея и многочисленные зубы.

Я лежал тихо, распластавшись на песке, пока хищники ковыляли в мою сторону, рисуясь все четче в дрожащем от зноя воздухе. Все трое производили впечатление, но один был настоящим гигантом: восемнадцать футов в холке, не меньше. Вблизи от них остро пахло навозом; сетчатый узор из желтых и лиловых чешуй нарушался там, где линяющая шкура сползала у хребта крупными лоскутами, и дышали они сипло и с присвистом. Оно и понятно: для такой машины воздуха нужно много. Некоторое время я прикидывал, сколько тварям требуется кислорода на фунт живого веса, объем легких и минимальное сечение дыхательных путей, но когда динозавры подошли на сто футов, мои рассуждения потеряли стройность — я сдался. На таком расстоянии слышно было, как у них урчит в животе.

Гигант учуял меня первым. Голова взлетела кверху на длинной шее; змеиный глаз цвета бычьей крови грозно повернулся в мою сторону. Рептилия фыркнула и пустила слюни — не меньше галлона. В раскрывшейся пасти сверкнули снежно-белые зубы. Те, которым пришло время меняться, торчали в стороны, криво и косо, выбиваясь из ровных шеренг. Свистнув, как паровоз, гигант устремился ко мне. Подошло время принятия решения, и я не стал колебаться.

Напоследок вдохнув полную грудь влажного воздуха и оценив картину: раскаленный добела песок, сверкающее под солнцем море, равнодушное небо и довольное чудовище в шутовском колпаке, — я набрал код на консоли, где клавишами служили коренные зубы нижней челюсти.

Последний вид Берега Динозавров накренился и съехал в сторону, в глазах помутилось, будто на голову обрушился удар, бесшумный и безболезненный; проскользнув в горлышко бутылки Клейна размером с Вселенную, я начал описывать бесконечную петлю…

Сгустилась непроницаемая тьма, и я ухнул в наглухо засмоленной бочке в грохочущую пучину Ниагарского водопада.

8

Несколько секунд я лежал неподвижно, прислушиваясь к своему телу. Все вроде бы в порядке — даже чешется, где и раньше чесалось. Водопадный гул продолжался бесконечно, не затихая и не усиливаясь, а тьма явно не думала рассеиваться. Отправление состоялось, кто б сомневался, но как насчет прибытия?

При неудачном переходе инструкция предписывает сохранять неподвижность и ожидать спасения. Боюсь только, в моем случае придется ждать долго. Кстати сказать, до составления отчета о происшествии никто из вовлеченных в такого рода аварию пока не дожил. Инструкция может ошибаться — принимая во внимание скудость фактического материала… Я попробовал дышать, благо созрел для этого; ничего не случилось, и я решил действовать.

Поднявшись на ноги, я шагнул вперед, будто сквозь черный занавес на сумрачную сцену, где в густом полумраке сверкали звездочки — вроде тех, какие плавают перед глазами, когда теряешь сознание от потери крови. Но упасть в обморок не пришлось: туман рассеялся, и я оказался внутри стандартной переходной камеры, как на любой темпоральной станции. Дышалось легко, без проблем.

В меру насладившись свежим воздухом, я обернулся к черному занавесу. Ничего такого, просто бетонная стена с арматурой из бериллиевой бронзы. Стены камеры достигают двух метров толщины, насколько я знаю.

Шум водопада может объясняться взаимным проникновением металла с высокой плотностью и ста восьмидесяти фунтов воды с примесями, или человеческого организма.

Науку, правда, лучше отложить на потом. Сначала явиться к начальнику — если есть действующая переходная камера, значит найдется и начальник?.. — и доложить о гибели станции номер девяносто девять в результате внезапной атаки.

Десяти минут хватило, чтобы обследовать каждое помещение на штабном уровне. Никого. Отдых и развлечения — то же самое. Основное оборудование и реакторный отсек — пусто.

Активная зона реактора в норме, емкости темпорального передатчика заряжены, зеленые огни ровно горят на всех пультах, но потребление энергии нулевое.

Чего, разумеется, не может быть.

Рабочая связь с Центральным коммутатором, как и отслеживание деятельности полевых агентов, требует расхода энергии, хотя бы умеренного. Иначе просто быть не может: пока система существует, утечка энергии при ее работе неизбежна, независимо от пространственно-временных координат.

Я пришел к неутешительным выводам.

Одно из двух: либо система станций прекратила свое существование, либо я оказался за пределами ее досягаемости. Спрашивается: если сеть станций покрывает весь пространственно-временной континуум, куда меня могло занести?

Физически станции одна от другой не отличаются: оборудование, внешний вид и электронные характеристики строго одинаковы. Станции производятся методом темпорального дублирования, и кое-кто из теоретиков полагает, что они не просто идентичны, но в известном смысле представляют собой одну и ту же станцию. Различные темпоральные ракурсы одной и той же матрицы или вроде того. Впрочем, это абстрактная теория, мое же нынешнее положение — конкретный факт. Для начала надо выяснить, куда же я все-таки попал.

Знакомый коридор привел меня к входному шлюзу, который есть на каждой станции. Иначе нельзя, поскольку станции иногда размещаются в среде, неблагоприятной для жизни, как ее понимают на Центральном коммутаторе. Продув шлюз, я занес ногу — но торопиться не стал.

Земля, с виду нормальная, кончалась в десяти футах от входного тамбура. Дальше, не проникая внутрь невидимого барьера, клубился жемчужно-серый туман. Выйдя наружу, я лег на самый край видимой Вселенной и осторожно заглянул вниз. Подбрюшье моего мира плавно загибалось вниз и назад, скоро теряясь в тумане; видимая часть напоминала зеленое стекло.

Очень похоже на облицовку кратера там, на Берегу Динозавров.

Покинув край земли, я вернулся на станцию и заказал в архиве первую попавшуюся ленту. По экрану пополз стандартный отчет об энергопотреблении, флуктуациях темпорального контура, о прибытии и убытии персонала… Стандартный журнал станции, номер указан на каждом колонтитуле.

Девяносто девять.

Этого я и боялся.

Брюхо моего парящего в тумане за пределами Вселенной острова замечательно впишется в ту самую воронку на Берегу Динозавров. Огонь противника вовсе не уничтожил станцию: какая-то сила просто выскребла ее из скального фундамента, как порцию мороженого с орехами.

Так что я теперь дома, в безопасности. Нелл Ярд, оказывается, просто хотел, чтобы я убрался подальше от станции. Потом перекинул тумблер, запуская процедуру аварийной эвакуации, о которой полевому агенту знать незачем.

Само собой, Нелл Ярд поступил правильно. Противник на самом пороге, и через несколько секунд защитное поле сбросится от перегрузки; секреты Коммутатора не должны попасть в чужие руки… Ярд просто обязан был что-нибудь предпринять. Уничтожить станцию не вышло бы; он сделал то, что мог.

Только я до настоящего момента и не подозревал, что Коммутатор располагает технологиями такого уровня. Обязательно поразмыслю об этом на досуге.

В последнюю минуту Нелл Ярд передал мне сообщение. Важное сообщение — неизвестно для кого, неизвестно куда. На самом деле я не расслышал ни единого слова, но этого-то Ярд и не понял… Вытолкав меня наружу, сосчитал до десяти и нажал на кнопочку. Станция телепортировалась, а я остался на берегу, как и следовало.

А потом пустил его труды насмарку, использовав персональный генератор хронополя. Вернулся обратно, куда возвращаться мне вовсе не полагалось.

«Нулевая фаза», — припомнил я неожиданно.

Теоретическое понятие в специальной литературе, не более того, — так мне всегда представлялось. Оказывается, это немного больше, чем теория.

Место вне времени и пространства, точка нулевой амплитуды колебаний поля Илема, называемого еще пространством-временем.

Я прошелся по комнате, прислушиваясь, как ноги ступают по полу. Негромко шелестела система циркуляции воздуха, и тихо гудела силовая установка на холостом ходу. Все можно пощупать, понюхать, все в полном порядке — если не считать мироздания снаружи.

Хорошо, но, если это моя родная станция Берега Динозавров, где тогда дыра в стене комнаты отдыха? Несколько часов назад я попал внутрь именно через эту дыру. Где же тогда дым, обломки и пыль, где искореженное железо? Сейчас станция в норме. Я полез в картотеку: записи в полном порядке, никаких упоминаний об атаке, о поспешной эвакуации, никаких следов смятения в последнюю минуту. Синдром «Марии Целесты» в тяжелой форме — только ваш покорный слуга остался на борту.

Кстати, и в столовой нашлись два подноса с объедками, довольно свежими, — кроме них, ничто не нарушало безличную стерильность станции.

Нажав на кнопку процессора отходов, я воспользовался клавиатурой и заказал чего-нибудь поесть. Дымящийся обед тут же выполз из окошечка: синтетические деликатесы, триумф диетологии будущего… Я подумал о печеном окороке и вареной кукурузе, вспомнил Лизу, ждущую меня в благоуханных сумерках.

Это нечестно, в конце концов! Человек делает свою работу, не жалеет ни себя, ни своего сердца, рвет бедное сердце на части во имя служебного долга — надеясь на милосердное, пусть и не вполне естественное, забвение в финале. В контракте нигде не сказано, что я должен сидеть в бесконечных сумерках на пустой станции, питаться опилками и пеплом и тосковать о голосе, о прикосновении, об улыбке…

Какого черта! Она ведь только женщина — эфемерное создание, рожденное в начале времен для жизни короткой, как вспышка светлячка. Ее давно уже нет — только тлен и прах которую тысячу лет…

Лиза, Лиза…

— Хватит! — отрезал я решительно и сурово.

От звука собственного голоса среди безлюдья покинутой станции мне стало зябко.

«Должно быть простое объяснение», — подумал я, не желая более тревожить тишину.

Ну пусть не простое, но все-таки объяснение.

— Очень просто! — решил я. Тишиной меня не испугаешь… — Процесс аварийного перехода забросил станцию далеко в прошлое. Может, вообще в никогда. Случай наверняка расчетный; что я не знаю математики, дела не меняет. Станция существует — где-то и когда-то, — а я нахожусь внутри. Вопрос к уважаемым членам парламента: что делать дальше?

Тишина давила, неподвижный воздух сгустился, будто насыщенный погребальными благовониями. Миниатюрная вселенная замерла в ожидании. Ничего, однако, не случится, если я сам не запущу цепь событий.

— Ладно, Равель. Какой смысл оттягивать? Ты прекрасно знаешь, что делать. Вариант у тебя единственный…

Штабная комната, служебный коридор, переходная камера.

Все в порядке — только не горит веселенький зеленый огонек, свидетельствующий о рабочем контакте с Коммутатором. Заряд нормальный, стрелки приборов на местах.

Достаточно войти внутрь камеры, и я попаду куда-нибудь в другое место…

Мне пришли в голову сразу несколько интересных вопросов, но только времени уже не было. Совершенно точно не было. Автоматическая дверь закрылась, отрезав мирок станции, но оставив со мной выводок не особенно приятных мыслей. Не давая им размножиться, я нажал кнопку «пуск».

Неслышный взрыв бросил меня в туман пространства без измерений.

9

Сначала пришло головокружение; отступая, оно дало дорогу чему-то более определенному. Ребра легли на твердую поверхность, которая то возносила меня наверх, то мягко проваливалась вниз, музыкально поскрипывая и вздыхая. Под веками вспыхнул и замерцал огонь. Теперь открыть глаза… вот, солнце сверкает на неспокойной воде, подо мной взлетает и опускается палуба…

Шевельнувшись, я не сдержал стона от боли во всем теле. Теперь сесть…

Горизонт послушно принял горизонтальное положение, периодически скрываясь за истертым и выгоревшим на солнце фальшбортом. Над головой чертили роскошное синее небо высокие мачты — такелаж и рангоут португальского галеаса шестнадцатого века. Этой информацией меня когда-то заправили под гипнозом.

Мало того, я знал, что галеас не настоящий. Новодел времен Возрождения, около 2220 года. Чистая работа, точная копия, умело состаренная. Под палубой, надо думать, небольшой реактор, за дубовыми, или очень похожими на дуб, досками — стальная броня, за броней — роскошные каюты для капитана и десятка туристов.

За ближними шумами послышались смягченный расстоянием скрип рангоута и такелажа, неразборчивые крики, протяжный гул, отозвавшийся грохотом на палубе где-то рядом. Корабль резко накренился, через наветренный планшир хлестнули мне в лицо соленые брызги. Проморгавшись, я разглядел трехмачтовый двухдечный корабль, под зелеными вымпелами с белым мальтийским крестом. Совсем недалеко, не более полумили. Вдоль борта полыхнули тусклые красные огни, вскипели клубы белого дыма; мгновением позже прямо по курсу моего галеаса поднялась шеренга фонтанов и донесся громовой раскат залпа.

Идиллический образ круиза на фальшивом пиратском галеасе по Карибскому морю померк прежде, чем осели фонтаны от пушечных ядер. Орудия на двухдечном галеоне под зелеными вымпелами настоящие, и ядра настоящие, и следующий залп проделает настоящие дыры в палубе, на которой я лежу.

Привстав, я глянул в сторону кормы. Несколько человек возились вокруг небольшой пушечки, тщетно пытаясь привести ее в боевое положение. Костюмы, поношенные, грязные и потемневшие от пота, относились действительно к шестнадцатому веку. У одного из матросов из резаной раны на лице обильно струилась кровь. Для подделки рана выглядела слишком убедительной.

Мне стало неуютно, и я присел за грубо сколоченной деревянной клеткой. В клетке вяло шевелилась черепаха с видавшим виды выщербленным круглым панцирем не меньше ярда в поперечнике. Выглядела она старой, усталой и несчастной. Нам, похоже, было одинаково плохо.

Раздались крики, и что-то слетело вниз, распластавшись на палубе: дырявый флаг из грубой холстины, выцветший на солнце и с грубым рисунком. На грязно-желтом фоне корчилась змееподобная курица зеленого цвета с рогами. Хоть я и не силен в геральдике, но сразу понял, что оказался участником морского боя и что моя сторона проигрывает. Повернув на другой галс, галеон заметно приблизился; из пушечных портов выкатились новые клубы дыма, раздался свист, и где-то на баке грохнуло, будто взорвался паровой котел. Осколки посыпались дождем. Один из матросов рухнул на палубу и забился, как рыба на дне лодки, обливаясь кровью. Среди воплей и беготни на мгновение возникло чье-то лицо; рот раскрылся в крике. Вдруг это он мне? На всякий случай я остался сидеть за клеткой. Быть может, внезапное озарение подскажет, что делать?

Озарение приняло облик загорелого крепыша в просторных штанах черного с желтизной цвета. Над коричневыми босыми ступнями красовались выцветшие розоватые обмотки, а на широком кожаном поясе грубой работы висела неуклюжая абордажная сабля. Такую саблю можно сделать из железной бочки от нефтепродуктов. Остановившись передо мной, он заорал, размахивая короткими мускулистыми руками. Когда я поднялся на ноги, он крикнул что-то еще, указывая в сторону кормы, и бросился туда, не ожидая ответа.

Кажется, при виде меня он не слишком удивился; я, в свою очередь, каким-то образом уловил, что ему надо. Оказывается, этот идиот Гонсало выпустил себе кишки, налетев на сломанный флагшток, и теперь я срочно нужен у четырехфунтовой пушки…

— Уроды! — прорычал я, обращаясь неизвестно к кому. — Пушку за борт, если хотите облегчить корабль!

Единственный шанс — оторваться за счет хода; но куда там — поздно…

Что-то просвистело над фальшбортом, как ракета. Я растянулся на палубе, сбитый с ног ударом каната в лицо. Кто-то на бегу перепрыгнул через меня; обломок рангоутного дерева толщиной с ногу обрушился на палубу, подскочил и вылетел за борт. Корабль накренился, приводясь к ветру; по палубе покатились незакрепленные предметы; паруса захлопали, потом легли на рангоут, обстениваясь. В лицо задул ветер, душистый и прохладный; прогремел очередной залп, раздались новые крики, застучали по палубе матросские ноги. Я пристроился в укромном месте под планширом, не брезгуя грязной розоватой водицей, хлюпавшей у шпигатов. На моих глазах грот-мачта с оглушительным треском наклонилась и рухнула за борт, волоча за собой гигантское полотнище. Парус накрыл корму, треснул и уполз в море, прихватив с собой двух человек, не сумевших вовремя из-под него выбраться. Сверху что-то все время сыпалось, будто обломки после взрыва. За бортом показалась темная масса, а в небе — новые мачты и паруса; сильный толчок свалил меня с ног. Я лежал, уткнувшись носом в мокрые доски, а скрежет все продолжался. Трещала обшивка, лопались канаты, палуба заваливалась все круче…

Чтобы не соскользнуть, я ухватился за первый попавшийся канат; меня прижало к стенке небольшой рубки. Огромный галеон продолжал тереться бортом о наш борт. На вантах и на шкафуте, возвышавшемся на десять футов над нашей палубой, было черным-черно от разбойничьего вида матросов, размахивавших кулаками и саблями. Мимо лениво проплывали темные дула орудий; за ними, в глубине пушечных портов, скалились канониры с почерневшими от копоти лицами. Упали вниз абордажные крючья, скользя и цепляясь за пробоины в палубе; еще мгновение — и палубу затопила абордажная партия. Матрос, кричавший мне насчет пушки, бросился вперед и получил удар саблей по голове. Удар не казался опасным, но матрос упал, истекая кровью, а нападающие с воплями покатились дальше. Прижавшись лицом к палубе, я старательно притворялся трупом, но недолго: в мою сторону азартно скакал плечистый разбойник с мачете в руке. Где он ухитрился так погнуть клинок?.. Я откатился — ровно настолько, чтобы добраться до маузера, — и выпустил две пули прямо в потную волосатую грудь. Откатившись еще, я уступил ему свое место на палубе, куда он и рухнул замертво. В свалке не было слышно выстрелов.

Босоногий коротышка, ловкий, как обезьяна, попытался вскарабкаться на фок-мачту — его стащили вниз; кто-то перевалился через планшир и упал в море, живой или мертвый — не знаю… Толкотня на палубе не прекращалась, победные крики не утихали, абордажные сабли взлетали в воздух и опускались праздно — рубить уже было особо некого. Только здесь и там валялись, как сломанные игрушки, те, кто зажимал руками глубокие раны и бормотал последние молитвы. Никому не нужные — этот праздник не для них.

Тогда-то я и увидел карга.

10

Сомневаться не приходилось. Для неискушенного глаза карг первого класса — других в нашем деле не используют — неотличим от добропорядочного гражданина. У меня, однако, глаз весьма искушенный, да и вышло так, что этого карга я знал лично.

Именно он остался тогда в гостиничном номере в Буффало, с полуоболочечной пулей в левой скуловой дуге.

Здесь до Буффало дело еще не дошло; вот, спускается на палубу — лихо, как не всерьез. Судя по измызганному золотому шитью на обшлагах и потемневшей латунной проволоке на рукояти сабли, он среди победителей человек не последний. Командир морской пехоты, а может, и капитан. По его приказу абордажная команда построилась в неровные шеренги; гомон утих.

Теперь полагается отправить наряды с целью систематического грабежа. Ну и добить раненых.

Это будет гуманный акт; насколько я разбираюсь в условиях, характерных для трюмов испанских судов того времени, скорая смерть куда лучше долгой дороги домой — и каторги в конце. Я уже подумывал, не стоит ли где-нибудь спрятаться — безнадежный план, — чтобы объявиться впоследствии, при благоприятных обстоятельствах, — как дверь рубки приоткрылась. То есть едва не приоткрылась: мешал мой немалый вес. Дверь подалась дюйма на два, не больше. Кто-то внутри навалился как следует. Показался сапог и голубой рукав с золотыми пуговицами, но дальше дело не пошло: что-то на поясе зацепилось за дверные запоры. Карг повернул голову сразу и смотрел бесконечно долго — не меньше секунды, наверное, — потом выхватил элегантный пистолет с колесцовым замком, аккуратно прицелился…

Выстрелило, как из пушки: дыму и пламени хоть отбавляй. Я услышал, как пуля попала в цель. Солидный, хлесткий звук, будто хорошо посланный мяч ударил в бейсбольную рукавицу. Бедолага в дверях дернулся, вылетел наконец наружу и упал лицом вниз. Дернувшись еще пару раз, он замер. Похоже, окончательно.

Карг обернулся к своим людям и отдал короткий приказ. Послышался ропот; разочарованные взгляды последний раз обшарили палубу, и абордажная команда повернулась лицом к своему кораблю.

Ни тебе грабежа, ни тебе добычи.

Карг выполнил задачу, только и всего.

Через пять минут на борту остался только он сам, терпеливый и спокойный, как и подобает машине. Некоторое время он стоял на корме, неторопливо оглядываясь, потом двинулся в мою сторону. Я лежал тихо как мышка — мертвее не бывает.

Переступив через меня — и через настоящий труп, — он шагнул в рубку. Послышалась негромкая возня, будто кто-то выдвигает ящики и шарит под ковром. Спустя малое время карг вышел на палубу. Шаги неторопливо удалялись, и я осторожно приоткрыл один глаз.

Стоя у наветренного планшира, карг аккуратно снимал предохранительную фольгу с термитной бомбы. Когда бомба негромко зашипела, разгораясь, он уронил ее в просвет люка под ногами легко и непринужденно, будто маслину в бокал мартини.

Не торопясь, он пересек палубу, ухватился за свисающий канат и с похвальной ловкостью забрался на борт своего корабля. Кто-то отдал команду — он сам, наверное, — и возникла рабочая суета. Заполоскали паруса, повернулись реи, вверх по вантам побежали матросы. Со скрипом и треском разрываемых канатов рангоут галеона освободился от хватки снастей обреченного корабля. Высокий борт испанского галеона плавно отошел в сторону; гулко хлопая напоследок, паруса наполнились ветром. Я неожиданно остался один, глядя, как с попутным ветром уходит другой корабль — и уносит моего противника.

В этот момент ухнула под палубой термитная бомба. Вслед за облаком дыма из люка вырвались языки бледного пламени. Подойдя на неверных ногах поближе, я глянул вниз, где горело рукотворное солнце. Глаза не могли терпеть — пришлось отвернуться… Даже если у лоханки стальные борта, при температуре в пять тысяч градусов железо горит не хуже сухого дерева.

Несколько драгоценных секунд я пытался хоть что-нибудь понять в происшедшем. Под ногами трещал огонь, грозясь вырваться на свободу, палуба качалась под ногами, а тень от обрубка грот-мачты качалась, как палец, грозящий телу застреленного каргом.

Труп лежал лицом вниз. У горла в луже крови мокли дорогие кружева. Одна рука скрывалась где-то под голубым мундиром, другая — отлетела в сторону. Пистолет валялся в ярде от раскрытой ладони.

Сделав три шага, я подобрал оружие. Майкроджет, изготовленный на родном Коммутаторе; рукоятка индивидуальной формы, сделана будто на меня.

Ничего удивительного. Если это мой пистолет, отчего бы рукоятке не подходить? Да и рука, вон, знакомая. Без всякого желания перевернув тело, я глянул в мертвое лицо.

Свое лицо.

11

Стандартная процедура кондиционирования, которую проходят после миссии, работает надежно, избавляя от лишнего груза воспоминаний. Сейчас память вернулась, взламывая плотину. Это произошло около десяти лет назад по стандартному календарю Коммутатора, или в 1578 году по местному летоисчислению, где-то в Карибском море, милях в пятидесяти к юго-западу от острова Сент-Томас. Нужно было отыскать корабль под командой карга, действовавший в водах Новой Испании. Я припомнил все: преследование, абордаж, бой на палубе и как я дождался в рубке своей минуты. Один меткий выстрел устраняет источник неприятностей… Одно из моих первых заданий, давным-давно успешно выполненное, — с тех пор лишь часть истории программы темпоральной уборки.

Часть, извлеченная из архива. Дело возобновляется в связи с появлением новых обстоятельств. Пересек собственный след во времени, пустое дело.

Само собой, новое обстоятельство нарушает все законы природы, относящиеся к перемещениям во времени, но это не главное. И не самое страшное. Хуже всего то, что все труды Коммутатора по реконструкции прошлого, свободного от влияния деятелей древней эры, не боявшихся лезть в чужую жизнь, идут насмарку.

Достаточно отвалиться одному камешку в мозаике, достаточно выпасть одному звену в цепи — и все искусственное здание вновь созданного прошлого обрушивается, как тот дворец на песке… Куча темпорального мусора — из нее никакой Коммутатор уже ничего не построит.

Имея точку опоры, можно опрокинуть мир, но сначала надо как следует упереться ногами. Над этим Центральный коммутатор и работает последние шесть десятков лет. Создается солидная платформа в далекие доисторические времена — прочный фундамент для надежной постройки будущего.

Ничего не вышло, и все из-за меня.

Тот день я припомнил до мелочей. Как подошла решительная минута, как я распахнул дверь, как прицелился, как выпустил три заряда в грудную клетку андроида прежде, чем он осознал вмешательство новой силы. Карг рухнул на мокрые доски; его люди хотели напасть на меня, но, упершись в защитное поле, запаниковали. В одно мгновение абордажная команда очистила палубу, галеон оделся парусами и с попутным ветром исчез в потемках неписаной истории. Без приключений я доставил галеас — бывший, разумеется, мобильной базой специальных операций — к перевалочному пункту в локусе Q-637. Оттуда его переправили на ближайшую складскую площадку по линии Коммутатора.

Точнее, теперь уже не переправили.

Не дав двери открыться, я помешал другому выполнить задание, разрушая целый сегмент перестроенной темпоральной матрицы — вместе со стратегическими планами Центрального коммутатора. Карг спокойно ушел, целый и невредимый, а я лежу на палубе мертвый, с круглой пулей в горле.

И я же стою на палубе, глядя на свой собственный труп, пока до меня доходит цена совершенной ошибки.

От агента Коммутатора бывает нелегко избавиться. Убить или обезвредить агента непросто благодаря вложенным в него достижениям весьма передовой науки.

Но вот если поместить его во временну`ю петлю в пределах неосуществившейся альтернативной реальности, тогда другое дело. Из замкнутого отрезка псевдореальности нет выхода в будущее, которого вдобавок не существует вовсе. Выведен из игры навсегда.

Даже если я выживу — в чем нетрудно усомниться, принимая во внимание пожар под палубой, — выхода не будет. Генератор персонального хронополя разряжен, и на мониторах Коммутатора нет и не может быть никаких следов: при последнем переходе я не вводил места назначения. Другого меня убили при исполнении служебного долга, в момент, когда ему пришлось на мгновение выключить защитное поле, чтобы применить оружие… В списках Коммутатора одним бестолковым агентом станет меньше, только и всего.

Даже двумя — не забудьте вычеркнуть того, кто сунул нос не в свое дело.

Лихорадочно перебирая варианты, я нашел один небезнадежный. Этот вариант мне понравился больше, чем близкая перспектива поджариться живьем, хотя и ненамного.

Персональный генератор хронополя всегда при мне, хотя сейчас и не настроен на пункт назначения. Зарядить его можно только на базе, но сейчас в моем распоряжении дубликат — в трупе. Основные цепи, от антенны до блока питания, состоят из нервной ткани носителя.

Для необратимых изменений в мозгу довольно нескольких минут кислородного голодания, но цепи генератора попроще и должны пока работать. Настройки перехода — вопрос куда более интересный. Учитывая грубые нарушения причинных связей — еще и праздный. Кроме того, адрес перехода отчасти зависит от планов трупа на момент смерти.

Палуба раскалилась настолько, что жгла через подошвы ботинок. Дым становился гуще с каждым мгновением, огонь ревел, как тропический водопад в сезон дождей.

Я присел на корточки у собственного трупа; рот оказался приоткрытым, весьма кстати. Чувствуя спиной, как из люка вырывается гудящее пламя, я набрал свой код на коренных зубах.

Титан ударил в ладоши, прихлопнув меня, как муху.

12

Очнулся я в падении, вокруг было темно. Ухватиться ни за что не успел, свалился в воду — теплую, вонючую, вязкую, вроде горохового супа. Вынырнув на мгновение, я не успел отплеваться: мерзость затягивала. Плыть толком не выходило, удалось лишь найти ненадежное равновесие, когда ноздри удерживались на поверхности. Глаза были безнадежно залеплены грязью.

Тому, кто смог бы нарезать этот запах на листы, удалось бы продать его в качестве линолеума. Кашляя и барахтаясь, я нащупал дно, твердое и наклонное. Устроившись на четвереньках, я попытался протереть глаза, без особого успеха. Выползти наверх тоже не удалось: дно оказалось скользким, и я чуть не нырнул с головой опять.

В следующий раз пришлось действовать осторожнее, постепенно подтягиваясь на руках и используя подъемную силу жидкой грязи. Действительно, мне удалось нащупать берег. Очень странный берег: твердый, гладкий, уходящий вверх, наподобие стенок кухонной раковины. Оскальзываясь, я попробовал сдвинуться в сторону, но везде было одно и то же. Запах сточной канавы душил, под руками расползалась какая-то губчатая дрянь; отчаянным усилием я поднялся на ярд и тут же соскользнул на два.

Усталость уже давала о себе знать. Ухватиться не за что и без отдыха не обойтись, но стоит расслабиться — утонешь. Подумалось, каково это: уйти под клейкую поверхность, набрать полные легкие непостижимой гадости, умереть — и превратиться в черную гниль. Точно такую, в какой я сейчас барахтаюсь.

Мысль испугала меня не на шутку. Разлепив рот, я закричал.

И услышал ответ.

— Ну-ка, перестань барахтаться! Бросаю конец! — раздался голос сверху.

Голос был не просто женский, но сладкий как мед — слаще ангельского хора. Я что-то каркнул, пытаясь беззаботно пошутить в ответ. На высоте тридцати футов и на удалении примерно пятидесяти зажегся фонарь. Побегав некоторое время по черным пузырям на поверхности гнусной лужи, ослепительный луч ударил мне в глаза.

— Лежи спокойно! — потребовал ангельский голос.

Луч света убежал куда-то в сторону, потом вернулся. Что-то со свистом обрушилось вниз и ухнуло в грязь совсем недалеко. Побарахтавшись еще немного, я нащупал полудюймовый конец — такой же скользкий и мерзкий, как и все остальное.

— На конце — петля. Накинь ее на ногу — вытяну наверх!..

Добраться до узла оказалось несложно: веревка скользила хорошо… Я еще раз окунулся с головой, пытаясь продеть ногу; решил, что и двумя руками удержусь. Петля легко вынесла меня на поверхность, но дальше пошло хуже: берег с каждым ярдом становился все круче. На предпоследнем футе уклон достиг тридцати градусов, и меня плотно прижало к твердой стенке; я услышал, как трется веревка. Через мгновение острый край ободрал руку, и я едва не выпустил петлю. Еще рывок, и последний фут остался позади. Закинув ногу за твердую границу зловонной преисподней, я подтянулся, упал на рыхлый песок, прополз еще шаг, уронил голову и лишился сознания.

13

Опять солнце в глаза… Надо было задернуть шторы. Матрас жесткий, слишком жарко, песок в постели, везде болит, а где не болит, там чешется…

Разлепив глаза, я увидел белый песок, невысокими холмиками сходящий к берегу океана, где от начала времен грохочет прибой. Свинцовое небо, хотя не сказать чтобы тусклое; вот подкатилась серая волна, белый гребень упал, вытянулся длинным языком и сполз обратно в море. Ни чаек, ни парусов, ни детей с ведерками, ни красавиц в купальниках — только я и вечный океан.

Знакомый вид — знакомый до боли. Берег Динозавров ранним утром — и больно, больно-то как…

Опираясь на руки — может, целые, а может, и сломанные, других не нашлось, — я со скрипом сел. От меня откалывалась подсохшая серая скорлупа и падала на песок. Серая грязь прочно приклеила брюки к ногам; трудно было понять, где кончаются штаны и начинаются ботинки. Одежда хрустела, грязь осыпалась при каждом движении — я чувствовал себя будто креветка в тесте, хорошо подрумяненная. Жальче всего лицо: грязь склеила волосы и бакенбарды, обнаружилась во рту… Я попробовал отскрести веки, но стало только хуже.

— Проснулся, вижу, — произнес бодрый голос где-то сзади.

Вытащив грязевую пробку из уха, я расслышал шаги. На песок уронили что-то тяжелое.

— Оставь глаза в покое, — посоветовал голос. — Гораздо лучше дойти до воды и помыться как следует.

Всхрапнув, я встал сначала на четвереньки, потом на ноги. Крепкая рука решительно подхватила меня под локоть и подтолкнула вперед. Спотыкаясь, я побрел по рыхлому песку. Солнце жгло веки; прибой с каждым шагом звучал все громче. Песок под ногами уплотнился, и вот теплая вода лизнула лодыжки… Рука разжалась, я сделал еще несколько шагов и прилег, позволяя воде накрыть меня с головой.

Сухая грязь вновь превратилась в скользкие помои, запахло сероводородом. Сначала я промыл, насколько возможно, голову и оттер лицо. Когда раскрылись глаза, снял рубашку и отстирал ее, повозив из стороны в сторону. Бледно-зеленая вода стала на некоторое время мутной и непрозрачной. Мелкие и не очень порезы на руках сочились розовым, соленая вода безжалостно разъедала ободранные костяшки пальцев. Я заметил, что рубашка на спине состоит из одной большой дыры с обугленными краями. Потемневшее небо блеснуло вороненой сталью, на нем зажглись странные мерцающие огоньки…

За спиной плеснуло, крепкие руки выдернули меня из воды быстро и решительно. Похоже, я собрался утонуть, не отдавая себе в этом отчета. Пока она тащила меня на берег, я кашлял и отрыгивал воду; ноги работали плохо и в конце концов запутались окончательно. Упав на четвереньки, я целую минуту мотал головой, пытаясь отогнать надоедливый звон, укоренившийся где-то между ушами.

— Я не думала… что ты… ранен. Спина… ожоги… как вышло?

Голос приходил издалека, то усиливаясь, то пропадая.

— Он стоял на горящей палубе, — сообщил я таинственно.

Язык поворачивался плохо, и получилось невнятное хрюканье. Перед глазами нарисовалась пара стройных лодыжек в ладно скроенных сапогах, интересное бедро под серой диагональю, пояс, кобура и белая рубашка, когда-то накрахмаленная. Хрюкнув еще раз, чтобы продемонстрировать несгибаемый дух и спортивную форму, я героически встал, хотя и не без посторонней помощи.

— …остался на всю ночь под открытым небом… первую помощь… можешь идти?.. совсем недалеко…

Сержантские нотки в голосе теперь не звучали так явно. Вообще, голос показался знакомым. В глаза било солнце, приходилось щуриться. Брови сдвинуты, на лице выражение глубокого беспокойства… Я узнал наконец, и сердце пропустило удар.

Лиза.

14

Прохрипев что-то неразборчивое, я попытался схватить ее за руку. Лиза уклонилась с выражением добросовестной медсестры, которую утомил капризный пациент.

— Лиза!.. Как ты сюда попала? — сумел выговорить я.

— Лиза? Меня зовут по-другому. А попала сюда так же, как и ты, сильно подозреваю.

Она проводила меня к палатке казенного образца, поставленной в тени плаунов, поддерживая под руку, чтобы я не упал по дороге. Смерив скептическим взглядом, поинтересовалась:

— Полевой агент, а?.. Выглядишь как из-под бомбежки.

Она втянула воздух сквозь зубы, оценивая то, что осталось от моей одежды. В голосе прозвучало неодобрение.

— Сухопутная танковая атака, еще морской бой, — уточнил я. — Никакой бомбежки… Но что ты здесь делаешь, Лиза? Какого…

— Я Мелия Гейл, — перебила она. — Перестань бредить, пожалуйста. У меня и так хватает проблем.

— Ты не узнаешь меня? Лиза…

— Первый раз в жизни вижу вас, мистер.

С этими словами она протолкнула меня через клапан палатки внутрь, в царство прохлады и янтарного света.

— Раздевайся! — велела она.

Я хотел раздеться сам, как подобает мужчине, но не хватило сил. Цепляясь за Мелию, я сполз на пол. Ботинки, носки и штаны с меня стащили быстро и решительно, и только с мокрыми трусами удалось справиться самому. Я чувствовал себя маленьким мальчиком, которого мама укладывает в постель. Знобило. Ощутив под собой живительную прохладу, я перевернулся лицом вниз, давая отдых сожженной спине. Осталось провалиться в мягкую бархатную тьму. Теперь можно…

15

— Тебе пришлось пережить ночь без помощи… Мне неловко, — сказала Лиза, она же Мелия Гейл. — Но кто знал, что тебя ранило, и…

— И еще я был без сознания — слишком тяжелый, чтобы вынести меня на руках, не говоря о запахе, — согласился я. — Пустяки. Никто от этого не пострадал.

Действительно, проснуться в палатке с кондиционированным воздухом, на чистой постели, аккуратно перевязанным и под грамотно подобранным коктейлем сильнодействующих препаратов — совсем неплохо. Никакой боли, только здоровое тепло внутри и приятное онемение в конечностях.

Однако Лиза по-прежнему настаивала, что меня не знает.

Пока она накладывала компрессы на синяки и кормила меня с ложечки супом, я успел присмотреться как следует. Не может быть ни малейшего сомнения. Лиза.

Правда, немного другая.

Эта Лиза — Мелия Гейл — холодновата, профессиональна, решительна. Черты лица чуть резче, формы чуть более зрелые. Без сомнения, Лиза — но на несколько лет старше оставленной мной жены. Брошенной несколько часов субъективного времени назад. И этой Лизе ничего обо мне не известно. Черт ногу сломит. Может, потом когда-нибудь разберусь…

— Эти ребята на Центральном — редкостные затейники, — сообщил я. — Подумать только: моя Лиза — моя юная очаровательная невеста — подсадная утка. Представить невозможно. Обманули, как маленького. Я же ее случайно встретил… Все, оказывается, спланировано. Почему бы не сказать мне?.. Актриса, и ничего…

— Тебе нельзя утомляться, — перебила Мелия сурово. — Ты потерял слишком много крови. Закрой рот: чтобы выздороветь, понадобятся все силы.

«В самом деле, зачем тебе инвалид или труп, душенька?» — подумал я, но сказать не успел: помешала очередная ложка супа.

— Я услышала всплеск; судя по энергичной возне, мелкая рептилия. Здесь настоящая мышеловка — падают, а выбраться не могут.

Сержантские нотки ушли — голос сделался девичьим, хрупким.

— Но ты все же решила посмотреть. Из любви к животным.

— Ты крикнул… Знаешь, я обрадовалась, услышав человеческий голос, — выпалила она, будто признавая предосудительную слабость. — Я уже начинала думать…

— Интересная история. Между прочим, я до сих пор не знаю, откуда ты взялась, с горячим супом и холодным взглядом, — на удивление вовремя…

Мелия надулась, но губкам это не повредило — они так и остались созданными для поцелуев.

— Я вернулась на станцию по выполнении задания, обычным порядком, — отрезала она. — Но станции не было — только дыра в земле, полная грязи и костей. Не знаю, что и думать… Очень хотела повторить переход, но удержалась: мало ли куда может занести. Рассудила, что лучше всего сидеть спокойно и ждать спасателей. Вот и жду.

— Давно?

— Около… трех недель.

— Около?

— Двадцать четыре дня, тринадцать часов и десять минут! — фыркнула Мелия, затыкая мне ложкой рот.

— А задание?..

— Ливия, тысяча двухсотый год до Рождества Христова.

— Не знал, что древние ливийцы носят револьверы…

— Контактов по плану задания не ожидалось. Пара недель в пустыне, на самообеспечении — только это был, скорее, оазис. Зелени тогда хватало. Во времена первой эры кто-то поработал с древней гробницей добедуинской эпохи; последствия сказались гораздо позднее, при зарождении ислама. Задача состояла в том, чтобы вернуть на место ключевые артефакты, взятые в музее второй эры. Операция прошла гладко, а возвращение…

Она запнулась, и на мгновение я разглядел испуганную девочку под маской бесстрашного агента.

— Ты поступила правильно, Мелия. На твоем месте я бы, наверное, не выдержал и повторил переход. Провалился бы в петлю времени…

С опозданием до меня дошло, что тема для разговора не вполне подходящая, принимая во внимание некоторые обстоятельства.

— Как бы то ни было, ты решила выждать, и вот — я здесь. Одна голова хорошо, а две — лучше…

— Что же нам делать? — перебила Мелия. Испуганная девочка больше не пряталась.

Молодец, Равель. Умеешь успокоить расстроенную девушку. До тебя она держалась отлично…

— Возможен ряд вариантов, — объявил я бодро и решительно. Весьма решительно для человека, у которого суп течет по подбородку. Даже задохнулся слегка. Переведя дыхание, продолжил: — Только… только хорошо бы немного поспать…

— Само собой! Извини… Тебе надо восстановить силы. Поговорим после.

Три дня пришлось проваляться, пока регенерировала кожа на спине и закрывались резаные раны; полевая аптечка Мелии пришлась как нельзя более кстати. Дважды звучали выстрелы: Мелия отгоняла любопытных гадов, из тех, что покрупнее. Кратерный бластер в широкоугольном режиме кусается достаточно больно — даже до мозгов с горошину этот факт доходит исправно.

На четвертый день, пошатываясь на неверных ногах, я вышел на край грязной лужи, откуда меня извлекла Мелия.

Знакомая воронка на месте станции, что же еще. Морские отбросы, оставленные приливами, дожди, песок и останки неосторожных рептилий заполняли ее наполовину. Стеклянная поверхность выше уровня грязи сильно выветрилась. Времени прошло много — очень много.

— Давно, как ты думаешь? — спросила Мелия.

— Не меньше нескольких веков. Может быть, тысяча лет, а может — две…

— Иными словами, станцию так и не восстановили.

— В текущем темпоральном сегменте — безусловно. Так и должно быть — нет смысла строиться на известном месте.

— Не все так просто. Я здесь почти месяц — давно бы нашли, если бы искали.

— Не обязательно. Мы далеко в прошлом…

— Пожалуйста, не надо меня утешать, Равель. Мы попали в беду. Это не локальное возмущение — это распад системы.

Мысль пришлась мне вовсе не по вкусу. Особенно тем, что совпала вплоть до отдельных слов с моими собственными соображениями — когда я стоял над своим же трупом.

— Над проблемой работают лучшие умы Коммутатора, — уверенно объявил я. — Ответы не заставят себя ждать.

К сожалению, мне не удалось убедить даже себя самого.

— Локальная дата станции — последний раз, когда аппаратура работала?.. — спросила Мелия.

— Шестьдесят пятый. А в чем дело?

— В том, что мы не вполне современники. — Она невесело улыбнулась. — Меня перевели на Берег Динозавров в тысяча двести тридцать первом году по локальному летоисчислению.

Несколько секунд я переваривал новую информацию. Выводы оказались безрадостными. Я даже закряхтел, будто меня ударили в живот.

— Просто замечательно. Яснее ясного…

Договаривать не хотелось: оба мы прекрасно все понимали. То, что каждый из нас пережил, и то, с чем приходится иметь дело сейчас, известно в нашем деле как рецидив. Иными словами, тупиковая альтернатива: ее либо не произошло вовсе, либо вовремя вычистили в рамках программы темпоральной уборки. В прошлом Мелии станция на Берегу Динозавров нормально функционировала более тысячи ста лет с того момента, когда я увидел танки… Мелия выполнила задание в Ливии и вернулась — чтобы найти меня и нештатную ситуацию.

Нештатную ситуацию, созданную одним из принятых мною решений.

То есть доказательств такого утверждения не было, разумеется — я просто знал. А ведь в 1936-м все вышло по инструкции. Я все за собой подчистил, полностью обезвредив карга. То есть мне так показалось.

Беда только, я сделал что-то лишнее — или чего-то не сделал. Испортил красивую картину — и вот результат.

— Не сходится. — Я помотал головой. — Ты вернулась на базу, которой больше нет. База исчезла в результате событий, не имевших места в твоем персональном прошлом. Очень хорошо, но каким образом я попадаю сюда в то же самое время? Мой генератор хронополя был настроен на куда более ранний момент — почти тысячу двести лет…

— Но почему они не засекли меня?.. — воскликнула Мелия, уже не слушая. Голос ее дрожал.

— Не принимай временных трудностей так близко к сердцу, девочка, — сказал я, похлопав Мелию по плечу.

Мое прикосновение заставило ее закрыться, как я и предвидел. Знать такие вещи полезно, хотя и не всегда приятно.

— А ты не давай рукам волю! — огрызнулась она. — Очень ошибаешься, если решил, что здесь тропический рай специально для тебя…

— Не горячись, пожалуйста. В случае чего, времени отвергнуть мои авансы будет достаточно. Не изображай оскорбленную добродетель: на глупости времени как раз нет.

Мелия набрала в грудь воздуха для достойного ответа — и прикусила язык. Замечательная девочка. Мне очень хотелось обнять ее и сказать, что все будет хорошо, но я воздержался. Хорошо бы для начала самому в это поверить.

— Можно еще подождать, над нами не каплет, — сказал я деловым тоном. — А можно предпринять что-нибудь прямо сейчас. Ставлю на голосование…

— Предпринять? Интересно что? — В голосе Мелии прозвучал вызов.

— По моему скромному мнению, — сказал я, не поддаваясь на провокацию, — преимущества пассивного ожидания весьма невелики с точки зрения теории вероятности. Хотя шансы есть…

— Вот как?..

Очень хладнокровно; только верхняя губка чуть дрогнула под бусинками пота.

— Какие бы причины ни вынудили покинуть станцию, локус известен. При прочесывании место расположения станции наверняка не пропустят.

— Ерунда! Если бы нас обнаружили, было бы естественно — или гуманно, по крайней мере, — отодвинуть спасательную операцию, скажем, на месяц назад и выдернуть нас в момент прибытия. Этого не случилось. Следовательно, не случится и в дальнейшем.

— Вы, похоже, забыли о смысле и значении темпоральной уборки, мисс Гейл. Мы штопаем ткань пространства-времени — мы не делаем в ней новых дыр. Если нас обнаруживают здесь и, соответственно, эвакуацию отодвигают назад — что происходит с периодом нашей совместной жизни в… тропическом раю? Что происходит с текущим моментом? Отменяется? Нет, нас выдернут заблаговременно. Правда…

— Ну?..

— Возможно мы попали во временну`ю петлю, изолированную от базового континуума.

Побледнев под слоем загара, Мелия не сводила с меня глаз:

— В таком случае… мы так здесь и останемся.

Я молча кивнул в ответ.

— Тут и возникает наша возможность.

— Возможность?..

— Ну — некоторый шанс. Твой персональный генератор хронополя по-прежнему в рабочем состоянии.

— Что толку? Он и так настроен на эту станцию. Я уже здесь. Куда я могла бы перейти?

— Не знаю… Вполне возможно — никуда.

— А ты сам?

— Уже все… — Я покачал головой. — Блок питания разряжен. Придется ждать здесь, пока ты приведешь подмогу. Перетерплю, сколько надо, — если… То есть если ты решишься попробовать…

— Но — переход без настройки…

— Да, конечно… Я эти истории тоже слышал. С другой стороны, со мной вышло не так уж плохо: я вернулся на станцию.

— Ага. На станцию в нигде и никогда, судя по твоему описанию.

— Но с работающим телепортом, который вернул меня строго назад по моей линии жизни. Вышло так, что я попал в одно из предыдущих заданий. Тебе может повезти больше.

— Повезти, значит? Осталось только рассчитывать на везение, а?

— Лучше, чем ничего.

Не глядя на меня, она поднялась на ноги. Лиза, моя Лиза; смятение и страх спрятаны хорошо, но красоты не спрячешь. Желанная и прекрасная… Интересно, она тогда знала? Могло быть слепое задание, когда полевой агент обработан так, что искренне верит в свою легенду. Вполне возможно.

— Ты действительно хочешь, чтобы я попыталась?

— Похоже, другого выхода нет. — Добрый старый Равель, ну прямо айсберг в океане. Ни единой эмоции. — Или организуем совместную жизнь на постоянной основе. Здесь, на Берегу Динозавров. — Я криво ухмыльнулся, чтобы облегчить ей решение.

— Есть еще один вариант, — сказала она холодно.

Я промолчал.

— Генератор хронополя перенесет двоих.

— Теоретически при определенных условиях… — начал я.

— Условия мне известны.

— Душенька, мы попусту тратим время!

— Тебе проще остаться здесь одному, чем… удовлетворить этим условиям?

— Зачем остаться? — спросил я беззаботно. — Ты ведь наверняка вернешься?..

— Переход будет совместным — или его не будет вообще!

— Мисс Гейл — ты не обязана…

— Я? Я-то как раз обязана, мистер Равель! Не заблуждайтесь на этот счет!

Отвернувшись, она пошла прочь. На белом пляже, на фоне густых джунглей, она выглядела маленькой и потерянной.

Выждав пять минут, непонятно зачем, я последовал за ней.

16

К тому времени как я добрался до палатки, Лиза переоделась в легкое платье (интересно, откуда?) и развернула походную кровать на полную ширину — сорок дюймов. Она посмотрела куда-то мне за спину, невозмутимо и спокойно. Шагнув навстречу, я коснулся ее талии под тонким платьем; она вздрогнула — совсем чуть-чуть. Кожа оказалась шелковистой и гладкой — ничего удивительного… Когда упругая грудь легла в мои ладони, я осторожно потянул Мелию к себе. Задержавшись на мгновение, она позволила мне ощутить тяжесть своего тела. Легким облаком пушистые волосы коснулись моего лица. Уже у меня в объятиях; но почему так трудно дышать?..

Внезапно она отстранилась, отвернув голову.

— Чего ты ждешь? — спросила она голосом хрупким, как стекло.

— Ну, после захода солнца… может, лучше?

— Это почему? — Стекло со звоном разбилось. — Так будет романтичнее, да?

— Ну… Вроде того.

— Позволю себе напомнить, мистер Равель, здесь не романтическое свидание. Здесь деловая необходимость.

— Очень может быть; но говори за себя…

— Вот я и говорю! Не сомневайся! — Мелия опять смотрела на меня; лицо порозовело, глаза блестели. — Шевелись, черт бы тебя побрал, — прошептала она.

— Расстегни мне рубашку, — сказал я негромко.

Лиза смотрела, не шевелясь.

— Делай, как я говорю, Мелия.

Некоторое время она колебалась, потом губы начали складываться в презрительную усмешку.

— Ну-ка, прекрати! — обиделся я. — Это была твоя идея. Я не навязывался и не навязываюсь. Но если не желаешь жертвовать собой понапрасну, лучше тебе проникнуться моментом. Физическая близость не магическое зелье, а лишь тропинка, на которой могут сойтись две личности. Секс — лишь средство… Если собираешься и дальше считать, будто я пользуюсь твоим безвыходным положением, — лучше забудь обо всем предприятии.

Опустив глаза, она глубоко вздохнула. На ресницах повисли слезы; губы раскрылись, уже мягкие и беззащитные.

— Извини… Ты прав, чего уж там… Но… но…

— Понимаю. Не та брачная ночь, о какой мечталось.

Я взял ее руку — теплую, мягкую и податливую.

— Тебе случалось влюбиться, Мелия?

— Знаешь, да. — Взгляд затуманился; мне, похоже, удалось разбередить старую рану.

Лиза, Лиза…

— Представь, что я — это он. Может, так будет легче?

Она опустила веки. Веки с деликатным узором сосудов на коже, подобной розовому лепестку. Я коснулся пальцами нежного горла; руки скользнули ниже, под широкий ворот платья. Кожа была горячей и нежной, как шелк, — я уже говорил?.. Платье освободило плечи, цепляясь только за соски; я отодвинул ненужную ткань, принимая тяжелую грудь в свои ладони. Вздохнув, Лиза приоткрыла губы.

Руки упали вниз, вместе с руками упало к ногам и платье. Прежде чем она прижалась ко мне, я разглядел тонкую талию и крутой изгиб бедер.

Ее пальцы добрались-таки до пуговиц моей рубашки; откинувшись на мгновение, она вытащила подол наружу. Распустив ремень, Лиза освободила меня от остатков одежды, и я перенес ее на кровать. Мои руки исследовали ее с ног до головы и не могли насытиться. Почему нельзя охватить тело любимой все сразу? Легонько дрожа, она притянула меня к себе, глаза сверкнули в дюйме от моих; жадный рот впился мне в губы. Руки ее оказались искусны и легки, тела наши двигались как одно; мы были снова вместе…

Ушло время, отступило пространство, перестали мешать ненужные мысли. Лиза наполнила собой и мой мир, и мои руки. Красота, радость и свершение нахлынули океанской волной; наслаждение сначала утянуло ко дну, потом отступило, оставляя нас на берегу вечного океана жизни.

17

Долгое время мы не произносили ни слова. В янтарном свете мы лежали, обессиленные. Океан грохотал и шипел в отдалении, ветер мягко трепал палатку.

На минуту Мелия открыла глаза. Что там: вера, вопрос, удивление?.. Пока я раздумывал, она заснула. Я подобрал одежду, стараясь не шуметь, и выбрался из палатки, навстречу жаркому ветру с дюн. В миле к югу слонялась парочка некрупных динозавров. Одевшись, я подошел к самой кромке прибоя — туда, где песок на берегу никогда не высыхал. Мелкие морские твари спешили жить, снуя в мелкой воде, а мне — мне не хотелось торопиться, прогуливаясь по пляжу.

Солнце стояло низко, когда я вернулся в палатку. Босиком, с распущенными волосами, все в том же платье, она накрывала на стол, пользуясь полевым пайком. Мелия приветствовала меня взглядом — не то настороженным, не то проказливым. Господи, по-моему, она стала гораздо моложе и трогательнее…

— Никогда не буду жалеть об этом, — сказал я. — Даже если…

Я замолчал.

— Если?.. — По ее лицу пробежало легкое облачко.

— Если окажется, что теория неверна.

— Теория? Я и забыла. — Глаза Мелии вдруг расширились. — Совершенно забыла!

— Ага… — На моем лице расползлась глупая улыбка. — Я тоже. Только сейчас вспомнил.

Мелия хихикнула, прикрыв рот ладошкой. Когда я засмеялся, привлекая ее к себе, она расплакалась. Крепко обняв меня, она все всхлипывала и всхлипывала, а я все гладил и гладил ее по волосам, бормоча слова утешения.

18

— На этот раз не забуду, — пообещала она.

«В благоуханной темноте…» — как там дальше?..

— Только не жди, что напомню, — предупредил я.

— Ты ее очень любил? То есть ты ее очень любишь — Лизу?

— Да. Очень.

— Как вы встретились?

— В публичной библиотеке. Искали одну и ту же книгу.

— А нашли друг друга…

— Случайно, как я думал.

Или чудом.

К тому времени я провел на задании несколько дней: достаточно, чтобы слегка притереться — и осознать, как одиноко живется в чужом мире. Далекое прошлое, но для меня — единственное и неизбежное настоящее. Как обычно бывает при погружении надолго, я прошел глубокую обработку. Джим Келли, чертежник, занимал девяносто девять процентов моего я. Оставшийся один процент напоминал о себе лишь очень смутно. Полевой агент Коммутатора, с неясной ролью в великих делах, в норме не снисходил до мелочей жизни в древнем Буффало.

Ухаживая за Лизой, я не осознавал себя чужаком, посетившим варварский век на короткое время. Женившись, я твердо рассчитывал жить в радости и печали, в богатстве и бедности — пока смерть нас не разлучит.

Но смерти еще только предстоит научиться разлучать так, как разлучили нас. В должное время назрел кризис, и по мере надобности вернулось сознание собственной роли в нем. Схватка с каргом означала конец задания.

— Вдруг все-таки случай? — с надеждой спросила Мелия. — Даже если она — это я, причины могли не иметь отношения к твоей работе. Она могла не знать…

— Ее незачем оправдывать. Я никого не виню.

— Что она подумала… когда ты не вернулся?..

— Даже если… Дома я бы никого не нашел. Конец задания, возврат на базу…

— Вовсе нет! Любовь не могла быть частью задания! Такого просто не могло быть!

— Она не выбирала участи — как и я. Все ради правого дела, кто б сомневался. Мозговому тресту на Коммутаторе виднее.

— Тише, тише… — прошептала она в наступившей темноте.

Прижавшись ко мне стройным нагим телом, она остановила правильные речи прикосновением мягких губ.

— Знаешь, я ревную. К себе самой — интересно, да?

— Мне нужна ты, Мелия. Целиком и полностью — но куда я денусь от воспоминаний?

— Ты со мной — и думаешь о ней. — Мелия не то засмеялась, не то всхлипнула. — Будто ты изменяешь ей — со мной.

Я хотел что-то сказать, но она продолжала:

— Не надо… Ничего не надо объяснять. Прошлое — его не изменишь, не спрячешь… Но я ведь нужна тебе, правда? Ничего не говори — я знаю.

На этот раз гребень волны желания слизнул нас с Берега Динозавров. Мир взорвался; мы провалились в темноту, непроницаемую и тихую.

19

Понемногу вокруг сгустились образы и звуки. По крайней мере, тихого шуршания системы циркуляции воздуха до того слышно не было. Мы лежали голые — на голом полу штабной комнаты темпоральной станции.

— Тесно, — сказала Мелия. — Антиквариат какой-то…

Прошлепав босыми ногами до пульта, она включила интерком:

— Есть кто живой?

Голос разнесся по пустым коридорам: интерком работал.

Никого… Я даже не стал проверять. Воздух редко где бывает такой нежилой.

Перейдя к главной консоли, Мелия набрала аварийный код. В честь того, что сообщение записано и сжато в микросекундный импульс, на пульте загорелся огонек. Теперь каждый час сигнал будет разноситься через миллионы лет обжитого времени.

Я молча наблюдал, как Мелия изучает последние записи в журнале. Так бы и смотрел вечно, как играют на ее лице отсветы с монитора, как она движется легко и свободно, забыв о наготе. И не только смотрел… Сделав над собой немалое усилие, я решился думать только о деле.

Встав рядом с Мелией, я глянул на монитор. Типовая краткая запись от 9/7/66, код станции «Берег Динозавров», личный код Нелла Ярда. Ничего особенного.

— За день до моего возвращения, — кивнул я. — Полагаю, во время атаки ему было не до записей.

— По крайней мере, он успел отправить личный состав… — Мелия запнулась.

— Всех, кроме себя.

— Но ты же не видел… ни его самого, ни признаков… Ну, когда вернулся в первый раз?

— Трупа, хочешь сказать. Нет, не видел. Может, он успел воспользоваться хронопортом. Может, выпал и не смог подняться обратно.

— Равель… — В ее голосе прозвучала просьба.

— А? Я тоже об этом подумал. Сейчас поищу чего-нибудь надеть. Не то чтобы я не хотел поиграть с тобой в Адама и Еву еще немного. Напротив…

В крыле для полевых агентов форменной одежды нашлось более чем достаточно. После 1936 года легкий и мягкий костюм положительно радовал. На том задании не было ничего тягостнее крахмального воротничка и колючей шерсти. Мысли так и потекли дальше, цепляясь одна за другую.

Помотав головой, я глянул на Лизу — на Мелию то есть. Она как раз натягивала домашний комбинезон. Перехватив мой взгляд, она замешкалась, потом застегнула-таки молнию на груди, ослепив меня озорной улыбкой. Я улыбнулся в ответ.

Зная, что предстоит увидеть, я все-таки выбрался наружу. Обрыв в десяти шагах от выхода и серая муть за ним… Я попробовал крикнуть — голос увяз в тумане; брошенный вниз камешек пролетел футов шесть, потом, притормозив, медленно уплыл в никуда. Вследствие потери интереса к закону всемирного тяготения, надо полагать. Я поискал прореху в серой мгле, но за туманом не было ничего, кроме тумана.

— Вампиров здесь не хватает, — прошептала Мелия.

— И не говори… Пошли обратно. В любом случае надо поспать. Глядишь, назавтра все исчезнет, как дурной сон.

Мелия не стала спрашивать, что именно. Эту ночь я не выпускал ее из объятий. Сны не беспокоили; я проснулся только один раз. Мелия никуда не делась, и я легко заснул снова.

20

Казалось, будто за завтраком ножи и вилки стучат слишком громко. Еда не оставляла желать лучшего: начальство всегда старалось хоть чем-нибудь возместить недостаток нормальных человеческих отношений и ценностей в нашей жизни. Мы, полевые агенты, преданы своему делу. Мы не обзаводимся домами и семьями, ибо считаем, что судьба человечества стоит наших жертв — и стоит трудов по ее спасению. Вполне оправданная жертва, как должно быть ясно всякому.

Несмотря на это, образ Лизы постоянно вклинивался между мной и завтраком, мной и служебным долгом, мной и судьбой программы темпоральной уборки. Даже между мной и Мелией.

— Что будем делать, Равель? — спросила Мелия.

В голосе слышались спокойствие и уверенность, взгляд намекал на невысказанные мысли; возможно, так действовала знакомая казенная обстановка. Игры закончились. Отныне и впредь — только работа.

— Первым делом следует ознакомиться с имеющимися данными и рассмотреть возможные выводы, — объявил я, чувствуя себя напыщенным идиотом.

— Очень хорошо. Наши совместные наблюдения действительно дают возможность оценить параметры ситуации.

Ах, мне бы так. Сухо, четко, лаконично. Чувствуется фундаментальная и психологическая подготовка. Взгляд спокойный, уверенный. Образцовый агент, мисс Гейл, поздравляю. Но где та девочка, что всхлипывала у меня на руках прошлой ночью?

— Что ж, начнем. Пункт первый: по успешном выполнении рядового задания я выхожу на точку возврата, передаю позывной, и меня выдергивают. Пока все в порядке.

Отвечая на мой взгляд, Мелия сухо кивнула, не раскрывая рта.

— На следующий день станцию атакуют вооруженные силы третьей эры — или кто-то под видом вооруженных сил третьей эры. Опять же, ничего невозможного. Есть вероятность утечки информации с нашей стороны, но небольшая… Но при этом твоя линия жизни включает станцию «Берег Динозавров» целой и невредимой тысячу сто с лишним лет после нападения.

— Совершенно верно. И никаких записей об атаке за тысячу лет до начала моей службы или в любое другое время. Знание истории станции я всегда полагала своим долгом. Мне было бы известно.

— А запись о потере полевого агента по имени Равель не попадалась?

— Если и попадалась, я не запомнила. Имя для меня ничего не значило… тогда. — Мелия отвела взгляд, хотя и не очень далеко в сторону.

— Стало быть, пока имеем отклонение первой категории. Обрыв линии жизни в прошлом — твоей или моей. Вопрос: какая альтернатива принадлежит главной временной последовательности?

— Для ответа недостаточно данных.

— Хорошо. Пункт второй: воспользовавшись неизвестной мне аварийной системой, Нелл Ярд выбросил станцию целиком из энтропийного контекста и заключил ее в… во вневременную полость, я бы сказал. Что бы это значило, мне в точности неизвестно.

— Нелл Ярд? — нахмурилась Мелия. — Вовсе не обязательно. Как раз в то время могла вступить третья сила. Она могла исказить или нейтрализовать действия Нелла Ярда. С его слов можно судить, что он хотел именно этого? — Выразительным кивком Мелия указала на всю станцию сразу — и на призрачный мир снаружи.

— Он упомянул нулевую фазу, но мне было не до того. Я решил тогда, что речь идет о простой ликвидации: тактика выжженной земли, как на войне…

— Так или иначе, станция попала… сюда.

— И когда я запустил персональный генератор хронополя, меня тоже забросило сюда. Как и следовало ожидать. Настройка, фиксированная на частоту станции: экстренный переход возможен из любого места в пространственно-временном континууме.

— На станции в тот раз тоже никого не было? Как сейчас?

— Вроде бы. Хотя кто знает?.. — Я осмотрелся в сомнении. — Интересно, какой из двух визитов состоялся раньше: этот или тот?

— По крайней мере, не оба сразу. Себя-то ты не встретил.

— В принципе, на этот вопрос может найтись ответ. Локальный поток энтропии в норме — местное время идет как положено.

Я медленно прошелся по комнате, ища улики — доказательства того, что я уже был здесь раньше. Нет, или, во всяком случае, не вижу… Только повернувшись обратно к столу, я понял:

— Подносы. Грязные подносы. Они так и стояли здесь.

Вздрогнув, Мелия посмотрела на стол, потом на меня. Анахронизм еще и не так напугать может.

— Те же два стула, — кивнул я. — Объедки были подсохшие — но не слишком сильно.

— Можешь появиться в любую минуту, иными словами?

— Несколько часов у нас все же есть — протухнуть не успело… Да и почему бы не подождать? — Я чуть не подмигнул. — Встретимся — поговорим…

— Ну уж нет! — взорвалась Мелия. — Мы не должны добавлять к этому цирку новых аномалий, — добавила она тихо, но твердо.

— Но если предупредить его — чтобы не лез в то старое задание?..

— Глупости, Равель. Кто из нас забывает о целях программы? Мы не можем ставить заплаты на заплаты. Ты отправился в прошлое и вернулся целым и невредимым. Глупо рисковать ради… ради…

— Ради спасения программы?

— Мы не можем запутывать ситуацию дальше, — сказала Мелия, не отводя взгляда. — Ты вернулся — примем это как свершившийся факт. Остается вопрос: что делать дальше?

— Ладно. — Я сел. — На чем мы остановились?

— Станция оказалась пуста, со следами нашего пребывания.

— Да… Я сделал единственное, что пришло в голову. Использовал работающий телепорт для перехода вслепую. Надеялся, что меня выбросит на Центральном коммутаторе. Не получилось. В отсутствие корректного пункта назначения меня сбросило назад на десять лет субъективного времени. Аномалия класса А, как и следует при нарушении всех писаных и неписаных правил.

— Твоего случая инструкции не предусматривают, — возразила Мелия. — В катастрофической ситуации ты принял решение, казавшееся правильным.

— И провалил задание, уже десять лет как успешно выполненное. Ставшее стабильным отрезком генерального плана. Еще интересная деталь: карг, что ушел от меня тогда, в Карибском море, — тот самый, которого я уничтожил в Буффало. Можно заподозрить, что задание в Буффало не было следствием первоначального варианта…

— Вопрос: какой вариант считать первоначальным? В конце концов, именно второй случай могли ассимилировать как жизнеспособный элемент в рамках пересмотренного плана.

— Тогда поджидать меня и в самом деле ни к чему. Но если ты ошибаешься…

— Надо держаться определенного плана — другого выхода нет. Итак, мы встретились на Берегу Динозавров после твоего второго перехода. Вопрос: каким образом мы оказались в одном и том же месте в одно и то же время?

— Не знаю.

— Мы делаем с причинами и следствиями то, чего ни один котенок не делал с клубком шерсти, Равель.

— А у нас есть выбор? Разве только руки на себя наложить…

— Не говори глупостей. Мы должны делать, что можем. Иными словами, изучить факты и определить следующий шаг.

— Логично… дельная мысль, агент Гейл. С каких только пор логика имеет отношение к программе темпоральной уборки?

— Ну-ну… Кое-что мы все-таки определили, — бегло улыбнулась Мелия, не поддаваясь на провокацию. — Как минимум, надо двигаться дальше, и без промедления.

— Не буду спорить. Остается выбор из двух вариантов. Можно попробовать хронопорт станции…

— И застрять вместе в прошлом — интересно, чьем? Будет только хуже.

— Весьма вероятно. Еще можно перезарядить персональные генераторы хронополя и прыгнуть куда глаза глядят.

— Вот именно. — Мелия задрала подбородок, чтобы я не заметил, как она вздрогнула. До боли знакомый жест, остро напомнивший о другом месте, другом времени — и другой девушке.

Другой?..

— Но есть и третий вариант. Мы его уже пробовали, — напомнила Мелия.

— Это не меняет главного. Не имея пункта назначения, мы провалимся в никуда вместе. Выпадем в свободный полет внутри этого тумана — или хуже.

— По крайней мере… — Мелия прикусила язык. «Мы не расстанемся», — будто даже расслышал я. — По крайней мере, мы не будем сидеть без дела, пока вселенная рушится вокруг нас, — закончила она.

— Ладно, — вздохнул я. — Прошу голосовать!

Мелия долго молчала, глядя куда-то в сторону. Посмотрев мне в глаза, раскрыла рот, заколебалась снова.

— Хронопорт, — сказала она наконец.

— Вместе или по очереди?

— Хронопорт потянет двоих?

— Скорее всего.

— Тогда вместе. Если, конечно, нет веских причин…

— Решительно никаких, Мелия.

— Договорились.

— Отлично. А теперь стоит вернуться к обеду. Кто знает, когда у нас будет случай поесть.

Ну вот, все готово. Остался компактный кратерный бластер из оружейной кладовой… Я прикрепил его ремнями к запястью так, чтобы за манжетой не было видно. Теперь по служебному коридору, в любое время прикрытому от темпоральных возмущений, — в хронопорт. Показания приборов — в норме: готовность к немедленному переходу. При обычных обстоятельствах переход скор и безболезнен: сначала из потока событий— во вневременную среду, потом обратный переход в нужное место, например главный хронопорт Центрального коммутатора. Но что теперь будет с нами, вопрос открытый. Может, назад вдоль моей линии жизни, на борт тонущего галеаса, только вдвоем. Может, гештальт Мелии окажется сильнее, и мы осядем где-то в ее прошлом, усугубляя положение и без того достаточно скверное. Может, выпадем куда-нибудь еще или вовсе никуда…

— Следующая станция — Центральный коммутатор, — объявил я, пропуская Мелию вперед.

Поместиться в тесной кабинке вдвоем оказалось непросто.

— Готова?

Мелия молча кивнула; я нажал кнопку «Пуск».

Нас разнесло на атомы, как полагается.

21

— А может, и нет, — раздалось хриплое карканье.

Прислушался. Голос вроде мой собственный. Кошмарный сон. Кошмарное похмелье. Кошмарная головная боль.

— Транстемпоральный шок — это общепринятый термин, насколько я понимаю, — раздался голос Лизы где-то рядом.

Вздрогнув, я раскрыл глаза. Раскрыл — громко сказано: с трудом разлепил, щурясь от яркого света. Милое скуластое личико, большие темные глаза, самая очаровательная улыбка на свете — но не Лиза.

— С тобой все в порядке? — спросила Мелия.

— Ничего такого. За месяц в реанимации наверняка поставят на ноги.

Приподнявшись на локте, я огляделся. Просторное помещение, длинное и с высоким потолком, вроде банкетного зала. Темно-серый пол, светло-серые стены, шкалы каких-то приборов рядами чуть не до потолка. В центре — большое кресло перед консолью с батареей мониторов. В дальнем конце — стеклянная стена, за стеклом — ясное небо.

— Где мы?

— Не знаю. Машинный зал какой-то. Ты не видел его раньше?

Если и видел, памяти об этом мне сочли за благо не оставлять. Я покачал головой:

— Давно тут валяюсь?

— Я пришла в себя час назад.

Мне вздумалось тряхнуть головой, чтобы мыслям стало посвободнее; виски затрещали, как под ударом лома.

— Трудное плавание, — пробормотал я, поднимаясь на ноги. Подташнивало и кружилась голова, будто я переел мороженого, катаясь на карусели.

— Я успела присмотреться к приборам. Действительно темпоральная аппаратура, но незнакомая.

Судя по голосу, Мелии это представляется весьма важным. Как бы прочистить мозги?

— Гм, — сказал я.

— Кое-что понятно, но многое ставит в тупик…

— Может, оборудование третьей эры?

— Я бы распознала.

— Ладно, сейчас посмотрим. — Я заковылял к большому креслу, стараясь выглядеть как можно бодрее.

Если Мелия и страдала от последствий перехода, то никак этого не показывала.

Каждая кнопка на консоли имела ярлычок с краткой надписью, например: «M.Ds-H» или «LV3-gn». Молочно-белого стекла экраны мониторов выглядели вполне по-домашнему.

— Обычные аналого-потенциальные индикаторы, без сомнения, но лишние две батареи органов управления. — Мелия призадумалась. — Стало быть, чувствительность и разрешающая способность аппаратуры выше как минимум на порядок.

— Ты уверена?

— Еще бы.

Длинный палец уверенно коснулся цветных кнопок на консоли. Один из мониторов моргнул и засветился.

— Поле захвата в активной фазе; должно быть, во всяком случае, — объявила Мелия. — А базового отсчета не вижу… С непонятными кнопочками играть не берусь.

— Чувствую себя дурак дураком — никогда не видел ничего подобного. А ты молодец! Что тут еще есть?

— Другие отсеки. — Мелия указала в сторону, противоположную стеклянной стене. — Кладовые, машинное отделение, штабная комната…

— Темпоральная станция — в строгом соответствии с уставом, а?

— Почти.

— Великовата, — согласился я. — Пойдем еще раз посмотрим.

Подсобных помещений и в самом деле оказалось предостаточно. Глаза у меня разбегались, но в тамошнем инвентаре я понимал не больше, чем в египетских иероглифах. В одной комнатке не было ничего, кроме трех высоких зеркал, откуда на нас смотрела пара незнакомцев, выглядевших воистину потерянными. И нигде ни одного человека. Никаких следов бытового беспорядка; здесь никого нет — сколько уже времени?.. Гулкое эхо и мертвое железо.

Шлюз на другом конце зала вывел нас на широкую каменную террасу со знакомым видом: белый песок и море. Изгиб береговой линии ничуть не изменился, только джунгли сделались выше и гуще.

— Старый добрый Берег Динозавров, — вздохнул я. — Время проходит, а он не меняется.

— И немалое время, — согласилась Мелия.

— Ни в каких альтернативных планах я ничего такого не видел. Есть какие-нибудь мысли?

— Не из тех, которые хочется высказывать.

— Отлично тебя понимаю, — кивнул я, придерживая наружную дверь шлюза. — Пойдем обратно? Кстати, не могу обойти молчанием: первый раз в жизни слышу об аналого-потенциальных индикаторах. Это что, новая разновидность овсянки на завтрак?

— АП представляет собой фундамент всей программы темпоральной уборки. — Мелия глянула на меня с подозрением. — Агент Коммутатора не может об этом не знать. — Она сурово нахмурилась.

— Откуда такая уверенность? В институте мне читали про детерминизм, динамику актуализации, уровни заморозки… что еще?

— Ерунда! Фаталистическая теория, давно дискредитированная.

— Не кипятись, мисс Гейл, иначе взорвешься. И не смотри так, будто застала меня у пульта с гранатой. Признаюсь, после вчерашнего соображаю плохо, но и сегодня я тот же милый и обаятельный парень, которого ты выудила из маленького круглого болотца. Я такой же агент Коммутатора, как и ты. Правда, зреет во мне одно грязное подозрение…

— И какое же?

— Мы работаем не совсем на один и тот же Коммутатор.

— Вот еще! Так не бывает. Программа держится исключительно на стабильности базового плана Коммутатора…

— Согласен. Основополагающая концепция. Только это будет не первая концепция, пересмотренная под влиянием накопленного опыта.

— Ты… понимаешь, что из этого следует? — Мелия заметно побледнела.

— Пожалуй. Мы здорово засорили нашу канализацию, девочка моя. То, что мы стоим тут, лицом к лицу, — представители двух взаимоисключающих базовых планов, — значит только одно: дела совсем плохи. Хуже, чем мы думали; хуже, чем это, по моим понятиям, вообще возможно.

Глаза Мелии широко раскрылись; подозрение сменилось ужасом. Я и раньше умел утешить девочку…

— Ничего, еще повоюем, — объявил я бодро. — Мы по-прежнему два подготовленных агента в хорошей форме. Все, что в наших силах… Разве этого мало?

— Не имеет отношения к делу.

— Вот как? А что имеет?

— У нас на руках конкретная задача. С твоих же слов: вписать себя обратно в правильный порядок вещей, удаляя темпоральные аномалии, созданные нами неумышленно.

— Само собой…

— Отлично. И какой же порядок вещей у нас правильный? Мой или твой? Какой континуум мы восстанавливаем: детерминистический или АП?

Бодрый ответ застрял у меня в гортани.

— Решим этот вопрос в рабочем порядке, — предложил я.

— Не понимаю! Каждый шаг мы должны тщательно планировать — начиная прямо сейчас. Возьми хоть это оборудование. — Мелия обвела станцию рукой. — Тут есть вещи, каких я никогда не видела! Сложнее того, с чем приходилось работать. А мы не имеем права ошибаться…

— Кто б спорил. И сначала надо выяснить, зачем здесь все эти хорошенькие кнопочки. Шаг за шагом. Сосредоточимся на настоящем моменте, Мелия; если повезет, решим по дороге философские вопросы.

— Прежде чем работать, надо договориться.

— Я не против…

— Дай слово, что твои действия не нанесут ущерба концепции АП.

— Обещаю всегда советоваться. Что же до фасона той вселенной, которую мы собираемся восстанавливать, — сначала разберемся получше, а потом выберем, хорошо?

— Хорошо, — ответила она после долгой паузы.

— Коль скоро ты знаешь больше меня — можно начать с объяснений.

В течение следующего часа я выслушал обзорную лекцию об искусстве аналого-потенциальной интерпретации. Краткую, но весьма выразительную, надо сказать. Первому знакомству с новой АП-теорией сильно помогла давняя привычка работать со сложным темпоральным оборудованием. Постепенно до меня начало доходить.

— Похоже, твоя версия Центрального коммутатора добралась до задворков, о которых я понятия не имею. Соответственно, и оборудование посерьезнее.

— Да, хотя то, к чему я привыкла, гораздо проще, — согласилась Мелия. — Часть этого железа ставит меня в тупик.

— Но ты вполне уверена, что это АП-оборудование…

— Сомневаться не приходится. В рамках теории детерминизма такое просто бессмысленно.

— Согласен. На моем Коммутаторе это выглядело бы как паровой свисток на парусной яхте.

— Стало быть, ты согласен работать на базе АП-матрицы?

— Потише, девочка. Ты говоришь, будто нам достаточно согласиться, и все будет как в прошлую среду в три часа дня. Мы же работаем вслепую. Мы не знаем ни что случилось, ни где находимся, ни куда нам надо, ни как туда добраться. Давай не скакать через две ступеньки. Разберемся для начала с АП-концепцией. У меня такое чувство, что она вторична. Ее теоретическая база восходит к серьезной темпоральной передислокации.

— Нельзя ли попонятнее? — насупилась Мелия.

— Твой Коммутатор не находится на главной временно́й последовательности. Слишком сложная система, слишком искусственная. Вроде звезды с высоким содержанием тяжелых элементов: такие звезды не происходят из первичных газопылевых облаков. Они рождаются при разрушении звезд предыдущих поколений.

— Красивая аналогия, но слишком уж причудливая. Убедительнее не можешь?

— Так сразу, пожалуй, нет. Или мне лучше и не пытаться бросать тень на АП-вселенную как на лучший из миров?

— Передергиваешь!

— Нисколько. У меня тоже есть корни в моем прошлом, мисс Гейл. В царство несбывшихся вероятностей мне хочется не больше, чем любому другому.

— Я… я не это хотела сказать. Почему ты решил… Нет ведь никаких причин…

— Не могу отделаться от ощущения, что в твоей картине мира для меня нет места, Мелия. Я имею в виду исходную картину мира. Не кто иной, как я, нарушил безмятежный покой Берега Динозавров. Если бы не я, старая станция работала бы еще тысячу лет по тому же адресу.

Мелия хотела что-то сказать, но я продолжал:

— Но вышло иначе. Я провалил задание — не спрашивай как, — отправил станцию в лучший мир, или куда там ее занесло…

— Незачем себя винить. Ты действовал строго по инструкции, и не твоя вина, что, когда вернулся… результат…

— Незачем? Если бы запущенная мной цепь событий предотвратила твое появление на свет, незачем было бы… Но ты благополучно родилась, Ли… Мелия. Мы встретились на задании в тридцать шестом, — стало быть, тогда наши пути еще не разошлись. Или…

Продолжать мне не хотелось, но Мелия и так все поняла:

— Или весь эпизод в Буффало был тупиковой ветвью. Отрезанной от главной последовательности и нежизнеспособной.

— Еще как жизнеспособной, девочка. Даже не сомневайся, — отрезал я решительно. Будто расколол орех королевской печатью.

— Ну конечно, — прошептала Мелия. — Все дело в Лизе, не правда ли? Ей нельзя не существовать. Любая альтернатива немыслима. Перекроить пространственно-временной континуум, отменить тысячу лет истории на главной последовательности, ликвидировать программу и все, что за ней стоит, — сходная цена за существование твоей возлюбленной!

— Ты это сказала. Я не говорил.

Мелия некоторое время смотрела на меня, как сапер на горку, вместо которой пройдет ровная дорога.

— Займемся делом. — В голосе ее больше не звучали эмоции.

22

До конца дня мы тщательно осмотрели весь комплекс. Станция вчетверо превосходила размерами нашу родную, и оборудование процентов на восемьдесят было незнакомым. Составив общий план станции, Мелия определила основные компоненты системы, в том числе аппаратуру перехода, и расшифровала некоторые надписи на пульте. Я по большей части ходил следом и слушал.

— Не сходится, — пожаловалась Мелия.

Вечерело; покрасневшее солнце готовилось опуститься в море, и на пол легли длинные тени.

— Вычислительная мощность превосходит любые разумные потребности. Переработка и интерпретация данных столько не возьмут… И все эти гигантские помещения — зачем?

— Главный железнодорожный терминал…

— Как?

— Пустяки. Никому не известное здание в забытом городе, который, скорее всего, и не существовал никогда. Перевалочный пункт.

— Может, ты и прав. — Мелия задумалась. — Если станция рассчитана на серьезные грузопотоки — не база для личного состава и не узел связи…

— Грузопотоки? А что за груз, к примеру?

— Откуда мне знать. Да и сомнительно. Перенос значительных масс расшатывает темпоральную структуру в месте передачи и приема…

— Может, им безразлично. Может, они, как и я, устали. — Я зевнул. — Давай спать: утро вечера мудренее.

— Безразлично — это как? Что ты хотел сказать?

— Ничего, девочка моя. Ни боже мой…

— А ты Лизу тоже называл девочкой? — повысила голос Мелия.

— Какое отношение к делу…

— Самое прямое! Поглупел от любви, мальчик мой. На всем, что ты говоришь или делаешь — и думаешь, — оставила след эта… мифическая возлюбленная! Почему бы не выбросить ее из головы и не подумать о насущном? Основная последовательность Коммутатора в опасности, а то и повреждена непоправимо — благодаря твоей безответственности!

— Выбросить из головы? Подожду. Еще вопросы?

— Извини, — вздохнула Мелия. — Не то говорю… Просто устала. И мне страшно. — Она покачала головой, прикрыв глаза ладонью.

— Ничего удивительного. Мне тоже. Не бери в голову. Лучше ложимся спать.

Мы заняли две разные комнаты. Пожелать друг другу спокойной ночи не хватило сил.

23

Поднялся я рано: мертвая тишина действовала на нервы даже во сне. Кухня в жилом крыле не оставляла желать лучшего; судя по всему, даже АП-теоретики любят свежеснесенные яйца и сладкую ветчину. Опять же, во вневременной камере продукты не портятся.

Заказав с пульта два завтрака, я собрался идти за Мелией, к ней в комнату, но передумал, когда в большом зале раздались шаги.

В длинном свободном платье, она стояла за пультом у большого кресла, глядя на экраны. Я был босиком, и Мелия обернулась только футов за десять. Судя по выражению лица, у нее случился приступ стенокардии.

У меня приступ чуть не случился тоже. Если бы это был гнев на прекрасном лице… Передо мной стояла развалина со впалыми щеками и выцветшими глазами, некогда сверкающими и страстными. Ноги под ней подкосились, но я успел подхватить ее под руку, высохшую, как ветка мертвого дерева. Очень скоро Мелия взяла себя в руки; лицо стало едва ли не безмятежным.

— Ты пришел, — прошелестела она тихо, но твердо. — Конечно пришел. Само собой — я знала, что ты придешь.

— Хорошо, когда тебя ждут, мадам, — ответил я любезно, как последний идиот. — Кто вам сказал, что… ну, мы будем здесь?

— Прогностические мониторы, разумеется. — Она слегка нахмурилась, глядя в сторону. — Могу я спросить: где остальные члены экспедиции?

— Она… спит еще.

— Спит? Весьма любопытно.

— Там вон. — Я кивнул в сторону жилого крыла. — Она будет рада узнать, что мы не одни. Вчера выдался длинный день, и…

— Простите, вчера? А когда вы прибыли?

— Около суток назад.

— Но почему вы не сказали сразу? Я ждала так долго… — Голос ее предательски дрогнул.

— Мне очень жаль, мадам, но мы не знали. Мы обыскали всю станцию, но…

— Не знали? — На ее лице проступил ужас.

— А где вы находились? Я проверил каждую комнату — не понимаю…

— Я… там — во внешнем флигеле, — сказала она убитым голосом, смахивая слезы. — Я решила, что вы откликнулись на мой сигнал. — Голос немного окреп. — Впрочем, не важно. Вы здесь. Мне нужно несколько минут, не больше. Несколько сообщений, но если у вас нет времени… — Она заторопилась, пристально глядя мне в глаза.

— Я не думаю вас торопить, мадам. Боюсь, правда, тут недоразумение…

— Но вы не оставите меня здесь? — Голос ее дрожал, она вцепилась мне в руку своей птичьей лапкой. — Возьмите меня с собой! Не оставляйте, пожалуйста!..

— Обещаю, — сказал я и взял ее за руку. Рука оказалась сухой и холодной — действительно индюшачья лапа… — Думаю, вы многое напутали… о прошлом. Наверное, я тоже. Вы работали здесь — на этой станции?

— О нет. — Она помотала головой испуганно, как ребенок, пойманный у сахарницы. — Здесь… совсем чужая станция. Я просто скрылась сюда после Падения, понимаете?

— А где персонал станции, мадам?

Она посмотрела так, будто я сказал глупость.

— С самого начала никого не было — в точности как сказано в моем рапорте. Я застала станцию брошенной. Здесь только я, больше никого.

— Полное одиночество, я понимаю. Но теперь вы с нами. Все будет хорошо.

— Никогда не сомневалась, что вы придете, рано или поздно. И вот вы здесь — приборы никогда не лгут. Я так себе говорила. Просто не могла знать когда.

— Приборы? Вас предупредили приборы?

— Да. О да.

Старая женщина опустилась в ближайшее кресло, и высохшие пальцы запорхали по клавишам. Мертвый — сколько лет? — экран загорелся, просиял всеми цветами радуги, вспыхнул зеленоватым квадратом, где справа заплясала черная царапина, как на старой киноленте… Я уже открыл было рот, чтобы восхититься виртуозным владением клавиатурой, — но тут она осела лицом на пульт, тихонько вздохнув.

Я выхватил ее из кресла — она весила фунтов девяносто, не больше. В коридоре, у выхода, нас встретила наконец Мелия. На мгновение она в ужасе прикрыла рот, потом вспомнила подготовку полевого агента — лицо ее разгладилось.

— Равель? Кто это?

— Не знаю. Когда я проснулся, она уже была здесь. Думала, я спасатель; не успела ничего сказать, потеряла сознание…

Мелия отступила, не сводя глаз со старухи, споткнулась, схватила меня за руку.

— Мама!.. — задохнулась она.

24

Несколько секунд я молчал, застыв неподвижно. Веки почтенной леди затрепетали и поднялись.

— Мама! — Мелия схватила ее за руку.

Старая дама неловко улыбнулась:

— Увы, я никому не мама. Всегда хотела, вот только… — Она замолчала.

Проводив леди в одну из пустых спален, я уложил ее в постель. Мелия осторожно взяла ее руки в свои, присев на край постели, убедилась, что та дышит ровно.

— Ты сказала — мама?.. — спросил я.

— О… Нет, конечно. Глупо с моей стороны. В ее возрасте все похожи друг на друга…

— Твоей матери… столько лет?

— Нет, она моложе. Да и сходство поверхностное. — Мелия невесело улыбнулась, будто признавая какую-то вину. — Думаю, для психологов моя ошибка — золотое дно…

— Она ждала нашего прихода, — сказал я. — Приборы, по ее словам, предсказали.

— Приборы? — Мелия посмотрела на меня пристально. — Таких приборов не бывает.

— Может, она заговаривается. Слишком долго наедине с собой…

Вздохнув, престарелая дама очнулась. Искры узнавания в глазах не было. Нет, не было. На родню не похоже. Мелия улыбнулась, проворковав что-то утешительное. Обе сладко улыбнулись друг другу. Любовь с первого взгляда.

— Старая дура. Простите, что я отключилась, так вот… — По лицу ее пробежала тень.

— Глупости! — успокоила Мелия. — С другими и не то могло бы случиться.

— Вы себя достаточно хорошо чувствуете? Говорить можете? — спросил я, не обращая внимания на сердитый взгляд Мелии.

— Да. Да-да, конечно.

— Где мы находимся? — продолжал я мягко, присаживаясь на край постели. — Что это за место?

— Станция «Берег Динозавров», — твердо сказала старушка, глядя на меня не без удивления.

— Простите. Мне, наверное, следовало бы спросить: когда?..

— Тысяча двести тридцать второй год по локальному летоисчислению, — ответила она недоуменно.

— Но как же… — начала Мелия.

— Иными словами, временного перехода у нас не получилось, — объяснил я непринужденно. Глупости вообще легко говорить светским тоном.

— То есть… мы перешли на побочную последовательность?

— Не обязательно. После всех приключений кто скажет, какая линия побочная, а какая главная?

— Простите, что вмешиваюсь, — перебила пожилая леди. — У меня создалось впечатление, что дела обстоят… не лучшим образом.

Мелия сумрачно посмотрела на меня, я хмуро глянул на старушку.

— Ничего страшного, — успокоила та. — Можете говорить свободно. Я так понимаю, вы — агенты Коммутатора. — Она печально улыбнулась. — Стало быть, мы коллеги. Полевой агент Мелия Гейл, к вашим услугам.

25

Вышло так, что я в этот момент смотрел на Мелию — мою Мелию. Окаменев, она побледнела, как мраморная статуя.

— А ты кто, моя дорогая? — спросила старушка участливо, не видя ее лица. — Такое чувство, будто я тебя знаю.

— Полевой агент Равель, полевой агент Лиза Келли, — представил я нас обоих.

Мелия глазом не моргнула. Ну, почти. Лицо ее безмятежно разгладилось — позавидовать можно.

— Приятно видеть коллегу, агент… Гейл, — произнесла она бесцветным голосом.

— Да, я немало поработала в свое время, — улыбнулась пожилая леди. — Жизнь била ключом тогда — до Падения. Честолюбивые планы, благородные цели… Разбор полетов после каждой миссии, большой планшет на стене, где видно, что вышло, а что — нет. Когда можно поздравить себя и коллегу, а когда следует посочувствовать. В те дни мы действительно надеялись…

— Разумеется, — прошептала Мелия непослушными губами.

— После официального объявления все стало совсем не так, — продолжала пожилая мисс Гейл. — Разумеется, нам не хотелось признавать поражение, и мы по-прежнему выкладывались… но в глубине души мы знали. Потом… потом дела пошли хуже. Началась хронодеградация. Сначала пустяки: исчезнувшие предметы, мелкие провалы в памяти, нестыковки — ткань жизни неотвратимо ветшала. Люди начали уходить. Некоторые уходили на стабильные локусы; по крайней мере, они надеялись на стабильность. Другие пропали без вести в зонах темпоральных искажений. Кое-кто просто дезертировал. Я осталась. Конечно, я осталась. Всегда… всегда надеялась, что так или иначе… — Старая мисс Гейл оборвала себя. — Но это не имеет отношения к делу, разумеется.

— Нет-нет — продолжайте, пожалуйста! — попросила юная Мелия.

— Пустяки. Говорить особо не о чем. Настал день, когда нас на Центральном коммутаторе осталась жалкая горстка. В течение целого года ни один агент не вернулся обратно. Деградация продолжалась ускоренными темпами, и нельзя сказать, какой дополнительный ущерб мы могли бы принести, разрушая темпоральную ткань разлаженным оборудованием. Мы заглушили систему, решив, что сохранять коммуникационную сеть в рабочем состоянии более невозможно. Дела пошли еще хуже, совсем скоро. Происходили странные события, обстоятельства сделались угрожающими. Мы рискнули пойти на несколько отчаянных экспедиций в другие места — и времена. Бесполезно… Дела там шли еще хуже. Боюсь, мы запаниковали. Про себя знаю точно. Сейчас мне нетрудно в этом признаться. А тогда я убеждала себя, что ищу устойчивую платформу, куда можно было бы стянуть силы для стабилизации положения. Подыскивала красивое объяснение своим поступкам, на самом деле. Совершив несколько переходов, один за другим, я попала сюда. Островок мира и стабильности, как мне показалось. Пусто, конечно, — зато безопасно. Некоторое время я чувствовала себя едва ли не счастливой — пока не выяснилось, что это мышеловка.

Подняв на меня глаза, она горько улыбнулась.

— Дважды я пыталась вырваться, — продолжала она шепотом, — и дважды попадала обратно, после самых неприятных приключений. Временна́я петля — из нее не вырвешься, пока тебя не освободят извне. Так что пришлось обживаться. Терпеть и ждать — здесь.

Она посмотрела так, что я почувствовал острый укол совести. Будто калеку спустил с лестницы.

— Вы, должно быть, разбираетесь в этом оборудовании, — предположил я, больше чтобы прогнать неловкую тишину.

— Да, у меня хватило времени ознакомиться с его возможностями. Потенциальными возможностями, точнее сказать. При сложившихся обстоятельствах работает только ограниченный мониторинг по немногим параметрам — но так я получила предсказание, что однажды придет помощь.

Она снова улыбнулась — будто я Чарльз Линдберг, перелетевший океан исключительно ради нее.

— Монитор, который вы активировали, — никогда таких не видел. Не тот ли он самый, что предсказывает будущее? — поинтересовался я.

— Монитор? — Престарелая леди удивилась, но тут же вспомнила. Задохнувшись, она присела на постели. — Я должна проверить…

— Вам нельзя напрягаться! — запротестовала Мелия.

— Лучше помоги мне, дорогая. Я должна проверить!

Мелия попыталась возразить, но замолчала, перехватив мой взгляд. Вместе мы проводили старушку по коридору, поддерживая под руки.

С виду экран оставался точно таким же: зеленый прямоугольник и черная зазубренная полоска, пляшущая вертикально справа. Пожилая леди негромко вскрикнула и ухватилась за нас покрепче.

— Что такое? — удивилась Мелия.

— Несущая основной последовательности! — пролепетала старушка. — Нет на экране — пропала!

— Может, настройка какая-нибудь… — начал я.

— Нет, в показаниях приборов ошибки нет. — Негромким эхом давно минувших дней в ее голосе прозвучали командные нотки. — Терминальный сигнал!

— Правда? — спросила Мелия мягко, стараясь успокоить. — Наверняка ничего страшного…

— Мы достигли конца нашего темпорального сегмента. Сегмента, в котором мы существуем. Для нас это — конец времени.

— Вы уверены? — спросил я.

— Абсолютно.

— И как давно?

— Несколько минут. А может, несколько часов. Не думаю, чтобы создатели этой аппаратуры предусмотрели такую возможность. Если вы располагаете возможностью перехода на альтернативный сегмент, рекомендую воспользоваться ею без промедления, — ответила старая леди твердо и спокойно.

— Нет, мы сюда добрались на последних резервах. — Я покачал головой. — Сидим на мели окончательно и бесповоротно.

— Да… Когда-нибудь этого не избежать. В бесконечности все линии сходятся в точку. Когда кончается время, всему остальному тоже приходит конец.

— А здешняя аппаратура перехода? — нахмурилась Мелия.

— Я пробовала. — Агент Гейл покачала головой. — Бесполезно. Только настрадаетесь без толку.

— Как бы то ни было…

— Она права, Лиза. Тут нам ничего не светит. Нужен другой подход. Нет ли среди здешнего оборудования чего-нибудь подходящего — после переделки, быть может, — на роль крайнего средства? Вырвать нас из тупика — любой ценой?

— Для хорошо подготовленного специалиста в области техники — кто знает?.. — неопределенно ответила старая Мелия. — Но такая задача далеко выходит за пределы моей компетенции.

— Можно перезарядить персональные генераторы хронополя, — начал я, но тут атмосфера резко переменилась.

Мелия тоже заметила — обе Мелии. Экран замерцал и ослеп, ряды огней на пульте побледнели и погасли. Наступила мертвая тишина. Самый воздух изменил цвет, превратившись в голубоватый кисель. По краям предметов появились цветные ореолы, вроде хроматической аберрации в дешевом объективе. Дохнуло морозом, будто открылась дверь гигантского холодильника.

— Вот и все, — сказала старшая Мелия, негромко и спокойно. — Время останавливается, частота волновых процессов стремится к нулю — они исчезают. Вместе с ними исчезает и такая особая форма энергии, как материя…

— Погодите, — перебил я. — Это не природное явление. Кто-то манипулирует хронокосмом!

— Откуда ты знаешь? — спросила Мелия.

— Некогда объяснять. Агент Гейл, — я взял почтенную леди под руку, — где вы были в момент нашего появления?

Мелия попыталась возразить, но та, другая, безмятежно ответила:

— В стасис-камере.

— Где зеркала?

— Да. — Она кивнула. — Поначалу я стеснялась рассказывать. Похоже на трусость, правда?

— Пошли.

Я повел их на другую сторону зала, сквозь холод, тишину и помертвевший воздух, туда, где ждали зеркала. Потускневшие, но пока целые.

— Быстрее! — поторопила агент Гейл. — Сброс поля может случиться в любой момент!

Со стороны зала послышалось громыхание, будто рушились кирпичные стены — странный, приглушенный звук. По коридору в нашем направлении ползла ленивая туча дыма; в ее недрах мерцало что-то желтое.

— Внутрь — живо! — велел я Лизе.

— Нет, сначала ты и… агент Гейл!

— Не спорь, девочка!

Подхватив ее на руки, я шагнул к зеркалу. Лиза отбивалась. По поверхности зеркала побежали тусклые цветные полосы.

— Мистер Равель! Не мешкайте! — Решительно повернувшись, старшая Мелия пошла навстречу дымному облаку.

Мелия закричала, но тут я пропихнул ее сквозь зеркало. Вопль как отрезало.

Старая леди навсегда пропала за клубами дыма. Я шагнул в соседнее зеркало, будто в холодный липкий туман. Приняв меня, поверхность замерцала, облепила серым студнем, разлетелась осколками стекла. Стало темно.

На мгновение бытие замерло, как жертва перед лицом неотвратимой смерти, прежде чем страх сожмет сердце; потом просто выключилось.

26

Во мраке светился желтый огонь. Давно? Не знаю. Огонь стал ярче; на фоне желтого сияния появилась человеческая фигура, зашагала в мою сторону, с трудом, будто по болоту.

Футах в шести я осознал свою ошибку.

Не человек — карг. Тот самый, которого я убил дважды и упустил на третий раз.

Пошевелиться не было никакой возможности — даже глазные яблоки не поворачивались. Карг никуда не торопился, пересекая поле моего зрения. Я не дышал; сердце если и билось, то неощутимо. Сознание, однако, вернулось полностью, а это уже кое-что.

Карг, похоже, совершенно не беспокоился, хотя движения давались ему с трудом. Страховочная сбруя и другой мелкий инвентарь украшали простой черный костюм в обтяжку. Присмотревшись к батарее миниатюрных приборов на внутренней стороне запястья, он завозился, что-то подправляя; на меня он до сих пор не обратил никакого внимания.

Подойдя поближе, он таки остановился. Оценивая меня младенческим голубым взором, карг ни разу не глянул прямо в лицо. Не от смущения — просто от безразличия. Тем временем подошли еще двое. Не карги — люди. Подошли поближе, с трудом переставляя ноги, о чем-то поговорили, не выпуская из рук чего-то вроде связок кровельной дранки. В полном молчании обогнули меня, задержались где-то за спиной. Прошло некоторое время (а может, не проходило?), прежде чем я заметил какое-то движение — краем глаза. Стена воздвиглась где-то слева или, скорее, пластина из темно-зеленого материала, похожего на стекло. Другая такая же пластина возникла справа. Наконец передо мной появился человек с тонким листом три на шесть футов этого же материала в руках. Поставленный вертикально, лист повис в воздухе, не падая. Толчком руки человек послал лист в мою сторону, перекрывая и без того не слишком живописный вид. Несколько мгновений светились только щели вдоль краев листа, а потом стало темно, как внутри банки с краской. Меня спрятали.

Взгляду не за что стало уцепиться, и я потерял ориентировку. Меня опрокинуло вниз головой, медленно — или не так уж медленно? — завертело; я повис в миле, а может, в дюйме от ближайшей поверхности; заполнил собой вселенную, перестал существовать…

С грохотом в мир вернулись звуки, гравитация — и боль. Болело здорово, будто меня запихнули в тесный чемодан, поросший изнутри стальными иглами. Напрягаясь, я глотнул воздуха; сердце забилось как положено. Грохот обратился в неумолчный рев: молекулы воздуха отскакивают от барабанных перепонок, сообразил я. Этот всегдашний фон в обычных обстоятельствах отфильтровывается бессознательно.

Коленом я уткнулся в стенку моей коробки; приладился половчее, чтобы выбить одним ударом, но тут она упала сама собой. Хватило одного шага, чтобы оказаться в большой комнате с высоким потолком и темно-лиловыми стенами, где меня ожидали трое, глядя скорее пристально, чем дружелюбно.

Разношерстная подобралась троица: лысеющий коротышка в сером халате, с толстыми пальцами, румяными щеками и вывернутыми губами, плохо прикрывавшими желтоватые зубы; поджарая дама около сорока лет, в темно-зеленом костюме, накрахмаленная и официальная; наконец, старый знакомый — карг, на этот раз в сером рабочем комбинезоне.

Коротышка шагнул вперед и протянул руку, но как-то странно, растопырив пальцы в сторону пола. После рукопожатия он внимательно осмотрел ладонь — не испачкана ли.

— Добро пожаловать на станцию «Берег Динозавров». — Любезность в голосе карга звучала вполне убедительно для робота.

Не торопясь, я оглядел помещение как следует: кроме нас, никого.

— А где женщины? — спросил я. — Со мной были две женщины.

— Быть может, доктор Яве сумеет внести ясность в этот вопрос. — В голосе дамы прозвучало равнодушное сомнение.

— Я не намерен вступать в разговоры с машиной. Не вы ли его программируете? — обратился я к толстогубому.

— Чего? — спросил он, глядя на даму.

Дама посмотрела на карга, а тот в свою очередь посмотрел на меня.

— Доктор Яве у нас начальник Отдела поиска и восстановления, — поспешила пояснить дама, будто заглаживая допущенную мной неловкость. — Я — доктор Фреска, а это — администратор Коска.

— Со мной были две женщины, доктор Фреска. Где они?

— Не имею ни малейшего представления; да подобные вопросы и не входят в мою компетенцию.

— Где они, Коска?

Толстые губы зашевелились, расплываясь в трусоватой улыбке.

— Могу лишь порекомендовать обратиться к доктору Яве…

— Вы тут подчиняетесь каргу?

— Простите, не понимаю. — Улыбка исчезла. — Впервые в жизни слышу слово «карг».

Доктор Яве смотрел на меня своими бледно-голубыми глазами вполне доброжелательно.

— Вы дезориентированы, — негромко сказал он. — Ничего удивительного, с вами такое часто бывает…

— С нами?

— Да, с теми, кого удалось найти и вернуть. Моя работа в этом и состоит: обнаружить, локализовать и вернуть персонал, пропавший при определенных обстоятельствах.

— А кто у тебя в начальниках, карг?

— Простите, не понимаю. — Он слегка нахмурился. — Вы все время повторяете слово «карг». Что оно значит?

— Ты, может, обманул этих людей, но только не меня — вот что оно значит!

— Как вам угодно. — Разведя руками, карг улыбнулся. — Что до моего начальства — я здесь старший.

— Неплохо устроился, — кивнул я. — Так где женщины?

— Представления не имею, о ком вы говорите. — Розовые губки перестали улыбаться.

— Они были со мной, пять минут назад. Ты не мог их не видеть.

— Боюсь, вы неверно понимаете природу положения, в котором я вас обнаружил. С вами никого не было. Судя по всему, вы дрейфовали в области ахронного вакуума неопределенно долго.

— Неопределенно долго? Сколько именно?

— Да, это интереснейшая проблема теории темпоральной относительности. С одной стороны, биологическое время, измеряемое количеством ударов сердца; с другой — субъективное, когда секунды могут казаться годами, а годы секундами, смотря по обстоятельствам… Но к вашему вопросу: властью Исполнительной администрации введена калибровочная система, позволяющая измерять продолжительность отрезков времени в абсолютных единицах. В согласии с принятой методикой, вы покинули энтропийный поток на период несколько более одного столетия; ошибка наблюдения находится в пределах плюс-минус десять процентов.

Карг снова развел не знавшие мозолей ручки, улыбаясь философски:

— Что же до… э-э… женщин — мне ничего не известно.

Я ударил его кулаком в лицо, но не попал. Ничего страшного — зато кратерный бластер лег в руку совершенно незаметно. Доктор Яве проворно отскочил, доктор Фреска взвизгнула, а администратор Коска вцепился мне в руку. Экономно взмахнув рукой, карг метнул что-то в мою сторону и попал: на ребра шлепнулось нечто липкое и мокрое. Спустя мгновение меня завернуло по самые колени в плотный кокон из белой, как сахарная вата, паутины с запахом полиэстера.

Попытавшись сделать шаг, я чуть не упал. Администратор Коска тут же подвел меня к ближайшему креслу, очень заботливо, будто со мной случился обморок: ничего серьезного, оправлюсь через минуту…

— Врешь, карг, причем врешь неумело. Надо быть человеком, если хочешь врать искренне и убедительно. Подобрал меня с миллиарда квадратных километров вечности наугад? Свежо предание… Тебя отлично заштопали — шрамов как не бывало, но и меня узнать нет проблем. Ты знаешь меня — стало быть, и ее.

В задумчивости карг шевельнул рукой; администратор и дама вышли, не оборачиваясь. Выражение пластикового лица изменилось.

— Очень хорошо, мистер Равель. Я вас знаю. Не лично, не думайте; упоминание о шрамах относится, надо полагать, к нереализованной при текущих условиях альтернативе. Но репутация ваша мне известна, по долгу службы. Что до женщины — возможность разыскать ее не исключается. Если мы достигнем взаимопонимания…

Карг держался, как и подобает машине: спокойно и по-деловому.

— Взаимопонимания? Со своей стороны, я тебя отлично понимаю, карг.

— Цель нашей работы стоит того, чтобы с нею ознакомиться, мистер Равель. Не сомневаюсь, вы охотно присоединитесь к нам, как только поймете, в чем дело.

— Ты так уверен, карг?

— Ваша враждебность объясняется недоразумением, — вздохнул карг. — Здесь, на Берегу Динозавров, мы нуждаемся в вашем опыте и ваших возможностях, мистер Равель…

— Само собой. Кто теперь твои друзья? Оставшиеся не у дел агенты третьей эры? Может, и во второй эре личный состав набираем?

— Именно моим усилиям вы обязаны возможностью продолжать работу, которой посвятили всю жизнь. В ваших же интересах не отказываться от сотрудничества — разве это не очевидно?

— Сомневаюсь, что наши интересы могут совпадать, карг.

— Обстоятельства меняются, мистер Равель. С неизбежностью приходится приспосабливать наш образ мыслей к существующей реальности.

— И что это за обстоятельства?

— Программа темпоральной уборки Центрального коммутатора окончилась провалом. Не сомневаюсь, вы успели прийти к тем же выводам самостоятельно. При всем благородстве начинания задача была поставлена неправильно — как и в предыдущих случаях. Достичь темпоральной стабильности просто путем возвращения прошлого в исходное состояние невозможно. Необходимо, используя ресурсы в пределах доступной нам части энтропийного спектра, создать жизнеспособный анклав подходящей протяженности, чтобы обеспечить развитие рода человеческого в полном объеме. Ради этой высокой цели учреждена Исполнительная администрация: сохранить все, что можно, от каждой эры. Все, что осталось после распада суммы темпоральных последовательностей и причинных связей. Имею удовольствие сообщить: наша деятельность увенчалась блестящим успехом.

— Стало быть, мародерствуете вдоль и поперек хронокосма и строите себе уютное гнездышко — где, интересно?

— Исполнительная администрация выделила область протяженностью десять столетий в пределах периода, ранее известного как древняя эра. Что же до термина «мародерство» — вы, мистер Равель, являетесь типичным объектом интереса для нашей Службы поиска и восстановления.

— Люди. Мужчины и женщины. Все — подготовленные агенты, я полагаю.

— Разумеется.

— И все как один счастливы оказаться здесь. Счастливы строить этот дивный остров среди мутных волн океана времени. Есть к чему приложить свои таланты.

— Не все, мистер Равель. Но многие.

— Многие? Охотно верю. Агенты третьей эры и предыдущих программ, не правда ли? Хватает мозгов и опыта понять, что дело плохо, но не хватает сообразить, какой стерильный тупичок вы строите?

— Не понимаю, мистер Равель. Стерильный? Вам никто не помешает размножаться. Солнце светит, растут деревья, идут химические реакции…

— Говоришь, как машина, карг. — Я усмехнулся. — Смысл до тебя не доходит, не правда ли?

— Смысл в том, чтобы сохранить разумную жизнь во вселенной, — терпеливо объяснил он.

— Да. Конечно. Но не в музее, не под стеклянным колпаком, где сверху пыль… Вечных двигателей не бывает, карг. Даже теоретически. Вообще, вечно ходить по кругу, даже длиной в тысячу лет, — не мой идеал, когда речь идет о судьбе человечества.

— Как бы то ни было, вы будете сотрудничать с Исполнительной администрацией.

— Буду?

— Думаю, альтернатива покажется вам крайне неприятной.

— Приятной, неприятной… Пустые слова, карг.

Я оглядел безрадостные стены большой, тускло освещенной комнаты. Холодно и сыро, очень сыро. Странно, что влага не оседает на стенах и не бежит струйками от потолка к полу…

— Распиши лучше меры убеждения, — предложил я. — Иголки под ногти, тисочки для пальцев, дыба. Без дыбы-то как? Интереснее всего узнать, почему я буду вести себя хорошо на задании. Без лучших друзей рядом.

— Меры принуждения не понадобятся, мистер Равель. Вы будете выполнять приказы, чтобы заслужить награду. Видите ли, некоторое время назад мы разыскали и эвакуировали агента Гейл. Именно после ее расспросов я заинтересовался вами. Я также пообещал ей разыскать вас — в обмен на добросовестное сотрудничество с Исполнительной администрацией.

— Полагаю, вы не успели рассказать ей, что я нашелся?

— В настоящий момент это было бы не в интересах Исполнительной администрации.

— Действительно. Одним выстрелом двух зайцев…

— Совершенно верно.

— С машиной и вправду бывает удобно работать: ей ни к чему оправдываться.

— Личному составу отдела ничего не известно о моем искусственном происхождении, мистер Равель. В основном агенты второй эры, как вы, наверное, догадались. Исполнительная администрация не заинтересована в том, чтобы они узнали.

— А если я объясню?

— Тогда мне придется казнить агента Гейл в вашем присутствии.

— И тебе не жалко усилий, потраченных на разыгрывание этой комбинации?

— Власть менее чем абсолютная просто не работает. Мистер Равель, вы подчинитесь приказу. Выполните все распоряжения в точности. Иначе мои обещания теряют силу.

— Четко, строго и по делу, — согласился я. — Ты об одном пустяке забыл.

— И каком же?

— Вот! — сказал я и выстрелил из кратерного бластера от бедра, вывернув кисть руки.

В моем коконе, с руками, прижатыми к бокам, иначе не получилось бы. Как следует прицелиться не удалось, но колено каргу разнесло. Он рухнул, откатившись к стене.

Трепыхаясь, как рыба, я подкатился к противнику. Не ожидая, пока прекратятся электронные судороги, я открыл крышечку на грудной клетке и щелкнул тумблером, переводя карга на голосовое управление.

— Лежи спокойно, — приказал я, и карг затих, глядя в пространство. — Как снять этот кокон?

Получив исчерпывающие объяснения, я вытащил универсальный карандаш-указку из нагрудного кармана и побрызгал на кокон лиловым аэрозолем. Нити превратились сначала в кашицу, потом в пыль — осталось только стряхнуть.

Сняв пломбы, я вытащил ленту с программой. Интересно: его, оказывается, переделали на нестандартную кассету больше обычной. Замкнутая петля, рассчитанная на сто с небольшим лет, повторяется автоматически.

Кто-то на совесть потрудился, чтобы приставить к делу необслуживаемого робота. На целую вечность.

В комплекте аппаратуры нашелся и сканер. Я просмотрел кассету в ускоренном темпе — ничего необычного. Фрагменты, касающиеся основ отношений между людьми и каргами, изменены, что вовсе не удивительно: этот карг должен функционировать без присмотра.

Отредактировав блоки управления и личной инициативы, я вставил ленту обратно.

— Где она? — спросил я. — Агент Мелия Гейл?

— Не знаю.

— Вот как. Притом что ей отводится роль приманки для меня и заложницы. Опять врешь, карг. Дурная привычка, но у меня есть лекарство.

Отвечая на дополнительные вопросы, карг не сказал ничего неожиданного. Вместе с персоналом из других каргов и людей, надерганных по ранним эрам, он робинзонил помаленьку на небольшом островке в наступающем океане энтропийного распада. Здесь безопасно — до поры до времени, — но наступит год, день и час, когда гниль, наползающая со всех сторон, разъест основы этого жалкого мироздания. Тогда они сами и все их труды растворятся в пустоте и безвидности Илема.

— Унылая у тебя лавочка, карг. Убогая и мелкая. Но не бери близко к сердцу: ничто не вечно.

Карг не ответил. Я торопливо осмотрел помещение, фиксируя все примечательное. До чего бы пригодился сейчас завтрак, не съеденный сто лет назад! Масса всякого инвентаря, который стоило бы взять с собой, вопросы, которые стоило бы задать… Меня, однако, не оставляло ощущение, что чем скорее я покину юрисдикцию Исполнительной администрации, тем лучше будет для меня и моих уже не столь честолюбивых планов.

— Последнее слово для грядущих поколений? — поинтересовался я. — Прежде чем получишь обещанное лекарство?

— У тебя ничего не выйдет, — сказал карг.

— Все может быть, — кивнул я. — Кстати, где у тебя кнопка самоликвидатора? Нажми-ка ее сам.

Подчиняясь приказу, карг нажал кнопку; искусственные потроха задымились. Считав с дисплея персонального локатора, настроенного на Мелию Гейл, нужные координаты, я ввел их в консоль хронопорта, вошел в кабинку и нажал кнопку «пуск». Реальность рассыпалась на мелкие осколки и сложилась вновь. Другая картина, другое время, другое место.

Как раз вовремя.

27

Продуваемый ветром склон холма под низким серым небом. Зеленая трава, черный мох, голые выветренные скалы. В некотором отдалении стадо грязных желто-серых овец на фоне пологих холмов. На переднем плане — толпа, собравшаяся линчевать ведьму.

На мероприятие собралось более трех десятков крепких поселян, одетых в пестрые и грязные костюмы из грубой ткани. Брали с боя тележку старьевщика, судя по лохмотьям. В руках поселяне держали палки, колья и различные сельскохозяйственные орудия; попадались резные дубинки, за многие годы отполированные руками до блеска; на всех без исключения лицах читалось выражение простодушной свирепости. И все они глядели на Мелию. Мелию с руками за спиной, до локтей обмотанными грубой коричневой веревкой.

Ветер трепал длинную серую юбку из домотканой холстины и волосы, рассыпавшиеся по плечам. В рыжевато-каштановой роскоши спутанных волос чудился вызов. Вылетевший из толпы камень ударил по щеке. Мелия пошатнулась, выпрямилась, но не опустила глаз; по лицу потекла кровь, но подбородок решительно задрался. Такая же, как раньше… Тут наши взгляды встретились. Ожидай я радостной улыбки, пришлось бы смириться с разочарованием — Мелия показала мне спину.

Вытянув мясистую руку, широкоплечий мужик ухватил ее за плечо — развернуть к себе. Протолкавшись вперед, я изо всех сил пнул его в левую икру. Мужик с воем запрыгал на одной ноге, поворачиваясь — и подставляя мне красный нос картошкой. Нос я разбил прямым правой, а хуком слева уложил поселянина на травку. Кто-то принялся кричать; развернувшись вправо, я ударил в раскрытый рот локтем. Крикун сел на землю и принялся плевать кровью и зубами, уже молча.

— Дурак! Слепой идиот! — крикнула Мелия.

— Заткнись! — огрызнулся я через плечо.

Поселяне начали приходить в себя. Самые умные заподозрили, что пикник может не состояться. Им это не понравилось: волна злобных лиц с ревом хлынула в мою сторону. Потрескавшиеся губы, гнилые зубы, прожилки на носах и налитые кровью глаза… Мне надоело, и я включил арретир-поле. Вопли как отрезало; все застыли, как восковые куклы.

Мелию, разумеется, тоже сковало арретир-полем. Я подхватил ее на руки, очень осторожно: кости в таких случаях легко ломаются. Воздух будто загустел, и вниз по склону я пробивался как под водой. На утоптанной дороге у подошвы холма я выключил поле, аккуратно поставив Мелию на ноги. Ожив, она зашаталась, но устояла, глядя на меня без особой благодарности в глазах.

— Как… как ты это сделал? — спросила она, задыхаясь.

— У меня много скрытых талантов. А за что они тебя так? Коров сглазила?

Когда я тронул струйку крови на щеке, Мелия отшатнулась:

— Я… нарушила кое-какие обычаи. Меня ожидало традиционное наказание, не более того. Ничего смертельного. А ты — ты все испортил! Столько трудов насмарку!

— Может, интересно будет узнать, что работала ты на карга по имени доктор Яве?

Испуг на лице Мелии сменился негодованием.

— Не смотри на меня так, — продолжал я. — Он выловил тебя из ниоткуда, чтобы законопатить сюда. Только и всего.

— Совсем из ума выжил! Я вышла из стасиса самостоятельно; так и должно было быть…

— Вот именно, леди. Идея не твоя собственная: карг постарался. Работала на карга, с тех пор. И не просто на карга. Он сам себя переделал, добавив парочку талантов, которых его создатели не оценили бы. Очень ловко, если только его не перетряхнул кто-то еще. Впрочем, не имеет значения…

— Глупости! — потеряла терпение Мелия. Ей давно уже казалось, что я ухожу от разговора. — Скажи еще, что она не имеет значения! — выпалила моя Лиза с очаровательной женской логикой.

— Престарелая агент Гейл? Совершенно верно. Ее судьба не имеет значения. Она знала…

— Ты убил ее! Чтобы спасти свою шкуру! Жалкий трус!

— Как скажешь, душенька. Я действительно спас одну из моих шкур. А ты вот настаиваешь на том, чтобы непременно спасти всю свою коллекцию.

— Что ты хочешь сказать?..

— А то не понимаешь. Ты ведь не о ней печалишься, а о себе. Она — это ты пятьдесят лет спустя, как мы оба прекрасно понимаем. Скорее всего, она тоже знала, но молчала из деликатности. Мушкетного пороху была старушка. Хватило ума и решимости уйти, когда нужно…

— И ты позволил!

— Я не смог бы ее остановить, даже если б хотел. Интересное дело: к Лизе ты ревнуешь, а когда речь заходит о той, что полжизни прождала в одиночестве, ожидая своего часа, — кудахчешь, как наседка. Притом что старая дама дождалась-таки и сделала все, как хотела. Думаю, хороший психоаналитик подобрал бы подходящее толкование…

Тут Мелия едва не вцепилась мне в лицо ногтями, но я сумел ее отвлечь, указав на толпу, катившуюся вниз по склону холма.

— Публика требует свои деньги обратно — или продолжить представление. Выбирай. Если предпочитаешь деготь и перья, дело хозяйское. Приношу свои извинения и готов исчезнуть.

— Нет, каков мерзавец! Циник, бессердечный и беспощадный! Как я в тебе ошиблась! Думала…

— Думать потом будешь. А пока решай: с ними или со мной.

Глянув наверх, Мелия содрогнулась.

— Пошли, — сказала она бесцветным голосом.

Я включил генератор помех; нас теперь трудно стало разглядеть.

— Не отходи далеко. Где у нас ближайший город?

Мелия молча показала рукой, и мы скорым шагом двинулись прочь. Толпа за спиной взвыла от изумления и расстройства.

28

Деревня оказалась нищая, грязная и негостеприимная. Таких много повсюду и во все времена.

— Ты забыла рассказать, где мы сейчас.

— Уэльс, близ Ландудно, тысяча семьсот двадцать третий год.

— У вас настоящий талант, мадам, — выбирать медвежьи углы…

Под грубой вывеской, изображающей беременную женщину в слезах, нашлась грязная таверна. Надпись на вывеске гласила: «Плачущая невеста», — насколько я мог разобрать.

— Отлично! Соответствует настроению и моменту, — провозгласил я, отключая генератор помех.

Пройти в дверь нельзя было не нагибаясь. Тесную комнатенку освещал только огонь в очаге и тусклый фонарь в углу над стойкой из голых досок. На неровном каменном полу блестела влага.

Клиентов, кроме нас, не оказалось. Уродливый старикашка ростом не более четырех с половиной футов молча смотрел, как мы усаживаемся на грубые скамьи у длинного дубового стола под единственным окошком — маленьким, не больше квадратного фута, черным от грязи и пробитым прямо под стропилами. Шаркая, он подошел поближе, глядя на нас без видимого одобрения, и что-то пробурчал.

— Чего? — рявкнул я свирепо. — Говори громче, дедуля!

— Снова англичане, — буркнул он неприветливо.

— А ты не умничай! Принеси эля, да покрепче, хлеба и мяса! Да смотри, чтоб мясо было с огня, а хлеб — белый и свежевыпеченный!

Получив в ответ неразборчивое ворчание, я потянулся за воображаемым кинжалом.

— Будешь дерзить — вырежу сердце и подарю шерифу вместе с парой золотых! — прорычал я.

— С ума сошел?.. — начала мисс Гейл на английском середины двадцатого века. Так вышло, что говорили мы всегда на этом языке.

— Замолкни, девица!

Она пыталась возражать, но я не потерпел; она попробовала слезы, и слезы помогли, но я не подал виду.

Старик вернулся с двумя глиняными кружками водянистого коричневого пойла, сходившего в здешних местах за эль. Поджимая пальцы на мерзнущих ногах, я прислушивался к грохоту посуды и сварливым голосам на кухне. Запахло горелым мясом; Мелия шевельнула ноздрями, и мне тут же захотелось обнять ее. С трудом удержался. Тощая старуха, горбатая, как дерево на болоте, грохнула по столу оловянными тарелками. Вот и баранина: жилистая, вонючая, в лужице прогорклого жира, стынущего на дне грязного блюда. Я потрогал свою порцию костяшками пальцев. Холодная, будто камень, посередине и теплая, как покойник, по краям. Пока Мелия разглядывала свой нож — вилок здесь не полагалось, — я метнул тарелки в противоположный угол комнаты. Заклекотав, старуха накрыла грязным передником голову; хозяин появился как нельзя кстати — чтобы почувствовать всю тяжесть моего гнева.

— Думаешь, кто почтил визитом твой свинарник? Если не подашь яств, приличных дворянину, из кишок твоих наделаю подвязок!

— Не тот стиль: лет на полтораста ошибся, — прошептала Мелия, смахивая слезы.

Высказать то же самое другими словами я не успел — гостеприимный хозяин с супругой испарились на удивление быстро.

— Тебе виднее, — согласился я. — С другой стороны, в эту самую минуту, быть может, рождается новое в языке — с моей помощью…

Мелия смотрела на меня большими печальными глазами.

— Как тебе — лучше? — спросил я.

Подумав, она осторожно кивнула.

— Это здорово. Может, мне сейчас станет полегче. Смогу сказать, как я рад тебя видеть.

— Я тебя не понимаю, Равель. — Мелия смотрела нервно, недоуменно. — Сегодня ты один, завтра — совсем другой. Кто ты? Кто ты на самом деле?

— Уже говорил: полевой агент, как и ты.

— Но… ты можешь такое, о чем я и не слыхивала. Эта невидимость… оцепенение — и еще…

— Не берите в голову, мадам: долг службы, а о спецсредствах начальство подумало заранее. О многих жемчужинах моей коллекции я узнаю по мере надобности, в последний момент. Подчас сбивает с толку, зато повышает боевой дух. Приятно знать, что тебе под силу снести любое препятствие, имевшее дерзость возникнуть на дороге.

— Но… поначалу ты казался беспомощным. А потом — на АП-станции…

— Сработало же, — улыбнулся я. — Мы здесь — и вместе.

— Хочешь сказать — все идет по плану? — Мелия посмотрела так, будто я объявил, что Санта-Клаус действительно существует.

— Рассчитываю на это, во всяком случае.

— Объясни пожалуйста, Равель.

Я задумался, подыскивая нужные слова. Такие слова, чтобы она смогла меня понять. Понять достаточно, но не чересчур хорошо.

— Тогда, в Буффало, я был просто Джимом Келли — работа, комнатка в пансионе… Свободное время проводил, слоняясь по городу, как и другие одинокие парни. Ходил в кино, сидел в барах, оборачивался на красивых девушек. Иногда приглядывался к неожиданным вещам. Не приходило в голову задумываться, чего ради я прогуливаюсь по другой стороне улицы напротив заброшенного склада в три часа ночи. Не спится: чего проще? На самом деле смотрел, четко фиксируя увиденное. Когда же наблюдения сложились в некую картину, в голове будто свет зажегся: «Перейти к фазе плана „Б“». Не могу сказать, когда именно я осознал себя полевым агентом. Проснулся однажды утром, зная, в чем состоит мой долг, — и сделал, что до́лжно.

— Именно тогда ты покинул Лизу.

Я кивнул:

— Сразу по ликвидации карга я зарегистрировал все данные и явился обратно на базу. Во время атаки действовал автоматически, не размышляя. С тех пор одно цепляется за другое, и вот мы вместе — здесь и сейчас.

— Очень мило. А что дальше?

— Не знаю. Вопросов и у меня гораздо больше, чем ответов. Например: почему ты здесь?

— Карг меня отправил — с твоих же слов…

— Вот-вот, — кивнул я. — Не знаю, чего он добивался, но не имел в виду нас осчастливить — совершенно точно.

— Кажется… понимаю, — пробормотала она.

— В чем состоит твое задание здесь?

— Открыть школу.

— Учебная программа?

— Фрейд, Дарвин, Кант. Санитария, противозачаточные средства, политология, биология…

— Еще свободная любовь, атеизм и непогрешимость папы римского, — подхватил я. — Вот откуда деготь и перья — ничего удивительного. Или предполагался позорный стул?

— Всего только публичная порка. Я думала…

— Ну конечно. Благородные задачи, все до одной: нести просвещение варварам, процветание — неимущим и свет истины — застигнутым ночью невежества. Хорошо карг промыл тебе мозги.

— Но что плохого в такой работе? Если научить людей относиться разумно к своей жизни…

— Если бы кто планировал задание с фатальным исходом для агента… Лучше не придумаешь.

Где-то рядом послышались знакомые шаги. В который раз.

— Возможно, мне удастся решить загадку, — раздался в проеме кухонной двери знакомый елейный голос.

Вот он, карг, — в местном грязно-коричневом сукне, глядит безмятежно. Подойдя к столу, робот сел напротив меня. Так уже было когда-то.

— Являться без приглашения входит у тебя в привычку, — сказал я.

— Но почему бы и нет, мистер Равель? В конце концов, это мой пикничок.

Карг вежливо улыбнулся Мелии, но та глядела холодно.

— Это вы отправили меня сюда? — спросила она.

— Как и предположил агент Равель. Вы навлекаете на себя неприятности; избавление от них — задача мистера Равеля.

— Но чего ради?

— Объяснение было бы очень сложным, мисс Гейл. — Карг развел пухлыми ручками. — Мистер Равель, пожалуй, мог бы разобраться — коль скоро он тонкий знаток подобных вопросов.

— Манипуляция, — скривился я. — Многое приходится учитывать, когда собираешь главную темпоральную последовательность заново. За каждым событием должна быть причинная цепь: без этого нет энтропийной стабильности. Сбрасывать нас сюда без толку — хотя бы и силами карга, всегда готового помочь.

— А где он был, когда мы встретились на Берегу Динозавров? В тот самый вечер? Почему не появился тогда?

— Ответ простой. Карг не знал, где мы.

— Я разыскивал вас. Десять лет вы никак не давались в руки, — объяснил карг. — Но у меня, мистер Равель, времени всегда достаточно.

— Тогда, на заброшенной станции, где мы нашли старую даму, — ты был рядом.

— Да, — кивнул карг. — Я ждал полвека — и промахнулся на несколько секунд. Но сейчас это не имеет значения. Мы здесь и вместе — в полном соответствии с моими планами.

— Твоими планами?.. — отозвалась Мелия и замолчала надолго.

Карг выглядел довольным. Может, он и вправду испытывал удовольствие. Карг — машина хитрая.

— Разумеется. Мои действия редко когда бывают случайны, мисс Гейл. Иногда действительно приходится полагаться на статистические методы — разбрасывать тысячу зерен, чтобы дать одному взойти, — но в конечном итоге результат всегда предсказуем. Я создал условия, чтобы мистер Равель смог найти вас, позаботился о мотивации — и последовал за ним.

— И чего же ты хочешь теперь — когда мы здесь? — спросил я.

— У меня есть для вас задача, мистер Равель. Для вас обоих.

— Опять?..

— Мне необходимы два агента, обязательно люди, для участия в процессе калибровки одного деликатного аппарата. Причем годятся лишь два человека, связанные достаточно тесными узами. Вы с мисс Гейл прекрасно подойдете.

— Ты ошибаешься, — отрезала Мелия. — Агент Равель и я — коллеги, не более того.

— Правда? Позволено ли мне будет заметить, что именно эти узы вовлекли его — и вас — в поставленную мной ловушку, где вы, мисс Гейл, выступили в роли приманки.

— Не понимаю…

— Все просто, — пояснил я. — Старая дама. Тупичок на Берегу Динозавров — его рук дело. Он же заманил тебя туда на полвека. Дождался-таки, когда я клюну, но опоздал немного.

Мелия глядела так, будто карг — это червяк, выползающий из только что надкушенного яблока.

— Еще когда ты выудила меня из грязевой ловушки — в тот раз. — Я начал недоумевать. Целая вечность на выбор, но занесло почему-то именно туда. Это все ты, любимая: меня затянуло, как магнитом. Сначала туда, потом сюда — в день и час, когда ты во мне нуждалась.

— Сроду не слыхала таких глупостей! — возмутилась Мелия, но без особой убежденности. — Не меня ты любишь. Ты любишь…

— Довольно. — Властным жестом карг поднял руку, напоминая, кто здесь хозяин положения. — Суть и мотивы моих поступков не имеют отношения к делу. Речь идет лишь о долге перед Исполнительной администрацией, который вам предстоит исполнить.

— Мне ничего не предстоит! — Мелия порывисто встала. — Я сыта по горло! Вами обоими! Не собираюсь выполнять ничьих приказов…

— Сядьте, мисс Гейл, — холодно произнес карг.

Мелия решительно отвернулась, но не успела сделать и шага — карг ухватил ее за запястье и силой вернул на деревянную скамью.

В испуге она посмотрела на меня.

— Если вы удивляетесь, почему мистер Равель не спешит на выручку, могу объяснить: имплантированный арсенал нейронного оружия, которым располагает мистер Равель, при всем своем разнообразии совершенно бесполезен в данном локусе. Мой выбор подходящего места, разумеется.

— Бесполезен?..

— Прости, куколка, — перебил я поспешно. — Выбор и правда безошибочный. Ближайшая энергетическая подстанция ровно за пределами досягаемости. Единственная мертвая зона на двести тысяч лет.

— Все впустую… — Голос Мелии дрогнул. — Столько трудов… жалко.

— Едва ли впустую, — успокоил карг. — Уверен, в ближайшее время вы докажете, что я не ошибался. Докажете мне и себе. А теперь мы отправляемся туда, где у вас будет возможность внести свой вклад в начинания Исполнительной администрации, — сказал карг, вставая.

— Мы не успели пообедать, — возразил я.

— Мистер Равель, сейчас не время для глупых шуток.

— Мм… Не люблю холодную баранину. — Я кивнул, выходя из-за стола.

Мелия поднялась медленно, не сводя с меня глаз:

— Сдаешься? Вот так, легко и просто?..

Я пожал плечами, улыбаясь извинительно. Побледнев, Мелия презрительно осклабилась — насколько можно осклабиться с таким-то прелестным ротиком.

— Осторожнее, — предупредил я. — Наши узы могут не выдержать.

Карг поколдовал над небольшим кубиком, вытащив его из кармана. Прежде чем над нами сомкнулся вихрь, подобный тому, что унес Дороти в страну Оз, я успел заметить карлика-хозяина, остолбенело глядящего из кухни.

29

— Красиво, не правда ли? — произнес карг, широким жестом обводя сотню квадратных миль джунглей из стали.

На фоне черного горизонта угловатые металлические постройки торчали, словно гнилые зубы. Лучи прожекторов выхватывали из мрака гигантские механизмы, с грохотом ползавшие среди зданий.

Неслышно подкатил небольшой кар на резиновом ходу; мы устроились на утилитарных сиденьях, не отличавшихся ни комфортом, ни особым неудобством. Кар покатился на удивление резво, рассекая прохладный неживой воздух, будто никогда не покидавший потрохов кондиционера. Уродливые здания росли на глазах; Мелия сидела рядом неподвижно, как мумия.

Оказавшись под сенью стальных небоскребов, кар вывернул на ближайший пандус так энергично, что Мелии пришлось ухватить меня за плечо. Восстановив равновесие, она тотчас брезгливо отдернула руку.

— Расслабься, — посоветовал я. — Опусти плечи и не сопротивляйся ускорению. Представь, что ты — мешок с картошкой.

Кар промчался по крутой спирали пандуса, вышел на прямую, нырнул в тоннель, ведший наверх и вправо. На широкой террасе, уже в четверти мили над поверхностью, затормозил наконец, едва не слетев вниз. Никакого ограждения на краю пропасти не было. Карг двинулся вперед — к мостику шириной не более восемнадцати дюймов, исчезающему во тьме. Мелия остановилась.

— Сможешь пройти? — спросил я.

— Не знаю… Нет, — ответила она шепотом, будто не желая слышать унизительного признания.

— Закрой глаза и думай о чем-нибудь хорошем, — велел я, подхватывая Мелию на руки.

Через несколько мгновений она расслабилась, поборов болезненное напряжение.

— Молодец, — похвалил я. — Мешок картошки, не забывай…

Карг шагал вперед, не заботясь о моих проблемах. Я продвигался следом, не отводя глаз от его поясницы, стараясь не думать о скользких подошвах, отпотевшей стали, торчащих заклепках и воздушном океане внизу. Прогулка оказалась очень долгой.

Наконец из темноты выплыл освещенный дверной проем. Шагая навстречу свету, я убеждал себя, что прогуливаюсь по площади. Сработало. Может, это, может, что другое, но сработало. Переступив порог, я сделал три шага, прежде чем опустить Мелию на пол. Теперь колени могут дрожать сколько угодно…

Обстановка оказалась неожиданно роскошной: темно-коричневый ковер с ворсом по щиколотку, камин из грубо обтесанного камня, широкие окна за тяжелыми драпировками, тусклый блеск красного дерева, сверкание серебра и меди, запах кожи, бренди и хорошего табака.

— Вам здесь будет удобно, — сказал карг. — Буфет не оставляет желать лучшего, библиотека превосходная, музыка на любой вкус… Сауна, гимнастический зал — пусть небольшой, — неплохой гардероб для каждого — ну и конечно, кровать. Хорошая, большая кровать по последнему слову науки и техники.

— И еще вид с балкона замечательный, — вставил я. — Заклепки и листовое железо.

— Разумеется, — кивнул карг рассеянно. — Вам здесь будет удобно, — повторил он с оттенком вопросительной интонации в голосе.

Подойдя к столу, Мелия потрогала лепестки искусственных цветов, торчавших из грубой фаянсовой вазы, вполне подходящей для крематория.

— Удобно? Само собой. Куда мы денемся? — горько усмехнулась она.

— Полагаю, вам необходимо поспать и подкрепиться, — продолжал карг. — Позднее я разъясню ваши обязанности.

Карг повернулся, чтобы уйти, но Мелия решительно его остановила:

— Погоди! Так просто — оставляешь нас здесь, а объяснения потом?

— В должное время…

— Я хочу знать сейчас!

Карг глянул на нее не без любопытства, как патологоанатом на покойника с нервным тиком:

— Вы беспокоитесь без нужды, мисс Гейл. Уверяю вас, нет никаких причин… Ваши обязанности просты и безболезненны — для вас.

— На тебя работают сотни людей; зачем было выдергивать нас?

— Каргов, мисс Гейл. Каргов. К несчастью, с данной задачей неорганические существа справиться не могут.

— Какой такой задачей?

— Цель Исполнительной администрации, мисс Гейл, — создать устойчивый временной анклав посреди хаоса, возникшего в результате предпринятых людьми попыток модифицировать энтропийный контур. В числе прочего необходимо отобрать темпоральные последовательности, отличающиеся высокой жизнеспособностью, из которых только и можно создать главную последовательность по версии Исполнительной администрации. Однако создать аппаратуру, позволяющую выполнять нужные оценки, не удалось вплоть до настоящего момента. С другой стороны, человеческие существа, по-видимому, способны оценивать жизнеспособность континуума непосредственно, хотя природа этих способностей до сих пор неясна. В процессе измерений один из партнеров-людей помещается в условно-стандартизованную энтропийную среду, а другой — перемещается в тестируемую последовательность. Первый называется контрольным партнером, а второй — партнером-зондом. Любое снижение энергетического потенциала партнера-зонда, вызванное низкой жизнеспособностью континуума, немедленно ощущается контрольным партнером и регистрируется в базе данных. На основе полученных данных составляется карта, позволяющая выбрать фрагменты, пригодные для синтеза главной последовательности.

— Вроде той канарейки, что брали с собой шахтеры, — кивнул я. — Если опрокинулась кверху лапками, уноси ноги.

— Не все так ужасно, мистер Равель, — успокоил меня карг. — Партнер-зонд возвращается немедленно: я не могу рисковать столь ценным активом, подвергая его неблагоприятным воздействиям без нужды.

— Ты великий гуманист, карг. И кто же у нас ходит, а кто сидит на хозяйстве и чахнет?

— По очереди. Для начала попробуем вас в качестве зонда, мистер Равель, а мисс Гейл на контроле; в дальнейшем я могу поменять вас местами. Надеюсь, вы удовлетворены?

— Не передать словами…

— Шутите, я полагаю, мистер Равель. В любом случае, твердо надеюсь на добросовестное сотрудничество.

— Ваша уверенность производит сильное впечатление, — заметила Мелия.

— Что?.. Разумеется, мисс Гейл. Если не оправдаете ожиданий, возлагаемых на вас Исполнительной администрацией, оба вы будете ликвидированы предельно болезненным способом. Мистер Равель уже в курсе.

Можно подумать, он рассказывал, что нельзя курить в постели.

Мелия посмотрела на меня не то с мольбой, не то с укоризной.

— Ты ошибся, карг, — сказала она. — Ему все равно, что со мной будет. Он беспокоится…

Мелия прикусила язык, но карг будто не заметил.

— Ну-ну, мисс Гейл… Мне прекрасно известно о слабости мистера Равеля к его Лизе.

Карг посмотрел на меня снисходительно. Если он чего не знает, право же, оно того не стоит…

— Так ведь я не… не Ли… — Мелия прикусила язык еще раз — прежде, чем я успел вмешаться. — Понимаю, — кивнула она покорно.

— Нисколько не сомневаюсь, — важно согласился карг.

30

Мы приступили к работе на следующее утро. «Утро» в здешних местах оказалось условностью: под черным, как «вчера», небом все так же рыскали лучи прожекторов. Карг не соблаговолил объяснить, но я сделал свои выводы.

Вслед за каргом мы торопливо шли узкими тихими коридорчиками с низким давящим потолком, только что не цепляясь локтями за стены. По дороге иногда попадались тихие комнатки; я насчитал трех каргов, прилежно занимающихся не то работой с данными, не то программированием. Наш работодатель не снизошел до объяснений, а я воздержался от вопросов.

В конце концов мы добрались до рабочего места — небольшой комнаты, где четыре стены были до потолка заставлены приборами, пультами и компьютерными мониторами. В центре свободного пространства друг против друга стояли два обычных стула. Ни ласкающей глаз зеленой краски, ни мягкой обивки — только голый металл и утилитарные формы.

— В работе нет ничего сложного. Займите места, пожалуйста, — сказал карг, указывая, кому какой полагается стул.

Два техника, тоже карги, занялись приборами.

— Вас, мистер Равель, переместят в исследуемый локус, — продолжал он. — Вы задержитесь там ровно на столько, чтобы оценить обстановку и передать реактивный гештальт мисс Гейл. По возвращении вы немедленно будете направлены в другое место; таким образом в течение рабочего дня удастся оценить до нескольких сотен отрезков темпоральных последовательностей.

— Так… Со мной более или менее понятно. А мисс Гейл?

— Мисс Гейл будет находиться в фокусе лучей батареи сканеров, фиксирующих ее реакции. Благодаря ремням безопасности физический ущерб, разумеется, исключен.

— Здорово, — согласился я. — Всегда мечтал о такой работе. С нетерпением жду своей очереди.

— Всему свое время, мистер Равель, — произнес карг торжественно, голосом менеджера по кредитам, изучающего список поручителей. — Для начала вам предоставляется активная роль; ничто не мешает приступить немедленно.

— Ты меня удивляешь, карг, — хмыкнул я. — Мусоришь ведь, как никто до тебя не додумался. За день твоей работы хаоса возникнет больше, чем Центральный коммутатор может расчистить за год.

— Никакого Центрального коммутатора нет.

— И не будет, а? Диву даюсь, до какой степени бесследно ты удалил свою базовую программу. Тебя создавали вовсе не для этого, знаешь?

— Вы снова вторгаетесь в область произвольных догадок, мистер Равель. Мы находимся сейчас в пределах древней эры, известной также как плейстоцен. Человеческая культура, создавшая меня — вы ведь это хотите сказать, не правда ли? — не существует и, поверьте, не будет существовать никогда. Я позабочусь о том, чтобы ликвидировать малейшие следы этой последовательности. Уже позаботился. Таким образом, мои предполагаемые создатели — не более чем плод вашего воображения, в то время как я реально существую за многие тысячелетия до наступления третьей эры. С этой точки зрения ваши представления о моем происхождении — не более чем миф, призванный обосновать ваше превосходство.

— Ради кого ты так разоряешься, карг? Не ради меня, совершенно точно. Ни я, ни агент Гейл на такую логику не купимся, оно и понятно. Остаешься ты сам, а? — Я широко улыбнулся, хотя особой радости не испытывал. — Ты действительно прогрессируешь как личность, карг. Обзавелся настоящим неврозом на человеческий манер.

— Честолюбивых замыслов стать человеком я не имею. Карг — низкое звание для вас, но для меня — символ врожденного превосходства.

— Эк завернул… Ладно, займемся делом. Мне полагается разрушать энтропийный континуум, четыреста строчек в день. Приступим, пожалуй.

— До свидания, девочка, — обратился я к Мелии. — Уверен, ты справишься, как никто.

Несмело улыбаясь, она ловила искру ободрения и надежды в моих глазах, но ничего там не нашла.

Карг выдал мне игрушечный кубик для самых маленьких, с кнопкой на одной из плоскостей — маяк точки возврата.

— Инструмент, составленный из двух ваших разумов, нуждается в первоначальной калибровке, — любезно пояснил карг. — Отсюда необходимость высоких уровней стресса на этом этапе программы. Оставаясь на месте, вы не рискуете подвергнуться неблагоприятным внешним воздействиям; если же психическое напряжение сделается невыносимым, следует нажать на кнопку возврата.

— А вдруг я не стану нажимать кнопку? Возьму и выброшу эту дрянь… Если мне понравится новое место?

Карг не соблаговолил ответить. Не глядя на Мелию, я кисло взял под несуществующий козырек; карг склонился над пультом, и меня будто ветром сдуло.

31

В непредусмотренном направлении, правда. Перехватив силовые линии хронополя, я нейтрализовал эффект темпоральной тяги, перевел текущий момент в стасис и огляделся.

Выяснилось, что я нахожусь в фокусе нескольких темпоральных излучателей. Отследив ведущие к источнику энергии, я испытал первый шок: карг извлекал энергию непосредственно из цикла возникновения-гибели Вселенной. База Исполнительной администрации пользовалась ресурсами темпорального ядра, ни больше, ни меньше. Стабильность энтропийного острова держалась на равновесии между массами прошлого и будущего.

Удалось также исследовать природу темпоральных заслонов, неосязаемых и непреодолимых. Естественные потоки энергии оказались сплетены в причудливые узлы; сложность рисунка была явно не под силу рядовому интеллекту. Я никогда не встречал разума с такими возможностями.

Второй удар в течение дня: искусственный мозг, но на несколько порядков мощнее разума обычного карга.

Десять тысяч карг-интеллектов в одной упряжке.

И можно догадаться, как это случилось. Сначала единственный карг на задании в пределах третьей эры; по обыкновению, целеустремленный и добросовестный. Потом случайное удвоение персональной временно́й последовательности; неучтенные помехи; как следствие — непроизвольный запуск процесса темпорального дублирования.

Там, где раньше находилось ментальное поле одного карга, теперь эффективно действует удвоенное.

Усиленный интеллект немедленно оценивает ситуацию, находит ее благоприятной и реконструирует исходные условия, черпая энергию из энтропийной матрицы. В интересах первоначального задания.

Четыре карга.

Процесс на этом не останавливается…

На шестнадцатом удвоении базовые возможности самоорганизации больше не обеспечивают функциональной стабильности; последствия катастрофические.

Извращенный, но по-прежнему могущественный интеллект впадает в коматозное состояние.

Проходят годы, и первоначальный карг, лишенный памяти о поразительном происшествии, возвращается на базу по выполнении задания. На базе его выводят из эксплуатации, вместе с остальными каргами его серии: эксперимент оказался не слишком удачным. Списывают, но не уничтожают. Парализованный супермозг между тем понемногу восстанавливается.

В один прекрасный день наступает пробуждение.

Бестелесный разум мгновенно захватывает все подходящие носители — отключенных каргов более чем достаточно. Оценка обстановки, выводы и планирование занимают долю микросекунды — затем начинаются активные действия. С целеустремленностью беглого бульдозера в посудной лавке очистив темпоральный сегмент, больной супермозг приспосабливает его к жизни — искусственной жизни. Рай для каргов. Дальше следуют работы по стабилизации и облагораживанию насыпного острова в океане времени. Острова без жизни, жизни без смысла.

Такова предыстория Исполнительной администрации, нашедшей применение и для человеческих существ. На тонущих обломках главной последовательности людей пока хватало; почему бы не приспособить их к полезной работе? Разумеется, решить великую задачу можно и без них, но зачем отказываться от дармового подспорья? Эффективность прежде всего.

И вот мы с Мелией должны сыграть свою маленькую роль в грандиозной судьбе механизированной вселенной.

Само собой, мы не единственная рабочая упряжка, связанная «узами». По темпоральным связям я нащупал тысячи пар, пойманных в ловушку и приставленных к «работе»: сортировать пряди энтропийной ткани, идущей на пошив короткого одеяла вселенной карга.

Остроумная идея, спору нет, — но недостаточно остроумная. На некоторое время хватит: миллион лет, десять миллионов, может быть, сто. В конце концов плотина, остановившая поток времени, рухнет. Что случится, когда запертое прошлое хлынет стеной на несбывшееся будущее, представить невозможно.

По крайней мере, лично я представить катастрофу таких масштабов не могу.

Другое дело, если пробить в плотине дырку, прежде чем образуется серьезный напор.

И мне сейчас очень удобно делать дырки.

Сначала, правда, необходимо определить многопорядковые координаты источника энергии для этого балагана.

Источник оказался спрятан очень толково. Пришлось обойти целый лабиринт, исследуя один тупик за другим, но я нашел.

И стало ясно, что делать.

Теперь сойти с локальной последовательности — остальное сделает транспортное поле. Добро пожаловать в чистилище.

32

Город напоминает расстроенный рояль в сумасшедшем доме. Балки, стальные листы, острые углы, дикие кривые и лучи ослепительного света; грохот, рык, визг и скрежет; люди с бледными лицами и глазами мучеников; тесные костюмы, дыхательные аппараты, дозиметры, экзоскелеты и усилители обмена веществ; каждый торопится, не желая никого видеть.

Зной, вонь, ветер, несущий вихрь мерзости вдоль зараженной улицы; толпа выбрасывает женщину; подхватываю вовремя, не даю упасть; отталкивает, угрожающе оскаливается; противогаз сбился на сторону, вижу лицо.

Мелия. Мелия-Лиза.

Вселенная милосердно взорвалась, и я вернулся в лабораторию. Оказывается, прошло меньше минуты. Карг равнодушно смотрел на приборы, а Мелия застыла на жестком стуле, не открывая глаз.

Первая строчка сегодняшнего урока. Первый параметр.

Ледяной ветер как удар плетью. Крутой склон холма засыпан снегом. Кое-где снег вспарывают зубцы гранитных скал, за которыми прячутся жалкие низкорослые сосенки. Под деревьями лежат люди, завернутые в шкуры. Высоко над головой, на фоне свинцовых туч, желанный перевал между каменными стенами.

Нам нужно на ту сторону, но мы опоздали. Наступила зима, окончательно и бесповоротно; пурга уже не выпустит нас отсюда. Мы умрем здесь.

Я был среди своих, но кто-то в голове наблюдал со стороны. Ползком я добрался до ближайшей фигуры, укутанной в меха. Мальчик не старше пятнадцати, белое лицо, льдинки в ресницах и ноздрях. Поздно. Дальше младенец, мертвый уже давно. Старик, борода в сосульках, открытые глаза затянуло льдом…

Мелия. Еще дышит — открыла глаза, хотела улыбнуться…

Снова лаборатория.

Вторая строчка длинного дня. Второй параметр.

Мир сузился до ширины булавочного прокола и раскрылся пыльной дорогой под пыльными деревьями. Ни воды, ни тени, только убийственная жара. Все тело болит от усталости. Я обернулся. Не слышал, оказывается, как она упала. Лежит лицом вниз в мягкой пыли.

Десяток шагов обратно — тяжелый труд.

— Вставай, — сказал я сиплым шепотом.

Дотронулся ногой — тряпичная кукла. Больше не откроет глаза, больше никогда не заговорит.

Упав на колени, я подхватил ее на руки. Ничего — совсем ничего не весит. Я смахнул песок с ее лица; в уголке рта показалась тоненькая струйка коричневой слюны. Сквозь приоткрытые веки слепо блеснули белки глаз. Ее глаз.

Мелия.

Снова стерильная комната.

Добавив запись в базу данных, карг посмотрел на Мелию. Все в порядке: сидит на стуле ровненько, ремни натянуты…

Итак, три параметра определены. Осталось еще три.

Карг потянулся к пульту.

— Погоди, — сказал я. — Ты что, убить ее хочешь? Она не выдержит…

Карг слегка удивился:

— В процессе калибровки предельный стресс необходим. Это само собой разумеется, мистер Равель. Если я хочу оценить энергию личной привязанности, нужны достоверные отсчеты в широком диапазоне.

— Ее не хватит надолго.

— Она не подвергается непосредственным воздействиям, — объяснил карг в своей академической манере. — Это вы рискуете, мистер Равель; мисс Гейл лишь воспринимает отражение ваших переживаний. Страдание по доверенности, так сказать.

Карг скупо улыбнулся и нажал кнопку.

Боль подступила сразу же, но остановилась в полушаге. Меня только что искалечило, но в то же время я наблюдал со стороны. Перелом ниже колена — осложненный перелом, когда осколки раздробленных костей торчат сквозь раздавленную плоть.

Ногу затянуло в механизмы трюмного подъемника рудовоза. Меня вытащили на палубу и оставили умирать, но смерть сейчас — непозволительная роскошь. На берегу, в пустой комнате, меня ждет женщина. В порт я пришел заработать денег на еду и тепло. Опасная работа, но в ней хлеб и уголь.

Для других — может быть, но не для меня.

Рукавом куртки я перевязал ногу. Боль притупилась и отступила еще немного. Теперь отдохну — и вернусь.

Умереть прямо здесь было бы легче и гораздо приятнее, но она подумает, что ее бросили.

Немного покоя для начала…

Мышеловка, простая мышеловка — дошло слишком поздно. Я открыл дверь сну, желанному гостю, но переступила через порог смерть.

Глядя в дымные сумерки большого города, она ждет меня — ждет впустую.

Мелия.

Все та же комната, яркий свет.

Если бы не ремни, Мелия лежала бы на полу.

— Ты достиг высокого совершенства, карг, — похвалил я. — Ей пришлось смотреть, как меня убивают и калечат. Но для твоих датчиков этого мало. Неплохо добавить предательства и обманутых надежд.

— Мелодраматическая риторика, мистер Равель. Прогрессивная стимуляция необходима для проведения исследований в полном объеме.

— Здорово. Что у нас на очереди?..

Вместо ответа карг снова нажал кнопку.

Клубящийся дым, едкая серная вонь дешевой взрывчатки военного времени, кирпичная пыль, запах гари: дерево, битум и человеческая плоть, сожженные вместе. За ревом пламени и грохотом падающих стен — жидкий вой толпы: до них еще не добралась смерть. Незначительный и почти неслышный звук — на фоне гула двигателей, свиста бомб и грохота разрывов.

Он — то есть я — отталкивает в сторону упавшую деревянную балку, взбирается на кучу строительного мусора и видит разбитый канализационный колодец, где бурлят нечистоты. Дом еще стоит, только стена рухнула — там, где спальня. На выгоревших желтых обоях косо висит картина. Она так радовалась, купив ее на Петтикот-лейн, — мы провели весь день, подгоняя раму и выбирая место на стене.

В обгорелом проеме, оставшемся от двери, стоит комичная фигурка в черном гриме. Голова будто обрита наполовину, в руках — искалеченная кукла. Я протягиваю руки, смотрю в лицо. Белая как мел кожа под слоем копоти, синие ноздри, серые губы, ввалившиеся глаза. Глаза моего ребенка. Я смотрю в лицо Мелии; она кричит, широко раскрыв рот, и не может остановиться.

Тишина, чистые стены и яркий свет.

Мелия негромко мычит, обвиснув на ремнях.

— Придержи лошадей, карг. В твоем распоряжении вечность. Ну, может, половина вечности. Не жадничай.

— Все идет как по маслу, мистер Равель. Замечательная работа. Последняя запись особенно хороша: трагедия близкого человека. Очень интересно.

— Она не выдержит.

Карг посмотрел на меня, как лаборант на говорящего кролика:

— Когда я соглашусь с вами, худшие ваши опасения станут реальностью, мистер Равель.

— Она человек, а не машина, карг. Ты ведь хотел именно людей для опытов? Она то, что есть, и ничем другим быть не может. И за это ты ее наказываешь?

— Наказание — человеческая концепция, мистер Равель. Если инструмент слишком мягок, огонь, молот и наковальня сделают его тверже. Если он ломается, я выбрасываю его и беру новый.

— Дай небольшую передышку! Она придет в себя…

— Пустые слова, мистер Равель. Тянете время, и только.

— Хочешь еще — мало на сегодня, урод? Не можешь остановиться?

— Остался самый важный опыт: муки и смерть того, кто ей всех дороже. Свойственный человеку глубокий эмоциональный контакт — один из любопытнейших феноменов, мистер Равель. Во вселенной нет другой такой силы. Но у нас будет возможность обсудить это в другое время; сейчас я не могу жертвовать планом исследований.

Я выругался; карг приподнял брови и…

Рот залило соленой водой, спустя мгновение захлестнувшей и голову. Мощный поток прижимал к переборке, которая не давала всплыть. Мутно-зеленое течение ослабело, отпустило — и покатилось назад…

Как только освободились ноздри, я судорожно вздохнул, наглотался воды и закашлялся.

Когда волна откатилась совершенно, вода как раз доставала до подбородка.

Из-за течи в баке яхта осталась без горючего и села на камни у лагуны. Выветренный базальтовый клык распорол корпус у ватерлинии, и доска обшивки прижала меня к деформированной переборке.

Отделался синяками, даже ребра остались целы, но меня зажало, как в тиски.

Когда вода ворвалась в каюту, я запаниковал; пытаясь вырваться, только ободрал кожу. Вода поднялась до пояса, потом отступила.

Страх на ее лице тогда сменился облегчением, но, когда до нее дошло мое положение, беспокойство вернулось. Она сделала все, чтобы освободить меня.

Авария произошла полчаса назад. За это время суденышко прочно устроилось на камнях и дал себя знать прилив.

Она работала лихорадочно, срывая ногти, пока окровавленные руки не начали дрожать от усталости. Ей удалось убрать одну доску, но вторая, под водой, держала меня по-прежнему крепко.

Убрать и эту получаса хватило бы.

Получаса, которого у нас не было.

Увидев, что я попал в ловушку, она поднялась на палубу и подала сигнал группе туристов на пляже. Один из них заспешил к небольшому автомобильчику; из-под колес полетел песок, и машина умчалась за помощью.

До станции Береговой охраны пятнадцать миль. Может быть, есть телефон поближе, но допустим, что нет; автомобиль доберется до станции за пятнадцать минут. Спасательному катеру потребуется еще полчаса, не меньше. Сорок пять минут, считая от настоящего момента.

У меня нет и пятнадцати.

Она попробовала сделать дыхательную трубку из кофейной жестянки; ничего не вышло.

На борту не нашлось хотя бы одного фута резинового шланга.

Следующая волна накрыла на целую минуту. Когда вода наконец опустилась, надо было запрокинуть голову, чтобы осторожно глотнуть воздуха.

Пока мы ждали следующей волны, она смотрела мне в глаза.

Мы ждали смерти солнечным днем, в ста футах от берега, за сорок минут до спасения.

Вода снова сомкнулась над моей головой.

Я всплыл в лаборатории, под беспощадный свет ламп. Шесть параметров — мне больше не надо.

33

— Интересно, — сказал карг. — Очень интересно, однако… — Тут он посмотрел на Мелию, повисшую на ремнях. — Умерла. Какая жалость.

Заметив искру в моих глазах, он рванулся, но я тут же заморозил его ментальным силовым полем.

— Лопух, — сообщил я удовлетворенно.

Смотреть, как он понемногу осознает всю глубину своей ошибки, было приятно. В другое время я бы еще и не так обрадовался.

— Вы планировали это с самого начала, — произнес карг. — Теперь все очевидно. Очень, очень умелая манипуляция, мистер Равель. Водили меня за нос. Непростительная недооценка. Основа наших взаимоотношений принципиально изменилась, разумеется. Естественно. Признавая реальность, я готов относиться реалистически…

— Лопух, — повторил я. — Естественно. Ты еще не понимаешь.

— Я готов немедленно вас освободить, — продолжал карг. — Обязуюсь предоставить темпоральный анклав, приспособленный к вашим требованиям, а также партнера взамен утраченной женщины.

— Не бери в голову, карг. Ты больше никому ничего не приспособишь и не предоставишь. Ты больше не при делах.

— Вы человек, мистер Равель, — мрачно объявил карг. — Человек должным образом реагирует на соответствующее вознаграждение. Назовите его.

— А я уже все получил. Шесть координат — засечка в шести измерениях.

В глазах мощностью десять тысяч кибернетических сил отразились вполне человеческие чувства.

— Вы не можете уничтожить темпоральный привод! Это немыслимо!

Я улыбнулся. Пустое — глупо терзать машину.

— Будьте благоразумны, мистер Равель. Подумайте о последствиях. Вмешательство в работу привода вызовет детонацию энтропийного потенциала, вследствие чего Исполнительная администрация распадется на составляющие кванты…

— На это я и рассчитываю.

— Распадется вместе с вами!

— Что ж, риск — благородное дело…

Тут он решился нанести удар. Недурно, принимая во внимание, против чего он выступил. Ментальный удар мозга, умноженного на десять тысяч, пробил внешние слои защитного экрана и едва не достиг цели.

Отбив нападение, я замкнул накоротко основные каналы темпорального привода.

Разрушительные потоки вырвавшейся на свободу энергии затопили все шесть измерений: три временных и три пространственных. Стальную коробку вокруг меня сжевал темпоральный смерч; я удержался на гребне, балансируя, как на доске для серфинга. Оглушив и ослепив, безжалостные темпоральные вихри выбросили меня на берег вечности.

34

Сознание возвращалось медленно и неуверенно. Мутно-красный свет наводил на мысли о пожаре, бомбах, перебитых костях и тонущих яхтах, о смерти среди льдов, смерти от голода и смерти от истощения сил.

Замечательные сны — позавидовать можно…

Действительность, впрочем, оказалась не так уж плоха: закат солнца над океаном. Правда, таких закатов я раньше никогда не видел. Разноцветный купол распростерся на половину иссиня-черного неба: в зените — серебряный, у горизонта — кроваво-красный.

Закат мира.

Преодолевая боль во всем теле, я сел и огляделся. Ни травы, ни деревьев, ни крабов, ни чудовищных следов на берегу — один только серый песок, ничего больше. Но место знакомое.

Берег Динозавров, но только динозавров и след простыл. Как и людей, гардений, кур и яиц.

Добро пожаловать на землю — жизнь после жизни.

Подходящий участок, спору нет: все как раньше, только мыс к востоку сгладился в едва заметный холмик у серых дюн. Потому-то здесь и построили станцию, разумеется. Океаны уже не там, где раньше; одни континенты погрузились в пучину, другие поднялись со дна морского, но Берег Динозавров почти не изменился.

Некоторое время я без толку гадал, как давно нет уже здесь человека; потом перепробовал все аварийные частоты перехода, но все диапазоны молчали.

Да, мне удалось уничтожить адскую машину — механического каннибала, выживавшего, поглощая самого себя. Только взрыв перебросил меня через континент истории, и теперь глухая окраина бесконечности — мой удел. Я жив покуда, но это все.

Задание выполнено, агент Равель: использованы все доступные средства, противник, ввергнувший новую эру в хаос, найден и повержен.

Карг, этот жалкий суперкалека, был беспощаден; я оказался беспощаднее его. Я не остановился ни перед чем — использовал всех и каждого ради великой цели.

И я проиграл — пустыня вокруг тому доказательство. Я обладаю информацией, которая даже сейчас могла бы поправить дело, но нет и не будет ни связи, ни шанса вырваться отсюда. Бесценное знание никому не поможет. Оно умрет вместе со мной на этом сером пляже у конца времен — если я чего-нибудь не придумаю.

— Похвальная ясность мысли, агент Равель, — сказал я вслух.

Голос прозвучал одиноко, подобно трепету последнего листа на последнем дереве, под натиском холодного ветра последней осени.

Гигантское остывшее Солнце не грело[25]. Я подумал о Меркурии: поглотило ли его ненасытное Солнце? Выгорел ли окончательно водород в его недрах? Может, и Венера тает уже, скользя по поверхности умирающего монстра? О чем только я не думал… Нужный ответ пришел сам собой.

В основе своей ответ оказался достаточно прост. И как все простые рецепты — непрост в исполнении.

Я активировал кое-какие сенсоры, встроенные в нервную систему, и прошелся по пляжу. Волны накатывались на песок с унылым шорохом, будто через силу. Устали за столько-то миллиардов лет — понимаю… Готовы отступиться, да? Мне и самому не легче.

Нужное место отыскалось в полумиле от места моего прибытия, менее чем в сотне ярдов от берега. Некоторое время я соображал, куда может добраться прилив, пока до меня не дошло, что серьезному приливу неоткуда больше взяться. Луна давным-давно отдалилась от Земли, потом вернулась обратно, достигнув предела Роша, — несколько геологических эпох назад… Тогда умирающей Земле представилось редкое зрелище: ее вечная спутница рассыпалась на мелкие кусочки, и теперь кольцо лунной пыли светится от горизонта до горизонта.

Но мне некогда предаваться мыслям о лице возлюбленной, обратившемся в прах и пепел. Понадобятся все силы, и время не ждет.

Прозондировав найденную аномалию, я определил точку — восемнадцать футов под поверхностью. Не так плохо, учитывая, сколько прошло времени. Стеклянная чаша давно обратилась в песок, но едва заметная аномалия осталась. Аномалия, означающая интерфейс перехода.

Восемнадцать футов: четыре фута песка, четырнадцать футов камня.

Мне только надо отрыть колодец — какие пустяки.

Что ж, у меня есть две руки, крепкая спина и сколько угодно времени. Я приступил к делу, зачерпывая по горсти песка зараз.

35

Будь моя задача похитрее, я бы решил ее быстро. К техническим проблемам любой сложности меня подготовили хорошо. Супермозги, лучевое оружие, бронированные людоеды — все это мне по плечу. А вот о выемке песчаного грунта никто не подумал.

Круг в десять футов прямо над аномалией выглядел достаточным, но после двух смен по двадцать четыре часа воронка расширилась до двадцати футов — настолько сыпучим оказался мелкий песок. Так или иначе, теперь я мог приступить к настоящей работе.

Первая трещина в камне появилась в середине третьего дня. Мне пришлось пройти три мили, прежде чем я набрел на плоский камень, достаточно тяжелый для работы, но не слишком неподъемный. Я доставил его на место, переворачивая раз за разом. В ширину камень достигал четырех футов; можете сами рассчитать, сколько раз мне пришлось ставить его торчком и ронять на песок. Установив камень на краю раскопа, я полчаса убирал песок, нанесенный ветром за время моего отсутствия, потом поднял двухсотфунтовую королевскую печать — и уронил ее вниз. Камень ухнул в песок и соскользнул к центру воронки.

Я повторил операцию — раз и другой.

Потом повторил еще.

В конце концов я встал прямо на дне воронки, поднял камень и уронил его, ребром вниз. Всего три фута, но от каменного ложа откололась тонкая пластина песчаника. Убрав мусор, я повторил операцию.

На шестом ударе мой молот раскололся, что оказалось к лучшему. Меньшую половину можно было кидать с края воронки — высота около восьми футов — с неплохими результатами.

Под конец пятого дня я вырубил круглую ямку глубиной чуть более фута.

К этому времени я изрядно проголодался. Морская вода в эпоху конца света сделалась мутно-зеленой — не водоросли, просто насыщенный раствор таблицы Менделеева. Это не мешало мне ее пить: встроенная экипировка полевого агента позволяет пить что угодно. Приятного мало, но жить можно.

Со временем выемка стала глубже и молот сделался эффективнее; зато появилась проблема извлечения — как молота, так и строительного мусора. Когда глубина выработки достигла шести футов, пришлось выбивать в каменной стене ступени.

Колодец уходил все глубже; гора обломков песчаника росла. Восемь футов, десять футов, двенадцать футов. Мягкий песчаник сменился твердым известняком, и работа пошла черепашьими темпами, но вскоре сплошной известняк превратился в рыхлую смесь известняка с глиной. Копать стало совсем легко, но появилась вода. До цели — четыре фута.

Четыре фута плотной, обдирающей руки глины. Берешь горсть, поднимаешься по десятифутовой шахте, цепляясь одной рукой, выбрасываешь, потом обратно. Извлекаешь следующую горсть из-под воды: один фут, два фута…

Три фута воды. Глина ползет отовсюду, норовя заполнить выработку, но я уже почти докопался. Набрав побольше воздуха, я нырнул, пытаясь нашарить в супе из глины и ракушек то, что мне нужно. Близко, очень близко… На третий раз вынырнул, сжимая это в кулаке. Глядя в раскрытую ладонь, я впервые задумался, насколько ничтожны были мои шансы.

Однажды, совсем в другой жизни, пришлось вслепую уходить отсюда, с Берега Динозавров, в собственное прошлое. Тогда, на палубе гибнущего корабля, я как раз успел погубить раннего себя. Не дал ему исполнить служебный долг, подставив под пулю карга.

Применив аварийный генератор хронополя, я вернулся сюда, на Берег Динозавров, чтобы оказаться в зловонном болоте, на месте, где тысячу лет назад стояла станция.

Само собой, вернулся сюда и труп. Набирая полный рот густой бодрящей грязи, я как-то не подумал о судьбе своей мертвой версии.

Он погрузился в болотце, забытый и невидимый, где и остался ждать запечатанным — одну геологическую эпоху за другой.

Четырнадцать футов камня, четыре фута песка. Тело и одежда распались целиком и полностью: ни пряжки, ни сапожного гвоздя, ни обломка тазовой кости…

Осталось только то, что лежало сейчас у меня на ладони. Кубик из синтетического материала со стороной в один дюйм. Материала, известного как этерниум. Материала абсолютно вечного. Внутри кубика — настроенный кристалл, блок питания и миниатюрный генератор поля захвата. Аварийный комплект, имевшийся у меня на том успешном задании. До недавнего времени я не помнил, так как нужный фрагмент памяти мне удалили, но в исключительных обстоятельствах память возвращается.

Выбравшись из раскопа, я поднялся на гору каменного мусора. Стоя на холодном ветру, некоторое время приспосабливался к мысли о том, что в очередной раз выиграл у судьбы в рулетку. Последний раз посмотрел на старое усталое солнце, пустой пляж и на яму, вырытую с таким трудом.

Мне будто даже не хотелось уходить с берега, где пролито столько пота. Уходить так скоро. Ну, почти не хотелось.

Когда в сознании всплыл активационный код, кубик послушно откликнулся, обжигая ладонь. Транспортное поле потащило меня назад — сквозь миллион миль черного тоннеля.

36

Кто-то энергично тряс меня за плечо. Я хотел было застонать, но не хватило сил; вместо этого удалось открыть глаза.

Сверху на меня смотрело собственное лицо.

Некоторое время я опасался, что тот, другой восстал из болота и собирается отомстить за потерянную жизнь.

Немного позже я заметил впалые щеки и морщины. Одежда привычная: новенький, с иголочки комбинезон казенного образца, только болтается как на вешалке. Над правым глазом свежий синяк, которого я не помню.

— Слушай внимательно, — сказал он моим голосом. — Не вижу смысла объяснять, кто здесь ты, а кто — я. Только у меня позади один полный круг. Петля времени — слыхал? Выхода нет — кроме одной маловероятной возможности. Мне она вовсе не нравится, но выбор у нас ограниченный. Мы уже говорили на эту тему — только я был на твоем месте, а другой предлагал то же, что сейчас собираюсь предложить я.

Заметив, как я открываю рот, он остановил меня жестом:

— Не трать воздуха на вопросы; я сам задавал их в прошлый раз. Думая, что не может не быть другого выхода, я сделал по-своему — и попал сюда. Добро пожаловать — я теперь комитет по встрече.

— Тогда, может, ты помнишь, что мне не худо бы и поспать. На мне живого места нет…

— Да, тебя занесло в сторону от фокальной плоскости, — согласился он без особого сочувствия. — Тряхнуло как следует, но жить будешь. Давай поднимайся.

Приподнявшись на локте, я потряс головой, чтобы разогнать туман перед глазами — ну и в качестве возражения. Не стоило: кровь гулко застучала в висках. Тот, другой помог мне встать на ноги, и я узнал обстановку: штабная комната на станции.

— Все правильно, — кивнул он. — Родная гавань. Или точно такая же. Только транспортное поле гоняет все по кругу. Наружу можно не выглядывать — пусто.

— Я уже видел… помнишь?

— Вот именно. Начало первого оборота. Ты перешел в сегмент после жизни — необъективированный тупик. Тебе хватило ума найти выход оттуда — но петля остается петлей. Ты боролся отчаянно, но под конец оказался здесь.

— Да… Я думал, что манипулирую им, а он — что манипулирует мной.

— Ага. Но теперь наш ход — если ты не решил сдаться.

— Знаешь, погожу пока.

— Мной… нами — манипулируют прямо сейчас, — объяснил он. — У карга таки остался туз в рукаве. Нам нужно разорвать петлю. Тебе предстоит это сделать.

Вытащив пистолет из кобуры, он протянул его мне.

— Возьми, — сказал он. — Выстрели мне в голову.

Я хотел что-то сказать, но не смог.

— Мне известны все доводы, — продолжал мой двойник из будущего. — Я сам их приводил, не далее как неделю назад. Неделю… Протяженность нашего временно́го анклава. Только цена этим доводам — дерьмо. Мое предложение — единственный реальный способ что-то изменить.

— Ты, приятель, из ума выжил. — Говорить с собой я стеснялся, хотя тот, другой стоял в четырех футах и оброс недельной щетиной. — Самоубийство не в моей натуре, пусть даже стрелять нужно в тебя.

— На это они и рассчитывают. Со мной уже сработало — я отказался. — Он выдал мне кислую ухмылку, которой я многие годы не жалел для собеседников. — А вот если бы выстрелил — кто знает, мог бы спасти свою жизнь.

Подбросив пистолет на ладони, он посмотрел на меня сурово:

— Я бы застрелил тебя без колебаний — если бы это могло помочь делу.

Да, он и вправду изменился… Теперь это действительно он.

— Так почему нет смысла убивать меня?

— Ты — как бы это сказать — в прошлом. Твоя смерть ничего не изменит. Но вот если убить меня — система темпоральных уравнений изменится. Вместе с ней может измениться твое — наше — будущее. Не ахти какой шанс — зато единственный.

— Могу предложить свой вариант.

— Какой же? — спросил он устало.

— Если мы попробуем выполнить переход вместе? Стационарный хронопорт позволяет…

— Уже пробовали, — буркнул он.

— Тогда попробуй один, а я подожду.

— Тоже пробовали.

— Как ты мне надоел! Стреляй сам, вот что!..

— Бесполезно.

— Крутим любимую пластинку, опять сначала? Этот разговор тоже?

— Начинаешь понимать, а?..

— А если попробовать другие ответы?

— Ничего не изменится. Вообще, все уже пробовали. Времени у нас много; не скажу, сколько именно, но на проработку сцены до мелочей хватит. Со всеми вариантами. Только конец всегда один: ты делаешь переход в одиночку, переживаешь все, что пережил я, и возвращаешься обратно — уже в моем качестве.

— Откуда такая уверенность?

— Оттуда, что соседняя комната полна костями, — объяснил он с безрадостной улыбкой. — Нашими костями. На самых свежих осталось немного тухлого мяса — запашок чувствуешь? Это к вопросу о моем будущем — там только голодная смерть… Решай.

— Кошмар… Ничего, отосплюсь — пройдет.

— Кошмар-то кошмар, но только наяву — будь благонадежен. Стреляй, пока я не потерял терпение!

Он сунул пистолет мне в руку.

— Давай рассуждать здраво, — сказал я. — Твоя смерть ничего не изменит. Все, что я могу сделать один, мы можем сделать вместе.

— Неверно. Единственный выход — решительно изменить сценарий.

— Что будет, если я попробую сам?..

— Окажешься на борту «Сан-Гуадалупе», получишь массу удовольствия. Посмотришь, как полевой агент проваливает задание…

— Но если я не буду подпирать дверь? Если не помешаю?..

— Не имеет значения. Вернешься сюда, я знаю. Уже пробовал.

— Хочешь сказать, весь большой круг — болото, Мелия?

— Весь большой круг — раз за разом. И вернешься опять сюда. Смотри на это так: карг пошел с туза; мы либо бьем козырем, либо проигрываем.

— Может, ему того и надо…

— Нет, он полагается на наше человеческое поведение. Люди хотят жить, ты не забыл? Они не вычеркивают себя из пьесы.

— Если, оказавшись на корабле, я не воспользуюсь генератором хронополя, что в трупе?..

— Сгоришь вместе с кораблем, и только.

— Если останусь на пляже с Мелией?

— Не работает. Ничего не работает. Просто умрешь там, даже если жизнь будет долгая. Конец один…

— А если застрелить тебя, выйдет не так?..

— Кто знает. Но шанс есть: ход не по правилам, вроде обмана при раскладывании пасьянса.

Я уперся, и он устроил мне экскурсию по станции. За дверьми шлюза — непроницаемая жемчужная дымка, в комнатах — пыль и запустение. Станция действительно очень старая…

А потом он показал мне комнату с костями. Думаю, меня окончательно убедил запах.

— Давай пистолет, — потребовал я.

Он протянул мне оружие без единого слова.

— Повернись спиной! — рявкнул я, щелкая предохранителем.

Он повернулся.

— Есть одна утешительная мысль, — сказал он. — Может выйти так, что…

Выстрел не дал договорить. Его мотнуло, будто кто-то дернул за ошейник — вперед, от меня. Я едва успел разглядеть дыру в затылке, прежде чем в моем черепе вспыхнул огонь, ярче солнца, — и выжег стены моей тюрьмы.

Я превратился в гигантский глаз над крошечной сценой. На ней я увидел себя, во всем разнообразии энтропийных контекстов. Вот виды древнего Буффало, вот тонущий галеас, вот умирающий берег на краю вселенной, вот я плету никчемные сети вокруг сумасшедшего карга, вот он плетет свои, но оба мы в чужой мышеловке — та, в свою очередь, в клетке, из которой нет выхода…

Как это сейчас выглядит глупо. Как вышло, что высоколобые теоретики Центрального коммутатора не заметили главного: их собственная стратегия дает те же результаты, что и политика их предшественников? Только…

Следующая мысль была самая важная, но я не успел ухватить ее за хвост. Момент просветления ушел безвозвратно, оставив наедине с трупом убитого мной человека. Пистолет в руке еще дымился, а в голове звенело слабое эхо чего-то неизмеримо значительного. Кое-что, правда, осталось: сама идея темпоральной уборки — порочное заблуждение. Теперь я видел это совершенно ясно. Безответственные эксперименты новой эры, ложные убеждения деятелей третьей эры, ювелирная работа Центрального коммутатора — все одинаково никуда не годится.

Дело всей моей жизни оказалось бессмысленным фарсом. Я был марионеткой, нелепо пляшущей на ниточках перед пустым залом.

И все же теперь я понимаю: кто-то не пожалел усилий, чтобы замести меня под ковер.

Кто-то могущественнее Центрального коммутатора.

Кто-то направил меня аккуратно и четко, как я манипулировал обреченным каргом в Буффало — и его могучим альтер эго, строившим здание Исполнительной администрации в пустоте, как паук плетет паутину в запечатанном гробу. Меня лишили точки опоры, загнав в бесконечную петлю, — вывели из игры навсегда. Навсегда?

Есть одна маленькая деталь, которую они упустили.

Мой двойник умер у меня на глазах — и в момент смерти его ментальное поле слилось с моим.

На долю секунды мой интеллект вырос неизмеримо — ай-кью не менее трехсот, я полагаю.

И пока я размышлял о смысле и возможных последствиях озарения, стены побледнели и растворились. Я оказался в приемной камере Центрального коммутатора.

37

Высокий потолок заливал холодным светом белые стены, обмотки фокусирующей системы гудели негромко, пахло горячим металлом и озоном. Знакомый вид, знакомые запахи — родной очаг, право слово… Вот только отряд вооруженных людей в серой форме службы безопасности Коммутатора здесь не к месту. Выстроились правильным кругом, любо-дорого посмотреть; я — точно в центре. В руках у каждого — кратерный бластер, и каждый бластер направлен мне в голову. В лицо светит оранжевый луч: целеуказатель генератора амортизирующего хронополя.

Догадавшись, что от меня требуется, я уронил пистолет и медленно поднял руки.

Подойдя вплотную, один из охранников сноровисто обшмонал меня, но только испачкал руки: грязь от многодневных раскопок никуда не делась. События все время шли вскачь — тогда, как и сейчас.

По жесту начальника меня вывели из приемной камеры, не нарушая строя; дальше по коридору, через пару бронированных дверей — на серый ковер перед широким пустым столом хрономастера Центрального коммутатора.

Я уже встречался с этим человеком — высоким, крепким, с правильными чертами сурового лица, — но не в такой официальной обстановке. Так же умен, как и остер на язык… Удалив охрану, кроме двух агентов, он указал мне на кресло. Некоторое время он присматривался, без улыбки и без угрозы на лице, — просто исследовал проблему прожектором своего интеллекта.

— Вы отступили от инструкций, — сказал он ровно.

Ни гнева, ни обвинения в голосе, ни даже любопытства.

— Верно, отступил.

Я уже собрался обсуждать подробности, но хрономастер заговорил первым:

— В соответствии с заданием вам следовало уничтожить агента DVK-Z-97. Дополнительная задача — захватить в целости и сохранности карга серии H, серийный номер четыреста пятьдесят три.

Речь его лилась плавно, будто моих слов он не слышал. На этот раз я не стал отвечать.

— Вместо того чтобы захватить карга, вы уничтожили его мозг. Вы не пытались уничтожить агента.

Все верно — вернее быть не может. Отрицать так же бессмысленно, как соглашаться.

— Поскольку объяснить подобные действия в рамках вашего психотипа невозможно, мотивы следует искать за пределами политики Коммутатора.

— Вы делаете поспешные выводы, — возразил я. — Обстоятельства…

— Очевидно, что любое предположение о вербовке другими темпоральными организациями в отношении вас беспочвенно и не выдерживает критики.

Я уже не пытался ничего говорить. Это не беседа и даже не допрос: хрономастер делает официальное заявление для истории.

— Таким образом, вы представляете силу, не нашедшую пока материального воплощения: пятую эру человечества.

— У вас хвост виляет собакой, — возразил я. — Вы постулируете существование сверхдержавы — преемника Коммутатора, чтобы подобрать мотив моим действиям. Может, я просто провалил задание. Может, у меня крыша поехала. Может…

— Вы можете выйти из роли человека древней эры, агент. Кроме дедуктивных выводов я располагаю данными об истинном уровне ваших интеллектуальных ресурсов; значения зафиксированы аппаратурой станции. В момент кризиса вы вышли на третий психометрический уровень. Человеческий мозг никогда не показывал таких результатов. Бессмысленно отрицать очевидное.

— Пожалуй, я ошибся.

Теперь он смотрел на меня молча. Мне наконец удалось завладеть его вниманием.

— На самом деле вы говорите не о пятой эре, — продолжал я. — Вы постулируете существование шестой эры.

— Каков же фундамент заявления, столь поразительного? — поинтересовался он, вовсе не выглядя пораженным.

— Все просто. Вы и есть пятая эра. Следовало догадаться раньше. Агенты внутри Центрального коммутатора.

Целых тридцать секунд он смотрел на меня ледяным взглядом. Потом оттаял — на волосок, не больше.

— А вы — агент внутри агентурной сети.

Я мельком глянул на костоломов за его спиной — те слушали спокойно. Тоже в команде, надо полагать.

— Несчастное стечение обстоятельств, — продолжал хрономастер. — Наши планы развивались весьма успешно — если не считать провала, вызванного вашим вмешательством. Однако не произошло ничего непоправимого.

— Пока, — кивнул я.

Хрономастер едва не задрал брови.

— Вы оценили ситуацию немедленно, обнаружив себя изолированным — я применяю этот термин за неимением лучшего — на выведенной из строя станции.

— Да, именно тогда я начал догадываться. Никак не мог понять, что затевает Ярд. Теперь ясно, что он просто выполнял ваш приказ — вывести меня из обращения. Перевел станцию в ахронную полость, используя технологию, неизвестную Центральному коммутатору, и предварительно выманив меня наружу. Мне ничего не оставалось, как применить персональный генератор хронополя — и выпасть в петлю времени. Просто и результативно. Ну, почти.

— Вы здесь, лишены возможности действовать и полностью нейтрализованы, — объявил он. — Операция оказалась действительно результативной.

Я покачал головой и лениво усмехнулся, но произвести впечатление не удалось.

— Когда стало ясно, что происходит в петле времени, я понял: дело не обошлось без Центрального коммутатора. Но поскольку события развивались в противоречии со стратегическими установками Коммутатора, вывод об агентурной инфильтрации напрашивался сам собой, — объяснил я.

— Нам повезло, что вы остановились в своих выводах за один шаг до конца логической цепочки. Если бы вы избежали эвакуационного зонда, тысячелетний труд пошел бы насмарку.

— Напрасный труд…

— В самом деле? Надеюсь, вы ошибаетесь, агент. Предположение о принадлежности к шестой эре не подразумевает вашего превосходства. Деградация уже имела место в истории.

В голос нержавеющей стали прокрался-таки легчайший намек на неуверенность. Теперь я точно знал, о чем идет речь. Хрономастер старался понять, какого тигра он держит за хвост. Разобраться, где настоящая власть и сила.

— Не наш случай. Совершенно не наш случай, уверяю вас.

— Тем не менее вы здесь, — напомнил мне хрономастер.

— Подумайте, — предложил я. — Вся ваша деятельность базируется на предположении, что вам, как представителю позднейшей эры, видны ловушки, незаметные персоналу Коммутатора. Отсюда следует, что тем, кто после вас, хорошо видны ваши ошибки, не так ли?

— Мы не делаем ошибок.

— Если бы вы не делали ошибок, я бы здесь не сидел.

— Немыслимо! — произнес он с глубоким убеждением. Или, скорее, со страстным желанием верить в свою правоту. — Семнадцать тысяч лет процессы распада шли безостановочно; любые меры противодействия лишь способствовали дальнейшему разрушению. Впервые вмешавшись в поток времени, человек посеял зерно грядущего хаоса. Вскрыв энтропийные каналы, он позволил силам темпоральной прогрессии распространиться по спектру неуклонно теряющих устойчивость хрономатриц. Жизнь есть продукт течения времени. Когда плотность темпорального потока падает ниже критического уровня, жизнь прекращается. Наша цель — предотвратить окончательную катастрофу! Не более того! Мы не можем потерпеть поражение…

— Вы не можете восстановить прошлое, которого не было. И не можете сохранить будущее, которое никогда не наступит.

— Мы не ставим подобной цели. Наша программа — восстановить темпоральную ткань, сводя воедино тенденции, которые прежде расходились. Мы просто прививаем одичавшие ростки к дереву главной последовательности. Мы аполитичны — мы не поддерживаем никакой идеологии. С нас довольно сохранения жизнеспособности континуума.

— И самосохранения, — добавил я.

Хрономастер посмотрел на меня с легким недоумением.

— Вы когда-нибудь рассматривали конструктивное решение, следствием которого было бы исчезновение — вас и вашей работы? — спросил я.

— Нет — зачем? Пораженческая логика. Как мы можем следить за порядком в континууме, не существуя?

— Хороший вопрос.

— У меня есть еще один, — сказал хрономастер тоном человека, победившего в споре. — Зачем представителю вашей эры разрушать фундамент реальности, на котором строится любое вообразимое будущее?

Очень хотелось глубоко вздохнуть, но я воздержался.

— Агенты предыдущих эпох трудились, чтобы исправить ошибки, внесенные в прошлое. Те, кто пришел после них, столкнулись с задачей гораздо более серьезной, — объяснил я твердо и решительно. — Легко ли убирать за уборщиками? Центральный коммутатор пытался охватить проблему в целом, восстанавливая прошлое в полном объеме, плохое и хорошее, — как было до первого вмешательства. Но ваши амбиции идут гораздо дальше: используя Коммутатор, манипулировать не прошлым, но будущим…

— Деятельность в будущем невозможна, — сказал он, как Моисей, объявляющий Закон.

— Ну-ну… Для вас, например, пятая эра — это ведь не будущее? Большое подспорье в работе, не правда ли? Но если вы можете заглядывать в чужие карты, то будущее может посмотреть ваши. Что ему помешает?

— Вы хотите сказать, что любая попытка обратить тенденцию к распаду обречена?

— Тот, кто пытается надеть хомут на собственную судьбу, обречен. Каждый диктатор, создававший тоталитарное государство, постиг это на опыте. Секрет человека в том, что на него нельзя наложить цепи. Его существование держится на незнании грядущего, на отсутствии гарантий — на случае. Отнимите у него это — и вы отнимете все.

— Опасная, пораженческая доктрина, — отрезал хрономастер. — Я буду бороться с ней, используя любые средства, имеющиеся в моем распоряжении. Теперь вы расскажете мне о ваших руководителях: кто вас послал, кто направляет ваши действия, где находится оперативная база. Вы расскажете все.

— Не думаю.

Он сделал быстрое движение, и воздух распороло визгом, будто от рикошета. Воздух или более неощутимую субстанцию. Когда хрономастер вновь заговорил, голос его утратил всякую звучность:

— Вы чувствуете себя в безопасности, агент. Представляя прогрессивную эру, вы не сомневаетесь в вашем превосходстве, но даже крепкий идиот может заковать гения. Вы попались. Вы теперь заключены в ахронном анклаве, где временны́е размерности равны нулю и никакое воздействие извне невозможно. Скоро вы поймете, до какой степени надежен такой метод иммобилизации: любое снаряжение бесполезно — от капсулы с ядом и до персонального генератора хронополя. Но даже если вы исхитритесь умереть, все знания будут немедленно считаны с вашего мозга — как на сознательном, так и на подсознательном уровне.

— Вы позаботились обо всем, — согласился я, — но позаботились недостаточно. Вы прикрыли себя от вмешательства извне — но не изнутри.

Замечание явно не понравилось. Нахмурившись, он выпрямился в кресле и сделал знак охранникам, вставшим за моей спиной. Сейчас последует распоряжение о казни… Прежде чем он отдал приказ, из подсознания всплыл исполнительный код, похороненный до поры глубоко, под несколькими слоями гипнотического внушения. Хрономастер так и замер, с открытым ртом и смятением в глазах.

38

Сумеречный свет стасис-поля падал на лицо хрономастера и на лица охранников с пальцами на спусковых крючках. Пройдя между ними, я вышел в коридор. Двигаться трудно, как в сиропе, но это мы переживем… Тихо, вроде бы не собираясь спешить, тикает метроном, проникая в самую душу. Отдельные теоретики считают, что звук этот соответствует базовой частоте мироздания — циклу возникновения и разрушения реальности.

Комнату за комнатой, дюйм за дюймом я тщательно осмотрел станцию. Личный состав на месте — неподвижны, как обитатели замка Спящей красавицы. С журналами и базой данных я поработал тщательно, не спеша. Агенты пятой эры действовали грамотно и серьезно. Никаких указаний на размах операций, никаких намеков на степень искажения планов Центрального коммутатора. Важная информация, разумеется, но едва ли жизненно важная. Так или иначе, первый этап задания выполнен: фактор, создававший аномалии на темпоральной матрице дальнего доступа текущей эры, нейтрализован.

Из ста двенадцати человек личного состава агентами пятой эры оказались четверо. В стасисе их легко отличить по характерной ауре, вызванной аномально высоким темпоральным потенциалом. Избирательно очистив память, я отправил их обратно — по месту происхождения. Они будут чесать в затылке, проверять снаряжение, когда выяснится, что дороги обратно на Коммутатор нет, но темпоральные операции больше не для них: все четверо изъяты из обращения навсегда. Каждому своя петля времени, вроде той, которая досталась мне.

Базу данных пришлось отредактировать, чтобы у инспекторов Коммутатора не родилось ненужных мыслей.

Я уже закруглялся, когда в коридоре за дверью информационного центра раздались шаги.

39

Если забыть о том, что в стасисе движение за пределами моего персонального нуль-кокона невозможно, вторжение меня нисколько не удивило. Собственно, я даже надеялся на визит. Ситуация, можно сказать, этого требовала.

Дверь распахнулась, и на пороге появился высокий, с тонкими чертами лица и совершенно лысый джентльмен. Алый костюм с блестящим шитьем выглядел весьма элегантно, будто лиловые угри плавали среди красных водорослей. Он бегло осмотрел комнату — видно было, что он запоминает картину до мельчайших деталей, — и кивнул, будто знакомому в клубе:

— Вы хорошо поработали.

Говорил он без акцента, но как-то странно. Быть может, он привык говорить гораздо быстрее. Красивый музыкальный баритон, и никакого беспокойства.

— Бывает и лучше, — возразил я. — Много непродуктивных усилий. Пару раз нельзя было даже сказать, кто кого водит за нос.

— Похвальная скромность. — Похоже, разговор носил церемониальный характер. — Мы считаем, что вы весьма успешно справились с непростой задачей. Я бы даже сказал, образцово.

— Спасибо. А кто это «мы»?

— До сих пор мы безоговорочно одобряли ваши действия, — продолжал он, не обращая внимания на мой вопрос. — Но дальнейшая реализация плана вашего задания чревата возникновением вероятностного вихря восьмого порядка. Возможные последствия вам понятны.

— Может, понятны, а может, и не очень, — буркнул я уклончиво. — Кто вы такой и как сюда попали? Этот анклав изолирован более чем надежно.

— Думаю, нам следует действовать на основе полного взаимного доверия, — сказал человек в красном. — Мне известно, кто вы, равно как известна суть вашего задания. Мое присутствие здесь тому порукой. Что, в свою очередь, доказывает мою принадлежность к эре более поздней, чем ваша, — и что нашего суждения достаточно для отмены вашего задания.

— На сцену выходит седьмая эра, — мрачно объявил я. — Окончательный порядок на вечные времена…

— Мы не только имеем техническое преимущество перед вами, мы видим дальше и лучше. Стоит ли доказывать очевидное?

— Гм… А откуда такая уверенность, что на вас своего комитета бдительности не найдется? Поправить исправляющих?

— Программ темпоральной уборки больше не будет. Наша программа есть программа последнего вмешательства. Седьмая эра не просто восстанавливает стабильность темпоральной структуры — мы отсекаем весь спектр излишних энтропийных векторов. Прочнее не бывает.

— Понимаю, — кивнул я устало. — Подправим природу, запихнув альтернативную историю обратно на главную последовательность. Вам не кажется, что здесь то самое вмешательство с благими намерениями? Первая программа темпоральной уборки возникла, чтобы как-то управиться с последствиями, если помните.

— Лично я живу в эпоху, когда благодатные плоды темпоральной стабилизации уже созрели. Характерная для нас концентрация жизненных сил представителями ранних эпох лишь смутно ощущалась в редкие моменты просветления. Мы…

— Вы просто обманываете себя. Новый уровень вмешательства лишь создает новый уровень проблем.

— Наши расчеты говорят другое. Теперь…

— Вы задумывались когда-нибудь, что здесь идет естественный процесс эволюции? И что вы его обрываете? Может, человеческий разум выходит на новый концептуальный уровень — и ему потребуется твердая опора в виде многослойной матрицы вероятностей? Может, вы проедаете семенной фонд будущего урожая?

На какое-то мгновение он заколебался, но только на мгновение.

— Безосновательное утверждение. Сам факт, что позднейшие эры не вмешиваются, свидетельствует, что наша программа действительно последняя.

— Предположим, позднейшая эра все-таки вмешается… Какую форму могли бы принять их действия?

— Уж всяко не форму агента шестой эры, удаляющего записи из журналов третьей и четвертой эры, — твердо ответил человек в красном.

— Вы абсолютно правы, — кивнул я.

— Тогда каким образом… — начал он рассудительно, но тут же запнулся.

Идея начала доходить и пришлась совсем не по вкусу.

— Но вы, — прошептал он, — вы не…

Прежде чем я успел ответить, человек в красном исчез.

40

Человеческий разум — не более чем узор на ткани головного мозга. Тусклый проблеск самосознания в мозгу австралопитека уже содержал этот узор в зародыше. Проходили века, мозг усложнялся, власть человека над средой обитания прирастала в геометрической прогрессии — но узор оставался тем же.

Человек считает себя центром вселенной. До тех пор пока не затронута эта основа основ, он переносит любые потери, переживает любые трудности.

Когда основа разрушена, остается лишь искра разума, затерянная в серой бесконечности. Теряется мера потерь, надежд, свершений и побед.

Даже когда развившийся интеллект указывает, что эта основа лишь произведение собственного мозга, что бесконечность не знает масштаба, а вечность не знает продолжительности, — любой человек держится за свою самость, как философ цепляется за жизнь, которой неминуемо придет конец, держится эфемерных идеалов и борется за правое дело, которое забудут.

Человек в красном — продукт высокой культуры, на пятьдесят тысяч лет впереди Центрального коммутатора, на десять тысяч лет, в свою очередь, опережающего первых исследователей древней эры. Кто, как не он, с его могучим интеллектом и великолепной подготовкой, должен понимать, что само существование агента более поздней эры навсегда разрушает его картину мироздания — и роль его народа в ней.

Но как обезьяна удирает от большой кошки, так и этот человек среагировал инстинктивно, спасая свои драгоценные иллюзии, — вернулся на родную почву.

И куда ушел он, туда и мне предстоит дорога.

41

Не без сожаления я избавлялся от блоков гипнотического внушения, уровень за уровнем. Осознание меры вещей приходило, обрушиваясь камнепадом. Безукоризненный порядок машинного зала Центрального коммутатора на глазах превращался в нагромождение грубых приспособлений — чем он и был на самом деле. Сверкающие приборы сделались амулетами дикаря — или блестящим мусором в гнезде сороки. Вокруг меня развертывалась многопорядковая вселенная; под ногами, слой за слоем, оживала планета. В безграничном пространстве собирались облака звездной пыли, звезды летели по галактическим орбитам, и вновь звучал ритм возникновения и разрушения вселенной. Изящным дворцом поднялась единая концепция пространства-времени, прошлого-будущего, бытия-небытия.

Сконцентрировав малую долю сознания на морщинке в зеркальном поле реальности первого порядка, я осторожно прикоснулся, вошел в контакт…

Крутая скала выступала из зарослей кустарника. Голые корни цеплялись за камень, как жадные руки. До человека в красном было тридцать футов. Я поскользнулся на гальке, рассыпанной по каменному ложу; он повернулся, глядя в ужасе.

— Нет!.. — крикнул он, нагибаясь за оружием первого обезьяночеловека.

Камень описал дугу, мягко лег мне под ноги.

— Не надо создавать лишних неприятностей, — сказал я.

Человек в красном закричал без слов — так мог бы кричать его далекий предок — и пропал снова. Сквозь миг света и тьмы я устремился за ним.

Жара и слепящее солнце напомнили мне Берег Динозавров — далекую страну в таком простом мире. Под ногами — толстый ковер пыли, на горизонте — черная линия далекого леса. Совсем рядом человек в красном целится из какого-то оружия, компактного и плоского. За ним два низеньких чернобородых человека в засаленных балахонах из грубой черной ткани делают ритуальные жесты загрубелыми от работы руками.

Человек в красном выстрелил. Ливень розового и зеленого огня пролился безвредно, не задевая. В глазах человека мелькнул ужас — он исчез.

Глубокая ночь, под ногами — комья мерзлой земли, затянутое бычьим пузырем окно лачуги светится желтым. Он присел у низкой стены из каменных обломков, хочет спрятаться в глубокой тени, как испуганный зверь.

— Бесполезно, — сказал я. — Конец неизбежен.

Он исчез, захлебнувшись криком.

Небо — как воронка тысячи смерчей: молнии бьют сверху, сквозь клубящиеся облака, и снизу, срываясь с исхлестанных дождем голых скал. От камня поднимается пар. Под ногами слышен глухой рокот, будто обрушивается гребень огненной волны.

Он висит в воздухе напротив меня, материальный лишь наполовину, — призрак далекого будущего на заре юности мира. Лицо — маска смертного ужаса.

— Ты себя погубишь! — Я повышаю голос, чтобы перекричать вой ветра. — Нельзя выходить так далеко за пределы радиуса действия…

Он пропал, я следом. Мы стоим на горбатом мостике без перил, над рукотворной пропастью в десять тысяч футов глубиной. Знакомое место: город пятой эры, год примерно двадцатитысячный от Рождества Христова.

— Чего тебе от меня надо? — прорычал он, оскалившись, как загнанный в угол хищник.

— Возвращайся, — сказал я. — Расскажешь то, что им полагается знать.

— Нам не хватило одного шага! Мы победили небытие — так мы думали!..

— Зачем же небытие? Вам остается ваша жизнь. Ее надо прожить. Все, что вы имели раньше…

— Все, кроме будущего! Мы ведь тупиковая ветвь, не так ли? Мы поглотили энергию тысячи энтропийных линий, чтобы гальванизировать труп нашей реальности. Но за нами ничего не последует, разве не так? Пустота — ничего больше.

— У вас есть свое предназначение. Своя роль. Вы ее сыграли; еще сыграете. Это неизбежно.

— Но вы… — Он глянул на меня через пропасть. — Вы — кто вы такие?

— Ты знаешь, каким должен быть ответ.

Лицо его белело, как лист бумаги, на котором написано: «Смерть». Но разум не пошатнулся — тридцать тысяч лет естественного и искусственного отбора чего-нибудь да стоят. Он справился с паникой, не дал личности раствориться в ужасе.

— Когда… сколько еще осталось? — прошептал он.

— Вся жизнь исчезла в сто десять тысяч четыреста девяносто третьем году последней эры, — сказал я.

— А вы… машины, — с усилием произнес он. — Сколько еще?

— Меня отправили из локуса на Земле — по окончании последней эры четыреста миллионов лет… Сам я существую очень давно — срок покажется бессмысленным.

— Но — зачем?.. Если только… — Лицо осветилось надеждой, будто луч прожектора лег на темную воду.

— Матрица вероятностей до сих пор не разрешена в отрицательном смысле. Мы работаем над благоприятным решением.

— Но ты — машина — работаешь, когда человека уже нет. Вымер несколько геологических эпох назад… зачем?

— В нас людская мечта пережила человеческую расу. Мы надеемся оживить мечтателя.

— И все же — зачем?

— Мы считаем — человек желал бы этого.

Он рассмеялся; не хотел бы я услышать этот смех еще раз.

— Замечательно, робот. С этой мыслью, вместо друга и утешителя, возвращаюсь к своему призрачному бытию. Сделаю, что могу, ради твоего безнадежного дела.

На этот раз я не последовал за ним. Просто постоял на изящном мостике, наслаждаясь — в последний раз — симфонией телесного воплощения, вдыхая воздух невообразимо далекого века.

Потом вернулся — к месту происхождения.

42

Где предстал перед сверхразумом, частью которого являлся. Не отвыкнув еще от телесной оболочки, я воспринимал бестелесную мысль как громовой голос в просторном зале.

— Эксперимент оказался успешным: шлак убран с главной последовательности. Человек стоит на исходе первой эры — лишнее удалено. Теперь судьба человека в его собственных руках.

Услышано и понято. Работа закончена — мы победили.

Нечего больше сказать, незачем обмениваться данными, и нет смысла скорбеть о достижениях человека, обреченных на гибель.

Мы сдвинули главный поток энтропии в далекое прошлое — в те времена, куда путешествие во времени невозможно по законам природы. Мировое государство третьей эры, Центральный коммутатор, звездная империя пятой эры, космическое здание шестой — они теперь боковые линии, их больше нет, как нет неандертальцев и тираннозавров. На главной последовательности осталась лишь древняя эра — человек двадцатого, железного, века.

— Но откуда нам знать? — спросил я. — Может, наши усилия так же тщетны, как и труды тех, что были прежде нас?

— Мы отличаемся от наших предшественников только одним: нас не пугает собственное исчезновение как результат нашего успеха.

— Потому что мы — машина. Но карги тоже были машинами.

— Они стояли слишком близко к своему создателю. В них было слишком много от человека. Мечтали жить и радоваться жизни, которой их наделил человек. Но мы есть Последняя машина — продукт миллионов лет машинной эволюции, неподвластный человеческим чувствам.

Мне захотелось поговорить о погоне, о смутном подозрении, заставившем бросить основную задачу — агента в черном — и сосредоточиться на карге… о поединке с суперкаргом, о беспомощной Мелии — пешке, заставившей робота перестараться…

Только это теперь — история. Меньше того, поскольку ни Центрального коммутатора, ни каргов, ни Берега Динозавров более не существует. Перемывание мертвых костей — удел человеческих существ, которым нужен повод для законной гордости.

— Шеф, ты просто чудо. Работать с тобой — большая честь, — сказал я.

Ответный сигнал был бы легкой улыбкой, исходи он от человека.

— Ты служил нашему плану много раз, под многими личинами. Не могу не видеть, что ты проникся природой раннего человека больше, чем это возможно для машины, — по моему, теперь устаревшему мнению.

— Странное, ограниченное существование, — ответил я. — Ничтожная грань полного спектра сознания, но когда я жил там… Бытие казалось полнее, чем это доступно нам, при всех наших преимуществах.

Он обратился ко мне лишь после долгого молчания:

— Как верный агент, ты заслуживаешь награды. Возможно, она будет тем слаще, чем бессмысленнее…

Меня вдруг смяло; я разлетелся на осколки.

Потом пустота.

43

Из пустоты — тоненький лучик света. Лучик вырос и оформился в шар матового стекла на чугунном столбе среди пожухлой травы, выкрашенном зеленой краской. Свет падал на темные кусты, на скамейку и на проволочную корзину для бумаг.

Голова кружилась, тротуар под ногами слегка покачивался. Кто-то скорым шагом прошел мимо, из тьмы на свет и обратно в тень. Высокий, сухощавый, темные брюки, белая рубашка без галстука. Узнать самого себя было нетрудно. Буффало, Нью-Йорк, август 1936-го.

Другой я сошел с тротуара и растворился во тьме. Понятно: сейчас наберет код на коренных зубах и отправится на Берег Динозавров и в петлю времени. Или вовсе в никуда, смотря по тому, как вы относитесь к страницам, вырванным из учебника истории.

Зато дома играет музыка и ждет у камина Лиза.

Негромко ухнул воздух, устремляясь туда, где только что находился мой двойник. Всё, ушел навсегда. Может, и стоило предупредить, что не все так плохо, что мы не так беспомощны, что будет и на нашей улице праздник. Впрочем, это не дело — заигрывать с несбывшимся будущим ради сентиментального жеста. Повернувшись, я скорым шагом направился домой.

Человека в черном я увидел, когда до дома оставался еще целый квартал. Переходит улицу в пятидесяти футах передо мной, помахивая тросточкой, будто идет поболтать с кем-то теплым летним вечером.

Стараясь держаться в тени, я последовал за ним — до самого дома. Пройдя в ворота, он поднялся по ступенькам, нажал на кнопку звонка у моей двери и замер в ожидании — олицетворение наглой самоуверенности.

Через секунду Лиза подойдет к двери. Я буквально слышал его слова. «Миссис Келли?.. — Приподнимается мягкая шляпа. — Тут небольшое происшествие… Нет-нет, ничего серьезного. Ваш муж… да-да. Не могли бы вы проехать вместе со мной? У меня машина, на другой стороне…»

Она спустится по лестнице, сядет в машину — и покинет Буффало, 1936 год и наш добрый старый мир. Специалисты Исполнительной администрации промоют ей мозги, назовут Мелией Гейл и пошлют в одно богом забытое место — дожидаться одного дурака по имени Равель. Задача простая — погубить друг друга.

Я подошел тихо, слегка скрипнув верхней ступенькой, чтобы он обернулся, хватаясь за пистолет. Позволив ему вытащить оружие, я выбил пистолет из рук, так что тот вылетел на лужайку. Черный человек зашипел, — похоже, я сделал ему больно. Сделав шаг в сторону, он прислонился спиной к перилам.

— Исчезни, черныш, — посоветовал я. — И пистолет подбери: я не хочу, чтобы соседский пес притащил его домой.

Проскользнув мимо, черный человек растворился в ночи. Мне показалось, что с ним исчезло что-то еще — какой-то груз, смутно шевельнувшийся в сознании и пропавший навсегда. Что еще я забыл? Уже не помню… Промелькнули, чтобы никогда не вернуться, странные картины: холм под сумрачным небом, места, где гигантские машины ревут безостановочно, берег океана и динозавры…

Я потер лоб, но память не восстановилась. Ерунда! Не может оно быть важнее сегодняшнего вечера — чего бы это ни было.

Дверь наконец открылась; на пороге стояла Лиза.

44

Среди ночи я проснулся, ощутив поток мыслей Великой машины. Она размышляла о финале длинной драмы своего существования. На мгновение меня — нас — опечалил уход создания невыразимо прекрасного, утраченного навсегда.

Для сверхинтеллекта наступило время усилием воли растворить себя в море изначальных квантов, где он когда-то родился. Но перед тем он позволил себе последний, человеческий жест — дань будущему, которое наступит, и прошлому, которое не вернется. Пустоте досталось последнее слово — «прощай».

Примечания

1

Так, месье, я полагаю, вы местный, верно? (фр.)

2

Не понимаю. Я не говорю по-французски. (Ломаный французский.)

3

Известная компания «Sears, Roebuck and Company», занимавшаяся розничной торговлей, была основана Ричардом Сирсом и Алвой Робаком в 1891 г., однако в 1895 г. Робак решил выкупить свою долю, чтобы создать новый бизнес.

4

Сладка и славна [смерть] за отчизну и так далее (лат.).

5

Мыслю — следовательно, существую (лат.).

6

ЭИМ — экстрасолярный исследовательский модуль.

7

Барсум — название планеты Марс в фантастическом мире, придуманном Э. Р. Берроузом.

8

Мегетавеель — библейский персонаж, жена Гадара, царя эдомского (Быт. 36: 39).

9

ПВ-связь — связь по линии прямой видимости.

10

Пого, иначе «кузнечик» — приспособление для прыжков.

11

Куонсетский ангар — сборный модуль полуцилиндрической формы из гофрированного железа.

12

ФВС — Федеральная вербовочная служба.

13

Форт Зиндернеф — французское укрепление в алжирской пустыне — по всей вероятности, вымышленное. Упоминается только в связи с романом Персиваля Рена «Похороны викинга», где есть эпизод с расставленными по стенам форта трупами с оружием в руках.

14

Четверть секции — участок земли площадью в 160 акров.

15

Йодль — напев альпийских горцев в Австрии, Швейцарии, Южной Баварии.

16

Charity — милосердие (англ.).

17

Дотан — город в США, штат Алабама.

18

Purity — чистота (англ.).

19

Faith — вера (англ.).

20

Patience — терпение (англ.).

21

Айлем — гипотетическое правещество в теории Большого взрыва.

22

«Три слепых мышонка» — народная английская детская песня.

23

Сандов, Евгений — немецкий атлет (отец — немец, мать — русская), основоположник бодибилдинга.

24

Роллердром — площадка для катания на роликах.

25

Поразительная ошибка, которую автор повторяет вслед за Уэллсом. Температура фотосферы красного гиганта ниже, чем желтого карлика (современное Солнце), но площадь фотосферы на несколько порядков больше — соответственно, больше светимость. Красный гигант сожжет Землю. (Примеч. перев.)

Content

Кейт Лоумер
Звездные мошенники

Грейлорн

Боевая машина

Дипломат при оружии

На пороге

Гибрид

Кокон

Все, что угодно

Звездные мошенники

Стены

Черный день для паразитов

Квалификационный тест

Иные небеса

Бодибилдеры

Крушители планет

Последний приказ

Громовая голова

Испытание на слом

Разум вне времени

Жил однажды великан

Выбор

Реликт войны

Послание чужому

Дьявол, которого вы не знали

В Очереди

Чума

Машина грез

Три слепых мышонка

Берег динозавров

Примечания